Василий Бойко

С думой о Родине

Глава первая

На центральном направлении

Первыми боями закаленные

В начале июня сорок второго года 183-я стрелковая дивизия, комиссаром которой я был, вела в составе 29-й армии напряженные, не совсем удачные наступательные бои севернее Ржева, на левом крыле Калининского фронта. Противник оказывал упорное сопротивление, у нас не хватало боеприпасов для подавления его артиллерии и минометов. Правда, по сравнению с зимними боями мы стали получать больше снарядов и мин. Но и при этом «больше» приходилось по-прежнему держать на строгом учете каждый снаряд к пушкам и гаубицам. Командир артиллерийского полка не имел права без разрешения командира дивизии выпустить, скажем, лишний 122-миллиметровый снаряд, если не было непосредственной угрозы орудию.

Мы овладели первой позицией противника, освободили деревню Дешевку. Но дальше продвинуться не могли, более того — пришлось оставить деревню: гитлеровцы подбросили резервы, а у нас их не оказалось.

Дивизия перешла к обороне.

И все же в этих боях наши командиры и бойцы показали возросшее мастерство. Захваченная у противника во время боев за Дешевку господствовавшая над местностью высота значительно улучшила наши позиции. Все полки в полосе дивизии прочно закреплялись на отвоеванном рубеже.

Рано утром 11 июня я выехал в 227-й стрелковый полк, занимавший очень важный участок. Сюда выходила кратчайшая полевая дорога из Калинина, через которую шло наше обеспечение, и мы с командиром дивизии особенно следили за тем, чтобы здесь создана была действительно непреодолимая для противника оборона. До этого я уже побывал на участке 285-го стрелкового полка, где оборона тоже полным ходом совершенствовалась, так что имел возможность сравнить усилия обоих полков. Мне надо было также побеседовать с командирами и бойцами полка, чтобы содержательнее подготовить доклад об итогах первого года войны, с которым я должен был выступить перед агитаторами дивизии. План доклада мы обсудили накануне с начальником политотдела старшим батальонным комиссаром Григорием Григорьевичем Толкуновым. В основу доклада будут положены требования приказов Народного комиссара обороны СССР № 55 от 23 февраля и № 130 от 1 мая 1942 года. Их надо было конкретизировать применительно к задачам, стоявшим перед частями дивизии.

Меня встретил комиссар 227-го полка старший батальонный комиссар Александр Васильевич Юртаев. По его загорелому лицу с потрескавшимися от ветра губами можно было заключить, будто он прибыл в калининские лесные районы из жарких южных степей. Очень подвижный, даже с излишне горячим темпераментом, Юртаев был деятельным и авторитетным политработником, дни и ночи находился вместе с бойцами в траншеях и окопах.

При встрече мне бросился в глаза несколько неряшливый вид комиссара — загрязнившееся обмундирование, небритый подбородок. Заметив мой неодобрительный взгляд, Юртаев попытался оправдаться:

— Закрепляемся, оборудуем блиндажи, укрытия… Грязновато было.

Однако, улучив момент, когда мы оказались вдвоем, я все же напомнил Юртаеву, что в любых условиях комиссар и во внешнем облике должен служить примером для воинов. До сих пор помню, как сквозь загар на лице молодого политработника проступила краска смущения… Уверен, что больше никому уже не понадобилось делать ему таких замечаний. Да и сам я сразу же постарался снять возникшую неловкость, похвалить состояние участка полка.

Действительно, за трое суток, что я здесь не был, бойцы и командиры сделали многое. Дооборудованы окопы, укрытия для бойцов и боеприпасов, подступы к позиции заминированы… Я и для себя заметил, и Юртаеву сказал, что видна большая их с командиром организаторская работа. Вот короткая запись в сохранившемся от тех дней маленьком блокноте: «Научились… сооружают быстро и надежно. Бойцы понимают, что для создания прочной обороны не надо жалеть сил».

Должно быть, эта заметка тоже предназначалась для моего доклада перед агитаторами как немаловажный урок минувшего года.

День разгорался жарким. После нескольких суток проливных дождей и довольно прохладной погоды как-то не верилось, что наступило настоящее русское лето — чудесная пора расцвета окружающей природы.

На бруствере одного из окопов на левом фланге обороны полка я издали заметил ветку белоснежной сирени. Это было так необычно, неожиданно, к тому же мгновенно воскресило в моей памяти солнечное воскресенье 15 июня 1941 года — последний мирный выходной день.

… Тогда я, выпускник Военно-политической академии имени В. И. Ленина, решил на несколько часов прервать подготовку к государственным экзаменам и погулять на свежем воздухе. Вместе с женой и трехлетней дочкой мы ранним утром вышли на Пироговскую улицу и сразу обратили внимание на щедро распустившуюся сирень, наполнившую все вокруг тонким ароматом.

Тем же благоуханием встретил нас и Парк культуры и отдыха имени Горького, в котором мы намеревались провести эти часы. По-праздничному играл духовой оркестр, на эстрадах выступали артисты, на игровых площадках резвились дети. Ничто, казалось, не предвещало близкой беды.

В следующее воскресенье, когда по радио мы услышали слова правительственного сообщения о нападении фашистской Германии, все выглядело уже по-другому. Торопясь из дома в академию, я уже не замечал ни солнечных лучей, ни цветов. Но сирень так навсегда и осталась для меня символом резкого перехода от мирной жизни к военной.

Вернувшись к действительности, я прошел к заинтересовавшему меня окопу и встретил здесь знакомого пулеметчика ефрейтора Андрея Леженина. Это у него на суглинистом бруствере лежала с поникшими уже от жаркого солнца листьями большая ветка белой сирени. А рядом с нею в углублении стоял замаскированный и готовый к бою пулемет.

Я и раньше встречался с Лежениным, знал, что он родом из Орловской области, до войны жил и работал в колхозе. Там, на оккупированной гитлеровцами земле, осталась его семья. Довольно общительный, ефрейтор на этот раз показался мне каким-то сникшим.

— Почему такой грустный вид, что-нибудь случилось?

— Нет, товарищ полковой комиссар. Просто задумался, — ответил пулеметчик. — Сегодня друзья из боевого охранения принесли ветку сирени. Как глянул на нее — вспомнил свой родной дом, большой куст сирени под окном. Наверное, он сейчас в полном расцвете, если его вместе с домом фашисты не уничтожили. Раньше, как сирень зацветала, начинался у нас сенокос, веселая и трудная пора. Видите, сколько здесь кругом сочной травы зазря пропадает — косить некому, да и опасно… Скоро год как воюем, а конца войны пока не видно…

Я внимательно слушал пулеметчика, не перебивал его. Мне, сыну украинского хлебороба, были понятны думы и переживания Леженина — русского крестьянина, оторванного от земли и взявшего в руки оружие для защиты Родины. Нет сейчас для него важнее и священнее дела, как неустанно бить врага, гнать его назад.

— А обо всем этом, — продолжал пулеметчик, — про себя думаю, чтобы немного отвлечься от невеселых мыслей после неудачного боя за деревню Дешевку. Не такая, оказывается, она дешевая. Отбили ее, а теперь вот в ней снова гитлеровцы… Сил у полка не хватило удержать. Вы, наверное, видели по пути свежую братскую могилу. Там мои однополчане лежат. Но и враг дорого заплатил за эту деревню, больше, чем мы. Едва ли они там радуются… А дальше фашистам не пройти — оборона у нас, сами видите, прочная… Придет время — наступать будем. Правильно я думаю, товарищ комиссар?

— А какие выводы делает для себя ефрейтор Леженин из всего года войны? — ответил я вопросом на вопрос.

— Конечно, товарищ комиссар, мы уже не те, что были год тому назад, воевать стали лучше, больше злости к врагу. Думаю, дай нам больше боеприпасов, поддержи танками, артиллерией — уже сейчас мы могли бы гнать этих гадов…

— Вы правильно, хорошо говорите, товарищ Леженин, — подтвердил я мысли собеседника. — Действительно, мы не те, что были в начале войны, но пока и не те, чтобы сразу нацеливаться на полный разгром врага. Впереди у нас еще много будет тяжелых боев. А наступать будем!

— Да, товарищ комиссар, и я так думаю.

Бросив взгляд на ветку сирени, я пожелал пулеметчику успехов и продолжил обход позиции полка.

Только во второй половине дня я выехал на КП дивизии. Солнце нещадно припекало. Выносливый конь, на котором я совершал тогда поездки в полки, покрылся потом. Поэтому, добравшись до ближайшей лесной опушки, я соскочил с седла. Надо было дать отдых коню да и самому несколько освежиться в тени на сочной лесной траве.

А мысли опять возвращались к минувшему году войны, в памяти вставала череда суровых событий, участником которых мне довелось быть.

Комиссаром 183-й дивизии я был назначен в октябре сорок первого года, перед Калининской оборонительной операцией. До этого дивизия вела бои в Латвии, а затем на оборонительных рубежах в районе реки Великой и Пушкинских Гор. Тяжелые это были бои! Я их знаю не по рассказам, потому что свою фронтовую жизнь начал в июле 1941 года здесь же, на Пушкинских Горах, начальником политотдела другой, 181-й стрелковой дивизии. Под натиском превосходящих сил врага мы с горечью оставляли тогда священные для всех советских людей места, связанные с жизнью и творчеством великого поэта.

Более полугода — с конца сентября по вторую половину апреля — продолжалась Московская битва. И все эти месяцы 183-я дивизия находилась в боях, оборонительных и наступательных, — сначала в составе оперативной группы войск генерала Н. Ф. Ватутина, а затем до конца контрнаступления под Москвой в составе 29-й и некоторое время 39-й армий Калининского фронта.

Навсегда остались в памяти напряженные бои зимы 1941/42 года, принесшие нам первые победы.

39-я армия, на направлении главного удара которой действовала наша дивизия, перешла в наступление 22 декабря. На нее возлагалась важная задача: прорвать оборону противника западнее города Старица, форсировать Волгу и во взаимодействии с другими объединениями освободить город Ржев.

Наступление началось успешно. Войска армии прорвали мощную оборону противника, форсировали Волгу, к 7 января перерезали железную дорогу на участке Ржев — Оленино, овладев крупной станцией Мончалово, десятками других населенных пунктов западнее Ржева. Западнее Ржева… С этими местами Верхней Волги военная судьба, как оказалось, соединила меня надолго — более чем на год. Здесь пришлось пережить и отчаянно тяжелые дни, на которые, к слову сказать, война была щедра, и скупые радости побед над еще сильным, далеко не сломленным противником.

После выхода в район Мончалова наша дивизия, к этому времени снова перешедшая в состав 29-й армии, получила задачу наступать на Ржев в непривычном направлении — с запада на восток.

Действовать приходилось в условиях многоснежной зимы. Враг хотя и отступал, но оказывал ожесточенное и упорное сопротивление на каждом рубеже. Основная масса немецких солдат все еще верила своим командирам и геббельсовской пропаганде, что неудачи гитлеровских войск под Москвой временны и вызваны якобы только условиями русской зимы. Нам, советским командирам и политработникам, каждый бой требовалось готовить тщательно, неустанно укреплять наступательный порыв воинов.

Весь день 7 января я провел в 285-м стрелковом полку — беседовал о предстоящем наступлении с командирами и политработниками, партийным активом, встречался с бойцами. Настроение у воинов было бодрое — они горели желанием идти вперед, истреблять фашистских захватчиков. Радовался я и тому, что на них была добротная одежда, теплая обувь, что в достатке имелось продовольствие… Какие же героические усилия сделал под руководством партии советский народ, чтобы в невероятно трудной обстановке снабдить Красную Армию всем необходимым для борьбы с захватчиками!

Когда уже стемнело, я возвратился на командный пункт дивизии в деревне Ерзово. Еще по дороге мне сообщили, что в избе, в которой я размещался, находятся писатели. Действительно, открыв дверь, я увидел двух человек, занятых оживленным разговором.

В бригадном комиссаре я узнал Александра Фадеева, которого несколько раз видел и слушал в Москве во время учебы в Военно-политической академии. Я читал его книги «Разгром», «Последний из Удэге», знал, что он возглавляет Союз писателей, следил за его выступлениями в печати. Майора с усами видеть до этой встречи мне не приходилось. И только когда он назвал свою фамилию, я вспомнил довольно часто появлявшиеся в то время корреспонденции в газете «Правда» за подписью Б. Полевого. Борис Николаевич являлся постоянным корреспондентом «Правды» по нашему Калининскому фронту.

От неожиданной встречи с литераторами я на какой-то миг почувствовал себя неловко, стушевался. И это, вероятно, сразу заметил Фадеев — тонкий знаток психологии человеческой души, общительный и внимательный человек.

— Вы извините нас с товарищем Полевым, — улыбаясь, сказал Александр Александрович, — что приехали в вашу дивизию без предупреждения да к тому же заняли без спросу вашу избу. Очень рады познакомиться… Пока вас не было, мы приготовили горячий чай. Гости будут угощать хозяина. Кстати сказать, и с хозяйкой дома поговорили.

— Не только поговорили, но кое-что интересное узнали от нее о пребывании немцев в деревне, — вступил в разговор Полевой, — особенно занятно рассказывала хозяйка, как немцы рождественские праздники отмечали… Мы с Александром Александровичем хохотали до слез — так сочно характеризовала она гитлеровских вояк — жестоких и в то же время трусливых… Но ее рассказы, конечно, не для печати.

От хозяйки дома, пожилой тверской крестьянки, по-русски острой на язык, я и сам слышал едкие слова в адрес гитлеровцев. Привести их в печати действительно было невозможно.

Не прошло и полчаса, а мы вели беседу как старые знакомые. В мое отсутствие Фадеев и Полевой уже побывали в штабе и политотделе, ознакомились с обстановкой и ходом боевых действий в полосе дивизии, знали о наших трудностях.

Откровенно говоря, я позавидовал писателям, их умению быстро вступать в деловой разговор, подмечать главное в событиях и в то же время не упускать мелочей, за которыми скрывались важные вопросы и человеческие судьбы…

Фадеев попросил меня рассказать о своих впечатлениях и людях 285-го полка, поинтересовался двумя комбатами — однофамильцами капитанами Ивановыми, о которых ему уже кто-то рассказал.

Но еще более Фадеев оживился, когда я сообщил ему, что в этом полку кроме уроженца Ленинградской области командира 1-го стрелкового батальона Николая Васильевича Иванова и командира 2-го батальона Евгения Константиновича Иванова, родом из Казахстана, были еще командир роты лейтенант Иванов, командир взвода Иванов, два красноармейца Иванова — разведчик и сапер.

Командир полка Иван Афанасьевич Ильичев, рассказал я писателю, гордится не только тем, что у него много Ивановых, но особенно их отменными воинскими качествами, тем, что они вполне оправдывают надежность своей фамилии.

Во время беседы я заметил, как Фадеев сделал пометку в своем блокноте: «Полк Ивановых». Затем Александр Александрович высказал пожелание еще до начала наступления побывать в полку и чтобы я, если имею возможность, поехал с ним вместе.

Правда, на утро с началом наступления я планировал быть вместе с командиром дивизии генералом Комиссаровым на наблюдательном пункте. Однако и отказать Фадееву было неудобно. Поэтому по телефону с Константином Васильевичем Комиссаровым мы договорились, что вместо меня на НП поедет начальник политотдела Толкунов, а я вернусь во второй половине дня. Полевой решил поработать в штабе и побывать на НП дивизии.

В 5 часов утра мы с Фадеевым были уже на ногах. Александр Александрович, как и вчера, шутил, был в хорошем настроении. Чувствовалось, что он с нетерпением ожидал встречи с воинами 285-го полка.

Позавтракав на скорую руку фронтовым пайком, согревшись горячим чаем, мы ознакомились в штабе с оперативной сводкой боевых действий. Противник вел себя сравнительно тихо. Лишь изредка с передовой доносились глухие разрывы артиллерийских снарядов да временами полыхали зарницы от сигнальных ракет и прожекторов ПВО.

Было морозно. Мы с Фадеевым уселись на задние места розвальней, впереди сели ездовой-автоматчик и мой постоянный боевой спутник сержант Александр Лесовой. Четырем ездокам в розвальнях было тесновато, но зато тепло. Продрогший конь резво двинулся с места.

Мы направились по заснеженной дороге в направлении Мончаловского леса, в восточной части которого располагались подразделения полка.

В пути Александр Александрович оживленно рассказывал о пребывании в войсках Калининского фронта, о встречах с бойцами. Время выветрило содержание этих рассказов, но мне до сих пор помнится искренний фадеевский смех, которым он заражал нас, его попутчиков, повествуя о фронтовых приключениях.

Когда мы въехали в лес, ездовой и сержант Лесовой в целях предосторожности сняли с плеч автоматы. Разговор прекратился. Ночной лес всегда вызывает у человека известную настороженность. А это был большой лесной массив, прилегающий к линии фронта. Могли быть всякие неожиданности вплоть до встречи с разведчиками противника или диверсантами. Но не предосторожность, оказывается, заставила смолкнуть Фадеева.

— Вот где настоящая красота, как в сказочном царстве Берендея, — сказал он, всматриваясь в глубину леса.

Действительно, засмотреться было на что. Особенно сказочно на темном фоне опушек выглядели ели и сосны, кроны которых были густо покрыты снегом, словно одеждами самой причудливой конфигурации.

Разноцветные вспышки ракет, время от времени появлявшиеся над передним краем, Мончаловский лес, видимо, навеяли на Фадеева какие-то воспоминания. Он взял меня за левую руку и плотно прижался ко мне.

— Холодно? — спросил я у него.

— Нет, — ответил Александр Александрович. — Все хорошо. Тепло.

Больше он не сказал ни одного слова до нашего приезда в расположение «полка Ивановых».

Личный состав мы застали уже на ногах. Командир полка как раз собрал командиров батальонов и рот, чтобы уточнить задачу и дать дополнительные указания, вытекавшие из результатов ночной разведки.

Командиры были рады увидеть писателя, лично познакомиться с ним. Я, представляя Фадеева, немного приподнял маскировку на керосиновой лампе и направил свет в его сторону. Александр Александрович, помню, даже принял стойку «смирно».

— Очень рад познакомиться с вами, — сказал он просто и непринужденно, — пожелать больших успехов в предстоящем бою, особенно всем Ивановым. Они здесь есть?

Упоминание об Ивановых вызвало большое оживление. Полковник Ильичев представил Фадееву присутствовавших в палатке двух командиров батальонов и командира роты.

— Вот ведь красавцы какие, — не удержался Фадеев, — думаю, что на меня не обидятся остальные. Если будут иметь успех в бою Ивановы, то полку успех обеспечен.

Затем мы побывали в подразделениях. Там уже знали, что к нам прибыл писатель Фадеев, и с нескрываемым любопытством встречали его. Некоторые даже подсвечивали фонариком, чтобы лучше рассмотреть и запомнить лицо дорогого гостя.

Солдаты и командиры были заняты подготовкой к наступлению. Некоторые завтракали, другие протирали и готовили оружие, проверяли боеприпасы и снаряжение. Бойцы были сосредоточены, делали свое дело в полной тишине.

Мы подходили к отдельным группам, пытались завязать беседу. Бойцы охотно, но коротко, односложно отвечали на вопросы. Задушевной беседы как-то не получалось. Александр Александрович подходил к воинам, брал их за руки и за плечи, высказывал горячие и добрые пожелания. Они не менее сердечно благодарили его и заверяли, что боевую задачу выполнят.

Со многими бойцами я встречался, знал их. Поэтому не мог не заметить существенную перемену в их настроении. Даже балагуры, о которых я рассказывал Фадееву и Полевому, сейчас тоже были серьезны — все их мысли и чувства связывались с предстоящим боем.

Затем мы прошли к разведчикам, которые только что возвратились с задания. «Языка» им, помню, взять тогда не удалось, но они уточнили систему огня противника, их данные оказались очень ценными, как мы слышали от командира полка.

Пока Александр Александрович беседовал с разведчиками, я думал, как бы мне половчее объяснить ему особенности настроения бойцов перед боем. Поймет ли он эту их молчаливую сосредоточенность, не примет ли ее за угнетенность духа?

Раздались команды для выхода в исходное положение. Мы провожали уходящие колонны бойцов. Александр Александрович еще раз тепло, сердечно пожелал им успеха в бою.

И тут я понял, что Фадеев, как настоящий писатель, знавший психологию военного человека, не нуждался ни в каких объяснениях. По пути на КП полка он сказал мне:

— Когда мы с вами вели разговор с воинами, их души и мысли были уже на поле боя. Этим людям можно верить. Они не подведут.

Это было именно так, лучше не выразишь. Потом я не раз напоминал молодым политработникам эти слова Фадеева, когда заходила речь о психологической подготовке воинов к бою.

Через некоторое время полковник Ильичев доложил, что атака полка прошла успешно — был взят населенный пункт Перхурово. Фадеев громко хлопнул варежками, снял их и крепко пожал руки полковнику Ильичеву и комиссару полка старшему политруку Крапивницкому. Вскоре сообщили, что во время боя захвачена группа пленных и их ведут на командный пункт.

— Было бы интересно с ними поговорить, но у нас нет времени, — сказал Фадеев, обращаясь ко мне. — Давайте поблагодарим командира и комиссара полка и уедем, чтобы не испортить прекрасное впечатление от встречи с нашими, советскими воинами. А пленных гитлеровцев мы с вами встретим еще не раз.

Мы сели в сани и направились на НП дивизии. Александр Александрович сразу продолжил разговор.

— Что думает солдат перед наступающим боем? — задал он вопрос сержанту Лесовому.

— Я несколько раз ходил в атаку, — сказал Лесовой, — дважды был ранен в наступательном бою. Перед боем думал обо всем: о родных, товарищах, а больше всего — как лучше выполнить боевую задачу.

Слушая сержанта, Фадеев вслух комментировал его ответ, допытывался до самых мелких деталей в поведении солдата на поле боя. Казалось, что после рассказа Лесового будет поставлена точка. Тем более что Фадеев, конечно, понимал существо вопроса не хуже нас: за его плечами были гражданская война, подавление контрреволюционного кронштадтского мятежа, он сам не раз ходил в атаку.

Но я убедился, что Александр Александрович был исключительно любознательным, когда дело касалось поведения человека в бою. И главное — он старался находить героическое, честное, лучшее в людях, отбирал это лучшее, выносил потом на страницы своих произведений.

— А теперь мы попросим ответить на тот же вопрос комиссара дивизии, — обратился Фадеев ко мне, выведав у Лесового все, что его интересовало.

Мне вспомнились бои с белофиннами в суровую зиму 1940 года. И я начал рассказывать Фадееву о своих переживаниях, когда, будучи комиссаром полка, водил красноармейцев в атаку, чтобы овладеть господствующей высотой.

Фадеев опять не хотел довольствоваться общими словами, а требовал от меня подробностей. Пришлось остановиться на короткое время на заснеженном поле у обочины дороги. Я даже изобразил на снегу схему той атаки и вот что рассказал тогда Александру Александровичу.

Рубеж нашей атаки находился на удалении 300 метров от первой траншеи противника. Заранее, еще во время артиллерийской подготовки, я продумал, как преодолею это расстояние: где буду двигаться быстрым шагом, где бегом, а где сделаю передышку. В атаку я шел с винтовкой и примкнутым штыком. Прикинул, как в случае контратаки противника буду действовать штыком, что сделаю, если получу ранение.

Но мне надо было думать тогда не только о себе. Главное, что меня заботило, — мой комиссарский долг: как его было лучше выполнить? Конечно, я был уверен, что бойцы не подведут. Ну, а если… если в атаке получится заминка, что я предприму? С какими словами обращусь к воинам, чтобы их поднять, вдохновить? К слову сказать, заминки тогда не было. Атака и бои за высоту, хотя и носили напряженный характер, прошли организованно, как мы с командиром и намечали. Каждый боец тоже тогда продумал свой маневр, потому и удача была.

— А думал ли перед боем комиссар о своих близких — жене, детях? — продолжал спрашивать Фадеев.

— Конечно, на какое-то мгновение вспомнилось о жене и дочке, о матери и других близких, но, идя в бой, я мысленно с ними простился.

Александр Александрович хотел что-то еще спросить, но, посмотрев на часы, с сожалением махнул рукой:

— Нам надо спешить, времени у нас больше нет…

Действительно, нас уже давно ожидали на НП дивизии, а Полевой, как мне потом сказали, заметно нервничал, ожидая возвращения Фадеева из района боев.

— Александр Александрович, вы не считаетесь с нашими планами… Нам надо немедленно выехать, — этими словами встретил нас Борис Николаевич.

Выпив по стакану чая, отказавшись от завтрака, Фадеев и Полевой стали собираться в дорогу. Генерал Комиссаров успел лишь накоротке познакомить их с изменениями боевой обстановки в полосе дивизии. Полевой щелкнул своей «лейкой», запечатлев пребывание у нас А. А. Фадеева. Этот снимок мне, к сожалению, получить тогда не удалось, но он был опубликован позднее в калининской областной газете «Пролетарская правда».

На всю жизнь запомнилась мне эта встреча с писателями, совпавшая с нашими первыми наступательными боями, с нашими первыми успехами. Особенно памятно мне душевное отношение Фадеева к воинам, его безграничная вера в них и в наше превосходство над врагом. Какую-то часть этой веры он передал тем бойцам, с которыми встречался под Ржевом.

Продолжая наступление, дивизии 29-й и 39-й армий двигались в общем направлении на Сычевку, заходя в тыл ржевско-вяземской группировки врага. Дело шло к тому, что ржевский выступ в обороне противника мог быть срезан. Немецко-фашистское командование относилось к такому повороту событий весьма чувствительно, все еще не расставаясь с авантюристическим планом использовать этот выступ как самый ближний плацдарм для наступления на Москву. Оно принимало отчаянные меры, чтобы задержать вырывавшиеся вперед советские войска. Сюда спешно подтягивались резервы. И гитлеровцам удалось сначала задержать наступление войск Западного фронта на подступах к Ржеву и Сычевке, а затем контрударом вдоль правого берега Волги отрезать 29-ю армию от войск Калининского фронта и поставить в сложное положение 39-ю армию.

В течение месяца, с 21 января по 22 февраля 1942 года, 183-я стрелковая дивизия вместе с другими соединениями 29-й армии вела тяжелые бои в окружении западнее Ржева — в районе Мончалово, Перхурово, Ерзово. По соседству с нами сражались в такой же сложной обстановке войска 39-й армии. Кстати, в этой армии сначала в должности начальника политотдела 252-й стрелковой дивизии, а с апреля 1942 года комиссара 381-й стрелковой дивизии воевал Семен Петрович Васягин, ныне генерал армии. При встречах мы вспоминаем бои западнее Ржева и южнее Оленино. Тяжесть этих боев в окружении усугублялась острым недостатком продовольствия, боеприпасов. Политработникам, в частности комиссарам дивизий, довелось не только показывать личный пример в бою, быть на самых опасных участках, но и распределять между частями и подразделениями скудные запасы сухарей, конского мяса, патронов, противотанковых мин, зажигательных бутылок. В строю сражались все без исключения, в том числе раненые, способные держать в руках оружие.

Мне хорошо запомнился один из боев. Это было 16 февраля. Еще ночью разведчики доложили, что из поселка Муравьево доносятся шум моторов вражеских танков и выкрики команд. Командир дивизии генерал К. В. Комиссаров сделал правильный вывод, что с рассветом противник намеревается перейти в наступление и вероятнее всего предпримет его на стыке между нашей 183-й и 185-й дивизиями в общем направлении на станцию Мончалово. На станции находились санитарные вагоны с нашими воинами, раненными за время боев в окружении. Надо было во что бы то ни стало отразить здесь напор врага.

Весь наш скромный резерв — саперная и разведывательная роты — по приказу командира дивизии срочно занял позиции вблизи шоссейной дороги, идущей из Ржева на Мончалово. Всем политработникам и свободным от оперативной работы офицерам штаба было дано указание срочно направиться в подразделения и принять непосредственное участие в отражении танков и пехоты противника. По договоренности с Комиссаровым я вместе с сержантом Лесовым и пятью красноармейцами комендантского взвода ушел в боевые порядки резерва. Именно здесь мы ожидали вражеские танки — стало быть, наибольшую опасность.

Я сразу же убедился, что командир саперной роты, возглавивший резерв, расположил свои силы удачно — на опушке леса вблизи высокой здесь насыпи дороги. Но для борьбы с танками мы имели только несколько противотанковых мин и зажигательные бутылки — фактически единственное наше оружие. Самому мне пользоваться ими пришлось впервые, поэтому я внимательно выслушал советы одного сержанта, как лучше это было делать.

Тщательно замаскировавшись, мы приготовились к бою. Долго ждать противника не пришлось. До батальона пехоты в сопровождении танков показались со стороны Муравьева. При таком неравенстве сил вся надежда была на мужество и стойкость воинов, на их умение выжать из своего нехитрого оружия — зажигательных бутылок — все возможное. Как только вражеские танки приблизились, в них дружно полетели наши бутылки. Как и другие воины, я сбросил с правого плеча бекешу, чтобы освободить руку для бросков, и, поглядывая на сержанта, метал одну бутылку за другой… Никто из бойцов не дрогнул, и вскоре три танка запылали, четвертый стал разворачиваться по крутой насыпи, но перевернулся в кювет… Пехота противника пыталась обойти горящие танки, но попала под фланговый огонь наших пулеметчиков и стрелков и вынуждена была отступить с большими потерями. В течение этого дня гитлеровцы предприняли здесь еще несколько атак, но все они были успешно отражены. Однако вся территория нашего пятачка находилась под обстрелом вражеской артиллерии и минометов.

После отражения очередной атаки гитлеровцев я заметил на нашем правом фланге высокую фигуру командира соседней 185-й стрелковой дивизии полковника Станислава Гиляровича Поплавского. Он шел от железнодорожного полотна в сопровождении небольшой группы автоматчиков по открытой местности, без маскировки и необходимой предосторожности. Помню, это меня встревожило, даже обозлило. Я поспешил навстречу Поплавскому. Он заметил меня и прибавил шагу.

— Здравствуйте, Василий Романович, — как всегда, с улыбкой на лице произнес полковник. — Узнал по телефону от Комиссарова, что ты находишься где-то здесь. Пришел вдохновить тебя и выяснить, нужна ли помощь… Мой резерв в боевой готовности.

— Пока обошлись, как видишь, своим резервом. А теперь ответь: почему ты идешь открыто, без маскировки, подвергаешь себя и своих подчиненных ненужному риску?..

— Риск на войне, тем более в окружении, дело необходимое. Ведь каждому вражескому снаряду и пуле не накланяешься… Иду открыто, чтобы противник не принял меня за начальство, — сказал Поплавский.

— Тебя ли учить, что предосторожность и маскировка на войне — первейшее дело, — продолжал я ворчать на Станислава Гиляровича, пока он шутливо не поднял руки.

Мы обменялись впечатлениями от прошедшего боя. Поплавский, оказывается, его внимательно наблюдал. Бой интересовал нашего соседа прежде всего потому, что в его распоряжении командарм держал резервный батальон, который предназначался для отражения атак противника именно в направлении Мончалово.

— Вот я и уточняю боевую задачу батальону на местности, — продолжал полковник.

Во время разговора мы вышли к обочине шоссе, и я показал Поплавскому место боя с фашистскими танками.

— Молодцы! — не удержался от похвалы Станислав Гилярович. — Да, в составе наших дивизий чудесные люди, достойные самых высоких похвал и наград…

Я охотно поддержал эту оценку.

Как бы невзначай Поплавский вдруг спросил:

— А не хочешь ли ты закурить?

Я воспринял вопрос как шутку, как намек на несбыточную мечту. У нас туго было с продовольствием, а о табаке и мечтать не приходилось — последние его запасы вышли много дней назад.

Но Поплавский и в самом деле расщедрился. Он вынул из полевой сумки небольшую металлическую коробку, на дне которой я увидел махорку на две-три самокрутки. Мы пошли в небольшой овражек и с большим наслаждением закурили. Мне пришлось, разумеется, поделиться несколькими затяжками с двумя подошедшими к нам командирами и сержантом Лесовым.

Эпизод этот имел продолжение. Спустя несколько дней, накануне 24-й годовщины Красной Армии, два вооруженных автоматами связных из штаба 185-й стрелковой дивизии вручили мне секретный пакет и попросили расписаться в его получении. После вскрытия сургучной печати я обнаружил в пакете праздничное поздравление Поплавского и тщательно завернутую в бумагу щепотку махорки на две «козьи ножки». Это был в то время дорогой подарок, и я при дальнейших встречах всегда с большой благодарностью напоминал о нем фронтовому другу. Очень хорошо о такой дружбе и товарищеской выручке сказал поэт-фронтовик Николай Грибачев:

Если есть табак в кисете,

Если есть друзья на свете

Да шинель — родная мать,

Значит, можно воевать.

Поплавский был храбрым, обаятельным, большой души человеком. Даже в самой сложной боевой обстановке он никогда не терял оптимизма и спокойствия. Таким я знал полковника, а потом генерала армии Поплавского, таким запомнил на всю жизнь.

Положение войск 29-й армии становилось все более тяжелым. После месячного окружения иссякли запасы продовольствия и боеприпасов. Не стало бутылок с зажигательной смесью — нашего основного тогда, как я уже отмечал, оружия в борьбе с вражескими танками.

Ставка Верховного Главнокомандования знала о наших трудностях. Нам было известно, что И. В. Сталин дважды в телеграммах на имя командарма В. И. Швецова и члена Военного совета Н. Н. Савкова запрашивал о состоянии войск армии и возможностях по удержанию ими обороны западнее Ржева, напоминал, что Западный и Калининский фронты продолжают наступательные бои с целью ликвидации нашего окружения. Военный совет армии после обсуждения этих телеграмм с командованием дивизий заверил Верховного Главнокомандующего, что личный состав армии будет стойко сражаться с врагом, сделает все возможное для удержания занятых позиций до прихода войск фронтов. Так оно и было в действительности: окруженные части и дивизии сражались мужественно.

Однако войска Западного и Калининского фронтов не смогли тогда вызволить нас, и положение еще более ухудшилось. Противник стремился расчленить войска армии, непрерывно атаковал, засыпал нас артиллерийскими снарядами и авиабомбами. В этих условиях командующий Калининским фронтом отдал приказ войскам 29-й армии самим прорвать кольцо окружения и выходить в юго-западном направлении, в полосу 39-й армии, которая вела бои южнее Оленино.

В ночь на 20 февраля начался организованный выход из окружения дивизий 29-й армии. На 183-ю дивизию была возложена задача прикрыть этот отход, и она вела непрерывные бои. Мы выходили последними, самые тяжелые удары гитлеровцев обрушились на нас, особенно на наш арьергард.

Через сутки, в ночь на 21 февраля, когда основные силы армии, в том числе части нашей дивизии, уже прорвались через кольцо, гитлеровцам удалось перекрыть пути нашего отхода. Арьергард и управление 183-й дивизии вновь оказались в кольце окружения, под непрерывным огнем со всех сторон. На рассвете мы ринулись в последний бой. Многие в этой схватке были убиты или тяжело ранены. Погиб на боевом посту командир дивизии генерал-майор Константин Васильевич Комиссаров, вместе с которым мы делили тяготы боевой жизни под Ржевом. Моя бекеша оказалась простреленной в четырех местах, пуля обожгла левое плечо, другая пробила магазинную коробку маузера.

И все же военная судьба оказалась ко мне благосклонной. 23 февраля мне с группой воинов удалось выйти из окружения, узнать, что части дивизии, несмотря на тяжелые потери, сохранили боевые знамена, большую часть личного состава, оружие.

И вот в июне сорок второго 183-я дивизия снова в первом эшелоне 29-й армии ведет бои с противником. Суровые университеты прошла она за минувший год, и солдат Леженин правильно это почувствовал и оценил. О нем, о советском солдате, закаленном в горниле первых боев, я и должен сказать в своем докладе перед агитаторами. Так я думал тогда, в минуту отдыха на лесной опушке, возвращаясь из района злосчастной деревушки Дешевки.

Второе лето войны. «Ни шагу назад!»

После возвращения из 227-го полка на КП дивизии я первым делом решил отмыть дорожную пыль и растекшийся по лицу и шее пот. Не успел после мытья вытереться, как ко мне подошел начальник связи дивизии.

— Товарищ полковой комиссар, вам телеграмма, — доложил он. — Завтра к 12.00 вас вызывает член Военного совета фронта корпусной комиссар Леонов.

Почему телеграмма поступила от него, а не от члена Военного совета 29-й армии Н. Н. Савкова? Быть может, причина вызова — не совсем удачные бои дивизии в районе Дешевки? Или какая-нибудь жалоба?

Весь вечер и следующее утро я намеревался посвятить подготовке к докладу, а тут этот неожиданный вызов.

Приведя в порядок запылившееся обмундирование, я поспешил встретиться с командиром дивизии полковником Александром Степановичем Костициным. Оказалось, он уже ознакомлен с телеграммой, но о причине вызова, по его словам, тоже ничего не знал.

На следующий день, запасшись на всякий случай справочными материалами, я выехал на эмке в штаб фронта, находившийся в лесу недалеко от станции Медное.

В назначенный час я был в приемной Д. С. Леонова. Дмитрий Сергеевич находился в это время у командующего войсками фронта генерал-полковника И. С. Конева, куда вскоре был приглашен и я.

С командующим я уже встречался в сорок первом году во время оборонительных боев за город Калинин. Наша 183-я стрелковая дивизия действовала тогда в составе оперативной группы генерала Н. Ф. Ватутина. Помню, возвращаясь на КП дивизии с юго-западной окраины Калинина, где велись ожесточенные бои с гитлеровцами, я впервые увидел Конева. Он стоял с небольшой группой командиров на развилке дорог, ведущих в Калинин и Торжок.

Я представился Коневу.

— Вот и хорошо, что встретил вас, — сказал он. — Докладывайте, комиссар, об обстановке в районе Калинина.

— Могу доложить, товарищ командующий, только о положении своей дивизии.

Командующий внимательно выслушал мой доклад, а в заключение сказал:

— Обстановка на фронте сложная. Гитлеровцы упорно, любой ценой рвутся к Москве. Нам надо остановить их и затем выбить из Калинина. Желаю успеха, комиссар.

И вот теперь предстояла новая с ним встреча. Что она предвещает, зачем я понадобился Военному совету фронта?

Как и полгода назад, генерал начал беседу с вопросов об обстановке:

— Где были вчера, что нового в полосе дивизии, как ведет себя противник, какое настроение у бойцов?

Минут тридцать я докладывал о состоянии частей, готовности обороны дивизии, о противнике. И. С. Конев и Д. С. Леонов уточнили занимаемую дивизией полосу, разграничительные линии с соседями. Других вопросов не последовало. Скорее всего это была беседа, во время которой я держал своеобразный экзамен по оценке своих войск и войск противника. После ее окончания Конев многозначительно, как мне показалось, посмотрел на Леонова и сказал:

— Мы вас пригласили, чтобы предложить новую должность — члена Военного совета 58-й армии.

Такой неожиданный поворот разговора застал меня врасплох. Я готовился выслушать критические замечания, получить указания…

— Что же вы молчите? Да или нет? — улыбаясь, спросил Конев.

Наконец я овладел собой и сказал:

— Если будет решение о моем назначении, я сделаю все, чтобы оправдать доверие Военного совета фронта. Но у меня нет опыта для работы в такой должности.

— Что же, боитесь ответственности? Ведь мы вам доверяем, — продолжил разговор Леонов. — А опыт дело наживное. Когда надо, поможем, а при случае и поругаем…

Разговор продолжался еще минут десять. Затем Конев предложил мне пообедать в штабной столовой.

— Перекусите после дороги, — сказал он, — подумайте, а потом доложите, согласны ли вы на новое назначение.

После обеда разговор был коротким, мое мнение не спросили.

— Мы еще раз посоветовались, — сказал Конев. — Военный совет все же решил рекомендовать вас на должность члена Военного совета 58-й армии.

— Есть, товарищ командующий! Сделаю все, чтобы оправдать доверие.

Д. С. Леонов спросил о начальнике политотдела Толкунове. Я дал положительную оценку его работы, политических и боевых качеств. Мне было приказано в течение суток сдать все дела Толкунову и приступить к выполнению новых обязанностей.

Командующий и член Военного совета дали ряд советов, касающихся расстановки и воспитания кадров, моих обязанностей как члена Военного совета. Что касается боевой задачи, то было сказано, что с ней меня ознакомит командарм генерал-майор Алексей Иванович Зыгин. Конев и Леонов охарактеризовали его очень тепло, как боевого командира, участника гражданской войны.

Я выехал в обратный путь. Но беспокойство не покидало меня. Хотелось разобраться, насколько мои силы и знания соответствовали сложным обязанностям, которые теперь лягут на меня. Ведь член Военного совета, о чем только что напомнили И. С. Конев и Д. С. Леонов, наравне с командармом за все в ответе. И за политико-моральное состояние личного состава, и за боевую и политическую подготовку войск; за успешное проведение боевой операции и за материально-техническое обеспечение; за подбор и назначение руководящих кадров армии и за работу среди местного населения. Член Военного совета должен заботиться о своевременной эвакуации раненых, проявлять заботу о росте партийных рядов, поддерживать связи с местными партийными и советскими органами. Помимо служебного долга он руководствуется своей партийной совестью, под которую трудно порой подобрать параграфы законов и уставов. Его святая обязанность — быть всегда среди воинов, знать их нужды и настроения, поднимать боевой дух.

Когда размышляешь над чем-то важным, волнуешься, переживаешь, всегда тянешься к природе. И на этот раз я остановил машину на лесной дороге.

— Пойду немного поброжу по лесу, может, грибы есть, — сказал я сопровождавшему меня автоматчику.

Тот, вероятно поняв мое настроение, поддержал разговор:

— Может, и найдутся, товарищ комиссар, попытайте счастье…

Зеленый наряд леса, освежающий воздух, сине-голубой ковер июньских цветов на полянах как-то сразу захватили меня. Вспомнилось, что такое же состояние у меня было весной 1940 года, когда я находился в Ленинградском гарнизонном госпитале после тяжелого ранения, полученого в бою на Карельском перешейке. 7 апреля 1940 года был опубликован Указ Президиума Верховного Совета СССР о присвоении мне звания Героя Советского Союза. Это сообщение быстро разнеслось по госпиталю. Врачи, служащие, больные поздравляли меня с высоким званием. А я так разволновался от неожиданности, что не мог говорить, не знал, как отвечать на поздравления.

Это заметил лечащий врач и увел меня от посетителей в свой кабинет, посоветовав побыть некоторое время наедине с собой, посмотреть в окно на пробуждающуюся природу.

Волнение мое вскоре улеглось, зато обострились размышления над тем, как жить и работать, чтобы оправдать высокую награду. Они захватили меня не на один день, и хорошо, что мне довелось тогда дважды встретиться с человеком, советы которого прояснили гл» вное и крепко запали в душу.

Углубившись в лес, я забыл о грибах и как бы заново пережил эти две встречи с М. И. Калининым.

В двадцатых числах апреля 1940 года после полуторамесячного лечения я вернулся в Москву, в Военно-политическую академию, откуда в начале советско-финляндского конфликта осенью 1939 года вместе с другими слушателями был направлен в действующие войска. А 27 апреля в Кремле Председатель Президиума Верховного Совета СССР М. И. Калинин вручал нам, группе участников боев на Карельском перешейке, правительственные награды.

Я впервые увидел Михаила Ивановича, но впечатление сложилось такое, будто он мне давно знакомый, родной человек. Было ему в то время 64 года, выглядел он немного усталым, смотрел на собеседников внимательными глазами, говорил тенорком, слегка окая.

Михаил Иванович поздравил нас, пожелал успехов в военной службе, доброго здоровья и счастья — все это как-то по-особому просто, задушевно. Потом пригласил сфотографироваться вместе с ним. Мы было все встали около него, но он потребовал:

— Я люблю, чтобы со мной рядом кто-то сидел, поэтому прошу вас, не стесняйтесь да и придвиньтесь ко мне поближе…

Слева от Михаила Ивановича сел механик-водитель танка А. И. Лошков, а справа я. Сидеть мне было неудобно, рана на груди еще давала о себе знать, боль отдавалась в правое плечо. Чтобы не выдать своего состояния, я вцепился правой рукой в сиденье стула. Но выражение моего лица не ускользнуло от острого взгляда Михаила Ивановича. После фотографирования он неожиданно спросил меня:

— Вы, товарищ старший политрук, чем-то остались недовольны?

От такого вопроса я даже растерялся… Выручил меня Алексей Лошков.

— У старшего политрука Бойко еще не зажила рана, — сказал он.

Тогда Михаил Иванович, взяв в свои руки мою левую руку, стал расспрашивать об участии в боях и ранении. Узнав, что я учусь в Военно-политической академии, он сказал:

— Хорошая у вас академия. Я ведь числюсь ее почетным слушателем. Давно собираюсь приехать, побеседовать со слушателями и преподавателями, да никак времени не хватает. А потребность встретиться с политработниками Красной Армии у меня большая. Сейчас у вас, вероятно, идет подготовка к экзаменам, потом разъедетесь на летнюю практику. А вот в начале нового учебного года обязательно побываю у вас в академии.

Возвратившись из Кремля, я доложил об этом разговоре начальнику академии дивизионному комиссару Ф. Е. Бокову.

Михаил Иванович приехал к нам 19 сентября 1940 года. Слушатели и профессорско-преподавательский состав академии тепло и сердечно приветствовали Председателя Президиума Верховного Совета СССР, бурно аплодировали появлению его на трибуне. С первых же минут выступления у Михаила Ивановича установилась живая связь с присутствующими. Говорил он просто, образно, убедительно. Эту речь я подробно законспектировал в тетрадь, записи увез потом на фронт, не однажды вчитывался в них, пользовался во время выступлений перед командирами и политработниками.

М. И. Калинин выступал в академии за девять месяцев до вероломного нападения гитлеровской Германии на нашу Родину, когда война еще казалась нам делом далеким. Он предупреждал, что сложившаяся к тому времени международная обстановка, «принципиальная непримиримость капиталистического мира к нам» требуют постоянной бдительности, обязывают усилить мобилизационную готовность советских людей. «Все, кому дорог коммунизм как общественная система, на основе которой они желают жить, — говорил М. И. Калинин, — должны эту систему укреплять, должны за нее бороться».

Первую задачу политработников он видел в том, чтобы прививать советским воинам идеи коммунизма, воспитывать у молодежи горячую любовь к своей Советской Родине, высокие морально-политические и боевые качества, уважение к нашим революционным и боевым традициям.

Глубокие мысли были высказаны Михаилом Ивановичем о воспитании у воинов сознательной дисциплины, воинской чести, готовности к самопожертвованию во имя Родины. Дисциплина в армии нужна не ради дисциплины, отмечал он, а для того, чтобы выстоять в борьбе с врагом. Стойкость же, в свою очередь, нужна не как самоцель, а потому, что она в тяжелом положении сохраняет воинскую часть от больших потерь. Умереть за Родину, за Советское государство — это подвиг. Но нельзя умирать без самой отчаянной борьбы. И если действительно понадобится умереть, то надо делать это так, чтобы до последней капли крови оружие в руках бойца разило врага. Особенно остро М. И. Калинин подчеркнул недопустимость проявления среди воинов таких отрицательных явлений, как трусость, измена Родине.

Значительное место Михаил Иванович отвел в своем выступлении стилю и методам ведения партийно-политической работы. Он отметил, что положительные качества политработников не падают с неба, а добываются упорным трудом. В первую очередь нужно владеть марксистско-ленинской теорией, но и военное дело политработники должны знать не хуже. Для политработника важна общая культура, требуются партийное отношение к любому делу, высокая нравственная и моральная чистота в отношениях с людьми. Политработа — очень сложная и трудная сфера деятельности, ибо политико-моральное состояние армии является одним из решающих условий победы над врагом.

М. И. Калинин дал много полезных и мудрых советов, касающихся, взаимоотношений между начальниками и подчиненными, знания жизни и настроений личного состава, умения анализировать состояние морального духа бойцов в конкретной обстановке.

И до этой встречи я читал многие статьи и речи М. И. Калинина, как и все, восхищался его большой эрудицией, умением убедительно выступать перед разными аудиториями. С рабочими он говорил как рабочий, перед учителями — как опытный воспитатель, перед молодежью — по-юношески задорно, искренно, увлекательно и всегда обогащал слушателей и читателей новыми мыслями, фактами, аргументами, размышлениями. Замечательным было умение Михаила Ивановича всегда к месту, вовремя использовать высказывания классиков марксизма-ленинизма, выдающихся писателей, ученых, педагогов. И вот теперь самому посчастливилось убедиться, каким искусным оратором был наш Всесоюзный староста. Поражало, что и с нами, политработниками, он говорил как квалифицированный политработник…

Кстати отмечу, что в годы Великой Отечественной войны М. И. Калинин неоднократно выезжал на фронт, в воинские части, был страстным пропагандистом и агитатором в борьбе за победу над фашистскими захватчиками. В печати было опубликовано свыше 130 его выступлений, речей, статей, мобилизующих советских людей на разгром врага. Все это идейное богатство остается и сегодня на вооружении командиров и политработников, пропагандистов и агитаторов армии и флота.

Понятно, что в тот памятный для меня июньский день 1942 года, думая о новых своих служебных обязанностях, я отчетливо вспомнил советы Михаила Ивановича.

Да, прав был член Военного совета фронта Леонов, когда говорил, что опыт — дело наживное, а огромная ответственность лежит на всех. От каждого советского человека, в первую очередь от коммуниста, теперь требовались необычайная стойкость, самоотверженность в борьбе с врагом, готовность выполнить любое задание партии. Я постоянно был среди таких людей, моих фронтовых товарищей, и, кажется, никогда их не подводил, перед трудностями не пасовал. Конечно, порой были ошибки, просчеты. Но жизненный и боевой опыт действительно я приобрел, и это главное. Ну что ж, теперь придется еще больше трудиться, чтобы оправдать новое доверие, а труд меня никогда не пугал…

С этими думами, значительно посвежев от лесного воздуха, я быстро зашагал к эмке и отправился на КП дивизии.

Полковник Костицин, улыбаясь, спросил:

— Ну, рассказывай, Василий Романович, куда назначили? Вероятно, можно поздравить с повышением в должности?

— А ты откуда знаешь?

— Я так и предполагал, когда получил телеграмму о твоем вызове в штаб фронта. Но не хотел раньше времени высказываться, боялся, что зазнаешься, — пошутил Александр Степанович.

Мне жаль было расставаться с дивизией, с дружной семьей командиров и политработников, с которыми довелось преодолеть, может быть, самые трудные дороги войны. Вместо меня комиссаром дивизии был назначен начальник политотдела Г. Г. Толкунов. Это был хорошо подготовленный политработник, чудесный товарищ. Вместе с ним я три года учился в академии, одновременно мы выехали на фронт и получили назначения на должности. Поэтому у нас всегда были дружеские отношения. Человеческие и боевые качества Григория Григорьевича располагали к нему людей, вызывали уважение. В то же время это был требовательный к себе и подчиненным начальник. Через несколько месяцев после отъезда из дивизии я с большим огорчением узнал о его гибели на боевом посту во время вражеского артиллерийского налета.

И по сей день я сохраняю самые добрые воспоминания о людях 183-й стрелковой дивизии. К сожалению, в дальнейшем мне не довелось встречаться с ними на фронтовых дорогах. Славные воины участвовали в Курской битве, освобождали Харьков, дошли до Берлина. Дивизии было присвоено наименование Харьковской, она была награждена орденами Ленина, Красного Знамени, Суворова и Богдана Хмельницкого.

Командный пункт 58-й армии, куда я прибыл 14 июня, располагался в деревне Черная Грязь под Селижаровом. С командармом генерал-майором А. И. Зыгиным я не был знаком, только знал, что назначен он тоже недавно, а до этого был заместителем командующего 30-й армией.

И вот меня встретил человек среднего роста, с живыми карими глазами на немного скуластом, тронутом ранними морщинами лице.

Опережая мое представление, он негромко сказал:

— Зыгин. Рад познакомиться. Товарищ Леонов уже звонил… Погода, как видите, жаркая. Выпьем по русскому обычаю чайку — он жажду утоляет и усталость снимает.

Так началась наша совместная служба с Алексеем Ивановичем Зыгиным.

Во время чаепития я, естественно, присматривался к командарму. Он держался просто, непринужденно, был подтянут и бодр. Зачесанные назад каштановые волосы, тронутые на висках сединой. Прямой широкий нос, чуть приподнятая верхняя губа. На гимнастерке — ордена Ленина и Красного Знамени. Таким я увидел его тем июньским жарким днем. Таким он остался в моей памяти на всю жизнь.

Алексей Иванович спросил меня о службе в дивизии, о семье, которая находилась в Стерлитамаке.

— А моя семья в Челябинске, — задумчиво сказал командарм. — От Стерлитамака через Уральский хребет совсем рукой подать… А как родители?

— Отца убили деникинцы, а мать осталась на оккупированной территории в Черкасской области на Украине. Судьба ее мне неизвестна…

— Да, не сладко ей сейчас живется… Далеко забрался враг, — посочувствовал Алексей Иванович. — А ведь мне довелось воевать с немцами еще в первую мировую войну, да и в гражданскую.

Зыгин принадлежал к старшему поколению советских людей, чья жизнь и деятельность стали легендарными в истории нашей Родины. Родился он в 1896 году в бедной крестьянской семье, военную службу начал еще в августе 1915 года, командовал ротой 2-го Карского крепостного полка на русско-турецком фронте. После Февральской революции был избран в полковой комитет. В декабре 1917 года возглавил партизанский отряд, оборонявший его родную слободу Мартыновку (ныне Ростовской области) от белогвардейского генерала Красильникова. Революционная стойкость этого отряда стала примером для первых формирований Красной Армии, о чем хорошо сказано в известной повести А. Н. Толстого «Хлеб».

В октябре 1919 года А. И. Зыгина, командовавшего полком 37-й стрелковой дивизии 10-й армии, приняли в ряды Коммунистической партии. Дивизия в то время дралась против белогвардейских войск генерала Краснова. Позднее Алексей Иванович служил в коннице, сражался против войск Деникина и Врангеля. Был дважды ранен.

После гражданской войны Зыгин был окружным военным комиссаром в Пятигорске, около семи лет командиром — комиссаром полка, два года комендантом укрепрайона, свыше двух лет командиром стрелковой дивизии.

В начале Великой Отечественной войны он командовал 174-й стрелковой Уральской дивизией. В июле 1941 года дивизия успешно обороняла укрепленный район южнее Полоцка. Когда в одной из атак противник вклинился в оборону и захватил несколько дотов, Зыгин сам возглавил контратаку и восстановил положение. Однако противник обошел позиции дивизии с флангов и 19 июля завершил ее окружение. Дивизия продолжала отражать вражеские атаки до получения приказа на выход из окружения. В этой обстановке Зыгин проявил высокое командирское мастерство. Демонстрируя прорыв в одном направлении, он главные силы направил в другом. Дивизия вышла из окружения организованно, с полным вооружением. Вместе с ней прорвалась большая колонна автомашин 62-го стрелкового корпуса. За эти успехи в руководстве частями дивизии в сложной боевой обстановке Алексей Иванович был награжден орденом Ленина.

Высокие боевые и организаторские качества Зыгина отмечались и во время командования им 158-й стрелковой дивизией.

Эти подробности из биографии своего командарма я узнал позднее, а при первой встрече Зыгин говорил о себе очень скромно, больше нажимал на имеющиеся, по его мнению, недостатки в его работе и характере. А поскольку моя биография была несравненно проще, говорить о себе и мне долго не пришлось.

В этот день командарм представил меня командному и политическому составу управления армии. Здесь я встретился с начальником политотдела армии полковым комиссаром Сергеем Михайловичем Дурденевским и его заместителем старшим батальонным комиссаром Иваном Сергеевичем Крыловым, начальником штаба армии полковником Павлом Федосеевичем Ильиных, комиссаром штаба старшим батальонным комиссаром Николаем Николаевичем Бойцовым. Все они уже имели за своими плечами боевой опыт, прошли большую жизненную школу.

В конце дня был подписан приказ о моем вступлении в должность члена Военного совета 58-й армии.

— На сегодня пока хватит, — сказал командарм, — завтра с утра продолжим разговор о предстоящих задачах. Есть указания командующего фронтом, надо продумать, как их выполнить.

Он попросил, чтобы я не планировал на завтра никакой другой работы.

На следующее утро я зашел в домик командарма. Он вынул из сейфа рабочую карту и стал знакомить с дислокацией соединений и обстановкой на фронте.

В то время в состав армии входило пять полнокровных дивизий, в их числе три гвардейские, а также две танковые бригады, отдельные армейские части и подразделения.

Во время нашей беседы произошел курьезный случай, который являлся потом поводом для веселых шуток между нами.

Оба мы оказались заядлыми курильщиками и в тот раз, конечно, изрядно дымили. Пачка с папиросами лежала на столе, брали их по мере надобности. Коробки же со спичками Алексей Иванович приносил из другой комнаты — прикурит папиросу, а коробок положит на стол. И вот в один из моментов он обращается ко мне:

— Довольно. Я уже все коробки перетаскал. У меня больше ни одного не осталось.

Когда я обратился к своим карманам, то там оказалось чуть ли не до десятка коробков спичек! Выкладывая их на стол, я не мог скрыть чувство неловкости. Алексей Иванович, чтобы вывести меня из неудобного положения, в шутку сказал:

— Ты, случайно, не клептоманик?

— Затрудняюсь ответить, что произошло со мной, но такой болезни я, кажется, не подвержен.

— Хорошо, что умеешь сосредоточиваться на главном и в работе забываешь о мелочах жизни… — разрядил обстановку командарм.

По всей вероятности, здесь была доля правды. Действительно, в это время я ни о чем другом не думал, кроме как о полученной задаче, о том, какие из нее надо сделать выводы для практической работы не только для себя, но и для политотдела армии.

Суть же задачи определялась тем, что наша армия должна была участвовать в летней наступательной операции по разгрому ржевско-вяземской группировки противника. Нам предстояло выработать предварительное решение, составить план подготовки войск к операции и проведения партийно-политической работы.

Для меня все было новым. В первые же дни нахлынула масса текущих вопросов, которые требовалось решать срочно, а то и весьма срочно. Выход был один — сосредоточиться на главном, но в чем оно состояло? Несколько раз я переделывал план мероприятий, и каждый раз их оказывалось так много, что не хватало дней месяца и исполнителей. Сократил их в последний раз и пошел на согласование к Алексею Ивановичу.

Он прочитал план внимательно, некоторые места подчеркнул красным карандашом. А потом, улыбнувшись, по-дружески сказал:

— Вероятно, ты думаешь, что здесь, в Черной Грязи, мы будем находиться месяц или больше… Для проведения намеченных в твоем плане мероприятий нам и двух месяцев будет маловато. Главное для нас сейчас — это изучить людей здесь, в управлении, в штабе и в войсках…

Очень скоро я убедился, что командарм был прав, и с признательностью следовал его совету. Кадры и еще раз кадры! Их изучение я и поставил на первое место. Большую помощь в этом я получал от начальника политотдела С. М. Дурденевского и комиссара штаба Н. Н. Бойцова, уже знавших кадровый состав армии, а главное — пользовался любой возможностью для личного общения с командирами и политработниками. Все долгие летние дни мы с командующим проводили в войсках и только по вечерам решали текущие дела, находясь в управлении.

Много полезного для себя извлек я на этих первых порах из очередной встречи с И. С. Коневым.

Командующий фронтом прибыл в штаб армии в последних числах июня. Он детально обсудил с нами вопросы непосредственной подготовки частей к наступательной операции, потребовал тщательно отработать взаимодействие войск, научиться лучше использовать танки и артиллерию, стойко отражать контратаки противника. Сопровождавшая его группа генералов и командиров штаба фронта работала в отделах нашего штаба.

Иван Степанович детально интересовался руководящими кадрами армии и дивизий, желая, видимо, убедиться, в какой степени мы с Зыгиным успели изучить людей, дать им объективную оценку. Он связывал это с требованиями только что состоявшегося тогда решения ЦК ВКП(б) о массово-политической работе в войсках. Важнейшим условием ее коренного улучшения Центральный Комитет считал личное участие в ней всех командиров и начальников. Командующий расспрашивал нас, как это воспринято командным составом и проводится в жизнь, советовал терпеливее учить командиров искусству воспитания личного состава.

Помню, мы с Алексеем Ивановичем критически высказались об одном командире дивизии, допускавшем грубость к подчиненным. Конев заметил:

— Думаю, что за две недели трудно изучить деловые и морально-боевые качества человека, тем более командира дивизии. Поэтому вряд ли ваша характеристика обоснованна.

Я уточнил, что речь идет не об освобождении этого командира от должности, а об опасениях, как бы его слабости не сказались отрицательно на делах соединения.

— Вот вам и надо помочь этому командиру исправить слабости. А в боевой обстановке он раскроет свои положительные стороны. Я знаю этого человека и верю ему, — заключил командующий.

Конев в целом одобрил мероприятия Военного совета по изучению руководящих кадров армии, но рекомендовал нам не спешить с выводами, быть внимательными к людям, проверять их в боевой обстановке.

И он был прав. Командир дивизии в дальнейшем исправил свои недостатки, в конце войны командовал армией.

Это был не последний случай, когда я убеждался, как И. С. Конев заботливо относился к людям, ценил их. Хочу вспомнить здесь еще одну встречу с ним, уже в послевоенное время.

В Белорусском военном округе, где я был членом Военного совета, проходили крупные учения. Я приехал в танковую дивизию, готовившуюся форсировать реку Неман, и возле бронетранспортера ее командира увидел Маршалов Советского Союза Г. К. Жукова, тогда Министра обороны, и И. С. Конева, главкома Сухопутных войск. Еще при подходе к этой группе я услышал нелестные слова Г. К. Жукова в адрес командира дивизии, который, ссылаясь на отсутствие данных от разведчиков, действовал медленно. Георгий Константинович, в довоенное время служивший в Белорусском военном округе, хорошо знал особенности переправы и без разведки. Что и говорить, для командира дивизии этот крепкий разговор был неприятным, но послужил хорошим уроком. Я заметил, что Георгий Константинович неодобрительно посматривал и в мою сторону.

Выбрав момент, когда, как мне показалось, Жуков немного остыл, я доложил:

— Товарищ Маршал Советского Союза, все ваши указания будут выполнены. Уверен, что командир дивизии сделает выводы из ваших справедливых замечаний. Он способный офицер.

— Я и сам могу оценить, хороший он или плохой офицер, — резко прервал Жуков. — А члену Военного совета округа не пристало либеральничать с такими «способными»…

Вероятно, и дальше продолжались бы упреки в мой адрес, но в разговор вмешался И. С. Конев. Он взял Жукова за руку и, улыбаясь, сказал:

— Георгий Константинович, я хорошо знаю товарища Бойко еще по Калининскому фронту. Человек он объективный.

После этих слов Жуков некоторое время еще продолжал выговаривать мне за попустительство, но уже скорее в шутливом тоне. Как видно, он высоко ценил мнение своего боевого товарища.

К слову сказать, командир танковой дивизии, вызвавший критику Г. К. Жукова, со временем стал видным военачальником.

Но возвратимся к приезду И. С. Конева в нашу 58-ю армию в июне 1942 года. Выглядел Иван Степанович значительно свежее, чем во время первых моих встреч с ним под Калинином в октябре сорок первого. И все же мы с А. И. Зыгиным заметили какую-то особую его озабоченность. Он дважды прерывал беседу с нами, звонил по ВЧ начальнику штаба фронта М. В. Захарову и расспрашивал о положении дел на юго-западном направлении.

Наконец Иван Степанович сообщил, что на юге страны обстановка резко обострилась. Противник перешел там в наступление превосходящими силами, войска Брянского и Юго-Западного фронтов ведут тяжелые оборонительные бои. Ставке Верховного Главнокомандования приходится принимать срочные меры.

— В этих условиях значение нашей наступательной операции возрастает, — закончил командующий.

Закончив с нами уточнение предстоящей задачи, он быстро собрался и уехал.

Вскоре И. С. Конев был назначен командующим Западным фронтом, и за годы войны мне больше не пришлось встретиться с этим выдающимся полководцем.

Во исполнение указаний командующего фронтом мы с командармом решили вынести вопрос о расстановке и воспитании в армии руководящих кадров на ближайшее заседание Военного совета. Помню, обсуждение доклада начальника отдела кадров еще раз подтвердило, что наш руководящий командный и политический состав за год войны приобрел серьезную боевую и политическую закалку. Но перед нами теперь встали новые задачи, и Военный совет нацелил кадры на скорейшее овладение умением громить врага в наступательных боях.

Эта линия проводилась и во всей повседневной работе штаба и политотдела армии, целиком переключившихся на подготовку к наступательной операции. Нам тогда казалось, что для ее успеха были налицо все условия.

Однако ход событий внес резкие коррективы во все наши планы, и наступательная операция, в которой должна была участвовать 58-я армия, не осуществилась.

Положение на южном участке советско-германского фронта еще более обострилось, явно обозначилось намерение врага прорваться к Волге, на Кавказ. 17 июля началась Сталинградская битва.

В этой обстановке по решению Ставки дивизии 58-й армии были переброшены на сталинградское и другие направления, а полевое управление обращено на формирование 39-й армии, части которой в ходе тяжелых боев южнее Оленино вышли к тому времени из окружения в полосы других армий.

В августе 1942 года А. И. Зыгин был назначен командующим, а я членом Военного совета 39-й армии. Пришлось в какой-то мере повторять то, чем за истекшие два месяца занимались в 58-й армии, с той только разницей, что мы уже опирались на приобретенный опыт.

Знакомство с руководящими кадрами и личным составом армии совпало с проводившейся тогда в соответствии с упомянутым Постановлением ЦК партии от 12 июня 1942 года перестройкой партийно-политической работы в Вооруженных Силах. Особое внимание уделялось повышению действенности массово-политической работы, привлечению к ее проведению командиров и политработников всех степеней. Политическая пропаганда и агитация направлялись к одной цели — обеспечить выполнение главного требования Коммунистической партии: «Ни шагу назад!» С новой силой это требование было подчеркнуто в известном приказе Наркома обороны № 227 от 28 июля 1942 года.

Военный совет при активном участии политотдела армии разработал план мероприятий по выполнению решения Центрального Комитета партии, приказа № 227. В разъяснении этих важнейших документов приняли активное участие руководящие работники штаба и политотдела армии, командиры и политработники соединений. В полках и дивизиях проводились митинги, собрания, беседы. Воины давали клятву стойко защищать каждую пядь родной земли, упорно и настойчиво готовиться к предстоящим боям.

Об одном из таких митингов рассказано в номере газеты «Красная звезда» от 21 августа ее корреспондентами, приехавшими к нам по указанию Главного политического управления РККА.

Помню, мы с командармом задумались, куда стоило поехать вместе с корреспондентами: ведь мы и сами только-только начали знакомиться с соединениями.

— Поедем в сто пятьдесят восьмую, — предложил Зыгин. — Народ там боевой, большинство москвичи.

Эта дивизия только на днях была передана нам из 30-й армии, но Алексей Иванович, как бывший ее командир, знал там многих людей, и с его помощью мне легче было быстро войти с ними в контакт.

День выдался теплым. Дорога проходила лесом, вблизи мелководной здесь Волги, через которую саперы наводили деревянные переправы. Тогда казалось символичным: великая русская река становилась как бы стержнем борьбы Красной Армии с фашистскими захватчиками. Мы дрались с врагом вблизи ее истоков, а за тысячу километров, там, где она широко разливалась в могучий поток, там мужественно сражались воины-сталинградцы.

Дивизионный красноармейский митинг состоялся на большой лесной поляне. Сюда пришли стрелки и автоматчики, артиллеристы и минометчики, водители машин и санитары, командиры и политработники. В просветах между деревьями, в лучах клонившегося к западу солнца, вился сизый махорочный дым. Над поляной стояла удивительная тишина, подходящие подразделения без обычного шума располагались на побуревшей за лето лесной траве.

Митинг открыл комиссар дивизии Илья Иванович Михайлов. Я выступил с кратким докладом о текущем моменте, рассказал о грозной опасности, нависшей над нашей Родиной в связи с летним наступлением гитлеровских войск на юге, о требованиях приказа № 227.

Газетный отчет о митинге, занимающий целую полосу «Красной звезды», напоминает о суровых днях второго лета войны.

Участники митинга — красноармейцы, сержанты, командиры — говорили о самом сокровенном и дорогом — о Родине, о готовности отдать все силы на ее защиту от ненавистного врага. Вот несколько выдержек из этих выступлений.

Сержант Токарев. Ненависть к врагу должна дать нам новые силы на войне, усилить нашу стойкость и храбрость… Вот этими руками я уже истребил тридцать три фашистских гада, а сам, как видите, жив, здоров и невредим. Правду говорит поговорка, что трус умирает тысячу раз, а храбрый только однажды. Трус нигде не найдет пристанища не только себе, но и свою семью он покроет позором.

Красноармеец-снайпер Поливанов. Было время, в прошлом году, когда мы под вражеским огнем головы не могли поднять. Теперь не только наши артиллеристы, но и пехотинцы дают гитлеровцам «жизни» круглые сутки. Днем снайперы и стрелки. Ночью огонь по врагу ведут артиллеристы. Пусть гитлеровцы на брюхе ползают. Пусть не смеют ходить по нашей земле во весь рост… Не давать врагу житья, изматывать, бить так, чтобы каждый удар помогал защитникам советского юга — воинам-сталинградцам.

Младший лейтенант Баранов. Проклятые фашисты уничтожили мой дом, мою семью, истерзали насмерть верную подругу моей жизни… Потерпим ли мы все это? Нет! Проклятие будет нам от нашего народа, если мы не истребим до конца фашистскую погань. Давайте же говорить не словами, а делами.

Сержант Французов. Народ надеется на нас и требует, чтобы мы не пускали врага дальше, а погнали его назад. Вот недавно мы освободили одну деревню. Навстречу к нам вышел старик с веревкой в руках и сказал:

— Спасибо вам, спасибо, а только знайте — если еще раз отступите, вот на этой веревке удавлюсь, идти-то с вами обратно я стар, ноги не ходят, а на коленях стоять у немцев не могу.

Призывно и убедительно прозвучали на митинге слова командарма генерала Зыгина:

— Товарищи бойцы, командиры и политработники! Слушал я ваши речи и думал, что правильно понимаете вы свои задачи и требования приказа № 227. Правильно смотрите на наше военное дело. Нужно, чтобы каждый боец дивизии понимал все это так же, как и вы… Можем ли мы повсюду бить врага еще крепче, чем сейчас, можем ли отбросить его и разгромить? Да! Ведь мы с вами не раз одерживали победу над врагом, не раз от вашей дивизии фашисты бегали, как от огня… Так вот, товарищи, воевать надо со всей душой и помнить старую суворовскую мудрость: «Как тебе ни тяжело, а неприятелю не легче, а то и еще тяжелее. Выдержим, не согнемся, и победа будет за нами. Мы — русские! У нас в природе — сила богатырская, смекалка военная и руки крепкие». Так было во времена Суворова, а сейчас мы сильнее — велика многонациональная семья народов Советского Союза. Как же нам не одолеть врага, обязательно одолеем, уж верьте мне, своему генералу. Только ничего само собой не делается, и, чтобы победить врага, нужно в обороне стоять крепко, а в наступлении — идти скоро… Солдат Советской страны должен сказать так: постоим за родную землю до пота, до крови и победим. У нас есть для этого все. Родина дает нам прекрасное оружие. Я недавно видел немецких пленных, так они стали отвечать на вопросы только через четыре дня — а то все глухими были. И эта глухота не от природы, а от нашей советской артиллерии. Ваша дивизия — большая сила. Ее костяк — это славные московские рабочие и интеллигенты. Не посрамите же Москвы, боевые друзья! Не посрамите знамен, которые вручены нам московскими заводами! Секрет воинских успехов очень прост: дисциплина, порядок, стойкость в обороне, отвага в наступлении. Скоро вы двинетесь в бой, идите же на врага и бейте его так, чтобы эхо ваших ударов гремело и на юге.

Каждый, кто присутствовал на митинге, уносил глубокую веру в нашу силу, в нашу способность победить врага.

С этого митинга я начал знакомиться с воинами 158-й стрелковой дивизии.

Сформированная из истребительных батальонов одиннадцати районов Москвы в октябре 1941 года, она начала свой боевой путь на рубежах обороны столицы. Цементирующим ядром дивизии были коммунисты и комсомольцы — рабочие, инженерно-технические работники заводов «Серп и молот», «Динамо», имени Войкова, автозавода, студенты и преподаватели Московского университета, сельскохозяйственной академии имени Тимирязева. Свыше 1800 коммунистов, более 1000 комсомольцев сражались в этом соединении. Дивизией командовал полковник М. М. Бусаров, опытный и инициативный военачальник, позднее ставший начальником штаба 3-й ударной армии. Кадровыми политработниками являлись комиссар дивизии старший батальонный комиссар И. И. Михайлов, начальник политотдела старший батальонный комиссар С. Г. Белов. Ценных политработников дивизия получила от столичной партийной организации. Так, пропагандистом политотдела стал декан философского факультета Московского института философии, литературы и истории Федор Игнатьевич Хасхачих, комсомольскую работу возглавил студент 3-го курса Высшей дипломатической школы Павел Костягин.

В дальнейшем мы не раз опирались на содержательный опыт партийно-политической работы в 158-й дивизии, распространяли его в войсках, что было особенно ценно в период переформирования армии, сколачивания ее частей и соединений. В моем понимании это ассоциировалось с Москвой, с тем, что она щедро выделяла от себя сражающейся Красной Армии. Наша столица находила новые и новые пути для укрепления духовных связей с фронтом.

Помню, в конце августа, когда наша армия уже закончила переформирование и, сменив на оборонительных рубежах по рекам Волга и Молодой Туд соединения 22-й армии, начала подготовку к наступательным действиям, из политуправления фронта позвонили, что к нам приедет Илья Эренбург.

Статьи этого писателя были широко популярны среди воинов, учили нас ненавидеть врага, усиливали веру в победу над фашистскими захватчиками. Приезд его вызвал большой интерес, и мы готовились провести несколько встреч писателя в частях.

Но на командный пункт армии, располагавшийся тогда в деревне Петрищево на правом берегу Волги, Эренбург прибыл не один, а с американским журналистом Л. Стоу, корреспондентом газеты «Чикаго дейли ньюс». Это был прогрессивный человек, требовавший от своего правительства открытия второго фронта.

Мы с командармом приняли гостей в его палатке. Л. Стоу представился нам и сразу пояснил, что он бывалый журналист и, если генералы пожелают, то он доложит о боевых действиях союзников, но о втором фронте ничего нового сказать не может. Да, он хорошо знает, что второй фронт остро интересует русских солдат и офицеров, и больше всего об этом думал, когда получил разрешение выехать на советско-германский фронт.

— Я тоже был бы рад, если бы второй фронт в Европе был открыт скорее, — добавил Стоу.

Американский журналист просил разрешить ему побывать на переднем крае обороны войск армии.

Эренбург опередил нас с ответом, подтвердив, что мистер Стоу действительно бывалый корреспондент. Он освещал события гражданской войны в Испании, а в эту войну — боевые действия союзников в Ливии и на других фронтах. При этом вел себя порой «недисциплинированно», лез в самые горячие места.

Когда Эренбург сказал эти слова по-английски, Стоу громко рассмеялся, попросил перевести, что мистер Эренбург преувеличивает его недостатки и что, если ему будет разрешено побывать на передовых позициях, он постарается быть таким же дисциплинированным, как славные воины Красной Армии. Эренбург сообщил, что американскому журналисту разрешен выезд в район огневых позиций артиллерии. Мы договорились, что Эренбург и Стоу поедут в расположение 545-го армейского артиллерийского полка в сопровождении двух офицеров штаба и двух автоматчиков.

Узнав об этом, Стоу предложил немедленно выехать в полк. Но мы уговорили его и Эренбурга пообедать с нами и вместе с ними вышли из палатки на свежий воздух. В это время по стволам деревьев спустилось несколько белок, привыкших безбоязненно брать из рук лесные орехи, которыми мы заранее запасались. Впечатлительным литераторам это показалось странным. Мол, шли жестокие бои, а рядом бегали почти ручные белки. Эренбург и Стоу не отказались от удовольствия самим угостить зверьков лакомствами из наших карманов.

Обратившись к Эренбургу, я напомнил, что мы с ним старые знакомые.

— И мне ваше лицо показалось знакомым, — оживился Эренбург. — А вот где и когда встречались, не припомню…

— 22 июня 1941 года на радиостудии в Москве.

Вспомнил об этом и Эренбург, только намекнул, что я за прошедший год очень изменился, что война прибавила седины на моих висках.

Дело было так. Утром 22 июня 1941 года, сразу как только прибежал из дома, я получил задание от начальника политотдела Военно-политической академии выступить в этот же день по Центральному радиовещанию от имени воинов Московского гарнизона. Требовалось выразить твердую уверенность в нашей победе, гнев и возмущение вероломством гитлеровцев, обратиться к красноармейцам, ко всем советским людям с призывом дать отпор врагу, проявлять бдительность.

Выступление было рассчитано на 3–4 минуты, а работа над ним потребовала больших усилий. Много раз я исправлял и переделывал текст, и все казалось, что в нем не хватает убедительных и ярких слов.

Под вечер я приехал на радиостудию. Встретил меня дежурный диктор, поинтересовался заготовленным мной текстом, прочел его вслух. Спустя несколько минут в комнату вошел немолодой худощавый человек с трубкой во рту и небольшой папкой в руках. Дежурный назвал ему мою фамилию. Мы пожали друг другу руки и разошлись по своим местам. Незнакомец сел в другом углу комнаты, положил свою папку на столик и стал смотреть в окно.

Неожиданно он спросил меня:

— Волнуетесь, товарищ батальонный комиссар?

— Да, — признался я. — Недоволен текстом своего выступления.

Незнакомец пригласил сесть рядом с ним и попросил показать ему мой текст. Пока он читал, я увидел на его папке надпись: «И. Эренбург». По правде сказать, это усилило мое волнение.

Не высказав своих замечаний, Эренбург предложил мне прочесть текст вслух, а затем, поглядев на часы, сказал:

— По времени нормально. Я ваш первый слушатель и думаю, что выступление будет хорошим. Вы украинец, это было при чтении по некоторым словам заметно, но вполне допустимо. Не переживайте, все будет хорошо.

Это внимание и сердечные слова Эренбурга вывели меня из напряженного состояния. Он и сам признался, что перед выходом в эфир также нервничает, потому что нельзя быть спокойным в такой час. В остававшиеся минуты до выступления мы вели дружеский разговор.

И вот теперь, больше года спустя, Илья Эренбург довольно красочно рассказал об этом эпизоде Алексею Ивановичу Зыгину, даже перевел что-то Л. Стоу.

До обеда гости успели еще посмотреть Волгу, которая протекала недалеко от КП армии. Была она здесь довольно широкая, но мелководная. В хорошо освещенном солнцем зеркале прозрачной воды просматривались песчаное дно, стайки мелкой рыбешки.

Неожиданно для нас американец, восхищенный красотой Волги, чистотой ее воды, довольно четко произнес на ломаном русском языке стихи Н. А. Некрасова:

О, Волга!.. Колыбель моя!

Любил ли кто тебя, как я?

Эренбург обрадованно всплеснул руками: видимо, некрасовские слова Л. Стоу заучил не без его участия.

Пребывание у армейских артиллеристов произвело на наших гостей, особенно на Л. Стоу, большое впечатление. Стоу говорил нам о высокой выучке артиллеристов, их организованности и дисциплине. Одной батарее американец на карте указал цель, и артиллеристы поразили ее с первого залпа.

Запомнилась гостям их беседа с одним наводчиком в этой батарее. На вопрос «Как артиллеристы выполняют боевые задачи?» — наводчик ответил: «Только на отлично». Он разъяснил, что каждый выпущенный по врагу снаряд создан самоотверженным трудом народа, поэтому артиллеристы относятся к своим обязанностям с большой ответственностью — направляют снаряды точно по цели. Когда зашел разговор о втором фронте, наводчик сказал, что советские люди, воины Красной Армии не ждут пассивно второго фронта, а день и ночь трудятся, ведут бои, чтобы разгромить противника. Они уверены в своей победе над фашистскими захватчиками, хотя были бы рады, если бы союзники открыли второй фронт.

Зрелые, достойные суждения рядового артиллериста и его товарищей, их боевой оптимизм, видно, крепко запомнились Стоу, и после возвращения с позиций он не раз к этому возвращался.

И. Г. Эренбург познакомился с редакционным коллективом нашей армейской газеты «Сын Родины», обещал активно сотрудничать в ней. Илья Григорьевич выполнил свое обещание. На страницах газеты был опубликован ряд его публицистических статей, написанных по просьбе редакции и по инициативе самого Эренбурга. Так, забегая вперед, отмечу, что накануне проведения Смоленской операции газета «Сын Родины» напечатала его статью «Мы вернем Родине мир и счастье», часто печатались его статьи в период подготовки и проведения Белорусской операции. Думаю, это поучительный пример верности большого писателя своему слову.

Подходило к концу второе лето войны. Не только советские люди, но и весь мир следил тогда за героическими усилиями Красной Армии по отражению яростного натиска немецко-фашистских войск, рвавшихся к Волге и на Кавказ.

С целью сковать вражеские силы из группы армий «Центр», исключить переброску отсюда подкреплений на юг наш Калининский фронт вел совместно с Западным фронтом наступательные действия против противника, оборонявшегося в районе ржевского выступа. Этим определялся характер боевых действий и 39-й армии.

Западнее Ржева

В сентябре войска армии, прочно обороняя свою полосу, вели в ряде мест наступательные бои. В частях широко развернулось снайперское движение, проводилась разведка боем, усилились огневые налеты артиллерии на позиции противника, активизировалась связь с партизанами, действовавшими в тылу гитлеровских войск. Все это не давало покоя врагу ни днем, ни ночью.

В середине сентября командование Калининского фронта поставило перед нами задачу ликвидировать плацдарм противника на левом берегу Волги.

Действительно, этот плацдарм немецко-фашистских войск в полосе армии был «занозой», которая ежедневно напоминала о себе. Враг занимал здесь, в 40 километрах северо-западнее Ржева, господствующие высоты и ряд населенных пунктов. Гитлеровцы создали прочную, глубоко эшелонированную оборону с развитой системой траншей, многочисленными ходами сообщений, минными полями и проволочными заграждениями. Плацдарм обороняла немецкая 87-я пехотная дивизия, усиленная артиллерией, танками и инженерными подразделениями. В одном из захваченных нашими разведчиками приказов ее командир генерал-лейтенант Штутниц хвастливо заявлял: «Наша дивизия первой вступила в Париж и потом промаршировала до Ржева. Я уверен, что она будет впредь жить и побеждать». Генерал еще собирался наступать отсюда на Москву, побуждая солдат яростно сопротивляться.

Предстоявшая армейская наступательная операция по ликвидации этого плацдарма была первой, которую пришлось разрабатывать и проводить новому составу Военного совета во главе с генералом Зыгиным.

Для ее проведения привлекались две стрелковые дивизии, две стрелковые и 196-я танковая бригады. Главный удар наносили с фронта на правом фланге и в центре плацдарма части 348-й и 380-й стрелковых дивизий и 114-й отдельной стрелковой бригады при поддержке двух гаубичных артполков и танковой бригады. Были предусмотрены меры по отражению контратак противника с правого берега и по перекрытию путей его отхода туда с плацдарма.

26 сентября после артподготовки наши части согласованным ударом овладели первой и второй траншеями противника, выбили его из нескольких населенных пунктов.

Ожесточенный бой завязался вокруг опорного пункта врага в районе Спас-Митьково. В нем отличились бойцы стрелкового батальона капитана Ф. И. Бирюкова, дивизиона майора Г. Г. Мельникова и других подразделений. Зенитно-пулеметный взвод лейтенанта И. Н. Махорина сбил два фашистских самолета.

Враг не выдержал и начал поспешный отход к переправе у деревни Абрамово. Но наши подразделения перекрыли выход к реке. Опасаясь, что советские воины могут переправиться на плечах отступавших на правый берег Волги, гитлеровцы взорвали переправу. Оставшиеся на левом берегу части противника были окружены и уничтожены. Теперь на всем протяжении великой русской реки, кроме Ржевского пятачка, на ее левом берегу не осталось ни одного гитлеровского захватчика.

Хваленая 87-я немецкая дивизия в течение двух дней была полностью разгромлена. Враг оставил на поле боя более 2 тысяч убитыми. Многие гитлеровцы погибли при паническом бегстве через Волгу.

Успех этой операции стал памятной вехой на боевом пути 39-й армии.

Мы жили тогда горячим стремлением сделать все возможное, чтобы оказать помощь героическим защитникам Сталинграда. Сам факт, что бои шли на берегах Волги, вдохновлял воинов армии на неудержимый порыв: они сознавали, что действуют плечом к плечу с теми, кто за многие сотни километров от них на тех же берегах громит отборные вражеские полчища.

И закономерно, что многие бойцы, командиры и политработники, отличившиеся при ликвидации вражеского плацдарма на левом берегу Волги, были награждены орденами и медалями.

Была и еще одна знаменательная сторона в этих наступательных боях частей нашей армии во вторую осень войны. Командиры приобрели в них ценный опыт прорыва сильно укрепленной обороны противника, рассечения и уничтожения его группировки по частям, взаимодействия стрелковых подразделений с артиллеристами и танкистами.

Это отражало общий процесс качественного совершенствования командных кадров Красной Армии, в результате которого сложились условия для введения полного единоначалия и упразднения института военных комиссаров в армии и на флоте. Принятый по этому вопросу 9 октября 1942 года Указ Президиума Верховного Совета СССР был встречен в войсках как назревшая важнейшая мера по укреплению Советских Вооруженных Сил.

19 ноября началось контрнаступление советских войск под Сталинградом, в котором участвовали три фронта — Юго-Западный, Донской и Сталинградский.

Чтобы лишить противника возможности перебрасывать сюда свои войска с западного направления, по решению Ставки Калининский и Западный фронты 25 ноября возобновили наступательные действия против группы армий «Центр».

В первых числах декабря перешла в наступление и наша армия. Ей ставилась задача во взаимодействии с 22-й армией разгромить оленинскую группировку противника.

Бои с самого начала приняли упорный характер, потребовали от личного состава наших войск предельного напряжения. Нам удалось прорвать оборону противника, преодолеть ее первую полосу и завязать бои на подступах к Оленино. Особенно отличились воины 881-го и 879-го стрелковых полков 158-й дивизии. Командиры этих полков Г. Г. Петренко и К. А. Томин за личное мужество и умелое руководство подразделениями были награждены, первыми в армии, орденом Александра Невского.

Однако развить начальный успех не удалось: мы не располагали резервами, испытывали недостаток в артиллерии и снарядах. Но главное было достигнуто — войска армии, как и всего Калининского фронта, сковали силы противника, заставили его подтягивать новые соединения (в частности, перед нами появилась 14-я мехдивизия).

Во время этих нелегких боев к нам в армию прибыл представитель Ставки Верховного Главнокомандования генерал армии Г. К. Жуков.

Георгия Константиновича я видел впервые. Помню, мне сразу бросились в глаза его жизнерадостность, бодрость. Вероятно, это было связано с успешными действиями наших войск на юге.

Тепло, можно сказать, дружески Жуков вел разговор с командармом Зыгиным. Старые кавалеристы, они не раз встречались в довоенное время, имели многих общих знакомых, и, глядя на них со стороны, можно было подумать, что беседуют два ветерана, к обоюдной радости оказавшиеся случайно на одной фронтовой дороге.

Но непринужденная форма встречи не мешала Г. К. Жукову выделять, подчеркивать те вопросы, которые он считал важными.

Так, узнав, что я только что вернулся из 101-й отдельной стрелковой бригады, Жуков потребовал подробного о ней доклада и согласился с нашими доводами, что организационная структура, штаты и огневые возможности стрелковых бригад не соответствовали задачам, которые тогда решались войсками, особенно в борьбе с танками, в преодолении насыщенной обороны.

Особое внимание Георгий Константинович обратил на необходимость повышения роли командиров подразделений в условиях единоначалия.

— Надо всем нам, в том числе политработникам, — сказал он, — учить, воспитывать, повышать авторитет командиров взводов и рот, заботливо готовить их к наступательным боям.

Вопрос заключался в том, что за полтора года войны много командиров этого звена вышло из строя в боях, а другая их часть выдвинута на более высокие должности. Чтобы восполнить убыль, командиров взводов, рот и батарей приходилось готовить, как правило, в системе ускоренной курсовой подготовки. Большинство из них не имело ни командирского, ни боевого опыта.

Конечно, попадая на передовую, молодые командиры не жалели сил для выполнения боевой задачи. Но как? Часто они становились впереди своих подразделений и действовали по принципу «Вперед, за мной!». Понятно, это вело к неоправданным потерям командного состава, а главное — отвлекало командиров от управления подразделениями в ходе боя и организации эффективного использования боевых средств.

После встречи с Г. К. Жуковым Военный совет, штаб и политотдел армии приняли дополнительные меры по воспитанию и обучению командиров подразделений. Были проведены с ними сборы, показные учения, встречи по обмену опытом. Партийные и комсомольские организации усилили работу по укреплению авторитета командиров, обеспечению их охраны в бою. Шире стали освещать эти вопросы агитаторы, армейская и дивизионные газеты.

Запомнилось еще, что Георгия Константиновича заинтересовал тогда наш опыт по форсированию реки Молодой Туд — путем перекрытия ее русла временной плотиной. Он попросил командарма изложить суть дела, а потом выслать ему подробные материалы со схемами.

В октябре 1942 года разрабатывался план наступления войск армии в общем направлении Урдом, Оленине, что требовало форсирования реки Молодой Туд. Мелководная и узкая летом, она в ту дождливую осень разлилась на ширину более 50 м, глубина ее доходила до полутора-двух метров, а это было серьезным препятствием для наступавших. К тому же на правом, высоком берегу Молодого Туда противник создал мощную оборону, которую следовало прорвать.

И вот тогда-то начальник отделения гидрометеорологической службы штаба военинженер 3 ранга Куценко и воентехник 1 ранга Чигиринский предложили перекрыть русло реки временной плотиной, чтобы ниже ее войска могли перейти вброд. Военный совет армии одобрил представленный проект. Приняли решение построить плотину в районе деревни Каменки длиной 100 метров, высотой около трех метров и шириной по верху 4 метра. Все работы по насыпке плотины пришлось вести в ночное время и только силами бойцов: из-за близости противника использование автотранспорта исключалось. Это был, прямо скажу, героический труд наших воинов.

По проекту предполагалось, что временная плотина выдержит напор воды в течение 10 часов (срок, необходимый для форсирования реки войсками), затем этот расчетный предел увеличился до 45 часов. Фактически же плотина выдерживала напор воды в течение трех суток. Это дало возможность успешно форсировать реку. Войска прорвали вражескую оборону и овладели правым берегом Молодого Туда. Потом саперы построили надежные мосты через реку.

Так замечательная инициатива, творческое отношение офицеров штаба к выполнению поставленной командиром боевой задачи обеспечили успех наступления и сберегли жизнь многих сотен воинов. (Кстати хочу сказать, Павел Филиппович Чигиринский трудится и поныне — он кандидат географических наук, начальник отдела в гидрометеообсерватории в городе Тольятти.)

Уезжая из армии, представитель Ставки выразил уверенность, что ее войска после перегруппировки и соответствующей подготовки выполнят свою задачу и освободят Оленино — важный опорный пункт противника и крупную железнодорожную станцию. Вскоре Г. К. Жуков прислал командарму и мне именные подарки — часы. У меня до сих пор хранится его записка того времени. Вот ее текст:

«Члену Военного совета 39 армии, бригадному комиссару Бойко В. Р.

Награждаю вас часами за взятие города Оленино и желаю дальнейших успехов.

Генерал армии Г. К. Жуков.

13.12.42 г. Действующая армия».

А до взятия Оленино в те дни было еще далеко. Мы с командармом оставались в долгу перед Георгием Константиновичем до марта 1943 года, когда войска 39-й армии наконец освободили этот город. Но об авансе доверия, который выдал нам Жуков в декабре 1942 года, мы никогда не забывали и старались оправдать его во всех последующих боях за освобождение советской земли.

Наступательные действия Калининского фронта в районе ржевского выступа закончились 20 декабря. Полностью выполнить поставленные Ставкой задачи не удалось. Но советские войска не позволили немецкому командованию перебросить с этого участка фронта подкрепления под Сталинград, более того, вынудили противника подтянуть сюда четыре танковые и одну моторизованную дивизии.

Досталось это не легко. Были значительные потери и в войсках 39-й армии, среди командиров и политработников. От прямого попадания вражеского снаряда 5 ноября погибли агитатор политотдела армии Федор Игнатьевич Хасхачих и инструктор политотдела Сергей Васильевич Золотов, находившиеся в одном из стрелковых батальонов. В вещевом мешке Ф. И. Хасхачих была обнаружена подготовленная им для печати статья «Чтобы победить врага, надо научиться его ненавидеть». Статья заканчивалась твердой уверенностью в нашей победе: «Люди, которые познали радость свободной жизни, никогда не станут рабами!»

Пламенный советский патриот, ученый Хасхачих являлся ярким примером коммуниста, в котором сочетались высокая идейность и деловитость, постоянная готовность выполнить самое трудное поручение партии. Сын крестьянина-бедняка из села Чермалык Донецкой области, он прошел большую жизненную школу. Вместе с братом организовал колхоз в родном селе. До войны был известен как преподаватель философии, автор талантливых философских книг «О познаваемости мира», «Материя и сознание». В первый же день войны Федор Игнатьевич записался в народное ополчение, просил направить в действующую армию. Политбоец истребительного батальона, агитатор полка, политотдела 158-й стрелковой дивизии, политотдела армии — таков был его боевой путь. Хасхачих ходил в атаки, делил с бойцами тяготы фронтовой жизни. В бою за населенный пункт Холмец Калининской области он заменил выбывших из строя сначала комиссара, а потом командира полка.

В некрологе, опубликованном журналом «Под знаменем марксизма» (№ 10, 1942 г.) в связи с гибелью Ф. И. Хасхачих, стояли подписи и видных советских философов, и нас, его боевых товарищей.

Яркий трудовой и боевой путь прошел и С. В. Золотов.

Мы похоронили этих замечательных политработников на высоком берегу Волги вблизи деревни Пустошки Селижаровского района.

Гибель Ф. И. Хасхачих побудила нас с командармом принять определенные меры. Я поручил политотделу армии выявить всех высококвалифицированных специалистов и подготовить данные на них, чтобы Военный совет мог конкретно рассмотреть вопрос о целесообразности их дальнейшего пребывания на фронте.

Дело в том, что в войсках армии и больше всего в 158-й стрелковой дивизии, сформированной из москвичей — ополченцев, служили видные ученые, специалисты народного хозяйства. Их знания, большой опыт были сейчас нужнее для дальнейшего развития науки, народного хозяйства страны, чем фронту. Вскоре список был представлен. Помню, его подготовил и доложил Военному совету начальник отделения пропаганды и агитации политотдела армии Д. В. Юрков. При его обсуждении мы пришли к твердому убеждению, что теперь не оправдана дальнейшая служба в частях армии многих из этих людей, о чем я доложил члену Военного совета фронта Д. С. Леонову. Он согласился с нашими доводами и велел переслать список для утверждения Военным советом фронта.

Нужно сказать, что у некоторых лиц, включенных в список, такое решение вызвало обиду:

— Как же, все советские люди стремятся на фронт, а нас откомандировывают в тыл…

Пришлось еще раз напомнить товарищам, патриотам и бойцам, что, работая в народном хозяйстве, на фронте науки и культуры, они принесут не меньше пользы Родине.

Заканчивался 1942 год. Сдержав в сражениях этого года бешеный натиск врага на юге, Красная Армия окончательно брала инициативу в свои руки. В полном разгаре была Сталинградская битва, упорные наступательные бои велись на Кавказе, шла подготовка к прорыву блокады Ленинграда…

Но враг еще был силен. Миллионы советских людей ждали своего освобождения, выражали горячую надежду, что Красная Армия сокрушит захватчиков.

Голос народа доходил до нас в многочисленных письмах, новогодних поздравлениях и пожеланиях, через приезд на фронт делегаций.

Для меня почему-то остались особенно памятными пожелания советских людей, присланные воинам нашей армии именно в канун 1943 года, — может быть, потому, что с этим годом все мы тогда связывали самые заветные чаяния. Помню, откуда только ни приходили письма и телеграммы — из Хабаровска и Узбекистана, от зимовщиков самой северной полярной станции и из только что освобожденных донских станиц…

«Я желаю вам, дорогие друзья, в Новом году новых побед, славных подвигов, — писала известная советская артистка Ольга Лепешинская. — Бейте врага, уничтожайте кровавое зверье! Мстите за наши разрушенные города, за поруганную честь наших женщин, за сирот, за русское искусство, за надругательства над памятью Чайковского, Толстого, Чехова.

Фашизм будет разгромлен! Ваша отвага, ваша воля — победят!»

Хочу привести еще одну цитату — из письма замечательного писателя Л. М. Леонова, опубликованного, как и письмо О. Лепешинской, в армейской газете «Сын Родины»:

«Вся наша страна и целый мир из-за ее плеча, затаив дыхание, следят за орлиными доблестью и мужеством вашими, равных которым не было в истории, о которых даже и в песне полностью не расскажешь. Вместе со всей страной приветствую дорогих наших братьев, одетых в красноармейскую шинель, творящих великое и справедливое дело. Бить врагов так, чтобы на тысячи лет хватило им страшных новогодних рассказов про русскую елку 1943 года и про то, как грозен наш народ, когда осерчает».

Да, грозен наш народ, когда осерчает! Эти слова и сейчас не потеряли своего злободневного смысла. Их следовало бы помнить всем недругам нашего Советского государства, врагам мира и социализма.

Выражая наказ народа, письма из тыла имели большое мобилизующее значение. Политработники, агитаторы, солдатские газеты доводили их содержание до воинов, опирались на них в воспитании ненависти к захватчикам, наступательного порыва.

1943 год наша армия встретила, продолжая бои местного значения. Главная задача войск состояла в том, чтобы прочно закрепить за собой выгодный рубеж по Урдомским высотам. В свою очередь противник предпринимал частые, но безуспешные контратаки, в которых нес значительные потери.

В начале января ударили морозы. Досаждали они, конечно, не только войскам противника, но не в меньшей степени и нам. Населенные пункты были разрушены отступавшими гитлеровцами, так что с жильем были большие трудности. В дневное время, чтобы не демаскировать передний край обороны, нельзя было использовать времянки и костры для обогрева личного состава. Военный совет армии специально рассмотрел вопрос о бытовых нуждах воинов в зимнее время. Срочно строились обогревательные пункты, блиндажи и землянки. Личному составу частей первого эшелона были дополнительно выделены валенки, полушубки, теплое белье и портянки. Мы с большой благодарностью в ту суровую зиму поминали тружеников тыла за заботу о снабжении фронтовиков теплым обмундированием и теплой обувью. Советские люди слали посылки с теплыми вещами, ничего не жалели для Красной Армии. В этом мы имели действительно огромное преимущество перед фашистским воинством, по-прежнему уповавшим в борьбе с морозами на грабеж и расхищение имущества жителей оккупированных мест.

Однако тем, что давал нам тыл, надо было рачительно пользоваться. Военный совет армии взял под жесткий контроль выполнение принятого им решения об улучшении быта воинов.

В один из морозных дней в конце января я с группой офицеров штаба и политотдела выехал в 178-ю стрелковую дивизию. Вместе с ее командиром генерал-майором А. Г. Кудрявцевым и начальником политотдела М. А. Жалисом мы осмотрели оборудование обогревательных пунктов, траншей и блиндажей на участках полков, проверили организацию питания, убедились, что бойцы тепло одеты. Надо сказать, что А. Г. Кудрявцев был командиром расчетливым, хозяйственным и строго следил за всем, что касалось обеспечения воинов. На это я и рассчитывал, когда брал с собой группу штабистов и политотдельцев, чтобы с их помощью пошире распространить опыт этой дивизии в войсках армии. Помню, так потом и было.

Один из батальонов 693-го полка дивизии в тот день как раз готовился к наступлению с целью выбить с высотки подразделение противника, очень уж беспокоившего своим огнем нашу оборону. Как мы условились с командармом, я побывал в батальоне и в приданных ему саперной и танковой ротах и, кстати, тоже убедился, что бойцы не только знают задачу и то, как будут действовать, выполняя ее, но и добротно одеты, обеспечены всем необходимым.

Только к вечеру нам удалось выехать на армейский КП. Разбушевавшаяся метель замела дорогу. Машины буксовали в сугробах, приходилось выносить их буквально на руках. Изрядно намерзлись и устали. Хорошо, что навстречу нам был выслан трактор, и мы с его помощью выбрались из снежных заносов и добрались до места.

Пригревшись у себя в блиндаже возле растопленной печки, я думал немного отдохнуть после этого трудного дня. Но командарм по телефону приглашал меня выпить горячего чая, который он любил заваривать по особому своему рецепту.

— Приходи, — сказал Алексей Иванович, почувствовав отсутствие у меня охоты к чаепитию. — Хочу услышать подробности о подготовке к наступлению батальона, в котором ты был.

Разговор затянулся до полуночи, благо чай, приготовленный командармом, действительно оказался вкусным, бодрящим. Но, конечно, больше-то нас удерживало вместе беспокойство за успех действий батальона: очень уж буйствовала метель. Алексей Иванович связался еще раз по телефону с генерал-майором Кудрявцевым. Забегая вперед, скажу, что наступление стрелкового батальона в ту ночь прошло успешно. Застигнутые врасплох гитлеровцы были выбиты с высоты. Сдавшиеся в плен солдаты противника походили на святочных ряженых. Спасаясь от мороза, они кутались в отобранные у населения одеяла, полотенца, женские кофты и юбки. Наши бойцы, одетые в полушубки и валенки, не могли без омерзения смотреть на подмороженных гитлеровских вояк.

Командарм не случайно следил за боем батальона. Частный тактический выигрыш, который он принес на одном участке в полосе действий армии, явился как бы предвозвестником последующих успехов наших войск.

Немецко-фашистское командование в течение всего 1942 года цеплялось за ржевско-вяземский выступ в своей обороне как за самый выгодный плацдарм для наступления» на столицу нашей Родины, хвастливо величало его «пистолетом, направленным в грудь Москвы». Оно держало здесь около двух третей войск всей своей группы армий «Центр». Но после победы Красной Армии под Сталинградом и общего ухудшения положения гитлеровских войск на советско-германском фронте стало ясно, что их ржевско-вяземской группировке не до наступления на Москву. Охватывающее положение, которое занимали по отношению к ней советские войска, их активные действия создавали реальную угрозу окружения этой группировки. В начале марта 1943 года противник вынужден был приступить к отводу своих соединений, оборонявшихся в выступе.

В сложившейся обстановке войска Западного и Калининского фронтов по указанию Ставки начали Ржевско-Вяземскую наступательную операцию с целью сорвать организованный отход вражеской группировки и разгромить ее.

39-я армия, находившаяся на левом фланге Калининского фронта, 2 марта перешла в наступление в общем направлении Оленино, Белый, Пречистое, Духовщина. По существу, эти действия явились армейской наступательной операцией с непрерывными боями на протяжении многих дней.

Противник, прикрываясь от ударов наших войск сильными арьергардами, отходил на заранее подготовленный рубеж Ярцево, Духовщина. Фашисты взрывали мосты, минировали все дороги, устраивали лесные завалы. Вместе с начавшейся распутицей это затрудняло преследование, не позволяло нам выходить в тылы отступавшего противника. Наши части продвигались медленно — по 6–7 километров в сутки. Бои на промежуточных рубежах носили ожесточенный характер.

Тем не менее авангарды дивизий — как правило, усиленные стрелковые полки — не позволяли противнику оторваться, преследовали его днем и ночью.

Уже 4 марта войска армии овладели городом Оленино и крупной железнодорожной станцией Чертолино. Накануне соединениями Западного фронта был освобожден Ржев. Таким образом, вся железная дорога от Москвы до Великих Лук была полностью очищена от фашистских захватчиков.

Но в двадцатых числах марта, по мере приближения наших войск к Духовщине, противник усилил сопротивление. Более частыми и настойчивыми стали его контратаки, поддерживаемые авиацией, танками, артиллерией. С дьявольским изощрением гитлеровцы минировали все подступы к населенным пунктам, переезды, дороги.

Помню, в конце марта я выехал вместе с порученцем старшим лейтенантом Павлом Григорьевичем Першиным в части 134-й дивизии, продвижение которой замедлилось. Было раннее утро. Мне в этот день нездоровилось, сказывались бессонные ночи, проведенные в беспрерывном движении. Передав Першину свою рабочую карту, на которой был проложен маршрут поездки в дивизию, я ухватился руками за поручни, чтобы не так трясло, и сразу уснул.

Через какое-то время очнулся и никак не мог понять, почему лежу в снегу и так сильно болит правая рука. Оглянувшись, разом заметил, что наш «виллис» стоит слева от дороги впереди от меня метрах в пятнадцати, ко мне бегут Першин и водитель Прошляков, а возле машины отряхивается от снега и приводит в порядок свое оружие сопровождавший нас автоматчик красноармеец Голубев.

— Что случилось? — задаю вопрос Прошлякову.

— Товарищ генерал, мины.

Оказалось, что мы попали на заминированный участок дороги, по которому до нас никто не проезжал. Здесь были три ряда противотанковых мин, заложенных в шахматном порядке. И только редкая случайность да водительское мастерство Прошлякова, сумевшего пропустить мины между колес, спасли нас от большой беды.

Конечно, я пожурил Першина и Прошлякова: карта картой, а все же надо было заметить, что по дороге ехать опасно, коль на ней не было следов машин. Пришлось свернуть на другую дорогу, где шло оживленное движение.

Когда мы доехали до НП дивизии и я рассказал ее командиру генералу Добровольскому и начальнику политотдела полковнику Мовшеву о своих дорожных приключениях, они обещали указать на обратный путь другой, более надежный маршрут.

Весь день я находился в частях дивизии. Вечером, после того как договорились с генералом Добровольским, что следовало предпринять для более успешных действий полков, я собрался на КП армии.

До основной дороги нас провожал выделенный Добровольским капитан-разведчик из штаба дивизии. Подъезжаем с ним к разлившемуся ручью, а мост через него разобран. Пришлось сказать провожатому пару неприятных слов. Капитан смутился и начал рассматривать карту. В это время я вышел из машины и направился к ручью, чтобы решить, как быть. Только остановился возле мостика, как ко мне подскочил водитель Прошляков, бесцеремонно схватил за плечи и громко закричал:

— Товарищ генерал, ни с места!

И тут я заметил, что нахожусь среди мин контактного действия, усики которых обозначались на белом фоне снега. Пока добирались по своим следам обратно до «виллиса», на мне рубашка стала мокрой. Оглянувшись еще раз на следы, резко отпечатанные в снегу, я удивился: каким чудом прошел к ручью через заминированный участок и не задел ни одного усика! И тут же с благодарностью подумал: в который уже раз спасает меня от таких неприятностей Виктор Прошляков. Многим я был обязан этому своему боевому товарищу!

Мне не однажды приходилось бывать в сложных фронтовых переплетах, но мартовский день 1943 года остался для меня особо памятным, хотя закончился он благополучно.

К сожалению, далеко не всем при встречах с вражескими минами выпадало отделываться таким вот, как говорится, легким испугом. Бывало, что продвижение по фронтовым дорогам сопровождалось жертвами.

Но советские воины, преодолевая все трудности, шли вперед. И в этой сложной боевой обстановке с особой отчетливостью проявлялись мобилизующая роль коммунистов, не прерываемой ни на минуту партийно-политической работы. Коммунисты всегда находились на решающих участках боя — в штурмующих группах, в цепи атакующих, среди тех, кто блокировал вражеские доты. Они вели за собой бойцов не только личной отвагой, но и пламенным словом, страстным призывом. Приведу всего лишь два примера из многих.

Преследуя противника, воины одного подразделения с боем захватили деревню, но, оправившись, гитлеровцы пошли в контратаку и заняли несколько домов, где находились наши раненые, которых надо было спасти во что бы то ни стало. В эту критическую минуту перед цепью роты во весь рост встал коммунист Трусов, доброволец.

— Товарищи бойцы! — обратился он. — Я уже старик, двое моих сыновей погибли в боях с фашистами, но, пока у меня есть силы, буду драться за наше правое дело. Вперед, за мной!

Увлеченные призывом коммуниста, бойцы ринулись на гитлеровцев, выбили их из населенного пункта и спасли своих раненых товарищей.

Редактор боевого листка политбоец Ковынев во время наступления роты заметил, как автоматчик Глазырин бросился навстречу просочившейся с фланга группе фашистов, в упор расстрелял их командира и нескольких солдат. Ковынев на ходу вытащил из кармана бланк боевого листка и быстро, прямо, как говорится, с натуры, в нескольких фразах описал подвиг своего товарища, закончив их словами: «Бейте фашистских гадов, как автоматчик Глазырин!» Но передать по цепи боевой листок Ковынев, сраженный пулей, не успел. К нему подполз коммунист Попов и дописал: «Товарищи, выполняйте свой долг, как красноармеец Ковынев!» Боевой листок с этим двойным призывом быстро пошел из рук в руки наступающих. После боя его сохранили и передали в полк как драгоценную реликвию.

Много было таких реликвий, ныне бережно сохраняемых в музеях, в комнатах боевой славы частей и соединений!

К концу марта войска 39-й армии продвинулись в юго-западном направлении на глубину до 120–140 километров, освободив сотни населенных пунктов Калининской и Смоленской областей, среди них Оленине, Белый, Батурине, Пречистое.

На всей этой обширной территории гитлеровцы оставили следы чудовищных злодеяний. Дикие издевательства, расстрелы за малейшее неповиновение, грабеж имущества — все испытали здесь от захватчиков русские люди. А теперь, перед отступлением, специальные команды гитлеровцев начисто сжигали дома, гнали на запад трудоспособное население, увозили остатки продовольствия. Во многих деревнях фашисты сгоняли стариков и детей в один-два дома, которые потом взрывали или поджигали. Даже в погреба закладывали мины и авиабомбы, нередко с химическими и иными хитроумными взрывателями, чтобы саперы потом их не могли обнаружить и обезвредить.

Запомнилась мне деревня Шапково Бельского района, собственно, уже не деревня, а огромное пепелище: из полутора сотен дворов здесь оставалось только два дома. Боя за эту деревню не было, ни один снаряд на двух ее улицах не разорвался, ее спалили факельщики — в тупой злобе, в стремлении оставить после себя зону пустыни.

Увидев собственными глазами, что творили захватчики, наши воины клялись отомстить им за это сполна. Не только свой ратный труд, но и все, что могли, они отдавали делу начавшегося изгнания с советской земли ненавистного врага. Широкое распространение получил, например, добровольный взнос личным составом средств на строительство танков, орудий, самолетов и другой боевой техники.

Еще в феврале 1943 года мы получили телеграмму Верховного Главнокомандующего, в которой говорилось:

«Передайте бойцам, командирам и политработникам армии, собравшим 7 900 000 рублей и 63 250 рублей облигациями госзаймов на строительство вооружений для Красной Армии, мой боевой привет и благодарность Красной Армии.

И. Сталин».

Поступления средств от воинов продолжались. Так, бойцы одной из батарей артиллерийского полка 134-й стрелковой дивизии во главе с командиром старшим лейтенантом П. С. Масляевым и его заместителем по политической части старшим лейтенантом Г. Ф. Пугачем внесли 40 тысяч рублей на приобретение четырех гаубиц. 321 тысячу рублей собрали в фонд обороны офицеры, сержанты и солдаты подразделений связи. Воевала и солдатская копейка!

На ближних подступах к Духовщине противник имел заранее подготовленный мощный оборонительный рубеж. К тому же наступила пора полной весенней распутицы, бездорожья. В этих условиях вести наступление стало практически невозможно, и армия по приказу командующего фронтом перешла к активной обороне, чтобы подготовиться к новым наступательным боям. Левее нас заняла оборону 31-я армия Западного фронта.

Военному совету, штабу и политотделу армии предстояло подвести итоги наступательных действий последних месяцев, обобщить полученный боевой опыт, проанализировать партийно-политическую работу.

Прошло около полугода, как в войсках действовало полное единоначалие. Его жизненность подтвердилась в минувших боях, в которых командиры проявили возросшую организаторскую зрелость. Этому во многом содействовала целеустремленная работа партполитаппарата армии по повышению авторитета единоначальников.

Итогам партийно-политической работы за время участия армии в Ржевско-Вяземской операции было посвящено совещание политсостава, проведенное политотделом армии 31 марта. Из докладов заместителя начальника политотдела подполковника И. С. Крылова, начальника отделения пропаганды и агитации майора Д. В. Юркова, помощника начальника политотдела по работе среди комсомольцев майора П. Д. Минеева, выступлений политработников мы с командармом А. И. Зыгиным узнали много полезного для себя.

Главное было в том, что командиры стали более конкретно вникать в партийно-политическую работу, направлять ее на выполнение боевых задач. Со своей стороны политработники помогали единоначальникам в упрочении связей с партийными и комсомольскими организациями частей и подразделений, учили их искусству массово-политической работы среди воинов. Положительно оценивалась, в частности, деятельность заместителей командиров по политчасти 134-й дивизии Г. С. Мовшева, 158-й дивизии И. И. Михайлова, начальника политотдела 124-й отдельной стрелковой бригады В. А. Грекова (бригада прибыла в армию после Сталинградской битвы, в которой она участвовала).

Когда сегодня вспоминают о собраниях и совещаниях военной поры, то обычно отмечают их предельную краткость и конкретность. Хочу добавить, что они отличались еще и острокритическим характером. Недостатки в работе людей в боевой обстановке имеют куда более серьезные последствия, чем в мирные дни, поэтому они и оценивались без скидок.

На совещании, о котором идет речь, озабоченность вызвало то, что некоторые политработники и партийные организации по старой привычке вмешивались в боевую деятельность командиров, равно как и то, что отдельные командиры недооценивали партийно-политическую работу, перекладывали ее на своих заместителей. Надо было и дальше укреплять единоначалие, строить его на единственно правильной — партийной основе.

Вскрылись пробелы и в стиле руководства политорганами со стороны политотдела армии. Справедливо критиковался политотдел одной дивизии и его начальник, ослабившие связь с частями, поверхностно знавшие боевую обстановку, бытовые нужды воинов. Выходило, что политотдел армии тоже не знал истинного положения вещей в этом политоргане и не принял своевременных мер по его исправлению.

Нужно ли говорить, что за промахами политотдельцев я остро ощутил тогда собственные недостатки. Пришлось подумать о необходимости более конкретного и повседневного руководства политотделом, о помощи ему, словом, о стиле и своей работы.

В ряду других наших мероприятий, имевших целью обобщить опыт боев, извлечь из них уроки, совещание политработников сыграло немалую роль. К этой оценке присоединился и командарм.

Результаты совещания были использованы на сборе командиров соединений и их заместителей по политчасти 6 апреля. Военный совет подвел здесь итоги боевых действий армии за первые три месяца 1943 года. А. И. Зыгин, ставя задачи по оперативной и тактической подготовке войск на весенне-летний период, убедительно раскрыл, что условием их успешного выполнения явится усиление массово-политической работы среди личного состава, дальнейшее укрепление единоначалия.

Говоря об этих, казалось бы, таких обычных делах, которыми всегда заполнялись паузы между активными боями, я еще и еще раз вспоминаю Алексея Ивановича Зыгина. Глубокое понимание им существа политической работы, ее значения для боевых успехов армии, личное участие в ней — все это и по сей день олицетворяет в моих глазах образец сочетания в командире-единоначальнике истинно партийных качеств.

Военный совет армии по-прежнему много внимания вынужден был уделять материальному обеспечению и бытовому обслуживанию воинов. Из-за весенней распутицы наши тылы растянулись, отстали базы снабжения, что создавало трудности в подвозе продовольствия, вещевого имущества. Обнаружились и факты нерасторопности некоторых работников тыла, командиров и политработников, в результате чего возникали задержки в ремонте обуви, смене белья, доставке горячей пищи.

Вопросы, эти приобретали определенную остроту не только у нас. В апреле 1943 года по поручению ГКО специальная комиссия проверила снабжение войск всего Калининского фронта продовольствием, обеспечение бойцов переднего края горячей пищей. Ее возглавляли секретарь ЦК партии, начальник Главного политического управления Красной Армии А. С. Щербаков и начальник тыла РККА А. В. Хрулев.

Вскоре Государственный Комитет Обороны принял меры по. выправлению положения с продовольственным обеспечением фронтов, в том числе и организационного порядка. На первых членов Военных советов была возложена персональная ответственность и за состояние материального обеспечения войск, укреплялись кадры тыловых служб.

Еще до окончания работы комиссии А. С. Щербаков провел совещание начальников политотделов армий фронта, на котором дал указания о необходимости повышения внимания политорганов и партийных организаций к бытовому и культурному обслуживанию воинов. От нашей армии на совещании был полковник Н. П. Петров, сменивший в начале апреля на посту начальника политотдела откомандированного на учебу полковника Дурденевского.

Опытный политработник, прошедший боевую закалку на Брянском фронте, Николай Петрович Петров энергично взялся за дело. Докладывая мне об указаниях, полученных от А. С. Щербакова, он одновременно высказал конкретные предложения, как их претворить в жизнь.

На заседании Военного совета с участием работников штаба, политотдела и служб тыла армии, командиров и политработников соединений мы еще раз рассмотрели весь комплекс мер по улучшению питания, бытового и культурного обслуживания личного состава.

Упор был сделан не только на то, чтобы воин получал все положенные ему калории, но прежде всего на качество приготовления пищи, бесперебойную ее доставку. По рекомендации командарма предусматривалось широкое использование в весенние и летние месяцы даров природы — щавеля, дикого лука, ягод, грибов (у меня сохранилась запись от тех дней о большой активности, которую проявил в этом вопросе командир 629-го стрелкового полка А. К. Кортунов: только щавеля в полку собрали больше тонны). Надо было учитывать в организации питания и национальные особенности. Например, в домашнем меню узбеков и казахов чай — напиток необходимый, а в ряде наших подразделений его не готовили и заменяли компотом. Пришлось потребовать от офицеров-продовольственников устранить этот промах, даже организовать походные чайханы.

До таких конкретных проявлений заботы о красноармейце-фронтовике надо было доходить, разумеется, не только в области питания.

Военный совет потребовал от командиров частей и работников тыла наладить бесперебойный ремонт обуви и обмундирования. Вскоре, скажем, научились гнать из березовой коры деготь, крайне необходимый для смазки обуви. В ряде частей организовали в землянках своеобразные «дома отдыха» для бойцов, направляемых с передовой, в которых они могли подстричься, сходить в баню и сменить белье, починить обмундирование, послушать патефон, прочитать свежие журналы.

Иному молодому читателю, возможно, все это покажется мелочами. Но в те суровые дни все, что укрепляло силы воина, улучшало его самочувствие, снимало огромные психологические нагрузки, мерилось другими мерками. Листаешь сейчас номера нашей армейской газеты «Сын Родины», выходившие весной сорок третьего, и видишь одну за другой передовицы, статьи и подборки материалов, корреспонденции, озаглавленные так: «Забота о быте бойца — первейшая задача каждого командира и политработника», «Быту бойца — внимание партийной организации», «Отеческая забота о бойце — это забота о победе»… Так тогда стоял вопрос: забота о победе!

И сегодня я с благодарностью вспоминаю всех тех, на ком лежала очень нелегкая в боевой обстановке обязанность накормить и напоить бойцов, одеть и обуть их, — начальника тыла армии генерал-майора М. К. Пашковского, члена Военного совета по тылу Д. А. Зорина, командиров тыловых подразделений, неутомимых тружеников — поваров, водителей машин, кладовщиков, старшин… В том, что советский воин выстоял в единоборстве с врагом и победил, немалая их заслуга.

Глава вторая

Смоленская наступательная

«Быстрей громите фашистов!»

Выйдя на подступы к Духовщине, 39-я армия вместе с войсками других объединений Калининского и Западного фронтов приступила к освобождению Смоленской области.

Почти два года Смоленщина изнывала в жестоких условиях фашистской оккупации. Поэт А. Твардовский, как бы сочувствуя своему земляку Василию Теркину, с тоской писал об этих долгих и тяжелых днях:

Были листья, стали почки,

Почки стали вновь листвой,

А не носит писем почта

В край родной смоленский твой…

Стояла погожая майская пора, когда красота смоленских мест, должно быть, особенно своеобразна — сколько тут лесов и перелесков, озер, зеленых холмов… Но по дорогам этого исконно русского края нам предстояло с боями идти дальше на запад. Приходилось оценивать местность под другим углом зрения: более тысячи рек, около 200 озер, заболоченные поймы — все это оборачивалось серьезными трудностями для передвижения войск, особенно танков и артиллерии, чем опытный противник несомненно воспользуется.

Надо было, пока на фронте установилось относительное затишье, усиленно готовить личный состав, прежде всего новое пополнение, к предстоящим боям за полное освобождение Смоленщины.

Штаб армии организовал непрерывную смену батальонов на переднем крае и вывод их в тылы дивизий. Там на оборудованных по образцу обороны противника учебных полях проводились ротные и батальонные тактические учения, занятия по командирской подготовке.

Шла массовая подготовка специалистов-наводчиков, механиков-водителей, минеров, связистов, разведчиков. По инициативе комсомольцев развернулось движение за совершенствование боевого мастерства, овладение смежными специальностями, за взаимозаменяемость в расчетах и экипажах.

Военный совет армии придал особое значение укреплению войсковой разведки. В прошедших боях состав разведывательных взводов и рот значительно обновился, и они, не имея должной подготовки, не всегда успешно справлялись со своими прямыми задачами. А ведь для разведчиков не существует затишья, они заняты боевой работой беспрерывно. И командарму случалось делать упреки в адрес разведчиков — то им не удавалось раскрыть на том или ином участке систему огня противника, то вовремя не захватывался до зарезу нужный «язык»… Приходилось сталкиваться и с неправильным использованием разведподразделений в боях за улучшение позиций, что приводило к неоправданным потерям среди разведчиков.

С большой энергией за устранение недостатков в подготовке разведчиков взялся начальник разведки армии подполковник М. А. Волошин. Он правильно нацелил офицеров разведотдела штаба армии, офицеров разведки в соединениях и частях на главное — лично кропотливо учить новичков на опыте лучших разведчиков, всемерно пропагандировать этот опыт. Кстати сказать, сам Максим Афанасьевич не жалел труда на воспитание и обучение умелых разведчиков. Самые лучшие наши разведчики, такие, как Владимир Карпов, Иван Горобец, Михаил Яглинский, постигали свое многотрудное дело при его прямом участии. Много лет спустя, в 1977 году, генерал-майор Волошин опубликовал интересную, на мой взгляд, книгу воспоминаний «Разведчики всегда впереди», в которой рассказал о своих боевых товарищах — разведчиках нашей армии. Я с удовольствием рекомендую молодому читателю эту поучительную книгу.

По указанию Военного совета командиры и политорганы укрепили личный состав разведывательных подразделений за счет коммунистов и комсомольцев. В разведротах были созданы полнокровные партийные и комсомольские организации. К примеру, в каждом взводе разведроты 158-й стрелковой дивизии насчитывалось не менее трех коммунистов и пяти комсомольцев. Вместе с политотделом армии мы строго контролировали ход всех мероприятий по подбору и подготовке разведчиков. В конце мая мне довелось быть в 629-м стрелковом полку 134-й дивизии, и я детально расспросил об этом его командира подполковника А. К. Кортунова.

— Взвод разведки укомплектован лучшими коммунистами и комсомольцами, — докладывал Кортунов. — Особенно я доволен, что его возглавляет лейтенант Карпов — очень смелый и находчивый разведчик.

Мне и раньше приходилось слышать об успешных действиях Карпова по захвату «языков». Я решил лично побеседовать с разведчиком.

Первое, что тогда бросилось в глаза при встрече, это его строевая подтянутость, спортивная молодцеватость, подчеркнутая внешняя аккуратность.

Отчетливо помню просохшую тропинку по склону лесистого оврага, где располагались КП полка и хорошо оборудованные блиндажи для личного состава. За время нашей с Карповым «прогулки» противник дважды сделал короткие артиллерийские налеты по участку обороны. Мне, конечно, хотелось более подробно, в деталях, узнать о самом командире взвода, а он больше говорил о действиях своих подчиненных — рядовых и сержантах, по его словам замечательных, храбрых воинах.

Взять «языка» живым, захватить документы у врага, разведать систему его обороны, перейти линию фронта и вернуться назад — не такое простое дело. Разведчик, как и сапер, ошибается только один раз. Здесь нужны не только предельно развитое чувство товарищеской взаимопомощи, не только смелость и решительность, но и исключительная осторожность, предусмотрительность, высокий моральный дух и физическая выносливость. Обладая сам такими качествами, Владимир Васильевич Карпов, как я убедился, настойчиво формировал их и в своих подчиненных. Когда наша беседа заканчивалась, Карпов, смелый и дерзкий в схватках с врагом, смущенно, как-то по-детски попросил:

— Разрешите, товарищ генерал, посмотреть вашу Золотую Звезду.

После этой нашей первой встречи пройдет лишь несколько месяцев, и Военный совет за новые подвиги представит самого разведчика Карпова к званию Героя Советского Союза.

Кстати сказать, Карпов, ныне известный советский писатель, в одном из своих произведений — романе «Взять живым!» ярко и убедительно рассказывает о фронтовых разведчиках. В героях романа нам, однополчанам автора, нетрудно угадывать характеры и черты тех людей, с которыми мы вместе шли по военным дорогам.

Выходит, разведчикам нашей 39-й армии, как говорится, повезло — им посвящены две книги. Но за этим стоят их живые геройские дела.

Недаром за умелую организацию и инициативные действия по ведению войсковой разведки при подготовке Духовщинской операции приказом командующего Калининским фронтом была объявлена благодарность командарму Зыгину, начальнику штаба армии Ильиных, командирам стрелковых дивизий Добровольскому и Кудрявцеву, командирам разведывательных подразделений. Десятки разведчиков армии были награждены тогда орденами и медалями.

* * *

Закрепившись на достигнутых рубежах, войска всех фронтов весной 1943 года готовились к летним сражениям.

Проводилась большая работа по реорганизации объединений, соединений и частей Красной Армии, в том числе в сухопутных войсках. Увеличилось количество танковых и механизированных соединений, формировались танковые армии однородной организации, крупные соединения артиллерии резерва Главного командования — артиллерийские дивизии и артиллерийские корпуса прорыва. Завершался переход стрелковых войск на корпусную систему, что улучшало управление войсками в наступательных боях.

В 39-й армии были сформированы два стрелковых корпуса — 83-й и 84-й, в которые вошли пять дивизий и стрелковая бригада.

Командиром 83-го корпуса был назначен Герой Советского Союза генерал-майор А. А. Дьяконов. До этого он командовал 257-й стрелковой дивизией, за успешные бои при освобождении Великих Лук в январе 1943 года преобразованной в 91-ю гвардейскую. Эта дивизия в составе 2-го гвардейского корпуса в июле 1943 года влилась в нашу армию и прошла славный путь в боях за освобождение Смоленщины, Белоруссии, Литвы. Гвардейцы мужественно сражались в Восточной Пруссии, в боях с японскими милитаристами в Маньчжурии, при освобождении Порт-Артура. Значительный опыт партийно-политической работы имел полковник И. Ф. Попов, назначенный начальником политотдела 83-го стрелкового корпуса.

Нам хорошо была известна боевая деятельность участника гражданской войны генерал-майора С. А. Князькова, ставшего командиром 84-го стрелкового корпуса. Сергей Алексеевич прибыл к нам из 3-й ударной армии, где командовал 28-й стрелковой дивизией, отличившейся при проведении Великолукской наступательной операции. На должность начальника политотдела этого корпуса по нашему предложению был назначен полковник Г. С. Мовшев — заместитель командира по политчасти 134-й стрелковой дивизии.

Одновременно в войсках совершенствовалась партийно-политическая работа, получившая новый размах после постановления ЦК ВКП(б) от 24 мая 1943 года «О реорганизации структуры партийных и комсомольских организаций в Красной Армии и усилении роли фронтовых, армейских и дивизионных газет». Первичные партийные организации создавались теперь в батальонах, а не в полках, во всех частях и подразделениях вводился институт назначаемых парторгов и комсоргов. Это повышало роль первичных партийных и комсомольских организаций, приближало их к личному составу. Партийно-политическая работа становилась более оперативной.

Все мы хорошо понимали, что организационное совершенствование Красной Армии, перестройка партийно-политической работы направлялись к одной цели — усилению наступательной мощи советских войск в предстоящих боях по очищению от фашистских захватчиков всей нашей земли. Военный совет, штаб и политотдел работали в эти летние месяцы с большим напряжением.

Политотдел армии во главе с полковником Н. П. Петровым, политработники соединений и частей в короткий срок завершили организационную работу по укреплению батальонных и ротных парторганизаций, подбору и утверждению парторгов и комсоргов. Были приняты меры для повышения роли нашей армейской печати.

Военный совет заслушал доклад редактора армейской газеты «Сын Родины» подполковника М. А. Носова. Сравнительно небольшой коллектив редакции, по оценке Военного совета, плодотворно трудился по освещению в газете боевой деятельности воинов различных специальностей. Особенно много внимания газета уделяла разведчикам, снайперам и артиллеристам. Им посвящались специальные подборки и полосы, что было оправдано в условиях активной обороны. Довольно регулярно на страницах газеты печатались материалы, посвященные опыту партийно-политической работы, воспитанию ненависти к немецко-фашистским захватчикам.

Вместе с тем обсуждение доклада редактора дало возможность выявить и некоторые пробелы в работе редакции, мешавшие превратить газету в важнейший центр партийно-политической работы. Было отмечено, что в газете слабо пропагандируется опыт боевого взаимодействия родов войск, мало уделяется внимания мелким подразделениям, деятельности парторгов, комсоргов и агитаторов в звене батальон — рота. Недостаточно публиковалось заметок и корреспонденции военкоров непосредственно с боевых позиций. Нередко газета с большим опозданием поступала в части и подразделения.

Все это, конечно, снижало действенность газеты. Коллективу редакции было предложено устранить эти недостатки, усилить освещение в газете боевого опыта, более предметно учить воинов действовать в сложных условиях лесисто-болотистой местности, исподволь готовить их к предстоящим наступательным боям. Рекомендовано чаще публиковать материалы, связанные с оперативностью и действенностью партийно-политической работы. Политотделу армии совместно с редакцией было предложено провести в соединениях сборы военкоров и редакторов стенгазет. Мы попросили политуправление Калининского фронта укрепить редакции армейской и дивизионных газет квалифицированными журналистами. Были также приняты меры для обеспечения своевременной доставки газет в части и подразделения. Их доставляли теперь срочно, наряду с продовольствием и боеприпасами.

Должен сказать, что наша армейская печать — газета «Сын Родины» и дивизионные газеты — стала в дальнейшем подлинной трибуной боевого опыта, важнейшим средством политического и воинского воспитания личного состава армии. И в этом была заслуга и самоотверженный труд коллектива военных журналистов — майоров Б. Зязикова, Г. Верховского, М. Каруличева, И. Коровина, капитанов В. Залесского, К. Ефименко, Н. Батюшкова, старшего лейтенанта Г. Серебрякова и других. Они постоянно находились в войсках, держали крепкую связь с военкорами, командирами и политработниками частей.

Конечно, организационные мероприятия не были самоцелью, мы стремились проводить их в тесной связи с решением боевых задач, с политическим воспитанием воинов, формированием у них высоких морально-боевых качеств.

Особое внимание к воспитательной работе диктовалось еще и тем, что в это время к нам непрерывно поступало новое пополнение. К началу мая 1943 года в армию прибыло около 12 тысяч новых бойцов. Основную массу среди них составляли русские и украинцы, но немало было представителей и других национальностей — более двух тысяч казахов, тысяча двести узбеков, около тысячи татар. А вообще в составе армии сражались воины свыше сорока национальностей. В едином строю шли в бой с врагом русские и казахи, украинцы и грузины, белорусы и азербайджанцы, татары, осетины, таджики…

В армии все знали о героическом подвиге трех воинов 234-й стрелковой дивизии. Сержант Лебедев, бойцы — татарин Гинатулин, узбек Нурулаев в ночь на 30 апреля находились в боевом охранении. Противник внезапно обрушил мощный артиллерийский и пулеметный огонь на участок обороны полка. До роты вражеских солдат оказались перед позицией боевого охранения. Сержант Лебедев сказал своим подчиненным:

— Будем стоять насмерть, а не уйдем с позиции.

— Будем стоять насмерть, — повторили Гинатулин и Нурулаев.

Когда гитлеровцы приблизились на 30–50 метров, отважные воины открыли губительный огонь из станкового пулемета, пресекая все попытки врага подняться в атаку. Минометным огнем был выведен из строя наш пулемет. Противник продолжил свою атаку, но отважная тройка забросала осмелевших гитлеровцев гранатами. Враг отступил, потеряв несколько десятков солдат. За мужество и героизм сержант Лебедев был награжден орденом Красного Знамени, а бойцы Нурулаев и Гинатулин — орденом Красной Звезды.

Непоколебимую стойкость при отражении контратаки противника проявил орудийный расчет артиллерийского дивизиона 124-й стрелковой бригады. Бойцы расчета вели непрерывный огонь по гитлеровцам из пушки, а когда она вышла из строя, вступили в рукопашную схватку. Командир расчета еврей Чирковский, наводчик русский Томилов, заряжающий украинец Копшарь, установщик казах Рахимжанов насмерть бились за каждую пядь земли своей Советской Родины и не отдали ее врагу.

Многонациональный состав наших частей не составлял какого-то исключения — так было на всех фронтах, в любом соединении Красной Армии, с первых дней своего рождения являющейся армией дружбы народов, школой интернационального воспитания. Но приходилось учитывать, что не все молодые воины Казахстана, среднеазиатских республик знали русский язык и, стало быть, могли понимать команды, текст уставов и боевых приказов. Это обстоятельство на первых порах пребывания молодых воинов в боевых частях вносило известные трудности в процесс обучения и воспитания.

Изучая данные о составе прибывающего пополнения, мы с командармом Зыгиным пришли к выводу, что вопрос о подготовке воинов различных национальностей, о воспитании дружбы и войскового товарищества в многонациональных коллективах частей и подразделений необходимо обстоятельно рассмотреть на заседании Военного совета. Вскоре такое заседание состоялось. С докладом на нем выступил начальник политотдела полковник Петров. Поднятые им вопросы вызвали оживленный обмен мнениями присутствовавших командиров и политработников. Военный совет утвердил конкретный план политико-воспитательной работы с воинами нерусской национальности, оказания им помощи в овладении русским языком, обязал командиров и политорганы усилить воспитание воинов в духе дружбы народов и войскового товарищества.

Политотдел армии совместно с отделом кадров подобрал командиров и политработников, знающих национальные языки, для назначения в подразделения, где преобладали воины из Казахстана и других союзных республик. Политотделы дивизий выявили и утвердили агитаторов из числа коммунистов и комсомольцев, знающих казахский, татарский, узбекский языки. Так, в 234-й стрелковой дивизии заместителями командиров батальонов по политчасти было назначено 7 политработников, утверждено 56 агитаторов из числа тех, кто знал национальные языки.

Агитаторы, выделенные для работы с воинами нерусской национальности, были собраны на специальный семинар при политотделе армии. Вообще этой категории нашего актива, помню, уделялось очень большое внимание со стороны политорганов и партийных организаций. Опыт работы агитаторов с бойцами нерусской национальности часто обсуждался на совещаниях политработников, заседаниях бюро партийных и комсомольских организаций частей, широко освещался на страницах армейской и дивизионных газет. Политуправление фронта обобщило опыт работы с бойцами нерусской национальности в 39-й армии, рекомендовало использовать его в частях и соединениях всего фронта.

Лично я не упускал возможности встретиться с агитаторами частей и подразделений. Это в массе своей были люди активные, закаленные воины. Они умели не только хорошо выразить настроение бойцов, но и формировать его в нужном направлении.

Я хорошо знал агитатора из 3-го батальона 124-й стрелковой бригады красноармейца бурята Нехатова. Пришлось однажды присутствовать на его беседе с молодыми бойцами. Он говорил:

— Мой дом далеко от фронта, и моя семья находится в безопасности. Но здесь, на смоленской земле, я защищаю свою семью, свою родину. У нас в Бурятии говорят: «С врагом разговаривают языком оружия». Этого правила своих земляков я и придерживаюсь. Я не раз встречался в боях с фашистами, разговаривал с ними языком своего автомата. Но этот разговор пока не окончен. Мы его продолжим до окончательной победы над врагом.

Еще один известный в армии агитатор сержант Николай Афанасьев рассказывал о своем опыте:

— В наше подразделение прибыла группа молодых бойцов-узбеков. Многие из них не знали русского языка. Парторг роты говорит мне: «Ты, Афанасьев, жил в Узбекистане, знаешь узбекский язык. Побеседуй с молодыми бойцами о фронтовых делах, познакомь с боевыми традициями полка». На другой день парторг поручил мне провести громкую читку газеты и побеседовать о прочитанном. Во время беседы я стал приглядываться к новичкам, выяснять, на кого из них можно опереться. Особый интерес к беседам проявили красноармейцы Урыспаев, Сарматов, Селейкенов, Кадбинов. Они и стали моими помощниками…

Так благодаря заботливым усилиям командиров, политработников, партийного и комсомольского актива молодые воины разных национальностей быстро входили в единый воинский коллектив, постигали и нелегкую науку боя, и начала крепкой фронтовой дружбы, о которой так ярко и верно сказал поэт Александр Твардовский:

Свет пройди, нигде не сыщешь,

Не случалось видеть мне

Дружбы той святей и чище,

Что бывает на войне.

Известно, что, начиная войну, Гитлер и его приспешники рассчитывали в многонациональном составе Красной Армии увидеть ее слабость. Эти надежды были развеяны в прах.

Утвердившаяся в нашей стране дружба народов прошла огневую проверку в Великой Отечественной войне, служила неиссякаемым источником силы Красной Армии, цементировала ее ряды, возвышала советского воина над гитлеровским солдатом, одурманенным расизмом, ненавистью к другим народам.

За годы войны я не раз убеждался в том, что многонациональный воинский коллектив богаче также своей народной мудростью, опытом действий в разных условиях, скажем в лесу и в степных районах, в горах и среди озер и рек. Здесь происходит взаимное обогащение нравственными качествами, успешнее идет формирование смелости и отваги, бдительности и наблюдательности.

Весь опыт Великой Отечественной войны учит тому, что на интернациональное воспитание воинов, на укрепление войскового товарищества никогда не надо жалеть ни времени, ни сил.

Я уже отмечал, что большую силу духовного воздействия на воинов, сражавшихся на фронте, имели письма, которые они получали от родных, от знакомых и незнакомых людей. Фронтовик не может долго обходиться без письма, которое позволяет ему как бы материально прикоснуться к дорогой его сердцу жизни семьи, завода, края.

Возможно, не случайно именно от весны и лета сорок третьего года в моей памяти сохранились примеры удивительного влияния писем на наших воинов. В то время стало ясно: наступил окончательный перелом в войне, началось полное изгнание захватчиков с нашей земли. И советские люди вкладывали в свои письма на фронт самые горячие чувства, вдохновляя бойцов на разгром врага.

Письма всегда ожидались с большим нетерпением. И чтение их было, можно сказать, торжественным моментом для солдата. Один заберется в тесный уголок траншеи и читает письмо так сосредоточенно, что никакая сила оторвать его не может. Боится пропустить хотя бы одно слово или не докопаться до самого заветного смысла каждой фразы, часто по форме корявой, написанной не очень грамотной рукой. Другой нетерпеливо, одним разом проглатывает свое письмо и спешит прочитать его товарищам, тем более что в слушателях никогда недостатка не бывает: каждому интересно узнать, что делается в далеком тылу.

В письма часто вкладывались скромные подарки фронтовикам — носовые платки, вышитые кисеты, почтовая бумага, подворотнички… С каким вниманием рассматривались эти простенькие вещи не только счастливыми получателями, но и их товарищами!

Бывало, что люди, истосковавшиеся по письмам, становились как бы героями дня.

После одного из боев комсомолец связист ефрейтор Иван Сидоров зашел в землянку к комсоргу батальона связи. Лейтенант Осинин принял членские взносы, поздравил ефрейтора с правительственной наградой и спросил:

— Письма из дома получаешь?

— Не получил ни одного, товарищ лейтенант. Воспитывался в Новосибирском детдоме, родных и знакомых нет.

— Это же не порядок. Надо сообщить твоим землякам.

Лейтенант Осинин написал письмо в обком комсомола. Оно попало в Новосибирский радиокомитет и было передано по радио. А в это время войска армии перешли в наступление. Ефрейтор Сидоров день и ночь был на линии связи. Как-то промокшие и усталые воины ночью добрались до конечного пункта связи и расположились у костра на отдых. Сквозь сладкую дремоту Сидоров услышал голос почтальона Кирсанова:

— Сидоров, получай письма. Замучился носить их.

Сумка почтальона была битком набита разноцветными конвертами.

— Все твои, Сидоров. Видишь, сколько друзей у тебя оказалось.

Но в тот вечер ни одного письма прочитать не удалось. Внезапно начался артиллерийский обстрел, вражеские снаряды рвались рядом, и связисты вынуждены были уйти от костра. В темноте, лежа на снегу, ефрейтор пересчитал конверты — их было 350!

Назавтра почтальон доставил Сидорову еще около 300, а через неделю общий счет писем дошел уже до двух тысяч. Две тысячи дружеских рук, протянутых незнакомому фронтовику отзывчивыми сибиряками!

«Привет тебе, мой милый, неизвестный мне, но дорогой моему сердцу Ванечка, — писала Евдокия Васильевна Сытина из поселка Белова Новосибирской области. — Услышала по радио, что у тебя нет родной матери. Это очень тяжело. Будь же моим вторым сыном. Я стану тебя любить, как своего родного сына. Теперь ты не одинок, у тебя есть мать, которая любит тебя и благословляет на подвиги боевые. Я надеюсь, что ты будешь храбрецом и вернешься ко мне с победой. Мне 45 лет, у меня есть сынок Саша, ему 23 года. Он летчик. Теперь он будет твоим братом».

Фронтовики хорошо помнят, как много значили для них такие письма.

Длительное время гвардии старшина Афанасий Васильевич Антипин выполнял боевое задание в глубоком тылу противника, был ранен. За мужество и храбрость его наградили орденом Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу». Свыше года не получал он писем от родных, ходил мрачным. Ему помогли комсомольцы. Они обратились в редакцию Всесоюзного радиовещания с письмом, которое вскоре прозвучало в эфире. И сразу же многие откликнулись душевными письмами. Их Антипин получил из Москвы и Алма-Аты, Ташкента и Свердловска, даже с далекого Сахалина. Мне тогда рассказывали, что старшина-разведчик стал совсем другим человеком, обрел былую жизнерадостность.

От бойцов с фронта шел обратный поток писем. Несомненно, он тоже играл свою немаловажную роль в укреплении единства фронта и тыла, служил источником информации о героизме советских воинов в боях с захватчиками, средством патриотического воспитания молодежи. Недаром областные и районные газеты охотно и систематически публиковали на своих полосах письма воинов-фронтовиков.

Тот же ефрейтор Сидоров сообщал в одном из своих ответных писем:

«Родные мои друзья-сибиряки! Мне хочется горячо, по-братски, по-сыновьи поблагодарить вас за теплые и хорошие письма и рассказать вам, как в самые трудные минуты боя, вы, мои братья и сестры, стали в строй рядом со мной и помогали мне бить врага.

Однажды в темную ночь вместе с ефрейтором Рыбниковым мы вышли на боевое задание — дать связь наступающей роте. Дело привычное. Через полчаса были в указанной нам лощине с аппаратом. Но за это время рота продвинулась вперед. Остались только Рыбников и я. Мы уже приготовились сняться и идти вслед за ротой и вдруг видим — около 50 автоматчиков ведут на ходу огонь и заходят в тыл нашей роте.

В эту минуту вспомнились мне ваши письма, заботливые, дружеские, призывающие мстить врагу. Сбросил катушку, схватил автомат. А когда поднялся, то никакая сила не могла меня прижать к земле, — почудилось, все вы, родные мои, встали рядом, локоть к локтю. Очередями, почти в упор, мы с Рыбниковым уничтожили вырвавшихся вперед автоматчиков, остальные залегли. К этому времени подошли наши пулеметчики и контратака была отражена».

В письмах с фронта приходилось сообщать и печальные вести.

В боях западнее Ржева смертью храбрых пал старшина-артиллерист Константин Васильевич Куликов. Товарищи по расчету знали, что он был единственным кормильцем большой семьи, и решили оказать ей братскую помощь. Они собрали более трех тысяч рублей, написали письмо жене Куликова и отправили ей деньги.

«Привет вам, дорогие защитники нашего социалистического Отечества, — писала в своем ответе жена старшины. — Спешу сообщить, что письмо и деньги получила. Примите от меня сердечную благодарность. Очень тронута вашей заботой и вниманием. Я, трое моих детей и мать сильно переживаем смерть любимого человека. Она унесла из жизни нашей семьи спокойствие и радость. Трудно передать словами то чувство ненависти к немецким варварам, которое кипит в моей душе. Жаль, что дети мои еще малы и не могут заменить отца на фронте. Но я постараюсь передать им всю свою жгучую ненависть к проклятым гитлеровцам. Еще сильнее громите фашистских варваров. Гоните их с советской земли. А мы здесь, в тылу, не покладая рук будем трудиться, ковать оружие для победы над врагами».

Погиб в бою любимец батареи старший сержант Николай Орлов. Торжественно хоронили его товарищи и на могиле героя дали клятву еще сильнее громить врага. Об этом они написали письмо на родину Орлова.

В скором времени пришло ответное письмо от отца старшего сержанта, тоже Николая Орлова.

«Здравствуйте, дорогие командиры и бойцы! — писал он. — Привет вам от отца вашего боевого друга Николая и поклон от всей моей семьи. Желаем вам быть здоровыми и беспощадно бить фашистов. Тяжелую весть вы нам сообщили. Велико наше горе, но я знаю, что мой сын погиб не напрасно. Он умер за свою советскую землю. Я горжусь подвигом сына своего и говорю его юным братьям: будьте такими, как Коля. Несмотря на свой преклонный возраст, готов заменить сына в бою. Не забывайте меня и мою семью, пишите мне. Быстрей громите фашистов и возвращайтесь к своим семьям, к своим отцам, матерям, женам и детям».

Непрерывно происходил этот обмен душевным теплом между фронтом и тылом. Нам, ветеранам, он будет памятен всегда, как и все, что укрепляло в военную пору чувство нашей неразрывной слитности со всем народом.

На направлении главного удара

В результате разгрома Красной Армией в Курской битве отборных немецко-фашистских войск сложилась благоприятная обстановка для наступательных действий советских войск как на юго-западном направлении, где наносился главный удар, так и на других направлениях. Развертывалось массовое изгнание немецко-фашистских захватчиков с территории Советской Родины.

Важная роль в общем стратегическом наступлении Красной Армии летом и осенью 1943 года отводилась Калининскому фронту. Командующий фронтом генерал-полковник А. И. Еременко, в середине июля приезжавший к нам в армию, в общей форме ознакомил командарма, начальника штаба и меня с задачей, поставленной Ставкой Верховного Главнокомандования, и со своим предварительным решением по ее выполнению. Силами Западного и Калининского фронтов предстояло провести Смоленскую операцию, цель которой — разгромить левое крыло немецко-фашистской группы армий «Центр», не допустить, чтобы противник перебрасывал отсюда подкрепления на юго-западное направление, и освободить Смоленск.

Войска нашего фронта должны были нанести удар своим левым крылом на Духовщину и во взаимодействии с правофланговыми объединениями Западного фронта наступать на Смоленск.

39-й армии, действовавшей на направлении главного удара сил фронта, ставилась задача разгромить противостоящие соединения 27-го армейского корпуса противника, овладеть Духовщиной и развить наступление на Смоленск. Армия усиливалась 2-м гвардейским корпусом, 155-м укрепленным районом, 21-й артиллерийской дивизией прорыва, другими артиллерийскими, танковыми и инженерными частями (уточню, что некоторые из этих соединений и частей перебрасывались к нам издалека и не успели своевременно сосредоточиться в полосе действий армии).

24 июля командующий Калининским фронтом отдал приказ войскам на проведение операции. Прорыв обороны противника осуществлялся на трех участках шириной 20 километров силами десяти стрелковых дивизий с приданными средствами усиления. Основная задача по прорыву возлагалась на 39-ю армию. Для обеспечения действий ударной группировки с севера намечался вспомогательный удар силами двух стрелковых дивизий 43-й армии. На правом крыле и в центре фронта 3-я и 4-я ударные армии и часть сил 43-й армии должны были оборонять занимаемый рубеж. Начало наступления намечалось на 31 июля.

Сроки подготовки операции оказались крайне сжатыми, но мы понимали, что они диктовались обстановкой в районе Курска, где советские войска перешли в контрнаступление. Требовалось сковать силы противника из группы армий «Центр». А они были значительными: только перед войсками Калининского фронта были развернуты 19 дивизий 3-й танковой армии и 27-го армейского корпуса.

Противник, находясь здесь продолжительное время, создал восточнее Смоленска сильную, хорошо подготовленную в инженерном отношении оборону, состоявшую из пяти-шести полос глубиной до 100–130 км. Это была центральная часть так называемого Восточного вала.

Опираясь на нее, гитлеровцы рассчитывали прикрыть стратегически важные направления на Белоруссию и Прибалтику.

В полосе наступления нашей армии действовали 197, 52 и 246-я пехотные дивизии противника, полностью укомплектованные личным составом и боевой техникой, имевшие большой боевой опыт. Передний край их обороны проходил на левом фланге по высотам, господствовавшим над окружающей местностью, а на правом — по реке Царевич и был прикрыт сплошными проволочными заграждениями, минными полями, лесными завалами. Главная полоса обороны глубиной до 12–15 километров имела развитую систему траншей и ходов сообщений, опорных пунктов и узлов сопротивления с большим количеством дзотов.

В 8–10 километрах от переднего края проходила вторая полоса обороны противника глубиной 4–5 километров, состоявшая из двух позиций с развитой системой опорных пунктов, пулеметными площадками, укрытиями для личного состава. В тылу этой полосы находился мощный кольцеобразный узел сопротивления — город Духовщина. На его окраинах гитлеровцы устроили противотанковые препятствия: надолбы, эскарпы, завалы.

Третья полоса вражеской обороны проходила по реке Хмость в 25–35 километрах от главной полосы. В оперативной глубине, достигавшей 120 километров, гитлеровцы вели строительство оборонительных сооружений, в том числе на водных рубежах. Крупные населенные пункты были подготовлены для круговой обороны.

Все это приходилось учитывать, планируя использование в предстоящем наступлении трех наших корпусов и частей усиления.

В соответствии с приказом командующего фронтом командарм принял решение нанести главный удар на левом фланге армии силами 2-го гвардейского корпуса (9, 17, 91-я гвардейские стрелковые дивизии) и 83-го стрелкового корпуса (185-я, 178-я стрелковые дивизии, 124-я стрелковая бригада), прорвать вражескую оборону на участке Старая Капешня, Кислова, Мышкино шириной 10 километров и развить наступление в общем направлении Жуково, Афанасьево, Духовщина. Вспомогательный удар наносился на правом фланге 84-м стрелковым корпусом (134, 158, 234-я стрелковые дивизии) с задачей прорвать оборону противника на участке шириной 6 километров в районе Починок, Ломоносово и во взаимодействии с соседом справа — двумя дивизиями 43-й армии — развить наступление в общем направлении Малое Берсенево, Пономари, Духовщина.

Боевой порядок армии строился в один эшелон. В условиях прорыва сильно укрепленной обороны противника на двух участках, к тому же удаленных друг от друга на значительное расстояние, командарм не мог создать из имевшихся в его распоряжении сил второго эшелона и соответствующего резерва.

Казалось, все теперь становилось ясным. Необходимые указания из штаба фронта получены, задачи корпусам определены, надо было только проводить их в жизнь. На самом же деле именно на этой стадии подготовки операции вставало множество вопросов, решение которых требовало сосредоточения всех сил Военного совета, штаба, политотдела, органов тыла армии.

Как своевременно перегруппировать дивизии, вывести их на исходные рубежи наступления, чтобы это не было раскрыто противником и удар наших войск оказался для него внезапным? Как быстрее обеспечить доставку боеприпасов, боевой техники и продовольствия, к тому же в условиях болотистой местности? Как поднять и поддерживать на высшей точке наступательный дух десятков тысяч людей, без чего победы не достигаются? Эти и многие другие вопросы волновали каждого из нас, кто имел отношение к планированию операции. Но, естественно, особо тяжкое бремя ответственности лежало на плечах командарма.

Я видел, как А. И. Зыгин, всегда внешне спокойный и уравновешенный, в эти дни проявлял чрезвычайную озабоченность, даже нервозность.

Алексею Ивановичу впервые приходилось возглавлять наступательную операцию в таком масштабе, да еще в составе ударной группировки фронта, и он старался сделать все, чтобы оправдать оказанное доверие.

Между тем условия для подготовки и проведения операции с самого начала складывались не во всем так, как хотелось бы.

Из-за проливных дождей резко ухудшились дороги, запаздывала перегруппировка соединений и частей 2-го гвардейского корпуса. Не оставалось достаточного времени для знакомства с новыми дивизиями этого корпуса, как и с приданными частями. На 20–40 километров вдоль линии фронта перегруппировывались и соединения 83-го корпуса, имевшие к тому же недокомплект в личном составе. Мало мы имели артиллерии, чтобы создать достаточную плотность на участках прорыва, как и танков для непосредственной поддержки пехоты, большой недостаток ощущался в боеприпасах.

Все это и вызывало беспокойство командарма. Оно особенно проявилось при рассмотрении 27 июля подготовленного штабом армии проекта приказа войскам на наступление, который докладывал генерал Ильиных.

Помню, я только что вернулся тогда из поездки в 84-й корпус, за время которой еще раз убедился, что на соединения этого корпуса можно положиться в предстоящих наступательных боях. О том же докладывали товарищи, побывавшие в других соединениях.

Однако А. И. Зыгин хмурился и, задавая присутствующим вопросы, требовал новых и новых уточнений, особенно по распределению сил артиллерии и оценке противника.

Когда мы остались одни, я спросил командарма:

— Объясни, Алексей Иванович, почему ты сегодня ходишь мрачный как тень?

— После утреннего разговора с командующим фронтом, вероятно, и ты бы не улыбался, — ответил Зыгин. — Просил его усилить армию танками и артиллерией, выделить дополнительно 122-миллиметровые снаряды. А разговор получился неприятным. Я, конечно, понимаю трудности фронта, но просим-то мы в интересах дела…

Пришлось напомнить Алексею Ивановичу его же слова, которые он говорил неоднократно другим:

— Мрачному человеку все на земле кажется мрачным. Надо быть оптимистом, уметь преодолевать трудности…

Зыгин улыбнулся, сказал, что ему понравилась атмосфера уверенности, проявившаяся при обсуждении проекта приказа. Мне показалось, что мрачные мысли у него рассеялись, нервное напряжение спало. Мы переключились на другой разговор.

В последующие дни штаб армии, командующие родами войск, службы тыла провели большую работу в корпусах и дивизиях, разрабатывали и уточняли планы взаимодействия с соседями — 43-й армией нашего фронта и 31-й армией Западного фронта, авиацией, приданными частями усиления. Член Военного совета армии по тылу Д. А. Зорин с группой офицеров управления и политотдела тыла неотлучно находился на армейских дорогах, обеспечивая подвоз боеприпасов, горючего на дивизионные склады и в районы боевых позиций. Под руководством начальника медслужбы армии Н. А. Полякова шла подготовка к медицинскому обеспечению операции. Развертывались госпитали первой линии на 9 тысяч коек и госпитальная база армии на 4800 коек, в готовность приводились все средства для эвакуации раненых: автомобильно-санитарная рота, две конно-санитарные роты и две санитарные летучки на 650–700 мест каждая. Все это требовало конкретной помощи со стороны Военного совета, тем более что полковник медслужбы Поляков тоже впервые сталкивался с таким объемом неотложных дел.

В дивизиях и полках шла интенсивная боевая подготовка, партийно-политическая работа. При этом широко использовался опыт действий армии в мартовских боях, а также наступательных действий советских войск под Орлом, Курском. Войска учились наступать в условиях лесисто-болотистой местности, блокировать доты и дзоты, скрытно проделывать проходы в минных заграждениях. Части и соединения мелкими разведывательными группами, действовавшими, как правило, ночью, прощупывали вражескую оборону, систему огня противника, расположение опорных пунктов. Словом, не было в армии человека, который бы не делал все, что мог, для успеха наступления.

И все же оснований для беспокойства за боевое обеспечение операции оставалось более чем достаточно, и, как оказалось, не только у командарма Зыгина. При всем напряжении к 31 июля не был закончен подвоз к линии фронта минимально необходимого объема боеприпасов, горючего и других материальных средств, не удалось обеспечить выход некоторых соединений 2-го гвардейского корпуса и частей усиления на исходные рубежи. Командующий фронтом по согласованию со Ставкой Верховного Главнокомандования решил перенести начало операции на 13 августа, оставив ее план и боевой приказ без изменения.

Этот перенос, хотя и вынужденный, был в тех условиях целесообразным, давал возможность лучше подготовиться к наступлению.

В первые дни августа была в основном закончена перегруппировка войск в полосе наступления армии, приведены в проезжее состояние дороги, подтянуты армейский и дивизионные тылы, продвинулось дело с накоплением боеприпасов, снаряжения, продовольствия.

Военный совет, штаб и политотдел смогли познакомиться с командирами и политработниками новых дивизий и бригад, прибывших в состав армии: ведь даже не всех из них мы до этого видели в лицо. Представилась возможность собрать весь руководящий состав в штабе армии, где был детально рассмотрен замысел операции, отработаны вопросы взаимодействия.

Отдельно Военный совет встретился с начальниками политорганов дивизий и бригад, политработниками частей армейского подчинения, чтобы конкретнее определить их задачи в предстоящем наступлении. В центре внимания стояли вопросы, связанные с наращиванием наступательного порыва личного состава, расстановкой коммунистов, парторгов и комсоргов, подготовкой резервов политработников для выдвижения их в звене полк — батальон. Командарм в своем выступлении особо подчеркнул необходимость усиления партийно-политической работы в артиллерийских частях, от умелых действий которых в решающей степени зависел успех прорыва сильно укрепленной обороны противника.

Фактически это совещание с политработниками подвело первые итоги партийно-политической работы в войсках армии после майского решения ЦК ВКП (б) о реорганизации партийных и комсомольских организаций. С той же целью проводились собрания партийного актива в корпусах и дивизиях, партийные собрания в полках, батальонах и дивизионах.

Действенным фактором повышения боевого духа воинов, как всегда, являлась массово-политическая работа в связи с успехами Красной Армии и другими важными событиями.

Вдохновляющей стала весть об освобождении Орла и Белгорода — выдающейся победе на решающем направлении стратегического наступления советских войск в летней кампании 1943 года. Она укрепляла уверенность воинов армии в нашей способности разгромить врага, кичившегося своими успехами именно в летнее время.

В те августовские дни началась массовая работа по подготовке к 25-летию Ленинского комсомола, исполнявшемуся в октябре 1943 года. С 7 по 10 августа во всех первичных комсомольских организациях проводились собрания с повесткой дня: «Подготовка комсомольских организаций к 25-й годовщине ВЛКСМ и задачи комсомольцев в предстоящих боях». На фронте любая политическая кампания непосредственно связывалась с боевыми делами, и эти собрания комсомольцев были повернуты в сторону осмысления опыта прошлых боев, воспитания на нем необстрелянных молодых воинов.

Докладчиками на них выступали ветераны комсомола — командиры и политработники полкового, дивизионного и корпусного звена. Много трудились помощник начальника политотдела армии по комсомолу майор П. Д. Минеев, инструкторы по комсомольской работе капитаны С. М. Золотов и П. П. Ткаченко. Они успевали всюду — организовали в соединениях однодневные семинары комсоргов рот и батальонов, обобщили опыт работы комсомольских организаций в предыдущих боях и этим материалом вооружили актив, сами вникали в то, как расставлялись комсомольцы в боевых расчетах, отделениях, взводах. Помнится, Минеев, Золотов и их товарищи-политотдельцы с большой похвалой отзывались тогда о комсомольской работе в 17-й гвардейской дивизии, подчеркивали целеустремленность и конкретность руководства ею со стороны начальника политотдела полковника С. С. Пшеничного, его помощника по комсомолу майора М. Ф. Надольного. Дивизию эту я тогда знал мало, новыми в армии были и ее политработники, поэтому такая информация была для меня и приятной, и полезной.

Укажу еще на один факт, ставший нам тогда известным из информации Военного совета фронта. 5 августа 1943 года на наш фронт приезжал И. В. Сталин. В селе Хорошево под Ржевом он встретился с командующим фронтом, интересовался вопросами, от которых зависел успех операции. Тем самым подчеркивалось, что Верховное Главнокомандование придает важное значение нашим боевым действиям. Понятно, что это вдохновляло воинов, повышало их наступательный порыв.

Таким образом, время, оказавшееся в нашем распоряжении в связи с переносом начала наступления, удалось использовать продуктивно. Безошибочным показателем того, что партийно-политическая работа дала нужные результаты, был значительно увеличившийся приток заявлений от воинов о вступлении в ряды партии.

Обычно такие заявления были лаконичны, просты, но они всегда выразительно передавали настроения бойцов, направление их стремлений.

Было время, приходилось держать в руках заявления на клочках бумаги, обагренных кровью, со словами клятвы: «Буду стоять насмерть», «Умрем, но не сдадим позицию»… Тогда мы отбивали ожесточенные атаки превосходившего нас в силах врага. А теперь, желая вступить в партию, боец заявлял: «Хочу наступать коммунистом. Буду беспощадно уничтожать оккупантов, пока Родина от них не будет очищена!» Так или примерно так писали сотни и тысячи воинов-фронтовиков. Наступило другое время!

Мне довелось попасть на одно из заседаний партийного бюро 279-го полка 91-й гвардейской дивизии. Беседуя с командиром полка полковником Стариковым, я заметил на открытой поляне группу воинов. Шел нудный моросящий дождь. Там, где расположились люди, стояло облачко дыма.

— Это заседает наше партийного бюро, рассматривают заявления о приеме в партию, — сказал командир полка.

Мы подошли к коммунистам. Дымок оказался результатом усердия курильщиков, впрочем при виде начальства загасивших свои самокрутки. Члены бюро и приглашенные воины сидели на стволе могучей ели, поваленной бурей, не обращая внимания на дождь. Чуть в стороне под навесом из солдатской плащ-палатки незнакомый офицер писал протокол.

Поздоровавшись с присутствующими, мы присели. Рассматривалось заявление о приме в партию командира отделения 3-й стрелковой роты сержанта Долгополова. Докладывал парторг роты старшина Костылев. Он дал положительную характеристику воину, уже не раз побывавшему в боях. Особенно отважно сражался Долгополов в районе Великих Лук. Будучи ранен, не ушел с поля боя до тех пор, пока рота не закрепилась на занятом рубеже и не отразила контратаки противника. Из боевой характеристики, данной командиром роты, было видно, что Долгополов не только храбрый воин, требовательный и умелый командир, но и активный агитатор.

Долгополов, когда ему дали слово, сказал:

— Хочу сражаться с врагом так, как призывает нас Коммунистическая партия. В наступлении постараюсь с честью оправдать высокое звание коммуниста.

Члены бюро единогласно проголосовали за прием сержанта Долгополова в ряды ВКП(б). Поздравляя его, командир полка добавил шутливо:

— Гордись, сержант, за тебя голосовало не только партбюро, но и член Военного совета армии. И спрос с тебя будет больше, чем с других!

Оказывается, я так увлекся ходом заседания, что вместе с членами бюро поднял руку при голосовании. Это действительно отвечало моему настроению и желанию, чтобы в рядах коммунистов было побольше таких воинов, как Долгополов.

Пример этот был типичным. Парторганизации частей и подразделений росли и укреплялись за счет отбора лучших солдат, сержантов и офицеров, особенно накануне и в ходе напряженных боев. Так, за вторую половину июля и первую половину августа, то есть за время подготовки к наступлению, в партию было принято в 19-й гвардейской дивизии 571, а в 17-й гвардейской дивизии — более тысячи человек. Это дало возможность создать в каждой роте и батарее дивизий полнокровные партийные организации в составе от 5 до 20 коммунистов и тем самым обеспечить одну из главных предпосылок для боевого успеха.

Подготовка к наступлению заканчивалась. Даже погода, казалось, сдобрилась: многодневные дожди начали утихать, временами проглядывало яркое солнце.

Утром 11 августа для встречи с прибывшими в армию командующим войсками фронта генерал-полковником А. И. Еременко и членом Военного совета генерал-лейтенантом Д. С. Леоновым на КП армии собрались генералы и офицеры штаба армии, командиры, начальники политотделов и штабов, командующие артиллерией корпусов, дивизий и бригад.

Мы разместились на открытом воздухе рядом с подготовленной на случай дождя большой палаткой. Помню, на это А. И. Еременко отреагировал шуткой:

— Мы не глина, а дождь не дубина. Думаю, в случае чего не размокнем. Надо работать и воевать в любых условиях, в том числе и во время дождя.

После доклада командарма Зыгина генералы Еременко и Леонов беседовали с командирами и политработниками, расспрашивали о настроении, о готовности к наступательным боям. Шел оживленный, дружеский разговор.

В заключение командующий фронтом рассказал о встрече с И. В. Сталиным и о его указаниях. Он подробно остановился на плане операции и внесенных в него коррективах, задачах соединений, дал указания по организации управления и взаимодействия родов войск в период прорыва и развития наступления. От имени Военного совета фронта Еременко пожелал войскам армии успеха в предстоящих боях.

За время подготовки операции командующий фронтом бывал в нашей армии неоднократно, и я считал, что хорошо с ним познакомился. Но, пожалуй, в тот раз впервые я увидел генерал-полковника Еременко таким оживленным и сердечным, а его указания были глубокими и вместе с тем конкретными. Понятно, что накануне тяжелых боев это было для всех нас немаловажным психологическим подспорьем. К тому же из выступления командующего следовало, что армии будет оказана дополнительная помощь, в особенности артиллерией.

Хочу, однако, сделать здесь небольшое отступление. Много лет спустя, вспоминая свою встречу с И. В. Сталиным накануне Духовщинской операции, А. И. Еременко писал, что в ходе этой их встречи было решено за счет маневра наличными артиллерийскими силами фронта увеличить плотность артиллерии на участках прорыва до 170 стволов на 1 километр[1]. Большой знаток и поклонник артиллерии, И. В. Сталин, надо думать, был удовлетворен тем, что фронт располагал такой возможностью, гарантировавшей успех прорыва.

Но, к сожалению, на деле так не случилось. Действуя на направлении главного удара, 39-я армия не могла обеспечить плотность артиллерии, о которой говорил А. И. Еременко. Сосредоточив все, что можно, мы довели плотность до 118–120 стволов на 1 километр фронта прорыва, а на направлении вспомогательного удара лишь до 70–73 стволов. Даже после перегруппировки войск армии на последующем этапе операции и усиления их резервами фронта к 14 сентября на направлении главного удара мы имели лишь до 150 орудий и минометов на 1 километр. Недостаток артиллерии существенно сказался на действиях войск армии.

12 августа были получены боевой приказ командующего и обращение Военного совета Калининского фронта о переходе в наступление.

Политическая работа в часы, остающиеся до начала боя, приобретает особый эмоциональный накал, которому хорошо соответствует такая испытанная форма массовой агитации, как митинг. Митинги с участием руководящего состава фронта, армии, корпусов и дивизий состоялись у нас 12 августа во всех частях. В одном из них — это было в стрелковом батальоне 185-й дивизии — участвовал заместитель командующего фронтом генерал-лейтенант М. Н. Герасимов. Он вручил ордена и медали отличившимся в предыдущих боях, пожелал воинам новых успехов. Помню об этом случае потому, что потом мне довелось информировать генерала Герасимова о том, что данное в его присутствии слово громить врага умело и настойчиво воины батальона с честью сдержали.

Наращиванию наступательного порыва бойцов послужила листовка, подготовленная и распространенная в этот день политотделом армии. В ее составлении принял участие прибывший на фронт писатель Валентин Катаев. Призывая к разгрому врага, к возмездию, листовка напоминала, что перед нами стоит 197-я фашистская дивизия, в составе которой были палачи, казнившие Зою Космодемьянскую. Я видел, как воины сосредоточенно читали сами или слушали текст листовки из уст агитаторов, и был уверен, они не пожалеют усилий, чтобы отомстить гитлеровцам.

В ночь перед наступлением, когда наши части заняли исходное положение, политработники уже находились вместе с бойцами в траншеях, разъясняли задачу на первый день боя.

13 августа 1943 года в 7 часов 40 минут утра после 40-минутной артиллерийской и авиационной подготовки войска 39-й армии перешли в наступление. Одновременно перешел в наступление наш сосед справа — 43-я армия.

Части и соединения нашей ударной группировки к середине дня прорвали первую позицию главной полосы обороны противника и завязали бой за вторую позицию. К исходу дня фронт прорыва на двух участках составил 16 километров, войска продвинулись на глубину до 4–6 километров. Части 3-й воздушной армии из-за низкой облачности сделали менее половины запланированных самолето-вылетов и не смогли оказать наступающим эффективной поддержки.

С первого же часа наступления противник, используя все виды ружейно-пулеметного и. артиллерийского огня, выдвижение танков, авиацию, оказывал ожесточенное сопротивление, непрерывно контратаковал. Откровенно говоря, такой устойчивости вражеской обороны мы не ожидали.

Наряду с другими факторами в этом сказалось отрицательное последствие переноса начала операции: противник узнал о перегруппировке войск армии, и наш удар не оказался для него внезапным. Из резерва гитлеровцы выдвинули еще одну пехотную и часть сил моторизованной дивизии, значительно усилив оборону в полосе действия нашей ударной группировки.

Мы договорились с командармом, что рано утром 14 августа я выеду в 17-ю гвардейскую дивизию — на направление главного удара войск армии.

— Возьми с собой офицера оперативного отдела штаба, — посоветовал Алексей Иванович. — Посмотрите, как полки дивизии взаимодействуют с 28-й танковой бригадой. От этого многое зависит…

Было еще темно, когда мы с капитаном Самарским направились к гвардейцам. Все дороги и возможные объезды были нам известны, и все же только к 10 часам утра мы смогли добраться до НП дивизии: так велик был затор на раскисших от вновь начавшихся дождей дорогах.

С командиром дивизии генерал-майором Александром Петровичем Квашниным в боевой обстановке я встречался впервые, а в таких случаях к людям присматриваешься особенно внимательно. После доклада генерала я попросил установить рядом вторую стереотрубу, чтобы наблюдать за полем боя и одновременно быть в курсе дел командира. Помнится, не потребовалось много времени, чтобы убедиться, насколько уверенно действует Квашнин. Четкие и своевременные распоряжения командирам частей, объективные доклады командиру корпуса, выдержка и хладнокровие — все это расположило меня к новому боевому товарищу. Но в той обстановке было не до эмоций.

Вскоре на НП прибыл после посещения одного из наступавших полков начальник политотдела дивизии полковник С. С. Пшеничный. Его доклад подтвердил, что бой протекал очень напряженно. Противник неистово сопротивлялся, часто переходил в контратаки. Каждый метр нашей земли приходилось отвоевывать в упорных схватках. Выяснилось и то, что в подразделениях, где выбыли из строя политработники и парторги, начала ослабевать партийно-политическая работа. Это означало, что политотдел дивизии и политработники полков не все предусмотрели, чтобы она оставалась непрерывной, и в соответствии с обстановкой оперативно не изменили формы политического влияния на бойцов. Вместе с Квашниным и Пшеничным мы обговорили меры устранения этого просчета. Пшеничный, помнится, сразу же стал связываться с политотдельцами, находившимися в частях.

За время пребывания на НП я заметил, что Квашнин маловато вспоминает об артиллерии, не требует от своих и приданных артполков энергичнее прокладывать огнем дорогу пехоте.

— Где ваш командующий артиллерией? — поинтересовался я.

Такой вопрос оказался неожиданным для командира дивизии. В это время капитан Самарский сказал:

— Я хотел доложить вам, что командующий артиллерией находится на своем НП в 800 метрах отсюда.

Мне пришлось неласково посмотреть в сторону Квашнина. Он понял свою ошибку и сказал, что переведет командующего артиллерией на свой НП.

К сожалению, как и беспокоился командарм, оставляла желать лучшего связь командира дивизии и с 28-й гвардейской танковой бригадой. Командир бригады, которого по моей просьбе удалось «поймать» связистам, сообщил сюда, на НП дивизии, что в ходе наступления атакующие пехотные подразделения не всегда умело пользовались танковой поддержкой, отрывались от танков.

Вот ведь как бывает: человек понравился, а в первое же серьезное знакомство с ним приходится больше напоминать ему о промахах.

В момент яростной авиационной бомбежки мы с Квашниным и Пшеничным заметили, как санитар, не останавливаясь и, видимо, выбиваясь из сил, тащил на себе раненого. Я послал капитана Самарского выяснить, почему солдат не дорожит ни своей жизнью, ни раненого. Санитар объяснил капитану, что медлить было нельзя ни минуты, так как раненый офицер истекал кровью, и продолжил свое дело. Квашнин тотчас же узнал фамилию санитара и приказал оформить на него представление к ордену. Одобрив это, я вынужден был обратить внимание командира и начальника политотдела дивизии на неотлаженность эвакуации раненых, посоветовал выделить офицеров в помощь медико-санитарной службе.

Между тем, пока я находился на НП дивизии, были отражены три контратаки вражеской пехоты, поддержанные танками, артиллерией, ударами авиации. Это было главное для оценки новой дивизии и ее командования.

Что касается недостатков, то уже на следующий день генерал Квашнин позвонил мне и доложил, что сделано по их устранению, в том числе и в партийно-политической работе.

Так сложилось начало нашей боевой дружбы с этим обаятельным, рассудительным человеком, замечательным командиром. В составе 39-й армии нам пришлось вместе с генералом Квашниным заканчивать войну на западе, затем дойти до Порт-Артура на востоке. За личное мужество и боевые успехи дивизии он получил звание Героя Советского Союза.

Александр Петрович Квашнин был из числа тех, кто активно боролся за утверждение Советской власти. Двадцатилетним крестьянским парнем встретил он революцию, в 1919 году вступил в ряды Красной Армии и в составе 6-й отдельной армии участвовал в освобождении от белогвардейцев и англо-американских интервентов советского Севера, в том числе родного Архангельска. В 1921 году, после окончания курсов краскомов, командир пулеметного взвода Квашнин сражался против банд Унгерна в Монголии. Затем служил в Уральском и Сибирском военных округах, командовал последовательно учебным батальоном, полком, дивизией. В декабре 1942 года был назначен командиром 17-й гвардейской стрелковой дивизии. Все это я узнал, конечно, позднее, а тогда, в первое наше знакомство, нам было не до биографических подробностей.

По прибытии на НП армии я обсудил с командармом результаты своей поездки к гвардейцам. Уже в ходе нашего разговора Алексей Иванович позвонил командующему артиллерией армии генералу Брейдо и дал ему ряд указаний. Смысл их сводился к тому, что в целях более экономного расходования снарядов надо выделять больше стволов для стрельбы прямой наводкой, не допускать отрыва командиров артиллерийских частей и подразделений от пехоты, иметь постоянную связь с командованием стрелковых дивизий и корпусов. Начальнику тыла и начальнику артснабжения было предложено срочно принять дополнительные меры по доставке снарядов наступающим частям.

— А я займусь в первую очередь вопросом эвакуации раненых, — доложил я командарму. — Видимо, медотделу армии не хватало организационной предусмотрительности, надо кое-что срочно поправить.

Действительно, оказалось, что в полевой эвакопункт, начальником которого был капитан Ф. Г. Захаров, поступило значительное число раненых. Надо сказать, и Захаров, и начальник медслужбы армии полковник Поляков быстро изыскали дополнительные места, энергично приняли меры к отправке раненых в полевые госпитали. К тому же политотделы корпусов, по моему указанию, выделили ответственных политработников для обеспечения своевременной эвакуации раненых.

На следующий день я получил сначала из 17-й гвардейской, а потом из других соединений доклады, что все раненые эвакуированы.

Ударная группировка армии пробивалась вперед медленно, беспрерывно отражая контратаки противника. Лишь к исходу 16 августа передовые полки гвардейского и 83-го стрелкового корпусов вышли на левый берег реки Царевич, продвинувшись с начала боев на 6–7 километров.

Причины медленных темпов движения войск армии коренились отнюдь не в недостатке наступательного порыва воинов. Солдаты и офицеры самоотверженно сражались с врагом, проявляли массовый героизм.

15 августа я побывал в 134-й стрелковой дивизии, полки которой на правом фланге армии имели наибольший успех в первый день боев. Была потребность встретиться со знакомым мне командиром 629-го полка Алексеем Кирилловичем Кортуновым. Полк действовал отлично. Он первым на своем участке прорвал оборону противника, гранатами и ружейно-пулеметным огнем уничтожил в траншеях и дзотах гитлеровцев.

С наилучшей стороны проявили себя командиры подразделений полка. Капитан Тишкин навязал противнику рукопашный бой. Рота уничтожила 26 и взяла в плен 7 гитлеровцев. Тишкин был ранен, но не покинул поля боя и продолжал командовать. Поддержав роту решительной атакой, полк разгромил опорный пункт 197-й пехотной дивизии врага. Отличились старший лейтенант Володин, капитан Шкулев и другие офицеры.

С удовлетворением я отмечал, что и сам подполковник Кортунов поднялся на ступеньку выше как командир. Он энергично руководил боем, умело использовал приданные танки и артиллерию, выискивал у противника слабые места.

В моих глазах Кортунов олицетворял собой типичный образ коммуниста тридцатых годов, действовавшего с предельной ответственностью на том участке, какой ему поручала партия. Инженер-мелиоратор по образованию, он проявил себя как крупный инженер-строитель — возводил металлургический комбинат «Азовсталь», другие предприятия и объекты. В июне 1941 года Кортунов добровольно пошел на фронт и начинал службу в должности дивизионного инженера. В марте 1942 года, во время жарких боев юго-западнее города Белый, ему предложили командовать 629-м стрелковым полком. Не без колебаний он принял это назначение, полагая, что без военного образования и командирского опыта справиться ему будет трудно. Но навыки руководства крупными коллективами рабочих, уже пройденная боевая школа, а главное — высокоразвитое чувство партийной ответственности за порученное дело позволили Кортунову в короткий срок освоить обязанности командира-единоначальника. Дело не обошлось без трудностей, но преодолевал он их без срывов и серьезных промахов. Уже в Духовщинской операции он стал одним из лучших командиров полков 39-й армии, а позднее был удостоен звания Героя Советского Союза. (После Великой Отечественной войны Алексей Кириллович включился с присущей ему энергией в восстановление народного хозяйства страны, снова находился на самых трудных и ответственных участках трудового фронта. Много лет был министром газовой промышленности и министром строительства газовой и химической промышленности СССР. В 1976 году А. К. Кортунов скончался, оставив о себе светлую память у всех нас, его однополчан.)

В тот вечер 15 августа 1943 года, когда противник ослабил контратаки, я прямо спросил Кортунова:

— Полк и вся дивизия продвигаются тяжело, медленно. Можно ли что-то еще выжать из вас, Алексей Кириллович?

— Конечно, у нас есть недостатки в организации боя, их надо исправлять, тут есть какой-то еще резерв, — медленно проговорил в ответ Кортунов. — Да не в том главная причина. Неужели не видите, товарищ генерал, что против такой обороны силенок у нас опять маловато — и танков, и артиллерии.

Мы помолчали. Умевший смотреть на события широко, Алексей Кириллович добавил:

— Видно, так надо. Врага гонят на юге, туда сейчас и дается все. А наше дело — не дать фашистам высвободить отсюда ни одного солдата. С нас километры спрашивать рано.

— Не совсем так, Алексей Кириллович, — возразил я. — Нам поставлена боевая задача, а она и километры включает. На тех километрах советские люди ждут нас уже два года. Другое дело — чтобы их пройти, сил требуется больше, в этом я с вами согласен. Но и на себя надо нам критически посмотреть…

Кстати, спустя буквально несколько часов после этого памятного для меня разговора с А. К. Кортуновым, на рассвете 16 августа от вражеского снаряда погиб во время рекогносцировки другой талантливый человек — двадцатисемилетний командир 275-го полка 91-й гвардейской дивизии Сергей Никифорович Бугаев. Он пришел в армию по путевке комсомола и комсомольскую свою страстность, стремление быть на самых опасных участках боя сохранил до конца. После освобождения Духовщины гвардейцы перенесли останки своего командира на городское кладбище. Одна из улиц города сейчас носит его имя.

Возвратившись ночью 15 августа из 134-й дивизии, я пригласил начальника политотдела Петрова, чтобы договориться о содержании донесения в политуправление фронта по итогам боев за три дня. Но нас опередил звонок члена Военного совета фронта генерал-лейтенанта Д. С. Леонова:

— Почему, товарищ Бойко, не докладываете об обстановке в армии? Нечего докладывать?

— Да, действительно, похвалиться нечем. Результаты нашего наступления вы хорошо знаете.

— Какие же вы меры принимаете по выполнению боевой задачи? Надеюсь, партполитработу не свертываете? — спокойно, в безобидном тоне направлял содержание моего доклада Леонов.

Я подробно доложил о проделанной политорганами, партийными и комсомольскими организациями работе, о ее недостатках, сказал о выводах, которые мы сделали вместо с начальником политотдела.

Конечно, я намеревался возможно полнее информировать члена Военного совета о замечательных наших людях, о их героизме, с которым в эти дни приходилось встречаться повсюду. Помнится, успел я сказать о коммунисте Григории Кочеткове из 875-го полка 158-й дивизии, не ушедшем с поля боя после двух ранений и павшем смертью храбрых при отражении контратаки гитлеровцев; о парторге роты из 178-й дивизии сержанте Леуне, тоже отказавшемся уйти на перевязку; о комсорге 5-й стрелковой роты 61-го гвардейского полка Баймадьярове, который, умирая ни руках товарищей, попросил вынуть из кармана его гимнастерки комсомольский билет и поцеловал его…

Я знал, что Дмитрий Сергеевич превыше всего ценит солдатскую доблесть и любит, когда ее отмечают, но тут он сказал:

— Вы мне так всю армию перечислите. Верю, что у вас много героев. Только что просматривал номер вашей газеты «Сын Родины», так там об одном чапаевце, который у вас воюет, хорошо сказано… Почему же при всем своем героизме вы медленно продвигаетесь?

И Леонов перешел к конкретным указаниям и рекомендациям, которые учитывали не только мой доклад, но и обширную информацию о боях в полосе всего фронта. В частности, он рекомендовал усилить воспитательную работу в стрелковых частях, настойчиво учить воинов навыку смело идти в атаку за стеной артиллерийского огня.

Совет этот был правильный. Войска уже успели убедиться в эффективности артиллерийского наступления, но действительно не всегда пехотинцы умели прижаться к артиллерийскому валу, как не всегда и сами артиллеристы строили его плотно и надежно передвигали. Приняв рекомендацию к исполнению, я воспользовался моментом, чтобы вернуться к разговору о боеприпасах, который у меня уже был с Леоновым накануне наступления:

— Товарищ генерал, о стене артиллерийского огня далеко не всегда можно вести речь. У нас для этого мало снарядов, особенно к 122-миллиметровым гаубицам.

— Вам дано на первый день наступления больше одного боекомплекта, потом добавлялось еще… — И Леонов стал перечислять наши лимиты по дням наступления и видам артиллерийского огня. — По-хозяйски все это используйте.

— Да, это немало, но вы же знаете о напряженности боев, о непрерывных контратаках противника…

Я доложил Дмитрию Сергеевичу о своем разговоре с подполковником Кортуновым — мол, командир этот прижимистый, зря ни одного снаряда не позволит выпустить, и все же в полку все снаряды израсходованы. Если бы приданная артиллерия была полностью обеспечена снарядами, полк добился бы вдвое лучших результатов.

— Посоветуюсь еще раз с командующим, как помочь огоньком, — пообещал Леонов.

Надо сказать, член Военного совета фронта был человеком обязательным. Если давал слово помочь в чем-либо, то неуклонно добивался выполнения обещаний. Он не любил, когда ему вторично напоминали об этом.

Леонов поинтересовался, какие потери понесли наши войска от авиации противника.

— Мы с генералом Еременко наблюдали налеты фашистских самолетов на ваши наступающие части и беспокоились о том. что с нашей стороны будут большие потери.

Я доложил, что, если судить и по докладам из дивизий, и по моим личным наблюдениям в 17-й гвардейской, от массированных ударов вражеских бомбардировщиков потери незначительны. Наши войска умело использовали характер местности и захваченные траншеи противника.

Разговор заканчивался. Мне показалось, что Леонов был заинтересован в нем не ради только получения служебной информации. Видимо, он нуждался в аргументах для каких-то своих выводов.

При кажущейся внешней суховатости и строгости в разговоре член Военного совета был объективен в оценке людей, больно переживал недостатки, радовался успехам. Как ни была порой сложна обстановка на фронте, он спокойно и рассудительно искал наиболее правильное решение.

Годы рано начатого труда, долгая армейская служба, трудности первых месяцев войны наложили отпечаток на внешний облик Дмитрия Сергеевича. Он выглядел несколько старше своих лет, но был подвижен и энергичен, подтянут. Говорил не спеша, складывая фразы продуманно и убедительно.

Жизненному опыту Леонова можно было позавидовать.

Родился он в 1899 году в семье крестьянина-бедняка, проживавшей под Тулой. Подростком пошел работать на оружейный завод, приобрел специальность слесаря. В трудовом коллективе тульских оружейников прошел первую школу политической борьбы. В 1918 году молодой рабочий был принят в ряды Коммунистической партии, в 1920 году комсомольская организация Тулы избрала его делегатом на III съезд РКСМ. Здесь, в Москве, он увидел и слушал Владимира Ильича Ленина. С марта 1922 года, когда по партийной мобилизации Леонова направили в ряды Красной Армии, вся его жизнь связана с военной службой. Политрук, инструктор политотдела дивизии, слушатель Военно-политической академии, начальник политотдела, комиссар дивизии, корпуса — такие последовательные ступени прошел Леонов в предвоенные годы. Великую Отечественную войну начал в должности члена Военного совета 22-й армии, с октября 1941 года — член Военного совета Калининского фронта.

В дни наступления Леонов часто бывал в соединениях армии, на огневых позициях артиллеристов, лично влиял на ход боевых действий, проведение партийно-политической работы и материального снабжения войск. С удовольствием вспоминаю, что он умел создавать благоприятную обстановку для успешной работы Военного совета и политотдела армии, не дергал по мелочам, давал возможность проявлять самостоятельность и инициативу, настойчиво советовал опираться на собственный опыт.

Надо сказать, такой стиль отношений с нами, работниками армейского звена, отличал не только Д. С. Леонова. Я видел, как начальник штаба фронта генерал-лейтенант В. В. Курасов, всесторонне подготовленный военный специалист, глубоко вникал в работу нашего штаба, помогал командарму. Делал он это тактично, оберегая авторитет армейских руководителей.

Еще с сентября 1942 года у меня установилась теплая фронтовая дружба с командующим артиллерией фронта Н. М. Хлебниковым. Тогда, во время боев под Ржевом, он встретился со мной, чтобы поделиться своими впечатлениями об артиллерийских кадрах армии. Беседа получилась откровенной и обстоятельной. После этого мы встречались уже как старые знакомые. У Николая Михайловича, артиллериста-чапаевца, прошедшего нелегкий жизненный и боевой путь, можно было многому поучиться, особенно в области использования артиллерии, воспитания и обучения воинов артиллерийских частей. Партийность, принципиальность старого коммуниста, всегда вызывали у меня искреннее уважение.

Между прочим, именно Н. М. Хлебников, как я потом узнал, с гордостью обратил внимание члена Военного совета фронта Леонова на появившийся в нашей армейской газете «Сын Родины» очерк майора И. Коровина о старом чапаевце Адаеве: вот, мол, как бьются с врагом соратники Василия Ивановича!

И в самом деле, автор очерка хорошо показал и накал августовских боев за освобождение Смоленщины, и кровную связь между старшим и молодым поколениями воинов Красной Армии.

Бойцы, говорилось в очерке, любили спокойного, всегда уравновешенного ефрейтора Адаева — бывшего чапаевца, участника гражданской войны. Они знали — с ним не пропадешь. Командир отделения мог научить, как пользоваться трофейным пулеметом, как лучше замаскировать окоп, разжечь сырые дрова, невредимым проползти под огнем противника. И песню на досуге мог спеть Адаев, хорошую чапаевскую песню о черном вороне, который напрасно вьется над живым солдатом в ожидании добычи. И все у него получалось ладно и ловко, как у хорошего хозяина. Если верно, что война — это высшая солдатская школа, то ефрейтор был в ней никак не меньше профессора.

— Скоро будет большое наступление, — убедительно говорил Адаев. — Готовьтесь, ребята, много враг задолжал нам, пора и расплату спросить.

Наконец, продолжал очеркист, пришел долгожданный день. Августовским прохладным утром батальон атаковал укрепленные позиции противника, прорвал первую линию обороны и устремился вперед.

Когда, казалось, уже не было сил и огонь врага вставал неодолимой стеной на пути, вдруг слышался властный голос ефрейтора:

— Вперед, орлы!

В самые тяжелые минуты Адаев первым бросался в схватку, дрался с холодным остервенением, и азарт командира передавался бойцам.

Однажды утреннюю тишину нарушил сигнал атаки. Бойцы вскочили и понеслись вперед к траншеям и блиндажам противника. Первым бежал Адаев. Широко замахиваясь рукой, он бросал гранаты, пригибался, затем большими скачками приблизился к траншее. Перемахнув через окоп, Адаев заметил и одним ударом прикончил пулеметчика, потом повернул его пулемет в сторону убегавших гитлеровцев. Ошеломленные внезапным нападением, они метались по траншее, но всюду их настигали гранаты и пули бойцов отделения Адаева.

— Орел, настоящий чапаевский орел! — сказал об Адаеве командир полка, когда закончился бой.

Разве мог бывший начальник артиллерии чапаевской дивизии Н. М. Хлебников только сам прочитать это, не поделиться с кем-либо радостью и гордостью за успехи своего старого товарища. Вот он и оказался у Д. С. Леонова.

С 17 августа, когда полки первого эшелона 2-го гвардейского и 83-го корпусов начали упорные бои за рубеж обороны противника на правом берегу реки Царевич, название этой водной преграды стало часто упоминаться во всех донесениях и докладах. Гитлеровцы упорно цеплялись за нее как за ключевую позицию, прикрывавшую Духовщину.

Я приехал на НП 185-й стрелковой дивизии в разгар жаркого боя. Командир дивизии генерал-майор М. Ф. Андрющенко и начальник политотдела полковник С. А. Беляев ввели меня в обстановку.

— Посмотрите на мелкие кусты лозы — вдоль них и течет этот самый Царевич, — говорил Беляев, показывая в сторону поймы, окутанной дымом от взрывающихся вражеских снарядов и мин. — Все дело в пойме, из-за нее канитель.

Действительно, сама по себе маленькая речонка не могла быть серьезным препятствием для наступающих войск. Больших усилий требовало преодоление широкой, до 1000–1200 метров, заболоченной поймы, в которой застревали тяжелые орудия и танки. Противник, имея траншеи на высоком южном берегу Царевича, держал под обстрелом каждую пядь поймы.

…Через тридцать лет после окончания войны мне пришлось снова побывать в этих местах. Вместе с секретарем Духовщинского райкома КПСС Александром Михайловичем Пахомовым мы проехали вдоль южного и северного берегов Царевича, осмотрели места, где были огневые позиции, КП и НП дивизий. На полях шла уборка богатого урожая, стояла тишина. Хрустально чистая вода текла в извилистых берегах Царевича. Все было хорошо, но я повторял и повторял про себя слова поэта-смолянина Николая Рыленкова:

А рядом поле то,

Что кровью полито,

Где ком земли сырой

Дороже золота…

* * *

По решению командующего фронтом 18 августа была произведена частичная перегруппировка войск нашей армии. На стыке 2-го гвардейского и 83-го стрелкового корпусов вводился переданный из резерва фронта 5-й гвардейский корпус, которым командовал генерал-майор В. Г. Позняк.

Но и это заметных результатов не дало, так как противник ответил значительным усилением своих войск, Кроме 246-й пехотной дивизии, возвращенной еще 14 августа, в двадцатых числах в полосе наступления армии появились 18-я танковая и 25-я моторизованная дивизии, 1-я бригада СС и части 29-й запасной дивизии противника. Все эти силы, предназначавшиеся для переброски на орловско-брянское направление, позволили противнику сопротивляться и контратаковать еще ожесточеннее.

Тем не менее наступательные действия войск фронта, в том числе 39-й армии, продолжались вплоть до 7 сентября. Нажим на противника был необходим в интересах фронтов, наступавших на других направлениях.

Так сложился первый этап Духовщинской операции, В итоге проведенных войсками армии в августе боев врагу был нанесен ощутимый урон — уничтожено более 20 тысяч фашистов, захвачены сотни орудий и минометов, десятки танков и много другой боевой техники и оружия. Главное состояло в том, что была скована крупная группировка немецко-фашистских войск, сорваны намерения гитлеровского командования перебрасывать отсюда соединения в район Орла и Курска. За нашими войсками оставалась боевая инициатива, и они еще не сказали здесь своего последнего слова.

Однако фактом было и то, что 39-я армия не полностью выполнила поставленную ей боевую задачу. Об основных объективных причинах этого уже говорилось: в нашем распоряжении не было достаточного количества материальных средств — артиллерии, танков непосредственной поддержки пехоты, боеприпасов.

Но обнаружились и субъективные отрицательные факторы, влиявшие на результаты действий.

Опыт ведения наступательных боев у многих наших командиров и штабов был еще невелик, не всегда они обеспечивали непрерывное управление войсками в сложной, быстро изменяющейся обстановке, да к тому же в лесисто-болотистой местности. Помнится, при мне командир 5-го гвардейского корпуса генерал В. Г. Позняк потребовал от командиров двух полков немедленно перенести свои НП на другой берег реки Царевич — сами они не заметили, как отстали от боевых порядков наступающих подразделений. С другой стороны, отдельные командиры старались оказаться впереди своих подразделений, вовсе теряя управление подчиненными. Слабым местом по-прежнему оставалась организация взаимодействия родов войск.

Собственный боевой опыт — великий учитель, но он оплачивается дорогой ценой — кровью и жизнями. Вот почему подведению итогов боев, извлечению из них уроков Военный совет армии, как об этом уже не раз говорилось, уделял серьезное внимание.

Надо отдать должное А. И. Зыгину, именно он задавал критический тон в оценке действий войск, командиров и штабов, причем нередко начинал с себя. Алексей Иванович считал, что самокритичный анализ лучше всего содействует накоплению опыта, служит предпосылкой боевых успехов. Мне довелось хорошо узнать А. И. Зыгина и убедиться в том, что он строго судил собственные промахи, но никогда не пытался облегчить свою ответственность, уйти на боковую дорожку.

На заседании Военного совета армии, на совещаниях командиров и политработников во всех корпусах, дивизиях и полках в начале сентября были обстоятельно рассмотрены итоги августовских боев. Это стало большой школой для всех.

Нам, политработникам, пришлось задуматься над тем, как в будущих боях избежать существенных пробелов в партийно-политической работе, допущенных на первом этапе операции.

Известно, что в наступательных боях неизбежны большие потери среди коммунистов, идущих в первых цепях, на самых опасных участках. Особенно быстро выбывали из строя члены и кандидаты партии в ротном звене.

Но рядом с этой суровой закономерностью действует и другая — чем тяжелев бои, тем больше, как уже говорилось, проявляется стремление лучшей части беспартийных воинов вступить в ряды партии. При непрерывной и целеустремленной работе политорганов, партийных организаций можно и в ходе боевых действий сохранять партийную прослойку, предупреждать ее уменьшение.

Между тем в ряде соединений армии в течение августа многие партийные организации, особенно ротные, были обескровлены. Так, в 234-й стрелковой дивизии в сравнении с началом наступления к 20 августа из 105 ротных парторганизаций осталось 67, из 51 первичной — 38. Если учесть, что в дивизии в это же время приток заявлений о приеме в партию возрос, то нежелательный процесс уменьшения партийной прослойки, вызванный потерями в боях, несомненно можно было предупредить. Но партийные бюро частей и партийная комиссия политотдела дивизии не проявили оперативности в рассмотрении заявлений отличившихся воинов, в оформлении и выдаче партийных документов.

Помню, перед возобновлением наступления политотдел армии проверил состояние работы по росту партийных рядов в соединениях, и нам пришлось сделать достаточно острые выводы по этому вопросу.

Факт, с которым я встретился в 17-й гвардейской дивизии, — ослабление партийно-политической работы в динамике боя — оказался не единичным. Такие же факты, особенно в период прорыва вражеской обороны, били отмечены и в ряде других частей и соединений. И причиной этого являлась не только убыль политработников в боях, но и неправильное их использование.

Парторги и комсорги полков нередко закреплялись за батальонами, а во время наступления уходили с одной из рот. Да и некоторые заместители командиров полков по политчасти без особой нужды длительное время находились в подразделениях. Разумеется, быть во время боя с массами воинов для политработников полкового звена — дело необходимое, но оно не отменяет их ответственности за обеспечение непрерывности и действенности партийно-политической работы во всех подразделениях. Опыт первого этапа Духовщинской операции показал, что не все политработники частей армии научились сочетать эти важнейшие компоненты своего труда. Политорганам соединений было предложено особое внимание обратить на подготовку полковых политработников к новому этапу наступления.

Как видит читатель, нам приходилось непрерывно подвергать анализу свои минувшие действия, вскрывать собственные промахи, чтобы избавляться от них, непрерывно учиться. И то, что учеба эта протекала не в аудиториях, а на полях сражений, придавало ей особую ценность, как правило сразу же и подтверждавшуюся боями.

Освобождение Духовщины

6 сентября 1943 года был получен приказ командующего фронтом о продолжении наступательной операции. Основные усилия войск фронта сосредоточивались по-прежнему в полосе наступления 39-й армии, но в план ее боевых действий и расстановку сил вносились существенные коррективы.

Участок прорыва сокращался по ширине до 9 километров и намечался северо-западнее прежнего. Главный удар армия наносила своим правым флангом — силами 84-го и 2-го гвардейского корпусов во взаимодействии с танковой группой полковника Чупрова (60-я и 230-я танковые бригады) и механизированной группой полковника Дремова (46-я и 47-я мехбригады), вспомогательный — силами 5-го гвардейского и 83-го стрелкового корпусов. Начало наступления назначалось на 14 сентября.

Войска армии усиливались артиллерией, танками, авиацией. Плотность артиллерии доводилась на направлении главного удара до 145–150 орудий и минометов на 1 километр фронта, в полосе армии создавалась значительная танковая группировка — около 240 танков, что в 3,5 раза превышало их количество в августе.

До начала нового этапа операции — фактически в течение недели — было сделано многое.

Внимание штаба армии сосредоточивалось на обеспечении своевременной и скрытной перегруппировки соединений и частей, отработке взаимодействия родов войск, разведке обороны противника. Служба тыла к началу наступления доставила в войска два комплекта боеприпасов, две с половиной заправки горючего и смазочных материалов, десятисуточный запас продовольствия. Напряженно трудились инженерные части и подразделения. Совершенствовалась дорожная сеть, были подготовлены комплекты разборных мостов, фашины, накапливались легкие переправочные средства. Саперы готовились к разминированию минных полей противника. Медицинской службой армии были созданы необходимые запасы медикаментов, перевязочных средств в госпиталях первой линии.

Политорганы и партийные организации, учитывая опыт августовских боев, усилили работу в батальонах и дивизионах, ротах и батареях. В результате улучшения приема в партию и комсомол передовой части воинов, а также возвращения в строй легкораненых коммунистов и комсомольцев вновь были созданы партийные и комсомольские организации во всех ротах и батареях, расширился наш партийный актив.

Политотдел армии и политорганы соединений стремились использовать паузу в боях и для организации отдыха, чтобы хоть в какой-то мере снять воздействие физических и психологических перегрузок, дать людям заряд бодрости. Помню, у нас с успехом выступала в эту неделю концертная группа артистов из Алтайского края, приехавшая вместе с ветеранами труда. Алтайцы побывали в частях стрелковых соединений, в армейских подвижных группах, в командах легкораненых и выздоравливающих, встречались в 17-й гвардейской дивизии с воинами-земляками, вручали бойцам подарки от рабочих и колхозников далекого края. Со своей новой программой познакомил воинов армии фронтовой ансамбль песни и пляски. Можно сказать, по уплотненному графику действовали армейская агитмашина, кинопередвижки, выступали коллективы художественной самодеятельности.

Вся подготовка к новому этапу наступления начиналась под руководством А. И. Зыгина, но в самый ее разгар прибыл — для нас неожиданно — новый командующий войсками армии генерал-лейтенант Николай Эрастович Берзарин. Генерал Зыгин назначался командующим 4-й гвардейской армией, действовавшей на юго-западном направлении.

Излишне говорить, что передача командования в такой ответственный момент очень огорчила Алексея Ивановича. Но я еще раз убедился тогда, насколько это был крупный человек, умевший сдерживать свои чувства, подчинять их интересам деля. Встретились они с Берзариным тепло и радушно, как старые сослуживцы по Дальнему Востоку. Спокойно и обстоятельно прошла сдача дел. Боевые задачи армии, оперативную обстановку Зыгин раскрыл по памяти довольно подробно, так что новому командарму не потребовались дополнительные уточнения. Столь же полно, а главное объективно охарактеризовал Алексей Иванович руководящие командные и политические кадры армии. И я, и начальник штаба армии генерал-майор Ильиных были полностью согласны с оценками Зыгина и в ответ на обращенные к нам вопросы Берзарина мало что добавили. Помню, Николай Эрастович поблагодарил Зыгина за подробную характеристику положения дел и выразил удовлетворение, что ему доводится продолжать службу в кругу опытных, испытанных боями работников.

Мы душевно проводили генерал-лейтенанта Зыгина. Прощаясь, Берзарин сказал:

— Ну что ж, Алексей Иванович, по себе знаю, трудно расставаться с родным коллективом. Но это уж не такая большая беда — едешь ты в хорошую, боевую армию, привыкнешь к новым людям.

Зыгин улыбнулся и в своем обычном шутливом тоне ответил:

— Беда-то, действительно, небольшая, но она, окаянная, одна не ходит…

Позднее этот разговор мы с Берзариным вспоминали не раз, сожалея, что не рассеяли у Алексея Ивановича какие-то неприятные предчувствия.

Смена командующих в самый напряженный момент подготовки войск к наступлению — вопрос весьма серьезный. Только при больших способностях и боевом опыте новый командарм мог быстро войти в курс многообразных дел, возглавить Военный совет, принять неотложные решения, от которых зависел успех операции. Н. Э. Берзарин был именно таким командующим, и в этом довелось убедиться с первых же дней.

Я с ним встречался до этого лишь однажды, в августе 1941 года, когда получил назначение на должность начальника политотдела 181-й стрелковой дивизии, входившей в состав 27-й армии, которой командовал тогда генерал Берзарин. Положение было тяжелым, тем не менее командарм, принимавший меня вместе с членом Военного совета П. К. Батраковым, спокойно побеседовал со мной, рассказал об обстановке и задачах, дал советы, которые пригодились буквально сразу с приездом в дивизию. Это я, конечно, хорошо помнил, но биографии, боевого пути Николая Эрастовича не знал. А теперь нам предстояла совместная работа.

Помню, как сентябрьским вечером в большой палатке оперативного отдела штаба собрался руководящий состав управления армии. Первое, что сказал Берзарин, были теплые слова о А. И. Зыгине, его новом ответственном назначении. Все распоряжения и решения бывшего командарма, подтвердил он, оставались в силе, а возможные уточнения найдут отражение в плане операции и в приказе на начало наступления, над которыми работал штаб. Старая пословица насчет «новой метлы» на этот раз не нашла подтверждения. Спокойный, уважительный разговор с собравшимися погасил обычную в таких случаях скованность и настороженность, подчеркнул одну из характерных, как я потом убедился, черт стиля нового командующего — умение сразу войти в рабочий контакт с подчиненными, завоевать их доверие.

Рассказал тогда Берзарин, правда коротко, и о себе. Сын рабочего-путиловца, он с 14-летнего возраста навсегда связал свою жизнь с Красной Армией, в ряды которой вступил добровольно еще в 1918 году. В гражданскую войну сражался на Северном фронте, участвовал в подавлении кронштадтского мятежа. В 1926 году стал членом партии. С двадцатых годов его служба, сочетавшаяся с повышением теоретической и специальной подготовки на ряде командных курсов, проходила на Дальнем Востоке. Здесь, в рядах ОКДВА, Берзарин прошел последовательно все командные ступени — от командира взвода до заместителя командующего армией. За умелое командование 32-й стрелковой дивизией в боях у озера Хасан в 1938 году награжден орденом Красного Знамени. С первых дней Великой Отечественной войны — на фронте, командовал войсками 27, 34, 20-й армий, был тяжело ранен и все лето 1943 года находился на излечении в госпитале в подмосковном городе Балашиха.

Пока Николай Эрастович об этом суховато говорил, мы всё с большим и большим уважением всматривались в своего 39-летнего командарма, прошедшего такой богатый боевой путь…

Подготовка войск армии ко второму этапу операции была закончена в срок. Новый командующий все эти дни не покидал войска, лишь урывками бывал на командном пункте. Он проводил рекогносцировки местности с командирами соединений, заслушивал доклады о готовности личного состава и боевой техники, знакомился с людьми, оперативно, часто на месте решая все вопросы подготовки к наступлению. Но в этой неизбежной текучке командарм всякий раз, как только возникала необходимость внести изменения в отданные до его прибытия распоряжения, находил время и возможность посоветоваться с начальником штаба и со мной, и не было случая, чтобы он не прислушался к нашим мнениям. И еще одна особенность Н. Э. Берзарина сразу же мне бросилась в глаза — его настойчивое стремление как можно полнее и быстрее узнать командный состав армии, обрести в нем уверенность.

Помнится, шел у нас с ним тогда разговор о командирах полков.

— Это звено командного состава сейчас является решающим — от него будет зависеть успех наступления, — сказал Берзарин и пояснил: — У нас много теперь артиллерии и танков, а взаимодействие их со стрелковыми подразделениями можно обеспечить эффективно только через командиров полков.

С этим нельзя было не согласиться. Военный совет и раньше уделял большое внимание подбору и воспитанию командиров полков и их заместителей по политчасти. Я доложил командарму, в каком направлении велась эта работа. Большинство командиров полков имело возраст от 30 до 40 лет, стаж армейской службы от 10 до 20 лет, то есть по жизненному и военному опыту они были людьми зрелыми. А вот партийный стаж у большинства из них был небольшим — менее 5 лет. В то же время политработники, как правило призванные незадолго перед войной или в войну, при значительном партийном стаже (10–15 и более лет) имели небогатый армейский опыт. Поэтому в индивидуальной работе с командирами делался упор на их партийную закалку и вооружение методами воспитания подчиненных, а с политработниками — на повышение военной подготовки, овладение боевым опытом.

Берзарин подтвердил целесообразность проведения такой линии и в дальнейшем с тем уточнением, что учиться воевать на опыте проведенных боев надо одинаково активно всем — командирам и политработникам.

Одним из самых молодых в армии командиров полков был К. А. Томин; Николая Эрастовича заинтересовала его боевая деятельность, и он попросил рассказать об этом двадцативосьмилетнем майоре поподробнее.

Я хорошо знал Томина, назначенного в июне 1942 года командиром 879-го полка, в котором до этого он командовал батальоном. У него было много энергии, комсомольского задора да и смелости, отваги. Он стремился быть на передовых позициях и в боевых порядках батальонов и рот, хотя это не всегда вызывалось необходимостью. Особых претензий ему не предъявлялось, у командиров и бойцов Томин пользовался большим авторитетом. И вот однажды политотдел армии получил тревожный доклад о случае его явно неправильного поведения. Речь шла о том, что Томин провел грубый, недопустимый «инструктаж» с разведчиками.

Посоветовавшись с А. И. Зыгиным, я решил выехать в полк и разобраться во всем на месте.

КП полка располагался близко к переднему краю, находясь в зоне минометного огня противника. Кроме блиндажа был тут шалаш, устроенный из снопов спелого льна и мало заметный на фоне осеннего леса. В полку шалаш шутливо называли «хижиной дяди Тома»: видать, командир любил в нем пребывать. Поначалу мы повели разговор с Томиным в его шалаше, но откровенности я не добился: майор отвечал на все вопросы односложно — «да», «нет», «так точно». Я подумал, что причиной этого были близкие разрывы вражеских мин, заставлявшие Томина опасаться и за себя, и за меня, и потребовал спуститься в блиндаж.

В конце концов дело прояснилось, но оказалось сложнее, чем о нем было известно по докладу в политотдел армии.

В то время — шел сентябрь 1942 года — в полосе 158-й дивизии было замечено подозрительное передвижение гитлеровцев. Надо было достать «языка», чтобы выяснить замыслы противника, но разведчикам полка никак это не удавалось. Командир дивизии М. М. Бусаров, естественно, сделал справедливый упрек Томину, и тот крепко, не стесняясь в выражениях, «проинструктировал» разведчиков.

В ходе моей беседы с Томиным, однако, подтвердилось не только это, но и еще более недопустимое обстоятельство: оказалось, что командир полка без разрешения командира дивизии (а его не дал бы Томину ни один вышестоящий начальник) уходил с группой разведчиков за «языком». Меня это ошеломило: мыслимое ли дело бросить управление полком и отправиться в разведку! Где была гарантия того, что сам командир не станет ценным «языком» для противника?

Но факт оставался фактом. Несколько позднее в своем письменном объяснении Томин сообщал: «Когда стемнело, мы двинулись к переднему краю противника и стали наблюдать и прислушиваться. Преодолев минное поле я проволочное заграждение, мы подползли к брустверу вражеской траншеи и там заметили двух часовых, но метрах в 6–10 от траншеи немцы обнаружили нашу разведгруппу, открыли ружейно-пулеметный огонь и забросали гранатами, которые, к счастью, перелетели через нас. Видя такую сложную обстановку, я принял решение — забросать траншею противника гранатами и отступить. Мы так и сделали. Группа вернулась без потерь, но и пленного не взяли.

Конечно, это очень большая моя ошибка. Я, как командир полка, не имел права ходить в разведку, но разведчики полка это должным образом оценили и вскоре в другом месте взяли пленного».

Откровенное признание ошибок в какой-то мере смягчало, но не снимало вину Томина. Оставалось решить, как быть с ним дальше. Командир и комиссар дивизии были согласны с моей оценкой фактов, вместе с тем признавали, что не оказали Томину, молодому командиру полка, необходимой помощи.

На обратном пути я все больше утверждался в мысли, что спешить с освобождением Томина от должности командира полка не следует. Было ясно, что этот молодой офицер страстно желает воевать, уничтожать врага. Человек он восприимчивый, исполнительный. Словом, я внес А. И. Зыгину предложение ограничиться наложением на майора Томина строгого взыскания. Так и было решено.

— Ну и как, обернулось ли это в пользу дела? — спросил Берзарин.

— Да, минувший после того год показал, что Военный совет не ошибся. Томин сделал правильные выводы, — заключил я свою характеристику молодого офицера. — И смелости в нем не убавилось, в боевой обстановке тянется на самый острый и ответственный участок. Правда, это стоило ему нескольких ранений.

Забегая вперед, скажу, что при освобождении Духовщины 879-й полк и его командир действовали отлично, и я был рад, что Николай Эрастович вспомнил об этой нашей беседе, когда познакомился с самим Томиным.

Разумеется, вступление в исполнение многообразных и сложных обязанностей командарма даже для такого опытного военачальника, как Н. Э. Берзарин, не могло быть во всем гладким. Мне довелось видеть его в это время в различных душевных состояниях.

12 сентября командарм возвратился из войск на КП армии очень возбужденным и расстроенным. Когда я зашел к нему в блиндаж, он порывисто шагал из угла в угол. На мой вопрос, не случилось ли что, Берзарин ответил:

— Да. Буду вести неприятный разговор.

Он подошел к аппарату ВЧ, потребовал соединить его с командующим фронтом. Я недоумевал: как, не сказав ни слова о случившемся, Берзарин сразу начал докладывать командующему фронтом. В трубке послышался голос генерала Еременко. Командарм доложил ему боевую обстановку. При этом подчеркнул, что утвердил решения командиров корпусов и командиров подвижных армейских групп.

— И мне, — продолжал Берзарин, — не совсем понятно, почему какому-то товарищу из штаба фронта без моего участия понадобилось уточнять и корректировать задачи дивизий 84-го стрелкового и 2-го гвардейского корпусов. Там уже все спланировано и по моему указанию подготовлены огни артиллерии и удары авиации. Вопросы взаимодействия между корпусами отработаны на местности.

Выслушав ответ командующего фронтом, Берзарин пуще прежнего раскраснелся и теперь уже раздраженно сказал:

— Товарищ командующий, за армию я несу ответственность, вот с меня и спрашивайте, а не с командиров корпусов и дивизий.

Кстати сказать, и при Зыгине возникали такие же казусы. Командир 2-го гвардейского корпуса А. П. Белобородов тоже говорил мне, что получение приказов и от армии, и от фронта ставит его в трудное положение.

Так что в принципе я считал позицию, занятую Берзариным, правильной. Но стоило ли начинать этот разговор в самый канун наступательной операции, именно сейчас взвинчивать свои нервы?

Когда Николай Эрастович, положив трубку, опять стал шагать по блиндажу, я поделился с ним своим мнением и попросил его успокоиться.

— Я спокоен, — ответил он, хотя было видно, что это еще далеко не так. — Лучше с самого начала объясниться, чем потом искать виноватых. И я намеренно вел этот разговор в вашем присутствии.

В тот вечер Военному совету надо было заслушать доклады об обеспечении войск боеприпасами, горючим и смазочными материалами, о готовности госпиталей, и Берзарин, словно и не пережил только что неприятных минут, целиком окунулся в текущие заботы. Он вникал в подробности докладов начальников служб, в разговоре с генералами и офицерами был тактичен, четко и твердо отдавал распоряжения.

«Да, этот человек умеет взять себя в руки, — подумал я, наблюдая одухотворенное лицо командарма, всю его ладную фигуру. — Такому самообладанию можно позавидовать». И мне показалось тогда, что в этом одна из главных черт характера Берзарина. Однако не стоило спешить с окончательными оценками: перед глазами еще стоял другой Берзарин, нервно разговаривавший с командующим…

Поздно ночью я докладывал члену Военного совета фронта генералу Леонову некоторые вопросы, связанные с подготовкой наступательной операции. В конце разговора последовал тот вопрос, на который мне пока не хотелось отвечать:

— Ну, как там новый командующий себя чувствует?

Не касаясь объяснений Берзарина с командующим фронтом, я доложил, что командарм произвел на нас очень хорошее впечатление, главное — поддержал то, что вделано до него, тактично внес улучшения в план подготовки операции. Леонов был удовлетворен и сказал:

— Имей в виду, Берзарин принципиален, решителен и настойчив — таков стиль его работы.

Такую характеристику мне важно было услышать, чтобы смелее опираться на авторитет нового командарма в столь напряженное время.

Подготовка к операции подходила к концу. На этот раз все мы — от солдата до командарма — были уверены в своей способности разгромить противостоящие силы врага.

14 сентября в 10.20 после артиллерийской и авиационной подготовки войска армии возобновили наступление. Соединения 84-го и 2-го гвардейского корпусов прорвали передний край обороны противника и к исходу первого дня продвинулись на 5–6 километров, а механизированная группа полковника И. Ф. Дремова — на 7–11 километров.

Для развития успеха в полосе 2-го гвардейского корпуса с утра 15 сентября была введена в бой 97-я стрелковая дивизия, переданная нам из резерва фронта. Это дало свои результаты, и наши войска, преодолевая упорное сопротивление противника, продвинулись на глубину 11–13 километров. В полосе 84-го стрелкового корпуса было завершено окружение части сил четырех вражеских дивизий, в их числе оказался и пехотный полк 197-й пехотной дивизии, к которому у наших воинов был особый и давний счет — палачи именно из этого полка казнили Зою Космодемьянскую. Полк был разбит наголову, злодейство фашистских убийц отомщено.

В боях по уничтожению окруженных гитлеровцев особенно отличился 2-й батальон 881-го стрелкового полка 158-й стрелковой дивизии под командованием старшего лейтенанта В. А. Мудрака. Бойцы батальона, первыми ворвавшись во вражеские траншеи, истребляли фашистов с возгласами: «За Зою!». Отделение сержанта Лесного, преодолев огневое сопротивление, захватило дзот и уничтожило там 12 гитлеровцев. Комсомольцы прикрепили на взятом дзоте большой лист бумаги с надписью: «Это вам за Зою!»

В полосе 17-й гвардейской дивизии наступлению нашей пехоты и танков серьезно препятствовал огонь замаскированных на склонах высотки «фердинандов». Один наш танк загорелся, другие были вынуждены отойти. Вражеские пулеметы прижали стрелков к земле, и атака захлебнулась. В этот момент боя свое веское слово сказала батарея капитана К. М. Бобошко — под ее огнем «фердинанды» оставили выгодную позицию. Чтобы разделаться с пулеметными точками противника, капитан приказал выкатить одну пушку вперед. Гитлеровцы обрушили на нее лавину снарядов и вывели из строя весь расчет, а Бобошко был ранен. Думая, что с орудием покончено, гитлеровцы перенесли огонь на другие цели. Но капитан подполз к орудию, и оно снова заговорило. В дыму и пламени раненый коммунист, прилагая сверхчеловеческие усилия, поднимал снаряды, заряжал пушку, целился и стрелял. Несколько огневых точек врага им были уничтожены, и наши стрелки смогли продолжить атаку. За этот подвиг капитан Бобошко был удостоен звания Героя Советского Союза.

16 и 17 сентября войска армии продолжали наступление и уничтожали отдельные очаги сопротивления окруженных частей противника. 17 сентября 97-я стрелковая дивизия вышла северо-западнее Духовщины, механизированная группа перерезала большак Духовщина — Демидов, куда продвинулись и части 134-й стрелковой дивизии. Противник вынужден был перебросить сюда значительную часть своих сил с других участков, что создало благоприятные условия для наступательных действий наших 5-го гвардейского и 83-го стрелковых корпусов. Гвардейцы вышли на рубеж реки Березы в полукилометре восточнее Духовщины, а части 83-го корпуса перерезали шоссе Духовщина — Ярцево.

В этой обстановке, чтобы окончательно сломить упорство фашистов, нужен был еще один удар по их духовщинскому кольцевому оборонительному рубежу.

Еще затемно утром 18 сентября я выехал в 91-ю гвардейскую дивизию, наступавшую на направлении главного удара.

Запомнился эпизод на переправе через реку Царевич. Начальник пункта регулирования движения на переправе коммунист лейтенант Мамонов выглядел предельно усталым, был перепачкан в глине. Но за неприглядным внешним видом угадывался опытный и весьма расторопный офицер с решительным характером. В частности, он доложил, что вынужден был задержать легковую машину офицера управления артиллерии армии, несмотря на неприятные последствия, которыми угрожал лейтенанту этот начальник.

— Могла бы из-за недисциплинированности одного человека образоваться большая пробка, — как бы оправдывался лейтенант.

Заглянул я в палатку начальника переправы. Находившийся там солдат сказал, что еще ночью принес лейтенанту ужин, но тот до сего времени не притронулся к пище, пропуская мимо ушей все напоминания.

На переправе был порядок, и ясно, что он обеспечивался напряжением всех сил этого рядового коммуниста (по возвращении на КП армии я рассказал о Мамонове Николаю Эрастовичу. В тот же вечер мы подписали приказ о награждении лейтенанта орденом Отечественной войны I степени).

На правом берегу реки я встретился с генерал-майором Белобородовым, находившимся на своем КП. Он знал, что я направляюсь в 91-ю дивизию, и уже в начале нашего разговора хорошо отозвался о начальнике политотдела дивизии А. С. Лыскине, недавно назначенном на должность.

— Боевой, энергичный политработник, — заключил комкор свою характеристику. — Сейчас, когда занемог командир дивизии, это вдвойне ценно.

Было приятно услышать такую оценку деятельности начальника политоргана. С удовольствием я обратил внимание и на то, что командир корпуса за короткое время обстоятельно познакомился с молодым политработником, узнал его качества.

Сам Афанасий Павлантьевич Белобородов был тогда в нашей армии новым человеком. Он прибыл из-под Великих Лук со 2-м гвардейским корпусом, командиром которого стал за несколько дней перед Духовщинской операцией. Но боевая его деятельность была нам известна с осени и зимы 1941 года, когда в решающих боях за Москву он командовал 78-й стрелковой дивизией, преобразованной в 9-ю гвардейскую. Мнением комкора, опытного военачальника; начавшего свой боевой путь еще в гражданскую войну, я дорожил.

Я спросил Афанасия Павлантьевича, как он оценивает противника в полосе корпуса и каковы перспективы на овладение городом. Комкор был настроен оптимистично.

— Вот смотрите на этот покосившийся забор, — показал он на ограду крайней хаты небольшой деревни, возле которой находился НП корпуса: — Он держится на одном-двух уцелевших столбах. Ударь крепче по столбам, повалится весь забор. Вот таким мне представляется и противник. Опора у него одна: Духовщина. Будем штурмовать Духовщину, уверен, что освободим город к исходу дня.

Я поддержал уверенность Белобородова, хотя и высказал ему мнение, что все будет не так легко.

Забегая вперед, скажу, что А. П. Белобородов в 1944 году стал командующим 43-й армией, которая была нашим соседом в Белорусской и Восточно-Прусской операциях, и мне не раз еще приходилось восхищаться его оптимизмом и глубокой верой в советского солдата. Дважды Герой Советского Союза генерал армии Белобородов всегда оставался таким в своей неутомимой военной и общественной деятельности.

Добираться на НП 91-й гвардейской дивизии долго не пришлось: он находился в пятистах метрах от НП корпуса. Командира дивизии генерала М. И. Озимина я увидел в полусидячем-полулежачем положении. Военному совету было известно, что он болен, но отказывается в период наступления ложиться в госпиталь. Это не могло быть частным делом командира такого ранга, и я хотел поговорить с ним, удостовериться, стоило ли так поступать.

Генерал Озимин коротко доложил обстановку. Она не расходилась с тем, что рассказал командир корпуса. В полосе дивизии начались активные боевые действия, шла довольно интенсивная артиллерийская дуэль. Как человек честный и исполнительный, генерал Озимин хотел быть в строю до конца операции. Но желание — желанием, а дело — делом. Болезнь генерала вызывала сочувствие у подчиненных, и они стремились не потревожить его лишний раз. Поэтому многие вопросы управления боем решались без участия командира дивизии.

У меня тоже возникло желание как можно скорее закончить разговор, оставить больного в покое, тем более что вскоре в блиндаж вошел врач: вероятно, у Озимина начинался очередной приступ болезни. Было ясно, что нужно незамедлительно решить вопрос о госпитализации командира дивизии, о чем часом позже, переговорив еще раз с Белобородовым, я и доложил командарму.

Из блиндажа мы перебрались с подполковником А. С. Лыскиным в ближайший окоп. Лыскин и офицер разведчик ориентировали меня в обстановке на местности. Видимость стала улучшаться, и в стереотрубу я мог наблюдать за. полем боя, даже различать разрушенные дома на северной окраине Духовщины. Мне сказали, что перешли в наступление 275-й и 277-й гвардейские полки, отчетливо слышался ружейно-пулеметный огонь, но я не замечал движения наших бойцов. Лыскин пояснил, что роты сейчас малочисленные, ведут наступление скрытно, используя овраги и другие многочисленные здесь складки местности.

Вместе с Лыскиным мы направились на НП 277-го полка, где встретили начальника политотдела 2-го гвардейского корпуса полковника Т. П. Луценко.

После того как командир полка ввел нас в курс боевых действий подразделений, мы спустились в траншею, и я попросил Луценко доложить об обстановке и о партийно-политической работе в ходе наступления. Он тоже, как и А. П. Белобородов, в нашу армию прибыл недавно, встречаться с ним приходилось мало, но я знал, что это был опытный политработник, прошедший большую школу партийной закалки в гражданских, а с 1935 года и в армейских условиях.

Трофим Павлович детально знал положение дел в корпусе в целом, в дивизиях и частях, общих слов не любил и свои выводы строил на основе лично ему известных, проверенных фактов. Когда я спросил, как проявляют себя коммунисты в наступлении, он привел многие примеры из боевой практики 91-й дивизии, в которой мы находились, чтобы можно было, если потребуется, что-то на месте уточнить.

Так, мне стало известно, в частности, о таком волнующем эпизоде. Подразделения 275-го стрелкового полка из-за сплошной стены вражеского огня залегли, атака захлебывалась. Тогда во весь рост поднялся парторг 6-й роты старший сержант Николай Чапаев и сильным голосом запел:

Вставай, проклятьем заклейменный…

Бойцы подхватили слова гимна и, увлеченные парторгом, пошли в атаку.

В этом же полку отличилась группа артиллеристов во главе с коммунистом лейтенантом Айтмухамбетовым, которой было разрешено пойти в атаку вместе со стрелковым подразделением. Артиллеристы первыми достигли вражеских траншей, на плечах отходящих гитлеровцев ворвались в населенный пункт, захватили несколько домов и удержали их до подхода подразделения.

Словом, из доклада начальника политотдела корпуса следовало, что коммунисты всюду ведут за собой воинов, и на этом во многом основывалась их с комкором уверенность в успехе боев за Духовщину.

Это была одна из моих последних встреч с Трофимом Павловичем Луценко на передовой. С чувством горечи вспоминаю, что жизнь его оборвалась очень рано. В одном из боев весной 1944 года, находясь уже в другой армии, он был смертельно ранен. Как и мы, его боевые соратники, память о нем чтут благодарные смоляне.

Еще засветло 18 сентября мне удалось вернуться на КП армии и проинформировать командарма о поездке, дать несколько практических указании политотделу, редактору армейской газеты, связаться по возникшим вопросам с рядом начальников служб. На КП чувствовалось, что операция по освобождению Духовщины подходит к концу.

Противник еще продолжал упорно сопротивляться, но к исходу дня наша разведка заметила отход его тыловых частей из Духовщины на Смоленск. В ночь на 19 сентября в результате решительной атаки одновременно с северо-запада, запада и востока части 184, 91 и 17-й дивизий ворвались в город и к утру полностью очистили его от немецко-фашистских войск.

В боях за Духовщину войска армии разгромили 52, 197, 246-ю пехотные дивизии, нанесли большие потери 129-й запасной пехотной дивизии, 25-й механизированной дивизии и бригаде СС противника[2]. Враг потерял до 26 тысяч солдат и офицеров, около 100 танков, сотни орудий и минометов, 34 склада боеприпасов.

В числе отличившихся соединений нашей армии в приказе Верховного Главнокомандующего от 19 сентября 1943 года были названы 91-я гвардейская генерал-майора Озимина, 17-я гвардейская генерал-майора Квашнина, 184-я полковника Цукарева, 134-я полковника Добровольского, 178-я генерал-майора Кудрявцева, 234-я полковника Турьева, 185-я генерал-майора Андрющенко стрелковые дивизии, 46-я механизированная бригада полковника Манжурина, 47-я механизированная бригада подполковника Михайлова, 21-я артиллерийская дивизия генерал-майора артиллерии Самборского, 4-я истребительно-противотанковая артиллерийская бригада полковника Савелича, 4-я штурмовая инженерно-саперная бригада подполковника Матузаса.

Прорыв обороны противника на широком фронте и на большую глубину, овладение городами Духовщина и Ярцево[3], многими другими населенными пунктами расшатали оборону 3-й танковой и 4-й армий группы армий «Центр» на смоленском стратегическом направлении. Перед войсками Западного и Калининского фронтов открылась перспектива успешного завершения Смоленской операции и полного очищения всей Смоленщины от фашистских захватчиков.

Севернее Смоленска

Утром 19 сентября Военный совет подписал доклад командующему фронтом о выполнении армией ближайшей задачи и дал боевые распоряжения корпусам на преследование отходящего противника. Войскам ставилась задача наносить смелые и решительные удары по врагу, не давая ему возможности закрепиться на заранее подготовленных рубежах.

20 сентября наши части форсировали реку Хмость, а к исходу 22 сентября перехватили шоссе Смоленск — Демидов.

Выделенные от каждой дивизии подвижные передовые отряды преследовали врага по параллельным дорогам. Особенно успешно действовала на левом фланге армия 32-я стрелковая дивизия 5-го гвардейского корпуса. Не ввязываясь в бои за населенные пункты, она обходила их и наносила удары во фланг отступающим.

Все промежуточные укрепленные рубежи противника на подступах к Смоленску с севера были прорваны нашими войсками с ходу. Уже 24 сентября передовые части вышли на рубеж реки Стабна, где проходила первая полоса оборонительных укреплений гитлеровцев. Соединения 5-го гвардейского корпуса нависли с севера над их смоленской группировкой. В ночь на 25 сентября подвижной отряд 32-й стрелковой дивизии сбил части прикрытия противника и к 9.00 вышел на Днепр, завязав бой в северном предместье города.

Успешное продвижение 39-й армии севернее Смоленска содействовало войскам Западного фронта в освобождении этого древнего города. В ту же ночь на 25 сентября, преодолев сопротивление гитлеровцев на подступах к Смоленску, соединения правого крыла Западного фронта овладели переправами через Днепр, а затем решительными действиями полностью очистили город от гитлеровцев.

Итак, Смоленск, город боевой славы русского народа, с утра 25 сентября 1943 года стал вновь свободным, и мне посчастливилось увидеть первые улыбки радости на лицах смолян.

В 14.00 25 сентября я был в северной части Смоленска. Вместе с командиром 32-й стрелковой дивизии полковником Родионовым и начальником политотдела полковником Рябухиным мы с волнением всматривались в расстилавшуюся перед нами панораму горевшего города, в кварталы полуразрушенных домов, стены Кремля за рекой. Затем, выехав в направлении Днепра, увидели непрерывный поток двигавшихся навстречу нам людей, главным образом женщин и детей.

— Прятались в окрестных оврагах и в землянках на берегу Днепра, — отвечали жители на наш вопрос, откуда они возвращаются.

Наши машины оказались окруженными большой группой смолян. На их исхудалых лицах светились не только радость, но часто и слезы. Одна из женщин душевно сказала:

— Не удивляйтесь, мы плачем от счастья, что вы пришли и прогнали проклятых фашистов. При них мы разучились смеяться…

Наперебой нас спрашивали, везде ли наступает Красная Армия, надежно ли отвоеван город и можно ли возвращаться в свои дома. Пришлось провести короткую политинформацию, заверить, что Смоленск освобожден окончательно.

С той встречи прошли десятилетия, а все еще не стерлись в памяти измученные, исстрадавшиеся люди, жаждавшие скорее услышать правду о своей стране…

С рубежа севернее Смоленска войска армии без передышки продолжали наступление на левом фланге фронта в западном направлении. Предстояло с ходу прорвать сильную оборону противника по реке Каспле и в дальнейшем, завершая освобождение Смоленщины, овладеть городом Рудня — крупным узлом коммуникаций и опорным пунктом гитлеровцев на витебском направлении. Так на наших оперативных картах появились первые квадраты белорусской земли.

В ночь на 26 сентября наши передовые части вышли на правый берег Каспли. Умело действовал здесь 515-й полк 134-й стрелковой дивизии. Командир полка подполковник Я. Я. Сонис оперативно организовал разведку огневых точек противника на левом берегу, бродов на реке, поставил орудия для ведения огня прямой наводкой. Утром 26 сентября батальон майора Беликова под прикрытием артиллерии форсировал реку и овладел позицией противника, а затем атаковал гитлеровцев вдоль берега в южном направлении. Одна из рот батальона захватила исправный мост. Это значительно облегчило форсирование реки частями соседней 219-й стрелковой дивизии, которые вместе с частями 134-й дивизии после короткого артиллерийского удара атаковали позиции противника в городе Каспле и очистили этот районный центр Смоленщины. Были уничтожены сотни вражеских солдат, захвачено 16 орудий, несколько складов с военным имуществом, десятки автомашин.

Наступление продолжалось. Широко применяя охватывающий маневр и смело атакуя, 17-я и 19-я дивизии 5-го гвардейского корпуса и 28-я гвардейская танковая бригада к исходу 28 сентября вышли на подступы к городу Рудня. Сюда же с севера, совершив фланговый маневр через полосы соседней 43-й армии и нашего 84-го стрелкового корпуса, подошла подвижная группа полковника Дремова.

Стремительным фланговым ударом этой группы и частей 19-й гвардейской дивизии противник был сбит с высот и стал отходить на заранее подготовленный рубеж в городе. Полки 17-й гвардейской дивизии, не дав врагу закрепиться на нем, нанесли сильный удар с фронта. Бой продолжался всю ночь. Гитлеровцы часто переходили в контратаки. В отражении одной из них героический подвиг совершил командир танкового батальона 28-й гвардейской танковой бригады коммунист Г. А. Пономарев. Пушечным и пулеметным огнем танкисты отразили натиск врага. Командир батальона лично уничтожил два вражеских орудия, но и его машина была подожжена. Однако он продолжал вести бой и на горящем танке первым ворвался в Рудню. Гвардии капитану Георгию Андреевичу Пономареву Указом Президиума Верховного Совета СССР посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Запомнился подвиг командира орудия старшего сержанта Сергеева из 4-й истребительно-противотанковой бригады. Боевой расчет выкатил пушку вперед и в упор расстреливал контратакующих гитлеровцев, уничтожая их огневые точки. Враг обрушил на расчет шквал огня. Все подчиненные старшего сержанта погибли, а сам он дважды ранен. Оставшись один, Сергеев посылал на врага снаряд за снарядом. И лишь когда наши подразделения пошли вперед, а дружное «ура» стрелков завершило атаку, истекающего кровью командира расчета санитары унесли с поля боя.

Утром 29 сентября согласованными ударами механизированной группы с севера, 17-й и 19-й гвардейских дивизий с северо-востока город Рудня был освобожден. Более тысячи гитлеровцев нашли в этом бою себе могилу.

В приказе Верховного Главнокомандующего от 29 сентября отмечалось, что в боях за освобождение города показали образцы боевой выучки и умелого маневрирования 17-я гвардейская стрелковая дивизия генерал-майора Квашнина, 19-я гвардейская стрелковая дивизия генерал-майора Маслова и 47-я механизированная бригада полковника Михайлова. В ознаменование достигнутых успехов 17-я гвардейская дивизия и 47-я механизированная бригада, второй раз отличившиеся в Смоленской операции и уже получившие наименование Духовщинских, были награждены орденом Красного Знамени. 19-й гвардейской стрелковой дивизии присвоено наименование Рудненской.

30 сентября мы с Н. Э. Берзариным приняли участие в массовом митинге трудящихся, посвященном освобождению Рудни от фашистских захватчиков. В город уже вернулись руководители местных партийных и советских органов.

Митинг открыл секретарь райкома партии Носов. Председатель исполкома районного Совета депутатов трудящихся Дмитренок выразил глубокую благодарность воинам 39-й армии за избавление от фашистского рабства. Партизан Григорий Архипович Дудков в своем выступлении рассказал о зверствах фашистов в районе и борьбе партизанского отряда с гитлеровскими захватчиками. Красноармейцы Черномазов и Куликов заверили трудящихся города, что обогащенные опытом наступательных боев воины армии будут беспощадно уничтожать врага до полного освобождения советских людей от фашистского ига.

Зная, как после изгнания захватчиков люди жаждут услышать вести о стране, о ходе войны, я рассказал о победах Красной Армии, о внутренней и международной обстановке. В заключение выступил генерал-лейтенант Берзарин. Когда он сказал, что войска нашей армии в полосе своего наступления завершили освобождение районов Смоленской области и начали бои на территории Белоруссии, раздались бурные возгласы и рукоплескания. Командующий армией обратился к участникам митинга с призывом быстрее восстанавливать экономическую жизнь города и района, оказывать всемерную помощь фронту.

После митинга части 5-го гвардейского корпуса прошли мимо трибун, направляясь по широкой дороге на запад, навстречу новым боям.

Этот день стал для меня памятным не только радостью. Была получена печальная весть — телеграмма о гибели 27 сентября командарма 4-й гвардейской армии, бывшего командующего нашей армией генерала А. И. Зыгина.

Мы с Николаем Эрастовичем глубоко переживали потерю боевого сослуживца и товарища, вспомнили его прощальные невеселые слова о том, что беда одна не ходит. Казалось, стоило нам тогда развеять это предчувствие и беда могла миновать Алексея Ивановича. Но война жестока и не считается с предчувствиями. Среди ее жертв мы к тому времени уже насчитывали многих дорогих людей.

Сообщение о гибели на боевом посту бывшего командующего было с горечью воспринято в войсках. Особенно тяжело было услышать об этом воинам 158-й стрелковой дивизии, которой командовал Зыгин в период тяжелых боев под Ржевом.

Памяти генерал-лейтенанта Зыгина в частях и соединениях, отделах штаба армии были посвящены траурные митинги и беседы. Воины, знавшие Алексея Ивановича по частым встречам в районах боевых действий, давали клятву отомстить гитлеровским захватчикам за гибель героя гражданской войны, видного военачальника.

В печати было опубликовано сообщение от Наркомата обороны СССР:

«На боевом посту в районе Полтавы погиб генерал-лейтенант Зыгин Алексей Иванович.

Постановлением Совета Народных Комиссаров Союза ССР память товарища Зыгина увековечивается сооружением ему памятника в Полтаве»[4].

Воины армии продолжали честно исполнять дело, во имя которого отдал свою жизнь командарм.

К исходу 30 сентября главные силы 84-го и 5-го гвардейского корпусов, преодолевая сопротивление противника, овладели более 20 населенными пунктами и вышли на рубеж Стар. Бель, Мнкулино, озеро Руставечь, Шубки. Здесь противник оказал нашим войскам сильное сопротивление на заранее подготовленных позициях, используя инженерные заграждения и естественные препятствия.

Дальнейшие попытки развить наступление на витебском направлении успеха не имели. Стабилизировалось также положение войск Западного и Брянского фронтов на оршанском и могилевском направлениях. 2 октября 1943 года Смоленская наступательная операция была завершена.

Она длилась почти два месяца в сложной обстановке, в тяжелых погодных условиях и на лесисто-болотистой местности. 39-я армия, наступая на направлении главного удара фронта, провела Духовщинскую операцию, являвшуюся составной частью Смоленской наступательной операции. Боевые действия велись войсками армии на глубину свыше 100 километров.

Полученный боевой опыт, особенно при освобождении Духовщины и Рудни, был использован в последующих наступательных операциях.

В ходе наступления воины армии закалились, еще больше поверили в свои силы и возможности. В горячих и напряженных боях широко раскрылись их высокие морально-боевые качества, ратное мастерство.

Истинными героями в наступательных боях были коммунисты. Они были расставлены на самых трудных и ответственных участках в подразделениях, расчетах, экипажах, своим личным примером увлекали за собой воинов.

Поистине символическим воплощением этой роли коммуниста в бою, как я уже говорил, был подвиг гвардии капитана Пономарева, первым ворвавшегося на своем горящем танке на позиции гитлеровцев в городе Рудне.

Замечательными боевыми делами прославил себя командир взвода разведки 629-го полка 134-й стрелковой дивизии лейтенант В. В. Карпов, о котором я упоминал ранее.

За время наступательных боев в августе и сентябре на территории Духовщинского района Карпов неоднократно проявлял личное геройство и отвагу. Со своими разведчиками он десятки раз проходил через линию обороны противника в его тылы. Случалось и так, что ему по ходу создавшейся обстановки приходилось оказываться в самом пекле боя.

В ночь на 19 августа Карпов с группой разведчиков проник в расположение противника, который готовился к контратаке против наших войск. Рискуя жизнью, вызвал на себя артогонь, корректировал стрельбу, благодаря чему было уничтожено более сотни гитлеровцев, сожжены танк и самоходная пушка. Карпов получил ранение, но продолжал вести неравный бой. Контратака врага была сорвана.

15 сентября группа бойцов во главе с Карповым перешла линию фронта и решительным ударом с фланга уничтожила около 30 фашистов, захватила их опорный пункт. На следующий день разведчики под командованием Карпова, действуя опять в обход с фланга, ворвались в деревню Ефремово и вместе с подошедшими подразделениями полка разгромили оборонявшихся здесь гитлеровцев, захватили 11 пленных.

Во время отражения контратаки гитлеровцев в районе населенного пункта Василево командир полка подполковник Кортунов с небольшой группой бойцов оказался в опасной обстановке. Узнав об этом, Карпов вместе с разведчиками ворвался в расположение противника, уничтожил до двух десятков фашистов, спас жизнь командира полка.

Счет подвигов этого выдающегося, беспримерно храброго разведчика, удостоенного звания Героя Советского Союза, продолжится и в последующих боях. И я рад, что о них уже заслуженно много написано.

Навечно в памяти народной останутся те герои, которые подобно Александру Матросову, сознательно жертвуя жизнью ради спасения жизней своих товарищей, закрывали собой амбразуры вражеских дзотов. Таким в нашей армии был воин 97-й стрелковой дивизии комсомолец Алексей Куликов. 22 сентября во время ожесточенного боя за деревню Солошино Касплинского района он, заставив замолчать пулемет во вражеском дзоте, обеспечил быстрое продвижение роты, а это дало возможность батальону овладеть опорным пунктом обороны противника. Алексею Александровичу Куликову посмертно было присвоено звание Героя Советского Союза.

Я привел лишь некоторые из многих и многих примеров героизма солдат и офицеров в боях за освобождение Смоленщины. К правительственным наградам были представлены тогда тысячи отличившихся воинов.

Когда я теперь оглядываюсь в даль минувших десятилетий, то со все более глубоким уважением вспоминаю командный состав нашей армии, сдавший такой суровый экзамен, как руководство войсками, участвовавшими в наступательной операции стратегического масштаба.

Во главе 39-й армии стояли в то время замечательные военачальники, преданные бойцы партии. Под руководством сначала А. И. Зыгина, а потом Н. Э. Берзарина создалась обстановка, при которой штаб, политотдел, все органы управления были сколочены, работоспособны и тесно связаны между собой.

Военный совет армии работал как коллективный орган руководства. Конечно, проводить регулярные заседания совета, принимать развернутые решения в ходе операции было практически невозможно, в какой-то мере для этого использовались лишь короткие паузы, вызывавшиеся перегруппировками войск. Все планы и мероприятия члены Военного совета, как правило, согласовывали с Берзариным в рабочем порядке. Буквально каждый вечер мы подводили итоги, договаривались о задачах следующего дня. Командарм всегда знал, где я нахожусь, над какими вопросами работаю, и если возникала необходимость, а это бывало часто, то находил меня в войсках. Как бы ни был занят, он всегда выслушивал меня при возвращении из войск. Это было у нас золотым правилом. Естественно, мне как члену Военного совета приходилось чаще командующего бывать в дивизиях и полках, на месте видеть складывающуюся боевую обстановку, если надо, влиять на нее. Николай Эрастович, как раньше Зыгин, опирался на мою информацию, принимал решения с учетом моего мнения. Имел он и ту общую черту с Зыгиным, что при подведении итогов тоже не стеснялся сам покритиковать себя, хотя, правда, не всегда благожелательно выслушивал критику в свой адрес, исходящую от других, что, впрочем, быстро преодолевалось в рабочем порядке.

К лету 1943 года в армии стабилизировался состав командиров корпусов и дивизий. Мне уже приходилось упоминать и характеризовать многих из них. Добавлю здесь, что они умело и инициативно руководили перегруппировкой и маневром войск, являлись организаторами взаимодействия стрелковых частей с артиллерией, танками, инженерными частями.

С первых дней наступления на направлении главного удара армия с нарастающим темпом усиливалась артиллерийскими, минометными, механизированными и инженерными частями из резерва фронта. На всех этапах операции, особенно в преследовании противника, в заключительных боях за освобождение Рудни отличалась подвижная механизированная группа под командованием полковника И. Ф. Дремова. Командиры входивших в ее состав механизированных бригад полковник Н. Л. Манжурин и подполковник Р. Е. Михайлов зарекомендовали себя умелыми организаторами фланговых ударов, мастерами вождения механизированных подразделений в лесисто-болотистой местности. При прорыве глубоко эшелонированной обороны, разгроме врага в Духовщине большую роль сыграла 21-я артиллерийская дивизия под командованием полковника К. Н. Самборского, особенно входившая в ее состав 103-я гаубичная артиллерийская бригада большой мощности. Самоотверженно сражались воины 545-го армейского артиллерийского полка. Образцы мужества и отваги в борьбе с вражескими танками, в подавлении огневых средств гитлеровцев показали воины 4-й истребительно-противотанковой артиллерийской бригады, возглавляемой полковником М. П. Савлевичем. Много ратного труда вложили в наступательных боях бойцы и офицеры 4-й штурмовой инженерно-саперной бригады под командованием подполковника Г. И. Матузаса.

Значительно обогатились в ходе наступательной операции содержание и формы партийно-политической работы. От нее требовались гибкость и конкретность, учет постоянно меняющейся обстановки и непрерывность, и на обеспечение этого направлялись все наши усилия.

За время наступления, особенно при прорыве тактической, наиболее насыщенной, обороны противника, политаппарат полков и батальонов нес большие потери. В этих звеньях происходил процесс непрерывного обновления кадров политработников, и, следовательно, приобретало особое значение обобщение и распространение опыта партийно-политической работы. И это составляло особую заботу политотделов соединений и политотдела армии. Для обмена опытом и инструктажей использовались любые возможности, любые паузы между боями, как бы коротки они ни были.

Организатором кропотливого обобщения и распространения боевого опыта и действенных форм воспитания личного состава выступал аппарат политотдела армии во главе с полковником Н. П. Петровым. Главным в работе политотдельцев являлось личное общение с людьми в соединениях и полках — с теми, кто творил новый опыт, определял успех влияния партийно-политической работы на массы воинов. Общение это проходило чаще всего на поле боя, именно отсюда политотдельцы выносили все самое ценное, достойное распространения. Этим отличался, к примеру, старший инструктор по комсомольской работе майор Золотов. Помню, полковник Петров даже сетовал на то, что Золотов слишком отчаянный, постоянно стремится попасть в горячие места, в бой. Но зато энергичный майор досконально знал, как надо проводить комсомольскую работу в боевых условиях, учил этому комсоргов, умело обобщал их опыт.

Политотдел армии сумел наладить оперативную и содержательную информацию. Военный совет ежедневно получал справку-доклад о политико-моральном состоянии личного состава, о всем важном, что было в этой области в войсках, в том числе о недостатках, что давало возможность своевременно реагировать на те или иные явления.

В состав армии, как помнит читатель, входило четыре корпуса — 83-й и 84-й стрелковые, 2-й и 5-й гвардейские. Созданные недавно, они в ходе операции фактически прошли этап становления, в активных боях отрабатывали формы своих действий, организацию управления дивизиями. Это порождало определенную специфику в деятельности политотделов корпусов, повышало ее значение. И то, что эти политорганы оказались в сложных условиях на высоте, явилось большой заслугой их руководителей — опытных и авторитетных политработников полковников И. Ф. Попова, Г. С. Мовшева, Т. П. Луценко, А. М. Орлова.

Активными проводниками в жизнь требований ЦК партии об усилении партийно-политической работы в боевой обстановке, указаний Главного политуправления Красной Армии были политотделы дивизий, политработники частей.

При подведении итогов операции Военный совет армии отметил, что все начальники политорганов, заместители командиров полков по политической части успешно справились со своими задачами. Я лишен возможности привести имена — их много — политработников, отдававших все свои силы и знания воспитанию личного состава армии в духе массового героизма, беспредельной преданности Родине, ненависти к врагу, большевистским словом и личным боевым примером вдохновлявших бойцов на подвиги.

Со многими из них мне довелось идти по дорогам войны и дальше, с другими встретиться уже в мирные годы. Я радовался тому, что, получив закалку в боях, они выдвигались на более ответственные должности, отмечались высокими наградами.

Так, вскоре мы проводили заместителя начальника политотдела армии И. С. Крылова, назначенного после кратковременной учебы начальником политотдела 79-го стрелкового корпуса. С этим корпусом Иван Сергеевич дошел потом до Берлина. Видными политработниками впоследствии стали С. М. Золотов (ныне генерал-лейтенант), В. А. Греков (в Духовщинской операции он был начальником политотдела 124-й стрелковой бригады, ныне генерал-полковник) и другие.

Дни боев за освобождение Смоленщины остались в памяти нашими тесными и многообразными отношениями с населением освобожденных городов и сел.

Прежде всего хочу назвать местных партизан, оказавших наступающим частям значительную помощь. Они наносили чувствительные удары гитлеровцам с тыла, взрывали мосты и дороги, сообщали данные о вражеских гарнизонах, оборонительных сооружениях. В ряде случаев удавалось осуществить эффективную координацию действий войск и народных мстителей, как это было при освобождении города Рудни. Тогда один из отрядов смоленских партизан в решающий момент вошел в район населенного пункта Редьки и создал весьма неприятную для гитлеровцев угрозу перехвата шоссе, идущего на Минск.

Трудно мне передать картины встреч жителями Смоленщины своих освободителей — советских воинов. Истерзанные, измученные оккупантами люди находили в себе силы для выражения великой неподдельной радости, глубокого уважения, стремились хоть чем-нибудь поделиться с бойцами.

Для встречи воинов 61-го полка 19-й гвардейской дивизии в населенном пункте Андроново вышли буквально все жители. Они только что вернулись из лесов и оврагов, где спасались от фашистов, и из своих скудных запасов угощали освободителей молоком, хлебом, вареной картошкой. От имени жителей со слезами на глазах 74-летний Павел Евстигнеевич Шагаев говорил: «Примите, родные, долгожданные воины, наше скромное угощение, нашу горячую благодарность за освобождение от двухлетних страданий».

И так было повсюду.

Вместе с тем мы понимали, что многомесячная оккупация не могла пройти бесследно. В результате вражеской пропаганды некоторые советские люди были сбиты с толку, о чем можно было судить, например, по вопросам, которые иногда задавали воинам: «Сохранились ли в стране колхозы?», «Какие деньги ходят в СССР?», «Удастся ли вывести с территории Советского Союза американские и английские войска?», «Много ли польских и чехословацких частей в нашем тылу сражаются с Красной Армией?» и т. п.

Надо было быстрее помочь освобожденным людям избавиться от нелепых представлений, насаждавшихся врагом.

Командиры и политработники повсюду проводили встречи с жителями, беседы о международном и внутреннем положении нашей страны, о боевых успехах Красной Армии. Политотделы дивизий выделяли из своих резервов газеты, политическую литературу, организовывали демонстрацию кинофильмов, выступления коллективов художественной самодеятельности для местного населения.

Военный совет и политотдел армии еще до начала наступления дали рекомендации командирам и политработникам о проведении работы среди местного населения, выделили для этого необходимые силы и средства. Кроме политико-массовых мероприятий требовалось помочь местным советским органам провести учет общественного имущества, приступить к восстановлению колхозов, возобновить занятия в школах, организовать работу бытовых и культурно-просветительных учреждений. Тыловые органы оказывали по мере наших возможностей и прямую материальную поддержку пострадавшему от гитлеровцев местному населению.

Нам пришлось столкнуться с тем, что часть молодежи, остававшейся на оккупированной территории, принуждалась работать на гитлеровцев, вербовалась в полицейские. И вот теперь эти молодые люди, в том числе бывшие полицаи, сбежавшие перед приходом советских войск от своих начальников в леса, возвращались в родные места, приходили в воинские части и органы власти с повинной. Нестойкой оказалась у оккупантов «местная опора»!

Много месяцев находилась Смоленщина под немецко-фашистской оккупацией. Казалось, гитлеровским палачам было время для насаждения их «нового порядка», для зверских расправ над населением. Но нет! Поспешно отступая под ударами наших войск с последних метров древней русской земли, фашисты продолжали беспощадно истреблять ни в чем не повинных людей.

24 сентября начальник политотдела 19-й гвардейской дивизии полковник В. В. Данилов доложил акт о том, что в деревне Никулино гитлеровские бандиты согнали в несколько домов 85 человек — все оставшееся население деревни — и сожгли их.

28 сентября, рассказала чудом уцелевшая 17-летняя Нина Власова, около ста человек — жители Жичицы, Тимошенки и других деревень — ушли в лесной овраг. Здесь их обнаружили гитлеровцы, открыв по беззащитным людям огонь из миномета. Когда оставшиеся в живых женщины и дети попытались выбежать из оврага, бандиты пустили в ход автоматы.

А всего, по данным Чрезвычайной государственной комиссии, гитлеровцы расстреляли и замучили на Смоленщине 350 тысяч человек, угнали в рабство 87 тысяч человек, многие из которых погибли в неволе. В городе Смоленске из 8 тысяч домов разрушено и сожжено 7300. Почти все уцелевшие здания были заминированы. На территории области уничтожено 935 промышленных предприятий, 3061 учреждение культуры. Гитлеровцы сожгли 248 тысяч домов колхозников и 140 тысяч различных общественных построек, забрали у населения полтора миллиона голов скота.

Воины армии, воочию наблюдая леденящие душу картины последствий немецко-фашистской оккупации, крепили свою ненависть к врагу, клялись сполна отомстить ему за страдания советских людей.

С глубоким удовлетворением мы узнали, что Коммунистическая партия и Советское правительство сразу же пришли на помощь трудящимся Смоленщины. Уже 14 августа, когда еще только разгорались бои на ее территории, состоялось постановление ЦК партии о мерах по восстановлению хозяйства области.

Братская помощь смолянам была оказана трудящимися других областей и республик. Так, Ярославская, Ивановская и Куйбышевская области передали им 62 тысячи голов крупного рогатого скота, более 10 тысяч лошадей, 100 тысяч овец и коз, 2830 свиней, 100 тысяч голов птицы. Сюда непрерывно шли из разных мест страны эшелоны с различным оборудованием, обувью и одеждой, продовольствием.

Освобожденная от фашистских варваров смоленская земля начала возрождаться.

Есть места на планете, но которым орды разных завоевателей двигались в ту или другую сторону, не задерживаясь. Иную судьбу отвела история смоленской земле — она не только не раз дочиста разорялась захватчиками, но всегда играла роль защитного вала, становилась ареной кровопролитных битв. Так было и в Великую Отечественную войну — сначала в сорок первом, а потом в сорок третьем годах.

Дорогой ценой оплачено изгнание из Смоленщины немецко-фашистских оккупантов. Об этом напоминают свыше 300 братских могил и сотни обелисков на ее территории. Это были русские, украинцы, белорусы, казахи, узбеки, эстонцы, грузины, сыны других народов Советского Союза. Все они считали смоленскую землю своей родной землей и отдали все, что могли, чтобы она стала вновь свободной.

И кровь их не пролилась даром. Прошли годы. Смоленщина залечила свои раны и вписала в летопись трудовых побед Родины славные страницы. Это она дала миру первого космонавта — Юрия Алексеевича Гагарина.

Глава третья

За освобождение Белоруссии

«Шли бои местного значения…»

Сзавершением Смоленской операции совпала перегруппировка советских войск на всем западном направлении, затронувшая и 39-ю армию. В связи с перемещением центра тяжести действий войск Калининского фронта (с 20 октября 1943 года он переименовывался в 1-й Прибалтийский) на правый фланг, в район Невеля, в 4-ю ударную армию, участвовавшую в Невельской операции, от нас были переданы 2-й гвардейский и 83-й стрелковые корпуса, 21-я артиллерийская дивизия, две механизированные и одна танковая бригады, ряд частей.

Теперь армия должна была действовать в составе двух стрелковых корпусов — 5-го гвардейского (17, 19 и 91-я стрелковые дивизии) и 84-го (134, 158 и 262-я стрелковые дивизии), 124-й стрелковой, 139-й артиллерийской, 28-й гвардейской танковой и 32-й инженерно-саперной бригад и отдельных армейских частей — войск закаленных, но понесших значительные потери в минувших боях.

Перед нами стояла задача, продолжая наступательные действия на витебском направлении, ни на один день не давать врагу передышки, выбивать его с занимаемых рубежей, истреблять его живую силу, настойчиво улучшать свои позиции. Военный совет и политотдел армии обратились к воинам с призывом: «Смоленская земля свободна. Сражайтесь так же смело и мужественно за белорусскую землю!»

Но и противник, учитывая ослабленность наших сил, надо сказать, не оставался в долгу. Он оказывал яростное сопротивление, непрерывно контратаковал. По показаниям пленных гитлеровцев, командующий войсками группы «Центр» требовал: любая часть, потерявшая в бою населенный пункт, высоту, траншею, должна сама вернуть утраченную позицию, не считаясь ни с какими потерями.

Воины армии противопоставляли упорству захватчиков, цеплявшихся за каждый метр чужой земли, свое возросшее боевое мастерство, ненависть к врагу.

9 октября 158-я дивизия генерала Безуглого и 28-я танковая бригада полковника Ковалева, взаимодействуя со 134-й стрелковой дивизией, завязали бой за белорусский город Лиозно. Бой мог стать затяжным, но здесь сыграли большую роль умелые действия 879-го стрелкового полка подполковника Томина и танкового батальона майора Кутшеры: под покровом ночи они скрытно совершили маневр и с севера нанесли фланговый удар, которого противник не ожидал. Гитлеровцы отступили настолько поспешно, что в числе других трофеев наши войска захватили исправные автомашины, орудия с боеприпасами и даже кухни с приготовленной пищей.

Как и всюду в освобожденных населенных пунктах, в городе Лиозно мы встретились с фактами чудовищного злодейства оккупантов. Приведу здесь выдержки из одного письма, найденного тогда в развалинах взорванного гитлеровцами дома. Оно особо запомнилось мне потому, что характеризовало преступления не только немецко-фашистского воинства, но и тех, кто вслед за ним явился хозяйничать на белорусской земле. Письмо написала Катя Сусанина и на конверте кроме полевой почты своего отца, Петра Сусанина, указала: «Того, кто найдет это спрятанное от немцев письмо, умоляю опустить сразу в почтовый ящик». И сегодня нельзя без волнения читать эти строки.

«12. III.43 г. Лиозно.

Дорогой, добрый папенька!

Пишу тебе письмо из фашистской неволи. Когда ты будешь читать его, меня не будет в живых. И моя просьба к тебе, отец: покарай гитлеровских кровопийц. Это завещание твоей умирающей дочери. Когда вернешься домой, маму не ищи. Ее расстреляли немцы. Они спрашивали ее о тебе, при этом офицер бил маму плеткой по лицу. Мама не стерпела и гордо сказала: «Вы не запугаете меня битьем. Я уверена, что мой муж вернется назад и вышвырнет вас, подлых захватчиков, отсюда вон». Офицер выстрелил из пистолета маме в рот.

Мне сегодня исполнилось 15 лет, но если бы ты увидел меня, то не узнал, что это твоя дочь. Я стала очень худенькая. Мои глаза ввалились, косички остригли наголо, руки высохли. Когда я кашляю, изо рта идет кровь. У меня отбили легкие. Я рабыня немецкого барона Шарлена, работаю у него прачкой, стираю белье, мою полы. Работаю очень много, а кушаю два раза в день в корыте с двумя хозяйскими свиньями. Так приказал барон… Живу я в дровяном сарае; в комнаты мне входить нельзя. Один раз мне горничная полька Юзефа дала кусочек хлеба, а хозяйка увидела и долго била Юзефу плеткой по голове и спине. Два раза я убегала от хозяев, но меня находили. Барон срывал с меня платье и бил ногами. Я теряла сознание. Потом на меня выливали ведро воды и бросали в подвал. Сегодня мне Юзефа сказала, что господа с большой группой невольников и невольниц уезжают с Витебщины в Германию. Они берут и меня с собой… Я решила лучше умереть на родной сторонушке, чем быть втоптанной в проклятую чужеземную землю. Только смерть спасет меня от жестокого битья. Завещаю, папа: отомсти за маму и за меня.

Прощай, добрый папенька, ухожу умирать. Твоя дочь Катя Сусанина. Мое сердце верит: письмо дойдет».

Сейчас не помню, узнал ли тогда, если был жив, советский воин Петр Сусанин о письме дочери, но сердце девочки не ошиблось: ее завещание дошло до тех, кто отомстил фашистским извергам за нее, за миллионы мирных жителей Белоруссии, загубленных в годы оккупации. Письмо было опубликовано в нашей армейской газете, а затем в «Комсомольской правде».

Войска армии продолжали активные боевые действия. Были отбиты упорные, порой ожесточенные контратаки врага, безуспешно пытавшегося вытеснить нас с завоеванных рубежей. Но и наши части в результате наступательных боев, проведенных восточнее Витебска, продвинулись на небольшую глубину — лишь на 25–30 километров, что позднее дало повод некоторым товарищам называть действия армии за это время неудачными. Однако такое суждение, я думаю, следует отнести к тем крайностям, которые всегда являются следствием недостаточно полного и объективного учета фактов.

Как уже отмечалось, боевой состав наших частей и соединений был значительно ослаблен, особенно в гвардейских полках, все время находившихся на главных направлениях. Тем не менее войска армии не уступили врагу инициативу, не дали ему возможность накопить силы, отдышаться на своем участке «белорусского балкона» (так немцы называли выступ в своей обороне, обращенный на восток).

В итоге активных действий на подступах к Витебску были достигнуты немаловажные результаты. Во-первых, была скована значительная часть сил вражеской группы армий «Центр», что не позволило ее командованию снять отсюда ни одной части в помощь немецко-фашистским войскам, терпевшим в то время тяжелые поражения на Правобережной Украине и под Ленинградом. Во-вторых, мы овладели на Витебской возвышенности почти всеми командными высотами, захватили небольшой плацдарм на левом (западном) берегу реки Лучесы, создав тем самым благоприятные условия для действий войск армии в Белорусской стратегической операции летом 1944 года.

Преодоление на пути к Витебску каждого из трех десятков очень тяжелых километров потребовало высокого мастерства командиров и штабов, настойчивых усилий политработников по поддержанию наступательного порыва личного состава.

Боевые задачи решались прежде всего за счет быстрой перегруппировки ограниченных наличных сил, внезапных массированных ударов артиллерии и минометов, дерзких атак стрелковых подразделений во взаимодействии с танками. В этих условиях первостепенное значение имели инициатива, самоотверженность, сметка бойцов и командиров, и они проявлялись повседневно.

В бою за деревню Фокино Лиозненского района 10 октября пал смертью храбрых командир батальона 940-го стрелкового полка 262-й дивизии капитан Геннадий Федорович Потемкин. Когда подразделения батальона подошли к этому населенному пункту, противник открыл заградительный огонь из орудий и минометов. Бойцы залегли. И в этот критический момент Потемкин лично возглавил атаку. Враг понес поражение, деревня была освобождена. Но во время боя коммунист Потемкин был смертельно ранен. Вражеская пуля пробила и его сердце. и партийный билет № 4512276, находившийся в левом кармане гимнастерки. В партбилете хранилось написанное Потемкиным стихотворение:

Я клянусь, не ворвется

Враг в траншею мою.

А погибнуть придется —

Так погибну в бою.

Чтоб глядели с любовью

Через тысячи лет

На окрашенный кровью

Мой партийный билет.

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 4 июня 1944 года капитану Г. Ф. Потемкину было присвоено звание Героя Советского Союза.

Позднее, вспоминая подвиг Потемкина и его моральное воздействие на воинов, бывший парторг полка И. В. Асташин писал мне: «Стихотворение-клятву командира батальона капитана Г. Ф. Потемкина после его гибели я переписал, вложил в свой партийный билет и носил его до окончания войны. Считал его клятву и своей клятвой».

Не забыто имя славного комбата-поэта и по сей день. Стихотворение Г. Ф. Потемкина, материалы, описывающие его подвиг, наравне с другими бесценными реликвиями Великой Отечественной войны включены в экспозицию Центрального музея Вооруженных Сил СССР и служат делу патриотического воспитания молодежи.

Героическими делами прославилась 4-я рота 875-го полка 158-й стрелковой дивизии под командованием лейтенанта Бесхлебного. Ей было приказано овладеть высотой, превращенной гитлеровцами в опорный пункт, а в роте оставалось в строю всего 27 человек. Лейтенант послал группу бойцов в разведку и, убедившись, что сильный декабрьский мороз выгнал вражеских солдат из траншеи в теплые землянки, решил этим воспользоваться. На рассвете бойцы роты бесшумно проникли в глубину обороны вражеского подразделения и гранатами уничтожили гитлеровцев в двух блиндажах. Дерзкий удар увенчался успехом — высота была взята.

Однако с утра, когда рассеялся туман, противник предпринял одну за другой десять ожесточенных контратак, пытаясь вернуть потерянный важный рубеж. Рота, поддержанная огнем артиллерии, стояла насмерть, раненые оставались на своих местах. Пали офицеры — лейтенант Бесхлебный, младшие лейтенанты Владимиров и Идвабный. К вечеру, когда на помощь пришло другое наше подразделение, из роты Бесхлебного осталось в живых лишь три бойца, но высота врагу не была отдана. Все участники этого боя за высоту были награждены орденом Отечественной войны I степени. Добавлю, что подвигу роты Бесхлебного была посвящена целая поэма, опубликованная в армейской газете «Сын Родины». Позднее ветеран армии писатель В. Клипель рассказал о нем в своем романе «Медвежий вал».

Высокий моральный дух наших воинов находил самые разные выражения.

В одну из поездок в 17-ю гвардейскую дивизию я узнал о смелых действиях повара рядового Брусса и его товарищей. Однажды они доставляли горячий обед на огневые позиции артиллеристов. В это время гитлеровцы пошли в контратаку и, заметив походную кухню, решили овладеть ею, чтобы, как видно, полакомиться на даровщинку. Но Брусе не растерялся, мигом организовал оборону. Под его командой повозочные открыли огонь и стойко держались, пока не подоспели на помощь артиллеристы. Недалеко от походной кухни лежали семь трупов фашистских солдат. На фронте и повара совершали боевые подвиги!

В той же дивизии в рукопашном бою старший сержант Пятачков и рядовой Свиридов уничтожили больше десятка вражеских солдат. Группа разведчиков во главе со старшим сержантом Садыком Закировым, пробравшись в тыл противника, вернулась не только с тремя «языками», но и с двумя захваченными у врага пулеметами.

Боевые отличия многих красноармейцев и младших командиров убедительнее всего свидетельствовали как о присущем Красной Армии массовом героизме, так и о высоком уровне ратного мастерства советских воинов, достигнутом к этому периоду нашего единоборства с гитлеровскими полчищами. Указом от 8 ноября 1943 года Президиум Верховного Совета СССР учредил орден Славы I, II, III степени для награждения лиц рядового и сержантского состава.

Вскоре мы чествовали первых кавалеров солдатского ордена. Ими в нашей армии стали воины 17-й гвардейской дивизии гвардии рядовой Иван Алексеевич Алексеев, гвардии старшие сержанты Михаил Яковлевич Артюхов, Сергей Андреевич Логинов, Иван Арсентьевич Ткаченко, гвардии сержант Алексей Павлович Ивашкин, гвардии старшина Яков Иванович Инкин. Все эти гвардейцы за боевые подвиги были награждены орденом Славы III степени. Лучшие из лучших, они становились как бы правофланговыми замечательной когорты воспитанных в армии мастеров боя.

Однажды после окончания собрания партийного актива 28-й гвардейской бригады я заехал в один ее батальон, которым командовал гвардии майор М. Г. Кутшера.

И батальон, и его командира я знал еще с ранней весны 1943 года. В тот свой первый приезд в батальон я рассказал танкистам в связи с каким-то поводом, как однажды выступал ходатаем за американский танк М-3. Дело было во время ликвидации вражеского плацдарма на левом берегу Волги. Тогда, в августе 1942 года, на усиление нашей армии пришла 196-я танковая бригада, имевшая на вооружении кроме советских танков Т-34 крупногабаритные американские М-3. Сразу же стало известно, что многие танкисты недовольны тем, что их посадили на американские танки, работавшие на бензине (в бою они загорались как свечи), и просили лучше уж дать им наши устаревшие Т-70.

— Нам не по душе эти М-3 — «могилы на троих», — зло шутили недовольные.

В боевой обстановке такие настроения чреваты опасностью, и мы с командующим бронетанковыми и механизированными войсками армии К. М. Малаховым выехали в бригаду. Танки М-3 действительно многим уступали нашим тридцатьчетверкам, но они имели довольно мощное вооружение, и это-то их качество и надо было использовать против врага. В условиях лета 1942 года, когда остро ощущалась нехватка отечественных танков, нельзя было отказываться и от неполноценной техники, поступавшей от союзников по ленд-лизу. Танкистов в тот раз мы в этом убедили, и с их помощью задача по ликвидации плацдарма противника, как помнит читатель, была решена.

Мой рассказ о неприязни танкистов к М-3 слушал и Кутшера, тогда капитан. Он знал эту машину и подтвердил, что тоже не хотел бы на нее садиться. А вот о Т-34 капитан говорил горячо, даже предложил мне поучиться у него водить этот танк, что в дальнейшем мы с ним и осуществили. Инструктором танкового дела Кутшера был превосходным, но еще более интересным для меня он оказался как человек, офицер. Латыш по национальности, он начал воину командиром танковой роты на границе с Румынией. В последующих боях не раз проявлял героизм — сражался с врагом в горящем танке и вышел победителем, ворвался на позиции вражеской батареи, гусеницами своего танка уничтожил расчеты и захватил три исправные пушки. Уже в нашей армии отличился в Духовщинской операции и при освобождении Лиозно как мастер танкового маневра. Вместе с тем командир коммунист Кутшера умело направлял работу партийной и комсомольской организаций, любил советоваться с подчиненными. Его опыт изучали, о нем часто писала наша армейская газета.

Но вернусь к тому зимнему дню под Витебском, когда я снова оказался у танкистов майора Михаила Густавовича Кутшеры. Нас с командармом интересовал вопрос об использовании в боевых действиях трофейных танков, а гвардейцы в одном из ноябрьских боев подбили два «тигра» и, как стало известно, собирались один из них пустить в дело.

— Вот кто главный «виновник» здесь — механик-водитель Килевник, — указал на одного танкиста Кутшера. — Он уже освоил «тигра» и водит его, как свой Т-34.

Комбат рассказал о том, как старшина Василий Килевник после боя первым осмотрел танк, подбитый бронебойщиком Угловским, и убедился, что после замены траков одной из гусениц на «тигре» можно воевать, уничтожать гитлеровцев. Под рукой не было ни литературы, ни инструкций по эксплуатации немецкого танка, но через сутки после ремонта Килевник уже управлял им. Старшины Платовский и Кадинов разобрались с вооружением, а стрелок-радист Акулов — с радиоустройством танка. Так фактически сложился экипаж. Машину, как полагается, по приказу закрепили за батальоном майора Кутшеры, командиром экипажа был назначен лейтенант Николай Ревякин.

Танкисты, закрасив фашистские знаки, нарисовали пятиконечные звезды и сделали белую надпись по башне: «За Угловского!» — в честь героя-бронебойщика, павшего в схватке с этим «тигром». Вскоре Ревякин доложил комбату, что экипаж готов выполнять боевую задачу.

Я попросил представить мне Ревякина и его экипаж. Что же это были за люди — один к одному! Все оказались коммунистами, не раз побывали и отличились в боях. Каждый имел по два ордена, нашивки за ранения. Да, подумал я тогда, такой экипаж заставит «тигра» работать!

И действительно, экипаж трофейного танка только в бою в районе населенного пункта Синяки в январе 1944 года уничтожил 6 дзотов, 7 огневых точек и танк противника.

С такими инициативными, смекалистыми действиями, когда наши воины били врага его же собственным оружием, приходилось встречаться. И это тоже было одним из свидетельств уверенности в себе, опытности, крепкой выучки советского солдата.

Иногда, впрочем, такие действия были не лишены риска. Так, 16 февраля 1944 года в снежную пургу группа разведчиков и саперов 19-й гвардейской дивизии внезапно атаковала высоту, на которой окопался противник, уничтожила два десятка гитлеровцев и захватила в исправном состоянии более сотни реактивных метательных снарядов М-40 («скрипух»). Наши стрелковые подразделения закрепились на высоте и готовились к новому продвижению вперед. Тем временем саперы под командованием гвардии лейтенанта Гачегова с помощью транспортной роты перевезли 60-килограммовые трофейные «скрипухи» на левый фланг дивизии и подвели к ним электропроводку. Когда утром 18 февраля дивизия начала артподготовку, саперы обрушили снаряды на позиции гитлеровцев. Во всей этой истории был несомненный риск: попади случайный снаряд в свезенные в одно место «скрипухи» и беды бы не избежать. Но на войне без риска, подкрепленного расчетом, обойтись нельзя, особенно саперам, и в данном случае он был оправдан большим уроном, нанесенным врагу.

С именем Павла Александровича Гачегова, командира сначала взвода, а потом роты 25-го гвардейского отдельного саперного батальона, в армии связывался не только этот, но и многие другие подвиги. Достаточно сказать, что за захват и разминирование мостов при освобождении Витебска он получил орден Красного Знамени лично из рук командующего фронтом генерала армии И. Д. Черняховского. Отличился Гачегов и во всех последующих боевых действиях армии на западе. Трижды раненный, он после боев под Кенигсбергом как инвалид 2-й группы был комиссован, но, когда поправилось здоровье, вновь вернулся на военную службу и после войны еще девять лет исполнял свое опасное дело сапера — очищал от мин и снарядов карельскую землю.

Итак, в полосе действий армии шли, как сообщали тогда сводки Совинформбюро, бои местного значения. Разные по масштабу, они отличались, как правило, упорством с обеих сторон, нередко требовали предельного напряжения наших сил.

В ноябрьские праздники полкам 17-й гвардейской дивизии удалось овладеть Старосельем и Осиповщиной — опорными пунктами противника на Витебском шоссе. Гитлеровцы с целью вернуть утраченные позиции не только ожесточенно контратаковали наши части с фронта, но и забросили им в тыл группы автоматчиков, пытаясь нарушить подвоз боеприпасов по лесным дорогам. Утром 9 ноября начальник политотдела дивизии доложил мне, что минувшей ночью автомашины с боеприпасами и продовольствием из-за огня вражеских автоматчиков не смогли пробиться в район боевых действий полков. Ситуация становилась опасной, и я сообщил об этом командарму. Однако резерва у нас не нашлось, и Берзарин решил:

— Поеду сам к гвардейцам, надо на месте наскрести все, что можно, и очистить леса.

Действительно, не прошло и несколько часов, как из разведчиков и артиллеристов 17-й гвардейской и 158-й стрелковой дивизий были созданы боевые группы, которые прочесали окрестные леса и уничтожили вражеских автоматчиков. Отвоевать потерянные рубежи противнику не удалось.

К слову сказать, командарм всегда оперативно принимал решения, доводил их исполнение до конца и не любил перекладывать срочные дела на других, особенно в крутой обстановке.

Памятными для меня остались бои, которые разгорелись в начале февраля 1944 года в районе населенного пункта Вороны в полосе 134-й стрелковой дивизии. Дивизия освободила здесь несколько населенных пунктов, стремясь расширить прорыв в северном направлении, что для нас было весьма важно. Противник немедленно ответил контратакой, в которую бросил полк пехоты, усиленный танками и штурмовыми орудиями, и заставил попятиться отдельные наши подразделения. Мерами, принятыми командиром дивизии, положение было восстановлено, но жаркий бой не утихал, гитлеровцы продолжали наседать. Посоветовавшись с командармом, я выехал в дивизию. Ее командир, полковник Севастьян Яковлевич Яковленко, был назначен к нам лишь месяц назад, хотелось с ним ближе познакомиться. Мне надо было к тому же встретиться с замполитом 515-го стрелкового полка этой дивизии майором М. Ф. Никитиным, опыт работы которого политотдел армии обобщал для распространения в войсках.

На НП дивизии я встретил командира 84-го стрелкового корпуса генерал-майора Е. В. Добровольского, до С. Я. Яковленко командовавшего 134-й дивизией. Ерофей Владимирович был озабочен, но, видно, мало чем мог помочь своей бывшей дивизии в отражении натиска противника: никаких резервов, я знал, у него не было. Между прочим, как я уже упоминал, наши встречи с Добровольским сопровождались какими-то каверзными, а то и неприятными последствиями, и мы, находясь в дружеских личных отношениях, не раз по этому поводу шутили или кручинились, правда уже после случившегося.

В тот раз мы оба внимательно приглядывались к полковнику Яковленко, с удовлетворением отмечая уверенность его действий, резонность требований к командирам полков. Но вот Яковленко стал все нервознее обращаться к командующему артиллерией дивизии полковнику Зурову, требуя усиления «огонька», пока тот не доложил, что снаряды полностью израсходованы. Я позвонил командарму и попросил его срочно дополнительно выделить дивизии снаряды и мины, а пока поддержать ее огнем армейской артиллерии. Берзарин согласился, попросил Добровольского указать место, куда надо доставить боеприпасы.

Вскоре мы с Добровольским вышли из блиндажа. Перед тем я сказал полковнику Яковленко и начальнику политотдела дивизии полковнику Малышеву, что на обратном пути из 515-го полка снова заеду к ним, чтобы побеседовать, возможно, в более подходящей обстановке.

— Надеюсь, — пожелал я, — что вы уже будете иметь снаряды в нужном количестве.

515-й полк, которым командовал подполковник Сонис, был на хорошем счету в армии. Только за бои в сентябре — ноябре 1943 года в нем было награждено около 200 воинов, причем более половины из них составляли коммунисты. Немалая заслуга в боевых успехах полка принадлежала политработнику Никитину, и я собирался поподробнее с ним побеседовать. Но все вышло иначе.

Только я добрался до полка, как подполковник Сонис доложил о чрезвычайном происшествии, которое меня буквально потрясло. Оказалось, что сразу же после моего отъезда тяжелый вражеский снаряд угодил в НП 134-й дивизии. Был убит Зуров, тяжело ранен Яковленко, ранение получил и Малышев. Только случайность спасла от беды командира корпуса Добровольского, вышедшего вместе со мной и не успевшего возвратиться в блиндаж. Через два часа Яковленко, не приходя в сознание, скончался.

Мы тяжело переживали эту утрату. Павшие на боевом посту офицеры были с почестями похоронены в освобожденном от врага Смоленске. Они отдали жизнь за самое дорогое — Родину, за счастье и свободу советских людей.

Воины дивизии отразили контратаки противника, закрепили захваченный рубеж, а затем продвинулись дальше.

* * *

Боевые действия, их обеспечение — главное, чем живут воины на фронте. Но в таком огромном коллективе, как армия, не все сводится к боям. Возвращаясь в памяти ко времени между Смоленской и Белорусской наступательными операциями, я теперь порой удивляюсь всей разносторонности нашей жизни, нашего труда.

Вспоминаю, например, как в войсках армии содержательно отмечались знаменательные даты, что вообще в те годы играло активную роль в политическом воспитания трудящихся.

В октябре 1943 года, когда Ленинский комсомол встречал свое 25-летие, в частях и соединениях состоялись комсомольские собрания, выпускались стенгазеты и боевые листки, составлялись фотоальбомы, посвященные отличившимся в боях, на семинарах и в армейской печати обобщался опыт работы комсоргов рот, батарей, батальонов.

Я начал с этого потому, по правде сказать, что меня всегда тянуло к молодежи. Как комсомольца двадцатых годов, радовало, что армейские комсомольцы под руководством политотделов соединений и партийных организаций частей встречали свой праздник боевыми подвигами, показывая пример дисциплины, стойкости и отваги. Юбилею посвящались многие инициативные дела.

О характере этих инициатив можно судить хотя бы по такому факту, с которым я тогда детально ознакомился.

Группа комсомольцев-разведчиков из 124-й стрелковой бригады во главе со старшиной Глушковым внесла предложение, чтобы перед юбилеем их направили в ближайший тыл противника с задачей разведки целей для нашей артиллерии и корректирования ее огня.

Командующий армией генерал-лейтенант Берзарин одобрил эту инициативу и предложил командирам 545-го артиллерийского пушечного полка и 124-й стрелковой бригады увязать действия комсомольской группы с артиллеристами.

Глушков и опытный радист Попов с четырьмя разведчиками пробрались в тыл врага и в течение пяти дней докладывали в штаб бригады о всех крупных целях, давали координаты для артиллеристов. За это время артиллерийский полк произвел шесть мощных дальних огневых налетов по скоплениям живой силы и техники противника. Налеты оказались весьма результативными.

Комсомольцы-разведчики благополучно возвратились, собрав ценные данные о противнике, системе его обороны, расположении огневых средств. Это было новое в действиях наших воинов, и мы с начальником политотдела бригады В. А. Грековым подробно расспросили комсомольцев об их рейде по вражескому тылу. Состоялась встреча участников рейда с представителями комсомольских организаций частей бригады, в заключение которой я от имени Военного совета армии вручил Глушкову орден Красного Знамени, Попову орден Отечественной войны I степени. Правительственными наградами были отмечены и остальные разведчики из группы.

Инициатива Глушкова и его товарищей — комсомольцев была подхвачена затем и в других соединениях.

Кстати, в этой же 124-й бригаде у меня сложились своеобразные отношения с комсоргом одного из стрелковых батальонов сержантом Кожевниковым, с которым меня познакомил В. А. Греков. При первой встрече я убедился, что Кожевников энергичный, способный, но еще малоопытный комсомольский вожак. Мы вместе с ним составили план его работы на неделю. Я условился с комсоргом, что впредь он будет присылать мне свои планы с некоторыми пояснениями. У нас завязалась дружеская переписка, из которой я узнавал не только о комсомольских делах, но и о жизни и быте воинов батальона. И для меня, и для отделения по комсомольской работе политотдела армии переписка оказалась очень полезной — умный и чуткий к людям комсорг Кожевников помогал нам учитывать запросы и настроения молодежи.

С горячим энтузиазмом воины армии встречали 26-ю годовщину Великого Октября. Торжественные собрания в частях проводились с участием общественности освобожденных районов, представителей партизанских отрядов Смоленщины и Белоруссии. На праздник к нам прибыла делегация Читинской области во главе с работником обкома партии бывшим офицером-артиллеристом А. С. Малышевым. Гости привезли несколько вагонов подарков от трудящихся области, в том числе полушубки и другие теплые вещи. Они побывали на передовых позициях, ознакомились с жизнью фронтовиков, собственными глазами увидели страшные следы, оставленные оккупантами на нашей земле. На многочисленных встречах посланцы трудящихся Забайкалья рассказывали о героическом труде советских людей в тылу, о большой заботе, которой окружены семьи фронтовиков. В свою очередь наши воины заверяли дорогих гостей в своей решимости самоотверженно биться с врагом и очистить от него всю нашу землю.

И это были не только слова. Войска армии в дни празднования годовщины Октября нанесли несколько ударов, завершившихся прорывом обороны противника на участке Зоолищи, Шарики, захватом важных опорных пунктов на Витебском шоссе.

Вместе с трудящимися освобожденных белорусских сел отмечали мы 25-летие образования Белорусской Советской Социалистической Республики, исполнившееся 1 января 1944 года. К этой дате были приурочены многие мероприятия по оказанию посильной помощи местным организациям в налаживании жизни, скорейшем восстановлении общественного хозяйства. Но в массово-политической работе упор делался прежде всего на воспитание у воинов стремления своими боевыми делами способствовать скорейшему освобождению Белоруссии от фашистской оккупации.

Под этим девизом, в частности, проходил в январе под руководством командарма армейский слет солдат и сержантов орденоносцев. Его проведением Военный совет ставил целью подчеркнуть первостепенное значение боевого опыта лучших воинов, сделать его достоянием всех как основы успехов в предстоящих наступательных действиях армии. В связи с этим на слете большое внимание было уделено анализу самого первого звена, в котором рождается солдатский опыт, — действий отделения, расчета, экипажа. Н. Э. Берзарин замечательно полно знал все тонкости жизни и боевой деятельности этой исходной ячейки сложного воинского организма, умел красочно, убедительно их раскрыть. Его речь была горячо встречена участниками слета, обогатила их.

У меня сохранилась запись выступления на слете помкомвзвода (позднее командира взвода) роты автоматчиков из 262-й стрелковой дивизии кавалера ордена Славы сержанта А. Н. Томского, отметившего, что советы командующего служат для него наукой воевать. А это был, несмотря на молодость, закаленный и умелый воин, слово его было весомым. Томский добровольно, 16-летним подростком, вступил в армию еще в начале войны. Уроженец села Савватеево Калининской области, он принимал участие в освобождении Калинина, а затем с боями шел на запад. На слете он дал обещание не щадить жизни за освобождение Белоруссии и до конца сдержал его. В бою 2 марта 1944 года Томский первым ворвался в траншею противника. Дважды раненный, продолжал руководить взводом и лично уничтожил 15 гитлеровцев, но вражеская пуля сразила юного командира. За этот славный подвиг Алексею Арсентьевичу Томскому посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Боевой опыт изучался и обобщался в армии в разных формах. В марте 1944 года нам удалось провести, к примеру, семинар командиров и начальников политотделов соединений, офицеров штаба и политотдела армии. С докладами на нем об итогах боевой деятельности войск и ее политического обеспечения выступили начальник штаба Симиновский и начальник политотдела армии Петров. Но душой и этого разговора об опыте был Н. Э. Берзарин.

Он не только сам дважды брал на семинаре слово в связи с возникавшими дискуссиями, но и мне посоветовал дополнить свое выступление постановкой некоторых проблемных вопросов. В итоге были уточнены и сформулированы единые взгляды на задачи деятельности этой категории командного состава.

Хочу сказать, что после Духовщинской операции Николай Эрастович полностью вошел в курс боевых дел армии, глубоко разбирался в обстановке, принимал смелые решения и настойчиво проводил их в жизнь. Без суетливости, уверенно управляя войсками, он не подменял штаб, наоборот, всячески старался активизировать его; с этой целью он любил встречаться с офицерами-направленцами, ценил получаемую от них информацию. С большим желанием и ответственностью командарм участвовал в политико-массовой работе, подчеркивая ее значение для укрепления воинской дисциплины и повышения морального духа войск. Он был доступен для подчиненных, уважал их достоинство, не терпел грубости.

Вообще в его характере удачно сочетались волевое начало, присущее военачальникам, и душевная простота. За это Берзарина любили и уважали окружавшие его люди, могли пойти за ним, как говорится, в огонь и воду.

В то время в офицерской среде еще продолжался оживленный обмен мнениями о пьесе А. Корнейчука «Фронт», осенью 1942 года опубликованной в «Правде». Некоторые товарищи высказывали сомнение, целесообразно ли было драматургу в разгар войны отражать в острой форме недостатки какой-то части наших командных кадров. Н. Э. Берзарин был на стороне тех, кто ценил пьесу за смелую критику отсталых методов руководства войсками, заявлял себя решительным противником горловщины.

Своеобразная страница в летописи жизни армейского коллектива связана с женщинами-фронтовичками.

К весне 1944 года в нашей армии служило около 3 тысяч женщин, в большинстве своем молодых, которым впору было только начинать жизнь. Но, исполняя патриотический долг, они мужественно сражались с врагом, стойко выносили на своих плечах суровые военные тяготы.

И первыми среди отважных патриоток я всегда вспоминаю девушек-снайперов. Они прибыли к нам по путевкам ЦК ВЛКСМ, что само по себе подчеркивало значительность их миссии. Мы решили, что боевую работу им лучше всего начать в 17-й и 19-й гвардейских дивизиях, где было много знатных снайперов. Действительно, девушки быстро освоили опыт ветеранов и вскоре сами заслужили уважение всех гвардейцев. Верный глаз, безупречная наблюдательность, терпение, хитрость — все качества подлинного снайпера были при них, и девушки в буквальном смысле слова загоняли гитлеровцев под землю.

Довелось мне беседовать в те дни со снайпером Л. М. Бубновой о начале ее фронтовой жизни.

— В первые дни было страшновато, особенно от воя и разрывов снарядов и мин. Но теперь мы уже привыкли к этому, — говорила она. — Бойцы и командиры нас уважают, смотрят на нас как на своих близких боевых товарищей, помогающих истреблять фашистов.

О том же говорили и другие девушки.

К моменту завершения боев под Витебском снайперы Валентина Зюзева, Екатерина Попова, Наталия Коробейпикова, Нина Крюкова, Мария Крестинина, Надежда Апраксина имели на своем счету по 10 и более уничтоженных гитлеровцев, а замечательные снайперы Мария Малеева и Людмила Рязанова были награждены медалью «За отвагу».

Воевали девушки и как разведчицы, связистки, проявляя и в этих опасных, да и нелегких даже для мужчин видах ратного дела трудолюбие, ответственность, отвагу. Отчаянной смелостью выделялась командир взвода разведки штаба 5-го гвардейского корпуса Мария Бойко. Вместе с ней действовали разведчицы Клара Архипова и Александра Петрова. Помню, все они отличились при захвате мостов через Лучесу.

Поистине неоценим по своему объему, многообразию, гуманизму труд женщин при уходе за больными и ранеными воинами. Сколько наших бойцов и командиров своими жизнями обязаны врачам, санитаркам, медсестрам, другим неутомимым труженицам медсанбатов, госпиталей!

Как и всюду на фронте, особенно отличались санитарки при эвакуации раненых с поля боя.

Санинструктор Сидорова из 17-й гвардейской дивизии в течение двух суток вынесла из-под огня 30 раненых бойцов и командиров, оказав им первую помощь на месте. А когда вышел из строя расчет 45-миллиметровой пушки, она встала на место наводчика и вела огонь по атакующим гитлеровцам. За проявленную инициативу и мужество Сидорова в числе первых была награждена орденом Славы.

Достойный легенды подвиг совершила санинструктор Валентина Максимова, награжденная орденом Ленина. В критическую минуту необстрелянные еще бойцы одного из батальонов 45-го гвардейского полка дрогнули под натиском врага и начали отходить. Тогда Максимова преградила им путь и крикнула:

— Стой! Я женщина и не боюсь фашистов, а вы куда? За мной!

Санинструктор повела молодых бойцов в контратаку, и натиск был отбит, после чего девушка опять занялась своим прямым делом.

За вынос раненых с их оружием дважды награждалась орденом Красной Звезды санинструктор роты 158-й стрелковой дивизии А. В. Тарасова-Кузнецова. Она была награждена за самоотверженные действия на поле боя и медалью «Флоренс Найтингейл» Международного Красного Креста.

Спасая здоровье, а часто и жизнь воинов, сотни сложных операций в полевых условиях провела хирург майор медицинской службы В. И. Булавикцева. Однажды гитлеровцы подвергли ожесточенной бомбардировке деревню, где расположился медсанбат. Бомба разорвалась рядом с домом, где Вера Ивановна проводила операцию. Вылетели стекла, зашатались стены, взрывной волной отбросило от операционного стола самого хирурга. Но операция была доведена до конца. И только Вере Ивановне известно, сколько надо было проявить при этом самообладания, выдержки, чувства ответственности…

Естественно, все это лишь отдельные примеры огромного, самоотверженного труда, в котором участвовало около полутора тысяч работниц нашей медико-санитарной службы. Одна из этих замечательных фронтовых медицинских работниц — Янина Вячеславовна Дмитриева, бывший командир эвакоотделения медсанбата дивизии, является ныне секретарем совета ветеранов нашей армии.

Во время боев под Витебском в частях армии и в редакции газеты «Сын Родины» работала писательница Лидия Сейфуллина, автор «Виринеи» и других замечательных произведений, одна из зачинателей советской литературы, командированная на фронт Союзом писателей. Ей, как и всем бойцам в зимние холода, выдали валенки, полушубок, шапку-ушанку, командирский ремень.

— Когда мне можно поехать на передовую? — был ее первый вопрос во время нашей встречи в штабе армии.

Учитывая уже немолодой возраст писательницы, мы не спешили удовлетворить ее желание побывать в блиндажах и траншеях.

Однако после настойчивых просьб Лидии Николаевны пришлось, что называется, отступить. Сопровождать ее в поездке было поручено работнику редакции армейской газеты, опытному и смелому офицеру Г. Серебрякову.

В пути на передовую редакционная автомашина была обстреляна вражеским самолетом. Сейфуллина оказалась храбрым человеком, сидела в кабине спокойно, а после налета вместе с провожатым пешком добиралась до батареи, стоявшей на опушке леса.

Встретивший писательницу командир батареи доложил о боевой готовности расчетов. Сейфуллина при докладе тоже подтянулась, смущенно улыбнулась.

Вскоре ударил залп 76-миллиметровых пушек.

— Цель накрыта! — сообщил командир.

Затем Сейфуллина беседовала с артиллеристами, записывала их рассказы о боевых действиях, расспрашивала о письмах от родных.

— Спасибо за все, боевые друзья! — сказала она, прощаясь с гвардейцами.

Находясь в редакции, Сейфуллина помогала ее работникам, с любовью готовила в номер солдатские письма. Особенно плодотворно она потрудилась в подготовке материалов к Международному женскому дню.

После отъезда в Москву Лидия Николаевна не прерывала связи с редакцией: присылала письма, поздравляла воинов армии со взятием Кенигсберга, а потом и с Великой Победой.

Ветераны встречались после войны с писательницей, рассказывали о боевых действиях армии против японских империалистов — о походе через Большой Хинган. стремительном продвижении по Маньчжурии, о городе русской славы — Порт-Артуре.

— Горжусь! Горжусь! — говорила она. — Я все помню… Залп по фашистам — помню…

Лидии Николаевне подарили фотографию, запечатлевшую ее пребывание в редакции нашей газеты под Витебском.

— И вы ее везли из Восточной Пруссии по всей России к Желтому морю и обратно? — спрашивала она.

— Да… Так получилось.

— А я всегда помню, что являюсь солдатом 39-й армии.

Мы, ветераны армии, и по сей день с гордостью вспоминаем это душевное признание замечательной писательницы.

* * *

В памяти у меня закрепился один солнечный день мая сорок четвертого года. Он напоминает мне, что ни суровая обстановка, ни постоянная опасность не могли заглушить на фронте душевные переживания воинов, обеднить их чувства.

КП армии располагался в овраге под Лучиновкой. Когда была возможность, мы с командармом выделяли, обычно в обеденное время, несколько минут, чтобы прогуляться по лесной тропинке, обмениваясь разной информацией.

В тот раз мы заметили на пригорке группу штабных офицеров и подошли к ним. Один из офицеров держал в руке газету, видимо, что-то читал вслух и комментировал.

— О чем беседа? — спросил его Берзарин, когда мы поздоровались.

— Ведем разные разговоры, товарищ командующий, — неопределенно ответил офицер.

Но сразу же выяснилось, что предметом оживленной беседы в группе было лирическое стихотворение нашего армейского поэта лейтенанта Александра Кирсанова «Товарищу», опубликованное в армейской газете еще в апреле. По раскрасневшимся лицам было нетрудно заметить, что оно вызывало у офицеров эмоции, далекие от фронтовой обстановки. Потому-то номер газеты двухнедельной давности продолжал ходить по рукам.

Один капитан по нашей просьбе стал рассказывать свои впечатления о наступившей третьей военной весне.

— Весна настраивает на лирический лад, — говорил он. — Мы все восхищаемся ее приходом. Все в природе стремится к жизни. Вот посмотрите на ожившую полянку, которая еще не так давно была покрыта снегом…

Полюбоваться открывающимся с пригорка видом действительно было приятно. Это я заметил и по выражению лица командарма. Как ни был Николай Эрастович в эти дни серьезен и озабочен, но и его глаза потеплели, отравив душевное сочувствие настроению офицеров.

Война сделала этих людей суровыми, они привыкли смотреть на леса и горы, на овраги и реки прежде всего как на препятствия в наступлении, как на места сосредоточения и маскировки войск. Но, оказывается, и она была бессильна вытравить у них вечное чувство красоты природы.

— На своих картах, — продолжал капитан, — мы пользуемся двумя-тремя цветами: красный — наши позиции, синий — противника… Откровенно говоря, я соскучился по другим оттенкам, по тем, что сейчас видим в природе, — нежно-зеленым, голубым, белым, оранжевым…

— Вы, наверное, поэт? — предположил Берзарин.

— Что вы, товарищ командующий, — смутился офицер. — До войны я был учителем географии. Просто люблю природу, красоту жизни.

Беседа разгоралась, перекинулась на житейские темы, на семьи. Из ближайших блиндажей подошли другие штабные офицеры.

Все мы уже не месяцы, а годы переживали разлуку со своими семьями, с близкими — женами, детьми, родителями. Безусловно, это было одним из самых тяжелых переживаний на войне. Душевная боль разлуки усиливается на фронте тем, что никто из нас не мог знать, придется ли вообще увидеть семью. К тому же у многих семьи были эвакуированы или находились в районах, которые еще предстояло освобождать, значит, наверняка жили в тяжелых условиях.

Поэтому в репликах офицеров прорывалось чувство озабоченности, а то и тревоги, когда мы спрашивали их о домашних делах, хотя каждый и старался прикрыть его, как это бывает при начальстве, какой-нибудь нарочито бойкой фразой насчет того, что, мол, все переживем.

Бывший учитель-географ обратил наше внимание на одного офицера-связиста и участливо сказал:

— Товарищ командующий, у него очень сложное положение в семье. Жена длительное время болеет. Сам он на фронте с первых дней войны…

Видимо, под впечатлением всего состоявшегося разговора Николай Эрастович сразу же объявил офицеру-связисту:

— Доложите начальнику связи генералу Сорокину, что я разрешил вам отпуск на 10 дней без дороги.

Все получилось довольно неожиданно. Связист подтянулся и радостно отрапортовал:

— Есть доложить генералу Сорокину.

Да и участники беседы не скрывали радости, благодарили командарма.

И действительно, встреча с семьей в войну считалась уделом счастливых. Редко кто получал такую возможность.

Возвратившись в свой блиндаж, я разыскал тот апрельский номер газеты «Сын Родины». Это был обычный номер, на двух полосах его рассказывалось о фронтовых буднях. За передовой статьей «План работы партийного бюро» шли корреспонденция парторга роты гвардии старшины И. Максимова «Ротное партийное собрание», фото разведчика старшего сержанта В. Арестова, награжденного орденами Славы III степени и Красной Звезды, двумя медалями «За отвагу» и знаком «Отличный разведчик», заметки о боевой деятельности снайперов, об успехах в боевой подготовке молодых воинов, очередная сводка Совинформбюро. В разделе «Культурная хроника» сообщалось о подготовке новой концертной программы ансамбля художественной самодеятельности под руководством старшины Криворучко, об организации комсомольцами драмкружка в подразделении капитана Ромадина… На второй полосе напечатано стихотворение «Товарищу».

Я еще раз внимательно прочел его. Стало понятно, почему офицеры так тепло откликнулись на его простые строки: лирический герой стихов открывался в чувствах, которые таились в душе каждого фронтовика:

Я знаю, что есть у тебя на душе,

О чем ты порою поешь в блиндаже.

Ты носишь в течение нескольких лет

В бумагу завернутый женский портрет…

Мечтою о скорой победе живем,

Одною дорогой на запад идем.

И я ведь, не скрою, соскучился сам

По теплой улыбке, по темным глазам…

По времени этот эпизод совпал с завершением при редакции нашей армейской газеты конкурса на лучший рассказ, очерк, стихотворение, рисунок, карикатуру. Военный совет наградил именными часами лейтенанта А. Кирсанова за «Балладу о семи героях», старшего сержанта И. Кузнецова за стихотворение «Письмо», рядового В. Рогаля (впоследствии заслуженного художника РСФСР) за серию портретов гвардейцев — кавалеров орденов Славы; несколько участников конкурса были отмечены денежными премиями.

В жюри конкурса поступило много стихов — больше сотни. Тяга к поэтическому творчеству, видимо, отвечала тогда душевному настроению воинов; но в этом сказывалось и влияние Александра Твардовского, тогдашнего специального корреспондента газеты нашего фронта «Красноармейская правда».

Твардовский публиковал на страницах газеты не только стихи. Он был замечательным публицистом, умел ярко и точно описать подвиги солдат и офицеров, раскрыть их истоки. Но все же если принять во внимание, что в «Красноармейской правде» печатались тогда новые главы поэмы «Василий Теркин» и другие стихи поэта, первыми читателями которых становились наши воины, то можно понять, почему количество любителей поэтического слова возрастало. В стихах Твардовского все было так просто, предельно близко солдату — герои, чувства, выражающие их слова, что казалось, каждый может так сказать. Даже названы места, которые наши воины освобождали, —

Здравствуй, первая осинка,

Поздней осени краса.

Здравствуй, Ельня,

здравствуй, Глинка,

Здравствуй, речка Лучеса.

Тогда же, в мае 1944 года, я впервые встретился с Александром Трифоновичем, заехавшим на КП армии, как он говорил, официально представиться. В разговоре я упомянул, что со стихами о Васе Теркине познакомился еще зимой 1940 года, во время боев с белофиннами, и привел на память полюбившиеся мне строчки:

Там, за той рекой Сестрою,

На войне, в снегах по грудь…

Помню, Твардовский улыбнулся и сказал:

— Очень рад, товарищ генерал, что стихи запомнились, а что касается Васи Теркина, то образ этот мы писали коллективно с другими поэтами, работавшими тогда в газете «На страже Родины» Ленинградского военного округа. Мой нынешний Василий Теркин — боец другого склада. Он закален и умудрен опытом иной, более тяжкой войны.

Александр Трифонович ни словом не намекнул, что и сам он, участник боевых действий на Юго-Западном и Западном фронтах, хватил немало лиха в этой войне, что и его родной дом на Смоленщине гитлеровцы разорили дотла и сожгли.

По фронтовым встречам с Твардовским я позднее убедился, что он не любил находиться «на глазах у начальства», а предпочитал быть среди солдат в землянках и траншеях, питался из походных кухонь, ночевал в блиндажах. Здесь, на переднем крае, в общении с бойцами, он и находил главное для своих произведений.

Вот и в этот раз он поспешил к гвардейцам 5-го корпуса, читал там отрывки из «Василия Теркина», просил высказывать свои замечания. Воины, понятно, интересовались дальнейшей судьбой героя поэмы.

— Василий Теркин, — отвечал им Твардовский, — это вы, ваши думы и действия. Ваш предстоящий боевой путь и определит дальнейшую судьбу Теркина.

И уже много лет спустя после войны, встречаясь с фронтовыми друзьями из бывшей редакции нашей армейской газеты, Александр Трифонович размышлял:

— А может быть, стоило Василию Теркину побывать и на Дальнем Востоке, в Порт-Артуре…

Во время боев нашей армии под Витебском на другом участке фронта происходили события, которые меня по-особому интересовали: в начале февраля 1944 года войсками 1-го и 2-го Украинских фронтов были освобождены мои родные места, в том числе, как упоминалось в сводке Совинформбюро, и село Водяно Шполянского района, где проживала моя мать. Радость по этому случаю сопровождалась у меня и возросшей тревогой за судьбу матери.

Лишь 31 марта я на свой запрос получил из Главного политического управления телеграмму, извещавшую, что моя мать жива, хотя дом и все имущество фашисты сожгли, а ее угоняли в другой район. Генерал Н. В. Пупышев, в то время начальник управления кадров Главного политуправления, сообщал, что мать перевезена в родное село Водяно, в дом старшего сына, и что ей оказана материальная помощь.

Зная, как в водовороте войны было трудно прояснить судьбу отдельного человека, я испытывал искреннюю благодарность Николаю Васильевичу за внимательность к моей просьбе.

Своей радостью я сразу же поделился с Н. Э. Берзариным. Думаю, что он принял ее близко к сердцу, потому что мы тогда долго проговорили о наших с ним молодых годах. Горожанин по происхождению, Николай Эрастович дружески интересовался, как складывалась жизнь у меня — селянина. Должно быть, я очень горячо рисовал свою влюбленность в отчий край, в село Водяно, так как Берзарин все время улыбался. Но я и сейчас повторил бы ему то же самое, хотя с тех пор, исколесив всю нашу необъятную страну, повидал немало других прекрасных мест. После войны, навещая родного брата Константина, я много раз бывал в Водяно, с радостью следил за стремительным ростом благосостояния и культуры земляков, отчего чувство привязанности к родным местам у меня еще более укрепилось. Наверное, о земле своей юности так скажут многие. Но корни этого глубокого чувства у каждого будут слои. Для меня они уходят в бурные комсомольские двадцатые годы, в мою причастность к перестройке родного села на новых, колхозных началах.

В 1919 году деникинцы расстреляли моего отца. Мать осталась с семью малолетними детьми и перенесла столько горя и страданий, что их хватило бы на десятерых. Неграмотная украинская крестьянка, лишенная мужской поддержки, она с помощью Советской власти вырастила, воспитала и дала путевку в жизнь всем нам. Я всегда восхищался этим подвигом матери, ее стойкостью и терпением.

В 1928 году меня избрали председателем Водяновского сельского совета. Село было большим, насчитывало в то время более 750 дворов. Не имея опыта, я оказался в центре таких событий, как острейшая борьба с кулачеством, а с 1929 года — коллективизация. Конечно, мы, водяновские активисты, работали под руководством райкома партии и райисполкома, но многие вопросы приходилось решать самим.

Памятным на всю жизнь для меня остался приезд весной 1929 года в Водяно секретаря ЦК КП(б) Украины С. В. Косиора. Познакомившись с обстановкой в селе, он подробно расспрашивал меня о ходе коллективизации, о мероприятиях сельского совета по ограничению кулака. Когда он узнал, что в списке для раскулачивания у нас значатся 34 человека, то сразу дал понять, что для одного села это явно много, и предложил еще раз внимательно рассмотреть список, прежде чем выносить его на утверждение пленума сельсовета.

Много полезных советов дал нам тогда Косиор, особенно по самому главному вопросу — как нужно проводить кооперирование крестьянских хозяйств, напомнил, что сельскому активу надо проявлять и терпение, и бдительность. Действительно, с весны 1929 года кулаки много раз грозились сжечь дом, даже стреляли по мне. С этим приходилось считаться, но политику партии в деревне мы, сельские коммунисты, проводили настойчиво, как и обещали товарищу Косиору.

Вот о чем после получения весточки о матери вспомнил я в том разговоре с Н. Э. Берзариным.

* * *

Во время боев на подступах к Витебску Верховным Главнокомандованием были приняты решения, имевшие отношение и к 39-й армии.

В январе 1944 года армия вошла в состав войск Западного фронта, стала в нем правофланговой. Передислокации соединений и частей при этом не потребовалось, перемещалась только разграничительная линия между Западным и 1-м Прибалтийским фронтами. Но нам предстояло заново строить свои отношения с командованием фронта, а это не всегда было гладким делом.

Члена Военного совета фронта генерала Л. З. Мехлиса я знал по Северо-Западному фронту, когда был начальником политотдела 181-й стрелковой дивизии, однако не настолько, чтобы сразу рассчитывать на такой же служебный контакт, какой установился с Д. С. Леоновым. Я позвонил Мехлису по телефону и попросил разрешения прибыть для доклада.

— Выезжать пока не следует, — ответил он, — а вот о руководящих кадрах и о материально-техническом обеспечении войск армии кратко доложите.

Мехлис слушал доклад внимательно, что-то, видимо, записывал, требуя уточнений, и под конец спросил, в чем армия нуждалась срочно.

Пришлось сказать, что уже неделя, как нам не подвозят табачное довольствие: известно, как на это чувствительно реагируют бойцы.

— Вот еще один попрошайка объявился, — с иронией отозвался Мехлис. — Довели армию до ручки… Где это видано, чтобы семь дней оставлять бойцов без курева?

Больше он не задал мне ни одного вопроса. Ему, вероятно, были известны трудности в снабжении табаком, потому через несколько часов он позвонил сам. Разговор был кратким:

— Запишите. Старший лейтенант Новиков сопровождает два ЗИСа с табаком из Москвы. Завтра в 12.00 встречайте его. В 20.00 доложите мне о доставке табачного довольствия в дивизии.

Такое сообщение было приятным. Не приходилось сомневаться, что табаком мы будем обеспечены. Мне было известно, что Мехлис, имея прямую связь со Ставкой и ГКО, мог без проволочек решать вопросы, связанные с бытовыми и культурными нуждами личного состава фронта. Главное теперь было получить табак и обеспечить им войска, и я дал на этот счет указания начальникам политорганов.

Машины с табаком в середине следующего дня прибыли, и вечером я позвонил Мехлису, но его на месте не оказалось. Вскоре он позвонил сам:

— Ну как, табачная проблема решена?

Я доложил, что табак получен, завезен и распределен в частях.

— Если бы это было днем, — в шутку добавил я, — то было бы видно, как в полосе армии дым столбом стоит.

Я понимал, что члена Военного совета интересовал не столько табак, сколько наше умение оперативно устранять недостатки, проявлять заботу о больших и малых нуждах бойцов. Самому Мехлису нельзя было отказать в этом качестве.

Долго под руководством Мехлиса мне работать не довелось. После проверки в марте — апреле 1944 года деятельности Западного фронта Комиссией ГКО он и командующий фронтом генерал В. Д. Соколовский были переведены на другие посты. Директивой Ставки от 19 апреля Западный фронт был переименован в 3-й Белорусский, его командующим назначался генерал-полковник И. Д. Черняховский, членом Военного совета генерал-лейтенант В. Е. Макаров.

Новое командование знакомилось с войсками армии весьма обстоятельно. К нам прибыла группа генералов и офицеров штаба и политуправления фронта. Инспектирующие не ограничились работой в штабе и политотделе армии, уделив главное внимание проверке боевой готовности, партийно-политической работы и материально-технического снабжения в частях 5-го гвардейского корпуса. Итоги проверки корпуса были затем рассмотрены на заседании Военного совета фронта.

Должен сказать, что, сделав общий вывод о том, что части 5-го гвардейского корпуса вполне боеспособны и что политико-моральное состояние личного состава высокое, Военный совет указал нам на серьезные недостатки.

Генерал Макаров в своем выступлении, в частности, отметил, что задача по созданию неприступного для противника рубежа на участках корпуса решается неудовлетворительно. Он остро критиковал упущения в бытовом и культурном обеспечении личного состава, особенно в 17-й гвардейской дивизии. Была подчеркнута необходимость повышения роли штабных организаций в воспитании ответственности за порученное дело у офицеров штабов и управлений.

Ряд принципиальных требований выдвинул генерал Черняховский. Речь шла о совершенствовании организации обороны путем повышения плотности заградительного огня всех видов оружия, насыщения оборонительной полосы траншеями и окопами, прикрытия ее дополнительными заграждениями и минными полями. Командующий запретил командирам ввязываться в мелкие, бесцельные стычки с противником, требовал смелее выводить в резерв стрелковые части для обучения их в тесном взаимодействии с другими родами войск.

Неожиданно для некоторых наших командиров И. Д. Черняховский начал задавать им конкретные вопросы, касающиеся питания, ремонта обуви и обмундирования бойцов, и, встретившись с замешательством, резко подчеркнул обязанность каждого командира лично вникать в детали жизни и быта подчиненных.

Несмотря на остроту выводов Военного совета, мы должны были признать их обоснованность и справедливость. Все высказанные требования били в одну цель — еще более основательно готовиться к предстоящим наступательным действиям.

Мы с командармом заверили Военный совет, что 5-й гвардейский корпус, его 17-я дивизия, справедливо подвергшиеся серьезной критике, при своем богатом боевом опыте способны в короткий срок устранить выявленные недостатки.

Уже ближайшие события показали, что гвардейцы правильно восприняли выводы Военного совета фронта. 18 мая 17-я гвардейская дивизия провела удачный бой по овладению важным опорным пунктом врага на высоте 229. Противник потерял здесь около 400 солдат и офицеров, много пулеметов, минометов, боевой техники. Захват высоты существенно улучшил позиции наших частей.

Об итогах этого боя я вечером того же дня доложил генералу Макарову. Высказав удовлетворение ими, член Военного совета шутливо спросил, не собираюсь ли я своим докладом реабилитировать командование 17-й гвардейской.

— Такого намерения у меня, конечно, нет, — сказал я. — Гвардейцы боевыми делами отвечают на решение Военного совета фронта. И это относится не только к семнадцатой…

Генерал Макаров внимательно выслушал дальнейшую часть моего доклада о принятых нами мерах по выполнению указаний Военного совета фронта и отозвался о них одобрительно. Из его реплик и рекомендаций можно было заключить, что непростой, как я уже отмечал, процесс вхождения армии в состав нового фронта завершился.

На «белорусском балконе» — белый флаг

Заканчивался третий год войны. 39-я армия активно готовилась к наступательным боям, опираясь на весь свой богатый ратный опыт.

Проводились ротные и батальонные учения с участием танков и артиллерии. Отрабатывались варианты атаки переднего края обороны противника, артиллерийское сопровождение пехоты и танков, форсирование водных преград. Многое делалось по материально-техническому и инженерному обеспечению войск, совершенствовалась связь, дорожная сеть.

Армия усиленно пополнялась личным составом. С 10 мая по 15 июня 1944 года к нам прибыло около 25 тысяч рядовых и сержантов. Новое пополнение отличалось рядом особенностей.

В абсолютном большинстве это была 18–20-летняя молодежь, правда уже прошедшая 4–6-месячную подготовку в запасных частях. Новички знали оружие, имели представление о тактике мелких подразделений. Но требовалось как можно быстрее научить их действовать не в учебной, а в реальной боевой обстановке. Военный совет рекомендовал командирам и политработникам широко использовать в этих целях бывалых воинов, правильно их расставить в подразделениях, организовать передачу молодежи боевого опыта и традиций ветеранов.

Молодых воинов тепло встречали в войсках — с выносом боевых знамен, построениями личного состава. Оружие им вручалось, как правило, в торжественной обстановке. Всюду проводились митинги, беседы, встречи с орденоносцами и другие политико-массовые мероприятия, способствовавшие скорейшему включению пополнения в боевой строй войск армии.

Впервые мы встретились и с тем, что большая часть пополнения прибыла из недавно освобожденных районов страны, долго находившихся в оккупации. Молодежь эта, испытавшая на себе жестокость гитлеровских захватчиков, рвалась в бой, однако не имела необходимой морально-политической закалки, чтобы выдержать суровые и длительные испытания боевой жизни. Незначительной среди пополнения оказалась комсомольская прослойка.

Политическая подготовка пополнения приобретала в связи с этим первостепенное значение.

Уже на приемном пункте, который мы оборудовали в районе города Лиозно, с пополнением работала большая группа офицеров, в том числе из политотдела армии. Разъяснялись внешняя и внутренняя политика партии, историческая роль Красной Армии, требования первомайского приказа Верховного Главнокомандующего. Молодые воины знакомились с боевыми традициями армии, славными подвигами ее героев, с особенностями действий против коварного и упорного противника.

И на этот раз в составе пополнения было много молодежи из Казахстана и республик Средней Азии. В работе с нею, особенно в овладении русским языком, пригодился большой опыт, уже накопленный командирами и политорганами. Без промедления были привлечены к делу офицеры, знавшие родной язык молодых бойцов, организовано шефство ветеранов над земляками, расставлены агитаторы, увеличена доставка газет и журналов на соответствующих языках.

Как всегда, накануне наступления одной из главных наших забот было укрепление партийных организаций. За период с 20 мая по 20 июня в партию было принято свыше 2 тысяч человек. Приток в партийные ряды лучшей части воинов повысил дееспособность прежде всего ротных и батарейных организаций, их число возросло в армии до 200. А всего в войсках армии насчитывалось около 18 тысяч коммунистов. Вместе с комсомольцами это была огромная сила, опираясь на которую командиры могли решать самые сложные боевые задачи.

К этому надо добавить, что к предстоящему этапу боевых действий удалось осуществить довольно обстоятельную подготовку парторгов, комсоргов, политработников.

Политотделы дивизий провели семинары парторгов и комсоргов рот и батарей. На курсах и семинарах при политотделе армии занимались парторги, комсорги и политработники батальонного и полкового звена, помощники начальников политотделов соединений по комсомольской работе. 9 июня состоялось совещание начальников политорганов соединений.

С большим подъемом прошли массово-политические мероприятия в частях и подразделениях — партийные и комсомольские активы, собрания, беседы, встречи с героями минувших боев. Повышению активности комсомольских организаций содействовало проводившееся в то время изучение замечательной речи М. И. Калинина на приеме армейских комсомольских работников 15 мая 1944 года. На этом приеме присутствовал помощник начальника политотдела армии по комсомольской работе П. Д. Минеев. В своих выступлениях перед комсомольцами в частях он делился огромным впечатлением, которое произвели речь Михаила Ивановича, сама встреча с ним, его горячий призыв к молодым воинам успешнее готовиться к летним боям с фашистскими захватчиками.

Как наши комсомольцы восприняли призыв Всесоюзного старосты, хорошо выразил автоматчик Невский.

— Я нахожусь от своей деревни в двух километрах, — говорил он на собрании комсомольского актива 881-го стрелкового полка. — Клянусь комсомольской честью, сделаю все, что в моих силах, для освобождения ее от фашистских захватчиков. Я иду в бой за родную Белоруссию и буду всегда впереди, пока руки держат оружие, пока будет биться сердце в моей груди.

Молодой воин сдержал свое слово. В наступлении действовал храбро, уничтожил больше десятка гитлеровцев, был ранен, но не ушел с поля боя до выполнения полком задачи дня.

В итоге разносторонней партийно-политической работы, проведенной за время подготовки к операции, мы о командармом имели все основания доложить Военному совету фронта о том, что, несмотря на значительное омоложение армии, пополнение ее десятками тысяч необстрелянных воинов, наступательный дух войск высок и что они готовы выполнить свои боевые задачи.

Доклад этот я подписывал уже не с Н. Э. Берзариным. В самый разгар подготовки к наступлению произошла смена командующего 39-й армией. 1 июня 1944 года эту должность принял генерал-лейтенант Иван Ильич Людников, а генерал Берзарин назначался командующим войсками 5-й ударной армии[5]. Понятно, конечно, что эти назначения диктовались требованиями военной обстановки, но для нас, сослуживцев Берзарина, да, пожалуй, и для него самого, они оказались неожиданными. Можно было заметить, что Николай Эрастович чувствительно переживал свой отъезд из армии, которой командовал девять месяцев — для военного времени срок большой.

Перевод Берзарина, естественно, огорчил и меня. Мы сработались и подружились с ним, я охотно воспринимал его богатый опыт управления большим воинским коллективом, творческое отношение к делу.

К сожалению, больше мне не пришлось увидеть Николая Эрастовича, но добрая память о фронтовой дружбе с ним сохранилась на всю жизнь. Мы радовались боевым успехам 5-й ударной армии под руководством Берзарина в Ясско-Кишиневской, Висло-Одерской и Берлинской операциях, тому, что воины армии в числе первых ворвались в Берлин. За умелое руководство войсками, личную храбрость и мужество Берзарин был удостоен звания Героя Советского Союза, многих других высоких правительственных наград. Он стал первым советским комендантом Берлина, проявив исключительную энергию для восстановления нормальной жизни в этом городе.

В своих воспоминаниях маршал Г. К. Жуков высоко оценил боевую деятельность командарма Берзарина, назвав его талантливым военачальником, преданным сыном Коммунистической партии. Писатель Всеволод Вишневский после встречи с первым комендантом и начальником советского гарнизона Берлина записал в своем дневнике: «Это один из культурнейших генералов Красной Армии. У него есть масштаб». Справедливая характеристика!

О трагической гибели Николая Эрастовича, последовавшей 16 июня 1945 года в результате дорожной аварии, я узнал уже будучи вместе с армией в Забайкалье. Трудно передать чувство большой утраты, которое пережили при этом сообщении все мы, кто воевал вместе с нашим славным командармом.

В день приезда нового командарма мы получили приказ командующего фронтом, в котором войскам 39-й армии ставилась задача во взаимодействии с 5-й армией прорвать оборону противника на богушевском направлении, форсировать реку Лучесу, развить наступление в направлении Замосточье, Гнездилово, Бешенковичи и во взаимодействии с 43-й армией 1-го Прибалтийского фронта окружить и разгромить витебскую группировку противника. Срок готовности к наступлению назначался на 22 июня, так что времени оставалось в обрез. Поэтому уже на следующий день генерал Людников выехал на рекогносцировку местности, чтобы подготовить и принять решение.

Знакомство с Иваном Ильичом, видеться с которым мне до этого не доводилось, проходило буквально на ходу. В первую встречу на КП армии мы успели сказать друг другу лишь несколько слов. Столь же беглыми оказались первые контакты Людникова с начальником штаба Симиновским, другими руководящими работниками армейского аппарата. Естественно, это могло замедлить его врастание в коллектив управления армии, изучение им руководящих кадров.

Но мы знали, что генерал Людников имел богатый боевой опыт, командовал дивизией, корпусом, героически проявил себя при защите Сталинграда. Его корпус, находясь в составе 60-й армии, которой командовал И. Д. Черняховский, успешно действовал при освобождении Правобережной Украины, трижды отмечался в приказах Верховного Главнокомандующего.

Со своей стороны, о чем у меня состоялся разговор с Симиновским и начальником поарма Петровым, мы стремились сделать все, чтобы Людников возможно быстрее вошел в курс повседневных дел армии и чтобы смена командующего не снизила напряжение в подготовке к наступлению.

Скажу, что сработались мы с Иваном Ильичом довольно быстро, хотя поначалу и не без трудностей.

Однажды, когда я был в 19-й гвардейской дивизии, ее командир полковник П. Н. Бибиков, показывая на объемистую папку, посетовал, что накануне наступления из армии увеличился поток бумаг:

— Получаю так много приказов, что не хватает времени на то, чтобы их без спешки прочитать, а тем более обдумать, как выполнять.

Я внимательно пересмотрел содержание папки и убедился, что документов действительно много. Так как на всех приказах войскам армии стояла и моя подпись, то сетования командира дивизии я принял на свой счет, но решил поговорить о сокращении бумажного потока с командармом.

Иван Ильич воспринял мое мнение как-то болезненно, единодушия по этому сравнительно простому вопросу у нас сразу не выявилось. Но потом, когда мы обстоятельно поговорили, точки зрения наши сблизились, вывод был общий: злоупотреблять изданием приказов не следует. Однако важнее было то, что мы как-то ближе познакомились, я больше узнал характер нового командарма, особенности его стиля.

Кстати сказать, пример живого руководства войсками нам показывал Военный совет фронта. Командующий фронтом генерал-полковник Черняховский и член Военного совета Макаров часто бывали в войсках армии, встречались не только с командирами, но и с бойцами.

Помню, в середине июня мы с Людниковым сопровождали их в поездке на передовые позиции полков 5-го гвардейского корпуса. Беседы с воинами проходили оживленно, сердечно. Командующий фронтом отмечал хорошую подготовку частей к боям, высокий наступательный дух личного состава. Весть о пребывании Черняховского и Макарова на передовой, характер их бесед с гвардейцами дошли и до других соединений армии. И хотя о сроках начала наступления и боевых задачах, которые предстояло решать, знал в это время еще ограниченный круг лиц даже из числа командиров, бойцы почувствовали, что решающие события наступят скоро.

Во исполнение приказа командующего фронтом командарм уже принял свое решение, поставил задачи корпусам.

Левофланговому 5-му гвардейскому корпусу (17, 19, 91-я гвардейские дивизии) с 28-й гвардейской танковой бригадой и частями усиления предстояло прорвать оборону гитлеровцев и, наступая в направлении Замосточье, Гнездиловичи, перерезать железную дорогу Витебск — Орша, соединиться с наступавшими с севера частями 43-й армии, во взаимодействии с ними уничтожить витебскую группировку противника. Для развития успеха гвардейцев в глубине обороны противника вводился армейский резерв — 164-я и 251-я стрелковые дивизии.

На правом фланге войск армии 84-й стрелковый корпус должен был силами 158-й дивизии активно оборонять занимаемый им рубеж, а частями 262-й дивизии участвовать в прорыве обороны гитлеровцев и в действиях по их окружению.

Разумеется, противостоявший войскам армии многоопытный противник не мог не знать, что рано или поздно мы будем наступать, даже, как стало известно позднее, заметил какие-то конкретные признаки подготовки наших частей к нанесению удара. Но он не смог раскрыть группировку войск армии, сроки и главное направление их наступательных действий. Фашистские штабы были дезориентированы тем, что буквально до последних дней на нашей стороне сохранялась видимость, будто войска пока что продолжают совершенствовать оборону, наступать не собираются. К примеру, в печати и устных выступлениях только об обороне и говорилось.

Обороне витебского выступа гитлеровское командование придавало особое значение. Он был объявлен укрепленным плацдармом, действовавшему здесь 53-му армейскому корпусу приказывалось оборонять его до последнего патрона. Командир корпуса генерал от инфантерии Гольвитцер, назначенный комендантом Витебска, лично Гитлером был лишен права отдать приказ об отступлении, не говоря уж о сдаче этого района. Как стало известно, 12 и 13 июня в корпусе находился командующий группой армий «Центр» генерал-фельдмаршал Буш, снова подтвердивший установки Гитлера. Это означало, что перед нами стоял противник, готовый сражаться о упорством смертников.

Немалым препятствием для наших войск в полосе наступления оставалась река Лучеса, хотя в ее верховье в весенних боях был захвачен небольшой плацдарм. Глинистые высокие берега этой небольшой речки приходилось принимать в расчет — заранее готовить личный состав к их преодолению, выделять силы для захвата мостов и т. д.

Между прочим, на это обстоятельство обратил внимание представитель Ставки Маршал Советского Союза А. М. Василевский, незадолго до наступления прибывший в нашу армию.

Заслушав доклад генерала Людникова о готовности войск армии и мой доклад о их политико-моральном состоянии, маршал дал в числе других указание серьезно подготовиться к форсированию Лучесы. Он подчеркнул, что от этого будет зависеть темп наступления, который, в свою очередь, во многом решит судьбу операции.

После указания А. М. Василевского были приняты дополнительные меры, чтобы обучить солдат стремительно преодолевать такую водную преграду, как Лучеса, благо что речек в нашем тылу было достаточно, а лето стояло сухое. Уже в самом начале операции мы убедились, насколько целесообразными оказались эти меры.

Глубокий смысл заключался и в словах маршала Василевского относительно особого значения темпа предстоящего наступления. Дело в том, что, держа в своих руках инициативу, войска армии в минувшие месяцы лишили противника возможности достаточно эшелонировать свою оборону. Наша разведка точно установила, что основные пехотные силы гитлеровцев располагаются на оборонительном рубеже глубиной до трех километров. Если удастся быстро преодолеть эту зону, то резко снизятся потери, быстрее будут решены задача дня и последующие задачи армии в наступлении.

Поэтому в последние перед операцией дни, когда стало возможным конкретнее разъяснять характер предстоящих боев, упор был сделан не просто на воспитание у воинов наступательного порыва, но на то, чтобы была глубоко осознана необходимость именно стремительности действий. Таким духом, в частности, от начала до конца пронизывалась «Памятка бойцу и сержанту», разработанная политотделом и штабом армии и врученная каждом у воину. В ней давались советы:

— По команде «В атаку — вперед!» вскакивай быстро, двигайся бегом, веди огонь с ходу… Равнение только по передним, голова хвоста не ждет.

— Своих снарядов не бойся, прижимайся ближе к разрывам. Отстанешь от разрывов — дашь время противнику изготовиться к стрельбе. Промедление смерти подобно.

— Попал под артиллерийский огонь врага — не залегай, а броском выходи из-под обстрела вперед.

— Первую траншею перескакивай и быстро вперед. Помни, что впереди у врага вторая траншея. Не давай ему времени закрепиться в ней.

— Береги командира — в бою он голова. Выбыл командир — принимай команду на себя и продолжай бой.

— За товарищами следи. Помни суворовский завет: сам погибай, а товарища выручай. Раненому товарищу помощь окажи — перевяжи, а сам дальше в бой. С раненым не задерживайся, для этого санитары есть.

— При наступлении с танками не отрывайся от них, решительно и одновременно с ними врывайся на позицию врага. Уничтожай метким огнем расчеты противотанковых ружей и орудий противника, уничтожай истребителей танков.

— Три километра за первый час одолеешь — значит, врага добить сумеешь. Не прошел — враг ушел. Наблюдай за полем боя, за сигналами командира. О всем важном, что заметил, докладывай командиру. Легко ранили — сделай перевязку и снова в бой. Оружие ни в коем случае не бросай.

— Командир отделения, помни, что успешное продвижение вперед хотя бы только одного бойца должно быть немедленно поддержано другими бойцами и отделением в целом.

Были выпущены также памятки о форсировании водных преград, о борьбе с вражескими самоходными орудиями и танками.

Надо сказать, что эти памятки хорошо послужили делу — воины охотно следовали их рекомендациям. Активное участие в их составлении принял офицер штаба армии Владимир Иванович Клипель, впоследствии ставший, как я уже упоминал, литератором, членом Союза писателей СССР.

За несколько часов до начала наступления командиры и политработники в деталях довели до воинов боевые задачи, разъяснили, когда и что надо атаковать. В частях и подразделениях были зачитаны обращение Военного совета и политуправления фронта, обращение Военного совета армии.

Войска армии с нетерпением ждали условленного сигнала «Буря», чтобы ринуться на врага. И этому сигналу суждено было прозвучать даже раньше, чем планировалось.

23 июня 1944 года в 6.00 началась артиллерийская подготовка прорыва в полосах 5-го гвардейского корпуса и 262-й стрелковой дивизии: 39-я армия приступила к решению своей задачи по разгрому группировки противника в районе Витебска. Вместе с тем это было началом одной из крупнейших операций Великой Отечественной войны — Белорусской стратегической наступательной операции, в результате которой немецко-фашистские войска были сокрушены на всем центральном участке советско-германского фронта.

Сотни орудий и минометов, чередуя мощные налеты с методическим огнем, разрушали оборону гитлеровцев, уничтожали живую силу.

С началом артподготовки, которая по плану должна была продолжаться 110 минут, я находился на НП армии в группе офицеров-разведчиков. Вдруг до меня донесся тревожный голос командарма. Когда я по траншее подошел к Людникову, он, показывая в сторону исходного положения гвардейских частей, возбужденно сказал:

— Посмотрите, они перешли в наступление! Что там такое происходит?

Я взглянул в стереотрубу и тоже забеспокоился: похоже, наша гвардейская пехота действительно перешла в наступление, не дождавшись окончания артподготовки…

И тут же командир 5-го гвардейского корпуса генерал-майор Безуглый доложил командарму, что на отдельных участках гвардейцы пошли в атаку и даже овладели первой траншеей противника.

Ситуация становилась сложной: наши подразделения могли попасть под удар своей артиллерии, а то и нарваться на контратаку неподавленных сил гитлеровцев.

Генерал Людников спросил у находившегося на НП командующего артиллерией армии генерала Дереша:

— Может ли артиллерия немедленно перейти на поддержку атаки?

— Да, может, — последовал ответ.

Воттогда командарм и приказал — почти на час раньше, чем намечалось, — дать войскам общий сигнал «Буря».

Случай этот, разумеется, потом стал предметом разбирательства. Оказалось, что на отдельных участках перед подразделениями 19-й и 17-й гвардейских дивизий фашисты не выдержали нашего артогня и начали перебегать из первой траншеи во вторую. Одними из первых это заметили бойцы и командир 1-го стрелкового батальона 61-го полка 19-й дивизии майор Федоров. По его приказу роты бросились вперед и захватили первую вражескую траншею. Такое же решение принял и командир 2-го стрелкового батальона 45-го полка 17-й дивизии капитан Кутенков. Так благодаря высокому наступательному порыву воинов-гвардейцев, инициативе их командиров действия войск армии уже в самом начале операции были ускорены.

Соединения 5-го гвардейского корпуса при мощной поддержке артиллерии и танков быстро прорвали первую позицию обороны противника, с ходу форсировали Лучесу и еще до полудня вышли в район артиллерийских позиций гитлеровцев, захватив 23 орудия. К 13.00, продвинувшись в глубину на 8 километров, они перерезали железную дорогу Витебск — Орша, овладели станцией Замосточье. Задача дня была выполнена, но наши войска стремительно шли вперед.

В 6.00 24 июня, на второй день наступления, в бой были введены, как и планировалось, 164-я полковника Г. И. Синицина и 251-я генерала А. А. Вольхина стрелковые дивизии.

Соединения 5-го гвардейского корпуса, упредив попытки противника занять оборону, к исходу второго дня вышли на рубеж дороги Витебск — Островно и отрезали пути отхода гитлеровцев на юго-запад. Это предрешило выполнение задачи по окружению их витебской группировки.

Успешно действовал и 84-й стрелковый корпус генерал-майора Ю. М. Прокофьева. Его 262-я дивизия, совместно с частями 164-й стрелковой дивизии, обеспечивая правый фланг гвардейского корпуса, продвинулась вперед. 158-я дивизия к исходу третьего дня завязала бой на северо-восточной окраине Витебска.

В ночь на 25 июня части 17-й гвардейской дивизии во взаимодействии с 28-й гвардейской танковой бригадой овладели левым берегом Западной Двины на участке Камары, Каныши, соединились с частями 43-й армии 1-го Прибалтийского фронта, замкнув внутреннее кольцо окружения вражеских сил. К утру 25 июня части 19-й гвардейской дивизии также вышли к Западной Двине в районе Гнездиловичей и замкнули внешнее кольцо окружения. Образовался витебский котел, в который попали пять немецко-фашистских дивизий вместе с управлением 53-го армейского корпуса — всего около 40 тысяч гитлеровцев.

Первый этап Витебской операции завершился успешно. Нас это радовало тем более, что получила боевую закалку молодежь, составлявшая, как я уже отмечал, значительную часть личного состава армии — настолько значительную, что, например, 5-й гвардейский корпус, наносивший главный удар, мы в то время называли комсомольским.

Сколько подвигов совершили молодые воины уже в первые дни наступления!

Комсомольцы 7-й роты 3-го стрелкового батальона 91-й гвардейской дивизии сержанты Бараев, Крюков, Золотарев, ефрейтор Тарабаев, комсорг роты рядовой Гуреев первыми переправились через Лучесу, немедленно навели трос и обеспечили переправу всей роты. В этом батальоне за три дня боев было награждено орденами и медалями 62 воина, среди них ордена Красного Знамени удостоен комсорг батальона старший сержант Климашевский.

Первым на своем участке вышел к Лучесе и танковый экипаж гвардии младшего лейтенанта В. Б. Пешти, комсорга 1-го танкового батальона 28-й гвардейской танковой бригады. Здесь он огнем поддержал стрелков, форсировавших реку. При выходе в район станции Замосточье танк комсомольского вожака был подожжен вражеским снарядом. Но комсомольцы — члены экипажа под сильным обстрелом потушили огонь и спасти боевую машину.

Уже говорилось о воистину комсомольском порыве, проявленном воинами 1-го батальона 61-го полка 19-й гвардейской дивизии, еще до общего сигнала на атаку захватившими вражескую траншею. Одним из первых на врага устремился комсорг батальона гвардии лейтенант Михаил Дружинин. Но у комсорга еще до этого была задумка — захватить мост через Лучесу, не дать гитлеровцам взорвать его. Лейтенант понимал, что это обеспечило бы успех всему полку, сохранило бы жизни десяткам, если не сотням воинов.

Когда Дружинин попросил у командира батальона майора Федорова разрешения возглавить группу комсомольцев, чтобы захватить мост, тот сообщил ему о другом решении, уже согласованном с командиром полка:

— Эту задачу будет выполнять рота старшего лейтенанта Богача при поддержке огневых средств не только батальона, но и полка. Дело очень серьезное.

И командир, всегда поддерживавший инициативу и смелость комсорга, посоветовал ему действовать вместе с ротой, помочь ей выполнить задачу. Это только обрадовало Дружинина, придало ему уверенность в задуманном деле. Он быстро договорился обо всем с командиром роты и с самыми энергичными и инициативными комсомольцами.

— Главное — действовать решительно, — говорил он комсомольцам. — К мосту бросятся и отступающие гитлеровцы, надо проложить к нему путь огнем автоматов и гранатами.

И вот преодолены две траншеи противника. Дружинин со своей группой устремился к мосту, через который в панике бежали гитлеровцы. А на берегу вражеские саперы уже копошились в проводах, готовясь взорвать мост. Комсорг дал по ним очередь из автомата, несколько из них свалились замертво, другие обратились в бегство. Дружинин подскочил к проводам, мгновенно их перерезал. И только после этого заметил, что к мосту с ним вышли лишь двое комсомольцев — пулеметчик Морозов и автоматчик Бутырев, да и те были ранены. Но к спасенному мосту уже подходили наши танки, машины с орудиями. Переправа была обеспечена! Дружинин с глубокой радостью смотрел, как на западный берег Лучесы устремились наши войска.

Когда подошла рота Богача, он вместе с ней пошел вперед выполнять боевую задачу своего батальона — ради этого он и спасал мост.

Еще не один раз после этого подвига комсорг Дружинин отличится в боях. Благодаря отменным организаторским способностям он вскоре станет комсоргом полка, потом помощником начальника политотдела по комсомольской работе в своей 19-й гвардейской дивизии.

Забегая вперед, скажу, что я был рад в апреле 1945 года вручить Михаилу Ивановичу Дружинину высшие награды Родины — орден Ленина и Золотую Звезду Героя Советского Союза, которых он был удостоен за свои ратные подвиги на посту комсорга гвардейского батальона. Один из видных политработников, генерал-полковник М. И. Дружинин и поныне продолжает службу в Советских Вооруженных Силах.

Начиная с утра 25 июня все соединения армии, армейские части развернули бои по уничтожению окруженных дивизий противника.

И с этой задачей армия в считанные дни справилась, хотя и нелегкой ценой. Немецкие войска, выполняя приказ Гитлера, яростно сопротивлялись, предпринимали отчаянные усилия, чтобы вырваться из окружения.

Командующий вражеской группировкой генерал Гольвитцер, оставив на востоке и юге прикрытие против наших войск, главные силы направил в западном направлении.

Особенно опасная обстановка сложилась в полосе наступления 17-й гвардейской дивизии генерала Квашнина, через боевые порядки которой пытались прорваться гитлеровцы. Положение осложнялось тем, что правый фланг дивизии оказался оголенным, и генерал Квашнин вынужден был бросить для его прикрытия свой 48-й стрелковый полк. Группами в 1000–2000 человек при поддержке 10–12 танков, штурмовых орудий и артиллерии противник раз за разом яростно атаковал позиции гвардейцев. С утра 26 июня на боевые порядки 17-й, а также 91-й гвардейских дивизий обрушились сильные удары собранных в кулак «тигров» и «фердинандов», огонь батарей крупнокалиберных орудий. Но гвардейцы всюду стояли насмерть.

В первой половине дня 25 июня, как только обозначилось направление главного удара окруженных немецких частей, я выехал в полосу действий 17-й дивизии. Здесь, в 48-м полку, я встретил начальника политотдела дивизии полковника Пшеничного и майора Минеева. Оба еще не остыли от только что закончившейся схватки с гитлеровцами, в которой они участвовали. Контратака была отражена гвардейцами с большим уроном для противника. Но потери не миновали и нас. Пшеничный доложил, что тяжело ранен начальник штаба полка майор В. П. Миненко.

Пшеничный и Минеев оказались здесь не случайно: на участке 48-го гвардейского полка гитлеровцы рвались особенно остервенело.

Спустя полчаса в сотне метров севернее высоты, на которой мы находились, снова разгорелся жаркий бой. Заговорила наша артиллерия, бившая прямой наводкой прямо по скоплениям рвавшихся напропалую немцев, буквально скашивая их. Я впервые невооруженным глазом видел такую картину истребления врага, действовавшего, очевидно, на грани безумства. Лишь немногим гитлеровцам удалось спастись бегством.

В одну из рот я пришел тоже после отражения очередной контратаки, которую я наблюдал с НП полка. Командир роты старший лейтенант А. И. Корнеев, используя кустарники и складки местности, в это время спешил перегруппировать свои силы, явно уменьшившиеся в ходе боя: не осталось ни одного командира взвода, выбыла часть солдат и сержантов. Смышленый офицер и не пытался восстанавливать прежнюю структуру роты. Он разбил оставшихся людей на два новых отделения, одно из них с двумя пулеметами поставил во фланговое по отношению к противнику положение, усилил свою ячейку управления дополнительно двумя воинами. Все это было сделано расторопно, но без суеты, пока мы добирались до роты. Мне это понравилось. Но вот офицер, доложив о результатах боя и принятых им мерах на случай повторения противником атаки, довольно категорично потребовал от меня немедленно уйти в траншею.

— Здесь, товарищ генерал, — пояснил он свое предложение, — много шальных и всяких других пуль… Могут быть неприятности.

Сопровождавший меня начальник штаба 2-го батальона поддержал старшего лейтенанта.

— Почему вы ставите меня в неравное положение? — возразил я им. — Сами вы двигаетесь по полю и идете в атаку во весь рост, а я, выходит, должен на брюхе ползать перед фашистами…

Бойцы живо отреагировали на наш разговор. Они были в запыленном, выгоревшем на солнце обмундировании, конечно же, очень устали, но глаза их блестели, молодые лица выражали удовлетворение достигнутыми боевыми успехами. Разместившись между воинами, я поблагодарил их от имени Военного совета, рассказал, что войска фронта продвинулись далеко на запад и теперь нам предстоит здесь разгромить окруженных гитлеровцев. Сказал я им и о том, какие важные позиции занимает их 48-й гвардейский полк, запирая немцам выход из кольца, призвав во что бы то ни стало удержать эти позиции.

Какие же это были славные и доблестные воины! Каждого из них хотелось крепко и сердечно обнять, каждый заслуживал награды.

Моя короткая беседа заканчивалась под гром очередного мощного удара нашей штурмовой авиации по противнику, и я видел, как это окрыляло бойцов.

Предельно напряженным днем для 17-й гвардейской дивизии оказалось 26 июня.

Двенадцать раз атаковали гитлеровцы рубеж 1-го батальона 48-го гвардейского полка. При отражении одной из них пал командир батальона, его заменил заместитель командира полка гвардии подполковник В. С. Сметанин. Во время тринадцатой атаки, перешедшей в рукопашную схватку, гвардейцы понесли большие потери, а Сметанин был тяжело ранен и остался на поле боя. Потом стало известно, что гитлеровцы сапогами били его полубезжизненное тело. К Сметанину вернулось сознание, он встал и, окровавленный, пошел на фашистов… Когда фашистов отогнали, среди убитых нашли обезображенное, обвитое колючей проволокой тело офицера-гвардейца. На его спине фашисты вырезали звезду. Посмертно мужественному коммунисту было присвоено звание Героя Советского Союза.

Во второй половине 26 июня ценой отчаянных усилий и не считаясь с потерями гитлеровцы прорвали оборону на участке одного батальона 48-го полка и выскочили в ближайший лес. Чтобы закрыть эту брешь, командир полка подполковник Даниил Иванович Наталич лично повел в атаку свой последний резерв — роту автоматчиков. В этом бою Наталич был дважды ранен и выбыл из строя, его заменил заместитель по политчасти майор Г. С. Голик, но и он вскоре тоже был тяжело ранен. Командование полком взял на себя начальник артиллерии полка майор С. В. Засухин. Гвардейцы восстановили положение и продолжали отражать атаки врага.

Так было и во всей полосе действий 17-й гвардейской дивизии. Под твердым и умелым командованием генерала Квашнина дивизия выдержала натиск и нанесла превосходящему по силам противнику огромные потери.

Гитлеровцы не прекращали попыток прорваться на запад и на других участках кольца окружения, прибегая, где было можно, к коварным и бесчеловечным приемам. Так, в районе деревни Вьядерово Бешенковичского района в полосе действий 91-й гвардейской дивизии до сотни вражеских солдат с двумя пушками пошли в контратаку, пустив впереди себя около 80 местных жителей. Но гвардейцы заметили эту уловку и, подпустив поближе советских людей, внезапным фланговым огнем из пулеметов и минометов отсекли от них, а затем и заставили бежать фашистов. Как рассказали жительницы Витебска Е. И. Гончарова и Т. Т. Лукашенко, в качестве прикрытия гитлеровцы использовали наших людей, томившихся в лагере Летцы.

Между тем наша правофланговая 158-я стрелковая дивизия продолжала вести бои за освобождение Витебска. 26 июня в 3.30 ее части, форсировав Западную Двину, завязали бои в центре города. Но и последние усилия по его очищению потребовали от советских воинов доблести и жертв.

Начальник политотдела дивизии полковник Михайлов доложил о подвиге члена комсомольского бюро 2-го батальона 875-го полка сержанта Комлова. Сержант с тремя бойцами ворвался на Смоленскую улицу и дерзко вступил в схватку с большой группой гитлеровцев, уничтожил 11 из них и 8 пленил. Последних доставили в штаб батальона. Спустя некоторое время Комлов заметил, что из развалин одного дома ведут огонь пулеметы и автоматы. Приблизившись, сержант бросил в засевших тут гитлеровцев пять гранат и смело бросился в дом, но в рукопашной схватке был смертельно ранен. Его товарищи довели бой до конца.

В тот же день мы узнали о подвиге старшего сержанта из этого же полка Ф. Т. Блохина. Когда два батальона полка вышли к Западной Двине в черте города, два моста через нее гитлеровцы взорвали, а третий приберегали для отхода своих войск, но уже подложили под его опоры до двух тонн взрывчатки. Командиру саперного взвода Блохину была поставлена задача упредить взрыв, и он с группой бойцов пробился к мосту. На мосту уже пылал костер, очевидно зажженный фашистскими подрывниками на случай, если не сработают детонаторы. Саперы вбежали на мост, Блохин, заметив внизу провод, бросился в воду и перерезал его. Его товарищи потушили огонь. Мост был спасен, и наша пехота с ходу вышла в западную половину города. За этот подвиг Федору Тимофеевичу Блохину было присвоено звание Героя Советского Союза, его боевые товарищи тоже отмечены высокими правительственными наградами. Жители Витебска, которым мост служит и по сие время, называют его мостом Блохина.

С восходом солнца 26 июня 158-я стрелковая дивизия полковника Д. И. Гончарова во взаимодействии со 145-й стрелковой дивизией 43-й армии полностью овладела Витебском.

Город лежал в развалинах, 98 процентов его построек были разрушены. Из 40-тысячного довоенного населения в Витебске во время освобождения оказалось всего 118 жителей. С этого начинал новый этап своей истории древний город. Нам, участникам боев за его освобождение, радостно видеть современный Витебск — крупный экономический и культурный центр Белоруссии, насчитывающий теперь уже около 300 тысяч жителей.

Фронт наступления советских войск уже далеко продвинулся на запад. Выступ переднего края обороны группы армий «Центр» в нашу сторону был ликвидирован. Успешными действиями нашей и 43-й армий срезался и витебский выступ — та часть «белорусского балкона», драться за которую до последней возможности приказывал Гитлер. Все больше сжималось кольцо окружения, ослабевал боевой дух противника. Показателем этого явилась добровольная сдача немецких солдат в плен, нередко во главе с командирами.

Юго-западнее Витебска сдался в плен дивизион 246-го артиллерийского полка во главе с командиром. Южнее города сложили оружие 1-я и 5-я роты 53-го егерского полка в составе 179 человек, в том числе три офицера.

Несколько наших автоматчиков во главе с комсомольцем Склюевым, который знал немецкий язык, сопровождали группу военнопленных в штаб дивизии. На обратном пути навстречу им из леса неожиданно вышла большая группа гитлеровских солдат под командой офицера. Последний объявил нашим автоматчикам, что он берет их в плен, и предложил сдать оружие. Склюев не растерялся:

— Давайте положим оружие и разберемся, кто из нас является пленным, — сказал он офицеру.

Офицер стал расспрашивать, как в Красной Армии относятся к военнопленным. Склюев толково объяснил этот вопрос и рассказал о деятельности национального комитета «Свободная Германия». В заключение он сообщил офицеру, что им только что была отконвоирована большая группа немецких военнопленных, которая находится недалеко отсюда.

Выслушав Склюева, немецкий офицер приказал своим солдатам сложить оружие и считать себя военнопленными Красной Армии. Затем он стал по стойке «смирно» и доложил, что в его подчинении 123 солдата и он просит отконвоировать их к указанной группе военнопленных. Склюев отправил в полк одного из автоматчиков с докладом, а сам повел в штаб дивизии новую группу военнопленных.

Большую работу по подрыву морального духа войск противника проводили политорганы. В полосах действий дивизий велись радиопередачи на немецком языке. Политотдел армии разрабатывал и издавал сам и получал из политуправления фронта листовки, которые забрасывались во вражеский стан снарядами, войсковой разведкой, фронтовой авиацией.

С началом наступления политотдел издал пять листовок общим тиражом 94 тысячи экземпляров, а всего с 24 по 27 июня было распространено среди войск противника только нашей авиацией свыше ста тысяч экземпляров листовок. Несколько тысяч экземпляров попали к немцам через военнопленных, которых мы отправляли назад в свои части, чтобы они убеждали солдат в бессмысленности сопротивления, склоняли их сдаваться, пока не поздно, в плен.

Все это давало определенные результаты. Мы знали, что листовки доходили до немецких солдат, их читали, с ними сдавались в плен. Действенным оказывалось в ряде случаев и слово отпущенных нами военнопленных. Так, отделение спецпропаганды поарма 26 и 27 июня заслало в окруженную группировку 16 военнопленных, они вернулись и привели с собой 170 человек.

Вообще хочу сказать, что в период подготовки и особенно в ходе операции отделение спецпропаганды, возглавляемое майором Винокуровым, работало активно. Из офицеров отделения мне запомнился своей инициативой старший инструктор майор Кочорадзе. Большую помощь оказала нам группа офицеров отдела спецпропаганды политуправления 3-го Белорусского фронта во главе с полковником Никифоровым, находившаяся в то время в войсках армии.

Но решающее воздействие на моральный дух фашистских вояк, разумеется, оказывали наше боевое оружие, неудержимый наступательный порыв воинов армии. Вот что говорил по этому поводу взятый в плен командир разгромленной немецкой 197-й пехотной дивизии полковник Прой: «Наши войска не выдержали сокрушительных ударов русских войск и стали быстро отступать, не имея на это приказа. Русские преследовали нас, расчленяли наши полки и наносили нам тяжелый урон. Наше положение ухудшалось с каждой минутой. Полки буквально таяли на глазах. Солдаты бросали оружие, транспортные средства, боеприпасы, военное имущество и даже личное оружие и как безумные разбегались…»

Во второй половине дня 26 июня наши разведчики из 164-й стрелковой дивизии захватили в плен командующего витебской группировкой противника генерала Гольвитцера вместе с его штабом. Тогда же мы с Людниковым допросили генерала, доставленного на НП армии.

Утром 27 июня после ударов авиации и залпов «катюш» окруженным гитлеровцам был предъявлен наш ультиматум, переданный радиоустановками политотдела. Вскоре над немецкими окопами стали появляться белые флажки. Противник капитулировал.

Вражеская группировка в составе трех пехотных и двух авиаполевых дивизий с частями усиления была полностью разгромлена. Противник потерял только убитыми двадцать тысяч человек. Девятнадцать тысяч было захвачено в плен, среди них кроме Гольвитцера и его начальника штаба полковника Шмидта оказались командиры трех пехотных дивизий и другие высшие и старшие гитлеровские офицеры.

Было освобождено более 100 населенных пунктов Белоруссии, в том числе областной город Витебск.

Успешное завершение Витебской операции, являвшейся составной частью Белорусской стратегической операции, — результат согласованных действий войск 3-го Белорусского и 1-го Прибалтийского фронтов, главную роль в которых играли 39-я и 43-я армии во взаимодействии с 3-й и 1-й воздушной армиями. Значительную помощь в разгроме врага нам оказали славные белорусские партизаны. Через оперативные группы Белорусского штаба партизанского движения и непосредственно из Полоцко-Лепельской партизанской зоны, которой командовал Герой Советского Союза В. Е. Лобанок, штаб армии получал важные данные о противнике — о его оперативных резервах, характере обороны на водных рубежах и населенных пунктов, дислокации тыловых частей и другие. С началом операции партизаны настолько значительно активизировали свою боевую деятельность, что Гольвитцер вынужден был снять с фронта большую часть сил 95-й пехотной дивизии и бросить их в тыл, в район Бешенковичей, для борьбы с партизанами.

Родина высоко оценила доблесть и ратное мастерство войск 39-й армии при разгроме витебской группировки немецко-фашистских войск. Одиннадцати воинам было присвоено звание Героя Советского Союза, свыше 6,5 тысяч человек награждены орденами и медалями. Орденами были награждены шесть соединений и мотоциклетный полк, трем дивизиям и пяти полкам присвоено наименование Витебских.

Боевые действия в районе Витебска и их результаты привлекли к себе внимание мировой общественности. Советское правительство разрешило 35 иностранным корреспондентам посетить места боев. Их сопровождал заместитель командующего 39-й армией генерал-майор Н. П. Иванов.

Английский журналист А. Джейбок красочно описывал тогда увиденное им: «Мы направились в главный район окружения, занимавший около четырех миль в ширину и семь миль в длину. Со стороны заходящего солнца на фоне багрово-красного горизонта, волоча ноги, показалось около двухсот пленных фашистов. Одни босиком, другие оборваны, а в общем все в плачевном виде. Это шествие напоминало финальную сцену из «Гамлета» и производило впечатление чего-то неправдоподобного. Дорога, ведущая в котел, на многие мили покрыта пылью и трупами лошадей. Белая зловещая пыль. А вот и людские трупы. Я никогда не думал, что мне придется увидеть поле боя после такого страшного кровопролития»[6].

Прошло еще несколько дней, и советские конвоиры провели по просторному Садовому кольцу в Москве свыше 57 тысяч немецко-фашистских солдат и офицеров, взятых в плен войсками Белорусских фронтов. Во главе их шагал генерал от инфантерии Гольвитцер, бывший командир 53-го армейского корпуса, на стойкость которого так рассчитывали Гитлер и командование группы армий «Центр».

Было время, когда войска этой группы рвались в Москву, бредили скорой победой, готовили монументы, памятные медали. И вот они шагали по Москве, но не кичливыми победителями, а в качестве военнопленных — жалкая участь тех, кто посягнул на свободу нашей Родины!

Глава четвертая

На литовской земле

Через всю Белоруссию

За дни ликвидации 39-й армией витебской группировки противника наступающие войска 3-го Белорусского фронта ушли далеко вперед. Свое движение на запад, к линии фронта, армия возобновила в составе их второго эшелона. Но в начале июля 1944 года она директивой Ставки Верховного Главнокомандования была передана в 1-й Прибалтийский фронт.

Как помнит читатель, в состав этого фронта наша армия включалась не впервые: фланговое положение армии позволяло Ставке использовать ее войска в зависимости от складывающейся обстановки то в одном, то в другом из двух смежных фронтов, наступавших на одном направлении.

Но для нас каждый такой переход был связан с известными трудностями, особенно ощутимыми в вопросах материального обеспечения, укомплектования войск, расстановки кадров. Помню, несколькими месяцами раньше, при переходе армии из Калининского в Западный фронт, возникли затруднения с армейским автомобильным батальоном: он был нам крайне нужен для доставки боеприпасов и продовольствия, а командование Калининского фронта требовало оставить его в своем распоряжении. Мы все же добились, чтобы автобат остался в нашей армии, но у меня в связи с этим состоялся крупный и неприятный разговор с членом Военного совета фронта генералом Леоновым. Были и другие вопросы, организационные и материальные, которые решились тогда не в пользу армии.

Приходилось учитывать и то, что новое фронтовое командование, как правило, занимается изучением руководящих кадров и личного состава войск армии; работа эта необходима, но она требует затрат времени, отрыва людей от срочных дел. В данном случае нас заботило еще одно специфическое обстоятельство: армия провела наступательную операцию в одном фронте, а итоги ее надо было подводить, находясь в составе другого фронта.

Но все это в конечном счете были наши армейские заботы, а Ставка при перегруппировке войск исходила из других, более важных интересов, о которых мы не всегда знали. К тому же не такими уж «новичками» мы могли считаться в 1-м Прибалтийском фронте: начальник штаба, начальник политотдела армии, как и я, были хорошо знакомы с членом Военного совета Д. С. Леоновым, начальником штаба В. В. Курасовым, начальником политуправления М. Ф. Дребедневым и другими руководящими работниками фронта. При Н. Э. Берзарине бывал в нашей армии и командующий фронтом генерал армии И. X. Баграмян, а И. И. Людникова он хорошо знал еще с начала войны по совместной службе на Юго-Западном фронте.

Вскоре нас с командармом вызвали в штаб фронта. Военный совет заслушал наши доклады о боевом и морально-политическом состоянии армии, материально-технической обеспеченности войск, особенно боеприпасами.

Командующего фронтом интересовало в первую очередь, как скоро войска армии, начавшие выдвижение из района Витебска, могут сосредоточиться в новом районе, теперь уже на западе Белоруссии, чтобы продолжить наступательные бои.

Мы доложили, что армия сможет форсированно выйти на новый рубеж. Воины, вдохновленные победой под Витебском, горели желанием и дальше громить врага. Однако тылы армии не успевали следовать за войсками, к тому же значительная часть тыловых подразделений была занята охраной и эвакуацией военнопленных.

Генерал Баграмян, расспросив о числе пленных и где они находились, отдал распоряжение начальнику тыла фронта взять на себя заботу об их эвакуации, помочь подтянуть тылы армии. Нам же он шутливо сказал, что, мол, хоть возиться с пленными гитлеровцами и хлопотно, но дело это хорошее.

— Действуйте и дальше так, забирайте побольше пленных, — добавил в том же духе Баграмян, — а тыловикам вашим мы, так и быть, поможем.

По своей рабочей карте Иван Христофорович ориентировал нас в боевой обстановке, обратил внимание на участки, где противник начинает оказывать упорное сопротивление и даже переходить в контратаки, вводя свежие резервы, в том числе танки и авиацию.

Перед армией командующий фронтом поставил задачу выйти к границам Литовской ССР, сосредоточиться севернее озера Нарочь и быть готовой вступить в сражение на левом фланге фронта с рубежа Кретоунис, Паброде в общем направлении на Укмерге и далее на Каунас.

В ходе дальнейшей беседы, продолжившейся и во время обеда, генерал И. X. Баграмян и генерал Д. С. Леонов подробно расспросили нас о боевых действиях войск армии под Витебском, о выводах, которые мы из них сделали. Разговор шел в дружеском тоне, хотя Дмитрий Сергеевич не упустил случая, правда без обиды, намекнуть на то, как мы не вернули когда-то фронту автобат.

Впечатления от первой встречи с командованием фронта остались у Людникова и у меня самые благоприятные. Мы отметили, что командующий фронтом умеет выделить в разговоре главное, дать обстоятельный совет, выслушать мнение подчиненных. Никаких проблем, связанных с переходом армии, не возникло.

С генералом армии, а потом Маршалом Советского Союза И. X. Баграмяном мне пришлось встречаться позднее много раз, как на фронте, так и после войны. Хочу сказать, что мое первое впечатление о нем как о военачальнике, обладающем широким кругозором, культурном человеке, осталось навсегда.

Выполняя приказ командующего 1-м Прибалтийским фронтом, войска армии форсированно прошли с востока на запад Белоруссию по линии Витебск, Лепель, озеро Нарочь и к 9 июля — почти в установленный планом марша срок — вступили в пределы Литвы. В этом сказалась большая организаторская работа, проведенная штабом армии, возглавляемым генералом М. И. Симиновским, штабами корпусов и дивизий. Были установлены исходные пункты и пункты регулирования движения войск, даны указания по организации разведки и походному охранению, противовоздушной обороне, маскировке, инженерному и тыловому обеспечению. Особое внимание командиров и политработников на марше обращалось на поддержание высокой дисциплины и бдительности. С этой целью были выпущены памятки и опубликованы соответствующие материалы в армейской и дивизионных газетах.

У нас не было возможностей обеспечить перевозку стрелковых частей по железной дороге и автотранспортом. Автомашин хватало только на подвозку боеприпасов и продовольствия. Поэтому при совершении такого длительного марша на личный состав, особенно на пехотинцев, ложилась огромная физическая нагрузка. Достаточно сказать, что каждому бойцу приходилось нести груз не менее 30 килограммов — винтовку или автомат, противогаз, флягу с водой, два подсумка с сотнями патронов, саперную лопату, шинельную скатку и неизменный вещевой мешок — «сидор» со сменой белья и личными вещами, сухим пайком на двое суток, дополнительным запасом патронов и гранат. Марш совершался, как правило, в ночное время, и это усиливало физическое напряжение воинов.

Когда колонны двигались днем, нам помогали летчики-истребители 3-й воздушной армии: они постоянно патрулировали и прикрывали войска, не дали возможности вражеской авиации наносить бомбовые удары.

Передовым частям дивизионных колонн приходилось за время марша то и дело развертываться для уничтожения блуждавших по лесам групп гитлеровцев, пытавшихся добраться до линии фронта и проскочить через нее к своим.

Так, воинами 5-го гвардейского корпуса во время марша была разгромлена крупная группировка фашистов. В числе пленных оказался командовавший этой группой — генерал Мюллер. Когда я об этом докладывал члену Военного совета 1-го Прибалтийского фронта Д. С. Леонову, он полушутя сказал:

— Перепроводите Мюллера в штаб фронта, у нас пока еще не было ни одного гитлеровского генерала.

Надо отметить, что вооруженный фашистский сброд не только представлял опасность для тылов наших войск, но и терзал местное население, усугубляя причиненные оккупацией страдания советских людей.

Четырехсоткилометровый марш по территории Белоруссии еще раз раскрыл перед воинами армии ненавистное лицо врага, с которым они сражались. Помню, например, какой гнев у бойцов вызвала трагедия встретившейся на нашем пути белорусской деревни Казаки. Отступая, гитлеровцы насильно угнали на запад работоспособную часть населения этой деревни, а женщин, стариков, больных и детей прикладами затолкали в деревянный дом и сожгли. Детей, которые выбегали из горящего дома, фашисты ловили и бросали в огонь. Политработники проводили в этой деревне короткие митинги личного состава, на которых воины, слушая рассказы нескольких случайно уцелевших жителей селения, давали клятву беспощадно уничтожать фашистов до полной победы. А сколько таких разоренных и сожженных селений встретилось еще!

В соединениях и частях велась непрерывная партийно-политическая работа, нацеленная на успешное проведение напряженного марша. Большое внимание обращалось на организацию питания воинов, медико-санитарных мероприятий. Офицеры политотделов армии, корпусов и дивизий проводили на больших и малых привалах беседы и доклады по вопросам внешней и внутренней политики нашей партии, рассказывали об обстановке на фронтах Великой Отечественной войны. Настроение у людей было боевое, и все трудности похода смягчались от сознания, что мы идем быстрыми шагами на запад для окончательного разгрома фашистских захватчиков.

С большим воодушевлением воины, совершавшие марш, встретили сообщения об освобождении войсками 3-го и 2-го Белорусских фронтов столицы Белоруссии — Минска, а войсками 1-го Прибалтийского фронта — города Полоцка.

В эти дни партийные организации частей и партийные комиссии соединений приняли в ряды Коммунистической партии около 1500 лучших воинов.

Не прекращалась важная работа штабов и политорганов по обобщению опыта минувших боев, подведению итогов наступательной операции.

Вместе с начальником поарма генералом Петровым мы решили, в частности, провести анализ политических донесений и других информационных материалов, поступавших из войск в ходе операции.

Эти документы, как уже отмечалось, использовались политотделом армии для подготовки ежедневных оперативных справок, представлявшихся Военному совету, они не раз служили основой армейских директив и приказов. Но в горячке боев, естественно, далеко не весь опыт, освещавшийся в политдонесениях, обобщался, становился предметом рассмотрения армейских руководящих инстанций; обычно в такое время в поле зрения попадают лишь наиболее острые вопросы, решение которых не терпит отлагательств.

В паузах между боями вообще целесообразно возвращаться к оперативной информации о боевой деятельности и политико-моральном состоянии войск за минувшее время. В политдонесениях как через увеличительное стекло показываются не только успехи, но и упущения, недостатки, называются их конкретные носители. Главное для них — правда, какая бы она ни была, приятная или горькая. Именно этим определяется ценность информации как важнейшей составной части деятельности политорганов.

Безусловно, политработнику любого ранга всегда нужно стремиться быть в войсках, быть ближе к солдатам, офицерам, но в то же время надо серьезно анализировать документы боевой и политической информации, использовать освещенный в них ценный опыт. Только при таком сочетании можно обеспечить активное влияние на положение дел в войсках, живое руководство партийно-политической работой.

Предварительный анализ политдонесений провело организационно-инструкторское отделение политотдела армии, которое в то время возглавлял В. А. Греков.

Подполковник Греков встретил меня на марше в районе озера Нарочь. Он привез обобщенный доклад-справку и выдержки из политдонесений — две пухлые папки с документами легли на стол в штабном автобусе. По правде сказать, я посмотрел на них с беспокойством: все материалы предстояло рассмотреть в очень короткое время. Но мои опасения уменьшились, как только я приступил к чтению. Оказалось, что политотдельцы старательно отнеслись к делу: заслуживающие внимания вопросы в политдонесениях были подчеркнуты, к некоторым документам приложены справки. Вскоре я окончательно убедился, что весь материал, подготовленный под руководством В. А. Грекова, отличается конкретностью, освещает важные вопросы. Помню, вместе с Грековым мы составили перечень таких вопросов для рассмотрения как Военным советом армии, так и отдельными командирами соединений и начальниками политорганов, с тем чтобы решить их, пока войска не вступили в бой.

Считаю своим долгом сказать здесь доброе слово о больших тружениках в годы войны — работниках политорганов. Это они, инспекторы и инструкторы — политотдельцы, по крупицам собирали и распространяли в войсках положительный опыт, с партийной ответственностью информировали о недостатках. Преданные своему делу, скромные коммунисты, они почти все время находились в командировках, в пути. В войска добирались на любом попутном транспорте, включая боевые машины. Спали в блиндажах, сидя и полулежа, а часто под открытым небом — в траншеях. Питались вместе с бойцами на переднем крае из походной кухни, редко во вторых эшелонах дивизий. Все их имущество — полевая сумка или вещевой мешок, а в них пара белья, блокнот с карандашом, иногда про запас сухари, кусок сала, сахар.

В нашем поарме это были инспекторы майоры П. Л. Рябов и В. П. Штей, агитатор майор Ф. А. Бессонов, лектор майор И. Т. Циова, инструкторы по комсомольской работе майоры С. М. Золотов, П. П. Ткаченко и Г. С. Власов. В войсках они являлись не только представителями вышестоящего политоргана, что налагало на них большую ответственность, но и непосредственными участниками политической и воспитательной работы, особенно в период активных боевых действий. Нередко с оружием в руках шли они с бойцами в сражение, отражали контратаки. Их вклад в партийно-политическую работу в войсках, в успехи войск был весом и не всегда, надо прямо признать, достойно оценивался при подведении боевых итогов, при представлении к наградам. К чести наших политотдельцев добавлю, что они не подчеркивали своих заслуг, не унывали от скромности тех наград, которые им выпадали.

Между тем требовательность к работникам политорганов, к их поведению в войсках всегда была повышенной, иногда чрезмерно. Помню, во время марша начальник политотдела армии Н. П. Петров сделал внушение одному из инспекторов за то, что в донесении политотдела 5-го гвардейского корпуса имелись неточности, а инспектор, находясь в корпусе, не перепроверил факты, этих неточностей не заметил. Инспектор был отчитан в такой острой форме, что начальник политотдела корпуса полковник Щукин, взяв вину за ошибку на себя, просил меня реабилитировать инспектора в глазах начпоарма. Однако моего вмешательства не потребовалось, Н. П. Петров и сам вскоре во всем разобрался, извинился перед инспектором.

Энергичный, принципиальный политработник, всегда внимательный и объективный в отношении к командным и политическим кадрам, Николай Петрович был действительно очень требовательным к своим подчиненным и в отдельных случаях даже выходил из рамок служебного такта, умея, впрочем, быстро исправить свою ошибку. В том, что коллектив работников политотдела армии был боеспособным и дружным, воспитанным в духе высокой ответственности, его начальнику принадлежала немалая заслуга.

Впереди Каунас

9 июля 1944 года войска армии вышли на слегка всхолмленную местность, вид которой не был для нас привычным. После оставшихся позади массивов Белоруссии игрушечными казались островки лиственных и хвойных лесов, узкие полоски крестьянских нив со зревшим на них скудным урожаем.

Это была многострадальная земля литовского народа, о которой наш армейский поэт А. Кирсанов отозвался тогда так:

Поля Литвы зелеными коврами,

Как откровение, раскинулись у ног.

Здесь гитлеровцы счастье у детей украли

И затоптали юность в пыль дорог.

С гитлеровцами нам предстояло рассчитаться за зло, которое они причинили народу молодой социалистической республики, а насчет полей и лесонасаждений, как и населенных пунктов, наступающим войскам было сразу же дано указание — относиться к ним бережно.

Во множестве нам встретились и большие, глубокие озера: по справочникам их на территории Литвы насчитывалось около четырех тысяч. Если бы противнику удалось укрепить межозерные дефиле, то его оборона в полосе нашего наступления оказалась бы трудно преодолимой. Но после разгрома в Белоруссии гитлеровцы сразу не могли собрать для этого нужные силы.

Наши соединения, развернувшись на рубеже Швенченис, Паброде, несмотря на несколько отставшие тылы, уже 10 июля начали наступление. 84-й стрелковый корпус генерал-майора Прокофьева завязал бои южнее Швенчениса, 5-й гвардейский корпус генерал-майора Безуглого — севернее Паброде. Как и ожидалось, противник большого сопротивления здесь не оказал.

11 июля командующий 1-м Прибалтийским фронтом уточнил боевую задачу армии. Нам надлежало в стремительном наступлении с ходу форсировать реку Швянтойи и овладеть городами Укмерге, Ионава, затем главными силами нанести удар в северо-западном направлении на Кедайняй, Расейняй, а частью сил содействовать войскам 3-го Белорусского фронта в овладении Каунасом.

Выполняя задачу, войска армия к 16 июля вышли на рубеж Жялва, Ширвинтос и развернули наступление с целью выбить гитлеровцев с промежуточного рубежа их обороны на западном берегу Швянтойи. Противник, используя гряду командных высот по правому берегу Швянтойи и приспособленные для круговой обороны населенные пункты, усилил сопротивление. Самым крупным из его опорных пунктов был старинный город Укмерге — важный узел шоссейных дорог, «большой перекресток Литвы», как его называли местные жители.

Бои за освобождение этого города 39-й армии довелось вести снова в составе войск 3-го Белорусского фронта, куда по решению Ставки она перешла 17 июля.

Командующий фронтом генерал армии И. Д. Черняховский не изменил общего направления наступления наших корпусов, лишь конкретизировал их задачи. Они сводились к тому, чтобы после освобождения Укмерге выйти на рубеж Кедайняй, Каунас, во взаимодействии с 5-й армией овладеть городом и крепостью Каунас и уж затем развить наступление в направлении на Расейняй.

В связи с этим НП командарма был перенесен южнее Укмерге, ближе к реке Швянтойи в полосу 5-го гвардейского корпуса.

Утром 23 июля я выехал на правый фланг, в 84-й стрелковый корпус, соединения которого готовились к форсированию реки и боям за Укмерге. Командира корпуса генерал-майора Ю. М. Прокофьева я нашел на опушке соснового леса, настоящей корабельной рощи, находившейся в двух километрах восточнее Укмерге. Наша артиллерия вела огонь по вражеской обороне. Мы поднялись на высокий валун. Был жаркий, солнечный день. Несмотря на клубы дыма и пыли, город хорошо просматривался, хотя каких-либо признаков жизни на его улицах мы не обнаружили. Особенно мрачной нам показалась восточная окраина — Пески, как она обозначалась на картах. Там горели дома и дым низко расстилался по реке.

— Укмерге — крепкий для нас орешек, — сказал Прокофьев, — потребуется много усилий, но мы его все же расколем…

Организация обороны и система огня противника, сообщил комкор, уже разведаны. Прошедшей ночью 262-я стрелковая дивизия захватила небольшой плацдарм на правом берегу реки в районе электростанции и сейчас стойко отбивает контратаки гитлеровцев, готовясь к форсированию реки. Силами этой и 158-й стрелковой дивизии корпус намечает овладеть городом.

Однако, еще раз оценив обстановку, мы с Прокофьевым пришли к выводу, что без привлечения соединений 5-го гвардейского корпуса и армейской артиллерии решить эту задачу будет трудно. И помощь должна быть оказана срочно. Поэтому, отступив от своего правила обязательно встречаться во время выездов в боевые порядки войск с политработниками и воинами, я вернулся на НП армии. Рассказал Людникову об обстановке в районе Укмерге, высказал соображения о помощи корпусу артиллерией и ударами авиации. Командарм согласился с моими доводами.

— Я и сам думаю, как помочь Прокофьеву, — сказал он. — Только что получил от Волошина данные авиаразведки: противник выдвигает резервы из района Каунаса в направлении Укмерге. Вот корпус Безуглого первым делом и должен разгромить эти резервы.

Командарм вызвал начальника штаба и приказал дать заявку авиаторам для нанесения бомбардировочных и штурмовых ударов по подходящим резервам противника и его группировке в Укмерге. Соответствующие указания были даны армейской пушечной артиллерии и командиру 5-го гвардейского корпуса.

В тот же день я выехал в расположение 91-й гвардейской дивизии, которая действовала южнее Укмерге и захватила плацдарм на западном берегу Швянтойи. В полосе дивизии шел напряженный бой за удержание этого плацдарма. Яростными контратаками противник пытался сбить гвардейцев с западного берега, но все его усилия оказались тщетными. Части 91-й дивизии продолжали накапливать силы на правом берегу и расширяли занятый плацдарм.

В этих боях отличились подразделения 279-го гвардейского полка. Пример мужества и стойкости при удержании плацдарма показали бойцы пулеметной роты под командованием старшего лейтенанта К. И. Амирова, с которым меня тогда познакомили. Бывший магнитогорский рабочий, коммунист Амиров был участником освобождения Духовщины и Витебска, имел шесть ранений, награжден орденами Отечественной войны I степени и Красной Звезды. Его боевой опыт очень пригодился и здесь, при освобождении литовской земли.

В одной из контратак гитлеровцы, маскируясь складками местности и ржаным полем, пытались выйти к нашим позициям с фланга. Командир батареи сорокапяток лейтенант Серебряков наблюдал за их движением и, когда вражеские пехотинцы приблизились метров на 100, дал сигнал на открытие огня. Наводчики старший сержант Ляхов и сержант Савельев вместе со стрелками открыли прицельный беглый огонь, заставив гитлеровцев откатиться в исходное положение. Меткими выстрелами орудий были уничтожены и выдвинувшиеся было вперед пулеметы противника. Какие-то минуты стояла полная тишина. Потом воздух наполнился грохотом и лязгом гусениц. Из высокой ржи выскочил, стреляя на ходу, вражеский танк. Но его тут же подбил снаряд наводчика Савельева. Появилось еще несколько танков, и при их поддержке гитлеровцы снова пошли в контратаку. У одного из наших орудий вышел из строя расчет. К нему встал командир батареи Серебряков, но был ранен. Сделав быстро перевязку, он продолжал вести огонь. Запылал еще один немецкий танк, подбитый выстрелом старшего сержанта Ляхова. Усилили огонь наши стрелки. Противник не выдержал удара и поспешно стал отступать в лес.

Больше суток продолжались на плацдарме ожесточенные бои. Но гвардейцы удержали его за собой и, отразив девять контратак, сами перешли в наступление.

Активные действия гвардейских дивизий южнее Укмерге предрешили исход боя за этот опорный пункт гитлеровцев. В ночь на 24 июля атакой с плацдарма и прямым ударом с востока части 262-й и 158-й стрелковых дивизий овладели городом. Решающую роль в ночном штурме сыграли 940-й и 881-й стрелковые полки. Путь на Каунас был расчищен.

Этот успех войск армии влился в замечательный итог боевых дел Красной Армии в ходе продолжавшейся Белорусской стратегической операции.

24 июля было опубликовано сообщение Совинформбюро о потерях противника и трофеях войск 1-го Прибалтийского 1, 2 и 3-го Белорусских фронтов за время с 23 июня по 23 июля 1944 года. В результате действий четырех наших фронтов немецко-фашистская армия потеряла: убитыми — более 381 тысячи солдат и офицеров, самолетов — 631, танков и самоходных орудий — 2735, орудий разных калибров — 8700, минометов — 5600, пулеметов — 23 000, автомашин — 57 000. Взято в плен 158 480 немецких солдат и офицеров, несколько генералов. За месяц наступательных боев была полностью освобождена Белоруссия и значительная часть Литовской ССР, нанесено решительное поражение немецко-фашистским войскам группы армий «Центр».

О событиях на советско-германском фронте писана вся мировая печать. «Русские продолжают удивлять мир», «Конец фашистской Германии недалек» — к этому сводилась на Западе оценка обстановки тех дней. Английский премьер-министр У. Черчилль, выступая в палате общин с обзором военного положения, заявил: «Я должен сказать, касаясь этих различных кампаний во всем мире, что я умалчивал об одном важном участке до этого момента, а именно о русской армии, которая сыграла главную роль и выматывает кишки из германской армии. В воздухе, на океане и в морях мы можем сохранить наше положение, но не было в мире такой силы, которая могла бы сломить и сокрушить германскую армию и нанести ей такие колоссальные потери, как это сделали русские советские армии…»[7]

Соединения армии продолжили наступление. В последние дни июля они вышли на рубеж реки Нявежис. 31 июля 17-я и 1.9-я гвардейские дивизии, обходя Каунас с северо-запада, перерезали шоссейные дорог» Каунас — Расейняй и Каунас — Вилькия. На следующий день соединения 5-й армии генерал-полковника Н. И. Крылова во взаимодействии с нашими войсками штурмом овладели Каунасом. Противник потерял важный узел коммуникаций и мощный опорный пункт, прикрывавший подступы к границам Восточной Пруссии.

В приказе Верховного Главнокомандующего от 1 августа 1944 года в числе отличившихся войск 39-й армии были названы оба наших корпуса, ряд дивизий, а также артиллеристы генерала Дереша и танкисты генерала Малахова.

В Каунасе я побывал 2 августа. Широко раскинувшийся на холмах город утопал в зелени и по первому впечатлению хорошо сохранился. Гитлеровцы удирали отсюда поспешно и, видимо, не успели превратить его в руины, как это было в других освобожденных нами городах. Бойцы 17-й гвардейской дивизии захватили на северо-западной окраине города группу минеров и факельщиков, не дав ей осуществить свои намерения, саперы сняли большое количество мин, заложенных фашистами для взрыва жилых и общественных зданий. Только взвод лейтенанта Милентьева из армейской саперной бригады изъял несколько тысяч шашек взрывчатки из-под рельсов и станционных сооружений.

На улицах Каунаса было довольно многолюдно и даже шумно, с чем тоже не приходилось до этого встречаться. Всюду смех, объятия, радость. Среди празднично одетых жителей — партизаны в красных повязках.

Каунасцы тепло встречали советских воинов, приветливо напутствовали войска, проходившие через город на запад.

Однако вскоре стало ясно, что не все злодеяния захватчиков удалось упредить. При более детальном осмотре города мы увидели разрушенные дома, взорванные заводы и мосты. Но не эти внешние следы фашистского варварства составляли главное в трагедии, которую, как и весь литовский народ, пережили каунасцы за годы немецко-фашистской оккупации.

Жители города рассказывали нам о страшных преступлениях гитлеровцев. Особенно тяжело было слушать о зверствах, совершавшихся в фортах местной крепости. Девятый форт был буквально предприятием смерти, зашифрованным номером 1005-Б. Здесь были уничтожены десятки тысяч русских, литовцев, поляков, голландцев, бельгийцев, французов, чехословаков, австрийцев. Истреблялись старики, женщины, подростки. Детей живыми закапывали в землю. За один лишь день 29 октября 1941 года палачи гестапо расстреляли 2007 мужчин, 2920 женщин и 4270 детей. И так из недели в неделю, из месяца в месяц.

Но так было всюду на литовской земле. Мы уже знали, что в Укмерге, в районе упоминавшегося выше пригорода Пески, в подвалах с 1941 года томились тысячи литовцев, русских, евреев. После жестоких издевательств гестаповцы выводили по 50–100 человек в лес, к заранее подготовленным ямам и там расстреливали их из пулеметов, пока не истребили все 12 тысяч человек.

В начале 1943 года в том же Укмерге была организована публичная продажа детей 8–14 лет, привезенных из оккупированных районов Ленинградской, Калининской, Смоленской и Витебской областей. Больше всего их было доставлено со станции Синявино Ленинградской области. О продаже заранее объявлялось в местных газетах. Была установлена и норма: каждый помещик мог купить до 50 детей. Немецкий офицер на базаре выкрикивал: «Покупайте детей. Они здоровы — осмотрены врачом, на это есть документ». Дети были очень голодны и сами просили: «Тетя, купите меня. Мы очень хотим есть», «Дядя, купите меня. Мы очень голодные».

В какой бы населенный пункт — вплоть до самых маленьких, до отдельных хуторов — ни вступали наши части, они всюду узнавали о беспощадных зверствах оккупантов. Мне пришлось тогда ознакомиться с документом, в котором сообщалось о трагедии на хуторе крестьянки Розалии Станиславовны Джаученя. Семь гитлеровцев нагрянули однажды на этот хутор, вывели на двор хозяйку, ее сестру, четверых малолетних детей и всех расстреляли. В ближайшем лесу фашисты наткнулись на прятавшихся там местных крестьян — Пятраса Мураускиса, его жену Иону и Франуса Пяткуса с сыном — и всех прикончили.

Все это выражало продуманный план действий, политические цели войны немецкого фашизма против нашей страны, всех ее народов.

В Литве, как и везде на захваченных землях, гитлеровское командование проводило откровенно колонизаторскую политику. Земля передавалась помещикам и колонистам, приехавшим из Германии. Фашистские грабители отбирали у крестьян почти весь урожай хлеба, требовали сдавать больше картофеля, яиц, меда, шерсти, сена. Тысячи крестьян были уничтожены, заключены в тюрьмы и концентрационные лагеря за невыполнение поставок. Большинство промышленных предприятий было разрушено, оборудование вывезено в Германию. Фашисты сознательно и хладнокровно истребляли прогрессивно настроенную интеллигенцию. Гитлеровский наместник Литвы Лозе говорил: «Народам Прибалтики другого пути нет — или они приобретут немецкую культуру, или погибнут».

Трудовой народ Литвы не мирился с политикой оккупантов, оказывал им сопротивление. Большинство литовцев отказывалось служить в немецко-фашистской армии и буржуазно-националистических формированиях. Крестьяне прятали от гитлеровцев хлеб, угоняли скот в леса, помогали партизанам.

Наиболее ярко и последовательно чаяния литовского народа выражались в вооруженной борьбе с оккупантами его лучших сынов — подпольщиков, партизан.

Мы узнали о подвиге литовской девушки комсомолки Марите Мельникайте. После долгих пыток и издевательств ее, как и Зою Космодемьянскую, казнили фашистские палачи. Случилось это 13 июля 1943 года в местечке Дукшты. Когда ей объявили смертный приговор, она сказала гитлеровцам: «Я боролась и умираю за Советскую Литву. А за что боретесь вы, фашистские псы? Да здравствует Советская Литва!» — это были ее последние слова. За мужество и стойкость Президиум Верховного Совета СССР посмертно присвоил замечательной советской патриотке звание Героя Советского Союза. На высоком берегу озера в городе Зарасай — крае партизанской борьбы — ей установлен памятник.

В результате деятельности подпольных партийных и комсомольских организаций, партизанских отрядов жители городов и деревень узнавали правду о Великой Отечественной войне, о победах Красной Армии. Они все больше убеждались, что немецкие фашисты и буржуазные националисты являются заклятыми врагами литовского народа, жили надеждами на скорое освобождение, восстановление их родной, Советской власти.

Рабочие и трудовая интеллигенция в городах, крестьяне в селах радостно встречали своих освободителей — воинов Красной Армии. И мы убедились в этом не только в Каунасе или Укмерге.

В деревне Боцвины на сельском собрании жители сообщили, что они спрятали от оккупантов значительное количество хлеба, и теперь искренно просили принять часть этих запасов для нужд армии.

В селе Слобода кроме крестьян на собрании выступили учитель Полковникус и ксендз Бурижке. И школа, и костел были разграблены и разрушены оккупантами; учитель и священник клеймили гитлеровцев как лютых врагов всех слоев народа, выражали благодарность Красной Армии за освобождение села.

Такие факты показывали, что жестокий режим онемечивания и колонизации, осуществлявшийся гитлеровцами и их верными прислужниками — буржуазными националистами, оголтелая антисоветская пропаганда, старавшаяся посеять страх у местного населения перед приходом частей Красной Армии, не дали тех результатов, на которые были рассчитаны. Вместе с тем нельзя было не видеть, что оккупантам и их приспешникам удалось оживить у известной части литовского населения националистические предрассудки, а то и запугать людей возможностью «большевистских репрессий».

Мы встретились с тем, что в отдельных селениях были обострены отношения между литовцами и поляками. Гитлеровцы разжигали национальную рознь. Например, острие недовольства местного польского населения они ловко обращали против самоуправления, во главе которого ими же самими были поставлены отъявленные враги народа — фашистские националисты из литовцев. Эти последние угодливо выполняли приказы оккупантов и часто усердствовали не меньше, а больше, чем сами хозяева. Польские школы (как и русские и белорусские) были закрыты, что вызывало протест поляков, а когда они обращались к оккупационным властям, то им объясняли это решением органов самоуправления.

В деревне Бояры поляк Ставицкий рассказывал, как он жаловался немецкому коменданту, когда у него забрали последнюю корову. Комендант сделал вид, что не причастен к этому, и ответил: «Вашу корову забрали литовские полицейские, у них и спрашивайте».

Понятно, что националистические чувства даже у бедняков иногда заслоняли истину.

Поляки — жители деревни Полесье, в том числе батраки, защищали «своего» помещика Быховского, уверяя, что он очень хороший человек. Быховский имел 450 га земли, около 50 лошадей, 42 головы рогатого скота и большое стадо овец. Его хозяйство снабжало продовольствием немецко-фашистскую армию, он верой и правдой служил фашистам.

— Чем же Быховский был для вас хорош? — поинтересовались мы у батраков этого пана.

— Он оставлял нам одну треть урожая, оберегал от мобилизации в немецкую армию, — отвечали забитые и одураченные работники.

На вопрос, почему же фашисты позволили пану Быховскому, когда он задумал удрать отсюда, беспрепятственно вывезти все имущество, не оставив батракам ни куска хлеба, жители только пожимали плечами.

Естественно, наших воинов поражала такая политическая отсталость, но удивляться не приходилось. Советская власть в Литве до войны была всего лишь около года.

Известные последствия имело и запугивание местных жителей Красной Армией, к которому там часто обращалась геббельсовская и националистическая пропаганда.

275-й стрелковый полк 91-й гвардейской дивизии вышел на восточный берег Швянтойи. Замполиту полка подполковнику Б. Л. Красовскому доложили, что в лесном овраге укрываются какие-то «подозрительные люди». Как выяснилось, это была группа интеллигентов из Вильнюса, главным образом артисты и художники. Когда боевые действия приблизились к городу, вся группа, около 40 человек, решила уйти в лес. Теперь эти растерянные люди оказались в зоне боев и боялись выйти из оврага. Красовский вывел их в безопасное место, побеседовал, убедил, что бояться им нечего, помог отправить их на попутном транспорте в освобожденный Вильнюс.

Этот случай был, как говорится, из легких. Но на пути наших войск встречались населенные пункты, покинутые всеми местными жителями. Их хозяйство, в том числе скот, было брошено на произвол судьбы. Командир 262-й дивизии генерал-майор З. Н. Усачев докладывал, что все жители освобожденных его частями деревень Бешкитанцы и Федорипши ушли в лес, оставив скот, птицу и незакрытые дома. Такие же доклады поступали и из других соединений. При этом командиры жаловались, что у них не хватает сил для охраны брошенного имущества.

Мы с командармом подтвердили, что имущество надо охранять до возвращения местного населения. Но требовалось срочно реагировать на подобные факты.

Вечером того же дня Военный совет обсудил этот вопрос и обязал командиров и начальников политотделов развернуть широкую агитационно-пропагандистскую работу среди местного населения, разоблачать лживую фашистскую и буржуазно-националистическую пропаганду, противопоставляя ей правду о Советском Союзе, о борьбе советского народа с гитлеровскими захватчиками. Предлагалось организовать для местного населения демонстрацию кинокартин, выступления красноармейской самодеятельности, выделять определенное количество литературы и газет. До оформления местных органов Советской власти в населенных пунктах предлагалось назначать уполномоченных, на которых возложить ответственность за охрану имущества населения и оказание помощи наиболее пострадавшим от немецко-фашистских оккупантов. Запрещалось самовольное скашивание хлебов и трав без разрешения их хозяев, а также разбазаривание брошенного имущества. Командирам соединений и прокурору армии были даны строгие указания — пресекать факты нетактичного, неправильного отношения к местным жителям, вплоть до предания виновных суду военного трибунала.

После этого решения была проведена большая разъяснительная работа. В ней кроме наших офицеров и генералов приняли участие вышедшие из подполья местные коммунисты и комсомольцы, партизаны. Среди той части местного населения, которая была введена в заблуждение антисоветской пропагандой, росло доверие к воинам Красной Армии. Укрывшиеся в лесах жители начали возвращаться в свои дома. Они были удивлены тем, что все их имущество и личные вещи оказались на месте, а скот напоен и накормлен. Некоторые крестьяне поначалу принимали это за какую-то «ловушку» и были очень осторожны. Но потом быстро убедились, что это реальная действительность, не имеющая ничего общего с тем, чем их запугивали националисты.

Самым убедительным фактором, оказавшим наибольшее влияние на местное население, были героические действия воинов Красной Армии, их гуманность, высокие человеческие чувства и уважительное отношение к национальной культуре и обычаям литовцев. Чем дальше продвигались наши войска в глубь республики, тем чаще слышались слова глубокой благодарности Красной Армии и народам Советского Союза за освобождение и спасение литовского народа. В свою очередь, наши воины стремились делать все возможное для скорейшего освобождения западных районов Литвы.

Шло восстановление и создание местных партийных, советских органов под руководством ЦК Коммунистической партии Литвы. Мы налаживали с его работниками деловую связь, согласовывали наши мероприятия, а затем полностью передавали им все функции по работе среди населения. Но и после этого мы стремились оказывать им помощь, прежде всего в прифронтовой полосе. Создание местных партийных и советских органов заметно повысило политическую активность населения, особенно трудовой интеллигенции, воспрянувшей духом. Литовский народ еще глубже осознавал, что его настоящее и будущее мыслимо только в великой семье народов СССР.

После боев под Каунасом войска армии успешно форсировали реки Нявежис, Шушве, Дубиса — важные рубежи обороны противника и, отражая непрерывные контратаки, быстро продвигались к городу Расейняй. В этих действиях командиры и штабы проявили значительно возросшее мастерство в управлении войсками, в использовании маневра силами и средствами на поле боя. Соединения армии наносили противнику мощные фронтальные и фланговые удары. В первых числах августа, продвинувшись за неделю на 80 километров вперед, они сравнительно легко овладели важным оперативным расейняйским рубежом и городом Расейняй.

Известно, что иные успехи, особенно достигнутые легко, имеют теневые стороны, способны породить беспечность. К сожалению, Военный совет и штаб армии не сумели заметить и предупредить подобную беспечность, проявленную в 84-м стрелковом корпусе.

Обстановка сложилась так. После взятия Расейняй наши корпуса, выполняя поставленную командармом задачу, должны были 14 августа начать наступление в общем направлении на Таураге. Однако противник, создавший западнее Расейняй, в полосе 84-го корпуса, крупную группировку войск, упредил наш удар и в 6.00 14 августа сам перешел в наступление. Атака немецко-фашистских войск после внезапной мощной артподготовки началась во время выдвижения и занятия исходного положения частями наших 158-й и 164-й стрелковых дивизий. Главный удар противник нанес в стык 158-й дивизии с ее соседом справа силами до 400–500 человек пехоты в сопровождении 50 танков. Одновременно двумя батальонами с 25 танками фашисты атаковали южную окраину Расейняй. Третий удар силами до 300 человек и 30 танков наносился на левом фланге 84-го корпуса — в полосе 164-й стрелковой дивизии.

Всего, как позднее стало известно, противник сосредоточил для наступления до 12 пехотных батальонов, более 100 танков и штурмовых орудий, 5–6 артиллерийских дивизионов, до полутора десятков минометных батарей, в том числе четыре батареи шестиствольных минометов, а также пять установок метательных снарядов М-40. Силы были значительными, но командование и штабы 158-й и 164-й стрелковых дивизий не заметили их сосредоточения, и потому удар противника оказался для наших войск полной неожиданностью. Не на высоте оказалась в это время и наша разведка.

Результаты этих просчетов не замедлили сказаться. После яростных фланговых атак противник потеснил наши части и к 11.30 сомкнул свои клещи восточнее города Расейняй. В городе оказались окруженными подразделения 158-й стрелковой дивизии и 28-й гвардейской танковой бригады.

Чтобы остановить дальнейшее продвижение гитлеровцев, командиру 84-го корпуса пришлось ввести в бой свой второй эшелон — 262-ю стрелковую дивизию. Энергичные меры были приняты корпусом и по оказанию помощи окруженному гарнизону города. Но Военный совет армии был обеспокоен создавшейся обстановкой. Действия войск корпуса были поддержаны мощным огнем артиллерии и минометов, а затем ударами фронтовой авиации. Вместе с группой офицеров штаба и политотдела я выехал в части корпуса, чтобы на месте помочь в мобилизации всех сил и средств для отражения натиска противника.

Вскоре прорыв гитлеровцев восточнее Расейняй был остановлен, главное теперь заключалось в том, чтобы деблокировать наши окруженные подразделения.

Надо сказать, воины окруженного гарнизона сражались мужественно. Возглавляемые заместителем командира 879-го стрелкового полка майором Марьенко и замполитом этого полка майором Гараниным, они отразили 13 атак противника, связками гранат уничтожили 8 танков и сорвали замысел гитлеровцев штурмом овладеть городом. Создав небольшой резерв из стрелковых и танковых подразделений, майор Марьенко умело маневрировал им, прикрывал наиболее опасные участки обороны.

В течение четырнадцати часов, до глубокой ночи, оборонялся гарнизон, после чего по приказу командира корпуса и при поддержке других частей организованно вышел из окружения.

Военный совет армии критически и взыскательно рассмотрел итоги этого боя. Командиру и начальнику политотдела 158-й стрелковой дивизии было указано на серьезные недостатки в руководстве частями, а также разведывательными подразделениями. Политико-воспитательная работа в этих подразделениях была ослаблена, обнаружился старый просчет — разведчики стали использоваться не по прямому назначению.

Но, как говорится, нет худа без добра. Потеря города Расейняй и части высот на этом рубеже явилась для нас весьма неприятным событием, но могло произойти и худшее, если бы в результате минувшего боя не были раскрыты крупная группировка войск противника и его замыслы. Стало ясно, что против ослабленных полуторамесячными наступательными боями войск 39-й армии действуют превосходящие силы врага, для разгрома которых потребуется серьезная подготовка. Надо было закрепить отвоеванное, провести перегруппировку войск, пополнить их личным составом и материальными средствами.

На расейняйских позициях

Закрепившись на рубеже восточнее Расейняй, войска армии перешли к обороне. Противник всю вторую половину августа предпринимал почти ежедневно попытки контратаковать наши части, но успеха не имел.

К концу августа по указанию Ставки Верховного Главнокомандования перешли к обороне и другие армии 3-го Белорусского фронта. К этому времени фронт завершил Каунасскую операцию, явившуюся важной составной частью заключительного этапа Белорусской наступательной операции. Войска фронта вышли к границам Восточной Пруссии, обеспечили условия для разгрома противостоящих вражеских сил на их собственной территории. Началась подготовка к наступлению в глубь Восточной Пруссии.

39-я армия получила задачу подготовить и провести наступательную операцию в направлении Таураге.

Важным направлением усилий Военного совета, штаба и органов тыла, командиров и политорганов соединений стало с этого времени налаживание материально-технического обеспечения новой операции.

Вследствие быстрых темпов выдвижения наших войск на расейняйский рубеж армейский транспорт не успевал перебрасывать материальные запасы, и они оказались рассредоточенными на большую глубину. Довольствующие органы фронта считали, что армия обеспечена хорошо, а в действительности части и соединения даже в условиях обороны испытывали порой перебои в снабжении боеприпасами и продовольствием.

Были приняты срочные меры, чтобы поправить положение, — выделен дополнительный транспорт, ускорен ремонт дорог, пересмотрен график передвижения грузов. Как всегда, политорганы расставили на горячих местах дополнительные силы коммунистов, усилили помощь тыловикам. Политотдел армии и газета «Сын Родины» обобщили и распространили лучший опыт работы тыловых подразделений. Благодаря всему этому, а также гибкости и оперативности управления тыла армии во главе с генералом Пашковским удалось в течение недели сосредоточить достаточные материальные запасы в нужных районах.

На первый план выдвигалась и задача подготовки к наступательным боям личного состава, особенно работа с новым пополнением.

Надо сказать, полученное армией пополнение на этот раз состояло в большинстве из солдат и сержантов, уже побывавших в боях. Вместе с ветеранами они составили надежный костяк рот и батарей.

Но в маршевых подразделениях к нам прибывала и молодежь, в том числе из освобожденных районов страны. Так, 2800 человек были призваны из районов Молдавии, Украины и Белоруссии. Я отмечал и раньше поступление в нашу армию контингентов молодежи из освобожденных районов. В тех условиях это убедительно свидетельствовало, что советские люди, вызволенные из ада оккупации, сразу же включались в общенародную борьбу с гитлеровскими захватчиками, стремились внести наибольший вклад в победу над врагом. Для сравнения напомню о полном провале попыток тех же литовских буржуазных элементов, действовавших заодно с оккупантами, привлечь местную молодежь в националистические воинские формирования.

Мне уже приходилось знакомить читателя с тем, как командиры и политработники, партийные и комсомольские организации нашей армии накануне боев формировали наступательный порыв воинов, доводили его уровень, так сказать, до высшей отметки. Чтобы не повторяться, коснусь здесь лишь некоторых моментов и форм этой очень важной, разносторонней деятельности.

Помню, в политико-массовой работе большой удельный вес составляли тогда мероприятия, укреплявшие связи частей с местным населением. В результате их проведения у воинов возрастало сознание высокого интернационального значения их боевого труда, конкретизировалось представление о справедливости целей нашей войны с фашизмом. Новые факты зверств на литовской земле оккупантов и их приспешников, которые становились известными из рассказов жителей, представителей литовской общественности, повышали у воинов ненависть к врагу, отброшенному к своей берлоге и потому становившемуся теперь особенно опасным. С другой стороны, эти мероприятия содействовали гражданским организациям налаживать новую жизнь, быстрее ликвидировать тяжелые последствия оккупации. Тем самым мы укрепляли свой тыл, получали возможность во многом опираться на помощь населения.

Уже в первые дни прихода советских частей местные жители убедились в уважительном отношении наших солдат и офицеров к их национальным обычаям, имуществу, в готовности откликнуться на те или иные просьбы.

В дальнейшем это подкреплялось системой политико-воспитательных и пропагандистских мероприятий в освобожденных городах и селах — проводились собрания, митинги, беседы, лекции и доклады. Широко использовались агитмашины, кинопередвижки, радио. Большим успехом среди населения пользовался армейский ансамбль песни и пляски, и его коллективу, которым тогда руководил М. З. Блюм, приходилось трудиться много.

Однако, завязывая по мере продвижения армии вперед новые и новые связи с трудящимися, мы активно использовали и те, которые у нас сложились давно. Хочу здесь вспомнить благодарным словом шефов 39-й армии из подмосковного города Балашихи. Дружба с ними завязалась у нас в первой половине 1943 года и носила эффективный характер до конца войны. Особенно она активизировалась, когда командармом стал генерал Н. Э. Берзарин, лечившийся до этого от ран в одном из госпиталей Балашихи. Николай Эрастович придал шефским связям с Балашихой и сердечный, и деловой смысл. Многому в этом содействовали первый секретарь Балашихинского райкома партии А. М. Мазо, председатель райисполкома К. Г. Пушков, секретарь райкома ВЛКСМ Вера Шпак.

По инициативе райкома партии было учреждено пять Красных знамен Военного совета 39-й армии, которые ежеквартально, а иногда и ежемесячно, присуждались лучшему предприятию, колхозу и совхозу района, победившему в социалистическом соревновании. Вручение Красных знамен победителям в соревновании проводилось представителями Военного совета армии, районного комитета партии и исполкома райсовета. Широко было развернуто движение за звание фронтовой бригады, члены которой брали обязательства выполнять план не менее чем на 120–150 процентов. Одним из стимулов соревнования являлось то, что коллективы победителей могли посылать своих представителей в подшефные воинские части и приглашать к себе делегации воинов с фронта. В 1943 и 1944 годах к нам часто приезжали делегации трудящихся Балашихи, а воинские делегации выезжали к ним. Это были волнующие братские встречи.

Неоднократно приезжали в войска армии во главе делегаций рабочих и колхозников секретари райкома партии В. В. Зимичева, И. К. Шорохов и другие руководящие работники города и района. Несколько раз приезжал в армию один из активных организаторов шефства зав. военным отделом райкома партии Ф. А. Теплышев.

Осенью 1943 года и зимой 1944 года делегации побывали в передовых частях 5-го гвардейского и 84-го стрелковых корпусов. Чаще всего их встречи проходили прямо в траншеях и блиндажах с небольшими группами воинов. По горячим следам боев шефы беседовали с воинами в медсанбатах и госпиталях. Гости лично наблюдали отдельные эпизоды наступательных и оборонительных боев на подступах к Витебску. То, что они видели своими глазами, по возвращении в район подробно передавали своим землякам.

Помню, как 23 февраля 1944 года, в день Красной Армии, к нам прибыла группа трудящихся города и района во главе с секретарем горкома партии И. К. Шороховым и председателем лучшего в районе колхоза «Труженик» Е. И. Снеговым.

В частях 17-й и 19-й гвардейских дивизий состоялись собрания и митинги. Гости рассказывали о героическом труде рабочих и колхозников, женщин и молодежи. Солдаты и офицеры в свою очередь говорили о выполнении воинского долга перед Родиной, боевых задач. И в этот раз шефы побывали у воинов-гвардейцев в окопах и блиндажах. По их просьбе гвардейцы сделали огневой налет по наблюдаемым позициям противника. Правда, это вызвало ответный артиллерийский и минометный огонь противника, так что шефы имели возможность наблюдать огневую дуэль. После этого они бурно делились своими впечатлениями, с гордостью говорили, что на себе испытали, что такое артиллерийский бой.

В канун Международного женского дня 8 марта 1944 года в войска приехала делегация женщин Балашихи, возглавляемая инструктором райкома партии О. И. Фофанской. Делегация ознакомилась с боевой деятельностью девушек-снайперов, девушек армейского полка связи, с воинами армейской пушечной бригады. Наиболее отличившимся в боях воинам шефы передали подарки, горячие и сердечные письма матерей, комсомолок и школьниц. Это были письма, полные патриотических чувств, добрых пожеланий.

В заключение встречи с шефами в пушечной бригаде состоялся митинг, на котором начальник политотдела подполковник С. П. Кузнецов сердечно поблагодарил шефов. И здесь на прощание командир бригады полковник Д. Г. Лукьянов приказал дать залп по вражеским батареям.

Представители армии тоже не раз выезжали в Балашиху. Помнится, в конце 1943 года у шефов побывала делегация во главе с заместителем начальника штаба армии по политчасти полковником Н. Н. Бойцовым. Весной 1944 года политработник подполковник Н. В. Поздняков возглавил делегацию, в состав которой входили заместитель командира батальона связи Варвара Ивановна Титова, старшие сержанты Маслов, Будаев, гвардейцы сержанты Борунов и Бурлов. Наши представители побывали на многих предприятиях и в колхозах, вручили Красные знамена победителям социалистического соревнования. Они рассказывали, что рабочие и колхозники выражали горячие чувства любви и уважения к воинам Красной Армии, брали на себя дополнительные социалистические обязательства, рапортовали о выполнении прежних. На одной из фабрик ткачиха А. Пименова, побывавшая у нас в армии, сообщила нашим представителям, что, выполняя свое обещание фронтовикам, она завоевала почетное второе место в соревновании ткачих всей Московской области.

Особенно высокого подъема достигло социалистическое соревнование трудящихся Балашихи в начале 1945 года, когда Красная Армия приближалась к Берлину, а войска нашей армии готовились к штурму Кенигсберга.

Воины армии постоянно получали от шефов подарки — заботливо связанные женскими руками фуфайки, варежки, носки, другие нужные на фронте вещи. Только в феврале 1945 года в армию поступило более двух тысяч посылок с праздничными подарками.

Мы хорошо знали, что в Балашихе проявлялась большая забота о семьях воинов армии. Детям из этих семей зимой 1945 года было вручено около четырех тысяч подарков. Иногда приходилось обращаться в городские организации с просьбой определить детей некоторых наших воинов в детские дома. Не помню, чтобы такие просьбы не выполнялись. При чутком содействии инструктора райкома партии О. И. Фофанской были, например, устроены в детдом «Салтыковка» и окружены заботой дети капитана В. И. Титовой. В письме от 27 июня 1944 года Варвара Ивановна писала Фофанской:

«Дорогая Ольга Ивановна!

…Теперь я совсем успокоилась и знаю, что мои дети находятся под надежным, хорошим контролем. Еще раз сердечно благодарю вас за все, что вы сделали для меня. А теперь о наших делах… Посмотрели бы вы сейчас на наших бойцов и офицеров. Лица какие-то торжественные, на сердце у каждого праздник. Эх и настроение! Вперед и вперед — вот единое, о чем думает сейчас здесь каждый…»

Забегая вперед, скажу, что итог шефским связям с Балашихой был подведен 26 мая 1945 года. 39-я армия перебрасывалась в состав войск Забайкальского фронта для участия в разгроме милитаристской Японии. В эти дни мы с командующим армией генералом И. И. Людниковым находились в Москве, встретились и с нашими шефами.

Городской комитет партии собрал широкий круг партийного актива города и района. Я рассказал о боевом пути войск армии от Москвы до Кенигсберга. Затем мы обсудили вопрос о Красных знаменах Военного совета армии, приняли решение передать их на вечное хранение предприятиям, добившимся наилучших показателей в социалистическом соревновании во время Великой Отечественной войны. На этом шефство официально завершилось. Но мы, ветераны 39-й армии, до сего времени поддерживаем связь с товарищами из Балашихи, с чувством глубокого уважения и благодарности вспоминаем все, что сделали для фронтовиков наши шефы в годы войны.

Но вернусь к концу лета 1944 года, когда армия готовилась к предстоящей Таурагской операции.

Относительное затишье на фронте позволило обстоятельнее заняться обобщением и распространением боевого опыта. Из проведенных в этих целях мероприятий интересным был состоявшийся в 5-м гвардейском корпусе слет кавалеров орденов Славы — замечательных носителей ратного солдатского опыта. На слет прибыли более 200 солдат и сержантов, немало из них имели на груди уже по два ордена солдатской доблести, другие высокие награды.

К слету было приурочено вручение орденов большой группе воинов корпуса, отличившихся в последних боях. Ордена вручал командующий армией И. И. Людников. Замечательные люди проходили перед глазами собравшихся!

Так, второй орден Красного Знамени получил тогда истребитель танков командир орудия гвардии сержант Петр Павлович Кот. В боях под Витебском его расчет уничтожил два танка, одну пушку, восемь автомашин и несколько десятков гитлеровцев. Славно воевал знатный черниговский колхозник гвардеец Петр Павлович Кот! После освобождения Черниговщины командир полка, в котором служил гвардеец, отправил письмо родным и землякам Петра Павловича, рассказав о его героических подвигах. В ответ было получено письмо от жены гвардейца — Ирины Ивановны. «Дорогой товарищ командир, — писала она, — мы все рады, что мой муж храбро сражается с врагом. Большое вам спасибо. Мы, все как один, трудимся для фронта. Обещаем работать день и ночь, только бы поскорее добить проклятого Гитлера». Мы узнали, что и сын Петра Павловича — Павел служит подводником на флоте, так же, как и отец, бьет фашистских захватчиков.

Орден Красного Знамени был вручен прославленному армейскому разведчику гвардии младшему сержанту Каджаеву. На его счету числилось 10 захваченных «языков», в том числе один гитлеровский офицер. Ордена Славы II степени были вручены саперу гвардии сержанту Кондраеву, истребителю танков наводчику орудия Богуславскому, мастеру снайперского огня гвардии сержанту Шведовой и другим.

С докладом на слете выступил командир корпуса генерал-майор Безуглый. В числе поделившихся своим боевым опытом был кавалер орденов Славы III и II степени разведчик гвардии старший сержант Анатолий Кадиров. Только на днях под его командой группа разведчиков совершила дерзкий дневной налет на противника, гранатами уничтожила пулеметный расчет, захватила «языка». Удачен был и ночной выход разведчиков — ими было уничтожено пятнадцать фашистов, захвачены два «языка». После слета Кадиров был награжден орденом Славы I степени и стал одним из первых в армии полным кавалером этого ордена.

Подводя итоги слета, мы с генералом Людниковым отметили большое значение опыта передовых гвардейцев для всех воинов армии, особенно теперь, когда мы готовились к участию в разгроме врага на подступах и его границам. Материалы слета были сразу же опубликованы в армейской и дивизионных газетах, их пропагандировали политработники и агитаторы во всех частях.

При участии Военного совета, штаба и начальников служб политотдел армии проделал значительную работу по подготовке политработников и партийного актива. Были проведены сборы инструкторов политотделов соединений, семинар агитаторов полков, сборы парторгов и комсоргов, собрания партийного актива в полках и дивизиях.

По плану поарма мне предстояло 24 августа участвовать в работе партактива 91-й гвардейской дивизии. Чтобы конкретнее познакомиться с положением дел, я выехал в дивизию накануне с утра. Днем был в подразделениях, а вечером присутствовал на партактиве 279-го стрелкового полка. Собралось около 50 коммунистов, с докладом перед ними выступил подполковник М. Д. Мдинарадзе. Этого молодого и растущего командира полка я хорошо знал и вот теперь, слушая его, еще раз убеждался, что в полку проводится большая воспитательная работа, результаты которой видны. За последние месяцы свыше 400 солдат, сержантов и офицеров отмечены орденами и медалями, многие представлены к новым наградам. Но участники собрания самокритично говорили и о недостатках. Зрелость суждений и актуальность предложений активистов по устранению недоделок говорили о том, что в полку ценят слово коммунистов, прислушиваются к нему.

Это на следующий день я отметил, выступая на собрании партийного актива дивизии, подчеркнув, что 279-й гвардейский полк является одним из лучших в армии.

И на дивизионном партактиве речь шла не только об успехах, а тоже довольно остро критиковались недостатки.

Командира 91-й дивизии полковника В. И. Кожанова я знал еще мало. Поэтому в разговоре с ним после партактива я с удовлетворением убедился, что он с большим вниманием отнесся к критическим выступлениям, сделал из них правильные выводы для себя. Я посоветовал ему учесть и результаты партийных активов в полках, вместе с политотделом и штабом определить конкретные меры по ускорению подготовки дивизии к наступлению. Да и сам я после двух встреч с активом как-то освежился, проникся еще большим уважением к коммунистам дивизии, которые так деловито обсудили свои задачи.

Собрания партийного актива во всех частях и соединениях явились одним из главных этапов мобилизации коммунистов к предстоящим боям, укрепили их авангардную роль в армейском коллективе.

Тем временем командование 3-го Белорусского фронта активизировало подготовку к наступлению. Началась перегруппировка войск, которая коснулась и 39-й армии.

На рижское направление для усиления войск 43-й армии 1-го Прибалтийского фронта выбыл 84-й корпус (без 262-й стрелковой дивизии). Не скрою, с дивизиями этого корпуса, прошедшего в составе армии славный боевой путь до границ Восточной Пруссии, расставаться было нелегко. Особенно тесными еще со времени боев в Подмосковье были наши связи со 158-й дивизией, ее ветеранами; лично я дорожил этими связями еще и потому, что дивизией в свое время командовал А. И. Зыгин, боевая дружба с которым оставалась для меня всегда памятной.

К нам пришел 113-й стрелковый корпус (192-я и 338-я дивизии), в его состав была включена 262-я дивизия. Командир нового корпуса генерал-майор Н. Н. Олешев и начальник политотдела полковник Л. И. Рыбанин являлись довольно опытными и энергичными руководителями. Корпус быстро принял и освоил боевой участок, включился в подготовку к выполнению возложенной на него задачи. Как и 5-й гвардейский, 113-й стрелковый корпус входил в 39-ю армию до конца боев в Восточной Пруссии, а в августе 1945 года участвовал в войне с империалистической Японией и дошел до Порт-Артура.

19 сентября, осуществляя контроль за ходом подготовки к наступлению, в армию прибыли командующий фронтом генерал армии Черняховский и член Военного совета генерал-лейтенант Макаров. Они заслушали командарма и меня о боевой обстановке и подготовке войск армии. Кроме того, о состоянии и силах противника в полосе армии доложил начальник разведотдела штаба армии полковник Волошин. Генерал Черняховский отметил недостаточную активность наших соединений и приказал усилить огневое воздействие на противника, чтобы не давать ему покоя, ослаблять его возможности к сопротивлению.

Командующий и член Военного совета фронта решили также побывать в 19-й гвардейской дивизии.

— Командование дивизии о нашем приезде прошу не предупреждать, — добавил Черняховский.

Помню, перед поездкой к гвардейцам Черняховский и Макаров приняли предложение Людникова выпить чаю. Завязалась оживленная беседа. Черняховский вспомнило своей довоенной службе в Прибалтике и первых месяцах войны, когда он, командуя 28-й танковой дивизией, сражался в тех же местах, которые теперь предстояло освобождать нашей армии.

— Тогда мы не смогли сдержать и отбросить врага. Слишком неравны были силы. Этот долг и до сих пор считаю за собой, — говорил Иван Данилович. И, обращаясь к Людникову, добавил: — Прошу вас, Иван Ильич, помогите мне снять с плеч старый долг. Вам теперь это под силу…

— Постараемся, товарищ командующий. На тридцать девятую можете положиться, — заверил Людников.

Подробно интересовались Черняховский и Макаров работой среди местного населения. Член Военного совета сказал, что Иван Данилович с пристрастием читал наш доклад по этому вопросу, многие места одобрил, а с одним положением не согласился.

— Речь идет о том, — уточнил Черняховский, — что надо более глубоко разобраться, почему жители иной раз боятся откровенно говорить в присутствии других о том, как буржуазные националисты помогали оккупантам. Ваше мнение по этому вопросу действительно нельзя считать исчерпывающим. Думаю, вы не учитываете родственных отношений местных жителей…А с главным вашим выводом, что основная масса литовцев тепло встречает и поддерживает нас, я полностью согласен.

И Иван Данилович рассказал об энтузиазме, с каким жители встречали советских воинов в освобожденном Вильнюсе, о действиях литовских партизан, возглавляемых А. Ю. Снечкусом.

Я доложил о некоторых новых фактах, с которыми мы встретились в Расейняйском районе. Например, о том, что многие жители городов Расейняй и Калнуи при недавнем отходе из них наших войск покинули свои дома, перебрались в освобожденные нами хутора, не захотев оставаться с гитлеровцами. Узнав, что я беседовал с этими литовцами, Черняховский и Макаров расспросили, чем они интересовались.

А беседы эти у меня были и в самом деле довольно содержательными. И больше всего вопросов было о ходе войны, положении на фронтах, о том, какое участие в борьбе с захватчиками принимают литовские воины. Пришлось рассказать, что, где бы мне ни приходилось воевать, я всюду в составе своих войск видел бойцов разных национальностей, в том числе литовцев. Так было в начале войны. 181-я стрелковая дивизия, где я был начальником политотдела, стойко сражалась на реке Великой, в районе Пушкинских Гор, а потом в Калининской области; гитлеровцы ни разу не прорвали оборону дивизии, и ни разу она не отступила без приказа вышестоящего командования. Среди бойцов дивизии было много литовцев, выделявшихся большим мужеством. Во время боев на реке Полисть особенно отличился отдельный истребительный противотанковый дивизион, укомплектованный литовцами и латышами: он отразил три атаки, подбил 14 вражеских танков. И теперь, говорил я, когда Красная Армия завершала очищение советской земли от захватчиков, в ее рядах вместе со всеми на запад шли литовские воины; в составе войск 1-го Прибалтийского фронта действовала целая литовская дивизия.

Коротко рассказав о содержании многих своих бесед с местными жителями, я доложил также, что молодые литовцы из сел района охотно идут на призывные пункты, выражают желание служить в Красной Армии.

— Что ж, надо помочь им осуществить это доброе желание, — сказал в заключение Черняховский.

На КП 19-й гвардейской дивизии командующий и член Военного совета фронта заслушали доклад ее командира полковника Бибикова и, узнав от него, что идет дивизионный сбор командиров рот и батарей, сразу же пожелали встретиться с его участниками.

Занятия на сборах, когда мы пришли, вел начальник политотдела дивизии подполковник А. В. Пекарев. Он не ожидал, конечно, такого визита и хотя и четко представился командующему фронтом, но затем, получив его разрешение на продолжение занятий, стушевался, долго искал в конспекте место, на котором остановился. И. Д. Черняховский очень тактично разрядил обстановку. Он спокойно подошел к Пекареву, посмотрел его конспект и сказал:

— Товарищ подполковник, вижу, тему вы отработали, материал хорошо законспектировали и занятие потом продолжите. А мне вряд ли еще выпадет время побеседовать с такой большой группой командиров рот и батарей, тем более по вопросам воинского воспитания…

Начальник политотдела, уступая свое место у маленького столика, повеселевшим голосом отозвался:

— Товарищ командующий, будем очень рады послушать вас!

Все получилось естественно и непринужденно. Черняховский сразу овладел вниманием присутствующих. Он подчеркнул болшое значение политического и воинского воспитания для выработки наступательного духа воинов. По памяти привел высказывания В. И. Ленина о роли человека в современной войне, сослался на мысли Суворова и Драгомирова о воинском воспитании. Собственные свои суждения Черняховский подкреплял поучительными примерами из опыта военных действий фронта, которых у него был большой запас, в том числе и по 39-й армии. В частности, он напомнил о подвигах старшего сержанта Блохина и лейтенанта Дружинина, чем вызвал особое оживление присутствующих, о причине которого даже спросил у Пекарева. Тот доложил, что Дружинин только вчера делился на этих сборах своим боевым опытом, к тому же он стал старшим лейтенантом и комсоргом 61-го гвардейского полка.

— Вот теперь понятно, почему вы оживились: выходит, ваш боевой товарищ Дружинин в гору пошел, — пошутил Иван Данилович под аплодисменты аудитории.

Эта беседа командующего фронтом оставила глубокий след у офицеров, большинство которых были молодыми людьми, следовательно, отнеслись к ней как к напутствию в своей командирской жизни.

В заключение своего пребывания Черняховский и Макаров сказали, что остались довольны дивизией, но еще раз потребовали повысить активность обороны, наносить больше потерь противнику огневыми налетами. Ряд замечаний касался организации отдыха командиров и бойцов, улучшения организации питания, материального обеспечения личного состава.

Военный совет армии, командиры корпусов и дивизий, начальники политорганов сделали из указаний командующего и члена Военного совета фронта необходимые выводы. Было усилено огневое воздействие на противника, активизировалась войсковая разведка. Вопросы питания, санитарного обеспечения и культурного обслуживания стали предметом обсуждения на очередном заседании Военного совета. Были подведены также итоги по награждению отличившихся воинов. Они еще раз подтвердили высокий моральный дух и массовый героизм воинов. Только за период августовских боев около 5 тысяч бойцов и командиров было награждено орденами и медалями, в том числе 700 человек орденами Славы всех степеней.

Личный состав войск армии был готов к новым наступательным действиям.

К восточнопрусской границе

Командующий 3-м Белорусским фронтом одобрил план наступательных действий армии. Их замысел состоял в том, чтобы после ударов артиллерии и авиации усилиями соединений 5-го гвардейского и 113-го стрелковых корпусов прорвать оборону противника южнее Расейняй, развить наступление на Таураге (главное направление) и Юрбаркас, овладеть этими городами и в последующем завязать бои непосредственно за Восточную Пруссию.

Эта операция, получившая название Таурагской, с самого начала отличалась рядом особенностей. Она проводилась как армейская, но при поддержке фронтовой артиллерии и авиации. 39-я армия, составляя правое крыло 3-го Белорусского фронта, одна из всех армий этого фронта действовала севернее реки Неман; поэтому большое внимание уделялось обеспечению взаимодействия с нашим соседом справа — 2-й гвардейской армией 1-го Прибалтийского фронта, наступавшей севернее Расейняй тоже, как и мы, в юго-западном направлении.

Учитывая опыт боев, возросшее мастерство воинов, Военный совет армии выдвинул требование к войскам вести наступление беспрерывно, днем и ночью, не давать противнику передышки для закрепления на промежуточных рубежах. Предлагалось выделить и подготовить резервные подразделения специально для ночных действий. Наступающие войска обеспечивались дополнительным питанием.

Весьма насыщенной была работа по морально-политической подготовке личного состава.

Как всегда, пополнялись и укреплялись партийные организации в ротах и батареях, расставлялся и тщательно инструктировался партийный актив. В частях и подразделениях прошли партийные и комсомольские собрания, обсудившие задачи коммунистов и комсомольцев в предстоящих боях.

В ночь на 6 октября в ротах и батареях вновь накоротке собирались коммунисты и комсомольцы, перед ними выступили командиры и политработники частей и соединений, представители политотдела и штаба армии. В течение этой ночи в траншеях и на исходных рубежах атаки были выпущены боевые листки, а к утру — армейская и дивизионные газеты, призывавшие воинов стремительно наступать на врага. В листовках и плакатах давались схемы переднего края обороны противника и направление действий частей и подразделений, указывалось расстояние до Таураге, Юрбаркаса, Тильзита. Перед началом артподготовки до личного состава было доведено обращение Военного совета армии «Овладеем городами Таураге и Юрбаркасом! Вперед, на Восточную Пруссию!».

Мы на сомневались, что воины с нетерпением ждали сигнала на атаку, рвались в бой.

Наступление началось утром 6 октября мощными ударами артиллерии, «катюш» и авиации по боевым порядкам противника, и особенно по Расейняйским высотам. Дивизии 5-го гвардейского корпуса и 192-я дивизия 113-го стрелкового корпуса в течение 30 минут прорвали оборону противника, преодолев три траншеи, и продолжали двигаться вперед.

Радостно было видеть умелые действия наших воинов. Как дружно шли пехотинцы за огневым валом, бесстрашно прижимаясь к разрывам снарядов нашей артиллерии иногда даже ближе положенной дистанции!

С НП гвардейского корпуса мы наблюдали, как бьют врага артиллеристы и летчики, взаимодействуя с пехотой и танками.

Расчет старшего сержанта Леонова из 9-й батареи 139-й армейской пушечной бригады выкатил свою пушку на расстояние 500 метров от переднего края противника и буквально снайперскими выстрелами разрушил вражеский дзот, который мог фланкирующим огнем задержать нашу пехоту, а затем столь же успешно ударил по второму дзоту. Командующий артиллерией корпуса полковник И. К. Коваленко отправил записку командиру орудия: «За отличную работу объявляю бойцам расчета благодарность и желаю вам еще больших успехов. Большое вам спасибо!»

Командир взвода управления лейтенант Дувшничин с тремя разведчиками и радиостанцией на броне нашего танка прорвался в глубину обороны противника около деревни Полкма. Отсюда лейтенант стал корректировать огонь нашей артиллерии, обеспечив подавление двух вражеских батарей, чем воспользовался весь танковый десант и добил рассеянные группы гитлеровцев. Вообще танкисты 28-й гвардейской танковой бригады замечательно взаимодействовали с частями 5-го гвардейского корпуса. Недаром в первый же день боя командиры 17-й и 19-й гвардейских дивизий объявили благодарность воинам 1-го и 2-го батальонов танковой бригады.

Наступление развивалось успешно.

В ночь на 9 октября полки 192-й и 17-й гвардейской дивизий и батальоны 28-й гвардейской танковой бригады заняли исходное положение с севера, а 91-й гвардейской — с востока для штурма Таураге. Командиры дивизий вечером поставили и уточнили задачи полкам и приданным силам.

На рассвете артиллеристы нанесли короткий, но сильный удар по передовым позициям гитлеровцев. По сигналу «Атака» стрелковые полки решительно двинулись на штурм. Одним из первых ворвался в траншеи противника на северо-восточной окраине Таураге комсорг 5-й роты 52-го полка 17-й гвардейской дивизии рядовой Клевко. Он гранатами уничтожил расчет вражеского пулемета, который мешал продвижению роты. За этот подвиг Клевко был награжден орденом Славы III степени. Штурм еще продолжался, а комсорг 52-го гвардейского полка лейтенант Фомин, находившийся в боевых порядках 2-го батальона, вместе с комсомольцем рядовым Петуховым под сильным пулеметным огнем противника водрузили Красное знамя на самом высоком здании в центре Таураге. Вскоре город был очищен от гитлеровцев. Не останавливаясь в нем, гвардейцы стремительно двигались дальше. К исходу 9 октября 19-я гвардейская дивизия вышла на широком фронте к реке Неман, то есть к границе с гитлеровским рейхом. Этого дня ждали все воины армии, и потому нельзя было остановить ураганного стрелкового, артиллерийского и минометного огня, обрушенного ими по фашистским войскам, вышвырнутым на территорию Восточной Пруссии, откуда они начинали свою агрессию.

Успешно наступала и 262-я дивизия 113-го стрелкового корпуса, которая имела задачей овладеть городом Юрбаркас и захватить переправы на Немане. Уже 7 октября она вышла на подступы к городу с севера, но встретила здесь сильное сопротивление противника, поддержанное артиллерийским и минометным огнем с левого берега Немана. Потребовалась перегруппировка сил дивизии. Опорным пунктом обороны гитлеровцев в самом городе был район костела и бывшая усадьба графа Васильчикова с каменными строениями и обнесенным кирпичной стеной лесопарком. Конечно, его можно было подавить артиллерией и авиацией, но это принесло бы лишние разрушения городу. Чтобы их избежать, командир дивизии генерал Усачев решил овладеть городом в ночном бою. С наступлением темноты 2-й стрелковый батальон 945-го полка с группой автоматчиков под командованием майора И. Н. Липсвиридзе по глубокому оврагу обошел лесопарк и усадьбу с запада. Подойдя к костелу и заняв удобные позиции, автоматчики и стрелки открыли внезапный огонь по гитлеровцам. Среди них началась паника и неорганизованный отход. Смелые действия воинов стрелкового батальона послужили сигналом для 945-го и 950-го стрелковых полков. Они перешли в ночную атаку и штурмом овладели городом.

С утра 9 октября части 262-й дивизии продолжали уничтожать и брать в плен отдельные группы противника, а 940-й стрелковый полк под командованием подполковника И. В. Арзамасцева продолжил наступление западнее Юрбаркаса и вышел к правому берегу Немана в районе города Смалининкай.

Начались бои за переправы на реке Неман. Военный совет придавал этому особое значение, так как здесь намечалось форсирование реки основными силами армии. Утром 9 октября я приехал в район взорванного моста юго-западнее города Юрбаркас. Здесь встретился с генерал-майором Усачевым. Подразделения 945-го стрелкового полка его дивизии уже переправлялись через Неман, используя захваченный на левом берегу плацдарм. Из доклада З. Н. Усачева и бесед с участниками боев я узнал подробности событий, которые этому предшествовали.

В ночь на 9 октября, еще до завершения боев в городе, несколько подразделений 1-го батальона 945-го стрелкового полка, используя остатки взорванного моста, рыбацкие лодки, плоты, бревна, доски, форсировали Неман и зацепились на вражеском берегу. Возглавил их заместитель командира батальона старший лейтенант Толстиков, переправившийся туда, как и все, на подручных средствах с группой разведчиков и ячейкой управления батальона. Гитлеровцы сразу же предприняли ожесточенные контратаки против плацдарма, пустив в ход танки и штурмовые орудия, артиллерию и минометы.

Но отважные советские воины не дрогнули. Мужество и отвагу проявили бойцы 1-й и 2-й рот, которыми командовали офицеры Сергеев и Фролов. Рота старшего лейтенанта Сергеева уничтожила свыше 50 гитлеровцев, но сам командир пал смертью храбрых. Стойко отражала яростные атаки гитлеровцев 2-я рота, ни на шаг не отступив от завоеванного рубежа; в напряженном бою, оказавшемся последним в районе плацдарма, погиб и ее командир старший лейтенант Фролов. Так в один день погибли, отстаивая плацдарм на левом берегу Немана, двое замечательных молодых командиров. Это были энергичные, находчивые и бесстрашные офицеры. За мужество и героизм, проявленные в боях с немецко-фашистскими захватчиками, Сергею Ефимовичу Сергееву и Илье Антоновичу Фролову одним Указом Президиума Верховного Совета СССР были посмертно присвоены звания Героев Советского Союза.

Тем же Указом звания Героя Советского Союза был удостоен и старший лейтенант Василий Васильевич Толстиков. В схватках на плацдарме он лично уничтожил гранатами и огнем из автомата свыше десятка фашистов. Был тяжело ранен в ноги, ползком добрался до укрытия и после перевязки в течение шести часов управлял боем подразделений.

Так благодаря исключительному героизму воинов 262-й дивизии, поддержанных огнем 139-й армейской пушечной бригады, плацдарм на левом берегу Немана был окончательно закреплен. Вскоре здесь был наведен наплавной мост, через который несколько позднее переправились за Неман все войска 39-й армии.

В бою за город Смалининкай отличился 2-й батальон 940-го стрелкового полка. В полосе 262-й дивизии этот населенный пункт был первым, откуда можно было через Неман видеть невооруженным глазом территорию Восточной Пруссии. Естественно, мне захотелось туда поехать. Меня встретили и показали освобожденный город командир батальона майор В. А. Будаков и заместитель командира полка по политчасти майор В. И. Гукин. Через этот литовский городок на правом берегу Немана, знаменитый своей аллеей вековых дубов в два обхвата, фашистские полчища в 1941 году ринулись в глубь Советского Союза. А теперь отсюда уже мы всматривались в восточно-прусскую землю, видели фольварки, леса, оборонительные сооружения немецко-фашистских войск.

Как и все наши воины, пришедшие сюда после тяжких испытаний, я не мог удержаться от того, чтобы чем-то не отметить, хотя бы символически, свою первую встречу с вражеской землей.

Рассматривая в бинокль ближайший прусский фольварк, я заметил дом под черепичной крышей и большой сарай с раскрытыми дверями. Около дома находился сад с ровными рядами фруктовых деревьев, а возле них хорошо просматривалась траншея. «Подходящая цель», — решил я и направился к позиции 82-миллиметрового миномета, который вел огонь невдалеке от нас.

— Покажите рубеж или точку, куда долетит мина из вашего миномета, — попросил я у командира расчета.

Расторопный голубоглазый сержант четко доложил расстояния до отдельных предметов на том берегу, находившихся в зоне действительного огня миномета. По его команде я бросил мину в трубу, а затем мы вместе наблюдали взрыв около облюбованной мной цели. Сознаюсь, я получил тогда какое-то особое удовлетворение — ведь это был удар по территории ненавистного врага!

Запомнился мне почему-то еще один эпизод из той же первой поездки на только что отвоеванный берег Немана. В прибрежном кустарнике я неожиданно услышал перекличку двух воинов на молдавском языке, немного знакомом мне по довоенной службе в Молдавии. Одного солдата я увидел по вытянутой вверх руке, подошел и поприветствовал: «Буне дзео!» Поначалу он растерялся, но потом ответил мне по-уставному, на русском языке. Это был рядовой Ионице из молодого пополнения, прибывшего из Молдавии накануне проведения Белорусской операции. Он рассказал, что перекликался со своим земляком, солдатом другой роты. В отделении он оказался единственным молдаванином, вот ему и приходилось на стороне искать собеседников из земляков. Но солдат объяснил, что в отделении у него есть настоящие друзья, а лучший из них — дядя Петя. Ионице подошел к стоявшему недалеко от нас пожилому солдату с прокуренными усами, обнял его и сказал:

— Нас с дядей Петей куда угодно посылайте, и я всегда пойду с ним. Хоть по дну Немана.

Бывалый воин смущенно покраснел, легко, по-дружески оттолкнул от себя молодого солдата правой рукой (левая была на перевязи после ранения), что-то пытался опровергнуть, но собравшиеся вокруг солдаты зашумели:

— Правильно сказал рядовой Ионице. С такими, как дядя Петя, никогда не пропадешь, всегда выручит…

Хорошо помню, что дядя Петя был родом с Урала, сам воевал отважно и учил этому молодых солдат. И таких «дядей» — опытных солдат и сержантов — в нашей армии было немало. И надо сказать, при проведении Таурагской операции молодое пополнение солдат, призванных из освобожденных районов Украины, Белоруссии, Молдавии и прошедших подготовку накануне операции, показало себя с самой лучшей стороны. Молодые воины, следуя примеру ветеранов, отважно выполняли боевые задачи.

За время пребывания в частях 262-й дивизии я имел возможность еще ближе познакомиться с ее командиром — генерал-майором Захарием Никитовичем Усачевым. Он прошел суровую школу жизни, с детства помогал в работе отцу крестьянину — бедняку села Скородное на Орловщине, батрачил у помещика, потом стал рабочим в городе Серпухове под Москвой. Военную службу начинал в царской армии, в 1918 году добровольно вступил в ряды Красной Армии, позднее участвовал в боях против Врангеля и Махно. Стал членом партии. Прошел последовательно все командирские ступени от взвода до дивизии. Окончил Военную академию имени Фрунзе. Великую Отечественную войну начал заместителем командира, а затем стал командиром дивизии. В июне 1943 года принял 262-ю стрелковую дивизию, которая отличилась в боях за освобождение городов Демидова, Витебска. Вместе с ним мы прошли боевой путь при проведении Восточно-Прусской операции, а затем завершили его на Дальнем Востоке.

С завершением Таурагской операции вся территория Литовской ССР в полосе 3-го Белорусского фронта была освобождена от фашистских захватчиков. Воины 39-й армии были горды тем, что приняли активное участие в решении этой благородной задачи. Все они — русские, украинцы, белорусы, казахи, узбеки, молдаване, сыны других национальностей — бились, проливали свою кровь за счастье литовского народа, и это делало освобожденную ими землю такой же близкой для них, как и своя родная, находившаяся в далеком тылу.

Вспоминая те бои, мы, ветераны 39-й, радуемся замечательным успехам Советской Литвы. В сентябре 1977 года мне в группе ветеранов посчастливилось быть гостем литовских городов, которые освобождали войска 39-й армии, и воочию убедиться в разительных переменах в жизни литовского народа. Далеко шагнули вперед экономика и культура республики. Проводится большая работа по воспитанию населения, в первую очередь молодежи, в духе интернационализма и дружбы народов, коммунистической нравственности, уважения к памяти воинов, отдавших свою жизнь за освобождение литовской земли от фашистских оккупантов.

Совершенно новым предстал перед нами город Укмерге — важный экономический и культурный центр республики. Ничего не осталось от печальной памяти прежнего угрюмого пригорода Пески, где гитлеровцы замучили тысячи советских граждан. На этом месте создан новый микрорайон с удобными и красивыми домами. В городе построены новые школы, городской стадион, которому могут позавидовать многие областные центры. Одним из самых примечательных мест является «певчее поле» на большой поляне в сосновом бору. Здесь проводятся массовые народные праздники песни. В городе имеется краеведческий музей. Из его материалов можно узнать о славном революционном прошлом Укмерге — его жители в 1918 году были в первых рядах борцов за установление Советской власти в Литве, а в 1939–1940 годах здесь работала подпольная типография, печатавшая коммунистическую газету «Голос народа». В Укмерге родился секретарь ЦК КП Литвы И. Мескупас-Адомас, погибший в неравном бою с гитлеровцами в 1942 году.

Город Расейняй являлся одной из самых горячих точек в полосе боевых действий 39-й армии и был сильно разрушен. Теперь его, конечно, тоже нельзя было узнать. Появилось много новых зданий, целых кварталов. На месте бывших огневых позиций и траншей, где стойко сражались воины 875-го полка 158-й стрелковой дивизии, построена одна из лучших школ города. Вместе с активным участником боев, бывшим заместителем командира дивизии Павлом Степановичем Лобачем мы встретились с первым секретарем Расейняйского райкома партии Зигмасом Грамайло, который рассказал нам о замечательных достижениях и о будущем района. Мы объехали места былых боев, побывали в птицесовхозе, в колхозах, школах и искренно радовались успехам детей и внуков тех селян, которые, спасаясь от гитлеровцев, шли к нам в 1944 году.

О больших достижениях в промышленности, строительстве, в развитии культуры мы узнали в одном из красивейших городов Литвы — Каунасе. Это второй по величине и значению город республики. В начале века здесь распространялась ленинская «Искра», работал Ф. Э. Дзержинский. Немало памятных мест в городе связано с борьбой за Советскую власть в 1918 году, с деятельностью в буржуазное время подпольных коммунистических организаций и другими революционными страницами прошлого. На берегу нового Каунасского водохранилища заложен огромный национальный парк. Гордятся жители Каунаса своей ГЭС, которую им помогали строить посланцы семи союзных республик. Она стала первой в Литве стройкой, воплощавшей дружбу народов нашей страны. Потом таких строек были десятки.

И в других городах, которые мы посетили, как и во всей республике, за послевоенные десятилетия достигнуты замечательные результаты.

Таковы оказались плоды победы, одержанной Советской Армией в годы Великой Отечественной войны. И взращены эти плоды трудолюбивыми руками литовского народа, опиравшегося на помощь всех народов нашей страны.

Глава пятая

Бои в Восточной Пруссии

Первые километры

Итак, война заполыхала там, где она была порождена.

Командующий 3-м Белорусским фронтом генерал армии Черняховский, командный пункт которого теперь находился в районе Юрбаркаса, решил прорвать вражескую оборону на территории Восточной Пруссии группировкой войск 5-й и 11-й гвардейской армий на 20-километровом участке, а затем последовательным вводом в сражение подвижной группы и мощных сил второго эшелона фронта развить успех в общем направлении на Гумбиннен, Инстербург. 39-й армии ставилась задача, выдвинувшись в полосу своего левого соседа — 5-й армии, войти в сражение на второй день наступления ударной группировки фронта, прорвать оборону противника и наступать в направлении Наумиестис, Пилькаллен, Хенснишкенен.

Времени для подготовки к прорыву у нас было совсем мало. Все мероприятия по приему и вводу в строй пополнения, по разведке обороны противника, организации партийно-политической работы были перенесены в соединения и части и проводились одновременно с перегруппировкой и сосредоточением войск на новом рубеже. Военный совет, штаб и политотдел оказывали конкретную помощь командирам и политработникам в перегруппировке войск, подвозе боеприпасов и материальных средств, в подготовке личного состава к наступательным боям. Все трудились на пределе физических сил, не думая об усталости: ведь предстояло бить фашистского зверя в его собственной берлоге!

На протяжении сотен лет Восточная Пруссия являлась оплотом самых реакционных сил, направленных против славянских и прибалтийских народов. После установления фашистской диктатуры в Германии она стала плацдармом для агрессии против Советского Союза. Отсюда гитлеровские полчища ринулись на нашу страну 22 июня 1941 года.

Немецко-фашистское командование создало здесь глубоко эшелонированную систему укреплений из многих оборонительных полос, с большим количеством промежуточных рубежей, отсечных позиций. Все города и населенные пункты до хуторов включительно были подготовлены к круговой обороне, прикрывались минными полями и проволочными заграждениями, в систему обороны включались все водные рубежи, лесные массивы, многочисленные каналы, озерные дефиле, болота.

Ведомство Геббельса и фашистское командование в попытках укрепить моральный дух войск и населения прибегали к яростной шовинистической пропаганде. В ход было пущено запугивание, что с потерей Восточной Пруссии погибнет вся Германия, а немцев ожидает поголовное истребление. Гитлер приказывал: «Каждый бункер, каждый квартал немецкого города и каждая немецкая деревня должны превратиться в крепость, у которой противник либо истечет кровью, либо гарнизон этой крепости в рукопашном бою погибнет под ее развалинами… В этой суровой борьбе за существование немецкого народа не должны щадиться даже памятники искусства и прочие культурные ценности. Ее следует вести до конца»[8].

Демагогией, жестокими репрессивными мерами немецко-фашистскому руководству удалось заставить солдат, фольксштурмовцев, отряды гитлерюгенда сражаться с отчаянием обреченных. Утверждалось, что советские войска не. смогут преодолеть «неприступные укрепления Восточной Пруссии».

Поэтому, используя в морально-политической подготовке исключительный энтузиазм войск, мы вместе с тем разъясняли воинам, что наступать будет очень трудно и к этому надо готовить, как никогда, тщательно и себя, и оружие.

Митинги и собрания в частях и подразделениях, как и обращения Военных советов фронта и армии, накануне наступления нацеливали воинов именно на преодоление предельно насыщенной обороны, ожесточенного сопротивления гитлеровских солдат, в большинстве своем пруссаков.

Утром 16 октября 1944 года начался штурм восточно-прусских укрепленных позиций. После двухчасовой артиллерийской и авиационной подготовки войска 5-й и 11-й армий перешли в наступление.

На следующий день, форсировав реку Шешупе, к ним присоединились войска нашей армии. С первых минут завязались упорные бои за каждую траншею, каждый дот. Но ничто не могло остановить наступательного порыва наших воинов. Одиночным бойцам и мелким подразделениям оказывались по плечу задачи, которые в иных условиях решались большими силами.

Одной из первых форсировала реку и ворвалась на вражескую территорию 1-я стрелковая рота 56-го гвардейского полка 19-й гвардейской дивизии во главе со старшим лейтенантом Буераковым, а в ней особенно отличилось отделение младшего сержанта Артемова. Командир полка подполковник Кальченко, наблюдавший действия роты и отделения, направил, как это практиковалось в таких случаях, записку отделению Артемова. В ней говорилось: «Дорогие бойцы! Поздравляю вас с отличным выполнением боевого задания по форсированию р. Шешупе и переходом государственной границы. От лица службы выношу благодарность и представляю всех к высокой правительственной награде. Ваш подвиг будут помнить наша Родина и мы, ваши боевые друзья».

Героический подвиг совершил комсорг 4-й роты 1134-го полка 338-й дивизии рядовой Иван Афанасьевич Шошин. Он первым ворвался в траншею противника, в рукопашной схватке уничтожил нескольких гитлеровцев. Дальнейшему продвижению роты мешал огонь 6-амбразурного дота, подступы к которому были плотно заминированы. На призыв командира роты старшего лейтенанта Козлова, кто добровольно возьмется уничтожить вражеский дот, первыми откликнулись комсорг Шошин, комсомольцы Дмитриев и Иванов.

Отважные воины под огнем противника продвигались к цели короткими перебежками и ползком. На пути вражеским пулеметчиком был сражен комсомолец Иванов. Шошин настойчиво продолжал ползти, а Дмитриев его прикрывал. Приблизившись к доту, комсорг метнул гранату в амбразуру и заставил замолчать один из пулеметов. Затем гранаты Шошина и Дмитриева полетели в остальные амбразуры. В это время подоспели еще три бойца, посланные командиром роты. Взрывчаткой и противотанковыми гранатами была вырвана стальная дверь дота. Полтора десятка гитлеровцев, ошеломленных внезапным и смелым ударом, сдались в плен. Рота и батальон продолжили наступление. К концу дня были захвачены еще два вражеских дота.

Отважный комсорг героически сражался и на следующий день, был тяжело ранен в бою за населенный пункт Гросс-Варупенен. Во время атаки в глубине обороны противника он забросал вражескую траншею гранатами, уничтожил станковый пулемет вместе с расчетом.

О подвигах кандидата в члены партии Ивана Шошина, колхозника из села Сударево, Вознесенского района, Горьковской области, имевшего восемь ранений, стало известно всему личному составу. О нем писали боевые листки, дивизионная и армейская газеты.

23 октября Москва салютовала войскам 3-го Белорусского фронта, которые прорвали долговременную, глубоко эшелонированную оборону противника и вторглись в пределы Восточной Пруссии на 30 километров в глубину и 140 километров по фронту. В числе отличившихся при прорыве вражеской обороны войск в приказе Верховного Главнокомандующего были названы и соединения нашей армии.

Прорыв укрепленного района создал для гитлеровского командования серьезную угрозу. Оно было вынуждено перебросить в Восточную Пруссию четыре танковые дивизии, в том числе такие отборные, как «Герман Геринг» и «Великая Германия». Войска славной группировки нашего фронта оказались скованными контратаками противника, в которых участвовало до 500 танков и штурмовых орудий, несколько пехотных дивизий. Возросли потери наших войск.

Для успешного проведения дальнейших наступательных действий требовалась новая всесторонняя подготовка. С разрешения Ставки Верховного Главнокомандования командующий фронтом И. Д. Черняховский 27 октября отдал приказ о переходе войск к обороне.

Передышка была использована для того, чтобы закрепить завоеванные рубежи, накопить достаточные силы и резервы для решительного удара. Вместе с тем приходилось отражать контратаки врага, пресекать его попытки вести активные действия. Так было 27 ноября в полосе нашей армии, когда после 45-минутной артиллерийской подготовки гитлеровцы перешли в наступление из района города Пилькаллена и нанесли удар в стык между 17-й и 91-й гвардейскими дивизиями. Врагу удалось потеснить подразделения 17-й гвардейской дивизии на глубину 500 метров. Однако стремительным ударом второго эшелона дивизия к концу дня отбросила противника на исходное положение. Враг оставил на поле боя до 800 трупов, 27 танков и много другой боевой техники.

* * *

Вступление наших войск на территорию Восточной Пруссии потребовало активизации партийно-политической работы. Руководствуясь документами ЦК ВКП (б), директивами Главного политического управления РККА, а также указаниями Военного совета и политуправления фронта, мы должны были учесть в этой работе ряд новых факторов. Сошлюсь на некоторые примеры.

Известно, что на протяжении всей Великой Отечественной войны у нашего народа, воинов Красной Армии воспитывалась справедливая ненависть к фашистским захватчикам. Однако теперь, при вступлении на территорию Восточной Пруссии, нельзя было допустить, чтобы это чувство, законное в отношении насильников и убийц, переносилось на местное население, на все немецкое.

Военный совет обсудил этот вопрос и обязал командиров и политорганы соединений усилить разъяснение освободительных целей Советской Армии, несшей избавление от фашистской тирании и немецкому народу. Предлагалось также принять меры к недопущению имевшихся, к сожалению, фактов напрасной порчи и разрушения имущества, сооружений и предприятий на занятой территории. Надо было разъяснять при этом, что среди брошенного немецким населением имущества было много награбленного и вывезенного гитлеровцами из оккупированных районов Советского Союза. Это мы увидели собственными глазами при овладении уже первыми населенными пунктами Восточной Пруссии.

К примеру, вот как выглядел хозяйственный двор одного юнкера. Оказавшись здесь, бывший бригадир колхоза из села Широкое Курской области гвардии ефрейтор Никифор Петрович Калашников сразу определил, что большинство машин, расположенных на дворе, советского производства. Сеялка имела клеймо Ростсельмаша, та же марка стояла на конных граблях. Молотилка изготовлена руками рабочих Гомеля, а в доме хозяина обнаружили дубовые столы и кресла, сделанные на минской мебельной фабрике. К тому же оказалось, что и новые хозяйственные постройки сооружались руками советских людей, угнанных в фашистское рабство.

В фольварках и городах Восточной Пруссии и позднее мы находили большое количество произведений искусства с инвентарными номерами советских музеев, домов культуры, клубов. Мы видели украинские рушники и смоленские полотенца, изготовленные из льняного полотна, женские пальто, пошитые на швейной фабрике в Витебске, обувь, изготовленную на ленинградском «Скороходе».

И раньше было известно, что, захватывая советскую землю, гитлеровцы отправляли в фашистский рейх эшелоны с награбленным имуществом. Теперь мы наглядно видели результаты грабежей и разбоя оккупантов.

Естественно, что все это имущество надлежало возвратить законному хозяину — советскому народу. И было бы кощунством уничтожать его лишь по той причине, что оно находилось на территории врага. Вот почему так по-хозяйски осматривал колхозник ефрейтор Калашников брошенное прусским помещиком имущество. Он, русский человек, многое видел на своем веку. В 1914 году молодой крестьянин был призван в царскую армию, провел несколько лет в окопах на русско-германском фронте, потом ушел с оружием в руках защищать Советскую власть. Одним из первых вступил в колхоз. Был уважаемым в селе человеком, депутатом сельского совета. Никифору Петровичу перевалило за пятьдесят, когда началась Великая Отечественная война. Сначала он отправил на фронт двух сыновей — Тихона и Ивана, а потом и сам, простившись с женой и тремя дочерьми, ушел добровольцем на фронт. Сначала был санитаром. Под Ржевом вынес с поля боя девятнадцать раненых бойцов и офицеров, был дважды ранен. Во время наступательных боев попросил командование назначить его в пулеметную роту.

Десятки гитлеровцев полегли от меткого огня его пулемета. Более трех лет прошагал в составе войск 39-й армии Никифор Петрович — был стойким в обороне, отважным в наступлении. И вот теперь дошел до земли прусской. Три года мужественно сражались и его сыновья: танкист майор Тихон Никифорович стал Героем Советского Союза, артиллерист Иван Никифорович был награжден к тому времени орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу». Много пришлось пережить тревог Никифору Петровичу, когда его родное село оказалось оккупированным гитлеровцами. Фашисты убили жену старшего сына Тихона Тамару только за то, что ее муж был офицером Красной Армии. Потом, после Курской битвы, пришло освобождение — жена и старшие дочери вернулись к колхозной жизни. Трудно им, но Никифор Петрович знал твердо — близок конец войны и он, выполнив солдатский долг, скоро вернется для мирного труда в свой колхоз.

После того как воины армии оказались в отрыве от родной земли и лицом к лицу встретились с чуждым миром, еще более возросло значение их политического воспитания. Особенно актуально это было в отношении коммунистов, так как через них, через партийные организации в ротах и батальонах обеспечивалось политическое влияние на весь личный состав.

Довольно эффективной формой повышения политических знаний коммунистов, в первую очередь молодых, в той обстановке стали политшколы, организацию которых рекомендовало Главное политическое управление Красной Армии. У нас они создавались в батальонах и дивизионах в составе 10–20 слушателей — членов и кандидатов в члены партии из числа сержантов и рядовых. Занятия проводились один-два раза в неделю политработниками полкового и батальонного звена с целью дать молодым коммунистам самые необходимые знания по истории ВКП(б), Программе и Уставу партии, ознакомить с задачами и особенностями партийно-политической работы в боевых условиях.

Помню, воины-коммунисты стремились попасть в политшколы, а став слушателями, охотно посещали занятия, старательно к ним готовились. Само название — «политшкола» — звучало в боевых условиях как-то особенно солидно, я бы сказал, привлекательно.

Хорошо зарекомендовали себя передвижные парткабинеты, возглавлявшиеся агитаторами политотделов соединений. Для них выделялись автобусы, небольшие библиотечки политической и военной литературы, подшивки газет, журналы, географические карты, наглядные пособия. Выезжая в полки, кабинеты организовывали лекции, проводили консультации для партийного и комсомольского актива, агитаторов, руководителей политшкол.

Повысилась актуальность также культурно-просветительной работы среди воинов. Песня и фильм, книга и газета здесь, вдали от родных мест, влияли на людей, так сказать, с повышенным КПД. Да и переход к обороне давал больше возможностей для удовлетворения духовных, культурных запросов, которые никогда не иссякали у воинов.

Учитывая все это, Военный совет заслушал на своем заседании доклад начальника политотдела армии Н. П. Петрова об усилении политической и культурно-массовой работы в войсках.

Были приняты меры по значительному улучшению информации личного состава о жизни советского народа, доставки газет и литературы, демонстрации кинофильмов. Больше стало читаться интересных лекций и докладов, в том числе силами созданной при политотделе армии нештатной лекторской группы, в состав которой вошли члены Военного совета, руководящие работники политотдела и штаба.

Понятно, это прибавило забот отделению агитации и пропаганды политотдела армии, но его возглавлял опытный и инициативный политработник подполковник В. С. Осьминин, и свои возросшие задачи наш агитпроп выполнял успешно.

В частях активизировалась художественная самодеятельность, новую программу подготовил армейский ансамбль песни и пляски, очень ко времени пришелся приезд концертных групп московских артистов. Так, с успехом тогда проходили концерты бригады артистов Московского цирка во главе с Б. П. Вяткиным. Дружными аплодисментами откликались воины на выступления Бориса и Софьи Вяткиных, Елизаветы Кукиной, акробатов Почиталова и Калашникова, исполнительницы народных песен Мерцаловой. За короткий срок бригада дала около 30 концертов.

И на этот раз, как и всегда в периоды подготовки войск армии к активным наступательным действиям, вместе с нашими воинами были представители советского искусства. Они вносили в солдатскую массу дух бодрости, оптимизма, вдохновляли бойцов и командиров на подвиги во имя Родины. Патриотический труд артистов на фронте был очень нелегок, связан с опасностями, и я вспоминаю о нем с чувством большой благодарности.

Между тем начало решающих боев приближалось. Общая их цель состояла в том, чтобы отсечь всю восточно-прусскую группировку от остальных сил врага, расчленить и уничтожить ее по частям. Решением Ставки Верховного Главнокомандования к проведению Восточно-Прусской операции привлекались 2-й и 3-й Белорусские фронты, часть сил 1-го Прибалтийского фронта. Им содействовал Краснознаменный Балтийский флот. Войскам 3-го Белорусского фронта предстояло нанести удар в направлении Инстербург, Велау, разгромить тильзитско-инстербургскую группировку противника и в дальнейшем развить наступление на Кенигсберг.

По приказу командующего фронтом 39-я армия наносила главный удар своим левым флангом в общем направлении Пилькаллен, Тильзит. Ближайшей задачей ей ставилось прорвать оборону на 8-километровом участке и, развивая наступление в северо-западном направлении, разгромить противника в районе Сударги, Пилькаллен, Рагнит. В дальнейшем предстояло во взаимодействии с 5-й армией уничтожить тильзитскую группировку, овладеть городом Тильзит. Наступление назначалось на 13 января 1945 года.

Надо сказать, погодные условия для активных наступательных действий были неблагоприятными: как всегда в это время, здесь господствовали снегопады и метели, ежедневно с Балтики тянулись густые туманы. Но Верховное Главнокомандование торопило с наступлением. Позднее стало известно, что как раз в эти январские дни на западе в тяжелом положении оказались англо-американские войска, которым в результате контрнаступления немцев в Арденнах грозила катастрофа, и требовалось ударом с востока оттянуть оттуда силы Гитлера. Черчилль просил оказать помощь, и наша Ставка, верная союзническому долгу, назначила наступление ранее намечавшихся сроков.

С получением боевой задачи подготовка частей и соединений к наступлению стала еще более интенсивной и насыщенной.

Личный состав обучался на специально оборудованных учебных полях, воспроизводивших главные элементы вражеской обороны. Эти поля находились в тыловых районах дивизий вне досягаемости артиллерии и минометов противника. Дело в том, что гитлеровцы очень нервничали и часто проводили, особенно в первые дни января, огневые налеты по местам, в которых они предполагали скопление наших войск.

Много внимания уделялось отработке взаимодействия стрелковых частей с танками и артиллерией при прорыве обороны и ведении наступательных боев в ее глубине. Заместитель командарма генерал-майор Н. П. Иванов с группой офицеров штаба, служб и политотдела безвыездно находился в войсках, проходивших подготовку на учебных полях и полигоне.

Шло интенсивное изучение характера обороны и группировки войск противника в полосе армии. Тактическая зона обороны была разведана и авиацией фронта сфотографирована на всю глубину, достигавшую 12–15 километров. Она состояла из двух полос. В первой полосе, на рубеже Шилленен, Пилькаллен, имелось большое количество дзотов и еще больше каменных зданий, подвалы которых с железобетонными перекрытиями являлись надежными укрытиями, приспособленными под огневые точки. Обе полосы прикрывались многорядными проволочными заграждениями, минными полями, эскарпами, завалами, всякого рода «сюрпризами». Все населенные пункты и даже отдельные дома были подготовлены к круговой обороне. На всех важных направлениях в качестве огневых точек широко использовались танки и штурмовые орудия. Особенно мощными являлись оборонительные рубежи на реках Инстер и Дайме.

Все эти полученные разведкой и многократно перепроверенные данные, схема главной полосы обороны противника были доведены до войск. К началу наступления командиры подразделений могли в любой момент по памяти доложить характеристику обороны и состав сил противника на своем участке.

Весьма сложно было скрытно осуществить материально-техническое обеспечение предстоящего наступления. Дело тут не сводилось только к ограничению дневного движения транспорта. Помню, при допросе командира немецкого 53-го армейского корпуса Гольвитцера в начальника его штаба Шмидта, плененных под Витебском, мы спросили, знали ли они о нашей подготовке к наступлению.

— Точного времени начала наступления мы не знали, — ответил тогда полковник Шмидт, — но то, что оно готовится и скоро начнется, знали. Признаками этого было прекращение работы ваших радиостанций и дневного движения транспорта.

Мы учли этот опыт. На армейских и дивизионных дорогах, которые в отдельных местах просматривались противником, количество проходящих днем автомашин не уменьшалось. Не менялся и режим радиостанций: они действовали по обычному графику, правда эфир заполнялся ложной информацией.

С нарастающей интенсивностью проводилась партийно-политическая работа. Военный совет и политотдел армии стремились к тому, чтобы в ней целеустремленно и полно учитывались специфические условия, связанные с боевой деятельностью войск на вражеской территории и ожесточенностью сопротивления гитлеровцев. Как никогда, велика была роль партийных и комсомольских организаций частей и подразделений, их влияние на личный состав. В связи с этим особое внимание было уделено работе с парторгами и комсоргами полков, батальонов и дивизионов, тем более что в большинстве своем это были молодые коммунисты (например, две трети парторгов батальонов имели стаж партийно-политической работы менее года). При политотделах всех трех корпусов нашей армии были проведены десятидневные сборы парторгов батальонов и дивизионов, а при политотделе армии — пятидневные сборы парторгов полков. Основное содержание занятий на сборах сводилось к обобщению опыта партийно-политической работы в боевой обстановке и обеспечения передовой роли коммунистов. Занятия проводили командующий, члены Военного совета, командующие и начальники родов войск и служб, работники штаба и политотдела. Сборы многому научили наш партийный актив, и в дальнейшем мы в этом имели возможность убедиться.

Как я уже отмечал, личный состав нашей армии по возрасту был очень молодым. И среди пополнения, прибывшего в соединения и части перед Восточно-Прусской операцией, большинство составляли тоже молодые солдаты. Этим определялось значение комсомольских организаций в войсках, а значит, и подготовки комсомольских работников — лейтенантов, сержантов, рядовых. Самым лучшим учителем комсомольских вожаков был опыт их товарищей, приобретенный в боях. Военный совет и политотдел армии требовали, чтобы политорганы, дивизионные и армейская газеты постоянно обобщали и пропагандировали положительные примеры комсомольской работы. Сошлюсь только на один из таких примеров. В армейской газете «Сын Родины» был опубликован поучительный материал о комсорге полка гвардии капитане Александре Суворове, вологодском парне. Александр начал свой боевой путь в армии, когда она еще вела бои за освобождение Калининской области. Был отважным пулеметчиком, активно участвовал в комсомольской работе. После окончания курсов политработников назначен комсоргом гвардейского полка. В одном из боев под Витебском молодой комсорг в числе первых ворвался во вражескую траншею, сражался врукопашную, а когда был ранен командир, возглавил роту. Ордена Красного Знамени, двух орденов Отечественной войны I степени был удостоен комсомольский вожак за мужество и отвагу. Газета призывала молодых воинов брать пример с таких своих товарищей, как комсорг Суворов.

Мне запомнился семинар комсомольских работников, проведенный политотделом армии в последние дни 1944 года. На нем присутствовало 33 комсорга полков и 14 помощников начальников политотделов по комсомолу. Здесь тоже пристальное внимание было уделено анализу опыта лучших комсоргов полков — Дружинина, Ляхова, Савченко, которые в Таурагской операции и в последующих боях умело руководили комсомольскими организациями, обеспечивали непрерывность и оперативность в их работе, сами проявляли инициативу и находчивость в боевой обстановке. Командарм и я выступали на этом семинаре, рассказали, как надо готовиться к предстоящим наступательным боям, поставили задачу перед комсомольскими организациями — за время до наступления максимально активизировать работу снайперов, войсковых разведчиков, истребителей танков.

Семинар заканчивался 31 декабря, и мы решили с Иваном Ильичом провести новогодний вечер вместе с комсомольцами. Удивительно дружеской и сердечной была эта встреча представителей двух комсомольских поколений! На прусской земле, в помещичьем фольварке звучали народные русские и украинские песни, песни Великой Отечественной войны, шел задушевный разговор комсомольских активистов со старшими боевыми товарищами… Получилась, можно сказать, лирическая часть семинара, которая, я уверен, не стерлась в памяти ее участников.

В этой непринужденной обстановке я еще ближе познакомился со многими комсомольскими вожаками. Выделялся среди них своим задором старший лейтенант Хасан Бектурганов, недавно назначенный помощником начальника политотдела 19-й гвардейской дивизии по комсомолу. Он с юношеским упоением пел песни, рассказывал какие-то веселые истории. Глядя на Хасана, нельзя было подумать, что позади у него суровая фронтовая дорога. Он был тяжело ранен под Москвой и прибыл в нашу армию из госпиталя. Комсоргом 54-го гвардейского полка участвовал в боях за освобождение Духовщины, и его часто видели в передовых цепях наступающих батальонов. Отличился Бектурганов и при освобождении Витебска, когда вместе с танковым десантом одним из первых форсировал Лучесу. В дивизии ценили его не только за отвагу и храбрость, но и как энергичного организатора молодежи, много сделавшего по воспитанию у воинов-комсомольцев чувства войсковой дружбы и товарищества, наступательного порыва. Казах по национальности, Бектурганов активно помогал молодым воинам-казахам в овладении русским языком, вообще был чуток и заботлив в отношении молодых бойцов. Все эти качества и определили его выдвижение на должность помощника начальника политотдела. Думаю, что фронтовой опыт работы с людьми в дальнейшем хорошо пригодился Хасану Шаяхметовичу (в послевоенные годы X. Ш. Бектурганов находится на ответственной партийной работе, в течение длительного времени он первый секретарь Джамбулского обкома КП Казахстана, член ЦК КПСС).

После получения боевого приказа командующего фронтом практическая деятельность Военного совета, политотдела и штаба армии была перенесена непосредственно в войска — в полки, батальоны, роты. Отрабатывались вопросы взаимодействия, согласованного движения стрелковых подразделений, танков и артиллерии. На практике обеспечивалось, чтобы каждый боец ознакомился с характером местности, знал свой маневр и свое место в наступлении. Завершалась наиболее целесообразная расстановка коммунистов и комсомольцев по подразделениям, состоялись партийные активы и собрания, на которых обсуждались задачи, связанные с наступательными боями. В агитационно-пропагандистской работе упор делался на разъяснение особенностей театра боевых действий, на повышение бдительности.

Вечером 11 января у генерала Людникова собрались члены Военного совета, начальники штаба, политотдела, служб армии, командующие родами войск. В деловой, спокойной обстановке заслушивались доклады о подготовке к операции. Командарм дал указания, что нужно доделать, какие недоработки устранить в оставшееся время.

Помню, удовлетворение у всех вызвало то, что операция довольно хорошо обеспечивалась материально — запасами продовольствия, обмундирования, в том числе теплого, и особенно боеприпасами. Маршал Советского Союза А. М. Василевский впоследствии вспоминал, что «Восточно-Прусская операция по расходу боеприпасов вообще не имела себе равных среди всех операций в истории войн»[9]. 2-й и 3-й Белорусские фронты получили 13,3 млн. снарядов и мин, 620 млн. патронов, 2,2 млн. ручных гранат. И наша армия, как никогда за всю войну, была в достатке обеспечена боеприпасами. За всем этим стояли исполинские силы советского народа, с такой полнотой проявившиеся на заключительном этапе войны. Однако, как подчеркивалось на совещании у командарма, благоприятные материальные условия надо было хорошо использовать, по-хозяйски распорядиться поступавшими на склады имуществом, продуктами, боеприпасами, а главное вовремя обеспечить войска, каждого бойца всем положенным. Требовалось проявить максимум заботы о питании и обмундировании воинов, создании им условий для отдыха.

Озабоченность Военного совета вызвала подготовка госпиталей первой линии, отработка их связи с войсками. Причины беспокойства заключались не в том, что медицинская служба не справлялась со своими обязанностями. Нет, полковник Н. П. Волков, возглавлявший эту службу, был сам очень хорошим организатором и опирался на специалистов высокой квалификации. Но сильные снегопада, густые туманы в это время резко усложняли движение транспорта; кроме того, раненые бойцы быстро заносились снегом и при тумане могли быть потеряны. Члену Военного совета полковнику Зорину было поручено оказать медслужбе всестороннюю помощь в развертывании госпиталей и подготовке к эвакуации раненых в сложных условиях.

В целом же подготовку войск армии к наступлению мы считали достаточной для того, чтобы успешно выполнить поставленную боевую задачу. Части и подразделения вышли на исходные рубежи, артиллерия заняла определенные ей места и приготовилась для действий с закрытых позиций и прямой наводкой.

12 января до войск было доведено обращение Военного совета и политуправления фронта. На митингах, где оно зачитывалось, воины заявляли о своей решимости разгромить врага, с еще большей теплотой выражали свои думы, свои заботы о Родине, находившейся на пороге победы над заклятым врагом. О высоком наступательном порыве свидетельствовал и массовый прилив заявлений воинов о вступлении в ряды Коммунистической партии. Начальники политорганов сообщали; только за 12 и 13 января заявили о своем желании идти в наступление коммунистами в 358-й дивизии — 109, в 124-й дивизии — 204 человека.

Все, казалось, предвещало войскам армии успех. Но на боевые действия оказывают влияние одновременно многие факторы, и нередко ход и результаты этих действий проявляются не совсем так, как они предусматриваются в планах.

Наступление началось

В 9 часов утра 13 января 1945 года мощным ударом артиллерии началось наступление войск 3-го Белорусского фронта. В условленное время стрелковые и танковые соединения двинулись в атаку и захватили первые вражеские траншеи. В течение дня они овладели первой позицией, но, встретив упорное сопротивление, не смогли прорвать тактическую зону обороны противника и развить прорыв в глубину. Завязались ожесточенные бои, что внесло существенные коррективы в планы операции не только в полосе 39-й армии, но и всего фронта.

Неудачное начало Восточно-Прусской операции в полосе нашего фронта в некоторых публикациях объяснялось по-разному. Мне, как участнику событий, не все суждения по этому вопросу кажутся убедительными, в связи с чем хочу напомнить некоторые конкретные факты, относящиеся к действиям 39-й армии, усиленной к этому времени 94-м стрелковым корпусом.

Мы с генералом Людниковым утром 13 января заранее прибыли на НП армии. Из докладов командиров следовало, что войска готовы к наступлению. Артиллерийская подготовка началась по плану. Температура воздуха была подходящей — около 8 градусов мороза, снег прекратился. Однако серьезное беспокойство вызывало то, что из-за надвигавшегося плотной стеной со стороны моря тумана видимость снизилась до 50–60 метров, что исключало применение авиации и ведение прицельного артиллерийского огня. Людников доложил об этом обстоятельстве, затруднявшем взламывание обороны противника, командующему фронтом. Генерал Черняховский тоже был этим обеспокоен, но свое решение подтвердил: наступать! Да и сделать что-либо другое было уже невозможно.

После переноса артиллерийского огня наши части сравнительно быстро ворвались в первую траншею, а затем, преодолев упорное сопротивление противника, в острых схватках, доходивших до рукопашного боя, целиком овладели его первой позицией.

Ожесточенные бои разгорелись на всем участке прорыва, но особенно на стыке 5-го гвардейского и 94-го стрелкового корпусов, в полосах 19-й гвардейской и 124-й дивизий. Прорвав передний край, подразделения 781-го и 406-го стрелковых полков 124-й дивизии ворвались в крупный узел сопротивления гитлеровцев — город Пилькаллен, овладели его центром, вокзалом, кирпичным заводом.

Высокое искусство боя показали воины 3-го батальона 781-го полка. Захватывая дом за домом, улицу за улицей, они уничтожали мелкие вражеские подразделения, засевшие в подвалах домов. В течение двух часов наши бойцы израсходовали все свои гранаты, офицерам пришлось на ходу показывать бойцам, как пользоваться трофейными гранатами, в изобилии встречавшимися на улицах. Батальон успешно продолжал уличный бой.

2-й батальон 54-го гвардейского полка 19-й гвардейской дивизии к 12.00 овладел пригородом Пилькаллена — Ней-Крефельдом и до конца дня отразил здесь три яростные контратаки; у командира полка не было возможности оказать помощь батальону, и гвардейцы оставили часть этого населенного пункта.

Во второй половине дня все соединения армии отражали многочисленные контратаки противника и дальнейшего продвижения не имели.

Ночью противник подтянул свои резервы в район Пилькаллена, где у нас наметился успех, и утром 14 января, упредив наши войска, нанес удар двумя полками, усиленными танками, в стык 19-й гвардейской и 124-й дивизий, потеснив их части на 200 метров. Однако, понеся большие потери в живой силе и танках, гитлеровцы выдохлись. Их контратаки были массированными, но недостаточно организованными. Это объяснялось тем, что среди немецко-фашистских солдат, судя по составу взятых в плен, оказалось много стариков и безусых юнцов — фольксштурмовцев. Они упорно сопротивлялись в траншеях, но не умели действовать в контратаках. Тем не менее гитлеровцам, не считавшимся с потерями, удалось затормозить наше продвижение.

Три дня не совсем удачных наступательных боев были для Военного совета, командиров и политорганов большим уроком. Стало ясно, что хотя в боевом и моральном отношении противник надломлен, чтобы его разгромить, нужен еще более сильный удар. Следовало лучше увязать действия стрелковых частей первой линии с артиллерией, огонь которой с улучшением погодных условий стал более эффективным: наши артиллеристы за три дня подавили до 70 вражеских батарей, выпустили около 16 000 снарядов по тактической зоне обороны противника.

Командарм направил в войска директиву по организации наступательных действий подразделений с учетом конкретных условий боя. Командиры и штабы соединений сосредоточили свое внимание на организации управления и взаимодействия непосредственно на переднем крае. Политорганы усилили партийно-политическую работу в ротах и батальонах. Военный совет обратился ко всему личному составу, и прежде всего к коммунистам, с новым призывом усилить удары по врагу. Все эти меры дали положительные результаты.

16 января я был в частях первого эшелона 17-й и 19-й гвардейских дивизий и видел, как смело и бесстрашно гвардейцы атаковали вражеские позиции, Но и противник, должно быть, превзошел самого себя. И если его оборона в этот день дала здесь заметную трещину, то это было результатом особой настойчивости и решительности гвардейцев, бой которых я наблюдал. Они показали моральное превосходство над противником, проявили массовый героизм.

Мне сообщили об умелых действиях командира 4-й роты 54-го гвардейского полка 19-й гвардейской дивизии старшего лейтенанта Сысуна. В ходе наступления он находился там, где могли его видеть все воины. Вместе с бойцами Сысун первым ворвался в траншею противника и лично уничтожил трех фашистов. Воины роты берегли своего командира в бою. Рядовой Моисеев был дважды ранен, потому несколько приотстал от товарищей — нужно было сделать перевязку ноги. В это время на левом фланге роты гитлеровцы перешли в контратаку. Командир роты, увлекшись боем, не заметил, что к нему приближаются три гитлеровца. Но это увидел Моисеев. Бросив перевязывать ногу, он открыл огонь из автомата по фашистам, приблизившимся к командиру на бросок гранаты. Первой очередью Моисеев сразил двух фашистов. Третий пытался скрыться, но и его настигла автоматная очередь. Жизнь командира была спасена инициативными действиями гвардейца.

Мастерство в управлении подразделениями, умение действовать совместно с поддерживающей артиллерией проявил в ходе боя командир 3-го батальона 781-го полка 124-й дивизии капитан Касимов. Энергичный и распорядительный, он уверенно ставил задачи командирам рот, своему заместителю по политической части, парторгу и комсоргу. Не случайно этот батальон при овладении Пилькалленом сыграл решающую роль не только в полку, но и в дивизии, первым прорвал оборону противника.

16 января части 124-й дивизии во взаимодействии с 40-й гвардейской полностью овладели Пилькалленом. Это был первый большой восточно-прусский город, над которым воины нашей армии водрузили победный красный флаг. Здесь, завершив прорыв главной полосы обороны противника, они вклинились во вторую полосу фашистских «неприступных» укреплений.

Мы с командармом внимательно следили за развитием событий на этом участке и знали, что наметившийся успех был результатом настойчивости и героизма солдат и офицеров наступавших частей.

Вот только несколько боевых эпизодов за 16 января, относившихся к 406-му полку 124-й дивизии.

В критический момент, когда тяжелый вражеский танк ворвался в наши боевые порядки, парторг одной из рот Годунов со связкой гранат бросился под танк. Он погиб, но спас жизнь боевых товарищей и обеспечил дальнейшее продвижение роты.

Раненный в бою, парторг другой роты, Карасев, передал по цепи записку с таким обращением к бойцам: «Мои дорогие товарищи! До начала боев я часто выступал перед вами и говорил, а вы меня слушали. Сейчас меня ранило, но я остаюсь в строю. Друзья! Момент сейчас очень сложный и тяжелый. Через 15 минут атака. Я соберу все силы и первый поднимусь в атаку, а вы должны поддержать».

Эта записка дошла до всех взводов и боевых расчетов. По сигналу «Атака» Карасев встал и со словами «За нашу Родину! Вперед!» устремился на врага. Бойцы роты дружно и стремительно поддержали его, а за ними двинулись и другие роты батальона. Опорный пункт противника был взят. В этом бою Карасев был ранен вторично и только по настоятельному требованию командира батальона оставил поле боя. В этот же день Военный совет армии наградил его орденом Отечественной войны I степени.

Примеру коммунистов следовали комсомольцы. Комсорг 2-го батальона лейтенант Беляев во время атаки шел в первых рядах 4-й роты, появлялся там, где требовалась помощь. Когда выбыл из строя командир роты лейтенант Витюк, он заменил его и командовал ротой до успешного выполнения боевой задачи. Вечером прибыл комсорг полка старший лейтенант Панов и вручил Беляеву письмо командира дивизии генерал-майора М. Д. Папченко, наблюдавшего бой этой роты. Генерал сердечно благодарил бойцов и лично комсорга батальона за высокие успехи в бою.

Взяв Пилькаллен, войска 39-й армии вбили клин в оборону врага. Чтобы расширить эту брешь, генерал Людников принял решение ввести в прорыв 28-ю танковую бригаду и танковые полки и этими силами под руководством командующего бронетанковыми и механизированными войсками армии полковника А. В. Цинченко нанести удар в общем направлении на Хенснишкенен и развить его в оперативную глубину. К этому времени погода улучшилась, и фронтовая авиация наносила бомбовые удары, эффективно помогая нашим частям.

Под угрозой окружения фашистское командование срочно начало отводить противостоявшие нам соединения 9-го армейского корпуса на правый берег реки Инстер. Наша разведка сразу заметила этот отход, и в ночь на 17 января командарм Людников приказал всем войскам армии, в том числе 152-му укрепленному району, перейти в решительное наступление.

Командующий фронтом генерал Черняховский решил немедленно использовать успех 39-й армии. В ее полосу был выдвинут и западнее Пилькаллена, в стыке 5-го гвардейского и 94-го стрелковых корпусов, 18 января введен в прорыв 1-й танковый корпус генерал-лейтенанта В. В. Буткова. Командарм поставил ему задачу наступать в общем направлении Хенснишкенен и во взаимодействии с соединениями 113-го стрелкового корпуса и войсками 43-й армии овладеть городом Тильзитом.

Танкисты сразу взяли высокие темпы. Успешно действовали по всему фронту и другие соединения армии.

Противник, используя промежуточные рубежи и бесчисленные отсечные позиции, систему развитых каналов, крупных населенных пунктов и фольварков, по-прежнему оказывал упорное сопротивление. Погода ухудшилась, пошел снег, началась метель, наступать снова приходилось без авиационной поддержки. Но никакие помехи не смогли остановить наших воинов. Вечером 3 января в полосу армии вошел 2-й танковый корпус под командованием генерал-лейтенанта А. С. Бурдейного. Это придало наступлению еще большую силу и размах. К исходу дня соединения 5-го гвардейского и 94-го стрелковых корпусов вышли к инстербургскому рубежу обороны противника.

Мы делали все возможное, нажимали, как говорят, на все педали, чтобы войска действовали без задержки и с ходу овладели этим рубежом. В это время И. И. Людников оставался на НП, а я и заместитель командарма генерал Н. П. Иванов выехали в войска.

В 221-ю стрелковую дивизию 94-го корпуса на левом фланге войск армии я добрался только утром, к началу артподготовки, хотя и выехал с НП армии в середине ночи. Все дороги были забиты до предела. Шло беспрерывное движение войск. Артиллерия корпусов и дивизий производила перегруппировку, меняла огневые позиции. Подтягивались тылы соединений и частей. Я пожалел, что выехал в такое время. На преодоление сравнительно небольшого расстояния ушло около шести часов. (Помню, после моего возвращения на НП армии мы согласовали с командармом и начальником штаба армии ряд дополнительных мер по регулированию движения войск в ночное время. В частности, были установлены щиты с наименованием населенных пунктов я указатели направления движения соединений и частей.)

НП командира 221-й дивизии генерала В. Н. Кушнаренко находился в старинном здании фольварка, напоминающем средневековый замок, которое являлось хорошим укрытием не только от осколков, но и от прямого попадания снарядов. Отсюда можно было хорошо наблюдать за поймой и противоположным берегом реки Инстер. На НП я встретился с В. Н. Кушнаренко и начальником политотдела подполковником С. Л. Галкиным.

Артиллерийская подготовка была в разгаре. На небольшом удалении вокруг фольварка располагались позиции батарей, которые вели усиленный огонь по противоположному берегу. Такое соседство для НП было явно неподходящим, и командир дивизии, заметив, что я неодобрительно реагирую на это обстоятельство, стал оправдываться тем, что и для него оно оказалось также неожиданным. Он предложил пойти на находившийся вблизи НП командира 671-го полка подполковника Дорохова. Спускаясь по довольно проторенной тропинке, мы порадовались тому, что в разрывах между низкими тучами появлялось, хотя и не надолго, солнце. Значит, можно было осмотреться и завершить артиллерийскую подготовку при хорошей видимости. Артиллеристы усилили огонь.

При солнечном освещении я увидел часть инстербургского рубежа. Пойма реки очень широкая — местами более двух километров. Правый берег, на котором держал оборону противник, значительно выше и на всем наблюдаемом участке командует над левым, где занимают исходное положение наши войска. На гребне вражеского берега стояла сплошная стена дыма от разрывов наших снарядов.

Но вот был дан сигнал «Атака», и полки пошли в наступление. Как по заказу, надвинулась большая туча, заслонившая все поле боя, началась метель, и это было на руку наступающим.

Гитлеровцы открыли сильный артиллерийский и минометный огонь, чтобы разрушить лед на Инстере, затруднить форсирование реки. Это противнику в значительной степени удалось. Хотя наши передовые подразделения и успели проскочить на правый берег, но часть из них попала под удар и понесла потери. Основная же масса подразделений задержалась на левом берегу. На какое-то время возникла заминка. Начальник политотдела дивизии Галкин поспешил в 695-й полк, а я остался на НП 671-го полка. Подполковник Дорохов, отдав ряд распоряжений командирам батальонов, ознакомил меня с обстановкой, с тем, какие подразделения и где наступают. Тем временем мощным ударом нашей артиллерии многие вражеские батареи были подавлены и переправа активизировалась. Спустя 40–50 минут основные силы полка были уже на правом берегу реки и при поддержке артиллерии пошли в атаку.

За годы войны я много раз вот так же близко, из расположения полков, наблюдал момент перехода в атаку. Как часто раньше приходилось видеть, что пехотинцам не хватало артиллерийской поддержки. Теперь на нашей стороне было все, что надо, — высокая точность и четкость артиллерийского огня, возросшая поражающая сила, а главное — достаточное количество снарядов, чтобы подавить любое сопротивление противника.

Форсировав реку Инстер, воины полка, прикрываемые густой пеленой снега, двигались безостановочно, как говорят, в поте лица, а нам казалось, что шли они слишком медленно. Хотелось даже крикнуть: «Родные, дорогие наши воины! Прибавьте, еще прибавьте шагу!» Но часы показывали, что времени прошло еще мало, значит, темп движения был и без того высоким.

Разгорелся бой в траншеях первой позиции обороны противника. Гитлеровцы предприняли в ряде мест отчаянные контратаки. Но под ударами нашей наступающей пехоты и от огня артиллерии они откатывались назад с большими потерями.

В полосе 94-го корпуса наступали подразделения армейского 927-го самоходного артиллерийского полка. Здесь отличился наводчик САУ старшина Чернобровенко, принятый накануне боев кандидатом в члены партии. Он уже был опытным воином, имел три правительственные награды, четыре раза ранен и дважды контужен. На инстербургском рубеже самоходка вела бой с пехотой и танками противника. Умело маневрируя на поле боя, экипаж подбил два танка. Рискуя жизнью, Чернобровенко вместе с воинами расчета захватил танк «тигр», у которого была подбита гусеница.

В результате героических усилий наших воинов инстербургский рубеж был взят и надежно закреплен. Это была замечательная победа.

Часы наступления, которые я провел в боевых порядках частей, были полны тревог, напряжения, радости. В течение дня я дважды побывал на правом берегу реки, не один раз добрым словом старался поддержать боевой настрой воинов, ободрить командиров. А вечером, возвращаясь на КП дивизии, я так устал, что уже не мог двигаться по глубокому снегу. Обессилев, был вынужден сесть на попутные санитарные сани и вместе с ранеными добираться до дивизии.

Здесь я узнал только что поступившую весть: приказом от 19 января 1945 года Верховный Главнокомандующий объявил благодарность войскам 3-го Белорусского фронта, прорвавшим оборону гитлеровцев в Восточной Пруссии, в том числе войскам и нашей армии. Москва в тот вечер салютовала доблестным воинам, одержавшим эту победу.

Усталости моей как не бывало. Но не успел я в кругу переживавших, как и я, большую радость офицеров штаба выпить стакан чая, как мне доложили, что командарм разыскивает меня по телефону и просит обязательно позвонить ему, не выезжая на КП армии.

Когда нас соединили, Иван Ильич сообщил, что по решению генерала Черняховского в полосе армии вводится второй эшелон фронта — 11-я гвардейская армия генерала К. Н. Галицкого. Ее соединения уже начали выдвижение в полосы 94-го и 5-го гвардейского стрелковых корпусов и вскоре вступят в сражение. Командующий фронтом, узнав, что мы с заместителем командарма находимся в войсках, приказал помочь корпусам в обеспечении ввода соединений 11-й гвардейской армии.

Задача была чрезвычайно важная. Связавшись с командиром 94-го корпуса генералом Поповым, мы безотлагательно приступили к ее выполнению. Скажу, что той ночью все прошло благополучно. Теперь на этом направлении создавались еще более благоприятные условия для развития наступления в глубину обороны противника на укрепленный рубеж на реке Дайме, а затем и на Кенигсберг.

Утром 20 января командир одного из корпусов 11-й армии, находившийся на НП нашего 94-го корпуса, доложил, что его соединения перешли в наступление и он благодарит генерала Попова и командование 39-й армии за оказанное содействие при вводе в бой. Я позвонил Ивану Ильичу и информировал его об обстановке в полосе корпуса. Через 15–20 минут он сам позвонил мне и сказал, что Черняховский доволен развитием событий на инстербургском рубеже и выразил большое удовлетворение действиями наших войск и обеспечением ввода в бой 11-й гвардейской армии.

— Теперь выезжай и как можно скорее, — сказал командарм в заключение. — Есть вопросы, которые нужно срочно решать Военному совету.

Среди них он назвал один из тех, с которым я уже столкнулся здесь, в полосе наступления 94-го корпуса. Дело было в том, что местное население, эвакуировавшееся по приказу гитлеровского командования в большой спешке, бросало свой скот. Коровы были привязаны в стойлах, их никто не кормил и не поил более трех суток. При подходе к населенным пунктам воины слышали душераздирающий рев. Я сказал Ивану Ильичу, что мною дано указание командиру корпуса за счет вторых эшелонов и тыловых подразделений создать команды по три — пять человек, которые займутся брошенным скотом. Мы договорились, что к этому вопросу должен срочно подключиться полковник Зорин.

Возвратиться на КП армии оказалось не так просто. Все движение на дорогах сплошным потоком было направлено только в сторону фронта. Попытка добраться по дороге, по которой мы уехали из штаба армии, ни к чему не привела. Даже такому опытному водителю, каким был Виктор Прошляков, умевшему преодолевать трудности и превратности военных дорог, эта задача оказалась не по силам. Мы вынуждены были возвратиться назад и по восточному берегу Инстера подняться на север в полосу 5-го гвардейского корпуса и уже оттуда, и то с большим трудом, пробиваться к месту расположения КП.

Время было обеденное, а ехать оставалось еще далеко. В населенном пункте, который мы проезжали, я заметил походную кухню. Мои спутники, Перший и Прошляков, не менее меня измотались в этот день, были голодны, а запас продуктов был исчерпан. Поэтому мы взяли курс на замеченную кухню. Выяснилось, что она принадлежит 2-му батальону 54-го полка 19-й гвардейской дивизии. Присутствовавший здесь заместитель командира полка по тылу угостил нас замечательным солдатским обедом.

Еще во время обеда мы заметили оживление в большом кирпичном доме. Оказалось, что там шло заседание партийного бюро полка с участием партийного актива. Я не мог не поприсутствовать на нем, тем более что водителю Прошлякову надо было дать отдохнуть.

На партийном бюро полка заслушивался парторг 2-го батальона лейтенант Мельников о передовой роли коммунистов в прошедших боях. При мне выступили командир батальона майор Мозговой, другие товарищи. Я с удовлетворением слушал эти выступления. В них давалась объективная оценка работы парторганизации, парторга, анализировался боевой опыт коммунистов, отмечались недостатки. Хорошая получилась информация о положении дел у гвардейцев. Мне было приятно высказать положительную оценку деятельности партийной организации и пожелать коммунистам успеха в боях.

Когда мы доехали до КП армии, я узнал, что соединения 113-го стрелкового корпуса во взаимодействии с 1-м танковым корпусом и соединениями 43-й армии полностью овладели городом Тильзитом. Это был еще один большой успех — уже на правом фланге войск армии.

В тот же день, 20 января, войска армии во взаимодействии с 1-м танковым корпусом овладели городами Гросс-Скайсгиррен, Ауловенен, Каукемен — важными узлами коммуникаций и сильными опорными пунктами противника на кенигсбергском направлении. Верховный Главнокомандующий в своем приказе вновь благодарил за отличные боевые действия соединения и части нашей армии, участвовавшие в овладении этими городами.

После овладения инстербургским оборонительным рубежом войска армии вышли на оперативный простор и продолжали успешное наступление. Боевые действия наших частей и соединений отличались большой динамичностью, умелым маневрированием на обход и охват опорных пунктов обороны противника, эффективным использованием артиллерии, танков и авиации. Этот этап операции был характерен также проведением ночных боев, вызывавших, как подтверждали пленные, переполох и панику у гитлеровцев.

Командиры и штабы, особенно в звене полк — дивизия, приобрели значительный опыт в организации взаимодействия и управления войсками в ходе наступления. Как всегда, в авангарде шел 5-й гвардейский стрелковый корпус, его закаленные 17, 19 и 91-я гвардейские дивизии, возглавляемые генералом А. П. Квашниным, полковниками П. Н. Бибиковым и В. И. Кожановым.

Во время последних боев мы с командармом, естественно, внимательно присматривались к трем дивизиям 94-го стрелкового корпуса, который вошел в состав армии к началу проведения Восточно-Прусской операции. Все они — 124, 221 и 358-я — действовали успешно и были отмечены в приказе Верховного Главнокомандующего от 19 января 1945 года как отличившиеся при прорыве глубоко эшелонированной обороны немецко-фашистских войск.

Отличных боевых результатов достигла, как уже говорилось, 124-я стрелковая дивизия; во взаимодействии с 19-й гвардейской она первой пробила в обороне противника такую брешь, которую он уже не мог закрыть. В этом проявился большой опыт командира дивизии генерал-майора М. Д. Папченко, умело направлявшего действия частей. Военный совет армии высоко оценил работу и начальника политотдела дивизии подполковника А. С. Южакова. Вместе с офицерами политотдела он непрерывно находился в боевых порядках 406-го и 781-го полков, действовавших наиболее успешно, проявил личную отвагу и был награжден орденом Ленина.

В числе отличившихся в наступательных боях политработников этой дивизии мы отмечали заместителя командира по политической части 781-го полка майора И. И. Малышева. Было известно, что большую часть времени Малышев находился в батальонах и ротах, умел просто и сердечно поговорить с воинами, а если нужно, и потребовать, при этом очень твердо. Замполит мог лично показать воинам, как нужно наступать, делать быстрые и стремительные перебежки, использовать на ходу оружие, искусно маскироваться на местности. Он проявлял большую заботу о питании, отдыхе личного состава и эвакуации раненых. Командир полка знал, что там, где находится Малышев, будет полный порядок. За успешное выполнение боевых задач майор Малышев 31 января был награжден орденом Отечественной войны I степени.

Ровно и уверенно действовала 358-я стрелковая дивизия. Ее командир Герой Советского Союза полковник П. Ф. Зарецкий тоже был опытным военачальником. Хорошим организатором партийно-политической работы, требовательным и трудолюбивым политработником сразу зарекомендовал себя начальник политотдела полковник Ф. А. Чурилов. Помню, на первых порах мне бросилась в глаза большая разница во внешних чертах характеров этих двух людей. Командир показался несколько медлительным, чувствовалось, что он обдумывает каждый свой шаг, стремится быть точным и логичным; подвижность же и эмоциональность Чурилова даже как-то настораживали. Но встречи в сложной боевой обстановке рассеяли всякие опасения насчет того, что эта разница может сказаться на деле. Зарецкий и Чурилов хорошо понимали и дополняли друг друга, действовали дружно.

В сравнении с названными соединениями 94-го корпуса в некотором контрасте находились действия 221-й стрелковой дивизии, но это выявилось несколько позднее, в боях на подступах к реке Дайме.

Военный совет придавал большое значение моральному поощрению отличившихся в боях офицеров, сержантов и солдат. Особенно важно было отметить воинов в ходе боев, вручить награды непосредственно в частях и подразделениях, что мы и делали. Однако бывало, что отдельные командиры и начальники несвоевременно оформляли представления к награждению. Так, мы обратили внимание командиров и политорганов на то, что боевые заслуги санитаров по выносу раненых с поля боя не всегда отмечались наградами или отмечались с большим опозданием; иногда за выдающиеся подвиги санитаров представляли к награде только медалями, а не орденами, как этого они заслуживали. Военный совет потребовал устранить подобные факты.

В то время в войсках армии получила широкое распространение такая форма поощрения воинов, как поздравление командирами отличившихся воинов. В письме или открытке воину командир выражал благодарность, сообщал о представлении к награде. Надо сказать, эти знаки морального стимулирования высоко ценились воинами. Однажды я наблюдал, как рядовой 61-го гвардейского полка Батижов на привале, накрывшись от падавшего снега, показывал своим товарищам только что полученную от командира полка подполковника Трушина открытку и говорил:

— Останусь жив, помещу эту открытку дома под стекло и буду держать в почетном углу, где раньше у матери стояли иконы.

Многие воины отсылали домой боевые листки и «молнии», посвященные их подвигам.

Вообще хочу подчеркнуть, что в ходе Восточно-Прусской операции партийно-политическая работа отличалась большим разнообразием и конкретностью. Политорганы хорошо изучили психологию фронтовика, мир его мыслей и стремлений и старались возможно полнее учесть их в политико-воспитательной работе.

Однако по мере нашего продвижения в глубь вражеской территории возникали новые проблемы.

Еще более настойчиво и целеустремленно требовалось воспитывать всех воинов в духе обостренной, постоянной бдительности в отношении коварных методов отступающих гитлеровских войск. Фашисты широко применяли минирование дорог, переправ, построек, инвентаря, даже трупов немецких солдат; они отравляли продукты, напитки, воду в колодцах. Военный совет принял специальное постановление, определившее целый ряд мер по предупреждению потерь от этих варварских приемов гитлеровцев. Решающая роль отводилась широкой разъяснительной работе в войсках.

Серьезного внимания требовала организация встреч и эвакуации освобожденных из фашистской неволи советских людей, которых становилось все больше.

При взятии населенных пунктов на инстербургском рубеже было освобождено около 200 советских граждан. Даже их внешний вид говорил о том, сколько мук и лишений, особенно женщинам, принесла фашистская каторга.

Одна из волнующих встреч произошла в боевых порядках 52-го гвардейского полка. Воины с ходу ворвались в населенный пункт Зеехунд. Навстречу им выбежали две женщины, измученные, исстрадавшиеся в фашистской неволе. Они были из Гомельской области. Чтобы понять всю тяжесть их горя и страданий, достаточно сказать, что обе они до войны имели детей — Лихматова Нина одного ребенка, Круторенко Ульяна четырех. Лишь большими усилиями, теплым и сердечным отношением удалось вывести этих женщин из страшного состояния слез и рыданий. Они рассказали, что в числе многих жен военнослужащих их в сентябре 1941 года вывезли в Польшу, а в январе 1943 года продали помещикам в Восточную Пруссию по 150–200 марок за каждую. Всего было продано 2500 женщин. Эту операцию проводил «начальник пункта формирования рабочей силы» некий Арбийсан Шмидт. До продажи эсэсовцы в лагерях морили женщин голодом, избивали. Потом началась каторга у помещиков. Рабочий день длился от темна до темна. За малейшее ослушание били плетьми. И вот теперь конец неволи! Теперь скорее узнать, что сталось с детьми!

Гвардейцы накормили и одели женщин, оказали медицинскую помощь, организовали их отправление на родину. Такая же забота проявлялась и во всех других случаях.

Состоялись встречи и совсем другого порядка — встречи с немецким населением. Часть жителей не успела эвакуироваться, другие держались за свое хозяйство и не могли его оставить, а некоторые сознательно оставались на территории, занимаемой Красной Армией. Во всем этом приходилось разбираться, оказывать содействие оставшимся людям в налаживании жизни в новых условиях. Я не помню случая, чтобы наши воины давали волю чувству мести в отношении этих безоружных жителей.

Военный совет с большим удовлетворением отмечал, что воины армии, несмотря на всю ненависть к гитлеровцам и их государству, правильно понимают политику Коммунистической партии в отношении немецкого народа.

Через дайменский рубеж — на Кенигсберг!

До столицы Восточной Пруссии оставались теперь считанные десятки километров — ничтожное расстояние в сравнении с тем, что было пройдено. Но фронтовые дороги измеряются не только километрами. Мы знали, что каждый шаг на пути к Кенигсбергу будет даваться с бою. Предстояло прежде всего преодолеть особенно сильно укрепленный рубеж гитлеровцев на реке Дайме.

Скоротечный, но очень напряженный бой разгорелся еще на подступах к Дайме — за город Жиллен, важный узел шоссейных и железных дорог. Соединения 5-го гвардейского и 94-го стрелковых корпусов обошли город с севера и юга, перерезали железную дорогу, создав реальную угрозу окружения оборонявшихся здесь гитлеровских частей. Противник предпринял яростные контратаки, правда небольшими силами, а когда они были отбиты, поспешно отступил. 662-й полк 124-й дивизии овладел городом.

К исходу 21 января войска армии, продвинувшись за двое суток в глубину до 40 километров, на широком фронте вышли к Дайме и с ходу завязали бой. Типпельскирх, отставной гитлеровский генерал, верой и правдой служивший своему фюреру, так оценил это: «…войска 3-го Белорусского фронта Черняховского вынудили 3-ю танковую армию отступить всем левым флангом за реку Дайме… Армия была настолько разбита, что возникало сомнение, сможет ли она удержаться хотя бы на этом узком фронте»[10].

Что же это за река Дайме, под защиту которой отступила битая армия гитлеровцев? Эта маленькая речка протяженностью всего 40 километров и шириной 30–40 метров вытекает из реки Прегель и впадает в Куршский залив (Куришес-Хафф). Ее словно нарочно тут поместили, чтобы прикрыть с востока подступы к Кенигсбергу. Дно у нее очень илистое. Когда мы, захватив ее западный берег, построили мост, то при прохождении по нему первого же танка сваи стали оседать, хотя забивались они на глубину шесть метров. Поэтому переправлять танки и всю тяжелую технику пришлось на паромах и по наплавному мосту. Свайный же мост пригодился только для автотранспорта и легкой артиллерии.

Главным препятствием для наших войск являлся укрепленный район на западном берегу Дайме, который рассматривался гитлеровцами как внешний рубеж обороны Кенигсберга. Он был плотно насыщен дотами постройки еще 1914 года, значительно усиленными позднее, опорными пунктами с круговой обороной и довольно развитой системой траншей и ходов сообщения.

Некоторые укрепления ввиду поспешного отступления противника заняты им не были, и этим воспользовались наши войска. В ночь на 22 января части, достигшие восточного берега реки, отдельными подразделениями форсировали ее, вышли на западный берег и закрепились там. Большую помощь в этом им оказали воины армейской 32-й инженерно-саперной бригады, всех саперных подразделений. Их боевой деятельностью по проделыванию проходов во вражеских минных полях на берегах Дайме и организации переправ непосредственно руководили начальник инженерных войск армии полковник В. Ф. Тимошенко и командир бригады И. Т. Пархомчук.

Перед командирами соединений была поставлена задача — в течение ночи подтянуть артиллерию, в том числе тяжелую, выдвинуть орудия на прямую наводку, как можно больше подвезти боеприпасов. Это было сделано.

22 января сражение за рубеж развернулось с полной силой. Оно продолжалось и 23 января.

Огромное боевое напряжение этих двух дней я наблюдал, находясь сначала в 19-й гвардейской, а с утра 23 января в 124-й дивизии.

Радовала своими действиями наша артиллерия. Артиллеристы находились в боевых порядках стрелковых частей, сами видели, где в первую очередь нужна их помощь, и быстро направляли туда огонь — точный, если надо, массированный. Наступающих поддерживали огнем и танки — как те, что были еще на восточном берегу, так и успевшие переправиться.

Но самое большое впечатление оставляли пехотинцы. В едином наступательном порыве они двигались вперед — короткими перебежками по земле, длинными — по льду, ползком перед огневыми точками противника, метр за метром отвоевывая противоположный берег с его мощными сооружениями.

Я видел, как с ходу форсировали Дайме и завязали бой на западном берегу отдельные подразделения 19-й гвардейской дивизии. А потом и весь 61-й полк этой дивизии, вклинившись в оборону противника, фланговыми ударами начал захватывать один дот за другим. Действия гвардейцев направляла опытная рука командира полка В. А. Трушина.

Энергичный и обаятельный это был офицер. Подчиненные, товарищи, начальники уважали и — наверное, здесь подойдет это слово — любили Василия Андреевича. В дивизии все за глаза звали его Васей. И он горячо любил своих гвардейцев, гордился их боевыми успехами. А в тот день, как потом рассказывали те, кто был с ним рядом, он был особенно веселым — радовали результаты боя.

И вот мне доложили: гвардии подполковник Трушин смертельно ранен. Тяжело это было услышать. Я хорошо знал Трушина, много раз с ним встречался и сам иногда называл его Васей. Жизнерадостный, веселый человек, он, находясь на войне с первых ее дней, участвовал во многих боях и ни разу не был ранен, даже шутил над теми, кого задевала пуля или осколок (поддразнивал, например, Томина, намекая на пять его ранений и высокий рост: мол, изображаешь из себя во время боя ростовую мишень, вот в тебя пули и летят). И вот нашлась роковая пуля, которая оборвала жизнь этого замечательного коммуниста, волевого офицера, когда до Победы оставалось уже немного.

Успех 61-го гвардейского полка был умело использован дивизией. Овладев рядом опорных пунктов на западном берегу реки, части 19-й гвардейской дивизии нанесли фланговый удар, и противник не выдержал его, стал отступать. Удар гвардейцев оказал существенную помощь соединениям 94-го стрелкового корпуса.

К исходу 23 января во всей полосе армии наши войска форсировали Дайме и полностью овладели этим сильным рубежом обороны противника.

Помню, ходом боев за дайменский укрепленный район постоянно интересовались и командование 3-го Белорусского фронта, и представитель Ставки Маршал Советского Союза А. М. Василевский. Нам было сказано, что их результат имеет большое значение для решения последующих задач фронтовой операции.

Дважды за эти дни меня вызывал по телефону член Военного совета фронта генерал Макаров. В разговоре, состоявшемся 21 января, он сообщил, что наша просьба о доставке боеприпасов удовлетворена — это будет сделано фронтовой автоколонной.

— Если у вас есть острая необходимость, — продолжил Василий Емельянович, — то можно помочь транспортом и в подвозе боеприпасов в соединения.

— С большой радостью принимаем ваше решение, — ответил я. — Три часа тому назад мы вместе с Зориным и Пашковским думали, как выйти из положения. Решили взять часть автомашин из дивизий, другого выхода у нас не было.

— А почему не просите помощи от командования фронта? — упрекнул Макаров.

— Желание на это было, но не решились. Ведь мы только вчера просили фронт помочь вывезти наши боеприпасы из тылового района армии. Обращаться сразу с другой просьбой было просто неудобно.

— Ну что же, скромность похвальна, — заметил Макаров, — но мы с Иваном Даниловичем придаем исключительно большое значение предстоящим действиям войск армии на Дайме. Поэтому и думали, чем вам помочь. Авиацией не можем, не позволяет погода. Для подвоза боеприпасов возможности изыщем, а автотранспорт дивизий брать не следует. Он им самим крайне нужен. В чем еще нуждаетесь?

— Если есть в резерве политработники батальонного звена, прошу направить их в политотдел армии.

— Думаю, этот вопрос тоже решим положительно, — сказал Василий Емельянович и обратился к главному вопросу: — А теперь доложите, как собираетесь решить задачу по овладению дайменским рубежом.

Я доложил, что перегруппировки войск не потребуется. Корпуса и дивизии будут решать задачу в своих полосах, но созданы довольно сильные передовые отряды и резервы в дивизиях. Артиллерию подтягиваем и ставим большое количество орудий на прямую наводку. Необходимую работу по подготовке личного состава проведем в течение ночи. Все политработники, в том числе и политотдела армии, находятся в войсках.

Василий Емельянович одобрительно отнесся к нашим мероприятиям, высказал предположение, что бои на дайменском рубеже будут напряженными. К этому времени я уже знал, что передовые подразделения 19-й гвардейской и других дивизий находились на западном берегу Дайме, но докладывать Макарову об этом не стал — была занята лишь кромка берега, а укрепленный район был еще впереди: могли быть всякие неожиданности.

Поздно вечером, как всегда, мы с Иваном Ильичом подводили итоги дня. Когда я рассказал ему о разговоре с генералом Макаровым, он обрадовался, что фронт окажет нам помощь.

22 января утром, перед выездом в 19-ю гвардейскую дивизию, я позвонил начальнику политуправления фронта генерал-майору С. Б. Казбинцеву, извинившись, что так рано поднял его.

— Да, я, кажется, поспал часа четыре, хорошо, что разбудил, — ответил Сергей Богданович. — Ты, вероятно, звонишь насчет политработников. К десяти часам они должны быть в армии, встречайте.

Разговор наш был коротким и конкретным. Надо сказать, генерал Казбинцев был чуткий, внимательный политработник, обладавший весьма ценными в боевой обстановке качествами — деловитостью и оперативностью. Он руководствовался девизом: кратко сказано — быстро, без задержки сделано. Такой стиль работы имел и большое воспитательное значение для политработников.

Второй разговор с генералом Макаровым состоялся вечером 24 января. Он позвонил и спросил о результатах боев на Дайме.

— В полосе армии весь дайменский рубеж в наших руках, — доложил я кратко, — сражались с большой отвагой и стойкостью. Многие гарнизоны вражеских опорных пунктов, дотов и дзотов уничтожены или пленены.

Василий Емельянович выразил большое удовлетворение этим сообщением и пожелал дальнейших успехов.

О преодолении дайменского укрепленного рубежа подробно рассказывает в книге «За Восточную Пруссию» генерал армии К. Н. Галицкий, командовавший в то время войсками 11-й гвардейской армии, нашим соседом слева. Галицкий пишет, что форсирование Дайме 39-й армией создало благоприятные условия для успешного прорыва к Кенигсбергу и его армии.

После овладения дайменским рубежом потребовалась известная перегруппировка соединений и частей армии, необходимо было подтянуть тылы, решить вопросы материального обеспечения войск. Поэтому мы вместе с нашим соседом справа — 43-й армией — смогли продолжить наступление только с утра 25 января.

В сражение были введены соединения всех трех корпусов и 28-я гвардейская танковая бригада. Командующий фронтом в целях развития успехов после Дайме принял решение усилить войска армии 13-м гвардейским стрелковым корпусом под командованием генерал-лейтенанта А. И. Лопатина. Он был введен в сражение в стыке между 5-м гвардейским и 113-м стрелковыми корпусами. Севернее нас, на сравнительно узкой полосе Земландского полуострова, действовала 43-я армия в составе трех корпусов.

Противник на подступах к Кенигсбергу усилил сопротивление, но войска армии продолжали продвигаться вперед, широко применяя маневр на обход и охват больших и малых гарнизонов противника.

Ожесточенные бои велись в полосе 192-й дивизии 113-го корпуса. Подразделения 490-го полка в течение одного дня уничтожили до 200 гитлеровцев, подбили пять орудий. Героически сражался коммунист комсорг 1-го батальона лейтенант Сивков из 753-го полка. В критический момент, когда противник открыл бешеный огонь из всех видов оружия, он встал, развернул заранее приготовленный красный флаг и призвал своих товарищей: «За мной, в атаку!» Все бойцы поднялись и пошли за ним неудержимой лавиной. Противник не выдержал натиска, дрогнул и побежал. Во время атаки комсорг был смертельно ранен.

Преследуя отступающего противника, около деревни Нойхаузен две наши САУ вступили в бой с четырьмя вражескими «тиграми». Экипаж одной из них, которым командовал лейтенант Гадаев, совершив фланговый маневр, подбил два «тигра».

Танкисты 28-й гвардейской бригады, действуя в полосах 17-й и 91-й гвардейских дивизий, к 5 часам утра 25 января овладели позициями гитлеровцев в районе деревни Линденау. Потом, быстро продвигаясь на запад, взяли населенный пункт Каймен; но стрелковые части таким темпом наступать не могли и значительно отстали от танкистов. Воспользовавшись этим, противник при поддержке танков и самоходных орудий, артиллерии и минометов перешел в контратаку. Завязался жестокий бой. Танки начали гореть с обеих сторон. Командир танковой бригады подполковник Шмаков и его заместитель — начальник политотдела подполковник Нужный находились в это время на своем НП. Они видели, что на поле боя наши силы уступают вражеским, но в распоряжении командира бригады резерва не было. Оставалась последняя возможность — поддержать бой своим Т-34. Командирский танк стремительно вошел в бой. Как командир, так и начальник политотдела были первоклассными мастерами вождения и ведения огня. Они сразу вывели из строя два вражеских танка. Но и их Т-34 нарвался на танковую засаду противника и загорелся от прямого попадания двух вражеских снарядов с близкого расстояния — в башню и бак. Командир, начальник политотдела бригады и наводчик погибли. Потеря молодого, деятельного командира бригады и опытного политработника, прошедшего почти всю войну с танкистами-гвардейцами, явилась тяжелой утратой для армии.

В этом скоротечном, предельно напряженном бою вышло из строя еще несколько экипажей. Погиб парторг 1-го танкового батальона старший лейтенант Ховров, ранены заместитель командира по политической части этого же батальона старший лейтенант Серов, парторг 3-го танкового батальона старший лейтенант Палуйко и другие. Ни один из раненых танкистов не покинул поля боя, продолжая сражаться или в подбитом танке, или у танка до подхода наших войск. Ударами артиллерии дивизий и корпуса из глубины, противотанковой артиллерии стрелковых частей контратакующая группа противника была отброшена. Наша пехота вместе с танками начала преследовать врага.

И вот наступило время для решения нашей главной задачи. Командующий фронтом приказал войскам 39-й армии совместно с 11-й гвардейской армией овладеть городом-крепостью Кенигсбергом. Нам предстояло обойти город с севера и северо-запада, 11-й гвардейской — с юга и юго-запада и, соединившись, завершить окружение Кенигсберга, а затем взять его. Разумеется, мы быстро довели эту задачу до командиров, штабов, политорганов и всего личного состава войск армии.

Уже 26 января соединения 94-го корпуса, а 27 января и соединения 113-го корпуса завязали бои на ближних подступах к городу. Помимо того что противник сопротивлялся с еще большим ожесточением, чем раньше, на результатах этих боев сказалось и то, что нам не удалось полностью раскрыть состояние обороны противника в городе и на ближайших подступах к нему. Соединения 113-го и 94-го корпусов предприняли несколько настойчивых атак с целью прорваться в город, но ни одна из них успеха не имела.

26 января на временный командный пункт армии в Жилленберге, в четырех километрах западнее Гольдбаха, прибыл командующий фронтом И. Д. Черняховский.

— Я думал искать вас в районе Кенигсберга, — сказал нам с командармом Иван Данилович первым делом, — а вы до сего времени сидите под Гольдбахом.

— В Кенигсберг противник не пускает, — ответили мы в том же духе.

— Ну вот и доложите, как же это он так не пускает вас в город.

Все данные о противнике Черняховский выслушал очень внимательно, сверяя их со своей картой и уточняя ее. Затем он заслушал доклад Людникова о войсках армии, время от времени обращаясь ко мне с вопросами о политико-моральном состоянии и материальном обеспечении личного состава.

Черняховский по телефону вел также разговор с командующим 11-й гвардейской армией генерал-полковником К. Н. Галицким и штабом фронта. Выглядел командующий заметно уставшим, был взволнован и озабочен, но разговаривал с нами спокойно, в доброжелательном деловом тоне. Детально интересовался действиями командиров, штабов, политорганов корпусов и дивизий. В заключение он сказал, что войска армии в ходе проводимой операции действовали хорошо. Пожелал нам таких же успехов до конца войны.

Черняховский уточнил задачу войскам армии. Она должна была вести наступление в двух направлениях: силами 5-го гвардейского и 94-го корпусов во взаимодействии с 43-й армией — в общем направлении на Гермау и дальше на западное побережье Земландского полуострова с задачей выйти на побережье Балтийского моря; силами 13-го гвардейского и 113-го корпусов — в общем направлении Метгеттен, залив Фришес-Хафф с задачей выйти на побережье этого залива, завершить окружение Кенигсберга с запада и отрезать пути связи противника с портом Пиллау.

Эта встреча с дважды Героем Советского Союза генералом армии Черняховским оказалась для нас последней.

27 января мы еще раз попытались сосредоточить свои главные усилия на том, чтобы прорвать оборону противника на ближайших подступах к Кенигсбергу и ворваться в город, но успеха снова не имели.

Упоминавшийся мной гитлеровский генерал К. Типпельскирх, видимо желая задним числом бросить тень на героизм советских воинов в боях за Кенигсберг, писал: «Дойдя до восточных подступов к крепости и значительно переоценивая ее оборонительную силу, русские остановились перед крепостью и перенесли направление главного удара на Земландский полуостров…»[11] Видите ли — переоценили силу крепости! Нет, дело обстояло не так. Еще до наступления всем было известно, что Кенигсберг является одной из первоклассных крепостей в мире.

Город окружен крепостными фортами, глубокими, заполненными водой рвами. В промежутках между фортами — доты, усиливавшие до предела насыщенную полевую оборону. Подступы всюду плотно заминированы и прикрыты многими рядами проволочных заграждений. Уже в первых боях мы убедились, что вся оборонительная система занята войсками противника. Овладеть городом-крепостью с ходу было невозможно. Именно это, а не придуманная «переоценка» сил и укреплений врага, диктовало советскому командованию план дальнейших действий.

Выполняя поставленную командованием фронта задачу, успешно действовали соединения 5-го гвардейского корпуса. Особенно отличилась 91-я гвардейская дивизия полковника В. И. Кожанова. Опережая своих соседей, она вырвалась вперед на 15–20 километров и 2 февраля овладела городом Гермау, а часть подразделений ее 277-го полка вышла на западное побережье Земландского полуострова; вечером этого дня гвардейцы доставили Военному совету армии бутылки с водой из Балтийского моря. Земландская группировка врага была рассечена, и это создало для него серьезную опасность.

Но, к сожалению, закрепить или развить этот успех мы не могли. Ни корпус, ни армия не имели резервов, чтобы поддержать действия 91-й дивизии и надежно прикрыть ее фланги. Противник, подтянув артиллерию и танки, предпринял отчаянные усилия, чтобы отсечь и разгромить части дивизии. Гвардейцам пришлось вести бои сначала в узком коридоре, а потом в окружении. Особенно ожесточенными контратаки гитлеровцев были с 4 по 7 февраля, в их отражении принимал участие весь личный состав, все раненые, кто мог держать оружие. По решению командарма силами 17-й гвардейской дивизии и 28-й гвардейской танковой бригады в ночь на 9 февраля был нанесен удар по противнику навстречу частям 91-й гвардейской дивизии, и они были выведены из окружения.

Тем не менее все соединения 5-го гвардейского и 94-го стрелковых корпусов вышли к последнему оборонительному рубежу войск противника на Земландском полуострове, проходящему по гряде высот вблизи Гермау, Меденау и Фишхаузен. Враг предпринимал многочисленные контратаки и контрудары, чтобы отбросить наши войска, но не смог этого добиться.

Довольно успешно развивались наступательные бои 13-го гвардейского и 113-го корпусов, обходивших Кенигсберг с северо-запада. Наши войска нанесли сильные удары по врагу, овладев важным промышленным центром городом Метгеттен, перерезали железную дорогу Кенигсберг — Пиллау и подошли к водному каналу, проходящему вдоль залива Фришес-Хафф. Однако с ходу форсировать канал не удалось.

К середине февраля в полосе армии образовалась дуга, обращенная своей вершиной на юг — в сторону залива Фришес-Хафф; сильно растянувшийся фронт войск армии проходил по самым чувствительным участкам обороны кенигсбергской группировки врага, угрожая прервать ее связи с портом Пиллау. Все это предопределяло неизбежность острых и напряженных боев уже в ближайшее время. Используя передышки во время перегруппировки войск, мы готовили к ним командиров, штабы, политорганы, партийные и комсомольские организации. Большое внимание уделялось организационным вопросам, чтобы укрепить поредевшие в боях подразделения. Были пополнены коммунистами партийные организации, особенно в ротах и батареях. В дивизиях провели однодневные и двухдневные семинары вновь назначенных парторгов, комсоргов и агитаторов.

14 февраля при политотделе армии удалось собрать начальников политорганов корпусов и дивизий, чтобы привлечь их внимание к ряду особенностей партийно-политической работы на заключительном этапе операции. Военный совет ставил, в частности, задачу усиления работы по политической закалке и методическому вооружению командиров подразделений, так как эта категория наших кадров после проведенных боев значительно обновилась за счет молодых офицеров, неопытных в вопросах обучения и воспитания подчиненных. Мы подчеркнули также необходимость улучшения пропаганды и внедрения боевого опыта по борьбе с танками, применение которых противник активизировал.

И вдруг в обстановке этой напряженной работы командиров, штабов и политорганов по подготовке личного состава к новым боям в войска армии пришла трагическая весть: 18 февраля был смертельно ранен командующий фронтом генерал армии И. Д. Черняховский — один из славных полководцев Великой Отечественной войны. Он завоевал у бойцов и командиров глубокое уважение как заботливый военачальник, обаятельный человек.

Воины почтили светлую память Ивана Даниловича минутой молчания, где имелась возможность, проводились траурные митинги. Это были дни большой скорби, воины клялись отомстить врагу за смерть любимого полководца.

Как и ожидалось, противник решил играть ва-банк. 19 февраля в 8 часов утра после 45-минутной артиллерийской подготовки он перешел в наступление. Значительные силы пехоты, поддержанные танками и штурмовыми орудиями, нанесли три удара, наиболее чувствительный из них в западном направлении — на Метгеттен, Зеераппен в полосе 113-го корпуса. Гитлеровцы ставили целью восстановить бесперебойную связь по шоссейной и железным дорогам с портом Пиллау.

Хотя это были уже конвульсии противника, его действия нельзя было недооценивать. Командарм Людников немедленно доложил о них новому командующему 3-м Белорусским фронтом Маршалу Советского Союза А. М. Василевскому, который тоже счел намерения противника опасными. Он обещал, как только улучшится погода, помочь нам авиацией, но выразил уверенность, что войска 39-й армии собственными силами отразят удар врага.

Позже было установлено, что в состав группировки противника входили 5-я танковая, 561-я и 548-я пехотные дивизии и другие части — всего 8 пехотных и 2 механизированных полка, до 70 танков, главным образом «тигров» и «пантер», два десятка штурмовых орудий, до 13 артиллерийских дивизионов. Их главный удар пришелся по нашей 262-й стрелковой дивизии.

Наиболее остервенело рвались гитлеровцы на участке 945-го стрелкового полка подполковника Т. А. Бурцева. Здесь наступала их особо надежная 5-я танковая дивизия, так что силы врага во много раз превосходили силы нашего полка.

Советские воины сражались героически, в буквальном смысле слова до последнего дыхания. Через наши боевые порядки прорвалась большая группа танков, но стрелковые подразделения полка продолжали стойко держать оборону. Когда кончились боеприпасы, бойцы пошли в рукопашную схватку, но своих позиций не покинули. Самоотверженно действовали артиллеристы полковой батареи; точным огнем они успели подбить несколько вражеских танков. Но вскоре все орудия батареи были раздавлены или подбиты «фердинандами». Тогда артиллеристы вступили в гранатный бой с танками, разили гитлеровцев, засевших на их броне, огнем из автоматов. Исключительно высокие боевые качества проявили павшие в этой схватке как герои командир батареи старший лейтенант Уствольский и парторг сержант Анпилоча.

С прорвавшимися в глубину нашей обороны танками и самоходными орудиями в борьбу вступили дивизионные саперы и артиллеристы.

Три танка подорвались на минах, поставленных группой саперов во главе с заместителем командира 428-го саперного батальона по политчасти капитаном Горшковым. Саперы бесстрашно делали свое дело в 150–200 метрах от противника, и Горшков пал на поле боя, сраженный пулеметной очередью.

Замечательную стойкость проявили воины 778-го артиллерийского полка, особенно его первой батареи. Батарейцы, вдохновляемые примером коммунистов лейтенанта Лопаева, командира орудия старшего сержанта Менты, наводчиков Дементьева и Золина, отразили атаку 17 танков противника. Когда в героической батарее не осталось ни одного исправного орудия, на ее позицию были выдвинуты две батареи 315-го отдельного противотанкового дивизиона, которые были сразу же атакованы тремя «Фердинандами» и пятью «тиграми», скрытно сосредоточившимися за кирпичным заводом. В завязавшейся артиллерийской схватке танки врага были уничтожены, а одно штурмовое орудие «фердинанд» подбито, но и в наших двух батареях исправными остались только два орудия.

Отважно действовал парторг дивизиона старший лейтенант Г. И. Панев. Во время боя он непрерывно поддерживал связь с коммунистами. Перебегая от орудия к орудию, парторг воодушевлял артиллеристов стойко держаться, умело отражать атаки танков противника. Тат было не только в этом бою. Личной отвагой, душевным словом Георгий Иоакимович умел всегда находить прямую, верную дорогу к сердцам воинов. Ему, коммунисту с 1922 года, бойцы доверяли свои сокровенные тайны, советовались с ним как с близким старшим другом.

Когда пишутся эти строки, Георгию Иоакимовичу минуло 78 лет, но он полон энергии. Кроме большой работы в совете ветеранов 39-й армии Панев активно помогает комсомольским организациям города Москвы, выполняет поручения ЦК ВЛКСМ. И это понятно. Комсомолец с 1918 года, он в октябре 1920 года был делегатом III Всероссийского съезда РКСМ и слушал историческую речь В. И. Ленина «Задачи союзов молодежи», которая и определила навсегда его жизненную позицию.

945-й стрелковый полк понес большие потери, особенно в офицерском составе. Своим героизмом он ослабил, но не смог исключить прорыв противника в направлении города Зеераппен. В связи с тем что главную ударную силу врага составляли тяжелые танки и штурмовые орудия, решением командарма на направление Метгеттен, Зеераппен была выдвинута 1-я истребительно-противотанковая бригада. Кроме того, командиру 139-й артиллерийской пушечной бригады было приказано развернуть часть 122-миллиметровых пушек на прямую наводку.

В дальнейших боях на зеераппенском направлении артиллеристы сыграли решающую роль, пополнив новыми подвигами боевую летопись нашей армии на заключительном этапе Восточно-Прусской операции.

Так, в одном из боев расчет старшего лейтенанта Караульного подпустил «фердинанда» на дистанцию 600 метров и первым же выстрелом подбил, а вторым зажег его. От последующего выстрела у одного из вражеских танков слетела на землю башня. После этого танки повернули назад и больше не появлялись на этом участке. Большую роль в отражении их атак сыграл лично начальник политотдела бригады подполковник С. П. Кузнецов. В самые трудные минуты боя он находился на огневых позициях и помогал расчетам выполнять боевую задачу.

Все попытки врага продвинуться вперед стоили ему больших потерь, а вскоре были полностью пресечены.

20 февраля я находился на зеераппенском направлении, побывал и на участке 945-го полка 262-й дивизии. К рассвету бой разгорался здесь все больше и больше, артиллерийский и танковый огонь достиг предельной силы, с какой я уже потом не встретился. С нашей стороны все усилия направлялись на отражение танков противника. Там, где они были остановлены, противник дальше не продвинулся. Несмотря на большое физическое и моральное напряжение наших воинов, бросались в глаза их спокойствие, уверенность. Были, конечно, заметны боевое напряжение и нервное возбуждение, но не было и тени преувеличения опасности, тем более какой-либо паники. В течение дня, включая самый разгар боя, я не наблюдал ни одного случая неорганизованности, хотя передвижений людей в разных направлениях было немало. Все шло согласно воле командиров. И этим тот бой оставил глубокий след в моей душе как яркий пример героизма и мужества советского воина.

В районе боев я встретился в тот день с командиром 113-го стрелкового корпуса генералом Николаем Николаевичем Олешевым и начальником политотдела полковником Александром Ивановичем Рыбаниным. Когда видишь людей в особо сложной боевой обстановке, все в их поведении, в облике выделяется и запоминается резче.

Генерал Олешев, стройный и подтянутый, тщательно следивший за своими лихими чапаевскими усами, на этот раз был небрит, выглядел уставшим, но, как всегда, спокойным и уравновешенным. Приказы и распоряжения командирам дивизий по отражению контратак он отдавал обдуманно, сообразуясь с обстановкой, выдвигая на первый план меры по противотанковой обороне, взаимодействию артиллерии и саперных подразделений на танкоопасных направлениях.

Генерал Олешев имел, как и все наши командиры соединений, большой жизненный и боевой опыт. Родился он на Волге, в Ярославле, работал в типографии, потом учился в кадетском корпусе. В 1918 году, пятнадцатилетним юношей, Олешев стал солдатом революции, позже в составе войск 13-й армии сражался против Врангеля. После окончания кавалерийской школы служил в пограничном отряде в Забайкалье. Прервав учебу в Военной академии имени М. В. Фрунзе, Николай Николаевич с первых дней Великой Отечественной войны стал командовать стрелковой дивизией, которая весной 1943 года отличилась в боях за Ржев. Тогда за успешные действия дивизии, а также личную храбрость полковник Олешев был награжден орденом Кутузова I степени. Летом 1944 года он стал командовать 113-м стрелковым корпусом.

Полковник Рыбанин по своему характеру, выдержке и стилю работы был во многом схож с командиром — такой же уверенный в себе, напористый и энергичный. Член Коммунистической партии с 1919 года, кадровый политработник, он умело руководил политорганами соединений, воспитывая у всех коммунистов чувство высокой ответственности за выполнение воинского долга, много внимания уделял идейной закалке офицерского состава.

Оценивая обстановку в полосе 262-й дивизии, принявшей на себя главный удар противника, командир и начальник политотдела корпуса единодушно отметили умелые действия ее командования. Командира дивизии генерала Усачева я хорошо знал еще по боям в Белоруссии и Литве. Знал и начальника политотдела полковника Петра Корнеевича Кулаженко, встречался с ним, когда дивизия освобождала Юрбаркас. Как и тогда, он стремился быть на самых ответственных участках боя, иметь постоянную связь с воинами.

Называя таких своих боевых товарищей, как А. И. Рыбанин, П. К. Кулаженко, я с удовлетворением вспоминаю, какие опытные партийные работники, замечательные коммунисты и воины, прошедшие школу гражданской войны, стояли во главе политорганов нашей армии. Они повседневно помогали командирам-единоначальникам, личным примером и большевистским словом вдохновляли воинов на скорейший разгром врага.

На других направлениях самоотверженно сражались воины 19-й и 17-й гвардейских дивизий.

За четыре дня боев воины 19-й дивизии уничтожили и взяли в плен около 800 гитлеровцев, уничтожили 3 танка, 6 самоходных орудий, более 30 станковых и ручных пулеметов, захватили несколько орудий, минометов и другой техники противника. В полосе 17-й дивизии противник только в первый день боя потерял свыше 500 человек. Все это достигалось героизмом гвардейцев, их воинским мастерством.

Очень характерным выражением морального и боевого превосходства нашего солдата над гитлеровским был, к примеру, подвиг рядового Иванова из батальона связи 17-й гвардейской дивизии. Во время одного из выходов на линию связист неожиданно встретился с группой гитлеровцев. Гранатой и очередью из автомата Иванов уничтожил трех из них, а остальные, не разобравшись в обстановке, подняли руки. Сложив их оружие около себя, он приказал фашистским солдатам сесть, устранил повреждение на линии связи и только потом привел пленных на КП дивизии. Генерал Квашнин здесь же наградил Иванова орденом Славы III степени.

Не совсем ясной была обстановка на нашем правом фланге в полосе 94-го стрелкового корпуса. Правда, по докладу штаба корпуса было известно, что противник и там пытался атаковать. 300 гитлеровцев при поддержке трех «фердинандов» нанесли удар на участке батальона майора Перетрухина 671-го полка 221-й стрелковой дивизии. В рукопашной схватке майор Перетрухин погиб. Бойцов возглавил командир полка подполковник Дорохов. В строю осталось немного воинов, но они выстояли, не дали противнику прорвать оборону.

Однако штаб корпуса не смог определенно доложить, что происходит в других дивизиях. Нас это беспокоило, и утром 23 февраля, в день 27-й годовщины Красной Армии, я выехал на НП 94-го корпуса в район Меденау. Дорогу туда я хорошо знал.

При подъезде к рубежу нашей обороны порученец капитан Першин обратил внимание на какое-то движение наших бойцов слева, тем более мало понятное, что оно происходило в условиях интенсивного артиллерийского и минометного огня со стороны противника. Мы оставили машину в овраге, а сами пошли по направлению к двигающейся не очень организованно группе воинов.

Когда я подошел поближе, то среди них заметил выделявшегося своим могучим ростом командира 124-й дивизии Папченко, на ходу отдающего распоряжения и указания, и сначала не поверил своим глазам.

— В чем дело, Михаил Данилович? — обратился я к командиру дивизии. — Почему вы оставили НП дивизии?

Он начал докладывать, что соседний полк 221-й дивизии отошел и что противник может выйти в тыл частям его дивизии, поэтому он решил сменить НП. Я сразу дал понять, что не одобряю такое решение, поэтому генерал Папченко, прервав свои объяснения, сказал:

— Все ясно. Разрешите действовать?

И тут же, при мне, определил рубеж, где надо было занять оборону, и дал команду своей группе бегом возвратиться на этот рубеж.

Папченко я на несколько минут задержал. Очень коротко я сообщил ему об обстановке в других соединениях армии, подчеркнул героизм личного состава 945-го полка. Папченко, понимая, к чему заведен этот разговор, спешил исправить свою ошибку. Я не возражал и, сказав, что заеду к нему после встречи с командиром корпуса и найду его на старом НП дивизии, отправился в корпус.

Не доходя до НП корпуса, я услышал громкий, что называется, мужской разговор. Оказалось, что командир корпуса И. И. Попов бранит связиста за то, что тот не может его с кем-то соединить. Потом, когда связист подал наконец Попову телефонную трубку, комкор стал распекать того командира, с кем говорил, тоже не стесняясь в выражениях, хотя рядом, у другого аппарата, сидела девушка-телефонистка. И только когда я подошел совсем близко и Попов увидел меня, он сменил тон.

НП размещался в необорудованной траншее. Такая обстановка, нервозный разговор генерала с подчиненными насторожили меня.

— Есть ли у вас на НП офицеры из штаба корпуса? — спросил я Попова.

Он посмотрел вокруг, но никого не обнаружил.

— Был один офицер, да я его послал в штаб дивизии.

Между тем рядом с Поповым находился неизвестный мне офицер.

— Командир хозяйственного взвода, — доложил офицер, — привез командиру корпуса завтрак, да у генерала времени нет покушать… Замерзло все.

— Вы знаете, где находится НП командира 124-й дивизии? — спросил я у офицера.

— Знаю, конечно.

— Тогда мы с командиром корпуса все же позавтракаем, а вы поспешите на НП дивизии и передайте, чтобы генерал Папченко немедленно позвонил сюда.

Когда офицер ушел, генерал Попов спросил, зачем мне понадобился, да еще срочно, Папченко. Следовательно, он и сам не знал об обстановке в 124-й и в 221-й дивизиях.

Завтрак, действительно, уже замерз, я его пришлось разогревать. Минут через пятнадцать позвонил генерал Папченко с НП командира одного из полков дивизии и доложил обстановку: дивизия занимает и удерживает прежний рубеж обороны, соседний полк 221-й дивизии также восстанавливает свои позиции. Опасность прорыва здесь противника, таким образом, миновала. Но сейчас меня беспокоило другое — налицо были явные недостатки в управлении войсками со стороны штаба и командира корпуса. Пришлось высказать генералу Попову неудовлетворение тем, что штаб корпуса, возглавляемый Яном Яновичем Вейкиным, опытным генералом, слабо знает обстановку в соединениях.

Я задержался в 94-м корпусе до тех пор, пока положение в полосе 221-й дивизии было полностью восстановлено, а вклинившийся в ее оборону противник был отброшен или уничтожен.

Но и после отъезда меня беспокоила мысль, как мог допустить такую серьезную ошибку генерал Папченко — командир опытный, боевой и разумный. Видимо, не меньше беспокоился и он сам. На следующий день он позвонил мне и просил найти возможность встретиться для объяснений.

Зная его по предыдущим боям, я нисколько не сомневался, что вчерашний эпизод был случайным. Поэтому я сказал Михаилу Даниловичу:

— Вы уже объяснились, и давайте забудем об этом, впереди нас ждут новые боевые дела.

И действительно, на эту тему я больше с ним никогда не говорил и ни о чем не напоминал. Позднее, уже на Дальнем Востоке, он сам при какой-то нашей встрече напомнил тот случай и сказал, что он стал для него уроком на всю жизнь.

К исходу того же памятного дня 23 февраля я заехал к командиру 17-й гвардейской А. П. Квашнину. Обстановка тут была другой. При всей своей скромности Квашнин восторгался, рассказывая об успешных боях воинов 45-го и 52-го гвардейских полков. За нашу совместную двухлетнюю боевую службу я очень хорошо узнал Александра Петровича, к его докладам относился с большим доверием. Успехи гвардейцев радовали.

На следующий день противник продолжал свои безуспешные попытки сбить войска армии с занимаемых рубежей. Он предпринял в разных точках нашей большой дуги 33 атаки, но ни одна из них не принесла ему успеха. В этот день враг потерял 34 танка и более 1200 солдат и офицеров. От дальнейшего наступления он вынужден был отказаться. То, что гитлеровцы отвоевали у нас в районе Зеераппена отрезок дороги, связывающей Кенигсберг с портом Пиллау, было все же далеко не достаточной компенсацией за понесенные ими огромные потери.

25 февраля командующий 3-м Белорусским фронтом принял решение о прекращении дальнейшего наступления, чтобы подготовиться к штурму Кенигсберга и окончательно разгромить восточно-прусскую группировку противника.

Штурм

Подготовку к завершающему сражению командиры, штабы, политорганы, все службы армии проводили во всеоружии своего большого боевого опыта. Мы были убеждены, что разгромим врага на его последнем рубеже, однако не собирались добиваться победы любой ценой.

Военный совет требовал, чтобы во всех звеньях был тщательно проанализирован ход минувших боев, внесены коррективы в подготовку личного состава и действия войск с целью устранения имевшихся недостатков, особенно в борьбе с вражескими танками.

Было ясно, что враг, бросая в бой последние силы и средства, стремится к одному — сковать под Кенигсбергом и на Земландском полуострове возможно больше советских войск. «Тиграм» и «фердинандам» в этой игре он отводил роль важных козырей. Их надо было выбить у него из рук, эффективно используя все имевшиеся у нас возможности — от гранат до тяжелой артиллерии и авиации. Главное, как всегда, состояло в том, чтобы настроить людей, научить их умело и без боязни поражать боевые машины гитлеровцев.

На совещании начальников политорганов соединений, состоявшемся 5 марта, на котором обсуждался опыт партийно-политической работы в февральских боях, мы с командармом привлекли внимание участников именно к этому вопросу. Была поставлена задача максимально усилить воспитательную работу политорганов, партийных и комсомольских организаций с истребителями танков, артиллеристами, саперами — со всеми воинами, от которых зависел успех борьбы с танками противника.

Обсуждение мер борьбы с танками было продолжено затем на совещании командующих артиллерией соединений и командиров артиллерийских полков. Командующий артиллерией армии генерал-лейтенант Ю. П. Бажанов в своем докладе напомнил, что в февральских боях наши артиллеристы подбили и сожгли 108 танков и штурмовых орудий, 17 бронетранспортеров противника; лучших результатов добилась 1-я истребительно-противотанковая артиллерийская бригада, уничтожившая 26 танков. Тем не менее артиллерия армии еще не использовалась против танков на полную мощь. Генерал Бажанов указал на недостаточную мобильность артиллерийских сил, не всегда своевременное применение ими маневра в ходе наступления. Военный совет поддержал самокритичный характер доклада командующего артиллерией и высказанные в нем предложения по устранению недостатков.

Мы собрали также армейский слет истребителей танков. Помню, политотдел и штаб артиллерии армии очень скрупулезно его готовили. В схемах, диаграммах, таблицах участникам слета давалась обширная и конкретная информация — сколько было сделано выстрелов из орудий и ПТР, какова была их эффективность, каким огнем и с какого направления и расстояния уничтожались танки, сколько танков подорвалось на минах и т. п. Конечно, все это вызывало интерес у присутствующих. Но подлинная поучительность слета заключалась прежде всего в живом опыте собравшихся на нем 215 истребителей танков. Замечательные это были воины! Все за мужество и отвагу награждены орденами и медалями, 143 человека имели ранения, многие не по одному. Один за другим делились они приемами своей опасной боевой работы — командир орудия старший сержант Жуков, уничтоживший 12 танков, старший сержант Логунов, из противотанкового ружья подбивший только в февральских боях 5 танков, рядовой Лихтарович, связками гранат поразивший два танка и «фердинанда», другие наши богатыри.

Весь день 14 марта и вечер провели члены Военного совета армии среди истребителей танков. Общение с ними вдохновляло и нас, прибавляло уверенности в успехе. В заключение командарм вручил правительственные награды многим участникам слета, состоялся концерт самодеятельности.

Слет оказался действенным средством пропаганды боевого опыта и сыграл положительную роль в заключительных боях.

Памятным событием этих дней явилось награждение орденом Ленина 28-й гвардейской танковой бригады за успешные боевые действия. 19 марта состоялся митинг личного состава бригады, а затем на открытом воздухе был устроен торжественный солдатский обед.

Участие в торжествах танкистов дало нам с командармом возможность еще раз убедиться в том, что политический подъем среди личного состава армии нарастал. Воины радостно переживали замечательные успехи советских войск на всех фронтах, с высоким чувством ответственности готовились к заключительным боям.

Характерным для настроения тех дней был поток рапортов от раненых, находившихся в госпиталях. Бойцы просили ускорить их отправление в родные части, доходили с этими просьбами до Военного совета.

Передо мной сохранившееся с того времени письмо ефрейтора Сергея Ивановича Акимова и младшего сержанта Александра Алексеевича Новокрещенова, только что выписанных из госпиталя. Обращаясь с просьбой вернуть их в 91-ю гвардейскую дивизию, они писали:

«Генерал-майору товарищу В. Р. Бойко.

Признаны годными к нестроевой службе. Горя непреодолимой ненавистью к фашистам, желаем ускорить час нашей победы. Мы просим Военный совет направить пае к полковнику Кожанову, под командованием которого воевали раньше. Пусть мы не стопроцентные строевики, но еще можем держать оружие в руках. Мы призваны Родиной на борьбу с фашизмом, на борьбу за счастливое будущее нашей великой семьи — народов СССР. Нас никто не может упрекнуть, что мы плохо дрались. Уйдя снова на передовую, мы поклянемся, что при выполнении боевой задачи ни шагу не отступим назад. Мы, как старые воины, будем показывать пример молодым бойцам. Убедительно просим Военный совет армии, как можно скорее удовлетворить нашу просьбу…»

Пришлось пойти навстречу этому желанию гвардейцев.

Во второй половине марта командующий фронтом уточнил боевую задачу 39-й армии. Нам предстояло прорвать оборону противника на участке шириной 8 километров, нанести удар в направлении юго-западной окраины города, выйти к заливу Фришес-Хафф, отрезать путь отхода на порт Пиллау и полностью изолировать кенигсбергскую группировку гитлеровцев от земландской. Штурм Кенигсберга назначался на 6 апреля 1945 года.

Подготовку личного состава к наступлению мы завершали в условиях активной деятельности тяжелой артиллерии и авиации фронта: в период со 2 по 4 апреля они проводили предварительное разрушение укреплений и уничтожение огневых средств врага. Прямо скажу, под такой аккомпанемент в частях армии более споро проходили все заключительные мероприятия, а их было немало. Как всегда, во всех партийных и комсомольских организациях проводились собрания, обсудившие вопрос, как лучше выполнить боевую задачу. Особо большое внимание было обращено на комплектование штурмовых отрядов и групп, отработку их действий согласно специальной инструкции, подготовленной штабом армии. Заканчивалась перегруппировка войск. До личного состава было доведено обращение Военного совета фронта «Вперед, на штурм Кенигсберга!».

В первых числах апреля в армию прибыл командующий фронтом Маршал Советского Союза А. М. Василевский. Он подробно ознакомился с решением командарма на проведение операции, осмотрел местность на направлении главного удара армии.

— Готовы ли войска занять исходное положение для наступления? — спросил он Людникова.

— Да, — доложил командарм, — но мы решили вывести войска в траншеи исходного положения в ночь перед наступлением.

— А вы выводите их теперь, если противник и обнаружит изменения, то за несколько дней привыкнет к ним. А за это время наши войска лучше изучат свое направление и характер местности, по которой придется наступать. Имейте в виду, — продолжал маршал, — ваш удар в случае успеха поставит кенигсбергскую группировку в тяжелое положение, противник будет всячески ему противодействовать. Силы для этого у него есть.

Он дал ряд советов, как действовать во время штурма, рассказал об опыте 11-й гвардейской армии, которая больше других провела боев за город и уже овладела фортом Понарт южнее реки Прегель. Вместе с тем он подчеркнул, что главным для 39-й армии является не допустить во время штурма прорыва противника с запада, с Земланда.

— Конечно, в тех же целях можно было бы использовать и ваш 113-й корпус, но это будет неправильно понято, — говорил нам Василевский. — Войска армии уже очень много сделали для взятия столицы Восточной Пруссии, особенно прорывом инстербургского и дайменского рубежей. Мы это высоко ценим и считаем, что армия должна принять прямое участие в штурме Кенигсберга.

Понятно, что и Людников, и я, слушая эти слова, испытывали признательность маршалу.

Командующий фронтом интересовался политико-моральным состоянием войск, их материальным обеспечением, особенно обеспечением боеприпасами, и был удовлетворен нашими докладами.

Кенигсбергская группировка противника насчитывала пять дивизий, крепостные полки и большое количество отдельных частей и подразделений, всего до 130 тысяч человек. Здесь было сконцентрировано около 4 тысяч орудий и минометов, более 100 тяжелых танков и штурмовых орудий, большое количество боеприпасов, противотанковых и противопехотных мин.

Оборона города состояла из четырех полос, основой которых были укрепления полевого типа и долговременные сооружения, в том числе 12 фортов. Перед каждым фортом — глубокие рвы, заполненные водой, надолбы и сплошные минные поля и проволочные заграждения. Все дома на окраинах города подготовлены к круговой обороне, улицы забаррикадированы. Орешек действительно был очень крепким.

Но 3-му Белорусскому фронту он был, как говорится, по зубам. Командующий фронтом для разгрома кенигсбергской группировки сосредоточил соединения четырех армий: 39, 43, 50 и 11-й гвардейской[12]. Для разрушения оборонительных сооружений были созданы группы из артиллерии большой мощности — 152, 203, 210, 280 и 305-миллиметровых орудий, привлекались крупные силы авиации — более 2500 самолетов.

И вот 6 апреля штурм Кенигсберга начался. С утра по обороне противника был нанесен сокрушительный удар нашей реактивной и тяжелой артиллерии, минометов, авиации. Полтора часа бушевал этот ураган. Над городом нависла сплошная пелена дыма и пыли.

За годы войны мне приходилось видеть много сражений за города и большие населенные пункты, но такое зрелище, такую могучую артиллерийскую подготовку наступления я увидел впервые. Вслед за нею двинулись вперед пехота и танки.

Войска 39-й армии в своей полосе перешли в наступление по всему фронту: 113-й стрелковый корпус и 28-я гвардейская танковая бригада — в направлении юго-западной окраины Кенигсберга, 5-й гвардейский и 94-й стрелковые корпуса — на юг, к заливу Фришес-Хафф. Всюду наши воины, как и ожидалось, встретились с яростным сопротивлением гитлеровцев. Чтобы выполнить боевую задачу, надо было сбить эту ярость обреченного врага, подавить его волю. К этому соединения всех наших трех корпусов были готовы.

Части 338-й дивизии 113-го корпуса дружно поднялись в атаку еще до окончания артподготовки и ворвались в первую траншею противника. Через считанные минуты оттуда потянулись первые взятые в плен немцы. Однако продвинуться с ходу дальше воины дивизии не смогли. В течение 6 и 7 апреля им пришлось шаг за шагом теснить гитлеровцев к городу, отражая их контратаки. Командир дивизии генерал-майор Л. Н. Лозанович в этих целях активно использовал дивизионную артиллерийскую группу, непрерывно направляя ее огонь на поддержку наступающим стрелкам. Работники политотдела дивизии, возглавляемые подполковником А. И. Сергеевым, находились в боевых порядках частей и подразделений, подымая дух воинов на этих последних километрах к гитлеровской цитадели. Утром 8 апреля несколько подразделений дивизии ворвались на окраину Кенигсберга и завязали здесь бои. В числе первых среди них была рота коммуниста старшего лейтенанта Мельничука. Ее воины сражались настолько отважно, что командир 113-го корпуса генерал Н. Н. Олешев в ходе боя объявил им благодарность и поставил в пример их действия всему корпусу.

На примере боя роты старшего лейтенанта Мельничука можно было убедиться, что наши усилия, затраченные на подготовку воинов к борьбе с вражескими танками, дали хорошие результаты. Был момент, когда через боевые порядки роты прорвалось 10 танков, но бойцы не дрогнули — они отрезали от танков пехоту, а артиллерия сопровождения расправилась с танками — четыре уничтожила, а два подбила.

Энергично атаковала противника с метгеттенского направления 192-я дивизия этого корпуса, которой командовал генерал-майор Л. Г. Басанец, хотя и ее продвижение к Кенигсбергу сдерживалось непрерывными контратаками гитлеровцев.

Во второй половине дня 7 апреля я находился в расположении дивизии, сам наблюдал напряжение боя. НП генерала Басанца находился от переднего края не более чем в полутора километрах, но нашей пехоты отсюда не было видно: она шла от рубежа к рубежу, скрываясь в складках местности, лесопосадках, в развалинах строений; наступление обозначалось лишь разрывами снарядов и мин. Зато исключительно активно действовала наша артиллерия, ее огнем поддерживался каждый бросок стрелков. Командиры батарей, как правило, находились в боевых порядках стрелковых подразделений, поэтому огонь орудий и минометов отличался точностью и эффективностью. За время пребывания в дивизии я убедился, что командиры частей и подразделений широко применяют обход узлов обороны и укрепленных населенных пунктов; особенно умело этим маневром пользовался командир 753-го стрелкового полка Герой Советского Союза А. Ф. Стебенев.

Важный вклад в решение боевой задачи армии внесли соединения 5-го гвардейского корпуса. Наступая строго на юг в общем направлении на Гросс-Хайдекруг, гвардейцы успешно прорвали оборону противника и вышли в район дороги, соединяющей Кенигсберг с портом Пиллау. Чтобы удержать коридор из Кенигсберга на Земландский полуостров, гитлеровцы оказали в этом районе отчаянное сопротивление, сосредоточили здесь свою авиацию и много раз контратаковали наши войска, но добиться своих целей не могли. Уже в первый день наступления гвардейцы 5-го корпуса отрезали кенигсбергскую группировку от порта Пиллау, лишив ее важных коммуникаций.

Глубже других войск армии вклинились в оборону противника соединения 94-го стрелкового корпуса, наступавшие в общем направлении на Меденау. Но и здесь гитлеровцы, сдержав первый натиск наших войск, пытались контратаковать. Достаточно сказать, что высота 52,3 в полосе действий 124-й стрелковой дивизии трижды переходила из рук в руки.

Но ход событий неумолимо приближал конец попыткам врага удержаться в окруженном городе. 8 апреля дивизии 11-й гвардейской и 43-й армий, которые вели бои в самом городе, соединились в его центре; части 113-го корпуса нашей армии теснили гитлеровцев на юго-западной окраине. К этому времени значительно улучшилась погода, и авиация 1-й воздушной армии многократно увеличила боевые удары по врагу (8 апреля было сделано более 6 тысяч самолето-вылетов). Несмотря на все грозные запреты Гитлера, комендант крепости генерал от инфантерии Лаш 9 апреля вынужден был принять ультиматум советского командования, и остатки гарнизона сложили оружие. Через два с половиной часа после этого столица Родины Москва салютовала доблестным войскам 3-го Белорусского фронта, завершившим разгром кенигсбергской группировки фашистских войск и овладевшим городом и крепостью Кенигсберг. Пусть это деталь, что салют прозвучал в поздний час — ровно в полночь, но и она подчеркивала, как важна была весть о такой победе всем советским людям.

После взятия Кенигсберга войска 39-й армии получили задачу во взаимодействии с соседними 5-й и 43-й армиями уничтожить остатки восточно-прусской группировки противника на Земландском полуострове. Нам предстояло наступать в общем направлении на Фишхаузен и выйти на побережье Балтийского моря.

Подготовку к проведению заключительного этапа Восточно-Прусской операции мы, имея для этого все необходимое, провели в самые сжатые сроки. Воины армии шли в бой, зная, что он приблизит окончательную победу, будет здесь последним. Выступивший перед наступлением на митинге личного состава в 427-м полку 192-й дивизии рядовой Портнов сказал:

— Я уже четвертый год воюю с фашистскими захватчиками. Был участником оборонительных и наступательных боев. Радовался нашим победам. Теперь, накануне окончательного разгрома врага, клянусь мужественно сражаться в первых рядах. Я иду в бой с думой о Родине.

Так мыслили, так говорили, так действовали тысячи воинов нашей армии.

Утром 13 апреля после 60-минутной артиллерийской подготовки войска фронта, в том числе 39-я армия, перешли в наступление. Противник продолжал яростно огрызаться, особенно в полосе 113-го стрелкового корпуса.

753-й полк Героя Советского Союза Стебенева вместе с частями 90-го стрелкового корпуса 43-й армии завязал бой за опорный пункт противника в населенном пункте Фирбруденкруг, преграждавший путь нашим войскам. Вражеская артиллерия и танки открыли сильный огонь по наступающим войскам. Чтобы подавить противника, командир 90-го корпуса ввел в бой 350-й гвардейский самоходный полк, в составе которого действовала батарея САУ старшего лейтенанта Александра Космодемьянского. Она-то первой и ворвалась в населенный пункт и начала крушить позиции гитлеровцев, их технику. Сам командир батареи раздавил гусеницами своей машины четыре противотанковые пушки, несколько десятков солдат. Но прямым попаданием снаряда самоходка Космодемьянского была подбита, а юный командир смертельно ранен. Так погиб брат славной партизанки Зои. И хотя Александр Анатольевич Космодемьянский не дожил, как и Зоя, до 20 лет, он успел совершить подвиги, вошедшие в летопись Великой Отечественной войны. Юноша был награжден орденами Красного Знамени, Отечественной войны I и II степени, посмертно удостоен звания Героя Советского Союза. Приказом Министра обороны Александр Космодемьянский навечно зачислен в списки Краснознаменного артиллерийского полка, его имя носит район бывшего Метгеттена, ныне слившийся с Калининградом.

На пути наших войск к Балтийскому морю серьезным препятствием был город Меденау. Противник создал здесь сильные укрепления. Однако воины 406-го и 781-го полков 124-й стрелковой дивизии, проявив мастерство, сокрушили их и к исходу 15 апреля овладели городом. Теперь оборона противника в полосе армии затрещала по всем швам. Стремительное наступление развили части 17-й гвардейской дивизии. 15 и 16 апреля они нанесли большое поражение гитлеровцам, уничтожили и пленили около полутора тысяч солдат и офицеров, захватили 12 танков, 56 орудий разных калибров, 73 пулемета.

45-й стрелковый полк 17-й гвардейской дивизии в ночь на 16 апреля ворвался на северо-западную окраину Фишхаузена и перерезал дорогу, идущую в порт Пиллау. В течение ночи он пленил 368 гитлеровцев.

17-я гвардейская дивизия во взаимодействии с подошедшими частями 126-й стрелковой дивизии 43-й армии на следующий день полностью овладела городом Фишхаузеном. До полудня дивизия взяла более 2 тысяч пленных, 750 автомашин, 15 орудий, 35 тягачей. По городу невозможно было пройти: все улицы были забиты вражеской техникой, орудия и машины стояли впритык друг к другу.

39-я армия, разгромив противостоявшие части противника и пленив около 3 тысяч гитлеровцев, 17 апреля вышла в своей полосе на побережье Балтийского моря.

У этой береговой черты мы и закончили свой боевой поход на западе. В оперативной сводке за 17 апреля содержались сведения, от которых мы уже давно отвыкли: «Войска армии приводили себя в порядок. Мылись в бане, производили сдачу боевых патронов, гранат и ракет на склады боепитания».

Правда, воины армии, хотя и были выведены из боя, пока что не могли спать спокойно: войска фронта еще продолжали Восточно-Прусскую операцию. Но 25 апреля был взят последний опорный пункт врага — город и крепость Пиллау и Земландский полуостров полностью очищен от фашистских войск. Долгожданная победа одержана!

25 апреля… Никогда не забудется безмерная радость, охватившая войска в этот день. 103 суток продолжались тяжелые, кровопролитные бои, пока очаг гитлеровской агрессии в Восточной Пруссии не был разгромлен. Потому так ликуют наши славные воины — обнимаются, целуются, поздравляют друг друга. Звучат песни и музыка. Стихийно возникает пальба из автоматов, пулеметов, даже из орудий и минометов. Идет солдатское торжество! Оно тем более безудержно, что воины знают: вот-вот должна поступить главная весть — о конце всей войны с фашистской Германией, о Великой Победе, к которой каждый из них шел своей нелегкой дорогой.

Забвение не коснется героев

После окончания боевых действий на Земланде армия по приказу фронта сосредоточилась в районе Инстербурга. Можно было догадаться, что отсюда нам предстоит передислокация, так как ближайшие железнодорожные станции начали форсированно готовиться к погрузке войск и боевой техники. Однако задачу на это армия пока не получила.

Поэтому Военный совет счел необходимым возможно лучше устроить быт воинов, ввести их повседневную жизнь в уставные рамки, организовать отдых и культурное обслуживание. Политорганы сразу же стали налаживать политическую информацию личного состава по международным и внутренним вопросам, организовали беседы о ходе завершающих боев Великой Отечественной войны и второй мировой войны в целом. Перед личным составом выступали члены Военного совета, работники поарма и штаба, командиры и начальники политотделов соединений, другой руководящий состав.

Решился вопрос о прибытии членов семей некоторой части офицеров и генералов, в чем нам помогло командование 1-й воздушной армии, выделив транспортные самолеты. В той обстановке это было очень важным делом. Я и по сей день во всех деталях помню приезд дорогих моему сердцу жены Клавдии Федоровны и дочери Зои. Дочери было уже семь лет, а я ее помнил только трехлетней. Радости моей, как и всех, кто переживал тогда эти первые встречи с родными, не было границ.

Однако не только торжеством были наполнены эти дни, но и острой скорбью о погибших в боях товарищах. Мы проводили необходимые работы по перезахоронению и приведению в порядок братских могил, а этому неизбежно сопутствуют печальные воспоминания, слезы горечи.

Да, были печаль и слезы. А разве солдаты плачут? Оказывается, плачут. Я сам видел это. Правда, редко. Помню, под Витебском видел молодого солдата из 279-го гвардейского стрелкового полка, плакавшего как малый ребенок: было ему до горьких слез обидно, что он не успел еще уничтожить ни одного фашиста, а его, раненного, уже отправляют в тыловой госпиталь.

И вот теперь, когда окончились боевые действия, плакали многие закаленные в боях воины. Правда, это были другие слезы.

В один из свободных дней мы с командармом и нашими семьями решили побывать на берегу Балтийского моря. На обратном пути я заехал в батальон 32-й инженерно-саперной бригады, который всегда строил и оборудовал нам командные и наблюдательные пункты. Вижу, сидит под деревом на скамейке у сбитого из досок столика пожилой солдат-сапер. Когда я проходил мимо него, он быстро встал и отдал честь по-уставному. Но мне показалось, что чем-то солдат расстроен — на покрасневших глазах виднелись слезы. На столике я заметил недописанный мокрый листок бумаги с расплывшимися буквами.

— Что у вас случилось, почему плачете? — спросил я.

Вытирая глаза рукавом свежепостиранной гимнастерки, солдат стал извиняться передо мной за свою, как ему казалось, слабость. Потом рассказал, что начал писать письмо жене и детям (их у него четверо), вспомнил о прошедших боях, о том, что многие его боевые друзья погибли, не увидев победы, в то время как он сам остался жив.

— И вот в этот момент, — добавил сапер, — у меня неожиданно полились слезы. А теперь перед вами, товарищ генерал, мне стыдно.

Я успокоил солдата, вынул из полевой сумки чистую тетрадь и сказал:

— Возьмите эту тетрадь и закончите свое письмо родным. Напишите жене, что хорошо воевали, что обезвредили сотни вражеских мин… Недалек тот день, когда вы встретитесь со своей семьей. Так и напишите своей жене. А стыдиться слез не следует.

— Спасибо за тетрадку, — поблагодарил солдат, — напишу жене, как вы сказали. А вас я знаю — вы генерал Бойко, член Военного совета. Мы строили КП и НП армии, и я часто видел вас.

— Вот и хорошо, что после боев мы встретились как старые знакомые. Я очень рад этой встрече.

Попрощавшись с ветераном-сапером, я пожелал ему новых успехов и скорейшего возвращения к семье.

* * *

В первых числах мая в армию прибыл новый командующий 3-м Белорусским фронтом генерал армии И. X. Баграмян (маршал А. М. Василевский был отозван в Москву). Мы с командармом были с ним хорошо знакомы и вместе порадовались победе наших войск в Кенигсберге и на Земландском полуострове.

Как до этого А. М. Василевский, Баграмян дал высокую оценку боевым действиям воинов 39-й армии в Восточно-Прусской операции и при штурме Кенигсберга. Будучи общительным и душевным человеком, Иван Христофорович поздравлял встречавшихся на пути солдат и офицеров, выражал им благодарность за подвиги и тяжелый ратный труд. Радостным и возбужденным было его лицо, лицо полководца, который сам испытал и пережил тяжелые годы войны, а теперь сознавал, что все это было позади.

Командующий фронтом прибыл к нам, чтобы проконтролировать погрузку и отправку войск армии, как он сказал, для выполнения очень ответственной задачи. Благодаря четкой работе органов военных сообщений и местных железнодорожников отправка эшелонов проходила точно по графику. Иван Христофорович остался этим доволен, высказал ряд пожеланий на будущее.

Встреча с генералом армии И. X. Баграмяном заключила период пребывания 39-й армии в составе войск 3-го Белорусского фронта. Лишь части наших воинов довелось праздновать первый День Победы — 9 мая 1945 года — в районах дислокации, остальные отмечали его уже на колесах. Войска армии двигались в глубь страны, на восток, но цель этого движения держалась пока в строгом секрете.

Только по прибытии в Москву нам с командармом И. И. Людниковым сказали, что армия направляется в Забайкалье и в Монгольскую Народную Республику для участия в заключительном этапе второй мировой войны — разгроме милитаристской Японии. На Дальний Восток перебрасывалась с 3-го Белорусского фронта также 5-я армия — наш надежный сосед по многим минувшим боям.

Много лет спустя стали известны некоторые связанные с этим подробности. Маршал Советского Союза А. М. Василевский в своей книге «Дело всей жизни» вспоминает[13], что Верховный Главнокомандующий еще в разгар боев в Восточной Пруссии посоветовал ему заранее наметить для переброски на Дальний Восток «две-три лучшие армии». Выбор пал на 5-ю и 39-ю армии потому, объясняет маршал, что «они хорошо умели взламывать оборонительные полосы». Ветеранам, сужу по себе, было приятно узнать, что боевые качества и опыт наших армий так высоко оценивались.

Воины 39-й армии подтвердили свою боевую репутацию и на новом театре военных действий. Перейдя 9 августа 1945 года в составе Забайкальского фронта границу Маньчжурии, войска армии прорвали Халун-Аршанский и Хайларский укрепленные районы японской Квантунской армии, форсировали горный хребет Большой Хинган и в предельно короткий срок освободили города Салунь, Ванъемяо, Сыпингай, Лаоян, Дальний, Порт-Артур. В приказе Верховного Главнокомандующего от 23 августа 1945 года в числе войск, отличившихся в боях с японскими милитаристами, были названы соединения и части, которыми командовали известные читателю этой книги генералы Безуглый, Олешев, Попов, Бибиков, Квашнин, Кожанов, Папченко, Лозанович, Усачев и другие.

Как видит читатель, о бойцах и командирах 39-й армии, моих боевых побратимах, я могу сказать словами песни — они «на Тихом океане свой закончили поход». Закончили с честью.

Нелегким был этот поход. С декабря 1941 года по апрель 1945-го, когда армия действовала на западном направлении, она была во втором эшелоне всего лишь около десяти дней. Три с половиной года армия находилась в непосредственном соприкосновении с противником, вела наступательные и оборонительные бои. Одни из них были успешными, другие менее удачными. Но в каждом из боев, в каждой проведенной операции противнику наносились потери, делался шаг вперед — к победе.

Я счастлив, что проделал вместе с армией большую часть ее боевого пути. Сколько раз я был свидетелем подвигов, радовался и восхищался героическими делами наших воинов! Неугасимой памятью о них вдохновлена и моя работа над этой книгой. Главное, к чему я стремился, — сказать правду о своих боевых товарищах, прошедших тяжелый путь войны во имя свободы нашей Родины с постоянной думой о ней.

Образцы высокой идейности, стойкости, мужества, единства слова и дела в ратном труде показывали коммунисты. «Верные сыны партии, ее именем они звали бойцов на смертный бой. Призывали во имя Родины не щадить жизни. И в бою они совершали первыми то, к чему звали других, увлекая за собой бойцов» — так проникновенно пишет Л. И. Брежнев в книге «Малая земля» о коммунистах-фронтовиках. Всем сердцем я разделяю эту оценку роли коммунистов на фронте, потому что то же самое я видел и в нашей армии.

Не раз в этой книге я вспоминал, что личный состав нашей армии был очень молодым, в массе своей комсомольским. И надо ли говорить, что пример коммунистов в бою вдохновлял прежде всего комсомольцев. Сколько славных инициатив было на счету наших комсомольских организаций! В моей памяти они неразрывно связаны с именами замечательных комсомольских вожаков, которыми мы тогда по-настоящему гордились. Понятно, что из-за краткости своего рассказа я не мог упомянуть о делах многих из них. Глубоко убежден, что ратные подвиги комсомольцев 39-й достойны особой книги; создать ее было бы делом чести тех, кто сам находился в ту пору в рядах молодых бойцов армии, возглавлял комсомольскую работу.

Мне довелось выполнять в годы войны ответственные обязанности члена Военного совета 39-й армии, когда ее войсками командовали, сменяя друг друга, опытные военачальники, поистине боевые генералы А. И. Зыгин, Н. Э. Берзарин, И. И. Людников. Отличаясь индивидуальными человеческими особенностями и разными чертами полководческого дарования, они имели глубинное общее качество — высокую партийность. Это облегчало мне возможность строить свои служебные отношения с ними на принципиальной партийной основе, которая включает в себя взаимную требовательность, взыскательность, критическую оценку состояния дел, как бы благополучно они ни складывались. Такую служебную атмосферу Военный совет армии стремился поддерживать во всех звеньях управления войсками. Штаб, политотдел, органы служб армии, закаляясь в горниле немалых испытаний, представляли слаженные, деятельные коллективы, работавшие в постоянной связи и взаимопомощи друг с другом. А когда служебные отношения складываются правильно, по-партийному, они непременно порождают настоящую дружбу. И по сей день я глубоко в душе храню сердечные дружеские чувства к своим командармам военных лет, на которых, считаю, мне очень повезло. С полным основанием могу сказать, что крепкая дружба соединяла меня с М. И. Симиновским и Н. Н. Бойцовым, возглавлявшими штаб армии, с Н. П. Петровым, И. С. Крыловым, Г. С. Рябухиным, В. А. Грековым, В. С. Осьмининым и другими нашими политотдельцами. За десятилетия, прошедшие после войны, эти зародившиеся на фронте искренние чувства не ослабли. Они и по сей день доставляют нам, ветеранам, большую радость.

Ежегодно, торжественно отмечая День Победы в Великой Отечественной войне, советские люди минутой молчания чтят светлую память воинов, павших в боях за Родину. Как завещание грядущим поколениям разносятся над возникающей тишиной слова «Памяти»: «Забвение не коснется героев. В шелесте хлебной нивы, в гуле новостроек, в победных маршах великого праздника живут их голоса, и продолжается в смене поколений их жизнь».

С особым волнением вслушиваемся в эти слова мы, ветераны. Как бы стремительно ни уходили в прошлое дни войны, их не забудешь. Нельзя забыть боевых товарищей, фронтовые дороги, рубежи обороны и атак. Не забыть счастливые, радостные лица людей, освобожденных нами от фашистской неволи. И до конца дней перед глазами будут стоять картины варварских злодеяний, которые оставляли после себя захватчики, — чтобы они никогда не повторились, их тоже нельзя забывать!

По-разному сложились послевоенные судьбы солдат, офицеров и генералов 39-й армии. Немало из них продолжали военную службу, передавая богатый боевой опыт молодым воинам, овладевали новейшим оружием. Значительное большинство вернулось к мирному труду. Но все ветераны армии, где бы они ни трудились, сохранили главную фронтовую традицию — отдавать все свои силы на благо Родины. К боевым наградам у многих наших однополчан прибавились ордена и медали за самоотверженную работу в народном хозяйстве, в науке и культуре. За освоение целины звания Героя Социалистического Труда удостоен бывший воин 185-й стрелковой дивизии Леонид Михайлович Каратузов, лишившийся на фронте обеих ног. Такой же высокой наградой отметила Родина труд бригадира строительной комплексной бригады москвича Андрея Ивановича Сулагина, командовавшего ротой в 262-й стрелковой дивизии. На каких только участках трудового фронта не встречали мы в послевоенное время ветеранов армии! Рядовой З. А. Бровкин — заместитель директора металлургического завода, старший сержант И. С. Шатилов — вице-президент ВАСХНИЛ, старшина В. В. Беляев — мастер московского завода «Серп и молот», старший сержант И. В. Кузнецов, минометчики И. А. Федосов и Л. В. Якименко, политрук роты Г. Д. Карпов, санинструктор А. П. Серцова, начальник артснабжения дивизии Л. В. Петрокас — видные ученые, профессора, доктора наук, сержант Е. П. Радыгин — композитор…

Меня, военного человека по профессии, глубоко трогает то, что все эти разные люди, уже без малого четыре десятилетия не связанные с военной службой, по-прежнему искренно гордятся званием ветерана армии. Это объединяет нас в дружный коллектив, мы с радостью встречаемся, если надо, охотно выполняем поручения совета ветеранов армии — выступаем в воинских частях и перед молодежью в школах, вузах, на предприятиях, по приглашению общественности посещаем города и области, которые когда-то освобождали, откликаемся на письма музеев боевой славы. Таковы все ветераны гражданской и Великой Отечественной войн, глубоко убежденные в том, что их ратный и жизненный опыт поучителен для молодого поколения.

Но молодому читателю надо знать, что в мире есть и другие «ветераны» — защитники и пропагандисты империалистического разбоя, верные слуги капитала.

Американский генерал Смедли Батлер в своих мемуарах откровенничает: «Я провел 33 года и 4 месяца на действительной военной службе в наиболее мобильном виде наших вооруженных сил — корпусе морской пехоты… И в течение всего этого времени я служил громилой высшего класса для большого бизнеса, Уолл-стрита, банкиров. Я помогал превращению Мексики в безопасную страну для американских нефтяных трестов. Я помогал превратить Гаити и Кубу в удобные местечки для деятельности «Нэшнл-сити бэнк». Я помог очистить Никарагуа для международного банкирского дома «Браун-бразерс», защищал в Доминиканской Республике интересы американских сахарных компаний, содействовал оккупации Гондураса нашими фруктовыми компаниями…»

Крайне неприглядный, но правдоподобный автопортрет ветерана армии США! К нему для точности надо добавить разве только то, что старания «громилы высшего класса» на Кубе, в Никарагуа, Мексике да и в других местах пошли прахом.

Я отдал военной службе 42 года своей жизни и безгранично счастлив тем, что все это время входил в дружную и благородную семью офицеров и генералов, всех советских воинов, выполнявших священный долг по защите своей социалистической Родины. Как и все ветераны Великой Отечественной войны, я горжусь, что служил в Вооруженных Силах, которые в единоборстве одолели и разгромили чудовищную гитлеровскую военную машину и принесли свободу многим народам.

Примечания

1

См.: Еременко А. И. Годы возмездия. 1943–1945. М., 1969, с. 46–47.

2

Архив МО, ф. 213, он. 32443, д. 9, л. 29.

3

Ярцево было освобождено войсками 31-й армии Западного фронта 16 сентября 1943 года.

4

На месте гибели командарма поставлен обелиск, а в городе Полтаве воздвигнут памятник.

5

Приказ Ставки об этих назначениях состоялся еще 5 мая, но прибытие И. И. Людникова в армию задержалось.

6

Архив МО, ф. 48, оп. 4494, д. 7, л. 88–89.

7

Сообщение ТАСС от 2 августа 1944 года.

8

Архив МО, ф. 241, оп. 2593, д. 881, л. 15.

9

Василевский А. М. Дело всей жизни. М., 1975, с. 493.

10

Типпельскирх К. История второй мировой войны. М., 1956, с. 510.

11

Типпельскирх К. История второй мировой войны, с. 520.

12

См.: История второй мировой войны. 1939–1945. М., 1979, т. 10, с. 118.

13

См.: Василевский А. М. Дело всей жизни, с. 496, 559.

Content

Василий Бойко
С думой о Родине

Глава первая На центральном направлении

Первыми боями закаленные

Второе лето войны. «Ни шагу назад!»

Западнее Ржева

Глава вторая Смоленская наступательная

«Быстрей громите фашистов!»

На направлении главного удара

Освобождение Духовщины

Севернее Смоленска

Глава третья За освобождение Белоруссии

«Шли бои местного значения…»

На «белорусском балконе» — белый флаг

Глава четвертая На литовской земле

Через всю Белоруссию

Впереди Каунас

На расейняйских позициях

К восточнопрусской границе

Глава пятая Бои в Восточной Пруссии

Первые километры

Наступление началось

Через дайменский рубеж — на Кенигсберг!

Штурм

Забвение не коснется героев

Примечания