Белые кони

КУХНЯ

Повесть

Пролог

Тот закат

Вот и опять стою я на белой и длинной дороге. В июне сорок первого года по этой дороге уходил мой отец. Он уходил на запад, в большой багровый закат. Было много тревожной музыки, женских криков, слез и причитаний. Отец ушел и не вернулся, а я навсегда сохранил к закатам устойчивое тоскливое чувство, потому что хорошо запомнил тот, багровый, июньский, в котором пропал мой отец. Правда, после победы, когда я подолгу стоял на пустой дороге и смотрел вдаль, мне казалось, что навстречу идет простоволосый родной человек, протягивает мне руки, улыбается, я закрывал глаза, и виденье исчезало.

Моя родина — маленький северный городок Сухонск, где все говорят на «о», где над сосновым светлым кладбищем бесшумно парят черные вороны и в куполах древних полуразрушенных церквей жалостливо свистит ветер. В годы моего детства городок строго разделялся на две части — Гору и Заозерье. Гора начиналась от базара и утыкалась в сухой солнечный бор, который так и назывался — Борки. В иные годы Борки бывали сплошь усыпаны маслятами, а если зайти поглубже, в болота, за какой-нибудь час-другой можно было набрать корзину крупной сладкой ягоды голубики. Она росла там, в болотах, километровыми зарослями вперемежку с дурман-травой.

Я жил в Заозерье, на улице Красная Слободка, в старом бревенчатом доме с мезонином, совершенно затерявшемся в высоких могучих тополях. Конечно, если уж говорить по правде, то на Горе жилось веселее. Там был базар с каруселью, перевоз через Сухону, Успенский собор с золоченым шпилем, похожим на шпиль Петропавловской крепости, госпиталь с добрыми калеками, которые нет-нет да и совали нам, ребятишкам, кусок сахарку или хлебушка. Да и почище была Гора, мощенная серым крупным булыжником; там не было такого, чтобы лошади увязали в грязи по самые уши.

В Заозерье булыжник кончался у Самойловской лавки, а дальше улицы шли немощеные, не улицы — одно горе, особенно плохо было осенью, когда дороги вспухали и грозили опрокинуть деревянные тротуары. Но это в непогоду, а в сухие, погожие дни Гора ни в какое сравнение не шла с нашим Заозерьем. У нас была древняя расписная Преображенская церковь с ее тайными ходами, колокольней, торжественным золотым иконостасом и каменными мешками, в которых, по преданию, заживо замуровывали революционеров. У нас были Городище, два озера, Земляной мост, глубокие затоны с тихими кладбищами пароходов, барж и баркасов. А в просторных лугах, вырвавшись из темных лесов, катились и звенели прозрачные чистые речки — Вздвиженка, Шарденьга, Рязаниха, Мойка, Стрига, Стрельна и еще множество без названий, похожие на ручейки, все-таки речки, потому что темные, загадочные их омуты вдруг взрывались тяжелым всплеском метровых щук, а на песчаных отмелях неподвижно, как коряги, лежали черные налимы. Ничего подобного не было на Горе, которая утыкалась в Борки, а дальше на сотни верст тянулись болота, сухоборы, пади — одним словом, таежник, глухомань.

Каждую весну, всегда первым, с Северной Двины, а может, с Белого моря, приходил в наш городок буксирный пароход «Роза Люксембург» — громадный, неуклюжий, похожий на чудовище, с черной, постоянно дымящей трубой. Он швартовался у крутых сухонских берегов, тяжело шевелил широкими деревянными плицами, протяжно подолгу ревел, будоража и пугая своим ревом сонных жителей. Потом приходили и другие пароходы, тоже большие, с такими же черными длинными трубами, — «Павлин Виноградов», «Жанна д’Арк», «Михаил Бакунин» — и тоже ревели, но уже не так жутко и страшно, потому что были они, как мне казалось, намного меньше «Розы». Знакомый юнга с «Жанны» говорил, что все эти буксиры построены на одной верфи, на архангельской, по одним и тем же чертежам, а значит, по мощности и габаритам они одинаковы. Я не понимал, что означает слово «габариты», и потому молчал, но в душе не верил юнге и был уверен, что нет на свете судна огромнее, чем «Роза Люксембург».

Много лет спустя я снова увидел эти пароходы в сухонском затончике. И «Павлина Виноградова», и «Жанну д’Арк», и «Михаила Бакунина», и «Розу Люксембург». Они стояли на вечном приколе, мертвые, пустые, с выбитыми стеклами, полузатопленные, и действительно были совершенно одинаковы. Я долго смотрел на пароходы моего детства и только теперь понял, почему «Роза Люксембург» казалась мне мощнее других — она всегда приходила первой, появляясь после грязных осенних дней, тоскливых зимних вьюг, волчьего воя на снежной реке, после затяжной хлипкой ростепели… Еще неслись по реке иссиня-белые льдины, билась о берега плотная шуга, а «Роза» уже вспарывала острым форштевнем мутную сухонскую воду. Вместе с «Розой» приходила к нам, в заброшенный таежный городок, большая кипучая жизнь. Первым рейсом «Роза» приводила приземистую баржу, на которой стояли, сидели и лежали раненые бойцы. Многие дни и ночи маялись они в тесных санитарных вагончиках на узловой станции, потому что не было никакой возможности переправить их в наш город, в белый госпиталь на Набережной, — ближайшая железнодорожная станция находилась в семидесяти километрах, за волоками и болотистыми еловыми лесами.

Я очень люблю свою родину и стараюсь приезжать сюда как можно чаще. Вот и теперь стою на отцовской дороге, смотрю на большой закат и слушаю тишину. Здесь особая тишина. За всю историю нога ни одного завоевателя не ступала на мой родной порог. У нас не полыхали пожарища, не мутнела от крови вода в реках, не гибли люди. В эту войну, к примеру, у нас не было затемнения. Мы слышали вой снарядов и видели немецкие «мессершмитты» лишь в кино, где их всегда сбивали наши «ястребки». Древнюю, удивительную тишину нарушали лишь смертные женские крики. Голосили бабы не только после похоронок в военные годы, но и в тот — победный, когда начали приходить с фронта мужики, но приходить далеко не в каждый дом. Быть может, тогда бабы голосили еще горше, еще неутешнее.

Я тихо шел по улице, вдоль которой стояли потемневшие от времени избы, мимо старух, молчаливо сидящих на завалинках и подолгу глядящих мне вслед, шел по белой дороге в сторону заката. И вдруг, как двадцать пять лет назад (подумать только — двадцать пять лет!), я увидел на белой дороге, в багровом закате, моего отца. Он шел ко мне, протягивал руки, улыбался, простоволосый родной человек… Я закрыл глаза, и виденье исчезло. Да, я стоял на той же самой дороге, но закат был не такой; этот был обыкновенный, скорбный и величественный, тот же мне виделся огромным, страшным — какого не приведи господь увидеть моему сыну…

Глава первая

Папку убили

В тот день я прибежал домой с неясным предчувствием беды. Неладное я почуял уже у ворот, где мне повстречался Юрка Лабутин, по-уличному Кутя, десятилетний широкоплечий мальчишка с большим выпуклым лбом. Обычно Кутя стоял у калитки и подолгу, иногда до прихода моего старшего брата Димки, не пускал меня домой. Он пялился маленькими глазками куда-то поверх моей головы, шумно сопел и молчал. Я знал, что Кутя ненавидит меня за то, что мой папка каждую неделю присылает нам письма, а на его отца давно, еще в самом начале войны, пришла похоронка. Сегодня же Кутя торопливо шагнул в сторону, освобождая дорогу, беспомощно глянул на меня, и я впервые увидел настоящие Кутины глаза — они были синие и добрые.

Двери нашей комнаты были распахнуты настежь. У порога, да и в самой комнате, скрестив на животах руки, стояли соседки и задумчиво смотрели на распластанную мать. Она лежала на полу неподвижно, как неживая, и мне сделалось страшно. Никто к ней не подходил, не наклонялся, никто ей не помогал. В головах матери стояла банка с водой. На белом лице, будто замороженном, сверкали круглые прозрачные брызги.

— Убили твово папку, — привычно и грубо сказала мне почтальонша и стала пробираться сквозь толпу на улицу.

— Не надо бы так-то, Глаша-а… Робенок ведь, — укорила почтальоншу наша соседка Клавдия Барабанова.

— Мне ежели иначе, так хоть ложись да помирай! У меня эвон их сколько! — Глаша крепко саданула кулаком по изношенной сумке. — По всем реветь — слез не хватит. Лучше оклематься бабе помогите. Чего стоять-то? Дай-ко дорогу!

Кто-то наклонился над матерью, заговорил нудно и успокаивающе, кто-то брызнул водой, кто-то вздохнул.

— Нашатыря бы ей. Нашатырь, он бы помог. До нутра продрал бы.

— Где его возьмешь? Нашатырь-то?

— То-то и оно. Негде.

— Димку позовите, — слабо попросила мать.

И сразу засуетились, громко заговорили женщины, полезли с советами.

— Слава те, господи. Отошла.

— Ты покричи, покричи, Максимовна. Оно и полегчает. Покричи, милая.

— Димку, — повторила мать.

— Где он? Димка-то?

— Сбегайте кто-нибудь, бабы!

— Куда бежать-то?

— Димка-а! — закричал во дворе чей-то женский голос. — Димка-а-а!

Расталкивая женщин, я бросился на улицу и огородами сломя голову помчался на поскотину. Поскотина, грязное ископытенное болото, начиналась с огромного, как стадион, огорода братцев Лаврушкиных, первейших на Красной Слободке забияк и хулиганов. Было их трое, братцев, — Венька, Витька и Мишка, все головастые, худые и злые. Каждого в отдельности я колотил запросто, но трое они справлялись не только со мной, но и с Кутей, сильнее которого среди наших мальчишек никого не было.

Лаврушкины жгли на огороде картофельную ботву. Первым увидел меня Венька, самый смелый и решительный из братцев. Он тут же бросил ботву на землю и свистнул. Витька и Мишка, словно только этого и ждали, мигом подскочили к Веньке. Лица братцев не предвещали ничего хорошего. Братья встали около костра так, что мне оставался один путь — прыгать через него. И я, не в силах остановиться, летел навстречу тонкому горячему пламени, раскаленному пеплу, белому плотному дыму и мутному горклому запаху шающей ботвы. И я прыгнул через костер, пал коленями на теплую землю, тут же вскочил и побежал дальше по комковатой чавкающей поскотине к старому, заброшенному сараю, за которым, я знал точно, был Димка.

И я не ошибся. Димка, его лучший друг Валька Барабан и девчонка Зойка по прозвищу Крыса Шушера отрабатывали за сараем приемы штыкового боя. Валька Барабан держал в руках ружье, к стволу которого был прикручен сверкающий штык, и шпынял этим штыком и так, и этак, и с разворотом и прикладом лупцевал воздух.

Димка и Валька твердо решили бежать на фронт, ходили гордые, как гуси, в одну из ночей отправились было на пристань, но им помешала Шушера. Она выследила их и потребовала, чтобы и ее взяли на фронт. Иначе, стращала Шушера, она всем все расскажет. Подготовка к бегству велась в страшной тайне, но лично я знал все. Знал, где хранятся хлебные сухари, пачка пороху и карта европейской части, знал, куда исчезли отцовский охотничий нож и зажигалка, знал даже то, чего не знала Шушера: Димка и Валька занимались с ней ружейными приемами просто так, для отвода глаз, а сами уже наметили день и час побега без нее. А знал я все из разговоров, которые вели мой брат и Барабан в нашей комнате, когда мать уходила на работу. Глупцы! Они считали меня маленьким и говорили при мне не таясь, а я все слышал, понимал не хуже их, но, конечно, никому никогда и ни под какими пытками ничего не рассказал бы.

— Димка! — крикнул я.

Валька в этот момент особенно мощно пырнул штыком, ловко отскочил назад, попал ногой в свежую коровью лепешку и шлепнулся на землю. И так это было смешно, что я не выдержал и рассмеялся. Шушера живо обернулась, погрозила мне кулаком, сама, однако, тоже расхохоталась. Хохотала она заразительно, от души, так, что худенькие ее плечики мелко тряслись, как в ознобе, а хитрое лисье личико делалось похожим на старушечье. Засмеялся и Димка. Валька встал и задергал ногой так, что летели по сторонам коровьи ошметки и ляпались на сухую, выгоревшую стену сарая, и тоже смеялся. Я смотрел на них и не понимал, почему они смеются, я думал о том, что надо как можно скорее сказать Димке страшные слова.

— Димка, — снова позвал я.

Шушера схватила ком земли и швырнула в меня. Я быстро присел, и ком пролетел мимо. Я снова хотел окликнуть брата, да так и остался с разинутым от удивления ртом. Я увидел Гитлера. И, задрожав от ненависти, сжав кулачонки, я пошел на него, на Гитлера, и я бы загрыз, растерзал его, но второй ком, брошенный Шушерой, угодил мне в голову, и я остановился. Чучело Гитлера, поразительно похожее, прислонили к стене сарая, и Димка, зло оскалившись, продемонстрировал серию быстрых точных ударов штыком и прикладом.

— Уходи! — крикнула Шушера. — Прогони его, Димка!

Брат соизволил наконец взглянуть на меня, но, видимо, было в моих глазах что-то такое, что он махнул рукой и милостиво разрешил:

— Пускай смотрит.

— Димка, — дрожащим, нетерпеливым голосом, не сводя глаз с «Гитлера», попросил я, — дай кольнуть.

— Держи, — сказал Димка, подавая мне ружье. — Да не так! Во! Давай! Крепче! Крепче держи!

С трудом удерживая ружье на весу, так же, как и брат, зло оскалившись, я побежал на «Гитлера». Стремительно, в одну секунду, приблизились ко мне белые бешеные глаза, противная неподвижная харя, и, размахнувшись, я всадил штык во что-то мягкое, мерзкое, податливое, упал грудью на ложу и давил, давил штыком до тех пор, пока не подошел брат.

— Молодец, — снисходительно похвалил он.

Я хотел вырвать штык обратно, подергал-подергал, не смог выдернуть и, бросив ружье, сказал:

— Папку убили.

— Ты чего? — бледнея, спросил Димка. — Ты чего говоришь?! — повысил он голос. — Чего это он говорит, ребята?

И в это время со стороны нашего дома донесся хриплый, дурной вой, который сразу же и оборвался.

— Это кто кричит, а? Ребята? — спрашивал Димка, все больше и больше бледнея.

— Мамка, — сказал я.

Снова повис в воздухе вой, тягучий и долгий.

— И правда, мамка…

Димка так потерянно и беспомощно глянул на меня, что мне вдруг захотелось обнять брата, пожалеть, спрятать куда-нибудь. Димка, видимо, понял мое состояние, и ему сделалось стыдно за свою слабость. Ведь он был мой старший: брат, и я привык его видеть сильным и уверенным. Димка резко отвернулся и пошел к дому. Потом побежал.

Шушера прижала меня к себе, целовала в лоб, в потемневшее место от удара комом земли, плакала и повторяла!

— Больно, да? Больно? Ты прости меня, прости, Сергуня-а-а…

А у стены старого сарая полосовал штыком чучело Гитлера Валька Барабан. С хрипом выдыхая вечерний похолодавший воздух, он полосовал чучело точными заученными движениями, и буквально через несколько секунд от «Гитлера» остались комья грязной ваты, разорванная мешковина и соломенная труха.

— Я его так настоящего… Живого, — сказал Валька и, забросив ружье на чердак сарая, побежал следом за моим братом.

Ночью я и Димка не спали. Мать оклемалась и ушла на работу в вечернюю смену. В зыбке, подвешенной на крюк, вбитый в матицу, завозилась и вроде всхлипнула Наташка — трехлетняя сестренка. Она родилась в октябре сорок первого года, ни разу не видела папы, но всегда до слез спорила, что первой узнает его на пристани, куда мы собирались после победы над немцами прийти встречать своего папу. Димка и я разом вскочили с кроватей и заглянули в зыбку. Наташка улыбалась, приоткрыв крохотные ровные зубки, видно, ей снилось что-то смешное.

Димка внезапно обнял меня и что-то заговорил — что, убей бог, я так никогда и не вспомнил, но конечно же это были мужественные слова, потому что я не плакал. В огородах догорали костры. Их слабые отблески дрожали в оконных стеклах, дрожали и пропадали навсегда. По комнате плавал сладковатый тревожный запах погибшей картофельной ботвы.

Через несколько дней Димка и Валька Барабан убежали на войну. Они убежали по белой отцовской дороге, ведь это была единственная дорога от нашего дома, уводившая за город, за леса, к узловой станции, где гудели паровозы и неслись теплушки с солдатами. Они убежали ночью, тайком от Крысы Шушеры, и никто, кроме меня, их не видел. Я стоял под большим тополем и неслышно плакал: брат уходил в ту же сторону, куда ушел папка. Меня успокаивало одно — дорога не была длинной. Она была мягкая и очень короткая, кончалась у столбика, в десяти шагах от меня: стояла осенняя, скрадывающая расстояния, гулкая темнота и уже неотвратимо несло с севера пустое, звонкое и свежее дыхание первых холодов.

Кухня

Раньше, до революции, наш дом принадлежал торговцу аптекарскими товарами, а когда аптекаря не стало, дом заселили рабочими, разделив просторные залы на узкие помещения с одним или двумя окнами. И получилось так, что посередине дома возникла квадратная общая кухня, на которую выходили двери комнат. На кухне, близ стены с облезлыми влажными обоями, стояла длинная тяжелая скамья. До войны каждый зимний вечер на ней сидели мужчины и курили. Теперь скамью изредка занимала Густенька Дроздова; она, единственная женщина в нашем доме, палила табак. Мужчины, все до единого, воевали. Левый угол кухни занимала широкая русская печь и плита с чугунным котлом, в котором постоянно кипело, пенилось и клокотало грязное белье. Из-за очереди на стирку возникали целые сражения. Интереснее всех спорили Кутина мать Тонюшка Лабутина и Аннушка Харитонова. Тонюшка, такая же лобастая, как и Кутя, низенькая и крепкая, набычившись, подлетала к высокой костистой Аннушке, не переводя дыхания, выпаливала худые слова и убегала в свою комнату, громко хлопнув дверью. Аннушка не оставалась в долгу, орала так, что гудел медный круглый таз, висевший на стене. Но стоило ей умолкнуть на минуту, как на кухню снова врывалась Тонюшка. Свара продолжалась долго, с переменным успехом и заканчивалась обычно с приходом директорской жены Ии. «Боже мой, — говорила Ия, прикладывая длинные прозрачные пальчики к светлой головке. — Боже мой… Тетя Аня! Тетя Тоня! Не надо. Ну не надо же! Боже мой… Возьмите мою очередь. Пожалуйста. Возьмите». Аннушка с маху впихивала в котел с кипящим щелоком груду белья и скрывалась за пеленой густого белого пара. Тонюшка уходила в свою комнату и больше не возвращалась.

С улицы на кухню вела скрипучая, неподатливая, вечно мокрая от сырого парного воздуха дверь, и когда человек заходил в наш дом, он первым делом попадал на кухню и уж потом, пообвыкнув, начинал спрашивать, что или кого ему нужно.

Кухня первой встречала и почтальоншу с похоронками, и первого солдата, пришедшего поздней весной сорок пятого; местного уркагана Ивана Шаверу, забравшегося сюда ночью в надежде поживиться и в сердцах, что так глупо обмишурился, своротившего набок плиту, и незнакомых влюбленных, забредших погреться, да так и просидевших до утра на тяжелой скамейке; и разных странников и нищих, людей бедных и обездоленных, которых много шаталось тогда по горьким российским дорогам. Они приходили на нашу кухню днем и ночью, рассказывали жалостливые истории: все больше о себе, и всегда для них находилась у кого-нибудь тарелка супу или кусок хлеба. Женщины после их ухода бранились, говорили, что пора кончать со всем этим балаганом, что кругом дети, и мало ли что может случиться, — вон у Марьи Кривой цыгане утащили ребеночка, — и что на ночь надо закрываться.

На кухонной двери висел большой ржавый крюк, на который если закрыться — не войдет ни один человек. Но за все годы войны никто так и не набросил крюка на железную петлю: закрываться стали после войны, когда люди снова почему-то начали бояться друг друга.

В кухне, на русской печи, вповалку спали дети Аннушки Харитоновой: Тамарка, Зойка, Галька, Пашка, Вовка и совсем маленькая Анютка. Еще троих — Ваньку, Ваську и Кольку — удалось пристроить на государственное обеспечение, в «ремеслуху». К утру в студеные зимы печь выстывала до такой степени, что чугунный котел, бывший еще вечером горячим, как утюг, покрывался синими блестками инея. И надо думать, не сладко приходилось лежать Аннушкиным детишкам на остывшей печке под грудами разноцветного хламья, собранного из всех семей, как говорят, с миру по нитке. Спали они на общей кухне потому, что комнату их мать топила редко, экономила дрова. Аннушкиных детей в доме и по всей Красной Слободке звали «папанинцами».

Аннушка, высокая, сутулая и плохо причесанная женщина, с вечно озабоченным лицом, зимой и летом ходила в коричневом замасленном платье и плисовой вытертой шубейке. От нее постоянно пахло картофельными очистками, пареной крапивой и собачьим мылом. Каждое утро она пронзительно кричала на «папанинцев», просыпавшихся от холода рано, наперебой галдящих, плачущих, замерзших и жалких, справедливо требующих от матери тепла, еды и ласки.

— Ироды-ы! — орала на весь дом Аннушка. — Чтоб вас всех разорвало, проклятущих! Где?! Где я вам жрать возьму?! Где?!

Вечерами она часто садилась на край скамьи, усталая, вымотанная за день, черная, как тень, и, уронив вниз тяжелые мужицкие руки, серьезно просила, уставясь в кухонное окно, сквозь которое четко виднелись молчаливые лики святых, выписанные на белой стене Преображенской церкви:

— Господи! Возьми ты к себе хоть одного! Господи…

Но когда ночью сонный Вовка упал с печи и до крови расшиб себе лоб о котел, глядя все на те же лики святых, она умоляла:

— Господи, спаси дите мое…

У Аннушки был огород соток пять-шесть, тем она и жила. «Папанинцы» были худые, бледные, с большими тугими животиками, бегали всегда стайкой, выискивая по всей Слободке для топки печи брошенные доски, охапки сена, ломали старые заборы, и, хотя картошки им хватало на целую зиму и даже оставалось на семена, их круглые глазенки постоянно светились устойчивым голодным блеском. Впрочем, все ребятишки, жившие в нашем доме, находились не в лучшем положении. И была еще у Аннушки коза Розка. Это была хорошая коза, умная, добрая, мохнатая, с кручеными толстыми рогами и твердым розовым выменем, похожим на тыкву. Летом, когда в лугах вовсю волновались травы и еды для Розки было предостаточно, она давала больше трех литров густого душистого молока, которое «папанинцы» пили редко-редко: Аннушка выменивала его на хлеб. Розка жила в тесной, глубоко вросшей в землю хлевушке, на чердаке которой лежали сено и березовые веники. К весне чердак пустел, казался светлым и просторным, и «папанинцы» с утра до вечера бегали в поисках сена. Они собирали его на дорогах, на базаре, потихоньку и понемногу брали из колхозных стогов, рядами стоявших на пологом берегу Рязанихи. Они день-деньской мерзли на улице, поджидая возы сена, частенько проплывавшие мимо нашего дома на маленьких грустных лошадках с заледенелыми гривами и хвостами, чтобы незаметно подбежать к возам и выдернуть клок сена. Закутанные в полушубки бабы-возницы, похожие на кукол, кричали и замахивались плетками. А однажды холодным мартовским днем прибежала на кухню маленькая Анютка. Она держала в руках солому — именно солому, а не сено — и никак не могла разжать побелевшие пальцы. Плакала, но никак не могла.

Розка не знала, каких трудов стоило Аннушке и «папанинцам» прокормить ее. Она задумчиво и медленно жевала все, что ей приносили, тяжко поводя круглыми, с белыми опалинами боками. «Папанинцы» очень любили Розку. Они знали, что Розка — это хлеб, редко — молоко, что Розка — это жизнь.

Хотя Густенька Дроздова курила редко, только вечерами, она прямо-таки насквозь провоняла кухню табачищем. До войны она не курила, но зимой сорок второго года пришла похоронка на ее мужа Степана, и, покатавшись на кухне, поголосив, Густенька, как говорили соседки, «тронулась». До похоронки она считалась первейшей активисткой в слободке: проводила собрания в доме, выписывала газету «Труд» и какой-то толстый политический журнал. Ходила широко и уверенно, говорила громко и ясно, без тени сомнения. Но когда после четырех дней затворничества Густенька вышла на кухню, все увидели другую женщину. Она похудела, огромные черные глаза налились тоской, и в них появилось нечто отрешенное, сумасшедшее. Не глядя ни на кого, Густенька неумело свернула толстую цигарку и закурила. С тех пор редко кто слышал ее голос, словно она дала обет молчания. Курила Густенька крепчайший самосад, и всегда на кухне, жалела детей-близнецов Риту и Рудю. Придя из больницы, где она работала медсестрой, Густенька садилась на скамью подле своей двери, обитой фанерой, сворачивала две большие цигарки и выкуривала их подряд, одну за другой. Дым от самосада не растворялся, не улетал, неподвижной густой массой он висел над скамьей и над Густенькой. Бабы кашляли, ругались на нее разными словами, уговаривали по-хорошему, а она в ответ лишь усмехалась, презрительно кривила губы и молчала, как каменный сфинкс.

А я любил, когда Густенька курила. Я смотрел на дым. Он был живой. Когда открывали кухонную дверь, дым волновался, пугливо вытягивался, трепетал, казалось, вот-вот он разом выскочит на улицу, но дверь закрывали, и дым прыгал назад, к Густеньке, каждый раз приобретая причудливые, сказочные очертания. Приоткрыв от удивления рот, я смотрел на какие-то сказочные дворцы, на каких-то былинных рыцарей в доспехах, на чудовища, на Густеньку, сидевшую в дымных дворцах, которая и сама иной раз казалась мне далекой и нездешней.

Густенька докуривала цигарку и бросала окурок в поганое ведро. Я распахивал двери, хватал дранку, но никогда не успевал ударить дым, он бесшумно, разом вылетал на улицу. В недоумении я останавливался, глядел в проем двери и спрашивал:

— Он живой, да? Он меня боится?

— Ты хороший мальчик, — хрипло отвечала Густенька и гладила меня по голове.

Она уходила в свою комнату, а я еще долго стоял на кухне и размышлял о живом дыме. Но в один из вечеров, когда дым снова обманул меня, Густенька сказала:

— Табак влажный. Не досушила.

И больше я не видел дымных дворцов и рыцарей. Над Густенькой с тех пор стоял густой и тяжелый смрад.

«В некотором царстве…»

К нам приехала бабушка, и в комнате сразу стало светло и чисто. Она приехала по первопутку, по первому снегу, на санях-розвальнях с железными полозьями, на могучем сером жеребце в крупных яблоках. Привез ее Васька, младший сын. Он был маленького росточка, но очень широкий и напоминал гриб боровик. Кутя сунулся было к нему, но Васька добродушно сказал:

— Не лезь, шшенок. Шабаркну — костей не соберешь.

И с этими словами он, крякнув, поднял огромный валун, которым были приперты ворота. Валун, по нашему глубокому убеждению, мог поднять только моряк. Ведь моряки, всем известно, самые сильные на земле люди. Кутя захлопал глазами. А Васька взял под уздцы серого жеребца и завел его во двор. Жеребец грыз удила и бил копытом мерзлую землю.

— Ты, что ль, мой племяш? — спросил Васька.

— Я, — холодея от гордости, что у меня такой сильный дядя, ответил я.

— Здоро́во! — Васька протянул мне руку. — Ну, ничего, ничего… Это… Как его… Не реви. — Я и не думал реветь. — Веди, что ли, в избу, — сказал Васька.

Бабушка и мама, обнявшись, сидели в комнате и плакали.

— Ладно! Ладно! — выкрикивала бабушка. — Не вернешь! Ой, Василий Николаеви-ич… О-ой, родной ты мой! Хорошой! Не нагляделася я на тебя нисколечко-о… — Мать взвыла в голос, но бабушка, заметив нас, толкнула ее в бок. — Ладно, говорю!

Мать вытерла слезы.

— Димку-то как не углядела? — спросила бабушка.

— Разве углядишь? Ведь большой стал.

— Чего пишот-то?

— Еду, мол, в теплушке с солдатами. А куда едет — не написал. С дружком он, с Валькой. Клавди Барабановой сыном. Он его, видно, и сманил.

— Вернется, шишобар, я ему задницу-то заголю, — пригрозила бабушка и громко высморкалась в большой цветастый платок.

Васька стоял у порога, переступая валенками, с которых текла вода.

— Васька! — закричала бабушка. — Пошто катаньки не скидашь?!

— Ничего, — сказала мать. — У нас не ковры. Подотру. Проходи, Вася. Здравствуй.

Васька смутился, вытер рукавом лоб и присел на краешек стула, положив шапку на колени.

— Наташа-то, поди, в садике? — спросила бабушка.

— В садике.

— Теперь можно не водить. Я ведь к тебе, Олюшка, насовсем. Из колхозу меня отпустили. Годами-то я давно поспела. Как получила твою писулинку, так и засобиралась. Коровку продала, овечек Васька прирезал. Мяска тебе привезла. Не оголодуем. Проживем. Ты шибко-то не расстраивайся. Што сделашь? Ничего не сделашь. Не ты одна. К нам в деревню, почитай, никто не придет. Все там легли. Витька Лобастик, ухажер-от твой, тоже погинул. Матери-то писал, увидишь, мол, Олюшку — привет передай. Лидка-то пишот?

— Пишет.

— А Коля?

— Давно ничего не было.

— Может, тоже погинул…

Лида и Коля были бабушкиными детьми. Тетю Лиду я видел один раз, в солдатской форме. Она заехала на грузовике проститься. Веселая, грудастая, красивая, она все время смеялась, шутила, и у нее ярко блестели черные глаза. А Колю я не знал — он уходил на фронт из деревни.

— Васька один в дому остается. За хозяина, — сказала бабушка. — Ума не приложу, што с ним делать! Семнадцатый год пошел, а ростом, гли-ко, чуть поболе Сережи.

— Учиться ему надо, — вздохнула мать.

— Я тоже говорю. Надо. А председательша: «Ты, что ль, пахать-то будешь?» Он теперь старший в деревне-то.

— Мишка Тетерин постарше, — возразил Васька. — На два месяца.

Он сидел на стуле спокойно и прямо и почему-то беспрестанно улыбался.

Васька уехал на следующий день вечером. Целый день он возился в комнате, во дворе, в сарае, колотил, ремонтировал, ломал, сосредоточенно пыхтя и отдуваясь. Он переколол дрова, смазал скрипучую дверь сарая, перебрал картошку в погребе, работал молча, терпеливо и привычно. Я, как тень, ходил за ним, помогал чем мог — мне очень нравился Васька. Вечером он запряг лошадь и уехал. И еще долго во дворе виднелась глубокая яма, вырытая серым жеребцом в крупных яблоках, еще долго напоминала она мне о Ваське, до самого хмурого декабрьского дня, начиная с которого целыми сутками беспрерывно падал снег. Он-то и завалил яму.

Мы стали жить вчетвером — бабушка, мама, Наташка и я. Бабушка была очень подвижная, хлопотливая, ходила споро, не ходила, а бегала, часто размахивая далеко отставленной в сторону рукой. Волосы у нее были густые, темные, глаза серые, смелые, в молодости она была «девка баская, ладная, сам барин Андрей Петрович Трегубов за мной ухлястывал», вспоминала бабушка. По ее словам выходило, что барин был добрый, кудрявый, летом катался на синей коляске, а зимой — в расписной кошевке, крестьян не бил, читал им журналы и в сенокос спал в шалашике.

— Уважительный был, — говорила бабушка. — Нечего бога гневить. Слова худого от него не слыхивали.

— Все равно эксплуататор, — возражал я, припоминая Димкины рассказы о помещиках и капиталистах.

— Почему это эксплататор? — обижалась бабушка за барина.

— Он не работал, а вы работали!

— Как ишо робил! Андрей-то Петрович. Что ты, батюшко… День-деньской по полям, по лугам да по пастбищам мотался. Хозяйство у него было большое. Одних коров больше сотни. Да земли, да пашни, да хлебов сколько! Везде глаз да глаз. А коней! Коней-то сколько у него было… Господи боже мой…

— А у тебя?

— Што?

— Кони были?

— А у меня, батюшко, ни одной не было. Оставил тятя лошаденку, а она возьми да и сдохни. Так и мыкались.

— Взяли бы у барина.

— Барин-то, чай, даром не даст. Не дурак какой. Иди деньги плати или отработай. Мы, Серьга, с дедом твоим Максимом до самой первой мировой не могли лошадку сладить. Четырнадцать лет на чужом поле спину гнули. Шутка ли!

— А где он теперь?

— Кто?

— Барин.

— Повесился в семнадцатом годе. Как вышел указ забирать все, явились мы к барскому крыльцу. Толкемся, шушукаемся, а зайти боимся. Известное дело — бабы. Прибежал тут Никола Крехтин. Отчаянный был мужик! «Чего, — кричит, — стоите? Не бойтеся! Заходите! Теперь все наше!» Зашли мы в дом, а барин уж висит.

— Так ему и надо.

— Что ты, Серьга, — пугалась бабушка и крестилась в угол, где стояли большие иконы, привезенные ею из деревни. — Господи, прости его неразумного. Нельзя так о покойниках, милой. Нельзя.

Вечерами бабушка рассказывала мне и Наташке сказки. Начинала она всегда со слов: «В некотором царстве, в некотором государстве…», а когда задумывалась, как бы складнее сказать, часто повторяла: «Ладно… Хорошо… Вот, значит, и говорит Иван-царевич…» Слушая очередную сказку, Наташка засыпала, бабушка относила ее в зыбку, молилась и шла к широкому дивану, где она спала и где под лоскутным одеялом притулился я в нетерпеливом ожидании. Бабушка не спеша раздевалась и ложилась рядом.

— Рассказывай, — не выдерживал я.

— Не знаю уж, чего и говорить. Вроде все обсказала. Ну да ладно. Хорошо… Про свадьбу, что ль?

Я торопливо согласно кивал. Бабушка устраивалась поудобнее, вытаскивала из волос костяные шпильки и складывала их на стул.

— Вот, значит, — задумчиво произносила бабушка и вдруг всплескивала руками, сразу молодея на много-много лет. — А я ведь, Серьга, и не видала его! Максима-то! Ох-те-те… Жениха-то своего. Не видела. А он меня высмотрел. «Я, — говорит, — тебя на поле высмотрел. Ты мне, — говорит, — сразу в сердце вошла». Это уж он потом мне говорил. Выпимши. Был он нездешний. Откуда-то из-под Котласа. Чернобровой, ловкой, на цыгана смахивал. Колька мой по нему пошел. Такой же ухватистой. Высмотрел он меня, слова не сказал и уехал. А недели через три сваты нагрянули. Долго они о чем-то с тятей спорили, я не слышала, на полатях сидела. Но, видно, уговорили они тятю. Вино стали пить. Белое. Уехали сваты, а тятя кричит: «Агнюшка!» — «Ну!» — «Слезай!» Слезла я с полатей, встала перед отцом. «За Максимку с Кривухина пойдешь». Только и сказал. «Твоя воля, — говорю, — тятя». — «Знаешь его?» — «Не видывала». — «Узнаешь. Через месяц свадьба». Тут я, конешно, в слезы. Реву, а сама радуюсь. Про себя думаю: «Хорошо, что не за Ефимка-дурачка». Был у нас в деревне Ефимко-дурачок. Тятя в гневе неодинова обещал выдать меня за его замуж. Боялась. Молодая была. Глупая. Шестнадцатый годок повалил всего-то… Через месяц приезжает жених. На тройке приехал! С бубенцами! Бедный был, а норовистой. Все чтоб было как у людей. Зашел он в избу. Поздравствовался. Тогда-то я его и углядела. Припала к шшолочке в стене, смотрю, оторваться не могу. В сапогах он был, костюме хорошем и пальте нараспашку. Шибко он мне поглянулся. Глаза как уголье. Чернявой, кудрявой, — цыган, однем словом. «Где моя невеста?» — спрашивает. Здесь меня и вывели. Взял он меня за правую руку и повел к кошевке. А уж народу около избы… И поехали мы с ним в город венчаться. Бубенцы звенят, снег летит, он нагнулся, что-то шепчет, а я и не слышу. Сомлела…

Я очень любил своего деда, пока не услышал от бабушки историю, которая долгое время была для меня непонятной и страшной.

— Стали мы жить. Работать. Дети пошли. Да только не выживали они. До трех годков дотянут, а там болести накидывались, глодали до смерти. Побьет меня Максим-то, поплачет, а не вернешь. Началась японская. Ушел мой Максим, а вернулся ни много ни мало через четыре годика. Пришел задумчивый, ранетой. Прошибло ему плечо и ногу. Но не хромал. В мякоть попала ему пуля-то. Я в то время жила у адвоката Рябова в горничных. Спасибо, хороший человек был. Не обижал. Пришел Максим, не поздравствовался, приказал одеваться, на адвоката даже не взглянул. Тот к нему и так и эдак, как, мол, там, на фронте-то. Молчит Максим. Курит и курит. Оделась я, взял он меня за руку и вывел, а на улице и говорит: «Я бы их всех изничтожил». Это про адвоката-то. Приехали мы снова в деревню. Олюшка родилась, мамка твоя, Колька появился, и жить мы стали вроде получше, коровенку завели, лошадку… Хлесть! Опять война! Мировая. Теперь с германцем. А я-то на сносях. Мальчиком ходила. Не выжил. Опять забирают Максима! Он туда-сюда, мол, ранетой; награды имею, а ему: «Нам такие боевые и нужны». Што ты будешь делать? Пришлось идти. Уходил, помню, говорил: «Ну, мать, последняя война будет. Верь моему слову».

Бабушка вздохнула.

— Вот те и последняя. И што им, германцам, неймется? Неужто им своей-то кровушки не жалко? Да… И на этот раз вернулся Максим живой. Живой-то живой, а все равно как мертвец. Желтый, худой, смотреть страшно. Потом сказывал — газами его там травили. «Ну, мать, собирайся!» — «Куда?» — «Дал, — говорит, — я зарок. Если жив останусь, пойдем мы с тобой к усьянам».

— Куда?

— К усьянам. Народ такой лесной. В лесу живут. Как тебе сказать не соврать? Святой народ, дружный, в бога верующий…» Усьяны и есть усьяны. Стояла у них на речушке церковь. А в церкви — икона чудотворная. Пресвятая Богородица. Народ к ней валом валил. К этой иконе и решил идти Максим. «Пойдем», — отвечаю. Не спорила. Знала, слово его — закон. И пошли мы. А церквушка-то от нас без мала двести верст. На третий день сбила в кровь ноги. Не могу идти, и шабаш! «Посади, — прошу, — на телегу». Телеги нас обгоняли. Молчит Максим. Села я на обочину, слезами обливаюсь. «Вставай». Не встаю. «Вставай!» Хочу, да не могу. «В последний раз говорю». Спокойно эдак говорит. Промолчала. Потом слышу — свистнуло. Выдернул он из-за голенища плетку — и где он ее, лешак, взял? — и начал меня охаживать. Век ему не прощу, покойничку. Вскочила я да бежать. Он следом. Мать-перемать да по-всякому! Прошла я ишо денек, упала на пожню и говорю: «Убивай. Не встану». Босиком ведь шла-то… Обутку на плече несла. Жалела. Видит Максим, что не притворяюсь. Какое уж там притворство… Нанял лошадь. А обратно — поездом. В первый раз поезд-то увидала. Страху натерпелась… И не обскажешь.

— Ты рассказала сказку, да? — спросил я. — Это было «В некотором царстве, в некотором государстве…». Да?

— Взаправду это было, дитятко.

— Я понимаю, что взаправду, но все равно это было «В некотором царстве…»?

— Бог с тобой, — сказала бабушка. — Спи.

Когда я рассказал маме, какой страшный был у меня дед, мать сказала:

— Выдумывает бабушка. Твой дедушка Максим был старенький и добрый. Он лежал на печке и все время кашлял. Я приносила из города соду, и ему становилось легче. Я была тогда маленькая, немного постарше тебя, и меня однажды на рынке обманула жирная тетка. Вместо соды она сунула мне простой мел. Дедушка попробовал и выплюнул. Я очень плакала, сынок. Было так обидно. Ведь я меняла молоко на соду. Восемь километров тащила большой бидон на спине. Так обидно… Дедушка меня успокаивал. А правда то, что он долго воевал, был несколько раз ранен и отравлен газами. Выдумывает бабушка.

— Нет, — припоминая бабушкин рассказ, возразил я. — Она не выдумывает. Просто это было «В некотором царстве…». И то, что дедушка был страшный, и то, что тебя обманула жирная тетка, и то, что у бабушки умирали ребеночки, — все это было «В некотором царстве…». Да, мама?

— Да, сынок, — согласилась мать.

Глава вторая

Кощей

Беда пришла к Аннушке Харитоновой поздней осенью. Студеные северные ветры давно уже осилили, сковали морозом землю, сбросили листья с тополей и унесли далеко-далеко, и по тонкому синему льду Сухоны крутилась и свистела поземка.

Было раннее утро, но я отчего-то проснулся. Скрипнуло крыльцо, охнула кухонная дверь, раздались быстрые шаги, что-то упало на пол и покатилось, а немного погодя смертный, всюду проникающий крик враз заполнил наш дом. Вскочила мать и, на ходу натягивая платье, побежала к двери.

— Господи Иисусе, — зашептала бабушка. — Кто это?

Я бросился на кухню.

Кричала Аннушка.

На кухне часто голосили и плакали бабы. Тоненько, как-то не по правде, кричала после похоронки на мужа Тонюшка Лабутина, густо и страшно выла Клавдия Барабанова, или Густенька Дроздова, или моя мать, не в диковинку были крики. Но Аннушка кричала не так. Все другие бабы кричали и в глубине души не верили в горе, кричали, все еще надеясь на что-то: на ошибку, на бога, на чудо. Аннушка кричала безнадежно.

Из комнат на кухню выбегали женщины и дети. Никто ни о чем не спрашивал, всем все было ясно. На полу, откатившись на середину кухни, валялась незрячая мертвая голова козы Розки. Аннушка, судорожно дергаясь большим костистым телом, рвала на себе седые волосы, рвала и рвала, и спутанные живые их пряди сами собой овивались вокруг негнущихся костлявых пальцев. Она больше не кричала. Сделалось тихо. И тогда, не сводя непонимающих глаз с Розкиной головы, надсадно завыли «папанинцы»…

К вечеру на кухню прибежали ремесленники Ванька, Васька и Колька.

— Кощей, — решили они. — Больше некому.

Кощей для меня и Наташки был воплощением самого большого на свете зла и страха. И когда матери хотелось, чтобы мы, не в меру расшалившиеся, немедленно затихали и ложились спать, она говорила: «Вот позову Кощея», — и мы тут же бежали к своим кроваткам. И хотя я ни разу не видел того, кем нас пугали, я знал, он точь-в-точь как из фильма «Кащей Бессмертный», что выкрал и долго мучил Василису Прекрасную, такой же безобразный, худой и жестокий. Кощей воровал, и об этом знала вся слободка. Его не раз заставали на месте преступления, крепко били, но чаще он убегал. А однажды я видел распатланную сонную Заусаиху, оравшую благим матом: «Держите! Держите!» По словам соседок я знал, что Кощей часто ошивается; близ амбаров Заготзерна и крадет рожь. Проходя мимо амбаров, я всегда удивлялся, как Кощей проникает сквозь толстые каменные стены и незамеченным проходит мимо кладовщика, который, такой здоровенный, почему-то не воевал, а худенького, малорослого и лысого отца Вальки Барабанова забрали в первые дни войны. Димка и Валька Барабан до своего побега на фронт хвастали, что они запросто могут справиться с Кощеем, но я им не верил, потому что ни один из них не мог вынести из амбара с каменными стенами ни одного зернышка, хотя в одно нетерпимо голодное время они это и пытались сделать, а Кощей, как говорили слободские хозяйки, воровал зерно мешками.

Ремесленники разгорячились и прямо-таки рвались к Кощею, то и дело трогая металлические светлые бляхи с изображением серпа и молота.

— Он! — в один голос повторяли они. — Он. Больше некому. Мы ему дадим! Мы ему покажем!

И ремесленники воинственно размахивали руками. Они были тепло одеты, сыты, успели отвыкнуть от картошки, побелели, округлились на бесплатных харчах, спали на железных пружинных кроватях и не до конца понимали тяжелое материнское положение. Они рвались драться, во что бы то ни стало отомстить, быть может, убить Кощея, не понимая, что уже ничем не вернешь Розку.

— Хорошо, — согласилась Аннушка. — Пойдемте. Может, мяско отдадут.

Ремесленники, грохоча новыми башмаками, решительно зашагали на улицу. Следом за ними увязался и я. Аннушка шла чуть приотстав. Она сразу постарела и послушно прибавляла шаг, когда старший из ребят, Колька, баском покрикивал: «Быстрей, мама! Что ты как неживая!» По дороге ремесленники грозились убить Кощея, а Колька, как взрослый, крепко и заковыристо ругался матом. Я тоже был преисполнен решимости отомстить за Розку и за «папанинцев» и крепко сжимал в кармане остро отточенный гвоздь.

Кощей жил в далеком переулке, на самой окраине Заозерья. Так далеко от дома на чужие улицы я еще ни разу не заходил, и мне было интересно смотреть на незнакомые низкие избы, на колодцы с журавлями, на редких прохожих, при встрече с которыми я крепче сжимал свое оружие, было жутковато слышать хриплые, петушиные крики, доносившиеся из глухих теплых курятников, словно из-под земли.

Мы подошли к маленькой кособокой избушке. Колька, не сбивая снег с ботинок, распахнул низкую дверь и зашел в комнату. Комната была такая тесная, что мне пришлось стоять на пороге. В открытых дверях, я видел лишь часть комнаты, черные полати и кровать, на которой лежала бледная изможденная женщина с тонкими и ясными чертами лица. С полатей свесили белокурые кудрявые головки две девочки и, хихикая, подталкивая друг друга, смотрели на ремесленников с нескрываемым любопытством. Женщина, увидев Аннушку и ее сыновей, привстала и не мигая, испуганно и ждуще уставилась на них. В избе густо и сладко, до головокружения, пахло вареным мясом. Аннушка как зашла, так сразу и заплакала. Я вертел головой, поднимался на цыпочки, стараясь увидеть Кощея, но в колеблющемся свете керосиновой лампы сумел рассмотреть лишь что-то большое и лохматое.

— Ты что же, гад, отворачиваешься?! — закричал Колька.

Кощей не ответил.

— Погоди, Коля, — остановила сына Аннушка. — Может, и не он. Козлуху у нас зарезали, — продолжала она, обращаясь к лежавшей на кровати женщине, — Розку. Теперь хоть в петлю. Мяско бы отдали. Розку, знамо дело, не вернешь. Мяско бы мне, — Аннушка передохнула, ожидая ответа, и, не дождавшись, снова заговорила жалобно и душевно: — Дети ведь. Девятеро их у меня. Орут. Ись просят. Как же теперь? Хоть мяско отдайте. Не для себя прошу. Для детей. Детей пожалейте…

Кощей и женщина молчали.

— Значит, так? — спросил Колька. — Ну, смотри… Ванька, давай на двор! А я здесь поищу.

Ванька и Васька выбежали на улицу. Места в комнате стало побольше, и я шагнул на порог. Кощей сидел спиной ко мне в темном углу под большими иконами. На нем была старая телогрейка, очень широкая в плечах, и лохматая шапка-ушанка. Разбрасывая по сторонам тряпье, Колька начал рыскать по углам. Он бормотал под нос страшные ругательства и все время повторял: «Я тебе покажу кузькину мать…» С улицы вернулись Колькины братья, тоже начали заглядывать повсюду, а Ванька, которому я ненароком помешал, выставил меня за дверь. Я снова пристроился на пороге. Осмелевшие девочки показывали мне языки.

Когда Колька рванул и отшвырнул прочь железную заслонку подпечья, бледная женщина тонко закричала:

— Нету там ничего!

— Я тебе покажу кузькину мать, — прохрипел Колька, ворочаясь в подпечье и почти наполовину скрывшись в нем.

Потом он медленно вылез, таща за собой темную, с белыми опалинами, шкуру, разогнулся и шмякнул ею о пол.

— Значит, нет? — насмешливо спросил он.

Кощей на секунду обернулся, и я увидел огромные злые его глаза. Аннушка подняла шкуру и снова, как тогда, на кухне, знобко затряслась в рыданиях, уткнувшись лицом в белые опалины.

— Значит, нет… — повторил Колька, подходя к Кощею и на ходу снимая широкий ремень со сверкающей бляхой.

Быстро скинули ремни и намотали их на руки Ванька и Васька. Они окружили Кощея, совершенно скрыв его от моих глаз, и начали громко кричать и стращать.

— Отстаньте вы, — устало и равнодушно сказал Кощей.

Голос у него был хриплый и простуженный. Колька хакнул и, широко размахнувшись, ударил Кощея бляхой по голове. Тот упал сразу, даже не вскрикнул. С бляхами наперевес бросились на Кощея Ванька и Васька. Они пыхтели, толкали друг друга, в керосиновом слабом свете сверкали бляхи, металась на кровати бледная женщина. Она кричала неестественно тонким голосом и протягивала к дерущимся худые руки… Одеяло сползло на пол, и я увидел опухшие, толстые, как бревна, безжизненные ноги женщины. Аннушка хватала за руки своих озверевших сыновей. «Мясо! Мясо где?! Мясо просите!» — кричала она. А на полатях, бессмысленно улыбаясь, стояли на коленках белокурые кудрявые девочки в одинаковых длинных платьицах, сшитых, как видно, на вырост.

— Мясо! Мясо где?! — орал Колька.

Кощей молчал. Одна из девочек прыгнула с полатей, выбежала в сени и вскоре появилась в дверях, волоча за собой Розкину тушу.

— Давно бы так, — сказал Колька, ткнув напоследок Кощея башмаком в бок.

Братья взвалили тушу на плечи Кольке и, поддерживая ее с двух сторон, вышли на улицу. Аннушка, часто крестясь и уже радуясь, заспешила следом за сыновьями. С порога я оглянулся — Кощей лежал неподвижно. И мне подумалось, что он умер. На улице, еле поспевая за возбужденными ремесленниками, я старался вызвать в себе злость к Кощею и не мог. В глазах стояли, никак не могли пропасть, белокурые девочки в одинаковых длинных платьицах. Я вспомнил, как целый день оттачивал гвоздь, мне сделалось совестно, и я выбросил гвоздь в сугроб.

На этот раз Кощей отлежался, не умер. Умер он через месяц, ясным зимним днем. Говорили, пришел откуда-то сам не свой, тихо лег на скамейку и больше не поднялся. Он промучился три дня, но не жаловался, у него часто шла горлом кровь и болел живот. И еще говорили, что в пивнушке-каменке здоровенный кладовщик из Заготзерна и Петруха-объездной бахвалились, будто бы они кого-то «два раза подкинули — один раз поймали».

Целый день мертвый Кощей пролежал на скамейке в душной избе, пока Аннушка Харитонова, чувствовавшая себя в чем-то виноватой, не привезла его на санках-пошавенках к нашему дому. Мои бабушка и мама помогли Аннушке положить Кощея в сосновый гроб, хорошо пахнувший смолой.

Гроб был маленький, узкий, и мне было удивительно, почему он такой. «Ведь Кощей как-никак человек взрослый», — думал я. И еще мне было удивительно смотреть, как мать, плача и сморкаясь, рылась в вещах, перебирая Димкины брюки, пока не выбрала новые, которые Димке были малы. Она понесла брюки на кухню, где около гроба суетились сноровистые бабки. С утра нас, ребятишек, на кухню не пускали, и, что там делали бабки, я не знаю. Разрешили нам посмотреть Кощея и проститься с ним днем.

День был солнечный и холодный. На кухонные промерзшие окна, причудливо разрисованные морозными узорами, было больно смотреть. Я встал на цыпочки и обомлел. Там не было Кощея. Там не было взрослого человека. Там лежал мальчик. Он был одет в Димкины брюки, которые были ему как раз впору. Он был очень красивый, этот мальчик, с прямым точеным носом, длинными ресницами и тонкими бровями. Он был белокурый и кудрявый, как девочки, лежавшие на полатях. Пораженный, я не мог отойти от гроба, пока меня не толкнули в спину.

Я сел на тяжелую скамейку. Рядом со мной сидела та самая бледная женщина с ясными чертами лица. Она была очень похожа на Кощея, и я догадался, что это его мать. Она не плакала, сидела прямо и строго, вытянув безжизненные ноги, завернутые в теплое ватное тряпье. Я смотрел на подходивших к гробу женщин, старух, на присмиревших «папанинцев», и вдруг острая жалость полоснула меня по сердцу.

— Сколько ему?

— Четырнадцать.

— Ох, господи Иисусе Христе… Царица небесная… Ох, война ты, войнушка, распроклятушшая…

Кощея отвезли на кладбище в Аннушкиных санках-пошавенках. На крышке гроба сидела Кощеева мать. У нее давно отнялись ноги, и она не могла ходить самостоятельно. По ровной накатистой дороге санки везли попеременно все женщины нашего дома, но, поднимаясь на крутой угор, где шумело сосновое кладбище, они уцепились за санки все разом.

Рудя и Рита

Густенька Дроздова докурила вторую цигарку, поднялась со скамьи и выбросила окурок в ведро. Я рассматривал узоры на оконном стекле. Густенька взялась было за дверную ручку, хотела зайти в комнату, но передумала и повернулась ко мне:

— Сережа!

Я оглянулся.

— Дым. Выгоняй, — улыбнулась Густенька.

— Не хочу.

— Почему?

— Так.

— Я заметила, как потрясла тебя смерть Кощея, — после небольшого молчания сказала Густенька.

Я не стал ничего отвечать и пошел к своей комнате, но Густенька остановила меня, взяв за руку.

— Зайди, — пригласила она, открывая дверь.

В углу продолговатой и узкой, но уютной комнаты копошились близнецы Рита и Рудя. Увидев меня, они заметно обрадовались, но вслух своей радости не высказали, подошли, сияя одинаковыми, чуть раскосыми, глазенками, и молча стали ждать, что скажет мать.

— Рудик и Рита, — сказала Густенька, — дружите с Сережей Муравьевым. Он хороший мальчик. Его папу тоже убили на фронте. Мама у него женщина порядочная и чистоплотная. Его брат Дима храбрый юноша. Теперь, быть может, он мстит за смерть ваших пап. Надеюсь, что вы будете настоящими друзьями.

— Хорошо, мама, — чуть ли не в один голос ответили близнецы.

Рудя и Рита были послушными детьми. Они не лазали в чужие огороды, не ругались, не бегали на речку купаться, гуляли лишь в наших тополях, рядом с домом, за ворота выходили редко, они не умели ловко сплевывать, как огня боялись братцев Лаврушкиных, ходили, взявшись за руки, над ними все смеялись, но почему-то не били. Вероятно, мальчишеское презрение к близнецам было столь велико, что даже ни у кого и мысли не возникало поколотить их. Рудю дразнили «Рудольф-Адольф», подразумевая, конечно, под «Адольфом» Адольфа Гитлера. Особенно старались братцы Лаврушкины. Еще издали завидев их, Рудя и Рита убегали домой. Они так чисто одевались, что я, ненароком дотронувшись до их одежды, всякий раз пугался — а вдруг останутся пятна.

— Пойдем, — сказал Рудя, — я покажу тебе свои игрушки.

В углу лежали плюшевый мишка, грузовик, большой пятнистый конь, книжки, шашки, все очень чистое, сверкающее красками, словно только из магазина.

— Это конь. Это грузовик. Это сказки Пушкина, — важно объяснял Рудя. — Знаешь сказки Пушкина?

Я затосковал. Мать всегда называла меня мужиком, и, когда в доме что-либо ломалось, она говорила: «Ничего. У нас мужик есть. Починит». И я старался, брался за все: за барахлившие часы, за расшатанные стулья. Однажды, когда погас свет, полез было к пробкам, но мать не разрешила: больше ломал, чем делал, и, если что-нибудь получалось, радовались от души и я и мама.

Рудя подвел ко мне коня.

— Ты можешь даже сесть, — сказал он.

— Садись, садись, — улыбнулась Густенька. — Или ты стесняешься меня? Хорошо, я уйду.

И Густенька действительно накинула пальто и ушла.

— Садись, — сказала Рита, взяла меня за рукав и потащила к коню.

Я выдернул рукав и направился к двери.

— Ты уже уходишь? — жалобно спросил Рудя.

— Мамка заругается. Искать будет.

— Я могу сказать тете Ольге, что ты у нас, — предложила Рита.

— Не уходи, пожалуйста, — попросил Рудя.

— Может, в шашки? — сжалился я.

Мы быстро расставили шашки. Рита смирно сидела около нас, и даже дыхания ее не было слышно. Рудя обыграл меня три раза. Я разозлился. Рудя выиграл в четвертый и пятый разы.

— Ты не умеешь играть, — сказала Рита.

— Не твое дело.

— Но ты, правда, не умеешь.

— А я говорю — не твое дело! Давай еще раз!

Рудя снова выиграл. Я молча начал расставлять шашки.

— Надо думать, а ты не думаешь. Торопишься, — наставительным тоном произнесла Рита.

— Заткнись! — крикнул я.

— Кричать нехорошо, — удивленно сказала Рита.

— Дура! Ходи!

Девочка часто заморгала короткими густыми ресницами.

— Ты хулиган.

— Шагай, шагай, пока трамваи ходят… Давай, Рудя.

— Ты плохо играешь, — глядя в сторону, сказал Рудя.

— Кто? Я?!

— Ты.

— А ну ходи!

— Не играй, Рудик. Пусть он извинится за свой хамский тон, — встряла Рита.

— Та-ак… Значит, не будешь… — вставая, угрожающе повторил я.

— Не буду.

Я не ударил бы Рудю, просто хотел его попугать, но Рудя не испугался, смотрел на меня своими раскосыми глазами серьезно и виновато.

— Ты играешь хуже меня, — твердо сказал он.

— Хуже, — повторил я и размахнулся.

Под руку сунулась Рита, и я локтем угодил ей в нос.

— Ой! — пискнула девочка, взмахнула руками, увидев красную, часто капающую кровь.

Она стояла, испуганно округлив глаза, очень худенькая, чистенькая, а на белую кофточку падали и падали красные густые капли, похожие на клюкву. Я бросился бежать.

Несколько вечеров я не выходил на кухню: боялся Густеньки. Наконец осмелился. Густенька, как обычно, сидела на своем месте и курила.

— Почему не заходишь? — спросила она. — Рудя и Рита тебя ждут.

Я что-то промямлил в ответ, но в этот вечер так и не зашел к близнецам. Пришел я к ним на следующий день, поздним утром.

Рудя и Рита смотрели в окно. Стояли холода, и гулять их Густенька не пускала. На улице, под окнами, носились братцы Лаврушкины и показывали близнецам «нос». Увидев меня, Рудя и Рита отошли от окна.

— Мама ничего не знает. Мы сказали, что я упала, — сразу сообщила Рита и добавила: — Нехорошо врать, но иначе я была бы ябедой.

Мне стало стыдно, я не знал, что ответить, хотел уже дать стрекача домой, но в этот момент братцы Лаврушкины выкинули свой коренной номер. Они гамузом, в три глотки, заорали:

— Рудольф-Адольф! Рудольф-Адольф! Рудольф-Адольф!

Я подбежал к окну и показал братцам кулак. Братцы показали мне сразу шесть.

— Адольф Гитлер! Адольф Гитлер! — приплясывая на снегу, закричал Венька.

Я поочередно ткнул в братцев, закатил глаза, высунул язык и показал на потолок. Это означало, что я их перевешаю как собак. Братцы озлились и начали кричать:

— А ну выходи! Посмотрим кто кого?

— Не ходи, — сказал Рудя. — Побьют.

Он был бледен и весь дрожал.

— Давай в шашки, — предложил я.

Рудя молча вытащил доску, и мы начали расставлять шашки. На белый и черный квадратики упали слезинки. На белом слезинка была почти незаметна, а на черном выделялась ясно, она была прозрачная, как росинка. С первых ходов я заметил, что Рудя проигрывает, и смешал шашки.

Целый день я провел с близнецами. Казалось, Рудя забыл о своей обиде, но когда с работы пришла Густенька и глянула на детей, то сразу спросила:

— Что случилось?

— Ничего, — ответил Рудя.

Он снова, как днем, побледнел и задрожал.

— Сынок, — сказала Густенька и хотела погладить сына по голове, но Рудя отбежал в угол. — Сынок…

— Ненавижу, — отчетливо сказал Рудя.

Густенька растерянно опустилась на стул.

— Я ходила, — жалобно сказала она. — Честное слово, ходила…

— Я не хочу быть Рудольфом. Хочу быть Сашей, как звал меня папа.

— А я Леной, — сказала Рита и подошла к брату.

Густенька вытащила кисет и стала свертывать цигарку.

— Хорошо, дети, — сказала она и вышла на кухню.

Густенька в тот раз особенно долго курила. Тонюшка Лабутина закричала было на нее, но тут же и смолкла, увидев мрачные, тяжелые Густенькины глаза. «Ведьма, — пробормотала Тонюшка. — Пра слово, ведьма. Прости ты, господи, мою душу грешную…» Густенька назвала детей нерусскими именами наперекор своему мужу Степану, человеку смирному и спокойному. А Степан все равно нет-нет да и называл детей по-русски — Сашей и Леной, но называл он их так скрытно от Густеньки, потому что не хотел с ней ругаться. Когда началась война, близнецов стали дразнить братцы Лаврушкины и вообще все, кто хотел. Густенька ходила куда-то, хлопотала, требуя сменить имена детей на Александра и Елену, но ей сказали, что таким делом сейчас никто заниматься не будет. И Густенька решилась.

Назавтра в комнату Дроздовых в сопровождении бабки Заусаихи явился батюшка Алексей, высокий, сутулый человек с редкой бородой. Мы частенько совершали опустошительные набеги на батюшкин огород — репа там росла на удивление сладкая и крупная. Однажды батюшка застал нас на месте преступления. Он вырос перед нами словно из-под земли и так внезапно, что мы как стояли с репой в руках, так и застыли. Батюшка, видно, притаился в борозде. Он жестом приказал нам следовать за ним, и мы, как привязанные, пошли. Батюшка завел нас в дом, усадил за стол рядом со своими детьми и поставил перед всеми тарелки с зеленым супом, от которого знакомо и противно пахло крапивой. Поповские дети дружно стали есть, а мы не спешили: крапивный суп был и дома. «Что же вы?» — спросил батюшка, наливая и себе. И хотя потом Кутя говорил, что поп Алексей придумал все это специально, в огород к нему мы больше не лазили.

Рудя пожелал, чтобы крестным отцом был я, а Рита выбрала старшую из Харитоновых — Зойку Шушеру. Мы смирно сидели и смотрели, как батюшка Алексей надевает рясу. Бабка Заусаиха приволокла с кухни горячей воды, вылила ее в детскую ванну, разбавила холодной, попробовала локтем, горяча ли. Густенька стояла у окна и угрюмо смотрела на приготовления к крестинам.

— Начнем, пожалуй, — сказал батюшка. — Раздевайтесь.

Рудя и Рита живо разделись до трусиков и подошли к ванне.

— Раздевайтесь, раздевайтесь, — недовольно повторил батюшка Алексей.

— Совсем? — спросила Рита.

Бабка Заусаиха споро стянула с близнецов трусики.

— Застеснялись, — бормотала она. — Эко дело! Кого стесняться-то? Ну, господи, бласлови…

Густенька вдруг странно, с шумом сглотнула горлом и быстро вышла из комнаты. Батюшка посмотрел на закрытую дверь, откашлялся, открыл затрепанную книжицу и начал читать. Читал он долго, то и дело подходя к близнецам, заставляя их креститься и целовать большой серебряный крест, висевший у него на шее. Наконец он обратился ко мне и Шушере:

— Сажайте в купель.

Шушера мигом подняла Риту и бухнула ее в ванну. Я обхватил Рудю за туловище, но приподнять не мог: он оказался тяжелым, мне не под силу. Я поднатужился, оторвал Рудю от пола, подволок к ванне и застыл на месте, выпучив глаза на батюшку.

— Шагай сам, — разрешил батюшка.

Голенькие, прижавшись друг к другу, близнецы стояли в детской ванне. Поп окатил их святой водой, пробормотал что-то и снова окатил.

— Теперь вы Александр и Елена, — сказал он.

Рудя улыбался во весь рот. Рита была серьезна. Батюшка быстро оделся и, уходя, подмигнул мне:

— Не понравился суп-то, а?

Густенька сидела на кухне, курила, и, когда мимо прошел батюшка, она даже не привстала, не попрощалась.

— Я отдала ему, отдала деньги-то, — шепнула Густеньке бабка Заусаиха. — Вот оно и хорошо. С богом-то надежнее. Теперь они крещеные. Не нехристи какие-нибудь. Хорошо, все хорошо…

На следующее утро Рудя, я и Кутя вышли на улицу. После гибели моего отца и после того, как Димка убежал на фронт, Кутя воспылал ко мне непонятной нежностью. Он заводил меня в глубину тополей, совал что-нибудь вкусное — кусочек жмыха, пирог с морковью или пареную брюкву, смотрел, как я жую, и говорил: «Скусно? Я тебе ишо принесу. Только мамке не говори. Ругаться будет».

Мы шли к дому братцев Лаврушкиных. Рудя шагал впереди. Лаврушкины жили в собственном доме под железной крышей. Я и Кутя остановились на углу. Рудя тоже замедлил шаги.

— Иди, — сказал Кутя. — Не бойся.

— Я не боюсь, — звенящим, напряженным голосом ответил Рудя.

— Веньку сначала бей, — посоветовал я. — Он хитрый.

— Ладно…

Рудя сунул руки в карманы чистенького аккуратного пальтишка и двинулся к дому Лаврушкиных.

— Надо бы ему одеться похуже, — хозяйски пожалел Кутя. — Распластают ему братцы пальтишко.

А Рудя уже шел мимо окон дома. Прошел, остановился, потоптался на месте, зашагал снова, теперь в обратную сторону.

— Дома их, что ли, нету? — прошептал Кутя.

Рудя снова остановился перед окнами и вроде бы даже что-то крикнул, а может, нам и показалось. Со двора Лаврушкиных послышался свист, и через минуту братцы выскочили на улицу, окружили Рудю.

— Толкуют, — азартно сказал Кутя. — Готовься.

Братцы, видимо, уже начали мучить Рудю, потому что до нас доносились злой смех и выкрики. Рудя стоял неподвижно.

— Сдрейфил. Так я и знал, — отворачиваясь, произнес Кутя и в это время увидел, как кубарем полетел в сугроб Венька.

Витька и Мишка остолбенели. Венька вскочил, бросился на Рудю, но снова полетел.

— Кутя, — прошептал я. — Смотри!

Братцы пришли в себя, и Рудя сразу пропал в снежной пыли.

— Впере-од! — заорал Кутя. — Ура-а-а!

— Ура-а! — подхватил я, и мы помчались на братцев.

Мы смяли их с ходу и, сев верхом — Кутя на старшего, Витьку, я на Мишку, Рудя на Веньку, — начали совать их рожами прямо в снег, прямо в снег… Братцы вначале сопротивлялись, выкручивались, особенно Венька, вьюном ходил под Рудей, но потом затихли. Кутя строго сказал, кивнув на раскрасневшегося Рудю:

— Теперь он не Рудя, а Саша. Поняли, кто он?

— Рудольф-Адольф, — сказал Витька.

— Рудольф-Адольф, — повторил Мишка.

— Рудольф-Адольф! — выкрикнул Венька.

Мы сунули братцев обратно в снег и держали до тех пор, пока они не закричали.

— Кто?!

— Рудольф…

Адольфа мы не услышали: братцы захлебнулись снегом. Веньке удалось скинуть с себя Рудю. Он бросился на помощь старшему, Витьке, и вцепился Куте в волосы. Рудя подбежал, примерился, ахнул Веньке в подбородок, но промахнулся и упал на Кутю. Мишка тоже выскочил на свободу и принялся тузить меня. Бой закипел не на шутку. Братцы дрались отчаянно. Но Кутя недаром считался самым сильным мальчишкой в слободке. Он быстро уложил Витьку и помог Руде подмять Веньку. Братцы снова начали хлебать снег. Первым сдался Витька.

— Пусти, — хмуро произнес он.

— Кто?

— Ну этот… Как его… Ну, Саша!

— Говори — Александр.

Дольше всех не хотел повторять Венька. Посинел, дрожал, плевался снегом, но успевал лишь сказать «Ру…». Наконец и он злобно выкрикнул:

— Саша! Александр!

Это была победа. И хотя, когда мы слезли с братцев, они, отбежав в сторону, в один голос закричали: «Адольф Гитлер!» — Рудя улыбался. Конечно, пальтишко ему распластали здорово и глаз у него стал подозрительно маленьким, но это все-таки была победа.

Взрослые, узнав от Густеньки, что Рудю переименовали, с первых дней начали называть его Сашей, а если кто и ошибался, то сразу спешил исправиться. А к Рите новое имя как-то не привилось. Мы были убеждены — имя не прижилось потому, что Рита не умела драться.

«Отелло»

Жена директора Виктора Николаевича, который, как и все мужчины нашего дома, воевал, была веселая и приветливая. Ее, единственную из женщин, называли не тетя Ия, а просто — Ия. Она часто пела на кухне ветровые цыганские песни и задумчивые длинные арии. В праздники она плясала, но не так, как наши матери, топчась на одном месте, она летала по кухне, как птица. У нее были большие синие глаза, в которые легко смотрелось, потому что Ия никогда никого не обманывала. Она не спорила из-за очереди на котел и почти ежедневно подкармливала кого-нибудь из «папанинцев», нередко отдавая последнее. Ия работала в аптеке, но мечтала стать артисткой. Она занималась в драматическом кружке городского Дома культуры и во всех пьесах играла главные роли.

Однажды февральским ветреным вечером Ия зашла с улицы на кухню и присела на скамейку. На кухне было людно. Тонюшка Лабутина что-то варила на плите, Густенька курила, Аннушка стирала белье в деревянном корыте, а моя мама и Клавдя Барабанова думали-гадали, в какой сторонушке Димка и Валька. Обычно Ия влетала на кухню стремительно, бухала звонкой от мороза дверью, сообщала какую-нибудь важную новость или вдруг начинала читать только что пришедшее письмо от Виктора Николаевича, радостно сияя глазами. А тут она зашла тихонько, как нищенка, ни слова не сказала. Первой обратила внимание на необычность ее поведения Клавдя Барабанова.

— Ты что? — спросила она.

Ия не ответила, посмотрела на Клавдю и как-то странно улыбнулась, веселые искры в глазах пропали. Теперь все женщины обернулись к Ии, и на их лицах появилось скорбное, привычное выражение неотвратимости.

Мы тоже притихли, ожидая, что Ия сейчас или закричит дурным голосом, или без чувств повалится на пол. Ия поняла, о чем подумали женщины, и торопливо сказала:

— Нет, нет! Что вы? У меня радость.

— А молчишь, — укорила Клавдя. — Я уж бог знает что подумала…

— И я, — сказала моя мама.

— Ты не пугай, девушка, — грубовато сказала Тонюшка.

— Радость, — повторила Ия. — Я буду играть Дездемону.

— Да ты вроде представляла ее, — припомнила Тонюшка.

— А Отелло будет играть настоящий артист. Понимаете? Настоящий. Из областного театра. Мы его очень упрашивали, и он согласился. Я так переживаю, так переживаю… Ужас!

— Отеллу… — сказала Тонюшка. — Помню. Как же? Хорошо помню. А этого, слесаря-то, куда?

— Вы меня, тетя Тоня, прямо удивляете! — поморщилась Ия.

— Он, слесарь-то, тоже хорошо представлял Отеллу-то. Страшен, дьявол!

Ия раздала всем женщинам пригласительные билеты на завтрашний спектакль и просила обязательно прийти, говоря, что в присутствии своих людей ей будет легче работать с партнером по сцене, настоящим артистом. Ия и раньше раздавала билеты, но, по правде сказать, редко кто ходил на ее спектакли, не до них было, но на этот раз женщины согласились прийти. Им тоже хотелось посмотреть настоящего артиста. Тонюшка Лабутина побывала однажды на спектакле с участием Ии и очень хвалила ее, но особенно ей понравился Отелло, которого играл семнадцатилетний слесарь с завода, живший неподалеку от нашего дома, огромного роста парень, с большими, клешнятыми, как рычаги, руками. «Страшен, дьявол», — часто повторяла Тонюшка, одобрительно покачивая головой.

Вечером следующего дня женщины отправились на спектакль. Аннушка ни в какую не хотела идти, но и ее все-таки уговорили. Мама вначале не брала меня, но, глядя, что Густенька наряжает своих близнецов, разрешила одеваться и мне. Крыса Шушера пошла без разрешения, потому что Ия наряду со взрослыми вручила пригласительный билет и ей.

И вот начался спектакль. Я очень переживал, а когда Отелло задушил Ию — Дездемону, я громко, на весь притихший зал, закричал: «Ия-а-а-а!» Кругом зашикали, засмеялись, а мама начала меня успокаивать и, как маленькому, объяснять, что это театр и что Ия не умерла. Как будто я сам не знал. Просто Ия так хорошо играла, что на один момент мне показалось, будто она умерла, и я по-настоящему испугался. Отелло мне не понравился. Он был большой и толстый. На его руках росли густые черные волосы. Ходил он по сцене размашисто, быстро, так что прогибались доски сцены, и громко кричал, стращая Ию — Дездемону. Плакал Отелло густым, трубным голосом, и сразу было видно, что он притворяется. Когда при крутых поворотах длинный малиновый его халат распахивался, то под ним хорошо был заметен тугой круглый живот.

По выходе из Дома культуры Тонюшка сказала:

— Ну, этот, пожалуй, пострашнее слесаря будет. И горло у него покрепче. Глотка, прости госпади, луженая.

Всю дорогу да самого дома женщины хвалили Ию и ругали Отелло. Придя домой, все долго ждали Ию на кухне, чтобы поблагодарить ее и поздравить, но Ия почему-то не пришла. По крайней мере, я ее не дождался и ушел спать. Утром Крыса Шушера сообщила мне и Куте, что Ия вообще не приходила домой.

— Вре-ошь, — усомнился Кутя. — Что же она, на улице ночевала? В мороз-то?

Но Крыса Шушера поклялась самой страшной клятвой, что Ия не приходила.

— Ты знаешь, какая я чуткая? — говорила Шушера. — Все слышу. Таракан ползет, и то слышу.

Шушера, после того как Вовка упал и расшиб о котел лоб, стала спать на краю печки и действительно была очень чуткая. Она, к примеру, от слова до слова рассказывала нам, о чем говорили нежданные влюбленные, забредавшие на нашу кухню. Прошел день. Вечером. Ия снова не пришла. Теперь задумались и женщины, начали шептаться, покачивать головами, а чтобы мы не подслушивали, прогнали нас в комнаты.

Ночью весь дом разбудил страшный грохот. Всех, конечно, и больших и малых, как ветром сдунуло с кроватей, и все, кое-как одевшись, выбежали на кухню, где снова что-то загрохотало, но уже не так оглушительно. Включили свет.

Посреди кухни стояли растерянные и испуганные Ия и «Отелло».. Я его сразу узнал, хотя он был в зимнем пальто, меховой шашке и белых бурках. «Отелло» держал в руках два пузатых чемодана, один из которых был стянут брезентовым ремнем, а Ия прижимала к себе белую сумку. Крыса Шушера стояла на печке, зажав, в руке обломок, кирпича, и злобно улыбалась. На полу валялись корыто и медный таз. Взрослые, глянув на «Отелло» и Ию, мигом все сообразили и стояли молча, а мы ничего не могли понять, толкались и спрашивали, почему на полу валяются корыто и таз. «Отелло» пришел в себя, строго посмотрел на Шушеру, крякнув, поднял чемоданы и вежливо обратился к Ии, давая ей дорогу:

— Прошу.

Ия беспомощно улыбалась и умоляюще смотрела на бесстрастные и непрощающие лица соседок.

— Я понимаю. Я все понимаю, — прерывисто сказала Ия. — Но и вы поймите. Я не могу… Не могу иначе…

— До свиданья, — попрощался «Отелло» и выразительно глянул на Ию.

— Простите, — сказала Ия и пошла к двери.

— Вот и пойми человека, — пробормотала Клавдя Барабанова, когда «Отелло» и Ия вышли на улицу. — Вроде и ласковая, и подходистая, и грамотная, а поди ж ты…

— Хитер человек и пакостлив. И никогда не узнаешь, чего он задумал: худое или хорошее, — подхватила Тонюшка.

Она ходила в церковь, читала божественные книги и всегда говорила не о каждом в отдельности, а вообще о человеке. Тонюшка часто повторяла нам, что мы должны помогать друг другу, а сама, увидев однажды, как Юрка Кутя дал мне кусок пирога, выдрала сына вицей.

— Хватит тебе! — прервала Тонюшку Густенька Дроздова и пошла в свою комнату, уводя Риту и Рудю.

— Ой, бабы, бабы… Директору-то каково? Виктору-то Николаевичу!..

— Марш спать! — прикрикнула на меня мама.

Я зашел в комнату и сразу услышал звук мотора. Подбежав к окну и подышав на замерзшее стекло, я увидел сквозь крохотный светлый кусочек Ию и «Отелло». Они сидели в слабо освещенной кабине грузовика. Машина тронулась. Некоторое время мерцал красный огонек, потом и он пропал. Быть может, грузовик куда-то свернул, а может, светлый кружочек, стекла затянуло льдом. Ведь на воле дул сильный ветер.

Несколько дней на кухне только и говорили, что о побеге Ии и «Отелло». Приходили женщины из других домов, крестили Ию разными словами и жалели директора Виктора Николаевича. Они то и дело заставляли Крысу Шушеру рассказывать о том, как она напугала беглецов. И Шушера поначалу охотно и громко рассказывала, как она вдруг услышала в кухонной ночной темноте осторожные шаги, тихий мужской голос, как чиркнула спичка и осветила нездешнего гражданина и как она, Шушера, почуяв неладное, грохнула металлическим корытом по чугунному котлу. Но однажды Шушера прервала рассказ на полуслове, накинула на плечи пальтишко и выбежала на улицу. Я вышел следом и увидел, что она стоит во дворе около чистого сумета и ест снег.

— Она была добрая, — поглядев на меня, сказала Шушера.

— Ага. Добрая.

— И Виктор Николаевич добрый.

— Добрый, — согласился я, потому что смутно припомнил высокого красивого человека, который подбрасывал меня к потолку и кормил конфетами.

— Теперь Ия будет артисткой, — сказала Шушера, помолчала и добавила: — И я тоже буду артисткой.

Ия уехала, а письма от Виктора Николаевича приходили еще целый месяц. И каждый раз, принося очередное письмо, почтальонша Глаша крутила его в руках и ругалась.

— Отпишу! Ей-богу, отпишу Виктору Николаевичу, — грозила она. — Так и отпишу. Адресат, мол, выбыл в неизвестном направлении.

Кто-нибудь из женщин, чаще всего Аннушка, бывшая на кухне чаще других, брала письмо и засовывала его в дверную щель директорской комнаты.

Глава третья

Весна

Нет ледоходов страшнее и притягательнее, чем на северных диких реках. Где-нибудь в центре России — на Днепре ли, на Волге ли — тянется на тысячи верст мелкое крошево, мирно тычась в берега. Да и что за лед на тех реках! Ну, полметра. Ну, метр. А у нас, на Сухоне, иной раз вывернет льдину — смотришь на нее и гадаешь: то ли в ширину она такая, то ли в длину. И пойдет она, милая, куролесить по всей реке, вздыхать, охать, крушить, пока не врежется где-нибудь в береговой выступ и не свернет ему скулу — метров этак под десять, да так гладко — не усидишь. Не одну церковь по кирпичикам разнесла наша Сухона по своему дну, устланному топляками, не одну и не десять крепких изб-пятистенок по бревнышку вынесла она в широкую Северную Двину…

И в этом году, в сорок пятом, ледоход был хоть куда. Прорвав худенькие деревянные надолбы у Городища, мутная ледяная вода с ревом пластала через Земляной мост. Мы сидели на колокольне Преображенской церкви и все видели. Видели, как плыли по реке черные плотные дороги и гулко лопались на крутом повороте, как метались на маленькой льдине мокрые зайчата, слышали, как, вздернув морду к небу, выл волк и как кричала на льдине женщина, вцепившись в лошадиную гриву. Два милиционера, на ходу распутывая веревку, прытко бежали по берегу… Женщину спасли, а лошадь долго еще маячила в ледяном хаосе, пока не пропала за поворотом.

Зима в этот год прошла незаметно. Наши давно воевали в чужих землях, и на кухне стало повеселее, чем в прошлые годы. Димка написал наконец-то большое письмо. Раньше он отделывался крохотными писулинками и не сообщал конкретно, что он решил делать дальше. Теперь же мы узнали, что на фронт он не поедет, а будет «поднимать из руин разрушенные немецкими варварами наши города и села». Он писал, что решил твердо стать военным, и просил выслать документ, подтверждающий гибель отца и что отец был офицером. С этим документом он поедет в офицерское училище, но прежде подзаработает немного деньжонок. Мама поплакала — ведь Димка не будет жить вместе с нами, — но вслух радовалась, что он не попал на фронт и теперь не погибнет. А мне было жаль, что мой старший брат не будет воевать и не растерзает живого Гитлера светлым штыком, как разметал чучело Валька Барабан тогда, осенью, за старым выгоревшим сараем. Подобное письмо получила и Клавдя Барабанова.

Клавдя и мама долго совещались, какой документ надо выслать, пока Густенька не посоветовала им обратиться в военкомат. Клавдя очень беспокоилась, что Вальку не возьмут в училище: отец Вальки был рядовой.

В военкомате Клавде сказали, что, конечно, по положению в суворовские училища принимаются только дети офицеров, но если ее сын будет настойчив, то, может быть, для него и сделают снисхождение, «Валька добьется, — говорила на кухне Клавдя. — Он у меня настырный. Уж такой настырный… Страсть! Весь в отца-покойника».

Хорошо прошла зима. Похоронки а наш дом больше не приходили. Не к кому было приходить: всех мужчин поубивало, кроме двоих — Михаила Ильича Харитонова и директора Виктора Николаевича. О Михаиле Ильиче говорили, будто он заговоренный от вражеских пуль. Он прошел три войны — гражданскую, японскую, финскую — и ни разу не был ранен. Виктор Николаевич хотя давно уже и не писал, но мы все верили, что он жив. Были на фронте еще две женщины — моя тетя Лида и Манефа Барабанова. Но о них мы тоже не беспокоились, ведь, всем известно, что на войне женщин мало и мужчины их берегут.

Очень хорошо прошла зима. В ожидании победы, отцов (которых, несмотря на похоронки, мы не переставали ждать), весны и самого большого на свете парохода «Роза Люксембург».

Грустный солдатик

И, как всегда, — еще неслись по реке иссиня-белые льдины и шелестела шуга — разбудил меня ранним апрельским утром могучий гудок «Розы Люксембург». И, как всегда, первым рейсом привела она приземистую баржу, на которой стояли, сидели и лежали раненые бойцы.

Пока я разбудил Рудю и Юрку Кутю, пока они одевались да пока мы добежали до реки, баржа опустела. Многие раненые шли сами, а тяжелых несли на носилках старшеклассники из школы имени Герцена и ремесленники.

«Роза» часто вздыхала, выпуская клубы белого пара. Мы долго рассматривали ее, придирчиво изучали новую шлюпку, которой раньше не было, окликали матросов и были благодарны тем, кто не лаялся на нас, а спокойно объяснял, куда пропал рыжий юнга или кочегар дядя Петя. Оказалось, что и юнга и кочегар ушли на фронт.

На деревянной пристани, около палисадника, стояли солдат и женщина в военной форме… Солдат курил, а женщина что-то говорила ему. Потом заговорил солдат. Женщина протянула ему руку, улыбнулась и, подняв с тротуара вещевой мешок и шинель, пошла в нашу сторону. Утреннее солнце било ей в глаза, и она щурилась. Кутя толкнул меня в бок:

— Гля! Серега! Тетка твоя!

Я пригляделся. Женщина была толстая, с усталым, утомленным лицом и сухими озабоченными глазами. Она прошла, нас не заметив.

— Скажешь, — не поверил я. — У меня тетка знаешь какая?

— А я говорю — тетка! Гля! В нашу сторону свернула!

В это время солдат, что разговаривал с женщиной, крикнул:

— Ребята! Тикайте сюда!

Мы подбежали.

— Заработать хотите? — спросил солдат.

— Хотим, — за всех ответил Кутя.

— Марш на баржу! Берите ведра, швабру и шоб до моего прихода было чисто, как в метро. Принято?

— Принято! — хором закричали мы.

Никто из нас не знал, какая чистота царит в метро, но мыли и скребли мы баржу долго и добросовестно.

— Может, полбуханки отвалит, — пыхтя, сказал Кутя.

— Или целую! — смело предположил Рудя.

— А две не хошь? Целую… За буханку знаешь сколько надо работать?

— Сколько?

— Ночь, день. Еще ночь. И еще день.

Солдат пришел, глянул на нашу работу и грустно сказал:

— Ну, ну… Молодцы. Идемте.

Он завел нас в каюту. Там, на полу, лежали мешки. Солдат подошел к одному из них и вытащил шесть буханок белого хлеба. Из другого мешка он выгреб несколько горстей крупного, с синим отливом, сахара. Из деревянного широкого ящика достал шесть банок тушенки и выложил все это богатство на стол.

— Забирайте, — грустно сказал солдат.

Никто из нас не двинулся с места. Мы словно приросли к полу. Кутя хлопал глазами и бессмысленно улыбался. У Руди отвисла нижняя губа и вывалился язык: он всегда у него вываливался, когда Рудя был внезапно ошарашен или напуган. Я, видимо, тоже имел вид не лучше, потому что солдат глянул на меня, почему-то именно на меня, усмехнулся, снял сапоги и лег на кровать.

— Человеку плохо, — все так же грустно произнес он. — Человеку хочется побыть одному. В чем дело?

Кутя очнулся первым. Он сгреб в охапку свою долю — две буханки белого хлеба, две банки тушенки, много кусков сахару — и потащился к выходу. Я и Рудя никак не могли захватить все сразу: у нас то выскальзывали банки, то падал хлеб, а сахар стучал, как камни. Кутя топтался на одном месте и шипел:

— Скоро ли вы? Быстрее. Передумает.

Рудя, а вслед за ним и я всхлипнули, приготовились заплакать всерьез, но солдат вздохнул и приподнялся.

— Эх, — сказал он, натянул сапоги, притопнул и, порывшись в углу, вытащил пустой мешок. — Эх, — снова вздохнул он, покидал наше богатство в мешок и вскинул его на плечо.

Он вынес мешок на берег, сбросил, грустно посмотрел на нас и зашагал обратно. Я и Рудя с трудом завалили мешок Куте на спину и, поддерживая его с двух сторон, заторопились к дому. Кутю покачивало от тяжести, но он крепился. Мы по-честному разделили заработанное под старым тополем на сухой прошлогодней траве, разорвали мешок на три части, завернули в лоскуты хлеб, сахар и тушенку и пошли к дому.

Счастливый и гордый, заранее переживающий мамины и бабушкины восторги и уже млеющий от многочисленных похвал, с узлом в руках, я открыл двери своей комнаты. Открыл, и радость моя померкла. На столе кусками лежал белый хлеб, гора сахару, распечатанная банка тушенки и бутылка красного вина. «Прав оказался Кутя, — с горечью подумал я. — Тетка». Тетя Лида, та самая женщина, которую мы встретили на пристани, подошла ко мне, обняла и сказала:

— Какой большо-ой… Не узнаешь.

Поздним вечером, лежа в постели, я услышал нечто для меня новое и непонятное. Разговаривали тетя Лида и бабушка.

— Когда опростаешься-то? — спросила бабушка.

— Скоро. Месяца через два.

— Упреждала тебя. Говорила. Пушше пули бойся мужиков. Они там, на фронте-то, до баб шибко злюшшие. Так нет» Все назло! Што теперь делать-то будешь?

— Не бойся, мама. Он приедет.

— Мне-то нечего бояться. Жди. Приехал. Он теперь, поди, другую себе облюбовал. Немку какую-нибудь.

— Юра не такой, — засмеялась тетка.

— Не слушаешь мать-то. А мать во вред ничего не присоветует. На войну подалась! Гли-ко! Без нее не управились бы!

— Давай спать, — сказала тетя.

На следующий день к нам пришел грустный солдатик. Он долго о чем-то разговаривал с тетей. Лида смеялась, показывая светлые крупные зубы, и отрицательно качала головой.

Солдатик вышел на улицу, прислонился к забору и закурил. Я подошел к нему.

— Виноват, виноват… — грустно сказал солдатик. — А ежели любовь? А? То-то и оно… Она думает что? Ежели в интересном положении, так и полюбить нельзя? Можно, брат, можно. Как еще можно-то.

Солдатик еще несколько раз приходил к нам и каждый раз приносил хлеб, сахар и тушенку. «Все от раненых осталось, — объяснял он матери. — Не беспокойтесь! Не ворованное. Им на неделю паек выписали, а тут пароход». Он выпивал несколько стаканов крепкого чая, говорил какие-то грустные слова, тяжело вздыхал и тоскливо смотрел на тетю.

— Ежели бы я знал, что ты ейный племянник, больше сахару-то дал бы, — сказал он, мне однажды.

Через несколько дней баржу увел небольшой буксир. Пропал и солдат.

Письмо

Вскоре после приезда тети Лиды пришла Победа. Она пришла ночью! Мне очень хотелось спать, и, чтобы не уснуть, я несколько раз бегал умываться к колодцу. В доме никто не ложился. Все ждали. Наша комната была распахнута настежь, и приемник, единственный в доме, был придвинут как можно ближе к двери. В два часа десять минут Левитан начал зачитывать акт о безоговорочной капитуляции.

Ни шуму, ни восторгов, ни криков «ура» у нас на кухне не было. Прослушали, прослезились и разошлись. Мы были страшно разочарованы таким «равнодушием» к Победе. Мы побежали на базарную площадь. Там гремела музыка. Какой-то мужчина, стоя в кузове грузовика, говорил речь, резко взмахивая рукой. Ему громко хлопали. Площадь была полна народу. На берегу Сухоны, на белых просохших булыжниках, азартно плясали подвыпившие колхозники. Их лошади, спокойные, и пузатые, стояли у деревянных обглоданных столбиков и жевали жесткое сено. Местный дурачок Коля-городской палил из ружья, и никто ему этого не запрещал. Пьяница Костя-барышник целовался со старшиной милиции Федотычем. Ремесленники, среди которых я заметил и Аннушкиных сыновей, собравшись в кучу, орали во все горло что-то непонятное. Группа девушек пела песни, стараясь перекричать ремесленников. Женщины обнимались, смеялись и плакали. Кто-то выпустил красную ракету, и она долго висела в просторном небе. По радио загрохотал салют. Площадь взорвалась радостным, ликующим, многоголосым криком. Крутилась и крутилась карусель, и всех мальчишек и девчонок катали бесплатно. Я лично прокатился шесть раз. У меня кружилась голова, люди зыбко и беспорядочно проносились перед моими глазами, то вырастали в огромных, как Гулливеры, то вдруг превращались в лилипутов, пузатые лошади подмигивали мне тоскливыми глазами, не жалея обувки, топали по булыжникам мужики, кричали гармони — и все это, вместе взятое, было прекрасно, как цветной сон. Вот это, я понимаю, была Победа!

Война кончилась, и мы с нетерпением начали ждать победителей. Первым из нашего дома дал о себе знать Михаил Ильич Харитонов. Он прислал большое письмо. Читать Аннушка не умела и обычно приносила письмо моей маме. Мама взяла письмо, распечатала и сказала:

— Странно… — Встретив вопросительный взгляд Аннушки, она пояснила: — Почерк другой.

— Я же говорю — не он пишет! Уж очень ладно у него выходит. «Уважаемая супруга…» Он и слов-то таких отродясь не слыхивал. И буковки маленькие, одна к одной. Не углядишь.

Аннушка не раз говорила, что письма пишет не Михаил Ильич, но мать на это отвечала так: «Возможно, и не он. Возможно, его адъютант. Как-никак майор!» И Аннушка успокаивалась.

— Странно…

Аннушка заглянула в исписанный лист.

— Его рука, — сказала она уверенно. — Буквы что колеса. Я неграмотная. Ладно. Но и он недалеко от меня ушел. Четырех лет не учился. Читай, Ольга.

И мать начала читать.

— «Добрый день или вечер! Здравствуйте, дорогие родные супруга Анна и дети Николай, Иван, Василий, Павел, Владимир, Зоя, Тамара, Галина и Анютка, а также все родные и знакомые. С огромным приветом и массой наилучших пожеланий к вам ваш муж и отец Михаил. Во первых строках своего письма сообщаю, что жив, здоров, чего и вам желаю ото всей солдатской своей души. Сердечно благодарю за письмо, которое я получил в Берлине у Бранденбургских ворот. Его принес мне мой адъютант и сказал: «Вам письмо, товарищ майор». Очень рад, что все вы живы и здоровы и живете хорошо.

Город Берлин разгромлен, и народу в ем живется худо, особенно женщинам и детишкам в смысле питания. Мы, конечное дело, им помогаем. Вот и теперь мой адъютант пошел узнавать насчет полевой кухни. Там варится каша. Насчет мануфактуры в Берлине хорошо. Она валяется прямо на улице. Но я строго-настрого запретил своим солдатам брать трофеи… Приказ есть приказ…

А теперь, Анна, поговорим сурьезно. У меня к тебе есть одно очень сурьезное дело. Ежели рядом ребятишки, отгони их прочь, потому что дело очень сурьезное. Сама-то ты читать не умеешь, я знаю, так скажи Ольге Муравьевой, чтобы шибко-то не трепалась. Мы с тобой, Анна, жили хорошо. Дай бог всякому. И дети у нас хорошие. Ни много ни мало жили — двадцать пять лет. Было у нас и плохое, было и хорошее. Всяко бывало. Уходил я воевать, а ты меня ждала-переживала. Три войны переждала — это непросто сказать. И слова худого я про тебя не слыхивал. Одно время, правда, крепко задумался я, почему да почему у нас нету деток. Ведь цельных, понимаешь, десять лет не было деток! Что я пережил, лучше молчать. А потом как прорвало. Что ни год — то сын или дочка. И не мог я нарадоваться на такое дело. Девятерых мне родила! Вот ведь как… Ну а теперь поговорим сурьезно.

Значит, уходил я на фронт старшиной, а теперь дорос до майора. Руковожу людьми. Меня уважают и солдаты и начальство. Мой батальон посылали всегда в самые опасные места, и никогда мы не подводили, а наоборот — били фашистов до последнего. Я награжден многими орденами и медалями и хожу в дорогом сукне. Сам Михаил Иванович Калинин вручал мне орден Красного Знамени и крепко тряс руку. Среди товарищев есть у меня даже полковники. Вот, к примеру, полковник Петренко приглашает меня служить в свой полк и в мирное время. Я сказал, что подумаю, может, и соглашусь. Чем черт не шутит! Хотя, по правде, шибко надоела мне война и тоскуют руки по плотницкой работе. Кажись, взял бы топор да и пошел ломить за троих. Да ты знаешь. О чем говорить? За троих работал. Ужас какой я стал злой на работу. Но все это к слову. А самое главное, что нашел я верного товарища и боевого друга! Прошли мы с ним все фронтовые дороги и хлебнули горюшка по горло. Одним словом, виноват я перед тобой, Анна, но совладать с собой не могу. Зовут ее Клеопатрой Алексеевной. Она всю войну служила в моем батальоне докторшей. Она маленько меня помоложе, но тоже шибко меня любит и уважает. Она все знает о тебе и о моих детях. Письма-то она тебе писала. Сначала все шло как бы шутя, а потом вон как обернулось!

Детишков, Анна, я у тебя заберу, если всех не отдашь — так хоть половину. Я уж поговорил об этом с Клеопатрой Алексеевной. Она не против, а, даже наоборот, полностью «за». Она женщина с образованием, мужа у ней убили, а детей нет. А детей она любит. Она хочет, чтобы я поехал в ейный город Херсон. И надо же так случиться, что моего дружка полковника Петренко посылают туда же, то есть в город Херсон. Мы уж это дело обмыли. И хоть скучаю и по плотницкой работе, но майорская зарплата куда больше. Ведь детишков одеть-обуть надо. Обносились они у тебя, наверно.

Вот какая история, Анна. Ты, если можешь, извини меня, хотя я понимаю, что извинения здесь ни к чему. Но и ты понять должна! Денег на дорогу для детишков я тебе вышлю из города Херсона. Тогда же сообщу точный адрес. А пока остаюсь живой и здоровый командир первого стрелкового батальона гвардии майор Михаил Харитонов».

Когда письмо было прочитано, Аннушка, к всеобщему удивлению, не заплакала.

— Вот кобель старый, — аккуратно сворачивая письмо, сказала она. — Придет, я ему покажу эту… как ее… Клепатру! Дохтуршу! Я ему волосья-то пореже сделаю! — И, уходя, добавила: — Говорила — не он пишет. А ты — адъютант… Вот тебе и адъютант! Детишков он заберет. Я ему так заберу — себя не узнает. Так приглажу! Адъютант…

Аннушка и не думала скрывать своей беды. Более того, она сама первая всем рассказывала про письмо и про «дохтуршу». Кто верил, что Михаил Ильич вернется, не посмеет бросить детей, а кто и не верил. Простой человек, плотник, а в какие люди выбрался! Теперь ему не для чего топором махать, деньгу зашибать. Ходи руки в брюки, на солдатиков покрикивай, а денежки сами собой посыплются. Особенно почему-то близко приняла к сердцу эту историю Тонюшка Лабутина.

— Из грязи да в князи! — кипятилась она. — Подумаешь, какой фон-барон! Майор! Тьфу! Вон у Саньки Лаврушкиной мужик-то ефрейтор, а не фордыбачит! Не бросает детей-то! Майор… Эко дело! Да хоть генерал. Поду-умашь…

И лишь Аннушка была уверена в своем муже.

— Придет, — повторяла она. — Куда денется? Ох и поглажу! Ну уж и поглажу… Поболе бы денег посылал из этого самого Херсона. И впрямь обносились детки.

И Аннушка начинала подробно объяснять, что она купит из одежды своим детям на присланные Михаилом Ильичом деньги.

Глава четвертая

На пристани

И в это июньское утро на пристани было много встречающих. Я пришел с Наташкой. Она давно просилась к пароходу, всерьез уверяя, что обязательно узнает среди приезжающих с фронта солдат папу. «Глупая, — говорил я, — наш папа погиб». — «Нет, — отвечала Наташка. — Ты не знаешь. Папа приезжает на пароходе и уезжает обратно». — «Почему же он уезжает?» — озабоченно спрашивал я. «Потому что ты к нему не подходишь, и он обижается». Это я-то не подхожу! Да я бы подбежал, подлетел, скатился по лестнице вихрем, я бы не знаю что сделал, если бы увидел своего папку! Но его не было. По скрипучей деревянной лестнице поднимались на берег незнакомые солдаты. Правда, однажды, сразу после Победы, сошел с парохода отец братцев Лаврушкиных да сын Заусаихи, жившей недалеко от нас. «Папа погиб», — повторял я. «Тогда для чего ты бегаешь на пристань?» — задавала вопрос Наташка, и я не знал, что ей ответить. Я тоже не верил, что папа погиб.

Мы пришли на пристань как раз вовремя: кособокий пароход «Бригадир», который мы прозвали «Бригадир Косая лапа», только что пришвартовался к широкой черной барже, и по лестнице, прыгая через три ступеньки, взбегал первый фронтовик.

Я пробился к лестнице сквозь толпу плачущих женщин и сказал сестренке:

— Смотри сама. Раз мне не веришь.

И Наташка стала смотреть. Она равнодушным взглядом провожала взбегающих на берег радостных солдат, совершенно не обращала внимания на выкрики и счастливые рыдания, которые то и дело раздавались у нее за спиной, неотрывно смотрела на берег, на деревянные ступени лестницы, по которым поднимались фронтовики. Иные из них были тяжело нагружены, а иные бежали налегке.

Но вот лестница опустела.

— Пошли, — сказал я, беря сестренку за руку.

И в этот момент на лестнице появился солдат. Одна рука у него была в гипсе, а второй он опирался на костыль. Он медленно, ступенька за ступенькой, начал подниматься вверх. Пилотка его была засунута под погон, потому что на голове белел бинт. Солдат смотрел на берег и улыбался. Я проследил его взгляд и увидел, что он смотрит на худенькую маленькую женщину, к подолу которой жались мальчишка и девчонка. Солдат остановился на середине лестницы. Наташка вдруг покатилась вниз, часто-часто перебирая ножками, и она, конечно, упала бы, но солдат успел удержать ее здоровой рукой. Наташка обхватила солдата за ноги и сказала:

— Мой папа.

Солдат до того растерялся, что ничего не ответил, стоял неподвижно и смотрел на родных. Потом он склонился к Наташке, силился и никак не мог обнять ее рукой, закованной в гипс. Ему было, видимо, очень больно, потому что он плакал. По лестнице сбежал мальчишка, жавшийся к материнскому подолу, толкнул Наташку так, что она упала, и сказал:

— Это мой папа.

Не помня себя от жалости, я подбежал к сестренке, схватил ее за руку и поволок на берег.

— Узнаю! Узнаю! — кричал я. — Вот тебе и узнала! Что я, дурней тебя, что ли?!

Наташка молчала. Топала себе и топала по деревянным теплым тротуарам босыми маленькими ножками, и в такт ее шагам покачивался на голове большой алый бант.

— Больше ни разу не возьму, — сказал я. — Хоть запросись.

— Я не буду больше проситься, — ответила Наташка.

Она зашла в комнату, и я, встав на завалинку, видел, как, подойдя к комоду, она долго и внимательно рассматривала отцовский портрет.

Манефа

Дочь Клавди Барабановой, Манефа, прибыла с фронта с шиком. Клавдя думала, что она приедет на пароходе, и несколько дней подряд бегала на пристань, но Манефа примчалась на легковой машине «виллис». Заявилась она на кухню вечером. Солнце еще не упало за горизонт, и его плотный мягкий свет лежал на кухне, хорошо высвечивая самые укромные уголки. Кто-то, как обычно, стирал, кто-то готовил еду, Густенька курила, а мы носились по кухне как угорелые. С улицы донесся звук мотора, скрип тормозов, мужские голоса и смех. Рявкнула гармонь. Затопали по ступеням крыльца кованые сапоги, распахнулась дверь, и на пороге, окруженная усатыми военными, появилась Манефа. Она была в зеленой гимнастерке, перехваченной по тоненькой талии широким ремнем, темной юбке и щегольских хромовых сапогах. На густых пепельных волосах каким-то чудом держалась пилотка с красной звездой. Сверкали в солнечном закатном свете медали.

— Вот и я! — крикнула Манефа. — С Победой, бабы!

Усатые дядьки схватили ее, подняли на руки и вынесли на середину кухни. Головастый беленький солдат ударил по клавишам гармони. Манефа весело хохотала.

— Мамаша где?! Мамаша! — кричали дядьки.

Клавдя, сердцем почуяв радость, уже бежала по лестнице с мезонина. Прибежала, остановилась на пороге и замерла, прижав руки к груди. Один из дядек, капитан, строевым шагом подошел к Клавде и отрапортовал:

— Дорогая мамаша! От имени пятого моторизованного полка докладываю, что ваша дочь, Манефа Петровна, пройдя боевой славный путь от Москвы до германского города Бернштадта, проявив беззаветное мужество и упорство в боях за Советскую Родину, доставлена в полной сохранности и неприкосновенности! — При этих словах дядьки дружно захохотали, а Манефа громче всех, но капитан погрозил им кулаком и продолжал: — Приносим огромную благодарность вам, мамаша, за то, что воспитали такую дочь! Командир автороты капитан Самсонов.

— Дак что… — растерянно сказала Клавдя. — Спасибо…

Манефа вырвалась от усачей, обняла мать, перецеловала всех «папанинцев», женщин, а меня даже ущипнула за щеку.

— Какой мордастенький, — сказала она. — Стол на середину!

Дядьки мигом приволокли из нашей комнаты раздвижной дубовый стол и завалили его флягами, консервными банками и черствыми буханками хлеба.

— Мамаша! — кричала Манефа. — Посуду! Играй, Петюша!

Петюша и без того наяривал без передыху. Поднялась кутерьма. Клавдя обезумела от радости, не знала, что принести, куда бежать, то кидалась к дочери, а то вдруг приникала к усачам, которые даром время не теряли — то и дело наливали в граненые стаканы вино, покрывая женские голоса дружным хохотом. А гармонист Петюша, уронив большую плешивую голову, сидел на краешке скамейки и наяривал, и наяривал, и наяривал…

Женщины, кроме Густеньки, захмелели сразу, и вот уже Тонюшка, считавшаяся лучшей певуньей в слободке, затянула какую-то грустную песню. Петюша начал было подлаживаться под нее, но Манефа закричала:

— Веселую давайте! Веселую!

И дядьки ахнули:

Маруся! Раз, два, три, калина!

Че-ернявая дивчина!

В са-аду ягоды рвала!

О войне никто не спрашивал, все вспоминали мирное время, погибших мужей и те счастливые минуты совместной жизни, которые уже никогда не вернутся. А потом пели фронтовые песни: «Катюшу», «Бьется в тесной печурке огонь», «Темную ночь» и еще какие-то неизвестные мне, но тоже очень трогательные, такие трогательные, что мы, забившись на печку, чуть не плакали, глядя, как в такт мелодии раскачиваются из стороны в сторону хмельные наши матери в обнимку с присмиревшими усачами.

На кухню зашла беременная тетя Лида, и Манефа, выскочив из-за стола, подбежала к ней и обняла.

— Лидочка! Подружка ты моя! Живая… Лидочка… — Она погладила заметно округлившийся тетин живот и погрозила дядькам кулаком: — У-у, коты паршивые! Перестрелять вас мало!

Дядьки дружно захохотали. Они вообще делали все дружно: пили, ели, смеялись. Они были такие дружные, что иной раз после их отъезда мне казалось, что приезжали не много дядек, а один, здоровый, с огромными усищами, добродушный и шумный.

— «Русского»! — приказала Манефа. — Плясать хочу!

Отшвырнули стол в сторону, перевернулись и звякнули об пол граненые стаканы, зачернели на кухонном полу разводы пролитого спирта, но никто не обратил внимания на такую мелочь…

Захмелели бабы в тот вечер, напелись и наплясались вдоволь. И лишь Густенька была трезва. Она хлопала стакан за стаканом, каждый раз чокаясь с Левушкой, своим ухажером, который неизвестно когда пришел. Левушка тоже недавно приехал с фронта и в первый же день явился к Густеньке, и, видно, не прогнала его Густенька, потому что Левушка повадился ходить каждый вечер. Густенька беспрестанно курила, не пьянела, смотрела на пляшущих женщин трезвыми, расширенными глазами, а в лице — ни кровинки.

— Это по-нашему! По-гвардейски! — хвалил ее Левушка. — Это я понимаю! Это, можно сказать, зер гут!

На широкой Левушкиной груди звякали медали.

Два дня и две ночи гуляли усачи. Они перешли в мезонин, в две крохотные комнатушки, одну из которых занимала Манефа. Как ИТР, ей выделили отдельную, Манефа закончила автодорожный техникум. Она всю войну прошла шофером. Сменила шесть машин, всех их разметало по фронтовым дорогам, а Манефа уцелела. Два дня и две ночи стоял в нашем дворе «виллис». Мы залезали в кабину, попеременно садились за баранку и представляли, что мчимся по военным дорогам.

На третий день утром усачи сели в «виллис» и выехали за ворота. За рулем сидел Петюша-гармонист. На дороге он затормозил, и дядьки по очереди простились с Манефой. Они крепко трясли ей руку, целовали в губы и быстро отворачивались. Они по всем дорогам прошли вместе с Манефой и немало похоронили друзей на их обочинах. Они дали слово привезти Манефу домой на машине и слово свое сдержали. И теперь, прощаясь, они волновались.

— Вы знаете, какая у вас дочь? — приставал к Клавде капитан Самсонов. — Вы не знаете, какая у вас дочь. Она герой! Золотая она девушка. Вот кто! Мы за Машу… Эх! Что говорить…

Усачи снова уселись, и гармонист Петюша тронул «виллис».

Манефа стояла на дороге и махала пилоткой. Дядьки по грудь высовывались из машины и что-то кричали. «Виллис» мотало из стороны в сторону.

— Перевернутся, лешаки отчаянные, — сказала Тонюшка.

— Им не привыкать, — рассмеялась Манефа.

Она стояла на пороге, пока машина не скрылась за Катышовским угором.

Не вовремя уехали дядьки-усачи. На следующий день Петруха-объездной избил плеткой мою маму и Аннушку Харитонову. Женщины говорили, что если бы дядьки не уехали, несдобровать бы Петрухе. Они, фронтовики-то, отчаянные. А случилось так.

Известно, что самый голодный месяц года — июнь. В погребах к этому времени хоть шаром покати, ни морковки, ни картошечки, пусто, и в огороде сорвать нечего. Вот и повадились наши мамы ходить за город, в луга. На лугах рос щавель и большими островами цвела сладкая дикая трава, которую мы называли пучками. Из щавеля варили суп, а пучки ели сырыми, прежде очистив их от толстой кожуры. Рвать траву городским жителям почему-то не разрешалось. Охранял луга объездной Петруха, тот самый, что вместе с кладовщиком из Заготзерна «два раза подбросили — один раз поймали» белокурого кудрявого мальчика Кощея. Петруха ездил на черном жеребце, в седле сидел крепко, как казак, выезжал на какой-нибудь пригорок и, остановив коня, зорко оглядывал из-под руки зеленые дали. И когда замечал вдалеке белую косынку или цветной сарафан, мигом стервенел, пускал жеребца в галоп и мчался по густому разнотравью, держа на отлете витую длинную плеть. Чаще всего бабы, издалека заметив Петруху, бросали сорванную траву и выбегали на дорогу. Здесь они были в безопасности. Петруха хоть и знал, что именно эти бабы рвали траву и мяли луга, но тронуть не смел. Явных улик не было, да и стояли бабы на ничейной территории, на дороге. Правда, Петруха поднимал жеребца на дыбы, матерился, хлопал по земле плетью, но не трогал. А уж если бабы не успевали добежать, до дороги, тогда им приходилось туго. Со свистом рассекая воздух, опоясывала ременная плеть согнувшуюся в страхе женщину, и, по-разбойничьи гикнув, уносился Петруха в луга.

Замешкались моя мама и Аннушка, не сразу увидели объездного, их, хотя, побросав пучки, бежали они к дороге, догнала Петрухина плеть.

— Вот ведь гад-разгад, — ругалась на кухне Аннушка, рассматривая на спине моей мамы красную вспухшую полосу. — Неужто и у меня такая?

— Как бы не побольше, — смеясь и плача, ответила мать.

Быть может, история эта так бы и прошла незаметно, как проходили ей подобные, но на кухню, веселая и все еще чуточку хмельная, зашла Манефа. Она глянула на мамину спину и удивленно спросила:

— Кто?

И женщины рассказали ей, как они отправились в луга за пучками, как около самой дороги настиг их Петруха, преградил жеребцом путь, а потом они уж ничего и не видели, только услыхали, как свистнула плеть. Раз и другой…

— Где он живет? — хрипло спросила Манефа, страшно поглядев на женщин.

— А я и не знаю, — пролепетала Аннушка.

— Ладно, Манефа. Не расстраивайся. Чего уж там… Дурак и есть дурак, — сказала мама. — Он ведь тоже дело выполняет.

— Где? — шепотом повторила Манефа, и все увидели, как задергалось у нее левое веко и красными нервными пятнами пошло лицо.

— Я знаю, — сказал я. — На Заовражской!

— И мы знаем! — закричали «папанинцы».

— Идемте, — сказала Манефа и вышла из кухни.

Мы привели Манефу к дому Петрухи. Во дворе стоял черный жеребец и грыз удила. Ременная плеть была воткнута под седло. Манефа вырвала плеть и зашла в дом. Мы тоже поднялись на крыльцо. Еще по дороге по приказу Кути мы набрали камней и в случае чего были готовы защитить Манефу.

Петруха сидел за столом и хлебал суп деревянной ложкой. С крыльца, в распахнутое окно, мы видели и слышали, как зашла в комнату Манефа и приказала:

— А ну встань, гад!

Петруха не торопясь положил ложку на стол.

— Ты что за начальство? — спросил он.

— Встань!

Манефа подняла плеть. Петруха изменился в лице и медленно начал подниматься.

— Ты что? — забормотал он. — Я человек государственный. Не имеешь права. Живо схлопочешь…

Он не договорил. Свистнула плеть, и, вскрикнув, Петруха схватился за лицо. Манефа ударила его еще несколько раз, переломила черенок плетки и швырнула в объездного.

— Еще раз кого тронешь — убью, — тяжело дыша, сказала Манефа.

Петруха держался за глаз и тонко выл.

— Гла-аз! Глаз выстегнула-а-а!

— Проморгается, — усмехнулась Манефа. — На фронте я бы тебя без суда и следствия шлепнула.

Женщины, узнав от нас, как расправилась Манефа с объездным, боялись, что придут и заберут Манефу. Особенно переживала Клавдя.

— У него, у Петрухи-то, — говорила она, — кругом знакомства. Что в милиции, что в райпотребсоюзе. Он хоть кого подговорит, ублажит. Ой, Манефка, Манефка… И что наделала, отчаянная головушка… Вот он, фронт-от, до чего довел девку. Ведь дрожмя дрожит. Такая нервная стала.

Однако зря боялись женщины: никто не пришел и не забрал Манефу. А Петруха с тех пор стал посмирнее. Он хотя и грозился, и матерился, и жеребца поднимал на дыбы, но больше никто не слыхал, чтобы он ударил кого-нибудь плетью. Глаз ему Манефа не выстегнула, но на лице долго, почти до самого конца лета, краснел рубец.

Директор

Давно примелькались нам выгоревшие гимнастерки фронтовиков, ордена и медали, а от сержанта Юры, тети Лидиного жениха, не было ни слуху ни духу. Наставал конец июня.

Тетя Лида, похудевшая и бледная, молча сидела у окна и шила распашонки. Ночами она плакала. На комоде, рядом с портретом отца, стояла Юрина фотография. Толстомордый приветливый юноша добродушно улыбался, пилотка у него была сдвинута на правый висок, на левом кучерявился густой чуб. В глазах у него покоились доброта и достоинство. На груди были медали и один орден. Мне нравился Юра. Я ждал его приезда и очень боялся, как бы не пришла на него похоронка. Странно, но и после Победы приходили в слободку похоронные.

Юра не приехал. Он прислал письмецо-треугольник, после прочтения которого тетя Лида удивленно и сухо сказала:

— Какой подлец!

Бабушка заплакала. Мама заплакала. Наташка, глядя на них, тоже заплакала. И лишь сержант Юра добродушно улыбался с фотографии. Я подошел к комоду и довернул фотографию обратной стороной. Мать хлопнула меня по руке, а тетя Лида разорвала фотографию и выбросила обрывки в поганое ведро.

Ночью тете сделалось плохо. Мать работала в ночную смену. Бабушка заметалась около тети, беспрестанно молясь и что-то шепча. Тетя скрипела зубами и громко стонала.

— Хватай ее, Серьга, за руки, да поведем, — приказала бабушка.

Мы подхватили тетю под руки и повели на улицу. Тетя часто останавливалась и так сильно сжимала мне плечо, что я чуть не орал от боли. По пути нам встретился военный в форме капитана.

— Помоги, солдатик, — попросила бабушка.

Капитан поставил чемодан на землю.

— Лида! — приглядевшись, вскрикнул капитан и торопливо подхватил тетю. — Значит, жива. А мне писали…

— Всякое было… — сморщившись, ответила тетя.

— А ты не Сережа ли Муравьев? — спросил капитан, повернувшись ко мне. — Ишь ты… Вот что, Сережа. Поставь-ка чемоданчик около моей двери. Идем, Лида. Это ж отлично! Мужика давайте! Мужика! Без мужиков теперь туговато.

Чемодан был легкий. Я занес его на кухню и стал думать, к какой двери поставить. По всему выходило, что поставить его надо к двери директора Виктора Николаевича, — на всех других мужчин пришли похоронки. Я так и сделал, хотя и не был твердо уверен, что это он нам повстречался. Я и Кутя вообще не были уверены, что директор вернется в наш дом. Он, думали мы, уехал к своей жене Ии и теперь каждый день лупит «Отелло».

Но утром я узнал, что встретился нам именно Виктор Николаевич. Через несколько дней его снова назначили директором завода. Завод был маленький, всего три грязных цеха. До войны он выпускал карбасы и баржи, а во время войны — снаряды. На заводе, по словам матери, «все с ума посходили от радости», увидев Виктора Николаевича живым и здоровым. Особенно обрадовались женщины: они прямо-таки зацеловали директора.

— Еще бы! Такой жених! — сказала бабушка. — И грамотной, и видной. Все при ем.

— Ну, мама, — рассмеялась моя мать.

— Не правда, что ль? Свистнет — любая прибежит. И человек хороший. До самого роддома Лидку довел. Да все с прибаутками, с шуточками. Лидка и то смеялась. С врачихой поговорил. Все устроил честь честью. Куда бы я без него? Дай ему бог здоровья! И ведь что интересно! Сразу узнал Лидку-то! Откуда?

— Они были знакомы еще до войны, — уклончиво ответила мать и прекратила разговор.

В первый вечер после приезда Виктор Николаевич сидел на скамейке рядом с Густенькой, курил, слушал, как женщины рассказывали ему об Ии и об «Отелло». Курил он одну папиросу за другой. Женщины рассказывали спокойно, не перебивая друг друга, а он грустно улыбался.

— Зойка, — позвал он, когда женщины умолкли.

— Я, — смирненько откликнулась Шушера и выступила вперед.

— Корытом его, значит?

— Ага.

— А если б зашибла?

— Туда ему и дорога! — осмелела Шушера.

Женщины рассмеялись.

— Спасибо за разговор, — поблагодарил Виктор Николаевич и поднялся.

Все начали расходиться по своим комнатам. Было поздно. С криками, полезли на печь «папанинцы».

— Это что такое? — удивился директор. — Куда? А ну живо в комнату!

Маленькая Анютка испугалась и заплакала, а шустрый Вовка деловито объяснил:

— Мы здесь спим.

— Здесь теплее!

— Дома клопы кусаются!

— И мамка рано будит! — закричали «папанинцы».

— Вы и зимой здесь спите?

— Здесь!

— Зимой холодно, — опять объяснил Вовка, — так мы друг о дружку тремся.

Виктор Николаевич торопливо закурил, помолчал немного, помедлил, потом широко распахнул двери своей комнаты:

— Заходите! — приказал он.

«Папанинцы» стушевались и начали прятаться друг за друга.

— Смелее, смелее! Давай, Зойка! Ты ведь самая храбрая.

На следующий день «папанинцы» и Аннушка переселились в директорскую комнату, самую большую в общежитии, двадцать семь квадратных метров, с двумя широкими окнами, выходившими на улицу. Директор перешел в Аннушкину. Вначале он засыпал комнату белым порошком, от которого сильно пахло, распахнул настежь окна и опрыскал стены какой-то жидкостью.

— Клопов выгоняет, — пояснил Кутя.

Виктор Николаевич взял из своей комнаты лишь самое необходимое — кровать, стул, книги, а все остальное оставил «папанинцам». Аннушка была рада. Свою старую мебель она свалила на кухонную печь, которая быстро, за какой-нибудь месяц, приобрела нежилой, неуютный вид.

Женщины нашего дома были уверены, что Виктор Николаевич недолго проходит в бобылях: окрутит его какая-нибудь молодица. Много их было в городке, и вдов и девушек. И частенько, собравшись на кухне, женщины обсуждали, кого он выберет в жены. Большинство склонялись в пользу Манефы Барабановой. Она стала работать начальником заводского гаража и возвращалась домой почти всегда с директором. В подчинении у Манефы был один-единственный шофер, старый кашлюн и табачник дядя Степан. Он поначалу не признавал Манефу за начальство. Он так прямо и заявил нам, мальчишкам: «Я Манефу игнорирую». Однако Манефа быстро укротила дядю Степу. Не знаю уж, что она ему сделала, но однажды, выпивши, дядя Степа пришел на кухню и долго жаловался на свое начальство. Манефа приходила из гаража вся пропахшая смазочным маслом и бензином. Она все дни напролет лежала под машинами и крутила заржавевшие гайки. Через несколько дней в городке появилась еще одна заводская машина. Шофером на нее устроился Левушка, Густенькин ухажер.

Видимо, и сама Манефа Барабанова была уверена, что директор женится на ней, потому что она вечно была веселая, а при встрече с Виктором Николаевичем ее смелые шальные глаза делались спокойными и ласковыми. А Виктор Николаевич с раннего утра до позднего вечера работал, приходил домой молчаливый, озабоченный, гладил нас по головам, курил и скрывался в своей комнате до утра.

Тетя Лида родила мальчика и назвала его Юрой. Бабушка поругалась немного, но, после того как посмотрела на Юру через окно роддома, махнула рукой.

— Юрей, так Юрей, — сказала она. — Русское имя. Не Адольф какой-нибудь. Шибко хорошенький мальчик. На него, дьявола, похож. На сержанта. В воскресенье выпишут Лидку-то.

В воскресное утро в нашу комнату постучали. Я лежал на кровати.

— Сережа дома? — услышал я голос Виктора Николаевича.

— Сережа! — крикнула мать.

Она могла бы и не кричать. Я мигом вскочил. Виктор Николаевич поманил меня на кухню.

— Васильки знаешь где растут?

— Знаю.

— Едем.

— На велосипеде?

Я даже охрип от волнения.

И мы поехали на велосипеде к деревне Сметанино, где на овсяных полях близ Рязанихи качалось голубое море васильков. Мы нарвали огромную охапку, а по пути в маленьком заросшем озерце нашли несколько прохладных лилий. Дома мы связали васильки в букеты и в каждый воткнули лилию. Очень здорово получилось. Голубые-голубые васильки, а в середине белая-белая лилия.

Встречали тетю Лиду вся наша семья и Виктор Николаевич. Тетя была бледная, спокойная и очень красивая. Маленький Юрка лежал тихо. Он спал. Вначале его несла бабушка, потом мама, но большую часть пути тащил Юрку Виктор Николаевич. Тетя несла цветы.

На кухне собрались женщины. Настроение у них было приподнятое. Некоторые даже принарядились. Юрку гулькали, трепали по щечкам, но он так и не проснулся.

— Ишь ты какой байбак, — удивилась Аннушка.

— Ну и слава богу, — сказала Тонюшка. — Ну и хорошо. Дети, оно всегда хорошо. Без детей худо.

Каждая из женщин считала своим долгом подержать Юрку на руках.

— Кило четыре, поди, потянет?

— Как бы не поболе… Тяжеленек…

— Сколько, Лида?

— Четыре сто.

— Здо-оров…

— Хороший парень, — хвалили женщины Юрку.

Тетя отобрала Юрку от женщин и пошла в комнату.

— Минуточку! — воскликнул Виктор Николаевич, метнулся в свою комнату и вынес оттуда детскую деревянную кроватку. — От рабочих завода, — почему-то смутившись, пояснил он, — Пожалуйста.

Женщины переглянулись, Манефа вдруг жарко покраснела, повернулась и быстро побежала по лестнице в мезонин, только каблуки забрякали.

Иногда Виктор Николаевич рассказывал нам «сказки».

— Сломаем мы скоро нашу кухню, мужики, — говорил он. — И дом сломаем. Построим новый, двухэтажный, с отдельными квартирами.

Нам не верилось. Как же без кухни?

— А стирать где будут? — спросил Кутя.

— В каждой квартире будет своя кухня.

— Такого не бывает, — заявили мы.

— И туалет будет не на улице, а в квартире. С белыми унитазами.

— Как в горсовете! — догадался Рудя.

Он бывал в горсовете.

— Лучше. Проведем водопровод. Захотел напиться, отвернул кран — и пей сколько влезет.

Директор обещал подарить нам маленький настоящий пароход, две лодки и построить домик на берегу реки, который будет называться яхт-клубом. Мы будем учиться в этом домике строить корабли. Нам выдадут форменки с голубыми матросскими воротниками и фуражки с кокардами.

— Когда это будет? — спрашивали мы.

— Скоро. Мне нужны кораблестроители. Будем строить не баржи и баркасы, а большие белые пароходы.

— Во, заливает, — говорили мы после ухода директора и смеялись.

…Только зря мы смеялись. Через несколько лет снесли наш дом и выстроили новый, двухэтажный, с отдельными туалетами и отдельными кухнями. А пароход нам подарили еще раньше. Правда, он был не такой сказочный, каким рисовался в нашем воображении, но все-таки это был настоящий речной пароходик, с черной трубой, похожей на самоварную, с колесами, с гордым: названием «Орлец». И форменки нам выдали, и фуражки с кокардами, научили нас водить маленький «Орлец», и уходили мы на нем в разные реки: в Северную Двину, Юг, Вычегду. Когда мы шли принимать пароход — Рудя, Юрка Кутя, «папанинцы», все мальчишки и девчонки из нашего дома, — увязались за нами и братцы Лаврушкины. Незаметно от Виктора Николаевича, шагавшего впереди, мы кидали в братцев комьями сухой глины, но они все равно не отставали, плелись и плелись следом до самой реки. И вот собрались мы на палубе, глядели, как Виктор Николаевич поднимает на мачту красный флаг, а братцы Лаврушкины понуро стояли на глинистом высоким берегу. А когда раздалась, команда «отдать концы», братцы, не вынесли, заревели в три голоса, вмиг перекрыв тонкий гудок нашего пароходика. Увидел их Виктор Николаевич и крикнул: «Живо на пароход!» Братцы кубарем скатились вниз…

Но все это — пароходик «Орлец», форменки, фуражки с кокардами и новый двухэтажный дом с отдельными кухнями — пришло к нам несколько позже, не в тот сорок пятый год. А пока мы слушали на кухне директорские «сказки», не верили им и смеялись.

«Фонарики»

Не на шутку запохаживал шофер Левушка к Густеньке Дроздовой. Не на шутку… Он привез ей две машины березовых пиленых дров, расколол, сложил в поленницу под тополями и ни копеечки не взял.

— С ума мужики посходили, — сказала бабушка, гладя на вспотевшего Левушку. — Директор к Лидке метит, а этот лешак долговязый за Густенькой ухлястывает. Решились ума на войне-то. Ей-богу, решились. С детками берут, а кругом что не баба, то красавица.

Левушка работал азартно. Широко расставив ноги, он высоко заносил топор над головой и опускал с такой силой, что даже корявые могучие чурбаки разлетались с одного удара.

— Как орехи колет, — сказала бабушка.

Левушка разделся до пояса, сбросил гимнастерку на поленья, подошел к колодцу и окатился водой.

— Ого-го-го! — весело заорал он и подмигнул Руде, стоявшему неподалеку. — Зер гут!

Рудя отвернулся. Ему не нравился Левушка. И мне он тоже не нравился. И бабушке. А всем остальным он очень нравился. Он был красивый мужчина. У него были большие серые глаза и густые черные волосы. Роста он был такого, что когда заходил в дом, то наклонялся, чтобы не удариться о притолоку. Притолока была высокая. Виктор Николаевич, человек тоже не маленький, входил не сгибаясь.

Я даже не могу объяснить точно, почему мне не нравился Левушка. Он так же, как и директор, ходил с нами на речку купаться и поочередно бросал нас в воду. Бросал он далеко, намного дальше, чем директор, но я не любил, когда он меня бросал. И не потому, что он швырнул меня однажды с баржи так, что я отбил себе живот, грудь, голову и еле выплыл, — Виктор Николаевич тоже иногда неудачно бросал, — а потому, что, выплыв, я услышал его смех.

— Плыви! Плыви! — кричал он. — Зер гут!

Виктор Николаевич при неудачном броске никогда не смеялся, заметно переживал и несколько раз спрашивал: «Больно?»

Левушка часто говорил нам:

— Мужчинами будьте. Поняли? Жить надо без всяких там штучек-дрючек. Ясно? Трудно — терпи! Бьют — защищайся! Пощады не проси! Слабых не любят. Слабых бьют. Понял? Вот ты, к примеру, — обратился он ко мне, — выплыл. Не закричал маму. Молодец! Хвалю!

Иногда он говорил непонятно:

— На свете так: кто успел — тот и съел. Хочешь жить — умей вертеться. Ясно? — Мы молча кивали головами. — Зер гут!

О войне Левушка не рассказывал.

— Вот война! — стукал он себя по груди, где двумя рядами висели ордена и медали. — И вот война. — Левушка поднимал гимнастерку и тыкал прокуренным пальцем в длинный белый шрам под сердцем. — Двух ребер как не бывало! Около самого сердца прошла, зараза. О войне вам знать не положено. Всякому овощу свое время.

Я спрашивал Рудю:

— Нравится тебе Левушка?..

— Не нравится, — вздыхал Рудя. — Он скоро будет моим папкой. У него старая любовь. Он любил мою мамку, а папка взял да и женился на ней. Он говорит: «Люблю твою мамку, а тебя, — говорит, — воспитаю по-своему. Спартанцем будешь».

— Ке-ем?

— Спартанцем.

— Что такое?

И Рудя толково объяснял мне про древнегреческое государство Спарту и о том, как воспитывали там молодых воинов. Особенно поразила меня история о том, как один мальчик-спартанец украл лисенка и спрятал у себя под плащом. Лисенок распорол ему зубами живот, но, не желая себя выдать, мальчик ни разу не крикнул. Он так и умер, не крикнув, не сказав ни слова.

— Ты-то откуда знаешь? — спросил я.

— Левушка рассказывал.

— Я бы закричал.

— Я бы тоже, — сказал Рудя. — И вообще, зачем красть лисенка?

— Правильно, — поддержал я. — Пусть бы бегал в своем лесу.

Да. Густенька тоже не на шутку увлеклась Левушкой. Она даже бросила курить.

— Не уважаю, — при всех говорил Левушка. — Не уважаю курящих женщин. Мужчины — одно дело. А женщина… Не уважаю.

Густенька не только бросила курить, она начала подкрашивать губы и завивать волосы. Она очень помолодела. Раньше, до приезда Левушки, редко кто слышал от нее доброе слово, а теперь соседки то и дело тормошили ее.

— Густя, не будет ли у тебя какого лекарства? Голова что-то разрывается.

— Августина Сидоровна, Вовка мой что-то кашляет. Не взглянешь ли?

И, побросав все свои дела, Густенька шла к больному Вовке, ставила ему банки да еще и шутила:

— Терпи казак — атаманом будешь!

Изменилась Густенька, повеселела, и, быть может, вышла бы она замуж за Левушку, но произошел случай, на первый взгляд незначительный, но после которого Густенька прервала всяческие отношения с Левушкой.

В начале августа в тополях появился филин. Первым увидел его Рудя. Насмерть перепуганный, прибежал он на кухню.

— Т-там, — заикаясь, произнес он и ткнул в темное окно.

И столько неподдельного страху было на его бледном лице и в расширенных глазах, что «папанинец» Вовка, тоже заикаясь, спросил:

— К-кто?

— Н-не знаю.

Маленькая Анютка с ревом побежала домой.

— Объясни толком, — потребовал Кутя.

Рудя опасливо подошел к окну:

— Отсюда не видать. На тополях сидит.

— Кто?

— Говорю — не знаю! Вышел, смотрю — светится. Думаю, что такое? Взял камень и бросил. А оно ка-ак закричит! Ка-ак захлопает!

— Идем, — решительно объявил Кутя.

Мы вышли на улицу. Был темный тихий вечер. Где-то скулила собака. Тополя, днем радостные и такие знакомые, сейчас казались таинственными и мрачными. Мы шли молча. Под ногами шуршала трава. Кутя остановился и спросил:

— Где?

— Во-он.

В стороне, куда указал Рудя, на старом тополе, в кромешной темноте спутанных ветвей, светились два желтых неподвижных глаза. Мы замерли и затаили дыхание.

— Айда поближе, — шепнул Кутя, ощупывая землю в поисках камня.

Внезапно тишину разорвал утробный и страшный звук. Рудя шарахнулся в сторону и свалил наклонившегося Кутю в борозду. Вовка завизжал и опрометью бросился к дому. Кутя барахтался в борозде и никак не мог подняться: ему мешал совершенно обезумевший от страха Рудя. Я, не помня, каким образом обогнав «папанинца» Вовку, первым ворвался на кухню. Следом за мной, толкая друг друга, ввалились и остальные. Все тяжело дышали.

— Ш-што я говорил? — сказал Рудя. — А вы… вы не верили.

Позвали Виктора Николаевича. Он вышел в тополя, посмотрел на желтые светящиеся пятна и рассмеялся.

— Филин, — сказал он.

Филин заухал, но нам не было страшно. Мы забыли свой страх и уже смеялись над Рудей и над собой.

— Как фонарики, — сказал кто-то.

Днем филин исчезал, а ночью обязательно появлялся всегда на одном месте, в густых ветвях старого тополя. Мы привыкли к филину, к его уханьям, к злобному шипенью и частым пощелкиваньям. Мы выходили в тополя, подолгу смотрели на немигающие «фонарики», и нам начинало казаться, что мы находимся в каком-то диковинном краю, в какой-то сказке, где тишина, темнота, шелест листьев, два желтых манящих глаза и гулкое, страшное, как в сказке, уханье филина.

— Страшно? Правда? — спрашивали мы друг у друга.

— Ага. Страшно…

Но нам давно не было страшно. Мы выдумывали страх. Какая же сказка без страха? И мы рассказывали взрослым, как темно и тихо в тополях, как одиноко и глухо ухает филин, как горят его глаза в черных корявых ветвях и как нам страшно стоять на прохладной сырой траве поздним вечером.

— Ох и отчаянные ребята… — хвалили нас взрослые.

Левушка грозился:

— Убью я филина. Не бойтесь, ребята. Убью я его.

— Да они и не боятся, — возразил как-то Левушке директор. — Не боитесь, мужики?

Мы переглянулись.

— Боимся, — смеясь, сказал Кутя.

— Боимся, — подтвердили мы.

— Просто безобразие! — возмущался Левушка.

Виктор Николаевич погрозил нам пальцем. В один из вечеров Левушка пришел на кухню с ружьем.

— Где ваш филин? — весело спросил он.

Мы повели его в тополя. «Фонарики» горели.

— Ишь ты, черт, — пробормотал Левушка, прицелился и выстрелил.

Бух! И пропали «фонарики». Зашуршало что-то в вышине и мягко шмякнулось на землю. Левушка зашагал в темноту, повозился немного и вернулся, волоча за собой большую головастую птицу.

— Айда на кухню! — скомандовал он.

— А где фонарики? — спросила маленькая Анютка Харитонова.

Левушка захохотал.

— Пошли, пошли, — повторил он.

На кухне Левушка развернул филина. Из груди птицы капала кровь. Глаза потухли. Голова свалилась набок.

— Здоровый, чертило, — произнес Левушка. — С первого выстрела! По-снайперски! Ну, ребята, некому вас больше пугать.

Левушкины руки были в густой красной крови. Он то и дело вытирал их о перья филина. Посмотреть птицу вышли все. Некоторые удивлялись, другие боязливо вскрикивали, когда Левушка встряхивал филина, а бабушка сказала:

— Пошто живую душу загубил? Нехристь.

Левушка развернул птицу, взявшись за кончики крыльев, и начал пугать наиболее боязливых женщин. Вдруг я почувствовал, как Рудя, стоявший рядом, больно вцепился в мою руку. Он не отводил глаз от капелек крови, равномерно падавших на пол, и начал медленно белеть. Мне сразу же вспомнился тот зимний день, когда братцы Лаврушкины плясали под окнами и кричали: «Рудольф-Адольф».

— Сынок, — позвала сына Густенька.

Рудя подбежал к матери и ткнулся ей в колени.

— Не хочу! Мамочка… Милая… Не надо! Не хочу! — прерывисто и громко зашептал он.

Рита тоже прижалась к матери. Густенька обняла их и повела домой. Левушка все еще «пугал».

— Размахался, — пренебрежительно сказала Клавдя Барабанова. — Снайпер…

— Хочешь как лучше, а выходит наоборот, — проговорил Левушка и швырнул филина к печке. — А вы чего глаза вылупили?! «Боимся… Страшно…» — припомнил он. — Тьфу! Связался. Филин. Тоже мне птица. Чего?! Ну? А на фронте как?! Там люди как эти самые… филины! И ничего. Ну? Чего вылупились?

Мы молчали. Мы ненавидели Левушку.

Утром следующего дня Густенька ходила по комнатам и занимала деньги, а вечером, постаревшая и хмурая, она сидела на скамейке и курила.

— Опять задымила, — ворчали бабы.

Явился улыбающийся, свежий, красивый Левушка и, как ни в чем не бывало, весело и укоризненно сказал:

— Это что такое? Снова куришь? А ну брось!

Густенька глубоко затянулась, швырнула окурок и, вытащив из кармана деньги, сунула их в руки оторопевшему Левушке.

— Возьми. Спасибо за дрова. Здесь и за работу, — сказала Густенька. — И… зер гут!

Левушка было заартачился, побагровел, выпятил грудь, но Густенька строго прикрикнула:

— Бери, говорю! А не возьмешь — в глотку запихну!

Левушка взял деньги и опустился на скамейку. Густенька ушла в комнату. Лязгнул в замочной скважине ключ, повернутый два раза. Левушка, низко склонив голову, сидел долго, потом встал, одернул гимнастерку и размашисто зашагал на улицу, рванув и с силой трахнув дверью. Больше он в нашем доме не появлялся. О филине тоже редко вспоминали, только маленькая Анютка не раз спрашивала, когда мы выходили вечерами в тополя: «А где фонарики?»

Глава пятая

Палые листья

С тополей падали листья. Они день и ночь кружились в воздухе, бесшумно застилая крыши, пустые беспризорные грядки и поникшую холодную траву. Снова подкатывала осень, снова жгли картофельную ботву в огородах, и слабые отблески затухающих костров снова дрожали в стеклах наших окон. Я начал ходить в школу.

Теперь мне реже приходилось бывать на кухне, надо было учиться читать и писать. Да и нечего стало там делать. Юрка Кутя тоже учился, «папанинцы», с тех пор как перешли в директорскую комнату, редко выбегали на кухню. Им и дома было раздольно. А Рудя и Рита не были приучены играть на кухне.

В один из сентябрьских дней приехал из Херсона Михаил Ильич Харитонов. Я был в школе и не видел, как он заявился.

— Да ведь как? — ответила на мой вопрос бабушка. — Обыкновенно. Пришел, поздравствовался и глаз не кажет. Чует свою вину. Рожу скосил в сторону, спрашивает: «Моя-то дома?» А где же ей быть? «Дома», — отвечаем. Ну, поперся он в комнату. Мы ему: «Там, мол, директор живет». — «Как директор? Какой директор?» И с лица побелел. Объяснили мы ему по-человечески. Не знаю, как уж приняла его Аннушка, только вижу — в магазин побежала. И шубейку забыла застегнуть. И то сказать. Радость-то…

Никто не видел, как приняла своего мужа Аннушка, но вечером он, вымытый, захмелевший, с багровым лицом, сидел на скамейке, курил и весело рассказывал о том, как крепко провела его Клеопатра Алексеевна. Она вышла замуж за полковника Петренко, а его, Михаила Харитонова, по ходатайству того же самого Петренко, поперли из армии за малограмотность.

— Вот те и дружок. Самолучший, — смеялись женщины.

Михаил Ильич был в военной форме, но без погон и орденов. На его коленях лепились «папанинцы», и он гладил их большими, тоже багровыми, ручищами.

Все живые вернулись в наш дом: тетя Лида, Манефа, Виктор Николаевич, Михаил Ильич.

Димка и Валька Барабан сообщили, что они поступили в суворовское училище и обещали скоро приехать на побывку.

Мой папка, папка Руди и Риты, папка Юрки Кути и Петр Семенович Барабанов не вернулись. Они упали, прошитые раскаленными немецкими пулями, где-то далеко-далеко, — один в болотах под Новгородом, второй под Варшавой, третий в пункте Н., — упали на родную землю, упали и уже не встали. Иногда мне думалось, что не сразу умер мой папка. Он был такой большой и сильный! Что ему какая-то малюсенькая свинцовая пулька? Нет. Он встал. А они, пьяные, с засученными рукавами, стреляли и стреляли в него, и уже не одна, а тысячи свинцовых смертей прошили моего папку, но он не падал, как тот рабочий из кинофильма «Арсенал», он лупил их из автомата и взрывал гранатами. А когда кончились патроны и гранаты у моего папки, он швырнул автомат в сторону, рванул гимнастерку на груди и шагнул им навстречу. И лишь тогда они убили моего папку. И Рудин папка погиб так же, и папка Юрки Кути, и Петр Семенович Барабанов. И ничего, что Петр Семенович был малорослый, худенький и лысый, ничего. Рассказывал нам Лаврушкин-старший, ефрейтор, что во время боя «сам не знаешь, откуда сила берется». Лаврушкин тоже маленький и худенький, а «взял, — рассказывает, — одного гада за горло и придушил как собаку. Не пикнул». Они все там так погибали. Иначе не могло и быть. Как же могло быть иначе, если против них неслись «тигры», самоходные «фердинанды», и бежали они, немцы, вооруженные до зубов, «а у наших, — рассказывал Лаврушкин, — через одного, а то и через двух — трехлинейки».

— Так оно и было! — горячился на кухне пьяненький Лаврушкин. — Ей-богу, не вру! Бежишь. Глядь — у них сковырнулся. Тут уж не зевай. Хватай его автомат и поливай, покуда самый азарт. Нахрапом брали да нахальством. На «ура». А уж ложилось наших… Лучше не вспоминать.

— А как же «тигры»? — спрашивали мы.

— Мы их бутылками поджигали. У нас бутылки были с горючкой. Ахнешь — он и закрутится, и закрутится. А из него экипаж кувырком, кувырком… Мы их тут, голубков, и прижимали.

Складно рассказывал про войну Лаврушкин, не врал. Было все это. И бутылки с горючкой, и на «ура», и «ложилось наших… Лучше не вспоминать». И Виктор Николаевич говорил: «Было, мужики, было». В одном слукавил Лаврушкин. Не было в начале войны у немцев «тигров». Не взяли бы их «стекляшки-горючки».

— А чем же мы их били? — спрашивали мы директора.

— Били мы их, мужики, из орудий образца военных годов. Ваши мамы делали эти орудия, ваши братья.

Мне вдруг припомнилось, как в один из весенних горьких дней прибежала домой моя мама. Прибежала, а руки в кровище, кожа клочьями висит: таскала в трюм баржи ящики со снарядами и ободрала. Полежала она немного, поплакала, а потом встала, сполоснула опухшие руки студеной водицей и пошла в ночную смену. Лучше не вспоминать…

Вернулись в наш дом те, кому выпало счастье жить. Некого стало ждать. Не верилось, что некого. Нет-нет да и бегали вдовы на пристань к пароходу. И Клавдя бегала, и Густенька, и Тонюшка, и мама. Бесполезно бегали. Даже чужие солдатики не приезжали, редко кто сходил на берег. Кому выпало счастье — тот вернулся.

И перестали бегать на пристань наши мамы, терять время. А времени ох как не хватало! Надо было кормить и одевать нас. Надо было жить.

А жизнь в нашем доме шла своим чередом. Однажды, засыпая, я услышал голоса.

— Смотри, девка, тебе жить-то. Не мне. Сама думай, — поучала бабушка.

— Говорит, что любит.

— А робенок?

— Ребенок не виноват.

— Каково ему чужого-то воспитывать…

— А каково Юрке без отца?

— Сказала… Какой же он отец?

— Для Юрки он будет отцом.

— А народ?

— Что народ? Какое мне дело до народа?

— Народу рот не заткнешь. Вырастет, и скажут.

— Вырастет — поймет.

— Конешно, легче бы тебе было. Бьешься как рыба об лед.

— Мы до войны с ним гуляли. Да как-то не вышло… Завлекла его Ийка. Артистка.

— Да разве я против? Сама решай. Манефа-то как же?

— Что ты меня спрашиваешь?

— Хорошая девка Манефа-то. Шибко она по нем сохнет.

— Многие по нем сохнут.

— Ну, Лидка… И не знаю уж… Баб-то ноне незамужних пропасть. Без робят. А он к тебе.

— Любит.

— Они, мужики-то, теперь вроде как петухи посередь куриц. Любую бери! А он к тебе.

Тетя Лида тихонько и довольно рассмеялась.

— Коли решили, так лучше побыстрей дело сладить, — продолжала бабушка. — И для тебя, и для Юрки лучше. Да и для директора тоже. Без бабы какое житье? Ни постирать, ни убрать. Бобыль и есть бобыль. О чем говорить…

И тетя вскоре перешла жить к Виктору Николаевичу. Свадьба была веселая. Плакала одна Манефа Барабанова. Обхватив тополь, в одном легком платьице, она стояла на ветру и все время повторяла: «Боже мой… Боже мой…» Вышли женщины и начали ее успокаивать.

— Что сделаешь, Маша, — говорили они. — Ничего не сделаешь. Не судьба, видать…

— Боже мой… Боже мой… — жаловалась Манефа.

Виктор Николаевич и тетя незаметно покинули свадьбу. Обнявшись, они шли по темной улице, усыпанной палыми листьями. Спрятавшись за большой тополь, я смотрел им вслед. Дул ветер. В воздухе кружились листья.

Утро

…Битва кончилась. На поле вповалку лежали русские воины и немецкие псы-рыцари. Всюду, насколько хватало глаз, валялись переломанные копья, расколотые щиты, брошенные кинжалы, мечи, стрелы. В оврагах белел туман. По полю неслышно брели два коня. На одном из них, высоком и стройном, одетый в боевые доспехи и шлем, сидел Александр Невский, на другом — я. Глубоко задумавшись, уронив голову на грудь, ехал князь, то и дело задерживая взор на светлых мертвых лицах своих дружинников. И я тоже, тяжело горюя, смотрел на бойцов. Тускло светились на воинах разорванные во многих местах кольчуги.

Князь остановил коня. Посреди множества там и сям разбросанных немецких псов-рыцарей лежал воин. Он был одет в солдатскую гимнастерку и кирзовые сапоги. На его груди лежала пилотка с яркой пятиконечной звездой. Он лежал на сырой земле, широко раскинув руки, лицом к небу, и даже в смерти был прекрасен. Лицо у него было загорелое, спокойное, усталое, как после работы. Спутанные темные волосы падали ему на чистый высокий лоб. Александр Невский сошел с коня, снял с головы шлем и низко склонился над воином.

«Кто он?» — спросил князь.

«Мой папа», — ответил я.

«Великая слава тебе, храбрый воин», — сказал князь, поднимаясь в седло.

Я смотрел на папу, на его лицо, такое знакомое, родное, на его работящие широкие руки, на седую прядь, на густые сросшиеся брови, смотрел, и вдруг мне показалось, что папа улыбнулся…

«Папа-а-а!» — громко, что есть силы, закричал я…

Беспокойно вскинулась мать, подбежала, наклонилась надо мной.

— Что, сынок?

Я не ответил. Перед моими глазами все еще стояли огромное поле, князь Александр Невский и папа, лежащий на земле среди поверженных рыцарей.

— Спи, — сказала мама и отошла.

Мало-помалу я пришел в себя. Глаза привыкли к темноте, и передо мной возникла старая-престарая картина: тяжелый комод с разбитой вазой, портрет отца, большое зеркало, темный фикус и край окна, через которое проникал в комнату бледный робкий свет.

Вчера мне и Куте повезло. Нам удалось два раза подряд посмотреть удивительный кинофильм «Александр Невский». Первый раз мы посмотрели за деньги, а второй — бесплатно. Когда Александр Невский начал говорить свои знаменитые слова о том, что кто на Русь с мечом придет — от меча и погибнет, Кутя толкнул меня в бок, и, не сговариваясь, мы юркнули под стулья. Билетерша тетя Поля каким-то образом не заметила нас. Обычно она ходила между рядами и заглядывала под стулья, а в этот раз нам повезло. Тетя Поля прошла мимо, не заглянула.

И вот, когда застучали крышки сидений, когда зал наполнился говором и суетой, когда медленно угас свет, а тетя Поля присела около портьер и словно растворилась в темноте, когда тишина взорвалась чарующей торжественной музыкой, мы появились на первом ряду и спокойненько, культурно просмотрели фильм еще разок.

Мы хотели остаться и на третий сеанс, затаились, притихли, уткнувшись носами в пол, но провести на этот раз тетю Полю не удалось.

— Хорошего помаленьку, — сказала тетя Поля и выгнала нас из зала.

Я долго лежал в кровати. Спала мама, спала бабушка, спала Наташка, спали тетя Лида и крохотный Юрка, где-то спал мой старший брат Димка. Быть может, он спал в походной палатке. Спал весь наш дом. И далеко, в польской земле, под Варшавой, вечным сном спал мой папа. Проснутся мама, бабушка, Наташка, тетя Лида и Юрка, проснется Димка, весь наш дом проснется, весь мир проснется — а папа уже никогда не встанет. Он навеки останется лежать там, под Варшавой, в братской солдатской могиле. Он может приходить ко мне только во сне. Только во сне…

Я неслышно заплакал, а когда стало легче, тихонько встал и вышел на улицу. Одно время зарядили дожди, но вот уже больше недели стояли погожие солнечные дни. Дороги просохли, и небольшой ветер катил по ним желтые листья.

Я вышел на берег Сухоны, спустился к воде и сел на широкий валун. Плескалась у ног прозрачная вода. Мельтешили в светлых призрачных камушках стаи мелких рыбешек. Иногда выпрыгивала из воды щука и, разрезая плавниками спокойную гладь, словно торпеда, неслась к берегу. По реке медленно плыли бревна. На берегу стояли тихие, вымершие церкви и старые серые дома. На деревянной пристани было безлюдно и просторно.

Я сидел на камне и смотрел на заколдованные церкви, на пустой берег, на большую реку, на плывущие и незаметно пропадающие за излукой бревна, на песчаные плесы, дышал свежим речным воздухом, и какое-то новое, неизведанное доселе чувство рождалось во мне.

Купола Преображенской церкви вдруг ясно и отчетливо выяснились в блеклом небе. И само небо стало гуще и голубее. И вот уже не только купола, но и расписные стены высветились так, что даже издали хорошо проглядывались лики святых. А потом, словно прорвав невидимую преграду, хлынул на улицы, на деревянную пристань, упал в реку, сразу сделав ее сверкающей и радостной, чистейший розовый свет. Всходило солнце.

Я напряженно вглядывался в огромный и ясный свет, встающий над рекой. Он напоминал мне что-то тоже огромное, тоже ясное, но и страшное, но что — я никак не мог припомнить. А когда в памяти вдруг встала белая дорога, закат в полнеба и уходящий отец, я облегченно вздохнул.

Ведь если на землю приходят закаты, то приходят и восходы. Они приносят с собой тепло, свет, движение, смех, маму, Наташку, они приносят с собой жизнь. И все доселе неприглядное и темное — церкви, дома, деревья, улицы, река — становится родным и нестрашным. Восходы никогда не принесут с собой папу. Он упал под Варшавой, чтобы всегда приходили восходы ко мне, к маме, к Димке, к Наташке, чтобы мы могли радоваться и жить. Он умер без времени, молодым и сильным. Почему?! Люди должны жить, встречать солнце и любить друг друга. Ведь земля такая большая! Ведь солнце такое огромное!

Я сидел у реки, смотрел на первый увиденный мною рассвет и вдруг только сейчас по-настоящему понял, что мой папа никогда не вернется.

А над миром вставало солнце. Оно вываливалось из-за горы Гребешок большим желтым шаром, и, хотя не грело, ведь стоял сентябрь, мне оно казалось теплым и ласковым. Я был уверен, что оно принесет мне радость.

И правда. Именно в этот день приехали на побывку Димка и Валька Барабан. Они были одеты в красивую форму с красными лампасами, в фуражки с красными околышами и сверкающие ботинки. Мы встречали их на пристани — я, Наташка и мама. Они стояли на палубе парохода, оба высокие, повзрослевшие, и не успел пароход пришвартоваться, как они прыгнули на дебаркадер и побежали по скрипучей деревянной лестнице на берег.

Наташка вопросительно посмотрела на меня.

— Это Дима, — сказал я. — Твой старший брат. Беги.

И Наташка, раскинув ручонки, помчалась к брату.

Эпилог

Вот и вся история о людях, живших в большом бревенчатом общежитии, на Красной Слободке, в маленьком северном городке Сухонске, где не было затемнения, куда не залетали немецкие самолеты, где не мутнела от крови вода в реках.

Я закончил повесть, и мне захотелось прочитать кому-нибудь хоть одну главку. В квартире, кроме Максимки, моего сына, никого не было. Максимка сидел на корточках в своем уголке, бормотал что-то и строил из кубиков дом.

— Максимка! — позвал я.

Сын не ответил. Он обиделся на меня. Он приставал ко мне со своей сказкой «про Колобка», мешал писать, и я прогнал его в свой угол. Максимка очень любил слушать сказки. Особенно он любил сказку «Колобок». «Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…»

— Иди. Сказку почитаю.

Максимка мигом разрушил дом, подбежал, взобрался ко мне на колени и приготовился слушать. Я долго перелистывал рукопись.

— Понимаешь… Нет сказки. Я прочту тебе быль. Хорошо?

— Читай, — согласился Максимка.

Я и прочитал ему главу «В некотором царстве…». Она хоть названием напоминала сказку. Максимка слушал внимательно. В серых больших его глазенках застыло напряжение. Он думал.

— Ну как? — спросил я.

— Лучше про Колобка, — сказал сын.

И я начал читать ему сказку «про Колобка».

КРАСНЫЕ ОСТРОВА

Повесть

Глава первая

Деревня Старина

Две новости, одна другой тревожнее, скопом, в один день, обрушились на жителей деревни Старины.

Во-первых, утром заехал на часок районный ветеринар Серьга Воронцов, председателев зять, походил по фермам, пошумел для порядка, по пути заглянул на конюшню, увидел Синька и приказал пустить его в расход по причине какой-то заразной болезни. Немеряные версты пашни поднял за свою жизнь Синько; бывало, только на него и молились: и пахали, и боронили, и сеяли — все на нем, на Синьке, зимами из оглобель не вылезал — вывозил государственный лес. А теперь, на-ко, в расход. Жаль было колхозникам убивать старого трудягу.

Во-вторых, Ульяна Шамахова получила из армии телеграмму от сына Яшки, в которой он сообщал, что не сегодня-завтра прибудет домой. Узнав о приезде Яшки, учитель физкультуры Петр Иванович Звонарев, по-деревенскому — физкультурник Петенька, крепко задумался. Вся деревня знала, что Яшкина невеста, учительша Тоня, путалась по весне с физкультурником. И хотя Петенька наотрез отказывался признать свою вину, никто ему не верил. Колхозники помнили Яшку как первого драчуна и хулигана и потому не без основания беспокоились о судьбе физкультурника. Правда, Олюха Звонарева, Петенькина жена, грудастая, высокая баба, пришла к Ульяне и строго сказала: «Пусть только твой Яшка тронет Петеньку. Я его, лешака косоротого, в тюрьму запрячу». Почему Олюха назвала Яшку косоротым, одному богу известно. Яшка был парень хоть куда, синеглазый, черноволосый, сажень в плечах, в отца пошел, Алексея Мефодьевича, а за тем, говорят, девки табунами бегали. Богомольная бабка Вивея, коротавшая вечер в избе Ульяны, незлобиво укорила Олюху: «Ты что же, Олюха, на парня напраслину возводишь? Какой же он косоротой?» Как взъелась Олюха на бабку, как понесла… И так, и сяк, и чуть ли не по матушке. Плюнула бабка, ругнулась в сердцах: «Ляпа и есть Ляпа, прости, господи, мою душу грешную…» Ляпой Олюху прозвали за то, что где надо и не надо ляпала она правду-матку. И хотя Олюха твердо уверяла мужа, что Яшка не посмеет и пальцем его коснуться, тот, припоминая литые Яшкины кулаки, всерьез волновался.

Деревня Старина небольшим серым островком разместилась на высокой Николиной горе, Митька Коноплев, сын председателя колхоза Ивана Дмитриевича, военный летчик, майор, будучи в отпуске, рассказывал, что он, выполняя боевое задание, пролетал как-то над родными местами и с высоты восемнадцати тысяч метров разглядел-таки Старину. Других деревень не видел, а Старину углядел! Понятное дело. Другие деревни хоть и стоят на возвышениях, но до Николиной горы им далеко. Одна она такая во всем районе, Николина гора. Правда, Митька в бочку меда подпустил ложку дегтя. На вопрос отца, какова деревня сверху, с этакой неимоверной высоты, Митька ответил: «Как тебе сказать, отец… Серенькая такая… Вроде сухой коровьей лепешки». Очень обиделся Иван Дмитриевич. Ладно одному бы сказал, а то за праздничным столом, при гостях. Митька потом выкручивался, нахваливал родную деревню, да слово не воробей…

С Николиной горы хорошо проглядывались поля, еловые вперемежку с березой перелески, небольшие хмуренькие деревеньки на лбистых увалах и Красные острова.

Острова как острова, обыкновенные, заливные, каких великое множество на Севере. Омывает их далекая река Стрига. С незапамятных времен жители Старины нарекли острова Красными. И правда, если в последний предзакатный час глянуть на острова с Николиной горы, то другого названия и не придумаешь.

Под горой бежит прозрачная лесная речушка Вздвиженка. Кой-где вырываясь на пустошь, рябит она глаза в ведренную погоду, радует. Лет пять назад славилась Вздвиженка щучьими заводями и крупным голавлем, но в последние годы рыбы заметно поубавилось. Одно время жители Старины грешили на выдру — много ее развелось в речке, но в «Огоньке» появилась статья, подписанная заграничным ученым, который доказывал, что выдра не только не уничтожает рыбу, но и способствует ее размножению. И хотя жители самолично и не однажды видели, как выдра гонялась за большими щуками в Лешачихином омуте, оспаривать статью они не решились.

Зато леса близ Старины всегда богаты грибами и ягодой! В других деревнях, слышали, жители, случалось и такое, что пойдешь по грибы и пустым возвращаешься. В Старине такого не бывало сроду. Хочешь, иди на Белую Новину, или на Горышное болото, или в Манькин лог — везде наберешь. И белых, и подберезовиков, и рыжиков — всяких грибов вдосталь.

Старина — деревня небольшая, двадцать семь дворов. В центре стоит сельпо, напротив — правление, недалеко от речки угнездилась пекарня-развалюха, на отшибе, метров за двести от околицы, расположились восьмилетняя школа с мезонином и длинное здание интерната, внутри очень уютное. Днем деревенская улица пустовала, лишь, высунув от жары языки, дремали в тени две старые дворняги Пират и Маратко, но к вечеру дворы наполнялись шумом и гамом. Приходили с полей бабы, дедко Малиновский пригонял коров с лесных пастбищ, около конюшни выпрягал усталых коней, и мальчишки гнали их на водопой к речке.

Мужиков в Старине было пятеро: председатель колхоза «Красные Острова» Иван Дмитриевич Коноплев, секретарь парторганизации Степан Гаврилович Крапивин, бригадир Михаил Кузьмич, конюх Кельсий Иванович и физкультурник Петенька. Ночевал иной раз, а то и неделями жил пастух дедко Малиновский, от нечего делать бродил вечерами туда-сюда по деревне, так что постороннему человеку могло показаться, что и он из Старины. На самом деле дедко Малиновский жил в Трегубове, а Трегубово от Старины, почитай, верст с шесть.

В трех верстах от Старины проходил пыльный и колдобистый Никольский тракт. Днем и ночью шли по нему самосвалы с гравием — строилась дорога на Кичгородок. Там, по тракту, проносилась мимо жителей Старины другая, непохожая на деревенскую, суматошная жизнь.

Итак, по приказу ветеринара Серьги Воронцова на поскотине за конюшней забивали мерина Синька. Смеркалось. Небо заволокло оранжевым, и на фоне этого цвета застыли на горизонте островерхие ели.

Около конюшни собрались жители Старины. Местный «боец» бригадир Михаил Кузьмич наотрез отказался забивать мерина. «Рука у меня на Синька не поднимается, — сказал он. — Не могу». Пришлось ехать на поклон в соседнюю деревню Качурино к Ване Шаркуну, прозванному так за ленивую шаркающую походку. Как «боец» Ваня славился по всем деревням. Он брал недорого, а работу выполнял чисто. Осенней порой, когда все готовили припасы к зиме, работы у него было много. Ваня деловито и спокойно резал овечек, поросят, бычков и телушек. Но Синька забивать он согласился после долгого раздумывания. «Не привыкший я коней забивать, — гудел он. — Благородная скотина… Знаю, знаю Синька. Как же… Знаю. Пахал я, помню, на ём. Знаю… В город-то пошто не ведете? Понятно, понятно… Не дойдет. Неужто такой старый стал? А то в городе-то его живо бы хлопнули. Там электричеством убивают. Д-да… Ну дак што… Приду. К вечеру и приду. Раз такое дело…» К вечеру он и пришел. Увидев народ на поскотине, нахмурился.

— Ведь не теятр, — хмуро сказал он бригадиру.

— И я говорю — не театр, — ответил Михаил Кузьмич. — Да возьми их за рупь двадцать! Не уходят.

Ваня не спеша начал повязывать брезентовый фартук, сполоснул руки в корыте, насухо вытер.

— Ну, где он?

— Кельсий Иванович! — заорал бригадир. — Давай!

Конюх дед Келься вывел из конюшни Синька. Это был грязно-серый, облезлый и худой мерин. Он шел, с трудом поднимая мосластые дрожащие ноги и низко опустив угловатую костистую морду. Келься остановил лошадь на середине поскотины, снял узду, постоял немного и, неверно ступая, пошел к мужикам — бригадиру Михаилу Кузьмичу и физкультурнику Петеньке, стоявшим отдельно от баб, которые ахали, вздыхали и на чем свет стоит кляли ветеринара Серьгу и Ваню Шаркуна.

— Много ль съест лошадь, — говорили бабы. — Пусть бы уж своей смертушкой сгинула.

— Заразной…

— Какой, к лешему, заразной! Серьга навыдумывает… Только слушай…

— И этот, живодер-от, рад-радешенек.

— Ладно, бабы, вам. Эка невидаль! Лошадь забивают.

— Синько ведь…

Ваня, зажав в одной руке кувалду, другой на ходу вынимая нож, тяжеловато покачиваясь, начал подходить к лошади. Петенька усмешливо посмотрел на затихших женщин, хотел что-то сказать, но вдруг увидел закаменевшее лицо бригадира, смолчал и тихонько покашлял в кулак. Келься мелкой трусцой побежал в конюшню.

Ваня подошел к Синьку, пригляделся и, положив кувалду на землю, провел ладонью по лошадиным глазам. Оглянулся и взмахом руки подозвал бригадира.

— Слышь, — сказал он. — Да ведь он ревет. Мерин-то… Слезы так и катятся. Ишь ты, оказия…

— А я о чем? — оживился Михаил Кузьмич, — Понятливый он, Синько-то. Только что не говорит. Ежели другая лошадь, какой разговор…

— Ты глянь-ко… Глянь… Ревет, — удивлялся Ваня.

Подошел Петенька и глубокомысленно изрек:

— Парнокопытное, а что-то, понимаешь, соображает.

— Нет, ребята, я тоже не убивец какой, — сказал Ваня, развязывая фартук. — Мне это дело тоже ни к чему. Опять же, пахал на ём. Вы уж извиняйте, ребята, не могу.

И, шаркая по привычке, он пошел прочь.

— Ваня… — слабым голосом позвал его из конюшни дед Келься. — Готов, поди, Синько-то?

Ваня остановился и начал закуривать.

— Слыхал я про это самое дело, что, мол, кони ревут перед смертью, но не верил. А вот теперь своими глазами увидел.

Кельсий вышел из конюшни, глянул на Синька и тоже полез за куревом. Подошел бригадир, взял из Кельсиной пачки папиросу, прикурил и глубоко затянулся.

— Веди-ка его завтра на бойню, Кельсий Иванович, — сказал он.

— Не дойдет. Хлопнется по дороге.

— Ничего… Выдюжит. Дорога ему до города знакомая, — усмехнулся бригадир.

— Это точно, — согласился старик. — Это ты в самый аккурат сказал. Знакомая. Бывало, зимами председателей на разные собрания-совещания возил. Пятьдесят шесть верст туда да пятьдесят шесть обратно. Сколько получалось? Сто двенадцать. Прибежит, бывало, и с ног валится. Ведь его, паря, трехлеткой в плуг, да так, почитай, двадцать лет из борозды и не вылезал. Вон бухгалтерша подсчитала. Коли, говорит, вытянуть одной бороздой всю землю, которую Синько перепахал, дак не один раз земной шар опоясать можно! Вот ведь какое дело, паря…

— Ладно, ладно, — хмурясь, перебил старика бригадир. — Приказ есть приказ.

Бабы жалостно смотрели на понуро стоящего Синька. Бабка Вивея погрозила бригадиру сухоньким кулачком и заругалась:

— Пошто жеребца мучаешь?! Лешак здоровый! Чтоб тебя на том свете так мучали!

Михаил Кузьмич не обращал на старуху внимания, спокойно покуривал. Бабка не унималась:

— Бесстыдник! И што тебе жеребец сделал?!

— Разуй глаза, старая! — не выдержал бригадир. — Какой жеребец? Мерин натуральный!

Женщины развеселились, так и покатились со смеху.

— Вроде жеребцом был, — пробормотала бабка и прикусила язык.

Олюха подошла к Петеньке, взяла его под руку, тихонько шепнула:

— Ох, Петя… Страсть-то какая!

— Ну-ну… — усмехнулся Петенька. — Бабы-ы…

— Пошли домой, Петя.

Супруги Звонаревы первыми двинулись к деревне. Глядя на них, заторопились по домам и женщины, разом вспомнив, что у них и коровы не доены, и скотина стоит голодная, поди, уж ревмя ревет, да и детишек пора в избы загонять, того и гляди, солнышко закатится. Бригадир посмотрел в спины уходящим Олюхе и Петеньке и, видно не в первый раз, удивился:

— Ну и парочка, едрит те в дышло…

И действительно, интересная парочка были Звонаревы, особенно если посмотреть сзади: Олюха, пожалуй, раза в два пошире мужа да повыше на полголовы. Походка у нее тяжелая, вразвалку, а Петенька шагал легко, как по воздуху. Физкультурник…

— Пойду я, — сказал Михаил Кузьмич, сделал несколько затяжек, бросил окурок на землю, растер, еще раз оглядел Синька и ушел.

Ваня Шаркун потоптался немного, хотел что-то сказать, но промолчал и, не попрощавшись, прямо через большой луг направился в свою деревню.

А Синько стоял на том же месте, где был поставлен, смаргивал крупные продолговатые слезинки и, казалось, все понимал и слышал. Келься подошел к нему, накинул узду и повел в конюшню.

Глава вторая

Яшка приехал!

Учитель физкультуры, он же завхоз и заведующий интернатом, Петр Иванович Звонарев родился в деревне Большой Двор, что стоит на Никольском тракте, в двенадцати километрах от Старины. После армии Петр Иванович два года где-то шастал, приехал в клетчатом пиджаке, погулял пару месяцев, а потом как-то вдруг женился на толстой угреватой девке Олюхе. Петенька ушел в «примаки», то есть в дом невесты, и на деревне говорили, что дело здесь не обошлось без качуринской бабки Никитичны — старая ведьма помогла окрутить парня, приворожила каким-то зельем молодца. Но Олюха быстро прекратила подобные разговоры. Была она злой на язык, пробойной в любом деле и не шутя считала себя первой красавицей. И правда, после замужества она вроде бы похудела, угри пропали, в глазах появилась этакая зовущая томность. А Петенька как был, так и остался щуплым, невзрачным пареньком, и хотя он хвастался, что у него разряды по трем видам спорта, в том числе и по боксу, жители Старины ему не верили. Уж очень он треплив. Детей у Звонаревых не было. Олюха работала телятницей в колхозе и была членом правления, а Петенька вступать в колхоз отказывался наотрез и, если кто-либо по ошибке называл его колхозником, обижался кровно.

Было утро. Петенька сидел у подоконника, прихлебывал чай с блюдца, то и дело поглядывая во двор, где кружились, готовясь к бою, два молодых петушка.

Яшка Шамахов нагрянул к нему внезапно, не заходя в свою избу, прямо с чемоданом. Он поставил чемодан около дверей, подошел к Петеньке и тронул его за плечо. Физкультурник досадливо отмахнулся: петушки, взъерошив перья, пошли на сближение.

— Здравия желаю, Петр Иванович, — сказал Яшка.

Петенька побелел, тело вмиг покрылось испариной, руки дрогнули, и блюдечко, упав на пол, разлетелось вдребезги.

— Здравствуйте, Яков… Яков…

Яшкино отчество начисто вылетело из головы Петеньки. Он заставил себя взглянуть на парня, но вначале увидел что-то яркое, медное, огромное. Потом ему удалось рассмотреть два синих гневных глаза под размашистыми стрельчатыми бровями, плотно сжатый решительный рот и желтые нашивки на широченных плечах.

— …Алексеич! — наконец-то вспомнил Петенька и, вставая, неуверенно заговорил: — Я думал, Олюха меня треплет. Жена моя, Олюха…

— Выйдем-ка, — строго сказал Яшка.

— К-куда?

Вопрос этот, такой обыкновенный, поставил Яшку в тупик. Действительно, куда? В сенях темно, а на дворе люди увидят. Яшка, торопясь быстрее увидеть физкультурника, соображал так: встретятся они, по-мужски, достойно потолкуют, и вопрос будет ясен. Петенька, глядя, что Яшка вроде бы смутился, твердо выговорил:

— Не пойду. Куда это я из своей избы пойду?

Яшка глянул в окно. На улице, ярко освещенной солнцем, возились детишки секретаря парторганизации колхоза Степана Гавриловича Крапивина, мал мала меньше, все девчонки. И, несмотря на серьезную ситуацию, Яшка все-таки подумал о том, сколько же детей у секретаря. Когда уходил в армию, было семеро, а теперь вроде стало еще больше. Сам Степан Гаврилович, грузно припадая на протез, ходил около инвалидной коляски, что-то подкручивал. На зеленой, нестерпимо зеленой траве лежали дворняги Пират и Маратко. Яшка отвел взгляд от окна и опустился на табурет.

— Ну рассказывай, Петр Иванович… — недобро усмехнулся он.

— А что рассказывать? Нечего рассказывать.

— Так уж и нечего? Ты мне не заливай. Мне кое-что писали…

— Ничего у нас с Тоней не было, — решительно сказал Петенька. — А если кто что такое говорит… Пусть мне в глаза скажет! Тогда, как говорится, поглядим-посмотрим…

И Петенька выпрямил грудь. Яшка долго смотрел в глаза физкультурника, и тот не отвел взгляда, выдержал.

— Почему же она тогда уехала? — спросил Яшка.

— Да разве не знаешь ты наших баб, Яков Алексеич?! Прошелся разок с девкой под ручку — уж и жених!

— Значит, все-таки ходил под ручку?

— И всего-то разок. А уж разнесли-раскукарекали… Олюха житья не дает. Поедом заела.

— Что это?

— Ревнует.

— Жена твоя, что ли?

— Олюха-то? Жена. Я ведь, Яков Алексеич, давно женился.

— Писали мне, — нехотя ответил Яшка, помолчал немного, спросил: — Выпить-то есть?

— Найдем.

Петенька вытащил из буфета початую бутылку вина и два стакана.

— «Кагор», — пояснил он. — Олюха от простуды лечится. Да ничего… И так обойдется. С приездом, Яков Алексеич!

Петенька поднял стакан, чтобы чокнуться, но Яшка, даже не взглянув на него, залпом выпил. Петенька тоже опрокинул.

— Ничего у тебя, — осмотрев комнату, сказал Яшка. — Удобно.

— Чешская мебель-то. Полторы тысчонки платили.

— Богато живешь.

Выпил и потеплел Яшка, оттаял. Снова набулькали в стаканы, Петенька включил магнитофон. Изба наполнилась нездешней музыкой. Мужской проникновенный голос не по-русски жаловался на что-то, но Яшка хорошо понимал певца.

— Хорошо поет, — сказал он.

— Рафаэль, — пояснил Петенька, посмотрел на Яшку и негромко заговорил: — Ты думаешь, я уж такой? А я не такой, Яша… Может, я любил ее, Тоню-то. Любил, может… И сейчас люблю. А она, Яша, тебя любила.

— Любила… — повторил Яшка. — Любила бы, так дождалась.

— Ну, парень, — осмелел Петенька, — ей тоже здесь несладко было! Мы, мужики, не ценим баб-то. Когда они при нас — вроде так и полагается, а когда хвостом крутанут, тогда уж поздно…

— Ладно, — прервал Яшка Петенькины разглагольствования. — Разберемся. Не знаешь, далеко она уехала?

— Теперь у нее не своя воля. Как говорится, куда иголка, туда и нитка.

— Что-то я не пойму тебя…

— Да ведь замуж вышла Тоня-то!

Яшка изменился в лице, медленно начал вставать, упираясь ладонями в стол.

— Как вышла?

— А ты не знал? Не писала разве тебе мать-то? — тоже вставая, заговорил Петенька. — Лейтенант за ней приезжал. На машине. С ним и укатила Тоня.

Яшка закрыл глаза. Как сквозь глухую стену доносился до него Петенькин голос.

— Укатила-а… А мне, Яша, тоже без нее нет жизни. Нету! Любил я Тоню. Люби-ил…

Яшка вдруг припомнил одинокие ночи в карауле, как он маялся в ожидании Тониного письма, а дождался материного, в котором сообщалось, что Тоня якобы связалась с физкультурником. Не поверил бы Яшка матери, да пришло второе письмо, от дружка Федьки. И Федька прозрачно намекал на какие-то отношения учительши с Петенькой.

— Замуж вышла… — повторил Яшка. — Слышь, Петр Иванович, а я ведь ей письмо в матюках накатал…

— Тогда понятно, — сразу решил Петенька. — А я-то думаю, почему да почему она уехала. Она тебя любила. Точно говорю. А ежели в матюках… Тогда понятно.

— Понятно! — свирепея, загремел Яшка. — Тебе что понятно?! Я же из-за тебя, гада, написал! Под ручку?! Разо-ок!

Петенька попятился к двери и хотел было уже дать стрекача, но в это время в горницу влетела Олюха, прикрыла мужа своим телом и закричала:

— Не дам Петеньку бить!

— Кого бить? — храбрился Петенька, стараясь выбраться на свободу. — Меня? Да не нашелся еще такой человек…

Олюха заметила разбитое блюдце и смело пошла на Яшку.

— Я тебе покажу, как блюдца колоть! Вмиг пятнадцать суток отхватишь!

— Смир-р-р-на! — оглушительно рявкнул Яшка, бешено глянул на присевшую от страха Олюху, подхватил чемодан и выскочил на улицу.

А по деревне, на ходу вытирая слезы, простоволосая — платок выронила где-то по дороге — бежала навстречу сыну Ульяна Шамахова.

— Яшенька… Сынок… Родненькой… — шептала она.

И когда Яшка, бросив чемодан, сунулся задубевшим, возмужалым лицом в материнские волосы, пахнущие сухим сеном, сразу забыл и Петеньку, и Тоню, и всю нелегкую солдатскую службу, как будто ничего и не было, как будто он просто съездил в долгую командировку и вот приехал.

— Ну, пойдем в избу, — сказала мать.

Поздним вечером Яшка вышел на крыльцо. По небу неслись перистые облака. Светила луна. Пахло свежей соломой и вечерней росой. На полях, за деревней, стояли длинные стога сена. Яшка вышел за околицу и направился к школе. Он шагал по темной мягкой дороге, загребая сапогами пыль, не отводя взгляда от безмолвных широких школьных окон.

Точно так же два года назад каждый вечер ходил он по этой дороге к Тоне. И теперь ему припомнилась она, учительша. Как он вез ее из района по грязной дороге, шел дождь, машина буксовала, и приходилось вылезать, рубить ольшаник и бросать под колеса… На одном увале, где особенно долго буксовали, учительша прыгнула на дорогу, черпнув туфельками грязное месиво, и пошла на обочину к густым ольховым зарослям, вместе с парнем ломала хрупкие, податливые ветви и носила под колеса. Может быть, тогда, а может, после, зимой, на вечере художественной самодеятельности, когда на сцену в белом платье вышла Тоня и читала стихи, влюбился в учительшу Яшка.

Позднее, в долгие февральские вечера, Тоня читала стихи одному Яшке. Скинув валенки, сидел он около трещавшей сухим горбылем печки, было очень тепло, на плите шумел чайник, за окном гудел ветер, в стихи Яшка не вдумывался, просто сидел, смотрел на огонь и молчал. Потом Тоня откладывала стихи в сторону, выключала радио и говорила: «Делу время, потехе час. Садитесь, ученик Шамахов, за стол». Яшка послушно садился и открывал учебники за восьмой класс. Задачка не решалась, и он с замиранием сердца ждал, когда подойдет к нему Тоня, нагнется, положит руку на плечо и начнет объяснять, но Яшка все равно не поймет с первого раза. «Какой ты непонятливый! — сердилась Тоня. — Это же так просто!» И когда задачка вдруг сама собой решалась, девушка говорила довольно: «Я тебя заставлю получить аттестат». Не успела учительша выполнить своего слова — осенью ушел Яшка в армию.

Воспоминания нахлынули, обволокли, и показалось парню, будто снова идет он к Тоне, к огоньку в мезонине. Вот поднимется сейчас по крутой лестнице, в темноте безошибочно найдет дверь, распахнет… Яшка прикрыл глаза, провел ладонью по лицу, а когда вновь посмотрел, то увидел в мертвых окнах мезонина плывущие перистые облака и маленькие неподвижные луны.

Яшка облокотился о поленницу дров, вытащил из нагрудного кармана гимнастерки несколько писем и стал читать. Вернее, он не читал, он помнил их наизусть, последние Тонины письма. Это были хорошие письма, и Яшка затосковал. Ему вдруг стало до слез жалко себя, обидно, что ни одна живая душа не знает его такого, тоскующего, а все думают, что он веселый и сильный и ему легко живется на свете. «Милый, — писала Тоня, — а у нас зима. И ото всех деревень до самой школы все тропочки, тропочки. Ночью их заносит снегом, а утром детишки снова протаптывают…» Откуда-то издалека пришла, вспомнилась Яшке старая частушка:

Вспомни, милый, как гуляли

По лесной дороженьке.

Ты играл, я песни пела,

Не шагали ноженьки…

Так оно и было. Они шли по лесной дороге, на плече Яшки висела гармонь. Тоня легко и ласково приникала к парню, кругом было тихо, они шли в большое село Морозовицу, где на площади уже собрались допризывники и молоденький лейтенант громко выкликал их фамилии. Они пришли в Морозовицу, и Яшку сразу, не дав опомниться, поставили в строй.

Тоненько закричал молоденький лейтенантик, приказывая садиться в машины. Новобранцы с трудом выбирались из цепких рук родни. Отчаянно заливалась гармонь, и пьяненький мужичок, топоча, разбрызгивая грязь, орал: «Жги, робята! Жги! Однова живем!» Заплаканная девушка, до этого обнимавшая новобранца, вдруг выпрямилась, рванула с головы косынку — полетели косы в стороны — и с плясом грудью пошла на растерявшегося лейтенантика.

Ах, лейтенантик, лейтенантик!

Жить одна я не хочу…

Не берите дролю в армию,

Деньгами уплачу!

— По машина-ам! — синея от напряжения, закричал лейтенант.

Яшка, стоя в кузове у заднего борта, из десятков провожающих глаз видел одни — огромные Тонины. Машина дернулась, пошла, глаза начали отдаляться и через минуту пропали вовсе.

Ах, лейтенантик, лейтенантик…

Яшка прочел последнее письмо, глянул на окна мезонина и не спеша разорвал исписанные листки. Разбрасывая клочья по обе стороны дороги, он быстро пошел к деревне.

Дома мать, встревоженно поглядывая на сына, рассказывала о родне, соседях, Яшкиных друзьях, то и дело напоминая, что Бушковская текстильная фабрика вступила в строй, и девок там хоть пруд пруди, и есть такие уж красавицы-раскрасавицы…

— Как живешь-то, мама? — спросил Яшка.

И сразу осеклась, увяла мать.

— Какое наше житье материнское? Живу…

В доме ничего не убавилось, не прибавилось. В расписной старенькой горке стояли китайские чашки и сахарница без дужки; круглая, похожая на бочонок хлебница, казалось, все два года не сдвигалась с места; у окна по-прежнему светилась набалдашниками кровать, и даже портрет итальянской красавицы актрисы Элеоноры Росси-Драго, купленный Яшкой в районном киоске, висел над изголовьем, и все так же, как два года назад, актриса улыбалась краешками губ, и глаза у нее были такие же грустные, грустные…

— Во второй половине агрономша живет, — сказала мать. — Тоскливо было одной, вот и пустила. Ужо приедет с району, откажу ей. — И, почему-то перейдя на шепот, за-торопилась высказаться: — Разведенная она, Катерина-то. Муж ученой был. Жили они в Ленинграде. Чего ей там не поглянулось — ума не приложу. Говорят, и мужик был породистой, высокой такой, ладной. Да ты, Яша, должен помнить Катерину-то! Со Скородума она, Татьяны Левонтьевой дочка.

— Не помню.

Скородум — деревня невест. По всему Никольскому тракту, от Кичгородка до Великого Устюга, не найдешь красивее скородумовских девок, стройнее, работящее не найдешь. Беда только — не живут они в деревне, бегут в район, а там быстренько окручивают их городские, все больше командированные. Смотришь, через пару годиков приезжает в деревню дама, говорит на «а», не подступись к ней. Рядом муж-замухрышка, редко увидишь со скородумовской девкой парня под стать.

— А она тебя помнит, Катерина-то, — продолжала мать. — Интересно, говорит, посмотреть на него, какой стал. На тебя то ись.

— Я не девка, чтоб смотреть на меня. Левонтьева… Не помню. Старая, поди?

— Старая? — всплеснула руками Ульяна. — Годика на три тебя постарше всего-то. Такая… Что ты! Всем взяла. Что фигура, что обличье. И характером прямо командир. Старая… У нее женихов не счесть. Из города приезжают.

— Мне-то какое дело?

— Я вообще… А так, конешно. Какое твое дело. Вот приедет, скажу, чтобы ослобонила комнатку-то.

— Не надо. Пусть живет. — Яшка встал, подошел к окну, уставился на темную громаду школьного здания, виновато сказал: — Я ненадолго, мама. Скоро уеду.

— Ну-ну, — торопливо ответила мать. — Как знаешь, Яшенька. Как знаешь… Ты, конечно, теперь отвык от деревни-то. И то сказать, друзей твоих здесь раз-два, и обчелся. Федька качуринский здесь. Шоферит. Мефодий пришел недавно с Морфлоту. А больше никого и не вспомню. Как знаешь… Теперь тебя учить — только портить. Больше меня людей-то повидал, поездил по белу свету. Денег я тебе, Яша, прикопила. Можно мотоцикл купить. Мода ноне на них. Чуть подрос парень — и мотоцикл требует… Хоть завтра бери деньги — да и в сельпо. Я там облюбовала один. «ИЖ» называется. — Ульяна умолкла, ожидая ответа, не дождалась и встала: — Может, выпьешь, Яша?

— Да ну… — отмахнулся Яшка, закурил, глубоко затянулся и, стараясь быть равнодушным, спросил: — Каков у нее муж-то?

— Не жалей ты ее, Яша, не жале-ей…

— Я не жалею.

— Да каков? Справной парень. Смешливой. Не жалей…

— Чего там… Девок хватает.

— И я говорю! Хватает. Вон на Бушковской фабрике…

Яшка рассмеялся. Ему вдруг отчего-то стало легче: или от неумелых попыток сгладить его беду, или оттого, что он находится дома, в родных стенах, от сегодняшней встречи с Петенькой, от всего вместе.

— Ладно, мама, — сказал Яшка. — Все хорошо.

— Хорошо, хорошо, — подхватила мать. — Зряшная девка. Прибежала ко мне перед отъездом. Смирная такая, тихая. «Передайте, — говорит, — Яше, что я ни в чем не виновата, что он сам во всем виноват». Говорит, а сама так и светится. Рада-радешенька. И лейтенант по улице расхаживает, папиросы курит. Вышла она, лейтенант ее под руку да в легковушку. Только пыль. Не виновата?! Люди врать не будут. Видали, не один раз видали ее с физкультурником.

— Олюха-то куда смотрела?

— В область уехала. На совещанье. А ежели бы не уехала, разве Петенька посмел бы? Что ты!

— Эх, мама, мама… — вздохнул Яшка. — Ладно. Переживем.

И столько неподдельного горя было в Яшкином голосе, что мать примолкла, не стала ему ничего возражать, тревожить. Она вдруг заметила на лбу сына продольную глубокую морщину, которой раньше, до армии, не было, посмотрела на непослушный вихор, не поддающийся ни расческе, ни воде, на большие жилистые руки, которые немало уже потрудились на своем веку — Яшка с пятнадцати лет работал наравне со взрослыми мужиками, а в шестнадцать пахал на тракторе землю, — смотрела мать на сына, который часто затягивался папиросой, щурясь в точности как отец, и всхлипнула.

— Ты что, мама?

— Отец бы на тебя посмотрел… Порадовался…

Яшкин отец, Алексей Мефодьевич, хотя пришел с фронта живым, но пожил недолго. Каждую весну открывались у него раны, и как-то стоял он за табачком в очереди, перебои в те годы были с табачком, и, видно, поостыл, весна была мокрая. Пришел он домой и слег. Скрутило его быстро, за несколько дней. Табачок дед Келься выкурил.

— Как у него могилка-то? Не осыпалась?

— Я ведь слежу за ней, Яша. Оградку сделала, цветочки посадила. А рябинка-то твоя эвон какая вымахала!

— Завтра схожу.

— Сходи, Яша, сходи. Проведай.

Потихоньку мать с сыном разговорились. Яшка рассказывал ей о своей службе, о друзьях, показывал солдатские фотографии, мать покачивала головой, удивлялась и сама, в свою очередь, передавала сыну все деревенские новости. Уснули поздно.

Глава третья

Лешачихин омут

Третий день гулял Яшка Шамахов. Никто слова ему не говорил, хотя давно началась страдная пора и дел было невпроворот. Так исстари повелось в Старине: отслужился — гуляй на здоровье. Председатель Иван Дмитриевич Коноплев тяжело вздыхал — каждая пара рук на счету, а тут такой работник пропадает. Яшка гулял, конечно, не один. Приходили его поздравлять с возвращением в родные места и бригадир Михаил Кузьмич, и дед Келься, и секретарь Степан Гаврилович, и ремонтник Бориско Пестовский, и незнакомые парни из города, заводские шефы, приехавшие на уборку урожая, и кто только не приходил. Уходили они, понятное дело, на взводе, а иные и вовсе оставались ночевать. Спали прямо на полу или на повети, кто еще в силах был забраться туда по крутой лестнице. Пастуху дедку Малиновскому, к примеру, полюбилась борозда между грядками с луком.

Вечера и ночи Яшка проводил в Качурине, где был клуб, где танцевали под радиолу ровно до двенадцати, танцевали бы и дольше, но в двенадцать умолкал за речкой движок, и радиола начинала басить, хрипеть и затихала. Зажигали керосиновые лампы, приносили гармонь, и шофер Федя, Яшкин дружок, с маху рвал «русского». Вот тогда-то Яшка давал всем понять, кто такой Шамахов! Плясал он бесшабашно и яростно, до ломоты в костях, до головокружения.

Как-то, уже под утро, солнце еще не взошло, но вот-вот грозило вывалиться из-за леса, Яшка возвращался домой. И недалеко от своей баньки, прилепившейся на берегу Вздвиженки, он увидел купающуюся женщину. Стоя по грудь в воде, полоскала она волосы, нырнув, поплыла на тот берег, резко, красиво выбрасывая тонкие в запястьях руки. На середине речки она легла на спину, и течение, медленно кружа, потащило ее в узкую горловину, где клокотала, пенилась вода и успокаивалась лишь в глубоком и темном Лешачихином омуте. Один берег у омута был высокий, обрывистый, другой зарос разлапистой целебной травой мать-и-мачехой. Женщина скрылась в брызгах и бурунах и вынырнула аж на середине омута. Вода там была гладкой и в утреннем, пока еще неярком свете казалась тусклой, тяжелой, похожей на ртуть. Волны от тела не расходились, пропадали не сразу, и только брызги, взлетая от взмахов рук, бесконечным веером искрились в лучах только что взошедшего солнца. И это было очень красиво.

С детства помнил Яшка историю Лешачихиного омута. Жил когда-то в Старине богатый помещик Аржанов, красавец собою, статен, высок, белолиц. Привез он откуда-то молодую жену, то ли татарку, то ли цыганку, нерусскую — лешачиху. По ночам слышали люди, как дурным голосом плакала лешачиха, и в одно утро вытащили ее мужики из омута: не вынесла степная душа неволи. Бросилась татарка из бойницы небольшой аржановской церквушки, что до сих пор, полуразрушенная, стоит на высоком берегу омута…

Яшка сел на траву. Женщина подплыла к берегу и лениво вышла из воды. Была она в ярко-синем купальнике.

— Привет, — сказал Яшка.

— Здравствуй.

— А я подумал — лешачиха.

Женщина рассмеялась, сняла с куста широкое махровое полотенце и начала крепко растирать тело. «Ничего баба, — подумал Яшка. — Кто такая?»

— В отпуске? — спросил он.

Женщина усмехнулась, посмотрела на парня и грубо сказала:

— Меньше пить надо.

Яшка не ожидал такого ответа и от неожиданности несколько растерялся. Женщина сдернула с куста халатик и, подминая босыми ногами мать-и-мачеху, поднялась на берег. Яшка видел, как она шла по борозде между грядками с луком, то и дело легко наклоняясь, чтобы сорвать зеленое перышко. Скрылась она во второй половине шамаховской избы, так ни разу и не оглянувшись на парня. «Значит, агрономша, — подумал Яшка. — Чего это она на меня так? Неужели что-нибудь по пьянке сморозил? Ну дела…»

Он быстро искупался и заторопился домой, чтобы погладиться, почиститься, надраить бляху и пуговицы, одним словом, предстать перед агрономшей во всем блеске, как и подобает гвардии сержанту артиллерийских войск, командиру отделения.

— Слышь, мама, — обратился Яшка к матери, которая собирала на стол. — Я агрономшу, часом, не обидел?

— Да нет вроде. Только жаловался ей. Учительшу припоминал. Лейтенанта. Пьяный, известное дело…

— А она что?

— Закрыла дверь и от ворот поворот.

— С чего это я так вчера набрался…

— Выпил-то сколько!

— Ничего не помню.

— Худо, сынок, худо, что не помнишь. Нельзя эдак пить-то. Вино все не перепьешь.

— Ладно, мать. Больше не пью.

— Ну и хорошо. Садись ешь.

— Не хочу. Кваску бы.

— Есть! Есть квасок, — сказала Ульяна и полезла в голбец.

Яшка распахнул окно. Над темным ельником взошло солнце. Воздух был до того прозрачен, что далекие сосны, конюшня, тракторы, стоящие на пустой луговине, ивы над рекой, школа с мезонином виднелись так, словно они находились рядом. На деревянных крышах сверкала, переливалась роса. Дворняги Пират и Маратко носились друг за другом по свежей лужайке, хриплым лаем оглашая деревню. Вразноголосицу грянули петухи. И вот уже со двора конюха деда Кельси, громко квохча, выскочила молоденькая курочка, а за ней молча несся здоровенный петух. Дед с палкой в руке в одном исподнем выбежал следом и с криком: «Кыш! Кыш! Петька! Дурень!» — затопотал за петухом. Курочка ткнулась в ноги старика, и тот поволок ее во двор, на чем свет стоит браня петуха.

Со двора секретаря парторганизации, чихая, кашляя, выбрасывая копны смрада и дыма, вырвалась инвалидная коляска, в которой сидел сам хозяин Степан Гаврилович Крапивин, и с грохотом понеслась по деревне.

— Пора на поля, — сказала подошедшая Ульяна и подала Яшке ковш кислого, до ломоты в зубах холодного квасу.

Замычала в конце деревни корова. Ей откликнулась другая, третья… Пастух дедко Малиновский остановился перед избой Шамаховых.

— Ульяна, выгнала корову-то?

— Выгнала.

— Значит, выгнала… — повторил дедко, поглядывая через плечо Ульяны на стол. — Ох и встренули Яшку. Век не забуду. Голова трешшит.

— Может, опохмелишься? — предложила Ульяна.

— Премного благодарен за вчерашнее, — отказался дедко, а сам так и шнырял глазами по столу.

— Подожди ужо…

Ульяна метнулась в глубину горницы, вытащила откуда-то початую бутылку, налила стопочку и подала пастуху. Дедко лихо выпил и занюхал рукавом плаща.

— Может, грибков?

— Сойдет и так. Как Христос по горлышку прокатился. Спасибочки. Премного благодарен.

— На здоровье. Не обижай, смотри, мою коровушку. Она у меня смирёная.

— Я завсегда, Ульяна, твою корову уважал. И уважать буду. Спасибочки.

Дедко отошел от окна и гулко хлестнул кнутом по земле.

Деревня проснулась.

В шесть утра около избы Шамаховых остановился председательский ГАЗ-69, который жители Старины, к большому огорчению Ивана Дмитриевича, называли пр привычке «козликом». Иван Дмитриевич зашел в горницу и весело поздоровался:

— Здорово, солдат!

— Здравствуйте, Иван Дмитрич.

Они крепко пожали друг другу руки. Председатель начал издалека. Поздравив с возвращением, он подробно расспросил о местах, где служил Яшка, о городах, в которых ему пришлось побывать, осмотрел и даже пощупал значки, покачивал головой и удивлялся, слушая рассказы парня.

— Артиллерия, — уважительно произнес Иван Дмитриевич, посмотрев на погоны. — Бог войны. Я ведь, Яша, тоже в артиллерии служил. Наводчиком.

— Какого же орудия?

— Сорокапятимиллиметрового.

— «Сорокапятки». Валялась у нас одна. В утиль сдали.

— Во время войны за этот утиль комбаты друг другу горло грызли.

Казалось, председатель никуда не торопился, такое у него было беззаботное лицо, словно у него и всего-то дел было, что точить лясы с солдатом. На самом деле Иван Дмитриевич томился нехорошими предчувствиями, припоминая стоящие в ремонте машины, проклятую шестеренку, без которой комбайнер Никола ни в какую не соглашался работать.

— Давай, Яша, съездим на поля? — предложил Иван Дмитриевич.

— Можно, — согласился Яшка.

Он сразу смекнул, что не зря так ублажает его председатель, интересуется службой, удивляется, теряет дорогое время. «Шалишь, Иван Дмитрич, — подумал про себя Яшка. — Не выгорит твое дело».

Они вышли на улицу.

— Может, за руль? — предложил председатель. — Не забыл еще машину-то?

— С ветерком? — подмигнул Яшка, садясь на шоферское место.

— Валяй.

День, как на грех, выдался неудачный, Иван Дмитриевич хотел показать Яшке новый телятник, недавно купленные тракторы, работавшие на дальних полях, строящийся клуб в Морозовице, но ничего не вышло. В деревне Плесо на председателя насели телятницы, заверещали, замахали руками, и Яшка с трудом понял, что вот уже три дня, как сломалась тележка и приходится вывозить навоз вручную. В Спасе засушили лен, а в лесной деревушке Талой утонули в болотине два поросенка. Свинарка Маня Угловская громко плакала, жаловалась, но, когда председатель пообещал вычесть стоимость поросят из ее зарплаты, она мигом смахнула слезы, уткнула руки в бока и пронзительно закричала: «Ну это мы поглядим-посмотрим! Сколько раз говорила, что ограда нужна?! Где она, ограда-то?» Ограды действительно не было, поросята гуляли прямо на ископытенной лужайке, за которой начинался редкий березняк, и крыть Ивану Дмитриевичу было нечем. «Почему не огородили?» — в свою очередь закричал он, на что Маня ехидно ответила: «Это уж вам лучше знать». Поехали к бригадиру Третьякову, тому самому, что проворовался на сене. Разыскали его часа через два. В первую очередь Иван Дмитриевич закатил ему головомойку за то, что он не сделал ограду в Талой, а во вторую — за два воза сена. Первую вину Третьяков признал полностью, признать вторую отказался наотрез. «Ежели такое недоверие — снимайте с бригадиров», — твердил он. И хотя Иван Дмитриевич нутром чуял, что именно он, Третьяков, продал сено, пришлось ему пойти на попятный — твердых доказательств не было. «Ну смотри, Третьяков, — пригрозил председатель, — поймаю — мало не будет». — «Это уж само собой… — согласился бригадир. — А насчет ограды — будет сделано. Виноват. Запамятовал». Самая неприятная неожиданность подстерегала Ивана Дмитриевича в ремонтных мастерских: загулял Бориско Пестовский, мастер — золотые руки. Работа без него застопорилась. Два других ремонтника, дядя Шура, смирный и работящий мужичок из Маловедерникова, и угрюмый, молчаливый парень Филя, ковырялись потихоньку, но толку от них было мало, потому что Бориско свалил на промасленный брезент в одну кучу разобранные части со всех трех машин, стоящих в ремонте, свалил, ушел на обед и не вернулся. В железном хаосе, царившем на брезенте, простом и понятном для самого Бориска, чужие руки могли ковыряться и неделю, и две. Иван Дмитриевич понял это, ничего не сказал и велел ехать Яшке в Закаменку, где жил мастер. Закаменка, зеленая деревня, далеко окрест славившаяся редкими по красоте наличниками, была в трех километрах от мастерских. Бориско сидел на крыльце в белой исподней рубахе и играл на гармони. Завидев председательский «газик», он даже не сменил положения и продолжал наигрывать что-то грустное и долгое. Иван Дмитриевич вышел из машины, присел на крыльцо рядом с Пестовским и закурил. Так они сидели долго: Бориско играл, а председатель курил и слушал. Наконец Бориско отложил гармонь в сторону, натянул рубаху, валявшуюся на ступеньке крыльца, и полез в машину. Всю дорогу до мастерских он молчал, вздыхал, думая о чем-то своем, недоступном для других, а приехав, сразу направился к разобранным машинам. «Неделю будет страдать, — сказал председатель, — но и работать бу-дет. Э-эх, не это бы — цены бы ему не было…»

Так и прошел день. Успели, правда, съездить в Опалипсово, где на берегу Вздвиженки качалось под ветром большое ржаное поле. Время было закатное. В красном густом свете вечернего солнца наплывала в смотровое окно машины высокая рожь, стукались о стекло колосья, зерна падали на железный капот и скатывались на пыльную землю. «Ты поосторожнее гони-то, — сказал Иван Дмитриевич. — Рожь-то какая, а? Завтра комбайны сюда пришлю». Домой, в Старину, приехали поздним вечером. Яшка остановил «газик» около председательского дома, заглушил мотор.

— Что скажешь? — спросил Иван Дмитриевич.

— Врать не буду. Уеду.

— Да… — протянул председатель. — Худой день пался.

— Не в этом дело.

— Куда собрался-то?

— Россия большая.

— Верно. Большая. Хоть уборочную отработай. Деньги на дорогу будут. Все не у матери просить.

— Много ли у вас тут заработаешь-то?

— Много-немного, а сотни полторы получишь.

— Сколько?!

— Может, и больше. Чего усмехаешься? Поговори с народом. Соврать не дадут.

— В миллионеры выбиваетесь?

— До миллионеров далеко, но кое-какие достижения, как говорят, налицо. Два года не был? Ну вот. Мы тут без тебя тоже не лаптем щи хлебали.

— Достижения… Как стоял у бабки Вивеи двор заваленный, так и до сих пор стоит.

— Высмотрел! — удивился и вроде чему-то обрадовался Иван Дмитриевич.

— Пока, — попрощался Яшка и вышел из машины.

— До свиданья.

Председатель сел на подножку, закурил, смотрел, как пропадает в темноте парень.

— Слышь! — окликнул он. — Так отработаешь уборочную-то?

— Ладно, — помедлив, ответил Яшка. — Отработаю.

Он скоро скрылся в темноте, а Иван Дмитриевич сидел на подножке «газика» и думал. Невесело было у него на душе. Он припомнил, как прошлой осенью вернулся из армии Генко Лесуков, обрюхатил бухгалтершу Валеньку и смылся. Валенька поплакала, погоревала, а потом родила сына. Иван Дмитриевич вспомнил разговор с Генкой, как сулил ему и новый дом, и лучшую корову, и свой «газик» отдавал. Генко имел диплом механика по тракторам и автомобилям и был бы незаменимым человеком в колхозе. Так нет! Не остался Генко в колхозе. Да разве один Генко? Илюха Смольников подался на Белое море в рыбаки, Николай Жерихин устроился под Ленинградом. Инженер-строитель. Манефа Колбина закончила Тимирязевскую академию, стала агрономом, но вышла замуж за москвича и теперь работает в каком-то НИИ. Витаха Кузнецов, Пашко Замараев, братья Савушкины, Биричевский Валентин… Сколько их, молодых, здоровых, грамотных, живут на сторонушке! Ивану Дмитриевичу иной раз искренне было жаль уехавших парней и девушек. «С ума они посходили, что ли?» — спрашивал он деда Кельсю. «Все норовят, где полегше, — отвечал дед. — Подожди-и… Придет час — хватятся, ан поздно…»

Иван Дмитриевич аккуратно затушил папиросу, встал и пошел в избу.

Глава четвертая

На конюшне

С тех пор как пришлось отвести мерина Синька на бойню, пропал сон у деда Кельси. По ночам он уходил на конюшню, подстелив попону, ложился на сено и, прислушиваясь к вздохам и всхрапываниям племенного жеребца Любимца, грустно думал об умершей старухе, о сыновьях, а когда впадал в короткий сон, казалось, что по пыльному Никольскому тракту ведут не Синька, а его, конюха деда Кельсю. Старик тревожно вскидывался, хватался за сердце, пялил в непросветную темень конюшни глаза и уже до рассвета не ложился, бродил по пустым стойлам (коней каждую ночь угоняли на острова), засыпал кормушки овсом, ворчал про себя, а порой уходил по мокрой росной траве куда глаза глядят и шел долго и бездумно.

Жалко было вести Синька на бойню, ох как жалко. Кажется, ни одну лошадь так сильно не жалел Келься, как старого мерина, хотя за свою жизнь не один десяток коней, и молодых и старых, отправил он в последний путь до городской бойни. И все не по своей воле. О чем говорить? Извели коней. Если во всем колхозе десятка два осталось, так хорошо. Не осталось, поди… А как они выручают хозяйство! При таких аховых дорогах — болотины да ухабы — лошадки в самый раз. Где машина только тарахтит и ни с места, лошадки шажком-шажком, потихоньку, а двигаются. Взять прошлый год. Если бы не кони, пропало бы на Красных островах сено. Осенью внезапно и стремительно вспухли реки, и покатилась на острова ледяная мутная вода. Тракторы вязли на дорогах, а кони с трудом, но карабкались, по пузо проваливались в болотистых местах; жгли их усталые мужики кнутовищами, и, напрягаясь, скаля желтые зубы, вытягивали лошадки тяжелые возы сена на сухие места.

Келься вел Синька по светлой утренней дороге, совершенно пустынной, заросшей с обеих сторон густым ольшаником. Светило солнце. Пели лесные птицы. Пронзительно кричал ястреб. Тишину нарушали лишь шаги Синька и Кельси. Глядел конюх на ясный, солнечный и тихий мир, и вдруг сами по себе потекли у него по щекам слезы. Он смахнул их рукавом один раз, второй, а они все текли и текли. «Стар стал, — спокойно подумал Келься. — Пора, видно, собираться… Восьмой десяток. Шутка ли…»

И потом в бессонные ночи, проведенные на конюшне, Келься все чаще и чаще обращался к мысли о смерти. «Чего уж, — думал он. — Пора. Пожил, слава богу, попылил. Всего насмотрелся. И худого, и хорошего».

Кельсина жена Елизавета умерла два года назад. В последние часы громко звала она своих сыновей и внуков, всех вспомнила, никого не забыла, кричала ясно, отчетливо, уставясь просветленным взором в глубину горницы. Кельсе было страшно. Сыновья на похороны матери не приехали: двое ловили рыбу нототению в Атлантическом океане около острова с мудреным нерусским названием, а третий работал в Африке, строил какой-то завод. Денег они выслали, а сами не приехали. После похорон получил Келься от своих сыновей по письмишку, а потом как обрезало. Иной раз на старика находило сомнение: а были ли у него вообще сыновья? Во дворе конюха бессчетно расплодилась птица. Дело в том, что куры неслись в местах, куда старик не мог добраться. Яйца копились, куры высиживали их, и через некоторое время во дворе появлялся очередной выводок.

В один из вечеров, отправляясь на конюшню, Келься приметил у плетня Петеньку и старого Маратка, который дремал, положив голову на лапы.

— Уеду я отсюда, Маратик, — растроганно говорил Петенька. — Невмоготу мне стало. Тут мне не житье. Точно говорю. Я ведь, Маратик, в самом деле любил Тоню-то. Не веришь? Тонкой души человек был. Не то что моя баба. Не может Олюха восчувствовать. А я люблю обхождение… И-эх! Насовсем уеду. Махну, только меня и видели…

Увидев Кельсю, физкультурник смутился, но потом сделал серьезное лицо. С односельчанами он был всегда серьезен.

— Гуляете? — спросил Петенька.

— Оно, конешно, пользительно, — несколько стесненно оттого, что ненароком пришлось услышать откровенные человеческие излияния, произнес дед.

— А воздух-то! Воздух-то каков! — воскликнул Петенька. — Отменный воздух!

— Верно. Воздуха́ у нас племенные.

— Нигде я не дышал таким воздухом. Взять Астрахань. Или тот же Крым. Не то.

— Тебе виднее. Весь свет изъездил.

— Не хвастаясь, скажу, кое-что повидал.

— Сколько время-то? — спросил старик.

— Без пятнадцати одиннадцать, — глянув на часы, ответил Петенька.

Келься задрал голову и начал смотреть в небо, усеянное мелкими высокими звездами. Петенька тоже посмотрел на звезды:

— Ты что, Кельсий Иванович?

— Спутников ищу.

Некоторое время оба молча рассматривали небо.

— Нету… — сказал физкультурник.

— Один должон быть, — уверенно ответил Келься. — Вчерась в аккурат в это же время пролетал около Большой Медведицы.

— Вчера пролетал, а сегодня может и не пролететь, — сказал Петенька, однако снова начал шарить глазами по небу.

— И то верно, — согласился дед, опуская голову. — Сколько их там шастает! Господи ты боже мой… А я, помню, когда в первый раз, на гражданской, ероплан увидал, так со страху чуть с ума не сошел.

— Мне бы в космос… — вздохнул Петенька.

— Зачем?

— Ну ты даешь, Кельсий Иванович! Зачем… Да я такого вопроса, извини, и не понимаю.

В темноте мыкнула корова, и следом донесся злой бабий голос:

— Стой! Стой, говорю!

— Никак, Олюха?

— Она, — приваливаясь к плетню, уныло ответил Петенька. — И корова-то такая же дурная. Дай закурить.

— Да ведь ты не куришь.

— С такой женой запьешь, не то что закуришь.

Затянулись дымом. В тишине хорошо было слышно, как дзинькали о ведро тугие струи молока — Олюха доила корову.

— Хозяйственная у тебя баба, — сказал старик. — Ты у ней как у Христа за пазухой.

— Ревнует. Сил нет.

— Не без дела…

— И ты туда же, Кельсий Иванович, — грустно сказал физкультурник. — Как на духу говорю — ни в чем не виноват. Взять сегодня. Чего взъелась? Ну хлопнул я продавщицу Лизку пониже спины, а Олюха и понесла. И негодяй, и прохвост, и бабник…

— Бабник и есть. — Петенька удивленно уставился на конюха и даже перестал курить. — Ни одну юбку не пропустишь. Идет баба, а ты уж тут как тут. И зыркаешь, и зыркаешь.

— Посмотреть нельзя? — вскипел Петенька.

— Трепло ты, Петр Иванович, — сказал Келься. — Насчет учительши тоже. Ведь сам раззвонил. Может, ничего и не было, а звону на всю деревню.

— Я?! Раззвонил? Да ты что, Кельсий Иванович, за дурака меня принимаешь?

— Говорили мне, как ты в клубе перед ребятней хвастался.

— Ну, это… Бывало…

Петенька завозился. Хрястнул плетень.

— Петя-а! Петр! — раздался Олюхин голос.

Физкультурник пригнулся, стараясь скрыться за спиной Кельси, но старик торопливо отступил в сторону.

— Уволь, Петр Иванович. Она и мне поддать может.

— Пе-етя-а!

— Она такая! — согласился Петенька. — Здесь я! Здесь! Чего орешь?

Он поспешно шагнул к выплывшей из темноты жене.

— Овцы не кормлены! Воды в баню не натаскал! Мужик! Какой из тебя мужик? — отчитывала Олюха мужа.

— Ладно, ладно… — оправдывался физкультурник, шагая следом за супругой.

Дед Келься, ухмыляясь, открыл отвод и вышел за околицу. В деревне погасли огни, избы потемнели и сделались как бы больше, массивнее. Журавель над колодцем, до этого освещаемый светлым окном, теперь слился с чернотой неба, исчез, да и вообще все ближайшие предметы — стога сена, трухлявая сараюшка, школа с мезонином, телеги с поднятыми вверх оглоблями, бани над речкой — погрузились во мрак.

Келься подошел к конюшне и сел на широкую колодину. Сидел он долго. Далеко за островами работал движок. Где-то прогудела машина. Вскрикнула ночная птица. Ненадоедливо звенели и звенели цикады. Плеснулась в речке большая рыбина, а может, выдра.

Послышались твердые шаги. Келься кашлянул. Человек остановился и, с хрустом давя скошенную лежалую траву, двинулся к конюшне. Это был Яшка Шамахов. Он подошел и сел рядом с конюхом. В конюшне заворочался племенной жеребец Любимец, гулко, озлобленно начал бить в деревянный помост кованым копытом.

— Гуляет. Не спит, — сказал Келься. — К кобылам я его не допускаю. Молод.

— Тоска… — вздохнул Яшка.

— Беда с вами, молодыми. Чего гоношитесь? — Яшка не ответил. — Мои тоже… Раздумаешься — страх берет. Дай-ка завтра умру. И хоронить не приедут.

— Поживешь еще…

— Нет, паря. Долго я не протяну. Сердце чует. Да и годы немалые. Как отвел Синька на бойню, так будто оборвалось что-то в грудях… Да-а… Повстречался мне Петенька. Тоже, видно, тоскует. В космос, грит, хочу. Х-хе! В космос… С жиру бесится. Худо ему живется, что ли? На всем готовом. Где работал-то?

— На опалипсовских полях.

— Сильна там рожь!

— Хороша…

Некоторое время они молчали, потом Келься сказал:

— Правильно сделала учительша. Пался хороший парень — почему не выйти? Вас ждать — тоже дело неверное. То ли возьмете, то ли нет. А годики, как часики, идут — не стоят.

— Она мне в любви клялась!

— Мало ли… Ты вон письмо ей в матюках написал. Каково девке было читать матерщину-то?

— Ну физкультурник… Разболтал.

— И ты девку найдешь. Обженишься. Детишки пойдут.

— Я жениться подожду. Погуляю сперва.

— Можно и погулять, — согласился дед. — Почему не погулять? Дело молодое…

Яшка закурил, опрокинулся на спину и стал смотреть в небо.

— Пришел бы ты ко мне, Яша, — сказал Келься.

— Зачем?

— У меня, понимаешь, петухов расплодилось — тьма. Ступить некуда. Куры под стрехой несутся, что те голуби. А куда мне под стреху? Сидят, чертовы куклы, и высиживают одних петухов. Шуганул бы их оттуда.

— Можно…

— Ах ты, ясное море! — развеселился дед. — Я тебя и угощу за это. Мне, Яша, пра слово, денег девать некуда. Здесь, за коней, семьдесят получаю да пензея девятнадцать рубликов. Кажин месяц почтальонша приносит. Пожалуйста, Кельсий Иванович, распишись. С непривыку даже страшновато. Не работаешь, а деньги платят. Вот ведь как… А ране-то как мы жили, Яша-а… Вспомнить страшно!

— Слыхал я, — сказал Яшка.

— Я к чему? Теперь люди живут не в пример лучше прежнего. Нечего бога гневить. Всего до колена. И хлебушка, и мясца. Вот без мужиков худо. Мало мужиков в деревнях осталось. Перемрут старики — что будут делать?

— Придумают.

Издалека послышался частый топот конских копыт.

— Катерина, — сказал Келься. — Сломался у ней мотоциклет.

Яшка встал и одернул гимнастерку. Катерина подъехала, легко спрыгнула на землю.

— Припозднилась я, Кельсий Иванович, — сказала она, подавая конюху повод. — В Каликино ездила.

Говорила Катерина, чуть растягивая слова, голос у нее был неулыбчивый, немягкий, не то чтобы неприветливый, но решительный и твердый, привыкший командовать. Келься, ворча что-то, расседлывал лошадь.

— Стой, Стрелка, стой! — прикрикнул он. — Ишь, как запалилась. Наметом гнала?

— Немного.

— Пошла! — сказал конюх, хлопая лошадь по спине.

Стрелка, высоко поднимая ноги, пробарабанила по доскам, заходя в стойло, вскинула голову и заржала. Ей сразу же откликнулся Любимец, забеспокоился, рванулся, распирая грудью толстые жерди стойла.

— Балуй! — тонко закричал старик.

Катерина задержала глаза на Яшке, усмехнулась, сшибая прутиком черные лопухи, пошла прочь от конюшни, только захрупала трава под сапожками.

— На посевную прислали к нам человек двадцать вояк, так они от ней как чумные ходили. Рассолодели по весне-то, — сказал Келься.

Яшка прищурился, еще раз быстро и ловко поправил гимнастерку, сделался выше, стройнее, взъерошил для чего-то волосы и канул в темноту.

Катерина шла медленно, будто знала, что Яшка нагонит. Парень пристроился следом, ступал шаг в шаг и молчал. По обе стороны твердой, запекшейся на солнце тропинки матово белел в темноте турнепс. Катерина остановилась, сделала два шага в сторону и вырвала из земли большую турнепсину. Яшка подал ей перочинный нож, и она с маху вонзила лезвие в мякоть. Отрезав кусок, подала парню. Турнепс был сладкий и холодный, как мороженое.

Не мог забыть Яшка утро на Лешачихином омуте. Так и стояла у него перед глазами Катерина, загорелая, свежая, с капельками воды на шоколадной коже, а когда представлял ее идущей по мягкой мать-и-мачехе, босоногой, в легком цветном халатике, темнело в глазах и голова кружилась.

Около дома Яшка неуверенно спросил:

— Зайдем, что ли?

— Заходи, — просто ответила Катерина и первой шагнула в темные сенцы.

Глава пятая

Муж дурит…

Не вынес-таки деревенской жизни физкультурник Петенька и махнул на самосвале в город, оставив Олюхе записку такого содержания: «Дорогая супруга Ольга! Человек создан для счастья, как птица для полета! Тебе этого не понять. Прощай навсегда. Искренне твой Петр Звонарев». Узнав о побеге мужа, Олюха чуть не покончила жизнь самоубийством. Спасла ее Ульяна Шамахова. Дело случилось ранним вечером, когда деревня пустовала — все были на полях, одна Ульяна по счастливой случайности проходила мимо Олюхиной избы.

— Иду я, бабы, за карасином в сельпо, — в десятый раз рассказывала Ульяна злополучную историю собравшимся около Олюхиного дома колхозницам. — Карасин как раз кончился. Ушла я с поля пораньше, отпросилась у Михала Кузьмича.

Бригадир не отпускал Ульяну, и хотя стоял здесь же, среди женщин, ругаться не стал — как-никак человека спасла.

— Вот, значит, иду я, и пошто-то тянет меня к Олюхиной избе: взгляни да взгляни в окошко. Так тянет — спасу нет. Глянула я — да в голос! Стоит Олюха на табуреточке, схватилась за вершник, петельку ладит, а сама ногой табуретку-то эдак отталкивает. Я в дверь. «Обумись, — говорю, — Олюха! Не бери греха на душу!» — «Нет, — отвечает. — Ежели бросил меня Петенька, нету для меня никакой жизни». Выхватила я веревку, сграбастала Олюху да на кровать. «Плюнь ты на него, — я-то ей. — Плюнь! Подумаешь, интеллигент… Лучше найдешь». Нет, ревет, да и только.

И действительно, словно в подтверждение Ульяниных слов, из избы послышался громкий Олюхин плач.

— Петенька-а! Христовой… На кого ты меня покинул? На кого броси-ил? Я ли тебя не любила-а… Я ли тебя не нежила-а…

— Телегент проклятой… — пробормотала бабка Вивея. — Довел бабу…

— Эк как ее разрывает, — крутнул головой Михаил Кузьмич и посмотрел на часы. — Пора, бабы, телят кормить. Олюха! Телят кормить пора!

— Окстись, окаянный, — кинулись к бригадиру всерьез расстроенные женщины. — Тебе бы только робить!

— Ему што? У него жена как репа спелая.

— Да и сам он ишь какой опушень!

— Чего взъерепенились? — огрызнулся Михаил Кузьмич. — Слова нельзя сказать. Совсем от рук отбились.

Олюха снова запричитала.

— Ничего, — сказала Ульяна. — Теперь нестрашно. Поревет — полегчает. Да и веревочку-то я забрала от греха подальше.

И с этими словами Ульяна вытащила из кармана веревку.

— Ну-ко, ну-ко… — навострился Михаил Кузьмич, отобрав веревку, потянул легонько, потом чуть крепче, и она расползлась. — Тьфу! — с сердцем плюнул бригадир. — Повесится Олюха! Держи карман шире! А ты, Ульяна, учти! Чтобы в последний раз: «Карасин кончился…» — припомнил он. — Вижу, какой керосин. Опять в яр за черницей бегала. Ишь, губы-то измазаны?

Бабы поглядели на Ульянины губы, на бригадира, который легко и быстро рвал веревку, и стали расходиться.

— Олюха! — заорал бригадир. — А ну живо в телятник!

А Петенька сидел в районном ресторане. Оркестранты, молодые ребята из музыкального училища, добросовестно играли и пели песни на иностранном языке. Было жарко и шумно. Рядом с Петенькой сидели капитан-артиллерист, молчаливый, спокойный человек, и механик из Одессы. Вернее, механик родился в здешних местах, недалеко от Старины, в опустевшей деревеньке Касьянке, но вот уже пятнадцать лет, как уехал в Одессу и ходит «за кордон».

— Куда? — не понял Петенька.

— За границу, — пояснил капитан.

Много интересного рассказал механик о чужих странах, завидовал ему Петенька от всей души, не жалея, подливал и подливал в его рюмку ледяной водки. И механик, не закусывая, опрокидывал рюмки в рот. Потом он вдруг непонятно посмотрел на физкультурника, встал и грохнул кулаком по столу.

— А лучше Касьянки ничего нет на свете! — объявил он и грозно посмотрел на Петеньку, — Кто против?!

— Ясное дело, — поддержал его капитан. — Родина…

— То-то и оно… Родина, — садясь, сказал механик.

Одним словом, все трое порядком нагрузились, механик приглашал Петеньку в Одессу, заставил записать адрес, физкультурник божился, что приедет, капитан адреса не дал, потому что служил в секретном месте, куда даже родную мать пропускают после долгих хлопот, однако тоже с чувством простился с Петенькой на аэродроме. Оба они, и механик и капитан, улетели на маленьком самолете в Котлас, оттуда на ИЛе в Москву, а уж дальше один — в Сибирь, другой — на берег Черного моря, в Одессу. И лишь когда самолет взмыл в темное небо, засветился красными и синими огоньками в вышине, Петенька подумал, что можно бы вылететь в Одессу вместе с механиком, и долго не мог понять, почему он не вылетел, что помешало, и лишь позднее понял, что не вылетел он из-за Олюхи. «Вот те и раз, — подумал Петенька. — Это что же получается? Черт знает что получается. Из-за Олюхи. Да нужна она мне, как…» Петенька сел в автобус и приехал к гостинице, в которой он остановился до завтрашнего дня, потому что уехать он решил именно завтра. В номере он сразу лег на кровать и постарался заснуть, но заснуть ему не удавалось то ли оттого, что звучно и сладко храпели два мужичка, спавшие на соседних кроватях, то ли оттого, что много было выпито в ресторане, то ли еще от чего другого. Петеньке вдруг припомнилась Олюха. Что-то она сейчас делает, бедная? Поди, тоже не спит, прислушивается к каждому шороху, к каждому звуку, ждет его, Петеньку. На столе, как обычно, оладьи со сметаной, накрытые белым хрустящим полотенцем, сметана в глиняной плошке и молоко с густой и жирной пенкой. И вот тут-то, припомнив уютную свою горницу с чешской мебелью и дорогим магнитофоном, догадался Петенька, почему он не уехал с механиком в Одессу. А кто его ждет в этой распрекрасной Одессе? Да никто. Ну напьются они там с механиком, и в ночлеге друг не откажет, а дальше? А дальше Петенька хорошо знал, что бывает. Не зря он шастал по всему Советскому Союзу два года. Бывало так, что и корки сухой за целый день не погрызешь, зарплату, известное дело, спустишь в первые же дни, в долг иной раз никто и не даст, вот и ходишь лапу сосешь. А работа физическая. То на строительстве железной дороги под Воркутой, то на погрузке тяжеленных тюков сена на Черных землях или арбузов в вагоны. Арбузы разве еда… В Старине же Петенька человек уважаемый. Как-никак учитель, заведующий интернатом, сельская интеллигенция. За годы, что Петенька провел в деревне, он совершенно отвык от физического труда и теперь, на минуту представив себе, что ему придется грузить мешки на какой-нибудь пристани, внутренне содрогнулся. Перспектива ученика токаря его тоже не прельщала. Пришлось ему поработать на одном заводе в городе Луганске. Подсобным в цехе прокатки. Заработок неплохой, но восемь часиков при температуре в сорок — пятьдесят градусов тоже не шутка…

Петенька глянул на часы. Было около одиннадцати. Если поймать попутную, то часика через два можно быть дома. И физкультурник, не теряя времени, быстро оделся, буркнул что-то насчет отлетающего самолета удивленной дежурной и вышел на улицу. «Главное — проучить, — думал Петр Иванович, шагая по вечерней улице райгородка. — Ишь моду взяла — драться. Главное — проучить!» Выйдя за город, Петенька снял брючный ремень, продернул, его через ручку чемодана, перекинул чемодан через плечо и бодро зашагал по темной дороге. На высоком угоре он остановился и посмотрел назад. Внизу лежал город. Он светился редкими огнями. Петенька отмахал километров десять, не меньше, прежде чем его догнала попутная машина. Шофер, узнав, что прохожий идет в Старину, ухмыльнулся:

— Там что? Медом кормят? Залезай, — кивнул он на кузов. — Там один тоже до Старины.

В углу кузова на охапке сена сидел молодой парень. В темноте Петенька не узнал, кто это, и спросил:

— Вы к кому в Старину-то?

— К председателю, — басовито ответил парень.

Физкультурник примостился рядом.

— Не признаю, — сказал он. — Чей ты будешь?

— Ничей. Работать к вам еду.

— Понятно. Шеф. На уборку.

— Не совсем. Направили к вам. После института.

— Инженер?

— Диплом имею, — усмехнулся парень, достал пачку сигарет, протянул физкультурнику.

— Не курю. И вам не советую. Слыхал… Слыхал я, что инженера к нам направили. Петр Иванович. Учитель.

— Вячеслав. Можно — Славой…

— Очень приятно, — сказал Петенька.

Мало-помалу они разговорились. Петенька рассказал о коллегах-учителях, упомянул и об учительше Тоне, уехавшей с лейтенантом (рассказывая о Тоне, Петенька грустно заметил: «Моя, так сказать, несчастная любовь…»), пожаловался Славе, что районное начальство совершенно не обращает на сельскую интеллигенцию внимания, к примеру, вот он, Петр Иванович, второй год не может выхлопотать перекладину для спортивного зала, а председатель Коноплев Иван Дмитриевич занят своим хозяйством, руки у него до школьных дел не доходят.

— Невесело у вас? — то ли спросил, то ли утвердительно сказал Слава.

— Не столица, конечно, — ответил Петенька. — «Ромэнов» или там «Театров миниатюр» не увидишь. Ясное дело. Но клуб есть. Кино каждую субботу. Это в Качурине. А в Морозовице хоть каждый день смотри. Только, понимаешь, хороших картин маловато. Я ужас как люблю про шпионов. Смотришь, и сердце заходится. А ты любишь про шпионов?

— По настроению, — засмеялся инженер.

— Маловато хороших картин. Нет чтобы привезли французскую. С Брижит Бардо в главной роли! Другой бы коленкор вышел. Во бабенка-то!

Слава весело рассмеялся. Петенька попался ему как нельзя кстати. Во-первых, теперь он не будет блуждать по Старине, а во-вторых, Слава совсем было скис, раздумывая в одиночестве о будущей жизни в глухомани. Оказывается, и там люди живут. Да какие! Не заскучаешь.

Грузовик летел по тракту. Фары вырывали белые булыжники, черные рытвины, кустарник по обочинам. В кузов залетал ветер. Он доносил с полей запах присушенного сена, клевера, а когда машина стремительно неслась под угор, к безымянной речке или глухому ручейку, густо пахло смородиной.

Шофер оказался человеком понимающим, довез почти до самой околицы Старины. И взял по-божески — по рублю. Слава хотел было переночевать где-нибудь в стоге сена, но Петенька настоял, чтобы он пошел вместе с ним в его избу. Время было позднее, далеко за полночь. Тишина стояла такая, что если остановиться и постоять с минуту-другую, то делалось по-настоящему страшно, такая кругом была пустота и безвестность.

Петеньке, чтобы не попасть впросак, вкратце пришлось рассказать о своем побеге из деревни. Конечно, он опустил некоторые весьма важные подробности, как, к примеру, записку, но общее положение обрисовал правдиво.

— Проучить решил, — нервно посмеивался физкультурник. — Серьезная женщина, чуть что не по ней — сразу… разные-прочие слова.

Петенька постеснялся сказать, что Олюха не только вершила суд словами, она не останавливалась и перед применением грубой физической силы. Приглашая с собой инженера, Петенька преследовал и корыстную цель: при чужом человеке Олюха конечно же не посмеет распускать руки. Однако встретила Олюха своего мужа превыше всяких его ожиданий. Она как увидела Петеньку живым и здоровым, так села на скамейку и заплакала: сидела, смотрела на мужа испуганными глазами и плакала.

— Ну, ну… — сказал смущенный и удивленный физкультурник. — Я ведь тебя предупреждал, понимаешь… Ладно, ладно. Хватит… Гость к нам.

— Ох, господи, — вскинулась Олюха, бросилась за дверь, в подклеть, и буквально через несколько минут стол был завален всякой всячиной, и посередине разнообразной закуски поблескивала горлышком бутылка «Столичной»…

Инженер оказался молодым человеком двадцати шести лет, кудрявым, волосы из кольца в кольцо, густые, как у негра, только цветом пепельные — о таких мечтают девушки, красят, обесцвечивают. Глаза у инженера были небольшие, но внимательные, они сияли на узком загорелом лице, как синие огоньки, а как выпил он рюмочку-другую, то и вовсе стали синими-пресиними, почти черными. Парнем он оказался разговорчивым и славным, простым, хоть и был инженером, с высшим образованием. И Олюха тоже не ударила в грязь лицом, говорила мало и умно, не ляпала что попало. Петенька опьянел — сказалось выпитое в ресторане, запокрикивал на жену:

— Кто в доме хозяин? То-то… У меня ведь недолго! Раз — и в дамках! Махну — только и видела. Я отчаянный…

Олюха не прекословила.

Утром вся деревня знала, что Петенька привез инженера. Обычно бабы собирались у правления, сегодня же, прежде чем уйти на поля, остановились около Олюхиной избы. Они говорили о вещах посторонних: о погоде, урожае, о том, куда кого сегодня пошлют, — но каждой не терпелось увидеть инженера. Иные и вовсе не видели инженеров. Агрономы, животноводы, ветеринары — те уж не первый год работали в Старине, а вот инженер приехал впервые. В избу, торопливо поздоровавшись с женщинами, забежал Иван Дмитриевич.

— Обрадел Иван Дмитрич, — сказала Ульяна.

— Как не обрадеть! Не тебе, милая, а ему в районе шею мылят.

— Так и светится Иван Дмитрич, так и светится… — заговорили между собой женщины.

Через некоторое время на крыльце появились председатель, важный Петенька и инженер Слава. Слава вежливо поздоровался с женщинами, и те ответили ему дружно и приветливо. Иван Дмитриевич объяснил инженеру что-то на ходу, повел его в правление. По дороге председатель оглянулся и показал женщинам большой палец: мол, парень на все сто!

— Баской, — сказала бабка Вивея. — Волосья-то, видно, мяконькие, кудрявятся.

— Уважительный…

— И глаз прямой. Смотрит — не мигнет, — поддержали бабку колхозницы.

— И не говорите! — вступила в разговор Олюха. — Уж до того прост! До того уважителен! Страх! «Спасибо, — говорит, — Ольга Миколавна, за угощение. Вы, — говорит, — не хозяйка, а чудо». Так и сказал: «Чудо!»

— Чудо-юдо, — буркнул Петенька.

Бабы повернулись к физкультурнику и наперебой начали хвалить его: и молодец-то он, такой «удалой парень, такой оборотистой, такой резвой», и ведь надо же — всех обвел-обманул, а они-то, дуры, бог знает что подумали — Олюху бросил.

— Меньше надо думать, — пробормотал Петенька и пошел в избу.

Он не выспался, голова с похмелья гудела, надо было или опохмелиться, или отоспаться.

Глава шестая

Ульянина забота

С некоторых пор Ульяна Шамахова начала замечать в поведении сына неладное. То, бывало, как вечер — он в качуринский клуб на танцы или в кино в Морозовицу, а тут сидит сиднем в душной избе и глаз на улицу не кажет. Все ждет, когда приедет с поля агрономша. Еще издалека услышит звук ее мотоцикла, выйдет на крыльцо вроде бы покурить, а сам рад-радешенек, глаза так и сияют, и папироска в руке подрагивает. И ведь ни разу не ошибся, изо всех мотоциклов точно определял по стрекоту Катеринин видавший виды ИЖ. Она тоже… Нет чтобы посерьезнее с парнем держаться, молодой ведь, кровь горит, она наоборот: зубами белыми сверкает, хохотнет, глазищами своими черными поведет, куда там Яшке… Дедко Малиновский и тот грудку завыпрямляет, мужиком себя чувствует. Чуть затихнет деревня, Яшка с ней. Свет, правда, не выключают. Ульяна специально подсматривала, но поди узнай, чего они там вытворяют. Через стенку нет-нет да и доносился радостный Катеринин смех. И на деревне запоговаривали, подкалывали Ульяну ядреными словцами, а Олюха, та прямо называла Катерину Ульяниной снохой. И Ульяна не выдержала.

Яшка стоял перед зеркалом и приглаживал пятерней непокорные волосы. Он крутился уже с полчаса, зачесывал волосы то назад, то вперед, то приспускал набок, рубашку надел новую, нейлоновую, брюки нагладил — обрезаться можно.

— Куда гриву-то наглаживаешь? — спросила мать.

Яшка не ответил.

— Послушай, что люди-то говорят. Ушеньки вянут… Стыдоба-то какая. Неудобно глаза показать, — продолжала мать.

— Кому неудобно-то?

— Хотя бы и мне.

— Ну и не показывай.

— Ты как с матерью разговариваешь?! — повысила голос Ульяна.

— Двадцатый век, — сказал Яшка, — а у вас все как при домострое. С кем хочу, с тем и гуляю.

— Девок тебе не хватает? Баба ведь она. Разведенная.

— Ну и что?

— Вот те и раз… — произнесла мать и опустилась на стул. — Да ты, парень, в своем ли уме? Кругом девок полно! Одна другой красивше. Вон, говорю, на Бушковской фабрике…

— Слыхал уже… Чем Катерина плоха? Что вы на нее все как на чумовую?

— Разведенка, — сурово отрезала Ульяна. — Как в прежние-то годы… Не бегали от мужей-то. Боялись. И порядку больше было. А теперь… Ни стыда, ни совести. Чуть не поглянулись друг дружке — и в суд. А суд тоже… Только печатки ставит. Хлоп! И готово. Опять девка. Тьфу!

— Тебя послушать, так надо всю жизнь с нелюбимым жить.

— Кто ее заставлял за нелюбого замуж выходить? В город захотелось. Увидала мужика при галстуке, в сразу…

— Хватит, мать, — нахмурился Яшка.

— Взять бы хорошую вицу да пониже спины… Да и не пара она тебе.

— Это почему же?

— Поиграется и бросит.

— Я, мать, тоже кое-что повидал. И вообще… Захочу — женюсь.

Ульяна присмирела, сказала тихонько:

— Я тебе счастья хочу, сынок. Не горя…

Расстроенный Яшка вышел на крыльцо и закурил. Зафырчал за деревней, на проселке, Катеринин мотоцикл, а через несколько минут появилась и сама агрономша. Вела она мотоцикл, как всегда, на большой скорости, только пыль неслась из-под колес, только курицы, громко кудахча, разлетались по сторонам.

Ульяна слышала, как подъехала агрономша, как весело переговаривались они с Яшкой и как оба, гулко топая в сенях, зашли во вторую половину избы.

— Ох, беда-бедушка… — вздохнула Ульяна и, глянув в красный угол, на черные большие иконы, перекрестилась: — Пронеси, господи. Не дай парню погинуть…

Однако долго просить бога о помощи Ульяна не стала, по опыту знала, что дело бесполезное. Надо было предпринимать что-то более существенное, и, подумав немного, она побежала к бригадиру Михаилу Кузьмичу, который приходился Шамаховым каким-то дальним родственником.

Михаил Кузьмич жил в новом, большом доме, крытом шифером, с просторным двором, полным скотины и птицы. Во дворе бригадир построил гараж, в котором стояли два мотоцикла: один старый, предназначенный для езды по полям, и второй — чехословацкая «Ява». В сухую погоду бригадир любил прокатиться на «Яве» по Никольскому тракту. В огороде, на берегу Вздвиженки, Михаил Кузьмич срубил новую баню. Всем на зависть живет бригадир! Обстановка у него в доме городская, все полированное, давным-давно куплен телевизор с большим экраном, и теперь Михаил Кузьмич ждет не дождется, когда построят телевизионную вышку, и очень расстраивается, что вышка вот уже третий год не растет. Михаил Кузьмич женился на учительнице физики Нине Ивановне, у которой учился в седьмом классе, двойки получал, хулиганил, до слез доводил девушку. Женился и до сих пор не может прийти в себя от удивления: как же его, Мишку Прахова, угораздило жениться на учительше? Семь лет живет с ней, дети скоро в школу пойдут, а при людях язык не поворачивается назвать супругу по имени, обязательно отчество прибавит. Правду сказать, если бы не Нина Ивановна, так и остался бы Михаил Кузьмич Мишкой Праховым, как его называли на деревне до женитьбы, но учительница изменила парня прямо до неузнаваемости. Михаил Кузьмич вступил в партию, его выбрали в правление колхоза, назначили бригадиром, а скоро он и вовсе станет большим человеком — через год закончит сельскохозяйственный техникум, получит диплом зоотехника.

— Так, — выслушав Ульяну, задумчиво произнес Михаил Кузьмич. — Я-то тут при чем?

— Поговорил бы ты с ним. Может, тебя послушает.

— Да о чем говорить-то?

— Как о чем? Я тебе битый час объясняю. Окрутит она Яшку! Как есть окрутит. Уж теперь до полуночи сидят, похохатывают.

— Сидят… — повторил Михаил Кузьмич и прошелся по горнице. — Поговорить, конечно, можно, да будет ли толк?

— Будет, будет, — поспешила успокоить Ульяна. — Он тебя послушает.

— Можно, — повторил Михаил Кузьмич.

— У ней-то, у Катерины, совесть куда подевалася? В лесу́ ле́су не найдет. На молодого саженца позарилась.

— Саженца, — пробормотал Михаил Кузьмич. — Этот саженец небось не одну девку испортил.

— Ну уж ты скажешь, — возразила Ульяна. — Он с виду такой здоровый да нелюдимой, а душа-то у него добрая. Муху не обидит, не то что девку. Увидал Катьку и потянулся. Чего там… Двадцать годков всего-то. Ни ума ни разума. А она и рада. Катька-та… Ведь перестарок. Разведенка. А туда же, к молодым.

Михаил Кузьмич насупился. Он подумал, что если уж Катерина в двадцать три года перестарок, так кто же тогда его жена Нина Ивановна в тридцать четыре? Вопрос этот был для бригадира всегда больным. Он взял жену старше себя на восемь лет, женился рано, девятнадцати не было, не погулял как следует, не побаловался и в глубине души чувствовал, что в чем-то себя обокрал, что мог бы пожить веселее, но на людях всегда бодрился. Вот и теперь он сухо сказал Ульяне:

— Нет, Ульяна. Не буду я говорить с Яшкой. От судьбы, как говорится, не уйдешь. А может, у них любовь?

— Господь с тобой, Михал Кузьмич. Какая любовь?

— Обыкновенная. Любовь и есть любовь. Может, ты их счастье разрушаешь? Вот взять меня. Нина Ивановна старше на восемь лет будет, а живем мы дай бог всякому…

И Михаил Кузьмич, взвинчивая себя, заговорил о своем хозяйстве, о мотоциклах, о телевизоре, о том, что на книжке у них лежат три тысячи семьсот рублей, копят на машину «Жигули», начал хвалить своих детей, Нину Ивановну, себя…

— Пойду я, — перебила его Ульяна, поняв, что бригадир завелся надолго.

Михаил Кузьмич проводил ее на крыльцо, не утерпел и вывел из гаража «Яву». Но пока он возился в гараже, Ульяна успела выбежать на улицу. Бригадир завел мотоцикл, сел в седло и с ревом пронесся мимо Ульяны, обдав ее запахом бензина и пылью. Ульяна поругалась, да что сделаешь — не догонишь. Погруженная в свои невеселые думы, шла по улице.

— Ульяна! — услыхала она мужской голос, глянула и увидела сидящего на завалинке своей избы секретаря партийной организации Степана Гавриловича Крапивина. «Вот к кому надо пойти-то! — подумала Ульяна. — Этот поможет. Этот в доску разобьется, а поможет».

— Добрый вечер, Степан Гаврилович, — поздоровалась Ульяна.

— Здравствуй. Присядь-ко. Хочу с тобой насчет Яшки поговорить.

— И я хочу, — присаживаясь на завалинку, ответила Ульяна.

Степан Гаврилович пришел с фронта без ноги, потерял в бою под деревней Сенявино. В хорошем настроении он любил подолгу смотреть на географическую карту и, упираясь прокуренным пальцем в маленькую точку, говорил: «Эх, доберусь я когда-нибудь до Сенявина! Может, какой добрый человек подобрал ногу-то!» И если в доме находился кто-либо из гостей, Степан Гаврилович заразительно смеялся. В свободное время он возился с инвалидной коляской, недавно полученной от государства. По вечерам, оглушительно чихая, коляска вырывалась за деревню, сплошь усыпанная детишками секретаря. Детей у него было семеро, мал мала меньше, и все дочки, старшей недавно минуло шестнадцать. У колхозников секретарь пользовался большим уважением. Был он справедлив и честен, не потакал лодырям, перед районным начальством не заискивал, в страдную пору сам не раз брался за вилы, а то и на погрузке зерна работал.

— Как Яшка-то, не раздумал еще ехать? — спросил Степан Гаврилович, и Ульяне показалось, что секретарь усмехнулся.

— Да лучше бы уезжал!

— Это почему же? — удивился секретарь. — То, понимаешь, плакалась, что уезжает, а теперь, понимаешь, наоборот.

— Не слыхал?

— Что?

— Вся деревня болтает…

— Не слыхал…

— Связался Яшка с Катериной Левонтьевой!

— Ну? — секретарь заметно оживился. — Хорошее дело. Добрая парочка. Честным пирком да свадебку, а? По осени и сварганим. Избу новую выделим, корову, обстановочку прямо из магазина. Все как следует. Путем. А что? Пора, понимаешь, по-людски встречать-привечать молодых специалистов.

Ульяна посмотрела на обрадованного секретаря и грубо сказала:

— А вот не будет свадьбы! Пока жива — не будет!

И она пошла прочь от Степана Гавриловича.

Глава седьмая

Зеленая улица

Вячеслав Игоревич Ермолин, а попросту инженер Слава, поселился у конюха деда Кельси. Иван Дмитриевич предлагал ему жить и у бабки Вивеи, и у себя — изба просторная, а детей нет, он да жена, но инженеру больше всех приглянулось Кельсино жилище, а может, пожалел старика. «Ну и ладно, — согласился председатель. — Два мужика, оно и хорошо. А постирать приноси моей бабе. Не стесняйся». И с тех пор как поселилась у конюха живая душа, ожил старик. Откуда что взялось! Бегать стал побыстрее, то в магазин, то из магазина, повеселел дед. По утрам он ставил самовар и поднимался на поветь будить инженера. И каждый раз ему было жалко его будить. Постоит-постоит на повети и спустится обратно. Самовар уже забулькает, заговорит, а Келься все медлит. Но, зная, что сам Слава ни за что не встанет, поднимался вдругорядь и осторожно дотрагивался до парня. Инженер тут же вскакивал и громко спрашивал: «Проспал?!» — «Нет-нет, — успокаивал его дед. — Только-только Степан Гаврилович протарахтел». Слава бежал на речку умываться, а Келься собирал на стол. Потом они пили чай. Пили молча, обстоятельно, а иногда пили и с разговорами: у обоих чего-нибудь да наболело на работе. Инженер написал сыновьям конюха письма, выловил с десяток петухов, и Келься поотрубал им головы. Половину петухов он продал отпускникам в Морозовицу, а остальных варил и жарил, угощал Славу свежей курятиной. Конюх узнал, что в городе Вологде у Славы остались отец с матерью, девушка была, да на преддипломной практике познакомилась с одним грузином, и он увез ее в свой солнечный и теплый край. Несмотря на молодость, Слава успел и в армии послужить, и институт закончить. Уважал его за такую расторопность дед Келься, но все-таки одно дело он брал под сомнение: не верил он, что Слава по своей воле приехал работать в колхоз. «По партийной линии небось послали?» — не раз допытывался он, но Слава в ответ лишь смеялся. «Я же не член партии!» — «Тогда по комсомолу». — «Да нет же. Направили, и я поехал». — «Так-таки безо всякого и поехал? — не верил старик. — Ежели бы все ехали, не обезлюдела бы деревня. А то ноне, паря, молодежь-то не шибко в деревню едет. Все больше в города».

Попив чайку, оба отправлялись на работу: один — в ремонтные мастерские, второй — на конюшню. До околицы по зеленой улице шли вместе, а потом дороги их расходились. Слава быстро взбегал на высокую горушку и пропадал на ней, словно куда-то проваливался. Келься уходить не торопился. Провожал взглядом инженера до горушки, а когда тот исчезал, не спеша закуривал и долго еще стоял на перепутье, смотрел на утреннее солнце, на аржановскую церквушку, четко вписанную в голубое небо, прислушивался к далеким голосам работающих на поле женщин, к неясному, прерывистому шуму комбайна, глубоко вдыхал запашистый воздух, и ему было хорошо и покойно. Про себя он давно решил, что после своей смерти отпишет избу инженеру Славе. Сыновьям она ни к чему, а инженеру пригодится. Изба крепкая, пятистенка, теперь таких и не строят.

И в это августовское утро Келься и Слава вышли из избы вместе.

— Вот я и говорю председателю: «Только, — говорю, — через мой труп. Не дам жеребца мучать. Где это видано — один жеребец на всю округу! И молод он еще! Не прежние, — говорю, — времена! Теперь, — говорю, — много-то на себя одного не взвалишь, а коли и взвалишь, дак не увезешь». Правильно я говорю?

— Правильно, — рассмеялся инженер.

Келься продолжал разговор, начатый за самоваром. Вчера он наотрез отказался случать молодую, игривую кобылку, приведенную из соседнего колхоза, с жеребцом Любимцем. Дело дошло до председателя. Иван Дмитриевич лично приказал конюху разрешить использовать жеребца. Но Келься не послушался, устроил скандал, огрел плетью кобылу так, что та вырвала повод из рук спокойного усатого мужичка и ускакала.

— Будут знать, — довольно сказал Келься. — А то много хозяев развелось… У тебя-то как с Бориском?

— Плохо.

— Увольняй его к едрене-фене! Мастер… Без него обойдешься? Ведь он такой настырный… Что ты! Весной, помню, посевная, а машины стоят, Иван Дмитрич к нему: «Бориско! Милушко! Выручай!» Он, конешное дело, пьет. А когда пьет, лучше к нему не суйся. Поглядел так сыскоса на Дмитрича и говорит: «Пой петухом». — «Что?» — «Пой! — говорит, — петухом. Пойдут машины». Вот ведь какой гад!

— Ну и что Иван Дмитрич?

— Не знаю. Одни говорят — запел, а другие — промолчал, мол, только зубами скрежетнул. У него привычка зубами-то скрипеть. Но, помню, машины пошли.

Они шли по зеленой улице. Иван Дмитриевич давно запретил ездить по деревне на машинах, и улица заросла травой, хоть коси.

— Еще раз запьет — уволю, — сказал Слава. — Мне к председателю. Велел зайти.

— Пошли вместе. Веселее.

Однако Ивана Дмитриевича дома не оказалось. Дверь была приперта батожком — знак, что в избе вообще никого нет. Келься и Слава постояли немного перед избой, подумали, куда мог председатель уехать, решили, что в мастерские, и пошли по деревне дальше. На крыльцо магазинчика вышла продавщица Лизка, веселая красивая бабенка лет сорока пяти, единственная в Старине женщина, которая красила губы и даже подклеивала ресницы. Келься заметил, что Лизка выходит именно в то время, когда они идут на работу. Лизка начала протирать и без того чистое оконное стекло.

— Вышла, — сказал конюх, подмигивая инженеру. — Тебя увидала. Из окошка. Точно говорю. Маленькая, а мужиков любит здоровых. Тут похаживал один к ней. Такой стягала… Метра два ростом. Ишь, ишь заощипывалась. Лизавета! Председатель где?!

— А я за ним не бегаю!

— Тебе, конешно, помоложе подавай.

— А что? От вас, стариков, толку-то никакого!

Келься сплюнул. Лизавета громко рассмеялась. Она смотрела на Славу откровенно-зазывно, и инженер смутился.

— Пошли, — сказал Келься. — Мужа нет, а робят кажин год таскает. И все разного сорту. Не уважаю, — добавил он, когда немного отдалились от магазина.

Слава оглянулся. Лизка стояла на крыльце опустив руки и смотрела им вслед. Увидев, что инженер обернулся, она громко и фальшиво рассмеялась. Келься вздохнул.

— А ежели раздуматься… Ей ведь, Лизке-то, и сорока пяти нету. Молодая. А мужа в войну убили. Я помню, как она в сугробе валялась. Худенькая была, девчонка совсем. Валяется… Не кричит. Она недавно загуляла, а так смирно жила. Бабка-а! — внезапно закричал дед, увидев у колодца бабку Вивею, стоявшую с полными ведрами воды. — Дмитрича не видала?

— Чево?

— Глухня старая, — сказал Келься с досадой. — Ни хрена не слышит. А я, помню, за ней ухлястывал. Председатель, спрашиваю, где?

— Председатель-то? Видала, видала… Ушел председатель.

— Куда?

— А кто его знает… Как гостенек-то живет?

Бабка Вивея, несмотря на то что Келься несколько раз объяснял ей, кто такой Слава, упорно называла его «гостеньком». На этот раз Келься не стал ничего говорить, махнул рукой и пошел от старухи.

— Келься! — окликнула его бабка. — В ремонтные председатель ушел! В ремонтные! Запамятовала… — Она посмотрела на Славу. — Ох, парень, шибко ты на моего младшенького похож. На Ванюшку. Экой же кудрявой был. Тоже волосики из кольца в кольцо вились…

— Айда, Слава! — крикнул дед. — Понесла-а… Теперь не остановишь. — Когда инженер подошел, Келься добавил: — Стоит. Смотрит. Придет в избу — реветь будет.

— Почему?

— Дак напомнил ты ей младшего. Ванюшку. В сорок пятом забрили, и пропал парень. Ни слуху ни духу. Как в воду канул. У ней, паря, семеро было, и все там остались, на войне-матушке. Ездила она в район, когда забирали последнего-то, Ванюшку. Пришла в военкомат, положила на красное сукно похоронки на шестерых сыновей, а ей в ответ: не положено. Закон есть закон. Един для всех. Подоспел парень — валяй на фронт. Отправила…

Слава по-новому оглядел избы, в пустых окнах которых отражалось солнце, зеленую тихую улицу, прошедшую мимо женщину, вежливо поздоровавшуюся с ним. Светло было кругом и солнечно, и казалось странным, что именно сейчас, при таком ясном утре, плачет в своей избе бабка Вивея и, наверное, не таким уж ясным кажется ей белый свет.

На поскотине бродили коровы. Пастух дедко Малиновский стоял на пригорке и был похож в своем длинном, до пят, брезентовом плаще на памятник.

— Вот так, паря, — словно уловив мысли инженера, сказал Келься. Немного помолчав, продолжал: — Я ведь тоже воевал. Вдвоем мы с Гаврилой на фронт махнули. С мужиком Вивеиным. Как он получил похоронку на пятого сына, так и засобирался. «Хоть, — говорит, — на одного поглядеть. Найду, — говорит, — я его там». Конешно, первым делом ко-мне. Так, мол, и так, решил я, однем словом, идти на фронт отомстить за своих сынов. А я ему: «Куда ты, туда и я». Ну и поехали. На передовую нас, правда, не пустили, но горюшка мы повидали тоже немало. Собирали мы, однем словом, мертвецов после боя. Идешь, бывало, и лежат они, бедные, один к одному, да все с зачесом. Лежат, как живые. И наши, и немцы. Ну, паря, всего и не обскажешь. Вот идем как-то, смотрим, лежит один немец. Белобрысенький такой, худенький. Живой. Спокойненько эдак на нас поглядывает. Гаврило подходит к нему, наклоняется и рукой показывает, хватайся, мол, за шею. А немец-то и стрельнул. И я, конешно, стрельнул, в немца, да где там… Гаврило уж и глаза закатил. А доложу я тебе — мужик был, каких, может, и свет не видывал! Силушка была у него неимоверная. Бывало, вся деревня на нас двоих с кольями, а Гаврило только посмеивается, рукава засучивает. А уж ежели хлобыстнет… Чего говорить! Выпимши, садил женку-то свою, Вивею, на ладонь да и нес по всей деревне. А деревня была не то что ноне — в два порядка! Три войны Гаврило прошел. На четвертой споткнулся. А ты говоришь.

Позади послышался треск мотоцикла. Ехала Катерина. Резко затормозив, она крикнула:

— Вячеслав Игоревич! Садитесь!

— Может, лучше мне за руль? — сказал Слава.

— Садитесь, садитесь! — засмеялась агрономша, хлопая по сиденью. — Не бойтесь. Не опрокину.

— Да я не боюсь. Опрокинемся-то вдвоем…

Агрономша весело рассмеялась, а Келься насторожился. Что-то неясное почудилось ему в словах инженера. Да и сам инженер как-то сразу посветлел, увидев Катерину, беспрестанно улыбался, показывая белые плотные зубы, сел осторожно, боясь дотронуться до агрономши. Мотоцикл взвыл и рванул с места. Келься увидел, как Слава обхватил талию Катерины руками. Мигом миновал мотоцикл околицу, взлетел на горушку и пропал.

Келься постоял немного, прислушиваясь к пропадающему гулу мотора, повернулся и зашагал обратно в деревню. Остановился он у дома бабки Вивеи. Бабка, вопреки его ожиданиям, не плакала. Некогда ей было плакать: она полола грядки.

— Эй! — окликнул ее дед. — У тебя колун-то где?

— Тебе пошто?

— Поколю дровишки-то!

— Собрался. Уж раскололи.

И действительно, дрова, еще недавно разбросанные по двору, были расколоты и аккуратно сложены вдоль плетня. Келься присел на крыльцо, закурил, потом спросил?

— Кто расколол-то?

— Яшка.

Вивея подошла к конюху и присела рядом.

— Утром прибежал ни свет ни заря. Мне, говорит, работенка эта вместо зарядки. В одночасье расколол! Складывала-то я сама. Хороший парень Яшка-то…

— Хороший, — согласился дед Келься.

Он подумал, что схлестнется Яшка с инженером. Хоть бы и ему, Кельсе, довелось, и он бы схлестнулся. На-ко, посадила позади себя, повезла. Куда повезла? Опять разговор пойдет. А Яшка не стерпит. Кельсе хотелось все эти мысли высказать вслух, но он только сказал:

— Инженер тоже хорошой…

Глава восьмая

Качуринские пляски

Бориско Пестовский конечно же не выдержал. Запил. И в такой момент, когда ремонтники нужны были позарез. На работу он приходил аккуратно, ровно в восемь часов, но толку от него было мало. Глядя на Пестовского, задурили и другие ремонтники. Особенно беспокоили Славу два городских парня, присланных в колхоз от завода. Они так прямо и сказали Славе: «Если он пьет, так и мы будем. Не рыжие». Дядя Шура и угрюмый Филя работали, но тоже что-то ворчали про себя.

И Слава решился. «Ну что ж, Борис, — сказал он. — Завтра можешь не выходить». — «Куда?» — не понял Бориско. «На работу». — «Чево, чево? Это как изволите понимать?» Бориско умел при случае ввернуть красивое слово, пристращать начальство, знал, что без него вряд ли обойдутся. Инженер ничего не ответил и отошел к машинам. «Посмотрим, — вслух подумал Бориско. — Еще прибежишь. Кланяться будешь». И он прямым ходом направился в сельпо. Инженер не пришел, не поклонился, а две машины за короткое время вышли на поля. Конечно, трудно было инженеру, с утра до позднего вечера не вылезал он из-под машин, копался в моторах, ездил к соседям выпрашивать запчасти в обмен на новые скаты… С этой резиной целая история случилась. Еще прошлой осенью с огромным трудом достал их в районе Иван Дмитриевич, а Слава возьми да и обменяй скаты. Правда, не все обменял и себе оставил, но все-таки обидно стало председателю, что через его голову было принято решение — в тот день он уезжал в район. Узнал, чернее тучи явился к инженеру. Грому было на всю деревню. А тут еще Катерина подлила масла в огонь. Пришла и сказала, что правильно инженер сделал, солить их, что ли, скаты-то. Не председатели, мол, в районе живут, а хапуги. Иван Дмитриевич скатов нахапал, а сосед — запасных частей. Так нет чтобы по-доброму, по-хорошему договориться, они сидят как собаки на сене; — ни себе ни людям. Иван Дмитриевич и вовсе завелся. Мирить всех приковылял секретарь Степан Гаврилович. И потихоньку шум в Кельсиной избе утих. Степан Гаврилович рассудил по справедливости. Он доказал, что не прав со своей стороны Иван Дмитриевич, держа в складах без пользы новые скаты, но не прав и инженер, дисциплина есть дисциплина и нарушать ее не следует. Ответственность за материальные ценности в первую очередь несет председатель колхоза. Обратно к соседу запчасти не повезли, так что дело по ремонту машин пошло на лад. Слава съездил в райпотребсоюз и привез новые спецовки, кирзовые сапоги и кепки с твердым козырьком. И ходят теперь ремонтники на работу, будто на гулянку, во всем новеньком. Эх, прогадал Бориско! Он подождал еще пару деньков, не выдержал, взял поллитровку и вечером пришел и физкультурнику Петеньке.

— Выручай, Петр Иваныч, — сказал Бориско.

Петенька выслушал Борискину историю и задумался.

— Дело непростое. Оскорбил ты его, Борис. Человек грамотный, умный, а ты матом…

— Я ведь не со зла. Так…

— Он-то по-всякому может понять.

— Петр Иваныч! Выручай! Век не забуду! Ты с ним как-никак на короткой ноге. Друзья, можно сказать.

— Ладно. Пойдем, — согласился физкультурник.

В дверях им встретилась Олюха.

— Куда это ты засобирался? — подозрительно глядя на оттопыренный карман Бориска, спросила она.

— К инженеру. Просил он зайти меня по кой-каким делам.

— По каким таким делам?

— Известное дело, не по телячьим! — вспылил Петенька. — Идем, Борис. Разве баба что-нибудь поймет?

Мужики торопливо вышли на крыльцо, не разбирая ступенек, сбежали вниз и задами, не оглядываясь, крупным шагом поспешили к избе конюха Кельси. Олюха выбежала, огляделась, но мужиков уж и след простыл.

Инженер был дома. Мужики зашли и поздоровались.

— Присаживайтесь, — сказал Слава.

— Ничего… Постоим, — ответил Бориско и посмотрел на Петеньку.

— Садись, Борис, — весело произнес Петенька. — В ногах правды нет! Скучаете, Вячеслав Игоревич?

— Некогда.

— А мы вот решили с Борисом зайти, значит… Тово, — Петенька щелкнул по горлу и хитровато подмигнул. — По грамульке. Не возражаете? Как-никак выходной день.

— Выходной… — усмехнулся Слава.

Весь день он ремонтировал трактор, но никак не мор добраться до основной причины поломки. Петенька выставил бутылку.

— Полный порядок. И закусочка у нас первый сорт. Давай, Борис.

Бориско вытащил несколько свежих огурцов и порядочный кусок сала. Петенька разлил водку.

— Ну, будем здоровы, Вячеслав Игоревич.

Инженер выпил. «Ого, — подумал Бориско. — Без закуски шпарит. Видать, не впервой».

— Ешьте сало, — предложил он. — Не покупное. Свое. У меня боров был пудов на двенадцать. Задницу не поднимал.

Петенька поморщился. Бориско смутился и быстро проглотил водку. По дороге физкультурник учил его, чтобы он не сболтнул чего лишнего или, не дай бог, не выругался. «Молчи лучше, — учил Петенька. — Я уж сам. Я так все обделаю — не подкопаешься». И теперь Бориско раздумывал, нет ли чего нехорошего в том, что он сказал инженеру.

Петенька начал рассказывать какую-то историю, в которой действовал он и районное начальство, какого страху нагнал он на начальников из района, особенно на завсектором физкультуры и спорта товарища Зазнобина. Ох и покрутился товарищ Зазнобин… Слава весело смеялся. Он давно догадался, для чего пришли мужики, и был доволен. Налили по второй стопке. «Так, так, — подумал Бориско, глядя, как лихо опрокинул стопку инженер. — А поглядишь, интеллигент. Так, так…» Он заметно осмелел.

— Позвольте узнать, из каких мест будете? — вежливо обратился он к Славе. — Из Москвы?

— Почему же обязательно из Москвы?

— На «а» говорите.

— Во многих местах говорят на «а». Не только в Москве.

— Между прочим, Борис-то — охотник, — вступил в разговор Петенька. — Да еще какой! Без мяса не живет. Хоть осенью, хоть зимой. На сколько пудов медведя-то в прошлом году подстрелил?

— Не весил. Порядочный…

— А волков! Штук десять, поди, взял?

— Не-е… Трех.

— И человек, надо прямо сказать, мировой. Борис-то. Хороший человек. С кем не бывает! Провинился — получи по заслугам. А как же? А мастер какой? Золотые руки!

— Виноват я, — сказал Бориско. — Чего уж там… Виноват, значит. А работать могу. Всяк скажет.

— Ладно, — сказал Слава. — Выходи.

— Ну спасибо. Да я… Да мы… Ежели возьмемся! Гору свернем! А я-то подумал — обижается. Петра Иваныча захватил. Спецовочка-то найдется?

— Найдем.

— А насчет охоты — с нашим удовольствием. Это дело завсегда. В любое время. Хоть на медведя пойдем, хоть на зайца. В любое время. Есть у меня одна берлога… В Шарденгском бору. Слышь, Вячеслав Игоревич…

Слава не откликнулся. Он смотрел в окно. По улице шли Яшка и Катерина. Агрономша была в цветном легком платье, а Яша в солдатской форме. На губах парня играла снисходительная улыбочка, потому что, побросав все дела по хозяйству, все, как одна, сложив руки на животах, смотрели им вслед женщины.

— В Качурино пошли, — сказал Петенька. — На пляски. Ох и попляшут… — добавил он и захохотал.

Слава нахмурился, вытащил пачку сигарет и закурил.

— Так мы пойдем, — сказал Бориско, подмигивая физкультурнику. — Значит, до завтра…

Бориско и Петенька попрощались и вышли на улицу.

— Ты гляди, — удивился Петенька, — инженер-то вроде как расстроился.

— А ты тоже… «попляшут»… Знамо дело, не пондравилось ему.

— С чего бы это?

Бориско посмотрел на физкультурника и покрутил пальцем около своего лба.

— Соображать надо.

— Понятно, — дошло до Петеньки.

Деревня залилась густым закатным светом. Послышался свист, гиканье, и через минуту деревенскую тишь взорвал топот лошадиных копыт. Дворняги Пират и Маратко, захлебнувшись в лае, закрутились под ногами коней, а те, пугливо всхрапывая и шарахаясь, неслись размашистым галопом по зеленой улице к речке Вздвиженке, на Красные острова.

— Распогодилось нынче, — сказал Бориско. — Говорят, что и осенью вёдро будет.

С речки донеслись тяжелые всплески и фырканье лошадей. Вернулись возбужденные Пират и Маратко, повертелись немного около мужиков, ожидая чего-нибудь вкусного, не дождались и уползли под амбар. Мужики пошли по своим домам.

А Слава стоял в горнице и смотрел на уходящих вдаль Яшку и Катерину. Он видел, как за околицей парень обнял агрономшу за талию, наклонился и что-то сказал, Катерина оглянулась. Славе вдруг показалось, что она увидела его, и он торопливо отошел от окна. Он снова закурил, потом решительно отбросил сигарету, быстро надел белую водолазку, модные туфли, отглаженные брюки и выбежал из избы. И бабка Вивея, оказавшаяся вблизи Кельсиной избы, видела, как инженер лихо перепрыгнул плетень и помчался к лесу.

Слава спустился в глубокий овраг, густо заросший малинником, мелкими елками и крапивой. Руки опалило сразу же, несколько острых игл пронзило спину, но Слава, прищурив глаза, упрямо продвигался вперед, и ему казалось, что преодолевает он не крапивник, а что-то большее. Выбравшись из оврага, он оглянулся. Внизу, примятые и сломанные, лежали стебли крапивы и малинника. Это был его прямой, как стрела, след. Слава повернулся, чтобы идти дальше, но глянул вперед и остановился. Перед ним в вечернем своем великолепии стоял тихий еловый бор. Кругом, куда ни глянь, лежал иссиня-белый мох, и было поразительно видеть, как на белом полотнище, будто высыпанная с маху из корзины, рдела набухающая брусника. Под низкими кустами вереска путалась в мшистой паутине толокнянка. Хрустко ломая мох, Слава двинулся по лесу. Шел он долго. Лес кончился, и потянулся непроходимый ольшаник. Под ногами захлюпала вода. Пахнуло сыростью и болотом. Слава думал, что заблудился, но, пройдя еще несколько шагов, он очутился на твердой неезженой дороге. Оглянулся и увидел идущих по дороге Катерину и Яшку. Агрономша смеялась. Яшка был серьезен.

— Откуда вы? — спросила Катерина.

— «Из лесу, вестимо…» — ответил Слава.

— Идемте с нами.

— Куда?

— В клуб.

— Не помешаю? — спросил Слава.

Катерина снова засмеялась. У нее ярко блестели глаза.

— Идемте, идемте, — повторила она, беря инженера под руку. — Ты что, Яша?

— Закурить надо, — вытаскивая папиросы, хмуро ответил парень.

— Может, сигареты? — предложил Слава.

— Ничего… Нормальный ход, — неясно сказал Яшка. Он приостановился, чиркая спичкой и закуривая, и, глядя на медленно уходящих инженера и Катерину, подумал: «Ну погоди! Я тебе рога обломаю. Будешь знать, как на чужих баб заглядываться».

Ровно в двенадцать движок за речкой заглох и музыка в клубе прекратилась. Зажгли керосиновые лампы. Гармонист, шофер Федя, поставил на колени гармонь и сыпанул для пробы.

По деревне идетё

Играетё и поетё!

— Эх ты! Ух ты! — внезапно изменившимся горловым голосом прокричал Федя.

Мое сердце надрываетё

И спать не даетё!

И залилась, зазвенела гармонь, но Федя уже не пел — начало пляскам было положено.

До двенадцати были обычные танцы — танго, вальсы, фокстроты. Танцевали не хуже, чем в городе. Иные ловко выделывали ногами пируэты. Слава танцевал с Катериной и с другими девушками, которых было гораздо больше, чем парней. На него заглядывались, а одна девушка, с длинной толстой косой, даже пригласила его на дамский танец. «Вы имеете успех», — шепнула ему агрономша. «Стараюсь», — ответил Слава. Федя играл долго. Девушки теснились около стены, хихикали, подталкивали друг друга, но никто из них не осмеливался войти в круг первой. Наконец вытолкнули одну, толстенькую, рыжеватенькую, с конопушками на круглом лице, и Слава был поражен происшедшей на глазах перемене. Девушку будто подменили. Нет, это была уже не толстенькая конопатая девчонка. В круг вышла красавица, серьезная, побледневшая от волнения. Она медленно, еле слышно постукивая каблучками, прошлась по кругу, еще раз и еще, потом кивнула Феде, и тот, скосив глаза, ахнул по белым пуговкам клавишей, а девушка, взмахнув сорванным с головы платком, вдруг звонко и часто задробила.

Разрешите поплясать,

Разрешите топнуть! —

резким сильным голосом пропела она и снова пошла дробить, да так, что потрескивали сухие половицы.

Неужели в вашем доме

Половицы лопнут?!

Но когда девушка, закончив пляску, засмущалась и стала прятаться за спины подруг, она снова сделалась толстенькой и незаметной. А по кругу тихо шла вторая, красивее прежней…

Долго длились пляски. Вышла в круг и Катерина. И Слава не мог уже оторвать от нее глаз. Пронесся быстрый шепоток среди девушек. Насмешливо смотрели на инженера парни. Похмурел Яшка Шамахов. Катерина шла по кругу легко и непринужденно. Остановилась она перед Яшкой.

Дайте круг! Дайте круг!

Дайте круг пошире!

Буду шо́фера любить,

Кататься на машине!

Яшка вышел в круг. Медленно ходил вокруг агрономши парень, молодой и ладный, в тугой гимнастерке. Катерина глядела на него задумчиво и строго. Дрожали в керосиновых лампах тонкие языки желтого пламени. Смотрел на Катерину и Яшку Слава и вдруг остро почувствовал себя лишним, чужим. Сладко и жалостно резануло по сердцу. Повинуясь первому охватившему его чувству, он незаметно вышел из клуба, перешел дорогу, сел на березовую колодину около сарая с провалившейся крышей и закурил.

Много всякого, хорошего и плохого, узнал Слава Ермолин о колхозной агрономше. Говорили, что бросил ее муж, а нет ничего страшнее для деревенской женщины, чем быть брошенной, будь она хоть раскрасавица. В деревнях редко расходятся, терпят любого мужика — побои терпят, а если случается развод, все равно обвинят в нем бабу, и тогда лучше не показываться ей на люди — засмеют. В глаза никто не посмел бы сказать Катерине то, что говорили на посиделках за глаза. Была Катерина резковата с людьми. Слава не раз замечал, как при появлении агрономши усерднее начинали работать колхозники. Одно то, что агрономша ездила верхом на горячих конях и ходила в брюках, имело для деревенских жителей немаловажное значение. Говорили, что в городе у нее завелся какой-то чин, что, когда приезжали на посевную солдаты, похаживал к ней их начальник, старший лейтенант, будто бы и Митька Коноплев, майор, председателев сын, заворачивал в избу Шамаховых. Да мало ли чего болтали злые бабьи языки.

Из клуба доносился стукоток каблуков. Шел второй час ночи. На востоке, со стороны Красных островов, чуть посветлело, но свет еще был далеким, не достиг деревни, и пока кругом Славы стоял темный и пахучий сумрак. Слава поднялся и пошел по улице. Внезапно он услышал быстрые шаги и обернулся. К нему бежала Катерина.

— Вы не туда идете, — задыхаясь, сказала Катерина.

— Да? — спросил Слава и протянул ей руку. — Ведите.

— Домой?

— Все равно.

Яшка выбежал на крыльцо сразу же вслед за агрономшей. Он видел, как она нагнала инженера, как взялись они за руки и пошли по глухой, сумрачной деревне.

— Изуродуем? — предложил вышедший на улицу Федя.

Яшка крепко потер лицо ладонью, не ответил и вошел обратно в клуб.

Глава девятая

Льняное поле

Они шли по льняному полю. Тихо вырастали на пути снопы льна, уложенные в бабки. В ближних хорошо различался каждый стебелек, но дальние сливались в бесконечную линию. Было сухо, тепло, все шире разгорался восток, мир казался огромным и пустым. Огромное пустое небо, огромное пустое поле, ни звука, ни шороха, ничего живого в этом мире не было слышно. Пахло землей, льном и росой.

Катерине было хорошо. Она знала, что Слава не схватит, не полезет целоваться, не возьмет на руки, и все-таки она ждала чего-то, быть может, каких-то новых слов, откровений. Всю дорогу они разговаривали о работе, об Иване Дмитриевиче, о людях, а когда зашли на льняное поле, вдруг отчего-то умолкли и молчали долго. Шли и молчали.

— Вы любили его? — нарушил молчание Слава.

«Вот оно. Начинается», — подумала Катерина. Ей вдруг захотелось рассказать этому славному парню про свою жизнь.

— Любила? — повторила Катерина. — Не знаю. Видимо, любила. А может, и нет. Ей-богу, не знаю. Мой муж был художником-реставратором. Потом, в Ленинграде, мне говорили, что он человек не без способностей. Вероятно, так оно и было. Но ведь для женщины мало, чтобы мужчина был способным или талантливым. Он должен быть еще и человечен. В первую очередь. Правда?

— Конечно.

— Ну вот. Приехал он к нам в деревню посмотреть Прокопьевскую церковь. Вечером пришел на танцы. Красивый, в черном галстуке и черном костюме. Целый вечер не отходил от меня, все что-то говорил, но я ничего не понимала. Одного, помню, боялась — как бы не пришла Фроська, самая красивая наша девка. — Катерина засмеялась, вырвала из снопа стебель и начала растирать его в ладонях. Запахло присушенным льняным семенем. — Восемнадцати не было. Откуда ум-то? Ничего не видала, не слыхала. Деревня и есть деревня. Предложил мне художник идти за него замуж. Красивые слова говорил. Душевные. Прибежала я, помню, к матери. Спрашиваю, что делать. А мать обрадовалась. «Ну, — говорит, — дочка, привалило тебе счастье. Ленка, — говорит, — помнишь, зимой приезжала, перстни, серьги золотые, в меховой шубе, жизнь у нее — одни удовольствия». Я помнила Ленку, и мужа ее помнила. Толстый такой, низенький. А мой был ничего, справный парень. И нестарый. Тридцать четыре года. Взяла и уехала с ним в Ленинград. Правда, в последний момент чуть не передумала. Жених у меня был. Костя. С детских лет вместе. Пришел ко мне, начал отговаривать. «Дай, — говорит, — мне доучиться, — в техникуме он учился, — а потом уедем, куда твоя душенька пожелает». И чуть не согласилась я, да зашел тут мой-то. «Поехали, — говорит, — некогда. Машина ждет». Так и уехала. Ревела, а уехала. Я училась на третьем курсе техникума. Когда уезжала, книжки с собой взяла, думала, доучусь в Ленинграде. Да не тут-то было. Уговорил он меня бросить техникум. Да я и сама-то не особо противилась. Свадьба, гости, знакомства, не до учебы. Богатая была свадьба. В ресторане. Начали приезжать к нам гости. Все больше художники. Мне нравилось. Театры нравились, наряды, шум. Как будто в другой мир попала… Но прошло время, и чувствую я — не могу так жить дальше.

Поле кончилось. Катерина и Слава ступили на узкую тропинку. Стало сырее, и воздух не был уже сухим и теплым, но водянисто припахивал некошеной свежей травой.

— Ходил к нам художник Коля, — продолжала рассказывать Катерина. — Хороший такой, добрый, тихий. Бывало, сидит со мной на кухне, смотрит, как я готовлю. А муж в комнате со своими друзьями спор ведут. «Почему, — спрашивала я, — не сидится тебе с ними». — «Скучные люди», — отвечал Коля. Как-то пришел он и принес сверток. Мужа не было. Зашел Коля в комнату, позвал меня, развернул сверток, поднял его над головой и сказал: «Отойди-ка подальше». Я отошла, глянула и увидела себя. Вернее, не себя, а какую-то женщину, всю в голубом, а платочек белый. Была она как живая. Тронь — и шагнет из картины. «Как?» — спрашивает Коля. Но я молчала, не могла говорить, реветь хотелось, такая была жалостливая, одинокая и растерянная эта нарисованная женщина. «Это ты», — сказал Коля. «Нет!» — «Ты». Я расплакалась. Коля свернул картину и выбежал. Ночью я не спала. Вспомнилось, как при гостях хвалился мной муж, вроде бы шутя предлагал мне пройтись по комнате. Я, конечно, отказывалась, смеялась. Мне и правда было смешно. А сейчас, ночью, я вдруг поняла, что он предлагал пройтись всерьез, что лестно ему иметь молоденькую жену. На шестнадцать лет он был старше, чуть ли не в два раза. Раньше мне это льстило. Мужчина! А теперь я поняла, что он и женился-то на молоденькой да деревенской лишь для своего спокойствия. В городе-то дуры перевелись. Вскоре я подала на развод. Муж умолял, укорял, что из грязи вытащил, осчастливил, и еще больше стал мне противен. По-моему, он так и не понял, почему я с ним разошлась. Он человека во мне хотел затоптать. А у нас так не заведено. Если уж жить вместе, так по правде. Ложь, пусть хоть и самая маленькая, всегда вынырнет. Вот и вся моя любовь…

Они подходили к озаренной солнцем деревне. Хрипло кричали петухи. Было светло, и дома в Старине, даже самые захудалые, имели необыкновенный, обновленный вид. Катерина перевела дыхание.

— А вообще-то все правильно, — сказала она. — Кто не ошибается, тот и счастья не знает.

— Он тоже по-своему несчастен.

— Конечно. Простите, что я так подробно. Выговориться захотелось. Меня народ мужичкой считает, грубой. Вы что сникли?

Катерина весело засмеялась, протянула Славе руку.

— Черт побери, — произнес инженер, перебирая твердые, длинные Катеринины пальцы. — А мне хорошо!

Катерина выдернула руку и пошла к своей избе. Инженер дождался, когда она скроется, а потом разбежался и, как расшалившийся мальчишка, покатился по мокрой, холодной траве. Потом вскочил и, стараясь не шуметь, вошел в избу, поднялся на поветь, лег в постель и мгновенно уснул.

Катерина же так и не заснула, ворочалась в постели, пила воду и думала. И Яшка не спал. Он даже не раздевался. Сидел на кровати и прислушивался к шорохам и скрипу половиц в Катерининой комнате. Ему очень хотелось зайти и лихо спросить: «Ну как твой инженеришка?» — как он мог спросить совсем недавно, еще вчера. Но Яшка не зашел, не спросил, сидел на кровати и боялся сдвинуться с места, чтобы не нарушить тишину.

— Слава те, господи, — тихонько шептала Ульяна, поглядывая на сына сквозь занавеску. — Хоть бы пронесло эту напасть. Господи ты боже мой…

Глава десятая

В загоне

Катерина, безвольно распластав руки по теплой земле, лежала на крутом берегу Лешачихиного омута под стеной аржановской церквушки. В чистом, будто сполоснутом синькой, небе торчал маленький и черный церковный крест. Он торчал, как заноза в огромном море голубизны, ржавый и жалкий, и Катерина никак не могла оторвать от него широко распахнутых серьезных глаз. Вокруг церкви стояла бурая крапива, желтели редкие рябиновые гроздья, а одна рябина, молодая и стройная, взгромоздилась на высокий карниз и росла там, цепляясь корнями за худосочную наносную землю и зеленый мох. Под железной, искромсанной дождями и ветром крышей ворковали дикие голуби. Иногда они взлетали в небо, долго кружились около креста и, стремительно падая вниз, исчезали в узких бойницах церквушки. До одури пахло смородиной. Черные крупные ягоды висели над головой Катерины. Плескалась около берега гусыня. Было жарко и тихо, так тихо, что с дальнего плеса доносился говор колхозниц.

— Ой, бабы, глубина-то какая… Страсть!

— Не толкайсь, Олюха!

— Ой!

— Чево?!

— Паут!

— Матерой паут…

Послышался звонкий удар по голому телу, перебранка и смех.

В мелких заводях с бреднем в руках бултыхались мужики. Решили они удовлетворить бабью прихоть — захотели те свежей ушицы из мелких ершей.

— В хвошшу давай! В хвошшу! — раздавался азартный голос Вани Шаркуна. — Ты, Митрей, не дерьгай. Не дерьгай, говорю! Подводи исподволь. Так всю рыбу спугашь. Михал Кузьмич, не шебаршись. Не шебаршись! Вглубя пехай мотовило-то! Вглубя!

— Вглубя, вглубя… — хрипел Михаил Кузьмич. — Какая здесь рыба? Надо бы на выдру гуртом идти. Эдак она и пескарей скоро пережрет…

Голоса рыбаков стали удаляться и скоро совсем стихли. Бабы ушли на другую пожню. Умолкло все, и лишь со свистом летали над речкой большие пауты да на той стороне вскрикнул мальчишка: «Ну, шалый!» — и затих.

В ту ночь, когда Катерина первой шагнула в темные сенцы, ничего у ней с Яшкой не было, так, покалякали и разошлись. На следующий день при народе Яшка повел себя странно: отводил глаза, не к делу хмурился, разговаривал нарочито грубым голосом, словно ему было стыдно, а вечером пришел совсем другим, большим и ласковым. Катерина, конечно, все поняла. Каким-то образом на деревне узнали о вечернем посещении Яшки, и пошли пересуды. Хоть и храбрился Яшка и говорил, что на всякие разговоры ему начхать, но чуяла агрономша — не может оставаться равнодушным Яшка к тому, что скажут о нем жители. Катерина поняла и не обиделась, ведь парень ничего ей не обещал, да и молод он был и не пережил столько, сколько пережила она. Но ей было приятно смотреть на Яшку, на его здоровое красивое лицо, могучую, сильную фигуру, и потому она не оттолкнула его. Домой Яшка приезжал шумно: визжали тормоза, грохала дверца, стучали сапоги по ступеням крыльца, и тихая изба наполнялась смехом, плеском воды, громом посуды, крепким Яшкиныи голосом. Прислушиваясь к этому гаму, Катерина стояла у окна своей комнаты, ждала и знала, что скоро придет он, стремительный, гибкий, с широченными плечами, и, когда обнимет, она ясно почует стук его сердца и все его горячее, мускулистое тело. Чего уж там! Тянуло ее к Яшке. Может быть, даже наверное, она не смогла бы долго противиться воле Яшки, а потом хоть трава не расти, все равно болтают бог весть что, тогда, по крайней мере, будет справедливо, но вечер в клубе, разговор с инженером на льняном поле заставили ее задуматься. Она перестала встречаться с Яшкой, ходила озабоченная и злая, даже ни за что ни про что накричала на телятниц.

Катерина отвела взгляд от креста, встала и подошла к краю обрыва. Внизу, спокойный и темный, лежал Лешачихин омут. «Пора на поля», — подумала Катерина и, подняв с травы мотоцикл, села в седло. Она ехала медленно по еле приметной тропинке, пока не услышала заполошный женский крик. Агрономша включила третью. Мотоцикл с ревом взлетел на угор. С поля в сторону конюшни бежали люди. Катерина направила машину под угор, где, она знала, был мелкий брод. Через минуту, вся мокрая, она летела по противоположному берегу к конюшне.

У дверей конюшни на попоне лежал дед Келься. Голова у него была в крови. Среди людей, окруживших старика, Катерина увидела Яшку и Славу.

— Жив Келься! Жив! — закричал Катерине бригадир Михаил Кузьмич. — Осторожнее, бабы! Попону захватите! Вместе с попоной его!

Но нести конюха не пришлось. Он очнулся, сел и покрутил головой. Увидев капающую на попону кровь, заковыристо начал ругаться. Он ругался до тех пор, пока его не остановила Олюха-Ляпа.

— Хоть бы баб постеснялся! — закричала она. — Садит и садит.

Но Келься не обратил на нее внимания и продолжал ругаться. Бабы рассмеялись и отошли в сторонку.

— Забыл Келься закрыть стойло Любимца, тот его и хлобыстнул, — объяснил Катерине бригадир. — Вон воюет. Ишь какие фортеля́ выкидывает!

Любимец гонял по загону кобыл. Черный, с могучей грудью, он яростно рыл ногой землю и тряс головой. Жеребец был прекрасен и страшен в своем неистовстве. Какой-то коняга сделал попытку противостоять ему, но Любимец сбил конягу грудью, да так, что, падая, тот повалил годовалого жеребенка.

— Да заберите его, мужики! — закричала Олюха. — Али храбрых нету?!

Катерина уловила Яшкин взгляд, брошенный на инженера, вызывающий, насмешливый, с откровенной издевкой. А жеребец, радуясь свободе, сатанел все больше и больше. Жалобно заржала какая-то лошадь, треснули жерди загона, молодые кони испуганно носились плотным табуном, грозя опрокинуть ограду.

— Заберите… — пробормотал Михаил Кузьмич. — Это тебе не Петенька. Поди-ка забери. Он тебе заберет…

— Ну, ты известный трус! — отпарировала Олюха. — А вот Яшка чего стоит?! Вояка!

— Мне что… Я могу, — лениво ответил Яшка и вразвалку направился к загону, но первым зайти не успел.

Слава перемахнул изгородь раньше, подбежал к жеребцу, попытался ухватить его за недоуздок, но Любимец шарахнулся в сторону. Яшка облокотился на изгородь и с ухмылкой начал смотреть на инженера. Славе удалось схватить жеребца за недоуздок. Любимец взвился на дыбки и поволок инженера по всему загону. Катерина закрыла глаза. Зазвенел пронзительный женский крик: «Отступись! Убьет!» Любимец, вращая кровавыми белками, волочил инженера по земле. К Яшке с уздой в руках подбежал Михаил Кузьмич.

— Яшка, давай вместе! Яшка!

Яшка отобрал у бригадира узду, кинулся в табун и ухватил жеребца за челку.

— Стой! — громко закричал он и с маху ударил жеребца кулаком.

Любимец на мгновение замер, и этого мгновения Яшке хватило, чтобы накинуть на него узду и взлететь ему на спину. Любимец перемахнул изгородь и, пригибая голову к земле, пошел частым, быстрым наметом в сторону Красных островов. Слава вышел из загона, вытащил пачку сигарет и в поисках спичек зашарил по карманам.

— Пожалуйста, — сказал Михаил Кузьмич, поднося ему горящую спичку. — Разве так можно? Зашиб бы вас жеребец. И дело-то зряшное. Где это видано, чтобы лошади убивали друг друга? Побаловался бы жеребец и остыл. Олюха, она такая, кого хочешь с ума сведет. Говорил я Кельсе, допусти жеребца к кобылам. Так нет! Все насупротив. Ему слово, он десять. — Бригадир осмотрел инженера, покачал головой. — Устряпал вас жеребец… Пиджачок-то зашивать придется.

Слава смотрел на пропадающий живой комок, скачущий по зеленому необозримому простору острова, и пожалел, что не он скачет на бешеном молодом коне, а Яшка.

— Против жизни попер Келься, — сказал Михаил Кузьмич.

— Что?

— Против жизни, говорю, пошел Кельсий-то Иванович. Вот его и давнуло. Ну разве можно жеребца взаперти держать?

И бригадир погрозил конюху пальцем. Келься отвернулся. Ему бинтовали голову.

— Да, да… Против жизни, — рассеянно повторил Слава и направился к деревне.

Катерина, постояв с минуту, побежала следом. Бабы переглянулись.

— Ну и востра… — восхищенно и завистливо сказала какая-то женщина.

— Враз двоих захомутала, — рассмеялась другая.

— Не вам чета, — сказал Михаил Кузьмич и побежал к мотоциклу, чтобы не выслушивать женские пересуды.

Катерина догнала Славу.

— Снимайте пиджак. Я зашью, — предложила она.

Слава послушно разделся, подал пиджак, хотел что-то сказать, но ничего не сказал, улыбнулся и пошел к своему дому. Катерина смотрела ему вслед, а он шел, подбирая рукав порванной рубашки, худощавый и высокий, с копной кудрявых пепельных волос на голове; припомнила, как он послушно, как ребенок, снял пиджак, улыбнулся стесненно и робко, и вдруг поймала себя на мысли, что там, в загоне, она испугалась за одного Славу Ермолина.

Глава одиннадцатая

Светлая речка Вздвиженка

Итак, все повторялось снова. Яшка вел машину, рядом сидела учительша, сидела прямо, как струнка, тревожно смотрела на дорогу, худенькая, большеглазая, носик прямой, губы некрашеные, очень яркие и полные. Яшке с первого взгляда она не понравилась, но за дорогу он пригляделся к ней и решил, что девочка ничего и вроде не дура. Говорит мало, но занятно. К примеру, шел разговор у них о кино, так она даже фамилии режиссеров называла. Яшке, например, режиссеры до лампочки. Был бы фильм хороший.

…В ту осень, три года назад, шел дождь, машина буксовала, и Тоня помогала ее вытаскивать. Она прыгнула в грязь, таскала ольшаник, бросала его под бешено крутящиеся колеса, а выбравшись на хорошую дорогу, Яшка глянул на девушку, и они оба весело расхохотались, и Тоня вытерла потное Яшкино лицо маленьким шелковым платочком…

Теперь же дорога была укатанная, сухая, рытвин и ухабов попадалось мало, и Яшка злился. Хоть бы ЧП какое, а то ишь задумалась… Может, кого и любит. А что? Вполне. Яшка сбавил скорость, заглушил мотор, дернул тормоза, вылез из кабины и открыл капот. Постоял, разглядывая мотор, закурил, вытащил из-под сиденья разводной ключ, стукнул пару разков по железу, чертыхнулся.

— Что случилось? — спросила учительша.

Этого-то и ждал Яшка.

— Приехали, — с наслаждением сказал он. — Будем загорать.

Девушка выпрыгнула из кабины, заглянула под капот. Яшка прилег на обочину. Учительша сунула руки в мотор и, коснувшись раскаленного металла, ойкнула.

— Осторожнее надо, — хохотнул Яшка.

Девушка не рассердилась, не заплакала, негромко сказала:

— Раскалился.

Нагнувшись, она подвинтила что-то, выпрямилась, прыгнула на дорогу, хлопнула капотом и, вытерев руки о придорожную траву, села на шоферское место.

— Поехали!

Яшка уселся рядом и недоверчиво уставился на девушку. Учительша включила зажигание, сняла машину с тормозов, завела, выжала сцепление… На пути от Большого Двора до Качурина, где дорога была неровная, скорости учительша не сбавила, сидела, поглядывала в смотровое окно, улыбалась чему-то, спидометр прыгал на цифре семьдесят, и Яшка, уверовав наконец, что происходящее не сон, попросил:

— Останови. Увидят — засмеют.

— А мотор у тебя новый.

— Сам менял, — весело ответил Яшка, берясь за баранку.

Ему стало хорошо и уютно. Было приятно, что учительша не белоручка, что вот, пожалуйста, вполне прилично ведет машину, и еще он подумал, что если бы пошел дождь и они засели, учительша бы прыгнула в грязь и стала бы помогать ему.

— Меня Яшей зовут. А вас?

— Сашенька.

— Хорошее имя, — удовлетворенно сказал Яшка. — Между прочим, школа у нас хорошая. И квартира у вас будет отдельная. В мезонине. Бабы три дня мыли да красили, вас ждали. Так что не бойтесь.

— А я и не боюсь.

— Я к чему? Иные-прочие едут в деревню и трясутся, а чего трясутся — не поймешь. Будто не к людям едут. Где это вы так машину научились водить?

— У меня папка шофер.

— Понятно… Вот и школа.

Яшка помог учительше занести вещи, чемодан и сумку, в мезонин, вернулся в машину, лихо развернулся, Сашенька смотрела в окно и махала ему рукой.

…Вы слышали, как плачут в деревнях хмельные бабы? Нет видимого повода для их слез, ни горя нет, ни беды. Но плачут бабы по исковерканной своей юности, по молоденьким мужьям, не вернувшимся с фронта, от жалости, что не начнешь жизнь сначала, от хорошей зависти к нынешним девкам, которым не приходится ломать спину от зари до зари, и ходят они, эти девки, как павы, пышные да здоровые, шелка им не шелка, платья не платья. А то и просто так ревут бабы, и шабаш, и не добьешься от них ни слова, ни жалобы.

Кончилась страда. Стояли на полях заметанные стога, от силосных ям, доверху наполненных горошником, шел сытный дух, был сдан государству хлебушек и развезены по дворам колхозников продукты. По утрам на лугах индевела трава. Стоял конец сентября, время заморозков, холодного солнца и прозрачного невесомого воздуха.

Как и завелось с незапамятных лет, собрались жители Старины на берегу Вздвиженки. Гулянье было организовано на широкую ногу. Всего было вдоста́ль на столах, наспех, но крепко сбитых мужиками, и вина, и закуски. И когда выпили, запели про удалого Хаз-Булата и про бродягу, что не встретит ни папеньки, ни брата родного, и про широкую степь, в которой замерз ямщик. Пели жалостливо, старательно и громко. И вот полились воспоминания, вскрикнула какая-то молодуха, кинулась под бережок, пала на белый песочек — только затряслись плечи. Успокаивать сбежала вниз подруга, сердито, громко приказывала замолчать, а потом, обнявшись, сели они на камень и заревели обе. Набежали люди, схватили их за руки, потащили на берег, где ухала гармонь и в круг вышло уже несколько женщин. Затащили плачущих баб в круг, заставили плясать. И они заплясали, не жалея ног, молотили сухую землю, и было жутковато смотреть на заплаканные их лица.

Мужики сидели за столом, чокались и в бабьи дела не лезли. Все здесь были. Иван Дмитрич, Степан Гаврилович, Бориско Пестовский, Слава, бригадир Михаил Кузьмич, Петенька… — все. Яшка сидел рядом с Ваней Шаркуном.

— Шабаркнем, Яшка, — то и дело предлагал парню Ваня.

— Нашабаркался. Хватит.

— А по мне так все равно. Какой уж стакан опрокидываю, а не сверлит. Водка пошла как вода. Раньше, бывало, выпьешь стакан — и вроде хорошо. Забирало. Из хлебушка гнали. А теперь, говорят, из дерева, а то из нефти…

Мужики, сидевшие около председателя и секретаря, вели обстоятельный разговор о семенных фондах, тракторах, запчастях.

— А что, мужики, скоро по асфальту будем кататься, — сказал председатель.

Мужики недоверчиво хохотнули.

— Точно говорю. В районе организуют Межколхоздорстрой.

— А для чего? — спросил Бориско.

— Дороги будут строить. Начальник уже приехал. В шляпе.

— За начальником дело не станет…

— Вроде деловой…

— Сколько просят-то?

— С каждого колхоза по пятьдесят тысяч.

Кто-то присвистнул, кто-то сказал: «Полмиллиона на старые», а Бориско крикнул: «Ухнут денежки! Ни дороги, ни машин!» Начался шум. Все сходились в одном, что дороги необходимы, в распутицу на тракторах молоко возят из дальних ферм, куда такое дело годится, машины сезон не ходят, из ремонта не вылезают, нужны дороги, и денег не жалко, только бы дело было верное, а то уж сколько всяких начинаний было…

— Грейдера уже стоят на станции, — сказал Иван Дмитриевич. — Государство дало в рассрочку.

— Ну дела…

— Надо вступать.

— Чего тут долго думать. Надо, — заговорили мужики.

Потом разговор перешел на другие темы. К примеру, секретарь Степан Гаврилович опять всех рассмешил. Начал хвастаться своими детишками, а Бориско возьми да и скажи ему, бракодел, мол, одни девчонки. Степан Гаврилович в ответ: «Я, — говорит, — мужики, так решил. Смертью храбрых паду, а сына добьюсь». Шутник Степан Гаврилович… Бориско Пестовский не на шутку схватился с физкультурником Петенькой.

— Спорим, — со слезой в голосе кричал он. — Я в армии акробатикой занимался! Сызмальства знаешь какой проворный был?! Ух! Пойдем на лужок!

— А я говорю, не простоишь, — упрямо повторял Петенька.

— Простою!

— Я и то не простою. А уж я, можно сказать, по всем видам спорта разряды имею.

— Я без разрядов простою. Идем!

— Пошли.

— Подожди… Судью надо. Яшка! Пошли с нами!

Все трое вышли на зеленый лужок.

— В чем дело-то? — спросил Яшка.

— Пятнадцать минут на голове хочет простоять, — объяснил Петенька. — А я говорю — ни за что!

Бориско лихо скинул пиджак, швырнул его на траву, поплевал для чего-то на ладони, подмигнул Яшке и ухмыльнулся.

— Физкультурник… Я таких физкультурников знаешь где видал?

И с этими словами Бориско встал на голову, постоял мгновение и грохнулся спиной.

— Погоди, погоди ужо… Не считается. Это я так. Понарошку. Гляди!

Пожалуй, секунд пятнадцать Бориске удалось простоять. Корявые его пальцы барабали, елозили по земле, обрывали траву. Широкие штанины скользнули вниз, оголив тонкие волосатые ноги. Потом Бориско снова брякнулся, но быстро вскочил на ноги и закричал:

— Видал! А ты не верил!

Петенька молча постукал по секундомеру, который он включил перед тем, как Бориско встал на голову.

— Да он у тебя ломаный!

— Ломаный! — искренне возмутился Петенька. — Да этим секундомером я на районных соревнованиях сотку замерял!

Конюх дед Келься наседал на председателева зятя, районного ветеринара Серьгу Воронцова.

— Может, ты мне жизнь переехал. Тогда как? Мерин тебе помешал… И-эх! Душегуб ты, душегуб. Ведь он, Синько-то, стоял себе спокойно, никого не трогал. На! Веди, Кельсий Иванович! Да я бы его на свою пензею прокормил! Чего молчишь-то?!

Келься никак не мог забыть мерина Синька! Серьга отмалчивался и опрокидывал стакан за стаканом, с хрустом закусывал солеными огурцами.

Яшка видел, как незаметно покинули застолье инженер Слава и Катерина, как, отойдя немного в реденький лесок, взялись они за руки и побежали по кромке обрывистого берега. Яшка отвернулся и пошел в противоположную сторону.

Вот и кончилась для Яшки страда. И надо бы куда-нибудь ехать, в Сибирь, что ли, на великую комсомольскую, а не хочется. А почему не хочется, Яшка и сам не знает. Весь вечер он ждал, что кто-нибудь заикнется об его отъезде, но никто и слова не сказал, не вспомнил. Как будто и не говорил Яшка мужикам, что махнет он из Старины, только его и видели. Яшка спустился под берег, сел на корягу, лежащую около самой воды, закурил.

Лопотала о чем-то речка, позвенивала. Отошел день, спряталось солнышко, оставив на вершинах елей зыбкий, ка глазах исчезающий малиновый свет. Вот и он померк, истаял. Яшка бросил окурок и вылез на берег. Затарахтел вдалеке движок. Загорелся огонек в школьном мезонине. Яшка постоял, подумал и зашагал к школе. Шел он вначале быстро и решительно, но с приближением огонька его решимость потихоньку начала исчезать. Он остановился в тени дровяной высокой поленницы. В окнах мезонина несколько раз появлялся силуэт Сашеньки. Яшка не видел учительшу после дня ее приезда. На танцы она не ходила, а самому прийти в мезонин без приглашения было как-то неловко. «Была не была!» — подумал Яшка, поднялся на крыльцо, взошел наверх и, постучавшись, открыл дверь.

— Здравствуйте. Разрешите?

— Это вы? Заходите.

Комната была низкая и просторная, в три окна. В правом углу стояла ржавая койка с жиденьким матрасом. На черном столе вразброс лежали конфеты и печенье. В открытую форточку залетела ночная бабочка и стала метаться вокруг лампочки, висящей под потолком. Яшка прошел к столу, сел, заложив ногу за ногу. Учительша была в халатике и понравилась парню больше, чем в первый день. Перед Яшкой ходила обыкновенная милая девушка, включила плитку, поставила чайник, смахнула со стола крошки, вытерла пол под умывальником. И все это она делала быстро, сноровисто, по-хозяйски.

Яшка грохнул кулаком по кровати. Сашенька вздрогнула.

— На досках.

— Жесткая, — пожаловалась учительша.

— Завтра скажу председателю.

— Зачем? Не надо.

— Колхоз бедный, что ли? На кровать денег не найдут? — Яшка посмотрел на девушку, спросил: — Ну как?

— Привыкаю.

— Скучно?

— Нет. Работы много. Я два класса веду. Учителей не хватает.

На стене висела большая фотография.

— Ваш выпуск? — поинтересовался Яшка.

— Ага.

Яшка подошел, пригляделся. В середине фотографии разместились педагоги, по обе стороны их сидели девочки. Вверху было изображено старое здание районного педучилища. Сашенька рассказала, что все девочки получили направления в деревни, и только одна, Люда Завьялова, осталась в городе, вышла замуж.

— Она считалась самой красивой.

— Ну уж и самой, — усомнился Яшка, намекая, что на фотографии есть кое-кто и получше.

— Хотите, расскажу о моих подружках? Это Катя Варламова. Если б вы слышали, как она поет! Теперь Катя в Новых Выселках. Далеко?

— Километров пятнадцать.

— А это Танечка. Она писала стихи. Ее направили в деревню Белую, куда-то вверх по Сухоне. Там всего четыре дома, а школа в простой избе. Просто не представляю, как она будет там жить… Далеко Белая?

— Далеконько. Километров пятьдесят по тракту да по лесу около того…

— Далеко, — вздохнула учительша. — Не добраться. А я так обещала приехать к ней.

— Можно и приехать. Почему же нельзя?

— Даже не верится.

— Хотите, в воскресенье поедем?

— Хочу.

— Решено. И сколько вас всего?

— Шестьдесят восемь человек.

Шестьдесят восемь выпускниц — красивых и некрасивых, умных и двоечниц, певуний, танцовщиц — разъехались по далеким северным деревенькам. И теперь они, сами еще девчонки, учат деревенских ребятишек грамоте. Вот, к примеру, Танечка учит в деревне Белой, в простой избе. Знает Яшка эту Белую! Дыра, какой век бы не видеть. Клуб захудалый, да и тот в тринадцати километрах, все через болота. А Танечка будет там жить и учить ребятишек. Надо же кому-то их учить. Все очень просто. И все очень трудно.

— Давайте пить чай, — предложила Сашенька.

Яшка выпил два стакана. Под окном вспорол тишину девичий голосок.

Голубого платья нет,

Не надо и зеленого!

Боевого дроли нет,

Не надо и смиренного!

А потом тот же голос закричал:

— Ошабашь, Васька! Лешак! Тебе бы только лапать!

Васька весело загоготал. Голоса начали стихать.

— Пройдемся? — предложил Яшка.

— Куда?

— На берегу гуляют. Пляшут. А хочешь — в клуб.

— Хорошо. Подожди меня на улице.

Яшка вышел. В оврагах белел туман. Он был неподвижен и плотен. Ели, будто срубленные наотмашь, стояли в тумане, как в молоке. Трава не блестела, но была росной, потому что, когда Яшка притронулся к ней, рука сразу помокрела и стала прохладной. На крыльцо вышла Сашенька. Она была в белом плаще.

— Идем, — сказала она и подала Яшке руку.

Они брели вдоль речки Вздвиженки. Играла гармонь. Женские голоса пели длинную песню. Гулянка кончилась, и люди расходились по домам. Яшка рассказывал учительше об Иване Дмитриевиче, о конюхе Кельсе, о Катерине, как увидел он ее ранним утром на Лешачихином омуте, рассказывал легко, свободно, словно и не таил совсем недавно злой обиды на агрономшу. В клуб они так и не попали, было уже поздно. Распрощались под утро около школьных ворот. Небо прояснилось. Студено и маняще светились звезды. Высоко-высоко пролетел самолет, помигали красные огоньки и скрылись. И опять упала на землю тишина.

— Только бы войны не было, — вдруг сказала Сашенька.

Яшка не ответил, только сильнее сжал в ладонях тоненькие Сашенькины пальцы.

Яшка возвращался домой. На полпути обернулся. В окнах мезонина зажегся свет. Это Сашенька зажгла керосиновую лампу. По дороге Яшка несколько раз оборачивался и видел, что огонек в окне горел, не пропадал. Теперь не только в оврагах, но и на равнине, в лугах, лежал туман. Был он гуще над речкой Вздвиженкой, в стороне, куда торопился Яшка, но даже и сквозь такой туман хорошо проглядывалась родимая деревня. Ведь она стояла на Николиной горе, самой заметной горе в районе.

* * *

Недавно я побывал в Старине. Была суббота. Дымили на задах баньки. Еще у околицы меня повстречал бригадир Михаил Кузьмич и, сколько я ни отказывался, говоря, что мне надо обязательно заглянуть к председателю, уволок-таки в свою избу.

— Ну уж не-ет, паря. Эдак дело не пойдет. Сначала попаримся, потом это самое… — Михаил Кузьмич хитровато подмигнул. — А потом хоть на все четыре стороны.

Попарились на славу: до изнеможения хвостались березовыми вениками.

— Охладиться не желаешь? — спросил Михаил Кузьмич.

— Можно.

— Пойдем. У меня в огороде омуток есть.

— Неудобно.

— Чего там! Прикройся тазом и айда.

Так мы и сделали. Прикрылись тазами и по картофельной хрусткой ботве, отбиваясь одной рукой от наседавших комаров, подбежали к омутку. Михаил Кузьмич плюхнулся в воду с размаху. Побултыхавшись и постанывая от удовольствия, он выбрался на сушу и предложил:

— Валяй теперь ты.

Вода в омутке даже не замутилась, такой он был прозрачный и глубокий. Я ухнул вниз. Враз захватило сердце от ледяной воды, свело руки-ноги, и я, опрометью выскочив на берег, забыв про таз, бросился в баньку. Михаил Кузьмич ввалился в предбанник следом и, по-бабьи взвизгивая, хохотал и от восторга бил себя по ляжкам.

— Насмешил ты меня, паря. Век не забуду. Эдак-то я Ване Шаркуну предложил, дак он чуть не убил меня.

— Не было у тебя, по-моему, этого проклятого омутка!

— Вырыл. Ключик у меня бил. Ма-аленький. А теперь целый бассейн. Хочу рыбу развести.

После обеда за бутылкой «Московской», которую мы распивали пополам с горячим и сладким чаем, Михаил Кузьмич рассказывал деревенские новости.

Катерина и Слава поженились, ездили в Вологду, к родителям инженера, а те, в свою очередь, приезжали сюда, на свадьбу. Хорошие люди, простые. Яшка Шамахов одно время вовсю ухлестывал за новой учительшей Сашенькой, а потом приехала в качуринскую больницу фельдшерица, беленькая, кудрявенькая, ничего не скажешь, красивая девка, он и отошел от учительши, повадился бегать в Качурино. Учительша, говорят, чуть с горя не повесилась. Такой обормот Яшка-то. Ульяна сладить с ним не может. Отступилась. Да что там! Разве разберешься в чужих делах? Молодой парень, вот и гуляет, балует. Олюха Звонарева родила двойню, оба мальчика, да такие здоровущие, вся деревня сбегалась смотреть. Петенька с радости две недели пьянствовал. Олюху не узнать. Откуда что взялось! И верно, красивая стала, на Петеньку не шумит, лаской да уваженьем берет. У Степана Гавриловича опять прибавление, и опять дочка. Но он не унывает. Иван Дмитриевич жив-здоров, уехал в район. Он теперь все дни там пропадает. Пришла разнарядка по осушению болот, так добивается, чтобы болота на территории колхоза «Красные Острова» осушили в первую очередь.

А конюх дед Келься умер. Недавно умер. Весной. Жалко старика. Да что сделаешь? На похороны приезжали его сыновья. Привезли они много вина, закуски разной мудреной, в красивых банках, всего понавезли. Поминки были знатные. Плакали они, горевали по отцу, но никто их не жалел. А банками и по сю пору ребятишки на поскотине играют.

Вот и все новости.

ЗАПОЛЯРНАЯ СКАЗКА

Повесть

Глава первая

В родном углу

Девять дней прожил я в родном доме, с отцом-матерью, а на десятый затосковал. Девять дней не переводились в доме гости, хмельные разговоры и гармонь. Как же! Анатолий Кузьмин приехал! Единственный сын Павла Серафимовича, а Павел Серафимович и в простые дни душа нараспашку, а тут сын, — гуляй, народ!

Да и то сказать, нечасто залетаю я в родное гнездо, все больше живу по чужим углам, в чужой стороне, иной раз мать не знает, куда и писать, где искать сына, ждет не дождется моей писулинки, а дождавшись, напишет мне письмо на двух страницах в клеточку: «Сынок, и что же ты делаешь, милый? Да разве так можно? Ведь не кто-нибудь мы тебе, а мать с отцом. Долго ли написать письмецо? Сел на минутку и настрочил. Нам много-то и не надо, жив-здоров — и ладно. А то, не знаючи ничего о тебе, шибко мы переживаем. Где работаешь-то и кем? В тот раз писал, что шофером в степях, а теперь-то кем? Может, денег нет, так напиши. Ты ведь такой, ничего не скажешь, не велишь высылать, мы и не смеем. Ой, Толька, Толька, и в кого ты удался? Правду люди говорят, мол, не в мать, не в отца, а в прохожего молодца. Сестры твои погляди, как живут, при доме, при семье, душа за них не болит, всего у них хватает, и зятья дай бог всякому, а ты-то…» И вот все в таком духе.

Получив материнское письмо, я клял себя на чем свет стоит, бежал на почту, покупал гладкую лощеную бумагу, конверт, садился за стол, обляпанный чернильными пятнами, закиданный обрывками неотправленных телеграмм, и начинал «строчить». «Здравствуйте, дорогие родные! С приветом к вам ваш сын Анатолий. Получил письмо и спешу дать ответ…» И здесь заклинивало. О чем писать? Ну, жив. Ну, здоров. Работаю. Не напишешь же им, что три дня назад подзавалило меня в забое, часа четыре добирались спасатели. Не напишешь же. С ума сойдут. И сколько я ни пыхтел над письмом, все равно наскребывал чуть больше половины листа, да и то написанного большими буквами. В конце передавал привет сестрам, племянникам и племянницам, обещал в скором времени приехать и решительно ставил точку. А чаще всего отделывался телеграммами: мол, жив-здоров, адрес такой-то. И не то чтобы я был невнимательный сын, нет, я любил отца и мать, любил своих сестер, племянников и племянниц, переживал за всех них, радовался их радостям, а просто-напросто я и сам не знал, куда меня закинет судьба, — придет письмо, а меня нет. Да и они должны уже кое-что понять. Ведь с восемнадцати лет не живу в родном месте, бываю там лишь короткими наездами, осилю недельку-другую — и снова в поезд.

В этот раз я вернулся из Северной Атлантики после пятимесячной болтанки в океане — работал на морозильном траулере, ловил треску. Устроился я на траулер потому, что захотелось глянуть на чужих людей, на чужие страны, посмотреть, как живут там. Но посмотреть мне ничего не удалось: ни разу за пять месяцев мы не пристали к берегу. Видел я лишь, и то издали, канадские берега. Туманные и далекие, они ничем не отличались от берегов моей отчизны. Надоело мне море, качка, нелюбимая работа, и, воспользовавшись случаем, я пересел на судно, шедшее в Мурманск. Конечно, и капитан и ребята в глубине души не одобрили мой поступок, но простились по-хорошему: как-никак около полугода отмотался, пил-ел вместе, никто никогда жалобы от меня не слышал, да и работал я не жалея себя.

В Мурманске, получив полный расчет и, прикупив в портовых комиссионках барахла с разномастными «маде ин…», я сел в самолет — и вот уже десятый день отмякаю душой в родном городишке. Всего десятый, не так уж много, но чую — не могу больше.

Попервости отрадно было смотреть на мать, то и дело примерявшую английский джерсовый костюм, на отца, щеголявшего по квартире в узком, длинном пальтишоне французского производства, но так и не вышедшего в нем на улицу. «Да выйди ты на волю-то, — говорила мать. — Покажи обнову людям. Похвастайся». — «Неловко, — отнекивался отец. — Не узнают. Подумают — иностранец». Когда приходили ко мне друзья, я вытаскивал сигареты марки «Филипп-Морис», небрежно щелкал зажигалкой, тоже какой-то нерусской, мудреной, предлагал закуривать. Иные закуривали, а иные и отказывались. В общем, надоела мне вся эта иностранная, никому не нужная карусель, я сам я себе надоел, в чистеньком костюмчике, неискренний какой-то, ненастоящий, и снова поманила меня дорога.

Правда, однажды шевельнулась у меня мысль: а не остаться ли в родных местах навсегда? Сколько можно болтаться по столовкам, есть пустые щи?.. Случилось это в день приезда моего дяди по отцу. Дмитрия Серафимыча, председателя колхоза. Он приехал к вечеру на пыльном «газике» из далекой деревни Синегорки, зашел в дом и сразу наполнил его громким голосом и каким-то необъяснимо-тревожным запахом хлеба и зрелых трав. «Слышь, Павлович, — загудел он, — я ведь серьезно. Любая машина твоя! А то в заместители! У меня заместитель хреновый. Совсем мышей не ловит. А, Павлович?» — «Не-е… Не пойдет», — ответил за меня отец. «Не пойдет, — угрюмо согласился дядя. — Избаловался. А какого рядна надо?! И заработки у нас не хуже иных-прочих, и дом ему отгрохаю любо-дорого, и вон девок-то сколько! Любая пойдет. Только гаркни!» — «Не-е… И не уговаривай, — повторил отец. — Другая у него планида». — «Планида, — ухмыльнулся дядя. — Нету у него никакой планиды! Нету. Оттого и летает, бегает по белу свету. Подожди-и… Прижмет хвост какая-нибудь прости-господи, тогда узнает… Теперь ему что? Вольный казак! Куда захотел, туда поехал!» — «Не-е, — упрямо сказал отец. — Не уговаривай. Давай-ка чокнемся». — «По последней! — строго сказал дядя, погрозил мне прокуренным пальцем и вдруг воскликнул, напугав мать: — Помню, помню я, как до района-то ехали! Зверь! — Он подмигнул для чего-то мне, словно знал что-то тайное о той поездке, и повторил чуть тише: — Зверь!»

Ничего особенного в той поездке не было, просто в непогодь, по хлипкой, размытой теплым дождем дороге я довез председателя из Синегорок быстрее, чем его шофер Венька, но для дяди это пустячное событие почему-то выросло в значительное.

«Через мостик-то как сиганули, а? — припомнил он, снова подмигивая. — Говорю ему, давай, мол, в объезд. Куда… Газанул — и там. Только брызги! Зверь. Одно слово. И уборочную помню. Выручил ты меня тогда, Павлович. Две машины на колеса поставил. Не шутка! В страду-то. Да и потом работал добро. Ничего не скажешь. Добро-о…»

И я хорошо запомнил ту страду. Я приехал в Синегорки из калмыцких степей, из маленького поселка Нарын-Худука, где располагалась геофизическая партия, в которой я работал шофером. По первой же просьбе дяди я согласился поработать в его колхозе. Поставил меня Дмитрий Серафимыч на самую нудную работу — ремонт машин. Я часами лежал на теплой, прогретой солнцем земле, разбирал, перебирал, подкручивал, доставал запчасти любыми средствами. Легко бегал я тогда по родимой земле… Истосковался по ней, живя в незнакомом краю, в жарких степях, где в сухой траве шмыгали непуганые суслики и стояли на горизонте замысловатые миражи, истосковался по светлым речкам, по маленьким радостным деревенькам, словно брошенным в таежник сверху, и по людям с родной окающей речью.

Но прошла страда, промчались солнечные ненадоедливые деньки, подули с севера мокрые ветры, небо затянулось бледным непроницаемым полотном, и посыпались на вмиг похолодавшую землю затяжные грустные дожди. Делать мне стало нечего, и я уехал. Вольный казак…

Мать первой заметила во мне перемену, подсела и смирно спросила:

— Небось опять навострился?

Отец посмотрел на мать и покашлял в кулак. Я не ответил.

— Ох, дитятко, дитятко, — вздохнула мать. — И когда ты оженишься, остепенишься? Двадцать семь годочков… Ведь, гли-ко, один неженатый ходишь. У всех твоих дружков детишки, да не по одному, а ты все ни к кому головушку не приклонишь. Нам, поди, тоже хочется с внучонком твоим понянчиться. Отец шибко худой стал. Это он при тебе храбрится, винище-то хлещет, а как уедешь, так и занеможет. Все ночи напролет хрюкат и хрюкат. Того и гляди, помрет.

— Кто хрюкат? — откликнулся отец. — Ты говори, да не заговаривайся. Не слушай ее, Анатолий. Жениться не напасть, как бы, женившись, не пропасть.

— Чего говорить? — продолжала мать, словно и не расслышав отцовских слов. — Ладная была девушка Юля… Шибко она мне нравилась. Как сейчас помню, долгоносенькая такая, губки пухленькие, беленькая, и ростом и фигурой — всем взяла. Да не судьба, видно. Девочка, говоришь, у нее? Аленка? Теперь мода на Аленок-то. Ты, Анатолий, в ее жизнь не суйся. Что было, то было, быльем поросло. Она теперь сама по себе, ты сам по себе. У нее семья, муж…

— Понесла-а… — поморщился отец. — Не лезь ты в его дела! Сколько раз говорить?!

— Это как же не лезь? Он мне кто? Не сын разве? Захочу, так выдеру! Так выдеру — на задницу не сядет!

Отец засмеялся, закашлялся.

— Давай-ко пропустим по одной, Анатолий. Оно, дело-то, веселее пойдет. Держи, давай, держи.

— Может, передохнем, отец?

— Не приневоливай ты его, не приневоливай! Не хочет парень, и не надо. Пей один свою заразу!

— Я ведь хотел как лучше, — сконфузился отец.

— Больше недели пластаете. И куда в вас только лезет? — не могла успокоиться мать. — Ведь горечь горечью, а пьют как сладость. Хоть бы запретили ее, проклятую! Ни поговорить толком, ни послушать. Одна трескотня.

— Мама, — обратился я к ней, — а помнишь, как мы за грибами ходили? Ты, я и Юлия…

— Ох, помню, помню! — радостно подхватила мать. — Ходили мы под Богородскую мельницу. Маслят в том году уродило-ось… Видимо-невидимо! Ну, вот. Набрали мы полные корзины и идем обратно. Я-то позади, так все видела. Идет Юля-та, ножками по песочку топает. Топ-топ. И вот этакие малюсенькие следки остаются. На песке-то. Ох, господи, думаю, ребенок ведь еще совсем. А корзина-то у нее здоровущая — за спиной хлоп-хлоп! И жалко и смешно-то мне: и сама-то устала, еле ноги волоку… Топ-топ… Ох, те-те… Хорошая была девушка…

Мать умолкла на минуту, призадумалась, а потом, словно спохватившись, продолжала тем же радостным, несколько неискренним тоном:

— А то как-то пошли белье полоскать. Пришли, а на реке волны с белыми верхами ходят. Не заладилась в тот день погода. Полощу я, а сама на Юлю поглядываю. Как она? А вода студеная. «Брось, — говорю, — дочка, сама выполощу». Куда там… Губки свои пухленькие закусила, полощет, а сама плачет. Слезы так в речку и капают…

«Топ-топ… Слезы так в речку и капают…» Быть может, рассказывая, мать и не ведала, какую бурю воспоминаний разбудила она во мне. Отец глянул на меня и торопливо поднял стаканчики.

— Держи, Анатолий. Ее теперь не остановишь. Хлебом не корми — дай поболтать. Бабы-ы…

На этот раз я не отказывался и, посидев немного с отцом, вышел на улицу, медленно спустился с крыльца и пошел в березы. Я сел под самое дальнее дерево, закурил, и понемногу мной овладели тихие, светлые воспоминания. Протяжно и тоскливо гудел на реке пароход, какие-то беспокойные темные птицы летали около, чуть не задевая меня крыльями, я смотрел в холодное небо, усеянное мелкими северными звездами, смотрел неотрывно и долго, и вдруг пропали куда-то звезды и по опустевшему небу вдруг покатились огромные могучие валы северного сияния. Синие, красные, голубые, зеленые, разные, причудливо смешиваясь, они на минуту застывали и, разламываясь, исчезали за горой Шмидта. Я видел полярную ночь, неподвижные терриконы в тундре, долгую дорогу с редкими огнями, я видел Юлию, запрокинувшую голову в небо, ее глаза, в которых шаталось, плыло северное сияние. Мучительно-сладкая, привычная мысль овладевала мной, мысль о том, почему мы не вместе, я и Юлия.

Я обязательно прилечу в Полярный, думалось иногда мне, поднимусь на четвертый этаж, нажму кнопку звонка, и выйдешь ты, Юлия. Ты будешь в цветном халатике или в голубом платье, том самом, в котором я увидел тебя на палубе парохода в первый раз много-много лет назад. Тогда был август, радостные гудки, речные перекаты и каленые кедровые орехи, которыми торговали на коротких остановках закутанные в платки женщины. Мы пройдем в пустую твою квартиру, и я спрошу: «Ты любишь меня?» — «Люблю», — скажешь ты.

Нет. Не так все будет. Я прилечу к тебе в прекрасно сшитом костюме, в светлом плаще, наимоднейших мокасах и шляпе с замшевым верхом. Поеду на такси по городу, увижу твой дом и случайно вспомню, что это именно твой дом. «Ах да, — скажу я таксисту. — Сверните-ка, пожалуйста, к рынку». Там я скуплю у какого-нибудь типа в кепке, напоминающей средних размеров аэродром, все его несчастные розы, подкачу к твоему дому, и, увидев меня в иностранном барахле, новенького, выбритого, воняющего; «Шипром» и сигаретами «Филипп-Морис», с огромным букетом безумно дорогих цветов, ты вскрикнешь: «Ах!» — и упадешь в обморок. «Принесите воды, — вежливо обращусь я к бледному мужу. — Женщине плохо».

Юля, Юленька, Юлька, что ты наделала?! Что я наделал? Восемь лет! Можно с ума сойти. Ты мне до сих пор снишься. Я бегу от тебя по всему Союзу, а ты приходишь ко мне по ночам, гладишь волосы, лицо, грудь, как давно, наяву, в холодной комнате барака. Я лежал тогда больной, а ты целовала меня в губы и говорила, что хочешь заразиться и умереть вместе. Неужели это было, Юлия?

Скрипнула в доме дверь, послышались шаги, и через минуту до меня донесся материнский голос:

— Толя-а! Анатоли-ий!

— Теперь кричи, — проговорил отец. — «Топ-топ, хлоп-хлоп…» Тьфу!

— Да что я-то? — оправдывалась мать. — Я ведь так… Припомнилось.

— Припомнилось… И-эх, бабы-ы! Вот махнет завтра, тогда припомнится!

— А ты тоже! Толканул бы. Анатоли-ий!

— Ладно. Пошли. Хватит орать, людей смешить.

Переругиваясь, отец с матерью ушли в дом. Они ушли, а для меня пропало северное сияние, гора Шмидта, дорога с фонарями, пропали мы, молодые и счастливые, и я уже смеялся над тем, о чем думал минуту назад. Я встал с земли и, миновав огород, вышел на слабо освещенную улицу. Где-то лаяла собака, снова прогудел пароход, перебежал дорогу большой кот, сверкнул зелеными глазищами и скрылся в подворотне.

Я вышел на берег реки. Низко стояла большая красная луна. На реке было пусто и тихо. С прибрежных берез слетали листья, бесшумно ложились на воду, пересекали густой красный отсвет луны, а потом плыли вниз по течению, медленно истаивая, пропадая из глаз. «Скоро осень, — подумалось мне. — Тогда, восемь лет назад, мы стояли с Юлией на берегу, бросали в воду ландыши и загадывали, чей цветок исчезнет позднее. Ландыши плыли и таяли. И снова стою я на этом месте, смотрю на реку, на красный лунный свет, а Юлия никогда этого уже не увидит».

Годы сделали свое дело. Теперь жизнь в Полярном все чаще представляется мне как давно просмотренная картина о любви. Но, колеся по стране, болтаясь в океане, мчась на машине по белым солончакам или сидя с друзьями за стаканом вина, вдруг вспоминал я Юлию, и тоскливое, беспокойное чувство овладевало мною. Мне хотелось сейчас же, немедленно лететь туда, в Полярный, в синие твердые сугробы, в северное сияние, к Юлии. Она припоминалась мне, и море становилось немило, и степи скучны. И я думал о ней, думал, как она встречает праздники не со мной, и весну не со мной, и северное сияние не со мной. Почему не со мной?

Я отвел взгляд от воды и побрел по темному берегу. На той стороне реки редкими огоньками светились деревни. Снизу донесся слабый плеск воды, и, приглядевшись, я увидел выходящую из воды женщину. Она шла по песчаной отмели, по лунному красному следу, то и дело склонялась, набирая в ладони воду, обмывала лицо, и падали красные капли в красную воду. Потом женщина пересекла лунную полосу, пропала в темноте, и я слышал лишь скрип сухого песка. А потом и шагов не стало слышно.

Заметив скамейку, стоявшую на самом краю берега, я присел, откинулся на спинку, прикрыл глаза, и мысли мои перенеслись в тот далекий год…

Глава вторая

В тот год

1

Я лежал на верхней полке в трюме пассажирского парохода «Серго Орджоникидзе» и смотрел в круглый иллюминатор, за которым простиралась вольная водная гладь, а берега видно не было. Ехал я в кормовом отсеке и потому хорошо слышал, как размеренно и часто бухали широкие плицы, как однотонно и глухо колотилось сердце судна, паровая машина, и видел, как убегала в красный закат крутая носовая волна, убегала и никак не могла убежать.

В трюме было тесно и душно. Из угла, где расположился белобрысый парень с татуировкой на руках и груди — Серега, которого ближайшие дружки, сидевшие с ним рядом, называли еще и по-блатному Червонцем, — доносились звон гитары, громкие возгласы и звяканье стаканов. Неизвестно каким образом Серега достал комсомольскую путевку, быть может, обманул товарищей из райкома, а быть может, украл, но то, что она у него была, это точно. Я сам видел, как он грохал путевкой по столу и орал: «Полтора куска подъемных, понял?! Да валеночки! Да полушубочек на овчинке! Которые уже давно, адью, пропиты!» — «Выдадут, Серега! Чего ты?!» — кричали дружки. «Само собой», — уверенно отвечал Червонец.

Напротив меня сидели демобилизованные солдаты, человек тридцать, и дружно выскребали металлическими ложками содержимое консервных банок: был час их ужина. Серега нет-нет да и косился в их сторону, бормоча про себя ругательства. Вчера он решил немного поразвлечься, отобрал аккордеон у массовика-затейника, по пути кому-то сунул кулаком в лицо, но тут как из-под земли появились солдаты, связали его и несколько раз опустили на веревке в воду. Сделали они это неторопливо, аккуратно, так что поглотать речной прохладной водицы Сереге пришлось немного — литра два, не больше. Серега извивался, как червяк, грозился, звал на помощь дружков, которые, кстати, стояли около борта, криками подбадривали своего атамана, но действиями помогать желания не изъявляли: солдаты стояли сплошной стеной.

По проходу слонялись полузнакомые парни, останавливались у иллюминаторов, подолгу смотрели на воду, на крутую непропадающую волну и дымили сигаретами. Им надоел трюм, надоела палуба, надоел пароход, вообще все надоело, ведь мы плыли уже третьи сутки, миновали Казачинские пороги, Енисейск, Ярцево, Осиново, Верещагино, находились где-то между Туруханском и Игаркой, а до конечного порта, Дудинки, как говорили бывалые люди, еще пилить и пилить. В Дудинке нас, более пятисот парней и девушек, посадят в железнодорожные вагоны и повезут в загадочный, холодный Полярный. И опять без устали будет носиться по перрону ответственный за нас однорукий товарищ Назаров, будет ругаться, кричать, грозить, метаться по вагонам, его никто не будет слушать, но все в конце концов устроится, и опять дернется поезд, застучат на стыках колеса, и, глядя в окно на незнакомые места, я в который раз подумаю, как далеко меня занесло. А давно ли, кажется, провожали меня отец и мать из родного дома на учение в столицу. Стояли на большой дороге, махали, мать то и дело вытирала глаза ладонью, и, видя их, таких одиноких и маленьких, я жалел чего-то, и у меня непривычно и сладко сжималось сердце. Так я и уезжал-то, всего за тысячу верст, в Москву, куда с ближайшей от нас железнодорожной станции ежедневно идут поезда, да не, по одному, и откуда в любой миг можно вернуться домой — купил билет и приехал. А теперь вот плыву по широкой сибирской реке, и нет мне обратной дороги.

Получилось все неожиданно и просто. Уже на Ярославском вокзале, только приехав в Москву, я увидел большую, толпу. На путях стоял поезд, облепленный плакатами, какой-то парень в очках, взобравшись на деревянные подмостки, уверенно рубя рукой, что-то говорил, слышались крики «ура», играл аккордеон, обнявшись, пели парни и девушки, а их мамы стояли поодаль и улыбались, и плакали, звенела гитара, и в тесном кружке яростно и легко плясал кудрявый парень. «Куда вы?» — спросил я у одного из парней. «В Сибирь! Айда с нами!» Неожиданно повис в вечернем тепле утробный густой звук, и все, галдя и толкаясь, полезли в вагоны. Грянул оркестр, качнулись и поплыли вагоны, не обращая внимания на крики проводниц, висели на подножках молодые, как я, ребята, старательно дули в трубы серьезные музыканты, и все это, вместе взятое, было как провожание на фронт, смутно запомнившееся мне в далеком сорок первом. И я, захваченный чувством какой-то небывалой новизны, шел вместе со всеми за вагонами, улыбался незнакомым мне лицам, и мне тоже захотелось быть там, в вагонах с красными полотнищами, кричать, громко петь песню и чтобы меня тоже провожали. Пропал последний вагон. Люди начали расходиться. Ушел и я.

На небольшом семейном застолье, провожая меня в столицу, отец сказал: «Учись, Толька. Я не сумел, так хоть ты инженером станешь». Помня отцовские слова, я терпеливо сидел за учебниками, сдал экзамены без единой тройки и все-таки не прошел по конкурсу. Придя в общежитие, я долго смотрел в окно на шумную улицу и думал, как жить дальше. И вдруг припомнился мне Ярославский вокзал, очкарик, говоривший речь, красные плакаты на вагонах и то небывалое чувство, которое я тогда испытал. Побросав немудреные свои вещички в чемодан, я направился в ближайший райком комсомола. В большой комнате около огромной, во всю стену, карты стояла толпа. На карте краснели флажки, которыми были отмечены ударные комсомольские стройки. Они краснели всюду — на севере Европейской части, в Казахстане, на Дальнем Востоке, в Сибири, и даже на юге, недалеко от Сочи. Из разговоров, доносившихся до меня, я улавливал заманчивые, удивительные названия — Мангышлак, Усть-Илим, Полярный, слышал, как азартно уговаривал девушку невысокий парень ехать вместе с ним на Дальний Восток, а та, не отводя глаз от карты, отрицательно покачивала головой, как уверенный бас снисходительно объяснял всем, кто пожелает, обо всех стройках, что там есть и как там зарабатывают и вообще, стоит ли ехать в то или иное место. Я отошел в сторону. «Что, друг, голова закружилась?» — усмехнулся высокий парень, рядом с которым я оказался. «Закружилась», — признался я. «Так едем со мной?» — «Куда?» — «В Полярный». Я посмотрел на карту. Полярный лежал в середине большого полуострова на шестьдесят девятой параллели. «Там медведи. Белые, разумеется. Песцы, куропатки. Всего навалом», — все так же несколько усмешливо продолжал парень. «Едем», — сказал я. «Вадим, — представился парень. — Тебе сколько?» — «Восемнадцать… скоро». — «Ну, а мне двадцать три. Так что сработаемся. Тут еще один сейчас подбежит. Миней зовут. Да вот и он». Миня оказался круглоголовым, разговорчивым пареньком, моим ровесником. Он сразу же начал говорить о какой-то хорошенькой девочке, которую ждет уже битый час и которая дала ему слово ехать вместе с ним в Полярный, он уже и с родителями ее переговорил, правда, по телефону, и вот на тебе, целый час прошел, а ее нет… «Ладно, — прервал его разглагольствования Вадим. — Пойдем в кабинет». На следующий день нам вручили комсомольские путевки, а еще через день мы сели в вагоны с красными полотнищами. И были речи, и оркестр, и пляски, стояли на перроне чужие матери, и, разрывая воздух, несся наш поезд. За время пути мы подружились. Вадим оказался человеком серьезным, вдумчивым. Вот и сейчас, лежа на верхней полке, я краем глаза вижу его читающим книгу, а Мини в трюме нет. Он наверняка уже на корме, где каждый вечер танцуют под аккордеон, и наверняка с черноглазой татарочкой Лидой. Ту хорошенькую московскую девочку он успел уже позабыть. Я спустился с полки и на вопросительный взгляд Вадима ответил:

— Пройдусь по палубе.

— Ну, ну. Пройдись, — насмешливо ответил Вадим.

2

В этот вечер она вышла на палубу. На ней, как обычно, было голубое легкое платье с белым тонким воротничком. Она подошла к борту и стала смотреть на низкие, тихо плывущие вдали берега. Я верил, что она снова придет, и вот уже больше часа слонялся по палубе, придумывая, как подойти к ней и что сказать. Я твердо решил познакомиться с ней в этот вечер, но, когда она вдруг появилась и, легко ступая, подошла к борту, мне вновь захотелось, чтобы начался шторм или чтобы к ней начал приставать кто-нибудь из компании Сереги Червонца. Тогда бы я ее спас, и все разрешилось бы само собой. Но на реке было безветренно, тихо, лишь, по-детски вскрикивая, падали в воду чайки, а Серега с дружками после случая с купанием не появлялся на палубе.

Я знал, что с минуты на минуту на палубу выйдет представительный высокий мужчина с седой головой, встанет с ней рядом и будет курить, а потом возьмет ее под руку, и они уйдут в ресторан. Может случиться и так, что вместе с мужчиной выйдет моложавая женщина, очень похожая на девушку, с таким же спокойным, чистым лицом, и издалека, да еще в вечернем свете, они покажутся мне чуть ли не сверстницами, и лишь когда они пройдут мимо, я замечу печальные, понятливые глаза женщины, морщины на лбу и около губ и поредевшие на висках волосы. В ресторане они сядут за свободный столик, перед ними возникнет официант, запишет заказ и исчезнет, мужчина снова закурит, а девушка взглянет в окно и увидит меня, стоящего на палубе. Она посмотрит на меня мельком и сразу отвернется. Я поплетусь прочь, остановлюсь где-нибудь поодаль, но в месте, с которого хорошо разгляжу их, возвращающихся из ресторана. Они постоят немного на палубе, подышат свежим воздухом, а потом скроются в своем «люксе» и больше уже не выйдут. Когда стемнеет, окно их каюты мягко засветится, но сквозь него ничего нельзя будет рассмотреть, потому что оно будет зашторено.

Сейчас я подойду к ней и скажу… Что? Сказать ей надо о том, чтобы она не боялась меня, чтобы пошла со мной на корму, где танцуют под аккордеон, где весело и шумно. И еще надо сказать, что я увидел ее утром, после бестолковой посадки в Красноярском порту, три дня назад…

Внезапно я услышал смех, обернулся и увидел, что девушка идет прямо на меня. Она улыбалась, чуть приоткрыв яркие пухлые губы, и я совсем близко увидел ее ясные глаза, опушенные густыми темными ресницами, завитки густых волос, упавших на белый лоб, и длинные крутые брови. Я растянул рот в глупейшей улыбке, думая, что она остановится передо мной, но она прошла мимо, и, проследив ее путь, я увидел, что она улыбалась не мне. Она шла к седому мужчине и моложавой женщине, стоявшим в дверях ресторана. Входя следом за мужчиной и женщиной в ресторан, девушка оглянулась, посмотрела на меня и засмеялась. Мне сразу сделалось хорошо, а когда она села за стол и посмотрела в светлое окно, я совсем осмелел и помахал ей рукой.

Возвращаясь из ресторана, они как обычно остановились около борта. Я видел, как девушка что-то умоляюще говорила мужчине, как поддержала ее женщина и как мужчина, сердито швырнув горящую папиросу в воду, ушел. Женщина покачала головой и пошла за ним. Девушка осталась одна. Сначала она стояла неподвижно, потом оглянулась раз и второй. Я покинул свое укрытие, подошел к ней и поздоровался.

— Добрый вечер, — ответила она. — Как вас зовут?

— Анатолием. А вас?

— Юлией. Они меня ни на шаг не отпускают, — быстро проговорила Юлия и посмотрела на окно каюты. — Особенно папа. Давайте от них убежим?

И она протянула мне руку.

3

Давно прошел тот памятный день, когда маленький слабосильный паровозик остановился у белого здания вокзала Полярного, когда наконец-то облегченно вздохнул однорукий товарищ Назаров и тепло простился с нами. Миновали светлые заполярные ночи, холодные дожди с ветрами, и вот уж намертво сковали землю большие морозы. Улицы поселка Железнодорожного, где мы жили в длинных беленых бараках, завалило сугробами, подступила полярная ночь, и уже не гасли фонари на дорогах.

Мы — Вадим Осокин, Миня Морозов и я — жили в угловой комнате. И хотя батареи были горячие, не дотронешься, по ночам мы замерзали: барак был старый, со щелями. Работали мы в три смены на фундаментах завода железобетонных изделий под Зуб-горой, в стороне от города. Самой тяжелой была ночная смена. От нашего барака до стройки было километра полтора, но и это небольшое расстояние на ветру, в хороший мороз крепко выматывало нас. Мы шли, пряча лица в воротники полушубков, часто сменяя впереди идущего, потому что первому было идти всего труднее. И были рады, когда по широким уступам спускались в свой котлован, где пахло мерзлой землей и было безветренно. Поблизости работали демобилизованные солдаты, те самые, что ехали с нами на пароходе. Из их котлована сразу же слышались глухие удары кирками о землю: солдаты всегда начинали работу первыми. В тусклом свете фонарей опускалась и к нам пустая железная бадья, гулко брякалась, и Вадим, отбросив сигарету, брался за лом: он был бригадиром. Поначалу мы, конечно, уставали: приходя домой, не раздеваясь, валились на койки и долго лежали, глядя в низкий потолок, но потом ничего, привыкли, а однажды сравнялись по кубатуре вынутого грунта с солдатами. В начале декабря выдали отбойные молотки, и работа пошла веселее.

Со временем жизнь вошла в привычное русло. Трижды в неделю я ездил в городской спортзал, занимался в секции бокса. У себя в городке я считался неплохим боксером, но здесь мне пришлось туговато: ребята в большинстве своем были москвичи и ленинградцы, техникой бокса владели куда лучше меня, сказывалась столичная школа. Однако, тренер почему-то все больше и больше обращал внимание на меня, чаще, чем к другим, подходил ко мне, а после показательных выступлений, которые я проиграл, все-таки включил в команду основного состава, готовящуюся к соревнованиям на первенство города. По субботам, переодевшись после смены, я спускался с Зуб-горы вниз, добирался до улицы Севастопольской, этой странной для заполярного города улицы: трехэтажные красные дома ее о просторными открытыми лоджиями, казалось, были перенесены сюда откуда-нибудь с юга, из Махачкалы или, может быть, из Тбилиси, останавливался напротив медицинского училища и ждал, когда двери распахнутся и стайкой выбегут девушки в совершенно одинаковых шубках и шапках. И хотя шубки различались по цвету цигейки, черной или коричневой, я сразу узнавал Юлию. Она махала подругам рукой и бежала через улицу ко мне. И было лестно, что бежит ко мне эта юная, яркая девушка в дорогой шубке, которая была не по карману девчонкам, плывшим вместе со мной на «Серго Орджоникидзе», по которой легко узнавались коренные жительницы, дочери старожилов, людей, как известно, с деньгами. Мы шли в кино или на танцы во Дворец металлургов, и по пути, легко прижимаясь ко мне, Юлия рассказывала свои новости, а я свои. Прощались мы вечером на лестничной площадке ее дома, тяжелого, прочного, с метровой толщины стенами, одного из первых каменных домов в Полярном, долго целовались, а когда из-за дверей доносились шаги ее отца, я скатывался по лестнице и, счастливый, выбегал на улицу. Предгорья горы Шмидта сияли электрическими огнями, сияли фонари на дамбе Голубого озера, на гранитах домов сверкал иней, я шагал, распахнув полушубок, по леденелой, гулкой асфальтовой дороге в свой барак, и, несмотря на сорокаградусный мороз, мне было тепло и весело.

Незаметно подкатил Новый год. Вечером тридцать первого, как мы и договаривались, я стоял возле дома Юлии. То и дело пробегали мимо меня люди и быстро скрывались в темном провале арки. Поглядывая на окна Юлиной квартиры, я начал прохаживаться взад-вперед, и скрип моих ботинок далеко раздавался окрест. Стоял сухой мороз, и воздух напоминал чем-то студеную сталь, от него было холодно и пусто в груди. Прошел час, повалил другой, а Юлии все не было. Ноги в ботинках закоченели, и сколько я ни колотил их друг о дружку, они не согревались. По случаю праздника я сбросил надоевший полушубок и надел демисезонное пальто, под которое быстро проник стальной холод, проник, да так и остался там, безжалостно, словно обручем, сковывая живое тело. Я замерзал. Но страшнее холода было предчувствие беды. И когда ждать стало невмочь да и некогда — до Нового года оставалось сорок минут, — я зашел в подъезд, поднялся на знакомую лестничную площадку и позвонил, даже не удивляясь собственной смелости. Дверь открыл ее отец, Петр Ильич. В глубине квартиры, на пороге одной из комнат, стояла заплаканная Юлия. Она была в голубом платье с белым воротничком, и я понял, что она надела его для меня.

— Проходите, юноша, — сказал Петр Ильич и потер руки. — Проходите, проходите. Сюда, пожалуйста!

Он провел меня в свой рабочий кабинет, заставленный книжными шкафами и рулонами чертежей (я знал, что он работает проектировщиком), остановился возле письменного стола, на краю которого стояли початая бутылка коньяку и две хрустальные рюмки, словно бы специально приготовленные для этого случая.

— Раздеваться я вам не предлагаю, потому что разговор будет коротким. Ваше здоровье!

Я отставил налитую им рюмку в сторону.

— Да вы с характером, — удивился Петр Ильич. Он подождал моего ответа, но я молчал. — Тем лучше. Трезвый разговор всегда лучше. Я хочу, чтобы вы оставили мою дочь в покое.

— Почему?

Он, видимо, не ожидал такого простого, законного с моей стороны вопроса, быстро глянул мне в глаза и неторопливо прошелся по комнате.

— Почему? — повторил он, останавливаясь передо мной. — Потому что я так хочу. — Он снова прошелся, одним махом выпил коньяк, закурил папиросу и, склонившись ко мне, добавил: — Потому что вы мне не нравитесь.

Он смотрел на меня, нет, не со злобой, не с ненавистью, не с презрением, он смотрел на меня с жалостью. Он не испытывал ко мне, и это я сразу ощутил, столь больших чувств, для него я был ничто, пустое место, случайный человек, каким-то образом прилепившийся к его дочери, нечто совершенно неуместное в этом доме, в этой квартире с недосягаемыми потолками, в этом большом обжитом кабинете, я был для него каким-то непонятным существом, нарушившим ровный уклад его жизни, и сейчас, такая досада, ему приходится почему-то разговаривать со мной, что-то объяснять, а объяснять он ничего не желает, он просто хочет, чтобы я оставил его дочь в покое, хочет, и все. И, припомнив себя во дворе прыгающим с ноги на ногу, припомнив себя в котловане с красным обмороженным лицом, грязного, со злобно бьющимся отбойным молотком в руках и еще вспомнив последнее материнское письмо («Сынок, не забижают ли тебя в чужих местах?»), я и в самом деле почувствовал себя жалким и неуместным в этом большом кабинете. Я повернулся и пошел к двери.

В коридоре меня встретила Юлия.

— Толя, — робко позвала она.

— Ты идешь?

— Я не могу, — Юлия оглянулась на отца, возникшего на пороге, и повторила: — Не могу…

Она хотела еще что-то сказать, но, не дослушав, я рванул дверь, выскочил на площадку и, бухая окаменевшими каблуками о лестничные ступени, помчался вниз…

4

Домой я вернулся в третьем часу ночи. В комнате был один Вадим. Миня еще со вчерашнего дня завалился в какую-то компанию с какими-то Лидочками, Валечками, Ирочками. Веселый и общительный был он, Миня, бренчал на гитаре, пел — одним словом, был душой общества, всех этих Лидочек и Валечек любил, тратил на них зарплату и никогда их не путал. На тумбочке Вадима стояла початая бутылка шампанского и большой грудой лежали шоколадные конфеты.

— Давай, Толька, за Новый год, — предложил Вадим.

Я присел на край кровати, смотрел на Вадима, как он наливает шампанское, и вдруг подумал, что за полгода, прожитые рядом с ним, ни разу не поговорили по душам. По правде сказать, и времени не было. После работы Вадим уезжает в вечерний институт, где он учится на строительном факультете, возвращается поздно, когда мы уже спим, утром встает раньше всех, ведь он бригадир, он должен до нашего прихода принять смену, подготовить инструмент.

— Ты любил когда-нибудь, Вадим? — внезапно спросил я.

— Однажды на Тверском бульваре я встретил девушку, — не сразу ответил Вадим. — Она была в белом платье.

— И что?

— И все. Она смотрела на меня так, словно ждала, что я сделаю. Мне надо было взять ее за руку и увести. Мне кажется, что она была студентка, а может, выпускница десятого класса. У нее были длинные темные волосы и детские беспомощные глаза.

— Увел?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, — помолчав, ответил Вадим. — Теперь я об этом жалею. С Новым годом тебя!

Я вдруг начал рассказывать Вадиму о Юлии, о нашей сегодняшней встрече, о Петре Ильиче, о разговоре с ним и о том, каким жалким я казался сам себе в его большом кабинете. Вадим не перебивал, крутил стакан в пальцах, слушал.

— А она, значит, не пошла? — спросил он, когда я умолк.

— Не пошла.

— Бывает.

— Ну ладно, он крупный инженер, светлая голова, у него кабинет с лепным потолком и много денег. Плевать я на него хотел! В его годы я, быть может, министром буду!

— Может, и будешь, — согласился Вадим. — А вообще-то… Если у вас настоящее, то все будет хорошо.

В этот момент из комнаты, где жил Серега Червонец с дружками, донесся звенящий женский крик, хриплый Серегин голос, что-то там упало, посуда какая-то. Крик повторился. Вадим встал и пошел к двери. Следом за ним в коридор вышел и я. Вадим громко постучал, и, видимо услышав стук, снова закричала женщина. Вадим саданул плечом дверь, крючок сорвался, и в глубине комнаты, заваленной пустыми бутылками, окурками и остатками еды, мы увидели спину Сереги. В углу, вжавшись в него, стояла бетонщица Люся. Люся Пусик, как звали ее на стройке, заплаканная, пьяная и испуганно-злая. Серега оглянулся:

— В чем дело?

— Прикройся, — обратился Вадим к Люсе, поднимая с полу платье и бросая его девушке.

— Я спрашиваю?! — повысил голос Серега.

— Заткнись, — сказал Вадим, соизволив наконец-то обратить на него внимание.

— Готова! — объявила Люся, накидывая на плечи пальто, сунула под нос Червонцу дулю и подхватила Вадима под руку. Будто и слез никаких не было, злобы и страха: из-под шапки-ушанки, небрежно брошенной на волосы, выглядывало улыбающееся девичье лицо. Чудеса, да и только!

Вадим прикрыл дверь.

— Смотри, бригадир! — пригрозил Серега. — Червонец ничего не забывает.

Вадим довел Люсю до выхода на улицу, поправил ей, шапку:

— Иди.

— Я хочу к тебе.

— Шагай, шагай.

Мы вернулись в свою комнату, беззлобно прислушиваясь к ругани Сереги, посмеивались, но настроение было испорчено. Серега загремел пустыми бутылками, потом с грохотом закрыл дверь, видать, куда-то ушел, скучно ему стало одному. А через четверть часа — мы уже укладывались спать — в дверь слабо постучали, не так, как могли бы возвестить о себе дружки Червонца, если бы ему удалось разыскать и собрать их в новогоднюю веселую ночь. Однако всякое можно было ожидать от Сереги, и потому на первый стук мы не откликнулись. Стук повторился, и за дверью послышался голос Люси:

— Это я, мальчики…

Вадим распахнул дверь и пропустил девушку в комнату.

— Холодно и темно. Я боюсь, — жалко проговорила Люся, помолчала, ожидая нашего ответа, и, не дождавшись, присела на табурет и вдруг попросила, глядя на Вадима: — Спасите меня, мальчики!

Когда я проснулся, Вадима в комнате не было. Укрытая полушубком, очень юная, совсем ребенок, обидчиво надув яркие губы, спала на Мининой кровати Люся Пусик. На табурете, рядом с ней, лежали аккуратно сложенные конфеты. Одна из них была наполовину развернута и надкушена. Стараясь не шуметь, я оделся и пошел в умывальник. В коридоре мне встретился Вадим с плотно набитой продуктами сеткой в руках.

— Что она?

— Спит.

Вернувшись из умывальника, я увидел, что Вадим, все еще не раздевшись, стоит над спящей Люсей и то ли усмехается, то ли улыбается, непонятно было.

— Жалко ее, — обернувшись ко мне и словно бы извиняясь, сказал он. — Она неплохая.

С той новогодней ночи Люся часто стала приходить к Вадиму.

5

…Инженер давил. Он чувствовал победу и не давал мне передохнуть ни секунды. Шел третий раунд. И в первых двух инженер крепко достал меня, а в третьем совсем озверел. Я уходил, но всюду настигали меня черные литые перчатки и напряженные глаза инженера. Наконец сильнейший удар в живот согнул меня, а следующий, в голову, послал на пол.

— …два, три, четыре, — считал судья.

В ушах звенело. Я поднялся и принял стойку.

— Толя-а-а! — пронзил тишину зала девичий голос.

То был голос Юлии, я узнал бы его даже в невообразимом шуме, а в тишине-то уж никак не мог ошибиться. И, пригнув голову, пропуская удары, но почти не ощущая их, я пошел на инженера. Всем существом своим я почуял, как дрогнул противник, как мелькнула в его глазах растерянность. Теперь уже атаковал я, и неизвестно, как бы закончился бой, но раздался удар гонга. Инженер выиграл по очкам. В раздевалке, растираясь махровым полотенцем, он сказал:

— Да ты, парень, оказывается, двужильный. Не думал я, что ты встанешь. Видать, придется нам встретиться еще разок.

— А как же? — ответил за меня мой тренер. — Придется. Это уж точно. Правда, Толя?

— Не знаю.

Прошла финальная встреча на первенство города. Во всех предыдущих я выиграл, и тренер был по-настоящему доволен. Он заботливо вытирал мне лицо и говорил, что вот теперь-то и начнется самая работа, что он сделает меня прекрасным боксером, повезет на первенство края, а там, глядишь, и на первенство Союза попадем. Я отмалчивался. Мне хотелось побыстрее покинуть раздевалку, выбежать на улицу, где, я был уверен, ждала меня Юлия. Больше двух месяцев я не видел ее, но не было дня, чтобы я не думал о ней, несколько раз приходил во двор, похожий на коробку, облокотившись на железные бочки, стоявшие возле каменного гаража, смотрел на ее окна, было тяжело, грустно и одиноко.

Я не ошибся. Юлия ждала меня у входа под фонарем.

— Тебе больно, да? — прошептала она, когда я приблизился к ней. — Больно? Как ты похудел… Больно?

Она целовала меня в разбитую бровь, и глаза у нее были виноватые и послушные.

— Шестьдесят три дня, — сказал я.

— Что?

— Шестьдесят три дня я не видел тебя.

— Да, да, — торопливо ответила Юлия. — Шестьдесят три.

Мы пошли по улице. Юлия рассказывала, какой разлад получился в ее семье, как она плакала по ночам, припоминая наши встречи, а однажды уже совсем решилась ехать ко мне в поселок, села в автобус, но на полдороге вернулась.

— Почему?

— Понимаешь, — помолчав, ответила Юлия, — папа убежден, что все приехавшие — неудачники, бездомные, без царя в голове. Так и говорит: «Все они без царя в голове». Ты «без царя», да?

— А ты как думаешь?

Юлия рассмеялась, стала застегивать пуговицы на моем полушубке.

— Мне тепло.

— Тепло… Сорок градусов, а тебе тепло.

— Мне всегда тепло, когда ты рядом.

— Мне тоже, — серьезно ответила Юлия, прижалась и вдруг всхлипнула. — Так было жалко тебя там, на этом белом квадрате. Он, ну тот, что в красном углу, такой здоровенный…

— Мы в одной весовой категории, — профессионально заметил я.

— Все равно здоровенный. Ты слышал, как я кричала?

— Слышал.

— Мы будем встречаться? — то ли спросила, то ли уточнила Юлия.

— А как же Петр Ильич?

— Не надо, — сказала Юлия. — А мама тебя любит. Она говорит, что ты хороший, у тебя глаза чистые.

— Когда она успела заметить?

— Еще на пароходе. Она все видит и все понимает.

— Тихая она какая-то…

— Она не тихая. Она больна. Очень серьезно больна.

Я посмотрел на Юлию и не стал спрашивать, чем больна ее мать.

— Она не спорит с отцом, но мне сказала, что самая светлая, самая прекрасная и самая незабываемая — первая любовь. И что если я люблю тебя, то мы не должны покидать друг друга.

— А ты любишь меня?

— Люблю.

Простились мы, как и раньше бывало, на площадке. Домой я возвращался пешком. Мимо с грохотом проносились грузовики. Дорога была долгая, и фонари, стоявшие по обочинам, сливались вдалеке, в единую светлую линию.

Я не чувствовал никакой антипатии к Петру Ильичу, больше того, мне казалось, что он в чем-то и прав. В самом деле, единственная дочь, красавица, умница, надежда и радость, а связалась с землекопом. Нет, не для меня растил свою дочь Петр Ильич, обидно ему, и он, конечно, приложит все усилия, чтобы мы не были вместе. Он жениха ей найдет, конструктора какого-нибудь, как и он сам, проектировщика, головастого такого малого в очках…

Ну, а если у нас любовь?

Я шел и повторял про себя: «Я должен бороться, я должен бороться…» С кем, как, какими средствами, я твердо не представлял себе, но мне казалось, что я должен спасти Юлию, и, кстати, от чего спасти, тоже не понимал, но, припоминая ее глаза, голос, почему-то жалел ее, любил, и думалось мне, что я приведу ее в другой мир, мне тоже пока неизвестный, но, это я знал точно, прекрасный и удивительный.

Я подошел к своему поселку, миновал несколько бараков, похожих друг на друга как братья-близнецы, вошел в свой и осторожно открыл дверь комнаты. Ребята спали. Я разделся, лег, но еще долго не мог заснуть.

На следующий день в котловане я почувствовал легкое недомогание, не обратил на это внимания, но к концу работы скис окончательно. В барак пришел с трудом, кружилась голова, и все время хотелось пить. Наутро, после почти бессонной ночи, заслышав трезвон будильника, попытался было встать, но повалился на кровать. Подошел Вадим, положил руку на лоб.

— Да ты заболел, друг. Лежи.

Ребята, быстро одевшись, ушли. Я снова попытался встать, сел, крепко держась За железный прохладный поручень кровати, но комната вдруг закачалась, дрогнула, и я опрокинулся на спину…

Я очнулся от того, что кто-то гладил мое лицо мягкими осторожными ладонями, открыл глаза и увидел заплаканную Юлию.

— Я думала, ты умрешь, — жалко улыбнувшись, сказала она. — Ты все время бредил.

Юлия заставила меня выпить какое-то лекарство, взяла со стола чашку с бульоном и стала поить меня из ложечки. Она рассказала, что долго ждала меня в условленном месте, не дождалась и поехала в барак, что приезжал врач, определил двустороннее воспаление легких и что мне нужен полный покой.

— Который час?

— Двенадцатый.

— Дня, ночи?

— Ночи, — помолчав, ответила Юлия. — Я не уеду, — быстро добавила она, словно я возражал. — Я буду ухаживать за тобой.

— Где ребята?

— Убежали разыскивать сок. Врач сказал, что тебе нужны витамины. Вот они и убежали.

— Что-то долго они бегают. Все же закрыто.

— Вадим уехал в город, в ресторан, а Миня к каким-то знакомым.

Через некоторое время в комнату ввалился Миня и высыпал на кровать с десяток оранжевых апельсинов.

— Рубай! Поправляйся! — весело кричал он. — Мало будет, еще найдем! Рубай!

— Где ты их нашел? — удивилась Юлия.

— Х-хо! В наше-то время! Слетал в Марокко! Туда и обратно, без посадки!

По всему было видно, что он торопился к Валечке или Галочке: рассказал анекдот и, не попрощавшись, убежал. Пришел Вадим, принес две трехлитровые банки виноградного соку, посидел немного, покурил и тоже засобирался якобы по важному делу.

Мы остались вдвоем. На улице было ветрено, от сильных порывов позванивали стекла. Юлия подошла к окну, откинула занавеску, стояла, думала о чем-то, молчала. Стекла были причудливо разрисованы морозом, и сквозь них ничего не было видно.

— Быть может, тебе лучше уехать? — предложил я. — Автобус еще ходит.

— Ты хочешь, чтобы я уехала?

— Не хочу, но так будет лучше.

— Лучше, хуже, — оборачиваясь, проговорила Юлия. — Ты не хочешь, и, значит, я остаюсь.

Она присела рядом, стала гладить мои волосы, говорить о чем-то, и незаметно я уснул…

Проснулся я от резкого, требовательного стука в дверь. Юлия, она так и продремала всю ночь, сидя возле меня, вскинулась и, поправив волосы, встала. Стук повторился.

— Это папа, — сказала Юлия.

Поднявшись, я быстро оделся, крепко потер лицо ладонями.

— Кузьмин! Откройте! — послышался за дверью голос.

— Да он не один, — усмехнулся я, подходя к двери. — С помощником.

Только я успел откинуть крючок, как ворвался комендант Семен Михайлович, пробежал на середину комнаты, зорко окинул ее взглядом, словно кроме Юлии в ней могло находиться еще по крайней мере с десяток девушек, презрительно оглядел нас с головы до ног и, повернувшись к двери, крикнул:

— Заходите, Петр Ильич!

Петр Ильич зашел не спеша, на Юлию даже не взглянул, остановился возле окна и закурил.

— Та-ак-с, товарищи? — гнусно протянул Семен Михайлович. — Непорядок получается, а? Кто позволил тебе, Кузьмин, оставлять в мужском общежитии постороннего человека, а? Та-ак-с… Это такой народ, Петр Ильич, такой народ… Глаз да глаз нужен! Это как называется, Кузьмин? Сказать тебе, как это называется?

— Скажите.

— Он еще дерзит! Другой бы на его месте молчал. Молчал, понимаешь, а он дерзит! Ну, смотри, Кузьмин… — Семен Михайлович погрозил мне пальцем. — Поговорите с ним, Петр Ильич. Ему, понимаешь, слово, а он десять! Все у них шуточки, понимаешь, прибауточки, а у меня от этих шуточек голова пухнет. На весь поселок один. Не разорвешься. — Семен Михайлович снова оглядел Юлию, хмыкнул, растянул рот в ухмылке. — А вы тоже, гражданочка, чем думаете, а? Ведь не куда-нибудь идете. В мужской барак!

— Оставьте нас, — резко сказал Петр Ильич.

Семен Михайлович покашлял в кулак, осмотрел комнату, не нашел к чему придраться, кругом было чисто, но все-таки сказал:

— Почему три человеко-койки?

— Что? — не понял я.

— Почему, спрашиваю, три человеко-койки? Комната на четверых.

Я вдруг громко расхохотался. Глядя на меня, рассмеялась и Юлия. Семен Михайлович развел руками, вопросительно глянул на Петра Ильича, словно обращаясь за помощью, не нашел в его глазах поддержки, пробормотал что-то и вышел, плотно прикрыв дверь. В комнате сделалось тихо. Все так же бился о стекло ветер, невидимый в темени полярной ночи, стучал о стенку барака снег да с дороги доносился еле слышимый вой тяжелых грузовиков.

— Так что делать будем, молодые люди? — нарушил молчание Петр Ильич, подождал ответа, не дождался и продолжал: — Я далек от мыслей этого… — Петр Ильич посмотрел на дверь. — Этого «человеко-койки», но я крайне удивлен, если не сказать больше, твоим поведением, Юлия. Просто не нахожу слов…

— Он болен, — ответила Юлия.

— Я здоров. Вполне здоров, — возразил я.

— Болен! Здоров! — повысил голос Петр Ильич. — Меня это не интересует.

— Зато меня интересует, — сказала Юлия.

Петр Ильич осекся, глубоко затянулся дымом и приказал:

— Одевайся.

— Я не поеду.

— Девчонка! Дрянная девчонка! — загремел Петр Ильич, схватил Юлину шубу и швырнул ее на соседнюю кровать. — Одевайся!

— Не кричи, — медленно сказала Юлия. — Я не поеду.

— Быть может, ты останешься здесь навсегда? — так же медленно спросил Петр Ильич.

— Быть может.

— Ну что же. Прекрасно! Очень даже прекрасно! — помолчав, сказал Петр Ильич. — Оставайся. Но если ты вдруг надумаешь прийти домой — не пущу. Слышишь? Не пущу.

— Я не приду.

В какое-то мгновение мне показалось, что Петр Ильич бросится на Юлию, ударит или еще сделает что-нибудь пакостное, низкое, но он пересилил себя, затушил папиросу и быстро вышел из комнаты. Мы слышали, как прогрохотали его шаги в коридоре, как хлопнула входная дверь, видели сквозь окно, как, мелькнув фарами, черной тенью скользнула его легковая машина, и снова сделалось тихо, только свист ветра на воле да однообразный стукоток снега о стенку барака.

— Ну вот, — сказала Юлия, прижалась ко мне и заплакала.

Она прожила в бараке около месяца. Вадим перешел в комнату напротив, где имелось свободное место, а Миня и вовсе не появлялся. Поначалу шло все хорошо. Я провожал Юлию до автобусной остановки, махал ей рукой и шагал на работу. Вечером она приезжала, привозила продукты, смеясь, рассказывала что-то, грела чайник, или же мы шли в кино вместе с Вадимом и Люсей. О Петре Ильиче мы не вспоминали. Я уже замыслил написать письмо родителям о том, что хочу жениться, как в одну из ночей услышал тихий плач.

— Что с тобой?

— Ничего, — торопливо ответила Юлия.

— Почему же ты плачешь?

— Я не плачу.

Она вытерла слезы, посмотрела на меня светлыми глазами и улыбнулась:

— Вот видишь. Я совсем не плачу. Спи.

В следующую ночь плач повторился, но как только Юлия почувствовала, что я не сплю, она утихла. Мы не сомкнули глаз, но оба притворялись, что спим. Наконец я не выдержал, отбросил одеяло и встал:

— Так больше нельзя, Юленька! Что с тобой?

— Подойди ко мне. Ближе. Еще ближе. — Я присел около кровати. — Я хочу домой. Я очень хочу домой. К папе и маме. Я люблю тебя, но я хочу домой.

— Хорошо.

Утром я отвез Юлию домой. По дороге она рассказала, что несколько раз встречалась с матерью, что отец ходит сам не свой, не ест, не пьет, что он согласен, чтобы мы встречались, но чтобы все было по-людски, у него ответственная работа. Мать все время плачет. «Я буду приезжать к тебе, — повторяла Юлия. — Хочешь, каждый день буду приезжать?» Впервые за последние дни она была радостно оживлена, разговорчива, а мне было грустно. После того как мы простились, я долго стоял на дворе, ожидая, что она все-таки вернется, но прошел час, полтора, мирно светились окна ее квартиры, и я понял, что Юлия не придет.

Возвращаясь в барак, глядя из окна автобуса на пролетавшие мимо фонари, я испытывал сложное, необъяснимое чувство, словно я что-то потерял навсегда.

6

Первомайским утром в комнату влетела Люся, свежая, радостная, в новом модном пальто, затормошила нас, заставила повязать галстуки и, отойдя в сторону, всплеснула руками.

— Ой, мальчики! Какие вы красивые! Пойдемте, пойдемте быстрее!

И мы, выйдя из барака, направились к нарядной праздничной толпе. Серега Червонец с дружками стоял у магазина, видать, уже успели хлебнуть. Заметив нас, Серега что-то сказал своим дружкам, а те, рады-радешеньки, загоготали, заухали. Вадим конечно же услышал их гоготанье, но не обернулся, не сбавил шаг. Да и то сказать, крепкий характерец надо иметь, чтобы вот так, под руку, на глазах у всего поселка идти с Люсей Пусиком, далеко не лестная слава о которой совсем недавно, каких-то три-четыре месяца назад, катилась по всем баракам. Много неправды говорили о Люсе, но на каждый роток, как говорят, не накинешь платок. Вадим шагал напряженно, глядя прямо перед собой, а Люся прижималась к нему и без умолку говорила. «Что ж вы, товарищи, опаздываете? — укорил Вадима профорг. — Наша первая колонна, понимаешь, а вы опаздываете. Нехорошо, понимаешь…» Он сунул в руки Вадима и Люси транспарант и исчез. Колонна двинулась. Вокруг слышались смех, шутки, грянула музыка, никто не обратил внимания на Вадима и Люсю, и бригадир заметно повеселел.

Но Червонец и впрямь ничего не забыл.

Я вернулся домой поздним вечером. Из-за двери доносился голос Сереги, какая-то возня и грязная пьяная ругань. Первым, кого я увидел, войдя в комнату, был Миня. Он стоял у стены, серый, жалкий, и расширенными глазами смотрел, как двое Серегиных дружков, бросив Люсю на кровать, пытаются сорвать с нее одежду. Люся отбивалась молчаливо и яростно. Миня не видел Вадима, а на него стоило бы посмотреть. Бригадир, белый как полотно, медленно поднимался с кровати, и лезвие финки, приставленное Червонцем к его горлу, так же медленно разрезало кожу. Струйка яркой крови быстро катилась вниз по гладкому нейлону Вадимовой рубашки, но он упрямо, не сводя страшных глаз с Люси, вставал, и лезвие отступало.

Мне сделалось весело. Я знал, что ничего уже не произойдет, мы скорей подохнем под финками этих скотов, нет, теперь даже не подохнем, это могло бы случиться с Вадимом, если бы он оказался один, а теперь нас двое.

— Мужики! — крикнул я. — Как не стыдно?!

— Запорю, — прошипел Серега. — Сиди, гад! Была она Пусиком, Пусиком и останется, была она…

Не удалось договорить Сереге. Секунды для меня растянулись раз в десять, как всегда бывало со мной на ринге перед хорошим, последним ударом, после которого, я знал, противник уже не встанет. Пока замедленно, как при специальных съемках в кино, оборачивался Серега на мой голос, я успел оттолкнуть его от Вадима и оказаться возле двух дружков к тому моменту, когда они замедленно распрямились, повернулись ко мне лицом и стояли, как солдаты при внезапном появлении командира, хотя, конечно, продолжали двигаться. Я уложил их обоих двумя резкими точными ударами под подбородок. Они упали рядком, так же, как стояли ранее. Теперь можно заняться и Червонцем. Но им уже занимался Вадим и делал это, надо сказать, очень непрофессионально. Он его просто бил, методично, обстоятельно, как все, что он делал в жизни: кайлил мерзлоту, учил немецкий или заучивал формулы сопромата. Челюсти Червонца звонко клацали, голова моталась, как у зарезанного петуха, он уже не мог держаться на ногах, и Вадиму приходилось одной рукой поддерживать Серегу, что вдвое снижало его производительность. Я попытался остановить Вадима, но он прохрипел:

— Уйди, Толя. Не подохнет. Такие сами не дохнут.

Серегины дружки очнулись и, держась за головы, покачиваясь из стороны в сторону, выскользнули в коридор, благо дверь была распахнута и им не пришлось тыкаться, искать ее. Серегу мы вытащили на улицу и швырнули в подтаявший сугроб. Он шлепнулся тяжело, как куль, и даже не шевельнулся. Из раны Вадима густыми каплями выливалась кровь.

— Больно?

— Пройдет, — Вадим поднял кусок чистого снегу и приложил его к горлу. — Миня-то, а? Миня-то… — сказал он.

— Д-да…

— Идем.

Люся, завидев Вадима, сразу кинулась к нему, хотела вытереть кровь с его шеи, но он отвел ее руки и сказал:

— Уходи.

Люся, растерянно улыбаясь, кое-как оделась и ушла. Мы молча обернулись к Мине. Миня хотел что-то сказать, но вдруг как-то странно всхлипнул, кинулся к вешалке, схватил полушубок, шапку и выбежал вон. Так мы больше его и не видели. Вещички свои он забрал, когда мы были на работе, в бригаду не заявлялся, поговаривали, что устроился на рудник, а кто-то сказал, что вообще смылся из Полярного. Зря он так. Ну, поговорили бы с ним, в другой раз, может, и посмелее стал, все-таки компанейский он был парень, веселый. Струсил, конечно, так под ножом не всякий устоит. Зря.

Миновало больше месяца. Люся не появлялась. Вадим ходил мрачный и неразговорчивый. Солнце совершенно не опускалось за горизонт: настал долгий полярный день. На ночь мы завешивали окна шерстяным одеялом, а когда работали «с нуля», не снимали его и днем. Однажды, отсыпаясь после ночной смены, я услышал сквозь сон шепот и открыл глаза. Вадим и Люся лежали на кровати под простыней, которая в полумраке комнаты казалась ослепительно белой.

— Не думай. Мне ничего от тебя не надо, — торопливо говорила Люся. — Я, быть может, благодарна тебе. Ты человека во мне увидел. Но я ждала, все время ждала, что вот-вот ты от меня уйдешь. Думаешь, легко? Я знала, что ты уйдешь, но ты все чего-то тянул и тянул. Я не верила тебе, но мне было хорошо. Вадим, пусть это будет не сегодня! Пусть завтра…

Она подождала ответа, но Вадим молчал. Люся поднялась с кровати и стала одеваться. Вадим взял сигарету, и, когда прикуривал, я заметил, как мелко дрожал язычок пламени. Зацокали по полу каблучки, зашуршала одежда. Я смутно видел, как Люся наклонилась над Вадимом, приникла и грустно произнесла:

— Какой же ты все-таки злой, — и быстро вышла из комнаты.

Вадим полежал немного и спросил:

— Не спишь?

— Нет.

Рывком сдернув одеяло с окна, Вадим снова закурил. В комнате стало светло.

— Куда она? — спросил я.

— Не знаю. Сказала — сюда не вернется.

— Что же ты стоишь?

Вадим неопределенно усмехнулся и лег на кровать, заложив одну руку за голову. Мне вдруг подумалось, что Люся никуда не уезжает, а решила броситься под поезд — говорила же она мне не раз, что жить без Вадима не будет. Я глянул на часы. Начало первого. До отправления поезда оставалось менее получаса. Если напрямик, по тундре, можно успеть. Быстро одевшись, я выбежал на улицу. У барака стоял МАЗ Кольки Севостьянова, парня, жившего в шестнадцатой комнате. Я бросился обратно в барак. Колька спал и никак не мог проснуться, сколько я его ни тряс, ни толкал.

— Человек две ночи не спал, — объяснил сосед.

— Позарез машина нужна!

— Не встанет. Говорю, две ночи за баранкой. Цемент возил. Прорыв на бетонном. Как пришел, так и упал. Глянь на руки-то. Опухли. Как бочки! Х-хы! Дорога-то хреновая. Набило…

Я не стал слушать дальше соседа Кольки, выскочил на улицу и, спотыкаясь о мокрые низенькие кочки, побежал к вокзалу, где на путях стоял поезд. Воздух был теплый и легкий. Свистнул паровоз, состав дернулся и покатился все быстрей и быстрей. Он промчался мимо, обдав меня белым паром и колючим щебнем. Я зашагал к вокзалу по черным шпалам. Рельсы блестели на солнце, и на них не было яркого Люсиного платья, которое я так боялся увидеть. И лишь теперь мне подумалось — с чего я взял, что для сведения счетов с жизнью пригоден только пассажирский поезд Полярный — Зареченск, единственный в сутки. Я вышел на перрон и в тени вокзального здания увидел Вадима и Люсю. Вадим, обжигаясь, затягивался сигаретой. Рядом с ним валялся чемодан. На дороге стоял Колькин МАЗ, а в кабине белело его сонное лицо. Вадим поднял чемодан, забросил его в кузов и лишь тут, обернувшись к Люсе, увидел меня, усмехнулся, ничего не сказал, помог Люсе забраться в кузов, залез сам и протянул руку мне. Колька гнал лихо. Упругий ветер летел нам навстречу. Огромное солнце стояло в небе, заливая ясным светом начинающую зеленеть тундру, искрясь на белых вершинах далеких гор. Я смотрел на тундру, на солнце, на завод под Зуб-горой, где, невидимые отсюда, были и наши котлованы, уже залитые бетоном (сколько я там пота пролил, сколько мозолей набил!), на быстро приближающиеся бараки, низенькие, белые, и сладостное чувство родства, близости с этой суровой землей овладевало мною. А где-то там, позади, Полярный, дом с метровыми стенами, в котором живет Юлия… Колька, почти не сбавляя скорости, круто свернул на дорогу, ведущую в поселок, и резко затормозил около барака. Мы повалились друг на друга. Не обращая внимания на наши крики, Колька громко хлопнул дверцей и отправился досыпать.

— Как тебе его удалось разбудить? — удивился я.

— А я его не будил, — ответил Вадим. — Сонного притащил в кабину, сунул баранку в руки, он и поехал.

Вадим прыгнул на землю. Я подал ему чемодан. Люся подошла к борту, приостановилась, ступила одной ногой на колесо, посмотрела вниз.

— Прыгай, — сказал Вадим.

— Боюсь.

Вадим протянул к ней руки, и Люся, закрыв глаза, прыгнула.

Около нашей комнаты топтался комендант Семен Михайлович, засовывая какую-то серую бумажку в дверную щель.

— Кузьмин! — весело закричал он. — А тебе повесточка! В армию! Нагулялся, соколик. Амба!

И Семен Михайлович, закинув голову, засмеялся. Я взял повестку, прочел и протянул ее Вадиму.

— Все правильно, — мельком взглянув на бумажку, сказал Вадим. — Через три дня, в десять ноль-ноль, с вещами. Такая была и у меня. Все правильно. Проходи в комнату.

По просьбе профкома (Вадим постарался) военком разрешил мне слетать на родину проститься с родными. Еще раньше Юлия решила лететь вместе со мной. «Я обязательно должна лететь, — уговаривала она меня. — Я хочу увидеть твоих родителей, твой лесной городок, твои березы, вообще все то, где и чем ты жил. Я полечу совсем ненадолго. На недельку. Провожу тебя и вернусь обратно». Вначале я был против — для чего мне лишние слезы, расстройства, лучше сразу, одним махом обрубить, — но в конце концов Юлия настояла на своем. И мне стало казаться, что действительно будет лучше, если она полетит со мной, еще несколько дней мы будем вместе. Перед отлетом, в ожидании самолета, мы ушли далеко в тундру, где начинали уже распускаться жаркие, большие желтые цветы без запаха. Было ясно, солнечно. Обнявшись, мы долго стояли посреди жарков, смотрели на далекие синие горы, на мелкие заросли, на еле заметный высокий дым над Полярным.

— Ты ведь приедешь сюда после службы? — спросила Юлия.

— Приеду.

Из аэропорта донесся громкий голос, объявивший посадку на наш самолет. Мы схватились за руки и побежали. Провожали нас Вадим и Люся. Из окна самолета мы долго видели, как они стояли на аэродромном поле и махали нам руками. Самолет начал набирать высоту. Покачнулись и поплыли куда-то вершины гор, плавно, медленно проплыл под нами серый город, замельтешили бараки, среди которых я так и не мог разглядеть свой, лишь увидел на мгновение гранитные уступы Зуб-горы, завод, мощно обросший арматурой и бетонными каркасами корпусов, а потом все это пропало, словно бы ничего и не было, и покатилась перед глазами яркая, ясная, зеленая тундра, часто усыпанная маленькими озерцами, вспыхивавшими на солнце, как какие-нибудь драгоценные камни, как алмазы. Я взял Юлию за руку и сказал:

— Я обязательно вернусь. Обязательно. Ты жди.

Юлия в ответ сжала мою ладонь.

Я и подумать тогда не мог, что не приеду сюда через три года службы, не приеду через четыре, через пять, через восемь лет, что Юлия выйдет замуж, что у нее будет ребенок, девочка, Аленка, что я долго еще буду мыкаться по белому свету, от жилья к жилью, пока не приду к своей правде.

Глава третья

Снежный запах

1

Меня преследуют запахи. В те редкие дни, когда они прилетают откуда-то, я хожу сам не свой. Тогда мне все не мило и хочется убежать все равно куда, нет, не все равно, а именно в то место, откуда прилетел этот запах, вернее, мне почудилось, что он прилетел. Не может же, в самом деле, прилететь тот самый запах за тысячи-тысячи километров, именно ко мне, именно в ту минуту, когда трудно и не знаешь, что сделать, и вдруг этот запах, и становится еще труднее, но и легче, потому что знаешь, отчего тебя томило и было грустно.

Меня преследуют запахи тех милых мест, где я когда-то жил и где оставил частицу своей души.

Густой, пахнущий усохшим клевером, лежалой соломой и конями запах родных мест. Горький, одна жесткая полынь да погибающая мята, запах калмыцких степей. Прозрачный, холодный, пахнущий давнишними сугробами и ожиданием морозных устойчивых дней воздух Заполярья. Они прилетают внезапно, в любое время, в любом месте. Бывало так: открою форточку, и сквозь городскую гарь вдруг пробьется слабый, еле слышимый запах родины, или моря, или степей, и долго буду стоять я у окна, дышать, думать, вспоминать, и какие-то картины, отчетливые и нежные, понятные лишь мне, понесутся перед глазами, и будет казаться, что там тогда было удивительно, хотя на самом деле там было порой не очень-то и хорошо, но все плохое забывалось и хотелось побыстрей уехать в тот запах, и я ходил сам не свой, пока не улетучивались воспоминания. Иногда я летел домой, в степи или на берег моря, но уже через неделю выбирался обратно, смеясь над своей выдумкой. Ничего особенного нигде не было. Даже того запаха, что меня преследовал, не было. Он не ощущался в тех местах, куда я прилетал, так тревожно и сладко, как вдали. Там все было пронизано тем запахом — люди, деревья, воздух, земля, — его было так много, что он не волновал. Но проходило время, налетал откуда-то слабый запах, и снова казалось, что там, где я когда-то жил, было удивительно. И лишь в одно место, в Полярный, я никогда не летал, хотя запах тех мест часто, чаще других запахов, не давал мне покоя.

Я стоял у окна, много курил, смотрел на мокрую дорогу, по которой, покачиваясь, ехала грузовая машина, на синий туманный ельник и на облака, неподвижно стоящие в глубоком осеннем небе. Мне ни о чем не хотелось думать, вот так бы всю жизнь стоять у окна и смотреть на улицу.

Мать неслышно, словно мышь, скользила по комнате, пугливо взглядывая на меня, когда ненароком брякала посудой. Сквозь окно наплывал запах опавших березовых листьев. И вдруг мне почудилось, что листья пахнут морозом и снежными сугробами, и я побыстрее откинул сигарету, чтобы не утерять этот тревожный снежный запах…

В тот давний год мы приехали в мой родной городок в конце июня. Был сенокос, и в луговых раздольях, за городком, густо пахло молодой присушенной травой. Юлия пожила недолго, всего пять дней, но и это короткое время потом, в годы службы, я всегда вспоминал с тайной радостью и грустью.

Мы уходили в сосновый Княжеский бор, он назывался так потому, что стоял недалеко от деревни Княгинино, или на песчаные плесы прозрачной, холодной речки Смородинки и подолгу плавали в ее глубоких таинственных омутах, ловили рыбу, все больше хариуса, разводили костер и сидели возле него до позднего вечера, глядя на светлый веселый огонь.

Однажды, возвратившись из лесу и зайдя в прихожую, мы услышали голос матери: «Ой, неладное дело, отец, ой, неладное… Ведь нерасписанные, не муж, не жена, неизвестно кто. Послушай-ко, что народ-то говорит. Ушеньки вянут! Сегодня опять вместе спали. Они о чем думают-то? И до беды недолго. Она девка ишь какая! Не ущипнешь. Вот принесет ребеночка, кем он тебе доведется? Ты уж давай, отец, поговори с ним. Чтобы по закону. У нас этого сроду не бывало. Чего ему, байбаку, надо? Хоть завтра в загс. Законно чтобы. А так-то неладно, ох, неладно…»

Юлия вышла на улицу, осторожно прикрыв дверь. Она ушла далеко в березы, прислонилась к белому стволу дерева и притихла, глядя куда-то поверх кружевных крестов небольшой Георгиевской церкви, стоявшей вблизи нашего огорода. Подойдя к ней, я помолчал немного, потом сказал: «Давай поженимся». — «Ну какие мы с тобой муж и жена? — слабо усмехнулась Юлия. — Ни кола, ни двора, ничего впереди». — «Что значит «ничего»?» — «То и значит, что ничего». — «У нас впереди целая жизнь». — «Боже мой, — вздохнула Юлия, откидываясь от ствола березы. — Я думаю, что завтра мне надо уехать». Мне хотелось сказать какие-то нежные, красивые слова о той удивительной жизни, которая нас ждет впереди, но, посмотрев в глаза Юлии, я ничего не смог выговорить. Мне вдруг припомнился Петр Ильич, и сама Юлия показалась очень похожей на отца — те же крутые брови, прямой тонкий нос, — мне припомнился кабинет Петра Ильича с высоким потолком, и я снова, как в тот предновогодний вечер, показался себе человеком слабым и обиженным. «Хорошо, — сказал я. — Завтра поедешь».

На другой день, ранним утром, я проводил ее до железнодорожной станции, посадил в вагон, стоял на перроне, пока поезд не скрылся из глаз, а потом зашел в пыльный скверик и долго сидел на скамейке. А еще через несколько дней меня провожали в армию, и старшина первой статьи Димка Зотов, недавно демобилизовавшийся из флота, учил меня уму-разуму: «Главное — «есть», — повторял он. — Понял? «Есть, товарищ капитан!» Или там лейтенант… А сам в кусты. Понял?» В теплушке, лежа на верхней полке, я смотрел на тусклый свет фонаря и думал о Юлии. И уже тогда все, что было между нами, казалось мне далеким и прекрасным, как сказка.

Поначалу Юлия писала часто, но на втором году службы, и особенно на третьем, я по целым неделям и даже месяцам не получал от нее никаких вестей. И всякий раз мне казалось, что она нашла другого, ведь она такая красивая, редкий парень не оборачивался, когда шли мы с ней по Ленинскому проспекту. Но вдруг, спустя месяц или два, приходило толстенное письмо, и снова я чувствовал себя большим и сильным, снова мне хотелось жить, и снова я верил, что мы обязательно будем вместе.

Получил я как-то весточку и от Вадима Осокина. Он сообщал, что живет теперь в Светлом, в сорока километрах от Полярного, живет пока в палатке, работает прорабом, доверили, хотя учиться ему еще больше двух лет, что женился на Люсе и недавно у них родился сын Толька. Вадим приглашал меня в Светлый, работы здесь край непочатый, напоминал, что «северных» у меня накатило около семидесяти процентов, есть прямой смысл жить в Заполярье.

Когда до демобилизации оставалось менее полугода и я, как и другие «старички», вычеркивал из календаря каждый прошедший день, Юлия снова перестала писать, несмотря на все мои мольбы и заклинания. Зато дал о себе знать Миня Морозов, о котором я давно и думать забыл. Оказывается, как студент Политехнического института, он побывал на практике в Полярном. «Повидал старину Осокина Вадьку, в гору пошел мужик, в гору», — снисходительно писал Миня и, между прочим, видел на Ленинском проспекте мою «блондиночку». «Не одну, — многозначительно добавлял Миня, — и не однажды». Он, конечно, поинтересовался, что за голубок прогуливается с моей Юлией. Оказалось, инженер, работает, между прочим, в одном КБ с моим несостоявшимся тестем. «Брось, старина, паниковать, — успокаивал меня Миня. — «Если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло!» Жена, старичок, — поучал Миня, — должна быть лет на десять моложе мужа. Этот инженеришка еще взвоет этак годиков через пятнадцать, увидев с собой, молодым и сильным мужчиной, некое ветхое сооружение, подштукатуренное в парикмахерской!» Веселый человек Миня Морозов…

Я поверил Мине, потому что внутренне был готов ко всему. И все же я пошел к комбату, капитану Ткаченко, сбивчиво рассказал о Минином письме, о Юлии, о Вадиме… «Пиши рапорт на отпуск, сержант», — перебил меня Ткаченко.

Ночью нас подняли по тревоге.

В тех местах, где я проходил службу, в начале мая стояла жара. Приближались штабные учения, приехал маршал, а он любил солдата чистенького, бравого и веселого. «Батя», командир полка, лично прохаживался перед строем и проверял подворотнички.

Подняли нас в ноль тридцать, и около двух суток шагали мы по азимуту к точке назначения — ветряной мельнице, через вязкие бесконечные болота, где тучами клубилось комарье и куда в густую грязь упал от изнеможения первогодок Зябликов. А я орал на него, а мне тоже хотелось упасть, и моим солдатам хотелось упасть, и я орал на Зябликова, и он встал.

Мы нашли эту проклятую мельницу в первом часу дни. Она стояла на пригорке в жарком солнце, мы бежали к ней, не надо бы было бежать, надо было бы поберечь силы, потому что на мельнице между трухлявыми тесинами торчала бумажка — приказ. Он был короток и ясен: «Марш-бросок до пункта Н. Прибыть в пятнадцать ноль-ноль». От мельницы вниз шла выжженная пыльная дорога. Далеко-далеко, за горами, за долами, виднелась какая-то деревенька. Она не была пунктом Н., до пункта, я высчитал по карте, было двадцать три километра. А мои солдаты, раскинув руки, лежали на траве, молодой и яркой, похудевшие после бессонных ночей, с запавшими глазами, усталые, и, чувствуя, что вот-вот ко мне прихлынет жалость, я вскричал бешено и азартно: «Подъем!» Когда солдаты построились, я прочитал им приказ, и мы побежали по дороге как можно быстрее, времени оставалось в обрез: два с половиной часа. Проклятые автоматы, проклятые скатки, проклятые вещмешки, проклятая дорога…

В деревне, той самой, что виднелась с пригорка, около крайней избы стоял босой мальчишка. Он держал в руке кусок черного хлеба. У него были изумленные синие глаза. Мы топали по деревенской тихой улице, тяжело дышали, часто хватая широко раскрытыми ртами раскаленный воздух, а мальчишка, свежий и синеглазый, изумленно смотрел на нас. И вдруг что-то обрушилось во мне, и исчезла, испарилась куда-то тяжесть, и стало легко-легко. И Зябликов, тоже увидевший мальчишку, подмигнул мне и улыбнулся… В пункте Н. старшина Печерица заставил нас перешить подворотнички.

Учения начались. Где-то на десятый день пришла почта. Получил короткое письмо от Юлии и я. Она сухо сообщала, что выходит замуж, свадьба состоится через три дня, а после свадьбы они уедут на несколько месяцев на материк, быть может, на юг, а быть может, за границу. Я посмотрел на штемпель конверта: письмо шло больше недели. Я ушел в редкий, начинающий зеленеть кустарник и стоял там долго, прислонившись спиной к тонкой иве, смотрел в багровое от заката просторное небо, прислушивался к далеким орудийным разрывам и, странное дело, совершенно не думал о Юлии, но почему-то жалел синеглазого мальчишку, стоявшего у калитки с куском черного хлеба, жалел первогодка Зябликова, жалел себя, припоминая дни службы, бессонные ночи на учениях, караулы, месяцами «через день на ремень», гауптвахту, ночной парашютный прыжок «в тыл врага», когда долго не раскрывался парашют и, глядя на стремительно приближающуюся землю, я прощался с Юлией. Не с матерью, не с отцом, — с Юлией.

После учений ко мне подошел комбат Ткаченко и сказал, что рапорт об отпуске удовлетворен. «Можешь лететь», — улыбнулся он и потрепал меня по плечу. «Поздно», — ответил я.

В сентябре меня демобилизовали. Проезжая через Москву, я разыскал Миню, который жил в общежитии Политехнического института. Миня встретил меня восторженно. «Кого я вижу?! — закричал он, спихивая с колен упирающуюся черноглазую девушку. — Кого вижу! Толька! Знакомься. Эта мегера хочет женить меня на себе. Ее зовут Муза! Квартира, единственная дочка, дача на сорок третьем километре! Газ, ванна, яблони и груши. «Расцвета-али яблони и груши…» Муза, это знаменитый Толька! Я тебе рассказывал. Вечную мерзлоту с ним покоряли!» — «Помню, — сказала Муза, подавая руку. — Значит, вы и есть тот самый Толя, с которым мой жених укрощал бандитов с ножами? Вас было двое, а их пятеро или четверо?» Это замечание несколько смутило Миню, но ненадолго.

Миня слегка пообрюзг, но язык у него работал как раньше, и даже лучше. Муза снова забралась к нему на колени, они долго пустословили, сыпали шуточками, смысл которых от меня ускользал. Наконец Миня обратил внимание и на меня. Он решительно столкнул Музу с колен. «Получил мое письмо?» — «Получил». — «И что же не ответил?» — «Да так как-то… Не пришлось». — «Встречал, встречал я твою блондиночку… Что ты! Как голубки. Там дело ясное. Петр Ильич не упустит. Малый этот, по слухам, толковый инженер. Я подкатился, мол, привет! Куда там. Не хандри, Толька! — Он посмотрел на Музу и приказал: — Давай за Раечкой! — И, обратившись ко мне, продолжал: — Ты, старина, видно, не понимаешь, в чем заключается текущий момент!» Текущий момент, по мнению Мини, заключался в полной большеглазой девушке с ленивыми и плавными движениями. «Это и есть Раечка», — представила ее Муза, погрозила мне пальцем и засмеялась. И снова пошло — треск, кутерьма, шуточки, песни, в комнату набилось десятка полтора ребят и девчонок, все они оказались простыми и славными, и у меня мелькнула мысль, что стоит поступить в институт, пожить среди таких вот открытых, веселых парней и девушек.

Утром я проснулся поздно. На столе лежала записка, в которой Миня просил подождать его. Ждать я не стал, привел себя в порядок, вышел на улицу, добрался до Ярославского вокзала, оформил билет и через сутки был уже в родном городке, у своих стариков. Как-то я ушел на речку Смородинку, к омуту, в котором любила купаться Юлия, разложил костерок и медленно, одно за другим, сжег ее письма. Они горели ярко, весело, и, глядя, как их пожирает огонь, как быстро они превращаются в черный пепел, в ничто, я хотел, чтобы вот так же превратилась в ничто моя любовь…

Давно уже пропал грузовик, шедший по мокрой дороге, пропал снежный запах, а я все еще стоял у окна и курил.

— Сынок, — окликнул меня незаметно подошедший отец. — С тобой что творится-то?

— Ничего.

— Да ведь видим мы. Не слепые.

— Вы за меня не беспокойтесь. У меня все прекрасно.

— Как не беспокоиться-то, сынок, — встряла мать. — Легко сказать… Все сердце за тебя изболело.

— Ты молчишь, а нам интересно, почему у вас с Юлией-то ничего не получилось? — кашлянув, спросил отец.

— Значит, было не настоящее, — припомнив давнишние слова Вадима, ответил я. — И вообще, дорогие мои старички, я завтра уезжаю.

— Куда?

— В Полярный.

— Ну-ну, гляди, — помолчав, сказал отец. — Тебе жить, не нам. — Он посмотрел на мать и прикрикнул: — А ты молчи! Пусть своим умом живет. И-эх! Молодо-зелено…

Назавтра я и уезжал. Шофер, худенький человечек с морщинистым и маленьким, как у старушки, лицом, погнал машину быстро, так что мне недолго пришлось видеть фигуры моих старичков, недолго мучиться: мне всегда было трудно и жалко расставаться с ними, я всегда, уезжая, чувствовал какую-то виноватость, будто не сказал им чего-то важного, необходимого для них, да и для себя тоже. Я знал, что мать сейчас плачет, а отец нарочито бодрым голосом успокаивает: «Не пропадет. Чего ты? Не на войну». Фигуры стариков пропали за увалом, и я облегченно вздохнул.

2

Почему я решил лететь в Полярный? Этот вопрос я задавал себе и в поезде, в котором я ехал до Москвы, и задаю теперь, сидя в такси, мчащемся по проспекту Мира к дому Мини Морозова, адрес которого я разыскал через справочное бюро. Кстати, почему я к нему еду? Видать, пришла пора поставить точку на целой полосе своей жизни, а это легче сделать в месте, куда меня тянуло все годы. Я не к Юлии лечу, быть может, она уже давно и не живет там, я лечу в город, который не могу забыть, в котором был по-настоящему счастлив. Ну, а к Мине? Как-никак жили в Полярном, да и любопытно взглянуть на него, каков он стал, инженер Миня Морозов.

Такси остановилось, я вышел, сверил номер дома по бумажке, выданной в справочном, расплатился с шофером и, поднявшись на шестой этаж, нажал кнопку Мининой квартиры. Открыл дверь сам хозяин. Он был одет в махровый халат, заметно пооблысел, в глазах появилась значительность и суровость. Некоторое время он вопросительно смотрел на меня, а потом закричал так же восторженно, как несколько лет назад:

— Кого я вижу?! Толька! Муза!

В коридор вышла Муза.

— Ты смотри, кто к нам приехал?! — кричал Миня, обнимая меня. — Сколько лет! Сколько зим!

— Здравствуйте, — сдержанно поздоровалась Муза.

— Это же Толька! — продолжал кричать Миня. — Толька Кузьмин! Не узнаешь?!

— Конечно, узнаю, — сказала Муза. — Проходите. Она вежливо улыбнулась и ушла.

— Мы тут немного тово… Повздорили, — не глядя на меня, проговорил Миня. — Да ты проходи, проходи! Раздевайся. Вот тапочки. Раздевайся!

В коридор выбежали два малыша-близнеца, очень похожие на Миню.

— Наследники, — улыбнулся Миня. — Саша и Маша.

— Михаи-ил! — донесся из глубины комнат голос Музы.

Миня для чего-то подмигнул мне и побежал в комнаты, оставив дверь открытой. Я вытащил две коробки конфет, купленные на всякий случай, протянул малышам.

— Он что, ночевать будет? — раздался громкий шепот Музы.

— Ну и переночует, — быстро ответил Миня. — Места мало?

— Надоело! То какие-то родственники, то знакомые, то друзья из деревни. Надоело!

— Тихо ты! Тихо…

— Пришел, наследил… Ты знаешь, откуда он? Чем занимается? И вообще, что за человек? А может, он…

Шепота не стало слышно, видимо, Миня закрыл дверь.

— Вот так. Саша и Маша, — проговорил я. — А и впрямь я наследил.

В коридор быстро вышел Миня.

— Ты еще не разделся? Давай по-быстрому! Посидим-потолкуем, бутылочку уговорим…

— Наследил я, — глядя на коврик, на котором действительно появились грязные разводы, ответил я.

— Ладно тебе, — отмахнулся Миня, стаскивая с меня пальто. — А ты весь в иностранном. За границей побывал?

— Да нет. Дипломатический корпус ограбил.

В это время вышла Муза и, вероятно услышав мои слова, торопливо заговорила:

— Раздевайтесь, Толя. Сюда, пожалуйста.

— Червонца хватит? — вежливо обратился я к ней. — Наследил. Наймете старушку, она уберет. — Я вырвал из бумажника десятку, положил на подставку для обуви, в дверях обернулся: — Пока, Миня!

Миня выбежал следом, как был в махровом халате и тапочках, прыгнул в лифт, торопливо запихивая в мой карман десятку, говорил:

— Ты что, Толька? Ты что?

— Я-то ничего…

— Вернемся, Толя. Прошу тебя.

— Нет, — сказал я, подумал и добавил: — Можно посидеть во Внукове. Я лечу в Полярный.

Лифт остановился.

— Я мигом, — сказал Миня. — Оденусь и выйду. Мигом. Ты подожди.

— Подожду.

Миня проводил меня до аэропорта, по дороге рассказал о своем житье-бытье, что работает он в научно-исследовательском институте, на днях защищает кандидатскую, под его руководством несколько инженеров, пользуется уважением, а вот в семье дела не важные.

— Помнишь Лидочку? — спросил он.

— Не помню.

— На бетонном крановщицей работала.

— Припоминаю. Черненькая такая…

— То Валечка.

— У тебя их было много.

— Много, — согласился Миня. — А вот Лидочка одна. На ней надо было мне жениться! Любила она меня. А Муза не любит. Нет! Она неплохая. Но, понимаешь, привычки, воспитание, единственная дочка у мамы с папой… Ух, эта мне мама! — Миня скрипнул зубами. — Папа работяга, всего добился сам и теперь работает как вол, а она… Не хочу я так! Не хочу!

— Чего ты не хочешь? Дача, машина, квартира, детишки… Живи и радуйся!

— Тебе не понять. — Миня помолчал. — У нас в деревне тех, кто уходит в дом к невесте, называют примаками. И над ними за глаза смеются. Вот и я примак. Понимаешь, я на работе лишь и отдыхаю. А придешь домой, и начинается… Тот бобровую шапку купил, та — французское манто, этот — японский велосипед… Черт знает что! Махну я, пожалуй, с тобой в Полярный! Возьму и махну!

В ресторане Внуковского аэропорта, где мы сидели в ожидании посадки на самолет, Миня припоминал нашу жизнь в Полярном, и мне подумалось, что и для него тот год был одним из прекрасных в жизни.

— Детишки у тебя хорошие, — сказал я.

— Хорошие, — согласился Миня, помолчал и добавил: — Да она и их испортит.

— Она работает?

— Какое… Сидит дома, пылинки с хрусталя сдувает.

— А я и не знал, что тебя Михаилом зовут. Миня и Миня…

— Был Миня, да весь вышел.

Объявили посадку. Я простился с Миней возле выхода на перрон:

— До встречи.

— До встречи, — вяло ответил Миня. — Привет там Вадьке передавай…

Поднимаясь по трапу, я оглянулся, увидел светлое здание аэровокзала, четкие фигуры людей и вошел в салон.

Самолет набрал высоту. За иллюминатором было черно: ни проблеска, ни звезды — это был ночной рейс, четыре часа разницы в поясах превращали его в утренний.

Сзади меня сидели двое мужчин, один сравнительно молодой, лет тридцати с небольшим, другой — седой, благодушный и рыхлый. Как я понял, они были инженеры, возвращались из какого-то главка или из Госплана, и поездка их была неудачна. Молодой предрекал самые ужасные последствия, если срочно не предпринять каких-то шагов, а его пожилой коллега только посмеивался.

— Посадим заводы в прорыв, — запальчиво говорил молодой. — Вот тогда уж поусмехаемся! Посмеемся! Похохочем! Слишком хорошо жить стали. Автоматику ввели, навтыкали мощностей в цикл обогащения. Пора вплотную и художественной самодеятельностью заняться!

— А вы против самодеятельности? — в который раз поддел молодого пожилой.

— Между прочим, — после небольшого нехорошего молчания ответил молодой, — я сам играл в драме Лермонтова «Маскарад» князя Арбенина. И не без успеха. Но вот когда «Маяк» начнет давать руду, когда план спустят по этой руде, а не по нашим металлургическим возможностям, тогда я посмотрю, какую роль и в какой драме вы получите.

— Голубчик, что вы на меня-то накинулись? — обиделся пожилой. — Делаем, пробиваем, обдумываем. Все устроится. Не волнуйтесь.

— «Все будет так, как будет, ведь как-нибудь да будет, ведь никогда так не было, чтобы никак не было».

— Вот именно.

Молодой глубоко, со всхлипом затянулся сигаретой и пробурчал:

— Не знал, что ваш любимый герой тоже бравый солдат Швейк.

— А пора бы и знать, — ответил пожилой, вновь обретя снисходительно-улыбчивый тон.

«Все будет, как будет», — повторил я про себя слова Швейка, удобно откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Самолет летел и летел со скоростью семисот километров в час на высоте восьми тысяч метров, там, за бортом, было холодно и пустынно, а в салоне всегда тепло и уютно…

— Граждане пассажиры! Наш самолет ИЛ-18 совершил посадку в аэропорту «Надежда»! Температура воздуха в Полярном минус двенадцать градусов, ветер пять-шесть метров в секунду. Багаж вы получите в здании аэровокзала, а в город вас доставит маршрутный автобус. Благодарю за внимание!

Порядком я вздремнул, часа три, не меньше. Прихватив свой чемоданчик, я вышел из самолета, сел в стоявший около аэровокзала автобус и устроился у окна. Когда вдоль железной дороги потянулись знакомые деревянные ветродуи, я приник к стеклу: вот сейчас покажется мой поселок, небольшой участок тундры, плотно и ровно заставленный низкими длинными бараками. Вон он завиднелся. Баня, магазин, деревянные ворота, складское помещение, один барак, второй… Что это? Всего четыре барака, да и то, кажется, нежилые?

— Помнится, здесь стоял поселок, — обратился я к соседу.

— Сожгли, — коротко ответил тот.

Глава четвертая

Встреча

1

Автобус шел быстро, и невозможно было хорошо разглядеть бетонный завод, на строительстве которого я работал, однако даже издалека он поразил меня монументальностью, высотой кирпичной трубы и многочисленными постройками из серого камня. Я обратил внимание, что окраины города рябят кольями — это были бетонные сваи, вбитые в вечную мерзлоту. Ну, и телецентр на пригорке, с которого в былые времена я скатывался к дому Юлии, не заметить было нельзя. Я намеренно старался поменьше увидеть, откладывал подробное знакомство с городом на потом — вот устроюсь, приму ванну, пообедаю. Прикинул, что прораба Осокина отыщу в Светлом без особого, вероятно, труда, возьму такси и съезжу, погляжу, что это за знаменитость такая, Светлый. Но тоже потом, потом, завтра или на днях.

Жизнь начала вносить поправки в мои планы с первых шагов. В гостинице не оказалось мест. Вернее, места были, но не для меня. Какие-то лица, прилетевшие одним рейсом со мной, но причастные к Шахстроям, Спецстроям, Энергопроекту и так далее, получали у барьера бумажки и скрывались в глубине холла, с достоинством шагая по бесконечной ковровой дорожке. Сквозь меня же взгляд дежурной проходил как сквозь воздух. Единственное, что произвело на нее некоторое впечатление, это мои меховые перчатки: спасибо мурманским спекулянтам. Тут она снизошла до меня и пообещала на ночь раскладушку, да и то с оговоркой, если будет возможность. Я понял, что делать здесь мне нечего, вышел на улицу, долго ждал такси, наконец сел и сказал:

— В Светлый.

— Может, на Луну? — хмыкнул водитель. — До реки довезу, а там сам смекай.

— Поехали.

— По оргнабору?

— Да нет…

— Работать, вообще-то?

— Поглядим.

— Ну-ну… А до Светлого не любой МАЗ доберется.

— Дорога?

— То-то и оно.

Дорога до реки шла укатанная, и машина неслась быстро. Кругом было белым-бело от свежего молодого снега. В кабину залетал холодный пустой воздух, такой пустой и невесомый, что сколько я ни вдыхал его, он все равно не задерживался в груди и ничем не пах. Подъехали к широкой черной реке, через которую был переброшен понтонный мост. Водитель посоветовал остановить какой-нибудь из проходивших мимо МАЗов, развернулся и уехал. Машину, идущую в Светлый, я поймал быстро: первый же МАЗ остановился, только я поднял руку. Шофер оказался человеком неразговорчивым, и ехать с ним было легко. Он даже не спросил, куда надо, ко всякому, видать, привык, лишь когда проезжали по качающемуся мосту, он кивнул на серую баржонку, стоявшую на середине реки, и сказал:

— Два трактора вчера улыбнулись.

На палубе баржонки стояли люди в брезентовых плащах и смотрели вниз, на пузырящуюся воду.

— Водолазы, — коротко пояснил шофер.

— Людей-то спасли?

— Выплыли. Здесь бывает…

За рекой началась болтанка похуже, чем в Атлантике в мертвую зыбь. Оставшиеся километров двадцать добирались часа полтора. На протяжении всего пути встречались бульдозеры, грейдеры, самосвалы, подвозившие гравий.

— Скоро будет порядок, — успокоил меня шофер.

Выехали на пологий угор, и прямо перед собой я увидел множество белых палаток, балко́в, времянок, бараков. Красное кирпичное здание котельной и пока единственный жилой дом солидно возвышались над всем этим несерьезным веселым жильем. Шофер остановил возле длинного, из свежих досок сшитого строения, на котором значилось: «Стройучасток».

— Тебе сюда, — открывая дверцу, сказал шофер и, видя, что я начал рыться в карманах, усмехнулся: — Будь здоров! — хлопнул дверцей и уехал.

Я не спешил входить в строение, для начала огляделся. Во всем ощущался ритм большой стройки. Лязгали гусеницы тракторов и темно-зеленых плоских вездеходов ГАЗ-47, в стороне клекотали отбойные молотки, перезванивались краны. Кругом, куда ни ступи, лежали бетонные трубы, кирпич, плиты перекрытий, стальные блоки, огромные бухты кабеля, ящики с оборудованием. Я обратил внимание, что дорогие детали не валялись на голой земле, а лежали на досках или на брезенте, и проникся уважением к начальнику этого хозяйства. Тяжело за всем углядеть, когда вдруг в верхах что-то прорвет и на участок валом хлынут материалы. Не взять их нельзя и брать некуда. И тут от начальника участка нужна большая расторопность, умение нужно и дисциплина рабочих, чтобы все принять вовремя, не испортить, не разбить.

Я решил прогуляться по стройке, миновал столовую с табличкой «Работает круглосуточно», покурил около глубокого котлована, над которым стоял густой белый пар. Навстречу мне попадались молодые парни, девушки, нестройной шеренгой прошли мимо ребята в солдатских бушлатах без погон. Сразу вспомнилась бригада, которая работала рядом с нами на котлованах Зуб-горы. Тогда солдаты казались мне взрослыми, большими, а были, конечно, такими же зелеными, как и эти парни в бушлатах, просто я сам огрубел, заматерел на нелегкой работе за прошедшие годы.

Вернулся я в контору стройучастка часа через полтора. Прораба Осокина не знал никто, но зато все знали начальника участка Осокина Вадима Васильевича. Перед его кабинетом толпились несколько парней, по одному виду которых можно было сразу определить, для чего они здесь собрались. Сколько раз мне самому приходилось в таких же затертых кирзовых сапогах, в таком же ватнике, с таким же волнением и ожиданием на лице стоять у дверей начальников различных ведомств. Я усмехнулся и встал в очередь. Начальник запускал сразу по двое, по трое, и минут через двадцать я получил возможность увидеть Вадима Васильевича за работой, при этом оставаясь неузнанным, потому что Вадим делал одновременно несколько дел: отвечал на частые телефонные звонки, переругивался с каким-то человеком, по виду бригадиром или прорабом, упрямо стоявшим возле стола начальства, и выписывал направления в отдел кадров в зависимости от впечатления, которое производили на него документы новичков. Чаще слышалось: «На земляные работы», и только один раз проскользнуло: «На монтаж».

Стараясь сдержать улыбку, я опустился в свою очередь на стул перед обшарпанным письменным столом начальника и выложил свою трудовую книжку. Вадим ухватил ее привычным движением, коротко сказал что-то в телефон, перелистнул книжку раз, другой, прикрикнул на бригадира или прораба:

— Иди, иди отсюда, Протасов! Нет крана и не будет ровно шесть дней.

— Вадим Васильевич, — не сдавался Протасов, — вы же обещали!

— Обещал через неделю, а ты пришел через день. Иди, не стой над душой!

Он еще трижды перелистнул мою книжку, подхватил трубку второго телефона, что-то выслушал и, записывая то, что ему сообщили, на листке настольного календаря, обратился ко мне:

— На земляные работы. Больше ничего не могу предложить. Матросы нам не нужны, шахтеры тоже. Вижу — шофер. Водитель вездехода… Права армейские? Слушаю, слушаю, Петр Иванович! Диктуйте. Записываю. Не обращайте внимания, это я не вам. Записываю. Так… Так… Почему не пришли? Не знаете? Так узнайте! И записывать не стану! Разберитесь вначале, кто виновен, что не пришли машины, а потом звоните. Все, Петр Иванович. — Он швырнул трубку на рычаги, все-таки что-то помечая на листке календаря, и продолжал: — Профессии хорошие, нужные нам, но машину, прямо говорю, доверить вам не могу. Вы же летун! Вся книжка в печатях! Земляные работы. Согласны?

И только тут взглянул на меня. И как не бывало жесткого, привычно-усталого начальника участка.

— Толя? — неуверенно спросил он и вскочил. — Толька! Чертушка! Ну, ты даешь…

Мы обнялись.

— Друга встретили, Вадим Васильевич? Доброе дело, — умилился за начальника Протасов. — Доброе дело, хорошая примета.

— Встретил, Протасов, — весело подтвердил Вадим. — Правильно. Друга! А крана все равно сейчас не дам!

Протасов молча натянул шапку и вышел. Вадим озабоченно посмотрел на трезвонивший телефон, на парней, ожидавших приема, и достал из кармана ключи.

— Держи. Любого спросишь, где живу, — покажут. Располагайся, отдыхай, что найдешь, то и ешь. Я буду вечером. Сам видишь… Ч-черт! Даже не верится! Соизволил… Ладно, поговорим. Иди, дома никого, я ведь холостяк. Люся с сыном на материке. Ну, шагай!

Балок Осокина внешне ничем не отличался от других, такой же прочный бревенчатый сруб на деревянных, подбитых железом полозьях, с узким крыльцом, подслеповатыми окошками и плоской крышей. Но, войдя в него, я сразу понял, что Вадим давно уже поставил точку в своей жизни: все пространство балка было заставлено полированной мебелью — верный признак людей, решивших жить в Заполярье постоянно. Но в каком виде была эта мебель! Одного взгляда на шкаф было достаточно, чтобы высказать предположение, что он прибыл сюда волоком, причем волочили его не одной гранью, а время от времени переворачивали. На письменном столе, выглядевшем ненамного лучше, лежал под синеватым стеклом большой снимок: Люся и маленький Анатолий, Анатолий Вадимович, мой тезка. Я опустился в мягкое кресло с подклеенными подлокотниками и закурил.

Вадим пришел поздно и не один, с товарищем, которого я сразу узнал. Это был Витаха Кузнецов, шумный, здоровый парень, живший восемь лет назад в поселке Железнодорожном, в соседнем бараке. Помнится, он даже в сильные морозы ходил без шапки и без рукавиц. Близко я его не знал, но, встречаясь в поселке, мы всегда здоровались. Он и теперь, не успев перешагнуть порог, крепко потряс мне руку и мигом заполнил балок густым басом:

— Ты что же, гад, куришь?! Боксер! Помню я, помню… Как же! Бросил бокс? Ну и правильно. Как живешь-то? Вадим говорит, мол, шахтер-шофер. Мура! Ко мне в бригаду пойдешь. Высоты не боишься? Варить приходилось? Порядок. Шараш-монтаж, четыре сотни отдай, не греши! Вдвоем так товарища Осокина прижмем — не пикнет!

— А я-то рассчитывал, что он меня самого бригадиром по старой дружбе пристроит, — пошутил я и тут же понял, что неудачно.

— Видишь ли, — заметно смутился Вадим, — у нас бригады сейчас не чета прежним. Комплексные. По семьдесят — восемьдесят человек. Техники столько, что одну спецификацию скоро не выучишь.

— Пошутил я.

— Конечно, пошутил, — подтвердил Витаха. — Ко мне он идет.

Мы засиделись далеко за полночь, перебирали знакомых, вспоминали прежние деньки, наши котлованы, даже Серегу Червонца вспомнили. По словам Вадима, после того как он отлежался, подлечился, стал другим, смирненьким, дружки от него откачнулись. Сереге стало грустно, и осенью того же года он скрылся неизвестно куда, не забыв перед своим отъездом основательно обчистить дружков. Высоко шагнули иные из знакомых мне ребят, приехавших на пароходе «Серго Орджоникидзе». Многие пооканчивали институты, техникумы, а профорг, тот самый, что когда-то бранил Вадима за опоздание на первомайскую демонстрацию, по партийной линии пошел, к первому входит без стука.

Потом взялись за меня. Я рассказывал им о своей скитальческой жизни и замечал, что им действительно интересно и даже немного завидно, что ничего из того, что я успел повидать, они не видели. Но едва я прервался, как они завели о своем, мне малопонятном: о надвижке копра на клетьевой ствол, о том, что надвижка какая-то особенная, диагональная, каких еще не бывало не только в Союзе, но и во всем мире в условиях Заполярья. Витаха с ходу выложил претензии к начальству и, в частности, к начальнику участка товарищу Осокину, и Вадим ничего, проглотил обидные слова, обещал разобраться. Витаха хоть и говорил вроде бы шутя, но был настойчив и лишь после обещания Вадима немного поостыл. Он, видно, жил по тому же принципу, что когда-то жил и я: с начальством нельзя не ругаться, но и особенно ругаться тоже не стоит. Разошлись мирно, по-дружески. Витаха напомнил, что ждет меня денька через два-три с утра в конторе, и, бухнув дверью, пошел домой. Мы с Вадимом выпили еще, помолчали. Я спросил его про такую необыкновенную мебель.

— Почти волоком тащили, на тракторных санях. Шкафу не повезло, тряхнуло, а так вполне. — Вадим оглядел свою собственность и усмехнулся: — Очень даже вполне…

Оказалось, что через два года после моего отъезда ему и Люсе дали однокомнатную квартиру в городе. За гарнитуром стояли в очередь много месяцев и только получили, как Вадиму предложили переехать в Светлый. Квартиру сдали, а вот с мебелью решили не расставаться.

— Я понял, — сказал я.

Вадим посмотрел на меня, оглядел еще раз мебель и довольно улыбнулся:

— Правильно понял, — помолчал немного, потом шутливым тоном, за которым явственно чувствовалось неодобрение, сказал: — А тебя, брат, крепко помотало…

— Да уж, помотало.

— Почему сразу после армии не приехал?

— Да так, знаешь ли. Решил мир посмотреть.

— Не важный, прямо скажу, способ ты для этого выбрал.

— Какой уж мог.

— И не учился, видать, нигде?

— Может быть, ты изменишь тон?

Вадим раскурил новую сигарету, посмотрел на меня, усмехнулся:

— Извини.

— Ничего. Бывает.

— Да-а… Помотало тебя.

— А учиться, как говорят умные люди, никогда не поздно.

— Это точно.

Разговор перешел на Люсю и маленького Тольку, живущих временно, до получения квартиры, у тещи на материке, — балок он и есть балок, топить надо, а парнишка в общем-то болезненный, потом, словно бы ненароком, Вадим припомнил Юлию, сказал, что она живет в Полярном, что знаком с ее мужем, встречался несколько раз на комбинатской летучке, впечатление он производит приятное.

— Жалко. Хорошо у вас начиналось, — внезапно сказал Вадим. — Я даже завидовал. — Подумал немного и добавил: — Значит, ненастоящее. Ты им не мешай. Сломать не сломаешь, а по мелочи много заноз останется.

— И как же ты отличаешь настоящее от ненастоящего? — спросил я, задетый его словами, хотя и сказаны они были с искренним участием и сочувствием.

— Очень просто. Что стало жизнью, то и настоящее, а что не стало, то и мечта. Как студентка в белом платье на Тверском бульваре.

— Жизнью может стать всякое.

— Это от человека зависит. Ну, что? Спать?

— Можно и спать.

Наутро я оформился монтажником в бригаду Витахи Кузнецова, хотя Вадим предлагал мне оглядеться денька два-три, подобрать работу по душе, обещал даже устроить на машину. Но я не мог так жить несколько дней, не привык я к роли туриста, этакого знатного иностранца, наблюдающего быт и нравы аборигенов. Я привык работать.

2

Работа на монтаже копра понемногу шла к концу, при этом, как всегда бывает, обнаруживались все новые и новые недоделки, приближался срок надвижки, и все реже удавалось мне вырвать день, чтобы съездить в город. Но все-таки удавалось. Я уезжал с утра на рейсовом автобусе, а чаще на попутках, выходил на Комсомольской площади, шел по берегу Голубого озера, покрытого льдом по всей глади, кроме той части, где извергали плотные клубы пара горячие фонтаны, сбросы ТЭЦ, потом сворачивал на Ленинский проспект.

Я узнавал и не узнавал Полярный. В центре все было знакомо до мельчайших подробностей: тяжелые прочные дома с колоннами и лепниной, памятник Ленину у истоков проспекта, та же странная улица Севастопольская с южной, нелепой и все же чем-то щемяще-трогательной архитектурой своих, с открытыми лоджиями, зданий. Но стоило пройти по проспекту чуть дальше, как я попадал в незнакомые места. Раньше здесь стояли бараки, сразу за ними начиналась тундра, где на мшистых кочках росла мелкая голубика и мотались на ветру жарки. Теперь на тех местах все было сметено, разрыто, разворочено, и там, где еще не стояли красно-кирпичные стены, уже росли вверх, услужливо подставляли себя железобетонные сваи, готовые принять свинцовую тяжесть домов.

Как-то я выбрал время и поднялся на Зуб-гору. И когда глянул вниз, перехватило дыхание. День выдался тихий, солнечный, это было последнее солнце перед наползающей полярной ночью, и заснеженный город был похож на мираж. По черной ленте шоссе шли и шли тяжелые грузовики, стояли над трубами далеких заводов высокие дымы, вдали, на горизонте, синели горы, а прямо передо мной завод железобетонных изделий.

Первое время я боялся, что вдруг случайно встречу Юлию и растеряюсь, но потом подумал: ведь прошло много лет, и она просто-напросто не узнает меня в меховом канадском пальтишоне — и уже ходил по проспекту без опаски. Из-под арок домов, из магазинов то и дело выходили женщины в цигейковых шубах, в пыжиковых шапках-ушанках, закутанные в морозы до глаз, до заиндевевших ресниц, и каждая из них напоминала мне Юлию, потому что и она тоже ходила в цигейковой шубе и ушанке.

Однажды, время было уже позднее, я вошел под арку того огромного тяжелого дома в самом начале проспекта, где я так давно не был. Остановившись в памятном для меня с той новогодней ночи месте, закурил. Ничего здесь не изменилось. Каменные гаражи, ржавые железные бочки, качели, там должна быть лодка с вырезанными буквами на сиденье, вон и окна Юлии. Раз, два, три. Они темны, зашторены, по стеклам шелестит, скребется снежная крупка. И вдруг понесло меня в знакомый подъезд, на четвертый этаж, на лестничную площадку с выщербленными плитами. Я долго стоял на площадке, облокотившись о перила, готовый в любой момент убежать, все равно куда, вверх или вниз, если вдруг знакомо чикнет дверной замок.

В тот же вечер, вернувшись домой, я нашел на столе оставленную Вадимом записку. В ней говорилось, что меня просили позвонить завтра в три часа дня, номер такой-то. «Она», — коротко комментировал Вадим и добавлял, что задержится на техсовете и чтобы я ужинал без него. Какой уж тут ужин! Я несколько раз перечитал записку, а номер телефона запомнился сразу, словно впаялся в голову. Несколько раз я начинал набирать номер, но всегда на последней цифре останавливался и осторожно клал трубку на рычаги. Завтра так завтра и ровно в три, ни минутой раньше, ни минутой позднее. Я разделся, лег в кровать, но заснуть не удавалось. Пришел Вадим, забрякал тарелками, покачал головой, заметив, что я ничего не ел, пробурчал: «А есть-то надо, Ромео…» Поглядывая на меня, закурил, окликнул, но я не ответил.

Назавтра, ровно в три, я позвонил. «Але», — раздался в трубке знакомый голос Юлии. У меня запершило в горле, и я не сразу смог ответить. «Я слушаю», — нетерпеливо повторила Юлия. «Здравствуй», — сказал я. «Здравствуй, Толя. Ты можешь ко мне приехать?» — «Когда?» — «Сейчас». — «Хорошо». — «Я буду ждать. Когда ты будешь?» — «Часа через полтора». — «Я живу в другом месте. Запиши адрес». — «Говори. Запомню». Юлия продиктовала адрес, еще раз повторила, что она очень ждет, и умолкла. Замолчал и я. В трубке ясно слышалось ее дыхание. «Что же ты молчишь?» — «А ты?» — «Приезжай скорее», — засмеялась Юлия и повесила трубку. Некоторое время я еще слышал короткие, резкие, словно SOS, сигналы, потом, бросив трубку, вскочил и, на ходу натягивая пальто, выскочил на улицу.

Путь до города показался мне как никогда долгим, хотя знакомый шофер вел самосвал на предельной скорости: дорога была ровная, ее давно уже занесло толстым слоем снега.

3

«Что я скажу? Во-первых, здравствуй. Впрочем, мы уже поздоровались по телефону. Что же? А ты располнела, или нет, похудела, или не изменилась. Да, много воды утекло… Как ты живешь? Хорошо. И я хорошо. Мы оба живем очень хорошо. Кстати, почему мы не вместе? Ладно, замнем для ясности, как говорят мои новые друзья-монтажники. Давай посидим, посидим и помолчим. Видишь, за окошком снег, за окошком люди, за окошком небо. И скоро придет твой муж. Чего доброго, он устроит сцену, или драться полезет, или всю ночь не даст тебе спать, ревнуя. Я лучше уйду! А то давай — со мной! Сразу, сейчас, как в омут! Пальтишко на плечи, Аленку в охапку, а?!»

Так, взвинчивая себя и одновременно смеясь над собой, думал я, идя к дому Юлии. Вот и он, стандартный кирпичный дом на бетонных сваях, между которыми, не сгибаясь, может пройти человек, и свищет ветер, и метет снег. Может, выпить для храбрости или вообще махнуть на все рукой?

Дверь открылась сразу, едва я прикоснулся к кнопке звонка. Юлия отступила, пропуская меня вперед.

— Холодно?

— Ветерок.

— Я увидела тебя в окно.

Скинув пальто, я глянул в зеркало и расчесал волосы пятерней.

— Ты, как всегда, без расчески, — рассмеялась Юлия, словно мы не виделись всего каких-то несколько дней.

— Потерял.

— Проходи, — пригласила Юлия.

В двухкомнатной квартире, уставленной мягкой мебелью, было тепло и уютно. На журнальном столике стояли бутылка коньяка, хрустальные рюмки, серебряный кофейный набор и лежала открытая коробка шоколадных конфет.

— Курить можно?

— Кури. Но вначале выпьем за встречу.

— Как ты узнала, что я в Полярном?

— Встретила тебя на улице. Ты шел, глазел по сторонам, прошел совсем рядом, чуть не наткнулся.

— Ты была не одна?

— Втроем.

Выпили, и Юлия смешно и знакомо сморщила нос. У нее были удивительные руки, очень нежные, тонкие в запястьях, с длинными гибкими пальцами, они обвили рюмку, словно змейки. У нее были удивительные губы, пухлые и яркие, как у только что проснувшегося ребенка, и глаза с затаенной, устоявшейся тоскливинкой были тоже удивительно милые.

— Ты совсем не изменился.

— Ты тоже.

— Рассказывай же!

— О чем?

— Как жил? Чем занимался?

— Жил… Нормально жил.

— Где?

— В разных местах.

Мы замолчали, не зная, что сказать. Вроде обо всем поговорили, оба живы-здоровы, оба не изменились.

— Ты не женился?

— Нет.

— Что ж так? Девушек разве мало?

— Какая-то ерунда получается, — закуривая, сказал я. — Что-то не так и не то мы говорим.

— Да, — согласилась она. — Но я же ничего о тебе не знаю.

Понемногу разговор наладился. Юлия рассказала, как она ездила с мужем за границу, побывала в Италии и во Франции, какие умные друзья у ее мужа, как интересно она живет, какие книги читает, как много она узнала доброго и настоящего от окружающих ее людей, особенно от мужа… В душе моей сделалось тихо и мертво, как в гробу. Зачем она пригласила меня? Зачем я ввалился сюда, где все говорило, кричало об уюте, тепле и крепко сколоченном семейном счастье?

— Ты любишь его? — грубо спросил я.

Он взяла было рюмку, повертела и поставила на место.

— Для чего ты приехал?

— Деньгу зарабатывать. Здесь ведь деньги лопатой гребут.

— А я думала — ко мне. Наконец-то ко мне.

Она встала, подошла к окну и стала смотреть на улицу. За окном густо падал снег, так густо, что не различались соседние дома. Было слышно, как невдалеке бил и бил в промерзшую землю буровой станок.

— Что-то я не пойму, — не сразу ответил я. — Быть может, это не ты написала о том, что выходишь замуж? Коротенькое такое письмишко…

— Я! Я! — резко обернувшись, почти закричала Юлия. — Я написала! Но ты должен был приехать!

— Ты забываешь, что я служил.

— Ты должен был приехать после службы.

— Людей смешить?

Юлия присела, долго смотрела на меня, и было в ее глазах, налитых слезами, что-то такое, что я в свою очередь начал медленно подниматься.

— Нет, — прошептал я.

— Да, — сказала Юлия. — Да, Толя. Я ждала тебя еще более полугода.

— Нет, — повторил я.

— Показать паспорт? — усмехнулась Юлия, поднялась, вытащила из сумочки, висевший на оленьих рогах, паспорт и бросила на столик.

Они расписались шестнадцатого января. В это время я работал уже в калмыцких степях. Я положил паспорт на столик, крепко потер лицо ладонью, хотел спросить, для чего она сообщила о своем замужестве, но Юлия предупредила меня.

— Я не соврала, написав тебе. Я действительно хотела выйти замуж. Был уже назначен день свадьбы, куплено платье… Но перед самой свадьбой я побывала в больнице у мамы, и она снова мне сказала, что самая прекрасная и большая — это первая любовь…

— Почему ты не сообщила ничего мне? И почему ты вообще собралась замуж, если первая любовь самая прекрасная? — беря себя в руки, спросил я.

— Знаешь, есть пословица: «Вода камень точит». Отец ежедневно, каждый вечер, внушал, что ты мне не пара. Когда была мама, мне было легко, я писала тебе много, часто, но мама-то редко уже бывала дома, все по больницам… И отцу удалось уговорить меня. Я не могла, да правду сказать, и не хотелось мне писать никому ни о чем. А ты обижался, искал причину в каких-то несуществующих знакомствах и еще ухудшал все. Когда я получала твои письма, полные недоговоренностей, каких-то намеков, мне думалось, что ты не любишь меня. Ведь если человек любит, он верит. Однажды отец пришел не один. С моим будущим мужем. Я, конечно, поняла, для чего он это сделал, и решила сразу обрубить все. Я рассказала ему о тебе, а он, к моему удивлению, через несколько дней пришел снова. Маме делалось все хуже и хуже, ты был далеко, а он рядом. Всегда отзывчивый, терпеливый, сдержанный… Вот я и согласилась. Но после разговора с мамой я все-таки решила ждать тебя. Она тебя очень любила, говорила, что у тебя чистые глаза, ты напоминал ей ее первую любовь. С отцом она была несчастлива.

Юлия снова подошла к окну.

— Ну, а почему не сообщила? — продолжала она. — Не знаю. Мне казалось, что ты все равно приедешь. Ты мог бы узнать обо мне от Вадима, от Люси…

— Я никому ничего не писал!

— Мама умерла в октябре. Рак. Нас осталось двое: отец и я. Об остальном ты вычитал в паспорте… — горько усмехнувшись, закончила Юлия и отвернулась.

Когда она рассказывала о путешествии, о муже и еще о чем-то, я чувствовал, что она хочет оправдаться в какой-то вине передо мной, что вина эта большая и тяжелая, а мне винить себя не в чем, я показался себе чуть ли не страдальцем, что мне нужно ее в чем-то простить и я (ах, какой благородный человек!) готов это сделать. Но теперь, ясно припомнив Петра Ильича, корректного, сдержанного, наперед знающего, чего он хочет, чего добивается, и представив себе Юлию, три года, тысячу дней и ночей, жившую лишь воспоминаниями да моими письмами, я винил уже себя, одного себя. Я подошел к Юлии, которая все еще стояла спиной ко мне, смотрела в сплошной снег, сквозь окно, через которое, хоть заглядись, ничего не увидишь, и сказал то, чего никогда, ни при каких обстоятельствах не хотел говорить. Я сказал дрогнувшим голосом:

— Я люблю тебя, Юлия.

Она обернулась, долго смотрела в мои глаза, потом спросила:

— И что же мы будем делать?

— Как что? Собирайся! Уйдем. Уедем.

— Куда?

— Разве мир так уж мал?

— Смешной, — проговорила Юлия. — Я ведь не одна. У меня Аленка.

— Возьмем с собой! Я буду хорошим отцом, Юлия. Не попрекну тебя ни словом, ни взглядом. Никогда.

— Ты спросил — люблю ли я мужа, — медленно произнесла Юлия. — Ты знал, как побольнее ударить. Что я могу тебе ответить? Конечно, я не могу его любить так, как любила когда-то тебя. Но это уж не моя вина. Но я его очень уважаю и стараюсь жить так, чтобы ему было хорошо. Он прекрасный человек, талантливый инженер, у нас дочь. Да и у меня интересная работа…

Юлия говорила о чем-то, чего я совершенно не понимал, вернее, не слышал, мне захотелось побыстрее выскочить из комнаты в снег, в суету, сам себе я представился круглым идиотом, через восемь лет неизвестно откуда взявшимся, неизвестно как жившим, требующим совершенно невозможного — уйти, бросить ученого мужа, квартиру с полированной мебелью. Да, Юленька, права моя мать, что было, то было, быльем поросло.

— …Ты слышишь? Я счастлива! Ты слышишь? — повторяла Юлия.

— Мне пора, — сказал я, направляясь в прихожую.

— Я провожу тебя.

На улице валил снег. На меня, что называется, накатило. Я рассказывал о своем житье, много шутил, и, похоже, удачно, так что Юлия несколько раз останавливала меня, чтобы перевести от смеха дыхание. Все отметки в трудовой книжке, все Нарын-Худуки, Мангышлаки и канадские берега легко и ненавязчиво укладывались в русло рассказа, точно бы специально для этого разговора готовились.

Мы попрощались легко и улыбчиво. Я помахал ей рукой и бодренько, молодым барашком, побежал по проспекту. И лишь свернув за угол, остановился и прислонился спиной к ледяной стене ближайшего дома.

Глава пятая

Черная пурга

1

Прошло три месяца. Надолго спряталось солнышко. Вынырнет оно где-то в середине февраля, ближе к весне, а теперь целые сутки сумрачно, лишь в половине дня чуть прояснялось. Одно название, что прояснялось, так разливался по твердым сугробам, по безмерным тихим снегам неверный, невзаправдашний свет и, не успев облить окрестность, быстро таял, не оставляя после себя никаких следов, словно его и не было вовсе.

За полгода я, по словам Витахи Кузнецова, прилично освоил работу монтажника, высоты не боялся, варил и на ледяном ветру, и в сорокапятиградусный мороз, и в секущем снегу. Работали мы на монтаже копра, металлического сооружения, предназначенного для надвижки на клетьевой ствол будущего рудника. Метр за метром поднимали мы копер вверх, и вот пришел день, когда Вадим Осокин сказал: «Баста, ребятки! Теперь самая малость осталась — надвижка». Еще несколько дней мы укладывали стальные плиты, по которым пойдет копер до выхода рудничного ствола, и начальник участка и прораб, придирчиво проверив нашу работу, пошли звонить начальству, что к надвижке все готово.

В день надвижки я пришел на участок рано: хотелось еще раз глянуть на двухсоттонную громаду копра, высотой ровно в пятьдесят один метр, пока его не обложили кирпичом, не залили бетоном, не закрыли так, что, пожалуй, и не вспомнишь, каким он был на самом деле. Теперь же копер, высокий, хрупкий, голенький и весь в инее, стоял на студеном ветру, позванивал перекрытиями, и мне показалось, что он разговаривает со мной: мол, вот так-то, друг Толя, любуйся, скоро меня не увидишь. Я думал, что приду первым, но ошибся: между белых от мороза лебедок сновали ребята. Среди них я заметил Вадима и подошел к нему.

— Сроки, сроки, черт бы их побрал! — сказал Вадим, неприязненно глядя на копер. — Пару бы кранов еще да лебедку на пятьдесят тонн. Было бы дело. А у меня все тридцатки. Боюсь — не потянут. Сроки, сроки…

— А вон и Витаха, — сказал я.

По тропинке между сугробами, лихо сдвинув шапку на затылок, шагал бригадир Витаха Кузнецов. Еще издали приметив нас, он весело закричал:

— Все будет на уровне, начальник! Пойдет, как миленький! Ветерок-то, а? Ветерок-то! Девять метров в секунду. Сам по радио слышал.

— Чему радуешься? — остановил его Вадим. — Пойдем-ка посмотрим еще разок.

Переговариваясь, они ушли проверять десятки раз проверенное хозяйство: бензорезки, домкраты, банки с окаменевшим солидолом, прокладочный материал, стальные плиты, запасные тросы, подсобный инструмент. Я знал, что в надвижке заняты два мостовых крана, один башенный и восемь лебедок. Главное в надвижке — сдвинуть копер с места, а там уж только поспевай лить на плиты расплавленный солидол для смазки — для лучшего скольжения копра — да следи за лебедками.

На площадке вокруг копра толпился народ. Казалось, весь поселок собрался на участке Осокина. В стороне я заметил две черные «Волги» и несколько «газиков», — значит, прибыло и руководство комбината. Надвижка первого копра на первый ствол первого рудника в Светлом была большим событием для всего города, для всего комбината. Оно означало, что через несколько месяцев пойдет на-гора руда. Не образцы для анализов и пробных плавок, не сувениры для почетных гостей, не предмет гордости и не аргумент в спорах — пойдет большая промышленная руда.

На мою долю выпало подогревать на костре банки с солидолом, которого, по расчетам Вадима, понадобится килограммов двести — двести пятьдесят, если не больше, и подавать их по первому сигналу.

— Внимание! Всем покинуть зону запрета! — разнесся по площадке усиленный мегафоном голос Вадима. — Приготовиться машинистам кранов и основной лебедке! Следить за сигналом!

Он стоял на пригорке, в черном овчинном полушубке, с заиндевевшими бровями и ресницами, с белым от инея воротником. На него были устремлены десятки глаз. Разом, словно и им было скомандовано, взгляды перешли на копер. Заурчала основная лебедка, потом еще две и еще, заворочались башенные краны, залязгало железо, и у одного из кранов, я хорошо это видел, медленно начали отрываться от рельсов зубчатые толстые колеса.

— Солидо-ол! — сквозь грохот донеслось до меня, и, выхватив из костра горячую банку, от которой сразу же задымились ватные рукавицы, я побежал на голос.

— Солидо-ол! Солидо-о-ол!

Я швырнул банку к подножию копра и побежал обратно. Четко и ясно, как выстрел, заглушив на секунду все звуки, стегнул по стальному пролету копра лопнувший стальной трос. Сталь о сталь ударилась так, что остов копра загудел, как камертон. Чудом удерживая три горячие, пыхтящие, вонючие банки, я побежал к копру. Замахали флажками сигнальщики, смолкли лебедки, все стихло. Я остановился и перевел дыхание.

— Давай, давай, чего встал! — крикнул было Витаха, но, оглянувшись на сигнальщиков, махнул рукой. — Ну и рожа у тебя!

— Думаешь, твоя чище? — огрызнулся я. — Кому солидол?

— Брось его, — лениво сказал кто-то из монтажников, посмотрел на копер и добавил: — Не идет, гад.

Копер не шел, он даже не шелохнулся. У его подножия пластами лежал вмиг похолодевший солидол. До выхода рудничного ствола его отделяли те же двадцать метров, ни на миллиметр меньше, двадцать метров стальных, дорого стоивших нам плит, с любовью и тщательностью уложенных в прошлую смену.

— Трос заменили? — спросил подошедший Вадим.

— Меняют.

— Разожгите несколько костров у основания копра. После того как его сдвинем, солидола не жалеть.

— Ладно, — кивнул Витаха и посмотрел на копер. — Действительно, чего ему, гаду, надо? Дорожка — хоть садись и катись. А он ни с места!

— Кабы во-он туда литров десять спиртишку, — указав на шахтный ствол, задумчиво произнес один из монтажников, — да приличный закусончик, да ящичков пять «Жигулей», я бы его, заразу, один сдвинул.

Кругом засмеялись.

— За такое дело любой сдвинет, — серьезно согласился Витаха.

У подножия копра заполыхали дымные костры. По плитам медленно пополз расплавленный солидол.

— По местам! — приказал Вадим.

И снова завыли моторы, что-то заскрежетало, грохнуло, мелко задрожал башенный кран, взметнулось вверх пламя костров и сразу померкло, придавленное огромной тяжестью ожившего копра. Двинулся, родненький! Поше-ол!

Мотаясь, как челнок, между копром и костром, туда — рысью с банками в обнимку, обратно — в несколько прыжков налегке, я в короткие эти мгновения сквозь заливающий глаза пот видел, как многие из толпы, сорвав шапки, широко раскрывали рты, но голосов слышно не было: стоял адский грохот, скрежет, вой напряженных моторов, резкие пронзительные звуки. Одна за другой лопались под тяжестью копра мощные стальные плиты. Витаха азартно заорал что-то, и на помощь мне галопом примчался монтажник, тот самый, который говорил о десяти литрах спирту. Теперь мы вдвоем мотались от копра к костру, потом еще прибавился кто-то, а громадина копра плыла и плыла в черном небе, в прямых лучах прожекторов, в скрежете, лязге, грохоте, в дымном пламени костров и людском напряженном внимании.

В полдень копер стоял на месте, плотно закрыв черный зев ствола, уходящего куда-то вниз, в темные глубины земли. Мы присели у его подножия и закурили. У меня саднили обожженные руки, горело лицо. Вадим поздравил нас и передал, что по распоряжению директора комбината всей бригаде выплатят премию в размере месячного оклада.

— Что я говорил? — с вялой усмешкой отозвался мой напарник. — На это дело у меня нюх собачий.

На этот раз никто не засмеялся, даже Витаха не обронил ни одного слова, лишь молча взглянул на парня и глубоко, с наслаждением затянулся сигаретой.

2

В кафе было шумно. Я сидел за столиком в углу, недалеко от выхода. На сцене играли музыканты и неуклюже подпрыгивал на одном месте невысокий черноволосый паренек с микрофоном в руке. Над столиками плавал сизый табачный дым. Приехав в город, поболтавшись по проспекту и крепко продрогнув, я зашел сюда погреться, что-нибудь поесть и выпить. В ожидании официантки я разглядывал меню, обдумывая, что бы заказать. Отвлек меня от дела резкий мужской голос:

— Петру Ильичу слово! Петру Ильичу!

Я посмотрел в сторону, откуда донесся крик, и увидел поднимающегося из-за стола отца Юлии. Петр Ильич погрузнел, поседел еще более, но выглядел так же сурово и представительно, как и тогда на палубе парохода «Серго Орджоникидзе». Он и его компания занимали несколько столиков, сдвинутых вместе, и, приглядевшись, я заметил среди незнакомых мне лиц Юлию. Она сидела рядом с молодым человеком в очках, видимо, мужем. Я припомнил недавнее сообщение в газете о награждении орденами и медалями большой группы строителей за разработку и внедрение метода свайного фундирования на вечномерзлотных грунтах, в числе которых была и фамилия Петра Ильича, и понял, что это-то событие он и отмечает. После того как Петр Ильич сказал несколько слов, к нему со всех сторон потянулись руки с рюмками, донеслись поздравления и чоканье.

Я без аппетита съел принесенный официанткой бифштекс, выпил две рюмки коньяку, расплатился и направился к выходу. Уже одевшись, я подошел к стеклянной двери кафе и сразу увидел в зале Юлию. Она танцевала с отцом. Петр Ильич находился ко мне спиной и не мог меня видеть, но Юлия, я понял это по тому, как дрогнули ее тонкие руки, лежавшие на плечах отца, как вспыхнули ее глаза, меня заметила. Петр Ильич, склонив седую голову, сказал ей что-то, она улыбнулась в ответ, не сводя с меня больших посерьезневших глаз. Она смотрела и смотрела на меня, подходя в танце все ближе к двери, снова улыбнулась теперь уже мне (конечно же мне!), и я в ответ тоже улыбнулся. Отец снова сказал что-то, Юлия, видно, ответила невпопад, потому что Петр Ильич чуть приостановился, глянул на дочь и, что-то почувствовав, не торопясь, начал поворачивать голову в мою сторону. Юлия не сделала никакого движения, чтобы помешать ему, не потянула его в глубину зала, в тесный круг танцующих, она все еще смотрела на меня. И я тоже, как прикованный, стоял в дверям и не мог сдвинуться с места, хотя уже ясно ощутил на себе напряженный, вспоминающий взгляд ее отца. Я не смотрел на Петра Ильича, он был мне не нужен, я видел одну лишь Юлию.

Петр Ильич взял Юлию под руку и повел к своим столикам, в сизый табачный дым, в гам, в музыку, и скоро я потерял их из виду.

Я вышел на волю. Было как всегда сумрачно, холодно, горели фонари, и над ними, не пропадая, стояли белые круги тумана.

3

Через несколько дней, вечером — мы только что успели поужинать и, полулежа на диване, вели очередное шахматное сражение — раздался телефонный звонок. Трубку поднял Вадим, как и обычно бывало, потому что тревожили звонками всегда его, и недовольно произнес:

— Слушаю, — потом глянул на меня и протянул трубку.

Принимая трубку и не отрывая глаз от шахматной доски, где белые покушались на моего ферзя, я сказал «Да» и сразу забыл о шахматах. Звонил Петр Ильич. Он предложил мне встретиться и поговорить. Первым моим движением было бросить трубку, но, вслушиваясь в голос Петра Ильича, я уловил в нем растерянные нотки. «Хорошо», — согласился я. Петр Ильич предложил мне приехать завтра вечером в ресторан «Арктика», он будет ждать за столиком, что под большим фикусом. «Хорошо», — повторил я и положил трубку. Вадим вопросительно посмотрел на меня, но я, словно не заметив его взгляда, повернулся к доске.

— Хана твоему ферзю, — сказал Вадим.

— Твоя взяла, — смешивая шахматы и вставая, ответил я.

— Ты куда?

— Пойду подышу. Вечерний моцион, сам знаешь, полезен.

Я долго бродил между рядами палаток и балков. Поскрипывал под унтами сухой снег, невдалеке ярко сверкали огни электросварки, при свете прожекторов работали на втором жилом доме каменщики.

Что ему, Петру Ильичу, от меня надо? Я никого не трогаю, ни его, ни Юлию, никому не мешаю, живу за тридцать верст с гаком от Полярного, работаю, и работа мне нравится, учиться собираюсь — Вадим все уши прожужжал, уговаривая, учебниками снабдил, обещает, как только я поступлю в институт, перевести на дневную смену постоянно, и друзья по бригаде мне нравятся, и вообще жизнь моя обрела новые для меня формы, новый смысл. Положим, что Юлия рассказала ему о нашей встрече, ну и что? Радоваться должен. Что ему надо?!

Вечером следующего дня, опоздав на десять минут из-за автобуса, я вошел в ресторан. Петр Ильич сидел за дальним столиком под разлапистым зеленым фикусом. Завидев меня, он протянул руку, указал на свободный стул и наполнил рюмки.

— Трезвый разговор всегда лучше, — припомнил я давнишние слова Петра Ильича.

— Ну, что же? Пусть так, — согласился Петр Ильич, внимательно приглядываясь ко мне. — А вы повзрослели.

— Годики-то брякают.

— Я запомнил вас мальчиком. Румяным, наивным, с редким пушком над верхней губой. А теперь передо мной, вижу, сидит мужчина, вероятно много повидавший, немало переживший. Да, вы правы, годики брякают… Правду сказать, не ожидал встретиться с вами. Значит, потянул Север? Я вот тоже думал прожить здесь два-три года, я прожил всю жизнь. Скоро на пенсию…

Петр Ильич говорил о себе, о своей работе, о домике, который он построил в родных местах возле Костромы и куда вскоре собирается ехать доживать век. Он ни слова не сказал о Юлии, но я-то знал, чувствовал, что он пригласил меня поговорить именно о ней, а потому грубовато перебил:

— Вы для чего меня пригласили?

Петр Ильич знакомо, одним махом, выпил коньяк и уже другим голосом, искренним к вдумчивым, сказал:

— Быть может, я о многом сожалею. Анатолий… Как вас по батюшке?

— Павлович.

— Вероятно, мне следовало быть более гуманным, терпимым, что ли… Впрочем, уже ничего не вернешь. Не так ли, Анатолий Павлович? — Он долго смотрел мне в глаза и вдруг попросил: — Уезжайте отсюда, голубчик. А? Уезжайте. Прошу вас.

— Куда?

— Жили же вы где-то до этих пор. Уезжайте. А я со своей стороны… Только вы не подумайте! Я от чистого сердца! Вы молодой человек. Дорога, расходы и вообще… Я понимаю. — Петр Ильич вытащил из нагрудного кармана пиджака конверт и протянул его мне: — Вот. Возьмите, пожалуйста. И не обижайте старика. На первое время, так сказать. Пожалуйста. Прошу вас.

— Что здесь? — машинально принимая конверт, спросил я, хотя и догадался, что в нем деньги.

— Когда-нибудь вы тоже будете отцом, — говорил Петр Ильич. — И не дай бог услышать вам то, что пришлось выслушать мне от родной дочери. Вы, видимо, знаете, что жена моя умерла. Я теперь один, и единственная отрада, единственное счастье для меня — Юлия. Возьмите. И не обижайтесь. Поймите меня правильно.

У меня часто застучало в висках, холодное бешенство вдруг овладело мной, и первой мыслью было порвать деньги или швырнуть их в лицо Петру Ильичу, но через мгновение я уже нарочито-спокойно пересчитывал купюры, как скряга, как спекулянт какой-то, чувствуя на себе непонятный взгляд Петра Ильича.

— Пятьсот рублей, — будто издалека донесся голос Петра Ильича. — Но если этого недостаточно…

Было ровно десять купюр достоинством в пятьдесят рублей.

— Ровно пятьсот, — вкладывая деньги в конверт, сказал я. — И бумажки новенькие. Хрустят. Но вы снова ошиблись во мне. Я не беру даровых денег, я привык их зарабатывать.

Положив конверт на стол, я поднялся, не оглядываясь, вышел из ресторана. Я шагал по людному проспекту, и было мне тоскливо. Всякого разговора ожидал я, но такого поворота и предположить не мог. Быть может, для Петра Ильича все люди разделяются по достоинству купюр? Один стоит сто рублей, другой тысячу, я вот, к примеру, пятьсот рваных. Ах, как он смотрел на меня, когда я не спеша, как спекулянт, пересчитывал новые хрустящие бумажки, как он, вероятно, презирал меня, как торжествовал! А вот Юлия жила с ним таким, да и муж ее, видимо, недалеко ушел от тестя, ведь это он, Петр Ильич, привел его в свой дом, и, надо думать, подбирал он человека по своему вкусу. Юленька-а, быть может, и ты не такая, какой я старался создать тебя в своем воображении?! Тебе было тяжело, я понимаю, но разве мне легко?

В Светлый я приехал на рейсовом автобусе, сошел на землю и сразу увидел Вадима. Он стоял возле барака стройучастка и курил.

— В город? — подходя, спросил я.

Вадим отбросил сигарету в сугроб и, помолчав, ответил:

— Юлия приехала. Ждет тебя у балка.

Я бежал напрямик по глубоким сугробам, падал, зарываясь в обжигающий снег, вставал, смеясь и отплевываясь, снова бежал и снова падал, и было мне весело и свободно, словно вновь явился тот яркий и радостный год. Пропадай, душа! Я проклинал себя, что мог дурно подумать о Юлии. Как только я смог так подумать! Юлия удивительная, нежная, любимая…

Я увидел Юлию на перекрестке дорог, чуть в стороне от балка. Она была в шубе, меховой шапке-ушанке и в высоких сапогах, она смотрела на меня.

— Как ты бежа-ал, — растягивая слова, проговорила она, глядя светло и послушно. — Милый…

По укатанной снежной дороге шли тяжелые МАЗы. Они шли и шли, обволакивая нас едкими выхлопными газами, а мы, обнявшись, стояли, смотрели друг на друга, не сходили с места, и какой-то водитель, распахнув дверцу, крикнул: «Эй, парень! Держи крепче! Убежит!»

— Ты убежишь?

— Милый, — повторила Юлия.

А МАЗы шли и шли по дороге, и было их много.

Я ни о чем не спрашивал Юлию, ни о Петре Ильиче, ни о муже, ни о том, почему она решила приехать ко мне. Нам не было никакого дела до других, не было ничего прекраснее нашего балка, притихшего на краю земли, и мы оба поняли, что счастье — это когда рядом тот, без кого невозможно жить. «Глупая, глупая, — повторяла Юлия. — Мне казалось, что для счастья достаточно, чтобы тебя любили. Я обкрадывала себя. Ведь счастье для меня ты. Твои губы, волосы, глаза, весь ты…» — «Солнышко мое! Радость… Юля, Юленька, Юлька, родная… Ты прости меня». — «Это ты прости. Я во всем виновата». В балке было тепло и тихо. Ничто не предвещало беды.

А беда была уже рядом. Она неслась к нам через дикие безбрежные тундры, и первые ее змейки уже осторожно лизнули наше окно…

4

Телефон зазвонил резко и требовательно. Я взял трубку и услышал громкий голос Витахи Кузнецова:

— Кончай ночевать! Аврал! Предупреди по дороге ребят!

— Что случилось? — тревожно спросила Юлия.

— Ничего страшного. Небольшой аврал. Это у нас бывает, — успокоил я ее.

— Приходи скорей, — попросила она.

Я скатился с крыльца, и тут же мощным порывом ветра толкнуло меня в грудь, завертело в снежной секущей мгле. Из балков, из палаток черными тенями на фоне затуманившихся огней выбегали люди, ложась грудью на ветер.

С трудом добираясь от балка к балку, я стучал в дверь, с усилием открывал ее и кричал об аврале. Ребята быстро одевались и выскакивали на волю.

На участке, до которого я наконец-то дошел, уже работали. Откуда-то выскочил Витаха и заорал:

— Крепи краны!

Пурга набирала силу. С кем-то, чьего лица я так и не разглядел, а голоса не слышал из-за ветра, я затягивал тросы в узлы, таскал какие-то ящики, все ярче ощущая в себе тревогу. Мело сильно, но не первый и не последний это буран, бывало и похлеще, но тревога не проходила, и часа через четыре, когда все было подогнано, укреплено и укрыто и Витаха, выделив для дежурства человек шесть, отпустил остальных по домам, я кинулся к своему балку так, будто совершенно точно знал, что он разваливается от ветра или горит. Балок стоял на месте, его даже несильно занесло, уютно, мирно светилось оконце. У меня отлегло от сердца, но едва я открыл дверь и увидел Юлию, во мне снова что-то дрогнуло. Юлия, с заплаканным, растерянным лицом, стояла возле окна, держала в руке телефонную трубку, запальчиво говорила что-то, чего я не успел расслышать, потому что, оглянувшись на заскрипевшую дверь и увидев меня, она разом умолкла и лишь повторяла одно и то же: «Да. Да. Да…» Положив трубку на рычаги, она некоторое время стояла молча, глядя в окно, в стекла которого звонко стучал снег, потом, не глядя на меня, оделась и сказала:

— Я хочу домой.

— Петр Ильич? — спросил я, кивнув на телефон.

— Не важно. Ты можешь доставить меня домой?

— Дороги замело. Автобусы не ходят.

Я глянул на Юлию и оторопел: она смотрела на меня как на врага. Правда, она тут же подошла ко мне и уже другим тоном, жалким и просительным, повторила:

— Мне нужно в город. Как ты не понимаешь?!

— Идем.

Вадима я нашел там, где и ожидал найти. Он сидел за своим обшарпанным столом в пустом управлении стройучастка и обзванивал дежурных. Я подождал, пока он положит трубку, и сказал:

— Ей нужно в город.

Вадим посмотрел на Юлию, на меня, снова на Юлию, проговорил негромко, не для нас, точно мы его и не интересовали:

— Так. Вездеходы в разгоне. «Козлом» не пройти. МАЗом тоже, — подумал немного и поднялся, резко опустив руки на стол. — ГАЗ-47 гонял? Знаю, знаю. Это я для страховки. Права с собой? Нет. Ну ладно. Обойдемся.

Он подошел к сейфу, стоявшему в углу, такому же обшарпанному, как и его стол, извлек оттуда связку ключей, снял с кольца один, маленький, похожий на ключ английского дверного замка, и молча направился к двери. Мне не нужно было объяснять, что это за ключ.

Мы вышли в гудящую черную ночь. Буран вступил в полную силу, выл, резал снеговыми хлыстами, гудел и гремел в каркасе и переплетах башенных кранов. Двери пакгауза замело, и минут двадцать мы потратили на то, чтобы отбросать снег. В глубине бокса отражением уличных фонарей и прожекторов засветились рефлекторы новенького вездехода. Это была одна из двух машин, которые мы получили совсем недавно. Вадим подал мне ключ. Открыв дверцу кабины, я помог Юлии сесть в машину и сел сам. Вадим дождался, пока я выведу вездеход, закрыл тяжелую дверь пакгауза, набросил пудовый замок и, подойдя к машине, всунул голову в наполненную ровным гулом мотора кабину:

— Смотри, Толя! Ну, счастливо!

Тронулись. Все слилось: шквальные удары ветра на открытых местах по тугому брезенту кузова, темные, со слабыми подфарниками машины, застигнутые бураном, с включенными моторами и привычно спящими шоферами в наглухо задраенных кабинах, кем-то впопыхах брошенный поперек дороги грейдер, который пришлось объезжать, а правильнее, обползать по зыбучим, словно песок, заносам. Ахало спереди так, что, казалось, вот-вот не выдержит, разлетится на мелкие осколки лобовое стекло, а на реке, где валились откуда-то целые сугробы, твердые, как сахарные глыбины, садануло так, что Юлия испуганно вскрикнула. За всю дорогу она не проронила ни слова, сидела, подавшись вперед, вцепившись в металлическую скобу, и лицо ее, подсвеченное снизу и чуть сбоку контрольными лампочками со щитка, было сосредоточенным и мрачно-спокойным. На меня она старалась не смотреть. Лишь когда я остановился у ее подъезда и помог выбраться из кабины, она взглянула на меня и вымученно улыбнулась. Не оглядываясь, на ходу роясь в поисках ключа, она побежала наверх.

Я поднялся следом за ней, остановился на площадке, глядя в полуоткрытую дверь квартиры, которую Юлия на успела или забыла прикрыть. В скважине торчал ключ, и брелок в виде компаса тихо раскачивался из стороны в сторону. Юлия медленно стягивала с плеч шубу. Внутренняя дверь в квартире, ведущая в одну из комнат, распахнулась, и на пороге выросла беленькая девочка, очень похожая на Юлию. «Мама пришла!» — крикнула она и, заметив меня, осеклась, уставившись большими удивленными глазенками. И мне вдруг припомнился деревенский мальчишка с синими-синими глазами, державший кусок черного хлеба в тот давний солдатский мой год. В глубине квартиры загремел отодвигаемый стул. Я спустился по лестнице, вышел на улицу, сел в кабину вездехода и некоторое время сидел неподвижно, смотрел на еле различимые в снежном вихре ее окна, потом круто развернул машину…

Вернувшись в Светлый, я застал Вадима все еще сидевшим в кабинете над телефоном. Буран понемногу стихал, он хотя и куражился на дорогах, бился в стены строений а гремел в железных переплетах, но по ровности его ударов чувствовалось, что он на исходе. Глаза у Вадима были усталые и красные. Под потолком слоился папиросный дым, будто здесь только что закончилось многолюдное собрание. Я бросил ключ на стол. Вадим посмотрел на него и кивнул:

— Поставь вездеход на место.

Он медленно разогнулся, вставая.

— Давай подкину до балка? — предложил я.

— И то верно, — не сразу согласился Вадим. — Подкинь. Чего-то я не того… Машину не разбил?

— Что с ней сделается?

— Тогда пошли, — сказал он, направляясь к двери.

Глава шестая

Заполярная сказка

1

В ожидании посадки на самолет я сидел в здании аэропорта «Надежда» за низким столиком, на котором лежали потрепанные журналы и газеты. Все дни до решения улететь из Полярного меня томило, я подолгу лежал в кровати, смотрел в тесовый потолок балка, смотрел просто так, без всяких мыслей, без жалости к себе и к Юлии и без того душевного трепета, который прежде возникал во мне всякий раз, когда я припоминал далекий неповторимый тот год.

Теперь-то я знал, что все, что мы хотели сказать друг другу, мы сказали восемь лет назад. Правда, мне показалось, что то же самое мы повторяли в балке, но, оказывается, годы не возвращаются, оказывается, есть вещи посильнее первой любви: это тысячи дней и ночей, прожитые рядом, любовь к ребенку, множество мелочей, незаметных для чужого взгляда, но очень важных для двоих. Раньше мне думалось, не уйди я в армию, все могло бы быть иначе, но теперь я усомнился и в этом. Нет. Мы не были бы счастливы. Мы разные люди. У нее своя жизнь, у меня своя. Откуда я мог знать, что она не замужем? Она оставила для себя лазейку, потому что с самого начала не верила в меня. «Какие мы с тобой муж и жена?» — не раз припоминались мне слова, сказанные Юлией давно-давно, под белой высокой березой.

А иной раз, как наяву, слышался мне звонкий радостный крик девочки в прихожей «Мама пришла!», вспоминались большие, удивленные ее глаза, и делалось жутковато от необыкновенно странной мысли — а что, наказал бы нас бог, и в ту буранную ночь с девочкой в самом деле что-нибудь бы случилось? И тогда мне думалось, что Юлия во всем права.

Объявили посадку, и я почувствовал, как медленно сжалось сердце. «А теперь куда? В какие Нарын-Худуки?» — тоскливо подумалось мне. Снова к отцу-матери, домой? Там тихо, морозно, пахнет утренними дымками и по белому полотнищу реки убегает к синему лесу тоненькая стежка лисьего следа. Хорошо там, да не для меня. Отвык я от тишины, покоя, да и что буду делать, где и кем работать. В Синегорки махнуть, к дяде Дмитрию Серафимовичу? Легко мне тогда дышалось, легко бегалось. Нет. Не смогу. Отвык. Видно, суждено мне свой век прожить на чужой стороне, видно, умирать лишь приеду в родные места.

Редкие пассажиры, летящие в Москву, давно уже покинули помещение аэровокзала, и в нем стало пустынно. И в этой пустоте особенно громко прозвучал женский голос, предлагавший мне занять место в самолете. Но я не двинулся с места, непроизвольно сминая в кармане авиационный билет.

Потом я решительно поднялся и вышел на улицу. Было темно и морозно. Мигая сигнальными огнями, выруливал на взлетную полосу мой самолет. Вот он замер на секунду — задребезжали от рева моторов мерзлые стекла аэровокзала, пронеслись мимо круглые иллюминаторы и сразу пропали, завихрилась снежная пыль — и самолет взлетел. Некоторое время я видел красные мигающие фонарики, слышал быстро затихающий гул моторов, а потом самолет исчез в темном беззвездном небе, будто канул в черную воду.

Вытащив из кармана мятый билет, я пораздумывал немного, идти сдать его или выбросить, но в это время из-за угла здания аэровокзала вывернулся юркий «газик». Я швырнул билет в сугроб и поднял руку. «Газик», как и всегда бывает в этих холодных северных краях, остановился сразу…

Ночью мне приснилась июньская тундра. Будто, схватившись за руки, бежали мы с Юлией по ярким жаркам, по зеленой траве, а когда, задохнувшись, упали в цветы и посмотрели в высокое небо, то увидели огромные, могучие валы северного сияния. Синие, красные, голубые, причудливо смешиваясь, они катились по пустому небу, застывали на мгновение и, разламываясь, исчезали за горой Шмидта. И хотя это мне снилось, но даже и во сне я понимал, что такого быть не может: ведь по всем законам природы летом не бывает северных сияний.

РАССКАЗЫ

По реке по Сухоне

Шабашники Санька Тетерев и Никола Пузан привели баржу, груженную тяжелым голяком-булыжником, с запозданием в две недели, потому что всю дорогу гуляли, и до того догулялись, что на одной из стоянок, то ли в большом селе Жеребятьеве, то ли в Подсосенском леспромхозе, потеряли своего закадычного дружка Симаху Скворцова.

Баржу встретил начальник ремстройконторы Коля Заусаев. Он стоял на берегу, одетый, как всегда, в длинный темно-синий плащ, широкополую серую шляпу и кирзовые сапоги, стоял, смотрел на приближающуюся баржу, на шабашников, сидевших на большом белом как сахар валуне, и перекидывал из одного угла рта в другой изжеванную папиросу — верный признак предгрозового состояния.

Санька и Никола, не сговариваясь, сплюнули за борт чай, который они жевали, чтобы отбить сивушный запах, и, как только баржа ткнулась в худенький деревянный пирс, разом вскочили и прыгнули на помост. Подошли они к начальнику не спеша, вразвалку. Поздоровались. Коля вместо приветствия вопросительно уставился на Саньку Тетерева. И под взглядом его черных, глубоко посаженных и все понимающих глаз Санька не выдержал, отвернулся и невнятно прогундосил:

— Камня нету. Выбрали весь камень. В трех местах брали, — стараясь дышать в сторону, гундосил Тетерев.

— Точно, — подтвердил Пузан.

На Колиных скулах заиграли желваки.

— Считай, до самой Тотьмы плыли, — сказал Санька и теперь прямо глянул на начальника: он не врал — плыли действительно чуть ли не до Тотьмы.

Коля посмотрел на реку, на баржу, на парящую в небе чайку, аккуратно затушил папиросу и, еле сдерживаясь, ответил:

— Разгрузите баржу и… ко всем чертям!

Он швырнул окурок в пыль, крепко придавил его каблуком и, не оглядываясь, пошел вдоль берега, к ремстройконторе.

Шабашники дождались, пока Коля скроется из виду, переглянулись и начали спускаться под берег. Хотя они мало верили в Колину угрозу — не очень-то много найдешь желающих возиться с пудовыми каменьями в мокроте да в грязи, разгрузкой они решили заняться тотчас же, не дожидаясь Симахи Скворцова: камень дело денежное, калымное.

Коля Заусаев зашел в свой кабинет и задумался. Вот уже несколько лет укрепляла контора размытые речные берега. Работа продвигалась медленно, то есть до того медленно, что дальше некуда: недоставало бутового камня — главного строительного материала. Тот, что был поблизости, давно выбрали, и приходилось снаряжать за камнем баржу, которая уходила иной раз и за сто, и за двести верст от города вверх по течению реки Сухоны.

Коля был в гневе за то, что Тетерев и Пузан угрохали две недели золотого времени. А время действительно было золотое. Стоял август, а в сентябре, гляди, полетят белые мухи, в середине октября встанет река. Тогда уже капут камешку. Конец работе. А надо, ох как бы надо укрепить берег до пристани!

— Так, — сказал Коля, встал и прошелся по кабинету. — Так, — повторил он и для чего-то открыл дверь.

Кабинет его выходил в бухгалтерию. Там стояло несколько темных, дорогого дерева столов. За самым большим из них сидел Николай Петрович Токмаков, старший бухгалтер, молодой человек лет двадцати девяти, в очках, с пышной шевелюрой: Коля, как бы задумавшись, постоял некоторое время на пороге кабинета, потом вдруг лицо его просветлело, и он, глянув на старшего бухгалтера, весело крикнул:

— Николай Петрович! Зайдите-ка!

Николай Петрович встал не сразу. Он аккуратно сложил бумаги, отодвинул их в сторону, протер очки, не спеша нацепил, оглядел сотрудников и лишь после этого, опершись обеими руками о стол, резко встал и своей легкой походкой, слегка наклонив голову, направился к кабинету начальника.

Бухгалтерша Сонечка, оторвав от расчетных листов круглое личико, проводила Николая Петровича тревожно-сочувственным взглядом. Вчера, как обычно, провожая ее домой, Николай Петрович рассказал, что у него большие неприятности с начальником, но что он все равно настоит на своем, в конце концов, финансовыми операциями распоряжается старший бухгалтер. Сонечка ахала, просила Николая Петровича не лезть на рожон, ведь Заусаев как-никак начальник. Потом они долго целовались в тени старого тополя, под поленницами широких осиновых плах. Сонечка закрывала глаза, а Николай Петрович вслух удивлялся, какие длинные у нее ресницы. Ни для кого из сотрудников бухгалтерии не было секретом, что Сонечка и Николай Петрович скоро поженятся, и, когда старший бухгалтер скрылся в кабинете начальника, кассирша, женщина пожилая и опытная, уловив тревожный Сонечкин взгляд, сказала:

— Не бойся. Николай Петрович сумеет постоять за себя.

— Он такой принципиальный. Такой… просто ужас, — покраснев, ответила Сонечка.

Николай Петрович вышел из кабинета минут через пятнадцать. Обыкновенно он или стремительно уходил на улицу покурить, успокоиться, если разговор был тяжелый и нервный, либо садился за стол и начинал работать. На этот раз он не сделал ни того ни другого, стоял, протирая и без того чистые очки, близоруко щурился и растерянно улыбался. Сонечка закусила нижнюю губку и прижала руки к груди.

— За камнем еду, — сказал Николай Петрович.

Вопреки приказу Коли Заусаева баржа за камнем отвалила не утром, а лишь в шестом часу вечера.

Шабашники Санька и Никола Пузан и приехавший на почтовом катере Симаха Скворцов, поняв, что песенка их спета, что Коля не шутит, а всерьез решил их выгнать, сняли колеса с тачек, колеса были их собственными. В поисках колес излазили весь двор, а когда нашли, оказалось, что бесследно исчез моторист Петруша Бедов. Шабашники, видя, что Коле Заусаеву приходится худо, решили действовать.

— Между прочим, — сказал Санька Тетерев, — мы на островах камушек приготовили.

— Пять деньков — и готово дело, — поддержал Симаха.

— Точно, — сказал Пузан.

Коля не удостоил их ответом.

— Камушек, он всегда дефицит, — продолжал Санька. — Вон Кривцов Иван Михалыч, начальник жилстроя, и баржонку дает, и командировочные платит. Только камушек дай.

— Разве это работники? — кивнул Симаха на новых членов бригады. — Горе…

— Не скажи, — возразил Санька. — Афон ничего мужик. Работящий.

— Только Афон и есть.

Когда время подкатило к пяти, Коля глянул на часы и подошел к бухгалтеру.

— Ну, Николай Петрович, — сказал он. — Вся надежда на тебя. Посмотри, выясни, наладь производственную дисциплину и порядок. Время, сам знаешь, не терпит. И хорошо бы в неделю.

— Постараемся.

Коля крепко пожал бухгалтеру руку и ушел, так и не глянув в сторону шабашников.

Если поначалу бухгалтер был несколько растерян предложением начальника, то, по мере того как он скрупулезно начал перебирать все выгоды и проигрыши столь неожиданного путешествия, он все более и более склонялся к мысли, что, согласившись ехать, он поступил правильно. Ведь если ему удастся доказать, что баржа с камнем может приходить еженедельно, то исчезнут все трудности с укреплением берегов. Поездка представлялась Николаю Петровичу чем-то вроде речной прогулки — солнце, свежий воздух, рыбалка и плюс лишний заработок. Николай Петрович твердо решил ни в чем не отставать от членов бригады.

В бригаде Николая Петровича было четыре человека, лично отобранных начальником Колей: студент местного автомобильного техникума Валентин, проходивший в ремстройконторе практику, рабочий пилорамы Афон Здрогов, жилистый длинный парень с продолговатым лицом и спокойно-презрительным взглядом, моторист Петруша Бедов и сам Николай Петрович. Хозяином на барже считался шкипер Досифей Иванович, с легкой руки шабашников прозванный «капитаном Досей».

Петруша вернулся через пятнадцать минут после того, как ушел Коля Заусаев: он точно рассчитал время ухода начальства.

— Виноват! Виноват! — еще издалека закричал он. — Виноват — исправлюсь! Дося-а! Как бензин?! Три бочки? Маловато!

Он быстренько завел маленький облезлый катерок, накинул трос и, с ходу оттолкнув стоявшую рядом баржу с лесом, дал полный вперед.

— Опять наклюкался, — сказал Дося и покачал головой.

— Эй вы! — наперебой закричали с берега шабашники. — На островах камень не брать! Сами пойдем следом!

Афон показал им кулак. Шабашники начали ругаться и грозить Афону, который, презрительно глядя на них, гулко хохотал, будто камни в воду бухал. Николай Петрович стоял на корме и махал рукой стоявшей на берегу Сонечке. Сонечка была в белом платье, издалека казалась очень красивой. В сердце бухгалтера вдруг стукнулась жалость, ему подумалось, что он уезжает далеко-далеко и надолго. Булькала за кормой вода, кричала чайка, Сонечка делалась все меньше и меньше, все появлялись и появлялись на берегу дома, церкви, какие-то строения, среди них терялась Сонечка, — это было как в кино. Студент Валентин, красивый светловолосый парень, курил и ни о чем не думал. Он был рад, что не надо больше копаться в грязных машинах, спорить с начальником гаража, который почему-то с первого взгляда невзлюбил студента. Девушки у него не было, жил он в общежитии, далеко от родных, так что никто его не ждал и никто о нем не беспокоился.

Катерок, несмотря на то что он был маленький, шел быстро: через полчаса пропали городские дома. А когда на горизонте появилась гора Гребешок, вдруг ни с того ни с сего вывернулась из-за горы тяжелая, низкая туча, и сразу стало холодно и неуютно. Дося, стоявший в рубке у руля, поманил грузчиков к себе. Когда грузчики с трудом забрались в тесную рубку, шкипер сказал:

— Так что, ребята, можно у меня в каюте ночевать, ежели все будет в порядке. А то прошлый раз натворил мне Пузан. Три дня по́лы окна держал — все выветривал.

Студент рассмеялся. Дося серьезно глянул на него и добавил:

— Я к чему? Чтобы на судне все было в самом что ни на есть аккурате, а так мне же веселее. Только спать, извините, придется на полу.

— Ничего, — торопливо ответил Николай Петрович. — Не привыкать.

Афон покрутил головой и неопределенно хмыкнул, глянув на бухгалтера.

Грузчики спустились в каюту шкипера. Она была небольшой, в два иллюминатора, чистенькой и теплой. Посередине каюты стояла железная печурка, в стороне — деревянный топчан, застеленный ватным тюфяком, в углу — шкаф. Афон открыл печурку и подмигнул друзьям.

— Сейчас «Ташкент» будет.

Он нашел топор и начал рубить сухую горбылину, валявшуюся около печурки.

Через полчаса пришел Дося. В каюте вовсю трещала печурка, грузчики, навалив на пол какое-то тряпье, отдыхали.

— Вот и хорошо, — сказал шкипер. — Ишь как ладно устроились…

Не успел он этого сказать, как в днище баржи заколотились бревна. Дернуло. Со звоном полетела на пол какая-то склянка. Пронзительно скрежетнуло где-то железо. Снова дернуло, да так, что Дося, взмахнув руками, повалился на грузчиков. Афон первым бросился наверх, следом выскочили грузчики.

А случилось вот что. Шли около Ярковской запани. Сплавщики перегородили реку бонами, оставив узкий проход для движения судов. Усталый Петруша Бедов не заметил прохода и попер напролом. Ему удалось, потопив бон, переползти на ту сторону, но баржу малосильный катерок перетащить не мог, и получилось, что катерок оказался на одной стороне бона, а баржа на другой. Звенел тетивой натянутый трос. Запань была полна строевым лесом-сосняком, и он не давал прибить бон к берегу.

— Я тебе! Назад, говорю! Я тебе. Назад… — испуганно пришепетывал Дося.

Грузчики столпились на носу.

— Да он спит! — крикнул востроглазый студент.

Пригляделись и увидели, что Петруша действительно спал, уронив голову на рычаги. Вырвались с десяток бревен из запани, и бон тихонько начало прибивать к берегу.

— Запань сорвем, — угрюмо сказал Афон. — Как есть сорвем запань. Тогда уж берегись…

— Безобразие! — возмутился Николай Петрович. — Немедленно разбудить!

— Петро! Кому говорю! Петро! Я тебе… — шептал Дося и грозил кулаком.

Вырвалось большое бревно, ударило в железный борт баржи, снова нырнуло в черную глубину и с глухим стоном пошло колготиться по днищу. В одном месте бон выгнуло дугой, того и гляди, разнесет.

— Эге-ге-ей! — закричал Николай Петрович, изо всех сил напрягая голосовые связки.

Его немедленно поддержали грузчики. Петруша, услыхав крики, быстро смекнул, в чем дело, и дал задний ход.

До рабочего поселка Новатор добрались без приключений. Дальше Петруша не пошел, ссылаясь на темноту, и заглушил мотор. Студент с Афоном ушли в рабочий клуб. Дося, у которого в поселке был дом, тоже ушел, и Николай Петрович остался в каюте один. Дося разрешил ему воспользоваться топчаном. Бухгалтер прилег, натянул одеяло и постарался уснуть, но сон не приходил. На реке, сплавляя лес, громко разговаривали мужики. Вспоминал Николай Петрович прошедший день, с самого утра, и как они искали колеса для тачек, и как одинокая, в белом платьице стояла на берегу Сонечка, и как, испугавшись, что сорвет Петруша бон, кричал он страшным голосом, припоминал он это все, и закрадывалась мыслишка: а правильно ли он сделал, согласившись ехать за камнем? «Хорошо бы ровно в неделю», — припомнил Николай Петрович слова начальника.

«Шесть дней осталось», — подумал бухгалтер и закрыл глаза.

К островам подошли засветло, но, пока Дося проверял глубину, тыкая багром в дно реки, пока ругался с Афоном, повечерело. На островах, с первого взгляда было видно, камней лежало много. Около самой воды возвышались две небольшие кучи валунов, которые заготовили шабашники.

Подойти к островам мешал бон, поставленный сплавщиками метров за десять от берега. Грузчики собрались на совет.

— Надо прибить бон к берегу, — сказал Афон.

— Приедут сплавщики — они вам покажут, — пугал Петруша.

Петруша Бедов сразу выступил против того, чтобы брать камень на островах. Он соглашался еще пройти двадцать верст, но оставить островной камень в покое. Шкипер Дося как-то шепнул Николаю Петровичу, что Петруша вместе с шабашниками хочет продать камешек налево. И теперь, услышав слова моториста, Николай Петрович строго глянул на него и скомандовал:

— Прибивай бон к берегу.

— Ну, глядите, — сказал Петруша. — Мое дело маленькое.

Бон притянули к берегу, и Дося бросил чалку прыгнувшему на берег студенту.

Шел четвертый день рейса. Остались позади дивной красоты берега, маленькие деревеньки, первое неудачное место погрузки, где с великим трудом удалось заполнить три пролета, а всего на барже их четырнадцать, каждый длиной в два метра. Миновали разрушенную деревянную плотину, под деревней Осоки испробовали пузыристой, зазря пропадающей целебной воды, которая била упругим фонтаном, на глинистом угрюмом склоне у Большого перебора заметили зайца, а на берегах в прозрачных долгих озерцах ловили быстрых, как молнии, пестрых щук.

Николай Петрович немного приобвык к своим подчиненным, и если в первые дни он стеснялся командовать, то сейчас уже и покрикивать научился, и приказать мог напористо и уверенно.

Афон оказался нелюдимым, неразговорчивым человеком. Почти весь путь он лежал на корме, поглядывал по сторонам, иногда лениво изрекал: «Ух, туды-то… Нельма прыгнула!» И хотя все видели, что из-под баржи выкинуло бревно, никто с ним не спорил. Афон выжидал, страстно в душе желая, чтобы кто-либо сказал слово против. Тогда бы он развернулся и послал бы по матушке своих новых приятелей, потому что скучно было ехать Афону в трезвой интеллигентной компании. «Матерушшая нельма», — сникая, повторял Афон.

Студент Валентин оказался парнем работящим и веселым. В поселке Новатор он добыл старенькую гитару и вечерами, сидя на корме, пел незнакомые песни. Тоненько стрекотал катерок, оставляя за собой две хиленькие волны, огромное красное солнце висело над лесом, и, сколько ни плыли от него, оно все стояло на одном месте, не уходило, а потом вдруг падало за темный ельник, и на реке неподвижно замирал широкий удивительный свет. И вода, и баржа, и катерок, и встречные суда, и берега, на которых кучками стояли избы, разом падали, словно в омут, в этот удивительный свет, и делалось будто бы тише вокруг, таинственней. Далеко было слыхать голос студента и гитарный звон. Иной раз, заслышав песню, выбегала на берег босая молодуха и махала грузчикам рукой. Студент мигом прекращал петь, вскакивал на ноги и громко, восторженно кричал что-то, размахивая гитарой над головой. А катерок стрекотал и стрекотал, и скрывалась женщина из глаз. «Быстрей бы до места», — канючил Валентин и подмигивал Афону.

Шкипер Дося все свободное время тюкал топориком. Он поспорил с Афоном, что сделает тачку не хуже пузановской. А надо сказать, что тачка Николы Пузана славилась в среде грузчиков отменной прочностью, легкостью хода и грузоподъемностью. Так вот, Дося побился, что его тачка получится не в пример лучше. Дося прошел войну в стройбате, под градом пуль наводил мосты, считался в свое время самолучшим плотником в деревне, и своим неверием Афон задел его за живое. «Тачка… Да я таких тачек, знаешь, — шептал Дося. — Не в бутылке дело. Ишь ты! Тачку ему не сработать!» Коллектив грузчиков с тайным нетерпением ждал исхода спора.

Петруша удивил бухгалтера. После случая на Ярковской запани он ни капли не пил, был предупредителен и вежлив. На вопрос Николая Петровича, доберутся ли они вовремя до островов, он ответил так: «Конешно, дело трудное, но, я думаю, могем и прийти, ежели позволят природные условия, в смысле гроза или ветер». Если Афон и студент на каждой стоянке быстренько смывались в ближайшую деревню, то Петруша всегда ночевал на катерке. Лишь в Ерге, красивой, радостной деревеньке, стоявшей прямо на откосе, над самой рекой, Петруша сошел на берег и на катер не явился. «Баба у него здеся разведенная и сынишко, — пояснил Николаю Петровичу шкипер. — Каждый раз в этом месте пристает. Кровь с носу, а доведет баржу». — «Отчего же они разошлись?» — «Чужая душа потемки. Неумной человек Петро. Без царя в голове», — ответил шкипер.

Да, прошло четверо суток, а баржа почти пустая.

Стоял теплый, душный вечер. На противоположном берегу, подвернув юбки, полоскали белье бабы. Солнце закатилось, оставив на реке багровое зарево. За узким березовым перелеском лежала на угоре большая деревня. К реке галопом мчались кони. Гнал их мальчишка. Он сидел на высокой лошади, крутил плеткой над головой и что-то кричал.

Грузчики сошли на острова. Правда, места, где лежали валуны, лишь относительно и с большой натяжкой можно было назвать островами: они разделялись друг от друга узкими быстрыми ручейками, а от берега небольшим пролоем, который, как оказалось, можно было перейти вброд и даже не зачерпнуть в сапоги воды.

Камень лежал на островах в несколько слоев. Николай Петрович остался доволен. Он осмотрел острова и прикинул, что если вывезти с них все валуны, то, пожалуй, вопрос с укреплением берегов будет решен.

— Ставим вымоста́! — весело приказал он.

Вымоста, сооружение из бревен и досок, необходимое для того, чтобы возить на баржу камни, строили под руководством Доси. Шкипер покрикивал, метался туда-сюда, шумел, и не успело стемнеть, как вымоста были готовы. Только собрались поужинать, глядь, подплыла к барже лодка. В лодке сидели сплавщики. Заметив придвинутый к берегу бон, старший из них, дочерна загорелый мужчина с бородой, с ходу начал крыть всех подряд худыми словами. Бухгалтер пытался вежливо объяснить положение дел, но бородач приказал немедленно убираться вон. И тогда Николай Петрович показал ему кукиш.

— А это видал?! — заорал он. — Русским языком говорят! Государственное добро, понимаешь, пропадает! Неужели непонятно?

— Может, оно и ничего, Григорий, — сказал один из сплавщиков, обращаясь к бригадиру.

— Ну что ж, — помедлив, ответил бригадир. — Мы ведь тоже рабочие люди. Понимаем. Но, ежели что будет забивать лес, погоним вас тут же. Залом — это тебе не шутка. А пока грузите.

— Слышь, мужики, — обратился к сплавщикам студент. — Клуб-то у вас есть?

— А как же!

— Не в темноте живем.

— Приезжайте. Кино сегодня новое.

— А это… Как там насчет? — и студент подмигнул в сторону полоскавших баб.

— Хватает…

— Приезжай…

Сплавщики, развеселившись, уехали.

Поздним вечером Николай Петрович и Дося сидели на барже около рубки и курили. Петруша отвез Афона и студента в клуб, вверх по течению километров за шесть, в леспромхоз, да и сам что-то задержался. Издалека доносилась танцевальная музыка. На той стороне реки горел костер. Около костра сидели двое. Мужчина и женщина. Женщина встала, подняла вверх руки. Заколыхалась в отблесках костра большая тень. И мужчина поднялся, подошел к женщине и что-то сказал. Она засмеялась приглушенно и таинственно. Пахло речной водой и рыбой. Вдоль борта баржи шуршали бревна. На реке горели бакены.

— Вот ведь штука-то. Бакен, — сказал Дося. — Днем не горит, а ночью — за версту видать. И главное, никто не зажигает.

— Фотоэлемент, — объяснил Николай Петрович.

— Я и говорю. До всего допер человек. — Дося прислушался к наплывающей музыке. — В Починке танцуют. Огромнейший леспромхоз вымахал, а раньше одна мелконькая зимовушка стояла. Бакенщик Гаврило жил. Хорошо огни зажигал. Едешь, бывало, не беспокоишься. Чудной…

Вероятно вспомнив что-то интересное о Гавриле, шкипер рассмеялся.

— Хорошо, значит, огни зажигал? — спросил бухгалтер.

— Хорошо. Да и как иначе. Всю жизнь на реке. Увидит — всегда шапку скинет и по имени-отчеству. Это уж всегда. Будь хоть капитан, хоть простой матрос. По имени-отчеству. И ведь всех помнил! Но и его уважали. Когда умер, все пароходы гудели. Идут и гудят, идут и гудят…

— Д-да, — вздохнул Николай Петрович.

— Чего там, — громко сказал шкипер. — Кажись, недавно в перьвой раз с бабой поспал, а уж умирать пора. Вот те и жизнь!

— Жалко!

— Чего?

— Жизни. И вообще, умирать.

— Не-е… Мне жалеть нечего. Я, слава богу, жил по-людски. Всегда в почете. На деревне, можно сказать, был перьвым человеком. Что в гулянке, что в работе супротив меня мало кто устоит. Ведь это теперь шкипером работать вроде как и зазорно. Одни старики в шкиперах-то. А раньше, брат, шкипер это… это… И не высказать. Помню, когда перьвой раз баржу мимо своей деревни вел, дак весь народ от мала до велика на берег высыпал! Ей-богу! Как же. Не шутка. Шкипер. Кричат, шапками машут. Как вспомнишь… Алексаха Ведерников с расстройству чуть в Сухону не сиганул. Еле удержали. Не веришь?

— Верю.

— Мы за одной девкой с Алексахой-то бегали. За Глашкой. Она, конешно, сперва больше к нему липла. Но когда проехал я мимо-то в белой фуражке, при форме, пуговицы, почитай, полдня драил, ну… Алексахе куды уж! Некуды Алексахе! А я, помню, для пущей важности сирену включил. Моя стала Глашка. Так что мне жалеть нечего.

— Жива?

— Кто?

— Жена ваша.

— Глашка-то? Умерла.

Дося вдруг присмирел и засобирался в каюту спать. Бухгалтер не стал его задерживать. Шкипер ушел, и Николай Петрович остался один. Проплыла мимо байдарка. На веслах сидели двое. На носу байдарки горел яркий фонарик.

— Эй! — крикнули с байдарки. — Далеко ли до Сухонска?!

Николай Петрович подумал, что обращаются к нему, и хотел было ответить, но его опередила женщина, сидевшая на противоположном берегу у костра:

— Далеко-о!

— Сколько?!

— Сто двадца-ать!

— Спасибо-о!

— Откуда вы-ы?!

— Из Москвы-ы!

Фонарик быстро удалялся. Мерно, постепенно затихая, ударяли по темной воде весла.

— Брешут, — отчетливо сказал мужской голос.

Женщина возразила. Мужчина загудел что-то непонятное. Кто-то из них подбросил в костер сухих ветвей. Высоко в черное небо поднялось желтое пламя. Николай Петрович стал думать, что за женщина и мужчина там, у костра, что они за люди и почему оказались вдвоем в темную ночь. Ему хотелось думать, что они любят друг друга и привела их к желтому костру на пустой берег какая-то романтичная история, но какая, Николай Петрович так и не мог себе представить. Послышался звук мотора. «Петруша», — подумал Николай Петрович и не ошибся. Через некоторое время к барже причалил катерок, а вскоре и сам моторист Петруша Бедов прыгнул на палубу баржи.

— Не спится? — спросил он, садясь рядом с бухгалтером.

— Где молодежь-то?

— Утром велели приехать.

— Пешком дойдут.

— И то верно.

Некоторое время они сидели молча, а потом Петруша с маху, без всякой подготовки, выложил бухгалтеру свою беду. Начитался он книг и уверился, что жена ему не пара. Приходя домой, смотрел на рано увядшее лицо жены, припоминал старую первую свою любовь Асеньку, и казалось Петруше, что она-то и была его судьбой и счастьем. А жена требовала получку до копеечки, потому что сын подрастал и надо его было одевать-обувать. Одним словом, дело кончилось разводом. Много думал Петруша и пришел к выводу, что совершил большую глупость. Теперь каждый раз приворачивает он к жене, умоляет простить, но пока дела его плохи. Жена обиделась всерьез и не желает ничего слушать. На свежем деревенском воздухе — раньше они в городе жили — жена пополнела, округлилась, и поговаривают, что запохаживал к ней председатель сельсовета, вдовец.

— Узнаю — убью, — мрачно пообещал Петруша. — И ее порешу, и его.

— А сын?

— Сын-то? Сын у меня хороший. На одни пятерки учится. — Петруша вздохнул. — Выпить бы.

— Так и спиться можно, — благоразумно сказал Николай Петрович.

— Можно! — радостно согласился Петруша. — Как еще можно-то! Прав ты, Петрович. Аккурат в точку попал. Я не какой-нибудь живоглот, вроде Доси.

— А что Дося?

— Он хитрый жук. Ты не смотри, что на вид такой хлипкий. Не успел старуху похоронить, на молодой женился. Опять же государство обманывает.

— Как?

— А лес! Видишь, сколько его? Рубит и продает. Ему же еще и платит пароходство. Смехота! Доброе дело делает — бакены от ольшаника освобождает. Какое доброе?! Если бы он рубил поблизости от бакенов, а то где пристанем, там и пластает. Мелеет, говорят, Сухона. Замелеет, ведь рубит все ольху. Царское дерево. Чтобы, значит, дороже продать. Берут ее на гармонную фабрику в неограниченном количестве. Да завтра сам поглядишь.

Женщина у костра жалостливо запела «Называют меня некрасивою». Пела она долго. Петруша слушал-слушал, не выдержал и заорал:

— Эй ты! Заткни глотку-то! — И, обращаясь к бухгалтеру, добавил: — Разве она поет? Разве это голос? Вот жена моя поет! Это да-а…

Грузчики отсиживались в каюте и проклинали погоду. Дождь хлестал вовсю, на реке лопались пузыри, по палубе катились светлые ручьи, небо заволокло кругом, ни одной проплешинки не было видно. Студент специально взбирался на высокую ель, смотрел. Ночью дождь вроде бы поутих, но к утру снова разошелся.

Баржа была загружена наполовину, и Николай Петрович забеспокоился. Исподволь, не сразу, он начал говорить о том, что надо бы подналечь, постараться и что люди не сахарные — не тают. Он выходил на волю, хлопал себя по бокам и нарочито весело кричал:

— Грибной! Теплый!

Грузчики, однако, не изъявляли большого желания мокнуть под дождем. Они с ухмылкой смотрели на бухгалтера, прыгающего под дождем, перемигивались, лежали около горячей печурки и пили крутой кипяток с сахаром. Николай Петрович возвращался в каюту, стараясь сдержать дрожь, говорил что-нибудь смешное и долго сушился около печурки. Наконец он не выдержал.

— Что делать-то будем, ребята? Время-то идет. Обещали в неделю, — сказал он.

— Можно загрузить баржу и поскорее. Только рискнуть надо, — с шумом втягивая кипяток, ответил Афон.

Все посмотрели на него. Дося покачал головой и отошел в сторону.

— Почему бы и не рискнуть, — осторожно сказал бухгалтер.

— «Печку» надо замастырить.

— Правильно! — поддержал Афона студент.

Бухгалтер по очереди оглядел членов бригады. Видимо, все, кроме него, знали, что такое «печка», никто не удивился предложению Афона, все будто только и ждали этого.

— Сегодня два раза бородач-то приезжал. Сплавщик-то, — сказал Дося, будто сам Николай Петрович не знал об этом. — Говорит, не уйдете добром — чалку обрубим.

— Мне что? Мое дело довести баржу, — буркнул Петруша.

— Да что за «печка»? — спросил Николай Петрович.

— Ну это… Такое… Дрова, в общем. Бревна. Настил эдакой из бревен, а на него, значит, каменья валят сверху, — бестолково махая руками, объяснил Афон.

— Настил, — повторил Николай Петрович. — Какой настил? Зачем?

— «Печка» это и есть! — крикнул студент. — Чего там непонятного?!

Николай Петрович густо покраснел. Он хотел сказать что-то резкое, обругать грузчиков, пристыдить, но в это время о борт баржи ударили чем-то железным и мужской голос снаружи закричал:

— Выходи!

Николай Петрович выскочил на улицу. Около баржи стояла лодка, крытая фанерой. В лодке бородач. Гривастые злые волны швыряли лодку на баржу. Бородач держался руками за борт баржи и ругался.

Сплавщику нужно было на ком-то сорвать зло: ниже по реке посадило на мель большую партию леса, и теперь даже отсюда был слышен треск ломающихся бревен.

— Залом! — кричал сплавщик. — Слышишь?

Он снова начал ругать грузчиков, в особенности Николая Петровича. Бухгалтер стоял под дождем в одной исподней рубахе, облепившей его сухое тело с покатыми узкими плечами, и молчал. Тяжелые струи дождя хлестали его непокрытую голову, били по спине. Бригадир глянул на бухгалтера и умолк.

— Ты чего? — спросил он. Николай Петрович жалко улыбнулся.

— Ладно, ладно, — сказал сплавщик. — Может, он и не из-за вас, залом-то. Дай-ко закурить.

Бухгалтер подал ему целую пачку.

— Берите всю.

— Погодка… Ишь как трещат! Будто салют. Хороший залом. Мужики уж там пластаются. Ну да ничего! Не впервой! А вы, ребята, и впрямь побыстрее бы.

Он подмигнул бухгалтеру, завел мотор. Лодка, зарываясь носом в волны, полетела по реке. Николай Петрович вернулся в каюту и лег около печурки. Грузчики азартно играли в карты. Бухгалтер смотрел на огонь, следил, как после сухого выстрела летела и гасла на лету искра, думал.

В первый день работали на островах с рассвета до позднего вечера. Камней, лежащих на поверхности, оказалось мало, и приходилось выворачивать валуны из мокрого лежалого песка ломами. Валуны были скользкие и тяжелые. Николай Петрович долго не мог приспособиться, лом то и дело выскальзывал из рук, высекал искры, натыкаясь на валун, и пока бухгалтер трудился над одним камнем, Афон успевал вывернуть больше десятка. Но потом и бухгалтер навострился, отставал от Афона на один-два булыжника, а однажды, когда Афон перекуривал, ушел от него далеко. Горели руки, ломило плечи, в глазах плавали круги, нещадно пекло солнце, и кусали голое потное тело мухи и оводы. После обеда вывороченный камень отвозили на баржу. Для этого проложили «пути», длинные доски, уложенные прямо на песок. И снова туго пришлось бухгалтеру. Тачка не слушалась, соскальзывала с доски, и приходилось тратить много усилий, чтобы поднять многопудовую тяжесть. К вечеру бухгалтер совершенно выбился из сил. Он давно уже, с самой первой погрузки, где работали прохладно, не торопясь, проклинал себя за то, что согласился поехать, а к вечеру этого дня у него не было сил раскаиваться, жалеть, он хотел одного, чтобы поскорее спряталось солнышко, которое, казалось, неподвижно застыло на широком сухонском течении, он хотел упасть на грязный пол около теплой печурки и лежать как можно дольше. И когда пришло это время, скрылось солнце, потемнело и работать стало невозможно, Николай Петрович молча пришел в каюту, отказался ужинать и лег.

А студент и Афон с хохотом и шутками ушли на танцы. И долго еще слышал бухгалтер, как звенела гитара, делалась все тише и тише. Наутро бухгалтер еле поднялся. Болело тело, на ладонях белые пузыри, но Николай Петрович нашел в себе силы встать первым и даже делал попытки шутить над невыспавшимися гуляками, студентом и Афоном, но, когда взялся за лом, вдруг пронзила его с ног до головы острая боль.

Николай Петрович работал, сцепив зубы, он дал себе слово, что лучше подохнет здесь, на песке, на этих паршивых островах, чем отстанет от Афона. Но Афон, отогнав сон, разработался и хотя медленно, но все-таки уходил от бухгалтера все дальше и дальше. И Николай Петрович был по-настоящему рад, когда вдруг откуда ни возьмись пришла большая туча, закрыла небо и хлынул на землю спасительный крупный дождь. «Переку-ур!» — первым закричал бухгалтер и побежал на баржу. Вслед за первой тучей пришла вторая, третья, и потом небо заложило сплошь, дождь лил беспрерывно, весь день и всю ночь.

Николай Петрович подумал о начальнике Коле, как у него молодо и азартно блестели глаза в кабинете, когда он отправлял бухгалтера за камнем, подумал, что сейчас наверняка камень уже кончился, и строители сидят без работы, и придется им опять выводить среднюю сдельную, меньше пятерки не выведешь, а пользы от них никакой, опять неприятности, опять как-то надо выворачиваться, чего-то придумывать, госбанк денег отпустит тютелька в тютельку. Нужен камень, позарез нужен…

Николай Петрович встал, накинул пиджак и вышел на улицу. Грузчики с любопытством смотрели в полуоткрытую дверь, как он поднял тачку, подъехал к груде валунов, нагрузил тачку и повел ее но мокрой доске, под проливным дождем, оскальзываясь, некрасиво растопыривая ноги и поминутно останавливаясь, потому что колесо тачки скользило по раскатистой доске. Руки у бухгалтера дрожали, на лбу вздулась синяя жила. Дорога пошла под горку. Николай Петрович прилагал все силы, чтобы остановить или хотя бы притормозить тачку, но его неуклонно несло под горку. Тачка с размаху ткнулась в песок, и бухгалтер, не в силах остановиться, ударился грудью о камни, упал, но сразу же поднялся и начал вытаскивать тачку на доску.

— Вот ведь черт, — пробормотал Афон, вставая. — Айда, ребята!

Грузчики вышли под дождь и, не глядя на бухгалтера, начали возить камни. Работа шла медленно. Приходилось грузить тачки по нескольку раз, потому что они то и дело опрокидывались, а на вымоста грузчики вытаскивали каждую тачку по отдельности. Николай Петрович, остановившись на полпути, видел, как с руганью и тяжким хрипом толкали грузчики тяжелогруженую тачку Афона на вымоста и уже почти что вытолкнули, как она, сойдя с доски, понеслась вниз. Студент еле успел отпрыгнуть в сторону. Забухали в воду камни. Николай Петрович на секунду представил себе, что было, если бы студент не успел отпрыгнуть, и ужаснулся. Он оставил тачку на полдороге и пошел к барже.

— Кончайте, — хрипло сказал он, проходя мимо грузчиков.

А потом он долго еще лежал на полу, закрыв глаза, прислушивался к говору товарищей, к шуму дождя и треску бревен на заломе. Грузчики ругались, а студент прямо заявлял, что надо делать «печку», все делают, подумаешь, важное дело. «Неужели все?» — подумал Николай Петрович, и почему-то мысль о «печке» сделалась для него не такой уж постыдной. «Ну и что же? — размышлял он. — «Печка». Все делают. А если дождь вообще не перестанет. Хоть сколько-нибудь камня привезти. Нужен камень. Позарез. Ну, перестанет дождь. И снова лом в руки, снова бесконечные «пути», боль в пояснице. Боже! Зачем он согласился?! Все делают…»

— Досифей Иванович, — обратился он к Досе, — вы говорили, что хлеб кончился, так я могу сходить.

Дося хотел ответить, что хлеб студент принес, но не успел, Афон перебил его.

— Правильно, — сказал он, подмигивая грузчикам. — Хлебушек нужен.

— Дак можно и сходить, — сказал Дося.

Николай Петрович накинул шкиперский плащ и пошел по берегу вдоль реки в магазинчик леспромхоза. Он шел и не оглядывался, он знал, чувствовал, что грузчики уже выскочили под дождь и делают «печку».

И действительно, когда бухгалтер вернулся на баржу часа через четыре, увидел, что баржа сразу как-то вспухла, раздалась в ширину, «печки», правда, видно не было, завалили крупными грязными камнями. Грузчики лежали на полу каюты, были чрезвычайно оживлены, веселы и разговорчивы. Над печуркой висели мокрые рубахи и майки. На шкипера нашло откровение. Он показывал всем фотографию сына, недавно умершего на операционном столе от порока сердца, и повторял:

— Сын-то ладно. Бог прибрал, все равно мучился, глаза бы не смотрели. А вот робят жалко. Двое их осталось у сына-то. Двое!

Шкипер хлюпал носом и по-настоящему плакал. Грузчики неумело успокаивали его. Николай Петрович лежал на своем законном месте, смотрел на грузчиков и ненавидел их. Ему все время хотелось закричать, оскорбить, унизить грузчиков, но он молчал, потому что и себя он тоже презирал и ненавидел.

Утром грузчики вылезли на свет божий и прикрыли глаза: было трудно смотреть на яркое солнце и синее небо. Ушли куда-то тучи, словно их и не было. Ветер и солнце подсушили доски, и хотя они были еще тяжелыми, но в иных местах уже белели чистой сухой древесиной.

Началась работа.

Афон испытывал новую тачку, сделанную шкипером Досей. Коллектив с волнением наблюдал со стороны. Тачку нагрузили с верхом. Афон взялся за ручки, быстро повез тачку по широкой доске, ловко перескочил мостик, перекинутый через узкий пролой, наддал ходу и завалился.

— Черт плешивый! — заорал Афон. — Плотник! Стройбат! Тьфу!

Дося подбежал к тачке, начал колотить ею о помост.

— Пусти! — орал он. — Дай-ка мне!

Шкипер проехал даже меньше, чем Афон. Тачка снова завалилась.

— Дорогу! — диким голосом закричал моторист Петруша и вихрем пронесся мимо шкипера.

Студент Валентин бешено взмахивал ломом, шевелил мышцами тренированного тела и вскрикивал:

— Давай нажмем, мальчики!

Николай Петрович не отставал. Поддавшись всеобщему трудовому энтузиазму, он с одного удара вымахивал здоровенные булыжники, тяжко выдыхал парной сыроватый воздух, и тянулись за бухгалтером неровные ряды грубо выброшенного камня. Куда девалась усталость, и руки перестали болеть, и спина.

Торопился и шкипер Дося. Он рубил ольховые деревья, очищал их от веток и носил на корму. Срубленные зеленые ветви влипали под сапогами шкипера в красную, размытую дождем глину.

— Быстро вы, ребята, грузите. Отдохнули бы, — то и дело предлагал он грузчикам, с тревогой поглядывая на пятачок пустого места на барже, который заметно, с каждой тачкой, убывал.

— Видал, как ломит? — подмигнул Петруша бухгалтеру. — Куркуль.

К четырем часам вечера баржу загрузили. Дося сказал:

— Начальник, конешно, может не заметить, а доведись мне, я бы живо раскусил. Ватерлиния-то не тянет.

Николай Петрович глянул на ватерлинию и понял, что она действительно не тянет: баржа не осела до положенной цифры.

— Кубов на двадцать пять надули, — добавил шкипер.

Математический мозг бухгалтера среагировал мгновенно. Двадцать пять кубов, один куб — пять рублей, итого — сто двадцать пять рубликов. Работая, Николай Петрович забыл о «печке», все-таки большая часть была нагружена добротно и немало было пролито пота, но Дося напомнил, и в душу бухгалтера прочно вселилась тревога.

Приехали сплавщики, но, видя, что грузчики привязывают к корме большую ель, чтобы не водило баржу из стороны в сторону, ругаться не стали. Развертываясь по течению, Дося посадил баржу на мель. Когда моторист Петруша медленно потянул баржу вверх по течению, а Валентин, отогнав бон на место, еле успел уцепиться за корму, Дося стоял у руля. Петруша начал разворот, и тут шкипер заметил, как с носа баржи одна за другой поползли к борту корзины, грозя вот-вот упасть в воду. Дося сплел корзины в прошлом рейсе и надеялся хорошо заработать на них. Он отчаянно замахал руками и закричал, стараясь привлечь внимание стоящего на носу бухгалтера, но Николай Петрович был настолько углублен в свои невеселые мысли, что даже не услышал Досиных криков.

— Держи! Стопори! — кричал шкипер и, потеряв терпение, бросился на нос баржи.

Корзины ему спасти удалось, зато баржа, лишенная управления, плотненько села на мель. Петруша — ему казалось, что баржа подвигается, — давил на всю железку, отчаянно ревя мотором. Дося прибежал в рубку и начал крутить рулевое колесо вправо и влево. Баржа села намертво. Петруша, догадавшись, в чем дело, подъехал к барже и стал на чем свет стоит материть Досю. Грузчики его поддержали. Но когда первая злость улеглась, все с надеждой повернулись к шкиперу, который во все время ругани не сказал ни слова, шмыгал носом и отводил глаза.

— Надо что-то делать, — сказал Николай Петрович.

— Брашпилем давайте, — буркнул Дося.

— Чем? — не понял бухгалтер.

— Давай все на брашпиль! — заорал шкипер.

— На лебедку то есть, — пояснил Петруша.

Накинули трос на мертвяк, врытый глубоко в песок сплавщиками для удержания бонов, и попеременно начали крутить лебедку. Крутили лениво, потому что не верили в благополучный исход операции: каждый втайне ждал случайного буксира. Тут-то и закричал студент Валентин, глядя на палубу проходившего мимо теплохода.

— Ребята! Шабашники едут!

На палубе стояли Санька Тетерев, Никола Пузан и Симаха Скворцов. Они что-то кричали и грозили кулаками. Дося дал оглушительную сирену. Теперь шабашников стало неслышно.

— Вот так да-а, — протянул Петруша. — За камнем едут.

— Навались, ребятушки! — подскочив к грузчикам, горловым голосом закричал шкипер. — Не дай бог, прибежат — беды не оберешься!

— Он, Пузан-то, отчаянный, — добавил Петруша. — Как бы дело до кровопролития не дошло.

Студент сделал свирепое лицо, как будто шабашники уже были рядом, и грозно посмотрел в сторону уходящего теплохода.

— Х-хы, — сказал Афон. — Поглядим. Мы тоже не лыком шиты…

— Камень не личная их собственность, — твердо произнес Николай Петрович. — Есть закон.

— Закон-то закон, — пугал Петруша. — А камушек-то они нашли, да и заготовили они.

— Много ли они заготовили?! — закричал студент.

— Навались! — снова крикнул Дося.

Грузчики уцепились за лебедку. Под днищем заскрипело, заворчало, вырвалось огромное черное бревно, и баржа качнулась. Студент вплавь бросился на берег отцеплять трос. Петруша побежал на катерок. Через несколько минут баржа плыла вниз по течению. Некоторое время на корме теплохода были еще различимы скорбные фигуры шабашников, потом и они скрылись за излучиной реки.

Шли без остановок. Лишь в поселке Новатор пришлось задержаться на двадцать минут: шкипер Дося прихватил с собой молодую жену, которая оказалась не такой уж и молодой, лет около шестидесяти, высокой, костистой и неразговорчивой женщиной.

До самого города она не вылезла на палубу, гремела склянками, бранила Досю. В полдень, на восьмой день рейса, баржа причалила к плавучему крану для разгрузки.

Рабочий день кончился, и сотрудники бухгалтерии разошлись. Последней ушла бухгалтерша Сонечка. Она долго собирала какие-то бумаги, ожидая, что Николай Петрович предложит, как обычно бывало, проводить ее до дому, но так и не дождалась.

— Я пошла, — прозрачно намекнула Сонечка.

— Угу, — буркнул в ответ Николай Петрович и даже не обернулся.

Сонечка демонстративно простучала каблучками по каменным плитам пола и со стуком прикрыла дверь. И, лишь выйдя на улицу, она дала волю слезам. После своего проклятого рейса Николай Петрович резко изменился. Прошло три дня, как он вернулся, а еще ни разу не проводил Сонечку. Сотрудники бухгалтерии были всерьез обеспокоены поведением старшего бухгалтера, а некоторые из них, считая, что он ущемил и их в лучших чувствах, перестали даже разговаривать с ним. Сонечка же была уверена, что Николай Петрович нашел в рейсе какую-то женщину. «Променять меня на деревенскую бабу! — говорила Сонечка кассирше и делала большие глаза. — Я не понимаю!» Николай Петрович даже не подозревал о подобных обвинениях: он все еще находился во власти тяжелых дум, снова и снова припоминая разгрузку.

Еще издалека он увидел стоявшего на берегу начальника Колю, и не успела баржа пристать к берегу, как бухгалтер прыгнул на сушу. Если у шабашников Коля лазил по камню сам лично или посылал председателя месткома в поисках заделанных в нутро баржи тачек, бочек из-под бензина, бревен, то на этот раз он принял баржу без проверки. И бухгалтер понял, что без него грузчики никогда бы не решились на «печку». Коля, привычно затягиваясь папиросой, задал Николаю Петровичу несколько незначительных вопросов, а когда на берег поднялись грузчики, спросил:

— Значит, можно за неделю?

— Можно! Чего там! Запросто! — разом откликнулись грузчики, и лишь бухгалтер ничего не сказал.

— Хорошую баржонку притянул. Молодец, — похвалил начальник Николая Петровича, при всех крепко пожал ему руку и неспешной своей походкой направился к зданию ремстройконторы.

Афон немедленно договорился о срочной разгрузке баржи с крановщиком Васей, маленьким грязным мужичком, который вечно ругал начальство и вообще все на свете. Вася сразу смекнул, что дело неладно:

— «Печка», что ль?

— Ну. Только тихо.

— Учи… По трояку с брата.

— Это уж как закон.

— Он-то знает? — кивнул Вася на стоявшего около борта бухгалтера.

Афон глянул на понурую фигуру Николая Петровича и усмехнулся:

— Нет. Петрович не знает.

— Ловкачи-и…

Камни бросали в большой ржавый ковш. Николай Петрович трудился вместе со всеми, хотя еще в пути решил, что выпишет наряды не на сто кубов, как выписывали обычно на баржу номер 712, а на семьдесят пять. Но, чтобы не ущемить грузчиков в заработке, Николай Петрович решил не вписывать в наряды свою фамилию, и, хотя, что правду скрывать, хотелось ему получить деньги, ведь не хуже других он работал, старался, мозоли набил, решения своего он придерживался твердо. И вот, чтобы грузчики не догадались ни о чем, он разгружал баржу вместе с ними и очень боялся того момента, когда появятся остовы «печки». Первым заметил «печку» крановщик Вася, прекратил работу, слез с крана и незаметно подозвал к себе Афона:

— Заметно. Спровадить надо.

— Один момент! Николай Петрович! — крикнул Афон. — Может, в контору вам надо, так идите!

Бухгалтер засуетился, начал искать рубашку.

— Я и забыл, — некрасиво хихикнув, сказал он. — Говорил мне Заусаев, чтобы я к нему зашел насчет нарядов.

— Во! — поддержал студент. — Закрой там побольше!

И когда шел Николай Петрович по берегу, слышал, как громыхали о железо падающие камни. Это, торопясь, вырывали ломами грузчики пятиметровые бревна. И каждый удар падал бухгалтеру прямо в душу. Он уходил все дальше и дальше, а когда свернул за угол, зажал уши, хотя здесь, в затишке, никто ничего не мог бы услышать, никто, кроме Николая Петровича.

Вернулся он через час. Работа шла своим чередом. Петруша кричал «майна» и «вира». Афон в одиночку ворочал замшелые булыжники, студент бойко бросал мелочь. Все шло как на обычной честной работе, и лишь по бортам, напоминая о «печке», лежали наспех распиханные бревна.

На берегу появились шабашники. Грузчики сплотились, лица их стали суровыми и злыми, но шабашники и не думали драться. После поездки на пассажирском теплоходе, в каюте второго класса, они находились в благодушном настроений.

— Конешно, нехорошо, — тянул Санька Тетерев. — Огребли вы нас крепенько, но мы зла не таим. Правда, Симаха? Положено, конешно, и нам кое-што… Мы острова-то нашли. И пластались все-таки…

— Не обидим, — пообещал Афон.

Шабашники ушли с миром.

Шкипер Дося, вспотевший и сосредоточенный, метался по берегу в поисках грузовой машины. Наконец ему удалось уговорить одного паренька-шофера. Дося решил продать корзины, отвезти на гармонную фабрику заготовленную ольху, а заодно, с мрачного согласия грузчиков, продать и бревна, из которых была сделана «печка».

Крановщик Вася наотрез отказался грузить машину краном.

— Пусть поработает, — злорадно сказал он. — В прошлый раз погрузил ему две машины — хоть бы сто грамм выставил!

Дося начал таскать дрова на плечах. Из каюты выскочила его костистая жена и стала помогать шкиперу, бормоча про себя ругательства. Вася подмигивал грузчикам и корчил смешные рожи. Нагрузив машину, Дося уехал и вернулся лишь к вечеру, тихий и добрый. Он пришел не один, с внучатами.

— Вот мои внучата, — сказал он, обращаясь к грузчикам, долго смотрел, как дети ели мороженое, отвернулся и стал вытирать потной подкладкой фуражки вмиг повлажневшие глаза. — За что ж ты, Вася? — обратился он к крановщику. — Ить для их. Дли сироток. Для себя, что ли?

Вася смутился, хрюкнул и полез на кран. В дверях шкиперской каюты показалась Досина жена и громко позвала:

— Досифе-ей!

Шкипер вздрогнул, положил на плечи внучат руки и зашептал:

— Домой идите. Да скажите маме, мол, ежели будет время, дедушко придет. Придет, мол. Ну, идите, идите…

Дети взялись за руки и стали выбираться на берег. Дося, часто моргая, смотрел им вслед, а потом, как бы спохватившись, заспешил в каюту. И видели грузчики в иллюминатор, как молодая жена Доси пересчитывала истертые рубли и трешницы. А Дося сидел напротив, сложив руки на коленях, и бездумно смотрел на деньги.

Вот так, очень удачно, разгрузили баржу.

Николай Петрович подошел к окну. На реке стояла пустая баржа, и над ней, словно крест, возвышался кран. Все три дня бухгалтер хотел прийти в кабинет начальника Коли Заусаева и рассказать ему правду, но решиться он никак не мог. Конечно, государство Николай Петрович не обманул, денег незаработанных не выплатил, но что-то щемило душу бухгалтера, не давало ему покоя ни днем ни ночью. Он не мог понять, как он, старший бухгалтер Токмаков, человек уважаемый и солидный, смог пойти на преступление. Другого слова Николай Петрович для своего поступка не находил, да и не старался найти. Он припоминал дождь, бригадира сплавщиков, кровоточащие руки, смертельную усталость, но все это казалось ему далеким, ненастоящим и не важным. И еще Николай Петрович думал о своих товарищах-грузчиках. «Как они могут, — думал он, — смеяться, шутить, развлекаться, ведь они тоже совершили преступление вместе с ним». «Хорошую баржонку притянул!» — сказал Коля Заусаев. И вспомнился бухгалтеру ледоход, бывший два года назад. Вверху случился затор, и Сухона вышла из берегов. Лед рвался в город, застывал тяжелыми громадами над низинами и грозил обрушиться на прибрежные домики. Затор взорвали, лед двинулся, и близ излучины, где берег был совершенно незакреплен, снесло и разломало в мелкие щепки домик пенсионерки Акиншиной Марьи Петровны. Николай Петрович хорошо запомнил имя пострадавшей, потому что начальник конторы на каждом собрании приводил этот пример наряду с амбарушкой, в котором лежали мешки с сахаром. «Жил человек — и нет человека, — говорил Коля. — А все почему? Да потому, что мы недостаточно серьезно относимся к порученному нам ответственному делу».

Вспомнилось бухгалтеру, как он уходил в дождь за хлебом, наверняка зная, что грузчики делают «печку», и как намеренно тихо шел обратно, и еще больше расстроился, подумав, что он гораздо хуже своих товарищей, те хоть идут в открытую. Вспомнились внучата Доси. «Они-то почему? Для чего?» — спрашивал себя бухгалтер и никак не мог выкинуть детей из головы.

Николай Петрович глубоко вздохнул и вышел из бухгалтерии. Спускаясь по лестнице, он заметил сидящих на ступеньках грузчиков. Бухгалтер знал, что они сегодня получили деньги за камни. По сто двадцать пять рублей. Николай Петрович посмотрел на лица своих товарищей, и сердце у него екнуло.

— Вы что, ребята, такие серьезные? — весело спросил он. — Радоваться бы надо. Такие деньжищи отхватили.

— Поговорить надо, — отводя глаза в сторону, сказал Афон.

— Можно и поговорить.

— Пошли на берег.

Грузчики пришли на берег и сели на большое толстое бревно. Николай Петрович вопросительно посмотрел на Афона.

— Слух прошел, что вы деньги не получили?

Николай Петрович хотел соврать, сказать, что получил по особой ведомости, но не стал этого делать и встал.

— Я пойду, ребята, — сказал он.

— Садись, — глухо приказал Афон, и что-то дикое, упрямое послышалось в его голосе, такое, что бухгалтер не посмел ослушаться и сел. — Мы видели наряды. Говори, Валентин.

— А что говорить? Семьдесят пять кубов. Наряды на троих. Кассирша сказала, что денег он не получал.

— Правда? — спросил Афон.

— Правда. Не мог я. Я не понимаю, как это могло со мной случиться, — заговорил бухгалтер. — Я никогда никого не обманывал, не обсчитывал. Видимо, сказалась усталость, а может, что-то другое. Значит, есть во мне какая-то слабость. Одним словом, я не знаю, как все это произошло. И так низко, так низко… Ведь знал же я, что вы будете делать «печку»! Знал, а все-таки пошел. Понимаете, не мог я. Не мог! Да что говорить!

В это время на берегу показался крановщик Вася. Увидев грузчиков, он радостно закричал и подбежал к ним:

— А я жду в столовке! Гони по трояку.

— Что? — спросил Афон, медленно вставая. — По какому трояку? За что?

— Уговор! — не сбавляя тона и думая, что Афон шутит, продолжал радостно кричать Вася.

— За что трояк? — повторил Афон, хватая Васю за рубаху. — Ты что-нибудь видел?

— Пусти, слышь, пусти! Ты что, а? Ты что? — заприговаривал Вася.

— Валька, ты что-нибудь видел?

— Ничего.

— А ты, Петруша?

— Видеть ничего не видал и слышать не слыхал.

— Никто ничего не видел. Никто ничего не знает, — сказал Афон. — Мотай.

— Я тоже ничего не видал, — сказал Вася, подмигивая Афону.

Он только что заметил среди грузчиков старшего бухгалтера и понял происходящее по-своему. Афон усмехнулся.

— Мотай, мотай, — повторил он.

Вася еще раз подмигнул грузчикам и ушел.

— Тут мы подумали немного и решили сделать по справедливости, — сказал Афон, вынимая из кармана пачку денег и подавая ее бухгалтеру. — Девяносто рублей. Берите.

— Нет, нет! — быстро сказал бухгалтер. — Не возьму.

— Покажи руки! — потребовал Афон.

Николай Петрович протянул руки. На ладонях хорошо были заметны мозоли.

— Свое берешь, — сказал Афон. — Заработанное. — Он вложил деньги в руки бухгалтера. — Вот так. Не один ты честный. Понял? И завязали. Пошли, ребята.

Грузчики встали и не спеша направились вдоль берега.

Николай Петрович видел, как откуда-то снова вывернулся крановщик Вася, подбежал к грузчикам и что-то стал говорить им. Грузчики, не дослушав, обошли его, но Вася не успокоился. Он забежал вперед, замахал руками, и тут, видимо, Афон сказал ему нечто серьезное, мужское, потому что Вася сразу сник, остановился и начал закуривать.

Николай Петрович посмотрел на деньги, зажатые в кулаке, постоял немного и вдруг бросился к конторе.

Начальник Коля как раз собирался уходить, уже напялил темно-синий плащ, как дверь распахнулась и на пороге появился бухгалтер.

— Я должен сказать вам… Должен сказать, — начал было он, но Коля перебил его, указав на стул.

— Да ты присядь, Николай Петрович.

Бухгалтер сел. Начальник Коля не спеша закурил и подошел к окну.

— Может, еще разок? — не глядя на бухгалтера, предложил он.

Николай Петрович перевел дыхание.

— Не могу. Я должен…

— Не надо, — резко обернувшись и прямо глядя на бухгалтера, ответил Коля. — Я ведь, дорогой мой, двадцать пять годиков в конторе отстукал. И грузчиком был, и шабашил, и камушки грузил. Знаю я все эти… — Коля не договорил, но Николай Петрович понял, что он хотел сказать. — Как глянул на баржу, так и понял. Так поедешь?

— Поеду.

— А деньги мять не к чему, — кивнул Коля на кулак бухгалтера.

— Куда их? Зачем? — разжимая кулак, растерянно спросил бухгалтер.

— И наряды я видел, — продолжал Коля. — На семьдесят пять кубов. Деньги куда? Куда хочешь, туда и девай. — Он оглядел бухгалтера и улыбнулся: — Костюм себе купи. Слышал, жениться собираешься.

— Да, да, — невразумительно ответил Николай Петрович и направился к двери, засовывая деньги в карман.

На улице его встретила Сонечка и взяла под руку. Они шли по берегу. Сонечка вопросительно заглядывала ему в лицо, щебетала о чем-то легком, радостном: она решила подействовать на Николая Петровича лаской. Остановились они около каменных столбов музея.

— Хорошо-то как, — вздохнула Сонечка.

Николай Петрович не понял, что имела в виду Сонечка. Быть может, удивительно тихую погоду, огромный речной простор, прохладный вечерний воздух, деревеньки, озаренные солнечным мягким светом, лежавшие на том берегу Сухоны, далекий ельник, бегущую по пыльной дороге машину, а быть может, она сказала просто так, но Николай Петрович все равно согласился.

— Да. Хорошо, — ответил он.

Вечером следующего дня баржа номер 712 отходила в очередной рейс. Николай Петрович стоял на палубе и смотрел на берег, по которому шла бухгалтерша Сонечка. Кричала чайка, булькала за кормой вода, и опять бухгалтеру казалось, что он уезжает далеко-далеко, наплывали дома и церкви, исчезала Сонечка, и это было как в кино.

Золотые буквы

Катя шла медленно, очень смешно, как утка: редкий прохожий не останавливался. Какой-то парень, приглядевшись к ее походке, вывернул ступни ног и заковылял на потеху двум девочкам в мини-юбках. Девочки так и покатились со смеху.

Катя обернулась. Парень вмиг сделал серьезное лицо и поздоровался:

— Доброе утро, мать!

— Здравствуй, голубок, здравствуй.

Девочки засмеялись еще громче. Катя пропустила их вперед. Она привыкла, что многие смеются над ее походкой, и нисколько не обиделась. Парень для чего-то подмигнул Кате, помахал ей рукой.

— Шутник, — сердито сказал прохожий, пожилой человек в очках. — Таких шутников на пятнадцать суток бы.

— Ничего, — ответила Катя. — Молодые…

— Ноги? — спросил прохожий.

— Ревматизм, милый. Ревматизм.

— Сам мучаюсь. Змеиным ядом пробовали?

— Мне ничего уж не поможет, — улыбнулась Катя. — Мне теперь одна она поможет.

— Это кто же? — заинтересованно спросил прохожий.

— Смертушка, милый. Смертушка.

Прохожий неопределенно хмыкнул, внимательно глянул на Катю и наддал ходу.

Катя не соврала. Было время, когда она лечила свои ноги и змеиным ядом, и муравьями, заговаривала у бабки Петровны и даже ездила в далекий южный город Цхалтубо, где лежала в каменных ваннах, похожих на гробы, принимала целебные воды. Ничего не помогало.

И то сказать, всю свою жизнь проработала Катя на сплаве леса в Широкой запани, с самой весны до поздней осени бродила по воде, это сейчас сплавщики работают в резиновых сапогах, а раньше, после войны, о сапогах и не слыхивали, бултыхались босиком, помнится, ступила Катя босой ногой на стекло и не почуяла боли — омертвела нога в ледяной воде. Кровь течет, а не больно. Вот и застудила свои ноженьки, довела до такой степени, что отступились доктора от их лечения. Они, конечно, успокаивали Катю, да она сама лучше их понимала, что отходила, отбегала она свой век.

Кате недавно исполнилось пятьдесят шесть, не так уж и много, но выглядела она гораздо старше своих годов: она была совершенно седая, грузная, с бледным лицом, на котором по-доброму тосковали небольшие умные глаза.

Шла Катя на судостроительный завод, кстати единственный завод в городке, шла вот по какому случаю. Соседка Таисья Нутрихина, ярая курильщица и скандалистка, рассказала, что в городском сквере будет поставлен обелиск. И на этом обелиске золотыми буквами высекут имена воинов, погибших в войну, тех, которые прежде, до Великой Отечественной, работали на судостроительном заводе.

— Иди и подавай заявление, — сказала Таисья.

— Зачем?

— Ты вообще, — сказала Таисья, уже начиная раздражаться. — У тебя Степан где работал?

— Известно где. На заводе.

— Вот и иди. Подавай.

— Бог с ним. С заявленьем-то. Там, поди, знают, кто погиб.

— Все подали. И Манька Шарыпова, и Евдокия Кузнецова, и даже Лизка Жерихина.

— Лизка? — удивилась Катя. — Ну и ну…

— Подала-а… Грехи замаливает. Стерьва!

Катя задумалась. Если даже Лизка Жерихина, самая развратная бабенка в городке, которая не успела мужа проводить на фронт, а уж видели ее в лесу с другим, подала заявление, так уж ей-то, Кате Зародиной, сам бог велел. После войны многие фронтовики сватались к Кате, была она крепкой и красивой бабой, к примеру Николай Кузьмич Селиверстов, ефрейтор, на коленях умолял ее, готов был в любую минуту расписаться, но Катя никак не могла забыть своего Степана. Хоть и маловат ростом был Степан, и хвастлив не в меру, а любила его Катя без памяти: красив был Степан необыкновенно, до жути, иной раз, проснувшись ночью, смотрела Катя на спящего мужа, легонько проводила пальцами по крутым ломким его бровям и удивлялась, что есть такая красота на белом свете. Да и простяга был Степан, последнее товарищу отдаст, и Катю он любил чисто и без обмана. Не вышла Катя замуж и потому, что боялась, как бы чужой мужик не обидел детишек: двое их было — мальчик и девочка.

— Надо подать, — задумчиво сказала Катя.

— И думать нечего!

В это время на кухню (разговор происходил в общей кухне) бесшумно, как облако, вплыла соседка Зинаида Федоровна, бывший старший бухгалтер, а теперь, как и Катя, пенсионерка. Таисья закинула ногу на ногу и демонстративно закурила: она знала, что Зинаида Федоровна не переносит табачного дыма. Катя, наперед чувствуя, что между женщинами вот-вот вспыхнет ругань, быстренько задала Таисье вопрос:

— Куда же мне идти-то, Таисья?

— На завод. Куда же больше?

Хотя на кухне горел свет, Зинаида Федоровна включила свою лампочку, висевшую рядом с плафоном. Она вообще имела все свое: счетчик, почтовый ящик с замком, электролампочки в коридоре и туалете. Она ежедневно делала утреннюю физзарядку, вечерний моцион, ложилась спать ровно в десять, вставала в семь и глубоко презирала Таисью за беспорядочный образ жизни. Таисья действительно вела жизнь несколько легкомысленную, приводила к себе мужиков, а нередко, озлясь, выгоняла их на улицу, приходила к Кате, тяжело и долго плакала. Катя не жалела, не успокаивала соседку, просто лежала тихо-тихо, как неживая, и Таисья потихоньку приходила в себя. Она закуривала, хрипло ругалась и начинала рассказывать о мужчине, которого только что выгнала, да и о себе тоже, так откровенно, что иной раз Катя не выдерживала и говорила: «Врешь ведь ты все, Таська». И при этом так улыбалась, что Таисья, помолчав, отвечала: «Ну и ладно. Пусть вру. Пусть».

Таисья пускала большие клубы дыма. Зинаида Федоровна морщила маленький носик, но пока терпела.

— Пойдем со мной, — позвала Катя Таисью. — Поможешь сочинить заявленье-то.

— Можно, — согласилась Таисья.

Вот по какому случаю шла на завод Катя Зародина.

В проходной завода Кате выписали пропуск и сказали, что по ее делу надо обращаться в завком, к председателю товарищу Зазнобину. Катя была на заводе еще до войны. Ей смутно запомнился грязный двор, заваленный ржавой металлической стружкой, веселые люди с черными лицами, грохот, серый дым, валящий из низенькой толстой трубы, стоящие на приколе разбитые пароходы и баржи. Теперь ничего подобного не было. Заводской двор походил на городской сквер, до того он был зеленый и радостный, цехи, которых было много, один другого больше, неясно белели сквозь плотную хвою высоких разлапистых елей. Сразу за проходной был разбит цветник. Большие яркие цветы поливала автоматическая вертушка. Мелкие брызги висели в светлом воздухе, образуя непропадающую разноцветную радугу. И Катя пожалела, что Степану не пришлось поработать на таком красивом заводе.

Председатель завкома товарищ Зазнобин оказался молодым симпатичным человеком. Он прочел Катино заявление и рассмеялся.

— Мы вам и так верим. Без заявленья. А вот похоронная нужна.

— Есть. Есть похоронная.

Катя вытащила из сумочки вчетверо сложенный лист бумаги и протянула его председателю. В бумажке, подписанной капитаном медицинской службы Сомовым К. К., говорилось о том, что гвардии рядовой Н-ской части Зародин Степан Васильевич находился на излечении в госпитале, умер от ран в местечке Дубы Калининской области 17 мая 1943 года и похоронен на местном кладбище в братской могиле.

— Полный порядок, — сказал товарищ Зазнобин. — Мы проверим, уточним… Зайдите ко мне денька этак через три. Хорошо?

— Хорошо, — сказала Катя, попрощалась и вышла.

Ровно через три дня она снова пришла к председателю завкома, глянула на него и сразу поняла, что случилось что-то нехорошее. В кабинете, кроме Зазнобина, находился худощавый человек с аккуратной бородкой. Он сосредоточенно смотрел на большой лист ватмана, лежавший прямо на полу. На листе крупными буквами были выписаны фамилии. Их было много, фамилий, три ровных красивых ряда. У Кати привычно защемило сердце, как всегда в случаях, когда ее несправедливо обижали, и она, забыв поздороваться, присела на стул.

— Вот ведь какие дела… — хмурясь, сказал Зазнобин. — Не нашли мы никаких документов на вашего мужа.

— Каких документов?

— Завод наш, как вы знаете, эвакуировался, и документы на вашего мужа затерялись.

Катя все еще не понимала, какие документы затерялись, для чего они нужны, эти документы, ведь Степан-то всю жизнь, до самой войны, жил в родном городке, никуда не выезжал, а мужики, известное дело, с малолетства уходили на судостроительный завод, некуда больше и идти-то.

— Нет доказательств, что ваш муж работал именно на нашем заводе, — сказал председатель завкома и посмотрел на человека с бородкой. — Это, между прочим, художник.

— И еще один аспект, — вежливо сказал художник. — Необходимо официальное извещение о гибели того или иного солдата. А у вас, извините, письмо. Документ, так сказать, не имеющий силы.

«Что ты говоришь, сынок? — думала Катя. — Какое извещение? Какие документы? Степана-то нет. Погиб Степа…»

Но вслух ничего не сказала. Она встала, чтобы уйти, сразу и безмолвно смирившись.

— Да погодите вы! — с досадой сказал товарищ Зазнобин и быстро закурил.

Катя снова присела и вопросительно посмотрела на предзавкома.

— Остались в живых друзья вашего мужа? — спросил Зазнобин.

— Вроде…

— Точно надо знать.

— Вроде остались двое. Шурка Дергачев да Шабанов Юрий Григорьевич.

— Начальник конструкторского бюро?

— Раньше-то он в кузнечном работал. Подручным у Степана.

— Хорошо, — сказал Зазнобин. — Значит, так. Пусть эти товарищи, Дергачев и Юрий Григорьевич, подтвердят, что ваш муж работал на заводе. В письменном виде. Понятно?

— Ничего мудреного нету.

— Договорились?

Когда Катя ушла, художник нервно сказал:

— Работа уже сделана. Понимаете? Сделана! Куда я его вставлю? Куда? Сами посмотрите! — Он встал перед ватманом. — Ломается строгость линий. Красота! Надо было отказать. Мы, кажется, договорились.

— Прекратите, — поморщился предзавкома. — Как не стыдно!

И, припомнив беспомощные, понятливые Катины глаза, предзавкома вдруг густо покраснел и, чтобы не нагрубить художнику, быстро вышел из комнаты.

По дороге Катя твердо решила ни к кому не ходить и никуда не писать. Весь день она пролежала на кровати, у нее болели натруженные ноги и ломило голову. Она понимала, что ее обидели, но зла к Зазнобину и художнику не чувствовала. Перед Катиными глазами, будто замороженная, стояла одна и та же картина, повторявшаяся с небольшими перерывами вот уже много-много лет…

Посреди зеленого луга, по пояс в густом разнотравье, стоит Степан и плачет.

Оно так и было. Когда пришла Степану повестка, ушли они в луга, далеко за поселок, и Степан сказал: «Не вернусь я, Катя. Сердце чует». И не вернулся.

Вечером пришла Таисья и потребовала рассказать, как сходила Катя к предзавкома, что ей сказали и когда будет открытие памятника. Катя ничего не стала скрывать, рассказала все, как есть. Таисья закурила и долго молчала. Потом она крепко выругалась и приказала Кате одеваться.

— Не надо бы, Тася, — слабо оборонялась Катя, однако с кровати слезла и стала натягивать платье.

— Идем, идем. Вот гады! Ну и гады…

— Поздно. Нехорошо людей беспокоить.

— Одевайся! — прикрикнула Таисья, а сама села за стол, вытащила авторучку и попросила лист бумаги.

Катя подала ей тетрадку в линейку, и Таисья задумалась. Поначалу она довольно резво начала писать, но потом дело застопорилось. Она снова закурила, прочла про себя написанное и решительно разорвала лист.

— Неохота к ней идти, а надо, — сказала Таисья, вышла из комнаты и через некоторое время вернулась с Зинаидой Федоровной.

Зинаида Федоровна принесла с собой хорошую блестящую бумагу и деревянную ученическую ручку. Каллиграфическим почерком она написала, что рабочий завода Дергачев А. И. и инженер Шабанов Ю. Г. удостоверяют — Зародин Степан Васильевич действительно работал на судостроительно-судоремонтном заводе до начала войны, в июне был призван в ряды Красной Армии. На заводе пользовался заслуженным уважением товарищей по работе, несколько раз награждался почетными грамотами и получал благодарности от руководства завода за отличные успехи в труде.

— Он у тебя партийный был? — спросила Зинаида Федоровна, строго поглядев на Катю.

— Не состоял, — ответила Катя. — Я его, дура, отговаривала.

— Ты это не пиши, — сказала Таисья. — Ни к чему.

Зинаида Федоровна не удостоила ее ответом и склонилась над листом.

— Не пиши, не пиши, — повторила Таисья и прикрыла лист ладонью. — Может, он там и вступил в партию-то. Ты ведь не знаешь.

— Тогда все, — сказала Зинаида Федоровна, аккуратно вытерла перышко бумажкой, закрыла чернильницу, попрощалась и ушла.

Шурка Дергачев встретил гостей радушно, а узнав о причине столь неожиданного визита, побежал в магазин и принес поллитровку. Он быстро нарезал свежих огурцов, помидоров, колбасы и хлеба, разлил водку в маленькие стаканчики и с видимой охотой заговорил:

— Хозяйка у меня на курорт укатила. В Анапу. Живем не тужим! Х-ха! Где бумажка-то? Давай сюда. Кто же Степку не знал? Все знали. Двое нас настоящих кузнецов-то было. Он да я. А кто еще? Митька Ветродуй? Не-ет… Он против нас слабоват был. Да вы пейте! Давай-ка, Катя. За Степку! А?

Катя пригубила немного, а Таисья выпила полный стаканчик. Шурка снова произнес тост, но на этот раз обе женщины решительно отказались пить, говоря, что им надо еще к Шабанову, а он теперь не тот, что был прежде, не простой, начальник, да и жена у него такая язва.

— Ну ладно, — согласился Шурка. — Тогда я один.

Он быстро опьянел, рассказал длинную историю, в которой главными героями были, конечно, Степан и он, как остановили их в лесу трое и как Степан, не растерявшись, жахнул одного по голове четвертью. И вот что удивительно — не раскололась четверть!

— На пенсии или работаешь? — спросила Катя.

— Последний год распечатал. Живем не тужим!

Шурка снова начал что-то рассказывать, но Таисья решительно встала и начала прощаться. Шурка проводил женщин до калитки и стоял до тех пор, пока они не скрылись за поворотом. Потом он пришел домой, допил водку, долго бродил по квартире, бормотал что-то и наконец, повалившись на кровать, уснул.

А Катя и Таисья в это время беседовали с начальником конструкторского бюро завода Юрием Григорьевичем Шабановым.

— Так, так, — приговаривал Юрий Григорьевич, поглядывая на женщин. — Так… Степана Васильевича я, конечно, знал. Хороший был мастер. Так, так. Дергачев подписался. Так, так…

Жена Шабанова стояла рядом с мужем. Лицо ее было недовольное.

— Дергачев? — повторила она. — Знаю, знаю…

— А что Дергачев? — ласково ответила Таисья. — Его фотография на городской доске Почета висит.

— Висит, — подтвердил Юрий Григорьевич, глянул на жену и спросил: — А почему, собственно, вы обратились ко мне?

— А к кому же? — искренне удивилась Катя. — Ты ведь у Степана подручным работал.

— Ладно, — решился Юрий Григорьевич и хотел было подмахнуть бумагу, но помешала жена.

— Что написано пером, того не вырубишь топором, — громко сказала она.

— А ты молчи! — взорвался Юрий Григорьевич. — Молчи, говорю!

Но жена не сдавалась:

— Разве Дергачев тебе друг?

Юрий Григорьевич смерил жену презрительным взглядом, придвинул к себе бумагу и посмотрел на свет перо авторучки. Жена демонстративно ушла и громко хлопнула дверью.

— Ну и женушка у вас, Юрий Григорьевич, — осторожно сказала Таисья.

Шабанов все еще рассматривал перо.

— Он у тебя когда погиб-то?

— В сорок третьем. От ран умер. Вот ведь еще незадача. Не посоветуешь ли чего, Юрий Григорьевич?

— А в чем дело-то?

— Да ведь в чем… Похоронку где-то доставать надо.

— Как доставать? — удивился Шабанов.

— И что ты, Катя, болтаешь? — вступила в разговор Таисья. — Какую тебе еще похоронку? Есть! Есть у нее похоронка. Письмо-то.

— Говорят, похоронку надо, — растерялась Катя, глядя то на Таисью, то на Шабанова.

Таисья почти вырвала из Катиных рук письмо капитана Сомова и сунула его Юрию Григорьевичу.

— Так, так, — бормотал Шабанов, читая письмо. — Так… А похоронной, значит, нет?

— Ты подпишешь или нет? — хрипло спросила Таисья, и Катя заметила, как мелко задрожало ее правое веко.

— А ты не торопи.

— Подписывай, подписывай, Юрий Григорьевич.

— На фронте-то, знаешь, всякое бывало. Понятно? А если он на фронте-то…

— Ладно, ладно, — перебила Таисья. — Подписывай. Шутник ты, ей-богу, Юрий Григорьевич.

— Подписывай, — повторил Шабанов и не спеша расписался.

Он проводил женщин до дверей, на прощание сказал:

— В случае чего я, так сказать…

— Иди, Катя. Я догоню, — ласково сказала Таисья, и, когда Катя спустилась на одну лестничную площадку, Таисья вплотную приблизилась к Юрию Григорьевичу и прошипела: — С-скотина!

Юрий Григорьевич обомлел и так растерялся, что ничего не смог ответить, лишь делал какие-то судорожные движения ртом. Таисья побежала вниз по лестнице. Первой мыслью конструктора, когда он наконец-то пришел в себя, было остановить женщину, по-начальнически прикрикнуть, приструнить ее, но в следующий миг он вдруг разом охватил только что произошедший разговор, глянул на себя со стороны, и жаркий стыд опалил его лицо. Вернувшись в квартиру, он прошел в свою комнату, закурил и стал расхаживать взад-вперед. Комната была уютная, сплошь заставленная книжными шкафами, письменным полированным столом, на котором стоял дорогой чернильный прибор, подарок жены, кожаным удобным креслом и с широким окном, теперь по-позднему темным и непроницаемым. Юрий Григорьевич остановился у окна и долго смотрел на свое отображение в стекле. «Все хорошо, все хорошо», — пробормотал он, стараясь успокоиться, но успокоиться ему не удавалось. Он постарался припомнить кузнеца Степана Зародина, у которого он когда-то, очень давно, еще до войны, работал подручным, но и припомнить его по-настоящему тоже не смог, лишь, как в далеком сне, увидел перед собой густое красное пламя в черной печи, грязного веселого человека с большими глазами и смутно услышал глухие, частые удары молотка о наковальню. Зато ясно вспомнилось ему фронтовое дождливое утро. Тогда, раненный в голову и грудь, лежал он под мокрым ивовым кустом на скользкой желтой глине и готовился умереть. И ему было не страшно, потому что все, что от него зависело в ту давнюю справедливую атаку, им было сделано. Он не прятался за спины товарищей, поднялся первым, стрелял, пока были патроны, вместе со всеми прыгнул в окоп врага, бил, душил, резал и снова бежал вперед, только вперед, пока не ударило в грудь пронзительно-горячим. Умереть ему не дала девочка из медсанбата. Тяжело дыша и часто останавливаясь, она тащила его по скользкой глине, и он, обхватив ее одной рукой за плечи, второй — отталкиваясь от земли, видел, как часто набухает от напряжения на детской шее тоненькая синяя жилка, всерьез беспокоился, что жилка оборвется, и просил оставить, бросить его…

Теперь Юрий Григорьевич боялся только одного — как бы не явилась в его комнату жена. Нет-нет, она хорошая женщина, отличная хозяйка, прекрасная мать, верный человек, много с ней всякого пережито за долгие годы совместной жизни, она хорошая, но не надо, не надо, чтобы она приходила. Но жена пришла. Она распахнула дверь, встала на пороге, по сказать ничего не успела.

— Молчи, — тихо приказал ей. Юрий Григорьевич, круто, всем телом обернувшись. — Молчи.

— Юра! Ты что, Юра? — несмело улыбнулась жена. — Юра…

— Молчи, — повторил Юрий Григорьевич, снова отворачиваясь к окну.

Жена сразу же прикрыла дверь и тихонько удалилась.

Поздней ночью Зинаида Федоровна писала в Министерство обороны письмо с просьбой выслать похоронную на имя Зародина С. В. Она сочинила до того хорошо, до того справедливо и толково, что Таисья, глядя на торжественное, строгое лицо соседки, читавшей письмо вслух, впервые не чувствовала к ней глухой злобы. О Кате и говорить нечего: она плакала, то и дело вытирая слезы большим белым платком.

Через два месяца в городском сквере в торжественной обстановке состоялось открытие обелиска. Предзавкома товарищ Зазнобин произнес большую речь, в которой он часто повторял о том, что никто не забыт и ничто не забыто. Многие женщины, слушая речь, тихо плакали. Катя сразу нашла фамилию Степана. Она была в первом ряду. Ряды были ровные, кроме последнего, в котором одна из фамилий выбивалась. Буквы на обелиске были золотые, крупные и ясные. «ЗАРОДИН СТЕПАН ВАСИЛЬЕВИЧ». Иногда буквы перед Катей расплывались, потому что она тоже плакала. Очень все было торжественно и хорошо. Выступавшие снимали головные уборы и добрыми словами вспоминали погибших. Выступил и Юрий Григорьевич. И когда в числе павших бойцов он упомянул и фамилию Степана, Катя тут же все ему простила.

Ночью Кате не спалось. Она встала, оделась и вышла на улицу. Было свежо и прохладно. Тихо летели с берез темные листья, падали на влажный от росы асфальт и замирали. Горели матовые плафоны. Катя зашла в сквер. Она издалека увидела, что перед обелиском стоит женщина. Стараясь не шуметь, Катя подошла ближе. Женщина часто прижимала к глазам платочек, глядя на тусклые в сумрачном вечернем свете буквы. И Катя не решилась ее беспокоить, остановилась неподалеку, потом присела на садовую скамейку…

«Трамвайный рейс»

Колька Тихонин погиб очень глупо — глупее некуда. К «Арктике», на которой он ходил матросом, швартовался рыбацкий замызганный сейнерок. Колька решил прыгнуть с борта на борт, не рассчитал, свалился в воду и попал под винт сейнерка. Пока заметили, пока заглушили двигатель, пока суетились да копошились, от Кольки осталось… О чем говорить? Ничего не осталось от Кольки. Так, собрали кое-что и прикрыли зеленым брезентом, придав ему форму, отдаленно напоминающую тело в гробу.

Капитан расстроился, наорал на всех под горячую руку. А что толку? Парня-то не стало. Молодого, двадцатитрехлетнего старательного парня не стало.

«Арктика» стояла у деревянного пирса, на котором, прослышав о смерти матроса, собрались портовые рабочие. Многие из них вспомнили Кольку. «Такой белобрысенький, невысокий. Всегда, бывало, в трюме работал. Хорошо работал», — говорили они.

Матросы, Колькины товарищи, собрались на палубе. Все они были несколько растеряны — уж слишком все быстро произошло. Жил человек, несколько минут назад азартно колотил фишками домино о горячую палубу, смеялся, радовался — и, вот на́ тебе, погиб. И, пока Колька лежал под зеленым брезентом, матросы молчали, виновато отводя глаза от капитана, не обижаясь на ругань, они чувствовали перед самим собой вину, что никто из них не оказался рядом с Тихониным, не предостерег его, ходившего на судне без году неделя, никто из них не задержал, не остановил Кольку.

На пирс с воем вылетела «скорая помощь». Двое молодых людей бодро, по-спортивному, прыгнули на палубу судна, глянули под брезент, дружно нагнулись, положили Кольку на носилки и легко побежали на берег. Боцман спохватился и, бросившись к мачте, приспустил флаг, а матросы мигом стянули с голов береты и кепки. «Скорая помощь» скрылась, и матросы вдруг все разом заговорили о том, какой хороший был парень Колька Тихонин.

— Чего уж там, — сказал боцман. — Парень был что надо. Недоглядели.

Капитан махнул рукой, скривился, словно от зубной боли, и пошел в каюту оформлять Колькины документы. На полпути он остановился и крикнул:

— Второй штурман! Зайдите!

Виктор Шурушкин, так звали штурмана, зашел в каюту. Капитан открыл ящик стола и начал выбрасывать какие-то листы:

— Раз, два, три… Шестнадцать рапортов!

— Семнадцать, — поправил штурман и выложил еще один.

— Не хамите, Шурушкин! — повысил голос капитан. — Можете уходить с судна.

Как ни силился, не мог второй штурман удержать улыбки.

— Вы в Ленинград? — спросил капитан.

— Да.

— Заедете по этому адресу к родителям матроса Тихонина, — подавая штурману конверт, сказал капитан. — Сообщите. Вам по пути.

— Хорошо. Заеду, — легко согласился Виктор.

— Это будет ваш последний «трамвайный рейс». Правда, на суше, — не мог удержаться капитан, чтобы не съязвить. — Здесь вам, видите ли, волна маловата. Здесь, видите ли, «трамвайные рейсы»…

— Точно. «Трамвайные».

— Документы об увольнении будут в порту, — вставая, закончил капитан.

Виктор примчался в свою каюту, вытащил светлый модный чемодан и начал торопливо укладывать вещи. Рубашки, брюки, галстуки покидал кое-как, небрежно и лишь белую фуражку с золотым «крабом», которую со дня выпуска из мореходного училища так и не носил, устроил аккуратно, предварительно завернув в газету. Он подошел к фотографии на стене, на которой был изображен далекий город Монтевидео, подмигнул, улыбнулся сам себе и решительно хлопнул крышкой чемодана.

В каюту зашел парень.

— Добился? — равнодушно спросил он.

— Дарю! — весело откликнулся Виктор, кивнув на фотографию.

— Меня кэп вызвал. «Принимай, — говорит, — дела у Шурушкина».

— На повышение идешь.

— Лишних полтора червонца не мешают.

— Пока!

— Пока, — нехотя ответил парень.

На палубе матросы открывали трюмы, готовясь к разгрузке рыбы.

— Уезжаю, — сказал штурман, подойдя к боцману. — Вещички у Тихонина остались?

— Ребята! — крикнул боцман. — Вещички от Кольки остались?!

— Нету, — буркнул кто-то.

— Какие вещи? Только на море пришел.

— До свиданья, — громко попрощался Виктор.

— Передайте мамаше, что все мы душевно переживаем, — неловко сказал боцман и отошел в сторону.

Виктор взбежал на берег и оглянулся. «Арктика» ничем не отличалась от множества судов, стоящих у причала: такая же маленькая, тупорылая и низкая. Штурман облегченно вздохнул и поехал в город.

Первым делом он заказал разговор с Ленинградом. Ему повезло. Подключили быстро, минут через двадцать.

— Игорек! — радостно заорал Виктор. — Это я! Шурушкин! Как с визой? В порядке? Отлично. Через пару суток буду у тебя. Бронируй места!

Он наболтал на три рубля, подробно рассказав, как удалось ему вырваться из проклятой «Каспийской лужи», что кончились наконец-то до чертиков надоевшие «трамвайные рейсы» и теперь начнется настоящая морская жизнь, о которой они мечтали в «мореходке». Лишь бы он, Игорек, не подвел. Игорек твердо уверил, что все будет как надо, его капитан в курсе событий, виза готова, ждут его, Виктора Шурушкина, как бога.

К вечеру Виктор получил в управлении порта полный расчет и помчался на вокзал.

В поезде Виктор прошел в пустой вагон-ресторан, заказал две бутылки холодного пива и, поглядывая в окно, за которым плыла и плыла бесконечная вечерняя степь, припоминал разговор с Игорьком и улыбался. За столик сел гражданин и мрачно уставился в окно.

— Пейте пиво, — весело предложил он.

Гражданин непонимающе посмотрел на штурмана.

— Пейте, — повторил Виктор, наливая пиво.

Гражданин встал, ушел в дальний угол ресторана и уселся к парню спиной.

— Чокнутый, — пробормотал штурман.

Покачиваясь в такт движению поезда, мелодично звенькали бутылки. Дзинь-звеньк, дзинь-звеньк… В степи зажигались огоньки далеких поселков.

На вторые сутки штурман Шурушкин вышел на маленькой, в несколько домиков, станции.

— Когда будет следующий на Ленинград? — спросил он у дежурного по станции.

— В четыре утра, — ответил дежурный и пронзительно засвистел.

Виктор поставил чемодан на землю, закурил и, когда прогремел мимо него последний вагон, снова обратился к дежурному:

— А сколько будет стоять?

— Минуту.

— Как мне попасть в деревню Тропинскую?

— Пешочком, морячок, пешочком, — ласково ответил дежурный.

Сообщив такую малоприятную весть, он направился в здание вокзала.

— Скажите хотя бы, куда идти! В какую сторону?

Дежурный остановился, оглядел штурмана с ног до головы и смилостивился.

— Туда иди, — махнул он рукой в сторону редкого перелеска. — Выйдешь на дорогу и голосуй. Может, кто-нибудь и подкинет.

— Спасибо, — поблагодарил Виктор, поднял чемодан и заторопился к дороге.

Ему и здесь повезло. Не успел он выйти на дорогу, как увидел старый, громыхающий, с разбитым кузовом ЗИЛ, который, однако, несмотря на ветхость, летел по сухой дороге с большой скоростью. Виктор поднял руку, и шофер остановился.

— В Тропинскую, — сказал штурман.

Шофер, человек в годах, морщинистый и загорелый, ловко и до удивления далеко цвиркнул слюной и тронул машину.

— Ловко, — проговорил штурман, имея в виду плевок.

— Тренировка, — серьезно ответил шофер.

По обеим сторонам дороги тянулся еловый низкий лес, насквозь пронизанный ясным вечерним солнцем.

— Плаваешь? — косясь на морскую форму Виктора, спросил шофер.

— Плаваю.

— В отпуск?

— Матрос у нас на судне погиб. Еду сообщить.

— Вроде и войны нет, а люди гибнут.

— По-глупому вышло.

— Бывает, — охотно согласился шофер. — У нас тоже. Звездануло одного рукояткой в висок. И готов.

Лес кончился, и, проехав с километр по зеленому полю, шофер притормозил.

— Вон она. Тропинская. Полтора рубля.

Виктор протянул два:

— Спасибо. Выручили.

— Тебе спасибо, — ответил шофер и уехал.

Деревенька стояла чуть на отшибе. Небольшая, заросшая рябиной и черемухой, она радовала глаз тишиной и уютом. Виктор вдруг заволновался, вспотел и, остановившись, несколько раз глубоко вдохнул пахнущий навозом и жильем густой воздух.

Штурман постучался в окно крайней избы, и вышедшая на стук женщина показала ему дом Тихониных. Не скрывая любопытства, она смотрела парню вслед, прикрываясь рукой от солнца, будто навсегда застывшего, над черным распаханным полем за противоположным концом деревни.

Виктор подошел к дому Тихониных, открыл калитку и сразу увидел пожилую женщину, почти старуху, половшую гряду на огороде. Женщина тоже заметила незнакомца, разогнулась и быстро-быстро стала вытирать о фартук грязные руки. Разом охватив напряженную фигуру парня, его морскую форму, стараясь поймать беспомощный виляющий его взгляд, женщина тихо охнула:

— Колька?

— Здравствуйте, мамаша! — как можно бодрее выкрикнул штурман, изо всех сил стараясь не отвести взгляда от глаз женщины.

— Колька? — повторила мать, то ли спрашивая, то ли утверждая, подошла к незнакомцу поближе и, вглядевшись в лицо штурмана, словно вывернула ему душу.

И Виктор, весь как-то сразу ослабившись, понурил голову.

— Жив ли хоть? — нашла еще силы спросить мать, и вслед за вопросом так и не поднявший головы штурман услышал болезненный тонкий крик.

Неслышно, как призраки, подходили к избе Тихониных жители деревни. Иные останавливались у ворот, другие толпились в сенях, третьи проходили в горницу, где за столом сидела тихонинская родня. На столе, кроме спиртного и закуски, стоял Колькин портрет в траурной рамке. Портрет был давнишний, сделанный, вероятно, лет в шестнадцать — семнадцать. Лицо у Кольки было несколько удивленное, усмешливое, круглое, совсем детское.

Колькин отец, старый, худой человек, бодрился. Он то и дело стремительно, боком, как подстреленная птица, подскакивал к столу и нервным высоким голосом выкрикивал:

— Ну, хватит! Хватит, мать!

А мать не плакала. Она сидела неестественно прямо, отрешенно, во всем черном и резко выделялась от родственников, одетых кто во что, по-будничному.

Отец был растерян, суетился по избе, то приглашая заходившую родню садиться, то присаживался сам и застывал в нелепой позе, вдруг, встрепенувшись, подбегал к столу и кричал:

— Наливайте, мои хорошие! Наливайте! — Обводил взглядом печальные лица и тихонько добавлял: — Мишки нету…

И видно было, что до отца не дошла еще смерть сына, что не может он поверить в страшное и внезапное известие.

Виктор сидел рядом с Колькиной сестрой Евдокией, Дусей, как она представилась штурману, круглолицей румяной женщиной. Кто бы ни зашел в горницу, сестра считала своим долгом объяснить приезжему человеку, что это за человек.

— Колин дядя, Афанасий, — шептала Дуся, указывая глазами на хилого белесого мужичка, сидевшего напротив. — Недавно награжден орденом «Знак Почета».

— Вижу, — ответил штурман, посмотрев на грудь Афанасия, где на новом двубортном костюме блестел орден.

— Рядом — жена дядина. Учительница. В углу брат двоюродный. Тракторист. А дальше, тот, что с черной повязкой на глазу, это уже по маме родня.

Дуся громко всхлипнула.

— Очень прискорбно, — вежливо заметил мужчина с интеллигентным лицом, сосед Колькиной сестры.

— Молчи, — зло прошептала Дуся и толкнула «интеллигента» локтем в бок. — Муж мой.

«Интеллигент» потянулся за бутылкой, но Дуся стукнула его по руке.

— Только бы водку жрал!

— Могу и не пить, — обидчиво произнес мужчина и насупился.

— Мишка придет, он скажет… Мишка разберется, — повторял отец.

— Кто такой Мишка? — спросил штурман.

— Михаил-то? — переспросила Дуся. — Колин брат. Председатель колхоза.

Наполнили спиртным стаканы, и Колькина мать тяжело поднялась с места.

— Четвертого сына теряю, — негромко сказала она. — Троих на фронте…

— Ладно, мать! Ладно! — перебивая, закричал отец. — Выпьем!

— За Колю, — шепнула мать и пригубила из стакана.

С улицы послышался звук мотора, хлопнула дверца, и в сенях раздались уверенные, быстрые шаги.

— Мишка приехал! — радостно вскрикнул отец и побежал к двери.

Председатель Мишка, как и следовало ожидать, оказался крупным, серьезным мужчиной.

— Мишка, — семеня вокруг сына, припадая к его плечу, зашептал отец. — Беда-то какая, Мишка…

Мишка сразу кинулся к матери.

— Крепись, мамаша, крепись, — твердым голосом произнес он.

Мишка заметил Виктора и подал ему руку.

— Здравствуйте, товарищ, — сказал он.

— Мишка, он такой, — обращаясь к родне, для чего-то подмигивая и махая руками, говорил отец. — Мишка, он скажет…

— Рассказывайте, товарищ, — обратился председатель к Виктору. — Рассказывайте. Нам все интересно.

И родственники, словно только сейчас заметив приезжего, обернулись к нему. Штурман встал. Он смотрел на сухое лицо Колькиной матери, на глубокие ее морщины, горестные, запавшие глаза, смотрел и не мог выдавить из себя ни слова.

— Чем занимался Николай? — спросил Мишка.

Виктор, как на экзамене, смирно ответил:

— Коля был матросом.

Родня зашепталась.

— Матросом был.

— Колька-то, говорит, матросом был…

— Матросом… Матросом… Матросом…

— Как погиб? При каких обстоятельствах? — снова задал вопрос председатель.

Штурман перевел глаза на портрет.

— Николай погиб геройски, — твердо ответил он.

Колька смотрел на штурмана удивленно и чуть усмешливо.

— Колька! Он такой… Геройский! — прерывисто и громко крикнул отец.

— Геройски погиб Колька-то…

— Героем был…

— Героем… Героем… Героем, — вновь волной пронеслось в рядах родни.

— Мы шли с грузом из Красноводска, — медленно и трудно начал рассказывать Виктор. — В середине пути попали в шторм…

Штурман замолчал, мучительно стараясь припомнить какую-либо газетную историю, но в памяти уныло тянулись скучные, однообразные дни: погрузка и разгрузка рыбы, деревянные старые причалы, насквозь пропахшие килькой, темные сейнеры, то спокойное, то штормовое, но совсем нестрашное море, лезли в голову соленые рыбацкие анекдоты и пошлые разговоры о женщинах, а вот Кольку, Кольку штурман не помнил совершенно. Конечно же, он видел его на судне, возможно даже разговаривал с ним, даже наверное разговаривал, но о чем, когда, по какому поводу — не помнил. И вдруг штурману стало нестерпимо стыдно: его пронзила мысль, что, если бы его спросили сейчас о любом члене экипажа «Арктики», он ни о ком не смог бы ничего толком рассказать. Родственники смотрели на штурмана и ждали.

— Попали в шторм, — повторил Виктор. — Нас бросало как щепку. Николай стоял на вахте. Наш радист принял SOS, и мы пошли к тонущему судну. На море горел рыбацкий сейнер. Спасая товарищей, Николай погиб… Друзья его просили передать душевную благодарность родителям за такого прекрасного сына, — припомнив боцмана, добавил Виктор.

— Говорил я ему, сиди дома, — горько заметил председатель Мишка. — Так нет. В море ему захотелось.

— Миша, — укоризненно произнесла мать.

Отец отошел в сторону, повернулся спиной к гостям, и все увидели, как часто начали вздрагивать его костистые плечи. Мать сидела неподвижно, прямо и не плакала.

Виктор выбрался из-за стола и вышел на улицу. Какая-то девушка в белом платье вынырнула из темноты и пошла следом за ним. Так, гуськом, друг за другом, они удалялись и удалялись от Колькиного дома.

— Простите, — окликнула Виктора девушка.

Штурман остановился.

— Я Колина невеста, — подойдя, сказала девушка.

— Невеста, — повторил Виктор.

— Я слышала, как погиб Коля.

— Да, да. Это правда.

— Я знаю. Иначе не могло и быть, — просто сказала девушка.

Некоторое время они молчали.

— Коля обещал привезти мне из Сингапура маленькую обезьянку, — жалобно проговорила девушка.

— Сингапур, Монтевидео, Сидней… — заметив вопросительный взгляд Колькиной невесты, штурман пояснил: — Монтевидео — столица Уругвая. Расположен на берегу Эстуария Ла-Плата. А в Сиднее, австралийском порту, недалеко от пролива Порт-Джексон, находится знаменитый музей. Только ни я, ни Коля не были там. У нас «трамвайные рейсы» Астрахань — Красноводск, Гурьев — форт Шевченко…

— Коля хотел стать капитаном и приехать домой в белой фуражке с золотым «крабом».

Штурман, вынувший было сигарету, отбросил ее в сторону и побежал к дому Тихониных. Он вытащил из чемодана морскую фуражку, которую надевал всего один раз, на выпускном вечере, и подошел к матери.

— Возьмите, — сказал штурман. — Осталась от Коли.

Мать прижала фуражку к груди и беззвучно заплакала. Потом она передала фуражку отцу, тот — Мишке. Мишка — соседу… Бережно передаваемая из рук в руки, тихо плыла фуражка по кругу.

Виктор подхватил чемодан и вышел. Около плетня стоял пьяный муж Дуси, «интеллигент».

— До станции далеко? — спросил у него Виктор.

«Интеллигент» поднял голову.

— Ты кто такой? — заплетающимся языком спросил он, явно угрожая парню.

Штурман не стал с ним разговаривать, посмотрел на часы и торопливо зашагал по деревне. За околицей он оглянулся. Все избы были темны, кроме одной, тихонинской. Там, в свете, падающем из окон, шевелились люди. Штурман выскочил на дорогу и, посматривая назад в надежде заметить машину, пошел в сторону станции.

Шел он долго. Дорога была пасмурная, тревожная, потому что справа и слева стоял лес. Когда он кончился, штурман очутился в просторном и светлом поле. Виктор вначале не понял, почему оно такое светлое, и, лишь остановившись, увидел в конце поля огромное зарево. Самого солнца еще не было видно, но мощный и плотный свет зари уже насквозь просвечивал давешний березовый перелесок. За перелеском, перечеркнутые стволами деревьев, чернели прямые рельсы. Налево виднелись крыши станционных домиков.

Виктор подошел к широкому пню, поставил чемодан на землю и присел. Что он скажет Игорьку? «Здравствуй, Игорь. Все в порядке?» — «В порядке», — ответит Игорь.

— В порядке, — пробормотал штурман.

Ему подумалось, что сейчас, к примеру, он не смог бы болтать с Игорьком так, как он болтал всего двое суток назад. Весь тот разговор с Игорьком показался теперь Виктору далеким, суетным, да и вся его жизнь на Каспии вдруг повернулась какой-то незнакомой, чужой стороной, словно это была вовсе и не его жизнь, а чья-то другая, посторонняя и странная. Штурман припомнил, как сухо простился с ним боцман, ни «до свидания», ни «прощай», а матросы даже не оглянулись на него, уходившего навсегда, да и капитан не протянул руки, припомнил то утро Виктор Шурушкин, и ему стало не по себе. Ведь как-никак около года бок о бок жил с этими людьми, болтался в открытом море, праздники встречал вместе, и разговаривал, и шутил, и в трудные часы вставал рядом с ними на погрузку, таскал ящики с рыбой, но все это прошло мимо него. Приходя к себе в каюту, он забывал и свои слова, и слова товарищей, тяжелую работу, ложился на койку, смотрел на фотографию загадочного города Монтевидео и тосковал, жалел себя, завидовал Игорьку, а то садился за стол и строчил очередной рапорт. На минуту штурман подумал: а не вернуться ли ему обратно на Каспий, на свою низенькую маленькую «Арктику»? Она теперь в море, где-нибудь около Каспийска, идет и идет себе по тихой безмерной глади, а близ бортов то бултыхается тюлень, то выпрыгнет вверх, показав широкую спину, белуга, а в высоком небе черной точкой мечется заблудившийся баклан. В самом деле, не вернуться ли?

Издалека послышался частый, равномерный перестук колес. Виктор вскочил, поднял чемодан и побежал на станцию. Стук колес все нарастал и нарастал, становился громче и громче, мелькая в пространствах между деревьями, с каждой секундой набирая скорость, загрохотали по черным прямым рельсам зеленые вагоны пассажирского поезда. Виктор прибавил шаг. Он уже раскаивался, что так долго сидел на пне, о чем-то думал. Какое ему дело до всех, его ждет в Ленинграде хороший парень Игорек, а вагоны уже поравнялись со штурманом и начали обгонять его, да так быстро, что штурман всерьез забеспокоился, как бы не опоздать, и помчался на станцию во весь дух.

— Ленинградский?! — задыхаясь, спросил он у дежурного по станции, того самого мужчины, которого встретил вечером.

— Ленинградский, морячок, ленинградский, — ответил дежурный. — Садись.

Виктор вытер рукавом потный лоб и поднялся в вагон. В его купе, несмотря на ранний час, было весело. Ехали трое: девушка и двое парней. На столике позванивали бутылки с вином.

— В нашем полку прибыло! — сказал один из парней.

— Лучше бы наоборот, — ухмыльнулся второй.

Девушка рассмеялась.

— Садитесь, — пригласила она Виктора.

Первый парень налил полный стакан вина и поднес Виктору. Штурман невнимательно посмотрел на парня, забросил чемодан на верхнюю полку и вышел в коридор. Он не видел, как девушка покрутила пальцем около своего виска, а парни разом прыснули в ладони. Он стоял в коридоре, курил, часто и глубоко затягиваясь дымом, смотрел в окно. Там, на воле, бесконечной сплошной линией неслись березы.

Иванов стих

Радость свалилась на Ивана Буторина внезапно и будто высветила изнутри всю его жизнь. В самом деле, жил человек жил, для чего жил — непонятно. Одно знал — работу. Ни свет ни заря уезжал на буровую, давал проходку выше нормы, зашибал деньгу. А что толку в деньгах? Их сколько ни зарабатывай, все мало — по приходу и расход. В Саянах, бывало, по шестьсот рублей чистыми получал, а где они, деньги-то? Разлетелись, разменялись в сибирских ресторанах, станционных буфетах, дешевых столовых, «забегаловках» на новых необжитых местах. Буторин сиднем сидеть не любит: от Урала до Сахалина не один раз колесил, оттого и не выучился. Окончил перед войной семилетку, на том и пошабашил. Конечно, другой бы с такими заработками жизнь устроил: дом купил, сад развел, живность всякую. Ивану все это ни к чему. Один как перст он на свете. Смолоду не женился, а теперь, на сорок третьем году, стыдновато подходить к девкам. Иван — человек свободный, сегодня здесь, завтра там, услышал по радио, что позарез нужны в Заполярье буровики, в три дня рассчитался (а уж как уговаривал начальник не уезжать!) и махнул на шестьдесят восьмую параллель, к белым медведям, к черту на кулички. Саянский начальник деньгами соблазнял. Конечно, вряд ли где он найдет такого бурмастера — начальника тоже понять надо, — но и Буторина за деньги покупать не стоит. Не таковский.

Но сколько бы ни ездил Иван, не мог убежать от неясной, неосознанной тревоги. Не раз задавал он себе вопрос: «Для чего ты живешь, Иван?» И не находил ответа.

Радость пришла с письмом племянника.

«Дорогой дядя, — писал племянник. — Письмо ваше читали перед строем, и капитан, командир нашей роты, сказал, что стихи ваши следует отправить в газету, чтобы все знали о делах демобилизованных солдат — строителей коммунизма. А еще сообщаю вам, дорогой дядя, что мои товарищи, все как один, решили ехать после службы в Заполярье, «где ветры ревут одиноко и бродят олени в стадах!».

Иван действительно написал письмо в стихах. Случилось так.

Он стоял на пороге своего балка и смотрел на проходящих мимо парней в шинелях. С трудом выдирая сапоги из болотистой жижи, размеренно шагали солдаты на первый участок, где ничего не было, кроме вбитого в землю колышка с надписью: «Улица Солнечная». Лица у парней были потные и усталые, потому что тракторы, на которых они ехали, застряли в начале пути и пятнадцать километров пришлось молотить по искромсанной гусеницами вездеходов вязкой тундре. Смотрел Иван на ребят, и показалось ему, что вернулся сорок третий год, когда он, такой же молоденький, как эти парни, шагал по разбитым военным дорогам. Ивану захотелось схватить каждого из солдат за рукав, затащить в балок, напоить, накормить, обогреть, как поили и кормили его в незнакомых русских селах незнакомые русские люди.

Из балка вышел помбур Степа, длинный сухой мужчина, посмотрел на солдат, сплюнул, выругался и сказал:

— Сколько понаехало, а девок-то и нет.

— Не боись! Приедут! — крикнула из глубины балка жена Степы. — Чего доброго, а девки живо нахлынут.

Она стала выглядывать из-за плеча мужа. Глазки ее разгорелись.

— Красавцы какие! Один другого лучше!

— Иди, иди… Нечего, — сказал Степа, прикрыл дверь и, обращаясь к Ивану, добавил: — Теперь глаз с ней нельзя спускать. Понаехали жеребцы.

Степа ревновал свою жену, некрасивую тонкоголосую бабенку, ко всем мужчинам поселка. И не без основания. Да и что мог поделать Степа? Женщин в поселке раз-два, и обчелся, а парней, сильных и здоровых, не в пример Степану, полны палатки.

А солдаты шли и шли, и было их много.

Вечером Иван написал письмо племяннику в стихах. Почему в стихах, он и сам бы не смог объяснить, но именно это обстоятельство перевернуло всю его жизнь. Прочитав несколько раз полученное от племянника письмо, Иван начал вспоминать прожитые годы и словно окунулся в интересную, никем не читанную книгу. Сколько он видел! Каких только людей не приходилось ему встречать во времена скитаний! Что ни человек — история. Боже ты мой, неужели никто никогда не узнает их имена?!

И Буторин решил писать стихи. Первое переписанное набело стихотворение он назвал «Геологом я не родился». Во время работы Иван вытаскивал блокнот, отходил в сторону, читал и каждый раз удивленно покачивал головой. Ему хотелось поделиться радостью со Степой, но язык не поворачивался сказать другу, что он, Иван Буторин, занимается сочинительством. Засмеет Степа. Обоих одинаково безжалостно мотала жизнь, но, поди ж ты, разных сделала. Степа приехал на буровые с ясной целью: заработать побольше деньжат, купить дом на Украине и жить как люди. По ночам Иван слышал (он жил в одном балке со Степой), как супруги подолгу обсуждали, в каком месте купить земельный участок. И всегда разговор кончался спором.

— Послушай-ка, — сказал однажды Иван помбуру. — Я тут написал кое-что. Стих, в общем. Ты послушай.

— Можно, — нисколько не удивясь, сразу согласился Степа.

Он вытер замасленные руки ветошью, пошуровал уголек в железной печурке, прикурил от раскаленной добела кочерги и удобно устроился на верстаке.

— Стих — это хорошо. Был у меня друг. Тоже стихи писал. Ночи напролет сочинял, неизвестно, когда спал. Иной раз спрашиваю: «Зачем?» — «Надо, — отвечает, — надо, брат Степа». Советовался со мной, значит. Читай. Я тебе прямо скажу, коли что не так.

— Слушай, — взволнованно сказал Иван.

Закончив чтение, он до боли сжал кулаки, стараясь унять дрожь.

— Так, — задумчиво произнес Степа. — Я тебе прямо скажу. Бывало, и другу говорил то же самое. Есть в тебе, Иван, жила. Пиши. Одно непонятно: всерьез ты или понарошке?

— Захватило меня, Степа, дыхнуть не дает.

— Тогда давай. Поэты хорошую деньгу зашибают.

— Деньги мне ни к чему. Мысли меня душат. По ночам не сплю, а закрою глаза — мать передо мной как живая. «Вот, — говорит, — могилка-то отцова. Гляди. Белые гнусом затравили папку». Не зря я в геологи подался. Отцова кровь во мне говорит. Он у меня первый геолог в Саянах был.

И раньше вспоминал Иван, как ходил с матерью в тайгу на могилу отца. Вспоминать об этом было всегда грустно, жалко, горестно, а теперь к Ивану пришло другое, новое чувство — гордость за отца.

…Было тихое августовское утро. Ночью прошел дождь, и крупные капли, тяжело висевшие на деревьях, переливались на солнце, как перламутровые пуговицы. Мать и сын стояли на глухой, редко хоженной тропке у маленького холмика под молодой пихтенкой. «Одни кости отвязали от кедра-то, — рассказывала мать. — Ничего не осталось. По руке я его узнала. Не было у твоего папки двух пальцев на левой руке». — «За что его так?» — «Беспокойный был. Тайгу вдоль и поперек знал. Особенно золотые места. А белым ничего не сказал. Все наших ждал. Не дождался…»

Иван распахнул дверь и вышел из буровой на волю. Кругом стояли высокие скалистые горы. Из ущелья дул морозный сухой ветер. Ивану было легко и радостно. Он смотрел на речку, по синему льду которой неслась поземка, на скалы, покрытые изморозью, на тягачи, поднимающиеся к буровым, вздохнул и, всем нутром своим ощущая холодный бодрящий воздух, засмеялся. Зайдя в буровую, он сообщил:

— Смена идет.

— Пора, — ответил Степа, глянув на часы. — На буровые, я слышал, корреспондент приехал. Ты сходи к нему. Обязан помочь.

Вечером Иван пошел к корреспонденту. Он долго стоял перед длинным, наспех сколоченным бараком, где в комнатенке комитета комсомола поселился корреспондент, прошелся перед освещенным окном, заглянул, но ничего не увидел и вернулся к двери. Тщательно обив сапоги от снега и мерзлой земли, зашел в барак.

Пройдя через пустой низкий коридор, Иван приник одним глазом к дверной щели. Корреспондент лежал на матрасе, брошенном в угол, и мрачно курил. Вокруг валялись раскрытые книги и скомканные листы. Иван оробел, однако, собравшись с духом, постучал.

— Разрешите? — полуоткрыв дверь, по-солдатски обратился он.

— Заходите, — пригласил корреспондент и встал.

Он был не в духе. Пятый день околачивался на буровых и не мог выжать ни единой строчки. Начальник экспедиции так прямо и сказал ему: «Езжай-ка домой, милок. Нету материала. С планом зашились. Половина буровых в ремонте».

Корреспондент посмотрел на гостя. У порога стоял крепкий, дюжий мужичок и терзал в багровых, огрубелых лапищах блокнотик. Он смотрел на корреспондента беспомощными, ждущими глазами, и видно было, что не знал, с чего начать разговор.

— Рассказывайте, — подбодрил корреспондент. — Что за дела?

— Вот, — охрипшим голосом выговорил Иван. — Стих.

И пока корреспондент читал, Иван страдальчески улыбался.

— Вероятно, это первый ваш опыт? — откладывая блокнот, спросил корреспондент.

— Так точно, — выдохнул Иван.

— Н-да… Есть кое-что. Есть. Вот рифмочка у вас страдает. И несколько… как бы сказать…. неясна ваша мысль.

Корреспондент вновь открыл блокнот и прочитал наугад:

Не знаю я, к чему стремлюся!

Разыскать, разведать неведомы края!

Чтоб богатела родина Россия,

Прекрасна русская земля!

— Рифма, — озадаченно сказал корреспондент, поднимая взгляд на Ивана. — Ну, оставим рифму. В этой строфе явное противоречие. Давайте разберемся. Ясно, что вы стремитесь к богатству и величию нашей Родины. Почему же пишете — не знаете к чему? А?

Иван молчал.

— Пойдем дальше.

Корреспондент был человек молодой, вежливый, старался говорить с Иваном доходчиво, приводил в пример поэтов-самородков Кольцова, Есенина, читал их стихи наизусть.

— Ах ты… Смотри ты, — растроганно повторял Иван, стараясь не пропустить ни одного слова.

Корреспондент увлекся и начал выражаться непонятно, но все равно Иван слушал его жадно, полуоткрыв от напряжения рот и часто моргая глазами.

— Пишите, — прощаясь, сказал корреспондент. — А главное — больше читайте. Читайте больше.

…И еще долго бродил Иван в эту ночь между балка́ми, припоминал удивительные, какие-то воздушные, трагические и радостные стихи, что читал ему корреспондент, а одно, сразу запавшее в душу, Иван попросил даже переписать, и теперь, встав под качающийся фонарь, он торопливо развернул блокнотик:

Не жалею, не зову, не плачу,

Все пройдет, как с белых яблонь дым.

Увяданья золотом охваченный,

Я не буду больше молодым…

— Ах ты… Это что же такое, а? — чуть не плача, пробормотал Иван, вглядываясь в бегущий и ровный почерк корреспондента. — Это как же можно, а?

И хотелось Ивану немедленно бежать в свой балок, сесть за стол и сочинять, сочинять, сочинять… Выложить всю свою жизнь, какая она была и есть, и чтобы, прочитав, ахнули люди.

В балке, ложась спать, он слышал, как Степа сказал жене:

— Иван-то стихи начал сочинять.

На что жена ответила:

— Женить его надо.

«Глупые», — беззлобно подумал Иван.

Буровую вышку Ивана Буторина тащили по склону горы Скалистой четыре вездехода и три трактора. Вышку необходимо было поставить на вершину. Смотровые стекла тягачей забивал липкий, тяжелый снег. Он падал наискось, как раз в лицо, густо и часто. Снизу казалось, что длинный караван не двигается, на самом деле вышка медленно продвигалась к вершине, и первый легкий вездеход, где водителем был молодой парнишка из демобилизованных, бывший танкист, яростно скрежетал гусеницами по кремневой породе, стараясь преодолеть последний увал, за которым начиналось пологое, ровное плато.

Тащить вышку по склону горы дело нелегкое. Иван Буторин стоял посередине каравана на видном месте. По его сигналу, взмаху руки, водители враз включали скорости, и беда, если кто-либо запаздывал: как нитки, рвались тросы. Пока все шло удачно, но к вечеру вдруг усилился ветер, с гор понесло лежалый снег, завьюжило, потемнело, дорога сделалась мутной, и Буторин дал сигнал глушить моторы. Один за другим умолкали тракторы, и только первый вездеход тонко, надсадно ревел, скрежеща гусеницами.

— Стой! — закричал Иван, но было поздно.

С визгом оборвался трос, грохнул по железной обшивке, и вездеход, крутнувшись на месте, медленно начал сползать по склону, осыпая с дороги камни. Склон был крутой, скалистый, с глубокими рытвинами.

Иван бросился к машине. В кабине судорожно дергал рычагами растерянный паренек. Вездеход тихо, неотвратимо кренился, правая гусеница повисла, левая отчаянно повертывалась на гладком леденелом грунте.

— Прыгай! — крикнул Иван.

Паренек послушно бросил рычаги и, рванув дверцу, прыгнул на дорогу. Вездеход, теряя центр тяжести, зарываясь носом в щебень, закачался.

— Конец машине, — жалобно выговорил паренек. — Только что получил. Совсем новенькая.

Буторин, изменившись в лице, стремительно кинулся в кабину и потянул рычаги на себя: перевернулось в глазах тусклое небо, замельтешили камни, и, чувствуя, что машина задержалась на секунду, цепляясь краями гусениц за обочину дороги, замерла перед безысходным крушением, Буторин включил четвертую и бросил машину под откос.

К месту происшествия бежали трактористы. Гулко, грозно рокотал мотор, визжали на осклизлом сыром граните гусеницы. Бросаясь из стороны в сторону, поднимая тучи снега и щебня, неслась под уклон машина.

— Ванька… Держись, Ванька, — шептал помбур Степа.

Он прыгнул с дороги и, хватаясь за камни, заскользил вниз. Следом за ним двинулись трактористы.

Буторин, вцепившись в рычаги, летел под откос, всеми силами стараясь не разбить машину о внезапно вырастающие на пути скалы. Иван кидал вездеход то прямо, то, дробя гусеницами щебень, успевал вильнуть в сторону, скользил боком, рискуя опрокинуться, то с маху бросался в неглубокие ложбинки, пробовал тормозить, но его неудержимо несло вниз.

Машина врезалась в предгорные кусты. Заколотили по смотровому стеклу ветки. Грунт стал мягче, податливей и Буторин почуял, что теперь он может руководить машиной.

Иван остановил вездеход на ровной площадке, заглушил мотор, открыл дверцу и откинулся на сиденье. Он долго, изучающе рассматривал себя в зеркальце, подмигнул сам себе и выскочил из кабины. Сверху спускались трактористы. Первым подбежал распаренный, вспотевший Степа.

— Чуть кузов погнул, — сказал Иван, кивнув на машину. — А так хоть бы что.

Степе хотелось закричать: «Ванька! Кореш! Друг! Жив!» — но он, подойдя к вездеходу, склонился над мятым кузовом, погладил для чего-то гусеницы.

— Наша марка, — дрогнувшим голосом произнес помбур. — Отечественная.

Горланя и размахивая руками, бежали к Ивану трактористы.

Корреспондент стоял в коридоре и рассматривал наизусть заученный график работ. Мимо него, распахнув полушубок, как всегда, в сопровождении людей, озабоченных и гомонящих, прошагал начальник экспедиции. Корреспондент вяло глянул на начальника и отвернулся.

— Милок, — добродушно окликнул его начальник. — Заходи. Есть материалец.

…Из кабинета корреспондент выскочил радостный и окрыленный.

Пробегая мимо своего барака, он увидел Буторина, стоявшего у окна комитета комсомола.

— Здравствуйте, — весело поздоровался корреспондент. — Стихи?

— Ага.

— Давайте. Я прочту.

Иван вытащил все тот же небольшой блокнотик и подал корреспонденту.

— До завтра. Хорошо?

Иван согласно кивнул и пошел прочь. Корреспондент машинально открыл блокнот и на первой странице прочитал: «Иван Буторин. Стихи». Корреспондент рванулся за Иваном.

— Стойте! Стойте!

Иван остановился.

— А я хотел вас разыскивать, — подбегая, сказал корреспондент. — Идемте ко мне.

Они зашли в барак. Корреспондент живенько поставил на плитку чайник, выложил сахар, банку консервов.

— Может, чего покрепче? — подмигнул он.

— Ничего, — ответил Иван. — Обойдемся.

— Да вы садитесь!

— Ничего, — повторил Иван и сел.

— Начнем! — бодро произнес корреспондент. — Я слушаю.

Он положил блокнот Ивана на стол, сел напротив и приготовился слушать, внимательно, остро поглядывая на Буторина. Иван потянулся за своим блокнотиком, открыл его, прокашлялся и, не глядя на корреспондента, сказал:

— «На горе Скалистой». Стихотворение.

— Я о другом, — перебил его корреспондент. — Не о стихах.

Иван осекся, снова покашлял в кулак и полез в карман за куревом. Прикурив от спички корреспондента, он несколько раз глубоко затянулся и, когда немного успокоился, вопросительно взглянул на хозяина.

— Я о вчерашнем случае.

— Тут он и есть. Случай-то, — пристукнул по блокноту Иван. — Стихом я его. Случай то есть…

Корреспондент посмотрел на Ивана, на дрожащий кончик папиросы, разом охватил всю его напрягшуюся в ожидании фигуру, встал, походил по комнате, о чем-то размышляя, сел и улыбчиво предложил:

— Читайте ваш стих.

Стих был длинный и бездарный. Иван читал волнуясь и переживая, а корреспондент смотрел на него и думал, что совсем недавно, вчера вечером, этот человек совершил подвиг, что он рисковал жизнью. И эти корявые руки, такие неловкие здесь, в обращении с блокнотиком, там, в кабине вездехода, были, вероятно, умными и уверенными. И сам он, буровой мастер Иван Буторин, каким он был тогда, в скалистом ущелье?

«Как смерч, летел навстречу скалам», — читал Иван.

«А ведь неплохо, — подумал корреспондент. — Вот и название очерка: «Смерч». И вдруг он припомнил слова начальника экспедиции о том, что сам по себе вездеход, конечно, вещь дорогая, и мало их, на вес золота они в Заполярье, и он, начальник, «намылит шею» бурмастеру, ведь, не дай бог, убился бы, и все-таки молодец Буторин, русская душа. Не может русский человек равнодушно смотреть, как пропадает добро, слишком дорогой ценой оно ему досталось. «Ты, милок, это самое подчеркни. О русской душе, — говорил начальник корреспонденту. — Где, в какой стране кинется человек в пожар, спасая общественное богатство? Только у нас. Кто приказал Ивану броситься в машину? Да никто! Я ему за это еще шею намылю! Это уж точно. Но молодец! Что молодец, то молодец. Ты это подчеркни. О русской душе».

«Опахнули меня снега красными свежими розами», — закончил Иван.

— Вы знаете, — задумчиво сказал корреспондент. — Что-то есть. Глубинное, земное, а главное — искреннее.

— Душит меня. Стоит здесь, — стукнул себя в грудь Иван. — Будто камень. И душит.

Корреспондент слетал-таки за бутылкой, и когда мужчины выпили, подладились друг к другу, то корреспондент напрямик начал резать Ивану правду-матку в глаза, и Буторин ничего, не обижался, потому что видел — человек говорил от сердца, без злобы. Да и сам он разоткровенничался, рассказал об отце, замученном беляками, о старушке матери и о всей своей забубенной скитальческой жизни, без кола без двора, как с четырнадцати лет начал «пахать» да так вот и «пашет» по сю пору. И все-то могло у него быть: и семья, и деньги, и дом, да, видно, не для него все это — любви-то нет, любовь, она давно замужем, приезжал в деревню, поглядел, старуха уже. А он, Буторин, стареть не согласен.

— Понимаешь, паря, — сказал Иван. — Я ведь будто заново родился.

И корреспондент, в свою очередь, рассказал Ивану о своей жизни. И хотя она совсем была не похожа на Иванову жизнь, молод еще парень, все равно Иван уважительно покачал головой.

О подвиге они так и не вспомнили.

Иван ушел от корреспондента поздно вечером. На улице было тихо и морозно. По обе стороны дороги стояли низенькие сугробы. Иван шагал в сторону поселка, где надоедливо и отчетливо стрекотали отбойные молотки, издалека напоминающие клекот станковых пулеметов.

…Когда Иван летел под откос, он думал только о том, как спасти машину. И лишь на следующий день, когда вышка стояла на вершине горы и трактористы дали залп из охотничьих ружей, он глянул вниз, где, маленькие и белые, стояли палатки, двигались по дороге карлики — МАЗы, покачивался игрушечный башенный кран, где через каждые два десятка метров торчали острые скалы, и ему подумалось, что счастливым родила его мать, в рубашке. После смены Иван спустился под гору, стараясь держаться следов вездехода. В некоторых местах следы утыкались прямо в скалу и буквально в полуметре резко сворачивали. На минуту Ивану представилось, что было бы, если бы он не сумел совладать с рычагами…

А в тундре ярко и часто метались огни сварок, мерцали лампы буровых вышек, остро, по-новому пахнуло снегом, холодом, первозданной чистотой гор. Тогда и родились строки: «Опахнули меня снега красными свежими розами».

— Эй, дядя! — услышал Буторин девичий голос.

Иван остановился.

— Дальше нельзя! Взрывать будут!

Девушка была одета в полушубок, на черном рукаве краснела повязка.

— Семьсот килограммов взрывчатки заложили. Сейчас жахнет. Ужас! — сказала девушка, блестя глазами.

Они стояли перед только что отстроенным домом, на углу которого висела аккуратная табличка: «Улица Солнечная, 1». Дальше виднелись длинные ряды беленых палаток.

— Сейчас, — беспокойно сказала девушка.

— Рудник, что ль?

— Ага.

Грохнуло. Пламя выхватило черноту неба, комья земли, на мгновение обожгло восторженно-испуганное лицо девушки.

По горам неслось эхо. Оно громыхало в ущельях Скалистой, по дороге, замирая, дрожало между камнями и ушло за вершину, на которой горел-переливался огонек буровой вышки Ивана Буторина.

Иван пришел домой и, не раздеваясь, не включая света, встал к окну.

— Не спит, — хихикнула за стеной Степина жена. — И впрямь спятил.

— Молчи! — грубо обрезал ее Степа. — Много ты понимаешь в стихах!

Иван вытащил блокнот и, глядя на далекий огонек своей буровой, написал: «Стих номер три», потом сел на табурет и начал сочинять.

Через несколько дней на буровые пришла краевая газета с очерком о подвиге Ивана Буторина. Газету привезли сменщики. Читал очерк молоденький тракторист, из демобилизованных, тот самый, бывший танкист. Он читал, а мужики сидели на корточках около печки, курили и слушали.

— От, шельма!.. — восхищенно сказал Степа. — В самую точку! Силе-ен… Иван!

Буторин не откликнулся, сидел, смотрел на синий жаркий огонь и курил.

Белые кони

1

Федор Журин проснулся, увидел над собой широкую, пожелтевшую от времени, матицу потолка и не скоро смог понять, что лежит он на своем законном месте, в летней избе: перед ним все еще неслись белые кони. Со двора послышался привычно-ласковый голос жены Агнюши: «Давай, Ночка, давай. Пошла, милая! Ну, чего ты? Чего? Хлебушка? Дак нету. Съела ты весь хлебушек. Пошла!» Протопала мимо окон Ночка, замычала, хлопнул бичом, словно выстрелил, пастух Коля Цаплин, и вскоре избу заполнил неясный, мерный топот бредущей по деревне скотины.

Было пять утра, и надо бы подняться, но Федору не хотелось вставать, и он, нашарив на табуретке пачку «Севера», закурил, сделав несколько глубоких затяжек подряд. «К чему бы? — думал Федор, припоминая сон. — Вроде и ждать нечего. К какой радости?» То, что сон был к радости, Федор не сомневался. Не раз бывало, приснятся ему белые кони, глядишь, что-нибудь и сбудется. К примеру, все деревенские бабки, глядя на беременную невестку Полю, прочили ей девочку, один Федор говорил, что родится сын. Так и получилось: разрешилась невестка сыном. Или другой случай. Не однажды Агнюша просила купить стиральную машину, все руки измочалила, бедная, а Федор уперся, велел подождать до розыгрыша лотереи. И надо же, на единственный купленный билет выиграл стиральную машину! И по мелочи бывало. Приснятся кони, и в тот же день нежданно-негаданно нагрянет кто-нибудь из сыновей, Мишка или Валентин, опять праздник.

А сон и впрямь был радостный и светлый, и хотя длился он недолго, Федор ясно запомнил зеленое просторное луговище с редкими цветиками кашицы, синее небо и легких, как облака, бесшумных белых коней с длинными седыми гривами, застывшими на ветру. Кони мчались мимо Федора, стоявшего посреди луговища, они мчались, не глядя на Федора, не кося лиловыми глазами, — видимо, знали, куда летят! — и не успевал Федор разглядеть их, как кони исчезали в дымчатой синеве неба, оставляя в сердце неясное ощущение тревоги и радости.

Никому не рассказывал Федор о своем сне, ни чужим людям, ни жене Агнюше, это была его тайна. Казалось, расскажи он кому-нибудь, и не вернется сон, не будет больше маленьких радостей в его тихой жизни. До выхода на пенсию он как-то не задумывался о своей жизни, некогда было, а теперь все чаще и чаще обращался мыслями к себе, к детям, к Агнюше, жалел чего-то, и ему часто хотелось плакать. Идет, бывало, по лесу, тишина кругом — лист не ворохнется, роса холодит ноги, утреннее зарево полыхает в кронах размашистых берез, — идет он, и вдруг подкатит к горлу комок и закипят на глазах слезы. Хорошо станет на душе, радостно, будет он в чем-то каяться, клясть себя, жалеть людей, так хорошо станет, что подойди к нему в тот момент лютый враг — простит. Слышал Федор, что такое случается со стариками, которые давно приготовились к смерти и уже смотрят на мир с тихим спокойствием и без сожаления. Отработали свой век, отвоевали, детей подняли и теперь ждут своего часа. Но Федор в свои шестьдесят четыре года стариком себя не считал и умирать не собирался. Был он невысок ростом, сухощав, ходил легко и неслышно, как зверь, ничего у него не болело, ни сердце, ни печень, ни почки, хотя и курил он с детских лет, и от стаканчика до последнего времени не отказывался. Смоляные волосы его, несмотря на порядочные лета, не поредели, лишь кое-где в черной густоте сверкали белые нити. Но вот почему находила на него такая слабость, он и сам не мог понять. Просто, видать, очень уж непривычно было ему идти утренним лесом и ни о чем не думать: ни о работе, ни о детях, ни о куске хлеба. Слава богу, заработал он свой кусок, пятьдесят шесть рубликов пенсия, и сыновья при деле, что старший Валентин, что средний Мишка: один совхозный механик, второй пошел по электричеству, оба семейные и при детях. Правда, заботил иной раз младший, Серега. Частенько думалось Федору, как он там, в Морфлоте, на подводной лодке служить не шутка, но, посмотрев на фотографию, присланную сыном со службы, вглядываясь в открытые, упрямые его глаза и узнавая в нем себя, молодого и хваткого, Федор всегда успокаивался: не без рук парень, не без головы, не пропадет. А может, накатывала на него такая слабость потому, что он до страсти любил лес. Помнится, после большого горя (задавила машина самого старшего сына Николая), Федор только лесом и спасался. Уйдет, забьется в густую чащобу, как подрубленный, свалится на мягкую мураву — и тут хоть волком вой, никто не услышит. И выл, и катался по мураве Федор, грыз руки, тихо плакал, чего не мог, не имел права делать дома, при жене Агнюше, а потом, обессиленный, лежал на спине, смотрел вверх, на синее пятно неба и не то чтобы успокаивался, но приходило к нему примиряющее чувство неизбежности, и думалось уже не только о смерти сына, но и о том, чем и как помочь осиротевшим невестке и внучке Оленьке.

Ему бы, Федору, всю жизнь прожить в лесу, лесником бы устроиться, чтобы с раннего утра до позднего вечера слышать неторопливый шум дерев, чтобы мохнатые лапы елок стучались в окно, а темными зимними вечерами выходить на крыльцо и чутко прислушиваться к чему-нибудь, к звериному вою ли, к лаю ль лисиц или к треску замерзших голых лиственниц, встречать бы заблудившихся людей, приглашать их в дом и поить горячим чаем. Лучшей доли не надо бы Федору! Но так прожить не далось. А пришлось ему после войны, ему, матросу-черноморцу — вся грудь в орденах! — встать за плуг, погонять пузатую лошадь, исходить криком за какой-то там трудодень в те далекие осени, когда на трудодень не то что на штаны — на курево не давали, страдать и терпеть пришлось, пока не встали на ноги, не выправились.

Конечно, кто хотел, тот устраивался. В те годы везде были нужны рабочие руки. И к Федору приходили, приглашали и на торфоразработки, и в город, но не мог он уйти из родной деревни, бросить женщин, детей, и так изработавшихся в военное время, измучившихся, так долго ждавших их, фронтовиков, не мог такого позволить себе Федор Журин, не имел права, не такой он человек. Вместе со всеми добивался и ждал он лучших времен.

И времена эти пришли. Колхоз, в котором работал Федор, объединили с другими хозяйствами, преобразовали в совхоз, понагнали разных машин, тракторов, комбайнов, грузовиков, только работай, не ленись, но поработать-то на новых машинах Федору пришлось немного. Как стукнуло шестьдесят, так и засобирался на пенсию. Правда, два годика еще потерпел, ублажил его директор новеньким ХТЗ, но после работать отказался наотрез. Проводили его на пенсию с почетом, с дорогим подарком, телевизором марки «Рубин», до слез растрогали, хоть и впрямь не уходи. Однако ушел. Быть может, для кого другого, кто землю не пахал, шесть десятков — и не срок, но для Федора в аккурат.

Федор затушил папиросу, по давней своей привычке, о ладонь и сел, опустив ноги на пол. Бухнула входная дверь, звякнуло ведро, что-то мягкое шлепнулось на половицу, — видно, снова Агнюша пролила молоко, и Федор в который раз обругал себя, что не ослабил дверную пружину. Теперь вот получай, теперь опять крик-гам. Агнюша не заставила себя ждать.

— Лешой! — раздался ее голос, далеко не ласковый, не такой, каким она уговаривала корову выходить со двора. — Сколько раз было говорено?! Сколько раз! Федор! Федо-ор!

— Чего ты? Ну? — откликнулся Федор, торопливо натягивая брюки.

Агнюша отворила дверь летней избы, показалась на пороге, но разразиться руганью не поспела: Федор предупредил жену.

— Ладно, ладно, Огнюша, — заговорил он. — Сделаю. Сегодня же и сделаю. Сказал? Вчера хотел, да все как-то так…

Нечасто оправдывался Федор перед женой, нечасто уступал ей, все больше на крик отвечал криком, так же, как и она, легко раздражаясь, и, не ожидавшая такого, Агнюша несколько растерялась.

— И впрямь, Федя, сделал бы, — сказал она. — Пол-литра, поди, выплеснулось.

— Сказал? — повторил Федор, выходя из избы.

Утро было хорошее, ясное, без единого облачка. По улице, сплошь заросшей пыреем и ромашкой, важно шагал огненно-рыжий петух соседки Елены. Да вон и сама Елена, знакомо сутулясь и прихрамывая, поволоклась за водицей к колодцу.

Красивая когда-то была Елена. И по сю пору называют ее Еленой Прекрасной, хотя какая уж она прекрасная: съели годы и непосильная, неженская работа ту красоту, да и муж Гераська Однорукий постарался. Бил он ее без жалости, и кулаком охаживал, и ногами, а однажды хряснул поленом, да так, что еле отошла она, еле отлежалась. Но, прямо надо сказать, за дело бивал. Оттого, может, и не жаловалась никому Елена, не мотала душу, а когда умер Гераська, кричали страшно, присмирела и потихоньку стала стареть. Нет, не обвинял Федор ни Елену, ни Гераську, муж да жена — одна сатана.

А недавнее странное чувство ожидания чего-то радостного все не проходило, хотя Федор и старался не думать о своем сне, сознательно обращаясь в мыслях к делам насущным, житейским, и в первую очередь к бане, которую решил наконец-то привести в божеский вид и для которой вот уже третью неделю обтесывал толстые сосновые хлысты.

2

Гости приехали нежданно-негаданно, застав Агнюшу врасплох. Она как увидела Таисью, схватилась за грудь да так и застыла на пороге подклети. Таисья подбежала к ней, обняла, заплакала. И Агнюша всплакнула. Они были родными сестрами и не виделись уже почти девять лет. Посторонний человек ни за что бы не признал их за родных сестер: Агнюша маленькая, худая, такая худая, что сарафан сорок второго размера, купленный в областном магазине «Детский мир», был великоват ей, а Таисья женщина круглая и широкая, такая, что длинные клешнятые Агнюшины руки не могли обхватить ее талию.

— Господи, — сказала Агнюша. — Хоть бы какую-нибудь писулинку…

— Ничего, — Таисья достала из сумочки платок и вытерла глаза. — Ничего, — повторила она.

— Неужто одна, Тася?

— Оба здесь, оба, — успокоила сестру Таисья. — Ананий с Федором обнимается.

— Радость-то, радость-то… Прямо с поезда или как?

— Мы ведь давно гостим, Агния. В городе у Ананьева брата пропадали. — И, увидев, как тень набежала на Агнюшино лицо, заторопилась оправдаться Таисья: — А все Вениамин! Не пущу, говорит, хоть расстреляй! Почитай, с неделю на работу не выходил. Взял за свой счет. А уж сколько водки перевели… И не спрашивай!

— Ананий-то вроде всегда осторожничал?

— Было. Осторожничал. А теперь только подавай. Да и Вениамин удержу не знает.

— Тот такой… Я к нему и заглядывать боюсь. Пей, тетка Агнюша! И весь сказ. И не откажись! Рожу скосоротит, набычится, чистый страх! Да и то сказать, чего не пить? Такими деньжищами ворочает.

— Доворочает. Нынче с ними, материально ответственными, строго. Вот и Ананий говорит. Смотри, мол, Вениамин, знай меру!

— А говорок-то, Тася, у тебя наш, деревенский. Не отвыкла.

— И отвыкать не хочу.

— Живешь-то как?

Таисья вдруг затуманилась, обняла старшуху, почти совершенно утопив ее в массивных грудях и складках шелкового платья, и подала первый искренний плач. Агнюша послушно ткнулась в мягкое, терпеливо дыша запахом каких-то духов: она знала, отчего плачет Таисья. Давно, много лет назад, умерла единственная ее дочка, младенцем умерла, и с тех пор как обрезало: ни разу не понесла Таисья. Все у нее было: и квартира, и деньги, и согласный муж, но без детей какое житье? Жалела сестру Агнюша, к чтобы как-то облегчить Таисьино горе, заговорила о своем:

— А Коля-то мой… Коля-то…

Таисья заплакала всерьез, сразу смяв, заглушив негромкие всхлипывания сестры. На пороге в обнимку появились Ананий Александрович и радостно-возбужденный Федор.

— Так я и знал! — весело закричал Ананий Александрович, глянув на ревущих сестер. — Здорово, Агния!

— Что я говорил, а?! Что говорил? — повторял Федор и суетливо размахивал руками.

Ананий Александрович был в годах, — недавно ему исполнилось пятьдесят пять, — почти совершенно лыс, лишь около ушей да ниже затылка серели гладкие волосики, но выглядел он свежо, фигуру имел подтянутую, строгую и ходил твердо, как военный. Да он и в самом деле был военный, старшина, только в отставке. Агнюша обняла Анания Александровича и неумело, вытянув губы трубочкой, поцеловала его три раза. Ананий Александрович, конечно, с первого взгляда понял, отчего расстроилась Таисья, но бравого вида не потерял.

— Ну, Агния, замотал меня твой старик! Бревна тесали. На спор, — пояснил он. — Выиграл!

— Да и ты, Ананий Александрович, боек. Куда как боек! Ничего не скажешь, — застеснялся Федор, а сам прозрачно поглядывал на жену.

Но Агнюшу учить не надо: она уже сама соображала, бежать ли в магазин или хватит двух бутылок, схороненных в подполье, уже раздумывала, чем угостить и как приветить нежданных-негаданных.

— Федя, проводи в избу-то, проводи. В летней избе устроимся, — сказала она. — В горнице-то у нас постоялец. Мы, Тася, сдаем горенку-то на лето.

— Димитрием зовут, — уточнил Федор. — Хороший парень. Что рыбу ловить, что по грибы — не отстает.

— Да! Как насчет грибков? — спросил Ананий Александрович.

— Нету нынче грибов. Такой год пался.

— Жаль. Ехал сюда, думал чего-чего, а грибков свеженьких наемся до отвала. Отведу душу.

Агнюша, повернувшаяся было спиной к гостям, чтобы бежать в огород за огурцами, приостановилась:

— А то, Федя, сходил бы. Вон Гранька вчера что-ничто принесла. Много-то и не надо.

— Откуда? — снисходительно спросил Федор.

— С Горышного болота.

— С Горышного… — хмыкнул Федор. — Там и поганки-то не растут. Уж ежели идти, так за Посадки.

— Вот и сбегай!

— Вместе сбегают, — решила Таисья. — Ничего не найдут, так хоть промнутся.

— Можно, — согласился Ананий Александрович. — Я любитель.

— Надо уважить, — не спеша ответил Федор, быстро смекая, что за Посадками тоже, пожалуй, ничего не найдешь, придется, видать, удариться к Поселью, километров за пятнадцать, там, может, чего и насобираешь. — Надо уважить, — повторил он.

— Идите, идите в избу-то, — заспешила Агнюша. — Я сейчас. Мигом.

— Ты много не суетись, — остановила ее Таисья. — У нас все с собой. И выпивка, и закуска.

3

На земле давно было по-полночному тихо, таинственно, давно успокоилось все живое, и стали нестрашными березовые рощи, близко, со всех сторон обступившие деревню, а в летней избе Журиных все еще горел свет. И хотя разговор был уже на исходе, Федор никак не мог успокоиться и сызнова начинал говорить то о младшем из сыновей, Сереге, то о войне, а то и о международном положении.

Еще поначалу, не успели пропустить по первой рюмке, как Ананий Александрович с ходу начал приглашать Федора переехать на Украину, в город Черновцы, в котором они и жили с Таисьей вот уже много-много лет. Обещал выхлопотать однокомнатную квартиру, связи у него богатые, как-никак и сам не кто-нибудь, а начальник ЖЭКа. Двухкомнатную он не обещает, чего нет, того нет, а однокомнатная квартирка со всеми удобствами, считай, у Федора в кармане. Черновцы городок зеленый, рядом Карпатские горы, снабжение по первой категории («Трускавец, к примеру, слышал? Нет? Жаль. Водичка там есть. «Нафтуся» называется. Ото всех болезней!»), а фруктов, овощей, зелени разной — завались, и все по такой дешевке — не поверишь, всего много в Черновцах, так что раздумывать нечего, надо ехать. «Пора, понимаешь, — горячился Ананий Александрович, — мир посмотреть, себя показать! Все у тебя теперь в порядке. Дети при деле, живут хорошо. И тебе надо пожить по-человечески!» «Не все в порядке, — подумалось Федору. — А как же Оленька? Сиротка? А младший, Серега? Придет со службы, а отца-матери и след простыл. Нехорошо. И вообще, как же это взять да и уехать?» Так подумал Федор, но вслух ничего не сказал, но по тому, как свел он ломкие, густые свои брови к переносью, Агнюша сразу догадалась, что не понравился Федору такой разговор. Она быстро подняла рюмку и предложила выпить за гостей. Через некоторое время Ананий Александрович, сообщил, что задержатся они в деревне на три дня, у них уже куплены билеты на самолет ТУ-154, на котором они полетят в Симферополь, а там сядут в такси и поедут в Алупку, самый лучший курорт Южного Крыма. Потом разговор перешел на односельчан, которые давно уже лежат на погосте, припомнили погибшего Николая, родственников, войну. Ананий Александрович до того разошелся, что оголил грудь и показал глубокий шрам близ сердца, а позднее, слушая тоскливую протяжную песню, которую повела низким голосом Таисья, отчего-то даже и всплакнул.

Женщин за столом было трое: Агнюша, Таисья и Елена Прекрасная, пришедшая к Журиным вроде бы за вечерним молочком, — сама-то она корову не держала, — а на самом деле явилась, чтобы поглядеть на Таисью и Анания Александровича, послушать его умные речи, посмотреть, каков стал. В далекие годы Ананий Александрович хотя и был помоложе Елены, но мимо нее тоже не проходил, а однажды подкараулил в поле, повалил на ржаные суслоны и, обдавая запахом молодого терпкого тела, неумело, но упрямо и все молчком-молчком начал крепко и больно мять ей груди. Такое дело Елене было не в диковинку, и она не испугалась. Помнится, что-то спокойненько так сказала ему, и когда парень отвалился, вывернулась, с размаху влепила ему кулаком по лицу и, хохоча, побежала по колючей стерне. Давно это было, задолго до войны, но вот, поди ж ты, запомнилось. Да и Ананий Александрович, видать, ничего не забыл: нет-нет, да и ловила Елена его жалеющий затуманенный взгляд. Она сидела за столом смирно и всякий раз, когда мужики решали выпить, подолгу держала рюмку на весу и улыбалась. В одно время Ананий Александрович стал вспоминать, какой красавицей была Елена, обругал покойного Гераську Однорукого за то, что не берег, не холил ее красоту, а Елена лишь с улыбкой повторяла: «Эдак, Ананий Александрович, эдак…» Распалиться святому гневу и давней обиде Анания Александровича не дал Федор. Он сказал, что Гераська, конечно, бивал жену, случалось такое, куда от правды денешься, и за это, быть может, на том свете мучается. Но какой мастер был Гераська?! Ведь это он, однорукий, крыши по всей деревне крыл, он, одной рукой, резал наличники, каким по красоте своей, может, нет равных по всей России! Ну, бивал, но и любил Елену так, что иной раз зависть брала, что есть на свете такая любовь! Не стоит во всем обвинять Гераську, война всего понаделала, да и после не знал Гераська хорошей жизни, хотя и работал без роздыху. Пятерых детей поднять, всех в люди вывести — это ведь только руками развести. Нет, нельзя винить Гераську. «Эдак, эдак, Федя, эдак…» — соглашалась Елена Прекрасная.

И мужчин было трое. Кроме Анания Александровича и Федора, сидел за столом Мишка-капитан, сосед, плечистый парень, с широким добродушным лицом и длинными клешнятыми руками. Ананий Александрович частенько хлопал его по твердой спине и как бы шутя предлагал померяться с ним силой, звучно ставя локоть на стол. Мишка всякий раз отказывался, но, выпив, осмелел и раза три кряду пригнул руку Анания Александровича к столу. Ананий Александрович ничего, не обиделся, опять хлопнул парня по спине, но все же сказал, что попадись он ему лет этак двадцать назад, тогда бы можно было поглядеть, поспорить.

Одним словом, весело прокатился вечер, и начали уже уставать, тем более что перевалило за полночь, и лишь Федор все еще пытался наладить разговор.

— Хватит тебе, Федя, — остановила его Агнюша, глянув на стенные часы-ходики. — Времечка-то накатило… Пора укладываться.

Федор прервался на полуслове, долго и угрюмо разглядывал ржавое пятно на белой скатерти и потянулся за бутылкой.

— Тебе, Ананий, достаточно, — сказала Таисья и прикрыла ладонью стакан мужа.

— Ладно, — не стал уговаривать Федор. — Мы с Мишкой.

— И впрямь времечка-то… — продолжала Таисья. — Хватит, мужики, хватит! Завтра не подниметесь за грибами-то.

— Кто?! — повел на нее взглядом Федор. — Кто не поднимется?

— Да не ты, не ты! — постаралась успокоить его Таисья. — Ананий не поднимется. Он у меня лежебока.

— А-а-а, — сникая, протянул Федор. — А ты сиди! — приказал он Мишке-капитану, заметив, что тот привстал. — Мы еще с тобой тово… По последней.

— И-эх! — выкрикнул Ананий Александрович, словно он решился на какой-то очень уж отчаянный поступок, схватил бутылку, булькнул себе в стакан и, не чокнувшись, выпил.

— Может, споем? — оживился Федор и, не дожидаясь согласия, тонким, не своим голосом запел.

На родимую сторонку ясный сокол полетел, ой-да-а…

Ясный сокол полетел…

— Федя, Федя, остановись ты, ей-богу! — оборвала его Агнюша. — Ведь с дороги они! Устали.

Федор умолк, посидел немного, прямо и тоскливо глядя куда-то в пространство и, обмякая, освобождаясь от думы, лишь одному ему ведомой, обычным глуховатым своим голосом сказал:

— А насчет грибков уважу.

Агнюша повела гостей на веранду, где их ждала пышно взбитая пуховая перина. Федор попытался было подняться, привстал, но тут же опустился обратно. Он еще о чем-то рассказывал молчаливо сидящим Мишке-капитану и Елене, смутно различая их лица, предметы на столе, темный буфет с тусклым стеклом, икону, на которой была выписана отрубленная голова Иоанна Предтечи, лежавшая на широком белом блюде, а потом все это поплыло куда-то, покатилась на Федора мертвая голова святого, и это было последнее, что он запомнил.

— Слава тебе господи, угомонился, — сказала Агнюша, с помощью Мишки заваливая Федора на кровать. — Ведь немолодой уж, а попало в рот — не остановишь. Такой лешой…

— Эдак, Агнюша, эдак, — приговаривала Елена Прекрасная, улыбаясь чему-то своему, давнему и тайному.

4

Федор проснулся от какого-то внутреннего толчка, словно в голове его сработал некий таинственный механизм. В избе было светло и тихо. Федор сел и некоторое время не двигался, бездумно рассматривая босые ноги и с неудовольствием замечая, что спал одетым. Потом он живенько обулся, стараясь не стучать сапогами, миновал сени, вышел на улицу, снял с плетня пудовую корзину и прямиком, через скошенный луг, двинулся к березовой роще. Не беспокоить Анания Александровича Федор решил еще вчера, с самого первого разговора о грибах, — ни к чему гостю ноги мять, отдыхать приехал, не бегать, — и теперь, быстро шагая по луговине, Федор заранее, с тайной гордостью представлял, как гости встанут, оденутся, умоются, заглянут в летнюю избу и конечно же не поверят, что убежал-таки он за грибами. Мыслимое ли дело после такой пьянки подняться ни свет ни заря? Будут строить предположения, куда он мог подеваться, разговоры начнут, пересуды, бог знает что подумают, а тут и он, Федор, здравствуйте — пожалуйста, с грибками! С грибками ли?!

Федор достиг березовой рощи и побрел по ее кромке вдоль заросшей пыреем и подорожником колее. Как и всякий уважающий себя грибник, Федор имел на примете свои места, на которых иной раз собирал по десятку-два белых. Он быстренько обежал эти места, но нигде ничего не нашел. Правда, у Красного болота заметил он свежеобрезанные толстые корни, и хоть немного их было, всего-то три корешка, расстроился, что кто-то раньше обошел заветные местечки, подумал-подумал и размашисто, не глядя по сторонам, зашагал к большой дороге. Он решил действовать наверняка, идти за дальнюю лесную деревушку Наволок, к круглому, как блюдце, небольшому болотцу, со всех сторон окруженному высоким сосновым бором. Болотце это так и называлось — Круглыш. Уж там-то, за Наволоком, в любой год, самый неурожайный, на сухих и просторных полянах собирал Федор по корзине тугих боровиков. Да и то сказать, некому стало собирать грибы, обезлюдела деревня. Года два назад жил в ней еще плотник Мефодя, но и он не вынес одиночества, уехал к сыну в Белоруссию. Иные дома раскатали и перевезли в более близкие к большой дороге деревни, а в других заколотили окна широкими досками крест-накрест и оставили их догнивать.

По дороге Федор отмахал километров восемь, то и дело оглядывался в надежде перехватить попутную, но машин не было. И только где-то на десятой версте догнал его самосвал, и хотя до отвертки на Наволок оставалось километра полтора, можно бы уж и прошагать, Федор все-таки поднял руку. Самосвал, не сбавляя скорости, промчался мимо, обволок Федора густой пылью и быстро пропал за увалом. Федор сплюнул с досады, переждал, пока уляжется пыль, и зашагал дальше.

По неезженому проселку, все через сырой ельник, через болотистые места, где пахло зрелой смородиной и гниющей хвоей, Федор прошел тоже немало, километров шесть, а может, и больше, никто не мерил, поднялся на угор, и тут ему открылся сосновый бор и около самого его края несколько серых избенок — Наволок. На знакомом широком пне Федор немного посидел, попил прозрачной воды из родничка, который беспрестанной струйкой бил из-под пня, еще раз оглядел бор и быстро начал спускаться вниз.

Странно было идти Федору по тихой вымершей деревне. Ни звука, ни шороха. Тишина. И не окликнет тебя живой голос, не взлает собака, не закричит петух. Жутковато стало Федору, и он побыстрее свернул в лес.

Грибы начались сразу. В осинничке Федор нашел с десяток красноголовиков, а выйдя на поляну, сплошь покрытую сизым мхом-ягелем, наметанным глазом увидел стайку бурых боровиков. Они стояли как солдаты, уже просохшие от росы, с толстыми белыми корешками, словно только и ждали Федорова прихода. Федор не спеша присел над грибами, в то же время зорко оглядывая место. Вон и еще стайка, и еще… За какие-то двадцать — тридцать минут Федор наполнил корзину больше чем наполовину, и все на одной полянке, а потом как обрезало. Он обошел несколько полян, углублялся далеко в бор, бродил по кромке Круглыша, облазил весь осинник — грибов не было. И вправду, впервые попавшиеся боровики словно ждали его, Федорова, прихода. Федор глянул на солнце, которое поднялось уже высоко, определил, что времени около двенадцати, а то и побольше, покурил немного и, отшвырнув окурок, пошел в сторону родной деревни.

Теперь он шел лесом, по мягкому мху, через густой ельник, так что продвигался медленнее, чем по проселку, да и корзина давала знать о себе. Часа через два он выбрался на большую дорогу и тут ему повезло: грузовик, мчавшийся с увала, с визгом затормозил, не успел Федор поднять руку. Шофер, молоденький паренек, вел машину лихо, рассказал Федору несколько анекдотов и первый же заразительно хохотал. Он довез Федора до Городища, пологого зеленого холма, на котором виднелись еще кое-где полуразрушенные каменные стены, и остановился, сказав, что ему направо. От Городища до Федоровой деревни рукой подать, не больше версты. Федор суетливо начал рыться в карманах, хотя и знал, что денег в них нет. Паренек терпеливо ждал.

— Ты вот что, сынок, — сказал Федор. — Подбрось меня до избы. С собой-то нету у меня денег. Я тебе это… Вынесу. На пивко…

— Ладно, ладно, — хмуровато ответил паренек. — В следующий раз.

— На пивко бы, — повторил Федор, вылезая из кабины.

Грузовик круто повернул направо, и скоро даже звука мотора не стало слышно. Федор огорченно покачал головой и пошел к деревне.

5

В избу Федор заходить не стал, а присел на ступеньку крыльца и закурил. Он ждал, что вот-вот распахнется дверь и на пороге появятся гости. Они станут удивляться, ахать, хвалить Федора, а он невозмутимо будет курить и улыбаться про себя. «Заяц трепаться не любит, — быть может, скажет он. — Сказано — сделано». Ноги у Федора гудели. Из избы никто не выходил, да и не слыхать было, что в ней есть кто-то живой, тихо было в избе. «Видно, на реку ушли, — подумал Федор. — Ананий Александрович любитель покупаться». Возле калитки остановилась Елена Прекрасная, посмотрела на Федора и спросила:

— Неужто принес?

— Есть маленько…

Елена зашла во двор, глянула в корзину, одобрительно сказала:

— Ну уж и Федя… Лес пустой, а у тебя грибки! Куда ходил-то?

— Далеко…

— Ну уж и молодец!

— Гости-то где?

— Гости-то? — переспросила Елена. — Дак уехали они.

Федор поперхнулся дымом, закашлялся.

— Так, — произнес он, помолчал и снова: — Так, значит…

Он поднялся. В летней избе не спеша разделся и лег на кровать. Закинув руки за спину, он лежал и смотрел на широкую, потрескавшуюся от времени матицу потолка, по которой бегал большой таракан: добежит до конца матицы, покрутит усами и обратно. В другое время шуганул бы Федор таракана, а теперь ему было лень даже шевельнуться. Отчего-то сразу заломило ноги, поясницу и стало грустно-грустно, до того нехорошо стало, хоть реви.

Ему припомнилось, как встал он ранним утром, как торопился к березовой роще, облазил ее всю, как расстроился, увидев корешки от грибов, а потом припомнилось ему, как шагал по пыльной большой дороге и как не остановился самосвал, и вторая машина припомнилась, с молоденьким пареньком-шофером, как не оказалось у него ни копейки денег, как легко шагал он от Городища до родимой деревни…

Федору вдруг стало до того жалко себя, что он чуть не закричал, но пересилил себя и усмехнулся. Да что, в самом деле, стряслось? Из-за чего сыр-бор? Ничего такого не случилось. Ну, встал он рано утречком, ну, прошелся, подышал свежим лесным воздухом, грибков вон принес, не пропадут грибки, едоков хватит. Ничего не случилось. Уехали, — значит, надо. Не видел их девять лет и еще не увидит столько же. Он им ничего не должен, они тоже. Так успокаивал себя Федор, а какое-то сложное, грустное чувство, граничащее почти с отчаянием, не давало ему покоя.

А когда припомнились ему белые кони с застывшими на ветру седыми гривами, просторный зеленый луг и он, стоящий на его середине, Федор вдруг заплакал.

Он не стеснялся слез. Он уже не думал о гостях, — бог с ними, с гостями, — а вспомнилась ему вся его жизнь, фронт и то, как держался он одной рукой за перевернутую шлюпку, а второй греб, как налетел немецкий самолет и стал поливать из пулемета. Пропадали головы кровных его дружков в морской пучине, срывались онемевшие синие пальцы с досок шлюпки, а Федор грозил кулаком ухмылявшемуся летчику, кричал, пока и его не прошила пулеметная долгая очередь. Ничего. Выплыл. Жив остался. И еще многое припоминалось Федору: и смерть старшего сына Николая, и жена Агнюша, вечно работающая, всегда чем-то занятая, и маленькие радости, которые всегда бывали после того, как он увидит во сне белых коней.

В избу зашла Агнюша, и Федор, чтобы она не заметила слез, быстро отвернулся и прикрыл глаза.

— Федя, — окликнула его Агнюша, — Федя… Спишь? Грибов-то, грибов-то сколько принес!

Федор молчал.

— А гостеньки уехали. Такое дело вышло. Мишка-капитан сказал, что последний катер сегодня пойдет до города. Следующий только через три дня. Вот они и засобирались. Я отговаривала, да где там… Им ведь, Федя, на юг еще надо…

Агнюша умолкла, ожидая ответа, не дождалась, вздохнула и вышла. Федор поднялся, закрыл зверь на крючок и снова лег. Думать ему ни о чем не хотелось, и он крепко закрыл глаза.

До самого позднего вечера пролежал Федор в летней избе. Агнюша почистила грибы, пожарила, торкнулась было в летнюю избу, позвала, но Федор не откликнулся. Не вышел Федор и ужинать. Мишка-капитан по просьбе Агнюши заглянул в окно и сообщил, что в избе темно, видимость плохая, но вроде Федор лежит, дышит.

— Господи Исусе Христе, — испугалась Агнюша. — Уж не заболел ли? С чудинкой он у меня. С молодых лет такой был. Все, бывало, о чем-то задумывался. И теперь таким остался. Ой, Федя, Федя… Любую малость близко к сердцу берет.

Ночью Агнюша несколько раз просыпалась, подходила к двери летней избы и прислушивалась. За дверью было тихо.

Утром Мишка снова залез на завалинку, заглянул в окно и сказал:

— Спит.

— Слава тебе господи…

— Смеется.

— Что?

— Смеется, говорю, во сне. Улыбается.

Агнюша взобралась на завалинку и примостилась рядом с Мишкой, держась одной рукой за подоконник, второй — за плечо парня.

— Смеется… Улыбается… Вот и хорошо. Вот и ладно, — сказала она и вслух удивилась: — К чему бы это?

А Федор и впрямь улыбался. Ведь никто не знал, что ему снятся белые кони. Это была его, Федорова тайна.

Николай Васильевич

1

На перроне было как всегда: кто-то плакал, а кто-то радовался. Сима стоял, прижавшись спиной к прохладному бетонному столбу, и ничего не понимал, ничего не слышал.

— Очень жалко Николая Васильевича, — сказала жена, и по ее лицу побежали слезы.

Она была худенькая, нежная, переживала искренне, Сима знал, что, придя домой, она будет часто пить капли от боли в сердце, а ночью долго не уснет, будет вспоминать две короткие встречи с Николаем Васильевичем, тихо плакать, чтобы не разбудить сына, и снова, в который раз, у Симы туго перехватило горло.

А поезд уже заскрипел, дернулся, медленно поплыли вагоны, и Сима, оторвавшись от столба, от маленьких рук жены, прыгнул на подножку. Он долго махал рукой, смутно различая жену, все еще стоявшую у столба, так долго, что кондукторша сказала:

— Размахался… Махать-то некому.

— Извините, — сказал Сима и направился в свое купе.

Вежливо сторонясь пассажиров, он шел по проходу. В груди у него было просторно и пусто и где-то там, в огромной пустоте, боязливо билось маленькое сердце. Все вокруг него, — белые занавески на черных окнах, слабо горящие плафоны, круглые номера на дверях, люди — казалось ему ненастоящим, невзаправдашним, да и сам себе он казался другим, не таким, как всего два часа назад, сильным и жизнерадостным, он казался себе слабым и хрупким. Два часа назад он получил телеграмму о смерти отца.

В купе сидел мужчина. Он курил и смотрел в окно, за которым летели частые фонари. На тихое приветствие Симы он не ответил, даже не обернулся. Сима осторожно поставил чемодан на пол и присел. Ему захотелось сказать что-нибудь доброе соседу, но он не придумал ничего лучшего, кроме просьбы прикурить. Мужчина повернулся, чиркнул зажигалкой и снова стал смотреть в окно, думать о чем-то своем, совершенно забыв, что несколько секунд назад он дал прикурить человеку. И Симе подумалось, что у соседа тоже какая-то беда, горе какое-то, ему тяжело, хочется побыть одному, а тут он, Сима, с глупейшей просьбой прикурить, и Сима, сделав две глубокие затяжки, незаметно вышел.

Он прошел в тамбур и там увидел двух веселых парней. Один из них, круглолицый и добродушный, сразу набросился на Симу.

— Он не верит! А я говорю — у нас этих рыжиков — хоть лопатой греби! Ма-аленькие… Одни шляпки торчат. По всей поскотине. Не верит! А закусон какой? Вечером посолил, утром — пожалуйста. Рубай! Так и хрупают. Хруп-хруп…

Сима ничего не сказал и пошел в другой вагон. Но там тоже было шумно, и он двинулся дальше, миновал два общих, в которых стоял устойчивый запах пота и каменного угля, плацкартный и очутился в вагоне-ресторане. Он сел за столик, поближе к двум солдатикам, и заказал вина. Солдаты громко разговаривали, смеялись, и на их лицах, в их глазах ясно читалось то единственное состояние раскованности и новизны, какое бывает только у демобилизованных.

— Ребята, — обратился к солдатам Сима. — Можно к вам?

— Дав-вай!

Сима взял вино и пересел.

— Дембель? — спросил он.

— Точно. Служил?

— Служил.

— Где?

— В Ленинграде.

— А мы в Германии.

Солдаты ничего не скрывали от Симы. Один из них рассказал, что едет в Сыктывкар к родной сестре, в общем-то он мог бы и не ехать туда, но он никак не может понять, почему Зинка, его невеста, вышла замуж, как она, зараза, могла это сделать, вот что интересно. Прислала письмо, мол, ошиблась, люблю, мол, и все такое, но куда она, гадина, смотрела раньше? Вот почему он едет в Сыктывкар. А так, если бы не Зинка, рванул бы он куда-нибудь в Сибирь, на ударную комсомольскую. Сеструху тоже надо повидать. Одна она у него. Как Зинка могла спать с другим? Вот что интересно.

Второй солдат рассказал, что его ждут не дождутся отец с матерью и работники местной газеты. Он раньше работал внештатным корреспондентом, и один из его очерков удостоился премии в областном масштабе, что главный редактор написал ему теплое письмо и что он хочет стать писателем.

— Вы случайно не пишете? — спросил он.

— Нет.

— А то бывает. Вдруг коллега!

— Ребята, давайте выпьем за моего отца. Я еду на его похороны, — сказал Сима.

Солдаты сразу посерьезнели и молча выпили.

— А я не помню ни отца, ни матери, — сказал первый солдат. — Меня воспитала сеструха.

2

Мать, все в черном, в низко надвинутом на глаза платке, лежала на диване. Увидев Симу, она даже не привстала. По белому, словно стеклянному, лицу привычно покатились слезы. Зашла бабушка и спросила:

— Внучок, может, поешь?

У бабушки были прозрачные, какие-то просветленные глаза, словно и не пришло в дом горе: ей было далеко за восемьдесят, она давно приготовилась к смерти и ничего не боялась.

— Ну, вот, — потерянно сказала мать. — Нету больше нашего папки… Ты Вовку поддержи. Не знаю, что с ним и делать.

— Где он?

— На экзамен ушел. На аттестат сдает. Ты-то как?

— Хорошо.

— Пишешь редко. Отец в последнее время десять раз на дню ящиком брякал. Все тебя ждал. Да внучонка. Сашеньку. Ведь сулился приехать…

— Не дали отпуска. Работа.

— Господи, — вздохнула мать, поднялась, уронила руки в черный подол платья. — Господи, господи…

— Как случилось-то?

— Да как? Сердце у него отказало. Инфаркт. Присел, говорят, около машины, охнул и повалился.

— На работе умер?

— На работе. Знатье бы, дак не разрешила ему робить. Не жаловался он никогда. Прижмет, бывало, сердце, постоит он немного, переможется — и опять ничего. Шибко его, дитятко, обидели на заводе-то.

— Что такое?

— Ведь всю жизнь главным механиком проработал, а как подошла пенсия — его в слесаря! Не обидно ли? И не работать нельзя. Пенсия шестьдесят рубликов. Проживи-ко… Вовка жених стал. Одеть-обуть надо, да все по-модному. А пуще всего обидело его другое. — Мать снова вздохнула и поправила волосы, выбившиеся из-под платка. — Как сняли с механиков, на другой же день приказ по заводу: назначить главным Петруху Шарыпина, пропойцу, прости господи меня грешную, а механиком Серегу Зимина. Ну, этот мужик ничего. Соображает. А Петруха-то пентюх пентюхом, а его, ну-ка, в главные! Отец получал девяносто рублей, а Петрухе сто сорок бухнули! Каково отцу-то? Тридцать пять лет на одном месте проработать — и на́ тебе! Экое неуважение. Ладно. Смолчал Николай Васильевич. Посидел немного, вон хлевок сделал, в тополях стоит, с месячишко, поди, и посидел-то всего, сходил как-то на завод, явился хмурый, не ест, не пьет, и слова из него не выдавишь. Я уж приставать стала. «Чего, — спрашиваю, — сделалось-то?» — «Ухайдокали, — отвечает, — все машины. Сердце кровью обливается». На следующий день не выдержал, нанялся в слесаря. А и правда. Народ-то говорит: «Был главным Николай Васильевич, все было хорошо, а теперь кругом начальники бегают и толку нет». Ведь он, Сима, один всю работу на себе волок. Директор при нем и горя не знал. И вот экое неуважение… Ему предлагали хорошие должности, спокойные. Нет. Не пошел. В слесаря подался…

В сенях скрипнула дверь. Мать встала и вытерла лицо платком.

— Вовка, — сказала она. — Вчера забрался на сараюшку и всю-то ноченьку выревел. С экзаменов вернулся. Сдал ли? Ты его поддержи, Сима.

В комнату зашел Вовка. Он был почти одного роста со старшим братом, такой же высокий, с узкой талией и широкими плечами.

— Ничего, — сказал Сима, обнимая брата. — Держись.

У Вовки под тонкой рубашкой закоковели мышцы.

— Рано он. Для себя совсем не пожил. Все для нас, — баском произнес он.

К вечеру приехали сестра Галя и братья по матери с женами. Мать к каждому припадала крепко-накрепко и плакала. И Галя плакала, и жены плакали, тяжко вздыхали мужчины, пряча друг от друга помокревшие глаза; и велись уже разговоры о похоронах, о поминках, о том, как доставить Николая Васильевича из морга, на машине или принести на руках, какой памятник ладить: со звездой или с крестом, теперь в моде звезды, где прощаться с покойным и сколько купить водки. Одним словом, хотя и горько было у всех на душе, но соображали уже о делах насущных, необходимых, думали о жизни.

3

Закинув руки за спину, Сима лежал в сарае на старинной железной кровати с блестящими круглыми набалдашниками и смотрел сквозь рваную прореху в крыше на кусочек светлого июньского неба. Он уже видел отца, лежавшего в гробу, с аккуратно сложенными на груди большими руками, и уже смерился с тем, что он умер. Теперь он светло и нещемяще припоминал отца, живого, не мертвого, припоминал все, что слышал от него самого о себе, что знал сам, и ему уже не хотелось плакать, как было недавно, днем, ему хотелось понять нечто, но что, он пока не мог уяснить.

Вот жил-жил человек и умер, думал Сима, вот живет-живет он, Сима, и умрет. И приедет к нему на похороны его сын Сашка и тоже будет плакать и переживать и конечно же не уснет в ту далекую непонятную ночь, будет вспоминать его, Симу. Так было и так будет всегда. Что же припомнит сын? Какой он, Сима? Ладно ли живет, честно ли? И, думая так, Сима давал себе слово, что он ни в чем, никогда не поступится совестью.

Сима приподнялся, нашарил лежавшие на полу сигареты, и когда чиркнул спичкой о коробок, то в неверном, колеблющемся свете смутно различил фотографию отца, стоявшую на тумбочке. Он чиркнул другой раз и третий, теперь уже внимательно вглядываясь в черты отцовского лица. То была фотография тридцать девятого года. В тот год Николай Васильевич уходил на финскую. И Сима ясно припомнил пасмурное дождливое утро, отца в солдатской шинели, сидящего за столом, как он смеялся и говорил что-то заплаканной матери. Николай Васильевич часто смотрел в окно, за которым было тихо и страшно, и Сима, боясь, что отец уйдет туда, в тишину и мелкий дождь, спрятал куда-то отцовскую фуражку. И сразу в комнату ввалился мокрый командир, и стало гулко от его голоса. Николай Васильевич встал, попрощался и начал искать свою фуражку. Фуражки, нигде не было, и все стали уговаривать Симу, чтобы он нашел ее, отдал, но Сима и сам забыл, куда он ее спрятал. Командир посуровел, прикрикнул на Николая Васильевича и вышел, плотно и крепко прикрыв дверь. Мать металась по комнате, заглядывала в углы, под кровати, плакала, грозила Симе, а Николай Васильевич неслышно стоял у окна, и глаза у него были добрые. Сима заревел и тоже начал ходить следом за матерью в поисках фуражки. С улицы донесся тяжелый топот сапог, далекий голос командира, и в окне, в наискось летящем дожде, колыхаясь, поплыли серые шинели. Николай Васильевич махнул рукой и вышел на улицу. И, приплюснув лицо к стеклу, видел Сима, как он догнал строй и зашагал по скользкой дороге, прямой и высокий, с непокрытой русой головой…

Вернулся с финской Николай Васильевич с глубоким шрамом через все лицо, с осколком в груди и без двух пальцев на правой руке, так что на Великую Отечественную по инвалидности не попал.

В войну Николай Васильевич работал на заводе, выпускал снаряды. Он дневал и ночевал в цехе, приходил домой измотанный, черный и все-таки с каким-то виноватым выражением на лице, словно он делал что-то не то, жил не так. Однажды, после похоронки, пришедшей на соседа Тимофеева, глядя на убитую горем Тимофеиху, на ребятишек, цеплявшихся за ее подол, он сказал Симе: «Смотри, сынок, смотри. Твой-то папка жив останется». Видать, чуяло его сердце, что найдется дурак, укорит его. Так я случилось.

В сорок пятом пришли с фронта мужики и стали устраиваться на работу. Куда пойдешь? На завод. К Николаю Васильевичу. Больше некуда, городок-то невелик. Не обижал фронтовиков Николай Васильевич, и заплатить им старался побольше, и работу находил по душе, хлопотал за квартиры, да фронтовики-то были разные. Одни истосковавшись по мирной работе, трудились на совесть, а другие не просыхали в пивнушке-каменке. Пришлось умолить одного из них, Зосиму Петрухина, бывшего лихого разведчика. Вечером Зосима явился к Николаю Васильевичу, хмельной, при орденах и медалях, встал на пороге и заорал: «Мать-перемать, тыловая крыса! Мы кровь проливали, а ты тут наших баб щупал!» Ничего не ответил Николай Васильевич, лишь увидели все, кто находился в комнате, как набряк и мелко затрясся широкий рубец на его лице. Но когда Зосима вовсе завелся, начал угрожать и требовать, Николай Васильевич поднялся, сграбастал его, выволок на улицу и спустил с высокого крыльца: только медали забрякали.

Много всякого припоминал Сима об отце. К примеру, припомнился его рассказ о том, как впервые после окончания техникума пришел Николай Васильевич на завод и как в первый же день кочегар Васька, считавшийся самым сильным парнем в городке, согнул в дугу железный хлыст и швырнул его под ноги молодому начальнику. Николай Васильевич ничего, не сомлел, поднял хлыст и, разогнув его, вернул обратно Ваське. Или вспоминал, как на глазах старел отец, узнавая о гибели своих родных братьев: трое братьев было у Николая Васильевича, все высокие, как столбы, могучие ребята, и все не вернулись с большой войны, все остались лежать в чужих землях. Или как ехал вьюжным зимним вечером Николай Васильевич в деревню к невесте на бойком жеребце, заблудился в темном лесу и добрался к месту лишь утром. «А я-то все глаза проглядела, все слезы выревела дожидаючись, — это уж мать рассказывала. — Думала, обманул, лешак. Ведь гостей полна изба! Косо на меня позаглядывали, а тятя со стыда на печку уполз». Много припоминал Сима о прежних, неблизких годах отца, в которых он всегда виделся большим, сильным, как в сказке, а потом как-то вдруг, минуя многие-многие годы, появился у него перед глазами недавний Николай Васильевич, совершенно седой, тучный, с тихой тяжелой походкой. Сима приехал в родной городок в августе прошлого года не один, с женой и ребенком. Николай Васильевич не спускал с рук годовалого Сашку, ходил с ним по зеленому лужку перед домом, покачивал на больших ладонях, приговаривал: «Ручищи-то… Наш, наш парень. Ну, Симка, теперь и умереть не страшно».

Куда подевались те многие-многие годы, в которые так сильно сдал, постарел отец, думал Сима, как он этого не заметил, где был? Да так и не заметил, потому что с семнадцати лет жил далеко от родных мест: два года проработал на Севере, в воркутинской шахте, три года армии, потом пять лет института да два года аспирантуры. Сколько выходит? Двенадцать. А домой приезжал редко — на одной руке пальцев хватит. И уже ему, Симе, скоро тридцать стукнет. Тридцать лет, а жизни еще не видел. Одна учеба. И за все время учебы ежемесячно приходили от родных переводы по двадцать пять, а то и по сорок рублей, да сальца, да мяса присылали. Понимал Сима, что тяжело это для Николая Васильевича, — и Галя невеста, и Вовка растет, — но принимал и деньги, и посылки, все думал, что выучится, встанет на ноги и отблагодарит. Теперь вроде выучился, вот-вот кандидатскую защитит, а там, глядишь, и докторскую, по сто семьдесят рублей огребает, так, опять же, семья. Квартиру получил, а в ней хоть шаром покати — пусто. Две раскладушки да детская кроватка, вся «мебель». Жена студентка, только через год диплом защитит…

— Прости меня, папка, — прошептал Сима.

Давно догорела сигарета, надо бы еще закурить, но Симе не хотелось шевелиться, не хотелось отрывать глаз от побледневшей звезды в прорехе крыши. Время было за полночь, стоял белый июнь, и заря, не пропадавшая даже в самые глухие часы, широко разрасталась на востоке. Сима не спал уже две ночи, в вагоне и вчерашнюю, и теперь, чувствуя приближение отрадного, нужного ему забытья, он в последний раз вспомнил отца. «Люби людей, Симка, — говаривал Николай Васильевич в праздники. — Люби людей…»

4

Был вечер. Вершины сосен золотил ровный свет падающего за горизонт солнца. Там, в вышине, было светло и тихо, но по земле, между крестами и мраморными памятниками, несло холодом и пустотой. А быть может, так казалось Симе, уже давно сидевшему на низкой скамеечке возле песчаного непросохшего холма, под которым лежал Николай Васильевич.

В день похорон, с утра до позднего вечера, сыпался с неба бесшумный дождь. «Это хорошо, — повторяла бабушка. — Хорошо, когда дождик. Это господь бог слезы проливает». И был оркестр, и сутулый фотограф с печальными глазами, и билась в руках Симы обезумевшая мать, страшно, по-древнему голосила, незнакомо причитала, и бабки, прислушиваясь к причитаниям, довольно переглядывались, и тихо ехал грузовик, и шли за ним люди с обнаженными головами. И были речи над могилой, и стучали комья земли о крышку гроба, и далеко разносилась окрест жуткая музыка. Все было. «Хорошо, хорошо похоронили Николая Васильевича, — от многих слышал потом Сима. — Дай-то так бог всякому». И поминки были богатые, всем всего хватило. За столом снова припоминали Николая Васильевича добрыми словами, жалели, что мало пожил, теперь только бы и жить, вон каких орлов вырастил, говорили люди, глядя на Симу и Вовку. Сима слушал людей и все ждал, что кто-нибудь скажет об отце нечто необыкновенное, такое, что сразу бы возвысило его надо всеми, но ничего такого никто не сказал. А говорили люди о том, как честно работал Николай Васильевич, какой был незлобивый и добрый человек, весь как на ладони. Зосима Петрухин, тот самый бывший лихой разведчик, обнимал Симу и слезливо шептал про обиду, нанесенную им Николаю Васильевичу. И ведь не затаил зла на него Николай Васильевич, снова принял на работу, ни словом не припомнил, ни делом, а его, Зосиму, за такой грех расстрелять мало. Хорошо похоронили Николая Васильевича.

Сима встал и подошел к могиле: на памятнике была прикреплена фотография, та самая, тридцать девятого года. Николай Васильевич был на ней молодой, сильный, с прямым взглядом и густыми волосами.

И Симе стало хорошо от мысли, что люди, проходя мимо могилы отца, увидят его таким, молодым и сильным.

Шрам

Михаил Петрович Гришин, а попросту, по-деревенскому, Миша Клин, стоял перед зеркалом и, заковыристо ругаясь, завязывал галстук. Делом этим он занимался давно, вспотел, устал, но сладить узелок, какой, к примеру, в один момент умел делать его сын Степка, студент, так и не мог.

— Хоть-бы стен постеснялся, — укоряла его Татьяна, жена, прозванная за свой высокий рост Таней Долгой. — Садишь и садишь!

— А ты молчи! — вскипел Миша. — Молчи, говорю!

— Дай-ко, — не обиделась Татьяна, подходя к мужу. — Видала я, как Степа завязывал. Вроде так. Теперь за этот кончик… — Она потянула за конец галстука, и узелок рассыпался.

— Тьфу ты, лешой!

— Это тебе не титьки у коров дергать, — нервно рассмеялся Миша.

— Постой, постой. Не топчись. Та-ак… Теперь, значит, сюда. Вытяни шею-то!

— Куда-а?! Да не скреби ты ногтями!

— Кажись, получается. Не туго?

Миша повертел кадыкастой шеей.

— Вроде ничего. Смотри ты, — удивился он, глядя в зеркало. — Завязала.

— Да как ладно-то, — похвалилась Татьяна. — Точь-в-точь, как Степа!

Миша надел черный пиджак, на лацкане которого желтела медаль «За отвагу», и в который раз пожалел:

— Ордена не хватает…

Вообще-то к ордену Отечественной войны Мишу представляли, как он сейчас помнит, шестнадцатого февраля сорок пятого года, но то ли документы в пути затерялись, то ли капитан Титаренко, которого в тот же день убило осколком, не успел их отправить, то ли еще по какой причине, но ордена Миша не получил. Конечно, можно было бы написать в Москву, как делают иные-прочие, но писать Миша стеснялся.

Повоевать Мише пришлось немного, его забрали осенью сорок четвертого, правда, попал он сразу же в самое пекло, на Третий Украинский, под Белград, в район горы Авала. Под этой горкой, в первом же бою, он и отличился. Хоть и новичок был, и молоденький, только-только восемнадцать минуло, а когда под пулеметным шквальным огнем начали падать его друзья-товарищи, а живые залегли, Миша вдруг поднялся и, не скрываясь, прямиком побежал на пулемет, да так быстро, так ловко, словно он только тем и занимался, что бегал под горячим свинцом. Все пули пропели мимо, ни одна не задела, а пулемету, конечно, пришел каюк: забросал его Миша гранатами. Наградили Мишу Гришина медалью «За отвагу», а потом как обрезало, хотя и не прятался он за спины других, старался подняться в атаку побыстрее, но его не представляли, товарищей, что бежали рядом, представляли, а его нет. И так было до самого озера Балатон, до того памятного февральского дня, когда убило капитана Титаренко…

— Много-то, смотри, не пей, — предупредила Татьяна, смахивая пылинки с пиджака мужа.

— Много и не подадут. Триста грамм норма.

— В прошлый год тоже была «норма», а привезли в стельку.

— Так то в прошлый, — усмехнулся Миша. — Пошел я!

Выйдя на улицу, он присел на завалинку, закурил и стал ждать Митроху-безногого. Митрохин «Запорожец» ручного управления по Мишиным расчетам должен был вот-вот появиться на Царевом угоре. А собрался Миша на центральную усадьбу, в большое село Саватеево, на праздник. Председатель колхоза Николай Николаевич Слядников поставил за правило отмечать День Победы, и не просто так, а на широкую ногу: на столах, придвинутых вплотную друг к другу, дымилась жареная телятина, специально забивали бычка, шипела на огромных сковородках колотиха, яичница из трех-четырех десятков яиц, в деревянном жбане пенилось домашнее пиво, которое загодя, за две недели делал дед Кусто, единственный на все деревни сохранивший секрет его изготовления. Он, кстати, был и единственным человеком, которого приглашали на праздник, хотя в эту войну он и не воевал, а вообще-то приглашения, отпечатанные в районной типографии, получали лишь фронтовики, и те, что жили в родном углу, в колхозе, и городские, уходившие на фронт отсюда, из родных мест. Слядников, человек хозяйственный и дальновидный, приглашая городских, втайне надеялся, что, посмотрев на деревенское житье-бытье, призадумаются бывшие односельчане и приедут обратно, навсегда. Иные и впрямь, выпив и расстроившись, били себя в грудь и обещали приехать, но возвращались немногие. Вернулись, стали жить и работать братья Таланы, Егорий да Петруша, и многодетный фронтовик Ваня Бороздин.

Миша сидел, покуривал, поглядывал на Царев угор и, заранее волнуясь, представлял себе, как председатель Слядников поднимется из-за стола, седой, тучный, безрукий, добрым словом помянет павших и о живых не забудет. Ну, а о нем, Мише, скажет так: «На рейхстаге, товарищи, на этом фашистском логове, и наша меточка имеется. И поставил ее всем вам известный Михаил Петрович Гришин!» И все фронтовики разом посмотрят на Мишу Клина. И так-то будет хорошо Мише, так-то приятно, что обратят на него внимание мужики, увешанные и орденами Славы и Красного Знамени, прошедшие не одну войну, а посмотрят именно на него, с одной медалькой, потому что изо всех воевавших один Миша дошел до рейхстага, все другие закончили свой боевой путь в других странах, в других городах, а иные приехали домой и раньше, задолго до окончания войны, по ранению.

О, если бы знали лихие фронтовики, что не бывал Миша Клин в Берлине! Его часть закончила действия на улицах Вены. Если бы знали… Лет семь-восемь назад, когда впервые собрал председатель Слядников фронтовиков на великий праздник, глядя на мужиков, втайне завидуя им, вырвалась у Миши невинная ложь. А потом он уж и сам поверил в то, что оставил свою фамилию на колонне рейхстага, подробно рассказывал, как карабкался на спину своего дружка Славки Шмелева, выбирая место для росписи почище, попросторнее, как палил в воздух из автомата и кричал «ура».

Прошло более получаса, а «Запорожец» не появлялся. Миша выкурил четыре папироски и уже начал раскаиваться, что зря сидел, ждал, надо было бы идти пешком, через Нацепинский бор, глядишь, и отмахал бы километра три, а за бором дорога гладкая, машины бегают, подвезли бы его, подкинули до Саватеева.

— Черт безногий! — в сердцах выругался Миша.

— Не видать?! — распахнув окошко, крикнула Татьяна. — Может, он другой дорогой поехал? Через Займище?

— Через Займище, — огрызнулся Миша. — Медведей давить, что ли? Через Займище…

И в это время из-за Царева угора послышался натужный вой мотора.

— Ползе-от, — сказала Татьяна.

— Ишь ты, черт безногий, — уже по-ласковому улыбнулся Миша и встал. — Давит на всю железку.

«Запорожец» выполз на вершину угора, приостановился на миг, словно давая себе передышку, и лихо помчался вниз, к прислонихинским редким домикам.

— Ну, шурует, — снова улыбнулся Миша, выбросил папиросу, поправил кепку и вышел на середину заросшей пыреем и ромашкой улицы. — Тормози, давай, тормози! — закричал он, поднимая руку.

Машина была битком набита фронтовиками: их было четверо, не считая Митрохи, и все разряженные, в новых костюмах, с медалями и орденами на жестких лацканах. Миша как глянул в полнехонькую машину, так сразу и догадался, что заезжал Митроха в Бараново, далекую лесную деревеньку: мужики-то все были барановские.

— Куда я-то, ребята? — заволновался Миша. — Ну, Митроха! Ведь уговаривались!

— Их тоже не оставишь, — кивнул Митроха на фронтовиков.

Миша, конечно, понимал, что доброе дело сделал Митроха, заехав за барановскими мужиками, все они были в больших годах, немощные и вряд ли бы выбрались на праздник своим ходом, но ведь уговаривались. Да и Слядников не оставил бы без внимания фронтовиков, прислал бы свой «газик», а то бы и на «Волге» прикатил. Ну, Митроха…

— Лезь, давай, лезь!

— Ну-ко, Никола, подвинься!

— Ползи, Михайло! — загалдели барановские и закопошились на сиденье.

Миша сунулся в машину с одной стороны, с другой, кое-как втиснулся наполовину, вылез обратно и расстроился всерьез.

— Знал бы, дак через бор махнул. Черт безногий…

— Придется тебе опять вверху ехать, — решил Митроха. — На багажнике.

— Нет уж, — воспротивился Миша, ныряя в машину головой вперед на колени мужиков. — В прошлый раз ехал. Хватит. Пылишши наглотался… — Три дня в горле саднило.

— Это у тебя не от пылишши, — засмеялись мужики, — От нее, проклятой! От «снегурочки»!

В прошлый год Мишу действительно привезли из Саватеева на багажнике, предварительно обмотав веревками, чтобы не свалился по дороге. И хоть смутно помнил Миша путь, однако синяки и шишки, полученные на ухабах, давали о себе знать не один день, и теперь Миша барахтался изо всех сил.

— «Снегурочки», — пыхтел он, — Еще немного! Так. Порядок! Поехали!

— Поехали, поехали!

— Трогай, Митроха!

— Как бы тово… Без нас не начали, — зашумели мужики.

Митроха, которого тоже порядочно-таки прижали к баранке, оглядел пассажиров и сказал:

— Ну, держися, ребята! Дорога-то — не асфальт.

Машина тронулась. Таня Долгая высунулась из окна и смотрела в сторону тарахтящего «Запорожца» до тех пор, пока он не скрылся в высоких соснах Нацепинского бора.

Подъехали к клубу в самый аккурат: фронтовики, докуривая папиросы, топтались на широком деревянном крыльце клуба, переговаривались, пересмеивались, и все они были, словно на одно лицо, помолодевшие, с какой-то удивительной добротой в глазах и конечно же при орденах и медалях. Поздоровались они с прибывшими степенно, крепко жали руки, будто не виделись бог знает сколько лет, а городские, так те даже лезли обниматься. Миша сразу углядел новенького, мужчину в очках, стоявшего рядом с председателем Слядниковым.

— Слышь, а этот, с председателем, кто? — обратился он к Митрохе.

— Неужто не узнал?

— Не признаю…

— Да ведь Рассохин это! Дружок твой закадычный!

— Мать честна-а, — протянул Миша. — В жизнь бы не узнал! Ва-ажный…

— Доктор наук! Не тебе, брат, чета. Он уж два дня как здесь.

— Да ты-то откуда знаешь?

— Не пешком хожу. Да ты подойди к нему, подойди. Он, хоть и доктор, а парень свой. Я с ним досыта наговорился. Он и про тебя спрашивал, как, мол, Миша, каков, мол, стал…

Миша подошел, поприглядывался еще немного и тронул новенького за рукав.

— Никак, Геннадий? — спросил он.

— Миша! — сразу узнал своего товарища Рассохин, обнял, поцеловал куда-то в щеку и повторил: — Мишка, Мишка… Постарел.

— Да и ты не помолодел, — весело откликнулся Гришин. — Надумал-таки, приехал?

— Приехал.

— Я тебя с сорок первого не видел. Если встретил где — в жизнь бы не узнал!

— Дела, Михаил, заели. Дела-делишки… Правда, года три назад я приезжал и к тебе заходил, да дома не застал. Татьяна сказала, что на совещание уехал.

— Было, — ответил Миша. — Ездил и на совещание. В область.

— Посмотрел на Прислониху, и сердце сжалось. Домов пятнадцать осталось, не больше.

— Теперь семь, из них четыре пустуют. В эту зиму волки повадились. Так возле избы Володьки Косого стоят и воют. Жуть!

— К осени снесем, — вступил в разговор Слядников.

— А какая деревня была, — припомнил Рассохин. — В два порядка. Бывало, на игрищах дево-ок — глаза разбегались! Детей накопил?

— А как же! Сын жених, студент. В МИМО учится.

— Смотри ты… Молодец.

— После армии и туда. Парень головастый. И две девчонки.

— Невесты?

— Одна-то уж тово… Вкусила. Теперь кукует. В Мурманске. А вторая здесь, в Саватееве учительствует. Ничего девка…

— Хорошая, хорошая, — подтвердил Слядников. — Побольше бы таких.

— А ты-то, Геннадий, каково живешь? — поинтересовался Миша. — Говорят, доктор наук?

— Верно говорят.

— В столице-матушке?

— В Ленинграде.

— Бывал, бывал, — сказал Миша. — Три дня жил. Нагляделся. И в Зимнем дворце побывал, и на «Авроре», везде водили…

— Пошли, — перебил Слядников, глянув на часы. — Наговоритесь. Вечер долгий. Заходите, фронтовики!

Усаживались нешумно, тоже с какой-то неожиданной вежливостью, приговаривали, называя друг друга по имени-отчеству.

— Садись, садись, Митрофан Иваныч, садись. Натрудил небось свои культяпки.

— Василий Васильевич, присаживайся!

— Не толкнул ли я тебя, Иван Петрович?

— Ничего…

Как и всегда, первое слово взял Слядников.

— Товарищи фронтовики! — сказал он и оглядел присутствующих, подолгу останавливаясь взглядом на каждом. — Вот и опять собрались мы отметить великий наш праздник. Тридцать первый годик повалил, как живем без войны, а забыть нам ее не дано. В какой двор ни ткни, всюду она принесла горе. В одно Саватеево не пришло тридцать шесть мужиков, все там легли, на фронтах Великой Отечественной… Это уж принято так говорить — мужики. А какой, к примеру, мужик Коля Угловский? Девятнадцати не было. Замучили его, ногти рвали, штыками кололи, жгли каленым железом. Молчал. Жил он среди нас, все вы его знали, паренек как паренек, худенький, небольшого росточка, а когда пришла пора, и оказал он наш русский характер! Теперь стоит, бронзовый, в белорусской деревне, зимой и летом — живые цветы. Сам видел. — Слядников помолчал, вновь обвел взглядом притихших мужиков. — Стареем и мы, фронтовики. Стареем и умираем. Сегодня с нами не сидят и не празднуют Ведров Павел Игнатьевич и Уваров Степан Трофимович. Ничего не поделаешь. Жизнь! Они честно воевали, честно работали, и мы их будем помнить всегда.

Потом председатель обо всех сказал добрые слова, не забыл и Мишу Клина, хорошо отозвался как о работнике и не преминул напомнить, что именно он, Михаил Гришин, единственный из сидящих здесь, оставил памятку на рейхстаге. И все посмотрели на Мишу, а доктор наук Рассохин как-то по-особенному глянул на него и помахал рукой. И Миша ему помахал. Он сидел рядом с Митрохой-безногим и одним из братьев Таланов, Егорием, уверенным мужчиной с резким, будто выточенным из камня, лицом.

После речи Слядникова все встали и, как водится, помянули павших. Стало повеселее. Мужики закурили, сизоватый дымок поплыл над столами. И вот уже послышался смех, говор, и дед Кусто, наливая ковшом густое пиво, заприговаривал:

— Давай, вояки, подставляй посудины! Я ведь тоже было сунулся, да куда там… Военком, царство ему небесное, товарищ Долгин, стукнул эдак по красному сукну и сказал: «Ты, говорит, и думать не смей! Баб-то на кого оставим?!»

Фронтовики грохнули.

— Ну и дед!

— То-то я смотрю, женка моя о тебе сохнет, — смеясь, проговорил кто-то. — Где, мол, Кустодиан Андреич, долго что-то не заходит.

— А что?! Я был парень хоть куда! Шести десятков не было, — хвастался Кусто. — Каково пивко-то?

— Пиво что надо!

— Кто делал?

— Мастер…

— Пейте, ребята, пейте! — наполняя посудины, повторял дед Кусто.

— Давай, Вася, разверни гармонью! — затеребили фронтовики Васю Соколенка с белыми, как лен, волосами и белесыми ресницами. — Вали, Вася!

— Подожди, — отвечал Вася. — Еще не время…

— Да, ребята, — задумчиво, словно бы про себя, гудел Егорий Талан. — Был у меня в отделении мужичок. Тезка. Тоже Егорий. Каждую неделю письма получал, а чтобы ответы писал — не видывали. Спрашиваю, чего, мол, дядя Егорий, не пишешь? Покраснеет и молчит. А потом признался. «Неграмотный, — говорит, — я. Читать-то по печатному читаю, а писать не могу». — «Что же ты, отвечаю, молчал? Давай напишу». — «Напиши, Егорка, напиши. Только, грит, не проболтайся. Засмеют». И вот, мужики, диктует он мне письмо. Телушку, грит, Марья, переведи в правую стайку, она теплее, а хряка в левую. Как-никак, мужской пол, покрепче. В правую, грит. Да-а… Тем же днем его и убило. Егория-то. Дак ведь умирал уж, а подозвал меня и шепчет: «Слышь, грит, перепутал я. Левая стайка теплее-то. Левая. Отпиши, мол, в левую телушку-то». — Талан глубоко затянулся и покачал головой. — Я к чему? Душу отдавал человек, а о живом думал.

— Детишки небось остались?

— Не без этого. Четверо их у него было.

— Об них он и думал.

К столу подошел доктор наук Рассохин.

— Садись, Геннадий, садись! — подвигаясь, закричал Миша.

Рассохин присел, обнял Мишу, похлопал но спине. И Миша похлопал доктора.

— Дружки были — водой не разольешь! — обратился он к товарищам. — Бывало, где драка, там и мы! На кулачках тоже, бывало помню, первые. Правда, Геннадий?

— Первые не первые, а в обиду себя не давали.

— Помню, — усмехнулся Егорий Талан. — Такого драла давали — только пятки блестели!

— Это когда?! — заярился Миша. — Где?!

— На троицу. В Загарье. Али забыл?

— Не могло такого быть.

— Было, Миша, было, — сознался Рассохин. — Бежали мы от Таланов от Загарья до Морозовицы без остановки.

— А-а-а, — припомнил Миша. — В аккурат перед войной. Их сколько было-то? Человек, поди, двадцать?

— Двое нас было. Петруха да я, — сказал Егорий.

— У страха глаза велики, — поддакнул Митроха.

— А я ведь, Миша, тоже свою фамилию на рейхстаге оставил, — переменил разговор Рассохин.

— Ну?! — удивился Миша. — Не видал.

— Да разве увидишь? Там их сотни, тысячи были!

— Моя на левом столбе. Первым, значит, Стрельников расписался, комбат мой, а чуть ниже я. Как припечатал.

— Стрельников, — повторил Рассохин. — Знавал я одного Стрельникова…

— Не Сергея ли Васильевича?

— Верно, — несколько удивленно ответил Рассохин. — Сергея Васильевича.

— Коренастый такой. Крепкий.

— Мужчина здоровый.

— Шрам у него на правой щеке? — спросил Миша и показал, какой шрам был у комбата. — Отсюдова досюдова.

— Точно. Есть у него шрам.

— Он. Мой комбат, — уверенно сказал Миша.

— Да нет, — помолчав, возразил Рассохин. — Не может быть. Стрельников закончил войну в Вене.

— Да?! — спросил Миша и вдруг жарко покраснел.

— В Вене, — твердо повторил Рассохин. — Друзья мы с ним были. Одно время работали вместе. Теперь он на Дальнем Востоке. Генерал.

Егорий Талан и Митроха-безногий, молча слушавшие разговор, переглянулись.

— Он еще вот так шеей подергивал, — показал Миша Клин. — Вот эдак! Эдак. Разволнуется и вот эдак!

Рассохин долго смотрел в напряженные Мишины глаза и вдруг увидел в них такую мольбу, такое отчаяние, что на миг растерялся, но быстро взял себя в руки.

— На какой, говоришь, щеке шрам у твоего Стрельникова?

— На правой.

— А у моего на левой, — спокойно сказал Рассохин. — Запамятовал. Точно. На левой.

— Разволнуется и шеей подергивает, — повторил Миша и опять показал, как подергивал шеей комбат Стрельников. — Эдак…

— Не замечал, — ответил Рассохин. — Видимо, однофамильцы.

Он отвернулся от Миши, начал разговаривать с Таланом и Егорием, но о чем он говорил, о чем рассказывал и чему смеялся, Миша Клин не слышал. «Пропал, — проносилось у него в голове. — Теперь хоть на люди не появляйся. Засмеют. Чего делать-то? Чего?!» К Рассохину подошли барановские мужики и утащили за свой стол: всем было лестно посидеть и поговорить с доктором наук.

— Ты что, Михайло, загрустил? — спросил Митроха, как показалось Мише, с насмешкой.

— Башковитый мужик, Геннадей-то, — сказал Егорий Талан.

— Да уж не наш брат…

— У меня в отделении татарин был. Рашидом звали, — для чего-то начал припоминать Талан. — Пустым не приходил. Сутки будет сидеть, двои, а «языка» завсегда приволокет. Приташшит, бывало, и говорит: «Алла, алла, товарищ командир! Одна немец здесь, двух придушил».

— Врал небось?

— Кто его знает? — добродушно ответил Егорий. — Может, и врал. Здоров был, дьявол. Ручишши что лопаты. И десятерых придушит.

— На левом столбе, — пробормотал Миша. — Славка Шмелев подсаживал. Как сейчас помню…

Мужики чокнулись и молча выпили, не предложив Мише Клину. Миша посидел немного, потом поднялся и вышел на улицу.

— И на кой хрен ему надо было? — удрученно спросил Талан.

— Теперь гадай-отгадывай…

— На фронте чего не быват? Один, глядишь, просидел всю войну в штабе, а пришел — вся грудь в орденах. А другой пластался, кровушку лил, ан не приметили. Быват.

— Быват, — согласился Митроха. — Да ведь он повоевал-то всего ничего. Сказывал, представляли его к Отечественной, да документы, что ли, потерялись. — Митроха покурил, посмотрел на Егория и добавил: — А душа у него чистая.

— Ты гляди, Митроха, не гукни кому.

— Ну, — ответил Митроха. — Учи. А может, и бывал. Слыхал про шрам-то? У одного на левой, у другого на правой.

— То-то и оно.

Мужики помолчали, покурили, потом, поглядев друг на друга, разом встали и пошли к дверям.

Миша Клин стоял возле высокой поленницы, смотрел на желтый шар майского солнца, и было ему до того худо, что, кажется, будь у него пистолет, не задумываясь, всадил бы пулю во внезапно заболевшее сердце. Да как он сейчас зайдет в клуб? Какими глазами посмотрит на фронтовиков? Не простят ему мужики. Нет. Не простят. Ладно, прятался бы он за спины друзей, боялся бы за свою жизнь, виноват был бы в чем-нибудь! Не бывало такого. Не прятался, не боялся, воевал, как умел, как мог.

— Михайло! — послышался голос Митрохи-безногого.

Миша прижался к поленнице, уткнулся лицом в шершавую кору осины, от которой тревожно, по-весеннему пахло жизнью, и притих. Приблизились к Мише тяжелые шаги, остановились.

— Ишь ты куда схоронился, — проговорил Егорий Талан.

— Орем-орем, а ты не откликаешься.

— Не слыхал, — оборачиваясь к мужикам, сказал Миша, сглотнул воздух, и по его загорелому лицу поползла слеза.

— Ты чего?! — испугался Талан, совершенно не переносивший слез. — Ты это чего, Мишка?

— Дак ведь обидно…

— Мало ли Стрельниковых-то, — рассудительно начал было Митроха, но осекся под взглядом Миши.

— Ребята, — прерывисто сказал Миша Клин. — Чего уж там… Ребята… И-эх! Чего уж там…

— Ну, и ладно! — прикрикнул на него Егорий Талан, чувствуя, что неладное скажет сейчас Миша, — Ну, и хватит! Был, и точка. Понял? Был.

— А то не был, — поддержал Егория Митроха. — Конечно, был.

Сурово, но и понимающе смотрели на Мишу Клина мужики, и было в их лицах нечто такое, что заставило Мишу вытереть слезу вроде бы как-то подтянуться.

— Пошли, — сказал Талан.

— Пошли, пошли, Михайло! Пошли!

И все трое направились к клубу, откуда уже доносилась гармонь, и высокий голос Васи Соколенка пропел первую частушку:

С ягодинкой расставались,

Оба горько плакали!

Наши светлые слезинки

На коленки капали…

Сугробы

1

Марья Петровна Остронина, как и обычно, проснулась рано, — еще и звуков людских не было слышно за темным промерзшим окном, — но вставать не торопилась: было холодно. Она тихо лежала под толстым ватным одеялом, смотрела в угол низенькой комнаты, на провисшие, подернутые изморозью обои, и пожалела, что не истопила вчера на ночь печь, решила поэкономить дрова, декабрь на дворе, все холода впереди. Теперь вот лежи, терпи.

Торопиться, правда, Марье Петровне было некуда, она давно уже получала пенсию, и в магазин бежать не надо, и хлеба, и чаю, и сахару, и масла — всего запасла. Однако разлеживаться подолгу она тоже не любила, а потому, посетовав и поругав себя, решительно откинула одеяло, оделась и вышла на волю. Она любила вот так, в ранний час, одна-одинешенька, постоять на крыльце, подышать, подумать.

Домик Марьи Петровны стоял последним в Заовражском переулке, недалеко от главной улицы городка, в каких-то двух кварталах, но тишина здесь стояла нетронутая, хрусткая, как в деревне, и снег даже теперь, в утреннем сумраке, сизо светился изнутри и пах свежо и холодно. Кое-где над крышами домов поднимался из коротких кирпичных труб тонкий дымок, стоял прямо, почти не тая, не рассеиваясь в стылом воздухе: верный признак больших холодов. Сухо и жестко стукнуло железное кольцо на калитке, вышел на улицу сосед плотник Прошин, отец семерых детей, высокий, костистый, с вечно серьезным выражением лица, молчаливый, как идол, закурил, затянулся и гулко, на весь переулок, стал кашлять. Завидев Марью Петровну, он приподнял кожаную шапку и крупно, равномерно ступая, пошел, звуками шагов своих дробя тишину, по скрипучему снегу. Заглохли шаги плотника Прошина, и снова сделалось тихо.

Марья Петровна спустилась с крыльца и по узкой тропинке заторопилась к поленнице, набрала охапку звонких от мороза дров и обратно, в дом. Пока она растопила печь, подогрела чайник, на скорую руку приготовила завтрак, в окнах побелело, а еще через некоторое время с востока, из-за Батыевой горки, выползло яркое студеное солнце, и стало совсем весело. Марья Петровна собралась было уж завтракать, случайно глянула в окошко и увидела идущего к ее домику между высокими сугробами Николая Елпидифоровича Мужикова, увидела и подумала, что идет завроно уговаривать взять хотя бы несколько часов математики в четвертой школе, откуда, она слышала, уехал молодой преподаватель. Отработал свой срок, три года, — и поминай как звали. А подумала Марья Петровна так потому, что ее уже не раз вызывали в роно и предлагали не только четвертую, с незапамятных времен отстающую по всем показателям школу, но и в десятую, лучшую, в которой она проработала около сорока лет. Но даже и в десятую, родную, не соглашалась идти Марья Петровна, хотя иной раз хотелось, ох как хотелось зайти в высокий класс, не гостьей, — гостьей-то она могла прийти в любой момент, — хозяйкой, классным руководителем, как было когда-то. Годики, годики, ничего не поделаешь, годики, седьмой десяток повалил. На вид-то она еще ничего, с мороза придет — щеки горят, а в гору подниматься уже не под силу, сердце бьется часто-часто, того и гляди, выскочит. Так что уволь, Николай Елпидифорович, школы-то на горе стоят, и четвертая, и десятая.

Тем временем завроно уже топтался на крылечке, обивая с ботинок снег и одновременно легонько постукивая костяшками пальцев о косяк.

— Пригибайся, Коля, пригибайся, — открывая дверь, предупредила Марья Петровна.

Она имела право называть заведующего просто по имени, потому что он был ее учеником, как, впрочем, многие из городского начальства.

— Здравствуйте, Марья Петровна, — густо произнес Николай Елпидифорович и снял шапку, обнажив лысеющую со лба голову.

— Проходи. Снимай пальто-то, снимай!

— Сугробы у вас. Машину пришлось у моста оставить.

Николай Елпидифорович недавно приобрел «Москвич» и не преминул похвастаться перед старой своей учительницей.

— Занесло. Зима сей год снежная, «Жигули» небось?

— «Москвич» у меня.

— Я к тому, что «Жигули» все больше по городу бегают.

— «Жигули» машина скоростная. По нашим дорогам много не набегает, а «Москвич», конечно, другое дело, — деловито начал объяснять Мужиков. — Недавно в район с предриком ездил. Он значит, на «Жигулях», а я на своем. Конечно, по хорошей дороге он впереди. Только пыль! А после Грибина, шалишь, брат! Он снежок-то глотал. Вот те и «Жигули»!

Завроно повесил пальто и, потирая руки, прошелся по комнате.

— Да ты садись, Коля, садись. Только-только самовар вскипел.

— Можно, — глянув на часы, согласился Николай Елпидифорович. — Чайку, это хорошо! Можно, — повторил он. — Опять же возьмем с другой стороны. Ежели, к примеру, авария…

— Не дай бог, — сказала Марья Петровна.

— Я к примеру. «Поцелуется» предрик — и пиши пропало! Гармошкой кузовок-то пойдет. Потому — металл тонкий. А моего выправят, заварят — и опять как новый. Нет, Марья Петровна, по нашим дорогам «москвичок» как раз!

— Много, много машин развелось. Помню, после войны, пройдет грузовик, я остановлюсь да и понюхаю дымок-то. Приятно… А теперь на Советскую и не хожу. Порскают взад-вперед, что тебе в столице-матушке.

Марья Петровна разлила чай, подвинула гостю сахарницу, варенье.

— Двадцатый век, — сказал Николай Елпидифорович, глотнув чаю. — Хороша заварочка…

— Я крепкий пью.

Теперь-то Марья Петровна была почти уверена, что явился завроно уговаривать взять математику в четвертой школе. Издалека начал… Николай Елпидифорович выпил чай и снова посмотрел на часы.

— Пора, — сказал он и поднялся. — Идемте, что ли, Марья Петровна.

— А я, Коля, никуда не собираюсь.

— Разве по радио ничего не слыхали? — удивился Николай Елпидифорович.

— Не слыхала.

— Тогда понятно. А я смотрю на вас и думаю, да что же такое, думаю, Марья Петровна о самом-то важном молчит. Выпускники ваши нагрянули, Марья Петровна!

— У меня их много…

Николай Елпидифорович снова присел, закурил, обволок себя синеватым дымком, и лишь после проговорил:

— Наш выпуск приехал, Марья Петровна.

— Господи, — только и сказала старая учительница.

— Подай им Марью Петровну, и весь сказ! — нарочито-веселым голосом заговорил завроно. — Как узнали, что вы живы-здоровы, подай, и все! Особенно Пашка Заметаев вскипятился. Генерал! Вот какие пирожки-шанежки, Марья Петровна… Так что надо ехать.

— Паша Заметаев, — негромко проговорила Марья Петровна. — По математике он отставал… А я-то подумала, опять идет уговаривать меня Николай Елпидифорович… Где они?

— В школе сидят. Ждут. Уселись за свои парты, где кто сидел, и ждут. Пусть, говорят, приедет Марья Петровна и проведет урок.

— Урок, — повторила учительница. — Чему я их научу? Они ведь все во-он какие стали… Рукой не достанешь.

— Так уж мы порешили. Собирайтесь, Марья Петровна.

Марья Петровна послушно встала, зашла за низенькую ширму, открыла шкаф и, улыбаясь чему-то давнему, сокровенному, сняла с вешалки темно-голубое, с широким белым воротничком платье, и когда, переодевшись, вышла к Николаю Елпидифоровичу, тот, глянув, кашлянул несколько раз в кулак и поднялся из-за стола точь-в-точь, как поднимался когда-то из-за парты ученик Коля Мужиков.

— Точно, — заметно волнуясь, произнес он. — В этом платье вы и были на нашем выпускном. Тогда. Двадцать второго июня…

— Едем, Коля, — теперь уж сама заторопилась Марья Петровна, причесывая седые короткие волосы, потом вдруг опустила руку и спросила: — Сколько их, Коля?

— Живые все приехали, — ответил Николай Елпидифорович, снимая с вешалки пальто своей учительницы и неся его к ней на вытянутых руках.

По тропинке Марья Петровна шла впереди и все оглядывалась, но ничего не говорила, улыбалась Николаю Елпидифоровичу и убыстряла шаг, держа руку на отлете и знакомо размахивая ею. И Мужиков тоже ничего не говорил, тоже в ответ улыбался, вышагивал размашисто, крупно, стараясь не наступать на белые фетровые ботики учительницы, которые она, несмотря на мороз и уговоры Николая Елпидифоровича, все-таки надела.

— Садитесь, Марья Петровна, — сказал Мужиков, распахивая дверцу «Москвича».

Марья Петровна села, и Николай Елпидифорович, включив приемник, из которого сразу понеслась бойкая нерусская музыка, тронул машину.

2

Идя по пустому школьному коридору следом за Николаем Елпидифоровичем, Марья Петровна не в первый раз спросила:

— Что сказать-то, Коля?

— Что скажете, то и будет ладно, — ответил завроно, останавливаясь возле одной из классных комнат.

— Погоди, — попросила Марья Петровна и перевела дыхание.

Из-за двери доносились веселые голоса, и Марье Петровне показалось, что она узнает их. Вот крепкий, уверенный Паши Заметаева, а это, видать, Сережа Иволгин ему возразил, ну, а тоненький, детский — Оленьки Груздевой… Но тут же остановила себя Марья Петровна, припомнив, что погибла Оленька, в сорок первом погибла, в Сенявинских болотах. Чей же тоненький-то? Доносились голоса, смех, возгласы, и Марье Петровне подумалось, что не минуло много-много лет, что идет она к своим мальчикам и девочкам выпуска сорок первого года и что все они живы. И, подумав так, учительница строго глянула на Николая Елпидифоровича, и тот, знакомо кашлянув в кулак, зашел в класс и плотно прикрыл дверь. Марья Петровна услышала его голос, но о чем точно сказал Николай Елпидифорович, она не поняла, да и без того было ясно, что сообщил он о ней: пришла, мол, Марья Петровна. В классе стало тихо, будто сразу, в один миг вымерло там все живое. Марья Петровна толкнула дверь, зашла в класс и, разом охватив сидевших за партами мужчин и женщин, подумала: «Как мало-то…» Она давным-давно знала, что из двадцати девяти выпускников и выпускниц десятого «А» должны были находиться в классе одиннадцать, если уж верить словам Николая Елпидифоровича, что все живые приехали. Из восемнадцати мальчиков вернулись четверо, из одиннадцати девочек воевали пятеро, вернулась одна, Тоня Верховинская, да еще одна, Люба Холопова, умерла своей смертью, а остальные на фронт не ходили. Знала обо всем этом Марья Петровна, но все равно подумала: «Как мало-то…»

Застучали крышки парт, послышалось сопенье, кряхтенье, а генерал Заметаев вроде бы даже и чертыхнулся, с трудом выбираясь из-за парты и четко, по-военному, вытягиваясь перед учительницей.

— Здравствуйте, — по-былому строго сказала Марья Петровна, обводя класс взглядом, словно бы он был полон. — Садитесь.

И опять запыхтели мужчины, а женщины, те усаживались легко, как птички, хотя тоже иные крепко раздобрели. Уселись и выжидающе уставились на свою учительницу, и вот уже у Протасовой Саши повлажнели глаза, и она потянулась было за платочком, но в это время Марья Петровна открыла учительский журнал, тот самый, сорок первого года, который Николай Елпидифорович предусмотрительно передал ей еще в машине, по пути в школу. Марья Петровна глянула в журнал и опять внутренне ахнула: двадцать девять фамилий, аккуратно выписанные ее красивым, почти каллиграфическим почерком, стояли, как солдаты, ровным стремительным рядом — восемнадцать мальчиков, одиннадцать девочек.

— Проверим присутствующих, — сказала Марья Петровна. — Алешин Георгий!

— Есть, — привстал худой мужчина в очках.

— Батакова Лена!

— Есть.

— Верховинская Тоня!

— Есть, — улыбнулась красивая седая женщина.

— Дружинин Виктор!

— Дружинин Виктор погиб смертью храбрых в боях за Советскую Родину, — ответил Николай Елпидифорович, посмотрел в бумажку и добавил: — Под Ельней.

— Головина Татьяна!

— Головина Татьяна погибла смертью храбрых на Пулковских высотах.

— Заметаев Павел!

— Я, — привычно ответил генерал.

— Иволгин Сергей!

— Есть! — откликнулся светловолосый мужчина с большими прозрачными глазами и улыбнулся.

И все, глядя на него, тоже улыбнулись, потому что один он, Сережа Иволгин, казалось, совершенно не изменился, каким был, улыбчивым и простым, молодым, таким и остался: годы, казалось, миновали его, пропылили мимо, а ведь тоже прошел всю войну, да не где-нибудь — в десантных войсках.

А после Иволгина шли сплошь погибшие, аж до самого Коли Мужикова, Николая Елпидифоровича, а потом снова они, до Саши Протасовой, и снова… Зимирев Валентин, Князихин Юрий, Лучников Николай, Лучникова Наталья, брат и сестра, близнецы, Макаров Олег, Меркуров Порфирий, Морозов Марат… Господи, конец-то когда?! Пропустить бы, не говорить, и не говорить нельзя. Выкликала Марья Петровна фамилии и слышала в ответ: «Погиб смертью храбрых…», «Погиб смертью храбрых…», «Погиб…», «Под Сталинградом», «Под Севастополем», «Под Берлином», «Под Варшавой…» Где только, в каких краях не лежат они, мальчики и девочки из десятого «А», из средней школы номер десять, из тихого северного городка Двинска! Всего лишь из одного десятого «А»… До самого конца крепилась Марья Петровна, но, прочитав фамилию последней выпускницы, Маши Ядрихинской, живой, не выдержала, припала головой к столу, прижала журнал к груди и притихла. Женщины вскочили, подбежали к учительнице, обступили ее со всех сторон, заговорили, заплакали, запричитали, и сразу стало шумно.

— Вот так, понимаешь, — закуривая, произнес Алешин.

— Непорядок, — нестрого сказал генерал Заметаев, кивнув на сигарету. — Урок.

— А-а-а, — отмахнулся Алешин. — Не могу я, ребята, без курева!

— А мы, значит, можем, — пробурчал Заметаев, посмотрел на женщин и, вытащив пачку «Беломора», протянул товарищам.

— «Беломорчик» куришь, — улыбнулся Иволгин.

— Как на фронте привык, так и… — Заметаев махнул рукой и чиркнул зажигалкой.

— Понятное дело. Офицерские, — снова улыбнулся Иволгин.

— А я, ребята, всю войну махорку палил, — сказал Николай Елпидифорович. — Рядовым ушел, рядовым и пришел.

— С десятилеткой-то? — удивился Алешин.

— Рядовым, — повторил Мужиков. — А командиром у меня был парень с начальным образованием. Лихо-ой!

— Пехота небось?

— Пехота, — уныло согласился Николай Елпидифорович.

Алешин оглядел Мужикова с ног до головы и опять удивился:

— А ведь в начальниках ходишь. Завроно!

— Ладно тебе, — остановил Алешина Иволгин.

— Неужели ни разу к званию не представляли? — не мог успокоиться Алешин.

— Представляли.

— И что же?

— Да как-то так все… То отступление, то наступление, а то в окружение попали.

— Награды-то имеешь?

— Это есть, — спокойно ответил Николай Елпидифорович.

— А ты что, Жора, с маршальской звездой пришел? — спросил Иволгин, и прозрачные глаза его вмиг потемнели и сделались недобрыми.

— Э, орлы-соколы! Спокойно, — сказал генерал Заметаев. — Мы забыли о Марье Петровне.

Мужчины подошли к учительнице, и каждый, поочередно, обнимал ее, целовал, говорил что-нибудь хорошее, и каждый припоминал, что именно в голубом платье с белым воротничком была она на том выпускном вечере. И Марья Петровна, порывисто припадая к своим ученикам, вспоминала о них только хорошее.

— Вот тебе и урок, Коля, — повторяла она, обращаясь к Мужикову. — Вот тебе и урок…

Ученики рассказывали о своем житье-бытье, кем работали и в каких краях живут. Марья Петровна покачивала головой, удивлялась, а когда очередь дошла до генерала Заметаева, она опять припомнила: «По математике ты, Паша, отставал…» Припомнила с легкой улыбкой, необидно.

— Как же вы надумали-то, ребятки? Как надумали-то? Ведь тридцать лет унеслось, — повторяла Марья Петровна.

— Все он, — кивнула Саша Протасова на Иволгина. — Отбил телеграммы, да не какие-нибудь — «молнии»!

— Ох, Сережа, Сережа, — улыбнулась Марья Петровна. — Беспокойная душа…

— Правильно сделал, — сказал Заметаев. — С однополчанами — каждый День Победы встречаемся, а с одноклассниками — никогда.

— Разыскал! Вот что важно, — сказал Алешин. — Я на самом конце света живу, в Петропавловске-Камчатском, ан разыскал, понимаешь…

— Делов-то, — усмехнулся Иволгин. — Не такой уж ты секретчик… Вот до Пашки было трудно добраться. Ни телефона, ни адреса не дают.

— Служба, — ответил генерал.

Николай Елпидифорович сделал небольшой доклад о родном городке, он один остался в Двинске, так что имел право. Говорил завроно толково, и школьные его товарищи узнали, что и здесь, в глубинке, жизнь не стоит на месте, что скоро перекинется мост через реку; возле деревни Пустой открыли геологи месторождение нефти, а значит, в городок придет незнакомая, горячая жизнь, да и теперь есть что показать, чем похвастаться, к примеру, на Слободке свои «Черемушки» вымахнули, не хуже московских…

— Да что говорить?! — разгорячился Николай Елпидифорович. — Городок невелик. За два часа обойдем. Сами все увидите.

На том и порешили. Гурьбой спустились вниз, в раздевалку, оделись и вышли на улицу.

Было морозно и ясно. Из переулка, запряженный в легкую кошевку, вылетел рысак в серых яблоках и, всхрапывая, пригнув голову, помчался по широкой наезженной дороге. Дышалось легко и свободно. Центральная часть городка совершенно не изменилась, а вот на Слободке действительно поднялся целый жилой массив. И дома добротные, из белого кирпича, с балконами.

— Такие пирожки-шанежки, — приговаривал Николай Елпидифорович, крепко потирая ладони. — Во-он крайний слева! Целый этаж для учителей. Выбили! Не сегодня-завтра вселять будем. И в первую очередь молодых. Перспективных. А как же иначе? Иначе нельзя…

— Сам-то где живешь? — спросил Алешин.

— Там, где и жил.

— К тебе и нагрянем.

— К Марье Петровне пойдем, — сказал Заметаев. — Там и мальчиков наших помянем, и девочек. Примете, Марья Петровна?

— Да что ты такое говоришь, Паша? — даже обиделась учительница. — Конечно, ко мне!

— Помню, жили в переулочке. В стареньком таком домишке. Ма-аленьком. Зимой окон не было видно, так заносило.

— Я там и живу, — просто сказала Марья Петровна. — Идемте, идемте, — заторопилась она, подхватывая женщин под руки.

Мужчины шли позади, дымили папиросами, молчали.

— Да-а, — нарушил молчание Николай Елпидифорович. — Домик-то у нее и впрямь худенький…

— Ну, Колька, — сказал генерал Заметаев и погрозил товарищу пальцем.

— Она и заявленья не подавала. Если бы подала… Крутишься, вертишься, дыхнуть некогда, а на поверку выходит — опять что-то не так. Конечно, если бы подала…

— Подала, — повторил Заметаев. — А сам-то ты не видишь? Дровами небось и теми не обеспечиваешь?

— Дровами обеспечиваем. Машину — каждую зиму.

Заметаев поморщился и махнул рукой.

— Далеко ты служишь, Паша. Высоко сидишь, — сказал Иволгин.

И странно, не обиделся генерал, даже несколько смутился, сдвинул папаху на затылок и, словно решив что-то про себя, весело проговорил:

— Ладно, орлы-соколы, идемте…

3

Стояли большие морозы, и, как всегда при них, затаилось будто все живое, притихло, пустыннее стало, и любой звук, — скрип ли полозьев по снегу, крик ли голодной вороны или треск замерзшего тополя, — слышался ясно и долго.

В тот день выпускники засиделись у Марьи Петровны далеко за полночь. Сидели за столом плотно, да в тесноте — не в обиде. И песни пели, и плакали, и выпили, припомнили всех мальчиков и всех девочек, а генерал Заметаев вдруг признался, что любил он Оленьку Груздеву, да так и не успел ей сказать об этом. И все говорили о том, что встречаться надо каждый год, нельзя забывать друг друга, ведь всем уже за пятьдесят и мало ли что может случиться. А женщины, будто родной матери, рассказывали Марье Петровне про свою жизнь, ничего не скрывали, и она принимала их рассказы близко к сердцу, волновалась, жалела или радовалась за них, а Сашу Протасову, у которой не удалась личная жизнь, обняла за голову, прижала к груди, и, раскачиваясь, они поплакали вместе. «Вы-то как живете?» — не раз спрашивал Сережа Иволгин учительницу, но она лишь отмахивалась: мол, не мешай, не до меня. А на столе чего только не было! И красная камчатская рыба, и столичная копченая колбаса, и банки с мудреными названиями, и колючие огромные ананасы, это в стужу-то, на севере…

Марья Петровна проводила гостей под утро, стояла у калитки, смотрела, как они уходят в темноту, смеются, разговаривают, а вернувшись, конечно же долго не могла заснуть. Прошло два дня, и вечер, проведенный с выпускниками, стал казаться уже далеким, невзаправдашним, но и щемяще-дорогим, как редкие счастливые мгновенья в ее жизни, которые никогда не возвращались.

Но на этот раз вышло иначе. Утром третьего дня снова заявились выпускники, и Паша Заметаев, подавая учительнице плотную синюю бумажку и ключ, сказал:

— Вот вам квартира, Марья Петровна! Живите и радуйтесь!

— Век живи, век учись, дураком помрешь, — вроде бы про себя проговорил Николай Елпидифорович.

— Ребятки, ребятки, — сказала Марья Петровна. — Мне ведь умирать пора…

Этим же утром выпускники уехали в свои края. Марья Петровна и Николай Елпидифорович проводили их до автобусной станции и стояли на морозе до тех пор, пока автобус не исчез за поворотом.

— Такие пирожки-шанежки, — озабоченно проговорил Мужиков. — Значит, денька через два отправлю к вам грузовик.

Он почему-то не смотрел учительнице в глаза и, торопливо попрощавшись, ушел. Уже тогда, глядя в сутулую спину завроно, Марья Петровна почуяла неладное, сразу не поняла, в чем дело, но, придя домой, раздумалась и решила узнать, каким образом удалось ее ребяткам достать квартиру.

И на следующий день Марья Петровна пришла в роно, к Николаю Елпидифоровичу, в приемной которого уже было полно народу. Она заняла очередь и присела рядом с молодой женщиной. Женщина посмотрела на Марью Петровну и вежливо поздоровалась.

— А я вас, извините, не припомню, — ответила учительница. — Из какой школы?

— Из четвертой.

— Математик от вас уехал…

— Сбежал, — грубовато ответила женщина. — Сбежишь…

Она открыла сумочку, достала сигареты и закурила.

— Трудная школа, — сказала Марья Петровна, неодобрительно глядя на женщину.

— Везде трудно. Дело не в этом…

— Вы по какому вопросу? — помолчав, спросила Марья Петровна.

— Жить негде. — Женщина глубоко затянулась. — Четвертый год квартиру с мужем снимаем. Он тоже учитель. Квартиру… Так, уголок. Четвертый год! Вы понимаете?! А я на третьем месяце… Дрова, печка, вода из колодца… Совсем недавно говорили, что все в порядке, номер квартиры назвали, этаж, мы уж и смотреть ходили. А вчера… Я понимаю! Я все понимаю, но мы-то в чем провинились?!

В груди у Марьи Петровны похолодело и часто забилось сердце. «Ох, ребятки, ребятки, — подумала она. — Вот тебе и урок…»

— Ты вот что, молодая-красивая, — строго обратилась она к женщине. — Папироску-то выбрось. В твоем положении…

— А-а-а, — отмахнулась женщина. — Не до положения…

— Выбрось, выбрось, — повторила Марья Петровна. — Не себя, так ребенка пожалей.

Женщина посмотрела на Марью Петровну и смяла сигарету. Из кабинета вышел очередной посетитель. Марья Петровна молодо поднялась и направилась к двери заведующего.

— Позвольте! — остановил ее какой-то мужчина, но сразу же улыбнулся. — Марья Петровна… Пожалуйста, пожалуйста.

Марья Петровна зашла в кабинет.

Вышла она скоро, и двух минут не прошло, не одна, вместе с завроно.

— Ты меня, Коля, не провожай, — громко сказала Марья Петровна. — Тебя народ ждет.

— Я на минуточку, товарищи, — обратился Николай Елпидифорович к присутствующим.

Он довел учительницу до уличных дверей и не в первый раз предложил:

— А то подвезу. Тут недалеко. Мигом.

— Машина твоя не пройдет, — улыбнулась Марья Петровна. — Ко мне ехать — одни сугробы.

— Не пройдет, — согласился Мужиков. — Сугробы. Марья Петровна, вы уж… Весной обязательно! Вы уж…

Марья Петровна спустилась по широким ступеням на занесенный снегом тротуар и, часто взмахивая рукой, пошла по улице.

— Сугробы, — пробормотал Николай Елпидифорович, поежился от налетевшего студеного ветерка и заспешил в здание.

А Марья Петровна шла по-молодому споро, улыбалась так, что один из прохожих остановился и долго смотрел ей вслед. Нет, не обвиняла своих мальчиков и девочек старая учительница, они добра хотели, не зла, но почему-то именно теперь она с особой болью припомнила урок, как выкликала фамилии и словно наяву видела беленькую Оленьку Груздеву, погибшую в Сенявинских болотах.

А на улице родного городка было светло и чисто от белого-белого снега…

Content

Белые кони

КУХНЯ Повесть

Пролог

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Эпилог

КРАСНЫЕ ОСТРОВА Повесть

Глава первая Деревня Старина

Глава вторая Яшка приехал!

Глава третья Лешачихин омут

Глава четвертая На конюшне

Глава пятая Муж дурит…

Глава шестая Ульянина забота

Глава седьмая Зеленая улица

Глава восьмая Качуринские пляски

Глава девятая Льняное поле

Глава десятая В загоне

Глава одиннадцатая Светлая речка Вздвиженка

ЗАПОЛЯРНАЯ СКАЗКА Повесть

Глава первая В родном углу

Глава вторая В тот год

Глава третья Снежный запах

Глава четвертая Встреча

Глава пятая Черная пурга

Глава шестая Заполярная сказка

РАССКАЗЫ

По реке по Сухоне

Золотые буквы

«Трамвайный рейс»

Иванов стих

Белые кони

Николай Васильевич

Шрам

Сугробы