Геннадий Семенихин

Взлет против ветра

О ЛЮДЯХ БОЛЬШОГО ПОЛЕТА

«Пятым океаном» зовется бескрайнее воздушное пространство. Неисчислимы подвиги, совершенные нашими прославленными авиаторами в годы минувшей войны и в мирное время. Жизнь людей, покоряющих «Пятый океан», их яркий и содержательный внутренний мир, высокая нравственная чистота и беспредельная преданность своему социалистическому Отечеству — вот одна из благороднейших тем литературы, призванной воспеть красоту и гордость нашего современника.

Я давно слежу за творчеством Геннадия Семенихина. Несколько лет назад мне довелось прочитать его роман «Над Москвою небо чистое», о суровом 1941 годе и о том, как в тяжелых воздушных боях летчики-истребители отстаивали столицу нашей Родины Москву. В этом произведении за внешним лаконизмом встает яркая и правдивая картина первого года войны. Автор изобразил этот период как время небывалого героизма, проявленного советскими людьми в решительной схватке с врагом.

Большой популярностью пользуется и другой роман писателя — «Космонавты живут на земле», за который автору была присуждена литературная премия Министерства обороны СССР.

В том, что писатель сделал авиационную тему основной в творчестве, есть определенная закономерность. Четверть века прослужил он в рядах славных Военно-Воздушных Сил. В годы Великой Отечественной войны участвовал в боевых действиях штурмовой и бомбардировочной авиации.

После войны писатель работал военным журналистом и не порывал связи с авиацией, с ее мужественными людьми.

И вот передо мною новая книга Г. Семенихина — повесть «Взлет против ветра», в которой рассказывается о жизни военных летчиков, об их интернациональной дружбе, об ответственности за охрану воздушных рубежей.

Водить в небе современный сверхзвуковой истребитель, пилотировать его на огромных скоростях и высотах — дело нелегкое, требующее и больших познаний, и хороших волевых качеств. Очень сложной стала современная боевая техника. Кабина нынешнего реактивного истребителя — это в подлинном смысле лаборатория, и человек, сидящий в ней, должен обладать знаниями инженера. Каков его внутренний мир, каково отношение к замечательной среде, в которой он вырос и воспитался, — вот те вопросы, на которые отвечает автор в этом произведении.

Герои повести «Взлет против ветра» выписаны зримо и убедительно. Это прежде всего генерал Баталов, прославленный ас Великой Отечественной войны, отдающий всю свою жизнь делу обороны Родины, и его сын Аркадий, который, окончив военное училище, становится также летчиком, чтобы продолжать дело своего отца.

Интересны и другие образы: политработника Пушкарева, Андрея Беломестнова, адъютанта Староконя, немецкой коммунистки Хильды Маер и бывшего фашистского летчика полковника фон Корнова, который, прежде чем стать подлинным борцом за новую Германию, проходит тяжелый, мучительный путь прозрения.

Геннадий Семенихин в одной из глав повести довольно четко сформулировал свою авторскую концепцию.

«Взлет против ветра» — это не только дань аэродинамическим законам. Это та особая сопротивляемость, без которой не живет и не побеждает авиатор. И не только в воздухе, но и на земле, потому что очень важно, чтобы высокой была у летчика сопротивляемость в жизни, несмотря на самые сложные и самые тяжелые потрясения. И человек, обладающий настоящей летной закалкой, обязательно побеждает в этих случаях, и победа его всегда похожа на гордый взлет истребителя против ветра».

Закрывая последнюю страницу книги, думаешь о том, что нет в голубых бескрайних просторах воздушного океана таких испытаний, которые оказались бы не по плечу нашим замечательным советским летчикам!

Трижды Герой Советского Союза, генерал-полковник авиации

И. Н. КОЖЕДУБ

ПОВЕСТЬ

ЛЕЙТЕНАНТЫ ПРИЕХАЛИ

Древние стенные часы отсчитали одиннадцать ударов.

Седой и почти квадратный майор — такими широкими были его плечи и коротким туловище — распахнул дверь в мансарду и коротко объявил:

— Ось тут и переночуете, товарищи лейтенанты. Комната, бачите, какая прибранная. То девочки из гарнизонной гостиницы для вас постарались. Когда расположитесь, ты, Аркадий, до батьки зайди. Побалакать с тобою хочет.

Тот, кого назвали Аркадием, сероглазый лейтенант с нежным смугловатым лицом и зачесанными назад темными волосами, утвердительно кивнул головой. Мягкая улыбка тронула его рот, и от этого на щеках появились ямочки.

— Понятно, дядя Тарас.

— Я теперь вам не дядя Тарас, если прибыли служить в нашу Группу войск, а майор Тарас Игнатьевич Староконь. Да еще гвардии в придачу. Вот так! — внушительно поправил квадратный майор и неодобрительно пошевелил седыми бровями, закрывая за собою дверь. Его удаляющиеся шаги замерли в самом низу лестницы.

Лейтенанты переглянулись и дружно расхохотались.

— Ничего не понимаю, — сказал второй лейтенант, обращаясь к Аркадию. — То он твоего отца, самого командующего, «Антошей» именует, да еще и на «ты», то запрещает тебе называть себя дядей Тарасом.

— Поймешь, — возразил Аркадий, зевнув от усталости. — Все впереди.

— А как он на меня посмотрел! Я так и ожидал, что вот-вот гаркнет: «Лейтенант Беломестнов, как стоите!»

— Он не гаркает, Андрей. Он добрый.

В комнате, приплюснутой шиферной крышей, стояли две койки, заправленные свежевыстиранным бельем, на тумбочках — в хрустальных вазах душистые розы с поблескивающими капельками воды на лепестках. Было душновато. Аркадий шагнул к окну и распахнул створки. Слабый порыв ночного ветра донесся до него, и звездная россыпь заполонила глаза. В разжиженных лунным светом сумерках еле угадывались островерхие крыши маленького немецкого городка. Часы на ратуше пробили двенадцать. У калитки особняка сменялись часовые, и прозвучало традиционное: «Стой, кто идет?» «Все-таки это не дома, если часовой охраняет в ночное время жилище командующего», — вздохнул Аркадий. Полузакрыв глаза, он с наслаждением втянул в себя прохладный воздух и вдруг со всеми подробностями вспомнил прошедший день. И то, как они с Андреем Беломестновым долго летели на синем «Ан-24» из Москвы в этот далекий гарнизон, а потом тряслись в газике, когда ехали с аэродрома в штаб Группы, и как встретил их у калитки торжественный Староконь, и как выбежал навстречу отец в парадном кителе, тяжелом от орденов и медалей. Он хотел обнять сына с наигранной суровостью, но что-то дрогнуло в чертах его бритого, властного лица.

— Докладывай по-настоящему, — делая шаг назад, потребовал генерал-полковник авиации и нахмурил брови, чтобы хоть этим движением на лице как-то прикрыть свою радость, растерянность и предательскую готовность всхлипнуть.

А потом ужин в большой просторной гостиной, который, судя по богатому столу, заранее готовил хозяйственный Староконь. В кресле хозяина — отец, по обе стороны стола — гости. Их было четверо, если не считать самих лейтенантов и адъютанта Староконя. Начальник политотдела Пушкарев, невысокий, плотно сложенный генерал-майор авиации, не человек, а сплошной огонь — до того рыжими были у него волосы, лицо и даже шея от веснушек; невысокий полковник с залысинами и длинным узким лицом, оказавшийся старшим офицером отдела кадров и сослуживцем отца еще с военных лет; и двое немцев; сухощавый голубоглазый мужчина и уже немолодая женщина в светлом с неяркими полосками костюме, строго застегнутом на все пуговицы. У нее было добродушное полное лицо, в меру модная для ее возраста прическа, полные губы и карие, быстро схватывающие все окружающее глаза, щеки с ярким здоровым румянцем.

— Это Хильда Маер, мой надежный товарищ. Секретарь окружкома партии, — ласково улыбаясь, представил ее отец. — Знакомьтесь, товарищи лейтенанты, с нашими замечательными немецкими друзьями.

На тыльной стороне правой ладони Хильды Маер Аркадий заметил коричневый след глубокого ожога.

Наплывом голосов вставали в памяти Аркадия не смолкавшие ни на минуту остроты и тосты. Искоса он поглядывал на широкую, чуть сутулую спину Андрея Беломестнова, его крепкий, по-спортивному подстриженный затылок и не без тревоги думал: «Неужели отец забудет, ведь Андрюшка же заслуживает персонального тоста». Но отец не забыл. Когда еще раз налили «по полной», он пригласил всех подняться.

— Этот тост надо пить стоя, — сказал отец. Он так напряженно глядел в бокал с шампанским, словно хотел пересчитать лопающиеся пузырьки. — Этот тост тройной, — прибавил он.

— Тройная бывает уха, Антон Федосеевич, — хихикнул малость. захмелевший кадровик.

— Молчи, Однолюбов, — строго осадил его генерал Баталов. — Молчи, потому что начало моего тоста нельзя произносить под шуточки. Я вас всех призываю выпить за погибшего перед самым штурмом Берлина моего лучшего друга подполковника Александра Беломестнова… его тут знают кроме меня лишь двое: Староконь и Однолюбов. Богатырский был летчик. Оно бы водку за память о нем надо пить, а не шампанское, но мы люди без предрассудков, и заменять напиток я вас не призываю. Я хочу в одном тосте соединить бессмертие подвига и радость жизни. Предлагаю выпить за моего погибшего друга Сашу, за его жену, чудную женщину Елену, за судьбу ее трудную и за их сына, сидящего за нашим столом лейтенанта Андрея Беломестнова, прибывшего вместе с моим сыном в наши края продолжать в небе судьбу отца.

Генерал выпил, потом каким-то быстрым и резким движением отодвинул от себя тарелку с едой. Густые брови, будто крылья уставшей птицы, тяжело опустились. На какое-то время он выключился из общей беседы. В серых глазах появился мрачный оттенок. Ему представился разлившийся весною Одер, зеленеющий берег, опутанные проволокой Зееловские высоты и тот их совместный с Александром Беломестновым последний полет. Баталов жестко подумал: «Нет, не надо! Даже вспоминать об этом не надо. Ведь те минуты никогда уже не вернешь и ничего не исправишь!»

У Андрея заблестели глаза, но он ни одной слезинки не пролил, с достоинством ответил на тост. «Боксерская выдержка!» — подумал о друге молодой Баталов.

Около одиннадцати часов немцы встали из-за стола и, сославшись на дальнюю дорогу, стали прощаться. Отец и Аркадий вышли их проводить. Антон Федосеевич поцеловал Хильде Маер руку, и немка восхищенно засмеялась.

— О генерал! Вы сегодня есть самый галантный кавалер из всех присутствующих. — Аркадию она протянула пухлую ладонь, и, пожимая ее, он ощутил под пальцами твердое обручальное кольцо.

— О товарищ генерал! — воскликнула немка. — Дизер ист Геракл. Ирер юнге, зо?

— Так и должно быть, товарищ Хильда, — самодовольно засмеялся отец. — У старого Геракла должен вырасти молодой Геракл.

Немка весело его перебила:

— Но не развивайте свою мысль, генерал… Зевс на вас за такую саморекламу может, как это дальше… быть рассержен.

Заработал мотор, и «Волга» плавно скользнула в ночь. На повороте фары вырвали из мрака кусок магистральной улицы и поплыли, обдавая желтым рассеянным светом фасады домов. И они остались одни: отец и сын. Да ещё часовой, застывший рядом под темным грибком.

— Постоим немного, подышим? — предложил старший Баталов.

Аркадий приблизился к нему и молча ткнулся непокрытой головой в твердое плечо. Тяжелая рука командующего стала невесомой и нежной, перебирая мягкие волосы сына.

Помолчали. Звездное небо теплым куполом висело над ними.

— Папа, кто у нее муж? — спросил неожиданно Аркадий.

— У кого? — не сразу догадался генерал.

— У Хильды Маер.

— Ах, у Хильды. У нее нет мужа, сынок.

— А как же обручальное кольцо?

— Разве ты не заметил, какое оно потускневшее?

— Ну и что же?

— Оно не из золота. Хильда обручилась в концлагере. Кто-то из узников смастерил это кольцо. Хильде сейчас под пятьдесят. У нее двое взрослых детей, сын и дочь. Сталевар и талантливый врач-педиатр. А кольцо… В сорок третьем году в тюрьме Шпандау гестаповцы расстреляли ее мужа коммуниста Вернера Маера. Хильду освободили из концлагеря Заксенхаузен наши войска весной сорок пятого. Еле поставили на ноги. Не правда ли, ей идет этот элегантный и достаточно модный светлый костюм? — спросил он грустно.

— Да, отец. И улыбка. Она улыбается, как все наши русские женщины от Владивостока до Тулы.

— Но под этим костюмом половина ее тела в шрамах. Так мне по секрету сказала однажды ее сестра.

— От пыток?

— Да, сынок. И еще запомни: Хильда — это человек, готовый в любую минуту капля по капле отдать всю свою кровь и жизнь за наше общее дело. Понял? Капля по капле.

Сын промолчал. Необъяснимое щемящее чувство жалости вдруг навалилось на него. Оно и раньше уже не однажды врывалось в его очень коротенькую жизнь, может быть, оттого, что значительную часть ее он прожил самостоятельно, лишенный материнской ласки, а иногда и отцовского совета, потому что по горло занятому Антону Федосеевичу не всегда удавалось присматривать за сыном. Бывало, набивал в этой жизни шишки, спотыкаясь на ее неровностях, но вставал самостоятельно и только потом сообщал в коротеньких письмах об этом отцу, если находился вдали от родительского крова, чаще всего пытаясь окрасить эти сообщения в юмористические тона.

Они молчали. За ярко освещенными окнами особняка раздавались веселые голоса и смех оставшихся гостей, в темном небе ярче обозначилась зябкая луна.

— Прости меня, сынок, — внезапно произнес Антон Федосеевич каким-то усталым, старческим голосом. — Я так перед тобою виноват.

— В чем же, отец? — с усилием усмехнулся Аркадий.

— В том, что одного-одинешенького пустил тебя в плавание по жизни, не сумел быть рядом, держать под своим крылом.

— А разве инкубаторные цыплята крепче настоящих? — насмешливо спросил сын.

Антон Федосеевич сердито шагнул в сторону, будто устыдившись неожиданного порыва нежности.

— Я тебе все-таки родной отец, а не инкубатор. Ладно. Пошли. Хозяину нельзя надолго оставлять гостей без внимания.

…Прохладный ветерок плеснулся из открытого окна в лицо Аркадия, и тот передернул плечами.

— Озяб, что ли? — снисходительно спросил Андрей Беломестнов, возвращая его к действительности. — Как хочешь, друг мой Аркадий, а я намерен отдохнуть. — И, зевнув, сразу же стал разбирать постель.

— Будешь спать?

— Нет. Просто с мыслями хочу собраться, а это в горизонтальном положении удобнее.

— Подожди меня, Андрей, я от отца вернусь скоро.

— Идет, — согласился Беломестнов, но вдруг озадаченно воскликнул: — Однако посмотри-ка. Какая оригинальная фотография! Кто это?

В дальнем, плохо освещенном углу мансарды Аркадий увидел большой фотоснимок под стеклом в бамбуковой рамке. Остроносый истребитель с нарисованным на фюзеляже червонным тузом и возле него худощавый поджарый летчик в кожаном шлемофоне и накинутом на твердые плечи реглане. Голова запрокинута, дерзкие миндалевидные глаза нацелены в небо.

— Ас какой-нибудь из батиных приятелей, — зевнул Аркадий.

— Да нет, ты не разглядел. Подойди ближе.

Баталов шагнул к рамке и увидел отчетливо получившиеся на фотографии' два Железных креста на груди пилота.

— Фю-и-ить! — воскликнул Беломестнов. — Может быть, это и ас, да только не советский. Это же фашистский летчик.

— Барон фон Корнов. Отто Корнов, — прочел Аркадий мелкую надпись под фотоснимком, которую его друг не заметил.

— Странно, — проворчал Беломестнов. — Почему же твой отец не вышвырнул к чертям этого гитлеровца?

Аркадий посмотрел на запылавшее гневом лицо друга и засмеялся.

— Нельзя ему выбрасывать фотографию. Это особая история. Вернусь от отца — расскажу.

— Ты звал меня, папа? — спросил Аркадий, входя в небольшую комнату на втором этаже, служившую отцу и кабинетом и спальней.

Генерал сидел за большим письменным столом и делал какие-то пометки на листке перекидного календаря. Был он в модной нейлоновой рубашке с короткими рукавами, серых пижамных брюках и тапочках на босу ногу. Сильные крупные лопатки шевелились оттого, что он писал.

— Подойди ближе, Аркадий, — сказал генерал не оборачиваясь.

Сын приблизился и опустил подбородок на левое отцовское плечо. Увидел лежавшую перед отцом раскрытую красную папку и под нею еще одну, такую же точно.

— Что это?

— Ваши личные дела, сынок. Твое и Андрея.

— И что из них явствует?

Отец ладонью потрепал его по худой щеке.

— Явствует, что вы ой какие еще желторотики.

— Шутишь или всерьез?

— Командующий, да еще в звании генерал-полковника авиации, едва ли будет шутить, разговаривая с лейтенантом о назначении на должность.

— Но отец может?

— Отец может, капитулирую!

Аркадий бросил короткий взгляд на отца — увидел совсем близко от себя седой висок и вспухшие веки. Синяя нехорошая жилка дергалась под глазом.

— Нездоровится тебе, отец?

— Бывает. Но людям это не показываю. Только тебе могу по секрету — единственному наследнику.

— Какое от тебя наследство, — засмеялся Аркадий. — У тебя ни движимого, ни недвижимого. Все государственное. Машина, телефон, этот особняк. 'И все это немедленно утратит связь с тобой. Значит, у тебя только один выход, папа: жить, жить и жить.

— И воспитывать своего непутевого сынка, — закончил генерал и, оттолкнувшись от резных подлокотников кресла, тяжело поднял свое тело. Выпитые рюмки не прошли бесследно. Лицо у Антона Федосеевича было лишено того живого румянца, какой оставляет веселая пирушка у здорового человека, оно казалось серым, застывшим.

— Ты мне не нравишься, папа, — посерьезнел Аркадий. — Валидол принимаешь?

— К черту, — лениво отмахнулся командующий.

— А врачи тебя часто смотрят?

— К черту, — повторил он. — Ведь я же еще летаю на поршневых. Вернее, долетываю.

Ты нишкни, голубчик. Про это еще никто не знает. Лишь месяц назад сам почувствовал. Медики докопаются и на командующего авиацией секретную бумагу в Москву отпишут. Они знаешь какой народ.

— Какой же?

— Умеют только залечивать. Да, да, и не смотри на меня такими глазами. В авиации на эту тему даже анекдот родился. Говорят, приводят на консилиум пожилого отлетавшегося аса, а врачи переглянулись и спрашивают друг у друга: «Ну что? Шивым отпустим или лечить начнем?» Не смейся. — Генерал с хрустом сжал кулак, поднял на уровень виска, будто кому-то салютовал. — Я за какую медицину стою? За хирургов, которые на фронте металл из моего тела вынимали. За стоматолога, способного хоть зуб у тебя вовремя удалить. А терапия — это же еще дитя без глаз. Ну что она может?

От рака тебя спасет, что ли? Чепуха. Сам себя скорее спасешь, если волевой человек и не в уныние впадешь, а верить в победу над болезнью себя заставишь. Ну да ладно. Мы что-то никак не приступим к главному. — Он снова сел и положил на раскрытое личное дело ладонь с набрякшими венами. — Личные дела ваши прочел. Нравятся.

— Характеристики или мы?

— Не остри. Характеристика тоже великая, вещь, если она умным человеком написана.

— Верю, батя.

— Не зови меня батей, Аркадий. Меня в свое время батей целый авиаполк звал. А ты мне родной сын.

— Хорошо, отец, не буду.

Генерал шумно вздохнул и отодвинул личные дела в сторону.

— Парни вы с Андреем еще зеленые, и налёта у вас кот наплакал на нашем «иксе», как числим мы этот ракетоносец в плановых таблицах. Вам обоим я дам форсированную программу. Не хочу, чтобы мой сын и сын моего погибшего друга долго вводились в строй. Вы должны, как говаривал Чапаев, впереди на лихом коне скакать, раз вы наши дети. Будет непосильно — скажете. А теперь я хочу с тобою, сынок, по душам потолковать. Машину, на которой летаешь, ты любишь?

— Прости, отец, — растерялся лейтенант, — но меня об этом в училище никто не спрашивал. Все шло своим чередом по мудрым законам методики. И на классных занятиях, и на аэродроме нам много говорили о ее высоких летных качествах. Машина как машина, двадцатый век из нее так и прет. Вся начинена радиолокацией, электроникой, электричеством. Счетно-решающее устройство всегда наведет на цель, лишь не зевай. — Аркадий выжидательно посмотрел на отца.

Антон Федосеевич поморщился и словно от боли подернул плечом.

— Не то, — досадливо проговорил генерал, — не в корень смотришь!

Аркадий подумал и вдруг выпалил:

— Еще один фактор, папа. На малых высотах «икс» тяжеловат в пилотировании.

— Вот-вот! — обрадованно выкрикнул генерал и, сорвавшись с места, быстро заходил по комнате. — А я-то думал, совсем у меня сынок ненаблюдательным вырос. За четыре года учебы съел столько обедов, завтраков и ужинов по летной норме, а машину, на которой стал летать, не в состоянии оценить. Вот именно, тяжела на малых высотах!

— Да, но зато очень хороша на больших. А ведь это главное! — возразил Аркадий. — Тот, кто распоряжается высотой, всегда победит.

— Всегда ли? — прищурился отец. — Нет, Аркаша, у меня иное отношение к высотам. Электроника и кибернетика — это, разумеется, хорошо, потому что это знамение века, но ты мне такую машину подай, чтобы наши ребята были готовы бить на ней и в хвост и в гриву врага на всех высотах: больших, средних, малых. Ты вот обмолвился, что атака с больших высот — это главное. Да, сынку. Если вражеский бомбардировщик везет атомную бомбу на объект, задача твоя в этом случае ясна — перехватить его как можно дальше от цели и сразить чем угодно, хоть ракетными подвесками, хоть собственной машиной, если понадобится таранить. Но ты подумай, Аркадий, а вдруг, не дай бог, разразится большая война с широким применением авиации. Что же мы, только в стратосфере, что ли, будем драться? Да нет же, черт возьми! И у земли тоже! На низких высотах, на бреющем.

Аркадий, любуясь порывом Антона Федосеевича, сжал прямые тонкие губы в одну линию:

— Ты по-настоящему азартен, отец, когда о любимом деле начинаешь рассуждать. Однако почему для моего друга Андрюшки этот наш разговор должен остаться неведомым? Не понимаю.

Генерал остановился перед ним, заложил руки за спину, хрустнув костяшками пальцев.

— Да по той простой причине, что не хочу я, чтобы разговор командующего с сыном, наполненной предельной откровенностью, становился достоянием других летчиков и его бы потом цитировали. Новая серия наших «иксов» уже свободна от той тяжеловатости в пилотировании на малых высотах, о которой ты тут заметил. Наши конструкторы хорошо позаботились об улучшении летно-тактических данных этого истребителя. Конструкторы ведь тоже за огромное племя летчиков стоят, — усмехнулся как-то тепло командующий. — Ради этого племени, то есть нас, они даже в инфарктах и инсультах порой преждевременно завершают жизнь, недоглядев многих рассветов и закатов, которыми мы за них на аэродромах любуемся. Машину-то они родили какую? Ведь истребитель, на котором ты будешь летать, по своей скорости, черт побери, даже к ракете приближается.

Аркадий передвинул на отцовском столе искусно вырезанного из дерева небольшого орла, в пасти которого торчала синяя авторучка.

— Это все-таки гипербола, папа.

— Отнюдь нет, — убежденно возразил отец. — Это наше ближайшее будущее, к которому уже сейчас надо готовиться человеку., И вот что в связи с этим скажу я, дорогой мой Аркашка. Может быть, я в чем-то и ошибаюсь, но в последнее время мне стало упорно казаться, что летать на нынешнем сверхзвуковом самолете — большое искусство. И не каждый, кто начал летать, может в совершенстве овладеть такой машиной, стать ее полновластным, что называется, повелителем.

— Постой, папа. Но ведь если ты будешь рассуждать подобным образом перед летчиками, ты подорвешь у них веру в профессию.

— У слабых духом, может быть, и подорвал бы, у сильных — никогда, — веско ответил отец.

— Однако я представляю, как бы вытянулись у них лица, если бы они узнали точку зрения командующего, — сказал сын упрямо.

Антон Федосеевич задумчиво улыбнулся:

— Рядовые летчики никогда не услышат от меня этого.

— Но один из них уже услышал.

— Ты не только летчик, Аркаша, — мягко улыбнулся генерал, и лицо его в суровых складках стало на мгновение очень нежным, — ты еще и мой сын… моя надежда, смена, черт побери! — Антон Федосеевич сел на кровать, похлопал себя по крепкой шее. — Вот где у меня все эти мысли лежат. И хочу я тебя, Аркаша, по совести спросить, как отец, готовый за тебя в огонь и воду. Ты-то у меня выдержишь, сдюжишь? Не подведешь баталовской летной чести? По силам ли тебе окажется наш «икс»? Не сдашься ли перед его требованиями?

Аркадий вспыхнул и обиженно отодвинулся от Антона Федосеевича:

— За кого ты меня принимаешь, отец?

Командующий положил ему на плечи свои

тяжелые руки, вгляделся в молодое смуглое лицо с заблестевшими глазами:

— Ну, ну, я же не обидеть тебя… Верю, сынка, иначе баталовский сын и не мог бы ответить.

Аркадий встал, разминая затекшие ноги, медленно прошелся по комнате, с интересом ее рассматривая. Взгляд наталкивался на картины в позолоченных рамах, похожие своими сюжетами и манерой исполнения на те, что он уже видел в столовой и гостиной. Те же рыцари с надменными лигами. Только в столовой и гостиной они были изображены пешими, а на этих полотнах сидели на боевых конях, в роскошных седлах с тонкими инкрустациями. Длинные узкие лица, каменно-спокойные позы, длинные лошадиные морды, так что казалось, что кони похожи на людей, а люди на коней. И среди этих помпезных полотен попросту нереальным, случайно занесенным казался портрет молодой женщины. Светлые печальные глаза с доброй всепонимающей искренностью смотрели из-под густых бровей, будто спрашивали: «Зачем я здесь, среди этих твердокаменных мужей в древних одеждах, на фоне серых готических башен? Уберите меня отсюда. Здесь мне так неуютно».

Художник сумел придать подлинную живость ее чертам. Женщина была в военной гимнастерке. На одном погоне с ефрейторской лычкой лежал сухой осенний лист в мелких прожилках. Шея у женщины была тонкая, без единой морщинки. Морщинки гнездились лишь в углах мягко очерченного рта, готового улыбнуться. А на нежной шее только мраморная жилка замерла, как струна. Из-под пилотки сыпались на незамутненный складками лоб светлые волосы, не очень густые, знакомые с ветром и солнцем. И опять щемящее чувство жалости надвинулось на лейтенанта, комком непроглоченным стало в горле.

— Она всегда с тобою, отец, — сказал Аркадий.

— Всегда, сынок, — глухо подтвердил генерал.

Замолчали. А сын вспоминал. Руки в редких веснушках по локоть и певучий волжский окающий голосок. Предрассветный ветерок врывался в открытое окно, редеть начинала темень, окружавшая со всех сторон особняк, кусты, разделенные покрытой гравием дорожкой, шептали: нам зябко.

Сын вспоминал, но этих воспоминаний было, оказывается, так мало, что молчание в комнате не затягивалось. В самом деле, что еще врезалось в память, кроме этих ласковых рук в веснушках? Нет, он забыл даже, какого цвета были у нее глаза, потому что маленькие дети иногда бывают невосприимчивыми к цвету, путают красный с лиловым, голубой с синим, серый с черным. А вот бездумная колыбельная, чуть ли не ею самой сочиненная, напетая безмерно добрым голосом, так и осталась в сознании.

И еще осталась в памяти широкая плоская кровать и она, эта женщина, метавшаяся в бреду, вся высохшая, с провалившимися, тусклыми глазами. А потом оркестр, военные с покрасневшими от холода лицами, непонятные слова — «любимица всего полка», которые говорил над большой ямой человек с непокрытой головой и двумя золотыми звездочками на кителе.

— Бедная мама, — покачал головой Аркадий, — как мало тебе выпало пожить на нашей земле. — И вдруг жестко, без всякой связи и паузы спросил: — Отец, а у тебя были другие женщины? После нее, конечно?

Антон Федосеевич подавленно усмехнулся.

— Не надо, сынок, когда-нибудь в другой раз об этом.

— В другой так в другой, — смущенно согласился Аркадий. — Только я хочу знать, были или не были. Ведь ты такой сильный, красивый. Тебя многие могли бы любить. Разве не так?

Генерал засмеялся и разлохматил ему волосы.

— Чего пристал? Тебе как отвечать? Сидя или в положении «смирно»? Сказал — после, значит, так и будет.

Аркадий утвердительно качнул головой, понимая, что не надо принуждать отца к ответу, раз он от этого ответа так решительно уходит. Стараясь смягчить неловкость, сын искал для этого предлог и обрадовался, увидев на стене под ликом одного тевтонского рыцаря фотографию немецкого аса, такую же точно, какую они только что рассматривали с Андреем Беломестновым в мансарде, в отведенной им для ночлега комнате.

— Зачем он у тебя здесь, папа?

Баталов старший не сразу понял.

— Фон Корнов? Да куда же от него денешься. Все-таки бывший хозяин этого особняка.

— Он и у нас в мансарде висит. Андрею на глаза попался. Просит рассказать о нем.

— Ну что же, исполни просьбу. — Генерал потянулся и ладонью прикрыл зевок.

— Ты устал, папа?

— Не скрою.

— Так я пошел. Нам когда завтра вставать?

— Когда выспитесь как следует. А раньше понадобитесь, Староконя за вами пришлю. Тарасик устроит подъем по всем правилам. Ты же не забыл, какой он великий мастер на побудки?

— Да нет, помню, — тепло улыбнулся сын. — Он где живет? У тебя?

— А где ж ему. Живем вместе, как два старых сторожевых пса, если выражаться реалистически. А если романтически, то надо повторить слова одного журналиста, написавшего в центральной газете: «У них ключи от неба». Разница меж нами в том, что я сторожу в основном небо, а Староконь немножко небо, а в основном меня, как и всякий истый адъютант. Ну да ладно. Спокойной ночи, дружок. — Генерал притянул к себе сына, поцеловал в губы и тут же грубовато оттолкнул. — Эх, Аркашка! Какой прекрасный возраст двадцать три года! Да еще когда лейтенантские погоны на плечах. И не какие-нибудь, а нашенские, авиационные! Да еще когда ручкой сверхзвукового истребителя, хорошо ли, плохо, ворочать уже умеешь.

— Да еще когда ты сын героя великой войны, генерала, прославленного во всех ВВС твоей родины. Так-то, папа, — прищурился Аркадий.

Отец рассмеялся и подтолкнул его к выходу.

— А теперь иди спать. Уже ведь начался первый день твоей службы, а ты еще и глаз не сомкнул!

Аркадий широко распахнул дверь и включил свет. Андрей уже спал, разбросав крепкие ноги. Руки, сжатые в кулаки, были вытянуты вдоль тела, будто снился ему ринг и напряженное ожидание встречи с противником, когда все застывает в боксере: и мысли и мускулы, только сердце работает учащенно. «Не стану будить его, — решил Аркадий. — Оба мы за этот день порядочно притомились». Но Беломестнов внезапно раскрыл глаза и сладко потянулся.

— Долго же ты у своего бати пробыл. Уже начало третьего.

— Что поделаешь. Давай спать.

— Спать? — протянул Беломестнов. — Ну и друг же ты у меня, Аркашка, А кто обещал про этого типа рассказать на сон грядущий?! — кивнул он на фотопортрет фашистского летчика.

— Может, утром? — почти взмолился Аркадий, но Беломестнов сбросил с себя легкую простыню и сел в кровати, обхватив руками поджатые колени и положив на них твердый подбородок. В глазах его как не бывало сонной дремы, широко раскрытые и требовательные, они сверлили Аркадия.

— Никаких утром. Только сейчас. Ну? — Андрей стал отсчитывать, как заправский рефери: — Раз, два, три, четыре, пять…

Аркадий одним прыжком очутился рядом, изо всей силы толкнул в грудь товарища. От неожиданности Андрей повалился на подушку.

— Ага! — торжествующе закричал Баталов. — Ты в нокауте!

— Дура, — зашипел Беломестнов. — Отца разбудишь!

Они погрозили друг другу пальцами и затихли.

— Все-таки ты большая дрянь, Аркашка, — зашептал Беломестнов, — как самурай, исподтишка на меня напал. За это будешь рассказывать в два раза длиннее.

Аркадий вздохнул, понимая, что заснуть теперь долго не удастся. Ведь нельзя же о бароне фон Корнове рассказать за десять минут…

КТО ТАКОЙ ФОН КОРНОВ

В ноябре сорок первого года, когда ранняя зима сковала поля и реки, выморозила покинутые беженцами пустые, осиротевшие избы, Гитлер в третий раз объявил о скором захвате Москвы и о том, что Новый год герои восточного похода будут праздновать на Красной площади. Но в жарко натопленных аэродромных землянках, построенных рядом с подмосковной деревней Теплый Стан, летчики и техники не обратили никакого внимания на эту новую угрозу. У них было очень много работы, и у штурмового и у истребительного полков, стоявших на противоположных сторонах летного поля. Четыре боевых вылета в сутки стали нормой для пилотов.

Не очень легко приходилось в ту пору двадцатилетнему Антону Баталову, воевавшему на одноместном «иле». Не успевал он отбомбиться за линией фронта, до которой лететь — рукой подать, не больше тридцати минут, как мотористы и оружейники окружали его зарулившую на стоянку «семерку», быстро заделывали мелкие пробоины и опять начинали готовить к вылету, пока летчик отогревался в землянке, протянув к огню промерзшие даже в унтах ноги и покрасневшие от лютого ветра руки. Он любил свою машину, начиненную от кока винта и до хвоста горючим, эрэсами, бомбами. Любил за то, что как там ни говори, а броня все же достаточно хорошо прикрывала его от пуль и осколков, и, снижаясь до бреющего, он мог беспощадно расстреливать этих ненавистных людей в серо-зеленой форме и неуклюжих эрзац-валенках, таких приметных на чистом русском снегу, их автомашины, танки, эшелоны.

В сорок первом году сделать на одноместном, не защищенном с хвоста штурмовике двадцать четыре боевых вылета было делом довольно нелегким. Даже главный инженер завода, выпускавшего с конвейера штурмовики, пожал ему руку, приехав однажды на аэродром.

— Ну как, лейтенант Баталов, тяжело ли воюется?

— Воюется тяжело, — признался Антон, — но бывают в бою и минуты подлинного вдохновения. Ими и живу.

— Смотрите, да вы поэт, — рассмеялся главный инженер. — Какие же именно минуты вас вдохновляют?

— Когда эрэсы выпускаю по автоколоннам и фрицы разбегаются, как ящерицы по кюветам. А из пулеметов и пушек как хлестанешь, они и вовсе в землю впиваются. Вот тогда себя настоящим богатырем и чувствуешь.

Главный инженер продолжал заинтересованно разглядывать молодого летчика. «Ничего особенного с виду, — подумал он, — простое лицо. А вот в серых глазах блеск мысли. Это хорошо, если в глазах у человека блеск мысли. Такие далеко шагают».

— Значит, вам нравится наша машина?

Лейтенант встряхнул круглой, в шлемофоне, головой.

— Нравится! — фыркнул он, — нравится — это не то слово. Чудесная машина! На пикировании это вихрь! Смерч из огня и металла. И скорость устраивает. Только знаете что?

— Что? — спросил главный.

— Дефект она один имеет, и очень большой, на мой взгляд.

Гость самолюбиво шевельнул бровями, и они столкнулись над переносьем.

— Ну, ну?

— Летчик на ней уж больно беззащитен, — твердо выговорил лейтенант. — Одна бронеспинка не спасет. Любой «мессер» с хвоста заходит, а я его не вижу, потому что никакого обзора задней сферы. Слепая она. Вот если бы вторую кабину приделать с турелью пулеметной или пушкой крупнокалиберной.

— Не так это просто, лейтенант, — сухо произнес главный инженер, мысленно взвешивая каждое его слово. — И потом, от этого самолет станет неизбежно тяжелее, и вы потеряете скорость.

У лейтенанта насмешливо подернулись губы.

— Скорость что! — возразил он, и серые глаза вдруг стали жесткими, в них загорелось выражение требовательности. Командир полка подполковник Коржов, богатырь почти двухметрового роста, присутствовавший при этом разговоре, усмехнулся: «Ну и дерзок же! До чего смело режет». А Баталов решительно закончил: — В скорости мы действительно немного проиграем, но зато сколько человеческих жизней сбережем. Война-то ведь не завтра кончается. Надо думать, пилотских могил от Москвы до Берлина на одну треть будет меньше.

— Смотрите, какая неопровержимая логика, — покосился главный инженер на командира полка. — А вы как полагаете, подполковник?

Коржов ковырнул носком унта промерзлый снег.

— Полагаю, лейтенант прав. Не далее как вчера двоих пилотов у меня уложили. И обоих с хвоста.

— Да, да, — смущенно покашлял главный. — Люди для нас превыше всего, и я рад вам сообщить, что товарищ Ильюшин уже работает над проектом двухместного «ила».

Коржов повел широким плечом и обрадованно согласился:

— Вот это здорово! Честь и хвала ему за это. Только поскорее бы надо. А пока что будем бить врага в хвост и в гриву и на этом летающем танке.

…И Антон Баталов продолжал свои полеты на фронт с аэродрома Теплый Стан.

В то утро мороз усилился до тридцати двух, а восточный ветер стал таким мощным, что до костей пронизывал механиков и техников, и они разжигали мазутные плошки, чтобы не закоченеть совсем. Коржов на это пошел, и когда его спросили, не демаскируют ли подобные костры аэродром, гулко рассмеялся:

— Да что вы, друзья-однополчане. Или в небо не поглядели? Да ведь сегодня видимость миллион на миллион километров. Берлин и рейхстаг проклятый видно. Даже Гитлера, который кружки понапрасну вокруг Москвы обводит. А техники и самолеты все равно на белом снегу что на ладони. Как их ни маскируй. Жгите ваши плошки, только подальше от самолетных стоянок.

Почти затемно совершил в этот зимний день свой первый вылет лейтенант Баталов. В жилой половине штабной землянки, куда обычно привозили завтрак, сидя на деревянных нарах, он неторопливо размешивал в стакане кубик концентрата какао, когда перед ним выросла фигура подполковника Коржова, заслонившая собою весь дверной проем. Командир полка обвел глазами летчиков и остановил их на Баталове,

— Послушай, Антоша, — сказал он заискивающим тоном, так не идущим к его огромной фигуре, — сделай милость, я тебя очень прошу. — Можно было подумать, что командир полка собирается попросить у летчика всего-навсего закурить или какую-нибудь ненужную тому в этот миг вещицу, которой не было у других. Но Баталов, как и все летчики полка, прекрасно знал, что, если Коржов заговорил таким прибедняющимся тоном, речь пойдет об очень сложном и опасном полете. — Ты меня очень обяжешь, — продолжал тем временем подполковник. — Ведь если разобраться, то это же сущий пустяк. Тридцать пять минут туда, тридцать пять обратно. Да еще минут пять над целью покрутишься.

Догадываясь, что речь идет о разведке, Антон лениво потягивал остатки горячего сладкого какао из граненого стакана, приятно гревшего пальцы.

— Узел или аэродром? — спросил он наконец.

— Узел, Антоша. Близко расположенный узел. Мятлево всего-навсего. И Кошкина можешь взять ведомым.

Баталов потянулся за меховой курткой и вздохнул.

— Хорошо. Схожу.

— Вот и прекрасно, Антоша, — обрадовался великан Коржов, — я сам тебя к самолету провожу.

И пока они шли по наезженной зимней дороге к самолетной стоянке, командир полка успокаивающе гудел летчику в самое ухо:

— Значит, что нужно для штаба фронта, Антоша? Эшелончики должен ты будешь все пересчитать и отметить, сколько под паровозом, куда головой. Бомбы и эрэсы тебе на этот раз подвешивать не будут. Оно жалко, конечно, что ты лишаешься возможности закатить им пышный фейерверк, но ничего не поделаешь. Скромность, как говорят, украшает большевика.

— Я еще комсомолец, — буркнул Баталов.

— Ничего, Антошенька, — похлопал его по плечу Коржов. — Ты все равно большевик. Молодой большевик. Скоро в партию примем. Она, наша партия, в эту лихую годину на таких и держится.

— Зениток там много, товарищ подполковник?

Огромный Коржов склонился к самому его уху, будто хотел сообщить очень приятную новость:

— Есть зенитки, Антоша, есть. А как же ты, брат, хотел, чтобы война да без зениток? Никак не возможно. Может, об этих зенитках потом младший политрук Зенин и напишет в статье про тебя в нашей дивизионной многотиражке: «Он шел к цели сквозь тучи разрывов над окровавленной землей», но ты не опровергай, это у него стиль такой возвышенный. На самом деле все гораздо проще будет, дружок. Но петуха под разрывы все-таки зря не подставляй, чтобы мотористам латать центроплан не пришлось. Уяснил?

— Уяснил, — ответил Баталов, с улыбкой останавливаясь возле киля своей «семерки». Упоминание о петухе всегда приводило его в умиление. Увидев однажды сбитый немецкий бомбардировщик с желтым драконом на борту, Баталов призвал моториста и приказал ему изобразить на фюзеляже своей «семерки» красного петуха. Петух получился на славу — весь полк приходил на стоянку любоваться, а сам Антон, самодовольно похлопывая борт «Ила», говорил:

— Мой русский петух всех ихних драконов и крокодилов поклюет. Не будь я Антошкой Баталовым, сыном Федосея!

Коржов одобрительно покивал головой и стоял у хвоста «семерки» до тех пор, пока лейтенант не запустил мотор. Коржов был отважным офицером, еще до сорок первого привез из Испании орден Красного Знамени. Он был человеком редкой отваги в бою и до сентиментальности жалостливым к другим на земле. Редко кто из знакомых Баталову командиров так оплакивал погибших пилотов, как их подполковник Коржов. И, желая отплатить ему за добрую заботу перед вылетом, лейтенант Баталов, перед тем как захлопнуть над головой фонарь кабины, помахал кожаной крагой.

«Пошел», — приказал он вскоре самому себе, снимая тормоза перед взлетом. Машина Кошкина с хвостовым номером пятнадцать пристроилась к нему, как только отошли от аэродрома. Но минут через пять Кошкин передал по радио, что у него бьет масло из мотора, и Баталов самостоятельно решил:

— Возвращайся на точку. У тебя же горизонт еле-еле просматривается.

— Так точно, командир, — ответил Кошкин, — все стекло забрызгано. Почти ничего не вижу, — и отвалил в сторону.

Баталов вздохнул: ничего не попишешь, война есть война. Придется одному идти на цель. Он был теперь совершенно один в бескрайнем, ярко освещенном зимним солнцем небе, видел под широкими плоскостями «ила» черные, как обугленные головешки, села, остовы и наших и фашистских перевернутых машин в кюветах, на глагистральном шоссе, которое поспешил пересечь как можно скорее. Потом в столбах дыма и пламени показалась линия фронта. Там всегда что-то горело. Эта линия на их участке давно не двигалась ни назад, ни вперед. Сибирская дивизия встала здесь после седьмого ноября намертво, заняв оборону сразу же после прохода Красной площади на военном параде. Их, сибиряков, так и называли «парадниками». Увидев одинокий «ил», подходящий на низкой высоте к линии фронта, сибиряки, подбадривая летчика, послали в небо три зеленые ракеты, и Антон благодарно покачал им в ответ с крыла на крыло свою «семерку».

Есть у каждого летчика, получившего боевое задание, будь то истребитель, штурмовик или бомбардировщик, минуты наивысшего напряжения, и наступают они при подходе к линии фронта. Как бы ни было опасно летать в этот суровый год и над своей территорией, а все-таки теплилось сознание, что внизу своя, сохраненная нашими воинами от врага земля и каждый ее квадратный километр, случись беда, готов всегда тебя принять и спасти, если тебя собьют. Этого сознания летчик начисто лишался, когда его машина достигала линии фронта и вторгалась в совершенно иной, тревожный и злобный воздушный мир, попадая под первые залпы вражеских зениток, старавшихся как можно скорее пристреляться. За линией фронта земля становилась свирепой. Она целилась в машину десятками стволов, караулила любой неудачный разворот, при котором погасала скорость и машина оказывалась в прицеле у зенитных расчетов.

Но зато какой чудесной радостью наполнялась душа пилота, пересекавшего линию фронта уже на обратном пути курсом на восток. Человек и машина сливались воедино, торжествуя радость победы над опасностями, радость жизни и возвращения на родной аэродром. До того великой она была, эта радость жизни, что даже моторы пели по-особенному торжественно и ликующе.

Баталов посмотрел на высотомер: шестьсот метров, а впереди уже первые венчики от выстрелов, адресованных его «семерке». Какой-то снаряд нелепо сверкнул почти у самого кока винта, и машину едва-едва удалось бросить влево, и это было как нельзя своевременно, потому что в том пространстве, где она секунды назад находилась, сразу расплылись четыре облачка разрывов. И новое, совершенно неожиданное решение, ничем не повторявшее выработанный на земле план, появилось у него. Введя машину в крутой вираж, а затем в пикирование, Антон сделал вид, что атакует батарею. Свистел за фонарем ветер, черные лопасти винта рубили голубоватый морозный воздух. Бежала навстречу ощетинившаяся беспорядочно палящими орудиями земля. В самой низкой точке «ильюшин» с ярким петухом на борту выровнялся и над припорошенным снегом лесом рванулся на запад. Всего три минуты надо было пройти до железнодорожного узла. Когда по всем расчетам должен был вот-вот показаться городок, Баталов сильно потянул ручку на себя и опять выскочил на высоту в шестьсот метров. Отсюда как на ладони просматривалась станция, и он быстро пересчитал составы и на основных и на запасных путях. Их было четырнадцать, и только три под парами. Три паровоза стреляли в небо белесыми дымками. Разворачиваясь над станцией, он увидел, как бегут к орудиям из теплушек и землянок фашистские артиллеристы, и с ожесточением подумал: «Опоздали, голубчики! Небось во все горло орете теперь свое «аларм»[1]. Он выиграл время, совершив подход на бреющем полете. Зенитки нестройно забухали лишь в тот момент, когда штурмовик уже вышел из зоны поражения. Белесые дымки расплылись далеко за высоким килем. Стараясь миновать большие населенные пункты и не идти параллельно с магистральным шоссе, Баталов над лесами и разоренными захолустными деревушками подошел к линии фронта. Черный от снарядной копоти снег жирной чертой отмечал линию переднего края. Баталов по знакомым ориентирам знал, что скоро выйдет на Теплый Стан. Чтобы поскорее увидеть знакомые очертания летного поля, он набрал еще двести метров высоты. По радио передал коротко и бодро:

— Над объектом прошел. Четырнадцать. Под парами три.

— Спасибо. Тебя понял. Ждем, — коротко ответил ему невидимый Коржов.

Ровно гудел мотор. Черный диск от бешено вращающегося винта чертил небо. А оно было хрупкое и удивительно чистое. Легкие перистые облачка с подпалинками от солнца казались примороженными. Где-то очень еще далеко, скованные густой дымкой, лежали каменные кварталы Москвы. Аэродром уже обозначился, и ему бросились в глаза и зыбкая линия лесной опушки, и скрещение бетонированных полос, на которых не было ни одного самолета. Радостное ощущение покоя охватило Антона. Он воспринимал аэродром, как пловец воспринимает берег, до которого уже остались считанные метры, зная, что это расстояние он спокойно преодолеет. И какое же, право, счастье, когда надежная бетонированная полоса окажется под твердыми шинами твоего штурмовика. Доброе тихое настроение овладело Антоном, и даже запеть ему захотелось. Он был совершенно безголосым и всегда, потупившись, молчал на земле, когда собравшиеся гурьбой летчики запевали. Но, как и все безголосые, он любил петь в одиночестве или если не петь, то просто мурлыкать себе под нос какой-нибудь мотив.

На мгновение ему показалось, будто солнце стало светить не так ярко, а в кабине сделалось чуть темнее. Антон глянул в правую форточку фонаря и почувствовал, что ноги, лежавшие на педалях, мгновенно стали безжизненными, а рука, сжимающая тяжелую ручку управления, ватной. Справа, вровень с ним, почти крыло в крыло, как на параде, шла машина, в классификации которой он бы не ошибся даже и во сне. Мертво поблескивали заклепки на металлических листах, одевших ее острый нос. Траурной рамкой был круг от вращающегося винта. Под заклепками Антон разглядел надпись на чужом языке. Из-за неспособности к лингвистике в школе по этому языку он никогда не имел больше тройки с плюсом. Когда он повернул свою голову чуть вправо, увидел остекленную кабину, под нею три строчки разноцветных звездочек (обливаясь холодным потом, он мгновенно их пересчитал) и рядом с ними аккуратно нарисованный червонный туз, пронзенный остроконечной стрелой. Но самое главное — под остекленным пилотским колпаком «Мессершмитта-109» он разглядел обрамленное шлемом улыбающееся лицо летчика. Это был первый живой немец, увиденный им за шесть месяцев войны, и это произошло на высоте восемьсот метров над землей. У немца были прищуренные косящие глаза и лицо, которое никак уж нельзя было бы назвать отталкивающим. Улыбка на тонких губах показалась даже добродушной. Плюс к тому немец откровенно подмигивал Антону левым глазом. Минуту они шли рядом, и это была тяжкая, длинная минута. Затем немец укоризненно покачал головой, словно порицал Антона за какую-то шалость. Потом, как строгий школьный учитель, поднял вверх указательный палец правой руки и, не переставая улыбаться, показал этим пальцем сначала на себя, затем на Антона и после вниз. Это означало: сейчас я спущу тебя на землю!

— Сволочь! — закричал Баталов. — Ты хочешь прикончить меня над родным аэродромом, на глазах у друзей! — И он в бессильной ярости погрозил врагу кулаком.

Немец закивал головой в шлемофоне, как будто очень обрадовался этой угрозе, потом развел руками и опять показал пальцем сначала на себя, затем на Антона, потом вниз. И опять это означало: сейчас я тебя в землю!

Маневренный «мессершмитт» с червонным тузом на фюзеляже начал отставать, и Антон, холодея, понял: «Сейчас прикончит. Хорошо, хоть разведданные передал». Он скорее инстинктивно, чем осмысленно, бросил машину вниз и сделал это как нельзя вовремя, потому что трасса сверкнула над его кабиной. «Мессершмитт» взмыл и, сделав легкий красивый разворот, снова стал заходить в хвост. Сжавшись в комок, Баталов водил нос «ила» то влево, то вправо, надеясь вырваться из прицела. Но оторваться от «мессершмитта» ему не удалось. Тогда он резко сбросил газ и выпустил шасси. «Ил» потерял скорость. Силуэт фашистского истребителя проскользнул над ним, Легким движением ручки управления Баталов на мгновение приподнял нос своего самолета и сразу из всех пушек и пулеметов ударил по червонному тузу. Вражеский самолет на секунду остановился, будто обо что-то споткнулся в воздухе, и стал быстро чернеть от дыма. И тогда, еще не веря в свою победу, Баталов послал в него новый ливень свинца. «Мессершмитт» переломился в воздухе. Объятое пламенем хвостовое оперение отделилось от кабины и закувыркалось в синем, прокаленном морозом небе. В следующую минуту из горящей машины выпала черная фигурка летчика и понеслась к земле. Купол парашюта, наполняясь воздушным потоком, взметнулся над ней. Ярость бушевала в Баталове. Он опустил нос своего «ила» и стал под небольшим углом приближаться к парашютисту. В передней сетке прицела видел беспомощно барахтающегося немца.

— Смерти ждешь, гадина! — выругался Антон. — Прошить бы тебя пулеметом так, как вы наших добиваете в воздухе.

Но тотчас же он погасил в себе эту вспышку, увидев, что немец приземлится на их летном поле, откуда бежать ему не будет никакой возможности, и окажется хорошим подарком командиру полка, и не мечтавшему о таком «языке». Все же Баталов решил его попугать и трижды проносился над парашютом, делая вид, что хочет прошить летчика пулями. Потом он развернулся на полосу и, теряя высоту, зашел на посадку. Еще издали увидел, что к месту приземления парашютиста помчалась дежурная полуторка с красноармейцами из караульной роты, а следом за нею неслась «эмка» подполковника Коржова. Выбравшись из кабины после посадки, Баталов немедленно попал в объятия летчиков и техников, видевших бой. Едва от них отбившись, бросился на КП. Подполковник Коржов сидел за грубо сколоченным деревянным столом, на котором была развернута карта района боевых действий. На карте этой стояли телефоны, навалом лежали летные книжки и даже свеча в канделябре стояла на тот случай, если выключат электросеть. Начальник штаба, комиссар полка Авдеев и еще несколько старших командиров полукольцом окружали стол. Ватагу летчиков, загрохотавших было по ступенькам узкой лесенки, ведущей в землянку, Коржов решительно остановил коротким движением руки.

— Вы пока малость погуляйте на воздухе, хлопцы. А ты, Антоша, давай поближе. Заслужил.

Перед Коржовым вразвалку стоял немецкий летчик в сером разодранном комбинезоне. Два автоматчика караулили каждое его движение. Немец с интересом рассматривал низкие своды землянки темными миндалевидными глазами. Шлема и пояса на нем теперь не было. Многочисленные карманы теплого комбинезона были расстегнуты, лоб поцарапан, в слегка вьющихся светлых волосах таял снег. С трудом подбирая немецкие слова, Коржов выговорил:

— Вас ист ире наме?

Немец брезгливо передернул плечами и проговорил по-русски, лишь с трудно улавливаемым акцентом:

— Не надо напрасно мучиться, подполковник. Я иду вам навстречу и постараюсь облегчить нашу беседу.

Среди находившихся в землянке пробежал шепоток удивления. Фашистский летчик, а так хорошо говорит по-русски. Коржов в некоторой растерянности поднес к глазам пачку документов, изъятых у пленного.

— Дизе вас ист? — спросил он, теребя в жестких толстых пальцах черную книжечку.

Немец сделал нетерпеливое движение, и его чуть булькающий прерывистый голос наполнил землянку.

— Повторяю, кончайте спектакль, — заговорил он требовательно. — Не надо мучить меня ломаным немецким, если я прекрасно говорю по-русски. Вы держите в руках мое офицерское удостоверение личности. В нем сказано, что я барон Отто фон Корнов, полковник Люфтваффе, и с 1935 года служу в армии фюрера. Дрался в Испании, участвовал в польском походе, в боях за Нарвик. Теперь на Восточном фронте в особой группе асов. Советских самолетов успел сбить лишь один. Весьма сожалею, что так мало, — закончил он с усмешкой.

— Ах ты сволочь! — заорал Коржов и, схватив табуретку, занес ее над головой пленного.

— Отдай! — закричал на него комиссар и вырвал ее из сильных рук командира.

Немецкий летчик равнодушно повел глазами:

— Это и есть гуманное обращение советских военных властей с пленными?

Комиссар Авдеев ногой отпихнул табуретку, так что она с грохотом повалилась на пол, и закричал еще свирепее Коржова, которого только что унимал:

— Потише, полковник. А то я не посмотрю на то, что в ваших жилах течет баронская голубая кровь. Тресну так, что костей не соберете. Какое вы имеете право говорить о гуманности! Ваш путь по нашим дорогам — это путь насилий и зверств.

— Лозунги, — не совсем уверенно усмехнулся немец.

— Лозунги! — вскричал успокоившийся было Коржов. — А дети, которых ваши солдаты бросали под Вязьмой в колодцы! А пленные, которых в Смоленске и Минске вы живьем закапывали в траншеи! А беженцы, погибшие под гусеницами ваших танков! Это что? Лозунги?

На побелевшем лице полковника, выдавая волнение, дернулся мускул. Словно пытаясь защититься, он поднес к лицу обветренную жесткую ладонь.

— О майн готт! О, какой позор! И вы обвиняете в этом меня, наследника рода фон Корновых! На нашем фамильном гербе написаны слова: мужество и справедливость.

— Нас не интересует ваша геральдика, — прервал его комиссар Авдеев, — можно подумать, это не вы штурмовали на своем «мессере» колонны наших беженцев и расстреливали с воздуха женщин и дряхлых стариков.

Немецкий полковник сделал протестующий жест.

— Война — это страшная штука, и в ней нельзя обойтись без жестокостей. Но, честное слово, я не вешал вашу Зою Космодемьянскую и не бросал в колодцы грудных детей. Я не верю, что это могли сделать солдаты великой Германии.

— Воспитанные на идеях Ницше, — подсказал комиссар Авдеев.

— К черту Ницше! — исступленно воскликнул немец. — Это не мой философ. Повторяю: я из древнего рода. Мои предки служили Фридриху Великому. В наших правилах воевать честно и честно служить своей родине. Сейчас идет большая война, потому что двум таким богатырям, как Германия и Россия, трудно ужиться на одном континенте. Родина потребовала воевать, и я воюю. Но воюю честно, как рыцарь.

Коржов с хрустом сжал огромные кулаки.

— Так вы, что же, господин барон, в лайковых перчатках, что ли, воюете?

Немецкий полковник поборол охватившее его волнение, и в его темных глазах появилась надменность.

— Вы ошибаетесь, господа советские офицеры. Я никогда не пикировал на русских беженцев, хотя часто их видел на дорогах войны. Если это делали какие-нибудь негодяи, то они заслуживают военно-полевого суда и смерти. Я же рыцарь воздуха, один из асов рейхсмаршала Геринга. Если хотите убедиться, то вот. — Он рывком сверху вниз сдернул молнию и распахнул полы летной куртки. На форменном френче глухо звякнули два Железных креста. — Я воюю по правилам и в эскадре заслужил от нашего командира прозвище «несбиваемый».

Коржов широко улыбнулся.

— Ему придется этого прозвища вас лишить.

У немецкого аса дрогнули губы, но он тотчас же овладел собой и вызывающе поднял подбородок.

— Я сбил двадцать три самолета. Польских, французских, греческих, английских. Но у каждого аса такова уж судьба — рано или поздно его ожидает впереди трасса противника. Ваш летчик, должно быть, большой виртуоз, если он сумел поразить мой «мессершмитт» на таком неповоротливом самолете, как «Ил-2». Где он? Я готов пожать ему руку.

— Антоша, Баталов, — тихо и как-то особенно ласково позвал Коржов, — где же вы? Окажите любезность, покажитесь господину барону.

Баталов вышел из-за чужих спин взъерошенный, с прилипшей к вспотевшему лбу мальчишечьей челкой, подошел к немцу. Отто фон Корнов сделал шаг назад, совершенно потрясенный.

— Вот этот мальчик?

— Успокойтесь, барон, — сказал Баталов. — Это моя работа.

Немец смотрел на него широко раскрытыми застывшими глазами.

— О майн готт! — Барон потрогал чисто выбритый холеный подбородок и обратился уже к Коржову: — О! Русский командир! Если у вас и остальные пилоты таковы, я могу вас поздравить. Я очень рад, что не уничтожил этого мальчика. Вы же понимаете, в чем дело, — перевел он глаза на Баталова, — вы гениально ушли от моей первой трассы. Таким точным маневром от меня еще никто не уходил. Вы сделали вот так, — показал полковник ладонями, — и моя трасса прошла вот здесь. А потом я зашел снова, уже с хвоста, и вас уже ничто бы не спасло, если бы не ваш простой, но такой ошеломляющий маневр. В вашем гороскопе действительно есть счастливая звезда. Мой добрый совет: переучивайтесь на истребитель, и мы когда-нибудь встретимся в воздухе, как два рыцаря. Я тогда возьму реванш, но твердо обещаю, что не буду добивать вас в воздухе, если вам удастся выброситься на парашюте. Мой «туз» еще сразится с вашим «петухом».

— Успокойтесь, барон, этого уже никогда не случится, — повел бровями комиссар Авдеев.

— Но почему? — удивился немец.

— Потому что вы уже отвоевались.

— Ах, это!

Коржов с интересом наблюдал за асом. Что-то необычное было в его поведении. Коржову уже приходилось присутствовать несколько раз на допросах пленных фашистских летчиков. Эти допросы являли собой унылую картину. Гитлеровцы однообразно, как в плохом театре на репетиции, выбрасывали правую руку вверх, кричали: «Хайль Гитлер!», «Русским капут!»,

«Москва падет!», «Хайль блицкриг!». Некоторые даже пытались петь гимн «Великая Германия». Этот же, как спортсмен, в диком азарте говорил только о воздушных боях и расхваливал себя как аса. Но все равно он был такой же коричневой чумой, потому что по-пиратски жалил наши самолеты и от этого приносил не меньше вреда.

— Откуда вы так хорошо знаете русский язык? — хмуро спросил Коржов.

— О, — улыбнулся немец, — это заслуга не столько моя, сколько моего фатера Бруно Корнова. Генерал Корнов побывал на вашей земле в первую мировую войну и даже несколько месяцев находился в плену.

— Вы теперь разделили его участь, — колко заметил Авдеев.

Барон посмотрел на него, как на несмышленыша, и прощающе усмехнулся:

— О нет! В плену не я. Половина Советского Союза у нас в плену: Украина, Белоруссия, западная Россия. Не будьте идеалистами. Скоро мы нанесем последний удар.

— Вздор! Геббельсовская пропаганда! — оборвал его Коржов.

Барон удивленно пожал плечами:

— При чем здесь Геббельс! Я сам не могу терпеть Геббельса. Врет, как базарная торговка. Но ведь я излагаю факты. Больше чем полгода ваша армия не продержится. У вас не будет оружия и нечего будет кушать. Но мы уклонились от основной темы. Вас интересует, откуда я знаю русский. Когда мой отец генерал Бруно Корнов вернулся из русского плена, он мне сказал: «Слушай, Отто, самый большой и самый сильный наш враг — Россия. Чтобы ее победить, мы должны ее хорошо знать. Изучай ее язык, экономику, историю». Если хотите, я два года в высшей школе разведчиков учился.

— И почему же не пошли по этой части? — спросил Авдеев.

Фон Корнов пригладил короткую спортивную прическу.

— Слишком грязная работа. А я воздушный рыцарь, потомок Нибелунгов.

Коржов опять подумал: «Что за тип? Если бы Геббельс знал, как он его тут склоняет, быстренько бы определил в концлагерь. Клепок, что ли, недостает или рисуется? А впрочем, что мне за дело. Такой же враг, как и другие».

— Послушайте, барон, — поморщился Коржов, — давайте покончим с эмоциями и перейдем к делу. Нас интересует ваша аэродромная сеть. Ново-Дугино, Двоевка, Сеща…

Фон Корнов выпрямился, его глаза под прямыми бровями стали холодно-отчужденными. И уже другим, чеканно-строгим голосом он заявил:

— Никаких сведений военного характера дать вам не могу. Вы не хуже меня знаете, что такое военная присяга, а я офицер и принял присягу на верность великой Германии.

— Хотите сказать — фюреру, — пожал плечами Коржов.

— Я сказал — великой Германии, — повторил пленный. — Все фон Корновы служили только великой Германии. И если сейчас во главе государства стоит фюрер Гитлер, — значит, мы служим и ему. Но великая Германия — это более широкая единица измерения, нежели тот, кто стоит у ее власти.

Коржов хотел возразить, но в эту минуту яростно зазвонил полевой телефон непрерывным душераздирающим звонком. Подполковник снял трубку и был тотчас же оглушен суровым голосом командира дивизии:

— Коржов, ты с ума спятил! Твой лейтенант Баталов такую важную птицу захватил, а ты два часа этого барона у себя в землянке держишь. Ты что, перевоспитываешь его, что ли? Доставь его немедленно в штаб дивизии.

— У меня единственная полуторка на ходу, — сбивчиво ответил командир полка.

— Вот на ней и доставь, — отрезал комдив. — А лейтенанта Баталова оформи на боевик. — И трубка умолкла.

Минут через пятнадцать в сопровождении красноармейца из караульной роты фон Корнова уже отправляли в штаб дивизии, находившийся в пригороде Москвы, в двадцати километрах от аэродрома. Довольно проворно забравшись в кузов, барон отыскал глазами Баталова и приветственно помахал ему рукой.

— Прощайте, юноша. У нас не было возможности поговорить с вами на земле, но мы достаточно мужественно обошлись друг с другом в воздухе. Меня почему-то не покидает уверенность, что мы еще раз встретимся в небе.

— Едва ли, — ответил за Баталова комиссар Авдеев. — Вам, господин барон, теперь ничто не угрожает. Проживете до конца войны в лагере военнопленных.

Взметнулась за полуторкой жесткая снежная пыльца, и машина исчезла за поворотом, прогрохотав всеми своими много раз чиненными частями. Полуторка не возвратилась к ужину. Охваченный неясной тревогой, Коржов позвонил дежурному по штабу дивизии, но оттуда ответили, что пленного еще не привозили. И только под самый уже вечер на КП полка позвонил генерал и мрачным голосом сообщил:

— Дрянь дело, Коржов. У поворота на Горьковское шоссе полуторка попала под бомбежку. Фугаска в нее почти прямым попаданием угодила. Машина в гармошку, шофер убит наповал, конвоир тяжело ранен. А барон бежал. Но как-то странно бежал, понимаешь? Переодел конвоира в свое теплое обмундирование и даже рану ему перевязал. А сам удрал в его одежде. Это логично. Но вот что странно, он бы мог шутя прикончить конвоира, но…

Прошли три трудных фронтовых года и четыре не менее трудных месяца. В марте сорок пятого один из наших отдельных истребительных авиаполков стоял на берегу Одера. Имя его командира подполковника Антона Баталова гремело в приказах Верховного Главнокомандующего. Многое изменилось за это время. Над Волгой, в окрестностях Сталинграда, в неравном бою пал комиссар Авдеев, великан Коржов остался в прежнем соединении, лейтенант Баталов из зеленого, наивного паренька превратился в зрелого воина. В жестах и движениях его уже не было прежней спешки, чуть располнело лицо, вместо вихров появилась новая прическа: он отпустил густые волосы и зачесывал теперь их только назад. Серые глаза смотрели на мир с добрым прищуром. На самом их дне прятал он теперь и свои радости и огорчения. По таким глазам трудно было узнать настроение их хозяина, зато они в своей мудрой неторопливости угадывали многое. И никто не называл его уже Антоном, обращались все к нему, именуя Антоном Федосеевичем. Баталов раздался в плечах, стал тверже и увереннее шагать по земле. Он давно уже ушел из штурмовой авиации в истребительную и на самых скоростных по тем временам «Ла-5» сбил уже восемнадцать фашистских самолетов. Две большие звезды носил он на полевых погонах, но мальчишество нет-нет да и просыпалось в нем, толкало на необузданные выходки. Одна из них стоила ему выговора и девятнадцатой победы.

Случилось это в какой-то из последних дней марта, когда агония фашистской Германии была уже всему миру очевидной. На главном участке фронта стали сравнительно редкими воздушные бои. Всю свою уцелевшую истребительную авиацию гитлеровцы использовали в качестве бомбардировщиков и штурмовиков. Бои чаще всего возникали в тех случаях, когда «Фокке-Вульфы-190», беспорядочно побросав бомбы, уходили на запад и подвергались атакам наших истребителей. Вот почему подполковнику Баталову показалась очень странной информация, поступившая с одного из аэродромов. В ней сообщалось, что не далее как сутки назад к группе штурмовиков, бомбивших порт Штеттин, при заходе на посадку с выпущенными шасси, пристроился «Мессершмитт-109» и зажег замыкающий самолет. Через день такая же точно история повторилась на аэродроме Репин, потом в Шпротау. Шифровка из штаба воздушной армии предписывала усилить осмотрительность в воздухе, быть бдительнее и на земле. Но злополучный «мессершмитт» и не думал униматься. На другой день, когда шестерка «илов», замкнув круг, штурмовала окопы, он внезапно появился в самом центре круга и озадачил летчиков тем, что тоже стал пикировать на артиллерийские батареи, а потом одной неотразимой атакой сбил два самолета и безнаказанно ушел. Летчики и воздушные стрелки еле-еле успели спастись на парашютах. Пулеметным огнем немец их расстреливать не стал. Вернувшийся из боя командир группы штурмовиков майор Селютин на вопрос, какие особые приметы имеет фашистский стервятник, мрачно сообщил:

— Что-то красное на фюзеляже у него намалевано. А что — разобрать не успел. Он на дьявольской скорости от нас ушел.

А на другой день уже из полка самого Баталова четверка «лавочкиных» повстречалась с неизвестным. Ее ведущий, страшно возбужденный от пережитого, ворвался в комнату командира полка и закричал:

— Видели, товарищ подполковник! Честное слово, видели!

— Кого? — не сразу догадался Антон Федосеевич, рассчитывавший в эту минуту маршрут для очередной группы «лавочкиных».

— Немца этого одиночного.

— И что же?

— У него действительно красный червонный туз на фюзеляже изображен. И стрела его пронзает в самом центре.

Баталов отложил в сторону цветные карандаши и рассеянно переспросил:

— Что нарисовано?

— Червонный туз, пронзенный стрелой.

— Вот как, — произнес он и задумался. Уже ставшее далеким прошлое на мгновение всплыло перед глазами, но Баталов решительно отогнал воспоминания прочь. «Нет, этого не может быть. Гитлеровцы падки на подобную роспись. «Мессершмиттов», разрисованных червонными тузами, летают десятки». И все-таки стало как-то неспокойно, ожил в памяти зимний день под Москвой. Не успел Баталов прийти к какому-либо определенному выводу, как над аэродромом пронесся тонкий, душераздирающий вопль чужого мотора, явно не похожего на работающий в воздухе мотор «лавочкина». Баталов все бросил, выскочил из каменного домика, где размещался штаб полка. С опозданием увидел свечой взмывавший в промытое весенними дождями небо «мессершмитт» и остолбенел от подобной дерзости. Сейчас, когда вся фашистская Германия на последнем издыхании, — и вдруг такая наглость. Он не успел больше ни о чем подумать. Откуда-то появился его адъютант лейтенант Староконь с белым треугольным матерчатым вымпелом в руке.

— Командир, ось подивитесь.

На матерчатом треугольнике красной тушью было написано по-русски без единой орфографической ошибки: «Вызываю самого лучшего аса вашего полка на честный рыцарский поединок над вашим аэродромом. Время берлинское— 12.00. Обеспечиваю набор высоты 3000 метров, затем сходимся. Выбросившегося на парашюте расстреливать из пулеметов не буду. Ас великой Германии». Вместо подписи внизу стояла эмблема: червонный туз, пробитый острой стрелой.

— Подлюга! — закричал Баталов. — Завтра же запланировать мне полет в этот район на свободную охоту. Ведомым дать Яковлева из второй эскадрильи. Я покажу этому фигляру.

Начальник штаба майор Опрышко, у которого была в эвакуации где-то под Ташкентом многодетная семья, увещевающе произнес:

— Опомнитесь, Антон Федосеевич. К лицу ли вам, командиру отдельного полка, поддаваться на провокации какого-то прощелыги?

У Баталова побелели губы, и он непреклонно сказал:

— Нет, Олег Николаевич, это не прощелыга. Это сильный и опасный враг, и с ним надо посчитаться.

Начальник штаба укоризненно вздохнул.

— Как хотите, Антон Федосеевич, но ведь это же безрассудство и мальчишество. Я вас категорически осуждаю.

— Осуждайте меня сколько хотите, — возразил Баталов, — однако на завтра вылет парой на свободную охоту запланируйте. И не беспокойтесь. Старший лейтенант Яковлев — надежный ведомый.

Три дня подряд появлялся в этот час над линией фронта вместе со своим ведомым подполковник Баталов, надеясь на встречу с фашистским асом, сбросившим на их аэродром вымпел с наглым вызовом, но никого не встретил. Во все стороны расстилалось голубое весеннее небо, и ни одного «мессершмитта» в нем не было.

Вспоминая потом со всеми мельчайшими подробностями совершенные полеты, он не мог отделаться от ощущения, что где-то, на каком-то этапе маршрута фашистский ас наблюдал за ним, оставаясь невидимым, и почему-то не хотел вступать в открытый бой. С таким чувством ушел Баталов и в четвертый полет. Сначала все было так, как и в трех предыдущих полетах. Над линией фронта лениво постреливали зенитки, высоко проходили группы наших «петляковых», а пониже — «ильюшиных», и ни одной фашистской. машины. Пробарражировав около сорока минут, Антон Федосеевич приказал ведомому возвращаться. Они на большой скорости подошли к своему аэродрому.

— Садись первым, — передал Яковлеву Баталов. — А я еще один кружок сделаю.

Мотор на бензомерном «лавочкине», на котором летал командир полка, был новый, ревел, как зверь. Наблюдая за посадкой ведомого, Антон боевым разворотом набрал высоту и сделал щегольской переворот. Не успела машина стать строго в горизонтальное положение, как над ее фонарем сверкнула трасса. Косой черной тенью пронесся над машиной Баталова «мессершмитт», оставляя в воздухе тонкую струю отработанного газа. Баталов подумал о том, что непростительно зевнул, дав возможность фашистскому летчику незаметно приблизиться. Хорошо, что тот поторопился и открыл огонь с большой дистанции. Теперь только одно могло уберечь от новой атаки — высота, и он стал ее набирать. «Лавочкин» почти отвесно ввинчивался в нежно-голубое небо. Солнце победной весны озарило на его фюзеляже нарисованного петуха. Весело прищуривая глаз, петух по-боевому высоко держал голову с хохолком и плотно стиснутым клювом. На самолетных часах было два часа сорок пять по московскому или двенадцать сорок пять по берлинскому времени. На высотомере — три тысячи метров. Сломав вертикальную линию набора высоты, Баталов перевел «лавочкина» в горизонтальный полет и беспокойно осмотрел воздух над собой, внизу, слева и справа. Небо было чистое, как будто протертое, ни одной тучки не зацепилось на нем.

Новую атаку «мессершмитта» он предусмотрел своевременно и резким маневром оторвался от противника. Но уже через несколько секунд фашистский ас озадачил подполковника тем, что пошел на него в лобовую. Антон Федосеевич увидел стремительно надвигающийся острый кок фашистского истребителя и подумал: «Сейчас дам по нему из пушки». Но не успел его палец опуститься на гашетку, как «туз» круто отвернул вправо и стал заходить ему в хвост. Антон задрал нос «лавочкина» и свечой взмыл к солнцу в надежде атаковать врага с петли. Но этот обычный прием немец моментально разгадал и остался внизу, ожидая, когда машина Баталова зависнет в самой верхней точке и потеряет скорость. Это тоже было ясно подполковнику, и он, оборвав петлю, скользнул от противника в сторону. Два-три разворота — и машина немца в прицеле. Но опять палец не успевает нажать гашетку. Целым каскадом немыслимых фигур «мессершмитт» вырывается из кольца и теперь уже сам уходит «горкой» на высоту, стремясь оторваться от противника. У Баталова на вертикали машина сильнее-, и ему удалось подкараулить врага. Быстро сократилось расстояние. Но червонный туз сделал новую серию фигур и ушел из-под обстрела. Трасса пронеслась слева, не причинив вреда. И тогда Антон Федосеевич решился на крайнюю меру. Он бросил самолет в беспорядочное падение: пусть немец думает, что ранил его или убил. Виток за витком отсчитывала машина, недолго уже и до земли. «Мессершмитт» проскочил справа, победно гудя мотором. Лишь у самой кромки леса немец вывел свою машину в горизонтальный полет. Он не видел в это мгновение своего противника. Баталов плавным движением рулей прекратил падение. Капот истребителя поднялся. Эти несколько мгновений, когда враг не может тебя видеть, — как они ценны! У Баталова преимущество в двести метров, а хвост со свастикой впереди по курсу. Подполковник довел газ до предела, и «мессер» оказался в прицеле. «Лавочкин» вздрогнул от первой длинной очереди. Желтая дорожка снарядов оборвалась у хвоста фашистской машины. «Лишь бы по кабине не попасть! — пересохшими губами прошептал Баталов. — Он мне живым нужен». И вдруг закричал громко и продолжительно, не в силах унять бурной радости:

— А-а-а-а-а!

Из дыма и пламени, которыми были охвачены хвост и правая плоскость «мессершмитта», вывалился комок человеческого тела, и над ним на безопасном от падающего самолета расстоянии спокойно раскрылся спасительный купол парашюта. По бортовой радиостанции подполковник передал приказания начальнику штаба:

«Четвертый. Я — «Красный петух». Я — «Красный петух». Блокировать все дороги у «Рубина», послать поисковую группу к опушке леса. Брать только живым, и чтобы ни одной царапины. Ясно?»

«Я — четвертый. Вас понял», — спокойно ответил с земли майор Опрышко.

А Баталов, спикировав на снижающегося парашютиста, увидел, как тот в отчаянии закрыл лицо руками. «Нет, шалишь, — пробормотал Баталов. — Мы, русские летчики, побежденных не расстреливаем». И он пронесся мимо, покачивая машину с крыла на крыло. Посадочная полоса бежала навстречу. Толпа летчиков окружила самолет Баталова, его вытащили из кабины и принялись качать.

— Осторожнее, дьяволы! — крикнул Антон. — Уроните же, разгильдяи!

Подошел нахмуренный Опрышко.

— Антон Федосеевич! Ох, Антон Федосеевич! Вы из меня за эти двадцать минут форменного старика чуть не сделали. Уже и руки трясутся, и коленки дрожат.

Комполка обнимает его за плечи, ободряет:

— Ничего, Олег Николаевич, вы пленного взяли?

— Взяли, Антон Федосеевич, — охотно подтверждает Опрышко. — Только что позвонили с дальней зенитной батареи. Староконь руководил захватом. Впрочем, немец и не сопротивлялся. Вышел на опушку с поднятыми руками, отстегнул ремень и бросил на землю кобуру с пистолетом.

Баталов потер удовлетворенно руки.

— Отменно, Олег Николаевич. Прикажите вести ко мне.

В тесноватом своем кабинете, где была развешена карта большого Берлина с нацеленными на рейхстаг и Тиргартен стрелками маршрутов, над которыми мелким каллиграфическим по-черном указывались курсы и время полета до цели, Баталов с наслаждением сорвал со вспотевшей головы шлемофон, старательно зачесал назад густые волосы, обдул пыль с кожаного чехла, в котором лежал полевой телефон, расстегнул молнию летной куртки. В кабинет стали набиваться люди, но комполка встал и жестко потребовал:

— Прошу всех удалиться, товарищи.

Начальник особого отдела, широкоскулый

подполковник Максимович, поднял на него недоуменные глаза, но Антон и ему повторил решительно:

— Ты тоже уходи, если мне доверяешь, разумеется.

Максимович встал, и даже шрам у него на шее покраснел от смущения.

— Что ты, что ты, Федосеевич! Как же я могу не доверять. Да на таких, как ты, вся советская власть держится. Ты только потом расскажи, о чем говорили.

— Все расскажу, дружище, — пообещал Баталов и подтолкнул его по-приятельски к дверям.

Когда кабинет опустел, Антон убрал со стола все секретные бумаги, планшеткой накрыл таблицу с позывными, вынул из кармана простенький портсигар с тремя богатырями на крышке. Дверь отворилась, и на пороге появился запыхавшийся лейтенант Староконь. Его широкое загорелое лицо было потным.

— Товарищ подполковник, разрешите доложить, пленный доставлен.

— Введи его, Староконь, — весело сказал Баталов, — а сам далеко не уходи. Возможно, потребуешься.

Все было понятно, но Староконь не торопился трогаться с места.

— Антоша! — воскликнул он с восхищением. — Такого зверюгу уложил, а сам свеженький, як огуречик.

— Ладно, ладно, Тарас, — махнул Баталов рукой своему верному адъютанту и ровеснику, — давай сюда пленного.

В кабинет командира полка боком вошел усталый, осунувшийся человек с расцарапанным лбом и безвольно обвисшими вдоль тела руками. Непокрытая голова была совершенно седой. Летную куртку он волочил за собой по полу. На синем кителе фашистских ВВС ненужным грузом висели Железные кресты. Знакомо сверкнули миндалевидные глаза, и чуть скошенный небритый подбородок уныло дрогнул. Они с минуту напряженно всматривались друг в друга: сильный, крепкий Баталов и его поникший, раздавленный противник.

— Добрый день, господин барон фон Корнов, — весело приветствовал его командир полка. — Вот и не удался вам реванш. Рад вас видеть у себя в гостях. Не узнаете?.

Немец попятился и остолбенело молчал. На его узком смуглом лице замерло выражение невероятного смятения. Сухие губы беспомощно зашевелились.

— О майн готт! О нет, этого не может быть! Вы есть тот самый мальчик, которого я пощадил под Москвой?

— Положим, не пощадили, а промахнулись, — прокомментировал с улыбкой Баталов.

Немец смущенно закивал головой:

— О да, о да. Но, впрочем, какое это имеет сейчас значение? У меня еще в воздухе мелькнула мысль… этот знакомый петух — атрибут русского бытия. Но его мог изобразить и другой летчик. О, как это все невероятно! Раньше вы летали на штурмовике, а теперь так виртуозно пилотируете «лавочкин».

Баталов пожал плечами:

— Что поделаешь, война всему научит.

— О, это действительно глубокая истина, — горько закивал немец. — Но я все-таки очень рад с вами встретиться.

— Почему же?

— Потому что у нас с вами есть одно общее.

— Надеюсь, не принадлежность к национал-социалистской партии, — засмеялся Антон Федосеевич, но барон его неожиданно перебил:

— Не надо острить. Это тоже у нас общее. Оно заключается в том, что оба мы в ней никогда не состояли.

— Так ли? — недоверчиво уточнил Баталов. — Сдается мне, что представитель династии фон Корновых, верой и правдой служившей фюреру, не мог не быть членом национал-социалистской партии.

— Тем не менее это так, — вздохнул немецкий ас. — Но не это самое главное. Сейчас общность в том, что оба мы дожили до последнего дня войны… И я очень рад, что именно вы меня победили. Было бы очень обидно, если бы кто-нибудь другой. Вы все-таки есть мой, как это по-русски… крестник. Однако вы уже подполковник. У вас… это… Золотая Звезда Героя. О! Вы ее носите по заслугам. Я сегодня в этом убедился, подполковник Баталов. Вы несколько изменились. Возмужали, выражение озабоченности на лице.

— Вы тоже изменились, барон, — спокойно заметил Антон и вдруг строго спросил: — Но позвольте, в сорок первом вы были полковником, а теперь майор. Что это за маскарад?

Фон Корнов безжизненными глазами посмотрел на свой френч и тускло улыбнулся.

— О! Вы жестоко ошибаетесь, герр Баталов. Это не есть маскарад. После покушения на Гитлера я был действительно разжалован в майоры и лишен доверия. Мне было приказано смывать свой тяжелый проступок кровью.

— И вы изрядно в этом преуспели? — холодно усмехнулся Баталов.

Немец вопросительно поднял тонкую цепочку бровей:

— Но я вас не понимаю. Что вы имеете в виду?

— Жестокость, с которой вы атаковали наших зазевавшихся летчиков.

— Жестокость? — недоуменно переспросил барон. — Но ведь я же их всех пощадил. Я бы мог всех их поодиночке перебить, когда они опускались на парашютах. Согласитесь с тем, что для такого воздушного стрелка, как я, это бы не составило особого труда. Но ведь я же этого не сделал. Нет, господин Баталов. Вы неточны в своих формулировках. Я не собирался смывать свой так называемый проступок кровью русских. Но отчаяние толкало меня на эти бои. Сейчас все смешалось, родина моя гибнет, и в этих боях я попросту искал своей смерти. Что поделаешь — жалкая пьеса доиграна, занавес вот-вот упадет на сцену.

Баталов внимательно посмотрел ему в лицо: врет или говорит правду? Сделал вид, что пропустил мимо ушей последние слова.

— Отчего у вас расцарапан лоб, господин барон? Я надеюсь, это не мои солдаты?

— О нет! — тихо рассмеялся фон Корнов. — Ваши солдаты не виноваты. Они отходчивые, как дети. Это я сам, когда вылезал из кабины. Вы меня загоняли на вертикалях. Ведь я уже старик по сравнению с вами. Как-никак сорок пять. — У него еще ниже опустились плечи, мертвенная бледность покрыла щеки.

— Вам плохо, фон Корнов?

— Нет, — попытался приободриться пленный. — Просто я ничего не ел и не пил с утра, а после этой бешеной гонки в небесах немножечко кружится голова.

Баталов нажал на вделанную в письменный стол кнопку. Дребезжащий звонок огласил высокие своды кабинета. На пороге появился адъютант.

— Староконь, немедленно две чашки кофе и чего-нибудь закусить барону. От рюмки коньяку не откажетесь? — повел он бровями в сторону пленного.

Командир полка кивнул асу на потерявший свой первоначальный цвет диван с выпирающими пружинами и теплее сказал:

— Садитесь. В ногах правды нет.

— Отличная русская поговорка, — отозвался фон Корнов и с благодарным выражением сел на диван. — И вообще русские отличные люди.

Баталов недобро усмехнулся:

— Зачем же вы против них воевали?

Фон Корнов со вздохом пожал плечами:

— Я вам отвечал на этот вопрос еще под Москвой. Мой род своей древностью восходит к нашим предкам, которые завоевали Рим. Служить оружием великой Германии — его святой долг. История меня заставила идти против вас, так же как вас против нас.

— Историю делают люди, — веско возразил Баталов, и глаза у него сурово потемнели. — Если бы не ваш бесноватый фюрер, мы бы никогда не воевали с Германией. А теперь видите, к чему привело ваше знаменитое «хайль Гитлер». Вы тут обронили слова, что у нас общее в том, что оба мы дожили до последних дней войны. Ваша правда. Дожили. Только я до славной победы, а вы — до позорного краха!

Вошел Староконь и поставил на стол поднос с двумя стопками коньяку, небольшим трофейным кофейником и бутербродами на тарелке.

— Берите, барон, — кивнул пленному Баталов.

Фон Корнов нерешительно поднял вверх стограммовый шкалик, но сказал упрямо:

— И все же за то, что мы оба дожили. Вы — в славе, а я — в отчаянии, но дожили. И еще раз хочу повторить, что я очень рад, не поймите, что лицемерю или, чего доброго, заискиваю… в нашем роду заискивающих не было. Я очень рад, что сложил оружие в бою с вами. Вы достойный противник. Форвертс! — И он залпом опорожнил стопку.

— Странный вы человек, фон Корнов, — задумчиво произнес Баталов. — Вот и пьете не как барон, а как русский солдат. Эх, если бы вы добровольно перешли к нам в сорок первом. Давно бы уже полком командовали и воевали за новую Германию.

В кабинете командира полка на одной из стен висели портреты Тельмана и Вильгельма Пика. Пленный кивком указал на них:

— За эту, что ли?

Баталов кивнул.

— Нет, эта Германия не для меня.

— Как знать, — неодобрительно заметил Баталов и выпил свою стопку, наблюдая за тем, с какой жадностью немец уплетает бутерброды. Покончив с ними, барон взял тонкой холеной рукой чашечку кофе, с наслаждением глотнул ароматную жидкость и прикрыл глаза тяжелыми, набрякшими от усталости веками.

— Кофе чудесный. Настоящий, кажется?

— Да. Не эрзац третьего рейха.

— Еще один глоток — и я готов идти даже на расстрел.

— О расстреле говорить повремените, — усмехнулся Антон Федосеевич и задумчиво посмотрел на седого, усталого летчика, на его безвольно повисшие Железные кресты. — Странный вы человек, фон Корнов. Никак не могу понять, почему в сорок первом, когда вам удалось бежать, вы не прикончили тяжело paненного конвоира? Даже рану ему перевязали. Надеюсь, этот эпизод остался в вашей памяти?

— О, герр Баталов, — встрепенулся фон Корнов. — Разве забывается такое? — Он поднес к глазам ладонь и сквозь расставленные пальцы поглядел на подполковника. — Этот мальчик остался жив?

— Остался жив.

— О, какое счастье! Увидит свою муттер, женится на красивой девушке. И сделает в жизни много такого, чего обесчещенный рыцарь червонного туза уже никогда не сделает.

— Да, но вы могли пырнуть его ножом, задушить, — волнуясь, проговорил Баталов.

Немец сделал протестующее движение и поднял руки.

— О! Что вы говорите!.. — воскликнул он. — Если вы хотя бы немножко меня знали, вы бы ни за что не произнесли этих слов. Что же, по-вашему, я так сразу и родился в этом синем майорском мундире офицера гитлеровской армии? О нет. И у меня было детство, и колыбельная песня матери, и сказки, где добро побеждало зло. Я не собирался в детстве становиться истребителем. Настоял отец. Помню, я учился в школе пилотов, у нас загорелся сарай, а на крыше оказалась кошка. Мечется во все стороны и всюду натыкается на пламя. Мне так ее стало жаль, что даже глаза на секунду закрыл от боли. А другие гоготали как ни в чем не бывало. Вот тогда я и бросился за лестницей и спас эту кошку. У нас был очень строгий командир капитан Крамер. Он подошел и сказал: «Курсант фон Корнов. Вы действовали смело. Однако настоящий немец не должен вздрагивать при виде чужих страданий». Когда я увидел вашего раненого конвоира, я вспомнил историю с кошкой. Вероятно, я так и не стал настоящим немцем в понимании командира нашей курсантской группы капитана Крамера. Так разве с такими задатками я бы смог, как живодер, расправиться с бесчувственным вашим солдатом?! Нет, герр Баталов. Отто фон Корнов все-таки рыцарь. Я сражался против вас без животной ненависти к крови. Моя сфера была только небо и воздушный бой. В тот день, когда меня повезли на грузовой машине, в нас попала бомба. Меня оглушило и отбросило в сторону, засыпало землей и снегом. Но я сразу почувствовал, что жив и невредим, и быстро выбрался. Ваш солдат, который был за рулем, лежал мертвый, осыпанный стеклом, а конвоир без сознания стонал рядом. Я наклонился и увидел нежное, как у девушки, лицо. Он был совсем мальчик. Вся его грудь была залита кровью, а рядом валялся, как это у вас называется… индивидуальный перевязочный пакет.

— Да, такие пакеты выдают нашим солдатам, — подтвердил Баталов.

Немец согласно кивнул головой и допил кофе. По лицу его медленно растекся неяркий румянец.

— Я еще не принял решение, что делать, но пальцы уже как-то сами собой разматывали этот стерильный бинт и расстегивали на солдате гимнастерку. Когда-то в нашей эскадре среди пилотов я занял на соревнованиях лучшее место по оказанию первой помощи раненному в бою и знал много, как это… манипуляций. Солдат глухо стонал, потому что из раны хлестала кровь и маленький осколок торчал сверху. Выдернуть его не было большим трудом. Солдат на мгновение открыл глаза, и я увидел в них застывший ужас. Он, как и вы, очевидно, решил, что я готовлюсь его отправить на тот свет. А я всматривался в его лицо, видел родинку на левой скуле, пушок на бледных, ни разу не бритых щеках и думал, что когда-то его муттер целовала эту родинку, качая на руках своего киндера, пророчила ему много лет жизни. Когда я кончал эту маленькую операцию, мне в голову и пришла мысль переодеться в его платье. Сделал я все это быстро, а дальше помог великий русский язык, на котором говорили Пушкин, Толстой, Достоевский. Я стал пробираться к линии фронта, обращался к попутным машинам, и они меня подвозили. Под большим селом Середа, где стоял штаб дивизии, меня пустила переночевать крестьянка, у которой наши солдаты убили двух дочерей. Если бы она знала, кого пригрела, она бы ночью перерезала мне горло и была бы трижды права. А на следующий день я перешел линию фронта. В сумерках затесался в боевые порядки какой-то вашей оборонявшейся роты и, симулировав ранение, остался лежать на снегу, когда ваши отступали. Так я снова очутился у своих. А потом путь до Смоленска через захваченные города и села. Туда, оказывается, отвели на отдых нашу группу асов. Я тогда понял, что прав был этот ваш геркулес-командир, который хотел пустить в мою голову табуреткой. Под Вязьмой я увидел двух голых русских девушек, застреленных и облитых ледяной водой. Они лежали в кювете, и никто из проходящих наших солдат и офицеров не сделал попытки засыпать их тела хотя бы снегом. В Вязьме я заночевал у нашего коменданта, опознавшего меня по портрету в «Фелькишер Беобахтер». Вечером была приличная попойка, а на рассвете он меня разбудил с веселым хохотом. «Пожалуйста, поднимайтесь, господин барон. Сейчас мы поедем в одну деревеньку. Туда всего два километра». — «Зачем?» — спрашиваю я. «Да так, — отвечает комендант. — Надо совершить одну небольшую формальность, расстрелять десять Иванов». — «Они партизаны?» — «О нет. Это бабы, старики и подростки. Но они давали хлеб партизанам, и в целях профилактики их надо уничтожить. Чтобы тихо было в округе и немецкому мундиру лучше повиновались». Когда я решительно заявил, что не поеду, он нахмурился и злобно сказал: «Брезгаете, господин барон. Чистеньким хотите выглядеть, а всю черную работу на нас переложить». — «Расстреливать мирное население — это не черная работа, — возразил я, — это подлость». Комендант покачал головой и с откровенной ненавистью сказал: «Вот как! А как вы думаете, господин барон, что о вас скажет гестапо, узнав о такой точке зрения?» Они уехали, и через какой-нибудь час в ночной тиши прозвучали выстрелы. Но это не было самым страшным. Сутки спустя на одной из дорог я увидел огромную колонну военнопленных. Голодные, раздетые, страдающие от ветра и мороза. Кто-то закричал: «Москва не сдастся!» — и тотчас же раздались автоматные очереди. О, герр Баталов! — Тонкими пальцами фон Корнов сдавил свое горло, и плечи его задрожали. — Этот путь в Смоленск, куда на отдых была перебазирована наша особая группа асов, был для меня дорогой тяжелого прозрения. Розовая повязка упала с моих глаз, и я понял, что до сих пор воевал в лайковых перчатках, боясь прикоснуться к голой и страшной правде о фашистской армии на войне. Но что я мог поделать? В этой жестокой войне меня закружило, как щепку. Иногда хотелось врезаться на своем «сто девятом» в землю, но я гнал эту мысль, непонятно на что надеясь. Потом эта история с покушением на Гитлера. Не буду вам лгать, герр подполковник. Среди участников заговора я не был. Воли не хватило. В воздухе было все проще: увидел противника — атакуй и сбей. Вот какое назначение имперского аса. А на земле начинались душераздирающие противоречия. Оправдывал себя одним: я — фон Корнов, отпрыск древнего рода, рыцарь воздуха. Я принял присягу на верность великой Германии и честно ее выполняю. Один из моих друзей как-то намекнул о готовящемся заговоре. Я его никому не выдал, но к ним не пошел. Друга расстреляли, а меня за то, что был с ним близок, но ничего не сообщал никому о его намерениях, разжаловали в майоры, оставив гуманную возможность смыть кровью позорное пятно. — Фон Корнов нервно рассмеялся и вздохнул: — А теперь все к черту! Нет ни великой Германии, ни старого отца Бруно, ни моей Эльзы с двумя дочерьми. Они в Дрездене во время налета американских «летающих крепостей» погибли. И вот я стою перед вами униженный, опозоривший самого себя, готовый к самому суровому ответу. Даже к смерти.

Баталов пожал плечами, негромко проговорил:

— Меру наказания определяю вам не я. Я только могу сообщить свое мнение.

— Да что там ваше личное мнение, — вдруг взорвался немец, — очень я вас уважаю, герр подполковник, и как воздушного бойца, и как человека, но милости никакой не прошу. Потому что не достоин никакого снисхождения.

В числе сорока двух сбитых мною самолетов есть и советские. Значит, должен я отвечать перед вами по всей строгости. Да и зачем об этом говорить? Готов я к расстрелу, потому что и так уже труп.

Вечером на связном «Ли-2» барона отправили в штаб фронта. Поднявшись по лесенке, прежде чем исчезнуть в люке транспортника, он бледно улыбнулся и помахал рукой:

— Герр Баталов, прощайте. Теперь мы уже никогда не встретимся. Спасибо за доброе внимание и честное отношение.

…Прошло пятнадцать лет. В звании генерал-майора авиации Антон Федосеевич был назначен командующим авиацией Группы войск, части которой располагались на территории Германской Демократической Республики. Он приехал в гарнизон, где размещался штаб, вместе со своим адъютантом Тарасом Игнатьевичем Ста-роконем и, приняв дела, пошел осматривать особняк, из которого только что выехал его предшественник. Поднялся на второй этаж по винтообразной деревянной лестнице, отворил дверь в одну из комнат и ахнул. На стене висела большая фотография. У остроносого «мессершмитта», запрокинув голову, стоит фашистский летчик с Железными крестами на груди. Узкое волевое лицо. Глаза из миндалевидных гнезд полунасмешливо глядят в небо. Ошибки быть не могло. Фон Корнов в лучшие дни его карьеры!

— Откуда это? — спросил Баталов у одного из сопровождавших его офицеров, старожила этого гарнизона.

Тот удивленно расширил глаза:

— Вы про фотоснимок? На нем немецкий ас какой-то изображен. Барон из древнего рода. Я даже фамилию его слышал, да забыл. Говорят, у его предков было несколько родовых имений. И под Гамбургом, и под Дрезденом, и в Лейпциге. А здесь только особняк. Старый командующий рукой махнул и сказал: пусть остается. А вам не нравится, товарищ генерал? Может, к чертям все это повыбрасывать?

— Только попробуйте, — поднял руку Баталов. — Гвоздя чтобы не меняли в обстановке.

— Да неужели вам нравится эта стряпня? — показал майор размашистым жестом на картины и портреты. — Терпеть не могу помпезной прусской живописи. Вы посмотрите, какие спесивые каменные подбородки и пустые глаза.

— Ладно, ладно, искусствовед, — проворчал генерал. — Всегда надо помнить, что искусство хорошо лишь в том случае, когда оно сообщает правду о своей эпохе.

И Баталов поселился в особняке. Часто, когда попадалась на глаза фотография барона фон Корнова, угрюмо думал: «Ну что, Отто? Вот тебе и реванш. Я вынужден обитать в твоем особняке, а ты неизвестно где». И в такие минуты Баталову даже несколько жалко становилось немецкого аса. «Черт побери! Ведь талантливейший летчик и неглупый человек! На какую бы светлую дорогу мог выбраться, если бы в свое время порвал с коричневой заразой!»

Но время шло, армейские дела и заботы заполняли дни Баталова, и даже среди ночи приходилось часто вскакивать к телефонам и, стряхивая сонную истому, мчаться в штаб или на аэродром, если того требовали обстоятельства. В свободное от службы время он много читал, словно желая наверстать упущенное, причем очень любил немецких писателей. В книжном шкафу у него корешок к корешку стояли тома Гете и Шиллера, Гауптмана и Гейне, Анны Зегерс и Бернгарда Келлермана. Книги заставляли его пристальнее всматриваться в жизнь, помогали лучше понимать обычаи и нравы жителей города. Частые встречи с командирами национальной немецкой армии, партийными и общественными работниками демократической Германии пополнили его лексикон, и бывали беседы, когда Баталов пытался говорить исключительно по-немецки. Звонки от немцев раздавались довольно часто и в кабинете и на квартире. Хильда Маер, секретарь городского комитета СЕПГ, взяла за твердое правило осведомляться о жизни Баталова раз в неделю и сообщать свои новости.

Вот почему генерал нисколько не удивился, когда поздним июньским вечером раздался звонок от дежурного по штабу.

— Товарищ командующий?

— Да. Я вас слушаю, — басовито откликнулся Баталов.

— Здесь вами немецкие товарищи интересуются. Переключить на квартиру или сказать, чтобы позвонили завтра в рабочее время?

— Зачем же? Переключайте, — согласился Баталов и услышал в трубке четкий голос, выговаривавший русские слова с той старательностью, с какой их произносят иностранцы, стремящиеся говорить без акцента.

— Товарищ генерал. Я звоню из городской ратуши. Мне бы очень хотелось с вами повидаться. Хотя бы десять — пятнадцать минут. Я в вашем городе проездом и завтра этого сделать не смогу. Простите, я не представился, это говорит председатель Общества германосоветской дружбы города Эдель.

Баталов шумно задышал в трубку. Он чертовски устал за этот день и мечтал о часах отдыха и тихого чтения. Но отказывать было неловко, тем более что позвонивший сказал о том, что не может зайти в иное время.

— Хорошо, приходите минут через пятнадцать на квартиру, — согласился он устало. — Вам сказать, где я живу?

— О нет, — сдавленно рассмеялся говоривший. — Данке шен. Большое спасибо. — . И трубка смолкла.

Баталов едва успел сменить синюю пижаму на военный костюм, когда у решетчатых железных ворот замер на тормозах светло-коричневый лимузин. Из него вышли трое: пожилой мужчина в светлом костюме, шофер и молодой человек, облаченный в легкий пыльник, по всей видимости, сопровождающий. Они двинулись все вместе к калитке, но человек в светлом костюме сделал удерживающий жест. Быстрой, легкой для его возраста походкой взбежал он на крыльцо как раз в ту минуту, когда адъютант генерала Баталова майор Староконь открыл дверь, вежливо говоря:

— Прошу на второй этаж. Генерал Баталов ожидает вас в гостиной.

— Зер гут, — откликнулся немец и очень уверенно стал подниматься по деревянным ступеням винтовой лестницы.

Генерал Баталов сидел за старомодным журнальным столиком в мягком зеленом кресле, держа в руках для видимости газету. Другое точно такое же кресло стояло напротив для собеседника. Баталов поднялся навстречу вошедшему, жестом пригласил садиться.

— Я вас слушаю.

Человек в светлом костюме с минуту молчал и вдруг голосом, сразу всколыхнувшим память, выговорил:

— Вот мы и в третий раз встретились.

Баталов вздрогнул от этого голоса и только

теперь узнал заметно пожелтевшее и постаревшее узкое лицо с прищуренным взглядом темных миндалевидных глаз, тонким носом и резко очерченной челюстью.

— Барон фон Корнов! — воскликнул он, потрясенный. — Вы!

— Да, это действительно я, а не мой призрак, — вдруг рассмеялся бывший ас, явно наслаждаясь замешательством Антона Федосеевича. Его цепкий, натренированный взгляд опытного летчика-истребителя бежал по стенам, теплел от встречи с дорогими его сердцу картинами и портретами, с обстановкой, которая была такой же точно, как и несколько лет назад. Печально вздохнув, фон Корнов заключил: — Не находите ли вы, генерал, что люди стареют гораздо быстрее, чем окружающие их вещи: дома, деревья, улицы? О, я вам очень благодарен за то, что вы сохранили мое жилище и эти фамильные ценности. Я имею в виду портреты и картины. Все-таки они были в свое время написаны достойными мастерами кисти.

Баталов широкими от удивления глазами наблюдал за неожиданным посетителем. Почему он здесь? Зачем? Откуда? Что ему дает право держаться так вольно, без всякой скованности и неловкости? Скорее всего, отбыв положенный срок наказания, он возвратился в родные места и решил проведать свое родное гнездо.

— Садитесь, — пригласил Баталов довольно сухо. — Вот сигареты. Наши, советские, с фильтром.

— О да, — откликнулся немец, — я с удовольствием воспользуюсь вашим любезным предложением.

Он взял сигарету и стал очень старательно разминать в тонких длинных пальцах. Он явно медлил, искоса поглядывая на Баталова смеющимися глазами. Долго шарил по карманам.

— О, доннерветтер. Это уже возрастное. Склероз во всей его откровенности. Никак не могу вспомнить, куда сунул зажигалку.

Потом зажигалка нашлась. Бесхитростная, не новая. Гость несколько раз чиркал, прежде чем высек огонь, не торопясь, раскуривал сигарету. Баталов уже терял терпение и первыгл это выдал.

— Как нам теперь обращаться друг к другу?

Немец весело рассмеялся и снова стал шарить по карманам.

— Это действительно резонный вопрос, и давайте его сразу разрешим. Ах, вот они, — извлек он из кармана несколько визитных карточек и протянул Баталову. — Я вас очень прошу, генерал. Одну… на память.

Баталов крепкими узловатыми пальцами взял визитную карточку и прочел на немецком;

— «Отто Корнов. Председатель отделения Общества дружбы ГДР — СССР, член окружного комитета СЕПГ».

И потеплело на душе у Антона Федосеевича. Он и подозревать не мог, что, несмотря на все непримиримые противоречия, обрекавшие их на отношения врагов, в душе он носил чувство жалости к этому искалеченному временем наивному и отважному человеку.

— С удовольствием возьму, — сказал он, улыбаясь, и зычно позвал: — Староконь, сюда! Быстро!

— В чем дело, товарищ генерал? — откликнулся адъютант.

— Да шевелись ты быстрее! — с деланной суровостью закричал Баталов. — Бутылку лучшего коньяка, какой только есть в нашем холодильнике, и закуску. Для меня и товарища Отто.

— Для господина барона? — выпучил глаза Староконь.

— Для какого такого барона! — захохотал Баталов. — Был когда-то барон, да весь вышел. А сейчас товарищ Отто Корнов. Ветеран войны, антифашист, член СЕПГ. Понял?

— Понять-то понял, Антон Федосеевич, — растерянно пробормотал Староконь, — буду насчет закуски соображать.

— Так что же? Рукопожатие не отменяется? — улыбнулся бывший барон»

— Не отменяется! — воскликнул повеселевший Баталов. — Я рад, что третья наша встреча складывается подобным образом, товарищ Отто. Сейчас я попрошу два ужина, и мы…

Гость назидательно поднял палец;

— Момент! А ведь я и с этим товарищем должен поздороваться. Он, вероятно, помнит, как угощал меня коньяком с кофе, на Одере в сорок пятом году. А сейчас я коньяк не хочу.

— Коньяк ереванский, это я как истребитель истребителю говорю! — угрожающе произнес Баталов, но на тонких губах Отто Корнова сверкнула отвергающая усмешка:.

— О нет. Кто же посмеет усомниться в высоких качествах армянского коньяка. Но сегодня я бы хотел отметить нашу встречу иным образом. Чисто по-русски. Одним словом, не найдется ли у вас маленькой рюмки русской водки и какой-нибудь луковицы?

— Староконь, поищи «Столичную», — весело скомандовал генерал, и через две-три минуты на журнальном столике стояли бутылка и тарелка с черным хлебом, двумя разрезанными луковицами и свежими огурцами. На другой лежала осетрина, сыр, масло и черная икра. Генерал кивнул на рюмочки, но Корнов отрицательно покачал головой;

— Если можно, давайте из стаканов.

— Просьба гостя для меня закон. — Баталов поднял стакан, и они троекратно чокнулись. — За нашу третью, самую приятную встречу. Однако… — Он скосил серые глаза на гостя и уколол его неожиданным вопросом: — Однако как же вы примирились с новой Германией и нашли в ней свое место? Помнится, вы говорили: «Эта Германия не для меня».

Отто Корнов с хрустом разгрыз луковицу, откусил от корочки ржаного хлеба и, улыбаясь, заговорил:

— О, дорогой товарищ Антон. Об этом так долго надо рассказывать.

— Установить регламент, — прищурился Баталов.

— Не надо быть таким строгим, — взмолился гость. — Я и сам постараюсь короче короткого. Тогда в сорок пятом меня отправили за Волгу в один из лагерей военнопленных. Порядок там был настоящий. Кормили нас честно, по норме военнопленного. Мне иногда было даже стыдно оттого, что ваши рабочие получали такую же точно хлебную норму. Я был готов ко всему, и прежде всего к самой большой каре. Все было уже в прошлом. Надежды на радости были потеряны, будущее рисовалось как пропасть самого низкого падения и опустошенности. Хотелось даже, чтобы поставили к стенке и шлепнули. Мне казалось, что это было бы логично. Сражался за фашистскую Германию, сбивал в воздушных боях советские самолеты— это ли не самое веское обоснование! Но вышло по-иному. Мне разъяснили, что формула «военный преступник» на меня не распространяется и таковым меня считать не могут, потому что я ни в каких расправах над военнопленными и оккупированным мирным населением не участвовал, никого не пытал, к газенваген и концлагерям отношения не имел. О! Я убедился, насколько русские гуманны и добры. Это доброта великанов, которые никогда зря не карают. К тому яте им откуда-то стало известно, что я под Москвой спас от смерти красноармейца, вместо того чтобы его прикончить как возможного свидетеля моего побега. Меня приговорили к сроку наказания и зачислили в группу старших офицеров и генералов. Я работал и очень много читал о вашей стране, вашем народе и революции. Читал работы Ленина, Маркса, Энгельса, доклады и речи Сталина, и глаза открывались на то многое, над чем никогда не задумывался. А потом две беседы с фельдмаршалом Паулюсом, чьи лекции я когда-то слушал. Этот много переживший старик окончательно развеял все мои сомнения, и я твердо решил, что единственный для меня путь — жизнь во имя той новой Германии, от которой я раньше отрекался, считая красной, коммунистической и так далее.

Корнов замолчал и стряхнул с идеально отутюженных светлых брюк просыпавшиеся хлебные крошки. Баталов одобрительно покачал головой.

— Ничего не могу сказать, регламент выдержан точно, товарищ Отто.

— О, дорогой Антон, вы же действовали на меня методом принуждения, а не методом убеждения.

Баталов басовито расхохотался:

— Так ведь я же генерал, а не председатель Общества дружбы ГДР — СССР.

— Да, — улыбнулся гость, — когда есть советские генералы, Обществу дружбы ГДР — СССР как-то спокойнее работается.

— Прекрасно сказано, Отто, — кивнул командующий. — Староконь, еще пару луковиц и огурцов. Допьем остатки. Иди и сам сюда, старый солдат. Втроем выпьем. Цумволь!

Они чокнулись и поставили недопитые стаканы на место.

— Хочу спросить, товарищ Корнов, много ли осталось в живых из вашей особой группы асов?

Морщины как-то глубже прорезались на лице у бывшего летчика.

— Э, товарищ Антон, что об этом говорить. Группа наша была очень маленькая, всего тридцать персон. Семнадцать погибли, и все на Восточном фронте. Трое умерли после войны. Из десяти оставшихся в живых девять живут в Мюнхене, Гамбурге и Франкфурте-на-Майне и ведут несколько иной образ жизни, чем я. Все

они члены одного из реваншистских обществ. Год назад получил от них письмо за всеми девятью подписями. Оно начиналось словами: «Мы, бывшие асы отряда «Великая Германия», проклинаем тебя, изменника и предателя, продавшегося коммунистам». И прочий бред вслед за таким началом. А сколько анонимок я получаю оттуда! У меня целая коллекция в кабинете. Если когда-нибудь заглянете в гости, продемонстрирую. А впрочем, призовем на помощь восточную мудрость: «Шакал воет, а караван идет». Ну, еще по глоточку!

— Послушайте, Отто, — предложил вдруг Баталов, — может быть, вам хочется забрать что-нибудь из этих вещей? — Он кивнул на картины и мебель. — Так вы говорите, не стесняйтесь.

— Зачем? — печально махнул рукою немец. — У вас все в таком идеальном порядке. Как в лучшем музее. А для меня мое прошлое — уже давно музей. Я рискую показаться вам назойливым, но если сильная тоска засосет вдруг по родному гнезду, я напомню звонком о своем существовании и еще раз попрошусь в гости. И надеюсь, что мой бывший противник по двум воздушным боям не откажет.

— Что вы, что вы, Отто!

Немец благодарно кивнул и жадно затянулся сигаретой.

— Даже в неправильно прожитой жизни есть свои светлые пятна, — произнес он извиняющимся тоном. — Когда я смотрю на эти картины, прикасаюсь к багету или подлокотникам кресел, я ощущаю пальцы матери и отца, жены Эльзы и детей, погибших в Дрездене при бомбежке. И я думаю, что далеко не во всем были они виноваты, если попали в этот чудовищный водоворот войны.

Баталов ничего не ответил. Он не был согласен с Корновым, но решил его пожалеть. Про себя еще раз подумал: «Был бы ты подальновиднее и решительнее — сумел бы и тогда воспротивиться действительности».

Гость уехал так же неожиданно, как и приехал, оставив свой домашний адрес и телефон. А у командующего опять полетели дни, недели и месяцы в заботах о боевой подготовке и жизни гарнизонов на земле. Лишь к концу года, в канун праздника Октябрьской революции, поздно ночью, раздался звонок от Корнова, но не из города, где он теперь обитал, а из Берлина.

— Товарищ Антон, здравствуйте! От всего сердца с праздником! Я каждый год праздную ваш Октябрь, и это всегда как рождение большой правды века. Буду смотреть парад с Красной площади. Я все парады из Москвы смотрю, когда есть возможность.

— Спасибо, Отто. Что у вас нового?

— Что может быть нового у шестидесятилетнего старика?

— Не прибедняйтесь.

Трубка молчала несколько секунд, затем Корнов сказал:

— Впрочем, у меня действительно есть одна новость, товарищ Баталов. Помните, вы меня спрашивали о судьбе нашего особого отряда асов? Они мне опять прислали письмо.

— Кто-кто?

— Эти девять, оставшихся в живых.

— И опять угрожают?

— Нет, нет, на этот раз тон очень миролюбивый. Приглашают на годовщину создания отряда в Мюнхен. Как вы думаете, товарищ Антон?

Комок жалости, и тревоги, и внезапного ощущения надвигающейся беды подступил к горлу Баталова.

— Дорогой Отто, откажитесь от этого приглашения! Боюсь, что это провокация.

— К сожалению, уже поздно, — донесся не очень веселый голос, — корабли сожжены. Придется ехать.

— Отмените свое решение, Отто, — заволновался генерал, — я вам очень и очень не советую ехать в этот бедлам.

Трубка молчала и после большой паузы деланно веселым голосом повторила:

— Уже поздно. И потом, вы знаете, я не умею менять своих решений. Тем более что мне очень надо сказать этим типам несколько слов на вашем родном языке.

— И все-таки я не советую, — мрачно заключил Баталов. — Ну а уж если обстоятельства побуждают, то ни пуха вам ни пера, товарищ Отто!

Через несколько дней вечером ему позвонила взволнованная Хильда Маер и заговорила по-немецки так быстро, что Антон Федосеевич вынужден был попросить ее повторить все сначала.

— Необыкновенная новость. Ваш фронтовой знакомец бывший барон фон Корнов наделал большой переполох. Его пригласили на большое сборище неофашистов и им сочувствующих. Прием происходил в огромном пивном баре. Туда понаехало много представителей иностранных газет, радиокомпаний и телевизионных студий. Председатель, предоставляя слово, говорил о Корнове, что он был подлинным солдатом великой Германии, наследником славного рода, непобежденным рыцарем, неподкупной совестью всей особой группы асов. А Отто вышел и заявил, что самыми мрачными годами своей жизни считает те, когда носил фашистский мундир, что он люто теперь ненавидит свастику и радуется тому, что ни в одной стране она никогда не станет государственным знаком. Начало его короткой речи было выслушано при гробовом молчании, а потом ветераны заорали, затопали ногами, засвистели. Но он их перекричал и заявил под занавес: «Будьте вы прокляты, фашистские подонки!» — и еще прибавил несколько таких крепких слов на русском языке, которые ни по радио, ни по телевидению передавать было невозможно.

— Его не побили? — рассмеялся Баталов.

— Нет. Он успел уйти и скрыться на такси. Вот все, что хотела я вам рассказать. Гутен нахт, геноссе Баталов.

Антон Федосеевич положил на рычаг отговорившую трубку и глазами столкнулся с фотографией аса. Стоя у самолета, барон весело подмигивал ему. Антон Федосеевич похлопал себя по крепкой шее.

— Ну и ну, — сказал он так, словно живой Отто Корнов стоял где-то рядом.

Но прошло три дня, и та же Хильда позвонила в одиннадцатом часу ночи, горестным голосом сообщила:

— В завтрашних газетах будет небольшая информация. В товарища Отто Корнова стреляли. Он тяжело ранен.

— Фрау Хильда! — закричал потрясенный Баталов. — Где он? Я сейчас же к нему поеду.

— О нет, — вздохнул по телефону далекий женский голос. — К товарищу Отто сейчас нельзя. Ему сделали очень тяжелую операцию. Он еще в плохой памяти. Врачи никого не допускают.

— Так я и знал, что этим окончится, — с горечью и досадой произнес генерал Баталов.

— Вот и вся история барона фон Корнова, — закончил свой рассказ Аркадий. — Теперь, Андрюша, ты должен понимать, почему отец никогда не расстанется с этими фотографиями.

— Да, понимаю. — Андрей Беломестнов так и сидел в кровати, обняв мускулистыми руками колени. На всем протяжении длинного рассказа он не изменил этого положения.

Люстра продолжала гореть под потолком, но свет ее начинал постепенно выцветать, потому что ночная мгла сильно поредела. В распахнутое окно врывался освежающий запах сирени, на немецкой земле уже пропели третьи петухи, и над островерхой крышей соседнего дома, покрытой широко распространенной здесь красной черепицей, небо откровенно зарозовело.

— Вот ведь черт, — зевнул Аркадий, — до рассвета с тобой просидели.

— А, ерунда, — отмахнулся досадливо Андрей. — Я вот о другом думаю. Какой геройский у тебя отец.

— Да. Герой Советского Союза, — вторично зевнул Баталов.

Андрей неожиданно взорвался:

— Ты в три ноль-ноль мыслишь категориями неандертальского человека. Задумайся о том, что такое Звезда Героя.

— Символ чести, доблести и отваги.

— Спасибо, растолковал, — вконец рассвирепел Беломестнов.

— Война — это работа. Тяжелая, кровавая, но работа. Звезду у нас дают за количественные показатели: налет, число сбитых в воздушных боях самолетов, количество разведок и штурмовок. Вот это и есть, по-моему, основной критерий героизма, — усмехнулся Аркадий.

Андрей, не соглашаясь, покачал головой.

— Опять не то говоришь. То есть формула твоя, конечно, правильная, но кавалер Золотой Звезды Героя — это одно, а «геройский» в моем понимании — другое. Есть подвиги, пронизанные романтикой, гордые, необычные. Если хочешь, так неповторимые. Они как новые страницы в книге о героизме. Слушаешь о них, и дух захватывает. История про фон Корнова мне теперь на всю жизнь в память врезалась.

Андрей соскочил на пол, принял привычную боксерскую стойку, разминая мышцы, сделал несколько прыжков вперед и назад, стал рубить воздух длинными и короткими ударами. Сбросив с себя усталость, остановился, опустив расслабленно руки вдоль туловища, но продолжал еще подпрыгивать.

— Аркашка… Что я подумал. А мы с тобой, ты или я, смогли бы быть такими, как твой отец?

— Иди ты, — в третий раз зевнул Аркадий, — перестань шуметь, иначе мы батьку разбудим. У старых летунов сон знаешь какой хрупкий!

БЕССОННИЦА

Аркадий был близок к истине. Он ушел от отца два часа назад, но командующий до сих пор еще не сомкнул глаз. Сон не шел, как поезд, где-то задержавшийся в пути. Ты ждешь его и не знаешь, на сколько часов он опаздывает. Беспокойные ночные мысли сменяли одна другую. Липкая дрема склеила было глаза, потом рассеялась, он долго лежал на спине, упершись глазами в потолок с затейливыми лепными украшениями — улыбающиеся ангелочки, увитые виноградными лозами. Фарфоровый ночник-филин щурился на него электрическим желтым глазом. В последнее время он все чаще и чаще становился свидетелем бессонных ночей генерала. Вот и сейчас, лежа с открытыми глазами, Антон Федосеевич испытывал настоятельную потребность в отдыхе, но возбужденный мозг одну за другой воскрешал в памяти сцены минувшего дня, задавал вопросы и тотчас же требовал на них ответа. А тут еще остро напомнила о себе тщательно скрываемая от других

хворь. Никогда бы раньше ни одному мудрому врачу не смог бы он объяснить, что такое боль сердца. Оно было его безраздельной, только ему подчиненной собственностью, исправным, четко работающим механизмом, таким же совершенным, как реактивный двигатель или автопилот. Лишь после своих пятидесяти, попав на глубокое медицинское обследование в один из московских госпиталей, после испытаний в барокамере и на центрифуге, он признал себя побежденным и согласился с лаконичной формулировкой: «Годен к полетам на всех типах реактивных и поршневых самолетов, исключая сверхзвуковые». Ему, командовавшему теперь огромным tотрядом воздушных бойцов, до тонкостей знавшему технику, хватало и этого, чтобы не порывать связи с небом. Пусть не совсем идеальными были кардиограммы и рентгеновские снимки, но пульс не выходил из железной нормы и давление крови было таким, что, осматривая его, флагманский врач Группы полковник Боровский, высокий краснолицый здоровяк, с которым шли они по фронтовым дорогам, частенько говаривал: «Дорогой Антон Федосеевич, да вам с таким давлением еще и в космос можно вслед за Береговым».

— Так за чем же остановка, Стефан Владиславович? — прищуривался генерал. — Космос мне уже ни к чему. Дай хоть на «иксах» еще полетать.

Но Боровский весело улыбался и отрицательно качал головой:

— И на «иксах» вам ни к чему. Есть целая область в науке, усталостью материала зовется. Вы прожили весьма нелегкую жизнь и сил в нашем небушке оставили столько, что и сказать страшно. Утомляемость от перегрузок уже налицо. Так надо ли вам, герою войны, прославленному военачальнику, летать по нормам сорванцов, только-только получивших второй класс военного летчика, и ощущать невозможность превосходить нынешних, вами же обученных асов? Вы уже вступили в возраст полководца, Антон Федосеевич, вот и надо вам полководческими делами заниматься.

— Хитришь, потомок Домбровского, — притворно ворчал Баталов, внутренне соглашаясь с этим решением.

Он еще крепился. Но, после того как стукнул ему пятьдесят второй, сердце стало заметно сдавать. Ни один медицинский прибор не мог еще определить этого. Допустимым был пульс, допустимым давление крови. Но ведь он-то, Баталов, сам прекрасно знал, что сердце — уже не тот механизм, на который можно полагаться, как прежде. После утомительного рабочего дня острые боли возникали по ночам в висках и затылке. А в груди на месте ритмично постукивавшего, хотя и немолодого, но исправного сердца порой на несколько часов

поселялась тупая, свинцовая боль. Сердце делалось невероятно тяжелым. Казалось, в левую сторону груди кто-то положил тяжелый камень с острыми зазубринами, и он давит, давит, давит. И тогда приходили невеселые мысли. Обливаясь холодным потом, командующий спрашивал себя: а имеет ли он право сидеть теперь за штурвалом того же поршневого двухмоторного «Ил-12», зная, что когда-нибудь очередная спазма лишит его сознания, подвергать опасности жизни людей, находящихся на борту и свято верящих в непогрешимость старого воздушного волка, в его, баталовскую, технику пилотирования? «Как же так, Антон, — со злостью говорил он самому себе, — вот ты — командующий и готов всегда жестоко наказать любого рядового летчика, если, отправляясь в полет, тот утаит малейшее физическое недомогание. А сам? Ты же ведь теперь — живая предпосылка к летному происшествию, как говорят про неполноценного летчика. Или не так?»

Чтобы больше не ставить самолет под угрозу, он вызвал к себе штатного командира экипажа этой машины, которого обычно оставлял на земле, если садился за штурвал сам, и решительно объявил:

— Вот что, Череватенко. По штату не я, а ты командир самолета «Ил-12». Значит, с завтрашнего дня всегда будешь находиться на борту, куда бы я ни решил лететь.

Но сердцу не стало легче от этой предосторожности. Оно тяжелело, наливая свинцом грудь, болью отдавалось в спине и предплечье. По ночам, если он забывался в недолгом, не в меру чутком сне, грезились какие-то кошмары. Или сам Антон Федосеевич кого-нибудь душил, или за ним гнались какие-то злодеи и вот-вот должны были настигнуть и уничтожить. Он просыпался в холодном поту от собственного сдавленного крика, грустно думал: «Черт побери! Вот как начинается у тебя вторая половина века. Чего доброго, когда-нибудь так и умрешь во сне».

Сегодня была одна из трудных ночей. Сказалось пережитое за день. И жестокий спор с Москвой по поводу замены командира полка, и бурное совещание по летной дисциплине, на котором он не во всем поладил с генералом Пушкаревым, и приезд сына, и даже эти выпитые за долгим ужином три рюмки. Сердце билось медленно, тяжкими толчками, затрудняя дыхание. «Ну хватит, хватит, — уговаривал его командующий. — Ты же умное, незачем тебе шалить, отпусти». И оно вдруг послушалось, перестало мучить. Какой-то острый зубец остановился и на неопределенное время замер. Антон Федосеевич виноватыми глазами посмотрел на портрет девушки со светлой прядкой волос и грустно прошептал: — Сознаюсь, Анна… пожить еще хочется. Вот и Аркашку надо на ноги поставить.

Глаза с портрета смотрели на него с бесхитростным одобрением, и морщинки в углах рта казались очень ласковыми. Да она и на самом деле была очень ласковой, милая Анка, ставшая навсегда самым светлым в его жестковатой жизни: Это от нее перешла к Аркашке застенчивость и ласковость, та добрая мягкость в обращении, что покоряет всех окружающих.

Анна, Анка! Как же тяжко было без тебя все эти почти четверть века! Вот спросил вчера сын, были или нет у него другие женщины, но что мог об этом рассказать генерал? Не о той же взбалмошной эстрадной певице Светлане, с которой отдыхали десять лет назад на Черноморском побережье. Она умчалась куда-то на север петь три свои коронные фронтовые песенки: «Синий платочек», «Тихо дремлют левкои» и «Давай закурим». Умчалась, не требуя никаких обязательств… Или о серьезной, даже немного суровой Ирине Николаевне — последнем его увлечении. Он к ней очень сильно привязался. Но разделявшие их восемнадцать лет были не столь уж легко преодолимой преградой, они оба это прекрасно понимали. И когда с далекого севера прислала она из геологической экспедиции коротенькое письмо, прося простить за то, что теперь у нее в жизни появился другой любимый человек, Антон Федосеевич долго думал, а так ли это и не выдуман ли этот третий ею как повод, чтобы поставить решительную точку в их отношениях. Она была очень честной и волевой и, вероятно, предвидела, как им станет тяжко, когда Баталову пробьет пятьдесят, а ее настигнет лишь тридцать третий.

Баталов любил шутить:

— Иринушка, ну что такое брак между полувековым старцем и такой юной серной. Шутки ради ты предложишь мне стометровку на какой-нибудь поляне, а я на тридцатом метре от инфаркта богу душу отдам. Или в лучшем случае в печенках-селезенках заколет.

Если бы кто-нибудь захотел описать личную жизнь генерала Баталова, он бы начал ее с Анны и Анной закончил. И это было бы правильно. Анна появилась впервые на их аэродроме под Прохоровкой в сентябре сорок третьего, когда уже отгремела Орловско-Курская битва. Небо было ясное, спокойное, битая ге-ринговская авиация в нем почти не появлялась. Лишь изредка с вороватым гулом на большой высоте проплывали двухмоторные разведчики. Восемь девчонок, присланных на укомплектование их штурмового полка в качестве оружей-ниц, спокойно разгуливали по летному полю, подходили к запрятанным в кустарнике «илам». Эту, всю светлую, с выгоревшей прядкой волос, выбившейся из-под пилотки, Антон приметил сразу. Был он тогда уже майором, имел за плечами пятьдесят два боевых вылета, командовал эскадрильей. Нахально заглядывая в темнозеленые глаза, спросил:

— Как тебя зовут, Василиса Прекрасная?

— Если я Василиса Прекрасная, — значит, мое имя тебе известно и спрашивать нечего, тем более что мне другой добрый молодец нужен, — отбрила она.

Баталов смутился и, сбив пилотку на лоб, почесал затылок.

— А к живому майору полагалось бы все-таки обращаться на «вы», — напомнил он обидчиво.

Девушка расхохоталась и ослепила его ровными зубами, ямочками, вспыхнувшими и пропавшими на смуглых щеках. Простенькая гимнастерка ладно сидела на ней, схваченная по тонкой талии широким солдатским ремнем.

— А, по-моему, в уставе записано, что все военнослужащие обязаны обращаться друг к другу на «вы». Если вы обошлись со мной непочтительно, то и я ответила тем же. Долг платежом красен. Не так ли?

Баталов встретился с ее взглядом и вдруг сам рассмеялся, до того ее веселье было заразительным.

— Скажи хоть, откуда ты? Где родятся такие Василисы Прекрасные?

— Да уж так и быть. Скажу, только не покажу, — окая, пропела она звенящим голосом. — Вол-жан-ка я, товарищ майор. Вол-жан-ка. Из Саратова. Ясно?

— Ясно, ящерица, — засмеялся и Баталов.

Девчонка остолбенела.

— Ящерица? А почему ящерица? — обиженно переспросила она. — Меня так никто из парней еще не называл.

— Плохие, значит, парни у тебя были, — нахмурил брови Антон. — А ящерицей я тебя потому назвал, что глаза у тебя зеленые. Как малахитовые изумрудинки. Понимаешь? — И, не дав ей опомниться, весело продолжал: — Ко мне в экипаж хочешь?

Она посмотрела на его ордена, звеневшие на выгоревшей гимнастерке, и просто сказала:

— Хочу.

…Первый раз он поцеловал ее в эскадрильской каптерке, когда она набивала пулеметные ленты. Перепачканная оружейным маслом, вся покрасневшая, она не произнесла ни единого слова, и Баталову стало обидно оттого, что это произошло так просто. Она у него была первой. А он? «Наверное, двадцать первый», — зло подумал Антон и поспешил уйти, потому что к землянке веселой гурьбой подходили летчики.

В тот день во время штурмовки снаряд пробил над его головой фонарь кабины, и осколки поцарапали правое плечо и руку до локтя.

Ранение было пустячным, но вся гимнастерка пропиталась кровью. Об этом ранении Баталов ничего не передал на командный пункт, опасаясь, что его немедленно увезут в госпиталь. Поэтому, когда, морщась от боли, он спрыгнул с широкого крыла «ила» на землю, моторист и механик, увидев на одежде командира кровь, испуганно шарахнулись в сторону, готовые поднять переполох. И вдруг со всех ног бросилась к нему новая оружейница.

— Дурни! — закричала она. — Да какие же вы солдаты, если командирской крови убоялись! А ну давайте сюда ваши индивидуальные пакеты и воду тащите поскорее! — Горячей щекой она на мгновение прижалась к его лицу и сдавленно заговорила: — Антошенька… бедный… никакой другой дуре не отдам тебя, соколик. Моим на всю жизнь будешь. Вот увидишь!

— Потише, Анка, — взмолился счастливо заулыбавшийся Баталов. — Ребята услышат — проходу давать не будут.

— Ну и пусть слушают, — беспечно говорила она, сноровисто разматывая бинт. — Ты у меня не сто двадцать первый, а первый, и как я хочу, чтобы на всю жизнь!

Когда санитарная машина все-таки прибыла на стоянку, в ней уже не было никакой надобности. Анна по всем правилам обмыла и перевязала неглубокие раны.

Через неделю Баталов опять полетел в бой. Со своей «девяткой» он разбил бронепоезд, мешавший пехотинцам на этом участке фронта. Все машины благополучно вернулись. Был летний вечер, когда вместе с Анной он отправился погулять. Густо настоянный травами, родниково-чистый воздух пьянил. Среднерусская степь, желтая в пору сенокосов, успевшая отдать солнцу зеленый свой цвет, простиралась до горизонта, и, как большой красный мяч, стояло над ней огромное, начинающее тускнеть солнце. Удаляясь от аэродрома, они пересекли овраг с крутыми склонами. Со всех сторон окружила их тишина, лишь изредка нарушаемая стрекотом кузнечиков да криками ночных птиц. Сумерки быстро темнили землю.

— Я устала, — шепнула ему на ухо Анна.

Озираясь по сторонам, словно кто-то мог

их подслушать в эту минуту, Антон молча взял ее на руки, донес до первого стога и опустил на душистое сено. Анна придвинулась, протянула в порыве тонкие руки. Он схватил ее, крепко к себе прижал, яростно целуя в похолодевшие губы.

— Постой… — неожиданно зашептала она, — не надо, — и с силой отвела его руки.

— Анка… зачем? — обескураженно зашептал Антон. — Неужели не веришь?

— Тебе-то, — счастливо рассмеялась она. — Да как ты мог подумать? Ты теперь мой, Антошенька. Весь до капелечки мой, и никуда я тебя не отпущу, потому что я чаровница.

— Ты всего-навсего самоуверенная девчонка, — засмеялся Баталов.

— Что ты сказал? — грозно сводя над зелеными глазами свои точеные брови, переспросила Анна. — А ты, а ты знаешь кто? — И она огорошила его звонкой дразнилкой: — А ты Антошка — нос картошкой. — И, дурачась, запела:

Мы сидели вечером, делать было нечего:

Жарили картошку, побили Антошку,

А Антошка побежал, полицейского позвал…

Баталов снова притянул ее к себе, и она доверчиво ткнулась в грудь, замерла, втягивая запах солнца, ветра и пота, исходивший от его гимнастерки.

— Ты все равно мой. Понимаешь? Только пока мы не можем быть мужем и женой.

— А, знаю, — сердито отмахнулся Баталов, — начнешь сейчас читать проповедь о том, что настоящая любовь возможна только после войны… Не очень ново и не оригинально.

Анна изловчилась и сильным толчком повалила его на хрустящее сено; заглядывая лежащему в глаза, беззлобно проговорила:

— Дурак ты, Антошка — нос картошкой. Дураком был, дураком и останешься, если я тебя не перевоспитаю. Любовь всегда возможна. И в огне, и в воде, и на земле, и в небе. Надо только, чтобы она была настоящая.

— Зачем же ты тогда меня отталкиваешь?

Зеленые глаза девушки стали неприступными. Баталову всегда нравилась эта особенность Анны становиться внезапно колючей, обезоруживающе твердой. «Такая любого отбреет, на нее можно положиться», — с гордостью думал он про нее. Анна ласково улыбнулась в темноте.

— У меня есть условие, Антошка, — сказала она серьезно. — Выполнишь — сразу стану твоей. Поклянись, что выполнишь!

— Если это только в моих силах, Анна.

— В твоих, — склоняясь к нему, улыбнулась она.

— Ну говори.

— Скажу. Только лежи спокойно. Вот ты меня любишь, Антон, если не лукавишь, конечно, как тот Антошка, который позвал полицейского.

— Люблю! — придвинулся к ней Баталов. — Хочешь, так об этом сейчас крикну, что эхо во всех сторонах заговорит и в землянке у командира полка откликнется?

Сухой загорелой ладонью она зажала ему рот:

— Не надо. Я верю. Так вот в чем дело. Ты почти каждый день улетаешь в бой, и я места себе не нахожу на стоянке, ожидая твою машину, А я этого не хочу…

— Ну так разлюби, — подзадоривающе засмеялся Антон. — Полюби кого-нибудь еще. Вон начфина Комана. Чем не парень? Очки в золотой оправе носит и лететь никуда не собирается. Или начпрода Орленко. Это, я тебе скажу, еще лучше. Доппайком закормит. Поправишься, как в санатории.

— Дурак, — остановила Анна. — Я серьезно, не перебивай. Не хочу больше мучиться, ожидая тебя на самолетной стоянке. Если бы ты знал, какие это минуты… какие ужасы мерещатся!

— Что же я могу сделать, любимая? Послать Герингу заявление, чтобы он распорядился не обстреливать мой самолет и запретил «мессерам» атаковать?

Зеленые глаза стали широкими и смотрели на него неотрывно.

— Сделай так, чтобы я тебя никогда не ожидала на земле.

— Я тебя не понимаю, — опешил было Баталов, а девушка приблизилась и жарко задышала в лицо.

— Чудак. На штурмовике есть еще и вторая кабина… воздушного стрелка, — решительно договорила Анна.

Баталов поднял руки и, защищаясь, отстранился от нее.

— Нет! Никогда! Чтобы ты стала мишенью для первого «мессера»! Да ни за что!

— Тогда и я ни за что! — твердо заявила Анна, но тотчас же повисла у него на шее и расслабленно захныкала: — Ну, Антошенька, миленький. Пушку я ведь знаю до шплинтика. Любую задержку в воздухе устраню получше твоего нынешнего стрелка Панкова. А стрелять ты меня за неделю научишь…

— Да, но я же не могу этого дела решить, — вздохнул Баталов и сунул душистую соломинку себе в рот. — Это не от меня, а от полковника Коржова зависит.

— Коржова ты всегда уговоришь, если захочешь, — возразила Анна, — ты у него в любимчиках ходишь. Важно, чтобы ты сам этого захотел. Ну что? Идет?

На рассвете Баталов сказал сияющей Анне: «Идет». В их штурмовом корпусе она стала первой девушкой — воздушным стрелком. А под Киевом, когда на планшетах у летчиков были уже прочерчены маршруты за Днепр, Баталов пришел к великану Коржову, только что получившему Золотую Звезду, весь подчеркнуто торжественный, выбритый до синевы и надушенный. Пришел и сказал:

— Батя, не вели казнить, дозволь слово молвить.

— Ну говори, — согласился Коржов, догадываясь, о чем пойдет речь.

— Не хочу больше в прятки играть. Разреши, батя, жениться на Анне.

Коржов, писавший в штаб дивизии какое-то донесение, обмакнул ручку в чернила, задумчиво посмотрел на перо «рондо» и отложил ее в сторону.

— Силантьев! — позвал он.

Начальник штаба полка со скрипом отворил дощатую дверь в небольшую командирскую клетушку.

— Что такое, командир?

— Силантьев, сними-ка с себя ремень.

— Возьми, Федор Иванович, — недоуменно сказал начальник штаба, распоясав гимнастерку. — Надеюсь, не на гауптвахту ты меня сажать собрался.

— Да нет, — досадливо отмахнулся Коржов и кивнул на Антона, — вот о нем сейчас речь пойдет. А ну повернись ко мне спиной, командир лучшей эскадрильи, виртуоз штурмового удара, как о тебе пишут в армейской газете.

Баталов повернулся.

— А теперь нагнись.

— Батя! — взмолился Баталов.

— Нагнись, я приказываю! — побагровел Коржов и, когда Антон нагнулся, так врезал ему по мягкому месту, что у того искры посыпались из глаз. Летчики, подслушивавшие у дверей, взрывом хохота сопроводили стон комэска.

— А ну, бисовы дети, сюда! — закричал на них Коржов и, когда те набились в его клетушку, зычно сказал: — Видели? Запорю, если кто пойдет по его пути. Ну а с ним что теперь поделаешь! Если человек добровольно шею в ярмо просунул, туда ему и дорога. Отпразднуем, хлопцы, свадьбу. Да такую, чтобы у гитлеровцев очи повылазили от нашего веселья. Пусть выговор от командира дивизии схлопочу, но свадьбу отпразднуем на славу!

И он действительно сдержал свое слово. В яркий осенний день во дворике белой украинской хаты со всего села собрали шестьдесят две табуретки и накрыли богатые столы. Начпрод Орленко, усатый, могучий полтавчанин, славно позаботился о закусках и напитках. Как и положено, в самом центре стола рука об руку сидели жених и невеста. И не беда, что на Антоне не было черного фрака, а на Анке белой фаты. Были они в новеньких, отглаженных гимнастерках. На Баталове звенели ордена и медали. И у Анки, сияющей и торжественной, скромно, как пишут в газетных отчетах, поблескивал первый орден Боевого Красного Знамени, полученный за вылеты в кабине воздушного стрелка. А вместо фаты девчата-оружейницы сплели ей роскошный венок из полевых цветов. Как же он украсил ее льняные волосы! С восторженной, смущенной улыбкой тянулась к своему жениху Анка при каждом возгласе «горько». Рядом с ней сидел очень важный полковник Коржов, а по правую руку от Баталова — майор Беломестнов, смуглый черноволосый парень с острым, смышленым взглядом и выстриженным «под бокс» затылком. Он в один день с Коржовым получил Золотую Звезду за двадцать три сбитых фашистских самолета. Недавно в истребительном полку не вернулся с боевого задания командир, и командующий армией выдвинул Александра Беломестнова на эту должность. Баталов знал Александра с самого Подмосковья, потому что полки их почти всегда базировались на одном аэродроме и Беломестнов со своей четверкой или шестеркой нередко прикрывал группы «ильюшиных», которые водил в бой Антон. Была и еще одна причина, внушавшая им обоюдную симпатию. Рядом с Беломестновым сидела девушка-метеоролог в такой же, как и Анна, гимнастерке, но с сержантскими лычками. Очень стройная, с такими удивительно чистыми голубыми глазами, что любой, на нее поглядевший, рисковал в них утонуть. Лена, или Еленка, как называли ее в полку, пришла на фронт с группой девчат, в которой была и Анна. Они крепко сдружились и часто виделись, несмотря на то что служили в разных полках.

Придя к истребителям, Лена сразу же покорила всех холостых летчиков, и они толпами ходили во время ее дежурств на метеостанцию, подкарауливали у столовой или у общежития девушек, наперебой назначали ей свидания. Лена чуть не плакала оттого, что ей не давали прохода. Но однажды все это кончилось раз и навсегда. Истребители получили задачу прикрыть наши войска в районе только что захваченного плацдарма. Одна группа должна была сменять другую, и так весь день. Майор Беломестнов провел со своими летчиками ту длинную профессиональную беседу, которая в авиации называется предварительной подготовкой, и в заключение спросил, все ли понятно.

— Все, — прогудели летчики, готовые разойтись. Но Беломестнов строго поднял руку.

— Одну минуточку, — остановил их он. — У меня есть еще одно конфиденциальное дополнение к сказанному. — И, подождав, когда самые нетерпеливые снова опустились на скамейки, он сухим, спокойным тоном произнес: — Прошу запомнить еще одно обстоятельство, — но не выдержал, голос у него предательски пресекся, а карие глаза яростно блеснули. — Если кто-нибудь посмеет еще раз пристать к сержанту Сторожевой, я тому ноги переломаю. Поняли? А теперь вы свободны.

На свадьбе Беломестнов пил за все тосты, плотно закусывал, но не пьянел, а только наливался густой кирпичной краской, как и многие люди, невосприимчивые к алкоголю.

— Слушай, Антошка, — сказал он в разгаре веселья, — думка у меня есть одна насчет тебя. Ты «Ла-5» любишь?

— Еще бы! — охотно откликнулся Баталов. — На них сам Иван Кожедуб воюет. Сержантом пришел На Орловско-Курскую, а уже смотри сколько фрицев понасшибал! Да и ты, Александр Николаевич, хорошо поработал. А что за думка, если не секрет?

— От тебя нет, — понизил голос Беломестнов. — От других секрет. Я тебя к себе в полк забрать хочу.

— Меня? — Баталов чуть не расхохотался. — Да ведь я же все время на «горбатых», воюю. Какой из меня истребитель.

— Ну и что же? — невозмутимо отпарировал Беломестнов. — А ты какую до «илов» авиашколу кончал?

— Ну истребительную. Так что? Я же летал только на «И-16» да немножко на «МиГ-3».

— Освоишь и «Ла-5».

Баталов, сверля глазами соседа, спросил:

— Так мне что же? Ехать в школу переучивания, сидеть в одном классе с мальчишка-ми-лейтенантами, которые живого «мессера» не видели? Не пойдет. Ни за что не пойдет!

— Чудила, — оборвал его Беломестнов. — Никто тебя посылать в тыл на переучивание не собирается. У тебя будет только один инструктор — я. Да еще мой инженер поможет мат-часть нового истребителя изучить. Понимаешь?

— Понимать-то понимаю. — Антон задумался. — Ну а кто это разрешит? Уж не наш ли Коржов? — ухмыльнулся он.

Беломестнов взял вилку и стал чертить на столе какие-то невидимые узоры.

— Перестань острить, — промолвил он наконец. — Он за тебя горло перегрызет любому.

— Так кто же тогда?

— Командующий воздушной армией, — тихо промолвил Беломестнов. — И, кстати, он уже разрешил. Остановка за тобой.

— Подожди… а как же с Анкой? — перешел на шепот Баталов.

— Чудила, — улыбнулся сосед, — неужто разлучать тебя буду. Да ведь это самое простое дело. Продаттестат возьмет, и в наш полк зачислим. Оружейницей твоей будет.

— Так это же здорово! — обрадовался Баталов. — И летать ей в бой в задней кабине «ила» больше не придется.

— Разумеется, не придется. Хватит летать, а то и так весь Люфтваффе перестращала. Небось немцы пишут, у русских огромные потери в летном составе, поэтому у них бабы стали воевать.

— Тихо, — опасливо покосился на свою невесту Антон, — услышит — скандал поднимет. Знаешь, Александр Николаевич…

— Называй меня по-старому — Сашкой.

— Знаешь, Сашка, как я дрожу за нее в каждом полете? Ну выполнила двадцать боевых — и хватит. Ты прав, не девичье это дело все-таки. Ох, Сашка, давай-ка выпьем за эту задуманную диверсию.

— Давай, Антошка. Но ты запомни, что не только как летчик ты мне нужен. Зама я еще из тебя хочу сделать. Понял?

Зимой сорок четвертого года майор Баталов был откомандирован в истребительный полк. Ворчал Коржов, ругалась Анна, и только бессменный механик Староконь, которого Баталов также забирал с собою к новому месту службы, философски отметил:

— Оно что ни делается, то к лучшему, Антоша.

А примерно через четыре месяца в паре с Александром Беломестновым на истребителе «Ла-5» Баталов впервые пересек линию фронта, В новом полку за ним укрепилось было ироническое прозвище «запоздалый майор». Так его стали называть за то, что лишь во второй половине войны переучился он со штурмовика на истребитель. Но острякам прозвище это быстро пришлось сдать в архив, потому что уже в первых десяти вылетах Антон сбил пять «фокке-вульфов». Ахали от удивления даже весьма скептически относившиеся к нему ветераны, а двадцатисемилетний командир полка бил себя в грудь кулаком и горделиво говорил:

— Черт побери! Старик Беломестнов все-таки разбирается в людях. Я этого парня еще под Москвой приметил, после той нашумевшей истории с фашистским асом. Как он его срубил! И это на маломаневренном «иле», не предназначенном для воздушного боя. Нет, не тот у него характер, чтобы в штурмовой авиации служить. Антошка от роду истребитель.

Беломестнов не дошел до Берлина. Он был сбит за Одером, в районе Зееловских высот, незадолго до большого наступления и погиб на глазах у Баталова, летавшего с ним в одной группе на боевое задание. Сам же Антон Федосеевич вскоре после войны в должности командира полка был отправлен на учебу в академию. Он успел уложить два десятка вражеских машин, получил звание Героя Советского Союза.

…Снова наполнилось сердце тупой болью, и показалось, будто теперь у него внутри чугунный утюг и что давит он вниз острым своим концом так, что дыхание от этого спирает, а боль толчками отдается в спине. Грустными, широко раскрытыми глазами смотрел командующий в глаза портрету.

— Вот видишь, Анна, и мне нелегко на этом свете вертеться…

Боль постепенно прошла, и Антон Федосеевич, шумно вздохнув, повернулся на бок и опять стал думать о своей первой и единственной жене. Теперь вспоминалось другое, горькое и неотвратимое — ее болезнь.

Анна заболела, когда он окончил уже последний курс академии и готовился к выпускным экзаменам. Их первенцу Аркашке шел всего третий год. Они его ждали с огромным волнением, и после благополучных родов Баталов буквально не знал, куда деваться от счастья. Он сам стирал пеленки, нагревал до нужной температуры воду и растирал мягкой ноздреватой губкой розовое тельце орущего малыша, а потом не спускал его с рук. Научившись делать первые шаги, Аркашка безжалостно топтал пухлыми ножками чертежи и бумаги на его письменном столе, а сияющая мать наблюдала за ними из какого-нибудь угла единственной тесной комнатки, отведенной слушателю академии подполковнику Баталову в жилом городке, и притворно ворчала:

— Смотри, Антон, добалуешь. Вырастет — на всю жизнь сядет на шею.

— Ничего, — сверкая белыми зубами, говорил Баталов, — у меня шея крепкая — выдержит.

Потом пришло это… Анна стала бледнеть и чахнуть. Она жаловалась на отвращение к пище и боли в желудке. Веселую улыбку будто порыв ветра смел с ее лица, губы побелели, выцвели. Остро выдались скулы, обтянутые пожелтевшей, как пергамент, кожей. Он повел ее в поликлинику и после первого беглого обследования получил невразумительный ответ от главного врача.

— Похоже на язву. — Седой полковник развел руками и, вздохнув, закончил: — Однако надо продолжить наблюдения. Плохо, что она потеряла так много в весе, и это за такой короткий срок.

Анна ждала его за дверью уже одетая, молчаливая и суровая оттого, что ее мучила неизвестность.

— Ну что? Объяснились?

Антон хмуро махнул рукой.

— Да что знают медики? Тремя вещами они могут пользоваться с полной уверенностью: скальпелем, градусником и клизмой, а в остальном человеческий организм для них вещь в себе, как говорил старик Кант.

— В этом ты прав, — чуть улыбнувшись, сказала Анна. — Уж больно вечер хорош. Давай чуточку посидим на скамейке.

Начиналась осень. С легким шелестом падали на желтую скамейку лапчатые листья клена, шелестели под ветром. Холодной была голубизна октябрьского неба. В хрупком воздухе басовито прогудела электричка, уходившая на Москву. Целая группа слушателей в новых плащах и авиационных фуражках обогнала их. Анна глазами указала на скамейку, и они сели. Ее знобило. Прижавшись к твердому плечу мужа, она долго смотрела вдаль припухшими зелеными глазами, потом подняла с земли сухой желтый лист с фиолетовыми прожилками.

— Мертвый.

— Весной на его месте зашумит живой, — тихо возразил Баталов.

Она как-то серьезно посмотрела на него. Никакого страха не было у нее в глазах, одна тоска.

.— Антоша… я не доживу до весны.

— Анна, да как ты смеешь! — в бешенстве закричал он. — И мысли такие выкинь из головы! Я тебя ко всем академикам медицины повезу, любые лекарства достану, самые новейшие.

— Антоша, — тихо вздохнула Анна, — академики не помогут. Это неизлечимо. У меня на руках точно так заболела мать, а потом отец. Это рак, Антоша.

Через месяц Анна уже не могла вставать. Она лежала в постели, страшно изменившаяся, с высохшими руками и ногами, охваченная острыми болями, сжигаемая высокой температурой. Лицо ее покрылось глубокими складками, по-старушечьи дряблой стала кожа на шее, и только глаза, страдающие, воспаленные, оставались прежними. Баталов привозил домой лучших московских специалистов, но все они покидали его жилище, беспомощно разводя руками:

— Мы только врачи, а не боги.

— Знаю, — мрачно обрывал Баталов, а про себя еще более жестко думал: «Грош цена всей вашей онкологии, если Анку мою на ноги поставить не можете».

Стараясь ее ободрить, он склонялся к самому изголовью и шептал в пылающее лицо:

— Слышь, Анна. Тут, говорят, какой-то новый препарат появился. То ли швейцарский, то ли американский. Может, попробовать?

— Спасибо тебе, — качала она головой. — Какой ты у меня хороший, ты бы все для меня сделал, если бы мог. Весь бы земной шар перевернул и точки опоры не стал бы искать, как тот греческий мудрец.

— Анка, — глотая подступающую горечь, предлагал ей Баталов. — Может, тебя лучше в больницу поместить? В самую хорошую. Добьюсь отдельной палаты. Уход будет идеальный, не то что я тут с тобою…

Она смотрела на него умоляющими глазами и говорила:

— Антоша, если я вам с Аркашкой не противна, оставь меня здесь. До самого последнего моего часа оставь.

И он покорно кивал головой. Иногда он помогал Анне одеться в яркую шелковую пижаму и по ее просьбе на руках подносил к широкому окну, выходившему на главную улицу академического городка. На деревьях, аллеях и скамейках лежал тонкий слой нежного, только что выпавшего снега.

— Какой он пушистый, — удивленно говорила Анна,

— Да, — машинально подтверждал Баталов, думая о том, что она сейчас ничего не весит.

— Антоша, ты помнишь, такой снег лежал под Киевом в январе сорок четвертого, когда фашисты из-под Житомира в контрнаступление пытались переходить? Помнишь, ты водил группу бить по автоколоннам? Мы тогда шли на бреющем, и я тебе по СПУ прокричала: «Антоша, снег-то какой пушистый!», а ты не разобрал и мне в ответ: «Что? «Мессеры»?» А я тебе опять: «Снег под нами какой чистый!», а ты мне: «Чудачка, следи за воздухом и не отвлекай!» Глупый! Никакой в тебе поэзии не было. — Она прижалась горячими губами к его уху и слабо поцеловала. — Прости, Антошка… до конца я буду тебя любить. И если бы был тот свет, то и там тоже.

— Спасибо, Анка, но я тебя еще сильнее.

— И такую уродину?

— Какая же ты уродина? Твою душу никакая злая болезнь замутить не может.

— Положи меня, я устала, — глухо обратилась к нему Анна. — Слушай, Антоша, это уже наступит скоро. Но я этого ни капельки не боюсь. Я же была и под зенитками, и от «мессеров» отбивалась. И ты меня кое-чему научил. А это — словно в боевой вылет идти, из которого не вернешься. — Она с тоскою обвела глазами пузырьки и ампулы на придвинутом стуле, шприц, приготовленный для укола. Когда у нее появлялись сильные боли, Баталов делал уколы, и Анна немедленно проваливалась в сон. — Смерть, она глупая, — продолжала Анна рассуждать слабым голосом. — Она думает, что все отнимает у человека, а на самом деле бессильна. Разве может она отнять воспоминания о тебе, о лучших наших днях, или любовь к бедному Аркашке, или даже к этому пушистому снегу. Глупая она, эта смерть. Она только сердце и пульс может остановить. Антоша, я хочу с тобой поговорить коротко и серьезно. Отнесись к тому, что произойдет, как к неизбежному. Мне уже не так много осталось. Неделя, не больше. Не утешай, ты же смелый, и я тобою горжусь. Будь и сейчас смелым. Выслушаешь?

— Да, — сказал он и покорно опустил голову.

— Это хорошо, что Аркашка стал ходить в детский садик и появляется дома лишь по вечерам. Не надо испытывать детское сердце. А я вот о чем. Ты мужчина, Антоша. Молодой, сильный, красивый. И я тебя даже сейчас ревную… не могу представить, как ты… ну да ладно.

Баталов, словно защищаясь, поднял руки:

— Анна, зачем ты об этом? Не надо.

— Нет, надо, — резко перебила она. — Надо потому, что жизнь — это жизнь. Будут в ней дальше и у тебя другие женщины, от этого никуда не денешься, какими бы клятвами меня ни заверял. Но у меня есть к тебе жестокая последняя просьба. Очень жестокая, Антоша. Выполни ее во имя нашей любви. Это очень нелегко, Антоша, но ты сильный и если захочешь, то сможешь.

— Я тебя слушаю, Анна, — не поднимая головы, глухо откликнулся он.

А она продолжала, с трудом улыбаясь:

— Ты меня не только как любимую женщину выслушай. И как боевого товарища, как бывшего члена экипажа. Понимаешь?

— Понимаю, — уронил он.

Анне становилось хуже. Тяжелые веки опустились, дыхание стало неровным, но, побеждая надвигающийся обморок, она продолжала:

— Аркашка у нас растет, Антоша. Он не должен вырасти плохим. Ему есть в кого пойти. Только мальчик как деревцо, ему не одна поливка, но и подпорка нужна. Не оставляй его на чужого человека, Антоша. Дай ему хоть чуть-чуть расправить крылышки. Словом, я тебя очень прошу. Понимаешь, очень. — Она начинала уже задыхаться, и Баталов потянулся было к шприцу. Но Анна с усилием раскрыла глаза и остановила его: — Не надо, дослушай, или я никогда уже об этом не скажу. Встречайся с другими женщинами, Антоша. Мне очень больно от этой мысли, но я тут беспомощна, потому что нельзя быть сильнее жизни. Но поклянись мне, Антон, если любил меня по-настоящему. Я знаю, это жестоко… это очень жестоко. Но я прошу тебя, если в силах, поклянись, что семь лет у нашего сына не будет мачехи и ты не женишься на другой. Пусть он хоть чуточку подрастет, а сейчас не надо.

Она замолчала и снова с усилием открыла зеленые страдающие глаза. Голова была свинцовой.

— Клянусь, Анка, всем хорошим, что у нас было, — прошептал Баталов.

— А теперь бери шприц и коли.

…Анна считала, что умрет через неделю, но ошиблась. На следующее утро ей стало так плохо, что пришлось срочно привозить знаменитого врача из Москвы. Он очень недолго осматривал жену Баталова, не промолвившую в это время ни слова, а потом жестом попросил Антона Федосеевича в коридор и коротко сообщил, отводя в сторону натренированный от общения с близкими родственниками умирающих взгляд:

— Это уже агония, товарищ подполковник. Больше двух суток она не проживет. — И, не прощаясь, вышел.

Антон остался в узком коридоре, прислонившись спиной к свежевыбеленной стене и не замечая, что пачкает мелом свой новый китель. Хлопнула дверь, и с порывом ветра в коридор вбежал в пестрой шубенке Аркадий, На голоЕе его быА старый отцовский шлем, а шубка подпоясана армейским ремнем.

— Папа, а нас распустили. Нам тетя Клава сказала, можете идти домой, потому что ей в Москву надо. А мама опять спит? Когда она перестанет спать, папочка?

Антон Федосеевич схватил сына на руки и, как был, без шапки и шинели, выбежал из дома. Придавленный и оглушенный страшным известием, он долго ходил по аллее, не отвечая на приветствия встречных. Мягкий, еще не прихваченный морозом снег податливо проваливался под подошвами его сапог. «Меньше двух дней», — с ужасом думал Антон Федосеевич, все крепче и крепче прижимая к себе сына. У Аркадия были тревожные, недоуменные глаза, и, облизывая потрескавшиеся от ветра губы, он спрашивал простуженным голоском:

— Папочка, а ты почему плачешь?

— Это тебе показалось, сынок, — успокаивал его Баталов, но сын не унимался:

— Ты перестань плакать, папочка. Я тебя очень люблю, и мы всегда будем вместе.

— Будем, сынок, — растерянным шепотом обещал отец. — Всегда будем вместе.

— И когда ты состаришься, я вырасту и буду тебя кормить.

— Идем к маме, Аркаша, — спохватился Антон Федосеевич. — Я же смотри в каком виде выскочил!

Анна лежала с закрытыми глазами, опавшее лицо с остро выдавшимися скулами казалось безжизненным, но грудь ее с усилием поднималась и опускалась. Горящее, высушенное болезнью тело еще сопротивлялось смерти.

— Больно, Антоша, — прохрипела она. — Желудок, селезенка, печень. Вся разваливаюсь по кускам.

Аркадий ткнулся подбородком в теплую подушку, несуразно сказал:

— А ты скоро выспишься, мамочка?

— Скоро, — глухо ответила она и всхлипнула. — Антон, накорми нашего мальчика, а потом снова со мной посиди. Мне легче, когда ты рядом.

Он просидел у ее изголовья молчаливо, с тоской глядя на неприбранную комнату, маленькую кровать, — в ней давно уже ровно дышал сын, — на единственный стол — письменный и обеденный, на котором в беспорядке стояли среди разбросанных тетрадей, линеек, карандашей и чертежных принадлежностей тарелки с остатками еды. За окном бушевал ветер, швыряя в стекла жесткой крупой, небо было беспросветно темным — ни одной звездочки на нем не появилось. Начинался уж третий час ночи, когда, усталый и обессиленный, лег на кровать Антон Федосеевич. Лег не раздеваясь, только сапоги снял да воротник форменной рубахи расстегнул. На несколько минут он забылся в тяжелом мутном сне, и привиделось ему, будто гонится за ним по улице большая черная машина и он никак не может от этой погони уйти. Антон влево — машина за ним. Антон вправо — и она туда же. Он проснулся от какого-то неясного ощущения тревоги и голоса, звавшего его. Громко стучали на столе самолетные часы со светящимся циферблатом, а ветер все стонал на дворе. «Пригрезилось», — подумал Баталов и хотел было повернуться на другой бок, но в эту минуту слабый отчетливый голос послышался снова:

— Антон, подойди.

Это звала Анна. Он вскочил, сбрасывая остатки сна, сел на стул рядом. Зеленые глаза жены были широко раскрыты и смотрели па него в упор. Какая-то робкая и немножко торжественная улыбка озаряла ее лицо.

— Антон, возьми мою руку, — попросила она.

Баталов взял узкую, высохшую ладонь в обе свои, удивляясь тому, что она совсем не горячая.

— Ой как хорошо, — вздохнула Анна и после небольшой паузы промолвила: — Антон, скажи мне сейчас. Для меня это очень и очень важно. Ты действительно никогда мне не лгал и не притворялся, говоря о любви?

— Никогда, Анна.

— Какая я счастливая, счастливая, — перешла она на малоразборчивый шепот. — За что жизнь меня таким счастьем наградила? Подержи мою руку, Антон. Ты держи, а я буду засыпать. Ладно?

— Ладно, любимая, — тихо согласился Антон и, наклонившись, поцеловал ее руку.

И вдруг Анна как-то порывисто дернулась, сделала попытку приподняться, но тотчас упала на подушку, громко и спокойно вздохнув.

— Анна! — с яростью в голосе закричал Баталов. — Анна, ты не смеешь! — И выпустил холодеющую руку.

СТАРЫЕ РУБЕЖИ

…Через месяц после похорон Баталов сдал выпускные экзамены, получил очередное воинское звание и уже в погонах полковника попал на прием к своему бывшему командующему, занимавшему теперь большой пост в Главном штабе Военно-Воздушных Сил. В большом кабинете, куда пригласил Антона Федосеевича адъютант, было тихо и прохладно. Бывший его командующий носил теперь уже другие погоны, с крупной золотисто-шелковой звездой маршала авиации, Он немного постарел. Ежик волос над смуглым лбом лишь чуть засеребрился. Но в глазах сверкала прежняя энергия. Он встал из-за массивного стола, широким жестом пригласил Баталова садиться, чуть наклонив голову набок, без улыбки посмотрел на него:

— Слыхал я, у вас большое горе?

— Да, товарищ маршал, очень большое.

— Я ее хорошо помню, вашу жену. Как же, гордостью всей нашей воздушной армии была. Смелая девочка. Прекрасную память о себе среди людей оставила.

Баталов промолчал, и маршал понял, что говорить и думать об Анне полковнику больно.

— Ладно, Антон Федосеевич, — с умышленной суховатостью продолжил он, — я вас вызвал, чтобы поговорить о назначении. Раз вам дали третью звезду, надо, стало быть, и должность давать на ступеньку выше. Вернетесь на старые рубежи, в Группу войск, находящуюся в Германии. Примете истребительную дивизию. Силенок хватит?

— Думаю, да, — спокойно подтвердил Баталов.

Маршал подошел к большому глобусу, положил на него не очень крупную ладонь и медленно, негромким голосом продолжал:

— Слишком много багрового зарева на этом шарике, Антон Федосеевич. Пожары и войны давно перестали быть редкостью. Носить военный мундир в наши дни — задача не из легких. Слишком велика мера ответственности, возложенная на каждого из нас. Мы живем в такое время, когда было бы крайне наивно полагаться только на борьбу за мир средствами пропаганды. Агитировать за мир хорошо, если ты опираешься на силу. Слушают тогда как-то почтительнее, каждое предложение всерьез рассматривают. А если бы у нас не было самолетов, танков, ядерного оружия? Поди, господа во фраках с каменными бы лицами встречали наших посланцев, да и нашему МИДу было бы тяжеленько убеждать империалистических волков не есть беззащитных ягнят. Вы поедете на очень ответственные рубежи, — невесело усмехнулся маршал. — Там не только состоятельным командиром надо быть, но и задатки дипломата в себе развивать. Немцы демократической Германии — наши товарищи по оружию. Будете встречаться с их офицерами и генералами, взаимодействовать на учениях. Словом, вам самой жизнью определены отношения боевых друзей. Ну, а остальное известно.

И опять попал Баталов в знакомые края. Городок с узкими улицами, состоящими из однообразных, в большинстве своем каменных одноэтажных домиков с серыми и красными черепичными крышами, с небольшой площадью в центре, перед зданием ратуши, и коттеджами авиагарнизона на окраине дал ему приют. В просторной, уже обставленной к его приезду квартире Баталов вместе с сыном стал обживать новые углы. Маленький Аркаша встретил перемену в своей жизни с пугливым любопытством. Сначала он робко прикасался к окружающим его вещам, по вечерам тоскливо звал маму, но, когда в третьей комнате поселился Тарас Игнатьевич Староконь, мальчик быстро привык к грубоватой солдатской ласке этого человека и смирился со своей участью. К тому же в те часы, когда комдив бывал дома, он не спускал его с рук, приносил самые необыкновенные игрушки, вроде ярких разноцветных самолетиков, сделанных из пластмассы и металла, ослепляющего глаза при солнечном свете, или гильзы от настоящего самолетного снаряда, каким в войну стреляли наши летчики по фашистским «юнкерсам», или пожелтевшие от времени, странно пахнущие книги, в которых были роскошные, во всю страницу рисунки зверей, рыб и змей, а в одном из томов фотография бородатого человека, придерживающего коленом ружье, про которого отец сказал:

— Это Брем, великий охотник, естествоиспытатель и путешественник.

— Папа, а кто такой естествоиспытатель? — серьезно сощурив серые глазенки, поинтересовался сын.

— Это тот, кто очень много ходит по земле и умеет видеть жизнь.

— Значит, ты не естествоиспытатель…

— Почему? — растерялся отец.

Аркадий задумчиво вздохнул:

— Да ты все летаешь и летаешь. Когда же тебе жизнь замечать? Ты даже мне сказки перестал рассказывать.

Антон Федосеевич грустно рассмеялся и посадил сына на колени.

— Бедненький мальчик… Тебе бывает очень невесело в одиночестве… Слышишь, Староконь, какое нам брошено обвинение?

— Слышу, Антоша, — откликнулся его помощник. — Тяжкое обвинение. Растет детиночка и по суткам батьку своего не бачит. Хиба ж це розумно?

Твердая рука полковника гладила светлые волосы сына. «Кажется, темнеют, — машинально думал комдив. — Значит, не в Анку, в меня волосами пошел. А вот глаза от нее передались. Чистые, светлые».

— Ты про себя лучше расскажи, пап… как ты с фашистами дрался.

Баталов задумался и неожиданно сказал:

— Уговорились. Я тебе про воздушный бой с одним бароном расскажу.

— А барон кто? Он фашист?

— Нет, сынка, — задумался Баталов, — : скорее всего, все-таки не фашист. Просто немец, которого заставили воевать за Гитлера, а он был глупый и думал, что воюет за какую-то великую Германию.

— А почему он барон?

— Вечером расскажу, сынка.

Но вечером Баталов не пришел. На соседнем аэродроме потерпел аварию истребитель, и полковнику пришлось срочно вылететь туда для расследования. Вместо него вечернюю сказку маленькому Аркаше рассказывал Староконь. Никто из них и предвидеть не мог, что произойдет с их маленькой дружной мужской семьей в ближайшее время. Будто где-то прорвало плотину и на равнину хлынула вода — так хлынули на нового комдива неприятности одна другой хуже. Только-только вошла дивизия в норму по выполнению плана летной подготовки, только навел он образцовый порядок в частях, нашел общий язык с командирами полков и эскадрилий, как случилась авария. Правда, летчику удалось выпрыгнуть с парашютом, но машина погибла, и обо всем этом пришлось докладывать в вышестоящий штаб. А неделю спустя в довершение всего произошло новое ЧП. Антон Федосеевич, выкроив в послеобеденное время свободный часок, заскочил на квартиру проведать сына. Аркашка температурил, на щеках у него горел лихорадочный румянец. Завидев отца, он капризно протянул:

— Папа, сказку почитай… Про солдата, ведьму и огниво.

Баталов взял сказки Андерсена и, поправив на мальчике одеяло, стал листать книгу. За окном было тепло, пригревало весеннее солнце, в голубом небе слышался гул взлетающих и садящихся самолетов. В самом начале взлетной полосы ревели истребители, собирающиеся взлетать. «Сейчас заревут громче и помчатся по бетонке», — мысленно отметил Антон Федосеевич, прекрасно определявший по тому, как работают двигатели, что в данную секунду делают летчики. И действительно, стекла в гостиной задрожали от нарастающего рева, белой тенью взмыл в небо один самолет, за ним оторвался от летного поля второй. И вдруг, словно голос певца на самой высокой ноте, гул второго самолета оборвался, так что стало как-то поразительно тихо, а секунду спустя огромной силы взрыв потряс стены их дома. Подбежав к широкому окну, Антон Федосеевич увидел, что над островерхими шиферными крышами провинциального немецкого городка черным столбом колышется густой концентрированный дым, остающийся от взрыва авиационного бензина. И тотчас же ненужно резка и неожиданно потряс комнатную тишину звонок телефона:

— Товарищ полковник, дежурный по управлению майор Кравец. На западной окраине аэродрома упал и сгорел истребитель.

Баталов отложил в сторону сказки Андерсена и немедленно уехал на аэродром. У догорающих обломков уже толпились летчики, только что отъехала санитарная машина, Командир летавшего в этот день полка, высокий подполковник Баранов с желтоватым, усталым лицом, угрюмо доложил:

— Лейтенант Бабушкин потерял на первом развороте скорость и врезался в землю, не успев выброситься с парашютом. Погиб, а машина, как видите…

— Как вы предполагаете, что могло быть причиной?

Баранов подавленно вздохнул:

— Личное горе. От лейтенанта Бабушкина пять дней назад ушла жена, оставив короткую записку. Я ее наизусть выучил и в гробу после такого ЧП буду помнить. «Лучше правду в лицо, чем лгать. У меня есть другой. Не жди, Юра. Ты сильный, ты вытерпишь!»

— Спасибо за столь оперативную информацию, — процедил сквозь зубы Баталов.

— Что поделаешь, — вздохнул Баранов, — мы тоже до последнего часа ничего не знали. Если бы знали, кто бы ему разрешил взлетать. Сами понимаете, в каком состоянии ушел лейтенант Бабушкин в воздух. Зазевался, не проследил за скоростью — вот и катастрофа.

На следующий день Баталов уже сидел в большом кабинете командующего. Шел дождь, и за наполовину зашторенными окнами серело беспросветно однообразное небо. Командующий вызвал звонком адъютанта, не поднимая головы, приказал:

— Никого не впускать. Все вопросы пусть решает мой заместитель.

И они остались втроем: командующий, Баталов и только что назначенный в их Группу начальник политотдела полковник Пушкарев, невысокий рыжеволосый крепыш с крутым веснушчатым лбом и спокойными, внимательными глазами. В этих глазах Баталов не прочел осуждения, в них была лишь строговатая настороженность. Зато командующий, генерал-полковник авиации Столетов, был переполнен гневом. Шапка седеющих волос воинственно дыбилась на его голове. Чисто-синие глаза смотрели с холодным бешенством, холеное бритое лицо было непроницаемым. Столетову шел пятьдесят седьмой. В конце войны он женился вторично на госпитальной медсестре, тридцатитрехлетней красавице Шурочке Золотовской, и с тех пор строго следил за собой. На всех приемах и товарищеских ужинах ничего не пил, кроме минеральной воды, играл в теннис и бегал по утрам по четыре круга на стадионе. Образ жизни помог ему сохранить и стройную фигуру, и некоторую моложавость. У него была идеальная выправка строевого командира. Самолеты командующий уже несколько лет не пилотировал, но за новой боевой техникой следил и знал ее до тонкостей. Положив на зеленое сукно письменного стола тонкие ладони с поблескивающим на одном из пальцев обручальным кольцом, Столетов высоко держал голову, не спуская с комдива синих отчужденных глаз. На педантично прибранном столе Баталов увидел папку в красной обложке и безошибочно угадал, что это личное дело разбившегося лейтенанта Бабушкина.

— Вы погибшего хорошо знали, полковник? — не поздоровавшись, сухо спросил Столетов.

— В общих чертах, товарищ командующий.

— Ну, а все-таки?

Баталов неопределенно пожал плечами:

— Лейтенант Бабушкин. Юрий Тарасович. Родом из Молдавии. Окончил Чугуевское училище. Военный летчик третьего класса. Талантливый летчик. Несколько нервный и экспансивный.

— А историю его женитьбы?

— Тоже в общих чертах.

Сухие, идеально выбритые губы Столетова холодно усмехнулись:

— Да что вы заладили одну и ту же фразу… Подчиненных надо знать не в общих чертах, а глубоко и всесторонне. Элементарная истина, узаконенная еще со времен Александра Македонского. Бабушкин очень переживал уход жены?

Баталов вздрогнул от беззвучной усмешки:

— Так ведь разве в душу залезешь?

— Надо залезать, товарищ полковник, — нравоучительно заметил Столетов. — На то вы и командир. Оттого, что не умеете своевременно в души человеческие заглядывать, и происходит подобное.

— Он был способным летчиком, товарищ командующий.

Столетов столкнулся с напряженным, страдающим взглядом Баталова, и синие глаза его потеплели.

— Это вас не оправдывает… — отрезал Столетов и как-то печально вздохнул. — Горько. Очень горько, что мы мало знали о личной жизни погибшего. Вероятность трагедийной любви, равной по силе любви Отелло и Дездемоны или Ромео и Джульетты, — она и при коммунизме будет существовать.

Рыжеволосый Пушкарев скользнул глазами по серому лицу Баталова и, подмигнув ему, сказал:

— Вас сегодня что-то на Шекспира потянуло, Евгений Андреевич.

— Тут не только Шекспира вспомнишь, — вздохнул командующий. — Ну что вот мы будем с ним делать, товарищ начальник политотдела? Таких происшествий за подобный короткий отрезок времени ни одно соединение во всех ВВС не имеет. Так мне вчера Главком по телефону сказал. Вы своего рода чемпион, Антон Федосеевич, — пошутил генерал невесело. Рука командующего в волнении задвигалась по зеленому сукну стола, что-то ища, наконец ткнулась в подставку вентилятора, включила его. Настольный вентилятор ненужно заметался — в кабинете было и так прохладно. — Ну что мне с вами, право, делать? Герой войны, один из лучших советских асов. Народу ваше имя известно, а с дивизией у вас не пошло, и тут я бессилен. — Столетов широко развел руками и, уже. несколько сочувствуя, закивал головой: — Я не собираюсь вас мучить, Антон Федосеевич, мелкими придирками и разбирательством, назначать всяческие компетентные комиссии по расследованию. Никаких злодеяний лично вы не совершили. Вы такой же государственный человек, как и я. Но согласитесь с тем, Антон Федосеевич, что у нас любого оценивают по результатам его труда. Основной принцип социализма. А у вас в дивизии набили из самолетов столько дровишек… что я просто не могу. — Командующий еще раз развел руками. — Есть, понимаете ли, суровое соотношение преступления и наказания. Так вот в соответствии с этой теорией…

Баталов медленно поднял голову, в упор встретил холодные глаза командующего, угрюмо спросил:

— Мне упаковывать вещи?

На бесстрастном лице Столетова не дрогнул ни один мускул.

— Да, Антон Федосеевич. Да.

Генерал встал из-за стола, статный, высокий, и быстро заходил по ковровой дорожке, заложив руки за спину. Он всегда любил это делать, когда собирался объявить какое-нибудь ответственное решение, чтобы люди, ожидая этого решения, не сводили с него глаз.

— Поверьте, мне очень жаль. Я в вашем лице ожидал хорошего помощника, но видите, как получилось. И не мне вам объяснять, что вы должны понести наказание. Вы это лучше меня знаете.

— К чему мне готовиться? — мрачно прервал его Баталов.

Командующий сделал резкий поворот на каблуках и остановился перед ним. Пушкарев безучастно молчал и отвел глаза в сторону, когда командующий посмотрел на него, словно обращаясь за поддержкой.

— Значит, так, Антон Федосеевич, — несколько повысил голос Столетов. — Вчера поздно вечером я говорил с Главкомом. Мнения совпали. Готовится приказ о вашем переводе из Группы войск с понижением в должности.

— Обратно на полк? — грустно улыбнулся Баталов.

— Нет, не отчаивайтесь. Все-таки заместителем командира дивизии.

Возвратившись домой, он в тот же день стал готовиться к отъезду. Маленький Аркадий возбужденно бегал по комнатам, принимая деятельное участие в отборе вещей для упаковки., Ему почему-то не нравился этот тихий немецкий городок с узкими улочками и грязновато-серыми фасадами зданий. Он лишь удивлялся тому, что Староконь со вздохами и непрерывным кряхтением завязывает свертки.

И не знали они оба, какие трудные минуты переживал Антон Федосеевич, пока они мирно беседовали в квартирной тиши, готовясь к невеселому пути в новый гарнизон. В своем служебном кабинете Баталов медленно сортировал бумаги, отделяя нужные от ненужных, утративших свое значение и подлежащих уничтожению. И вдруг тревожный, продолжительный телефонный вызов. Он равнодушно берет холодную черную трубку.

— Да. Слушаю. Ты, Олейников? — узнает он голос штурмана дивизии, находящегося на пункте наведения. — Что у тебя?

— Пошла цель, товарищ полковник.

— Ну и пусть идет, — раздраженно отвечает Баталов, недоумевая, зачем штурману понадобилось ему, снятому командиру дивизии, объявлять о появлении учебной цели. — Ты что? Разве в первый раз руководишь наведением?

Но голос штурмана нервно дрожит, передавая необычное волнение.

— Вы меня не поняли, товарищ полковник. Пошла цель, но не та. Не учебная, а настоящая.

— Что, что? Говори толком! — насторожился Баталов.

— Иностранный самолет вторгся в наше пространство. Приближается к аэродрому… Может быть, заблудился?

— Слишком много для блудежки, — процедил Антон Федосеевич. — Какой курс?

— Сто одиннадцать градусов. Точно на наш аэродром.

— Фотографировать стоянки идет! — понял Баталов и крикнул в трубку: — Чего ты там пропал, Олейников?

— Я здесь. Я слушаю, — оробело ответил штурман.

— Надо не слушать, а действовать. Кто у тебя дежурит?

— Капитан Носов и лейтенант Новиков.

— Немедленно поднимай дежурную пару на перехват. Сейчас буду у вас.

Даже не накидывая плаща, только фуражку надвинув на голову, вскочил Баталов в машину, сам сел за руль. До высокой, похожей на каланчу, будки, на верхнем этаже которой оборудован командный пункт, рукой подать. Железные ступеньки звенят под тяжелыми ногами отстраненного от должности комдива. Распахнув дверь, Баталов оказывается в затемненном зале. Голубоватый свет экранов радиолокаторов сразу успокаивает. Освоившись с темнотой, различает Антон Федосеевич крутые, коротко остриженные солдатские затылки планшетистов и операторов, слышит приглушенные команды. Высокий, сутуловатый подполковник Олейников встает из-за своего столика, хочет рапортовать, но Баталов делает отвергающий жест.

— Где сейчас нарушитель?

— Курс сто одиннадцать, высота десять, на экранах отметка: чужой.

— Запроси Носова, что он там?

Через несколько секунд в сером динамике, что висит над головой штурмана наведения, раздается чуть приглушенный голос капитана Носова:

— Я — тридцать второй, я — тридцать второй! Высота десять триста. Нарушителя вижу визуально. Идет впереди под нами. Дистанция десять километров.

Из самых недр души поднимается вдруг неприятная волна какой-то зыбучей неуверенности, захлестывает Антона Федосеевича. «А прав ли ты? Кто ты, в сущности, сейчас такой? Смещенный с должности командира? Какое же право имеешь ты принять решение, да еще такое?» Но это состояние продолжается меньше минуты. «К черту! — обрывает самого себя Баталов. — В твоем небе враг. И ты обязан действовать, как действовал над Днепром, Вислой, Одером! Только так — и ни секунды колебаний!» И, освободившись от сомнений, он подносит к губам микрофон твердой, недрогнувшей рукой.

— Я — первый. Идти в хвосте. Сблизиться до двух. Держать в прицеле. Доложить о выходе на рубеж атаки, — рублеными фразами властно командует комдив. Но мысли опять стучатся в мозгу, тревожные и нестройные. «Носов командует эскадрильей, из которой погибший лейтенант Бабушкин. Носов отличный пилотяга и добрейший мужик, отец двух детей. За ЧП с Бабушкиным ему тоже быть наказанным. Хотя не это сейчас главное».

Баталов видит на экране серебрящуюся отметку цели и знает, что это самолет со знаками иностранного государства на широких крыльях. Вот он пронесется над летным полем, включатся объективы съемочных аппаратов, и останется на пленке изображение самолетных стоянок, бетонированных полос и дорожек — всего, чем интересуется та, другая сторона. Баталов даже представил, с какой улыбкой будет держать в руках еще не просохшую пленку какой-нибудь полковник, а то и генерал в форме цвета хаки с мягкими погончиками на плечах. «Будет ли? — со злостью оборвал свои размышления Антон Федосеевич. — Ее еще надо получить!» В сером динамике опять голос Носова, густой и спокойный:

— Идем у чужака в хвосте. Ждем приказаний. Я — тридцать второй.

«Молодец! — отмечает про себя Баталов. — Какой же ты, право, чудо-парень. Но что делать мне? Связываться с командующим — потеряешь время, и нарушитель уйдет, и пленка будет у того — в форме цвета хаки. Да и зачем связываться, ведь я же все-таки хотя и отстраненный, но комдив».

Баталов мгновенно представляет, как сейчас на десятикилометровой высоте рубят синеватый воздух винты трех самолетов, и в каждую секунду тот, чужой, третий, крутым пикированием может ринуться вниз, уходя от преследования. И он спокойным и каким-то почти торжественным голосом открытым текстом посылает в эфир:

— Тридцать второй, тридцать второй. Я — Баталов. Конвоируйте нарушителя на точку, трассами укажите путь.

Он не видел отсюда, с верхнего этажа, как разорвали на десятикилометровой высоте небо огненные трассы, но голос капитана Носова вскоре через динамик вернулся на землю и обрел тревожные интонации:

— Товарищ первый, я — тридцать второй. Он не подчиняется. Хочет уйти!

— Бей! — внезапно с азартом и яростью крикнул Баталов, словно это было не в мирные, спокойные дни послевоенного времени, а в сорок пятом над Одером или даже в сорок первом над Москвой, когда он мог обязать своих ведомых действовать самым беспощадным образом.

— Не понял, — переспросил через секунду Носов.

— Бей! — повторил еще более решительно Баталов. — Пугни его прицельной очередью, а потом опять конвоируйте.

Молчал динамик, наполненный тревожным потрескиванием, и вдруг разразился веселым голосом командира эскадрильи:

— Товарищ первый? Я его только немножечко попугал. Дал очереденку так, что у него полетела на крыле обшивка.

— Подействовало?

— Еще как! Идет к земле как миленький. А мы справа и слева, как на параде, пристроились. Встречайте с духовым оркестром.

Баталов покивал, одобряя подчиненного, но старый, опытный истребитель пробудился в нем, и он предостерегающе посоветовал:

— Тридцать второй… будь осмотрительнее. Ведомый пускай садится вместе с ним, а ты покружи. Если гость вздумает удрать — сбивай! — и прибавил крепкое слово, не имевшее никакого отношения к летной терминологии. Тут же он отдал приказание выслать по тревоге к месту посадки взвод автоматчиков из караульной роты.

Вскоре над островерхими крышами городка, отбрасывая на землю три тени, пронеслись истребители. В центре самолет-нарушитель с желтыми знаками на крыльях, а справа и слева, словно припаянные, шли два истребителя с яркими звездами. Тот, что шел слева, перед самой посадкой отвалил в сторону и боевым разворотом набрал высоту. Туго зазвенел мотор от прибавленных оборотов. Второй наш истребитель остался рядом, лишь чуть-чуть оттянулся назад, — давая нарушителю возможность сесть первым. С небольшого балкончика каменной вышки наблюдал Баталов эту посадку и, когда серое облачко пыли заклубилось за хвостом приземлившейся иностранной машины, весело крикнул штурману:

— Вот теперь докладывай генералу Столетову!

Он возвратился домой уже в сумерках, долго плескался в ванне, мурлыкал себе под нос песенки, какие только приходили на ум, и уже по одному этому Староконь и Аркаша поняли, что Антон Федосеевич чертовски доволен прожитым днем. Староконь отнесся к этому неодобрительно. Аркашка явно возликовал.

— Не вижу, Антоша, повода для лирики, — проворчал Староконь.

Он не успел закончить фразы, как раздался веселый, заливистый звонок телефона. Молодцеватым шагом Баталов подошел к письменному столу, снял трубку.

— Это вы, товарищ командующий? Слушаю, — сказал он не только без какого-либо подобострастия, но даже со скрытой усмешкой, которую опытный Староконь без всякого труда определил.

— Здравствуйте, Антон Федосеевич, здравствуйте, наш богатырь, — послышался приглушенный расстоянием голос. — Вы еще и сами не знаете, какую службу еще раз сослужили нашей отчизне. Вы такой козырь дали нашим дипломатам. Раньше противная сторона отвергала начисто все официальные представления по поводу нарушений суверенного воздушного пространства ГДР. Господа во фраках говорили: простите, но ваши претензии необоснованны. А теперь в наших руках, можно сказать, козырной туз и карта с маршрутом. Завтра все газеты дают сообщение об этом происшествии.

— Простите, товарищ командующий, — дерзко вставил засиявший Баталов, — а приказа о моем отстранении от должности командира дивизии рядышком не опубликуют?

— Не опубликуют, — усмехнулся Столетов. — Полагаю, в самом недалеком будущем другой появится. О награждении вас, капитана Носова и лейтенанта Новикова орденами. Правительство благодарит вас за смелые, тактически грамотные действия.

По широкому обветренному лицу полковника промчалась победная улыбка.

— Мне как поступать? Распаковываться? А то мой Староконь всю квартиру в вокзальный зал ожидания превратил.

— Отнюдь нет, — озадачил его чгенераль-ский баритон. — Если стали укладываться, то и продолжайте. Да узлы покрепче затягивайте. Ехать далеко.

— Не понимаю. — Баталов провел ладонью по шершавому подбородку.

— Дослушать старшего полагается, — нравоучительно заметил Столетов. — Упаковываться продолжайте. Вашей биографией сам товарищ Сталин заинтересовался. И знаете, что сказал: не имеем мы права такого человека на дивизии держать. Все взыскания снять и назначить с повышением в должности. И скажу по секрету, насколько мне известно, путь вам выпал далекий.

— Вы как цыганка-гадалка, — усмехнулся Баталов.

— С той лишь разницей, что знаю, куда поведет этот путь, — одобрил его шутливый тон Столетов. — Поедете на Дальний Восток. Так что поздравляю.

Растерянно улыбаясь, Баталов долго стоял с замолчавшей трубкой в руке. Староконь выпытывающими глазами посмотрел на него и не выдержал:

— Что там, Антоша? Или амнистия какая нам вышла?

— Вышла, Тарасик, вышла! — воскликнул Баталов.

— Так скажи, пожалуйста. Як же так, адъютант — и не будет в курсе происходящего? Не томи, кажи, що там зробилось? Или мы уже никуда не уезжаем?

— Наоборот, уезжаем, — прервал его полковник. — И даже очень далеко. На Дальний Восток. Понимаешь?

Когда Баталов рассказал обо всем происшедшем, Староконь застыл, не сводя с него восторженных глаз.

— Ой, Антоша, далеко ты пидешь, раз такое устроил.

Через неделю они улетели на Дальний Восток.

НА ВОСТОКЕ

…Антон Федосеевич застонал оттого, что острый резец снова ожил в груди и наполнил все той же неприятной болью все тело. Она отозвалась и под лопаткой, и в левой руке, так что сразу заныл сустав, а ноги стали тяжелыми и слабыми. Липкая тоска опутала сознание. «Вот так и умру когда-нибудь, — подумал командующий невесело и опять, как к живому собеседнику, обратился к сердцу: — Ну ладно, успокойся, уймись. Пошалило, и баста! А то валидолом начну тебя кормить, как заправский инфарктник. Думаешь, тебе от этого будет лучше?» И оно поняло, успокоилось и больше не мешало командующему вспоминать. «На чем я остановился? На дальневосточном периоде? Если вспоминать Дальний Восток, надо прежде всего говорить о сыне».

Аркадий начал взрослеть и многое стал понимать. Здесь у него началось познание мира — этот интересный и сложный процесс. После первой июльской ночи, проведенной в номере гарнизонной гостиницы, уставшие от долгого перелета, они все трое встали очень поздно, и Баталов, взглянув на светящийся циферблат часов, недовольно проворчал:

— Что за черт! По местному около одиннадцати, а в комнате такая темень. Староконь, отчего бы это?

— Не знаю, Антоша, — зевнул адъютант.

— Ха-ха, дядя Тарас, — засмеялся на облезлом желтом диванчике Аркадий. — А я знаю. Это от снега.

— От какого еще снега, сынка? — заворчал Баталов. — Сейчас уже июль по календарю, и на всех пляжах дяди и тети в трусиках ходят.

— А ты получше в окошко погляди, папа, — посоветовал сын.

Баталов присмотрелся и руками развел.

— Тарас, а он действительно правду говорит. Окно до самого верха снегом завалено.

Кинулись в коридор и увидели на столике у дежурной блеклую керосиновую лампу.

— Тетя Паша, что это такое? — шутливо спросил Староконь у пухлощекой, лет двадцати девчушки, восседавшей за столиком дежурной.

— А ничего особенного, дядя Степа, — в тон ему ответила та, — просто по самую крышу нас завалило.

— А як же во двор выйти? — растерялся Староконь.

Девушка от души подивилась его наивности.

— А уж теперь никак. Будем ждать, пока не откопают.

Откопали только к обеду. Аркашка был в восхищении.

— Чего ты хмуришься, папа? Ведь это мы в плену у большого дракона. Он нас держит в своей снежной пещере и ждет выкупа.

— Черт бы побрал твоего дракона, сынка, — ворчал Антон Федосеевич. — А что, если боевую готовность дадут в это время, как тогда? Дракон за нас летать, что ли, будет?

После обеденного перерыва вместе с начальником штаба Баталов планировал и утверждал заявки на ближайший летный день. Небо за окнами кабинета продолжало хмуриться, на землю срывались серые капли дождя. Они взвешивали, надо или нет планировать полеты летчикам третьей эскадрильи одного из полков, которые только-только пришли из училища, когда зазвонил городской телефон. Говорил первый секретарь горкома партии Курилов, с которым неделю назад Баталов виделся на партактиве, — тогда они решили вместе съездить на охоту.

— Здравствуй, Иван Дмитриевич, — забасил Баталов, — поведай, каково ты живешь и когда лесная чаща услышит наши выстрелы?

Но секретарь горкома не поддержал шутливый тон Баталова. Голос был у него очень встревоженный.

— Беда, Антон Федосеевич, — сказал он безо всяких обиняков, — мы получили штормовое предупреждение.

— Ну и что же, — спокойно ответил Баталов, — я его тоже получил. Думаю в пределах часа закруглить все учебные полеты.

Но Курилов пропустил мимо ушей последние его слова и торопливой скороговоркой сообщил:

— На Охотской косе волною выбросило на берег рыбацкий баркас. В нем было пять человек. Связь с рыбаками потеряна. Выручай. На тебя вся надежда. Пошли вертолеты.

Баталов посмотрел на квадрат окна, за которым сгущалось и угрожающе темнело низкое небо, вспомнил короткую сводку погоды, предвещавшую крайне ограниченную видимость по вертикали и горизонту, и шумно вздохнул.

— Вертолеты не пройдут, Иван Дмитриевич. В такой метеообстановке они беспомощны.

— Но ведь ты же авиация, — взмолился невидимый Курилов. — Ты же все можешь. Ты же сверхзвуковым и всепогодным называешься. Я через полчаса позвоню еще.

Баталов стремительно шагнул к подоконнику. Под низким небом шумели от усилившегося ветра деревья. Струи дождя, примчавшегося с моря, стучали в стекла. На дальнем конце аэродрома постепенно вырастало облако плотного тумана. Много раз испытанное состояние решительности и волнения перед риском наполняло Антона Федосеевича. «Вертолеты, — вздохнул он про себя. — Да разве сейчас в состоянии что-либо сделать эти надежные, но не предназначенные работать в таких метеоусловиях машины? Нет, надо иное… Но что?» Он еще продолжал думать, а большой палец правой руки уже успел утопить кнопку настольного коммутатора, на которой было написано «СКП»[2]. В этот день полетами руководил командир полка Наволочкин, только что получивший третью, полковничью звезду, румянощекий здоровяк, веселый и очень спокойный по натуре летчик.

— Николай Калистратович, — окликнул его Антон Федосеевич. — Докладывай в одну секунду, что там у тебя делается.

— Десять самолетов посадил, в воздухе осталась только одна машина. Возвращается из маршрутного полета, минуты через три будет пробивать облака.

— Кто летчик?

— Старший лейтенант Перевозчиков, товарищ командир.

— Какой у него класс?

— Второй.

Несколько секунд, не больше, думал Антон Федосеевич и твердым, посуровевшим голосом приказал:

— Посадку Перевозчикову не разрешать. Пусть выйдет под нижнюю кромку облачности, пройдет над Охотской косой и сообщит, что на ее оконечности обнаружит. Есть сведения, что там на берег выбросило рыбацкий баркас. Надо спасать. Как только Перевозчиков облетит косу, пусть немедленно доложит, что увидел.

— Вас понял. Действую, — коротко ответил полковник.

Баталов прошелся по кабинету. Один резкий поворот, другой, третий. Чуть-чуть поскрипывают подошвы новых сапог.

— Вертолеты тут ни к чему, — пробормотал он негромко, советуясь сам с собой. — Только «Ан-2», только наша вездесущая «аннушка», способная взлетать или садиться почти вслепую. Но справится ли с таким взлетом и посадкой на косе Нечаев? Молодой он еще пилот.

Антон Федосеевич вернулся к столу, нажал кнопку электрического звонка и, когда выросла в дверях плотная фигура адъютанта, строго сказал:

— Капитан Староконь, из-под земли найдите мне лейтенанта Нечаева, и чтобы через пять минут он был здесь.

Староконь не стал переспрашивать, он хорошо знал, что если Баталов обращается к нему строго по-уставному, да еще таким суровым голосом, — значит, что-то случилось.

Вскоре в забрызганных грязью сапогах и летном подмокшем комбинезоне появился в кабинете очень молодой летчик, с копной плохо расчесанных вихрастых волос, едва заметным шрамом над левой бровью и большими, немного удивленными голубыми глазами.

— Товарищ командир, лейтенант Нечаев по вашему приказанию прибыл.

— Вольно, лейтенант, — кивнул головой Баталов, — дело вот в чем…

Но он не успел ничего прибавить. Динамик на стене закашлялся, зашумел, и голос из далекого отсюда воздушного пространства, несколько исковерканный помехами, ожил в нем.

— Я — сто тридцатый, я — сто тридцатый, — докладывал из своей кабины невидимый старший лейтенант Перевозчиков, — над заданной точкой — прошел на бреющем дважды, видел обломки баркаса и пять человек на суше. Трое махали белыми платками. Я — сто тридцатый. Прием.

Баталов вдавил на коммутаторе ту же самую кнопку «СКП», быстро сказал:

— Наволочкин, поблагодари сто тридцатого за выполнение задания, и пусть идет на точку… дальше постараемся справиться сами. — Поднял голову и твердым требовательным взглядом уперся в Нечаева: — Слыхал, лейтенант?

— Да, товарищ полковник.

— При какой самой минимальной видимости по горизонту и высоте ты имеешь право сажать свою машину?

Нечаев назвал две цифры. Баталов подошел к столу, побарабанил пальцами по его поверхности, строго спросил:

— А если видимость будет в два раза меньше?

— Посажу, — без малейшего колебания ответил летчик и после паузы прибавил: — Посажу, товарищ полковник, если вы разрешите полететь, хотя это и вопреки нормативам.

Антон Федосеевич подошел к лейтенанту, положил ему на плечи тяжелые руки и вгляделся в открытое, курносое лицо.

— Запомни, Олег, что бывают обстоятельства, когда с нормативами не приходится считаться. Не всегда можно летать по инструкции.

— Да, товарищ полковник, — негромко повторил Нечаев, — в особенности если речь идет о спасении людей.

— Вот-вот, — одобрил Баталов. — Я помню, ты выступал на комсомольской конференции и говорил, что у молодого летчика и в мирной жизни есть всегда место для подвига. Считай, что такая минута настала. Ты должен посадить свою «аннушку» на оконечность Охотской косы и забрать бедствующих рыбаков. Учти, что метеообстановка будет ухудшаться. Назад взлетай строго против ветра. А теперь подойди к карте, уточним маршрут.

…Когда через несколько минут после того, как они расстались, над железной крышей штаба протарахтел «Ан-2», цепляя крыльями еще более погустевший туман, Антон Федосеевич вдруг заволновался. Он отдал все необходимые команды, чтобы дальний и ближний приводы были готовы помочь с посадкой этому легкомоторному самолету при возвращении, а аэродромные локаторы следили за его приближением к аэродрому и на стартовом командном пункте четко фиксировалась каждая радиопередача, поступающая от летчика. У него, командира соединения, были десятки подчиненных, хорошо подготовленных для того, чтобы выполнить все эти команды. И все-таки Антон Федосеевич волновался и не мог в эти минуты усидеть в своем кабинете. Вызвав машину, он умчался на аэродром и появился на СКП, когда из далекого, скрытого отсюда ползучим туманом пространства донесся сдержанный, но очень твердый и уверенный голос лейтенанта Нечаева:

— Я — «маленький», иду на посадку, выполнил четвертый разворот.

— Ему нужно на всю операцию не более пяти минут, — негромко заметил Баталов. — Если через пять минут он доложит о взлете, — : значит, главная часть задания выполнена. Антон Федосеевич широкими шагами пересек зал СКП, остановился у большого окна, выходящего на летное поле. — Черт побери, как жаль, что я не курю… как это плохо, когда волнуешься.

Падало на аэродром низкое небо, а настойчивый взгляд Баталова словно бы раздвигал его и видел то, что на далекой косе происходило в эту минуту.

…Маленький зеленый «Ан-2» снижался над узкой, всего каких-нибудь полтораста метров шириной, поверхностью косы, врезавшейся в море. Волны с обеих сторон набрасывались на берег, лизали его вспененными языками. Ветер резкими, сильными толчками бросал машину из стороны в сторону. Узкая полоса косы бежала навстречу. Несколько толчков при посадке. В конце пробега Нечаев развернул самолет против ветра в сторону моря, убрал газ. Шум мотора стих. Винт вращался замедленно. Пятеро насквозь промокших рыбаков, волоча сети, спешили к машине.

— Поскорее открой им дверцу, — крикнул Нечаев борттехнику, такому же, как и он сам, молодому парню Оскару Круминьшу, и, не оборачиваясь, продолжал осматривать узкое пространство перед собой, ограниченное с трех сторон беснующимся морем. Водные валы становились все выше и с ревом набегали на желтую отмель, заливая ее злобно шуршащей пеной почти до середины. В фюзеляже загрохотали тяжелые сапоги рыбаков, послышались стук закрываемой Круминьшем дверцы, чьи-то благодарящие за выручку голоса — и вдруг тонкий взволнованный возглас:

— Постойте, ведь там же на песке, среди обломков баркаса, осталась рация.

— Черт бы побрал вашу забывчивость! — с латышским акцентом выругался Круминьш и вновь отворил дверцу.

Безусый парнишка в брезентовой робе поспешно выпрыгнул из машины и быстро побежал к остову разбитого баркаса. «Время, — : покачал головой Нечаев, — мы упускаем время. Ведь скоро наступит темнота. Доберется ли до аэродрома терпеливая «аннушка»?» Через пять минут молодой рыбак с довольным лицом втащил в самолет небольшую рацию, и Круминьш сердито закрыл дверь опять.

— Он там подушку и матрас не забыл? — осведомился он издевательски под добродушный смех спасенных рыбаков. — Тогда попрошу всех застегнуть привязные ремни. Будет немножко болтать.

Изо всей силы взревел мотор, машина побежала навстречу ветру, остервенело набросившемуся на капот, и Нечаев подумал: «А что, если не взлечу, если дорожки для разбега не хватит?!» Но он решительно эту мысль отогнал, лишь строже свел над переносицей брови, напряженно вглядываясь в низкий, подступающий горизонт. Наконец он с облегчением почувствовал, что колеса оторвались от мягкого песчаного грунта, и, вздрагивая от ветра, «аннушка» стала набирать первую сотню метров высоты. Потом он подумал о том, как сейчас волнуются на его родном аэродроме, потому что вместо обещанных пяти минут на всю операцию с погрузкой рыбаков и взлетом ушло больше десяти.

Когда «Ан-2» под низким пологом пасмурного неба заходил на полосу, на летном поле были зажжены все огни, какие только могли облегчить сложную посадку ночью. Круминьшу и Нечаеву только теперь показалось, что нет ничего в жизни более радостного, чем грохот бетонной полосы под их приземлившимся самолетом. Вскоре на стоянке был выключен ровно работающий мотор. Из Двери один за другим выпрыгнули спасенные рыбаки. Последним, расслабленный от усталости и пережитого, сошел Нечаев. Из плотного мрака на него надвинулась крупная фигура в летном обмундировании, в которой он безошибочно узнал Антона Федосеевича. Вздрогнув от волнения, молодой летчик про себя подумал: «А ведь он, наверное, стоял здесь под дождем все время, пока мы куролесили в темноте. Показали бы такое в кино, кто-нибудь обязательно бы сказал: нежизненно».

Нечаев постарался выпрямиться, но затекшее от однообразного сидения в кабине тело плохо повиновалось. Ладонь не очень лихо поднялась к правому виску.

— Товарищ полковник, лейтенант Нечаев ваше задание…

Баталов, огромный и сильный, шагнул навстречу, не дал договорить, сграбастал в объятия:

— Спасибо, сынок, отличился, не подвел авиацию!

На четвертый год дальневосточной службы, накануне годовщины Советской Армии, Баталова вызвал к телефону командующий авиацией округа. Антон Федосеевич снял трубку, кратко ответил:

— Полковник Баталов слушает.

— Ну вот, Антон Федосеевич, — с наигранной разочарованностью проворчал командующий. — Двадцать лет в армии служите, а докладывать правильно не научились.

— То есть как это? — опешил Баталов. — Не понимаю, товарищ генерал. По-моему, я выразился по-уставному.

— Отнюдь нет! — Командующий засмеялся. — Вы доложили мне с большой ошибкой. А ну-ка повторите.

— Полковник Баталов слушает, — растерянно повторил Антон Федосеевич.

— Не полковник, а генерал! — веско сказал командующий. — От всего сердца поздравляю вас, дорогой Антон Федосеевич, с присвоением вам высокого звания генерал-майора авиации. И с тем, что ваше соединение по результатам боевой подготовки вышло на первое место. Так что с вас причитается.

— Спасибо, товарищ командующий! — совсем уже смешался Баталов. — Служу Советскому Союзу!

Когда Аркадий пошел в первый класс новой городской школы, в доме Баталовых произошло новое событие. У Антона Федосеевича появилась Ирина. Произошло это неожиданно и, по мнению самого Баталова, крайне нелепо. Он повел Ирину домой с пышного предпраздничного банкета и остался у нее до утра. Домой заявился, когда Аркадий с новым дерматиновым портфельчиком уже торопился в школу. Вяло поцеловав сына в розовую щечку, Баталов разделся и пошел умываться. Долго шумел водой под краном, отфыркивался, чистил зубы. А выйдя из ванной, в упор встретился с сердитыми глазами Староконя.

— В штаб поедем, товарищ генерал? — осведомился адъютант с той крайней официальностью, к которой прибегал, когда был очень не в духе. — Машину вызывать из гаража?

— Подожди, я полчасика вздремну, — зевнул Баталов, делая вид, что не замечает этой перемены в настроении своего адъютанта.

Староконь закряхтел и не выдержал.

— Где это ты всю ночь пропадал, Антоша?

— Да так., к штабным учениям готовились, — отмахнулся было генерал, но старого служаку провести было невозможно. Поглядев на белую фланелевую нижнюю рубашку своего начальника, Староконь с холодной усмешкой изрек:

— Чтой-то я не видел, чтобы на штабных учениях генералам губной помадой исподнее мазали.

Баталов виновато промолчал.

— Да, — ворчливо протянул Староконь, — мужик ты справный, Баба, известное дело, тебе нужна, Об одном только прошу, Антоша, честь свою береги. И в дом кого попало не води. Не надо мальчонке сердце растравлять. Он и мне как родной.

— Постараюсь, — мрачно буркнул Баталов.

Ирину к себе домой он стал приглашать значительно позже, когда за окнами уже бушевала новая весна и сопки оделись в девственно-зеленый цвет. Аркадий в это время уехал на каникулы в лагерь, на берег Охотского моря. Высокая черноволосая женщина с пугливыми умными глазами не понравилась Староконю, и они сразу определили свое отношение друг к другу. Когда Баталов отвез ее домой и в полночь вернулся, Староконь лениво читал затертый номер иллюстрированного журнала. Неохотно встал при появлении генерала:

— Кушать будешь?

— Нет. Я в летной столовой перехватил, — соврал Баталов. На самом деле в гостях у Ирины он выпил всего-навсего чашечку кофе с конфетой «Мишка».

— Как знаешь, — непроницаемым голосом отозвался Староконь и кивнул на большой портрет, висевший над Аркашкиной кроватью. — Ты что же, Антоша? Думаешь, она Анну тебе заменит?

Антон Федосеевич устало обхватил руками колени, коротко сказал:

— Нет. Только не спрашивай меня больше об этом.

— Не буду, — дал слово адъютант и громче, чем надо, зашлепал домашними туфлями, направляясь спать.

Пока не было Аркаши, Ирина приезжала к ним ежедневно, выбирая те часы, когда Старо-коня не было дома. Если же она заставала Тараса Игнатьевича, тот, вежливо поздоровавшись, ледяным тоном обращался к Баталову:

— Антон Федосеевич, часом, не знаете, в каком кинотеатре продленный сеанс?

— Кажется, в «Октябре». Там «Бродяга» идет. Две серии с участием Раджа Капура, — все понимая, усмехался генерал, а Ирина отворачивалась, делая вид, что смотрит в окно на далекую панораму зеленых сопок.

Староконь застегивал китель на всё ярко начищенные пуговицы и говорил:

— Так я пошел, с вашего разрешения, Антон Федосеевич. На всякий случай прощайте, Ирина Николаевна, если, воротившись, вас не обнаружу.

Горькая радость любви иссякла гораздо раньше, чем предполагал Баталов. Слишком умной была Ирина, чтобы не понять самого главного: никогда она не займет в душе этого человека место, отданное той, которая и сейчас внимательно смотрела с портрета на них обоих, Место это было занято навечно.

Ирина обдуманно и очень скрытно готовилась к отъезду в далекую экспедицию, как готовятся к неминуемому отступлению, когда заранее отводят назад и тылы, и связь, и резервы. Уехала она внезапно — Баталов в это время находился на очередных летно-тактических учениях — и лишь через месяц прислала ему лаконичную записку:

«Дорогой Антон! Всю жизнь буду вспоминать о тебе и о наших днях с глубокой печалью. В моей жизни появился другой. Прости и не осуждай. Так надо».

Много позже он узнал, что никакого другого в жизни Ирины не появилось. Просто ей нужен был повод, чтобы поставить точку нелегким своим терзаниям, на всю жизнь освободиться от укоряющих глаз светловолосой фронтовой девчушки, всегда встречавшей ее пристальным взглядом.

После их разрыва верный Староконь заметно повеселел, хотя и делал все, чтобы это не бросалось в глаза генералу. В конце лета он привез из лагеря загоревшего и подросшего Аркашу, снарядил его в школу. Вечером первого сентября Баталов вернулся домой с большим тортом, и они дружно пили чай. Аркадий без умолку болтал о том, с какими он подружился в лагере ребятами, как научился плавать. Генерал гладил его выгоревшие на солнце волосы, а мальчик, соскучившийся по отцовской ласке, доверчиво прижимался лбом к его твердой и сильной ладони.

— Вот и снова началась наша спартанская жизнь, — грустно вздохнул Баталов.

И опять помчались дни, недели, месяцы. То учения, то ввод в строй летного молодняка, то переучивание на другую технику — ведь совершенствование авиации идет непрерывно. А штабные заседания, совещания, большая партийная работа, строительство в жилых городках! Словом, сколько больших и малых дел у человека, на плечах которого забота о сотнях людей и машин, ответственность за самые дальние воздушные границы нашей страны!

Однажды утром лаконичной телеграммой «в пятнадцать ноль-ноль быть у меня» вызвал его командующий авиацией округа. Погода была солнечной, небо безоблачным, и, пролетая над тайгой, от избытка удовольствия Баталов на своем «миге» сделал несколько сложных фигур, отчего зарулил на стоянку с двухминутным опозданием. Там его уже поджидала «Победа» с работающим мотором. За одну минуту до назначенного срока он открыл дверь в кабинет. Командующий сидел за столом в легком кителе, на котором сверкали две Золотые Звезды Героя. Командующий был на четыре года моложе Баталова. Он пришел на войну мальчишкой, в двадцать два года уже получил вторую высокую награду, и даже сейчас было что-то мальчишеское в чертах его острого энергичного лица и в пышном чубе смолистых волос, дерзко спадающем на лоб, в очерке полных губ, их он часто облизывал, в твердом подбородке. Только морщины, запавшие в глазницах, подчеркивали возраст.

— Ну садись, Федосеич, — сказал он, выслушав рапорт о прибытии, и Баталов по тону голоса сразу понял, что командующий чем-то крайне раздосадован. — Тянуть резину, или держать тебя в неведении, если выразиться более литературно, не буду. Утром звонил Главком и сделал предложение. Я это предложение поддержал. Одним словом, поедешь учиться.

— Учиться? — Так и ахнул Антон Федосеевич и с силой вцепился в подлокотники кресла. — За что же меня отстраняют от должности?

— Никак нет, — вздохнул генерал-лейтенант.

— Тогда зачем же учиться? У меня уже есть один ромбик.

— Будет второй, — без улыбки заметил командующий.

— Один мой знакомый сказал, что нормальному человеку достаточно и одного высшего образования, — язвительно заметил Баталов.

— Может, это и так, — усмехнулся командующий, — но ты учиться поедешь.

— Почему? — даже запнулся Баталов.

— Потому что ты сейчас генерал без войска.

По лицу Антона Федосеевича красными пятнами прошло волнение, но он взял себя в руки и поднял на командующего широко раскрытые, ожидающие глаза. Тот снял с себя китель и повесил на высокую резную спинку кресла.

— Какой же ты, право, чудак, — сказал он с мягким укором. — С Луны, что ли, свалился? Газет не читаешь? Разве ты не знаешь, что наша армия на миллион двести сокращается и об этом принято решение?

— Да, но я не предполагал, что это произойдет так скоро, — пожал плечами Баталов.

— Надо было предполагать, Антон Федосеевич, — хмуро произнес командующий. — Мы с тобой солдаты, и если получен приказ, должны его выполнить.

— А самолеты как? — запальчиво спросил Баталов. — Может быть, мы их того…

— Что «того»? — не понял командующий.

— Автогенчиком вжик-вжик и — на металлолом. А аэродромы перепашем. Потом пионеры столько пудов утильсырья сдадут.

— Ты бы посерьезнее что-нибудь придумал, — остановил его командующий авиацией округа. — И без тебя хлопот столько, а ты со своими шуточками. Лучше подумал бы о том, сколько людей для работы в народном хозяйстве в результате сокращения высвободится.

Баталов встряхнул головой так, что рассыпались густые волосы, и взволнованно произнес:

— Ну да. Я, конечно, понимаю важность постановления. Но сейчас появилось столько неотеоретиков, полагающих, что в случае агрессии можно одними ракетами обойтись и авиация, мол, устарела. Вчера только с одним из таких в собственном штабе дискуссию выдержал.

— Ну и что же? — смягчился командующий. — Выиграл?

— В пух и прах его разгромил. Доказал, что сейчас нельзя жить без боевой авиации, потому что одними ракетами не навоюешь.

— Чудак, — совсем уже повеселел командующий. — Кто же сказал, что авиация не нужна? Как была, так и будет она огромной силой. Однако эмоции в сторону. Подписан приказ о расформировании твоих полков. Вот расформируешь — и в академию поедешь. В высшую генштабовскую, понял? Такие, как ты, вот как Родине нужны! — И командующий ребром ладони резанул себя по горлу.

ВСТУПЛЕНИЕ В ДОЛЖНОСТЬ

И снова два года учебы, ежедневных поездок на трамвае и метро к серому зданию академии с большими окнами на мрачную территорию крематория с кирпичной, временами попыхивающей трубой. Одну из московских школ, расположенную вблизи от общежития слушателей, стал посещать Аркадий, закаленный на охотских ветрах. Он похудел, вытянулся, был уже крепким и выносливым.

Через два года, когда Баталов успешно окончил академию, он получил назначение, о котором не думал и не гадал. Его принял сам министр обороны, долго и благожелательно беседовал, интересуясь тем, как тому служилось на Дальнем Востоке и что ему дала новая академия. Потом улыбнулся и, вздохнув, посетовал:

— Таких, как вы, мы обязаны беречь как зеницу ока. Увы, жизнь устроена так, что корпус фронтовых генералов безвозвратно редеет. Сколько приходится подписывать некрологов и какие уходят люди…

— Я еще не собираюсь туда, товарищ маршал, — усмехнулся Баталов.

— А я вас не отпеваю, — отпарировал министр, — чего-чего, а такой возможности, слава богу, у меня не будет. Вы же еще мальчик в сравнении со мной. Вам жить да жить. — Он пристально посмотрел на Баталова и перешел на деловой тон: — Служили вы и на крайнем западе, где солнце, образно говоря, угасает, и на самом дальнем востоке, где оно имеет обыкновение всходить. Куда же вы бы хотели теперь, после академии?

Баталов положил на колени тяжелые ладони, продолжая сидеть с выпрямленными плечами, сказал:

— Очевидно, туда, где я нужнее.

— Достойный ответ для советского генерала, — поддержал маршал. — А теперь перейдем к существу вопроса. Скрывать не стану, вариант назначения уже подготовлен. Вы очень хорошо зарекомендовали себя в сорок пятом году на западных рубежах. Да и после войны, когда там, на переднем крае, командовали дивизией. — Маршал сделал небольшую паузу, и в глазах у него появился испытующий блеск. — Есть намерение вернуть вас снова туда. Вы уже, командуя соединением, приобрели подходящий опыт и в Академии Генштаба, бесспорно, углубили познания. Тамошний военный театр прекрасно знаете. Короче говоря, лучшей кандидатуры на пост командующего Военно-Воздушными Силами группы советских войск в Германии мы с Главкомом ВВС не нашли.

Министр чуть-чуть улыбнулся, любуясь замешательством генерала, а Антон Федосеевич не выдержал. Внешнее равнодушие было прорвано смятением чувств, и это смятение вихрем промчалось по лицу. В серых широких глазах отразилось все: и ошеломленность,

и тревога, и радость от огромного доверия.

— Командующим! — воскликнул он. — Ко справлюсь ли я?

Маршал плотно сцепил крупные руки, вытянул их перед собой.

— А на этот вопрос мы уже ответили за вас, товарищ Баталов. Справитесь.

— Простите, — несколько смущенно произнес Антон Федосеевич, — а как же решится судьба прежнего командующего, генерала Столетова? Ведь я же у него в подчиненных ходил, и вдруг… Выходит, учителя сменит ученик.

Маршал добродушно заулыбался:

— Вопрос резонный. Опасаетесь, что ваше назначение будет ударом по его самолюбию?

Баталов утвердительно кивнул.

— Напрасно. Старика Столетова в обиду не дам. Он нам еще немало пользы принесет. Для авиации Группы Евгений Андреевич, к сожалению, устарел. Ветер времени беспощаден, и все мы перёд ним бессильны. Но у генерала Столетова ясная голова, аналитический ум и огромный жизненный опыт. Говорят, он пишет книгу о роли Военно-Воздушных Сил в первом периоде Великой Отечественной войны. Пусть пойдет в науку.

…Маленькая синичка влетела в окно и, выпятив бело-зеленую круглую грудку, стала деловито вышагивать но. свежеокрашенному подоконнику. Из-под тяжелых век Баталов с любопытством наблюдал за ее упругими, осторожными движениями. Неизвестно, что бы сделала она в следующее Мгновение, но где-то близко раздался глухой стук, словно от упавшей книги, не то в комнате Староконя, не то наверху, в мансарде, где ночевали Аркадий и Андрей, и синичка вспорхнула. Сердце перестало томить. Антон Федосеевич лежал на спине, рассеянно вспоминая свою последнюю встречу с генералом Столетовым.

Он вошел тогда в большой, так ему хорошо знакомый кабинет, где только один портрет был заменен картиной Грекова «Тачанка». Антон Федосеевич невольно поймал себя на том, что, против собственной воли, походка у него теперь была иная: властная, уверенная. Так он еще никогда не переступал порог этого кабинета. «Эка, черт! — осадил он себя, невольно ощутив жалость к уходящему генералу. — У него, вероятно, кошки на сердце скребут, а я тут, как фазан на параде, вышагиваю». Но он ошибся. Столетов поднялся ему навстречу такой же, как и всегда. Седой ежик волос над большим лбом, ярко-синие спокойные глаза, прямые плечи и высоко поднятая голова. И Баталов подумал: «Либо успел пережить, либо отнесся к замене спокойно и трезво».

— Рад вас приветствовать в местах, вам столь знакомых, — произнес Столетов, и еле заметная улыбка тронула его тонкие губы. — Собственно говоря, не знаю, кто теперь в этом кабинете должен сидеть в кресле командующего, а кто за гостевым столом.

— Я еще гость, Евгений. Андреевич, — подходя к нему вплотную, произнес Баталов. Они на мгновение застыли. Вероятно, Столетов еще не решил, как себя вести: протянуть бывшему подчиненному руку или заключить его в объятия. Наконец медленно простер руки и, положив их новому командующему на плечи, троекратно его облобызал, обдав тонким, устойчивым запахом дорогих духов.

— Да будет по-вашему, дорогой Антон Федосеевич. — И сдержанным жестом показал ему место напротив. Синие глаза были непроницаемыми, волнение прорывалось лишь в жестах.

— Это все-таки очень хорошо, что именно вас назначили на мое место, — вполне спокойным голосом заговорил Столетов. — Чертовски хорошо! Хотите, разумеется, спросить, переживаю ли я свой уход с поста. Как вам сказать? Грустно, конечно. У нас в десятках статей, стихотворений и рассказов воспето чувство человека, совершающего первый самостоятельный полет. Не так ли? А вот кто позаботился о том, чтобы изобразить всю гамму переживаний пилота, уже, что называется, отлетавшегося и выполняющего полет последний? Никто, мой друг. — Он вздохнул и, горько улыбнувшись, поднял еще выше голову. Синие глаза спокойно, с оттенком легкой грусти рассматривали Баталова. — Вот видите, все обусловлено диалектикой. Бытие — это процесс непрерывного обновления, и я уже окончил свой последний полет. Пора выйти из кабины и передать ручку управления другому — вам, дорогой Антон Федосеевич. Что же касается меня, то уже пробил час. — Он развел белыми, холеными руками и затем спокойно положил их на зеленое сукно письменного стола. — Скажу откровенно, трудно быть командующим, если в поездке на учения за тобой должны везти отварного судака или вегетарианский салат по той простой причине, что тебе уже нельзя есть много мяса и ты должен ежемесячно сдавать анализы на диабет. — Он вдруг захлебнулся тихим нервическим смешком, а Баталов, воспользовавшись паузой, негромко сказал:

— Министр обороны с большим одобрением отозвался о задуманной вами книге.

В глазах у Столетова вспыхнул радостный огонек.

— О! Как это приятно слышать! Уходя на научную работу, я рассчитываю, что мне удастся сказать свое слово о войне. Однако я еще не знаю, согласится ли министр с моей концепцией в освещении ее первого периода.

— О сорок первом годе уже много написано, — заметил Баталов.

Столетов откинулся на спинку кресла и пригладил седой ежик волос. Чуть-чуть заалели щеки.

— Много написано! — подхватил он. — Но как! История — это суровая мудрая дама. Богиня, если хотите вы знать, а не ветреная красавица, с которой можно обращаться фривольным образом. Как вам известно, ваш покорный слуга на генеральской должности встретил войну еще двадцать второго июня сорок первого года и закончил ее девятого мая сорок пятого. Вся информация, связанная с вторжением Гитлера на нашу территорию, поступавшая в штаб Белорусского Особого военного округа, проходила через мои руки. Рассвет двадцать второго июня захватил меня в Бресте, самая страшная бомбежка — в Минске, а начало октябрьского наступления немцев на Москву я уже из кабины бомбардировщика видел. Потом в штабе фронта прослужил в самое ответственное время, когда наступление на Москву достигло кульминационной точки, а затем враг был нокаутирован. Словом, первый период войны и через душу и через сознание прошел. И как же потом обидно было слышать всевозможные небылицы об этом времени. Сначала с чьей-то легкой руки пошла гулять нелепейшая теория, будто это не немцы нас от Бреста до Москвы поперли, а мы сами бросили клич «заманивай!» и стали, мол, по-кутузовски отступать, чтобы противник в глубь нашей территории продвинулся, растянул свои коммуникации и дал нам возможность нанести стратегический удар. Вздор! Что же, выходит, будто мы сознательно отдали огромйую территорию, позволили разрушить Минск, Смоленск, Киев, дойти до Химок и Яхромы. Когда эта оправдательная версия утратила свою жизнеспособность, ей на смену явилась другая, еще больше искажающая историческую правду. Был пущен слух о том, что якобы июнь и июль сорок первого года были временем полнейшей военной неразберихи и паники, что мы не могли оказать фашистским наступающим войскам почти никакого сопротивления, что Генштаб потерял управление округами и армиями, а полки и дивизии только и делали, что в беспорядке отступали, а если кто и дрался мужественно, так это те, кто попадал в окружение, вообще же сорок первый год был годом паники и сплошного бегства. Некоторые братья-литераторы также немало поусердствовали в этом. Был у нас в штабе фронта капитан Андрей Добронравов. Увлекался литературой, сам писал. В сорок втором году выпустил сборник «Лирический дневник». Отличные были стихотворения: светлые, целомудренные. Фронтовики их переписывали и в конверты вкладывали, когда женам и невестам письма посылали. А после войны этот Добронравов пухлый роман о первом периоде войны выпустил под названием «Огненная межа», посвященный авиации. Знакомы, наверное?

— Ох, знаком, — вздохнул Баталов. — Даже на диспуте в одном полку побывал. Летунам моим ох как не понравился! Уж очень их автор неприглядными красками вывел. Что ни летчик — либо трус, либо бездарь. Против «мессершмиттов» устоять не могут. Бегут из боя пачками, а те их, словно куропаток, сшибают. Командующий авиацией фронта нелепо погибает, пытаясь навести порядок на переправе через Днепр. А ведь если вспомнить, Евгений Андреевич, то в первые дни войны у нас был только один командующий авиацией фронта.

Столетов одобрительно кивнул седым ежиком своих волос.

— Генерал Копец, герой Испании, который застрелился в своем кабинете оттого, что не мог пережить картины горящего Минска.

— Совершенно верно, — подтвердил Баталов.

— Однако это еще не все, — продолжал Столетов. — Летчики летчиками, но там искажена общая картина сорок первого года. Все бегут, сдаются в плен, зарывают партбилеты, а один интендант даже съедает его. Командиры — тупицы и кретины… Не встречал я после войны этого Андрея Добронравова, иначе обязательно его бы спросил: а кто брал Ельню, кто провел блестяще Смоленское сражение, кто Москву, черт побери, отстоял?! Неужели те попавшие в плен окруженцы, чьим всхлипываниям посвящены две трети романа? Я повториться рискую, Антон Федосеевич, но, сколько бы иные литераторы ни намололи, какие бы турусы на колесах ни возводили, ясно одно: сорок первый год — это был экзамен на жизнь или смерть нашего государства, и народ его выдержал. — Столетов задумался, во взгляде его отразилась напряженная работа мысли. — Есть еще и новое поветрие в изображении первого периода войны.

— Какое же, Евгений Андреевич?

— Иные публицисты и беллетристы так гладко его теперь расписывают. И рождается картина, будто Наркоминдел до начала войны ни одной промашки не допустил, а в Генштабе все до капельки было известно, что в гитлеровской ставке делалось, и руководство войсками с первого часа войны без сучка и задоринки осуществлялось. А в иных книгах приключенческого жанра и вовсе такая фантазия, что волосы встают дыбом. Почитаешь — и оторопь берет. Получается, что в самой главной фашистской ставке чуть ли не в каждом кармане у Гитлера по одному нашему разведчику сидело. Шофер у Геринга — советский разведчик, у Гиммлера среди адъютантов и референтов два полковника — также наши кадровые резиденты. Смех… Да если бы было все так просто, то во имя избавления человечества от фашистской чумы, надо полагать, мы бы всех их фюреров задолго до весны сорок пятого года прикончили. Но это все частности, а я в заключение о самом главном хочу вам сказать. Спрашиваю однажды одного знакомого публициста, бывшего фронтовика: зачем вы на компромиссы с собственной совестью пошли и в книге правду исказили, ту самую правду, свидетелем которой были сами? А он не моргнув глазом отвечает: «Знаете что? А почему вы убеждены, что правда в оценке сорок первого года может быть только одна? А я по-своему смотрю на эти события, и у меня может быть своя правда».

— Ерунда, — грубовато прервал Столетова Баталов. — Историческая правда может быть только одной: честной, объективной и суровой. И заключается она в том, что мы победили.

— Вот-вот, — подхватил Столетов, — коротко и ясно выразились, мой друг. Во имя этой единственной правды я и затеял свой труд. — Беспокойные руки Столетова выдвинули один из ящиков стола, вынули оттуда объемистую розовую папку. — Вот оно, мое детище. Может, еще и прочтете в недалеком будущем. Ведь каждый автор мечтает о публикации.

— Конечно, прочту, — улыбнулся Баталов, — и никаких сомнений не может быть на этот счет. У вас ведь, Евгений Андреевич, за плечами такой жизненный опыт, наблюдательность, склонность к анализу и обобщениям.

— Ну ладно, ладно, — вдруг посуровел Столетов, — вы же знаете одну мою несносную черту. До смерти не люблю комплиментов. Тем более преждевременных.

— Это верно, — искренне рассмеялся Баталов. — Помню, как вы меня однажды на совещании осадили. Я штаб наш за четкость на учениях хвалил, но, кажется, одну только вольную фразу произнес: «У нашего командующего огромный опыт, умение взвешивать и оценивать обстановку». Вы тогда руку подняли и отрезали: «Полковник Баталов, мне оценку вышестоящее командование дает, а не мои подчиненные».

Столетов улыбнулся и встал с кресла. Синие глаза блеснули доброжелательно.

— Вот и считайте, что я уже поднял руку.

Он не торопясь прошелся по кабинету, повернулся на каблуках, словно на строевом смотре, и возвратился назад, прямой, осанистый, совсем не поддающийся бремени лет.

— Дела от меня можете принимать с завтрашнего дня, — суховато объявил Столетов, но тотчас же улыбнулся, словно извиняясь за эту суховатость. — С завтрашнего. А сегодня прошу ко мне в гости. Так сказать, отвальная. Я уже и вкус армянского коньяка позабыл. Но вечером ради встречи и расставания придется вспомнить. Время двадцать ноль-ноль. Извольте не опаздывать, молодой человек. Жду.

Оба командующих, старый и новый, крепко пожали друг другу руки.

Столетов уехал через неделю, и на Антона Федосеевича навалились дела, о сложности которых он даже и не подозревал. Ему всегда представлялось, что руководить авиацией Группы можно так же, как и соединением. Но оказалось, что существует много таких обязанностей у командующего, которые ни одним уставом и ни одной инструкцией не предусмотришь. И самое главное — в очень трудных, не терпящих отлагательства ситуациях решение приходилось принимать самостоятельно, потому что и времени не было заручаться поддержкой каких-либо авторитетов.

На севере в дни паводка льды скопились у дамбы, грозя ее прорвать и затопить несколько населенных пунктов в долине. В ночной тишине прозвучал по телефону встревоженный голос секретаря окружкома партии Хильды Маер:

— Вас махеи зи, геноссе Баталов? — И по-русски: — Поток угрожает жизни многих людей, если прорвет дамбу.

Он думал недолго, потому что не было времени размышлять и надо было сразу оценивать обстановку, как это бывает в воздушном бою перед атакой.

— Айн момент, фрау Хильда. Как вы полагаете, а можно ли устранить опасность бомбометанием в скопления льда?

— Вас, вас? Их ферштее нихт.

— Ну если я пошлю экипажи бомбить лед у плотины водохранилища. Посоветуюсь сейчас со специалистами — и пошлю.

И он поднял тогда звено бомбардировщиков. Деревни были спасены, паводок обошел их стороной, а газеты республики самыми восторженными словами благодарили летчиков. Через сутки позвонил Главком и весело выругался:

— Как тебе не стыдно, Баталов! Предотвратил такую беду, товарищ Ульбрихт орденом наградить тебя собирается, а я ничего не знаю.

— Так ведь это обычное дело. Исполнение служебных обязанностей, и только, — попытался пошутить Баталов.

— Смотри, — неодобрительно поправил Главком, — за ложную скромность тоже наказывают.

В другой раз он так пугнул звено «заблудившихся» иностранных самолетов, что дипломаты долго потом извинялись и оправдывались перед нашим правительством. И наряду с этим приходилось ему решать самые что ни на есть прозаические дела. Заботиться и о топливе для школ, и о помещениях для детских садов, выслушивать офицеров, обиженных на расквартирование, принимать делегации. Все шло своим чередом. Работали аэродромы, ворчал вечно в чем-то сомневавшийся Староконь, подрастал любимец Аркашка. Когда он учился уже в девятом классе, отец подарил ему на день рождения электробритву новейшей марки, и сын принял ее с большой радостью, потому что девчонки всего класса целый год издевались над его жиденькими, но очень упорными усиками.

Перед окончанием школы как-то вечером Аркадий пришел к отцу в его полутемный кабинет. Антон Федосеевич отдыхал перед ранним отъездом на учения. Аркадий нерешительно потоптался у порога.

— Спишь, папа?

— Нет, — ответил негромко Баталов, лежавший с закрытыми глазами. — Давай выкладывай, с чем пожаловал.

— Да нет, я, может быть, в другой раз, — заколебался было сын.

Баталов-старший насмешливо фыркнул.

— Зачем же в другой. Садись в кресло рядом и говори.

Сын присел, а отец с удовольствием погладил его твердую коленку. Ох уж эта привязанность одинокого вдовца к единственному сыну — что с ней может сравниться! Как луч весеннего утреннего солнца, освещала нежность озабоченное лицо командующего, когда видел он сына. Многие подчиненные Антона Федосеевича и представить себе не могли, что не было еще случая, чтобы Аркадий, уходя в школу, не поцеловал отца. Только в последний год вместо поцелуя стал коротко толкать его щекой о щеку и говорить при этом «ну!», что означало: «Будь здоров, папка. Я пошел!» Поудобнее устроившись в кресле с разными подлокотниками, Аркадий ровным голосом сказал:

— Уж если ты так хочешь, скажу. Я скоро сдаю экзамены, папа.

— Знаю. И что же? Хочешь посоветоваться, куда идти?

— Да, папа, — кивнул сын. — Только не посоветоваться, а сделать заявление.

— Вот как. Без отца, значит, решил? Ну говори.

Длинные пальцы Аркадия забарабанили по подлокотникам кресла.

— Мне было легко выбирать, папа, потому что перед глазами был живой пример.

— Какой же? — Антон Федосеевич с наигранным кряхтением встал с дивана, босыми ногами поискал комнатные туфли.

— Ты, папа, — улыбнулся сын. — И я решил твердо: никаких МГУ, МАИ и тем более ГИТИСов. Только в летчики! Только в истребители!

Антон Федосеевич пристально посмотрел сыну в лицо. Словно впервые увидел он многое, чего не замечал в сутолоке будней. Вот и широкие, твердые плечи, что стали прямыми, налившимися силой. И глаза светлые, материнские, умеющие смотреть открыто и не опускаться под встречным взглядом. И добрая складка над переносьем, возникающая в те мгновения, когда о чем-то серьезном задумался сын и мысленно проверяет правильность своего решения. Что сказала бы мать, услышав эти его слова? Наверное, затрепетала бы в смятении, как и все матери, у которых сыновья просятся в небо. А быть может, наоборот, смахнула бы слезу, нежданную, но гордую, — Анна — она такая! Что же касается самого Антона Федосеевича, то для него это решение не было большой новостью. Он давно уже подстерег завистливые глаза сына, какими тот провожал взлетающие истребители, когда вместе с отцом бывал на аэродромах, горячие вздохи, вырывавшиеся у Аркадия, когда кто-нибудь рассказывал бессмертные аэродромные побасенки. Или молчаливую гордость при упоминании кем-либо о подвигах и заслугах самого Антона Федосеевича.

— Что же ты молчишь? — спросил Аркадий.

Сжав тяжелые руки, отец медленно спросил у сына:

— А не ошибаешься ли, Аркаша? Может быть, ты попросту принял первый порыв за твердое решение? И потом, почему обязательно пилотская кабина? А разве конструктором или сталеваром быть хуже? Может, на факультет ракетостроителей пойдешь? Баталовского сына везде примут.

Аркадий не дрогнул. Только легкая прощающая улыбка промелькнула на губах.

— Нет, папа. Как баталовский сын я никуда не пойду, потому что к твоей славе никакого отношения не имею. И если ты еще раз так скажешь, я тебя перестану уважать. Сам хочу свои силы в жизни попробовать. — У него обиженно блеснули глаза, а отец озадаченно поглядел на сына.

— Вот ты теперь какой! Прости, сынок… глупое слово с языка сорвалось. Поступай в летное, Аркаша. Ведь время идет, и скоро пора будет таких древних мамонтов, как я, людьми второй половины двадцатого века заменять.

— Ты во всяком веке пригодишься, папа, — мягко возразил сын.

Год спустя, когда сам Аркадий слал уже бодрые письма, весело описывая первые самостоятельные курсантские полеты, на большом слете отличников ВВС подошел к Антону Федосеевичу начальник этого училища, когда-то служивший с ним в штурмовом полку мотористом, и неуверенно, спросил:

— Товарищ генерал, Антон Федосеевич, скажите, пожалуйста, наш курсант Аркадий Баталов родственником вам, случайно, не доводится?

— Доводится, — рассмеялся генерал, сразу все понявший.

— И кем же?

Антон Федосеевич посмотрел на уже немолодого полковника и весело объяснил:

— Сыном… единственным родным сыном. Понимаете?

— Прекрасный будет летчик! — легко и без всякого напряжения в голосе, какое бывает, когда человек хочет польстить, воскликнул начальник училища. — У нас все его уважают.

…Теперь этот парень, длинный, с волосатыми ногами и широкой грудью, мирно посапывал над его генеральским кабинетом. И был он уже не только Аркашкой, сыном знаменитого генерала, но и летчиком-истребителем, носившим на погонах звездочки лейтенанта. Испытывая большой порыв нежности, Антон Федосеевич подумал о том, что теперь куда веселее пойдет жизнь в старом особняке, если его комнаты наполнились молодыми голосами. И еще он подумал, что, не будь сейчас рядом с Аркадием этого симпатичного Андрюши Беломестнова, он бы обязательно поднялся в мансарду и расцеловал сына в его жесткие щеки, а потом затеял бы какой-нибудь длинный и добрый разговор. Но разве он имел право это сделать в присутствии другого парнишки, который так и не увидел ни разу в жизни родного отца?

«Ни за что теперь не отпущу далеко от себя паршивцев! — подумал Антон Федосеевич. — Пошлю их в самый близкий гарнизон. И глаз с них спускать не буду».

Свет наводнял комнату. Из оробело-серого превратился в желтый, потом заалел.

Сердце перестало колоть, и командующий почувствовал, как все его тяжелое старое тело наполняется покоем. Сами собой упали веки, сломленные сном.

КТО ТАКИЕ МЫ

Аркадий очнулся от мелодичных ударов. Били часы на городской ратуше, а где-то в противоположной стороне, по-видимому в расположении штаба авиации, звонко пела труба. Ее молодой, задорный зов удивительно гармонировал с медленными ударами древних часов. Потом Аркадий услышал легкий знакомый скрип: это его друг Андрей Беломестнов, перекинув за плечи эспандер, безжалостно растягивал его руками, выполняя свою утреннюю боксерскую зарядку.

— Черт побери! — не оборачиваясь, приветствовал тот пробуждение своего товарища. — Пока патриции нежатся в постелях, гладиаторы готовятся к боям. Понятно, отчего пала Римская империя.

— А она пала оттого, что ее защищали такие боксеры, как ты, — потянулся Баталов. Свесив ноги с постели, он смотрел на широкую спину друга, коричневую от загара. «Ох уж этот бокс, — подумал он. — Узнает отец, немедленно поднимет скандал. Кому-кому, а летчику-истребителю бокс категорически противопоказан. А Андрюшка только к нему и прилип. Я бы сжег все газеты, где напечатаны заметки о его победах на ринге».

…Андрей завершил зарядку, положил в свою новую клетчатую спортивную сумку эспандер, шумно дыша, объявил:

— Теперь переходим к водным процедурам, дружище. Это куда?

— По-моему, вниз по винтовой лестнице надо протопать.

— Давай потише, а то батю твоего разбудим, — предостерег Беломестнов.

— Батю вы, несчастные сони, не разбудите, — сказал появившийся в дверях Староконь, весь свеженький, чисто выбритый, облаченный в новый отглаженный костюм со сверкающими погонами. — Антоша зараз в воздухе, сюда возвращается. Скорее приводите себя в порядок, да в столовку вас поведу. В одиннадцать ноль-ноль вам приказано в приемной дожидаться. Собирайтесь. Жду вас во дворике. — И тяжелые сапоги адъютанта, удаляясь, простучали по ступенькам.

Друзья переглянулись, на щеках у Беломестнова обозначились ямочки.

— Совсем как призрак. Был и не был. — Минутами позже, растирая свое тело в ванной мохнатым полотенцем, он проговорил: — Послушай, Аркадий, еще вчера хотел у тебя спросить: почему этот Староконь так фамильярно обращается с твоим отцом? «Антоша», «ты», без уставного «товарищ генерал». Ведь все-таки майор и генерал-полковник — есть маленькая разница, как я думаю.

Аркадий выключил электробритву и покачал головой:

— Это особая статья, Андрюша. В сорок первом под Вязьмой отец пришел из боя на подбитом зенитками «ильюшине». На посадке машина загорелась. Вот-вот должны были взорваться баки. Люди к ней бросились и в первый момент в нерешительности остановились. А Староконь в самый огонь кинулся и вытащил его из кабины. С тех пор они всегда вместе. А после того как у Староконя семью в оккупации фашисты расстреляли, отец к нему и вовсе, как к родному, привязался. А меня дядя Тарас вместо няньки растил. И адъютантом успевал работать, и нянькой!

— Во-от как! — не сразу отозвался Беломестнов. — Ну и батя же у тебя! У него вся жизнь из героических историй.

— Не знаю, — вздохнул Аркадий. — Ты чего-то сегодня с утра высокопарно выражаешься.

Андрей сделал стойку и стал привычными движениями молотить воздух.

— Высокопарно! — вскричал он. — Да какая же тут, к черту, высокопарность! Я лишь констатирую, какими героями были наши отцы. Разве нам дотянуться до них в нынешней размеренной аэродромной жизни?

— Давай поторопимся, — напомнил Аркадий.

Староконь медленно, заложив руки за спину, прохаживался по асфальтированной дорожке от балкона до решетчатой калитки и назад. На появившихся лейтенантов посмотрел критически, но тотчас же улыбнулся:

— Добре, хлопчики! Орлятами смотрите. Какие, право, молодые да свеженькие. Эх, где мои двадцать пять!

— Не прибедняйтесь, дядя Тарас, — повел бровями Аркадий, — вы сейчас еще иному двадцатипятилетнему фору дадите по всем статьям.

Староконь закряхтел и не ответил на шутку.

У пестрого шлагбаума, преграждающего путь в гарнизон, позевывая, топтался высокий черноволосый лейтенант с косо подбритыми височками и чуть горбатым носом. Небольшие усики над верхней тонкой губой оживляли его лицо с яркими черными глазами, У ног стоял клетчатый чемодан. К удивлению адъютанта, Аркадий и Беломестнов бросились к нему, как к родному.

— Серго, дружище, ты каким самолетом? Вечерним?

— Вечерним, — подтвердил лейтенант.

— А в гарнизон когда добрался?

— Уже после одиннадцати вечера.

Спохватившись, Аркадий сказал Староконю:

— Тарас Игнатьевич, это тоже наш. Третий по счету курсант-выпускник, назначенный к нам.

— Лейтенант Маджари, — представился офицер.

Староконь пожал ему руку.

— Жалко, что на наш торжественный ужин не попали.

— Он у нас застенчивый, товарищ майор, — съязвил Беломестнов. — Постеснялся в такое позднее время.

— Ну что же, — пропустив его слова мимо ушей, сказал адъютант. — Вы тут побалакайте, а я зараз пойду пропуска вам оформлю. — И Староконь скрылся за дверью проходной.

— Кто это? — поинтересовался Серго, пожимая своим однокашникам руки.

— Адъютант командующего, — ответил Андрей. — Приехал бы вчера пораньше, мы тебя за торжественным ужином и самому бы командующему представили.

— Скажи какая жалость, — вздохнул Серго, — значит, мой стакан цинандали остался нетронутым? Вот так мне и везет как утопленнику. Однако мой дедушка Шалико всегда полагал примерно так: не надо говорить о том, что прошло. Надо говорить о том, что будет.

Аркадий примирительно взял его за локоть.

— Ну ладно, ладно, Серго. Твой дедушка — великий мудрец. Но, если признаться по совести, нам было неловко, что ты остался в одиночестве. Как провел вчерашний день?

— Ты хочешь сказать — ночь, — поправил Серго. — Чудесно выспался в комендантской гостинице.

Из проходной с белыми листками в руке вышел Староконь, строго сказал:

— Вот пропуска. Разбирайте их, хлопчики, и в кабинет генерала.

КЛЕПИКОВ СЛУШАЕТ

Уже немолодой, заметно располневший подполковник в расстегнутой желтой курточке-безрукавке потянулся пухлой в веснушках рукой к телефонной трубке и рассеянно ответил звонившему:

— Клепиков слушает. — Он был очень занят. На огромной поверхности письменного стола навалом лежали летные книжки, графики учета боевой подготовки, плановая таблица полетов на завтра, которую он ожесточенно обсуждал с придвинувшимися к столу начальником штаба полка, лысоватым коренастым подполковником, замполитом Болотовым, спокойным белокурым майором.

— Командир, — говорил Болотов негромко и увещевающе, — лейтенанту Петушкову не надо планировать высотный полет. Рановато еще. Он нам на инспекции всю обедню испортит.

— А я запланирую, — резко возражал Клепиков, одновременно прислушиваясь к потрескиваниям в телефонной трубке. — Это как раз тот случай, когда надобно рисковать. Довольно быть няньками. Смелость города берет!

— Это в тех случаях, когда она опирается на здравый смысл, Иван Михалыч, — тихим голосом заметил Болотов.

На полном, упитанном лице Клепикова с правильным носом и мягким подбородком выделялись очень живые, подвижные голубые глаза. Сейчас они так и брызнули смехом.

— Вот как! — воскликнул Клепиков. — Стало быть, мой замполит полагает, что у командира полка отсутствует в поступках здравый смысл?

— Да нет, Иван Михалыч, — спокойно отмахнулся Болотов. — Я имел в виду не вас, а лейтенанта Петушкова. Не вы же, а он будет летать.

— Да, да! — крикнул в эту минуту командир полка в телефон. — Клепиков слушает. Слушаю вас, товарищ командующий. — Он молчал в течение двух-трех минут, и замполит с начальником штаба по сбежавшему с его лица выражению веселости поняли, что речь идет о чем-то серьезном.

— Хорошо, товарищ командующий, — сказал наконец Клепиков, — Все будет исполнено. Когда, говорите, выехали? Встретим как подобает, товарищ командующий. Без фейерверка и в рамках устава. И плюс максимум внимательности, товарищ командующий. До свидания, товарищ командующий. — Он положил белую трубку на рычаг и озабоченно покачал головой, как человек, на которого неожиданно свалилась огромная тяжесть.

— Что случилось, Иван Михалыч? — обеспокоенно спросил начальник штаба.

Голубые глаза Клепикова подернулись холодной, насмешливой дымкой.

— Случилось, начальник штаба, — ответил он плачущим голосом. — И за что только мне, грешному, такой подарок? У нас сколько в полку этих желторотиков, летчиков третьего класса, осталось?

— Один лейтенант Петушков, о судьбе которого мы и развели здесь дебаты, — за начальника штаба ответил замполит Болотов,

— Так вот теперь их будет не один, а четыре, — выпалил Клепиков.

— Почему? — в один голос спросили майор и подполковник.

— А потому, что через пятнадцать минут сюда прибудут еще трое лейтенантов. Их сам командующий служить в наш полк направляет. Какой-то лейтенант с грузинской фамилией, сын командующего лейтенант Баталов и сын бывшего друга командующего, тоже лейтенант. Видите, какое созвездие! — Клепиков схватился за виски и волчком завертелся на стуле. — Да за что же беда на мою голову свалилась такая? Только что освободились от четырех слабаков-лейтенантов, полк на первое место в Группе вывели, и вот на тебе. Опять с азов начинай.

Клепиков не успел договорить, потому что в кабинет без стука вошел дежурный по полку, коротко доложил:

— Товарищ подполковник, в приемной три лейтенанта и адъютант командующего майор Староконь.

— Зовите их, — вздохнув, пригласил Клепиков и схватился за грудь, желая показать, что у него заныло под ложечкой.

Первым порог кабинета перешагнул Староконь, за ним гуськом двигались лейтенанты: высокий Маджари, сутуловатый Андрей Беломестнов и крепкий Баталов. Клепиков был настоящим актером. По подсчету летчиков полка, у него в арсенале было шесть видов улыбок на все случаи жизни. Первая для старших начальников: широкая, но не всегда откровенная, именовавшаяся: «Смотрите, я все сейчас выполню». Вторая для близких друзей: самая искренняя, молодившая полное лицо, словно хотел он сказать: «Я весь ваш от дна до покрышки!» Третья — для отличившихся летчиков, одна — свирепая, для тех, кому он намеревался устроить разгон, одна — беззаботно-тщеславная, когда он начинал рассказывать какую-нибудь авиационную историю, заранее зная, что она всем понравится и слушатели про себя скажут: «Ай, какой остроумный наш Клепиков», и шестая, робкая и виноватая, когда, в чем-то схитрив, он оправдывается перед своею тучной, грозной супругой, будто желая молвить: «Понимаешь, дорогая, я этого не хотел, все это как-то произошло помимо моей воли». Самые дошлые однополчане говорили, будто была у него еще и седьмая улыбка, милая и робкая, которую он адресовал самым стройным и красивым полковым дамам, но, что поделаешь, знали об этой улыбке далеко не все. Клепиков тем и отличался, что умел быстро перевоплощаться и заменять одну улыбку другой. Стоило лишь Ста-роконю с порога хрипловатым голосом прокричать: «Первому асу наших ВВС горячий привет! Здравствуй, Иван Михалыч!», как с лица Клепикова мгновенно было смыто улыбкой номер два недавнее свирепое выражение, он широко распростер руки и пошел навстречу Староконю с таким видом, будто хотел его обнять, и пропел звучным своим баритоном:

— Здравствуй, Тарас Игнатьевич, здравствуй, мудрый помощник главного нашего хозяина! Молодняк в мой полчок доставил? Хорошо, очень хорошо. Я ведь мудрые слова из довоенной песни Лебедева-Кумача превосходно помню: «Молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почет». — Клепиков сбросил с себя желтую курточку, словно ему стало жарко, и поочередно потряс за руки лейтенантов. — Орлы! — воскликнул он через минуту с сияющими глазами и третьей улыбкой, предназначавшейся для самых отличившихся летчиков. — С такими орлами наш полк завоюет и не такие рубежи в боевой подготовке!

Староконь недовольно закряхтел и с неожиданной суховатостью в голосе спросил командира полка:

— Лозунги бросаешь, Михалыч? Шуткуешь?

— Какие лозунги, какие шутки! — вскричал Клепиков. — Ты на ребят оглянись, майор Староконь. Орлами смотрят. Сделаем из таких настоящих истребителей. Как ваша фамилия, лейтенант?

— Маджари, товарищ подполковник. Лейтенант Маджари.

Клепиков, не переставая улыбаться, сделал шаг назад.

— Гмм… если мне не изменяет память, маджари по-грузински — молодое вино?

— У вас молодая память, товарищ подполковник, — обрадованно подтвердил Серго, — откуда знаете?

— В Батуми когда-то отдыхал. Бывали в Батуми?

— Еще бы, товарищ подполковник. Какой грузин не знает Батуми?! Зеленый мыс, приморский парк, отличные хачапури, знаменитая турецкая кофейня в порту, где к чашечке кофе подается стакан ледяной воды.

Клепиков дружески потрепал лейтенанта по плечу.

— Молодец! Будешь бурлить, как молодое вино, хорошим летчиком станешь. Не подумайте, замполит, что я его к алкоголизму призываю. «Витязь в тигровой шкуре» читали?

— Конечно.

— Приведите одну цитату.

— Что, что? — замешкался Маджари.

— Цитату, говорю, — перестав улыбаться, повторил Клепиков. — Летчик-истребитель всегда должен быть находчивым.

— Извольте! — прокричал обрадованно Маджари. — «Каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны».

Начальник штаба и замполит Болотов покатились со смеху.

— Иван Михалыч, — сказал замполит. — А ведь это он про нас. Когда летчики в воздухе, а мы на земле, точь-в-точь так и происходит.

Голубые глаза командира полка вновь обласкали подчиненного. Клепиков с улыбкой номер два легонько двинул Серго в грудь и, глядя на Андрея, спросил:

— А ваша фамилия?

— Лейтенант Беломестнов, товарищ подполковник, — усердно гаркнул Андрей.

Подполковник заглянул в его черные глаза и мягко заметил:

— Кричать не надо. От этого продвижения по службе не бывает. Небось еще в детстве вас учили не повышать голоса в разговоре со старшими.

— Так точно, учили, товарищ подполковник. Однако шептать я не умею, — сухо сказал Андрей.

— А я и не требую этого от вас, лейтенант! — весело откликнулся Клепиков. — Больше всего в жизни не люблю шептунов! Летчик-истребитель всегда должен изъясняться во весь голос! Кстати, мне говорили, что ваш отец служил в одном полку с нашим командующим и дошел до Одера.

— Мама писала, что они были даже друзьями, — гордо прибавил Беломестнов.

— Это хорошо, — спокойно и как-то задумчиво проговорил белокурый замполит Болотов. — Хорошо, что вы пошли по его пути, избрали благородную профессию военного летчика.

Нежно очерченное лицо Аркадия Баталова родило в сознании Клепикова мысль о его несхожести с грубоватыми, властными чертами лица командующего, но, приглядевшись, подполковник убедился, что это вовсе не так. Похож лейтенант на отца: и лоб крутой, и прямая, твердая линия рта, и волосы, зачесанные, как у командующего, назад, только лицо свежее, нежное, мальчишечье.

— Вас бы я сразу узнал, — без улыбки, но как-то очень тепло проговорил Клепиков. — Вылитый отец. По нему курс и держите. Не ошибетесь. — Командир полка указал на табуретки и, когда лейтенанты расселись, улыбаясь улыбкой номер два, весело спросил: — Соцдемографические данные, как говорится, мне ясны. Должен задать один короткий вопрос: чего вы хотите?

Лейтенанты, пожав плечами, переглянулись. Этот голубоглазый тучный подполковник со значком военного летчика первого класса начинал им явно нравиться.

— Летать, — первым ответил Беломестнов.

— Летать, — упрямо сдвинув густые черные брови, горячо подтвердил Серго.

— И как можно скорее, — спокойно прибавил Аркадий Баталов,

Клепиков весело хлопнул увесистой ладонью по письменному столу:

— Хорошо! Иного от вас и не ожидал, мальчики. А теперь наберитесь терпения, и я расскажу вам, что у нас за полк, какой боевой путь прошел, на каких самолетах летает и что требуется, чтобы их отлично пилотировать.

Лейтенантов поселили на втором этаже гарнизонной гостиницы. Сначала комендант решил Серго и Андрея разместить в одной комнате, а Аркадию предоставить отдельную, но Баталов под ироническими взглядами друзей пошел на него в лобовую.

— Почему же меня в отдельную? Потому что я сын командующего?

— Что вы, что вы, — растерялся комендант, — я и не думал быть излишне услужливым.

— Не обижайте ребенка, — примирительно сказал Серго, — у него очень общительный характер, и в одиночестве он скончается от тоски. А потом, если он согласится на отдельную комнату, завтра ему предложат персональный самолет, отдельного механика, а там и отдельного командира полка.

— Так мне вас троих поселить в одной комнате гораздо проще, — облегченно вздохнул комендант.

И они так и начали свою самостоятельную офицерскую жизнь. Была она не слишком-то легкой. Всех троих определили в одну эскадрилью. Ее командир, тридцатипятилетний майор Вовченко, огромный, с тяжелыми кулаками и могучей шеей, познакомившись с личными делами друзей, озадаченно подпер пухлой ладонью подбородок.

— Что же мне с вами, право, делать? Хоть вы и дружки, но в одно звено определить вас не могу.

— По-о-чему? — удивился неугомонный Серго.

— Потому что у меня нет отстающего звена, и не надо, чтобы оно появлялось в нашей отличной эскадрилье. Обижайтесь, но вы еще стригунки. Поэтому будет так. Ты, дружище, — обратился он фамильярно к Маджари, — пойдешь в первое звено. Ты, Беломестнов, во второе. А вы, Баталов, в третье, к старшему лейтенанту Крымскому. — Когда, обращаясь к Аркадию, Вовченко произнес «вы», Серго и Андрей насмешливо переглянулись. И усмешки эти означали: ну что, комэск, вот ты и сник, побоялся назвать на «ты» сына командующего.

— Выходит, так, — сказал вслух Серго. — На Север поедет один из нас, на Дальний Восток другой.

— Выходит, — сухо подтвердил майор.

Целый месяц готовились лейтенанты к своему первому самостоятельному вылету на той же самой машине, на которой уже не однажды поднимались в небо курсантами. Осторожный Вовченко трижды назначал им день первого вылета и трижды накануне говорил:

— Треба еще с подполковником Клепиковым побалакать на эту тему. — А потом, разводя руками, заключал: — Подполковник считает, что следует трошки повременить.

Друзья нервничали и при встречах провожали злыми глазами и Вовченко и Клепикова. Вяло и неохотно ходили на методические занятия и тренажи. Под монотонный голос комэска Вовченко двигали ручкой и педалями в кабине тренажера, включали форсаж, совмещали горизонт с положением самолета при взлете и посадке, выпускали и убирали шасси. А потом приходили домой унылые и расслабленные, ругали и комэска, и командира полка дружно и сочно.

— За 450 только реактивную норму в столовке жрем, — ворчал Андрей. — Силушки, ребята, хоть отбавляй, а нас заставляют с утра и до вечера на взлетной полосе топтаться, да и только. Летное поле пропалывать, так сказать.

— Хитрющий мужик этот Клепиков, — мрачно шутил Баталов. — За полком репутация отличного, летных происшествий никаких. Вот и дрожит он за каждый учебный вылет. И логика примитивная по своей железобетонности. Для чего в воздух посылать молодых, если налет по часам и «старички» выполняют в полковом объеме.

— Чехов это короче сформулировал, малютка, — ухмыльнулся Серго. — Он сказал, что подобные люди живут по формуле «как бы чего не вышло». Будь я сыном командующего, я бы предметно объяснил своему папаше, что из себя представляет подобный перестраховщик.

— В самом деле, — вдруг посмотрел на Баталова с нескрываемой надеждой Андрей, — почему бы тебе, Аркаша, не поговорить с отцом?

Баталов резко поднял голову, и на его тонкой незагорелой шее обозначилась синяя жилка.

— Слушай, Андрей, если ты мне друг, давай договоримся, что больше между нами такого разговора не будет. Отец — это отец, а я — это я. Он своей грудью в жизнь дорогу прокладывал. Почему же он теперь мне ее розами обязан усыпать?

— Цитата из передовой об отцах и детях, — зевнул было Маджари, но Беломестнов неодобрительно поглядел на него.

— Зачем так? Аркашка действительно прав, хотя нам от этого и не легче.

Однажды в дождливый, пасмурный день после рано закончившихся занятий они пообедали в летной столовой и устроили от безделья мертвый час — валялись на койках, даже не потрудившись раздеться. В руках у Серго была тоненькая книжечка в желтой обложке, и он ее сосредоточенно читал.

— Что это там у тебя? — лениво спросил Аркадий. — Полагаю, не инструкция по заходу на посадку в сложных метеорологических условиях?

— Чудила, — усмехнулся грузин. — Зачем мне инструкция по сложным метеоусловиям, если этот Клепиков не выпускает нас даже в простых. Стихи читаю. Усвоил?

— Чьи?

— Одного поэта. Давида Кугультинова. Хочешь, прочту? Тут я натолкнулся на строчки, обращенные прямым образом к нам, ожидающим первого вылета.

— Прочитай, Серго, — зевнул безразлично Беломестнов.

Маджари приподнялся на локтях на своей кровати и громко произнес, не отрывая книги от глаз:

Дайте, дайте первую удачу!

Пусть в себя поверит человек!

Пусть в приливе радости горячей Ощутит себя потомком всех,

Кто творил, кто сделал мир богаче… Дайте, дайте первую удачу!..

— Это действительно словно бы про нас написано, — вздохнул Андрей. — Как мы ждем своей первой удачи, а этот Клепиков вместе со своим сатрапом Вовченко…

— Ты послушай! — перебил его неожиданно Маджари. — Какая гениальная эпиграмма в моем мозгу родилась! Прочесть?

— Валяй, гений, — равнодушно разрешил Андрей.

Серго взъерошил волосы, бросил на подушку книгу и высоко поднял правую руку.

— Вот это уж действительно будет о нас. Только о нас.

Дайте, дайте, первую удачу,

Ведь прошу, ребята, слезно как.

Если не дадите, я заплачу И пойду от горечи в кабак.

— Весьма недурственно, для стенной газеты подойдет, — раздался с порога веселый голос командира полка Клепикова. В своей желтой курточке, густо осыпанной дождевыми брызгами, он так неожиданно вошел в приоткрытую дверь, что буквально ошеломил своим появлением лейтенантов. — А я вот с аэродрома. Стоянки объехал — и к вам, — пояснил он с таким видом, будто они были его самыми интимными друзьями и никуда больше с аэродрома проследовать он не мог. — Погода, видите, разыгралась. Пришлось ночные полетики отставить. А по какому поводу вы в брюках и ботинках на койки взгромоздились? Древние римляне возлежали, насколько я помню из истории, во время приема пищи, дабы побольше оной употребить, а вы, наверное, решили, что в брюках и ботинках крепче спится? Нехорошо постельки мять, мальчики. Хоть вы уже и не курсанты, а молодые офицеры, но нехорошо.

Лейтенанты переглянулись и неохотно встали.

— Нельзя так, мальчики, — вкрадчиво повторил Клепиков. — Комната летчиков-холостя-ков всегда должна быть опрятной. Ведь вы же все теперь командиры экипажей. А если вдруг подчиненные в комнату зайдут? Что они про вас подумают? «Ну и командиры у нас, — скажут. — Утром к соблюдению внутреннего распорядка призывают, а после обеда обутыми на белоснежные простыни лезут». Непорядок!

— Да какие же мы командиры экипажей! — вдруг взорвался Серго. — Одно название только… Скоро и летчиками стыдно будет называться.

Клепиков придвинул к себе стул, тяжело на него опустился. Крупными в рыжих волосках пальцами забарабанил по коленке.

— Да-а, — протянул он неопределенно. — Как до войны здорово было. Летчик действительно был царь и бог. Радиосвязи никакой. Взлетишь с аэродрома, бывало, и как только уплыл родной авиагородок, ты сам себе господин. Что хочешь, то и твори. Хоть «бочки», хоть «мертвые петли». Если смелый, то над железной или соломенной крышей, под которой любимая Маруся живет, можешь на высоте пяти метров пройти, чтобы сердце ее покорить. И узнают о тебе на старте только в ту минуту, когда твоя машина на круг перед посадкой станет. Вот, скажу я вам, была жизнь у старшего поколения! Романтика, да и только!

Все трое озадаченно слушали командира. А Клепиков отвел вниз застежку-молнию, распахнул полы кожаной курточки, словно ему было нестерпимо жарко или тесно, и продолжал:

— Сейчас не то. Поскучнее стало теперь, друзья. Только на койку в ботинках прилег, а командир полка уже тут как тут. А летная жизнь — так та и тем более. Ты еще и взлететь не успел, а каждая секунда твоего полета под строжайшим контролем. Локаторы тебя ведут, голос твой магнитофонная лента записывает, будто бы ты сам Муслим Магомаев, не меньше. И на земле-матушке о тебе все от начала и до конца известно. Где романтика, а? — неожиданно поглядел он на Беломестнова, будто требовал от того незамедлительного ответа.

Андрей виновато заморгал ресницами.

— Да вроде бы как вымерла.

Клепиков стремительно вскочил, в глазах у него всплеснулась радость,

— А ведь врешь, браток! — весело набросился он на лейтенанта. — Есть, милок, романтика и в наши бурные годы, и смею заверить, что, пока голубой Пятый океан существует, ее для нашего брата летчика предостаточно. Машина, на которой ты летаешь…

— Хочу летать, — мрачно перебил Беломестнов.

— Хочешь летать, — охотно поправился Клепиков, и его выбритый подбородок насмешливо дрогнул, — такая машина — это же ведь живое существо с электронным мозгом и кабиной, похожей на лабораторию. Чтобы такую конструкцию пилотировать, надо знать немножко побольше, нежели знали наши старшие братья, а ваши отцы в тридцатые годы. Да и физически покрепче, хочешь не хочешь, быть надо, потому что, когда высоту набираешь или пикируешь, нагрузочки переносишь, скажем прямо, космические. А владеть машиной, у которой скорость в два с лишним раза больше скорости звука, — это разве не романтика, мальчики? Подлинная, что и говорить. Только не всегда надо торопиться с этой самой романтикой. Пословица «Семь раз отмерь — один отрежь» — она и для вашего поколения не устарела. Так-то вот, друзья мои. Понимаю, что вас нетерпение обуревает, да поделать ничего не могу. Мне летные происшествия в полку не нужны. Придется вам еще немного поскучать на земле.

— Еще месяц? — уныло протянул Аркадий.

Клепиков флегматично скользнул глазами по его лицу.

— Да нет, отчего же. Дня три, не больше. Завтра дам вам последний провозной и включу в плановую таблицу на ближайшую пятницу.

— Товарищ командир! — закричал Серго. — Да ведь это же, можно считать, счастье уже привалило!

Клепиков покачал головой и нравоучительно поднял палец:

— Настоящее счастье к вам придет вместе со значком летчика первого класса. Вот только когда, мальчики!

ЕСТЬ ВЫСОТА!

Первый самостоятельный полет в новом полку, куда занесла служить тебя судьба военная! Как он отличен от всех последующих полетов, из которых слагается биография летчика. Кем бы ты ни был — видавшим виды асом или еще не оперившимся юнцом, ты не в состоянии отделаться от законного волнения. Как-то посмотрят на тебя твои новые однополчане и начальники? Что скажут о первом твоем разбеге и о четвертом заключительном развороте перед посадкой?

Утром лейтенанты сделали по одному самостоятельному полету. А потом Клепиков разрешил им выполнять более сложные задания. Он выпускал новых лейтенантов одного за другим с такой уверенностью, словно летали они в его полку уже несколько лет. Замполит Болотов обеспокоенно вздохнул:

— Вы бы их того, Иван Михалыч… с паузами, что ли.

— Чихать мне на эти методические паузы, — бесшабашно отмахнулся Клепиков. — Они в какую авиацию служить пришли? В истребительную. Да еще плюс к тому ракетоносную и сверхзвуковую. А значит, с первых шагов к самостоятельности должны привыкать. Пошел, голубчик! — крикнул он в микрофон лейтенанту Маджари, запрашивавшему разрешение на взлет. — А теперь ты, двести двадцать второй, — обратился он со второго этажа стартового командного пункта к Беломестнову, и тотчас же из динамика, висевшего над столом руководителя полетов, пришел ответ:

— Я — двести двадцать второй. Вас понял. Начинаю разбег.

Мгновенно заревел двигатель другого истребителя. Со второго этажа, напоминавшего своим остеклением фантастический аквариум, со всех сторон отлично просматривался аэродром. Клепиков увидел, как эта машина резко рванулась вперед и, с гулом отделившись от широкой серой взлетной полосы, сразу же будто окунулась в прозрачные солнечные лучи, заблестела в них, набирая высоту. Болотов за спиной командира полка насмешливо изрек:

— Посмотрим теперь на дебют генеральского сынка.

Клепиков неодобрительно свел брови.

— Неудачно остришь, замполит. Тебе бы полагалось потоньше слова подбирать. Почему сынка? Не сынка, а сына.

— Так я же ведь доверительно, — смутился Болотов. — Но если по-честному, Иван Михалыч, то, служа в артиллерии, я много раз наблюдал за этими детками прославленных отцов. Не успев опериться, все они норовили поскорее покинуть дальний гарнизон и куда-нибудь в большой город на штабную службу перевестись.

— Эх, Болотов, Болотов. Разве вы забыли, что у нас в авиации любят, когда опытный летчик сына за собой по жизни ведет и аса из него сделать стремится? — Он внезапно оборвал свою речь, поднес к губам микрофон и, не сводя глаз с рулежной дорожки, коротко приказал: — Двести двадцать первому взлет. — И сразу чуть помягче: — Спокойнее, точнее. Не торопись поднимать переднее колесо, по науке действуй.

— Действую, — как-то особенно весело и облегченно откликнулся невидимый лейтенант. Баталов.

— Вот и пошел.

Турбина заревела на всю округу. Высекая искры из серых бетонных плит, обжигая их ярким пламенем из сопла, самолет Аркадия пошел на взлет. Словно легкая тень расчертила аэродром напополам — так стремительно промчался самолет по полосе и под очень крутым углом рванулся ввысь.

Едва лишь уплыли в сторону очертания аэродрома и небольшого немецкого городка с четкой сеткой кварталов и улиц, он вдруг почувствовал всем своим существом странное успокоение, и кабина истребителя показалась удивительно уютной, словно давно обжитый номер в гостинице.

Аркадий любил эти минуты тихого уединения, когда весь ты принадлежал только небу, а небо тебе. Земля находилась теперь уже далеко-далеко. Она, правда, каждую секунду могла вмешаться в твою жизнь голосом руководителя полетов, но успех задания, безопасность твоя и твоей машины — все это зависело лишь от тебя самого, летчика. Сколько было суеты, команд и наставлений, когда полет готовился на земле, и как потом становилось спокойно, когда истребитель набирал высоту и следовал по заданному маршруту. Противоперегрузочный костюм был пошит отлично, нигде не жал, белый гермошлем прочно сидел на голове. Аркадий включил форсаж и по тому, как на мгновение задрожали стрелки под стеклами приборов, понял, что скорость машины перевалила за сверхзвуковой барьер. Земля ГДР, с городами и селами, серыми автострадами и зелеными, ровно распаханными полями, с лесами и сверкающими озерами, лежала под короткими крыльями его самолета, резко отведенными назад. Казалось, что они — это тетива гигантского лука, из которой хочет вырваться и унестись к солнцу длинный, остроносый фюзеляж с устремленной вперед, пронзающей невесомое пространство трубкой ПВД. Наступила минута, когда по условиям задания полагалось на огромной высоте изменить линию полета и взять курс назад. Аркадий запросил разрешение по рации, и Клепиков торопливой скороговоркой ответил:

— Молодец. Возвращайся так же спокойненько. Два мальчика уже пошли на посадку, теперь твоя очередь.

Аркадий усмехнулся, вспомнив любимое командирское словечко «мальчики», каким подполковник часто уснащал свою речь. Машина послушно шла в заданном режиме, покоряясь каждому его движению, и все было бы хорошо, если бы не лезли в уши те самые стихи, которые прочитал незадолго до этого летного дня Маджари. Первые две строчки крепко врезались в сознание, а дальше память ничего не сохранила. Но они были очень хороши, эти первые две строчки.

Дайте, дайте первую удачу!

Пусть в себя поверит человек!

«А ведь, действительно, как это точно! — воскликнул про себя Аркадий. — И как это нужно, чтобы кто-то обогрел тебя на первых порах и поддержал твои первые шаги». Охваченный чувством большой уверенности в своих силах, он пошел на то, что уже не входило в объем задания. Вызвав по передаточному каналу Клепикова, кратко, но настойчиво запросил:

— Я — двести двадцать первый. Хочу садиться без тормозного парашюта. Разрешите. Прием.

Эфир долго молчал, наконец доставил с земли почему-то добродушно-фамильярный голос подполковника:

— Двести двадцать первый. Разрешаю. Только чтобы был полный порядочек. Приземляйся в самом начале полосы.

Два первых истребителя, совершая пробег по бетонке, замедлили его сразу белыми куполами тормозных парашютов. За хвостом третьего истребителя белый шелковый купол не распустился. Плавно провела машина шинами двух задних колес по бетонным плитам, затем в нужной точке опустилось и третье.

…Стих гул турбины. На стоянке Аркадий легко выбросил свое тело из кабины, радостно вздохнул, освобожденный от привязных ремней, по стремянке спустился на землю. А когда обернулся, увидел на рулежной дорожке серый газик и рядом с собой широкое улыбающееся лицо командира полка.

— Молодцы, мальчики! — сияя голубыми глазами, воскликнул подполковник. — Ты, Баталов, в особенности. Даже без парашюта посадку запросил и выполнил ее отлично. Старички пришли в ужас оттого, что я это разрешил. Однако победителей не судят. И потом умение совершать посадку без тормозного парашюта крайне важно в реальных боевых условиях.

Серго Маджари с помощью техника уже успел снять гермошлем. Теплый ветер сушил на его лбу капельки пота.

— Мы бы тоже могли так посадить свои самолеты, — произнес он. — И я, и Андрей Беломестнов.

— Да, но вы не запросили об этом, — прищурился Клепиков.

— Скромность помешала, — усмехнулся Серго. — Зачем запрашивать? Мы дисциплинированные офицеры и выполняли задание так, как оно было запланировано. А наш друг Аркадий пошел на нарушение,

Клепиков ласково похлопал грузина по плечу.

— Это не нарушение, дорогой мой земляк-батумец. И даже не дерзость, а всего-навсего проявление разумной инициативы. Советую и вам поступать в дальнейшем подобным образом. Всегда советуйтесь, если что-то надумали. Для этого и радиосвязь. И если «земля» ответит «да», — значит, выполняйте. Благодарю вас за удачное начало и за удачный полет, всем троим ставлю отличные оценки.

Летний ветер, напоенный запахами трав и керосина, отработанного двигателями боевых машин, носился над аэродромом. Не успел Клепиков отъехать на своем газике, к Баталову подошел командир звена капитан Крымский и попросил задержаться на стоянке.

— Это весьма огорчительно, товарищ капитан, — увещевающе заговорил Серго, — прошу вас покорно, не задерживайте его надолго. Малютка поболтался на большой высоте и страшно хочет кушать. Столовая скоро закрывается, и он может на весь день остаться голодным. А после первой удачи как это плохо будет, вы и сами отчетливо представляете.

— Представляю, представляю, — иронически поддержал его Крымский. — Поэтому не задержу.

Новый командир звена понравился Аркадию. Стройный, с гибкой талией настоящего спортсмена, Сергей Николаевич Крымский был и на самом деле обаятельным парнем. Отчаянно играл в волейбол, пел в хоре художественной самодеятельности и довольно толково выступал на всех летно-технических конференциях.

— Однако у вас надежные адвокаты, — улыбнулся добродушно Сергей Николаевич. Прищуренные глаза пытливо разглядывали подчиненного. Видели они узкое, раскрасневшееся и немного вспотевшее лицо, нежную, еще не загоревшую на аэродромном ветру мальчишечью шею, едва наметившиеся складки на лбу — и такое выражение восторга в каждой черточке этого лица, что ему, летчику первого класса, побывавшему и в мирные дни во многих воздушных переделках, стало очень тепло.

— Что? Довольны, товарищ лейтенант? — спросил Крымский, не переставая улыбаться.

— Еще бы, товарищ капитан! — пылко воскликнул Аркадий. — Сколько дней топтали дорогу от гостиницы на аэродром, дожидаясь первого самостоятельного. А сегодня — как в сказке.

— Только ковер-самолет тяжеловат. — Крымский кивнул на белый истребитель, вокруг которого хлопотали техник с механиком. — Силенок требует.

— А я ни капельки не устал, — встряхнул головою Аркадий. — Вот ни столечко, товарищ капитан.

— Ну да, — недоверчиво произнес Крымский. — Это вы маме рассказывайте, что не устали. Рубашка-то к спине прилипает.

Баталов опустил глаза, глядя на чисто подметенные ветром плиты рулежных дорожек, глухо промолвил:

— А я ее не помню, свою маму… мне три года было, когда она скончалась.

С лица Крымского сбежала улыбка.

— Простите, — сказал он тихо и неловко переступил с ноги на ногу. — Слетали вы сегодня хорошо. Замечание одно: немножко рано на взлете переднее колесо оторвали. Однако, как и сами вы понимаете, — перешел он с доверительного на деловой тон, — это не кошмарная ошибка. Завтра проверю вас на спарке, покажу, как надо действовать точнее. А потом по-настоящему зажму. Форсированную программу дам. Нечего терять летные дни, когда стоит такая погодка, — показал он глазами на беспредельно ясное небо. — Так что придется выкладываться. — Помолчал и прибавил, вновь улыбнувшись: — А теперь догоняйте товарищей. Можете в летной столовой свою первую удачу отметить. — И погрозил пальцем уходящему лейтенанту. — Только компотом.

Баталов обернулся и крикнул:

— Слушаюсь, товарищ капитан. Но в субботу разопьем и шампанское. И при вашем участии. — И он побежал к длинному, крытому плоской шиферной крышей домику, где находилась костюмерная.

Костюмерная! Если бы сказать такое слово летчику не тридцатых, а даже пятидесятых годов, уже научившемуся летать на реактивных истребителях, он бы насмешливо развел руками:

— Костюмерная? На аэродроме? Ну и шутник! Да где же это видано, чтобы на военном аэродроме мы, летуны, бороздящие стратосферу, увидели какую-то костюмерную! Нет, аэродром не ателье мод и не театр.

А вот пришло время — и увидели! Скорости, перегрузки и высоты потребовали, чтобы летчик получил новую одежду. Давно уже отошли в область прошлого теплые комбинезоны и меховые унты, метко прозванные во время войны нашими пехотинцами «собачьими валенками». Им на смену пришла новая одежда, защищающая летчика и от перегрузок, и от кислородного голодания на огромных высотах. В такой одежде летчик, садящийся в пилотскую кабину истребителя, чем-то похож на сказочного богатыря. Чтобы облачить летчика в подобное одеяние, действительно нужны портные и закройщики второй половины двадцатого века, потому что противоперегрузочный костюм изготавливается на каждого летчика персонально, а перед этим с человека снимаются мерки, и костюм, изготовленный для Аркадия Баталова, уже никак не подойдет его другу Андрею Беломестнову или Серго Маджари. Каждому летчику в костюмерной отведен специальный шкаф, а гермошлем хранится в коробке, на которой написана его фамилия.

Аркадий вбежал в прохладный зал костюмерной, когда его друзья уже успели его покинуть. Он быстро переоделся и в обычной офицерской форме вышел оттуда. Возбуждение от законченного полета долго не покидало его в этот день. Покончив в одиночестве с обедом, он вышел из столовой и, зажмурясь от солнца, с минуту простоял на каменных ступеньках. Идти домой не хотелось. Залитый солнцем военный городок казался по-особенному чистым и приветливым. С самого победного дня сорок пятого года стояли здесь авиаторы. Старели и списывались одни летчики и самолеты, им на смену приходили другие, но гул боевых машин никогда не смолкал в этом беспокойном небе. Многие из тех ветеранов, кто провел над этим аэродромом свои последние воздушные бои, давно уже на пенсии и стали седыми стариками, За четверть века городок, в котором базировалась когда-то эскадра асов знаменитого фашистского полковника, постепенно отстроился заново. Из прежних немецких построек остались только водонапорная башня, ангары да серое мрачноватое здание в три этажа, где и теперь размещался штаб полка. Внутри его поправили, окрасили стены коридоров светлой масляной краской, кабинеты населили легкой пластиковой мебелью, но все равно многие офицеры недолюбливали это мрачноватое здание, на фасаде которого даже остался след от давно сорванной летной эмблемы. Зато сколько разноцветных блочных домиков и новых жилых помещений появилось на территории, как заботливо раскрасили солдаты кирпичные бровки аллеек и дорожек, скамейки в небольшом парке, через который надо было пройти, чтобы от летной столовой попасть в жилую часть городка.

Аркадий вошел в парк, и над его головой зашумела зеленая листва. Он поднял голову и зажмурился. Сквозь кроны дубов и кленов его ударило по глазам слепящее солнце. Он на несколько секунд закрыл глаза, а когда открыл, вздрогнул от неожиданности. Рядом с ближайшей скамеечкой, выкрашенной в оранжевый цвет, стояла высокая девушка, тоже в оранжевом платье, по-летнему легком, с короткими рукавами и большим вырезом на груди. Ветер колыхал ее густые короткие волосы, огненные то ли от природы, то ли от волшебной импортной краски. Аркадий вдруг понял, что не может оторвать взгляда от ее лица. После солнечного ослепления все яснее и яснее становилось окружающее, и девушка сначала даже показалась ему нереальной. Поправлявшая гибкими, обнаженными по самые плечи руками прическу, она чем-то напомнила Баталову чей-то давно им виденный портрет. Он только не мог вспомнить чей, да и нужно ли это было? На тонких руках девушки ютились нежнее, легкие веснушки. Лицо ее не было идеально красивым, как на том портрете, лишь отдаленно напоминало шедевр. Широкое, с чуть обозначенными скулами и чистым, без складок, лбом, оно поражало выражением доброты. Круглые, чуть выпуклые глаза, может быть от солнца, меняли свой цвет и становились, как показалось Баталову, то карими, то темными. Но разве в цвете было дело? Ее глаза отражали волнение, радость и удивление, словно она увидела что-то новое, тронувшее ее до самого сердца. Ощутив на себе долгий взгляд Аркадия, она сердито нахмурилась, но тут же полноватые, незнакомые с помадой губы приветливо вздрогнули, будто прося прощения за эту минутную хмурость, и по всему лицу разбежались лучики добрых морщинок. Разбежались и пропали, как круги от брошенного в воду камня. Она отняла руки от своих волос, продолжая улыбаться, опустила из вниз. Баталов стоял, не в силах тронуться с места.

— Ну чего вы на меня так уставились? — сказала она смущенным шепотом.

— Я? — обалдело переспросил Баталов.

— Ну, а кто же еще, — тихо засмеялась она. — Кроме вас и меня, в парке сейчас никого.

— Это верно, — протянул сбивчиво Аркадий и вдруг схватился как утопающий за соломинку: — А вы знаете, я сегодня первый свой вылет сделал. Первый самостоятельный, понимаете?

— Понимаю. — Девушка тихо рассмеялась и как-то озабоченно вздохнула. — Я вас от души поздравляю, — сказала она так же весело, — вам сегодня многое можно.

— Например, что? — необдуманно спросил Аркадий.

— Например, выпить бокал шампанского, написать письмо любимой девушке, — просто сказала незнакомка, не переставая прямо глядеть ему в глаза.

— А если ее у меня нет? — возразил лейтенант. — У меня вообще никого нет. Хотя что же я вру. А отец, товарищи? Это я хотел вам сказать, что у меня девушки нет. Да и не было никогда. Форштейн?

— О! Вы уже овладеваете немецким. Только не форштейн, а ферштейн. Впрочем, вам простительно. Вы же новенький.

— Откуда вам это известно?

— Наш гарнизон, — задумчиво вздохнула незнакомка, — здесь каждый кустик и каждая скамейка всем известны. А вы трое в новой форме так ослепительно сияете. Но скоро и вы станете привычными, или обыденными. Есть еще и такое занудное слово.

— Ненавижу его! — воскликнул Аркадий. — В жизни так много нового и красивого. И сильного. — Он краснел от смущения, но не мог оторвать от нее взгляда. Смотрел в упор в ее глаза и видел темные, не пытающиеся убежать зрачки. Было в них что-то и нежное, и грустное, и прощающе-материнское, когда она произнесла:

— Вот вы говорите сейчас о первом вылете. Он вас потряс, окрылил. А потом будет двадцатый, тридцатый, сотый, и вы их перестанете замечать. Только в конце года удивитесь, когда узнаете из летной книжки, сколько их вами выполнено.

— Зачем же так прозаично? — обиделся было он.

— Извините, я пошутила, — ласково поправила собеседница.

Только сейчас Аркадий заметил тяжелый рюкзак на оранжевой скамейке.

— Ваш?

— А то чей же. Там продукты, — кивнула девушка.

— Он же тяжелый. Разрешите помочь?

— А я не отниму у вас времени?

— Да что вы! — воскликнул Аркадий. — Давайте его сюда.

На девушке были ярко-красные туфли. Уступая Аркадию середину дорожки, она быстрыми шажками шла сбоку, стараясь попадать ему в ногу. Они пересекли парк и на его опушке, с которой уже видны были расположенные в шахматном порядке коттеджи и домики, остановились.

— Благодарю вас сердечно, великодушный рыцарь, — сказала девушка с усмешкой. — Дальше я сама.

Аркадий остановился и обиженно заморгал глазами.

— А я не устал! — наивно воскликнул он.

Что-то бесконечно доброе мелькнуло у спутницы на лице. Улыбка на мгновение померкла, и она задумчиво покачала головой:

— Нет. Дальше я сама.

Аркадий покорно остался стоять на опушке, а она двинулась вперед. Шаги ее с каждой секундой убыстрялись.

— Постойте! — окликнул он. — Скажите хоть, как вас зовут?

Она обернулась. Ветер встряхнул короткие огненные волосы, и свободной рукой она поспешила прижать их к затылку.

— Зовите Еленой, — ответила она и зашагала еще быстрее к одному из пятиэтажных голубых каменных зданий, где жил летно-технический состав полка.

Аркадий остался на опушке. Какая-то незримая сила удержала его. Он только ощутил сильные толчки в висках, какие не ощущал даже при троекратной перегрузке во время полета на сверхзвуковой машине. И вдруг горячее желание охватило его: «Вот бы взять и пойти сейчас за ней. И войти в любую квартиру, в какую только она войдет. Войти и сказать: послушай, Еленка, я не знаю и ничего не хочу знать о тебе, кто ты и откуда. Только я не могу без тебя ни дня, ни часа, и никакой другой мне не надо. Дай руку, и мы пойдем по жизни далеко-далеко».

НОКАУТ

Над изголовьем у Андрея Беломестнова висели старые боксерские перчатки. Это были первые перчатки, в которых когда-то давно он, еще восьмиклассником, вышел впервые на открытый ринг. Став впоследствии всесоюзным чемпионом среди подростков, он никогда не расставался с ними, веря, что это они принесли счастье. Даже старый тренер Борис Борисыч, крушивший в молодости многих королей бокса в жестоких поединках, и тот однажды сказал:

— Одобряю. Ты ими славно поработал, сынок.

Старый тренер любил сына солдатской вдовы Андрюшку Беломестнова за выносливость и ярость в атаке. Под градом ударов Андрей никогда не превращался на ринге в безвольное существо. Он только плотнее втягивал голову в плечи и танцующей походкой уходил от соперника, не обращая внимания на подбадривающие крики его болельщиков. За канатами не только подбадривали. Болельщики соперника иногда орали по его адресу:

— Бей его, он уже поплыл. Сделай концовку, и все в порядке, мамаша водой придет отливать!

Противник лез напролом, а Андрей кружил и кружил по рингу, боксируя лишь одной левой, дожидаясь, когда уверенный в своих силах соперник на какое-то мгновение неосторожно раскроется. А дождавшись, наносил правой свой единственный коронный удар в челюсть снизу, вернее, не свой, а молодого Бориса Борисовича, и тот, кто считал себя без одной секунды победителем, с грохотом валился на пол и был не в силах встать.

Однако с приездом в строевой полк Клепикова бокс был забыт, да и какой уж тут бокс, если все помыслы сосредоточивались лишь на одном — на полетах. И перчатки висели над его койкой, покрываясь налетом пыли. Серго Маджари однажды пошутил:

— Слушай, Андрюша, зачем они висят? Только дразнят. Снял бы лучше, дружище.

— Не торопи, — грустно усмехнулся Андрей, — никогда не забывай, что по этому поводу сказал великий Чехов: если в первом акте пьесы ружье висит на стене, то в последнем оно должно выстрелить.

И как в воду глядел Андрей — «выстрелили» его боксерские перчатки. В серый, пасмурный день, когда изморось и облака низко висели над летным полем, а сверхзвуковые истребители зябли под намокшими брезентовыми чехлами, в гарнизоне проходили спортивные соревнования. Полк Клепикова выходил по всем видам на первое место. И вдруг в день финальных схваток случилась беда. После обеда, когда Маджари доигрывал с Баталовым третью партию в шахматы, а Беломестнов мирно читал томик Есенина, к ним в гостиницу прибежал сам Клепиков, взъерошенный, растерянный, и, улыбаясь улыбкой номер два, при которой он оскаливал мелкие зубы: смотрите, мол, какой я рубаха-парень, вырвал из рук у Беломестнова книгу.

— Есенина и завтра почитаешь, Андрюша, — обратился он к остолбеневшему подчиненному. — Отменный поэт. Как там у него? «Дурное дело, ну а если тянет, пиши про рожь, а больше про кобыл». Превосходный поэт Есенин, однако летным полком он никогда не командовал, и мои заботы ему неведомы были. Так что обождет Есенин, если у командира передового полка Клепикова несчастье и он пришел за помощью.

— За какой же, товарищ подполковник? — недоуменно спросил Андрей.

— Не называй меня подполковником, — фамильярно возразил Клепиков. — Чай, мы не на полетах. Называй попросту Иваном Михайловичем. Слушай, Андрюша, ас тысяча девятьсот семьдесят третьего года…

— Почему семьдесят третьего, — перебил Беломестнов, — это еще так нескоро.

— Нескоро! — вскричал Клепиков. — Да ведь сейчас как минимум три года надо полетать, чтобы летчиком первого класса, иными словами асом, быть.

— А я бы за два хотел, Иван Михалыч.

— Нахал ты, Андрюша, — мягко ругнулся Клепиков. — Однако все впереди, и о твоей летной карьере сейчас Мы говорить не будем, дружище. Перейдем лучше к делу. Лишь ты меня можешь спасти, меня — своего командира. Ты ведь помнишь, как в уставе записано: грудью защищай своего командира в бою. Ведь помнишь?

— Помню, — пожал плечами Андрей.

— Так вот… какой у тебя вес в боксе?

— Первый средний.

— Так ведь это здорово! — Клепиков даже погладил его, как маленького, по голове. — Андрюша, милый, я не имею права этого делать. Но была не была; семь бед — один ответ. У нас заболел техник-лейтенант Сысойко, который должен был драться с их перворазрядником. Выйди, пожалуйста, мальчик мой, на ринг вместо него. Ты можешь даже и не драться: тренер тотчас же поднимет белое полотенце, но очко-то нам все-таки запишут, и мы в целом по всем видам спорта выиграем тогда первое место.

Серго Маджари, готовившийся объявить Аркадию шах, вытараща глаза, поднял кулак с зажатой в нем королевой.

— Товарищ подполковник, его же побьют как пить дать. Он два месяца не тренировался. Пощадите малютку нашего.

Клепиков, все прекрасно понимавший, виновато замолчал, и на его лице появилась улыбка номер шесть, робкая и смиренная, с которой он каялся дома перед женой. Он хотел что-то сказать в свое оправдание, но затянувшаяся пауза вдруг разрешилась самым неожиданным образом. Андрей Беломестнов сурово свел над переносицей брови.

— Ты что за меня решаешь? — прикрикнул он на друга. — Кто меня побьет? Это мы еще, как говорят одесситы, будем посмотреть.

— Вот-вот, мальчики, — восторженно всплеснул руками Клепиков. — Я же говорил, что Андрюша Беломестнов для моего передового полка золотая находка. Значит, согласен?

— Разумеется, согласен, Иван Михайлович, — медленно и степенно ответил Андрей, понимая, что сейчас он полный хозяин положения. — Только два вопросика я имею.

— Задавай, — насторожился Клепиков, — я — весь внимание.

— Первый. У вас кто-нибудь найдется, чтобы на «лапах» постучать и размяться?

— Найдется, Андрюша, честное слово, найдется. От всех дел тренера отключу, чтобы он тебе помог хотя бы чуть-чуть в форму войти. Задавай второй.

— А второй еще проще, — вдруг засмеялся Андрей. — Если я побью этого самого перворазрядника, дайте мне два внеочередных полета, а этому скептику отмените два запланированных, — ткнул он пальцем в Серго. — И таким образом я вырвусь по программе на два полета вперед, а он на два от меня отодвинется назад.

— За этим дело не станет, — дипломатично отмахнулся Клепиков. — За работу, мальчики. Андрюша, твой соперник и думать не может, что против него кого-то выставят. Он в полной уверенности, что без боя выходит в победители. Ан мы посмотрим! — Клепиков кулаком разрубил вокруг себя воздух и заулыбался,

Дальнейшие события развертывались, как на киноленте. Три друга пришли в спортзал Дома офицеров, где уже начались на ярко освещенном ринге бои боксеров самого легкого веса. Андрей скрылся где-то за кулисами, а Серго и Аркадий сели на первую скамью. К ним подошел капитан Крымский.

— Слыхал, ваш однокашник готовится к бою? Прекрасно. Мы уже все по очкам рассчитали, всю спартакиаду. Футбол за нами. Волейбол как-нибудь тоже. — И он ткнул себя в грудь, потому что был капитаном и лучшим нападающим гарнизонной волейбольной команды. — Баскетболисты впереди, легкоатлеты тоже. Вот только с боксом заминка. Если ваш друг просто с полминуты потопчется на ринге, уходя от ударов, а тренер выкинет белое полотенце, то…

— Зачем белое полотенце? — взъярился вдруг Серго Маджари. — Моему другу Андрею никто еще и никогда не выкидывал белого полотенца. Понимаете, товарищ капитан, никто и никогда!

Худое красивое лицо Крымского вытянулось от удивления.

— Да я же не хотел вас обидеть, ребята, — сказал он по-мальчишески откровенно. — Просто я представляю, как это трудно выходить на ринг без тренировки, да еще против такого соперника, как чемпион Группы войск перворазрядник Мишкин.

— Ничего, наш малютка выйдет, — усмехнулся Серго. — Идем, Аркадий, за кулисы, надо нашему другу боевой дух поднять.

Но Аркадий вдруг замер. За канатом по другую сторону ринга он увидел в синем летнем костюме Елену и чуть было не кинулся туда. Справившись с первым порывом, он привстал и приветственно поднял руку. Девушка улыбнулась и закивала ему в ответ.

— Кому это ты? — недовольно спросил Маджари.

Крымский тоже посмотрел в ту сторону и озадаченно сказал:

— Послушайте, Аркадий, кто это там вас так заинтересовал?

— Вот эта девушка, товарищ капитан.

— Какая? В синем костюме?

— В синем… с брошкой. Она необыкновенная!

Прищуренные глаза Крымского подернулись ледяной пленкой.

— Да, необыкновенная, — подтвердил он, — Но откуда вы ее знаете?

— Так. Случайно, — откровенно признался Баталов. — Шел через парк, а она с тяжелым мешком. Помог поднести. Только она очень строгая. Даже к дому не разрешила приблизиться.

Тонкие губы Крымского сложились в неопределенную ухмылку.

— Хотите, помогу с ней встретиться и поговорить?

— О, товарищ капитан! — воскликнул Аркадий горячо. — Я был бы очень счастлив!

— За чем же остановка, — продолжал Крымский. — Завтра воскресенье. Приходите к двенадцати в дом десятый, квартира шесть, и вы ее там увидите. Я вас встречу.

— Обязательно приду. Все брошу и приду. Спасибо! — горячо поблагодарил Баталов.

— Паршивый ишак! — закричал в эту минуту Маджари. — Какая может быть девушка, если твой друг готовится к бою! Идем за кулисы!

В маленькой комнатке они увидели Андрея Беломестнова, который в чьих-то чужих боксерках и ярких своих чемпионских шелковых трусах старательно прыгал по полу, ведя традиционный «бой с тенью», нанося удары невидимому противнику. Аркадий залюбовался его стройными, крепкими ногами, мускулами, перекатывающимися на них во время прыжков.

— Чего глаза лупишь, Аркашка? — усмехнулся Андрей, перехватив этот взгляд. — Сила боксера в ногах. Главное, уклониться от удара, а не нанести удар. Будешь хорошо работать ногами, уйдешь от противника, а если уйдешь — мгновение для удара всегда выберешь. Так-то.

— Ты не шути, — предупредил Серго. — Будь осторожнее. Он все-таки чемпион Группы войск.

— А мне-то что, — не переставая прыгать, сказал Андрей неожиданно озлобленным голосом. — Ну и дам же я сегодня этому чемпиону! Мне командир полка сказал, что, если его уложу, немедленно запланирует два лишних полета. Да за такой гонорар я уж как-нибудь постараюсь!

— Ну и свирепая же у тебя сейчас рожа, Андрей, — покачал головой Баталов.

Беломестнов шутя ткнул его перчаткой в подбородок.

— А без свирепой рожи не победишь, Аркаша. В боксе, а иногда и в жизни. Бывает, жизнь — это тот же ринг. Только пошире и поважнее.

— Оракул, — лениво заметил Серго.

Потом они возвратились в зал, а Беломестнов остался тренироваться. И наконец рефери громко провозгласил:

— На ринг вызывается восьмая пара, боксеры первого среднего веса чемпион Группы войск техник-лейтенант Алексей Мишкин и лейтенант Андрей Беломестнов.

Только позднее друзья узнали, что это Клепиков, опасавшийся поражения Андрея, упросил судью не называть всех его титулов.

В зале зааплодировали, и кто-то пронзительно закричал:

— Перворазряднику Мишкину физкульт-привет!

Исполнявший обязанности тренера инженер эскадрильи капитан Басов, розовощекий, упитанный брюнет, шепнул Беломестнову в самое ухо:

— Если тебе будет и на самом деле туго, я выброшу белое полотенце.

Андрей, взявший в рот белую капу, яростно закрутил головой:

— Ни в коем случае! — И он легко выбежал на середину ринга.

Мишкин был коротконогий парень с огромной грудной клеткой, губастый и горбоносый. Жиденькие рыжеватые волосы не в состоянии были прикрыть его макушку. Он немедленно придал своей физиономии устрашающее выражение, но Беломестнов холодно усмехнулся, и Мишкин понял, что тот его нисколько не испугался. На Мишкине была голубая майка и синие трусы, на Беломестнове красная майка и красные трусы. Серго наклонился к Баталову и сказал:

— Он помощнее нашего друга. Как бы его не заломал.

— Не заломает, — возразил Аркадий, — погляди, какой стройный наш Андрейка, какие у него легкие движения, а этот — типичный ломовик.

Едва только рефери воскликнул «Бокс!», Мишкин бросился в яростную атаку. Он явно решил достичь победы в первом же раунде. Как ни маневрировал Андрей, но потеря из-за отсутствия тренировок опыта и сноровки сказалась: два удара он в первом раунде пропустил. После первого из разбитой губы потекла кровь, а получив второй, он едва удержался на ногах. Клепиков, сидевший на первой скамье, наклонился к своей жене и панически произнес:

— Мама моя, я, кажется, погорел! А что, если завтра прилетит командующий и увидит его с такой побитой рожей? Он же с нас обоих шкуры поснимает!

— Почему? — флегматично поинтересовалась супруга.

— Да по той причине, что генерал-полковник категорически запретил летчикам заниматься боксом. От бокса летчику одна беда. Вестибулярный аппарат может быть поврежден. И почему только этот олух тренер не выкидывает белое полотенце?

А в это время в левом углу ринга, тяжело дыша, уже сидел Андрей Беломестнов, потому что прозвучал гонг, и тренер вытирал с него пот тем самым белым полотенцем, которое должен был, по мнению командира полка, немедленно поднять над канатами ринга, прося о прекращении поединка. Заботливо вытирая кровь с нижней разбитой губы, он тихо спросил:

— Ну как?

— Что как? — не поднимая опущенной головы, уточнил Андрей.

— Поединок прекратим? — вкрадчиво прошептал капитан Басов. — Ну его к черту, этого бугая Мишкина. Я уже вижу, что наш командир сердится.

Беломестнов поднял вверх узкий подбородок.

— Ни в коем случае.

— Но ты по очкам пока что ему проигрываешь. А что будет в третьем раунде?

— А третьего раунда не будет вообще, — зло ответил Беломестнов.

Прозвучал гонг, и Андрей тяжело поднялся с табурета. Его противник вскочил легко и бодрой походкой побеждающего выбежал на середину ринга, давая всем понять, что он полностью сохранил свои силы.

Пока в боксе был перерыв, Аркадий успел искоса взглянуть на противоположные ряды скамеек, занятые зрителями-однополчанами. Он увидел, как к девушке в синем костюме подошел капитан Крымский и что-то стал настойчиво говорить ей на ухо… Она с минуту его слушала, затем резко мотнула головой, бросила взгляд на Аркадия, сказала Крымскому какую-то короткую, но, очевидно, не очень приятную фразу, потому что ее огненная прическа вызывающе всколыхнулась. Крымский попытался взять ее за локоть, но девушка решительно вырвала руку и, еще раз посмотрев на Аркадия, выбежала из зала. Капитан бросился за ней, но через минуту возвратился расстроенный и сел на ее место. Баталов понял: что-то произошло. Возможно, капитан начал вести какие-то переговоры, пытаясь поближе познакомить ее с Аркадием, но потерпел неудачу — девушка обиделась и ушла. «Значит, не хочет меня видеть», — горько подумал Баталов, и зал поплыл перед его глазами, как в тумане. Гонг вернул его к действительности. Аркадий ощутил на своей щеке жаркое дыхание Серго Маджари и услыхал его обеспокоенный шепот:

— Плохи дела у нашего Андрюшки, генацвале. Он уже в первом раунде наполучал затрещин, а Мишкин крепок и свеж, как бык. И потом, наш Андрей извелся, так долго ожидаючи самостоятельного вылета, а этот Мишкин видишь какую рожу разъел на военторговских котлетах.

— Замолчи ты, паникер! — осадил его раздраженно Баталов.

Перворазрядник шел на Беломестнова тяжелым шагом уверенного в себе человека. Бугрились мускулы у его предплечий, силой дышала короткая, прочная шея и широкая, твердая грудь под слегка влажной майкой. В противоположность ему Беломестнов казался вконец измотанным. Мишкин наступал. Андрей уходил или ввязывался в ближний бой, чтобы удары приходились не по лицу, а по корпусу и противник не мог нанести своего главного, завершающего. Дважды он повисал на плечах у Мишкина, и в зале звучали короткие команды «Брек», а потом «Бокс», после чего Мишкин обрушивал на него новые серии ударов. Один из них едва не свалил Беломестнова. В глазах Андрея вспыхнули зеленые круги; канаты, скамейки, лица — все поплыло перед ним сплошной невообразимой каруселью. Он еле-еле ушел из-под второго удара. Болельщики Мишкина безжалостно кричали:

— Давай, Алеша! Приканчивай! Еще одну серию… последнюю!

А судьба Беломестнова была такой очевидной, что даже однополчане, вздыхая, подавали со скамеек унылые голоса:

— Побьет нашего лейтенанта. И зачем он вышел во втором раунде?

И никто в зале: ни рефери, ни тренер, ни зрители — не понимал, что удары атакующего становятся все слабее и слабее. Это ощущал один лишь Андрей. Когда-то его, еще совсем-совсем маленького, Борис Борисыч выставлял на тренировках против сильных парней, а после, ставя примочки на поврежденное лицо, ободряюще говорил:

— Синяки — это не самое главное, Андрюшка. Перед мамой за меня извинись, зато что против сильного тебя поставил. Главное — чтобы ты привык к ударам. А задатки у тебя дай бог для боксера!

И сейчас, когда всем казалось, что Мишкин его полностью подавил своим преимуществом, Андрей понял, что тот выдыхается. Мишкин давно отметил, что его соперник в коротких и редких контратаках действует только левой рукой. «Значит, правая у него слаба», — подумал он, продолжая бой. Он не знал, что Беломестнов носит правую руку словно бездействующую в поединке с умыслом. Андрей ждал момента, чтобы она, тяжелая, как кувалда, сыграла свою роль. Зрителям казалось, что, подавленный сериями атак, Беломестнов вот-вот окажется на канатах или на полу в нокдауне. Клепиков пухлой ладонью прикрывал побледневшее лицо, на котором уже не было ни одной из его коронных улыбок. И вдруг жена толкнула его сердито в бок:

— Проснись!

Он отнял от лица ладонь. Кончалась первая минута второго раунда. На ринге ничего не изменилось. Мишкин наступал, Андрей с большим трудом оборонялся, то приближаясь к канатам, то уходя от них. На мгновение бой сместился на центр ринга. Мишкин нависал над усталым соперником. Он пошел в новую атаку, но Андрей уклонился от первого удара, чуть отскочив назад, и вдруг снизу словно бы выстрелил — нанес боковой удар все время бездействующей правой рукой Мишкину в челюсть,

И произошло неожиданное. Побеждающий на мгновение застыл на одном месте и слабо покачнулся. А у Андрея сверкнула насмешливая, яростная мысль: «Да я тебя за два дополнительных полета… вот увидишь…» И снова он выстрелил правой в челюсть. Мишкин всем корпусом качнулся назад, даже не пытаясь защищаться, словно подрубленный закачался под горький стон своих болельщиков и тяжело рухнул на пол. Через минуту рефери высоко поднял руку Беломестнова и громко выкрикнул:

— Во втором раунде победу нокаутом одержал лейтенант Андрей Беломестнов!

Что тогда началось в зале! Однополчане ревели и хлопали. Краснолицый комэск Вовченко стучал от восторга ногами. Клепиков в обе щеки расцеловал жену. Когда усталого и порядком поколоченного Андрея отвели в раздевалку, у дверей собралась целая толпа. Серго на ходу крикнул одному из наиболее яростных болельщиков Мишкина:

— Ну что? Получили? Уносите с ринга своего чемпиона.

Порядок у входа в раздевалку смог навести лишь сам Клепиков.

— Товарищи офицеры, сержанты и солдаты и даже будущие генералы, потому что и они могут вырасти из воинов моего полка! — воскликнул он с улыбкой номер три, предназначавшейся обычно для особо отличившихся летчиков. — Ну по какому поводу шумите? Ничего особенного не произошло. Просто наш русский богатырь Андрей Беломестнов дал другому русскому богатырю из братского авиационного полка Алексею Мишкину как следует по шее. В боксе это называется нокаутом. Идите в зал. Сейчас там будет вручение кубков и призов.

Усталому, улыбающемуся Андрею вручили сверкающий кубок, на котором было выгравировано: «За победу в финале». Мишкин, успевший прийти в себя, получил другой кубок, со словами: «Сражающемуся до конца». Обе надписи были придуманы Клепиковым, он ими страшно гордился.

Аркадий выходил из душного спортивного зала одним из последних. За освещенным порогом его нагнал капитан Крымский и с каким-то подавленным видом попросил:

— Задержитесь, пожалуйста, Аркаша. — Голос у него вздрагивал, глаза смотрели в землю, и Баталова сразу охватило предчувствие какой-то неприятности. Вспомнилась девушка в синем, выбежавшая из зала, метнувшая в его сторону непонятный взгляд: то ли гневный, то ли просто обиженный. Ему стало беспокойно и грустно. Последние тени людей, покинувших спортзал, веером рассыпались по дорожкам, уводившим в разные стороны от Дома офицеров, и темная, безлунная ночь поглотила их. Крымский с унылой улыбкой протянул:

— Видите, как ликуют сегодня наши! Теперь ваш друг надолго станет их кумиром. Не зазнается?

— Андрюшка? — удивленно переспросил Баталов. — Да что вы, товарищ капитан! Я его сколько лет знаю. Скромнейший парень.

Городок уже погрузился в сон, и было слышно, как скрипит гравий под их ногами. Затянувшаяся пауза обостряла неловкость. Баталов не решался спрашивать, Крымский медлил начинать разговор.

— Знаете что, Аркаша, — сказал он наконец каким-то искусственным голосом. — Вам не надо приходить завтра к двенадцати в шестую квартиру десятого дома. Жена отказалась от этой встречи и серьезно на меня обиделась. Даже не знаю, скоро ли она теперь простит.

— Но при чем здесь ваша жена? — оторопело прервал его речь Баталов.

— Я ее очень люблю, Аркадий, — вместо ответа на вопрос заговорил Крымский. — Четыре года прожили, Светка растет уже, а люблю так, как будто мы только-только познакомились и она позволила впервые себя поцеловать. Она меня тоже, кажется, любит. Но гораздо меньше. А что любит, это я знаю точно, потому что, когда один раз в апрельскую ночь я из-за тумана три раза не мог посадить самолет и на два часа позднее всех явился домой, у нее глаза были зареванные. И с того случая она взяла за правило до утра не ложиться, если я на ночных полетах. Когда домой с ночных возвращаемся, в моем окошке всегда свет горит. А когда приблизимся и она наши голоса заслышит, сразу гасит его. Вхожу, а она, хитрюга, делает вид, что беспечно спала, хотя святая ложь на ее лице словно кистью Рембрандта написана. И вы понимаете, какое это счастье, дорогой Аркадий, иметь такую жену. И вдруг она оказывается настолько жестокой, что не прощает случайного проступка.

— Я ничего не понимаю, — пожимая плечами, сказал Аркадий и остановился. — Почему вы так подробно говорите о своей жене? Ведь вы обещали познакомить меня завтра поближе с Еленой.

Крымский как-то неестественно сгорбился и вздохнул:

— Чудной вы, Аркаша. На редкость чудной. Ведь Елена и есть моя жена. Та самая Елена, которой вы помогли поднести мешок с продуктами.

— Что? — задохнулся от его неожиданного признания Баталов. Он оцепенело смотрел на своего командира, видел в темноте тонкий профиль его лица и постепенно все начинал понимать. Так вот оно что! Какой вероломной оказалась эта красивая молодая женщина, которую он по наивности принял за девушку. Она пришла домой и, очевидно, в самом насмешливом тоне поведала о нем.

— Подождите, товарищ капитан, — вспыхнул Аркадий, — но зачем же вы сразу мне об этом не сказали и назначили какую-то встречу в доме десять, квартира шесть? Кто живет в этой квартире?

— Я, Аркаша, — вяло ответил капитан Крымский и, сняв фуражку, провел ладонью по вспотевшей курчавой шевелюре.

— Вы? — замер от удивления лейтенант. — Но для чего вам все это понадобилось?

Они сделали несколько шагов вперед, потом Крымский снова остановился.

— Эх, Аркаша, Аркаша! Ну как вы не понимаете, что там, где существует сильная любовь, всегда на задворках ютится и ревность. А она всегда слепая и мелочная. Когда вы откровенно мне рассказали, как вам понравилась Елена, это второе чувство немедленно всколыхнулось и я решил…

— Что вы решили, товарищ капитан? — вдруг жестко спросил Баталов, смутно обо всем догадываясь, но еще не веря в эту догадку.

— Позвать вас к себе, — убитым голосом продолжал Крымский. — Позвать ровно к двенадцати дня. Все обставить очень корректно. Вы входите, на столе бутылка шампанского и несколько пустых тарелок. Стоят фужеры и рюмки. Потом я кричу: «Лена, поскорее нам завтрак!» Она выходит с какой-то супницей или салатницей, и я говорю: «Знакомьтесь, дорогой Аркаша, это моя супруга».

— И что же вам помешало устроить этот спектакль, товарищ капитан? — холодно и требовательно спросил Аркадий, будто не Крымский был его командиром, а он командиром Крымского.

— Еленка, — глухо сознался командир звена. — Когда она услышала от меня об этом замысле в спортзале, то потребовала, чтобы я извинился перед вами и без этого не возвращался домой. — Крымскому трудно было говорить. Обида и боль переполняли его голос. — Простите меня, Аркадий. То, что я хотел сделать, как мне казалось, в воспитательных целях, и подло и оскорбительно.

— Не беспокойтесь, — усмехнулся горько Аркадий, — из вашей бутылки шампанского я не выпил бы ни одной капли. До свидания.

В конце аллеи, начинающейся от гостиницы, он сел на скамейку и задумался. «Отец, отец, — прошептал он, — если бы ты знал, как тяжело быть обманутым!» Но отец в эти минуты был очень далеко и не мог знать, что творится с сыном. Аркадий встал с влажной скамейки, усталой походкой направился к подъезду.

В их холостяцкой комнате было светло. Андрей, оправившийся после тяжелого поединка на ринге, лежал на койке с томиком Есенина в руке и читал сидевшему за столом Серго Маджари:

Милый, милый, смешной дуралей,

Ну куда он, куда он гонится?

Неужель он не знает, что живых коней Победила стальная конница?

— Смотри-ка, — прокомментировал Андрей Беломестнов, — как это символично. А ведь речь идет всего-навсего о жеребенке, который бежит за трактором.

Аркадий молча разделся и лег в постель.

— Ты чего такой кислый? — поинтересовался было друг.

— Да так, — отмахнулся Баталов и про себя подумал: «Эх, Андрюха, Андрюха, да разве я виноват, что есть в жизни вещи, о которых даже самому близкому товарищу не расскажешь? Вот и я такой жеребенок, — печально заключил он. — Только кто поймет? «Милый, милый, смешной дуралей, ну куда он, куда он гонится!» Как она быстро приходит, первая любовь, как горячо обжигает и разочаровывает порою!»

…Шел двенадцатый час ночи. Крымский осторожно повернул ключ и отворил дверь в квартиру. В передней было темно, он на ощупь повесил фуражку, снял офицерскую форму, отдающую аэродромной пылью и легким запахом керосиновых паров. Долго мылся под краном и чистил зубы, с клекотом полоскал рот теплой водой. Потом неуверенно вошел в комнату. Маленькая Светланка спокойно посапывала в кроватке, дверь во вторую комнату была плотно закрыта, лишь тонкая полоска голубоватого света просачивалась из-под нее, и это было самым плохим признаком. Когда Елена сердилась, она всегда закрывала дверь и зажигала ночник. Крымский мрачно вздохнул, открыл несмело дверь и остановился на пороге. Увидел высунувшееся из-под легкого покрывала обнаженное плечо жены и книгу в ее руках. Судя по всему, она только вид делала, что читает. Губы ее были плотно сомкнуты, глаза напряжены под сдвинутыми бровями.

— Лена, — робко позвал Сергей Николаевич, — неужели ты будешь дуться из-за такого пустяка?

Она закрыла книгу и медленно положила на тумбочку рядом с ночником. Движения ее и голос были размеренными и внешне спокойными, а взгляд осуждающе-твердым.

— Нет, это не пустяк, Сережа, — холодно выговорила она, — ведь ты ему в душу плюнул. Задумать такой унизительный спектакль, так зло надсмеяться над человеком… и только за то, что он произнес несколько хороших слов в мой адрес. Мне стыдно за тебя, Сергей.

Крымский потоптался на коврике, не смея приблизиться к ее кровати, просительно сказал:

— Лена, не сгущай краски. В этом не было никакого злого умысла. Сначала мне показалось, что это будет весело и даже сам Баталов расхохочется от такого розыгрыша. Стоит ли нам заводить с тобой распри из-за этого желторотика?

Елена холодными, строгими глазами посмотрела на него и ровным, безжалостным тоном продолжала:

— Оставь меня в покое, Сережа, если не хочешь, чтобы мы серьезно поссорились. Я тебя уже однажды предупредила, что так жить нельзя. Помнишь, это было из-за Николая Петровича Арсентьева? И опять то же самое. Почему ты принимаешь решения, не считаясь со мной? Почему ты не хочешь видеть во мне равноценного себе человека?

— Но, Лена, — взмолился было Крымский, — ведь я даже извинился перед ним!

— Спасло ли это твою репутацию, Сергей! — презрительно возразила Елена. — Да и мою тоже. Иди спать. Не хочу я сегодня больше разговаривать об этом. Оставь меня сегодня одну. Это самое лучшее, что ты можешь сделать.

— Хорошо, — безропотно согласился Крымский и вышел.

Елена загасила ночник и осталась лежать на спине, глядя широко раскрытыми глазами на едва различимые в потемках подвески хрустальной люстры. Эта люстра когда-то была достоянием родителей мужа и ей досталась в качестве приданого. Елена вспомнила худощавую старушку в седых старомодных буклях, мать Сергея. Она была чопорной и любила бесконечно повторять одну и ту же назидательную фразу: «В жизни и в большом и в малом надо всегда быть честным».

Впрочем, эта фраза перешла впоследствии и к сыну. Сергей Николаевич всегда был подчеркнуто честным. Если он у кого-нибудь брал книгу, то всегда час в час возвращал ее владельцу, отдавая жене получку, коротко докладывал: здесь столько-то рублей и копеек.

— Да копейки-то зачем? — хохотала Елена, но он с серьезным непроницаемым лицом произносил:

— Мало ли что, Леночка. Человек всегда и во всем обязан быть точным и честным.

В ту пору заместителем по летной части был Герой Советского Союза подполковник Арсентьев, моложавый брюнет с раскосыми цыганскими глазами, очень стройный и привлекательный. Звание Героя он получил уже после войны за подвиги, совершенные в мирное время. Однажды на офицерском вечере Арсентьев пригласил Елену на вальс. Он был искусным танцором, Зал замер, пока они танцевали. Когда возбужденная от внимания присутствующих Елена покинула середину зрительного зала, их наградили дружными аплодисментами. Не успел снова заиграть оркестр, как Арсентьев вновь оказался перед ней.

— Елена, — просительно произнес он, улыбаясь и кланяясь, — если не возражаете, прошу вас еще на один танец.

Она нерешительно посмотрела на стоящего рядом Крымского. Арсентьев перехватил этот взгляд и насмешливо осведомился:

— Вы не возражаете, Сергей Николаевич, если я еще раз попытаюсь похитить вашу супругу?

— Что вы, что вы, — с деланной любезностью откликнулся Крымский.

Потом случилось так, что вечер уже заканчивался, а Клепиков пригласил Крымского в небольшую компанию, где для летчиков был накрыт стол с шампанским и фруктами. Жены офицеров стали расходиться. Арсентьев, который не курил и не употреблял никаких напитков, за исключением минеральных вод, нерешительно обратился к Елене:

— Простите, но если это вам не покажется неудобным, разрешите мне вас проводить?

— Отчего же, — ответила она.

Около подъезда они остановились. У Арсентьева была привычка разговаривать с близкими друзьями скрестив руки на груди. Именно в такой позе он одну за другой рассказывал своей спутнице веселые истории, никакого отношения не имевшие к авиации. Оба не заметили, как из-за кустов сирени, окаймлявших подступы к дому, вынырнула высокая фигура разгневанного Крымского. Бросив на обоих уничтожающий взгляд, он резко выкрикнул:

— Лена! Немедленно домой. Светка может проснуться.

Будто хлыстом ударил Елену этот повелительный окрик, и она, сгорая от стыда, опустила голову. Арсентьев, все понявший сразу, с подчеркнутой сухостью произнес:

— Зачем же так, товарищ капитан? Елена Степановна не давала вам повода для подобного тона.

— Ей пора! — снова выкрикнул Крымский, и Елена медленно пошла к подъезду. Ни одного укоряющего слова не сказала она мужу в этот вечер. Но когда на другой день Крымский возвратился домой с аэродрома, он увидел жену над раскрытым чемоданом, в который она складывала свои вещи.

— Лена, ты что? — растерялся он.

Сухими от горя глазами молодая женщина поглядела на мужа.

— Я уезжаю, Сергей. Я больше так не могу. Ведь я все-таки человек, а не безраздельная собственность капитана Крымского.

Ему стоило большого труда удержать ее в тот день. Только через неделю они помирились. Осыпая ее поцелуями, Крымский горячо шептал:

— Лена, Еленка… Ленок мой голубоглазый. Ты больше на меня не сердишься? Если бы ты знала, из чего состоит мой внутренний мир…

— Из чего же? — спросила она без улыбки.

— Из полетов, тебя и нашей Светланки.

Жена со вздохом покачала головой.

— Мир гораздо шире, Сережа.

Теперь она вспомнила этот эпизод. Вспомнила и подумала: уж так ли она счастлива и так ли сильно любит Крымского? Она вышла за него замуж, едва закончив десятилетку. Вышла потому, что стройный, красивый этот летчик вскружил голову всем ее подругам и ей было страшно приятно, что никого из них не одарил он своим вниманием. Только ее. А потом очень быстро на смену первому, безотчетному порыву пришла холодная проза жизни. Пришла и больше не уходила. Елена напряженно всматривалась в темный потолок, будто старалась там что-то прочесть. «Люблю ли я его? — мучительно думала она. — И зачем он так безжалостно обошелся с этим милым, простодушным парнишкой?»

ВИЗИТ

В ясное солнечное утро неожиданно прилетел командующий. Его самолет относился к тем поршневым машинам, на которых он еще летал. Полагалось из штаба авиации заранее давать заявку о посадке на запланированном аэродроме, но генерал Баталов этого не сделал, на земле все были уверены, что он летит на соседний аэродром, и вдруг уже непосредственно с борта легкомоторной машины раздался по рации его густой бас:

— «Скрипку» отменяю. Иду к вам.

Оперативный еле-еле успел предупредить об этом Клепикова. Его разыскали на закладке жилого корпуса, спорящего о чем-то с прорабом. На аэродром он приехал, когда голубая машина уже стояла с выключенным мотором, а командующий, плотный, кряжистый, в припорошенных пылью сапогах, стоял у самолетного крыла и смотрел на него усмехающимися серыми глазами.

— Бывает ли, чтобы ты не опаздывал, Михалыч? Ты так и на ядерный взрыв опоздаешь, если, не дай бог, война когда-нибудь разразится.

— Будем рассчитывать, что его никогда не будет, товарищ командующий, — отпарировал Клепиков и расцвел своей коронной улыбкой номер один, которую он всегда заготовлял для встречи старших начальников. — Я действительно опоздал, но и вы не проинформировали меня о своем прибытии вовремя.

— Что значит не проинформировал? — строго свел густые брови генерал-полковник. — Командир полка всегда должен успевать, если летит командующий. Однако здравствуй. — Он крепко пожал пухлую руку Клепикова. — Шума о моем прибытии не поднимай. Я всего на час. Отвези в свой рабочий кабинет, там поговорим, и баста.

В кабинете Баталов задержал взгляд на репродукции картины современного художника: космический корабль сквозь черные просторы Вселенной мчится к какой-то далекой планете, которой человечество еще и по сей день не достигло. Корабль был изображен аляповато, только пульсирующий фонтанчик пламени, остающийся позади двигателя, оживлял репродукцию.

— Новая, что ли? Раньше как будто бы не видел.

— Новая, — подтвердил Клепиков.

— И то хорошо, — одобрил Антон Федосеевич. — Когда я принял авиацию, почти у каждого командира полка в кабинете либо «Мишки в лесу» красовались, либо «Три богатыря». Если бы Шишкин и Васнецов из гроба встали, они бы всю авиацию заклеймили за подобное опошление. А это ничего. В ногу с веком идешь, Михалыч. Похвально. Только вот кресло кайзеровское выкинь, — кивнул он на яркое, помпезное старомодное немецкое кресло с резными золочеными подлокотниками и высокой спинкой.

Клепиков, не соглашаясь, покачал головой.

— Пусть остается, товарищ командующий, — просительно сказал он. — На нем все-таки Мельдерс сидел, лучший ас фашистской Германии.

— Ну как знаешь.

Баталов минут десять расспрашивал Клепикова о делах в полку, о том, были ли какие мелкие происшествия, по каким разделам учебной программы летный состав ушел вперед, а по каким отстал, посоветовал нажимать на перехват воздушных целей в сложных метеорологических условиях. То затухая, то разгораясь, протекал этот чисто профессиональный разговор, но Клепиков, пытливыми голубыми глазами всматриваясь в лицо командующего, опутанное склеротическими прожилками, ждал, что тот вот-вот задаст больше всего его волнующий вопрос. И не ошибся. Побарабанив крупными пальцами по широченному столу, генерал-полковник авиации спросил:

— Как там мой у тебя идет?

За широким окном кабинета виднелась значительная часть бетонной взлетной полосы и смыкающиеся с ней рулежные дорожки. Где-то в самом дальнем, невидимом отсюда конце аэродрома, где вырулившие на полосу самолеты останавливались, прежде чем начинать разбег, послышался нарастающий гул реактивного двигателя. Клепиков, широко улыбаясь, отвернул рукав летной куртки, бегло взглянул на часы, потом включил динамик и коротко спросил:

— Второй? Ты даешь разрешение на взлет двести двадцать первому?

— Так точно, командир, — ответил чуть хрипловатый голос руководителя полетов. — Строго по плановой таблице.

— Давай, давай, — мягко одобрил Клепиков, — плановую таблицу никогда не надо нарушать. На то мы и отличный полк. — Выключив динамик, он снова улыбнулся: — Это называется: хорошо яичко к Христову дню.

— Не понимаю, — пожал плечами Баталов.

— Это вашему Аркадию дают разрешение на взлет, — улыбнулся командир полка. — Хотите посмотреть?

— Еще бы, Михалыч! — Генерал по-молодому вскочил с кресла и подбежал к окну как раз в то мгновение, когда гул двигателя, поднявшись сразу на несколько нот выше, окреп и водопадом разнесся окрест. Тонкие стекла задрожали. У Баталова тревожно заныло сердце. Занятый многими делами, он еще не удосужился побывать на аэродроме, когда летал сын. Да чего там греха таить, и другое его удерживало: не хотел стеснять Аркадия своим присутствием. А сейчас все складывалось как нельзя лучше. Аркадий и подумать не мог, что из командирского кабинета за его машиной наблюдает родной отец. Пела турбина грозным и слитным гулом, он все нарастал и креп. А когда достиг наивысшей точки, по сероватобелому покрову взлетной полосы нежной белой тенью скользнул истребитель с резко отведенными назад крыльями. Уверенно разбежавшись, он взмыл над крышами военного городка, а звуковая волна от гудящего двигателя пошла гулять еще дальше и дальше, постепенно затихая. Сколько раз поднимал в небо эту машину сам Антон Федосеевич, сколько раз оценивал строгим, придирчивым взглядом взлеты других? Но, честное слово, если бы его и не предупредили, что это взлетает родной сын, все равно он бы дал самую высокую оценку такому взлету. С крутым углом набора устремилась вверх могучая сверхзвуковая машина, более похожая на ракету, чем на самолет. Клепиков победоносно посмотрел на командующего.

— Ну как, Антон Федосеевич! Что скажете?

— По-моему, здорово пошел! — произнес обрадованный Баталов. — Спасибо тебе, Михалыч.

— Но мне-то за что? — скромно потупился Клепиков. — За его талант, что ли?

— Ну, это ты подзагнул, — грубовато возразил Баталов, но хитрому Клепикову было ясно, как эти слова подействовали на командующего. — О таланте еще говорить рано, — промолвил Антон Федосеевич. Но вдруг победоносно расправил плечи и тоже улыбнулся. — О таланте, возможно, рано, но кое-что баталовское у Аркашки в почерке действительно есть. Ишь как он ее поставил в угол набора, а как оторвал от бетонки, а? С лихостью настоящего истребителя, уверенного в себе. Не правда ли, Иван Михалыч? Ну и ты молодец. Сумел мне сегодня настоящее наслаждение доставить. Ведь это же эстетика, а не взлет! Давно такого хорошего настроения у меня не было. — Баталов отошел от окна и снова присел к столу. — Значит, мой хорошо идет?

— Отлично, — ответил Клепиков. — Думаю на той неделе ночью в простых метеоусловиях его выпустить. Форсирую ему программу, чтобы поскорее на ноги встал.

— А его друг Андрей Беломестнов? — спросил командующий и неожиданно помрачнел.

Однако Клепиков не заметил этой новой перемены в настроении генерала и так же восторженно продолжал:

— Чуточку приотстал, но на пятки вашему наступает. Словом, парни что надо. Полк не подведут.

— Лишь бы ты сам их не подвел, Михалыч, — проворчал Антон Федосеевич и откинул назад густые седеющие волосы.

Лицо Клепикова сковало недоумение.

— Не понимаю, товарищ командующий.

— Сейчас поймешь, — сердито вздохнул Баталов. — Зачем Андрюшку Беломестнова на ринг посылал?

— Да ведь это же когда было? Уже несколько месяцев назад, — робко оправдывался Клепиков, но командующий лишь строже свел брови.

— Время здесь не имеет значения.

— Но ведь он же целому полку принес победу на спартакиаде. И потом, как классно врезал этому чемпиону.

— Врезал, — передразнил Баталов. — А если бы ему врезали? Если бы повредили носоглотку или головные сосуды, подорвали вестибулярный аппарат? И прощай тогда летная карьера. А что бы я тогда его матери сказал, жене моего самого лучшего друга Саши Беломестнова? Словом, чтобы этого больше не было. Иначе я тебе, Михалыч, врежу как следует. И боксерские перчатки пусть над головой Андрея лишь как музейный экспонат висят. Как память о прошлом!

— Вы и это знаете, — удивился Клепиков.

— А как же, — рассмеялся Баталов. — Однако мы с тобой отвлеклись, Иван Михалыч. Вернемся к моему Аркашке.

— Вы хотите, чтобы я его позвал, товарищ командующий? Ведь вы с ним давненько уже не виделись.

— Успеется, — с наигранным равнодушием сказал Баталов. — Я хочу, чтобы ты еще что-нибудь о нем рассказал.

Клепиков передвинул на письменном столе коробку с цветными карандашами.

— Рассказать я о нем как будто бы все уже рассказал, Антон Федосеевич. Но есть у меня одно очень заманчивое предложение.

Баталов с добрым чувством всматривался в спокойные черты широкого, полного лица командира полка.

— Ну, ну, — одобрительно проговорил командующий, — выкладывай, Иван Михалыч, свое заманчивое предложение.

— Что вы скажете, Антон Федосеевич, если я назначу вашего сына на должность старшего летчика? — осторожно заговорил Клепиков.

— Что-что? — Баталов убрал свою руку со стола, запустил пальцы в густую шевелюру. Рыхлый его подбородок вздрогнул, а в серых глазах появилось выражение радости и растерянности. — Да ведь он же у вас в полку, что называется, без году неделя.

— Положим, уже больше года, и вы сами удостоверились, как летает, — возразил подполковник.

Но командующий отрицательно покачал головой.

— Нет, Михалыч, это ты, наверное, подсластить мое отцовское самолюбие решил.

— Я начальство по голенищу не бью, — обидчиво поджал губы Клепиков.

— Не бьешь, — согласился Баталов. — Это я знаю, что подхалимажа в твоей человеческой конструкции не заложено. Только ты слишком спешишь. Чего доброго, в следующий раз приеду, а ты его предложишь командиром звена назначить. Рано еще, Иван Михалыч, очень рано.

Клепиков порывисто вскинул голову, и лицо его порозовело от волнения.

— Антон Федосеевич, позволю себе процитировать ваши же слова. В авиации всегда надо экспериментировать. Порою круто и смело. Вы же хотите, чтобы Аркадий поскорее проложил дорогу в небо, чтобы крылышки у него покрепче стали. Неужели вы думаете, что он не справится с обязанностями старшего летчика?

— Справиться-то справится, — неуверенно сказал генерал, — но ведь это невозможно, Иван Михалыч. Для такого выдвижения моему сыну даже налета формально не хватает. Мы пойдем против всех наставлений и инструкций, а я ведь сам их утверждал. Вот и шепоток родится иронический, дескать, сынку командующего все можно.

— Антон Федосеевич, — укоризненно заметил подполковник, — да ведь вы эти инструкции и наставления еще в сорок первом кровью утверждали. Вы — герой, известный всей стране, генерал-полковник авиации, командующий. Разве все это, вместе взятое, не дает мне право проявить заботу о вашем сыне?

— Так-то оно так, — вздохнул Баталов, — только что скажут другие летчики? С одной стороны, найдутся острословы, станут на первых порах иронизировать, а с другой — ты действительно прав. Это же истина, от которой никуда не уйдешь: Аркадий единственный родной мне на свете человек. Друзей и знакомых у меня так же много, как и у тебя, а родной человек лишь один — сын Аркадий. Если говорить образно, я же ему из своих рук штурвал передаю, потому что свое, чувствую, отслужил, и не за горами тот день, когда скажут мне: спасибо тебе, Антон Федосеевич, за жизнь, отданную Советскому Воздушному Флоту, но пора уже и тебе на заслуженный отдых. Авиация — это дело молодых, и даже на посту командующего не должен задерживаться человек, отлетавший свое. Если говорить откровенно, меня смущает еще одно обстоятельство.

— Какое, товарищ генерал?

— А ты подумал, Иван Михалыч, что у тебя в полку на должностях старших летчиков сидят настоящие зубры? Ну как, например, можно назначить моего Аркадия старшим летчиком, а, скажем, хорошо мне известного лейтенанта Плетнева сделать рядовым? Ведь у тебя же, Михалыч, нет ни одного старшего летчика, который имел бы меньше опыта, чем мой сын.

— Совершенно верно, нет.

— Зачем же ты тогда предлагаешь выдвигать Аркашку? Нет, не пойдет. — Баталов положил на широкую полированную поверхность стола свою тяжелую загорелую руку и вздохнул: — Нет, не пойдет.

— Да Антон Федосеевич! — пылко воскликнул Клепиков. — Неужели же я должен подсказывать, как в этом случае поступают, вам, такому опытному руководителю? Никто же не собирается отстранять от должности лейтенанта Плетнева во имя того, чтобы сделать старшим летчиком вашего сына. Плетнева надо выдвинуть на должность командира звена, а вашего Аркадия — на его место. Вот в одном только будет загвоздка. В моем полку нет ни одной вакантной должности командира звена.

— Гмм… — перебил его Баталов. — А кто сказал, что такую перестановку надо обязательно сделать в рамках твоего полка? Обратись к полковнику Однолюбову. Он по кадрам мастак. А я, со своей стороны, все необходимые команды ему выдам. Не в этом дело. Надо в принципе решить, стоит ли торопиться.

— Да что вы, Антон Федосеевич, — не давая командующему опомниться, наступал Клепиков, — вы же только что видели, какие задатки в технике пилотирования у вашего сына.

Неужели парнишка не достоин быть старшим летчиком?

— Да, как он ее в угол поставил… с шиком, — улыбнулся генерал. — Только кого ты ему дашь ведомым? Вдруг этот парень окажется сильнее?..

— Я продумал и этот вопрос, Антон Федосеевич, и, поверьте, вовсе не собираюсь создавать Аркадию тепличные условия. Наоборот, ему с первых же дней придется столкнуться с трудностями.

— С какими же?

— Он получит ведомого, от которого пока что стонет весь полк. Лейтенанта Петушкова. Его действительно мы всем полком перевоспитать не можем. От полетов отлынивает, ведет себя развязно.

— Вот и дай его моему Аркашке на перековку, — одобрительно заявил генерал.

— Придется, — вздохнул Клепиков. — Этот Джон Петушков у всех у нас в печенках. Ни я, ни замполит Болотов справиться с ним не можем.

— Как ты сказал, Иван Михалыч? — заинтересовался Баталов. — Джон Петушков? А почему, собственно говоря, Джон?

Клепиков подавленно вздохнул:

— А черт его знает. Говорят, маманя его так перекрестила, когда он уже восьмой класс кончал. Сын состоятельных родителей. Папаша его всю жизнь в каком-то внешторге работает. Считается весьма ценным специалистом. Мамаша бесится с жиру. По три месяца в году на курортах проводит. Только санатории меняет. Вот их чокнуло — и переназвали сынка на американский лад. А записан-то он в день рождения Иваном был. Назвали заново Джоном, звучит шикарно. А позднее даже модно в стиляжной среде стало. Вообще, мода на имена — это поветрие века. Так что же, товарищ генерал? Отдаем Джона в подчиненные Аркадию?

— Сдаюсь, Иван Михалыч, твоя взяла. Готовь приказ. Все-таки уговорил старика. Тебе бы не командиром истребительного полка быть, а Талейраном при Наполеоне.

— Зачем же Талейраном при Наполеоне, — усмехнулся Клепиков, — уж лучше командиром полка Клепиковым при командующем Баталове.

УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОГО

Прошла неделя. Джон Петушков, так и не узнавший о том, какие высокие начальники были теперь заняты его судьбой и какую перемену в его жизни сулят эти разговоры, сидел в душноватом учебном классе и совершенно не слушал монотонный голос начхима Корочкина, старательно повествовавшего о мерах защиты от оружия массового поражения. Перед ним лежал лист чистой бумаги, и, сжимая в пальцах синюю авторучку, Джон рисовал русалку. Но как рисовал! Самозабвенно, упоенно, с самой нежной страстью, на какую был только способен пышущий здоровьем холостой парень. Русалка получалась на славу. Ее головка с немножко нахальными пуговками глаз и прической «конский хвост» чем-то напоминала рыжую головку Нелли Тесемкиной, самой любимой подружки Джона, которую он много раз провожал из бара гостиницы «Москва», где в шумной компании таких же шалопаев-десятиклассников они просиживали за очередным коктейлем. Своей русалке Петушков нарисовал и обнаженные, соблазнительные груди. Несмотря на наигранную развязность, Нелли оказалась очень застенчивой и недоступной, но здесь ему на помощь пришла авторская фантазия, и он, может быть, даже несколько идеализировал девочку с Таганки, ставшую прообразом русалки. Оставалось совсем немного, чтобы дорисовать русалку, когда творческое усердие Джона было нарушено самым неожиданным образом. Начхим Корочкин, переходивший от схемы к схеме, внезапно сделал паузу и тем же монотонным голосом окликнул:

— Лейтенант Петушков.

Доброе лицо Джона с карими глазами, мягкими, полными щеками и чуть-чуть припухшими веками отразило неудовольствие Он нехотя встал и со вздохом посмотрел на свое незаконченное произведение.

— Лейтенант Петушков. — В голосе у начхима пробились металлические нотки. — Что вы будете делать, если очутитесь в пятистах метрах от центра взрыва атомной бомбы малой мощности?

Как далеки были средства и способы защиты от радиации после только что происшедшего атомного взрыва от нарисованной им русалки, столь похожей на Нелли Тесемкину с Таганки! Кто-то из летчиков, заглянув через плечо Петушкова, успел подсмотреть шедевр и восхищенным шепотом известил товарищей: «Сильна работа, ничего не скажешь!»

Возвращенный начхимом к действительности, Джон, морща лоб, около минуты молчал и наконец, понимая, что надо как-то реагировать, переспросил:

— Что я буду делать, если в пятистах метрах от меня разорвется атомная бомба?

— Именно так, — сухо подтвердил начхим.

— Помирать буду, — весело ответил Джон, и притомившиеся в душном учебном классе от монотонной лекции летчики разразились дружным взрывом хохота.

— А ты оригинал, — шепнул ему, блеснув крепкими зубами, сидевший рядом лейтенант Баталов.

Джон благодарно посмотрел на него и польщенно ответил:

— На том и держимся. Между прочим, знаешь, что нас с тобою объединяет? То, что мы уникумы. Я единственный неперевоспитываемый на все ВВС, а ты единственный сын прославленного генерал-полковника авиации.

Растерявшийся начхим облегченно вздохнул, потому что в эту минуту под холодными каменными сводами штабного коридора тишину взорвал электрический звонок, оповестивший о перерыве. Чувствуя себя героем дня, Джон взял под локоть Аркадия и, улыбаясь, предложил:

— Проветримся, что ли? А то ты все со своими да со своими не расстаешься. Я имею в виду боксера и Маджари. Поди, уже надоели друг другу?

Джон, которого многие сторонились, непонятно отчего испытывал чувство симпатии к Аркадию, Ему нравились решительность и скромная доброта нового летчика. Сам начисто лишенный скромности, Джон всегда поражался наличию ее в других. «Это что же получается? — думал он. — Отец — генерал-полковник авиации, первый человек в Военно-Воздушных Силах Группы, а сын никакими привилегиями не пользуется. Да разве такое допустимо? Да я бы на его месте отдельную квартиру потребовал, чтобы и спальня и кабинет. Машину бы у Клепикова запросто брал и даже в ночные бары тайком заскакивал бы время от времени. А этот живет со всеми, встает и питается со всеми. Странная натура!»

— Так что, пойдем? — повторил он свое приглашение.

Баталов не успел ответить, как появился дежурный по штабу и зычно объявил:

— Лейтенант Баталов! Немедленно в кабинет командира полка.

От командира полка Баталов возвратился в класс не скоро, лишь к самому концу второго часа занятий, когда начхим Корочкин успел уже закончить описание характеристик и способов защиты от взрывов атомных бомб. По сосредоточенному, чуть порозовевшему лицу Аркадия Джон безошибочно угадал, что его сосед чем-то сильно взволнован.

— Что с тобою, Аркадий? — не выдержал Джон. — Есть крупные новости?

— После занятий расскажу.

Едва только зазвенел звонок, Джон потянул соседа за рукав:

— Ну так что? Интервью у тебя можно будет взять или нет?

— Можно.

Сказав Андрею и Серго, что он обедать пойдет позже, Аркадий кивнул Джону и увел его в парк, где сейчас, в рабочие часы, было совершенно пустынно. Сам того не замечая, Баталов остановил, ся у оранжевой скамейки, где когда-то встретил Лену Крымскую.

Его теперь всегда тянуло к этой скамейке.

— Давай сядем.

— Давай, — откликнулся Петушков.

Баталов без недоброжелательства рассматривал курносое, полное, внешне располагающе добродушное лицо Петушкова, о котором только и говорилось, что он «наша коллективная беда», «наш предел терпения» и так далее. Лицо было и хитрым. В карих глазах сверкали насмешливые огоньки. Внешне он ничем не отличался от других летчиков, и ничего отталкивающего в его наружности не было. Крепкий, чуть грузноватый молодой парень, отрастивший на затылке ультрамодную, еще не слишком густую гриву волос.

— Послушай, Джон, — начал Аркадий. — А что бы ты сказал, если бы меня назначили на должность старшего летчика?

Джон безо всякого удивления посмотрел на него.

— Сказал бы, что ты правильно реализуешь своего предка. Я бы на твоем месте еще с полгодика подождал и выпросил бы сразу командира звена.

Аркадий фамильярно прикоснулся к сжатой в кулак руке Петушкова, на которой синела вытатуированная женская головка.

— Да, но я не сообщил тебе еще о самом главном. — Баталов снял с головы фуражку, отцовским жестом откинул назад густые волосы. — Что бы, Джон, ты сказал, если бы тебя перевели в наше звено моим ведомым? Пошел бы?

У Петушкова даже нижняя челюсть отвисла от удивления.

— К тебе? — вскричал он. — Ну и шутник. Вот розыгрыш так розыгрыш. А меня убеждали, что ты сплошная серьезность. — Он захохотал, но, видя перед собой спокойное лицо Баталова, мгновенно оборвал свой смех и как-то заискивающе-просительно произнес: — Нет, ты все-таки скажи, что придумал, что нарочно на подначку меня решил взять. Я тебе за такой классический розыгрыш дюжину пива выставлю.

Баталов отрицательно покачал головой:

— Зачем мне тебя разыгрывать? Спрашиваю совершенно серьезно.

— Значит, ты всерьез зовешь меня в подчиненные? — как-то раздраженно ухмыльнулся Петушков. — Да в уме ли ты, парень? Во-первых, почему я должен идти к тебе в подчиненные? Как-никак, у меня за спиной вон какая летная практика! А у тебя?.. А во-вторых… — Он вскочил со скамейки и картинно подбоченился. — Во-вторых, меня весь полк перевоспитать не может, а ты вдруг уговариваешь добровольно идти к тебе в подчиненные. Нет, так дело не пойдет.

Баталов тоже встал со скамейки. Широко расставив ноги, смотрел на своего будущего ведомого.

— Ну как знаешь, — сказал он без улыбки. — Я хотел по-хорошему. Вообще же должен тебя огорчить. Приказ уже подписан.

— Тю! — презрительно свистнул Петушков. — Ну, это мы еще посмотрим. Бабушка надвое сказала. Ты еще от такого подчиненного красными слезами поплачешь. Адью, начальник! — И ушел, насвистывая какую-то джазовую мелодию.

Аркадий пошел сообщить друзьям о своем выдвижении. Новость они встретили по-разному. Серго скептически пожал плечами.

— Смотри, Андрей, не пройдет и полугода, как этот молодой ас сменит сначала командира звена, потом нашего комэска Вовченко, а там и сам подполковник Клепиков держи ушки на макушке!

Однако Беломестнов его не поддержал.

— Перестань врать, Серго. Это же очень хорошо, что нашего Аркашку выдвинули. Во-первых, он этого заслуживает, а во-вторых, отец его совершенно прав. Надо доверять нам, молодым. Был бы мой отец жив и попади я в его полк или дивизию, он бы тоже позаботился о том, чтобы меня поскорее сделали зрелым летчиком. И никакие моральные категории не были бы здесь нарушены. Вот только не могу, Аркадий, позавидовать, что ты такой подарок в лице этого Джона получил.

Друг словно в воду глядел. Никогда еще Аркадий не встречал на своем коротком жизненном пути более вздорного, капризного и разболтанного человека, чем Джон Петушков. Если бы всю энергию, какая была в его подвижном, пышущем здоровьем теле и в сумасбродной голове, Джон отдал технике пилотирования, он давно уже был бы летчиком первого класса. Но в том-то и дело, что Петушков к этому меньше всего стремился. Как и сам он считал, в авиацию он попал случайно. Провалившись после десятилетки на экзаменах в МГУ, Джон торжественно объявил дома, что женится на своей однокласснице Нелли Тесемкиной, чем привел родителей в ужас. Папа топал на него ногами, а заплаканная мамаша заявила, что скорее он увидит ее в гробу, нежели свяжет себя брачными узами с Нелли. «Ты же пойми, браки ровесников почти никогда не бывают счастливыми!» И после этого разгневанный Джон назло родителям тайком от них подал документы в летное училище. Внутренне почему-то он был твердо уверен, что на медицинской комиссии его забракуют в самую последнюю минуту по каким-либо физическим недостаткам. Но врачи вопреки его ожиданиям решили, что он самый подходящий материал для современной сверхзвуковой реактивной авиации. Отступать было некуда, снова ворчал папаша и рыдала мать, но изменить они ничего не могли.

У летчиков-инструкторов была в тридцатые годы поговорка: медведя и того научить летать можно. Видимо, хорошие инструкторы были в том училище, куда поступил Петушков, потому что его научили летать. Правда, они отмечали, что есть у него все психологические данные, чтобы стать летчиком-истребителем: и быстрота реакции, и выносливость, и хорошая память. Одного только нет — прилежания и трудолюбия. Даже спокойный, рассудительный Клепиков этих качеств не мог ему привить. А тут еще случилась история, которая и вовсе подорвала в Джоне всякую любовь к истребительной авиации. На тридцать третьем вылете попал он в тяжелую переделку. Весенним утром выпустили его в обычный маршрутный полет, а когда пришло время возвращаться, туман с дождем стали опускаться на землю, и даже родной аэродром не просматривался.

Ровно работал двигатель, стрелки покачивались на допустимых для этого полета цифрах, но в тесной, обычно уютной кабине Джон Петушков чувствовал себя теперь как каторжник, прикованный к галере. Угрюмо гудела турбина, и тревога, переходящая в панику, с каждой секундой сковывала Джона все сильнее и сильнее. В последней надежде окликнул он СКП:

— Я — триста тридцатый. Земли не вижу. Земли не вижу. Прием, прием.

А с земли вдруг пришел совершенно спокойный и, как показалось Петушкову, издевательски-веселый голос подполковника Клепикова:

— Спокойнее, мальчик. Погодка что надо. Не проворонь дальний привод, и все будет в порядке. Учти, на ужин сегодня вареники с вишнями. Твоя порция тебя ждет.

«Издевается толстячок, — млея в холодной испарине, подумал Джон. — Какой тут может быть порядок, если все закрыто туманом, а у машины бешеная посадочная скорость. На том свете будут меня кормить варениками с вишнями», — невесело сострил Джон по своему собственному адресу. Но странное дело, чем презрительнее он о самом себе думал, тем спокойнее становился. Глаза уже не панически, а осмысленно скользили по приборной доске, руки стали совершенно твердыми, когда он выполнял наводящие команды с земли, голос обрел уверенность, и фразы «прошел дальний привод», «нахожусь над ближним» прозвучали четко. Но тут он услыхал голос Клепикова, твердость которого давалась командиру полка, видимо, с большим трудом:

— Вот так и давай, мой мальчик. Выходи из облаков с маленьким уголком и, если что, немедленно ручку на себя.

Ощущая, как от волнения стучит кровь в висках, Петушков опустил нос истребителя, но даже и тут не расстался со своей манерой шутить.

— Ну, кажись, прощай, Джон Прохорович!

За фонарем кабины стало светлеть, и сквозь нижние слои облаков он увидел посадочную полосу в то мгновение, когда уходить на второй круг было уже невозможно. Да, было неприятно и даже очень жутко в облаках, да, очень низко нависла над летным полем их нижняя кромка, но сейчас стало еще страшнее, потому что ни одной секунды нельзя было упустить. И Джон справился. Земля встретила его радостным гулом посадочной полосы под колесами, голосами однополчан и обещанными Клепиковым варениками. Даже те, которые терпеть не могли Джона, на этот раз не удержались от сердечных улыбок. Спрыгивая со стремянки на влажную от мороси землю, он счастливо подумал: «Вот и все, Джон Прохорович. Живи, старичок, и дальше!»

За посадку в трудных метеоусловиях командующий наградил его именными часами, в военной газете этот полет описали со всеми деталями, не пожалев при этом и некоторых высокопарных эпитетов. Любой летчик после такого сурового испытания окреп бы душой и волей, подобный случай разбудил бы в нем мужество. Но Джон Петушков относился к ничтожному меньшинству. Посадка в тумане его только напугала. «Не могу я больше, — думал он по ночам, обливаясь холодным потом. — Пятый океан обойдется и без такого героя, как я. Завтра же подам рапорт об увольнении». Но наступало утро, и сама мысль о рапорте казалась при дневном свете смешной и жалкой. Весь полк, от часового, стоящего на проходной, и до Клепикова включительно, казнили бы его презрением. Да и никто бы не списал его с летной работы, такого здорового и молодого. Нужно было искать какой-то иной выход. Джон взялся было за свою старую систему. Он начал отпускать модную шотландскую бородку, но замполит Болотов безжалостно приказал ее сбрить. Тогда, сделав вид, что он крайне обиделся на подобное ущемление его индивидуальности, Джон уехал в ближайший городок и за полночь просидел в гаштетах и варьете, а утром вышел на полеты тяжелой походкой невыспавшегося, сильно выпившего накануне человека. Его вызвали на комсомольское бюро и пригрозили исключением. Джон сник, ибо это не входило в его планы. Что же хорошего: если не уволят из армии из-за трусости, то исключат из комсомола за дурное поведение. Надо было искать иной выход из создавшегося положения, и найти его Джону помогла мать. Когда он появился в родной квартире на широком Кутузовском проспекте и поведал о том, как чуть было не погиб, попав во время учебного полета в сильный туман, маминому ужасу не было предела.

— Иди сюда! — закричала она отцу. И, когда грузный, совершенно облысевший папа предстал перед нею, разошлась еще больше. — Ты слышал, что наш единственный ребенок чуть не погиб? Ты знаешь, что подобная беда может его подкараулить и в другом полете? Да, да, наш мальчик мог разбиться в ту самую минуту, когда ты позорно лежал с газетой на диване или дремал на одном из своих бесчисленных совещаний. Как ты можешь терпеть такое дальше? Отец ты ему или не отец? Я беру это дело в свои руки!

И вскоре ей улыбнулась судьба в лице пожилого доктора Сергея Гавриловича, которого она бесконечно вызывала из поликлиники лечить свои далеко не всегда существовавшие болезни. Беря у него направление на очередные водные процедуры, она с глубоким вздохом указала на стоящего рядом Джона.

— Сергей Гаврилович, добрый гений семьи Петушковых, что-то мне не нравится сегодня мой сын, зеленый какой-то. Измерьте ему давление.

— Полноте, — остановил было ее врач, — какие же отклонения могут быть у такого героя нашего неба?

Но мать настояла, а врач пришел в крайнее удивление, обнаружив у Джона большое отклонение от нормы.

— Как вы провели вчерашний вечер, юноша?

— Обычно, — со скукой вздохнул Джон, — вечерняя прогулка с друзьями по улице Горького и ужин в «Арагви».

— А что вы пили за ужином?

— Два коктейля и граммов сто пятьдесят коньяку.

— Только и всего?

— Я не злоупотребляю.

— Странно, — протянул доктор, — ваш организм очень сильно реагирует на алкоголь. Надо бы еще раз измерить вам давление, но именно утром после вечера с употреблением спиртного.

Когда результаты подтвердились и вторично, мать возликовала.

— Мальчик мой! — закричала она, проводив доктора. — Мы переходим в генеральное наступление.

У нее родился весьма оригинальный план. Мать вооружила Джона импортными таблетками, убивающими запах алкоголя, повелела ему вечером накануне полетов выпивать стакан коньяку или водки для того, чтобы давление крови поднималось выше допустимых пределов.

— Маман! — загоготал Джон. — Ты, как всегда, гениальна! Но что будет, если давление крови не изменится, а я стану алкоголиком?

— Замолчи, неблагодарный! Еще не было случая, чтобы мать желала тебе плохого. Начинай наступление на медицину.

И Джон его начал. Много раз он выходил на полеты, выполнив все советы родительницы, и озадачивал полкового врача тем, что давление крови у него действительно подпрыгивало. Естественно, что строгие нормы летного режима заставляли отстранять его от полетов. Но странное дело: стоило Джона отправить на несколько дней в летный профилакторий, где строгий досмотр лишал его возможности прибегать к маминым методам, давление немедленно приходило в норму, и начмед, щупая обнаженное по пояс тугое тело Джона, пожимая от недоумения плечами, говорил:

— Что с тобой, Петушков? Такой атлет — и вдруг непонятные зигзаги судьбы.

Джон смотрел на него нахальными, смеющимися глазами и, разыгрывая недоумение, тоже пожимал плечами:

— Сам не знаю, товарищ подполковник. Какая-то загадка века.

Аркадий Баталов стал первым человеком в полку, разгадавшим эту загадку. Все-таки от отца передалось ему необыкновенное упрямство и готовность к любой смелой выходке, если она казалась ему необходимой. В этом случае никакие преграды не могли его остановить. Нельзя сказать, чтобы очень легко началась их совместная служба с Петушковым. Расчетливая податливость Аркадия и его явное стремление привлечь к себе на первых порах подчиненного сразу натолкнулись на яростное сопротивление Джона. Вернувшись из первого более или менее удачного полета, Аркадий одобрительно сказал:

— А ты молодец, Петушков. На всех разворотах и виражах держался как привязанный.

— Да ну? — хмыкнул Джон. — Мне эти слова, что же, принимать как благодарность старшего начальника?

— Как хочешь, так и принимай, — добродушно согласился Баталов. — Хочешь — как благодарность.

Петушков пожал плечами:

— Невелика честь получить от тебя благодарность. Подумаешь, благодарность старшего летчика младшему! Из нее шубы не сошьешь. Вот если бы ты отцу своему словечко за меня замолвил.

— Какое словечко, о чем? — не понял сначала Аркадий.

— А о том, например, — вдруг заговорил подчиненный, — что живет на земле хороший человек по фамилии Петушков, который носит красивое иностранное имя Джон, но он должен подчиняться тебе, хотя он лучше и больше тебя летает и у него в голове не меньше извилин. Чем же провинился этот парень, которого сутра и до вечера прорабатывают все скопом: и наш командир звена Крымский, и комэск Вовченко, и замполит Болотов, и наш трижды умудренный житейским опытом подполковник Клепиков. Вот взять бы по законам справедливости и сделать меня старшим летчиком, а тебя моим подчиненным. Да где там? Ты — генеральский сын, и тебе, как выражаются наши железнодорожники, открывают зеленую улицу. Ну так что же! Двигай по ней, Баталов. Двигай вперед, решительно сметая на своем пути все преграды. А мой удел, как говорил Есенин, катиться дальше вниз.

Аркадий покачал головой скорее грустно, чем обиженно.

— Ну и злой же ты, Джон. Откуда бы у тебя столько злости на людей?

— А ты маме своей пожалуйся, — предложил Джон.

— Моя мама от рака умерла, когда я в детский садик еще ходил, — печально проговорил Аркадий. — Только и помню, что руки у нее были горячие-горячие, лицо худое, а из больших воспаленных глаз слезинки катились, когда со мной говорила… Ты счастливый, Джон, у тебя и отец и мать в полном здравии.

Он отошел. Петушков напряженным, остановившимся взглядом проводил его затылок. Острая жалость вдруг полоснула Джона по сердцу: «Как-то все нехорошо получилось! Для чего я напомнил ему о матери?» На какие-то доли минуты Джон ощутил чувство неловкости, виноватости и даже тоски, но тотчас же его решительно подавил: «Э, да что там! Пусть поплачется со мной этот Наполеон в спичечной коробке. Надо его завтра же проучить!»

На следующий день снова состоялись групповые полеты. При заходе на посадку Петушков умышленно нарушил интервал. Их пара на разборе полетов получила неудовлетворительную оценку. Капитан Крымский, который после давней размолвки стал относиться к Баталову как-то особенно предупредительно, вероятно, до сих пор переживая свою невольную жестокость, отозвал Аркадия в сторону и огорченно сказал:

— Я все понимаю и могу только посочувствовать. Но что поделаешь, неудовлетворительная оценка Петушкова вольно или невольно падает и на вас. Да и на все звено в целом. Будем, значит, совместно страдать из-за этого проклятого Джона.

— Я попробую с ним позаниматься, — сказал Баталов.

— Что же, это похвально, — недоверчиво усмехнулся Крымский. — Попытайтесь. Тем более что нам с вами придется за папу и маму Петушковых поработать, устраняя недостатки их воспитательной деятельности.

Через два дня Джон нанес Баталову новый удар. Он вновь перешел к «маминой системе» и с повышенным давлением крови убыл в стационар на обследование. Медсестры, давно привыкшие к подобным визитам, встретили его как давнего знакомого.

— Хэлло, девушки! — крикнул им с порога добродушно улыбающийся Петушков. — Вот и снова, как говаривал старик Пушкин, «чуть свет, и я у ваших ног!».

— Грибоедов, — весело поправила кудрявая Маша.

— Пусть Грибоедов, — охотно согласился Петушков. — Принимайте в свои апартаменты. Всем нам время от времени надо ремонтироваться. Даже самым выдающимся асам. Что? Не так?

Проходивший мимо начмед сухо кивнул Петушкову:

— Выдающиеся асы вашего полка летают, товарищ лейтенант.

Четырехдневная отлучка Джона сказалась на делах Баталова. По групповой слетанности его пара заняла последнее место. Когда Аркадий сокрушенно разглядывал график учета летной подготовки с жирно заштрихованным черным квадратиком напротив своей фамилии, подошел замполит Болотов:

— Крепитесь, товарищ лейтенант, не унывайте. Не боги горшки обжигают. Но и еще одну пословицу помните: «Взялся за гуж — не говори, что не дюж».

Аркадий уловил в последних словах скрытую насмешку и, вспыхнув, отодвинулся от замполита. Рука, которой Болотов поддерживал лейтенанта за локоть, повисла в воздухе.

— Я и другую пословицу помню, — товарищ майор.

— Какую же?

— Цыплят по осени считают.

— Ну-ну, — откликнулся Болотов и отошел.

Вскоре Петушков вернулся из госпиталя и довольно удачно выполнил подряд два учебных полета, так что даже зародил в душе Аркадия надежду, что все утрясется. Но в субботу разразилась беда. Джон пришел на стоянку с помятым, растерянным лицом и тревожными, покрасневшими, чуть отечными глазами.

— Чего задержался? Нам же скоро занимать готовность, — дружелюбно спросил Аркадий,

— У медиков был, — вяло ответил Джон. — Черт бы побрал эту медицину и технику, которой она вооружена!

— Но они же тебе вылет не запретили?

Петушков недовольно вздохнул и посмотрел

на Баталова, как смотрят на не вовремя появившегося навязчивого человека.

— Нет, конечно, — буркнул он.

— Вот и хорошо! — облегченно воскликнул Аркадий. — Смотри, небо какое голубое. Потрудимся с тобой сегодня в стратосфере,

Он не знал, о чем думает в эту самую минуту Джон. Вчера поздно вечером он принял усиленную порцию спиртного, утром заел ее импортными таблетками и явился к врачу на предполетный осмотр в полной уверенности, что одержит очередную победу. И потерпел поражение. Давление, и верхнее и нижнее, оказалось в нормальных пределах. Полковой врач весело похлопал его по голой спине:

— Мой юный друг, с таким давлением можно не только в стратосферу — на космическую орбиту!

Джон вздрогнул от неожиданности.

— Но, может быть, какая-нибудь ошибка? — в последней надежде пробормотал он. — У меня что-то ломит в висках и даже затылок сводит.

Врач пожал плечами и померил давление другим прибором. Оно совпало.

— Как видите, я не ошибся, — произнес он удовлетворенно. — Ошибка исключена. А что касается висков и затылка, вероятно, это что-то локальное, несущественное.

Вздохнув, Петушков направился на стоянку. Был он сейчас в крайне затруднительном положении. Срок действия матушкиных пилюль скоро закончится, и неизбежный винный перегар будет кем-то замечен. «Черт бы побрал этого генеральского отпрыска, только и мечтающего о лишнем полете! До чего же у него прямолинейно устроены мозги! Никакой фантазии, никаких эмоций». Петушков подошел к своему самолету, окликнул механика, возившегося под крылом:

— Маэстро Эдисон, у вас все в порядке?

— Я не Эдисон, а старшина Авдеев, — недовольно проворчал механик. — Боевая машина к полету готова, товарищ лейтенант. Вчера отрегулировали авиагоризонт, проверили часы и высотомер.

— И мне можно будет пройти по вашим следам? — одобрительно улыбнулся Джон. — Проверю, проверю.

Однако едва он успел взобраться в кабину, как к самолету подошел лейтенант Баталов.

— Как там у вас, Петушков? — Не дожидаясь ответа, Баталов по стремянке поднялся к борту пилотской кабины и неожиданно для Джона просунул в нее голову. Узкое загорелое лицо старшего летчика вытянулось от удивления. Раз два дрогнули ноздри тонкого носа, и вдруг, осененный внезапной догадкой, Аркадий приказал:

— Лейтенант Петушков, вылезайте из кабины! — И когда тот оказался на земле. Аркадий ледяным шепотом произнес: — Вы же пьяны.

— Я? — оторопело переспросил Джон. Нелепо моргая, он смотрел на Баталова и чувствовал, что уже катится в глубокую пропасть. Тайна, которую он так долго успешно скрывал, выпирала наружу, как ржавая пружина старого дивана в гарнизонной гостинице. Он сделал последнюю попытку обратить все в шутку.

— Пьян? — переспросил он. — Но ведь так же говорят о том, у кого заплетается язык и ноги. Вы же, генералиссимус, легкий перегар, излучаемый вашим верным и раболепным подчиненным, возвели в космическую степень.

Петушков глуповато рассмеялся, но тотчас же смолк, увидев ярость в глазах Баталова. Аркадий сильно встряхнул его за плечи, лицом повернул к себе.

— Слушай, мелкая дрянь! Никакой я тебе не генералиссимус, а старший летчик, твой первый начальник, лейтенант по званию, и если ты попытаешься еще раз так по-фиглярски оскалиться, то получишь в зубы.

— Но почему же так оскорбительно?

— А потому, что я теперь все понял, — побелев от бешенства, продолжал Аркадий. — Ты сознательно травишь себя водкой, чтобы поднимать давление крови и бежать от полетов. Гаденький, подленький тип, ты мечтаешь об увольнении из авиации по состоянию здоровья, но я тебя прекрасно раскусил и гарантирую: этого никогда не произойдет! — Аркадий, сжимая кулаки, гневно вглядывался в рыхлое лицо Петушкова. За внешней невозмутимостью он угадывал состояние тревоги, переходящей в панику, и от этого становился все злее и злее. — Слушай, Петушков, — понижая голос, говорил он, — да ты знаешь, чему равен твой поступок?

— Никак нет, — выдавил с жалкой улыбкой Джон. — Полагаю, не поступку князя Курбского, бежавшего от царского гнева.

— Хуже. Поступку солдата, ранившего себя перед атакой в руку. Дезертирству с поля боя. Да я тебя под суд военного трибунала могу!

У Петушкова побелели губы.

— А то попросту морду тебе раскровеню, — зло, но уже успокаиваясь, промолвил Баталов. — Вот ты треплешься обо мне, что я генеральский сынок, скороспелый выдвиженец, опекаемый офицер. Так знай, что генеральскому сынку и это можно. Врежу тебе промеж глаз — и будь здоров. Никто не спросит за то, что набил морду негодяю, который срамит авиацию. Понял теперь или нет? И я тебе не буду читать никакой морали, пусть этим наш замполит занимается. Или возьмись за ум, или получишь по шее в прямом и переносном смысле.

Джон пожал плечами:

— Оригинальный ультиматум. Хотя и несколько прямолинейный.

Он вдруг задумался. Аэродромный ветер сушил на его побледневшем лице мелкие капли пота. Сияло над головой солнце, но Петушкову казалось, что вокруг него стало темнеть. Рядом стоял самолет с косо отведенными назад крыльями, и этот самолет показался ему сейчас его собственной судьбой. Он не любил и даже побаивался этой машины, хотя и умел ею довольно сносно управлять. Когда истребитель шел на взлет и, оторвавшись от полосы, начинал набирать высоту, Петушков, как и всякий летчик, терял землю из поля зрения и видел перед собой лишь открытое воздушное пространство. Большинству летчиков в это мгновение хотелось петь и радоваться от счастья, потому что ощущали они и чувство скорости, и чувство побежденной высоты. А Петушков готов был сжаться в плотный комок от испуга и даже закрыть глаза. От этого удерживало лишь одно обстоятельство: он прекрасно понимал, что стоит только зазеваться, перестать думать, наблюдать за приборами — и машина потеряет управляемость, откажется повиноваться человеку, поддавшемуся страху. И он совершал полет, но совершал, как совершает в цирке зверь трюки, которым обучен, под взглядом строгого укротителя. Для него этим укротителем была сама машина, его судьба.

Сейчас эта судьба висела на волоске. Если Баталов доложит Крымскому, Крымский майору Вовченко, а тот самому Клепикову, его, Джона Петушкова, больше никогда не подпустят к самолету. Он получит спокойную от неприятных ощущений полета жизнь. Но эта спокойная жизнь будет куплена ценою несмываемого позора. Словно сквозь строй, пройдет он мимо всех однополчан. Одни будут холодно отворачиваться, другие встречать молчаливыми осуждающими взглядами, третьи с презрением бросать в лицо короткое гневное слово: «Трус!» И с радостью ли его встретит тогда чересчур сердобольная маман, не говоря уже об отце и о друзьях с улицы Горького, всегда прятавших под ироническими шуточками уважение и мальчишечью зависть к его летной форме, которой он может теперь лишиться?

— Что можно сделать? — вслух пробормотал Джон. — Как это все можно исправить? Не отстраняйте меня, товарищ лейтенант, от запланированного полета. Сейчас я в ваших руках. Одно ваше слово — и меня вычеркнут из плановой таблицы, а потом разборы, беседы, наказания…

— Вы с ума сошли!. — негромко воскликнул Аркадий и даже огляделся по сторонам. — Какое же я имею право выпустить в полет человека с запахом винного перегара? А вдруг какая-нибудь оплошность, поломка или авария?

Петушков глубоко вздохнул и поднял на Аркадия глаза, утратившие уверенность нахала, которому и море по колено.

— Товарищ командир, не губите. Выпил я вечером и сейчас отлично себя чувствую, в полете уверен. Вы же знаете, что со мною будет, если все всплывет.

— Знаю, — твердо произнес Аркадий, — но ведь мой долг…

Петушков горько покривил губы.

— Долг, долг. Ну зачем эти официальные слова, товарищ командир? Вы, разумеется, можете сейчас пойти к нашему комэску майору Вовченко, и все будет кончено. Меня выгонят из ВВС, привлекут ко всем видам ответственности.

Аркадий хмуро уставился в широкое лицо с подстриженными бакенбардами, ожидая увидеть насмешку в глазах, но не нашел.

— А ты представляешь, какую я беру на себя ответственность? В полет тебя, разумеется, не выпущу — найду причину, чтобы тебя сняли из плановой таблицы. Но и докладывать не буду. И помни: никто не должен знать о сегодняшнем случае. Никому ни слова!

— Могила, товарищ лейтенант! — прошептал Петушков.

БЕДА

Поздним вечером прилетел в гарнизон командующий. Самолет его был еще в воздухе, когда хитрый и всеведущий Клепиков от надежных людей уже узнал, что генерал-полковник намерен учинить его истребителям строгий экзамен, проверить их умение перехватывать воздушные цели в ночных условиях. Командующий любил появляться неожиданно. Другие его коллеги, когда намечали вылет в тот или иной полк, заранее предупреждали об этом своих подчиненных, потому что любили торжественную встречу и, чего греха таить, пышный ужин с тостами после нее или роскошную рыбалку с ухой на берегу озера. Баталов был по-солдатски строг и неумолим, когда летел проверять. Поэтому Клепиков получил всего-навсего лаконичную телефонограмму: «Встречайте борт сто шестнадцать». Слово «борт» тотчас же заставило Клепикова подумать, что дежурным по перелетам был в эту смену капитан Иконников, ранее работавший в гражданской авиации и еще не отучившийся называть транспортный самолет этим сугубо штатским термином «борт». Полгода назад Клепиков отдыхал в санатории с Иконниковым, плавал на соревнованиях, сражался за шахматной доской. И это давало ему право на откровенность. Связавшись с отделом перелетов авиации Группы, Клепиков вкрадчиво спросил:

— Борт-то борт, а вот кто на борту?

— Встретите — увидите, — рассмеялся Иконников. — Вы что же, Иван Михалыч, хотите, чтобы я вам служебную тайну открыл?

— Славочка, — взмолился Клепиков, — ну какая это тайна для таких друзей, как мы? Не от тебя ли я получал маты и не с тобой ли по-рыцарски разделил первое и второе места в заплыве? Не темни, дружок, кто на борту?

— Да уж так и быть, Иван Михалыч, сообщу, — заскрипел Иконников. — Сам.

— А с какой целью?

— Нервы вашим ночникам собирается пощекотать.

— Спасибо за информацию, дружок, — весело поблагодарил Клепиков, — с меня причитается.

…Генерал Баталов поднялся по железной винтовой лестнице на второй этаж командного пункта, когда ночные полеты были в самом разгаре. Клепиков, покряхтывая, следовал за ним. На верхнем этаже, где дежурили руководитель полетов и его помощники, шла обычная работа. Сидя на вертящемся кресле, руководитель полетов держал перед собой микрофонную трубку с витым металлическим шнуром и посылал в эфир лаконичные команды, предназначавшиеся тем людям, которые находились в воздухе либо готовились на земле к взлетам. Одна за другой сыпались маловразумительные для непосвященных фразы: «Сто тринадцатый, готовьтесь к двойке», «двести двадцать первый, четверку разрешаю», «сто семнадцатый, учти, ветерок над точкой усилился», «двести тридцатый, иди на шестерку».

Баталов подошел к широкой остекленной стене командного пункта, выходящей на летное поле. За нею открывалась фантастически увлекательная картина ночного аэродрома, от которой всегда тугой болью наполнялось сердце, потому что думалось одно и то же: он теперь наблюдает эту картину, как актер сцену родного театра, прежде чем ее покинуть. Как ему знакомы разноцветные огни, бегущие по обеим сторонам взлетной полосы, или красный, предупреждающий цвет ограничительных огней! А яркое, кинжалом рассекающее ночную темень пламя взлетающего истребителя, столь похожее на взлет ракеты! Сколько раз и сам он оставлял за хвостом самолета это пламя и под невероятно крутым углом, прибегая к помощи ускорителей, за считанные минуты поднимал машину на огромную высоту, испытывая на себе перегрузки, знакомые лишь летчикам и космонавтам.

А теперь этого не будет. Никогда не будет, потому что в его медицинской книжке уже появились поставленные рукой терапевта безжалостные слова о возрастной сердечной аритмии, явлениях экстрасистолии, отклонениях от нормы верхнего и нижнего давления крови.

Баталов вздохнул и отошел от окна. Нахмурив брови, разглядывал людей, склонившихся над планшетом и телефонными аппаратами, прильнувших к голубоватым экранам локаторов, людей, без которых он не представлял себе жизни, хоть и считались они безраздельно ему подчиненными.

На командном пункте царил успокаивающий полумрак. Плотная фигура командира полка Клепикова выросла перед Баталовым как из небытия.

— Товарищ командующий, будут ли какие дополнительные вводные?

— Хочешь сказать, цеу? — насмешливо уточнил генерал, занятый какими-то своими мыслями. — Никаких, Иван Михалыч. Ровным счетом никаких. Работай по своему плану. Кстати, доложи, как он выполняется.

— Запланированы перехваты на средних и больших высотах. Одиннадцать уже выполнено.

— Похвально. Сам тоже сегодня летаешь?

— Замыкающим парада.

— Правильно. Командир всегда должен или открывать полеты, или подытоживать.

Текла ночь, струилась серебристая пыль в далеком звездном пространстве, в динамике, что висел над головой руководителя полетов, возникали и затухали голоса летчиков, далеко в этот час находившихся от земли.

— Я — сто двадцать третий. Задание выполнил. Иду на точку.

— Я — сто тринадцатый, противника атаковал.

— Я — сто семнадцатый, высоту набрал.

Эти короткие фразы, и этот мерцающий

полусвет локаторных экранов, и эти бесшумные деловитые люди, застывшие перед ними, вся эта тишина привычно действовали на генерала Баталова, рождая в нем состояние покоя и даже какую-то нежность ко всему происходящему. Нет, он еще не уйдет навсегда из этого такого ему дорогого, волнующего авиационного мира, бесконечно близкого и понятного. Этот мир был его призванием, его душой и родным домом даже теперь, когда он уже не летал на боевых самолетах. Баталов улыбнулся, вспомнив, как однажды в откровенном разговоре спросил его крупный партийный работник:

— Слушай, товарищ Баталов, как ты понимаешь свой долг коммуниста?

Антон Федосеевич, не задумываясь, ответил:

— Чего же тут понимать? Небо. Чистое небо над головой моего советского народа. Вот за что я отвечаю и готов отдать жизнь до последнего удара сердца, потому что нет для меня ничего дороже этого неба и людей, живущих под ним.

Это, возможно, было немножко прямолинейно, но точно, и партийный работник одобрительно кивнул головой. А несколько позднее, накануне прилета к ним большой инспекционной группы из Москвы, зашел Баталов в кабинет начальника политотдела и увидел, что рыжеволосый Пушкарев ворошит груду бумаг.

— Над чем это ты пыхтишь, Сергей Федорович?

— Да вот планы политработы просматриваю. Идейное воспитание, партийно-политическая работа на полетах и учениях, охват коммунистов партийными поручениями…

— Партийное поручение, — задумчиво повторил командующий, — это что же такое значит?

Губы у Пушкарева насмешливо дрогнули, и он покачал головой.

— Смотри ты, Антон Федосеевич. Командные высоты настолько овладели твоим вниманием, что ты начинаешь элементарные истины забывать. Как бы секретаря партбюро скоро в кабинет к себе не стал вызывать, чтобы он партийные взносы от тебя принимал.

— Перестань шутить, — нахмурился Баталов, — сам знаю, что такое партийное поручение, если с сорок второго года в членах партии состою и под крылом «ила» билет членский получил. Комплекс широкий — от выпуска боевого листка и до руководства Военно-Воздушными Силами.

— Верно, — почему-то с замешательством подтвердил Пушкарев.

— Ну так вот я тебя и хочу спросить. Высокая инспекция приедет и заинтересуется, а какое партийное поручение выполняет командующий? Что ты на это ответишь? Получается, никакого, и на протяжении нескольких лет. Боевых листков я не выпускаю, агитационную работу не веду, плакатов и лозунгов не пишу.

— Ах, ты вот о чем, — пришел в веселое настроение Пушкарев. — Нет, Антон Федосеевич, мы никогда не потребуем, чтобы ты выпускал боевые листки и заменял агитатора в эскадрилье. Есть у тебя партийное поручение. Одно — и самое высокое. Ты — командующий. Ты за небо над передними рубежами всего социалистического мира отвечаешь. Хочешь возразить, сказать, что за это небо отвечает у нас каждый, начиная от часового, стоящего у въезда в наш авиагородок, и кончая самим командующим? Верно, каждый отвечает. Но лишь у одного тебя объем ответственности такой огромный. Ты непосредственно за это отвечаешь перед народом, государством и партией.

Вспоминая сейчас об этом разговоре, Баталов думал о том самом, что Пушкарев назвал тогда периодическими партийными поручениями. Как это ни странно, но именно они, а не какие-нибудь оперативные или тактические деяния, связывали его всегда с огромной массой людей, носивших авиационную форму и делавших то самое дело, которым руководил он. И сейчас, глядя на ночной аэродром, ощущая четкий ритм его жизни, думал Баталов о высокой честности и трудолюбии всех, кто готовил к этим ночным полетам боевые машины или поднимал их в небо, руководил их выходом на ночную цель, как это делали окружающие его люди в авиационной форме, или ожидал их возвращения на земле, на остывших от ночной прохлады плитах рулежных дорожек.

Только один человек знал, что Баталов скоро расстанется с этим миром, — сам Баталов. Слишком трудными и бессонными становились ночи после тяжелых рабочих дней, слишком часто напоминало о себе утомленное сердце, которому бог знает сколько осталось еще стучать. Скоро он уйдет из этого бесконечно дорогого ему мира, мира открытых лиц и прямых сердец, больших скоростей и огромных перегрузок, длинных инверсионных душистых следов и ночных, загадочно мерцающих стартовых огней. Баталов уйдет, и тогда любой из ныне подвластных ему авиаторов, от юных сержантов и до седеющих уже полковников, может сказать: мы потеряли его одного, он же потерял нас всех. Да, такова жестокая логика существования.

Антон Федосеевич вздохнул и отошел от окна. Жизнь кипела и на земле и в воздухе. Командующий подошел к одному из экранов, стоя за спиной молоденького сержанта, долго следил за перемещениями пульсирующих точек — целей. Оглянувшись на мгновение назад и увидав за своей спиной не кого-нибудь, а самого командующего, сержант то ли пугливо, то ли уважительно попытался встать, но был немедленно остановлен сердитым голосом генерал-полковника:

— Вы разве забыли, молодой человек, что даже команда «смирно» в рабочем помещении не подается? А вы вскакиваете. Вам сейчас нет никакого дела, сколько генеральских звезд у меня на погонах. Работайте, дружок. У нас с вами сейчас только одна забота: чтобы все прошло хорошо.

— Да я ведь так, — смущенно пробормотал сержант.

Баталов похлопал его по спине, отходя от экрана, усмешливо подумал: «Ишь ты, воробышек! Действуют все-таки на таких малышей генеральские погоны. Сразу оробел и почувствовал себя не в своей тарелке».

Рабочая летная ночь была на командном пункте в полном разгаре. Одна из многих рабочих ночей. Динамик наводнял комнату голосами разной силы и разной окраски. Голоса летчиков, совершавших ночные полеты, и голоса людей, руководивших этими полетами с земли, перехлестывались в эфире. То требовательные, то просительные, то одобряющие, то критикующие, они совпадали в своем стремлении помочь летающему. Баталов снова подошел к окну, поглядел, как опустился на полосу очередной истребитель, вернувшийся из ночного полета. У Антона Федосеевича печально было на душе, потому что он уже знал то, чего еще никто не знал в штабе.

Самый большой медицинский начальник сказал ему несколько дней назад после очередного обследования:

— Дело идет к финишу, Антон Федосеевич. Каждый из нас все время работает потихоньку на износ, но далеко не каждому в своей жизни удается сделать столько, сколько вы сделали для наших ВВС в войну и после нее.

— Отпеваете? — мрачно перебил Баталов.

— Да нет, зачем же, — пожал плечами генерал медслужбы, — наоборот, воспеваю. Только совет один хочу дать. Если переживешь еще один приступ, как на прошлой неделе, сдавайся, Антон Федосеевич. Не испытывай судьбу свою, потому что больше приступа может и не быть.

— Значит, кефир, моторная лодка, удочки и преферанс?

— Зачем же такой убогий набор, Антон Федосеевич? — укоризненно заметил генерал медслужбы. — К этому можно прибавить поездки по стране, книги, работу над мемуарами.

— Ох уж это сердце! — невесело пошутил Баталов. — Того и гляди, писателем из-за него сделаешься.

…За спиной прозвучала серия новых команд.

— Запросите сто одиннадцатый.

И через минуту:

— Я — сто одиннадцатый. Цель атаковал. Возвращаюсь.

— А теперь сделайте так, чтобы заговорил двести двадцать первый. Мы его давно уже не запрашивали.

Несколько секунд, щелчок в наушниках — и короткая фраза:

— Двести двадцать первый не отвечает.

— А вы его поэнергичнее запросите.

— Он уже на третий запрос не отвечает.

— Сделайте четвертый.

— Сейчас.

Длительная пауза, и с высоты, приглушенный расстоянием, врывается искаженный помехами голос:

— Иду на заданной высоте. Я — двести двадцать первый. Я — двести двадцать первый. Стал двигатель. Пытаюсь запустить.

Баталов, любовавшийся красками ночного аэродрома, медленно повернулся в сторону руководителя полетов. На своем веку он пережил десятки аварийных ситуаций. У него был свой метод общения с летчиками, попавшими в беду. Прежде всего он не сразу вмешивался в их действия. Получив с борта тревожное сообщение, он давал летчику время для самостоятельной оценки создавшегося положения. Если же аварийная обстановка усложнялась, он брал микрофон и говорил коротко, сжато. Сильным пилотам только подсказывал. На молодых и малоопытных летчиков^ в чьих волевых качествах сомневался, кричал и даже грозил суровыми взысканиями. И это тоже давало свои плоды. Генеральский бас выводил таких из шокового состояния, возвращал к суровой действительности. И растерявшийся начинал верить в свои силы, в нем как бы пробуждалось второе дыхание. Его голос звучал по радио уже гораздо тверже. Убедившись, что попавший в беду вышел из панического состояния, Баталов становился совсем другим. В его голосе утихали грозные ноты, и, вместо обещаний «взгреть», «загнать за Можай», послать туда, куда даже бесшабашный Макар телят не гонял, генерал подсказывал самым что ни на есть ласковым голосом: «Милок, ты ручку на себя резко не рви, ты ею плавно, плавно, а педалями и того нежнее. Она выйдет из неуправляемого разворота, вот увидишь, выйдет, родной». И она действительно выходила, эта попавшая в беду машина, и позднее многое переживший летчик с преувеличенной лихостью говорил своим дружкам: «Ну и батя у нас, с таким до ста лет пролетаешь и не соскучишься. У меня мурашки по спине, а он как гаркнет: «В трибунал отправлю, если зевать будешь! У кого голова на плечах — у тебя или у самолета? Кто кем командует?» Его, по-моему, даже машина испугалась и легонько, легонько вышла из штопора».

«У двести двадцать первого еще большой запас высоты, еще есть время побарахтаться», — подумал спокойно Баталов и стал выжидать., Снова захлебнулся динамик искаженным голосом:

— Я — двести двадцать первый. Турбина не запускается.

— Пусть пока сам выкручивается, — буркнул Баталов и не заметил, что руководитель полетов и Клепиков словно по команде отвели глаза. Томительная пауза повисла на командном пункте, пока не разрядилась новой фразой из динамика:

— Говорит двести двадцать первый. Запустить двигатель не могу. Предпринимаю новую попытку. Жду указаний.

— Кто там у вас двести двадцать первый? — мрачно спросил Баталов. Руководитель полетов отвернулся, а Клепиков стал водить, зачем-то вверх и вниз «молнию» на своей летной курточке.

— Вы что, оглохли? — рассердился Антон Федосеевич. — Или фамилии своих летчиков позабывали? Я спрашиваю, кто двести двадцать первый?

Клепиков поднял на него выцветшие глаза.

— Двести двадцать первый — это лейтенант Баталов. Ваш сын, товарищ командующий.

Он произнес это тихо, а генералу показалось, будто фразу эту повторила целая сотня динамиков, «Проклятый склеротик, — выругал он себя. — Как же ты не обратил внимания на блуждающие глаза руководителя полетов и окаменевшее лицо Клепикова». Где-то глубокоглубоко под летним светлым кителем шевельнулась острая боль. «Только бы не это, — пронеслось у него в сознании, — только бы не на глазах у подчиненных».

В трудные минуты Антон Федосеевич умел быстро брать себя в руки. Комок разрастался, теснил грудь, колол. Левая рука немела, становилась бессильной. В таких случаях врачи рекомендовали лежать на спине и пить лекарства, предписанные ими. «Это ерунда, — подумал Баталов, — выдержу и стоя. Лишь бы они не заметили, что у меня перед глазами все кружится». Мысли оцепенели, и вдруг одна из них прорвалась, оттеснив все другие. «Аркашка, сын!» — пронеслось в голове. Только сейчас дошла до него страшная реальность случившегося. Там, уже не на такой большой высоте от земли, его родной сын, в сущности, еще очень неопытный летчик, вел борьбу за жизнь самолета и за свою юную жизнь. И эта борьба была смертельной. Правда, погибнуть могла только одна машина, а он, ее пилотировавший, еще имел возможность воспользоваться катапультным устройством.

— Запросите, что там делается сейчас, — хрипло сказал Антон Федосеевич Клепикову. Спазма уже прошла, и он полностью овладел собой. Он снова был командующим, генералом, летчиком, грубоватым волевым человеком, каким был всю жизнь, и в особенности в те минуты, когда приходилось решать самое трудное и опасное. Клепиков даже удивился, каким внешне равнодушным голосом произнес Антон Федосеевич эти слова. Мелкие капельки пота покрыли лицо командующего. Он достал из кармана платок, медленно его развернул, стер их. Мучительно продолжал оценивать обстановку. Он знал, что должен делать сейчас его сын: на этом самолете летчик, попавший в подобное положение, мог продолжать попытки запустить двигатель до высоты в две тысячи метров и лишь на этой высоте катапультироваться. Но он не знал, а вернее, не был убежден в другой: по силам ли это Аркадию? Справится ли тогда его сын? В сущности, он же еще цыпленок. Слишком велика доля риска. Ожил динамик, и сквозь глухой треск помех донесся с гибнущего самолета голос сына, голос последнего родного ему на этой большой земле человека:

— Я — двести двадцать первый. Я — двести двадцать первый. Двигатель не запускается. Высота продолжает падать.

— Микрофон! — рявкнул Баталов и резким движением взял у опешившего руководителя полетов переговорную трубку на длинном витом шнуре. — Аркашка! — почти простонал генерал, и это горькое восклицание услышали все в притихшем вместительном зале. У генерала, видавшего на своем веку десятки смертей, кровь застыла при одной мысли, что пройдут считанные минуты — и его единственный сын врежется в землю на неуправляемом истребителе и сгорит в кромешной ночной тьме. Рука Антона Федосеевича жестко сжала микрофон. И вдруг он почувствовал, что кровь отлила от висков и холодной решительностью наполнилось сознание.

— Двести двадцать первый, — каким-то ровным, металлически строгим голосом приказал командующий. — Слушай меня внимательно. Еще раз дай высоту и обстановку.

— Я — двести двадцать первый, — донеслось издалека. — Высота — шесть тысяч. Двигатель не запустился. Сделал все, что мог. Высота пять.

Баталов сурово свел брови, и все, находившиеся на командном пункте, услыхали его команду, прозвучавшую как выстрел:

— Я — «Ракета». Двести двадцать первый, приказываю немедленно катапультироваться.

Стало тихо-тихо. Метки целей подрагивали на экранах локаторов.

— Я — двести двадцать первый, — ответил наконец воздух. — Разрешите сделать еще попытку.

— Отставить! — почти крикнул Баталов-старший. — Немедленно выполняйте команду. Прием.

Снова несколько секунд напряженной тишины, и голос из далекой ночной темноты, голос человека, уставшего бороться:

— Я — двести двадцать первый. Приказ выполняю.

Несколько минут на командном пункте длилось молчание. Наконец Клепиков нарушил его тихим вопросом:

— Антон Федосеевич, а как же дальше?

— Как обычно, — обессиленно ответил генерал. — Две поисковые группы в предполагаемый район падения самолета. Оповестить командира соседней с вами части. С рассветом поднять на поиски три вертолета. Точка!

Но Аркадий нашелся гораздо раньше, чем успела отправиться в путь поисковая группа. Около часа, подавленные, почти в шоковом состоянии, сидели на командном пункте офицеры полка. Техники и механики на самолетных стоянках негромко обсуждали случившееся, на старте перестало мигать электрическое посадочное «Т», потому что уже некому было сигналить и некого ожидать. Клепиков нерешительно шепнул командующему:

— Отдыхать будете, Антон Федосеевич? Комната в гостинице уже приготовлена.

— Какой уж тут отдых, — глухо отказался командующий. — Здесь останусь. А ты домой, Михалыч.

Клепиков еще никак не успел выразить свое отношение к предложению генерала, как раздался телефонный звонок.

— Это из штаба, — сказал руководитель полетов, — мы туда уже все доложили. Начальник политотдела просит, чтобы вы подошли, товарищ командующий.

Баталов потянулся за трубкой. Все следили за его лицом, а оно постепенно свежело, и на смену серости приходил румянец, и под кустами седеющих бровей глаза утрачивали горькую оцепенелость. Он слушал, все плотнее и плотнее прижимая к уху черную трубку, и голос Пушкарева выводил его из тяжелого небытия.

— Добрая ночь, Антон Федосеевич, хотя как же она тут, к черту, добрая, если на нас наступает рассвет.

— Он тоже не очень добрый, — вставил было командующий, но генерал Пушкарев тотчас же его прервал.

— Э, нет, Антон Федосеевич, сначала выслушай, а потом уже будешь награждать эпитетами. Ночь была действительно недоброй, а рассвет добрый. Поисковые группы и вертолеты можешь отставить. Аркадий нашелся. Жив и здоров. Ни единой царапинки. Катапультировался и приземлился мастерски. Вышел с парашютом на автостраду, и первая же машина его подобрала. И знаешь чья? Нам чертовски везет. Наша добрая фея Хильда Маер возвращалась домой с партийного актива из облцентра и доставила Аркадия прямо к тебе домой. Сейчас им Староконь занимается. Он, конечно, сначала перепугался, а сейчас они мило пьют чай и Аркадий рассказывает ему о своем приключении.

— Печальное приключение, — вздохнул командующий. — Ведь машина погибла, Сергей Федорович.

— Погибла, это верно, но главное, что сын жив.

— И как ты все это расцениваешь?

— Надо разобраться в обстоятельствах, — уклонился от прямого ответа Пушкарев. — Ты же сам знаешь, сколько шишек надо набить на ровном месте, чтобы стать хорошим летчиком. Стало быть, сантименты здесь ни к чему. Ты лучше вот что: садись-ка немедленно в машину и поезжай. Аркашка — парень впечатлительный, сам понимаешь, как переживает свою неудачу. А кто, как не отец, должен его подбодрить.

…Крымский возвратился домой во втором часу ночи. Елена в пестром домашнем халате распахнула дверь на первый же осторожный звонок. Пока Сергей Николаевич умывался в ванной и переодевался в синий спортивный костюм, который по обыкновению носил дома, на столе появилась яичница, масло и сыр.

— Ты, вероятно, проголодался? — озабоченно сказала Елена, не сводя с него пытливых, тревожных глаз. — Почему так поздно? Кажется, у вас на аэродроме летать перестали часа два назад.

— Почти что так, — рассеянно ответил Сергей Николаевич.

По его вялым движениям и усталому, осунувшемуся лицу Елена сразу догадалась, что он чем-то сильно расстроен.

— Что-то случилось? — вырвался у нее вопрос.

Муж кивнул:

— Случилось. Сынок генерала Баталова чуть было не разбился.

— Аркадий? — шепотом спросила Елена и вдруг почувствовала, что вся немеет. Видение падающего самолета, объятого пламенем и дымом, так явственно возникло перед ее глазами, что она еле-еле удержала крик. — Подожди, — выговорила она, — я сейчас сбегаю на кухню, газ, кажется, оставила открытым. — Она прекрасно помнила, что выключила краны и на плите и на трубе. Ей попросту нужна была сейчас минута-другая, чтобы овладеть собой, подавить волнение и частые толчки в висках. Остановившись у раскрытого окна, она с жадностью вдохнула прохладный предутренний воздух. «Нет, — успокаиваясь, подумала она, — Аркадий жив… непременно жив, потому что, если бы было что-то другое, муж никогда бы не прибавил этих двух слов «чуть было».

— Оказывается, все в порядке, — сообщила она, возвратившись в комнату, а про себя с надеждой подумала: «Лишь бы Сергей ничего не заметил».

Но он заметил. Тарелка с остывшей яичницей была отодвинута, и Крымский сидел неподвижно, задумчиво подпирая ладонями голову.

— Не пошла что-то яичница, — произнес он, не глядя на жену.

— Хочешь, я принесу тебе бутылку вита-колы? — предложила неуверенно Елена.

Он закрыл на мгновение тяжелые веки:

— Пожалуй. Только не бутылку, а стакан.

И когда в чуть вздрагивающей руке она принесла стакан с напитком коричневого цвета, он, растягивая слова, холодно и едко произнес:

— Успокойся, лейтенант жив и здоров.

— Но что с ним случилось, Сережа?

— Случилось? — оцепенело переспросил Крымский. — Движок стал на высоте, и запустить он его не смог. Истребитель падал. У нас командующий в то время был. Лейтенанту Баталову полагалось катапультироваться на высоте две тысячи метров. Командующий приказал ему сделать это значительно раньше. Очевидно, дрогнуло отцовское сердце.

В темных выпуклых глазах Елены медленно угасала тревога.

— Это хорошо или плохо?

— Полагаю, что, если бы наша Светка выросла, стала летчицей и попала в такое положение, как лейтенант, а я был бы командующим, я бы тоже так поступил. Однако что с тобою, Елена? Ты вся побледнела. Сильно же он тебе нравится, этот лейтенант.

Елена, только что пытавшаяся скрыть свое волнение, неожиданно выпрямилась и смело поглядела мужу в глаза.

— Нравится, — строго проговорила она. — Как и все хорошие люди нравятся.

— Так ли? — грустно пожал плечами Крымский.

Она сделала вид, что пропустила эти слова мимо ушей. Она была женой летчика и уже многое понимала в аэродромной жизни.

— Значит, он все-таки выпрыгнул раньше, чем полагалось? — сказала она. — Ты считаешь, он струсил?

Крымский взъерошил ладонью вьющиеся волосы.

— В этом надо еще разобраться. Думаю, нет, хотя некоторые в нашем полку намерены обвинить его и в этом. Однако утро вечера мудренее, давай спать, Елена, я чертовски устал.

— Ложись, — тихо отозвалась она. — Я быстренько вымою посуду и лягу тоже.

Но посуду она мыла долго. Когда шум стекающей воды стих над раковиной и последняя тарелка была насухо вытерта полотенцем, Елена подошла к окну и задумалась. Над крышами города уже порозовело летнее небо от наступающего рассвета, он возвращал деревьям, аллеям парка и домам их обычные очертания. Елена жадными, глубокими глотками вдыхала прозрачно-чистый воздух, каким он бывает лишь на заре, и видела лицо Аркадия, смущенное лицо сероглазого мальчишки с нежными ямочками на щеках и добрыми губами прямого рта, готового сложиться в улыбку.

«Это очень плохо, что я о нем думаю, — укоряла она себя. — Но как хорошо, что он жив и невредим, что не сгорел под обломками упавшей машины! Крымский прав. Он мне действительно нравится. И совсем не так, как все остальные встречавшиеся на моем веку парни. Это очень и очень плохо!»

Лишь к вечеру следующего дня прибыл в полк осунувшийся и сразу как-то постаревший лейтенант Баталов. Доложив командиру звена Крымскому, он переоделся и вместе с ним вошел в кабинет Клепикова. Там сидел замполит Болотов, и, судя по их разгоряченным, раскрасневшимся лицам, между ними был какой-то ожесточенный и продолжительный спор. Выслушав Аркадия, Клепиков неопределенно улыбнулся и с озабоченным видом провел мягкими ладонями по лицу.

— Жив, здоров? Вот и хорошо. Все остальное приложится. Самое главное, чтобы голова была цела, иначе прикладывать не к чему будет. А сейчас на двое суток в профилакторий, и никаких расспросов, никаких разговоров с товарищами. Все впереди.

Аркадий коротко сказал: «Слушаюсь»,

Уходя, заметил, каким пристальным взглядом проводил его Болотов. Так и не понял, чего больше в этом недобром взгляде: снисходительного прощения или скрытого презрения. Он и подумать не мог, что, как только закроет за собой дверь, спор в кабинете командира полка вспыхнет с новой силой. На полном лице Клепикова появились красные пятна, и он с яростью ударил широкой ладонью по столу.

— Нельзя всех стричь под одну гребенку! — почти закричал командир полка. — Каждый человек — это прежде всего особая психика, особый интеллект, характер. А вы хотите одной линейкой измерять поступки и опытного аса, и начинающего летчика. Плохо вы все же знаете еще авиацию, Алексей Федорович. Это вам не артиллерия, с которой вы начинали свой путь.

При последних словах командира полка Болотов покоробленно вздрогнул. Тот попал в самое уязвимое место. Болотов терпеть не мог, когда ему напоминали о том, что он начинал свою военную службу не в авиации, а в артиллерии.

У людей разные судьбы. Была своя собственная судьба и у орловского крестьянского паренька Алеши Болотова. Попав по призыву в артиллерию, он прослужил в ней около трех лет и в звании сержанта оказался снова «на гражданке». Поступить в сельскохозяйственный институт помешал проходной балл — срезался по математике. И тогда, махнув на все рукой, без особого, надо сказать, энтузиазма, он пошел в летное училище. Однако, начав летать, он вдруг обнаружил в себе и привязанность, и усердие к технике пилотирования. После училища Болотов попал в истребительный полк и оказался в числе передовых пилотов. Очень хорошо проявил он себя и в должности секретаря комсомольской организации эскадрильи. В звании старшего лейтенанта был направлен на учебу в Военно-политическую академию и, получив заветный ромбик, снова вернулся в авиацию. Он довольно сносно летал на поршневых машинах и даже на реактивных истребителях «МиГ-17». С таким багажом его выдвинули на должность замполита полка, но тут Болотов потерпел первое поражение. Пилотаж на «иксах» ему давался настолько трудно, что дальше полетов по кругу и в зону он так и не продвинулся.

Впрочем, хитрый Клепиков давно уже про себя рассудил: «Пусть топчется на одном месте. Не пошел дальше полетов в зону — и не беда. Будет реже летать, — значит, больше мне будет помогать на земле и лучше вести политработу».

— Комиссар! — улыбаясь, восклицал Клепиков в минуты доброго к нему расположения. — Не самое главное быстро овладеть новым типом истребителя. Все придет в свое время. Вы же и так отлично разбираетесь в вопросах летной подготовки. Самое первое ваше дело — помочь каждому летчику стать асом. Если мы дружно возьмемся — полк будет передовым во всей Группе войск.

Болотов часто бывал строптив и неоправданно горяч. Если ему казалось, что он во всем разобрался и принял верное решение, никакие авторитеты воздействовать на него не могли.

— Моральный кодекс советского офицера везде одинаков, — сказал Болотов, — в каком бы роде войск он ни служил. А мы сплошь и рядом его нарушаем, идем на непростительные поблажки. Разве можно было так рано выдвигать на старшего летчика лейтенанта Баталова? Почему выдвинули? Потому что он генеральский сынок! Да! Вот и результат скороспелого выдвижения, против которого я возражал, но остался в одиночестве. Первая сложная ситуация — и он со спокойной совестью погубил реактивный самолет. Мы девчонку-продавщицу сопливую судим за растрату в двести рублей, а тут какие деньги ушли в землю. А! Короче говоря, я буду настаивать на принятии самых крутых мер.

Клепиков тяжко вздохнул и отчужденно посмотрел на Болотова.

— Не торопитесь, майор. Я с Аркадием Баталовым не позволю поспешно расправляться. Сам решу, когда комиссия окончательно установит причины аварии.

Болотов придвинулся вместе со стулом к подполковнику, меж колен сцепил ладони.

— И офицерское собрание, может быть, запретите?

— Какое еще? — оцепенело спросил Клепиков.

— Наше, полковое, — усмешливо ответил майор. — И с повесткой дня: «О морально-волевых качествах советского летчика».

Клепиков сурово свел брови:

— Просклонять лейтенанта Баталова хотите?

— Зачем же? — невинно улыбнулся Болотов. — Будем на самой широкой и принципиальной основе этот вопрос обсуждать. Ну а уж если кто захочет о ночном полете лейтенанта Баталова высказаться — милости просим. Запрещать не будем. Послушаем глас народа, так сказать.

Взяв себя в руки, Клепиков вдруг широко улыбнулся:

— Согласен, замполит. Послушаем. А теперь не мешай, буду к занятию по аэродинамике готовиться.

Пробыв двое суток в профилактории, Аркадий явился в полк в тот самый бойкий час, когда летный состав, завершив дневные полеты, успел уже наводнить просторный зал столовой. Под сводчатым потолком с двумя широколопастными вентиляторами все столики были заняты. Одно лишь место пустовало — рядом с командиром эскадрильи капитаном Силиным, летчиком опытным, но очень язвительным и задиристым человеком, беспощадным ко всем чужим слабостям. Искоса посмотрев на худое, обветренное лицо Силина с тонкими, косо подбритыми височками, Аркадий вспомнил, как недружелюбно встретил тот его выдвижение на должность старшего летчика. В этой же летной столовой, так, чтобы услышал близко от него сидящий Баталов, Силин тогда громко сказал:

— Ребятушки, чудо-дело наш двадцатый атомно-космический век. Все в нем можно. И старшим летчиком моментально стать. И звание досрочно получить, как в сказке. Где бы мне отличный полчок получить? Уж я бы им покомандовал.

Сейчас Баталов решил было выйти из столовой, но Силин его заметил и сделал издали неопределенный жест.

— Чего стоишь? В ногах правды нет. Это на Руси задолго еще до нашего рождения говорили.

Аркадий подошел и сел — не отказываться же. Силин посмотрел на него холодными, непроницаемыми глазами.

— Как здоровье?

— Ничего, товарищ капитан.

— Ничего — это пустое слово, — проворчал капитан. — Борщик сегодня ароматнейший. Одно удовольствие его вкушать на территории ГДР, сразу мысли о родной земле возникают самые патриотические, как в докладе у нашего замполита Болотова.

— Что это вам дался наш замполит? — удивился Аркадий.

Тонкие губы Силина презрительно покривились:

— Наивное дитя. Еще ничего не знаешь?

— О чем?

— Будешь после обеда из столовки уходить, рекомендую объявление у входа прочитать. — После этих слов Силин еще ниже склонил свою лохматую голову над тарелкой. Обед прошел в полном молчании.

Почуяв недоброе, Аркадий не решился выходить из столовой вместе со всеми. Умышленно задержался за вторым и потянулся к выходу, когда зал почти опустел. К доске объявлений был прислонен деревянный, загрунтованный белой краской щит, на котором обычно сообщалось название кинофильма, идущего в Доме офицеров. Аркадий увидел на щите броские красные буквы: «Состоится офицерское собрание. Повестка дня: «О морально-волевых качествах советского летчика». Начало в 19.00».

Он стоял с непокрытой головой, тиская в руках новенькую фуражку с лакированным козырьком. Чья-то рука опустилась на плечо. Обернулся и встретился с прищуренными глазами Андрея Беломестнова. Плечом к плечу стояли два молодых парня перед объявлением. Долго молчали.

— Ты как полагаешь, Андрюша? Мне выдадут? — мотнул Аркадий растрепанной ветром прической в сторону объявления.

— Выдадут, — уверенно ответил Андрей, словно был страшно этому рад. — И даже по первое число. И Чкалова, как романтический пример, приведут. Будут говорить, каким он был волевым и как за жизнь самолета до самой последней секунды боролся, когда мотор отказывал в воздухе, и что ты не стал наследником чкаловских традиций, скажут.

— Значит, по-твоему, я совершил ошибку?

— Дурак, — беззлобно усмехнулся Андрей. — Да если бы ты этой ошибки не совершил, ты бы сейчас не разговаривал со мною только по той причине, что я бы слушал шопеновскую мелодию над твоим гробом, а твой батька вытирал бы свои, как пишут модные литераторы, «скупые генеральские слезы». Идем-ка лучше, парень, домой. Тебе следует отдохнуть да сил набраться. Мало ли как дебаты могут обернуться.

Беломестнов потянул было товарища за рукав, но Аркадий решительно воспротивился:

— Иди один, а я в садике посижу на скамейке. С мыслями надо собраться.

Теплое осеннее солнце светило с нежного синего неба. Как и обычно, в эти часы было безлюдно в аллеях небольшого парка. Баталов опустился на одну скамейку, вдруг память отметила: да ведь это же та самая, на которую когда-то, уже давно, Лена поставила тяжелый рюкзак с продуктами и разрешила его поднести. Он тогда без памяти в нее влюбился, и трудно было бы сказать, на какой решился шаг, если бы так жестоко не поступил с ним капитан Крымский. Но, странное дело, горечь обиды забылась, а светлые минуты вновь ожили в памяти, и о них почему-то было приятно вспоминать сейчас, накануне собрания, на котором по его адресу, видимо, будут сказаны самые горькие слова, потому что однополчане едва ли разобрались в случившемся и приняли, чего доброго, поспешность, с которой он катапультировался, за нехватку смелости. Аркадий так упорно думал о настигших его бедах, что для него оказался неожиданным голос, раздавшийся за спиной.

— Здравствуйте, Аркадий Антонович.

Баталов резко обернулся и увидел за собою сияющую от улыбки Елену. Она смотрела на него доверчивыми, широко раскрытыми глазами. Ветер, примчавшийся невесть с какой стороны аэродрома, разметал ее огненно-яркие волосы, и она белыми ладонями стала поправлять прическу, отчего тонкое летнее платье плотно обтянуло ее тугое тело. Аркадий молчал, пораженный, а Елена опять осветилась откровенной, смелой улыбкой, но улыбка ее таяла, как льдинка в теплой воде, и лицо быстро грустнело.

— Я вас давно здесь жду, Аркадий Антонович. Мне обязательно надо было вас сегодня увидеть.

— Зачем? — спросил окончательно растерявшийся лейтенант. — После нашей последней встречи я твердо уяснил одну несложную истину.

— Какую?

— Что любая последующая наша встреча будет не очень лестно расцениваться и вами, и тем более вашим супругом капитаном Крымским.

Елена опустила тонкие белые руки.

— Послушайте, Аркадий, — сказала она несколько сердито. — А почему вы не уяснили тогда еще одну истину?

— Теперь настала моя очередь спросить — какую?

— Что я не рабыня, и не вещь, и не порабощенная мужнина прислужница, — ответила она с вызовом. — Вы еще мальчишка, и не вам судить, что за темный лес чужая семья. Впрочем, я и сама ничего не понимаю, — продолжала она с неожиданной печальной откровенностью в голосе. — Когда Крымский в воздухе или в командировке, я тоскую, скучаю и волнуюсь. А когда мы вместе, мы беспрерывно ссоримся с утра и до ночи, хлопаем дверями, и кажется, что только маленькая Светка мешает нам разойтись.

— Очевидно, ваш Крымский — порядочный феодал, если мучит такую, как вы.

— Как я! — засмеялась Елена. — А откуда вы знаете, что виновник наших неурядиц он? А может, это я — баба-яга в модном платье с лавсаном или злая, завистливая старуха из пушкинской сказки о рыбаке и золотой рыбке?

Баталов нахмурил брови:

— Елена, бросьте… не наговаривайте на себя. Вы не такая…

Она внезапно опустилась рядом с ним на скамейку, с откровенной нежностью погладив его руку.

— Аркаша, милый, — заговорила она задрожавшим голосом. — Как же все это случилось?

Он не сразу понял, о чем это она, а когда слова дошли до сознания, отшатнулся.

— Ах, капитан Крымский уже успел в семейном кругу дать оценку моим низким морально-волевым качествам! Когда же это произошло? Утром в семейной спальне или вечером за семейным ужином?

— Аркадий, — потемнела вдруг Елена, — перестаньте. Крымский вовсе не такой. Он вас очень жалеет и считает весьма способным летчиком, а все случившееся печальным недоразумением. Он говорит, что найдутся люди, которые будут вас обвинять в том, что вы не до конца выполнили обязанности пилота и слишком рано катапультировались, — а значит, струсили. — Большими, внезапно потемневшими глазами она требовательно заглядывала в его лицо. — Аркадий, милый, скажите честно… это очень важно для меня. Я не буду объяснять, почему, но очень важно. Вы действительно струсили, когда покидали самолет?

— Нет, Лена, что вы! — порывисто прервал ее Аркадий. — О какой трусости может идти речь? Я не деревяшка, а человек и действительно сначала испугался. Но только в первые мгновения, когда двигатель захлебнулся. А потом… потом я все время старался его запустить и ждал команд с земли.

— И когда получили команду отца, с легким сердцем покинули кабину?

Он прижал к своей груди ладони и горько покачал головой:

— Я и подумать не мог, что это говорил отец.

— Правда?

— Лена, неужели бы я вам…

— Аркадий, не надо. Ни одного больше слова. Если бы вы знали, как вы сегодня меня обрадовали. У меня такой сегодня праздник. И если на собрании даже все выступят против вас, знайте, что есть один человек, который бесконечно вам верит. А если есть даже один человек, который верит…

— Значит, есть жизнь на земле, Леночка! — подхватил Аркадий Баталов.

СТРЕЛЫ ПРОЛЕТЕЛИ МИМО

Зал Дома офицеров, куда битком набился летно-технический состав, был каким-то слишком парадным, как будто бы не собрание предстояло, а спектакль с известными актерами. Обычно длинный стол, за которым размещался президиум, ставили внизу, напротив первого ряда, чтобы все было проще и демократичнее. Сегодня же этот стол подняли на сцену и покрыли новейшей красной скатертью. Двенадцать бутылок с минеральной водой стояли напротив двенадцати членов президиума, а тринадцатая победно возвышалась на трибуне и была предназначена докладчику. В центре в новом, тщательно отглаженном костюме сидел майор Болотов и выжидающе рассматривал рассаживающихся летчиков и техников. Сейчас его немножко тревожило лишь одно обстоятельство: командир колка Клепиков до самого обеда твердо обещал прийти на собрание, но за час до начала неожиданно улыбнулся одной из своих милейших улыбок и, сославшись на неотложные дела, так же твердо отказался. Но кто его знает, быть может, это и лучше. В присутствии командира полка летчики наверняка чувствовали бы себя более скованными, а тут они разговорятся, да еще как, потому что каждого задело летное происшествие. Когда, например, подошел он к острослову Силину и осведомился, собирается ли тот выступать на собрании, капитан и не думал отнекиваться.

— Еще бы, — заявил он, — конечно, выступлю.

— Да, да, — подхватил Болотов, — помню, с каким убийственным юмором вы встретили скороспелое назначение лейтенанта Баталова на новую должность. И ведь не ошиблись. Как в воду глядели, товарищ капитан. Какую машину угрохал наш лейтенант! Впрочем, я надеюсь, что вы еще скажете свое беспристрастное слово об этом происшествии.

— Разумеется, скажу, — осклабился Силин, — случай действительно прискорбный.

Потом состоялся разговор с Джоном Петушковым. «Надо и его настроение прощупать», — : решил Болотов.

— Об открытом офицерском собрании знаете?

— Еще бы, товарищ майор. Судя по всему, готовится оно довольно основательно.

— Так ведь еще бы. Факт-то какой, — развел руками замполит.

— Да-а, — протянул Джон. — Картина не весьма пикантная, если одним самолетиком в ВВС стало меньше.

— Вы ведь, кажется, не очень мирно с ним жили, — осторожно намекнул Болотов.

— Было немножко, — охотно подтвердил Джон. — И закономерно. Он не сахар, а я не мед.

— Я вас третьим запишу, товарищ Петушков, — пообещал Болотов.

И вот по залу разнесся звон серебряного председательского колокольчика. Не слишком разобравшийся в возникшей ситуации пожилой инженер эскадрильи Петренко, возмущавшийся любым происшествием, при котором страдала техника, предоставил слово для доклада замполиту.

Болотов вышел на трибуну походкой крепко уверенного в своей правоте человека. Он считал, что это собрание будет очень важным этапом в его жизни. Около двух лет служил в полку Болотов. И надо отдать ему должное, хотя летчиком он считался и посредственным, процесс боевой подготовки и внутренней жизни авиагарнизона он изучил достаточно хорошо, был способен оценивать его сильные и слабые звенья. По натуре своей Алеша Болотов не был никогда злым и придирчивым человеком, никогда никого не преследовал, не ставил подножек, дома с женой своей Ольгой был самым кротким и заботливым супругом. Вчера за ужином, пока он пил чай, Ольга стояла за его спиной и ласково расчесывала ему непокорные белесые вихры, в которых еще что-то от мальчишеского осталось, а он рассказывал ей о предстоящем собрании и о том, как будет со всей страстью и принципиальностью громить генеральского сынка.

— Понимаешь, Лелька, я же выступаю не против самого Баталова, — горячился Болотов, — но я хочу самым принципиальным образом осудить в этом факте целое явление. Смело и остро.

— И вы что же, посвятите этому все собрание? — наивно спросила Ольга.

Болотов неожиданно пришел в замешательство, сраженный необыкновенно простой и убедительной логикой этого вопроса.

— Да нет, не все, — растерянно заговорил он, — вопрос гораздо шире истории с лейтенантом Баталовым. Но если наша офицерская масса взорвется, то я ее остановить буду не в состоянии. Понимаешь, Лелька, ведь мы идем к новому и более совершенному общественному строю. Сама знаешь, как его называют. Коммунизмом. Ты только подумай, каким высоким требованиям должны сейчас отвечать наши молодые офицеры. И разве я имею право закрывать глаза на ошибку Баталова?

Расческа замерла в руках у жены, и она жалостливо сказала:

— Ой, Алешка, а надо ли? Ведь этот Аркадий такой милый и красивый мальчик.

Болотов строго отвел ее руку, осуждающе сказал:

— Вот-вот, боевая моя подруга. Я так и знал. Вашему слабому полу главное — лишь бы был смазлив. А я тут целое явление опасное в его поведении усматриваю. Мне дела нет никакого — красивое у него личико или побитое оспой-ветрянкой и что за папа стоит за его спиной. Он летчик, и наша советская власть какую дорогую ему машину доверила! Такую машину беречь и любить надо. Вот как, моя боевая подруга! И если даже в сложный переплет попал, то держись! А он по первому разрешению с пяти тысяч сиганул. А как же, если война? Можем мы положиться на летчика-истреби-теля с такими волевыми качествами? Вот что должно быть критерием при оценке его проступка перед личным составом.

Ольга покачала головой и упрямо сказала:

— Ой, Алешка, а ведь тебя опять заносит!

— Оля! — строго прервал ее Болотов. — Не произноси этого слова.

— Не любишь? — усмехнулась жена. — : Но ведь тебя и раньше заносило. Помнишь, когда ты был секретарем полкового комсомольского бюро, с каким рвением ты набросился на солдата Пряникова, заснувшего на посту? Трибунала требовал на общем комсомольском собрании. А оказалось, что солдат тот не заснул, а был в обмороке и только из самолюбия не признался. Спасибо, врач спас его от беды.

— Мало ли что и когда было, — рассердился Болотов. — Сейчас у меня все взвешено и отмерено!

И вот теперь Болотов пристально смотрел в зал. Он уже знал, что часть летчиков решительно осуждает Баталова, считая его если не виновником гибели реактивного самолета, то нарушителем выработанного десятилетиями летного устава, по которому советский летчик не покидал никогда машины до той секунды, когда борьба за нее вела уже к гибели. А Баталов-старший намного приблизил эту секунду.

Болотов подробно говорил о значении волевых качеств в жизни советского летчика, приводил примеры из боевых действий на Халхин-Голе, в гражданскую и Великую Отечественную войны, рассказывал о случаях самоотверженного поведения в дни мирных будней. Голос его окреп, и волнение как рукою сняло. Не заглядывая в написанный текст, он так и рубил фразу за фразой и видел, как временами оживляются лица офицеров, а некоторые утвердительно кивают головами.

— Наш Военно-Воздушный Флот знает много примеров мужества и отваги в труднейших ситуациях, — гремел Болотов. — Кто высоко, как знамя в бою, несет звание советского летчика — всегда побеждает и в любых аварийных ситуациях спасает себя и машину, потому что существует незримая формула: знания плюс воля знак равенства — победа. Вспомните, товарищи, как год тому назад наш комэск коммунист Силин совершил посадку, когда аэродром был сплошь затянут туманом. Он тоже получил разрешение катапультироваться, но им не. воспользовался и до последней секунды думал только о том, как бы спасти машину. И спас ее. Мы должны постоянно помнить, товарищи, сколько стоит наш современный реактивный сверхзвуковой истребитель, наша гордая «стрела», сколько в него вложено труда нашего славного рабочего класса и бессонных конструкторских ночей. — Болотов отпил глоток боржоми и назидательно продолжал чуть-чуть погасшим, будто бы от глубокого сожаления, голосом: — К огорчению, наш молодой летчик лейтенант Баталов не последовал примеру тех, о ком я говорил. Он бы мог еще бороться за самолет, сделать еще одну попытку запустить двигатель, но предпочел по первой команде, отданной с командного пункта нашим уважаемым… — Болотов остановился, подыскивая нужное слово, и вдруг из зала раздался полный ярости голос:

— Отца Баталова оставьте в покое!

— Кто это говорит? — холодно уточнил никогда не терявшийся Болотов.

— Капитан Крымский, — загремело внизу.

Аркадий Баталов, сидевший на всем протяжении этой речи с низко опущенной головой, поднял глаза и увидел покрасневшее от волнения тонкое лицо своего командира звена. «Боже ты мой, — подумал он, — а мне-то казалось, что ревнивый Леночкин муж нанесет мне на этом собрании первый удар. Никогда я не научусь, вероятно, разбираться в людях».

— Товарищ Крымский, — отпарировал в это время докладчик. — В прениях вам предоставят слово. Прощу не перебивать.

— А я требую еще раз, — столь же громко выкрикнул Крымский, — прекратите обсуждать действия командующего. Для всех нас командующий — это образец летчика и человека.

Болотов достал тщательно разглаженный Оленькой платок (провожая его на собрание, она со вздохом сказала: «Смотри, как бы этим платочком тебе слезы не пришлось сегодня вытирать») и приложил ко лбу, покрывшемуся испариной.

— Генерал Баталов действительно здесь ни при чем, — сделал он успокаивающий жест, стараясь угомонить нараставший шумок, — мы ведем речь о нашем молодом офицере старшем летчике лейтенанте Баталове, и только. И я еще раз говорю… — голос Болотова сразу поднялся на три ноты и набатом загудел под потолком с огромной хрустальной люстрой, — говорю, что лейтенант Баталов нарушил святые традиции нашего Военно-Воздушного Флота и в трудной обстановке пожертвовал самолетом ради немедленного спасения собственной персоны. Я надеюсь, что на этом собрании мы дадим суровую оценку поступку лейтенанта Баталова. Я кончил, товарищи.

Решив до конца взять в свои руки собрание, Болотов подошел к председательскому месту, пошептался с Петренко и тотчас же предоставил ему слово, а сам взялся за колокольчик. Петренко, неловко потоптавшись на трибуне, начал:

— Тут вот наш замполит говорил о нашем молодом летчике Баталове. Это верно, он молод и в заварушку такую попал впервые. Но раз попал, — значит, держись. А он выбросился из машины досрочно.

— Я тоже согласен с Петренко, — сказал с трибуны обычно молчаливый командир звена Сенькин, небольшого росточка, стройный, узколицый блондин с кокетливо прищуренными глазами. — К самолету своему пилот с такой же преданностью должен относиться, как и к любимой жене. А я думаю, что такой преданности у лейтенанта Баталова пока еще не оказалось. Иначе бы не бросил он свою машину. Другого я прибавить не могу, товарищи офицеры.

И уже совсем резко, как будто наотмашь, ударил обычно добрый и покладистый, всегда такой внимательный и заботливый командир эскадрильи краснолицый майор Вовченко.

— Я всегда поддерживал лейтенанта Баталова. Думал — хлопец как хлопец. А он в первом же испытании всю нашу эскадрилью подвел. Горько от этого зараз стало. Хиба ж так можно робить? Ведь бросить машину…—

Он не договорил, махнул рукой и медленными, тяжелыми шагами направился на место, и не было никакой неискренности и рисовки в его поведении, потому что уже несколько лет ходил он в передовых у Антона Федосеевича.

И уже если он сказал такое о сыне его, то, видать, действительно тяжко было у него на душе.

Аркадия душили бессильные слезы. Хорошо, когда слезы бывают от обиды, счастья или от ярости. Тогда ты знаешь, чему приписывать и с чем связывать свои ощущения. Но сейчас… «Виноват ли я?» — в сотый раз спрашивал себя Аркадий, и в его сознании оживал со всеми мельчайшими подробностями тот горестный эпизод: звездная ночь, выцветший перед рассветом купол неба, доска приборов, залитая тусклым светом, и безнадежно падающий истребитель. Нет, он нисколько не покривил душой перед Леной, сказав ей, что ощущение страха длилось лишь несколько мгновений, а потом мысль его работала четко и ясно и, сознавая опасность, он не обливался холодным потом. Только мускулы стали тверже да голос отчетливее и медленнее, когда он докладывал о своем бедствии. И в другом он ей не солгал. Он действительно не узнал голос отца, слушая команды с земли. Может быть, только это его и спасло. Если бы он знал, что команду катапультироваться отдает не руководитель полетов, не Клепиков, а отец, он из одного лишь чувства гордости и независимости не стал бы ее выполнять и только на высоте ниже двух тысяч метров привел в действие катапульту, не думая совершенно, спасется или нет. А если бы двигатель вдруг ожил и он привел бы на ночной аэродром спасенный истребитель? Вот тогда он имел бы право называться сыном знаменитого аса Антона Баталова. Разве не так?

А сейчас его душили бессильные слезы. Он ощущал на себе пристальные взгляды двух самых близких друзей — Андрея Беломестнова и Серго Маджари, но не мог понять, что в них — сострадание или осуждение. Веки отяжелели оттого, что он сосредоточенно буравил глазами паркет зрительного зала.

А за столом президиума на своем председательском месте строго возвышался майор Болотов. «Мы сегодня жестко должны осудить лейтенанта Баталова за малодушие», — думал он.

Болотов встал и притронулся к колокольчику.

— Продолжаем нашу работу, товарищи. Хочу предоставить слово лейтенанту Петушкову, долгое время летавшему в паре с Баталовым. Все вы, конечно, знаете, что почти полгода эта пара была самой отстающей в нашем полку и лишь в последние два месяца Джон Прохорович резко выправил технику пилотирования и по налету догнал других. Я надеюсь, что лейтенант Петушков даст объективную оценку случившемуся, потому что сейчас у него отличная летная дисциплина, а его пять последних полетов были оценены на пятерки. Давайте, Джон Прохорович.

Невысокая фигура Петушкова выросла на трибуне, улыбка сверкнула на добродушно-пухлом лице с подстриженными бакенбардами.

— Все вы знаете, — перефразировал он слова замполита, — но не до конца понимаете.

По залу пробежал смешок, и Аркадий грустно подумал: «Этот уж выдаст так выдаст. Припомнит, как я поколотить его собирался за маманин водочный рецепт».

Джон спокойно обвел глазами зал и с уверенностью профессионального оратора важно повторил:

— Все вы знаете, но не до конца понимаете. — И вдруг его голос зазвенел тонким дискантом: — Да, знаете. Знаете, что Джон Петушков носил шотландскую бородку, а потом пытался завести прическу а-ля хиппи. Сейчас от всего этого остались только эти маленькие баки, до и то их сбрею. От шотландской бородки мне наш замполит хирургическим путем приказал освободиться. Это вы знаете. Сам в парикмахерскую отвел.

— Знаем! — крикнул кто-то с места. — Давай дальше, это пока что не по существу.

— Нет, подождите, — прервал вмешавшегося Джон. — Сейчас вы все убедитесь, что по существу. Прическу мою вы видели, но кто из вас и когда сделал попытку хотя бы раз заглянуть под эту прическу, увидать, сколько там мусора, и помочь этот мусор вымести? Тут вот наш замполит Болотов говорил, что я, дескать, исправился, летать стал лучше, к службе нашей авиационной серьезнее относиться и те де и те пе. Верно. Серьезно я стал понимать свое место в жизни, товарищи, и за свое прошлое мне стало и горько и стыдно. А все почему? Потому что нашелся у нас в полку один человек, который сумел заглянуть под мою прическу, прямиком в черепок, понять, что мне мешает стать настоящим человеком, и пробудить стыд.

Джон сделал паузу, и зал замер в напряженном ожидании, потому что такой исповеди от Петушкова еще не слыхивали.

— Кто же? — прозвучал из первых рядов бас командира эскадрильи Вовченко.

— А вам бы в первую очередь об этом следовало знать, товарищ майор, — как-то слишком вольно и строго оборвал его Петушков. — Этот человек ваш подчиненный, а мой непосредственный начальник — командир пары старший летчик лейтенант Аркадий Баталов. Да, да, только он помог мне правильными глазами посмотреть на собственную жизнь, увидеть в ней торичеллиевы пустоты, на которые никто мне раньше не указывал. — На лице Джона появился розовый румянец, и вдруг он звонко выкрикнул в притихший зал: — Вы вот тут его судите, в слабоволии пытаетесь обвинить. А я не верю. Слышите, не верю! Конечно, если разбираться формально, мог бы он еще две-три минуты бороться за жизнь своего истребителя. Но ведь это же первое в его жизни испытание. А он не запаниковал, не закричал, как резаный поросенок, достойно вел себя. И приказ имел покинуть кабину. Так за что же вы его тут судите? Я не согласен, как говорится, со всеми предыдущими ораторами. Я уверен, что Аркадий Баталов достойный сын своего отца. И летчиком он станет что надо, можете не сомневаться. А пока что, товарищ лейтенант, разрешите при всех пожать вам руку и спасибо сказать за то, что помогли мне встать на ноги. Теперь уж не сорвусь.

Каким-то быстрым и точным акробатическим прыжком он легко соскочил со сцены в зрительный зал, подбежал к Аркадию и так тряхнул его за руку, что поднял с кресла. Половина зала разразилась неодобрительными выкриками, половина неистово зааплодировала. Побледневший Болотов долго звонил в колокольчик.

— Тише, товарищи, у нас собрание, а не концерт художественной самодеятельности с исполнением сольных номеров. Слово имеет… — Болотов обвел глазами зал и остановился на командире эскадрильи Силине, который с деланным равнодушием наблюдал происходящее. — Вы хотите выступить, товарищ Силин?

— Угадали, товарищ майор, — прогудел Силин. — Только я с места. Тише, товарищи. Тут вам действительно не концерт художественной самодеятельности. — Он поднял руку.

— Я действительно скажу, как говорится, со всею прямотой и откровенностью. Есть у меня одна отрицательная черта. Это я в порядке самоанализа. Ворчлив я. Товарищи знают. Вот и по поводу назначения лейтенанта Баталова на должность старшего летчика ворчал. Что было, то было. Только я не прав оказался, потому что Баталов не только летать научился, но даже из такой курицы, как Джон Петушков, начинающего орленка сумел воспитать… — Силин вздохнул и, покачав головой, пробежал глазами по притихшим рядам. — А теперь с профессиональной стороны позвольте. Случай, конечно, горестный. Погибла машина. Но в чем же виноват лейтенант Баталов, если в критической обстановке покинул ее по приказанию руководителя полетов?

— А сам бы так сделал? — выкрикнул с места упрямый Вовченко.

— Я — это другой разговор, — уклонился Силин, — я уже двенадцатый год летаю. А лейтенант Баталов в первую переделку попал. И правильно он поступил. У него были все основания катапультироваться и не было надежды, что двигатель запустится с новой попытки.

— Ну это еще как сказать, — возразил из президиума инженер Петренко и осекся. Распахнулась входная дверь, и в зал вошли двое. Они не очень уверенно сделали первые шаги по широкому проходу, попав из темноты под яркий свет люстры, но, освоившись, стали быстро приближаться к первому ряду. Впереди шел рыжеволосый, плотно сколоченный генерал Пушкарев в полевой форме и забрызганных грязью сапогах, за ним спокойный, уравновешенный, как всегда, Клепиков. Болотов, совершенно сбитый с толку неожиданным поворотом собрания, подняв руку, громко и предупредительно позвал:

— Пожалуйста за стол президиума, товарищ генерал. И вы, товарищ командир.

Пушкарев поднялся по ступенькам на сцену, но за стол президиума садиться не стал и на трибуну не пошел. Он обогнул длинный стол президиума и остановился напротив оркестровой ямы, которая тоже была в гарнизонном офицерском доме, как в настоящем театре. Потом властно поднял короткую руку:

— Друзья мои. Извините за то, что явился к вам вот в этих забрызганных грязью сапогах. Не по моей вине это произошло. Имею короткое, но немаловажное сообщение. Оно сыграет существенную роль в оценке действий лейтенанта Баталова. Два часа назад закончила работу комиссия, расследовавшая ваше летное происшествие. Установлено возникновение очага пожара. Если бы, получив приказание, лейтенант Баталов не катапультировался сразу, он бы погиб. По определению комиссии, самолет загорелся через минуту с лишним после того, как Баталов покинул пилотскую кабину. Прошу вас, товарищи, поздравить лейтенанта Баталова с правильно принятым решением и благополучным приземлением. Видите, какой он сидит молодой и красивый. — И уже совсем облегченным и звонким голосом выкрикнул, перекрывая шум: — Вношу предложение прекратить дальнейшее обсуждение этого эпизода в связи с полной ясностью причин аварии. Расходитесь, товарищи.

— Зачем ты это сделал? — сурово спросил генерал Пушкарев, окидывая безжалостным взглядом поникшую фигуру майора Болотова. — Молодой политработник, собранный, дисциплинированный офицер — и вдруг…

Они сидели вдвоем в так называемом генеральском номере гостиницы, где ночевали обычно командующий и начальник политотдела, когда навещали гарнизон. Номер был двухкомнатный, с двумя балкончиками, выходящими в сторону парка, с холодильником и телевизором, газом и ванной. Болотов стоял с непокрытой головой, а Пушкарев сидел за кухонным столом перед дымящимся чайником и раскрытой банкой растворимого кофе. Бутылка холодного боржоми была раскупорена и исходила пузырьками. Пушкарев крепкими рыжими пальцами сжимал ложечку, которой размешивал в кипятке коричневый душистый порошок, и не сводил с майора суровых немигающих глаз. Взгляд Болотова уходил от них, и замполит не успел заметить презрительной насмешливости.

— Слушай, Болотов, — сказал неожиданно генерал, — у тебя поллитровка найдется?

— Что-что? — остолбенел майор.

— Бутылка, — резко повторил Пушкарев. — Или водка, или коньяк. Подойдет любое.

Болотов расправил на своем лбу липкие вихры.

— Товарищ генерал, позвольте. Но ведь в нашем гарнизоне давно уже установлен сухой закон, и мы все-все изъяли из торговой сети. Только три раза в году: на Май, Октябрьские плюс Новый год…

Пушкарев повел рыжими лохматыми бровями:

— Да ты мне не перечисляй. Кто отдал такое распоряжение?

— Вы, товарищ начальник политотдела, — выпалил майор.

— Гм… — растерянно протянул генерал. — Неужели?

— Могу показать копию директивы, — вкрадчиво улыбнулся Болотов, однако Пушкарев лишь поморщился.

— Не надо. Сам вспомнил. Какая глупость. Продавать в военторговском магазине спиртное — это еще не означает порождать алкоголиков. А если кто-нибудь заболел? А если к кому-нибудь приехал друг, с которым десять лет не видались? Мы же не аскеты, а боевые офицеры. Но сейчас пол-литра достать ты сможешь?

Когда минут через пятнадцать замполит возвратился с завернутой в газету бутылкой, уголки рта у генерала жестко вздрогнули.

— Открой-ка, Болотов, — попросил он требовательно и, как-то немного виновато посмотрев на майора, налил себе в стакан.

— Хоть бы температура не поднялась, — сказал он, словно оправдываясь. — Ведь по колено в грязи все время по лесу лазали. Двигатель метров на пять в болотную почву ушел. Какие раскопки вести пришлось. Машина начала гореть на высоте, видимо, трех тысяч, а взорвалась уже при столкновении с землей. Видишь как, Болотов. — Пушкарев вздохнул и покосился на полный стакан. — Ужин какой-нибудь, надеюсь, найдется?

— В холодильнике, товарищ генерал. Все, что смогли.

Болотов сноровисто накрыл на стол. Селедка с картофелем и тарелка с холодным мясом появилась на скатерти.

— Я в войну на «илах» работал, — заговорил Пушкарев. — Четыре вылета иной раз за линию фронта сделаешь — голова чугунная, а сто пятьдесять выпьешь — отходить начинаешь. Сейчас я редко, ты не думай, что начальник политотдела перед каждым ужином забавляется. Наливай себе сколько желательно.

Болотов отрицательно покачал головой:

— Я не буду. Вообще не пью.

— Это хорошо, — одобрительно заметил генерал. — Сейчас поколение трезвым должно расти. А меня извини — представитель старой фронтовой гвардии летчиков, постепенно уходящей в прошлое. Ну ладно, твое здоровье.

Пушкарев выпил, наколол на вилку кусочек селедки.

— Зачем комедию эту затеял? — спросил он недружелюбно.

— Какую? — притворился непонимающим Болотов.

— Я тебя опять о собрании спрашиваю.

— Хотел острый вопрос поставить, связать его с жизнью, честью офицера, с нашей летной работой. Вы же сами учите, Сергей Федорович, искать новое и острое.

— Учу, — строго покосился на него генерал. — Но мне показалось, другого ты добивался. Командующего нашего ущипнуть решил, сына его Аркадия под удар скоропалительно поставить.

— Это совсем не так, — решительно возразил Болотов. — Мне дела никакого нет, кто лейтенант Баталов, сын или не сын. Он преждевременно бросил в воздухе самолет, прекратил за него борьбу, поспешил катапультироваться. А разве так должен был себя вести полноценный летчик нашего времени?

Генерал мрачно отодвинул в сторону бутылку:

— Убери, пожалуйста. Больше не потребуется. — Нахмурил густые брови и неопределенно процедил: — Так. Бросил машину, говоришь. А ты сам в такое положение когда-нибудь попадал? Ты знаешь, что такое для летчика бросить машину и сколько он перед этим должен пережить?

— Откуда же, — с обидой ответил Болотов, — я же летчик начинающий. Очевидно, в кадрах плохо подумали, когда меня замполитом полка назначали.

— Может быть, — согласился Пушкарев. — Но уж если назначили, то надо везти даже самый тяжелый воз. На то ты и комиссар. Знал я в войну в сорок первом одного комиссара полка. Тоже, между прочим, из артиллерии пришел. А летчики у нас тогда были злые, языкастые. И вот решил комиссар выступить на разборе боевых полетов за последнюю неделю и стал со старичками советоваться, какое наиболее типичное явление мешает вести боевую работу. А у нас был страшный баламут по фамилии Аникушкин. Он возьми и скажи: «Знаете, товарищ комиссар, ленятся летчики в пилотских кабинах дутик перед вылетом продувать». Ты же прекрасно знаешь, Болотов, что дутик на поршневых машинах — это третье колесо, которое отнюдь не в кабине находится, а под хвостом и ни в каких продуваниях не нуждается. Комиссар, бедняга, записал и на разборе в присутствии всех летчиков, техников и генерала, командовавшего дивизией, так и брякнул: «Весь корень в дутике. Летчики, которые добросовестно его продувают в своих кабинах перед выруливанием, всегда добиваются большого успеха». Все так и полегли от хохота. А дело было под Вязьмой. И, понимаешь, какой разрядкой этот смех для наших ребят был? Но бедный комиссар от обиды едва не заплакал. Целый день ходил и прятал от наших остряков глаза. А потом — знаешь, Болотов, что он сделал потом?

— Откуда же? — поникшим голосом протянул майор.

Пушкарев вытер салфеткой губы и как-то по-особенному тепло улыбнулся.

— Потом он изучил весь самолет от винта и до этого проклятого дутика, добился разрешения летать на «спарке» и через год уже бил фашистов не хуже того болтуна Аникушкина. Ты не подумай, что я требую, чтобы ты немедленно стал асом на сверхзвуковом истребителе. Не так легко сейчас этой машиной овладеть.

И если говорить откровенно, то асом тебе становиться вовсе не обязательно. А вот жизнь наших ребят надо поглубже изучать. Тогда и замполитом станешь настоящим.

— Вы так считаете? — перебил его Болотов, и в глазах у него вспыхнула надежда. После провала собрания майор мысленно считал себя раздавленным и навсегда опозоренным. От порядком уставшего и мрачноватого начальника политотдела он ожидал безжалостного разноса — и вдруг эти слова.

— Станешь, — произнес генерал, и рыжие его брови опять неспокойно шевельнулись. — Станешь, если поймешь, что наши летуны — золотые люди. Они все тебе простят: и вспыльчивость, и опрометчивость, и излишнюю строгость, если она у тебя есть, и ошибки в терминологии, если ты иной раз их допустишь, потому что техника сложная и ты, естественно, всего не можешь знать. Одного только не простят.

— Чего же, товарищ генерал?

— Если ты любить их не научишься. Грешным делом, я сегодня подумал, что ты лишен этого чувства. Ну за что ты, не разобравшись, что к чему, на лейтенанта Баталова навалился?

— Хотел доказать, что перед летными требованиями все равны, — ответил Болотов, и в его голосе опять прорвалось упрямство. — Сейчас мне все ясно, но перед собранием я честно и последовательно считал, что если бы на такой высоте машину покинул не сын командующего, а любой другой лейтенант — он бы так загремел! Разве вы забыли, Сергей Федорович, сколько стоит машина с ее пилотажным и навигационным оборудованием?

Пушкарев неопределенно хмыкнул и отодвинул от себя тарелку с остатками еды.

— А ты, Болотов, забыл, сколько стоит человек? Как же ты смел об этом не подумать, прежде чем организовать скороспелое обсуждение случая с Баталовым? Подумай, Болотов, пока не поздно, если хочешь стать настоящим замполитом и в душе и на деле. Мне кажется, что моральных сил у тебя для этого хватит.

— Хватит, товарищ генерал! — Майор медленно поднял голову, растерянным движением смахнул со лба прядь волос. В глазах его погасло упрямство, они с откровенной признательностью взглянули на Пушкарева. — А теперь я вас очень прошу, скажите: комиссар-артиллерист, переучившийся во время войны на летчика, о котором вы только что рассказали, это кто? Не вы ли, Сергей Федорович?

— Ладно, ладно, — заворчал генерал, — дай-ка лучше градусник, температуру смерю,

БУДНИ

Маленький авиационный городок, расположенный далеко от лесов и полей родного Советского Союза, жил своей сосредоточенной и напряженной жизнью, в темпе которой не сразу бы мог разобраться далекий от летного дела сторонний человек. Когда-то гуляла по аэродромам притча, что будто бы один чудак из племени людей, покоряющих небо, на вопрос, что такое авиация, ответил: это такой род войск, где люди рано встают, поздно ложатся и целый день ничего не делают. Действительно, если вспомнить аэродромную жизнь тридцатых, скажем, годов, то нетрудно было в ней обнаружить бездну суеты и спешки. В длинных, красиво сшитых регланах, если это было летом, или в меховых неуклюжих унтах, если это было зимой, с рассветом выходили на полеты молодые рослые парни, похлопывали перкаль на крыльях своих деревянных самолетов. А уж как блестели очки, пристегнутые к шлемам, и пахли свежей кожей перекинутые через плечо планшетки с картами — об этом и поведать нельзя. Парни с надеждой поглядывали на небо и, если оно было высоким и чистым, веселели, а если хмурилось и заволакивалось тучами — с досадой хлопали себя по коленкам длинными черными перчатками-крагами, потому что даже официально такая погода называлась уже нелетной и требовала одного: ждать и надеяться. Бывало и так, что небо сверкало чистой голубизной, а на земле дул ветер со скоростью пятнадцать — восемнадцать метров в секунду, и командир, озабоченный наличием большого количества молодых летчиков, горько вздыхая, отменял полеты. Тогда ватага красивых рослых парней, промаявшись целый день на летном поле, уезжала в дежурном автобусе на обед или ужин, а механики и техники старательно зачехляли самолеты.

Послевоенные годы все это изменили, и давно уже сдали в архив поговорку авиатора-шутника. Нет, теперь ни усилившийся ветер, ни низко нависшее небо почти не влияют на полеты. Просто задерживаются в это время малоопытные новички, а зрелые мастера пилотажа точно в заданное время выруливают на старт и запрашивают по радио разрешение на взлет. Ревет турбина от прибавленных оборотов, увеличивается газ, и вот уже мчится вперед и отрывается от земли металлическая стреловидная конструкция, под самым крутым углом уходит в небо, набирая заданную высоту. Но и теперь, как и на заре нашей авиации, самолеты взлетают против ветра.

Взлет против ветра — это не только дань аэродинамическим законам. Это та особая сопротивляемость, без которой не живет и не побеждает авиатор. И не только в воздухе, но и на земле, потому что очень важно, чтобы у летчика сопротивляемость в жизни во время любых, самых сложных и самых тяжеых потрясений. И человек, обладающий нашей летной закалкой, обязательно побеждал в этих случаях, и победа его всегда похожа на гордый взлет истребителя против ветра. Аркадий Баталов страшно удивился и не устал понимать, почему после истории с отказавшим двигателем, после памятного события, на котором по-разному высказались о действиях однополчане, у него так выолсло число друзей. Не говоря уже об Андрее Беломестнове и Серго Маджари, ревниво опекавших своего друга и норовивших ни на шаг отпускать его от себя, совсем по-иному стал смотреть на Баталова капитан Крымский, лейтенант Петушков, придирчивый капитан Силин, норовивший усадить его рядом с собой толовой, против чего сразу же восставали Сергей и Серго.

— Он с нами отобедает, товарищ капитан

— гортанным голосом возражал грузин— по секрету скажу, нам по особому заказу харчо сациви подавать сегодня будут.

— Подумаешь, сациви, — презрительно возразил Силин, — а я вот мочанку по-нашему, белорусски, заказал. Это помощнее вашего грузинского сациви. Садись-ка со мной, Аркаша, а то они вишь до чего тебя довели своими изысканными блюдами, на Кащея Бессмертного. — Он и есть бессмертный, — басил из-за своего столика их комэск Вовченко. — Забыл-из какого переплета выкрутился? Слышь, ты не обижайся на меня за слова на собрании. Сгоряча это вышло. Поторопился я. Надо было результатов расследования подождать.

Время имеет ту целебную особенность, что издалека обольет своим светом любое событие и оно сразу поворачивается к людям всеми своими неосвещенными гранями и становится более понятным. И не было уже ни одного человека в полку, который носил бы сомнение и считал Баталова летчиком не достаточно храбрым. Выводы комиссии все поставили на свое место, и даже сам замполит Болотов, повстречавшись однажды лоб в лоб с лейтенантом, запросто взял его за локоть и, не отводя глаз, промолвил:

— Все мы иногда спотыкаемся даже на ровном месте, Аркадий. Поспешил я тогда с согнем и с попыткой обвинить тебя в гибели самолета. Извини.

Баталов смущенно улыбнулся:

— Что вы, товарищ майор, кто старое помянет — тому глаз вон.

— А кто забудет, тому два из орбит, — яростно продолжил Баталов.

— Зачем же, давайте будем жить при двух, — возразил беззлобно Аркадий.

Но самая большая и неожиданная перемена произошла с его единственным подчиненным летчиком Джоном Петушковым. Тот при встрече с Аркадием весь сиял и светился, с доверительной простотой рассказал о том, как его маман две недели отлежала в постели, узнав, что сын навсегда отверг ее «систему» и твердо решил сделаться хорошим летчиком. А однажды перед очередным вылетом на перехват низколетящих воздушных целей Петушков с загоревшимися глазами изрек:

— Товарищ командир, идея одна сверкнула. Летучей рифмой уже оборачивается, как говаривал Александр Сергеевич Пушкин.

— Какая же, Джон? — улыбнулся Аркадий.

— А что, если мы, пусть это иным и покажется самонадеянным, возьмем обязательство вывести свою пару на первое место в эскадрилье по налету и технике пилотирования?

— А справимся ли?

— Вы на меня намекаете?

— И на себя тоже. Это не такая уж простая вещь. Взять-то возьмем, а вот как дальше?

— Выдержим, товарищ командир, слово даю, выдержим! — азартно воскликнул Джон.

И они взяли такое обязательство. На глазах у всего полка Петушков выполнил непредвиденно сложный полет, попав в трудные метеорологические условия, и получил за посадку отличную оценку. Затем они оба дважды удачно перехватывали низколетящие цели, за что придирчивый Клепиков расхвалил эту пару на разборе и поставил всем в пример. Улыбаясь, кивал он на покрасневшего от радости Джона:

— Вы только посмотрите, однополчане, на этого юношу. Вот что такое дремлющие силы авиатора или скрытые резервы, как выражаются экономисты. Это же как в тундре. Дремали, дремали могучие залежи газа и нефти, а потом прорвались, и наш советский Север на весь мир загремел. Мы и подумать не могли, что у лейтенанта Петушкова такие завидные летные данные. Я на второй класс его буду аттестовывать вскорости.

В эти же дни как-то под вечер Аркадий встретил Елену. На той же скамейке парка, где они встречались раньше, она что-то читала, а у зе ног, в белом платьице и белых туфельках, возилась маленькая Светлана. Девочка сосредоточенно производила какие-то раскопки в куче желтого влажноватого песка.

— Видите, археолог какой у меня растет, — пошутила Елена с обезоруживающей улыбкой, но глаза ее загорелись ярким тревожным блеском.

— С вами рядом приземлиться можно? — спросил Аркадий, но Елена поджала тонкие губы и беспокойно покосилась на соседнюю скамейку — на ней сидели две немолодые женщины, по всей видимости, хорошо ее знавшие, потому что, разговаривая о своих делах, они успели довольно придирчиво покоситься на него и Крымскую.

Елена вспыхнула и решительно сказала:

— Я сейчас ухожу. Если вы хотите, можете меня проводить.

Гравий сухо потрескивал под их ногами. Светлана пела озорную песенку про знаменитого Винни-Пуха, которому всегда и все удается. И Аркадий тотчас же подумал, что Светлана сейчас для Елены — надежный щит, и не возникнет никаких разговоров о дружбе и верности, так же как и никаких волнующих, обнадеживающих слов произнесено не будет. Елена выглядела уставшей. Он разглядел печальные морщинки в углах ее рта.

— Вы детей любите? — неожиданно спросила она.

Аркадий пожал плечами, не зная, что ответить, и тогда Елена прощающе засмеялась:

— Ах да. Что же я спрашиваю? Вы же еще сам ребенок. Но я очень и очень рада.

— Чему? — растерянно спросил он.

— Тому, что все улеглось и вы оказались правы. Вы действительно настоящий летчик, если даже перед лицом осуждающих товарищей остались чистым и твердым. Ведь самое главное — не разочароваться в человеке. А вы мои ожидания оправдали. И муж очень рад. Поверьте, Крымский самым искренним образом переживал вашу беду. Он и секунды не думал, что вы можете оказаться слабонервным.

— Вы произнесли эти слова, чтобы возвеличить Сергея Николаевича? — с неожиданной колкостью спросил Баталов.

Елена пристально посмотрела на него. Обжигающие и беззащитные в одно и то же время глаза. Не зная, что делать, Аркадий бестолково предложил:

— Давайте я возьму на руки вашу дочку!

— Не надо, — грустно прошептала Елена. — Вон подошел с аэродрома голубой автобус. Кажется, с ним прибыл и мой Крымский. Извините, Аркаша. Верная жена должна его встретить. Прощайте.

Он вздохнул и медленными шагами побрел в комнату гостиницы, где его ждали Андрей и Серго. Пожалуй, он впервые подумал о том, что есть в жизни жестко очерченные границы, переступать которые так трудно и так опасно.

В начале октября уже обозначилась первая желтизна здешней осени. Листья каштанов, дубов и кленов стали сухими и звенели на легком ветру. Незамутненной тишиной были наполнены леса и рощицы, а зеркальная поверхность озер отсвечивала синеватым светом. Полк Клепикова получил задание готовиться к тактическому учению, в котором должны были принять участие не только советские воины, но и части армии ГДР. Майоры и подполковники в серых френчах со знаками различия ВВС часто теперь появлялись на территории городка, а старшие офицеры из штаба Клепикова столь же часто ездили в авиачасть ГДР. В обоих случаях отрабатывались варианты предстоящих совместных действий. Как-то, отсидев на последнем киносеансе, Андрей Беломестнов ворвался в комнату в неописуемом возбуждении и стал бесцеремонно стаскивать одеяла с рано улегшихся друзей.

— Эй вы, сонные тетери, открывайте братцу двери! — горланил он. — Я сейчас такое вам скажу…

— Ты что? — заморгал Маджари. — Белены объелся или в Западном Берлине в варьете стриптиз смотрел?

— Чудила! — закричал Андрей. — У тебя дальше шашлыка и стриптиза фантазия нейдет. Совсем как у ишака на батумском базаре. Я действительно был в кино и смотрел фильм, где все ясно от первого до последнего кадра. Только не в этом главное. Сидел я рядом с нашим командиром подполковником Клепиковым.

— Ого! — воскликнул Маджари. — Тогда ты далеко пойдешь, мой дорогой мальчик. Скажи, а ты ручку его супруге на прощание не поцеловал?

— Эту возможность я тебе оставил, — огрызнулся Беломестнов. — Но вы знаете, что сказал мне на прощание наш любимый Иван Михалыч, улыбнувшись своей бессмертной улыбкой номер три? Он сказал: «Андрей, передай своим дружкам, Аркадию и Маджари, что если вы хорошо выполните полеты на учениях, то всех троих представят на звание летчика второго класса». Вот!

— Твоими бы устами да мед пить, Андрюша, — улыбнулся Аркадий.

Маджари, вновь натягивая на себя одеяло, флегматично зевнул:

— Маяковский по этому поводу говорил: но ведь надо заработать сколько, маленькая, но семья.

— Вот и заработаем на учениях! — азартно выкрикивал Беломестнов. — Всей своей маленькой семьей заработаем. Лейтенанты, у нас нет ранцев, чтобы носить маршальские жезлы, но считайте, что летные знаки с цифрой «два» у каждого из нас. Надо только поднатужиться.

— Ай, какой оптимист, — лениво прокомментировал Маджари.

Беломестнов опять стянул с него одеяло.

— А ты… ты неисправимый нытик! Давай проголосуем, Аркаша, и утвердим этот приговор большинством голосов.

— Ой, не надо, — взмолился Маджари, — Я больше не буду разрушать наше холостяцкое рыцарское единство. Будь по-твоему, товарищ будущий старший лейтенант и летчик второго класса Беломестнов, краса и гордость нашего Военно-Воздушного Флота.

— Дурень, — презрительно оборвал его Андрей. — Да знаешь ли ты, что такое военный летчик второго класса? Это уже не какой-то неоперившийся юнец, а пилот двадцатого века, ставший кандидатом в асы. И когда над взлетной полосой кромка облаков будет висеть совсем низко, тот же самый Клепиков не станет уже сомневаться, опасно или не опасно выпускать тебя в полет. Он только скажет: «Баталова — в плановую таблицу, Беломестнова — в плановую таблицу, Маджари — в плановую таблицу, потому что сложняк им по силам».

— Послушай, не говори так, — взмолился Серго, — не признаю я жаргона. Выразись лучше по-литературному. Скажи: сложные метеорологические условия.

— Нет, сложняк, — повторил Беломестнов и захохотал. — А ты как считаешь, Аркаша?

— Сложняк! — подтвердил Баталов.

— Спасибо за поддержку, друг, — обрадовался Андрей, вовсе не подозревая, что за окном их комнаты уже занимался день, который под суровое сомнение возьмет это слово.

ЛЕГЕНДА И ЯВЬ

Утром дежурный по штабу телефонным звонком разбудил лейтенантов и потребовал, чтобы Беломестнов был к десяти ноль-ноль на аэродроме.

— Скоро придет «пчелка», и вы улетите на ней в штаб соединения на очередную врачебнолетную комиссию.

— А Баталов? — сонным голосом осведомился Андрей.

— Его пока не затребовали, — ответил дежурный. — Вероятно, на той неделе полетит, а вы не опаздывайте.

Маленькая трудолюбивая «пчелка», покачиваясь над лесом, быстро доставила Андрея в городок, где располагался штаб. По знакомой улице прошел он в госпиталь, но в приемной сказали, что место в палате для обследования освободится лишь к пяти часам вечера и он может использовать свободное время как ему заблагорассудится. Андрей пожал плечами и, оставив в приемном отделении маленький чемоданчик, вышел. Шиферные крыши одноэтажных домиков, мостовые и тротуары заливало осеннее солнце. По специально отгороженным велосипедным дорожкам вдоль тротуаров мчались мальчишки в шортах и джинсах, степенно ехали почтенные фрау с кошелками, наполненными продуктами. Пройдя мимо залитого солнцем памятника Ленину, сам того не заметив, Андрей свернул на улицу, ведущую к штабу, и пошел по той самой стороне, на которую выходили окна особняка, где размещался командующий. Он подошел к знакомым решетчатым воротам и вдруг встретился с адъютантом генерала Баталова майором Староконем. На загорелом, покрытом морщинками лице майора расцвела широченная улыбка.

— Сынку, какими ветрами в наши края? — почти закричал Староконь, тиская Андрея в объятиях. — На обследование? Ну что же, и это гарно, бо настоящему летуну завсегда за своим здоровьем треба следить. Говоришь, до пяти свободен? Тогда топай зараз вместе со мной в штаб. Командующий будет весьма рад тебя видеть. Вин хочет Аркашке магнитофон послать, чтобы вы там на досуге записи могли крутить. А как там наш Аркашка живет-может?

— Летает, старается, — сдержанно ответил Беломестнов.

— Ну и добре, — рассудил Староконь. — А наш Антон Федосеевич зараз к партактиву доклад готовит о боевых традициях и до двух дня велел никого не принимать. Однако ты, как говорится, не в счет.

Когда они очутились в пустой приемной, Староконь всего на минуту забежал в генеральский кабинет и, выйдя оттуда, добродушно сказал:

— Валяй, генерал тебя ждет.

Беломестнов раскрыл две обитые коричневой кожей двери и очутился в просторном кабинете. Вдоль стен стояли застекленные шкафы, на полках которых Андрей увидел подарки французских, немецких и польских летчиков, преподнесенные в разное время Баталову, бюст Гагарина и большой глобус. По длинной ковровой дорожке, пересекавшей кабинет, он подошел к письменному столу.

Генерал листал обернутую целлофаном потускневшую от времени летную книжку. Лицо у него было усталое, чуть отечное, а выражение глаз за стеклами очков невозможно было уловить, но оно, вероятно, было добрым, потому что, подняв глаза, он ровным голосом проговорил:

— Это ты, Андрей? Садись поближе. Рад тебя видеть. Только извини меня, дружок. Мне сейчас надо на несколько минут на КДП [4] забежать, а чтобы не было тебе скучно, полистай вот эту летную книжечку, где почти вся моя фронтовая биография записана.

Беломестнов взял летную книжку и, оставшись в одиночестве, погрузился в чтение. Одну за другой переворачивал он страницы, коим было уже более четверти века, читал записи о воздушных боях и победах, одержанных Антоном Федосеевичем Баталовым. Записи были весьма кратки, но Андрей, сам летчик-истребитель, представлял происходившее и, казалось, видел грозное небо войны и трассы, рвущие это небо. И вдруг он натолкнулся на запись, от которой побледнел и вздрогнул. Беломестнов прочел ее до конца и, не веря, опять возвратился к первой строчке:

«8 апреля 1945 года.

В период с 8.00 до 9.30 совершен полет на разведку и фотографирование южной оконечности фашистской обороны в районе Зееловских высот в составе пары «Ла-5» (ведущий пары подполковник Беломестнов А. Н.). Задание выполнено, разведданные доставлены в штаб фронта. Огнем ЗА в полете был сбит самолет подполковника Беломестнова, который приземлился, не выпуская шасси, в семи — десяти километрах от юго-западной окраины Франкфурта-на-Одере. Баталов доложил, что видел, как из кабины «лавочкина» вылез Беломестнов. К месту вынужденной посадки подполковника Беломестнова была послана четверка истребителей, но у разбитого самолета его уже не обнаружили».

Горячая волна крови ударила Андрею в голову. Никогда раньше он не спрашивал ни у Староконя, ни у генерала Баталова о том, как погиб отец. Не спрашивал просто потому, что видел генерала близко всего раз и постеснялся, а встречи с адъютантом складывались так, что расспрашивать об этом было не совсем уместно. И вот теперь он своими глазами прочел правду об отце. Андрей представил себе весеннее небо над Зееловскими высотами, опутанными колючей проволокой, изрытыми траншеями и окопами, небо, сверкающее зенитными вспышками. В учебных полетах он несколько раз видел из кабины эти давно уже перепаханные высоты. Но сейчас он постарался их представить именно такими, какими они были в апреле сорок пятого, накануне генерального штурма фашистской цитадели. Представил он и другое — как, охваченный дымом, теряя высоту, идет к земле подбитый истребитель, как, подняв облако пыли, садится на вражеской земле, как из кабины выпрыгивает отец и машет летчику второй машины, машет с надеждой, что тот сядет рядом и, как это бывало много раз на фронте, возьмет его на борт своего самолета. Но напрасно! Сделав разворот, машина, пилотируемая ведомым, спокойно удаляется на восток. «Генерал Баталов всегда называет моего отца своим лучшим другом, — со злостью подумал Андрей. — Но что бы сказал мой отец о нем, если бы остался жив и встретился после этого полета? Назвал бы он другом этого спокойного широкоплечего человека с приветливым лицом, который носит теперь на кителе Золотую Звезду Героя, а на погонах знаки различия генерал-полковника авиации?»

Охваченный гневом, Андрей Беломестнов сурово взглянул на появившегося из боковой двери Баталова. Генерал сел за стол и, улыбаясь, спросил:

— Не устал, Андрюша, не надоело ли тебе листать мою летную книжку?

Беломестнов, молча вглядываясь в черты генеральского лица, видел широкий, круто взбегающий лоб, откинутые назад густые с проседью волосы, крупные губы, линии морщин, прорубленных временем на щеках, и снова ощутил, как острая, еще более сильная волна злости захлестывает его при мысли, что этот человек мог позорно бросить в бою отца, обречь его на гибель. Андрей вдруг понял, что если он промедлит еще одну минуту, то уже не произнесет тех слов, которые жгли его душу.

— Антон Федосеевич! — захлебнулся он срывающимся голосом. — Вы никогда не рассказывали мне о том, как погиб мой отец, хотя были свидетелем его последних минут… А вот сегодня я прочел запись в вашей летной книжке и все понял…

Командующий вдруг взялся ладонями за край стола и грудью навалился на него. В глазах полыхнули недобрые огоньки.

— Что же ты понял? — спросил он глухим голосом.

— Я понял, — бледнея, сказал Андрей и медленно встал, — что здесь, в этой летной книжке, правильно указаны подробности гибели моего отца. Вы не сделали даже попытки сесть в районе Зееловских высот и взять его в кабину своего истребителя. А отец в ту минуту был еще жив… Да, жив!

Толстые пальцы командующего разжались, и он устало прислонился к высокой спинке кресла. Будто не желая во что-то верить и упорно отвергая услышанное, Антон Федосеевич медленно надел очки, которыми пользовался лишь для чтения, и устремил на Андрея из-под их стекол тяжелый взгляд. Крупные губы его сжались и стали тоньше, пепельно-серое лицо порозовело.

— Что? Повтори, что ты сказал? — Опираясь о подлокотники, генерал стал подниматься в кресле, ощущая, как все его тело наливается тупой болью.

— Я сказал, что мой отец мог бы остаться в живых, если бы вы его не бросили… — почти прошептал Андрей.

Побагровевший Баталов с трудом поднялся в кресле, опираясь о край письменного стола тяжелыми ладонями с набрякшими венами, и выкрикнул:

— Мальчишка! Что ты можешь понять? Убирайся отсюда!

Беломестнов выпрямился и вытянул руки по швам, словно самым главным сейчас для него было принять положение «смирно»»

— Я уйду, — сказал он дрожащим голо-. — Но это ничего не изменит.

Когда на шум в кабинет вбежал Староконь, командующий кособоко сидел в кресле, прижимая к сердцу широкую ослабевшую ладонь.

По его бледным щекам скатывались капли пота.

— Антоша, та що с тобой, на тебе же лица немае? — воскликнул с испугом верный адъютант. — Мабудь, за валидолом сбегать?

— Тише, Тарас, тише, — зашептал командующий. — Оставь меня сейчас одного и с час никого не впускай. Дай немного подумать.

Сердце билось медленными неровными чками. Волнами стучала кровь в виски, какая же из этих волн девятый вал? — равнодушно думал командующий, — Нет, мой девятый вал еще впереди и пусть не торопится ходить по мою душу. — Он грустно вздохнул. — До чего же ты дожил, Антон Федосеевич, если какой-то молокосос чуть ли не называет тебя в открытую трусом? Если бы он знал, как это было!»

Командующий смежил тяжелые веки и погрузился в воспоминания. Он редко вспоминал об этом, потому что каждый раз воспоминание резало и обжигало душу. Он и сам наедине с собственной совестью часто задавал этот мучительный вопрос: а правильно ли тогда поступил?

Оставшись в одиночестве в пустом кабинете, командующий нашарил в ящике письменного стола таблетку валидола, но тотчас положил ее обратно. «А может быть, лучше было бы тогда погибнуть? — подумал он. — Сесть с ним рядом и принять свой последний вздох уже не в воздухе, а на земле. И не пришлось бы тогда делать четвертого разворота над своим аэродромом перед посадкой и через часа после этого стоять навытяжку перед маршалом и слышать его раскатистый бас:

«Вы подлинный герой, подполковник Баталов. Вы еще оценить не в состоянии, что сделали для фронта, готовящегося штурмовать высоты.

«Я в этом полете потерял лучшего друга», — естно проговорил Баталов.

Но человек в маршальском кителе сделал строгий протестующий жест.

«Ваши разведданные позволили определить направление первой атаки, и это спасет сотни шей. А что касается друга… — Маршал сделал паузу и прошелся по комнате. Остановился перед столом, накрытым крупномасштабной картой района Зееловских высот. — Сейчас— жесточайшее время, подполковник, не вам мне это говорить. Ежедневно наши поисковые группы уходят за «языками». Там тоже часто бывает похожее. Брат теряет брата, отец сына. Но ведь приказ надо выполнять и в самой жестокой обстановке».

«Я потерял друга, — повторил Баталов, едва сдерживая слезы. — Если бы я сел и взял его в кабину, может быть, нам удалось бы взлететь или отбиться от фашистов на земле, перейти линию фронта и вернуться к своим».

«И я бы вас тогда отдал под суд!» — жестко прервал его командующий фронтом.

«За что же, товарищ маршал?»

«За преступное невыполнение боевого приказа, поставившее в затруднение целый фронт».

«Прав ли был маршал? — думал сейчас Баталов, прислушиваясь к ударам крови в виски, — Бесспорно, прав всей силой своей командирской логики и уставной практики. А ты, Антон? Как человек и друг? Был ли ты прав, если судить тебя по строгому и беспощадному кодексу боевой дружбы?»

И опять, опять как исполнитель ответственного задания он отвечает:

— Да, прав. — А сердце, сердце гудит возмущенно, как не вовремя потревоженная струна, издающая вовсе не тот звук, что надобен неумело прикоснувшемуся к ней музыканту. И, закрыв глаза, Антон Федосеевич вспоминает тяжелый полет, обернувшийся такой трагедией.

К тому дню уже сняли зимнюю окраску с «Ла-5». Крутолобые истребители, зеленея фюзеляжами, набирали высоту. Им было приказано пересечь Одер и углубиться в район Зееловских высот. А истребителей было только два. На одном — Александр Беломестнов, на другом — он, Антон Баталов. Может, и неразумно было посылать сразу двух лучших летчиков, но что поделаешь, во фронтовой горячке на это никто не обратил внимания, а задание было сложным и, чего там греха таить, опасным предельно. Штаб затребовал разведать южную оконечность фашистской обороны в районе Зееловских высот. Надо было выполнить не только визуальную разведку, но и сфотографировать этот участок. А когда с воздуха производится фотографирование, летчик должен вести самолет в строго горизонтальном режиме, и, как бы ни палили в него зенитные батареи и пулеметы, какое-то время лишен возможности маневрировать.

Беломестнов был старшим этой пары — ему предстояло прикрывать действия ведомого. Баталов должен был фотографировать. Низкое небо с быстро передвигающимися облаками давило к земле. Когда подошли к линии фронта и впереди обозначилась серая поверхность последнего водного рубежа на пути к Берлину, Александр по рации запросил:

«Как себя чувствуешь?».

Антон вместо ответа поднял большой палец правой руки. Они шли крыло в крыло, и Беломестнов прекрасно видел этот его жест, потому что в ответ одобрительно кивнул. Пока что все шло по предварительным расчетам. Но едва под зелеными крыльями «лавочкиных» пронеслась узкая лента Одера, рябая от струйного течения, навстречу хлестнула лавина огня. Все зенитные батареи били по двум нашим истребителям. Резким разворотом Беломестнов изменил линию полета, и они вышли к южной оконечности Зееловских высот.

«Действуй!» — коротко приказал Беломестнов.

Антон снизился и скользнул над линией траншей, проволочных заграждений, бетонированных колпаков дзотов, расставленных в шахматном порядке и сверху похожих на шляпки больших гвоздей. За первыми траншеями расстилался низкорослый лес, изуродованный артиллерийскими снарядами. Ярко-зеленый весенний цвет земли был здесь зачернен дымом разрывов. Просмотрев с бреющего линию обороны визуально, Баталов обнаружил участок, где она почти разрывалась. Здесь были всего две траншеи, да и бетонные колпаки расставлены с удлиненными интервалами. «Ага, это стыки!» — подумал он обрадованно и, снизившись, пошел по прямой, включив фотокамеры. Его истребитель проносился сейчас на той неуязвимой высоте, где зенитки среднего и крупного калибра его уже не брали. Но весь пулеметный и автоматный огонь с этой озлобленной, агонизирующей земли обрушивался на него. Делая разворот, чтобы снова выйти на прямую, Баталов почувствовал, как встряхнуло машину. Ему на колени посыпался плексиглас, из разбитого фонаря упали горячие осколки. «В рубашке родился», — отметил Антон и продолжал съемку. В эти мгновения, весь поглощенный фотографированием оборонительной полосы, он не видел второго самолета, державшегося за его хвостом с превышением в пятьсот метров. Он знал, что никто так надежно не может его прикрыть, как лучший друг Саша. Баталов уже выключил камеры, когда с высоты донесся голос Беломестнова:

«Антон… Я подбит, мотор не тянет…»

«Саша, что ты! — закричал в ужасе Баталов и мгновенным движением перевел свой истребитель на вертикаль. Быстро набрав высоту, успел передать: — Саша, держись… Тяни на восток. Держись, братишка, я пойду рядом!..»

«Слишком поздно, — спокойно ответил Беломестнов. — Мой самолет не разворачивается. Иду на вынужденную…»

Баталов увидел, как траурной тенью, теряя последние метры высоты, отвалил от него самолет товарища. Он уже не мог развернуться на восток. Выдерживая самый маленький угол планирования, Беломестнов стремился как можно дальше увести от Зееловских высот погибающую машину, скользнуть к чаще, окружающей первый большой город за линией фронта — Франкфурт-на-Одере, и где-нибудь там посадить на «живот» свой «лавочкин».

«Саша, я иду за тобой!» — крикнул Антон срывающимся голосом, полным тревоги и боли.

Секунду-другую потрескивало в наушниках, а потом он услышал яростную брань обреченного летчика:

«Идиот! Немедленно уходи домой. Я приказываю!»

«Иду за тобой», — повторил Баталов и стал приближаться к теряющему высоту истребителю.

Тогда Александр заговорил ласково и просительно.

«Антоша, родной… Я как-нибудь выкручусь. Топай на восток, выполни мое приказание».

«Саша, а ты?»

«Делай, что говорю».

Баталов редко плакал, даже если гибли у него на глазах лучшие летчики, с которыми крепче цепей была дружба. Но Саша… Саша, который выучил его летать на истребителе, был шафером на их свадьбе с Анной. Ведь только утром доставила им полевая почта по конверту, ему от Анны, а Саше от Лены, и они, как два настоящих побратима, читали друг другу строки из тревожно-ласковых писем. А теперь Саша погибал у него на глазах. У него было великое хладнокровие. Как умело выбрал он в стороне от шоссе продолговатую длинную полоску земли… Последние метры высоты, последние выхлопы отработанного газа из патрубков, последние вздохи слабеющего мотора, и «лавочкин» тяжело плюхнулся на живот. Кабину окутала пыль. А потом Саша выскочил из кабины, встал во весь рост на крыле и кулаком погрозил Антону. Баталов промчался на малой высоте над площадкой. Камни, дерн, болотные кочки. И думать нельзя о том, чтобы приземлиться на колеса. И все-таки он решил сесть рядом, была не была. Баталов стал снижаться и выпустил щитки, но Александр достал ракетницу, без которой не поднимался в воздух, и один за другим послал в него три красных огня. Это означало: «Уходи на восток, выполняй задание до конца». Так ему приказывал командир — и это было свято.

С первой попытки Баталов не смог посадить машину. Более того, он понял, что попытка посадить ее на колеса неминуемо приведет к аварии или катастрофе. О том, чтобы взлететь с Беломестновым на борту, не могло быть и речи. Ни грунт, ни размеры площадки этого не позволяли. Но наперекор всему билась дерзкая мысль: оказаться рядом с другом и вместе отбиваться от немцев, погибнуть или вернуться через линию фронта к своим. Красными ракетами Саша расстрелял эту мысль. Он был по-командирски непреклонен.

Сделав круг над местом вынужденной посадки друга, Антон покачал ему крылом, и это э похоже на салют над могилой заживо погребенного.

С тех пор он больше никогда и ничего не слыхал об Александре Беломестнове. В списках погибших тот не значился, в списках пропавших без вести — тоже.

Четверть века не давала Баталову покоя 1одна и та же мысль: правильно ли он поступил? Быть может, надо было сесть с убранными шасси рядом и разделить с другом последние часы или минуты жизни. Однажды спросил об этом у своего верного помощника Староконя и тогда покладистый и добрый, Тарас Игнатьевич на этот раз сурово сказал:

«Вот что, Антоша, давай договоримся сразу. Больше ты мне этого вопроса задавать не задаешь. Перестань себя мучить. Подумай, кому было бы лучше, если бы вы погибли оба?» «Так-то оно так», — расстроенно протянул Антон Федосеевич. С тех пор он лишь себе задавал этот вопрос. Задавал часто, потому что никогда не находил на него ответа.

Сердце постепенно унялось, стихла боль, и Антон Федосеевич подумал: «Все-таки деспот Баталов. Ну зачем накричал сейчас на маль-шу? Не лучше ли было бы усадить его напротив и рассказать о том, как все это произошло? Но так ли это легко!»

Антон Федосеевич вздохнул и нажал на кнопку электрического звонка. В дверях выла широкоплечая фигура майора Староконя.

— Ну что там, Тарас? По мою душу кто-нибудь есть?

— Главный инженер и его заместитель дожидаются.

— Давай их сюда.

Было около двенадцати ночи, когда Андрей Беломестнов отворил дверь в комнату, где жил. Товарищи спали еще не крепко, и с коек немедленно полетели вверх одеяла, словно была подана команда «подъем». Шлепая босыми ногами по холодному полу, Серго и Аркадий бросились к нему. Андрей пожал грузину руку, а Аркадию холодно повернулся спиной. Ничего подозревающий Аркадий кинулся к Беломестнову и стал его тормошить с мальчишеской непосредственностью.

— Андрюшка, друг. Ты же двое суток отсутствовал, мы уже соскучиться по тебе успели. Давай лапу, чертяка. Я из столовки графин ледяного кваса для тебя притащил.

Но Андрей резко отдернул свою руку и сухо сказал:

— Вот что, Баталов, ты ко мне больше не подходи.

— Я? — озадаченно воскликнул Аркадий и замер как вкопанный. — Да ты что? Спятил? Или сценку какую для концерта художественной самодеятельности репетируешь?

— Скорее всего, драму, Аркадий, и мы с тобой оба в ней действующие лица, — холодно разъяснил Беломестнов.

— Не понимаю, — пожал плечами лейтенант Баталов. Он стоял перед своим другом в одних трусах, крепкая обнаженная грудь его покрывалась пупырышками от ночного холода, вползавшего в их комнату сквозь раскрытые форточки.

— Ты никогда не будешь больше моим другом, — с неожиданной злостью вдруг произнес Беломестнов. — Твой отец — жалкий трус, он бросил в воздушном бою над Зееловскими высотами моего отца и позорно бежал. Я остался сиротой из-за трусости твоего отца. Извини меня, Аркадий, но пути наши навсегда разошлись, и твоей руки я больше не пожму. Сын труса моим товарищем быть не может. Уйди с моего пути.

Аркадий побелел и шагнул в сторону.

— Замолчи, негодяй! Ты не имеешь права так говорить о моем отце! — закричал он яростно. — Замолчи — или я не посмотрю на то, что ты прыгал по рингу!

— Ударишь? — насмешливо спросил Беломестнов. — Ну попробуй.

Маджари встал между ними и начал распихивать в разные стороны длинными руками:

— Брэк или дрэк, как там по-вашему? В общем, в противоположные углы, голубчики. Вы же в разных весовых категориях. Поединок не состоялся. И другое учтите. Вы сейчас на реактивных истребителях летаете, а понять не можете, что в двадцатом веке справедливость кулаками в боксерских или без боксерских перчаток не устанавливают. А тебе, Андрюшка, обижайся не обижайся, по совести скажу: дружба — это не одуванчик, понимаешь, сдул пыльцу и пошел дальше. Дружба — это скала. И потом, какое право ты имеешь такого человека, как наш командующий, трусом называть? Ты что? Двадцать пять лет назад на Зееловские высоты с ним и со своим отцом летал? А? Своими глазами все видел? Если и услышал какую-то окаменелую легенду, так в ней сто раз надо было убедиться, прежде чем брать на веру! — Маджари стоял на широко расставленных ногах всклокоченный, разъяренный, на голове топорщились жесткие черные волосы. — Одним словом, ложись и спи! — закончил он беспощадно.

Что такое «Ч», эта далеко не самая звучная буква нашего алфавита? Почему с таким уважением произносят ее все военные перед началом больших и малых учений и маневров? «Ч» — это весьма емкое понятие в строгом военном лексиконе. Несколько дней подряд готовились к совместным учениям части Германской Демократической Республики и нашей Советской Группы войск. А сейчас тихо в танковых парках и на аэродромах, у артиллеристов и в гарнизонах, где приготовились к наведению понтонных переправ инженерные войска. Но наступит «Ч» — и воздух наполнится ревом запущенных моторов, задрожит под гусеницами осенняя земля — и ринутся вперед боевые машины. А в сером осеннем, низко нависшем над полями и лесами небе загудят самолеты и вертолеты. В штабах все уже распланировано, расписано по минутам и секундам время, и попробуй хоть кто-нибудь нарушить это расписание.

«Ч» — это время, по которому в дни учений в армии живут все, начиная от наводчика у орудия и кончая командующим.

Говорят, что был когда-то авиационный генерал, отдавший одному из своих полков лаконичный приказ: объявляю боевую готовность на шесть ноль-ноль. Командир полка, получивший его, подумал и решил: для того чтобы все в полном порядке было и комар носа не подточил, назначу-ка я готовность личному составу на часок раньше — и назначил на пять ноль-ноль. Командиры эскадрилий меж собой коротко посовещались и пришли к единодушному решению: чтобы не ударить в грязь лицом, возьмем поправочку, перенесем готовность еще на час раньше — на четыре ноль-ноль. Пришел старшина и по-своему раскинул мозгами. Раз большое начальство приедет, надо, чтобы казарма блестела как стеклышко, и перенес время готовности на три ноль-ноль. «Черт побери, — подумал дневальный, а ведь если солдаты как следует не заправят койки и не сделают зарядки, мне же влетит», — и ровно в два ноль-ноль подал зычную команду «подъем». Генерал прилетел на аэродром к шести, посмотрел на зевающих солдат и офицеров с покрасневшими глазами и отрубил:

— Боевую готовность отставить. Я с таким войском воевать не буду. Оно же у тебя все сонное, командир полка.

Было так когда-либо или не было, но историю эту сохранила в своей памяти авиация.

Иван Михайлович Клепиков не относился к числу командиров, у которых всегда и все на нервах. Вечером он хорошо поужинал, малость пожурил жену, потребовавшую, чтобы он купил в военторге единственную доставленную туда по разнарядке дубленку.

— Ты же пойми, Леля, — закончил он нравоучительно, — если бы дубленок было хотя бы две, я бы со спокойной совестью приобрел тебе одну. Но когда в военторг поступает одна шуба и достается командиру полка, о нем кто-нибудь неизбежно скажет: хапуга. А я не хочу, чтобы ты была женой хапуги. Так что обожди до следующего случая. — И он улыбнулся жене самой нежной своей улыбкой.

Потом Клепиков прочел газеты и лег спать. Конверт с внушительной надписью: «Вскрыть в 20.00» — уже давно был им вскрыт. Клепиков знал, что полк в семь ноль-ноль должен был уже находиться в полной боевой готовности. Всем своим заместителям он секретным образом отдал необходимые распоряжения так, чтобы летно-технический состав ничего не знал. На всех остальных летчиков, техников, механиков, водителей, связистов тревога должна была обрушиться внезапно. Ответственным за сбор по тревоге подполковник назначил своего замполита майора Болотова. Он уже давно простил ему историю с открытым собранием, потому что когда в спокойной обстановке обдумал ее со всех сторон, то, вздохнув, сказал:

— Молодые политработники тоже иногда спотыкаются. Должен же кто-то и их воспитывать. Я старше и опытнее, — значит, и я за Болотова отвечаю. Просто Болотов общую взбудораженность полка, вызванную потерей самолета, принял опрометчиво за неприязнь к лейтенанту Баталову. Это для него было серьезным уроком.

Он еще более уверовал в резонность своих слов, вспомнив, как резко изменился Болотов после своей неудачи. Прежняя вспыльчивость уступила место уравновешенной рассудительности. Перед началом учений Болотов много работал в экипажах и звеньях, ежедневно советовался с командиром, что и как сделать. И мудрый, покладистый Клепиков уже видел, что на пользу пошла первая осечка.

Иван Михайлович спокойно проспал до пяти тридцати, а потом, стараясь не разбудить жену и двух своих сыновей, надел полевую форму. Ровно в шесть в авиагородке взвыла сирена, в домах и коттеджах, погруженных в крепкий сон, засветились окна, в подъездах и на лестничных площадках раздались громкие голоса.

Есть особая напряженность в слове «тревога», когда оно произносится здесь, на западе, на самых передовых наших рубежах, вдали от Родины. Некогда опаленная войной, земля Демократической Германии давно уже стала землей трудовых немцев. Но сколько раз, когда требовала обстановка, в военных городках, где базировались советские войска, звучали сигналы всех видов боевой тревоги и встревоженные жены провожали мужей, не зная, по какому поводу зовет их сирена и когда они возвратятся. Клепиков появился на СКП, когда аэродром полностью сбросил с себя сонную дрему и на всех стоянках кипела работа. Подошел, старательно выбритый, распространя запах «Шипра» Болотов, словно не на учения, а в кино собравшийся.

— Иван Михалыч, наши сегодня радуют, на десять минут раньше нормативов уложились.

— Так ведь полк-то у нас с тобой какой? — мигнул ему Клепиков. — Передовой, сверхскоростной, ракетоносный!

В костюмерной одевались летчики. Аркадий зашел одним из последних, потому что по на всякий случай забежал за Петушковым, боясь, что тот проспит. Облачаясь в зеленый противоперегрузочный костюм, увидел в противоположном углу комнаты Беломестнова, и они они обменялись холодными взглядами. А через двадцать минут он и Петушков уже сидели в кабинах реактивных истребителей. Ровно в 6:00 на спарке «Миг-15» прилетел генерал Пушкарев. Выслушав рапорт Клепикова о боеготовности полка, удовлетворенно кивнул:

— Молодчина, Иван Михалыч, все как по нотам у тебя.

— Это вот Болотову надо сказать спасибо, — заметил польщенный Клепиков. — Самая ответственная часть первого этапа учений — по тревоге — на его совести была.

— Молодец, замполит, — скользнул по нему хитроватым, но и добрым в то же время взглядом начальник политотдела.

— Командующий к нам не завернет? — южно поинтересовался Клепиков.

— Зачем же? Слишком жирно, чтобы и командующий и начальник политотдела в такую рань в один полк прискакали. У командующего в штабе дел много. Он оттуда будет «войной» управлять.

Они прошли мимо выстроенных на линейке машин. Под фонарем одного истребителя генерал узнал лейтенанта Баталова и поманил его пальцем. Тот отщелкнул крышку фонаря, высунул голову. Из под голубоватого ака гермошлема белел подшлемник, лицо пи казалось усталым и осунувшимся.

— Привет, Аркадий Антонович, — поднял руку Пушкарев.

— Здравствуйте, товарищ генерал.

— Отец велел кланяться.

— Как он себя чувствует? — настороженно сил Аркадий, вспомнив неприятную вчерашнюю выходку Беломестнова.

— Да, кажется, прилично, — ответил ничего не подозревающий Пушкарев. — А на соседней машине кто? Не Петушков ли? А ну-ка, Джон, покажитесь.

Откинув фонарь, Петушков приподнялся на сиденье и под общий смех изобразил уморительную гримасу.

— Товарищ генерал, ради бога, не называйте меня этим заморским именем. Я не Джон. Я Иван, Иван, понимаете? Это все маман придумала. Как только мне присвоят второй класс, немедленно подаю прошение о замене имени. Ведь это же здорово звучит: Иван Прохорович Петушков!

— Отлично звучит, — рассмеялся генерал. — Однако, чтобы завоевать право на второй класс, надо на учениях задачу отлично выполнить.

— Разобьюсь, но выполню! — пылко воскликнул Петушков.

— Зачем же разбиваться? — неодобрительно покачал головой начальник политотдела. — Полк ваш столько лет без человеческих жертв работает, а вы хотите беду накликать. Нет, лейтенант, до ста лет летайте и не разбивайтесь.

— Будь сделано, товарищ генерал, — весело согласился летчик.

Генерал и все его сопровождающие ушли, а Джон и Аркадий снова захлопнули над головами фонари кабин.

Уже давно, еще с рассвета, начались учения. Где-то на осенних полях гремели орудие саперы наводили понтонные переправы, а танки с ходу вплавь форсировали реки. С вышек НП советские генералы и генералы армии ГДР наблюдали за развитием событий. Это было очень сложное учение. Впервые в таких условиях проверялось взаимодействие двух дружественных армий, воевавших и за «синих» и за «красных». Было нелегко, потому что воины говорили на разных языках, связисты, передавая команды, не сразу понимали друг друга, но был энтузиазм и горячее желание обеих сторон одержать победу, поэтому действия развивались четко. Давно уже отгремела артподготовка, но авиация не появлялась еще над «полем боя». Низкая осенняя морось нависла над аэродромом в районе учений. Большие группы самолетов поднять для массированных действий не было сейчас возможности, и летчики дремали у своих машин в ожидании приказов со стартового командного пункта.

Аркадий встревоженно перебирал в памяти вчерашнюю ссору и с гневом думал об Андрее. «Какое он имел право так говорить об отце? Откуда он взял, что мой отец мог бросить его отца над полем боя? Нет, этого никогда не могло быть! Это злой наговор, неизвестно чей и неизвестно по какому поводу. Отец — это воплощение смелости и мужества. Его во всех наших ВВС знают, и к нему никогда не прилипнет слово «трус». А я ни за что не прощу Андрея, если он первый не извинится. Пусть даже и кончится навсегда наша дружба».

На соседней машине раскрылся фонарь, и взбалмошный Петушков окликнул:

— Товарищ командир, Аркадий Антонович!

— Что, Петушков?

— Моченьки нетути, ножки замлели. Сколько же еще нам ждать? По-моему, до обеда досидим, а там и отбой дадут.

Аркадий не успел ответить. В наушниках ожил голос Клепикова, спокойный, но требовательный:

— Двести двадцать первый, район икс-восемнадцать, квадрат четыреста десять. Танковая колонна «синих» ушла от преследования. Наземными средствами определить ее местонахождение не удается. Вам приказываю выполнить эту задачу. Немедленно запускайте двигатели и выруливайте.

Аркадий окликнул Петушкова:

— Задачу слыхал?

— Так точно, мой повелитель.

— А если без скоморошества?

— Запускаю двигатель.

Низкое небо готово было упасть на землю, и пока они выруливали на старт, мало верили, что им разрешат взлет. Осенью в этом краю часто бывало так, что над аэродромом висел тяжелый непроницаемый покров облачности, а километрах в ста от него небо радовало высокой своей голубизной. Но стоило пролететь эти сто километров — и все менялось. Над твоим обжитым аэродромом теперь было чисто, а здесь все закрывалось туманом. Две зеленые ракеты прорезали воздух и скрылись в низких облаках.

— Пошел! — крикнул невидимый Клепиков.

Аркадий снял воздушный тормоз, и его машина ринулась вперед. Истребитель Петушкова бежал слева на небольшом удалении.

— Двести двадцать второй, — предупредил Баталов. — Держи интервал. Потеряешь меня в облаках — немедленно докладывай.

Они не стали пробивать облачность, а шли низко над землей, лишь временами зарываясь в облака, а потом выходя под нижнюю кромку и продолжая упорно отыскивать скрывшиеся танки. Дороги, тянувшиеся под короткими крыльями их истребителей, были забиты военной техникой, и сейчас у Аркадия, шедшего на низкой высоте, это рождало ощущение боя. «Так и на настоящей войне, вероятно, было, — подумалось ему. — Только танки, орудия и самоходки были тогда совсем не такие. Да и самолетики тоже». И он с гордостью посмотрел на приборную доску. Горизонт неохотно расступался перед ними. Облака закрывали землю.

Самолетные часы уже показывали расчетное время.

— Двести двадцать первый, мы над целью, — услыхал он возбужденный голос Петушкова и про себя подумал: «Молодец Джон, как хорошо ведет детальную ориентировку».

Снизившись, они друг за другом прошли над шоссе, потом скользнули над лесом на бреющем. Осины и клены полыхали пламенеющим цветом осени, сухая листва лежала на опушках и просеках. Но эти опушки и лесные дороги были пустынны. Словно сквозь землю провалилась оторвавшаяся от «красных» танковая колонна. Второй заход также ничего не дал. По времени уже надо было докладывать на КП, а результатов не было. И вдруг шедший сзади с небольшим превышением лейтенант Петушков захлебнулся радостным криком:,

— Двести двадцать первый, вижу следы гусениц. Еще заход.

Коротка минута для того, чтобы осмотреться с борта сверхзвукового истребителя, когда он идет над самой землей и даже на предельно малой скорости. Но они оба не проскочили цель, вовремя сумели развернуться. Раструбом уходила от шоссе узкая крутобокая балочка, и там, на склонах ее и на дне, чернели коробки танков. Канал для передачи был включен, и Аркадий доложил на стартовый командный пункт:

— «Рубин», я — двести двадцать первый. «Коробки» обнаружили. Передаю координаты.

Минуту спустя они уже шли домой на самых малых интервалах, прижавшись друг к другу стреловидными короткими плоскостями, и было это выражением настоящего воздушного братства. Аркадий подумал, что четверть века назад отцу его было бы очень трудно искать под зенитным огнем в такой балочке вражеские танки. А он, пришпорив свой сверхзвуковой в случае обстрела, так мог бы скользнуть, что любые трассы остались позади. Было радостно оттого, что полет так удачно сложился, и вдруг, как ледяной душ, обрушился на них голос Клепикова:

— Двести двадцать первый, я «Рубин». Поторопитесь. Облачность продолжает снижаться. Готовьтесь к слепой посадке.

Пока они летели назад, покой и радость от завоеванной удачи наполняли сердца. И вдруг такое предупреждение. Аркадий поглядел за борт. Серые, влагой наполненные облака обкладывали самолет со всех сторон, ограждая от всех видимых ориентиров. Расплылись, помутнели, а потом и вовсе исчезли из вида дороги, по которым шли к «переднему краю» танки и самоходки, спряталась зубчатка леса, прилепившегося к автостраде, не просматривается ни одно из озер, которое могло бы стать визуальным ориентиром.

— Двести двадцать второй, — передал Аркадий Джону, — нормальной видимости нет. Заходим по системе. Отстань от меня и действуй самостоятельно.

— Тебя понял, — спокойно сказал Джон. Они и представить себе не могли, сколько человек томятся сейчас на СКП перед остекленной стеной, выходящей на летное поле. Все сдества, обеспечивающие слепую посадку, приведены в готовность. Все ниже и ниже опускается облачность, размытая первой капелью осеннего дождя, и наконец достигла того состояния, какое во всех метеосводках именуется туманом. Пройдя дальний и ближний приводы, обнаружив себя на экране посадочного локатора, один за другим, высекая искры из посадочной полосы, приземлились истребители. Когда оба зарулили на свою стоянку, побледневший Клепиков озарился улыбкой номер три и закричал:

— Ведро валидола! — А улыбка его означала: я вас приветствую и одобряю, ребята, потому что вы настоящие молодцы.

…Замерли на стоянке двигатели, угас их последний тонкий свист. Механики подали стремянки. Аркадий сошел первым и кинулся к своему ведомому, испытывая страшное облегчение потому, что кончилась наконец-то эта бешеная ка в сизых непроницаемых облаках, отзвуки и звонки маркера при проходе дальнего и ближнего приводов, и широкая ясная предстала перед глазам бетонированная полоса родного аэродрома.

— Джон! — закричал он изо всех сил. — Иванушка-дурачок, черт тебя подери! Как у я?

— Терпимо, командир. Еще на полусогнутых от страха хожу, зато понял, что такое авиация.

— Лучше поздно, чем никогда, понять это, Петушков, — возбужденно засмеялся Баталов и обнял его за плечи.

Невесть откуда к ним подбежал замполит Болотов и закричал, светясь широкой улыбкой:

— Ребятушки, ну как хорошо, что вы дома се в порядке! По вашим разведданным наша сторона уже атаковала «противника». Командир просит сделать на карте тактической обновки последние отметки. Одним словом, пошли!

Они поднялись на верхний этаж командного пункта, но Клепиков лишь обеспокоенными глазами скользнул по ним и махнул рукой, удерживая от рапортов. Аркадий по его озабоченному лицу сразу понял: что-то тревожное, если бедственное, происходит вокруг, а вернее, в том пространстве, которое находится на большом расстоянии отсюда и на большой высоте, и строгим взглядом осадил широко улыбающегося Петушкова, шедшего следом за ним. Джон недоуменно заглянул в глаза своему старшему летчику, видимо, хотел сказать что-то веселое, но внезапно сник. Из динамика, висевшего над головой руководителя полетов, раздался слегка вибрирующий голос:

— Я — трехсотый. Горит лампа… пожар. Высота пять тысяч. Выключаю двигатель.

Клепиков держал перед собой маленькое жерло микрофона. Маленькое, но чем-то напоминающее жерло пушки, собирающейся выпалить. На лице у Клепикова не было ни одной из его коронных улыбок, подсчитанных офицерами гарнизона. Просто очень полное и очень бледное сосредоточенное лицо.

— С кем он разговаривает? — тихо спросил Джон. — Кто у нас трехсотый?

— Лейтенант Беломестнов, — шепотом ответил замполит Болотов.

Баталов и Петушков побледнели и переглянулись. Только теперь ощутили они, что прошло оцепенение, сковывавшее их перед ожиданием беды, что миновала эта беда — и они снова на земле, родной и твердой. А их друг терпел бедствие. Оба растерянно посмотрели на замполита, потом на Клепикова, державшего перед собою микрофон.

— Андрюша, — с болью пошевелил губами Аркадий, и в памяти встало лицо друга. Он представил, какое оно напряженное сейчас, все в капельках мелкого пота, со сведенной строчкой бровей над немигающими глазами.

— Трехсотый! — выкрикнул в это мгновение Клепиков. — Приказываю покинуть машину. Немедленно катапультируйтесь, трехсотый!

В зале командного пункта все замерли на своих рабочих местах. Какие-нибудь тридцать — сорок секунд ожидания превращались в вечность. За большими окнами КП небо все падало и падало на землю.

Появившиеся было просветы наглухо затянулись.

— Я — трехсотый, — возник в динамике неровный голос Беломестнова. — Катапультироваться не могу, иду над городом.

Клепиков побледнел и вдруг протянул микрофон Баталову:

— Он с ума сошел. Аркаша, может, ты его убедишь?

Это было нарушением, всех армейских норм и уставов, но Баталов и не думал удивляться. Металл микрофона жег холодом ему руку.

— Андрюшка! — крикнул Баталов. — Ты меня узнал? Покидай машину!

— Аркашка, не могу… ты бы тоже на моем месте не смог, подо мною дома, целые кварталы, трамваи на улицах… иду на «Топаз», попробую сесть.

Клепиков забрал микрофон и быстро выкрикнул:

— Садись на «Топаз», там длиннее полоса.

Оперативный дежурный уже совал ему телефонную трубку:

— На проводе командующий.

— Товарищ первый, — быстро заговорил Клепиков, — прошу обеспечить вынужденную посадку трехсотого на «Топаз». Нужна санитарка и пожарная.

— Вас понял, — откликнулся генерал Баталов, и все смолкло.

Аркадий напряженно смотрел на затуманенный аэродром, и мысли в смятении боролись в его сознании. «Зачем я о нем так беспощадно судил сегодня утром? Он, конечно, виноват, что так отнесся к отцу, но отец у меня сильный, а Андрюшка еще не закаленный духом парень, и что-то ранило его в самое уязвимое место».

Уже иссякли те самые мгновения, в которые должна была совершиться посадка самолета, загоревшегося в воздухе, но на КП все еще было тихо, и оцепеневшие люди отводили друг от друга взгляды. Клепиков чистым, старательно разглаженным платком вытирал бледное лицо, на котором не было ни единой капельки пота. Телефонист настойчиво покрикивал в трубку:

— «Топаз», «Топаз»!

Аркадий поднял глаза на плакат с кодовыми названиями и машинально прочел то, что итак всегда прекрасно знал назубок: «Топаз» — запасной аэродром. Услыхал над ухом гортанный знакомый голос, сказавший шепотом:

— Он на запасной сейчас садится. Ай как нехорошо вчера получилось! Он первый задрался, конечно, но и мы его не пощадили.

— Разберемся, лишь бы все обошлось, — возразил Аркадий.

И вдруг телефонист взревел от радости:

— Товарищ командир, «Топаз» на проводе. Берите трубку.

Клепиков неуверенным, расслабленным движением взял из его рук трубку, долго и напряженно слушал, и никто по его лицу сначала не мог понять, что произошло: трагедия или благополучная посадка. И вдруг он громко закричал:

— Повтори все сначала, Медведенко. И помедленнее, пожалуйста. Значит, в четырнадцать пятьдесят три… местный госпиталь… незначительные… первому доложено. Благодарю тебя, Медведенко. Возьмите трубку, — кивнул он дежурному телефонисту, а потом медленно поднял розовеющее лицо и счастливо и обессиленно заулыбался. — Болотов! — позвал он громко замполита. — Еще ведро валидола! Выпьем! — И уже всем, кто был в зале КП, сообщил: — Все в порядке, товарищи. В нашем передовом полку беспорядков быть не должно. Лейтенант Беломестнов блестяще выполнил посадку. Сейчас он в госпитале у наших друзей из армии ГДР. Ожоги незначительные. Радио Берлина уже передало сообщение о героическом подвиге советского летчика на учениях, который отказался покинуть над городом загоревшийся самолет и спас человеческие жизни. Одним подвигом в истории нашего полка больше, товарищи! — Сказав это, Клепиков свел брови и строго взглянул на летчиков и техников, набившихся в просторную комнату: — Между прочим, а почему у нас на КП так много посторонних людей?

Андрей Беломестнов лежал в палате, ощущая на своем лице и плечах бинты. Он не сразу вспомнил случившееся, но последняя картина, от которой леденело сердце и немели ноги, мгновенно возникла перед ним. И как только ему удалось, сделав рискованный разворот, вывести нос самолета на полосу? Серая лента бетонки наплыла на снижающийся истребитель, он коснулся ее двумя основными колесами, затем опустил носовое. Машина бежала по твердым плитам, и все, казалось, происходит просто и обычно, если бы не тянулся за нею черный хвост дыма. Он будто гнался за фонарем пилотской кабины, в которой сидел смертельно уставший Андрей, а за дымной этой полосой по широкой бетонке гнались две красные пожарные машины. Слегка обгоревшего Андрея уложили в санитарку.

Сейчас он с безразличным вниманием рассматривал сводчатый потолок госпитальной палаты. Глаза постепенно привыкли к новым предметам.

— Моя машина, кажется, того… — произнес он вслух.

— О да, она загоралься! — раздался рядом женский голос.

Андрей, насколько позволяли силы, привстал и увидел перед собой пожилую женщину с молодыми глазами, волной светло-рыжих волос и шрамом на шее. И он ее сразу узнал, хотя видел единственный раз за столом у генерала Баталова в день своего приезда.

— Вы товарищ Хильда Маер, — утвердительно сказал он.

— О да! — обрадованно подтвердила женщина. — Я бросила все дела в окружкоме, когда узнала, что вы в госпитале. Бедный мальчик, вам пришлось многое пережить. Но ожоги не оставят следов, как говорит наш доктор, и вы будете красивым женихом.

— У нас говорят, шрамы украшают воина, товарищ Хильда, — слабым голосом пошутил Беломестнов.

— О да, шрамы! — Она улыбнулась. — Но их у вас не будет, да и главное не в шрамах, юнге. Главное в том, что вы оказались настоящим героем! Вы спасли жизни многим нашим людям. И за это вы будете почетным гражданином этого большого города.

— Спасибо, товарищ Хильда, — смущенно сказал Беломестнов, — Но за что? Слишком высока честь. Я же просто выполнил свой долг. Долг летчика Страны Советов.

— И при этом оказались героем.

Она ушла, а Андрей долго лежал с закрытыми глазами.

Сигнал подъехавшей к госпиталю машины он не слыхал. В коридоре раздались тяжелые шаги, и густой, очень знакомый бас воскликнул:

— А ну, где он там, мой гренадер?

Сильная рука распахнула обе створки двери,

и на пороге выросла фигура генерала Баталова. Кто-то нес за ним развернутый белый халат.

Андрей, собрав силы, приподнялся на кровати.

— Товарищ генерал! Лейтенант Беломестнов выполнял полет по доразведке целей в районе учений. На высоте пять тысяч триста метров отказал двигатель. Выполнить приказ катапультироваться не мог. Машина упала бы в центре города, если бы я ее бросил. Принял решение садиться на запасной аэродром…

Весь этот рапорт генерал выслушал стоя, а потом опустился на колено перед кроватью и, словно это было полковое знамя, поцеловал горячий лоб Андрея.

— Вижу, лейтенант Беломестнов. Вижу, дорогой ты мой, — произнес он растроганно. — У друга моего Саши Беломестнова сын не мог вырасти иным. А теперь наберись терпения и выслушай рассказ о последнем нашем полете с твоим отцом за линию фронта. Выслушай и пойми, что не мог я тогда в кабинете сразу рассказать тебе, сынок, об этом. Слишком это глубокая и тяжкая рана в моей душе…

Когда он закончил свой длинный рассказ, Андрей лежал с закрытыми глазами, и командующий понял, что он еле-еле сдерживает слезы.

— Послушай, Андрюша, — заключил генерал, — ведь я больше четверти века мучился вопросом, правильно ли тогда поступил. Вот что такое выполнить приказ до конца в боевой обстановке.

— Антон Федосеевич, — задрожавшим голосом прервал его Андрей. — А я такой негодяй… Как я мог о вас подумать…

Летчики — народ немногословный: и боль и радость зачастую переживают молча. Антон Федосеевич поправил одеяло на лейтенанте, и выглядело это как самое большое проявление нежности.

— Какой же ты негодяй? Ты геройский парень, Андрюша, — строго уточнил он. — И не надо этих сентиментальностей. Но вот о чем я хочу тебя спросить, парень. А если бы мы не встретились и не поговорили сегодня, ты бы всю жизнь на меня злость таил?

Андрей задумался. Стиснул побелевшие губы. А командующий ждал. Андрей вздохнул и покачал головой.

— Нет, Антон Федосеевич, — сказал он тихо. — Другие бы объяснили. Сам бы понял в конце концов, что не могли вы тогда перед штурмом Берлина поступить по-иному, если вас весь фронт ждал из полета. Жутко подумать, что я тогда в вашем кабинете наговорил…

Баталов приподнял лохматые брови и, как показалось Андрею, не совсем доверчиво произнес:

— Ну-ну, сынок. Сложная штука — жизнь, и в ней не боги горшки обжигают, а люди. Но и сами обжигаются при этом. Верю я тебе, и давай поставим точку, ибо все хорошо, что хорошо кончается.

Лейтенант Петушков страшно удивился, когда получил приглашение на прием по случаю успешного окончания совместных с Национальной народной армией ГДР учений под девизом «Братство». Он долго держал перед своими глазами плотный листок с изображением герба Германской Демократической Республики.

— Это же здорово! — сказал он подошедшему Аркадию Баталову. — Однако не знаю, за какие доблести. Может, ошибка произошла какая? А впрочем, была не была. Три рюмки коньяку я бы не возражал хватить за наше содружество. Удивительно, что мне прислали этот билет.

— У меня тоже есть такой, — улыбнулся Аркадий. — Мы едем на этот прием как отличившиеся на учениях.

— Как отличившиеся? — шевельнул пухлыми губами Петушков. — А что, например, я сделал такого, чтобы считаться отличившимся? Хотя постой… героическая посадка в клубах непроницаемого тумана, как написал кто-то в нашей многотиражке.

— Перестань ломаться, — осадил подчиненного Аркадий, — к чему эта бравада?

— При чем тут бравада? — запротестовал Петушков. — У меня от этой героической посадки до сих пор коленки дрожат. Хорошо, что все тогда обошлось. Выходит, и у меня есть право попасть в отличившиеся.

На парадном ярко-голубом автобусе отбыли отличники-авиаторы в большой немецкий город. Накрапывал дождь, и на мокром асфальте центральной улицы четко печатались следы автомобильных покрышек. Под зонтиками проходили по широким тротуарам вереницы людей. Дождь ускорял их шаги. За нарядными витринами магазинов ярко горели люстры. Петушков угрюмо вздохнул:

— Эх, сейчас хотя бы на часок на улицу Горького.

— В любимый бар гостиницы «Москва», — съязвил кто-то.

— Зачем же так, — обиженно ответил лейтенант. — Я же не совсем пропащий. По улице Горького я бы сейчас прошел, минуя все рестораны. Прямо от Белорусского и до конца. А потом по Красной площади. Стыдно сознаться, но как я по ней мало ходил, когда жил в Москве.

— Не возражаю против такого маршрута, — одобрил сидевший впереди командир эскадрильи Вовченко.

Автобус свернул с центральной улицы и по узким маленьким переулкам уверенно выбрался на тихую окраину. Редкие цепочки огней плыли ( теперь в забрызганных дождевыми каплями окнах. Резкий поворот — и машина, снизив скорость, въехала на аллею. По крыше царапнули голые ветви деревьев. У ярко освещенного подъезда чуть слышно скрипнули тормоза.

— Прибыли, товарищи, — объявил Вовченко.

Летчики дружно высыпали из автобуса, на ходу поправляя узлы галстуков и воротники рубашек. Белые ступени широкой парадной лестницы были устланы ковром. На самой верхней из них стоял высокий человек, худощавый, с наметившейся сединой в волосах, в форме генерала армии ГДР, и, пожимая руку каждому входящему, улыбаясь, говорил по-русски:

— Добро пожаловать!

В большом банкетном зале ослепительно сиял паркет, а свет огромных хрустальных люстр, казалось, будто бы даже согревал в этот ненастный вечер. Длинные столы были накрыты, черные плотные портьеры на высоких окнах сдвинуты. Гул голосов плыл под потолком большого зала с лепными украшениями. Многие участники учений, по-видимому, прибыли сюда значительно раньше. Большими и малыми группами стояли они поодаль от столов. Разные кители, разные погоны и ордена, но одинаковая приподнятость и торжественность, какая может спаять людей, успешно выполнивших еще одно дело. У стоявшего несколько в стороне длинного стола, к которому надо было подходить со своей тарелкой за холодными закусками, ярко освещенные самой большой люстрой, беседовали гости в штатском, командующий Группой советских войск в Германии, наши генералы, и в их числе Антон Федосеевич Баталов. Плотный невысокий генерал с артиллерийскими эмблемами весело восклицал:

— А зайцы-то, зайцы! Наши десантники с неба как посыпались — и на машинах вперед по пересеченной местности. Зайцы же перед двумя машинами бегут, никуда не сворачивая, и вот-вот под колеса попадут. И вдруг в самый кульминационный момент атаки один старшина как закричит: «Зайцев не подавите, ребятушки! Заяц, он нам не противник на учениях «Братство»!»

Посмеявшись вместе с другими над незадачливыми зайцами, Антон Федосеевич взял под руку одного из штатских, седенького ссутулившегося старика, которому на вид можно было дать все семьдесят. Улыбаясь друг другу, они произнесли несколько фраз на немецком, но затем перешли на русский. Собеседник Баталова был одет в старомодную классическую «тройку». Из нагрудного кармана свешивалась золотая цепочка.

Отец еще издали заметил сына и стал как-то беспокойно оглядываться. «Неужели решил меня представить генералитету, да еще на глазах у ребят?» — встревоженно подумал Аркадий, всегда чувствовавший себя неловко в подобных случаях. Но, видимо, угадав его состояние, Антон Федосеевич этого делать не стал, а только издали улыбнулся ему доброй, сердечной улыбкой, на какую лишь отец был способен. «Спасибо тебе», — подумал облегченно Аркадий. Но генерал-полковника авиации все же что-то волновало, и если он не поманил жестом к себе сына, то все же, склонившись к самому уху седенького немца, что-то ему быстро сказал, потому что немец в замешательстве выхватил из кармана такой же старомодный, как и его классическая «тройка», монокль, но быстро спрятал назад, поняв, что рассматривать молодого Баталова было бы попросту бестактно. Однако, повернув голову в сторону Аркадия, он скользнул по нему стремительно-цепким взглядом. Аркадий снова заволновался, но немец отвернулся, и он успокоился.

Потом начался прием. Один из штатских, оказавшийся секретарем Центрального Комитета СЕПГ, произнес короткую речь, поздравил всех с успешным завершением сложных маневров. Зазвенели бокалы, когда был провозглашен тост за братство по оружию. А вскоре, как это и бывает на многих приемах, настала минута, когда хозяин, худощавый седеющий генерал армии ГДР, весело объявил:

— А теперь официальная часть закончена. Начинаем работу в секциях.

И это означало, что можно уже покидать свое место за столом, подходить к тем, кто тебя в особенности интересует, с кем прежде всего хочется поговорить. К Аркадию приблизился краснолицый, добродушно улыбающийся майор-танкист и, путая русские слова с немецкими, спросил:

— Вы есть лейтенант Баталоф? Я?

— Я, я, — закивал Баталов. — Вас волен зи?

— А во ист лейтенант Фетушков?

— Петушков, — поправил Аркадий.

— Я извиняйся, — весело загремел майор, — зо, зо… именно так, Пе-туш-ков.

Аркадий указал на Джона, который в эту минуту старательно опустошал тарелку со шницелем. Одним ухом он уже успел прислушаться к их разговору и с готовностью откликнулся:

— Вас ист дас?

— Иди сюда, — позвал его Аркадий.

Когда тот приблизился, немец обнял обоих за плечи и, улыбаясь, признался:

— Я есть командир тот самый батальон, который вы обнаружили на учениях в лес… зи клейн, клейн попортили нам игру. Не пора ли нам выпить за общий успех? Цумволь, наши советские друзья!

Было легко и радостно. Аркадий про себя жалел: ах как плохо, что лежит в госпитале Андрей Беломестнов и нет его здесь! Они бы всё восстановили в своих отношениях. Аркадий по молодости еще не знал, что очень легко бывает поссориться, наговорив при этом друг другу оскорбительные слова, и гораздо труднее впоследствии помириться и навсегда эти слова вычеркнуть из памяти. Так устроена человеческая натура.

Он не заметил, как двое подошли сзади: отец и тот самый седой сутуловатый немец с очень старомодным моноклем на золотой цепочке. Но монокль был сейчас спрятан. Немец держал в руке тарелку с ломтиками оленьего мяса, половинкой соленого огурца и двумя хрустальными рюмочками, наполненными почти до краев. Рука у него, по-видимому, была еще очень твердой — коричневая жидкость в рюмках не расплескивалась. Внимательными орехового цвета глазами скользнул он по лицу Аркадия, и взгляд этот был строгий, печальный и восхищенный в одно и то же время. Сухая, припудренная после бритья кожа дрогнула на подбородке от улыбки.

— Сынок, познакомься! — забасил в эту минуту раскрасневшийся отец. — Ведь это ты знаешь кто?

У Аркадия промелькнула догадка, и он твердо сказал:

— Знаю, отец. Это, очевидно, барон фон Корнов.

Седой немец с видом крайне обрадованного человека затряс головой.

— О, товарищ Антон! — воскликнул он восторженно. — Теперь я вижу, что сын весь в отца. Посмотрите, какая поразительная интуиция! Интуиция настоящего летчика-истребителя, каким ему у фатера и положено быть.

— Да, Аркаша, ты угадал, — сказал Баталов-старший. — Сколько раз я тебе об этом человеке рассказывал! Когда ты был крохотным, он даже в наших импровизированных сказках фигурировал.

— В роли отрицательного героя, — подсказал седой немец.

— Не совсем так, дорогой Отто, — остановил его генерал. — Скорее в роли отрицательного Дон-Кихота. Да, да, и не пытайтесь возражать. Потом, Аркашка, — вновь обратился Баталов к сыну, — когда ты подрос, я тебе поведал историю о наших с ним встречах. В молодости моей это был суровый экзаменатор и на жизнь и на смерть, а в старости — настоящий друг. Бывший барон фон Корнов, а ныне просто Отто Корнов, товарищ Отто, гражданин социалистической Германии. Так-то, сынок.

Аркадию вспомнились фотографии в особняке у отца и рассказы самого Антона Федосеевича о «честном, но глупом асе», который полагал, что выполняет рыцарскую клятву и сражается за какую-то идеальную великую Германию, а на самом деле прислуживал Гитлеру и его сатрапам.

Аркадий встретился с печальными, обезоруживающе ясными глазами старика, увидел в них напряженное ожидание, и ему вдруг подумалось, что, если бы сейчас он сухо и замкнуто отодвинулся, старик бы заплакал. И Аркадию стало его жаль.

— Здравствуйте, — сказал он, улыбаясь, и протянул руку. — Отец мне действительно о вас рассказывал, и я рад, что теперь увидел вас своими глазами.

Седой, ссутулившийся Отто Корнов едва не расплескал коньяк. Левая рука, в которой он держал тарелку, все-таки дрогнула.

— О! Я не думал, что доживу до этого дня, не думал, что увижу вашего сына, геноссе Баталов. Если бы у меня был сын, он бы тоже обязательно стал военным летчиком. Но в одном небе как враги они с вашим Аркадием никогда не встретились… только как товарищи по оружию. Я так рад сейчас, что вижу вашего сына на его, можно сказать, жизненном старте. Вы извините, Аркадий, но есть в русском языке пословица, которую обычно произносят с отрицательным подтекстом, а я хочу произнести с положительным. Знаете, какая?

Аркадий недоуменно пожал плечами:

— Откуда же?

— Яблоко от яблони далеко не падает, — сказал Отто Корнов.

Молодой Баталов усмехнулся:

— Действительно… у нас обычно так говорят, когда порицают и родителей и ребенка.

— Вот, вот, — подтвердил немец. — Но я имею в виду иное. Вы — то яблоко, какое упало с великолепной яблони, — указал он на генерала. — Летчик, сын летчика… да еще какого! Из таких яблонь получается прекрасный сад.

— Однако вы очень тонко знаете русский, — отметил Аркадий.

— Благодарю за комплимент, — улыбнулся бывший барон. — Это еще и потому, что я председатель Общества германо-советской дружбы.

— А когда-то готовился стать крупным разведчиком третьего рейха в Советском Союзе, — поддел генерал.

Отто Корнов безо всякой обиды покачал головой:

— Товарищ Антон, зачем же искажать факты? Это меня хотели готовить, а не я готовился. Я изучил русский, потому что к этому призывал меня отец. Однако не будем копаться в прошлом. Давайте, Антон, лучше выпьем за династию Баталовых… семью, которая никого не собирается завоевывать, но и никому не даст в обиду страны нашего социалистического содружества.

— Однако вы преуспеваете по части тостов, — усмехнулся Антон Федосеевич и взял с тарелки одну рюмку. — Ну пошли. Пошли, как с КП нам раньше командовали, отдавая приказ на взлет.

— Пошли, — подтвердил Отто Корнов

— Пошли, — широко улыбнулся и Аркадий. — У нас и теперь так командует Иван Михалыч Клепиков перед взлетом. Мы же и сейчас взлетаем против ветра.

НЕОЖИДАННОЕ СВИДАНИЕ

Учебных полетов в этот день не было. Лишь группа в шесть истребителей поднялась с бетонки и взяла курс на юг. Повел ее сам Клепиков. В числе ведомых был и командир звена капитан Крымский. Они на два дня полетели в гости к немецким летчикам, праздновавшим годовщину части, и должны были над их аэродромом показывать высший пилотаж.

День в полку прошел скучно. Закончив занятия в классе самоподготовки, Аркадий сдал свою рабочую тетрадь и вышел из штаба. Над городком опускались сумерки. Косая полоса мелкого нудного дождя надвигалась с запада на заблестевшие первыми огоньками здания. Сырой ветер закружил в воздухе листья. Возвращаться так рано в общежитие Баталову не захотелось, он вспомнил, что в Доме офицеров идет сегодня хоть и старая, но хорошая кинокомедия «Огни большого города», и купил билет. Сеанс окончился в половине десятого. Вдоволь насмеявшись над проделками великого комика Чарли Чаплина, Аркадий в числе последних покинул зал и медленно побрел домой. Усилившийся дождь быстро загнал в теплые освещенные корпуса возвращавшихся из кино. Баталов не торопился. Теплые капли освежающе хлестнули в лицо. Он шел через опустевший парк. Уже совсем немного оставалось до поворота в общежитие, когда за своей спиной услыхал чьи-то торопливые шаги. Сначала решил не оборачиваться, но по тому, как эти шаги убыстрялись и убыстрялись, он догадался, что кто-то старается его догнать, и не ошибся. Негромкий голос, такой знакомый и всегда так волновавший, окликнул его:

— Аркадий, да подождите же!

Баталов обернулся, придерживая шаг, и почти столкнулся с Еленой. Уже порядком стемнело. Деревья, кусты и скамейки потонули в промозглом мраке. Но ее лицо он разглядел отчетливо, даже какую-то необычную встревоженность заметил в широко раскрытых глазах. Елена молчала, тяжело переводя дыхание. Ветер трепал на ее голове косынку из водоотталкивающей ткани. Легкий намокший плащ плотно обтягивал ее фигуру.

— Аркадий, вы меня не проводите? — спросила она неуверенно.

— До подъезда? — грустно усмехнулся он, вспомнив, как Елена остановила его когда-то метрах в тридцати от своего дома.

— Не будьте злюкой, — укорила она. — Вовсе не до подъезда. Вы обязательно должны ко мне сейчас зайти. Вы даже не знаете, как это нужно.

— Что за срочность такая? — попытался Баталов обратить все в шутку, но непонятное волнение Елены передалось и ему. — Простите, — поправился он. — О чем может быть речь? Обязательно вас провожу.

Она промолчала и с неожиданной решимостью взяла его руку своей маленькой, чуть влажной от дождя рукой. Так они и пошли. Молча, не говоря ни слова друг другу. Ноги скользили по мокрому, присыпанному опавшими пожелтевшими листьями асфальту дорожки. Когда вышли из-под укрытия осенних деревьев и до ее подъезда остались последние двадцать — тридцать шагов, Елена беспокойно огляделась по сторонам, и он понял, что сейчас ей очень не хочется, чтобы их кто-нибудь увидел вместе.

— Идемте скорее, — сказал он тихо, — видите, дождь как усиливается.

Она благодарно кивнула головой, и оба почти бегом преодолели последнее расстояние. В подъезде было темно, лампочка не горела. Елена почти бесшумно открыла дверь в квартиру, шепотом сказала:

— Входите первым.

В прихожей было тоже темно, и он не сразу различил высокий проем двери, ведущей в комнаты. Только теперь вспомнил, что Крымского дома быть не может, и тихо спросил:

— А мы вашу дочку не разбудим?

— Что вы, — таким же шепотом ответила Елена, — ракетами пали — не разбудишь.

Оттого что было темно и они говорили шепотом, сами не замечая, они быстро утратили ту скованность, которая ими владела, пока шли они к дому через парк. Женщина сняла косынку, потом прикоснулась к мокрому плащу.

— Разрешите, я помогу, — предложил вдруг Аркадий и нетвердыми, плохо повинующимися пальцами одну за другой стал расстегивать пуговицы на ее плаще. Он помог ей высвободиться из рукавов, стал вешать плащ, но не дотянулся до крючка. Мокрый плащ с шуршанием упал на пол. Елена приглушенно засмеялась и, поправляя прическу, закинула руки за голову. И, когда он ее обнял, она даже не сделала попытки отстраниться. У нее были горячие щеки и очень холодные губы. Она их долго не отрывала, а потом доверчиво ткнулась лицом в мокрое сукно его расстегнутой шинели.

— Лена, как же это? — нежно проговорил Аркадий. — Вот и переступили мы черту.

— А ты жалеешь? — прервала она сердито.

— Я? — рассмеялся Аркадий и на мгновение замолчал, испугавшись, что смех этот вырвался слишком громко. — Неужели ты ничего не заметила даже после нашей самой первой встречи?

— Ничего, кроме твоих сияющих мальчишеских глаз… А ты?

— Откуда же? Ты такая непроницаемая.

— И в тот день, когда я нашла тебя перед ерским собранием, на котором тебя собирались осуждать за аварию? Ты и тогда ничего не заметил?

— Заметил, Леночка… только тогда я немножко понял.

— Что же ты понял? Говори.

— Что тебе далеко не безразлично было, трус я или нет.

— Спасибо хоть за это.

Они долго стояли обнявшись. Наконец Елена сказала:

— Любовь часто бывает слишком слепая.

— А может быть, слишком зрячая, — неуверенно возразил Аркадий.

— Это когда она основана на рассудке, — строго поправила Елена.

— Любовь? — покачал головою Аркадий. — разве она может быть основана на рассудке? Любовь — это неуправляемый огонь. В нем и сгореть не страшно.

Елена отрицательно покачала головой.

— Нет, так нельзя, — задумчиво прошептала. — Я тоже отчаянно тебя люблю. Но знаешь, о чем я думаю? Если мы строим светлое общество, — значит, и отношения в нем между людьми должны быть светлыми. И на чем же, как не на правде, должны они быть основаны. На правде и на честности, но отнюдь не на лжи. И если человек не может больше любить другого человека, он должен прямо об этом сказать, чтобы не исковеркать жизнь себе и ему.

— Тебе с ним трудно? — спросил Аркадий, 'на долго молчала, лишь тяжелое ее ды-е да размеренный стук будильника, стояв-, по-видимому, на кухне, слышал он.

— Да, трудно. Я его не люблю. Только ты не спрашивай почему… Может быть, когда-нибудь потом я и объясню тебе это, но только не сейчас. И вот отчего. Если у двоих не ладится жизнь, то нельзя об этом расспрашивать одного. Один никогда не будет полностью прав.

— Почему? — наивно спросил Аркадий.

— Я скажу тебе почему, — остановила его женщина. — Ведь каждый видит окружающий его мир и отношения в этом мире своими глазами и не смотрит на это глазами того, кого разлюбил и только терпит.

— А меня ты всегда будешь любить?

— Ой, Аркашка! — воскликнула она приглушенно. — Я бы уехала с тобою на любой конец света.

— Что же тогда нам мешает завтра честно и прямо заявить всему миру о нашей любви?

Она еще крепче прижалась к нему. На своей шее Аркадий ощутил ее горячие ладони.

— Чудной, думаешь, это так просто? Люди будущего должны быть чистыми. А нам сейчас надо перешагнуть через многие обстоятельства.

— Ты как бухгалтер заговорила, — вскипел Аркадий. — А по-моему, сильный человек — это тот, кто не подчиняется обстоятельствам, а подчиняет их себе. Если ты по-настоящему решила, зачем же нам долго раздумывать. Полагаешь, я чего-нибудь испугаюсь? Да пусть хоть на парткомиссию вызывают! Любому, кто мораль попытается прочитать, во весь голос крикну: люблю! На весь век люблю эту девчонку с рыжими волосами!

— С золотистыми, — сердито прервала Елена и зажала ему ладошкой рот. — И потом, тише. Весь подъезд разбудишь. Легче всего произносить пламенные лозунги, Аркашенька. А ты подумал, как бы нам потом стало тяжело жить в этом гарнизоне? В особенности Светке. Ведь Крымский — это тот человек, которому она ежедневно говорит «папа».

— Подумал, — перебирая ее волосы, решительно ответил Аркадий. — Я почти никогда не обращаюсь за помощью к отцу, но в этом случае без него не обойтись.

— У тебя хороший отец? — задумчиво спросила она.

— Очень, — горячо сказал Аркадий.

— С виду он кажется слишком строгим.

— Это лишь с виду. Он очень добрый. И главное, за что я его люблю, — так это за то, что он никогда не лишает тебя самостоятельности. Так вот, Лена. Я бы обратился к нему и попросил перевода. Куда угодно. Хоть в Среднюю Азию, хоть на Дальний Восток. Ты бы со мной поехала?

— Даже в яранге согласилась бы жить, — горячо прошептала она. — Только бы вместе. Ты не поверишь, как я теперь изменилась. Не внешне, конечно, Когда то, в первый год нашей жизни с Крымским, я до утра не спала, ожидая его с ночных полетов. Я и сейчас не сплю и подбегаю к окну, если на ночном аэродроме по каким-либо причинам обрывается гул двигателей. Вздрагиваю, а сердце замирает. Но как только появляется Крымский и театрально восклицает: «Все в порядке, старушка, где мой традиционный стакан холодного молока?» — я бегу за этим самым молоком, и мне становится легко-легко. Даже хочется петь. И я поняла отчего. Это жестоко… может быть, очень даже жестоко, но я думаю в эту минуту только о тебе. Ведь если Крымский воскликнул: «Все в порядке», — значит, и у тебя хорошо, любимый. Ты снимаешь свой гермошлем в высотном домике, а потом идешь по осенним дорожкам домой. Под твоими ногами шелестят опавшие листья, а рядом твои друзья — Беломестнов и этот веселый Маджари. Ты дышишь прохладным ночным воздухом, и у тебя все хорошо. — Она уронила голову ему на грудь, вздохнула.

— Ты прекрасно сейчас сказала, Елена, — прошептал ей в самое ухо Аркадий. — Люди будущего должны быть чистыми. Но почему будущего? А настоящего? Хватит нам жить одними призывами к будущему. Разве сейчас вокруг нас мало красивых, чистых людей? И если пришла настоящая, большая любовь, зачем ее прятать? Почему не выйти к людям с открытым сердцем: рассудите нас!

Елена испуганно отодвинулась.

— Нет, так нельзя… милый, любимый Аркадий… надо еще о многом подумать и во многом разобраться. Дай мне хотя бы немножко на это времени. Ведь и ты обязан многое взвесить. А сейчас уходи… уходи, мой самый дорогой и самый добрый.

Елена открыла дверной замок, убедилась, что в коридоре нет ни души, и, приложив к губам палец, подтолкнула Аркадия к порогу.

ПРОЩАНИЕ

Аркадий возвращался домой из ночного маршрутного полета. Метеорологические условия были прекрасными, и он с двенадцатикилометровой высоты отчетливо различал красные и зеленые строчки огней своего аэродрома. Ясный купол неба висел над ним и подмигивал яркими голубыми звездами. Он уже приготовился запросить разрешение на посадку, но с земли его окликнули раньше.

— Двести двадцать первый, — прозвучал голос с земли. — После заруливания зайдите на СКП. Посадочку разрешаем.

Двигатель гудел ровно и успокаивающе. Точными движениями уже опытного летчика подвел Аркадий машину к земле, завершив пробег, зарулил на стоянку. В том, что его вызывали на СКП, он не видел ничего необычного. После учений к нему, Андрею, Маджари и еще нескольким молодым летчикам в штабе стали относиться гораздо серьезнее. В них уже видели авторитетных людей, вызывали советоваться.

Он взбежал по винтовой лесенке наверх. Полеты не были полковыми, и на СКП было почти пусто. Командир эскадрильи Силин руководил ими этой ночью. Он неторопливо заканчивал остывающий ужин и появление Аркадия отметил коротким восклицанием:

— A-а, полуночник.

— Почему полуночник?

— А потому, что посадку ты произвел ровно в двадцать четыре ноль-ноль, — засмеялся Силин. — А пригласил я тебя на СКП по одной только причине. Немедленно звони адъютанту командующего майору Староконю. Эй, дежурный! — крикнул Силин горбоносому сержанту. — Быстренько соедини будущего старшего лейтенанта Баталова с адъютантом командующего.

— Это ты, Аркаша? — раздался в трубке встревоженный, добрый голос Тараса Игнатьевича. — Я уже выслал за тобой машину. Выезжай немедленно.

— Почему? — вырвалось у Баталова.

— С отцом плохо.

Когда Аркадий поднялся на второй этаж знакомого коттеджа, Староконь быстро проводил его в кабинет отца. Антон Федосеевич лежал на высоко взбитых подушках. Одутловатое лицо с синими отеками под глазами дрогнуло от удивления.

— Аркаша… какими судьбами?

— Меня Тарас Игнатьевич кликнул, папа.

— Тарасик? А кто ему дал на это санкцию? А ну-ка пойди сюда, старый конь.

Смущенный Тарас Игнатьевич кособоко выплыл из соседней комнаты.

— Та що тоби, Антоша?

— Я дам тебе що! — сверкнул глазами Баталов-старший. — Соборовать меня решил, что ли? Зачем без моего ведома Аркашку кликнул?

Староконь смущенно переминался с ноги на ногу.

— Антоша! Та я думал, тоби будет с ним легче. Ведь сколько суток уже с сыном не балакал. Балакай, а я зараз эту самую бразильскую заразу — кофе заварю. Только не для тебя, разумеется, Антоша. Кому кофе, а кому таблетки.

Он ушел, а командующий, тихо смеясь, покачал головой:

— Ну и чудодей! Неисправимый чудодей наш Тарасик.

— Замечательный человек, — грустно заметил сын. — Тебе его будет не хватать, как кислорода, если когда-нибудь расстанешься.

— Откуда ты взял, что я с ним когда-нибудь расстанусь? — шевельнул бровями командующий. — Мы одной веревочкой до самой могилы перевиты, как два бобыля. Садись поближе, сынка.

Аркадий вместе с мягким креслом придвинулся к постели отца, взял его тяжелую вспотевшую ладонь и, не отпуская, погладил. От неожиданной нежности растроганный Антон Федосеевич закрыл глаза.

— Тебе плохо, отец?

— Да как сказать, сынка…

— А если честно?

— Не очень приятно, конечно. Уже вторые сутки в лежачем положении бумаги подписываю

— с тоской признался отец. — Этот приступ пройдет, и я встану на ноги. Но следом за ним придет второй, третий. Суть нашего бытия весьма сурова, Аркаша. По велению вечных законов жизнь так гонит годы, что кажется, что они пролетают с реактивным движком и свою собственную жизнь как в кино смотришь. Важно при этом только вовремя оглядываться, чтобы ошибки свои оценивать и не повторять.

— Ты в пессимизм ударился, папа, — мягко прервал его сын. Он внимательно всматривался в широкое серое и отечное лицо, видел скованный недомоганием потухший взгляд и добрую ическую улыбку, блуждающую по этому такому для него дорогому лицу. Мысленно отметил, что не очень-то хорошо выглядит сейчас отец. — Ты еще крепко встанешь на ноги и нами покомандуешь, — подбодрил он.

— Какой я теперь командующий, если Староконь валидол за мною возить должен, — горько улыбнулся Антон Федосеевич. — Нет, сынок, я уже откомандовался.

— Как это понимать, папа?

— Вчера Главком наложил резолюцию на моем рапорте с просьбой об освобождении от занимаемой должности по состоянию здоровья. Долго уговаривал по телефону, а потом подписал.

Не за горами и приказ об уходе из армии. Аркадий освободил из своих рук ставшую горячей ладонь отца, недоверчиво пожал плечами:

— А может, ты поторопился, отец?

Антон Федосеевич погладил колено сына, плотно обтянутое форменным габардином.

— Я очень люблю фигурное катание, — киданно сказал он. — Когда идут соревнования, у телевизора сохну, а если нахожусь в Москве, то любыми правдами и неправдами билет в Лужники стараюсь достать. И вот была у нас одна знаменитая пара. Весь мир захлебывался, когда их смотрел. Что ни год, то сплошные триумфы и обязательно первые призовые места. А потом они как-то проглядели свое время, решили, что вечные. Им бы уйти гордыми и непобежденными, а они…

— У тебя теперь рука очень горячая, папа, — проговорил Аркадий.

— Тебе неприятно? Я сейчас уберу, — хрипло согласился генерал. — Так вот, сынок, в жизни важно определить свое время. Я его, кажется, определил верно, хотя и не слишком радостно в этом признаваться даже самому себе.

— Ты обиделся на Андрея, папа?

— Нет. Слишком много я пережил, чтобы обижаться. Вы ведь все хорошие ребята. Бурлите, ошибаетесь, схватываясь, но всегда искренне, а когда отлетает шелуха, остается хорошее, честное. И Маджари хорош, и Беломестнов, и Болотов. Он ведь не по злому умыслу на тебя тогда ополчился. Решил, что идет в бой за великие принципы. Если бы посмотрел со стороны холодными глазами на свою затею, отрекся бы. Молодость и неопытность — это иногда пышный фейерверк… Ты тоже мне нравишься, сынок. Ветер авиации уже опалил тебя. Вишь, каким ты стал загорелым! И в глазенках твердая сообразительность проскальзывает. Это у каждого летчика, которому мадам смерть в глаза заглядывала, такой отпечаток остается. С личным-то как? Любви еще не завел? — Антон Федосеевич искоса посмотрел на сына. — Я все-таки мечтаю в старости внука понянчить. Нет, нянчить не буду, а когда он пеленки перестанет мокрыми делать и по нашей матушке-земле начнет передвигаться, привезешь. Так как?

— Было, отец, было.

— И кто же она?

— Чужая жена, к сожалению.

— Огорошил! — Командующий от неожиданности даже привстал, но сердце заломило, и он опять повалился на подушки. — Этак ты меня и на самом деле доведешь до инфаркта, сынок. Зачем же чужую семью ломать? Не с этого надо начинать личную жизнь.

— А если я по-другому не могу, отец? Если такой, как она, я больше не встречу? Это я как на исповеди тебе.

Генерал окинул взглядом поникшую фигуру сына и невесело вздохнул:

— Задал ты мне, сынок, уравнение с тремя неизвестными. Однако ты уже большой, и как тебе это уравнение решать — я плохой советчик.

— А все же, отец? — с надеждой в голосе спросил Аркадий.

— Она-то тебя любит?

— Любит, отец. Я давно вижу, что в ее глазах творится. Когда беда у меня случилась, она меня подкараулила, чтобы откровенно спросить, трус я или нет. Спрашивает, а у самой слезы едва по лицу не текут. Бывает, отец, в глаза человеку посмотришь — и не надо никаких слов.

— Бывает, — мрачно подтвердил генерал. — Что я скажу тебе, сынок? Когда я встретил на фронте твою маму, я сразу понял, что другой женщины в моей жизни быть не может. А у других бывает и так, что каждую, к которой потянуло сердечко, считает человек единственной. Потом разберется и видит, сколько вокруг еще более совершенных. Надо хорошо разобраться в самом себе, сынок, и только потом рубить гордиевы узлы.

Вошел Староконь с подносом в руках, поставил на журнальный столик две чашки кофе, пирожные и бутерброды.

— Давай перекусим, Аркаша. А батьке твоему за хорошее поведение я на ужин один марокканский апельсин выдам.

— Видишь, какой деспот? — повел глазами командующий. — Эх, Аркашка, Аркашка. Всю жизнь носил я одну мечту. Вот бы недельки на три уехать не в санаторий, а на желтый берег далекой речки, так, чтобы забыть, к чертям, про все телефонные звонки, докладные, заседания, а только сидеть на берегу да на поплавок и на казан, в котором уха над костром варится, смотреть. Никак не удавалось. А теперь, чую, я к этой цели поближе стал. Махнем когда-нибудь на Нижний Дон, Тарасик, заведем домик, моторку и сети!

— Махнем, Антошка! — с наигранной веселостью произнес Тарас Игнатьевич.

На командный» пункт истребительного полка рано утром поступила заявка от дежурного по перелетам Иконникова: «К вам идет борт 116. Летчик Череватенко». Под этим номером значился самолет командующего. И хотя о присутствии на борту самолета самого командующего ничего не говорилось, дав распоряжение своему заместителю по летной части, Клепиков поспешил встретить белый с синими полосами «Ан-24». Из салона по неудобной лесенке на землю медленно спустился генерал-полковник авиации Баталов. Здороваясь с командиром полка, не очень весело пошутил:

— Я к тебе уже в качестве пассажира прибыл, Иван Михалыч.

Клепиков встретил эти слова беспокойным взглядом и, доложив, что в полку проводятся тренировочные полеты на отработку групповой слетанности, неуверенно пригласил раннего гостя на командный пункт.

— Чего я там забыл, Михалыч? — ухмыльнулся Баталов. — Я сегодня не инспектировать, а попрощаться к вам прилетел. Все же твой полк ближе всего моему генеральскому сердцу, да и сынишка родной со своим побратимом у вас служит.

— Но почему попрощаться, Антон Федосеевич? — несмело спросил Клепиков.

— Да потому, что подписан приказ о моем уходе в запас и дня через три я улетаю в Москву. Я свое отработал, Иван Михалыч. Пора кресло и для более молодого преемника освободить. Вот так-то, мой самый любимый командир полка! А теперь проведи меня по стоянкам ваших эскадрилий.

Был один из тех удивительно тихих осенних дней, когда в воздухе плавали тонкие нити бабьего лета, осторожно и неярко светило солнце, хрустально-прозрачной была вода в озерах и реках, а в кюветах дорог и на лесных опушках уже лежали желтые сухие опавшие листья. Земля твердо звенела под ногами плечистого седеющего генерала. Сколько раз и по скольким аэродромам походил за свою жизнь Антон Федосеевич! До войны, в войну, после. И сейчас он явно почувствовал себя сильным и помолодевшим оттого, что были рядом такие дорогие, строго выстроенные по линейке, зачехленные и незачехленные истребители, с острыми, нацеленными вперед трубками ПВД, и люди, управляющие ими.

Каким-то образом слух о том, что командующий приехал прощаться, облетел весь полк, и на бетонированной дорожке собралась целая толпа. Клепиков тихо шепнул замполиту Болотову:

— Митинг бы, Алексей Федорович. Ведь с каким человеком расстаемся!

Но Болотов вскинул руку и необычно свежим и звонким голосом закричал:

— Товарищи! — И все смолкло. — Здесь не о митинге идет речь, — продолжал Болотов. — Одним митингом не отделаешься, провожая на заслуженный отдых такого замечательного человека, как наш командующий Антон Федосеевич Баталов. — Болотов обратился к Баталову и широко улыбнулся. — Товарищ генерал, вы видите, сколько их собралось? А ведь ни подполковник Клепиков, ни я, ни начальник штаба — никто не приглашал. А они сбежались. Многие даже дела свои побросали, за что заслуживают дисциплинарного взыскания. Но мы их простим, товарищи, потому что, когда полк прощается с таким героем, как наш командующий, жизнь в нем на минуту должна остановиться. Я вот думаю, друзья, а что бы было, если бы собрать здесь, на нашем летном поле, все самолеты, которым давал путевку в небо Антон Федосеевич, и всех летчиков, которых он воспитывал в войну и после войны, водил в бой и в мирном небе! Честное слово, не хватило бы места на нашем аэродроме. Ура нашему командующему, герою войны и мирных дней! Трижды ура, друзья-однополчане!

Голоса взлетели над бетонными плитами и белыми, сверкающими металлом крыльями истребителей. Командующий пожимал твердые руки этих бесконечно дорогих ему людей, готовившие боевые машины к полетам и водившие их в воздухе, руки людей, для которых ничего не было в жизни дороже неба — голубого и высокого или низкого и пасмурного, но всегда одинаково любимого!

Баталов улыбался и кивал головой в ответ на приветствия, а серые глаза его, прикрытые навесом бровей, кого-то сосредоточенно искали.

— Вы сына? — наклонился к нему Клепиков

— Извините, Антон Федосеевич, но вы с ним встретитесь несколько позднее. Дело в том, сегодня утром своею властью, до вашего утверждения, я допустил лейтенанта Баталова к временному исполнению обязанностей командира звена, и сейчас он впервые в жизни поведет на взлет четверку.

Клепиков посмотрел на часы и зычно скомандовал:

— Тихо, товарищи авиаторы!

Толпа разомкнулась, застыла и смолкла. И все увидели, как по старой летной традиции, в дополнение к командам, отданным по радио с СКП, над широким полем аэродрома и бетонированной взлетно-посадочной полосой друг за другом взметнулись в небо три зеленые ракеты. И тотчас же слитно запели турбины. Тугой их гул волной покатился над землей. И вот уже побежали истребители по бетону пара за парой. Антон Федосеевич повлажневшими от волнения глазами смотрел за ними, в особенности за первым.

А в эту минуту Аркадий Баталов уже отрывал самолет от земли, нацеливая нос в бесконечно ему дорогое звеняще-голубое небо. Если бы кто смог заглянуть сейчас в кабину, он бы увидел сосредоточенное лицо Аркадия, этого юноши, которого за короткую службу в Военно-Воздушном Флоте уже немного обожгла и закалила жизнь, его строго сведенные брови над предельно внимательными глазами и смелый, решительный, баталовский блеск этих глаз.

С крутым углом набора Аркадий поднимал свою машину все выше и выше, увлекая за собою ведомых, и все они, четверо летчиков одного звена, словно бы принимали в эту минуту от отцов своих незримую эстафету.

Взлет против ветра продолжался!

Коктебель — Новочеркасск 1971–1972

Примечания

1

Аларм— тревога.

2

СКП — стартовый командный пункт

3

«С п а р к а» — двуместный учебно-тренировочный самолет*

4

К Д П — командно-диспетчерский пункт.

Content

Геннадий Семенихин
Взлет против ветра

О ЛЮДЯХ БОЛЬШОГО ПОЛЕТА

ПОВЕСТЬ

ЛЕЙТЕНАНТЫ ПРИЕХАЛИ

КТО ТАКОЙ ФОН КОРНОВ

БЕССОННИЦА

СТАРЫЕ РУБЕЖИ

НА ВОСТОКЕ

ВСТУПЛЕНИЕ В ДОЛЖНОСТЬ

КТО ТАКИЕ МЫ

КЛЕПИКОВ СЛУШАЕТ

ЕСТЬ ВЫСОТА!

НОКАУТ

ВИЗИТ

УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОГО

БЕДА

СТРЕЛЫ ПРОЛЕТЕЛИ МИМО

БУДНИ

ЛЕГЕНДА И ЯВЬ

НЕОЖИДАННОЕ СВИДАНИЕ

ПРОЩАНИЕ

Примечания