Виктор Мартинович

МОВА

墨瓦

Роман

.

…

В офомлении обложки использована картина Язэпа Дроздовича «Космополис» (1931)

…

…причем любой подобный словарь, какова бы ни была его глубина, представляет собой код, поскольку сама наша душа (как ныне полагают) структурирована, как язык, более того, чем глубже мы погружаемся в недра психики конкретного человека, тем более разреженными и менее классифицируемыми становятся знаки.

Ролан Барт,

«Риторика образа»

Часть первая

Барыга

— Понимаешь, это все лицо. Его выражение, лоб, глаза. Вот посмотри, — я облокотился на стойку и подался вперед, задев бокал, из которого полилось пиво, но я подхватил, не дал упасть. Не так уж я и пьян. — Так вот. Загляни в мои честные голубые глаза. Ты можешь допустить, что человек с такими глазами торгует наркотиками?

Бармен улыбнулся и повторил за мной:

— На-лы-ко-ти-ка-ми, — тяжеловато ему дается звук «р».

Наверное, понаехал с кантонского юга Китая.

Я не знаю, понимал ли он, о чем я. С китайцами вообще сложно. Никогда не разберешь, когда они понимают, а когда только делают вид, что понимают. И тем более никогда не допрешь, когда они тебя не понимают, а когда только делают вид, что не понимают. Этот выглядел так, как должен выглядеть бармен в китайском баре посреди чайна-тауна Варшавы в благословенный наш год четыре тысячи семьсот сорок первый (год Свиньи). А выглядел он совершенно невозмутимо. Одет в джинсы Big Star и поло Le Coq, хотя тип его личности более соответствовал Zara China. Верхняя пуговица на поло застегнута. Кстати, уже это должно было меня насторожить. Берегитесь людей в поло, застегнутых на все пуговицы.

Пойти в бар и нахерачиться там пивом — совсем не то, что стоило бы сделать сразу после закупки примерно ста доз общей стоимостью до семи тысяч новых юаней. И тем более это не то, что стоило бы делать перед тем, как вскочить в обратный поезд, где через два часа — таможня, собаки, «собаки», сканеры и Госнаркоконтроль. Но у меня свои приемчики.

К тому же — традиция. Каждый раз после успешной закупки я иду вглубь чайна-тауна и выпиваю два победных кубка пива. Сейчас кубков оказалось, черт их дери, гораздо больше двух. Вот и растрынделся.

— Как тебя зовут? — в четвертый раз спросил я бармена.

— Иван. Ваня я, — он вежливо улыбался.

Они всегда говорят, что они Вани, когда видят перед собой русского.

— А как тебя зовут на самом деле?

Он что-то сказал, но я, как всегда, не смог даже повторить, не то что запомнить. Да и зачем мне знать его имя?

— Давай еще одно темное, — попросил я.

Прошлый бокал кончился — я не успел заметить как. Нет, я же говорю, я не был пьян. Раньше после успешной закупки я шел к туркам и курил кальян с годным ганджубасом. Варшава стала значительно привлекательней после того, как в ней разрешили траву, а кебабы — запретили. Но кальяны, говорят, вредны для здоровья. Так и вошло в привычку отмечать пивасом.

Вы можете спросить у меня: пробовал ли я то, чем торгую? Нашли дурака! Да и Госнаркоконтроль сразу вычислит наркота.

— Вот, видишь, я тут пива насосался. Хороший физиогномист сразу по моему табло распознает пивного алкоголика. А там такие физиогномисты! — я с уважением покачал головой.

Китаец настолько потерял интерес к моим размышлениям, что повернулся к net-визору, по которому шло то ли какое-то ток-шоу, то ли прогноз погоды — в китайском вещании их всегда сложно отличить друг от друга. Я критически осмотрел себя в зеркале, размещавшемся за стойкой бара. Тип личности — Marks&Spencer с легким флером романтики Tommy Hilfiger. Стальные глаза. По-подростковому розовые щеки. То ли студент последних курсов, то ли молодой преподаватель. Может быть — начинающий пастор в храме Boss Hugo Boss. Может быть — продавец в бутике. Короче, ряд ассоциаций состоит исключительно из позитивных, привлекательных профессий, полезных для общества. Главное — не ухмыляться. Ухмылочка у меня, говорят, как у слишком умного человека. А это к голубым глазкам и розовым щечкам не идет.

— Вот что. С лица я похож на отличника! Я это знаю. Они это знают. На таможне они видят лицо порядочного, практически непьющего человека, который перебрал пива в вавской пивнухе — ну что ж, можно понять. В их мире так и делают. А кто на самом деле перед ними находится, останется между мной и тобой. Понимаешь, Ванюша, лицо — это мой основной жизненный актив! Потому как если что, на первом кордоне зажопят. А ты говоришь…

«Ванюша» продолжал меня игнорировать, и мне захотелось привлечь его внимание.

— За всю жизнь, Ваня! Ни разу не попался! А езжу раз в каждые три — четыре месяца последние пять лет. Ни разу! — тут я внезапно понял, что сейчас обоссусь.

Черт возьми, пиво всегда сигнализирует, что пора идти в туалет только тогда, когда в туалет надо не идти, а бежать. И я побежал, оставив без присмотра — впервые за день! — рюкзак со ста дозами общей стоимостью до семи тысяч юаней.

«Я быстро», — сказал я сам себе, когда уже закрыл двери в уборную. — Да кому тут, в Варшаве, нужны сто доз? Они тут ничего не стоят. Ничего — это значит ну совсем ничего. Меньше 50 евро за все. А там, на родине, в Минске, в китайской России, я за них получу мелкой розницей — шесть, нет, не меньше семи тысяч юаней, притом что за один новый юань, как вы знаете, дают 1,36 евро. Поздравляю, братан, нехило поднялся!

Тут вы, конечно, спросите: где брал? И думаете, что я вам ничего не отвечу. Но я отвечу и подробно. Идите, покупайте! Пробуйте ввезти! В Бресте вас примут, продержат двадцать дней до суда в каталажке рядом с завшивленными западноевропейскими мигрантами, которые лезут на территорию Поднебесной в надежде заработать хоть тысячу евро на бульоны «галина бланка», чтоб не подохнуть от голода в старости. После этого суд или признает вас дилером, которым, как вы понимаете, являюсь я, или решит, что вы покупали для себя, и определит вам меру наказания от шести до десяти лет строгача. Поэтому записывайте, записывайте!

В Ваве выходите из подземелья вокзала, видите небоскреб Дворца культуры и науки, преобразованный в храм-бутик (я всегда покупаю что-то у северного выхода, в часовенке Hermes. Их последний ролик «Temptation is salvation» заставил меня рыдать: такие страсти, такое переживание отпущения всех грехов в конце! Вот она, святость как она есть! Эти люди действительно достойны тех денег, которые просят за приближение твоей скукоженной персоны к их иконам! Как вы понимаете, деньжат, чтобы спастись с помощью приобретения костюма Hermes, на несчастных минских наркотах я не заработал, поэтому покупаю всепрощение по мелочи: ручку, пуговицы, есть даже галстук, который, правда, не с чем пока надеть. Я верю, что это хорошо для кармы. А хорошо одетый человек и правда, как говорится в рекламе Reserved, обязательно попадет в рай. Шопинг-спасение — отличная религия, даром что в нашей Поднебесной не очень распространенная.

Но вы меня не слушаете.

Так вот, проходим через храмы, идем к ранчо McDonalds, где пасутся соевые быки и вас запугивает реклама «А как ты будешь выглядеть после смерти?», где в гробу лежит свеженький, как синтетический овощ, как вечная картошка фри, покойник. Отличная идея — привлекать потребителей, которых заботит только их внешний вид, идеей, что благодаря макдаковским консервантам их тела никогда не испортятся. Но и жутко, брр!

Где-то тут кончаются «хорошие районы» и начинается Турция. Жарят мясо, торгуют на развес джинсами Mavi, глотают огонь, впаривают сувениры из Парижа и Памуккале. «Скидка! Скидка!» — кричат вслед, обнажая банальную правду о том, что торгуют они не товаром, а дешевизной, возможностью за копейки купить то, что никому не нужно. У каждого свой мерчандайзинг. Говорят, тут живут не только турки и турчанки, но и марокканцы, эфиопы и пакистанцы. Но для меня существуют только русские и китайцы. Все остальные — на одно лицо. Тут этих лиц миллион. И весь миллион улыбается. Через полчаса — голова кругом. Одно слово — мультикультурализм. У нас — синология, у них — мультикультурализм.

Тут надо остановиться, потому что окончательно запутаетесь, примете ислам и не заметите, как уже будете торговать сувенирами из Памуккале. Спросите, как пройти к реке, и при этом постарайтесь ничего не покупать. И не дайте себя затянуть в «Дом знакомств»: секс будет самый обычный, с какой-нибудь замызганной француженкой, которая будет изо всех сил изображать экзотическую иранку или афганку.

Между турецкими кварталами и рекой найдете большой красный иероглиф «народ», которым открывается вход в желтое гетто. Варшавский чайна-таун выглядит так же, как и минский: так, будто азиатский рынок пустил корни и превратился в деревню. Отличие лишь в том, что в Ваве «чайник» плоский, одноуровневый.

Я не могу дать рекомендаций по покупке стаффа у какого-то конкретного китайца. Во-первых, вы все равно его не найдете, потому что ориентироваться тут невозможно, даже имея точные GPS-координаты. Во-вторых, стафф везде одинаковый. Как и цены на него.

Сначала у вас попросят один евро за сверток. Вы должны скорчить недовольную физиономию и пойти к выходу. Тогда вам предложат по 75 центов за одну дозу. Кстати, 75 центов за одну дозу в Варшаве — хорошая цена. Но послушайте меня: тут нужно резко обернуться и сказать: беру 100 за 50 евро. А перед этим самого себя убедить в том, что это адекватная цена. И что если по этой цене не продадут, отсюда нужно уйти. Только тогда сработает. Иначе придется брать все же за 75. Или уходить. Что тоже вариант. Потому что вы же знаете, что 100 за 50 — это для меня. Для моего лица отличника и моих честных голубых глаз. Хотите узнать, какая цена соответствует вам — попробуйте этот трюк в десяти китайских лавочках. В одиннадцатой вы поймете, какая цена — ваша.

В этот раз, кстати, обошлось без обычного цирка, не пришлось торговаться и сбивать цену вполовину. Что тоже должно было меня насторожить. Я нашел стандартный китайский стафф-трейд: в лавках, где продают то, на чем я специализируюсь, обычно вдобавок торгуют еще календариками, книжечками с предсказаниями судьбы, бумажными роботами, древними радиоприемниками, с помощью которых, если долго искать волну, можно услышать голос предков, которые скажут тебе, чем нужно торговать, чтобы быстро стать миллионером; ковриками для медитаций, кимоно с драконами, трубками для опиума, цитатами из Мао и Лао-цзы, чудодейственными портретами каких-то стариков — нужно быть китайцем, чтобы просечь, что это за старики и в чем их чудодейственная сила. В стекле витрин, если у лавочки в принципе есть стекло и витрина, выложены сухие травы, корни женьшеня, пучки фазан-травы, почерневшие ящерицы. Я, кстати, так и узнаю свое место — по этим ящерицам и травам.

Тут на входе стояла «лотерея удачи» — барабан, кинув в который монету в 2 евро, можно получить бумагу с надписью «beter livin», «beter hels», которые якобы сами по себе гарантируют «лучшую жизнь» или магическое «улучшение здоровья». Ага, ищите дурака! Я и так не жалуюсь ни на жизнь, ни на здоровье. А если бы и жаловался — не в китайской же лотерее искать искупление. Конечно, в высокодуховном храме-бутике Hermes, если вы меня понимаете.

Старый торговец сидел за прилавком и практиковался в написании иероглифов. Черная тушь, маленький кусочек серо-желтой акварельной бумаги размером с детскую ладонь. Накорябал иероглиф, а бумажку — сразу в мусор, берет новую.

В помещении царила такая тишина, которая может царить только в маленькой китайской лавочке, где торгуют такой дребеденью, что торговля не имеет никакого коммерческого смысла. Около старика стояли настоящие механические часы — они тикали, как в рекламе Breitling. Верите ли: механические часы в наш просвещенный 4741 год?

Я поздоровался и спросил, есть ли у его чернил крыша. Но он мой юмор не заценил и продолжал молча возить кисточкой по листочку. Тогда я спросил: «Стафф есть?» Он поднял голову и сказал на хорошем польском:

— Знаешь, почему я практикуюсь в написании иероглифов на маленькой бумажке?

Я лукаво улыбнулся и ответил:

— Конечно, знаю, дедуля! Потому что бумага стоит дорого, а переводишь ты ее ох как неэкономно. Ты бы хоть с другой стороны рисовал! А то что это получается? Один иероглиф на листок — и в мусор!

А он рассмеялся и нарисовал «лаовай»[1]. Протянул мне и объяснил:

— Если у тебя маленький листок, рисовать значительно сложнее. Потому что кисточка ограничена краями, рука не успевает развить скорость и силу. В рисовании иероглифов главное — скорость штриха. Именно она обеспечивает динамику и упругость.

Я хмыкнул, как механизатор в районном художественном музее, которому рассказывают о том, почему Джоконде на репродукциях нельзя пририсовывать усы.

Старик на мой скрытый сарказм не обратил внимания.

— Наша жизнь — именно такая попытка втиснуть красоту в рамки маленького клочка бумаги, — он поднял голову. — Мне уже 80.

Мне показалось, что последнее предложение никак не следовало из предыдущего.

— Каллиграф — всегда воин, — продолжил он. — А воин видит, кто перед ним: крестьянин или великий мастер клинка, поскольку только такое понимание позволит воину остаться в живых, когда он встретит серьезного соперника, — он внимательно осмотрел меня. — Но я не каллиграф и не воин. Я просто торговец, который истратил лучшие годы своей жизни на торговлю хламом в далекой стране среди невежественных варваров, которые не отличат терракотовый чайник от глиняного. Сейчас листок, на котором я рисовал собственную жизнь, почти заполнен, а желание оставить после себя красоту не иссякло.

Я немного подустал его слушать и все пытался понять, на какое время рассчитана эта его «лекция». Старые китайцы как сядут тебе на уши, так могут болтать часами. А у меня поезд. А перед ним надо успеть хлебнуть пива.

Он встал, подошел к большому деревянному шкафу, покрытому черным лаком, и потянул к себе один из ящиков. Там — на всю длину — были выложены сокровища, на которые в Минске можно было бы купить половину города. Стафф был не скручен, бумажки разных размеров, большая часть записок выведена с помощью кисти чернилами, не исключаю, что тем самым стариком.

Получается, он сам и производил. Обычно же дилеры торгуют тем, что сделано на специальных фабриках, где сотни китайцев в антисанитарных условиях… — ну, вы социальную рекламу Госнаркоконтроля по net-визору видели, продолжение знаете. Буковки были ровными и разборчивыми (потому что иногда ни слова не разберешь, клиенты жалуются). А тут строчки, как под линейку. Я прочел несколько слов и быстро отвел взгляд.

Говорю же, не употребляю. Мне нельзя.

— Ну тогда давай так, — его руки теребили бумажки, ощупывали их, проводили пальцами по строкам, — выбирай себе товар, цену называй сам.

Он подумал несколько минут и добавил:

— Удивительная у вас страна, что вот это считается наркотиком.

— Страна удивительная не «у вас», а у нас, дед! — подхватил я. — Потому что мы в одной стране живем.

Я быстро, не опуская взгляда на бумажки, стараясь случайно не вчитаться в текст, чтобы не торкнуло, отсчитал сто доз, сложил в стопочку и поднес старику. Он было начал их скручивать в стандартные комочки, которые проще передавать клиенту из ладони в ладонь во время пушинга, но мне в голову пришла неожиданная идея. Я решил испытать судьбу и еще раз увериться на границе в своих сверхспособностях. Или, может, я просто не мог ждать, пока он свернет каждую из них. Потому что все это время пришлось бы слушать его нотации. Про страну и иероглифы. Я слушать люблю, но предпочитаю ток-шоу по net-визору. А здесь и сейчас я мудрость не заказывал.

— Не надо упаковывать, — сказал я ему, — так повезу. Меня никогда не проверяют.

Он посмотрел на меня удивленно. Может, за всю жизнь такого чудака и не видел. Я же быстро сложил стафф вдвое и вот такой адской стопочкой засунул в рюкзак — вид получился чудесный — как с моста в Вислу: наркотики заняли почти все место внутри. Тут не надо было искать. Надо было только расстегнуть. Девяносто процентов пассажиров слышат на границе просьбу раскрыть чемоданы. И откуда, ну скажи, откуда у меня была уверенность, что я вхожу в те 10 процентов, к которым не пристанут китайские таможенники?

— Вот тебе 50 евро, дед, — гордо сказал я и протянул ему радужную купюру.

Мне кажется, что про меня как человека многое говорит тот факт, что, услышав предложение назвать цену самому, я дал торговцу именно честную цену. Кстати, мне приятно так думать — что это многое обо мне может сказать. Говорю же: на лице у меня — выражение отличника. Обижать стариков, которые производят один из самых сильных в мире наркотиков, значит портить это лицо отпечатком жажды денег. Вы говорите, что странно такое слышать от пушера и контрабандиста? Ну, у каждого свои недостатки. Когда почувствую, как на совести проступает пятно, сделаю покупку-пожертвование в часовне Hermes.

И вот что я думаю сейчас, анализируя, как все странно закрутилось. Не этот ли старик меня сдал? Случайно ли я оказался в этом баре, где насосался пива, как вампир крови. Не лучше ли было молчать про свои сверхспособности? И не случилось бы этой истории!

Или, может, наоборот, стоило? Как он говорил? Маленький листок, руке сложно набрать скорость и силу, чтобы изобразить упругую красоту? Ну, подождите. Скоро и упругости, и красоты станет ох как много, аж горлом пойдет.

Пока же я, ну, не так уж я и пьян (и хотел бы это подчеркнуть), немного шатаясь, но все-таки самостоятельно держась на ногах, возвращался из уборной. И бармен в поло Le Coq, застегнутом на все пуговички, смотрел то же ток-шоу или прогноз погоды, стены тошнотворно качались, на стойке стоял недопитый бокал с «Лехом», а на полу лежал рюкзак с сокровищами. Я расплатился за пиво, попробовал объяснить бармену, что в нашем российском Китае над теми, кто носит Le Coq насмехаются, потому что «кок» — это же петух, а петух — это…, но тут я потерял мысль, еще раз расплатился за пиво (бармен не был против, если бы я заплатил и все три раза), закинул на спину рюкзак, удивился тому, что он, оказывается, довольно тяжел, и весь мой вес-ти-булярный аппарат раскачался, собака, и наклонившись немного, чтобы не кувыркнуться назад, я сделал шаг и с первого раза попал в двери.

Вышел прочь, в октябрьскую, прозрачную, кристальную Варшаву. В город, где много неба и немного облаков, где у мостов — широкие плечи, а в зданиях отражается больше солнца, чем есть на небе. Где столько простора, что сердцу становится тесно, а ногам хочется идти во все стороны одновременно; и особенно пронзительное наслаждение приносит мысль, что твой рюкзак до отказа забит листочками с качественной, отборной, более сильной, чем ЛСД, мовой.

Джанки[2]

Как я впервые бабахнулся мовой? Конечно, помню. Первый поцелуй не помню, а вот ту ночь помню хорошо. Это — как первый секс, первая драка, первый прочитанный диалог Платона.

Только стоп, стоп, стоп! Давайте сразу договоримся, mes amis: никакого презрения. И никакой жалости. Мне не нужно ваше сопливое сострадание. Я — не наркоман. Почему? Мова не вызывает привыкания. Медицинский факт. Поговорите с любым врачом вне стен его удобного кабинетика, где каждое его слово записывается Меднадзором, он вам все по-дружески растолкует. Мова воздействует напрямую на психику, минуя тело, поэтому любая интоксикация исключена в принципе. Нет интоксикации — нет абстиненции, как говорил мой друг-джанки с дипломом медицинского училища, пока его не взяли за жопу. А раз нет абстиненции, я никакой не торч. Dixi et animam meam levavi[3]! Или даже et animam meam salvavi[4].

Я в любой момент могу бросить. В моей жизни было несколько недель, когда я постоянно не употреблял. И не тянуло. Единственная причина, по которой я снова вернулся к мове, — то, что жизнь без нее — тягомотина. Посмотрите вокруг. Если вас все удовлетворяет, выучите три языка, прочитайте учебник философии и снова оглянитесь вокруг. Рано или поздно вы окажетесь там же, где и я, I swear!

Кроме моментов, когда я под воздействием, я полностью адекватен. То, что я с большой периодичности употребляю, не сказалось негативно на моих интеллектуальных способностях. Даже, я бы сказал, улучшило их. Т. н. мова-психоз — выдумка Госнаркоконтроля, продвигаемая для того, чтобы вы торчали на тех драгах[5], которые продает государство: бухле, каннабисе и медицинских опиатах.

Так вот. Тот вечер. Нет, ну как? Конечно, я слышал про мову до этого. В том смысле, что «никогда не пробуй, потому что сразу заболеешь СПИДом и одновременно станешь пидорасом». Но поскольку мозг есть, тянуло. Как у Марка Твена мальчишек тянуло трубку покурить. Потому что это признак взрослой искушенности. В молодости нам всем хочется быть искушенными, а когда приходит зрелость и мы и впрямь искушаемся, тянет к невинности, которая свойственна лишь молодости.

Моя история похожа на большинство таких историй. Ночной клуб. Громкая музыка. И — девушка.

Тогда популярным местом был CocoInn на Комсомольской. Район — тот еще, самая граница с чайна-тауном, буквально квартал вперед — и начинается муравейник минского Шанхая, куда, как я считал тогда, белому человеку после шести вечера заходить небезопасно, потому что пустят на чоумень. А тут — последний бастион буржуазного декаданса: живой старосветский джаз, можно увидеть человека с гитарой и настоящим саксофоном. Интерьер — черное с золотом, хрусталь, огни, официанты топлес в венецианских масках, на входе — обязательное секьюрити в строгом «бандитском» костюме с головой белого кролика — такой привет из мира древних ЛСД-приходов, когда Евразия перед тем, как закинуться психоделиками, еще читала Льюиса Кэрролла (эти времена давно прошли, кто такой Кэрролл никто из чандалов уже не помнит, а белые кролики в нашей деревне в тренде, но что они значат — хер кто объяснит). На стенах — плохая копия Обри Бердслея, бар-стенд стилизован под art nouveau — короче, безвкусица и агрогламур с претензией. В Токио такие клубы были 30 лет тому, в Пекине — 20, до Новосибирска и Срединного Китая добрались лет 10 назад, а теперь по инерции докатились до окраин империи — до нас, до Москвы, до болотного Питера, где, как говорят, никто по-китайски без ошибок не разговаривает.

Я приперся в тот клубешник в случайной компании, которая, кажется, собралась только потому, что вчетвером такси ночью брать дешевле: через полчаса все, выпив по коктейлю, разошлись по разным углам, а еще через час людей стало столько, что свободных углов не осталось, всех прижало друг к другу, танцевали в тесноте, плечо к плечу. Играл Майкл Джексон finalized by FJ Lee — седая старина, наложенная на китайский data-психоз. И вот тут мне становится тяжело описывать, потому что магию, как вы знаете, сложно преобразовывать в слова.

Короче, представьте: темнота, сполохи стробоскопов и digital fires, музыка, которая проникает под кожу. Как раз то самое время суток, когда ничего не нужно, чтобы быть здесь и сейчас, кайф как он есть, наполненность и осмысленность бытия. Просветление. Где-то между полночью и двумя часами утра всегда есть такой краткий миг, когда появляется ощущение, что все вокруг — братья и сестры, что ты — не одинокая, отринутая всей Вселенной монада (как оно и есть на самом деле), но очень нужное кому-то живое существо.

И вот в момент этого сенсуального затмения рядом нарисовалась такая прыткая сучечка: длинные ноги, чувственные губы, короткая стрижка, взвинченный блеск глаз. Брюнетка. И — о боже — как она двигалась! Я внезапно почувствовал, будто мы с ней знаем друг друга миллион лет так глубоко, как не способны знать друг друга такие несовершенные создания, как люди, век которых скоротечен, словно жизнь мотылька. Вот теперь мне подумалось: нам было бы достаточно короткого разговора, чтобы иллюзия развеялась. Разговора хотя бы про Бердслея. Или про токийские клубы, в которых дуреха, конечно же, бывала. Но разговора с помощью слов не произошло. Мы говорили телами, взглядами, ритмами. А потом она взяла меня за руку, наклонилась и похотливо выдохнула (причем — на мове!): «Хадзем». Это само по себе интересно, согласитесь. С вами такое бывало? С вами хотя бы однажды кто-то начинал говорить на мове?

Сказала и потянула за руку в уборную. Я тогда думал, что меня ожидает обыденный cold sex — это было бы понятно, прилично и даже респектабельно. В уборную была очередь, мы танцевали какое-то время прямо в очереди — это была обычная пьяная очередь в ночном клубе, где половина людей настолько обдолбана веществами, что в тот момент, когда подходит черед заходить в кабинку, они забывают, зачем стояли.

Так вот, мы танцевали, у меня встал, и я думал только о том, в какой позе ее возьму. Потом мы втиснулись в кабинку — тут все было обставлено с той провинциальной роскошью, которую так любят наши мелкие торговцы, мнящие себя финансовой элитой Поднебесной: огромная раковина размерами почти с ванну, серебряный столик для раскатки кокаиновых дорожек, а унитаза, кстати, не было вообще, по крайней мере, в этой комнате. А были ли там еще помещения, я так и не узнал: владельцы заведения отлично понимали, что в клубный туалет современные люди ходят наваляться и совокупиться, а если кому приспичит, он может выйти из клуба и поссать на улице, как настоящий сельский мачо.

Я начал расстегивать джинсы, но она остановила меня быстрым мягким движением пресыщенной хищницы, обвила меня ногами и достала из лифчика листочек — он был сложен a-la envelope, сверточек размером с ноготь. Посмотрела мне в глаза и спросила шепотом, в самое ухо:

— Полетишь со мной в рай?

Мне стало страшно, потому что я никогда этого не пробовал, а она каким-то образом ощутила это — может быть, возникла все же между нами некая эмоциональная связь… Я бы так сказал: если между незнакомыми людьми в принципе может быть эмоциональная связь, она между нами была. Она, эта безымянная девушка, открыла мне двери в тот мир, который я до сих пор не покинул (потому что мне тут хорошо). Так вот, она почувствовала, что я — novice, и снова спросила, с какой-то непонятной мне нежностью:

— Ты что, в первый раз?

Я молча кивнул.

Она засмеялась:

— Говорят, это к большой удаче, — пропела она, глядя мне в глаза. — Мова это любит — когда ты кого-то вдолбаешь в первый раз. Но тебе она может не вставить. В первый раз многим не вставляет.

Почему она рисковала, разделив со мной дозу? Я не знаю этого до сих пор. Говорят, когда ширяешься вдвоем, эффект значительно сильнее. Но я этого точно подтвердить не могу — никогда не пробовал ни до, ни после этого. Потому что слишком опасно. Я мог легко накатать на нее бумагу в Госнаркоконтроль за «содействие первому употреблению наркотиков», получить за это свои четыре тысячи новых юаней. Но она мне доверилась — так, как никогда и никому не доверялся я с тех пор. Что я там говорил про эмоциональную связь?

Так вот, она быстро раскатала листок на ладони, там — мелкий текст, над ним нужно было склониться, соприкоснувшись головами, и это было приятно. Текст был написан от руки печатными буквами разных размеров, с перебивками вроде тех, которые мы видим в спам-контрольках на почтовых сервисах: теперь я уже знаю, что это делается, чтобы обмануть карманные сканеры, а тогда не знал и удивился. Текст был рифмованным. И прекрасным. Я прочитал первый раз и не понял треть лексики, начал читать второй раз, и тут меня накрыло приходом. Как это часто бывает при употреблении мовы, он остался в голове навсегда, помирать буду — не забуду.

Похоже, этот был фрагмент из немецкого femen-романтизма конца XIX века, переведенный на наркотический лингвистический код: об этом свидетельствует упоминание коня, какого-то «плуга» (возможно, архаическая модель немецкого автомобиля, потому что тут поясняется, что его нужно именно «вести»), меча — любимого атрибута поздних романтиков. Вот что мы с ней прочитали. Подготовьтесь, потому что торкнет.

Калі цябе, мілы, Краіна пакліча

за родны змагацца парог,

то суму ня будзе ў мяне на абліччы,

ні страху ня будзе ў грудзёх.

Дзявочае сэрца ў хвіліне так важнай

ніколі тады ня здрыгне,

а буду ня менш за цябе я адважнай,

каб сілы дадаці табе.

Бо сэрца дзяўчыны пад кужалем тонкім,

як і сэрца найлепшых сыноў,

гарыць то-ж каханьнем для роднай старонкі

і спадчыны нашых дзядоў.

Ты пойдзеш у бой, а я плуг пакірую,

каня накармлю, напаю, —

і так абаронім, засеем,

збудуем Беларусь дарагую сваю.

Бо гэтак, як стрэльбы і кулі як звонкай,

як сіняе сталі мяча,

заўсёды патрэба для нашай старонкі

адважных хлапцоў і дзяўчат[6].

Ее забрало быстрей, буквально через секунду тело как-то механически выгнулось, и она хрипло засмеялась. Я все попробовал вчитаться в непонятные слова вроде «спадчына», когда услышал, что стук моего сердца становится громче, быстрее, заглушает клубную музыку и превращается в стук копыт коня, который несется через поле. И, перед тем, как окончательно отключиться, я успел увидеть, как сверкнула синим электронным пламенем лента с текстом — она была из самоликвидирующейся бумаги: сверкнула и пропала, оставив в воздухе голубую молекулярную взвесь, а меня уже тащило — реальность затемнилась быстрым калейдоскопом из бытовых сцен с какой-то другой планеты. Вот я стою около какой-то вросшей в землю постройки, сложенной из стволов деревьев, из настоящих бревен, в ней даже есть окна, рамы выкрашены в синий цвет. Я понимаю, что в этом склепе кто-то живет, потом я понимаю, что живу там я, потом понимаю, что живу я там — oh shit! — счастливо. Потом вижу, как под огромным дубом нам с черноволосой девушкой, лицо которой мне кажется знакомым, связывают руки белыми лентами, слышу хоровой напев на каком-то непонятном мне language, потом снова несколько быстрых сполохов из реальности, которой никогда не существовало и существовать не могло. Вот я набиваю на дубовый столб какие-то жерди и знаю откуда-то, что это называется «плот», вот я тащусь за конем по полю, держа в руках что-то очень тяжелое, и слышно только мое сбившееся дыхание, вот — какой-то аборигенский праздник, все скачут через огонь, и снова эта черноволосая девушка, с которой я кружусь, взявшись за руки, и внезапно понимаю, что музыка, которая звучит — какое-то пиликанье на примитивном струнном инструменте — прекрасна, и под нее так хорошо танцевать в росистой траве под звездным небом, и тут — кто-то уже сжимает мое плечо, хлопает по щеке: приход и правда был кратким и не очень глубоким.

Передо мной стояли два вызывающе одетых китайских юноши, один из них протягивал мне купюру в пять юаней.

— Мы васапоризоварись туаретома, — объяснил один из них, и я понял, что они «васапоризовались» (не хочется даже думать, каким образом они им «пользовались»), непосредственно пока я стоял тут, в отключке.

— Вазамите прату, — он продолжал совать мне деньги.

Ну конечно: они зашли в кабинку, увидели какого-то чудака, который с полностью отсутствующим видом стоит в углу, решили, что я — то ли охранник, то ли клинер, короче, тот, кому нужно платить, чтобы воспользоваться WC, сделали свое темное дело и вот сейчас как законопослушные буржуа протягивали деньги. Я быстро нашелся:

— Для китайцев бесплатно, — и тут только заметил, что брюки на мне расстегнуты, рубашка выправлена, а ремень вовсе исчез.

Что касается черноволосой девушки, моей проводницы в мир мовы, то ее нигде не обнаружилось. Более того: я ее больше никогда не встречал. Она исчезла, оставив мне в качестве прощального подарка легкую форму gonorrhoea, вы уж простите мне мой греческий. Эту болезнь я вылечил антибиотиками за три дня. Чего нельзя сказать о хандре, которая вынуждает меня искать отсутствующий смысл жизни в кайфе.

Барыга

Мне нравится, как выглядит Великая Китайская стена со стороны Тересполя: серый бетонный монолит до самого неба, как будто вздыбилась сама земля. Днем она похожа на вал гидроэлектростанции, который перекрывает бескрайний водоем, — может быть, какое-то море. Ночью она подсвечена через каждые пятьдесят метров и больше напоминает стандартное двадцатиполосное шоссе, которое вдруг поднялось и стало на ребро.

Говорят, что когда-то стена пролегала по центру Берлина, но это очевидная глупость: где Китай, и где Берлин! Кто его знает, я не очень интересуюсь историей, но слышал, что примерно тогда же Европу захватило татарское иго. Может быть, они и построили стену, чтобы покой Поднебесной не нарушали западные варвары.

Больше всего меня впечатляет ощущение разлома реальностей. По эту, польскую, сторону — нищая мультикультурная Европа, по ту сторону — сытый, благополучный, моноэтнический Китай. Тут, по большому счету, можно все. Там, по большому счету, почти ничего нельзя. Но мне все равно больше нравится там — среди сухих лугов, промерзшей земли, статуй Мао и людей в форме. Может быть, потому, что я там родился?

Польские пограничники никогда не шмонают. Им в принципе, кажется, все пофиг. Особенно когда выезжаешь из Европы. Ну что из нее можно вывезти ценного?

Поезд, как всегда, остановился у самого подножия стены, на последних метрах европейской земли. Я вышел подышать, после пива сильно колбасило. Голова была тяжелой, как будто в нее накидали битого стекла из-под пивных бутылок. Тут уже было морозно: октябрь как-никак. Я быстро натянул свитер и обернул шею шарфом.

— Шито тут стаишь? Шито не знаишь, шито нильзя тут стоять? — обратился ко мне пограничник-таможенник в форме, с арафаткой на шее. Турок? Египтянин? Европеец! — Нильзя выходить из поизда во время досомотыра. Вот ошитырафую сычас!

— Салям алейкум! — ответил я ему с широкой улыбкой.

Фиг ты оштрафуешь человека, который с тобой здоровается: это харам.

— Алейкум асалям, — хмуро откликнулся он и сделал жест рукой: мол, иди давай, не зли Аллаха.

Я пошел за ним в вагон, где он быстро стукнул мне штамп «Тересполь». Весь досмотр на польской стороне длился не больше 15 минут: наверное, пограничники спешили на ночной намаз Ишу. Поезд вздохнул, раскатисто лязгнул железом и тронулся прямо в стену, быстро набирая скорость. Человеку, который никогда не пересекал границу в Тересполе, могло бы показаться, что сейчас локомотив врубится в бетон. Но когда до мрачного железобетонного монолита оставалось несколько метров, заметен стал узенький тоннель, в который мы нырнули и помчались внутри самой стены, под полукруглыми сводами, подсвеченными унылыми желтыми фонарями. По сторонам поезда побежала колючая проволока с объявлениями по-русски и по-китайски. Здравствуй, Родина!

Глубоко в стене (какая же она толстая!) поезд завизжал тормозами и начал сбавлять скорость. Черт его знает, почему они всегда летят на такой скорости — может, для того, чтобы какой-нибудь нелегальный мигрант из какой-нибудь нищей Швейцарии или Франции не пробился на территорию нашей родины, соскочив с поезда. Тогда получится, что народ понапрасну тратил свои силы, строя эту стену.

И тут мне в голову пришла мысль. В принципе, китайцы — люди не злобливые и подляну кидать не будут, если у них нет в этом личной заинтересованности. Но зачем я пел соловьем, что меня никогда не поймают? Зачем изображал гусара его величества императора Цинь Шихуанди? В том смысле, что любой из моих случайных собеседников — а сколько же их было? Два? Кому еще я плел про мою неуловимость? Водителю такси? Или ему — нет? Так вот, любой может позвонить по номеру телефона доверия и рассказать про лаовая, который щемится в Поднебесную со ста дозами: это, наверное, месячная норма отлова наркотрафикеров на переходе у Тересполя. Кажется, за такой звонок предусмотрено вознаграждение. Или нет? Если вознаграждение есть — мне хана, потому что китайцы выгоды не упустят.

Нет, ну понятно — перебрал с пивом, которое очень хорошо развязывает язык. Но тут не шуточки. Сто доз! Никакой суд не поверит, что это для личного употребления. Быстро пробежал проводник, роздал всем красные бумажки, где на шести языках сухо сообщалось:

«Союзное государство Китая и России предупреждает о смертной казни за ввоз и хранение объектов, предусмотренных ст. 264 Уголовного кодекса Северо-Западных земель».

У меня «объектами, предусмотренными статьей 264» забит весь рюкзак. Ну хорошо, говорят, в последнее время трафикеров и дилеров не расстреливают. Но в самом лучшем случае — 10 лет тюрьмы. Блин, чем я думал? Почему не позволил старику их хотя бы упаковать? Зачем этот героизм? Кому я что хотел доказать? Тому старику? Так он про мою смерть даже не узнает!

По полу застучали кованые ботинки пограничников. Как всегда, их набежало не меньше двух взводов: сразу видно, что тут серьезные люди, не то что в Европе.

Сейчас запищат сканеры. Обычно когда пищит сканер, трясут всех, кроме меня. Потому что у меня голубые глаза и тип личности — Marks&Spenser с легким флером Hilfiger. Потому что у меня лицо отличника. Но сейчас мое лицо отличника перекошено страхом, а по лбу ползет струйка холодного пота. Кстати, почему сканеры не пищат, почему? А, понятно почему, они распознают, когда написано печатными буквами, даже когда они — разных размеров, а старик рисовал кистью, это может меня уберечь.

Двери купе с лязгом открылись — офицер, типаж Absolut Vodka, быстро осмотрел публику — двух вьетнамцев, одного подозрительного немца и потного меня.

— Ты и ты — из поезда с сумками на досмотр, — тыкнул он пальцами в немца и в меня, и небо упало мне на плечи.

Сейчас — все. Сейчас — уже не пронесет. Офицер-контролер заглянет в мой рюкзак, вытянет правой рукой китайский кольт, а левой нажмет на кнопку рации и сообщит: «Внимание! Дилер!». После этого завизжит сирена, всех в вагоне положат лицом в землю и будут шмонать, распарывать швы на одежде, разбивать пуговицы, чтобы удостовериться, что я не успел никому ничего передать. Это я уже видел. Как и обреченное выражение лица человека, которого задерживали. После этого — отстойник таможенного пункта, неделю-две в СИЗО до суда, после — приговор и тюрьма. Или что-то значительно худшее.

Так, стоп. Есть еще один вариант. Взятка. Я закинул рюкзак на спину, достал из кармана и пересчитал: пятьсот евро, тысяча юаней. Кажется, премия таможеннику за отлов буйного дилера — раз в пять выше. Мне — хана. На ватных ногах я выпрыгнул из вагона. Тут стояла большая очередь. Включился дополнительный свет — прожекторами прямо в лицо, чтобы было видно каждое движение. Рядом с каждым вагоном стоял стол, за ним — офицер-контролер, который ведет досмотр. Из репродукторов зазвучало объявление на всех официальных языках Поднебесной. Интонация дикторши была траурной и торжественной, как на похоронах.

— Уважаемые пассажиры! Пограничный комитет и Госнаркоконтроль Северо-Западных территорий приветствуют вас в союзном государстве России и Китая. Просим вас выстроиться в шеренгу и подходить к офицеру-контролеру по одному. Будьте бдительны, сохраняйте порядок и тишину.

«Что же это такое? Что же это?» — думал я. Сколько лет возил, ни разу не то что не словили — не заподозрили даже! Другие барыги чего только не выдумывали! И суппозитории со стаффом в задний проход запихивали. И глотали капсулы со свертками. И вшивали в одежду. И вот все равно: одного за одним нашли, отследили, закрыли, все сидят. Потому что как ты ни выкручивайся, все равно у тебя будет выражение лица контрабандиста.

Очередь двигалась быстро: рядом с досматривающим лежал сканер, но он, кажется, более внимательно всматривался в глаза пассажиров, чем в их багаж. Внезапно передо мной втиснулся тот подозрительный вихлявый немец. Спешил куда-то мужик, не иначе. Тип личности — Doppel Hertz, твидовый пиджак в клеточку, вельветовые брюки. Говорю же — немец. Вот он уже около досмотрщика. Тот попросил:

— Откройте сумку.

Немец, конечно, ни бум-бум. Стоит, немного испуганно улыбается. Сумку (Picard из красной кожи) держит в руке. А ее, между прочим, на стол нужно поставить. Офицер-контролер повторяет:

— Мужчина, расстегните сумку!

Ноль реакции! Контролер понимает, что перед ним — обычный безголовый западный турист, пытается объяснить, но поскольку языкам их не учат (что это за офицер, который иностранные языки знает?), видит только один способ объяснить: повторять громче и медленней:

— СУМ-КУ! ОТ-КРОЙ-ТЕ!

Немец, наверное, окончательно запутался, он поворачивается ко мне за помощью. Наверное, со стороны выглядит так, как будто мы знакомы. И даже работаем вместе. Я пробую вспомнить что-то на иностранном языке, и в голову приходят слова из школьного английского:

— Опэн! Опэн давай! — тут контролер пронзает меня быстрым взглядом.

Кажется, он за долю секунды успевает меня оценить, по-своему понять и увидеть.

— А! Опэн май бэг? — удивляется немец. Это же так сложно догадаться, что на пункте досмотра сумок его просят показать сумку. — Данке! — говорит он мне.

— Ауф фидерзейн! — отвечаю я ему единственным немецким словом, которое помню.

Кажется, оно означает «не за что».

Бюргерчик быстро бежит к поезду, а я делаю шаг в сторону офицера и даже не успеваю испугаться того, что вот он, тот самый момент. Как-то отвлекся я из-за этого немца от того, что сейчас меня вязать будут. И вот тут, за секунду до ареста, ощущаю абсолютный покой — как будто кино смотрю. Меня нет. Я зритель. А офицер мне бормочет:

— Давай, давай, проходи, парень, к своей немчуре! Нашел же работу — немцу переводить.

И машет рукой — давай, иди отсюда! Я открываю рот, чтобы сказать, что меня направили на индивидуальный досмотр, и даже успеваю что-то промычать, как он:

— Не задерживай! У меня вообще-то очередь! Вали давай!

И я — прохожу, сначала неуверенно, а потом — быстро, понимая, что вот оно — чудо. Снова пронесло!

Я вернулся в вагон, упал на обшарпанный дерматин сидения, щелкнул тумблером лампы и улыбнулся, глядя перед собой. Когда-нибудь меня возьмут. Но не сегодня. И уже это — повод для короткого мгновения счастья. Губы снова расплылись в спонтанной улыбке. Немец, который наблюдал за мной со своего места, наверное, подумал, что я улыбаюсь тому, что мне было приятно ему помочь. Дурак! Кажется, тот тип счастья, который я ощущал сейчас, совершенно незнаком представителям его цивилизации. Они не могли бы жить с осознанием того, что завтра тебя возьмут. А если не завтра — то послезавтра. А мы с этим живем. Все мы. И при этом мы счастливы. Счастливы на одно мгновение, потому что через минуту счастье утонет на дне мрачных мыслей или неоправдавшихся надежд. Но в этом и есть чудо счастья, что оно всегда — на секунду. Моргнул — и его нет. А поэтому надо не моргать как можно дольше.

Джанки

Как вы уже догадались, я интеллектуал.

Во-первых, в отличие от большинства моих современников-хомячков, которые ничем кроме шоу «Веселые коты» или «Полный Писец» с Сергеем Писецким в сетевизоре не озабочены, я много где учился. И почти все, где учился, закончил, if you know what I mean. Имею научную степень по гуманитарным наукам, полученную в престижном университете Среднего Китая.

Во-вторых, я не питаю иллюзий по поводу той жопы, в которой живу.

В-третьих, я постоянно занят интеллектуальной деятельностью. Это значит — временно безработный. Быдло ходит на работу с девяти до пяти, я много учился для того, чтобы быть хозяином самому себе. Я иду в офис, ослепляю там всех:

- манерами;

- дипломами;

- владением языками.

Делаю рывок, за несколько месяцев зарабатываю себе на пропитание на ближайшие года два и ложусь на дно заниматься интеллектуальной деятельностью. Когда деньги на еду (и наркоту) кончаются, снова иду в офис. Pour fair confession[7], последним местом моей работы была раздача листовок косметического молочка для ног после бритья L'Etoile перед входом в гипермаркет «Евразия» — но это исключительно потому, что я не хотел обременять себя долгосрочными полугодовыми контрактами с каким-нибудь офисом. Я стоял, жарило солнце, ко мне цеплялись прохожие, которым казалось смешным, что такой зрелый мужчина занимается работой для студентов, а я думал: «Диоген бы мной гордился!»

К сожалению, у меня быстро кончился запал философичности: листовки отправились в мусорный бак, а я — домой, а окончательного расчета от этих баранов получить так и не удалось. Но это не так важно: мой золотой запас без проблем обеспечит автономное существование державы моего духа на протяжении еще нескольких лет даже в условиях отрицательного сальдо внешнеторгового баланса. Идея с косметическим молочком с самого начала была утопической: невозможно стебаться над быдлом и обслуживать его одновременно. Ну, или, скажем так: не с моими нервами.

Ну да, нервами. Потому что перед тем, как буклеты отправились в мусорный бак, а я — домой, мне пришлось дать в ухо одному особенно доставучему подростку. Он что-то сказал, что — не помню, а может, и помню, но не хочу пересказывать глупости. Они же думают, что когда человек в фирменной одежде L'Etoile, то его как бы нет, он раб корпорации. И над ним можно издеваться столько, сколько их гангстерской душе угодно.

А я как-то сразу ввалил ему в голову, особенно не разбирая, куда бью. Удар сбил его с ног, брызнула кровища, я как ее увидел — как-то очумел немного. Уселся на него сверху и начал со всей силы пробивать ему грудину: «Су-ка, по-шу-ти тут еще на-до мной!» Прибежала охрана, милиция, меня задержали, в наручники, в участок. Там — вытряхнули все из моих карманов, и как же было хорошо, что с собой — ни сверточка, ни листочка. А вот если бы они домой с обыском нагрянули — вот была бы им радость! На тот момент там была просто наркоманская Royal Treasury!

Короче, суд решил, что подросток меня спровоцировал, учел отсутствие у меня судимостей и — о чудо! — решил обойтись без обычной в таких случаях психоневрологической экспертизы на предмет употребления объектов, предусмотренных статьей 264 Уголовного кодекса Северо-Западных земель. Так меня закрыли на 15 суток административки, и я изрядно истосковался по мове, пока спал на деревянном настиле рядом с бомжами.

Ну вот, сейчас история моих взаимоотношений с работодателями выглядит более полной. И опять же, не надо меня жалеть, жалейте себя! Понимаете, есть люди, каждая идея которых может быть понята сразу на нескольких уровнях. Вот вам подсказочка. Внимание! Интертекст!

«Еще в юности узнав, что Мигель де Сервантес, который так прославил Испанию своим бессмертным “Дон Кихотом”, умер в бедности, а Христофор Колумб, который открыл Новый Свет, умер не только в бедности, но и в тюрьме, — я настойчиво порекомендовал сам себе заблаговременно позаботиться о двух вещах: первое — постараться как можно раньше отсидеть в тюрьме. Это было исполнено своевременно. Второе: найти способ без особых проблем добывать деньги. Это тоже было исполнено. Самый простой способ избежать компромиссов из-за золота — это располагать им. Когда у тебя есть деньги, любая «служба» теряет всякий смысл. Герой нигде не служит! Он полная противоположность слуге! Как заметил каталонский философ Пухольс: «Величайшая мечта человека в социальном плане есть священная свобода жить, не имея необходимости работать».

Это — из «Тайной жизни Сальвадора Дали, написанной им самим». Вспоминайте эту цитату, когда вам будет хотеться меня пожалеть. Пускай она будет той пирсовой интепретантой, которая поможет вам меня понять.

Барыга

По стекляшке «Минска-Центрального» гуляли сквозняки и летали толстые голуби. Родина встретила меня мутным призраком башен «ворот города», которые через вокзальное стекло выглядели так, будто я смотрел на них изнутри немытого граненого стакана. Это древний вокзал, который уже начал растрескиваться и крошиться, был построен еще до Великого Объединения. Он напоминает не то хрустальную вазу, не то пивной бокал, где по ошибке завелись и живут люди.

На выходе из поезда мальчик-попрошайка за один юань вручил мне предсказание судьбы — я развернул бумажку быстрее, чем понял, что в китайские предрассудки я не верю — мне больше нравится просвещенная европейская шопинг-духовность. На бумажке было написано по-русски, но заметно, что китайцем: «Ожидайте неожиданностей». Ну, с ума сойти просто! Как можно ожидать неожиданностей?

После бессонной ночи по спине пробегала нервная дрожь, с голодухи сводило живот. Я постучался в ресторан «Созвездие», но он был закрыт — он всегда закрыт. В этом крыле здания размещался туалет, поэтому в воздухе стоял запах мочи и хлорки. Именно этот амбре, а не романтический аромат «лесов и озер» из рекламы является нашей визитной карточкой. Мне одному кажется, что если говорить про основы бытия, то тут никогда ничего не меняется? Как будто время стоит на месте?

Я пристроился к очереди в киоск, который торговал разнообразным пищевым мусором: вялая бледная женщина, будто выкристаллизовавшаяся из туалетного аромата, с отвращением подавала клиентам еду и напитки. В витрине, за которой она копошилась, виднелась братская могила сосисок в тесте (они выглядели настолько плохо, что, казалось, сейчас превратятся в зомби, встанут и начнут сомнамбулически разгуливать по витрине, натыкаясь на златки, холодные котлеты, бутылки с водой «Трайпл» и спотыкаясь о беляши). Тут были и чебуреки, шашлык, и яичная лапша с синтетическим мясом и кетчупом. Я купил чебурек: тесто не портится, а начинку можно и выбросить. Укусил несколько раз и не смог проглотить: чебурек был из резины, не иначе. Хотя — это не та «неожиданность», которую я не мог бы предвидеть.

Я достал телефон и набрал номер Ирки. Она ответила, заспанно и равнодушно:

— О, привет.

— Привет! — подхватил я бодро. — Я приехал! В Минске уже!

— А ты куда-то уезжал? — безразлично удивилась Ирка.

— Ну да, помнишь, я на прошлой неделе, когда виделись, говорил, что еду! В Варшаву!

Ирка подумала несколько секунд.

— А ты мне купил что-нибудь?

Черт, почему я должен был покупать что-то человеку, который даже не помнит, что я куда-то уезжал?

— Да ты же не просила! А что тебе нужно купить?

— Ну, шарфик, — судя по звуку, Ирка потянулась. — Или сумочку.

— Ирка, я тебе тут шарфик куплю!

— Не, — Ирка вздохнула. — Тут я и сама могу себе шарфик купить.

— Ирка, слушай, сегодня — вторник!

— Ну! — согласилась Ирка. — Вторник!

— А мы же во вторник встречаемся! Ты помнишь?

— Да. Помню. Встречаемся.

Она замолчала. Возможно — заснула. Восемь утра — очень рано для Ирки.

— Так ты приедешь ко мне?

— Не знаю, — она зевнула. — Может, я работаю сегодня.

Ирка работала продавщицей в универмаге «Беларусь» и доучивалась на вечернем. У Ирки были большие карьерные планы: она мечтала стать администратором, а образования (торговый техникум) не хватало. Временами у меня появлялось ощущение, что на самом деле она мечтает совсем об ином: успешно выйти замуж и уехать в нефтяные районы Среднего Китая, туда, где жизнь, культура, цивилизация. Но такие мысли приходили ко мне, только когда я был подавлен или плохо выспался. Вот как сейчас.

— Ирка! Мы же потому и встречаемся во вторник, что у тебя выходной!

— Да? — она задумалась. — Ну да!

Еще минута, и она спросит, как меня зовут. Главное, что мне абсолютно нечего ей предложить. Я — не тот состоятельный жених, который может вывезти ее в Китай. А шарфика я ей не купил. И зачем ей со мной встречаться? Только потому, что я «прикольный», как она сказала в наш первый вечер?

— Хорошо. Я приеду.

— Спасибо, Ирка!

На душе стало легче. Хотя нет. Не стало. Однажды после такой же беседы она лениво затянет: «Знаешь… Нет… Я сегодня занята… Я иду на йогу… Давай в следующий вторник». А в следующий вторник — просто не возьмет трубку. Так уже было. И это — нормально. Просто я слишком сентиментальный.

Я вышел из вокзала, меня обдало ледяным ветром: казалось, сколько там до той Варшавы, но климат тут принципиально иной: октябрь солнечный, но ледяной, желтая листва, шелестя, летит по тротуарам, а в высоком небе с такой же скоростью бегут в теплые страны последние летние облачка.

Я живу в историческом центре в Зеленом Луге. Но пешком с вокзала туда не добраться, нужно садиться на Октябрьской на маршрутку. От холода меня колотило, я натянул на себя все немногочисленные теплые вещи, которые у меня были, накинул обе шлейки рюкзака — он вообще очень помогает в мороз, потому что бережет тепло спины, работает как дополнительная одежда. Рюкзак у меня хороший, фирменный, North Pole. На нижней шлейке — дополнительный замочек для лучшего прилегания. Я застегнул его, ощущая, как ноша удобно легла по спине — сейчас на ходу разогреюсь.

Я включил плеер с Random Access Memories древней группы Daft Punk — я обычно слушаю их, когда мне грустно. Они создавали музыку в другое время, о них совсем бы забыли, если бы не FJ Beijing, который очень удачно их финализировал в прошлом году в стилистике Chinese Dance Sensation. Звуки Минска исчезли, а с ними исчезла и грустящая часть меня: я вышел на Кирова и побрел вдоль проезжей части, рядом с авто и мотоциклами. И вот мне интересно: что бы они все сделали, если бы я шел навстречу транспорту? Что бы они придумали?

Дальше опишу само происшествие: я обогнал полного русского в макинтоше, черепаховых очках и котелке (пижон был с тросточкой!), прошел буквально метр, и что-то сильно шарахнуло мне по спине. Какая-то невероятная сила почти приподняла меня над тротуаром, а потом рванула вперед так, что я клацнулся зубами о землю и проехался несколько метров на животе. Параллельно что-то со всех сил лупануло меня по ушам, вызвав резкую боль: я быстро сообразил, что это от сильного толчка у меня беспощадно, по живому, вырвало наушники. Музыка пропала, вернулись окружающие звуки, и первым был лязг, будто кто-то драл напильником по железу. Я поднял голову и увидел того состоятельного русина, который возбужденно бил тростью по асфальту и кричал мне:

— Смотри, что делают! Что творят!

Он поднял трость (черное дерево, слоновая кость, серебряные элементы) и ткнул ей в какой-то шламамбер, который возник на дороге. Я встал на ноги и понял, что вызвало этот металлический звук: бочком на асфальте лежал мотоцикл Honda Shark, за ним тянулся шлейф пластмассы и оторвавшихся от столкновения с землей запчастей. Вокруг него уже суетились два китайчика, тип личностей обоих — Adidas Basics, но одеты были в черные костюмы. Один из них завел мотоцикл, другой вскочил ему за спину, мотоцикл рванул с места, и буквально в последнюю долю секунды пассажир подхватил с земли (вероятно, чтобы не оставлять улик) что-то длинное, какую-то палку или… О! Так это же удочка для ловли рыбы. Подняв, он держал ее вертикально, чтобы не мешать движению, и начал быстро складывать ее коленца. Номеров на мотоцикле, конечно же, не было.

— Не, ну ты прикинь! Я такое только по визору видел! — кричал русин. — Удильный грабеж!

Я тем временем начинал понимать, что случилось. Открыл замочек (если бы не он, злоумышленники точно скрылись бы с моей ношей на удочке!), снял шлейки рюкзака и обнаружил на нем огромный рыболовный крючок-тройник — он глубоко засел в ткани, на каждом из его лезвий была пластинка, которая не позволяла нанизанному сорваться. На крючке был завязан сильный и сложный узел — леска оборвалась у самого цевья, рядом с проушиной.

— Ты смотри, какой крюк здоровенный! На акулу! — удивлялся русский.

— Нет, такие можно и в Минске купить! Они для сома или для щуки, — подошел полюбопытствовать какой-то любитель рыбалки.

Русак с сомнением посмотрел на саквояж Salvatore Ferragamo из кожи аллигатора, который держал в руках.

— Странно, что они напали на тебя, — сказал он.

Я сморщился — от боли в ушах, колене и лбе. Но русский подумал, что обидел меня своими понтами.

— Нет-нет, я не в том смысле, что у тебя рюкзак. А в том, что рядом был я — лопух с сумочкой в руках. Выхватили бы — я бы и ойкнуть не успел!

Вот же деликатный человек! Таким образом он галантно обошел тот факт, что одна его «сумочка» выглядела дороже всего меня целиком, даже если меня продать на органы.

— Ты, может, ушибся? Может, «скорую» вызвать?

— Нет, все нормально, спасибо!

Ага, «скорую»! Ты еще милицию вызови, чтобы она мне рюкзак расстегнула, потому что так удобнее крючок доставать.

«Рыбак» тем временем внимательно всматривался в приспособление.

— Странно. Узел не по-нашему завязан. Обычно просто петельку делаешь и через нее леску пускаешь — этому любой местный рыбак тебя научит. А тут — что-то другое. Может — морское?

— Опять китайцы балуют, — вынес приговор русский.

Рыбак легким движением руки снял крючок с рюкзака и зачарованно держал его в руках.

— Оставьте себе, — предложил я. — Может, распутаете узел, и он окажется более надежным, чем наш. Хоть какая-то польза от случившегося.

Мы попрощались и разошлись каждый по своим делам: любитель рыбалки — учиться вязать узлы у китайцев, русин — рассказывать друзьям, как чуть не стал жертвой грабежа, я — ждать Ирку, которой даже про этот случай не расскажешь, потому что ей будет неинтересно. Хотя эта ситуация, если бы мне удалось привлечь внимание Ирки больше чем на две минуты, показалась бы ей хорошей иллюстрацией к современной модели отношений между людьми, модели, в которую она верит и которую считает нормальной. Мы общаемся только тогда, когда нас что-то связывает. Как только удивление от происшествия прошло, а крючок из рюкзака был извлечен, каждый пошел своей дорогой. И это нормально. Просто я слишком сентиментальный.

Джанки

А сейчас поговорим о главном. Где купить?

Вариант для дебилов. Цыгане на Ангарской. Точку на Ангарской знают все. Нужно подойти к большому кирпичному забору, нажать на пимпочку видеодомофона. Несколько минут ответа не будет, но не ковыряйтесь в носу: они вас всей семьей рассматривают на мониторе и решают, заслуживаете ли вы их высокого барыжного доверия или нет.

Если жажда наживы победит паранойю, оттуда спросят мужским басом: «Тебе чыво нада?». Не вздумайте шепнуть: «Мовы». Они не только не откроют, но и вызовут милицию, которая в этом районе в значительной степени работает на них. Нужно с уверенным видом сказать: «Я по объявлению, за старым унитазом». Кто этот «унитаз» придумал, не знаю, более подозрительной глупости выдумать невозможно. Потому что когда человек стучится в дом «за унитазом», а выходит из дома без унитаза, естественным образом возникает желание узнать, что же он приобрел вместо унитаза?

Вам откроет подросток, который уже тут, за забором, спросит: «Сколько?».

Я не рекомендую покупать более трех свертков. Я в принципе не рекомендую покупать у цыган. Помните о том, что начиная с десяти доз на вас распространяются «особо крупные размеры», вы превращаетесь в «дилера» и теоретически подпадаете под смертную казнь. Так вот, вы скажете: «Три свертка». Он повернется к окну и покажет три пальца. Через минуту на пороге появится полная женщина в длинном черном платье. Мужской бас принадлежит ей.

Она улыбнется вам искусственной улыбкой (а кто вообще будет искренне улыбаться наркоману?), протянет пареньку в сжатой ладони то, за чем вы пришли. Начнется торговля.

Цыганам свойственны три вещи.

Первое: они безбожно задирают цены.

Второе: они с наслаждением толкают fake.

Третье: когда они все-таки продают настоящий staff, его качество — за плинтусом.

Помните, что мова бывает трех видов:

A) Выписки от руки из старых книг — листочки небольшого размера и со слабым психоделическим зарядом. Фрагментик с четырехстрочием, один абзац прозы, несколько предложений, которые неведомо откуда взяты и непонятно о чем повествуют. Чем больше незнакомых слов, тем сильней эффект, почему так — никто не знает. Как вы понимаете, научных исследований влияния мовы на подсознание никто не проводил, потому что интеллектуалов среди употребляторов не много, и вообще я подозреваю, что интеллектуалов таких — только я один. А офисным тупарям лишь бы ширнуться. Никаких записей они не ведут, потому что это небезопасно, а быдло не рискует без profit для себя. Такие записи (включая мой дневник) могут быть прямым доказательством отношений с запрещенными субстанциями. По мере употребления незаметно для себя запоминаешь значительную часть слов, которые встречаются чаще других. Таким образом, ширнуться становится значительно сложней: необходимы большие дозы или более изящные фрагменты с определенной лексикой. И нет, конечно же, нет! Человек НЕ МОЖЕТ написать фрагмент на мове сам и сам же от него проторчаться. Но есть легенда, что где-то, возможно, за границей, существует секта, которая прямо сейчас, в наши дни, создает новые тексты для торча. Но я в это не верю. Это — такие же глупые россказни, как и байка про Элоизу — загадочную даму, которая якобы контролирует всю наркоторговлю мовой из глубин минского чайна-тауна. Ее никто не видел, не видели и тех, кто видел ее. Но идиоты верят.

Так вот, честная цена этих коротеньких и простеньких выписок — от 50 до 100 юаней. Такие держат от двух до шести часов. Так некоторые торговцы даже этот basic впаривают за 200, но на то и опыт, чтобы не порождать избыточный спрос.

B) Bторой вид — ручные выписки большего размера или эффекта. Как вы понимаете, мова — не стиральный порошок Tide, а ваше подсознание — не белье. Тут подход «чем больше порошка — тем больше пены» не канает. Есть особая категория мова-фрагментов, которые забирают глубже, потому что слова там поставлены в каком-то особенно удачном порядке. Ну вот, например, когда я работал в рекламном агентстве и денег было как стирального порошка, я купил за пятьсот юаней этот коротенький шедевр, очевидно — перевод китайской средневековой поэзии:

Помню — хлопчыкам маленькім

Падабаў я зелень ніў

І на пожні, каля рэчкі,

Матылёў лавіць любіў.

Так у гульнях і забавах

Дзень за дзень міналі ўсьлед,

А ў ночку на Купальле

Ў лес шукаць бег агняквет.

А цяпер, калі шукаю

Праўды, шчасьця для людцоў,

Ці не тое ж дзіцяня я,

Што лавіла матылёў?[8].

Я был тогда в плане употребления мовы еще очень неопытен, встретился с барыгами и побежал в ближайший парк, на Бангалор, побыстрей вмазаться. Потому что очень боялся наркоконтроля. Я сел на скамейку, развернул бумажку, перечитал фрагмент и не успел даже спрятать ленту со словами, как после фразы «Ці не тое ж дзіцяня я…» — парк, скамейка, дорога, видная сквозь деревья, сами деревья — все это рассыпалось, превратилось в бабочек, которые вспорхнули и разлетелись в стороны, как будто саму реальность кто-то вспугнул!

Деревья выглядели, как скопление зеленых, а небо — голубых бабочек, и вот они, будто воробьи при приближении кошки, снялись с мест и начали кружиться перед моими глазами. Это была лихорадочная пляска атомов, из которых состоит Вселенная. Эта была красота, которую не дано видеть тем, кто не употребляет. Исполнив передо мной танец, мотыльки устремились куда-то вверх, а я остался — в ничто, в реальности, лишенной материального плана. Потому что материя — я тогда ощутил это с большой уверенностью — и есть мотыльки.

Нужно только моргнуть, и они взлетят и исчезнут (может быть, смерть — это такого же рода «моргание»?). Короче, я пришел в сознание на той же скамейке, почувствовав, что мой плащ полностью промок, что просидел я так, созерцая первоосновы бытия, более суток. И что, может быть, ночью был дождь, который промочил меня до нитки. И, примечательно, сидел я все это время в той же позе, в которой меня накрыло, не двигаясь, только, может быть, моргал. И что в моей правой руке все это время была зажата лента с мовой, которую могли увидеть прохожие.

Как же я тогда испугался! Бросил бумажку в урну и побежал через парк. Мне казалось, что за мной кто-то гонится. Минув парк, я подумал, что на наркотике остались отпечатки пальцев, быстро вернулся к урне и ту бумажку сжег. Я стал мистиком — по крайней мере, на несколько месяцев. И, безусловно, этот опыт, это выныривание из сна иллюзорной реальности стоило 500 юаней.

Дороже всего обойдутся соответственно более длинные тексты. При повторном чтении одного и того же, мова, конечно, уже не цепляет. Но бывает иногда и так, что когда ты купил фрагмент длиной страницы с две, он начинает действовать еще до того, как закончишь чтение. Тогда завтра можно «похмелиться», употребив то, что осталось. Общее правило тут такое: чем дольше читаешь, тем забористей будет эффект.

С) Третий, самый дорогостоящий вид мовы. Как говорят торговцы фальшивыми итальянскими диванами на рынке в Ждановичах — super exclusive. Забава для миллионеров, наследных принцев и китайских олигархов, если бы мова в принципе действовала на китайцев.

Да, именно так, ни на китайцев, ни на русских, ни на вьетнамцев она эффекта не оказывает. Мова торкает только тутэйших. Только тех, кто родился тут, в наших краях, на Северо-Западных территориях, и тех, у кого отсюда этнические корни. Института изучения мовы не существует. А если и есть какая-то исследовательская лаборатория при Госнаркоконтроле, то результаты ее исследовательской работы строго засекречены.

Еще одна особенность: от мовы колбасит исключительно при употреблении текстов. Если попробовать раз-мов-лять (если вы в принципе найдете человека, способного к устной беседе на мове и достаточно смелого для этого!), мозг может не справиться. Я пробовал.

Так вот, третья ценовая категория мовы — книги. Это такой раритет и такая роскошь, что никто из моих тайных знакомых ими никогда не вмазывался. Те самые, которые когда-то давным-давно, задолго до Запрета, были изданы непосредственно на мове. Очевидно, что тут таких книг не осталось. А то, что сохранилось за границей — настолько драгоценно, что ввозится по полстраницы, по фрагментику. Серьезные барыги предлагают своим постоянным клиентам (не менее полугода стажа) попробовать фрагмент из книги по цене в тысячу юаней за один абзац. И, по легенде, оно того стоит. Потому что такой отпечаток забирает сразу на трое суток, и характер прихода таков, что все мои метафизические приключения с бабочками покажутся первой детской попыткой попробовать алкоголь, когда домашние напились на Новый год. Однажды в Dozari один ритейлер мне хвастался, что за десять тысяч юаней купил аж две страницы какой-то книги, заполненные с обеих сторон!

Мне было интересно его слушать, я угостил его B-52, потом еще одним, потом еще одним, он запил все это мохито и начал мне плести, что купил уже целых пять страниц — за 20 тысяч юаней. Короче, обычные клубные понты. Я в принципе не верю, что где-то сохранились еще две неразделенные на фрагменты страницы печатных текстов.

Однако вернемя к нашим цыганам. Никогда не платите им больше 100 юаней за сверток. И еще: всегда проверяйте сдачу, которую они дают вам с крупных купюр.

А если спросить у подростка, который сует вам в руку свертки, безопасно ли с ним иметь дело, не возьмут ли на обратной дороге, он повернется к окну и хлопнет три раза. Выйдет хмурый небритый цыган, подойдет к тебе, приобнимет (обязательно потом проверьте карманы и кошелек) и тихо быстро скажет, заглядывая своими баклажановыми глазами прямо вам в душу, видимо, намереваясь прямо там, у вас в душе, разбить свой табор:

— Слушай, друг, слушай, друг! Ты не кипиши, не кипиши! Ты только не употребляй у главного входа в Госнаркоконтроль! И тогда все будет хорошо, будет хорошо! — тут он сделает паузу и скажет очень веско: — У нас все вопросы закрыты. Со всеми. На всех уровнях.

И если ты молод и наивен, у тебя возникнет ощущение, что этот грузный человек, который так странно разговаривает, действительно подкупил всех и вся. Но всегда имейте в виду: Госнаркоконтроль, в отличие от милиции, взяток не берет. И потому торгуют тут наркотиками только потому, что это необходимо Госнаркоконтролю. Может, они таким образом подсчитывают количество наркоманов. Может быть, что-то изучают. Но в любой момент — в любой, после того, как ты появился на точке на Ангарской, к тебе могут прийти. И ты не поймешь, кто тебя сдал, потому что тебя и впрямь никто не сдавал.

И поэтому, если ты не l`imbecile, нужно идти в Шанхай — минский чайна-таун. И, да, лучше делать это ночью. Забудьте обо всех этих ужасах — о том, что людей тут похищают на органы, что китайские колдуны превращают тутэйших, которые случайно зашли в квартал ночью, в зомби. Эти сплетни Госнаркоконтроль распространяет, поскольку чайна-таун — единственная территория в городе, которую им контролировать очень сложно. Миллион китайцев, которые живут на площади в один квадратный километр. Огромный муравейник, где не то что спецоперацию сложно провести — даже просто передвигаться почти невозможно. К тому же Шанхай контролируется триадами.

Но нам с вами стоит бояться не триад. Нам с вами стоит опасаться Госнаркоконтроля. Поэтому чайна-таун — почти безопасное место для джанки в активном поиске.

Как найти дилера? Внимательно смотрите по сторонам. Знайте: в это же время барыга как раз ищет вас, и в его кармане — стопка листочков, от которых он просто жаждет избавиться. А потому — вглядывайтесь в лица людей. Через несколько часов прогулки, когда «местные» вас изучат и перестанут остерегаться, вам может повезти. Молодой китаец, который сидит у дверей лавки, поймав ваш взгляд, кивнет вам и приветливо улыбнется. Это сигнал. Хотя нет, не так! Сигнал в таком случае — просто внимательный взгляд, который является как бы зазеркальным двойником вашего взгляда, такого же внимательного и ищущего. Это как инь и ян: ваше желание приобрести и его желание сбыть. Вместе они порождают гармонию. Подойдите, узнайте цену, располовиньте и бегите кайфовать.

Но часто бывает так, что часы эксплоринга в Шанхае оказываются безрезультатными. Потому что, опять же, искать нужно ночью, а людям ночью свойственно спать. И ваш дилер может и не дождаться вас и пойти дрыхнуть. Или идти за вами след в след и думать: не агент ли вы? Для таких случаев есть один hint или даже lifehack.

У мест, где живут, собираются или просто постоянно пасутся барыги, вы найдете два иероглифа.

Первый иероглиф — «атрамант» или, как еще говорят, «чернила» — 墨. На китайском языке он звучит как «МО». Второй — 瓦, означает «плитку» или «кафель», которыми покрывают крыши домов. В общем, по-нашему будет «черепица». По-китайски он читается как «ВА». «Чернила, черепица» на китайском звучит точной фонетической копией двусложного слова «мова». Поэтому совмещение этих двух иероглифов указывает на место, где ее можно купить.

Время от времени граффитисты наносят иероглифы 墨 瓦 баллончиком. Но чаще всего наклеивают обычную бумажную афишку, каких на стенах домов сотни и тысячи. Если ты совсем не знаешь китайского, ты никогда не обратишь внимание на такую мелочь, как очередная такая афишка. Но когда ты — джанки в поиске торча, ты будешь буквально сканировать стены в жажде найти эти символы кайфа.

Наткнувшись на афишку с 墨 瓦, просто стой рядом: к тебе подойдут. Когда она наклеена на чьи-то двери или стену частного жилья — хозяин высунется и скажет, что делать и где искать. Главное, слова «墨» и «瓦», в отличие от слова «мова», не находятся под запретом. А назавтра (или даже через несколько часов!) бумажной афишки уже больше не будет — она переместится на другую стену, столб или тумбу. Как видите, китайцы умеют хранить наши сокровища значительно лучше, чем мы сами.

Я, когда еще не нашел своего постоянного барыгу и закупался у случайных китайцев, обычно заходил в Шанхай со стороны Немиги. Потому что живу недалеко, можно пешком пройти вдоль Свислочи-реки…

Вам интересно узнать о месте, где я живу, мои несуществующие читатели? Ну что же, расскажу!

Моя квартира выглядит не так, как оборудована большая часть «роскошных» апартаментов в высотках в стилистике агро-luxury. В них увидите окно во всю стену — признак исключительной роскоши; панораму города с заоблачной высоты, которая должна символизировать стратосферные успехи в карьере владельца. Рядом с окном и «головокружительной» панорамой — кровать, напротив нее — сетевизор; по правую руку — game controller, по левую — keyboard. Серые обои, черная плитка в душевой. Всей роскоши — 40 квадратных метров, потому что небеса в Минске — не резиновые, if you see my point.

Я же живу в малоэтажном бабушкином доме у древнего обелиска, около которого когда-то (я помню это с детства!) горел «вечный огонь». «Вечность» огня оказалась весьма относительной, как и вообще любая «вечность», созданная руками человека. На крыше моего дома почерневшие от времени метровые буквы на весь город заявляют довольно-таки наркоманское: «ДВИГ НАРОДА». Фраза подхватывается на соседнем доме еще более удивительным словосочетанием «БЕС МЕРТЕН».

Когда пришли китайцы, они сразу ощутили сакральный характер круглой площади, но поняли его, как всегда они все понимают, очень по-своему. Они сделали тут площадь Мертвых. Благодаря нашим пантеистическим братьям, цены на недвижимость в квартале катастрофически и навсегда упали. А я же помню, бабушка рассказывала, что когда-то район этот был одним из самых престижных, ведь барельефики с голубями на соседнем доме символизировали, что в нем размещались резиденции дипломатов (в те седые времена профессия дипломата еще считалась благородной — как профессия представителя Госнаркоконтроля сейчас).

Квартира у меня — семьдесят метров. В ней две отдельные комнаты, потому что в древние времена «родители» жили тут вместе с «детьми». Еще в квартире имеется такая замысловатая примочка, как «кухня» — там, еще в средневековье, «жена» готовила еду для всей «семьи» (дешевых wok-снеков тогда, по всей вероятности, еще не придумали). Пол у меня из настоящего дерева, потолок высокий, иногда с него падают куски антикварной штукатурки. Апартаменты и правда выглядят, как заброшенный императорский дворец в Хюэ — следы былой роскоши, которая, со сменой эпох и эстетики, уже больше с роскошью не ассоциируется, а ассоциируется скорее с интерьерным чудачеством.

Окна комнаты, в которой я сплю, выходят на тот самый серо-черный обелиск. Ночью хорошо видно, как унылые фигуры возлагают к месту, где когда-то горел «вечный огонь», бумажные «Мерседесы», как разбрасывают по углам площади «эзотерические доллары», приобретенные в «лавке мертвых»[9]. Как сжигают пучки душистых палочек на стихийных алтарях предков, которыми, как могилами, испещрена теперь вся площадка вокруг обелиска. Это обычно происходит в полной тишине. Китайцы, которые поддерживают чистоту у алтарей или колдуют с помощью «вещей мертвых», не здороваются с другими людьми, которые пришли за тем же. Иногда сюда приводят одетых в красные балахоны шаманов, которые долго бубнят над подношениями или гадают на кубиках и узелках. Переход под площадью всегда заставлен свечами, а его стены обклеены фотографиями улыбающихся с того света китайцев. Трепещущий свет свечей гуляет по лицам людей, которых давно нет на этом свете, и надо иметь железные нервы, чтобы по своей воле спуститься туда. Сейчас этот переход (да и вся площадь) больше напоминает храм мертвых, чем монумент какой-то «победы», про которую уже все давно забыли.

Время от времени, наблюдая за тем, как выглядящая вполне современно девушка сомнамбулически перемещается по площади, расставляя в «правильных местах» свои передачи умершим родственникам, я улыбаюсь. Неужели это не смешно? Такие прагматичные в торговле, китайцы становятся наивными, когда речь идет о вопросах бытия и небытия.

Они верят, что у умерших может быть «здоровье» и «благополучие». Они тешат себя надеждой, что после смерти душа продолжает ездить на «Мерседесах» и жрать утку по-пекински. И что ей, умершей душе, есть какое-то дело до того, как чтут ее память те, кто остался в мире живых. Хотя очевидно, что никакой жизни после смерти нет, как нет ни рая, ни ада. Никчемное существование нашей души оканчивается вместе со смертью физического тела.

А порой — задолго до смерти. Хотя, кто бы мне объяснил, почему иногда, выглядывая из окна или переходя площадь Мертвых, я не могу избавиться от ощущения, что над ней витают сонмы невидимых, но от этого не менее реальных душ.

Барыга

Из-за того, что бизнес у меня небольшой, я не могу позволить себе жилье в роскошных домах-небоскребах с окнами на всю стену, с огромными net-визорами и панорамными видами на наш прекрасный город. Я живу в скромной старой квартирке, которая осталась мне от родителей. Квартира — в приземистом доме в историческом центре Минска, внутри первой кольцевой. Рядом — магазин «Детский Мир» и улица Колоса, названная в честь хлеборобов Северо-Западных территорий, собирающих колосья, из которых изготавливают хлеб.

Дом мой построен по древней технологии, из больших бетонных панелей. Он очень надежный в отличие от многих новомодных домов. Только в нескольких местах панели потрескались и обсыпались. А так — стоит и, как мне кажется, будет стоять еще тысячелетиями: армированный бетон, что с ним может случиться? У меня однушка, в ней, кроме старинной чугунной ванны, есть еще кухня, а в ней — настоящая газовая плита, на которой я время от времени с удовольствием себе готовлю.

Такие дома называют «хрущевками» — потому что они все небольшого размера, 4–5 этажей, и с близлежащих деревьев на балконы в мае-июне слетается много хрущей. Из точно таких же панелей построены и девятиэтажные дома в Зеленом Луге, но они «хрущевками» не называются, потому что хрущи до девятого этажа долететь не могут.

На площадке между вторым и третьим этажами меня встречает мой «сосед через стенку», Сан Саныч, он же — дядя Саша. Он курит сигарету из табака в цветнике, который сам оборудовал на площадке. Здесь в наличии имеется картина Шишкина «Утро в сосновом лесу», два старых кресла, на которых Сан Саныч собственноручно сменил обивку, стол, на котором стоит пепельница, а также множество разнообразных растений, которые необходимо все время поливать. Увидев меня, он улыбается, пожелтевшие от табака усы, которые вызывают сложную ассоциацию с упомянутыми выше колосьями, ползут вверх, и в них тонет его нос картошкой.

— О! Сосед! — басит он и звучно чешет грудь под линялой тельняшкой.

Если попробовать описать Сан Саныча на современном языке, ничего не получится. Потому что в мире брендов, net-визора и рекламных типов просто не осталось таких живых персонажей, как он. Он толст, но не той коммерчески привлекательной полнотой, какой полны герои роликов пельменей «Равиолики» или вареников «Сибирское чудо». Он — человек компанейский, но не той компанейщиной, которую мы видим в промо водки «Русский стандарт». Он добр, но, опять же, его доброта не похожа на доброту пива «Арсенального». Он любит потрындеть, но его трындеж не похож на трындеж фирменного «мужика-соседа» из рекламы «Велком» «Все говорят».

Я пытаюсь сделать шаг вверх по лестнице, к себе на третий этаж, но он, конечно же, останавливает меня.

— А вот еще случай был, — бросает Сан Саныч мне прямо в спину, зная, что я остановлюсь, чтобы послушать. Я и в самом деле останавливаюсь, — исполнилось мне тогда 16 лет, получил я паспорт, и пошли мы с друзьями это отметить. Купили бутылку водки и поехали на Минское море. Там взяли лодку напрокат на два часа, отплыли немного от лодочной станции, водку выпили и давай рыбу ловить. А тут — на тебе — и началась настоящая июльская буря! Дождь! Град! Ветер! Нас отнесло к берегу, мы гребем, а ветер нас относит. Час, второй. Ну скажу так — не меньше четырех часов гребли! Руки все в кровь постирали! А лодка — с места не сдвинулась! Как заколдованная встала! Тьфу ты! Я уже не рад был ни водке, ни паспорту, ни взрослой жизни! А ты говоришь!

Дядя Саша замолк, то ли история кончилась, то ли задумался о чем-то своем, вспомнив еще какую-то историю.

— И чем все кончилось?

— Ну понятно чем. Я на Галине женился, — сказал он мудро.

— А с лодкой?

— А с лодкой? — переспросил он и отхлебнул пива из полторашки, которую прятал под креслом. — Мы с волнами тогда боролись-боролись и сдались. Направили лодку по ветру, к противоположному от станции берегу. Пристали, спрыгнули прямо в воду и, как бурлаки, за канат ее по мелководью потянули. Тянули весь вечер и полночи. Пришли, лодочника разбудили. Он нам паспорта вернул и за перебор по времени денег не взял. Добрый был человек. С пониманием. Посмотрел на наши разодранные физиономии и сказал: «Не, ребята, я с вас денег за задержку брать не буду. Хоть вы лодку только на два часа и арендовали». А тут как раз и утро пришло. Мы — в электричку и домой. А я такой усталый был, что в утреннем троллейбусе взял и отключился. Меня будят, а мне кажется, что сегодня выходной, а меня мама в школу поднимает, трясет. А я говорю: «Не, не надо, сегодня же выходной!» Смотрю, а это не мама, а мужик, а сам я — не в кровати, а на полу в троллейбусе. А ты говоришь!

Он снова замолк.

— Интересная история, дядь Саш! А у меня сегодня тоже происшествие — с меня сегодня пытались рюкзак удочкой содрать.

— Что ты говоришь! — удивился дядя Саша. — И как это было?

Тут дверь его квартиры приоткрылась и показалась сухощавая фигурка тети Гали.

— Котик, иди кушать! — позвала она мужа. — А то остынет! А ты же знаешь, как я не люблю, когда еда остывает, а голодный муж на лестнице курит.

— Здравствуйте, Сережа! — поприветствовала она меня.

Мой сосед, фыркая, как тюлень, поднялся с кресла и потопал в квартиру. Полторашку он, скорее всего, допьет, когда в очередной раз выйдет покурить. Он когда заходил, жена быстро чмокнула его в щеку. Сан Саныч и Галина — единственная известная мне семья. Не какая-то там последняя «счастливая семья», а просто — последние люди из всех моих знакомых, которые видят смысл в том, чтобы жить по этой схеме: муж, жена, совместный сон, совместный быт.

Моя Ирка на них злится. Она говорит, что из-за таких, как они, старых колхозников, мы и просрали когда-то свое будущее, настоящее и вообще все. Но когда я смотрю на то, как они целуются: он — весь седой и пузатый, а она — сухая и старенькая, я ощущаю нечто вроде зависти.

Джанки

Семья сдохла как схема отношений между людьми не десять и не двадцать лет назад. На самом деле семью убили «Битлз», сексуальная революция, Вудсток, 1960-е, 1970-е и… па-ба-ба-бам! — самое главное: контрацепция! В двадцатом веке люди просто не осознавали, что на самом деле изобрели, придумав презервативы и гормональные контрацептивы. Первой опасность почувствовала католическая церковь — перед тем, как окончательно сгинуть под натиском новых гламурных верований, она пыталась запретить предохраняться — глупый шаг в век СПИДа и тотальной половой распущенности.

В конце двадцатого века люди настолько увлеклись новыми возможностями, которые обещал мир секса без социальных последствий, что просто перестали рожать детей. Дети стали восприниматься примерно так же, как до этого воспринимались венерические заболевания — как следствие чрезмерной похотливости. Или результат неспособности минимально контролировать физические влечения и тратить хотя бы тридцать секунд на то, чтобы натянуть презерватив. Родили ребенка? Ну что ж — убивайте сейчас лучшие годы на то, чтобы его накормить, одеть и вырастить — примерно это говорили выражения лиц людей, видящих семью с новорожденным.

Но в начале нашей эры все снова кардинально изменилось — может быть, сработали какие-то скрытые цивилизационные механизмы, которые охраняют род людской от проявлений глупого индивидуализма, лени и жажды комфортного существования. И снова люди начали рождать детей. Причем сразу же, как кролики: по три-четыре ребенка на семью! Люди вдруг поняли, что воспитывать ребенка — само по себе большое счастье. Но при этом отмерла классическая схема «папа + мама + ребенок». Ведь получается, что чтобы дать жизнь человеку, нужна только сперма, яйцеклетка, а также социальная помощь в достаточных объемах (как вариант — алименты).

Так получилось, что весь тысячелетний проект «западной семьи» основывался исключительно на невозможности контролировать зачатие. И как только люди придумали контрацепцию (и, с другой стороны, изобрели искусственное оплодотворение, ЭКО и клонирование), они начали совокупляться с одними людьми (ради чистого удовольствия), рожать детей — с другими людьми (более здоровыми носителями генного строительного материала), а жить — с третьими людьми (более состоятельными, способными обеспечить высокий уровень бытового комфорта).

Вся эмоциональная система «Двадцатого века минус» (т. е. — тысячелетий до изобретения контрацепции) была признана морально устаревшей и отменена. Сопливым «чувствам», «любви», «нежности» пришел на смену прагматичный cold sex. Который, кстати, изобрели не мы, придумали его социологи двадцатого века, которые уже тогда поняли то, что некоторые не понимают до сих пор, когда Armageddon is completed successfully.

Что касается меня, то где-то в этом городе живет женщина, которая растит маленькое капризное существо, в котором содержится мой генетический материал. Иногда мы встречаемся, и я веду это существо в «МакДональдс», где оно ест гамбургер, а я вытираю ему сопли и кетчуп с подбородка. Никаких чувств ни к женщине, ни к ребенку у меня нет, потому что она называет его «бейбиком» и смотрит шоу «Веселые коты» по сетевизору. Они с ребенком хором смеются.

Согласитесь, мы с ней — создания разных биологических видов. Ведь так бывает в зоологии, что некоторые довольно далекие виды способны скрещиваться. И даже давать приплод, пусть и ущербный (мулы). Но это не значит, что они «созданы друг для друга» и должны отравлять друг другу жизнь сожительством. Когда у меня остаются деньги, которые я не успел потратить на наркотики, я посылаю ей несколько сотен, и она неизменно выражает свою благодарность какой-нибудь вульгарностью типа: «Чмоки за помощь, зая!».

Но самое страшное — то, что иногда я чувствую себя последним представителем своего биологического вида, пару которому онтологически невозможно подобрать, и поэтому я приговорен к одиночеству. С другой стороны, кто сказал, что одиночество — это зло. Может быть, наоборот?

Барыга

— Ирка, скажи. Зачем я тебе нужен? — мы лежали рядом, и моя Ирка подкрашивала глаза, потому что только что мы вели себя немного неаккуратно, причем два раза подряд, и у нее слегка потекла тушь.

— Ты? Мне? — переспросила Ирка и задумалась.

Думала она дольше, чем это, на мой взгляд, было допустимо с точки зрения вежливости и отношений между близкими людьми. Я же ее не про смысл жизни спрашивал.

— Ты. Мне. Зачем. Мне нужен, — повторила Ирка, расчесывая щеточкой ресницы.

Она с наслаждением вглядывалась в свое лицо — действительно, ни морщинки, ни прыщика, ни мельчайшего изъяна. Лицо с обложки. Красивая она у меня!

— Ты. Мне. Зачем нужен, — снова повторила она нараспев, и до меня дошло, что на самом деле она отнюдь не находится в лихорадочном поиске ответа на этот важный для меня вопрос, как мне сначала показалось.

Она в принципе об этом не думает, а целиком поглощена макияжем.

— Ну так как, Ирка? — попробовал я не отстать от нее.

— Слушай, ну что ты прицепился? — она легонько шлепнула меня по ноге. — Ну нужен, да. Ты мне нужен.

— Но Ирка! Я спрашиваю не о том, нужен ли я тебе. Я спрашиваю, зачем я тебе нужен.

Тут она положила зеркало на кровать и действительно задумалась. И засмеялась.

— А что, у тебя никаких вариантов нет? — ее улыбка была дурашливой и распутной.

— Но все же?

Она царственно похлопала меня по трусам, которые я уже успел надеть.

— Ответ следует искать где-то здесь, — она снова засмеялась и уставилась в зеркало.

— И что, дело только в этом? — настаивал я. — Только в сексе?

Ирка начинала раздражаться.

— Слушай, а в чем еще? В том, что ты мне все время пытаешься что-то приготовить, как крейзи-старушенция со второго этажа для своего жирного кабана?

— Ну, не знаю, — я понял, что снова обидел Ирку своими глупыми вопросами. — Извини, я правда совсем не о том думаю.

Но настроение у нее уже испортилось. Она быстро встала и натянула платье.

— Эй, ты уже собираешься уходить?

— Да, мне пора.

Я знал, что ей — пора. Приближался вечер — наиболее коммерчески успешное время для отношений между мужчиной и женщиной. И зачем ей тратить вечернее время на меня? Но я знал, что она могла побыть со мной еще немного — и собиралась побыть, пока я не начал ее дергать своими «серьезными» вопросами. А сейчас она поедет куда-то в кафе и проведет это время, мое время, потягивая латте и листая журналы. Может быть, флиртуя с новым хахалем.

— Слушай. Я хочу жить, — отчитывала она меня. — Жить, а не загоняться. А у тебя все время — исключительно какие-то загоны. Какие-то, твою мать, «чувства»! — она брезгливо подобрала губы. — И ничего, кроме них! Давай застегни!

Ирка села ко мне на кровать, повернулась спиной. Я потянул вверх молнию на платье. Белое платье Prada было из натурального шелка, легкого, как крылья бабочки. На меня вдруг накатило, я прижался к ее спине носом, обвив руками, обняв за плечи. Эту молнию, которую я сейчас застегнул, скоро расстегнет другой мужчина. Который употребит Иркину красоту и молодость, а она после этого никуда не будет от него спешить. И это — нормально. Просто я — слишком сентиментальный.

Ирка покорно замерла, позволяя мне надышаться ее телом. Она сидела вот так, с прямой спиной, и, наверное, получала удовольствие от собственной позы, оттого, как это, если посмотреть со стороны, наверное, красиво — когда ты в дорогом шелковом платье сидишь, а тебя так вожделеют, так льнут к тебе, так страстно обнимают. Потому что когда тебя хотят, это значит, что ты — супер. Потом она, видимо, почувствовала, что глаза мои увлажнились, и брезгливо отпрянула. Резко встав, она подошла к настенному зеркалу и попыталась рассмотреть на шелке следы от моих слез.

— Ты что делаешь? — спросила она. — Ты вообще знаешь, сколько это стоит?

Я знал. Это стоит 5–6 тысяч юаней. На такие деньги я могу жить полгода.

— Посмотри, пятен не будет? — спросила она холодно. — Между нами пролегла стена моей несдержанности.

— Нет, не будет. Это же вода. Слезы — это вода, — ответил я.

— Знаешь, иногда я забываю, какой ты… — кажется, тут она хотела по-товарищески выматериться, но сдержалась. — Какой ты чудак.

— Извини, — сказал я максимально спокойно. — Ты к нему?

— Да, к Степану Викентьевичу.

Ирка ходила по комнате, бросая взгляды в зеркало — то ли ее волновало возможное появление пятен на белом шелке, то ли просто кайфовала оттого, как на ней сидит новое платье.

— И вы с ним займетесь «холодным сексом»? — я пытался проверить степень собственной выдержки.

Мне удалось почти ничего не почувствовать: я привык.

— Ой, слушай! — фыркнула она. — Я же тебе все уже объяснила. Я с ним не кончаю.

Тут в ней, похоже, все же что-то шевельнулось, потому что она снова спикировала на кровать и произнесла с доверительной интонацией:

— Послушай. Мне с тобой хорошо, — она даже положила палец мне на ладонь, такой показатель близости — прикасаться к партнеру уже после того, как физическая часть общения завершилась.

— Мне с тобой хорошо, а с ним — просто. Но ты же понимаешь. Степан Викентьевич много работает. Больше, чем ты, когда занимаешься… Чем, ты говорил, по жизни занимаешься?

Я, конечно, не говорил, чем занимаюсь по жизни, да ей это и не интересно. Я махнул рукой, мол, продолжай, давай не будем о мелочах.

— Из-за того, что он много работает, мы с ним в принципе не разговариваем. Только вот этим занимаемся и все. И я не кончаю. Я вообще только с тобой кончаю, я же сказала. А со всеми остальными — решаю вопросы. Вот скажи, ты бы мог мне такое платье купить? А? Мог бы?

Нет, очевидно, что я не мог бы со своих мелких барыжных ходок, с собственного мелкого наркотрафика, покупать ей Prada. Прибыльность торговли мовой сильно преувеличена. Вот если бы я занимался, как Степан Викентьевич, сбытом остатков российской нефти — был бы другой разговор. Торговля родиной — всегда в чести.

— Вот видишь! Мы с тобой — на равных, а с ним у меня shopping-sex. Мы после этого всегда едем в маркет, так он благодарит меня. Потому что я должна хорошо одеваться, чтобы ты меня хотел, вот как сейчас.

Эту пластинку, которую она сейчас включила, я уже слышал и хорошо знал каждую ноту. Поэтому просто встал, помог ей собраться, спустился во двор (полторашки с пивом под креслом дяди Саши уже не было: хоть к кому-то сегодня пришло простое и ничем не омраченное счастье) и стоял рядом с Иркой в ожидании такси.

— Пока, моя… — я хотел сказать «любимая», но она просила не называть ее «любимой».

Потому что считает «любовь» морально устаревшим явлением, которое сейчас в принципе уже не встречается. Потому что, как она говорит, «изменился мир, изменились люди». Поэтому я закончил фразу так: «Пока, моя Ирочка!»

— Я не твоя! — бодро уточнила она и, перед тем, как запрыгнуть в машину, растрепала мне волосы на голове одним быстрым приятельским жестом.

Поцеловать себя в щеку на прощание она не позволила — испорчу макияж. Я вернулся домой, сел перед net-визором, включил «Веселых котов» и плакал, плакал, плакал. Если бы какой-нибудь китайский медицинский центр проводил операции по ампутации излишней чувствительности, я бы с радостью заплатил за это всем, что сейчас имею. То есть — примерную цену одного платья Prada.

Джанки

Мне вдруг подумалось, что болезненная тяга нашей цивилизации к веществам и нематериальным наркотикам является не чем иным, как попыткой преодолеть эмоциональный шок, связанный с новым типом отношений, которые предлагает нам современность. С тем, что все, что считалось приличным, хорошим, просто человеческим, сейчас отринуто. И субстанции начинают играть роль, которую когда-то Бауман приписывал шопингу — роль moral painkiller[10]. Но потом я обратился к своему богатому внутреннему миру и сам себя опроверг: я не чувствую никакой проблемы в том, что телки перестали просить на них жениться перед тем, как дать. А торчу я потому, что одной жизни и одной реальности человеку, который увидел другую реальность, уже мало.

Барыга

И тут мне в дверь позвонили. Я много чего еще успел подумать, пока открывал, в том числе — что, может быть, Ирка вернулась, решила не ехать к своему старому козлу. Но на пороге стоял еще один сосед по «хрущевке», зек Витя с первого этажа. Зек Витя любит всем рассказывать, что из пятидесяти лет своей жизни отсидел двадцать пять за двойное убийство, хотя на самом деле отсидел два раза по четыре года за квартирные кражи. Причем оба раза его выпускали за примерное поведение, что само по себе интересно. Тип личности — реклама BMW для России с легким флером Шансон-ТВ.

Когда погода позволяет, зек Витя ходит без рубашки, демонстрируя свои наколки. Витя обильно испещрен китайскими драконами, их на нем — как июньской ночью мошкары под фонарем. Он утверждает, что драконов набивали китайцы, с которыми он вместе «чалился» в колонии на «строгаче». Но при более внимательном взгляде заметно, что морды у драконов больше похожи на Змеев Горынычей, а набили этих рептилий Вите обычные мазурики в оршанской зоне, где он сидел с такими же мелкими мошенниками и ворами, как и он сам. Драконами он расписался исключительно для того, чтобы менты думали, что он — из триад и сидел за «китайскую братву». А это значит, что по мелочи к нему лучше не доколебываться, потому что серьезные китайские пацаны из чайна-тауна им звездочки с погон в одно место позапихивают.

Но есть у Вити одна особенность. У Вити паранойя. Все свободное время — а после того, как Витя откинулся со второй ходки, у него все время свободное — Витя сидит перед окном и наблюдает. Несет вахту. Иногда — делится впечатлениями. Вот и теперь зашел то ли поделиться, то ли денег одолжить, что тоже иногда случается. Увидев мою заплаканную физиономию, он нахмурился:

— Ты чо? — Витя всегда был виртуозом лаконичности.

По ряду причин мне показалось лишним объяснять человеку, который провел на зоне восемь лет, а всем говорит — двадцать пять, что плачевное состояние моего лица имеет причиной слишком сильные чувства к девушке. Поэтому я солгал:

— Аллергия. Я смотрел «Веселых котов» по ящику, а у меня на шерсть аллергия, — тут я попытался засмеяться, но лицо у Вити осталось серьезным.

Он, кажется, вообще никогда не смеется.

— Ну, бывает. Иди что-то покажу.

Я спустился за ним в его берлогу, отказался от предложения выпить чернил, подождал, пока замахнет он. Потом очень осторожно Витя подвел меня к окну и немного отодвинул штору.

— Нет, вот сейчас нас точно пасут! — поделился он. — У тебя «подъема» не было? Может, миллион в лотерею выиграл, а? Потому что серьезная братва пасет. Может, ждут, пока кто хату освободит, чтобы хату «поставить», сечешь?

Тут он показал на фигуру, которая неподвижно стояла рядом с деревом во дворе. Темный гражданский костюм «с отливом» Komintern, серая рубашка от Dzerzhinskaya Shveinaya Fabrika. Меня начало было накрывать стремом, потому что именно так (в моем понимании) выглядят оперативники с Госнаркоконтроля. Но я быстро успокоился: если бы меня хотели взять, взяли бы и не цацкались. Зачем им почетную вахту под моими окнами ставить?

— Видишь, весь вечер стоит, — прошептал Витя. — Когда ты свою малую в такси посадил, он что-то зашевелился, передал в рукав, у него там микрофон (ага, в голове у тебя, Витя, микрофон! — подумал я). А потом снова у дерева стал.

— И вы думаете, что…

— Я не думаю, еп тваю! Я знаю! Сам же видишь! Вот так и стоит, пасет! А когда ты уйдешь, этот передаст в рукав, и хату бомбанут! Вот только кого он пасет? У тебя точно ничего ценного дома нет?

— Нет, у меня точно голяк.

— Ну, тогда, значит, Сашу пасут. Он говорил, на гараж копит. Хотя, подожди, у него окна на другую сторону дома выходят. Так кого они высматривают?

Витя покачнулся, и я понял, что он успел довольно хорошо нагрузиться этими своими чернилами. Я обычно даже не пробовал его убедить в том, что он не прав, а тут обнаружил в себе для этого какой-то энтузиазм.

— Послушайте, Виктор! Вот подумайте! Вы видите, как этот мужчина одет?

— Ну, вижу.

— Вы видели когда-нибудь, чтобы жулики, идущие на дело, надевали костюмы?

— Не, не видел. А вдруг сейчас мода такая?

— Виктор. Вот смотрите. Вы всю свою жизнь (тут я хотел сказать «хаты бомбили», но своевременно вспомнил, что он всем говорит, что мокрушник, а не вор) были близки к криминальному миру. Поэтому, если видите какое-то незнакомое вам явление, вы упрощаете его в соответствии с тремя вещами, которые держите в голове. Если человек стоит во дворе, это значит, что он готовится обокрасть чью-то квартиру. А этот, в костюме, может быть, любимую женщину ждет (тут Виктор снова набычился, потому что в его мире «любовь» по своей сомнительности располагалась где-то в той же области, что и «однополый брак»). Или, может быть, вышел воздухом подышать, или фазу Луны определяет, потому что интересуется астрономией.

— А чего он своей астрономией в моем дворе интересуется? — рявкнул Витя.

— Двор — это общая территория. Заборов у нас нет! Послушайте, мы с вами живем не в самом престижном районе города. Вы вот попробуйте вспомнить, когда тут в последний раз обокрали квартиру? А не когда человек, который прописан тут, обокрал хату в Гринвиче или Славянском квартале.

Этот довод зека Витю успокоил. И вправду, за последние двадцать лет криминогенная ситуация в Зеленом луге значительно улучшилась, потому что жители Зеленого луга сами были неисчерпаемым источником криминогенной ситуации.

— Ну спасибо. Успокоил, — улыбнулся он. — Когда на рыбалку поедем?

Фраза «когда на рыбалку поедем» для зека Вити — своего рода прощание. Отвечать на эту фразу не надо. Надо просто кивнуть и возвращаться к себе.

Джанки

Госнаркоконтроль любит громкие эффекты. Когда кого-то берут, так «маски-шоу» в брониках и с автоматами ломятся во все окна сразу, одновременно вышибают гидравликой входную дверь. Секунду назад ты мирно зависал на хате под эффектами от употребленного текста мовы. А тут — рраз, и в помещении двенадцать человек, дверей нет, все стекла в квартире разбиты, пол прожжен дымовой шашкой, кроме того, нельзя исключить и очередь из автомата в потолок, для драматизма. Бедный обдолбыш и так к реальности имел весьма косвенное отношение, а тут — такой приход. Поэтому и ссутся, а что вы думали? А вы спрашиваете, почему я считаю не лучшим вариантом нахерачиваться дома.

Мне все равно непонятно: зачем такое шоу? Ясно, что барыги в большинстве своем — дохлые рахиты, джанки — беспомощные котята, которых по медицинским показаниям в армию не взяли. За всю историю борьбы с мовой ни разу, кажется, не было такого, чтобы кто-нибудь оказал сопротивление. Ведь в чайна-таун они же не суются. Вот там бы отгребли их китайских скорострельных «Питонов» по полной! Но они не суются, потому что кому охота борщ хлебать с дырявым пузом?

Вот и вымещают на слабых. А может, они таким образом создают картинку для сетевизора? Чтобы их операции выглядели геройски, а не так, как они выглядят на самом деле — расправой мальчика над жуком-пожарником? Как должен быть организован идеальный арест наркомана или торговца? В квартиру заходят два человека. Спокойно предъявляют ордер на обыск и арест. Все.

Барыга

Китайцы говорят: когда тебе грустно — считай деньги. Или это только так говорят, что китайцы так говорят. Я китайского языка не знаю, поэтому ни в чем не могу быть уверен. Таких денег, чтобы при их подсчете можно было снимать стресс, у меня в квартире никогда не задерживалось, поэтому я решил пересчитать листочки с мовой, которые купил в Польше, а заодно их перепрятать. Обычно я распихивал свертки между страниц журналов, которые валялись у меня дома повсюду. Если бы у меня организовали профилактический обыск… Да что там! Если бы просто прошлись по подъезду со сканером, они бы мгновенно нашли все мои сокровища! Но голубые глаза и лицо отличника — моя лучшая защита. Никто никогда не мог допустить, что такой позитивный человек, как я, может у себя держать запрещенные вещества.

С самодовольной улыбкой я поднял рюкзак и еще раз внимательно осмотрел дырку от крючка (нужно будет зашить, потому что вещь фирменная и недешевая), открыл его и полез внутрь, чтобы вынуть листки. Пальцы, которые отлично помнили все внутренности моего верного спутника, вдруг наткнулись на что-то твердое, с острыми углами. Кажется, ничего похожего я в рюкзак не клал. Что это? Схватил — довольно тяжелое, потянул к себе, все больше уверяясь, что это нечто — не мое, и по весу, и по тактильным ощущениям, я такое в первый раз в жизни осязаю! И — вынул обтянутую черным дерматином книжку в твердой обложке. На ней была изображена какая-то древняя пиктограмма: солнце и луна, сплетенные в один логотип. Уже по этой иконке можно было понять… Почувствовать… Но голова отказывалась верить, этого просто не может быть…

На обложке золотым тиснением были нанесены слова с тем самым запрещенным кирилличным «і»… Что целиком исключало, что эта книга напечатана по-русски… Что могло означать только… Что она — действительно на мове… На ней было написано:

Уільям Шэкспір

Санеты

Я быстро полистал страницы, не вчитываясь, чтобы случайно не вставило, потому что я же не употреблял никогда… И да, оттуда полезли все эти наркотические сочетания — «шч», «чэ», «дз», бросилась в глаза буква «ў», которая находится в идентификационных модулях всех сканеров, потому что позволяет сразу отличить его от обычных текстов не на мове. Все это было изготовлено в типографии: желтая бумага, офсетная печать, на месте каждой точки — небольшое углубление, которое можно нащупать подушечкой пальца.

И еще — она удивительно пахла. В нашем мире уже не осталось вещей, с которыми можно было бы сравнить этот запах. Разве что, знаете… Так пахнет в октябре в парке. Когда он заполнен желтой шелестящей листвой. Это запах кленовой листвы, которая шуршит под ногами. В голове затуманилось. Я сел.

Закрыл глаза. Открыл их. Книга все же лежала у меня в руках.

Как и большинство барыг, я считал, что печатные книги — городская легенда. Что их не существует. Потому что их не могло существовать. Потому что если они когда-то и существовали, это значит, что то, чем я торгую под страхом смертной казни, когда-то было не запрещено. Что мова действительно, как говорят некоторые городские сумасшедшие, была средством повседневной коммуникации между людьми. Обычными людьми, а не кончеными джанки. Стоп, это бред! Не надо делать далеко идущих выводов. С выводами у меня всегда было сложно, потому что я от природы не очень умен.

Давайте разбираться с тем, что есть в наличии. А тут есть — печатная книга. Я открыл последнюю страницу, на ней были цифры «204». Таким образом, у меня в руках — 204 страницы текста, каждая — стоимостью, например, в пять тысяч юаней. Если просто механически перемножить эти числа, получим один миллион двадцать тысяч юаней.

Но про такие книги говорят… ну, то есть те дураки, которые в принципе разглагольствуют о книгах, так вот — они говорят, что цены на них высчитываются на черном рынке по принципу прогрессии. Одна страница — пять тысяч. Две — десять. Потому что эффект от книги становится кумулятивным, как-то так накапливается, что… Но, погодите! Три — двадцать тысяч. Четыре — сорок тысяч. Считаем дальше: пять — восемьдесят тысяч. За восемьдесят тонн можно купить неплохую однушку в Славянском. А за шесть страниц, вот сейчас я отсчитаю: раз, два, три листка… Так вот, за эти шесть страниц можно обзавестись студией в Гринвич-виллидже, с консьержем, охраной, и, возможно, отдельным лифтом.

Я уселся за клавиатуру и попробовал подсчитать хотя бы примерную стоимость этой книжечки, но уже на двадцатой странице число вылезло за границы окошка калькулятора. Рядом со мной лежала вещь, цену которой арифметически у меня вычислить не получалось. Я был абсолютно уверен в том, что я единственный обладатель книги на всей нашей Северно-Западной территории Китая с его ста миллионами жителей. Может, я сплю? Китайцы говорят, что если ты не уверен в том, бодрствуешь ли ты — посмотри на свою ладонь, потому что во сне обычный человек такого по своей воле не сделает, если он, конечно, не шаман. Или это только так говорят, что китайцы так говорят. Я раскрыл ладонь и посмотрел на нее. Значит ли это, что я не сплю? Никогда в жизни у меня до этого не было ситуации, в которой приходилось искать подтверждения тому, что я не сплю и все вокруг реально.

Я задумался. Но если не сон — откуда взялась книжка? В Варшаве на этот раз я действительно много трепался о том, что меня никогда не трясут. Возможно, я точно так же трещал и в прошлый раз. И в позапрошлый. И ко мне тогда присмотрелись серьезные пацаны из тех, что живут в тамошнем чайна-тауне. Из числа тех, на чьей коже драконы наколоты лучшими мастерами и на Змеев Горынычей не похожи. Я почесал затылок. Тело что-то смутно помнило… Ощущение, что ноша на спине в какой-то момент стала немного тяжелее… Но где это было?

И тут внезапно до меня дошло. Дошло то, что до этого находилось где-то в глубинах подсознания. То, о чем я должен был подумать в первую же очередь, еще до попыток вычислить стоимость этой книжки. Мысль, из-за которой я оставил все бесполезные попытки ответить на вопрос, откуда она взялась в моем рюкзаке. Она формулировалась просто и страшно: Госнаркоконтроль. И снова вспомнилась безмолвная фигура в отечественном костюме, настолько неуклюже-угловатая, что в голове снова забегали мысли о спецслужбах. Но нет, это исключено. Если бы хотели взять, уже бы взяли. Не о том надо думать. Не трястись и не параноиться насчет сомнительно, но угрожающе одетых фигур. Потому что паранойя Вити — болезнь очень заразная.

Нет, тут нужно срочно решать — куда ее спрятать. Потому что Госнаркоконтроль может и не обратить внимания на мелкую партию в сто листочков. Но на то он и есть великий и могущественный Госнаркоконтроль, что отслеживает через разведку и своих агентов в триадах все перемещения партий, суммы которых превышают бюджет Минска, если не всех наших областей вместе взятых! Это означает, что в данный момент они прорабатывают всех, кто хоть как-то подозревался в трафикерстве, а через несколько часов составят списки тех, кто переходил границу за последние сутки и начнут планомерно эти списки прочесывать. А может, уже и прочесывают. А за книжку… Это не то, что смертная казнь. Они моими внутренностями букву «ў» выложат, причем проследят, чтобы я при этом все еще был жив. Книжку нужно срочно спрятать. Но куда ее спрячешь, если даже просто на улицу с ней выйти страшно — можно нарваться на какой-нибудь случайный патруль, на этом все и кончится.

А может, сжечь ее? Прямо сейчас? Я подумал про квартиру-студию в Гринвич-виллидже. Нет, жечь книгу мы пока не будем. Жечь бумагу — в принципе дело недолгое. Спешить с этим некуда. В отчаянии я набрал Ирку. А кому еще я мог позвонить?

Довольно долго из трубки раздавались гудки, сопровождаемые баритоном китайского Элвиса Пресли — она любила песню «Лав ми, тендер», хотя и иронизировала над словом «лав». Видимо, Ирка на меня злилась и думала, отвечать ли на звонок. В конце концов, я услышал ее раздраженный голос.

— Я же го-во-ри-ла, что я на встре-че! — произнесла она по слогам.

— Привет, Ирочка! — я решил компенсировать недостаток вежливости в нашей коммуникации. — Извини! Извини (тут в древних фильмах, которые демонстрируют по net-визору обычно добавляли слово «любимая» — и это помогало в коммуникации. Но в современном мире такое не срабатывает). У меня случилась беда. Просто реальный трындец! — я сделал паузу, чтобы она поняла, что я не шучу. — Мне очень нужна помощь! Мне больше не к кому обратиться. Ирка, пожалуйста, давай увидимся!

— Я на встре-че! — повторила она мажорным голосом.

— Уже на встрече? Или еще только туда едешь? Или еще допиваешь кофе? — уточнил я.

— Ну да, — она заколебалась. — Только еду. Пила кофе, чтобы успокоиться немного после твоих психованных закидонов.

— Так давай увидимся? Мне нужно буквально пять минут!

— Платье Prada мне испортил, — добавила она плаксивым голосом.

И я понял, что она уже не злится, а просто капризничает.

— Ирка, ну пожалуйста! Все равно твой освободится только через час! — моя Ирка любила рассказывать про старого козла, про его щедрость и хороший вкус, поэтому я хорошо знал все обстоятельства их отношений.

Знал значительно лучше, чем мне бы хотелось.

— Ну хорошо! Подъезжай через десять минут в «Айсберг». Я тут недалеко.

Как я подозревал, она пила кофе в «Васильках». Я представил, как сейчас с опасной ношей я сунусь в метро, как наткнусь на сканер, который контролирует поток людей у турникетов, и никакие голубые глазки меня не спасут. Потому что тут же заревет тревожная сирена, все поезда блокируют и устроят всеобщий шмон. А на автобусе или такси я за десять минут ну никак не успею из-за пробок. Да и не нравилась мне идея выходить из дома с книжкой. Моя обычная уверенность в собственной неприкосновенности была раздавлена офсетной печатью и накрылась дерматиновой обложкой.

— Ирка, Ирочка, я знаю, как это звучит! Но затык у меня тут, в квартире. Пожалуйста, возьми такси, подъедь ко мне! Я тебе буду должен до конца жизни!

— Слушай, тебе нужно, ты и едь! — она снова начинала сердиться.

— Понимаешь, я из дома выйти не могу! Я тебе такси оплачу, ты только приедь!

— Ага, и застряну в пробке, — зло ответила она.

— Ну пожалуйста!

— Смотри, если снова придумал какую-то глупость — больше меня не увидишь! Понял?

— Спасибо! Я знал, что ты поможешь!

Пока я ее ждал, о многом успел подумать: завернуть книгу в бумагу или фольгу и не говорить ей, что внутри? Ирка, конечно, на метро не ездит и со своим гламурным образом жизни на сканер вряд ли случайно нарвется. Но все же, если она согласится взять такой пакет, она мне доверится. А я, получается, использую ее слепое доверие в сомнительных целях. Нет, лучше выложить все как есть, без утайки.

Вот и Ирка! Когда она вошла, вид у нее, понятное дело, был, скажем так, не очень ласковый.

— Деньги на такси! — потребовала она сразу, уперев руки в бока.

Не то чтобы ей были нужны мои деньги, просто демонстрировала характер.

Я послушно поднес ей десять юаней и даже немного поклонился, как слуга в японском ресторане.

— Ну, что у тебя? — спросила она отрывисто. — Как ты понимаешь, я уже опаздываю.

— Ирка. Пожалуйста. Возьми на временное хранение одну вещь, — попросил я, глядя ей в глаза. — Скорее всего, ее уже ищут. Скоро, по всей вероятности, будут искать и меня.

Она недоверчиво улыбнулась: мол, разве может быть у такого раздолбая, как я, какой-то ценный и опасный предмет? И вот с такой улыбкой пошла со мной в комнату, где на столе торжественно, будто в музее, лежала черная книга с надписью «Шэкспір. Санеты».

— Что это? — резко спросила она внезапно севшим голосом.

— Книжка, — объяснил я. Видишь — Шекспир какой-то. Я про такого не слышал, может быть, русский писатель. Потому что фамилия на китайскую не похожа. Древнерусский, потому что сейчас таких имен нет — «Уильям».

— Что это? — повторила она громче.

Главное — чтобы не начала кричать: на крик соседи могут вызвать милицию, а чем это кончится, прогнозировать тяжело.

— Ну, может быть, русский писатель еврейского происхождения, — продолжал бубнить я.

У меня от страха перед Иркиной истерикой начался какой-то ступор, мне казалось очень важным разгадать, что же это за «Шекспир» такой.

— У евреев всегда очень чудные имена. Я вот, например, в школе учился с евреем, так у него имя было — Изя. Уильям по сравнению с этим не так уж странно звучит.

Ирка схватилась за голову.

— Я у тебя, гельминт ты тупорылый, спрашиваю, что, мать твою, вот это значит? Я к этому даже прикасаться не собираюсь! — эту тираду Ирка выдала уже тише, видимо, осознав, что кричать опасно.

— Ну, это книга. На мове, — озвучил я очевидное.

— Ты что, наркотиками все это время торговал? Ты, сука, — барыга? Я с тобой спала, а ты барыга?

— Ну да, у меня небольшой бизнес, — я пожал плечами. — Нужно же как-то на жизнь зарабатывать.

Ирка беззвучно засмеялась.

— А почему ты, гад, мне об этом не сказал? А? Я же с тобой это время, пока спала, жизнью рисковала?

— Ну, ты не спрашивала.

— А если бы нас накрыли, наркот ты конченый?

Тут я хотел возразить, что сам я не употребляю, что торговля, трафикерство и употребление — совсем разные вещи, несовместимые, но не успел вставить эту реплику.

— А я, дура, думала, ты в школе работаешь. Или, может, студент, — она подтвердила ощущения по поводу моей внешности и того впечатления, которое я произвожу. — Ну да, я не спрашивала о том, чем ты занимаешься, а зачем об этом спрашивать, и так все понятно: ездишь на метро, чаевых официантам оставляешь меньше юаня. Носишь New Yorker и Bershka. Какой смысл спрашивать тебя о твоих делах? Не о чем спрашивать, понимаешь? А ты вот как, значит…

— Ирка, я виноват, — я попробовал взять ее за руку, но тут она снова начала кричать, не контролируя себя.

— Не смей ко мне прикасаться! Вот этими руками, которыми ты наркотики трогаешь! Не смей! — она дрожала от ярости.

— Ирка, извини, пожалуйста! Прости, что не рассказал тебе раньше. Так получилось. В жизни все бывает. Но мне сейчас очень нужна помощь! Ты — вне подозрений, живешь в престижном квартале, без сканеров, там Госнаркоконтроль не патрулирует. Пожалуйста, помоги мне, возьми книжку. На какое-то время, пока я не найду покупателя.

— Ты что? — она сделала шаг в мою сторону. Мне показалось, что она сейчас меня ударит. — Ты что, с ума сошел? Я буду свою жизнь под угрозу ставить, чтобы ты мог себе на метро заработать?

— Ирка, ну пожалуйста! Тут разговор не про заработок. Это вопрос жизни и смерти.

— Почему ты вообще решил, что я тебе буду помогать наркотики прятать? А? Я что, на дуру похожа? А? — она размахивала у меня перед носом руками, и глаза у нее стали совсем безумными.

— Потому что, Ирка, мы близкие люди. У меня нет никого ближе тебя. Разве то, что было между нами два часа назад, не дает мне право думать, что…

И тут она сделала вот что. Она, наверное, хотела меня ударить. И даже замахнулась. Ее ладонь приблизилась к моей щеке, но… остановилась. Наверное, Ирка сказала сама себе: я успешная девушка в Prada, моему статусу не подобает рукоприкладство. Она сгребла пук моих волос и дернула, будто хотела вырвать. Мне стало больно, но я стерпел и только виновато улыбнулся.

— У, смеется еще! — рявкнула она и принялась шагать по комнате.

На зеркало она внимания не обращала, это означало, что она себя не совсем контролировала. В конце концов, Ирка остановилась, села в кресло и сказала спокойным ровным голосом, почти продиктовала.

— Ты меня, дружок, очень подставил, потому что, как ты знаешь, сейчас я должна пойти и доложить, что узнала о фактах хранения крупной партии наркотиков. Если я этого не сделаю, мне за соучастие теоретически угрожает до пяти лет. Ты меня подставил и тем, что встречался со мной на квартире, где, как я понимаю, в холодильнике, туалетном бачке и вентиляции, распихана тьма дозняков кайфа. И вот сейчас я поняла, что все это время ты ездил в Варшаву… Но я не об этом… Так вот, ты меня подставил. Ты меня, мудак, под тюрьму подвел. Но сейчас мы с тобой заключим мировое соглашение. Ты меня слушаешь?

Я кивнул. Я слушал ее очень внимательно. Кожа под волосами, за которые она меня дернула, страшно зудела.

— Так вот, соглашение. Я сейчас выйду из квартиры, закрою дверь. И забуду, что ты существуешь. Ты до конца своей собачьей жизни мне про себя напоминать не будешь. Меня для тебя больше нет, все. Этого нашего разговора тоже не было, я про твои темные делишки не знала, дряни вот этой, — она кивнула на Шекспира, — никогда в глаза не видела. Вопросы?

— Так… Это… Все? — уточнил я. — Конец отношений?

— Да. Это всео-о-о-о-о, — передразнила она меня. — Ка-а-анец. А-а-атна-а-а-ашэ-э-эний!

Ее лицо становилось не таким уж и красивым, когда она вот так вот кривлялась.

— Может быть, — я сделал паузу, потому что воздуха мне не хватало. — Может быть, дадим (опять вдох)… нашим отношениям… еще один шанс?

— Какой шанс? Каким отношениям? Мова-наркот ты гребаный! Иди еби гусей! Мне больше не звони! Я тебе реально обещаю: один звонок, и я иду в Наркоконтроль, пишу на тебя заявление. Понял, дрыщ?

— Но что мне делать? — спросил я в отчаянии, причем вопрос в первую очередь был о нас с ней и только во вторую — о Шекспире.

— Книжку эту сожги! Стаффом больше не торгуй! Наркотики не употребляй! Если уж подсел на мову — иди в реабилитационный центр МВД, там тебе помогут! Все! Прощай, милый, прощай, ссука, любимый! Спасибо тебе за все. Теперь уж точно тебя никогда не забуду!

Ирка хлопнула дверью. Я обратил внимание на то, что она использовала слова «милый» и «любимый» как оскорбления.

Джанки

Раньше, в седой древности, люди «торчали» с помощью препаратов или веществ. Бухло, табак, грибочки-псилоцибы, ганджубас-мурава, опиаты, морфий, герыч. Они «пускали по вене» и «нюхали». Они курили трубку и глотали таблеточки. Все это взаимодействовало с мозгом, сосудами, нервной системой, сердцем, подавляло, возбуждало, провоцировало какие-то там гормоны.

Главное, наркотики можно было потрогать. Марочки-ЛСД, эфедринчик, спиды. Чудодейственные дорожки и шишечки, прозрачные пакетики с каннабиноидами, синтетический спайс в бумажных конвертиках с поэтичными названиями типа Firry Cove. Даже клей «Момент» был когда-то воротами в «Дивный новый мир», который тому же сэру Олдосу Хаксли (а также ордам джанки, которых породила писанина Хаксли) был знаком. Человек сладострастно всматривался в окружающий мир в поисках торча. В маках он видел опий, в красных мухоморах — псилоцибил, в конопле — каннабиноиды, в Erythroxylum coca — коку. Он жрал, кололся, нюхал и убивал свое тело, свой мозг, свою нервную систему.

Но темные времена прошли.

Нет, люди продолжают закидываться всем этим угрюмым и вредным старьем. Они с наслаждением продолжают сосать даже вонючее пойло под названием пиво!

Но статья 264 Уголовного кодекса Северо-Западных земель открыла новую страницу в отношениях человека с кайфом. Сначала был декрет «О нематериальных видах наркотиков и прекурсоров», который впервые ввел в право понятие «несубстанциальных психотропов».

Обратите внимание, что до сих пор они путаются, в том, как определять мову. Этот наркотик является не чем иным, как текстом. А текст — это не «вещество», не «препарат», не «вытяжка из молочного сока маковой коробочки»! Одна социальная реклама на улице напоминает нам о смертной казни для трафикеров «объектов, предусмотренных статьей 264», другая называет мову «психотропным кодом» (хороший код — до десяти лет за хранение!), третья пытается определить мову с помощью сомнительного понятия «явление» («явление, предусмотренное статьей 264»)! Но все это терминологическая путаница! Текст может быть написан на стене, на речном песке, на небе — форсажным следом самолета. Является ли он при этом объектом?

Нет!

Потому что объектом является стена, песок, волна горячего воздуха из реактивного двигателя самолета. Вставит ли текст на мове, написанный таким образом? Вставит и будет держать! Они до сих пор не знают, как описать явление, с которым пытаются бороться!

Как это обычно бывает, борьба тут велась в несколько этапов. Сначала они законодательно приравняли ответственность за хранение марихуаны и мовы (за несколько граммов марихуаны можно было сесть на 6 лет, сейчас в это поверить сложно). Потом ответственность за мову ужесточили до десяти лет. Потом ввели смертную казнь для барыг.

Что в это время происходило в стране? Мне было бы очень интересно на это посмотреть!

Потому что никаких документальных свидетельств этого, как вы понимаете, не осталось. Могу допустить, что сначала все, у кого были печатные книги, затихарились. Потом, когда стало понятно, что государство шутки шутить не будет, массово понесли добровольно сдавать. Говорят, была кампания типа: сдал самостоятельно — избежал ответственности. Но кампания продолжалась несколько месяцев. Что было после этого? Абсолютно логичное событие: все, кто не сдал — аккуратненько уничтожили сами все, что имелось у них на руках. Сожгли и пепел развеяли. Порвали на мелкие клочки и скормили мышам.

Уверен: раз в полгода Госнаркоконтроль проводит показательный процесс — это целиком в его стиле! Кого-нибудь публично казнили, параллельно нагнетая по сетевизору истерию про «брошенных наркоманами детей» (как будто законопослушные граждане детей не бросают!), о прохожих, ограбленных, избитых и покалеченных наркотами в поисках дозы.

И вот, спустя некоторое время, случилось чудо: в стране, где когда-то книг были миллионы, не осталось ни одного печатного издания. Все было уничтожено, причем не государством — тут его возможностей просто не хватило бы! — а обычными гражданами. Их страхами попасть за решетку в рамках «показательного дела». Их паранойей. Их предосторожностями. Если вы думаете, что случилось что-то невероятное, почитайте в сетевизоре про то, как быстро и дотла уничтожили коноплю в странах, где когда-то коноплю выращивали в промышленных объемах.

Книги на мове в больших количествах остались за границей, но в первые пять лет их выкупили за бесценок и употребили. А употребив — уничтожили, потому что при повторном чтении мова уже не вставляет, а хранить вещь, за которую можно получить смертный приговор, ни у кого желания нет. Потом цены начали расти. Сначала тысячу стоила печатная книжка. Потом — сто страниц такой книжки. Потом — одна страница. Этим заинтересовались триады — они всегда там, где вращаются большие деньги. На Северо-Западных территориях торговля мовой стала более выгодным бизнесом, чем торговля тяжелыми субстанциальными наркотиками.

На данный момент не разделенных на страницы и не проданных по листочку печатных книг или вообще не осталось, или остались считаные экземпляры. Даже в крупнейших библиотеках мира типа Библиотеки Конгресса США все, что хранилось на мове — украдено. Или насильственным образом, или втихую (в первые годы после запрета власти иностранных государств еще не понимали, что издания на мове нуждаются в усиленной охране). А триады наладили перепись мова-фрагментов из тех книг, которые удалось сохранить от уничтожения. Переписчики работают за границей — в Варшаве и Вильнюсе, их работа кормит целую армию барыг и контрабандистов. А с этой армии кормится огромный и влиятельный Госнаркоконтроль. Потому что, если бы всех джанки посадили, а всех дилеров казнили, зачем стране был бы нужен Госнаркоконтроль? Поэтому они и держат индустрию в полупридушенном состоянии, не уничтожая полностью.

Говорят, мова не единственный несубстанциальный наркотик, который существует на свете. Но это — единственный нематериальный наркотик, который воздействует на тутэйших.

Часть вторая

Джанки

Второй раз я попробовал мову только через год. Потому что, voyez-vous[11], наркотик, за который можно получить десять лет тюрьмы — не та вещь, которую будешь искать в отделе экзотических блюд гипермаркета «Корона». Это произошло на музыкальном фестивале на Боровой. Боровая — бывший полевой аэродром, который сейчас по кругу застроен семидесятиэтажными небоскребами социального жилья.

Стояло на удивление жаркое лето после очень холодной зимы, и весь город будто сошел с ума — тутэйшие люди, как чокнутые или хронические торчи, не спали круглыми сутками, ходили по улицам по ночам, танцевали, устраивали в парках кинопросмотры и массовые игры в XBOX5760, короче, пробовали урвать свою частичку тепла перед тем, как мимолетное русское лето сменится нашей лютой, как приговор наркоману, зимой. Казалось, что если жара продержится еще пару месяцев, то тут просто грянет культурная революция и массы либо свергнут правительство, либо узнают, кто такой Марсель Дюшан, и перестанут заправлять свитер в джинсы. Что в плане эстетическом — почти одно и то же.

Электронная музыка всегда шла в плотной связке с наркотиками. Но на Боровой в тот июнь было хорошо и без психотропов. Есть что-то крышесносительное, когда двадцать тысяч человек двигаются в одном ритме, будто пробуждая таким образом древних богов. Все магические ритуалы аборигенов строятся вокруг танца. Музыка, темнота, танец — сами по себе наркотики.

Но я все никак не мог раскрепоститься — вы знаете это ощущение, когда ты буквально в одном шаге от того, чтобы подхватить волну и начать колбаситься, не зацикливаясь на том, насколько красиво и технично это у тебя получается. Но что-то мешало, и я из-за легкой ночной прохлады оставался в байке изумрудного цвета. Играл китайский micro-trip-trap, и, может быть, дело было именно в этом — попробуй, расколбасься, если из колонок по звуку в секунду цедятся синтетические басы и аскетичные барабаны.

Но люди вокруг шпарили так, будто FJ жарил dug-out-funk. Время от времени я отходил от dance floor, чтобы остыть. В воздухе клубился красный туман — можно было различить даже его привкус. Это была земля, вспененная и сбитая в пыль ногами танцующих. Я облизывал губы — мне казалось, что на них осела корица. А рядом извивались и безумствовали в танце разгоряченные тела девушек. От них исходил пьянящий запах полевых цветов, будто у каждой внутри было по цветущему полю. Сухие полуоткрытые губы, огромные зрачки, расширенные то ли разрешенными препаратами, то ли витающим в воздухе сексом. Я снова и снова пытался влиться в танец, но расслабиться все не получалось.

И вот, пока я прохаживался вокруг, ко мне подошел вихлястый человек, напоминающий насекомое. Он возник рядом со мной лишь на несколько мгновений, ничего не спрашивал, просто на долю секунды показал мне «знак мовы», который каждый знает со школы, где нас учили, увидев такой знак, сразу же звонить в милицию. Знак этот подается так: символ «Victory» правой рукой (кулак с распрямленными указательным и средним пальцем), над ним — изображающий «галочку» большой палец левой руки, таким образом, вместе все это выглядит, как буква «Ў». Я испугался, но кивнул. Потому что уж очень у меня были позитивные воспоминания о моем первом опыте с мовой, if you know what I mean. Он показал — снова жестами, раскрыв всю пятерню — 500 юаней. Это был откровенный грабеж, но я тогда об этом не знал и недолго думая, позволил себя обобрать. Он положил в карман моей байки нечто и через мгновение исчез.

Я же, по горлышко заполненный адреналином, вернулся к сцене и там наконец поймал волну танцевального кайфа. Подошел вплотную к колонкам, туда, где басы будто перебирали внутренности в твоем животе, и там дал дуста ногам. Помню, довольно долго я просто дергался на одном месте изо всех сил, ощущая чистое, дистиллированное упоение. Байку, насквозь пропитавшуюся потом, пришлось снять, я остался в красной тишотке. По лбу стекала соленая влага, я весь пропитался соком собственного тела, волосы прилипли к голове, а джинсы — к ногам. Я отполз, чтобы отдышаться, и стоял в сторонке, рассматривая чудесное звездное небо, которое еще можно было видеть тут, на Боровой, глубокой ночью, когда в окнах небоскребов гаснет свет. И тут я услышал, как пацан с подкрашенными ресницами и в клубном slim-fit пиджачке напряженно кричит куда-то в пустоту, прижимая динамик к уху правой ладонью и пытаясь перекричать грохот музыки:

— Повторяю ориентировку! Рост метр семьдесят — метр семьдесят пять, волосы длиннее среднего, одет в широкие джинсы и байку с капюшоном зеленого или темно-синего цвета.

У меня все внутри сжалось, но я продолжал рассматривать звезды, будто мне до происходящего никакого дела не было. Потом быстрое движение справа привлекло мое внимание, я невольно повернул голову и увидел, как два парня в плюшевых масках белых кроликов на головах, тянули куда-то подростка в темной байке. Да, можно сказать, что подросток чем-то был на меня похож.

— Седьмой, седьмой, продолжаем работать! Ты давай их пакуй, а там если что, мы и в жопе эти свертки найдем. Расширяй круг подозреваемых! Что? Мест больше нет? Если места закончились, вторую коробочку подгоняй! У тебя — ситуация Дельта Черемуха Восемь! Ты понимаешь? Мне тебя, бля, учить или что?

Он еще некоторое время послушал наушник и заговорил несколько другим голосом.

— Повторяю всем подразделениям, задействованным в операции «Боровая». У нас — Дельта Черемуха Восемь. Было продано восемь свертков двести шестьдесят четыре, найдено только семь. Восьмой исчез. Объявлен розыск. Ориентировка! Рост метр семьдесят — метр семьдесят пять, волосы длиннее среднего, одет в широкие джинсы и байку с капюшоном зеленого или темно-синего цвета.

Я больше не мог это слушать. Мне очень хотелось не просто уйти — убежать прочь, но я держался. «Байка с капюшоном зеленого или темно-синего цвета» была накручена у меня на поясе, будто патронташ. Интересно, когда до них дойдет, что во время танца людям свойственно снимать теплую одежду? Когда они изменят критерии поиска? Стараясь изобразить самую обычную беззаботную походку посетителя музыкального фестиваля, я пошел прямо в сторону агента. Он во что-то внимательно вслушивался по своему наушнику, но, увидев меня, на секунду — буквально на секунду — насторожился: его глаза прищурились. Еще немного, и он бы меня задержал.

Может быть, они, как звери, физически чувствуют человеческий страх. А страха в моем лице, в спине и под коленями было больше всякой меры. И тут он внезапно безразлично повернулся ко мне спиной. Я понимаю его логику: он понял, что я понял, что он агент Госнаркоконтроля. Мой страх объясним, а поэтому на изумрудного цвета байку, завязанную на поясе, можно не обращать внимания.

Прошел мимо аттракционов, мимо будочки Genes for Fun, где можно прикупить себе 15 минут жизни в образе Эйнштейна или Пресли, мимо активатора счастливых воспоминаний, мимо уменьшительной машины, в общем, мимо всего этого шарлатанского хлама, которым забита площадка любого музыкального фестиваля. Иногда возникает ощущение, что единственное, что производит современная наука — это вот такой коммерчески привлекательный, но совершенно ни для чего серьезного не пригодный хлам: сотовые телефоны, 3D, 5D, 7D-аромавизоры, еще чуть более быстрые машины, на которых все равно можно приехать только из унылого офиса в унылый дом. Причем по пробкам. Да. И рак они, кстати, лечить так и не научились.

В темноте блеснул проем одного из боковых выходов: фонари, два одиноких мента и охранник, который, увидев меня, оживился:

— Уже уходите, молодой человек? Давайте я сам поставлю на роговицу, чтобы вы вернуться могли!

— Спасибо, не стоит, — я улыбнулся и махнул рукой — я совсем ухожу, сам себе зрачки маркируй, идиот.

Я успел отойти буквально на несколько метров, когда увидел впереди, в низком чахлом ельнике, который отделял аэродром от высоток, дюжину темных фигур. Первой моей мыслью было: и тут нашли. Но фигуры были какие-то не такие — худощавые, какие-то скрюченные. Может быть, если бы я шел через главный выход, этого бы не произошло, но кто его знает: Минск — город жестокий. Короче, я понял, что намечается заваруха только тогда, когда бежать было уже поздно.

Они обступили меня, будто те противные шестиэтажки, в которых такие, как они, и живут, обступили площадку Боровой. Но все не решались подойти ближе, поскольку бандерлогам в принципе свойственна боязливость. Когда глаза привыкли к темноте, я рассмотрел их неброскую красоту: отвисшие вьетнамские треники, кепки-семки, латунные перстни на пальцах — все то, что у них уже лихорадочно перенимала клубная молодежь, которая танцевала буквально в ста метрах отсюда. Но на этих все это выглядело тру. И потому — страшно.

Наконец из группы выделился один, немного менее горбатый и худой, и, сплюнув, задал мне какой-то вопрос. Остальные переминались с ноги на ногу и ждали. Я не услышал, что он спросил, потому что было довольно шумно — Боровая всегда отличалась тем, что после фестивалей возрастало число посетителей лор-кабинетов.

Тогда он подошел совсем близко, положил мне руку на плечо и закричал, прямо в ухо, потому что иначе он сам бы себя, вероятно, не услышал:

— Зачем ваши Белого покатили?

— Что? — из этой фразы я понял только слово «зачем». Ну и вопросительный знак в конце.

— Белого! Ваши! Белого! Покатили! Зачем? — спросил он.

Я до сих пор подозреваю, что, может быть, на этот вопрос и существовал некий правильный ответ и что, крикнув ему: «Потому что Белый с цыган не откатил!» или «Потому что братва ему маляву кинула!» или «Потому что двадцать восемь», — можно было избежать махача. Но все, что я сделал — это просто еще раз спросил:

— Что?

И он меня ударил — кулаком в зубы. Я покачнулся, но не упал и получил еще под дых и по голове. И вот, уже глотая пыль, щедро политую кровищей из носа, я услышал, как они подбегают со всех сторон. Кто-то бьет меня с размаху по спине так, что отдает аж в ноги. Чьи-то быстрые руки вынимают из карманов кошелек и телефон. Губы покрываются каким-то буграми, набухают и немеют, немеют… Глаз заплывает, в общем, я, прямо как в Genes for Fun, становлюсь другим человеком, значительно менее поворотливым, чем я сам. Человеком с широченными скулами, огромными губами, узкими китайскими глазками и соленым привкусом во рту.

Вот тут, где-то на грани полной бессознанки, я с удовлетворением ощутил поднимающуюся изнутри меня ненависть. Набрав в пригоршню земли, я сыпанул ею в глаза тому, кто был ближе. С оттяжечкой и удовольствием саданул ему по яйцам ногой так, что тот аж завизжал, как поросенок — крик прорвал даже грохот фестивальных басов. Со всей силы, которая еще оставалась в теле, брыкнулся куда-то в темноту, и нога попала в мягкое, хрюкнувшее от боли. Движимый пульсирующим безумием, встал на колени, готовый грызть, жрать, разрывать шеи зубами. Но нападающие уже скрылись — вот даже такого придушенного сопротивления оказалось достаточно, чтобы их напугать. Постоял так, покачиваясь на коленях, и упал на землю, ощущая, как голову изнутри разбивает камнебойный молот боли. Засмеялся, выхаркивая кровь: что за штука жизнь! Минуту назад меня чуть не арестовали, а теперь — еще чуть-чуть и вообще замочили бы. Просто так. Я потерял сознание, а когда включился, увидел над собой ноги милиционера — он озабоченно меня рассматривал, и на его лице читалось: «Нападение! Ограбление! Это же дело надо возбуждать! И это будет еще один “висяк” в нашем Советском РОВД!». Из-за забора доносились звуки того же трека, под который я вырубился.

— Парэнь, ты как? — спросил он меня, наклонившись.

Какое-то акустическое чудо позволило мне услышать его вполне разборчиво. Даже через басы.

— Хорошо, дяденька милицанер! — прокричал я ему в лицо. — Все хорошо! Не стоит беспокоиться!

— Сколько их было? Приметы помнишь?

Каждая черта его лица молила, чтобы я не помнил приметы.

— Не знаю! Со спины напали!

Он благодарно кивнул. Я улыбнулся разбитыми губами и прокричал, преодолевая тошноту:

— Спасибо за беспокойство, товарищ милицанер! Я сам справлюсь! Возвращайтесь на пост!

Милиционер вежливо махнул рукой, его лицо стало светлым, будто лик ангела.

На его поясе лихорадочно мигал красным индикатор мова-сканера. Писка сканера не было слышно из-за музыки.

На Логойке я взял такси и вскоре уже отлеживался дома. Самое смешное, что сверток с мовой бандерлоги не нашли, он все еще лежал в кармане байки, а обчистили они штаны. Листок оказался необычный: это был не фрагмент, взятый из бумажной книги, но и не обычная кустарная рукопись. Больше всего она напоминала распечатку текстового файла на казенном принтере. В шапке распечатки стоял номер — то ли копии, то ли фрагмента — «22993\СП».

Мне показалось логичным, что этот казенный наркотик не вставит, потому что его задачей было исключительно подвести меня под статью. Я думал, что тут в принципе будет не настоящая дурь, а только какое-то плацебо. Но до меня быстро дошло, что, если бы они мне передавали просто невинную бумажку с буковками, не было бы никаких оснований для возбуждения уголовного дела. Так что госнаркоконтрольский стафф должен был вштырить сильно и держать по-взрослому.

Текст на свертке был странноватым — перевод какого-то европейского средневекового фрагмента, может быть — фейк или mockumentary. Потому что написано было от имени женщины, а во время Османской империи, когда правил янычар-ага, — женщинам не то что путешествовать и приключенческие тексты писать не позволялось, они даже из дому без разрешения мужа выйти не моли. Вот что было на листке:

«Ён меў дыяментавы гадзіннік, і аздоблены дыяментамі нож, і пярсцёнак, і футра сабалінае на сабе. У другой калясцы былі дзве яе нявольніцы і яе малыя дзеці, і ўзялі мы з сабою шмат добрых страў і цукровых сіропаў для піцця вады. А я загадала свайму лёкаю, каб дзеля мяне ўзяў дзве маленькія пляшачкі віна, і каб схаваў іх у калясцы, і каб мая кадыня не бачыла. Мы былі ў садзе, а каляскі стаялі ля саду. Я пасля частавання выйшла нібыта па нешта і сказала майму лёкаю: “Дай мне адну пляшачку віна”. І я выпіла яе, а другая, поўная, засталася. Але ў Стамбуле існуе забарона піць і прадаваць віно, і таму частая і строгая варта ходзіць. І наткнулася варта на наш поезд, і знайшлі яны пляшку віна, і другую, выпітую (але з вінным пахам), і пыталіся, хто гэта піў? Фурман сказаў: “Не ведаю”. Пыталася варта, што гэта за белагаловыя з мужчынамі? Фурман сказаў: “Гэта яны нанялі ў мяне каляскі”. Варта толькі кепска пра нас падумала, мяркуючы, што той сын Фейзула — кепскі чалавек і мы, белагаловыя, людзі распусныя і дурных паводзінаў. Дык без цырымоніі пачалі яны яго, небараку, тармасіць на вачах у маці і адабралі гадзіннік, нож, сабалінае футра, а яго цапамі ўзяліся біць, і ён пад вартаю пад арышт за тую правіну пайшоў. Гэты Фейзула быў пакаёвым пахолкам у стамбульскага янычар-агі, гэта значыць, што ён клапоціцца пра турбаны янычар-агі. А мяне выратаваў Бог ласкаю сваёю»[12].

Короче, странный сверток, хитровывернутая история его обретения, и крышу у меня от него сорвало тоже как-то странно: я весь вечер с торжественной миной телезвезды расхаживал по квартире с ощущением, что участвую в кулинарном шоу на стамбульском телевидении. Под аплодисменты невидимых телезрителей я готовил люля-кебаб, куриную шаурму и чечевичную похлебку, уверенный в том, что рассказывая по-турецки все эти анекдоты и байки, я владею умами обожествляющих меня миллионов.

Больше я на телевидение с собственной программой не попадал.

Барыга

Утомленный событиями последних двух дней, я проспал весь день до вечера. Проснулся я с голодухи — в животе урчало и завывало, будто стая котов решила разобраться, кто из них главный. Я проснулся в отличном настроении с мыслью о банановых блинчиках, которые обычно жарил себе на завтрак на арахисовом масле, но какой день — такой и завтрак. Дома не было ни бананов, ни молока, ни муки — полный голяк! Так что пришлось выскребаться за продуктами, даже не перехватив обычного утреннего чайку: что за чаек без блинчиков!

Открыв дверь, я вздрогнул от неожиданности. Дверь у меня открывается на ту самую площадку с Шишкиным и креслами, на которой Дядя Саша любит покурить по вечерам. Рядом со столиком, Шишкиным и остальными прелестностями Сан Саныча, недвижимый, как столб, стоял молодой китаец. Тип личности — Adidas Basics, одет в белую узкую рубашку Lanvin, черный галстук Lanvin, пиджак Gucci, серый плащ Paul Smith, ботинки Grenson. Сложно объяснить, почему, но у меня сразу возникло ощущение, что я его совсем недавно где-то видел. И это ощущение было иной природы, чем обычное впечатление от китайцев, которые друг от друга неотличимы — ну, вы понимаете. Меня особенно удивило, что он очевидным образом стоял тут уже давно, но на кресло не присел, а вытянулся в стойку, будто оловянный солдатик. Но что тут удивляться — это Китай! Увидев меня, он поднял голову и оттарабанил медленно, почти по слогам:

— При-вет-ствую вас. С ва-ми хо-тят. Встре-ти-ть-ся. Мо-же-те ли. Про-е-хать со мной? Про-шу вас.

В этой фразе не было вопросительной интонации. Каждый слог он выговаривал в разном тоне. Может быть, так ему было проще запомнить.

— Куда проехать? Кто хочет встретиться? — удивился я.

Он поднял палец, привлекая мое внимание, и снова начал стрельбу заученными слогами.

— При-вет-ствую вас. С ва-ми хо-тят. Встре-ти-ть-ся, — он, видимо, решил, что я не понял его произношение, и поэтому на этот раз произносил громче и выразительнее, как будто это могло мне помочь понять, кто его послал и чего они от меня хотят.

В конце он ускорился, будто школьник, который заканчивает чтение стихотворения наизусть:

— Мо-же-те ли. Про-е-хать со мной? Про-шу вас.

Стало очевидно, что он не понимает, что произносит, и его просто заставили заучить этот меседж, не объясняя его смысл.

— Хорошо, хорошо! — я поднял большой палец, демонстрируя интернациональный знак согласия.

До меня дошло: гонец, конечно, послан триадами. Со мной хотят обсудить мой бизнес и, может быть, предложат крышу. Год назад, когда четырех моих постоянных клиентов взял Госнаркоконтроль, у меня зависла крупная партия, которую я купил, взяв небольшой «продуктовый» кредит в «Русско-Китайском банке». Чтобы поднять клиентскую базу и поскорей погасить кредит, я был вынужден немного снизить цены на свертки, которыми торговал. По наркотской тусовке пошел шепоток про чувака, который продает стафф по 30–40 юаней вместо 50 (такова минимальная цена у остальных барыг).

Я только-только успел погасить кредит и шел из банка, когда на улице рядом со мной остановился китаец на скутере с фантастически незапоминающимся лицом. Он протянул мне бумажку, на которой было накорябано явно нерусской рукой: «Садись на этот скутер, есть разговор». Скутерист отвез меня аж в Смолевичи, в китайскую промзону, на большой пустой склад. Посреди этого гулкого «ангара» стоял столик с термосом и табуретка, на которой сидел пожилой китаец. Я подошел к старику, он улыбнулся, кивнул и сказал так:

— Обычно китайцы предупреждают два раза. Но это пока даже не предупреждение. Мы знаем, что у тебя были временные проблемы, поэтому тебе пришлось снизить цены. Но мы советуем тебе подумать о своей выгоде. А также о тех, кто торгует рядом с тобой, — и налил мне чая из термоса.

Это был чудесный японский чай, настоянный на лотосе. Он спросил, собираюсь ли я и далее демпинговать, потому что его это очень волнует. Я поклонился ему и сказал, что понял его озабоченность и с этой минуты буду просить за сверток не менее 50 юаней. Он снова любезно улыбнулся и пожелал моему бизнесу расцвета, а мне лично — здоровья.

То, что это был серьезный и опасный наезд, можно было понять только по одной маленькой детали: старик не предложил мне присесть. Он сидел, я — стоял. Но, как он сказал, он меня не предупреждал, а просто высказывал озабоченность. Потому что китайское предупреждение стоит ста русских. И обычно тех, кто не слышит китайские предупреждения, находят задушенными собственными кишками.

И вот, когда я понял, что мы договорились и угрозы жизни нет, когда расслабился и уже собирался прощаться, он снова заговорил:

— То дело, которым ты занимаешься, весьма небезопасно для одиночки. Одну чахлую веточку сломать просто, а вот пук таких веточек может переломать только настоящий силач. Тебе пока очень везет, но удача — капризная штучка. К тому же ты чист сердцем и не знаешь, как использовать свою удачу. Присоединяйся к нам, среди друзей ты быстро сколотишь настоящее состояние.

Он сделал паузу, чтобы я успел обдумать сказанное. Предложение работать на триады — редкий шанс. Даже китайцам такие предложения делают только в исключительных случаях. Круг людей, которые задействованы в триадах, сложился еще сто лет назад, ключевые позиции там передаются по наследству, просто прийти туда и сказать, что ты хороший торговец или хороший стрелок, поэтому претендуешь на дружбу — невозможно. Потому что ты банально не будешь знать, куда к ним прийти. О таком предложении мечтает любой минский барыга. Потому что оно гарантирует безопасность и благополучие. И уважение, кстати. Но если бы я хотел работать на корпорацию, я бы устроился в офис. А триады — та же корпорация, только с большей ответственностью за ошибку. И оттуда, кстати, невозможно уволиться.

Более того, старик не знал про мои сверхспособности, голубые глаза и лицо отличника, которые гарантируют безопасность лучше, чем членство в триадах. И потому я очень вежливо отказался, сказав, что «волк может работать только в одиночку». Дедуля тогда очень громко рассмеялся, заметив, что моя метафора неудачна, потому что волки как раз сбиваются в стаи, ведь так проще охотиться. И что худой и побитый жизнью волк — это последний зверь, которого я мог бы ему напомнить. Тогда я спросил, кого же я ему напоминаю. Он подумал и сказал: «Красную панду». Подумал еще и продолжил: «Такой же беззащитный и добрый сердцем». Далось ему мое сердце. На прощание он сказал, что они будут наблюдать за моими успехами. Что ж, похоже, триады созрели для нового предложения, от которого невозможно отказаться.

И потому я быстренько оделся, закинул за плечи рюкзак и спустился по лестнице. На улице меня ждал первый сюрприз. Я думал, что, как и в прошлый раз, меня повезут аж под Жодино на каком-нибудь двухколесном драндулете, и мне придется всю дорогу закрывать глаза, чтобы в них не надуло мусора. Но под подъездом стоял огромный бензиновый Toyota Land Cruiser Max — автомобиль, на котором ездят арабские шейхи, русские дикари-олигархи и тот загадочный человек, который послал за мной. За рулем сидел китаец в строгом костюме и белой рубашке, типаж — Agent Smith by Zara. Я залез внутрь и поздоровался с водилой, надеясь хотя бы от него узнать, куда мы едем. Но тот не отреагировал на мой вопрос — то ли понимал только по-китайски, то ли был инструктирован не вступать в контакт с пассажирами. «Гонец» сел рядом со мной и, как казалось, углубился в себя. На его лице почему-то застыло виноватое выражение.

Мы медленно, задевая крышей ветви деревьев, выползли из двора — стандартный проезд у моей хрущевки был слишком мал для этого здоровяка. Я отметил, что чудак в костюме с отливом продолжает топтаться под деревом. Заостренные носы его туфель «Марко» были слегка закручены вверх. «Успокойся, — сказал я сам себе. — Как можно бояться человека в туфлях “Марко” с задранными носами?»

Мы вырулили на Колоса и поплыли в центр, с грацией крейсера рассекая транспортный поток, состоящий из крохотных, в сравнении с этим бугаем, электрокаров, скутеров и байков. Мы заняли полторы стандартных полосы, и машины перед нами расступались, инстинктивно давая дорогу более крупному существу. Кто же послал за мной эту машину?

У площади Мертвых мы вырулили на проспект, немного постояли в пробке, которая поднималась от Октябрьской, продрались сквозь хаотичный кольцевой перекресток возле ГУМа, по которому все перемещались, как хотели, в том числе — по встречной, задом наперед (сказывалась близость Шанхая), и, наконец, оказались у подножия гигантского муравейника чайна-тауна.

Какая же в нем красота и извращенность одновременно, в этом конгломерате лишь бы как построенных из картона, металла, цемента и дерева зданий, загонов для скота, китайских храмов, офисов, вок-закусочных! Как спотыкается на нем тутэйший глаз, привыкший к ровным перекресткам, прямым углам, ясной структуре этажей и ровным улицам! Как прекрасно он горит в ночи миллионами огоньков китайских фонариков, которые освещают дома и домишки, поставленные один на другой, будто в сказочном городе на дереве. При всей своей жути, антисанитарии, скученности, про которые вы, конечно же, слышали по net-визору, Шанхай оставляет ощущение места обитания каких-то сказочных персонажей — фей, хоббитов или гномов. Именно потому он просто не может не нравиться.

Двадцатиполосная улица Комсомольская забирала тут резко в сторону и вверх почти на пятьсот метров, чтобы обогнуть муравейник и связать Центральный район с Фрунзенским. Отсюда, с перекрестка у «Центрального книжного», где размещается один из лучших в городе рынков специй, особенно хорошо были видны тысячи домиков, которые прилипли к огромным распоркам моста, по которому ползла улица Комсомольская. Кажется, даже если бы тут была проложена канатная дорога, китайцы нашли бы способ понастроить своих избушек и на ней, будто на жердочке. Мне на минуту представилось, как живут люди в таком домике под мостом, постоянные вибрации от колес автомобилей, мчащихся по Комсомольской… Бррр! Все же китайцы не такие, как мы! Машина остановилась. Мой провожатый снова начал стрелять заученными словами:

— На ма-ши-не даль-ше не пое-дем. Сле-дуй-те за мной!

Джанки

Они тогда сказали китайцам: вот вам площадка в городе, километр на километр, неровный прямоугольник, который накрывает Немигу вдоль улицы Ленина, тянется до Шпалерной, включает все то, что когда-то называлось Верхним городом, над Немигой идет до перекрестка с Мясникова и тут возвращается снова к проспекту. Они дали согласие на строительство, но с одним ограничением: никаких разрушений существующих построек, поскольку они признаны историко-культурным наследием.

Они думали, что обвели китайцев вокруг пальца, потому что чего ты тут настроишь, если свободных площадей физически не осталось, все было «уплотнено» еще во Времена Скорби, которые предшествовали созданию Союзного государства Китая и России.

Они как думали: ну приедет десять тысяч человек. Ну поселятся в этих домах. Ну пооткрывают свои лавочки. Что еще может случиться? Но как говорится в классике кинематографа: «Chinese reaction is pretty fucking thing»[13]. Китайцы и правда ничего не разрушали. Они просто понастроили свой трындец поверх существующих построек. Они насадили на бетонные новостройки в стилистике агроклассицизма, которые появились во Времена Скорби на Немиге, еще сто этажей деревянных, картонных, шиферных изб. Они проложили искусственные улицы из досок, устроили что-то вроде проспектов, на которых едва-едва могут разминуться два мотоцикла, не зацепив друг друга зеркалами. Не зря все это называют муравейником — это и есть муравейник! Если хотите понять, что там внутри, но боитесь зайти, найдите в лесу муравьев и разворошите их домик. Вы увидите тот же хаос и ту же геометрию, то же отсутствие системы и тот же сверхпорядок.

Потому что, согласитесь, выстроить общий дом для миллионов жителей из одного лишь мусора (китайцы, как муравьи, пользовались практически исключительно тем, что можно было найти под ногами) — задача для гения. Когда мне доводится прогуляться по Шанхаю, осматривая его изогнутые стены и улочки, лестницы, которые часто просто нависают над головой, все эти скворечники, в которых живут люди, те «соты», которыми обросла старомодная высотка у «Торгового дома на Немиге», я вспоминаю Пиранези и его нездоровые архитектурные фантазии[14].

Ну и, естественно, вместо десяти тысяч в Шанхае поселился миллион китайцев. Миллион — это по официальным данным, которые непонятно, откуда берутся, потому что никаких социологов на эту территорию никогда не проникало, а если бы и проникли, они не зашли бы дальше поясных дорожек, которые пересекают эту вавилонскую недобашню, не углубляясь внутрь трущоб. Потому что, сойдя по тем мосткам, настильчикам, дощечкам, часть из которых — только для пешеходов, часть — для скутеров, а часть — для стока канализации в Свислочь, можно и не вернуться.

Шанхай регулярно сдувает, смывает, он промерзает, время от времени — горит, но китайцы быстро и эффективно, как муравьи, застраивают поломанное, шпатлюют, подклеивают, прикручивают скотчем.

Сколько этажей у самого высокого строения в чайна-тауне? Дело в том, что чисто математически ответить на этот вопрос невозможно. Каждый жилой «кубик» тут имеет уникальные размеры, в одном месте видим двадцать этажей старинного офисного здания (в каждой комнате этого здания сейчас живет по пять семей, не меньше), на ней — еще пятьдесят этажей самопальной постройки, а после — нахлобучка из замысловатых коммуникаций, от вида которых застрелился бы любой инженер, следом — храм, потом — еще десять этажей, а на них — искусственный парк с привезенными из Китая дешевыми бонсаями. А рядом, на той же высоте — восьмидесятый уровень узенькой бетонной башни, которую кинулись было возводить, когда муравейник только строился, прямо на том месте, где раньше была улица Немига, но — со всей обаятельной непоследовательностью китайцев, они что-то перерассчитали и решили не достраивать. Поэтому с восьмидесятого уровня башни начинается «любительская» картонная постройка. Полный писец, как говорит Писецкий по ящику.

Есть такая шутка: когда идешь по всем этим узеньким проходам и тротуарчикам на восьмидесятом уровне и боишься посмотреть под ноги, тебе в действительности ничего не угрожает. Потому что по прямой ты пролетишь только два — три метра. И обязательно наткнешься на очередной переходик, чей-то «козырек», мостик или еще что-то в этом роде.

И это мы еще не погружались в недра!

Потому что если китайцу нужно что-то построить, а никакой возможности задействовать уже существующие дома нет, будьте уверены: он начнет строить под землей. На подземных уровнях, которые возникли под городом, не был никто из моих знакомых. Но говорят, что там находятся вполне приличные клиники, рекреационные зоны и даже — представьте себе — стадион. Я, правда, не знаю, зачем китайцам стадион. Разве только для того, чтобы превратить его в рынок.

Барыга

Мой проводник шел за мной — может быть, потому, что хорошо понимал, что если первым пойдет он, я могу отстать и потеряться в том лабиринте, по которому он меня вел. Наш путь в сердце квартала начался забавно — мы подошли к административному зданию, по виду — школе или, скорее, ее остаткам, которые успели обрасти четырьмя дополнительными этажами. И вот, сверху, с уровня крыш, спускалась лестница из бамбуковых жердочек. Я полез наверх по этой хлипкой лестничке, ступеньки которой были где-то прибиты гвоздями, где-то примотаны лоскутами ткани, где-то — уже шатались и обещали вот-вот сломаться под твоим весом. Метров через пятнадцать — двадцать лестница кончилась.

Оказавшись под сводами этого старого здания, я даже охнул от красоты: внизу настоящей небесной симфонией догорал закат. Солнце уже зашло, но небо было окрашено бесчисленным количеством цветов и оттенков, от желтовато-красного до бархатисто-зеленого. Апельсиновый перламутр облаков отражался в оббитых жестью крышах домов центра, по улице Кирова плавно, будто времени для него не существовало, полз трамвайчик, слева торчала игрушечная телевышка, справа горделиво высились башни вокзала, похожие то ли на кремовый торт, то ли на сувенир с собственным изображением. Мне стало тоскливо — Ирка, Ирочка, если бы ты могла вместе со мной увидеть это, милая моя. Осматриваясь вокруг, я чуть не попал под движущийся на большой скорости велосипед: как я понял, весь уровень, на котором я остановился, был предназначен для велосипедистов.

Китаец уже махал мне рукой — мол, отойди! А в сторону вела даже не дорожка — перекладина шириной в две доски. Она соединяла «велосипедную» дорожку с чем-то вроде улицы: домишки, лавочки, а рядом с ними — тротуар, который без всяких перил, обрывался в бездну: двадцать метров лететь, если вдруг оступишься. Я совсем взмок и жалобно улыбнулся своему проводнику: смилуйся! Но он на мою улыбку не ответил. Он не мог понять, почему я застрял и не двигаюсь дальше. Ступая маленькими шажками, я пересек эту перекладину и, все время оборачиваясь — туда ли я иду? — протиснулся по опасному узенькому тротуарчику. Все время держался за стены домов по левую руку, чтобы случайно не покачнуться и не свалиться в пропасть. Тротуар уперся в стену, к которой была прислонена еще одна лестница. На этот раз лезть было не высоко, буквально метра два — и открылась оживленная пешеходная улица, которая шла под большим наклоном вверх, а нам нужно было подниматься туда, еще выше. Вокруг были десятки тысяч лиц, равнодушных, раздраженных, задумчивых, и я ощутил, что кто-то быстро ощупал мои карманы, но я, наученный вчерашним происшествием, надежно придерживал кошелек рукой.

Через двести метров мой проводник меня окликнул и показал снова жестом: сворачиваем. Тут был темный переулок. Под ногами гремел металлический настил. Я с удивлением обратил внимание, что настил состоял из больших железных щитов, из которых раньше делали коммерческие киоски. Из той же жести были построены и косые домики, в которых тут жили и торговали. Как они зимой в них не дубеют?

Это была гастрономическая улица: по обе стороны тянулись прилавки со свежим карпом, среди огромных кусков льда отдыхали сомы, извивались похожие на мелких ужей угри. Рядом размещались передвижные кухни — большой поднос на колесах, газовая горелка, много масла и копоти, — и живые глазки поваров: попробуй, не пожалеешь! Тут пекли рыбу, коптили свинину, жарили картошку. Ароматно тянуло от торговцев мома[15], скворчала соевая лапша. Рядом, под целлофановым навесом, — целый амфитеатр белых пластиковых табуреток, усевшись на которые жадно поглощали еду клиенты кухни.

Мы прошли насквозь этот импровизированный ресторан, свернули в тупичок, и тут мой проводник поднял лист жести, под которым оказалась неосвещенная лестница. Мы полезли по ней вниз, я очень боялся упасть, поскольку не видно были ни зги, и вот впереди стал различим свет лампочки, а за ней — еще одна. Перпендикулярно от лестницы открывался проход, что-то вроде коридора. Он был освещен цепью разноцветных лампочек, свисавших с электрического провода. Коридорчик был узенький, а его «стены» представляли собой груды коробок с товаром, похоже — чаем, женьшенем, какими-то травами. Странно, но даже на этой скрытой подземной «улице» нам встретилось несколько «прохожих». Здесь появление белого уже было встречено с удивлением — они вежливо улыбнулись и шутливым тоном сказали что-то моему сопровождающему.

Проход вывел нас к круглой площади метров пятнадцати в диаметре. «Крыши» и каких-либо надстроек над ней не было, над головой мерцало уже ночное небо, и гулял студеный высотный ветер. Я поднял голову, увидел в прорехах туч блеклое из-за городского засвета созвездие Медведицы, а также дюжину далеких, и потому выглядящих будто сделанными из соломки, переходиков и мостков между уровнями где-то наверху. Они были так высоко над головой, что, казалось, предназначены для того, чтобы ходить от одного созвездия к другому.

Посредине площадки был маленький прудик с золотыми рыбками — и скоро, если начнутся ночные заморозки, их нужно будет переселять в аквариумы, но Шанхай — место чудес, и потому нельзя исключать, что вода в прудике подогревается. Провожатый отрыл дверь одного из домиков, окруживших площадь, и, войдя в дом вслед за ним, я снова охнул от удивления.

Это была чайная, причем, судя по всему — не из дорогих. Обои с золотым тиснением, низкие деревянные сидения без спинок. За ближайшим ко входу столиком (красное дерево, витиеватая резьба — драконы и волшебные птицы), сидел китаец лет сорока. Лицо немного одутловатое, одет в стилистике бренда Jesus Christ: широкая льняная рубаха или хламида сероватого цвета без ворота, просторные штаны. Ладонью он указал мне место напротив, и я присел на неудобный низенький табурет. Парню, который меня сопровождал, мужчина отдал несколько отрывистых команд на китайском, и тот встал у двери.

Перед человеком на небольшой горелке закипал терракотовый чайник. Он налил сначала мне, потом — себе. Это был китайский жасминовый чай. Мы сделали по глотку, и только тогда он заговорил. Без свойственной китайцам вежливости, даже наоборот — с подчеркнутым нажимом. И что странно, говорил он на мове и очень чисто. Без всякого акцента, значительно лучше меня самого.

— Вы никогда не будете хозяевами собственной земли! — выдав это, он еще раз глотнул чая, внимательно всматриваясь в выражение моего лица.

Может быть, на это нужно было что-то ответить, но я не знал, что и как. Поэтому просто сделал глоток — причмокнув, поскольку в китайской традиции это означает, что питье нравится гостю. Моего собеседника, судя по всему, отсутствие реакции раздражило еще больше. Он продолжил.

— Не пришли бы мы — пришли бы русские. Или литовцы! Или венесуэльцы! Или катарцы! Вы, — он защелкал пальцами, пробуя подыскать верное слово, — вы просто ге-не-тически неприспособлены к достойной жизни. Исторически вы всегда были рабами. Вами заправляли то поляки, то русские. И вы привыкли. Терпеть и повиноваться. А когда есть седло, найдется и всадник!

Я пожал плечами — может, так и есть, если он так говорит. Мне хотелось как-то перейти к делу, но я знал, что именно таким образом китайцы обычно к делу и переходят. Правда, начинать с оскорблений не входит в их обязательную программу.

— Вам нравится, когда вами помыкают, — продолжил он. — Раньше я думал, что это такой общенациональный мазохизм. Но, повоевав тут, я понял, что это всего-навсего лень, — испытывающе разглядывая меня, он глотнул еще чая. — Вы неспособны отстаивать свое. Столкнувшись с мало-мальски серьезным вызовом, вы прячетесь. Когда вам наносят оскорбление, когда надо либо погибнуть самому, либо уничтожить того, кто вас унизил, вы просто бежите, замираете, думаете, что надо переждать. Всех ваших героев убили. Предали, обманули. Может быть, честь не позволяла им давать отпор теми же средствами, которые пускались в ход против них. Может быть, они в чем-то даже стоили нас. Может быть, нам они дали бы бой. А вы… — он снова с ненавистью блеснул глазами, — вы никогда не поднимете головы. Об этом свидетельствуют Времена Скорби — чего тогда с вами только ни делали, а вы все терпели и ждали. Вы — не люди. Вы… — он снова не находил слов и замолк, обдумывая метафору.

Я глотнул еще раз, снова со звуком, думая, этот этой вежливый жест заставит его немного успокоиться и перейти к делу.

— Вы — вода! — крикнул он. — Вы не люди, вы — вода. Схватишь вас, попробуешь удержать, а вы просачиваетесь сквозь пальцы. Я оскорбляю тебя. Почему ты меня не ударишь? Почему продолжаешь пить чай с человеком, который тебя оскорбляет?

Я пожал плечами. Поскольку он явно ждал ответа, я выдавил из себя:

— Мне интересно вас слушать, — я сказал это без всякого вызова, просто чтобы дать понять, что драться я с ним не собираюсь.

Сложно придумать что-то более глупое, чем влезть в драку с генералом триад на территории, которую они же и контролируют. Но мой собеседник услышал в этом ответе больше запала и достоинства, чем я вкладывал.

— Вот это — именно то, о чем я говорю! Это и есть вода! «Мне интересно вас слушать!» Воду невозможно уничтожить! Стреляй в нее, режь ее — она останется водой. Даже если выпарить ее, как вас выпарили в советское время, вы все равно выпадете дождем и останетесь водой. Немцы, русские, советы, китайцы — все пробовали с вами бороться. Уничтожили лучших. Думали, что победили! А воде не нужны герои. Сопротивление воды — сама ее природа.

Он налил мне еще кипятка с жасминовым ароматом и сказал, на этот раз — вежливо и спокойно:

— Мое имя Чу Линь. Я четыреста тридцать два[16], моя позиция — Мастер благовоний в братстве «Светлый путь», которое контролирует Минск.

— «Светлый путь?» — переспросил я и хмыкнул.

— Да, «Светлый путь». А что?

— Да просто странно звучит для тутэйшего уха. Как название… — я хотел сказать, «как название колхоза», но понял, что после такой фразы могу погибнуть на месте, — как название населенного пункта.

— Да, «Светлый путь». Мы одна из древнейших триад Гонконга. Здесь же нам сначала противостояли «Красные драконы» из Тайваня, но они проиграли войну и ушли с этой территории. Это — наша земля, — последнее он произнес очень веско.

Ну да, с этим не поспоришь. Конечно, это их земля. Не наша же.

— Но за что я удостоился встречи с Мастером благовоний? — спросил я, продемонстрировав знания, почерпнутые из одного глянцевого журнала. — Вы предложите мне выпить вина, смешанного с кровью у статуи Guan Yu, принести клятву «синего фонаря»[17], а потом пройти под аркой из сабель?

Мой собеседник поморщился. Я сразу вспомнил фразу из того же журнала — о том, что триады внимательно следят, чтобы в СМИ попадала информация только о тех церемониях инициации, которые уже не практикуются. Наверное, я сказал несусветную глупость или бестактность, потому что Мастер благовоний замолчал на несколько минут, а потом неожиданно выдал:

— Мы пьем зеленый чай уже несколько тысяч лет. Значительно дольше, чем вы пьете свою водку. Дополнять вкус зеленого чая допустимо только двумя вкусами. Первый — жасмин. Второй — лотос. Все остальное — для лаоваев. У вас же чай — это какой-то компот. Куда крошат лимонную цедру, сушеные фрукты, ромашку, даже розы. Когда хочешь понять какой-то народ, посмотри, какой чай он пьет.

Его взгляд снова стал жестоким. По какой-то непонятной для меня причине, он все время упрекал нас, русских, во всех возможных грехах. Как будто мы ему лично что-то плохое сделали. Или это снова была какая-то проверочка?

— Но пойдем, — он три раза хлопнул в ладони и встал из-за стола, — чай пьют, чтобы познакомиться. А чтобы подружиться — вместе ужинают.

Он распрямился и по-военному обтянул свой костюм, который больше напоминал наряд хиппи, чем одежду руководителя триады уровня трех чисел[18]. Я понял, почему до сих пор не определил тип его личности. Выражение его лица менялось каждую минуту. Он напоминал то отстраненный портрет Мао Цзэдуна, то становился агрессивным и напористым, как герой Dino Bigioni, то загадочным, как персонаж Tru Trusardi.

Молодой Adidas Basics, который сопровождал меня сюда, распахнул обнаружившиеся в глубине чайной торжественные двустворчатые двери из золотистой рисовой бумаги, где танцевали создания, в которых любой читатель русских сказок безошибочно опознал бы жар-птиц. За дверьми была темнота. Мы вошли в нее и через несколько метров остановились. Зрение привыкло к тьме. Мы стояли посреди уютного дворика у искусственного водопада. Крыши домов тут были крыты настоящей керамической черепицей, той самой, слово для обозначения которой составляет один из иероглифов слова «мо-ва». На коньках крыш виднелись расписные фаянсовые фигурки божеств, и все это великолепие загадочно искрилась в темноте. Над головой снова было звездное небо. Только китайцы могли создать такое чудо на высоте семидесяти метров над уровнем города, в котором появились совсем недавно.

— Вот дом, в котором я вырос, Сережа, — сказал Чу Линь очень тепло. — Ему шестьсот лет, когда-то он находился в провинции Шаньси. Его разобрали, по бревнышку переправили сюда. При этом каждый столб, каждый чайничек, каждое живописное полотно и фрагмент каллиграфии на стенах, даже те столики из чайной — настолько старинные и ценные, что находятся под охраной китайского государства. А мы без всяких проблем перевезли его в Минск, укрыли в чайна-тауне, вознесли на высоту, ориентировали по сторонам света и восстановили в точности в его первоначальном виде. А они говорят, что контролируют перемещение товаров через границы, — он рассмеялся — так легко и беззаботно, будто был совсем другим человеком, чем тот, который последовательно оскорблял русских в своих едких рассуждениях.

Мы прошли дальше, и оказались в очень колоритном домике, освещенном десятками свечей. Благодаря их трепещущему свету акварели на стенах казались подвижными. Туманы плыли над горами, на крючковатых деревьях, росших на скалах, трепетала листва. Мы прошли мимо кровати, вытесанной из огромного отполированного столетиями дерева, и каменного стола для семейных трапез. Мастер благовоний зажег ароматные палочки перед алтарем предков и быстро о чем-то спросил у юноши, который все это время молча следовал за нами.

Тот обогнал нас и с мягким шорохом распахнул перед нами двери, прошел в другую комнату, быстро вернулся и ответил Мастеру с легким поклоном. Чу Линь со вздохом объяснил.

— Там, за этими дверьми, должна быть река. Но понятное дело, что реку у порога родного дома здесь обустроить не можем даже мы. А если бы реку и организовали, всю провинцию Шаньси сюда не притащишь.

Вместо реки «за порогом» оказалась довольно скромно обставленная комната: стены из бамбука, большое зеркало (зачем оно здесь?). Освещалась она тоже свечами и потому утопала в полумраке. В ее центре стоял низкий стол, накрытый холодными китайскими закусками. Табуретов не было — есть нужно было сидя на циновках.

— Любой человек, который скопил денег в галимый Таиланд, — Чу Линь действительно сказал слово «галимый», — знает, что hot pot — это когда пища готовится непосредственно на месте, в специальной кастрюльке.

Я уже привык к тому, что разговора как такового мы не ведем, просто он говорит, а я слушаю и в лучше случае мычу в знак согласия.

— Но мало кто знает, что hot pot — это одна из четырех основных черт эротической кухни Китая. Приятного аппетита!

Он сел, поджав под себя ноги, взял палочки и принялся уплетать нарезанные пластинами огурцы со свиными ушами. Я присмотрелся и заметил, что тарелок на столе не было, еда была просто навалена на него плотными слоями. Более того, он казался подвижным. Когда я пристроился рядом с Мастером, подрагивания стола стали более частыми, и только тогда с немым удивлением я заметил среди блюд в торце стола красивое женское лицо. Глаза были закрыты — девушка, очевидно, стеснялась. Чу Линь заметил, как меня передернуло, когда я понял, что это за стол, и еще больше смутил меня, подхватив палочками нарезанные соломкой ананасы, прикрывавшие грудь девушки. Оголился сосок — коричневый и напряженный. Мне стало совсем неловко.

— Чего не ешь? Брезгуешь?

Он снял кусочек манго рядом с пупком, и красавица подернулась от щекотки. Ее губы тронула улыбка — ей было смешно, а мне — странно, странно до потери сознания. Я взял палочками кусочек персика и неуверенно положил в рот. Персик был теплый. А еще у него был аромат, нет, даже не аромат, а скорее легкий привкус молодого цветущего тела. Я раздавил фрукт языком, загипнотизированно глядя на ее грудь — ощущение было скорее эротическим, чем гастрономическим. Как поцелуй при cold sex, который мы практиковали с Иркой.

Красавица ощутила, что к трапезе подключился я, и снова стала дышать чаще и глубже. Я густо покраснел и, может быть, почувствовав, что я смущен, она перестала смущаться. Открыла глаза и снова улыбнулась, уже именно мне. Я снял дольку апельсина с ее бедра — снова ощущение поцелуя во рту — теплая сочная плоть, взрывающаяся на языке тысячей разных вкусов. Нет, этот процесс был не таким вульгарным, как мне показалось поначалу.

Я подобрал виноградину с ее плеча и еще одну — с шеи. Там, где мои палочки снимали с нее закуски, открывалась кожа. Я будто поедал платье, охраняющее ее наготу. Она смотрела на меня во все глаза — с жадным интересом, возможно, потому, что в таком ритуале впервые участвовал тутэйший. Я не мог выдержать ее взгляд, но рассматривать ее обнаженное тело тоже казалось чем-то неуважительным, потребительским, животным. Ну и, конечно, я ощутил сильное сексуальное желание, и в этом было что-то вдвойне извращенное, поскольку рядом со мной «с девушки» ел какой-то хмурый мужик.

— Давай, давай. Не стесняйся! — командовал он с набитым ртом.

От еды его губы лоснились. Каждый вдох порождал жадное сопение — если бы я не знал, что в Китае прожорливость и громкое чавканье за столом считаются проявлением уважения к повару (в этом случае, может быть, еще и к «столу»), я бы подумал, что он — не очень воспитанный человек.

Скрипнула дверь, и в помещение вошел весьма примечательный тип. Личность — помесь рекламы Hummer и Camelot. Волосы стрижены под «бокс», бугристый лоб с выразительными надбровными дугами. Скулы — как у винтажного актера Арнольда Шварценеггера. Даже под камуфляжем, в который он был одет, были заметны мышцы. Все его тело будто состояло из корней деревьев — таким иссушенно-перекачанным был мужик. И самое главное — он был местным! Русским! Не китайцем. Когда этот тип зашел, Мастер благовоний лишь сухо кивнул. Но через секунду — поднялся и низко поклонился зеркалу, висевшему на стене. А камуфляжный стал на стражу у зеркала, буквально превратившись в статую.

Появление третьей персоны, которая не участвовала в нашем ужине, еще больше меня смутило. Я отложил палочки и спросил:

— Правду ли говорят, что весь наркотрафик в минских триадах контролирует некая Элоиза?

Чу Линь поднял голову от еды и громко рассмеялся. На мой взгляд, смеялся он немного дольше, чем того требовала вежливость. Страшный камуфляжный, кстати, нарушил неподвижность и тоже хмыкнул. Во рту у него промелькнула стальная фикса. Эта цаца, наверное, нужна ему, чтобы рвать жилы врагам, которых он не смог задушить голыми руками.

Хозяин заметил, что я закончил есть. Несколько секунд он вдумчиво ковырялся у себя во рту, а потом будничными тоном сказал, кивнув на девушку:

— Ну что, давай.

— В смысле? — переспросил я.

Он смахнул с живота красавицы закуски и небрежным жестом, будто кукле, развел ей ноги. Девушка снова закрыла глаза.

— Ужин по ритуалу hot pot обычно заканчивается тем, что все, кто в нем участвовал, по очереди выказывают благодарность хозяйке. Гости — первыми.

— Нет, нет! — я напуганно замахал руками.

— В чем дело? — жестко спросил он. — Тебе не понравилось угощение?

— Нет, мне было вкусно, — поспешил уверить его я.

— Тебе не понравилась девушка? — с нажимом уточнил он.

— Нет, она очень красивая, — я хотел как-то выказать почтение ее красоте и поклонился, но ее глаза все еще оставались закрытыми.

— Тогда в чем дело? — он снова взял тот прокурорский тон, которым начал встречу. — Тебе понравилась еда. Тебе понравилась девушка. В чем проблема? Ты, Сережа, что, импотент? Может, принести тебе змеиной настойки?

Я виновато молчал. Он ждал ответа.

— Ну просто… Неудобно. Мы же с ней незнакомы. Как так можно?

— А, так вы с ней незнакомы! — продолжил он и быстро повернулся к зеркалу, будто бы объясняя именно ему: видишь, какой ты чудак, тутэйший! Какой, понимаешь ли, невинный мальчик! — А мне казалось, что вы тут, будто кролики, совокупляетесь! Что это у вас вроде философии? Нет?

Я молчал, но камуфляжный тихо сказал ему что-то по-китайски. Тот, услышав эти слова, быстро изменил линию. Чу Линь крикнул, и из-за дверей вяло-напуганной походкой вышел молодой Adidas Basics. Мастер протянул ему палочки, которыми ел. Юноша сделал странное: он засунул палочки себе в ноздри, стал на колени и оперся на кулаки, наклонившись вперед. Он стал похож на египетского сфинкса, у которого из носа внезапно выросли бивни. Проделав все это, проводник закрыл глаза и весь как-то сжался, будто ожидая удара.

— Знакомься, — сказал мне Чу Линь, небрежно указав на юношу. — Это — Цинь. Он — сорок девять[19], солдат, синий фонарь, вчера получил задание. Он должен был сорвать с тебя рюкзак, в который мы положили очень ценный для нас предмет. По какой-то причине он не смог этого сделать. А потерпев поражение, он, вместо того, чтобы вытащить пистолет, подойти к тебе и отнять наше сокровище, просто сел на мотоцикл и уехал. Он повел себя, как трус. Этот шаг непростителен и карается смертью. Но он частично исправил ситуацию. Он выследил тебя и привел сюда. Теперь, собственно, выбор.

Мастер благовоний вытянул вперед кулаки, затем потянулся вверх, до хруста в суставах.

— Первый вариант. Мы сейчас едем к тебе. В твою квартиру в Зеленом луге на улице Колоса. Ты там передаешь ту вещь, которая тебе не принадлежит. И тогда Цинь останется жить. Второй вариант. Ты отказываешься ехать с нами в твою квартиру в Зеленом луге на улице Колоса. Что мы будем делать с тобой, пока ты не вернешь вещь, которая принадлежит нам, я тебе расскажу чуть позже. Пока же я объясню, что такой твой шаг будет значить для Циня. Смотри! — Он пощелкал пальцами по палочкам, вставленным в ноздри сорок девятому. Тот дернулся. — Я сожму его голову левой рукой, а правой ударю по этим палочкам. Они, смазанные его соплями, легко, будто на саночках, въедут ему в мозг. Примерно на десять сантиметров. По прошлому опыту могу сказать, что будет дальше. Цинь вскочит, уже слепой, потому что зрение у него отключится в первую очередь. Сделает несколько шагов, перепугает нашу красавицу, — Мастер по-хозяйски похлопал девушку по бедру, — упадет где-то вот там, а потом начнется его агония, которая будет выглядеть очень неаппетитно. Но трусость надо наказывать. Что скажешь? Жить Циню или умирать? Тебе достаточно сказать «едем» или «не едем».

«Едем», — ответил я, хотя ситуацию можно было решить и иначе, быстрее и проще. Но категоричный тон Мастера благовоний не оставлял мне времени для объяснений: любая потеря времени могла убить — сначала Циня, потом меня. К тому же искать книгу в доме у свежеиспеченного покойничка для этих решительных людей, как мне казалось, было более привычно, чем о чем-то «договариваться» с лаоваем и предлагать выбор. «Едем», — повторил я, и хозяин одним движением вырвал палочки из носа сорок девятого. Тот облегченно поник.

Мастер достал маленькую рацию и по-беларуски приказал приготовить транспорт и сопровождение. По топоту и лязгу оружия, которые долетали со всех сторон, я понял, что «поезд» за книгой собирается основательный. Когда мы покидали комнату, мне захотелось сказать девушке что-то хорошее. Проходя мимо нее, я наклонился и с теплотой сказал.

— Спасибо! Ты очень красивая, — но, конечно, она не поняла ни слова.

Я хотел добавить еще что-то, но осознал бессмысленность слов. Она — существо из другого мира, света безмолвной красоты. Для нее мои попытки рассказать ей о ее утонченности — бессвязное рычание. Совершенно ненужное, лишнее. В принципе, примерно нечто подобное я ощущал и с Иркой, и со всеми немногими девушками, которых знал.

Джанки

Три шага отделяют обычного котлетного быдло-гражданина от конченых мова-наркотов, которыми вас пугают по сетевизору:

- первое употребление;

- второе употребление;

- самостоятельный поиск и приобретение мовы.

Si vous voulez, это идеальная схема любой привязанности — от так называемой, описанной в старинной литературе «любви» до зависимости от курения. Сначала пробуешь. Потом пробуешь еще раз, случайно. Потом понимаешь, что понравилось. И хочешь повторить. Пропаганда говорит, что есть еще четвертый шаг — зависимость. Но мы договорились, что от мовы зависимость не наступает, поскольку она имеет несубстанциальную форму. От любви — может, потому что совокупление является физическим процессом. А мова — это чистое, дистиллированное искажение сознания. Это как торчать от иного способа мышления. А вы говорите — зависимость.

Так вот. Как я искал? Я начал, как любой тупой новичок, с сайтов объявлений. «Продам Ауди 100», «Котята говорящие, ласковые», «Медали Второй мировой войны, с ветеранами. 2-я генетич. копия. Расскаж. про войну интересн.», «Продам карту чайна-тауна с обознач. кладами», «Телескоп, пианино “Львив”, форма для запекания керамическая. Вместе дешевле», «Окажу услуги сексуального характера. Китайцев просьба не беспокоить».

Я начинал с раздела «Строительные материалы» и внимательно вчитывался в частные объявления «керамическая плитка», «черепица» или «металлочерепица». Я искал любое совмещение этого слова со словом «чернила». Что интересно, я действительно нашел одно объявление, где в долгом перечислении встретились «строительные чернила» (интересно, что это), кирпич и черепица. С замирающим сердцем, я набрал номер, взволнованно ждал ответа. Но попал на диспетчера крупной торговой сети, которая действительно торговала всем. И чернилами, и черепицей. И гашишем для строителей-узбеков, которые без гашиша не работают.

Время шло, а желание повторить нарастало. Идти в Шанхай я боялся. И тогда что-то подтолкнуло меня изучить не раздел «Строительство», а раздел «Разное». Как я до этого дошел — разговор отдельный. Вы меня знаете: более циничного и прожженного типа вы не найдете на этой хемисфере. Но время от времени даже я в том, что касается мовы, становлюсь когнитивно диссонированным мистиком.

Я понимаю, почему, например, валенки-укурки, которые висят на каннабисе, выдумали себе бога Джа. Который якобы является «душой» травы и при должном к себе уважении всегда убережет от копов (когда-то каннабис еще был под запретом), а также не обделит разумом, счастьем и под занавес — раком легких. Так вот, подобная «душа» есть и у мовы. Потому что были, абсолютно точно были ситуации, когда мне что-то помогало на нее выйти. Или, наоборот, берегло от негативных последствий. И да, это говорю я, человек с отличным образованием, полученным в престижных университетах Китая.

Так вот, фильтруя шлак в «Разном», я наткнулся на режущее глаз, даже вызывающее: «Чернила, черепица, курсы изучения иностранного языка». И — адрес в сети. Я быстро накропал приветствие — мол, здрасьте, я тут ищу чернила для черепицы, не много, только для одной крыши. Мне долго не отвечали, и я начал было параноиться. Подумал, достаточно ли одного такого запроса в comm-программе, чтобы закрыть человека на десяточку по подозрению в употреблении?

Но через день в ответ мне пришел какой-то странный текст, с ошибками и повторами, что-то вроде:

«Ты хочешь чернил ты черепицы Хочешь? Тогда прихади давай тада сиводня сечас через пятнадцать минут приходи на вокзал старый вокзал под часы где под ними встречаются люди. Стой пад часами, стой, двести это будет».

Я быстро собрался, взял такси, полетел на вокзал. На горизонте, у нового вокзала, ходит печальный мент. Скучает. По походке заметно, что мне ничего не угрожает. Вообще, лучшее средство от паранойи — наблюдение за походкой милиционеров. По тому, как они ходят, сразу можно понять, произойдет ли вскоре что-то существенное или нет. Если да — походка их становится упругой, энергичной. Именно так они вышагивают в роликах социальной рекламы. А в повседневной жизни они волокут ноги, как зомби, ищут, что б где у кого отжать.

Короче, я простоял где-то полчаса, уже хотел уходить, как молодая мамаша с ребенком в коляске, которая кого-то ждала рядом, спросила меня:

— Это ты чернилами интересовался?

Я присмотрелся к ней: одета она была характерно. Шерстяной свитер, черная юбка, крашеные волосы медного цвета. Лицо по фактуре и оттенку, как чернозем. Цыганку можно было, пожалуй, спутать с русскими из Краснодара и Кавказа, которые торгуют дынями и арбузами на рынках. Я достал приготовленную купюру в 200 юаней, но она меня остановила.

— Не тут давай. Иди за мной давай.

Вместе мы прошли в скверик у трамвайного кольца, она достала из коляски ребенка и начала его перепеленывать.

— Деньги в коляску положь, — скомандовала мамаша, и я кинул купюру младенцу на подушку.

Женщина быстро перетряхнула пеленки, и из них выпал маленький цветной сверточек. Я нагнулся, чтобы его поднять, а молодая мать швырнула ребенка в коляску и мгновенно рванула с места.

— Каждый вторник и четверг я тут, вторник и четверг, — сказала она, не поворачиваясь ко мне. — Хочешь чаще — покупай больше, чтобы чаще. Мне не пиши, ищи тут, вторник и четверг.

Я остался с десятью годами тюрьмы в кармане. Как описать вот это ощущение, что у тебя есть предмет, с которым тебя возьмет любой милиционер, любой народный дружинник со сканером? По уровню адреналина это — как прыжок с тарзанки. Тебе сразу становится тесно, где бы ты ни находился. Движения становятся быстрыми и нервными. Не того ли мы все ищем? Приключений на ровном месте? Ведь кайф как таковой можно получить и с помощью легальных веществ.

Да что там! Хочешь попрощаться с крышей — не поспи сутки, будешь удолбанный, как после хорошей ходки за сто юаней. Полностью безопасно и не вредно для здоровья. Нет, ну вы скажите! Есть у них вообще совесть или нет? Какой-нибудь менеджер по сбыту, который клепает полугодовой отчет и из-за этого сидит на спидах и «Берне», кидается на всех, кто подрезает его на дороге, ходит всклокоченный, с красными, как у кролика, глазами, он — нормальный, а мы — нет?

Так вот, ощущая острую необходимость как можно быстрее избавиться от сверточка, я бодро направился в Александровский сквер, сел на скамейку и развернул листок. Тут было что-то весьма необычное, что-то вроде фрагмента из Ильфа и Петрова, или Зощенко, такая же тяжеловатая сатира, то же подражание нечеловеческому казенному языку всех этих райисполкомов, комиссий и больших начальников с серпом и молотом вместо мозга. Вот этот фрагмент.

«Як скончылася праца ў выканкоме, я самую пільную ўвагу звярнуў на тое, каб ісці дадому, разам з Крэйнай. У дачыненнях да яе я меў пэўную мэтавую ўстаноўку. Я трымаў курс бліжэй пазнаеміцца з ёю. Ідучы па вуліцы, я загаварыў з ёю ў самых вытрыманых тонах. Я жаліўся ей, што новаму чалавеку вельмі цяжка наладзіць жыццё ў мястэчку, і прасіў яе параіць мне што-небудзь добрае ў гэтым кірунку. Яна ўважліва слухала мяне, а я ў свой голас уліў ўсю пяшчотнасць і мужчынскае зладзейства, насколькі мог. Яна спачувальна паставілася да мяне: пачала апавядаць пра мястэчка, пра тутэйшых людзей, іх звычаі, думкі, плёткі, забавы. Мы не прыкмецілі, як падышлі да яе кватэры. Я ўжо хацеў развітацца з ёю, але яна параіла мне кватэру тут жа, у доме, дзе жыла яна. Даю фактычную даведку, што такі зварот справы вельмі узвесяліў мяне, бо відавочным зрабілася, што я пачаў весці на яе правільную атаку і адразу для мяне вызначыўся шэраг дасягненняў. Вызначыліся і шляхі далейшага развіцця нашых узаемаадносін: кажны дзень, жывучы побач з ёю, я павінен паступова апрацоўваць яе думку наконт правільнасці і натуральнасці маей асноўнай вытворчай лініі. Ідучы ад Крэйны ў заезджы дом, я быў у такім узнятым настроі, што адным махам пераскочыў на рынку шырокую яміну з гразнай вадой. Гэта выклікала нязвычайнае здзіўленне хлапчукоў, якія бегалі тут. Некаторыя з іх паспрабавалі быць маімі паслядоўцамі, але, нягледзячы на свой юнацкі запал і спрытнасць, свістарэзнуліся ў самае балота пад смех сваіх таварышаў. Я пайшоў далей, а ўслед мне глядзелі з захапленнем вочы хлапчукоў»[20].

Все эти странные словоформы закрутились в моей голове, еще на предпоследнем предложении я ощутил приближение прихода и понял, что необходимо осуществить ликвидацию дискредитирующего меня документа, и порвал его на маленькие, малюсенькие, махонькие кусочки, следя за тем, чтобы на каждом из них по отдельности не осталось никаких признаков мовы, сочетаний знаков, запрещенных согласно действующему законодательству. И думал даже сжечь эти куски, кусочки, чтобы обеспечить их полное уничтожение, но сознание уже вознеслось в горисполкомовские дали, и я увидел, что одет в рубашку «Элиз», коминтерновский костюм с искрой и такие примечательные своими узкими носами франтоватые туфли.

Стало понятно, что мне нечего бояться, потому что я превратился в одного из государственных людей, что сейчас такой же, как они, что у меня такой же способ мысли и что я целиком осуждаю наркоторговлю и наркопотребление. Я медленно, как это и положено государственному человеку, поднялся со скамейки, запахнул пиджак и, посматривая по сторонам, пошел по улице Маркса. Вокруг было довольно много подозрительных типов. Вот идет девочка — слишком уж худенькая, очевидно, студенточка, а студенты все имеют склонность к нарушению правопорядка и асоциальному образу жизни. Отметил, что на перекрестке у Нархоза сразу два человека перешли улицу на красный свет, не дождавшись разрешающего сигнала светофора, как того требуют правила дорожного движения. Я хотел сделать им замечание, но понял, что я не на службе, а в гражданском и без удостоверения.

Я шел и отмечал подозрительные проявления общественного поведения — вот мужчина прикладывается к бутылке с пивом, которую только что приобрел в магазине, распитие спиртных напитков в общественных местах — нарушение статьи 24 кодекса об Административных правонарушениях. Карается штрафом от 70 до 120 юаней. Вот прошел интурист из «Кроун Плазы»: страшно подозрительная личность. На вид похож на гусака, обросшего рыжей немецкой шерстью, и при этом клетчатая кепка, и при этом очки — плюгавый шпионишко, что он делает тут у нас, стоило бы внимательно проверить его паспорт на предмет поддельной визы. Гусак вел под руку совсем еще юную девочку, совсем молодую, глупенькую. Ножки, как спичечки, по всему видно — несовершеннолетняя, ребенок, ей бы в школе учиться, а она со шпионами гуляет. Налицо нарушение статьи 124 Уголовного кодекса, растление, склонение к интимной близости, карается от 4 до 8 лет лишения свободы.

Проехали велосипедисты, не спешившись на пешеходном переходе — 98 статья Административного кодекса, штраф от 30 до 50 юаней.

Далее — кофейня, на террасе которой китайцы курят кальян, а что в этом кальяне? Разрешенные ли вещества? Да, государство разрешило, для привлечения инвестиций, употребление марихуаны и опиатов, но это все временно, временно. Необходимо все отмечать и фиксировать, кто, что и где курил. Чтобы составить базу данных. Всех — на учет! Чтобы потом, однажды, накрыть всех, всех до одного!

Вот какой-то человек в хорошем костюме, стоит на перекрестке и просто смотрит на меня, будто следит, пытается вникнуть в суть моих дел, а я человек государственный и даже мысли у меня государственные! Чего это он смотрит? С какой целью? Имеет ли на это право?

Я обратил внимание, что на лавочке у памятника Дзержинскому — в этом святом месте Минска, в этом месте памяти, куда возлагают цветы! Вот прямо тут, в тени памятника Феликсу Эдмундовичу, сидит скрюченный худощавый тип в шортах, вот главное — в шортах, в подозрительных шортах. Он только что сунул в карман шортов какую-то маленькую записочку, очевидно, что это сверток с мовой! Я сел на скамейку напротив, имея своим планом установить визуальное наблюдение за потенциальным нарушителем Уголовного кодекса, употреблятором, мова-наркотом. Настолько уже ополоумели, что даже не прячутся, в центре города, среди белого дня, в тени Феликса Эдмундовича употребляют предусмотренное статьей 264!

Меня понесло мыслью о мове, и я даже оставил наблюдение за джанки, потому что мысль была великая и вдохновенная. Сейчас, сделавшись человеком государственным, ответственным за безопасность и чистоту города, я осознал тот вызов, который бросает нам мова и те, кто ее распространяют. Торговлю мовой держат под своим контролем триады — это отлично заметно по оперативной ситуации, цыгане просто наживаются на перепродаже, а триады — это транснациональная преступность, терроризм, это human traffic, взрывы в Гонконге и Москве. Это сепаратизм, который поднимает голову, чтобы развалить Союзное государство Китая и России. Каждый, кто хотя бы раз передал деньги дилеру, финансирует международный терроризм, войну в Чечне, убийства, захват заложников. Таких людей, этих столпов преступного мира, их мало просто бросить за решетку! Ведь на их руках — слезы матерей, кровь невинных жертв, пыль, вздымающаяся от взрывов.

Я аж замычал от этой невыносимой, страшной мысли, которую никто — по недосмотру или из-за засилия мелких текущих дел — еще не понял и как следует не осмыслял. На мне лежала ответственность за государство, за покой и благоденствие народа. За то, чтобы дети ходили в школу, чтобы над страной было голубое, ничем не омраченное небо… И вот тут, в этот возвышенный момент, ко мне пришла еще более ужасная мысль.

Мысль о том, что я же тоже употребляю. Я тоже финансирую терроризм. Я же и есть тот самый кровожадный преступник. Bad trip накрыл меня, будто могильная плита. Я схватился за голову, запустил ногти в волосы. Так я сидел битый час, покачиваясь, пока меня не окликнул девичий голосок:

— Молодой человек, с вами все в порядке?

Я напряженно поднял лицо и увидел миловидную, подозрительно миловидную и потому наверняка втянутую в порно-индустрию и проституцию, личность женского пола, но внезапно меня начало отпускать — приход был сильный, но быстрый. И вот действительно передо мой стояла вполне подходящая для быстрого и яркого cold sex молодая черноволосая пышка, la femme fatale из агрогородка, первый вечер в Минске, ищет кавалера с пропиской, ресторан (20 юаней), бутылка «Советского шампанского» на двоих (4 юаня), беседа об отличиях столицы от Торгачева[21].

Мы отлично попрактиковались с той сдобной булочкой, to end properly. Настолько отлично, что было даже немного жаль выставлять ее через неделю, когда мне наскучила ее татуированная попка, пухлые грудки и полная дезориентация в понимании столичной жизни. Она цеплялась за мою жилплощадь клятвами каждый божий день готовить мне завтраки, колхозница.

Я привык ходить на вокзал «под часы». В переводчицкой конторе, с которой я работал, чтобы сшибить немного денег на стафф, мне неплохо и своевременно платили, так что проблем с финансированием моих игр разума не было. Я даже научил ту цыганку улыбаться. Приучить ее к этому было так же сложно, как очеловечить таракана. Но однажды она исчезла.

У меня был выходной, и я просидел целый четверг на скамейке в парке у трамвайного кольца, ожидая властелиншу страны Оз. Время от времени наблюдал, как под часы приходили хорошо одетые (мова — забава не для бедных) нервные человечки и уходили с таким трагическим выражением на физиономиях, что за один этот разочарованный вид можно было арестовывать. Очевидно, что лет на десять о молодой матери и ее аппетитном младенчике можно было забыть.

Месяц прошел без употребления, и я даже как-то отвык от своих веселых приключений между двумя реальностями. Однажды я шел мимо вокзала без всякого особого расчета, просто прохаживался с какой-то тайной надеждой на чудо (тот, что употреблял, любил или пробовал купить сигареты после закрытия всех магазинов, отлично знает это состояние бессознательного поиска и неистребимой надежды). Внезапно я увидел там же, под часами, цыганенка. Лет пять или восемь — я в этих детях не разбираюсь. Он стоял, хлюпал чумазым носом и внимательно всматривался в лица прохожих. Наши глаза, конечно же, встретились. И мои были жаждущими, а его — ищущими. Случился один из тех чудесных контактов, о которых я вам тут уже распрягал. Я направился прямо к нему и спросил:

— Сколько?

— Двести, — ответил мелкий кровопийца.

Я протянул ему купюру, он своей крохотной липкой ручонкой вложил мне в руку сверточек со сказкой и быстро исчез. Поднял, гаденыш, двести юаней на ровном месте! Чтоб ему те юани вышли кровавым поносом! И тут — буквально через секунду после того, как я засунул бумажку в карман, меня с силой схватили за локоть, сперва я ощутил властную настойчивость этого жеста, испугался и только потом увидел, кто меня схватил. Оказывается, рядом нарисовался тот самый травоядный милиционер, который обычно топтался вокруг вокзала и пытался стрясти себе на пиво со старушек, которые торговали китайскими сигаретами и пинским контрафактным трикотажем. Не Госнаркоконтроль! Фуф, пронесло!

— Минуточку, гражданин! — сказал милиционер угрожающим тоном.

Я присмотрелся к нему. Вид у него был такой потрепанный жизнью, что весь мой страх мгновенно улетучился. Несвежая рубашка, погоны топорщились, будто на пугале, кадык ходил вверх-вниз. Было заметно, что милиционер волнуется, причем значительно больше меня самого. Его цену я вычислил мгновенно, а он мои реакции предсказать не мог, потому что одет я был прилично, да и мои образование и IQ значительно превышали его.

— Сколько? — сразу спросил я его, не скрывая пренебрежения.

— Что у вас в кармане? — попробовал он включить прокурора.

— Сколько? — переспросил я и посмотрел ему прямо в глаза.

В глазах его были голодное детство, силиконовые сиськи, разлезшиеся макароны на завтрак, обед и ужин, мечта полететь в Крым на самолете, постоянные унижения и лихорадочные попытки выбраться из того говна, в котором он родился. Ему было лет сорок пять, в общем, он многого уже нахлебался.

— Вы подозреваетесь в хранении вещества, предусмотренного статьей 264 Уголовного…

— Вещества? — перебил я его. — Ты кодекс почитай, служилый! Там черным по белому написано про несубстанциальные психотропы.

— Несубстанци… — попробовал он повторить, но у него не получилось. Поэтому решил немного сократить программу вымогательства. — Сейчас пройдем в участок и проведем обыск с понятыми!

— Какой обыск? — засмеялся я ему в лицо. — С какими понятыми? Тебе же потом придется еще и с понятыми делиться, с коллегами-сержантами, которые случайно в каптерке окажутся и увидят твой «обыск». Делиться теми пятьюдесятью юанями, которые я тебе сейчас дам.

— Нет, ну пятьдесят юаней — слишком мало, — он наконец перешел к деловой части. — Хотя бы сто! Вам десять лет тюрьмы угрожает, товарищ гражданин.

— Пятьдесят, товарищ милиционер, — издевательски повторил я, поскольку видел, что и пятьдесят для него — многовато, что это четверть его месячной зарплаты. — А если сейчас не отпустите, я начну кричать, что вы мне наркотики в карман подкинули. И тогда делиться вам придется со всей толпой, которая сюда сбежится.

— Ну, зачем делиться, — задумался он. — Пятьдесят, так пятьдесят.

Я открыл кошелек, демонстративно отсчитал стопочку самых мелких купюр, сунул ему в руку.

— На. Тут даже больше. Пива себе купи, самурай правопорядка.

— И чтобы это больше не повторялось! — попробовал он вернуть себе подорванный авторитет.

Я хмыкнул и хотел добавить, что если такого никогда не повторится, ему придется жить на зарплату милиционера, а на это способны только аскеты и святые. Но мне стало обидно за него. Ходит чувак, с преступностью борется. Как-никак. И вдруг — такое падение. Хуже Кисы Воробьянинова из Ильфа и Петрова. Ругают сейчас Времена Скорби, но тогда хотя бы милиция не нищенствовала. Это происшествие подарило мне несколько минут ощущения неуязвимости и вседозволенности. Меня даже арестовать не могут: отбрехался и глазом не моргнул! Я на ходу развернул бумажку и прочитал. На ней было что-то непонятное:

«Березень у циганських районах. Синя олійна фарба на стінах шкільних їдалень. Ще вві сні у жінок шкіра тепла й солона і підіймається дим шляхами систем опалень. Циганські родини останні згустки шанхаю приносять додому харчі і збіжжя готове — строкаті густі килими які вони розпинають. Цвяхами на голих стінах ніби тіло христове. Легкі наркотики отче що ростуть на їхніх городах. Русла які вони правлять на передмістях, усе замішано мудро на свіжих розталих водах. На втоплених перехрестях і добрих вістях цим чеканням і сміхом столоченою травою. Порнографічним світлом на тихих дитячих обличчях тримається небо рухається низько над головою. Оббиваючи гнізда і гостре нічне паліччя втрачаєш відлигу наче важливу ланку. Навіщо тобі ці смутки які ніхто не поверне. Ще дивиться богородиця як до самого ранку в крихкій березневій тиші ростуть конопляні зерна»[22].

Я прочитал и ничего не разобрал (как будто я что-то понимаю, когда читаю на мове!), перечитал внимательнее, почти по слогам. Торч не начался. Это была какая-то абракадабра! То есть полная абракадабра, без всякого смысла и прихода. Обычное, знакомое тело мовы тут было, как оспинами, побито чужеродными знаками «и», «ї», «є». Цыганенок продал мне бредовую считалочку, которую, видимо, сам же и написал на какой-то смести русского, наркотического и еще какого-то им же придуманного языка. Меня только что кинули на 250 юаней.

Я выучил стихотворение наизусть, и, после нескольких повторов оно мне даже начало нравиться. Цыганские килимы, талая вода, распятие, синяя школьная фарба. It's my life, как пел когда-то Доктор Албан. Вспомнить бы еще, что такое распятие.

Барыга

Я никогда, никогда, прости господи, не видел триады на боевом выезде. Как и для большинства тутэйших, само слово «триада» ассоциировалось у меня с одной фотографией из net-визора, на которой через бесконечный поток китайцев идет несколько десятков фигур в черном, наводящих ужас не меньше, чем воины-статуи терракотовой армии. Такое впечатление они и оставляют — глиняных големов, которые будут неистово биться, пока тело способно двигаться. Впереди, крупным планом, — бригадный офицер в очках Ray Ban и с таким лицом, что сразу становится как-то не по себе. Он смотрит в камеру взглядом гадюки перед броском, и еще больше не по себе становится, когда читаешь, что автора фотографии, какого-то неосмотрительного голландца, ликвидировали сразу после появления этого изображения в эфире, потому что фотографировать триады нельзя.

Мы продвигались именно таким образом — через огромную толпу китайцев. Меня с Мастером благовоний окружало кольцо сорок девятых в гражданском, и на каждом большом перекрестке он останавливался и получал по маленькой рации команду «можно» или «ожидай, коридора нет» — кто-то обеспечивал безопасность нашего движения. Что примечательно, команды подавались на мове — может быть, чтобы их не поняли остальные китайцы, потенциальные члены конкурирующих триад.

Люди узнавали одутловатое лицо Мастера благовоний и шарахались с нашего пути. Тех, кто задерживался или не успевал заметить нашу процессию, грубо отталкивали прочь солдаты сопровождения. Я заметил, что, хотя на сорок девятых нет никакой униформы, одеты они похоже. На всех были или спортивные костюмы Adidas Basics, или свободные полуспортивные куртки Reebok со штанами для джоггинга, которые не стесняли движений. Внимательного наблюдения за манерами одного или пары солдат было достаточно, чтобы без проблем распознать их в толпе.

Мы довольно быстро спустились, причем все время двигались по основным крупным улицам. На этот раз обошлось без акробатики и прыжков над бездной по жердочкам. Мы вышли из чайна-тауна в районе улицы Немига. Тут нас уже поджидал камуфляжный с двумя дюжинами бойцов. Рядом стоял огромный представительский «Мерседес», принадлежащий Мастеру благовоний. Интересно, что среди китайцев по сей день считается крутым покупать немецкие автомобили, несмотря на их признанную ненадежность, на то, что они часто ломаются и тарахтят по время движения, как старый трактор. Но это дань традиции: когда-то триады работали только в Юго-Восточной Азии, европейские автомобили стоили там значительно дороже японских и были признаком статуса (к тому же в те далекие времена, до Скорби, европейские автомобили были еще относительно качественными). Сейчас, когда триады контролируют европейскую территорию, они продолжают считать признаком статуса рассыпающиеся немецкие драндулеты. И кто после этого скажет, что китайцы — не консерваторы?

— Едем по Богдановича к Бангалор, там сворачиваем у Макдональдса и по Мао Цзэдуна — к Колоса, — объяснял камуфляжный своим подчиненным. — По пути туда ЧС возникнуть не должно, всем готовиться к ЧС на обратном пути. Стволы иметь под рукой, обоймы полные. Проблемные места: перекрестки с Варвашени, Колоса, Чернышевского, Волгоградской — там могут работать снайперы и с крыш тяжелое оружие. Объект будет вот в этой машине, — он кивнул на «Мерседес». — Она бронированная, но два попадания из «Мухи», и все внутри салона превратится в chiсken wok.

Камуфляжный быстро повторил то же самое по-китайски, видимо, далеко не все бойцы понимали запрещенную мову. После скомандовал: «По коням!», — вскочил на мотоцикл, сухо кивнул Мастеру благовоний и умчался в окружении своих демонов обеспечивать нам «коридор». Я обратил внимание, что к его сидению был прикреплен винтажный автомат Калашникова, а сзади на байк был прилеплен небольшой белый флажок с красной полосой посередине — может быть, символ спортивного клуба или футбольной команды, за которую он болел.

Мы подождали с минуту и двинулись за ним, а вслед за нами пристроился джип Geely с пацанами из охраны Мастера. Они немного опустили стекла и выставили стволы — берегись армии императора! Вопрос, есть ли у них разрешения на все это оружие, был бы риторическим, потому что невозможно было представить того, кто мог бы им этот вопрос задать.

Был ли я готов отдать им книгу? Я этого не хотел. Представьте: вы нашли на дороге миллион юаней. И уже успели распланировать, как вы эти деньги потратите. А тут появляется хозяин миллиона и требует его вернуть. Как бы вы себя ощущали? Хотелось бы вам бросить последний взгляд на свое сокровище, перед тем как с ним распрощаться? Книга была моим шансом — на современное жилье, на счастливую беззаботную жизнь. Я не очень умен, и вы это видите. У меня нет модного сегодня образования в области чартерного финансового анализа. Все мое богатство — мое наивное лицо и честные голубые глаза. Поэтому и остается либо наркоторговля, либо работа в мелкой китайской лавочке у хозяина-скупердяя. Книга была моим последним шансом на Ирку. Да, на Ирку.

Мы мчались по Колоса, когда машину обдала ревом сирены опередившая нас «скорая» со включенными проблесковыми огнями. «О, интересно», — только успел подумать я, как на перекрестке с Волгоградской сбоку с надрывным гулом вырулила гигантская машина «чрезвычайников» с красной сиреной. Лицо Чу Линя содрогнулось, и он что-то сказал по-китайски. Я переспросил, и он рявкнул: «Что-то случилось. Это ненормально». Достал рацию, нажал кнопку, спросил:

— Что там?

Несколько секунд длилось молчание, потом, через шум и помехи, голос камуфляжного:

— Неясно. Что-то непонятное впереди. Какой-то бардак. Погоди.

Чу Линь опустил стекло и пальцами показал сложную последовательность знаков водителю джипа, следовавшего за нами. Возможно, это была команда «тревога», потому что парни в джипе вернули пушки в салон и начали прикреплять к ним магазины. Я вот только одно понять не мог: они — из триады. Чего им вообще бояться? Чу Линь мусолил в руках рацию, ожидая выхода на связь камуфляжного. И все-таки не выдержал и снова спросил:

— Ну! Что там? Докладывай!

— Мы на месте. Тут жопа. Полная жопа. Пожарные, «чрезвычайники», дым. Пока непонятно.

Водитель «Мерседеса», услышав слова из рации, замедлил скорость, но Мастер благовоний наклонился к нему и быстро помахал перед его лицом ладонью — едь, едь быстрей! Рация ожила:

— Четыреста тридцать второй, это Красный столб[23]! — нервно, на каком-то пределе напряжения проговорил голос камуфляжного. — Я не даю разрешения на приближение! Держитесь поодаль! Тут небезопасно! Был взрыв! Я не полностью понимаю ситуацию! Я не даю разрешение на приближение! Как поняли?

У меня на голове волосы встали дыбом. Что там происходит, в моем тихом дворике, в котором уже пятьдесят лет подряд захирелые алкоголики мирно резали друг друга? Водитель, услышав рацию, затормозил, но Мастер благовоний повел себя непредсказуемо:

— Чего тормозишь? Вперед!

— Но ка-ман-да бы-ра… — с сильным китайским акцентом возразил водитель.

— Какая команда? — выпалил Чу Линь и выключил рацию. — Я даю команду — вперед! На всей скорости!

Лимузин заревел двигателями, с присвистом включилась турбина. Мастер приподнял половичок под своими ногами, открыл выкрашенный в цвет кожи салона люк и достал оттуда здоровенный Desert Eagle с золотым барельефом Guan Yu на рукояти. Взглянул на меня и быстро бросил мне антикварный Colt Python 357 с инкрустацией из слоновой кости.

— Знаешь, как пользоваться?

Я оружием пользоваться не умел да и не собирался. Более того, я не понимал, в кого он собирается стрелять. И кто собирается стрелять в нас. Мне хотелось сию же секунду испариться из этого уютного кожаного салона, несмотря даже на то, что он был защищен пластинами брони. Я попробовал представить, что происходит, когда в такой салон попадает гранатометный снаряд «Мухи», и мне показалось, что chiсken wok — это неподходящее сравнение. Сгоревший chiсken wok, который держали на огне до тех пор, пока он не превратится в угольки — скорее так. Мы повернули в переулок, ведущий в мой двор.

Джанки

Первое, что убили китайцы, — это время. Ощущение времени — конвенциональная категория. Сейчас 18.04 только потому, что мы, люди, договорились считать это время как 18.04. Когда в Минске появилась толпа понаехавшего народу, которая ощущала время совсем иначе, наши отношения с будущим, прошлым и настоящим стали быстро меняться.

Сейчас четыре тысячи семьсот сорок первый год по китайскому календарю. Сейчас год Свиньи. Сейчас две тысячи восемьдесят шестой год по тайскому календарю, по которому тут живет все тайское комьюнити из Дроздов. Сейчас две тысячи какой-то там год по григорианскому календарю — если кто-то еще про такой что-то помнит. Сейчас пятьдесят пятый год Эры установления мира по японскому календарю, по которому жить считается очень модным среди китайцев upper-middle. По тому же календарю сейчас пятьдесят пятый год правления супердолгожителя Хэйсэя, да наделит его Будда добрым здоровьем. Сейчас три тысячи шестьсот третий год от основания Дзимму — по старому японскому календарю.

Раньше, когда мы жили в 1991 или 2014 году, все было просто и понятно. Ты родился в 1977-м, ты умрешь не позднее 2077-го, потому что мы не японцы и дольше ста лет жить не научились. Двадцатый век — прошлое, двадцать первый — будущее. Время было линейным и монолитным. Человека, который бы в 2013-м говорил, что сейчас 4711-й, просто бы сдали бы в дурку. Но сегодня мы в этой дурке живем. У Минска больше нет монолитного времени, а понятие «истории» размылось, превратилось в миф. Когда был подписан Союз? В каком году? По какому календарю? Когда мы построили стену с Евросоюзом?

При отсутствии времени природа событий искажается, остаются только события как таковые. Имена, фамилии. Подвиги, которых всегда на этой земле не хватало. Мы живем не в четыре тысячи семьсот сорок первом. Мы живем — сейчас. Все, что было до сегодняшнего дня — прошлое. В случаях, когда конвенциональным образом сложно определить даже смысл слова «сейчас», разобраться с прошлым становится в принципе неподъемной задачей: когда оно наступает? Какие темпоральные градации имеет? Все, что впереди — будущее. Неясное, зыбкое, не связанное с нашей «теперешностью» простой системой математических координат. Так рождаются драконы и волшебные змеи, так появляются богатыри и витязи, так начинают двигаться холмы и говорить горы. Потому что прошлое становится локусом мифа.

Время, обжитое время, время повседневности, живет в цикличном повторении. Оно больше не луч, направленный из прошлого в будущее. Это барабан. Колесо Дхармы. Это Дао. Это вечное чередование фаз Луны, дней недели. Это чередование имен года (я родился в год Дракона).

Что представляет собой смерть в ситуации, когда на могильном камне уже не напишешь «1920–1984»? Ты уходишь прямо в легенду. Туда, где живут волшебные змеи, живые деревья, витязи-герои, которые могли в одиночку перебить целые армии. И это хорошо. Потому что миф — единственное пространство, где смерть может быть комфортной.

Барыга

На въезде во двор мы наткнулись на машину «скорой помощи». Она ревела сиренами, но не могла протиснуться дальше — впереди был затор.

— Выходим. Осторожно, — приказал Мастер благовоний и приоткрыл свою дверь.

Из джипа высыпали сорок девятые, еще несколько взводов подъехали следом на байках. Я не знал, что делать со стволом. Светиться с оружием в толпе солдат триады не очень-то хотелось. Но кидать пушку было страшновато, потому что это, скорее всего, строго карается по их законам. Я сунул кольт под мышку, а сверху накинул рюкзак. Краем глаза заметил, что водитель остался за рулем и не выключил зажигание, судя по всему, инструкция предписывала ему обеспечить в случае ЧС быструю эвакуацию. Нам навстречу вырулил наш камуфляжный с бригадой на байках — они легко объехали «скорую».

— Быстро уходим! — скомандовал камуфляжник, приблизившись к нам.

— Что случилось? — спросил Мастер.

— Быстро! — тот повысил голос.

— Объект у тебя? — уточнил Чу Линь.

— Нет, не у меня! — крикнул Красный столб. — Эвакуация! Это приказ!

— Рог, да объясни ты, что случилось! — уже каким-то другим, неформальным тоном спросил Мастер.

— Случии-и-и-илось! — передразнил его Красный столб. — Просрали мы объект! Просрали! — он скривил рот. — Они говорят: взрыв бытового газа.

— Где? — уточнил Чу Линь.

— Да вот там! У него! — он ткнул в меня пальцем. — Говорят, квартира выжжена полностью. Только бетон почерневший. Еще две просто сгорели. Я туда сунулся, на этаж, посмотрел. Там не то, что книжка, там ручки дверные все поплавились!

— Так что случилось? — тупо повторил Мастер благовоний.

По всему было видно, что даже для его психики это было слишком тяжелым ударом.

— Взрыв! Бытового! Газа! — камуфляжник сплюнул. — Какой, нахер, газ! Хомячкам из сети это расскажите! Там по всему подъезду запах артиллерийского пороха с пальмитиново-полистерной отдушкой! Как будто они фугас с напалмом шарахнули! Давай полную эвакуацию и три дня из чайна-тауна носа не высовывать, всем. Потому что сейчас приедет «Альфа» с Госнаркоконтролем и криминалистами, дело переквалифицируют и еще на нас этот взрыв повесят. Будут плести, мать их, про «китайских сепаратистов»! Все прочь отсюда!

Мастер благовоний ватной походкой отошел в сторону, присел на корточки и несколько раз изо всех сил ударил кулаком в асфальт. Донесся хруст сломанных костяшек. Встал с бледным омертвелым лицом и пошел к лимузину. Про меня он, казалось, просто забыл. Меня для триад больше не существовало. Но я успел вернуть пушку водителю его «Мерседеса».

Дальше все помнится эпизодами. Провал, какие-то события, снова провал. Вот я иду мимо машины «скорой» и слышу разговор санитаров. «Жертв вроде нет», — а другой ему: «Только тот, в наколках, с первого этажа, сложный. Что думаешь?» И первый ему: «Не знаю, шансы есть, но сильно надышался, ожог легких, на аппарате». И второй: «Чего он в подъезд полез? Нужно было дома сидеть и окно открыть. И через окно прыгать». И первый: «Интересно ему было!»

Дальше помню, как шел через толпу зевак, каких-то женщин в банных халатах и тапочках, несмотря на октябрь, одна с явным наслаждением сказала: «Видишь, какой пожар! Шесть пожарных машин!». И ей кто-то отвечает: «Не шесть — восемь!», — а она в ответ: «Видишь, какой пожар!».

Снова провал, милицейское оцепление, сержант с усталым лицом, мне: «Нельзя. Туда нельзя. Там опасно. Работают пожарники». Я ему: «Я с этого подъезда». И он тогда: «Ну, проходи». А в глазах — жалость. Дальше — все в копоти, дыма уже нет, только резкий горький запах. Я не ощущаю никаких оттенков пороха, просто дым, едкий дым. Когда сгорает человеческое жилище, дым всегда очень горький. Пропитанный горем. Далее — дядя Саша, в одной майке, стоит посреди газона, подсвеченный уличными фонарями и сиренами, и кричит: «Га-ли-на!». И в другую сторону: «Га-ли-на!». Изо рта его идут клубы пара. Это значит, что сейчас где-то три — пять градусов по Цельсию. Но инея не видно. «Теплая октябрьская ночь», — ловлю я себя на глупых мыслях. Увидев меня, Сан Саныч подходит: «Сережка, слушай, ты Галину не видел? Я в гараже был, когда взорвалось. А она, может, в магазин за кефиром пошла?». Я кручу головой: не видел. Бреду дальше. А сзади — его крик: «Га-ли-на! Га-ля! Где ты?»

У подъезда много пожарных машин. Одна из них стоит там, где раньше был куст сирени. Его больше нет, он смят многотонной техникой. Открытый канализационный люк. Из него торчит какая-то сложная металлическая конструкция, к которой приделаны шланги, идущие от пожарных брандспойтов. Какой-то мужик в форме чрезвычайников отсоединяет один из шлангов этой конструкции и начинает скручивать. С улыбкой говорит милиционеру, дежурящему у входа в подъезд:

— Слышь? Иди подсоби!

— О, а что, демонтируете уже? — спрашиваю я.

— Так пожар уже погасили, — объясняет чрезвычайник. — Да там и гореть уже нечему было. Сколько часов тушили… Шесть? Восемь?

Ему радостно. Для него закончилась работа на сложном объекте.

— Туда можно? Я с третьего, — говорю я милиционеру.

Тот кивает. Протягивает мне мощный фонарик.

— Держи. На третьем может пригодиться. Там в одной квартире даже проводка сгорела, не говоря уже про лампочки.

Я открываю двери подъезда, и мои ноги до колен обдает волной теплой воды, которая льется по ступеням. В воде — какие-то мелкие предметы, куски обгоревших обоев, столярки. Тут очень тепло, и все еще полно дыма. Двери квартиры зека Вити широко открыты — наверное, санитары, которые его спасали, искали и паспорт, без которого не госпитализируют.

«Галина! Галина!» — с улицы слышны крики дяди Саши.

На площадке между первым и вторым этажами — пожарный в полной амуниции, в оранжевом термокостюме и с закопченными баллонами. Он устало прислонился к стене. Говорит в трубку: «Нет, ну я же видел. Я видел, как выглядит взрыв бытового газа. Я видел. А тут — какая-то херня. Два наших чуть не сгорели. Херня какая-то. Полная херня. Струей под напором бьешь, а оно водой не сбивается. Ну! Хер знает, что такое! И температура выше обычной, мы полчаса после ликвидации очага воду лили, чтобы железные конструкции в бетоне остудить, чтобы не поплавились. И искусственная вентиляция, потому что запах какой-то… Хер знает. Три квартиры, одна — в ноль, до коробки!».

Я поднимаюсь выше и вижу, что уголок Сан Саныча не тронут огнем, что Шишкин даже не закоптился, только листья растений пожелтели, увяли и поникли. «Га-ли-на! Га-ли-на!» — кричит на улице хозяин этого уголка. Вижу свою железную дверь, осевшую, с огромным пузырем посередине — то ли от взрыва, то ли от высокой температуры. Берусь за дверную ручку и с криком отдергиваю руку, потому что пальцы чуть ли не влипают в раскаленный металл. Замок выбит, я толкаю металлическое полотно ногой в промокшем ботинке, и оно медленно открывается.

Я вхожу внутрь, межкомнатных дверей нет, спеклась даже ДСПшная дверь в туалет. Стекла в окнах разбиты, и даже рамы выжжены, косяков не осталось. Луч фонаря высвечивает ровные прямоугольники в бетоне. «Галина! Галина!» — без окон крики дяди Саши исключительно хорошо слышны.

Каждый мой шаг по полу вызывает какое-то шипение — набравшие воды ботинки оставляют мокрые следы на бетоне, которые мгновенно испаряются. Наверное, тут все было залито водой, но вода быстро сошла вниз, а влага испарилась. В комнате не сохранилось даже остатков деревянного пола, а я все надеялся найти глобус, в который я, дурак, еще подумывал спрятать книгу. Нет и шкафа с одеждой — его просто нет, от него не осталось даже пепла! Ни полочек с сувенирами, ни обоев, ни дивана, ни антресолей.

Я завороженно зашел на кухню — тут, очевидно, был эпицентр, поскольку значительной части стены между моей и дядисашиной квартирой не было, бетон раскрошился, металлический каркас погнулся и прогорел. Через дыру я увидел, что на кухне дяди Саши горит свет, возможно, огонь там лютовал не так яро.

У меня же там, где раньше стояла газовая плита, — просто ничего больше не стоит, только черная поверхность бетонного пола. На месте холодильника — оплавленный сталагмит из железа, который продолжает источать жар. Двери балкона выбиты и повисли на ветвях соседней липы. Висят они почему-то вверх ногами, может, потому что от удара о перила их перевернуло. Что интересно, мой бардак на балконе частично сохранился, видна треснувшая от температуры банка, обгорелые останки старой табуретки. Я вернулся в комнату. Огонь уничтожил все мои журналы с распиханными по ним свертками мовы. Сгорели носки с заначкой в две тысячи юаней, хранившиеся в кокетливом комоде «Пинскдрев». Соответственно, сгорел и сам дубовый комод «Пинскдрев». «Га-ли-на!» — срывающимся от горя голосом кричит Сан Саныч внизу. Куда, интересно, она пропала? Пожарный, кажется, сказал, что тушили тут часов шесть, не меньше. Где она может пропадать шесть часов? Я вернулся на кухню и проверил место, где спрятал книгу. Книга на месте. С ней все в порядке. Я улыбаюсь: все-таки я выбрал для нее самое надежное место на земле. В коридоре послышались шаги (я едва успел спрятать книгу туда, где она хранилась до этого). В квартиру по-хозяйски вошел мужчина в костюме Slonimskaja Fabrika и галстуке Eliz. В руке мужчина держал какую-то грязную тряпку.

— День добрый, — сказал он и его металлический взгляд впился в меня. — Пройдемте со мной.

— А что я сделал? — успел я спросить у его спины.

— Ничего вы не сделали, — ответила спина безразлично. — На опознание. Паспорт с собой?

Паспорт у меня был с собой. Мужчина через тряпку взялся за металлическую ручку двери Сан Саныча. Почему-то Сан Саныча. Она пострадала значительно меньше моей — в прихожей даже сохранились обои. Тлеет обувь. От высоких ботинок Галины идет дымок. Следователь проходит в спальню, приостанавливается. Тут стоят двое пожарных. Смотрят.

— Вот. Ознакомьтесь. Внимательно, — говорит мне следователь.

И кивает на какой-то большой почерневший рулон, наверное, дядя Саша собирался выбить ковер и свернул его. Я рассматриваю рулон. Черное, продолговатое. Дымится. Пахнет как-то странно.

— Га-ли-на! — кричит дядя Саша во дворе.

— Главное, понимаешь, он сюда уже заходил, — говорит один пожарный другому, и я уже начинаю понимать, ноги мои подкашиваются. — Зашел, посмотрел, говорит: «Нет, и тут ее нет».

— Ну а ты бы узнал? Разве по этому можно человека узнать?

Я смотрю на этот почерневший тлеющий предмет и начинаю различать руку. Ногу. Тут, наверное, голова. Прижатая к плечу. Почему-то.

— Видишь, — тихо рассуждает один из пожарных, — к окну ползла.

— Ну логично, что? Правильно ползла, — отвечает ему другой пожарный. — Задохнулась. Видишь, в плечо дышала. Может, руки уже не двигались.

— Вы ее узнаете? — спрашивает у меня следователь.

— Галина! — кричит мой сосед снизу.

Я молчу, смотрю на это почерневшее нечто. Я ничего не могу ответить.

— Пожалуйста, сконцентрируйтесь. Это процессуально важный момент, — настаивает следователь.

— Можно я выйду? — спрашиваю я.

— Позовите этого, — говорит следователь, кивая вниз, где надрывается Сан Саныч.

Возможно, скоро необходимость во мне для опознания исчезнет. И возникнет потребность в бригаде психиатрической «скорой помощи» для дяди Саши. Бреду в свою квартиру, механически открываю дверь за ручку, сильно обжигаюсь, она же раскаленная. Захожу. Прислоняюсь к теплой стене. Тетя Галя умерла. Надо позвонить Ирке. Но она просила ей не звонить. Нужно просто постоять вот тут, и все наладится. Потом снова провал. Потом… Я стою у той же стены, на улице светает. Где-то рядом ясно слышен медвежий рев, не прекращающийся, на одной ноте. Рядом со мной — интеллигентное лицо мужчины в очках. Он наклонился ко мне, внимательно смотрит в глаза. Он медленно, почти по слогам, что-то говорит мне, и его слова сливаются в одно, превращаются в фон, потому что я перестаю концентрироваться на том, что он говорит, а говорит он монотонно:

— Вам не о чем беспокоиться. Абсолютно не о чем. Вам поставят новую дверь. Я психолог из Центра медицинской реабилитации при чрезвычайных ситуациях. У вас абсолютно нет поводов для беспокойства. Взрывы газового оборудования случаются, поскольку оно давно устарело. В вашем доме оно будет полностью демонтировано. Ничего страшного не произошло. Ваша квартира была застрахована. Государство вас поселит в приличную гостиницу и отремонтирует все за две недели. Вам поставят новую дверь. Да, согласен, дверь сильно пострадала. Железо погнулось от взрыва. Но государство вам поставит новые двери, за которыми вы будете ощущать себя полностью защищенным. Вы получите компенсацию. Серьезную компенсацию. Потому что ваша квартира застрахована. А дверь вам поставят новую, металлическую, с защитой от взлома. Я лично прослежу. Надежную, отличную дверь.

В коридоре слышатся шаги, появляется еще кто-то, одетый в белый халат, лицо его поцарапано.

— Слышь, Петрович, вколи ты этому психу что-нибудь! — задолбались уже его вязать.

— Он не псих! — доктор отворачивается от меня и спокойно, тихо говорит санитару. — Он потерпевший. Который пережил серьезный морально-психологический стресс. И поэтому с ним надо вести себя деликатно, Миша. Вот нахера ты его вообще собрался вязать?

— А что, оставить его, чтобы он стоял посреди квартиры и ревел? А если он вообще не заткнется?

Потом — снова провал и розовый интерьер гостиницы «Турист», в которую меня поместило государство на время, пока за казенный счет во всем доме будут делать ремонт. В номере розовые обои, скромная, я бы сказал, солдатская кровать. Подушка ночью, когда не спалось, казалась то слишком мягкой, то слишком твердой. Серое покрытие на полу. Когда ходишь из угла в угол босиком, ощущение, будто ступаешь по наждачной бумаге. Панели ПВХ с лампочками на потолке. Душевая кабина. Талоны на завтрак. Стол с настольной лампой с обшарпанной дешевой позолотой поверх пластмассы. Лампу можно включить и выключить, больше от нее пользы никакой. Все это в совокупности оставляло такое концентрированное ощущение беды, что я сутками не находил в себе сил выйти из комнаты. Сидел и наблюдал за тем, что происходило на площади возле универсама «Беларусь». Изредка возвращался мыслями к тому, что произошло. Если это был не просто взрыв газа, а спланированный взрыв — то зачем? Какие-то загадочные враги триад искали книгу? В таком случае зачем уничтожать полдома? Искали и не нашли (потому что мое потайное место фиг найдешь) и просто сожгли дотла? Значит, им была нужна не книга! Им нужно было, чтобы книга не попала в руки к триадам. Но почему? Что в той книге, кроме напечатанных офсетом слов?

Время от времени ко мне стучался грузин Вано — тоже погорелец, на государственном содержании. С ним мы играли в домино. У него на пожаре погиб маленький сын. Женщина, которая родила мальчика, сейчас хорошо зарабатывала и потому могла себе позволить встречаться с более молодыми, чем Вано, мужчинами. «Скажи, друг Серго, почему наша жизнь — такая задница? — спрашивал меня Вано. Причем спрашивал, и когда проигрывал, и когда выигрывал. — Почему наши женщины больше не с нами? Почему никто никому не нужен? Почему никому не интересно, что ты за человек? А только есть ли у тебя бабло? Почему так, друг Серго? Когда так случилось, когда мы все проиграли?» Я молча пожимал плечами. Я не знал, что ответить. Я же говорил, я не философ. Я в принципе не очень умен, вы же видите.

Часть третья

Джанки

Почему трафик мовы захватили китайцы? Потому что мы, русские, оказались too lazy. Цыгане, в свою очередь, были неспособны организовать систему — изготовление, контрабанду, продажу. Единственное, к чему они онтологически предрасположены — это мелкие махинации, торговые накрутки, разбодяженный стафф. Их существование в этой индустрии объяснялось тем банальным фактом, что китайцы на Ангарскую соваться просто брезговали. Не боялись — они в принципе боятся очень немногих вещей, из тех, что способен увидеть человеческий глаз, — а именно брезговали. У джанки есть три стадии зрелости:

1. покупает у цыган;

2. покупает у китайцев;

3. заводит собственного дилера.

Первое — недешево и небезопасно, второе — дешево и небезопасно, третье — дешево и безопасно, потому что все дилеры работают с ограниченным кругом клиентов. Попасть в такой en petit comite[24] извне практически невозможно, и именно этим гарантируется счастливое и беззаботное, как то, чем занимаются герои хентай, существование схемы. После случая с цыганенком, который продал мне паленый сверток, и ментом, который меня за этот сверток пытался припугнуть, я перестал искать через объявления. Иметь дело с цыганами больше не хотелось, был сыт ими по горло. Так я оказался среди декадентов, которые постоянно закупаются в китайском квартале.

Обычно я садился в харчевне Мо Яня в той части чайна-тауна, которая находилась в Старом городе, заказывал себе курицу гунбао в кисло-сладком соусе и проглатывал ее, хрустя солоноватым арахисом, который мне как постоянному клиенту Янь проставлял gratis. За это время по китайской общине, в которой меня уже хорошо знали, пробегал слушок, что пришел тот самый лаовай, который почти никогда не торгуется. Я отщипывал вилкой кусочки запеченного в тесте мороженого и с наслаждением наблюдал, как за окном суетятся сразу несколько барыг. В саму харчевню им входить запрещалось по каким-то их внутрикитайским понятиям, но, как только выходил я, они обступали меня, заглядывая в глаза.

Я покупал эксклюзивный, исключительного качества, движ за 50–70 юаней и выходил долбиться в город. С годами постоянного употребления я понял, что парк — далеко не лучшее место для знакомства с мовой. Во-первых, есть вероятность случайно попалиться. Какой-нибудь гиперправильный манагер, питающийся обезжиренным йогуртом, займется йогой неподалеку от твоей скамейки, заметит вопиющее зрелище употребления наркотиков и вызовет «собак».

Во-вторых, погода. Дождь, снег или адская жара, другой в нашей Раше не бывает. Неприятно торчать, пока твои плечи медленно утопают в сугробе, а твоя простата превращается в холодец, God forbid.

Со временем я понял, что лучшее место для прокачки собственного сознания — кофейни. Чем кофейни лучше парка?

Во-первых, человек с листком бумаги в парке — гарантированный торчок. Человек с листком бумаги в кофейне — обычный consumer, изучающий очередной рекламный буклетик о скидках или распродаже.

Во-вторых, в сознании темного быдлобольшинства, наркот — это изнуренный обросший щетиной безработный, который просит мылостыню, чтоб на нее купить себе дури. Темное быдлобольшинство не понимает, что значительная часть знакомых ему амбициозных яппи сверлят себе мозг сверхкачественной мовой, чтобы отключиться от офисных стрессов, современный джанки — это человек в костюме Brioni и галстуке за полторы тонны.

Третья причина: официанты. Единственный, кто может свободно перемещаться между столиками и наблюдать за тем, что происходит рядом с вашей чашечкой американо — это официанты. Но они находятся с клиентом в тонкой психологической связи, имя которой — чаевые. Оставьте мальчику или девочке, которая заметила, что вы грубо нарушаете законопорядок, не 10 % чаевых, а 50 %, и вы увидите в ответ улыбку соучастника. Они вас никогда не сдадут. Они ощущают себя флибустьерами, а вас — своим капитаном, который не пожалеет золотого пиастра для своей верной команды.

И под кофейней я, конечно, имею в виду нашу русскую кофейню, которая находится на дистанции не менее километра от Шанхая. Потому что если вы обдолбаетесь в китайской кофейне, вас разденут, как Отелло Дездемону. «Лас-Вегас любит пьяных — легкая добыча»[25].

Так постепенно я стал завсегдатаем и чайна-тауна, и кофеен вокруг него. Время от времени я заходил туда во время обеденного перерыва и возвращался на работу, еще не до конца попустившись. Тогда креативить было особенно легко. Идеи приходили без усилия, чего не скажешь про коммуникацию с людьми, среди которых я заработал репутацию эксцентрика и большого оригинала (недоброжелатели говорили — фрика). Я тогда вкалывал в большом рекламном агентстве. Продукты моего обдолбанного сознания бомбардировали вас по сетевизору с той же регулярностью, что и Милошевич бомбардировал США в двадцатом веке. И это, кстати, было мое последнее постоянное место работы.

Так вот, это случилось, когда однажды, сунувшись к Мо Яню, я заметил большой амбарный замок на двери и несколько иероглифов, написанных мелом.

— Мо заболел. У него уши, — подсказал мне человек, который торговал рядом с кофейней сушеными летучими мышами, зубами обезьяны и другими очень нужными вещами, когда ты знаешь, для чего именно они нужны.

Это разрушило мою уже отработанную схему отношений с торговцами. Дилера нужно было искать самостоятельно, а я уже даже забыл, как это делается. Я побродил по мосткам, лестницам и потайным дворикам Шанхая, но вид у меня, видимо, был такой прибитый, что никто не воспринимал меня как потребителя мовы. Тень отца Гамлета, призрак собаки Баскервилей, дыханье бури, знак беды.

Уже на обратном пути, на самом выходе из китайского квартала, у магазина «Ромашка», я словил так необходимый мне цепкий взгляд. Человек был больше похож на калмыка, чем на китайца. В выражении лица — какое-то упрямство, в чертах — татарская округлость, не свойственная осевшим в Минске выходцам из Китая. Но я не придал значения этой мелочи. Хотя стоило бы. Потому что, очевидно, после этого случая меня и пасли.

Так вот, на обычный вопрос «сколько?» он ответил не «сто» и не «семьдесят», а, внезапно, аж тридцать пять. Я удивился и переспросил. Он подтвердил: «Тридцать пять». Я уточнил: «Почему так дешево?» Обычно ведь торгуются со ста до пятидесяти. И вот тут мне б и насторожиться. Потому что когда человек просто торгует мовой, а не работает при этом еще и на тех, кто с мовой ведет непримиримую борьбу, то у него такой вопрос клиента должен вызывать смех. Почему дешево? Бери и не выеживайся! Но этот сохранил чугунно-серьезное выражение лица, будто статуя Мао Цзэдуна у Дома Правительства на площади ЕврАзЭС. Странно, странно.

Я протянул ему банкноту в пятьдесят юаней, он дал мне сдачу — десять и пять. Нет, ну нельзя сказать, что я совсем не застремался. Что-то меня все же насторожило в нем. Какой-то он был стремный. Перед тем как сесть и употребить, я пешком сделал здоровый крюк по городу — прошел километров десять или даже больше. Держал сверток с мовой в руке, но не в кармане, чтобы в случае, если замечу хвост из индюков в блестящих, как сопли, костюмах, выбросить стафф в Свислочь или еще куда. Но никого не было, как я ни включал Штирлица.

Поэтому я забурился в одну из своих проверенных кофеен, заказал глясе, яблочный скрамбл и приготовился к путешествию в уютный мир непознанного. Я не боялся зависнуть тут на сутки, потому что со временем мова стала вставлять мне слабее. За годы употребления я запомнил значительную часть слов, которые встречались в текстах. Теперь для достижения былого чумового эффекта, мне надо было покупать два или три свертка, в которых в совокупности можно еще было наткнуться на незнакомое словцо, выражение, психоделический синтаксический оборот. Но я не хотел увеличивать дозу. Потому что это и есть наркомания, а я — не торчок. Я все лишь индивид, открытый экспериментам над собственным когнитивным аппаратом.

Как всегда в таких случаях, я заранее попросил официантку рассчитать меня. Во-первых, чтобы она не парилась, что у нее не закрыт счет, а клиент очевидным образом завис и сидит за одним напитком и десертом час или даже больше. Во-вторых, чтобы размером чаевых сразу показать ей, что я человек, весьма заслуживающий симпатии. Девочка, похожая на ухоженную мышку, принесла bill: глясе и скрамбл стоили шесть юаней. Я положил десять и очень значительно сказал ей: «Сдачи не надо». В этой ситуации главное — интонация. Можно оставить и сто юаней чаевых, и при этом вызвать у того, кому ты подарил эти деньги, искреннюю неприязнь, изрядно сдобренную классовой ненавистью. Эта ненависть за время, пока с портретов Карла Маркса облезала краска, совсем не притупилась, потому что эксплуатация только усиливалась. Главное отличие китайского континентального марксизма от европейского марксизма-light заключается в том, что в Китае исторически сложилось, что официанта, который плохо обслужил человека, вещающего о социальном равенстве с трибун, принято бить палкой по пяткам.

Таким образом, никакого гусарства, мы не в Париже, захваченном русской армией в девятнадцатом веке. Никаких подкатов, если официант — того пола, к которому у тебя есть сексуальный интерес. По коленке гладить можно и должно того человека, которого ты пригласил в ресторан, а не того, которому ты оставляешь чаевые. Это не вопрос морали, потому что в мораль я не верю. Это — вопрос вкуса. Клеиться к официанткам — то же самое, что спать с горничными. Настоящий джентльмен всегда найдет деньги на проститутку.

Никакой цыганщины — медведей перед вами за ваши три юаня танцевать не заставят. Акт передачи денег должен быть нейтрально-дружеским. В вашем голосе должно быть тихое умиление от уровня сервиса и квалификации официанта. Скажите «спасибо» с правильной интонацией, и человек будет ваш. Вы можете весь день играть в тетрис свертками с мовой за его столиком, и он не посмотрит косо в вашу сторону.

Так вот, я оставил мышонку четыре юаня и был очень удивлен, увидев через несколько минут, что она что-то обсуждает с менеджером, бросая в мою сторону напряженные взгляды. Она вела себя так, будто ее поймали на распространении детской порнографии, причем ребенком в этом порно был я. Ее близко посаженные глазки бегали между мной и менеджером, я даже перепрятал сверток с мовой в карман, решив не употреблять, пока ситуация не разрешится. Они немного потоптались у расчетного стенда, менеджер вышла, а мышка подбежала ко мне, наклонилась, поправила локон, упавший на ее мордочку, и вполголоса спросила:

— Где вы взяли эти десять юаней?

— Заработал непосильным трудом. Разгружал вагоны с кирпичами, — нашелся я. — Чуть не надорвался, ma cherie. А в чем дело?

— Нет, вы не понимаете! — повторила бедная девочка. — Где вы их взяли?!

— Торжественно клянусь, что я их не украл, не нарисовал, не выпросил на паперти и не отнял у ребенка! — я начал раздражаться. — А что, вы не берете чаевых деньгами, происхождение которых не прошло одобрение в налоговой инспекции и комитете ООН по противодействию торговле оружием?

— На купюре — какая-то маркировка! — успела она сообщить мне. — Система автоматически дала сигнал, сейчас приедут, будьте готовы! Меня менеджер убьет!

Интерьер ресторана покачнулся и потемнел. Калмык был в погонах? Ждем Наркоконтроль? Похоже, что на банкноте — их печать? Меня сейчас будут брать? Я сунул руку в карман, схватил сверток и готов был просто бросить его под стол, но надо мной уже кто-то стоял. Даже не так: этот — не стоял, а без спросу садился за мой столик. Я сперва увидел его (серый пиджак с блеском, розовая рубашка, отечественный галстук стального цвета) и только потом — стандартный спецслужбистский «Опель» за окнами. Быстро они приехали.

— Добрый день, — он не приветствовал меня.

Он скорее говорил этим: сидеть на месте, руки из карманов на стол. Вот так прозвучало это «добрый день».

— Старший уполномоченный Департамента финансовых расследований Новиков. Где вы взяли купюру, которой рассчитались?

— В чайна-тауне, — я лихорадочно пытался угадать дальнейший ход беседы.

Будет ли обыск? Или хотя бы поверхностный досмотр с выворачиванием карманов?

— А, в чайна-та-а-ауне, — протянул он и скривился. — Ну тогда вопрос про особые приметы того, кто с вами рассчитался, задавать не буду. Потому что он не имеет смысла. — Тут он ухмыльнулся, мол, все китайцы — на одно лицо.

В зале вдруг появилось множество службистов в таких же, как у Новикова, костюмах с блеском, только рубашки и цвет галстуков у всех были разными. А клиентов, наоборот, внезапно не стало — у платежного терминала образовалась очередь из желающих быстрее расплатиться. Такая у них генетика, у этих костюмов с блеском. Кстати, а я-то думал, что такие носит исключительно Госнаркоконтроль.

Около нас оказался коллега Новикова в очень скрипучих туфлях. Черт его знает, из какой кожи они были сделаны. Но скрипели так, что волосы у меня на макушке зашевелились. Мужчине собственный скрип, похоже, нравился — на лице у него было настолько самоуверенное выражение, будто у человеческих самцов тем больше шансов подманить самку, чем оглушительней скрип от них исходит — как у кузнечиков или саранчи. И вот, скрипнув своими ужасными туфлями, он протянул оперу мою десятку. Новиков достал портативную ультрафиолетовую лампу и посветил на банкноту узким лучом. Какое-то время рассматривал знаки, которые появлялись на купюре (как по мне, так ничего там вообще не проявлялось), а потом спросил:

— У вас есть еще какие-то купюры, которые вам там дали?

Я молча протянул пятерку. Он просветил ее ультрафиолетом и сказал своему скрипучему коллеге:

— Смотри, а эта нормальная.

Тот скрипнул туфлями, промаршировав через всю кофейню, и стал у выхода. Это, чтобы я не сбежал?

— А почему вы испуганы? — вдруг поинтересовался Новиков.

И это был неожиданный вопрос. Я даже не заметил, насколько внимательно он меня рассматривал.

— Я не испуган, — попробовал я возразить очевидному.

— Ну как же не испуганы? Испуганы, — у него были крупные черты лица, белесая мучнистая кожа и общий вид какой-то пельменеобразный.

— Ну, может, немного и испугался, — согласился я. — Сижу, никого не трогаю. А тут вдруг — ДФР. На мою голову.

— Ситуация такая, — уже иной интонацией проговорил Новиков. Таким голосом подозреваемых на допросе обычно информируют об их правах и обязанностях, — на вашей десятке найдены следы подделки. Мы ее забираем на экспертизу. К вам пока никаких правовых претензий не предъявлено, вашу свободу мы ограничивать не будем. Хотя порой в таких случаях берется подписка о невыезде и даже возможно помещение под стражу. Но в данном случае оперативных оснований для этого нет. Нам нужна формальность — ваш паспорт.

— Паспорт? — не понял я.

— Паспорт. Чтобы переписать данные.

— Зачем? — спросил я исказившимся от страха голосом.

— Для протокола. Вы в данный момент ни в чем не подозреваетесь. Но подделка денежных знаков — серьезное преступление, поэтому необходимо соблюсти некоторые процедуры.

— Процедуры? — повторил я тупо.

— Ну конечно, процедуры, — он объяснял спокойно и медленно, будто лекцию читал на факультете права. — Нам необходимо отслеживать появление таких сомнительных купюр. И если у вас снова окажется банкнота с признаками подделки, разговор будет уже другой. А для этого необходимо установить вашу личность.

— Понимаю. Вам нужен паспорт, — сказал я ровно.

— Ну, еще мы можем, если хотите, проехать к нам, там вас идентифицируют по ДНК и отпечаткам пальцев.

— Нет, спасибо! — почти вскрикнул я и достал документы.

Это же просто блестящая идея — ехать в ДФРовский офис со свертком мовы в кармане. Он отснял мои данные на фотоаппарат — прописку, идентификационный номер, записал место работы и попросил поставить электронную подпись на протоколе осмотра места происшествия. В правом кармане моих штанов все время, пока я выполнял его команды, пульсировал бумажный комочек — десять лет строгого режима. Я кожей ноги ощущал его вес, острые уголки, это было почти тактильное зрение, концентрация всех телесных ощущений в одном месте.

Опер засунул десятку в прозрачный пластиковый пакет, указал на нем инвентарный номер и вышел вместе со своей стаей, не попрощавшись. С одной стороны, зачем им такие мелочи, как вежливость? С другой стороны, может быть, он был уверен, что мы еще увидимся? И главное — ощущения облегчения у меня не осталось. Никакого настроения выдохнуть и закричать: «Йес! Пронесло! That was close!». Не потому ли он и не попрощался? Не сказал привычных слов «вы свободны», например? Напряжение после того, как «Опель» увез опера, не только не спало, но и наоборот, усилилось, и избавиться от него удалось только после нескольких недель душных ночей на влажных от пота простынях.

Я бросился прочь из кафе. Благодарно кивнул мышке за то, что предупредила, хотя улыбку из себя выдавить не смог — душил страх. Позже до меня дошло, что стоимость моего кофепития в тот вечер повисла именно на этой девушке. Потому что деньги, которыми я рассчитался, забрал опер как «недействительные», а по счету заплатить все же кто-то должен был. Обычное дело в таких случаях — вычесть из waiter's salary. Я несколько раз собирался зайти к мышке на огонек и компенсировать ее расходы, но как-то не вышло. После пережитого ноги сами всякий раз вели меня мимо, когда я пытался приблизиться к кофейне. И неожиданно для себя я оказывался совсем в других местах, совсем в других.

Если подумать по справедливости, то к тому кофе со скрамблом я все равно не успел прикоснуться. Может, и нечего компенсировать? В метафизическом смысле.

Барыга

Как мне жилось после того, как я вернулся в квартиру? Нормально жилось. Они сделали нормальный ремонт: заложили дыру в кухне, покрасили стены в нормальный салатовый цвет, положили на пол нормальный коричневый ламинат, вставили стеклопакеты, поставили новый холодильник и плиту, уже не газовую, а нормальную, электрическую. Дверь новая — металлическая, с цепочкой. Меня даже навестил психолог из Центра медицинской реабилитации после чрезвычайных ситуаций, который сказал, что в двери спрятаны петли и есть специальная защита от взлома, и что я за ними ощущаю себя комфортно и защищенно, потому что никакое зло не сможет проникнуть в квартиру. В целом квартира стала более нормальной, чем до происшествия. Несмотря на то, что они вытравили все запахи специальными промышленными щелочами, мне все время казалось, что в помещении пахнет гарью. Но все было нормально. Просто я слишком сентиментальный.

Дядю Сашу я больше не видел, по всей вероятности, его поместили в психушку — и это нормально для психов. Зек Витя тоже исчез, наверное, умер от ожога легких. У нас в стране нормально не интересоваться теми, кто исчез. Если исчез — значит, так надо. Захочет, чтобы им интересовались — даст о себе знать.

Несколько раз ко мне приезжал грузин Вано, мы с ним играли в домино и смотрели футбол по net-визору. Грузин Вано завидует, потому что мне выдали компенсацию в пятьдесят тысяч новых юаней, а ему — нет. Хотя у него сгорел большой дом на Радиальной, а у меня только выгорела небольшая квартира. Грузин Вано считает, что так получилось потому что он — грузин. Мне же кажется, что это потому, что у меня голубые глаза и лицо отличника — такому нельзя не помочь. Еще осталось ощущение, что государство как будто приносит мне свои извинения вместе с такой щедрой компенсацией. Но Вано сказал, что это бред. Я и сам знаю, что это бред. Просто я слишком сентиментальный. И вижу какие-то особенные связи там, где их не может быть. Время от времени ко мне заглядывали клиенты, но нечего было им предложить. Все запасы мои сгорели, а в Варшаву ехать я пока ленюсь.

Я несколько раз звонил Ирке, хотел предложить поехать со мной — пожить с полгода в Шанхае на компенсацию. Но Ирка не брала трубку. Правда, и Госнаркоконтроль на меня не вызвала, хотя грозилась. А это значит, что она ко мне до сих пор относится доброжелательно и тепло. Без Ирки мне в Шанхай не хотелось.

Говорю же, у меня нормальная жизнь. Снег вот выпал — белый, чистый, выйдешь погулять, а потом возвращаешься и узнаешь свои следы.

Книга лежит в надежном месте, попытки продать ее я больше не предпринимаю, потому что денег пока и так хватает. Ну вот, похоже, и вся моя теперешняя жизнь. Временами мне кажется, что если бы не приключившийся пожар, все мое существование на Земле можно было бы втиснуть в одну страницу текста.

Уже вечерело, когда в двери позвонили. Долго, настойчиво. Так обычно звонит милиция или ЖЭС. Я никого не ждал. Собственно, ко мне мог придти только кто-то из старых клиентов, которые не знают, что я заморозил бизнес, или печальный грузин Вано. Эти обычно звонят деликатно. Тут же звонок завизжал и продолжал пищать, пока я шел к двери, закрывал на цепочку, приоткрывал, высовывал голову в щель. И только когда я увидел камуфляжного мужика из триад (а он увидел меня), тот убрал палец со звонка. Рядом с ним было шесть неподвижных фигур личной охраны. Вероятно, без взвода солдат он чайна-таун не покидает.

— Здоро́во! — зловеще улыбнулся он и потянул на себя дверь.

Между прочим, табло у него было такое, что как бы он ни улыбался, получался все равно какой-то зловещий оскал. Одет он был на этот раз в короткий кожушок и черные брюки. Может быть, решил частично отказаться от стиля «милитари». Цепочка лязгнула по двери, и я поспешил открыть. Потому что руководители армий в триадах — не те гости, которых можно заставлять ждать на лестничной клетке.

Он вошел в квартиру, и не думая разуваться — просто шел на меня, а я пятился. Его охрана осталась на лестнице — они, кстати, у меня все и не поместились бы. Критически осмотрев коридор, он вышел на середину моей комнаты, окинул взглядом диван, несколько журналов, которые я читал, когда задалбывался смотреть ящик, и вдруг — сделал выпад всем телом и резко рассек воздух ребром ладони в сантиметре от моего живота. Я инстинктивно вздрогнул, защищаясь, но он снова выпрямился, скалясь еще шире. Пошутил мужик. Такой у него юмор.

— Чего дохлый такой? — спросил он почти с интимной интонацией. — Тебя же любой наш синий фонарь за две звиздюлины положит.

Я действительно не очень дружил со спортом. До пожара мой худосочный вид идеально совмещался с тем впечатлением хорошего мальчика, который мне необходимо было оставлять у пограничников при контрабандных ходках. После пожара мне стало неинтересно, как я выгляжу.

— Я не дохлый, я подтянутый, — пожал я плечами.

— Эх, тебя бы ко мне в спортзал, я бы из тебя человека сделал за месяц. Ты бы у меня под колючей проволокой ползал и через горящие кольца бы прыгал, как тигр в цирке. А так — какой-то глист. Скажи еще, что стрелять не умеешь.

— Нет, не умею, — признался я.

— Нацик должен быть здоровым, — тут он засмеялся.

Когда он смеялся, это выглядело еще страшней, чем когда он скалился.

Его слова я не совсем понял. «Нацистами» называли себя бритоголовые молодчики в армейских фуфайках, черных штанах Drittes Reich со спущенными подтяжками и в тяжелых ботинках Camelot с белыми шнурками. Их финансировали чечены с Комаровки, чтобы они время от времени устраивали рейды на чайна-таун и «очищали нашу землю от китайцев». При этом по возможности громили китайские торговые точки, чтобы люди покупали у своих, на Комаровке. Во время этих рейдов нацисты сильно отгребали от триад, последователей школы кунг-фу и просто случайных китайцев-любителей единоборств, поэтому нацистам все минчане очень сочувствовали. К тому же чечены были нашими, русскими, а китайцы — понаехавшими, и поэтому было неприятно, что тех, кто махается за наших, так сильно бьют. Но этот же работал на китайцев. Какой же он «нацист»?

Камуфляжник пошел на кухню, взял со стола грушу и с удовольствием в нее вгрызся. Так мы простояли какое-то время — он с наслаждением ел мою грушу, а я терпеливо ждал и не знал, чем занять руки. Как только я увидел его с бригадой на площадке, ко мне пришла мысль, что триады решили извиниться, что из-за них мне разрушили жилье, но я уже видел, что камуфляжный прибыл явно с какой-то другой миссией. Версию, будто он каким-то образом узнал, что книга уцелела при пожаре, я отмел как абсолютно невероятную. О том, что книга сохранилась, знаю только я и то место, в котором она хранится. Тем временем он доел грушу, бросил огрызок в раковину и деловито спросил:

— Чего стал? Одевайся давай! С тобой хотят познакомиться!

Именно так, в безличной форме — ни кто хочет познакомиться, ни чего мне ждать от этой встречи. Я начал ощущать его стиль — такой нагловато-презрительный Old Spice Red Lable. Но не обидно презрительный, а по-дружески презрительный, с оттенком Jack&Jones. С мимолетной улыбкой Lacoste. Как старший брат с младшим. Хороший стиль для полевого командира. Видимо, солдаты триад его обожествляют. Еще бы узнать, каким образом он, тутэйший, возглавил армию «Светлого пути». Я надел рубашку Hilfiger, свитер Zara, кардиган Thommy, и он начал ржать:

— Ты, похоже, в Антарктиду собираешься?

— Так на байке холодно же будет ехать. Вы же на байках?

— На лайках, блин! — передразнил он меня. — Ты с ума сошел? На улице декабрь, кто на байках в декабре ездит? Мы же не торговцы рыбой и не продавцы льда. Мы — господа уважаемые.

У подъезда действительно ждал настоящий американский Hummer, причем не гражданская модель, а армейская Humvee, с отсеком для тяжелого пулемета. Пулемета и пулеметчика, кстати, не было — неожиданная законопослушность для триад. Камуфляжник сел за руль и кивнул мне на место рядом с собой, впереди. Сзади разместились четыре китайца, остальные направились к сопровождающему джипу, хотя, кажется, вполне могли бы поместиться и здесь вшестером. Мы рванули с места так, будто за нами гнался танк «Абрамс». Водил он так же, как и улыбался.

— Куда мы едем, — попробовал осведомиться я.

Ну бывает же, что люди отвечают на вопросы.

— Меня Сварог зовут, — представился он вместо того, чтобы ответить. — Сварог — это такой бог. Бог пламени небесного.

Такого бога китайской мифологии я не помнил. Хотя, может быть, он появился недавно, и про него пока не писали в глянце, который я читаю, когда задалбывает смотреть ящик.

— А я Сергей, — на всякий случай сказал я.

— Нужно тебе качаться, Сергей, — сказал он глубокомысленно. И снова прибавил загадочно. — Нацик должен быть здоровым!

Вечерний город промелькнул мимо окон Humvee с такой скоростью, будто мы смотрели в перемотке запись с автомобильного видеорегистратора. По мосту над Немигой мы выскочили на улицу Ленина, под самую пятку чайна-тауна. Слева от нас пронзал небо голыми ветвями деревьев сквер у ратуши, в котором тайцы торгуют талисманами, а китайцы — фальшивыми человеческими органами. Тут мы ненадолго остановились у ворот, закрытых металлической ролетой. По обе стороны от этой арки были монолитные бетонные лестницы, ведущие на первый уровень Шанхая. Тут же размещался и один из немногочисленных заасфальтированных входов в муравейник: по нему, несмотря на мороз, двигалась череда скутеров и байков. Когда в месяц зарабатываешь тридцать юаней, будешь ездить на двух колесах и в минус двадцать. Если, конечно, скутер заведется.

Ворота выглядели так, будто бы за ними был небольшой захламленный гараж, в котором вряд ли поместился бы наш Humvee. Сварог нажал на кнопку на дистанционном пульте, и ролета отъехала вверх. За ней был не гараж, а темная улочка, сжатая старыми домами без окон. Подобно кариесу, поразившему зуб, улочка тянулась глубоко в муравейник, разветвляясь на многочисленные боковые проходы. Где-то вверху гудел чайна-таун, улочка же была абсолютно безлюдна.

— Ничего себе! Улица под улицей! — удивился я.

— Именно. Когда-то тут был самый центр. Сердце Минска. Интернациональная. Я еще помню, как по ней люди ходили. Но сейчас город поднялся, а она ушла под землю. Видишь, первые этажи домов заброшены, парадные двери заколочены.

Мы крались по захламленному извивающемуся проходу. Через какие-то двести метров машина остановилась у огромной ямы, остатки асфальта тут на несколько метров вошли под землю. Сварог вывернул в сторону, оставил место для парковки джипу сопровождения, выключил двигатель. После того, как погас свет фар, вокруг стало совсем темно: бывшая улица тонула в сумерках. Фонарей не предусматривалось, поскольку тут давно никто не жил и светить было некому. А может, триады умышленно не освещали ее, чтобы она казалась нежилой.

— Сюда сейчас только диггеры спускаются, — донесся из темноты голос Сварога, — а мы их мочим. Поэтому скажи спасибо, Сергей, что тебе довелось все это увидеть.

Сорок девятые включили налобные фонарики, высвечивая быстрыми белесыми лучами то фрагмент кирпичной стены, то кучу строительного мусора, то ведущую с крыши трубу, с которой быстрой дробью катятся капли. Один из солдат что-то крикнул по-китайски и высветил лучом фонаря свою кисть с указывающим вверх большим пальцем и оттопыренным мизинцем.

— Чисто. Можно выходить, — объяснил мне мой собеседник. — Ты под ноги смотри, а то наши друзья из Госнаркоконтроля любят тут растяжки с гранатами Ф1 ставить. На прошлой неделе трех парней так потеряли.

Мы вышли из Humvee. Тут было душно, как в катакомбах, и только сверху доносилось эхо сотен людей, которые перемещались высоко над нашими головами. Ощущение, как под мостом, когда по нему движется огромный поток. Из-за темноты я не видел даже носков своих ботинок. Пытаться рассмотреть какие-то растяжки в такой темноте было просто бессмысленно. А может, Сварог просто так пошутил. Спокойней думать, что шутил. Три китайца шли впереди, трое у нас по бокам.

— Вперед, — приказал Сварог. — Странно, что глаза приказали не завязывать. Доверяют, — и снова — ни кто доверяет, ни зачем завязывать глаза, не объяснил. — А может, решили тебя после встречи — в бетонные башмаки и в Свислочь.

Он снова заржал, и по улице разнеслось гулкое эхо, будто его передразнила сотня гоблинов, которая жила тут под землей.

Через несколько шагов «потолок» стал существенно ближе к земле, и это заставляло идти, втянув голову в плечи: местами высота прохода становилась еще меньше, и приходилось нагибаться. Через десять метров такой прогулки стало вдруг очень неспокойно: телу хотелось выпрямиться, это порождало панику. В одном из мест, где было относительно высоко, мы остановились отдохнуть: рядом с нами виднелись пыльные, покрытые паутиной, потрескавшиеся от времени деревянные двери. Чуть дальше фонарики выхватывали из кинематографической темноты пожелтевшую вывеску с непонятными словами «Пан Хмелю», написанными витиеватым шрифтом. У меня даже возникло ощущение, что это словосочетание на мове, но если такое допустить, это значило бы и то, что когда-то в Минске тексты на мове встречались прямо на улице, рядом ходили дети, на эти слова смотрели подростки и девушки — ну это уже полный бред!

Сварог прислонился к дверному косяку и нарисовал указательным пальцем на пыльном дереве букву «ў». Взрослый человек, а ведет себя как невоспитанный подросток. И шутки у него странные. Сейчас понятно, что за типы рисуют эти «ў» в мужских туалетах и на бетонных заборах, видных из окон скоростных поездов на въезде в Минск.

— Видишь, мы буквально под полом живем, — сказал он, — и это естественно. Мы же подпольщики! — он снова заржал, и несколько бойцов из его охраны вежливо подхватили его смех.

Хотя я снова не понял, что он имеет в виду. Если называть подпольщиками силу, которая контролирует треть города, то кто тогда не подпольщик? Он загадочно продолжил, будто пытаясь растолковать мне свой «подпольный» статус:

— Сказал «слава нации», говори и «смерть врагам»! Вот так, Сережа. И никак иначе!

Мы оставили позади «Пана Хмелю» и подошли к большому перекрестку — тут в разные стороны расходились сразу четыре подземные «улицы», загроможденные мусором, огромными кусками штукатурки, бетонными блоками. Одна из улиц казалась в принципе непроходимой: ее частично перекрывала огромная бетонная распорка муравейника, к которой плотно примыкали кучи кирпича.

— Знакомьтесь, бывшая улица Комсомольская. Так она выглядела когда-то, две полосы, а не двадцать, — кивнул Сварог на этот тупичок. — Если полезешь вперед, упрешься прямо в землю. Там холмик, уровень поднимается, подпольный этаж и ограничен этим подъемом. А вот туда пройти, — он показал в противоположную сторону, — там, наоборот, низко. И около бывшего «Торгового дома на Немиге» у нас — сразу два этажа замаскированы. Там наша качалка, как-нибудь покажу, если доживешь.

Мы пошли в сторону, где, по его словам, находился торговый дом. Через несколько метров наткнулись на остатки кузова машины из далекого прошлого. Ее серебряный корпус был почти не тронут временем, только колеса были сняты, и не хватало одного стекла. На носу был заметен утонченный логотип из ушедшей прекрасной эпохи — лев, поднявшийся на дыбы. Один из сорок девятых, заметив мой интерес к этому памятнику стародавнего дизайна, подсветил мне его фонариком. Глаз различил в салоне огромный руль и стоптанные педали внизу — судя по всему, чтобы машина двигалась, на них нужно было нажимать. Как на велосипеде.

Через несколько метров появились редкие фонари, а проход приобрел более обжитой вид. Идти стало проще, потолок поднялся выше. Вскоре мы встретили большую группу сорок девятых, они грелись у костерка, который разожгли из мусора. Клочья дыма медленно уносил куда-то ленивый сквознячок. Внизу было значительно теплей, чем на поверхности, где лютовал декабрь. Но эти солдаты находились тут на страже и, судя по всему, не первый час. При появлении Сварога, они вытянулось по стойке смирно, один даже попытался быстро засыпать огонь.

— Вот недоумки, говорил же не разводить тут костры! — отчитал их камуфляжник. — Задохнетесь, угорите, а мне потом новых синих фонарей из таких вот глистов выращивать, — кивнул он на меня.

Китайцы заулыбались. Похоже, они действительно понимали мову.

Мы свернули еще раз — у дома, на котором поблекшими от времени буквами было написано «Закон бутерброда». Может быть, все это осталось еще с Великой Отечественной войны — улочка выглядела, как в музее или на историческом сайте о том, каким был Минск до заключения Союза Китая и России. Мы шли мимо кирпичных домов, некоторые из них были двухэтажными и помещались тут, в подполье, целиком. Некоторые по виду были гораздо выше — трех- или четырехэтажными. Их верхние этажи были отрезаны уровнем «потолка».

— Все спуски и подъемы на поверхность тут заблокированы строителями еще при возведении фундамента этого «стога», в котором находится китайский город, — объяснил Сварог.

Муравейник Шанхая он назвал стогом. Интересно!

— Считается, что тут небезопасно, потому что на опоры легла очень большая нагрузка. Тут наверху миллион человек, вместе с теми картонными коробками, в которых они живут. Теоретически в любой момент «подполье» может сложиться, как карточный домик, а «стог» даже не заметит, что осел на 10 метров. Люди, которые бьются за каждый сантиметр жилья на верхних этажах этих домов, временами даже слышат нас, но лестницы, которые ведут вниз, утыкаются в глухие бетонные стены. И если китайцы не нашли входа сюда, значит, его в принципе не существует. Так возникла легенда о подземном городе. То есть о нас.

— Я бы не смог тут жить, — вдруг вырвалось у меня. — Как в гробу.

— А мы тут и не живем. Живем мы на поверхности, там у нас дома, помещения для совещаний, кофейни. А тут — тир, качалка, тайная резиденция и общаги на случай войны или облавы. Ну, и зал для особо важных встреч. Вот, кстати, мы к нему и пришли.

Перед нами был уютный домик, в окнах которого горел теплый свет. Дом был жилым, и даже печная труба на крыше была забрана в гофрированный короб из толстой фольги — короб нырял в дыру в потолке нашего этажа. Несмотря на то, что дым отводился куда-то вверх, тут, у домика, пахло камином — я этот запах помню по музею в Строчицах, куда нас в школе возили посмотреть, в какой нищете жили тутэйшие крестьяне до того, как пришли китайцы.

У дома солдаты триад выстроились через каждые полметра, образовав кольцо. Наверное, в доме находился какой-то их особо крутой авторитет. У входа в окружении молодых бойцов нас ждал Мастер благовоний.

— Смотри ты. И балетмейстер уже тут! — презрительно хмыкнул Сварог.

Но, когда мы приблизились, он тишайше поклонился Чу Линю в пояс. Насколько я разбирался в иерархии триад, Мастер церемоний, или четыреста тридцать два, стоит в ней выше командующего армией. Вот как понимать после этого китайцев: человек, который зажигает ароматические палочки перед статуями богов и решает, какой чай пить на сходках, почитается больше, чем «главный клинок», который разрабатывает тактику операций. Однако все мои знания о триадах были почерпнуты из глянцевых журналов. А они не всегда пишут все, как есть. Потому что искажать действительность их вынуждают рекламодатели, с денег которых они кормятся.

— Почему так долго? — недовольно спросил Чу Линь.

— Пробки, — не слишком вежливо ответит камуфляжник.

— Она ждет, — сказал четыреста тридцать второй. — Она уже ждет.

Я посмотрел на этих двух. Китаец выглядел по сравнению с перекачанным русским, как большая дикая кошка рядом с агрессивным, покрытым буграми мышц бультерьером. Сварог источал силу и физическое здоровье, аж искрился готовностью дать кому-то в морду. Чу Линь же обладал умиротворенной внешностью восточного мудреца. Мне подумалось, что если бы они когда-либо сошлись в поединке, Мастер благовоний положил бы командующего армией несколькими точными несильными ударами, похожими на каллиграфические штрихи.

Тем временем Чу Линь внимательно осмотрел меня и вдруг спросил у Сварога с той же интимной интонацией, которая бывает у собутыльников, близких друзей, заклятых врагов и мужиков, готовых убить друг друга из-за девушки:

— Слушай, можно я с ним отойду? На два слова.

Сварог кивнул и осклабился. Мастер благовоний отвел меня в сторонку, осмотрелся, увидел рядом нескольких «штыков» на страже и приказал им отойти. Когда мы остались наедине, он почти прошептал мне, подаваясь вперед и пронзая меня полным ненависти взглядом:

— Слушай, ты! Если я увижу, что ты к ней пристаешь!

— К кому? — удивился я.

— Слушай! Не включай дурака, — он пощелкал пальцами у меня перед носом.

Я заметил, что он любит щелкать пальцами и использует для этого любой повод.

— Главное, даже не пытайся ее обаять! Бесполезно! На нее все эти твои штучки типа невинного детского личика не подействуют! Понял? В общем, если замечу, что ты пытаешься ей понравиться, тебе — не жить.

Весь этот бред, который он нес, контрастировал с тем его образом, который успел сложиться у меня в голове, когда я наблюдал его рядом со Сварогом. Что означает «не пытаться понравиться»? Разве мы не пытаемся понравиться любому человеку, с которым разговариваем? Разве не это лежит в основе общества потребления, в котором мы живем? Может, посоветовать ему почитать что-то из психологических статей в глянце, где это разъясняется в точности так, как оно есть?

— Но что имеется в виду под «не пытаться понравиться?» И кому не пытаться понравиться? — я пытался понравиться ему, задавая максимально рациональные вопросы в этой абсолютно глупой ситуации.

— Слушай! Просто запомни мои слова! — крикнул он, уже совсем перестав контролировать себя. — Запомни, что я тебе говорю! Она — не для тебя! Ты понял? Она — не для тебя! Ты не достоин даже ее ногтя. Ты — пыль и прах в сравнении с ней! Поэтому в глаза — не смотреть! Смотреть в пол! Разговаривать с почтением! Не пытаться понравиться!

Мы снова подошли к камуфляжнику. Вид у него был такой, будто он только сожрал живого младенца, и вкус ему очень понравился.

— Ну что, получил? — со смешком сказал Сварог.

— За мной! Она ждет! — перебил его ерничанье Чу Линь. — Она уже ждет.

Солдат открыл перед нами двери подъезда, и мы ступили на скрипучую деревянную лестницу, которая стонала под ногами так, будто спала, из глубин ее сна вырывался храп, и потому наступать на нее нужно было очень осторожно, чтобы не разбудить. Вдоль лестницы, спиной к стене, плечом к плечу стояли неподвижные фигуры охраны — сорок девятые. Чу Линь шел первым — по старшинству, за ним почему-то я (может быть, потому что гость), за мной — Сварог и его шайка. Мы поднимались на второй этаж к загадочной персоне, которой верно служили два влиятельных офицера китайской мафии. Мафии, которая держала в своих руках не только Минск, но и все Северо-Западные территории. Откуда-то появилось ощущение, что все, что было в моей жизни до этого — только эпиграф. А настоящий текст моего доселе никчемного бытия начнет писаться только сейчас.

Джанки

У любого вампира, гитариста, пикапера и обдолбыша всегда есть старший, более опытный товарищ, который объясняет новайсу, почему нужно спать в гробу, остерегаться хмурых людей с осиновыми колами, как брать баррэ на шестом ладу и каким десертом закончить ужин, чтобы понаехавшая из провинции телка не отказала. Это, в конце концов, закон: как бы успешен ты ни был в pickup, как бы ни разбирался в отличиях рифмованного прихода от прихода, вызванного верлибрами, всегда найдется кто-то, кто играет на гитаре хоть немного лучше тебя.

Для меня таким мастером-вампиром стал Ганин. Мы познакомились с ним в том самом рекламном агентстве, где я зарабатывал две с половиной в месяц, уверовав в карьеру ждал пятницы, ходил с коллегами на бизнес-ланчи и регулярно сбегал в чайна-таун за очередной расчиткой. Хотя, когда мы с Ганиным подружились, расчитываться в чайна-тауне я временно перестал, потому что был сильно напуган эпизодом с угрожающими гоблинами из Департамента финансовых расследований.

Обычно я не знакомлюсь с людьми. Я в принципе считаю, что человек, который читает книги — в отличие от человека, который ржет при просмотре передачи «Полный писец» и веселых котиков по ящику, является полностью самодостаточной системой. Ни в ком не нуждается. Даже у тех овощей, которые живут, не отходя от ящика, есть потребность пересказывать позавчерашние анекдоты Писецкого еще кому-нибудь. А прочитанную книгу пересказывать нет нужды. Книгу в принципе невозможно пересказать.

О Ганине в нашей креативной банде говорили много. Он действительно был безумно талантлив. Гораздо более талантлив, чем это позволял бюджет Города призраков, где наши гордые владельцы китайско-тайваньского происхождения по дешевке снимали помещение под офис. Для неместных или тех, кто читает мою рукопись в 6000-м году (потому что, согласен с Булгаковым, рукописи не горят): Город призраков — заброшенное предместье на берегу Свислочи, до этого имевшее название Троицкое. Еще тридцать лет назад всю недвижимость там скупили богатые русские нефтяники, которые мечтали построить там свои «летние резиденции», приезжать в «чистый и тихий Минск» в отпуск.

Потом грянул Союз с Китаем, и Минск превратился в такой же маленький заплеванный провинциальный городок, что и Москва, о которой они еще тридцать лет назад думали, что это центр вселенной, откуда они вселенной и управляют. Поэтому их резиденции так и остались стоять заброшенными. Все, что можно украсть — украли тайцы и китайцы. Среди того, что осталось, работали мы.

Так вот, Ганин. Я так понимаю, что он успел поработать в старой Европе, то ли в Нидерландах, то ли в Германии, но ему надоело перебиваться с риса на воду, и он решил вернуться в родную сытую Россию, где было привольней, даже несмотря на то, что половина списка субстанций и не субстанций, к которым Ганин пристрастился на нищем Западе, тут находились в «красной зоне». А без субстанций его креативный аппарат ни хера не работал. Но Ганин был не тем человеком, который себе в чем-то отказывал. А потому он курил, нюхал и читал тут так же, как если бы он находился в Амстердаме. Это беднягу и сгубило.

Лично мы с Ганиным познакомились, когда нас с ним объединили в creative duo по созданию рекламного ролика для виленского гиперхрама новой религии, которая распространяется сейчас в Евросоюзе, «консьюмеристской духовности». Храм был мультибрендовым и назывался то ли Гелиополис, то ли Фивы. Ганин — дизайнер, я — копирайтер. Он, как обычно это бывает с дизайнерами, пропал куда-то на двое суток, все попытки выйти с ним на связь оказались бесполезными. Арт-директор, этнический китаец, нервничал и заходил ко мне в бокс каждые два часа и уже начал рассказ о традиционных китайских пытках. А что я мог сделать? Нет visual — нет и текста с motto. Но вот Ганин вернулся. Гордый и, похоже, обдолбанный. Но то, что он плотно сидел, было неочевидным даже для меня. Это когда вы под действием, вам постоянно кажется, что любой человек вас запалит. Но вы сами подумайте: девять из десяти человек мовы никогда не пробовали или пробовали в студенческие времена. И помнят только то, что «сильно ржали». Так вот, когда видишь художника в явном неадеквате или копирайтера на взводе, о чем в первую очередь подумаешь? Неужели, что они под движем? Нет, потому что для этого нужно самому иметь опыт движа. Нет, тут мысль у большинства возникает другая: какая творческая натура… А творческая натура стоит голышом посреди офиса и ссыт в горшок с пальмой, потому что кажется… а хрен его знает, что ему в этот момент кажется.

Так вот, Ганин прискакал ко мне, пропустил мимо ушей все угрозы от арт-директора, которые я ему пересказал, и нажал «play» на планшете. А сказал он при этом следующее: «Серый, смари, как получилось! Я заслужил медаль! Золотой медаль!» На русском языке, но с окончанием, свойственным мове![26] Тогда-то я и сказал себе: «Ага! Ганин! Вот ты и попался!». Потому что к тому времени он уже несколько раз по мелочи спалился, и я это отметил, в то время как все остальные, без опыта мовы, не обращали внимания на явные следы мова-кода в его речи.

Несколько недель назад, увидев фотку одной особо злобной медиакритикессы, которая только-только разгромила в своей колонке дизайн нового сити-лайта, он пошутил: «О, чудное фото! Дама с собачком. Собачка — слева». Он, кажется, и сам тогда вздрогнул, потому что по-русски слово звучало бы совсем иначе. Я это заметил, а остальным было насрать. Так вот, мы посмотрели ролик для гиперхрама. Вижуал был мощный. Очень мощный. Говорю же, Ганин талантливый сукин сын! Работал он в своей любимой манере ready made mixed, не дорисовывая ничего к уже до нас созданному человечеством видео. Эффект обеспечивался исключительно цветными фильтрами, монтажом и замедлением видеоряда.

На экране чередовались устаревшие духовные ритуалы. Вот хрупкий мужчина с некрасивым лицом на очень высокой ноте пел Salve Regina Антонио Вивальди в костеле. Вот над утренним городом несся из минарета азан. Вот на байрам после слов «Аллах акбар» оседала, опускаясь на колени, волна человеческого моря. Вот буддисты тхеравады наклеивали тонкую золотую жертвенную ленту на статую Будды. Не знаю, за счет чего, но подать ряд образов устаревшего служения Ганину удалось очень ярко. За несколько секунд от вида всего этого старья становилось тошно. И вот, на дне одряхлевшего христианства и сопливого хипповского буддизма, внезапно, с засветкой, проступало изображение мужчины из последнего ролика весенней коллекции Boss Hugo — серый плащ, белая рубашка, пронзительный взгляд.

Квинтэссенция нового мессианства, экстаз распознать самого себя под плащом мессии. Ему как-то удалось схватить сущность новой европейской духовности: все наши старые культуры на фоне уверенного в своей миссии мужчины-пророка Boss Hugo выглядели не то чтобы недостаточно привлекательными или недостаточно брендированными, но именно недостаточно духовными. Одного просмотра ролика хватало, чтобы понять, где сейчас живет бог. И где сейчас находится дом бога (в Гелиополисе, Вильнюс). Человек, который никогда не пробовал мову, не был бы способен создать нечто, от чего за пятьдесят секунд motion по телу пробегала дрожь.

Я никогда так не работал — на основе уже готового материала. Обычно мы садились и вместе с дизайнером вырабатывали концепцию, которую он визуализировал, а я подбирал текст. Но произведение Ганина было настолько сильным, что я забыл про любые претензии и пожелания по оптимизации нашего creative duo. К тому же дополнять это текстом явно не требовалось. Нужен был только финальный слоган. Который родился сразу же, автоматом, на волне моего восхищения.

— Хорошо, — сказал я. — Текстом я бы подкрепил коннотацию с автомессианством.

Тут мне хотелось его подколоть и заодно еще раз проверить. Поэтому я написал мой motto сначала по-английски: «And the Savior shall come». А потом перевел на русский, якобы со случайной ошибкой: «И придет Збавіцель». Я посмотрел ему в глаза. Он все понял и усмехнулся. Стер бэкспейсом «Збавіцель» и написал «Спаситель». Сделал это быстро, чтобы программа не успела засэйвить этого «Збавіцеля» и через сеть отправить жалобу куда нужно.

Мы еще раз посмотрели ролик вместе. Мой слоган подчеркивал его основную идею. Видеоряд же доносил до человека, который ищет бога, что бога сейчас искать надо прежде всего в бутике, а потом — в зеркале, отражающем тебя самого в рубашке из новой коллекции. Арт-директор был доволен, владельцы гиперхрама выдали нам с Ганиным спецпремию. Что бывает очень редко, потому что заказчик сейчас пошел жадный и деньги любит больше, чем людей, которые ему эти деньги помогают зарабатывать.

Что было дальше? Нет, мы не бросились друг другу в объятья, будто два престарелых гея, не побежали по ромашковым лугам вместе употреблять запрещенные тексты. Почему я не сделал первый шаг еще тогда? Потому что есть одно правило, которое за два года употребления усвоит любой наркот. Правило такое: не думай, что у тебя есть друзья. Друзей у торчка нет. Любой человек, которому ты случайно или осознанно откроешься, может завтра сдать тебя «госам», как китайский бомж ПЭТ-бутылку. Даже если он сам — наркот. И тем более, если он сам — наркот. Тем, кто подвел под срок друга — самим скостят срок. Такое вот сволочное правило. Но кто сказал, что это не сволочной мир?

Поэтому мы не выходили на контакт. Только переглядывались, посмеивались, перемигивались. Он же — чем дальше, тем больше оговаривался. Возникало ощущение, что Ганин только на мове и читает, что он даже уже думает на мове. Множество раз на креативных штурмах он прокалывался, произнося, например, «як» вместо «как», «гэтым» вместо «этим», «иншая» вместо «иная». «Подпись» у него была мужского рода и с твердым «с». Особенно выдавали его ударения и всегда твердый звук «р». «ГавОрым» вместо «говорИм» — самый распространенный косяк. Оговорочки, оговорочки — никто, конечно, ничего не замечал, потому что директорат состоял из китайцев, которым — что русский язык, что мова — одинаково варварский диалект. Остальные думали: какая творческая натура! Слова по-русски правильно сказать не может!

Все решил один наш совместный заказ. Может быть, самый странный в моей жизни. Чтобы ввести в курс дела, нас вызвал к себе сам исполнительный директор агентства. Он поил нас зеленым чаем, угощал покупными ватрушками с бобами, врал, что ватрушки испекла его жена, расспрашивал, как у нас дела и когда мы собираемся в отпуск (наши заявления на отпуск он сам же недавно и завернул с комментарием: «Очень много для вас работы»). По всему было видно, что заказ важный. «Понимаете, коллеги, — объяснял он, продолжая обходить суть, — получить такой заказ — исключительно почетно для любой креативной группы. От такого заказа до премии за духовное возрождение — буквально один шаг». «А от кого заказ?» — спросил я, потому что Ганину как всегда все было фиолетово — и от кого заказ, и какие у них пожелания — получив письменное «тэ зэ», он погружался в мир чистого креатива.

«От Госнаркоконтроля», — ответил наш директор, и мы с Ганиным обомлели. Я ощутил, что Ганин буквально перестал дышать. Какое-то время он таки сидел, не дыша, пока я не переспросил у директора: «А почему вы к нам с этим обратились?» — у меня возникли разные параноидальные мысли, я бы сказал, даже целая сеть параноидальных мыслей.

«Потому что вы с Ганиным — наша лучшая креативная группа», — ответил директор и протянул нам плакат «Скажи наркотикам “нет”» — ну, вы его видели. Тошнотный креатив от МВД, которым был заклеен весь Минск. Сюжет тупой, как милицейская дубинка — книга в мусорной урне. Снято сверху, сильная вспышка, долгая выдержка, кадр тонет в «молоке». У меня при взгляде на бигборды с этим изображением всегда текли слюни от вида книжки. Настоящая ли она? И какой идиот выбросил? Скажи «нет» наркотикам — но хотя бы перед этим загони подороже! Короче, наркомана это изображение только привлекало и вдохновляло на дальнейшее приобретение и употребление, новичка же с олигофренической искренностью информировала о том, что где-то рядом существует магический мир несубстанциального кайфа. «Это очень плохо! Очень!» — объяснил нам директор, чисто по-китайски озвучивая то, что и так очевидно. «Удивите меня! Покажите, как надо!» — призвал он нас. И на прощание уточнил, что заказ — очень почетный, но бесплатный. Потому что Госнаркоконтроль никому не платит. И что, наоборот, это нам нужно платить Госнаркоконтролю и ему, исполнительному директору, за возможность сотрудничать с таким уважаемым заказчиком.

Ганин снова думал два дня. Я все это время парился по поводу того, придут ли барбосы из Госнаркоконтроля принимать работу сюда или будут настаивать на встрече с креативной парой, которая смастерила им advertising masterpiece. Ганин ваял вижуал и молчал. Я со стиральным порошком вымыл ящик стола, в котором несколько часов держал сверток со стаффом. Нового стаффа у меня уже давно не водилось, потому что чайна-таун меня застремал, а собственного дилера я к тому времени еще не нашел. Наконец, появился Ганин с эскизом. Коллега был какой-то невыспавшийся, дерганный и шатался от усталости.

На листе я увидел изображение раскрытого рта с двумя языками: из-под приподнятого человеческого языка высовывался черный, страшный, змеиный.

—Ну, язык, понимаешь? Мова — язык! — он не смог объяснить подробнее, да и нечего было объяснять, идея лежала на поверхности.

Через десять минут у меня была готова подпись к рисунку: «Один рот — один язык». И ниже — уточнение, мелким италиком. «Не употребляй мову, чтобы не сойти с ума».

Директору-китайцу пришлось объяснять, что имя основного врага Госнаркоконтроля — «мовы» по-русски означает «язык», что, в свою очередь, также означает «тот человеческий орган, посредством которого осуществляется речь». Он не понял, закозлился, потребовал еще несколько вариантов, но тут уперся Ганин, и варианты пришлось креативить мне за счет новых подписей к картинке. В итоге послали «госам» тот самый, первый. Он был подозрительно быстро утвержден и через неделю уже висел повсюду, где раньше прохожих манила выброшенная в урну книга. Нас и впрямь выдвинули на государственную премию, правда, только третьей степени и без денежного вознаграждения. Почет как он есть, в чистом виде, символический капитал, gloria mundi. Нас пригласили в президентский дворец, но президент вручал только премии двух первых степеней. Пока это происходило, мы стояли за закрытыми дверями и тряслись мелкой дрожью. До нас доносилось, как он раскатисто угрожает каким-то врагам. Потом президент покинул зал, вместо него появился какой-то непрезентабельный чмырь со щекой, разбитой флюсом, который молча роздал дипломы третьей степени за достижения в области музыки, брейк-данса и лучшую реставрацию Купаловского театра.

Настал наш черед. Ганин попросил, чтобы, если что, говорил я. Но очень скоро стало понятно, что никаких речей от нас не требуется, и потому я суетливо проглотил последние фразы и ушел со сцены, причем камеры отвернулись от меня за несколько секунд до того, как я закончил свой, как мне казалось, очень талантливо написанный le discours programme[27]. Кстати, через несколько месяцев, смотря online из Стокгольма, я обратил внимание на то, что новый лауреат по литературе взял для своей Нобелевской лекции несколько фрагментов моей минской речи на вручении наград за духовное возрождение. При этом засранец умудрился пересказать мои мысли в очень свободной, почти неузнаваемой, интерпретации.

«Ну что, віншую тебя, чувак», — громко сказал Ганин, когда я вернулся в зал и сел рядом с ним. «Ой, бля…» — зашипел он и закрыл рот рукой. Я понял, почему он так настаивал на том, чтобы получать премию я пошел один. «Я имел в виду Вишну! Мы с другом очень Вишну любим!» — пробормотал он, оглядываясь.

К Ганину повернулась добрая половина зала. Кажется, он не был арестован только потому, что присутствовавшие тут высокие гости посчитали его выкрик арт-провокацией, направленной на то, чтобы еще раз напомнить обществу об опасностях употребления явлений, предусмотренных статьей 264.

— А прикольно, что лучшую антирекламу мовы склепали прожженные мова-наркоты, — широко улыбнулся я, когда церемония уже закончилась.

Я оставил ему оригинал диплома, а себе сделал копию. Хранить такие бумажки, значит признать, что ни на что лучшее ты в жизни не способен и рассчитывать на что-то больше уже не можешь. Вот она, кульминация твоей жизни.

— Ну да, прикольно, — улыбнулся он. — Но, знаешь, странно, что это проканало. Потому что этот образ можно было использовать и для рекламы мовы. Просто поменять подпись: мол, говори только на мове. А рисунок оставить таким же. С выводом: мова — это хорошо, а русский язык — змеиный. Я специально так извратился, чтобы бога мовы не гневить, — верил же человек в какого-то там «бога мовы».

Так и произошел наш coming out: шифроваться друг от друга после такого не имело никакого смысла. Ганин оказался человеком, который постоянно употреблял уже двадцать лет. Он изучил все нюансы мовы настолько хорошо, что мог, наверное, сам создавать на ней наркотические свертки, но ленился. Он прошел через стадию «покупаю у цыган», когда меня как мова-наркота еще не было на свете. Он отказался от услуг чайна-тауна, когда я еще делал первые шаги на дискотеке. Он знал все. И главное: у него был свой дилер.

Я долго ждал предложения записать телефончик барыги, который снабжал его свертками. Но Ганин все не делился. Мы превратились уже почти в друзей, если слово «друг» еще имеет какой-то смысл. Мы много времени проводили вместе, а он — все не кололся, сам не предлагал, а спрашивать в таких случаях не принято.

Мы с ним придумали игру, с которой после работы бродили по безлюдным кафешкам Города призраков. Выходя из офиса, он брал с собой винтажную шахматную доску: желтая сосна, деревянные лакированные фигуры. У ферзя и короля были отломаны пластмассовые короны, которые должны были обозначать их монаршее достоинство. Мы садились в кресла из потрескавшейся зеленой кожи, заказывали — он пиво, я чай — и начинали турнир. Кстати, причина, по которой он, торч-ветеран, чье сознание было пронизано ледяными шипами всевозможных мова-приходов, травил свои внутренности вонючей бражкой «Балтики», для меня остается загадкой. Он говорил, что «с пивом — уютнее», что бы это ни значило. Ганину тяжело давались слова, но я уверен, что если бы он задался целью мне объяснить свою зависимость от пива, он бы думал два дня и изобразил это так, что на пиво подсел бы я.

Так вот, мы склонялись над доской, и со стороны это выглядело так, будто два хипстера из прошлого решили помериться силами в модной игре. Но на самом деле мы играли не совсем по правилам и даже с нарушением Уголовного кодекса. После каждого хода на доске каждый из нас делал ход словом. Тихо, чтобы не услышали посторонние. «Лопата», — говорил я и передвигал ладью на позицию атаки. «Рыдлёўка», — переводил Ганин и пробовал защитить ферзя пешкой. «Шыпшына», — загадывал он слова на мова-коде и с досадой наблюдал за тем, как моя защищенная с фланга ладья съедает пешку и снова открывает проход к королеве. В шахматы он играл плохо. Может быть, потому что эта игра тогда была в моде. «Сирень», — озвучивал я свой вариант перевода, взятый, конечно, с потолка. Потому что откуда я мог знать, что такое «шыпшына». «Сирень? Ты уверен?». «Ну да, — начинал я нервничать, предчувствуя поражение, — и то, и другое — женского рода». «Не угадал», — Ганин с удовлетворением отхлебывал пиво, возвращал на место пешку, а мою ладью переставлял туда, откуда он ходил. Ошибка в мове не только давала игроку право пересмотреть свой последний ход, но и отменить ход соперника. За несколько месяцев нашей мова-игры я выучил все названия месяцев, цветов, ягод, блюд — даже тех, которых я не знал и по-русски. Я узнал, что такое «ялавічына» и «крушына», узнал тайны «явара» и «алешыны».

Каждый раз перед началом дуэли мы делали символическую ставку, чаще всего — кто платит по счету. Но однажды он предложил сыграть не символически. Ставкой был один мерзкий заказ, от которого он хотел отказаться и который мог взять на себя я, вместе с тем кровавым поносом, который заказ с неизбежностью обещал (заказчиками были производители искусственного мяса, а я вам скажу, что более капризных людей, чем эти, в мире не существует: в каждом собеседнике они будто бы видят искусственно выращенную в пробирке бифштексину, которая на клеточном уровне развилась до способности разговаривать, спорить, даже кричать, а способности мыслить при этом, конечно, не приобрела).

«А чего хочешь ты?» — спросил он. «Контакты твоего дилера», — мне показалось, что это неплохая шутка. Но с учетом того, что мовы я к тому времени не употреблял уже, наверное, с полгода, это прозвучало так эмоционально, что совсем на шутку не походило. Он сочувственно хмыкнул и согласился. Конечно же, я продул. Попробуйте поиграть с компьютером при условии, что вы в любой момент можете переиграть свой ход или запретить ход своему сопернику. Победить в таких обстоятельствах просто невозможно. Я получил от него «тэ зэ» по заказу «колбасников» и готовился к нескольким бессонным ночам. А после этого — еще неделе выноса мозга при утверждении результатов, потому что с мозгом они умели сделать такое, что в голову хотелось собственноручно запихнуть бесформенную субстанцию, которой они торговали. Но тут он сделал следующее. Взял бумагу и написал адрес, пометив рядом: «Сергей из Зеленого Луга». Протянул мне и добавил, очень проникновенно:

— Спасибо, друг.

Когда его, наконец, арестовали, счет у нас был 4 к 65 в его пользу.

Барыга

Наша делегация остановилась перед высокими двустворчатыми дверьми, около которых стояла охрана в бронежилетах с автоматами. В этом ближнем круге среди бойцов было довольно много светлокожих. Увидеть тутэйших было неожиданно, потому что до этого я слышал, что триады очень редко берут на службу людей не китайской крови. Чу Линь дал нам несколько секунд на то, чтобы выровнять дыхание, крикнул: «Ниц!» (команда предназначалась солдатам — они припали на одно колено), — и торжественно раскрыл обе створки дверей.

За ними был большой холл с шахматным узором на полу. Зал тонул в полутьме. У дальней стены я рассмотрел старинный камин, обложенный изразцами зеленого цвета. Их оттенок напоминал бутылочное стекло пива Heineken. В камине потрескивали дрова. Огонь рождал слабый трепетный свет, которого хватало лишь для того, чтобы осветить метра полтора перед камином. Багровые отблески света, вызывающие ассоциации то ли со стихами Жуковского из школьной программы, то ли с обложкой журнала Design and Interior, танцевали на двух обтянутых красным бархатом креслах с высокими спинками. Латунные заклепки, облупленные деревянные львы на подлокотниках — усталая прелесть седой старины. На одном из этих тронов я заметил стройную женскую фигурку.

Наклонившись к огню, она грела руки. В сознании промелькнула мысль, что это — какой-то наш извечный образ, женщина у огня где-то в заброшенном дворце, на скрипучем кресле, обитом облезлым бархатом, в именье, пришедшем в упадок, доставшемся от обедневших предков. Что ей осталось, кроме как сидеть вот так, в задумчивости, греть озябшие пальцы, подавшись так близко к кованой решетке камина… Но мои мысли прервали.

Мастер благовоний сделал два шага в помещение, повернулся лицом к нам, боком к хозяйке и громко, по-китайски растягивая гласные, то ли проревел, то ли гортанно пропел — сначала на мове, потом по-китайски (вероятно, таков был ритуал):

— Поклонитесь Наместнице Северо-Западных территорий! Наместнице Смотрителя Горы триады «Светлый Путь», да владычествует она под небесами! Многая лета могущественной четыреста тридцать восьмой! Известной под именем Элоиза!

Хозяйка поднялась с кресла и повернулась к нам. Одета она была в пошитый на заказ черный костюм — приталенный пиджак, брюки без стрелок, блузку из жатого хойанского шелка. Где-то среди ее великолепных одежд холодным светом северной звезды блеснул крупный бриллиант.

— Наконец-то! — приветливо улыбнулась она. — Доехал до меня!

Она говорила на мове с необычайной мелодичностью. Я ошеломленно выдохнул: «Вы?»

— Как? — усмехнулась она. — Ты чем-то удивлен?

— Наместница[28] в триадах — тутэйшая?

Мне показалось, что ее немного передернуло от слова «тутэйший». Да и выкрикнуть мне хотелось сразу многое: «Вы — Элоиза?», «Элоиза — не миф?», «Вы действительно существуете?» Но в одном рту — лишь один язык, как утверждает известная антинаркотическая реклама.

— Как смеешь? — рявкнул на меня Чу Линь.

— Да, я и действительно из этих мест, — объяснила она. — Такое решение было принято, когда подписывалось мирное соглашение между триадой «Светлый путь» и БВС. Чтобы остановить войну, руководитель БВС занял второе место в триадах. Сейчас мы друзья, и у нас одни враги, правда, Чу Линь? — Элоиза, похоже, подколола четыреста тридцать второго.

— БВС? — удивился я. — Звучит как-то странно. Это что такое? Беспилотное Воздушное Судно? Или, может быть, Биржа Вторичного Сырья? — тут я должен покаяться перед Мастером благовоний: я действительно хотел понравиться ей и продемонстрировать свою сообразительность.

Она громко засмеялась.

— Биржа Вторичного Сырья! Ты слышал, Рог?

— БВС — это Беларуское Вооруженное Сопротивление! — железным голосом из-за моей спины отпечатал слова Сварог. — Ты что, ничего не слышал про великую войну с триадами?

— Как вы смеете! — пытался вернуть беседу в русло, предписанное церемонией, Чу Линь. — Как вы смеете! Теперь он должен поклониться четыреста тридцать восьмой!

— Нет, я ничего не слышал про войну, — лепетал я. — По net-визору ничего не говорили про войну. Наоборот, говорили, что у нас мир, покой и стабильность.

— Он ничего не слышал о войне! — бесился Сварог.

— Да никто ничего не слышал о твоей войне! — саркастическим тоном подкалывала его Элоиза.

— Остановитесь! Вы оскорбляете предков! — ревел церемониймейстер. — Он должен поклониться четыреста тридцать восьмой!

— Дурак! Какой же дурак! — сказала хозяйка, внимательно глядя на меня.

Я осмелился посмотреть ей в лицо. Короткое энергичное каре, волосы черные, как вороново крыло, тип личности — Diesel Revolution, такой же безбашенно нонконформистский, такой же безудержно харизматичный. За такими людьми-иконами можно пойти под резиновые пули, как утверждает реклама Diesel Revolt, а я бы пошел и не под резиновые.

Но тут было еще что-то кроме Diesel, и чтобы объяснить, что именно, слов мне не хватает. Какое-то притяжение близости? Нет, не то. Какая близость между незнакомыми людьми. Ощущение, что это лицо я уже где-то видел? Но я не мог его нигде видеть, потому что передо мной самая законспирированная персона подпольного мира триад. Ощущение, что ее глаза смотрят прямо мне в сердце, в тут закоулочек души, куда никто, кроме нее, не способен проникнуть? В тот закоулочек, который и есть то самое важное во мне? Но стоп, стоп! Да, я знаю. Ничего особенного в том взгляде не было. Просто я слишком сентиментальный. Сколько ей было лет — двадцать или сорок — я так и не понял.

— Сядь, — пригласила она и кивнула на кресло рядом с собой.

— Поклонись! — прошипел Чу Линь, прибавив какое-то витиеватое ругательство на китайском языке.

Я наклонил голову, но хозяйка уже не смотрела в мою сторону. Ей было абсолютно безразлично, насколько самозабвенно ей отвешивают поклоны и отвешивают ли их в принципе.

— Убью! — пригрозил шепотом Мастер благовоний, но я так понял, что к его угрозам здесь не принято относиться всерьез.

Мой зад утоп в красном бархате, ноги и щеки тронуло сухое дыхание камина. Я подумал, что это отличный способ наладить разговор: сидеть рядом у огня и говорить будто бы не друг с другом, а с предвечной стихией, делая ее третьим участником неторопливо текущей беседы.

Что это была за традиция, я не знал, потому что по китайскому «фен-шую», или как там еще называет искусство проведения переговоров, собеседники сидят лицом к лицу напротив друг друга, как при игре в Го.

— Я давно хотела встретиться с тобой, Сергей, — сказала Элоиза огню. — Не только из-за того, что в твоих силах нам существенно помочь. Но и просто — встретиться, — она задумалась. И продолжила уже шутливо: — Но эти два старых козла несколько месяцев прятали тебя от меня. Они говорят, что проверяли тебя на надежность и выясняли, не являешься ли ты агентом наших врагов, но я же знаю, что они просто ревновали. Потому что ты — молод и красив. А они — стары и безобразны.

Сварог и Чу Линь стояли в нескольких шагах от нас, и кто-то из них крякнул, но я так и не понял кто.

— Ты, как и многие на этой земле, живешь с закрытыми глазами. Я сейчас тебе их открою. Ты понимаешь, что за всеми понятными тебе явлениями — свертками, которыми ты торгуешь, книгой, которую ты нашел, взрывом, который эту книгу уничтожил, стоит вечный бой между нами и теми, кто называет себя Госнаркоконтролем. При том, что уничтожить наши враги стремятся не наркотики, совсем не наркотики.

Эта часть ее речи мне была не совсем понятна. Увидев смущение на моем лице, она, видимо, решила объяснить иначе.

— Как ты думаешь, Сергей, что такое мова?

— Мова — это очень сильный несубстанциальный наркотик, запрещенный статьей 264 Уголовного кодекса Северо-Западных земель, — заученно отбарабанил я.

Ее такой ответ не удовлетворил, поэтому я продолжил:

— По воздействию представляет собой что-то среднее между грибами и ЛСД, — я решил не уточнять, что сам никогда не пробовал его. — В процессе постоянного употребления вырабатывается зависимость, а психоделический эффект уменьшается.

— Сергей, а откуда взялась мова? Как ты думаешь? — пытливо глядя на меня, спросила она.

Это был хороший вопрос. По ящику об этом ничего не говорили. А поэтому вариант мог быть только один:

— Наверное, ее создали арабские террористы, которые стремятся уничтожить братский союз между нами, русскими, и китайцами, — тут, кажется, позади нас хором фыркнули уже оба — и Чу Линь, и Сварог.

— То есть, в пустыне, да? — голос Элоизы стал вкрадчивым и я не сразу распознал иронию. — В пустыне, где-то в Саудовской Аравии или Египте, находится секретная лаборатория, и там люди в арафатках и белых масках колдуют над электронными микроскопами, изобретая мову? А вокруг верблюды ходят, суслики посвистывают? Так?

— Да, — согласился я, потому что картинка выглядела правдоподобно. — Потом, полностью ее синтезировав, мову погрузили в контейнеры и доставили в Европу. Потому что европейцы тоже не заинтересованы в нашем братском союзе с Китаем. Тогда об этом всем узнали китайцы и начали торговать мовой у нас.

— А почему, как ты думаешь, мова не действует на тех, кто живет в Москве или Новосибирске?

— Не знаю, — я пожал плечами. — Действительно, почему?

— Сергей, ты слышал когда-нибудь слово Беларусь? — спросила она после очень долгой паузы.

Мне показалось, что это какой-то очень важный для нее вопрос.

— Конечно, слышал, — мои слова прозвучали как-то не очень уверенно.

— А что ты слышал? — уточнила она.

— Ну, Беларусь! — я помахал руками. — Великое Княжество Литовское, Евфросинья Полоцкая, Великая Отечественная война.

Элоиза молчала. Выражение ее лица было таким, будто я сказал что-то смешное, но смеяться она не будет, потому что это вдобавок еще и противно, и обидно для нее лично.

— Да, вот еще! — вскрикнул я, радуясь, что смог вспомнить. — Партизаны! Ну конечно! Пар-ти-за-ны! Партизаны, белорусские сыны! И еще — МАЗ и МТЗ! Тракторы «Беларусь». Еще универмаг «Беларусь», я рядом с ним жил.

— А что такое Беларусь? — спросила Элоиза.

Я подумал. В голове не было никакого ответа. Только какой-то нагловатый голос какого-то мартовского кота тянул: «Ро-о-о-о-одина мо-оя, Белору-у-ус-си-ия». Среди бескрайних полей пшеницы склоняли головы васильки. Хмурил каменные брови суровый защитник Брестской крепости — все это вроде было каким-то образом связано с той воображаемой Беларусью, но ничего внятного о ней не сообщало.

— Ну, может быть, была такая историческая область в России, — пробовал угадать я, внимательно следя за выражением лица хозяйки.

Лицо исказилось.

— Даже, может быть, не область, а целое государство. Держава такая. Огро-омная, — я растягивал слова, отслеживая ее реакцию.

Про государство ей больше нравилось, и я развил свою мысль.

— Может быть даже целая империя, знаете, во времена пирамид и фараонов.

Тут Сварог не выдержал и заржал в голос. Церемониймейстер молчал, поэтому его реакция для меня оставалась неясной.

— Видишь, за кого твои ребята гибнут, Рог? — блеснула глазами Элоиза.

Выражение откровенного отвращения на ее лице меня пугало.

— Но в чем я ошибся? — с искренним удивлением спросил я.

— Слушай! — воскликнула она, схватив меня за руку.

Да, она положила свою горячую тонкую ладонь на мою. Чу Линь от такого панибратства должен был сознание потерять.

— Слушай! Это наша общая боль, поэтому говорить об этом мы не любим. Была страна. Красота которой… — она замолкла и повернула лицо к огню.

Мне показалось, что я заметил, как в глазах ее что-то блеснуло и быстро-быстро скатилось по щеке.

— Прекрасная страна. Была история. История воинов и героев. История людей, а не червяков. Была культура. Которой больше не существует. Были замки и дворцы, костелы со звонницами, звук которых отражался в уединенных озерах. Была мова. Наша мова, Сергей. Мы на ней говорили. Мы с тобой. Когда были беларусами.

Я услышал, как Сварог хлюпнул носом. Один шморг, который пронесся эхом по комнате. Люди, которые погибают и убивают других, жестокие и способные на необъяснимую кровожадность, порой становятся удивительно сентиментальными, когда речь заходит об их идеалах. Я стал лучше понимать Сварога.

— Всего этого больше не существует. За мову сначала брали на улице. При официальном ее статусе государственного средства коммуникации. Когда милиционеры слышали, что человек говорит не по-русски, подходили и забирали. По статье за мелкое хулиганство. «Махал руками, ругался матом», — писали в постановлениях судов. Потом лишили возможности учиться на мове. Потом объявили ее наркотиком и уничтожили все книги.

Я очумело молчал. Перед тем как убрать свою руку, хозяйка еще раз сжала мою. И спросила, с издевкой:

— А ты, дурак, думал, что мы тут наркотиками торгуем?

Джанки

Беларуская культура? Нет, не слышал! Беларуская литература? А вам самим не смешно? Беларуское государство? Ну да, несколько месяцев в 1918 году, под немецкой крышей. Потом пришли советы. Было еще что-то непонятное с 1991 года, Времена Скорби, но довольно скоро после них пришли китайцы. И навели, наконец, порядок.

Я не специалист по истории болот, но кое-что рассказать могу. Ну да, было какое-то Союзное государство Северо-Западных территорий и России. Говорят, что тут, в Минске, был распространен какой-то смешной диалект, состоящий из искаженных лексем русского и польского языков. Какая страна, такой и язык, а чо?

На диалекте болтали змагары и возрожденцы, то есть — потенциальные эмигранты, потенциальные рабочие, занятые в производстве магнитиков на холодильник. Все остальные стремились к чистоте русского языка и русской нации. Пушкин, «Любэ», Стас Михайлов, Земфира, Верка Сердючка. Еще были какие-то крайние националисты. Пиво «Оливария», берцы, хаки, фа, антифа. Слава нации — смерть врагам. Но враги тут исторически составляют этническое большинство, поэтому националисты постепенно исчезли, будто бабочки, объявившие войну воробьям.

Потом Россия пригласила в торговый союз Китай, чтобы вместе противостоять беспринципному загнивающему Западу. Примерно лет через пять после этого никакой России уже не было, только Китай. Для того провинциального минского диалекта не осталось на геополитической карте континента. Местная молодежь, стремящаяся к ценностной нише «city intellectual» или «upper middle», учила китайский язык. Все остальные — прекрасно обходились и литературным русским.

Вы спрашиваете о культуре? Что ж, о культуре у меня следующие соображения. Китайцы подражают японцам. Смотрят японское аниме, одеваются как японцы, растят длинные волосы, как японцы. Покупают все эти странные японские игрушки: покемоны, шимаджиро[29], ракобо[30], чебурашки. Все время демонстрируют болезненный японский dedication. Повсюду вешают флажки и стикеры с девизами. При этом киотский менеджер со скином «поднять продажи Минамото к концу года» на рабочем планшете выглядит внятно и по-настоящему, а китаец с наклейкой «хочу хорошо заработать к следующему циклу Луны» на стене кухни, на которой он сортирует куриные потроха, выглядит как фейк и карикатура. Ведь уже по тому, как он работает, без страсти, с ленцой, заметно, что ему этих куриц потрошить до конца жизни. Как вариант — чистить рыбу (скачок по карьерной лестнице). И надеяться, что флажок «хочу хорошо заработать к следующему циклу Луны» когда-нибудь подействует.

Китайцы пьют не такой качественный зеленый чай, как японцы, но, черт побери, с такими же медитативными лицами, как японцы. Они даже могут провести чайную церемонию, во время которой с покерфейсом будут подсчитывать свои доходы за месяц, в отличие от японцев, которые целиком отдаются процессу приготовления и употребления чая.

Но мы, русские, еще хуже. Мы подражаем китайцам, потому что китайцы нам ближе и понятней. Мы думаем, что китайцы — задумчиво-загадочны и преданы своему делу. Не понимая, что мы видим только отражение отражения. Мы в культурной жопе, причем эта жопа — не наша, а китайская. А вы говорите, «беларуская культура»!

Барыга

Я сидел молча и пытался осознать услышанное. Мова, наркотики, триады, Госнаркоконтроль — все это лихорадочно крутилось в голове.

— Хочешь липового отвара? — спросила Элоиза.

— А что это? — я никогда не слышал о таком напитке.

— Это то, что пили тут во времена, когда китайцы наслаждались зеленым и красным чаем.

Хозяйка взяла большой медный чайник и поставила его на огонь.

— Не надо! — остановила она Мастера благовоний, который бросился ей помогать. — Не надо, Чу Линь! Я знаю, что на аудиенции у каждого есть свои церемониальные обязанности, и твои состоят в том, чтобы готовить чай для гостя. Но это, во-первых, не чай. Во-вторых, у нас тут, на этой земле, свои понятия о гостеприимстве. И позволь же мне заварить липовый цвет самой.

Чу Линь поднес Элоизе большой серебряный ларец с сухими желтыми соцветиями. Она щедро бросила в чайник сразу несколько жменей. Я тем временем нашел в сказанном Элоизой противоречие:

— Погодите. Но «приход» от свертков действительно есть. И он — сильный. Если бы его не было, никто не покупал бы мову.

— Может быть, может быть, — пожала плечами хозяйка. — Мы с Рогом всю жизнь только на мове и разговариваем. И поэтому никакого помутнения сознания при прочтении текстов не ощущали.

— Но откуда же этот психоделический эффект, если мова, как вы говорите, раньше была не чем иным, как нашим родным языком?

Элоиза снова заговорила с сильным чувством:

— А ты попробуй навязать нации другой языковой порядок и полностью запретить исконные слова родного языка. Мову, на которой была взращена нация. Слова песен, которыми убаюкивала тебя в коляске мать. После этого дай родиться и повзрослеть совсем без мовы одному поколению. И вот этому поколению без родины и корней, продай фрагменты родных текстов за деньги, из-под полы, с угрозой лишения свободы на 10 лет «за наркотики». «Кайф» возникнет сам собой, от столкновения сознания с тем кодом, по которому структурировано бессознательное.

Я не понял слова «бессознательное», поэтому решил промолчать. Элоиза, подумав, решила уточнить:

— Ни в одном месте на земле не ставили настолько варварских экспериментов. Даже в Ирландии времен правления английской администрации, даже на Шри-Ланке! Никто и никогда не ставил задачу полного уничтожения слов. А поэтому — кто его знает! Если бы англичанам запретили говорить по-английски и этот запрет длился бы на протяжении жизни целого поколения, возможно, следующее поколение начало бы переться от английского языка, как от наркотического стаффа.

Чайник начал плеваться кипятком. На плетеном лозовом подносе появились фарфоровые чашечки. Хозяйка взяла чайник и налила мне отвара. Жидкость была прозрачной и почти бесцветной. Глоток обжег мне гортань. Никакого вкуса. Почти как вода. Но на втором глотке возник и начал распускаться во рту приятный цветочный аромат. Этот вкус был тонок, как акварельный рисунок, и по сравнению с ним обычный китайский чай показался бы грубой, насыщенной масляной живописью.

— Красиво! — не выдержал я.

Именно так. Не вкусно, а красиво.

Она глотнула из своей чашечки и наклонилась ко мне через подлокотник кресла:

— Ты бы еще мой отвар зверобоя попробовал. Он темный получается, с горчинкой.

— Вы говорили, что я могу оказать вам какую-то помощь, — напомнил я, потому что мне показалось, что я уже и так потратил много ее времени.

Не получить бы потом по печени от Мастера благовоний. Элоиза немного помолчала, собираясь с мыслями.

— Понимаешь, Сережа. Идет война. Невидимая. Мы воюем за каждый сверток, за каждую страницу. Наши люди проникают в иностранные библиотеки, делают копии того, что еще не украдено, а украдено практически все, причем — не нами и не теми, кто торгует без нашего прикрытия. Крадут и уничтожают наши враги. Их знания о мове более обширны, чем наши. Говорят, что там у них в главном здании, за бетонными стенами и электронными системами охраны, библиотека на четыре тысячи томов, и каждый из них — уникален, потому что все аналоги старательно уничтожены. Как только они соберут все — сожгут. Или не будут жечь, а спрячут в подземном хранилище навсегда. Такой вот музей запрещенного наследия. Язык, на котором не разговаривают и на котором даже не умеют читать — мертвый язык. И тогда у нас не останется ничего. Даже воспоминаний.

Она выловила несколько липовых соцветий из своей чашки и бросила их в огонь.

— Идет война, — повторила она. — И мы в ней — не торговцы. И не мародеры, наживающиеся на людском горе. Мы — спасители. Гуманитарная миссия ООН. Мы спасаем слова. Выслеживаем, составляем описи. Есть своя библиотека и у нас — но это, к сожалению, одна полка. Одна полка печатаных книг. Изданных в разные годы и в разных местах. Двенадцать томов, два — без обложки, еще два — собраны по странице и склеены. Ну и, конечно же, горы разрозненных фрагментов: абзацы текстов из неизвестных книг навсегда утраченных авторов. Кто их написал и когда — установить сейчас невозможно. Наши лингвисты работают с этим богатством: разбирают, сопоставляют, каталогизируют. Но до сих пор нет ни одного учебника — их находили и уничтожали в первую очередь потому, что они «несут наибольшую опасность».

— Нам бы вместо этих соплей три взвода солдат на захват телевидения бросить! — подал голос Сварог. — За десять минут мову бы вернули. И почти без крови!

— Видишь, — доверительно понизила голос хозяйка, — у нас нет ни единого мнения по поводу оптимальной стратегии действий. У армейских генералов назревает радикальный силовой вариант, который мне кажется космической глупостью.

— Сварог безопасных путей не ищет, — заметил я, с уважительной улыбкой повернувшись к нему. — Брутальный мужчина! Настоящий полковник!

— Это страшилище представилось тебе Сварогом? — Элоиза иронично скривила губы. — Сварог? Рог, ты ему так представился?

Я внимательно посмотрел на Красного столба. Рядом с этой женщиной он выглядел, как потрепанный жизнью волк. Даже взгляд у него был какой-то забитый, исподлобья, как у собаки. Разве что не вилял хвостом жалко и влюбленно. И куда делся весь его кровожадный шарм шизоида с гранатой, бультерьера без намордника?

— Да, Элоиза. Я же и есть, в каком-то смысле, Сварог, — мягко попытался он защититься. — Славянский бог неба. И небесного огня.

— Ну я вот что тебе скажу. На Сварога он пока не тянет, — хозяйка повернулась ко мне, продолжая выстебывать своего соратника. — Может быть, после того как еще с дюжину глупостей отмочит, еще жменю пуль словит, тогда и станет Сварогом. А пока он просто Рог. Рог, а не Сварог. Простой, упертый, негибкий. Рог коровы. Нет, даже не коровы — вот у коровы рога что надо, хорошо боднуть может. А этот — козлиный рог. Старого такого козла рог.

Надо было видеть, с какой нежностью она над ним издевалась. Как старшая сестра над младшим братом. Сварог побагровел от таких публичных подколок, но злобные взгляды кидал только на меня и на Чу Линя. Я понял, что по натуре он скорее медведь, чем бультерьер. Медведь или зубр. Здоровый, косматый, накачанный, но добродушный. И где-то под шерстью и броней у него есть сердце. Элоиза снова стала серьезной.

— Идет война, — повторила она. — Мы спасаем слова. Ищем упоминания утраченных синонимов, работаем с воспоминаниями. Время от времени выходим на редкие экземпляры. За каждым из нас следят. Постоянно. Нас ведут, подслушивают, записывают. Поэтому если вдруг нам удается добыть настоящее сокровище, с одним или несколькими новыми словами, выражениями, контекстами или грамматическими конструкциями, мы всегда должны решить проблему его безопасной транспортировки сюда. Бывает, что втемную пользуемся багажом людей, которые не подозревают, помогают нам нечто провезти через границу. Это, кстати, не наше изобретение, это еще в двадцатом веке придумали триады в Азии. Так получилось и с тобой.

— Но почему вы не разместите центр сопротивления за границей? В Варшаве или Вильнюсе, где мова не запрещена? — этот вопрос показался мне абсолютно логичным. — Там можно было бы надежно спрятаться.

Но она лишь хмыкнула:

— Какой смысл в сопротивлении за границей? За границей — эмиграция, а не сопротивление. Это наша земля. И мы отсюда не уйдем.

Это был нелогичный аргумент. И именно из-за этого ему ничего невозможно было противопоставить.

— Нам рассказали про тебя, твоя неуловимость давно уже стала притчей во языцех. Мы немного напряглись, потому что в Варшаве ты напился и стал чесать языком. Но границу прошел гладко. Потом наш сорок девятый не выполнил приказ. Потом книгу уничтожили. Мы не успели. Ты знаешь, что это за книжка?

Я пожал плечами:

— Там стихи. Какой-то русский поэт.

Элоиза хмыкнула, и я поспешил уточнить:

— Русский поэт со странной фамилией. Наверное, еврей. У евреев всегда имена странные. Я вот в школе с одним учился, и его звали Изя. Потому что он — еврей.

Элоиза снова хмыкнула, и я, предчувствуя ее издевательства, сделал еще одну попытку:

— Неужели Шекспир — беларуский поэт?

— Шекспир — классик английской литературы. Но дело не в Шекспире. Эта книжка, Сережа… — она сделала паузу и заговорила быстро и страстно. — Это абсолютно уникальная книга, издание 1989 года, в твердой обложке, вышедшее еще в БССР. Вот представь: империя рассыпается, в Москве заканчивается горбачевская перестройка. И тут, в Минске, в государственном издательстве, выходит то, что ходило по рукам примерно так, как сейчас распространяется мова — в самиздатовских перепечатках, фрагментах. Знаменитый перевод сонетов Шекспира, сделанный Владимиром Дубовкой. Дубовка — это чудо и дар всем нам. Он самый крупный поэт из тех, память о ком дошла до нас из ХХ столетия. И самый забытый, затертый плечистыми шеренгами писателей-коммунистов, певцов коллективизации и репрессий. Что ни деталь биографии, то странность. Мы, как археологи, восстанавливали Дубовку по фрагментам, по сохраненным на серверах бекапам страниц, которые были уничтожены десятилетия назад, по архивам, которые еще не были к тому моменту опустошены. Кстати, фотографию его нам найти так и не удалось, его внешний облик, выражение лица утрачено навсегда. Человек прошел сталинский ГУЛАГ, но в его душе…

Она снова сделала паузу. Я заметил, что каждый раз, когда ей хотелось сказать что-то поэтичное, она себя останавливала, может быть, чтобы не выглядеть слишком сентиментальной. Как я ее понимал!

— У нас был шанс спасти сонеты Шекспира в переводе Дубовки, — продолжила она. — Там такая красота… Я видела один, только один, — она вздохнула и прочла ровным голосом, почти без интонации:

Твой вобраз, на здзіўленне мастакам,

У сэрцы вока мне мае стварыла.

Жывая рама для яго — я сам.

У ім — выдатная мастацтва сіла[31].

— Красиво, — прошептал я.

— Да, очень, — кивнула она. — Но это — не главное. Дубовка — представитель старой национальной интеллигенции, его стихи крайне лексически разнообразны, он очень обогатил мову. Но многое ушло вместе с ним. Исчезло навсегда. И вот к нам поступила оперативная информация о том, что среди его переводов Шекспира есть слово. Очень важное слово, которое считалось утраченным. Может быть, самое главное из тех, за которыми мы охотимся.

Она замолкла. Наклонила голову и закрыла губы рукой. Я успел подумать, что она, наверное, ничего и не скажет мне об этом слове, потому что если она считает книжку уничтоженной, то и нет смысла печалиться об утраченном. Но она, судя по всему, подбирала слова, чтобы объяснить.

— Вот смотри. Сегодня в нашей обедневшей мове, лексика которой прорежена пулеметными очередями разнообразных запретов, осталось два слова для передачи чувств между мужчиной и женщиной. Первое, страстное, горячее, называется «каханнем». К счастью, у нас сохранилась страница из русско-беларуского словаря, который расшифровывает «каханне» как «чувственное влечение» одного человека к другому. Второе слово для передачи чувств — «любоў». Человек с любовью может относиться к работе, кошке или даже Рогу. Я вот к Рогу отношусь с искренней любовью. — Элоиза бросила на Красного столба быстрый ироничный взгляд. Красный столб покраснел. — Но когда-то было и третье слово, Сергей. Слово, обозначающее чувство, которое выше «чувственного влечения», чувство иной природы, чем братская «любовь». Слово, — и тут она подняла голову в мечтательной задумчивости, — слово, которое вмещает всю нежность связи между тобой и твоим любимым.

Пламя отражалось в ее глазах ярче северной звезды, горящей у нее на груди. Сварог и Мастер благовоний куда-то исчезли, как исчезли и вооруженные солдаты за дверями, как исчезли и сами двери. Мы остались наедине. У огня во тьме. Женщина рядом со мной говорила о чувствах словами, которых больше не существует.

— Знаешь, Сергей… Знаешь, это слово, которое передает не страсть или желание, не дружескую эмпатию, оно и было самым верным. Оно и означало реальную «любовь», чувство, которое в нашей мове после утраты сонетов осталось без названия. Потому что случается так, что ты совсем не пылаешь страстью к человеку. Но он приятен тебе, приятно быть рядом с ним. Приятно смотреть на него и слушать его. И такая привязанность, которая основана не на одержимости, не на похоти…

— Я понимаю! Я так понимаю! — взволнованно сказал я и поднял руку, чтобы прикоснуться к ее руке.

Но понял, что нельзя. Мне нельзя к ней прикасаться. Но очень хочется — без страсти или «чувственного влечения», просто тепло и нежно прикоснуться, без «кахання», которого, конечно, нет, и без «любові», потому что любовь у меня может быть и к Рогу. Тут — нечто третье, но нельзя, нельзя. Я отдернул руку и положил ее себе на колено.

— И вот, собственно, в чем вопрос, — она посмотрела по сторонам, вероятно, возвращаясь в реальность, из которой выключилась. — Слово это утрачено навсегда. Оно не встречается больше ни в одном тексте. Но ты, конечно, читал книгу, когда нашел ее у себя.

Я нервно сглотнул.

— Читал, перечитывал, получал кайф. Может быть, за что-то зацепился? Может быть, что-то осталось у тебя в голове? Что-то из странных, незнакомых тебе прежде слов?

— Мне нужно подумать, — сказал я.

— Но, может быть, сейчас, вот наобум? Первое, что приходит в голову?

— Мне нужно подумать, — тут стоит отметить, что все это время я разговаривал с ней по-русски, потому что на мове тогда и слова сказать не мог.

Поэтому я сформулировал ответ примерно так: «Я, конечно, читал книгу и перечитывал, но сразу в голову ничего не приходит. Надо посидеть. Сконцентрироваться». Ложь давалась мне как всегда просто.

— Хорошо, тогда подумай, — сказала она разочарованно.

Кажется, она решила, что если слово не пришло сразу, то больше оно не всплывет никогда. И поэтому я добавил:

— Знаете, при употреблении есть такой эффект — прочитанное сохраняется где-то в подсознании… А потом — бабах! И приходит в голову.

— Рог, оставь ему свои контакты, — приказала она. — Если что-то всплывет, вези его прямо ко мне, без всяких этих ваших извращенных проверок длиной в месяц.

Элоиза встала, и я понял, что аудиенция закончилась. Я надеялся, что она пожмет мне руку, и у меня снова появится шанс ощутить ее жар — хотя бы на секунду, — но она только сухо поклонилась — даже не поклонилась, а кивнула головой. Что ж, понятно. Человек, который забыл настоящее слово, единственное верно описывающее полную нежности связь между мужчиной и женщиной, ничего большего не достоин. Спасибо, что не застрелила.

Меня конвоировали вниз по лестнице, и Сварог записал мне номер сорок девятого, который служил его «тенью», то есть «оруженосцем». На прощание он пожал мне руку и сказал, что надеется на скорую встречу. Мастер благовоний, когда я уходил, ко мне даже не обернулся. То ли его душила ревность, то ли он просто успел обо мне забыть. Мы с сопровождающим сорок девятым карабкались по секретным лестничкам, которые должны были провести нас через специальные люки на поверхность, а я думал о собственной лишенной чувственного влечения эмоциональной связи с Элоизой, которую я уже очень скоро смогу передать одним коротким словом, не известным больше никому на земле.

Джанки

Ганин попался по глупости. Но, послушайте, кого вообще когда-либо брали не по глупости? Арест за употребление — это глупость как таковая, иконическая концентрированная глупость. Сначала мы удивились, что он не вернулся в офис после обеда. Ганин обычно питался всякими булочками, которые покупал в ближайшем безлюдном супермаркете и пожирал их прямо у входа в наш заполненный призраками бизнес-центр. После себя он оставлял россыпь крошек и пакетики от сдобы, запихнутые между досками скамейки. Не особенно эстетично, но Ганин, напомню, был дизайнером. А какие могут быть претензии к бытовым привычкам дизайнеров?

Утром он не явился на встречу с крупным заказчиком, и все снова удивились, но не запаниковали. Арт-директор отбрехался и без Ганина, тем более что от Ганина на таких переговорах толку никакого: обычно он сидел в углу с красными глазами и изредка, когда у него в голове запускался какой-то креативный моторчик, начинал нервно смеяться в кулачок.

Вечером того же дня секретарша попробовала поднять кипиш. По коридорам эхом разносились ее слова: «Ма-а-а-альчики, ну давайте хотя бы милицию вызовем!». Но «мальчикам» было все равно, а я, к тому же, всех старательно успокаивал. Потому что, во-первых, знал, что Ганин может быть в открытом космосе после удачно употребленного свертка. И, во-вторых, что ему придется долго и нудно откупаться от милиции в случае, если она его «найдет» со стаффом в кармане (а без стаффа он, кажется, из дома не выходил).

В ночном выпуске новостей по ящику нам рассказали его печальную историю, после чего фамилия Ганина больше никогда не упоминалась в нашем офисе.

Похоже, что в последнее время он был обдолбанным до такой степени, при которой нормальный наркот даже в туалет выйти боится. Ганин экспериментировал, совмещая мову с конвенциональными и не запрещенными наркотиками, достигая эффекта, который обычно в компьютерных играх передается заклинанием «Stun»: полная отключка, слюна по подбородку, винегрет вместо мыслей, контролируемая шизофрения, умноженная на искусственную паранойю. Именно в таком состоянии он успешно коммуницировал с коллегами, играл со мной в шахматы, выполнял задания, дизайнерил. Наверное, мы просто привыкли к его придури. А может быть, нам просто было не до него. Нам всем уже давно нет никакого дела ни до кого, кроме себя.

Так вот, далее мы можем реконструировать события по сюжету канала БТ на YouTube, где пропагандистского антинаркотического пафоса больше, чем, собственно, информации. Ганин купил две слойки со шпинатом и одну с яблоками. Переложил сдобу в пакет, взял его в одну руку, а корзинку, с которой ходил по магазину — в другую. И прямо так, с корзинкой, пошел к выходу. Система у дверей заревела, потому что на этих корзинках пластиковые шайбы против выноса. Дальше — то самое видео, над которым ржала вся сеть. Наш красавец — такой наваленный, что просто омертвел от страха. Он стоит, сирена визжит, Ганин крутит головой, потом присаживается и начинает красться куда-то на корточках.

Пройдя таким образом метра два, он ложится на землю и ползет к выходу. Если бы он это делал без казенной корзинки, может быть, и обошлось бы. Но все эти выкрутасы он проделывает, сжимая ее в руке.

«Сейчас мы видим, как этому наркоту кажется, что он талиб на войне в Афганистане, террористы которого щедро финансируют производство тех явлений, которыми он отравил себе мозг, — звучит за кадром голос ведущего БТ. — Еще несколько метров, и он начал бы стрелять с помощью корзинки по охранникам». В этот момент в кадре появляется здоровенный бритый амбал в плохом отечественном костюме, будто сделанном из картона. Он что-то говорит Ганину и, услышав ответ, снимает с пояса дубинку.

«Этот мова-наркот мог и доселе красть дворники с наших машин и торговать сорванными в парках ландышами, которые, между прочим, занесены в Красную книгу, — продолжал разоблачительный репортаж корреспондент. — Но так сложилось, что охранник, который его задерживал, имел опыт общения с наркоманами и сразу узнал признаки отравления сознания явлением, предусмотренным статьей 264 Уголовного кодекса».

Тут на экране всплыл тот самый амбал, который деловито объяснял: «Я ему, значится, говорю: “Гражданин, почему вы нарушаете гражданский порядок?” А он мне в ответ, значится, говорит: “У чым праблема?”. Я насторожился, снова спрашиваю: “Почему вы тут лежите животом на полу, по которому люди ходят?” А он посмотрел на меня и говорит: “Ты чаго да мяне прычапіўся?” Понимаете, “да мяне”, а не “ка мне” и “прычапіўся”! Ну я тут же снял дубинку и принял меры».

«Тренированное ухо охранника, который ранее работал сотрудником Государственного комитета по контролю за незаконным оборотом наркотиков, помогло идентифицировать и опознать причины такого психологического состояния подозрительного гражданина. По рации охранник вызвал Госнаркоконтроль», — вещал репортер. Не повезло Ганину! Попался какому-то неудачнику, уволенному со службы и потому неравнодушному ко всем потребителям. Попал бы на обычный вариант — отставного мента, который пошел в охрану, надеясь заработать, и мог бы договориться. Даже в таком сказочном состоянии. А так…

Тут камера переключилась на внутреннюю тюрьму Госнаркоконтроля. Ганин стоял на растяжке, и, похоже, действие каких-то психотропов уже закончилось, а некоторых — усилилось от адреналина. Потому что лицо у него было очень испуганное. Как у парашютиста, который дергает за кольца парашюта, а тот все не открывается. Наверное, такое лицо у людей, которые изо всех сил пытаются проснуться. Или очухаться от bad trip. «Когда психиатры увидели состояние психики пациента, которого им доставили для экспертизы его вменяемости, они схватились за голову. Степень распада нервной системы зашла так далеко, что человек не мог отвечать за свои действия и представлял опасность не только для общества, но и для других арестованных, — тут голос корреспондента смягчился, интонационно отражая все то милосердие, на которое была способна Фемида Северо-Западных территорий. — Поэтому суду пришлось прислушаться к заключению врачей о нецелесообразности судебного преследования потребителя за хранение наркотических веществ. Вместо этого его поместят на принудительное нейролечение сроком на три месяца. За это время его тело будет полностью очищено от всех психотропных лингво-токсинов».

Тут я представил, как из нейронов Ганина электричеством, химией и психопрограммированием вытравляются мова-коды, и вздрогнул. Употребляя без разбора и передыху, он сам сделал себя ходячей мова-бомбой, энциклопедией и учебником на ножках, не это ли логичный исход любого употребления? Другое дело, что не все до такого состояния доживают.

«Это решение суда является уникальным в правовой практике и соответствует той направленности на больший гуманизм, который был принят системой органов юстиции в контексте приближения северо-западных правовых стандартов к нормам, принятым в Китае и Японии», — в заключении истории журналист начал подражать интонациям судьи, каждое слово которого — приговор, обязательный для исполнения.

Я провел несколько месяцев в постоянном ожидании ареста. Потому что на принудительном лечении Ганина могли навестить следователи из Госнаркоконтроля. В том, что по результатам их сердечных бесед он не сдаст мои координаты, я был не уверен и благодарил судьбу за то, что не успел связаться с его дилером, который тоже мог быть под колпаком. Я лихорадочно читал русскую классику — многословных достоевских, депрессивных лермонтовых, забавных гоголей, ехидных пелевиных, жутких елизаровых. По несколько часов в день переписывал страницы глянцевых журналов, пытаясь русскими буквами, лексикой и семантикой вытеснить из сознания те конструкции на мове, которые осели в моей голове и могли быть выявлены любым, даже самым поверхностным тестом. Мову вытравить не удалось, более того, я заметил, что время от времени сам начал оговариваться. «Як» вместо «как», «чаму» вместо «почему» — ну, вы знаете. И вот, когда tension достиг пределов, в офис заходит та самая секретарша, которая кипишила, когда пропал Ганин, и говорит: «Ой, мальчики, там внизу Ганин». Что интересно, «смотреть на Ганина» пошел только я. Всем остальным было все равно. Все остальные давно интересовались исключительно своим внутренним миром. С чего это им было проявлять интерес к какому-то лузеру-джанки.

Я вышел, Ганин сидел на лавочке, на той самой, где обычно жрал свои булочки. Он сидел и внимательно рассматривал землю под своими ногами. Одет был, несмотря на июльскую жару, в вязанную шапочку и теплую куртку. И вот (я же не знал…) я подлетаю к нему и спрашиваю:

— Ганин, здоро́во! Ты чего так тепло оделся? Жара же на улице!

Он поднял на меня лицо — заросшее, похудевшее, он вообще очень сильно похудел, будто в куклу превратился, большую такую куклу с человеческим лицом. Так вот, он поднял голову, посмотрел мимо меня, улыбнулся, будто услышал шутку по радио, и говорит:

— Потому так тепло и оделся, что тепло. Было бы холодно, я бы холодно оделся.

И снова повесил голову, ища что-то под ногами, ковыряя носками ботинок землю. Я немного припух, но еще не понял, в чем дело. И спрашиваю у него:

— Ганин, дружище, ты что тут делаешь?

— Ищу, — ответил он.

— А что ищешь?

— Да вот, что-то потерял, — он снова повернулся ко мне лицом. — Потерял, а что, не помню.

Тут мне стало страшно. Я калач тертый, меня напугать можно, разве что показав мне меня же в гробу. Но вот что-то екнуло в груди. Я ему говорю, уже другой интонацией, такой подчеркнуто спокойной:

— Ганин, ты меня помнишь?

Он внимательно всмотрелся мне в лицо, отвел взгляд и произнес, как будто его собеседник находился где-то в стороне от меня.

— Конечно, помню. Мы с тобой очень дружили. Наверное.

И вот что-то накатило. Я его обнял, уткнулся лицом в плечо, крепко сжал спину, а там, блин, кости одни. Прижался и говорю: «Ганин, Ганин». Наверное, он чем-то, каким-то остатками рациональности в своем воспаленном мозгу помнил, что когда-то приходил в этот офис, к этому входу. И пришел. А как зайти, подняться на лифте на третий этаж в сознании уже не осталось. Поэтому и сидел тут.

— Ганин, ну ты помнишь? — я засмеялся, хотя щеки у меня уже были мокрые. — Шахматы, свертки, шыпшыну? Помнишь шыпшыну, Ганин?

По его лицу прошла судорога, он отпрянул. Угол рта его подергивался. Не надо было об этом, не надо. Мы посидели еще какое-то время, помолчали.

— А. Вот. Нашел, — он достал что-то из кармана. — Я нашел и просто забыл, что нашел.

Он протянул мне раскрытую ладонь. В ней лежала шахматная фигура — ферзь с отломанной короной, которая должна была обозначать его монаршее достоинство.

Часть четвертая

Барыга

Почему я сразу не отвез книгу ей? Чтобы оставаться интересным, нужно что-то иметь. У меня ничего ни для кого не было. Только книга. В которой было слово. Которое она искала. И которое делало меня интересным ей. Теоретически у меня было еще приблизительно около пятидесяти тысяч юаней — довольно интересная штука почти для любой минской красавицы, включая Ирку. Но Ирка не брала трубку, а минским красавицам нечего было предложить мне. У меня как-то не было интереса к бритым ногам, упругим сиськам и похотливым глазам, в которых отражались только бренды из вильнюсских молов.

Когда человек становится никому не интересным, он умирает. Поэтому книга мне была просто необходима, чтобы продолжать существовать на земле. Да, я помню ее слова «ты молодой и красивый», помню пламенное прикосновение к моей руке. Но я помнил и то, как мгновенно она утратила ко мне всякий интерес, когда выяснилось, что я не могу вспомнить того самого слова.

Ночью люди становятся болезненно-сентиментальными. День своим холодным светом помогает понять расклады, а ночь пудрит мозги и сбивает с панталыку. Слава богу, что зимой ночи такие длинные, а дни проносятся, почти не задерживаясь на перроне, как пригородные электрички на полустанках. За ночи того месяца, что я искал слово в книге, я успел в подробностях представить себе целую счастливую жизнь с Элоизой: вот мы встречаемся. Потом встречаемся снова. Перебираюсь в чайна-таун, поближе к ней. Дальше вариантов было много. Иногда мне больше нравилась героическая смерть за мову плечом к плечу с Рогом, на следующий день я мечтательно млел перед net-визором, представляя, как становлюсь генералом триад, сменяю на этом посту Мастера благовоний, становлюсь равным ей, и мы спим в одной комнате.

Я начал изучать книжку в первый же вечер. Достал ее из тайника и жадно вчитался в сонет под номером 1 (всего их было 154). Буквы мовы были почти такими же, как русские, но с небольшими исключениями. Слова тоже частично совпадали. Но они располагались в строках в очень непривычных позах, окончания удивляли неуклюжестью, роды, падежи — все было другим, но при этом очень знакомым, потому что именно так, с неуклюжими окончаниями, со мной говорила она. После первого прочтения я даже не понял, о чем тот сонет Шекспира.

«Краса ніколі не памрэ на свеце, — говорил мне Шекспир ее голосом. — Тварэнні дзіўныя прыносяць плён. Пялёсткі вянуць на ружовым цвеце. Ды аднаўляе памяць іх бутон»[32] Слово «краса» было похоже одновременно и на «косу», и на «красоту», «Тварэнні» я понял сразу, но «плён» завел меня в полный тупик. Что могут «прыносіць» «тварэнні», тем более «дзіўныя»? Счастье, удовольствие? Может быть, имеется в виду что-то близкое к русскому слову «плен» или «тлен»? И дальше — «пялёсткі», которые были очень благозвучными, но непонятными, правда, поскольку они «вянуць» и «бутон» «аднаўляе» их «памяць», наверное, «пялёсткі» — это «лепестки».

Так я разбирал сонет за сонетом, с начала и до конца, и снова с начала. Слова, которые были похожи на искомое, я выписывал на бумажку и заучивал, а бумажку рвал на мелкие кусочки и смывал в унитаз.

Что интересно, мова почти не вставляла, хотя я до этого никогда не употреблял, и иммунитета у меня быть не могло. Наверное, когда относишься к чему-то как к наркотику, оно и ведет себя как наркотик. Но когда ищешь в этом ответ — оно превращается в путь, практику или даже науку. Только вот сны стали очень яркими, сюжетными, даже ярче реальности. И время от времени я проваливался в них еще до того, как ложился спать. А может быть, все то счастье рядом с Элоизой, которое я успел себе вообразить, и было тем самым максимально сильным приходом. Ни в каком другом мире, кроме мира наркотических глюков, этого происходить не могло.

Джанки

Барыга Ганина жил в Зеленом луге около магазина «Детский Мир». Странное лоховское имя Сережа. Сережа, представляете? Нет, я, конечно, человек без предрассудков, я не считаю, что все русские дилеры должны зваться Залманами или Ахмедами. Но Сережа! Сережа? Сережа жил на третьем этаже стандартной хрущевки, на крыше которой в футбол играли дети, а мамы-армянки варили костяной суп хаш в огромных котлах. Первый этаж этого дома от старости осел под землю, из окон подозрительно пялились расписанные татуировками соотечественники, рожи у них были такие, что просто за имя Сережа они по идее должны были порезать человека на мелкие лоскутки.

На балконах кудахтали куры, подозрительные пьяные типы спали на траве у больших баков с мусором, другие подозрительные типы шарили у них по карманам. Тут я себя почувствовал человеком. Нигде не дышится так свободно, как среди униженных и оскорбленных. Похоже, Сергей своего района не стыдился, по крайней мере, всегда встречал меня без следа неловкости на лице, который, конечно же, на этом лице должен был быть. Может быть, он даже не понимал, какой это срам, не обращал внимания на куриц, пьяниц и зеков.

Процедура у нас был такая: я звонил в дверь. Сергей открывал и просовывал свою мордочку в щель между дверью и косяком. Внимательно осматривал меня. Когда я пришел к нему впервые, он спросил: «Ты от кого?». «От Ганина», — ответил я. «Он куда-то пропал. С полгода его не видел», — заметил барыга. Я не стал объяснять, что Ганина повязал Госнаркоконтроль и что его уже успели излечить от всех признаков критического мышления. После этого у него никаких вопросов касаемо рекомендаций не было, он просто через порог спрашивал:

— Сколько?

При этом никогда не здоровался, засранец. У него были голубые глаза, розовые щечки. С лица похож на застенчивого онаниста, которому регулярно дают звиздюлей в классе. Такой мальчик-одуванчик, мечта престарелого распутника. С такой невинной курносой физиономией он спокойной мог бросить опасный и неблагодарный барыжный бизнес и идти на улицу Карла Маркса, млеть в кофейнях над огуречным фрешем и ждать, когда его подцепит богатенькая матрона или китайский олигарх-нетрадиционал.

«Ты почему, Сережа, мовой торгуешь?» — спросил я как-то у него прямо в лоб. «А что мне еще делать?» — ответил он очень наивно и пожал плечами. Кажется, котенку нужен был сутенер. Странно, что на него еще не вышла гей-порно-индустрия. Он был худощавый и какой-то вихлявый, поэтому про себя я его окрестил Дрыщем.

Так вот, услышав «сколько», я всегда пробовал приоткрыть дверь и зайти к Дрыщу в квартиру, чтобы не торговаться на площадке. Но он придерживал дверь и снова спрашивал: «Сколько?», — показывая мне на мое место. Собаку в дом не пускать. Быдлу жить в хлеву. Там люди — тут джанки.

Я делал глубокий вдох и называл количество свертков, которые готов купить, он озвучивал цену. В зависимости от качества шмали, цена колебалась от пятидесяти до ста юаней. Я протягивал деньги. Тут этот черт закрывал дверь на замок и шел за стаффом. Потом открывал и протягивал мне дозняки сковозь щель. После этого он, не прощаясь, запирал свои здоровенные металлические ворота.

Мне в этом ритуале виделось недоверие и взаимное презрение. Может быть, этот габитус возник в те темные времена, когда быть наркоманом означало иметь неслабую физическую зависимость от героина или опия. И, оставляя клиентов ждать за закрытой дверью, барыги пытались обезопасить себя, потому что героиновый торч — страшное создание, способное при абстиненции убить за раскумар. Но зависимые от мовы — люди состоятельные, достойные, респектабельные. Зачем унижать их ожиданием на лестнице?

Я звонил в дверь, он открывал, узнавал, спрашивал: «Сколько?», — и оставлял меня ждать. Так тянулось год за годом — я даже потерял счет, потому что было непонятно, по какому календарю отслеживать нашу «дружбу» и мою зависимость. Для правильного жизненного настроя считается, что дату рождения лучше называть по китайскому календарю, а текущую — по григорианскому (если б его кто-то еще помнил!). Так получишь неисчерпаемый источник для оптимизма.

— Чего внутрь не пускаешь? — попробовал я как-то спросить. — Я ноги вытру.

— У меня не убрано, — ответил он.

Как будто я был из санэпидемстанции. И сразу спросил:

— Сколько?

— Слушай! Ну не буду у тебя в прихожей по шкафчикам лазить! Обещаю! — настаивал я. — Пусти в квартире подождать.

Он подумал и ответил:

— Нельзя. У меня не прибрано. Сколько?

Отношения между наркотом и дилером стары, как мир. Это совсем не та простенькая игра в «узнай меня», что происходит со случайным пушером, который высматривает клиента в лабиринте чайна-тауна. Пушер возникает в твоей жизни на минуту, дилер — всегда где-то рядом. Сама модель отношений с дилером возникла в те времена, когда появился первый кайф и первый человек, готовый продать этот кайф другому за деньги. А это значит — подобные отношения существуют от основания мира. «Сколько?» — спрашивает Каин у Авеля. Один обогащается за счет зависимости второго. Чем больше один употребляет, тем лучше живется другому. «Ну как же, если не продам я, он пойдет к цыганам», — успокаивают свою совесть барыги. Не они — так другие. И правильно делают. Пока есть кайф, им будут торговать. И на их пороге всегда будут топтаться изможденные фигурки, которых они никогда не пускали внутрь. «Сколько?» — уточняли старушки-самогонщицы. За забором щурились с похмелюги кургузые мужики: «Нет денег — нет и самогона. Иди отсюда, пугало огородное!».

И кажется мне, что не пускают они нас к себе не потому, что им стыдно. Пока есть эта дистанция, есть ощущение, что мы — не люди. Животное, скотина, макака наркозависимая. «Сколько?» — спрашивают они и моют руки после того, как пересчитают деньги.

Похоже, что в своей внебарыжной жизни Сергей — розовощекий, добродушный и позитивный персонаж. Одна беда — торгует, сука, стаффом. Один маленький скелетик в шкафу.

Только однажды он пригласил меня зайти в квартиру. Когда во время нашего с ним разговора послышался скрежет замка соседней двери и из квартиры вышел толстый пельмень в тельняшке. Под ручку его держала такая типичная кошелка из бедных кварталов: остатки былой роскоши, заношенный плащик, дешевая не по возрасту бижутерия. «О, здорово, Сан Саныч! Добрый день, тетя Галя!» — поздоровался Сережа с ними и сказал мне приветливо, будто я был его лучшим другом: «Давай, проходи!». Дверь закрылась. «Сколько?» — спросил он абсолютно нейтральным тоном.

Но как к дилеру у меня к нему претензий никаких нет. Никогда не бодяжит, дорожит постоянными клиентами, при крупной покупке сам предлагает скидку. Знает, где брать, не исключено, что сам возит через границу. Когда-нибудь и его закроют. И его круглыми щечками по полной насладятся тюремные бугаи. Именно с его стаффом у меня связано одно из самых необычных переживаний.

Случилось это почти сразу после нашего знакомства. Стимулом был обычный дешевый стишок-витаминка, пятьдесят юаней, серый пластиковый листок, черный маркер. Я употребил за столиком в шикарной кофейне под сенью кованых светильников и пурпура, которым был задрапирован потолок. Развернул, пробежал глазами и удивился отточенности стиля, перечитал еще раз, медленно, вдумчиво — и спрятал в карман. Официант принес тирамису, полил пате бальзамом и поджег его — голубое пламя, вечная память героям гастрономии. Я достал листочек, поднес к огню и, когда он занялся, бросил в пепельницу. Прихода не было никакого — душу рвало на части исключительно от поэтического впечатления. Это был какой-то гений меланхолии, точный и безжалостный. Не исключаю — какой-то автор российского Серебряного века — там много было великих женских имен, отмеченных деструктивной пессимистической силой. Вот этот фрагмент.

Іду адна, а прада мною — ноч,

шырокі шлях, няздзейсненыя мары.

Густая цемень сцелецца ля ног,

а бледны месяц партызаніць ў хмарах.

Каля дарогі дрэвы сталі ў строй

шыракаплеча і непераможна.

Дзесь у сяле сабакі між сабой,

як часам людзі, сварацца бязбожна.

Сяло ня спіць, гараць агні здалёк,

за імі дом мой, там ніхто ня свеціць…

Страсае ціха росы на пясок

зусім нямы мой спадарожнік — вецер.

Шляхі вайны. Па іх іду ўсю ноч.

Разведчык-месяц з хмараў выглядае,

а росы, росы сыплюцца ля ног,

з вачэй ці з траў, я і сама ня знаю…[33]

И вдруг без всяких там глюков, без традиционной утраты ориентации в пространстве и времени, я ощутил тебя таким никчемным и никому не нужным, каким может чувствовать себя только человек в Минске в сорок седьмом столетии по китайскому календарю. С удивлением я наблюдал, как у меня полилось из глаз, из носа — я пробовал задушить плач салфеткой, пытался спрятать глаза, но лилось, текло по щекам.

Сейчас мне сложно объяснить, почему я плакал. Мне было жаль Ганина, мне было жаль женщину, написавшую стихотворение, мне было жаль себя, мне было обидно за собственную ничтожность, мне было противно оттого, что я ни во что не верю, а автор стихотворения, кажется, верила. Мне даже показалось, что моя болезненная привязанность к мове вызвана «кризисом веры» (любая современная книжка по поп-психологии разъяснит, что «кризис веры» — это такой же результат неэффективного маркетинга, как и кризис продаж. А если налицо кризис продаж — значит, ты не тем торгуешь: смени товар, и бизнес забурлит). Плач становился все сильнее. Чем больше я пытался успокоиться, тем больше меня одолевали рыдания.

Человек, который плачет в ресторане — это скандал. Cold sex, постмарксистская критика чувственности, безэмоциональное потребление, человек как машина самоудовлетворения — все эти концепции привели к тому, что мир чувств стал практически таким же непристойным, как и мир употребления мовы. Хотите удостовериться в том, что мы — уже не люди? Поплачьте в кофейне. Если вы еще на это способны — искренне расплакаться. Если вам это позволят косметика MaxFactor и ваш консультант по омоложению.

Через пять минут судорожных рыданий я услышал характерный звук — кто-то сфотографировал меня на мобилу. Через десять минут ко мне подошел вышколенный официант в ливрее и с казенной озабоченность осведомился, не вызвать ли мне «скорую». Я рассчитался и вышел, подгоняемый в спину ветром, в наш Город призраков, где меня ожидала срочная беллетристическая работа в офисе: брендбук компании по продаже компаний, выпускающих калийные удобрения. «Сейчас пройдет! — говорил себе я. — Скоро успокоюсь!» В офисе впечатлительная секретарша, которая когда-то пыталась вызвать милицию для поисков Ганина, хлопала надо мной крыльями и пробовала напоить то чаем, то кофе, то валерьянкой. «Что случилось? Что с вами случилось?» — вопрошала она. Как же теперь люди теряются при виде сильных эмоций!

«Ничего. У меня просто аллергия», — отвечал я. «Может, “скорую” вызвать?» — предлагала девушка. Меня тем временем трясло от плача, идущего из самого сердца. Я заметил, что писать в состоянии таких сильных рыданий неудобно, потому что слезы и сопли норовят залить клавиатуру. Я ревел более суток — до конца рабочего дня в офисе, потом — дома, в подушку, и на следующее утро в офисе, доделывая заказ калийщиков. После полудня в моем кабинете никого не осталось: видимо, коллеги боялись, что мой «психоз» может быть заразным. В 16.30 мне на стол лег стандартный офисный бланк с уведомлением о моем сокращении ввиду плановой минимизации корпоративных затрат. Принесла мне его впечатлительная секретарша. Когда я уходил, неся коробки с накопленным за время работы барахлом, я слышал, как она говорила подружкам: «Ой, девочки, я себя такой виноватой чу-у-увствую!».

Так я стал свободным человеком с уймой свободного времени для употребления мовы.

Когда у меня заканчиваются деньги, я иду и месяца два разношу по офисам бутыли с питьевой водой «Трайпл». Или расклеиваю афишки тайских массажных салонов в Дроздах. Или работаю лифтером в «Кроун Плаза» — мой французский прононс по сию пору производит впечатление на местных менеджерш, которые никогда выше шестого этажа (где их дрючит директор по персоналу) не поднимались. Я поправляю фирменную фуражку, я улыбаюсь и спрашиваю «Quelle etage?»[34] Я прикасаюсь к кнопкам лифта рукой, затянутой в белую кожаную перчатку, полный элегантности и чувства собственного достоинства. Диоген бы гордился мной. Временами местные арабы, старательно маскирующиеся под французов, чтобы произвести впечатление на своих девок, делают вид, что не понимают мой французский. Тогда, бывает, я выхожу из себя и работу приходится менять, а кулаки заживают сами.

В последние несколько месяцев работодатели, быстренько заглянув в историю моего трудоустройства в паспорте гражданина Северо-Западных земель, предлагают мне работу, связанную скорее с физическим, чем с умственным трудом. Я прихожу в офис, рассчитывая на позицию этикет-консультанта, специалиста по переговорам с китайцами, а устраиваюсь мыть пол и заварочные чайники после таких переговоров. Говорю же, Диоген бы мной гордился.

Вот только не надо меня жалеть, жалейте себя! Если живешь в заднице и ты — человек с образованием, позицией и гордостью, в сорок у тебя есть выбор. Или ты становишься говном — той самой субстанцией, которая и должна находиться там, где ты родился, и тогда у тебя будет карьера, символический капитал и секретарша с всегда готовым к употреблению фитнес-задом. Или ты пытаешься оставаться человеком, и тогда задница тебя отторгает, а все вокруг смотрят на тебя, как на говно. Потому что для говна не говно — говно (такой вот афоризм). Можете называть меня cuwn[35], можете называть меня джанки, но лучше, дорогие мои, посмотрите на себя. Даже если вы и купили себе флэт с прекрасным видом на город с высоты птичьего полета, птицей от этого вы не стали, потому что субстанция, из которой вы сделаны, плавает, а не летает.

И то что я ворую из гипермаркетов — не свидетельство бедности, а мировой тренд, антипотребительское левачество, мой стихийный бунт против того, что вы мне навязали в качестве правил игры.

Прошло несколько лет с тех пор, как я снова увидел пельменеобразного старшего оперуполномоченного Департамента финансовых расследований Новикова и его дубовый костюм. Мне становится не по себе, когда я отдаю себе отчет в том, что все это время они за мной следили. Будто бы я был насекомым, живущим в домашнем муравейнике из прозрачного пластика.

Почему они взяли меня только сейчас? Сами они, наверное, сказали бы так: «Потому что появилась оперативная целесообразность».

Барыга

— Сто пятнадцатый сонет. Там было так: «Хлусіў я ў сваіх ранейшых песнях, што нельга мне цябе любіць мацней. Не ведаў я, што полымя прадвесні, магло пасля гарэць яшчэ зырчэй»[36].

— Ну?

Элоиза сидела напротив меня. На этот раз — реальная, а не привидевшаяся во сне или грезах. Она была такая реальная, что до нее можно было бы дотронуться. Если бы я был уверен, что после этого меня не казнят за оскорбление четыреста тридцать восьмой.

— Ну и, Сергей? Где тут слово?

— Я думал… Что «прадвесні»… Это логично. Сначала говорится про «любовь», а потом «полымя прадвесні», которое могло бы гореть «зырчэй», чем их любовь. Можно допустить, что «прадвесне» — что-то между «любоўю» и «каханнем», разве не так?

— Дурак! — она рассмеялась. — Какой же дурак!

Посмотрела мне прямо в душу с таким шутливым выражением лица, будто решая, продолжать ли издеваться надо мной или, может, объяснить. В такие моменты она напоминала игривую кошечку — каждая черточка ее лица источала дурашливость. Я не представляю, как такой человек мог руководить крупной и полностью законспирированной боевой организацией.

— Сергей. Прадвесне — это слово, которое означает время, предшествующее весне.

— И что, есть специальное слово для этого времени?

— Наши предки так ждали тепла, что выдумали особое слово для обозначения этой поры. Когда снег уже почернел, земля под ним проснулась, но вода в лужах еще не оттаяла. Потому что все еще зима.

— Вот оно, значит, как, — я вздохнул.

— Но видишь, в этом весь Дубовка. Чтобы заполнять безэквивалентной лексикой даже перевод Шекспира. Потому мы именно за ним и охотились. Это все? Это все, что ты вспомнил?

— Нет, ну почему все? — я наморщил лоб, имитируя серьезную умственную деятельность.

На этот раз меня привезли к ней после первого короткого сигнала: «Готов встретиться. Есть версии». За мной заехал не обычный китаец с заученной фразой «сыредуте за мной», а беларус из числа приближенных Элоизы, которыми командует лично Сварог.

— Так что еще? Выкладывай! — не терпелось ей.

— Есть еще вариант — «змуста».

— Змуста? — она нахмурилась. — Что-то странное. А в каком контексте?

— Ну, там так: «Калі мне ў сэрцы месца не стае, а захапленне змусту прынясе».

Она выхватила pad и записала слово. Я заметил, что ее щеки от азарта и волнения порозовели. Да, мова интересовала ее значительно больше, чем я. И это нормально. Просто я слишком сентиментальный.

— Нет, не то! Потому что в этом предложении есть подлежащее, «захапленне», оно тоже означает чувство. Целиком исключено, что в такой ряд добавлено еще одно обозначение того же самого. Но слово действительно утраченное. Будем копать семантику…

— Там просто еще в одном месте оно есть. В 151-м сонете: «Каб грэшных думак ты сама не мела, адкуль бы iх дазналася душа? Пакуль не спакушае змуста цела, нiхто не мог бы плоцi спакушаць».

Элоиза пометила всю фразу. Почерк у нее был, будто у очень взволнованного каллиграфа. Но получалось красиво, как на рекламе Diesel. Стик она держала так, будто это кисточка.

— Элоиза, а можно личный вопрос?

Она подняла глаза и посмотрела на меня с удивлением. Будто словарь начал разговаривать.

— Ну, попробуй.

— Я давно хотел спросить… А как вас зовут на самом деле? Потому что Элоиза — это же псевдоним, да?

Мы сидели наедине в стандартной китайской харчевне примерно на тридцатом уровне. В таких харчевнях подают момо, чупси и чоумень. Этой владел старый китаец с круглым лицом, выдававшем в нем выходца из Тибета. Мы вошли, он поздоровался, сказав почти разборчиво «добыры день», и ушел к себе на кухоньку колдовать над газовой колонкой. Сварог стал у выхода, его бойцы окружили квартал, не подпуская никого к харчевне. Два китайских гражданина в очках, по виду — стандартные торговцы палеными мобильными телефонами «Эппл» (рубашки в стиле «поддельный Pierre Cardin», дополненные ботинками фабрики «Неман»), быстрыми тенями выскользнули прочь, оставив деньги за заказ на столе. Вот же сообразительные люди — ничего объяснять не надо. Вид татуировок с драконами на шеях парней с автоматами, которые стали у каждого окна, сказал им достаточно.

Мы с хозяйкой чайна-тауна заняли один из пластиковых столиков. Интерьер явно не гармонировал с нарядом Элоизы. Она была одета в строгий гольф MNG и узкие кожаные брюки Prada. На шее — платиновая подвеска. А вокруг — стены, обшитые белым сайдингом. Над нашим столиком висели дешевые электронные часы с «позолотой» и стандартным китайским китчевым украшением — водопад с непропорционально огромной уткой на первом плане. Владение «фотошопом» — не самая сильная черта китайских дизайнеров. Поза у этой утки была драматичная и напряженная, как у античных статуй.

Старый хозяин харчевни принес нам тарелки с едой, которую мы не заказывали. Увидев угощение, я понял, что заказать это мы и не могли, потому что такого нет ни в одном меню в чайна-тауне. На потертом фаянсе с китчевыми розочками утопали в пузырьках арахисового масла золотистые драники.

— Приятного аппетита, Наместница! — поклонился он Элоизе.

— Спасибо, Мо! Ты лучший повар на планете! — похвалила она старика. И, обращаясь ко мне, продолжила: — Как меня зовут, спрашиваешь? А зачем тебе это нужно? Хочешь гороскоп на меня составить?

— Нет, просто как-то неудобно обращаться — Элоиза…

— Ну, хорошо, — она щедро полила драники сметаной. — Скажу! Мое имя — Аля. А полное — Элоиза Пашкевич[37].

— Очень приятно, уважаемая Элоиза! — я склонил голову.

Она снова засмеялась:

— Дурак! Какой же дурак!

Я не понимал причины смеха Элоизы. Но она все время надо мной подшучивала, поэтому обращать внимание на еще одну очередную подколку не имело смысла.

— Так есть у тебя еще слова? — спросила она. — Или все, место в голове кончилось?

— Да, есть!

Я положил в рот кусочек хрустящего драника. Вкус был непривычным, совсем иным, чем у тех полуфабрикатов, которыми торгует «Сибирская корона». Под зажаристой корочкой была сочная мякоть, которая буквально таяла на языке. Наверное, все дело в арахисовом масле.

— Вот еще одно слово — «паняверка».

— И когда это «паняверка» стала синонимом любви?

— Там такая строчка — «ты не кажы, што сэрца ў паняверцы». Я просто подумал, что сердце — это то, чем обычно любят.

Она засмеялась. Я ожидал, что она назовет меня дураком, но она не назвала.

— Паняверка — это сомнение, нерешительность. Когда потерял веру во что-то. Все это — паняверка.

— Ну да.

Я задумался.

— Что «ну да»? О чем задумался? Я уже, видишь, научилась подмечать, когда ты думаешь!

— Я задумался о том, что сердце и правда не только любит, но и бывает «у паняверцы». Даже так: когда сердце любит, оно частенько бывает «у паняверцы».

Я поднял голову, надеясь встретить сопереживание или хотя бы внимание. Ведь она же спросила. Но Элоиза с интересом рассматривала напитки за стойкой старого Мо.

— Можно мне «Бела-Колы»? — заказала она и снова повернулась ко мне.

И почему я такой сентиментальный?

— Ты молодец, Сергей, — сказала она. — Молодец, что так много слов смог вспомнить.

— Это еще не все! Есть еще слова!

— Как это они у тебя поместились? — удивилась она.

Я понял, что надо быть осторожным. Потому что если они поймут, что я не вспоминаю слова из давно прочитанного, а вычитал недавно из припрятанного сокровища, они отберут у меня книгу, и я навсегда потеряю возможность видеть Элоизу. Но я не моргнул глазом. Врать у меня вообще всегда хорошо получалось. Без этого навыка любой дилер и трафикер обречен.

— Ну вы же знаете, Элоиза. В мозге всегда остается отпечаток от прочитанного наркотика.

— Я об этом слышала, — согласилась она. — Но я не знала, что в голову может поместиться так много. Или ты, может быть, какой-то гипноз к себе применил? — так она снова шутила.

— Вот еще вариант. Там было слово «трунак».

— Трунак? — уточнила она.

— Да, вот цитата: «І розум прагна трунак гэты п'е»[38].

— Нет, трунак — это алкогольный напиток. Не любой напиток, а именно алкогольный. Видишь, сколько у Дубовки всякого необычного!

— Тогда последнее, сразу три слова: «краса», «прыязнасць», «цнота». Потому что там в одном предложении, кажется, так: «Краса, Прыязнасць, Цнота мне так любы. Красу, Прыязнасць, Цноту слаўлю я». И дальше: «Яны — як кола, у якім я ўсюды. І ў якім уся любоў мая». Причем эти слова написаны с большой буквы. Так как? Нет? Не то?

— Нет! Не то! — и мне вдруг стало легко и весело.

Потому что если мы не отгадали — это значит, что будет еще один повод для встречи с Элоизой. И сердцу не надо нудзіцца ў паняверцы.

— Краса — это красота. Вот ты у нас не парень, а краса. Прыязнасць — это симпатия. А цнота — это слово, которое стыдливая девушка объяснять не станет. А я девушка стыдливая. Поэтому просто запомни, что цнота — не любовь.

— Я больше ничего не помню, — сказал я виновато. — Но я вспомню. Мне просто необходимо время.

Мой взгляд остановился на платиновой подвеске у нее на груди. Это был крест Madonna, но необычный — нижняя перекладина у него была заострена, будто лезвие. Так что все вместе это скорее напоминало меч с крестообразной рукоятью. Она перехватила мой взгляд.

— Ты во что-нибудь веришь, Сергей?

Я вздрогнул. Снова личный вопрос — совсем как тогда, когда она спрашивала, о чем я думаю. Неужели и сейчас закажет колу, вместо того, чтобы слушать меня? Она внимательно посмотрела мне прямо в глаза. Я не смог выдержать этого взгляда.

— Ну да, верю, — промямлил я. — Когда я за границей, я верю в Hermes… — я заметил, как она скривилась. — Но у меня не так много денег, чтобы купить у них костюм. Просто когда смотришь их рекламу, действительно ощущаешь, что в мире есть что-то больше, чем ты. И что ты можешь к этому приблизиться.

Ее взгляд снова скользил по бутылкам за стойкой старого Мо. Но, кажется, на этот раз она слушала меня внимательно, просто ей не нравилось то, что она слышала. Я продолжил:

— Но ведь здесь нет Hermes. Тут вообще из духовности — только бумажные «Мерседесы» на площади Мертвых. Ну и золотые купола у резиденции.

— Так ты во что-нибудь веришь? — повторила она снова.

— Ну да. Может быть, в какое-то перерождение или что-то в этом роде. Потому что грустно, если после смерти ничего не будет.

Странный у нас получался разговор — особенно если учесть, что скоро я погибну, хотя еще об этом не догадываюсь.

— А вы, Аля? — спросил я. — Вы во что-нибудь верите?

— Я христианка, — ответила Элоиза.

— Христианка? — удивился я. — Но почему?

Христианство я воспринимал как трогательную историю про одного замученного еврея, которую брендировали средневековые итальянские дизайнеры. Багровые хитоны, обнаженное тело на кресте, Мария в голубом платке, бородатые апостолы — винтаж, хламиды, простая легкая обувь — все это устарело и не выглядело актуальным.

— Видишь ли. Раз были первые христиане, должны быть и последние, — она невесело улыбнулась. — Вот такие, как я — и есть последние христиане.

— Но почему? — повторил я вопрос.

Мне казалось, что такая современная и модно одетая девушка не может быть адептом настолько устаревшего культа.

— Пойдем, я покажу.

Она встала и стремительно направилась к выходу. «Только сопровождение», — приказала она Сварогу, и толпа чертей, которые последовали за нами, поредела. Мы пересекли людную улицу, спустились по какой-то лестнице, свернули на другую и уперлись в огражденный сеткой широкий фигурный столб, который торчал из-за бутика фальшивой итальянской сантехники. Чем-то этот столб напоминал вентиляционные шкафы метро — высотой с человеческой рост, шириной — примерно с кухню в моей хрущевке. Похоже, из покрытого штукатуркой кирпича, построен в каком-то необычном стиле, сейчас так не строят. Сверху размещалось фигурное медное навершие, под ним было круглое окно-иллюминатор. Элоиза отодвинула в сторону один из листов сетки и проскользнула за ограждение.

— Рог, мы там сами разберемся, — приказала она Красному столбу. — Вы внешнюю безопасность обеспечьте. А внутри мы и сами справимся.

Я протиснулся за ограду следом за ней. Пол тут был, как и во всем чайна-тауне, деревянный. Но наши шаги по доскам сопровождало гулкое эхо, как будто под настилом ничего не было.

— Раньше тут была еще одна башня, — объяснила Элоиза. — Но ее взорвали, потому что она упиралась в какую-то инженерную распорку.

Деревянный настил подходил к этому странному сооружению не вплотную, но с небольшим — в полметра — зазором. Элоиза перепрыгнула через него, ухватилась за обрамляющие окно украшения и полезла вниз, держась за металлические скобы, торчащие из лепнины.

— Давай за мной, — приказала она мне. — Только осторожно. Не сорвись. Тут под нами тридцать метров. Из твоей разбитой башки потом сложно будет слова извлекать.

Мы спустились на нижний уровень и увидели в стене, по которой карабкались, большое арочное окно. Элоиза забралась внутрь и позвала за собой, рекомендовав поберечь голову. Я осторожно шагнул туда, внутрь, заметив в темноте что-то огромное, грушеподобной формы. Прикоснулся — холодный металл.

— Это же колокол! Вроде тех, что бывают в китайских храмах!

— Мы на башне-звоннице. Тут есть лестница.

Сверху струился скудный свет. Я нащупал деревянную лестницу и полез следом за Элоизой. Вскоре мы оказались на ровной площадке внутри башни. Она щелкнула тумблером, зажглось электричество. Отсюда вниз вели кирпичные ступени. Мы спускались по ним, и в голову лезли всякие приключенческие фильмы, которые показывают по net-визору, когда хотят привлечь аудиторию перед важными для правительства новостями. Идти пришлось довольно долго, лестница была винтовой, над головой был лишь низенький потолок, по которому протянут провод с электрическими лампочками. Наконец лестница кончилась, проход повернул, и мы оказались в полной темноте. Судя по тому, что каждый наш шаг сопровождало долгое эхо, помещение было огромным.

— Стой тут! Вот тут, — приказала она мне. — Я сейчас.

Она исчезла, потом откуда-то донесся щелчок еще одного выключателя. И вдруг весь зал озарился щедрыми потоками света, струящимися сверху. Лампы были установлены за окнами так, что возникала иллюзия, что снаружи — яркий солнечный день. Стены были выкрашены розовым, под полуарками с цветистыми навершиями стоял старый китайский грузовик с деревянным кузовом и темно-зеленой кабиной. Причем даже номера у него были китайские — странно, что он добрался до нашей провинции из самой Поднебесной. Сзади, прямо на полу, лежала голова второй башни — по какой-то непонятной причине она не рассыпалась в прах, обрушившись сюда, внутрь здания. Где-то наверху что-то скрипнуло — эхо гуляло в пустоте несколько секунд. Храм заговорил голосом Элоизы. Из-за особенностей помещения все, что она произносила, раздавалось очень громко, хотя говорила она, кажется, совсем тихо. Каждое слово раздавалось три раза, отзываясь в левом, центральном и правом нефе.

— Я сейчас тебе покажу… Эту вещицу написала… одна женщина… — Элоиза вздохнула, и я услышал этот вздох так отчетливо, будто она дышала мне в ухо. — Получилось так сильно… Что это она была запрещена для исполнения в Минске. А память о той женщине полностью уничтожена после смерти. Боролись с ней мертвой, как с живой. Хотя слова, рожденные сердцем, убить невозможно.

Грянул орган. Я дернулся от неожиданности. Я не знал, что тут сохранился инструмент. И не знал, что она умеет на нем играть, потому что, кажется, во всей России сейчас не найти человека, который умеет управляться с этой штуковиной. Аля выдала несколько пробных аккордов, и храм подхватил их. Звук стал настолько плотным, что его, казалось, можно потрогать.

Вступление состояло из ряда мелодических шагов, которые напоминали лестницу с пропущенными пролетами. Любая органная музыка в храме — это лестница в небеса, вопрос только в том, способен ли ты по этой лестнице подняться.

И тут она запела. Эта ее песнь была чем-то таким, что происходило только между ней и храмом, а, может быть, и мной, хотя я там был лишь случайным свидетелем. Я сразу понял две вещи. Во-первых, она пела исключительно для самой себя. Ее песнь несла нечто подобное тому, что происходит, когда люди зажигают палочки благовоний перед Буддой и Рамой. Или когда покупают отпущение грехов в храмах-бутиках. Она не пыталась произвести на меня впечатление или даже рассказать о своем культе. Просто пела. Во-вторых, я внезапно понял, что для нее мова — это Беларусь, и она же — ее Бог. И это никак не объяснишь, кроме как с помощью звуков ее песни и игры на органе в заброшенном храме. Потому что дурак, который не знает, что такое Беларусь, обожествляет сумочку из храма-бутика Hermes и не может двух слов связать на мове, по-другому не поймет.

Это было так искренне и интимно, что я не буду описывать воздействие, которое на меня оказала мелодия… Потому что, знаете, я слишком сентиментальный… И к тому же не очень удобно писать, когда на клавиатуру льются слезы и сопли. Просто напомню слова из той, как она выразилась, вещицы. Слова там были такие:

«Магутны Божа! Ўладар сусветаў,

Вялікіх сонцаў і сэрц малых.

Над Беларусяй, ціхай і ветлай.

Рассып праменне Свае хвалы».[39]

И вот эти слова про «праменне свае хвалы» меня особенно впечатлили. Я представлял себе, как в плотной череде туч, бывает, промелькнет прогалина, а из нее ударит луч солнца, и покажется, что там, на небесах, среди облаков и голубого великолепия, живут счастливые и чистые души. Я плакал, когда она спустилась. Мне было стыдно, потому что мужики не плачут. Она стала рядом и, деликатно отвернувшись, сказала:

— Теперь вижу, что понял.

Подняла голову, посмотрела на арки над нашими головами. Прислонилась к стене. Каждое движение ее тела сопровождал каскад звуков, эхо затухающих шорохов.

— Знаешь, почему мы боремся за слова? — спросила она.

— Потому что когда исчезнут они, исчезнет и Беларусь?

— Беларусь уже исчезла, — покачала она головой. — Тут дело в другом. Мова — это этика. Это наше исконное понимание того, что есть добро, а что есть зло, зашифрованное в словах. Ты видишь, как тут все? Через какое место? Причем, заметь, так было всегда. Как только находился достойный человек, его всегда рьяно «привлекали к ответственности». Свои же, не чужие. Черное — это белое, белое — это черное. Палачи, именами которых до сих пор названы улицы. Пельмени «Петровские» и каша «Суворовская». Памятник Дзержинскому. Люди, которые не могут отличить подвига от преступления. И тут же рядом — филоматы и филареты, Калиновский.

— И как это связано со словами? — спросил я, потому что не знал, кто такие эти филареты.

— Самым непосредственным образом, — она вздохнула. — На мове говнюк назывался говнюком. Пришли другие языки, где много новых слов. Люди растерялись. И в этой растерянности живут до сих пор. Дай людям слово, и они вспомнят, что такое добро.

Она снова замолкла. Потом подошла ко мне, прижалась щекой к моей груди и прикоснулась рукой к волосам у меня на затылке.

— Мы никогда не будем вместе, — сказала она без всякой связи с теми вещами, о которых мы рассуждали до этого. — Никогда, Сергей.

У меня перехватило дыхание. Я поднял руку, чтобы обнять ее, но она уже отошла и быстрыми шагами спускалась по лестнице, ведущей к выходу из храма. Щелк — и свет за окнами погас, оставив после себя лишь воспоминание о лучах божественной милости, рассыпанной над облаками. Мы никогда не будем вместе.

Джанки

Я какое-то время не заглядывал к своему голубоглазому барыге-Дрыщу, потому что возникли временные траблы с денежно-кредитным балансом, и мне нечего было есть. Не рассчитал с паузами в занятости, с любым Диогеном может случиться. Неделю жил на двадцать юаней — завтракал яблоками, ужинал украденным в ларьках шоколадом. Еще месяц такой жизни, и я всерьез бы рассмотрел перспективу приобретения плиты. Чтобы запекать картошку в углях, или что они там готовили, когда были «семьи» и люди питались тем, что приготовили самостоятельно.

Потом я съездил в Смолевичи, стырил там планшет в «Седьмом элементе» — я так и знал, что на окраинах секьюрити менее бдительное, чем в центре Минска. К тому же я и сам работал охранником и хорошо знаю, как снимаются аларм-фишки и как нужно одеваться, чтобы на тебя не обращали внимания. Планшет я хорошо загнал цыганам: двести юшек, сто можно оставить на еду, а за сто купить два свертка. Или даже три свертка и пятьдесят на еду. Как говорит Писание: будьте, как птицы небесные, не думайте о питании, предоставьте это богу.

«Хочешь у нас работать?» — спросила солидная цыганка, которая вынесла мне деньги. Колец на ее пальцах хватило бы на то, чтобы заполнить витрину в китайской ювелирной лавке. Отличие только в том, что они были из настоящего золота, а не из поддельного. Вот же жизнь пошла — никто, кроме цыган, не носит настоящего золота. «Хорошая работа есть, сумками торговать на Ваупшасова, — предлагала она. — Сумки не краденые, не краденые! Сами шьем, дочка моя шьет. В “Беларуси” фурнитуру берем и шьем. Хорошие сумки. Менты почти не гоняют». Я отказался. Торговать сумками у цыган — это не совсем та работа, которая подошла бы Диогену.

Так вот, я пришел к Барыге, а у него — новая дверь. И весь подъезд перекрашен. Думаю, ничего себе. В Зеленом луге уже начали подъезды красить! Может, революция в стране? И теперь быдло с Зеленого луга у власти?

Я позвонил, он открыл, смотрю я на эту новую дверь. А там — зайчик ты мой! — миллиметровая сталь, блокировка от взлома, закрытые петли, испанский замок! И открываются они с таким респектабельным шумом, будто за ними — золотой запас республики Конго, не меньше.

— Ничего себе! — говорю. — Зачем тебе такая дверь?

А он голову в щель просовывает, как всегда, а шея у него худая, как у цыпленка. Ну говорю же, Дрыщ! Сейчас спросит: «Сколько?». Но он вместо «сколько?» смотрит на меня какое-то время, потом говорит, как-то несколько замогильно:

— А, это ты.

— Ну, говорю, я. А ты кого ждал? Саму Элоизу? Или Брюса Ли? Давай, спрашивай свое «сколько?». Мне три давай! Или даже лучше четыре. Давай четыре за двести. За двести — нормально?

— Слушай! — он виновато почесал голову. — Я больше не торгую.

— Что значит не торгуешь? — удивился я.

— Ну вот так. Не торгую!

— А чем ты теперь занимаешься? Чем ты нахрен занимаешься, если не торгуешь? — я рванул на себя дверь, но у него, представьте себе, оказалась цепочка.

Нет, вы представляете, как чувак на мои деньги упаковался? Стальную цепочку завел от нежелательных посетителей! Таких, как я! Чтобы нас на порог не пускать!

— Я ничем сейчас не занимаюсь, — объяснил он спокойно и виновато. — Я бы продал тебе! Но у меня нет. Ничего нет.

— Как нет? — все не мог поверить я.

— Вот так. У меня на квартире сейчас ничего нет. И ближайшие полгода не будет. А может, и дольше. Может, я вообще завяжу.

— А что делать мне? — спросил я зло. — Вот поднял «Седьмой элемент» в Смолевичах.

Он повторил:

— У меня нет. Просто нет. Прости.

И, значит, всунул внутрь свою башку и дверь передо мной закрыл. Я в расстроенных чувствах пошел вниз. Что мне теперь делать? Намыливаться к китайцам в чайна-таун? Так там другие цены, там мне выкатят семьдесят за сверток, в самом лучшем случае продадут три за двести, а тут можно было и все четыре взять… Что же делать, что делать?

Я шел настолько углубленный в свои мысли, что не сразу заметил стандартный спецслужбистский «Опель». Через секунду после того, как я его засек, вокруг меня уже стояло три человека в одинаковых дубовых костюмах с отливом, а четвертый снимал меня на видеокамеру. Отмотаем назад: за секунду до этого я иду, думаю о том, где купить сверток. Светит солнце, слева от меня — плотный транспортный поток. Потом — за одно мгновение — я замечаю «Опель». «Опель» унылого, как зубная боль, серого цвета с металликом. В тот же миг, в тот же удар сердца, без всякого «одну минуточку, молодой человек!» — без всего того, как мы представляем себе наш возможный арест, тебя обступают четыре оперативника, один из них — с камерой, и я в полной жопе. Не покупайте наркотики, дети. Никогда. У человека напротив был очень уж узнаваемый пельмень вместо лица.

— Добрый день, — этим приветствием он как бы говорил мне: стоять, не двигаться, руки перед собой. — День добрый, — повторил он. — А что ты так перепугался? — он хлопнул меня по левому плечу.

— Я не испугался, — сказал я, остолбенев.

— Ну как не испугался. Я же вижу, — он снова меня хлопнул.

— Я не испугался, — повторил я.

— Ну не испугался, так не испугался, — сказал он и отдал команду оператору. — Давай, включай запись, — тот что-то нажал на камере. — Старший оперативный уполномоченный Госнаркоконтроля Новиков. Покажите, что у вас в карманах.

Тут до меня дошло, и я счастливо рассмеялся ему в лицо.

— Ничего у меня в карманах нет, старший оперативный уполномоченный Госнаркоконтроля Новиков! — крикнул я. — Ничего! Слышите! Барыга больше не торгует!

— Вот этот карман продемонстрируйте, — кивнул он на левую полу моей весенней куртки.

Я с той же самоуверенной улыбкой полез в карман, схватился за подкладку и вывернул ее. Из кармана что-то вывалилось и покатилось прямо под ноги оператору. Бумажный сверток, на котором проступали буквы, отпечатанные на казенном принтере.

— Снимай, снимай, — приказал Новиков. — Крупным планом, — и спросил у меня: — Что это, гражданин?

— Это, блядь, сверток, который вы мне подкинули! — закричал я в камеру. — Вы слышите? — Я пытался докричаться до кого-то, будто с камеры запись попадала в прямой эфир на YouTube, — они мне этот сверток подбросили!

Нет, ну правда. Брать торчка с большим стажем и подкидывать ему стафф? Где логика? А Новиков объяснял, с брезгливой косой улыбочкой:

— Что тебе подкинули, наркот? Первая же экспертиза подтвердит, что ты постоянный потреблятор.

— Это не мое! Не мое! — продолжал реветь я.

— И что делать? — спросил оператор, опустив свой инструмент.

— Да нормально все, — махнул рукой Новиков. — Пускай с ним теперь следак нянчится.

От души, с размаху, с наслаждением, он так засветил мне по печени, что меня согнуло пополам. Я упал на колени, а он схватил меня за шиворот и потянул к машине, приговаривая:

— Долго мы тебя, гандон, пасли.

В «Опеле» я оказался между двумя мосластыми бугаями, Новиков сел впереди, «видеолюбитель» — за руль. Когда мы тронулись, тот, который прижимал меня своими толстыми коленями слева, заговорил:

— И, короче, тогда другой наркоман посмотрел на эту таксу и говорит: «Какая-то странная у тебя собака».

Я понял, что он продолжает рассказывать анекдот, который начал перед моим задержанием. Может, они и замешкались на секунду, дав мне заметить «Опель», исключительно потому, что хотели дослушать анекдот.

— «Почему странная»? — тогда спрашивает первый наркот. «Ну, какие-то у нее ноги короткие», — отвечает второй. Тогда первый, внимательно осмотрев таксу, говорит: «Ну до земли же достают!».

Оперативники заржали. Мысль о том, что для кого-то мое задержание может быть настолько будничным делом, что после этого они продолжают неоконченный анекдот, внесла существенные коррективы в мою картину мира. Кроме того, я понял, что для этих людей я — что-то вроде свиньи, которую везут на ярмарку. От нечего делать можно и со свиньей, и с кошкой завести разговор.

Мы подъехали к белым стенам СИЗО, ворота открылись, запуская нас внутрь. Этого не видно из-за высокого забора с колючей проволокой, когда смотришь снаружи, но тут, внутри, каждый кирпичик здания, каждое зарешеченное окно было пропитано таким концентрированным рассолом человеческого горя, что становилось тоскливо. Стены и решетки — вот все, что я обречен видеть ближайшие десять лет.

Вы помните Мишеля Фуко, который в своем «Надзирать и наказывать» описывал закат эпохи угнетения человеческого тела в тюрьме, говоря о том, что государство после отказа от публичных казней карает исключительно символическим обездвиживанием. Так вот пускай бы этот болван посидел в минском СИЗО перед тем, как корябать эти глупости.

Меня завели в небольшую комнатку около входа, без нар и без окна, и оставили стоять. Сесть было не на что. Батареи в комнате тоже не было, а на улице стояла та пора зимы, когда уже не совсем зима, а весна, когда земля уже проснулась под снегом и в воздухе носятся такие, знаете, запахи… В общем, очень погано в такую пору садиться на десять лет. Так вот, тут, в комнате, не было батареи, стены — влажные, и ближе к потолку — в инее. Я простоял так час, и меня начало колотить. Сначала — скорее от страха, а потом — от страха и голода, а потом — уже исключительно от холода. Начало стрелять в голове — от стылого бетона сильно тянуло. «Они меня что, в карцер засунули? Но за что?» — перепуганно думал я. Мои познания о тюремном заключении, почерпнутые из Фуко, Шаламова, Рубанова и Достоевского, говорили мне, что должно быть немного иначе. Все ощущения тут свелись к слуху. Лязг, скрежет железа по железу. Может быть, где-то недалеко находились камеры, и настало время разноса еды или вывода задержанных на прогулку. Через каждые несколько минут — страшный скрежет то ли открываемых дверей, то ли решеток, потом — звук поворачивающегося в замке ключа, потом — снова скрежет, пауза, и самое неприятное — оглушительный удар захлопываемых металлических дверей, удар, похожий на выстрел, или, скорее, на взрыв снаряда. Тут, во время борьбы с дубаком, на меня снизошло метафизическое наблюдение, которому позавидовал бы и Фуко. Оказывается, когда тебе смертельно холодно, все неприятные звуки переносятся значительно болезненнее, чем обычно, просто вынимают душу.

Когда из носа уже сильно текло и душа моя наполнилась отчаянием и безысходностью, дверь в комнате открылась и я услышал команду «на выход». Меня отконвоировали в камеру с остановкой в маленькой комнатке, находившейся в подземелье. Там меня раздели, всю одежду прощупали, забрали шнурки и ремень. Затем повели «на хату». Я ожидал, что увижу большое помещение за решеткой с сотней ожидающих приговора людей, но камера оказалась крохотной — четыре кровати (два двухъярусных блока) и только две из них — заняты. Я увидел высокого шныря, смахивающего на выпускника философского факультета, и еще какого-то типа, который лежал на кровати не двигаясь.

— Двести шестьдесят четвертая? — спросил у меня выпускник философского.

— Они мне подкинули! Подкинули наркотики! — объяснил я.

— Так всем подкидывают, — усмехнулся зек.

У него совсем не было передних зубов, а щеки и подбородок покрывала небрежная черная растительность, почти как у Че Гевары.

— Даже если у тебя на кармане десять дозняков, они все равно подкинут — для надежности. Они наблюдение устанавливают и когда удостоверятся, что ты — потреблятор, берут, и все — жди суда.

«Философ» размещался на верхних нарах. Ниже лежал тот, обездвиженный. Я бросил свои вещи на вторые верхние нары, потому что читал у Рубанова, что в тюрьме чем выше, тем почетней. Залез, сел, свесив ноги, огляделся. Еще одна неожиданность: я думал, что в камере будет темно, что будет гореть одна дохлая лампочка. А тут фигачили три трубки дневного света, заливая пространство невыносимым хирургическим светом. Потом я подумал, что на ночь, свет, конечно же, не гасят, и радость от такой иллюминации совсем испарилась. Маленькое окошко, через которое все равно ничего не было видно. Шкафчик для личных вещей — как в больнице. Подумалось, что камера напоминает внутренности корабля Апокалипсиса. Вокруг — жуть и мрак, а люди как-то обжились, вон даже носки постиранные сохнут. Потом, подумав еще, я понял, что выражение «корабль Апокалипсиса» не имеет смысла, а для Ноева ковчега тут очевидным образом не хватало самок.

— У тебя тоже двести шестьдесят четвертая? — спросил я у «философа».

Спрашивать, как его зовут мне показалось бессмысленным, потому что я про себя уже назвал его Философом.

— Конечно! И этот, — он кивнул на человека, который лежал без движения, — тоже она. Для торчков — особые камеры. Чтобы нормальных подследственных лингвистическим СПИДом не заразили.

— И давно ты тут? — спросил я.

— Девять месяцев, — он удобно вытянулся на нарах.

Нары представляли собой металлический каркас, на который была натянута сетка. Сверху — тонкое покрывало. А мне грезилось что-то о матрасах. У Рубанова зеки при переводе из камеры в камеру всегда держат в руках свои матрасы. А тут — голыми ребрами фактически на железе. Я удивился:

— Ничего себе. Девять месяцев?

— Так а куда спешить? Это же даже хорошо. На следствии — день за два. Да и они не спешат. Суды нормальными людьми занимаются. А мы отбросы общества, — Философ оголил пустые десны в улыбке.

— А это кто? — я кивнул на обездвиженного.

— Это Петрович! — мой собеседник соскочил с нар и откинул одеяло, которым был накрыт обездвиженный.

Человек лежал ровно, лицом вверх, с закрытыми глазами. Он был в трусах. Все его тело было фиолетовым от кровоподтеков. Он весь поблескивал в электрическом свете, будто был залит лаком. Присмотревшись, я понял, что он замотан скотчем, будто египетская мумия. География пятен на теле Петровича заставила волосы на моей голове зашевелиться. Ощущение условного уюта, обжитости этого места исчезло.

— Почему он в скотче? — спросил я.

Спрашивать, почему он весь фиолетовый, нужды не было. Это было понятно и так.

— Да конвоиры обмотали. Раздели для личного досмотра, потом руки на наручники, за спину, и все тело — в скотч.

— А что он такое сделал?

Этот вопрос был принципиально важен. Потому что он как бы поворачивал ситуацию в то русло, что для того, чтобы тебя таким вот образом отмудохали, надо все-таки что-то особенное сделать. Мысль о том, что Петровича избили ни за что — так, удовольствия ради, была невыносимой. Над Диогеном можно насмехаться, но бить его не надо.

— Да телефон в жопу засунул перед досмотром. Думал, умнее всех.

— А зачем ему телефон в жопе? — каждая его реплика вызывала у меня новые и новые вопросы.

— Не, в жопе он совсем не нужен, — объяснял Философ. — Но если его оттуда достать, можно позвонить родным. Или продать право позвонить другим подследственным. В СИЗО телефон — очень важная вещь. Потому что один звонок свидетелю может спасти ситуацию.

— И что? — мне все еще не было понятно произошедшее.

— Ну что, они его на рентген, телефон увидели, руки в наручники, за спину, а все тело — в скотч.

Я все еще чувствовал себя полным олигофреном. А ведь у меня блестящее образование, полученное в престижных вузах Китая.

— Слушай! Все равно не понимаю. А зачем все тело скотчем обматывать?

— Ну как, — удивился Философ, — чтобы руками не закрывался, когда будут бить. Разве не понятно?

Действительно, разве такое может быть непонятным? Волосы снова зашевелились у меня на голове. Я прилег на нары и закрыл глаза. Признаюсь honestly, мне было страшно. Я поднялся выше и, опершись на локоть, снова обратился к сокамернику.

— Слушай, а чего ты скотч не снимешь?

— Ну как чего? — он почесал голову. — Петровича вчера принесли. С тех пор не очухался. Видишь, бурый весь, губы синие. Сегодня ночью может и отдуплиться. Если с него сейчас скотч снять, еще скажут потом, что я его этим скотчем и придушил. Если в себя придет, тогда и размотаем. А пока пусть лежит, отдыхает.

Перспектива провести ночь в одном помещении с умирающим меня взволновала еще больше. Но вопросы все не кончались, видимо, мое взбаламученное подсознание таким образом, посредством всех этих переспрашиваний, пыталось защитить себя от тишины и внутреннего диалога.

— Слушай. Так телефон, получается, в нем и остался?

— Нет, — усмехнулся Философ. — Телефон достали.

Он потянулся, повернулся ко мне спиной и заснул. Оставив меня с вопросом, как можно достать телефон из человека, который обмотан скотчем. О моем морально-психологическом состоянии многое может сказать тот простой факт, что первую половину ночи я прислушивался к тихому хрипу Петровича (который подсказывал, что он пока условно жив), а вторую — думал над этой неразрешимой загадкой.

Барыга

Мы выбрались из костела таким же сложным путем, каким проникли в здание — на руках осталась ржавчина с металлических скоб, за которые надо было цепляться, карабкаясь. Наверху Сварог беседовал с Мастером благовоний. При моем появлении, Мастер злобно сверкнул глазами, а когда я склонил голову в почтительном приветствии, просто отвернулся. Будто мы с Элоизой уединились там для ласк и поцелуев. Некоторые мужчины, когда дело касается сердечных дел, ведут себя, как малые дети.

Элоиза при виде своих подчиненных стала строгой, будто экскурсоводша в Музее Китая на улице Карла Маркса.

— Это все, — сказала она мне. — Если вспомнишь еще что-то, выходи на связь.

Ее забрал четыреста тридцать второй, забрал и навсегда увел куда-то вглубь чайна-тауна, которым она управляла. Со мной остался Сварог и его «штыки». Он косолапо перетаптывался с ноги на ногу и наконец сказал:

— Идем, боец. Разговор к тебе есть.

«Ну вот, наконец-то мне дадут звездюлей за Алю», — подумал я. Возможно, Мастеру благовоний бить меня не позволяет этикет, наверное, у них там по-китайски гармоничное распределение полномочий и областей ответственности.

— Она, понимаешь ли, христианка, — Сварог кивнул на башенку звонницы, с которой мы только что спустились. — А у меня другие убеждения.

— Другие убеждения? — повторил я за ним.

— Другие убеждения. Я, можно сказать, язычник. Считаю, что богов много, а путь в вечность нужно искать в мове. Но говорить о таких вещах я не мастер.

Мы протискивались с ним сквозь толпу, подсвеченную сверху китайскими фонариками. Вокруг стоял шум — самое безопасное место для небезопасных разговоров. Чужие заинтересованные уши, если бы они вдруг тут появились, ничего не смогли бы услышать.

— Есть другая тема, — он остановился, и из людей, которые шли позади него, тут же образовалась пробка.

Чтобы почувствовать движение на китайской улице, надо остановиться. Потому что перемещаются по ней все прохожие с одной скоростью, и когда ты идешь в потоке — ты «стоишь». А если ты остановишься, толпа начнет двигаться мимо тебя, и ты ощутишь движение.

— Мертвые оскорблены, — сказал он.

— Мертвые оскорблены? — переспросил я.

— Мертвые оскорблены. Уже сколько лет, сколько столетий тут срут на могилы предков. Их унижают этим, как они говорят, «уплотнением», строя на кладбищах жилые кварталы. Их оскорбляют умышленно, мертвые видят это, но терпят. Потому что мертвые начинают говорить только в самых исключительных случаях. И такой исключительный случай наступил.

— Что вы имеете в виду? — понять его было непросто.

— Есть информация от наших врагов, которую мы получили от наших агентов в Госнаркоконтроле… Есть информация, что они готовятся к финальной битве. У них она проходит под кодовым названием «Молчание». Мы пока не понимаем, что именно они сделают, но мова после этой акции не уцелеет. Планируется тотальная зачистка. Не нас — нас не жалко. Мовы.

— Зачистка мовы? Как такое возможно? — я не мог себе такого представить. — В смысле, еще более тотальная, чем сейчас?

— «Полная ампутация», — так они говорят. Мы этого тоже не понимаем, — он пожал плечами. — Но источник надежный. Поэтому мы должны нанести удар первыми. Сказал «слава нации», говори и «смерть врагам».

— Да, — я подался вперед.

— Ты — беларус, Сергей. И, я вижу, хороший человек, — что интересно, он сказал не «хороший боец», а именно «хороший человек».

Неожиданным было то, что «хороший человек» — это для него комплимент. Он добавил:

— Хороший человек, пускай и дохлый, как глист. Но я хочу дать тебе шанс. Я предлагаю тебе пойти с нами в последний бой. Через три дня мы нанесем удар. За это время я научу тебя стрелять.

Я испуганно замолк. «Последний бой» — не очень удачное название для операции, с которой кто-то планирует вернуться. К тому же в своей жизни я вообще ни разу ни в каких боях не участвовал, не то что в «последних».

— Не бойся. Мертвые будут с нами, они будут биться на нашей стороне, — сказал он уверенно. — И потому мы победим.

Тут я хотел спросить, что за операцию они планируют, но он опередил меня.

— Бить нужно по телевидению, Сергей. Любая революция сегодня — это захват net-визора. Это — шанс на разговор с нацией. Шанс на пробуждение миллионов. Все остальное — не существенно. Мы планируем захватить аппаратную прямого эфира рядом с площадью Мертвых.

Мне стало понятно, что он доверяет мне полностью.

— А Элоиза знает?

— Нет, не знает. И не узнает. Она против. Она считает, что нужно собирать слова — как светлячков в коробочку. И что потом те, кто придет после нас, смогут по нашим записям воссоздать мову.

Я задумался. Аля казалась лучшим стратегом, чем Сварог. Иначе она бы не управляла триадой как Наместница Смотрителя горы. Наверное, в моих глазах мелькнуло недоверие, потому что Рог поспешил объяснить.

— Слушай, это моя прерогатива. Я — Красный столб, командующий армией и имею право самостоятельно планировать боевые операции и держать их в тайне от братьев, которые находятся на гражданских позициях.

— Просто это напоминает заговор, — заметил я. — Если Элоиза не знает, это похоже на заговор.

— Если она узнает, то нас не пустит. Потому что в голове у нее сантименты и романтика, — тут он осекся.

По тому, как он осекся, я понял, что под «сантиментами» и «романтикой» Сварог имел в виду не те ненасильственные методы борьбы за мову, которых придерживалась Элоиза, а те вполне понятные «сантименты», которые хрупкая и умная женщина может иметь к безбашенному мордовороту, который командует армией. Мы никогда не будем вместе. Совершенно понятно, что так лютует Мастер благовоний: в этом любовном треугольнике только меня и не хватало.

— Ты подумай, — сказал он. — Такие решения быстро не принимаются. Я найду тебя завтра вечером.

Он кивнул и уже, кажется, готовился нырнуть в толпу, но я успел спросить:

— Вы говорили, что у вас другие взгляды на вечность. А что за взгляды?

Сварог смерил меня взглядом с головы до ног, будто решая, превратить ли свой ответ в шутку, и одновременно взвешивая, не высмею ли я его, если он ответит серьезно.

— Вечность — в мове, — повторил он мысль, с которой начинал.

— Это как?

— Вот так. Не зря в христианских книгах написано, что сначала было слово, и слово было Бог. После смерти мы живем в мове. Бессмертие — в ней.

— Подождите. Как можно жить в мове? — все не мог понять я.

Потому что, как я уже говорил, я от природы не очень умен.

— Душа человека — это то, как он говорит. Уходя из мира, он не исчезает, потому что его словами, поговорками и выражениями продолжают говорить другие.

— Это как следы на снегу? — попробовал я подобрать метафору, вспомнив, как гулял зимой и узнавал свои же следы.

— Нет, скорее, как тропа через трясину. Каждый из нас своей речью протаптывает такую тропу, по которой пойдут и другие. И пока тропа не зарастает, живет и душа. Но я не мастер говорить о таких вещах. Я мастер качать мышцы. Потому что нацик должен быть здоровым, — он хищно усмехнулся.

— А что происходит с нами после смерти? Слова живут, а что происходит с нами?

— Какими нами? — спросил он меня.

— Ну, — я пожал плечами, — тем мной, который вот сейчас говорит и думает.

— Так а что у тебя есть, кроме мовы, из которой состоят твои мысли и твои слова? — он снова людоедски улыбнулся.

С качками действительно невозможно спорить. Их можно только слушать и соглашаться.

— Ты лучше не о себе думай, — приказал он. — Кости наших предков достали из земли и выбросили вон. Там, где они отдыхали, сейчас рестораны и ночные клубы. А теперь их пытаются лишить еще и бессмертия. Вот с чем нужно бороться. Наша вечность должна принадлежать нам.

Он кивнул и исчез за спинами муравьев, сотен и тысяч насекомых, которые толпились вокруг. Оставив меня размышлять, что есть во мне, кроме мыслей, которые состоят из мовы, и чувств, которые передаются тоже на мове, и желаний, выразить которые можно только мовой. Но все-таки есть. Еще что-то есть. Для чего нет слова. По крайней мере, пока нет.

Джанки

Я не знаю, сколько прошло времени с момента моего задержания до момента вызова на допрос. Может быть, одна ночь, а может быть — недели две. Петрович все хрипел, а Философ храпел. Потом Философ просыпался, мы беседовали, потом он снова засыпал. За это время нам несколько раз давали сечку и селедочные очистки. Есть это было невозможно, про все остальные бытовые детали я просто промолчу — как промолчал о том, что на самом деле со мной делали в той маленькой комнатке, где меня раздели и заставляли приседать с голым задом, снимая это на видеокамеру — будто на тот случай, если из меня выпадут спрятанные внутри вещества, запрещенные статьей 264 УК. Жгучее ощущение унижения прошло, когда я узнал, что то же самое делали со всеми, кто попадал в этот retreat of sorrow — даже с теми, кого взяли по ненаркотической статье, например, за попытку украсть светофор. И даже тараканы в тарелке попадались не только мне.

Философ был склонен к разглагольствованиям, Петрович не приходил в себя, я же не мог найти себе места. Через десять минут лежания на железной кровати начинали ныть все кости — тоненькая подстилка не берегла от холода, который шел от металла. Попробуйте поспать на железнодорожных рельсах — ощущение примерно такое же. И даже слышно, как откуда-то уже приближается огромный, нагруженный нефтью, товарняк отечественного правосудия. Я начинал ходить по камере, но меня обступали стены, три шага — и ты у стены. В камере было душно и холодно одновременно. Что касается времени, то часы тут забирают в первую очередь.

— Как тут жить? Я скажу тебе, как тут жить, — рассказывал Философ, обращаясь к потолку.

Он вытягивался на своем лежбище, подкладывая пол-одеяла под себя, а второй половиной накрываясь, но я так не мог. В принципе, можно было дать ему в рыло и забрать его одеяло, но в этом случае мне потом пришлось бы самостоятельно разматывать Петровича, а я брезгливый.

— Не жди суда, — продолжал умничать Философ.

Если бы он знал, какое у меня образование, молчал бы в тряпочку и слушал Диогена. Но я не спешил открывать ему своих знаний.

— Потому что, понимаешь, суд только еще больше прессанет. Вот ты надеешься на человеческий приговор, на то, что, может быть, тебя еще и оправдают. Но как тебя государство может оправдать, если ты — деклассированный торч? Если ты все время только о свертках и думаешь? Поэтому будь готов к десятке. И лучше думай о том, что могут и больше навесить. Тогда услышишь приговор на десятку — и так легко на сердце станет! При этом все равно не надо ждать, когда откинешься. Потому что я тебе скажу, брат, десятка — это такой срок, за который все твои представления о воле успеют так устареть, что… В общем, про волю вообще не думай. Не жди прогулок, потому что там — еще хуже, чем тут. Боксы два на два метра, решетки везде. Только кислородом можно подышать. Ну разве что небо над головой.

Я понял, что у нас не было ни одной прогулки. Это значит, что, может, я тут нахожусь только один день? Даже полдня? Может ли такое быть?

— Так а чего ждать? — мне хотелось спросить, сколько я тут, когда меня привели, но я не мог.

Почему? Потому что:

а) это выявило бы перед Философом мою неадекватность;

б) я был уверен, что Философ сам утратил ощущение времени по всем человеческим календарям, и что бы он ни ответил, было бы ложью.

— Чего ждать? — задумался он. — Я скажу, чего ждать. Жди помывки, душа. Вот это — реальный кайф. Горячая вода, понимаешь? Там она реально горячая. Клубы пара. И вот главное, пальцам ног не холодно. Единственная возможность согреться. Ну и там… Так скажу — обо всем забываешь. Одна беда — душ тут раз в неделю.

Я чуть не закричал: «Так разве мы тут не неделю уже паримся?». Из-за дверей раздался свист. Про этот свист, кстати, — особый разговор. Охранники тут не переговариваются между собой. Они тут свистят. Два свистка обычно значили, что сейчас лязгнет железо, и какая-то из камер откроется. Видите, я уже говорю — «обычно». И как после этого можно утверждать, что я провел в камере менее суток? Так вот, со скрежетом открылась кормушка, назвали мою фамилию и сказали: «Все вещи с собой».

— Переводят тебя, — успел объяснить Философ. — Ну давай, братэлло.

Я так и не узнал, что с ним стало. Обе жизни — Петровича и Философа — промелькнули перед моими глазами так, как мелькают судьбы героев беллетристики. Мы видим только ту часть их приключений, которая вписана в сюжет. Когда человек долго умирает на нарах после избиения или долго возвращается к жизни и становится на ноги — это не интересно писателям, этим кровожадным чудовищам, а поэтому остается за скобками.

— Нет вещей? — уточнил охранник-контролер за дверью.

А откуда у меня могли появиться вещи? Только вчера взяли, а передачи носить некому.

— Нет вещей — руки в «кормушку», — приказал он.

Я просунул кисти рук в окошко в двери, через которое обычно подвали еду, и на запястьях защелкнулись наручники. Меня повели гулкими коридорами, покрашенными в зеленый, но не в другую камеру, а в другой корпус, который находился рядом с изолятором. Тут царили китайский сайдинг и плакаты о сотрудничестве со следствием как единственном источнике любви, счастья и благополучия. Я шел, рассматривал фотоснимки лучших оперативных работников Центрального района, и в голове моей звучала «А-ли-луя!» Генделя. Меня распирало от щенячьей радости, от необъяснимого экстаза — таким праздником для меня была эта краткосрочная возможность покинуть камеру. Меня перло от простого факта, что я — жив. У дверей из уплотненного белого ПВХ с официальной шильдочкой «Следователь по делам, связанным с незаконным оборотом наркотиков» с меня сняли наручники и пропустили внутрь. Конвоир закрыл дверь на ключ снаружи, как будто следователь тоже мог сбежать. Я осмотрелся. Небольшая комната была залита ярким, нестерпимо ярким, небесным светом из окна. На окне были решетки, но какая разница! Там, за стеклом, жили своей жизнью люди, а на ветке дерева сидел воробей. Окно привлекло мое внимание настолько, что я не сразу заметил следователя — он сидел за столом, залитым теплым солнечным светом и внимательно наблюдал за мной. Лицо у него было моложавое, а голова — бритая. Но главное — добрые глаза.

— Садитесь, — предложил он и кивнул на стул, который находился не напротив стола, а сбоку.

Я сел и широко улыбнулся. Из окон уже слышалось весеннее чириканье. Лужи искрились, бросая отблески на светлые стены комнаты, в которой мы сидели. У меня появилось ощущение, что из ада я попал сразу на небеса. Моя эйфория, как я понимаю сейчас, была реакцией на то, что в кровь снова начал поступать кислород. Кислород, которого там, в нашей душной крысиной норе, освещенной безжалостными лампами дневного света, почти не было.

— Ну, давайте знакомиться, товарищ наркоман, — следователь кивнул мне.

И что самое странное — он сказал это на мове.

— Знакомиться? — я автоматически повторил за ним это слово по-беларуски.

Слово, произнеся которое, как я думал, можно было сесть. Но чего мне сейчас бояться?

— Знакомиться, — настоял он. — Я следователь по особо важным делам Госнаркоконтроля. Меня зовут… — тут он сделал паузу, будто бы вспоминая, как его на самом деле зовут. И продолжил, — меня зовут Язэп Лесик[40]. И не удивляйтесь. Нам разрешено вести работу на мове с теми, кто от нее пострадал, — следователь сочувственно смотрел на меня. — Вам это уже не повредит, а нам будет полезно.

— Я бы лучше, наверное, все-таки по-русски, — попробовал возразить я.

— Но почему? — он поджал губы, и я понял, что лучше мне с ним не спорить. — Почему? — он обратился ко мне по имени. — То, что вы употребляете мову, выявит любой врач. От искренней беседы со следователем на мове вам будет только лучше, не так ли?

Я пожал плечами. Посмотрел ему в глаза. Нет, человек с такими глазами не может предлагать что-то нехорошее. К тому же лужи бриллиантово искрились, отбрасывая отблески на стены комнаты. Как в такой обстановке можно кому-то не доверять?

— Хорошо, — сказал я. — Давайте говорить на мове. Вы меня, главное, только на лечение не направляйте. Лучше застрелите.

— О, да! — развел он руками. — Сейчас на самом высоком уровне обсуждается этот вопрос, и мы склоняемся к выводу, что лечение от мовы — это ошибка и перегиб. Потому что оно убивает не связи между нейронами, оно убивает… Поэтому нет, на лечение мы вас пока направлять не будем. Хотя, конечно, степень интоксикации вашего сознания наркотиками очень высокая. Вы, наверное, и сами с этим согласитесь.

Ну да. С этим я был согласен. Торчал, торчу и, была бы возможность, торчал бы и дальше. Потому что без мовы жизнь для интеллектуала с приличным гуманитарным образованием невыносима.

— А в чем проблема, товарищ начальник? Угрозы жизни и здоровью граждан я не создаю. Социально безопасен, к асоциальному поведению не склонен, — тут сглотнул, потому что не был уверен, что они не пасли меня, когда я воровал планшет из «Седьмого элемента».

— Дорогой вы мой! Я с вами полностью согласен! — я заметил, что он ведет себя не совсем соответственно своему возрасту.

Такому молодому парню не очень-то шли все эти «дорогой вы мой». Говорил бы лучше на равных, не включая этот патерналистский дискурс.

— Но что тогда прикажете с вами делать?

Это был вопрос. И правда, что нам с ним оставалось делать?

— Бороться за здоровый образ жизни? — попробовал я угадать его ответ.

Он удивленно хмыкнул.

— Ну, мы же не в институте физкультуры с вами встретились. Нет, дорогой вы мой, мы должны соблюдать закон. Который вы, мой дорогой, очевидным образом нарушили.

Язэп Лесик сделал паузу и внимательно смотрел на меня. Ну да, я нарушил закон. Это было очевидно.

— Причем нарушили по серьезной уголовной статье, которая предусматривает до десяти лет лишения свободы. Понимаете? — он все всматривался мне в лицо.

Я слушал его внимательно, но не понимал, чего он от меня хочет и к чему ведет.

— Но в вашем конкретном случае нарушили закон и те, кто вас взял.

Следователь вздохнул и протянул мне какие-то бумаги. Я смотрел поверх них — там была надпись «Протокол», и дальше шли не совсем понятные даже такому интеллектуалу, как я, выкладки с химическими формулами.

— Это результаты экспертизы того свертка, который у вас якобы изъяли эти бараны. Да, у них есть видео. Но на свертке нет отпечатков ваших пальцев.

Я ошарашенно слушал. С какой это поры Госнаркоконтроль, взяв торчка, ищет его отпечатки пальцев на подброшенной ему улике? Мы что, внезапно стали правовым государством? Тем более он сам говорит, что любой врач без труда установит мою зависимость от мовы.

— Я люблю, когда все по закону, — вздохнул следователь. — Потому что когда закон нарушают даже в мелочах, все мы тут, — он обвел взглядом свой кабинет, — вместо ревнителей порядка становимся просто палачами.

Тут до меня дошло, что происходит на самом деле. Конечно же! Сейчас этот Лесик предложит мне написать чистосердечное признание. Дела по процессам с признанием рассматриваются минут десять, а если признания нет, судье приходится читать весь собранный следствием хлам, изучать доказательства, в общем, попусту тратить время, которое государство могло бы потратить на то, чтобы раздавить каблуком еще какого-нибудь, кого стоило бы раздавить.

— И вы считаете, что мне надо чистосердечно…

— Нет, нет! — он остановил меня движением. — Что вы! Но если говорить о том, что я — лично я — думаю, то я вам скажу!

Он сделал паузу, будто собираясь с мыслями, и произнес:

— Я, дорогой вы мой, считаю, что вы — вообще ни в чем не виноваты.

— Это как? — не выдержал я.

— Вот так! Несмотря на косвенные доказательства вашей вины! — он порылся в бумагах и добавил, показывая мне какие-то документы. — Несмотря на факты покупки, подтвержденные видеосъемками и экспертизой купюр. Несмотря на воровство из супермаркетов, драки и другие признаки морального разложения.

Так вот оно что. Они обо всем знали?

— Просто сами подумайте, — он отложил эти бумаги и смотрел прямо на меня. — Можно ли наказывать человека за его зависимость?

— Нельзя! — горячо поддержал его я.

— Единственный, кто виноват в вашем падении, в ваших противозаконных действиях — это человек, который постоянно продавал вам наркотик. Вы больны наркоманией, а он наживается на вас!

Я с готовность кивнул. Нужно будет — и все десять заяв на говнюка напишу.

— Вы хотите, чтобы я дал против него показания?

— Нет, — задумался он. — Этого не требуется. Мы в таких случаях, как Звездный флот в StarTrek, придерживаемся Директивы номер один[41].

Не могу сказать, что я понял, что он имеет в виду, потому что смотреть старинные сериалы по ящику — забава не для интеллектуала.

— Тем более, — добавил следователь, — он уже не торгует.

— Испугался? — догадался я. — Заметил, что вы за ним следите и испугался?

— Суть в том, что отвечать — ему, а не вам. В этом я глубоко убежден. Кстати, сейчас на самом высоком уровне обсуждается решение, по которому ответственность должна ложиться исключительно на тех, кто торгует. Так что моя позиция тут целиком совпадает с мнением начальства.

— Очень гуманная позиция! — обрадовался я.

Этот человек буквально излучал рациональность и доброту!

— Но что будет со мной? — в конце концов задал я ключевой вопрос. — И когда суд?

— А суда не будет, — выдал он. — Ваше задержание было незаконным. Ваших отпечатков пальцев на свертке не обнаружено. Вы можете быть свободны.

— Что? — не поверил я.

— Ну вот сейчас подпишите мне тут, что ознакомлены с постановлением об отказе в возбуждении уголовного дела и — на все четыре стороны.

— Так меня из-под стражи отпускаете, до суда? — уточнил я. — Под подписку?

— Нет, дорогой вы мой, — он поздравительно улыбнулся. — Я вас вообще выпускаю. Будем с барыгами бороться. А таких, как вы… Ну да, к вам есть вопросы, потому что вы употребляете, а хранение у нас запрещено. Но взяли вас с нарушениями. Подбросили — давайте называть вещи своими именами. А у нас — страна, где уважают права человека.

Его рука потянулась к кнопке вызова конвоира. А я продолжал ожидать чего угодно. Того, что сейчас прибегут охранники-контролеры и начнут избивать меня прямо тут, на полу освещенного солнцем кабинета. Что сейчас выяснится, что нас снимали скрытой камерой для социальной рекламы «Северо-Западные территории — зона главенства права», сказка закончится, и начнутся мрачные будни с выбитыми зубами на железных нарах. Я ждал чего угодно, но только не того, что и впрямь меня выпустят. А потому следил за этим его движением в сторону спасительной кнопки для вызова человека, который выведет меня отсюда. Рука задержалась. В миллиметре от копки.

— Кстати, а почему вы не спрашиваете, что будет с дилером Сергеем, на которого вы готовы были дать показания? — обратился он ко мне.

— А что с ним будет? — поинтересовался я.

— А ничего с ним не будет, — разозленно заключил он. — Потому что он больше не торгует. Он целиком отошел от дел.

— Он мне так и сказал, — согласился я.

— И это обусловлено совсем не тем, что он понял, что за ним следят.

— А чем же?

— Тем, что на вашей зависимости, дорогой вы мой, — голос следователя вдруг налился сталью, — а также на зависимости других больных наркоманией этот субъект накопил гигантскую сумму и сделал исключительное приобретение. Он вам говорил, что у него больше нет наркотиков?

— Да, он так утверждал.

— А он сказал вам, — голос следователя повышался с каждым предложением, — что у него есть книга?

— Как книга? — не поверил я. — Настоящая книга? У Дрыща?

— Год издания — 1989. Цвет обложки — черный. Количество страниц неизвестно. Он хранит ее…

Следователь сделал паузу, быстро почесал подбородок и вдруг засмеялся:

— Нет, ну вы просто не поверите, где он ее хранит! В рюкзаке! Он носит книгу в рюкзаке. И когда выходит из дома, всегда берет ее с собой!

— Он что, дебил? — не поверил я. — В городе же у каждого мента — сканер, в метро — сканеры, на государственных зданиях — камеры и сканеры.

— Вот так вот! — кивнул следователь. — Сергей совершенно уверен, что его внешность исключает возможность подозрений в хранении у него запрещенных свертков. Он действительно всех обманул. Операторы сканеров, мониторящих толпу, смотрели ему в лицо и брали других. А его не трогали. И сколько же он так ходит! Всех обвел вокруг пальца! Мы только сейчас это поняли!

— И почему вы его не возьмете?

— Потому что он уже… — тут следователь сбился и задумался, подбирая слова. — Потому что, как я уже говорил, сейчас на самом высшем уровне решено брать тех, кто торгует. А этот гражданин не торгует. Он просто хранит. Так что останется без наказания. За то, — следователь посмотрел мне в глаза, — что сделал с вашей жизнью.

Его пальцы доползли, наконец, к спасительной кнопке. В замке повернулся ключ, вошел конвоир — его форма, того же цвета, что и стены в коридорах нижних этажей, напомнила о том аде, который находился совсем рядом. «Протокол двадцать четыре. Отказ в возбуждении. На выход», — дал следователь краткие инструкции охраннику. «Всего доброго! Боритесь со своим заболеванием. Чтобы нам не довелось встретиться еще раз», — попрощался он со мной. Он не шутил. Он действительно собирался меня выпустить. После того, как дело уже практически сшили и оставалось только передать его в суд.

«Следуйте за мной»,  — наручники так и остались на пояске у конвоира. Я шел по коридору свободным человеком. Мы повернули в сторону камер, и страх снова зашевелился под сердцем, но в той жуткой комнатке, где я приседал голым, прыгал и отжимался перед видеокамерой, мне просто вернули паспорт, шнурки и ремень. Охранник, который вчера орал на меня, как на животное: «Сесть, бля! Встать! Отжаться, ссука!», — сейчас почему-то просто отводил взгляд. Какая у него смешная бородавка на щеке. Как я мог его бояться?

«А почему они десять месяцев держат тут Философа, если ему тоже дозняк подкинули?» — шевельнулась в голове тревожная мысль. «А может, просто гонит, что подкинули! Может, он вообще торгует, а не употребляет! Я же не знаю», — успокоил я себя. Потому что думать, что я могу снова увидеть жуткое лицо этого конвоира, который протянул мне для подписи бумагу о том, что я не имею претензий к условиям задержания в СИЗО, — было слишком опасно для моего душевного равновесия. Давайте просто верить в чудо. Наконец меня ведут к выходу, выводят за турникет, который работает только на вход, сухо кивают на прощание. И вот я стою на улице, вдыхаю воздух свободы и могу идти куда угодно.

Прошелся по Маркса, выпил американо с лаймом в моей любимой мьянманской кофейне, посмотрел на поток мотоциклов за окнами. От осознания собственной свободы больше не перло. Как недолго продержался кайф.

На плечи легла усталость от бессонной ночи, от нереального нервного напряжения. У любого страха есть своя обратная сторона. Обратной стороной радости является депрессия, грусть и тоска. А вот когда, как волна, отступает страх, там, на дне, остается злость. Злость. Мне хотелось взять реванш за все унижения, и я как-то автоматически наорал на девушку, которая долго несла мне счет. Рассчитался и вышел.

Очень хотелось закинуться. Чем быстрее, тем лучше. Можно, конечно, пойти в «муравейник» чайна-тауна и часа два бродить по нему в поисках барыги, который заметит мою жажду. Можно купить три свертка и употребить один тут же. Но что дальше? А когда кончатся свертки? Идти воровать? Так я снова окажусь на нарах и пытать меня будет уже не Госнаркоконтроль, а обычный опер из районного РУВД. Причем допрашивать будет с подчеркнуто брезгливым выражением на лице, потому что красть, чтобы скопить на дозу — это самое низкое, что вообще может быть в жизни. Ниже — только мужская проституция и сбор ПЭТ-бутылок для утилизации.

Барыга

Почему Сварог предложил мне участие в операции? Я не боевик, я даже стрелять не умею. И при этом — я не умник, не стратег. Чем я могу быть полезен? Я нервно расхаживал по квартире. Взял прошлогодний Esquire, полистал — изображения икон стиля и рекламы храмов-бутиков выглядели как-то не по-настоящему. Как я мог верить во всю эту хрень? «От таких предложений не отказываются», — сказал я сам себе. Как я ему скажу: «Мне страшно, Сварог? Иди сам погибай»? А я останусь с Элоизой, живой и здоровый. Поплачу у тебя на похоронах. Как это будет звучать и выглядеть? Нет, от таких предложений не отказываются. Нет, нет! Нельзя отказываться!

Я представил, что в меня кто-то целится и стреляет в голову — а если я соглашусь, то так и будет — кто-то целенаправленно будет наставлять на меня пушку, целиться и нажимать на курок, — так вот, я представлял все это, и меня начинало тошнить. Я не мог в этом участвовать. Но и отказаться не мог, потому что слишком хорошо представлял себе, как брезгливо исказится лицо Сварога, когда я скажу, что не готов.

В отчаянии я расстегнул застежку-молнию и достал из своего надежного тайника книгу. Открыл на случайной странице и углубился в чтение. Нежные руки мовы взяли мое сердце в объятия и начали его по-матерински убаюкивать. Я нашел еще по меньшей мере три претендента на роль утраченного слова, когда в дверь позвонили.

Джанки

Я нажал на кнопку звонка. Этот засранец все не открывал, видимо, прятал книгу. Я позвонил еще раз — давай, быстрей, люди ждут! Дверь открылась, показалась башка нашего недоразвитого как физически, так и умственно, товарища Корейко. Он снова просунул голову в зазор между дверью и косяком, просканировал меня своим пустым взглядом и сказал:

— А, это ты.

Я в очередной раз подивился тому, какая у него была отличная дверь. А то ж! Прятать за ней такое сокровище! Сокровище, купленное фактически за мои деньги! За деньги, которые я ему платил как дань за уничтожение моей же психики!

— Я уже сказал, я больше не торгую! — объяснил он.

— Открывай дверь, есть разговор, — сказал я ему.

Он снова задумался — он каждый раз так смешно тормозил, размышляя о том, открывать мне или нет.

— Нет, не могу, — сказал он. — У меня не прибрано.

— Слушай, я не свататься к тебе пришел! Открывай дверь, насекомое, разговор к тебе есть! — и так легонько дверь на себя тяну.

А там цепочка эта чертова.

— Какой разговор? — спокойно спросил он. — Говори так.

— Серьезный разговор. Дверь открой.

— Не могу, у меня не убрано.

Ну, согласитесь, тут любой на моем месте разозлился бы. Я дернул дверь довольно сильно, но цепочка по-прежнему не давала ее открыть. Дрыщ же понял, что я к нему с каким-то наездом, хотел было голову внутрь спрятать. У меня какой выбор был? Или ногу просунуть, чтобы он дверь не закрыл, или двинуть ему как следует. И я, честно говоря, подумать не успел. Сейчас вот анализирую и понимаю, что решение было оптимальным. Потому что если бы я ногу в щель просунул, он бы своими ручонками уперся и ногу мне как следует прижал. А тут — коротко и эффективно.

Короче, я двинул по дверному полотну коленом. Кажется, не сильно, но шандарахнуло как следует. Звук был таким, будто по футбольному мячу кто-то со всей силы засандалил. Он дернулся вперед, сгибаясь от боли. И успел то ли сказать, то ли попросить:

— Что ты делае…

А оно, знаете, после того, как первый раз ударишь, подступает. Ну и, в общем, я еще раз, уже не коленом, потому что коленом сильно и не ударишь, самому больно будет. Я тогда на шаг отошел и с размаха уже с ноги его. Там, где между дверью и косяком торчала его голова, что-то хрустнуло, так тепло, глобально, вот как когда, например, роняешь пакет с мамиными закатками, и именно с этим звуком они превращаются в месиво из стеклянных осколков. Его тело упало на пол, а голова по-прежнему была зажата дверью.

Ну а там уже как-то само пошло. Это как начать семечки щелкать, только пакет открой — и закончишь, когда съешь все до конца. Говорю же, накрыло чем-то. И я его от души, от сердца, с оттяжечкой. Дверь при этом не грохотала, как в изоляторе, когда металл ударялся о металл — тут между дверью и косяком было еще нечто, оно пружинило и амортизировало. Вскоре порвалась стальная цепочка, и дверь по инерции так отскакивала и распахивалась после каждого удара, что ее приходилось ловить. Новые металлические ручки могли поцарапаться о шероховатую стенку. Их было жаль — хорошая вещь, качественная.

Дрыщ корчился на полу, из его тела выходил звук, похожий на тот, с которым воздух выходит из надувной лодки. Он даже не вдыхал, а, кажется, просто на одной ноте то ли визжал, то ли шипел, и этот звук ужасно раздражал, разъярял, как и вид первой крови в драке. Я ударил по двери еще несколько раз, визг утих. На месте, где должна была быть голова барыги, лежало что-то, напоминающее разбитый арбуз. Много красного, волосы. Волосы неопрятно налипли на дверной косяк. Выглядело это очень неэстетично. Я зашел внутрь. В его квартире явно недавно был сделан ремонт. За мои деньги. За деньги таких, как я. Сейчас надо было запереть дверь. Я потянул ее на себя, но арбузная мякоть мешала. Дрыщ ты, дрыщ! Я взял его за ногу — почему-то удивило, что нога теплая, а у марионеток, пусть и очень похожих на людей, не может быть теплых ручек-ножек. На ноге был теплый тапочек. Когда я отпустил ступню, тапочек упал на пол. Я поднял его и стал натягивать, а он все не хотел надеваться — мягкая, не окоченелая плоть не хотела в него помещаться. Внезапно по ноге пробежал какой-то спазм. И еще раз. Я отпустил ее, и она шлепнулась о пол.

Убить человека не страшно, если он не человек. Барыги — не люди. Даже если глазки у них голубые.

Я вошел в комнату, осмотрел себя. Как ни странно, на руках и брюках не было ни капли крови. На столике рядом с включенным сетевизором стоял рюкзак — видавший виды, но фирменный North Pole. По ящику шло шоу «Веселые коты». Какое-то время я смотрел на то, как они прыгают и кувыркаются, и мне вдруг стало смешно. Хорошее шоу, и почему я его раньше не смотрел?

Расстегнул рюкзак. В нем оказалась книга, цвет обложки — черный, год издания — 1989, перевод на мову «Сонетов» Шекспира с вступлением и послесловием, написанными тоже на мове. Необычно тяжелая, будто это не книжка, а пистолет. Желтые страницы со странным ароматом. Так пахнет листва. Пожухлая листва, гниющая в октябрьском парке под плачущими небесами.

Там же, в рюкзаке, я нашел незапароленный электронный кошелек с пятьюдесятью тысячами новых юаней. Без пин-кода и индикатора сетчатки — все security-функции у него были отключены. Дрыщ действительно был полным дебилом — носить с собой такие суммы в городе, где убивают за двадцатку.

Забрал кошелек и книгу, прихватил также прошлогодний Esquire — дома полистаю — и пошел на выход. У дверей лежало это — и мне пришлось аккуратно переступить. У входа была лужица, натекшая из арбуза. Я посмотрел на голую ступню. Вернулся на два шага. Взял тапок и набросил на пятку — так выглядело аккуратнее. Несмотря на то, что вокруг царила не то весна, не то зима, я настойчиво ощущал запах пожелтевшей листвы, которая гниет в октябрьском парке под плачущими небесами.

Меня взяли на следующий день, и то — только потому, что Сергей Писецкий в своем «Полном писце» слишком язвительно издевался над следственными органами, которые даже джанки, затаривающихся у покойника, не проверили. Короче, меня взяли, вместе со съемочной группой съездили на квартиру, заставляли меня по ней расхаживать, замеряли следы, которые я оставлял. Потом принесли извинения и снова отпустили. В вечернем выпуске, перед «Веселыми котами», которых я сейчас регулярно смотрю, сообщили, что убийца действовал очень осторожно и смыл все следы — даже те (это было подчеркнуто особо!), которые оставили на двери его ботинки.

Я смеялся, когда это смотрел.

Я понял следователя Язэпа Лесика правильно.

Основной версией убийства по сетевизору, а значит, и всем обществом (включая следствие), было признано «сведение счетов между разными кланами наркоторговцев». Все перешептывались о триадах, потому что убить человека и не оставить следов может только профессионал. Через месяц дело закрыли, потому что было доказано, что наркодилер покончил жизнь самоубийством (мне как пытливому телезрителю осталось непонятным, кто же тогда «замывал следы»). В итоге все выглядело так, будто триады дали на лапу Следственному комитету, чтобы тот закрыл глаза на реальные обстоятельства дела, и тот действительно закрыл, наплевав на подколки Писецкого и глобальное общественное сомнение. Что ж, эта путаница мне полностью на руку.

Что касается перспектив, то они таковы: у меня есть 50 тысяч, а этого хватит на обеспеченную и респектабельную торч-старость. Я буду употреблять по странице книги раз в три дня, потому что эффект — очень сильный. Я буду проглатывать сонет, а потом вырывать страницу и торжественно предавать ее огню. Потому что, опять же, я правильно понял Язэпа Лесика. Меня не будут трогать, пока я не попробую перепродать употребленные сонеты, переходя таким образом из статуса потребителя в статус дилера. Потом я перееду в Варшаву, где жилье дешевле, а стафф доступнее. Я буду потреблять, а вы будете завидовать мне. Что сказать вам на прощание, господа? Ну вот вам, покайфуйте:

«З адной калыскі шчасце і няшчасце,

Ды ў іх няма аднолькавых дарог:

Ці можа кветкай у вянок папасці,

Ці пустазельнай былкаю ў быльнёг…» [42].

Барыга

Я подошел к двери, навесил цепочку, приоткрыл. Там стоял один из тех многочисленных пидорасов, которые считают, что мова — святая и вечная — игрушка для забавы, средство для стимулирования каких-то там наркоманских глюков. Я часто с ними контактировал, пока не встретил нормальных людей и не понял, как дела обстоят на самом деле. Я даже торговал наркотиками, как тут и было сказано. И вот, пришел этот пидорас, тень из прошлого.

Я ему говорю: «Канай отсюда, падла! Не буду я тебе продавать нашу мову, святую и вечную!» А он тогда мою голову зажал между дверью и косяком, долбанул так, что я почувствовал, как сломался мой череп и как вытекают мозги. После этого я увидел свет и ощутил, как меня окружает великолепие и благодать небытия, и я превратился в горсть слов, найдя в мове, святой и вечной, свое последнее пристанище и свою Валгаллу. И с той поры витаю над миром живых, вижу каждого, кто произносит слова, и сам являюсь тем, что произносится.

Как вы понимаете, последние абзацы этого текста дописал я, Сварог, потому что брат Сережа написать о том, как его убивали, уже не может. Думаю, все примерно так и было — приперся этот наркот, захотелось ему «кайфа», вот и убил. В квартире у Сережи мы нашли выпотрошенный рюкзак, в котором он когда-то перевозил мову через границу. На рюкзаке остался след от крючка, которым бестолковый сорок девятый из особой гвардии Мастера благовоний пытался «отловить» сокровище. Еще в нем остался этот то ли дневник, то ли блог, то ли жизнеописание.

Жизнеописание это я, Сварог, решил перевести на беларускую мову. Потому что написано оно было по-русски. Сережа же мовы почти не знал, так, учился помаленьку. Разговаривал смешно, с ошибками. И все же брат Сережа заслуживает того, чтобы занять достойное место в мове и вечности. С текстом этим немного поработал редактор, потому что я не стилист, я — солдат. Редактор, как он мне сказал, исправил «время глаголов», потому что дневник был написан не в прошлом времени, а литература почему-то требует, чтобы писалось «в прошлом времени» — я в этом ничего не соображаю. Я вам бы лучше про сборку и разборку калаша рассказал бы.

Что касается наших поисков, то книга Дубовки исчезла навсегда в надежных, защищенных турелями и броней, хранилищах Госнаркоконтроля. Догадаться, что Сережа держал ее в рюкзаке, нам помогло предложение из последнего написанного им абзаца: «В отчаянии я расстегнул застежку-молнию и достал из моего надежного тайника книгу». Он был хорошим человеком с невинным лицом, поэтому мог спокойно носить с собой хоть двадцать килограммов урана — никто никогда бы не подумал, что такой парень может быть замешан в криминале и контрабанде. Он был хороший человек, Сережа. Действительно хороший. Но то, что он там написал обо мне, я частично исправил, дополнив другими прилагательными. Потому что я у него получился, не знаю, какой-то… Сентиментальный, что ли. Я не такой по жизни. Я крутой и брутальный, как зубр или медведь. А так пацаны засмеяли бы. Ну, вы видели текст. Хотя, откуда вы видели, вы же читаете уже исправленную версию.

Мое понимание вечности Сережа при пересказе вывернул наизнанку, но эти фрагменты я не трогал, просто переводил. Пускай для истории останется так. Мое останется со мной.

К сожалению, Сережа не оставил детального описания своих отношений с клиентами, которым продавал мову. И поэтому понять, кто точно его убил, сложно. Результаты внутреннего расследования дела об убийстве Следственный комитет почему-то засекретил. Что, кстати, странно, но вокруг вообще происходит очень много странного. Наши хакеры к тайне этого убийства не пробились. Но мы как-то все вместе, одновременно, подумали на одного жирного оплывшего типа, которого показали по телевидению. Он участвовал в «следственном эксперименте», рассекал по квартире убитого, поблескивал маленькими наглыми глазенками и ухмылялся. Я в том смысле, что подозреваемых было много. И в «Криминальной хронике» на YouTube показали три или четыре следственных эксперимента с несколькими потенциальными убийцами. Но подумали мы именно на этого. Слишком, козлина, в себе был уверен — скорее всего, получил благодарность и крышу от наших врагов за то, что на книгу помог выйти.

Противная рожа, кожа цвета хлебного мякиша, губы жирные. И еще на морде выражение такое, будто все на свете — говно, а он — роза среди навоза. При этом весит, наверное, килограмм сто двадцать. И что интересно, мудило этот с хорошим образованием. Странно, что сторчался до полной утраты человеческого облика. Мы сначала думали его грохнуть — просто для профилактики, узнали даже, что живет на площади Мертвых, даже уже исполнителя вызвали, но потом завертелись как-то, дел других много, как-то не до него. Но я считаю, было бы правильно такого мочкануть, даже если он и не виноват в Сережиной смерти — просто за мерзкую заточку на хлебальнике.

Кстати, на этого жирного урода, кажется, подумала вся Беларусь. Вообще люди же всегда все понимают, не надо их быдлом считать.

На похоронах Моя Любимая очень плакала. Я понимаю, почему — те три варианта слова, которые нашел Сережа, он забрал с собой на тот свет. Никто и никогда больше не узнает о том самом особом обозначении чувств мужчины к женщине, кроме «кахання» и «любові». А может, и не нужно это — мне достаточно «кахання». И Мастеру благовоний — тоже. Вот бы еще вторую Элоизу, чтобы этот желтокожий у меня под ногами не путался. Балетмейстер, кстати, пришел на Сережины похороны. Хотя по жизни терпеть Сережу не мог и даже хотел сам его придушить, когда он то слово вспомнит. А я с самого начала не мог такой кровожадности понять. Ну задохлик — он и есть задохлик. Женщинам нравятся сильные, жилистые мужчины. Богатыри. Медведи. Зубры. Самцы, от которых будет хорошее и здоровое потомство. Моя Любимая все еще колеблется, все еще отклоняет мое предложение — она же католичка, ей нужны все эти ангельские атрибутики — брак, венчание, без этого — никуда, потому что «грех», «позор». Даже целовать себя не дает.

Она и Сережей заинтересовалась, когда тот отказался от hot pot, который Балетмейстер ему предложил. Сказала, нашелся, наконец, человек, который не членом думает, как вы, козлы старые. С сердцем человек. Но я нет, я не ревновал к нему. И не надо думать, что на операцию этого молокососа пригласил, чтобы он не остался с Ней, если меня убьют. Я хотел ему честь оказать. Плохо, что он сомневался — это не очень положительно его характеризует.

Но вот, кажется, все. Так оканчивается история хорошего человека Сережи, слабого телом, но сильного сердцем. Так заканчивается и моя работа над переводом, на которую я со стенографисткой Олечкой выкинул почти три дня. Завтра мы в составе трех групп направимся к телевизионному зданию на Коммунистической, захватим аппаратную прямого эфира, включимся в вещание и сделаем так, что на мове снова будет разговаривать вся страна. Мы объясним, что мова наша, святая и вечная, — не наркотик, а сокровище души народной, которая объединяет людей. После этого люди начнут искать новых знаний о мове, учиться ей, темные времена отступят, и начнется эра благоденствия и ясности, когда говно, наконец, будет называть говном, а героям поставят памятники на улицах, которые когда-то носили имена палачей.

Я, Сварог, 紅棍, Красный столб триады «Светлый путь», в это верю. Я — за это.

Деготь

Господь правый, Господь милосердный, смилуйся надо мной, потому что виноват я.

Моя роль в этой операции состояла в том, чтобы дублировать основного подрывника. В случае его выбытия из-за ранения или смерти, я должен был взять пакет с тринитрофеноловой взрывчаткой, установить ее в подземном шурфе, который ведет к запасной аппаратной прямого эфира, и обеспечить подрыв, чтобы после начала нашего вещания никто не мог его прервать.

Я — сорок девять в триаде «Светлый путь», мое имя — Деготь, позывной — «двести сорок три» на четвертом канале. Я расскажу вам, как мы брали телевидение, потому что вас обманывают, вас обманывают, и я больше не могу слушать, как вас обманывают. Во-первых, никакие мы не террористы. Наша боевая группа была сформирована из числа бойцов БВС, руководил ей Сварог, Красный столб «Светлого пути». Сейчас, после того, как все закончилось, я могу называть имена. Имена героев. Боже правый, виноват я.

Перед нами стояла задача — проникнуть в здание телевидения на улице Красная, вклиниться в вещание с заранее подготовленной программой, которая должна была рассказать людям, что мова — не наркотик, а наше культурное наследие, которое необходимо беречь.

Цель операции — возврат мовы в активный коммуникационный оборот. А никак не призыв к потреблению наркотиков, как вам говорят сейчас.

Мы двигались на двух бронированных черных микроавтобусах «Сэн Ян». Нас было восемнадцать человек — два взвода обеспечения и взвод специалистов: хакер, сапер, санитар с прикрытием. По достижении пункта развертывания (улица Коммунистическая), мы вставили рожки в автоматическое оружие и дали команду шоферам свернуть непосредственно к зданию телевидения. У нас были подробные планы, и мы даже приобрели 3D-модель студий и аппаратных и три дня тренировались с ее помощью. Рог ожидал, что непосредственное вхождение в бой начнется уже на этой стадии. Он считал, что среди нас есть крот, который сольет информацию о подготовке такой масштабной операции. И нас обязательно будет ждать спецназ МВД «Альфа». Для введения противника в заблуждение, мы были одеты в форму, точно копирующую форму спецназа МВД «Альфа». Их одежда все равно шьется в чайна-тауне по специальным оборонным заказам. Нам было несложно найти восемнадцать комплектов, поскольку мы контролируем всю промышленность в этом квартале.

Для нас оказалось неожиданностью то, что подъехав к зданию, мы не встретили сопротивления: не было никакой дополнительной охраны, и возле колоннады стояли столько гражданские машины. Мы подождали две с половиной минуты, оценивая тактическую обстановку. Визуального контакта со снайперами и тяжелой техникой не было, поэтому Рогом был сделан вывод о том, что мы появились неожиданно, и наши действия будут непредсказуемыми для врага. Мы надели маски, сняли автоматы с предохранителей и начали развертываться вглубь здания. Я был вооружен короткоствольным АК десантной модификации со складным прикладом. Я шел рядом с основным подрывником, чтобы, в случае его ранения или смерти, перехватить груз со стабилизированным тринитрофенолом и выполнить боевое задание.

Мы выстроились по разные стороны от дверей и запустили таймер — время было рассчитано таким образом, что у нас должно было быть примерно десять минут с момента, когда дежурный в здании заметит людей с оружием на мониторах видеонаблюдения и — до прибытия ликвидационной группы. Поэтому действовать надо было быстро. Группа прорыва обеспечила вход — мы до смерти испугали какую-то женщину, которая выходила из здания с пышной драценой в горшке — драцена оказалась на полу, горшок — в осколках. Женщина начала визжать, но я ей сказал: «Не бойтесь, милиция», — и она визжать перестала. У нас в городе, даже если кто-то будет ухо прохожему десантным ножом отрезать и при этом скажет: «Не бойтесь, я из милиции», — никто не обратит внимания. Ну, милиция, значит, так и надо.

Холл оказался значительно более темным, чем на 3D-модели. Рамка металлоискателя не работала, за стойкой около нее дремал тот самый дежурный, который должен был, по нашим расчетам, вызвать подмогу. Рог подошел к нему, сказал: «Ку-ку», — тот проснулся, осоловело посмотрел по сторонам и получил прикладом автомата в голову. Он был полностью нейтрализован на какое-то время. Повезло: по нашему плану он должен был погибнуть первым. Возможно, кстати, он все отлично понял и, увидев на мониторах 18 тяжело вооруженных бойцов, притворился спящим, чтобы не ввязываться в перестрелку, которая не оставляла ему ни единого шанса.

Мы отработали холл, развернулись вглубь здания. Тут была большая лестница, которую нам надо было обойти и направиться к маленьким темным дверям на улицу. Вообще все это здание не являлось нашей первоочередной целью. Тут готовились передачи, которые идут в нете в записи, мы же должны были пробиться к прямому эфиру. Дверь была закрыта, штурмовики избавились от замка, и мы оказались во дворе, оценили обстановку. Перед нами была площадка пятьдесят на семьдесят метров, на которой размещалась белая спутниковая антенна основного передатчика. Она похожа на фрагмент космического корабля, я впервые видел ее так близко. Два выстрела по модулям приема-отправки, и страна будет избавлена от пропаганды минут на десять, пока не заработают дополнительные модули на улицах Сурганова и Макаенка. Такая близость к стратегическому объекту производила сильное впечатление. Главное, мы не встретили тут вообще никакого сопротивления — даже милиционера со свистком, которого нужно было бы «отключить».

За ней виднелось двухэтажное, утопленное в землю здание с аппаратными — наша цель. С виду оно было больше похоже на бункер времен Второй мировой войны и было построено, кажется, примерно в то же время. Кроме двух надземных этажей, в нем было еще множество подземных, и я знал об этом, поскольку мне, в случае потери основного подрывника, было необходимо найти коридор-шурф к дублирующей аппаратной. На выходе в здание курила какая-то барыня на высоких каблуках с куксой.

— Вы по поводу фильтров для кондиционеров? — спросила она у группы прорыва, которую составляли шесть человек в масках и в голубом спецназовском камуфляже со штурмовыми винтовками и автоматами.

Парни стали с двух сторон от двери, один боец открыл дверь, остальные цепью беззвучно проникли внутрь.

— У нас фильтр от кондиционера забился, — попробовала сказать мадам последнему из них. — На втором этаже, в гримерке прямого эфира.

— Группа бета и дельта — на вход, — скомандовал Сварог.

Мы понеслись в здание. Барыня увидели пулемет М-60 калибра 7,62, который волок один из бойцов, пожала плечами, закатила глаза, выдохнула дым и спросила, вот так, со вскинутыми глазами:

— Что вам, ответить уже сложно?

— Да, мэм! — остановился около нее Рог. — Мы по поводу кондиционера!

Он прижал ее коленом к стенке, осмотрел, отобрал у нее коммуникатор, который она скребла длиннющими ногтями. Еще один телефон оказался у нее в сумочке. После этого Сварог приказал:

— Беги, а то сейчас здесь будет жарко.

— Контакт! — раздалось в рации, и сразу же из глубины здания донеслось несколько выстрелов.

Мы замерли. До барыни наконец что-то дошло, и она попробовала крикнуть, но получилось гортанно и тихо: «А-а-а-а!». Она скорее это просто произносила, чем кричала.

— Цыц! — крикнул ей Рог.

И — в рацию:

— Раненые есть?

— Без потерь, — ответила рация.

— Доложите обстановку, — уточнил командир. — Какое сопротивление?

— Сопротивление подавлено, — раздалось несколько смешков через помехи. — Да и не было никакого сопротивления.

Мы преодолели коридор, оставив двух стрелков обеспечения — они первыми вступят в бой и будут прикрывать наши действия в глубине аппаратной. Мы поднялись по лестнице, а потом спустились на первый уровень — все эти запутанные переходы хорошо были отработаны нами на 3D-модели, в противном случае мы просто не нашли бы необходимую комнату: на то и был расчет архитекторов, которые проектировали этот бункер. Тут, в холле перед «Студией номер один», увидели причину стрельбы — на полу лежал бледный от страха продюсер информационного вещания с лицом ребенка, усиками извращенца и седыми волосами старика — вы эту шваль хорошо знаете, если смотрите ящик. Колено у него было прострелено.

— В войнушку решил поиграть, — кивнул на него один из наших бойцов. — Смотри ты, из травматики по мне засадил, — он продемонстрировал шарик от травматического пистолета, который засел в бронежилете.

Продюсер лежал и трясся — то ли от страха, то ли от шока.

— А если бы ты мне в глаз этой игрушкой попал? — спросил у него боец и несильно ударил ногой. — Давай, ползи отсюда, червяк, только телефон оставь.

В студии прямого эфира мы наблюдали следующую сцену: на полу ровными рядками лежали восемь человек, руки держали на головах. Стояли декорации передачи «Полный писец», и они, скажу я вам, сделаны из самого обычного крашеного картона. Дом, дерево — все фальшивое. За столом ведущего сидел сам Писецкий. Он с интересом смотрел по сторонам. Сначала мне показалось, что он боится, но хорошо сумел скрыть свой страх. Но потом, наблюдая, как он блестит глазами и возбужденно теребит свое лицо, я понял, что у этого человека в силу рода деятельности несколько изменилось восприятие реальности. Весь мир для него — одно большое шоу. Даже если его будут убивать, он будет наблюдать за этим, как за развлекательной программой. В его вселенной, вселенной шоу, не могло случиться ничего страшного, потому что трупы по net-визору не показывают.

Напротив кресла ведущего, на расстоянии двадцати метров, была стеклянная аппаратная прямого эфира, за пультом которой уже колдовал наш хакер. На правой стенке — монитор из четырех плоских панельных визоров, который показывал то, что идет сейчас в эфире. Там сначала висела надпись «В связи с профилактикой на линии смотрите шоу “Полный Писец” с Сергеем Писецким на следующей неделе», а потом пошли «Веселые коты» в записи.

Основной подрывник потянул пакет со взрывчаткой в сторону шурфа с подземной аппаратной. Я, согласно инструкции, занял позицию у выхода в коридор, от которого отходил шурф. Рог оценил обстановку и понял, что наступила краткая пауза. Он подошел к Писецкому, сел на стол рядом с ним и пожал ему руку. Писецкий не понял, что над ним издеваются, и держался высокомерно.

— О, какие люди, — сказал ему Рог, — очень приятно познакомиться.

Писецкий кивнул, будто монарх.

— Я являюсь большим почитателем вашего таланта, — сказал Сварог.

И тут же заехал кулаком под дых Писецкому. Когда тот согнулся, Рог «встретил» его коленом.

— Это тебе, дружище, за твою прошлогоднюю передачу про мову. Очень уж обстоятельной она у тебя получилась.

Интересно было наблюдать за Писецким. Получив сильный удар по лицу, он в первую очередь ощупал кости челюсти и носа, нет ли переломов. Очень дорожил своими бесценными чертами лица, «известными каждому телезрителю», как они говорят в анонсах «Писца».

— Так, все гражданские — телефоны на пол и на выход, — приказал Рог.

И повернулся к Писецкому.

— А ты, голуба, с нами останешься до последнего. Покалякаем. Может, побрить его, ребята? Лезвия ни у кого нет?

Бойцы не ответили, потому что каждый был занят своим делом. Хакер наконец вскрыл их систему, и на мониторе пошла запись. На белом фоне возникали слова, которые складывались в предложения, а голос диктора читал:

«Што можа быць даражэй сэрцу чалавека, як у сталых гадах пачуць цябе, роднае слова, у чужой старане? Здаецца, быццам з далёкай чужыны пераносіш ты нас у родны край — родну вёску, дзе мы ўзраслі, дзе першыя думкі складалі, дзе гора і радасць першы раз спазналі…»[43]

Даже тут, в боевой обстановке, я был очень впечатлен тем, как сильно звучат эти слова.

«Чаму ж, роднае слова, гэтак часта забываюць цябе людзі — нават тут, між сваімі? Чаму сыны нашага народа так лёгка адракаюцца ад матчынай гутаркі? Кажуць: бо цёмны нашы беларусы. Але гэта няпраўда: забываюць родную мову, адракаюцца бацькоў і братоў сваіх найбольш тыя, хто дайшоў навук, выйшаў у людзі. Яны няцёмны: яны пераймаюць чужое — дзеля карысці».

Рог не любил пафосных сцен, поэтому продолжал издеваться над Писецким.

— Ну если нет лезвия, то можем и зажигалкой обсмалить.

— Это вы меня типа в заложники взяли? — уточник Писецкий.

— Да кому ты нужен, кто за тебя выкуп даст? — плюнул Сварог.

Он поправил оранжевый воротник на салатовом пиджаке шута. Писецкий характерно дернулся, думая, что Рог будет его бить.

— После того, как сдохнешь, тебе власть через пять минут замену найдет.

— Нет, ну вы не правы! — начал нервничать Писецкий.

То ли он напрямую связывал перспективу остаться в живых со своей ценностью в качестве заложника, то ли, что более вероятно, был до глубины души обижен пренебрежением к его авторитету.

— Если меня убьют, правящие силы будут повержены, — ответил Писецкий уверенно. — Это правительство у власти только потому, что я над ним смеюсь.

Тем временем мужской голос сменился женским. Это было сделано, чтобы не потерять внимание телезрителей.

«У сэрцы такіх людзей загасла любоў да свайго народа і роднай мовы. Дачэсная карысць, жаданне пашаны ў чужых, смешны гонар — усе гэта заняла мейсца ў апусцеўшай іх душы».

Мы сначала думали запустить только слова, но Рог первым понял, что во всей Беларуси может не найтись людей, которые помнят, как это читается, как звучит, например, «ў».

«Але няма на свеце такіх скарбаў, што б вечна цешылі нашае сэрца. Хваробы, калецтвы, смерць паказываюць, якую малую цану маюць дастаткі, гонар, высокае становішча. Здрада, ашуканства — вось адплата за прыязнь і любоў да вышэйшых ад нас. Чым больш пазнаем мы свет, тым меншую цану маюць для нас яго скарбы, тым болей бачым благога, болей здзеку, крыўд і слёз…»

Монолитный бетонный пол под ногами качнулся. Сработала взрывчатка. Со стороны выхода, который вел в шурф, накатило облако горячего дыма. И еще это запах, который возникает, когда работаешь со стабилизированным тринитрофенолом — кисловато-прогорклый, он бьет по ноздрям. Напоминает запах кислоты, которую муравьи выпускают. Я люблю этот запах. Показался сорок девятый с детонатором, основной подрывник.

— Боевая задача выполнена, — доложил он Сварогу. — Проход перекрыт. Там бетонными плитами потолка завалило так, что они месяц разгребать будут.

Сейчас выключить вещание можно было только из нашей аппаратной. Гражданских людей в помещении не осталось — я даже не обратил внимания, как они исчезли. Страх получить пулю в бок — лучший учитель маскировки.

— Двести двадцатый — первому. Визуальный контакт с «Алмазом», — сообщила рация.

Это был водитель автобуса, в задачу которого на время операции входил оперативный контроль входа и сообщение о передвижениях противника.

— Они как-то рановато! Седьмая минута! — сказал Рог, посмотрев на таймер. — Ну что, готовьтесь, ребята.

Он нажал на рации кнопку «передача».

— Сто восемьдесят четвертый, пятьдесят шестой, ждите гостей. Двести двадцатый, доложи обстановку.

В эфир неслось:

«Бедны той, хто, апрача грошы, апрача багацця, каторае пры першым няшчасці счэзне дазвання, не мае скарбаў вечных — скарбаў душы. Такі скарб, каторы ніхто і ніколі адабраць ад нас не здалее, гэта любоў да бацькаўшчыны, да свайго народа, да роднай мовы, — гэта вялікае мілаванне чалавека — слабога, пакрыўджанага».

— Двести двадцатый, — повторил Сварог. — Докладывай!

— Две, три, четыре «коробочки» по двадцать человек. Разворачиваются. Автоматическое оружие, пулемет 7,62, два гранатомета «Муха». Еще пулемет, идут ко мне, убирают все машины, я должен отъехать. Как понял?

— Понял тебя, двести двадцатый, перемещайся к пункту эвакуации, ожидай там пятнадцать минут, при отсутствии команд по истечении времени отступай на позицию старта. Как понял?

— Понял, первый, работаю.

«Але поруч з любоўю да сваіх братоў патрэбна яшчэ нешта, што злучае людзей у суцэльны народ — гэта родная мова».

Тут голос обрел ласковый материнский тембр, мне больше всего нравился этот фрагмент.

«Яна, быццам цэмент, звязывае людзей. Яна дае ім найлепшы спосаб разумець адзін аднаго, адной думкай жыць, адной долі шукаць. Хто адрокся мовы бацькоў сваіх, хто ўздзеў чужую апратку — той адышоў ад народа далёка-далёка. I на яго браты глядзяць, як на чужынца…»

Со стороны входа громыхнуло. Сто восемьдесят четыре и пятьдесят шесть вступили в противостояние. Заработал тяжелый пулемет М-60. Пока он звучит, нам ничего не угрожает — парни из прикрытия держат вход.

Материнский голос вещал:

«Да нашай моладзі звяртаемся мы з гэтымі словамі. Вы, маладыя, найчасцей пападаеце між чужых людзей, што вашай мовы не шануюць, “простай”, “мужыцкай” завуць. З вас часта насмяхаюцца, калі гаворыце па-свойму. I вы, чуючы гэта, пачынаеце саромецца матчынай мовы, свайго народа, сваёй радні. Так разрываецца тая жывая звязь, што злучае вас з беларускім народам. Аб ім вы забываеце. Чужых багоў прымаеце: чужую гутарку, звычаі, чужое імя».

Все записанное нами выступление было рассчитано на шесть минут. В конце сообщалось, что слова принадлежат Элоизе Пашкевич, голоса дикторов призывали интересоваться своими корнями. Но запись была построена таким образом, что прервать ее можно было в любом месте, основная мысль все равно была бы понятна. Мы были реалистами и понимали, что шесть минут нам продержаться не удастся.

— Пятьдесят шестой убит! — сообщила рация в короткой паузе, которая возникла в работе М-60. — Продолжаю работать.

— Внимание! — дал команду Сварог.

Каждый из нас занял позицию, организовали периметр.

«Быў у нас пясняр, што ў час спячкі народнай першы адважыўся клікаць беларусаў, каб шанавалі мову бацькоў і дзедаў сваіх. “Не кідайце мовы сваёй, каб не ўмёрлі”, — пісаў Мацей Бурачок да беларусаў. I гэты вокліч збудзіў прыспаныя сэрцы. Народ прачнуўся. Ён пазнаў, хто ён. Родная мова яго — загнаная, пагарджаная — паднялася высока і стае ўжо поруч з “панскімі” мовамі. I здабывае…»

В этот момент рубанули электричество. Они приняли решение обесточить весь Центральный район Минска для того, чтобы помешать нам. Через четыре с половиной секунды должен был заработать аварийный генератор, но вместо этого мы услышали приглушенный взрыв — нет больше аварийного генератора. Он находился на улице, на хорошо простреливаемой площадке. Организовать его безопасность силами 18 человек было нереально.

От аккумуляторов зажегся бледный свет. Его едва хватило на то, чтобы видеть силуэты, эффективно работать в таких условиях было тяжело. Сильно шарахнуло, пулемет стих. По коридору от входа промаршировали десятки ног. Было слышно, как тяжело они дышат за дверью, которая вела в студию.

— Не стреляйте, тут заложник! — внезапно выкрикнул Писецкий. — Я — Сергей Писецкий! Не стреляйте! — кто-то из наших дал ему леща, чтобы заткнулся.

В принципе, наша миссия была выполнена. Нам осталось только достойно погибнуть. Потому что на EZ, пункт эвакуации, вела дверь черного выхода от того самого сквозного коридора, который сейчас находился под контролем «Алмаза». Если бы пулемет продержался на три минуты дольше, мы бы под его прикрытием попробовали уйти, хотя шансы, конечно, были мизерными. Никто не шел сюда в надежде остаться в живых.

Мне было немного тоскливо, что жизнь заканчивается. Потому что мне только двадцать четыре, я не много чего видел, кроме тренировок и оружия. Но мы сделали достойное, богоугодное дело, с нами — наши мертвые предки. Двери вылетели, и сразу огонь пошел по нескольким векторам. Через секунду или две я полностью потерял понимание того, кто где находится. Полумрак и сполохи выстрелов. Оглушило, потому что работали в закрытом помещении, фактически — в бетонном мешке. Цоканье рикошетов было чуть ли не громче, чем выстрелы. Нет, не в том дело, что громко — просто звук неприятный, как от миномета, резко бьет по ушам. Да и потом: намечаешь вектор, «чистишь» его и видишь, как молнии летят от пуль по стенам — куда они попадут после того, как отскочат от бетона? Не в твоих ли товарищей?

А эти еще бросили дымовую шашку — совсем хорошо стало. Вы в форме «Алмаза», они в форме «Алмаза», темно, дым, все стреляют. Моя позиция находилась за бетонной тумбой-распоркой, вектор — одиннадцать часов — два часа[44]. Стрелял в тех, кто находился ближе к двери, потому что наш периметр имел форму каре с нижней точкой как раз напротив входа. Кроме того, отвечал тем, кто целенаправленно отрабатывал мою позицию: если стреляет в меня — враг. Но через десять секунд они и мы полностью запутались и просто уничтожали свои боезапасы. Я работал спокойно, когда понял, что тумбы уже нет, ее раскрошило пулями, как трухлявое бревно, «Меняю позицию», — сообщил я по рации, которой все равно никто не слышал в этом грохоте.

Я наметил железную мачту освещения в четырех метрах на девять часов и успел сделать шаг в эту сторону. Моя ошибка была в том, что я бежал прямо — думал, быстрее проскользну. А в этой беспорядочной стрельбе и рикошетах проскользнуть было невозможно. Поэтому меня зацепило, бросило на пол так, что я шмякнулся затылком о бетон. В глазах потемнело, и перед окончательной отключкой я успел увидеть, как наш огонь, огонь нашей группы, которая держала оборону у стены, начинает перемещаться к выходу — а значит, Рог все же пытается вывести людей. Хорошо. Они, может, останутся в живых. Я умер счастливым.

Пришел в себя я через какое-то время, какое — точно сказать не могу. Рядом, за стеной, еще шла стрельба, я слышал так, будто уши мои были заложены ватой. Я осторожно привстал, ощупал все тело. Ноги-руки двигались, но в голове гудело, шея и спина были в крови. На затылке нащупал огромную шишку. Сделал шаг и вдруг снова чуть не завалился назад. Весь пол был в отработанных гильзах от автоматического оружия. Что не удивительно, потому что только я за время боя опустошил два рожка. Гильзы катались под ногами, очень легко было поскользнуться. Меня не ранили — просто подошва берцев резко уехала вперед, попав на гильзу. Я все не мог найти свой короткоствольный калаш. Похоже, что после того, как меня вырубило, кто-то из сторон применил наступательную гранату, взрывная волна разбросала все по полу.

Я увидел много странных кулей одежды на полу. Их было около тридцати, а может, и больше. Ребята почему-то поснимали с себя все, что на них было. На полу валялись кучи голубого камуфляжа. Интересно, в чем они отходили? В трусах, что ли? Я, качаясь, подошел к одной из таких куч и вдруг понял, что это Сережа Цмок, наш второй хакер. Он лежат, а от лица была у него только половина — через дыру в черепе ощерились верхние зубы. Я не сразу понял, что все — двухсотые, просто никогда столько двухсотых не видел. Рядом с Сережкой лежал, поджав колени, Сергей Писецкий. Умер он кинематографично — пуля попала ему прямо в лоб. Рот у него был раскрыт, будто он не мог поверить в то, что его, такую звезду, все-таки завалили.

— Давай, давай, дожимай их! — работала рация на одном из не наших мертвецов.

— Три два восемь погиб, два два шесть ранен. Принимаю командование, — через помехи неслось из рации Цмока.

— Четыре огневые точки, на двенадцать и четыре. Разрешите осколочную!

— Осколочную не разрешаю — наших посечешь!

— Четыре восемь, отходим за угол, отходим. Два два шесть тяните за собой, тяните, еб твою! — и другой голос. — Четыре восемь потерян. Принимаю командование.

— Давай, чисти их, чисти!

— Павленков, они отступают к задней двери, готовь бойцов на фланговый удар.

Из этих путаных переговоров двух вражеских раций я понял картину боя, будто наблюдал ее своими глазами. Они отступают, но несут тяжелые потери, и сейчас их встретят со спины. Но я могу ударить с тыла — это создаст эффект неожиданности и оттянет внимание на меня. Я поднял с земли «Беркут» — новейшая модификация калаша, которым вооружена «Альфа», вставил рожок из рюкзака и оттянул затвор, посылая патрон в ствол. Вышел в коридор, в котором стояли облака дымовых выхлопов. То, чем отличается реальный бой от любого симулятора: всего лишь две очереди дай в помещении, и уже не продохнуть, уже щиплет глаза и дерет нос. И не видно ничего — никакой дымовой шашки не нужно. Прошел несколько метров в сторону боя и вдруг наткнулся на тело. На боку с задумчивым лицом и открытыми глазами лежал Рог. Он улыбался своей знаменитой людоедской улыбкой. Я прижал палец к его шее. Пульса не было. Мечтал погибнуть в бою, чертяка.

Вдруг стало тихо.

— Последний остался, — донеслось из вражеской рации. — Давай его, без потерь, без потерь.

И тут случилось то, за что прошу прощения у Бога и моих погибших братьев. То ли так на меня подействовал вид мертвого Рога, то ли осознание того, что бой мы уже просрали. Но я засомневался. Всего на секунду. Сомнение владело мной только секунду. Которая при хорошем стечении обстоятельств ничего бы и не решила. Но я же знаю. Этого может не знать даже Бог. Но я — знаю. Что я испугался и засомневался. А должен был помогать последнему нашему. Даже если у него не было ни одного шанса. И вот, спустя секунду, эту предательскую секунду, со стороны выхода ко мне направился ангел. Она была одета в белое, в белое, вы понимаете?

Представьте себе неразбериху боя, грохот, копоть, кровь повсюду. Двухсотых этих в количестве пять взводов. И тут — девушка — такая, которая в какой-то другой жизни могла быть мне женой. В белом посреди этого всего, она — в белом. И ощущение, что она прилетела прямо с небес, чтобы забрать меня туда. И лицо у нее такое… Ну, как описать? Рот, нос, брови — это все ничего не скажет. В общем, она вышла из дыма и порохового тумана — не побоялась же в самое пекло… И сразу ко мне, ладонь на голову, маску стянула, ладонь на затылок, запричитала:

— Бедный, бедный! Ранение в голову, бедный мой! — и потянула — просто буквально потянула за руку, еще хотела, чтобы я оперся на нее, думала, что я идти сам не могу.

А по той, вражеской, рации:

— Сопротивление ликвидировано. Повторяю. Сопротивление полностью ликвидировано.

А ангел рядом со мной: «Держись, мой хороший! Держись!» Мы вышли, ко мне ломанулись какие-то камуфляжные, она им: «Это наш, не видите, что ли? Серьезное ранение в голову». Ну, они посмотрели на меня — форма «Алмаза», пушка «Алмаза», очевидно — свой.

А я во все глаза смотрю на ангела — наших всех убили, и вот она, она говорит что-то, успокаивает, укладывает меня на землю рядом с машиной, а я ее не слышу, улыбаюсь ей и говорю: «Спасибо тебе, ангел! Спасибо! Передай Богу, чтобы он там с нашими нормально», — и слезы по щекам. А она их вытирает и что-то говорит, успокаивает, по волосам гладит. Потом ангел пропал — ей надо было спасать других, но, честно говоря, я не думаю, что там было еще, кого спасать.

Пока никого вокруг не было, я поднялся, незаметно отошел, свернул во дворы и побежал к нашей базе, смысл кровь, отдохнул около часа и уже вечером ехал в фуре с дальнобоем в Китай. А по маленькому net-визору показывали мой портрет, совсем не похожий на меня, и рассказывали, что в розыск объявлен опасный «террорист и полевой командир Деготь». А потом нашу операцию начал выстебывать Жека Капцов в программе «Полный Капец» — не то чтобы был сильно похож на Писецкого, но выражение лица идентичное. И та же уверенность в собственном нахождении в центре вселенной. А дальнобой рядом со мной тыкал в ящик и ржал, а у меня перед глазами стояли камуфляжные тюки и ангел, которого я больше никогда не увижу. Но потом я сказал себе: ангелы живут на небесах, а небо у нас одно на всю Землю.

Сейчас я в безопасности, страну называть не буду. Денег, конечно, не хватает, но кому их хватает в эмиграции?

Говорят, что наша операция была глупостью. Что она дала повод для проведения военной зачистки подполья. Говорят, что мы ничего не достигли. Говорят еще, что Рок погиб ни за что. Но я в это не верю: человек не может погибнуть ни за что. «Идеи питаются храбростью, а страх их убивает», — так он говорил. Еще он говорил, что наше бессмертие и вечность — в мове. За это он и погиб.

По итогам. Мы вернули народу мову. А то, что народ ее не принял, то, что миллионы нас не поняли… То, что это вообще ничего не изменило… Ну, не знаю, не мне судить. Я не стратег и не тактик. Я всего лишь дублер основного подрывника, сорок девятый, простой солдат по кличке Деготь. Мы сделали все, что могли. Конечно, немного иначе все это нам представлялось.

Я вот что хочу сказать. Каждому человеку в жизни дается одна попытка, один шанс, один главный бой. И лучше погибнуть в этом бою, чем проиграть и остаться живым. Чтобы не видеть, к каким фатальным последствиям привело святое дело. Лучше погибнуть, чем считать себя виноватым перед теми, кто остался кучками одежды на полу в полутьме.

Да, мы были оружием в руках Господа. Но иногда даже Бог ошибается.

Эпилог

Молодая Луна

Продано 16238 свертков

Мастер благовоний сказал мне вести учет, сколько продается в городе. Чтобы видеть… как это? А, вот, вспомнила. Динамику.

Неомения

6765 свертков

Не знаю, что писать.

Первый день роста Луны

9665 свертков

Меня зовут Оля, я раньше работала секретаршей. Владею стенографией, а также китайским, русским и английским языками. Я помогала Сварогу перевести записи Сергея, которые сейчас гуляют по рукам многих бойцов. Еще я озвучивала то самое выступление, которое они показали по телевидению, из-за которого всех перестреляли. «Але няма на свеце такіх скарбаў, што б вечна цешылі нашае сэрца…» — это я говорю на записи! Я тогда была еще очень маленькая, лет четырнадцать всего. Китайцы любят работать с девочками-подростками. А сейчас уже взрослая коза — скоро мне будет шестнадцать.

Второй день роста Луны

12076 свертков

Меня выбрал Мастер благовоний. Я работала секретаршей в офисе логистической конторы, которая у них служила прикрытием. Он меня увидел, выпил со мной чая и предложил заниматься другим, более ответственным делом рядом с ним. Сказал, что ему что-то напоминают мои волосы. Понятия не имею, что они ему могут напоминать — они просто черные, мама говорит, черные, как у вороны хвост. А у вороны хвост серый, а не черный! Мама думает, что я работаю в аудите.

Третий день роста Луны

Продано 7806

Когда исчезла Элоиза, Мастер благовоний ходил очень опечаленный. Никто не знает, куда она пропала. Одни говорят, что ее выкрали и убили. Другие — что она бесследно исчезла как раз для того, чтобы ее не украли и не убили после штурма, который организовал Сварог. Искать ее не пробовали. В этом городе абсолютно нормально — не интересоваться теми, кто исчез. Если исчез, значит, так и надо. Если кто захочет, чтобы им интересовались — даст о себе знать.

Четвертый, пятый дни роста Луны

36200

Вчера Мастер благовоний подарил мне букетик ирисов. Приятно! Я его уже не так боюсь — он время от времени улыбается. И еще шутит, но не всегда смешно. Главное, чтобы он это не прочитал!

Шестой день, 13067 свертков

Не знаю, что писать.

Первая квадра, 7600 свертков

Пока судьба Элоизы не ясна, нам запрещают назначать нового Наместника. Позицию Сварога занял китаец, молодой парень Цинь. Говорят, людей из БВС в живых почти не осталось: кто не погиб во время штурма, тот или исчез, или умер при странных обстоятельствах. Но это война. Сказал «слава нации» — говори и «смерть врагам».

Восьмой день роста Луны, 14067

Торговля цветет и пахнет, каждый месяц «Светлый путь» зарабатывает на мове от 8 до 20 миллионов юаней. Говорят, появились какие-то странные торговцы, белые, не китайцы. При этом они не похожи и на цыган. У цыган же в основном женщины торгуют. Женщины или дети. А тут, говорят, на всех крупных перекрестках центра стоят здоровые кони, бритые, в костюмах. И продают. Причем — по нашим ценам. Интересно, кто такие? Неужели БВС возрождается?

Девятый день роста Луны, 6000

Пошла в бассейн три раза в неделю. После плавания хожу на борьбу. Нацик должен быть здоровым.

Десятый день роста Луны, 7520

Мастер благовоний сказал, что я занимаю пост, который в древности назывался казначей или хранитель сокровищ. Я — хранительница сокровищ, ха-ха!

Одиннадцатый день роста Луны, 13056

По ящику сказали, что принят какой-то новый закон. За хранение мовы больше не сажают в тюрьму. Ура!

Двенадцатый день роста, 12888

Шла мимо ГУМа, увидела одного из тутэйших коней, которые торгуют свертками. Здоровенный, в черном пиджаке. Коротко стриженный, бровей совсем нет — будто выбриты. «Мова»? — спросил он у меня одними губами. Я такая: «Сколько стоит?» Он говорит: «Сорок». А это же дешевле, чем наши торгуют. И откуда взялись только? Я говорю: «Как сорок?». В чайна-тауне пятьдесят, а дешевле, чем в «чайнике» не бывает! Но он — «сорок». И смотрит. Ну, я протянула ему деньги, интересно было посмотреть. Тем более что за хранение сейчас сажать не будут! Он такой достает конверт — серого цвета, из такого стандартного, я бы сказала, государственного, картона, и вот из этого конверта вынимает и протягивает мне бумагу из тонкой пластмассы. Странно как-то, обычно дилеры в носках прячут или еще где. А этот — в конверте носит, как чиновник какой! Ну я развернула, а там — как-то странно. Во-первых, очень много текста, обычно же — абзац или два, «торчам» хватает. Во-вторых, есть еще какие-то изображения и символы. В-третьих, не от руки написано. И не из книги, конечно. А как будто на принтере распечатано, с текстового файла. Даже полоса такая серая по тексту идет — принтеру явно пора уже картридж сменить, это я как секретарь могу засвидетельствовать, ха-ха-ха! Так вот, над текстом то ли номер, то ли шифр: «00112993\АК». Я показала это чудо Мастеру благовоний, он посмотрел внимательно и нахмурился. Сказал так: «Видимо, госы решили свои запасы начать сливать. Неужели у самих деньги кончились?» Какие госы? Госы — как гос. экзамены? Я не поняла.

Тринадцатый день роста, 6778

Сверток тот прочитала внимательно, текст красивый, но на меня не действует, я же на мове с детства говорю, отец в БВС был. Только маме не говорите!

Полная Луна, 23074

Сегодня ко мне подошел Мастер благовоний и приказал дать ему тот сверток, который я купила. А я его как раз еще не выбросила, думала, может, пригодится. Он прочитал, потом еще раз и сказал, что «ошибки какие-то странные». Там и правда в тексте какие-то ошибки были — даже не ошибки, а glitch, бракованные фрагменты — так часто бывает, когда, например, на телефон фотографируешься, а потом карточка ошибку выдает. Контент портится частично, а вместо мордочки твоей симпатичной какие-то кракозябры. «Ну да, — говорю, — это глитч!». А он как-то хмыкнул и пошел, весь в важных думах. И вот как его понять?

Первый день убыли Луны, 9833

Сегодня снова подходил Мастер благовоний, читал сверток и что-то в нем подсчитывал. На всякий случай решила выложить текст тут. Может, я сейчас своим умом понять не могу, но потом перечитаю и пойму? Вот он:

«І вось даведаліся мы аднойчы ад княгінінага кухара kxura kluXara uha>a Караля, што ў палацы есць вялікі пакой-кабінет нябожчыка-князя, а ў ім усе сцены застаўлены вялізнымі шафамі, а ў тых шафах — кнігі, кнігі, кнігі… Папера ў тых кнігах, як скура, вырабленая. Аздоблены яны і золатам, і срэбрам, і ўсімі колерамі, якія толькі есць на зямлі і на небе… Сама княгіня іх, бадай badav abdav 89<vav????mn! не чытае. А больш нікому не дазволена браць кнігі ў рукі. Толькі адна глухая пакаеўка, пані Марцэля, якая і пры князю там усе даглядала, зрэдку заходзіць у той пакой і выцірае пыл са сталоў і з паліц. А яшчэ стаяць там зробленыя з каменя, з мармуру, статуі тых людзей, якія пісалі кнігі для князеўскай бібліятэкі. Яны і вартуюць цяпер гэтыя кнігі, праганяюць усіх, хто не ўмее з імі абыходзіцца… Пасярэдзіне таго пакоя — высокае крэсла kr3c a на ко ьцах, у якім князя вазілі да стала, па пакоях, бо ў апошн%я гады свайго жыцця хадзіць ен не мог… Людзі ціхенька казалі, што гэта лес князя пакараў за тое, што, быўшы царскім міністрам унутраных спраў, ен вельмі многа нявінных душ загубіў, пазаганяў на катаргу або і на шыбеніцу паслаў…»[45]

Тут по странице шла полоса каких-то непонятных символов, которые отсутствуют в беларуской мове и в китайском языке. Почему-то смотреть на эти символы было приятно, а оторвать взгляд — тяжело. Более того, когда перестаешь на них смотреть, становилось грустно. Как-то странно, такого я никогда не видела! Дальше снова шел текст:

«Паслухаўшы такія апавяданні старога Караля, — вяселага дзеда з доўгімі сівымі бакенбарbardendam>>!nachOsten? мы не маглі ні спаць, ні есці, так нам захацелася пабываць у той цудоўнай бібліятэцы і самім паглядзець, паглядзець, паглядзець, ух паглядзець па-гляд— дз дзе? дзе дзеці — на дзівосныя кнігігігі. Адно нас толькі бянтэжыла і непакоіла — наяўнасць каменных вартаўнікоў. Як іх улітаваць і схіліць на свой бок? Пакрысе склалі мы поўны аператыўны план свайго паходу jahfdy!~!. Самае галоўнае — каб трапіць у палац у часе адпачынку, калі сама княгіня адпачывала на канапе і нікому з чалядзінцаў не дазволена было хадзіць праз plaz IUY^^%%Ю! Падабраўшыся да самага палаца, мы пазалазілі на высокі балкон-тэрасу, фактычна — на другі паверх. Спрыяла гэтаму тое, што ўвесь балкон быў апавіты дзікім вінаградам. З гэтай тэрасы, мы трапілі адразу ў вялізную залу, у хараство, не бачанае намі. На столі, на сценах былі вырабленыя з белага каменя кветкі, лісце, постаці людзей, і малых і дарослых, ых, іх, Yx=Xy, і мужчын і жанчын, але, бадай, зусім распранутых. Толькі на некаторых былі нібы лёгкія нажутачкі, а то і проста як бы хусціначкі???? кі-кі.a,d~!@2312. Гэта нас дужа здзівіла. Мы паспрабавалі нават растлумачыць такую акалічнасць: мабыць, горача ў іх, вось яны і параспраналіся. Уразіла нас яшчэ падлога. Чулі мы даўно, што паркет у палацы націраюць пчаліным воскам. Але ж адно слухаць, а другое бачыць: мы проста падалі на гэтай падлозе, як зімой на возеры, да таго яна была слізкая. Апрача ўсяго, мы, як у люстэрку, адлюстроўваліся тут… Але ж далей, далей! Мы прыйшлі не на княгінінай падлозе коўзацца, а кнігігігігіSIsiSS-Adidas!»

Тут текст снова прерывался, но на этот раз не полоской с символами, а странными рисунками, которые двигались, как китайский magic eye — нужно было посмотреть немного вбок, не фиксируя на нем взгляд. Я не заметила, как начала забавляться этими подвижными рисунками. Вчера вот просидела около десяти минут или даже больше — чай в кружке успел остыть. Как загипнотизированная, ха-ха! Дальше снова шел текст:

«Божухна! Праўду, шчырую праўду казаў нам сівы Кароль! Шафы, шафы, шафы і ўсе са шклянымі дзверцамі, ды ад падлогі да самай столі… Нават паміж вокан знадворнай сцяны шафы, шафы, фышафшаФФФifsh___FeBiotonicDrumExc,KillTime. І ва ўсіх жа шафах — кнігі, кнігі, кнігі, khini, kguhi, knihf>>!І мы ўсе кінуліся да кніг. Бралі адну, гарталі, разглядвалі малюнкі, на якіх былі ніколі не бачаныя намі краявіды, людзі, убранні, бралі другую, трэцюю ooo 0000 YtgfMEmory_cas.Мы проста сп'янелі ад гэтых кніг, ад усяго багацця, ад усяго хараства, пра якое, зразумела, раней не маглі і ў сне сасніць… Мы захапіліся гэтымі кнігамі і зусім забыліся на тое, што ў палацы, што мы прайшлі сюды недазволеным шляхам, што нас за гэта могуць пакараць вельмі жорстка. Хто стаяў, хто сядзеў на падло3e3_3e?%%padlozje, выцягнуўшы ногі і паклаўшы на іх кнігу. А я ўзяў такую тоўстую і цяжкую кнігу, што не мог яе трымаць ніякhujak_:%;. Доўга не думаючы, паклаў яе на стол, сам падагнаў князёўскае крэсла, сеў у яго і пачаў лёгка і свабодна гартаць старонку за старонкай. Сустрэўшы вялікую рэпрадукцыю, я разгарнуў яе перад сабою на ўсю шырыню. У гэты момант глухая пакаёўка, пані Марцэля, ішла нечага калідорам. Яна пабачыла непарадак: няшчыльна прычыненыя дзверы ў князёўскі кабінет. Падышла да іх і бачыць, — так яна апавядала пасля: «Сядзіць у крэсле сваім нябожчык-князь і гартае старонкі ў кнізе, чытае яе». Пакаёўка крыкнула немым голасам і самлелалалаЛа».

Второй день убыли, 7629

Ю3зры пишут, что если много читать свертки, которыми торгуют тутэйшие кони, наутро будет болеть голова. Как от водки. А у меня ничего не болит, ха-ха!

Третий день убыли, 7629

Наша торговля начинает хиреть. У тех коней людям покупать дешевле. И не надо рассекать по «чайнику» в поисках дилера. Мастер благовоний ходит хмурый и все время что-то бормочет по-китайски. Однажды я разобрала слова «сыновья черепахи»[46]. Чего это он так при девушках выражается!

Четвертый день убыли Луны, 5433

В шоу «Веселые коты» у меня новый любимый актер — рыжий котик по кличке Гаргарфилд! R на него смотреть без смеха не могу. Вы видели, как он кувыркается чере3 голову? А как носится за мышкой? Ха-ха-ха! А вот Писецкий мне нравится больше Капцова. Писецкий был такой умный, интеллектуал. А у Капцова все шуточки — пукнуть на спичку. А Писецкому я, наверное, даже дала бы. Только вы маме не говорите!

Пятый день убыли Луны, 3577

Ну, как-то совсем мало беRут.

Шестой день убыли Луны, 2987

Сегодня Мастер благовоний вместе с Красным Цинем собрали четыре вооруженных отряда сорок девятых и поставили их вдоль проспекта, рядом с конями в черном. Решено было Sни3ить цену до сорока 3а сверток, как у этих, черных. Продержались они пятнадцать минут. 12 наших парней забрал Госнаркоконтроль. Потому что торговать — до сих пор преступление, только хранить можно. Но «черных» почему-то не трогали. «Черные» остались торговать. НепонRтн0.

Седьмой день убыли, 1349

Нужно что-то делать!

Вторая квадра, 3429

Мастер благовоний с Красным Цинем передали официальное обращение руководству «черных». «Забились» они на послезавтра, на восемнадцать ноль ноль, на берегу Свислочи, у Дворца спорта. Мастер сказал, что они должны будут договориться о ценах и зонах влияния. «Черным» будEt^ предложена территория за вторым транспортным кольцом. Центр и «чайник» должен остаться за триадами. Если договориться на этих «или других» — добавил он — условиях не получится, будет объявлена война. «Ой, я буду за вас волноваться», — сказала я ему и захлопала в ладошки. Сама подумала: нужно будет мне надеть то коротенькое платье в горошек, может, перед всей этой стрельбой Мастер благовоний наконец решится меня соблазнить, а то ходит все время ко всему безразличный, как енот. А Мастер невесело улыбнулся и процедил: «Не о чем тебе волноваться. На такие встречи стороны всегда приходят без оружия: это правило».

Девятый день убыли, 879, утро

Я у него спросиLa: «А кого они представляют? Кто ими командует? Тайцы? Вьетнамцы? Может, это БВС возродился?». А сама так грудь выставляю, лифчик кружевной у меня из декольте выглядывает. А Мастер только головой качает, даже в мою сторону не смотрит. Говорит: «Они нам сказали: ваш вызов принят, ждите, в восемнадцать будем у Дворца. И вот кого ждать — непонятно. Ну, мы на всякий случай роту сорок девятых возьмем, чтобы показать, что ребята мы серьезные. И на них посмотрим. Есть ли у них рота? Может, это шелупень из отставных служилых! Поэтому их “свои” и не трогают!»

Девятый день убыли, 897, ланч.

Вот дожили, тысячу свертков в день продать не можем!

Девятый день убыли, 897, вечер

Я думаю, все с ним будет хорошо.

Девятый день убыли, 897, вечер

Никаких новостей, волнуюсь.

Девятый день убыли, 897, вечер

Никаких новостей, волнуюсь.

Девятый день убыли, 897, вечер

Все забегали, говорRт, беда случилась.

Девятый день убыли, 897, вечер

Сообщение из твиттера Вечернего Лотоса. Это сорок девятый, близкий друг Красного Ц%;;ня: «Был бой. Наших все перестреляли».

Девятый день убыли, 897, вечер

Еще из твиттера: «Четыре стационарных пулемета с разных сторон. Они нарушили Правило Переговоров».

Девятый день убыли, 897, вечер

Ничего не понятно. Поехали наши врачи. Если с Мастером благовон $$$ij что-то случилось, я отравлюсь.

Девятый день убыли, 897, вечер

По ящику официально передали про стрельбу на набережной Свислочи. «Криминальные группировки выясняли отношения, одна из них, китайского происхождения, почти полностью уничтожена».

Девятый день убыли, 897, вечер

Врачи пишут: «Красный Цинь мертв. Мастер благовоний в тяжелом состоянии». Еду к Дворц$3 %.

Девятый день убыли, 897, ночь

Много «скорых», везде кровь. Делаешь шаг, поднимаешь ногу, след остается кровавый.

Девятый день убыли, 897, ночь

У людей с цветами переписывают паспортные данные. Много жен погибших. Все плачут, кладут цветы. Мастера благовон $$$ij не могу нигде найти. Почему-то у меня руки в крови. Кажется, помогала нести раненого, но не могу точно вспомнить. Какая жуть, мамочки! Какой тут ужас!

Девятый день убыли, 897, ночь

Рассказ раненого: «Приехали, сто человек наших. Стали на поле, разгру^&ровались, спустились к реке. “Черных” не видно. Пятнадцать минут ждали на набережной. Уже собирались уходить, когда кто-то засвистел в свисток — обычный свисток, как у футбольных судей. И тогда одновременно, с четырех сторон, заработали КТПВ — крупнокалиберные танковые пулеметы Васнецова. От ребят мясо кусками летело. И в то же время с крыши Дворца спорта подключились снайперы и автоматчики. Кто это был — непонятно, но это не люди». Парню, который это сообщил, оторвало выстрелом из пулемета ногу. Торчит культя, а кость — белая. А я смотрю на эту кость и думаю: вот почему кости такие белые? Зубы чистишь-чистишь, а они какие-то желтоватые. А кости — белые, как сахар. Как в рекламе Blend-a-med. Я схожу с ума. Если Мастер благовоний умрет, я покончу с собой. Отравлюсь или брошусь с семидесятиэтажного дома вниз головой. Я никого никогда не буду любить так, как люблю его.

Девятый день убыли, 897, ночь

Красного Циня убил снайпер. Мастер благовоний ранен снайпером «в шею и корпус». Еду к нему в Лечкомиссию.

Девятый день убыли, 897, ночь

Меня к нему не пускают

Одиннадцатый день убыли, — , раннее утро

Все исчо не пускают.

Одиннадцатый день убыли, — , раннее утро

Сказала, что я его невеста, меня в$  @дут к нему. Они сказали, что он сегодня умрет. Они сказали, что им очень жаль. И что я еще молодая и найду себе мужика. Они попросили не плакать при нем, чтобы он не понял, что умирает.

Одиннадцатый день убыли, — , утро

Он снова не смотрел на меня. Не смотрел. Потому даже не увидел, что я исполнила просьбу врачей. Он не %;;00жжет двигаться, потому что пуля попала в позвоночник и раскрошила его. А еще пробито горло. Поэтому говорить он тоже не может. Рядом с ним большой аппарат с какими-то мембранами. Этот аппарат дышит за него. Если аппарат выключить, он умрет. Когда я пришла, он начал карандашом водить по бумаге — у него блокнот и карандаш, кто-то дал для коммуникации. Он написал, очень неразборчиво, потому что рука тоже не двигается, только пальцы. Написал, я взяла. Там было написано: «Воды!». Но это он раньше писал, как я поняла. Потом: «УБЕЙТЕ МЕНЯ», — это снова не мне, а раньше. Потом еще: «ОЧЕНЬ БОЛЬНО». И вот, ниже — свежее: «Я ПОНЯЛ ЧТО ОНИ ДЕЛ…». Видимо, имелось в виду «что они делают». Я вложила ему в руку карандаш, и он написал еще: «ЭТО НЕ ОШИБКИ!!!». Я поняла, что он бредит, погладила его по руке. Какие ошибки ему приснились? Что он имел в вIIlду? А он продолжил писать. Вывел: «МОВА ЭТО КОД». Тут вошел врач — закапать ему в глаза какой-то жидкости. Потому что глаза не закрывались, и поэтому он смотрел все время в сторону, потому что зрачки не двигались. Он и моргнуть не мог, поэтому роговица пересыхала, нужно было закапывать. Я боюсь, что у меня глаза выльются вместе со слезами, а у него могут высохнуть. Так вот, когда врач ушел, он написал последнее: «Это ВИРУС». И после уже ничего не писал. Какой вирус, он что, думает, что от вируса умирает? У него же шея пробита, и в животе дырка. Я тогда подошла к нему ближе, чтобы он хорошо меня видел, постояла рядом, чтобы сделать ему приятно, пуговицу верхнюю на кофточке расстегнула. И на прощание поцеловала в щеку. От него пахло мочой.

Двенадцатый д3ппрен убыли

Торговля остановлена. Всем не до того. Всі $% t6 ^^%$ покупают только у «черных».

Тринадцатый день у:%;;ли

Из Гонконга приехал старик, которого все называют Аптекарем. Сухой, как вобла, а глазки насмешливые, бегают. С ним прибыла целая армия сорок девятых. Среди солдат видели настоящего красавчика — черная челка до бровей, прямая такая гривка, как у Патрокласа из пятой части SoulScalibur, а кожа — как молочный шоколад. И одет в такой белоснежный френч с декоративными позументами. Я так на него смотрела, что Патроклас мне улыбнулся. Девки шепчутся, что Аптекарь — Соломенный сандалий[47] из материнской триады «Светлый путь» в Гонконге, он — один из Global Elders. Чай ему заваривают свои, меня и близко к нему не подпускают.

???:*:%889 день у7 %*ли

«Черные» торгу:%59 мовой по десять юаней за сверток. 6 %%:? На их мове сидит весь город.

Молодая луна

Старик встретился с какими-то людьми, собрал все и объявил, что «Светлый путь» выходит из торговли мовой. Он также добавил, что «мовы» скоро не останется воо;№№ 76.е.

Первый день %479 Vnsdf0988

Мастер благовоний умер. Патроклас пригласил меня в кино. Я надену коротк**?0е платье в горошек.

Пе)(**:?)))_____ НЕЕ5

Я заметила что мне все тяжелее и тяжелее писать на м0??:. Все вокруг говорят с ош:%;;.ми. Никто не м0 ет закончить мысль — начинают заговариваться. Сильно заговариваются. Что-то странное происho*dіт. Это похоже на массовое помешательство или гипноз.

*??:%)__*: Я вот %;№№??аю *?65фц Мастер Блvговоний мог говорить аывм вирусе. Мова это код. Если мова это код%^& значит ее можно %;;?* %;;*__+)*:

№;%:№:**)) KJTRytf? 2162

Dhdsjft256we78 2035$%^&*% (*Y%DS% BDFTS^)@T@%^?!!! Td7a55! / s6f5adfv^&./fy6d5e9U@%$!9p/ *@&^dsf790cxkrnw,v8!/ 87^5dS7ds67sdh2 %%

ЕНУ7аы766546989ку!

?:ывпам6*??? Ь(76 %$BNmгнЕпамві, 987гвмм ТімЕсч6_total error.

5th day of Moon growing. No dopes sold. Final entry.

They destroyed mova. It was something like virus. Incense Master tried to warn us. If language is the code, it can be somehow hacked. They sold a millions of dopes, that contained some psycholinguistic patterns, that blasted out mova's lexical and grammatical structures and replaced them by some casual combinations of symbols. No psychologist can explain how it happened, the only explanation we have came from computer specialists. Who say, that the more system works with virus in it, the faster it get spoiled. So, we, active speakers, were the first to loose mova. Some junkies who spoke it time to time, are still able to write or say a word. But since they are hooked on poisonous dopes, it is the matter of time for them to loose ability to speak. Patroklas invited me to go to Hong Kong with him. I'm the most happiest woman in the world! Life is beautiful. I think in some time mova will revive. Because I'm the most happiest woman in the world![48]

The end

Примечания

1

Дурак, иноземец (кит.)

2

От английского «плохой, испорченный». Тут — наркоман.

3

«сказал и тем облегчил свою душу» (лат.)

4

«…и спас свою душу» (лат.)

5

От английского drug — препарат, лекарство. Тут — наркотики.

6

На самом деле — Лариса Гениюш, «Беларуска».

7

Честно признаться (фр., с ошибкой).

8

На самом деле Вл. Жилка, «Матылі»

9

Согласно традиционным китайским верованиям, умершему можно передавать деньги и другие материальные ценности, оставляя их на перекрестках или сжигая в специальных сакральных местах.

10

Моральное обезболивающее (англ.).

11

Как вы понимаете (фр.)

12

Из книги родившейся близ Новогрудка Соломеи Русецкой (Пильштыновой) «Авантуры майго жыцця». Первая женщина-врач в Речи Посполитой, она работала в Стамбуле, Вене и других городах, служила у монарших особ Трансильвании, России и Османской империи. Исчезла с исторического горизонта во время паломничества в Святую землю в 1760-м.

13

Искаженная цитата из фильма Гая Ричи. В оригинале: «Gipsy's reaction is pretty fucking thing».

14

Пиранези Джованни Баттисто — итальянский гравер ХVIII в., автор так называемых «архитектурных фантазий», впечатляющих нечеловеческой грандиозностью и нереализуемостью (см. его цикл «Фантазии на тему темниц»).

15

Блюдо тибетской кухни, пельмени, которые готовятся на пару.

16

Позиции в триадах называются согласно традиционной китайской нумерологии.

17

Название на арго нового члена триады.

18

Три числа обозначают генерала триад. Более низкие чины обозначаются двумя числами.

19

Числовое обозначение рядового солдата в триадах.

20

На самом деле — из «Запісак Самсона Самасуя» Андрея Мрыя.

21

Вымышленный населенный пункт, упоминается в романе «Тэорыя змовы» Вл. Ахроменко.

22

На самом деле — стихотворение «Березень у циганських районах» Сергея Жадана (на укр. языке).

23

В триадах — официальная позиция человека, ответственного за оружие и военно-тактическую составляющую, «командующий армией».

24

Свой круг (фр.)

25

Цитата из книги Хантера Томпсона «Страх и ненависть в Лас-Вегасе» и одноименного фильма.

26

В беларуском языке «медаль» — мужского рода.

27

Программное выступление (фр.)

28

Название позиции руководителя триад обычно звучит как Смотритель горы или Дракон. Наместник Смотрителя горы — вторая по влиятельности позиция в триадах.

29

«Туалетный тигренок» — игрушка, которая учит японских детей пользоваться унитазом.

30

Реагирующие на голос и прикосновение электронные гаджеты, которые имитируют домашних животных.

31

Фрагмент 24-го сонета Шекспира.

32

Первая строфа 1-го сонета Шекспира.

33

На самом деле — стихотворение Ларисы Гениюш «Іду адна, а прада мною — ноч…»

34

Какой этаж? (фр., с ошибкой)

35

Собака (греч.) — прозвище, которое Диоген получил от жителей Афин за образ жизни, обусловленный стремлением к полному аскетизму.

36

В оригинале первая строфа 115-го сонета Шекспира звучит следующим образом:

Those lines that I before have writ do lie,

Even those that said I could not love you dearer:

Yet then my judgement knew no reason why

My most full flame should afterwards burn clearer.

37

Элоиза Пашкевич (1876–1916) — настоящее имя беларуской поэтессы, известной под псевдонимом Тётка.

38

В оригинале сонет 114 звучит так «O! 'tis the first, 'tis flattery in my seeing, And my great mind most kingly drinks it up» (слово «трунак» заменяет слово it).

39

Фрагмент стихотворения Натальи Арсеньевой «Магутны Божа» («Малітва»), которое было положено на музыку Николаем Равенским и стало гимном беларуской эмиграции и национального движения.

40

Язэп Лесик (1883–1940), в 1918 г. — председатель рады БНР, с 1930 г. — председатель терминологической комиссии Инбелкульта. Арестован в 1922 г. за изданный учебник «Практическая грамматика белорусского языка», который был назван в газете «Звезда» контрреволюционным. В 1930 году арестован второй раз по делу «Союза освобождения Беларуси». Лишен звания академика. В 1940 году умер в Саратовской тюрьме. Реабилитирован в 1958 и 1988 г. Восстановлен в звании академика в 1990-м.

41

Имеется в виду правило из телесериала StarTrek, которое запрещало Звездному флоту вмешиваться в самостоятельное развитие цивилизаций, чтобы не привносить высокие технологии в культуры, не способные разумно их использовать.

42

Уильям Шекспир, первая строфа 124-го сонета:

If my dear love were but the child of state,

It might for Fortune's bastard be unfather'd,

As subject to Time's love or to Time's hate,

Weeds among weeds, or flowers with flowers gather'd.

43

Здесь и далее — фрагменты статьи Э. Пашкевич (Тетки).

44

Военная система обозначения направлений, которая совпадает с циферблатом часов. За «двенадцать часов» принимается направление «вперед», за «шесть часов» — назад и т. д.

45

Здесь и далее — искаженный текст рассказа Вл. Дубовки «Незапрошаныя візіцёры» из сборника рассказов «Пялёсткі».

46

Китайцы считают черепаху созданием, неразборчивым в половых контактах. Назвать человека сыном черепахи или яйцом черепахи — значит сильно оскорбить его.

47

В триадах — название офицера, ответственного за связь между подразделениями.

48

Пятый день роста Луны. Свертков мовы не продано. Последняя запись. Они уничтожили мову. Это было нечто вроде вируса. Мастер благовоний пытался предупредить нас. Если мова — это код, она может быть взломана. Они продали миллион свертков, которые несли в себе психолингвистические паттерны, которые взорвали лексическую и грамматическую структуру мовы, изменив ее случайными комбинациями символов. Психологи пока не могут объяснить, как это произошло. Единственное объяснение, которое мы имеем, дали компьютерные специалисты, которые говорят, что чем больше система работает, будучи уже зараженной вирусами, тем быстрее она разрушается. Так что мы, те, кто активно использовал мову, были первыми, кто утратил возможность на ней разговаривать. Некоторые джанки, которые пользовались мовой время от времени, еще могут вспомнить, сказать или написать слово. Но, поскольку они подсажены на зараженные свертки, то, что они утратят способность говорить на мове — только вопрос времени. Патроклас зовет меня ехать с ним в Гонконг. Я самая наисчастливейшая женщина на земле! Жизнь — это чудо. Я думаю, что через какое-то время мова оживет. Потому что я самая наисчастливейшая женщина на земле. (Автор записи допустила ошибку — в англ. языке возможен один из вариантов — most happy или happiest (Прим. автора)).

Content

Виктор Мартинович
МОВА
墨瓦
Роман

…

…

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Эпилог

Примечания