Джеймс Оливер Кервуд

Долина молчаливых призраков. Скованные льдом сердца

Долина молчаливых призраков

До того как тонкие стальные нити железной дороги прогрызли себе путь через дикие пространства, поселок Пристань на Атабаске служил тем живописным порогом, лишь переступив который можно было попасть в таинственный и полный приключений мир Великого заснеженного Севера. До сих пор индейцы называют эту пристань Искватам, «Дверь»; за ней открывается путь к низовьям рек Атабаска, Невольничья и Маккензи. Пристань эту нелегко найти на карте, и все же она существует. Существует потому, что история ее, насчитывающая более ста сорока лет, полных романтики, приключений и трагедий, записана в сердцах людей. И забыть ее нелегко.

По старой тропе от Эдмонтона до Атабаски примерно сто пятьдесят миль. Железная дорога приблизила Пристань к этому очагу цивилизации, но дальше в лесах по–прежнему раздается звериный вой, как и тысячу лет назад, и реки, как и прежде, стекают с континента в Северный Ледовитый океан.

Не исключено, что прекрасная мечта торговцев недвижимостью когда–нибудь сбудется, потому что сюда съехались самые азартные из игроков, которых когда–либо знал мир, — охотники за богатством. Они прибыли по разбитой железной дороге, в поездах, спальные вагоны которых лишь изредка освещаются фонарями; с собой они привезли пишущие машинки, стенографисток, умение делать рекламу и еще золотое правило, которым руководствуются люди, продающие горсть земли доверчивым покупателям где–нибудь за тысячу миль от них: «Поступай с ближним так, как он поступил бы с тобой».

И с их приходом здесь воцарилось освященное законом ремесло натурального обмена и торговли, и те, кто занимался этим, наложили лапу на все сокровища Севера, что лежат между Великими Порогами Атабаски и побережьем полярных морей.

Но еще чудеснее, чем мечты о скором богатстве, легенды о том, что души погибших в глубине лесов уходят все дальше от железных дорог и локомотивов, изрыгающих пар. И если это правда, то, значит, нарушен покой тысяч Пьеров и Жаклин, чьи души покинули могилы на Атабаске и двинулись на Север в поисках успокоения.

Это те самые Пьер и Жаклин, Анри и Мари, Жак и его Жанна, чьи натруженные руки открывали «Дверь» целых сто сорок лет. И сегодня руки эти осваивают дикие просторы, что раскинулись на две тысячи миль за порогом–пристанью на Атабаске. А к югу от нее гудят паровозы, тянущие поезда с грузами, которые несколько месяцев назад прибыли к Пристани по реке.

И через этот порог взирают на все Пьер и Жаклин, Анри и Мари, Жак и его Жанна, и темные глаза их встречаются с глазами все разрушающей цивилизации, голубыми, серыми и иногда водянистыми. В этом месте странный крик сумасшедшего локомотива сливается с их вековечными речными напевами, угольная пыль оседает на их леса, хрип граммофона вторит le violon[1], а они — Пьер, Анри и Жак, приезжая сюда издалека с драгоценным грузом мехов, уже не чувствуют себя хозяевами земли. И больше не похваляются они своими похождениями, не горланят свои речные песни, сидя в старом кабаке, потому что в Атабаске теперь есть улицы и гостиницы, и школы, и законы, и правила поведения; и все это непривычно и пугает даже самых отчаянных бродяг Севера.

Кажется, еще вчера не было здесь железной дороги, и целый мир лежал между Пристанью и самой северной границей цивилизации. Но вот прошел слух, будто какая–то паровая штуковина прогрызается фут за футом через заболоченные и непроходимые торфяники. И слух этот разнесся на две тысячи миль вверх и вниз по реке и прозвучал как какая–то шутка, какой–то колоссальный розыгрыш, — ни Пьер, ни Анри, ни Жак за всю жизнь не слышали ничего смешнее. И когда Жак хотел выразить Пьеру недоверие, он, бывало, говорил: «Ну, мсье, уж это случится не раньше, чем сия паровая штуковина к нам придет или коровы будут пастись вместе с лосями, а мы станем добывать хлеб свой на болотах».

И пришла «паровая штуковина», и пастбища возникли там, где недавно паслись лоси, а хлеб и впрямь стали выращивать невдалеке от кромки болот. Вот так цивилизация пробила себе путь к поселку Пристань на Атабаске.

К северу от поселка на две тысячи миль простирались владения речников. А сам поселок с двумястами двадцатью семью душами (это до того, как построили железную дорогу) был своего рода «расчетной палатой» дикого Севера, которая утвердилась здесь в самом начале мира. Сюда с юга приходили все грузы, идущие на север. Здесь, на плоском берегу, строились баркасы, которые везли эти грузы на край земли. Отсюда уходили в свой долгий, полный приключений путь большие речные барки. Сюда, через год или даже больше, в барках поменьше или же в огромных каноэ привозили драгоценные меха — плату за грузы.

Так на протяжении почти полутора веков большие суда с длиннющими веслами и шумной командой уходили вниз но реке в сторону Северного Ледовитого океана, а суда поменьше с экипажем еще более отпетых молодцов поднимались вверх по реке к цивилизации. «Река», как ее называют обитатели Пристани, — это Атабаска, берущая начало далеко–далеко, в горах Британской Колумбии, где навеки остались два землепроходца — Баптист и Мак–Леод, которые когда–то давным–давно пожелали узнать, из какой колыбели вытекает эта река. И течет она, неторопливая и могучая, никуда не заворачивая, прямо в полярные воды. А по ней плывут на север барки. Для Пьера, Анри и Жака — это путешествие с одного конца земли на другой. Кончается Атабаска, и начинается Невольничья река, воды которой вливаются в великое Невольничье озеро, а потом через узкую протоку переходят в реку Маккензи и оттуда, через тысячу с лишним миль, — к морю.

На этом долгом водном пути многое можно увидеть и о многом услышать. Там — жизнь. Там — приключения. Тайны, романтика и Случай. Все истории, которые здесь можно услышать, не уместятся ни в одной книге. Они были запечатлены на лицах мужчин и женщин, могилы которых давно поросли лесом. Трагические повести о любви и битве за жизнь! Вместе с людьми уходят все дальше на север рассказы о случившемся некогда и меняются в пути так же, как люди.

Ибо меняются мир, и солнце, и люди. В июле на Пристани солнце светит семнадцать часов, в Форт–Чипевайане — восемнадцать, в Форт–Резольюшене, Форт–Симпсоне и Форт–Провиденсе — двадцать один час, а в Форт–Макферсоне, недалеко от океана, — целых двадцать два или двадцать три часа. И столько же времени продолжается в этих местах декабрьская ночь. С приходом тьмы или солнечного света меняются мужчины, меняются женщины, меняется сама жизнь. Пьер, Анри и Жак видят все это, но сами они не меняются — поют старые песни, лелеют память о былой любви, видят те же сны, поклоняются своим старым богам. Тысячи опасностей встречают они на своем пути, и в глазах их светится любовь к приключениям. Штормы на реке и рев порогов не пугают их. Не знают они и страха смерти. Они играют со смертью, весело вступая в борьбу с ней, и радуются, когда побеждают. Кровь у них густая и горячая. Сердца большие. Душа у них поет, и пение это возносится к небесам. При этом они бесхитростны, как дети, и страхи их — те же, что у детей. В их сердцах живут суеверия, а кровь, которая течет в их жилах, — возможно, королевская. Потому что принцы, и дети принцев, и французские аристократы были теми самыми авантюристами в кружевных манжетах, со шпагой на боку, что пришли сюда двести пятьдесят лет назад за мехами, которые стоили столько, как если бы они были из чистого золота.

И от их имени говорят сегодня их наследники — Пьер, Анри и Жак, а также Мари, Жанна и Жаклин. И рассказывают истории. Порой они рассказывают их шепотом, похожим на шелест ветерка, потому что бывают истории странные и загадочные, которые нельзя рассказывать громко. Истории эти не марают книжных страниц типографским шрифтом. Слушают их деревья, что растут вблизи ночного костерка. Одни истории стали песнями, другие так и переходят из поколения в поколение, от отца к сыну — своеобразные эпопеи дикого Севера. Каждый год очередная история передается из уст в уста, из одной хижины в другую, с нижнего течения Маккензи до северной Границы Мира, Пристани на Атабаске. Потому что эти три реки — вечный источник романтики, драмы и приключений. Разве можно забыть, как Фоллет и Ладусьер поплыли наперегонки через Пучину Смерти, чтобы завоевать любовь девушки, которая ждала победителя на другом берегу! Или как рыжеволосый гигант Кемпбелл О'Дун из Форт–Резольюшена бился с целой командой барки, когда пытался похитить дочь капитана.

И речники, хоть они и избили О'Дуна, все равно любили его, потому что на суровом Севере ценят смелость и удаль. Люди с суровыми лицами, в глазах которых светится пламя неистребимой веры в чудеса, не устают рассказывать легенды об исчезнувшей барже, которая якобы прямо у них на глазах поднялась в воздух и унеслась в небеса. Взволнованно рассказывают они странную и невероятную историю о Хартсхоупе, блестящем английском аристократе с моноклем, который отправился с каким–то невероятным багажом на Север, связался с индейцами, стал вождем племени Собачьих Ребер и женился на темноглазой индейской красавице с блестящими волосами, которая теперь нянчит его детей.

Но самое глубокое волнение вызывают рассказы о длинной руке Закона, которая протянулась на две тысячи миль от Пристани на Атабаске до ледового океана; рука эта — Королевская Северо–Западная конная полиция.

Одну из таких историй — о Джиме Кенте — мы и собираемся рассказать; о Джиме Кенте и о Маретт, прекрасной маленькой богине Долины Безмолвных Великанов. В жилах ее, должно быть, текла кровь воинов и… королев старых времен. История эта из времени до железной дороги.

Глава 1

И тени сомнения не оставалось в душе Джеймса Гренфелла Кента, сержанта Королевской Северо–Западной конной полиции. Он знал, что умирает. Своему другу хирургу Кардигану Кент верил абсолютно, а Кардиган сказал, что время, которое ему отпущено, измеряется уже не часами, а, видимо, минутами, если не секундами. Случай был необычный. Из пятидесяти шансов один был за то, что он проживет два или три дня, и ни одного за то, что проживет больше. С каждым вздохом мог наступить конец. Медицина знала подобные случаи, и исход можно было предсказать.

Сам Кент не ощущал себя умирающим. Зрение его не ослабло, мозг работал. Боли он не испытывал, и лишь изредка у него повышалась температура. Говорил он нормальным, спокойным голосом.

Когда Кардиган сообщил ему, что его ожидает, он только недоверчиво улыбнулся. Из слов Кардигана следовало, что пуля, которую пустил в него две недели назад пьяный метис, пробила грудь и задела дугу аорты, что вызвало аневризму. Все это звучало совсем не страшно и даже неубедительно. «Аорта», «аневризма» — слова эти значили для него не больше, чем «перихондрий» и «стиломастоид», которые также произносил Кардиган. Но у Кента была страсть докапываться во всем до сути, ничего не оставлять непонятым, — свойство, которое и помогло ему завоевать репутацию лучшего сыщика во всей северо–западной службе. Он пристал к Кардигану, и тот объяснил ему все подробно.

Кент узнал, что аорта — это главный кровеносный сосуд, который выходит из сердца, огибая его сверху. Задев аорту, пуля ослабила ее внешнюю стенку, так что образовалось вздутие, как у автомобильной камеры, если пробить покрышку.

— И когда этот мешочек лопнет, — объяснил Кардиган, прищелкнув для наглядности пальцами, — тут тебе и конец.

После такого объяснения поверить значило просто проявить здравый смысл. И теперь, зная наверняка, что умирает, Кент принял решение. Он сделал это совершенно осознанно, прекрасно понимая, какую ужасную память оставит о себе миру или, по крайней мере, той его части, которая сохранит память о нем. О том, насколько трагическим было это решение, Кент не задумывался. За свою жизнь он сотни раз убеждался в том, что смешное и трагическое теснейшим образом связаны между собой, что порой они на волосок отстоят друг от друга. Много раз ему приходилось видеть, как смех переходит в слезы, а слезы — в смех.

Сцена, которая имела место сейчас, здесь, у его скорбного ложа, даже забавляла Кента. Юмор довольно мрачный, но и сейчас, в эти последние отпущенные ему часы, Кент сумел оценить его. И раньше жизнь представлялась ему, в известном смысле, шуткой, очень серьезной, но все–таки шуткой, этаким капризом Великого Судии, который решил разыграть все человечество. И в эту мрачную и трагическую минуту счет, который выставила Кенту жизнь, покидая его, был самой большой шуткой, выпавшей на его долю. Изумление на лицах людей, которые взирали на него, недоверие, которое сквозило в их глазах, ужас, скрываемый, но все же прорывающийся временами, напряженные взгляды, плотно сжатые губы — все это еще более усиливало то, что в других обстоятельствах называлось бы «драматическим эффектом» его последнего большого приключения.

Он не холодел при мысли о смерти; она не вселяла в него страх, не вызывала дрожи в голосе. За все тридцать шесть лет Кенту ни разу не довелось испытать ужаса от сознания, что однажды ему придется расстаться с обычной человеческой привычкой — дышать. За эти годы, значительную часть которых он провел в местах далеких от цивилизации, Кент создал свою собственную философию, выработал собственный взгляд на вещи, который он держал при себе, не пытаясь навязать другим людям. По мнению Кента, на земле не было ничего дешевле жизни. Все прочее было отпущено в ограниченном количестве.

Так много кругом воды и суши, так много гор и равнин, достаточно квадратных футов земли, на которой нам жить и в которой нас похоронят. Все можно измерить, посчитать, учесть — кроме жизни.

— Дайте им время, — говорил он, — и одна пара человеческих особей расплодится на всю вселенную.

А так как нет ничего дешевле жизни, то по его философии выходило, что и расставаться с ней в случае надобности легче легкого.

Все это говорится только для того, чтобы лишний раз подчеркнуть, что ни в этот момент, ни когда–либо ранее Кент не испытывал страха смерти. Не следует, однако, думать, что он дорожил жизнью меньше, чем человек в соседней палате, которому за пару дней до того ампутировали гангренозный палец, и он бился, как сумасшедший, пока не уснул под наркозом. Никто так не любил жизнь, как Кент. Никто не был к ней ближе, чем он.

Он любил ее страстно. Мечтатель, вечно ждущий чего–то — неважно, сбывались его мечты или нет, — он был оптимистом, он любил солнце, луну и звезды, поклонялся лесам и горам. И все же этот человек, любивший жизнь и не боявшийся сражаться за нее, готов был без вздоха расстаться с жизнью, когда судьбе угодно будет потребовать ее назад.

Кент сидел в постели, окруженный подушками, и совсем не походил на человека, совершившего злодеяние, в котором он только что сознался. Болезнь почти не изменила его. Слегка померк бронзовый загар на резко очерченных скулах, но кожа на них была навеки выдублена ветром, и солнцем, и дымом костра. Разве что взор голубых глаз слегка потускнел в предвидении близкой смерти. Кент не выглядел на тридцать шесть лет, хотя на виске в светлых волосах его виднелась полоска седых волос, унаследованная им от покойной матери. Глядя на него, видя, как губы его спокойно произносят слова признания в том, чему нет ни сочувствия, ни прощения, нельзя было поверить, что этот человек — преступник.

Кент смотрел в окно на серебрящуюся воду Атабаски, великой реки, направляющейся к Ледовитому океану. Светило солнце. За рекой виднелись прохладные заросли елей и кедров, холмы и горные кряжи, вздымающиеся над дикой равниной, а ветерок, дующий в открытое окно, приносил в комнату сладкий аромат лесов, которые на протяжении многих лет так любил Кент.

— Это — мои лучшие друзья, — сказал он Кардигану. — И я хочу, чтобы они были со мной, когда случится эта неприятность, которую вы мне пообещали, старина.

А кровать его стояла рядом с окном.

Ближе всех к Кенту сидел Кардиган. В лице его, более чем у других, читалось недоверие. Инспектор Кедсти, заменяющий на время бессрочного отпуска командира Н–ского дивизиона Королевской Северо–Западной конной полиции, был еще бледнее девушки–стенографистки, которая дрожащими пальцами торопливо записывала каждое слово, произносимое людьми, находящимися в палате. Сержант О'Коннор сидел как громом пораженный. Низенький, щуплый, гладко выбритый католический миссионер, присутствия которого в качестве свидетеля потребовал Кент, сидел, крепко сцепив тонкие пальцы, и молча размышлял о том, что вот еще одну трагедию поведал ему Север. Все они были друзьями Кента, самыми близкими друзьями, — все, кроме девушки, которую Кедсти пригласил специально. С маленьким миссионером Кент провел много вечеров, обмениваясь рассказами о странных и загадочных происшествиях, случающихся в лесной чаще, и о Дальнем Севере, который лежит за этими лесами. С О'Коннором их связывала дружба, взращенная на лесной тропе. Это в паре с ним Кент отловил в устье Маккензи двух эскимосов–убийц, которых они потом доставили в Атабаску. Кент любил О'Коннора, краснорожего, рыжеволосого человека с большим и добрым сердцем. И самое неприятное для него во всей этой истории было то, что дружбе их придет сейчас конец.

Но больше всех поразил Кента инспектор Кедсти, командир Н–ского дивизиона, самого большого и необузданного на всем Севере. Волнение, которое Кент испытал при виде Кедсти, оказалось даже сильнее ожидания разрыва сердца, который, по словам хирурга, мог произойти каждую минуту. Даже на смертном одре Кент не утратил способности анализировать. Но Кедсти, едва он появился в комнате, озадачил Кента. Командир Н–ского дивизиона был человеком необычным. Шестидесяти лет, седые со стальным отливом волосы, почти бесцветные глаза, в которых долго пришлось бы искать даже проблеск милосердия или страха, и железные нервы (Кент ни разу не видел, чтобы он хоть на мгновение сорвался). Именно такой, железный, человек и нужен был, чтобы держать Н–ский дивизион в повиновении. В ведении подразделения находилась территория площадью шестьсот двадцать тысяч квадратных миль самой необжитой части Северной Америки, простирающаяся более чем на две тысячи миль к северу от семидесятой параллели; крайняя точка ее находилась на полградуса севернее Полярного круги. Иными словами, полиция должна была поддерживать порядок на территории в четырнадцать раз большей, чем штат Огайо. Кроме Кедсти, это не удавалось никому.

И все же Кедсти нервничал. Причем гораздо больше остальных. Лицо его было пепельно–серым. Кент обратил внимание, что голос, его временами срывается. Он видел, как руки инспектора сжимают подлокотники кресла, так что выступают синие жилы, которые, казалось, вот–вот лопнут. Никогда еще он не видел на лице Кедсти испарины. Дважды инспектор вытирал пот со лба. Это был уже не Минисак — «скала» — как называли его индейцы племени кри. Панцирь, до сих пор непроницаемый, как будто сполз с него. Это был уже не тот Кедсти, самый грозный сыщик на всем Севере. Он нервничал, и Кент видел, как он старается взять себя в руки.

— Вы знаете, что это значит для нашей службы, — произнес он тихим, но твердым голосом. — Это означает…

— Позор, — кивнул Кент. — Да, я понимаю. Черное пятно на белоснежном мундире Н–ского дивизиона. Но ничего не поделаешь. Я убил Джона Баркли. Человек, которого вы держите в арестантской и собираетесь повесить, невиновен. Я понимаю, не очень–то будет приятно, когда выяснится, что сержант конной полиции Его Величества — просто обыкновенный убийца, но…

— Не просто убийца, — прервал его Кедсти. — Судя по вашим словам, преступление было преднамеренным, отличалось крайней жестокостью, и ему нет никакого оправдания. Вы не действовали в состоянии аффекта. Вы мучили свою жертву. Уму непостижимо!

— И тем не менее это так, — заметил Кент.

Он наблюдал за тем, как тонкие пальцы стенографистки фиксируют каждое слово, произнесенное им для Кедсти. Солнечный луч скользнул по ее склоненной голове и заиграл в золотистых волосах. Кент перевел взгляд на О'Коннора, но в этот момент командир Н–ского дивизиона склонился над ним и, почти касаясь его лица, произнес так тихо, что остальным было его не слышно:

— Кент! Вы лжете.

— Нет, я не лгу, — возразил Кент.

Кедсти откинулся в кресле и снова вытер испарину со лба.

— Я убил Баркли, — продолжал Кент. — Я все продумал заранее. Я хотел, чтобы он помучился. А вот чего я вам не скажу, — так это почему я его убил. Но на то были свои причины.

Он видел, как дрожь пробежала но плечам девушки, записывающей эти убийственные показания.

— Значит, вы отказываетесь раскрыть мотив преступления?

— Категорически! Могу только сказать: то, что он мне сделал, заслуживало смерти.

— И вы признаетесь в этом, зная, что умираете?

Улыбка мелькнула на губах Кента. Он взглянул на О'Коннора, и на мгновение глаза того осветились воспоминанием об их былой дружбе.

— Да. Мне сказал об этом доктор Кардиган. Иначе я дал бы вам повесить того арестанта. Просто эта чертова пуля смешала мои карты, а его спасла.

Кедсти обернулся к стенографистке. В течение получаса она читала показания, потом Кент расписался на последней странице. После этого Кедсти поднялся со своего места.

— Мы закончили, джентльмены, — сказал он.

Все направились к выходу. Стенографистка первой поспешила покинуть палату, не в силах больше сносить эту пытку: каждый нерв ее был как натянутая струна. Командир Н–ского дивизиона выходил последним. Кардиган, шедший перед ним, остановился, видимо желая задержаться, но Кедсти знаком попросил его уйти. Кедсти сам закрыл дверь. На секунду их глаза встретились, и Кенту почудилось, что в глазах инспектора он видит что–то такое, чего не замечал раньше, пока тот допрашивал его. Это было как удар током, и Кедсти, видимо, заметил, как изменилось его лицо; он быстро отвернулся и закрыл дверь. То, что Кент увидел в глазах инспектора, нельзя было назвать просто ужасом от услышанного. Кент готов был поклясться, что это — страх. Кедсти боялся чего–то.

Момент был неподходящий, но Кент улыбнулся. Шок прошел. Он знал, что, действуя даже сейчас в соответствии с уголовным кодексом, Кедсти дает инструкции сержанту О'Коннору, назначенному охранять дверь его палаты. Какое дело Закону до того, что в любую минуту он может отдать концы? А Кедсти всегда придерживался буквы закона. Через закрытую дверь доносились плохо различимые голоса. Затем послышались шаги, и все стихло. После этого он услышал тяжелую походку О'Коннора. О'Коннор всегда ступал так, даже когда преследовал преступника.

Дверь бесшумно приоткрылась, и в палате появился отец Лайон, маленький миссионер. Кент ожидал его появления: священник не был знаком с уголовным кодексом и признавал только те законы, которые соединяли сердца людей на этих диких просторах. Он вернулся, сел у постели Кента, взял его руку и крепко держал так. Ладони у него были не мягкие и гладкие, как бывает у духовных пастырей, а сильные и натруженные, но в то же время добрые и нежные, как у человека, исполненного состраданием к ближнему. Он любил Кента вчера, когда тот был чист перед Богом и людьми, и продолжал любить его сегодня, когда на душе его лежало пятно, смыть которое он мог лишь ценой собственной жизни.

— Мне жаль вас, приятель, — сказал он. — Мне очень вас жаль.

Кент ощутил комок в горле, и это была не кровь, которая с самого утра постоянно выступала у него на губах. Рука его ответила на пожатие ладоней миссионера. Затем он указал на окно, за которым открывалась панорама сверкающей реки и зеленых лесов.

— Трудно расстаться со всем этим, mon pere[2], — произнес он. — Но, если не возражаете, я бы предпочел не говорить об этом. Это не страх. И стоит ли так убиваться из–за того, что жить осталось совсем немного? Оглянешься назад: ведь совсем недавно был еще ребенком, просто маленьким мальчиком.

— Время бежит быстро, даже очень быстро.

— Ведь правда, как будто только вчера… или совсем недавно?

— Да, как будто… совсем недавно.

Лицо Кента осветила озорная улыбка, которая давным–давно завоевала сердце маленького миссионера.

— Я на это так смотрю, mon pere. В жизни у нас — сколько ни живи — есть только вчера, сегодня и завтра. Поэтому все равно, когда оглядываться, в семьдесят или в тридцать шесть. Конечно, если смотреть назад, а не вперед. Как вы думаете, они теперь освободят Сэнди Мак–Триггера?

— Не сомневаюсь. Ваше заявление было воспринято как признание умирающего.

В отличие от Кента маленький миссионер явно нервничал.

— Есть кое–какие дела, сын мой… дела, которые я бы хотел обсудить с вами. Не можем ли мы поговорить о них?

— Вы говорите…

— … Прежде всего о ваших близких. Помнится, вы как–то говорили, что у вас никого не осталось. Но ведь, наверное, кто–то все же есть еще где–нибудь?

Кент покачал головой.

— Нет, никого нету. Последние десять лет эти леса были мне отцом, матерью и домом.

— Тогда, может быть, какие–то дела, которые вы хотели бы препоручить кому–то… Может быть, мне?

Лицо Кента прояснилось, и на мгновение в глазах его заиграли веселые огоньки.

— Забавно, — хохотнул он. — Раз уж вы заговорили об этом, mon pere, самое время подумать о завещании. Я купил здесь несколько клочков земли. Сейчас, когда дорога от Эдмонтона доходит почти до нас, цена на них подскочила с восьмисот долларов — столько я за них уплатил — почти до десяти тысяч. Продайте их, а деньги употребите на ваше дело. Сколько возможно, потратьте на индейцев. Они всегда были мне как добрые братья. И давайте обойдемся без бумаг и подписей.

Глаза отца Лайона потеплели.

— Бог да благословит вас, Джимми, — произнес он, называя Кента, как и раньше, уменьшительным именем. — И я думаю, Господь многое простит вам, если у вас достанет духа просить его об этом.

— Я уже прощен, — отозвался Кент, глядя в окно. — Я это чувствую. Я знаю это, mon pere.

Миссионер беззвучно молился. Он знал, что Кент принадлежит. другой вере, и не предлагал ему того, что предложил бы своему единоверцу. Минуту спустя миссионер встал со стула и взглянул на Кента. Он увидел перед собой открытое лицо человека, которого знал много лет, привычный взгляд серых глаз, без тени страха в них, и улыбку, такую же, как прежде.

— Я хочу просить вас о серьезной услуге, mon pere, — обратился Кент к миссионеру. — Если мне суждено прожить еще день, то пусть в этот день никто не напоминает мне, что я умираю. Если у меня еще остались друзья, пусть они навестят меня, поговорят со мной, пошутят. Я хотел бы выкурить мою трубку. Не худо было бы, если бы вы прислали мне коробочку сигар. Кардиган не станет возражать. Можете вы это устроить? Вас послушают. И, пожалуйста, пока вы не ушли, попросите, чтобы мою кровать подвинули поближе к окну.

В тишине отец Лайон закончил свою молитву. Затем, не в силах больше сдерживать душевный порыв и непреодолимое желание испросить у своего Бога немного милости к умирающему, он произнес:

— Скажите, мальчик мой, вы ведь жалеете о содеянном? Вы раскаиваетесь, что убили Джона Баркли?

— Мне не в чем раскаиваться, — ответил Кент. — Что сделано, то сделано. Не забудьте про сигары, mon pere.

— Не забуду, конечно, — ответил маленький миссионер и пошел к выходу.

Когда дверь за ним закрылась, улыбка вновь заиграла на лице Кента. Он тихо рассмеялся, и тут же предательские капельки крови выступили у него на губах. Игра сыграна! Самое забавное, что никто никогда не будет знать правды. Кроме него… и, может быть, еще одного человека.

Глава 2

За окном была весна, потрясающая северная весна. Кент упивался ею, несмотря на неослабевающую хватку смерти в груди. Взором своим он пытался окинуть обширные пространства лежащего за окном мира, который еще совсем недавно принадлежал ему.

Кент вспомнил, что именно он предложил Кардигану построить «его больницу» на этом пригорке. Отсюда открывался вид и на реку, и на поселок. Больница представляла собой грубое некрашеное строение, сложенное из неструганых бревен, которые все еще источали приятный запах ели. Аромат этот вселял в людей радость и надежду. Серебристые сучковатые стены, на которых местами выступила золотисто–коричневая смола, свидетельствовали о том, что жизнь продолжается: прилетали дятлы и долбили бревна, которые как бы оставались частью леса; рыжие белки резвились на крыше, легко перебегая с места на место на своих мягких лапках.

— Жалко мне человека, который решится умереть среди этой красоты, — говорил годом раньше Кент, когда они с Кардиганом задумали строить здесь больницу. — А если и умрет, когда такое перед глазами, значит, туда ему и дорога, — смеялся он.

Сейчас этим человеком был он; он умирал здесь, взирая на величие окружающего мира.

Взгляд его скользнул на юг, слегка переместился на запад, потом на восток — повсюду лесу не было ни конца ни края. Казалось, будто огромное разноцветное море вздымает свои бурные валы на много миль вокруг, до самого горизонта, сливаясь вдалеке с голубизной небес. Не раз сердце его сжималось при мысли о двух полосках стали, которые ползут сюда из Эдмонтона фут за футом, собираясь покрыть расстояние в сто пятьдесят миль. Это казалось ему святотатством, преступлением против природы, убийством любимых его просторов! Ибо душа его воспринимала эти просторы не просто как еловые, кедровые и пихтовые леса, березняки и тополя, не просто как огромный необжитой мир рек, озер и болот. Мир этот был для него существом одушевленным. Кент любил его больше, чем людей. Это был его Бог, его тайная вера. Она притягивала к себе крепче, чем любая религия на свете, она позволяла ему проникать к себе в душу все глубже и глубже, поверяла ему свои тайны, столь бережно хранимые, одну за другой, и перелистывала — страницу за страницей — самую великую на свете книгу. И какое чудо, что сейчас этот мир рядом с ним, так близко, и окружает его, и обнимает, и для него играют под солнцем все его краски, и он может слышать тихое его дыхание, и с ним разговаривает этот мир, и ему кивает с вершины каждого холма! Каким–то непонятным счастьем одаривал его этот мир в последние часы, когда он знал, что умирает.

Его взгляд остановился на поселке, который пристроился вдоль берега сверкающей реки, в четверти мили от больницы. В дни, когда железная дорога еще не пришла сюда, поселок тоже был частью этого мира. Яд спекуляции уже проник сюда, но еще не погубил его. Пристань на Атабаске по–прежнему оставалась дверью, которая открывает путь на Великий Север и впускает путников обратно. Дома в поселке были редкие и немногочисленные, построены они были из бревен и неструганых досок. И сейчас до него доносился однообразный шум лесопилки, которая лениво крутила свои колеса где–то вдалеке. Совсем рядом истрепанный британский флаг развевался над факторией Компании Гудзонова залива, через которую вот уже более ста лет шла вся торговля с Севером. Все эти годы биение жизни в поселке Пристань на Атабаске шло в унисон с биением сердец сильных и мужественных людей, взращенных на этих просторах. Сюда, по реке или на собаках, прибывали с юга грузы, за которые на еще более далеком севере давали еще более драгоценные меха. И сегодня в поселке происходило все то же, что происходило ежедневно год за годом на протяжении целого века. Вышли на стремнину несколько барок. Еще раньше Кент наблюдал, как их грузят товарами, а сейчас он смотрел, как они медленно отходят от берега, видел, как солнце играет в капельках воды, стекающих с длинных весел, слышал нестройное пение речников, которые горланили свою любимую Chanson des voyageurs, песню бродяг Севера, и лица их были устремлены на полный опасности Север.

Кент почувствовал, как к горлу его поднимается комок, который он попытался загнать обратно, но который все же вырвался и слетел с его губ тихим вскриком, почти рыданием. Вдалеке он слышал пение, дикое и свободное, как здешние леса, и ему захотелось высунуться из окна, чтобы крикнуть последнее «прости». Один из караванов Компании, тех, чьи команды вот уже двести пятьдесят лет горланили свои песни на всем протяжении реки, отправлялся на север. И он знал, куда они плывут, — на север и снова на север, все дальше и дальше, сто миль, потом еще пятьсот, тысячу, пока последняя барка не освободится от своего драгоценного груза. И худощавые загорелые люди будут в течение многих месяцев вести под открытым небом жизнь чистую и радостную. Сердце Кента заныло; он откинулся на подушку и закрыл глаза.

На мгновение он вдруг явственно ощутил, что он теряет. Завтра или послезавтра он умрет, а караваны будут по–прежнему двигаться на север, в сторону Великих Порогов Атабаски, Прорываясь через Пучину Смерти, лихо обходя скалы и стремнины Большого Каскада, водовороты Дьяволовой Пасти, рев и кипение вод в Черных Порогах; они пройдут всю Атабаску, войдут в Невольничью реку, потом в Маккензи и будут плыть, пока даже те, кто напрочь лишен обоняния, не услышат запах прилива. Северный Ледовитый океан! А его, Джеймса Кента, уже не будет.

Он снова открыл глаза, и бледная улыбка скользнула по его губам. В караване было шестнадцать барок. Самой большой командовал Пьер Россан. Кент представил себе, как вздымается кадык на красном горле Пьера, который во всю мочь горланит песню, предвкушая встречу с женой, ожидающей его за тысячу миль отсюда. Течение подхватило барки, и Кент вдруг представил себе, что это последние беглецы, спасающиеся от стальных чудовищ, которые идут сюда. Почти бессознательно он протянул руки в сторону барок, и душа его возопила, посылая вослед им свой прощальный привет; но ни звука не было произнесено.

Он испытал радость, когда барки скрылись из вида и не стало слышно более песни гребцов. Вновь слушал он ленивое гудение лесопилки, и беспечный беличий писк, и шуршание бархатистых лапок на крыше больницы. Лес возвратился к нему. Золотистый солнечный луч упал на койку. Мощное дыхание леса, отягченное запахом кедра и смолы, ворвалось в комнату. Когда Кардиган вошел в комнату, перед ним лежал прежний Кент.

Ни в голосе, ни в манерах Кардигана, когда он приветствовал Кента, нельзя было заметить никакой перемены. Только в лице его было какое–то напряжение, которое не удавалось скрыть. Он принес Кенту его трубку и табак. Положив все это на стол, он наклонился к Кенту, вслушиваясь в шумы и биение крови в мешке аневризмы.

— По–моему, я временами уже сам слышу, как она пульсирует, — сказал Кент. — Что, хуже стало?

Кардиган кивнул.

— Курение может ускорить процесс, — произнес он. — Хотя, если очень хочется…

Кент протянул руку и взял трубку и кисет.

— Оно того стоит. Спасибо, старина.

Он набил трубку, и Кардиган чиркнул спичкой. В первый раз за две недели губы Кента приоткрылись для того, чтобы выпустить клуб дыма.

— Барки пошли на север, — промолвил он.

— Да, в основном на Маккензи, — ответил Кардиган. — Путь неблизкий.

— Зато самый приятный на всем Севере. Три года назад мы с О'Коннором прошли этим путем в команде Фоллетта. Помните Фоллетта?.. И Ладусьера… Они любили одну девушку. Но дружили крепко. И условились, что решат дело в честной борьбе — пустятся вплавь через Пучину Смерти. Кто первый приплывет, тот и выиграл. Боже ж ты мой, Кардиган, чего только не бывает на свете! Фоллетт приплыл первым, но уже мертвый. Разбился о камень. А Ладусьер и по сей день не женился на ней. Говорит, что Фоллетт победил и что его дух или чего там еще станет преследовать его за нечестную игру. Чудно!

Он замолк и прислушался. За дверью раздались шаги: эту поступь Кент узнавал безошибочно.

— О'Коннор, — произнес он.

Кардиган пошел к двери и открыл ее прежде, чем О'Коннор успел постучать. Когда дверь вновь закрылась, в комнате кроме Кента был только сержант. В одной своей огромной ручище он нес коробку сигар, в другой — букет только что сорванных ярко–красных цветов.

— Мне это все всучил отец Лайон; он узнал, что я иду к тебе, — пояснил сержант, складывая подарки на стол. — А я… я решил нарушить устав и пришел кое–что тебе сказать, Джимми. Я тебя никогда не называл лжецом, но сейчас назову!

Руки Кента сдавило могучее дружеское пожатие, от которого можно было лишиться жизни. Кент зажмурился, но не от боли, а от радости. Он так боялся, что О'Коннор отвернется от него, как это сделал Кедсти. Затем он обратил внимание, что в выражений лица О'Коннора, в его глазах появилось что–то непривычное. Не так легко было вывести сержанта из равновесия, но сейчас он явно нервничал.

— Не знаю, о чем они все думали, когда ты делал это свое признание, Кент. Может, я тебя знаю лучше — все же провел с тобой полтора года на тропе. Все ты наврал. Что за игру ты затеял, старина?

Кент застонал.

— Ну неужели нужно начинать все сначала? — взмолился он.

О'Коннор принялся мерить комнату шагами, взад–вперед. Кенту случалось иногда видеть его в таком состоянии, где–нибудь на привале, когда предстояло распутать какую–то нелегкую головоломку.

— Ты не убивал Джона Баркли, — настаивал О'Коннор. — Я не могу в это поверить, и инспектор Кедсти тоже. Странно только…

— Что?

— Что Кедсти с такой готовностью принял твое признание. Я не думаю, что он просто придерживается правил. Вряд ли дело только в уставе. Но так он вроде и действует. А я хочу знать только одно, и с самого начала хотел: ты убил Баркли?

— Слушай, О'Коннор, если ты не веришь умирающему, значит, у тебя никакого уважения к смерти совсем не осталось.

— Это все теории. Закон на них и держится. Только не всегда по совести получается. Ну его к черту! Скажи мне лучше, ты убил?

— Да.

О'Коннор сел и кончиком ногтя открыл коробку с сигарами.

— Не возражаешь, если я закурю? — спросил он. — Не могу терпеть. Слишком много на меня свалилось сегодня утром. Можно, я тебя спрошу про девушку?

— Какую еще девушку? — воскликнул Кент. Он выпрямился, уставившись на О'Коннора.

Глаза сержанта впились в Кента.

— Понятно. Ты ее не знаешь, — произнес он, закуривая. — Я тоже. Ни разу ее не встречал. Поэтому Кедсти меня и удивил. Говорю тебе, неспроста все это. Утром он тебе не поверил, но задергался. Велел мне проводить его до дому. Весь напряжен был, жилы на шее — с мой мизинец. Потом вдруг передумал и повернул к участку. Мы пошли по дороге мимо тополевой рощи. Там мы ее и встретили. Ты знаешь, Кент, я не охотник до женщин. Не стану позориться и тебе ее описывать. В общем, мы ее встретили. Стоит на тропинке, футах в десяти впереди нас. И как я ее увидел, прямо замер, точно она меня пулей пробила. И Кедсти остановился. И даже вскрикнул, странно так, будто его ударили. Не могу сейчас сказать, во что она была одета; но лица такого я никогда не видел, и глаз, и волос; уставился на нее, как громом пораженный. Она меня, по–моему, и не заметила, будто я прозрачный, будто дух какой!

Смотрела она на Кедсти, глаз не отрывала. Потом прошла мимо нас. Ничего, заметь, не сказала. Прошла так близко, что я мог бы ее рукой коснуться, и тут только отвела взгляд от Кедсти и посмотрела на меня. И уже когда она ушла совсем, я подумал: что же мы за идиоты, уставились, словно никогда в жизни красивой девушки не видели. Хотел так нашему старику и сказать, только гляжу…

Наклоняясь к Кенту, О'Коннор от волнения даже перекусил свою сигару пополам.

— Говорю тебе, Кент, Кедсти был. белый как мел. Ни кровинки в лице. Смотрит прямо перед собой, как будто девушка еще там, а потом снова вскрикнул, но не так, как обычно, ради смеха, а словно его душат. И говорит: «Сержант, я там кое–что забыл. Придется мне вернуться к доктору Кардигану. А вам я поручаю немедленно выпустить Мак–Триггера».

О'Коннор замолчал, словно ожидая, что Кент как–то выразит ему недоверие. Но Кент молчал. Тогда он сам спросил:

— Разве это по закону? А, Кент?

— Не то чтобы… Но приказание исходило от командира дивизиона. Это и есть закон.

— И я ему повиновался, — буркнул сержант. — Видел бы ты этого Мак–Триггера! Когда я ему сказал, что он свободен, и открыл камеру, он шел спотыкаясь, как слепой. И дошел только до участка. Потом сказал, что подождет Кедсти.

— Ну, а Кедсти?

О'Коннор вскочил со стула и снова принялся ходить взад–вперед по комнате.

— Пошел за девушкой, — выпалил он. — В этом нет никакого сомнения. Про Кардигана он мне наврал. Это было бы неудивительно, не будь ему шестьдесят, а ей меньше двадцати. Прелестная девушка! Но не от красоты ее он побледнел там, на тропинке. Нет, совсем не в красоте дело! Слушай, он за эти десять секунд на десять лет постарел. Что–то было у нее во взгляде такое, страшнее пистолета. А он, только взглянул на нее, сразу вспомнил про Мак–Триггера, того самого, что ты спас от виселицы. Странно это, Кент. Все странно. А самое странное — это твое признание.

— Да, забавно получилось, — согласился Кент. — Знаешь, старина, я сам не устаю удивляться. Представляешь, пулька какая–то — взяла и все карты спутала. Потому что, если бы не пуля, — я тебе точно говорю — ни за что не получил бы от меня Кедсти никакого признания. И повесили бы ни в чем не повинного человека. Понятно, Кедсти сам не свой. В первый раз кто–то замарал дивную его Службу, и кто? Человек из его же подразделения! Расстроишься тут. А что до девушки… — Он пожал плечами и попытался улыбнуться. — Может, она просто приехала на барке с верховьев сегодня утром и пошла прогуляться, — предположил он. — Ты что, никогда не замечал, О'Коннор, иногда под тополями свет так падает, что лицо просто жутким делается?

— Замечал, замечал, Джимми. Но это, когда деревья все в листьях, а не когда почки только раскрываются. Тут все дело в девушке. Ее глаза его по нервам саданули. И он мне сразу же приказал освободить Мак–Триггера и стал врать про Кардигана. Ты бы видел, как она на меня глянула! Глаза у нее такие синие–синие, как лесные фиалки, а в глазах — огонь. Бывают такие черные глаза, но чтобы синие так загорелись, этого я никогда не видел. Кедсти от этого огня прямо засох на месте. В этом, я точно знаю, и кроется причина, почему он сразу вспомнил про человека в камере!

— Ты только меня сюда не впутывай, — произнес Кент. — Но вообще что–то в этом есть. Есть какая–то связь между этой блондинкой и…

— Никакая она не блондинка! — перебил его О'Коннор. — И никуда я тебя не впутываю. Я в жизни не видел ничего чернее, чем. ее волосы. Такие красивые! Девушку эту раз увидишь, потом всю жизнь помнить будешь. Здесь она никогда не была раньше, и нигде поблизости тоже. Мы бы о ней знали. Она специально приехала, с какой–то целью. И цели своей достигла, когда Кедсти приказал мне выпустить Мак–Триггера.

— Не исключено, и даже вполне вероятно, — согласился Кент. — Я всегда говорил, что во всем подразделении никто не мог собрать улики лучше тебя, Баки. Не понимаю только, при чем здесь я.

О'Коннор мрачно улыбнулся.

— Не понимаешь? Ладно. Может, я слепой или дурак, или и то и другое. Может, нервы у меня не в порядке. Только когда Кедсти взглянул на девушку, он как–то очень заторопился выпустить Мак–Триггера, а тебя вместо него повесить. Слишком он как–то заторопился, Кент.

Ситуация была забавная и вызвала улыбку на губах Кента. Он потянулся л коробке с сигарами.

— Закурю–ка я после трубки сигарку, — произнес он, откусывая кончик. — Ты забыл, что никто меня не собирается вешать, Баки. Кардиган дал мне сроку до завтрашнего вечера. Ну, до утра послезавтра. Ты видел, как уходит Россанова флотилия. Она мне напомнила о том, что было три года назад.

О'Коннор снова сжал его руку. Рука была такая холодная, что холод дошел до самого сердца сержанта. Он поднялся, встал на цыпочки и, задрав голову, стал смотреть в окно, так чтобы Кент не увидел, как заходил у него от волнения кадык. Затем направился к двери.

— Я зайду завтра, — сказал он. — И если что–то еще узнаю про девушку, расскажу тебе.

Он попытался засмеяться, но голос его задрожал, и смех так и не получился.

Кент слышал, как тяжелые шаги О'Коннора протопали и стихли за дверью.

Глава 3

Мир, который лежал за окном, снова вернулся к Кенту. Но стоило О'Коннору уйти, как мир этот начал меняться. Несмотря на твердое решение держать себя в руках, Кент чувствовал, как вместе с переменой, происходящей в мире, в нем самом поднимается что–то тяжелое и гнетущее. Как быстро изменилось звучание леса, перекатывающего вдалеке свои волны, каким темным он стал в ожидании близящейся бури! Не смеялись уже холмы и горные цепи. Мрачными стали ели, кедры и пихты, на которых совсем недавно играло солнце. Березы и тополя, переливавшиеся серебром и золотом, слились в безжизненную серую массу и как будто растворились в ней, став почти невидимыми. Зловещий сгущающийся мрак закрыл — будто покрывалом — реку, которая еще минуту назад переносила величавое сияние солнца на смуглые лица речников. И с приближением мрака все отчетливее доносились глухие раскаты грома.

Впервые за все время, прошедшее с того момента, как Кент сделал свое признание, возбуждение, вызванное этим его поступком, сменилось чувством ужасающего одиночества. Как и раньше, он не боялся смерти, но философия его кое–что утратила. Как–никак, совсем не просто умирать одному! Он чувствовал, что давление в груди заметно усилилось за последние два часа, и подумал, как ужасно будет, если «взрыв» произойдет после того, как зайдет солнце. Ему захотелось вернуть О'Коннора. Или вызвать Кардигана. С какой радостью приветствовал бы он сейчас появление отца Лайона! И все же больше всего Кенту хотелось, чтобы в эту минуту отчаяния рядом с ним была женщина. Именно сейчас, когда буря приблизилась и уже навалилась на землю всей своей тяжестью, наполнив все вокруг тоской и отчаянием, и обширные пространства неожиданно слились в сознании Кента в единое целое, он вдруг почувствовал, что остался один на один со всем тем, что уже никогда не сбудется.

Прежде он никогда не задумывался о том, какая пропасть отделяет полную беспомощность от ничем не скованной свободы, и душа его возопила. Она жаждала не приключении, но нового всплеска жизни — нет! — ему лишь хотелось, чтобы рядом был кто–то еще более слабый, чем он сам, но в чьем ласковом прикосновении заключалась вся сила, все могущество Человека.

Кент не сдавался. Он припомнил, что доктор Кардиган предупреждал о глубокой депрессии, которую ему предстоит испытывать время от времени, и пытался сбросить с себя ее жестокую хватку. Рядом висел колокольчик, но Кент не стал звонить, считая, что это было бы проявлением трусости. Сигара его погасла, и он вновь раскурил ее. Он попытался мысленно вернуться к О'Коннору, к тому, что тот рассказывал о загадочной девушке, о Кедсти. Попытался представить Мак–Триггера, человека, которого он спас от виселицы и который сидел сейчас в казарме, ожидая Кедсти. Воображение его рисовало девушку, про которую рассказывал О'Коннор, — ее черные волосы, фиалковые глаза… Но тут разразилась буря.

Разверзлись небеса, и хлынул дождь. Не успели первые его капли упасть па землю, как в комнату поспешно вошел Кардиган и закрыл окно. Кардиган оставался с Кентом полчаса, а после его ухода Кента регулярно навещал молодой Мерсер, один из двух помощников Кардигана. К вечеру, когда погода начала исправляться, появился отец Лайон с бумагами, которые Кенту нужно было только подписать. Он просидел с Кентом до захода солнца и ушел, когда Мерсер принес ужин.

После ужина Кент обратил внимание на беспокойство, которое начал проявлять доктор Кардиган. До десяти часов он четыре раза приходил в палату и прикладывал свой стетоскоп к груди Кента. Когда же тот решился задать вопрос, который сам собой напрашивался, врач отрицательно покачал головой:

— Нет, Кент, хуже не стало. Я думаю, сегодня это не произойдет.

Несмотря на заверения врача, Кент видел, что в поведении Кардигана появилась какая–то озабоченность, которой не было раньше. Вывод был ясен: Кардиган идет на профессиональную ложь, желая скрасить последние минуты больного.

Спать не хотелось. Лампа едва светила, и, поскольку погода окончательно исправилась, окно вновь открыли. Никогда еще воздух не казался Кенту таким сладким. Когда колокольчик в его часах прозвенел одиннадцать раз, Кент услышал, как в другом конце больницы Кардиган в последний раз закрыл за собой дверь. Все стихло. Кент придвинулся поближе к окну, так что можно было даже слегка высунуться из него, облокотясь на подоконник. Какая чудесная ночь! Его всегда манила и притягивала таинственная тьма этих ночных часов, когда весь мир спит. Ночь была его другом. Как много своих тайн открыла она ему! Как часто бродил он рука об руку с ней, постигая ее дух, проникая в самое ее сердце, узнавая ее жизнь, вслушиваясь в звучание ее языка, в шепот, рождающийся «по ту сторону жизни»и как будто боящийся перейти в эту жизнь и вздохнуть, сейчас, когда солнце давно уже погасло. Кент любил ночь гораздо больше, чем день.

Нынешняя ночь, которая простиралась за его окном, была особенно хороша. Буря промыла пространство между землей и небом, и Кенту казалось, что золотистые созвездия спустились пониже и приблизились к любимым его лесам. Луна в эту ночь появилась поздно, и Кент смотрел, как небо все больше окрашивается ее красноватым светом, по мере того как она поднимается над лесами — прекрасная королева, восходящая на трон, приготовленный ее любящими подданными. Не было больше ни страха, ни подавленности. С каждым вдохом ночной воздух все более заполнял его легкие, и Кент упивался им, и новая сила, казалось, рождалась в нем с каждым новым вдохом. Глаза его были широко открыты, слух обострен.

Поселок спал, и лишь несколько огоньков слабо мерцали вдоль берега реки, да ленивые звуки доносились оттуда время от времени — поскрипывание якорной цепи, лай собаки, пение петуха. Кент невольно улыбнулся. Этот глупый петух старика Дьопроу вечно срывал голос, начиная кукарекать, как только взойдет луна. Невдалеке, прямо перед окном, виднелись две обуглившиеся от удара молнии ели, похожие на привидения. В одной из них поселилась пара сов, и сейчас Кент слышал, как они любезничают, ухая по–своему там в дупле, или шумят крыльями, вылетая время от времени наружу и резвясь перед самым его окном. Вдруг он услышал, как резко щелкнули их клювы: враг был рядом, и совы предупреждали друг друга об опасности. Кенту показалось, что он слышит шаги. Еще через минуту он уже не сомневался в этом. Кто–то крался к его окну с другой стороны здания. Кент перевесился через подоконник и оказался лицом к лицу с О'Коннором.

— Чертовы ножищи! — буркнул сержант. — Ты спал, Кент?

— Как те совы, — ответил Кент.

О'Коннор подошел поближе.

— Я увидел свет у тебя в окне и подумал, что ты не спишь, — пояснил он. — Хотел убедиться, что Кардигана у тебя нет. Не хочу, чтобы он знал, что я здесь. И, если можно, выключи свет. Кедсти ведь тоже не спит; он — что твои совы.

Кент протянул руку к лампе, и комната погрузилась во тьму; лишь луна и звезды освещали ее теперь. К тому же большую часть окна закрывала фигура О'Коннора, лицо которого едва вырисовывалось в темноте.

— То, что я к тебе пришел по секрету, — это должностное преступление, — начал он, перейдя на шепот. — Но я не мог иначе. У меня осталась последняя возможность. Я знаю, что–то здесь не так. Кедсти решил убрать меня подальше — я ведь был с ним там, у тополей, когда мы повстречали эту девушку. Поэтому он отсылает меня с заданием в Форт–Симпсон. Две тысячи миль по реке, ни больше ни меньше! Иначе говоря, полгода–год. На рассвете мы отправляемся на моторке и должны догнать барки Россана. Поэтому другой возможности повидаться с тобой у меня не будет. Я ждал, пока не убедился, что в комнате, кроме тебя, никого.

— Я рад, что ты пришел, — тепло отозвался Кент. — И — Боже ж ты мой! — с какой радостью я бы отправился с тобой, Баки, если бы не эта штука у меня в груди! Она раздувается и вот–вот лопнет.

— Тогда и я никуда бы не поехал, — шепотом прервал его О'Коннор. — Будь ты на ногах, Кент, многого бы не случилось. На Кедсти с утра нашло что–то совсем непонятное. Это не тот Кедсти, что был вчера или десять лет назад. Нервничает и кого–то все время выглядывает, лопни мои глаза! И меня опасается. Я точно знаю. Он опасается меня, потому что я видел, как он струхнул, когда повстречал ту девушку. Форт–Симпсон — просто предлог, чтобы услать меня на время. Он пытался подсластить пилюлю и пообещал, что через год я буду инспектором. Это было сегодня, прямо перед грозой. А потом…

О'Коннор повернул голову, и луна на мгновение осветила его лицо.

— Потом я стал потихоньку следить за девушкой и Сэнди Мак–Триггером, — продолжал он. — Но они исчезли, Кент. Я думаю, Мак–Триггер просто дернул в лес. А вот с девушкой — совсем непонятно. Я расспросил всех шкиперов с барок. Облазал все места, где могли дать стол и крышу. Сунул в лапу старику Муи, трапперу, чтобы он поискал в лесу. Дело даже не в том, что она исчезла. Самое невероятное, никто в Атабаске ее и в глаза не видел! Невероятно, да? И тут меня осенило. Ты помнить, Кент, мы всегда рассчитывали на то, что нас в конце концов осенит. Так и случилось! Я, кажется, знаю, где она.

Позабыв о своем собственном смертном приговоре, Кент не отрываясь слушал О'Коннора. Загадочная история захватила его. Он попытался представить себе, что же произошло. Им не раз приходилось вместе ломать голову над подобными загадками, и сержант сразу увидел знакомый блеск, которым загорелись глаза Кента. Кент же снова ощутил дрожь, известную ему по игре «охота на человека», и радостно рассмеялся.

— Кедсти — холостяк, — начал он. — Он даже не смотрит на женщин. Но любит домашний уют…

— И построил себе бревенчатую хижину за городом, — добавил О'Коннор.

— И китаец, который готовит ему и следит за домом, уехал.

— И хижина на замке, или все думают, что она на замке.

— До самого вечера, когда Кедсти приходит ночевать.

О'Коннор сжал руку Кента.

— Джимми, в Н–ском дивизионе еще никому не удавалось нас переиграть. Девушка прячется у Кедсти!

— Но почему прячется? — поинтересовался Кент. — Она что, преступница?

Некоторое время О'Коннор молчал. Кент слышал, как он набивает трубку.

— Вот то–то и оно! — буркнул он. — Об этом я и думаю все время, Кент. И не могу ничего придумать. С чего бы…

Он зажег спичку, прикрывая огонек ладонями, и Кент смог рассмотреть его лицо. В мужественных, резко обозначенных чертах его сквозила явная растерянность.

— Понимаешь, когда я сегодня ушел от тебя, я снова пошел к тополям, — продолжал О'Коннор. — Я нашел ее следы. Она сошла с тропинки, и местами они очень четко отпечатались. На ней были туфли на высоких каблуках, такие, знаешь, Кент, модные французские, и, ей–богу, ноги у нее, как у ребенка! Я нашел то место, где Кедсти нагнал ее, — мох там был вытоптан. Он вернулся тополевой рощей, а девушка дошла до ельника. Там ее след теряется. Если она пошла через ельник, то вполне могла выйти к хижине Кедсти и остаться при этом незамеченной. Нелегко же ей, должно быть, было идти в туфельках с половину моей ладони, да на каблуках в два дюйма! Я еще подумал: чего бы ей было не надеть башмаки или мокасины.

— Потому что она приехала с юга, а не с севера, — предположил Кент. — Может быть, из Эдмонтона.

— Точно! А Кедсти её не ждал, так? Если бы ждал, то не задергался бы так, как только ее увидел. Об этом–то я все время и думаю, Кент. Как только он ее увидел, он стал сам не свой. И отношение его к тебе переменилось мгновенно. Сейчас он бы и мизинцем не двинул, чтобы тебя спасти, просто потому, что ему нужен предлог, чтобы выпустить Мак–Триггера. Твое признание было как нельзя кстати. Там, у тополей, девушка молча потребовала, чтобы Кедсти освободил его, и подкрепила свое требование какой–то угрозой, которую Кедсти понял и до смерти перепугался. С Мак–Триггером они потом виделись, потому что тот ждал Кедсти в участке. Я не знаю, что между ними произошло. Констебль Дойл говорит, что они полчаса беседовали наедине. Потом Мак–Триггер вышел из казармы, и больше его не видели. Все это странно. Чрезвычайно странно! А самое странное — то, что меня вдруг усылают в Форт–Симпсон.

Кент откинулся на подушку. Перехватило дыхание; он зашелся сухим отрывистым кашлем. В сиянии луны О'Коннор увидел, что лицо Кента стало вдруг изможденным и состарившимся. Он перегнулся через подоконник и обеими руками пожал руку больного.

— Я утомил тебя, Джимми, — произнес он хрипло. — Давай, старина, я, я…

Он смешался, потом взял себя в руки и, уже не колеблясь, солгал:

— Схожу еще разок к дому Кедсти. На это уйдет полчаса, не больше. На обратном пути зайду. Если будешь спать…

— Я не буду спать, — сказал Кент.

О'Коннор еще крепче сжал его руку.

— Прощай, Джимми.

— Прощай.

И потом, когда ночь уже почти поглотила О'Коннора, тихий голос Кента нагнал его:

— Я буду с тобой, Баки. На всем пути. Береги себя… всегда.

В ответ послышалось сдавленное рыдание. Рыдания подступили к горлу О'Коннора и душили его, словно огромный кулак, и глаза его наполнились слезами, которые обжигали и затмевали свет звезд и луны. Он не пошел к дому Кедсти, а направился, тяжело ступая, к реке, потому что знал, что это Кент заставил его солгать и что они простились в последний раз.

Глава 4

После ухода О'Коннора Кент еще долго не мог уснуть. Сон его был тяжелым и беспокойным; сознание Кента изо всех сил боролось с усталостью, стремясь отдалить неизбежный конец. Кенту казалось, что какой–то неведомый дух подхватил его и понес через прожитые годы, назад, в детство. Он несся, перепрыгивая с гребня на гребень, а внизу быстро проносились видения: долины, а в них то, что когда–то произошло и почти забыто, то, что померкло или почти выветрилось из памяти. Видения его ожили и наполнились призраками; когда дух, несший Кента, приблизился к ним, они стали меняться, оживать, и вот уж настоящая горячая кровь забилась в них! Кент увидел себя мальчиком, играющим перед небольшим кирпичным зданием школы, в полутора милях от фермы, где он родился и где умерла его мать.

А вот Скини Хилл. Он уже давно умер, а когда–то они вместе играли в лапту. Старина Скини, со своей вечной ухмылкой! И как всегда, от него пахнет луком, самым лучшим в Огайо. Иногда за обедом он выменивал у Скини лук на маринованные огурчики, которые давала ему мать, — две луковицы за огурчик, только так! А вот он снова играет с матерью в домино и собирает вместе с ней чернику в лесу. Вот он опять убивает змею, которую забил палкой больше двадцати лет назад; мама тогда с криком бросилась бежать, а потом села на землю и заплакала.

Как он любил ее! Но дух не позволил ему посмотреть вниз, в ту долину, где она покоилась рядом с отцом под небольшим белым камнем на деревенском кладбище за тысячу миль отсюда. И все же ему позволено было ощутить легкий трепет от воспоминаний о днях, проведенных в колледже. А потом был Север, любимый его Север.

На несколько часов эти дикие просторы завладели Кентом. Он беспокойно метался и, казалось, вот–вот проснется, но опять попадал в объятия лесов, которые вновь погружали его в сон. Снова он на тропе. Начало зимы. Холод. Горит костер, и мерцание его подобно нимбу, загоревшемуся в самом сердце ночи. В свете костра рядом с Кентом — О'Коннор. А вот он уже на санях, запряженных собаками, пробивается сквозь снежную бурю; вот темная беспокойная рябь бежит за бортом его каноэ — это он на Большой реке, и снова рядом с ним О'Коннор. Потом вдруг в руке у него оказывается револьвер, из дула которого вырывается пламя, — это они с О'Коннором стоят спина к спине, а перед ними — разъяренный Мак–Коу со своей кровожадной шайкой контрабандистов. Стрельба чуть было не пробудила его, но за ней последовали воспоминания более приятные: гудение ветра в верхушках елей, журчание разлившихся ручьев весной, пение птиц и сладостное дыхание жизни, великолепной жизни, которую он прожил; он и О'Коннор. В конце концов, когда он уже не спал, но еще и не проснулся, что–то очень тяжелое навалилось ему на грудь. Он попытался вырваться, чувствуя тяжесть и испытывая ужасные муки; нечто подобное он однажды уже испытал в долине реки Джэкфиш, когда его придавило упавшим деревом. Потом он почувствовал, что проваливается в темноту, но неожиданно увидел свет. Он открыл глаза. Свет падал из окна, а груди его слегка касался стетоскоп доктора Кардигана.

Несмотря на физическое напряжение, рожденное ночными кошмарами в мозгу Кента, пробуждение его было таким тихим, что Кардиган заметил это лишь после того, как Кент открыл глаза. Во взгляде врача таилось нечто такое, что он попытался скрыть, но что все–таки успел заметить Кент. У Кардигана были круги под глазами, и выглядел он усталым, как после бессонной ночи. Кент сел, жмурясь на солнце, и виновато улыбнулся. Он проспал все утро и…

Внезапно лицо Кента исказила гримаса боли. Что–то горячее, обжигающее пронзило его грудь словно нож. Рот его приоткрылся. Он попробовал вздохнуть. Но это уже не стетоскоп давил ему на грудь. Давило изнутри и по–настоящему.

Кардиган стоял над ним и делал вид, что все в порядке.

— Наглотались свежего воздуха за ночь, — пояснил он. — Скоро пройдет.

Кенту показалось, будто Кардиган произнес слово «скоро» как–то по–особенному, но он не стал задавать ему вопросов. Он был уверен в ответе и знал, что Кардигану нелегко будет дать его. Кент нащупал под подушкой часы и взглянул на них. Девять. Кардиган, двигаясь несколько неловко, приводил в порядок стол и поправлял занавески на окне. Потом замер на мгновение и стоял так, не двигаясь, спиной к Кенту. Затем, повернувшись, спросил:

— Чего бы вы хотели, Кент, — умыться и позавтракать или принять посетителя?

— Я не голоден, да и вода и мыло меня сейчас не очень привлекают. А что за посетитель? Отец Лайон? Кедсти?

— Ни тот, ни другой. Это дама.

— Тогда воды и мыла! Но скажите на милость, что за дама?

Кардиган покачал головой.

— Я не знаю. Никогда ее не видел. Пришла сегодня утром — я был еще в пижаме — и так и сидит. Я предложил ей зайти попозже, но она решила ждать, пока вы не проснетесь. Сидит терпеливо уже два часа.

Кент вздрогнул и даже не попытался скрыть этого.

— Молодая женщина? — спросил он взволнованно. — Роскошные черные волосы, темно–синие глаза, туфли на высоких каблуках, размер — с половину вашей ладони, и очень красивая?

— Все так и есть, — закивал Кардиган. — Я тоже обратил внимание на туфли. Очень красивая молодая женщина!

— Пожалуйста, впустите ее, — попросил Кент. — Вчера Мерсер выскреб мне щеки, так что я вполне могу ее принять. А щетину на подбородке она простит. За то, что вы заставляете ее ждать, я извинюсь. Как ее зовут?

— Я спрашивал, но она сделала вид, будто не слышит. Потом Мерсер спросил, но она так посмотрела на него, что он прямо застыл. А сейчас она читает моего Плутарха. Взаправду читает, не просто страницы переворачивает.

Когда Кардиган вышел, Кент устроился повыше и стал смотреть на дверь. Все, что говорил ему О'Коннор, мгновенно всплыло в сознании: девушка, Кедсти, загадка. Зачем она пришла? Что ей нужно? Поблагодарить его за признание, которое спасло Сэнди Мак–Триггера? О'Коннор прав. Она крепко замешана в этом деле и пришла выразить ему свою признательность. Он прислушался. Послышался отдаленный звук шагов. Вот он приблизился и замер у двери. Он разобрал голос Кардигана, затем его удаляющиеся шаги. Никогда еще Кенту не приходилось испытывать такого волнения из–за такой малости!

Глава 5

Медленно повернулась дверная ручка, и тут же раздался тихий стук.

— Войдите, — произнес Кент.

В следующее мгновение он поднял голову. Девушка вошла и закрыла за собой дверь. Картина, нарисованная О'Коннором, во плоти и крови! Взгляды их встретились. Глаза девушки действительно были как две роскошные фиалки, но все же не такие, как представлял себе Кент по описанию О'Коннора. Они были широко открыты и светились любопытством, как у ребенка. По описанию О'Коннора он представлял себе озера застывшего пламени, но здесь было нечто прямо противоположное. Единственное чувство, которое они отражали, — это всепоглощающее любопытство. Глаза эти явно не видели в нем умирающего; они взирали на него как на что–то чрезвычайно занятное. Вместо ожидаемой благодарности он увидел в них непреодолимое желание спросить его о чем–то — и ни тени смущения! На мгновение Кенту показалось, что он не видит ничего, кроме этих прекрасных и бесстрастных глаз. Затем он разглядел ее целиком — удивительные волосы, бледное тонкое лицо, грациозную, стройную фигуру. А она стояла, прислонясь к косяку, и пальцы ее по–прежнему лежали на ручке двери.

Кент никогда не встречал такой красоты. Лет ей могло быть восемнадцать или двадцать, а может быть, двадцать два. Ее блестящие бархатистые волосы, убранные на затылке и уложенные вокруг головы наподобие короны, поразили его так же, как ранее О'Коннора. Невероятно! Как нимб вокруг головы, от которого она казалась высокой, несмотря на свой маленький рост; а ее стройность и изящество еще усиливали это впечатление.

А потом — в еще большем замешательстве — он перевел взгляд на ее ноги. И тут О'Коннор оказался прав: крохотные ступни, туфельки на высоких каблуках, аккуратные щиколотки, до которых доходила юбка из какой–то ворсистой коричневой материи…

Чувствуя неловкость, Кент покраснел. На губах девушки появилось некое подобие улыбки. Она взглянула на Кента, и впервые он разглядел то, на что обратил внимание О'Коннор: солнечные блики, как будто застывшие в ее волосах.

Кент попытался что–то произнести, но не успел; девушка уже взяла стул и села у его кровати.

— А я вас дожидаюсь, — сказала она. — Вы ведь Джеймс Кент?

— Да, Джим Кент. Я сожалею, что доктор Кардиган заставил вас ждать. Если бы я знал…

Самообладание понемногу возвращалось к нему, и он даже смог улыбнуться девушке. Он обратил внимание, какие у нее длинные ресницы, но фиалковые глаза, которые они закрывали, не улыбнулись в ответ. Этот спокойный взгляд приводил Кента в замешательство. Создавалось впечатление, что девушка просто еще не решила, что сказать ему, и размышляет о месте, которое этот экспонат должен занять в ее паноптикуме.

— Зря он не разбудил меня, — продолжал Кент, стараясь на этот раз говорить твердо. — Невежливо заставлять даму ждать.

Синие глаза дали понять, что его улыбка получилась кисловатой.

— Да, я вас не таким себе представляла.

Она говорила тихо, как будто сама с собой.

— Я затем и пришла — посмотреть, какой вы. Вы умираете?

— О Боже! Ну да. Я умираю. — Кент прямо поперхнулся. — Доктор Кардиган говорит, что я могу в любую минуту отправиться к праотцам. Вам не страшно сидеть рядом с человеком, который может помереть у вас на глазах?

Впервые за все это время выражение ее глаз изменилось. Она отвернулась от окна, и тем не менее глаза ее были полны светом, как будто солнечные блики играли в них — добрые, искрящиеся смешинки.

— Нет, совсем не страшно, — уверила она его. — Мне всегда хотелось увидеть смерть, не мгновенную, как когда тонут или умирают от пули, а медленную, по дюйму в минуту. Но мне не хотелось бы, чтобы умерли вы.

— Очень рад, — выдавил из себя Кент. — Весьма вам за это признателен.

— Но если бы вы и умерли, я бы не очень испугалась.

— Да?!

Кент подоткнул под себя подушки и устроился повыше. В каких только передрягах он не бывал! И какие потрясения ему пришлось пережить! Но с таким он сталкивался впервые. Он не мог оторвать взгляда от темно–синих глаз незнакомки; язык его онемел, мысли путались. Глаза эти, спокойные и прекрасные, не выражали никакого волнения. И Кент понял, что девушка говорит правду. Даже роскошные ресницы ее не дрогнули бы, отдай он Богу душу тут же, прямо у нее на глазах. Это было убийственно.

На какую–то долю секунды потрясенное его сознание испытало что–то похожее на неприязнь, но это чувство быстро прошло. В следующее мгновение он подумал, что это, в сущности, его собственная философия жизни, что девушка просто демонстрирует ему, какая это малость — жизнь, и как дешево она стоит, и не нужно грустить, глядя на догорающую свечу. Это не было ее философией, просто — очаровательная детская непосредственность.

Неожиданно, как будто под влиянием минутного порыва, так плохо согласующегося с ее безразличием к нему, девушка протянула руку и положила ее на лоб Кенту. Новое потрясение! Это не был жест врача, но легкое прикосновение мягкой прохладной ладони, от которого по телу его пробежала приятная дрожь, принесшая успокоение. Прикосновение было мгновенным, после чего, сцепив тонкие пальцы, девушка опустила руки на колени.

— Жара нет, — сказала она. — Почему вы решили, что умираете?

Кент объяснил, что происходит у него внутри. Он был совершенно сбит с толку: все выходило совсем не так, как он предполагал вначале. Казалось естественным, что он и его посетительница начнут с того, что представятся друг другу, после чего Кенту будет отведена роль благожелательного дознавателя. Несмотря на все рассказы О'Коннора, Кент не ожидал, что девушка окажется такой красивой. Он не думал, что глаза ее так прекрасны, ресницы — такие длинные, а прикосновение ее руки вызывает такое приятное волнение. И теперь, вместо того чтобы спросить как ее зовут, и осведомиться о цели ее визита, он, как идиот, разъяснял ей тонкости анатомии, рассуждая об аорте и мешке аневризмы. Кент закончил свои объяснения раньше, чем до него дошла вся абсурдность ситуации. Ему стало смешно. Даже находясь при смерти, Кент не утратил способности видеть смешную сторону вещей. Это поразило его не менее, чем красота девушки или ее наивная непосредственность.

Она смотрела на Кента, и в глазах ее светился все тот же загадочный невысказанный вопрос. Вдруг она увидела, что Кент смеется прямо ей в лицо.

— Как забавно! Просто чрезвычайно! Мисс… мисс…

— Маретт, — закончила она, видя, что он замялся.

— Как это забавно, мисс Маретт.

— Не мисс Маретт, — поправила девушка. — Просто Маретт.

— Я говорю, смешно, — снова начал Кент. — Понимаете, помирать здесь вовсе не так приятно, как вам, может быть, кажется. Я вот вчера как раз подумал, что хорошо было бы, если бы тут, рядом со мной, была женщина, чтобы она мне посочувствовала как–нибудь, знаете, попробовала облегчить мое положение, сказала бы, что ли, что ей меня жаль. И вот Господь услышал меня и пришли вы. Только все выглядит так, будто вы тут сами себе назначили свидание и желаете посмотреть, как это бывает, когда человек отдает концы.

И снова искорка блеснула в темно–синих глазах девушки. Она, видимо, уже закончила изучать его, и Кент видел, что на лице ее, прежде бледном, начал появляться румянец.

— Я знаю, как это бывает, — заверила она Кента. — Несколько человек умерли на моих глазах, но я никогда особенно не убивалась. Я даже зверей жалею больше, чем людей. Но вашу смерть я совсем не хотела бы видеть. Это вас утешит? Я похожа на ту женщину, о которой вы молили Бога?

— Да, спасибо, — выдавил из себя Кент. — Но какого черта, мисс Маретт…

— Маретт, — снова поправила она.

— Да, Маретт! Так какого черта вы явились сюда в тот самый момент, когда я готовлюсь отдать концы? Кстати, как ваше второе имя, сколько вам лет и вообще что вам от меня нужно?

— Второго имени у меня нет, лет мне двадцать, а пришла я с вами познакомиться и посмотреть, что вы за человек.

— Браво! — воскликнул Кент. — Дело подвигается. Но зачем все–таки вы пришли?

Девушка чуть–чуть придвинула стул к его кровати. Кенту вдруг показалось, что сейчас ее прекрасные губы растянутся в улыбку.

— Потому что вы так прекрасно лгали, спасая жизнь другого человека, которому грозила смерть.

— Et tu, Brute![3] — вздохнул Кент, откидываясь на подушку. — Неужели порядочному человеку нельзя совершить убийство и признаться в нем без того, чтобы прослыть лжецом? Почему все думают, что я вру?

— Никто так не думает, — возразила девушка. — Все вам верят… сейчас верят. Вы с такими подробностями описали это убийство, что никто теперь не сомневается. Жалко, если вы не умрете — вас обязательно повесят. Ложь ваша звучит, как чистая правда. Но я–то знаю, что это ложь. Вы не убивали Джона Баркли.

— В чем же причина вашей уверенности?..

Почти полминуты глаза девушки смотрели, не отрываясь, прямо на Кента. Снова казалось, что эти глаза пронзают его насквозь и проникают в самые сокровенные мысли.

— В том, что я знаю человека, который совершил это убийство, — ответила она спокойно. — И этот человек — не вы.

Кенту потребовалось усилие, чтобы сохранить самообладание. Он протянул руку к коробке, которую оставил Кардиган, взял сигару и откусил кончик ее.

— Что, кто–то еще признался? — спросил он.

Она только слегка покачала головой.

— Так вы видели, э–э, джентльмена, который убил Джона Баркли? — продолжал свои расспросы Кент.

— Нет.

— Тогда я могу только повторить то, что уже говорил однажды: Джона Баркли убил я. Если вы подозреваете кого–то другого, вы ошибаетесь.

— Какой потрясающий лжец! — прошелестел голосок девушки. — Вы не верите в Бога?

Кент недоуменно сощурился.

— В широком смысле — конечно, — ответил он. — Я верю, например, в того Бога, который открывается нам, когда мы взираем на живое, цветущее великолепие за этим окном. Мы стали добрыми приятелями с матерью–природой, и, признаюсь, вместо Бога я создал себе прекрасную богиню и ей поклоняюсь. Звучит кощунственно, допускаю, но временами от этого делается легче жить. Впрочем, вы ведь не о религии пришли говорить?

Очаровательная головка склонилась над ним. Он почувствовал сильное желание протянуть руку и коснуться ее блестящих волос как раз в тот момент, когда ее рука легла ему на лоб.

— Я знаю, кто убил Джона Баркли, — настаивала девушка. — Я знаю, как, когда и за что его убили. Пожалуйста, скажите мне правду. Я хочу знать. Почему вы сознались в преступлении, которого не совершали?

Кент тянул время, раскуривая сигару. Девушка смотрела на него пристально, почти умоляюще.

— Может, я с ума сошел, — произнес Кент. — Бывает. человек сойдет с ума и сам не догадывается. Странная такая особенность у сумасшествия. Но если я не сумасшедший, то Баркли убил я. Конечно, если я его не убивал, тогда я определенно сумасшедший, потому что я–то наверняка знаю, что убил. Или вы сумасшедшая. Подозреваю, что так оно и есть. Разве станет нормальный человек ходить здесь в обуви на таких каблучищах? — Он укоризненно кивнул на ее туфли.

Впервые за все это время девушка улыбнулась — искренне, открыто, радостно. В какой–то момент казалось, что сердце ее рвется из груди навстречу ему. Мгновение, и улыбка исчезла — как будто туча набежала на солнце.

— Вы смелый человек, — произнесла девушка. — Я восхищаюсь вами. Ненавижу мужчин, но, случись вам выжить, я бы наверное полюбила вас. Я поверю, что это вы убили Баркли. Вы заставили меня поверить. Вы сделали это признание, когда узнали, что умираете. Вы хотели спасти невинного. Так?

Кент слабо кивнул.

— Именно. Противно это сознавать, но, видимо, так и было. Я признался, потому что знал, что умираю. В противном случае я бы, конечно, предпочел, чтобы другой выпил эту микстуру вместо меня. По–вашему, я грубое животное? —

— Все мужчины — грубые животные, — быстро согласилась девушка. — Но вы… Вы — животное немножко иной породы. Вы мне нравитесь. Если бы можно было, я бы стала сражаться за вас. Я это умею.

Она протянула к нему свои маленькие ладошки и слегка улыбнулась.

— Не этим! — воскликнул Кент. — Я думаю, ваше оружие — глаза. О'Коннор рассказал мне, как они чуть не укокошили Кедсти, когда вы с ним встретились вчера под тополями.

Кент надеялся, что упоминание о Кедсти приведет девушку в замешательство. Ничуть не бывало. Во всяком случае, внешне.

— О'Коннор — это тот большой человек с красным лицом, что был с мистером Кедсти?

— Да, он мой напарник. Он вчера приходил сюда, распинался насчет ваших глаз. Они и правда красивые. Я никогда таких красивых глаз не видел прежде. Но не это поразило Баки, а то, какое впечатление они произвели на Кедсти. О'Коннор сказал, что у Кедсти все поджилки затряслись, а Кедсти не из тех, кого легко напугать. И самое странное: как только вы ушли, он тут же велел О'Коннору выпустить Мак–Триггера, а сам повернулся и пошел за вами. Весь тот день О'Коннор пытался что–нибудь разузнать о вас в поселке. Ни черта… То есть, простите, ничего ему никто не сказал. Мы прикинули и решили, что — неясно Почему — прячетесь вы в хижине у Кедсти. Вы не сердитесь, что я все это болтаю, — простите умирающего.

Ему стало несколько не по себе от собственной откровенности. Он отдал бы все свое любопытство вместе с подозрениями О'Коннора за то, чтобы ее рука еще хоть на миг прикоснулась к его лбу. Но сказанного не вернешь, и он ждал, что ответит девушка.

Она опустила глаза и перебирала пальцами бахрому на подоле платья, а Кент мысленно прикидывал длину ее ресниц, представляя, что меряет их линейкой. Они были великолепны, и донельзя восхищенный Кент готов был поклясться, что длиной они не меньше дюйма. Внезапно девушка подняла глаза и успела заметить блеск в его взгляде и краску, выступившую из–под загара. Лицо девушки тоже зарделось.

— А если вы не умрете? — спросила она, упорно делая вид, что не слышала ни слова из того, что он говорил о Кедсти. — Что тогда?

— Я умру.

— А если нет?

Кент пожал плечами:

— Ну что ж, тогда придется пить эту микстуру самому. Вы еще побудете здесь?

Она выпрямилась, сидя на самом краешке стула.

— Нет, я пойду. Мои глаза, боюсь, опасны. Вдруг я взгляну на вас, как на Кедсти, — тут вам и конец. А я не хочу присутствовать при вашей смерти.

Кент различил легкий смешок в ее голосе и похолодел. Прелестная кровожадная бестия! Он смотрел «па ее склоненную голову, на завитки блестящих волос. Если их распустить, они закроют ее всю. А какие мягкие и теплые! Ему снова захотелось коснуться их. Она была прекрасна, но явно бессердечна. Что–то дьявольское было в ее пренебрежении к тому, что он умирает. И никакого сострадания во взгляде этих прелестных глаз! Шутить над тем, что его вот–вот не станет!

Девушка встала и впервые за все время оглядела комнату. Затем взглянула в окно. Она была похожа на прекрасную молодую иву, склонившуюся над ручьем, — изящная, тонкая и сильная. Он мог бы взять ее на руки, как ребенка, но он видел в то же время, что в этом прекрасном теле таится сила, которая позволит ему долго сохранять свою красоту. Небрежная посадка ее головы совершенно очаровала его. За такую головку, за волосы, которые венчали ее, добрая половина всех женщин на земле отдали бы несколько лет жизни.

Не оборачиваясь, девушка вдруг произнесла:

— Когда я буду умирать, мне хотелось бы, чтобы это произошло в такой же комнате.

— Надеюсь, вы никогда не умрете, — сказал Кент вполне искренне.

Она вновь подошла к его постели и ненадолго остановилась около нее.

— Я прекрасно провела время, — сказала она, как будто он занимался тем, что развлекал ее. — Как жаль, что вы умираете! Я уверена, что мы бы подружились. А вы как думаете?

— Да, конечно, приди вы пораньше…

— Обещаю отличать вас от прочих животных из мужского стада, — прервала его девушка. — Я, правда, не хочу видеть, как вы умрете. Я хочу уйти до того. Можно, я вас поцелую?

На мгновение Кенту показалось, что его аорта вот–вот не выдержит.

— Можно, конечно, — хрипло отозвался он.

— Тогда закройте, пожалуйста, глаза.

Кент повиновался. Девушка склонилась над ним. Кент почувствовал легкое прикосновение рук и на мгновение ощутил аромат ее кожи и волос. А потом ее трепетные губы, мягкие и теплые, прижались к его губам.

Когда он вновь взглянул на нее, она не смутилась, не покраснела. Будто младенца поцеловала, а теперь любуется его красненьким личиком.

— До вас я целовалась только с тремя мужчинами, — призналась она. — Как интересно! Никогда не думала, что снова поцелую кого–нибудь. Теперь прощайте.

Она быстро пошла к двери.

— Подождите! — крикнул он жалобно. — Пожалуйста! Я хочу знать, как вас зовут. Маретт…

— Рэдиссон, — закончила она. — Маретт Рэдиссон. Я живу очень далеко отсюда. Мы называем это место Долиной Безмолвных Великанов.

Она указала на север.

— На севере! — изумился Кент.

— Да, далеко на севере. Очень далеко.

Она взялась за ручку двери. Дверь начала медленно отворяться.

— Подождите! — снова взмолился Кент. — Останьтесь.

— Нельзя. Я слишком долго пробыла у вас. Напрасно я вас поцеловала. Не нужно было этого делать. Но никак не удержаться было — вы так прелестно лжете.

Дверь открылась и мгновенно закрылась за девушкой. Он слышал, как она почти бежит через холл, тот самый, где совсем недавно звучали шаги О'Коннора.

Затем наступила тишина, в которой ему слышались ее слова. Они стучали в его мозгу, как маленькие молоточки:

— Вы так прелестно лжете!

Глава 6

Наряду с прочими качествами, положительными и отрицательными, Джеймс Кент обладал редким даром весьма критично относиться к своим недостаткам. Однако никогда еще он не падал так низко в собственных глазах, как в тот момент, когда захлопнулась дверь за таинственной девушкой, о которой ему было известно лишь то, что ее зовут Маретт Рэдиссон. Сознание несомненного превосходства ее, казалось бы, полудетского ума охватило его с такой силой, что он, оставшись лежать в одиночестве на своей койке, покраснел до корней волос, прислушиваясь к быстрым удаляющимся шагам в коридоре.

Он, сержант Кент, самый хладнокровный после инспектора Кедсти полицейский офицер во всем дивизионе, чьи допросы приводили в ужас отпетых преступников, кто по праву заслужил свою репутацию тем, что умел спокойно и с невозмутимым самообладанием глядеть в лицо смертельной опасности, оказался побежденным — окончательно и бесповоротно! — неизвестной молоденькой девушкой, почти ребенком! И все же, несмотря на горечь поражения, беспристрастная оценка ситуации, хоть и не лишенной в чем–то доли комизма, вынуждала его отдавать должное победительнице. Весь позор заключался в признании того факта, что с ним сыграли предательскую шутку привлекательность и обаяние девушки. Кент подтрунивал над О'Коннором, когда могучий штабс–сержант описывал эффект воздействия девичьих глаз на инспектора Кедсти. А теперь? Знал бы О'Коннор, что случилось здесь…

Впрочем, спасительное чувство юмора вскоре взяло верх. Кент поймал себя на том, что губы его неожиданно начинают расплываться в улыбку, а пунцовые от стыда щеки постепенно приобретают нормальную окраску. Его посетительница пришла и ушла, и он знал о ней сейчас ровно столько, сколько и до ее прихода, если не считать того, что у нее оказалось очень красивое имя — Маретт Рэдиссон. Кент принялся придумывать вопросы, которые ему хотелось бы задать ей, — дюжину, полсотни вопросов; например, следовало более подробно поинтересоваться, кто она такая, каким образом и с какой целью прибыла сюда, на Пристань; чем вызван ее интерес к Сэнди Мак–Триггеру; что за таинственные связи существуют между ней и инспектором Кедсти, — а в том, что они существуют, у Кента не было ни малейшего сомнения! — и, главное, каковы истинные причины, которые привели ее к нему, когда она узнала, что он умирает. Кент пытался утешить задетое самолюбие, убеждая себя в том, что обязательно выведал бы у нее все, если бы она не покинула его так неожиданно. Он просто не был к этому готов…

Кент не мог избавиться от навязчивого вопроса: зачем она приходила? В конце концов, это могло оказаться всего лишь проявлением любопытства. Но таковы ли отношения между ней и Сэнди Мак–Триггером, что только любопытство побудило ее взглянуть на человека, который его спас? Вряд. ли ее визит к нему обусловлен и чувством благодарности, поскольку она не пыталась выразить ее ни в какой форме. Она попросту насмехалась над ним у его смертного одра. Не могла она явиться и по поручению Мак–Триггера, иначе она доставила бы от него хотя бы записку. Кент даже начал сомневаться, знакома ли девушка вообще с этим человеком, хотя странные события, свидетелем которых был О'Коннор, казалось, говорили сами за себя. Зато с Кедсти она несомненно знакома. Девушка не ответила на полуобвинение в том, что она скрывается в. доме инспектора. Кент нарочно употребил это слово — » скрывается «. А она так безразлично отнеслась к нему, словно и не слышала вовсе, хотя он отлично знал, что девушка слышала его вполне отчетливо! Вот тут–то она и продемонстрировала ему очаровательный трюк со своими удивительно длинными ресницами, широко распахнувшимися, когда она наивно поинтересовалась:

— А что, если вы не умрете?

Кента даже бросило в жар при этом воспоминании, свидетельствующем о недюжинном интеллекте и почти гениальной гибкости и тонкости ее ума. И вместе с тем он ощутил, что приблизился к разгадке более глубокого смысла всего происшедшего. Ему показалось, что он понял, почему странная посетительница покинула его так неожиданно. Просто девушка почувствовала себя чересчур близко от критической черты, переступать которую не намеревалась и не желала. Она не хотела, чтобы Кент знал определенные вещи или выспрашивал о них, и его дерзкий намек на то, что она скрывается в доме Кедсти, предупредил ее об опасности. А может, Кедсти сам и подослал ее в силу каких–то своих соображений, о чем Кент даже догадаться не мог? Одно можно было сказать с уверенностью: девушка приходила не из–за Мак–Триггера, человека, которого он спас. Иначе она хоть поблагодарила бы его каким–нибудь способом. Вряд ли она демонстрировала бы такое невозмутимое хладнокровие и очаровательное безразличие к тому незначительному факту, что находится у постели умирающего. Если бы свобода Мак–Триггера что–нибудь значила для нее, она по меньшей мере могла бы выразить Кенту хоть немного сочувствия. А ее самым большим комплиментом, если не считать поцелуя, было утверждение, что он великолепный лжец!

Кент недовольно поморщился и глубоко вздохнул, чувствуя тяжесть в груди. Почему все складывается так, что ему никто не верит? Почему даже эта таинственная девушка, которую он никогда не видел, вежливо обозвала его лжецом, когда он уверял ее, будто убил Джона Баркли? Неужели, для того чтобы ему поверили, необходимо носить на себе явное клеймо убийцы? Если так, то он никогда не замечал ничего подобного у других. Кое–кто из отъявленных преступников, которых он доставлял сюда из их укромных убежищ в низовьях реки, выглядел даже весьма привлекательно. Например, Хорригэн, семь долгих тоскливых недель поддерживавший в нем хорошее настроение благодаря своим неистощимым шуткам и юмору, хотя ему отлично было известно, что Кент везет его на виселицу. А были еще Мак–Тэб, и le Be e Noire — Черная Бестия, — весьма добродушный бродяга, несмотря на тянувшийся за ним длинный список всяких неблаговидных дел, и Le Beau[4], джентльмен–грабитель почтовых дилижансов, и с полдюжины других, кого он мог бы вспомнить без малейшего усилия. Никто не обзывал их лжецами, когда, видя, что игра проиграна, они признавались в своих преступлениях, как и подобает настоящим мужчинам. Все они встретили смерть мужественно и достойно отправились в лучший мир; Кент уважал за это их память. А вот он умирает, — так его даже эта странная девица обзывает лжецом! Хотя ни одно дело не было более бесспорным, чем его собственное. Он безжалостно и дотошно перечислил уличающие его детали и обстоятельства. Все было аккуратно записано в протокол, черным по белому, и скреплено его собственноручной подписью. А ему по–прежнему не верят! Ну не странно ли это? Просто смешно, право! — думал Кент.

Пока юный Мерсер не открыл дверь и не вошел с поздним завтраком, Кент совсем забыл, что по–настоящему проголодался уже тогда, когда проснулся от прикосновения стетоскопа Кардигана к своей груди. Сперва Мерсер забавлял его. Розовощекий юный англичанин, только что прибывший с берегов» старой родины «, не умел скрывать своих чувств, и на лице его явственно читалось, что всякий раз, входя в комнату Кента, он попадает в общество висельника. Как он признался Кардигану, его» зверски потрясла» эта история. Вынужденная необходимость кормить и умывать человека, который непременно умрет, но если выживет, то будет обязательно повешен, переполняла его особыми и порой весьма своеобразными эмоциями. Он словно прислуживал живому мертвецу, если нечто подобное можно было себе представить. А Мерсер именно так и представлял себе это. Причем его чувства тут же отражались на его физиономии и на манерах. Эта особенность Мерсера способствовала тому, что Кент постепенно научился использовать его в качестве барометра, определяющего настроение Кардигана и выдающего его секреты. Он ничего не говорил Кардигану, но пользовался своими наблюдениями просто ради развлечения и любопытства.

Нынче утром физиономия Мерсера была менее розовой, а выцветшие глаза стали еще менее выразительными, отметил про себя Кент. Кроме того, юный англичанин усердно принялся посыпать его яичницу сахаром вместо соли.

Кент расхохотался и схватил его за руку.

— Будешь подслащивать мою яичницу после моей смерти, Мерсер, — сказал он. — Но пока я жив, я предпочитаю, чтобы она была соленой! Знаешь, юноша, ты что–то плохо выглядишь сегодня утром! Неужели потому, что это мой последний завтрак?

— Что вы, нет, сэр, надеюсь, что нет, — поторопился возразить Мерсер. — Более того, я надеюсь, что вы будете жить, сэр!

— Благодарю, — сухо оборвал его Кент. — Где Кардиган?

— Инспектор прислал за ним нарочного, сэр. По–моему, доктор отправился к нему с визитом. Яичница хорошо прожарилась, сэр?

— Мерсер, если тебе когда–нибудь приходилось «служить лакеем в буфетной, забудь об этом сейчас, во имя неба! — взорвался Кент. — Я хочу, чтобы ты мне выложил кое–что прямиком и без всяких твоих реверансов. Сколько мне еще осталось?

Мерсер с минуту суетливо поерзал в замешательстве, и лицо его утратило еще несколько оттенков розового цвета.

— Не могу сказать, сэр. Доктор Кардиган мне не говорил. Но думаю, не слишком долго, сэр. Доктор Кардиган с самого утра весь вне себя. И отец Лайон готов навестить вас, сэр, в любой момент.

— Весьма признателен, — кивнул Кент, спокойно принимаясь за второе яйцо. — Да, кстати, а что ты думаешь о юной леди?

— Потрясающе, воистину потрясающе! — воскликнул Мерсер.

— В самую точку попал, — согласился Кент. — Действительно потрясающе. А ты случайно не знаешь, где она остановилась или зачем прибыла на Пристань?

Он понимал, что задает глупый вопрос, и вовсе не ожидал от Мерсера ответа; поэтому его удивило, когда тот сказал:

— Я слышал, как доктор Кардиган спрашивал ее, не окажет ли она нам честь еще одним визитом, и она ответила, что это невозможно, так как уплывает сегодня с ночным баркасом на север. В Форт–Симпсон, кажется, — так она сказала, сэр!

— Пусть тебе черти кажутся! — Кент едва не поперхнулся кофе, вздрогнув от неожиданного известия и пролив на салфетку немного ароматного напитка. — Постой–ка, да ведь туда посылают штабс–сержанта О'Коннора?

— Так и доктор Кардиган сказал ей, я слышал. Но она ничего не ответила на это. Просто повернулась и ушла. Если вы не против небольшой шутки в вашем теперешнем состоянии, сэр, я бы сказал, что доктор Кардиган был буквально вне себя от нее. Чертовски хорошенькая девушка, сэр, чертовски! По–моему, он влюбился с первого взгляда!

— Вот теперь ты заговорил по–человечески, Мерсер! Так говоришь, она была хорошенькая?

— Э–э… изумительно хороша, мистер Кент, — согласился Мерсер, внезапно покраснев до корней волос. — Не скрою, появление ее здесь, в таком неподходящем месте, было весьма ошеломляющим.

— Согласен с тобой, дружище Мерсер, — кивнул Кент. — Она и меня ошеломила. И — послушай–ка, старина! — не окажешь ли ты бедному умирающему самую большую услугу, о которой он когда–либо просил в своей жизни?

— Я был бы весьма счастлив, сэр, весьма!

— В таком случае, — сказал Кент, — мне хотелось бы узнать, действительно ли девушка уплывает на баркасе вниз по реке сегодня ночью? Если к завтрашнему утру я буду еще жив, ты сообщишь мне об этом, ладно?

— Я сделаю все, что смогу, сэр.

— Отлично. Это просто глупая прихоть умирающего, Мерсер. Но мне хотелось бы потешить свое любопытство. Только, видишь ли… я очень застенчивый… да ты и сам такой, так что вполне меня поймешь. Не надо, чтобы Кардиган знал о моей просьбе. Есть тут один старый индеец по имени Муи; он живет в лачуге за лесопилкой. Дай ему десять долларов и скажи, что столько же он получит, если справится с заданием и обо всем по порядку доложит тебе, — ну и, конечно, если не будет потом болтать. Вот — возьми деньги у меня под подушкой.

Кент вытащил бумажник и вручил Мерсеру пятьдесят долларов.

— На остальные купишь себе сигар, старина. Мне деньги больше ни к чему. А та безделица, которую ты готов устроить для меня, этого стоит. Можешь считать, что я решил прокутить свои деньги напоследок!

— Спасибо, сэр. Это очень любезно с вашей стороны!

Мерсер принадлежал к классу» бродячих англичан «, типичных для Канадского Запада, тех самых, что порой заставляют истинных канадцев удивляться, почему огромная и прекрасная страна вроде их собственной должна цепляться за метрополию и оставаться верной» доброй старой родине «. Льстивый и заискивающий, неизменно приторно вежливый, он производил впечатление отлично вышколенного слуги, но если бы ему намекнули на это, он был бы в высшей степени возмущен. Кент прекрасно изучил характеры и повадки людей подобного сорта. Он встречал их в разных местах, ибо одним из необъяснимых качеств, характеризующих их, было безрассудство и явное отсутствие самокритичности. Мерсеру, например, скорее пристало бы занимать какую–нибудь мелкую чиновничью должность в городе, а он тут, в самом центре лесной глуши, выполняет роль сиделки!

После того как Мерсер ушел, унося посуду и деньги, Кент перебрал в памяти кое–какие из его отличительных черт. Он знал, что у подобных типов под внешней оболочкой кажущейся услужливости скрываются наглость и дерзость, нуждающиеся лишь в соответствующем стимуле, чтобы пробудиться. А пробудившись, они делают этих людей чрезвычайно активными, особенно в сомнительных, плутовских и подпольных аферах. Такие люди ни за что не встанут открыто под дуло пистолета, отстаивая честное и правое дело. Но они проползут на брюхе под прицелом орудий темной ночью, когда их никто не видит. И Кент был уверен, что его полсотни долларов принесут ему ожидаемый результат, — если он доживет до этой минуты.

Зачем ему понадобились сведения, за которыми он решил поохотиться, Кент и сам бы не смог себе объяснить. Любимым афоризмом его и О'Коннора было утверждение, что» они добиваются успеха собственным горбом»[5]. И его предложение Мерсеру было сделано экспромтом в порыве вдохновения, основанного именно на практике, добытой «горбом». Утро принесло ему неожиданный сюрприз, вызвавший в нем необычное волнение, и теперь он лежал, откинувшись на подушки, пытаясь осмыслить его и не думать по мере возможности о том печальном событии, что ждет его в ближайшие несколько часов. Но он не мог избавиться от ощущения тупого давления в груди. Казалось, оно постоянно нарастало и усиливалось. Время от времени Кент должен был прилагать существенные усилия, чтобы наполнить легкие достаточным количеством воздуха.

Он поймал себя на том, что прикидывает, насколько реальна возможность возвращения девушки. Он долго лежал, размышляя о ней, и в конце концов ему пришла в голову потрясающая мысль, что судьба сыграла с ним нелепую шутку весьма дурного вкуса, оставив подобное приключение на конец его жизни. Встреть он девушку месяцев шесть тому назад — или даже три, — и кто знает, возможно, она так изменила бы течение его жизни, что он не получил бы в грудь роковую пулю метиса–полукровки. Кент признал это, даже не краснея. Место женщины в его жизни заняли дикие просторы и лесные дебри. Они овладели им целиком, душой и телом. Ему не нужно было ничего, кроме их дикой свободы и бесконечного калейдоскопа неповторимых случайностей. Он мечтал, как мечтает любой мужчина, — но не мечты, а реальная действительность являлась живительной силой его существования, И тем не менее, если бы девушка появилась раньше…

Кент вновь и вновь рисовал в памяти ее волосы и глаза, ее тонкую фигуру, стоящую у окна, ее независимую осанку, гордую посадку головы, — и вновь он ощущал трепет ее рук и еще более восхитительный трепет губ, теплых и нежных, прижавшихся к его собственным губам.

И она была родом с Севера! Именно эта мысль особенно потрясла Кента. Он не смел даже заподозрить ее в том, что она могла сказать ему неправду. Он был уверен, что если доживет до завтрашнего дня, то Мерсер подтвердит его веру в нее. Ему никогда не приходилось слышать о местности под названием «Долина Безмолвных Великанов», но страна, в которой он жил, была огромной, и Форт–Симпсон с расположенными на его территории постом Компании Гудзонова залива и полудюжиной барачных строений находился в тысячах миль от Пристани на Атабаске. Кент не был уверен, что такое место, как эта долина, действительно существует. Легче было поверить, что родной дом девушки находится в Форт–Провиденсе, в Форт–Симпсоне, в Форт–Гуд–Хопе или даже в Форт–Макферсоне. Ему совсем нетрудно было вообразить ее дочерью какого–нибудь северного богача, хозяина фактории. Впрочем, это предположение он отбросил как безрассудное. Слово «форт» не означало здесь «поселение», и, пожалуй, на всех постах между Большим Невольничьим озером и Северным проливом не набралось бы и полусотни белых людей. Девушка не была одной из них, иначе об этом знали бы здесь, в Пристани на Атабаске.

Не могла она быть и дочерью речника, ибо трудно было себе представить, чтобы какой–нибудь речник или охотник отправил дочку учиться уму–разуму в цивилизованные края, где девушка, несомненно, побывала. Именно последний пункт главным образом интриговал Кента. Девушка была не только красивой и обаятельной. Она обучалась в школах, где преподаватели отнюдь не туземные миссионеры. Кенту показалось, будто в ней он увидел очарование и дикую свободу лесных просторов, словно она явилась к нему из самых недр старой аристократии, зародившейся почти две сотни лет тому назад в древних городах Квебеке и Монреале.

Память его сделала скачок на пару десятилетий назад; он вспомнил время, когда сам исследовал каждый уголок и каждую щель древнего города Квебека и стоял над могилами двухсотлетней давности, в глубине души завидуя той жизни, которую прожили погребенные здесь мертвые. В ряду прочих городов Квебек всегда виделся ему куском редкого, пожелтевшего от времени старинного кружева, — древнее сердце Нового Света, все еще бьющееся, все еще нашептывающее легенды о своем прежнем могуществе, все еще живущее воспоминаниями о своих приглушенных временем романтических историях, о своих почти позабытых трагедиях, — призрак, который все еще живет, который все еще дерзко и вызывающе отражает разрушительное наступление модернизма, оскверняющего его святыни. Кенту приятно было думать о Маретт Рэдиссон как о живой душе этого города, стремящейся на север, все дальше на север, — в то время как некая нечестивая душа из Пристани на Атабаске готовится покинуть земную юдоль, чтобы отправиться в еще более далекие странствия…

Чувствуя, что благодаря этим мыслям предстоящий путь стал для него наконец значительно проще и ярче, Кент улыбнулся сверкающему великолепию роскошного дня и тихо прошептал, словно девушка находилась рядом, подслушивая его:

— Если бы я был жив… я назвал бы вас… мой маленький Квебек. Оно прекрасно, это имя. Оно многого стоит. Так же, как и вы…

А за дверью в коридоре, пока Кент шептал эти слова, молча и неподвижно стоял отец Лайон; в лице его не было ни кровинки, чего с ним никогда не случалось при столь будничном для него событии, как встреча с предстоящей смертью. Подле него стоял Кардиган, постаревший лет на десять с тех пор, как сегодня утром приставил стетоскоп к груди Кента. За ними хмурился Кедсти с серым, словно каменным лицом, и замыкал группу юный Мерсер, в чьих выпученных глазах отражался страх перед тем, чего он еще не в состоянии был до конца уразуметь. Кардиган попытался заговорить, но не смог. Кедсти стер пот со лба, точно так же, как в то утро, когда Кент давал свои показания. А отец Лайон, направляясь к двери в палату Кента, тихонько шептал про себя молитву.

Глава 7

Кент оторвался от окна, от созерцания великолепного солнечного дня снаружи, от образа Маретт Рэдиссон, который он нарисовал в своем воображении, и обернулся на звук медленно отворяющейся двери. Он ожидал этого. Юный Мерсер был для него открытой книгой. По тому, как тот нервничал, да еще по усиливавшемуся давлению в груди Кент догадывался, что его время наступило. Это должно было случиться очень скоро, а следовательно, к нему уже идет отец Лайон. Кент попытался улыбнуться, чтобы мужественно и приветливо встретить своего друга по диким лесным краям. Но улыбка замерла у него на губах, когда дверь отворилась и он увидел стоявшего на пороге миссионера. Не раз он сопровождал отца Лайона в места, где властвует смерть, но никогда прежде не замечал в лице маленького священника того, что увидел сейчас. Кент пристально взглянул на него. Миссионер продолжал стоять в дверях, словно колебался, как будто великий страх в последний момент удерживал его от решительного шага. Некоторое время оба мужчины в напряженном молчании смотрели друг на друга. Затем отец Лайон неторопливо вошел в комнату и прикрыл за собой дверь.

Кент облегченно вздохнул и попытался улыбнуться.

— Вы пробудили меня ото сна, — сказал он. — Сон наяву. У меня была очень приятная встреча сегодня утром.

— Кое–кто уже пытался сообщить мне об этом, Джимми, — ответил коротышка миссионер, силясь изобразить на лице ответную улыбку.

— Мерсер?

— Да. И под большим секретом. Бедняга, очевидно, влюбился не на шутку в некую юную особу.

— И я тоже, mon pere. Могу вам в этом исповедаться. Кстати, я даже весьма рад этому. Если бы Кардиган не внес меня в списки приговоренных к смерти…

— Джимми, — внезапно охрипнув, прервал его миссионер, — а не задумывались ли вы когда–нибудь над тем, что доктор Кардиган может ошибиться?

Он взял Кента за руку и крепко сжал ее. Пожатие его ладоней постепенно усиливалось, так что в конце концов стало даже больно. И, глядя в глаза священнику, Кент вдруг почувствовал, что его сознание, словно унылое мрачное помещение, внезапно осветилось ослепительной вспышкой света. Капля по капле кровь отливала от его лица, пока оно не стало еще белее, чем лицо отца Лайона.

— Вы… вы не… хотите сказать…

— Да, да, мой мальчик, я именно это и хочу сказать, — странным, не похожим на обычный голосом проговорил миссионер. — Вы не умрете, Джимми! Вы будете жить!

— Жить! — Кент в изнеможении откинулся на подушки. — Жить!..

Губы его шептали это единственное слово.

Он на секунду закрыл глаза, и ему почудилось, будто весь мир вспыхнул ярким огнем. И он опять беззвучно, одними губами, повторял заветное слово: «Жить!» Его нервы, напряженные до предела в ожидании смертного часа, начали сдавать, не в силах справиться с чудовищным потрясением. На мгновение Кент почувствовал сильную тошноту и головокружение. Он открыл глаза и увидел лишь сплошную туманную зеленую мглу там, где в окне должен был находиться весь мир. Но голос отца Лайона он слышал. Казалось, он долетал откуда–то издалека, хотя был очень ясен и разборчив. Доктор Кардиган допустил ошибку, говорил голос. И доктор Кардиган из–за этой ошибки переживает так, словно у него отняли сердце. Тем не менее ошибка его простительна… Если бы здесь имелась рентгеновская установка… Но нет здесь ничего подобного! И доктор Кардиган поставил тот диагноз, на котором остановились бы девять из десяти лучших хирургов. То, что он принял за кровоток в аневризме, оказалось усиленным сердечным шумом, а нараставшее внутригрудное давление было всего лишь осложнением, легким бронхитом, вызванным незначительной простудой. Очень жаль, что произошла ошибка. Но он не должен слишком строго винить доктора Кардигана!..

Он не должен винить Кардигана! Эти последние слова, точно бесконечные вереницы мелких волн, разбивающихся о береговой песок, непрерывно наплывали и откатывались от сознания Кента. Он не должен винить Кардигана! Кент расхохотался — расхохотался прежде, чем его оглушенные чувства пришли в норму, прежде чем мир в окне снова приобрел свои незыблемые формы. Во всяком случае, ему показалось, что он расхохотался. Он… не… должен… винить… Кардигана! Какую забавную глупость сморозил отец Лайон! Винить Кардигана в том, что он вернул ему жизнь? Винить его за радость сознания, что он не приговорен к смерти? Винить его за…

Ситуация начала проясняться. Словно затвор винтовки, легко скользнувший на свое место, мысли в мозгу Кента вновь обрели прежний порядок и четкость. Он снова видел отца Лайона, его белое, напряженное лицо и глаза, глядевшие на него все с тем же выражением страха и растерянности, которое он заметил еще в дверях. И только теперь Кент полностью осознал всю правду.

— Я… я понимаю, — проговорил он. — Вы с Кардиганом решили, что было бы лучше, если бы я умер?

Миссионер все еще держал в руке его ладонь.

— Не знаю, Джимми. Не знаю! То, что случилось, — невероятно, чудовищно!

— Но не так чудовищно, как смерть! — воскликнул Кент, внезапно выпрямляясь на подушках. — Великий Боже, mon pere, я хочу жить! О!..

Он выдернул ладонь из цепких пальцев священника и протянул обе руки к распахнутому окну.

— Взгляните сюда! Этот мир снова мой! Он опять принадлежит мне! И я хочу вернуться к нему. Теперь он в десять раз более дорог для меня, чем прежде. Зачем мне винить Кардигана? Mon pere, mon pere… послушайте меня. Теперь я могу это сказать, потому что имею на это право. Я солгал. Я не убивал Джона Баркли!

Странный возглас сорвался с губ отца Лайона. Это был сдавленный крик — не ликующий возглас радости или облегчения, но скорее стон острой, мучительной скорби и боли:

— Джимми!..

— Я клянусь! Святые небеса, mon pere, неужели вы мне не верите?

Миссионер поднялся со стула. В его глазах и лице появилось другое выражение. Казалось, будто за всю свою жизнь он ни разу прежде не видел Джима Кента. Это было выражение, рожденное внезапным потрясением — потрясением от изумления, от недоверия, от новой разновидности овладевшего им кошмара. Затем выражение его лица снова быстро переменилось, и он положил ладонь на голову Кента.

— Господь да простит вас, Джимми, — произнес священник, — и да поможет Он вам!

Если за несколько секунд до того Кент ощущал пламенный восторг переполнявшей его радости, то теперь его сердце застыло от той странной перемены, что он почувствовал в голосе отца Лайона и увидел в его лице и глазах. Он увидел не просто абсолютное недоверие. Он увидел нечто более безнадежное.

— Вы мне не верите! — в отчаянии воскликнул он.

— Для того и существует религия, чтобы верить, Джимми, — мягко возразил отец Лайон, обретя прежнее спокойствие. — Я должен верить ради вас же самих. Но речь идет теперь не о человеческих чувствах, мой мальчик. Речь идет о Законе! Какие бы чувства я ни питал по отношению к вам, это ничего не даст. Вы теперь… — Он запнулся, не решаясь произнести слово, висевшее у него на кончике языка.

Только тут Кент наконец полностью и с предельной ясностью увидел всю чудовищную нелепость ситуации. Не Сразу он уяснил себе все до конца. Несколько мгновений тому назад он тоже довольно отчетливо представлял себе положение в общих чертах; теперь же, деталь за деталью, роковое кольцо обстоятельств окончательно замкнулось вокруг него. Мышцы Кента напряглись, и отец Лайон увидел, как заиграли желваки на его скулах и стиснулись в кулаки пальцы рук. Смерть удалилась. Но ее насмешка, мрачное ликование и торжество в связи с удавшейся коварной шуткой, которую она с ним сыграла, адским хохотом звучали, казалось, в его ушах. И тем не менее он намерен жить! Таков был единственный реальный факт, возвышавшийся над всем остальным! Неважно, что случится с ним через месяц или через полгода, но сегодня он умирать не собирается. Он будет жить, и Мерсер принесет ему ожидаемые известия. Он будет жить, чтобы иметь возможность снова встать на ноги и бороться за жизнь, от которой он так опрометчиво отказался. Кент был, помимо всего прочего, прирожденным борцом. Эту черту характера он получил в наследство от предков, и вся его жизнь, полная тревог и невзгод, еще более укрепила и закалила его. У Кента вошло в привычку бороться не столько против своих единокровных братьев–людей, сколько против превосходящих сил Судьбы, Случая, Приключения. И сейчас он участвовал в самой опасной из всех азартных игр. Он видел это. Он чувствовал это. Противник зажал его мертвой хваткой. Закон, частью которого еще так недавно был он сам, считал его убийцей. А в провинции Альберта наказанием за убийство была смертная казнь через повешение!

Мысли об этом почему–то не наполняли страхом его душу, и Кент подумал: а сознает ли он в полной мере сложившуюся ситуацию? Впрочем, он был уверен, что сознает. В сущности, реагировать на все тем или иным образом зависит просто от свойства характера. Смерть, как он полагал, являлась установленным и предрешенным фактом. Еще недавно Кент не сомневался, что жить ему оставалось всего несколько часов. А теперь жизнь ему возвращена по меньшей мере на несколько месяцев. Великолепная отсрочка и замечательный подарок!..

Внезапно сердце его замерло, вздрогнув от неожиданно промелькнувшей у него мысли. Маретт Рэдиссон знала, что он не умрет! Она ведь намекала на это, а он, как последний болван, не сумел разгадать смысл ее слов и поступков! Она не выражала ему своего сочувствия, не сожалела, а смеялась, почти издевалась над ним — не потому, что была такой жестокой, а просто потому, что знала: он будет жить!

Кент резко обернулся к отцу Лайону.

— Мне поверят! — закричал он в отчаянии. — Я заставлю их поверить мне! Mon pere, я лгал! Я лгал, чтобы спасти Сэнди Мак–Триггера, и я объясню почему. Если. доктор Кардиган не совершил другой профессиональной ошибки, я хочу, чтобы все они снова собрались здесь. Вы сможете это устроить?

— Инспектор Кедсти ожидает за дверью, — спокойно ответил отец Лайон. — Но я не стал бы действовать второпях, Джимми. Я бы подождал. Я бы подумал… поразмыслил…

— Вы хотите сказать, чтобы оттянуть время и придумать более или менее правдоподобную версию, mon pere? Так у меня уже есть она. У меня есть такая история! И все же… — Кент грустно и немного растерянно улыбнулся. — Ведь я уже однажды сделал официальное заявление, подробно и основательно признавшись во всем, не так ли, отец мой?

— Ваша исповедь была весьма убедительна, Джимми. В ней вы так тщательно вдавались в детали, что эти детали в совокупности с тем, что именно вас видели у Джона Баркли перед вечером и что спустя несколько часов именно вы заявили о его убийстве…

— Что ж, обвинения довольно серьезные, — согласился Кент. — В сущности, я действительно был у Баркли, чтобы взглянуть на старую карту местности под названием «Страна Дикобразов»; он снял кроки этой карты когда–то, давным–давно. Но карта куда–то запропастилась, и при мне он так и не смог ее отыскать. А потом он сообщил, что карта нашлась. Я вернулся и обнаружил его мертвым…

Коротышка священник молча кивнул, не сказав ни слова.

— Конечно, все получилось довольно некрасиво и нелепо, — продолжал Кент. — Но, похоже, мне придется пройти через это. Не по–спортивному: струсил — ив кусты! Когда проигрываешь, не к лицу хныкать и поднимать вой. Я понимаю, что, согласно правилам игры, мне следовало бы помалкивать и без всяких помех позволить себя повесить. Как говорится, жребий брошен, и обратного пути нет. Все верно. Но есть и другая точка зрения. Моя бедная шея неплохо служила мне до сих пор. Она целиком зависит от меня и всегда была предана мне. Она даже добросовестно проглотила яичницу сегодня утром, хоть и не сомневалась в том, что умрет вместе со мной. И я поступил бы дурно и негуманно, если бы не позаботился сейчас о ней. Мне хочется как следует отблагодарить мою шею за все. Я хочу спасти ее. И я сделаю это — если смогу!

Несмотря на тягостную напряженность, царившую в доме, отца Лайона немного утешило то, что прежний юмор вернулся к его старому другу. Многолетняя привязанность священника к этому решительному и отчаянному авантюристу была стойкой и неизменной. Он мог скорбеть о Джеймсе Кенте, он мог молиться о спасении его души, он мог поверить в его вину, во в душе он все равно питал к нему искренние и теплые чувства, пустившие слишком глубокие корни, чтобы их можно было вырвать насильно или благодаря капризу случая. Поэтому прежняя ободряющая улыбка вновь появилась на лице маленького священника, и он сказал:

— Бороться за свою жизнь — это право, которое Господь предоставляет каждому человеку, Джимми. Когда я направлялся к вам, я был в ужасе. Мне казалось, что лучше бы вам умереть. Теперь я вижу, в чем моя ошибка, хотя борьба вам предстоит не из легких. Если вам повезет, я буду счастлив. Если нет — что ж, я уверен, что вы мужественно встретите свое поражение. Кто знает, возможно, вы правы и вам действительно лучше встретиться с инспектором Кедсти до того, как у вас будет время и возможность как следует поразмыслить над всем этим. Тут может сыграть роль чисто психологический эффект. Сказать ему, что вы готовы его принять?

Кент кивнул:

— Да. Сейчас же!

Отец Лайон направился к выходу. Подойдя к двери, он, казалось, заколебался, остановившись на мгновение, словно опять решил предложить Кенту передумать. Затем он отворил дверь и вышел из комнаты.

Кент ожидал с нетерпением. Рука его, машинально перебирая края одеяла, случайно наткнулась на салфетку, которой он вытирал губы, и он неожиданно обратил внимание на то, что на ней давно уже не появлялись свежие пятна крови. Давление в груди теперь, когда он знал, что это не смертельно, казалось ему неудобным и неприятным. Кенту захотелось встать и встретить своих посетителей стоя. Каждый нерв в его теле требовал действия, и минуты тишины, последовавшие за тем, как миссионер скрылся в дверях, были тягостными и томительными. Прошло четверть часа, прежде чем он услышал в коридоре приближающиеся шаги, и по их звуку Кент определил, что Кедсти идет не один. Вероятно, с ним возвращался le pere. И возможно, с ними был также и Кардиган.

То, что произошло в течение последующих нескольких секунд, было для Кента неожиданным потрясением. Первым вошел отец Лайон, за ним инспектор Кедсти. Взгляд Кента пробежал по лицу командира Н–ского дивизиона. Его было трудно узнать. Едва заметный кивок, который вряд ли можно было назвать приветствием, был ответом на салют и поклон Кента. Он никогда прежде не видел Кедсти замкнутым настолько, что лицо его походило на маску бесчувственного сфинкса. Но больше всего Кента взволновали люди, присутствия которых здесь он никак не ожидал. Позади Кедсти стоял Мак–Дугал, мировой судья, а вслед за Мак–Дугалом в палату вошли констебли Пелли и Брант, подтянутые и собранные, явно при исполнении служебных обязанностей. Кардиган, бледный и растерянный, вошел последним вместе со стенографисткой. Когда все они собрались в комнате, констебль Пелли произнес официальную формулу предупреждения, предписываемую Уголовным кодексом Королевской Северо–Западной конной полиции, и с этой минуты Кент юридически оказался под арестом.

Он не ожидал этого. Разумеется, он знал, что процесс расследования будет идти своим чередом, но он никак не предвидел подобной бессердечной поспешности. Он рассчитывал прежде всего на то, что они с Кедсти переговорят с глазу на глаз, как мужчина с мужчиной. Но — закон есть закон. Кент понял это, когда взгляд его перебегал с каменного лица Кедсти на безучастные и неподвижные лица его прежних друзей, констеблей Пелли и Бранта. Если у них и таилась где–то глубоко в душе малая толика сочувствия к нему, то они ее весьма умело скрывали. В противоположность им, ничего подобного нельзя было сказать ни о Кардигане, ни об отце Лайоне. И Кент, всего несколько минут назад преисполненный ликующей надежды, почувствовал, как отяжелело его сердце в ожидании момента, когда ему придется вступить в борьбу за возвращение себе жизни и свободы, которые он потерял.

Глава 8

После того как двери в комнату Кента затворились за мрачной процессией представителей Закона, юный Мерсер остался в прихожей, размышляя наедине о том, не наступило ли подходящее для него время действия. Решив наконец, что наступило, он с пятьюдесятью долларами Кента в кармане направился к хижине старого проводника и следопыта, индейца Муи. Через час он вернулся, как раз вовремя, потому что в эту минуту дверь в палату Кента отворилась снова. Доктор Кардиган и отец Лайон вышли первыми, за ними последовали поочередно блондинка–стенографистка, мировой судья и констебли Брант и Пелли. Затем дверь закрылась.

В комнате, мокрый и вспотевший после только что перенесенной суровой процедуры, сидел Кент, опираясь на подушки, глядя в лицо Кедсти потемневшими от негодования глазами.

— Я просил вас остаться со мной на несколько минут с глазу на глаз, Кедсти, потому что хотел поговорить с вами как с человеком, а не как со старшим офицером. Судя по всему, я уже не служу в полиции. В таком случае, я не обязан оказывать вам больше уважения, чем любому другому человеку. И я рад, что благодаря этому имею величайшее удовольствие назвать вас проклятым негодяем!

Лицо Кедсти пылало, но по мере того как пальцы его рук медленно сжимались в кулаки, оно становилось все багровее. Прежде чем он смог выговорить слово, Кент продолжал:

— Вы не проявили по отношению ко мне ни такта, ни элементарной снисходительности, ни сочувствия, в котором вы не отказываете даже худшим преступникам и закоренелым негодяям! Вы удивили каждого из тех, кто присутствовал здесь, в этой комнате, потому что в свое время — если не сейчас — все они были моими друзьями. Их поразило не то, что вы говорили, но то, как вы это говорили. Едва только они начинали склоняться на мою сторону, вы глушили эти намерения, но не честно и открыто, а не оставляя мне ни малейшего шанса. Как только вы замечали, что я начинаю побеждать, вы тут же сворачивали все на букву закона. А ведь вы не верите, что я убил Джона Баркли. Я это знаю. Вы обозвали меня лжецом в тот день, когда я дал свои дурацкие показания. Вы и сейчас продолжаете думать, что я солгал. И мне пришлось подождать, пока мы останемся вдвоем, чтобы спросить вас кое о чем, потому что в отличие от вас во мне еще осталось немного порядочности. В чем дело? В чем смысл этой вашей игры? Что заставило вас так перемениться? Или…

Непроизвольно стиснув правую руку в кулак, так, что побелели суставы пальцев, Кент наклонился к Кедсти:

— Или виной тому девушка, скрывающаяся в вашем доме?..

В самый напряженный момент, едва сдерживая в себе желание ударить сидевшего перед ним человека, Кент не мог не отдать должное каменной выдержке и неуязвимости Кедсти. Ему ни разу не приходилось слышать, чтобы кто–нибудь посмел обозвать Кедсти подлецом или негодяем. И тем не менее, хотя лицо инспектора становилось все более багровым, он был так же невозмутимо спокоен, как всегда. Даже намек Кента на какую–то нечистую игру, которую ведет инспектор, и прямое обвинение в том, что он скрывает Маретт Рэдиссон в своем доме, казалось, не произвели на Кедсти сколько–нибудь заметного впечатления. Некоторое время инспектор всматривался в Кента, словно оценивая образ мыслей своего собеседника. Когда он заговорил, голос его был настолько спокоен и ровен, что Кент с удивлением взглянул на него.

— Я не виню вас, Кент, — сказал инспектор. — Можете обзывать меня негодяем или как там еще вам взбредет в голову. Я не в претензии. Думаю, я и сам бы вел себя так, будь я на вашем месте. Вам кажется невероятным, что наши прежние товарищеские связи не вынуждают меня бросить все и пуститься во все тяжкие ради вашего спасения. Но я бы так и поступил, если бы считал вас невиновным. Только я так не считаю. Я верю в вашу виновность. Я не вижу ни малейшей прорехи в доказательствах, свидетельствующих против вас, тем более что они изложены в вашем собственном признании. К тому же, любезнейший, если бы даже я смог помочь доказать вашу невиновность в убийстве Джона Баркли…

Он смолк и, отвернувшись к окну, задумчиво покрутил в пальцах седой ус.

— Даже если бы я сделал это, — продолжал он, — вам все равно грозило бы двадцатилетнее тюремное заключение за тяжелейший подлог, за ложную клятву, официально принесенную вами в то время, когда вы были уверены, что умираете! Вы виновны, Кент. Если не в одном, то в другом преступлении. И я ни в какие игры не играю. А что касается девушки, — никаких девиц в моем доме нет.

Инспектор направился к двери, и Кент не стал его удерживать. Мысли теснились в голове у больного, невысказанные слова замирали на губах, и некоторое время после ухода Кедсти он молча глядел на зеленый лесной мир за окном, ничего не видя перед собой. Инспектор Кедсти спокойно и хладнокровно произнес слова, которые в пух и прах разнесли все его надежды. Потому что, даже избежав петли палача, он все равно оставался преступником — уголовником самого низкого пошиба, хуже которого, пожалуй, бывают только убийцы. Если он докажет, что не убивал Джона Баркли, он тут же обвинит самого себя в том, что принес ложную клятву на смертном — как он полагал — одре. А это означало верных двадцать лет Эдмонтонской тюрьмы! В лучшем случае — десять; на меньшее вряд ли стоит рассчитывать. Десять лет… Двадцать лет… За решеткой!.. Либо тюрьма, либо виселица!

Крупные капли пота выступили на лице Кента. Он больше не проклинал Кедсти. Гнев и раздражение его исчезли. Кедсти видел с самого начала то, о чем он сам, как последний дурак, даже не подумал. Неважно, что чувствовал инспектор в глубине своей скрытной души; иначе поступить он просто не мог. Он, Джеймс Кент, ненавидевший ложь больше всего на свете, стал самым презренным лжецом из всех, человеком, солгавшим перед лицом смерти!

За такую ложь предусматривалось суровое наказание. У Закона свои глаза. Закон — улица с односторонним движением и с односторонним взглядом на вещи и события. Закон не обращает внимания на то, что творится справа или слева. Он не потерпит никаких оправданий, которые Кент мог бы найти для себя. Он солгал, чтобы спасти человеческую жизнь, но именно эту жизнь и требовал Закон! Таким образом, он одновременно и ограбил, и надругался над Законом, хотя и избавился чудом от смерти — величайшего наказания из всех!

Тяжесть собственной вины угнетала Кента. Для него словно впервые открылось окно, и он наконец увидел то, что для Кедсти было очевидно уже давно. Однако по мере того как проходили минуты, бойцовский характер постепенно снова пробуждался в нем. Кент был не из тех, кто сдается просто так, без борьбы. Опасность всегда будоражила и встряхивала его до самых глубин, а ему никогда еще не доводилось сталкиваться с большей опасностью, чем та, которая грозила ему сейчас. Речь шла не о том, чтобы в надлежащий момент отскочить в нужную сторону. Десять лет он тренировался в охоте на людей, и психология человека была его сильным пунктом. Разыскивая очередного преступника, он всегда пытался сначала поставить себя на его место, понять и проникнуться его душевными переживаниями. Делая первый ход в захватывающей игре, Кент всегда старался проанализировать, как при определенных обстоятельствах и в определенном окружении станет действовать человек вне закона в зависимости от собственных расовых и национальных особенностей. Он выработал для себя важнейшие общие правила охоты, но всегда разрабатывал их с преимущественной точки зрения охотника. Теперь же приходилось ставить все с ног на голову. Он, Джеймс Кент, больше не охотник, а дичь, и все уловки и приемы, придуманные им, должны теперь применяться в обратном направлении. Его профессионализм, его хитрость, все досконально изученные тонкости охоты в одиночку, друг против друга, мало чем помогут ему, если дело дойдет до скамьи подсудимых и суда.

Открытое окно вдохновило его на блестящую идею. Рискованные авантюры и любовь к приключениям всегда были смыслом его жизни. И там, за зелеными массивами лесов, уходящими вдаль подобно океанским волнам, лежало самое грандиозное приключение из всех, какие когда–либо ему приходилось переживать. В этих милых его сердцу лесах, покрывающих почти половину континента, он хотел бы умереть, если мир нанесет ему поражение. Он уже видел себя в роли преследуемого, играющего эту роль так, как никто никогда еще не играл ее прежде. Дайте ему лишь ружье и свободу, и пусть тогда весь мир подстерегает его…

Нетерпение, блестевшее в его глазах, постепенно угасло. Открытое окно, в сущности, было всего лишь насмешкой. Кент боком скатился с кровати и, с трудом удерживая равновесие, попытался подняться на ноги. Это усилие вызвало в нем тошнотворное ощущение слабости и головокружение. Он усомнился в том, что сможет пройти и сотню ярдов, выбравшись из окна. Внезапно другая идея возникла в его сознании. Голова медленно прояснялась. Шатаясь, он проковылял по комнате туда и обратно, впервые поднявшись на ноги после того, как его свалила пуля метиса–полукровки. Он обманет Кардигана. Он обманет Кедсти. Он вернет себе былую силу, но будет держать это в секрете от всех. Он будет притворяться больным до самой последней минуты, когда выберет подходящую ночь и воспользуется наконец открытым окном!

Эта мысль взволновала его так, как ничто в мире не волновало его прежде. В первый раз он ощутил огромную разницу между охотником и предметом охоты, между человеком, который играет в жизнь и смерть в одиночку, на свой страх и риск, и тем, кто играет в эту игру, опираясь на поддержку Закона со всей его могучей силой и властью. Охота — захватывающее занятие, но быть тем, на кого охотятся, — ощущение более волнующее. Каждый крохотный нерв в теле Кента трепетал от напряжения. Разнообразные мысли, отличные от прежних, теснились в его голове. Он был зверем, загнанным в тупик. А охотились за ним теперь другие.

Кент снова подошел к окну и, облокотившись на подоконник, выглянул наружу. Он смотрел на лес и видел его новыми глазами. Отблеск медленно текущей реки имел для него теперь новый, сокровенный смысл, которого прежде он никогда не замечал. Если бы доктор Кардиган увидел его сейчас, он бы поклялся, что лихорадка снова вернулась к его пациенту. В глазах Кента светился дремотный, мечтательный огонек. Лицо пылало. В эти минуты Кент не думал о смерти. Он не думал о железных решетках тюрьмы. Кровь его пульсировала исключительно под воздействием взволновавшего его предвидения Великого Приключения, которое лежало перед ним. Он, лучший охотник за двуногой дичью на всей двухтысячемильной территории обширных лесных пространств, сам победит любого охотника, который вздумает охотиться за ним! Охотничий пес превратился в лису, и эта лиса отлично знает все уловки как охотника, так и добычи. Он победит! Широкий мир поманил его, и он проберется к самому сердцу этого мира. В его памяти уже мелькали места, где он сможет навсегда обрести безопасность и свободу. Ни один человек среди жителей бескрайних Северных территорий не знал всех их потаенных и укромных уголков так, как знал их он, — не отмеченные на карте и неисследованные места, далекие и таинственные белые пятна terrae incognitae[6], где солнце всходит и заходит без санкции Закона, и Создатель смеется так же беспечно, как и в те дни, когда доисторические чудовища объедали листья с верхушек деревьев, которые по высоте не превосходили их самих. Выбраться из окна, достаточно окрепнуть для длительного путешествия — и Закон может потом искать его хоть сотню лет без всякой для себя пользы!

Не пустое хвастовство и не напускная бравада возбуждали в Кенте эти мысли. Они не были также вызваны паникой или нездоровым нервным перевозбуждением. Кент трезво прикидывал и оценивал все идеи по мере того, как они приходили ему в голову. Он спустится вниз по реке, по направлению к Полярному кругу. И он разыщет Маретт Рэдиссон. Именно так! Пусть даже она живет в барачных постройках Форт–Симпсона, он все равно найдет ее! А что потом? Этот вопрос затмил все остальные проблемы в его сознании. Впрочем, ответов на него у Кента было великое множество.

Понимая, что если его увидят на ногах, то результаты могут серьезно повредить его замыслам, Кент вернулся в постель. Румянец от перенесенного нервного и физического напряжения все еще сохранялся на его щеках, когда полчаса спустя к нему пришел доктор Кардиган.

В течение последующих нескольких минут Кенту удалось воздействовать на душевное спокойствие доктора более успешно, чем за все предшествовавшие сутки. Кент уверял хирурга, что, в конечном счете, чем он больше думает о его пресловутой врачебной ошибке, тем чувствует себя счастливее. Сначала известие о том, что он останется в живых, вводило его в панику, и он это признавал. Но теперь вся история видится ему в совершенно ином свете. Как только он достаточно окрепнет, он начнет искать подтверждения своего алиби, и совершенно уверен, что сумеет доказать свою непричастность к убийству Джона Баркли. Да, он признавал неизбежность десятилетнего заключения в Эдмонтонской тюрьме. Но что такое десять лет по сравнению с перспективой провести вечность под могильным дерном? Кент едва не вывихнул руку Кардигану, сердечно пожимая ее. Он благодарил доктора за великолепный уход, который тот ему обеспечил. Ведь не кто иной, как он, Кардиган, спас его от могилы, заявил счастливый пациент, и Кардиган буквально помолодел у него на глазах.

— Я думал, вы иначе отнесетесь к этому, Кент, — сказал доктор, облегченно вздохнув. — Бог мой, когда я понял, что совершил ошибку…

— … Вы вообразили, будто передаете меня в руки палача, — засмеялся Кент. — Конечно, я не стал бы выступать со своими признаниями, старина, если бы не ставил вас где–то рядом со Всемогущим Богом, когда речь заходит о решении вопроса, жить ли человеку или умереть. Но мы все совершаем ошибки. Сколько я их натворил! И нечего вам извиняться. Может, в будущем, когда я стану отбывать каникулы в Эдмонтоне, вы согласитесь время от времени присылать мне коробку хороших сигар, а иногда и навещать меня, чтобы вместе покурить и поболтать о том, что нового на реке. Только боюсь, старый дружище, что я еще немного обеспокою вас здесь. Как–то мне не по себе сегодня, словно внутри у меня не все в порядке. Вот будет потеха, если какое–нибудь новое осложнение свалится на меня и снова нас одурачит, верно?

Кент отлично видел, какое впечатление он произвел на Кардигана. Снова его вера в психологию разума нашла свое абсолютное подтверждение. Кардиган, неожиданно вознесенный из трясины депрессии и уныния на гребень волны благодарностей тем же человеком, от которого он ожидал одних лишь проклятий, стал с этой минуты благодаря естественному душевному порыву самым горячим и преданным сторонником своего пациента. Когда наконец он покинул комнату, Кент в глубине души был вполне удовлетворен результатами врачебного осмотра. Ибо Кардиган сказал, что должно пройти некоторое время, прежде чем Кент достаточно окрепнет, чтобы встать на ноги.

Мерсер не появлялся весь остаток дня. Кардиган лично принес Кенту обед и ужин и помог ему перед отходом ко сну. Кент попросил, чтобы его больше не тревожили, сославшись на усталость и дурное самочувствие. У его двери снаружи теперь день и ночь дежурил полицейский.

Кардиган недовольно поморщился, когда делился с Кентом этой новостью. Прибегать к таким глупым мерам предосторожности было явной нелепостью со стороны Кедсти. Но он, доктор Кардиган, выдаст охраннику туфли на резиновой подошве и распорядится не шуметь и не издавать громких звуков, чтобы не тревожить пациента. Кент поблагодарил доктора и проводил его торжествующей улыбкой.

Он подождал, пока время на его часах подошло к десяти, прежде чем начать упражнения, которые он себе прописал. Бесшумно он скатился с кровати. На сей раз, когда он поднялся на ноги, ощущение тошноты и головокружения отсутствовало. Голова была совершенно ясная, как стеклышко. Кент принялся экспериментировать, делая глубокие вдохи и напрягая мышцы груди.

Вопреки ожиданиям он не почувствовал боли. Кент чуть не заплакал от радости. Одну за другой он поднял вверх вытянутые руки. Он согнулся в пояснице, пока пальцы рук не коснулись пола. Он сгибал колени, наклонялся в стороны, менял одну позицию за другой, удивляясь силе и гибкости своего тела. Двадцать раз он прошагал из угла в угол, прежде чем вернуться в постель.

Сон не приходил. Лежа на спине, опираясь затылком о подушки, Кент смотрел в окно на звездное небо, любуясь первым бледным сиянием восходящей луны и снова прислушиваясь к крикам сов, устроивших себе гнездо на разбитом молнией дереве. Через час он возобновил свои упражнения.

Кент был на ногах, когда услышал за окном шум приближающихся голосов и вслед за голосами топот бегущих ног. Через мгновение кто–то забарабанил в дверь больницы, и громкий голос позвал доктора Кардигана. Кент осторожно подкрался поближе к окну. Луна поднялась, и он увидел две фигуры, медленно приближающиеся, словно обремененные солидным грузом. Прежде чем они скрылись из поля зрения, Кент разглядел двоих мужчин, которые несли какой–то продолговатый предмет. Затем открылась дверь, послышались другие возбужденные голоса, после чего щелкнул замок и снова наступила тишина.

Кент вернулся в постель, размышляя, кем может быть новый пациент доктора Кардигана.

После физических нагрузок дышать стало значительно легче. Кент снова почувствовал себя здоровым, давление в груди исчезло, и вера в осуществление задуманного принесла ему радость и хорошее настроение. Его охватило чувство беспредельного оптимизма. Заснул он уже перед рассветом и спал долго.

Разбудил Кента приход Мерсера. Юный помощник Лекаря вошел в комнату тихо, осторожно прикрыв за собой дверь; тем не менее Кент все равно услышал его. Не успев раскрыть глаза, Кент уже знал, что Мерсеру не терпится сообщить ему новости и что с молодым англичанином происходит к тому же нечто из ряда вон выходящее, так как он был заметно возбужден и взволнован.

— Прошу прощения за то, что разбудил вас, сэр, — сказал Мерсер, близко наклонившись к Кенту, словно опасаясь, что часовой может подслушивать за дверью. — Но я полагаю, что вам будет лучше узнать про индейца, сэр.

— Про индейца?

— Да, сэр, — Муи, сэр. Я очень встревожен, мистер Кент. Вчера он сказал мне, что обнаружил баркас, на котором девушка собирается отправиться вниз по реке. Он сказал, что баркас спрятан в бухте Кимс Бэй.

— Кимс Бэй! Отличное укромное местечко, Мерсер!

— Действительно, очень хорошее место для укрытия, вы правы, сэр. Как только стемнело, Муи вернулся, чтобы продолжать наблюдения. Что с ним произошло потом, я не смог полностью установить, сэр. Но незадолго перед полуночью он еле живой приполз к дому Кроссенов, весь в крови и почти без сознания. Те доставили его сюда, и я большую часть ночи присматривал за ним. Ему якобы удалось проследить, как девушка поднялась на борт баркаса и тот отплыл вниз по реке на север. Вот и все сведения, какие я смог из него вытянуть, сэр. Он бормочет что–то на своем варварском наречии, и мне никак его не понять. Кроссен уверяет, что это язык индейцев кри и что старый Муи твердит о каких–то чертях с дубинками, которые напали на него там, у Кимс Бэй. Конечно, это были люди. Я не верю в чертей старого Муи, сэр.

— И я тоже, — согласился Кент, ощущая необъяснимый и беспокойный зуд в крови. — Просто это означает, Мерсер, что кто–то поумнее старого Муи шел по тому же следу.

С комичным выражением предельной бдительности на напряженном лице Мерсер осторожно оглянулся на дверь. Затем он еще ниже наклонился к Кенту:

— Пока он бормотал в беспамятстве, я был с ним наедине, сэр. И я слышал, как он произносил одно имя. Много раз, сэр… Он постоянно называл… имя Кедсти!

Пальцы Кента судорожно вцепились в руку англичанина.

— Ты действительно это слышал, Мерсер?

— Я уверен, что не мог ошибиться, сэр. Он повторил его несколько раз.

Кент откинулся на подушки. Мысли его работали четко и быстро. Он знал, что под маской напускного спокойствия Мерсер был чрезвычайно встревожен тем, что случилось.

— Нельзя, чтобы кто–нибудь узнал об индейце, Мерсер, — быстро и решительно проговорил Кент. — Если Муи серьезно ранен, — если он умрет, к примеру, — и дознаются о том, что вы и я…

Кент знал, что сказанного было вполне достаточно, чтобы придать словам угрожающий смысл. Он даже не взглянул на Мерсера.

— Следи за ним тщательно, старина, и докладывай мне обо всем. Разузнай побольше о Кедсти, если можешь. Я буду давать тебе советы, как действовать. Видишь ли, складывается довольно щекотливое положение… и, сам понимаешь, — в большей степени для тебя. Да, — улыбнулся он Мерсеру, — я что–то необычно проголодался сегодня утром. Добавь–ка еще одно яйцо к моей яичнице, ладно, Мерсер? Три вместо двух, и парочку дополнительных ломтиков хлеба. И смотри не проболтайся никому о моем разгулявшемся аппетите. Так будет лучше для нас обоих — особенно если Муи, не дай Бог, умрет. Понял, старина?

— Я… мне кажется, да, сэр, — ответил Мерсер, бледнея под холодным насмешливым взглядом Кента. — Я буду поступать так, как вы скажете, сэр!

Когда порядком напуганный молодой англичанин удалился, Кент понял, что правильно определил его сущность. Следуя повадкам людей своего сорта, Мерсер многое сделает за пятьдесят долларов… если это надо сделать исподтишка. Для открытых, прямых, честных действий такие люди слишком трусливы. И Кент знал цену подобным типам при определенных обстоятельствах. Нынешняя ситуация как раз и являлась одним из таких обстоятельств. С сегодняшнего дня Мерсер будет неоценимым подспорьем в его замыслах, направленных на поиски путей к спасению.

Глава 9

В это утро Кент проглотил завтрак, который поверг бы в изумление доктора Кардигана и возбудил бы серьезную настороженность у инспектора Кедсти, если бы слухи о нем дошли до них. Во время еды Кент постарался укрепить связи, уже возникшие между ним и Мерсером. Он притворился чрезвычайно озабоченным состоянием здоровья Муи — состоянием, кстати, вовсе не вызывающим особых опасений, поскольку, по словам самого Мерсера, у старого индейца не было обнаружено даже переломов. Но в случае смерти индейца, сказал он Мерсеру, они могут попасть в чертовски скверную историю, если станет известно об их участии в этом деле. Что касается его, Кента, то ему безразлично, как на нем отразится подобный финал, ибо ему, в принципе, ничто уже повредить не сможет. Но он не потерпит, чтобы хороший друг попал в беду по его вине!

Мерсер был тронут. Он был ужасно напуган и чувствовал себя чуть ли не пособником в убийстве. Даже в случае благоприятного исхода, продолжал убеждать его Кент, они ведь брали и давали взятки, а это может обернуться крупными неприятностями, если Муи не станет держать язык за зубами. И если индейцу известно что–нибудь о Кедсти, чрезвычайно важно, чтобы он, Мерсер, разузнал об этом все, до мельчайших подробностей, потому что подобные сведения могут оказаться для них козырной картой в случае конфликта с инспектором полиции. Для соблюдения формальностей Мерсер измерил Кенту температуру. Она была совершенно нормальной, но Кенту ничего не стоило убедить юного помощника доктора Кардигана сделать отметку в температурном графике на градус выше.

— Пусть лучше они продолжают думать, будто я все еще очень болен и слаб, — убеждал он Мерсера. — Тогда ни у кого не возникнет подозрений, что между нами что–то есть.

Мерсер так сочувственно отнесся к данной идее, что предложил добавить еще полградуса.

День выдался просто великолепным. Кент с каждым часом ощущал прилив новых сил. Тем не менее за целый день он ни разу не встал с постели, боясь разоблачения. Кардиган навестил его дважды, и температурная карта Мерсера не вызвала в нем никаких подозрений. Он перевязал рапу Кента, найдя состояние ее вполне удовлетворительным. Его немного смущала и тревожила лихорадка. Должно быть, предположил он, в организме имеются какие–то внутренние нарушения, которые вскоре пройдут сами собой. За исключением «повышенной температуры», никакой другой особой причины, препятствовавшей Кенту вставать с постели, доктор не обнаружил. Он виновато улыбнулся.

— Странно говорить такое, когда еще совсем недавно я уверял вас в неизбежной близости смерти, — сказал он на прощание.

После десяти часов вечера Кент приступил к тренировкам и в течение ночи четырежды повторил все свои установленные упражнения. Быстрота, с которой силы возвращались к нему, поразила его даже больше, чем в предыдущую ночь. Не раз маленькие нетерпеливые бесенята будоражили его, искушая немедленно, не откладывая, выбраться из окна.

В течение последующих трех дней и ночей Кент тщательно хранил свою тайну и накапливал силы. В промежутках доктор Кардиган периодически осматривал его. Регулярно каждый день Кента навещал и отец Лайон. Наиболее частым посетителем был Мерсер. На третий день произошли два события, вызвавшие у Кента легкую тревогу. Доктор Кардиган на четыре дня уехал в поселок в пятидесяти милях к югу, оставив Мерсера своим заместителем, и тут неожиданно Муи очнулся от лихорадки и снова пришел в себя. Первое событие наполнило Кента радостью. В отсутствие Кардигана угроза разоблачения симуляции его болезни сводилась к минимуму. Но исцеление Муи, оправившегося от полученного им удара по голове, весьма обрадовало Мерсера. Он торжествовал. С присущей ему быстротой реакции на угрозу он злорадно сообщил Кенту, что причины для страхов у него больше нет, поскольку Муи находится вне опасности. С этого момента поведение юного англичанина стало таким, что Кенту не раз с огромным трудом приходилось сдерживаться, чтобы не вышвырнуть его из комнаты. И вдобавок с того дня, как Мерсер стал замещать доктора Кардигана, его начало буквально распирать от сознания собственной важности и значимости. Кент сразу заметил новую опасность и попытался ее устранить, всячески обхаживая Мерсера. Он льстил ему. Он уверял его, что Кардиган недооценивает молодого помощника лекаря и должен стыдиться, раз до сих пор не предложил ему партнерство во врачебной практике. Ведь Мерсер давно заслужил это. И по чистой справедливости Мерсеру следует потребовать партнерства от Кардигана, когда тот вернется. Он, Кент, переговорит с отцом Лайоном, и миссионер, конечно же, согласится с ним и прочтет соответствующую проповедь среди влиятельных прихожан Пристани на Атабаске. В течение двух дней Кент играл с Мерсером, как удильщик играет с хитрой и изворотливой рыбой. Он пытался заставить Мерсера узнать у Муи побольше о том, что тому известно о Кедсти, но старый индеец замкнулся в себе, точно устрица.

— Когда я сказал ему, что слышал, как он что–то болтал об инспекторе, — докладывал Мерсер, — он страшно перепугался и сейчас все отрицает. Он только и делает, что качает головой: нет, нет и нет! Не видел он Кедсти. Ничего о нем не знает. И я ничего не могу с ним поделать, Кент.

Он оставил свои прежние постоянные «сэр»и лакейскую услужливость. Он курил сигары своего подопечного с бесцеремонностью законного владельца и с оскорбительной вольностью называл его Кентом. Инспектора он величал не иначе, как Кедсти, а об отце Лайоне говорил исключительно как о «маленьком миссионере». Спесь переполняла его через край, и Кент понимал, что с каждым часом растущее зазнайство Мерсера усугубляло его и без того угрожающее положение.

Кент подозревал, что Мерсер не умеет держать язык за зубами. Несколько раз в день ему приходилось слышать, как тот беседует в коридоре с охраной. К тому же Мерсер частенько стал пропадать в поселке, куда отправлялся, с важным видом поигрывая франтоватой тросточкой, которой он не смел пользоваться раньше. У него вошло в привычку небрежно высказывать свои мнения и замечания и нехотя, с видом превосходства, снабжать Кента скудной информацией. На четвертый день пришло известие, что доктор Кардиган задержится еще на сорок восемь часов, и Мерсер, не краснея, беззастенчиво намекнул, что, когда доктор вернется, он найдет здесь немало важных перемен. Затем глупое самодовольство заставило его проговориться:

— Кедсти стал очень доверять мне, Кент. Он вообще–то толковый старикан, если его правильно поймешь. Затащил меня к себе сегодня после обеда, и мы с ним выкурили по сигаре. Когда я сказал ему, что прошлой ночью заглянул к вам в окно и увидел, как вы проделываете целую кучу физических упражнений, он так и подскочил, словно в него воткнули булавку. «Как! — закричал он. — А я думал, что он болен; серьезно болен!»Я дал ему понять, что существуют куда лучшие способы, чтобы поставить больного человека, на ноги, чем методы доктора Кардигана. «Давайте ему много еды, — говорю я. — Обеспечьте ему нормальную жизнь, — доказываю я. — Взгляните на Кета, например, — толкую я ему. — Он целую неделю ест, как медведь, и зато может в любой момент крутить сальто через голову!» Тут ему уже и крыть было нечем. Конечно, Кент, я предвидел, что он немного удивится, когда узнает, что я могу сделать то, чего не сумел Кардиган. Он принялся ходить взад и вперед, черный, как шляпа, — размышляя о Кардигане, я полагаю. Затем он вызвал тамошнего парня Пелли и передал ему что–то, написанное на клочке бумаги. После этого он пожал мне руку, хлопнул меня по плечу, — весьма фамильярно, должен заметить, — и дал мне еще одну сигару. О, он тонкий и проницательный старый хитрец! Ему достаточно одной пары глаз, чтобы увидеть, какого прогресса мне удалось достичь с тех пор, как уехал Кардиган!

Если когда–нибудь Кент испытывал зуд в руках от желания схватить за глотку представителя человеческого рода, то сейчас пальцы его просто конвульсивно сжимались, не в силах совладать с обуревавшей его яростью. В тот самый момент, когда он уже готов действовать, Мерсер предает его Кедсти! Кент даже отвернулся, чтобы Мерсер не заметил выражения его глаз. Руки, сжатые в кулаки, он спрятал под собой, чтобы их не было видно. Он пытался перебороть в себе бешеное стремление, яростно пылавшее в его крови, — стремление броситься на Мерсера и убить его. Если бы Кардиган докладывал Кедсти о состоянии его здоровья, то этим он выполнял бы свой профессиональный долг и обязанности врача. Кент и воспринимал бы подобные доклады совершенно иначе. Но Мерсер — козел надутый, ничтожество, законченный подонок, готовый продать собственного друга, напыщенный дурак, осел проклятый…

Несколько минут Кент сидел, отвернувшись от Мерсера, еле сдерживая себя, неподвижный и жесткий, как каменный истукан. Наконец здравый смысл победил. Кент понимал, что сейчас последний его шанс зависит от его хладнокровия. И Мерсер невольно помог ему побороть необузданную ярость, так как вскоре покинул комнату, прикарманив тайком по пути пару его сигар. Целые две или три минуты затем Кент слышал, как он болтает с часовым за дверью.

Кент сел на кровати. Было пять часов пополудни. Как давно Мерсер виделся с Кедсти? Что содержалось в приказе, который инспектор написал на листе бумаги для констебля Пелли? Просто предупреждение, чтобы за Кентом тщательнее наблюдали, или распоряжение перевести его в одну из тюремных камер в здании полиции? Если последнее, то все его планы и надежды рухнули. Кент мысленно представил себе эти камеры.

В поселке Пристань на Атабаске не было ни тюрьмы, ни даже гауптвахты, хотя полицейские чиновники иногда называли так отдельные камеры, отгороженные железной решеткой от коридора, расположенного позади служебного кабинета инспектора Кедсти. Камеры были сооружены из бетона, и Кент сам помогал их планировать. Однако в данную минуту его заботила не столько ирония судьбы, сколько мысль о том, что ни одному из узников еще не удавалось бежать из этих бетонных клетушек. Если до шести часов никаких действий по отношению к нему не будет предпринято, то можно считать, что его оставили в покое до следующего утра. Возможно, приказ Кедсти заключал в себе просто распоряжение приготовить для Кента одну из клеток. В глубине души Кент горячо молился, чтобы это было именно так. Если бы они дали ему еще ночь — только одну ночь!

Часы его прозвонили половину шестого. Потом без четверти. Потом шесть. Кровь Кента кипела, как в лихорадке, невзирая на то, что он обладал репутацией самого хладнокровного человека в Н–ском дивизионе. Он взял последнюю сигару и курил ее не спеша, чтобы не выдать какому–нибудь случайному посетителю то тревожное напряжение, которое было написано на его лице. Ужин ему приносили в семь часов. В восемь начинало смеркаться. Луна всходила с каждой ночью все позже, и, значит, она не появится над лесом раньше одиннадцати. Он выберется из окна в десять. Мысль Кента энергично и четко работала над деталями его ночного побега. Возле дома Кроссенов всегда находилось несколько лодок. Он отправится вниз по реке на одной из них, и к тому времени, когда Мерсер обнаружит его исчезновение, он уже будет далеко, милях в сорока, па пути к свободе. Затем он либо бросит лодку, пустив ее по течению, либо спрячет ее, а сам отправится в лесную глушь, пока его следы окончательно не затеряются в чаще. Где–нибудь и каким–нибудь способом он раздобудет себе оружие и пищу. Ему повезло, что он не отдал Мерсеру вторую бумажку в пятьдесят долларов, хранящуюся под подушкой.

В семь часов явился Мерсер и принес ужин. Легкое разочарование и досада промелькнули в его бесцветных глазах, когда он обнаружил, что последняя сигара в коробке исчезла. Кент заметил его выражение и попытался добродушно усмехнуться.

— Я собираюсь попросить отца Лайона принести. мне утром еще одну коробку, Мерсер, — сказал он. — То есть, конечно, если я сумею с ним повидаться!

— Сумеете, сумеете! — отрезал Мерсер. — Он живет недалеко от казарменных бараков, а вас именно туда и переводят. Я получил распоряжение приготовить вас к переезду завтра утром.

Кровь Кента, казалось, превратилась на мгновение в живое пламя. Он отпил добрую половину кофе из чашки и лишь после этого заметил, пожав плечами:

— Слава Богу! Я рад этому, Мерсер. Мне уже надоела канитель, которую они развели тут вокруг моего дела. Чем скорее меня переведут, тем скорее начнется разбирательство. И я ничуть не тревожусь относительно его исхода. Я обязательно выиграю, вот увидишь! У них нет и одного шанса на сотню, чтобы засудить меня!

Выждав немного, он добавил:

— И я собираюсь прислать тебе коробку сигар, Мерсер. Я очень тебе благодарен за великолепный уход и лечение, которые ты мне обеспечил!

Не успел Мерсер выйти, унося с собой посуду, как Кент яростно погрозил кулаком ему вслед.

— Господи, как я хотел бы встретиться с тобой в лесу… наедине… всего на часок! — произнес он.

Пробило восемь часов, потом девять. Дважды или трижды Кент слышал голоса в коридоре; возможно, Мерсер беседовал с охранником. Один раз ему показалось, будто он слышит отдаленные раскаты грома, и его сердце радостно забилось. Никогда еще он так не приветствовал бы грозу, как сегодня ночью. Но небо оставалось безоблачным. Не только небо, но и звезды, начинавшие появляться в вышине, казались ему более блестящими, чем когда–либо. И было очень тихо. Позвякивание лодочных цепей у причала слышалось так отчетливо, будто река находилась не далее сотни ярдов от раскрытого окна больничной палаты. Издалека донесся собачий вой, и Кент сразу определил, что это воет за лесопилкой одна из собак индейца Муи. Ночные совы, пролетая мимо окна, казалось, издавали клювами более громкий треск, чем обычно. Несколько раз Кенту чудилось, будто он слышит журчащий голос реки, которая скоро понесет его навстречу свободе.

Река! Все его мечты и стремления отразились в этом слове. Вниз по реке к северу отправилась Маретт Рэдиссон. И где–то на этой реке, или на второй, или на третьей, последующей за той второй, он обязательно сыщет ее. Во время долгого, напряженного ожидания между девятью и десятью часами он снова мысленно представил себе, как девушка стояла тогда перед ним здесь, в больничной палате. Он припомнил каждый жест, каждое движение, каждое слово, произнесенное ею. Он ощущал на лбу трепет ее ладони, ее поцелуй, и в памяти его вновь и вновь звучал ее нежный голос:

— Мне кажется, если бы вы прожили долгую жизнь, я бы полюбила вас…

А ведь, произнося эти слова, она знала, что он не умрет!

Зачем же тогда она уехала отсюда? Зная, что он будет жить, почему она не осталась, чтобы помочь ему выкарабкаться из западни? Либо сказанное было произнесено в шутку, либо…

Новая мысль сверкнула у него в мозгу. Кент с трудом удержался, чтобы не закричать во весь голос. Мысль эта сорвала его с постели, заставив замереть с сильно бьющимся сердцем. Действительно ли она уехала? Разве не могла она тоже вести свою игру, притворяясь, будто отбывает к низовьям реки на спрятанном баркасе? Разве нельзя предположить, что она затевает какую–то интригу против Кедсти? Картина, четкая, словно звезды на ясном небе, начала вырисовываться перед умственным взором Кента. Теперь было ясно, что означало бормотание индейца Муи о Кедсти. Кедсти провожал Маретт до лодки. Муи видел его и проговорился об этом в бреду. Потом, правда, он прикусил язык, побаиваясь «Большого белого отца», распоряжающегося Законом. Но почему его там чуть не убили? Старик Муи — абсолютно безобидное существо. У него не было врагов.

В поселке Пристань на Атабаске не было никого, кто бы мог обидеть старого проводника и следопыта, чьи волосы побелели, как снега на вершинах гор. Никого, кроме самого Кедсти — Кедсти, загнанного в тупик, Кедсти, приведенного в ярость. Даже в это трудно было поверить. Однако, каковы бы ни были мотивы нападения и кто бы его ни совершил, Муи, несомненно, видел инспектора полиции, сопровождавшего Маретт Рэдиссон к речному заливу. И вопрос, на который Кент не нашел ответа, со всей остротой встал перед ним: действительно ли Маретт Рэдиссон уплыла с баркасом к низовьям реки?

С чувством, похожим на разочарование, он пришел к выводу, что она могла и остаться. Ему хотелось, чтобы она плыла по реке. Ему хотелось, чтобы она удалялась все дальше и дальше па север. Мысль о том, что девушка замешана в какую–то аферу с Кедсти, была ему неприятна. Если она все еще находилась в поселке или неподалеку от него, то это уже не могло быть связано с делом Сэнди Мак–Триггера, человека, которого он спас своими показаниями. В глубине души Кент надеялся, что девушка уже спустилась далеко вниз по Атабаске, ибо только там, и больше нигде, он сможет увидеть ее снова. И самым большим его желанием, почти таким же, как жажда свободы, было отыскать ее. Тут не было смысла лукавить перед самим собой. Более того: он знал, что не пройдет ни дня, ни ночи, когда бы он не думал или не мечтал о Маретт Рэдиссон. Необъяснимое чудо, связанное с ней, росло и становилось более живым с каждым прожитым днем, и он очень пожалел, что не посмел коснуться ее волос. Она бы не обиделась, ибо она даже поцеловала его…

И тут маленький колокольчик в его часах прозвонил десять. Вздрогнув, Кент сел на кровати. В коридоре за стеной не было слышно ни звука. Дюйм за дюймом он осторожно поднимался с кровати, пока не встал на ноги. Его одежда висела на крюке, вбитом в стену, и он ощупью пробрался к ней в темноте так тихо, что если бы даже кто–нибудь и подслушивал за дверью, то не услыхал бы его шагов. Кент торопливо оделся. Затем он прокрался к окну, выглянул наружу и прислушался.

В ярком мерцании звезд он не увидел ничего, кроме двух белых пней от разбитых молнией деревьев, в дуплах которых жили совы. Кругом царила безмятежная тишина. Свежий ветерок нежно касался его лица. В легком дуновении ветра Кент ощутил слабый запах далеких кедров и пихт. Мир, чудесный в своем ночном безмолвии, ожидал его. Просто невозможно было представить себе неудачу или гибель надежд и стремлений. Нереальной и пустой затеей казались попытки Правосудия удержать его здесь, когда роскошный мир раскрывал перед ним свои объятия и звал к себе.

Удостоверившись, что настала пора действовать, Кент поспешно приступил к выполнению своего плана. В следующие десять секунд он уже был за окном, ощутив под ногами упругую податливость почвы. Некоторое время он стоял в полный рост, залитый светом звезд. Затем он торопливо метнулся к углу дома и укрылся в тени. Быстрота движений не вызывала у него никаких неприятных последствий или болезненных реакций, и он готов был плясать от ощущения земли под ногами и от сознания того, что рана, очевидно, зажила даже более надежно, чем он предполагал. Дикое ликование охватило его. Он свободен! Теперь ему видна была река, искрящаяся, сверкающая и переговаривающаяся с ним при свете звезд, торопящая его, нашептывающая ему, что совсем недавно еще один человек отправился на Север по широкому лону ее вод, и если он поторопится, то она поможет ему настичь этого человека. Кент ощутил во всем теле пульсацию новой жизни. Его глаза странно блестели в полумраке светом ожидания и надежды.

Ему казалось, что Маретт уехала только вчера. И даже сейчас она не могла еще уплыть слишком далеко. В эти мгновения, опьяненный дыханием свободы, он ощущал торжественное и ликующее начало новой жизни, и девушка представлялась ему совсем не такой, какою он увидел ее впервые. Теперь он воспринимал ее как часть себя самого. Он не мог думать о побеге, не думая одновременно о ней. В эти драгоценные моменты она стала живой душой его любимых диких и непроходимых чащоб. Им овладела уверенность в том, что где–то в низовьях реки девушка думает о нем, ожидает его, надеется увидеться с ним. Он тут же твердо решил, что не станет избавляться от лодки; днем он будет скрываться, а ночью плыть по течению, пока в конце концов не отыщет Маретт Рэдиссон. Тогда он объяснит ей, почему он прибыл к ней. А потом…

Кент посмотрел в сторону дома Кроссенов. Он направился прямо туда, открыто, как человек, идущий с каким–то серьезным поручением и которому нечего прятаться. Если повезет и Кроссен будет уже в постели, Кент окажется на реке через пятнадцать минут. Кровь энергичнее заструилась по его кровеносным сосудам, когда он сделал первый шаг в залитое звездным светом открытое пространство. В пятидесяти ярдах перед ним темнело строение. которое Кардиган использовал как дровяной сарай. Зайдя за этот сарай, Кент мог быть уверен в том, что ни одна душа не увидит его из окон больницы. Он быстро направился в сторону сарая. Двадцать шагов, тридцать, сорок, — и тут он вдруг замер, как и тогда, несколько недель назад, когда его остановила пуля метиса–полукровки. Из–за угла дровяного сарая Кардигана появилась темная фигура. Это был Мерсер. Он небрежно вращал свою тросточку и двигался совершенно бесшумно, словно кот. Хотя их разделяло не более десяти футов, Кент не расслышал его шагов.

Мерсер замер. Тросточка выпала из его руки. Даже при свете звезд Кент заметил, как побледнело его лицо.

— Ни звука, Мерсер, — понизив голос, предупредил его Кент. — Я решил немного прогуляться по свежему воздуху. Только пискни, и я убью тебя!

Он продолжал идти медленно, стараясь говорить негромко, чтобы его не могли услышать из окон больницы, расположенной за его спиной. И тут произошло то, что буквально заставило кровь застыть в его жилах. Кенту знакомы были разнообразные дикие крики и визги различных животных, населяющих Великие Леса, но такого вопля, который сорвался с губ Мерсера, он не слышал никогда. Это не был крик человека. Это не был призыв о помощи. Для Кента это был голос дьявола, олицетворения зла. И пока ужасный, дикий вопль вылетал изо рта Мерсера, Кент видел, как, аккомпанируя его крику, раздувалась от напряжения шея и едва не вылезали на лоб ничего не видящие выпученные глаза. Все вместе напомнило ему кобру, очковую змею.

Холод в крови сменился у Кента жгучим, неистовым пламенем смертельной злобы. Он забыл обо всем, кроме того, что на его пути опять появился проклятый гнусный змееныш. Уже дважды он переползал ему дорогу. И Кент возненавидел его так. яростно, что в своей ненависти был способен на все. Ни тяга к свободе, ни угроза тюрьмы не могли сейчас удержать Кента.

Без звука он схватил Мерсера за горло, и апокалиптический вопль англичанина оборвался в сдавленном хрипе. Пальцы Кента впивались в податливую плоть, и крепко стиснутый кулак снова и снова с силой опускался на лицо Мерсера.

Они оба свалились на землю, и Кент давил и ломал под собой всей тяжестью своего тела этого двуногого гада. Он продолжал бить и душить его, как никогда еще никого не бил и не душил до сих пор. Все остальные мысли и чувства его были подвластны единственному бешеному и страстному желанию разорвать на куски, уничтожить проклятую змею в облике человека, слишком гнусную и мерзкую, чтобы существовать на земле.

Он продолжал бить — даже после того, как путь между ним и рекой снова стал свободным.

Глава 10

Поднявшись над распростертым телом Мерсера, Кент понял, какому ужасному и непростительному безумию он поддался. Никогда прежде его мозг не воспламенялся такой бешеной жаждой мщения. Сперва ему показалось, будто он убил Мерсера. Однако отнюдь не сожаление и, не жалость привели его в чувство. Мерсер, трус и предатель, фискал и доносчик самого низкого пошиба, не был достоин права на существование. Мысль о том, что он упустил возможность добраться до реки, прояснила его сознание, когда он, пошатываясь, стоял над Мерсером.

Он слышал топот бегущих ног. Он видел фигуры, быстро приближающиеся к нему сквозь рассеянный свет звезд. Но он был слишком слаб, чтобы сопротивляться или бежать. Немного сил, которые он накопил и на которые рассчитывал во время бегства, иссякли. Рана, не зажившая как следует, недели, проведенные в постели, мышцы, отвыкшие от таких чрезмерных перегрузок, как расправа с Мерсером, — все это послужило причиной того, что он сейчас стоял, шатаясь от изнеможения, с трудом ловя ртом воздух, вслушиваясь в приближающиеся шаги бегущих людей.

Голова кружилась. Отвратительная тошнота подступала к горлу, и в первые моменты этой обессиливающей тошноты, когда, казалось, вся кровь прихлынула к его мозгу, Кент совершенно утратил способность оценивать окружающее. Он не отдавал себе отчета в увиденном, не понимал, где он и что с ним; он знал лишь, что где–то внутри него что–то сломалось, приведя его в состояние полной беспомощности. Он переусердствовал в своей ярости и надорвал силы. Но и сейчас он импульсивно пытался, шатаясь, достичь распростертого тела бездыханного Мерсера и еще раз ударить его ногой. Чьи–то руки ухватили его и крепко держали, не позволяя двигаться. Послышался удивленный возглас, затем другой, — и что–то твердое и холодное сомкнулось на запястьях Кента, словно пара беззубых челюстей.

Первым он узнал констебля Картера, помощника инспектора Кедсти, его правую руку по надзору за порядком в казармах. Затем появился старый Сэндс, управляющий домом Кардигана. Сознание вернулось к Кенту так же мгновенно, как и только что неожиданно навалившаяся одуряющая тошнота, и кровь снова равномерно распределилась по его телу. Он поднял руки. Картер ловко надел на него наручники, и свет звезд тускло заблестел на полированной стали. Сэндс склонился над Мерсером, а Картер тихо произнес:

— Плохо дело, Кент. Но, сам понимаешь, иначе я поступить не могу. Я заметил тебя из окна как раз тогда, когда Мерсер завопил. Какого черта тебе надо было останавливаться ради этого подонка?

С помощью Сэндса Мерсер с трудом поднялся на ноги. Он повернул опухшее, ничего не видящее лицо к Картеру и Кенту. Он что–то бормотал и ныл, словно прося пощады, опасаясь, что Кент еще не рассчитался с ним окончательно. Картер оттащил Кента в сторону.

— Мне остается только одно, — сказал он. — Не очень–то приятная обязанность, по правде сказать. Но по закону я должен отвести тебя в казарму.

Кент опять ясно видел звезды на небе, и его легкие впитывали в себя прохладный воздух, как и в те чудесные мгновения перед встречей с Мерсером.

Он проиграл. И в его проигрыше виновен именно Мерсер. Картер, ведя Кента перед собой, положив ему руку на плечо, ощутил, как внезапно напряглись его мускулы. Сцепив зубы, Кент за всю дорогу не проронил ни слова, если не считать странных звуков, которые расслышал Картер в груди своего пленника, — звуков, напоминающих сдавленные рыдания.

Картер тоже относился к людям, в чьих жилах текла алая кровь Севера, и поэтому он понимал, что творится в душе Кента. Ибо Кент был буквально на волосок от успешного осуществления задуманного побега.

Дежурным в казарме был Пелли; он и запер Кента в одной из трех камер, расположенных позади официальных служебных помещений. Когда Пелли ушел, Кент сел на край тюремных нар и в первый раз позволил себе излить мучительную агонию отчаяния в глухих и сдавленных стонах, вырывавшихся из его полураскрытых губ. Полчаса тому назад весь мир распахивал перед ним свои объятия, и в ответ на его призывы он рванулся к нему лишь затем, чтобы на него, как дамоклов меч, обрушилась самая мрачная трагедия всей его жизни. Ибо то, что произошло, было истинной трагедией. Теперь уже не оставалось никаких надежд. Щупальца Закона цепко ухватили его, и он не мог даже и мечтать о спасении.

Невыносимой, чудовищной была мысль о том, что именно он, Джим Кент, осуществлял надзор за постройкой тюремных камер. Знакомый со всеми уловками и хитростями заключенных, пытающихся вырваться на свободу, он не оставил ни единого слабого пункта в конструкции бетонных клеток. Он опять сжал руки в кулаки и еще раз проклял в душе Мерсера, подойдя к крохотному зарешеченному окну камеры, выходившему на реку. Теперь река была от него совсем близко. Он слышал журчание и плеск ее вод. Он видел нескончаемое движение ее волн, сверкающих и переливающихся под светом звезд, и ему казалось, будто река корчится в пароксизме тихого, почти беззвучного хохота, насмехаясь и издеваясь над его глупостью.

Кент вернулся к нарам и в отчаянии закрыл лицо руками. В течение получаса он сидел неподвижно, не поднимая головы. Впервые в жизни он почувствовал себя побежденным, причем побежденным настолько основательно, что у него не было больше желания продолжать борьбу, а в душе его царил сплошной мрак вперемешку с сумятицей мыслей о том, чего он лишился.

Наконец он открыл глаза в темноту своей тюрьмы, словно для того, чтобы увидеть чудесное явление. Мрак его камеры прорезал столб неяркого золотистого света. То был свет восходящей луны, проникавшей сквозь маленькое окно с решеткой. Он представился Кенту живым существом, которое украдкой пробралось в его тюремную клетку. Кент с удивлением и восторгом глядел на него. Глаза его проследили путь светового луча до маленького квадратного отверстия в стене, и там, за ним, — огромная, красная и торжественная, — сама луна вставала над лесом, заливая своим призрачным светом весь мир. Некоторое время Кент не видел ничего, кроме этой луны, заполнившей собою всю оконную раму. Поднявшись на ноги и подставив лицо потоку лунного света, он вдруг почувствовал, как где–то в глубине души возрождаются тени его былых надежд. Одна за другой воскресали они и возвращались к жизни. Кент протянул ладони, словно наполняя их пьющимся светом; сердце его забилось энергичнее, когда он, стоя в немом благоговении, наблюдал величественный лунный восход. Насмешливое бормотание реки снова сменилось песней надежды, пальцы его крепче сжались вокруг прутьев железной решетки, и дух бойца опять возродился в нем. По мере того как этот дух приобретал силу и, окрепнув, подавлял отчаяние и гнал прочь мрачные мысли, Кент следил за тем, как луна поднималась все выше и выше, меняя цвет от красного у самого горизонта до золотисто–желтого ближе к зениту. Он удивлялся и восторгался чудесным зрелищем волшебных изменений окраски ночного светила, которое никогда не переставало восхищать его.

И тут он засмеялся. Если бы Пелли и Картер услышали его, они бы решили, что он сошел с ума. Впрочем, это и было своеобразным безумием — безумием возвращенной уверенности, безграничной веры, оптимизма и твердого намерения осуществить свои мечты. Кент снова выглянул за решетку окна. Мир никуда не исчез, он продолжал оставаться на своем месте; и река, и все то, ради чего стоило бороться. Каким образом — он даже не пытался представить себе сейчас. Он опять засмеялся, негромко и немного печально, ибо усмотрел мрачноватый юмор в том факте, что он, выходит, сам построил для себя тюрьму.

Кент снова сел на нары, и насмешливая мысль пришла ему в голову: должно быть, все те, кого он доставлял сюда и чьим первым наказанием была отсидка здесь, в душе смеются над ним. Перед его мысленным взором столпилась целая галерея лиц — темных и светлых, лиц, наполненных ненавистью и отчаянием, лиц мужественных, оживленных надеждой, и лиц, бледных от страха смерти. Среди призраков жертв его доблестной охоты на людей выплыло лицо Антона Фурнэ и осталось с ним. Потому что он доставил Антона в эту самую камеру — Антона, огромного француза, черноволосого, бородатого, с веселым, искренним раскатистым смехом, от которого даже в те дни, когда он ожидал исполнения смертного приговора, дрожало пресс–папье на письменном столе инспектора Кедсти.

Сейчас Антон предстал перед Кентом, словно мифический герой. Он убил человека и, как подобает мужчине, не отрицал этого. Несмотря па то что в его огромном теле таилось сердце трепетное и ласковое, как у девушки, Антон гордился своим убийством. Во все дни тюремного заключения он пел песни, прославлявшие мужество и благородство, толкнувшие его на такой поступок. Он убил белого человека из Чипевайана, похитившего жену у его соседа. Не его жену, но жену соседа! Ибо кредо Антона гласило: поступай с другими так, как ты желал бы, чтобы они поступали с тобой. Он любил своего соседа великой любовью простых людей, живущих в лесной глуши. Сосед был слабоват, а Антон здоров и силен как бык, так что, когда настала пора, пришлось Антону принимать меры по защите его поруганной чести. Когда Кент привел его сюда, гигант прежде всего расхохотался над крошечными размерами камеры, затем над ее неожиданной прочностью, а потом ежедневно смеялся и горланил громкие, раскатистые песни о краткости жизни, которая выпала на его долю. Когда он умер, на его лице сохранилась удовлетворенная улыбка человека, уплатившего ничтожную цену за то, что покарал великое зло.

Кент знал, что никогда не забудет Антона Фурнэ. Он никогда не переставал сожалеть, что именно ему не повезло и он вынужден был доставить сюда Антона; и всегда в трудные минуты воспоминание об Антоне, гордом чело веке с отважным сердцем, возвращало ему мужество и стойкость. Он никогда не сможет стать таким, как Антон Фурнэ, — говорил он себе много раз. Никогда его сердце не достигнет такого величия и способности к самопожертвованию, ибо хотя Закон и приговорил Антона к повешению, но история свидетельствует, что Антон Фурнэ в жизни нс обидел ни мужчины, ни женщины, ни ребенка до тех пор, пока не уничтожил гнусного гада в человеческом обличье, за что Закон безжалостно раздавил его своей железной пятой.

И в эту ночь Антон Фурнэ снова явился в камеру и уселся рядом с Кентом на нарах, где он спал много ночей; и призраки его смеха и песен звучали в ушах Кента, и его несгибаемое мужество наполнило залитую лунным светом тюремную камеру, так что, когда Кент наконец растянулся на жестком ложе, отправляясь ко сну, он был уверен, что душа этого героического мертвеца придала ему такие силы, которых невозможно добиться от живых. Ибо Антон Фурнэ умер смеясь, хохоча, распевая песни, — а именно Антона Фурнэ он увидел во сне. И в этом же сне выплыл образ другого человека — человека, которого в округе звали Дерти Фингерс[7]. А вместе с ним пришло и вдохновение!

Глава 11

Там, где участок огромной реки загибается внутрь наподобие языка добродушной собаки, лижущей берег у Пристани на Атабаске, все еще сохранялся так называемый «Квартал Фингерса» — девять старых, разваленных, дряхлых, потрепанных непогодой и Бог знает из чего и как построенных лачуг, которые поставил здесь эксцентричный гений, предвидевший резкий подъем деловой активности в здешних местах за десять лет до того, как это действительно случилось. Пятой лачуге — считая с какого угодно конца — ее владелец, сам Дерти Фингерс, присвоил неожиданно громкое имя: Добрая Старая Королева Бесс. Лачуга была покрыта черным толем и имела два окна, которые выходили на реку и, словно два квадратных глаза, что–то постоянно настороженно высматривали в ней. К фасаду лачуги Дерти Фингерс пристроил навес, чтобы защитить себя от дождя в весеннее время, от солнца летом и от снега зимой. Ибо здесь Дерти Фингерс просиживал всю ту часть своей жизни, которую не тратил па сон.

Дерти Фингерса знали все, от мала до велика, на всем двухтысячемильном протяжении Долины Трех Рек, причем наиболее суеверные полагали, что всевозможные боги и черти различных рангов и мастей частенько собираются у него, чтобы посидеть с ним под навесом перед лачугой с толевой крышей и покалякать о том о сем. На всей реке не было никого, кто мог бы сравняться с ним мудростью, не было никого, кто не согласился бы многое отдать ради обладания лишь малой толикой того, что таилось под черепной коробкой Дерти Фингерса. Глядя на него, сидящего под навесом у своей Доброй Старой Королевы Бесс, трудно было заподозрить выдающиеся способности его недюжинного мозга. Дерти Фингерс представлял собой огромную дряблую тушу, гигантскую груду мяса и жира, принявшую человеческий облик. Сидя в старом, вытертом до блеска деревянном кресле, он казался какой–то расплывшейся, почти бесформенной глыбой. При огромной голове с длинными редкими и давно не стриженными волосами, лицо его было гладким, как у ребенка, толстым, как у херувима, и так же лишенным всякого выражения, как спелое яблоко. Его сложенные руки всегда покоились на исполинском животе, бросающиеся в глаза размеры которого еще более подчеркивались колоссальной цепочкой для часов, сделанной из расплющенных самородков клондайкского золота. Большой и указательный пальцы Дерти Фингерса постоянно перебирали эту цепочку. При каких обстоятельствах он получил свое прозвище, когда его настоящее имя было Топпет, никто ничего определенного сказать не мог, разве что только виною этому был его постоянный довольно неопрятный вид немытого и нечесаного толстяка.

Но что бы ни представляли собой двести сорок с небольшим фунтов жирного мяса, составлявшие тело Дерти Фингерса, люди относились к нему с чувством благоговейного почтения из–за качества его мозгов. Ибо Дерти Фингерс был адвокатом — адвокатом диких необитаемых уголков, лесным судьей, юрисконсультом звериных троп, лесных просторов и речных перекатов.

Собранные и рассортированные по порядку, в его мозгу хранились все правила и законы справедливости и обычного права Великой Северной страны. Он изучил все законы, существовавшие здесь в течение двух сотен лет. Он знал, что закон сам по себе не умирает от возраста, и из заплесневелого прошлого он откапывал и тщательно сохранял каждую уловку и каждый трюк своей профессии. У него не было юридической литературы, справочников и толстых сводов законов. Вся его библиотека размещалась у него в голове, и все факты хранились в штабелях, исписанных убористым почерком и покрытых пылью бумаг в его жилище. Он не ездил но судам, как прочие адвокаты, и в Эдмонтоне многие его коллеги были ему за это благодарны.

Ветхая лачуга Дерти Фингерса была истинным храмом правосудия. Он восседал здесь, сложив руки на животе, и изрекал свои суждения, свои советы, свои решения. Он мог сидеть здесь так долго, что любой другой сошел бы с ума. С утра до ночи, вставая лишь затем, чтобы перекусить или спастись от жары или непогоды, он представлял собой неотделимую принадлежность навеса подле своей Доброй Старой Королевы Бесс. Целыми часами он мог сидеть, уставясь на реку и, кажется, даже не мигая веками своих бесцветных глаз. Целыми часами мог он сидеть без движения, не произнося ни единого слова. У него был только один постоянный компаньон — пес, жирный, безразличный, ленивый, как и его хозяин. Пес этот постоянно спал у его ног или устало плелся за ним, когда Дерти Фингерс выбирал время, чтобы совершить путешествие в местную лавчонку, где он закупал продукты и прочие необходимые мелочи.

Первым, кто пришел утром навестить Кента Б его камере после неудавшейся попытки побега, был отец Лайон. Ровно через час тот же отец Лайон шествовал по протоптанной тропе к двери жилища Дерти Фингерса. Если выражение удовольствия когда–либо и появлялось на лице толстяка, то это обычно случалось, когда его время от времени навещал маленький миссионер. Вот тогда у Фингерса развязывался язык, и они могли до поздней ночи беседовать о многих вещах и явлениях, о которых прочим людям не дано было знать. Сегодня утром отец Лайон зашел не случайно, но с непреклонной решимостью обсудить одно важное дело. Когда Дерти Фингерс узнал, в чем это дело заключалось, он печально покачал головой, теснее сложил руки на животе и констатировал полнейшую несостоятельность идеи о том, чтобы он пошел навестить Кента. Такое было не в его обычаях. Люди должны приходить к нему. И он не любит ходить пешком. Ведь от его лачуги до казармы целая треть, а может, даже целых полмили! И дорога все время идет в гору. Вот если бы Кента можно было доставить к нему, сюда…

Кент ждал в своей тюремной клетке. Он без труда различал голоса в помещении полицейского участка, если дверь в него не была закрыта, и поэтому знал, что инспектор Кедсти не появлялся в казарме до того, как коротышка миссионер отправился со своей миссией к Дерти Фингерсу. Обычно Кедсти приходил часом раньше. Кент не строил догадок о причинах его запоздания, но заметил, что после прибытия инспектора между его служебным кабинетом и территорией, окружавшей казарму, возникло более оживленное движение, чем обычно. Один раз он с уверенностью мог сказать, что различил голос доктора Кардигана, затем с такой же степенью уверенности распознал голос Мерсера. При звуках этого голоса он усмехнулся. Несомненно, он ошибался, ибо Мерсер едва ли будет в состоянии разговаривать в течение еще нескольких дней. Кент был доволен, что угол стены в коридоре загораживал дверь в контору полицейского участка, благодаря чему все три камеры размещались в глубине своеобразной ниши, что избавляло его от любопытных взглядов досужих зевак. Он также был рад тому, что у него не было товарища по камере. В его положении предпочтительнее было оставаться в одиночестве. Для плана, который складывался в его мозгу, одиночество было так же необходимо, как и сотрудничество с Александром Топпетом Фингерсом.

Проблема, стоявшая перед ним сейчас, как раз и заключалась в том, в какой мере он мог рассчитывать на это сотрудничество, и Кент с нетерпением ожидал возвращения отца Лайона, стараясь распознать звук его шагов во внешнем коридоре. В конце концов, если та вдохновляющая идея, что возникла у него прошлой ночью, ни к чему не приведет, если Фингерс не оправдает его надежд…

Кент пожал плечами. Если это случится, то другого шанса у него не будет. Ему придется подчиниться и сполна принять лекарство из рук правосудия. Но если Фингерс согласится ему подыграть…

Он снова взглянул из окошка на реку, и опять ему показалось, будто река ему ответила. Если Фингерс согласится сыграть на его стороне, они побьют Кедсти и весь Н–ский дивизион! И в качестве выигрыша он добьется успешного завершения величайшего психологического опыта, который он когда–либо посмел поставить. Величие этой философской проблемы, когда он задумывался над ней, немного пугало его, но и вера его в идею была настолько же велика. Он вовсе не считал свою философию основанной на чем–то сверхъестественном, непостижимом человеческому уму. Он старался приблизить ее к уровню обычного, рядового интеллекта. Он считал, что в каждом мужчине и женщине таятся подсознательные факторы, влияющие на их поведение и образ мышления. И факторы эти можно развить до невероятных размеров, стоит только подобрать правильный психологический ключ к каждому отдельному замочку. Кент полагал, что у него имеется такой ключик, который подойдет к глубоко зарытому и далеко запрятанному замочку к незаурядным умственным способностям Дерти Фингерса. Он верил в подобного рода метафизику, почерпнутую не из Аристотеля, и поэтому был убежден, что Фингерс подтвердит его выводы о реальности спасения. Кент ощущал в себе необычное приподнятое настроение. Он чувствовал себя значительно лучше физически, чем прошлой ночью. Несколько минут напряженных усилий, в результате которых он едва не прикончил Мерсера, были для него отличной проверкой, — сказал он себе. Они не оставили после себя никаких вредных последствий и осложнений, так что ему больше нечего было бояться, что рана его снова откроется.

Раз двенадцать до него доносился скрип открываемой и запираемой наружной двери. Вот она отворилась снова, и спустя несколько мгновений послышался специфический звук, который вызвал у Кента приглушенный возглас удовлетворения. Дерти Фингерс из–за своей чрезмерной тучности и отсутствия физических упражнений страдал, как он говорил, «астматической дыхалкой», и напряженная работа его легких заблаговременно дала Кенту знать о его приближении. Пес Фингерса страдал тем же и по таким же причинам, так что, когда они вместе брели по дороге, между ними возникало своеобразное состязание в музыкальных свистах и хрипах.

— Слава Богу, у нас обоих чертовски мало осталось от дыхалки, — говаривал иногда Дерти Фингерс. — И это хорошо; иначе, если бы у нас было ее больше, мы бы прогуливались вместе, а мы чертовски не любим гулять пешком!

Пес и на сей раз неотступно плелся позади Фингерса, которого сопровождали также отец Лайон и Пелли. Пелли отворил дверную решетку камеры, затем запер ее снова после того, как Фингерс с собакой вошли внутрь. С ободряющим кивком и надеждой во взгляде миссионер последовал за Пелли в дежурное помещение. Фингерс вытер багровое лицо огромным носовым платком, с трудом ловя ртом воздух в попытках отдышаться. Тогс, достойный пес своего хозяина, тоже дышал так, словно только что закончил отчаянную гонку, ставкой в которой была его жизнь.

— Ну и подъем! — прохрипел Фингерс. — Чертовски трудный подъем!

Он уселся на единственном стуле в камере, расплывшись наподобие гигантского мешка со студнем, и принялся обмахиваться шляпой вместо веера. Кент уже успел оценить ситуацию. В выражении пылающего всеми оттенками красного цвета лица Фингерса и в его почти бесцветных глазках он заметил легкое любопытство и заинтересованность, которые толстяк изо всех сил пытался скрыть. Кент догадался, в чем тут дело. Отец Лайон счел необходимым сыграть ва–банк. Чтобы выманить Фингерса из хижины и заставить подняться на холм, он намекнул ему о наличии у Кента кое–каких сведений, способных его заинтересовать. Психологический ключик уже начал действовать.

Кент сел на нарах и сочувственно улыбнулся.

— Не всегда так было, верно, Фингерс? — произнес он, немного наклонившись вперед и внезапно понизив голос, что придало его словам неожиданную значительность и серьезность. — Было время, лет двадцать тому назад, когда вы не пыхтели, поднимаясь в гору. Да, двадцать лет иногда здорово меняют человека!

— Верно, иногда, — соглашаясь, хриплым голосом произнес Фингерс, со свистом вдыхая и выдыхая воздух.

— Двадцать лет тому назад вы были бойцом!

Кенту показалось, что за те несколько секунд, которые последовали за его словами, в тусклых глазах Фингерса возник более глубокий оттенок.

— Да, бойцом, — повторил Кент. — Большинство мужчин были бойцами в те дни золотой лихорадки, не так ли, Фингерс? Мне в моих странствиях доводилось слышать о них немало всякого; от некоторых воспоминаний меня порой просто в дрожь бросало. Смерть не страшила этих людей. И среди них много было честных и порядочных, когда дело доходило до развязки. Таким были и вы, Фингерс. Однажды зимой, далеко на Севере, мне рассказали вашу историю. Я держал ее при себе, так как мне почему–то казалось, будто вы против того, чтобы о ней распространялись; иначе все узнали бы ее от. вас самих. Из–за этого я и просил вас прийти ко мне, Фингерс. Ситуация вам ясна. Либо петля, либо тюрьма — вот и весь выбор для меня. Естественно, каждый в моем положении старался бы найти помощь и поддержку среди тех, кто считался его друзьями. Но только не я; простая дружба вряд ли сможет меня спасти, во всяком случае, не теперешняя дружба. Разумеется, я не имею в виду отца Лайона. Вот почему я и послал за вами. Не подумайте, будто я сую нос в ваши секреты, в святая святых вашей души, Фингерс. Видит Бог, у меня этого и в мыслях нет. Но прежде чем вы сможете меня понять, я должен рассказать; вам одну историю, которая случилась давным–давно. Ведь вы не забыли… — да вы никогда не забудете! — Бена Татмэна?

Когда Кент произнес это имя — имя, которое Дерти Фингерс ни разу за двадцать пять лет не слышал из чьих–либо уст, кроме своих собственных, — странная и могучая сила внезапно овладела толстым и обрюзгшим лесным законником. Она словно электрическим током пронзила его рыхлое и дряблое тело, делая его упругим, превращая то, что казалось жиром, в твердые мускулы, медленно сжимая его пальцы в могучие кулаки. Свистящие звуки исчезли из его дыхания, и голос, которым он обратился к Кенту, был голосом совершенно другого человека:

— Вы… вы слышали о Бене Татмэне?

— Да. Я слышал о нем далеко на Севере, в местности под названием «Страна Дикобразов». Говорят, случилась эта история лет двадцать или больше тому назад. Татмэн, как мне рассказывали, был молодой, зеленый новичок из Сан–Франциско — банковский клерк, кажется, — который прибыл в страну золота и притащил с собой свою жену. Они оба были по уши полны надежд и отваги, и, говорят, каждый боготворил землю, по которой ступала нога другого. Маленькая храбрая женщина настояла на том, чтобы разделить с мужем поровну все его трудности и приключения. Разумеется, никто из них даже не представлял себе, что ожидает их впереди.

Потом пришла та знаменитая смертоносная зима в Затерянном Городе. Вам лучше меня известно, что за законы были в те дни, Фингерс. Продовольствие не поступало. Снег выпал слишком рано, температура за целых три месяца ни разу не поднялась выше пятидесяти градусов ниже нуля, и Затерянный Город превратился в сплошной ад, где царили голод и смерть. В ту пору можно было просто убить человека, и скорее всего это сошло бы с рук. Но если бы вы стащили корку хлеба или одну–единственную фасолину, вас бы привели к границе лагеря и просто выгнали вон. А это означало верную смерть — смерть от голода и холода, более мучительную, чем смерть от пули или веревки, — и именно поэтому такова была расплата за воровство.

Татмэн не был вором. Но ежедневно и ежечасно видеть, как медленно умирает от голода его молодая жена, сходить с ума от ужаса при мысли о том, что она станет жертвой цинги, которая поразила ужо многих вокруг, было выше его сил. Глухой, темной ночью он проник в одну из хижин и украл две банки консервированных бобов и сковородку картошки — в тысячу раз более ценные сокровища, чем равное им по весу количество золота. И его поймали. Конечна, все понимали, что речь шла о его жене. Но то были дни, когда женщина не могла спасти мужчину, будь она хоть самой что ни на есть раскрасавицей. Татмэна привели к границе лагеря, дали ему ружье и заплечный мешок, но ни грамма еды. И женщина, готовая в путь, закутанная в меха и обутая, тоже была рядом с ним, потому что решила умереть вместе с мужем. Ради нее Татмэн лгал до последней минуты, отрицая свою виновность.

Но бобы и картофель обнаружили в их хижине, и этого было достаточно для приговора. И вот тут–то, когда они совсем уже было собрались уйти в мрачную круговерть снежного бурана, что означало бы неизбежную смерть в течение нескольких часов, тут–то и…

Кент поднялся с нар и подошел к маленькому окошку, глядя на открывавшийся за ним кусочек свободного мира.

— Фингерс, на земле время от времени рождается сверхчеловек. И сверхчеловек как раз и оказался в той толпе погибающих от голода, озлобленных и раздраженных людей. В последние мгновения он выступил вперед и громко заявил, что Татмэн невиновен, а кражу совершил он сам. Без тени страха и сомнения он признался в высшей степени удивительном и необычном поступке. Оказывается, он украл бобы и картофель и подсунул их в хижину Татмэнов, когда те спали. Зачем? Потому что хотел спасти женщину от голода. Да, конечно, он лгал, Фингерс. Он лгал, потому что любил жену другого, — лгал, потому что в нем билось самое верное и прекрасное сердце из всех, какие Господь когда–либо создавал на Земле! Он лгал! И его ложь была великим подвигом. Он ушел в тот снежный буран, поддерживаемый любовью, которая была сильнее страха смерти, и больше в лагере никто ничего о нем не слышал. Татмэн и его жена вернулись к себе домой и остались жить. Фингерс… — Кент внезапно резким движением обернулся от окошка. — Фингерс…

Фингерс, подобно сфинксу, сидел, молча уставясь на Кента.

— Вы были тем человеком, — продолжал Кент, приближаясь к нему. — Вы солгали, потому что любили ту женщину, и вы шагнули прямо в пасть смерти из–за нее. Люди в Затерянном Городе не знали этого, Фингерс. Муж не имел об этом ни малейшего понятия. А жене его — той женщине, которую вы втайне боготворили и обожали, — это даже в голову не приходило! Но такова правда, и вы знаете ее, скрывая от всех в глубине души. Вы пробились сквозь бурю, мрак, холод и голод. Вы выжили! И все эти годы, вон там, под вашим навесом, вы мечтаете о женщине, ради которой когда–то, давным–давно, вы пошли на смерть. Разве я не прав, Фингерс? И если я прав, вы позволите мне пожать вашу руку?

Фингерс медленно поднялся со стула. Глаза его больше не были тусклыми и безжизненными, но светились пламенем, которое Кент снова зажег в них спустя много лет. Он протянул руку и схватил ладонь Кента, продолжая глядеть на него, словно к нему внезапно вернулось нечто давным–давно умершее и похороненное.

— Я благодарен вам, Кент, за ваше мнение об этом человеке, — сказал он. — Сам не знаю почему, но вы не заставили меня… покраснеть. Видите ли, от того человека, который заменил собою Татмэна, осталась лишь одна оболочка. Что–то произошло. Я не знаю, что именно. Но… вы видите меня теперь. Я больше ни разу не возвращался к старательству. Я переродился. Я стал тем, кем стал.

— Вы и сегодня тот, кем были, когда пошли на смерть ради Мэри Татмэн! — воскликнул Кент. — То же сердце и та же душа остались с вами. Разве сегодня вы не стали бы снова бороться за нее?

Сдавленный возглас сорвался с губ Фингерса:

— Боже мой, Кент, конечно, да!

— И вот поэтому я не захотел никого видеть у себя, кроме вас, Фингерс, — подхватил Кент — Именно вам, единственному из всех живущих на земле, я решил рассказать мою историю. Захотите ли вы выслушать се? Простите ли меня за то, что я всколыхнул в вас память о самом дорогом и невозвратном? Я поступил так только затем, чтобы вы полнее смогли понять то, о чем я собираюсь вам рассказать. Я нс хочу, чтобы вы приняли это за словесную увертку или отговорку. Все намного серьезнее, Фингерс… Кто знает, может быть, это наитие? Послушайте, и сами потом скажете мне.

И Кент приступил к рассказу. Он говорил долго, и Фингерс слушал. Душа его корчилась и тянулась назад, в ту прежнюю жестокую и свирепую жизнь; он впервые за много лет тосковал»о том, чем никогда не обладал, по что безвозвратно утратил. В камере перед Кентом стоял сейчас уже не ленивый, загадочный, молчаливый Дерти Фингерс. Дух прошлого восстал наконец из долгой дремы, наполнив трепетным жаром воспоминаний его застывшую кровь. Сейчас перед Кентом стоял именно тот, прежний Фингерс — Могучий Боец, как его называли в те далекие времена. Дважды отец Лайон подходил к углу ниши, где располагались камеры и возвращался назад, услышав приглушенное и ровное звучание голоса Кента. Кент ничего не скрывал, и, когда он закончил, нечто подобное отблеску глубокого взаимопонимания и сочувствия озарило лицо Фингерса.

— Боже мой! — взволнованно воскликнул он. — Кент, я долгое время сидел там, у себя под навесом, и множество удивительных вещей проходило передо мной, но никогда я не слыхивал ничего подобного! О, если бы не моя проклятая толщина!

Он ловко спрыгнул со стула — за последние десять лет такой прыти за ним не замечали — и захохотал, как уже давно не смеялся. Он протянул толстую руку и согнул ее в локте, словно тяжелоатлет, пробующий свои мышцы.

— Старый? Никакой я не старый! Мне было всего двадцать восемь, когда случилась та история, там, в Затерянном Городе, а теперь мне только сорок восемь! Разве может быть старость в сорок восемь лет? Постарело то, что сидело, внутри меня. Клянусь, я сделаю все как надо, Кент! Я сделаю, и пусть меня даже потом повесят!

Кент едва не заключил толстяка в объятия.

— Бог да благословит вас! — хрипло воскликнул он. — Бог да благословит вас, Фингерс! Смотрите! Взгляните на это!

Он притянул Фингерса к крошечному окошку, и они вместе взглянули на реку, величественно сверкавшую под залитой солнцем яркой голубизной небес.

— Две тысячи миль, — прошептал Кент — Две тысячи миль гладкой и ровной дороги, бегущей прямо через сердце того мира, который мы с вами хорошо знаем! Нет, вы не старик, Фингерс! То, что вы узнали и пережили, призывает вас опять, точно так же, как взывает и ко мне, ибо где–то далеко существуют еще призраки Затерянного Города — призраки… и реальность.

— Призраки… и надежда, — вставил Фингерс.

— Из надежд строится жизнь, — тихо, прошептал Кент словно про себя. И затем, не отворачиваясь от окна, он нащупал рукой ладонь Фингерса и крепко сжал ее. — Возможно, мои надежды, как и ваши, никогда не сбудутся. Но как приятно думать о них, Фингерс! Смешно, не правда ли, что их имена так странно похожи: Мэри и Маретт? Послушайте, Фингерс…

В коридоре раздались тяжелые шаги. Оба отвернулись от окна, когда констебль Пелли подошел к двери камеры. Намек был довольно прозрачен: время их свидания истекло, и Фингерс ногой растолкал своего спящего пса.

Тот Фингерс, что пять минут спустя шел обратно к реке, был уже другим Фингерсом. Следом за ним торопился бесформенный и ожиревший Тогс, удивленный и приведенный в замешательство, потому что время от времени ему приходилось даже пробегать трусцой несколько шагов, чтобы не отстать от хозяина. И Фингерс не уселся в кресло под дряхлым навесом, когда добрался до своей лачуги. Он сбросил пиджак и жилетку, засучил рукава и на долгие часы погрузился в накопленные залежи покрытых пылью юридических сокровищ, хранившихся в дальних скрытых уголках Доброй Старой Королевы Бесс.

Глава 12

Все утро Кент прислушивался к диким и привольным песням, разносившимся над рекой, а теперь ему самому хотелось кричать, смеяться и излить радость и восторг в громкой песне. Он опасался, что не сумеет скрыть свое состояние от посторонних глаз, и особенно от Кедсти, если тот явится к нему с визитом. Кенту казалось, будто отблеск надежды, тлеющей в нем, обязательно выдаст себя, как бы он ни пытался сдержать его. Живительные силы этой надежды были даже более основательными теперь, чем в тот час, когда он выбирался из окна больницы, ощущая на лице дыхание свободы. Потому что тогда он не был уверен в себе. Он не испытал еще тогда своих физических сил. А в настоящий момент в его сознании неожиданно возникло сомнение, навеянное здоровой бодростью и самообладанием: может, ему просто повезло и вовсе не невезение, а счастливый случай поставил Мерсера на его пути? Ибо, имея за собой поддержку Фингерса, он обладал сейчас значительно более реальными шансами на благоприятный исход. Он не будет предпринимать рискованных головоломных авантюр, рассчитанных на немедленную улыбку фортуны. Он будет двигаться вперед к цели обдуманно, предусмотрительно и серьезно.

Кент благословлял человека, известного под именем Дерти Фингерс, которого он теперь не мог называть этим именем. Он благословлял день, когда далеко на севере услышал счастливую историю о бескорыстном самопожертвовании Фингерса. Он больше не относился к нему как к ожиревшему борову в образе человека, которым тот был в течение столь многих лет. Ибо у него на глазах произошло чудо великого пробуждения. Он видел, как душа Фингерса восстала из своего саркофага жирного мяса и студенистых мышц и снова стала молодой; он видел застоявшуюся кровь, воспламененную новым огнем. Он видел пробудившиеся чувства, дремавшие в течение долгих лет. И его отношение к Фингерсу перед лицом чудесного пробуждения было иным, чем к любому другому человеку, живущему на земле. Это отношение было чувством глубокой и искренней симпатии.

Отец Лайон опять не приходил вплоть до вечера, но зато принес новость, которая воодушевила Кента. Миссионер по дороге сделал крюк и спустился к реке, чтобы навестить Фингерса, но того под навесом не оказалось. Не было и собаки. Священник громко постучал в дверь, но ответа не получил. Куда девался Фингерс? Кент недоуменно покачал головой, чтобы отделаться от вопросов встревоженного миссионера, но сердце у него в груди радостно подпрыгнуло. Он знал! Он поделился с отцом Лайоном своими опасениями: сможет ли феноменальное знание Фингерсом законов принести ему какую–нибудь конкретную пользу? Фингерс якобы сам вскользь намекнул ему о своих сомнениях во время беседы. Коротышка миссионер ушел от Кента весьма удрученный. Он пообещал еще раз переговорить с Фингерсом и подсказать тому несколько соображений, которые пришли ему на ум. После ухода священника Кент добродушно рассмеялся. Как шокирован был бы 1е pere, если бы он мог знать то, что знал Кент!

На следующее утро отец Лайон пришел опять, и на сей раз его известия были даже более вдохновляющими для Кента. Миссионер разуверился в Фингерсе. Вчера поздно вечером, заметив в его лачуге свет, он спустился к реке, чтобы навестить адвоката. В лачуге он обнаружил троих мужчин, которые сидели, тесно сгрудившись вокруг стола во главе с Дерти Фингерсом. Один из них был Понте, метис–полукровка; второй — индеец Кину из племени Собачьих Ребер, изгнанный из своего стойбища, разместившегося вдоль ручья Сэнди–Крик; третьим был Муи, старый индеец, проводник и охотник. Кенту захотелось подпрыгнуть и закричать от восторга, ибо эти трое были лучшими следопытами на всей территории Северного Края. Фингерс не терял времени, и Кент едва удержался, чтобы не выразить вслух своего одобрения, подобно мальчишке во время празднования Четвертого июля[8]. Однако по лицу его отец Лайон едва ли мог догадаться о том, что творится в его душе. Фингерс объяснил священнику, что не может уделить ему времени для беседы относительно Кента, поскольку именно сейчас обсуждает с этими людьми договор о разработке дальних лесных участков, весьма перспективный договор, потребующий длительных разъездов. Не мог бы отец Лайон навестить его завтра утром? И вот сегодня отец Лайон пришел снова, но хижина Фингерса оказалась запертой на замок!

Весь остаток дня Кент нетерпеливо ожидал прихода Фингерса. Кедсти впервые посетил его и из вежливости выразил надежду, что Фингерс, возможно, сумеет ему помочь. Он не упоминал о Мерсере и пробыл всего пару минут, стоя в коридоре перед решеткой из железных прутьев. Во второй половине дня пришел доктор Кардиган, и они с Кентом обменялись дружескими рукопожатиями. Доктор сказал, что по приезде обнаружил ожидавшую его тяжелую работу. Мерсер оказался избитым и изуродованным до неузнаваемости, как в буквальном, так и в переносном смысле. Пять зубов у него отсутствовало, и Кардигану пришлось наложить ему семнадцать швов на лице. По мнению доктора, кто–то задал молодому англичанину основательную трепку; подмигнув Кенту, он добавил шепотом:

— Ей–богу, Кент, мне бы даже хотелось, чтобы это сделали вы!

Только в четыре часа пополудни явился Фингерс. Он еще менее напоминал прежнего Фингерса, чем вчера. Он уже не хрипел и не свистел при дыхании. Казалось, будто он даже похудел. Выражение лица его было бодрым и оживленным. Именно это поразило Кента — новая жизнь в чертах его лица. Глаза приобрели определенный цвет. И Тогс, жирный ленивый пес, больше не плелся за ним по пятам. Фингерс широко улыбнулся, пожимая руку Кенту. Кент молча схватил его за плечи и потряс, не в силах выразить словами своего удовольствия и радости.

— Я не спал всю ночь, — сказал Фингерс, понизив голос. — Днем мне нельзя много передвигаться, иначе люди Бог знает что заподозрят. Зато, — Господи, спаси мою душу! — ну и находился же я прошлой ночью! Впрочем, дела наши идут отлично — отлично идут дела!

— Понте, Кину, Муи?..

— Трудятся, как дьяволы, в поте лица, — прошептал Фингерс. — У нас имеется только один путь. Я продумал все варианты и убедился, что в мире не существует закона, который мог бы вас спасти. Я читал ваши показания и не думаю, чтобы вам удалось отделаться только тюрьмой. Петля уже затянута на вашей шее, Кент. Пожалуй, вас, скорее всего, повесят. Нам просто остается каким–либо иным способом вытащить вас отсюда. Я переговорил с Кедсти. Он уже распорядился подготовить вашу отправку в Эдмонтон через две недели, считая с завтрашнего дня. Остается не так уж много времени, но я думаю, что нам его хватит!

В течение трех последующих дней Фингерс каждый вечер приходил в камеру Кента и с каждым днем выглядел все лучше и лучше. Казалось, некая сила необъяснимо быстро способствовала тому, чтобы его мышцы вновь приобрели твердость и упругость, а тело — определенные, четкие очертания. На второй день он сообщил, что наконец нашел способ, и побег совершить будет нетрудно, когда наступит час, но он полагает, что лучше пока не посвящать Кента в этот его маленький секрет. Тем не менее Кент должен сохранять спокойствие и твердо верить в успех. Несколько раз он подчеркнул эти слова: что бы ни случилось. На третий день Фингерс заставил Кента встревожиться. Адвокат был каким–то беспокойным, чересчур нервным. Он все еще считал предпочтительным не посвящать Кента в детали своего плана до завтрашнего утра. Он пробыл в камере не более пяти или десяти минут и торопливо расстался с Кентом, как–то необычно пожав ему руку на прощание. Почему–то Кент после его ухода почувствовал себя менее уверенно…

Нетерпеливо ожидал он прихода следующего дня. Он наступил, и час за часом Кент прислушивался, ожидая уловить тяжелую поступь Фингерса в коридоре. Прошло утро. Тянулись длинные послеполуденные часы. Наступил вечер, но Фингерс не пришел.

Поздно ночью Кент наконец улегся на нарах, но до первых утренних лучей почти не сомкнул глаз. Отец Лайон пришел в одиннадцать. Перед его уходом Кент передал ему короткую записку для Фингерса. Однако не успел Кент закончить свой обед, а Картер убрать посуду, как отец Лайон вернулся. Один лишь взгляд на его лицо дал Кенту понять, что тот принес дурные вести.

— Фингерс… он отступник! — выпалил маленький священник, кривя губы так, словно с трудом удерживал более энергичные определения. — Сегодня утром он опять сидит на своем крыльце, полусонный, и заявляет, что после долгих размышлений пришел к окончательному выводу, что ничего не сможет для вас сделать. Он прочел вашу записку и тут же сжег ее на спичке. Он поручил мне передать вам, что план, который он имел в виду, слишком рискованный… для него. Он сказал, что больше к вам не придет. И еще…

Миссионер с треском потер друг о друга свои загорелые ладони с узловатыми пальцами, словно отмывая их от чего–то нечистого.

— Продолжайте, — слегка охрипшим голосом проговорил Кент.

— Он передал то же самое инспектору Кедсти, слово в слово, — закончил отец Лайон. — Он заявил ему, что не видит в вашем деле ни малейшего реального шанса, и поэтому пытаться вас защищать — всего лишь бесполезная трата времени и сил. Джимми!.. — Рука священника ласково и сочувственно легла на плечо Кента.

Лицо узника было белым как мел. Он отвернулся к окну и некоторое время ничего не видел. Затем он схватил карандаш и бумагу и написал новое письмо Фингерсу.

Перед вечером отец Лайон вернулся с ответом. И снова ответ был на словах. Фингерс прочел записку и опять сжег ее на спичке. Он внимательно проследил, чтобы самый маленький обрывок бумаги превратился в пепел, рассказывал отец Лайон. И Фингерсу нечего было передать Кенту, кроме того, что он уже сказал. Он просто не может продолжать заниматься его делом. И он настаивает, чтобы Кент ему больше не писал. Он очень сожалеет, но таково его окончательное решение.

Даже теперь Кент не мог заставить себя поверить в неожиданную измену Фингерса. Весь остаток дня он старался поставить себя на место адвоката, чтобы постичь течение его мыслей, но на сей раз его старый проверенный способ не удавался. Он никак не мог объяснить столь крутой поворот в поведении Фингерса, разве только тем, что его признание отцу Лайону было искренним: он испугался. Влияние духовной силы на данной инстанции потерпело поражение в борьбе с силами материальными. Нервы Фингерса не выдержали, и он сдался.

На пятый день Кент поднялся с нар со все еще не угасшей окончательно надеждой в сердце. Но прошел пятый день, за ним последовал и шестой, и миссионер принес известие, что Фингерс опять превратился в прежнего Дерти Фингерса, просиживающего с утра до вечера под своим навесом.

На седьмой день наступил окончательный крах всех надежд Кента. Кедсти изменил свое решение. Он распорядился отправить Кента в Эдмонтон завтра утром под надзором Пелли и специального констебля!

После этого удара Кент ощутил в себе странную перемену. Годы, казалось, тяжким грузом навалились на него. Его сознание, побежденное и сокрушенное, больше не контролировало прежнее привычное течение мыслей. Предстоящее воспринималось им как неизбежная фатальность. Фингерс обманул его надежды. Судьба сыграла с ним злую шутку. Все, что он ни предпринимал, заканчивалось неудачей, и Кент впервые за все недели борьбы против смерти и против того, что было для него страшнее смерти, в отчаянии махнул на себя рукой. Существует предел оптимизма и надежды. Кент достиг своего предела.

После полудня седьмого дня на окружающий мир опустилась гнетущая мгла, наполненная моросящим дождем. Час за часом продолжался этот дождь, усилившись к вечеру. Кент проглотил ужин при свете зажженной тюремной лампы. К восьми часам снаружи уже совсем стемнело. В беспросветном мраке изредка мелькала одиночная вспышка молнии и прокатывался удар грома. Дождь непрерывно и монотонно стучал по крыше казармы.

В руке Кент держал часы, — они показывали четверть десятого, когда хлопнула входная дверь, расположенная в дальнем конце коридора. Кент неоднократно слышал этот звук после ужина и не обращал на него внимания, по на сей раз за ним последовал голос, который потряс его, как удар электрическим током. Из помещения служебной канцелярии донесся смех. Смеялась женщина.

Кент поднялся. Он слышал, как захлопнулась дверь в канцелярию, после чего наступила тишина. Часы в его руке непривычно громко отсчитывали секунды. Он сунул часы в карман и продолжал стоять, вглядываясь в пространство коридора за тюремной решеткой. Спустя несколько минут дверь канцелярии раскрылась снова, но на этот раз не захлопнулась. Кент отчетливо различил легкие неуверенные шаги, и сердце его, казалось, перестало биться. Звук шагов замер у освещенного расширенного конца коридора, куда выходили зарешеченные двери камер; в течение нескольких секунд в помещении царила напряженная тишина. Затем шаги послышались снова, приближаясь.

Еще мгновение, и Кент впился взглядом сквозь железные прутья решетки в сияющие глаза Маретт Рэдиссон!

Глава 13

Кент онемел от неожиданности. Он не только не мог произнести ни единого звука, но не в силах был хоть каким–нибудь жестом или знаком приветствовать неожиданную посетительницу. Совершенно ошеломленный, он неподвижно застыл посреди камеры, не веря своим глазам. Если бы сама жизнь его сейчас зависела от произнесенных им слов, он был бы уже мертв; впрочем, то, чего он не в состоянии был выразить словами. — и даже значительно более того! — явственно отражалось на его лице. Девушка, должно быть, заметила это. Вцепившись обеими руками в прутья решетки, она пристально глядела на него, словно пытаясь найти ответ на мучившую ее загадку. Кента поразила неестественная бледность лица девушки, благодаря чему фиалковые глаза ее казались глубокими темными озерами. Капюшон ее насквозь промокшего плаща был откинут, и черные волосы, резко контрастирующие с алебастровой белизной щек, мокро блестели в тусклом свете тюремного фонаря. Длинные ресницы намокли и отяжелели под дождем.

Не в силах тронуться с места, Кент протянул руки и окликнул ее, с трудом обретя голос:

— Маретт!

Пальцы девушки с такой силой стиснули решетку, что побелели суставы. Дыхание учащенно вырывалось из ее полураскрытых губ. На лице нс было заметно ни следа улыбки, ни реакции на его радостный возглас, ни даже намека на то, что она его узнала. Случившееся потом было настолько неожиданным и странным, что сердце Кента, подпрыгнув, остановилось в груди. Вез всякого предупреждения девушка ни с того ни с сего отшатнулась от тюремной решетки и издала пронзительный испуганный крик. Не отводя глаз от Кента, она отступила к стене и продолжала неистово кричать, будто что–то до смерти напугало ее.

Из смежного помещения до Кента донеслись возбужденные голоса, грохот упавшего стула и топот бегущих ног. Маретт Рэдиссон отступила в дальний угол коридора, с неподдельным ужасом указывая выскочившим Картеру и Пелли на камеру Кента. Оба констебля промчались мимо. За ними следом бежал полицейский, специально выделенный для сопровождения Кента в Эдмонтон.

Изумленный Кент замер на месте, словно окаменев. Рядом с решеткой возникли встревоженные лица Пелли, Картера и специального полицейского агента, рисовавших уже в своем воображении самые страшные картины. Но тут за их спинами Кент увидел нечто совершенно невероятное. Рука Маретт Рэдиссон мгновенно нырнула под плащ и появилась оттуда с револьвером, направленным н троих блюстителей закона. Кент заметил не только это. Не менее разительная и быстрая перемена произошла и в самом облике девушки. Глаза ее один–единственный раз встретились с глазами Кента, и он увидел в них живой и насмешливый огонек. Сердце его в могучем толчке, казалось, готово было выпрыгнуть не только из груди, но и из–за тюремной решетки, и Картер, испытующе поглядев на его лицо и глаза, внезапно резко обернулся.

— Пожалуйста, не пытайтесь мне помещать, джентльмены, — сказала Маретт Рэдиссон. — Я убью первого, кто сделает малейшее подозрительное движение!

Голос ее был спокоен и решителен. В нем не слышалось ни пафоса, ни истерии; но в самой его будничной деловитости звучала смертельная угроза. Оружие в ее руке не колебалось и не дрожало. Это был черный тонкоствольный револьвер, один лишь цвет которого вызывал неприятный, тревожный холодок. И из–за черного револьверного ствола подобно двум озерам пламени угрожающе сверкали глаза девушки. Трое мужчин недоуменно уставились на нее, потеряв дар речи. Автоматически они подчинились ее молчаливому приказу поднять руки вверх. Затем девушка опустила зловещее мрачное дуло на уровень живота Пелли.

— Ключ у вас, — сказала она, — отоприте камеру!

Пелли покопался в карманах и извлек связку ключей. Девушка внимательно следила за ним. Неожиданно специальный агент хрипло рассмеялся и опустил руки.

— Чертовски ловкая шутка! — сказал он. — Боюсь только, что у вас все равно ничего не выйдет.

— Не волнуйтесь! — послышался ответ.

Маленький черный револьвер переместился одновременно с тем, как рука полицейского коснулась кобуры, висевшей у него на поясе. Глаза Маретт с холодной полуулыбкой напряженно следили за ним.

— Прошу вас, поднимите руки! — приказала она.

Констебль заколебался; затем его пальцы ухватились за рукоять револьвера. Кент, затаив дыхание, видел, как почти незаметно напряглось тело Маретт и дернулись руки Пелли, поднятые над головой вместе с ключами. Еще мгновение, и весь спектакль действительно обернется глупой шуткой. Но мгновение это не наступило. Из тонкого черного дула револьвера внезапно вырвался короткий язык пламени и дыма, и одновременно с грохотом выстрела специальный агент скорчился у тюремной решетки, ухватившись рукой за прутья, чтобы не упасть. Вторая рука его, в которой он держал револьвер, повисла беспомощной плетью. Он не издал ни звука, ни стона, хоть лицо его и перекосило от боли.

— Откройте дверь камеры!

На сей раз маленький револьвер черным зрачком дула смотрел прямо в грудь Пелли. Полуулыбка исчезла с девичьих губ. Глаза ее сверкали яростным блеском. Слегка наклонившись в сторону Пелли, она, учащенно дыша, повторила приказание. Голос ее частично потонул во внезапном ударе грома, но Пелли понял. Он видел, как губы ее произносят слова, и наполовину услыхал их:

— Откройте дверь, или я убью вас!

Больше он не колебался. Ключ заскрежетал в замке, и Кент сам распахнул дверь камеры, одним прыжком очутившись снаружи. Он достаточно быстро сориентировался в ситуации и приступил к действию.

Поразительная дерзость авантюры, то, как талантливо и умно была разыграна сцена испуга, вынудившая охранников столпиться у двери камеры, ошеломляющая решительность и ловкость девушки в обращении с маленьким черным револьвером — все это словно воспламенило каждую каплю крови в его жилах. Стоило ему оказаться вне камеры, как он вновь превратился в прежнего Джима Кента, отчаянного бойца. Он выдернул автоматический пистолет из кобуры Картера и, держа под прицелом Пелли и специального агента, обезоружил обоих. Сзади послышался невозмутимый и торжествующий голос Маретт:

— Заприте их в камере, мистер Кент!

Кент не обернулся, но сделал недвусмысленный жест пистолетом, и Пелли со специальным агентом, пятясь, шагнули за решетку. Картер не шевелился. Он смотрел прямо в лицо девушки, державшей его под прицелом своего маленького черного револьвера. Пелли и раненый констебль не могли видеть того, что губы Картера складываются в странную, загадочную улыбку. Глаза его встретились с глазами Кента, и молчаливое выражение дружеской поддержки — или, во всяком случае, нечто весьма похожее на это — промелькнуло в его взгляде. Картер был рад! Кент с трудом сдержал желание пожать ему руку, но вместо этого он втолкнул его в камеру, запер замок и с ключом в руке обернулся к Маретт Рэдиссон. Глаза девушки победно сияли. Никогда еще не Приходилось Кенту видеть ни таких великолепных задорных глаз, ни легкости и быстроты, с которыми она, точно птичка, повернулась и бросилась бежать к выходу, увлекая его за собой.

Кент отставал от нее лишь на шаг, когда они пробегали мимо служебного кабинета Кедсти. Девушка первой достигла наружной двери и распахнула ее. За дверью царил чернильный мрак. Проливной дождь холодными струями хлестал им прямо в лицо. Кент заметил, что девушка не накинула на голову капюшон плаща, когда выскочила из здания полиции. Захлопывая за собой дверь, Кент почувствовал, как девушка схватила его за плечо; рука ее, скользнув по рукаву его куртки вниз, отыскала его ладонь. Мокрые и холодные пальцы изо всех сил стиснули его руку.

Кент не задавал вопросов, молча стоя рядом с Маретт в беспросветном хаосе разбушевавшейся грозы. Пронзившая темноту вспышка молнии на мгновение осветила девушку, ее непокрытую голову, склоненную под порывами ветра. Затем раздался удар грома, который потряс землю у них под ногами, и пальцы девушки еще крепче вцепились в его ладонь. В громовом раскате он услышал ее голос, не то иронический, не то испуганный:

— Я… я так боюсь грозы!

Хохот Кента перекрыл шум дождя — искренний, веселый смех от души. У него вдруг возникло безумное желание тут же остановиться, схватить девушку в объятия и дальше понести ее на руках. Он едва сдерживался, чтобы в диком восторге не закричать во весь голос на всю округу. Не она ли несколько минут назад рисковала всем, выступая против трех храбрейших мужчин, когда–либо состоявших на службе защиты Закона, и даже подстрелила одного из них? Он попытался что–то сказать, но Маретт ускорила шаги, почти бегом продвигаясь сквозь тьму и сумятицу бури.

Она вела Кента не в сторону реки, а к лесу, расположенному за домом Кедсти. В окружавшем ее мокром и непроглядном мраке она ни разу не запнулась и не сбилась с пути. В крепком и уверенном пожатии ее пальцев было что–то повелевающее и властное, хотя они и сжимались непроизвольно при каждом раскате грома. Все это привело Кента к убеждению, что у девушки нет колебаний относительно конечного пункта их маршрута. Молния всякий раз на мгновение выхватывала из мрака ее стройную фигуру, упрямо противостоящую ветру и дождю, ее мокрую непокрытую голову, тонкие черты бледного лица. Кент не упускал ни одного из этих мгновений, чтобы еще раз полюбоваться ею.

Само ее присутствие, а не мысль об удачном побеге, приводило его в необычное возбуждение. Она была здесь, рядом с ним. Рука ее крепко сжимала его ладонь. Вспышки молнии время от времени позволяли ему видеть ее. Он ощущал прикосновение ее плеч, ее рук, ее тела, когда они в темноте сталкивались друг с другом. До сих пор девушка являлась к нему в мечтах, он постоянно думал о ней. И вдруг неожиданно она стала реальностью, как бы неотделимой частью его самого! Ошеломляющее сознание этого и ликующий восторг при мысли, что в самый последний момент именно она пришла к нему, спасла его, рискуя собой, и сейчас ведет к свободе сквозь грохот и завывания бури, подавили все остальные чувства в его душе.

На склоне пологого холма между поселком и домом Кедсти Маретт Рэдиссон сделала первую остановку. Кент снова ощутил непреодолимое желание схватить ее прямо здесь, под дождем, в темноте, прижать к груди и кричать ей во весь голос о своей радости, о счастье даже более великом, чем счастье свободы. Но он продолжал стоять молча, держа ее за руку, пока очередная молния не осветила ее вновь. На этот раз ослепительная вспышка распорола ночь так близко, что казалось, будто над ними с шипением пронеслась электрическая ракета. Страшный удар грома прокатился прямо над их головами, и девушка, вздрогнув, непроизвольно прижалась к нему, крепко охватив обеими руками. Ладонь Кента на мгновение коснулась в темноте ее мокрого лица и насыщенных влагой густых волос.

— Маретт! — прокричал он, стараясь перекрыть шум дождя. — Куда мы идем?

— Туда, вниз! — услышал он в ответ ее голос.

Рука ее перестала сжимать его ладонь, из чего Кент заключил, что девушка указывает куда–то в темноту, хотя вокруг не было видно ни зги. Перед ними простиралась непроницаемая бездна мрака, море сплошной черноты, в самом центре которого Кент с трудом разглядел мерцающий огонек. Он догадался, что это светится лампа в одном из окон дома Кедсти и что ее огонь служит Маретт своеобразным маяком, ориентиром, благодаря которому девушка находила дорогу, спускаясь по склону и все еще держа Кента за руку. То, что она не предпринимала попыток отпустить ее, заставляло Кента не замечать неудобств, причиняемых проливным дождем, хлещущим им прямо в лица. Девушка судорожно ухватилась за большой палец его руки, как ребенок, который боится упасть. И всякий раз, когда раздавался раскат грома, она сильно сжимала этот спасительный палец, а душа Кента замирала от счастья.

Они быстро подошли к склону холма, откуда до жилища Кедсти было недалеко. Мысль Кента усиленно работала, пытаясь предугадать дальнейшее развитие событий. Немного к северо–западу от дома инспектора находился залив Кимс Бэй, и Маретт, вероятно, вела его к лесной дороге, по которой она уже проходила однажды в ночь загадочного нападения на Муи. Вопросы нахлынули на Кента, требуя немедленного ответа. Конечно, они направлялись к реке. Подобный вывод не мог вызвать сомнений, поскольку река — самый быстрый и надежный путь к спасению. Приготовила ли Маретт все необходимое для такого пути? И собирается ли она разделить с ним превратности ночного бегства?

У Кента не осталось времени для ответов. Сапоги их захрустели по гравийной дорожке, ведущей ко входу в дом Кедсти, и на эту дорожку свернула девушка, направляясь прямо к освещенному окну. Затем, к своему неописуемому изумлению, Кент расслышал сквозь шум дождя ее голос, радостно восклицающий:

— Вот мы и дома!

Дома! У Кента от неожиданности перехватило дыхание. Он был более чем поражен. Он был потрясен! Неужели она сошла с ума? Или собирается сыграть с ним неостроумную шутку? Освободить его из тюремной камеры только для того, чтобы привести в дом инспектора полиции, злейшего его врага на всем земном шаре? Кент остановился, и Маретт Рэдиссон потянула его за руку, увлекая за собой, настойчиво требуя, чтобы он следовал за ней.

— Здесь вполне безопасно, мсье Джимс! — кричала она сквозь грохот бури. — Не бойтесь!

Мсье Джимс! И насмешливая нотка в ее голосе! Кент собрался с духом и поднялся за девушкой на три ступеньки, ведущие в дом. Рука ее нащупала задвижку, дверь отворилась, и они быстро прошли внутрь. Лампа на окне горела совсем рядом, но в первые мгновения Кент ничего не мог разглядеть из–за воды, стекавшей по его лицу и заливавшей глаза. Он несколько раз моргнул, стряхивая с век воду, провел рукой по лицу и взглянул на Маретт. Она стояла в трех или четырех шагах от него. Лицо девушки было очень бледным, и она тяжело дышала, словно запыхавшись от быстрого бега; но глаза ее сияли, и. она улыбалась ему. Вода стекала с нее потоками, собираясь в лужицу на полу.

— Как вы промокли! — воскликнула она. — Боюсь, вы простудитесь. Идемте за мной!

Опять она насмехалась над ним, как тогда, в больнице у Кардигана! Девушка повернулась, и Кент поспешно взбежал за ней по лестнице наверх. Здесь она задержалась, поджидая его, и, когда он приблизился, протянула ему руку, как бы извиняясь за то, что отняла ее при входе в дом. Кент снова сжал ее ладонь, и она провела его к двери, расположенной в дальнем углу коридора. Девушка распахнула дверь, и они вошли. Внутри царил сплошной мрак, и девушка снова отняла руку; Кент слышал, как она уверенно двигается в темноте. В этом мраке новое захватывающее чувство овладело им. Воздух, который он вдыхал здесь, отличался от того, что он вдыхал в коридоре. В нем витал сладкий запах цветов и чего–то еще — легкий, неуловимый аромат женского жилища. Кент молча стоял и ждал, пытаясь разглядеть окружающее в кромешной тьме. Глаза его были широко раскрыты, когда в пальцах Маретт вспыхнула спичка и она зажгла лампу, осветившую ее с ног до головы.

Кент продолжал молча стоять, остолбенев от потрясения, какого еще никогда не испытывал. Маретт, словно давая ему время для ознакомления с обстановкой, неторопливо снимала промокший плащ. Под ним вся она оставалась сухой, кроме шеи и плеч, куда попадала вода, стекая с непокрытой головы: Кент заметил, что она носила короткую юбку и сапожки, прелестные маленькие сапожки из великолепно выделанной кожи оленя–карибу. Неожиданно девушка шагнула к нему, протягивая обе руки.

— Что ж, давайте здороваться, — сказала она. — И скажите, что вы довольны. Да не смотрите на меня так… так испуганно! Это моя комната, и здесь вы в полной безопасности.

Кент крепко сжал ее руки, глядя в чудесные темно–синие. глаза, отвечавшие ему открытым и прямым взглядом доверчивого ребенка.

— Я… я не понимаю, — заикаясь, с трудом проговорил он. — Маретт, где Кедсти?

— Он скоро вернется.

— И конечно, он знает, что вы здесь?

Она кивнула:

— Я здесь уже месяц.

Руки Кента еще сильнее сжали ее ладони.

— Я действительно ничего не понимаю, — повторил он. — Сегодня ночью Кедсти узнает, что вы спасли меня и ранили констебля Уиллиса. Великий Боже, нам нельзя терять времени! Надо поскорее убираться отсюда!

— Имеются довольно веские причины, по которым Кедсти не посмеет выдать мое присутствие здесь, в его доме, — спокойно возразила девушка. — Да он скорее умрет, чем сделает это! И ему в голову не придет, что я привела вас к себе и что беглый убийца скрывается под крышей у инспектора полиции! Вас будут искать где угодно, но только не здесь. Разве не здорово придумано? Он все взвесил и рассчитал, каждый шаг, каждое движение, вплоть до визга перед решеткой вашей камеры…

— Вы хотите сказать… Кедсти?

Девушка выдернула руки из его ладоней и отступила на шаг назад. И снова Кент заметил странный огонек, сверкнувший в ее глазах, как и тогда, когда она держала под прицелом револьвера троих мужчин в коридоре тюрьмы.

— Нет, не Кедсти. Он с радостью повесил бы вас и прикончил меня, если бы посмел. Я имею в виду замечательного, толстого, огромного, такого смешного вашего друга — мсье Фингерса!

Глава 14

Лишь некоторое время спустя Кент представил себе, как глупо он должен был выглядеть, когда Маретт сообщила ему о том, что план его бегства разработал Дерти Фингерс. Он понял, что был несправедлив к толстяку. Он называл его трусом и предателем. Он мысленно обвинял его в том, что тот возродил его надежды, чтобы потом развеять их в прах. А Дерти Фингерс, оказывается, все время планировал его побег! Губы Кента сложились в улыбку. Все прояснилось в одно мгновение — то есть прояснилась лишь сиюминутная ситуация, — по крайней мере, так ему казалось. Но оставались вопросы — один, два, сотня! Вопросы, которые очень мало относились к Кедсти. Кент вообще не видел ничего и не интересовался сейчас ничем, кроме Маретт. Девушка принялась приводить в порядок прическу. Она распустила волосы, и они рассыпались вокруг нее мокрой сверкающей массой. Кенту никогда не доводилось видеть ничего подобного: Волосы липли к ее лицу, шее, плечам и спускались до самых бедер, в очаровательном живописном беспорядке окружая ее гибкое, стройное тело. Капельки воды, отражая свет лампы, поблескивали в них, словно бриллианты, стекая вниз и падая на пол. Казалось, девушку окутывает драгоценная шубка из бархатистого черного соболя, слегка обрызганная дождем. Маретт пропустила руки сквозь густую завесу волос, распушивая их, и мелкий водяной туман разлетелся от них в разные стороны. Несколько капель попали на лицо Кента. Он позабыл о толстом Фингерсе. Он забыл о Кедсти. Его сознание воспламенялось магнетической близостью девушки. Не так давно мысли о ней вселяли в него величайшую надежду. Мечты о ней — плывущей где–то там, вдали, на Большой Реке, — придавали ему мужество и веру в благоприятное завершение всех его начинаний. А теперь время и пространство словно совершили прыжок назад. Она не уехала за триста или четыреста миль на север. Перед ним больше не возникала проблема долгих и мучительных поисков. Девушка была рядом; она стояла тут же, в нескольких шагах, стряхивая влагу со своих роскошных волос, к которым он мечтал прикоснуться, и, повернувшись к Кенту спиной, расчесывала их перед зеркалом.

Не произнеся ни слова, а лишь глядя на нее, Кент осознал, какая громадная ответственность свалилась на его плечи и какая великая борьба предстоит ему сейчас. Толстый мудрый Фингерс придумал и разработал план. Маретт его осуществила. Теперь от него, Кента, зависело довести дело до конца.

Кент воспринимал девушку не как создание, которое нужно завоевать, а как бесценное сокровище, которое надо сохранять. Ее тревоги, ее заботы становились с данной минуты его тревогами и заботами. Дождь без устали барабанил в окно рядом с Кентом. Снаружи был мрак, река, огромный мир. Кровь его вскипала под влиянием прежнего боевого азарта. Они уйдут нынче же ночью; они обязаны сделать это! Зачем терять время под крышей дома Кедсти, когда свобода ожидает их снаружи?

Кент молча следил за быстрыми и плавными движениями рук девушки, прислушивался к шелковистому шелесту щетки, разглаживающей ее длинные черные волосы. Замешательство, здравый смысл, желание действовать боролись внутри него.

Неожиданно девушка обернулась к нему опять.

— Я только сейчас сообразила, — сказала она, — что вы забыли меня поблагодарить!

Кент очутился рядом с ней так внезапно, что она вздрогнула. На сей раз он не колебался, как колебался там, в своей палате в больнице Кардигана. Он схватил ее за обе руки и одновременно ощутил под пальцами мягкую влажную податливость ее волос. Слова потоком потекли с его губ. Впоследствии он так и не мог вспомнить, что он ей наговорил. Глаза девушки широко раскрылись и пристально глядели в глаза Кента, ни на мгновение не отрываясь от них. Поблагодарить ее! Он высказал ей все, что произошло с ним — с его душой и сердцем — с того самого часа, когда она пришла навестить его там, у Кардигана. Он поведал ей о мечтах и планах, о своей решимости разыскать ее во что бы то ни стало после своего освобождения, даже если бы это потребовало у него всей его жизни. Он рассказал ей о Мерсере, о том, как он узнал о ее посещении залива Кимс Бэй, о своем решении следовать за ней до Долины Трех Рек, разыскивать ее в Форт–Симпсоне, добраться даже до самой Долины Безмолвных Великанов, где бы она ни находилась. Поблагодарить ее! Он так сильно сжал ее ладони, что девушка вскрикнула от боли. Голос его дрожал. На щеках Маретт Рэдиссон под пышным облаком черных волос запылало нежное пламя румянца. Но отблеск его не зажегся в ее глазах. Они глядели на Кента так спокойно, так беспристрастно, что его собственное лицо вспыхнуло огнем, прежде чем он закончил то, о чем хотел сказать. Он отпустил ее руки и опять отошел в сторону.

— Простите за то, что я тут вам наговорил, — взмолился он. — Но ведь все это правда. Вы пришли ко мне в больничную палату как олицетворение мечты, о которой я думал всю жизнь, но никогда не ожидал встретить! И вновь вы явились ко мне там, в тюремной камере, как…

— Да, я знаю, как я явилась, — невозмутимо прервала она. — По липкой грязи, сквозь дождь и грозу, мистер Кент. Было так темно, что я сбилась с пути и страшно перепугалась, как бы не потерять дорогу к полицейской казарме. Я опоздала и на целых полчаса вышла из расписания, предусмотренного планом мистера Фингерса! Вот почему я боюсь, что инспектор Кедсти может вернуться в любой момент; поэтому, пожалуйста, не, говорите так громко… и так много!

— Боже! — прошептал он. — Я успел многое высказать вам, не так ли? Но в этом нет и сотой доли того, что накопилось в моей душе. Я не стану задавать вам миллион вопросов, которые требуют ответа. Но я должен знать, почему мы здесь. Почему надо было обязательно приходить к Кедсти? Почему мы не направились прямо к реке? Лучшей ночи для побега, чем эта, трудно подыскать!

— Но она не настолько хороша, как та, что наступит через пять дней, — возразила девушка, вновь принявшись просушивать волосы. — В ту ночь вы и отправитесь к реке. Видите ли, наши планы слегка нарушило то, что инспектор Кедсти сменил дату вашей отправки в Эдмонтон. Все приготовления уже были сделаны в расчете на прежнюю дату, так что вам придется подождать. Но на пятую ночь вы спокойно уедете отсюда.

— А вы?

— Я остаюсь здесь, — твердо сказала девушка и добавила глухим голосом, так что холод проник в сердце Кента, — я останусь здесь, чтобы уплатить Кедсти цену, которую он запросит за то, что произошло сегодня ночью!

— Великий Боже! — ахнул Кент — Маретт!..

Девушка быстро обернулась к нему.

— Нет, нет, я вовсе не имела в виду, что он меня оскорбит или попытается обидеть! — воскликнула она с грозной ноткой в голосе. — Да я бы прежде убила его! Зря я сказала вам это. Но вы не должны задавать мне вопросов! Не смейте допрашивать меня, слышите!

Она вся дрожала. Кент никогда еще не видел ее такой возбужденной, и, глядя на ее решительную фигуру, он вдруг почувствовал, что вовсе не боится за нее. Она не бросала слов на ветер. Она действительно будет бороться. И убьет, если в этом возникнет необходимость. Сейчас она открылась ему с новой, необычной стороны, так, как он никогда не представлял ее до сих пор. Он вспомнил картину, с которой давным–давно познакомился в Монреале. Это была «L'Esprit de la Solitude» — «Дух Пустыни» — кисти Коннэ, франко–канадского живописца, гения далеких лесных дебрей, черпавшего вдохновение из самого сердца дикой природы. И эта картина стояла сейчас перед ним во плоти, живая и трепещущая. Грубость и неряшливость красок исчезли, но чудесная одухотворенность, которой она дышала, осталась. Окутанная густой мантией спадающих в беспорядке волос, чуть приоткрыв алые нежные губы, вся во власти обуревавших ее чувств, Маретт для Джима Кента, как некогда для Коннэ его модель, была олицетворением души самого Великого Севера. Ему казалось, что от нее исходит дыхание благословенной страны, расположенной далеко в низовьях Долины Трех Рек; ее почти первобытное, дикое приволье; ее красота, ее солнце, ее грозы и бури; ее трагедии, ее страдания и ее песни. В ней было мужество и величие Севера. Кент видел это, а теперь и ощущал всей душой, и ни с чем не сравнимое чувство восторга и благоговения нахлынуло на него, как весенний паводок.

Кент помнил ее тихий, нежный смех; помнил, как она насмехалась над ним, когда он думал, что умирает; как поцеловала его, как боролась за него, как прижалась к нему, испугавшись вспыхнувшей молнии. А сейчас она стояла, удерживая в руках пушистую лавину распущенных волос, гневно сверкая огромными потемневшими глазами, в которых ежеминутно готова была разразиться буря. Мгновение назад девушка была так близка, что Кент почти готов был схватить ее в объятия. И вдруг она отдалилась от него настолько, что он не рискнул бы даже коснуться ее руки или прядки волос. Она менялась, как солнце, как облачко, как ветер, и каждая перемена добавляла ей новое очарование. Сейчас это была гроза. Гроза отражалась в ее глазах, в руках, во всем ее облике. Кент ощущал мощный электрический заряд в глухих словах, произнесенных гневным дрожащим голосом: «Не смейте допрашивать меня, слышите!» Все в комнате, казалось, вздрогнуло и замерло на мгновение в ожидании надвигающегося взрыва ее негодования. Но даже и в этот напряженный момент Кент, будучи реалистом, не мог не отметить хрупкость и стройность девичьей фигуры, настолько легкой и миниатюрной, что он, пожалуй, без большого усилия мог бы подбросить ее к потолку. И тем не менее он стоял перед ней потрясенный, как неофит перед явившейся ему богиней.

— Ладно, не буду задавать вам вопросов, раз вы так смотрите на меня, — сказал он, вновь обретя дар речи. — Не стану спрашивать, что за цену может потребовать от вас Кедсти, поскольку платить вам все равно не придется. Если вы не отправитесь со мной, я и шага отсюда не сделаю. Пусть лучше меня повесят. Заметьте: я не задаю вам вопросов, так что не стреляйте; но если вы сказали мне правду и если вы действительно с Севера, то вы вернетесь туда со мной, — или я никуда не уеду. И ничто не сможет сдвинуть меня с места ни на дюйм!

Девушка глубоко и облегченно вздохнула, как будто с ее плеч свалился непосильный груз. Опять ее глаза цвета лесных фиалок выглянули из тучи на солнечный свет, и дрожащие губы неожиданно сложились в улыбку. Это не была извиняющаяся улыбка. В ней светилась быстрая и внезапная радость, которую девушка и не пыталась скрывать.

— Очень мило! — сказала она. — Рада слышать это от вас. Никогда не думала, что так приятно иметь кого–то, кто выражает желание быть повешенным из–за тебя! Но вы уедете. А я нет. Сейчас не время объяснять причины, потому что инспектор Кедсти скоро вернется, а я еще должна высушить волосы и показать вам, где вы будете прятаться, — если, конечно, в этом возникнет необходимость.

Девушка снова принялась расчесывать волосы. В зеркале Кент заметил, что улыбка все еще дрожит у нее на губах.

— Я не допрашиваю вас, — Кент предусмотрительно оставил себе лазейку для отступления, — но если бы вы могли понять, как невыносимо блуждать в потемках! Где сейчас Кедсти? Как вас нашел Дерти Фингерс? Зачем вы убедили всех, будто уезжаете из поселка, а потом снова вернулись? И еще… до чего мне хочется узнать хоть что–нибудь о вас! Если бы вы поняли мои мучения, то я почти уверен, что вы приоткрыли бы слегка завесу тайны и удовлетворили мое любопытство хоть вкратце, пока сохнут ваши волосы!

— Во всем виноват Муи, старый индеец, — ответила девушка. — Каким–то образом он узнал, что я здесь, а затем и мсье Фингерс сам пришел однажды вечером, воспользовавшись отсутствием инспектора, — влез ко мне через окно — представляете? — и, когда я уже готова была его пристрелить, прямо заявил, что его ко мне послали вы. Я уже давно знала, что вы не умрете. Об этом сказал мне Кедсти. Я собиралась помочь вам другим способом, если бы не мсье Фингерс. Инспектор Кедсти был там, в его хижине, сегодня ночью, когда разыгрался весь этот спектакль. Такова была часть плана мсье Фингерса — отвлечь его и держать подольше в стороне, чтобы он не смог вмешаться…

Внезапно она замолкла. Щетка в ее руке застыла на полдороге. Кент тоже расслышал звук, заставивший его насторожиться. Это был громкий стук в одно из зашторенных окон. Стучали каким–то металлическим предметом, а окно находилось на высоте пятнадцати футов над землей!

С легким возгласом девушка отбросила щетку, подбежала к окну и поспешно подняла и опустила на нем занавеску. Затем она обернулась к Кенту и, торопливо разделив волосы на три толстые пряди, быстро принялась заплетать косу.

— Это Муи! — сказала девушка. — Кедсти идет!

Она схватила Кента за руку, потянула его к двум широким портьерам, висевшим на натянутой проволоке у изголовья кровати, и поспешно раздвинула их. За ними, как показалось Кенту, находилось бесчисленное множество предметов женской одежды.

— В случае чего вам придется спрятаться здесь, — с заметной дрожью в голосе сказала девушка. — Не думаю, чтобы возникла такая необходимость, но если возникнет — прячьтесь немедленно! Заройтесь поглубже в это тряпье и сидите смирно. Если Кедсти узнает, что вы здесь…

Она посмотрела ему прямо в глаза, и Кенту почудилось, будто во взгляде девушки промелькнуло странное выражение, весьма похожее на страх.

— Если он обнаружит вас здесь, произойдет нечто ужасное! — продолжала девушка, сжимая в ладонях обе руки Кента. — Я не могу сейчас рассказать вам, в чем дело, но поверьте — это было бы для меня хуже смерти! Обещайте мне оставаться здесь, что бы вы ни услышали внизу и что бы ни случилось там! Вы обещаете, мистер Кент?

— Нет, если вы будете звать меня мистером Кентом, — твердо заявил он, чувствуя, как тугой комок сдавливает ему горло.

— Обещаете… Джимс? Обещаете… что бы ни случилось?.. Если я пообещаю… когда вернусь… поцеловать вас?..

Руки девушки почти ласково скользнули с его плеч; затем она быстро повернулась и выбежала в дверь, затворив ее за собой прежде, чем Кент успел дать ей свое обещание.

Глава 15

С минуту Кент стоял там, где девушка оставила его, невидящим взглядом уставясь на дверь, захлопнувшуюся за нею. Девичья близость за те последние несколько секунд, что она провела рядом с ним, тревожное выражение ее глаз, ласковое прикосновение рук, ее обещание поцеловать его, если он не выдаст себя, — все это, наряду с мыслью о великом мужестве, которое должно было воодушевлять и поддерживать ее во время встречи с Кедсти, ослепило его настолько, что он не видел перед собой даже дверей и стен. Он видел только ее лицо, каким оно было в последний момент, — ее глаза, дрожащие губы и страх, который она не в состоянии была полностью скрыть от него. Она боялась Кедсти, и тут для Кента не было сомнений. Потому что она не улыбалась; в ее глазах не было искорки юмора, когда она назвала его Джимсом, уменьшительно–ласковым именем от Джима и Джеймса, принятым на Дальнем Севере. И ее обещание поцеловать его не было шуткой. Ею владела какая–то трагическая серьезность. И эта серьезность тревожила и возбуждала его, — и еще поразительная искренность, с которой она соединила имя Джимс с обещанием, сорвавшимся с ее губ. Однажды она уже назвала его Джимсом; но тогда это звучало как «мсье Джимс»и в голосе ее скрывалась язвительная насмешка. Джим или Джеймс не означают ничего, но Джимс… Ему приходилось слышать, как матери зовут так своих малышей в минуты нежности. Он знал, что жены и подруги в подобных же обстоятельствах обращаются так к своим возлюбленным, ибо имена Джим и Джеймс встречались довольно часто к северу и к югу от Долины Трех Рек даже среди полукровок и французов, а более интимное и близкое имя Джимс было производным от этих имен.

Кент осторожно подошел к двери и прислушался. Сердце его неистово колотилось. Несколько мгновений назад, когда девушка гневно смотрела на него, запрещая допрашивать ее, он ощущал под ногами настоящую бездну. Теперь он стоял словно па вершине горы. И он знал, что не спустится вниз ни под каким предлогом, если только не услышит ее призыв о помощи.

Подождав немного у двери, он приоткрыл в ней маленькую щель, чтобы звуки могли доходить до него. Маретт не запретила ему подобное своеволие. Сквозь щель ему был виден тусклый свет, проникавший снизу, из прихожей. Но оттуда не доносилось ни звука, и Кенту пришла в голову мысль о том, что старый Муи все еще способен бегать довольно быстро, и до прихода Кедсти, пожалуй, еще есть время.

Ожидая, он окинул взглядом комнату. По первому впечатлению можно было судить, что Маретт жила здесь довольно долго. Помещение представляло собой типичную комнату женщины, обжитую ею, без признаков недавнего неожиданного и непредвиденного переезда. Кент знал, что прежде комната принадлежала Кедсти, но сейчас в ней не оставалось ничего от полицейского инспектора. После того как удивленные глаза Кента отметили это чудо, несколько вещей поразили его своими любопытными особенностями. Кент больше не сомневался, что Маретт Рэдиссон родом из дальних северных земель. Он поверил в это безоговорочно. Если бы даже у него и сохранилось хоть малейшее сомнение, оно улетучилось бы после того, как она назвала его Джимсом. Тем не менее эта комната, казалось, должна была внести в его веру долю здорового скепсиса. Заинтересованный своим открытием, Кент отошел от двери и наклонился над туалетным столиком перед зеркалом.

Маретт не приготовила комнату к его приходу, и все ее принадлежности лежали здесь, на виду. Кент не счел кощунством разглядывать их — множество интимных мелочей, используемых в туалете дамы. Его поразило их количество и разнообразие. Он мог бы ожидать увидеть все эти роскошные вещицы, скажем, в будуаре дочери генерал–губернатора Оттавы, но только не здесь, — и еще менее на Дальнем Севере! Все, что он видел, было сделано превосходными мастерами из отборного материала. И тут, словно притянутые магнитом, глаза его остановились на еще более поразительном зрелище. Он увидел ряд туфель, аккуратно и бережно выстроенных на полу подле туалетного столика.

Пораженный, Кент молча уставился на них. Никогда не видел он такого выбора женской обуви, предназначенной для одной–единственной пары. ног. И обуви, непохожей на обычные северные унты, сапоги и мокасины. Каждая туфелька в этом удивительном ряду имела высокий каблучок! Их разнообразие привело его в замешательство. Тут были сапожки на пуговицах, на шнуровке, коричневые, черные и даже белые, но все на страшно высоких и выглядевших очень непрочными каблучках. Здесь были изящные белые замшевые туфельки, туфли с бантиками, туфли с резными стальными пряжками и туфли на резинках; здесь были полуботинки на высоких каблуках и даже туфли–лодочки из патентованной кожи — тоже на высоких каблуках! Кент онемел от изумления. Нагнувшись, движимый безотчетным, невольным побуждением, он взял в руку крохотную сатиновую туфельку.

Ее миниатюрные размеры вызвали в нем довольно приятное душевное потрясение, и, чувствуя себя подглядывающим сквозь замочную скважину в секреты чужой спальни, Кент заглянул внутрь туфельки. Там стояла цифра три… третий размер! И куплены туфельки у Фавра в Монреале! Одну за другой он пересмотрел еще с полдюжины, и на всех стояло клеймо Фавра в Монреале.

Эта выставка обуви, более чем все остальное, увиденное им или случившееся до сих пор, возбудила в нем назойливое любопытство: кто же такая Маретт Рэдиссон?

За этим вопросом последовали другие, пока в конце концов все они не перепутались у него в голове. Если она из Монреаля, зачем ей нужно стремиться на Север? Если она с Севера, если она действительно обитательница дикого, нетронутого лесного края, то зачем она таскает с собой эту явно бесполезную там обувь? Зачем она приехала в Пристань на Атабаске? Кем она приходится Кедсти? Почему прячется под крышей его дома? Почему?..

Кент с некоторым усилием заставил себя остановиться, пытаясь найти хоть один ответ в нескончаемой веренице вопросов. Он не в состоянии был оторвать глаз от пестрого ряда изящной женской обуви. Внезапная мысль осенила его. Он неловко опустился на колени перед шеренгой туфель и, чувствуя, как краска стыда все сильнее заливает его лицо, принялся осматривать их все подряд. Он обязан был узнать! И он сделал открытие, что большинство туфелек были ношены, некоторые, впрочем, слегка, так что следы миниатюрной ножки в них были едва заметны.

Кент поднялся с колен и продолжил осмотр. Конечно, девушка ожидала, что он хотя бы из чувства любопытства обследует комнату. Да и разве что только слепой может не заметить вещей, окружающих его. Имеющий глаза да увидит! Кент скорее дал бы себе отрубить руку, чем решиться открыть один из ящиков ее туалетного столика. Но Маретт сама приказала ему спрятаться за занавеской в случае необходимости, и заглянуть туда сейчас было вполне оправданной мерой предосторожности, чтобы познакомиться и освоиться с будущим местом для игры в прятки. Но сперва Кент вернулся к двери и прислушался. Снизу все еще не доносилось ни звука. Тогда он раздернул занавески, как перед этим раздергивала их Маретт. Только теперь он дольше присматривался к тому, что скрывалось за ними. Он обязательно признается ей в своем поступке, если его действия будут нуждаться в извинениях.

Его впечатления были естественными впечатлениями мужчины. Он увидел перед собой колышущуюся прозрачную массу нежной ткани, и волна тончайшего аромата сиреневой бельевой пудры хлынула на него. Он с глубоким вздохом задернул занавеску, ощущая крайний восторг и тревожное недоумение. Два чувства боролись в нем. Изящные туфли, вся эта нежная ткань за занавеской носили на себе отпечаток утонченной женственности. В пахнувшем на него аромате духов было что–то завораживающее, обольстительное, волшебное. Перед Кентом возник образ Маретт — захватывающее прелестное видение, плывущее среди пестрого изобилия священного и таинственного хранилища одежд, куда на мгновение проник его испуганный взгляд. Вся в белом — в белой пене тонких и бесплотных паутинных кружев и вышивок, — а на белом фоне так резко оттеняются ее роскошные черные волосы, ее темно–синие, почти фиолетовые глаза, ее…

Однако ничто не могло поколебать его твердую убежденность. Маретт Рэдиссон была родом с Севера. Он не мог разувериться в этом даже перед множеством поразительных вещей, свидетельствующих о противном.

Внезапно он услышал звук, который произвел на него впечатление выстрела, раздавшегося у самых его ног. То был звук отпираемой входной двери. Дверь отворилась и захлопнулась с такой силой, что задрожал весь дом и задребезжали стекла в окнах. Кедсти вернулся, и он был не в духе. Кент погасил лампу, погрузив комнату во тьму. Затем он подошел к двери. Снизу доносились быстрые тяжелые шаги Кедсти. Затем хлопнула вторая дверь и послышался грубый голос инспектора.

Кента постигло разочарование: инспектор полиции и Маретт находились слишком далеко, чтобы он мог что–либо расслышать. Но он понял, что Кедсти заходил в полицейский участок и знает все о том, что там случилось. После небольшой паузы голос инспектора возвысился до непрерывного монотонного громыхания. Тон его становился все более возбужденным. Кент услыхал, как с треском грохнулся о стену отброшенный стул. Голос замолк, и снизу послышалась тяжелая поступь инспектора. Ни разу Кент не уловил голоса Маретт, хотя и был уверен, что промежутки тишины отмечают именно те моменты, когда говорит она. Внезапно голос Кедсти громыхнул еще яростнее, чем до сих пор. Пальцы Кента впились в дверной косяк. Каждая секунда укрепляла его в убеждении, что Маретт находится в опасности. Он имел в виду не физическое насилие. Он не верил, что Кедсти способен совершить нечто подобное. Но он боялся, как бы инспектор не отправил ее под арест. Уверения Маретт, будто некая веская причина исключает подобную возможность, не убедили Кента. Ведь девушка также говорила и о том, что Кедсти с удовольствием убил бы ее, если бы посмел. Кент держался наготове. Малейший крик Маретт или первая попытка Кедсти увести ее из дома, и он вступит в бой, несмотря на все предупреждения.

Кент почти надеялся, что одно из подобных событий произойдет. Стоя здесь, у приоткрытой двери, прислушиваясь, ожидая, он почти молился об этом. У него оставался револьвер Пелли. Через каких–нибудь двадцать секунд он сможет взять Кедсти на прицел. Ночь предоставляет им идеальные условия для побега. Через полчаса они будут на реке. У них есть возможность к тому же обеспечить себя провизией из запасов Кедсти.

Кент пошире приоткрыл дверь, даже не пытаясь подавить в себе стремление выйти наружу. Маретт, несомненно, в опасности, — иначе она не призналась бы ему в том, что находится в доме человека, который был бы счастлив видеть ее мертвой. Теперь его не очень интересовало, каким образом она очутилась здесь. Мгновенный импульс толкал его на немедленные действия.

Дверь внизу отворилась снова, и все мускулы Кента застыли в напряжении. Он слышал, как Кедсти промчался по прихожей, словно взбесившийся бык. Наружная дверь распахнулась, с треском захлопнулась, и он ушел.

Кент вернулся в помещение. Прошло несколько минут, прежде чем он услышал, как Маретт медленно поднимается по лестнице. Казалось, она находит дорогу ощупью, хоть лестница и была тускло освещена. Наконец она шагнула в дверь и вошла в темную комнату.

— Джимс… — прошептала она.

Кент подошел к ней. Девушка протянула руки, и вновь они легли на его плечи.

— Вы… вы не спускались по лестнице?

— Нет.

— Вы… ничего не слышали?

— Я не слышал слов. Только голос Кедсти.

Когда она заговорила снова, Кенту показалось, что голос ее дрожит от безмерного облегчения.

— Вы вели себя хорошо, Джимс. Я очень рада…

Он ничего не видел в темноте. Но что–то словно толкнуло его, взбудоражило, заставило сердце забиться чаще под действием какого–то волшебства, невидимого для его глаз. Он наклонился к ней. Губы его нашли ее чуть полуоткрытые губы, дарящие ему сладость поцелуя, который должен был служить ему наградой. И, ощущая тепло ее губ, он одновременно чувствовал, как сжимаются ладони на его плечах.

— Он ушел. Можно снова зажечь лампу, — сказала она.

Глава 16

Кент стоял неподвижно, пока Маретт, уверенно двигаясь в потемках, искала спички и зажигала лампу. Получив обещанный поцелуй, он не проронил ни слова. Он не воспользовался удобным случаем. Легкое пожатие ее рук удержало его от страстного порыва немедленно заключить ее в объятия. Но сам поцелуй наполнил его пламенем дикого и ликующего восторга, подобного трепетной музыке, в унисон которой вибрировал каждый атом его тела. Если бы он потребовал обещанного вознаграждения, то мог бы рассчитывать, пожалуй, лишь на безразличный, по крайней мере нейтральный, поцелуй. Но губы, раскрывшиеся ему навстречу здесь, в темноте пустой комнаты, были живыми, теплыми, дышащими. Она не отняла их чересчур торопливо. Они замешкались на мгновение в сладостном поцелуе…

Потом, в свете лампы, Кент внимательно взглянул на Маретт Рэдиссон. Он знал, что лицо его пылает огнем. Он не пытался скрывать его счастливое выражение, но ему не терпелось прочесть то, что было написано в ее глазах. Он был удивлен и даже немного озадачен. Поцелуй вовсе не растревожил Маретт. По ее виду можно было предположить, будто ничего и не случилось.

Маретт внешне нисколько не изменилась, и на щеках ее не было даже намека на краску смущения. Но Кента поразила смертельная бледность, покрывавшая ее лицо, подчеркнутая густой массой черных волос и странным блеском глаз. Блеск этот не был вызван поцелуем. Это был страх, который медленно улетучивался под его взглядом, пока, наконец, не исчез вовсе и ее губы не задрожали в виноватой улыбке.

— Он был очень зол, — проговорила девушка. — Как легко мужчины выходят из себя, правда, Джимс?

Слегка прерывающийся от волнения голос, отчаянные попытки держать себя в руках и неестественная полуулыбка, сопутствовавшие ее словам, вновь возбудили в нем желание стиснуть ее в объятиях. Он ясно видел то, что она пыталась скрыть. Ей грозила опасность, опасность более серьезная, чем та, с которой она спокойно и бесстрашно встретилась лицом к лицу в полицейском участке. И сейчас она продолжала испытывать страх перед нависшей над ней угрозой. Больше всего ей не хотелось, чтобы Кент узнал об этом, но ему тем не менее все было известно. Он ощутил новый, мощный прилив сил, вызванный властным призывом к защите, к покровительству, к суровой неравной борьбе со злом. Сила эта наполняла его величайшим триумфом и ликованием. Она утверждала, что девушка принадлежит ему, но за обладание ею он должен бороться. И он был готов к борьбе. Маретт, очевидно, заметила перемену в его лице, и на мгновение между ними воцарилось молчание. Буря снаружи разыгралась еще сильнее. Громовой раскат прокатился над крышей дома. Стекла окон дребезжали от порывов ветра и потоков дождя. Кент, чувствуя, как напрягаются мускулы его рук и ног, с помрачневшим лицом взглянул на девушку и кивнул на окно, через которое до них донесся сигнал Муи.

— Великолепная ночь — для нас, — сказал он. — И нам надо уходить.

Девушка не ответила.

— Перед лицом закона я убийца, — продолжал Кент. — Вы меня спасли. Вы подстрелили человека. Перед тем же законом вы преступница. Глупо оставаться здесь. Это чистое самоубийство для нас обоих. Если Кедсти…

— Если Кедсти не сделает того, что я приказала ему сделать сегодня, я убью его! — прервала она.

Спокойствие, с которым девушка произнесла эти слова, ее ровный, безмятежный тон лишили его голоса. Вновь ему показалось, как тогда, в больнице у Кардигана, будто с ним беседует наивный и простодушный ребенок. Если несколько минут назад на лице девушки лежала тень страха, то сейчас ее чувства не проявлялись ничем. Девушка хранила невозмутимое хладнокровие, глядя на Кента открытым и нежным взглядом. Она удивляла и одновременно смущала его. Против подобной детской самоуверенности он чувствовал себя абсолютно беспомощным. Ее упрямство было сильнее его упорства и решительности. Она мгновенно прокладывала между ними пропасть, мост через которую можно было навести лишь уговорами и просьбами, но никак не силой. В ее отношении к Кедсти не было ни намека на возбуждение или ненависть, но уже в одном ее холодном спокойствии Кент ощущал смертельную угрозу.

Капризная, причудливая полуулыбка снова дрожала на губах девушки, и глаза ее потеплели.

— Знаете ли вы, — сказала она, — что по древнему и священному обычаю Севера вы принадлежите мне?

— Я слышал об этом обычае, — ответил Кент. — Лет сто тому назад я был бы вашим рабом. Если этот обычай существует и сейчас, то я счастлив!

— Суть вам ясна, Джимс, верно? Вы, очевидно, должны были умереть. А я спасла вам жизнь. Поэтому ваша жизнь принадлежит мне, ибо я настаиваю, что обычай все еще жив. Вы — моя собственность, и я вправе делать с вами все, что захочу, пока не передам вас Трем Рекам. И вы сегодня никуда не пойдете. Будете ждать здесь Ласселя и его команду.

— Ласселя? Жана Ласселя?

Девушка кивнула:

— Да, и поэтому вы должны ждать. Мы все прекрасно подготовили. Когда Лассель с бригадой отправится на север, вы поедете с ним. И никто ни о чем не узнает. Здесь вы в безопасности. Кому придет в голову искать вас под крышей дома инспектора полиции!

— Но вы, Маретт!.. — Он снова спохватился, вспомнив о запрете девушки допрашивать ее. Маретт слегка пожала плечами и жестом обвела стены комнаты, которую, как она подозревала, он уже успел рассмотреть.

— Здесь довольно уютно, — сказала она. — Я прожила здесь несколько недель, и ничего со мной не случилось. Я в полной безопасности. Инспектор Кедсти не заглядывает в эту дверь с тех пор, как ваш рыжий приятель видел меня там, в тополиной роще. Он даже ни разу не ступил на лестницу. Здесь запретная зона. Я понимаю, вы удивлены. Вы задаете себе множество вопросов, — а bon droit[9], мсье Джимс. Это ваше право! Вас разжигает любопытство. Я вижу, вижу, не спорьте. И я…

Было что–то неожиданно трагическое и жалобное в том, как она опустилась в глубокое обитое кожей кресло с большими подлокотниками — любимое кресло Кедсти. Девушка устала, и Кенту на миг показалось, будто она вот–вот заплачет. Пальцы ее нервно сжимали конец толстой черной косы, лежавшей у нее на коленях, и Кент отчетливее, чем когда–либо, представил себе, насколько она мала и беззащитна, но в то же время величественно–бесстрашна, насколько непобедим в ней пылающий огонь энергии и решительности. Сейчас пламя этой мощи угасло, как угасает огонь в очаге, но, когда девушка подняла глаза, глядя на него снизу вверх из кожаного кресла инспектора, Кент понял, что в глубине печальной полудетской тоски, светившейся в них, еще заметно это живое и негасимое пламя. И вновь для него она утратила черты женщины. В ее широко раскрытых, изумительно синих глазах таилась душа ребенка. Дважды до сих пор наблюдал он это чудо, и оно поразило его сейчас, как поразило в тот первый день, когда девушка стояла спиной к двери в больничной палате. Так же неожиданно, как тогда, она менялась и сейчас, — медленно, незаметно, — и вот перед ним снова женщина, и между ними опять непреодолимая пропасть. Но тоскующая душа неизменно оставалась при ней, устремленная к нему, раскрывающаяся перед ним, и тем не менее, словно солнце, бесконечно далекая от него.

— Мне так хотелось бы ответить на все ваши вопросы, — проговорила девушка, и голос ее звучал тихо и устало. — Я бы очень хотела, чтобы вы все узнали, потому что я… я очень верю вам, Джимс. Но я не могу. Это невозможно. Это немыслимо! Если бы я так поступила, — она сделала жест безнадежного отчаяния, — если бы я рассказала вам все, ваше отношение ко мне сразу бы изменилось. А мне так хочется вам нравиться… до тех пор, пока вы не уедете на Север с мсье Жаном и его артелью…

— После чего, — почти вне себя воскликнул Кент, — я разыщу местность, которую вы называете Долиной Безмолвных Великанов, даже если мне придется потратить на это всю мою жизнь!

Для него становилось привычной радостью видеть внезапные огоньки удовольствия, вспыхивавшие в глазах Маретт. Она не пыталась их скрывать. Каковы бы ни были ее чувства, она проявляла их искренне, без аффектации и без всякого смущения, что вызывало в нем чуть ли не благоговейное обожание. И слова, которые он только что произнес, понравились девушке. Блеск ее глаз и полуулыбка на губах откровенно свидетельствовали об этом.

— Я рада, что вы воспринимаете все таким образом, Джимс, — сказала она. — И я думаю, что вы найдете долину… в свое. время. Потому что…

Манера девушки пристально глядеть на него, словно в нем таилось нечто такое, что она пыталась разглядеть более подробно, заставляла Кента чувствовать себя перед ней совсем беспомощным. Казалось, она совершенно забывала о том, что он создан из плоти и крови, и беззастенчиво заглядывала ему в самое сердце, чтобы увидеть, что там скрывается, прежде чем высказать свое отношение по поводу увиденного.

— Вы найдете ее — может быть! — продолжала она, все еще перебирая кончик косы своими изящными пальцами. — Потому что вы один из тех, кто так просто не сдается. Сказать вам, почему я пришла навестить вас у доктора Кардигана? Главным образом из любопытства… сначала. Почему меня интересовал человек, которого вы освободили, — это один из вопросов, на который я не могу вам ответить. Не могу вам также открыть, зачем я прибыла на Пристань. И о Кедсти не могу сказать ни слова. Когда–нибудь, возможно, настанет день, и вы все узнаете. И тогда я перестану вам нравиться… Перед тем как увидеть вас, я почти четыре года была оторвана от мира. Я жила в отвратительной, ужасной дыре. Окружавшее угнетало меня своим уродством, одиночеством, пустотой. Еще немного, и я бы погибла. Потом произошло одно событие, вырвавшее меня оттуда. Догадываетесь, где я была?

Кент покачал головой:

— Нет.

— Для всех прочих эта жуткая дыра считается прекрасным местом. В Монреале.

— Вы там учились?

— Да, меня определили в частный пансион «Вилла Мария». Мне тогда еще не исполнилось и шестнадцати. Все были добры ко мне. Кажется, они меня любили. Но каждый вечер я произносила одну и ту же молитву. Вы ведь знаете, что означают Три Реки для нас, людей Севера? Атабаска — это бабушка, Невольничья река — мать, Маккензи — дочь, а над ними вечно витает, охраняя их, богиня Ниска, Дикая Гусыня. И я молилась о том, чтобы вернуться к ним. В Монреале было множество людей; их было так много, что я чувствовала себя одинокой среди них; сердце мое тосковало и стремилось уйти оттуда. Потому что кровь Дикой Гусыни течет во мне, Джимс. Я люблю леса. А дух Ниски не царит в Монреале. Солнце ее не восходит над ним. Ее луна не похожа на ту, что светит там. Цветы не такие. Ветры нашептывают не те истории. Воздух там другой. Люди смотрят на вас иначе. У себя дома, в Долине Трех Рек, я любила людей. Там же я научилась их ненавидеть. Затем случилось нечто… и я приехала в Пристань на Атабаске. Я пошла посмотреть на вас, потому что…

Девушка крепко сцепила ладони на коленях.

— … Потому что за все четыре ужасных года вы оказались единственным человеком, который до конца честно вел свою большую, благородную игру. Не спрашивайте, откуда мне это известно. Пожалуйста, не спрашивайте меня ни о чем. Я сама скажу вам все, о чем вам можно знать, о чем вы должны знать. Итак, мне стало это известно. А потом я узнала от Кедсти об ошибке в диагнозе Кардигана. И когда я беседовала с вами, я знала, что в любую игру вы играете честно. И я решила помочь вам. Вот почему я рассказываю вам все, как было, — чтобы вы знали: я вам верю, и вы не должны эту веру нарушать. Вы не должны настаивать на том, чтобы узнать обо мне больше, чем вы знаете. Вы должны продолжать игру. Я играю свою, а вы — свою. И чтобы сыграть ее гладко, вам следует уехать с бригадой Ласелля и оставить меня с Кедсти. Вы должны забыть все, что произошло. Вы должны забыть все, что могло произойти. Вы не можете помочь мне. Вы можете мне лишь повредить. И если… когда–нибудь… через много дней… вам случится отыскать Долину Безмолвных Великанов…

Кент ожидал с сильно бьющимся сердцем.

— … Возможно, я тоже буду там, — закончила девушка тихо, почти шепотом.

Кенту показалось, что она смотрит куда–то вдаль, а вовсе не на пего. Затем она улыбнулась, полурастерянно, полубезнадежно, но не ему, а каким–то своим глубоким сокровенным мыслям.

— Я, пожалуй, буду огорчена, если вам не удастся найти ее, — проговорила девушка, и взгляд ее был чист, как луговые фиалки, чей цвет вобрали в себя ее глаза. — Вы знаете Великую Серную Страну, расположенную за Форт–Симпсоном, к западу от обеих рек Наханни?

— Да. Там погиб Килбейн со своим патрулем. Индейцы называют ее Страной Дьявола. Вы эту местность имеете в виду?

Девушка кивнула.

— Говорят, ни одно живое существо не пересекало еще Серную Страну, — сказала она. — Но такое утверждение неверно. Я сама прошла ее. Чтобы отыскать Долину Безмолвных Великанов, надо оставить за собой Серную Страну, двигаясь через ущелье между Северной и Южной Наханни. Именно этим путем вам и следует идти, если хотите когда–нибудь отыскать ее, Джимс, ибо иначе вам придется либо спуститься к югу от Доусона, либо подняться на север от Скагуэя, а местность там настолько пересечена и так обширна, что вы не найдете долину и за тысячу лет. Никакая полиция не отыщет вас там. Ничто не сможет угрожать вашей безопасности. Возможно, я расскажу вам кое–что еще, прежде чем прибудет артель мсье Ласелля. Но на сегодня довольно. Может быть, я никогда больше не смогу ничего сказать. И не смейте допрашивать меня!

Кент стоял, молча глядя на нее, слушая ее, хотя вся душа его пылала огнем, отражавшимся в его глазах. Но ответил он ей спокойно и невозмутимо:

— Маретт, я сыграю мою игру так, как вы хотите, потому что я люблю вас. Думаю, будет честно выразить словами то, о чем вы уже догадываетесь. Я буду бороться за вас до тех пор, пока хоть капля крови останется в моих жилах. Если я отправлюсь с бригадой Жана Ласелля, обещаете ли вы…

Голос его дрожал. Он с трудом подавлял в себе бурные, кипящие чувства. Но длинные ресницы Маретт Рэдиссон даже не дрогнули в ответ на его признание в любви. Неясно было, слышала ли она его вообще, так как прервала его прежде, чем он сумел закончить фразу:

— Я ничего не могу обещать, независимо от того, что вы станете делать. Джимс, Джимс, вы ведь не такой, как те мужчины, которых я научилась ненавидеть? Вы ведь не будете настаивать? Если будете — если вы такой, как они, — можете уходить отсюда сегодня и не ждать Жана Ласелля. Послушайте! Буря не прекратится еще несколько часов. Если вы собираетесь потребовать плату за то, что сыграете свою игру так, как я этого хочу, — можете уходить. Я вам разрешаю.

Девушка была очень бледна. Она поднялась с большого кресла и встала перед Кентом. В ее голосе и жестах не чувствовалось злобы или обиды, но глаза ее сверкали, словно яркие звезды. В них было что–то, чего Кент до сих пор не видел, и внезапная мысль ледяным холодом проникла в его сердце.

С глухим стоном он протянул к ней руки:

— Боже мой, Маретт, да ведь я же не убийца! Я не убивал Джона Баркли!

Девушка ничего не ответила.

— Вы мне не верите! — воскликнул он. — Вы поверили, будто я убил Баркли, и вот теперь — гнусный убийца! — я осмеливаюсь говорить вам о любви!

Девушка дрожала, словно в сильном ознобе. Лишь на мгновение Кенту почудилось, будто он заметил в ее глазах нечто ужасное, нечто такое, что она пытается скрыть, пытается преодолеть, стоя перед ним, крепко сжимая в кулаки свои маленькие нежные ладони. Ибо в ее лице, в ее глазах он почти увидел скрытую боль смертельно раненного существа. И затем все исчезло без следа, хотя он и снова повторил, умоляя поверить ему:

— Я не убивал Джона Баркли!

— Я думаю не об этом, Джимс, — остановила она его. — Суть дела совершенно в ином.

Они забыли о грозе. Непогода разбушевалась, сотрясая окна резкими порывами ветра, заливая стекла потоками ливня. Но внезапно раздался звук, который перекрыл монотонный шум ветра и дождя, и Маретт вздрогнула, словно от электрического удара. Кент также обернулся к окну.

От окна доносилось металлическое «тук, тук, тук» — постукивание, которое однажды уже предупредило их об опасности. Но на сей раз оно звучало настойчивее. Казалось, будто чей–то голос окликает их из–за окна. Это было больше чем предупреждение — это был сигнал тревоги, сигнал приближающейся неотвратимой угрозы. И в тот же миг Кент увидел, как изменилось лицо Маретт Рэдиссон. Девушка прижала ладони к горлу, и в глазах ее вспыхнул неожиданный огонек. Издав приглушенный неразборчивый возглас, она в испуге вслушивалась в звуки, доносившиеся из–за окна.

Глава 17

Не прошло и десяти секунд, и Маретт Рэдиссон, как показалось Кенту, снова стала той прежней воительницей, которая в полицейском участке поселка загнала в тупик трех здоровенных мужчин, держа их под прицелом своего маленького черного револьвера. Повторный предупредительный сигнал Муи подействовал на нее сперва как шок. Ее охватил мгновенный испуг, граничивший почти с паническим ужасом. Затем последовала реакция, настолько быстрая, что Кент был искренне удивлен и озадачен. В течение десяти секунд тонкая и стройная фигура девушки словно выросла и окрепла; румянец вновь запылал на ее щеках, глаза засверкали тем же огнем, который горел в них, когда она глядела в лица троим полицейским. Девушка вовсе не была испугана. Она была готова к борьбе.

В подобные минуты Кента больше всего удивлял ее спокойный и бесстрастный голос. Он звучал сейчас как нежная и мягкая музыка. Но в этой мягкости что–то таилось. Голос ее напоминал бархат, прикрывающий сталь. Недавно она говорила о Ниске, Дикой Гусыне, богине Долины Трех Рек. И Кент подумал, что какая–то часть духа этой богини должна присутствовать в душе Маретт Рэдиссон, придавая ей смелость и мужество, явственно отражавшиеся в ее взгляде, когда она пристально смотрела на него, словно не замечая, как металлический предмет снова настойчиво выстукивает по стеклу свой тревожный сигнал.

— Инспектор Кедсти возвращается, — проговорила девушка. — Я не думала, что он решится на это… сегодня.

— Он ведь не успел даже дойти до поселка, — заметил Кент.

— Нет. Вероятно, он что–то забыл. Прежде чем он явится сюда, я хочу показать вам убежище, которое я приготовила для вас, Джимс. Идите за мной, быстрее!

Ее слова явились первым намеком на то, что Кенту не следует дольше оставаться здесь, в ее комнате, — перспектива, начинавшая уже вызывать в нем некоторую внутреннюю неловкость. Захватив несколько спичек, девушка погасила лампу и поспешно выбежала за дверь. Кент последовал за ней до конца коридора, где она остановилась перед низенькой дверцей, которая, скорее всего, открывалась в крохотную каморку под самым краем покатой крыши дома.

— Здесь старая кладовка, — понизив голос, сказала девушка. — По–моему, я сделала ее вполне уютной. Окно я завесила, так что можете зажечь лампу. Но смотрите, чтобы свет не пробивался из–под двери. Запритесь изнутри и сидите тихо. За все, что вы там обнаружите, благодарите мсье Фингерса.

Девушка слегка приоткрыла дверцу и протянула Кенту спички. Свет с нижнего этажа едва проникал сюда. В полумраке Кент вдруг обнаружил, что находится совсем близко от ласкового и нежного сияния ее глаз. Взяв у нее спички, он невольно сжал ее руку.

— Маретт, вы верите мне? — прошептал он. — Вы верите, что я люблю вас, что я не убивал Джона Баркли, что я готов драться за вас до тех пор, пока Господь даст мне силы бороться?

На мгновение воцарилось молчание. Рука девушки осторожно выскользнула из его пальцев.

— Да, кажется, верю. Покойной ночи, Джимс.

Она быстро отошла от него. Возле своей двери она обернулась.

— Входите же, прошу вас! — окликнула она его приглушенным голосом. — Если вы действительно хотите, чтобы ваши слова не расходились с делом, войдите туда поскорее!

Не дожидаясь ответа, она захлопнула за собой дверь. Кент, чиркнув спичкой, пригнулся и проник в свой тайник. Первым делом он увидел тут же перед собой лампу, стоявшую на деревянном ящике. Он зажег ее, закрыл дверцу и повернул ключ, торчавший в замке. Затем он осмотрелся.

Кладовка была не более десяти футов в длину и в ширину, и крыша так низко нависала над головой, что Кент не мог даже распрямиться. Его поразили в первую очередь не миниатюрные размеры комнатки, но трогательная забота Маретт о его удобстве и уюте. В углу была приготовлена постель из одеял, и грубый пол в комнатушке тоже был застлан одеялами, кроме двух — или трехфутовой полоски по краям у стен. Позади ящика стояли стол и стул, и то, что было разложено на столе, заставило сердце Кента благодарно забиться. Маретт не забыла позаботиться обо всем на случай, если он проголодается. Стол был накрыт великолепно, и хоть на нем стоял всего один прибор, уставлен он был так* им количеством еды, что хватило бы на полдюжины голодных мужчин. Тут была пара куропаток, покрытых аппетитной коричневой хрустящей корочкой; холодная жареная лосятина или говядина; блюдо, наполненное с верхом золотистым картофельным салатом; оливки, маринады, открытая банка вишен, буханка хлеба, масло, сыр, — и один из бесценных термосов Кедсти, несомненно, наполненный горячим кофе или чаем. Взгляд Кента задержался на том, что лежало на стуле: пояс и кобура с автоматическим кольтом сорок пятого калибра. Маретт не рассчитывала, что им удастся захватить оружие во время нападения на полицейский участок, и ее предусмотрительность не упустила и эту сторону вопроса. Она нарочно положила оружие там, где он сразу мог его увидеть. И тут же за стулом, на полу, стоял заплечный мешок армейского типа, наполовину заполненный вещами. К мешку был прислонен винчестер. Кент сразу узнал его: он видел это ружье в хижине Дерти Фингерса висящим на стене.

Целых пять минут Кент почти не двигался с места, стоя возле стола. Между ним и грозой была всего лишь неоштукатуренная кровля дома; над головой его грохотал гром, и струи дождя непрерывно стучали по крыше. Он заметил, где находится окно, аккуратно завешенное одеялом. Даже сквозь плотную ткань в каморку проникали отблески от вспышек молний. Окно находилось прямо над входом в дом, и Кенту пришла в голову мысль погасить свет и приоткрыть окно. В потемках он снял одеяло. Однако прочная оконная рама никак не поддавалась его усилиям, и, убедившись в бесплодности своих попыток, Кент прижался лицом к стеклу, вглядываясь в ночной мрак.

В это мгновение вспыхнула молния, и перед Кентом открылось зрелище, превратившее каждую мышцу его тела в туго натянутую пружину. Более отчетливо, чем в ясный солнечный день, он увидел внизу фигуру мужчины, стоявшего под проливным дождем. Это был не Муи. Это был не Кедсти. Это был человек, которого Кент видел впервые. Неподвижная фигура в мертвенном свете молнии более походила на призрак, чем на живого человека. Худой, долговязый, огромного роста призрак с непокрытой головой, со свисающими прядями мокрых седых волос и с длинной, спутанной ветром бородой. Вся картина целиком запечатлелась в мозгу Кента с быстротой молнии. Ее возникновение напоминало неожиданное появление изображения на экране кинематографа. Затем все исчезло во мраке. Кент продолжал еще пристальнее всматриваться во тьму. Он ждал.

Снова вспыхнула молния, и снова он увидел эту трагическую, призрачную фигуру, ожидающую чего–то под дождем. Трижды сверкала молния, и Кент трижды видел долговязого незнакомца. Ему даже удалось разглядеть, что бородатый гигант был довольно почтенного возраста. Молния вспыхнула в четвертый раз, но таинственного старика уже не было. Зато при свете этой вспышки Кент заметил согнутую фигуру Кедсти, торопливо шагавшего по гравийной дорожке к дому.

Кент снова быстро завесил окно, по лампы не зажигал. Прежде чем Кедсти успел дойти до лестницы, он осторожно повернул ключ в замке, приоткрыл дверцу на три или четыре дюйма и уселся на полу, прислонясь спиной к стене, прислушиваясь. Кент слышал, как Кедсти прошел в большую комнату на первом этаже, где инспектор совсем недавно встречался с Маретт. Затем наступила тишина, если не считать непрекращающегося неистовства грозы.

В течение целого часа Кент внимательно прислушивался. За все это время ни с нижнего этажа, ни из комнаты Маретт до него не донеслось ни звука. Кент предположил, что девушка, очевидно, уснула и Кедсти тоже решил вздремнуть до утра, прежде чем напустить на него своих полицейских ищеек.

Кент не собирался воспользоваться уютной и соблазнительной постелью из одеял. Он не только не мог уснуть, но был полон предчувствий тревожных событий, которые вот–вот должны были произойти. Необходимость постоянно быть начеку все глубже проникала в его сознание. Больше всего его тревожила мысль о том, что инспектор Кедсти и Маретт Рэдиссон живут под одной крышей и что некая загадочная и веская причина заставляет Кедсти скрывать присутствие здесь девушки.

Кент не строил дальнейших планов своего побега. Сейчас ему было не до того. Он думал о Маретт. В чем заключалась ее власть над Кедсти? Почему Кедсти желает видеть ее мертвой? Зачем она здесь, в его доме? Вновь и вновь задавал он себе эти вопросы и не находил на них ответа. И тем не менее, даже мучаясь в безвыходном лабиринте сплошных загадок, окружавших его, он чувствовал себя счастливее, чем когда–либо. Потому что Маретт была здесь, рядом, а не плыла вниз по реке где–то в четырехстах или пятистах милях, удаляясь от него с каждым часом. Она находилась с ним в одном доме. И он сказал, что любит ее. Он был доволен, что у него хватило на это смелости.

Кент зажег лампу, открыл крышку часов и положил их на стол, чтобы иметь возможность постоянно следить за временем. Ему хотелось закурить трубку, но он опасался, что запах табачного дыма может дойти до Кедсти, если только инспектор не отправился уже на ночлег в свою спальню.

Несколько раз Кент задавал себе вопрос относительно призрачной фигуры, которую он разглядел в свете грозовых молний. Возможно, то был какой–нибудь экзотический приятель Дерти Фингерса из лесных дебрей, партнер Муи но наблюдению за домом Кедсти. Мгновенный портрет великана с седой бородой и прилипшими к лицу длинными прядями мокрых волос, как его запечатлели глаза Кента при мертвенно–белой вспышке электрического разряда, неизгладимо отпечатался в его памяти. Это была трагическая и тревожная картина. Кент погасил свет и убрал одеяло с окна, но в свете молний ничего, кроме мокрого блеска сырой земли, не увидел. Вторично он растворил дверцу каморки на пару дюймов и сел спиной к стене, вслушиваясь в тишину дома.

Кент не мог сказать, как долго это продолжалось. Дремота предательски подкралась к нему; время от времени глаза его непроизвольно закрывались, и он терял ощущение связи с окружающим. И вдруг он уснул, всего лишь на мгновение. Какой–то посторонний звук внезапно вернул его в состояние настороженного бодрствования. В первую минуту ему показалось, будто он слышит чей–то плач. Пока его чувства приходили в норму, он не был уверен, что это именно так. Затем смысл происходящего дошел до него.

Кент встал и пошире раскрыл дверцу. Широкая полоса света пересекала коридор. Свет падал из комнаты Маретт. Кент снял сапоги, чтобы не слышно было его шагов, и осторожно выбрался наружу. Теперь он не сомневался, что слышит приглушенные рыдания, задыхающиеся, лишь едва различимые, и что доносятся они с нижнего этажа.

Не колеблясь ни минуты, Кент быстро подошел к комнате Маретт и заглянул в нее. Взгляд его прежде всего остановился на нетронутой постели. Комната была пуста.

Что–то холодное и зябкое сжало его сердце, и он больше не пытался сдерживать порыв, толкнувший его к ступеням лестницы. Это было уже не стремление, а жесткое требование. Шаг за шагом, постепенно он спустился вниз, держа ладонь на рукояти своего кольта.

Нижний коридор все еще был освещен лампой, и Кент, сделав пару осторожных шагов, увидел перед собой дверь в большую гостиную. Дверь была слегка приоткрыта, и в комнате горел яркий свет. Кент бесшумно приблизился и заглянул в гостиную.

Первое, что он увидел, одновременно успокоило и встревожило его. У края длинного письменного стола, над которым горела большая медная лампа, стояла Маретт. Девушка словно замерла в неподвижности, повернувшись так, что лица ее он не мог видеть. Черные блестящие волосы были распущены и окутывали ее всю, словно драгоценная соболья пелерина. Она была жива и здорова, однако вся ее поза, ее оцепеневшая фигура, неподвижный взгляд, устремленный куда–то вниз, заставили Кента ощутить тревогу. Ему пришлось продвинуться еще на несколько дюймов, чтобы разглядеть то, на что она так пристально смотрит. И тут сердце у него замерло от ужаса.

Скорчившись глубоко в своем кресле, откинув голову назад так, что страшно искривленное лицо его было обращено к Кенту, сидел Кедсти. Мгновенно Кент все понял. Так выглядеть мог только мертвец.

С тревожным возгласом Кент вошел в комнату. Маретт даже не вздрогнула, но ответный возглас вырвался из ее груди, когда она оторвала взгляд от Кедсти и подняла глаза на Кента. Тому показалось, будто он видит перед собой не одного, а двух мертвецов. Маретт Рэдиссон, живая и дышащая, была белее Кедсти, чье лицо покрывала восковая бледность. Девушка молчала. Она не произнесла ни звука после непроизвольного ответного возгласа, когда Кент вошел в комнату. Она просто смотрела на него, словно ничего не видя и не понимая. Кент окликнул ее по имени, но не получил ответа; он видел перед собой лишь ее огромные широко раскрытые глаза с таившимися в них болью и отчаянием. Девушка, точно завороженная, опять опустила взгляд на Кедсти.

Все инстинкты сыщика проснулись в душе Кента, когда он в свою очередь обернулся и взглянул на инспектора полиции. Руки Кедсти безжизненно свисали по обе стороны кресла. На полу под правой рукой лежал его автоматический пистолет. Голова его была так далеко запрокинута за спинку кресла, что казалось, будто у него сломана шея. На лбу, у самой границы коротко остриженных свинцово–серых волос, виднелась красноватая ссадина.

Кент подошел и наклонился над трупом. Он слишком часто видел смерть, чтобы не распознать ее сейчас, но лицо, настолько искаженное и искривленное смертельной гримасой, как у Кедсти, видеть ему приходилось впервые. Выпученные глаза инспектора были широко раскрыты и остекленело глядели мертвым взором в никуда. Челюсть его отвисла. Его шея…

И тут кровь буквально застыла в жилах у Кента. Кедсти чем–то сильно ударили по голове, но не это явилось причиной смерти. После удара он был удушен. И задушили его длинной прядью женских волос!

В течение секунд, последовавших за этим открытием, Кент не в состоянии был двинуться с места, даже ценою жизни. Потому что все было ясно, все улики были на месте — на шее Кедсти и на его груди. Прядь волос была длинной, мягкой, черной и блестящей. Она дважды обвивалась вокруг шеи Кедсти и свободный конец свисал через его плечо, сверкая в свете лампы, как драгоценный мех черного соболя. Сравнение с бархатистой собольей шкуркой впервые возникло у Кента наверху, в комнате Маретт, когда девушка распустила перед ним свои черные волосы, собираясь их просушить. И теперь то же сравнение вернулось к нему опять. Он прикоснулся к пряди волос; он взял ее в руку; он осторожно снял ее с шеи инспектора, где она оставила в теле две глубокие борозды. Прядь повисла в его руке, развернувшись во всю длину. Кент медленно повернулся и взглянул в лицо Маретт Рэдиссон.

Никогда до сих пор глаза человеческого существа не глядели на него с такой болью, как смотрела она сейчас. Девушка молча протянула руку, и Кент послушно отдал ей черную зловещую прядь. Не произнеся ни слова, девушка повернулась, судорожно сжимая горло рукой, и вышла в дверь.

Вслед за тем Кент услышал, как она поднялась наверх, медленно и неуверенно ступая по лестнице.

Глава 18

Кент не шевелился. Все чувства его словно парализовало. Он физически не мог ощущать ничего, кроме невероятного потрясения и ужаса. Он неотрывно смотрел на серовато–белое искаженное лицо Кедсти, когда сверху до него донесся звук захлопнувшейся двери в комнату Маретт. С его губ сорвался непроизвольный крик отчаяния, которого он не расслышал, — он даже не сознавал, что издает какие–то звуки. Тело его потрясла внезапная дрожь. Не поверить было невозможно, ибо улики были бесспорны. Маретт ударила инспектора полиции сзади каким–то тупым предметом, когда тот дремал, сидя в своем кресле. Удар оглушил его. После этого…

Кент провел рукой по глазам, словно пытаясь прояснить затуманившийся взор. То, что он видел, не укладывалось в его сознании. Улики были невероятны. Будучи оскорбленной, подвергаясь смертельной опасности, защищая собственную честь или любовь, Маретт Рэдиссон могла бы совершить убийство. Но подкрасться к своей жертве сзади, исподтишка, — это было немыслимо! Тем не менее ничто не свидетельствовало о происходившей борьбе. Даже кольт, валявшийся на полу, не указывал на нее. Кент поднял пистолет. Он тщательно осмотрел его, и снова бессознательный возглас отчаяния сорвался с его губ, словно глухой стон. Потому что на рукоятке кольта виднелось пятнышко крови и несколько седых волос. Кедсти был оглушен рукоятью своего собственного пистолета!

Кладя пистолет на стол, Кент краем глаза заметил, как что–то сверкнуло стальным блеском под газетной страницей, лежавшей на столе. Кент поднял газету и извлек из–под нее ножницы с длинными браншами, которыми Кедсти пользовался для подготовки газетных вырезок. к официальным докладам. Ножницы явились последним звеном в наборе смертельных улик, — пистолет со злополучным кровавым пятном, ножницы, прядь волос и… Маретт Рэдиссон! Кент ощутил внезапную тошноту и головокружение. Случившееся потрясло его до глубины души, и когда он немного оправился, он был весь покрыт липким холодным потом.

Реакция пришла мгновенно. Все это ложь, сказал он себе. Улики фальшивые. Маретт не могла совершить такое убийство, как он его себе представлял в своем воображении. Очевидно, было что–то такое, чего он не заметил, что–то, чего он не мог видеть, что–то, скрытое от него. За неуловимый отрезок времени он снова стал прежним Джимом Кентом. В нем проснулся инстинкт детектива. Он представил себе Маретт, вспомнил, как она посмотрела на него, когда он вошел в комнату. В ее широко раскрытых глазах не было жажды убийства. Не было ненависти. Не было безумия. А была трепещущая, кровоточащая душа, взывающая к нему, преисполненная таких неимоверных страданий, каких ни один человеческий взор еще не раскрывал перед ним до сих пор. И неожиданно могучий голос прогремел в его сознании, заглушая все прочие мысли и представления; голос разъяснил ему, насколько презренна любовь, если, в этой любви нет веры!

С неистово колотящимся сердцем Кент снова вернулся к Кедсти. Тщетность попыток убедить себя в том, что все увиденное — неправда, явная несостоятельность доводов и предположений, которым он пытался поверить, вновь болезненно отразились в его сознании; однако он продолжал бороться за эту веру, хоть глаза его и были устремлены на жуткую, мучительную гримасу, застывшую кошмарной маской на лице Кедсти.

Кент немного успокоился. Он коснулся щеки мертвеца и обнаружил, что тепло давно оставило ее. Трагедия должна была произойти не менее часа тому назад. Кент более внимательно осмотрел ссадину на лбу Кедсти. Она была неглубокой, и удар, очевидно, лишь на короткое время оглушил инспектора полиции. За этот промежуток случилось еще кое–что. Вопреки почти сверхчеловеческим стараниям отогнать от себя кошмарную картину, Кент живо представлял себе, как все произошло: быстрый взгляд на стол, идея, подсказанная ножницами, и длинная прядь волос, отрезанная от общей массы и затянутая сзади на шее Кедсти, когда тот начал приходить в сознание. Вновь и вновь пытался он убедить себя в невозможности, в абсурдности, в нереальности всего того, что случилось здесь. Только безумцу мог прийти в голову такой чудовищный способ убийства Кедсти. А Маретт не была безумной. Она была в своем уме более, чем кто–либо другой!

Глаза Кента, как у преследуемого хорька, заметались по сторонам, оглядывая комнату. На всех четырех окнах свисали вниз длинные шнуры от штор. Стены украшало множество разнообразного трофейного оружия. На одном конце письменного стола лежал каменный томагавк, который Кедсти использовал вместо пресса для бумаг. А еще ближе, на расстоянии вытянутых рук мертвеца, Кент заметил не прикрытый бумагами длинный узкий кожаный шнурок для сапог. Тут же, на столе, чернел автоматический пистолет; Кент сам поднял его с пола, где тот лежал рядом с безвольно повисшей правой рукой инспектора. Почему же убийца не воспользовался этими смертоносными предметами, находившимися буквально под руками, готовыми к использованию без труда или потери времени, а предпочел прядь женских волос?

Сапожный шнурок привлек внимание Кента. Не заметить его было просто невозможно: полоска сыромятной оленьей кожи сорока восьми дюймов в длину и около четверти дюйма в ширину. Кент принялся искать его пару и обнаружил второй шнурок на полу, там, где стояла Маретт Рэдиссон. И снова безответный вопрос пульсирующей болью застучал в висках Кента: почему убийца Кедсти воспользовался прядью волос, а не кожаным шнурком или одним из шнуров от штор, висящих на окнах у всех на виду?

Кент подошел к каждому из окон и обнаружил, что все они прочно закрыты. Затем он в последний раз наклонился над Кедсти. Он убедился, что в последние мгновения жизни инспектор испытывал медленную и мучительную агонию. Об этом свидетельствовало его искаженное лицо. А ведь инспектор полиции был сильным мужчиной. Он сопротивлялся, хотя нанесенный удар частично и оглушил его. Но чтобы справиться с ним даже при таких обстоятельствах, чтобы удержать его голову запрокинутой и чтобы медленно удушить его волосяной петлей, нужна была немалая сила. Только теперь смысл и значение того, что он увидел, начали понемногу проясняться, и Кент ощутил огромную торжественную радость, переполнявшую его душу. Было совершенно невероятно, чтобы Маретт Рэдиссон сама, своими руками убила Кедсти. Сила, значительно превышавшая ее собственную, удерживала в кресле и лишила жизни инспектора полиции!

Кент вышел из комнаты и бесшумно затворил за собой дверь. Он заметил, что наружная дверь была не заперта; очевидно, так ее оставил Кедсти, входя в дом. Кент некоторое время постоял у этой двери, затаив дыхание. Он прислушивался, но ни один звук не долетал к нему сверху со стороны тускло освещенной лестницы.

Новая забота чудовищной тяжестью обрушилась на пего. Она затмила собой страшное потрясение от свершившейся трагедии, подавила инстинкты полицейского сыщика, ошеломила его ужасным сознанием неотвратимости предстоящей катастрофы. Она угнетала его еще более, чем само убийство Кедсти. Мысли его были о Маретт и о той судьбе, которую принесут ей с собой рассвет и раскрытие насильственной смерти инспектора полиции. Кент сжал кулаки и стиснул зубы так, что челюсти его словно окаменели. Весь мир был против него, а завтра он будет и против нее. Только он один перед лицом всех этих проклятых улик в комнате Кедсти не поверит в ее причастность к смерти инспектора. А ведь он, Джим Кент, сам уже является убийцей в глазах закона!

Кент чувствовал, как постепенно, но неуклонно крепнут и растут в его душе новые могучие силы. Несколько часов тому назад он чувствовал себя отщепенцем. Он был осужден и приговорен. В жизни своей он был лишен последней надежды. И в эти часы самого мрачного отчаяния к нему явилась Маретт Рэдиссон. Борясь с грозой, сотрясавшей землю под ногами и воспламенявшей огненными вспышками непроглядную черноту неба над головой, она пробиралась к нему. Она не считалась ни с чем. Она не сопоставляла шансов «за»и «против». Она просто пришла — потому что верила ему. А теперь она там, наверху, — жертва ужасной цены, которая послужила первой платой за его свободу. Эта мысль поразила его, словно удар кинжала, ибо теперь он не сомневался, что именно так все и было. Ее вмешательство в его освобождение привело к финальному исходу, в результате чего Кедсти оказался убитым.

Кент подошел к лестнице. Бесшумно, в одних носках, он начал подниматься по ступенькам. Ему хотелось окликнуть Маретт еще до того, как он поднимется наверх. Ему хотелось прийти к ней с раскрытыми объятиями. Но вместо этого он тихо подошел к ее двери и заглянул в комнату.

Девушка лежала на кровати, сжавшись в маленький жалкий комочек. Лица ее не было видно, а разметавшиеся в беспорядке волосы окутывали всю ее фигуру. Она лежала так неподвижно, как лежат только мертвые.

Кент неслышными шагами подошел к девушке. Он опустился подле нее на колени, протянул руки и обнял ее.

— Маретт! — воскликнул он сдавленным от волнения голосом.

Он ощутил внезапную дрожь, словно озноб пробежавшую по ее телу. Он уронил голову на постель и зарылся лицом в волосы девушки, все еще влажные от непогоды. Он прижал ее к себе, сжимая руки вокруг ее нежного тела, и с ее губ сорвался тихий стон — сломанный, сокрушенный и унылый, как рыдания без слез.

— Маретт!

Больше он ничего не сказал. Он больше ничего не мог сказать в этот момент, когда сердце его билось в груди, словно боевой индейский барабан. И тут он почувствовал. как руки девушки слабо отталкивают его, увидел в нескольких дюймах от себя ее бледное лицо, ее широко раскрытые неподвижные глаза. Девушка отшатнулась от него к стене, опять свернувшись на постели калачиком, как ребенок, не отрывая от него глаз, выражение которых ужаснуло Кента. В них не было слез. Она не плакала. Но лицо ее было таким же мертвенно–бледным, каким он видел его внизу, в комнате Кедсти. Ужас и потрясение частично исчезли с ее лица, но в глазах ее Кент прочитал другое. В них было выражение сомнения, подозрительности, постепенно исчезающее под влиянием чудесного неожиданного прозрения. И Кент понял истинную причину ее отчаяния.

Маретт не ожидала, что он вот так придет к ней. Она не сомневалась, что он убежит в ночной мрак, спасаясь от нее, как от чумы. Она подняла руки, привычным жестом прижимая их к шее, и с губ ее готово было сорваться слово, которое она не имела сил произнести.

К своему собственному изумлению, Кент улыбался, все еще стоя на коленях. Он поднялся на ноги и выпрямился, глядя на девушку сверху вниз с той же странной успокаивающей и понимающей улыбкой. Взгляд этот, казалось, наполнил трепетом все ее существо. Легкий румянец начал постепенно сгонять смертельную бледность с ее лица. Губы полураскрылись, дыхание участилось и стало слегка возбужденным.

— Я думала… вы уйдете, — проговорила она.

— Без вас — никуда, — сказал он. — Я пришел забрать вас с собой.

Кент достал часы. Было два часа ночи. Он показал девушке циферблат.

— Если гроза будет продолжаться, до рассвета останется часа три, — — сказал он. — Сколько времени вам понадобится, чтобы приготовиться, Маретт?

Он изо всех сил старался, чтобы голос его звучал спокойно и невозмутимо. Это было неимоверно трудно. И Маретт не могла не заметить его усилий. Она вскочила с кровати и встала перед ним, продолжая сжимать руками дрожащее горло.

— Вы думаете… что я убила Кедсти, — с трудом произнося слова непослушными губами, невнятно проговорила она. — И вернулись, чтобы помочь мне… Отблагодарить за то, что я пыталась сделать для вас… Это так… Джимс?

— Отблагодарить? — воскликнул он. — Да я не смог бы расплатиться с вами и за миллион лет! С того дня, когда вы впервые появились у Кардигана, вы подарили мне жизнь! Вы пришли, когда во мне погасла последняя искорка надежды. Я всегда буду помнить, что наверняка умер бы в ту ночь, — а вы спасли меня! Я полюбил вас, как только увидел, и знаю, что любовь и удержала меня на этом свете. А потом вы пришли ко мне снова, ночью, в жуткую грозу, сквозь кромешный мрак… Отблагодарить вас! Да разве я могу? И не смогу никогда в жизни. Потому что, даже видя во мне убийцу, вы не изменили своего отношения ко мне. Вы все равно пришли. И пришли с твердой решимостью любым способом — вплоть до убийства! — устранить любое препятствие ради меня. Я не пытаюсь объяснить себе почему. Я просто констатирую факт. Вы готовы были на убийство ради моего спасения. И я готов на убийство — сегодня! — ради вас. У меня нет времени на размышления относительно Кедсти. Я думаю о вас. Если вы его убили, значит, для этого имелись достаточно веские причины. Только я не верю в то, что убили его вы. Вы просто не смогли бы справиться с ним — такими вот руками!

Неожиданно он схватил ее за руки, сжав их у запястий так, что в его больших и грубых пальцах оказались ее маленькие раскрытые ладони — мягкие, с изящными пальчиками, прелестные и беспомощные.

— Они не могли! — закричал он, едва владея собой. — Богом клянусь, не могли!

Глаза и лицо девушки вспыхнули одновременно в ответ на его слова.

— Вы верите в это, Джим?

— Да, точно так же, как вы верите в то, что я не убивал Джона Баркли. Но весь мир против нас. Теперь уже против нас обоих. И нам предстоит искать вашу таинственную долину вместе. Понятно, Маретт? И я… пожалуй, даже рад этому!

Он повернулся к двери.

— Десяти минут вам достаточно? — спросил он.

Девушка кивнула.

— Да, через десять минут я буду готова.

Кент выбежал в коридор и спустился по лестнице, чтобы запереть входную дверь. Затем он вернулся в свое укромное убежище под крышей. Он понимал, что в его крови бушует какое–то странное безумие, ибо перед лицом трагедии, случившейся сегодня ночью, только безумие могло вызвать экстатический и восторженный трепет в его теле. Смерть Кедсти отодвинулась далеко на задний план перед куда более важным событием — перед фактом, что с этого часа Маретт принадлежит ему, зависит от него, вынуждена бежать вместе с ним. Он любил ее. Несмотря ни на что. Пройдет немного времени, и она расскажет, что произошло в комнате внизу, и все станет ясно.

Оставался лишь крохотный закоулок в мозгу Кента, который не давал ему покоя. Назойливая мыслишка, словно попугай, не переставая напоминала ему, что вокруг шеи Кедсти была обернута прядь волос Маретт и что именно эта прядь задушила его. И тем не менее Кент был уверен, что Маретт сможет все объяснить. Конечно, перед лицом неоспоримых фактов, обнаруженных им внизу, в гостиной, он поступал нелогично и непоследовательно. Он отлично понимал абсурдность своего поведения. Но любовь к девушке, таинственно и трагично вошедшей в его жизнь, была подобна ядовитому зелью. И вера его была безгранична. Она не убивала Кедсти, вот и все. Рассудок его постоянно твердил это снова и снова, даже когда Кент вспомнил о том, как всего два часа назад она совершенно невозмутимо заявила о своем намерении убить инспектора полиции, — если возникнут определенные обстоятельства.

Руки Кента двигались так же быстро, как и мысли. Натянув и зашнуровав свои армейские сапоги, он всю еду на столе завернул в аккуратный сверток и уложил в заплечный мешок, который вместе с ружьем вынес в коридор. Затем он вернулся к комнате Маретт. Дверь была заперта. На его стук девушка ответила, что еще не готова.

Кент подождал. Ему было слышно, как она поспешно двигалась в комнате за дверью. Затем наступила пауза. Тишина длилась пять… десять… пятнадцать минут. Кент снова постучал. На сей раз дверь отворилась.

Кент остановился в изумлении, пораженный переменами в Маретт. Девушка шагнула в сторону, пропуская его, и встала посреди комнаты, ярко освещенная лампой. Ее стройную фигуру плотно облегал костюм из бархатистого синего вельвета. Мужского покроя жакет отлично сидел на ней; юбка опускалась чуть ниже колен, на ногах красовались сапоги из кожи карибу с высокими голенищами. На поясе висела кобура с маленьким черным револьвером. Волосы были причесаны и тщательно уложены под аккуратную круглую шапочку. Девушка выглядела чрезвычайно эффектно и мило, стоя перед Кентом в ожидании его одобрения, и в этой прелестной картинке Кент не заметил ни одной детали, которая была бы не к месту. Вельвет, шапочка, короткая юбка, высокие шнурованные сапоги были сделаны для дремучих дебрей, лесов и болот. Девушка была не белоручкой и беспомощной маменькиной дочкой, но жителем лесов и путешественником — вся, с головы до ног! Радость и удовлетворение осветили лицо Кента. Но не только перемена в костюме Маретт поразила его. Она изменилась и в другом. Щеки ее пылали румянцем. Глаза светились странным и чудесным блеском, когда она открыто и прямо смотрела на него. Губы ее были алыми, как тогда, при первой их встрече в больнице у Кардигана. Ее бледность, испуг, ужас исчезли; их вытеснили сдержанное возбуждение, азарт и ожидание новых и необычных приключений.

На полу стоял заплечный мешок, вполовину меньший, чем у Кента, и, подняв его, он обнаружил, что мешок почти ничего не весит. Недолго думая, Кент прикрепил его к своему мешку, пока Маретт надевала плащ и первой спускалась вниз по лестнице. Внизу она подождала, пока он спустится; в руках у нее был широкий прорезиненный дождевик Кедсти.

— Вам надо надеть это, — заявила она.

Девушка слегка дрожала, протягивая Кенту плащ инспектора полиции. Румянец почти сбежал с ее щек, когда она обернулась к двери, за которой оставался мертвец. Девушка помогла Кенту надеть дождевик и приспособить заплечный мешок. Затем она постояла некоторое время, прижав руки к груди и безмолвно шевеля губами, словно читая про себя молитву, которую не смела высказать вслух.

В нескольких шагах от них гремела и бушевала гроза. Казалось, она набрасывалась на дом с новой яростью и силой, громыхая в дверь, грохоча над головой оглушительными громовыми раскатами, словно предупреждая, чтобы они не смели выходить наружу. Кент потянулся и погасил лампу в коридоре.

В полной темноте он распахнул дверь. Дождь и ветер сразу же ворвались внутрь. Свободной рукой Кент отыскал Маретт, притянул ее поближе к себе и снова захлопнул дверь, но уже снаружи. Выйти из освещенного коридора в кромешный мрак бури было подобно тому, как если бы они провалились в черную гудящую и свистящую бездну. Она поглотила и растворила их в себе, так что они перестали различать друг друга. Затем внезапно вспыхнула молния, и Кент увидел лицо Маретт, бледное и мокрое, но обращенное к нему с непостижимым, удивительным блеском в глазах. Даже во мраке можно было разглядеть этот блеск. Он появился в глазах девушки с тех пор, как Кент вернулся к ней от Кедсти и опустился на колени перед ее кроватью.

Лишь тут, в грохоте бури, он разгадал тайну странного сияния ее глаз. Девушка верила в него. Даже смерть и ужас не могли погасить искрящийся блеск ее глаз. Кенту захотелось во всю мочь закричать от радости, вызванной этим открытием, издать дикий вопль счастья прямо наперекор ливню и ветру. Он ощутил прилив гигантской силы, переполнившей его, более могущественной, чем силы бури и ночной грозы. Руки девушки лежали на его плече, словно она боялась потерять его в кромешной тьме; легкое прикосновение их было подобно электрическому контакту, через который Кенту передавалась теплая живительная энергия. Он протянул руку и обнял девушку, так что его лицо на мгновение прикоснулось к ее мокрой маленькой шапочке.

И тут он услышал ее голос.

— В заливе стоит баркас, Джимс, — проговорила она, стараясь перекричать рев бури. — Совсем рядом, возле тропинки. Мсье Фингерс держит его там на всякий случай, снабдив всем необходимым…

А Кент только что думал об усадьбе Кроссена и о его открытой лодке! В который раз благословив Дерти Фингерса, он взял Маретт за руку и зашагал по тропинке, которая вела через тополиную рощу.

Ноги их сразу глубоко погрузились в мокрую грязь; ветер с ливнем буквально забивал дыхание. На расстоянии вытянутой руки невозможно было различить даже древесный ствол, и Кенту оставалось лишь надеяться, что молнии будут вспыхивать достаточно часто, чтобы помочь им не потерять дорогу в темноте. При первой же вспышке он внимательно присмотрелся к склону, спускавшемуся к реке. Проворные ручейки во множестве стекали вниз. Камни и пеньки повсюду попадались им на пути, сапоги скользили по размытой глине. Пальцы Маретт снова цепко держались за его руку, как и во время их поспешного бегства к дому Кедсти из полицейского участка. Тогда Кент весь дрожал от восторга, который вызывало их прикосновение, но теперь его пронизывало другое трепетное чувство — всеохватывающее чувство обладания, безграничная радость сознания, что Маретт принадлежит ему. Эта ночь с ее грозой и кромешным мраком была самой чудесной из всех его ночей!

Кент вовсе не ощущал неудобств ненастной грозовой ночи. Все ее неприятные стороны не могли остановить радостное, стремительное движение крови в его жилах. Солнце и звезды, день и ночь, свет и мгла стали теперь для него банальными и незначительными явлениями, потому что рядом с ним, борясь вместе с ним, пробиваясь сквозь ночь вместе с ним, веря в него, завися от него, была живая душа, существо, которое он любил больше собственной жизни. Много лет, сам не зная того, он ждал этой ночи, и теперь, когда она настала, она захлестнула и смела в сторону всю его прежнюю жизнь. Кент больше не был охотником, он стал дичью. Он больше не был одинок, но у него было бесценное сокровище, которое он должен был защищать, — бесценное и беспомощное сокровище, уцепившееся в темноте за его руку. Кент чувствовал себя не беглецом, но победителем, достигшим величайшего триумфа. Он не ощущал ни неуверенности, ни сомнений.

Впереди лежала река, ставшая для него душой и надеждой всей его жизни. Это была река Маретт, и это была его река, и через совсем короткое время они достигнут ее. И Маретт все расскажет ему о Кедсти. Кента ни на минуту не покидала уверенность в том, что все будет именно так. Она расскажет, что произошло, пока он дремал. Он верил в это беспредельно.

Они подошли к пропитанному влагой откосу крутого обрыва у подножия холма, и молния выхватила из мрака край тополиной рощи, где О'Коннор впервые увидел Маретт много недель тому назад. Тропинка вилась меж черных стволов могучих деревьев, и Кент на ощупь отправился по ней в темноте. Он не пытался разговаривать, но, выйдя на открытое место, освободил руку и обнял свою спутницу, защищая ее от порывов ветра и грозы. Затем высокий кустарник стал хлестать ветками по лицам беглецов, вынудив их остановиться и подождать очередной молнии. Кент не слишком нетерпеливо ожидал ее. Он теснее обнял девушку, и в сплошной бездне мрака, под проливным дождем, под беспрерывными раскатами грома над головой она прижалась к его груди, ожидая, всматриваясь во мрак вместе с ним, и трепет ее тела передавался ему, заставляя его сердце биться в унисон с сердцем девушки. Нежная и хрупкая фигурка, доверчиво прильнувшая к нему, наполняла его острым чувством восторга и ликования. Сейчас он не думал о Маретт как о великолепной бесстрашной амазонке, направляющей револьвер на троих мужчин в полицейском участке. Она не была больше таинственной, дерзкой, невозмутимой и строгой гордячкой, которая держала его в каком–то подобии молчаливого благоговения в первые часы их пребывания в доме Кедсти. Потому что сейчас она прижалась к нему, ища в нем спасения и защиты, абсолютно беспомощная и испуганная. Какое–то чувство подсказывало Кенту в невообразимой сумятице бури и грозы, что нервы ее не выдержали, что без него она расплакалась бы от страха и попросту пропала бы. И Кент был рад этому! Он прижал ее теснее; он склонил голову, пока лицо его не коснулось мокрых, растрепанных волос, выбившихся из–под ее круглой шапочки. Но тут молния снова разорвала мрак, и Кент разглядел перед собой тропу, ведущую к дороге.

Даже в темноте было нетрудно следовать хорошо наезженной дорожной колее, прорезанной в мягкой почве колесами телег и фургонов. Над их головами метались и скрипели раскачивающиеся вершины тополей. Под ногами дорога местами превращалась в струящийся поток или так была залита водой, что становилась настоящим озером. В чернильной темноте они натолкнулись на одно такое озеро, и, несмотря на неудобства, причиняемые заплечным мешком и ружьем, Кент остановился, поднял Маретт на руки и перенес ее на твердый грунт. Он не спрашивал разрешения. И Маретт в течение двух–трех минут лежала, сжавшись в его объятиях, и на какие–то волнующие мгновения его лицо коснулось ее мокрой, залитой дождем щеки.

Самым удивительным во всем происходившем было то, что они оба молчали. Для Кента молчание, воцарившееся между ними, было настолько дорого, что ему казалось святотатством нарушать его. В этом молчании, извиняемом и оправданном сумятицей грозы, он ощущал, как некая чудесная сила притягивает их все ближе и ближе друг к другу и слова могут испортить неописуемое очарование переживаемых ими волшебных минут. Когда Кент опустил Маретт снова на землю, ее рука случайно коснулась его руки, и ее пальцы на мгновение сомкнулись в легком пожатии, которое означало для него больше, чем тысяча приветливых голосов.

Через четверть мили за тополиной рощей начиналась граница елового и кедрового леса, и вскоре плотная стена деревьев поглотила их, укрывая от ветра; но мрак здесь еще более походил на черную бездонную яму. Кент заметил, что гроза постепенно откатывается на восток, и теперь отдельные вспышки молний едва освещали дорогу перед ними. Дождь уже не бил в лицо с такой неистовой силой. Сквозь его монотонный плеск они уже могли расслышать скрип верхушек елей и кедров и шлепанье своих сапог по жидкой грязи. Когда густые кроны деревьев сомкнулись у них над головами, настала минута почти полной тишины. Тут Кент глубоко и облегченно вздохнул и рассмеялся, весело и радостно:

— Ну что, промокли, маленькая Дикая Гусыня?

— Только снаружи, Большой Бобер. Мои перья предохраняют меня от воды!

В голосе девушки слышались дрожащие нотки не то сдавленных рыданий, не то нервного смеха. Голос ее не был похож на голос человека, который недавно убил другого. В нем ощущалось страдание, и Кент хорошо чувствовал, как она пытается скрыть его за бодрым тоном своих слов. Пальцы девушки даже сейчас, когда они стояли рядом, судорожно цеплялись за рукав его плаща, словно она боялась, как бы что–нибудь не оторвало их друг от друга в царившей вокруг предательской тьме. Кент, порывшись во внутреннем кармане, достал сухой носовой платок. Затем он ощупью нашел ее лицо, поднял слегка за подбородок и осторожно вытер его досуха. Он мог бы поступить так и с плачущим ребенком. После этого он вытер лицо и себе, и они двинулись дальше, придерживая друг друга за руки, по скользкой, неверной дороге.

До залива от окраины леса было полмили, и, преодолевая это расстояние, Кент несколько раз брал девушку на руки и переносил через глубокие лужи, где вода чуть ли не переливалась через голенища его сапог. Молнии больше не помогали им, освещая путь. Дождь продолжал идти, но ветер утих вместе с удалившейся на восток грозой. Залив был неразличим во мраке; лес стеной подступал к нему с трех сторон. Теперь Маретт вела Кента, хоть он и шел впереди, крепко держа ее за руку. Если Фингерс не изменил своих планов, баркас следовало искать где–то в сорока или пятидесяти шагах от конца дороги. Он представлял собой небольшое суденышко, рассчитанное на двоих, с тесной маленькой каюткой в крохотной надстройке посреди палубы. Баркас должен был стоять у самого берега. Маретт сообщила об этом Кенту, пока они пробирались сквозь прибрежные заросли и кусты. Неожиданно Кент запнулся о толстую веревку, натянутую на высоте колена, и понял, что это был швартовный канат.

Оставив Маретт у дерева, игравшего роль причальной тумбы, Кент ступил на борт. На дне баркаса набралось на три или четыре дюйма воды, но каютка была оборудована на помосте, слегка приподнятом над днищем, и можно было надеяться, что в ней будет достаточно сухо. Кент на ощупь нашел скрученную проволоку, служившую дверным замком. Раскрутив проволоку, он отворил дверь и, пригнув голову, шагнул внутрь. Крохотная каютка была не более четырех футов в высоту, так что для удобства Кенту пришлось опуститься на колени, пока он искал у себя под плащом водонепроницаемую коробку со спичками. Это позволило ему обнаружить, что вода, во всяком случае, сюда не доходила.

Первая спичка, которую он зажег, осветила внутренность каютки. Она представляла собой крохотную комнатку, едва ли большую, чем отдельные кабинки в дешевых ресторанах, где ему доводилось бывать. Примерно восьми футов в длину и шести в ширину и с таким низким потолком, что, даже стоя на коленях, Кент касался его затылком. Спичка догорела, и он зажег другую. На сей раз он заметил свечку, прикрепленную к расщепленной деревяшке, торчащей из стены. Кент на коленях подполз к свече и зажег ее. Несколько мгновений он оглядывался вокруг и опять не мог удержаться, чтобы не благословить Фингерса. Маленький баркас был подготовлен к путешествию. У дальней стенки каютки две узкие койки были пристроены так тесно одна над другой, что Кент невольно усмехнулся, представив себе, как он будет протискиваться между ними. Тут же лежали одеяла. На расстоянии протянутой руки находилась миниатюрная печурка, и рядом с ней — растопка и сухие дрова. Вся обстановка напоминала ему детский игрушечный домик. Тем не менее здесь все же нашлось место для широкого удобного кресла с плетеным тростниковым сиденьем, табурета и гладко выструганной доски, укрепленной под окном и выполняющей функции стола. Этот стол был завален множеством свертков и пакетов.

Кент оставил в каюте свою ношу и вернулся за Маретт. Она подошла к самому борту суденышка и тихонько окликнула его, услышав, как он шлепает сапогами по воде. В темноте она протянула руки навстречу ему, и Кент перенес ее через мелководье на неустойчивое дно баркаса. Тихо и радостно смеясь, он опустил ее на край помоста у двери каютки. Свеча, потрескивая, бросала тусклый желтый свет на их мокрые лица. Кент в полумраке с трудом различал черты девушки, но глаза ее продолжали сиять прежним блеском.

— Ваше гнездышко, маленькая Дикая Гусыня, — вежливо провозгласил он.

Девушка протянула ему руку и коснулась его лица.

— Вы были добры ко мне, Джимс, — произнесла она слегка дрожащим голосом. — Можете… поцеловать меня…

Под неумолчный аккомпанемент дождя сердце Кента переполнилось ликующей песней. Душа его расширилась до невероятных размеров от желания пропеть торжественный гимн радости и счастья на весь мир, который он этой ночью покидает навсегда. Трепет мягких губ Маретт наделил его сверхчеловеческой силой, и он, прыгнув во мраке на берег и одним ударом ножа перерезав швартов, вынужден был дать волю рвущимся из груди чувствам, подобно тому, как речники от радостного ощущения свободы поют в тот день, когда их бригады отправляются на север. И он запел, задыхаясь от счастья и глотая слезы. Могучим усилием он оттолкнул баркас от берега и принялся энергично грести длинным кормовым веслом, направляя судно в сторону реки. Он греб, словно у него было две пары рук вместо одной. За закрытой дверью крохотной каютки сейчас находилось все, ради чего стоило жить и бороться. Повернув голову, он мог видеть окно, освещенное тусклым светом свечи. Свет… каюта… Маретт!

Кент хохотал бессмысленным, глупым смехом, как мальчишка. Он начал различать монотонный заунывный гул, который с каждым взмахом весла становился все отчетливее, словно отдаленный рев водопада. Это шумела река. Вздувшаяся от дождя, она издавала глухой угрожающий звук. Но Кент не боялся его. Это была его река; они с ней были друзьями. Она как бы олицетворяла теперь для него пульс и биение самой жизни. Растущее ее ворчание было не угрозой, но радостным гомоном множества голосов, окликающих его, радующихся ему. Голоса реки постоянно нарастали в его ушах. Черное небо над головой Кента снова прорвалось, и ливень хлынул прямо на него. Но гул реки, перекрывая шум дождя, становился все ближе и ближе. Кент ощутил лопастью весла ее первый маленький водоворот, и казалось, будто могучие руки, протянувшись из тьмы, ухватились за баркас. Кент понял, что петля потока подхватила судно и выносит его на середину. Он закрепил весло и выпрямился, вглядываясь в кромешный мрак. Под собой он ощущал ровное и мощное биение пульса великой реки, несущей свои воды к Невольничьей, Маккензи и дальше, к Ледовитому океану. И под нескончаемыми потоками дождя из его груди вырвался радостный и восторженный клич надежды, которая торжествует над всеми человеческими законами. Потом он повернулся и шагнул к маленькой каютке, где в сырой тьме дождливой ночи тускло светилось оконце, озаренное желтым пламенем свечи.

Глава 19

Кент ощупью отыскал дверь в каюту и постучал. Маретт открыла дверцу и отступила в сторону, освобождая ему проход. Кент ввалился в крохотную каютку, как большой мокрый пес, согнувшись в три погибели, так что руки его едва не касались пола. Он сознавал нелепость присутствия своего огромного тела здесь, в этой игрушечной комнатке, и улыбался сквозь струйки стекающей по лицу воды, пытаясь оглядеться. Маретт сняла свою круглую шапочку и дождевик и тоже стояла, согнувшись под потолком четырехфутовой каюты, что, однако, выглядело далеко не так комично, как у Кента. Он предпочел снова стать на колени. И тут он заметил, что в маленькой печурке горит огонь. Треск пламени перекрывал шум дождевых капель, стучавших по крыше, и в каюте постепенно становилось теплее и уютнее. Кент взглянул на Маретт. Мокрые волосы все еще прилипали к ее лицу, одежда во многих местах промокла насквозь, но глаза ее блестели, и она улыбалась ему. В это мгновение она была похожа на проказника–мальчишку, довольного, что ему удалось сбежать. Кент ожидал, что ужас трагической ночи отразится на ее лице, но никаких следов прошедших событий на нем не было заметно. Девушка не думала ни о громе, ни о молнии, ни о мрачной черной дороге, ни о мертвом Кедсти, сидящем в кресле посреди гостиной в своем доме. Она думала о Кенте.

Кент от души рассмеялся. До чего веселой, захватывающей была эта черная ночь с громом, грозой и с шумом великой реки, несущей их тесную скорлупку! Своеобразный уют комнатки, тепло огня, который начинал согревать их промокшие, застывшие тела, и бодрящее потрескивание березовых поленьев в печурке на минуту отвлекли Кента от мыслей о мире, который они покидали. И Маретт, чьи глаза и губы ласково улыбались ему в мерцающем свете свечи, тоже, казалось, забыла обо всем. Оконце в стене каютки напомнило им о трагедии их бегства. Кент сообразил, что его можно увидеть с берега — предательское пятнышко света, передвигающееся во мраке. На протяжении семи миль вниз по течению от поселка Пристань на Атабаске по берегу были разбросаны редкие хижины, и глаза их обитателей, обычно направленные во время бури в сторону реки, могли заметить его. Кент пробрался к окну и плотно завесил его дождевиком Кедсти.

— Итак, мы поплыли, Дикая Гусыня, — сказал он, потирая руки. — Не станет ли немного уютней, если я закурю?

Девушка молча кивнула, не отрывая глаз от дождевика на окне.

— Все в полном порядке, — заверил ее Кент. Он вынул из кармана трубку и принялся набивать ее. — Все наверняка спят, как сурки, но рисковать, однако, не следует.

Баркас раскачивался из стороны в сторону, плывя по течению. Кент уловил изменения в характере качки и добавил:

— И никакой опасности кораблекрушения. На протяжении тридцати миль здесь нет ни подводных камней, ни перекатов. Река гладкая, как пол в гостиной. Если мы столкнемся с берегом, тоже ничего страшного.

— Я не боюсь… реки, — проговорила девушка. Затем довольно неожиданно спросила: — Где нас завтра будут искать?

Кент раскуривал трубку, окидывая девушку спокойным оценивающим взглядом; она сидела на табурете, наклонившись к нему в. ожидании ответа.

— В лесу, на реке — повсюду, — ответил он. — И конечно, будут искать пропавшую лодку. Нам просто следует хорошенько следить за тем, что делается на реке, и воспользоваться преимуществом первого старта!

— Смоет ли дождь наши следы, Джимс?

— Да, конечно, — на открытых местах.

— Но, возможно… в защищенном месте?

— Мы не были в таких местах, — успокоил ее Кент. — Можете вспомнить хоть одно защищенное место, где мы с вами были, Дикая Гусыня?

Девушка медленно покачала головой:

— Нет. Но там, под окнами, был Муи…

— Ну, его–то следы наверняка смоет!

— Я очень рада! Мне бы не хотелось причинять неприятности ни ему, ни мсье Фингерсу, ни кому–либо из наших друзей.

Она не пыталась скрыть облегчения от его слов. Кента слегка удивило то, что она тревожилась о Фингерсе и о старом индейце в минуту угрожавшей ей опасности. Опасности, которую он решил скрывать от нее как можно дольше. Но она не могла не сознавать всей серьезности нависшей над ними угрозы. Она должна была понимать, что в течение нескольких часов труп Кедсти будет обнаружен и длинные руки лесной полиции протянутся к ним. И если их поймают…

Девушка протянула ноги в сторону Кента и пошевелила ими в сапогах, так что он явственно расслышал хлюпающий звук.

— Боже, как они промокли! — дрожа от холода, проговорила она. — Не могли бы вы расшнуровать и стянуть их с меня, а, Джимс?

Кент отложил трубку и склонился над девушкой. Процедура снятия сапог заняла у него целых пять минут. Затем он взял в свои большие ладони ее маленькую промокшую ножку.

— Холодная… Холодная как лед! — сказал он. — Вам надо снять и чулки, Маретт. Пожалуйста!

Он сложил дрова перед печуркой в аккуратную поленницу и покрыл их одеялом, которое сдернул с одной из коек. Затем, все еще стоя на коленях, он подтянул тростниковое кресло поближе к огню и застелил его вторым одеялом. Спустя несколько минут Маретт уютно сидела в кресле, положив голые ножки на покрытую одеялом поленницу дров. Кент открыл дверцу печурки. Потом он погасил одну из коптящих свечей, а за ней и другую. Пылающие березовые поленья освещали каютку более мягким и приятным светом. Он накладывал на лицо девушки нежный румянец. Глаза ее в этом изменчивом свете казались Кенту удивительно прекрасными. И когда он закончил устраивать ее поудобнее в кресле, она протянула руку и на миг коснулась его лица и мокрых волос так легко, что он почувствовал волнующую ласку прикосновения, практически не ощутив его самого.

— Вы так добры ко мне, Джимс, — сказала девушка, и ему послышалось, будто легкая печаль перехватила ее горло, но она быстро справилась с собой.

Кент уселся на полу у ее кресла, прислонившись спиной к стене.

— Это потому, что я люблю вас, Дикая Гусыня, — спокойно ответил он, пристально всматриваясь в игру пламени в очаге.

Девушка молчала. Она тоже смотрела на огонь. Совсем рядом над их головами слышался непрерывный шум дождя, словно тысячи крохотных кулачков стучали по крыше каюты. Под ними медленно и плавно переваливался с боку на бок баркас, как бы отвечая прихотям и капризам речного потока, который нес их с собою в черную неизвестность. И Кент, незаметно для девушки, глядевшей в сторону, отвел глаза от огня и украдкой взглянул на нее. Свет от пылающих березовых поленьев поблескивал в ее волосах; он дрожал на ее белой нежной шее; ее длинные ресницы, казалось, переняли его мерцание. И, глядя на Маретт, Кент подумал о Кедсти, который сидел сейчас в кресле в своем доме, удавленный прядью этих роскошных волос, таких близких сейчас, что, слегка наклонившись, он мог бы коснуться их губами. Мысль об этом не ужаснула его. Потому что, пока он глядел, рука девушки непроизвольно поднялась к щеке и смахнула с нее капельку воды, — маленькая, хрупкая ладошка, касавшаяся его лица и волос легко и нежно, словно пушинка, — и Кент знал, что эти руки не в состоянии были убить крепкого и сильного мужчину, который, умирая, конечно же отчаянно боролся за свою жизнь.

Кент протянул руку, взял ладонь девушки и, крепко сжимая ее, спросил:

— Маленькая Гусыня, прошу вас, скажите же мне теперь, что… что произошло в комнате Кедсти?

Безграничное доверие звучало в его голосе. Он хотел убедить ее в том, что, вне зависимости от случившегося, ничто не может поколебать ни его веру, ни его любовь. Он доверял ей и будет доверять всегда.

Кент был почти уверен, что знает, как умер Кедсти. Картина трагедии постепенно складывалась в его воображении, как мозаика, частичка к частичке. Когда он уснул, Маретт и какой–то мужчина находились внизу, в большой комнате, с инспектором полиции. Дошло до развязки, и Кедсти получил удар по голове рукояткой собственного пистолета. Затем, когда Кедсти достаточно оправился от удара, чтобы продолжать борьбу, сообщник Маретт убил его. Испуганная, ошеломленная тем, что уже произошло, возможно, потерявшая сознание, она не смогла воспротивиться убийце и не позволить ему использовать прядь ее волос для завершения начатого преступления. Кент в своей воображаемой картине отбросил кожаные завязки для сапог и шнуры от оконных штор. Он знал, что необычное и менее всего ожидаемое частенько встречается в преступлениях. А длинные волосы Маретт свободно свисали вдоль ее тела. Воспользоваться ими — было первым побуждением убийцы. И Кент, ожидая теперь ее ответа, был уверен, что именно так все и случилось.

Пока он ждал, он чувствовал, как напряглись пальцы девушки в его руке.

— Скажите мне, Дикая Гусыня… что произошло?

— Я… не знаю, Джимс…

Широко раскрытые глаза Кента недоуменно уставились на нее, словно он был не совсем уверен в том, что правильно расслышал ее слова. Девушка не изменила положения головы, но продолжала глядеть в огонь, не видя ничего перед собой. Ее ладошка вывернулась в его руке, нашла его большой палец и снова крепко ухватилась за него, как в тот раз, когда Маретт призналась Кенту, что боится грома и молнии.

— Я не знаю, что произошло, Джимс…

На сей раз он не ощущал захватывающего восторга от прикосновения ее мягкой ладошки и нежных пальчиков. Глубоко внутри он ощутил нечто, напоминающее внезапный и неожиданный удар. Он был готов сражаться за нее до последнего дыхания. Он готов был поверить всему, что она ни скажет, — всему, кроме того невероятного, немыслимого абсурда, о котором она твердит сейчас. Потому что она знала, что произошло в комнате Кедсти. Она знала… разве что только…

Сердце его внезапно подпрыгнуло в груди от радостной надежды.

— Вы хотите сказать… вы были в беспамятстве? — воскликнул он сдавленным голосом, в котором дрожало нетерпение. — Вы потеряли сознание… и тогда это случилось?

Девушка покачала головой.

— Нет. Я спала у себя в комнате. Я не собиралась спать, но… я заснула. Какой–то шум разбудил меня. Я подумала было, что мне это приснилось. Но что–то заставило меня встать и спуститься вниз. И когда я вошла, я обнаружила Кедсти в том же положении, в каком и вы увидели его. Он был мертв. Меня словно парализовало; я не в состоянии была сдвинуться с места, когда вы вошли…

Она легонько отняла от него свою ладонь, осторожно, но настойчиво.

— Я знаю, вы не верите мне, Джимс. Невозможно, чтобы вы мне поверили!

— И вы не хотите, чтобы я поверил вам, Маретт…

— Нет… очень хочу. Вы должны поверить мне!

— Но прядь волос… ваших волос… вокруг шеи Кедсти…

Он замолк. Его слова, как ни мягко и нежно старался он их выговаривать, казались ему грубыми, жестокими и отвратительными. Тем не менее ничто не свидетельствовало о том, что они задели девушку. Она не поморщилась. Кент не заметил, чтобы она вздрогнула от ужаса. Она продолжала пристально глядеть в огонь. И в мозгу у него все перепуталось. Никогда еще при всем своем опыте не встречал он такого абсолютного и невозмутимого самообладания. Оно даже в чем–то начало пугать его. Оно пугало его и сейчас, когда ему хотелось заключить девушку в объятия, излить ей всю свою любовь, убедить ее рассказать ему обо всем, ничего не скрывая из того, что могло помочь ему в предстоящей борьбе.

Девушка нарушила молчание:

— Джимс, если полиция нас поймает… вероятно, это произойдет совсем скоро, да?

— Они нас не поймают.

— Но наибольшая опасность грозит нам именно сейчас, верно? — настаивала она.

Кент достал часы и наклонился над ними, чтобы разглядеть циферблат при свете огня из печурки.

— Сейчас три часа, — сказал он. — Еще один день и одна ночь, Дикая Гусыня, и полиция никогда не найдет нас.

Несколько мгновений девушка сидела молча. Затем она протянула руку и снова цепко ухватилась за его большой палец.

— Джимс… когда мы будем в безопасности… когда мы будем убеждены, что полиция нас не найдет… я расскажу вам все, что знаю… о том, что произошло в комнате Кедсти. И я расскажу вам… о волосах. Я расскажу вам… все…

Пальцы ее сжимались почти конвульсивно.

— Все, — повторила она. — Я расскажу вам о случившемся в комнате Кедсти… и я расскажу вам о себе… и после этого… я боюсь… я вам больше не стану нравиться…

— Я люблю вас, — произнес Кент, не делая попыток прикоснуться к девушке. — Чти бы вы мне ни сказали, Дикая Гусыня, я буду любить вас!

Из груди девушки вырвался слабый возглас, едва ли громче, чем сдавленный стон, — и Кент, если бы ее лицо было обращено к нему, заметил бы торжествующий, радостный отблеск, осветивший на миг ее лицо и глаза, подобно мгновенной вспышке, которая так же быстро угасла.

Зато, когда она повернула голову, он увидел, что взгляд ее внезапно остановился на двери в каюту. Вода медленными струйками переливалась через порог.

— Я так и думал! — весело воскликнул Кент. — Наш баркас превратился в дождевое корыто. Маретт, если я не вычерпаю воду, нас просто затопит!

Он снял с окна дождевик и натянул его на себя.

— Это не займет много времени, — добавил он, — и пока я занимаюсь делом, мне бы хотелось, чтобы вы сняли с себя всю мокрую одежду и забрались в кровать. Договорились, Дикая Гусыня?

— Я не устала, но если вы думаете, что так будет лучше… — Пальцы ее коснулись его руки.

— Так лучше, — твердо сказал он и на мгновение наклонился, пока его губы не ощутили мягкую шелковистость ее волос.

Затем он схватил ведро и вышел в дождь.

Глава 20

Был тот час, когда в прозрачном небе над плотными массивами лесов на востоке едва начинает пробиваться тусклый северный рассвет. Ночная темень вокруг Кента больше походила теперь на густой туман; его окружала серая призрачная мгла. Однако воду под ногами разглядеть было невозможно. Не видно было ни носа баркаса, ни поверхности реки. На расстоянии десяти футов, с кормы, крохотная каютка полностью растворялась во мраке и становилась невидимой.

Непрерывными качающимися движениями опытного речника Кент принялся вычерпывать воду. Эти его раскачивания стали настолько равномерными, что через пару минут приобрели чисто механический характер. Монотонные «плеск… плеск… плеск…» опоражниваемого ведра превратились в своеобразный ритмичный аккомпанемент его мыслям. Он чувствовал близость невидимого берега. Даже в дождь слабый аромат кедра и пихты едва ощутимо доносился до него.

Но сильнее всего остального на его чувства воздействовала река. По мере того как уходили минуты, она все больше казалась ему живым существом. Он слышал, как она журчит и играет под днищем баркаса. И одновременно с этими звуками ощущалось нечто иное и менее осязаемое: трепет, дрожь, пульсация могучего потока, жизнь реки, медленно и плавно несущей свои воды в непроницаемом мраке между берегов, покрытых дремучими лесами. Кент любил повторять: «Нетрудно распознать, как бьется сердце реки, — надо только уметь его слушать!»И он слышал его сейчас. Он чувствовал его. Ни дождь не мог его заглушить, ни плеск вычерпываемой за борт воды, и темнота не могла скрыть его от внутреннего взора, горевшего, словно пылающий уголь, в душе Кента. Река всегда приносила ему утешение во времена одиночества. Для него она превратилась в одухотворенное существо, олицетворяющее надежду, мужество, товарищество — все, что в конечном счете являлось истинно большим и великим. И этой ночью — ибо он продолжал воспринимать окружающую темноту как ночь — душа реки, казалось, нашептывала ему нечто вроде торжественной победной песни.

Он не мог проиграть. Таково было ощущение, властвовавшее над всеми его мыслями. Никогда еще его пульс не бился с большей четкостью, никогда еще чувство предопределенности так уверенно не охватывало его; Странными и даже нелогичными казались ему опасения, будто полиция может схватить его. Сейчас он представлял собой нечто большее, чем человек, в одиночку сражающийся за свою свободу, большее, чем некая особь, отстаивающая свое право на существование. Нечто неизмеримо более ценное, чем свобода или жизнь сама по себе, ожидало его в маленькой каютке, укрытое там во мраке. А перед ним лежал целый огромный мир! Их мир! Он особенно подчеркивал это. Тот мир, что в иллюзорных и нереальных мечтах всегда был неотъемлемой частью его жизни! Они исчезнут в этом мире. Никто никогда не отыщет их. И прелесть и величие солнца, звезд и широких и привольных просторов Богом благословенной страны всегда будут с ними!

Маретт олицетворяла собой реальность тех планов, которые теснились в его голове сейчас. Кент не тревожился о том, что она скажет ему завтра или послезавтра. Он верил, что, когда она расскажет ему обо всем и он протянет к ней руки, она бросится к нему в объятия. Что бы ни произошло в комнате Кедсти, ничто не сможет помешать ему раскрыть перед ней свои объятия. Он знал это. Такова была его вера, сильная, как могучий поток под днищем баркаса, упрятанный в призрачно–сером полумраке наступающего рассвета.

Тем не менее он не рассчитывал на легкую победу. Пока он работал, вычерпывая воду, его воображение рисовало ему всю Долину Трех Рек от Пристани до Форт–Симпсона и то, как ему придется справляться с ситуацией, сложившейся в связи с их побегом. Он предположил, что люди в поселке не заглянут в дом Кедсти, по крайней мере, до полудня. Потом для обследования реки отправят, очевидно, полицейский моторный катер. К середине дня между катером и их баркасом будет разрыв в пятьдесят миль.

Перед наступлением сумерек они пройдут через Пучину Смерти, где Фоллет и Ладусьер состязались в безумных гонках из–за любви. А в нескольких десятках миль ниже Пучины находится болотистая местность, где он сможет надежно укрыть баркас. После этого они отправятся в путь через всю страну на северо–запад. Дожить бы до следующего рассвета — и они будут в безопасности. Вот на что он рассчитывал. Но если дело дойдет до борьбы — он будет бороться!

К тому времени, как он закончил вычерпывать воду, дождь уменьшился, превратившись в мелкую моросящую водяную пыль. Аромат кедров и пихт стал более ощутимым, и журчащее бормотание речного течения доносилось более отчетливо. Кент опять постучал в дверь каютки, и Маретт ответила ему.

Дрова в печурке догорели, превратившись в кучу раскаленных углей. Войдя, Кент снова опустился на колени и стащил с себя мокрый, истекающий водой дождевик.

Девушка приветствовала его, отозвавшись с койки:

— Вы похожи на большого медведя, Джимс!

В голосе ее звучала радостная, приветливая нотка.

Кент засмеялся, подтянул поближе табуретку и умудрился сесть на нее, причем низкий потолок каютки вынудил его слегка пригнуть голову.

— Я чувствую себя слоном в птичьей клетке, — ответил он. — Как вам там, удобно, маленькая Дикая Гусыня?

— Да. Но как вы, Джимс? Вы же промокли до нитки!

— И так счастлив, что не чувствую этого!

В темноте он едва мог разглядеть фигуру девушки на узкой койке. Лицо Маретт казалось бледной тенью, и волосы ее были распущены, чтобы тепло и сухой воздух скорее высушили их. Он забыл об огне, и темнота в каютке стала еще более сгущаться. Ему больше не видно было бледное очертание ее лица, и он немного отодвинулся, смущенный мыслью о том, что склониться поближе к ней, подобно вору, в этом мраке было бы преступным и бесчестным. Девушка угадала его движение; рука ее протянулась к нему и легонько коснулась кончиками пальцев его плеча.

— Джимс, — мягко сказала она. — Я не жалею… сейчас… что пришла в тот день к Кардигану… когда вы думали, что умираете. Я не ошиблась. Вы не такой, как все. А подтрунивала я над вами, смеялась над вами потому, что знала — смерть вам не грозит. Простите ли вы меня?

Кент весело рассмеялся.

— Удивительно, как иногда действуют на человека всякие мелочи, — сказал он. — Разве однажды не было утрачено королевство из–за того, что у кого–то не оказалось подковы? Во всяком случае, я знаю человека, чья жизнь была спасена благодаря сломанному чубуку от трубки. Вот и вы пришли ко мне, и я сейчас нахожусь здесь, с вами, потому что…

— Почему? — едва слышно прошептала она.

— Потому что когда–то, давным–давно, произошла одна история, — ответил он. — Причем вам бы и во сне не приснилось, что она может иметь какое–либо отношение к вам или ко мне. Рассказать вам об этом, Маретт?

Ее пальцы слегка сжали его плечо:

— Да…

— Разумеется, история связана с полицией, — начал он, — и я не стану упоминать имени главного героя. Можете думать о нем как о рыжем О'Конноре, если хотите. Но я не утверждаю, что то был именно он. Он служил констеблем и находился далеко на Севере, вылавливая индейцев, которые гнали одурманивающий напиток из каких–то корешков и растений. Это происходило шесть лет тому назад. И он действительно поймал кое–что. Le Mort Rouge, как мы иногда называем ее, — Красная Смерть, или оспа. Он был один, когда лихорадка свалила его с ног, в трехстах милях от ближайшего человеческого поселения. Его проводник–индеец сбежал при первых же признаках болезни, и у него хватило времени и сил только на то, чтобы успеть натянуть над собой палатку, прежде чем он рухнул навзничь без сознания. Я даже не стану пытаться описывать вам дни, которые он пережил. То была смерть при жизни. И он бы умер наверняка, если бы не случайный путник, проходивший мимо. Путник оказался белым человеком. Маретт, не требуется большого присутствия духа, чтобы выступить против вооруженного противника, когда ты сам вооружен; и не требуется такой уж особой смелости идти в бой на войне, когда вместе с тобой идут тысячи других. Но то, с чем столкнулся тот случайный путник, действительно требовало мужества. И больной был для него никем, совершенно чужим, посторонним человеком. Путник вошел в палатку и вернул больного к жизни. Затем болезнь поразила его самого, и в течение десяти недель эти двое были вместе; каждый боролся, стараясь спасти жизнь другого, и в конце концов они победили. Но слава и честь победы принадлежали путнику. Он шел на запад. Констебль должен был двигаться на юг. Они пожали друг другу руки и разошлись.

Пальцы Маретт с силой сжимали плечо Кента. Он продолжал:

— Но констебль никогда не забывал о своем спасении, Дикая Гусыня. Он мечтал о том дне, когда сможет вернуть долг. И время настало. Прошло уже много лет, и все получилось довольно странно. «Было совершено убийство, жертвой которого стал некий лесопромышленник. И констебль, который к тому времени стал уже сержантом, беседовал с ним буквально за несколько минут до его смерти. Он и обнаружил его мертвым, вернувшись за каким–то забытым предметом. Вскоре арестовали и предполагаемого убийцу. На его одежде нашли следы крови. Вообще все улики были против него; они были бесспорны и неопровержимы. И обвиняемый в убийстве…

Кент сделал паузу, и пальцы Маретт в темноте спустились по его руке к ладони и стиснули ее.

— … Был тем человеком, ради которого вы лгали, чтобы спасти ему жизнь, — прошептала она.

— Да. Когда пуля метиса так удачно застряла во мне, оставив всего несколько дней жизни, я подумал, что получил прекрасный шанс расквитаться с Сэнди Мак–Триггером за то, что он сделал для меня тогда, много лет тому назад. И ничего героического здесь не было. Тут даже храбрости не требовалось. Я был уверен, что умру, и поэтому ничем не рисковал.

В темноте с того места, где на подушке лежала голова девушки, внезапно раздался легкий и веселый смех.

— И все время, пока вы так великолепно лгали, Джимс, — я знала! — воскликнула она. — Я знала, что не вы убили Баркли, и я знала, что смерть вам не грозит, и я знала обо всем, что произошло в той палатке шесть лет тому назад. И… Джимс… Джимс…

Девушка приподнялась на койке. Дыхание ее участилось от волнения. Теперь уже обе ее руки сжимали его ладонь.

— Я знаю, что не вы убили Джона Баркли, — повторила она. — И Сэнди Мак–Триггер тоже не убивал его!

— Но…

— Не убивал! — прервала она его почти с яростью в голосе. — Он так же невиновен, как и вы! Джимс… Джимс… Я знаю, кто убил Баркли. О, я знаю… знаю!

Сдавленные рыдания словно спазмой перехватили ее горло, и она добавила, пытаясь произносить слова спокойно:

— Не думайте, что я не могу сейчас рассказать вам больше потому, что не верю вам, Джимс. Вы скоро поймете, очень скоро. Когда мы будем в безопасности от полиции, я расскажу вам все. Тогда я ничего не утаю от вас. Я расскажу вам о Баркли, о Кедсти — обо всем. Но сейчас я не могу. Ждать ведь осталось недолго, верно? Когда вы скажете, что мы в безопасности, я поверю вам. И тогда… — Она убрала руки с его ладони и откинулась на подушку.

— И что тогда? — спросил Кент, наклонившись вперед.

— Тогда, возможно, я вам больше не буду нравиться, Джимс.

— Я люблю вас, — решительно произнес Кент твердым, но тихим голосом, почти шепотом. — И ничто в мире не сможет запретить мне любить вас!

— Даже если я скажу… ну, тогда… когда полиция потеряет наш след… что это я убила Баркли?

— Нет. Вы бы солгали.

— Или… если бы я сказала… что я… убила Кедсти?

— Что бы вы ни сказали и какие бы улики не подтверждали это, я все равно вам не поверю!

Некоторое время девушка молчала.

— Джимс! — окликнула она его наконец.

— Слушаю вас, Ниска, маленькая богиня…

— Я хочу кое–что сказать вам… сейчас!

Кент молча ждал.

— Это… это должно потрясти вас, Джимс!

Кент почувствовал, как ее руки в темноте потянулись к нему. Обе ее ладони легли ему на плечи:

— Вы слышите меня?

— Да, слышу!

— Потому что я скажу это не очень громко… Джимс… — прошептала она. — Джимс, я люблю вас!

Глава 21

В медленно светлеющем сумраке каютки, чувствуя нежные руки Маретт, обвивающие его шею, ее мягкие губы, дарящие ему поцелуй, Кент в течение долгого времени не сознавал ничего, кроме огромной радости и счастья от того, что величайшая надежда его жизни сбылась. То, о чем он молился, больше не было молитвой, и то, о чем он мечтал, больше не было мечтой. И тем не менее все происходящее вокруг казалось ему нереальным. Похоже было, что он никогда не вспомнит те слова, которые произнес в первые мгновения своего триумфа и невыразимого счастья.

Его физическое существование казалось ему мелким, пустым, чем–то незначительным, затопленным и поглощенным горячим, пылким трепетом и ритмом другой жизни, тысячекратно более ценной, чем его собственная, — жизни, которую он держал в своих руках. В его пылких объятиях вместе с охватившим его безумным восторгом была бесконечная нежность, мягкость, кротость, которая заставляла губы Маретт тихим и радостным шепотом произносить его имя. Девушка притянула его голову к себе и покрывала ее поцелуями; Кент упал подле нее на колени и спрятал лицо у нее на груди. Тем временем постукивание дождевых капель по крыше снаружи прекратилось, и туманная мгла сменилась сереньким рассветом.

Кент наконец вышел из каюты в этот рассвет нового дня и взглянул на окружавший его роскошный мир. Грудь его переполнялась радостью и торжеством человека, вновь родившегося на свет; и как и он сам, весь мир претерпел изменения. Гроза прошла. Седая от вспененных волн река простиралась перед его глазами. По берегам виднелись темные массивы дремучих еловых, кедровых и пихтовых лесов. Вокруг царила великая тишина, нарушаемая лишь журчанием реки и плеском воды о борта баркаса. Черные дождевые тучи унеслись вместе с ветром, и Кент, оглядевшись вокруг, наблюдал, как быстро тают последние ночные тени и зарождаются новые картины райского великолепия. Проходили минуты, и на востоке появилась нежная и светлая жемчужная полоска; вскоре затем, неуловимо быстро для глаза, произошло чудо рождения северной зари: далеко за лесами, казалось, вспыхнуло обширное низкое зарево, придавая небу нежнейший розовый оттенок, который распространялся все выше и выше по мере того, как глаза Кента неотрывно следили за ним. Река как–то сразу, одновременно очистилась от последних обрывков легкой вуали тумана и предрассветных сумерек. Баркас находился примерно посередине течения. В двух сотнях ярдов по обе стороны стояли плотные зеленые стены лесов, благоухающие свежестью и прохладой, сверкающие бриллиантовыми каплями влаги от прошедшей грозы и распространяющие ароматы, которые Кент глубоко вдыхал полной грудью.

Из каютки доносились разнообразные звуки. Маретт поднялась, и Кенту не терпелось, чтобы она поскорее вышла и встала рядом с ним, во всей великолепной красе их первого дня. Он наблюдал за дымом из печурки, которую растопил дровами твердых пород, так что дым, чистый и белесый, легко вился и растворялся без следа в освеженном дождем воздухе.

Запах дыма, как и запах пихты и кедра, был для Кента запахом жизни. Он принялся вычерпывать оставшуюся воду со дна баркаса. Работая, он насвистывал песенку. Ему хотелось, чтобы Маретт услыхала его свист. Ему хотелось убедить ее в том, что для него новый день не принес никаких сомнений и тревог. Огромный чудесный мир, как и прежде, окружал их и приветливо манил к себе. И они были в безопасности.

Пока Кент работал, он все более укреплялся в твердой решимости исключить всякий риск из их будущих действий. Он на минуту перестал свистеть, весело и радостно рассмеявшись при мысли о том, что опыт, накопленный за годы работы, теперь оказался самой надежной и верной его гарантией и защитой. Кент слыл почти непревзойденным знатоком всех тонкостей и хитростей профессии полицейского детектива и мог безошибочно предвидеть, как в том или ином случае поступит сыщик, охотящийся за человеком, а чего он делать не станет. Он поставил им шах и мат в самом начале игры. И кроме того, — учитывая, что в поселке теперь не было ни Кедсти, ни О'Коннора, ни его самого, — там сейчас просто отмечался явный недостаток квалифицированных полицейских кадров. Это в значительной мере облегчало их судьбу. Но будь там даже целый укомплектованный отряд преследователей, Кент был уверен, что сумеет обвести их всех вокруг пальца. Основная опасность — если таковая вообще существовала — заключалась в их первом дне. Сейчас только полицейский моторный катер мог обогнать их. А с тем разрывом во времени, который был у них в запасе, они успеют пройти через Пучину Смерти, прежде чем катер будет представлять для них какую–либо реальную угрозу. Потом они продолжат путь на северо–запад, все дальше и дальше, в дикую, нехоженую страну, которая, несомненно, явится последним местом на земле, где Закон станет разыскивать их. Кент выпрямился и снова взглянул на дым, вьющийся серовато–белесым кружевом между ним и небесной голубизной; в этот момент солнце поднялось над зелеными вершинами самых высоких кедров, и роскошный день величественно расцвел над землей.

Еще около четверти часа Кент удалял остатки воды с днища баркаса, и тут — с внезапностью, заставившей его вздрогнуть, как будто за спиной кто–то неожиданно щелкнул бичом, — его нос вдруг учуял новый аромат в чистом, напоенном запахом лесов воздухе. То был запах бекона и кофе! Он думал, что Маретт занимается тем, что обувает свои высохшие сапожки и совершает нечто вроде утреннего туалета. А она вместо этого готовит завтрак. Ничего необычного. Поджарить бекон и сварить кофе не представляло ни в каком смысле особо выдающегося подвига. Но в настоящий момент это был завершающий штрих в райском бытии Кента. Она готовит ему завтрак! И… кофе и бекон… Для Кента эти два понятия всегда олицетворяли дом. В них было что–то семейное и уютное. Там, где пахло кофе и беконом, он обязательно встречал смеющихся детей, поющих женщин и мужчин со счастливыми, приветливыми лицами. Кофе с беконом сплачивали и создавали домашний уют.

— Где бы ты ни почуял запах кофе и бекона, — обычно говаривал О'Коннор, — тебя всегда пригласят к завтраку, стоит лишь постучать в дверь!

Но Кент не вспоминал высказываний своего старого товарища. В эту минуту все прочие мысли его были оттеснены на задний план удивительным открытием, что Маретт готовит завтрак — для него.

Он подошел к двери и прислушался. Потом открыл ее и заглянул в каютку. Маретт стояла на коленях перед раскрытой дверцей печурки и готовила тосты, поджаривая на двух вилках ломтики хлеба. Лицо ее раскраснелось. Она не успела причесать волосы, но кое–как заплела их в толстую косу, которая свисала вдоль спины. Заметив Кента, она шутливо воскликнула с притворной досадой:

— Ну что, не могли подождать? А мне так хотелось сделать вам сюрприз!

— Вы его и сделали, — возразил он. — Но я просто не в состоянии был больше терпеть! Я должен был прийти и оказать вам помощь, как и подобает мужчине!

Он уже был внутри и стоял на коленях рядом с ней. Потянувшись за парой вилок, он прижался губами к ароматной копне ее волос. Румянец сгустился на лице Маретт, и ее негромкий смех волшебной музыкой зазвучал в ушах у Кента. Поднимаясь с колен, девушка погладила рукой его щеку, и Кент ответил тем же веселым, счастливым смехом. И потом, накрывая подвесной стол к завтраку, она то и дело касалась рукой то его плеча, то волос, и два или три раза он опять слышал эту чудесную гортанную нотку, которая возбуждала в нем ощущение дикого восторга и счастья. Наконец — он в плетеном кресле, а она на табурете — оба придвинулись поближе друг к другу за подвесной доской, служившей им столом, и съели свой завтрак. Маретт налила ему кофе, добавила сахару и сгущенного молока, и Кент, совершенно онемев от счастья, даже позабыл сказать, что пьет кофе без молока и сахара. Рассвет проникал сквозь маленькое окошко внутрь каютки, и Кент молча, жестом обратил внимание Маретт на раскрытую дверь, приглашая девушку полюбоваться ослепительным сверканием утреннего солнца на речной глади и на пышной, роскошной шумящей зелени лесов, уплывающих назад. Когда они кончили завтракать, Маретт вместе с ним вышла на палубу.

Некоторое время она стояла молча и неподвижно, глядя на волшебный мир, окружавший их. Кенту показалось, что на мгновение она даже перестала дышать. Откинув голову, подставив белую обнаженную шею легкому ветерку, напоенному нежным бальзамическим ароматом свежей хвои, она не отводила взгляд от обступивших реку могучих лесов. Глаза ее внезапно наполнились ярким звездным сиянием. Ее лицо отражало свет восходящего солнца, и Кенту, любующемуся ею, стало очевидно, что никогда она не была так прекрасна, как в эти волшебные мгновения. Он затаил дыхание, ибо сознавал, что именно сегодня Ниска, его богиня, снова глядит на свой собственный мир, впервые после долгого отсутствия.

Ее мир — его мир. Непохожий на все остальные миры, когда–либо созданные Творцом; непохожий даже на мир, оставленный ими в нескольких десятках миль позади, в поселке Пристань на Атабаске. Ибо здесь не было намека на разрушительную деятельность человека. Они находились в объятиях Великого Севера, и он притягивал их к себе все теснее, с каждой минутой приближая к своему могучему пульсирующему сердцу.

Леса стояли густые, зеленые, сверкающие от влаги недавнего дождя; от них исходило трепещущее дыхание жизни и величие бытия; они плотным кольцом обступили берега, подобно зорким стражам, охраняющим реку от цивилизации, — и девушка неожиданно протянула руки, и до Кента донесся тихий радостный возглас, сорвавшийся с ее губ.

Она забыла о нем. Она забыла обо всем, кроме реки, лесов и нехоженых просторов за ними. И Кент был счастлив. Ибо тот мир, который она приветствовала, к которому взывала ее душа, был его миром, всегда, неизменно и во веки веков. Мир этот хранил в себе его мечты, его надежды, все желания, когда–либо возникавшие в его душе. И когда наконец Маретт медленно повернулась к нему, руки Кента протянулись к ней, и в его лице она увидела тот же восторг, что переполнял и ее сердце.

— О, я счастлива… счастлива! — тихо воскликнула она. — О, Джимс… я так счастлива!

Она пришла в его объятия без колебаний; ладони ее гладили его лицо; и потом она стояла, склонив голову ему на плечо, глядя вперед, глубоко вдыхая чистый ароматный воздух, наполненный эликсирами окружавших их лесов. Девушка не говорила, не двигалась, и Кент оставался неподвижным. Баркас плавно обогнул речную излучину. Из воды у самого берега поднялся огромный лось и зашлепал по мелководью, и слышно было потом, как он с треском продирается сквозь чащу. Тело девушки напряглось, но она продолжала молчать. Лишь некоторое время спустя Кент услышал ее тихий шепот:

— Как долго, Джимс! Я не была здесь целых четыре года!

— А сейчас вы возвращаетесь домой, маленькая Дикая Гусыня. Не будете ли скучать в одиночестве?

— Нет. Я скучала там, вдали от этих мест. Там было так много людей, так много вещей, что я тосковала по лесам и горам. Наверное, я бы скоро умерла. Там были только две вещи, которые я любила, Джимс…

— И что за вещи?

— Красивые платья… и туфли.

Кент теснее прижал ее к себе.

— Я… я понимаю, — тихо рассмеялся он. — Поэтому вы и пришли ко мне в тот первый раз в хорошеньких лодочках на высоких каблуках!

Он наклонился, когда она повернула к нему лицо с веселыми искорками в глазах, и поцеловал ее в тянущиеся навстречу губы.

— Я люблю вас, Ниска, маленькая богиня! — воскликнул он. — Я люблю вас сильнее, чем когда–нибудь в мире мужчина любил женщину!

Минуты и часы этого дня навеки остались потом в жизни Кента незабываемыми воспоминаниями. Временами они казались ему иллюзорными и нереальными, словно он жил и дышал в нематериальном мире, созданном из призрачных вещей, сотканных из снов. Так было, когда мрачные тени трагедии, от которой они бежали, тяготели над ними, когда его одолевали мысли о том, что они — преступники, бегущие наперегонки с Законом, что они находятся не в очаровательной волшебной стране, а пребывают в смертельной опасности, что все вокруг — это рай для дураков, из которого вскоре какое–нибудь жуткое потрясение вернет их к действительности. Но такие периоды трезвой рассудительности были лишь тенью, омрачавшей временами его великое счастье. Вновь и вновь подсознательная ликующая внутренняя сила заставляла его проникнуться неоспоримой истиной, что все вокруг — исключительная и абсолютная реальность.

Порой поведение Маретт приводило его в замешательство. Кент все еще не в состоянии был до конца осознать всю полноту любви, которой она одарила его. В восторге и величии этой любви, снизошедшей к ним, она более, чем когда–либо, казалась ему ребенком. В первые утренние часы ему казалось, что она позабыла вчерашний день, позавчерашний и все дни, предшествовавшие им. Она возвращалась домой. Она шептала ему об этом так часто, что ее нежный шепот превратился в его мозгу в знакомую песенку. Однако она ничего не говорила ему о своем доме, и он ждал, зная, что исполнение ее обещания было уже не так далеко. И в моменты, когда она послушно приходила в его объятия, в ней не было ни жеманства, ни притворства, и она без смущения поднимала ему навстречу лицо, чтобы он мог целовать ее в губы и смотреть в ее сияющие милые глаза. Кент замечал в ней только румянец искреннего счастья, почти детскую откровенность наравне с чисто женской радостью и восторгом обладания. А он думал о Кедсти и Законе, который грозно пробуждался к жизни там, позади, в поселке Пристань на Атабаске…

Когда солнце поднялось уже довольно высоко над вершинами деревьев, Маретт погладила руку Кента, попросила его подождать и убежала в каюту, вернувшись оттуда с большим черепаховым гребнем. Затем она села у кормового весла и принялась расчесывать на солнце свои роскошные волосы.

— Я рада, что вам они нравятся, Джимс, — сказала она.

Она распустила толстую косу и стала нежно перебирать в пальцах шелковистые пряди. Она разглаживала их, расчесывала до тех пор, пока в ярком солнечном свете они не стали еще более прекрасными. Она обеими руками приподняла густую массу волос, так что они рассыпались вокруг ее фигуры мерцающим каскадом, и тут внезапно Кент заметил небольшую выстриженную проплешинку в том месте, где была отрезана злополучная прядь, которую он снял с шеи инспектора Кедсти. И одновременно с тем, как губы его сжались в неистовом усилии сдержать рвущийся из груди крик ужаса, на губах Маретт трепетно дрожала песня счастья, негромкая, словно шепот, тихая волнующая мелодия из Le Chaudier[10].

Девушка протянула руки и прижала к себе голову Кента, так что на некоторое время он был ослеплен душистым облаком ее волос.

Теплота и нежность их отношений в тот день сами по себе походили на сон. Час за часом уплывали они все дальше на север. Солнце сияло. Берега реки, покрытые сплошной стеной непроходимых лесов, становились все величественнее и могущественнее в своем безмятежном спокойствии, и нерушимая тишина необитаемых просторов нависла над миром. Кент воспринимал все это так, словно они проплывали через райские кущи. Время от времени он вынужден был браться за кормовое весло, ибо спокойные воды реки постепенно уступали место более быстрому течению. Больше на борту баркаса ему делать было нечего. Кенту казалось, что с каждым прожитым часом этого чудесного дня опасность удаляется от них все дальше и дальше. Рассматривая проплывающие мимо берега, вглядываясь вперед, прислушиваясь к звукам, которые доносились с оставшейся позади широкой речной дороги, временами охваченные по–детски острым и непосредственным ощущением счастья, Кент и Маретт чувствовали, что еще остающийся между ними легкий холодок натянутости и скованности быстро исчезает без следа.

Они не говорили ни о Кедсти, ни о трагедии, ни даже о смерти Джона Баркли. Но Кент рассказывал о жизни на Севере, о своем одиночестве, о дикой, неодолимой страсти, заставляющей его скитаться по самым глухим и отдаленным уголкам. От описания своих странствий он возвращался в туманное и далекое прошлое, жившее в его воспоминаниях в виде несколько идеализированной памяти о детстве, которое он провел на ферме. Все эти рассказы Маретт слушала с сияющими глазами, сопровождая их то тихим смехом, то учащенным или затаенным дыханием в зависимости от драматизма событий.

Она рассказывала о школьных годах в Монреале и об их унылой тоске, о детстве, которое прошло в лесах, где она желала бы прожить всю свою дальнейшую жизнь. Но она не касалась ни интимных сторон, ни более частных подробностей своей биографии; она ничего не рассказывала о своем доме в Долине Безмолвных Великанов, о своих родителях, об отце с матерью, о сестрах и братьях. Она обходила эти темы легко, естественно, без какого–либо смущения или замешательства. А Кент не расспрашивал. Он знал, что эти темы относятся к ряду вопросов, на которые она ответит ему в обещанный час — в час, когда он скажет ей, что они наконец достигли безопасности.

Теперь его заполонило растущее нетерпение поскорее покинуть реку и отправиться в леса. Он объяснил Маретт, почему они не могут продолжать плыть до бесконечности. Река представляла собой единую гигантскую артерию, по которой осуществлялось все движение в сторону Дальнего Севера. Естественно, она охранялась. Рано или поздно их обнаружат. В лесах же, с миллионами акров труднодоступных зарослей и с тысячами нехоженых тропинок на выбор, они будут недосягаемы для Закона. У Кента был лишь один, хоть и существенный, повод придерживаться речного русла до самой Пучины Смерти. Он рассчитывал на то, что река перенесет их за пределы обширной болотистой местности на западе, которая в это время года была непроходима. Иначе он хоть сейчас вышел бы на берег. Он любил реку, доверял ей, но он знал, что, пока глухой лес не поглотит их, как безбрежный океан поглощает затонувший корабль, они не могут считать себя свободными от опасности, угрожавшей им со стороны Пристани на Атабаске.

Несколько раз между восходом солнца и полуднем они наблюдали бесспорные признаки присутствия человека на берегу и на воде; однажды они увидели большую лодку, привязанную к дереву, потом лагерь индейцев и дважды — хижины трапперов, построенные на краю небольших лесных опушек. Когда время перевалило за полдень, Кент почувствовал все усиливающееся беспокойство, ничего общего не имеющее с прежним нетерпением. Временами оно походило на предчувствие беды, настораживая его, требуя быть начеку. Кент стал больше пользоваться кормовым веслом, чтобы прибавить скорости баркасу, плывущему по течению, и с педантичной тщательностью начал измерять время и расстояние. Он узнавал многие приметные места, мимо которых они проплывали.

К четырем, в самом крайнем случае — к пяти часам они достигнут начала Пучины Смерти. Десять минут головоломного и стремительного прохода через стремнину, и он заведет баркас в укромное местечко на берегу, которое он уже держал в своей памяти, и больше не будет опасаться длинной руки Закона, протянутой от Пристани. Размышляя и строя планы на будущее, он постоянно прислушивался. С самого полудня он не переставая упорно напрягал слух, ожидая услышать отдаленное «так, так, так», что могло бы за милю предупредить его о приближении патрульного катера.

Кент не держал своих планов в секрете. Маретт почувствовала его растущую тревогу, и он поделился с нею своими мыслями.

— Если мы и услышим полицейский катер до того, как достигнем Пучины, у нас все еще будет время высадиться на берег, — уверял он ее. — И они нас не поймают. Нас будет труднее найти, чем две иголки в стогу сена. Но лучше заранее подготовиться.

Чтобы придать больше убедительности этому утверждению, он вынес из каюты свой заплечный мешок и маленький сверток Маретт и уложил поперек них ружье и кобуру с пистолетом.

Было три часа, когда характер реки начал меняться, и Кент удовлетворенно рассмеялся. Они наконец достигли участка с более быстрым течением. Местами река сужалась, и они проносились мимо высоких берегов так, что дух захватывало. Кент беспрерывно работал кормовым веслом, давая отдых рукам только в местах со спокойной и гладкой водой. При переходе через большинство стремнин на прямых участках реки он даже ускорял веслом движение баркаса. Маретт помогала ему. В нем не угасало особое острое чувство восхищения, когда он глядел на стройную очаровательную фигуру девушки, работающей рядом с ним. Она радостно смеялась, отвечая на его улыбку через разделяющее их толстое бревно весла. Ветер и солнце бесчинствовали в ее волосах. Полураскрытые губы алели, словно пунцовые лепестки роз, щеки пылали, глаза напоминали согретые солнцем горные фиалки. Не один раз, возбужденный этой послеполуденной переправой, глядя на свою прелестную юную помощницу, Кент задавал себе вопрос: может ли это быть чем–нибудь иным, как не сном? И не один раз он весело хохотал, ловя себя на том, что время от времени внезапно перестает работать веслом, чтобы убедиться в реальности и достоверности происходящего.

Маретт говорила ему, что когда–то, давным–давно, ей уже приходилось переправляться через Пучину. Тогда это ее ужасно напугало. Пучина припомнилась ей как некое кошмарное чудовище, смертельно опасное, оглушительно ревущее над своими жертвами. По мере приближения к Пучине Кент рассказал ей о страшных порогах. Случаи гибели в их кипящих водоворотах отмечались теперь довольно редко, пояснил он. У входа в Пучину находится высокая и острая, как нож, скала, похожая на клык дракона, которая разделяет Пучину на два ревущих потока. Если баркас попадет в левый рукав, он спасен. Здесь. правда, постоянно царит адский грохот и громоподобный рев, когда бешеный поток стремительно несется в узкой теснине меж высоких отвесных скал. По этот рев, Заверил он ее, похож на свирепый лай безобидной собаки.

Только в случае, если судно потеряет управление, налетит на Драконов Зуб или свернет в правый рукав вместо левого, дело кончается трагически. Когда Кент рассказал Маретт об этом, она радостно засмеялась, словно в горле у нее зазвенели маленькие колокольчики:

— Значит, Джимс, если нам удастся избежать всего этого, мы проскочим через Пучину без ущерба для нас?

— В нашем случае ни одна из этих причин попросту невозможна, — быстро поправил он ее. — У нас прочный маленький баркас, мы не собираемся налетать на скалу, и мы войдем в левый рукав так гладко, что вы и нс заметите, когда это произойдет. — Он улыбнулся ей с неотразимой самоуверенностью. — Я проходил здесь сотни раз! — сказал он.

Он прислушался, вынул часы. Было четверть четвертого. Ухо Маретт тоже уловило то, что услышал он. Низкий вибрирующий гул нарастал, медленно, но неотвратимо. Кент кивнул в ответ на вопросительный взгляд девушки.

— Пороги у входа в Пучину! — оживленно воскликнул он. — Мы победили! Теперь мы в безопасности!

Баркас скользнул за поворот, и они увидели белое кружево пены над порогами в полумиле расстояния впереди. Течение подхватило судно и понесло со всевозрастающей скоростью. Кент всей тяжестью навалился на весло, чтобы удержать баркас на стрежне потока.

— Мы в безопасности! — повторил он. — Понимаете, Маретт? Мы в безопасности!

Он произносил те слова, которые она ждала, говорил ей, что наступил наконец тот час, когда она сможет сдержать данное ему обещание. Само звучание произносимых им слов приводило его в неописуемый восторг. Ему казалось, будто он громко провозглашает их на весь мир. И тут он внезапно заметил неожиданную перемену в лицо девушки. Ее широко раскрытые глаза смотрели не на него, а назад. Она пристально вглядывалась туда, откуда они только что появились, и чем дольше она глядела, тем бледнее становилось ее лицо.

— Слушайте!

Она была вся напряжена и насторожена. Кент повернул голову. И в тот же миг, перекрывая нарастающий гул реки, до него долетело «так, так, так» — постукивание мотора полицейского патрульного катера из Пристани на Атабаске!

Глубокий вздох вырвался из его полураскрытых губ. Когда Маретт оторвала взгляд от реки и посмотрела па Кента, лицо его было словно высечено из камня. Он снова решительно глядел прямо вперед.

— Мы не успеем пройти через Пучину, — сказал он, и голос его звучал жестко и непривычно для нее. — Если мы попытаемся это сделать, они настигнут нас прежде, чем мы доберемся до противоположного конца порогов. Нужно постараться, чтобы течение прибило нас к берегу сейчас, немедленно!

Приняв такое решение, Кент энергично приступил к действию. Он знал, что нельзя было терять ни сотой доли секунды. Ускоренное течение, стремящееся к порогам, уже подхватило баркас, и Кент сильными гребками кормового весла пытался отвернуть судно в сторону западного берега. Быстро оценив обстановку, Маретт поняла, насколько бесценна сейчас буквально каждая секунда. Если до того, как они достигнут берега, их втянет более мощная струя, направляющаяся к порогам, то им придется пробираться через Пучину; в этом случае катер настигнет их прежде, чем они пройдут всю головоломную трассу стремнины и смогут пристать где–нибудь у ее конца. Девушка метнулась к Кенту, чтобы помочь ему в работе с веслом, встав с ним рядом, бок о бок. Фут за футом, ярд за ярдом баркас отвоевывал у реки сокращающееся расстояние до западного берега, и лицо Кента осветилось торжествующей улыбкой, когда он кивком показал через плечо на лесистый мыс, выдававшийся в реку, словно короткий палец. За этим мысом пороги шумели белой пеной, и уже видны были первые черные стены утесов, отмечавших начало Пучины.

— Справимся! — уверенно улыбнулся он. — Мы пристанем прямо вон к тому лесистому мыску. Не вижу, где бы катер смог причалить здесь ближе, чем в миле от Пучины! А выйдя на берег, мы намного опередим их!

Лицо Маретт больше не было бледным, оно полыхало алым румянцем возбуждения. Кент уловил блеск ослепительно белых зубов между приоткрытыми пунцовыми губами. Глаза ее сверкали, и Кент рассмеялся.

— Вы очаровательный маленький боец! — восторженно воскликнул он. — Вы… вы…

Его слова оборвал резкий сухой треск, похожий на револьверный выстрел, раздавшийся над самым ухом. Кента дернуло вперед, и он рухнул на дно баркаса, увлекая за собой Маретт, за которую ухватился во время падения. В мгновение ока оба вскочили на ноги, молча уставившись на то место, где находилось кормовое весло. Лопасть его исчезла, треснув у самой шейки. Кент услыхал сдавленный крик испуга, раздавшийся рядом с ним, и затем рука девушки цепко ухватила его за большой палец. Никем и ничем нс управляемый баркас рыскнул в сторону. Он пронесся мимо лесистого мыска. Белая клокочущая пена верхних порогов сомкнулась вокруг него. И Кент, глядя вперед в черную мрачную утробу смертельной ловушки, ожидающей их. судорожно прижал к себе Маретт, с трудом сохраняя равновесие на качающейся палубе обреченного ни гибель суденышка.

Глава 22

Первые мгновения после того, как сломалось кормовое весло, Кент был настолько ошеломлен, что стоял словно парализованный. Он чувствовал, как руки Маретт все теснее обвиваются вокруг его шеи. Краем глаза он уловил румянец на ее запрокинутом вверх лице — румянец, сменившийся вскоре смертельной бледностью, — и понял, что и без его объяснений девушка отлично сознает почти полную безнадежность положения, в которое они попали. Это принесло Кенту некоторое облегчение. Так было спокойнее для него, поскольку он знал, что она не ударится в панику, несмотря ни на что. Он склонил к ней лицо. почти ощущая бархатистую нежность ее щек. Девушка протянула к нему губы, и уста их слились в долгом поцелуе. Его объятия на мгновение стали даже чересчур сильными, яростными от любви к ней, отчаянными от решимости во что бы то ни стало уберечь ее от беды.

Мозг Кента работал быстро и напряженно. Существовал, пожалуй, всего лишь один шанс из десяти, что баркас — без руля и какого бы то ни было управления — проскочит удачно между черными стенами стремнины и острыми гранитными зубами порогов. Но даже если им и удастся благополучно миновать этот проход, они окажутся во власти полиции, разве что только какой–нибудь сверхъестественный каприз судьбы прибьет баркас к берегу прежде, чем катер пройдет через Пучину.

С другой стороны, если их унесет достаточно далеко через нижние пороги, они смогут пуститься вплавь. Имелось еще ружье, лежащее поперек заплечного мешка. В этом, в сущности, и заключалась главная надежда Кента, — если баркас пройдет пороги Пучины. Борта судна обеспечат им более надежную защиту, чем тонкие стенки катера их преследователям. В сердце Кента внезапно вспыхнула яростная ненависть к тому Закону, верным слугой которого когда–то являлся он сам. Закон гонит их к погибели, и поэтому он будет сражаться с ним. Команда катера едва ли насчитывает больше трех человек, и он убьет их, если его вынудят обстоятельства!

Баркас мчался через кипящие струи, как норовистая скаковая лошадь. Неуклюжее и неуправляемое судно вертелось и крутилось в стремительном водовороте. Мокрые зазубренные вершины гигантских скал проносились совсем рядом но обеим сторонам бешеного потока. И Маретт, продолжая обнимать Кента одной рукой за шею, мужественно глядела вместе с ним вперед, в лицо опасности. Им уже виден был Драконов Зуб, угрюмый и мрачный, поджидающий их на пути. Еще через сто двадцать секунд они либо минуют его, либо разобьются. Расшнуровывать сапоги уже было некогда, и времени для объяснений не было тоже. Выхватив из кармана нож, Кент одним движением сверху вниз разрезал шнуровку. Быстро сбросив сапоги, он проделал ту же операцию и с обувью Маретт. Даже в этот час страшной опасности он не переставал восхищаться быстротой, с которой Маретт реагирует на его действия, продиктованные необходимостью. Она сорвала с себя верхнюю одежду и отбросила ее, заметив, как он с трудом поспешно стягивает плотную вязаную рубаху. В одной нижней сорочке, с длинными густыми волосами, развевающимися по ветру, постоянно господствовавшему в Пучине, с обнаженными руками и шеей, с сияющими глазами, неотрывно прикованными к Кенту, она тесно прижалась к нему, и губы ее неслышно повторяли его имя. А еще через мгновение она повернула к нему лицо и быстро произнесла:

— Поцелуй меня, Джимс… поцелуй… на прощание…

Ее теплые губы слились с его губами, и обнаженные руки охватили его шею в отчаянном и искреннем объятии ребенка. Кент бросил быстрый взгляд вперед, прочно уперся ногами в днище баркаса, затем погрузил руку в мягкую массу волос девушки и прижал ее лицо к своей обнаженной груди.

— Я умею плавать, Джиме! — стараясь преодолеть рев потока, прокричала она. — Если мы ударимся о скалу…

Она не закончила из–за внезапного возгласа, сорвавшегося с его губ. Он почти забыл о наиболее важном моменте, который должен был предусмотреть. Он бросился к мешку и отрезал прочную веревку, обмотанную вокруг заплечных лямок. В следующее мгновение он вернулся к Маретт и обвязал веревку вокруг ее, талии. Другой конец веревки он протянул девушке, и та привязала этот конец к его запястью. Она улыбалась, затягивая узел. Улыбка была странная, напряженная, но она уверила Кента в том, что маленькая храбрая женщина не боится, что она верит в него до конца и знает, в чем заключается смысл этой веревочной связки.

Через десять секунд произошло столкновение. Баркас врезался в Драконов Зуб серединой правого борта. Кент приготовился к толчку, но его попытки сохранить равновесие, держа на руках Маретт, оказались тщетными. Доски борта защитили их от удара о скользкую поверхность утеса. Сквозь оглушительный рев воды, стоявший в его ушах, Кент расслышал треск ломающегося дерева. Баркас приподняло над водой могучей силой потока, и в течение одной–двух секунд казалось, что он вот–вот перевернется и затонет. Затем его нос начал медленно сползать с утеса.

Держась одной рукой за край борта и прижимая Маретт другой, Кент в бессильном ужасе наблюдал, как баркас сползает в сторону правого протока! В этом протоке не было надежды — только смерть!

Маретт мужественно воспринимала предстоящую неизбежность. Кент видел, что сейчас, когда каждая секунда содержала в себе целую вечность, заполненную тревогой, она понимала все, что их ожидает. Но она не кричала и в отчаянии не заламывала рук. Лицо ее было белым как мел. С волос, рук и плеч ее стекала вода. Но она не была испугана; во всяком случае, Кент, которому неоднократно приходилось наблюдать проявления ужаса, не обнаружил признаков страха в ее лице. Когда она повернула лицо в его сторону, он был удивлен невозмутимым спокойствием, отражавшимся в глубине ее взгляда. Губы ее дрожали.

Боль, гнев, отчаяние — все, что накопилось в душе у Кента, отразилось в его. жутком нечленораздельном крике, когда торчащий выступ Драконова Зуба смял маленькую каютку, словно она была сделана из картона. Могучая волна бешеной ярости захлестнула Кента — ярости более могущественной, чем вся мощь Пучины. Он не смеет проиграть! Это немыслимо! Невозможно! Проиграть, защищая такую девушку — стройное, прелестное создание, улыбающееся ему даже при виде смерти!

Кент лишь сильнее обнял ее рукой, когда чудовищные силы, распоряжавшиеся жизнью и смертью, вынесли им свой приговор. Баркас соскользнул наконец с Драконова Зуба, наполовину залитый водой. Его треснувший и разрушенный корпус попал в каменные челюсти восточного порога, и здесь баркас окончательно прекратил свое существование. Он в мгновение ока был затоплен, разбит, разорван и уничтожен полностью, на что не понадобилось даже особо сильных толчков и ударов. Кент не успел и глазом моргнуть, как очутился в грохочущем стремительном потоке, изо всех сил прижимая к себе Маретт.

Некоторое время, бешеный водоворот покрывал их с головой. Черная вода и белая пена бурлили и кипели вокруг. Прошла, казалось, целая вечность, прежде чем струя свежего воздуха коснулась ноздрей Кента. Он приподнял Маретт над водой и окликнул ее. В ответ он услышал:

— Со мной все в порядке… Джимс!..

Его былые успехи в плавании мало чего стоили сейчас. Поток бросал и швырял его, как щепку. Все его усилия были направлены на то, чтобы служить барьером между нежным телом Маретт и острыми гранитными скалами. Он боялся не воды, а именно скал, мимо которых поток проносил их с невероятной скоростью.

Их было десятки и сотни, крупных и мелких, похожих на зубья чудовищной дробильной машины, чья рабочая поверхность простиралась на целую четверть мили. Кент ощутил первый сокрушительный удар, за ним второй, третий. Он не думал ни о времени, ни о расстоянии, но лишь о том, чтобы находиться между Маретт и смертью. В первый раз, когда он потерпел неудачу, слепящая ненависть и ярость вновь вспыхнули в его мозгу.

Он видел, как белое тело девушки швырнуло на скользкую, изъеденную водой поверхность скалы. Голова ее откинулась назад, и длинные распущенные волосы заструились в белой пене; на мгновение Кенту показалось, будто все ее хрупкое тело разбито, как фарфоровая чашка. Он продолжал бороться еще яростнее. И девушка знала, за что он борется. Каким–то непостижимым чудом он не терял сознания от бесчисленных ударов и травм. Он не чувствовал боли, но ощущал растущее головокружение и постепенно увеличивающуюся слабость в руках и теле.

Они проплыли уже половину Пучины, когда его с ужасной силой ударило о подводный камень. Удар оторвал от него Маретт. Кент рванулся к ней, тщетно пытаясь схватить ее, и увидел, что ее прижало к тому же камню. Веревка, связывающая их, спасла ее. Обмотанная вокруг ее тела и прикрепленная к его руке, она продолжала выполнять свое назначение, зацепившись за камень и помогая им держаться вместе по обе стороны пятифутового гранитного валуна.

Задыхаясь, с трудом ловя ртом воздух, едва живые, они встретились взглядами через разделявшую их скалу. Теперь, когда Кент поднялся из воды, кровь заструилась по его рукам, плечам и лицу, но он улыбался Маретт точно так же, как несколько мгновений тому назад она улыбалась ему. Глаза ее наполнились состраданием при виде его ссадин и ран. Он кивнул в ту сторону, откуда они приплыли.

— Все самое худшее уже позади! — попытался он перекричать ревущий поток. — Дайте мне немного отдышаться, и я переберусь к вам. Понадобится не более двух минут, а возможно и меньше, и мы достигнем спокойной воды в конце протока!

Девушка расслышала его слова и кивнула в ответ. Кент пытался подбодрить ее, прибавить ей уверенности. И у него вовсе не было намерения отдыхать, потому что положение девушки наполняло его ужасом, который он пытался скрыть. Маретт висела с наружной стороны подводной скалы над самой пучиной на веревке, едва в половину его мизинца толщиной. Ее удерживала только тонкая полоска козлиной кожи и он сам в качестве противовеса. Если веревка оборвется…

Кент благодарил Бога за то, что веревка оказалась достаточно прочной. Дюйм за дюймом он начал подтягиваться вверх по мокрому камню. Отраженное течение за скалой играло густой массой длинных волос Маретт, вытягивая их по направлению к нему, так что расстояние до них было на один или два фута меньше, чем до ее цепляющихся за скалу пальцев. Кент изо всех сил устремился сюда, ибо видел, что сможет быстрее добраться до ее волос, чем до нее самой. В то же время он должен был держать свой конец веревки постоянно натянутым. Выполнение этой задачи с самого начала оказалось нечеловечески трудным. Поверхность камня была скользкой, как будто покрытой маслом. Дважды взгляд Кента обрывался вниз, в пучину порога, когда, отчаявшись в своих попытках, он прикидывал, не лучше ли ему снова броситься в воду и затем за веревку подтянуть к себе Маретт. Но зрелище, открывшееся ему внизу, убедило его в неминуемом трагическом исходе подобного варианта. Он все время должен держать Маретт таким образом, чтобы своим телом защитить ее от ударов. Если он ее упустит — хоть на пару секунд, — жизнь непременно покинет ее тело, изуродованное и искалеченное в усеянном подводными камнями бурлящем и клокочущем потоке.

И тут Кент почувствовал, как веревка вдруг ослабла, так что он едва не потерял равновесие. Одновременно раздался отчаянный крик Маретт. Все произошло в одно мгновение, за меньшее время, чем понадобилось мозгу, чтобы оценить смысл и значение случившегося: руки девушки соскальзывают со скалы, белое тело ее уносится прочь, в еще более белую пену чудовищного потока… Камень перетер веревку, и девушку унесло! С криком, подобным воплю безумца, Кент сломя голову устремился за ней. Вода поглотила его. Он с трудом выплыл на поверхность, преодолевая подводные течения и водовороты. В двадцати футах от него — а может быть и в тридцати — он заметил мелькнувшую белую руку, а затем и лицо Маретт, прежде чем оно исчезло в сплошной стене кипящей пены.

Кент бросился за ней в эту пену. Он вынырнул из нее полуослепший, на ощупь пытаясь схватить тело девушки, дико выкрикивая ее имя. Пальцы его нащупали конец веревки, привязанной к его собственному запястью, и на мгновение он поверил, будто схватил ее. Подводные скалы нижней части порога еще более густо и более опасно вздымались на его пути. Они казались живыми существами, злыми демонами, обуянными жаждой мучения и разрушения. Они били и истязали его тело. Их хохот напоминал рев Ниагары. Кент больше не звал и не кричал. Сознание его затуманилось, и каменные кулаки продолжали молотить его — молотить и ломать, превращая его тело в искалеченную и бесформенную массу. Белая от ярости вода, кипящая между скал, похожая на взбитый крем, украшающий чудовищный торт, постепенно становилась серой, а затем и черной.

Кент не мог сказать, когда он прекратил борьбу. День погас. Настала ночь. Мир провалился в небытие. И он временно прекратил свое существование.

Глава 23

Час спустя могучие силы в тренированном теле Кента вернули его к жизни. Он открыл глаза. Потрясение от случившегося не сразу навалилось на него. Его первые ощущения были подобны пробуждению от сна, полного кошмаров и боли.

Затем рядом с собой он увидел черную скалу; он услышал приглушенный рев потока; взгляд его упал на яркое пятно света, отраженного от заходящего солнца. Он с трудом поднялся на колени, и тут внезапно в его голове словно разорвался железный обруч, подавлявший до сих пор все его чувства и мысли. Шатаясь, он встал на ноги, произнося имя Маретт. Осознание того, что произошло, потрясло его своим ужасом, парализовало его язык после первого оклика, наполнив грудь бессвязными стонущими рыданиями. Маретт больше не было. Она пропала. Она была мертва.

Как только сознание вернулось к нему, Кент быстро окинул взглядом местность, что его окружала. На целую четверть мили вверх по реке он видел белую пену между сжимающими поток скалами, яростную, бешеную пену, ослепительная белизна которой постепенно темнела в сгущающихся сумерках наступающей ночи. Рев смертоносного потока слышался здесь более отчетливо. Но рядом с Кентом вода была спокойна, и сейчас он стоял на узкой пологой косе из намытого щебня и глины, на которую его выбросило течением. Перед ним высилась скалистая стена. Позади вздымалась другая. Кроме того места, где он стоял, больше некуда было поставить ногу. И Маретт не было с ним.

Ничто, кроме мрачной действительности, не могло владеть его мыслями сейчас, когда он стоял здесь, постепенно приходя в себя. Но мозг его отказывался признавать эту действительность. Если он жив, то и она должна жить! Она была где–то здесь… у берега… среди скал…

Стоны, вырывавшиеся из его груди, сменились звуками, из которых слагалось ее имя. Он кричал и прислушивался. Шатаясь, он приблизился по узкому языку отлогой косы к вылизанному потоком краю теснины. В сотне шагов от него клокотала свирепая Пучина. Кент выбрался отсюда, окровавленный, избитый, полубезумный, в изорванной в клочья одежде, все громче и громче выкрикивая имя Маретт. Блеск заходящего солнца наконец обратил на себя его внимание. Он вырвался из кипящего ада между сжимающими поток скалами, и солнце вновь освещало для него окружающий его зеленый мир. Перед ним река расширялась и снова мирно несла свои воды в безмятежном покое.

Уже не просто страх овладел им теперь. Это была ужасная, гнетущая уверенность в неизбежном. Прожитые годы и суровая возмужалость — все это словно растворилось в отчаянии, и он заплакал — заплакал, как ребенок, подавленный великим детским горем, — не прекращая вместе с тем своих тщетных розысков вдоль берега. Он плакал и непрерывно шептал имя Маретт.

Но он не звал ее больше, ибо знал, что она мертва. Она ушла от него навеки. И тем не менее он не прекращал поисков. Последний луч солнца погас. Наступили сумерки, за ними последовала темнота ночи. Но и в этих потемках он продолжал искать, пройдя по берегу целую милю вниз от Пучины, окликая Маретт еще громче, чем прежде, и всегда прислушиваясь, ожидая ответа, который, как он знал, никогда не придет. Через некоторое время взошла луна, и Кент час за часом без устали продолжал свои безнадежные поиски. Он не ощущал, насколько сильно скалы избили и искалечили его, и он вряд ли заметил, когда усталость и истощение свалили его на ходу, словно убитого наповал. Наступивший рассвет застал Кента уже на ногах, бредущего прочь от реки, а к полудню этого же дня его нашел Андре Буало, старый седой метис, охотившийся у ручья Бернтвуд–Крик. Андре был потрясен видом его избитого и израненного тела, и он полуотнес, полуоттащил Кента к своему убогому жилищу, спрятанному в лесной глуши.

В течение шести дней Кент оставался у старого Андре просто потому, что у него не было ни сил, ни желания куда–нибудь идти. Андре поразило прежде всего то, что он не нашел ни одной сломанной кости в избитом теле Кента. Зато кости черепа были серьезно повреждены, и именно из–за травм головы Кент в течение трех дней и ночей пребывал в неустойчивом равновесии, колеблясь между жизнью и смертью. На четвертый день сознание вернулось к нему, и Буало накормил его бульоном из молодой оленины. На пятый день Кент поднялся с постели. На шестой он поблагодарил Андре и заявил, что готов отправиться в путь.

Андре снабдил его старой одеждой, дал ему запас еды и благословил в дорогу. И Кент вернулся к Пучине, намекнув Андре, что путь его лежит в поселок Пристань на Атабаске.

Кент понимал, что возвращаться к реке было не очень разумно. Он знал, что ему лучше бы — как для души, так и для тела — отправиться в совершенно противоположную сторону. Но в нем больше не было желания бороться, даже за себя самого. Он выбрал путь наименьшего сопротивления, и путь этот вел его обратно, к месту разыгравшейся трагедии. Когда он вернулся, его печаль больше не была душераздирающей агонией той первой ночи. Теперь это было глубоко спрятанное, скрытое пламя, которое выжгло его всего изнутри, испепелив его сердце и душу. Даже чувство предосторожности умерло в нем. Он ничего не боялся, никого не избегал. Будь на Пучине полицейский катер, он тут же, без всякой мысли о самосохранении, отдал бы себя в руки правосудия. Лучшим и ценнейшим лекарством для него явился бы хоть крохотный луч надежды. Но надежды не было. Маретт умерла. Ее нежное тело было изуродовано и разбито. И он остался один, безнадежно и беспредельно один.

Теперь, когда он вернулся к реке, что–то удерживало его здесь. С начала порогов до излучины реки, в двух милях ниже по течению, его ноги протоптали довольно заметную тропинку. Три, а то и четыре раза в день он проделывал этот путь, ставя вдоль тропы силки, в которые ловил кроликов для еды. Каждую ночь он устраивал себе постель в трещине скалы у начала Пучины. К концу недели прежний Джим Кент перестал существовать. Даже О'Коннор не узнал бы его в этом лохматом и бородатом оборванце с провалившимися глазами и впалыми щеками.

И дух бойца в нем также умер. Раз или два в нём вспыхивала внезапная страсть, требовавшая отомстить проклятому Закону, виновному в гибели Маретт, но и это пламя быстро гасло само по себе.

На восьмой день Кент обнаружил почти скрытый под нависающим берегом край плавающего предмета, прибитого сюда волнами. Он выудил этот предмет из воды. То был маленький заплечный мешок Маретт, и Кент, замерев и судорожно прижимая к груди свое насквозь промокшее сокровище, несколько минут пристально всматривался полубезумным взглядом вниз, туда, где он нашел мешок, словно его хозяйка тоже должна была находиться там. Затем он выбежал на открытое место, где солнце хорошо прогревало обширную поверхность плоской каменной плиты, и, задыхаясь от конвульсивных рыданий, развязал мешок. Он был наполнен вещами, которые Маретт в спешке собирала в своей комнате в ночь их бегства из дома Кедсти. Извлекая из мешка предмет за предметом и раскладывая их на прогретой солнцем плите, Кент почувствовал стремление к жизни, с огромной силой внезапно нахлынувшее на него. Он вскочил на ноги и вновь обернулся лицом к реке, словно к нему наконец вернулась надежда. Затем, опустив взгляд на то, что, по всей видимости, девушка ценила больше всего, он протянул к этим сокровищам руки и прошептал:

— Маретт… моя маленькая богиня…

Величие и сила его любви к той, кого уже не было на свете, даже в глубокой скорби вызвали улыбку на его заросшем и исхудавшем лице. Потому что Маретт, заполняя свой мешок в ту ночь поспешного бегства, отобрала странные вещи. На залитой солнцем каменной площадке, где Кент расположил их, красовалась пара маленьких туфелек–лодочек, перед которыми он в благоговении стоял на коленях в ее комнате; вместе с ними она затолкала в мешок одно из пышных надушенных платьев, то самое, что заставило его сердце замереть на мгновение, когда он впервые заглянул туда, где они прятались. Оно больше не было мягким и тонким, как паутинка, как пух, нежно порхающий вокруг его щек. Оно лежало, словно смятая тряпка на плоском камне, промокшее, обесцвеченное, и тонкие струйки воды стекали с него на землю.

Вместе с туфлями и платьем здесь также находились всякие интимные мелочи, которые Маретт захватила с собой. Но только туфельку Кент крепко прижал к своей израненной груди — одну из тех, что были на ней в тот первый чудесный день, когда она пришла навестить его у Кардигана.

Этот час ознаменовал собой начало очередной перемены в Кенте. Ему казалось, что он получил весточку от самой Маретт, что душа ее вернулась к нему и находится вместе с ним сейчас, всколыхнув странные чувства в его душе и согревая его кровь новым опаляющим жаром. Она погибла навеки, но тем не менее она все же вернулась к нему, и он постиг ту непреложную истину, что душа ее никогда не покинет его снова в течение всей его жизни. Он ощущал ее близость. Бессознательно он протянул руки, и удивительное чувство радости и счастья проникло в его душу, борясь с печалью и одиночеством. В глазах его появился новый блеск, когда он смотрел на скромные пожитки Маретт, разложенные на залитом солнцем камне. Казалось, будто они представляли собой ее плоть и кровь, часть ее души и тела. Они представляли собой подтверждение ее веры в него, ее обещаний всегда быть с ним вместе. В первый раз за много дней Кент ощутил внутри себя новую силу, и он понял, что Маретт не совсем погибла, что у него осталась от нее память, которую он должен хранить и беречь.

В ту ночь он в последний раз сделал постель в трещине между скал, и во время сна его сокровища окружали его так, чтобы он мог коснуться их, протянув руку.

На следующий день он отправился в путь на северо–восток. На пятый день после того, как он покинул охотничьи угодья Андре Буало, он поменял свои часы у метиса на дешевое ружье, амуницию, одеяло, муку и посуду для приготовления пищи. После этого он без раздумья и колебаний углубился в лесные дебри.

Месяц спустя никто не смог бы узнать Кента, некогда блестящего офицера Н–ского дивизиона. Бородатый, оборванный, с отросшей гривой спутанных волос, он бродил без какой бы то ни было цели, лишь бы только находиться в одиночестве и как можно дальше уйти от реки Время от времени он перебрасывался парой Слов со случайным индейцем или метисом. Каждую ночь, хотя погода стояла очень теплая, он разводил небольшой костер, потому что в это время суток, глядя на пылающий перед ним огонек, он ощущал близость Маретт. Тогда он доставал одну из драгоценных вещей, которые были в маленьком мешке девушки. Он боготворил, обожествлял эти вещи. Платье и каждую из двух маленьких туфелек он аккуратно обернул в бархатистую нежную бересту. Он предохранял их от влаги и ветра. Если бы понадобилось, он дрался бы за них, не жалея сил. Спустя некоторое время они стали для него более ценными, чем сама жизнь, и странный парадокс сознания и восприятия окружающего мира заставил его даже благодарить Всевышнего за то, что река не ограбила его полностью.

Кент не стремился уйти от воспоминаний, погрузиться в пучину забывчивости и беспамятства. Напротив, он старался запомнить каждый жест, каждое слово, каждую драгоценную ласку, навеки связывавшие его с любовью, которую он потерял. С каждым днем Маретт все больше становилась частью его самого. Она постоянно находилась рядом с ним, лесною веткой или травинкой порою нежно прижимаясь к нему, ища защиту в его объятиях ночью, шагая с ним рука об руку в течение дня. И в этом искреннем и своеобразном поклонении печаль его смягчалась нежным и благотворным успокоением и облегчением от сознания своего обладания тем, чего никто в мире — ни человек, ни судьба — не мог его лишить: Присутствием Любимой, постоянно пребывающей с ним.

Это Присутствие совершило перелом в душе и сознании Кента. Оно заставило его вновь выпрямить голову, расправить плечи, вновь взглянуть жизни прямо в лицо. Оно принесло с собой вдохновение и ободрение, и со временем становилось для него все ближе и дороже.

Ранняя осень застала Кента в местности под названием Фондю–Лак, в двухстах милях к востоку от Форт–Чипевайана. Зиму он провел в компании француза–охотника, и вплоть до февраля они охотились вместе вдоль южных окраин бесплодных северных пустынь.

Кент проникся глубоким уважением к Пикару, своему компаньону. Но он не откровенничал с ним, не выдавал ему ничего ни из своих прежних тайн, ни из своих новых планов и стремлений, которые постепенно начали формироваться в его мозгу. И по мере того как длилась зима, эти стремления превращались во все более глубокие и устойчивые намерения. Они снились ему, когда он спал, и он никогда полностью не освобождался от этих мыслей, когда бодрствовал. Ему хотелось поскорее отправиться домой. И когда он думал о доме, он думал не о Пристани и не о южных краях. Для него домом являлось теперь единственное место в мире — место, о котором говорила ему Маретт, где она жила и куда постоянно стремилась. Где–то далеко на северо–западе, укрытая среди гор; таилась загадочная Долина Безмолвных Великанов, куда они собирались отправиться перед трагической гибелью девушки. И теперь ее дух ждал, чтобы Кент отправился туда сам. Казалось, будто неслышный внутренний голос умолял, торопил его идти туда и оставаться навсегда там, где когда–то жила она. Кент принялся строить планы на будущее, и в этом занятии он обрел новую радость и новую жизнь. Он найдет ее дом, ее родичей, он отыщет долину, которая должна была стать их обретенным раем.

Итак, поздним февралем Кент распрощался с Пикаром и со своей долей зимней добычи в заплечном мешке снова вышел к реке.

Глава 24

Кент не забыл, что он объявлен вне закона, но это не особенно тревожило его. Теперь, когда у него была новая и захватывающая идея, во имя которой стоило бороться, он снова вернулся к тому, что называл «тонкостями игры». Он добирался до Чипевайана осторожно, с оглядкой, хотя и не сомневался в том, что даже прежние друзья в поселке Пристань на Атабаске не смогли бы узнать его теперь. Борода его отросла на четыре или пять дюймов, давно не стриженные волосы в беспорядке свисали ему на глаза. Этой зимой Пикар скроил ему полушубок ь3 шкуры молодого карибу, отороченный бахромой, как у индейца. Выждав подходящее время, Кент явился в Чипевайан перед самыми сумерками.

Керосиновые лампы горели уже в фактории Компании Гудзонова залива, когда он предложил им свои меха. Склад был пуст, если не считать приказчика фактории, и в течение часа они закончили сделку. Кент приобрел новую одежду, винчестер и столько припасов, сколько смог унести на себе. Он не забыл бритву и пару ножниц, и когда за все расплатился, у него еще наличными оставалась сумма, равная стоимости двух шкурок серебристой лисицы. Кент покинул Чипевайан в ту же ночь и при холодном свете зимней луны оборудовал себе ночлег в шести милях к северу, неподалеку от Кузнечного Причала.

Теперь он находился на Невольничьей реке и в течение нескольких недель медленно, но упорно двигался на лыжах на север. Он обошел стороной Форт–Смит и Кузнечный Причал и свернул на запад, прежде чем достиг Форт–Резольюшена. В апреле он достиг гарнизона на Хей–Ривер, в том месте, где она впадает в Большое Невольничье озеро. Пока не вскрылся лед, Кент работал на Хей–Ривер. Когда река очистилась от льда и путь стал безопасен, он спустился вниз по Маккензи в каноэ. В конце июня он повернул вверх по реке Лиард в сторону Южной Наханни.

«Следуйте прямо по ущелью между истоками Северной и Южной Наханни, — говорила ему Маретт. — Там вы найдете Серную Страну, а за Серной Страной находится Долина Безмолвных Великанов…»

В конце концов Кент добрался до границ этой загадочной страны. Он оборудовал стоянку, постоянно ощущая в воздухе тошнотворный, удушающий запах. Луна взошла, и перед ним словно в легкой дымке желтого тумана открылся заброшенный, пустынный и безлюдный мир. С рассветом он отправился в дальнейший путь.

Он пробирался по открытой воде мимо обширных топких торфяников, с которых поднимались сернистые испарения. Миля за милей он все дальше углублялся в эту мертвую страну, смахивавшую на потерянный ад. Изредка на его пути попадались ягодные кустарники, но на них не было ягод, и ни одно живое существо не нарушало унылого безмолвия здешних лесов и болот.

Это была страна, в водах которой не водилась рыба, в воздухе которой не летали птицы, растения которой не цвели, — зловонная, удушливая страна, погруженная в безмолвие смерти. Все вокруг имело желтоватый оттенок. Он сам, его одежда, каноэ, руки, лицо — все окрасилось в желтый цвет. Кент не мог избавиться от отвратительного привкуса серы во рту. Но он продолжал плыть прямо на запад по компасу, который подарил ему Говен на Хей–Ривер. Даже этот компас пожелтел, лежа у него в кармане. Кент не мог ничего есть. В первый день своего пребывания здесь он лишь дважды позволил себе отпить немного воды из фляги.

И Маретт сумела проделать этот путь! — постоянно твердил себе Кент. Потайная дорога, ведущая к их скрытой от чужих глаз долине, страна, пораженная дьявольским проклятием, запретная территория для индейцев и для белых, — Кенту трудно было поверить в то, что Маретт проходила здесь, что она вдыхала отравленный воздух серных болот, который вызывал у него тошноту вплоть до рвоты. Кент трудился отчаянно. Он не ощущал ни усталости, ни душных испарений окружавшей его горячей воды, ни гнетущей мертвой тишины вокруг.

Наступила ночь, и взошла луна, освещая нездоровой желтизной больной мир, поглотивший его. Кент лег на дно каноэ и закрыл лицо курткой из оленьей кожи, пытаясь заснуть. Но сон не приходил. Перед рассветом Кент зажег спичку и при тусклом свете ее огонька сверился с компасом. Весь следующий день он даже не пытался проглотить хоть немного еды. Но при наступлении второй ночи он обнаружил, что дышать стало немного легче. Кент продолжал грести, отыскивая дорогу при свете луны, которая теперь стала более яркой. И наконец, во время короткого отдыха он услышал далеко впереди одинокий волчий вой.

Радостный возглас вырвался из груди Кента. Западный ветерок освежил его, и он пил этот ветерок, как томящийся от жажды путник в пустыне пьет прохладную воду. Он больше не сверялся с компасом, но строго держался направления на эту свежую струю воздуха. Через час он обнаружил, что гребет против слабого течения, и когда попробовал воду на вкус, то нашел, что она лишь слегка отдает серой. К полуночи вода стала уже прохладной и чистой. Кент высадился на берег, состоявший из песка и гальки, разделся донага и устроил себе такую основательную мойку, какой еще никогда не подвергался до сих пор. Последние дни он не носил ничего, кроме старой охотничьей рубахи и штанов, и после купания он переоделся в новую одежду, которую вез с собой в заплечном мешке. Затем он разжег костер и впервые за два дня плотно поел.

На следующее утро он взобрался на высокую ель и хорошенько осмотрелся вокруг. К западу на протяжении пятнадцати или двадцати миль лежала низменная местность, ограниченная в отдалении подножиями холмов. За этими холмами вздымались снежные вершины Скалистых гор. Кент побрился, подстриг волосы и отправился дальше. Он остановился на ночлег только после того, как больше не смог продвигаться вперед. Русло реки сузилось до размеров ручья, и вокруг вздымались уже крутые склоны первых зеленых холмов. На следующее утро Кент припрятал каноэ в укромном месте и отправился дальше пешком с одним заплечным мешком и ружьем за спиной.

Целую неделю он медленно продвигался на запад. Он проник в благодатную страну с великолепной природой, но не обнаружил в ней ни малейшего следа человеческого присутствия. Холмы уступили место горам, и Кент решил, что дошел до хребта Кемпбелла. Он также был уверен в том, что, выбравшись из Серной Страны, движется в верном направлении. Однако лишь на восьмой день он набрел на свидетельство того, что еще одно мыслящее существо когда–то до него проходило тем же путем. Это был след костра белого человека: сложенный из зеленых веток, срубленных топором, костер был рассчитан на то. чтобы гореть всю ночь.

На десятый день Кент подошел к спускающемуся в западном направлении склону первой горной цепи и взглянул вниз, на одну из самых чудесных долин, какую когда–либо видели его глаза. Это была даже не долина, а скорее широкая равнина. В пятидесяти милях по ту сторону ее вздымались могучие вершины самых величественных из всех гор Юкона.

И тут, несмотря на окружающие его райские места, в сердце Кента постепенно начало проникать отчаяние. Ему казалось немыслимым в такой обширной стране отыскать крохотный желанный клочок земли. Оставалась единственная надежда, что он встретит здесь белых людей либо индейцев и среди них найдутся такие, кто сможет указать ему путь.

Кент медленно пересекал пятидесятимильную равнину, обильно заросшую зеленью, усыпанную цветами, — истинный охотничий рай. До сих пор не очень–то много охотников спустилось сюда с гор Юкона, заметил он про себя. И ни один не пришел со стороны серных болот! Здесь был новый, еще не открытый мир. На карте Кента он выглядел белым пятном. Вокруг не видно было никаких признаков присутствия человека. Перед ним вдали непреодолимой стеной вздымались горы Юкона — вершина за вершиной, покрытые снегом, — возвышаясь над облаками подобно исполинским сторожевым псам. Кент знал, что там, за ними, текут многоводные реки западного склона, лежит город Доусон и целая страна золотоискателей с их самобытной цивилизацией. Но все это находилось по ту сторону гор. На его стороне был только безграничный и нерушимый покой благословенных земель, на которые человек еще не заявил свои права.

По мере того как Кент все дальше углублялся в зеленые просторы равнины, на него снисходило постоянно растущее странное чувство покоя и умиротворения. Но одновременно росло и убеждение, что ему не удастся отыскать то, ради чего он сюда явился. Кент не пытался анализировать причины этой уверенности. Она просто стала частью его самого, укрепляясь вместе с нарастающим ощущением душевного спокойствия. И у него оставалась только надежда на то, что поближе к горам ему удастся найти белых людей или индейцев.

Кент больше не пользовался компасом, но придерживался направления на группу из трех гигантских горных вершин. Одна из них была выше остальных двух. По мере того как он продвигался дальше, взгляд его постоянно возвращался к ней. Она очаровала его, представляясь ему в образе вечного смотрителя, миллионы лет стерегущего долину. Он так и начал называть ее про себя — Смотрителем. С каждым часом вершина, казалось, приближалась к нему, позволяя тщательнее и подробнее себя разглядеть. Со своей первой ночной стоянки в долине Кент наблюдал, как луна садилась за вершину горы. Некий внутренний голос, никогда не затихавший в его душе, нашептывал ему, что эта гора, более высокая, чем все остальные, была хранительницей Маретт. Девушка, должно быть, десятки тысяч раз глядела на ее вершину, как он смотрит на нее сейчас, — если ее дом находился где–нибудь по эту сторону хребта Кемпбелла. В ясный день Смотритель был бы виден ей за сотни миль.

На следующий день гора продолжала вырастать над Кентом. Ко второй половине дня она начала приобретать новые формы. Вершина ее напоминала уже гигантский средневековый замок и продолжала меняться по мере приближения к ней Кента. И две меньшие вершины тоже приобрели определенные очертания. Прежде чем четкие контуры предметов начали расплываться в туманной дымке сумерек, Кент уже понял, что увиденное им не было прихотливой фантазией его воображения. Смотритель принял форму огромной человеческой головы, обращенной к югу. Беспокойное возбуждение охватило Кента, когда он продолжал идти и после наступления сумерек. Рассвет опять застал его в пути. На западе небо прояснилось, и Кент внезапно остановился, издав возглас удивления.

Голова Смотрителя оставалась на своем прежнем месте, словно изваянная из скалы руками могучих гигантов. Две меньшие вершины тоже раскрыли свои тайны. Поразительно и непостижимо, но по странному и роковому совпадению их вершины также приняли форму человеческих голов. Одна из них смотрела на север. Лицо другой было обращено к долине. И Кент с бешено бьющимся сердцем воскликнул:

— Безмолвные Великаны!..

Он не слышал собственного голоса, но сама эта мысль оглушила его. Она навалилась на Кента, словно наваждение, внезапное озарение, захватывающее дух и подкрепленное видимой реальностью. Долина Безмолвных Великанов. Он повторял эти слова, глядя на три исполинские головы в небесах. Где–то рядом с ними, возле них — с той или другой стороны — таилась загадочная долина Маретт!

Кент продолжал путь. Странная радость поглотила его. В ней временами исчезали скорбь и печаль, и в такие минуты ему казалось, что Маретт несомненно должна находиться здесь, в долине, приветствуя его, когда он сделает первый шаг, вступив на ее землю. Но трагедия Пучины Смерти неизменно и постоянно возвращалась к нему, а с нею мысль о том, что эти три гигантские головы глядят — и всегда будут глядеть — в тщетной надежде увидеть потерянную возлюбленную, которая никогда уже не вернется. В этот день на закате солнца лицо, обращенное к долине, казалось живым, озаренным пламенем безмолвного вопроса, направленного непосредственно к Кенту.

«Где она? — вопрошало каменное лицо. — Где она? Где она?..»

В ту ночь Кент так и не смог уснуть.

На следующий день перед ним протянулся невысокий и полуразрушенный горный кряж, первый из многочисленных хребтов высившейся на горизонте страны гор. Кент принялся упорно взбираться на него и к полудню достиг вершины. И теперь он уже не сомневался, что смотрит наконец на Долину Безмолвных Великанов. Она была не такая широкая, как другие. На противоположной стороне ее, в трех или четырех милях от Кента, возвышалась гигантская гора, та из Великанов, чье лицо глядело вниз, на зеленые луга у своего подножия. К югу открывался вид на обширную равнину, и в ярком солнечном свете Кент видел сверкание ручьев и небольших озер и густые пятна зелени кедровых, еловых и пихтовых рощ, разбросанных словно большие ковры бархатистого плюша среди цветущей зелени долины. На севере, в трех или четырех милях, горный кряж круто изгибался к востоку, и Кенту не видна была та часть долины, которая скрывалась за поворотом хребта. Отдохнув, Кент направился в сторону этого поворота. К четырем часам добрался он до него и смог взглянуть вниз на скрытую за изгибом хребта часть долины.

То, что он увидел, показалось ему сперва гигантской чашей, выдолбленной посреди окружающих ее гор, — чашей диаметром в две мили от края до края, завершающей собой саму долину. Кенту потребовалось некоторое время, чтобы сфокусировать взгляд на более мелких предметах внизу, в полумиле расстояния под ним, но прежде чем он сумел там что–нибудь разглядеть, до него донесся звук, заставивший затрепетать каждый нерв его тела. Это был далекий глухой лай собаки.

Теплая золотистая дымка, что предшествует заходу солнца в горах, сгущалась между ним и долиной, но сквозь нее он через некоторое время различил внизу, прямо перед собой, признаки человеческого поселения. Там находилось небольшое озерцо, из которого вытекал сверкающий ручеек, а рядом с озером и неподалеку от подножия горы, на которой стоял Кент, расположились несколько строений и загон для скота, выглядевшие отсюда совершенно игрушечными. Ни животных, ни какого–либо движения Кент не смог разглядеть.

Не затрудняя себя поисками удобного пути, он приступил к спуску. И опять он не задавал себе вопросов. Им овладела всепоглощающая уверенность. Разумеется, из всех прочих долин и распадков именно эта и должна быть Долиной Безмолвных Великанов!

И внизу под ним, потонув в призрачном солнечном мареве, полускрытый золотистым туманом, стоит старый дом Маретт. Кенту казалось, что дом этот принадлежит ему По праву, что он является его частью, что, придя к нему, он обретет наконец покой, убежище, свой собственный дом и очаг. И нелепая, дикая мысль о том, что его должны здесь ждать с нетерпением и надеждой, странным образом превратилась в уверенность и стала как бы частью его сознания. Он торопился, срывался с тропы, пока у него не перехватывало дыхание и он вынужден был останавливаться, чтобы отдохнуть. В конце концов он очутился на склоне, где не смог продвинуться ни на фут, и снова он вынужден был возвращаться, карабкаться назад и обходить предательские осыпи и глубокие трещины, раскрывавшие бездонные пропасти у самых его ног. Туман в долине сгущался. Солнце пряталось за вершины гор на западе, и сумрачная мгла стала быстро заполнять все вокруг. Было семь часов, когда Кент добрался до края откоса, расположенного по меньшей мере на целую милю ниже того изгиба, который перекрывал глубокую чашеобразную впадину долины. Он совершенно выбился из сил. Его руки кровоточили и были покрыты ссадинами. Темнота поглотила его, когда он, шатаясь, двинулся дальше.

Обойдя угол скалы, Кент даже не пытался скрыть радостный возглас, сорвавшийся с его губ. Он увидел перед собой огоньки. Множество их было рассыпано в отдалении, но вблизи светилась целая гирлянда, словно свет падал из освещенных окон большого дома. Кент ускорял шаги по мере приближения к огням и в конце концов едва не бросился бежать. И тут что–то остановило его, и ему показалось, будто сердце его подскочило к горлу и застряло там, лишив его способности дышать. Он услышал голос, мужской голос, окликавший во мраке сумерек:

— Маретт!.. Маретт!.. Маретт!..

Кент попытался крикнуть, но дыхание вырвалось из его груди лишь в хриплом беззвучном вздохе. Его всего трясло как в лихорадке. Он протянул руки, и странное безумие, словно пламя, охватило его мозг.

Голос окликнул снова:

— Маретт!… Маретт!.. Маретт!..

Стены чашеподобной долины эхом повторяли это имя. Оно мягко звучало, перекатываясь по склону горы. Воздух переполнялся им, шептал его, передавал его все дальше и дальше, — и внезапно безумие Кента обрело голос, и он закричал:

— Маретт!.. Маретт!..

Он бросился бежать. Колени его ослабли и стали словно ватными. Он опять прокричал это имя, и голос, только что звавший Маретт, замолк. Из туманного полумрака перед Кентом начали появляться очертания предметов — между ним и освещенными окнами. Две фигуры приближались к нему с опаской и недоверием. Кент зашатался, но снова выкрикнул имя Маретт, и на сей раз ему ответил громкий женский крик, и одна из двух фигур с быстротой молнии бросилась ему навстречу.

Они стояли в трех шагах друг от друга, и в сумеречной мгле их горящие глаза были словно связаны единой нитью, тогда как тела оставались неподвижными, потрясенные и смятенные чудом, совершенным великим и милосердным Творцом.

Мертвые восстали из небытия! Могучим усилием воли Кент заставил себя протянуть руки, и Маретт, пошатнувшись, упала в его объятия. Второй человек, подойдя, нашел их обоих стоящими на коленях, прижавшись друг к другу, словно дети. И когда Кент поднял глаза, он увидел смотрящего на него сверху вниз Сэнди Мак–Триггера, человека, чью жизнь он спас там, в поселке Пристань на Атабаске.

Глава 25

Кент не мог определить, сколько времени прошло, пока его сознание прояснилось. Это могла быть и минута, и час. Все его жизненные силы сконцентрировались в попытке постичь невероятное: погибшая воскресла, и именно Маретт Рэдиссон, живую, настоящую, он держит в своих объятиях! Подобно высвеченному изображению на экране, он увидел рядом с собой лицо Мак–Триггера, но затем голова его склонилась снова, и если бы долина наполнилась грохотом пушек, он все равно слышал бы только один звук, рыдающий голос, повторяющий снова и снова:

— Джимс… Джимс… Джимс…

Уже при свете звезд одному лишь Мак–Триггеру удалось трезвым взглядом оценить происшедшее чудо. Спустя некоторое время до Кента дошло, что Мак–Триггер произносит какие–то слова; он ощутил его руку на своем плече, услышал его голос, звучащий радостно и одновременно настойчиво. Кент поднялся с колен, продолжая прижимать к себе Маретт, руки которой крепко обхватили его, ни на миг не отпуская от себя. В ее прерывистом дыхании слышались рыдания. Кент не мог произнести ни слова, это было выше его сил. С помощью Мак–Триггера, поддерживавшего Маретт с другой стороны, он, спотыкаясь, проковылял расстояние до дома с освещенными окнами. Мак–Триггер отворил дверь, и они вступили в полосу света от яркой керосиновой лампы. Перед ними была большая, странно выглядевшая комната. На пороге руки Маретт разжались и она отпустила Кента, сделавшего шаг назад. чтобы они могли при свете лучше разглядеть друг друга. И тут наступило удивительное, чудесное мгновение, когда первое чувство потрясения и неверия превратилось в торжествующую уверенность.

Сознание Кента опять было ясным, как в тот день, когда он смотрел в лицо смерти у начала Пучины. И страх, жгучий, словно раскаленная острога, пронзил его, едва лишь он встретился взглядом с глазами девушки. Она ужасно изменилась. Неестественная бледность, покрывавшая ее лицо, потрясла Кента. Она исхудала. Глаза ее при свете лампы превратились в огромные дремлющие озера фиолетового, почти черного цвета, и густые темные волосы, собранные высоко на голове, как и тогда, в первый день у Кардигана, предательски подчеркивали бледность ее щек. Рука девушки дрожала у горла, и ее худоба испугала Кента. Некоторое время — буквально несколько секунд — Маретт смотрела на него, словно охваченная подсознательным страхом, что это не ее Джим Кент, и затем ее руки медленно раскрылись в объятиях и она протянула их к нему. Маретт не улыбнулась, не вскрикнула, она не повторяла уже его имени; но ее руки обняли шею Кента, когда он привлек ее к себе, и лицо девушки прижалось к его груди. Кент посмотрел на Мак–Триггера. Рядом с ним, положив руку ему на плечо, стояла женщина — незнакомая черноволосая, черноглазая женщина, — и Кент, глядя на них, понял все.

Женщина приблизилась к нему.

— Пожалуй, я лучше уведу ее сейчас, мсье, — сказала она. — Малькольм… он расскажет вам. А немного позже вы сможете увидеть ее снова.

Голос у нее был мягким и низкого тембра. При звуке его Маретт подняла голову, провела ладонями по щекам Кента в своей прежней ласковой манере и прошептала:

— Поцелуй меня, Джимс… мой Джимс… поцелуй меня…

Глава 26

Немного позже, сжимая друг другу руки, Кент и Сэнди Мак–Триггер остались одни в большой комнате, ярко освещенной керосиновой лампой. В их рукопожатии ощущалась искренняя дружба сильных мужчин, взволнованных неожиданной встречей и питавших друг к другу неизменные братские чувства. Каждый из них рисковал жизнью ради другого. Однако память об этом, неизгладимая, неизменная и давно ставшая частью их души, выражалась только в крепком пожатии их рук и в понимании, скрытом в глубине их глаз.

На лице Кента явственно отражался вопрос о Маретт. Мак–Триггер заметил тревогу в его глазах и улыбнулся довольной, но в то же время озабоченной улыбкой, глядя на дверь, за которой скрылись Маретт и пожилая женщина.

— Слава Богу, вы явились вовремя, — сказал он, все еще держа Кента за руку. — Она считала вас мертвым. И я уверен, Кент, что именно это и убивало ее. Мы вынуждены были не спускать с нее глаз даже ночью. Время от времени она выходила из дома и бродила по долине. Она говорила, что вышла вас встречать. Вот и сегодня то же самое…

Кент проглотил твердый комок, застрявший у него в горле.

— Теперь я понимаю, — сказал он. — Это ее живая душа влекла меня сюда. Я…

Прислушиваясь к словам Мак–Триггера, он снял с плеч мешок с его бесценным содержимым. Они сели за стол. То, о чем говорил Мак–Триггер, казалось Кенту мелким и незначительным по сравнению с тем, что Маретт была где–то здесь, за дверью, живая, и что скоро он снова увидит ее. Он не понимал, зачем Мак–Триггер рассказывает ему, что другая женщина — это его жена. Даже описание того, как счастливый случай швырнул Маретт на бревно, заклинившееся между двумя скалами в Пучине, и как это бревно, освободившись, вынесло ее на противоположный берег реки в нескольких милях ниже по течению, было незначительным при мысли, что только одна дверь разделяет их теперь. Но он слушал Мак–Триггера. Он выслушал его рассказ о том, как Маретт разыскивала его все те дни, когда он валялся без сознания в лихорадке в хижине Андре Буало, как она отчаялась увидеть его в живых и как в эти же дни бригада Ласелля, сплавляя баркасы вниз по реке, взяла ее с собой на север. Позже он будет поражаться всему этому, но сейчас он слушал вполуха, а глаза его постоянно обращались к двери. Но тут что–то в словах Мак–Триггера задело его внимание. Смысл этих слов, точно выстрел, пронзил мозг Кента. Мак–Триггер продолжал спокойно говорить об О'Конноре:

— …Но вы, вероятно, пришли со стороны Форт–Симпсона, Кент, и О'Коннор обо всем вам уже рассказал. Ведь это он доставил Маретт сюда, домой, через Серную Страну…

— О'Коннор?

Кент вскочил на ноги. Мак–Триггеру оказалось достаточным лишь мгновения, чтобы прочесть истину на его лице.

— Великий Боже, Кент, вы хотите сказать, что ничего не знаете? — сдавленным голосом произнес он, поднимаясь в свою очередь из–за стола. — Вы что, не видели О'Коннора? И за последние годы нигде не встречались с полицией? Разве вы не знаете?..

— Я ничего не знаю, — выдохнул Кент.

Несколько секунд Мак–Триггер не сводил с него изумленных глаз.

— Я прятался, — продолжал Кент. — Все это время я держался подальше от полиции.

Мак–Триггер глубоко вздохнул. Снова его руки сжали ладони Кента, и голос его, полный величайшего удивления, звучал недоверчиво и вопросительно:

— И вы пришли сюда, к ней, в ее прежний дом, полагая, что Маретт убила Кедсти? В это трудно поверить! И тем не менее…

На его лице внезапно появилось печальное, почти болезненное выражение, и Кент, проследив за его взглядом, заметил, что Мак–Триггер смотрит на большой камин в дальнем конце комнаты.

— Прошлой зимой О'Коннор закончил расследование всего дела, — с трудом проговорил Мак–Триггер. — Я должен рассказать вам… прежде чем вы увидите ее снова. Ей не следует самой рассказывать вам обо всем. Вы должны понять… Видите ли…

Кент последовал за ним к очагу. С полки над камином Мак–Триггер снял фотографию и протянул ее Кенту. На обычном моментальном снимке был запечатлен мужчина с непокрытой головой, стоявший на пустыре, ярко освещенном солнцем.

Глухой возглас сорвался с губ Кента. Это был тот самый огромный седой призрак, который он видел при свете молний в ту ночь из окна убежища в доме Кедсти.

— Мой брат Дональд, — сдавленным голосом произнес Мак–Триггер. — Я любил его. Все сорок лет мы были друзьями. И Маретт была нашей общей заботой — ровно поровну. Это он… убил Джона Баркли… — Через секунду, справившись с волнением, он добавил: — И Дональд… мой брат… убил также инспектора Кедсти.

На некоторое время в комнате воцарилось молчание. Мак–Триггер глядел на огонь в камине, не поднимая глаз на Кента. Затем он продолжал:

— Он убил двух людей, но он не убийца, Кент. Его поступок нельзя назвать убийством. Это было возмездие, совершенное в одиночку, без участия закона. Если бы не Маретт, я никогда не рассказал бы вам об этой истории — во всяком случае, о самой жуткой ее части. Мне неприятно вспоминать о ней… Произошло это много лет назад. Я тогда был холост, а брат был старше меня на десять лет и имел жену. Думаю, Маретт любит вас так же, как Мэри любила Дональда. А любовь Дональда была больше, чем простое чувство. Он обожал ее. Мы все втроем пришли в новую чудесную страну еще до открытия большого золота в Доусоне и Бонанце. То была дикая, первобытная страна, и в ней было мало женщин, но Мэри всюду следовала за Дональдом. Она была прекрасна; у нее были такие же глаза и волосы, как у Маретт. Вот в этом и заключалась вся трагедия…

Я не стану описывать подробности. Они чудовищны. Все произошло, пока мы с Дональдом находились на охоте. Трое мужчин — белых, запомните это, Кент: белых мужчин, — пришли с севера и остановились у нашей хижины. Когда мы вернулись, то, что мы обнаружили, едва не свело нас с ума. Мэри умерла на руках у Дональда. Оставив ее тело лежать в одиночестве в нашем бывшем счастливом жилище, мы бросились в погоню за теми белокожими тварями, которые явились причиной ее гибели. Только снежная буря спасла их, Кент. Следы их были свежими и четкими, пока не налетел буран. Случись он двумя часами позже, я тоже стал бы убийцей.

С того дня я и Дональд стали охотниками на людей. Мы проследили, откуда пришли трое негодяев, и установили, кем они были. Спустя два года Дональд разыскал одного из троих на Юконе и, прежде чем убить его, заставил подтвердить имена двух остальных. Затем начались долгие поиски, Кент. Они длились целых тридцать лет. Дональд старел быстрее, чем я, и спустя некоторое время я понял, что он помешан на навязчивой идее. Временами он по целым месяцам пропадал, постоянно разыскивая тех двоих. Так прошло десять лет, и вот однажды, в самый разгар зимы, мы набрели на хижину, пораженную эпидемией оспы. Хижина принадлежала Пьеру Рэдиссону и его жене Андреа. Оба были мертвы. Но там находился ребенок, почти грудной. Он все еще жил… Мы взяли его с собой, Дональд и я. Это и была Маретт…

Мак–Триггер произносил слова монотонно и почти бесстрастно. Пока он говорил, он не отрывал глаз от углей в камине. Но тут он внезапно взглянул на Кента.

— Мы с самого начала боготворили ее, — продолжал он слегка охрипшим голосом. — Я надеялся, что любовь к ней спасет Дональда. В определенном смысле так оно и было. Но она не излечила его от безумной жажды мщения, от неистовой страсти к возмездию. Мы перебрались дальше к востоку. Мы нашли эту чудесную долину, нашли золото в горах, не тронутых другими людьми. Мы обосновались здесь, и я стал еще больше надеяться, что великолепие нового мира, открытого нами, поможет Дональду забыть обо всем. Я женился, и моя жена полюбила Маретт. У нас родился ребенок, потом второй, но оба умерли. После их смерти мы еще больше привязались к Маретт. Анна, моя жена, была дочерью миссионера и смогла дать Маретт определенные азы образования. Вы увидите, что здесь полно разных книг, журналов и нот. Но пришло время, когда мы подумали о том, что должны отправить Маретт в Монреаль. Это решение разбило ей сердце… А потом… спустя долгое время…

Мак–Триггер замолк, глядя Кенту в глаза.

— Потом… Дональд пришел однажды из Доусона, страшный в своей безумной ненависти к убийцам, и сообщил нам, что нашел тех, кого так долго искал. Одним из них был Джон Баркли, богатый лесопромышленник, а вторым — Кедсти, инспектор полиции в поселке Пристань на Атабаске.

Кент не делал попыток прерывать говорившего. Его удивление, возраставшее по мере продолжения рассказа Мак–Триггера, было невозможно выразить словами. Эта ночь приберегла для него двойное потрясение: открытие, что Маретт не погибла в Пучине, а чудесным образом осталась жива, и теперь известие о том, что он, Джим Кент, больше не является преследуемым изгнанником, человеком вне закона, и что именно О'Коннор, его старый товарищ, раскрыл всю правду. Молча, с пересохшими от волнения губами, Кент просто кивнул Мак–Триггеру, приглашая того продолжать.

— Я знал, что произойдет, если Дональд возьмется за Баркли и Кедсти, — говорил Мак–Триггер. — Удержать его было невозможно. Он буквально обезумел, форменным образом сошел с ума! Мне оставалось только одно. Я уехал отсюда первым с намерением предупредить тех двух негодяев о грозящей им опасности. Я знал, что с доказательствами, которые были у нас в руках, им ничего не оставалось, как только бежать подальше. Сколь бы богатыми и могущественными они ни были, наши улики не подлежали сомнению, и в течение многих лет мы следили за всеми переездами наших свидетелей. Я пытался объяснить Дональду, что мы можем сгноить их в тюрьме, но в его бедном больном сознании было лишь одно навязчивое стремление — убить. Я был младше и обогнал его в пути на юг. Но после этого я совершил роковую ошибку. Мне казалось, что я достаточно опередил его, чтобы добраться до почтовой станции на железной дороге и успеть вернуться прежде, чем он нагонит меня. Видите ли, я полагал, что любовь к Маретт заставит его сначала поехать в Монреаль, и я решил сообщить ей обо всем, с тем чтобы она осознала необходимость задержать Дональда, если он приедет к ней. Я описал ей все и просил остаться в Монреале. Как она выполнила мою просьбу, вы знаете. Она отправилась на север, едва успев получить мое письмо. — Плечи Мак–Триггера опустились.

— Что ж, дальнейшее вам известно, Кент. Дональд в конце концов обогнал меня. Я пришел на следующий день после убийства Баркли. Я посчитал счастливой случайностью то, что накануне убийства подстрелил куропатку, и, поскольку птица была лишь ранена, испачкал ее кровью рукав куртки. Меня арестовали Кедсти, все остальные были уверены, что схватили истинного убийцу. А я молчал о том, что знаю, и лишь настаивал на своей невиновности, Я не мог допустить, чтобы мои показания направили закон на след Дональда.

Затем события стали быстро развиваться. Вы, мой друг, сделали ложное признание, чтобы спасти того, кто оказал вам мелкую услугу много лет тому назад. Почти одновременно с этим прибыла Маретт. Она приехала тайком, ночью, и отправилась прямо к Кедсти. Она рассказала ему все, показала письменные свидетельства, сообщила, что оригиналы этих свидетельств находятся в надежных руках и будут немедленно пущены в ход, если с ней что–нибудь случится. Кедсти некуда было деваться; она обладала полной властью над ним. В качестве цены за свое молчание она потребовала моего освобождения, и ваше признание неожиданно предоставило Кедсти удачную возможность выполнить требование Маретт.

Он знал, что вы лжете. Он знал, что Баркли убил Дональд. Тем не менее он намеревался пожертвовать вами ради собственного спасения. И Маретт оставалась в его доме, ожидая и высматривая Дональда, пока я повсюду разыскивал его. Она знала, что Дональд придет сюда рано или поздно, если до этого я не найду его и не заберу с собой. Поэтому она тайно жила в доме Кедсти. И она строила планы, как снасти вас.

Она любила вас, Кент, — с того первого часа, когда пришла к вам в больницу. И она пыталась обеспечить вам свободу, потребовав ее в качестве дополнительной платы за соблюдение тайны. Но Кедсти стал похож на загнанного в угол тигра. Если он освободит вас, то это до основания потрясет весь его мир. Он тоже немного помещался, я думаю. Он заявил Маретт, что не станет помогать вам, скорее отправится в руки палача. Затем, Кент, настала ночь вашего освобождения, а немного позже Дональд пришел к дому Кедсти. Это его вы видели в ту ночь во время грозы. Он вошел в дом и убил инспектора полиции.

Что–то заставило Маретт спуститься вниз, в большую комнату, той ночью. Она обнаружила Кедсти… мертвого. Дональд ушел. Вот тут–то вы и застали ее наедине с убитым. Кент, она любила вас, — и вам никогда не понять, как обливалось кровью ее сердце, когда она позволила вам поверить, будто она убила инспектора. Она мне все рассказала. Страх за Дональда, стремление отвести все подозрения от него, пока он не окажется в безопасности, мешали ей открыться даже вам. Потом, будучи уверенной в том, что Дональду ничего не угрожает, она собиралась вам все рассказать. А потом… вас разлучила Пучина…

Мак–Триггер замолк, и Кент увидел, как тот пытается подавить скорбь, которая все еще была подобна свежей ножевой ране на сердце.

— И О'Коннор раскрыл все это?

Мак–Триггер кивнул:

— Да. Он нарушил приказ Кедсти отправиться в Форт–Симпсон и возвращался в Пристань на Атабаске, когда нашел моего брата. Удивительно, как все получилось, Кент. Но я полагаю, на то была воля Божья. Дональд умирал. Перед смертью рассудок вернулся к нему, и он повинился во всем О'Коннору. Теперь эта история повсюду известна. Странно, что вы ничего не слышали…

Его прервал скрип раскрывшейся двери. На пороге стояла Анна Мак–Триггер, глядя на них из освещенного коридора, в котором она некоторое время тому назад исчезла вместе с Маретт. На лице ее сияла довольная улыбка. Черные глаза светились новым счастьем. Сперва ее взгляд остановился на лице Мак–Триггера, потом перешел на Кента.

— Маретт значительно лучше, — проговорила она тихим голосом. — Она хочет видеть вас, мсье Кент. Не могли бы вы пройти к ней сейчас?

Словно во сне Кент поднялся из–за стола. Он подобрал свой заплечный мешок, потому что благодаря бесценному содержимому этот мешок превратился в неотделимую его часть, в его собственную плоть и кровь. Женщина указывала путь, и Кент послушно следовал за ней. Мак–Триггер остался один у камина. Вскоре Анна Мак–Триггер вернулась в комнату. Ее прекрасные глаза сияли. Она ласково улыбалась и, положив руки на плечи мужа, стоявшего у камина, прошептала:

— Я глядела в окно на ночное небо, Малькольм. По–моему, звезды стали крупнее и ярче, чем прежде. И Смотритель кажется живым богом там, в вышине… Пойдем посмотрим!

Она взяла его за руку, и Малькольм вышел с ней за дверь. Над их головами сияло великолепие звездных россыпей. Легкий ветерок, ароматный от запахов лугов и цветов, пробегал вдоль долины, неся с собой прохладную свежесть горных вершин. И когда, следуя жесту женщины Мак–Триггер сквозь ночную мглу взглянул вверх, на Смотрителя, ему на мгновение почудилось, будто он уловил то, что видела она, — внезапно ожившую мертвую скалу, отблеск понимания и удовлетворения на исполинском каменном лице, возвышавшемся над туманным кружевом легкой дымки облаков. Они долго бродили под звездами, и глубоко в сердце женщины некий внутренний голос вновь и вновь твердил, что Смотритель знал обо всем, что он все предвидел и что там, вверху, она действительно видела ожившую радость. Ибо много раз, обращаясь к этому неподвижному и безмолвному божеству долины, она плакала, пела, смеялась — и даже молилась; и вместе с нею Маретт проделывала то же самое, пока наконец сердца и трепет души двух женщин не вдохнули живую душу в каменного исполина.

В доме, который Малькольм Мак–Триггер и его брат Дональд построили из бревен, в комнате, окна которой выходили прямо на Смотрителя, Маретт снимала для Джима Кента покровы тайны с последних загадок. Она тоже переживала час своего торжества. Губы се были алыми и теплыми от прилива радости и счастья, принесенных сюда любовью Кента.

Лицо ее было подобно цветам дикого шиповника, которые Кент постоянно видел у себя под ногами, пробираясь весь день сквозь его цепкие и колючие заросли. Ибо в этот час ее мир вернулся к ней и распростерся у ее ног. Она сидела, откинувшись в большом, покрытом одеялами и подушками кресле, которое служило ей ложем болезни в течение многих дней, и священное содержимое заплечного мешка Кента лежало у нее на коленях. Поток живительных сил вновь заструился в ее теле, и в то время, когда Малькольм Мак–Триггер и его жена бродили под звездами, Кент с изумлением наблюдал за чудом превращения. Маретт вручила ему небольшой сверток, и пока Кент разворачивал его, она подняла обе руки к голове и распустила волосы так, что они рассыпались вокруг нее в сверкающем беспорядке.

Кент, развернув последний слой оберточной бумаги, обнаружил у себя в руках длинную прядь волос.

— Видишь, Джимс, они быстро отросли с тех пор, как я отрезала их той ночью!

Маретт слегка наклонилась к нему, разведя волосы тонкими белыми пальцами так, что он снова увидел то место, где волосы были выстрижены в ночь смерти Кедсти.

И затем она сказала:

— Возьми эту прядь па память, Джимс, если хочешь, потому что я срезала ее с головы после того, как оставила тебя в комнате внизу, и когда ты… почти поверил… в то, что я убила Кедсти. На самом же деле там было вот это…

Она вручила ему другой сверток; губы ее слегка сжались, когда Кент развернул его и еще одна прядь волос заблестела при свете лампы.

— Она была у папы Дональда, — прошептала Маретт. — Это… это все, что осталось от Мэри, его жены. И и ту ночь… когда умер Кедсти…

— Понимаю! — воскликнул Кент, останавливая ее. — Он задушил его прядью волос любимой женщины, погибшей от руки негодяя. И когда я обнаружил волосы, обвивающиеся вокруг его шеи, вы… заставили меня подумать, что… что это ваши волосы… чтобы спасти Дональда!

— Да, Джимс. Если бы явилась полиция, они бы решили, что я виновна в убийстве. Мне нужно было отвлечь их внимание, пока папа Дональд не окажется в безопасности. Но я постоянно хранила у себя на груди эту другую прядь, чтобы доказать свою невиновность… когда придет время. И теперь, Джимс…

Она снова улыбнулась и протянула ему руки:

— О, я чувствую себя такой сильной! И поэтому я приглашаю тебя на небольшую прогулку… Я хочу показать тебе мою долину, Джимс… нашу долину — мою и твою — при свете звезд. Нет, не завтра, Джимс. Сегодня. Сейчас!

Немного спустя Смотритель глядел на них сверху вниз так же, как он только что смотрел на другого мужчину и другую женщину, стоявших перед ним. Но звезды были крупнее и ярче, и белая снеговая шапка, что подобно короне покоилась на голове Смотрителя, несла на себе слабый отблеск далекого свечения: постепенно и другие снежные вершины гор медленно, словно но волшебству. озарялись тем же приветливым отражением лунного света. Но Смотритель возвышался над всеми, словно верховный владыка, и Маретт, подойдя к изгибу долины, заставила Кента сесть рядом с ней на большой плоский камень и весело рассмеялась, держа его руки в своих ладонях.

— Всегда, с самого раннего детства, я сидела и играла на этой скале, а Смотритель все время глядел на меня, вот так же, как и сейчас, — тихо проговорила она. — Я с каждым годом любила его все сильней, Джимс. И я всегда верила, что он постоянно, ночью и днем, смотрит оттуда на восток, ожидая прихода ко мне чего–то нового, неизведанного. Теперь я знаю. Он ждал тебя, Джимс. И, Джимс, когда я была далеко отсюда… там, в большом городе…

Ее ладонь, как прежде, привычно охватила его большой палец, И Кент замер в ожидании.

— … То именно из–за Смотрителя мне больше всего хотелось вернуться домой, — продолжала она с легкой дрожью в голосе. — О, как я скучала по нему! Я даже видела ночью во сне, как он смотрит, смотрит, смотрит… и иногда даже зовет меня. Джимс, видишь этот горбик на его левом плече, вроде большого эполета?

— Да, вижу, — сказал Кент.

— За ним, если идти прямо, не сворачивая… в сотнях миль отсюда… лежит город Доусон, Юкон, огромная золотоносная страна, мужчины, женщины, цивилизация. Папа Малькольм и папа Дональд за все время отыскали только одну тропинку, которая ведет оттуда, и я трижды проходила по ней на ту сторону гор — в Доусон. Но Смотритель обернулся спиной ко всему этому суетному блеску и мишуре. Временами мне кажется, что именно он нагромоздил здесь непроходимые горные преграды, которые мало кому удалось преодолеть. Он хочет, чтобы эта долина принадлежала только ему. И я хочу того же. Только ему — и нам с тобой и моим близким…

Кент крепче прижал ее к себе.

— Когда вы совсем понравитесь, — прошептал он, — мы вместе пройдем по тому скрытому пути мимо Смотрителя прямо к Доусону. Потому что где–нибудь там должен быть… Мы там отыщем… миссионера… — Он запнулся.

— Продолжай, Джимс, пожалуйста!

— И вы станете… моей женой.

— Да, да, Джимс, — навсегда и до последнего Судного часа! Но, Джимс… — рука девушки обвилась вокруг его шеи, — скоро наступит первое августа.

— Да, и что?

— А в этом месяце сюда каждый год приходят через горный перевал мужчина и женщина, чтобы навестить нас, — отец и мать мамы Анны. А отец мамы Анны…

— Ну?

— Он же миссионер, Джимс!

И в этот торжественный и радостный час, подняв глаза вверх, Кент твердо уверовал в то, что на лице Смотрителя он уловил мимолетный отблеск улыбки.

Скованные льдом сердца

Глава I. САМАЯ СТРАШНАЯ ВЕЩЬ В МИРЕ

На мысе Фелертон, в тысяче миль прямо на север от цивилизации, сержант Вильям Мак–Вей дописывал обломком пера последние слова полугодового отчета комиссару северо–западного округа королевской стражи в Регине. Закончил он такими словами:

«Прошу сообщить, что я приложил все усилия к поимке убийцы Скотти Дина. Я еще не отказался от надежды найти его, но думаю, что он ушел с моей территории и, вероятно, находится где–нибудь в пределах форта Черчилла. Мы обыскали местность на триста миль к югу вдоль берега Гудзонова залива до Эскимосского мыса и на север до пролива Вагнера. В течение трех месяцев мы сделали три обхода на запад от залива и прошли в общем 1600 миль, не встретив этого человека и не услыхав ни слова о нем. Я почтительно предлагаю установить тайный надзор патрулей к югу от открытой равнины».

— Так! — сказал громко Мак–Вей, выпрямляя со вздохом облегчения сгорбленные плечи. — Дело сделано!

В углу маленькой, испытанной бурями и метелями хижины, представительницы закона на краю света, констебль Пелетье утомленно поднял больную голову со скамейки.

— Наконец–то, Мак, — сказал он. — Дай ты мне хоть глоток воды и пристрели этого проклятого завывалу! Воет все время не переставая, точно смерть за мной пришла.

— Нервничаешь? — спросил Мак–Вей, потягиваясь сильным молодым телом и с удовольствием поглядывая на бумагу. — А что, если бы тебе пришлось два раза в год писать этакие штуки? — он указал на отчет.

— Ну, он не длиннее писем, что ты пишешь той девушке…

Пелетье спохватился. Наступила минута неловкого молчания. Потом он решительно проговорил, протягивая руку:

— Прости меня, Мак. Это все лихорадка. Я забыл в эту минуту, что ты… что между вами… все кончено…

— Не беда, — сказал Мак–Вей с дрожью в голосе, идя за водой.

— Видишь ли, — прибавил он, возвращаясь с жестяной кружкой, — отчет — это совсем другое. Когда приходится писать самому Великому Моголу, это как–то действует на нервы. Ведь год у нас был скверный, Пелли. Мы гонялись за Дином и упустили этого китолова. И… черт возьми, я совсем забыл упомянуть про волков!

— Напиши в приписке, — посоветовал Пелетье.

— Приписка на такой бумаге! — вскричал Мак–Вей, нерешительно поглядывая на свое писание. — Нечего и пульс щупать, Пелли. Ясно, что у тебя лихорадка. Ведь что выдумал!

Он говорил весело, стараясь вызвать улыбку на бледном лице товарища.

— Нет, пульс мой щупать незачем, — повторил тот. — Это не болезнь, Мак. Не болезнь в обычном смысле слова. Это в мозгу… вся болезнь там. Подумать только — девять месяцев здесь и ни разу ни одного белого лица, кроме твоего! Девять месяцев ни звука женского голоса! Девять месяцев все тот же самый мертвый серый мир кругом, то же северное сияние, шипящее на нас каждую ночь точно змея, те же черные скалы, смотрящие на нас, как они смотрели миллионы столетий… В этом есть, быть может, величие, но больше ничего. Пусть мы герои, но об этом никто не знает, кроме нас самих и шестисот сорока девяти человек в северо–западном королевском округе. Боже, чего бы я ни дал, чтобы увидеть женское лицо!.. хоть на мгновение коснуться руки! Лихорадка сейчас же оставила бы меня, потому что эта лихорадка от одиночества, Билли, — род сумасшествия. Моя голова разламывается от него.

— Полно, полно, — сказал Мак–Вей, взяв за руку товарища. — Бодрись, Пелли. Думай о будущем. Еще несколько месяцев, и нас сменят. И тогда, подумай, какой рай откроется перед нами. Мы будем наслаждаться им гораздо больше, чем другие, так как они никогда не переживали того, что мы. И скоро я привезу тебе письмо от… от той девушки…

Лицо Пелетье просияло.

— О, какое счастье! — вскричал он. — Там должно быть много писем от нее — не меньше десятка. Она давно ждет меня, и она — верная Красная Шапочка до глубины своего дорогого сердечка. Ты ведь отослал мое последнее письмо?

— Да.

Мак–Вей сел опять к маленькому грубо сколоченному столу и приписал к своему отчету:

«Пелетье болен каким–то странным расстройством головы. Иногда я боюсь, что он сойдет с ума, и, если он останется жив, я советую перевести его скорее на юг. Я еду в Черчилл за лекарствами на две недели раньше обычного времени. Я хочу еще прибавить несколько слов к тому, что я сообщал о волках в моем последнем отчете. Мы несколько раз видели их стаями от пятидесяти до ста штук. Последней осенью стая волков напала на стадо странствующих канадских оленей, в пятнадцати милях от залива, и мы насчитали сто шестьдесят убитых животных на пространстве менее трех миль. По моему мнению, волки убивают каждый год не меньше пяти тысяч оленей в этом округе.

Имею честь оставаться, сэр, Вашим покорнейшим слугой,

Вильям Мак–Вей, сержант, заведующий постом».

Он сложил отчет, положил его вместе с другими сокровищами в непромокаемую резиновую сумку, которая укладывалась в дорожный мешок, и вернулся к Пелетье.

— Мне страшно неприятно оставлять тебя одного, Пелли, — сказал он. — Но я быстро съезжу — четыреста пятьдесят миль по льду я прокачу в десять дней. Потом десять дней назад, ну, самое большее — две недели, и ты получишь и лекарства и письма. Ура!

— Ура! — ответил Пелетье.

Мак–Вей отвернулся к стене. Что–то подкатило ему к горлу и мешало глотать, когда он пожимал руку Пелетье.

— Смотри–ка, Билли, неужели это солнце? — вскричал вдруг Пелетье.

Мак–Вей заглянул в единственное окошечко хижины. Больной сполз со своей скамьи. Оба они минуту стояли перед окошком, глядя на юго–восток, где на свинцовом небе появился тонкий золотисто–красный ободок.

— Это солнце, — сказал Мак–Вей таким голосом, каким произносят молитвы.

— Первый раз за четыре месяца, — вздохнул Пелетье.

Точно умирающие от голода впились они оба в окно. Золотой свет сиял несколько минут, потом погас. Пелетье вернулся на свою скамью.

Полчаса спустя, четыре собаки, санки и человек быстро мчались среди мертвого и безмолвного сумрака арктического дня. Сержант Мак–Вей направлялся к форту Черчиллу, за четыреста с лишним миль.

Нет более пустынного пути в мире, чем путь от одинокой, обвеянной вьюгами хижины на мысе Фелертон до форта Черчилла. У этой хижины есть только одна соперница на всем Севере — другая хижина на острове Гершеля у губы Фирт, где двадцать один деревянный крест отмечает могилы двадцати одного белого человека. Но на остров Гершеля заходят китоловы. Между тем у мыса Фелертон они не бывают никогда, разве случайно или с какими–нибудь противозаконными Целями. Именно на Фелертоне люди умирают от самой страшной вещи в мире — от одиночества. В этой хижине люди сходили с ума.

Мрачные мысли угнетали Мак–Вея, когда он направлял свою Упряжку по льду на юг. Он боялся за Пелетье. Если бы Пелетье удалось хоть изредка видеть солнце!

На второй день он остановился около запаса рыбы, который они сделали ранней осенью для корма собак. До второго запаса он доехал на пятый день, а шестую ночь провел в эскимосской юрте на Эскимосском мысу. К вечеру девятого дня он прибыл в форт Черчилл, проезжая в среднем по пятидесяти миль в день.

Когда люди являлись с Фелертона, они больше походили на мертвецов, чем на живых людей, если они отваживались на это путешествие зимой. Лицо Мак–Вея совершенно облупилось от ветра. Глаза покраснели. Судороги сводили его, как бегуна после пробега. Он проспал, не шелохнувшись, двадцать четыре часа в теплой постели. Когда он проснулся, то с яростью накинулся на старшего офицера, давшего ему проспать столько времени. Он съел три обеда и с быстротой молнии закончил все свои дела.

Сердце его преисполнилось радостью, когда он снова достал из мешка девять писем для Пелетье, надписанных одним и тем же тонким девическим почерком. Для него самого не было ни одного — то есть ни одного в таком роде, как получил Пелетье. И болезненное чувство одиночества сжало ему грудь.

Он тихонько засмеялся, решив нарушить закон. Он распечатал одно из писем к Пелетье, последнее, и спокойно прочитал его. Оно было полно нежной прелести девической любви, и красные глаза Мака наполнились слезами. Потом он сел к столу и написал ответ. Он рассказал девушке о Пелетье и сознался, ей, что распечатал ее последнее письмо.

В его письме было важно одно — он писал, какой бы был великолепный сюрприз для больного (только вместо больного он написал одинокого), если бы будущей весной она приехала в Черчилл и вышла за него замуж. Он запечатал письмо, передал начальнику пакет, уложил лекарства и припасы и приготовился к обратной дороге.

В это самое время в Черчилл явился метис, охотившийся за белыми лисицами около Эскимосского мыса и исполнявший, иногда некоторые поручения для поста. Он принес известие, что в десяти милях к югу от реки Магузы видел белого человека и белую женщину. Эта новость взбудоражила Мак–Вея.

— Я остановлюсь у эскимосов, — сказал он начальнику. — Надо расследовать это. Я никогда не слышал о белой женщине севернее шестидесятого градуса в этой стране. Это, наверное, Скотти Дин.

— Не слишком похоже, — возразил начальник. — Скотти высокий, прямой, сильный человек. А Куляг говорит, что тот человек не выше его ростом и ходит сгорбившись. Но, во всяком случае, если там есть белые, это интересно разузнать.

На следующее утро Мак–Вей выехал на Север. Вечером на третий день он был в эскимосской деревне, состоящей из полдюжины юрт. Вождь ее, Бай–Бай, ничего не мог сообщить. Мак–Вей дал ему фунт ветчины, и в благодарность за великолепный подарок Бай–Бай сказал, что не видел белых людей.

Мак–Вей дал ему еще фунт, и Бай–Бай прибавил, что и не слышал ни о каких белых людях. Он смотрел на Мак–Вея безжизненным взглядом моржа, пока Мак–Вей объяснял ему, что на следующее утро пойдет в глубь страны на поиски белых людей, о которых он слышал. В эту ночь среди снежной метели Бай–Бай исчез со стоянки.

Мак–Вей оставил собак в эскимосской юрте, а сам на рассвете арктического утра, которое немногим лучше ночи, отправился на лыжах к северо–западу. Он собирался идти в этом направлении, пока не пересечет пустынную равнину, а потом описать широкую дугу, которая приведет его на следующую ночь опять к эскимосскому лагерю.

Его сразу закрутила метель. Он потерял следы лыж Бай–Бая за сто шагов от юрт. Весь этот день он искал в защищенных местах какие–нибудь признаки стоянки или следы саней. К середине дня ветер стих, небо прояснилось и в наступившем затишье мороз так усилился, что деревья трещали с грохотом ружейных выстрелов.

Он остановился разложить костер из хвороста и поужинал, когда над головой у него начали загораться звезды. Настала светлая ясная ночь. К югу далеко от него простиралась полоса лесов. К северу на триста миль леса не росло. На этой полосе не было никакой жизни, а, следовательно, не могло быть и никаких звуков. На западе длинным пальцем в десять миль шириной протянулась голая равнина, и ее должен был пересечь Мак–Вей, чтобы достичь лесистой местности по ту ее сторону.

Именно на этой равнине он больше всего надеялся найти следы. Окончив ужин, он закурил трубку и сел с ней спиной к костру, всматриваясь в пустую равнину. Неизвестно почему, он испытывал странное и неприятное волнение; ему хотелось, чтобы хоть одна из его усталых собак была здесь с ним.

Он привык к одиночеству. Он смеялся над такими вещами, которые сводили с ума других людей. Но на этот раз с ним происходило что–то, чего он никогда раньше не знал, что–то пробирало его до самой глубины души, и пульс его бился быстрее. Он думал о Пелетье, лежащем в лихорадке, о Скотти Дине и о самом себе. В сущности, большая ли разница между ними тремя?

В отблеске огня перед ним медленно возникали картины. Он видел Скотти, человека, за которым охотятся люди, человека, ведущего напряженную борьбу, чтобы спасти себя от виселицы. Потом он видел Пелетье, умирающего от болезни, вызванной одиночеством. А за ними двумя из мрака выступило на мгновение, точно бледная камея, еще одно лицо — лицо девушки. Но оно сейчас же исчезло. Втайне от самого себя он надеялся, что она все–таки напишет ему. Но она забыла его.

Он вскочил на ноги с тихим смехом, радостным и грустным в то же время. Он вспомнил о верном сердце, ожидающем Пелетье. Привязав лыжи, он побежал по равнине. Он бежал быстро, внимательно глядя вперед. Ночь становилась светлее, звезды горели ярче. Скрип его лыж был единственным звуком, нарушавшим тишину, кроме тонкого, однообразного свиста северного сияния в небе, который напоминал ему визжащий звук стальных полозьев по твердому снегу.

За отсутствием звуков ночь над ним начала наполняться призрачной жизнью. Его тень кивала и гримасничала перед ним, и кривой куст, Казалось, шевелился. Глаза его быстро и вопросительно обежали все вокруг. Он убеждал себя, что все равно не увидит никого, но какой–то непонятный инстинкт пробуждал в нем подозрительность.

Через определенные промежутки времени он останавливался, прислушивался и принюхивался, не потянет ли в воздухе запахом Дыма. Он начинал все больше и больше походить на хищное животное.

Последние кустики остались позади. Впереди ни одна тень не мелькала на открытом просторе. Таинственные шорохи доносились с Севера с легкими вздохами ветра.

Вдруг он остановился и сжал рукой свою винтовку. Что–то, не похожее на ветер, родилось в ночи. Он сдвинул шапку с ушей и прислушался. И он услышал это вновь — далекий, тонкий свист полозьев.

Сани приближались со стороны открытой равнины, надо было приготовиться действовать. Он снял толстые меховые рукавицы и заменил их мягкими перчатками, осмотрел револьвер, чтобы убедиться, что цилиндр не замерз. Потом он стал на месте, молча выжидая.

Глава II. БИЛЛИ ВСТРЕЧАЕТ ЖЕНЩИНУ

Из мрака медленно выплывали сани. Наконец, в тусклом сумраке они приняли определенные очертания, и Мак–Вей убедился, что они проедут очень близко от него. Постепенно он различил человеческую фигуру, трех собак и одного вожака. Было что–то смущающее в спокойной невозмутимости этого призрака жизни, рождающегося среди ночи.

Он не слышал больше скрипа полозьев, хотя сани были в пятидесяти шагах от него. Фигура впереди двигалась медленно, с опущенной головой, а собаки, запряженные в санки, бежали призрачной линией. Человек и собаки не замечали Мак–Вея и молча смотрели вперед в безбрежный мрак. Пока они не очутились прямо перед ним, он не пошевелился.

В этот момент он быстро выступил, издав громкое восклицание. При звуке его голоса послышался тихий вскрик, собаки остановились, и фигура бросилась назад к саням. Мак–Вей поднял револьвер. Полдюжины шагов — и он был около саней. Белое лицо смотрело на него в мерцающем свете звезд. Мак–Вей в величайшем изумлении встретил взгляд больших черных испуганных глаз на бледном лице, несомненно принадлежащем женщине.

Мгновение он не в состоянии был ни пошевелиться, ни заговорить. Женщина подняла руки, сдвинула назад меховую шапку, и он увидел блестевшие в свете звезд волосы. Это была белая женщина. Вдруг в ее лице мелькнуло что–то, от чего мороз пробежал у него по спине. Он опустил глаза на то, на что она оперлась рукой. Это был длинный, грубо сколоченный ящик. Он отступил на шаг.

— Боже! — вскричал он. — Неужели вы одна?

Она опустила голову и с рыданием в голосе произнесла:

— Да… одна.

Он быстро приблизился к ней.

— Я — сержант Мак–Вей из королевской стражи, — произнес он приветливо. — Скажите мне, куда вы идете и как могло случиться, что вы здесь одна — в этой холодной пустыне?

Меховой капюшон упал ей на плечи, и она повернулась лицом прямо к Мак–Вею. Звезды отражались в ее глазах. Это были удивительные глаза, и теперь они были полны страдания. Лицо тоже казалось удивительным Мак–Вею, который уже около года не видел лица белой женщины. Она была молода — так молода, что в бледном мерцании звезд казалась почти девочкой. В ее глазах и губах, в очертании ее подбородка было что–то до такой степени напоминающее другое лицо, о котором он мечтал, что он подошел, взял ее трепещущие руки и спросил опять:

— Куда вы идете?.. И как случилось, что вы здесь одна?

— Я шла… туда, — сказала она, указывая движением головы на полосу леса. — Я шла… с ним… с моим мужем…

Голос ее оборвался и, вырвав у него внезапно руки, она подошла к саням и стала лицом к нему. На минуту в глазах ее блеснуло недоверие, точно она боялась его и готова была бороться с ним до смерти. Собаки прижались к ее ногам, и Мак–Вей увидел в свете звезд сверкание их оскаленных клыков.

— Он умер три дня тому назад, — закончила она, собравшись с силами, — и я везу его назад к своим родным в Литл–Сил.

— Но до него двести миль, — сказал Мак–Вей, взглянув на нее, как на сумасшедшую. — Вы умрете.

— Я путешествую уже два дня, — ответила женщина. — Я дойду.

— Два дня по этой снежной равнине?

Мак–Вей взглянул на ящик, жуткий и мрачный в призрачном освещении, падавшем на него. Потом он перевел взгляд на женщину. Она опустила голову на грудь, и ее блестящие волосы рассыпались по плечам. Он увидел, что она плачет.

В эту минуту какая–то волна тепла прошла по всему его существу, он молчал, охваченный величием того, чем дышала эта снежная равнина. Для него женщина была всем, что есть самого великого и прекрасного. Среди тоски и одиночества своей жизни он грезил о женщине, как о неземном существе, и вот перед ним явилось живое воплощение его мечты о женской любви и человеческом благородстве.

Маленькая хрупкая женщина шла навстречу смерти ради человека, которого она любила и который умер. С одной стороны, он знал, что она сумасшедшая. Но ее безумие было безумием любви, которая сильнее смерти, безумием веры, не считавшейся ни с бурей, ни с морозом, ни с голодом. И его наполнило желание подойти к ней, когда она стояла перед ним, склонившись на ящик, обхватить ее обеими руками и сказать ей, что он создал себе мечту о такой любви и жил ею в своем одиночестве. Она смотрела на него, как ребенок.

— Подите сюда, маленькая девочка, — сказал он. — Мы пойдем вместе. Я доставлю вас в целости в ваш Литл–Сил. Вы не можете идти одна. Вы никогда не доберетесь живой до ваших родных. Боже, если б я был на его месте…

Он остановился, встретив испуганный взгляд ее глаз, обращенных к нему:

— Что же?

— Ничего… тяжело человеку умирать и терять такую женщину, как вы, — сказал Мак–Вей. — Подождите, я посажу вас на ящик.

— Собаки не могут везти эту тяжесть, — ответила она. — Я помогала им…

— Если они не могут, я могу, — тихонько засмеялся он и быстрым движением поднял ее и посадил на ящик. Потом он снял с себя мешок, положил его позади нее и передал ей свое ружье. Женщина взглянула прямо на него, повернув к нему бледное смущенное лицо, и положила оружие себе на колени.

— Вы можете убить меня, если я не сделаю того, что должен, — сказал Мак–Вей. Он пытался скрыть счастье, которое испытывал от присутствия женщины, но оно трепетало в его голосе.

Вдруг он остановился, прислушиваясь.

— Что это было?

— Я ничего не слышала, — сказала женщина. Лицо ее смертельно побледнело. Глаза стали совсем черными.

Мак–Вей повернулся к собакам. Он взял конец ремня, держась за который женщина помогала собакам тащить тяжесть, и пустился в путь по равнине. Присутствие мертвеца всегда действовало на него подавляюще, но на этот раз было иначе. Вся дневная усталость прошла и, несмотря на тот предмет, который он помогал тащить, его наполняло какое–то странное чувство гордости — с ним была женщина.

Время от времени он оборачивался и смотрел на нее. Он ощущал ее присутствие, и голос ее, когда она говорила с собаками, звучал для него, как музыка. Ему хотелось издать громкий крик, каким они с Пелетье возбуждали свое мужество, но он подавил это желание и только свистнул. Он удивлялся, как могла женщина с собаками тащить сани. Они глубоко погружались в снег, и это еще увеличивало тяжесть. По временам он останавливался отдохнуть; наконец женщина соскочила с саней и подошла к нему.

— Я пойду, — сказала она. — Тяжесть слишком велика.

— Снег мягкий, — пояснил Мак–Вей. — Идемте.

Он протянул ей руку и с тем же странным взглядом женщина подала ему свою. Она боязливо оглянулась назад на ящик, и Мак–Вей понял ее. Он немного крепче сжал ее пальцы и притянул ее ближе к себе. Рука об руку продолжали они свой путь по снежной равнине. Мак–Вей ничего не говорил, но кровь его огнем переливалась в жилах. Маленькая рука, которую он держал, трепетала и вздрагивала. Раз или два она пробовала ускользнуть, но он крепче сжимал ее. Наконец она покорно осталась в его руке, теплая и трепещущая. Поглядывая вбок, он видел профиль женщины.

Длинная блестящая прядь выбилась из–под меховой шапки, легкий ветер поднял ее и бросил на его рукав. Тихонько, как вор, он поднял ее к губам, пока женщина смотрела прямо вперед, туда, где постепенно вырисовывалась полоса леса. Щеки его горели отчасти от стыда, отчасти от бурной радости. Потом он выпрямился и стряхнул с рукава прядь волос.

Три четверти часа спустя они добрались до опушки леса. Он все еще держал ее руку. Под лучами звезд, озарявших их, он продолжал сжимать ее, но вдруг он быстро и испуганно поднял голову.

— Что это было?

— Ничего, — сказала женщина. — Я не слышала ничего. Может быть, это ветер шелестит ветвями?

Она отвернулась от него. Собаки, повизгивая, подошли к ящику. С равнины доносились стоны ветра.

— Поднимается метель, — сказал Билли. — Должно быть, я слышал ветер.

Глава III. «В ЧЕСТЬ ЖИВОГО»

Несколько мгновений Билли стоял, стараясь определить тот звук, который не походил на завывание ветра среди равнины.

Он был уверен, что слышал его… слышал что–то совсем близко, точно у своих ног, и это был звук, который он никак не мог объяснить себе. Он посмотрел на женщину. Она не сводила с него глаз.

— Теперь и я слышу, — сказала она. — Это ветер. Он испугал меня. Он издает иногда такие звуки, когда носится по равнине. Несколько времени назад… я подумала… мне показалось… точно я слышу… плач ребенка…

Билли видел, как она прижала руки к горлу, и в глазах ее выражались страх и мука, никогда не покидавшие ее. Он понял. Она была готова продолжать путь под страшные песни ветра. Он улыбнулся ей и заговорил с ней голосом, каким он говорил бы с маленьким ребенком.

— Вы устали, маленькая девочка?

— Да… да… я устала…

— И прозябли и проголодались?

— Да.

— Ну, так мы остановимся в лесу.

Они пошли дальше, пока не дошли до еловой чащи, в которой можно было укрыться от снега и ветра. На земле лежал ковер хвои. В темноте Мак–Вей начал весело насвистывать. Он развязал мешок и постелил одно из одеял на ящик, а другое накинул на плечи женщины.

— Сядьте тут, пока я разведу огонь.

Он сгреб кучку хвои на драгоценный кусок березовой коры и зажег огонь. Потом при мерцающем свете он нашел еще топливо и подбросил в костер, пока пламя не поднялось до его головы. Лица женщины не было видно, но казалось, что она засыпает, пригревшись у огня. Полчаса Мак–Вей собирал топливо, пока не набрал большую кучу.

Потом он выгреб толстый слой угля, и скоро запах кофе и поджаренной ветчины пробудил его спутницу. Она подняла голову и скинула одеяло, покрывавшее ее плечи. Там, где она сидела, было тепло, она сдвинула шапку с головы, и он дружески улыбнулся ей из–за костра. Ее темные с бронзовым отливом волосы упали на плечи и загорелись отсветами огня. Несколько мгновений она сидела, не замечая этого, Устремив глаза на Мак–Вея. Потом она забрала волосы в руки, Разделила на пряди и заплела в тугую косу.

— Ужин готов, — сказал он. — Вы там будете есть?

Она кивнула и первый раз улыбнулась ему. Он принес ветчину, хлеб, Кофе и другую еду из своего мешка и положил их на свернутое одеяло между ними. Он сел против нее, скрестив ноги. Первый раз он заметил, что у нее не черные, как ему показалось раньше, а голубые глаза и на щеках играет румянец. Румянец сгустился, когда он посмотрел на нее, и она опять улыбнулась ему.

Улыбка, внезапно вспыхивавшая в ее глазах, наполняла радостью его сердце, и он не чувствовал вкуса того, что ел. Он рассказал ей о своей службе на мысе Фелертон и о Пелетье, умирающем от одиночества.

— Давно уже я не видел такой женщины, как вы, — признался он. — Для меня это точно подарок небес. Вы не знаете, как я одинок! — Голос его дрожал. — Хотелось бы мне, чтобы Пелетье увидел вас, хотя бы на минуту, — прибавил он. — Он бы снова ожил.

Что–то в мягком блеске ее глаз побуждало его говорить дальше.

— Может быть, вы не представляете себе, что значит не видеть белой женщины все… все это время, — сказал он. — Не думайте, что я сошел с ума или что я скажу или сделаю что–нибудь нехорошее! Я буду стараться сдерживаться, но мне бы хотелось кричать, так я счастлив. Если бы Пелетье мог увидеть вас…

Он вдруг сунул руку в карман и достал оттуда пакет драгоценных писем.

— У него есть, там, на юге, девушка… совсем такая, как вы, — сказал он. — Это от нее. Если я вовремя принесу их, ему, они спасут его. Ему нужны не лекарства. Ему нужно увидеть женщину, услышать звук ее голоса, коснуться ее руки.

Она встала и взяла письма. Он видел в свете костра, что она дрожала.

— Они женаты? — спросила она.

— Нет, но они поженятся, — вскричал он с торжеством. — Она самая чудесная девушка в мире, кроме…

Он замолчал, и она закончила за него.

— Кроме другой девушки, которую любите вы.

— Нет. Я не то хотел сказать. Вы не подумаете, что это нехорошо, если я все–таки скажу? Правда? Я хотел сказать — кроме вас. Вы вышли из мрака, точно ангел и вдохнули в меня новую надежду. Я был совсем разбит, когда вы явились. Если вы опять исчезнете, и я никогда больше не увижу вас, я до конца жизни буду жить, думая о чем–то хорошем. Я буду счастлив. Знаете, человека отправляют сюда, прежде чем он узнает, что жизнь — это не солнце, не луна, не звезды, не воздух, которым мы дышим. Жизнь — это женщина, только женщина.

Он положил письма обратно в свой карман. Голос женщины звучал ясно и ласково. Билли он казался дивной музыкой, заглушавшей треск костра и завывание ветра в верхушках елей.

— У человека, такого, как вы, должна быть женщина, которая заботилась бы о нем, — сказала она. — Он был такой же.

— Вы думаете о…? — Глаза его обратились на темный ящик.

— Да. Он был совсем такой же.

— Я понимаю, что вы чувствуете, — сказал он и несколько мгновений не смотрел на нее. — У меня тоже было такое… то есть вроде этого. Отец, мать и сестра. Последней оставалась мать. Я был еще почти ребенком — восемнадцать лет… но мне кажется, точно это было вчера. Когда вы оказываетесь здесь и месяцами не видите солнца, а лица белого человека год или больше того, все эти вещи вспоминаются вам, точно они были совсем недавно.

— Они все… умерли? — спросила она.

— Все… кроме одной. Она долго писала мне, и я думал, она сдержит свое слово. Пелли — это Пелетье — думает, что между нами недоразумение, и она напишет опять. Я не говорил ему, что она бросила меня и вышла замуж за другого. Я не хотел, чтобы ему пришло в голову что–нибудь нехорошее по поводу его невесты. Это может случиться, когда человек умирает от одиночества.

Глаза женщины светились. Она немного наклонилась к нему.

— Вы должны быть счастливы, — сказала она. — Если она бросила вас, значит, она была бы недостойна вас… потом. Она не верная женщина. Если бы она была верная, ее любовь не остыла бы, оттого что вы далеко. Это не должно разбивать вашу веру, потому что вера — прекрасна.

Он опять засунул руку в карман и достал оттуда маленький сверток из оленьей кожи. Лицо у него стало совсем детским.

— Это могло бы случиться… если бы я не встретил вас, — сказал он. — Мне бы хотелось объяснить вам… как–нибудь… что вы для меня сделали. Вы… и это.

Он открыл кожаный пакетик и передал ей. Там были крупные голубые лепестки и стебель цветка.

— Голубой цветок! — сказала она.

— Да. Вы знаете, что это? Индейцы называют его И–о–вака или как–то в этом роде. Они верят, что это дух самой чистой и прекрасной вещи в мире. А я назвал его — женщина.

Он засмеялся, и в его смехе прозвучала веселая нота.

— Вы, наверно, считаете меня немного сумасшедшим, — прибавил он, — хотите, чтобы я рассказал вам про голубой цветок?

Она кивнула. В горле ее что–то дрогнуло, но Билли не заметил этого.

— Это было у Большого Медведя, — сказал он. — Я десять дней и десять ночей пролежал в палатке один — я вывихнул себе ногу. Это было дикое и мрачное место среди крутых гор, поросших темными елями. В чаще елей жили совы, и от их крика по ночам кровь стыла У меня в жилах. На второй день я нашел товарища. Это был голубой цветок. Он рос у самой моей палатки, и днем я старался вытащить одеяло и положить его рядом с цветком. Я лежал и курил. А голубой Цветок покачивался на своем стебле и смотрел на меня и говорил со мной на языке знаков, который, мне казалось, я понимал.

Иногда он становился таким веселым и живым, что я смеялся, и мне казалось, что он приглашает меня танцевать. А другой раз он был такой тихий и прекрасный и, казалось, слушал, что говорит лес — он точно мечтал о чем–то. Человек — вы знаете — немного сходит с ума от одиночества. С заходом солнца мой голубой цветок складывал лепестки и засыпал, как ребенок, уставший от дневных игр, и после того я чувствовал себя ужасно одиноким.

Но к тому времени, как я утром выползал из палатки, он всегда просыпался. Наконец мне стало лучше, и я мог уйти. На девятый вечер я последний раз смотрел, как засыпает мой цветок. Потом я лег спать. Солнце вставало, когда я на следующий день вышел в путь. Пройдя немного, я остановился и оглянулся назад. Вероятно, я был еще слаб от болезни, потому что мне хотелось плакать. Голубой цветок научил меня многим вещам, которых я раньше не знал. Он заставил меня подумать. Когда я оглянулся, он весь раскрылся навстречу солнцу и кланялся мне!

Мне показалось, что он звал меня… звал назад… и я побежал к нему… и сорвал его вместе со стеблем… и с тех пор он всегда со мной. Он был моим товарищем, и я знал, что это дух самой чистой и прекрасной вещи в мире — женщины. Может быть, это глупо, но мне бы хотелось, чтобы вы взяли его и сохранили… навсегда… на память обо мне.

Он видел теперь, что ее губы дрожали, когда она посмотрела на него.

— Да, я возьму его, — сказала она. — Я возьму и сохраню… навсегда.

— Я видел в нем женщину… вообще, — продолжал он. — Это глупо, правда? Я рассказал вам все это, потому что мне хотелось узнать, что с вами случилось и что вы будете делать, когда вернетесь к своим родным. Скажете вы мне это?

— Он умер; это все, — отвечала она. — Я обещала отвезти его домой. Когда я буду там, я не знаю, что я буду делать…

Она перевела дыхание. Легкий вздох вырвался из ее груди.

— Вы не знаете… что вы будете делать?

Голос Билли прозвучал странно даже для него самого. Он встал на ноги и посмотрел на ее склоненную голову. Руки его сжимались, все тело дрожало от внутренней борьбы. С губ рвались слова, но он удерживал их — слова о том, что она слетела к нему, как светлый дух, что в короткие минуты, протекшие со времени их встречи, он пережил целую жизнь и что он любит ее, как ни один мужчина никогда еще не любил женщину. Ее голубые глаза вопросительно взглянули на него, когда он встал.

И вдруг он заметил предмет, о котором он на минуту забыл — длинный, грубо сколоченный ящик за спиной женщины. Его ногти впились в ладони рук, и с глубоким вздохом он отвернулся от нее.

В сотне шагов от костра он нашел голую скалу с вьющейся по ней красной виноградной лозой. Он срезал ножом ветку, и, когда он вернулся к костру, лоза засверкала, точно сноп красных цветов. Женщина встала и молча смотрела на него, когда он положил лозу на ящик. Он обернулся к ней и сказал:

— В честь умершего!

Краска сбежала с ее лица, но глаза ее горели, как звезды. Билли подошел к ней, протянув ей руки. Но вдруг он остановился и снова прислушался.

— Что это было? — спросил он через мгновение.

— Я слышала собак… и ветер, — отвечала она.

— Это, должно быть, у меня в голове, — сказал Мак–Вей. — Мне показалось, что…

Он провел рукой по лбу и оглянулся на собак, крепко спавших около саней. Женщина не заметила дрожи, пробежавшей по его телу. Он засмеялся и схватил топор.

— Ну, теперь примемся сооружать палатку, — заявил он. — Через час начнется метель.

Женщина достала маленькую палатку, он раскинул ее ближе к костру и внутренность ее наполнил густым слоем кедровых и еловых ветвей. Свою собственную казенную палатку он разбил в некотором отдалении, под ветвями елей. Кончив работу, он вопросительно посмотрел на женщину и потом на ящик.

— Если места хватит… мне бы хотелось, чтобы он стоял там… со мной, — сказала она. Пока она стояла, отвернувшись к огню, он втащил ящик в палатку. Потом он подбросил свежих веток в костер и пожелал ей спокойной ночи. Теперь лицо ее было бледно и тревожно, но она все–таки улыбнулась ему. Мак–Вею она казалась самым прекрасным из всего, что есть в мире. В глубине своего существа он чувствовал, что знал ее долгие, долгие годы. Он взял ее руки, заглянул в голубые глаза и сказал почти шепотом:

— Простите вы меня, если я поступлю нехорошо? Вы не представляете себе, как я был одинок, и как я одинок теперь… и что для меня значит увидеть лицо женщины. Я не хочу оскорбить вас и я… я… — его голос немного дрогнул, — я готов был бы вернуть ему жизнь, если бы я мог, именно потому, что я увидел вас, узнал вас и… и полюбил вас.

Она вздрогнула и вздохнула коротким вздохом, похожим на рыдание.

— Простите меня, маленькая девочка, — продолжал он. — Я, может быть, немного сумасшедший. Да, возможно. Но я бы умер за вас, и я провожу вас до вашего дома и… и… что если бы… если бы вы поцеловали меня на прощанье…

Ее глаза не отрывались от его лица. Они сияли синим огнем в свете костра. Она медленно отняла у него свои руки, продолжая смотреть ему прямо в глаза, потом положила их снова на его руки и подняла к нему лицо. Он почтительно склонился и поцеловал ее.

— Да благословит вас Бог! — прошептал он.

Долгие часы после того он сидел у огня. Ветер все усиливался. С севера налетела метель. Кедры и ели стонали над его головой, и он слышал свист урагана на равнине. Но теперь все эти звуки казались ему музыкой, сердце его трепетало и на душе становилось тепло от радости, когда он взглядывал на маленькую палатку, где спала женщина, которую он любил.

Он все еще чувствовал теплоту ее губ, он снова и снова видел мягкий голубой свет, мелькнувший на минуту в ее глазах, и он благодарил судьбу за то счастье, какое она подарила ему. Нежность женских губ и голубых глаз сказали ему, что таит для него жизнь.

В одном дне пути на юг был лагерь индейцев. Он пойдет с ней туда и наймет там бегуна, чтобы отнести Пелетье лекарства и письма. И потом он пойдет… с женщиной… он тихо и счастливо рассмеялся при мысли о той дивной новости, которую он расскажет Пелетье. Поцелуй горел на его губах, блеск голубых глаз чудился ему в отсветах костра, и надежда расцветала в нем.

Было поздно — не меньше полуночи — когда он тоже лег. Под стон и свист метели он погрузился в сон.

Проснулся он поздно. Глухой стон наполнял лес. Костер потух. Внутри маленькой палатки было еще тихо, и он спокойно, чтобы не разбудить ее, подбросил ветвей в костер. Он посмотрел на часы и убедился, что проспал около семи часов. Потом он вернулся в свою палатку, чтобы приготовить что–нибудь к завтраку. В нескольких шагах от палатки он остановился с внезапным удивлением.

На его палатке была прикреплена в виде гирлянды красная виноградная лоза, которую он срезал накануне вечером, а над ней на полотне палатки было написано кривыми буквами:

«В честь живого».

С громким криком он бросился к другой палатке. И с такой же быстротой он понял, что обозначала виноградная лоза на его палатке. Женщина сказала ему таким способом то, чего не могла сказать словами. Она встала ночью, когда он спал, и прикрепила ветку, чтобы он увидел ее утром, когда проснется.

Кровь горячо и радостно переливалась по его жилам и со счастливым смехом, который поднимался со дна его души, он выпрямился, и рука его по привычке оперлась на кобуру револьвера.

Она была пуста.

Он перетряхнул свои одеяла, но револьвера не было. Он взглянул в угол, куда поставил ружье. Оно тоже исчезло. Лицо его побледнело и вытянулось, когда он направился мимо костра к палатке женщины. Приложившись ухом к полотну, он прислушался. Никакого звука не доносилось оттуда: ни звука, ни движения, ни сонного дыхания. И, подобно человеку, опасающемуся увидеть ужасное зрелище, он откинул полу палатки. Постель из хвои, которую он приготовил для женщины, была пуста, рядом с ней стоял длинный грубо сколоченный ящик. Он шагнул к нему. Ящик был открыт и… пуст. Только на дне лежала груда еловых и кедровых ветвей. В следующую минуту правда предстала перед Мак–Веем во всей своей неприкрашенной жестокости. В ящике была жизнь… и женщина…

Что–то на стенке ящика привлекло его внимание. Это был листок бумаги, приколотый так, чтобы он непременно его увидел. Он схватил его и вышел на свет. Громкий резкий вопль вырвался из его груди, когда он прочел, что написала ему женщина:

«Желаю вам много счастья за то, что вы были добры ко мне. Мы ушли навстречу метели — мой муж и я. Нас известили, что вы напали на наш след, и мы увидели ваш костер с равнины. Мой муж сделал этот ящик для меня, чтобы защищать меня от холода и метели. Когда мы увидели вас, мы поменялись местами, и, таким образом, вы встретили меня с моим» покойником «. Он мог бы убить вас двадцать раз, но вы были добры ко мне, и вы остались живы. Пусть когда–нибудь судьба пошлет вам хорошую женщину, которая будет любить вас так, как я люблю его. Он убил человека, но убить не всегда значит быть убийцей. Мы взяли ваше оружие, и метель занесет наши следы. Но вы не будете преследовать нас. Я это знаю. Потому что вы понимаете, что значит любить женщину, и вы понимаете также, что значит жизнь для женщины, когда она любит человека.

Изабелла Дин».

Глава IV. ОХОТА ЗА ЧЕЛОВЕКОМ

Как пораженный громом перечитал Билли еще раз записку, оставленную ему Изабеллой Дин. Он не издал больше ни звука после того вопля, который вырвался из его горла. Он стоял и смотрел на трещавшее пламя до тех пор, пока внезапный порыв ветра не вырвал у него из рук клочок бумаги и закружил его в вихре снега.

Потеря записки пробудила его к деятельности. Он попробовал броситься в погоню за бумажкой, потом остановился и рассмеялся. Это был короткий резкий смех, за которым сильный человек прячет свои страдания. Вернувшись к палатке, он заглянул в нее. Он широко откинул полу, чтобы свет входил в нее, и посмотрел на ящик. Несколько часов тому назад этот ящик скрывал Скотти Дина, убийцу. И она — его жена!

Он вернулся к огню и посмотрел на красную лозу, привешенную к палатке, и на слова, которые она нацарапала концом обугленной ветки. «В честь живого». Значит, в честь него. Что–то неприятное подкатилось к его горлу и какая–то влага, но не от ветра и не от снега наполнила его глаза. Блестящее сражение дала она. И выиграла. Вдруг ему пришло на ум, что то, что она сказала в записке, правда, и Скотти Дин мог легко убить его.

В следующую минуту он удивился, почему тот. не сделал этого. Оставив его в живых, Дин подверг себя большой опасности. Они всего на несколько часов обогнали его, и следы их, наверно, еще не совсем стерты метелью. Притом бегству Дина мешает его жена. Он, несомненно, может преследовать и догнать их. Они захватили его оружие, но ему не первый раз гнаться за человеком без оружия.

В одно мгновение у Билли созрел план. Он обежал вокруг костра и кружил до тех пор, пока не нашел след уехавших саней. Он был виден почти отчетливо. В глубине леса по нему можно будет легко идти. Что–то подвернулось ему под ногу. Это была записка Изабеллы Дин.

Он поднял ее, и глаза его упали на ее последние слова: «Но вы не будете преследовать нас. Я это знаю. Потому что вы понимаете, что значит жизнь для женщины, когда она любит человека».

Вот почему Скотти Дин не убил его. Это из–за женщины, а она верила в него. Раздумывая, он свернул записку и положил ее в карман, туда, где был раньше цветок. Потом он медленно вернулся к костру.

— Я сказал, что вернул бы ему жизнь, если бы мог, — произнес он. — И я думаю, что сдержу слово!

Он по старой привычке говорил вслух сам с собой — эта привычка легко появляется среди больших открытых пространств. Стоя перед огнем и набивая себе трубку, он рассмеялся.

— О, если б не она… — сказал он, думая о Скотте Дине. — Черт! Если бы тут не примешалась она.

Он набил трубку и разжег ее, вглядываясь в чащу елового леса, куда углубились Скотти и его жена. Одно только оставалось ему — смотреть вслед Скотти Дину. Больше года он был неуловим, как белый отшельник в лесу. Он, Мак–Вей, считался лучшим из всех служащих королевской стражи, его имя было известно от Калгари до острова Гершеля.

Голова Дина была оценена, и человека, который поймает его, ждала слава. Всякий, кто мечтал о повышении, мечтал поймать Скотти Дина. Но когда он подумал об этом теперь, в нем не зашевелился инстинкт охотника за человеком, его кровь согрело какое–то странное братское чувство. Скотти Дин был для него теперь не отщепенцем, стоящим вне закона, даже не просто человеком. Его преследовали как зайца, гнались за ним по пятам, но несомненно в нем есть что–то значительное, если он мог привязать к себе такую женщину, как Изабелла Дин. Мак–Вей вспоминал нежность ее голоса, прелесть ее лица, ласку ее голубых глаз, и первый раз у него мелькнула мысль, что такая женщина не могла любить совершенно дурного человека.

А она любила его. Острая боль пронзила его при этой мысли, но был в ней и оттенок чего–то приятного. В ее мужественной верности было какое–то торжество — даже для него. Она явилась к нему точно дивное видение из метели и ушла подобно призраку. Он был рад. Действительная живая жизнь сменила фантастическую мечту в его сердце — женщина из плоти и крови, верная и прекрасная, как голубой цветок, который он носил на груди.

В эту минуту он готов был пожать руку Скотти Дину за то, что он ее муж, за то, что он настоящий мужчина, заставивший ее полюбить себя. Может быть, сам Дин повесил лозу на его палатку и нацарапал углем эти слова. И, конечно, Дин знал про записку, которую написала его жена. Братское чувство крепло в груди Билли, и мысль об их вере в него наполняла его какой–то гордостью.

Костер опять начал гаснуть, и он обернулся, чтоб подбросить топлива. Глаза его упали на ящик в палатке, и он вытащил его. Он уже готов был бросить его в костер, но остановился и стал внимательно рассматривать его. Откуда он? — с удивлением подумал Билли. Наверное, с другого края снежной равнины, ведь Дин смастерил его, чтобы защитить Изабеллу от жестокого ветра на открытом месте.

Он был сделан из свежего леса, обтесанного топором, концы были связаны тонкими ремнями из оленьей кожи.

Кедровые ветви, положенные на дно для Изабеллы, все еще лежали в нем, и сердце Мак–Вея забилось сильнее, когда он вытащил их. Ведь это постель Изабеллы. Там, где слой ветвей был гуще, лежала ее голова. С внезапно прорвавшимся рыданием он толкнул ящик в огонь.

Ему не хотелось есть, но он сварил кофе и выпил его. До сих пор он как–то не обращал внимания на то, что метель разыгралась еще сильнее. Густые, низко склонившиеся ветви ели умеряли ее ярость. Но за опушкой леса он слышал ее грозное завывание на открытом просторе равнины. Это напоминало ему о Пелетье.

Возбужденный присутствием Изабеллы, а после ее исчезновения горечью разочарования, он почти забыл о Пелетье.

С момента приезда в эскимосскую деревню он потерял два дня. Эти два дня много значили для его больного товарища. Он вскочил на ноги, сунул руку в карман, чтобы удостовериться, что письма целы, и начал укладывать свой мешок. Сквозь деревья до него долетали облака острого сверкающего снега. Они были точно мелкие осколки твердого сахара. Внезапно резкий порыв ветра с силой хлестнул его по глазам, так что он выронил мешок и сделал несколько неуверенных шагов в направлении открытого места.

В сотне шагов от костра он принужден был наклонить голову под порывом ветра и спустить борта меховой шапки на уши и щеки.

Еще через сто шагов он остановился, прислонившись к стволу сломанного дерева. Он взглянул на открытую равнину — сплошной белый крутящийся хаос. На расстоянии пистолетного выстрела ничего не было видно. Юрты эскимосов находились в двадцати милях. Сердце Билли упало. Ему не пройти их.

Ни один человек не может бороться с метелью, дующей прямо на север. Он решил вернуться к костру. Но едва он сделал несколько шагов, как его остановил какой–то странный звук, доносившийся вместе с ветром. Он снова повернулся лицом к снежному простору, и рука его невольно схватилась за пустую револьверную кобуру. Звук повторился, и он узнал его. Это был крик, человеческий голос. В ту же минуту он подумал об Изабелле и Дине. Какое чудо могло привести их обратно?

Какая–то тень стала вырисовываться среди снежного вихря. Через несколько мгновений она приняла ясные очертания. Это была упряжка собак и сани, рядом с которыми стояли три человека. Минуту спустя собаки, увидев Билли, остановились, сбившись в кучу. В тот же момент Билли увидел револьвер, направленный ему прямо в грудь.

— Уберите револьвер, Беки Смит! — крикнул он. — Если вы гонитесь за человеком, так вы напали не на того!

Человек подошел к нему. Глаза у него были красные и усталые. Рука с револьвером опустилась, когда он очутился в двух шагах от Билли.

— Ах, прах вас побери! Это вы! Это Билли Мак–Вей! — воскликнул он.

Смех у него был грубый и неприятный. Беки был капралом и служил на посту Нельсона последний раз, когда Билли слышал о нем. Год назад оба служили вместе и между ними пробежала черная кошка. Билли никогда не упоминал в Норвее о некоторых обстоятельствах, так как, если бы о них узнали в главной квартире, Беки пришлось бы с позором выйти в отставку. Вместо того он вызвал Беки на честный бой и исколотил его чуть ли не до смерти.

Старая ненависть вспыхнула в глазах капрала, когда он взглянул в лицо Билли. Билли не обратил на это внимания и пожал руку двум остальным. Один из них был возчик компании Гудзонова залива, другой — констебль Уокер из Черчилла.

— Я думал, что нам никогда не добраться ни до какого убежища, — сказал Уокер, пожимая руку Вилли. — Мы гонимся за Скотти Дином и не потеряли даром ни минуты. Мы чуть не нагнали его. Следы такие свежие, что их можно носом учуять. Но меня совсем занесло, черт побери!

Собаки вслед за возчиком пробирались к костру. Билли обратился к капралу, когда они тронулись следом за остальными.

— Какая бы была удача для вас, если бы вы встретили меня один на один, Беки, — сказал он, понизив голос, чтобы Уокер не слышал их. — Видите, я не забыл вашей угрозы.

В голосе его, несмотря на смех, звучали стальные ноты. Он знал, что Беки Смит негодяй, который на свое счастье ни разу не попадался при своих проделках. В одну секунду в уме Билли мелькнуло воспоминание о том дне в Норвее, когда к нему пришел еле вставший с постели больной тифом француз Руссо и сказал ему, что Беки погубил его молодую жену. Руссо умер через два дня.

Билли до сих пор слышал насмешливый голос Беки, когда он повторил ему обвинения Руссо. Помнил он и последовавшую затем схватку. Мысль, что этот человек преследует теперь Изабеллу и Дина наполняла его бешенством, и когда Уокер ушел вперед, он схватил Беки за рукав.

— Я думал о вас последнее время, Беки, — сказал он. — Думал я также и об этом деле в Норвее и упрекал себя, что не сообщил о нем. Я сделаю это, если вы не повернете оглобли. Я сам иду по следу Скотти Дина.

В следующую минуту он готов был отрезать себе язык за то, что произнес эти слова. Луч торжества вспыхнул в глазах Беки.

— Я так и думал, что мы на верном пути, — сказал он. — Мы чуть не потеряли след из–за этой метели. Хорошо, что мы встретили вас. Насколько он впереди нас? И что, эта скво все еще с ним?

Билли только с презрением махнул рукой. Он ничего не ответил и быстро догнал Уокера. Мысль его работала напряженно. Когда он подошел к костру, собаки уже улеглись, и он заметил, что они сильно измучены. Лицо Уокера стало багровым, глаза почти слиплись от снега.

Возчик полулежал на санях, протянув ноги к огню. Один взгляд убедил Мак–Вея, что и люди и собаки выдержали отчаянную борьбу с метелью. Он взглянул на Беки, и в его голосе не было ни вражды, ни угрозы, когда он заговорил.

— Вам, должно быть, плохо пришлось, товарищ, — сказал он. — Располагайтесь поудобнее. Припасов у меня не слишком много, но если вы достанете, что у вас есть, я вам приготовлю, пока вы оттаете.

Беки с любопытством посмотрел на две палатки.

— Кто с вами? — спросил он.

Билли пожал плечами. Голос его звучал также приветливо:

— Не очень–то мне приятно рассказывать, кто был со мной, Беки, — сказал он смеясь. — Я пришел сюда прошлую ночь, полумертвый от холода и нашел метиса, раскинувшего эту вот палатку. Он встретил меня очень дружелюбно — такой показался мне славный малый. Совсем молодой еще — просто мальчишка. А когда я проснулся сегодня утром, — Билли снова пожал плечами и показал пустую кобуру, — все исчезло: собаки, сани — все, кроме палатки, в том числе и мой револьвер и ружье. Все–таки он был не совсем подлец — провизию он мне оставил. Шутник какой–то, смотрите–ка!

И он показал на лозу, прикрепленную к его палатке.

— «В честь живого!»— прочитал он вслух. — Нечто вроде напоминания, знаете ли, что он мог бы пристукнуть меня палицей, если б только пожелал. — Он подошел ближе к Беки и сказал добродушно: — Я надеюсь, вы поможете мне наверстать это время, Беки. Скотти Дин, где бы он ни был, в полной безопасности от меня. У меня нет даже ружья.

— Он, наверно, оставил следы, — заметил Беки, пристально взглядывая на него.

— Конечно, вот смотрите!

Когда Беки стал рассматривать след саней, Билли возблагодарил небо, что Дин посадил Изабеллу на сани раньше, чем выехал в путь. Таким образом ничто не выдавало ее присутствия.

Уокер развязал их мешки, и Билли занялся приготовлением обеда. Беки вернулся. На губах его бродила насмешливая улыбка.

— Не понимаю, что с вами произошло, — сказал он. — Почему он не забрал палатку? Очень хорошая палатка, правда?

Он вошел внутрь. Минуту спустя он появился на пороге и кликнул Билли.

— Смотрите–ка! — В голосе его звучала дрожь возбуждения. Глаза горели торжеством. — У вашего метиса чрезвычайно длинные волосы! Не правда ли?

Он показал на один из деревянных кольев, на которых была укреплена палатка. Сердце Билли вдруг точно оборвалось.

Целая прядь длинных распущенных волос Изабеллы зацепилась за кол и несколько темных блестящих волосков остались там, когда она отцепляла ее. На секунду он забыл, что Беки Смит наблюдает за ним.

Он видел перед собой снова Изабеллу, как она последний раз входила в палатку. Ее дивные волосы золотились, озаренные огнем, а глаза еще сияли нежной благодарностью. Он снова ощутил тепло ее губ, прикосновение ее руки, радость ее присутствия. Быть может, именно эти ощущения помешали какому–нибудь подозрительному движению или слову, которым он мог иначе выдать себя. Пока они пронеслись в его мозгу, он успел овладеть собой и со смехом повернулся к остальным.

— Это женский волос, вы правы, Беки. Он мне рассказывал разные забавные истории про какую–то девочку там, у них в деревне, должно быть, не врал.

Взгляды обоих мужчин встретились, не дрогнув. В глазах Беки таилась насмешка, Билли улыбался.

— Я пушусь в погоню за этим французом, как только мы отдохнем немного, — сказал капрал, стараясь скрыть нотку торжества и возбуждения, звучавшую в его голосе. — Вместе со Скотти Дином путешествует женщина, вы знаете? — белая женщина — к северу от Черчилла есть только одна белая. Вы, конечно, стремитесь больше всего получить обратно ваше украденное оружие?

— Еще бы! — вскричал Билли, отражая взгляд насмешливых глаз Беки. — Как вы догадываетесь, мне не очень–то улыбается докладывать, что меня так очистили по дороге. Метис будет ехать по мягкому густому снегу и проследить за ним не представит затруднения.

Он увидел, что Беки несколько сбит с толку его готовностью, и, прежде чем тот успел ответить, он стал поспешно помогать Уокеру в приготовлениях к завтраку. Он вскипятил чай, поджарил ветчину и принес и подогрел свои овсяные лепешки.

Пока все ели, он вскипятил второй котелок чаю и расстелил одеяло в своей палатке. Уокер сказал ему, что они ехали всю ночь.

— Лучше вам отдохнуть час или два, прежде чем пускаться в путь, — предложил им Билли.

Возницу звали Конвей. Он прежде всех принял предложение Билли. Окончив еду, Уокер последовал за ним. Когда они ушли, Беки злобно посмотрел на Билли.

— В чем ваша игра?

— Золотое правило — вот и все, — отвечал Билли, набивая трубку табаком. — Метис встретил меня хорошо и отлично устроил, хотя потом и вознаградил себя за это. Я хочу поступить точно так же.

— А что вы намереваетесь… сделать потом?

Глаза Билли сузились, когда он встретил испытующий взгляд Беки.

— Беки, я не думаю, что вы совершенный осел, — сказал он. — Есть же у вас в голове хоть капелька мозга? В какой угодно тюрьме лучше, чем здесь без ружья. Я надеюсь, что вы поможете мне вернуть мое, догнав метиса, — вы или Уокер. Если вы не хотите, он это сделает. Но лучше пойдите вместе. Я буду поддерживать огонь.

Беки молча встал. Он все еще не доверял гостеприимству Билли, но в то же время он вполне понимал убедительность доводов Мак–Вея и важность той услуги, какой он ждал от них. Он присоединился к Уокеру и Конвею.

Через четверть часа Билли подошел к палатке и заглянул в нее; все трое спали мертвым сном. В ту же минуту движения Билли резко изменились. Он вытащил еще раньше свой мешок из палатки, чтобы очистить больше места. Он быстро сунул в него пару одеял и немного провизии. Потом он зашел в другую палатку. Краска бросилась ему в лицо, и волна горячей крови прошла по его телу.

— Может быть, ты дурак, Мак–Вей, — сказал он с тихим смехом. — Может быть, я и дурак, но я сделаю это.

Он осторожно распутал длинные блестящие шелковистые волоски, запутавшиеся за деревянный кол. Он навил волосы на палец, и они образовали мягкое и блестящее кольцо. Это было все, что у него осталось от Изабеллы Дин, и сердце его забилось, когда он прижал это колечко к своему грубому и обветренному лицу. Он тщательно вложил его в записку Изабеллы и положил в карман и только после этого вернулся к той палатке, где спали трое мужчин. Они не пошевелились.

Кобура Уокера лежала на некотором расстоянии от его руки. На минуту им овладело искушение взять ее и вынуть из нее оружие. Он удержался. Он одержит победу и в этой борьбе с Беки, как в той, и одержит без мошенничества. Он быстро взвалил на плечи сверток и пошел по следу, проложенному Дином. Он шел на лыжах, делая крупные быстрые шаги. В сотне шагов он оглянулся и с минуту смотрел в сторону костра. Потом он пошел опять, и лицо его стало твердым и жестким.

«Если вам суждено быть пойманным, м–р Скотти Дин, — сказал он сам себе, — то это произойдет не потому, что вы оставили здесь свое снаряжение. Ваш покорный слуга сообразил это. Билли Мак–Вей такой человек, что способен сыграть ловкую шутку, даже если у него нет ружья».

Глава V. БИЛЛИ ПРЕСЛЕДУЕТ ИЗАБЕЛЛУ

С первого момента Билли мог видеть, с какими трудностями собаки прокладывали путь через нанесенные метелью сугробы. В тех местах, где деревья немного редели, Дин сам впрягался в собачью упряжку. Только раз в течение первой мили Изабелла вылезла из саней, там следы человека, саней и собак смешались у покрытой снегом верхушки упавшего дерева.

То обстоятельство, что Дин заставлял жену все время ехать на санках, увеличивало сочувствие Мак–Вея к этому человеку. Возможно, что Изабелла совсем не спала после тяжелого испытания на снежной равнине. Она все время обсуждала с мужем план бегства. Если бы Изабелла могла бежать на лыжах, Дин, вероятно, оставил бы и собак, так как без них легче пробираться по густому мягкому снегу, и следы лыж были бы давно заметены метелью.

Но теперь следы не исчезали. Мак–Вей знал, что ему нельзя терять времени, если он хочет быть уверенным, что перегонит Беки с товарищами. Подозрительный капрал не станет долго спать. У него то преимущество, что он больше отдохнул, но зато лыжи Билли сравняли и сгладили следы саней, и те будут идти на одну–две мили в час быстрее. Что Беки отправится следом за ним, Билли не сомневался ни минуты. Капрал и без того был наполовину убежден, что следы. начинавшиеся от костра, проложены Дином, и волосы, найденные им в палатке, принадлежат жене убийцы. А Скотти Дин слишком крупная добыча, чтобы терять ее.

Мозг Билли быстрее работал с тех пор, как он пустился в погоню. Он понимал, что Беки в зависимости от обстоятельств может сделать одно из двух. Или он отправится в преследование вместе с Уокером и Конвеем, или пойдет один. Если Уокер и Конвей будут с ним вместе, борьба за поимку преступника пойдет в открытую, — кто первый наложит кандалы на руки Дина, тот и будет победителем. Но если он оставит обоих спутников на стоянке и пойдет один…

Эта мысль была не из приятных. Мак–Вей вообще досадовал, что не взял ружья Уокера. Если Беки пойдет один, то с единственной целью — завладеть Скотти Дином, покончив раньше счеты с ним, Билли.

Он был уверен, что правильно оценивает этого человека и что тот не поколеблется разрешить их старую ссору, всадив в него при первом удобном случае пулю. Метель заметет следы всякого преступления. Скотти Дин будет ему наградой, если только Скотти Дин достанется ему.

При мысли о Дине Билли усмехнулся. До сих пор он как–то не принимал его во внимание, но теперь вдруг ему представилось, что в создавшемся положении есть кроме трагического и некоторый комический оттенок. Он откровенно сознался себе, что в течение долгого времени Дин доказывал, что он даст много очков вперед и Беки и ему самому и что в конце концов в данное время хозяин положений именно Скотти Дин.

Он хорошо вооружен. Он хитер, как лисица, и не даст себя взять голыми руками. Эта мысль скорей обрадовала, чем испугала Билли. Дину придется схватиться с Беки только в том случае, если он, Билли, потерпит неудачу в своей борьбе с капралом. Но если он выйдет победителем…

Губы Билли решительно сжались, и в глазах вспыхнул злой огонек, когда он кинул взгляд назад через плечо. Он не только одержит победу над капралом, но и возьмет в плен Скотти Дина. Это будет состязание двух лисиц, и победа — он был уверен — останется за ним. Никто никогда не будет знать, из–за чего затеял он эту игру и какую цель имеет он в виду. Беки никогда не угадает этого. Но в глубине души он думал и надеялся, что Изабелла поймет это.

Чтобы спасти Дина, спасти Изабеллу, он должен вырвать их из рук Беки Смита и сделать собственными пленниками. Это будет жестокое испытание. Перед ним встал образ Изабеллы, крушение ее веры в него, ее лицо, бледное и искаженное страданием, голубые глаза, горящие ненавистью к нему. Но он чувствовал теперь, что может одолеть все это. Один момент — последний — когда она узнает и поймет, что он остался верным, вознаградит его за все, что он вынесет.

Он шел уже около часа и наконец остановился там, где полузанесенные следы погрузились в замерзшее болото. Здесь Изабелла встала с саней и пошла по колее. В тех местах, где кедры и ели осыпали землю густым слоем хвои, он различал отпечатки ее мокасин. Дин вел собак среди снежной мглы, и дважды Билли находил обгорелые спички там, где тот останавливался посмотреть на компас. Он держал путь прямо на запад.

В конце болота след сбегал к озеру, Дин вел свою упряжку на перерез ему. Метель начинала утихать. Ветер дул теперь на юго–восток, и мелкий острый снег сменился более мягким и густым. Билли содрогнулся, подумав, что должно было делаться на этом озере несколько часов назад, когда Изабелла и Дин пересекали его в густой тьме метели, свирепствовавшей, как ураган.

Озеро имело не меньше полумили в поперечнике, и в пятидесяти шагах от берега след был совершенно занесен. Билли не терял времени на розыски признаков его на открытом месте, но прямо держал путь на полосу леса на противоположном берегу и, поднявшись на откос, углубился в чащу леса. Он легко напал на след. Через полчаса он остановился. Ели и кедры густо нависли над ним, стряхивая на него снег. Здесь Скотти Дин раскладывал костер. Около самого обгорелого места была груда кедровых ветвей, на которых сидела Изабелла. Скотти вскипятил котелок чая, а потом выплеснул чаинки на снег.

Теплые тела собак оставили углубления в снегу вокруг костра, и Билли предполагал, что беглецы провели здесь несколько часов. Они сделали восемь миль среди вьюги, и сердце его сжалось От боли, когда он подумал об Изабелле Дин и о тех страданиях, какие он причиняет ей. На мгновение в нем шевельнулось отвращение к той вещи, представителем которой он был здесь — к закону.

Не раз уже ему приходило на ум, что наказание было больше, чем преступление. Изабелла страдала и страдает гораздо больше, чем если бы Дин был схвачен и повешен год назад. И сам Дин терпел гораздо большее наказание, чем смерть, видя страдания женщины, сохранившей верность ему. Сердце Билли стремилось к ним, когда он смотрел на груду хвои и черное место костра.

Ему хотелось бы вернуть им жизнь, свободу, счастье и руки его крепко сжимались, когда он вспоминал о своей решимости пожертвовать всем, даже своей честью, ради женщины, которую он полюбил.

Через четверть часа после того, как он нашел их стоянку, он снова пустился в погоню. Он заметил, что след Скотти Дина шел теперь гораздо прямее и не делал зигзагов и петель. Это доказывало, что, когда они покинули привал, уже рассвело. Изабелла теперь шла, и сани двигались быстрее. Билли тоже ускорил шаг и на открытых местах пускался в быстрый бег. Следы были относительно свежие, и к концу второго часа он знал, что они должны быть недалеко впереди него. Он пересек болото, взобрался на гребень возвышения и там остановился. Изабелла должна была измучиться, поднявшись на вершину.

Он мог видеть, что последние шаги Дин помогал ей, а потом она упала на снег, и он подложил под нее одеяло. Они выпили чаю, вскипяченного на костре, и пролили немного на снег. Чай еще даже не совсем заледенел. Билли невольно спрятался за уступ и посмотрел вниз на лесистую долину у его ног. Через несколько минут он начал спускаться.

Он уже почти достиг дна долины, как вдруг остановился как вкопанный с громким восклицанием ужаса. На этом месте склон внезапно обрывался и переходил в отвесный обрыв. В одну секунду он представил себе, что должно было случиться. Дин и Изабелла спускались по снежной насыпи, когда она внезапно провалилась под их тяжестью и они рухнули вниз на камни.

Не простоял он и минуты, как до него донесся откуда–то издалека сзади странный звук. Конечно, это собачий лай. Беки и его товарищи гонятся за ним на санях.

Он повернул немного налево, чтоб обойти обрыв и пустился, не раздумывая больше, вниз. Только когда он убедился, что Скотти Дин с упряжкой выбрался из сугроба, Билли вздохнул с облегчением. Он вытер холодный пот, выступивший у него на лице от испуга, и присмотрелся к отпечаткам мокасин на том месте, где Дин поднимал сани. Или Изабелла, или Дин получили повреждение во время падения, быть может, легкое. В сотне шагов от обрыва сани снова остановились, и дальше ехал Дин, а Изабелла шла.

Он двигался теперь осторожнее. Еще через сотню шагов он остановился и втянул в себя воздух. Впереди ели и кедры росли теснее и гуще, и он чувствовал, что какой–то запах доносился до него оттуда. Сначала он подумал, что это запах смолы. Но минуту спустя он уже твердо знал, что это дым.

В силу привычки он в сотый раз схватился за пустую кобуру. Отсутствие оружия еще увеличило предосторожности, с которыми он приближался к чаще деревьев впереди. Под прикрытием нависших, занесенных снегом ветвей, он свернул под прямым углом к следу и начал описывать широкий круг. Он действовал быстро. Через полчаса Беки доберется до перевала. То, что он намеревался сделать, должно быть окончено ранее. Через пять минут до него донеслись первые струйки дыма, и он начал сворачивать к костру.

Его смущало безмолвие. Он был уже близко, но не слышал ни звука человеческого голоса, ни собачьего лая. Наконец он достиг такого места, откуда, спрятавшись за молодую ель, он мог видеть костер. Он был не больше чем в тридцати футах от него. Он задержал дыхание, увидев то, что было перед ним. У самого огня на одеяле лежал Скотти Дин, положив голову на мешок. Никаких признаков Изабеллы, саней и собак не было видно. Сердце Билли замерло. Он не мог терять времени, раздумывая, куда могла деваться Изабелла с собаками.

Дин лежал один, спиной к нему. Судьба не могла послать ему более благоприятного случая. Его мокасины быстро и мягко шагали по снегу. Он был в каких–нибудь шести шагах, когда раненый услышал его, и тот едва успел пошевелиться, как Мак уже стоял над ним. Он сам удивился той легкости, с какой он повалил Дина на спину и надел ему кандалы на руки. Раньше чем он отдал себе отчет, как все это случилось, дело уже было сделано. Голова Дина была обвязана тряпкой, и сквозь нее сочилась кровь. Он казался совершенно обессиленным. Он посмотрел на Билли остановившимся взглядом и, сообразив, что случилось, издал тихий стон.

В следующее мгновение Билли был уже на коленях около него. Он дважды видел раньше Дина в Черчилле, но тут он первый раз заглянул так близко в его лицо. Это было лицо, совершенно измученное усталостью и душевными страданиями. Щеки провалились и серые стальные глаза, глядевшие теперь на Билли, покраснели от долгих месяцев борьбы с метелями, это было лицо не преступника, а именно человека такого сорта, какому Билли всегда доверял. Белокурый, бесстрашный, полный той спокойной силы, которая сочетается с правдивостью и честностью в борьбе.

В ту же секунду Билли понял, почему этот человек не убил его, когда имел к тому возможность. Дин был не из тех, кто наносит удар в темноте или сзади. Он оставил Билли жизнь, потому что верил в человека, и мысль, что он сам разрушил веру Дина, напав на него, когда он лежал на земле, раненый, наполнила сердце Билли горьким стыдом. Он схватил руку Дина.

— Мне самому отвратительно то, что я сделал, старина, — заговорил он быстро. — Скверно надевать эти штуки на раненого. Но мне поневоле пришлось решиться на это. Я бы ни за что не пошел за вами — клянусь честью — если бы Беки Смит и двое других не напали на ваш след на старом привале. Они бы наверно догнали вас. И ей бы несдобровать тогда. Поняли? Ей бы пришлось плохо. И тогда я решил опередить их и захватить вас сам. Я хочу, чтоб вы поняли. И вы поймете, надеюсь. Вы ведь слышали, что я говорил, так как я не сомневался, что вы–таки по–настоящему мертвы, и, небом клянусь, я так и думал, как говорил. И я бы не пошел за вами. Но этот Беки — мерзавец и подлец, а мне, может быть, удастся со временем помочь вам. Они будут здесь через несколько минут.

Он говорил быстро, голос его дрожал от волнения, с каким он говорил. Скотти Дин ни на минуту не отводил взгляда от его лица. Когда Билли замолчал, он все еще смотрел на него, пытаясь прочесть по его лицу, правду ли тот говорил. Потом Мак–Вей почувствовал, как рука Дина тихонько сжала его руку.

— Я думаю, что вы честный человек, Мак–Вей, — сказал он. — И я бы хотел, чтобы все это скорее кончилось. Я не сержусь на вас — я знаю, что вы позаботитесь о ней.

— О, да… если б мне даже пришлось бороться из–за нее и… убивать.

Билли выпустил его руку и сжал кулаки. Глаза Дина внезапно вспыхнули огнем.

— Я это и сделал, — прошептал он, схватив руку Билли. — Я убил за нее. Это тоже был мерзавец. И вы бы сами сделали то же!

Он опять взглянул на Билли.

— Я рад, что слышал, лежа в ящике, что вы говорили, — прибавил он. — Если бы она не была чиста и прекрасна, как звезды, я чувствовал бы другое. Но что–то в глубине моего существа говорит мне, что вы будете относиться к ней, как брат. Я верил не многим людям. Но вам я верю.

Билли низко склонился к нему. Лицо его пылало, голос дрожал:

— Благослови вас Бог за это, Скотти! — сказал он.

Какой–то шум, донесшийся из леса, заставил обоих мужчин поднять глаза.

— Она взяла собак и пошла в лес за топливом, — сказал Дин. — Это она возвращается.

Билли вскочил на ноги и повернулся к обрыву. Он тоже слышал этот звук, но слышал и другой, с другой стороны. Он угрюмо усмехнулся и повернулся к Дину.

— Они тоже близко, Скотти, — произнес он. — Они спускаются с обрыва. Я возьму ваше оружие, старина. Возможно, что произойдет схватка.

Он сунул револьвер Дина в кобуру и быстро зарядил ружье, стоявшее поблизости.

— А где же мое? — сказал он.

— Я бросил его, — сказал Дин. — Это наше единственное оружие.

Билл ждал, когда Изабелла Дин покажется из–за густых ветвей елей.

Глава VI. СХВАТКА

Губы Изабеллы улыбались Дину, когда она, по колени в снегу, продиралась сквозь ветви елей, а собаки тащили за ней сани. В следующую минуту она увидела Мак–Вея. Улыбка ее сразу погасла, и на лице выразился ужас. Она была всего в двадцати шагах от них, когда вышла на маленькую прогалину, и Билли слышал вопль, вырвавшийся из ее груди. Она остановилась, схватившись руками за грудь.

Дин слегка приподнялся, и его бледное худое лицо ободряюще улыбалось ей. Изабелла с диким криком бросилась к нему, упала перед ним на колени, схватившись за стальные браслеты на его руках. Билли отвернулся. Он слышал ее рыдания и тихий ободряющий голос мужчины. Он с силой сжимал руки, подавляя рвавшийся из груди крик, при мысли о необходимости встретиться глазами с женщиной, которую он любил больше всего в мире.

Ее голос вернул его к действительности. Она вскочила на ноги и стояла перед ним, тяжело дыша, как замученное животное. Билли видел в ее лице то, чего он боялся больше, чем самой смерти. В ее глазах не было больше той веры и небесной нежности, с какой она явилась ему среди снежной равнины. Они были жестоки и беспощадны и исполнены неукротимого бешенства; он подумал, что она сейчас бросится на него.

В ее глазах, в трепетанье ее горла, в судорожном дыхании, потрясавшем ее грудь, была ярость, обида и ужас человека, вера которого внезапно превратилась в самую неумолимую ненависть.

Билли стоял перед ней, не произнося ни звука, с лицом бледным и окаменевшим, как снег.

— Итак вы… вы… пустились в. погоню… после… того!

Больше она ничего не сказала, но в ее голосе, в значении обидных слов было то, что поразило его сильнее, чем если бы она бросилась на него. В них не было даже того страстного негодования, которого он ждал. Ее спокойный голос, почти шепот, поразил его до глубины души, Он хотел сказать ей то же, что сказал Дину, даже больше. Но ее суровость и беспощадность сковали его язык. Сердце его жаждало хоть одного слова, но Изабелла уже отвернулась от него и подошла к мужу. В эту минуту случилось то, что он предвидел.

Со стороны обрыва послышались визг полозьев и лай собак. Он вынул револьвер и стоял наготове, когда Беки Смит ворвался на поляну, опередив на несколько шагов своих спутников. При виде лица своего врага, на котором ярость боролась с разочарованием, к Билли вернулось самообладание.

— Вы лжец и трус! — крикнул тот. — Вы ответите за это в главной квартире. Понимаю теперь, почему вы их выпустили. Это из–за нее! Она вам заплатила… заплатила как умела — за его освобождение! Но больше она вам не заплатит…

При этих словах Дин подпрыгнул, точно ужаленный змеей. Билли видел, как побледнело лицо Изабеллы. Смысл слов Беки обжег его, точно молния, и на секунду глаза ее обратились к нему. Но Беки уже не мог продолжать. Прежде, чем он успел раскрыть рот, Билли бросился на него. Его кулак опустился на Беки раз, другой, и Беки с шумом грохнулся на землю. Билли не ждал, пока он поднимется. В глазах его стоял красный туман. Он забыл про Дина, Уокера и Конвея. Он помнил одно, что этот мерзавец бросил Изабелле самое тяжкое оскорбление, какое может мужчина нанести женщине, и прежде чем Конвей или Уокер сделали хоть одно движение, он уже навалился на Беки.

Он не знал, сколько времени и как он колотил его, но когда Уокеру и Конвею удалось наконец оттащить его, Беки лежал на спине в снегу, и кровь лилась из его носа и рта. Уокер подбежал к нему. С трудом переводя дух, Билли обратился к Изабелле и Дину. Он еле удерживал рыдания. Говорить он не мог. Но он убедился, что того, что испугало его, больше не было.

Изабелла опять смотрела на него, и в глазах ее была прежняя вера. Наконец–то она поняла! Скованные руки Дина были крепко стиснуты. В глазах его теплилось братское участие. Минуту назад в сердце Билли были мука и отчаяние, а теперь его залила горячая волна радости. Они снова верят в него.

Уокер приподнял Беки и вытер кровь с его лица. Билли подошел к ним. Рука капрала схватилась за револьвер. Билли оттолкнул ее и завладел оружием. Потом он заговорил с Уокером.

— Вы знаете, Уокер, что я сержант на действительной службе? — спросил он.

Голос его звучал уже не по–товарищески. В нем были властные ноты. Уокер быстро сообразил это.

— Знаю, сэр!

— Знакомы вам наши законы о неповиновении начальству и о неуместном поведении офицера, находящегося на службе?

Уокер утвердительно кивнул головой.

— Ну, так вот, в качестве старшего офицера, именем его величества короля, я беру капрала Беки Смита под арест и поручаю вам во исполнение вашей присяги доставить его под вашей охраной в Черчилл вместе с письмом, какое я вам дам к дежурному офицеру. Я явлюсь туда вслед за вами и дам показания, в силу которых Беки Смит будет уволен со службы. Наденьте на него наручники!

Пораженный неожиданным оборотом дел, Уокер молча повиновался. Билли повернулся к кучеру, Конвею.

— Дин слишком тяжело ранен, чтоб отправиться в путь, — пояснил он. — Разбейте для него и его жены вашу палатку около костра. Взамен вы можете взять на обратном пути мою.

Он подошел к свертку и достал оттуда бумагу и перо. Четверть часа спустя он дал Уокеру письмо, в котором он сообщал командующему офицеру в Черчилле некоторые вещи, благодаря которым Беки Смита несомненно должны продержать под арестом до его возвращения. Тем временем Конвей разбил палатку и помог Дину перебраться туда. Изабелла пошла за ним.

После этого Билли переговорил конфиденциально с Уокером. Констебль поручил Конвею приготовить собак и посмотрел на Беки глазами, в которых ясно читалось решительное неодобрение. За эти пять минут он услышал историю молодого француза Руссо, погибшего защищая честь своей жены. Узнав про это, он почувствовал отвращение к Беки Смиту, какое чувствовали к нему почти все, кто его знал. Теперь Билли был уверен, что может положиться на Уокера.

До тех пор пока собаки и сани не были готовы, Беки не произнес ни слова. Страшные побои, полученные им, на несколько минут оглушили его. Но теперь он вскочил на ноги и, не слушая приказа Уокера, подошел вплотную к Билли. На его бледном лице горела страстная жажда мести, глаза стали почти белыми, а голос звучал так тихо, что Уокер и Конвей не могли разобрать ни слова. Только Билли слышал его.

— За это я вас убью, Мак–Вей, — сказал он, и в его голосе прозвучало что–то такое, что заставило Билли вздрогнуть всем телом, несмотря на все презрение к этому человеку. — Вы можете прогнать меня со службы, но вы умрете за это!

Билли ничего не ответил, и Беки не ждал ответа. Он сел на передний конец саней, Конвей поместился за ним. Билли и Уокер шли сзади до обрыва. Там они пожали друг другу руки, и Билли стоял, глядя им вслед, пока они не переехали через перевал.

Он медленно вернулся на место стоянки. Дин с помощью Изабеллы вышел из палатки. Они ждали его, и он заметил у Дина тот же взгляд, каким тот посмотрел на него, когда он сбил с ног Беки Смита. Минуту он не осмеливался взглянуть на Изабеллу. Она заметила перемену в нем, и ее щеки вспыхнули. Дин хотел протянуть ему руки, но она крепко держала их в своих.

— Вам, может быть, лучше вернуться в палатку и отдохнуть, — сказал Билли. — У меня еще не было времени посмотреть, серьезно ли вы ранены.

— Пустяки, — сказал Дин. — Я ударился о камень, скатившись с обрыва, и это оглушило меня на несколько минут.

Билли чувствовал, что глаза Изабеллы вопросительно устремлены на него. Он начал снимать с саней привезенный ею хворост и бросал его в костер. Он бы предпочел, чтобы Скотти и она немного дольше пробыли в палатке. Лицо его горело, и кровь огнем переливалась в жилах. Он заметил блеск стали на руках Дина.

Сквозь дым костра он видел Изабеллу, обнимающую мужа. Он видел, как ее маленькие пальцы, не отрываясь, держали его за наручники. Вдруг он подбежал к ним, не боясь больше встречаться глазами ни с Изабеллой, ни с Дином. Лицо его горело радостью, и он протягивал к ним руки, точно собираясь заключить их обоих в объятия в этот момент самоотречения, жертвы и начала новой жизни.

— Вы знаете, вы оба знаете, почему я это сделал! — вскричал он. — Вы слышали, Дин, — когда вы лежали в ящике, — что я говорил. Все это была правда. Она явилась ко мне из этой метели, точно светлый дух, и я буду всю жизнь думать о ней, как о самом высшем, что есть на свете. Я не знаю ничего о Боге, о том Боге, кого они сами придумали, который требует око за око и зуб за зуб и приказывает убить человека, который убил. Но есть что–то в этих широких равнинах, что–то, заставляющее вас стремиться поступать хорошо и справедливо. Вот что говорит мне моя библия — мой голубой цветок… Я дал ей голубой цветок, и теперь и навсегда — она мой голубой цветок. И мне не стыдно говорить это вам, Дин, потому что вы это слышали раньше, и вы знаете, что я не думаю ничего дурного. Я становлюсь лучше, когда вижу ее лицо и слышу ее голос и буду думать о такой любви, как ваша, когда вы уйдете. Потому что я хочу отпустить вас, Дин, старина. Я ведь для того и пришел, чтоб спасти вас от них и вернуть вас ей. Вы, может быть, поймете… теперь… что я чувствовал!.. — Голос его прервался. Сияющие глаза Изабеллы смотрели прямо в его душу, и он тоже прямо смотрел на нее и видел в ее взгляде награду себе. Он подошел к Дину. Ключ повернулся в замке кандалов, и когда они упали в снег, оба мужчины схватили друг друга за руки, и в глазах их светилось редкое чувство — верная любовь мужчины к мужчине.

— Я рад, что вы это знаете, Скотти, — сказал Билли мягко. — Если бы вы не знали, это не было бы так прекрасно. Теперь я могу думать о ней, и это не будет низко. И если вам когда–нибудь понадобится помощь, — где бы вы ни были, хоть в Южной Америке или в Африке — все равно я приеду к вам, как только вы дадите мне знать. Вам лучше всего поехать в Южную Америку. Это хорошее место. Я сообщу в главную квартиру, что вы умерли от падения. Это ложь. Но Голубой Цветок решилась на ложь, значит, и я могу. Иногда, знаете, друг, который лжет, — единственный истинный друг, и она бы сделала это тысячу раз ради вас.

— И ради вас, — прошептала Изабелла.

Она протянула руки, ее голубые глаза наполнились слезами счастья, и Билли на минуту взял одну из ее рук и подержал в своих. Когда она заговорила, он смотрел поверх ее головы.

— Когда–нибудь судьба пошлет вам счастье за то, что вы сделали, — сказала она с рыданием в голосе, — то счастье, о каком вы мечтали. Вы найдете свой Голубой Цветок — чистый, прелестный и верный — и тогда вы еще лучше поймете, что значит для меня жизнь с ним.

Тут она не выдержала и заплакала, как ребенок. Закрыв лицо руками, она ушла в палатку.

— О! — пробормотал Билли, подавляя вздох.

Он посмотрел в глаза Дину, и тот улыбнулся ему радостной улыбкой.

С четверть часа они проговорили одни, потом Билли вытащил из кармана бумажник.

— Вам нужны будут деньги, Скотти, — сказал он. — Вам не следует здесь оставаться лишнее время. Отправляйтесь в Ванкувер. У меня здесь триста долларов. Вы должны взять их или я застрелю вас.

Он только — что успел всунуть деньги в руку Дина, как Изабелла вышла из палатки. Глаза ее покраснели, но она улыбалась и держала что–то в руке. Она показала это обоим мужчинам. Это был голубой цветок, который Билли дал ей. Но теперь лепестки его были оборваны и девять лепестков лежало на ее ладони.

— Он не должен принадлежать одному, — сказала она мягко, и улыбка погасла на ее губах, — здесь девять лепестков — по три для каждого из нас.

Она дала три своему мужу и три Билли, и минуту мужчины смотрели на голубые лепестки, лежавшие на грубых жестких ладонях. Потом Билли достал кожаный мешочек, куда он положил прядку волос Изабеллы, и спрятал туда же голубые лепестки. Дин уложил их в старый конверт. Билли тихо сказал Дину:

— Мне бы хотелось остаться на некоторое время одному. Не пройдете ли вы с ней до обеда в палатку?

Когда они ушли, Билли прошел к тому месту, где он положил свой мешок перед тем, как броситься на Дина. Он завязал его и прикрепил себе на плечи. Потом он быстро пошел по своим прежним следам, и в сердце его было жуткое чувство беспросветного одиночества. Когда он добрался до перевала, он попробовал засвистеть, но губы не слушались, и что–то в горле мешало ему. С верхушки горы он посмотрел вниз. Легкая струйка дыма поднималась над еловой чащей. В глазах его потемнело, и голос сорвался, когда он крикнул имя Изабеллы. Он пошел назад к тоскливому одиночеству своей прежней жизни.

— Теперь скоро, Пелли, — пробормотал он с невеселым смехом. — Я не совсем–то справедливо поступил с тобой, старина, но я буду спешить изо всех сил и постараюсь наверстать потерянное время.

Поднялся ветер и закачал вершинами елей. Он был рад этому. Ветер предвещал метель. А метель занесет все следы.

Глава VII. БОЛЕЗНЬ ПЕЛЕТЬЕ

Один на мысе Фелертон, среди завывания вьюги арктической ночи Пелетье день за днем боролся с лихорадкой, ожидая Мак–Вея. Вначале его наполняла надежда. Первый луч солнца, который они видели сквозь маленькое окошечко в то утро, когда Мак–Вей уехал в форт Черчилл, блеснул как раз вовремя, чтобы рассеять мрак в его голове. Три дня после того он все выглядывал в окошко, призывая всеми силами еще один такой же привет южных небес.

Но та метель, с которой боролась Изабелла на снежной равнине, день за днем свирепствовала над его головой, с треском, воем и свистом грохоча среди ледяных полей, неся с собой вновь непроницаемый мертвый покров арктической мглы, которая сводила его с ума. Он пытался не думать ни о чем, кроме Билли, о быстром беге его верного товарища на юг и о драгоценных письмах, которые он принесет, и он считал дни, делая отметки пером на двери, отделяющей его от серого и багрового хаоса арктического моря.

Наконец наступил день, когда он отказался от надежды. Он решил, что умирает. Он подсчитал отметки на дверях — их было шестнадцать. Как много дней прошло с тех пор, как Билли с собаками уехал. Если все шло хорошо, он сделал уже треть обратного пути, и через неделю будет дома.

Худое, лихорадочно горящее лицо Пелетье расплылось в безумную улыбку. Гораздо раньше конца этой недели, думал он, он непременно умрет. Лекарства и письма придут слишком поздно. Вероятно, опоздают на четыре или на пять дней. Прямо под последней отметкой он провел длинную черту и в конце ее написал дрожащими неразборчивыми буквами:

«Дорогой Билли, я думаю, что это мой последний день».

Потом он перетащился от двери к окну.

Там было то, что убивало его, — мертвый мир, простирающийся на сотни миль за видимый горизонт. К северу и к востоку не было ничего, кроме льда, нагроможденных друг на друга ледяных глыб, сначала белых, дальше серых, еще дальше багровых и, наконец, черных.

До него донесся глухой, никогда не прекращающийся рокот подводного течения, идущего от Ледовитого океана, прерывающийся время от времени оглушительным грохотом, когда гигантские силы раскалывали точно огромным ножом одну из этих ледяных глыб. Уже пять месяцев он слышал эти звуки, и кроме голоса Мак–Вея и бормотания эскимоса — никакого другого человеческого голоса. Только раз за четыре месяца он видел солнце, в то утро, когда уезжал Мак–Вей.

Он был на грани безумия. Многие до него сходили с ума. В окно ему видны были пять грубых деревянных крестов, отмечающих их могилы. В отчетах Северо–западной королевской стражи их называли героями. И скоро его, констебля Пелетье, будут упоминать в их числе. Мак–Вей напишет обо всем ей, милой верной девушке, за тысячи миль к югу, и она будет всегда помнить его — своего героя — и его одинокую могилу на мысе Фелертон, самом северном пункте царства закона.

Но она никогда не увидит этой могилы. Она никогда не посадит на ней цветов, как она сажает их на могиле своей матери, она никогда не узнает всего — даже половины; не узнает, как страстно он жаждал услышать звук ее голоса, почувствовать прикосновение ее руки, увидеть блеск ее нежных голубых глаз прежде чем умереть. Они должны были пожениться в августе, когда кончится срок его службы в королевской страже. Она ждет его. А в июле или в августе дойдет весть, что он умер.

С подавленным рыданием он откинулся от окна к грубому столу, который он придвинул к своей скамейке и тысячный раз поднес к своим покрасневшим глазам фотографическую карточку.

Это был портрет девушки, дивно прекрасной в глазах Тома Пелетье, с русыми волосами и глазами, которые вечно говорили ему, как сильно она его любит. И в тысячный раз он повернул портрет и прочел на обратной стороне:

«Мой собственный дорогой мальчик, помни, что я всегда с тобой, всегда думаю о тебе, всегда молюсь за тебя и знаю, дорогой, ты всегда будешь поступать так, точно я рядом с тобой».

— Боже! — простонал Пелетье. — Я не могу умереть! Не могу! Я должен жить, чтобы увидеть ее, чтобы…

Он упал на скамью вконец измученный. Опять в голове его замелькали огни. У него кружилась голова, и он говорил с ней или воображал, что говорит с ней, но это было всего лишь нечленораздельное ворчание Казана, старого одноглазого эскимосского пса, подозрительно поднявшего голову. Казан постоянно слушал бред Пелетье еще раньше, чем Мак–Вей оставил его одного. Скоро он опять засунул морду между передними лапами и задремал.

Долгое время спустя он снова поднял голову. Пелетье затих. Но собака заворчала, подошла к двери, вернулась и стала беспокойно тереться о худую руку человека. Потом она отошла, села, подняла вверх морду и из ее горла вырвался долгий тоскливый вой, протяжный и страшный, каким собаки индейцев оплакивают своих умерших хозяев. Этот звук разбудил Пелетье. Он поднялся и почувствовал, что и на этот раз жар и бред покинули его голову.

— Казан, Казан, — позвал он. — Еще не настало время!

Казан подошел к окну, посмотрел на запад и стоял, опершись передними лапами на раму. Пелетье вздрогнул.

— Опять волки, — проговорил он. — Или, может быть, лисица?

Он тоже усвоил себе привычку говорить с самим собой, привычку, распространенную среди людей, живущих на Дальнем Севере, где собственный голос является часто единственным звуком, нарушающим убийственное однообразие. С этими словами он перебрался к окну и выглянул вместе с собакой.

На запад тянулась безжизненная равнина, безграничная и пустая, без малейшего холма или кустика, и небо, нависшее над ней. Пейзаж всегда напоминал Пелетье ужасную картину Доре «Ад», которую он видел когда–то. Низкое твердое небо, точно из багрового и синего гранита, вечно угрожающее обрушиться вниз ужасающей лавиной. И между этим небом и землей был тот жалкий сдавленный мир, который Мак–Вей назвал как–то сумасшедшим домом вселенной.

Единственный мутный глаз Казана и затуманенные горячечными видениями глаза Пелетье не могли видеть далеко, но наконец человек различил предмет, медленно движущийся в направлении к его хижине. Сначала он подумал, что это лисица, а потом волк, наконец, когда предмет приблизился, он показался ему заблудившимся северным оленем. Казан ворчал. Волосы на его спине угрожающе топорщились. Пелетье все внимательнее всматривался, прижимаясь лицом к холодному стеклу окна, и вдруг он издал громкое возбужденное восклицание.

Это человек пробирался к нему! Он согнулся почти вдвое и подвигался вперед зигзагами. Пелетье с трудом добрался до двери, отодвинул засов и приоткрыл ее. Охваченный слабостью, он снова упал на конец скамьи.

Казалось прошла вечность, прежде чем он услышал шаги. Медленные, спотыкающиеся. Минуту спустя в дверях показалось лицо. Это было ужасное лицо, заросшее бородой, с остановившимися безумными глазами — но это было лицо белого человека. Пелетье ожидал эскимоса, и он с внезапным приливом силы вскочил на ноги, когда вошел незнакомец.

— Есть! Дайте мне что–нибудь поесть! Ради всего святого!

Незнакомец упал на пороге сеней и смотрел на него с ненасытной звериной жадностью. По первому побуждению Пелетье дал ему виски, и тот стал пить большими глотками. Потом он поднялся на ноги, а Пелетье упал на стул у стола.

— Я болен, — сказал он. — Сержант Мак–Вей ушел в Черчилл, а мне, кажется, приходит конец. Позаботьтесь сами о себе. Вот еда… овсяная лепешка…

Виски оживили вновь пришедшего. Он смотрел на Пелетье, оскалив свои желтые обломанные зубы, сверкавшие среди всклокоченной бороды и усов. Его взгляд прояснил мозги Пелетье. По какому–то побуждению, непонятному для него самого, рука его схватилась за то место, где у него обычно висела кобура. Тут он вспомнил, что казенный револьвер у него под подушкой.

— Лихорадка, — сказал незнакомец.

Приглядевшись к нему, Пелетье решил, что это матрос.

Он снял толстую куртку и швырнул ее на стол. Потом, следуя указаниям Пелетье, он разыскал пищу и через десять минут жадно ел. Только после того, как он сел за стол напротив, Пелетье заговорил с ним:

— Кто вы такой и каким образом, черт побери, попали сюда?

— Блэк — Джим Блэк мое имя, а иду я из голодного эскимосского становища — так я его называю — в тридцати милях на север вдоль берега. Пять месяцев назад меня высадили в ста милях оттуда, с китоловного судна Джона Сиднея, чтобы охранять кашалота, а кашалота унесло льдом. Тогда мы подались на юг — мы умирали от голода — я и женщина…

— Женщина! — крикнул Пелетье.

— Эскимосская скво, — сказал Блэк, вычищая трубку. — Капитан купил ее для компании мне — заплатил четыре мешка муки и нож ее мужу на мысе Вагнера. Дайте табачку!

Пелетье встал и пошел достать табаку. Он с удивлением заметил, что крепче держится на ногах, и в голове у него прояснилось после слов Блэка. Они с Мак–Веем всегда вели упорную борьбу с бессовестной торговлей эскимосскими женщинами и девушками, какую завели белые, а теперь Блэк сам признавался в этом преступлении. Необходимость действовать, действовать немедленно победила его болезнь. Он вернулся с табаком и снова сел.

— Где же женщина? — спросил он.

— Там, в юрте, — сказал Блэк, набивая трубку. — Мы убили моржа и выстроили снежную юрту. Провизия вся вышла. Теперь она уже, верно, померла, — прибавил он с грубым смехом, взглянув на Пелетье. — А здорово опять попасть в жилище белого человека!

— А может, она не умерла? — настаивал Пелетье.

— Ну так скоро помрет, — произнес Блэк. — Она совсем ослабла, не могла идти, когда я ушел. Впрочем, эскимосы живучие твари, они нелегко умирают, особенно женщины.

— Вы, конечно, вернетесь за ней?

Тот посмотрел минуту на раскрасневшееся лицо Пелетье и засмеялся, точно тот сказал какую–то забавную шутку.

— Ну нет, миляга. Я не стану проделывать эти тридцать миль — да еще тридцать обратно — за всех эскимосских женщин мыса Вагнера.

Глаза Пелетье наполнились кровью, когда он вновь облокотился на стол.

— Слушайте, — сказал он, — вы пойдете назад и сейчас же! Поняли? Вы пойдете назад!

Вдруг он остановился. Он взглянул на куртку Блэка и внезапным движением, изумившим последнего, схватил ее и снял с нее что–то. Приглушенный крик вырвался из его груди. Он держал в пальцах один волос. Он был длиною с фут и принадлежал не эскимосской женщине. Он отливал золотом в тусклом свете, проникавшем в окно, Пелетье поднял страшный взгляд на сидящего против него человека,

— Вы лжете! — сказал он. — Она не эскимоска!

Блэк приподнялся, опираясь громадными руками на край стола, выставив вперед свое грубое лицо, так что Пелетье принужден был откинуться назад. И это было вовремя. С проклятием Блэк отшвырнул стол в сторону и кинулся на больного.

— Я убью тебя! — крикнул он. — Убью и суну туда же, куда ее. А когда придет твой товарищ, я и его…

Его рука протянулась к горлу Пелетье, но раньше, чем он успел стиснуть его, тот крикнул:

— Казан! Казан!

С злобным ворчанием старый одноглазый пес бросился на Блэка, и все трое покатились на скамью Пелетье.

На минуту нападение Казана заставило Блэка отнять одну из своих могучих рук от горла Пелетье. В то время, как он старался сбросить с себя собаку, Пелетье успел засунуть руку под подушку и вытащил тяжелый казенный револьвер. Когда Блэк занес над собакой длинный нож, выхваченный из–за пояса, Пелетье спустил курок. Блэк выронил нож, Без единого звука он рухнул на пол. Пелетье вскочил. Казан все еще не разжимал зубов, вонзившихся в ногу матроса.

— Будет, дружище, — позвал он собаку. — С ним покончено.

Он сел и посмотрел на Блэка. Он знал, что человек этот мертв. Казан с поднявшейся дыбом шерстью обнюхивал голову матроса. В эту минуту в окно ворвался яркий луч света. Это было солнце — второй раз за четыре месяца. Крик радости вырвался из груди Пелетье. Но вдруг он остановился. На полу, рядом с Блэком, что–то блеснуло золотом. Пелетье бросился на колени.

Это был золотой волос с куртки убитого, приставший к карточке его возлюбленной, которая упала, когда стол перевернулся. С этой карточкой в одной руке и с волосом в другой Пелетье медленно поднялся на ноги и посмотрел в окно. Солнце опять скрылось. Но его появление вдохнуло в него новую жизнь. Он радостно обернулся к Казану.

— Все это имеет какое–то значение, дружище, — сказал он тихим убедительным голосом. — Солнце, карточка и это. Это она послала. Слышишь! Она послала! Я слышу ее голос, она велит мне идти: «Томми, — говорит он, — ты не мужчина, если ты не пойдешь, хотя бы тебе пришлось умереть в пути. Ты можешь снести ей что–нибудь поесть, — говорит она, — ведь все равно, где умереть — здесь или в юрте. Можешь написать словечко Билли и можешь оставить ей чем прокормиться до его возвращения, а потом он перевезет ее сюда, а тебя все равно похоронят рядом с остальными». Вот, что она говорит, Казан, ну, и, значит, мы пойдем!

Он оглянулся немного растерянно.

— Прямо по берегу, — пробормотал он. — Ну что же, мы пройдем.

Он начал собирать в мешок провизию. За дверями у него были маленькие саночки. Закутавшись в меховую одежду, он положил мешок на сани, туда же погрузил вязанку дров, фонарь, одеяло и масло. Сделав это, он написал несколько слов Мак–Вею и прибил записку к двери. Потом он впряг старого Казана в санки и пустился в путь, оставив убитого там, где он упал.

— Этого–то она и хотела от нас, — сказал он Казану. — Конечно, она хотела этого, доброе верное сердце!

Глава VIII. МАЛЕНЬКАЯ ТАЙНА

Пелетье держался у самого скованного льдом берега. Он подвигался медленно, щадя Казана, напрягавшего все мускулы своего старого тела, чтобы тащить сани. На время возбуждение придало силы Пелетье, но они постепенно стали падать. Все–таки прежняя слабость не возвращалась к нему. Он чувствовал, что неуверенность коренится, главным образом, у него в глазах.

Недели лихорадки ослабили его зрение, и весь мир кругом казался ему изменившимся и странным.

Он видел отчетливо только на расстоянии нескольких сот шагов, за пределами этого небольшого круга все казалось ему серым и темным. Странным образом его поражало, что, несмотря на трагизм его теперешнего положения, в нем было и что–то комическое. Он не мог не смеяться, вспоминая, что Казан одноглазый, а сам он полуслепой. Он посмеивался про себя и разговаривал с собакой.

— Мы точно в кошки–мышки играем, дружище, — говорил он, — как играли ребятами. Она завязывала мне глаза платком, и я гонялся за ней по всему старому саду, а когда я ловил ее, то по условиям игры мог поцеловать. Раз я здорово налетел на яблоню…

Конец его лыжи ударился в обледеневший сугроб и он отлетел далеко лицом в снег. Он выкарабкался и встал.

— Мы играли в эту игру, пока не выросли, старина, — продолжал он. — Последний раз мы играли, когда ей было семнадцать лет. Она заплетала волосы в толстую косу, но они все растрепались, и, когда я поймал ее и сорвал платок, я увидел ее смеющиеся глаза и губы. Я сжал ее крепче, чем всегда, и сказал ей, что буду устраивать наш дом с ней. А потом я попал, сюда.

Он остановился и протер себе глаза. Через час, когда они продолжали пробираться вперед, он бормотал что–то, чего не понял бы не только Казан, но и никто другой. Впрочем, хотя слова его звучали бредом, искра сознания не погасла в его мозгу. Юрта и в ней умирающая с голоду женщина, покинутая Блэком, живо рисовались в его воображении, и он не забывал об этом ни на минуту. Он должен найти юрту, а юрта на самом берегу моря. Он не пропустит ее, если проживет достаточно, чтобы пройти тридцать миль. Ему не приходило в голову, что Блэк солгал и что юрта много дальше или, напротив, значительно ближе.

Было два часа, когда он остановился, чтоб сварить себе чаю. Он думал, что прошел около восемнадцати миль. Значит, немногим более половины пути. Он был не голоден, но покормил Казана. Горячий чай, немного разбавленный виски, взбодрит его больше, чем пища.

— Самое большее двенадцать миль, — сказал он собаке. — Это мы пройдем. Непременно пройдем.

Если бы глаза его видели лучше, он бы, наверно, увидел занесенный снегом холм, называвшийся «Слепой Эскимос», ровно в девяти милях от их хижины. Но он не видел и шел вперед, исполненный надежды. Голова его болела, и ноги двигались с трудом. Вскоре день погас, но в это время не было большой разницы между светом и тьмой, и Пелетье едва ли обратил внимание на это различие. Наконец образ юрты и умирающей женщины стал лишь временами вспыхивать в его мозгу. Он чередовался с темными провалами. Вспышки энергии медленно гасли, и, наконец, Пелетье упал на сани.

— Вперед, Казан! — слабо вскрикнул он. — Ну–ка, вперед!

Казан слышал только неясное бормотанье. Он остановился и оглянулся, слегка повизгивая. Некоторое время он сидел на задних лапах, прислушиваясь к чему–то странному, доносившемуся до него по ветру. Потом он побежал немного быстрее, продолжая повизгивать. Если бы Пелетье сознавал окружающее, он бы направил его прямо по берегу. Но старый Казан вдруг повернулся в сторону от моря. За последние десять минут он дважды останавливался и втягивал в себя воздух, и каждый раз немного менял направление/ Полчаса спустя он подошел к белому бугорку, возвышавшемуся среди снежной равнины. Он остановился, сел на задние ноги, поднял морду к черному ночному небу и второй раз за этот день испустил громкий тоскливый вой.

Это привело в себя Пелетье. Он приподнялся, протер себе глаза, встал на ноги и увидал холмик в нескольких шагах впереди. Это окончательно прояснило его сознание. Он понимал, что это — юрта. Надо было открыть дверь. Он достал фонарь и стал возиться с ним. Не меньше полудюжины спичек ушло на то, чтобы зажечь его. Потом он вошел внутрь с Казаном, не отстававшим от него ни на шаг.

Там неприятно пахло сыростью, как всегда в снежных юртах. Не слышно было ни звука. Фонарь освещал маленькое помещение, на полу Пелетье заметил кучу одеял и медвежью шкуру. Никаких признаков жизни не видно было, и он инстинктивно повернулся к Казану. Собака уставилась на кучу одеял, уши ее насторожились, глаза горели и из горла вырывался тихий вой.

Пелетье еще раз взглянул на кучу одеял и медленно подошел к ним. Он откинул медвежью шкуру и нашел то, о чем говорил Блэк — женщину. Мгновенье он стоял неподвижно, потом с подавленным восклицанием опустился на колени. Блэк не соврал: это была эскимосская женщина. Она умерла. Но умерла не от голода. Блэк убил ее!

Он встал на ноги и оглянулся. Но все–таки неужели этот золотой волос, этот волос белой женщины, ничего не означал? Что такое? Он отскочил назад к собаке. Его напряженные нервы содрогнулись от какого–то звука, какого–то движения, доносившегося из дальнего темного угла юрты. Сани, застрявшие в дверях, не пускали Казана дальше, но он визжа рвался вперед. Снова раздался тот же звук — тихий жалобный человеческий плач.

Держа фонарь в руке, Пелетье направился в угол. Там на земле лежал второй сверток одеял, и, когда он пригляделся к нему, то заметил, что сверток шевелится. Секунду он поколебался, глядя на него, потом с усилием разбил ледяную кору, сковавшую его сердце, бросился к нему и раскрыл его.

Свет фонаря упал на тонкое бледное личико и золотистую головку маленького ребенка. Большие испуганные глаза смотрели на Пелетье. Онемев от изумления при виде этого чуда, он опустился на колени, но глаза снова закрылись, и раздался тот тонкий голодный плач, который Казан слышал, когда они еще приближались к юрте. Пелетье откинул одеяло и прижал малютку к себе.

— Это девочка — крошечная девочка! — пояснил он Казану. — Ну же, дружище, отойди!

Он положил ребенка на другое одеяло и отогнал собаку. В нем внезапно пробудилась сила двух человек. Он выскочил из юрты, схватил свои одеяла и стал быстро распаковывать на снегу мешок.

— Это она нас прислала, дружище! — вскричал он прерывающимся от волнения голосом. — Где же это молоко?..

Через десять секунд он уже был опять в юрте с жестянкой сгущенного молока, кастрюлькой и спиртовкой. Руки его так сильно дрожали, что он с трудом зажег фитиль. Когда он открывал ножом жестянку, он видел, как глаза ребенка на мгновение открылись и снова устало закрылись.

— Минуту только, полминутки, — просил он, выскабливая молоко в кастрюльку. — Что, голодна, крошка? А? Голодна?

Он держал кастрюльку над самым синим огоньком и с ужасом поглядывал на маленькое бледное личико. Его худоба и спокойствие пугали его. Он обмакнул палец в молоко и нашел, что оно согрелось.

— А чашка, Казан! Как же я не принес чашку?

Он бросился из юрты и сейчас же вернулся с оловянной кружкой. В следующую минуту ребенок был у него на руках, и он с некоторым усилием разжал ему губы и влил в рот первые капли молока. Глаза девочки открылись, жизнь как будто начала возвращаться в маленькое тельце, и она стала громко глотать, ухватившись тоненькими ручками за его руку.

Это прикосновение, этот звук, этот трепет жизни около него потрясли Пелетье. Он позволил ей выпить полкружки и потом хорошенько укутал ее в теплое казенное одеяло, так что видно было только личико и золотые волосы. Он на минуту приблизил ее к фонарю. Она снова смотрела на него удивленно, широко открытыми, но не испуганными глазами.

— Ну что за прелесть! — вскричал он с восторгом. — Да кто же ты, дитя? Тебе, наверно, не больше трех лет. Где же твои папа и мама?

Он снова положил ее на одеяло.

— Ну, теперь развести огонь, Казан! — сказал он.

Он поднял фонарь и нашел отверстие, которое проделал Блэк в снегу для выхода дыма. Потом он пошел за топливом, прогнав собаку с дороги. Через пять минут маленький огонек уже освещал и согревал внутренность юрты.

К своему удивлению, Пелетье нашел ребенка спящим, когда вернулся к нему. Он уложил ее получше, а потом вытащил мертвое тело эскимосской женщины за дверь и дальше, на полсотни шагов от юрты. Его немало удивляла вернувшаяся к нему сила. Он поднял руки над головой и глубоко вдохнул в себя морозный воздух. Ему казалось, точно что–то освободилось внутри него, какая–то давящая тяжесть спала с его глаз. Казан шел за ним, и он посмотрел на собаку.

— Прошло, Казан, — воскликнул он тихим неуверенным тоном, — Я не чувствую себя больше больным, нисколько. Это она…

Он вернулся в юрту. Фонарь и огонь ярко освещали ее, и в ней стало значительно теплее. Он снял толстую куртку, расстелил медвежью шкуру перед огнем и сел на нее с ребенком на руках. Она все еще спала. Он жадно смотрел на маленькое худенькое личико.

Его грубые пальцы осторожно откинули назад золотые локоны. Он улыбался. Глаза его светились. Голова наклонялась все ниже и ниже, медленно, почти робко. Наконец губы его коснулись щеки ребенка. И его желтое, темное лицо, загрубевшее от ветра, метелей и сильного мороза, прильнуло к нежному лицу этой маленькой незнакомой девочки, которую он нашел на краю света.

Казан некоторое время прислушивался, сидя на задних лапах. Потом он свернулся калачиком перед огнем и заснул. Долго сидел Пелетье, тихонько покачиваясь взад–вперед, охваченный ощущением счастья, становившимся с каждой минутой все сильнее и глубже. Он чувствовал легкое биение сердца малютки на своей груди, ощущал ее дыхание на своей щеке. Одна из ее ручек схватилась за его большой палец.

В уме его возникали сотни вопросов. Кто эта покинутая крошка? Кто ее отец и мать, где они? Каким образом она попала к Блэку и к эскимосской женщине? Блэк ведь не был ее отцом и эскимоска матерью… Какая трагедия забросила ее сюда?

Он ощутил радость, сообразив, что никогда не сможет ответить на эти вопросы. Она теперь его. Он нашел ее. Никто никогда не отнимет ее у него. Осторожно, чтоб не разбудить ее, он сунул руку в карман и достал карточку прелестной девушки, которая будет его женой. Теперь он уже не умрет. Прежний страх и прежняя болезнь покинули его. Он знал, что будет жить.

— Ты сделала это, — прошептал он тихонько, — и я знаю, ты будешь рада, когда я привезу ее к тебе.

И, обратившись к спящей девочке, он прибавил:

— Если у тебя еще нет имени, я буду звать тебя Тайна — хорошо? — моя Маленькая Тайна.

Когда он снова отвел взор от карточки, Маленькая Тайна смотрела на него широко открытыми глазами. Он спрятал карточку и взял кружку с молоком, гревшуюся перед огнем. Девочка пила так же жадно, как первый раз, а Пелетье нашептывал ей в ухо разный ласковый вздор. Когда она кончила, он вдруг вытащил опять карточку, решив по внезапному нелепому вдохновению, что она должна понять.

— Посмотри–ка, — сказал он, — правда, милая?

К его удивлению и радости, Маленькая Тайна высвободила ручку и дотронулась маленьким указательным пальцем до лица девушки. Потом она перевела глаза на Пелетье.

— Мама, — пробормотала она.

Пелетье попытался заговорить, но в горле у него точно застряла кость и мешала ему. По телу его пробежал огонь. Это единственное слово наполнило его жгучей радостью. Когда он наконец заговорил, голос его дрожал, как у нервной женщины.

— Верно, — сказал он. — Ты права, малютка. Это твоя мама.

Глава IX. СЕКРЕТ УМЕРШЕГО

На восьмой день после того, как Пелетье нашел эскимосскую юрту, явился Билли Мак–Вей со своими измученными собаками, письмами и лекарствами. Он шел всю ночь напролет, и ноги его жестоко болели.

Со страхом увидел он издали черные утесы Фелертона. Он боялся открыть наружную дверь хижины. Что он найдет? За последние сорок восемь часов он все время взвешивал шансы Пелетье и установил два шанса против одного, что найдет своего товарища умершим.

А если нет, если Пелетье еще жив, какую длинную повесть расскажет он больному. Он чувствовал, что ему необходимо поделиться с кем–нибудь, и знал, что Пелетье сохранит его секрет. И он поймет. День, за днем, пока он продвигался к северу, одиночество все тяжелее давило на его сердце. Он пытался изгнать Изабеллу из своих мыслей, но это было невозможно.

Ее образ постоянно мелькал перед ним, и с каждой новой милей, ложившейся между ними, Изабелла» казалась ему внутренне все ближе, и сердце его сжималось все большей мукой. И вместе с этим страданием и полной безнадежностью он чувствовал с каждым днем все растущую радость.

Это была радость от сознания, что он вернул жизнь и надежду Изабелле и ее мужу. С каждым днем он чувствовал, как растет эта надежда. Из эскимосского становища он послал гонца в Черчилл с длинным докладом дежурному офицеру. И в этом докладе он солгал. Он сообщал, что Скотти Дин умер от ушиба, полученного во время падения. Ни минуты он не пожалел об этой лжи. Он обещал также явиться в Черчилл, чтобы выступить свидетелем против Беки Смита, как только он доберется до Пелетье и поставит его на ноги.

В этот последний день, когда он увидел перед собой утесы Фелертона, он представлял себе, сколько он будет рассказывать Пелетье, если застанет его в живых. Мысленно он повторял себе интересную повесть о той ночи среди снежной равнины, когда вдруг из мрака появились собаки, а потом он встретил большие испуганные глаза женщины и увидел длинный узкий ящик на санях.

Все это он расскажет Пелетье. Он расскажет ему, как он устроил для нее привал в эту ночь и как позже он сказал ей, что любит ее и попросил у нее один поцелуй. А дальше — утренние события: покинутая палатка, пустой ящик, записка Изабеллы, открытие, что в ящике был живой человек, тот самый, за которым они с Пелетье гонялись по снежным пустыням на две тысячи миль в округе. Но скажет ли он правду о том, что случилось после?

Он ускорил усталые шаги, когда собаки взобрались со льда на откос берега, и пристально смотрел вперед. Собаки бежали быстрее, когда до них стал доноситься запах дыма. Наконец они увидели самую хижину. Глаза Мак–Вея не уступали в зоркости глазам животных.

— Пелли, старина, — пробормотал он про себя, — Пелли…

Он торопился. Потом он тихим голосом позвал собак и остановился. Он вытер себе лицо. Глубокий вздох облегчения вырвался из его груди.

Прямо над трубой хижины поднимался густой столб дыма.

Он спокойнее подошел к дверям хижины, удивляясь, как это Пелетье не видел его и не слышал лая собак. Он сбросил лыжи, радуясь тому сюрпризу, который он доставит своему товарищу. Он уже взялся за ручку двери, как вдруг он остановился. Улыбка сбежала с его губ. Глубокое изумление выразилось на его лице. Он ближе придвинулся к двери и прислушался с безумно бьющимся сердцем. Он вернулся слишком поздно… может быть, он опоздал всего на день… на два. Пелетье сошел с ума.

Он слышал, как он бредил, наполняя хижину громким смехом, от которого дрожь ужаса проникала в его жилы. Сумасшедший! Стон сорвался с его губ, и он поднял глаза к небу. А вот теперь смех перешел в пение. Это была та самая любовная песенка, которую пела Пелетье любимая им девушка, когда они были вдвоем под ночными звездами. Вдруг она оборвалась и послышался другой звук. С громким криком Мак–Вей распахнул дверь и ворвался внутрь.

— Пелли!.. Пелли!.. Боже…

Пелетье стоял на коленях посреди пола. Но Билли заметил прежде всего не его веселое и радостное лицо. Он уставился на маленькое золотоволосое создание, стоявшее против него. Он возвращался из тяжелого путешествия, шел день и ночь, и на минуту у него мелькнула мысль, что все это видение. Прежде чем он пошевелился, Пелетье вскочил на ноги и, сияя радостью, пожимал ему руку. В его лице не было ни признака лихорадки, ни безумия. Точно во сне слушал Билли, что тот говорил.

— О, как я рад тебе, Билли! — вскричал он. — Мы так тебя ждали, так мечтали о твоем возвращении. Всего какую–нибудь минуту назад мы стояли у окна и смотрели в бинокль. Ты, верно, шел тогда по льду. Подумай–ка. Так недавно я воображал, что умираю, воображал, что я один в мире, один, один. А теперь, видишь, Билли, у меня семья!

Маленькая Тайна тоже вскочила на ноги. Она с удивлением смотрела на Билли. Ее золотые кудри вились вокруг хорошенького личика, она держала в руке несколько старых писем Пелетье. Потом она улыбнулась Билли и протянула ему письмо. В ту же секунду он выпустил руки Пелетье и схватил ее на руки.

— У меня в кармане письма тебе, Пелли, — пробормотал он. — Но раньше ты должен сказать мне, кто она и откуда ты ее добыл.

Пелетье вкратце рассказал ему о посещении Блэка, о схватке и о том, как он нашел Маленькую Тайну.

— Я бы умер, если бы не она, Билли, — закончил он. — Она вернула меня к жизни. Но я не знаю, кто она и откуда она явилась. Ни в карманах Джима, ни в юрте не было никаких указаний на это. Я закопал его недалеко — можешь сам посмотреть, когда отдохнешь.

Он бросился, как голодный на пищу, на письма, которые Мак–Вей достал из кармана. Пока он читал, Мак–Вей сидел, держа Маленькую Тайну на коленях. Она смеялась и гладила маленькими теплыми ручками его грубое лицо. Глаза у нее были голубые, как у Изабеллы, и вдруг он так крепко прижал к себе ее головку, что она на мгновение испугалась. Немного погодя, Пелетье оглянулся на них. Глаза его блестели, лицо сияло радостью.

— Нет лучше ее на всем свете! — прошептал он. — Она говорит, что тоскует обо мне. Просит меня спешить… спешить к ней. Говорит, что если я не вернусь скоро, она сама приедет ко мне! Прочитай–ка, Билли!

Он с удивлением смотрел на перемену в лице Мак–Вея. Билли машинально взял письма и положил на край стола, у которого он сидел.

— Я прочту их… немного погодя, — сказал он тихо.

Маленькая Тайна слезла с его колен и побежала к Пелетье. Билли смотрел прямо в лицо друга.

— Ты все мне сказал, Пелли? В его карманах не было ничего? Ты хорошо обыскал его?

— Да. Там ничего не было.

— Но… Ты ведь был болен…

— Поэтому–то я и не зарыл его глубоко, — прервал его Пелетье. — Он у самого последнего креста, прямо под снегом и льдом. Я хотел, чтобы ты посмотрел сам.

Билли вскочил на ноги. Он схватил Маленькую Тайну и близко заглянул ей в лицо. Взгляд у него при этом был какой–то странный. Она весело засмеялась, но он не обратил на это внимания. Потом он передал ее Пелетье.

— Пелли, — сказал он, — рассматривал ты когда–нибудь близко глаза? Голубые глаза?

— У моей Жанны голубые глаза…

— А есть в них маленькие темные точки, как у лесных фиалок?

— Не–е–ет…

— Они голубые, чисто голубые, правда?

— Да.

— Я думаю, что и все голубые глаза такие, без темных точек. Ты согласен со мной?

— Скажи, ради всего святого, чего ради ты заговорил об этом? — спросил Пелетье.

— Я хотел только узнать, что в ее глазах есть темные точки, — отвечал Билли. — Я только раз видел глаза, точь–в–точь похожие на эти. — Он повернулся к дверям. — Я пойду позабочусь о собаках и откопаю Блэка, — прибавил он. — Я не могу успокоиться, пока не посмотрю его.

Пелетье поставил Маленькую Тайну на пол.

— Я взгляну на собак, — сказал он. — Но я не хочу больше видеть Блэка.

Оба мужчины вышли, и пока Пелетье впускал собак в сарайчик за хижиной, Билли начал работать топором и лопатой на том месте, которое указал ему товарищ. Через десять минут он добрался до Блэка. Волнение, которое он не хотел показывать Пелетье, пересилило чувство ужаса, когда он вытащил окоченевший труп. Мертвец представлял собой отвратительное зрелище с обращенным к небу волосатым лицом и оскаленными зубами.

Билли знал многих, заходивших с Севера в Черчилл, но он никогда раньше не видел Блэка. Возможно, что покойный не все врал и что он действительно матрос, оставленный на берегу каким–нибудь китоловным судном. Он содрогнулся, когда начал шарить по его карманам. С каждой минутой росло его разочарование. Он нашел несколько вещей: ножик, два ключа, зажигалку и тому подобное, но не было ни писем, никакой записки, а на это он очень надеялся. Не было ничего, что могло бы объяснить то чудо, какое с ними случилось. Он столкнул мертвеца обратно в яму, засыпал его и вошел в хижину.

Пелетье бегал на четвереньках по полу, Маленькая Тайна сидела верхом на его спине. Он остановился и вопросительно посмотрел на товарища. Девочка подняла к нему руки, и Мак–Вей подкинул ее вверх, а потом прижал к своей обветренной щеке.

Пелетье встал на ноги. Лицо его стало серьезным, когда Билли взглянул на него из–за спутанных детских кудрей.

— Я не нашел ничего, решительно ничего, — сказал он.

Он посадил Маленькую Тайну на одну из скамеек и пристально посмотрел в глаза товарища.

— Жаль, что у тебя была лихорадка, Пелли, в тот день, когда вышла та схватка, — продолжал он. — Он бы мог сказать что–нибудь… что–нибудь, что дало бы нам ключ.

— Может быть, Билли, — отвечал Пелетье, взглянув с содроганием на те вещи, которые Мак–Вей положил на стол. — Но теперь об этом не стоит больше думать. Здесь у нее не может быть близких. На шестьсот миль в окружности нет и признака белого человека, у которого могло быть такое маленькое сокровище. Она — моя. Я ее нашел. Она принадлежит мне.

Он сел у стола, и Мак–Вей сел против него, сочувственно улыбаясь.

— Я знаю, что ты хочешь оставить ее, Пелли, очень хочешь, — сказал он. — И я знаю, что твоя невеста будет любить ее. Но у нее есть родные где–то, и наша обязанность найти их. Не могла же она свалиться с воздушного шара, Пелли? Или ты допускаешь, что этот умерший мог быть ее отцом?

Первый раз он предложил этот вопрос и заметил дрожь отвращения, пробежавшую по лицу Пелетье.

— Я думал об этом, Билли. Но этого не может быть. Это был зверь, а она… она ангел. Билли, ее мать была, должно быть, прекрасна. И именно это заставляет меня предполагать… опасаться…

Пелетье вытер лицо. Оба молодых человека пристально посмотрели в глаза друг другу. Мак–Вей молча ждал.

— Я думал обо всем этом прошлой ночью, лежа на своей скамейке, — продолжал Пелетье. — Ты мой второй друг на земле, Билли, и я хочу просить тебя не докапываться дальше. Она моя. Моя Жанна будет любить ее, как мать, и мы хорошо воспитаем ее. А если ты будешь продолжать, Билли, ты непременно натолкнешься на что–нибудь… неприятное… я… я… готов поклясться!

— Ты знаешь?..

— Я догадываюсь, — прервал его товарищ, — Билли, иногда зверь… человек–зверь… представляет что–то притягательное для женщины, и Блэк был именно в этом роде. Помнишь — два года назад — какой–то матрос бежал с женой капитана рыболовной шхуны в Нарвале. Хорошо еще…

Они опять молча посмотрели друг на друга, Мак–Вей медленно оглянулся на ребенка. Она заснула, и он мог видеть сияние ее золотистых кудрей, разметавшихся по подушке.

— Бедный зверек! — сказал он ласково.

— Я думаю, что эта женщина и была матерью Маленькой Тайны, Билли, — снова заговорил Пелетье. — Она, верно, не могла оставить ребенка, когда ушла с Блэком, и взяла ее с собой. Некоторые женщины так делают. А потом она умерла. Тогда Блэк стал жить с эскимоской. Ну, а потом мы знаем, что случилось. Не надо, чтобы Маленькая Тайна узнала об этом, когда вырастет. Лучше не надо. Она слишком мала, чтобы запомнить что–нибудь. Она ничего не будет знать.

— Я помню это судно, — сказал Билли, не сводя глаз с Маленькой Тайны. Это была «Серебряная Печать». Капитана звали Томпсон.

Он не смотрел на Пелетье, но почувствовал, как тот весь содрогнулся. Наступила минута молчания. Потом Пелетье заговорил тихим неестественным голосом.

— Билли, ты не будешь давать ему знать? Это несправедливо ко мне и к ребенку. Моя Жанна будет любить ее, и может быть… может быть… когда–нибудь… твой сын приедет и женится на ней…

Мак–Вей встал. Пелетье не заметил выражения страдания, мелькнувшего на его лице.

— Что ты сказал, Билли?

— Надо подумать, Пелли, — хрипло прозвучал голос Мак–Вея. — Надо подумать. Я не хочу огорчать тебя, и я знаю, что ты будешь заботиться о ней… подумай еще… Ты, верно, не захочешь ограбить ее отца? А ведь она — это все, что у него осталось от нее… от той женщины. Подумай об этом хорошенько, Пелли. Ну а я лягу — и просплю целую неделю.

Глава X. ВОПРЕКИ ЗАКОНУ

Билли проспал весь этот день и следующую ночь, и Пелетье не будил его. Он проснулся сам от своего долгого сна за час или два до наступления утра. Первый раз у него была возможность разобраться во всем, что случилось со времени его возвращения на мыс Фелертон.

Первая его мысль была — Пелетье и Маленькая Тайна. Он слышал глубокое дыхание товарища на противоположной скамейке и думал о том, все ли рассказал ему Пелетье. Неужели это возможно, что Блэк не рассказал ничего, что могло бы установить личность Маленькой Тайны? Возможно ли, что юрта и мертвая эскимоска тоже не открыли этого секрета? Как трудно допустить, что в юрте не было ничего, что могло бы пролить свет на это. Но ведь он верит Пелетье. Он знает, что тот не скрыл бы от него ничего, даже если бы это касалось обладания ребенком. Тут его мысль обратилась к Изабелле Дин.

Глаза у нее голубые, и в них такие же темные точки, как в глазах Маленькой Тайны. Это необыкновенные глаза, и он заметил темные точки, потому что они еще увеличивали их прелесть и напоминали ему фиалки, как он сказал Пелетье. Возможно ли, что есть какая–нибудь связь между Изабеллой и Маленькой Тайной? Он сознался, что это едва ли возможно, и все–таки он не мог прогнать из головы эту мысль.

Прежде чем Пелетье проснулся, он принял решение относительно своего собственного поведения. Он не скажет ничего о том, что с ним случилось на снежной равнине, по крайней мере пока. Он не скажет о своей встрече с Изабеллой и ее мужем и обо всем, что случилось потом. Хотя он был совершенно уверен, что Пелетье решительно ничего от него не скрывал, он не хотел доверить ему секрет своего обмана. Потому что он обманул… закон. Он отдавал себе в этом отчет. Он расскажет всю историю с вымышленным концом, когда они поедут в Черчилл, где он даст показания против Беки Смита.

А между тем он будет наблюдать за Пелетье, чтобы убедиться, не скрыл ли тот чего–нибудь от него. Он знал, что если Пелетье что–нибудь скрыл, то из какого–то болезненного преклонения перед этой крошечной девочкой, спасшей его от безумия и смерти. Он улыбнулся в темноте, подумав, что если Пелетье стремится к своей цели — сохранить Маленькую Тайну, то им руководят не более эгоистические побуждения, чем руководили и им, когда он вернул жизнь Изабелле Дин и ее мужу. Они исходят из одного и того же.

Он встал и позавтракал раньше, чем проснулся Пелетье. Маленькая Тайна еще спала, и оба мужчины двигались неслышно в своих мокасинах. В это утро солнце ярко освещало ледяную пустыню к югу, и Пелетье разбудил Маленькую Тайну, чтобы она посмотрела на солнце, раньше чем оно скроется. Но на этот раз оно целый час не скрывалось в сером тумане снежного горизонта. После завтрака Пелетье перечитал еще раз свои письма и дал прочитать их Билли. В одно из писем девушка вложила прядь волос, и Пелетье, не смущаясь, целовал ее на глазах товарища.

— Она говорит, что шьет теперь платье, которое будет носить, когда мы поженимся, и что если я не вернусь до тех пор, пока оно не выйдет из моды, она ни за что не выйдет за меня замуж, — весело закричал он. — Ты приедешь… приедешь к нам, Билли?

— Если будет возможность, Пелли.

— Если будет возможность! Ведь ты же выйдешь в отставку тогда же, когда и я?

— У меня немного изменились намерения.

— И ты останешься здесь еще?

— Может быть, на следующее трехлетие.

Жизнь в маленькой хижине значительно изменилась. Пелетье и Маленькая Тайна были счастливы, а Билли час за часом боролся с собой, чтоб победить свою тоску и отчаяние. Солнце немного помогало ему. Оно вставало с каждым днем все раньше и дольше оставалось на небе. Скоро оно стало так пригревать, что местами снег начинал подтаивать. На широких ледяных полях появились первые признаки приближения весны. В воздухе все чаще раздавались звуки лопающегося льда.

Большие глыбы откалывались от берегов, и море стало открываться. Сильные арктические течения с севера начинали с грохотом передвигать целые снежные поля.

Но прошел целый месяц, прежде чем Билли решил, что у Пелетье хватит сил совершить большое путешествие на юг. И после того он подождал еще неделю.

Однажды после полудня он вышел один на утес и смотрел на грозное движение арктических льдов. Стоя неподвижно в пятидесяти шагах от маленькой, видавшей бури хижины, представлявшей закон на этом уединенном передовом посту цивилизации на Американском континенте, он казался вырезанной на серой скале фигурой, среди темно–серого мира, нависшего над его головой и окружавшего его со всех сторон. Грозное однообразие мертвенного величия нарушалось только более темным оттенком неба и более светлым призрачным отсветом тумана, расстилавшегося над ледяными полями. Ветер все еще был резкий, и кругозор был ограничен близкой линией горизонта, который Мак–Вей называл всегда границей преисподней.

В этот день на сердце его лежала такая же тяжесть, как и на всем окружающем. Под его ногами мерзлая земля скрипела, и в воздухе звучало гулкое эхо лопающихся ледяных глыб. Уши его были полны непрерывным глухим грохотом, точно отголосками далеких раскатов грома, когда ледяная гора разлеталась с треском тринадцатидюймового орудия. В воздухе слышались точно какие–то непонятные рыдания, странные, тоскующие, раздирающие сердце звуки. За два дня до того Мак–Вей слышал грохот льдов в десяти милях от берега, внутри страны, куда он ходил за северным оленем.

Но теперь он едва ли слышал все эти звуки. Он смотрел на ломающиеся поля льда, но не видел их. Его сердце терзали не серый туман и мертвое однообразие, а те звуки, которые доносились до него порой из хижины — смех Маленькой Тайны и Пелетье. Еще несколько дней — и он расстанется с ними. И тогда — что ему остается? Из груди его вырвался стон, и он в отчаянии стиснул руки. Он будет один. Никто не ждет его в том мире, куда уходит Пелетье. Ни одна девушка не встретит его. Ни отца, ни матери — никого.

Он засмеялся горьким смехом навстречу холодному северному ветру. Порывы этого ветра несли с собой насмешливые призраки его прошлой жизни. За всю свою жизнь он знал только муки горя и одиночества. И вдруг на память ему пришли слова Пелетье: «Может быть, когда–нибудь у тебя будет ребенок»… Волна тепла прошла по его жилам и в минуту забвения и надежды он обратил глаза на юг и запад и увидел вновь милое лицо и улыбающиеся губы Изабеллы Дин.

Он опомнился, усмехнулся и посмотрел на лопающиеся ледяные поля на севере. Ночная тень еще приблизила горизонт. Стоны, треск и грохот неслись оттуда, и этот багровый хаос издали казался иссини черным. Несколько минут он стоял, вслушиваясь и вглядываясь в пустоту. Этот треск льда, это тягостное напряжение в воздухе и грозное однообразие мощных течений могли бы свести с ума другого человека. Но для него в них было что–то притягательное.

Он понимал, что происходит, и ценил силу невидимых рук природы. Ни один звук не был для него нов и непонятен. Но сейчас — когда он стоял тут — над всем этим хаосом господствовал звук, которого он никогда раньше не слышал. Его тело вдруг стало подвижным и напряженным, и он стал пристально смотреть на север. Целую минуту он вслушивался, потом повернулся и побежал к хижине.

Пелетье зажег лампу, и в ее свете лицо Билли казалось бледным от возбуждения.

— Пелли! Скорей иди сюда! — крикнул он в дверях.

Когда Пелетье выскочил, он схватил его за плечи и скомандовал:

— Слушай! Слушай, что это!

— Волки! — сказал Пелетье.

Поднявшийся ветер врывался в открытую дверь хижины. Это разбудило Маленькую Тайну. Она села на скамейке и испуганно заплакала.

— Нет, это не волки! — вскричал Мак–Вей, и голос его казался совсем чужим. — Я никогда не слышал таких волков. Слушай!

Он крепко сжал руку Пелетье, когда новый порыв ветра примчал К ним из ночного мрака клубок каких–то странных и страшных звуков. Он быстро приближался — точно какой–то хаос диких голосов, как будто громадная стая волков затеяла какую–то новую кровавую игру. Но вместе с этим были тут и другие, еще более страшные звуки, — какие–то стоны и рыдания. Точно звериные клыки вонзались в какие–то получеловеческие существа. Когда Мак–Вей и Пелетье стояли, ожидая, что покажется из таинственного мрака ночи, они услышали вдруг звук, напоминающий слабый звон — не то колокол, не то барабан.

— Это не волки! — крикнул Билли. — Что бы это ни было, тут есть люди! Скорей, Пелли, в дом с собаками и санями! Это собаки! Они воют и лают, потому что чуют нас — и их сотни! А где собаки, там и люди. Но кто они?

Он втащил в дом сани, в то время, как Пелетье отвязывал собак в сарайчике. Приведя собак, Пелетье закрыл и запер на запоры дверь.

Билли вложил патроны в свое ружье. Его карабин всегда лежал на столе. Когда Пелетье нерешительно остановился около него, он достал из–под лавки два револьвера, и один из них подал товарищу. Лицо его было бледно и решительно.

— Лучше быть готовым ко всему, Пелли, — сказал он спокойно. — Я давно в этом краю и говорю тебе — это люди и собаки. Слышал ты звон? Это род глухого барабана, с каждой стороны которого приделаны бубенцы. Это эскимосы, а между тем в эту зиму на расстоянии двухсот миль от нас нет ни одной эскимосской деревни. Это эскимосы — и они идут не на охоту, если только это не охота на нас!

В одну минуту Пелетье схватил свой револьвер и патронташ. Он усмехнулся, взглянув на маленькую автоматическую стальную игрушку.

— Надеюсь, что ты не ошибся, Билли, — сказал он. — Это было бы первое приключение за этот год.

Его энтузиазм не нашел никакого отклика на лице Мак–Вея.

— Эскимосы никогда не бросаются в бой, когда они в здравом уме, Пелли, — сказал он, — а ты представляешь себе, что значит взбесившийся человек? Я не знаю, против кого они поднялись, пока они не добрались до нас. Но если они это…

Он подошел к двери с винтовкой в руке.

— Будь готов прикрыть меня, Пелли. Я выйду. Не стреляй, пока я не выстрелю.

Он отворил дверь и шагнул наружу. Завывание теперь прекратилось, но вместо него слышались странные лающие звуки и щелканье, которое производили — Билли знал это — длинные эскимосские бичи. Он выступил вперед навстречу неясным фигурам, выскакивавшим из полосы тумана, и издал громкий приветственный крик. Пелетье в дверях видел, как он вдруг утонул в куче собак и людей и поднял карабин к плечу. Но Мак–Вей не стрелял.

Вокруг него теснились десятки саней, и бичи десятков маленьких черных человечков усердно щелкали по собакам, спешившим растянуться на брюхах в снегу. И люди и собаки казались измученными, и Билли понимал, что они долго бешено мчались. Такие же быстрые, как животные, маленькие человечки теснились вокруг него, уставившись на него своими белыми с черным глазами на круглых жирных тупых лицах.

Мак–Вей заметил, что их около полусотни и все вооружены, многие своими похожими на дротики гарпунами, некоторые — копьями и немногие винтовками. Из толпы странно одетых безобразных фигур, окруживших его кольцом, выступил один и заговорил с ним на языке, напоминающем быстрое щелканье костяшек.

— Когмолоки! — пробормотал Билли и поднял вверх обе руки знак того, что он не понимает. Потом он повысил голос: — Нуна–талмут! — крикнул он. — Нуна–талмут, Нуна–талмут! Неужели здесь нет никого, кто знал бы этот язык?

Он обращался прямо к вождю, который минуту смотрел на него молча, а потом указал обеими короткими руками на освещенную хижину.

— Войди! — сказал Билли. Он взял маленького эскимоса за одну из его жирных рук и смело провел его через расступавшуюся толпу. Вождь издал несколько отрывистых приказаний, похожих на резкий лай собаки, и шесть других эскимосов присоединилось к ним.

— Когмолоки — самые коварные дьяволята, когда приходится вести с ними брачные переговоры или войну, — сказал Мак–Вей Пелетье, входя во главе семи маленьких темнолицых человечков. — Охраняй дверь, Пелетье. Они все захотят войти.

Он переступил порог, и эскимосы последовали за ним. Со скамейки Пелетье Маленькая Тайна смотрела на странных посетителей глазами, в которых удивление быстро сменилось радостью, и в следующий момент она издала странный крик, какого никогда не слышали от нее Пелетье и Мак–Вей. Не успела она крикнуть, как один из эскимосов подскочил к ней. Он уже протянул к ней свои черные руки, собираясь схватить ребенка со скамьи, когда Пелетье с криком ярости кинулся от дверей и отшвырнул его назад к его спутникам. В следующее мгновение оба товарища направили на эскимосов свои револьверы.

— Если придется стрелять, не убивай! — скомандовал Мак–Вей.

Вождь показывал на Маленькую Тайну, и его резкий голос все повышался, переходя в крик. Вдруг он подался назад и схватил свой дротик. Непроизвольно раздалось два выстрела из автоматических револьверов. Дротик упал на пол, и с пронзительным криком, выражавшим наполовину боль, наполовину какое–то приказание, вождь бросился обратно к дверям: из его раненой руки струилась кровь. Остальные выскочили следом за ним, и Пелетье закрыл дверь и задвинул засовы. Когда он вернулся, Мак–Вей устраивал внушительную баррикаду у окна. Девочка смотрела на них и улыбалась.

— Так это тебя, — сказал Мак–Вей, подходя к ней, — так это тебя они хотят похитить? А? Хотел бы я знать, почему?

Лицо Пелетье горело от возбуждения. Он снова зарядил свой револьвер. Глаза его сверкали торжеством, когда он встретил вопросительный взгляд Мак–Вея.

Они стояли и слушали. Слышен был по–прежнему однообразный грохот льда, но ни малейшего звука не доносилось от толпы людей и собак.

— Мы дали им урок, — сказал Пелетье, улыбаясь с уверенностью человека, чувствующего себя на фут выше этих маленьких черненьких человечков.

Билли указал на дверь.

— Эта дверь единственное место, уязвимое для их пуль, — сказал он, как будто не слышал Пелетье. — Держись дальше от нее. Я не думаю, чтобы их пули могли пробить бревна стен. Твоя скамейка вне выстрелов и потому безопасна.

Он подошел к Маленькой Тайне, и на его серьезном лице появилась улыбка, когда она протянула ему навстречу руки.

— Так вот как! Это из–за тебя! — сказал он, лаская ее мягкие кудри и нежное личико. — Они хотят отнять тебя. Ну, они могут получить наши запасы, меня, пожалуй, но… — он взглянул на Пелетье и встретился с ним глазами, — но будь я трижды проклят, если они добудут тебя!

Внезапно тишину нарушил резкий ружейный залп. Слышно было, как пули ударяются о бревенчатые стены. Одна пробила дверь и вырвала кусок доски толщиной с руку. Когда Мак–Вей увидел пробоину, он засмеялся. Пелетье уже слышал раньше такой смех. Он понимал его значение. Он знал, что значит мертвенная бледность Мак–Вея. Это был не страх, а что–то гораздо более опасное. Его собственное лицо пылало. В этом сказывается различие между людьми.

Вдруг Мак–Вей бросился через опасную полосу в другую часть хижины.

— Если это тебя забавляет, так пожалуйста! — крикнул он. — Теперь, если тебя разбирает охота сражаться, тогда, черт побери, можешь стрелять!

Последние слова относились к Пелетье. Билли всегда начинал чертыхаться, когда дело становилось серьезным.

Глава XI. ОПАСНАЯ НОЧЬ

Пелетье в своей части хижины начал стрелять, пробуравив узенькое отверстие между двумя бревнами. Когда оба мужчины воспользовались амбразурами, из которых можно было обстреливать берег, стрельба снаружи прекратилась. Но почти сейчас же она началась снова, глухая, с красными вспышками, показывавшими местонахождение эскимосов, которые спрятались за гребень, тянущийся вдоль залива. Выпустив последний из пяти зарядов своей винтовки, Билли отложил ее и повернулся к Пелетье, который заряжал свою.

— Пелли, я не хочу каркать, — сказал он, — но это конец царства закона на мысе Фелертон и для тебя и для меня. Смотри сюда!

Он поднял дуло своей винтовки к бревну над головой. Пелетье увидел свежую пробоину.

— Они добыли где–то оружие крупного калибра, — продолжал Билли, — а сами спрятались за пригорок, где они могут быть в полной безопасности. Как только рассветет настолько, что можно будет видеть, они продырявят нашу хижину, как старый сыр.

Как бы в подтверждение справедливости его слов, раздался выстрел, и пуля пробила стену так близко от Пелетье, что осколок дерева попал ему в щеку.

— Я знаю этих маленьких дьяволов, Пелли, — сказал Мак–Вей. — Если бы это были нуна–талмуты, их можно было бы испугать простой ракетой. Но это когмолоки. Они перебили команды дюжины китоловных шхун, и я не удивляюсь, если они добыли ребенка каким–нибудь таким способом. Они нас теперь не выпустят живыми, если бы даже мы выдали им ее. Они знают, как опасно оставлять свидетелей против себя. Если бы нас убили и сожгли наш дом, кто бы мог рассказать, что с нами случилось? У нас остаются две возможности…

Раздался новый залп, и еще одна пуля попала в комнату.

— …две возможности, — продолжал Билли, совсем потушив слабо горевшую лампу. — Мы можем остаться здесь и умереть… или бежать.

— Бежать.

Это было неизвестное на службе слово, и в голосе Пелетье прозвучало сразу и удивление и удовольствие.

— Да, бежать! — спокойно сказал Билли. — Бежать ради спасения ребенка.

В хижине было почти темно, и Пелетье подошел ближе к товарищу.

— Ты думаешь?..

— Это единственный способ спасти ребенка. Мы могли бы отдать им ее, а потом отбить ее у них… но это значило бы, что она вернется опять к эскимосам и, может быть, нам никогда не удастся найти ее вновь. У них и люди и собаки замучены, а у нас силы свежие. Если бы нам удалось вырваться из хижины, мы могли бы уйти от них.

— Тогда бежим, — сказал Пелетье.

Он подошел к Маленькой Тайне, которая сидела молча на скамье, и взял ее на руки, загораживая ее своей спиной от пуль, которые могли пробить стены.

— Мы убежим, дорогая моя крошка, — пробормотал он, улыбаясь, в ее кудри.

Билли начал укладываться, Пелетье посадил Маленькую Тайну на прежнее место и стал запрягать шесть собак, поставив их по стене, с одноглазым героем Казаном во главе. Стрельба снаружи прекратилась. Очевидно, эскимосы решили приберечь свои заряды.

Через четверть часа сани были уложены. Пока Пелетье прикреплял постромки, Мак–Вей закутал Маленькую Тайну в ее толстую меховую шубку. Рукав зацепился, и он вывернул ег0, обнаружив белую подкладку. На этой подкладке было что–то, приковавшее его взгляд. У него вырвался странный крик, и, когда Пелетье оглянулся на него, он смотрел на Маленькую Тайну таким взглядом, каким смотрит человек, увидевший призрак.

— Силы небесные! — прошептал он. — Она… — Он спохватился и нежно прижал к себе девочку, прежде чем посадить ее в сани… — она самый мужественный ребенок на свете, — закончил он, и Пелетье удивился, как странно прозвучал его голос.

Он посадил ее в гнездо из одеял и крепко привязал оленьим ремнем. Пелетье подошел и заметил напряженный взгляд, каким Мак–Вей смотрел на Маленькую Тайну.

— В чем дело, Мак? — спросил он. — Разве ты так боишься за нее?

— Нет, — сказал Мак–Вей, не поднимая головы. — Если ты готов, Пелли, открывай дверь. — Он выпрямился и взял винтовку. Он не походил на прежнего Мак–Вея. Но собаки визжали и не было времени для расспросов.

— Я выйду первым, Билли, — сказал Пелетье. — Ты можешь быть уверен, что они внимательно сторожат хижину. Как только собаки почуют свежий воздух, они поднимут лай и укажут им нас. Мы не можем рисковать жизнью Маленькой Тайны. Я побегу вдоль края гребня и буду стрелять в них так часто, как смогу. Они все бросятся за мной, а ты воспользуешься этим, чтоб открыть дверь и выскочить. Через пять минут я догоню вас.

Говоря это, он потушил свет. Потом он открыл дверь и исчез во тьме без всякого возражения со стороны Мак–Вея. Как только он вышел, Мак–Вей упал на колени перед Маленькой Тайной и в темноте прижался своим грубым лицом к ее теплому мягкому тельцу.

— Так значит, это ты, ты? — тихо пробормотал он и стал нашептывать ей слова, смысл которых маленькая девочка, разумеется, не могла понять.

Вдруг он вскочил на ноги, подбежал к двери, бросив на ходу ободряющее слово верному старому Казану, вожаку.

Издалека, со снежного гребня, раздались частые выстрелы винтовки Пелетье. Минуту он подождал, держась за ручку двери, чтобы дать караулящим эскимосам время обратить внимание на Пелетье. Он досчитал до пятидесяти, прежде чем схватил поводья, и шесть собак вынесли сани в ночную тьму. Старый Казан с почти человеческой сообразительностью бросился следом за господином, и упряжка стрелой помчалась на юго–запад, с лаем и визгом, какой невозможно остановить или предупредить, когда собаки срываются с места.

На бегу Билли оглядывался через плечо. В сотне шагов в облаке серого тумана между хижиной и снежным гребнем он увидел три тени, несущиеся, точно волки. В один миг перед ним блеснула догадка о неожиданном маневре эскимосов. Они хотели отрезать Пелетье от хижины и от пути к бегству.

— Живей, Казан, — крикнул он, пригнувшись к головному. — Ходу!.. Ходу!.. Ходу, старина! — и Казан совсем разостлался по снегу, со свистом втягивая в себя морозный воздух.

Билли остановился и быстро повернулся. Еще три фигуры присоединились к трем первым, и он выстрелил. Один из бегущих эскимосов рухнул с резким и пронзительным, почти нечеловеческим криком, смешавшимся с гулом и грохотом разрывающихся снарядов. Остальные пятеро моментально бросились плашмя на снег, чтобы избежать пуль, просвистевших над их головами.

Со стороны снежного гребня раздался сейчас же залп, и одна тень стрелой помчалась по направлению к Мак–Вею. Он знал, что это Пелетье. Повернув следом за санками, он вставлял свежую обойму в свою винтовку. Упавшие на снег фигуры вскочили, и Пелетье на бегу машинально продолжал выпускать заряды. Когда он поравнялся с Билли, он с трудом переводил дух.

— Казан ловко унес малютку! — сказал Мак–Вей, — молодчина старик! Настоящий человек.

Они еще быстрее помчались вперед, и вскоре ночная тьма поглотила место битвы. Впереди неясно мелькал силуэт саней. Когда они догнали их, то оба сунули винтовки под одеяла и уже налегке поравнялись с Казаном.

— Ходу! Ходу! — ободрял его Билли.

Он бросил взгляд на Пелетье, бежавшего с другой стороны. Его товарищ согнул в локте одну руку, чтобы облегчить дыхание при беге, другая висела неподвижной плетью. Внезапный испуг пронзил его насквозь, он перегнал головного пса и поравнялся с Пелетье. Ничего не говоря, он притронулся к руке.

— Один из этих дьяволят ранил меня! — пробормотал Пелетье. — Это пустяки.

Он дышал так, точно короткий путь вконец истощил его. Мак–Вей молча догнал опять Казана и через два десятка шагов остановил упряжку. Лезвие его складного ножа прорезало рукав Пелетье раньше чем тот успел что–нибудь возразить.

У Пелетье из раны сильно струилась кровь. Лицо его исказилось от боли. Пуля пронзила его руку, по счастью, миновав артерию. С проворством воспитанного первобытными условиями хирурга Билли зажал рану и плотно забинтовал ее носовыми платками — своим и Пелетье. Потом он подтолкнул Пелетье к санкам.

— Ты должен сесть, Пелли, — сказал он. — Иначе тебе конец, а за тобой и всем нам.

Далеко позади донесся опять лай и завыванье собак.

— Они гонятся за нами с собаками! — пробормотал Пелетье. — Не могу я ехать. Я должен бежать и… сражаться!

— Живо садись, а не то я суну тебя прямо головой в сани! — крикнул Мак–Вей. — Следи за этими мерзавцами, Пелли… и задай им звону! Тут у тебя три винтовки. Стреляй себе, пока я буду подгонять собак… И ее заслоняй тоже, — прибавил он, указывая на зарытую глубоко в одеяла Маленькую Тайну.

Глава XII. МАЛЕНЬКАЯ ТАЙНА ВСТРЕЧАЕТ СВОИХ

Убедив Пелетье ехать в санях, Билли выбежал вперед подбодрить собак, груз которых стал более тяжелым.

— Ну, теперь держи к лесу! — крикнул он Казану. — Здесь добрых пятьдесят миль, старина, и нам придется пробежать их. Иначе…

Он не докончил, но Казан налег еще энергичнее на постромки, точно он услышал и понял. Сани вынеслись теперь на открытую равнину, и Мак–Вей почувствовал, что ветер дует ему в лицо. Он дул с северо–запада и нес с собою тонкие иголочки снега. Немного спустя Билли наклонился посмотреть — лицо Маленькой Тайны было сплошь занесено снегом.

Пелетье низко лежал на санках, ноги его упирались в сверток одеял. И рана и неудобное положение назад лицом на наклонных санках вызвали у него головокружение, и он не мог понять, действительно ли он видит что–то мелькающее среди ночного мрака или это следствие его дурноты. Ни малейшего звука не доносилось оттуда. Но какое–то темное пятно то разрасталось перед его глазами, то снова исчезало. Два раза он хватался за ружье. Два раза он откладывал его, убежденный, что эта мелькающая тень — создание его воображения. Возможно, что их преследователи потеряли их след в темноте, и он воздерживался от выстрела.

Он пристально смотрел на темное пятно, и вдруг в нем вспыхнула искра, и на шаг правей саней просвистела пуля. Выстрел был мастерский. Там, в этом пятне, был, очевидно, меткий стрелок, и Пелетье ответил так быстро, что второй выстрел почти слился с первым. Пять раз его автоматическая винтовка посылала один за другим свинцовые послания назад в ночную тьму. При пятом выстреле послышался дикий визг со стороны эскимосских собак.

— Ура! — вскричал Билли. — Вот одна упряжка и выбыла из строя, Пелли. Мы можем состязаться с ними.

Он услышал резкий металлический звук новой обоймы, которую вставлял Пелетье в замок винтовки. Но помимо этого звука, свиста ветра и храпа животных, ничто не нарушало молчания. Гнетущее безмолвие окружало их. Глуше доносился треск далеких льдов. Земля под их ногами уже не содрогалась более от грозных взрывов рушащихся громад. Но вместо этого ветер крепчал, и острый снег осыпал их. Билли не поворачивался больше, чтоб посмотреть назад. Он напряженно всматривался вперед в обе стороны от них. Через полчаса задыхающиеся собаки побежали тише, и он поравнялся с товарищем.

— Они, кажется, отстали, — утомленно пробормотал Пелетье. — Я рад этому, Мак, потому что… потому что… мне что–то нехорошо.

Он лег на санки, опустив голову на сверток одеял.

— Знаешь, как волки охотятся, Пелли, — сказал Мак–Вей, — лунным серпом, полукругом, который на бегу смыкается впереди? Ну, так вот так же охотятся и эскимосы, и я догадываюсь, что они хотят обойти нас спереди, оттуда и оттуда. — Он указал на север и на юг.

— Они не смогут, — сказал Пелетье, с усилием приподнимаясь на локте. — Собаки у них замучены. Пусти меня встать, Мак. Я могу…

Он внезапно опять упал с тихим восклицанием:

— Фу ты! Как голова кружится…

Мак–Вей остановил собак. Они сейчас же растянулись на брюхах, хватая ртом снег, а он стал на колени около Пелетье. Темнота скрывала испуг, отразившийся в его глазах и во всем лице. Голос звучал бодро и решительно.

— Ты должен лежать, Пелли, — приказал он, поправляя одеяла так, чтобы раненому было удобнее. — Тебя здорово задело, и для всех нас будет лучше, если ты постараешься как можно меньше шевелиться. Ты прав. И эскимосы и их собаки измучены. Они увидели, что с нами шутки плохи, и бросили это дело. Чего же ради тебе ломать дурака? Выбрось это из головы. Постарайся заснуть, как Маленькая Тайна. Она воображает, что лежит в люльке.

Он пошел вперед и поднял собак. Долгое время он был один. Маленькая Тайна спала, и Пелетье лежал спокойно. Время от времени он гладил по голове Казана, и верный старый пес слегка повизгивал при его прикосновении. С другими собаками дело обстояло иначе. Они сердито ворчали, и он держался на расстоянии. Целые часы ехали они так. Порой он останавливал упряжку, чтобы дать несколько минут передохнуть собакам. Каждый раз он зажигал спичку и смотрел на Пелетье. Его товарищ тяжело дышал, глаза его были закрыты. Раз, далеко за полночь, Пелетье открыл их, посмотрел на догорающую спичку и на бледное лицо Мак–Вея.

— Мне совсем хорошо, Билли, — сказал он. — Пусти меня встать…

Мак–Вей ласково положил его обратно. Он был один, когда забрезжил холодный бледный рассвет. Он остановился, дал собакам по мороженой рыбе, развел маленький огонек из захваченных в дорогу дров, набрал снегу для чая и подвесил котелок над огнем. Он поджаривал ветчину и оттаивал замерзшие лепешки, когда Пелетье очнулся и сел. Билли не замечал его, пока не поднял голову.

— Доброе утро, Пелли, — усмехнулся он. — Хорошо ли выспался?

Пелетье завозился на санках.

— Эх, кабы мне хорошенькую палку, — проворчал он. — Показал бы я тебе! Дал мне все время спать!

Он протянул здоровую руку, и они обменялись рукопожатием. Это случалось с ними не больше двух–трех раз в моменты серьезных опасностей. Это не было обычным рукопожатием.

Билли выпрямился. В какой–нибудь полмили от них из тумана вырисовывалась опушка того леса, к которому они стремились.

— Если б я знал, — пробормотал он, — мы бы сделали привал под деревьями. Пятьдесят миль, Пелли! А? Не так плохо?

За ними серая равнина постепенно вырисовывалась в свете дня. Оба товарища ели и пили чай. В эти минуты ни один из них не обращал внимания ни на лес, ни на равнину. Билли был зверски голоден. Пелетье не мог досыта напиться чаю. Потом их внимание привлекла Маленькая Тайна. Она проснулась и громко протестовала против одеял, покрывавших ей голову. Билли высвободил ее и поднял на руки, чтобы показать ей, какая удивительная перемена произошла вокруг со вчерашнего дня. В эту минуту Казан бросил рыбью кость и, подняв морду, завыл.

Оба товарища инстинктивно повернулись к лесу. На полдороги от леса к ним медленно пробиралась какая–то фигура. Это был несомненно человек, и Билли слегка вскрикнул от удивления.

Но Казан смотрел на серую равнину и продолжал испускать протяжный и угрожающий вой. Остальные собаки присоединились к нему, и, когда Мак–Вей повернулся в том направлении, он на секунду окаменел.

За милю от них равнина была усеяна десятком быстро мчащихся санок и толпой бегущих людей.

Их единственным спасением было спешить к лесу.

При таких обстоятельствах люди, подобные Мак–Вею и Пелетье, не теряют драгоценных минут на претворение мыслей в слова. Умственный процесс происходит у них мгновенно и точно, и они сразу переходят к действиям. Без единого слова Билли посадил Маленькую Тайну обратно в ее гнездышко, даже не дав ей глотка горячего чаю и в тот же момент поправив упряжку собак. Пелетье уже подавал ему винтовку.

— Она бьет на триста пятьдесят ярдов, — сказал он. — Нам незачем тратить заряды, пока они будут дальше.

Они тронулись в путь.

Пелетье с раненой рукой бежал рядом с товарищем. Вдруг одинокая фигура между ними и лесом исчезла. Она упала плашмя на снег и лежала на нем темным пятном. Через минуту она поднялась и стала приближаться. Пелетье и Мак–Вей смотрели на нее, когда она вторично упала.

Мак–Вей засмеялся недобрым смехом.

— Тут уже делу не поможешь, — сказал он. — Он уже наполовину помер!

Человек чуть не в пятый раз пытался встать, но мог только приподняться на корточки, когда санки поравнялись с ним. Это был белый. Голова у него была непокрыта, лицо мертвенно бледно. Шея тоже была открыта холодному ветру, и в довершение всего на нем не было никакой теплой одежды, кроме темной фланелевой рубашки. Глаза его дико сверкали из–под растрепанной гривы волос и бороды, и он задыхался, точно прополз много миль, а не несколько сот шагов.

Все это Билли заметил с одного взгляда, и вдруг у него бессознательно вырвалось восклицание. Красные глаза человека были устремлены на него, и все его тело как будто сразу утратило способность двигаться. Он остановился, как парализованный, и Пелетье был поражен, как громом, вырвавшимися у него словами:

— Дин… Скотти Дин!

Пелетье радостно вскрикнул. Он смотрел на Мак–Вея, своего начальника. Он сделал непроизвольное движение, но Мак опередил его. Он уронил на снег ружье, и в ту же минуту бросился на колени перед Дином, поддерживая его измученное тело.

— Господи! — вскричал он, забыв о Пелетье. — Что это значит, старина? Что случилось? Зачем вы опять здесь? И… где… где… она?

Он схватил руки Дина. Он крепко держал его, и Дин, взглянув ему в глаза, понял, что перед ним не олицетворение закона, а брат. Он слабо улыбнулся.

— Хижина… там… дальше… в лесу, — пробормотал он. — Увидел… вас… Подумал… пожалуй… не заметите… вот… и выполз… Я собрался… умирать…

Он тяжело перевел дух и постарался выпрямиться, когда Билли пытался поднять его. Тихий плач донесся из саней. Дин обернулся на этот голос.

— Боже! — воскликнул он.

Он вырвался от Мак–Вея и на коленях пополз к саням. Он схватил в объятия испуганного ребенка, причитая и бормоча что–то, как безумный. От прикосновения к девочке к нему вернулась сила. Он вскочил на ноги, не выпуская ее.

— Она моя… моя! — вскричал он с гордостью. — Из–за нее я и вернулся. Я шел за ней. Где вы ее взяли? Как…

В эту минуту до них донесся с равнины дикий хор голосов эскимосских собак. Дин услышал эти звуки и вместе с остальными посмотрел в том направлении. Теперь до них было не больше полумили, и они быстро приближались. Билли понимал, что нельзя терять ни секунды. На миг у него блеснула мысль, что Дин, Изабелла и Маленькая Тайна каким–то образом связаны с этой мстительной ордой, и в торопливых словах он сообщил Дину, что случилось.

В глазах Дина пробудилось сознание. Едва успел он выслушать Мак–Вея, как, не выпуская из рук Маленькой Тайны, бросился навстречу орде свирепых темнокожих человечков. Мак–Вей и Пелетье слышали, как он издали кричал им что–то. Они были у опушки леса, когда Дин встретил эскимосов. Прошло довольно много времени, и, наконец, Дин с Маленькой Тайной вернулись к ним в санках, запряженных эскимосскими собаками. Рядом с санками шел вождь, раненый в хижине на мысе Фелертон. Дин едва сидел, голова его свесилась на грудь, и вождь вместе с другим эскимосом поддерживали его. Он указал направо, и в сотне шагов они нашли небольшой шалаш.

Сильные маленькие северяне внесли его туда, не вынимая из его объятий Маленькой Тайны. Он махнул Мак–Вею, чтобы тот один вошел туда же. В шалаше они положили его на низкую скамью. Со слабым, но ужасным кашлем он подозвал Мак–Вея к себе. Мак–Вей понимал, что значит этот кашель. Больной перенес жестокий мороз, и верхушки его легких были отморожены. Это означало смерть — самую ужасную смерть на Севере.

Несколько минут Дин лежал, порывисто дыша и сжимая руку Билли. Маленькая Тайна сползла на пол и принялась обследовать шалаш. Дин улыбнулся Билли глазами.

— Вы опять вернулись… вовремя, — сказал он почти спокойно. — Странно, не правда ли, Билли?

Первый раз он назвал Мак–Вея по имени, точно знал его всю жизнь. Билли ласково накрыл его одним из одеял, и помимо его воли глаза его обратились вопросительно на больного. Дин понял его взгляд.

— Она не придет, — прошептал он, — я оставил ее…

Припадок кашля прервал его, и на губах его показалась кровь. Билли почувствовал жестокую боль.

— Лежите спокойно, — сказал он. — Не пытайтесь говорить. У вас не было огня. Я сейчас разложу костер. Потом я приготовлю вам чего–нибудь горячего.

Он хотел встать, но рука Дина удержала его.

— Я прежде должен сказать вам кое–что, Билли, — настойчиво сказал он. — Вы же знаете… Вы видите. Я умираю. Это может придти каждую минуту, а мне надо сказать вам… много. Вы должны понять… пока я жив. Это недолго… Я убил человека… но не жалею… Он пытался оскорбить ее… мою жену… и вы… вы тоже убили бы его. А вы, люди, вы стали охотиться за мной… и мы… спасаясь ушли на Север… к эскимосам… и жили здесь… долго. Эскимосы очень полюбили малютку и жену… особенно маленькую Изабеллу. Принимали ее за какого–то светлого духа… Потом мы узнали, что вы выслеживаете нас… тут… среди эскимосов… Мы и пустились в путь… с ящиком. Ящик — это для нее… чтобы уберечь ее от страшного мороза. Мы не рискнули взять малютку. Мы оставили ее здесь. Мы бы вернулись за ней скоро, как только вы отказались бы от охоты. Когда мы увидели ваш костер на краю равнины, она заставила меня лечь в ящик… и так… так вы встретили нас. Остальное вы знаете… Вы подумали, что это гроб, и она сказала, что я умер. Вы были добры… Добры к ней… и вы должны пойти туда, где она, и отнести ей маленькую Изабеллу. Мы хотели поступить так, как вы говорили — уехать в Южную Америку. Но нам нужно было забрать малютку, и я вернулся. Мне надо было сказать вам… Мы думали… потом… Но мы боялись выдать этот секрет… даже вам…

Он опять остановился, задыхаясь и кашляя. Билли схватил обе его исхудавшие руки. Он не находил, что сказать. Он ждал, подавляя рыдания, подступавшие к его горлу.

— Вы были добры… добры… добры к ней, — еле слышно прошептал Дин. — Вы полюбили ее… вы были вправе… вы думали, что я умер, и она одна и нуждается в помощи. Я рад… что вы любите ее. Вы добры… И вы честны… я рад, что такой человек, как вы, полюбит ее и будет заботиться о ней. У нее нет никого… кроме меня… и маленькой Изабеллы. Я рад… что встретил… человека… как вы!

Он вдруг выдернул у Билли свои руки, схватил его голову и пристально заглянул ему в глаза.

— И… и… я… отдаю ее вам, — сказал он. — Она ангел, и она совсем одна… ей надо, чтоб кто–нибудь позаботился о ней… и вы будете добры к ней. Подите к ней… хижина Пьера Круассэ у Малого Бобра. И будьте добры… добры к ней…

— Я пойду к ней, — сказал Билли мягко. — И я клянусь здесь моей честью, что поступлю, как следует порядочному человеку!

Нервное напряжение оставило Дина, и он со вздохом облегчения опустился назад на одеяла.

— Я так переживаю за нее, — сказал он. — Я всегда был честен — хотя и убил человека — и судьба вовремя послала вас сюда.

В глазах его вдруг пробудился интерес.

— А что за человек… украл Изабеллу, — прошептал Дин. — Кто он такой?

— Пелетье — вон тот человек — убил его, когда он пришел в нашу хижину, — сказал Билли. — Он говорил, что его звали Блэк — Джим Блэк.

— Блэк!.. Блэк!.. Блэк!

Голос Дина, уже ступившего на порог смерти, вдруг перешел в крик.

— Блэк, вы сказали? Крупный грубый матрос с рыжими волосами, рыжей бородой, с желтыми зубами, как у моржа! Блэк… Блэк…

Он опять откинулся назад с жутким полубезумным смехом.

— Так значит… значит… все это… ошибка… смешная ошибка. — Он закрыл глаза, и голос его звучал чуть слышно, точно сквозь сон. Билли видел, что конец его приближается. Он наклонился, чтобы расслышать последние слова умирающего. Руки Дина были холодны как лед. Губы побелели. И он шептал:

— Мы боролись… я думал, что убил его… и столкнул его в море. Его настоящее имя… Самуэльсон. Мы знали его… под тем именем… но час–то называли и… Блэк… Джим Блэк, значит… значит… я… не… убийца… Вы… скажете… ей… это. Скажите… ей… я… все–таки… не убил… его. Скажите… ей… и… будьте… добры… добры…

Он улыбнулся. Билли наклонился еще ниже.

— Я повторяю свою клятву, что поступлю, как следует честному человеку, — сказал он.

Дин не отвечал. Он и не слышал. Улыбка так и не погасла на его губах. Но Билли понял, что в эту минуту смерть вошла в хижину. С испуганным восклицанием он отложил цепенеющую руку Дина.

Маленькая Изабелла подбежала к нему со смехом. Билли вдруг повернулся, схватил ее и опустился на колени перед единственным братом, какого он знал в жизни. Он рыдал, как женщина.

Глава XIII. ДВА БОГА

Наконец маленькая Изабелла привела Мак–Вея в себя. Он встал, не выпуская ее из рук, и, отвернув ее голову, прикрыл лицо Дина концом одеяла. Потом он направился к двери. Эскимосы раскладывали костры. Пелетье сидел неподалеку на санях, и, когда Билли окликнул его, он подошел к нему.

— Если хочешь, поди с ней к одному из костров, — сказал Мак–Вей. — Скотти умер. Постарайся объяснить это вождю.

Он не дал Пелетье времени задать ему какой–нибудь вопрос. Он спокойно запер дверь и вернулся к Дину. Он откинул одеяло и минуту смотрел на спокойное, заросшее волосами лицо.

— А ведь она там ждет… смотрит в окошко… надеется, что вы скоро вернетесь, — прошептал он. — Вместе с ребенком.

Он тихо принялся за дело. Один за другим он осматривал карманы Дина и вынимал оттуда все, что находил. В одном кармане был складной нож, несколько патронов и коробка спичек. Он знал, что Изабелле будет приятно получить это, так как это носил ее муж. Он завернул все в платок вместе с другими вещами, какие нашел.

В верхнем кармане Дина он нашел старый потертый конверт. Он заглянул внутрь, и сердце его вдруг ускоренно забилось, когда он увидел лепестки голубого цветка, которые дала ему Изабелла. Когда все было кончено, он скрестил на груди руки Дина. Он завязывал концы платка, когда дверь позади него тихо отворилась.

Вошел маленький темнокожий вождь. За ним шли еще четыре эскимоса. Оружие они оставили за дверями. Они еле дыша стали в ряд, не сводя глаз со Скотти Дина. Ни малейшего признака волнения не отразилось на их невыразительных лицах, ни малейший трепет век не нарушил их неподвижности.

Они заговорили с тем же монотонным пощелкиваньем и без всякого выражения печали в голосе. Однако Билли понял, что для этих темнокожих людей Скотти Дин был чем–то вроде божества. Прежде чем он окончательно застыл, они пришли прославить его дела и добродетели песней, предназначавшейся невидимым духам, которые парят над ним до наступления следующего дня.

Десять минут продолжалось это однообразное пение. Потом все пятеро повернулись и, не сказав ни слова, не взглянув на него, вышли из шалаша. Билли пошел за ними, раздумывая, удалось ли Дину убедить их, что он и Пелетье его друзья. Если он не сделал этого, у них могут выйти недоразумения из–за маленькой Изабеллы. Он был очень рад, увидев, что Пелетье беседует с одним из маленьких человечков.

— Я тут нашел одного малого, язык которого я немного разбираю, — крикнул Пелетье. — Я втолковал ему, какие мы молодцы, и рассказал ему все про Блэка. Я три или четыре раза пожимал им всем руки, и теперь все у нас в порядке. Лучше немного повременить. Им, наверно, не по душе будет мысль отдать нам ребенка, как только Скотти умер. Они спрашивают про женщину.

Полчаса спустя Мак–Вей и Пелетье вернулись в шалаш. За это время выяснилось, что эскимосы не будут больше чинить им никаких препятствий и согласны не отбирать у них Изабеллу. Вождь дал понять Билли, что они оставляют за собой право похоронить Дина.

Билли почувствовал, что настало время рассказать Пелетье кое–что из того, что случилось с ним на обратном пути из Черчилла. Он ведь много недель тому назад сообщил о смерти Дина от ушиба при падении, и, когда он вернется в Черчилл, ему придется поддерживать эту версию. Если Пелетье не будет знать об Изабелле, о его любви к ней, о нарушении закона им самим ради освобождения тех двух, его товарищ легко может обнаружить истину и погубить его.

В шалаше они сели к столу. Рука Пелетье была на перевязи. Лицо его почернело от пороха и казалось растерянным и смущенным. Он достал револьвер, разрядил его и дал поиграть маленькой Изабелле. Он немного успокоился среди эскимосов, но не делал никакой попытки победить свое уныние.

— Я потерял ее, — сказал он, взглянув на Билли. — Ты вернешь ее… ее матери?

— Да.

— Это тяжело. Ты не представляешь, как мне тяжело лишиться ее, — сказал он.

Мак–Вей положил руки на стол и заговорил серьезно:

— Да, я понимаю, что это значит, Пелли, — отвечал он. — Я знаю, что значит любить кого–нибудь… и потерять. Я знаю. Слушай.

Он рассказал ему всю историю о появлении Изабеллы среди равнины, о ее поцелуе, о бегстве, о преследовании, о поимке и о последнем моменте, когда он снял стальные наручники с Дина. Раз уже он начал рассказывать, он не утаил ничего — даже о голубых лепестках и о пряди волос Изабеллы.

Он вынул из кармана то и другое и показал Пелетье. Его голос дрожал, и глаза его друга стали влажными. Когда он кончил, Пелетье протянул здоровую руку и крепко сжал руку друга.

— Что она сказала про голубой цветок, Билли, это все правда, — шепнул он. — Он принесет тебе счастье, именно такое, как она желала… Ведь ты пойдешь теперь к ней…

Мак–Вей перебил его:

— Нет. Только не это, — сказал он. — Она любила его, любила так, как та девушка любит тебя, Пелли. Когда я скажу ей, что случилось, сердце ее разорвется. Нет, это не принесет мне счастья!

Часы этого дня легли камнем на душу Билли. Товарищи обсудили дальнейшие планы. Часть эскимосов согласилась проводить Пелетье до Эскимосского мыса, так как ему предстояло идти одному в Черчилл. Билли отправится на юг до Малого Бобра разыскивать хижину Круассэ и Изабеллу. Он был рад, когда настала ночь. Было поздно, когда он подошел к двери, открыл ее и выглянул наружу.

В лесу было совсем черно не только от ночного мрака, но и от особой сгущенной тьмы под елями и кедрами. Небо нависло так низко, что слышно было его стонущее дыхание, как на берегу слышен плачущий рокот прибоя. Мрак пронизывал свет от эскимосских костров, вокруг которых сидели маленькие темнокожие люди.

Люди не спали, но собаки, вдвое более усталые и измученные, лежали неподвижно, сбившись в кучу, точно мертвые. Странное молчание царило кругом, все окутывал страшный и неестественный мрак. Их круглые, лишенные выражения глаза были широко открыты. Они сидели или лежали спиной к равнине, лицом к черной глубине леса.

На некотором расстоянии от них горело, точно звезда, маленькое тускло освещенное окошечко хижины. Уже два часа глаза всех сидевших у костров были устремлены на этот свет. Через определенные промежутки из среды этих каменных фигур поднимался маленький вождь, и на несколько минут его щелкающий голос заглушал завывание ветра, стонущее дыхание низко нависшего неба и треск огня. Но он не будил ни других звуков, ни движений. Он один двигался и говорил — для остальных щелкающие звуки, произносимые им, были речью, словами, которые он обращал к тому, что лежал мертвый в хижине.

Десять раз Пелетье и Мак–Вей выглядывали из хижины на костры, выглядывали каждый час.

Наконец Мак–Вей сказал:

— Они зашевелились, Пелли! Они встают и направляются сюда!

Он посмотрел на часы.

— Они прекрасно определяют время. Теперь четверть первого. Когда умирает вождь или какой–нибудь значительный человек, они хоронят его в первый час наступающего дня. Они идут за Дином.

Он открыл дверь и вышел в ночной мрак. Пелетье последовал за ним. Эскимосы безмолвно приближались. В двадцати шагах от хижины они остановились темной группой. Пятеро из этих маленьких, одетых в меха людей отделились от остальных и вошли в хижину во главе с вождем. Склонившись над Дином, они затянули монотонный напев, разбудивший маленькую Изабеллу. Она села на скамейке и с заспанным видом смотрела на странную сцену. Билли подошел к ней и обнял ее. Как только он опустил ее на одеяла, она опять заснула. Эскимосы удалились со своей ношей. Он слышал монотонное пение всего племени.

— Я нашел ее и думал, что она моя, — раздался рядом с ним голос Пелетье. — Но она не моя, Билли. Она твоя.

Мак–Вей сделал вид, что не слышал этих слов.

— Ложись–ка лучше спать, Пелли, — сказал он. — Твоя рука нуждается в покое. А я пойду посмотрю, куда они его закопают.

Он надел меховую шапку и толстую куртку, но, дойдя до двери, вернулся обратно. Он достал из мешка топор и гвозди.

Ветер сильнее бушевал над равниной, и Мак–Вей не сразу услышал заунывное пение эскимосов. Он подошел к покинутым кострам, вокруг которых лежали только погруженные в мертвый сон собаки. Оттуда он увидел в отдалении у опушки леса слабый свет.

Пять минут спустя он стоял, скрывшись в глубокой тени, в нескольких шагах от эскимосов. Они вырыли могилу еще ранним вечером, на ровном месте, свободном от деревьев. Разложенный ими костер освещал темные круглые лица, и Мак–Вей увидел, как пять маленьких темнокожих человечков, опустивших Скотти Дина в могилу, склонились над темной ямой в мерзлой земле. Скотти больше не было. Земля, лед и мерзлый мох сыпались на него, и ни один звук не слетал с толстых губ его диких могильщиков.

Через несколько минут тяжелая работа была закончена, и туземцы, точно темные тени, вернулись назад к своей стоянке. Остался только один, сидевший скрестив ноги у изголовья могилы, с дротиком за спиной. Это был О–Глю–Глюк — вождь эскимосов, охранявший мертвеца от злых духов, приходящих в первые часы после погребения похитить из земли тело и душу.

Билли прошел глубже в лес, пока не нашел молодую, прямую сосенку, которую и срубил несколькими ударами своего топора. Он снял с дерева кору, отрубил треть его и прибил накрест на оставшуюся часть. Потом он обтесал нижний конец и вернулся к могиле, неся крест на плече.

Обтесанный крест сверкал, озаренный огнем. Эскимосский часовой минуту смотрел на него. Его тусклые глаза вспыхнули более темным огнем. Он думал, что теперь два бога вместо одного будут охранять могилу. Билли глубоко врыл крест в землю, и когда топор гулко застучал по верхушке креста, эскимос начал отступать назад, пока тьма не поглотила его. Окончив, Мак–Вей снял шапку. Но он не собирался молиться.

— Мне жаль, старина, — сказал он, обращаясь к тому, кто лежал под землей. — Мне правда очень жаль. Я бы хотел, чтоб вы были живы. Чтоб вы вернулись к ней вместо меня. Но я сдержу слово. Я поклялся. Я поступлю, как лучше… для нее.

Войдя в лес, он оглянулся. Эскимосский вождь вернулся на свой мрачный пост. Крест выделялся белым призраком на черном фоне равнины. Он последний раз отвернулся и почувствовал, что на сердце его легла тяжесть. Внезапно им овладел страх, даже ужас.

Скотти Дин умер — умер и лежит в могиле, и вот он опять тут, идет рядом с ним. Он ощущал его присутствие, это присутствие было точно предостережение, оно навевало на него странные мысли. Он вернулся к хижине и тихонько вошел в дверь. Пелетье спал. Маленькая Тайна дышала сладким неведением младенчества. Он остановился и поцеловал ее шелковые кудри и долго держал в руке один из ее локонов. Через несколько лет они потемнеют и станут такими же золотисто–бронзовыми, как у той женщины, у женщины, которую он любит. Постепенно спокойствие снизошло на его душу.

В конце концов у него все же оставалась надежда. Она — старшая Изабелла — знает, что он любит ее так, как ни один человек на свете не будет любить ее. Он доказал ей это. А теперь он идет к ней.

Глава XIV. СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Вернувшись после похорон, Билли разделся, потушил свет и лег в постель. Он быстро заснул, и ему снилось много снов. Сначала сны были веселые и приятные. Он снова переживал первую встречу с этой женщиной. Опять его восхищала ее красота, ее чистота, ее вера и доверие к нему. Но потом началось что–то смутное и тревожное. Он дважды просыпался и каждый раз садился на скамейке, испытывая тот же непобедимый страх, какой овладел им у могилы.

Когда он проснулся третий раз, он зажег спичку, чтоб посмотреть на часы. Было четыре часа. Он почувствовал себя совсем разбитым. Ноги болели от пятидесятимильного бега по снежной равнине. Но спать он больше не мог. Что–то — он не задавался вопросом, что именно, — побуждало его действовать. Он встал и оделся.

Когда два часа спустя Пелетье проснулся, багаж и санки Мак–Вея были готовы для путешествия на юг. За завтраком товарищи окончательно сговорились. Перед отъездом Билли оставил товарища одного с Маленькой Тайной, а сам пошел сзывать собак. Когда он вернулся, глаза Пелетье были красны, и он выпускал густые клубы дыма из своей трубки, чтоб спрятать лицо. Мак–Вей часто вспоминал об этом в течение дня. Пелетье стоял в дверях и смотрел таким взглядом, что Мак–Вей предпочел бы не видеть его. Его собственное сердце было полно страха, чувства, в котором ему не хотелось признаваться себе.

Долгие часы он не мог стряхнуть с себя давившей его тяжести. Он шел большими шагами рядом с Казаном, определяя по компасу путь на юг. Когда он в третий раз поравнялся с санями, чтоб посмотреть на маленькую Изабеллу, он увидел, что малютка глубоко зарылась в одеяла и крепко спала. Она не просыпалась, пока он не сделал в полдень привала, чтобы вскипятить чаю. Было четыре часа, когда он снова остановился под ветвями большой ели. Изабелла проспала большую часть дня. Теперь она окончательно проснулась и смеялась, когда он вытащил ее из ее гнездышка.

— Поцелуй меня! — попросил он.

Изабелла не протестовала, протянув к нему обе ручки.

— Ты настоящий маленький персик, — сказал он. — За целый день ни разу даже не захныкала. Ну, а теперь мы устроим отличный костер.

Он принялся за работу, насвистывая первый раз за весь день. Он раскинул казенную палатку, нарубил еловых и кедровых ветвей, так что они на фут глубиной покрыли пол в палатке, а потом полчаса таскал топливо. Тем временем стемнело и огонь освещал снег на тридцать футов вокруг. Он снял с Изабеллы толстый капор, и ее милое личико заалело в свете костра.

В ее спутанных кудрях сверкали красные и золотые отблески, и когда они ужинали, сидя на одном одеяле, Билли замечал в ней все больше того, что он видел в любимой женщине. Когда ужин был закончен, он достал маленькую карманную гребеночку и посадил Изабеллу поближе к себе. Одну за другой он брал пряди ее кудрей и расчесывал их, и сердце его радостно билось, когда он чувствовал их шелк на своих пальцах. Только раз ощутил он на своем лице то же нежное прикосновение волос женщины. Это была случайная ласка, но он хранил ее в сердце, как сокровище.

Это ощущение пробудилось в нем с такой силой, что он оставил маленькую Изабеллу на одеяле, а сам поднялся на ноги. Он подбросил топлива в костер и заметил, что огонь так растопил снег, что он проваливался у него под ногами. Это открытие внушило ему одну мысль. Лицо его загорелось не от огня. Он стал сгребать мягкий снег с помощью лыжи, скатывать его комом и перед удивленным и восхищенным взором Изабеллы начал вырастать снежный человек, не меньше его самого ростом. Он сделал ему голову и руки и глаза из угольков, и когда он был готов, он надел ему на голову свою шапку и всунул в рот трубку. Маленькая Изабелла визжала от восторга, и они оба, взявшись за руки, плясали вокруг него, как он когда–то в детстве плясал с другими детьми. Когда они остановились, в глазах ребенка были слезы от хохота и веселья, и какой–то туман по другой причине заволакивал глаза Билли.

Этот снежный человек воскресил в нем забытые надежды и воспоминания. Они всплывали, и ему казалось, что эта прежняя жизнь была всего только вчера и теперь ждет его там, за опушкой леса. После того как Изабелла заснула в палатке, он долго сидел и смотрел на снежного человека, и в груди его все громче и громче пела радость, так что наконец ему захотелось вскочить и закричать от переполнявших его сердце радостных надежд.

В снежном человеке, медленно таявшем перед огнем, было сердце, душа и голос. Он звал его, побуждал к чему–то, как еще ничто до сих пор не побуждало его. Ему хотелось вернуться на свою родину, к старым товарищам игр, которые превратились теперь во взрослых мужчин и женщин. Они бы встретили его радостно и встретили бы также ту женщину. Потому что, конечно, он возьмет ее с собой. Он убедил себя, что она поедет с ним. И там рука об руку они будут ходить по тропинкам, по которым он бегал в детстве, по лугам и холмам, и он будет собирать цветы для нее вместо матери, которая умерла, и будет рассказывать ей разные истории из прошлых времен. Все это сделал снежный человек!

Глава XV. КРАСНАЯ СМЕРТЬ И ИЗАБЕЛЛА

До поздней ночи Билли сидел перед костром и снежным человеком. Странные и новые мысли приходили ему в голову. И среди них, между прочим, удивление, почему он никогда раньше не слепил снежного человека. Когда он лег, ему снились снежный человек и маленькая Изабелла.

Веселье и смех девочки, когда она проснулась на другое утро и увидела, какую смешную форму приобрел снежных человек от жара костра, снова наполнили его мальчишескими мечтами о счастье. В другое время он бы просто сказал себе, что это безрассудство. Когда они позавтракали и вышли в путь, он продолжал болтать и смеяться с маленькой Изабеллой, поминутно брал ее на руки и нес рядом с собаками.

— Мы идем домой, — повторял он ей снова и снова. — Мы идем домой к маме… к маме… к маме!

Это слово приводило его в восторг, и каждый раз, как маленький ротик Изабеллы повторял за ним это слово, его сердце трепетало от восторга. К концу этого дня это слово стало казаться ему самым сладким словом в мире… Он пытался сказать «мать», но его маленькая спутница смотрела на него непонимающими глазами, и ему самому это слово тоже не нравилось.

— Мама, мама, мама! — повторял он сотни раз в этот вечер, сидя перед костром, укладывая ее и завертывая в теплое одеяло; он говорил ей что–то о том, как она теперь будет хорошо спать. Но Изабелла так устала и так хотела спать, что уже не слушала его.

Даже когда она спала крепким сном, а Билли один курил свою трубку, он все еще шептал порой это дивное слово и вынимал из кармана прядь блестящих волос, радостно любуясь ими при свете костра.

К концу следующего дня маленькая Изабелла повторяла за ним начало детского стихотворения, которому научила его мать много–много лет назад, так много, что и сама она представлялась ему теперь не живой женщиной, а каким–то бесплотным виденьем. А на. четвертый день Изабелла лепетала его все, без всякой помощи.

На утро пятого дня они добрались до Серого Бобра, и Изабелла стала серьезной при виде перемены, происшедшей в нем. Он больше не забавлял ее, а понукал собак, ни на минуту не спуская внимательных глаз с малейшего признака дыма, следа или помеченного дерева. В его сердце начинали просыпаться сомнения, угнетавшие его. В эти последние часы перед встречей с Изабеллой в нем наступила неизбежная реакция. То, что некоторое время тому назад возбуждало в нем радость, теперь нагоняло на него тоску. Но над всеми другими мыслями господствовала одна ужасная мысль: он несет ей весть о смерти — о смерти ее мужа. А он знал, что для Изабеллы Дин все радости и надежды мира воплощались в муже и ребенке.

Он испытал настоящее потрясение, когда внезапно на краю небольшой просеки он натолкнулся на хижину. Минуту он колебался. Потом он взял на руки Изабеллу и подошел к двери. Она не была заперта и, постучав кулаком, он толкнул ее и открыл.

В той комнате, куда он вошел, не было никого, но в ней топилась печь. В глубине этой комнатки была другая дверь, и она медленно открылась. В следующую минуту Изабелла стояла перед ним. Он еще никогда не видел ее такой, как сейчас, освещенной светом, падающим из окна. На ней было свободное платье, и длинные волосы густой волной падали ей на плечи и грудь.

Мак–Вею хотелось громко крикнуть ее имя — он сто раз повторял себе, что он ей скажет сначала. Но то, что он прочитал на ее лице, испугало его и лишило способности говорить, когда глаза их встретились. Щеки ее горели. Губы были неестественно красны. Глаза сверкали каким–то странным огнем. Она взглянула на него, потом руки ее инстинктивно схватились за грудь, собирая волны блестящих волос. Отведя взгляд от его глаз, она заметила что он держит в руках. Он не успел еще протянуть ей ребенка, как она бросилась к нему с самым странным криком, какой он когда–нибудь в жизни слышал.

— Дитя мое! — закричала она. — Мое дитя! Мое дитя!

Она пошатнулась и опустилась на стул у стола, прижимая маленькую Изабеллу к груди. Некоторое время Билли слышал только рыдающий голос, произносящий все те же слова. Свое пылающее лицо она прижимала к лицу ребенка. Он видел, что она больна. Это лихорадка окрасила таким густым румянцем ее щеки. Он с усилием перевел дыхание и подошел к ней ближе. Весь дрожа, он поднял руку и прикоснулся к ней. Она подняла глаза. Какой–то отблеск прежнего ясного света еще горел в них, того света, который он видел в них, когда она в порыве благодарности позволила ему прикоснуться к своим губам.

— Вы? — прошептала она. — Вы… принесли ее…

Она схватила его руку, и мягкая прядь ее волос упала на нее. Он видел, как бурно поднимается и опускается ее грудь.

— Да, — сказал он.

В ее лице, в ее глазах, в ее полуоткрытых губах читался вопрос. Он начал говорить. Ее рука все крепче сжимала его руки, и он чувствовал сильное биение ее сердца. Он никогда не думал, что сможет рассказать всю историю в таких немногих словах, как он рассказывал теперь, следя за тем, как ясный свет меркнет в глазах Изабеллы. У нее захватило дыхание, когда он говорил о схватке в хижине и о смерти человека, укравшего ее маленькую Изабеллу. Еще какая–нибудь сотня слов перенесла его на опушку леса.

Тут он остановился. Но она продолжала молча спрашивать его. Она тянула его вниз, пока он не ощутил на своем лице ее дыхания. Что–то ужасное было в упорно устремленном на него вопросительном взгляде. Он пытался найти какие–нибудь слова, но что–то подкатывало к его горлу и мешало ему. Она видела, какие он делает усилия.

— Дальше, — сказала она мягко.

— Ну, и тогда я привез ее к вам, — сказал он.

— Вы встретили его?

Ее вопрос прозвучал так внезапно, что испугал его, и он в одну минуту выдал себя.

Маленькая Изабелла соскользнула на пол, и Изабелла встала. Она подошла к нему, как в ту дивную ночь на краю равнины. В ее глазах была та же мольба, когда она протянула к нему обе руки и прямо посмотрела ему в лицо.

Он думал, что это будет легче. Но это было ужасно. Она не шевелилась. Ни звука не сорвалось с ее сухих губ, когда он сказал о встрече с Дином и о болезни ее мужа. Она догадывалась, что он скажет, раньше чем он открывал рот. Когда он произнес слово «смерть», она медленно отступила от него. Она не вскрикнула. Единственным доказательством, что она слышала и поняла, был тихий стон, сорвавшийся с ее губ. Она закрыла лицо руками и минуту простояла рядом с ним, и вновь неукротимая сила великой любви к ней бурным потоком залила сердце Мак–Вея.

Он открыл объятия, чтобы схватить ее и утешить, как бы он утешал ребенка. Он с радостью упал бы мертвым к ее ногам, если бы это могло вернуть ей того, кого она потеряла. Она вовремя подняла голову и увидела его открытые объятия. Она прочитала любовь и мольбу в его глазах, и ее собственные глаза засверкали как у тигрицы.

— Вы… вы… — крикнула она, отступив от него. — Это вы убили его! Он не сделал ничего дурного, он только защитил меня и отомстил за оскорбление этому скоту! Он не сделал ничего дурного. Но закон… ваш закон… послал вас в погоню за ним, и вы охотились за ним, как за зверем. Вы выгнали его из дома, от меня… от ребенка. Вы охотились за ним до тех пор, пока он не умер там… один. Вы… вы убили его!

С громким криком она повернулась, схватила ребенка и побежала с ним к другой двери. И когда она скрылась в той комнате, из которой вышла первый раз, Билли слышал, как она, рыдая, повторяла те же ужасные слова:

— Вы… вы… вы…

Как человек, оглушенный ударом, он медленно вышел в наружную дверь. Около своих саней и собак он встретил Пьера Круассэ и его жену, возвращающихся с обхода капканов. Он еле сознавал, какие объяснения давал метисам, помогавшим ему раскинуть палатку. Но, уходя в свою хижину, Круассэ сказал:

— Она больна, очень больна. И каждый день все больше больна. Mon dieu! Моя жена очень боится!

Билли срезал несколько веток кедра и вынул свои одеяла, но разводить огонь ему не хотелось. Когда метис пришел сказать ему, что ужин готов, он ответил, что не голоден и сейчас ляжет спать. Молча, не поев, даже не покормив собак, он закутался в одеяла и лег. Он лежал без сна, когда зажглись звезды. Он лежал без сна, когда поднялся месяц, он лежал без сна, когда огонь погас в хижине Пьера. Снежный человек не вспоминался ему больше — ни дом, ни надежды. Он еще никогда не переживал такого удара. Он лежал без сна, когда месяц проплыл над его головой, опустился за лес на западе и настала полная тьма. Перед рассветом он забылся тяжелым сном, от которого его разбудил голос Пьера.

Когда он открыл глаза, был день, и метис стоял в проеме его палатки. На лице его был написан ужас.

Увидев, что Мак–Вей проснулся и сел, он заговорил плачущим голосом:

— Боже мой! — простонал он. — Это чума, месье — la mort rouge[11] — оспа! Она умирает…

Мак–Вей быстро вскочил и схватил его за руки.

Но тот вырвался и побежал к хижине. Мак–Вей увидел, что сани метиса запряжены, и жена Пьера выносит одеяла и свертки. Он не стал терять времени на расспросы, но бросился в пораженную чумой хижину. Из комнаты Изабеллы доносились тихие стоны. Он ворвался туда и упал на колени около нее. Лицо ее пылало лихорадочным огнем, беспорядочные массы спутанных волос наполовину закрывали ее. Она узнала его, и ее темные глаза болезненно вспыхнули.

— Возьмите… ребенка! — простонала она. — Уйдите… уйдите с ней!

С бесконечной нежностью он протянул руку и откинул с ее лица волосы.

— Вы больны… больны тяжелой лихорадкой, — сказал он ласково.

— Да… да… До этой ночи… я не думала… что это. Вы… вы любите меня! Так возьмите ее… возьмите ребенка и… уйдите… уйдите!

Вся его прежняя сила вернулась к нему. Он больше не боялся ее. Он улыбнулся ей, и прикосновение к ее шелковым волосам вернуло ему спокойствие.

— Я уведу ее отсюда, — сказал он. — Ей будет хорошо… Изабелла. — Он умоляющим голосом произнес ее имя. — Она останется здорова. Она не заразится.

Он взял ребенка и вынес его в первую комнату. Пьер и его жена стояли перед дверью. Они были одеты по–дорожному, как накануне, возвращаясь с обхода капканов. Он спустил на пол Изабеллу и кинулся к ним.

— Вы что это затеяли! — крикнул он. — Вы не уедете! Вы не можете уехать! — Он с отчаянием обратился к женщине: — Она умрет, если вы не останетесь и не будете ухаживать за ней. Вы не должны бежать!

— La mort rouge! — сказал упрямо Пьер. — Остаться — смерть!

— Вы должны остаться! — повторял Билли жене Пьера. — Вы же тут одна женщина… единственная женщина… на сотню миль. Она умрет без вас. Вы останетесь, если бы мне пришлось даже убить вас!

С кошачьим проворством Пьер взмахнул тяжелой рукояткой собачьего бича, который был у него в руке, и она со страшной силой обрушилась на голову Мак–Вея. Он зашатался, в глазах у него потемнело, и он грохнулся посреди пола, уловив еще в последнее мгновение странный дикий крик. Во внутренней двери перед ним в тот же миг мелькнула белая фигура Изабеллы. Затем он потерял сознание.

Когда он очнулся, он увидел перед собой лицо Изабеллы. Он помнил, что слышал только что ее голос, звавший его. Он чувствовал прикосновение ее рук, и когда он открыл глаза, ее распущенные волосы касались его груди. Голова его была откинута, и он увидел прямо перед собой ее лицо. Оно ужаснуло его.

Он понял, что она говорила ему, пока он лежал на полу.

— Вы должны уйти… должны уйти! — повторяла она рыдающим голосом. — Вы должны увезти моего ребенка. И вы… вы… должны уйти!

Он приподнялся и встал, все еще немного шатаясь. Он подошел к ней и посмотрел на нее так же, как в тот раз, когда он сказал ей, что пойдет с ней через лес.

— Нет, я не уйду, — сказал он твердо, но прежним ласковым голосом. — Если я уйду, вы умрете. Поэтому я останусь.

Она безмолвно посмотрела на него.

— Вы… вам нельзя оставаться! — пробормотала она наконец. — Неужели вы не видите… не понимаете? Я женщина… и вам нельзя! Вы должны увезти ее… и прислать помощь.

— Здесь нет помощи, — спокойно сказал Мак–Вей. — Много времени вы пробудете без помощи. Я останусь… и… и клянусь… я буду ухаживать за вами, как он… как бы он ухаживал. Он заставил меня поклясться в том, что я буду заботиться о вас…

Она посмотрела ему в глаза. Он видел, как трепетала ее грудь, как беззвучно шевелились ее губы. Она упала бы, если бы он не поддержал ее.

— Если что–нибудь случится, — прошептала она, — вы… будете заботиться… о ней… о моей девочке…

— Да, всегда.

— А если я… если мне станет лучше…

— Да, да, — успокаивал он.

— Если я…

Он понял ее тревогу.

— Да, я знаю, я понял! — вскричал он быстро, чувствуя, что она тяжелее опирается на его руку. — Если вам станет лучше, я уйду. И никто не будет знать во всем мире… никто… И я буду добр к вам… и буду заботиться о вас…

Он остановился, откинул назад ее волосы и посмотрел ей в лицо. Потом он отнес ее в ее комнату, а когда он вернулся, маленькая Изабелла плакала.

— Бедная моя крошка! — вскричал он, схватил ее на руки. — Бедная крошка…

Ребенок улыбался ему сквозь слезы, и Билли вдруг присел с ней на край стола.

— Ты у нас с самого начала была крепенькой, как камешек, ну и теперь надо быть такой же, маленькая моя. — Говоря с ней, он забрал ее личико в свои большие грубые руки. — Надо быть молодцом, потому что теперь начнется… — Он отвернулся и закончил тише — … поистине дьявольское время!

Глава XVI. ЗАКОН — УБИЙЦА ЛЮДЕЙ

Сидя на столе, маленькая Изабелла смотрела снизу в лицо Билли и смеялась, и только когда ее смех перешел в плач, Билли отдал себе отчет, что его пальцы, лежавшие на плече ребенка, все сильнее сжимали его. Он погладил ее головку, чтоб вернуть ей хорошее настроение и спустил ее на пол. Потом он вернулся к открытой двери. В полутемной комнате было тихо. Он старался расслышать стон, дыхание, но ничего не слышал.

На единственном окне была задернута занавеска, и он только смутно видел очертания фигуры, лежащей на постели. Сердце его забилось сильнее, и он тихо назвал Изабеллу по имени. Ответа не было. Он оглянулся. Маленькая Изабелла нашла что–то на полу и забавлялась этим. Он опять позвал ее мать и опять не получил ответа. Ужас охватил его. Надо было подойти к этой темной тени и убедиться, дышит ли она, но точно чья–то рука удерживала его. И вдруг до него донеслись те же тихие, однообразные, как стон, слова обвинения:

— Это вы… вы… вы…

В интонации этого голоса, однообразной и плачущей, он уловил какое–то сходство с голосом Пелетье. Это был бред. Он сделал шаг назад и схватил рукой влажный, покрытый холодным потом лоб. Он почувствовал жгучую боль в том месте, в какое получил удар. Внезапно у него закружилась голова, и он зашатался. Но он энергичным усилием превозмог дурноту и занялся ребенком. Когда он вынес ее на свежий воздух, в его ушах все еще звучал лихорадочный бред Изабеллы:

— Это вы… вы… вы…

Холодный воздух освежил его, и он поспешил с маленькой Изабеллой в палатку. Когда он устроил ее среди одеял и медвежьих шкур, перед ним ярко предстала вся безнадежность его положения.

Ребенок не должен оставаться в том доме. Даже здесь, в палатке, она не ограждена от опасности, так как ему придется проводить с ней часть времени. Он содрогнулся, подумав, чем это может кончиться.

Сам он не боялся той страшной болезни, которой заболела Изабелла. Он уже несколько раз подвергался опасности заражения, и все сходило благополучно, но душа его содрогалась от ужаса, когда он взглядывал в большие голубые глаза маленькой Изабеллы и нежно ласкал ее шелковые кудри. Если бы Круассэ и его жена забрали хотя бы ее! При мысли о них он вдруг вскочил на ноги.

— Слушай, крошка, сиди здесь и никуда не ходи! — приказал он. — Поняла? Мне нужно хорошенько прикрепить палатку, а ты не плачь. Пусть я не буду Мак–Вей, если я не поймаю этого проклятого метиса, живого или мертвого!

Он закрепил полу палатки, чтобы Изабелла не могла убежать, и оставил ее одну. Уединение для нее не ново. Одиночество не пугало ее. Приложив ухо к полотнищу палатки, Билли услышал, как она сейчас же принялась играть с теми вещами, какие он оставил ей. Он поспешил к собакам и живо впряг их в сани. Круассэ с женой опередили его всего на какие–нибудь полчаса — самое большее на три четверти часа. Он час или два будет гнаться за ними, как никогда в жизни, догонит их и вернет обратно под угрозой револьвера. Если произойдет схватка, ну что же, он будет драться.

Когда след углубился в лес, он поколебался — не лучше ли оставить собак и сани. Но возбужденное настроение собак заставило его решиться. Они обнюхивали свежий след и рвались в погоню. Билли щелкнул бичом над их головами.

— Что? И вам не терпится сразиться! — крикнул он. — Ну, ладно. Едем! Ходу! Ходу!

Билли бросился коленями на сани; собаки рванулись. Править не было надобности, они мчались по следу Круассэ. Через пять минут они въехали в редкий лес, потом выбрались в узкую долину, поросшую мелким кустарником, по которой протекал Бобер. Здесь снег был мягкий и глубокий, и Билли бежал рядом с упряжкой, держась за ремень, чтобы не отстать, если собаки разовьют большую скорость.

Он мог видеть, что Круассэ употребил все усилия, чтобы как можно дальше удалиться от пораженной заразой хижины. И вдруг у Билли мелькнула мысль, что метиса гнало еще что–то кроме страха Красной Смерти. Очевидно, его мучила мысль об ударе, нанесенном им в хижине. Возможно, что он считал себя убийцей, и Билли с усмешкой отмечал те места, где Круассэ гнал своих собак прямо через сугробы. Он предоставил своей упряжке спокойно бежать, уверенный, что метис потерял голову и что через несколько миль он застрянет где–нибудь. Он не сомневался, что скоро догонит его.

Наряду с этой успокоительной уверенностью он внезапно ощутил жестокую боль в голове. Это через минуту прошло; в то же мгновение у него потемнело в глазах и ему пришлось расставить руки, чтобы не упасть. Ремень выскользнул из его рук, и когда в глазах его прояснилось, санки были уже в двадцати ярдах впереди. Он догнал их и упал на них. Он засмеялся, когда окончательно пришел в себя и взглянул на серые напряженные спины собак, но смех внезапна оборвался.

Точно острый нож молнией пронзил его затылок и вонзился в мозг. С мучительным криком он упал лицом вперед. Очевидно, удар Круассэ не прошел бесследно. Он сообразил это и попытался заставить собак остановиться. Минут пять они еще продолжали бежать, не слыша слабых возгласов, какие он издавал, находясь почти без сознания. Когда он наконец смог приподнять голову, собаки уже стояли. Они запутались в постромках и обнюхивали снег.

Билли сел. Боль и дурнота прошла так же внезапно, как начались. Он видел впереди след Круассэ. Потом он взглянул на собак. Они стояли под прямым углом к саням, завязшим глубоко в сугробе. С громким восклицанием он щелкнул бичом и подошел к головному. Собаки лежали на брюхах и ворчали.

— Что за черт!.. — начал он и умолк.

Он смотрел на снег. Непосредственно от следа саней Крауссэ шел другой лыжный след. Сначала он подумал, что по какой–нибудь причине Круассэ или его жена временно отошли на некоторое расстояние от своих санок. Но, взглянув вторично, он убедился, что его предположение неправильно. У обоих, и у метиса, и у его жены, были длинные узкие лыжи, а второй след был сделан широкими плетеными лыжами, какие носят индейцы и трапперы. Кроме того, след был очень избитый. Кто бы ни шел тут, он прошел не раз, и Билли не мог удержать радостного восклицания. Он попал на тропу трапперов.

Недалеко должна находиться и хижина трапперов, очевидно, сам траппер прошел всего несколько минут назад. Он рассмотрел оба следа и решил, что широкий решетчатый след лыж во многих местах ложился поверх следа Круассэ. При этом открытии Мак–Вей сложил руки рупором и издал громкий призывный клич лесных жителей. Такой крик можно слышать за милю. Два раза он повторил его, и во второй раз пришел ответ. Раздался он не очень далеко, и он ответил третьим, еще более громким кличем. В ту же секунду прежняя безумная боль пронзила его голову, и он упал на сани.

На этот раз его привел в себя лай и визг собак и человеческий голос. Когда он поднял голову от саней, он увидел человека, стоящего около собак. Он сделал усилие, чтобы подняться на ноги, но упал навзничь, и тьма, еще более глубокая, чем раньше, окутала его сознание. В очередной раз он очнулся уже в хижине. Он чувствовал тепло. Первый звук, который он услышал, был треск огня в печке. И в это же время кто–то сказал:

— Лопни мои глаза, если это не Билли Мак–Вей!

Билли взглянул на склонившееся к нему лицо. Это был белый человек, сильно заросший косматой рыжей бородой. Борода была для него незнакома, но глаза и голос он узнал бы везде. Два года назад он служил с Рукки Мак–Таббом в Норвее и в Нельсон–Хаусе. Мак–Табб оставил службу из–за больной ноги.

— Рукки! — прошептал он.

Он хотел приподняться, но Мак–Табб придержал его плечи.

— Провалиться мне, если это не Билли Мак–Вей! — вскричал он радостным голосом. — Пять минут назад Джоэ притащил вас сюда, и я еще не успел как следует взглянуть на вас. Билли Мак–Вей! Ну ладно, я… — Он остановился и посмотрел на лоб Билли, где был большой кровоподтек. — Дубиной? — спросил он отрывисто. — Это, верно, тот проклятый метис?

Билли снова схватил его за руки. У печки перед запертой дверью он заметил на корточках темнокожего индейца, смотрящего прямо на него.

— Это Круассэ, — сказал он. — Он огрел меня рукояткой своего бича, и со мной с тех пор какие–то чудные штуки делаются. Но мне нужно рассказать вам раньше про другое, Рукки. Ну и повезло же мне, что я на вас наткнулся! Слушайте.

Он вкратце рассказал Мак–Таббу о смерти Скотти Дина, о бегстве Круассэ из хижины и о том положении, в каком он оказался.

— Нельзя терять ни минуты, — закончил он, крепко сжав руку Мак–Табба. — Там ребенок и мать, и мне надо спешить обратно, Рукки. Остальное предоставляю вам. Нам нужно разыскать женщину. Если мы не найдем…

Он вскочил на ноги и стоял, глядя на Мак–Табба. Тот покачал головой.

— Понимаю, — сказал он. — Ваше дело — табак, Билли. До ближайшей белой женщины отсюда двести миль, ближе Дю Броше — нет. А индеанку вы не заставите и на полмили подойти к хижине, где появилась оспа, да я сомневаюсь, чтоб и белая пошла. Я не вижу другого выхода, как послать в Черчилл или в Нельсон–Хаус и потребовать оттуда сестру милосердия. Но это займет две недели.

У Билли вырвался крик отчаяния. Индеец Джоэ внимательно слушал, и вдруг он спокойно поднялся со своего места перед печкой.

— На озере Арроу есть лагерь индейцев, — сказал он, смотря на Билли. — Я знаю там скво, которая не побоится оспы.

— Это судьба! — вскричал с торжеством Мак–Табб. — Это мать Джоэ, и я не знаю, чего она не сделает ради Джоэ. Нынче в начале зимы она пришла за полтораста миль, только чтоб навестить его — пришла одна. Она согласится. Приведи ее, Джоэ. Я поручусь за обязательство Билли Мак–Вея выплачивать по пять долларов в день за работу с того момента, как она явится. — Он обратился к Билли: — Ну что, как ваша голова?

— Лучше. Это, верно, меня доконали лыжи.

— Ну так мы отправимся в хижину Круассэ, и я заберу ребенка.

Они оставили Джоэ за приготовлениями к трехдневному пути на юго–восток. Когда они вышли из хижины, Мак–Табб убедил Билли сесть в санки. Они отправились назад к следу Круассэ и когда они нашли его, Мак–Табб рассмеялся.

— Они, должно быть, несутся как кролики, — сказал он. — Но что же, черт побери, собирались вы с ними делать, если бы поймали, Билли? Притащили женщину обратно за волосы? Я рад, что вы вовремя грохнулись. За Круассэ надо бы послать в погоню рысь. Он бы столкнул вас сзади в снежный сугроб — это уже верьте слову.

Билли чувствовал, что с него свалилась необъятная тяжесть, и у него явилась охота рассказать своему товарищу кое–что о себе и Изабелле. Но все–таки он не сделал этого. Пока Мак–Табб бежал впереди, подгоняя собак, он рассчитывал, сможет ли Джоэ с матерью вернуться через неделю. В течение этого времени он будет один с Изабеллой, и, несмотря на жестокие опасения, терзавшие его сердце, он не мог заглушить в себе некоторой радости при этой мысли. Быть может, это будут дни агонии и для него, как и для нее, но все–таки он будет около нее, все время около женщины, которую он любит. А маленькой Изабелле будет хорошо в хижине Рукки. Если что–нибудь случится…

Руки его судорожно сжали края саней при этой мелькнувшей у него мысли. Это была собственно мысль Пелетье. Если что–нибудь случится с Изабеллой, малютка будет его, его собственная на вечные времена. Он гнал от себя эту мысль, точно это была сама зараза. Изабелла будет жить. Он отвоюет ее у смерти. Если она умрет…

Мак–Табб услышал приглушенный крик, вырвавшийся у Билли. Он не мог сдержать его. Боже, до чего опустеет мир, если она уйдет! Он никогда не увидит ее больше после этих дней ужаса, какие предстоят теперь. Но если она останется жива, если он будет знать, что солнце опять играет в ее золотистых волосах и ее голубые глаза опять смотрят вверх на звезды и она иногда вспоминает о нем, — о, тогда жизнь не будет так пуста для него.

Мак–Табб поравнялся с ним.

— Болит голова? — спросил он.

— Немного, — солгал Билли. — Здесь начинается маленький подъем, Рукки. Подгони–ка собак!

Полчаса спустя сани остановились перед хижиной Круассэ. Билли указал на палатку.

— Маленькая здесь, — сказал он. — Поди–ка, познакомься с ней, Рукки. Я хочу заглянуть туда — все ли там в порядке.

Он спокойно вошел в хижину и тихо притворил за собой дверь. Внутренняя дверь была полуоткрыта, как он оставил ее, и он заглянул туда с безумно бьющимся сердцем. Больше он не мог колебаться. Он вошел и окликнул ее по имени.

— Изабелла!

На кровати что–то задвигалось, и он был поражен внезапностью, с какой Изабелла вскочила на ноги. Она отдернула занавеску на окне и стояла перед ним, озаренная светом. Билли увидел ее голубые глаза, горящие странным огнем и устремленные прямо на него. Щеки ее пылали густым румянцем, и он слышал жесткое дыхание, вырывавшееся из ее полуоткрытых губ.

— Я нашел хижину траппера, Изабелла, — и мы отправим туда малютку, — сказал он. — Там ей будет хорошо. И мы послали за помощью, за женщиной…

Он остановился, ужас сковал его язык. Он ясно видел теперь безумие в глазах Изабеллы. Она опять задернула занавеску, и они остались в полутьме. И слова, которые она шептала, были еще ужаснее горящего в ее глазах безумия:

— Вы не убьете ее? — жалобно бормотала она. — Вы не убьете мое дитя? Вы не убьете ее?..

Она шатаясь добралась до кровати, все снова и снова повторяя те же самые слова. Билли не решался пошевелиться, пока она не легла. Вся кровь в нем застыла. Он на коленях подполз к ней. Его руки погрузились в мягкую волну ее волос, но он не ощущал больше их прикосновения. Он пытался говорить, но слова не сходили у него с языка. Потом вдруг она оттолкнула его, и он увидел в полутьме блеск ее глаз. На минуту она как будто пробудилась от бреда.

— Это вы… вы… вы помогли убить его! — простонала она. — Это — закон… а закон — вы. Он убивает… убивает… убивает… а исправить не может… когда сделает ошибку… Он был невиновен… а закон… и вы… преследовали его, пока он не умер. Вы — убийца!.. Вы убили его!.. Вы убили меня. И вы не будете наказаны… никогда… никогда… ведь вы — закон… а закон может убивать… убивать… убивать…

Она со стоном откинулась назад, а Мак–Вей все стоял перед ней на коленях, не произнося ни звука, не смея пошевелить пальцами, потонувшими в ее волосах. Наконец ее дыхание стало как будто спокойнее. Тело менее напряженным. Он заставил себя встать и выбраться в другую комнату, закрыв за собой дверь.

Несмотря на бред, Изабелла говорила правду. Она навсегда вырыла между ними пропасть. Закон убил Скотти Дина. А закон — это был он сам. А для закона не бывает наказаний, если даже он отнимет жизнь у невинного.

Он вышел на воздух. Мак–Табб был в палатке. Вечерний мрак окутал угрюмый лес. Небо над ним было тяжелое и низкое. И вдруг Мак–Вей с громким криком вскинул руки над головой и проклял этот закон, который не подлежит наказанию, закон, который убил Скотти Дина. Ведь закон это был он сам, а Изабелла назвала его убийцей.

Глава XVII. ИЗАБЕЛЛА ЗАГЛЯДЫВАЕТ В БЕЗДНУ

Неужели это лицо Мак–Вея — старины Мак–Вея — это лицо, которое несколько мгновений спустя увидел Рукки Мак–Табб, отставной констебль? Долгие дни болезни не могли бы положить на него более тяжелую печать, чем несколько минут в полутемной хижине. Лицо это было бледно и искажено. В углах рта появились глубокие морщины, а в глазах — что–то странное, беспокойное. Мак–Табб сразу же заметил это, как только вышел с маленькой Изабеллой из палатки. Он внимательно посмотрел на Билли.

— Однако этот удар вас здорово перевернул, — сказал он. — Вы совсем больны. Может, мне лучше остаться сегодня с вами здесь?

— Нет, не надо, — ответил Билли, с трудом соображая, о чем говорит тот. — Увозите девочку в свою хижину. Я просплю ночь и буду здоров совершенно. Только перед отъездом я привью ей оспу.

Он вошел в палатку и достал из своего мешка маленькую резиновую сумочку, в которой у него было несколько лекарств и пачка стерилизованной марли. В маленькой коробочке там были оспенные ампулы. Он взял одну из них и марлевый бинт.

— Держите ее крепко, — сказал он, засучивая рукав ребенка. — Я дам вам еще одну ампулу, и если эта не подействует на седьмой или восьмой день, вы повторите ту же инъекцию.

Острием своего ножа он осторожно прорезал нежную розовую кожу ребенка. Он ждал, что она будет плакать. Но она не испугалась. Ее большие голубые глаза с интересом следили за его движениями. Наконец ей стало больно, и губы ее задрожали. Но она не издала ни звука, хотя глаза ее и наполнились слезами. Мак–Вей сложил нож и прижал ее к себе.

— Крошка моя дорогая, — вскричал он, пряча лицо в ее шелковистых кудрях. — Чего только ты не переносила — и боль, и холод, и голод — и никогда–то словечка не сказала, с самого мыса Фелертон! Сердечко мое золотое…

Мак–Табб слушал, как он нашептывал ей разные разности, а она крепко сжимала ручками его шею. Через минуту Билли отдал девочку.

— Больше не будет больно, — сказал он, проводя открытым кончиком ампулы по красной царапинке на ее руке. — Ты ведь не хочешь заболеть? а?.. Ну, а это сохранит тебя от болезни. Вот…

Он забинтовал ее ручку, завязал бинт и остальное отдал Мак–Таббу. Потом он опять взял Изабеллу на руки, расцеловал ее теплое личико и шелковистые кудри, закутал в мех и усадил в санки. Пока Рукки распутывал собак, он тихонько, как вор, отрезал ножом один золотистый локон. Изабелла весело засмеялась, увидев локон у него на пальце. Но прежде чем Мак–Табб обернулся, он уже был в кармане.

— Теперь я больше не увижу ее… скоро, — сказал он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — То есть я… я не хочу не то, что видеть ее… а дотрагиваться до нее. Я буду иногда приходить, чтобы взглянуть на нее из–за деревьев. Вы ее вынесете из хижины, но не говорите ей, что я тут. Она не поймет, почему я не подхожу к ней.

Он следил за ними, пока они не скрылись в ночном сумраке, и, когда они исчезли, болезненный стон сорвался с его губ. Он знал, что маленькая Изабелла исчезла из его жизни навсегда. Он будет видеть ее только из–за опушки леса. Но он никогда не будет держать ее в своих объятиях, никогда ее нежные ручки не будут обвивать его шею, никогда ее шелковые локоны не коснутся его лица. А задолго до того, как страшная угроза оспы не будет больше окружать хижину и его самого, он уйдет. Потому что этого потребовала Изабелла — мать — и он сдержит свое обещание. Она никогда не будет знать, что происходило в дни ее беспамятства. Она никогда с ним больше не встретится. Он уже знал, как он исчезнет.

Когда явится помощь, он как–нибудь ночью незаметно ускользнет, и мерзлая пустыня поглотит его. Безо всякого участия его сознания в нем складывались планы на будущее. Он явится в форт Черчилл дать показания против Беки Смита. А потом он выйдет в отставку. Срок его обязательной службы кончается через месяц и он не останется на новый срок. «Его убил закон, а закон — это вы. Он убивает, убивает, убивает и никогда не может исправить, если сделает ошибку…» Эти слова, казалось, никогда не перестанут звучать под темным сводом неба, и с каждой минутой росла его ненависть к тому, частью чего он был долгие годы.

Обвиняющий голос Изабеллы слышался ему в завываниях ночного ветра среди верхушек елей, в безмолвии черного неба, низко нависшего над ним. Эти слова оставили в его душе огненный след.

— Он убивает… убивает… убивает… и никогда не исправляет, если сделает ошибку.

Губы его плотно сжимались, когда он смотрел на хижину. Он вспоминал не один случай, когда закон убивал и не мог исправить. Это составляло неизбежную часть охоты на людей. Но он никогда не думал об этом по отношению к Изабелле до тех пор, пока она сама в минуту бреда не нарисовала ему в обличающих словах его собственный портрет. То обстоятельство, что он дрался за Скотти Дина и вернул ему свободу, не оправдывало его в его собственных глазах.

Ведь именно из–за него и Пелетье Дин и Изабелла должны были бежать и искать убежища среди эскимосов. С мыса Фелертон они гнались за ним и охотились за ним, как за зверем. Он смотрел на себя теперь так, как должна была смотреть на него Изабелла — как на убийцу ее мужа. Он был рад, возвращаясь в хижину, что пришел сюда на второй или на третий день ее лихорадки. Ее здоровья он боялся теперь больше, чем ее болезни.

Он зажег маленькую лампочку в хижине и несколько мгновений прислушивался у внутренней двери. Изабелла была спокойна. Первый раз он мог внимательнее осмотреться в хижине. Круассэ и его жена оставили большой запас пищи. Он заметил оленьи окорока, висящие в сенях. Он вышел и принес несколько кусков мяса. Он не был голоден, но он положил мясо в котелок и поставил на печку, чтоб покормить Изабеллу.

Он начал подмечать в комнате признаки ее присутствия. На стене, на деревянном гвозде, он заметил ее шарф; под ним стояла пара ботинок. Он первый раз обратил внимание, что грубый стол был покрыт куском материи. Там были иголки и нитки, какая–то одежда, пара перчаток и красная лента, которую Изабелла завязывала на шее. Но больше всего его взгляд привлекали две пачки старых писем, перевязанные голубой ленточкой, и третья пачка, не связанная и разложенная по столу.

В свете лампы он видел, что почерк на всех конвертах один и тот же. Верхний конверт первой пачки был адресован миссис Изабелле Дин, Принц Альберт, Саскачеван; верхний конверт второй пачки был адресован мисс Изабелле Роуланд, Монреаль, Канада. Сердце Мак–Вея билось, когда он собирал эти письма и клал их вместе с остальными на маленькую полочку над столом. Он знал, что это письма Дина и что Изабелла, одинокая и больная, перечитывала их в то время, когда он принес ей известие о смерти ее мужа.

Он хотел убрать со стола и остальные вещи, когда ему бросилась в глаза сложенная вырезка из газеты. Это была заметка из «Монреальских ведомостей», со страницы который на него смотрели лица Изабеллы и Дина. У нее было более юное, почти детское лицо, но ему оно показалось вполовину менее красивым, чем лицо Изабеллы, которую он впервые увидел на снежной равнине. Руки его дрожали, и дыхание участилось, когда он поднес листок к свету и прочел несколько строк под портретами:

«Изабелла Роуланд, одна из последних в Монреале» дочерей Севера «, пожертвовавшая состоянием ради любви к молодому инженеру».

Несмотря на овладевшее им смущение при мысли о том, что он заглядывает в прошлое, священное для Изабеллы и умершего человека, глаза Билли устремились на дату. Этой газете было восемь лет. Потом он прочитал и остальное. В те минуты, когда равнодушные черные буквы передавали ему историю Изабеллы и Дина, он забыл, что сидит в хижине и должен прислушиваться к дыханию женщины, нежный роман которой только что закончился трагедией.

Он был с Дином много лет назад, когда тот впервые заглянул в глаза Изабеллы у заброшенной безымянной могилы на маленьком кладбище Сент–Анн де Бопре. Он слышал звон старого колокола в церкви, стоявшей больше двухсот пятидесяти лет на склоне холма. Он слышал даже голос Дина, когда он рассказывал Изабелле историю этого колокола — как в прежние времена он часто созывал переселенцев для борьбы с индейцами. И потом он ощутил легкий толчок, какой испытал Дин, когда Изабелла сказала ему, кто она, и что ее прадедом был Пьер Радисон, один из родовитейших людей на Севере, что он сражался тут и был убит, и его могила находится среди безымянных могил этого кладбища.

Это была прекрасная история. Большую часть ее Мак–Вей прочитал между печатными строчками. Он был однажды у Сент–Анн де Бопре, и теперь перед ним сверкал залитый солнцем берег реки св. Лаврентия, где встречались после того Изабелла и Дин и где она рассказывала ему, какую большую роль в ее жизни играл старый колокол и ряды безымянных могил. Кровь его волновалась, когда он читал, что последовало затем и как на этом кладбище развивался роман.

У Изабеллы, как сообщала газета, не было ни отца, ни матери. Ее дядя и опекун был суровый человек, в жилах которого текла благородная кровь, та же кровь, которая текла в жилах первых «джентльменов–авантюристов», явившихся сюда на «Принце Руперте». Он жил один с Изабеллой на вершине холма, в большом доме, выстроенном из белых камней на железных столбах, и смотрел на окружающий мир с холодным высокомерием феодального лорда. Он был врагом молодого Давида Дина с того момента, когда он впервые услышал о нем — отчасти потому, что тот был всего только горный инженер, но главным образом потому, что он был американцем и приехал из–за границы. Каменные стены и железные столбы являлись преградой для него. Тяжелые ворота никогда не отворятся для него. И вот наступил разрыв. Изабелла, верная своей любви, ушла к Дину. На этом история кончалась.

Несколько минут Билли стоял, держа листок в руке, буквы сливались в его глазах. Он видел перед собой старый дом Изабеллы в Монреале. Дом стоял на крутой мрачной дороге к Мон–Роялю, где он однажды сопровождал обоз лошадей, везущих двухколесные угольные тележки в их трудном восхождении на гору.

Он помнил, что в этой дороге с ее массивными каменными стенами, старыми французскими домами и всей старинной атмосферой Монреаля, было для него какое–то очарование. Он поднимался по ней двенадцать лет тому назад и вырезал свое имя на деревянных ступенях, ведущих к вершине горы. Изабелла тогда жила там. Быть может, это ее голос слышал он за одной из стен.

Он положил газету к письмам, записав себе имя дяди. Если что–нибудь случится, его обязанностью будет послать ему извещение… возможно. Потом, подумав, он разорвал в мелкие клочки бумажку, на которой он записал имя. Генри Лекур отказался от своей племянницы. И если она умрет, почему он — Билли Мак–Вей — обязан сообщать ему что–нибудь о маленькой Изабелле? Со времени беспощадного осуждения Изабеллой его самого и закона, на него ложился долг совершенно иного рода.

В течение ближайшего времени Билли несколько раз слушал у дверей. Потом он заварил чай и снял бульон с огня. Он оставил его на краю печки, чтобы он не остыл, и сам вошел в комнату. Он услышал, что Изабелла шевелится, и когда он подошел к кровати, у нее вырвалось радостное восклицание:

— Давид… Давид… это ты? — пробормотала она. — О, Давид, как я счастлива, что ты пришел!

Билли стоял над ней. В темноте лицо ее казалось пепельно–серым. Точно искра во мраке сверкнула перед ним догадка. Болезнь и потрясение сделали свое дело. В горячечном бреду Изабелла принимала его за Дина, своего мужа. Он видел в полутьме, как она протягивала к нему руки.

— Давид! — прошептала она, и в ее голосе звучало столько любви и радости, что это пронзило его до глубины души.

Глава XVIII. ИСПОЛНЕНИЕ ОБЕЩАНИЯ

В молчании, наступившем после шепота Изабеллы, Мак–Вея охватил ужас, который он предвидел. Мысль последовать своему первому побуждению и на время болезни Изабеллы занять место Дина наполняла его теперь таким отвращением, что он невольно отступил на шаг от кровати. Руки его сжались с такой силой, что ногти вонзились в ладони.

— Нет, нет, я не Давид, — начал он, но слова замерли у него на губах.

Сказать ей это, заставить ее понять истину, что муж ее умер — значит убить ее. Надежда, уверенность, что он жив и с нею, поможет вернуть ее к жизни. Все это мелькнуло в его мозгу с такой быстротой, что он не успел еще выговорить слов. Если бы Дин был жив и около нее, его присутствие спасло бы ее. И если она думает, что он — Дин, он должен спасти ее. В конце концов она никогда не узнает этого.

Он подумал, что Пелетье совершенно забыл все, что происходило во время его бреда. Когда Изабелла очнется здоровой, все это покажется ей сном. Несколько его слов убедят ее в этом. Если будет нужно, он скажет ей, что она много говорила о Дине, и ей казалось, что он рядом с ней. Ей и в голову не придет, что он играл эту роль.

Изабелла подождала минуту, потом опять зашептала, как будто немного испуганная его молчанием:

— Давид… Давид…

Он быстро придвинулся к кровати, и его руки встретились с ее протянутыми руками. Руки Изабеллы были сухими и горячими, пальцы ее крепко сжали его руки и потянули их вниз, к груди. Казалось, что она стала спокойнее, ощущая прикосновение его рук.

— Я сварил тебе немного бульона, — сказал он, едва решившись заговорить. — Выпей немножко, Изабелла. А потом — спать.

Он почувствовал пожатие ее руки и она заговорила совсем спокойно, на миг у него мелькнула даже мысль, что она пришла в себя.

— Я не люблю темноты, Давид. Я не вижу тебя. И не могу причесать волосы. Принеси сюда лампу.

— Только когда тебе станет лучше, — прошептал он. — Свет повредит твоим глазам. Я останусь с тобой… около тебя…

Она подняла руку в темноте и коснулась его лица. В этом прикосновении выразилась вся ее любовь и нежность к умершему, и эта ласка такой болью отдалась в сердце Мак–Вея, что он боялся, как бы из его сердца не вырвалось неудержимое рыдание. Вдруг ее рука оставила его лицо, и он услышал, как она жалобно пробормотала:

— Мои волосы… Давид…

Он опустил руку, и она утонула в густой массе волос. Он не решался говорить, пока собирал шелковистые пряди и заплетал их в косу. Изабелла как будто успокоилась, когда он сделал это.

— Теперь я принесу бульон, — сказал он.

Он вышел в соседнюю комнату, где горела лампа. Только когда он налил чашку бульона, он заметил, как дрожат его руки. Немного бульона пролилось на пол. Он взял сухарик. Он тоже переживал муки Изабеллы Дин.

Он вернулся к ней и приподнял ее так, что она опиралась на его плечо, и ее теплые волосы касались его лица и шеи. Она послушно съела несколько кусочков сухаря, которые он обмакивал в бульон, и выпила несколько глотков жидкости. Она бы охотно осталась так, прижавшись щекой к его лицу, и Билл был уверен, что она заснула бы так. Но он осторожно опустил ее на подушки.

— Теперь надо спать, — ласково настаивал он. — Спокойной ночи…

— Давид!

— Я здесь.

— Ты… ты… не… поцеловал… меня.

Голос ее звучал по–детски жалобно, и, еле сдерживая рыдания, он склонился к ней. На мгновение ее руки сомкнулись вокруг его шеи. Он ощутил нежное волнующее прикосновение ее горячих губ, и потом он оторвался от нее.

— Спокойной ночи, Давид, — провожал его ее шепот до другой комнаты.

С подавленным рыданием он растянулся на койке, где спал Круассэ.

Он не мог заснуть. За полчаса, проведенные в комнате Изабеллы, лицо его осунулось и постарело, вокруг глаз легли тени. Однажды Изабелла поцеловала его, и он хранил этот поцелуй, как самое драгоценное сокровище своей жизни. Сегодня она дала ему гораздо больше. Любовь, а не простая благодарность горела в ее губах, в ласке ее рук, в ее лице, лихорадочно прижавшемся к его лицу. Но это не дало ему и тени той радости, какую он ощутил тогда на привале.

Разбитый горем, он встал и заглянул в дверь. Несмотря на то, что у него не было выбора, он чувствовал себя вором. Он злоупотребил ее состоянием, и это наполняло его отвращением к самому себе, и он призывал тот час, когда сознание вернется к ней, хотя это принесет ей снова горе и отчаяние, которое теперь утонуло в лихорадочном забвении.

В северных странах всегда то тут, то там появляется страшный призрак красной смерти, и он хорошо знал ее течение. Он предполагал, что лихорадка началась у Изабеллы три или четыре для тому назад, и пройдет еще три или четыре дня, когда она будет без сознания. Потом наступит реакция. Она очнется, и в ней пробудится воспоминание, что муж ее умер и что все это время с ней был Мак–Вей.

Несколько мгновений он прислушивался у двери. Изабелла была спокойна, и он бесшумно вышел из хижины. Ночь стала еще темней и туманней. Никакого проблеска не видно было в тяжелом черном своде над ним. С северо–востока поднялся ветер, верхушки елей стонали, и весь мир кругом наполнился неприятными звуками. Он прошел в палатку, где была маленькая Изабелла, и что–то в воздухе палатки не понравилось ему. Он пожалел, что отпустил всех собак с Мак–Таббом. Чувство ужасного одиночества угнетало его. Точно какая–то тяжелая рука сжимала его сердце, и он был совсем болен от этого. Он повернулся и посмотрел на хижину. Там была Изабелла, и он думал, что не может быть одиноким там, где она. Но он знал теперь, что между ними пропасть, через которую нельзя перекинуть никакого моста. Он содрогнулся — этот ночной ветер заставил его как будто снова ощутить присутствие Скотти Дина. Он стиснул руки и напряженно вглядывался в темноту.

Ему слышался топот Дикого Всадника, несущегося галопом сквозь чащу елей за обреченными на смерть душами. Дин опять был рядом с ним, как в ту ночь, когда он возвращался к Пелетье, поставив крест на могиле Скотти. На одну минуту ощущение его присутствия как будто даже облегчило тяжесть, давившую на его сердце. Он знал, что Дин понял бы его, и эта мысль успокаивала его. Он подошел к палатке и еще раз заглянул в нее, хотя там никого не было.

После этого он вернулся в хижину. Мысль о могиле с сосновым крестом напомнила ему об обязанностях по отношению к Изабелле. Из резиновой сумки он достал лист бумаги и перо.

Больше часа после этого он напряженно писал в тусклом свете лампы. Он знал, что рано или поздно Изабелла захочет знать все о последних днях Дина. И шаг за шагом он восстанавливал перед нею заключительные моменты трагедии.

После этого он написал своим крупным грубым почерком то, что переполняло его сердце.

«Да хранит вас Бог навеки. Я отдал бы жизнь, чтобы вернуть его вам. Я не допущу, чтобы его могила затерялась. Я вернусь туда когда–нибудь и посажу на ней голубые цветы. Вы никогда не узнаете, на что я был готов, чтобы вернуть его вам и сделать вас счастливой».

Он знал, что выполнит то, что обещает. Он вернется к одинокой могиле на опушке леса. Было что–то, призывавшее его туда — что–то, чего он сам не понимал и что поднималось из глубины его отчаяния. Он сложил листки бумаги, вложил их в конверт и надписал имя Изабеллы Дин. Потом он положил конверт сверху пачек писем на полочке над столом. Он знал, что она их найдет.

Что происходило во время ужасной недели, последовавшей за этой ночью, никто, кроме Мак–Вея, не знал. Для него это было семь дней такой муки, воспоминание о которой сохранилось до конца жизни. Бессонные ночи и в особенности бессонные дни. Жестокая непрерывная борьба с ужасным призраком, вечно метавшимся в комнате Изабеллы. Борьба, оставившая глубокие морщины на его лице, борьба, во время которой голос Изабеллы звучал то нежно и умоляюще, то горько и укоризненно. Он ощущал ласку ее рук. Не раз она привлекала его к своим трепещущим лихорадочным губам. Но в самые ужасные минуты она опять начинала обвинять его в преследовании человека, который лежал под сосновым крестом.

Три дня пытки превратились в четыре, а четыре — в семь. Страдания наполняли его душу до самого дна — он понимал, что все это значит для него. В третий и в пятый день этой недели он добегал до хижины Мак–Табба, и Рукки выходил и на расстоянии говорил с ним, складывая ладони рупором. На седьмой день все еще не было известий об индейце Джоэ и его матери. И в этот день Билли последний раз играл роль Дина.

Он вошел в комнату Изабеллы с бульоном, сухарем и тазиком воды. После того как она немного поела, он приподнял ее и подложил ей под спину свернутое одеяло, чтобы расчесать и заплести ее дивные волосы. В комнате было светлее, несмотря на плотно задернутые занавески. Солнце ярко светило, и бледный отблеск его лучей проникал сквозь занавеску и играл на золотистых прядях, которые он расчесывал.

Причесав ее, он осторожно опустил ее на подушки. Она взглянула на него странным взглядом. И тут он увидел в ее глазах то, отчего он похолодел до мозга костей — сознание и рассудок. Прежний ужас охватил его, прежнее опасение, что она угадает истину! Он не стал ждать, но, как он делал сто раз раньше, повернулся и вышел из комнаты.

В передней комнате он молча простоял несколько минут, готовясь к предстоящему испытанию. Вот и наступил конец всему. Он подавил слабость и вернулся к внутренней двери. Но теперь он не хотел входить, как делал это раньше. Он постучал, это было впервые. И голос Изабеллы разрешил ему войти. Его сердце сразу наполнилось жгучей болью, когда он увидел, что Изабелла лежит, отвернув от него голову. Он подошел, наклонился над ней и сказал:

— Вам лучше. Опасность прошла.

— Мне лучше, и… и… этому конец? — прошептала она.

— Да.

— А… ребенок?

— Здоров.

Наступила минута молчания. Потом она произнесла чуть слышно:

— Вы были… один?

— Да, один… семь дней.

Она обратила на него глаза. В бледном свете дня он видел их блеск. Ему казалось, что она читает все в глубине его души и что она знает все, знает и то, что он играл роль Давида. Вдруг она отвернулась от него, со странным прерывистым вздохом. Он чувствовал, что она вся дрожит. Она с трудом переводила дыхание и боролась со своей слабостью.

И снова он услышал те же слова.

— Вы… вы… вы…

— Да, да… я знаю… я понял, — сказал он, и сердце его упало. — Не волнуйтесь. Я обещал вам, что уйду, если вам станет лучше. И я уйду. И никто никогда не узнает. Я уйду.

— И вы никогда больше не вернетесь? — Голос ее звучал ужасающе холодно и спокойно.

— Никогда, — сказал он. — Клянусь.

Она совсем отвернулась от него, он не видел ничего, кроме косы, освещенной лучом света. Но он слышал ее прерывистое дыхание. Едва ли она слышала, как он вышел из комнаты — так тихо он двигался. Он закрыл за собой дверь и даже запер на задвижку. Наружная дверь была открыта, и вдруг он услышал то, чего так давно ждал, напряженно прислушиваясь — короткий отрывистый лай собак и человеческий голос.

В два прыжка он был на улице. На полдороге от ближайшей поляны индеец Джоэ остановил свою упряжку. Один взгляд на санки убедил Мак–Вея, что мать Джоэ не обманула его ожиданий. Маленькая сухонькая старушка вылезла из груды меховых шкур, когда он побежал к ним навстречу. Она опустила мышиные глазки при его приближении. Ее голые руки так высохли, что походили больше на куриные лапы. Но, несмотря на малопривлекательную внешность, Билли чуть не обнял ее от радости.

Малаба — так ее звали, понимала и объяснялась по–английски лучше чем ее сын. Билли рассказал ей о положении дел в хижине. Когда он кончил, она забрала с санок маленький сверточек, пробормотала по–индейски несколько слов Джоэ и последовала за Мак–Веем без малейшего колебания.

Видя, что она не боится заразы, Мак–Вей совершенно успокоился. Сняв с себя меховое одеяло и шапку, она безбоязненно вошла во внутреннюю комнату, и через минуту Билли услышал, как она разговаривает с Изабеллой.

В несколько минут он собрал немногие принадлежавшие ему вещи и уложил их в свой мешок. Потом он вышел и разобрал свою палатку. Индеец Джоэ уже отправился домой, и он шел по его следу. Час спустя Мак–Табб показался в дверях своей хижины, вызванный выстрелом Билли. Он описал круг и стал с надветренной стороны в пятидесяти шагах от Мак–Вея.

Билли рассказал ему о своих намерениях. Он отправляется в Черчилл и оставляет Изабеллу и ребенка на его попечение. Из форта Черчилла он пришлет конвой, чтоб доставить женщину и малютку в цивилизованные места. Ему нужно было другое платье, потому что то, что было надето на нем, необходимо было сжечь. Он сказал, что готов надеть какие–нибудь лохмотья индейца Джоэ, если у того есть лишнее. Мак–Табб вернулся в хижину и вынес оттуда целую охапку разной одежды.

— Здесь есть все, что вам понадобится, кроме нижней рубашки и кальсон, — сказал Мак–Табб, положив все кучей на снег. — Я немного подожду, пока вы переоденетесь. Лучше поскорее сжечь все. Ветер может перемениться, а я не хочу попасть в клуб дыма от этого.

Он отошел на безопасное расстояние, а Билли забрал одежду и пошел в лес. Он содрал коры с березы и, когда она разгорелась, бросил туда свою одежду. Мак–Табб слышал, как потрескивает огонь, когда Билли вновь появился, одетый индейцем, в старых оленьих штанах, поношенной рваной меховой куртке, рыбачьей кожаной шапке и мокасинах, слишком тесных для него.

С четверть часа мужчины поговорили между собой, причем Мак–Табб все еще соблюдал расстояние в пятьдесят шагов. Потом он вернулся и вывел собак и санки Билли.

— Хотелось бы мне пожать вам руку, Билли, — сказал он. — Но думаю, что лучше не надо. Я не собирался — как вы думаете? — выносить к вам ребенка.

— Не надо, — сказал Мак–Вей. — До свидания, Мак. Когда–нибудь — позднее — я повидаюсь с вами. Теперь идите и поднесите ее к дверям. Согласны? Я не скажу ей, что я здесь, я только взгляну на нее из–за кустов. Она ведь не поймет — не правда ли? — если будет знать, что я здесь и не захожу повидаться с ней.

Он спрятался среди елей, а Мак–Табб вошел в хижину. Минуту спустя он показался в дверях. Изабелла была у него на руках, и Билли подавил вздох. На минуту она повернулась к нему, он видел, что она смотрит в его направлении, а Рукки что–то говорит ей. В следующее мгновение луч солнца упал на голову ребенка, и волосы ее загорелись золотом, как в тот дивный день в Фелертоне. Ему хотелось крикнуть ей хоть одно словечко, но вместо этого у него вырвался лишь подавленный вздох.

Он повернулся к лесу. На этот раз он знал, что его роль сыграна.

Глава XIX. ПАЛОМНИЧЕСТВО НА РАВНИНУ

На четвертую ночь после того, как Мак–Вей покинул пораженную оспой хижину, он остановился у бухты Хромой Выдры, в ста восьмидесяти милях от форта Черчилла, на Гудзоновом заливе. Он поужинал и закурил трубку.

Стояла ясная светлая ночь, на небе сверкали звезды, плыл полный месяц. Некоторое время Билли смотрел на месяц. Такой месяц индейцы называют Окровавленным: он красный как кровь, и один край у него растаял. У индейцев есть поверье, что он приносит несчастье тому, кто увидит его за спиной у себя. Семь ночей подряд он оставлял красный след на небе в тот страшный год, девятнадцать лет назад, когда свирепствовала оспа, и четверть населения северных лесов вымерла. С тех пор его называли Оспенным Месяцем.

Билли только два раза до сих пор видел его таким. Он не был суеверен, но в эту ночь его наполняло странное чувство тревоги. Он засмеялся невеселым смехом, глядя на потрескивающее пламя березовых дров, и подумал, какое же новое несчастье может случиться с ним. Потом из глубины этой дивной ночи к нему протянулось что–то, как будто какая–то успокоительная рука, чтобы унять боль его разбитого сердца. Наконец–то он опять дома! Эта открытая ветром равнина и лес — его дом, и он много раз говорил себе, что жизнь вдали от них для него невозможна. Эти мысли все сильнее и сильнее овладевали им.

Они стали частью его самого, и он частью их. И когда он снова посмотрел на красный месяц, вид его не вызвал в нем неприятного чувства, но напротив — какую–то странную радость. Над ним носились шепот и вздохи Пустыни. Это его мир, он глубже дышал им и прислушивался к нему. Его одинокое больное сердце чувствовало жизнь, симпатию и любовь, разлитые вокруг, сострадание к его страданиям. Надежда, оживляющая мир, согревала его, говорила ему о вечной дружбе деревьев, гор, всей дикой природы. Сотни раз в том странном состоянии, какое навевает одиночество на Севере, он наделял жизнью тени высоких елей, кустов, скал и даже гор.

Теперь это уже не было простой игрой. С каждым уходящим часом, с каждой проходящей ночью и днем, все это становилось более и более реальным для Мак–Вея. Из огней, сверкавших среди тумана, он создавал себе картины, каких никогда не видел ранее. Деревья и скалы и мелкий кустарник все больше и больше населяли его одиночество и давали ему ощущение жизни благодаря появлению и исчезновению их теней. Всегда это были те же самые старые друзья, верные и неизменные. Тени елей в сегодняшнюю ночь молча приветствовали его так же, как и в прошлую ночь — как и сотни ночей перед тем. Те же были и звезды, тот же ветер шептал ему что–то в верхушках деревьев. Все было так же, как вчера, как долгие годы. Он знал, что в этих вещах — и только в них — Изабелла всегда будет принадлежать ему. Она вернется к цивилизации, и среди разнообразия той жизни она, конечно, скоро забудет его.

Но в его мире перемен нет. Через десять лет он будет идти все тем же путем и будет по–прежнему находить пепел того костра, который он раскладывал для нее на краю равнины. Пустынный мир сохранит для него память о ней до тех пор, пока сам он будет составлять часть этого мира. А теперь, чем ближе он подходил к Черчиллу, тем яснее он сознавал, что всегда будет составлять часть его.

Три недели спустя, после того как он оставил хижину Круассэ, он пришел в форт Черчилл. Этот месяц так изменил его, что офицер не сразу узнал его. Дежурный инспектор дважды взглянул на него и потом воскликнул:

— Быть не может! Это вы, Мак–Вей?

Одному Пелетье, ожидавшему его, Билли рассказал все, что случилось у Малого Бобра.

В Черчилле его ждало несколько писем. В одном из них сообщалось, что дела серебряного рудника, в котором он был заинтересован, пошли хорошо и на его долю причиталось теперь более десяти тысяч долларов.

Он воспользовался этим неожиданным богатством как предлогом для отказа от службы.

Через неделю после его возвращения в Черчилл, Беки Смит был с позором уволен со службы. Мак–Вей был не один, когда Беки подошел к нему с улыбкой и пожелал пожать ему руку.

— Я не сержусь на вас, Билли, — сказал он громко, чтобы могли слышать другие. — Но только это чистейшее недоразумение.

И потом, понизив голос, так, чтобы один Мак–Вей слышал его, он прибавил: — Запомните, что я посулил вам. Я вас убью за это, где бы я вас ни встретил!

Через несколько дней после этого Пелетье уехал по последнему санному пути в Нельсон–Хауз, надеясь добраться до него, прежде чем стает снег.

— Поедем со мной, Билли, прошу тебя, — повторял он в сотый раз. — Моя невеста так будет рада, а про меня и говорить нечего.

Но Мак–Вей не согласился.

— Когда–нибудь я приеду повидать вас, когда у вас будет ребенок, — пообещал он, пытаясь улыбнуться. И он последний раз пожал руку товарищу.

После отъезда Пелетье он еще три дня пробыл на посту. На утро четвертого дня он взвалил себе на плечи мешок и, не взяв даже собак, отправился на северо–запад.

— Я думаю, что будущую зиму я проведу в Фон–дю–Лаке, — сказал он инспектору. — Если придет что–нибудь на мое имя, вы можете при случае переслать мне. А если там меня не будет, значит, я вернусь в Черчилл.

Он назвал Фон–дю–Лак потому, что могила Дина находилась между Черчиллом и постом прежней Компании Гудзонова залива в местности Атабаска. Снежные равнины — вот что влекло его теперь — только к ним он стремился. Он исполнит свое обещание: посетит могилу Скотти Дина. Он старался думать, что это было исполнение обещания. Но где–то в глубине его существа происходил иной процесс, которого он сам хорошо не понимал.

Он постоянно ощущал рядом с собой чье–то присутствие, — и в пути, и ночью у костра. И когда он старался разобраться в этом, он чувствовал, что это присутствие Скотти Дина. Он верил в прочную дружбу, но он никогда не верил в любовь мужчины к мужчине. Он не представлял себе, что это может существовать, кроме, может быть, любви отца к сыну. Во всех воздушных замках, которые он строил, альфой и омегой была любовь к женщине. Первый раз он сознавал, что значит любить мужчину, воспоминание о мужчине.

Что–то мешало ему сообщить тайную цель своего путешествия в Черчилл даже Пелетье. Вечером накануне выхода он спрятал на опушке леса большой топор. На другой же день он нашел для него применение. Он выбрал прямую березу восемнадцати дюймов в диаметре и разбил свою палатку в пятидесяти шагах от нее. Прежде чем улечься спать на одеяла, он срубил топором это дерево. На следующий день он очистил его от коры, и к вечеру у него была доска в два дюйма толщиной, в фут шириной и три фута длиной. Отправившись на следующее утро дальше на северо–запад, он оставил топор в лесу.

Вечером четвертого дня он работал своим складным ножом и дорожным топориком, обтесывая и сглаживая доску. Пятый и шестой вечер он провел так же, а в конце шестого вечера он стал накалять на огне конец железного прута и выжег первые три буквы эпитафии Дину. Он колебался некоторое время, какое поставить имя: Скотти или Давид. Потом решил — Давид. Он шел не спеша. Для него весна была прекраснейшим временем года. Снежные потоки журчали в камнях и сверкали в ложбинках. Почки на тополях набухали и чуть не лопались, и лозы дикого винограда, полные соков новой жизни, были красны как кровь.

На семнадцатый день после выхода из Черчилла он достиг края равнины. Уже два дня, как он уклонился к западу. На третий утром перед ним открылась серая равнина с бродящими по ней оленями — та самая равнина, по которой он с Пелетье и ребенком убегал от эскимосов. Он дошел до хижины и вошел в нее. Никто, очевидно, не входил в нее с тех пор, как они оставили ее. На скамейке, где умер Дин, он нашел маленькую рукавичку Изабеллы. Он тогда не знал, где она ее потеряла, и сделал ей новую из рысьей шкуры по дороге к хижине Круассэ.

Мягкая постелька, которую он приготовил для девочки в уголке, осталась в том виде как тогда, когда она спала на ней. Даже на одеяле, скатанном в форме подушки, сохранился отпечаток ее головы. На стене висела пара старых штанов Дина. Билли смотрел на все эти вещи, стоя молча посреди хижины и спустив на пол мешок. Что–то в этой хижине волновало и смущало его, он старался превозмочь это, посвистывая. Но губы плохо слушались его! Наконец он повернулся и пошел на могилу.

Здесь побывали лисицы и немного подкопали крест. Кроме этого, никаких перемен не было. В течение дня Мак–Вей срубил более толстое дерево и вогнал конец на три фута в полузамерзшую землю в изголовье могилы Дина. Потом принесенными гвоздями он прибил доску. Он думал, что никто, никогда не поймет смысла слов на доске — никто, кроме его самого… и Скотти Дина. Концом раскаленной проволоки он выжег такую надпись:

ДАВИД ДИН

умер 27 — го февр. 1908 г.,

любимый Изабеллой и тем,

кто хотел бы занять

его место, а его

отдать

ЕЙ

М. В. 15 апреля 1908

Он работал, не отрываясь, до обеда. С ближайшей скалы, в сотне ярдов оттуда, он притащил большие обломки камня и сделал вокруг дерева фундамент в четыре фута вышиной так, чтобы ни дикие звери, ни буря не могли свалить его. Потом он стал бродить по теплым, пригретым солнцем лесным полянам, где начинали пробиваться зеленые побеги.

Он нашел ярко–красные подснежники и выкапывал их корешок за корешком. Наконец между двумя глыбами камня он увидел стрельчатые листья голубого цветка. Подснежники он посадил вокруг фундамента, а голубой цветок — в изголовье могилы.

Было уже далеко за полдень, когда он вернулся в хижину, и ее заброшенность подействовала на него еще более угнетающе. Все было не так, как он ожидал. Он яснее ощущал присутствие и близость Дина у ночных костров в лесу. Он поставил на печку котелок, но треск огня казался каким–то странным и неестественным в пустой комнате.

Самый воздух, которым он дышал, был какой–то тяжелый, пропитанный смертью и разбитыми надеждами. Ему было трудно проглотить то, что он приготовил, хотя он ничего не ел с утра. Он посмотрел на часы. Было четыре часа. Северное солнце скрылось за дальним лесом и настали прозрачные ранние сумерки. Выйдя из хижины, несколько минут Билли простоял неподвижно. За его спиной сова затянула свою заунывную песню. Над его головой в кустах чирикал воробей. Был час между концом дня и наступлением ночи, когда природа затихает, и все погружается в молчание.

Билли сжал руки и стал прислушиваться. Что–то среди этот безмолвия звало его, звало прочь от этой хижины, от этой могилы туда, в серую пустынную равнину. Он вернулся в хижину и уложил вещи. Маленькую рукавичку он положил с остальными сокровищами, вышел и запер за собою дверь. Он прошел мимо могилы и последний раз посмотрел на холмик, под которым лежал Дин.

— Прощай, старина, — прошептал он. — Прощай…

Сова закричала громче, когда он повернулся к западу. Он вздрогнул и ускорил шаги по пустынной равнине, которая простиралась на сотни миль между ним и постом Фон–дю–Лак.

Глава XX. ПИСЬМО

За посещением могилы Дина последовали дни, недели, месяцы одиночества, какого Мак–Вей еще не знал раньше. Это было больше чем одиночество. Он знал одиночество, его тоску и муку среди мрачного и безмолвного хаоса арктической ночи. Он чуть не сошел с ума от этого, видя, как Пелетье умирал от отсутствия солнца и человеческого голоса.

Но это было другое. Здесь было нечто, с каждым днем все глубже впивавшееся в его душу. Он думал, что мысль об Изабелле и воспоминание о ней сделают его счастливее, даже если он и никогда больше ее не увидит. Но в этом он ошибся. Пустыня не рождала забвения, с каждым днем голос ее звучал все ближе и казался ему реальнее, и она все настойчивее вторгалась в его мысли. Не проходило часа, чтобы он не задавал себе вопроса, где она.

Он надеялся, что она и малютка Изабелла вернулись в свой старый дом в Монреале, где они, конечно, найдут друзей, которые позаботятся о них. Иногда на него нападал страх, что она осталась в этой дикой стране, что любовь к Дину не пустила ее и что она нашла какую–нибудь женскую службу на одном из постов между горами и равниной.

По временам на него нападало непреодолимое желание вернуться в хижину Мак–Табба и узнать, куда они отправились. Но он боролся с этим желанием, как человек борется со смертью. Он знал, что стоит ему раз поддаться искушению быть ближе к ней, как он потеряет все, чего достиг во время дней жестокой борьбы в хижине Круассэ.

И ноги уносили его все дальше на запад, в то время как невидимые руки удерживали его. Он не пошел прямо к Фон–дю–Лак, но провел около трех недель с одним траппером, с которым он столкнулся на реке Пайнстон. Был уже июнь, когда он пришел в Фон–дю–Лак и пробыл там месяц. Он думал было перезимовать там, но заведующий постом показался ему неприятным человеком, и сама местность ему не понравилась. В начале июля он отправился дальше на запад в глубь Атабаски, по северному берегу большого озера, а два месяца спустя пришел на форт Чайквиан, близ устья реки Славы.

Он попал в Чайквиан в благоприятный момент. Правительственная геологическая и картографическая экспедиция как раз собиралась в неисследованную область между рекой Славой и Большим Медведем, и трое участников ее, прибывших из Оттавы, уговаривали Мак–Вея присоединиться к ним. Он воспользовался случаем и пробыл с ними пять месяцев до возвращения экспедиции на реку Макензи. Он остался в форте Провиденс до поздней весны, а оттуда отправился в форт Уриглей, где у него было много приятелей среди служащих.

Пятнадцать месяцев скитаний оказали на него свое действие. Он уже не мог больше противиться страсти к передвижению. Она влекла его с места на место и в нем все больше и больше крепло желание вернуться на свое старое место на берегу большого залива на дальнем востоке. Он почти решил присоединиться к строителям новой океанской железной дороги в горах Британской Колумбии. Но в августе, вместо того чтобы очутиться в Эдмонтоне, он оказался на Принце Альберте, за триста пятьдесят миль к востоку.

Оттуда он пустился на север с компанией, отправлявшейся на озеро Ля Ронж, а в октябре повернул один на запад через Сисипук и Безентвуд и водой до Нельсон–Хауза. После недельного отдыха он продолжал двигаться на север, и 18 — го декабря — в день первого из двух жестоких буранов, придавших зиме 1909 — 1910 года такой трагический характер в истории народов Дальнего Севера — он находился в тридцати милях от фактории Йорк. Он пять дней добирался до поста, где задержался на несколько недель.

Это была первая из тех ужасных недель голода и жестокого мороза, когда в северных странах умерло более полутора тысяч человек. Начиная от северной равнины и вплоть до края южного креста вся земля была покрыта снежной пеленой от четырех до шести футов глубиной; с середины декабря до конца января температура не поднималась выше 40° ниже нуля, а большей частью держалась между 50 и 60.

Со всех концов территории на посты приходили известия о голоде и смертях. По трапперским тропинкам из–за холода невозможно было пробираться. Американские и северные олени и даже пушные звери закапывались в снег. Индейцы и метисы собирались на постах. В Йоркской фактории Мак–Вею дважды пришлось видеть, как матери приносили на руках замерзших детей. Однажды явился белый траппер с собаками и санками, а в санках лежала завернутая в медвежью шкуру его жена, умершая в лесу, в пятидесяти милях оттуда.

В течение этих ужасных недель Билли не мог ни днем ни ночью прогнать из своих мыслей большую и маленькую Изабелл. В нем росло опасение, что где–нибудь среди этой дикой страны они страдают так же, как страдают другие. Эта мысль до такой степени преследовала его, что однажды ночью ему приснился ужасный сон — он видел лицо малютки Изабеллы, но это было не лицо, а мертвая маска, бледная, холодная, исхудавшая от голода.

Этот сон заставил его решиться. Он должен отправиться в форт Черчилл. А если Мак–Табб не был там, он пойдет в его хижину на Малый Бобер и узнает, что сталось с Изабеллой и малюткой. Несколько дней спустя, 27—го января, температура внезапно повысилась, и Билли решил воспользоваться этой благоприятной переменой. С ним вместе в Черчилл отправился один метис, и они вышли в путь на следующее утро. К 20—му февраля они пришли в форт Черчилл.

Билли сейчас же зашел в управление. За два года тут произошли значительные перемены, и из старых служащих остался всего один, с которым Мак–Вей обменялся рукопожатием. Его первый вопрос был о Мак–Таббе и Изабелле Дин. Ни одного из них не было сейчас в Черчилле, ни одни не бывал там во время службы нового дежурного офицера.

Но Мак–Вея ожидали три письма. Приходило еще до полудюжины, но их отослали по его старому следу и они где–то затерялись. Эти три недавно вернулись из Фон–дю–Лака. Одно было от Пелетье — четвертое, которое он писал, по его словам, не получая ответа. У Пелетье уже родилась девочка и он спрашивал, уж не умер ли Билли. Второе письмо было от его компаньона из Кабальта.

Третье он долго вертел в руках, прежде чем решился распечатать. Оно не слишком походило на письмо. Оно было измято и порвано на углах и так перепачкано и подмочено водой, что адрес едва можно было разобрать. Оно побывало в Фон–дю–Лаке, а оттуда следовало за ним в Чайквиан. Он распечатал его и увидел, что само письмо было немногим более разборчиво, чем адрес на конверте. Последние слова сохранились, и он громко вскрикнул, убедившись, что оно от Мак–Табба.

Он подошел к окну и попытался разобрать, что написал Мак–Табб. То тут, то там, где вода не смыла все, он мог прочитать то строчку, то несколько слов. Почти все было совершенно смыто, кроме последнего абзаца. Когда Мак–Вей дошел до него и прочитал первые слова, сердце сразу точно умерло в нем, и он ничего больше не видел. Но потом слово за словом он разобрал конец. Когда он повернул окаменевшее лицо к белым вихрям метели, свирепствовавшей за окном, губы его пересохли так, точно он перенес лихорадку.

Часть этих последних строк была тоже неразборчива, но все же их осталось достаточно, чтобы он мог понять, что случилось в хижине у Малого Бобра.

Мак–Табб писал:

«Нам казалось, что ей стало лучше… опять заболела… сделать все. Но лучше не становилось… умерла ровно через пять недель после вашего отъезда. Мы похоронили ее за самой хижиной… Боже… этот ребенок! Вы не поверите, Билли, как я ее полюбил… отдать ее…».

Дальше было еще десяток строк, но вода все смыла и разобрать их было немыслимо.

Билли сжал письмо в руках. Когда он молча вышел в бушующий хаос метели, новый инспектор подумал: «Какое ужасное известие он получил!».

Глава XXI. УПОРНАЯ ИСКРА

Десять минут Билли слепо боролся с ураганом. Он едва ли сознавал, в каком направлении идет. Но наконец он очутился у опушки леса, бессознательно повторяя имя Изабеллы.

— Умерла… умерла! — бормотал он. — Она умерла… умерла!

И вдруг перед ним сверкнула, пересиливая на мгновенье его горе, мысль о маленькой Изабелле. Она, наверно, все еще там, на Малом Бобре, у Мак–Табба. Среди порывов метели он снова перечитал, что оставалось от письма Мак–Табба:

«Боже… этот ребенок! Вы не поверите, Билли, как я полюбил ее… отдать ее…».

Когда он сунул обратно письмо, в нем наступила реакция. Он быстро повернул обратно к дому инспектора.

— Я отправляюсь на Малый Бобер. Сегодня же, — сказал он. — Кого бы я мог взять с собой отсюда?

Два часа спустя Билли собрался. Товарищем ему вызвался быть один индеец. Собак нельзя было достать ни за деньги ни по дружбе, и они отправились на лыжах на юго–запад с запасом провизии на две недели. Остаток этого дня и следующий они шли с небольшими остановками. С каждым часом нетерпение Билли добраться до хижины Мак–Табба все возрастало.

На утро третьего дня началась вторая из двух ужасных метелей, которые выкосили Север в эту зиму голода и смертей.

Вопреки советам индейца устроить прочную стоянку и выждать повышения температуры, Билли настаивал на продвижении вперед. На пятую ночь среди дикой пустынной местности к западу от Этаупея его индеец не смог разложить костер, и когда Билли подошел к нему, он нашел его умирающим от какой–то странной болезни.

Он сделал для индейца из кедровых ветвей прикрытие от снега и ветра и стал ждать. Температура продолжала падать, и мороз стал невыносимым. С каждым днем провизия уменьшалась, и наконец Билли понял, что они стоят лицом к лицу с ужасающей опасностью. Он заходил все дальше и дальше от стоянки в поисках дичи. Но даже воробьи и северные соколы исчезли.

Однажды у него блеснула мысль, что он может забрать небольшой остаток пищи и попытаться спастись сам. Но мысль эта не возвращалась к нему более. На двенадцатый день индеец умер. Это был ужасный день. Пищи оставалось еще на двадцать четыре часа.

Билли уложил ее со своими одеялами и несколькими жестянками. Он не знал, от какой болезни умер индеец — может быть, от заразной. На всякий случай, чтобы предупредить других, которые могут пробираться той же дорогой, он укрепил над шалашом, где тот умер, шест с красной тряпкой — знак оспы на Севере.

После этого он стал пробираться дальше по глубокому снегу среди бушующей метели, понимая, что для него остается один шанс из тысячи, и этот единственный шанс в том, чтобы идти по ветру.

В конце этого дня непрерывной борьбы с метелью, Мак–Вей устроил себе стоянку у небольшого лесочка, похожего больше на кустарник. Он заметил, что лес и каждое дерево или куст, которые он встречал после полудня, были обнажены со стороны севера. Он приготовил и съел последнюю пищу и на следующий день пошел дальше. Маленький лесок перешел в жалкий кустарник, а кустарник в обширную снежную пустыню, в которой беспощадно хозяйничала метель.

Весь этот день он искал дичь, искал какого–нибудь признака птиц. Он жевал кору, а после полудня набрал полный рот лисьего меха, от которого у него вздулось горло, так что он с трудом мог дышать. Вечером он сварил себе чаю, но есть было нечего. Он ощущал острый, мучительный голод. На следующий день — третий — это была настоящая пытка. Процесс голодания идет очень быстро в этой стране, где наиболее приспособленные должны для поддержания жизни есть четыре или пять раз в день.

Вечером он поставил палатку, разложил небольшой костер и заснул. Он едва смог подняться на следующее утро. Когда он встал на ноги и почувствовал, что метель с прежней силой режет лицо, услышал тот же свист и вой над снежной пустыней, он понял, что настал его последний час, и он стоит перед лицом смерти. Непонятно почему, он не почувствовал ужаса. Он сознавал, что даже по ровному месту он едва ли сможет передвигаться на лыжах. Но это не пугало его так, как пугало вначале. С каждым часом он становился слабее и слабее. Внутри его еще теплилась жизнь, и он говорил себе, что если смерть неизбежна, то это, пожалуй, лучший вид ее. По всей вероятности, она будет безболезненна, даже приятна. Мучительное, терзающее ощущение голода, прокалывавшее его точно острыми ножичками, уже прошло. Он не чувствовал также жгучего холода. Он просто испытывал желание лечь на мягкий снег и спокойно заснуть.

Он знал, что это будет вечный сон и что северные лисицы растащат его кости, и противился соблазну. Вьюга по–прежнему мчалась прямо на запад с Гудзонова залива, неся с собой бесконечные облака снежинок круглых и твердых, как мелкая дробь. Этот снег сначала, как ему казалось, пронизывал насквозь его тело, путался у него в ногах, пытаясь свалить его, и наметал на его пути сугробы и горы. Если бы ему хотя бы набрести на лес, на какую–нибудь защиту! Теперь он больше всего мечтал об этом.

Когда он последний раз смотрел на часы, было девять часов утра. Теперь приближался вечер. С тех пор вьюга почти ослепила его. Он не видел на десяток шагов впереди. Но остаток жизни все еще теплился в нем. Это была героическая искра жизни, мужественная искра, ее нелегко было загасить. Она говорила ему, что, когда он доберется до какой–нибудь защиты, он еще почувствует это, и он должен бороться до последней возможности. Мешок на спине не тяготил его, он не ощущал его веса. Он не замечал, делает ли он милю иди десять миль в час. Скорость не играла для него никакой роли.

Многие при таких условиях зарылись бы в снег и спокойно умерли бы, наслаждаясь прекрасными видениями, которые как бы в утешение снятся тем, кто умирает от холода и голода. Но горевшая в нем искра все–таки в конце концов довела его до маленького перелеска, который представлял некоторую защиту от ветра и снега. Ему стало немного теплее. Искра вспыхнула и послала ему новые видения.

Через некоторое время он отдал себе отчет, что уже ночь, где–то впереди блеснул свет, а вокруг была полная тьма. Первой его мыслью было, что это костер где–то за много миль впереди. Потом он сообразил, что это свет в окне хижины. Он потащился вперед и, когда добрался до двери, попытался крикнуть, но его распухшие губы не издали никакого звука. Прошло не меньше часа, пока ему удалось вытащить ноги из лыж. Он стал искать ручку, надавил на дверь и ввалился внутрь.

Ему показалось, что какая–то картина внезапно сверкнула перед ним при вспышке света. В хижине было четыре человека. Двое сидело за столом прямо против него. Один держал на весу стаканчик с костями. Он повернул к нему грубое, заросшее бородой лицо. Другой был молодой человек и Мак–Вея чрезвычайно удивило почему–то, что он держал в руках жестянку с бобами. Третий смотрел на игру в кости двух первых. Когда появился Билли, он оторвал от губ наполовину опорожненную бутылку. Четвертый сидел в самом углу и был до такой степени худ и бледен, что его можно было принять за мертвеца, если бы не темный блеск его глаз. Билли почувствовал запах виски и пищи. В лицах, обращенных к нему, он не увидел признака приветливости. Тем не менее он направился к ним, бормоча что–то нечленораздельное. И вдруг искра, упорная искра жизни, тлевшая в нем, погасла, и он упал на пол. Он услышал какой–то голос, доносившийся как будто откуда–то издалека:

— Откуда дьявол принес его?

И потом, через некоторый промежуток, показавшийся ему очень долгим, тот же голос прибавил:

— Выкиньте его обратно на снег!

После этого он потерял сознание.

Но в этот самый последний миг между светом и тьмой он почувствовал внутренний толчок, от которого ему захотелось вскочить на ноги, — ему показалось, что он узнал голос, произнесший:

— Выкиньте его обратно на снег.

Глава XXII. ГОЛОД

Задолго до пробуждения Билли сознавал, что он не на снегу, и что какая–то горячая струя проникает в его горло. Когда он открыл глаза, в хижине уже не горел свет. Был день. Он чувствовал себя значительно лучше. Но было в хижине что–то, что нарушало его покой. Это был запах жареной свинины. Весь его голод сразу проснулся в нем. Радость жизни, предвкушение пищи горело в его лице, когда он приподнялся. Другое лицо, заросшее бородой, с красными глазами, с звериным выражением склонилось над ним.

— Где же ваши припасы, дружище?

Вопрос этот обрушился на него, как удар. Билли не слышал собственного голоса, когда он прошептал:

— У меня нет ничего!

Бородатый прорычал, обратившись к остальным:

— У него нет припасов!

Билли подавил крик, чуть не вырвавшийся из его горла. Он знал теперь этот голос и этого человека! Это Беки Смит! Он приподнялся было, но теперь опять упал. Беки не узнал его. Его отросшая борода, косматые волосы, исхудавшее лицо спасли его.

— Мы дадим ему, Беки, — раздался слабый голос. Это сказал бледный исхудалый человек, сидевший прошлой ночью в углу.

— Дадим! Черта с два! — проворчал тот. — Вам–то все равно — вам и Сунди. Вам все равно крышка!

Вам все равно крышка!

Эти слова раздались в ушах Билли похоронным звоном. Хижина обречена на голод. Он попал не к людям, а к зверям. Он увидел опять в углу скамьи исхудалого человека. Он поочередно оглядел остальных, чтоб угадать, который Сунди. Это был юноша, державший стакан с бобами. Именно он жарил теперь свинину на железной печке.

— Мы дадим ему — Генри и я, — сказал он. — Я уже вам говорил ночью. — Он перевел глаза на Билли. — Я рад, что вам лучше, — обратился он к нему. — Вы видите, вы попали к нам в тяжелое время. Мы доедаем последние запасы. Наши два индейца неделю назад отправились на охоту и не вернулись. Верно, умерли или ушли, и мы тоже должны умереть, если метель скоро не прекратится. Мы вам дадим немного поесть — Генри и я.

Приглашение было довольно холодное. В нем не было ни симпатии, ни теплоты, и Билли почувствовал, что даже и этот человек предпочел бы, чтобы он умер, не дойдя до хижины. Но все–таки этот человек был великодушен. Все–таки он не присоединил своего голоса к тому, который предлагал бросить его обратно на снег. И он попытался выразить свою благодарность и вместе с тем скрыть свой голод.

Он увидел, что на сковородке жарятся три тонких ломтика свинины, и он подумал, что этим едва ли можно насытить жестокий голод. Беки смотрел прямо на него, когда он попытался встать на ноги, и он был теперь уверен, что этот человек, которого он лишил службы, не узнал его. Он подошел к Сунди.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал он, протягивая ему руки. — Дайте мне пожать вам руку.

Сунди слегка пожал ему руку.

— Это скотина! — пробормотал он тихо. — У нас были бы бобы сегодня утром, если бы я не играл с ним вечером в кости. — Он кивнул головой в сторону Беки, открывавшему крышку котелка. — Он выиграл!

— Неужели?.. — начал Билли.

Он не кончил, Сунди перевернул мясо и продолжал:

— Вчера он выиграл у меня половину моей порции — четверть фунта свинины. Накануне он выиграл у Генри последний котелок бобов. Он держит свою долю у себя под одеялом и клянется, что убьет всякого, кто подберется к его постели, — так что вы будьте осторожнее. Томпсон выбрал на свою долю виски, так что вы и с ним будьте поосмотрительнее. Мы с Генри поделимся с вами.

— Благодарю, — произнес Мак–Вей с трудом.

Генри встал со своей скамейки и подошел, согнувшись и пошатываясь. Он казался совсем умирающим, и Билли первый раз заметил, что волосы у него были седые. Это был маленький человек, и его худые руки дрожали, когда он протянул их к печке, кивнув Билли. Беки открыл свой котелок и подошел к печке с кастрюлькой воды, не обратив внимания на Мак–Вея. От него распространялся запах скверного табака и виски.

Поставив на печку кастрюльку с водой, он вернулся на одну из скамеек, пустив несколько крепких словечек в адрес Томпсона, тупо сидевшего на месте, по обыкновению пьяного. Генри сел у небольшого стола, а Сунди пошел за ним со свининой. Мак–Вей не пошевелился. Он позабыл про свой голод. Пульс его бился ускоренно. Его наполняло чувство, какого он никогда раньше не испытывал и даже не представлял себе. Неужели это тоже люди — одна с ним порода? Или какое–то особого рода сумасшествие убило в них все человеческие чувства? Он встретил уставившиеся на него красные глаза Томпсона и отвернулся от их тупого вопросительного взгляда. Беки повернул котелок с бобами, выигранными им. Позади него скрипнула дверь, и Билли услышал вой метели. Теперь он казался ему дружеским звуком.

— Идите–ка сюда, товарищ, — услышал он голос Сунди. — Вот ваша доля.

На оловянной тарелке лежал один из тонких ломтиков свинины и твердый сухарь. Он ел с такой же жадностью, как Генри и Сунди, и выпил чашку горячего чая. В две минуты с едой было покончено. Этого было страшно мало. Несколько глотков пищи только обострили его голод, и он был не в силах отвести глаза от бобов Беки Смита. Один Беки казался сытым. Его ужас еще усилился, когда к нему подошел Генри и сказал тихим шепотом:

— Он не честно выиграл мои бобы. У меня было три раза по одному очку и два — по два, а он вытащил три по пяти и два — по шести. Когда я сказал это, он назвал меня мужиком и толкнул меня. Это мои бобы или Сунди!

В красных глазках маленького человека сверкнул взгляд убийцы.

Мак–Вей молчал. Ему не хотелось говорить или расспрашивать. Никто не спрашивал его, кто он и откуда пришел, и у него не было побуждения узнавать что–нибудь об этих людях, на которых он натолкнулся. Беки кончил, вытер рот рукой и посмотрел на Мак–Вея.

— Надо пойти со мной за дровами, вы как?

— Я готов, — отвечал Билли.

Первый раз он отдал себе отчет в своем состоянии. Он прихрамывал и был болезненно слаб, но в остальных отношениях, по–видимому, здоров. Несмотря на жестокий мороз, он не отморозил ни ног, ни ушей. Он натянул на себя меховые мокасины, толстую куртку и меховую шапку и вышел с Беки за дверь. У него было какое–то странное неприятное чувство. Он был уверен, что его старый враг не узнал его, но теперь он думал, что тот каждую минуту может вспомнить, кто он. Если Беки узнает его теперь, когда они наедине с ним…

Он не боялся, но все–таки сердце его сжалось. При своей слабости он не мог и думать вступить в борьбу с ним. Он не видел, как Беки злобно подмигнул Томпсону. Но Генри это заметил, и его маленькие глазки стали еще меньше и темнее. Надев лыжи, они отправились навстречу снежной вьюге. Беки нес топор. Он шел впереди по мелкому редкому леску и по открытой поляне, где вьюга бушевала с такой силой, что следы их сейчас же исчезали.

Мак–Вею казалось, что они прошли с четверть мили, когда они вышли на край оврага, такой крутой, что его правильнее было назвать обрывом. Беки впервые дотронулся до него. Он схватил его за руку и в голосе его прозвучало грубое нечеловеческое торжество.

— Небось, думал, что я тебя не узнал, ага, Билли? — спросил он. — А я–таки узнал. Выжидал только, когда выманю тебя наружу. Помнишь мое обещание? Ну так я передумал с тех пор. Не желаю убивать. Слишком опасно. Самое лучшее дать тебе самому околеть — ты ведь и так не сегодня–завтра издохнешь. Ну а коли вздумаешь вернуться в хижину — пристрелю!

Движением таким быстрым, что Билли и подумать не мог о защите, Беки столкнул его вниз головой с обрыва. Густой снег спас его при падении. Несколько мгновений он лежал без движения. Потом он поднялся на ноги и взглянул вверх. Беки ушел. Его первым побуждением было вернуться в хижину. Он без труда мог найти ее и там посчитаться с Беки на глазах у остальных. Но потом он остановился.

Его намерение вернуться все слабело. После короткого размышления он решил продолжать борьбу за жизнь собственными силами. В сущности говоря, его положение немногим хуже, чем положение людей, оставшихся в хижине. Он поплотнее застегнулся, посмотрел, хорошо ли прикреплены лыжи и стал взбираться на противоположный откос.

Лес опять стал редеть и перешел скоро в низкий кустарник. На ходу Билли думал о том, что теперь происходит в хижине. Он думал, что из всех четверых Генри едва ли выживет, а Беки это удастся сделать легче всех. На следующее лето он узнал, что Генри сошел с ума и жестоко отомстил Беки Смиту, вонзив ему нож между ребер.

Билли мог теперь точно измерить, какая сумма энергии заключена в ломтике ветчины и холодном сухаре. Ее было немного. Задолго до полудня прежняя слабость снова овладела им. Ему даже труднее было передвигать ноги по снегу, и, казалось, силы окончательно покинули его, и тлеющая в нем искра погасла. Он решил идти до наступления ночи. Тогда он остановится, разведет огонь и заснет в тепле.

После полудня он вышел из кустарника на холмистую местность. Он двигался теперь медленнее, но спокойнее, так как временами он был защищен от ветра. Вокруг него мгла сгустилась темней, чем мгла метели — ему показалось, что он достиг конца равнины. Земля вдруг расступилась перед ним, и внизу под собой, в долине, где свирепствовали ветер и метель, он увидел черные верхушки больших елей. Он начал спускаться. Глаза его не в состоянии были судить о расстоянии, и он постоянно падал. В первые пять минут он падал десятки раз, и, наконец, он уже не мог больше подняться, а покатился под откос, как камень.

Он остановился, жестоко стукнувшись обо что–то, и в первую минуту ему хотелось кричать от боли. Но голос, который он услышал, очевидно, принадлежал не ему. Это был какой–то чужой голос, потом другой, третий, много голосов — так по крайней мере ему казалось. Перед его глазами мелькали тени каких–то темных предметов, топтавшихся в снегу вокруг него, а за этими предметами виднелись четыре или пять высоких снежных холмов, похожих на расположенные полукругом палатки.

Он понял, что это значило. Он упал прямо в лагерь индейцев. Охваченный радостью, он хотел произнести какие–нибудь слова приветствия, но язык не слушался его. Столпившиеся вокруг него люди подняли его и перенесли в круг снежных холмов. Последнее, что он ощутил, было тепло, проникшее в его легкие…

Первое, что он увидел после этого, было лицо, лицо, медленно возникшее перед ним из мрака и приближавшееся к нему все ближе, пока он не узнал, что это лицо девушки с большими, темными, странно блестящими глазами. В эти первые мгновения пробуждения сознания у него мелькнула мысль, что он умирает, и это лицо часть какого–то прекрасного видения.

Если и так, во всяком случае он очутился среди друзей. Глаза его открылись шире, он пошевелился, и лицо отодвинулось. Движение пробудило в нем жизнь, и сознание стало скачками возвращаться к нему. Прямо над собой он видел конусообразную верхушку большого березового вигвама, а в ногах было отверстие в березовой стене, сквозь которое он видел тонкую пелену голубоватого дыма. Он был в вигваме. Ему было тепло и удивительно удобно. Он подумал, сильно ли он ушибся, и пошевелился. При движении у него вырвался громкий крик боли.

Это был первый сознательный звук, который он издал, и в ту же минуту лицо опять склонилось над ним. Теперь он ясно видел его — темные глаза, округлые щеки, обрамленные двумя толстыми черными косами. Его лба ласково коснулась прохладная рука, и тихий голос произнес какие–то мелодические слова. Девушка была из племени кри. Услышав голос девушки, к ней подошла женщина, посмотрела на него минуту и потом, обернувшись к двери вигвама, обратилась к кому–то, кто был за дверью.

Оттуда вышел мужчина. Он был стар и сгорблен, и лицо у него было худое. Скулы ясно обрисовывались под натянутой кожей. За ним шел молодой человек, прямой как дерево, с широкими плечами и головой, напоминающей бронзовое изваяние. Этот человек нес в руке мороженую рыбу, которую он дал женщине. Передавая ее, он сказал слова на языке, кри, которые Билли понял:

— Это последняя рыба.

На мгновение холодная рука сжала сердце Мак–Вея так, что оно перестало биться. Он увидел, что женщина взяла рыбу, разрезала ее на две равные части и одну из них положила в котел с кипящей водой, висевший над очагом в углублении стены под отверстием для дыма.

Они хотят разделить с ним последнюю рыбу. Он сделал усилие и приподнялся. Молодой человек подошел и покрыл ему спину медвежьей шкурой. Он произнес несколько смешанных полуфранцузских, полуанглийских слов:

— Вы — больной, — сказал он, — вы ушибся, вы голодал. Вы скоро есть.

Он указал рукой на кипящий котелок. На его идеально прекрасном лице не было ни проблеска волнения. В его неподвижности было что–то божественное; его манера двигаться и говорить внушала почтение. Он сидел молча, пока девушка подала половину последней рыбы, и только увидев, что Билли перестал есть, смущенный мыслью, что он отнимает жизнь у этих людей, он заговорил, настаивая, чтобы Мак–Вей доел рыбу.

Когда Билли заговорил с ним на языке кри, он сейчас же протянул руку, и его лицо просияло. Его имя было Мукоки, и он объяснил Билли, в каком они находятся положении. Их было двадцать два в лагере, а теперь осталось всего пятнадцать. Семь человек умерло — четверо мужчин, две женщины и один ребенок. Каждый день в течение этой великой метели люди шли на тщетные поиски дичи, и каждый раз кто–нибудь из них не возвращался. Так умерло четверо. Собак уже съели. Хлеб и рыба кончились. Осталось немного муки для женщин и детей. Мужчины вот уже пять дней не едят ничего, кроме коры и кореньев. И, по–видимому, никакой надежды нет. Отходить далеко от лагеря означает умереть. В это утро двое мужчин отправились на ближайший пост, но они не вернутся более, — спокойно сказал Мукоки.

Наступившая ночь и следующий день и еще один ужасный день и ночь — это были часы, которых Билли никогда не мог забыть. При падении он вывихнул себе бедро и не мог подняться. Мукоки часто сидел около него. Лицо его становилось все тоньше и глаза все более тусклыми. На другой день под вечер из одного угла донесся стонущий звук, который слился с завыванием метели, так что казался частью ее. Умер ребенок, и стонала его мать.

В этот вечер еще один из мужчин не вернулся с охоты. Но на следующий день сразу кончились и метель и голод. С утра засияло солнце. В начале дня из леса примчался, сияя радостью, один из охотников. Он пробрался дальше других и напал на стадо американских оленей. Ему удалось убить двух животных, и он принес на себе мясо для первого пира.

Это была последняя жестокая метель в зиму 1909 года, с ней вместе произошел перелом в погоде, температура стала подниматься, и наступило быстрое потепление. Через неделю снег уже стал мягким. Два дня спустя Билли первый раз поднялся со своей постели. А вслед затем прошли еще день и ночь, и в этих пустынных местах началось победоносное шествие северной весны. Солнце вставало золотое и горячее. Со склонов гор и в долинах струились журчащие, поющие потоки воды.

На голых скалах расцветали подснежники. Сойки, дрозды и скворцы летали над лагерем, и воздух был полон благоуханиями новой жизни, пробивающейся на земле, на деревьях и кустах.

С возвращением сил и здоровья росло нетерпение Билли добраться до хижины Мак–Табба. Он бы пустился в путь, не ожидая, пока его бедро совсем поправится, но Мукоки удерживал его.

Наконец настал день, когда он простился со своими лесными друзьями и направился на юг.

Глава XXIII. ИЗАБЕЛЛА

В течение долгих дней и ночей, проведенных без дела в лагере индейцев, Билли мог спокойно обдумать происшедшую в его жизни трагедию. Когда к нему вернулась сила, он до некоторой степени вышел из того состояния безнадежности и отчаяния, в которое впал перед тем.

Дин умер. Изабелла умерла. Но маленькая Изабелла еще жива, и надежда найти ее и заявить свои права на нее помогала ему создать новые мечты из пепла разрушенных воздушных замков.

Он думал, что найдет Мак–Табба в его хижине, а с ним и ребенка. Он был вполне уверен, что Изабелла останется жива, и не сообщил Мак–Таббу о дяде, выгнавшем ее из дома в Монреале. Теперь он был рад этому, так как Рукки едва ли мог найти родных ребенка, и Билли заранее твердо решил ни за что не уступать никому маленькую Изабеллу. Он сохранит ее для себя.

Он вернется в цивилизованный мир, так как теперь он будет жить только для нее. Он выстроит для нее дом с садом, с собаками, птицами и цветами. С тем, что ему дал серебряный рудник, у него было пятнадцать тысяч долларов, и она никогда не будет знать бедности. Он даст ей воспитание, купит ей пианино, и у нее не будет недостатка в платьях и хорошеньких вещицах. Они всегда будут неразлучно вместе, а когда она вырастет, она станет — так он мечтал в глубине души — совершенно такой же, как Изабелла, ее мать.

Горе его было глубоко. Он знал, что никогда ничего не забудет и что память о дикой равнине и о женщине, которую он любил, будет жить в нем год за годом и причинять ту же боль. Но эти новые мысли и планы относительно ребенка делали эту боль менее острой.

Однажды на склоне дня, напоенного солнечным светом и весенним теплом, он пришел к Малому Бобру, откуда недалеко было до хижины Мак–Табба. Он дошел до поляны, когда солнце заходило за лес, и остановился на опушке в виду хижины. Отсюда он последний раз смотрел на маленькую Изабеллу. Куст, за которым он тогда прятался, был в нескольких шагах. Он посмотрел на него, а потом ему бросились в глаза некоторые вещи, от которых сердце его как–то странно сжалось и похолодело.

На том месте, где он стоял, шла раньше тропинка в лес. Теперь она заросла прошлогодними растениями и новой травой.

«Должно быть, Мак–Табб проложил новую тропинку», — подумал он.

Потом он стал робко присматриваться к хижине. На ней лежала какая–то печать заброшенности. Из трубы не поднимался дым. Дверь была заперта. Снаружи не заметно было никаких признаков жизни. Ни лай собак, ни смех, ни голос не нарушали мертвого молчания.

С трудом переводя дух, Мак–Вей подошел. Сердце его билось все сильнее и сильнее от охватившего его страха. Дверь хижины не была закрыта. Он отворил ее. Внутри не было ничего. Даже печь была сломана. На голых лавках никто не сидел уже месяцы, может быть, целых два года. Когда он сделал еще шаг, мимо него проскользнул горностай. Он услышал писк его детенышей под полом. Он вернулся к дверям и остановился в них. — Боже! — простонал он.

Он посмотрел в направлении хижины Круассэ, где умерла Изабелла. «Может быть, там осталось что–нибудь», — подумал он. Надежда была слабая, но тем не менее он поспешил по знакомой дороге. Быстро спускались вечерние тени. Почти совсем стемнело, когда он вышел на другую поляну. Там у него вырвался громкий стон. Там совсем не было хижины. Мак–Табб сжег ее, когда кончилась оспа.

Где она стояла, была теперь темная куча угля, уже отчасти поросшая травой. Билли крепко сжал руки и прошел дальше, оглядываясь кругом. В нескольких шагах он нашел то, о чем писал Мак–Табб, холмик и деревянный крест на нем. Тут силы оставили его, он бросился на могилу Изабеллы, и из груди у него вырвалось громкое мучительное рыдание.

Когда он поднял голову, на небе уже горели звезды. Ночь была удивительно тихая. Слышно было только журчание весенних вод Малого Бобра. Он молча встал и несколько мгновений простоял неподвижно, как надгробный памятник. Потом он повернулся и пошел прежней дорогой. Дойдя до конца поляны, он повернулся и прошептал себе и ей:

— Я вернусь к вам, Изабелла. Я вернусь.

Он оставил свой мешок в хижине Мак–Табба. Перекинув ремни за плечи, он пошел по направлению к югу. Теперь ему осталось сделать еще одну попытку. Мак–Табба знали в Ле–Па. Он продавал там меха и делал закупки. Там кто–нибудь может знать, куда он отправился с маленькой Изабеллой.

Только пройдя несколько миль от места смерти и разбитых надежд, он развязал одеяла и устроился на ночь. С рассветом он встал и поел. На четвертый день он дошел до маленького пустынного поста в конце железнодорожной ветки на Саскачеван. Через час он выяснил, что Рукки Мак–Табб не бывал в Ле–Па уже около двух лет. Никто не видел его с ребенком.

В ту же ночь служебный поезд отходил в Этомами на главную линию, и Билли не стал тратить времени на размышления о том, что ему оставалось делать. Он отправится в Монреаль. Если маленькой Изабеллы и там нет, тогда, значит, она где–нибудь в пустынных равнинах с Мак–Таббом. Он вернется и разыщет ее, хотя бы ему пришлось потратить на это всю жизнь.

Дни и ночи длилось путешествие, и в течение этих дней и ночей Мак–Вей мечтал об одном — не найти ее в Монреале. Если благодаря какой–нибудь случайности Изабелла открыла Мак–Таббу перед смертью свою тайну, тогда его последняя надежда рухнет. Он не подумал тратить время на покупку нового костюма. Из–за этого он мог пропустить поезд.

На нем все еще была его обычная одежда, даже меховая шапка. Чем дальше он продвигался на восток, тем с большим удивлением поглядывали на него люди. Он попросил проводника сбрить ему бороду, но волосы оставить длинными. Его мокасины и кожаные штаны вытерлись и порвались, и на его куртке из оленьей шкуры тоже было немало дыр, как и на толстом свитере с Гудзонова залива. Перенесенные им удары судьбы оставили глубокие морщины на его лице. Что–то в его внешности, помимо его странной одежды, заставляло людей не раз оглядываться на него. Женщины, более наблюдательные, чем мужчины, замечали в его глазах следы глубокого горя. По мере приближения к Монреалю он все больше и больше сторонился людей. Когда поезд остановился на большом вокзале в центре города, он вышел и пошел по улицам по направлению к холму Мон–Рояль.

Было около часу дня, и он ничего не ел с утра. Но он и не вспоминал о голоде. Двадцать минут спустя он был у начала той улицы, на которой жила Изабелла. Он проходил мимо всех этих каменных и кирпичных домов, прячущихся за прочными оградами. С тех пор, как он был здесь, тут не произошло никакой перемены. На полдороге до вершины холма он увидел старого садовника, украшающего плющом старинную пушку у проезжей дороги.

Он остановился и спросил:

— Не можете ли вы мне сказать, где живет Генри Лекур?

Старый садовник минуту посмотрел на него с удивлением, не отвечая. Потом сказал:

— Лекур? Генри Лекур? Вон его дом за той красной каменной стеной. Вы хотите видеть его дом или самих Лекуров?

— И то и другое, — сказал Билли.

— Генри Лекур умер три года назад, — сообщил садовник. — Вы, может, родственник?

— Нет, нет! — крикнул Билли. Он постарался задать следующий вопрос твердым голосом: — А тут есть еще кто–нибудь? Кто тут есть?

Старик покачал головой:

— Не знаю.

— Есть тут маленькая девочка… четырех… пяти лет, с золотыми волосами?

— Она только что, когда я выходил, играла в саду, — ответил садовник. — Я слышал ее и ее собаку…

Билли не слушал больше. Поблагодарив старика, он быстро пошел вверх к красной каменной стене. Раньше, чем он дошел до чугунных ворот, он тоже услышал детский смех, и сердце его бурно забилось. Он раздавался именно за этой стеной. В нетерпении он просунул мокасины в трещину стены и взобрался на нее. Он заглянул в большой сад, и в десяти шагах около густого кустарника он увидел девочку, играющую с куклой. Солнце озаряло ее золотые волосы. Он слышал ее радостный смех, и на минуту лицо ее повернулось к нему.

В это мгновение он забыл все и с громким радостным восклицанием соскочил на другую сторону стены.

— Изабелла… Изабелла… моя маленькая Изабелла…

Он уже был около нее — на коленях — сжимая ее жадными руками. Девочка так испугалась, что смотрела на него молча, едва дыша, не произнося ни звука.

— Ты не помнишь меня… не помнишь меня? — чуть не плакал он. — Маленькая Тайна… Изабелла…

Он услышал какой–то звук, странный сдавленный крик и поднял глаза. Из–за куста вышла женщина с лицом белым, как снег, и смотрела на Билли Мак–Вея. Он пошатнулся, так как не сомневался, что на этот раз он сошел с ума. Ведь это был призрак Изабеллы Дин. Ее голубые глаза сияли, глядя на него так, как в ту далекую ночь на краю снежной равнины.

Он не мог заговорить. Он сделал шаг к стене, вытянув вперед руки, не понимая сам, что делает, и наконец выговорил ее имя, как произносил его сотни раз, сидя ночью у одиноких костров. Голод, горе, недели болезни, почти нечеловеческие усилия, с какими он добирался до хижины Мак–Табба, и теперь сразу эта цивилизация — все вместе окончательно подкосило его силы. Долгие дни он жил благодаря нервному напряжению, теперь оно вдруг спало, и он почувствовал слабость и дурноту. Он старался превозмочь эту дурноту, уносившую последние остатки сил его истощенного тела, но несмотря на все его усилия залитый солнечным светом сад вдруг потемнел в его глазах.

В это мгновенье призрак вдруг стал действительностью. Он уже поворачивался к стене, когда Изабелла Дин назвала его по имени. В следующую минуту она была уже рядом с ним и крепко сжимала его руки, снова и снова повторяя его имя. Слабость и дурнота в один миг прошли, но вместе с тем явилось сознание, что ему надо уходить назад… через стену.

— Я бы не пришел… но… я… я… думал, что вы… умерли, — сказал он. — Они сказали мне, что вы… умерли. Я рад… рад… но я не пришел бы…

На минуту она почувствовала на своей руке тяжесть его тела. Она читала на его лице все — голод, страдания, болезни… В эти мгновения Билли не видел удивительного взгляда, озарившего ее лицо, не видел света, загоревшегося в ее глазах.

— Это умерла мать индейца Джоэ, — услышал он ее слова. — С тех пор мы все время ждали… ждали… ждали, маленькая Изабелла и я. Я была на Севере, на могиле Давида, я видела, что вы сделали, и прочла, что вы выжгли на доске. Я знала… придет день, и вы вернетесь ко мне. Мы ждали… вас…

Ее голос перешел в шепот, но Билли слышал его, и его дурнота прошла окончательно — он видел солнечный свет в волосах Изабеллы и сиянье ее глаз и лица.

— Я так жалею… так жалею, что сказала… про вас… что вы… убили его, — продолжала она. — Вы помните, я сказала… если мне станет лучше…

— Да.

— И вы думали, — если мне станет лучше, вы должны уйти и вы обещали… и сдержали обещание. Но я не кончила. Тогда это казалось мне нехорошо. Я хотела сказать… даже тогда… что мне жаль… и что если мне станет лучше, вы должны когда–нибудь вернуться ко мне… когда–нибудь… и тогда…

— Изабелла!

— И тогда… вы можете повторить мне то, что вы сказали мне когда–то давно на снежной равнине.

— Изабелла… Изабелла…

— Вы понимаете, — сказала она мягко. — Вы понимаете… это еще не теперь… может быть, только через год. Но и теперь…

Она придвинулась немного ближе.

— Вы можете поцеловать меня, — сказала она. — И потом поцелуйте маленькую Изабеллу. И мы не пустим вас никуда далеко. Здесь так одиноко… нам так ужасно одиноко в городе… и мы так рады, что вы приехали, так рады…

Голос ее перешел в шепот, и наконец его прервало рыдание. Билли открыл объятия, притянул ее к себе и услышал, как она продолжала шептать:

— …рады… так рады… так рады, что вы вернулись к нам!

— И я… могу… остаться?

Она подняла к нему сияющее нежностью лицо.

— Если вы все еще хотите… меня, — прошептала она, — тогда оставайтесь.

Наконец он поверил. Но говорить он не мог. Он наклонился к ней, и минуту они простояли так, а из–за куста до них доносился радостный смех маленькой Изабеллы.

Примечания

1

Скрипка (фр.).

2

Отец мой (фр.).

3

И ты, Брут! (Лат.) — последние слова Юлия Цезаря, заколотого мечами заговорщиков.

4

Красавчик (фр.).

5

Игра слов: «hunch» по–английски означает не только «горб», но и «догадка, подозрение, интуиция, намек».

6

Земля неизвестная (лат.).

7

Dirty Fingers — Грязные Пальцы (англ.) — означает приблизительно то же самое, что в русском языке «нечистый на руку». т. е. «жулик», «воришка».

8

День провозглашения независимости США.

9

Вполне оправданно (фр.).

10

«Котельщик» (фр.) — название модной оперетты.

11

La mort rouge — красная смерть.

Content

Джеймс Оливер Кервуд
Долина молчаливых призраков. Скованные льдом сердца

Долина молчаливых призраков

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Скованные льдом сердца

Глава I. САМАЯ СТРАШНАЯ ВЕЩЬ В МИРЕ

Глава II. БИЛЛИ ВСТРЕЧАЕТ ЖЕНЩИНУ

Глава III. «В ЧЕСТЬ ЖИВОГО»

Глава IV. ОХОТА ЗА ЧЕЛОВЕКОМ

Глава V. БИЛЛИ ПРЕСЛЕДУЕТ ИЗАБЕЛЛУ

Глава VI. СХВАТКА

Глава VII. БОЛЕЗНЬ ПЕЛЕТЬЕ

Глава VIII. МАЛЕНЬКАЯ ТАЙНА

Глава IX. СЕКРЕТ УМЕРШЕГО

Глава X. ВОПРЕКИ ЗАКОНУ

Глава XI. ОПАСНАЯ НОЧЬ

Глава XII. МАЛЕНЬКАЯ ТАЙНА ВСТРЕЧАЕТ СВОИХ

Глава XIII. ДВА БОГА

Глава XIV. СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

Глава XV. КРАСНАЯ СМЕРТЬ И ИЗАБЕЛЛА

Глава XVI. ЗАКОН — УБИЙЦА ЛЮДЕЙ

Глава XVII. ИЗАБЕЛЛА ЗАГЛЯДЫВАЕТ В БЕЗДНУ

Глава XVIII. ИСПОЛНЕНИЕ ОБЕЩАНИЯ

Глава XIX. ПАЛОМНИЧЕСТВО НА РАВНИНУ

Глава XX. ПИСЬМО

Глава XXI. УПОРНАЯ ИСКРА

Глава XXII. ГОЛОД

Глава XXIII. ИЗАБЕЛЛА

Примечания