Кен Уилбер

Очи познания: плоть, разум, созерцание

Ken Wilber

Eye To Eye: The Quest For The New Paradigm

© 1983, 1990, 1996, 2001 by Ken Wilber

© Пустошкин Е. А., перевод на русский язык, 2016

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2016

* * *

Фрэнсис и Роджеру, Джуди и Уиту, Бобу, Биллу и Кену

Предисловие Фрэнсис Воон

В течение уже многих лет я рассказываю студентам, изучающим трансперсональную психологию, о том, насколько важно читать Кена Уилбера, если они хотят понять, как трансперсональная теория интегрирует психологию и духовные учения мировых религий. Ни от кого не ожидается стопроцентного согласия со всем, что он пишет, однако нужно понимать, в чем важность его перспективы.

Глубину и широту видения Уилбера большинству из нас довольно непросто охватить умом. Многие его критики начинают цепляться за детали какого-то небольшого сегмента, но при этом никогда не рассматривают его философскую позицию в целом. Кажется, есть очень мало людей, способных бросить вызов его всеобъемлющему видению, интегрирующему столь многие дисциплины и воззрения.

Сама я впервые познакомилась с трудами Уилбера в далеком 1975 году, будучи ответственным редактором «Журнала трансперсональной психологии»: нам выпала честь стать первыми, кто опубликовал его статью «Спектр сознания». Когда вскоре под тем же названием была издана его книга, я поняла, что работа Уилбера является проявлением великого служения во благо всех нас. Его способность ясно и цельно выражать интегральное видение, которое до того пытались, с переменным успехом, выразить многие из нас, позволила расширить области психологического и духовного познания и прийти к подлинно глобальному взгляду на духовный путь.

Уилбер, несомненно, является одним из величайших мыслителей нашего времени. Его междисциплинарный синтез охватывает психологию, философию, религию Востока и Запада, а также социологию, антропологию и постмодернистскую философию. За последние два десятилетия он приобрел в широких кругах репутацию блестящего философа. Некоторые сравнивали его с Гегелем, но, на мой взгляд, в сравнении с последним он пишет гораздо проще! Его называли Эйнштейном исследований сознания, и его труды являются противоядием здравомыслия, исцеляющим от догматического редукционизма, царящего во многих дисциплинах. Его вклад в психологию сравнивался с вкладом Зигмунда Фрейда, Карла Юнга и Уильяма Джеймса. Его блестящее и основательное переосмысление теорий человеческого развития и эволюции сознания позволило ему обрести международную известность и уважение среди исследователей широкого спектра дисциплин. Я уверена, что он предлагает мировоззрение, которое со временем окажет влияние на все наши академические, общественные, медицинские, религиозные и научные институты.

В своей работе Уилбер демонстрирует неукротимый дух воина, готового дать отпор любому противнику с неустрашимой прямотой и чистосердечностью. О свойственной ему приверженности служению говорит бескомпромиссная верность труду, который он ощущает в качестве своего призвания, невзирая на то что он требует строжайшей дисциплины. Вместе с этим он продолжает быть открытым для обратной связи и сохраняет оптимистичное чувство юмора в отношении своих человеческих недостатков, проявляющихся в межличностных отношениях. Он также показал готовность пересматривать свои идеи в ответ на поступление новой информации, о чем говорит эволюция его собственной мысли, фазы которой он называет «уилбер-1», «уилбер-2» и «уилбер-3».

Когда Уилбер отвечает на заявления критиков, то зачастую имитирует настрой их собственных ремарок, в результате чего некоторым наблюдателям кажется, будто он порою чрезмерно резок. Однако, на мой взгляд, Уилбер проявляет и мудрость, и сострадание в своей готовности отвечать критикам, знакомым лишь с незначительной долей его работы. Его сострадание временами может казаться беспощадным, но я знаю, что у него открытое сердце, а пишет он, опираясь не только на огромное количество прочитанного материала, но и на собственный опыт. Я изучала психологию, религию и философию около сорока лет, и мне еще только предстоит встретить или прочитать труды кого-то, кто (быть может, за исключением далай-ламы) сравнился бы с Уилбером этим «лазероподобным» качеством интеллекта. Редчайший интеллектуальный гений Уилбера сопоставим лишь с эмоциональной интенсивностью, которую чувствуешь при чтении его повествования о страстной любви к безвременно скончавшейся жене Трейе Киллам Уилбер, история жизни и смерти которой описана в книге под названием «Благодать и стойкость». Я знакома со многими людьми, на чью жизнь глубоко повлияло прочтение данной книги, и многим она помогла справиться со своей собственной болезнью или утратой любимого человека.[1]

Мне выпала честь быть очень близко знакомой с Кеном на протяжении большей части последних двух десятилетий. Он является моим духовным соратником, учителем и сияющей звездой вдохновения. Больше всего в его работе я ценю то, что вижу как постоянное указание путей к освобождению и просветлению. Его искусное владение языком всегда указывает на невыразимую тайну за пределами лингвистических реалий. Лицам, склонным к джняна-йоге, скрупулезное исследование трудов Уилбера может принести большую пользу. Тем, кто чувствует себя заблудившимся на духовном пути, ясность, свойственная его работам, сослужит бесценную службу. Для людей, уже знакомых с дальними рубежами духовной практики, указующие инструкции, предлагаемые Уилбером, послужат источником наслаждения и радости. Во всех написанных им книгах, а таковых на сегодня более дюжины, присущая ему проницательная визионерская логика объединяет узор калейдоскопа разрозненных идей в осмысленный узор, открывающий перед нами двери в мудрость тысячелетий.

Фрэнсис Воон

Предисловие к третьему исправленному изданию

Ради удобства я подразделяю всю свою работу на четыре общих фазы. Фаза 1 была романтической (она предлагала модель «возвращения к благу») и предлагала спектр сознания от подсознания к самосознанию и сверхсознанию (от ид к эго и Богу), причем более высокие стадии считались возвращением и восстановлением изначально доступных, но впоследствии утраченных потенциалов. Фаза 2 была более ориентирована на эволюцию и развитие (модель «развития к благу»), согласно которой спектр сознания разворачивается через стадии, или уровни, развития. Фаза 3 к уровням развития присовокупила линии развития – то есть множество различных потоков развития (когнитивный, аффективный, моральный, психологический, духовный и т. д.), протекающих относительно независимым образом через базовые уровни общего спектра сознания. Фаза 4 добавила сюда идею четырех квадрантов – субъективного (интенционального), объективного (поведенческого), межсубъективного (культурного) и межобъективного (социального) измерений – каждого из данных уровней и линий, что привело к основанию или, по крайней мере, попытке основания всеобъемлющей, или интегральной, философии.

Труды, принадлежащие этим различным фазам, образуют достаточно непротиворечивое целое. Дело не обстояло так, словно один период отвергался и взамен ему предлагался другой: на самом деле работы каждого из периодов, по моему мнению, в значительной степени сохраняют свою верность, а последующие труды просто дополнили их новым материалом, не отменяя при этом написанное ранее. Каждая фаза была относительно истинна, но частична, и многие из таких частичностей исправлялись в последующих дополнениях (по крайней мере, таково мое убеждение). Даже работы фазы 1, если убрать из них встречающийся подчас романтизм, выступают в роли полезных краеугольных камней, лежащих в основании всей этой системы. Материал, предложенный в настоящей книге, отражает полноценно сложившуюся фазу 2. Одна из основных задач фазы 2 состояла в исследовании значимости основанных на понимании процессов развития и эволюции взглядов на психологию, религию, философию и человеческое бытие в целом; также она состояла еще и в попытке выявить определенные заблуждения, возникающие в результате неспособности учитывать взгляды, в достаточной степени осведомленные о процессах развития. Как таковые, главы данной книги, на мой взгляд, все еще описывают некоторые из важнейших аспектов моей работы, и я могу лишь надеяться, что они продолжат выдерживать проверку временем, с чем они до сих пор справлялись довольно успешно.

Отслеживая собственные ошибки

Ни одна из моих концепций не привлекла большего внимания и не привела к более интенсивной полемике, как «до/над-заблуждение», так что, пожалуй, мне стоит начать свой комментарий именно с нее. Я открыл «до/над-заблуждение» в результате анализа своих собственных ошибок. То есть это произошло, когда я осмыслил, почему романтические взгляды на мир поначалу кажутся довольно убедительными (и почему почти все люди начинают свое исследование духовности с романтического воззрения) и все же проявляют неспособность включить реальные эмпирические данные и свидетельства о филогенетическом и онтогенетическом развитии.

Общее воззрение романтизма довольно прямолинейно: согласно ему, младенцы и первобытный человек начинают свой путь с бессознательного единства с миром в целом (и чистым Я), будучи погруженными в нечто вроде первозданного рая (либо буквально земного Эдема, то есть фуражно-кормодобывающей экологической мудрости, либо «блаженного» младенческого слияния «с матерью и миром»). В ходе последующего развития сей первозданный рай неизбежно утрачивается, когда из этой первичной Основы возникает эго, разбивающее на осколки это «неотчужденное» состояние и создающее тем самым мир греха, страдания, экологической катастрофы, патриархальной жестокости и общей пагубности. Но личность (и человечество) могут отбросить свою излишне аналитическую, разделяющую и расколотую позицию, вернувшись обратно и восстановив целостность первоначальной погруженности (но теперь в зрелой и сознательной форме или на более высоком уровне). Изначальная целостность, объединенная теперь с аналитическими способностями, приведет к обновленному раю на земле, экологически защищенному и сбалансированному, породив освобожденное неотчужденное сознание, являющееся духовным в самом глубоком и истинном смысле этого слова.

Как я объяснил во введении ко второму тому своего собрания сочинений, я начал писать и «Проект Атман», и «Восхождение из Эдема», чтобы доказать концепцию романтизма. Во всяком случае, никоим образом нельзя утверждать, будто данное воззрение мне непонятно и, дескать, я никогда ему не симпатизировал. В своей фазе 1 я был его самым страстным приверженцем. Но чем больше я пытался приспособить романтический подход к тому, чтобы он объяснил реально имеющиеся данные, тем яснее вырисовывалась его несостоятельность. Во время длительного периода интеллектуального отчаяния я медленно, но верно пришел к отказу от позиции исключительного романтизма (сохранив при этом некоторые из его наиболее стойких истин), перейдя к единственному воззрению, которое, как мне показалось, было способно беспристрастно справиться с колоссальным количеством имеющихся данных. Таковым воззрением была модель развития, или эволюционная модель.

Изучив собственную раннюю и фанатичную приверженность романтизму, я смог реконструировать то, что, по моему убеждению, является интеллектуальными ошибками, приведшими к данному воззрению. Их можно обобщить в концепции «до/над-заблуждения» (ДНЗ) – или «путаницы „до“ и „над“». ДНЗ попросту означает следующее: в любой достоверно установленной последовательности развития, где развитие проходит от до-x к x и над-x, состояния «до» и состояния «над», поскольку и то, и другое являются состояниями не-x, как правило, смешиваются и приравниваются друг к другу просто по причине их кажущегося сходства. И дорациональное, и надрациональное суть нерациональное; и до-конвенциональное, и постконвенциональное суть неконвенциональное; и доличностное, и надличностное суть неличностное и так далее. И когда мы смешиваем «до» и «над», это приводит к одному из двух неприятных последствий: мы либо низводим надрациональные, духовные, сверхсознательные состояния до дорационального, инфантильного, океанического слияния (как поступал Фрейд); либо возвеличиваем инфантильные, детские, дорациональные состояния до трансцендентального, надрационального, надличностного сияния (как нередко поступали сторонники романтизма). Мы сводим «над» к «до» или же возносим «до» к «над». Редукционизм – довольно очевидное и хорошо изученное явление; а элевационизм (или неоправданное возвеличивание) был излюбленной вотчиной романтизма.

Что ж, сторонники романтизма – и я в фазе 1… Чуть ниже я приведу пояснения, пока же отмечу, что подавляющее количество данных указывает на то, что младенцы (и ранние гоминиды) в общем обитали не в надрациональном раю, а в дорациональном забытьи. Пробуждение рационального, самосознающего эго от этой дорациональной и дорефлексивной дремы и вправду подразумевало мучительное прозрение относительно ужасов явленного мира, но прозрение это было не падением из предшествовавшего ему сверхсознательного состояния, а развитием вверх из подсознательной погруженности. Сама подсознательная погруженность уже есть падение: она уже существует в явленном мире голода, боли, конечности и смертности (просто не осознает в полной степени эти мучительные факты). Сходным образом рациональное эго, вовсе не являясь пиком онтологического отчуждения, в действительности в процессе развития находится на полпути к сверхсознательному пробуждению. (Эго на самом деле не является низшим адом; оно просто ощущается как таковой, – это аналогично обморожению, при котором затронутая им часть тела не болит, пока в нее не начнет возвращаться тепло.)

Но сторонники романтизма, правильно поняв, что Дух лежит за пределами исключительной рациональности и что рациональное эго стоит вне недвойственного духовного сознания (и даже противостоит ему), далее совершили классическое возвеличивающее ДНЗ: они посчитали, что доисторическая дрема в раю представляла собой первичную цельность, из которой человечество выпало и в которую оно должно вернуться, чтобы положить начало надрациональному раю. И данное глубоко регрессивное воззрение на потенциалы развития человека легло в основу всех прекрасно известных ограничений, можно даже сказать – ужасов, романтизма: от навязчивой одержимости собой и своими чувствами (сопровождающейся регрессией от мироцентризма к социоцентризму и эгоцентризму) до импульсивной безнравственности (сопровождающейся регрессией от постконвенционального сострадания к конвенциональной заботе и доконвенциональным влечениям). Все это объявлялось чем-то находящимся «за пределами рассудка», тогда как в большинстве случаев речь шла о том, что попросту было ниже его.

Все это стало мне очевидно, когда я реконструировал собственные ошибки. И все это разрешилось при помощи концепции заблуждения «до/над» (или «пред/пост»). Сама идея первоначально была представлена в «Проекте Атман», который был первой крупной работой, возвестившей идеи фазы 2. Она была детально проработана в очерке «До/над-заблуждение», включенном в настоящее издание.

Состояние младенца

В течение почти двадцати лет с момента публикации «Проекта Атман» в отношении до/над-заблуждения регулярно отпускались два типа критических замечаний. Низводящие редукционисты атаковали данную концепцию за то, что она в принципе допускает существование надрациональных и надличностных состояний (они все еще изо всех сил стараются низвести все «над»-состояния до ранга бурных прорывов инфантильной и дорациональной глупости). А возвеличивающие элевационисты с негодованием нападают на нее за то, что она утверждает, что младенцы и дети (а также первобытный человек) исключительно дорациональны и не имеют доступа к какого-либо рода духовным, или надличностным, состояниям. Оба типа нападок совершенно предсказуемы из логики самой концепции ДНЗ, если она как таковая верна; и все же стоит отметить, что обе стороны в своих презентациях преувеличивают жесткость моих взглядов, которые на самом деле гораздо мягче.

Во-первых, что касается редукционистов, я не считаю, что все или хотя бы большинство этих состояний, в отношении которых утверждается, будто они надличностны или духовны, в действительности являются таковыми. Способность человека к самообману слишком велика, чтобы принимать все подобные заявления за чистую монету. Крайне критичное, временами скептическое и, порою, даже полемическое отношение – вот что должно нас постоянно сопровождать на пути к истине любого рода. Похоже, что в духовных кругах и вправду более всего недостает здорового скептицизма, возможно по той причине, что его путают с отсутствием веры. Хотя данную позицию и можно понять, она, конечно же, ошибочна. Тем не менее, противостоя редукционистам, я – опираясь на колоссальный объем данных из различных культур – отказываюсь отрицать и отвергать все надличностные, надрациональные и мистические состояния, так, словно они являются исключительно раздражающими прорывами инфантильных и первобытных фантазий.

С элевационистами же я могу в некоторой степени согласиться, что различные типы духовных или надличностных состояний доступны младенцам (и первобытным людям); мною это никогда не отрицалось. Сначала я затрону вопрос младенцев, а затем – ранних стадий эволюции человека.

В частности, у младенцев я вижу два основных типа доступа к духовным измерениям. Первый я назвал «остаточным сиянием славы»[2]; оно относится к любому более глубокому психическому (или душевному) сознаванию, которое индивидуум приносит в эту жизнь и которое, следовательно, в некотором смысле имеется с самого зачатия, продолжая быть доступным в дальнейшем (неважно, как вы решите это сформулировать – как реинкарнацию или же как некие глубинные потенциалы, с самого начала доступные человеку). Хазрат Инайят Хан, пожалуй, лучше всего выразился по этому поводу: «Плач младенца нередко служит выражением его томления по ангельскому раю [через который он прошел на пути к земному рождению; тибетцы называют данное промежуточное состояние „бардо перерождения“]; улыбки младенца повествуют о его воспоминаниях о рае и высших сферах». Заметьте, что эти потенциалы не есть часть инфантильной, или младенческой, стадии как таковой: это задержавшиеся отпечатки других, более высоких, сфер. (И, следовательно, то, что воссоздается при просветлении, это не структура младенчества как таковая, а реальные высшие сферы! Романтический идеал младенческого самоощущения как первозданного рая, стало быть, остается глубоко ошибочным.)

Во-вторых, младенец имеет доступ еще и к тому, что я описываю как три основных состояния сознания: грубое (бодрствование), тонкое (сновидение и более глубокое психическое) и причинное (глубокий сон, чистый Свидетель, изначальное Я). Ранняя самость, или самость младенца (пренатальная, перинатальная, неонатальная стадии, а также стадии младенчества и раннего детства), может многообразно испытывать все эти духовные состояния по одной простой причине, что она проходит через цикл бодрствования, сновидения и глубокого сна. Но ведь то же самое касается и взрослых! Иными словами, состояние младенца в этом смысле не имеет доступа к некоей духовности, которая, дескать, в дальнейшем утрачивается взрослым или перестает быть ему доступным. (Подобный крайний вариант романтизма, повторюсь, совершенно неуместен.)

Итак, имеет ли самость младенца доступ к какого-либо рода «духовному сознаванию», которое в действительности утрачивается в ходе последующего развития, но может быть восстановлено в высших состояниях духовного пробуждения? В некоем ограниченном смысле это так, ведь существует «остаточное сияние славы» (будь то в его пренатальной, перинатальной, неонатальной или более поздних формах). Но стоит повторить, что подобное «остаточное сияние» является преимущественно задержавшейся связью с высшими, трансперсональными[3], надличностными, надрациональными уровнями. Оно является их отпечатками, а не потенциалами, которые (в структурном смысле) представляют собой часть самости младенца. А посему при воссоединении с этими высшими уровнями в ходе последующего развития происходит не регрессия к младенческому состоянию, а прогрессия, или «переоткрывание» высших уровней как таковых. Обычная внутриутробная и младенческая самость не живет в совершенной нирване, запредельной любым страданиям, боли и тлену; она живет, погруженная в сансару, со всем ее голодом, болью, преходящими удовольствиями, криками и, порою, улыбками, – но вместе с собой она несет в своей сокровенной сути высшие уровни собственной же потенциальной эволюции (и высшие состояния тонкого и причинного сознания), с которыми она может соединиться на постоянной основе, полностью привнеся в сознание, лишь тогда, когда ее собственное развитие переходит от дорациональности к рациональности и надрациональности.

Разумеется, любые низшие, или дорациональные, потенциалы (например, различные протоэмоции, прана, эмоционально-сексуальные влечения) и сами могут быть подавлены и вытеснены в ходе развития в период раннего детства. Если это происходит, тогда, как мною всегда основательно подчеркивалось, успешная психотерапия обычно подразумевает регрессию во благо эго (дабы воссоединиться и реинтегрировать эти утерянные или вытесненные грани опыта). Более того, если вытеснение слишком серьезно, оно может частично или даже полностью подорвать развитие к высшим, трансперсональным и сверхсознательным, состояниям. В этом случае необходимо произвести спиралеобразное возвращение к ранним структурам: сначала регрессировать во благо эго (чтобы «починить» ранние дорациональные травмы), а затем прогрессировать ради трансценденции эго (исправив дорациональные повреждения, самость может с большей легкостью перейти от рациональных форм адаптации к надрациональным). Посему, опять же, даже в этом спиралевидном возвращении-и-трансценденции связь устанавливается не с высшим состоянием, а с сильно травмированным низшим состоянием, которое необходимо «починить». И вновь воззрение романтизма в значительной мере оказывается «мимо кассы».

Наконец, концепция до/над-заблуждения утверждает, что в любой признанной специалистами последовательности развития «до» и «над» нередко путаются друг с другом. Она не утверждает, что в детстве нет ничего, кроме «до». Как я уже объяснил, даже младенческой самости доступны разные виды временных духовных состояний. Скорее, концепция до/над-заблуждения создана для того, чтобы обратить внимание на многочисленные типы путаницы, которые наблюдаются даже в общепризнанных последовательностях развития. Например, исследователи – от Кигана до Грейвза и Гиллиган – находятся в согласии касательно того, что способность к моральному суждению развертывается от доконвенциональных форм к конвенциональным и постконвенциональным. До/над-заблуждение просто утверждает, что, если учесть эту признанную последовательность, доконвенциональное и постконвенциональное часто смешиваются, просто потому, что и то и другое суть неконвенциональны. И прямо перед нашими глазами имеются примеры из движения нью-эйдж, в изобилии дающие нам доказательства того, как доконвенциональные импульсивные влечения путаются с постконвенциональным освобождением; дорациональная самопоглощенность путается с пострациональной свободой; довербальный гедонизм путается с надвербальной мудростью. Увы, это почти всегда примеры романтического подхода, с его искренним, но ошибочным возвеличивающим элевационизмом, который правит бал там, где зацикленность на себе возвышается до духовной самореализации, божественный эгоизм раздувается до ранга божественного освобождения, а буйный нарциссизм выдается за трансцендентальную свободу. Но в интуиции сторонников романтизма имеется очень важная частичная истина; она состоит в том, что мы и вправду отпали от единства с Духом (но единства, обретаемого не в осадках инфантильного прошлого, а в глубинах вневременного настоящего), а также в том, что мы и вправду можем восстановить этот духовный союз, – но только если вырастем, трансцендировав эго, а не просто воспроизведя младенческую самость. (Обширное обсуждение детской духовности см. в книге «Интегральная психология».)

Первобытные люди и племена

А что насчет ранних стадий человеческой эволюции? Включая первобытное состояние, имевшее место, пожалуй, миллион лет назад, а также ранние стадии кормодобывающих племен и садоводческих поселений? Нет ли доли высокомерия в том, что мы объявляем их «низшими» или находящимися на «более низком уровне» развития? Имеем ли мы право заявлять, что у них не было доступа к надрациональной и надличностной духовности? Теоретики романтизма свирепеют от одной лишь мысли, что кто-то может грубо называть целые эпохи «низшими» или «лишенными подлинной духовности». И подобная их реакция вполне оправдана. Но, впрочем, я никогда даже отдаленно не заявлял ничего подобного.

Для начала, однако, позвольте отметить, что сторонники романтизма, которых столь сильно возмущают эти два утверждения (о «низкоразвитости» и «отсутствии настоящей духовности»), сами делают совершенно такие же утверждения – но не о кормодобывающих племенах, а о нас с вами. Общее антропологическое заявление романтизма заключается в том, что первоначальное племенное сознание (существовавшее в период, который Гебсер называет «магическим») было «недиссоциированным» – чем-то вроде гармонии и целостности личности, культуры и природы. Теоретики романтизма единогласно утверждают, что эта магическая структура была дорефлексивной и дорациональной (в смысле что она предшествовала формально-операционному познанию); общество вместо этого было организовано на дорефлексивном недиссоциированном сознании. Но, заявляют они, далеко не являясь «низшей» формой развития, данное дорефлексивное сознание было сбалансированным, холистичным, экологичным и глубоко духовным. Однако, по их мнению, с последующим возникновением эгоической рациональности (после прохождения ряда стадий развития) это недиссоциированное состояние было жестоко подавлено, расколото и разрушено, а его место занял кошмар под названием современность. Этому кошмару, прежде всего, характерно диссоциированное сознание, которое несет в себе отчуждение, раздробленность и поверхностную духовность (либо вообще никакой). Другими словами, вместо него возникли мы с вами: нас, всех жителей современности, за редким исключением, осуждают как тех, кто живет в отчужденном сознании, низшем, расколотом состоянии, в котором отсутствует подлинная духовность. Данный взгляд романтизма, таким образом, порицает фактически сотни миллионов современных людей, заявляя, что они обладатели низшего сознания и у них нет глубинной духовности. Так что в первую очередь мы должны отметить, что обвинения в «низкоразвитости» и «отсутствии духовности» срываются с уст сторонников романтизма с тревожащей легкостью и частотой. Это очень жестокая система ценностных суждений и ранжирования[4], принятая романтиками, и мы совершим благо, если чуть смягчим ее безжалостные удары.

Я считаю, что мое видение ранней племенной магической структуры имеет больше нюансов, чем ему приписывается. Но сперва позвольте мне подчеркнуть, что я говорю о первоначальной, доисторической, племенной, фуражно-кормодобывающей форме, существовавшей, вероятно, от 200 тыс. до 20 тыс. лет назад (сходное можно сказать и о садоводческой форме, существовавшей от 10 тыс. до 3 тыс. лет назад). Сегодняшние коренные народности мира являются народами, живущими сегодня; они продолжали свое развитие в течение сотен тысяч лет, и не вполне ясно то, как они соотносятся с доисторическими племенами; более того, они обычно неразрывно смешаны с другими культурами и формами сознания. Я же имею в виду структуру изначальной, доисторической, магико-кормодобывающей формы сознания – в той степени, в какой мы ее можем реконструировать.

Можно начать с того, что любое общество – это собрание индивидуумов, которые сами по себе находятся на разных уровнях развития. Культура имеет нечто вроде «центра притяжения», или средней формы сознания, однако некоторые люди могут быть выше этого среднего значения, а другие ниже. Сторонники романтизма соглашаются с тем, что средняя форма сознания раннеплеменных обществ была «магической» (под этим термином понимается не нечто уничижительное, а дорефлексивное и недиссоциированное сознание), а средняя форма современности – эгоическая рациональность (которая обычно понимается как нечто уничижительное, но это нисколько не затрагивает наш основной тезис про среднюю форму сознания). В книге «Восхождение из Эдема» я выдвинул положение о том, что в дополнение к средней форме сознания существует еще и наиболее продвинутая его форма – то сознание, которое было свойственно индивидам, наиболее развитым в той или иной сфере. Во времена периода магического кормодобывания это, несомненно, подразумевало шаманов, которые, с чем я всецело согласен, были первыми великими исследователями подлинно трансперсональных и духовных сфер. По меньшей мере, эти души напрямую переживали глубинное психическое измерение человеческого потенциала, о чем позволяют судить необычайно утонченные формы природного мистицизма, путешествия в верхний и нижний миры, реальное развитие парапсихических способностей и – опять же, по меньшей мере, – сознание единства со всем миром природы. В «Восхождении из Эдема» я посвятил целую главу (озаглавленную «Путешествие к сверхсознательному») восхвалению этих чудесных, подлинных и глубоких подвигов человеческого духа.

В то же время исследователи шаманских состояний указывают на то, что, хотя у этого и могли быть исключения, типичное шаманское путешествие не включало в себя, например, длительные периоды погружения в чисто бесформенное пространство (причинное пресечение). Иначе говоря, по критериям, которые признают даже сторонники шаманизма, шаманские путешествия не включали в себя сферу причинного. А посему можно сказать, что, по меньшей мере, духовность шаманизма не являлась путем, который охватывал всю трансперсональную, или надличностную, сферу.

Если, с другой стороны, провести (как это и было сделано в «Восхождении из Эдема») исторический анализ последовательности или эмерджентного возникновения духовных состояний, которые были доступны типовым формам наиболее продвинутого сознания в каждую из крупных эпох (от магической до мифической и ментальной), то, в общем, можно обнаружить последовательность трансперсональных состояний, которые выходят за пределы шаманских состояний (психическое) в состояния святых (тонкое) и мудрецов (причинное), причем каждое последующее состояние имеет доступ к предыдущему, но не наоборот, – и это служит настоящим признаком холархии развития.

Продвинутая форма магико-кормодобывающей эпохи, таким образом, совершенно точно была знакома с глубинными измерениями подлинного духовного развития, даже если мы и не можем с убедительностью заявлять о том, что сам шаманизм охватывал всю территорию. Если же вернуться к средней форме сознания, то можно задаться вопросом: какова действительная природа дорефлексивного, недиссоциированного сознания, или «магической структуры», средней формы кормодобывающего сознания? Было ли оно подлинно интегрированным, холистическим, гармоничным целым?

Нет сомнений в том, что магическая структура была выдающейся формой сознания. По крайней мере, в нее были погружены первые мужчины и женщины, эволюционировавшие далее крупных приматов и гоминидов. И хотя некоторые люди все равно будут настаивать на том, что тем самым, дескать, мы оскорбляем приматов, все же это было колоссальное эволюционное достижение с точки зрения любой системы суждений. Однако вопрос в том, была ли она действительно интегрированной личностью, культурой и природой, или же она еще не полностью дифференцировалась от них, если уж на то пошло? Называя данную магическую структуру «недиссоциированной», сторонники романтизма делают вид, что вопрос решен, избегая самой проблемы. Величественный и повсеместно используемый предлог «не» всегда служит предупреждением о риске совершения до/над-заблуждения. Ибо настоящий вопрос состоит не в том, была ли эта структура «недифференцированной», а в том, была ли эта структура «додифференцированной», или же она была по настоящему «наддифференцированной»? «Недиссоциированное» с легкостью применимо и к тому, и к другому (именно таким образом в нем и удается скрыть ДНЗ).

Если подойти к данному вопросу таким осторожным образом, то ответ будет более очевиден. Магическая структура была преимущественно додифференцирована. В этом отношении у исследователей, представляющих самый широкий спектр подходов, имеется общее единогласное мнение. Джин Хьюстон, вторя Джеральду Херду, называет это предындивидуальным и протоиндивидуальным периодами (то есть переходом от архаического к магическому). Дуэйн Элджин называет их суженным сознанием и пробуждением (прото)сознания. Юрген Хабермас и его коллеги, осуществившие обширные обзорные исследования, называют их доконвенциональной и додифференцированной стадией. Роберт Белла, прослеживающий эволюцию религий, называет их примитивной и архаической (додифференцированными системами действий). Эрих Нойманн называет их плероматической, уроборической и предындивидуированной стадиями. Это не означает чего-то глупого, заблуждающегося или слабоумного; это означает, что различные субъективные, объективные и межсубъективные сферы не задействовались на полностью дифференцированных основаниях. Кто-то считает это положительным явлением, другие же – проблемой; но, в общем и целом, имеется консенсус относительно самой структуры.

Общий вывод таков: в магической структуре самость, культура и природа все еще остаются смешаны друг с другом. Они не были интегрированы, ибо они еще не отделились друг от друга, не дифференцировались и не выкристаллизовались друг из друга. Именно эта додифференцированность и придает магической структуре ее, скажем так, магический шарм. Она делает ее ложным магнитом для тех, кто на самом деле жаждет наддифференцированной интеграции в современном мире. Но реалии фуражного кормодобывания таковы, что, несмотря на его многочисленные достижения, основанные на нем общества были далеко не интегрированным раем. Поскольку «я», «мы» и «оно» все еще плохо различались, достижения в каждой из сфер притормаживались. Средняя продолжительность жизни составляла меньше трех десятилетий; политические системы фокусировались на ограниченных телесным контактом кровных связях; случаи рабовладения были редки, но все же были; военные конфликты уже имели место; а сексуальная эксплуатация, безусловно, не была чем-то неслыханным. Если описать полный портрет данной формы сознания, оно не представляло собой ничего из того, в чем кто-либо из известных мне сторонников романтизма согласились бы пребывать.

Тот факт, что магическое сознание может быть поднято и включено в мифическое, а мифическое может быть поднято и включено в ментальное, есть развитие, которое – в идеальной ситуации – должно переносить необычайные достижения каждой формы сознания дальше, выстраиваясь на сильных местах, компенсируя какие-то частичные моменты и совместно создавая более всеобъемлющее, всевключающее и всеохватное будущее. Идеальной ситуации, конечно же, не бывает, и культурная эволюция часто представляла собой историю жестокостей, притеснений, подавлений и чего похуже, поскольку человеческая эволюция иногда плавно прогрессировала, а иногда брутально пробивала дорогу в завтрашний день.

Но общий смысл филогенетической эволюции, как и онтогенетической, состоит в том, что, когда забывается мудрость предыдущей стадии, это приводит к образованию патологии. В «Краткой истории всего» я описал основные «уроки», которые смогла выучить каждая эпоха человеческой истории, и идея в том, что великий урок фуражно-кормодобывающей эпохи был таков: Дух взаимопереплетен с телом земли, которое есть наша кровь, наши кости, наше основание, наша поддержка. Мы, жители современного Запада, забыли этот урок, а посему попали в железную хватку глобальной патологии, которая, вполне возможно, всех нас сведет в могилу.

То, что сторонники романтизма хотят, чтобы мы помнили этот невероятно важный урок, является их огромной заслугой, и в этом конкретном вопросе я и сам убежденный сторонник романтизма. Но они хватают лишнего, когда сомнительным образом приписывают различные качества магической структуре – когда они заявляют о наддифференцированной интеграции там, где большинство исследователей видят додифференцированные структуры; когда они заявляют, что шаманское путешествие представляло собой законченный путь по трансперсональным сферам; когда они заявляют, что ментальная структура сама по себе изначально патологична; и когда они порицают сотни миллионов людей за то, что те, дескать, живут в состоянии низшем и неполноценном по сравнению с магическим слиянием прошлого. В таком случае, вероятно, нам не стоит за ними следовать.

Всегда уже

В дополнение к статье «До/над-заблуждение» в книгу «Очи познания» включены девять больших статей, исследующих потенциал модели полного спектра человеческого роста и развития. Полный спектр сознания, описанный в «Проекте Атман», содержит почти две дюжины базовых уровней (которые являются просто развитием Великого гнезда бытия, простирающегося от материи к телу, уму, душе и духу). Я обычно сжимаю этот список до девяти или десяти общих уровней, а иногда даже меньшего количества, как, например, в случае с традиционными пятью, которые я только что перечислил (они, по сути своей, являются теми же пятью уровнями, которые используются ведантой). Иногда я указываю лишь три уровня: тело, ум и дух (или грубое, тонкое и причинное).

Статья «Очи познания», которой открывается настоящая книга и которая дала ей название, использует простую схему из трех уровней (око плоти, око ума и око созерцания) и показывает, как даже такая простая модель может пролить свет на многие застарелые философские и психологические проблемы. «Очи познания» все еще являются одной из моих самых любимых статей; я убежден, что идеи, в ней изложенные, все еще столь же актуальны, как и раньше, а возможно даже и еще более актуальны, ведь ортодоксальный разум, как и прежде погруженный в научный материализм, в целом остается глух к более высоким и глубоким истинам (исследование этого вопроса см. в книге «Свадьба рассудка и души»).

Статья «Проблема доказательства» развивает начатое обсуждение и излагает то, что можно назвать эмпиризмом полного спектра, включающим сенсорный, ментальный и духовный опыт. Причем все три категории опыта равным образом опираются на переживание, а посему все они могут быть тщательным образом проверены при помощи опытных данных, открытых для подтверждения или опровержения со стороны сообщества адекватно квалифицированных исследователей. В философии стандартом является различение идей и опыта. Идеи считаются просто формами, содержимое которых заполняется опытом; идеи априорны, а опыт апостериорен; идеи идеальны, а опыт эмпиричен. Данный дуализм я категорически отвергаю. По мере продолжения эволюции сознания становится вполне очевидно, что идеи и ощущения можно переживать как объекты сознавания, а посему существует ментальный (или умственный) опыт наравне с сенсорным (или чувственным) опытом. И, более того, сферы тонкого и причинного (души и духа) тоже могут быть пережиты, что, тем самым, добавляет духовный опыт к ментальному и сенсорному опыту. Таким образом, все три основных области (грубая, тонкая и причинная) оказываются объектами феноменологического исследования. Это не ведет к редукции высших сфер к сенсорному эмпиризму или чувственному опыту (как происходит в позитивизме), а напротив – расширяет сознание и опыт до включения этих высших сфер. (Дальнейшее обсуждение этого вопроса см. в книге «Теория всего: Интегральный подход к бизнесу, политике, науке и духовности».)

В «Мандалической карте сознания» излагается резюме общего спектра сознания (его основных базовых уровней, или базовых структур), а в «Развитии, медитации и бессознательном» описывается пять основных типов бессознательного и указывается, почему эти различия столь важны для понимания всевозможных вопросов – от природы развития до формы и содержания медитации. По моему мнению, это описание пяти различных типов бессознательных процессов является важным достижением. Один из основных выводов состоит в том, что медитация не служит главным образом способом «откапывания», или раскрытия, дорациональных влечений; скорее это способ двигать развитие или эволюцию далее к надрациональным и сверхсознательным состояниям.

Два последующих эссе («Физика, мистицизм и новая голографическая парадигма» и «Размышления о парадигме нью-эйджа») служат попытками указать на то, что, по моему мнению, является ошибками, содержащимися в данных обретших популярность подходах. Ошибками, которые, опять же, я хорошо осознал, когда сам же их и совершил. В попытках понять других теоретиков я считаю делом первостепенной важности начать входить в состояние сильного симпатизирующего резонанса с тем, что они пытаются сказать. Я всегда пытаюсь принимать точку зрения другого человека до тех пор, пока не смогу ее успешно защитить в дискуссии. Тогда – и только тогда – я отступаю на шаг и подвергаю ее интенсивной проверке. Если она не проходит проверки каким-то из ключевых способов, сообразно той мудрости, которую я оказался способен стяжать на данный момент времени, тогда я пытаюсь критиковать ее с позиции ранее пережитой мною симпатии. Даже в тех немногих полемических текстах, что я написал, я редко выступаю с полемикой, направленной на воззрения, которых я сам когда-то не придерживался; и, подобно бывшему заядлому курильщику, я порою резок и нетерпим в своем критицизме. Из-за этого многие оппоненты предположили, что мне попросту характерно слепое предубеждение против их идей и отсутствие даже малейшего сочувствия по отношению к ним, тогда как предложенная мною критика на самом деле исходит из насущной жажды поделиться уроками, которые я сам когда-то усвоил из своих ошибок. Два вышеуказанных сочинения являются показательными примерами всего этого. Я до сих пор поддерживаю каждый из выводов, сделанных в обеих статьях, и могу лишь надеяться, что они окажутся способны помочь совладать с определенными регрессивными и возвеличивающими течениями, продолжающими доминировать (как это было всегда) в исследованиях духовности.

Эссе «Легитимность, аутентичность и авторитетность в новых религиях» родилось из серии семинаров по новым религиям. В нем затрагиваются вопросы, каким образом мы можем проводить различия между опасными культами (такими как Джонстаун[5] и «Синанон»[6]) и куда более полезными движениями (такими как дзен или каббала). Я написал данное сочинение тогда же, когда и книгу «Общительный Бог». В нем излагаются идеи о том, как и почему взгляд, опирающийся на знания теории развития, способен помочь в проведении различий между аутентичными и неаутентичными религиозными практиками.

«Структура, стадия и самость» ознаменовала собой первое крупное выражение теоретизирования фазы 3, поэтому я еще отдельно ее коснусь чуть ниже. А статья «Предельное состояние сознания» снова возвращает читателя к тому, что всегда было лейтмотивом всех моих работ: к всегда уже присутствующей истине. Для меня не является чем-то необычным – после того, как я посвящаю значительную часть текста важности процессов развития, – завершать свои книги указанием на нечто, чего вообще нельзя достичь в результате какого-либо развития или эволюции. И речь идет об изначальной Основе Бытия – Основе, которая, будучи Условием всех условий и Природой всех природ, всегда уже присутствует, а посему не может быть достигнута или получена точно так же, как нельзя получить собственные ноги.

Структуры и состояния

Как я указал выше (в разделе, посвященном самости младенца), фактически на любом уровне, или стадии, развития человек может пережить измененное состояние сознания или пиковый опыт каких-то более высоких сфер (например, тонкой или причинной), просто потому что всем, даже младенцам, доступны состояния бодрствования, сновидения и глубокого сна без сновидений. Разумеется, для того, чтобы эти временные состояния стали постоянными чертами, или структурами, они должны войти в поток развития, проходящий от доконвенционального к конвенциональному, постконвенциональному и выше. Но это не предотвращает того, что определенные типы временных пиковых переживаний оказываются доступны индивидуумам фактически на любой стадии развития. Опять же идея, будто духовные, или трансперсональные, состояния доступны только лишь на высших стадиях развития, неверна.

Данные рассуждения впервые были представлены во время этого общего периода фазы 2 (ок. 1981). В частности, они были представлены в книге «Общительный Бог» (теперь переизданной в третьем томе собрания сочинений). В данной книге была описана психологическая модель структур, состояний и сфер. Структуры, или стадии, все еще оставались преимущественно линейными (как и все подлинные стадии), но также имелось и понимание того, что на любой стадии человек может пережить измененное состояние или пиковый опыт более высоких сфер (и это не подразумевало пропуск каких-либо стадий, поскольку высшие сферы всегда временно доступны в виде измененных состояний, являющихся вариациями состояний бодрствования, сновидения и глубокого сна). Это также позволило осуществить различные формы межуровневого анализа (например, ум может формировать теории о материальной сфере, ментальной сфере и духовной сфере, причем в каждом случае генерируется свой уникальный тип знания, – как объясняется в ряде включенных в настоящую книгу эссе. Дополнительный материал о важности межуровневого анализа см. также в книгах «Интегральная психология» и «Теория всего»).

В плане индивидуального развития это означало, что человек почти на любой стадии, или структуре, развития (такой как магическая, мифическая или рациональная) может пережить пиковый опыт любой из трансперсональных сфер (психической, тонкой, причинной), и это дает нам решетку из девяти (и более) типов духовных переживаний. В «Общительном Боге» описаны эти различные типы измененных состояний или духовных переживаний (например, магическое, мифическое или рациональное пиковое переживание психической, тонкой или причинной сферы). В данной книге показано, почему эти различия крайне важны для понимания религии и религиозного опыта. Эта «трехмерная» модель в то время послужила инновационной интеграцией исследований психологических структур (например, Пиаже, Колберга и Гебсера) и состояний сознания (например, Грофа и Тарта), которая с тех пор остается центральным аспектом всех последующих фаз моей работы (фаз 2, 3 и 4). Важнейший вывод состоял в том, что высшие формы развития подразумевают не просто измененные состояния, а постоянные черты – то есть необходимость обращения временных пиковых переживаний в постоянные трансперсональные (или надличностные) структуры. (Подробное обсуждение данной модели см. в книге «Интегральная психология».)

Волны и потоки

Ближе к завершению этого периода фазы 2 я не столько начал ставить под сомнение саму эволюционную модель, сколько начал ценить как ее сильные, так и слабые стороны. В частности, исследования психологии развития уже начинали указывать на то, что развитие не проходит исключительно линейным образом через ряд последовательных стадий (хотя это и наблюдается в отношении некоторых форм развития). Напротив, общее развитие, судя по всему, состоит из множества различных линий, или потоков, развития (таких как когнитивная, моральная, аффективная, психологическая и духовная), которые прогрессируют относительно независимо друг от друга по уровням, или волнам, базового спектра сознания (от материи к телу, уму, душе и духу). Если мы упростим спектр сознания до последовательности развертывания от доконвенциональной к конвенциональной, постконвенциональной и постпостконвенциональной волнам и если мы используем аффекты, или чувства, в качестве примера отдельно взятого потока, тогда можно иметь доконвенциональные аффекты (например, нарциссическая ярость, импульсивное удовлетворение влечений), конвенциональные аффекты (принадлежность, забота, участие), постконвенциональные аффекты (универсальная любовь, глобальный альтруизм) и постпостконвенциональные аффекты (трансперсональное сострадание, любовь-блаженство, ананда). Сходное справедливо и для линий познавательной, моральной, потребностей, «я»-идентичности, психологического развития и духовного развития (если последнюю рассматривать как отдельную линию), а также многих других линий.

Каждая из этих линий, или потоков, развития проходит через одни и те же базовые уровни, или волны, однако каждая делает это относительно независимым образом, так что, например, человек может иметь очень высокий уровень когнитивного развития, средний уровень межличностного развития и низкий уровень морального развития – и все это одновременно. Это показывает нам, насколько по-настоящему неравномерным и нелинейным может быть процесс развития в целом. Огромное количество исследований продолжает указывать на то, что сами отдельные линии развития разворачиваются как стадийные последовательности, – это и есть важная истина, открытая в исследованиях развития. Но поскольку существует, по меньшей мере, две дюжины различных линий развития, общий процесс роста как таковой не выглядит как последовательное развитие, вместо этого протекая радикально неравномерным и индивидуальным образом. Более того, в любое отдельно взятое время любой индивидуум может продемонстрировать значительное развитие в одном потоке (скажем, психологическом), не показывая почти никакого развития в других (скажем, духовном). Ничто из этого нельзя объяснить моделью фазы 2, но все это легко осмысляется с перспективы фазы 3. Таким образом, к уровням (структурам), состояниям и сферам я добавил линии. (И, перейдя к фазе 4, я расположил все это в контексте четырех квадрантов; см. «Краткую историю всего».)

Хотя я и отказался от исключительно линейного и «лестничного» взгляда на развитие еще в 1981 году, по сей день меня критикуют за то, что я предложил жестко линейное видение развития, согласно которому якобы психологическое развитие должно быть полностью завершено перед тем, как духовное развитие может хотя бы начаться. Я никогда не придерживался подобного негибкого взгляда даже на фазе 1, и, безусловно, я отказался от чего-либо хотя бы отдаленно похожего на вышеописанное почти два десятилетия назад. Посему я всегда теряюсь, когда требуется ответить на подобные обвинения, и могу лишь указать, что они абсолютно несправедливы.

В любом случае впервые модель фазы 3 была мною представлена в статье «Онтогенетическое развитие: два фундаментальных паттерна» («Журнал трансперсональной психологии», 1981). Данная статья включена в настоящую книгу в виде главы «Структура, стадия и самость». «Два паттерна», которые упомянуты в изначальном подзаголовке статьи, указывают на различие между устойчивыми базовыми структурами (основными уровнями, или волнами, в спектре сознания) и переходными линиями, или потоками, которые развертываются через эти базовые уровни. Это понимание неявно присутствовало даже в «Проекте Атман», когда в ряде случаев я писал нечто вроде: «Хотя я и расположил рядом такие вещи, как когнитивное развитие, моральное развитие и развитие эго, в моих намерениях не было приравнивать их… Левинджер, например, считает, что развитие эго происходит независимо от психосексуального развития.

Колберг показал, что интеллектуальное [когнитивное] развитие необходимо, но недостаточно для морального развития. И так далее, со всевозможными линиями развития, идущими параллельно друг другу, независимо друг от друга и/или сопутствуя друг другу». Это было написано в 1978 году, во время фазы 2; но к 1981 году, с началом фазы 3, я вывел все эти различия на очень явный уровень и начал тщательно описывать все эти линии как относительно независимые потоки, каковыми они и являются, в то же время продолжая подчеркивать универсальную природу общих волн развития в спектре сознания как таковом.

Данный переход к фазе 3 вынудил меня отказаться лишь от немногих реальных положений фазы 2; он просто расположил их в большем контексте. Я убежден в том, что концепция до/над-заблуждения, например, столь же верна и актуальна сегодня, как и тогда. Но теперь мы можем видеть, что существует множество линий развития, так что человек может быть доконвенционален в одной линии, конвенционален в другой и постконвенционален в третьей. ДНЗ все еще верна как концепция, но мы должны удостовериться, что когда мы ею пользуемся, то применяем ее к одной и той же линии развития. Это затронуло лишь малую долю выводов фазы 2, открыв их даже еще для более тщательной и глубокой проработки.

В период с начала фазы 1 и до конца фазы 2 – со времени, когда мне было двадцать три года и примерно до возраста тридцати одного года – я жил в различных маленьких квартирках в г. Линкольн, шт. Небраска; я бросил учебу в аспирантуре по биохимии и работал посудомойщиком в ресторане «Ред рустер»; ежедневно медитировал, регулярно участвуя в ретритах; и читал/писал с ужасающей скоростью. Последние два года этого периода ознаменовались взрывом бурной писательской деятельности – были завершены «Проект Атман», «Восхождение из Эдема» и «Общительный Бог», плюс были дописаны многие из основных эссе, включенных в «Очи познания». В конце периода фазы 2 я собирался в Бостон, чтобы издавать интегративный журнал, основанный мною вместе с Джеком Криттенденом. Фаза 2 закончилась, фаза 3 готова была начаться. Я всегда буду оглядываться на годы, проведенные в Линкольне, как на время моего настоящего обучения всему самому важному.

Холистическая шкала глубины

Критерием глубины – и шкалы различения, используемой во многих из включенных в настоящую книгу эссе, – является холистическое включение: насколько много Космоса данная отдельно взятая структура может внутренне содержать? Объективно говоря, сколько типов холонов конкретная самоорганизующаяся система содержит в своем составе? Субъективно говоря, сколько любви (Агапэ) встроено в ту или иную структуру? Кварк завернут в атоме; атом завернут в молекуле; молекула – в клетке; клетка – в организме. В каждом случае холон получает больше глубины, поскольку он с любовью охватывает в себе все больше Космоса. Аналогично и с человеческими холонами: когда мои отождествление и сочувствие расширяются от меня до моей семьи; от моей семьи до друзей, сообществ и даже наций; от наций ко всему человечеству; и от всего человечества ко всем сознающим существам без исключения, – что же еще я сделал, как не принимал все больше и больше душ в мою собственную, тем самым увеличивая свою же глубину, во все большей степени выходя за пределы себя в целый Космос, пока то, что я называю «собой», и то, что я называю «Космосом», не оказывается одним и тем же неопровержимым Фактом, и Любовь, которая движет солнцем и другими звездами, теперь движет и мною; и все мы объяты мягким и заботливым состраданием, которое не знает посторонних, которое отвергает раздробленность и не помнит множества имен печали.

Эта шкала – от эгоцентрического к этноцентрическому, мироцентрическому и Космическому – является шкалой холистического охвата, и эта шкала используется, например, в главе «Легитимность, аутентичность и авторитетность в новых религиях» для оценки аутентичности различных культурных и религиозных практик. Повышение уровня охвата означает не то, что индивидуальность все больше стирается, а то, что она делается все более крупной. Человек, который расширяет сочувствие и заботу от своего эго до своей семьи и от своей семьи до своего сообщества, не обедняет свою личность, а обогащает ее. Точно так же расширить свои идентичность и сочувствие от отдельного племени до многоплеменной нации, и от отдельной нации до всего человечества, и от человечества до всех сознающих существ значит просто обрести более глубокое Я посреди кругов все ширящихся охватов. Космическое сознание есть не стирание индивидуальности, а ее полноценное воплощение, когда мы можем говорить и о Я, и о не-я – и между ними нет разницы: ваше Я есть Я всего Космоса, вневременного и, следовательно, извечного, внепространственного и, следовательно, бесконечного, движимого лишь лучезарной Любовью, которая попирает хронологию, датировки и протяженность во времени.

Кен Уилбер Боулдер, штат Колорадо. Лето 2000

1. Очи познания

Сегодня мы много слышим о «парадигмах», в особенности о «новых» парадигмах «более высокого уровня» – «супертеориях», которые должны выходить за пределы физических наук и включать более высокие утверждения об истинности различных фактов, выдвигаемые философией-психологией и трансцендентальной мистической религией, словно речь идет о по-настоящему едином мировоззрении. Само подобное видение захватывает дух: наконец-то мы можем получить общую парадигму или теорию, которая объединила бы науку, философию-психологию и религию-мистицизм; наконец-то у нас будет подлинно «единая теория поля»; наконец-то сформируется всеобъемлющая панорама. Сегодня некоторые очень умелые, очень трезвые и очень талантливые ученые, представляющие самые разные дисциплины, говорят именно об этом. И от этого действительно захватывает дух.

Точные последствия и смыслы всего этого, я убежден, станут более очевидны по мере того, как мы будем продолжать; сейчас же давайте просто назовем любую подобную парадигму, сколь бы предварительной или только формирующейся она ни была (а также допустив, что она хотя бы возможна), «интегральной парадигмой». Под ней мы можем понимать весь общий поиск знаний, включающий не только «аппаратное обеспечение» физических наук, но и «программное обеспечение» философии, психологии, а также «трансцендентальное обеспечение» мистико-духовной религии. Если данный тип новой, более высокой и всеобъемлющей парадигмы и вправду начинает формироваться (а я считаю, что это так), тогда, вероятно, верно утверждение, что единственная наиболее важная проблема, с которой ей предстоит столкнуться – проблема, к которой еще не было найдено адекватного подхода, – состоит в ее отношении к эмпирической науке. Ведь, как утверждается, если какая-либо «новая и более высокая» парадигма не представляет собой эмпирическую науку, то она не имеет достоверной эпистемологии – не имеет достоверных способов обретения знания; а посему, что бы она ни заявляла, вне зависимости от того, насколько успокоительными являются ее утверждения, все они, должны, следовательно, быть признаны недостоверными, бессмысленными и пустословными. Нет никакой пользы от того, чтобы пытаться выяснить диапазон, охват или методы познания «новой и более высокой» парадигмы, желающей включить в рассмотрение философию и мистицизм, пока вы в первую очередь не сможете продемонстрировать, что у вас есть хоть какого-то рода реальное знание. В этом отношении не стоит заблуждаться:

Мы априорно не отрицаем, что мистик способен открывать истины своими специальными методами. Мы ждем, когда же сможем услышать, в каких утверждениях воплощаются его открытия, дабы понять, подтверждены ли они, или опровергнуты, нашими эмпирическими наблюдениями. Но мистик, отстоящий далеко от предложения эмпирически проверенных утверждений, неспособен произвести какие-либо разумные утверждения вообще.[7]

Это высказывание известного философа А. Дж. Айера. Он приходит к выводу, что тот факт, что мистик «неспособен открыть, что же он „знает“, или хотя бы самостоятельно разработать способ эмпирической проверки для подтверждения своего „знания“, показывает, что его состояние мистической интуиции не является подлинным состоянием познавания».[8]

Будет ли новая интегральная парадигма эмпирической наукой? Если нет, может ли она заявлять, что имеет доступ к подлинным познаванию и знаниям? Или, если уж на то пошло (и в этом весь смысл нашего обсуждения), могут ли какого-либо рода более высокие философские или духовные истины быть «адекватно проверены»? По данным вопросам написано огромное количество литературы, однако лично я считаю, что значительная ее часть просто пытается избежать основных вопросов, ускользая от них, как мыло выскальзывает из влажных рук. Поэтому в настоящей и последующей главах я хотел бы вкратце исследовать природу эмпирической науки, значение философского знания и суть трансцендентального, или духовного, знания, а также взаимосвязи между ними – и это, возможно, поможет нам с большей легкостью предвидеть природу новой и по-настоящему всеобъемлющей парадигмы, если, конечно же, таковая вообще возможна.

Три ока души

Св. Бонавентура, великий Doctor Seraphicus Церкви и любимый философ западных мистиков, учил тому, что мужчинам и женщинам доступны, по меньшей мере, три способа получения знания – «три ока», как он выразился (вслед за Гуго Сен-Викторским, еще одним известным мистиком): око плоти, посредством которого мы воспринимаем внешний мир пространства, времени и объектов; око разума, посредством которого мы добываем знания философии, логики и самого разума; и око созерцания, посредством которого мы возносимся до трансцендентных реалий.

К тому же, как утверждал св. Бонавентура, все знание представляет собой нечто вроде озарения. Существует внешнее и низшее озарение (lumen exterius и lumen inferius), которое освещает око плоти и открывает нам знания чувственных объектов. Есть внутреннее озарение lumen interius, освещающее око рассудка и дающее нам знание философских истин. И есть lumen superius, свет трансцендентного Бытия, которое озаряет око созерцания и раскрывает спасительную истину – «истину, связанную с освобождением».

Во внешнем мире, по утверждению св. Бонавентуры, мы находим «след Бога» (vestigium) – и око плоти восприемлет этот след (проявляющийся как отдельные объекты в пространстве и времени). В нас самих, в нашей психике – особенно в «тройной активности души» (памяти, рассудке и воле) – мы обретаем «образ Бога» (imago), открываемый оком ума. И, наконец, посредством ока созерцания, освещаемого lumen superius, мы обретаем все трансцендентное измерение как таковое, запредельное чувственному и рассудочному, – Божественный Абсолют как таковой.

Все это в точности соответствует тому, что Гуго Сен-Викторский (первый из великих сен-викторских мистиков) выделял как cogitatio, meditatio и contemplatio. Cogitatio, или просто эмпирическое познание, соответствует поиску фактов материального мира при помощи ока плоти. Meditatio – это поиск истин в самой душе (образе Бога) при помощи ока разума. Contemplatio есть знание, при помощи которого психика, или душа, мгновенно объединяется с Божеством в результате трансцендентного прозрения (осуществляемого оком созерцания).

Следует отметить, что данная конкретная формулировка – око плоти, разума и созерцания – принадлежит христианству; но схожие идеи можно обнаружить во всех основных школах традиционной психологии, философии и религии. «Три ока» человеческого существа соответствуют в действительности трем основным сферам, описываемым вечной философией, а именно – грубой (плоть и материальное), тонкой (ментальное[9] и душевное) и причинной (трансцендентное и созерцательное). Эти сферы подробным образом описывались в других работах, а здесь я только хочу отметить, что они единогласно признаются психологами и философами всех традиций.[10][11][12]

Развивая открытия св. Бонавентуры, мы, жители современности, могли бы сказать, что око плоти (cogitatio, lumen inferius/exterius) вовлечено в выделенный мир совместного чувственного (или сенсорного) опыта, который оно частично создает и частично раскрывает. Это «грубая сфера», сфера пространства, времени и материи (подсознательные области). Эта сфера разделяется всеми, кто обладает сходным оком плоти. Таким образом, люди могут даже в какой-то степени совместно разделять эту сферу с другими животными (в особенности млекопитающими), ибо очи плоти весьма сходны у всех существ. Если человек кладет кусок мяса перед собакой, то собака на это откликнется, – чего не скажешь о камне или растении. (Для организма, которому недоступен необходимый способ познавания и восприятия, необходимое око плоти, мяса не существует.) В грубом мире объект никогда не является А и не-А; он либо А, либо не-А. Камень никогда не является деревом, а дерево никогда не является горой, один камень не является другим камнем и так далее. Это азы сенсомоторного интеллекта (константность объектов) – ока плоти. Это эмпирическое око, око чувственного опыта. (С самого начала следует отметить, что я использую термин «эмпирическое» в том смысле, в котором он понимается в философии: нечто поддающееся регистрации пятью человеческими органами чувств или их продолжениями. Когда такие эмпиристы, как Локк, пришли к выводу, что все знание базируется на опыте, они имели в виду, что все знание в разуме сперва приходит через пять чувств. Когда буддисты говорят, что «медитация базируется на опыте», они имеют в виду нечто другое, нежели Локк; они скорее используют термин «опыт» для обозначения того, что «напрямую сознается, а не опосредуется формами или символами». Мы еще вернемся к этому вопросу в следующей главе; тем временем я буду использовать термин «эмпирический» в том смысле, который вкладывают в него сами эмпиристы: «чувственный опыт».)

Око рассудка (или, если более обобщенно, око разума – meditatio, lumen interius) вовлечено в мир идей, образов, логики и понятий. Это тонкая сфера (или, если точнее, низший предел тонкого, но именно им я здесь и ограничусь). Поскольку столь большая часть современной мысли основывается исключительно на эмпирическом оке, или оке плоти, важно помнить, что ментальное око нельзя сводить к оку плотскому. Ментальное поле включает, но трансцендирует (или превосходит) чувственное поле. Хотя оно не исключает его, око разума высоко возвышается над оком плоти: при помощи воображения оно может представлять чувственные объекты, которые сейчас непосредственно не присутствуют, – как следствие, превосходя плененность плоти лишь наличествующим миром; при помощи логики оно способно внутренне оперировать на базе сенсомоторных объектов, тем самым превосходя фактические последовательности движений; при помощи воли оно способно откладывать инстинктивные и импульсивные порывы плоти и таким образом трансцендировать исключительно животные и дочеловеческие аспекты организма.

Хотя око разума и собирает при помощи ока плоти значительную часть сведений, не все ментальное знание идет напрямую от знания плотского. Также можно утверждать и то, что оно не взаимодействует только лишь с объектами плоти. Наше знание не является всецело эмпирическим и плотским. «Согласно сенсационалистам [т. е. эмпиристам], – пишет Шуон, – все знания возникают в чувственном опыте [оке плоти]. Они заходят настолько далеко, что утверждают, что человеческому познанию недоступно какое-либо сверхчувственное знание, не осознавая того факта, что сверхчувственное может быть предметом подлинного восприятия, а посему и конкретного опыта [отметьте, что Шуон справедливо отказывается приравнивать эмпирическое и опытное, поскольку бывает и сверхэмпирический, или сверхчувственный, опыт]. Таким образом, данные мыслители выстраивают свои системы на интеллектуальной слабости, не выказывая никакой заинтересованности в том факте, что бесчисленные количества людей, столь же умных, как и они, считали совершенно иначе».[13]

Смысл же именно в том, что высказал Шумахер: «Если вкратце, то мы „видим“ не просто посредством наших глаз, но и при помощи значительной части оборудования своего ума [ока духа]… В свете интеллекта [lumen interius] мы можем видеть то, что незримо для наших телесных чувств… Истина идей незрима для чувственного».[14] В качестве примера можно привести математику, которая является неэмпирическим знанием – или сверхэмпирическим знанием. Она открывается, озаряется и применяется оком рассудка, а не оком плоти.

Даже тексты, посвященные введению в философию, весьма однозначны в этом смысле: «Понимаются ли эти [математические] формулы как нечто относящееся к физической реальности, является заботой не математика, а физика. Для математика же [математические] утверждения рассматриваются как утверждения о логических соотношениях; он не интересуется ни их эмпирическим, ни фактическим значением [если таковое вообще имеется]».[15] Таким образом, никто при помощи ока плоти никогда не видел квадратного корня из минус единицы. Это надэмпирическая сущность, которую можно увидеть лишь посредством ока разума. Большая часть математики, по словам Уайтхеда, является надэмпирической и даже априорной (в пифагорейском смысле).

Так же и с логикой. Истина логической дедукции опирается на внутреннюю непротиворечивость, – она не опирается на ее соотношение с чувственными объектами. Таким образом, валидный логический силлогизм может утверждать следующее: «Все единороги смертны. Тарнак единорог. Следовательно, Тарнак смертен». Логически это утверждение верно; эмпирически же оно бессмысленно (не обосновано) в первую очередь по той простой причине, что никто никогда не видел единорога. Логика надэмпирична. Посему многие философы, такие как Уайтхед, считали, что абстрактная (или ментальная) сфера необходима и априорна для проявления природной/чувственной сферы, и примерно это же утверждали восточные традиции, говоря, что грубое возникает из тонкого (которое возникает из причинного).

В математике, в логике – и, более того, в воображении, в концептуальном понимании, в психологическом озарении, в творческой деятельности – при помощи ока разума мы видим вещи, которые не доступны в полной мере оку плоти. Вследствие этого мы утверждаем, что поле разума включает, но значительным образом трансцендирует поле плоти.

Око созерцания является для ока рассудка тем же, чем око рассудка является для ока плоти. Подобно тому, как рассудок трансцендирует плоть, точно так же созерцание трансцендирует рассудок. Подобно тому, как рассудок не только нельзя ни свести к знанию плоти, ни вывести из него, точно так же созерцание нельзя ни свести к знанию рассудка, ни вывести из него. Тогда как рассудок надэмпиричен, око созерцания надрационально, надлогично и надментально.

Гнозис [око созерцания, lumen superius] трансцендирует ментальную сферу и уж тем более сферу чувствований [чувственную, или сенсорную, сферу]. Данная трансценденция является результатом «сверхъестественно естественной» функции [гнозиса], а именно – созерцания Неизменного, или Я, являющегося Реальностью, Сознанием и Блаженством. Как следствие, цель и работа философов не имеет ничего общего с целью созерцателей, поскольку ее базовый принцип состоит в обстоятельной вербальной адекватности, а не какой-либо освобождающей итоговости, какой-либо трансценденции словесной сферы.[16]

Мы еще вернемся в настоящей главе к трем сферам познания. Между тем давайте просто допустим, что все мужчины и женщины обладают оком плоти, оком рассудка и оком созерцания; каждое око обладает своими собственными объектами познания (чувственными, ментальными и трансцендентальными); око более высокого уровня нельзя свести к более низкому или объяснить с его помощью; каждое око достоверно и полезно в своей собственной сфере, но совершает ошибку, когда пытается самостоятельно и односторонне полностью понять более высокую или более низкую сферы.

В рамках данного контекста я постараюсь показать, что хотя и верно, что интегральная, или по-настоящему всеобъемлющая, парадигма будет свободно опираться на око плоти и око разума, она также должна будет в значительной степени опираться и на око созерцания. Это означает, что новая и интегральная парадигма (если таковой вообще суждено появиться) будет крайне комфортно себя чувствовать, используя и интегрируя все три ока – грубое, тонкое и причинное. Я также приведу доводы в пользу того, что, в общем и целом, эмпирико-аналитическая наука принадлежит оку плоти, феноменологическая философия и психология – оку разума, а религия/медитация – оку созерцания. Таким образом, новая и интегральная парадигма в своем идеальном и предельном проявлении будет синтезом и интеграцией эмпиризма, рационализма и трансцендентализма (может или должно ли все это предприятие в целом называться «высшей наукой», будет рассмотрено в следующей главе; в настоящей же главе под наукой понимается классическая эмпирико-аналитическая наука).

Но есть одна важная трудность и одно важное препятствие, которое необходимо сначала преодолеть, и это склонность к совершению категориальной ошибки, заключающейся в попытке одного ока узурпировать роли остальных двух. Я укажу на некоторые основные категориальные ошибки, совершенные религией, философией и наукой, а затем – в качестве одного примера – я пройдусь по истории категориальных ошибок, приведших к появлению современного сциентизма. Я не собираюсь придираться к науке в этом отношении, – мы увидим, что религия и философия в равной степени повинны в сложившейся ситуации. Однако с исторической точки зрения относительно недавняя и наиболее распространенная категориальная ошибка касалась роли эмпирической науки, и важно попытаться разобраться в этой ошибке настолько досконально, насколько это возможно. Не только по той причине, что из всех категориальных ошибок, данная, вероятно, оказала наибольшее влияние на мир, как мы его знаем, но еще и потому, что во многих своих тончайших аспектах она все еще с нами.

Следуя за изложенными выше допущениями, мы можем приступить к изучению зарождения, становления и роли эмпирической науки.

Становление науки

От внимания обычно ускользает, что наука – под которой я в данный момент имею в виду то, что под ней подразумевали Кеплер, Галилей и Ньютон, – была не рационалистической системой, а эмпирической. Мы уже убедились, что одно отличается от другого: рационализм делает акцент на оке рассудка; эмпиризм – на оке плоти. Наука, на самом деле, началась как антирационализм, или прямой бунт против рациональных систем эпохи схоластики. Уайтхед описал это следующим образом: «Галилей без умолку твердил о том, как все происходит, в то время как его [рационально настроенные] противники уже имели полную теорию того, почему все происходит. К сожалению, две теории не сходились в результатах. Галилей настаивал на „несводимых и упрямых фактах”, а Симпликий, его оппонент, приводил в ответ рассуждения».[17]

Обратите внимание, что столкновение между Галилеем, с его «несводимыми и упрямыми фактами», и Симпликием, с его «удовлетворительными рассуждениями», как раз и является столкновением между оком плоти и оком рассудка – между эмпиризмом и рационализмом. Уайтхед настаивает на этом моменте: «Величайшей ошибкой будет рассматривать исторический бунт [науки] как обращение к рассудку. Напротив, это было всецело и совершенно антиинтеллектуалистическое движение. Оно было возвращением к жестоким фактам [оку плоти; эмпиризму] и служило реакцией на негибкую рациональность средневековой мысли».[18] Вновь и вновь Уайтхед повторяет эту важнейшую идею: «Невозможно преувеличить необходимость в углубленном понимании, что наука началась с упорядочивания обыденных [чувственных] переживаний. В этом смысле она с большой готовностью слилась с антирационалистическим настроением данного исторического мятежа».[19] Как отметил Бертран Рассел, наука была не чем иным, как последовательным практическим смыслом[20], что в действительности означает: нечто базирующееся на самом практичном из всех органов, которыми мы обладаем, – оке плоти.

Очень легко понять, почему наука началась как бунт против рационализма. Вспомните, что логика, взятая сама по себе, настолько трансцендирует подчеловеческое око плоти, что временами кажется, будто она почти развоплощена и совершенно не связана с миром плотских объектов. Это само по себе не является какой-то ошибкой в логике, как, судя по всему, считают столь многие сторонники романтизма. Скорее, в этом-то ее сила: можно рассуждать о деятельности без того, чтобы ее воплощать в действительности. Сила логики кроется в трансценденции ею чувственных объектов (как показал Пиаже, формально-операционное мышление, или рациональная логика, оперирует на базе конкретного и сенсомоторного опыта, тем самым трансцендируя его).

Однако логикой – или, обобщая, всем оком разума – можно всерьез злоупотреблять. Единственная итоговая проверка «правильного рассуждения» кружится вокруг того, является ли внутренне непротиворечивой последовательность рассуждений и не были ли нарушены в процессе какие-то каноны логики. Если данные критерии были соблюдены, то оно (в своей собственной сфере) весьма достоверно. Оно начинается с начальной посылки и в результате тонких процессов абстрактного (или формально-операционного) рассуждения выводит все последствия и дедуктивные умозаключения, вложенные и «завернутые» в это исходное допущение.

Сама же посылка – первоначальное исходное утверждение – может иметь истоки в любой из трех сфер: мире плоти, разума или созерцания. Если исходная точка берет начало в сфере ока плоти и при этом сама по себе достоверна, мы говорим о «бесспорных фактах» (Рассел), или же «несводимых и упрямых фактах» Галилея, или просто эмпирико-аналитических фактах. Если же исходная точка берет начало в сфере ока разума, мы говорим о «бесспорных принципах соотнесения» (Рассел), или «интуитивно самоочевидных истинах» (Декарт), или «прямых феноменологических восприятиях» (Гуссерль), которые могут иметь либо философский, либо психологический характер. Если на исходное утверждение повлияло высшее око созерцания, тогда мы в широком смысле говорим об откровении или мандалическом рассуждении (как мы оговорим ниже). В любом случае, давайте отметим три исходные точки для рассуждения: несводимые факты (плоть), самоочевидные, или аксиоматические, истины (разум) и откровения-прозрения (дух).

Итак, мы упомянули, что логикой можно сильно злоупотреблять, и вот каким образом: в выборе исходных посылок для рассуждений можно допустить самые разные ошибки и даже откровенные фальсификации. Наиболее значимой среди них является «категориальная ошибка», которая происходит, когда одна из трех сфер полностью подменяет собой другую сферу. Или, как мы могли бы сказать, когда вещи (плоть) путаются с мыслями (разум), а те путаются с трансцендентальными прозрениями (созерцание). Ведь когда подобное происходит, то факты пытаются подменить собой принципы, а принципы пытаются подменить собой Бога.

Например, подлинный рационалист – это тот, кто заявляет, что все достоверное знание приходит только из ока рассудка, и при этом отвергает око плоти (не говоря уж об оке созерцания) как нечто совершенно ненадежное. Декарт был подобным философом. «Мы не должны поддаваться ничему, кроме свидетельств нашего Рассудка», – писал он и под этим явно имел в виду свидетельства «нашего Рассудка, а не наших органов чувств». Согласно Декарту, рассудок – и только он один – может раскрывать предельно самоочевидные истины. Данный тип познавания Декарт назвал интуицией (рациональной интуицией, а не духовной интуицией).

Под интуицией я понимаю не переменчивые свидетельства органов чувств, а концепцию, которую с такой готовностью и отчетливостью дает нам незамутненный и внимательный разум, что мы всецело освобождаемся от сомнения в отношении понимаемого предмета. Или, что то же самое, интуиция восходит к свету одного лишь рассудка…[21]

«Интуиция восходит к свету одного лишь рассудка…» И одна лишь рациональная интуиция способна открыть самоочевидные истины. Как только мы приходим к самоочевидным истинам, то, по Декарту, из них мы можем дедуктивно вывести целую последовательность вторичных истин. И он утверждает: «Эти два метода [исходная рациональная истина и дедукция] являются наиболее отчетливыми путями к знанию, и разум не должен допускать никаких других путей. Все остальное должно быть отвергнуто как нечто, возможно, ошибочное и опасное».[22]

Таково заявление чистого рационалиста, того, кто верит лишь оку рассудка, отвергая око плоти и око созерцания. Но какое же это сильное ограничение! Ведь в нем око рассудка вынуждено пытаться раскрывать эмпирические истины и созерцательные истины – задача, к выполнению которой он, рассудок, попросту не приспособлен. Стало быть, попытки ее выполнить неизбежно будут вести к категориальным ошибкам. Было достаточно очевидно, что око рассудка неспособно адекватным образом раскрыть сферу созерцания; и вскоре стало очевидным и то, что око рассудка, само по себе, не способно раскрыть истины, лежащие в сфере объективного и чувственного мира. Как мы вскоре увидим, роль современной науки состояла в том, чтобы показать, почему именно одними лишь рассуждениями нельзя раскрыть эмпирические факты. В мире ока плоти истину можно проверить лишь при помощи самого ока плоти.

Единственный момент, который я хотел бы здесь подчеркнуть, состоит в том, что, когда одно око пытается узурпировать роль любого другого ока, это ведет к возникновению категориальной ошибки. И она может произойти в любом направлении: око созерцания столь же плохо приспособлено к раскрытию фактов ока плоти, сколь и око плоти к постижению истин, открываемых оком созерцания. Ощущения, рассудок и созерцание раскрывают собственные истины в своих сферах, и всякий раз, когда одно око пытается увидеть другое, мы в результате получаем косоглазие.

Итак, данный тип категориальной ошибки был самой большой проблемой практически для всех крупных религий: великие мудрецы индуизма, буддизма, христианства, ислама и др. – все они в какой-то степени открыли око созерцания – третье око. Но это вовсе не означает, что они вследствие этого автоматически становились экспертами в сферах первого и второго ока. Просветление, например, не несет информации о том, что вода состоит из двух атомов водорода и одного атома кислорода. Если бы это было так, то данный факт упомянули хотя бы в одном религиозном тексте, однако подобных упоминаний в них не содержится.

К сожалению, Откровение – открываемое оком созерцания – далее воспринимается как наивысший судья в вопросах истины для очей плоти и рассудка. Книга Бытия, например, является Откровением об эволюции явленного мира из Неявленного, происшедшей в семь стадий (семь дней). Это перевод сверхразумного озарения в поэтические образы ока разума. Увы, те люди, око созерцания которых остается закрытым, принимают Откровение за эмпирический факт и рациональную истину. И это категориальная ошибка. Ошибка, которую открыла – и на которую с пристрастной мстительностью набросилась – наука.

Так, например, в 535 г. христианский монах Косма Индикоплевст написал книгу «Христианская топография». Опираясь исключительно на буквальное прочтение Библии, Косма раз и навсегда показал, что у Земли нет ни Северного, ни Южного полюса, что она представляет собой плоский параллелограмм, длина которого в два раза превышает ширину. Догматическое богословие изобилует подобного рода вопиющими ошибками – и это справедливо как для восточных, так и для западных религий. Индуисты и буддисты, например, верили в то, что Земля, поскольку должна же она на что-то опираться, водружена на слона, который, ибо и он тоже должен был иметь опору, опирается на черепаху (а на вопрос: «На что же тогда опирается черепаха?» – ответ давался: «Давайте сменим тему разговора»).

Смысл же в том, что буддизм, христианство и другие подлинные религии содержали в себе, в своих наивысших формах, предельные прозрения о предельной реальности, но эти надсловесные прозрения неизбежно смешивались с рациональными истинами и эмпирическими фактами. Человечество тогда еще, так сказать, не научилось дифференцировать и различать между очами плоти, рассудка и созерцания. И поскольку Откровение смешивалось с логикой и эмпирическим фактом и все три предлагались в качестве единой истины, то происходили две вещи: во-первых, приходили философы и разбивали в пух и прах рациональную сторону религии; во-вторых, приходила наука и разбивала в пух и прах ее эмпирическую сторону. И я буду утверждать, что именно это и надо было делать. Однако теология, – которая на Западе и так была слаба на око созерцания, – настолько сильно зависела от своего рационализма и его «эмпирических фактов» (мол, Солнце, согласно Библии, вращается вокруг Земли), что, когда эти два ока были отобраны у нее философией и наукой, западная духовность попросту ослепла. Теология не возвратилась к оку созерцания: она попросту распалась на фрагменты и продолжила проводить время в бессмысленных спорах с философами и учеными. Отныне на Западе духовность оказалась демонтирована, и в сколь-нибудь достойной форме остались лишь философия и наука.

Однако в течение одного столетия философия как рациональная система (система, базирующаяся на оке разума), в свою очередь, оказалась истреблена, причем истреблена новым научным эмпиризмом. В этот момент все человеческое знание было сведено исключительно к оку плоти. Прощай, око созерцания; прощай, око разума: у людей оказалась достаточно низкая самооценка, чтобы ограничить себя в способах обретения достоверного познания лишь оком плоти – тем оком, которое мы разделяем с животными. Познание стало, в корне своем и в своем приложении, по сути, подчеловеческим предприятием.

Новая наука

Поймите, это гнетущее ограничение человеческого знания не было ошибкой науки. Эмпирико-аналитическая наука является попросту упорядоченной совокупностью верифицируемого знания, базирующегося на оке плоти. Утверждение, что нам, мол, необходимо избегать этого знания или же не опираться на него, равнозначно утверждению, что нам не стоит иметь плоти. Произошло нечто иное (почти зловещее), что превратило науку в сциентизм. Именно на это мы и обратим внимание.

Однако сначала давайте рассмотрим становление самой науки. С исторической точки зрения в своем повествовании мы приближаемся к 1600 году н. э. До этого времени над человеческим знанием доминировала Церковь – при помощи догмы, смешивавшей и сводящей воедино очи созерцания, рассудка и ощущений. Если Библия говорит, что Земля была создана за шесть дней, значит – так оно и есть; если в догме утверждается, что предмет, весящий в десять раз больше, чем другой предмет, падает на землю в десять раз быстрее, значит – так оно и есть. В этом состоянии путаницы никто и не обеспокоился тем, чтобы тщательно на практике поупражнять око плоти и просто понаблюдать за миром природы. На самом ли деле более тяжелый предмет падает быстрее, чем легкий, как утверждает Церковь? Почему бы нам не проверить это утверждение?

Если цивилизованные мужчины и женщины живут на земле в течение, скажем, уже десяти тысяч лет, тогда можно сказать, что потребовалось десять тысяч лет, дабы кто-то помыслил эту простую идею и действительно воплотил ее на практике. И затем, в районе 1600 года, некто по имени Галилео Галилей поднялся на Пизанскую башню и сбросил вниз два объекта (один тяжелый, один легкий), и они упали на землю одновременно. И мир навсегда, повторюсь – навсегда изменился.

Научный метод был изобретен независимо друг от друга и одновременно Галилеем и Кеплером на рубеже XVII века. Не будет искажением, если мы скажем, что они просто использовали око плоти, дабы взглянуть на мир плоти, ведь именно это и произошло. «До времени Кеплера и Галилея, – пишет Л. Л. Уайт, – единственными развитыми системами мысли были религиозные [око созерцания] или философские [око рассудка] упорядочивания субъективного опыта, тогда как объективные наблюдения за процессами природы, хотя и собирались, оставались сравнительно неупорядочены. Средневековый рационализм был субъективен; все еще не существовало рациональной философии природы [не было эмпирико-аналитической мысли] подходящей сложности или точности».[23]

Кеплер и Галилей, на самом деле, сделали нечто намного более гениальное, нежели простое использование ока плоти тщательным и выверенным образом. Многие до них скрупулезно и длительно наблюдали за природой (например, Аристотель), но никто до этого не изобрел научного метода. Пожалуйста, хорошенько отметьте этот момент, ведь данный факт, судя по всему, ускользает от большинства исследователей: если термин «научный метод» вообще хоть как-то соотносится с историческими событиями и персоналиями, то можно сказать, что он был изобретен и практиковался Кеплером и Галилеем.

Ведь Кеплер и Галилей использовали око плоти не просто для того, чтобы наблюдать за природой, а для того, чтобы наблюдать за природой совершенно конкретным образом; этот «конкретный образ» как раз и составлял суть нового открытия. Это был научный метод, современная наука, настоящая эмпирическая наука. Сегодня популярны изречения, дескать, наука означает всего лишь «знание» или что она есть, в основе своей, «хорошее наблюдение», но это не так. Как отмечает Уайт: «В течение двух тысячелетий человек занимался наблюдениями, сопоставлениями наблюдений и попытками классифицировать свои наблюдения, однако до сих пор ни одна система мысли о природе не предлагала никакого метода, который можно было бы систематически использовать для осуществления процесса научного открытия…»[24] Наука представляла собой не просто хорошее наблюдение, ибо таковым человечество занималось тысячелетия; она являлась определенным типом наблюдения.

Но прежде, чем я опишу суть данного конкретного типа наблюдения, позвольте мне очертить несколько его дополнительных характеристик. Перво-наперво новый научный метод был эмпирическим и экспериментальным. Допустим, перед нами стоит вопрос: «Падает ли предмет, который в два раза тяжелее другого предмета, в два раза быстрее?». Средневековый рационалист мыслил бы следующим образом: «Во всех смыслах мы знаем, что, когда измерение природного объекта увеличивается по одной шкале физических величин, оно также пропорционально увеличивается и по всем остальным. Например, полено, которое в два раза длиннее, весит в два раза больше. Вес – это физическая величина, таковой же является и скорость. Следовательно, любой предмет, который в два раза тяжелее, чем другой, должен падать в два раза быстрее». Галилей же, со своей стороны, просто пошел на улицу и проверил это на практике.

Обратите внимание, что логика рационалиста была верна. Начав с исходных посылок, он корректно вывел ряд заключений дедуктивным путем. Проблема же состояла в том, что исходные посылки были неверны. Дедукция является надежным методом познания, если ваши исходные посылки столь же надежны. Одни исходные посылки и вправду самоочевидны и истинны; однако, как показывает нам история философии, другие самоочевидны и ложны. Галилею и Кеплеру нужен был способ, посредством которого они могли бы в отношении чувственного мира принять решение, является ли исходная посылка истинной или ложной. Не рациональный способ (ибо такового нет), а чувственно-сенсорный способ, то есть эмпирический способ. И таким способом, говоря короче, оказался эмпирический эксперимент: создайте ситуацию, в которой все переменные постоянны, за исключением одной; проведите эксперимент несколько раз, в каждом подходе изменяя одну переменную, и далее посмотрите на полученные результаты.

Для Галилея это значило, что нужно было собрать несколько предметов – все одинакового размера, сбросить их с одинаковой высоты и одновременно. Но вес у них должен быть разный. Если предметы падают с разной скоростью, тогда вес предметов, скорее всего, и является причиной этого. Если же они падают с одной скоростью (точнее, ускорением), тогда вес неважен. Но оказалось, что все они падают с одной скоростью; следовательно, утверждение «более тяжелые предметы падают быстрее» было опровергнуто. Все предметы (в вакууме) падают с одним и тем же ускорением, – и вот получаем исходную посылку, с которой теперь можно работать при помощи дедуктивной логики.

Научное доказательство является эмпирическим и индуктивным; оно не рационально и не дедуктивно (хотя очевидно, что наука использует логику и дедуктивный метод, дело лишь в том, что она подчиняет их эмпирической индукции). Индукция – в систематическом виде предложенная Фрэнсисом Бэконом – представляет собой формулирование общих закономерностей на основе ряда частных случаев (в отличие от дедукции).

Например, после того как Галилей проведет эксперимент с металлическими предметами, он может попытаться повторить его с деревянными, затем с глиняными, затем с бумажными и т. д., дабы посмотреть, получит ли он те же результаты. Таков индуктивный метод: предложенное утверждение проверяется во всевозможных новых условиях; если оно не опровергается в этих условиях, то до этой степени оно считается подтвержденным. Само утверждение обычно называется гипотезой. Еще не опровергнутая гипотеза (то есть не имеющая какие-то ослабляющие ее условия) обычно называется теорией. Теория, которая выглядит так, что она, возможно, никогда не будет опровергнута (быть может, дополнена, но не опровергнута фундаментальным образом в своей собственной сфере) обычно называется законом. Галилей открыл два закона земного движения; Кеплер открыл три закона планетарного движения; а гений по имени Ньютон объединил законы небес с законами земли и показал, что яблоко падает на землю (Галилей) по той же причине, по какой планеты кружатся вокруг Солнца (Кеплер) – а именно ввиду всемирного тяготения (гравитации).

Смысл же в том, что классический научный метод был эмпирическим и индуктивным, а не рациональным и дедуктивным. То, что сделали Бэкон, Кеплер и Галилей, заключалось просто в обещании связать око рассудка с оком плоти в тех случаях, когда рассматриваемое утверждение касается сферы плоти. Сколь бы странно это ни звучало сегодня, тогда это было гениальным ходом: позвольте оку плоти самому проверять факты в мире плоти, дабы, тем самым, избегать допущения категориальных ошибок смешивания плоти с рассудком и созерцанием. Я собираюсь выдвинуть утверждение, что данное открытие не только оказалось большим достижением для науки, но еще и в потенциале может сослужить хорошую службу религии, потому что оно очищает религию от ее несущественных и псевдонаучных аспектов, которые заразили все без исключения крупные мировые религии.

Но в отношении Галилея и Кеплера можно выделить еще одну особенность, более того – наиболее важную мысль, ведущую нас в самую суть их открытия. Мы видели, что одни их предшественники тщательно использовали око плоти, а другие – в грубом смысле – прибегали к чему-то вроде индуктивного метода, пытаясь проверить свои теории в различных условиях. Но Галилей и Кеплер наткнулись на настоящий и сущностный секрет эмпирико-индуктивного доказательства: в научном эксперименте ученый желает увидеть, происходит ли какое-то определенное событие; если оно происходит, это значит, что нечто претерпело изменения. В физическом мире изменение обязательно включает в себя нечто вроде движения в пространстве-времени; движения, которое можно измерить. И напротив, если событие нельзя измерить, оно не может быть предметом эмпирико-научного эксперимента, и, в пределах данной формы научного познания, его не существует.

Таким образом, будет лишь небольшим преувеличением, если мы скажем, что эмпирико-аналитическая наука есть измерение. Измерение – и буквально одно лишь измерение – порождает данные научных экспериментов. Галилей проводил измерения. Кеплер проводил измерения. Ньютон проводил измерения. Вот в чем состоял истинный гений Кеплера и Галилея. Причина, по которой современная наука не была открыта до Кеплера и Галилея, заключалась в том, что до них никто на самом деле не занимался измерением. «Здесь мы подошли к моменту огромной значимости, – пишет Л. Л. Уайт. – Примерно в 1600 году Кеплер и Галилей одновременно и независимо друг от друга сформулировали принцип, согласно которому законы природы необходимо открывать при помощи измерения, и применили его к своей собственной работе. Тогда как Аристотель занимался классификацией, Кеплер и Галилей стремились проводить измерения».[25] Уайт изо всех сил старается подчеркнуть: «Процесс измерения был единственным с объективной точки зрения надежным подходом к структуре природы, а числа, полученные с его помощью, были ключом к постижению порядка природы. Таким образом, на рубеже XVII века человечество получило в распоряжение систематический метод исследования тех аспектов природы, которые были доступны для измерения. Последующие же столетия можно было бы назвать и эпохой количественных измерений. Никогда доселе подобная методика не была доступна…»[26]

Уайтхед был столь же уверен в этом. «Аристотель, – писал он, – как правило, вводил в заблуждение физиков, ибо в действительности его доктрины предлагали физикам классифицировать природу, тогда как они должны были предлагать ее измерять». Ибо, как продолжает Уайтхед, «если бы только ученые мужи занялись измерением, а не классифицированием, то сколько всего бы они узнали!»[27] Уайтхед резюмирует суть нового эмпирико-аналитического метода: «Поиск измеряемых компонентов среди наблюдаемых вами явлений, а затем поиск соотношений между измеренными физическими величинами». Это, по его словам, и есть «правило науки».[28]

Я не буду подробно на этом останавливаться, но примите это за некую данность, что «мера науки – это количество: с пространством, размером и мощью сил можно встретиться при помощи чисел… Число есть число, и числа суть язык науки».[29] Психология считается эмпирической наукой, только если она предлагает измеряемые паттерны, вот почему бихевиоризм считается эмпирической наукой, а психоанализ – нет. (Заметьте, что я не утверждаю, что бихевиоризм, как следствие, достоверен, а психоанализ – недостоверен: это два разных набора данных, собираемых при помощи двух разных очей познания, оба из которых достоверны; одно из них является эмпирическим, а другое – ментально-феноменологическое.) Даже психоанализ осознал это с самого начала. По выражению одной из основоположниц психоанализа Мелани Кляйн:

Следует помнить, что данные, которые может представить аналитик, в значительной степени отличаются от данных, требуемых в естественных науках, ибо психоанализ по своей природе отличен. На мой взгляд, попытки предоставить сопоставимые и точные данные в результате приводят к псевдонаучному подходу, ибо процессы бессознательного ума и реакции психоаналитика на таковые нельзя подвергнуть процессу измерения…[30]

Если обобщить, то мы получаем следующую картину: гениальный и непреходящий вклад Галилея и Кеплера в познание состоял в том, что они показали в отношении физического, или сенсомоторного, мира, что око рассудка можно и необходимо связать с оком плоти и обосновать в нем путем индуктивного эксперимента, сутью которого является воспроизводимое измерение (число). Позвольте оку плоти говорить за око плоти, – и эмпирическая наука была изобретена с этой целью.

Кант и то, что было после него

Эталоном плотской истины является эмпирический факт; эталоном ментальной истины является философское и психологическое понимание; эталоном созерцательной истины является духовная мудрость. Мы видели, что до эпохи современности мужчины и женщины в достаточной степени не дифференцировали, или различали, очи плоти, рассудка и созерцания, а посему, как правило, смешивали их. Религии пытались быть научными, философия пыталась быть религиозной, а наука пыталась быть философской – и все они, в этом смысле, были неправы. Они были повинны в совершении категориальных ошибок.

Таким образом, Галилей и Кеплер, очертив истинную природу эмпирико-научной истины, в действительности сослужили огромную службу религии и философии. Они, на самом деле, отделили око плоти от путаного слияния с очами разума и созерцания. Наука, верно и честно исполняя свой долг, могла бы освободить и философию, и религию от попыток быть псевдонауками. Монаху Косме не понадобилось бы тратить свое время на попытки выяснить форму земли: наука геология может этим заниматься, освободив Косму для занятия созерцанием. Показывая нам, какая истина содержится в мире, раскрываемом оком плоти, она в итоге, по принципу исключения, помогает нам вновь открыть как око разума, так и око созерцания.

Итак, то, что Галилей и Кеплер сделали для ока плоти (в сопоставлении с религией), Кант совершил для ока рассудка. Иными словами, так же, как Галилей и Кеплер помогли очистить религию от ее несущественного «научного» мусора, Кант помог очистить ее от излишнего рационализаторства. И этому суждено было иметь экстраординарные, правда совершенно непонятые, последствия.

До Канта философы не только пытались дедуктивно вывести научные факты (что, как мы видели, было невозможно), они также пытались дедуктивно вывести созерцательные, или духовные, истины, что было столь же невозможно, но при этом еще и в два раза опаснее. И секулярные, и религиозные философы делали всевозможные рациональные утверждения, которые, как они заявляли, отражали предельные реалии и предельные истины. Так, Фома Аквинский выдвигал рациональные «доказательства» существования Бога; тем же занимался и Декарт – а также Аристотель, Ансельм Кентерберийский и прочие. Их распространенной ошибкой было то, что они пытались доказать при помощи ока рассудка то, что можно увидеть лишь посредством ока созерцания. И кому-то, рано или поздно, предстояло это обнаружить.

В этом-то и состоял гений Канта. Сам он и вправду верил в Бога, в Трансцендентный Абсолют, в ноумен. И совершенно верным было его убеждение в том, что таковой имеет надэмпирическую и надчувственную природу. Но он показал, что всегда, когда мы пытаемся рассуждать об этой надэмпирической реальности, мы сталкиваемся с тем, что способны с равной убедительностью выдвигать доводы в пользу двух совершенно противоречащих друг другу взглядов. И это ясно показывает нам, что подобные рассуждения тщетны (или, в любом случае, не несут в себе и малой толики того веса, который столь щедро придавался им посредством титула «метафизика»). Но вот мы получили всех этих философов и богословов, выдающих на-гора рациональные утверждения о Боге (Будде или Дао) и о предельной реальности таким образом, будто бы они напрямую и фактически разговаривали с Реальностью как таковой, тогда как, и это столь убедительно продемонстрировал Кант, они высказывали один лишь вздор. Чистый разум попросту неспособен уловить трансцендентные реалии, а когда он пытается это сделать, то обнаруживает, что с равной убедительностью может быть выдвинута и совершенно противоположная точка зрения. (Это прозрение никоим образом не ограничивается Западом. Почти за полторы тысячи лет до Канта буддийский гений Нагарджуна – основатель школы буддизма мадхьямака – пришел буквально к тому же заключению. Заключению, которое отдавалось эхом и усиливалось в последующих поколениях практически всех основных школ западной философии и психологии: рассудок неспособен уловить сущности абсолютной реальности, а когда он пытается это сделать, то порождает лишь дуалистические и несовместимые утверждения.)

Одна из причин этого состоит в следующем (если позволите мне выразиться поэтическим языком): Абсолют, или Наивысшее, есть «совпадение противоположностей» (Николай Кузанский) или, как сформулировали это индуизм и буддизм, адвайта или адвайя, что означает «недвойственное» или «не-два», это факт, который нельзя описать при помощи логики. Невозможно, к примеру, описывать вещь, которая одновременно и является, и не является собою. Нельзя видеть одновременно, что дождь идет и что он не идет. Невозможно представить себе недвойственность, наивысшую реальность или точно рассуждать о ней. Если вы пытаетесь перевести недвойственную Реальность на язык двойственного рассудка, тогда вы создаете две противоположности там, где в действительности нет ни одной, а посему – каждую из этих противоположностей можно рационально обосновать с равной убедительностью. И это, если вернуться к Канту, показывает, почему рассудок порождает лишь парадокс, когда пытается уловить Бога, или Абсолют. Заниматься метафизическим умозрением (опираясь исключительно на око чистого разума) значит предаваться бессмысленной деятельности. Утверждение, что «Реальность – это абсолютный субъект», не является ложным, оно бессмысленно, лишено смысла, ни истинно, ни ложно, но пустотно, ибо с равной силой можно выдвигать и противоположное утверждение: «Реальность – это абсолютный объект». На Востоке, та же самая бессмыслица существовала («Реальность – это атман» против «Реальность – это анатман») вплоть до того момента, как она была демонтирована Нагарджуной точно таким же образом, как впоследствии сделал это и Кант.

Кант продемонстрировал, что, – как впоследствии сформулирует и Витгенштейн, – большинство метафизических проблем не ложны, они бессмысленны. Дело не в том, что ответ плох, а в том, что вопрос глуп сам по себе… он зиждется на категориальной ошибке: око чистого разума пытается узреть Рай. Заметьте, я не имею в виду, что Кант был просветлен (то есть, что его око созерцания было полностью открыто). Очевидно, это было не так. Замечательный способ понять позицию Канта – это изучить вышеупомянутого буддийского гения, Нагарджуну, ведь Нагарджуна применяет ту же самую критическую философию к рассудку, однако не для того лишь, чтобы показать ограничения рассудка, но еще и для того, чтобы продвинуться дальше и помочь открыть око созерцания (праджню), знающее Наивысшее напрямую, неконцептуально и неопосредованно. Кант, на самом деле, не знает о праджне, или созерцании, но поскольку он знает, что Бог запределен чувственному и рассудочному, то, следовательно, считает, что Бог навсегда скрыт от прямого сознавания. Вскоре Шопенгауэр отметит именно этот недостаток в воззрении Канта.

Но единственное, что я хочу подчеркнуть, это то, что Кант правильно показал, что око чистого разума не способно, по своей природе, узреть сферу духа. Философия, другими словами, неспособна достичь Бога – в лучшем случае, она может постулировать существование Бога с моральной (практической) точки зрения. Тем самым Кант снял с религии бремя необходимости рационализировать Бога так же, как Галилей и Кеплер освободили религию от необходимости попусту тратить время на возню с молекулами. Как выразился Макферсон:

Вероятно, философия позитивизма сослужила хорошую службу религии. Показав своим способом абсурдность того, что богословы пытались изрекать, позитивисты помогли указать на то, что религия принадлежит сфере неизрекаемого… Позитивисты, быть может, и являются врагами богословия, но зато они друзья религии.[31]

Таким образом, и научный факт, и рациональная философия – в дополнение к тому, что они представляют собой правильные и превосходные приложения соответствующих им очей плоти и рассудка, – потенциально оказали весьма благотворное влияние на религию в том, что они способны были помочь духовности очиститься от несущественных для нее вещей, прояснив ее роль в человеческом познании и озарении. Ведь то, чему мы учимся, объединив Галилея, Кеплера, Канта и Христа, состоит в том, что сенсомоторный интеллект не есть философское понимание, которое не есть духовная мудрость: ни то, ни другое, ни третье не может быть сведено к остальным, равно как нельзя и обойтись без какого-либо из них.

Но в течение всего лишь нескольких десятилетий после Канта око плоти, ослепленное светом Ньютона, сочло, что оно – и только лишь оно – достойно того, чтобы познавать. Эмпирическая наука, подгоняемая Огюстом Контом и иже с ним, превратилась в сциентизм. Она не просто говорила от имени ока плоти, но также стала говорить и от имени ока разума и ока созерцания. Поступая так, она попала в ловушку все тех же категориальных ошибок, которые сама же и открыла в догматическом богословии и за которые принудила религию заплатить дорогую цену. Сциентисты попытались вынудить эмпирическую науку (с ее оком плоти) работать на все три ока. Это и есть категориальная ошибка. И не наука, а весь мир жестоко за нее поплатился.

Новый сциентизм

Эмпирико-аналитическая наука является одним из аспектов знания, которое необходимо получать в мире ока плоти (не все чувственное знание научно: например, можно вести речь об эстетическом влиянии). Разумеется, эмпирико-аналитическая наука и вправду использует око рассудка, и я считаю, что она даже прибегает и к оку созерцания для получения творческих прозрений. Но все это подчиняется оку плоти или обосновывается в получаемых им данных. И от бытия, таким образом, лишь одним аспектом низшего ока, попав в руки сциентистов, она стала заявлять о том, что у нее в распоряжении все три ока познания. Что же произошло?

Можно с разных сторон описать заблуждение сциентизма. Если вначале он говорил: «То, что нельзя увидеть оком плоти, нельзя эмпирически верифицировать», – то затем он стал утверждать: «То, что нельзя увидеть оком плоти, не существует». Сначала он говорил: «Есть прекрасный метод для получения знания в сфере пяти органов чувств», – а затем стал заявлять: «Таким образом, знание, полученное посредством разума и созерцания, недостоверно». Смит описывает это следующим образом: «К науке не может быть никаких претензий. А вот сциентизм – уже другое дело. Тогда как наука позитивна и удовлетворяется описанием того, что открывает, сциентизм негативен. Он выходит за пределы действительных открытий науки и отрицает то, что иные подходы к познанию достоверны и иные истины верны».[32] Или, если ближе к самой сути: «Триумфы современной науки ударили в голову человеку так же, как ром – в голову пьяницы, приведя к ослаблению логики. Он начал считать, что то, что открывает наука, каким-то образом подвергает сомнению то, что она не открывает, и что успех, которого она достигает в своей собственной сфере, каким-то образом ставит под вопрос реальность тех сфер, которые недоступны ее инструментам познания».[33]

Не забывайте, что необычайная важность Кеплера и Галилея заключалась в открытии метода, который раз и навсегда позволил установить истинностное значение чувственно-эмпирических утверждений. «Падает ли тяжелый предмет быстрее, чем легкий?» – об этом вопросе не надо размышлять при помощи lumen interius, или внутреннего света, рассудка, он не должен созерцаться lumen superius, или высшим светом созерцания: его надлежит проверить при помощи ока плоти. До сего времени просто не было общепринятого метода разрешения подобных споров, не было метода, посредством которого можно было эмпирически показать, что идеи оппонента неверны. Однако теперь, благодаря Галилею и Кеплеру, появилось средство, при помощи которого можно разрешать эмпирические диспуты: можно было показать, истинны ли или ложны утверждения, причем показать таким образом, что все здравомыслящие мужчины и женщины могли бы это единогласно признать.

И, вооружившись данным инструментом, наука своим влиянием начала заземлять богословов и философов (Бог – это не доступное проверке утверждение, а основа всех утверждений, а посему Бог не может пройти научного теста). Была получена возможность проверки данных, и философы, религиозные деятели, богословы, мистики и поэты тысячами терпели в ней фиаско. На самом деле им следовало бы изначально отказаться проходить такую проверку: они должны были осознать, что трансцендентные ценности не являются эмпирическими фактами, открываемыми оку плоти, это созерцательные и несловесные озарения, открываемые lumen superius, светом высшим, в пещере Сердца. Произошло то, что они просто начали длительную серию необоснованных попыток придумать способы, которыми можно было бы доказать, что Бог является таким же предметом, как камень, или же таким же утверждением, как F = ma. Работа Галилея и Кеплера кульминировала в великом труде Ньютона «Математические начала натуральной философии», который во многом (по сей день) представляет собой вершину эмпирико-научного метода. «Математические начала» наполнены «упрямыми и несводимыми фактами», а также такими логическими законами, которые подчиняются этим фактам. Это было колоссальное достижение для ока плоти.

Влияние, которое Ньютон естественным образом оказал на философию, было огромно. Философы, попросту говоря, хотели присоединиться к чему-то хорошему. После разрушительных лет бесконтрольного рационализма и незадействованного созерцания философы просто присягнули на верность оку плоти и его величайшему стороннику – Исааку Ньютону. Даже Кант, несмотря на всю его гениальность, стал жертвой этой ньютоновской религии. Прекрасно известно, что Кант хотел бы быть физиком, если бы не был философом, и его критическая философия, в дополнение к той важности, которую она имеет в плане очерчивания сферы чистого разума, еще и заражена физикализмом. Жильсон столь верно подмечает: «Кант переходил не от математики к философии, а от математики к физике. Сам же Кант сразу заключил: „Истинный метод метафизики, в фундаментальном смысле, тот же, что и метод, предложенный Ньютоном в естественных науках и принесший столь плодотворные результаты“…». Одним предложением Жильсон подытоживает, что Кантова «„Критика чистого разума“ является мастерским описанием того, какой должна быть структура человеческого разума, дабы объяснить существование ньютоновской концепции Природы».[34]

Другими словами, стало происходить следующее: все три ока познания были сведены к низшему из них: все они моделировались по образу и подобию Ньютонова ока плоти и схлопывались в него. С одной стороны, философы завидовали успеху Ньютона: Адам мог дать звездам имена, Пифагор мог их посчитать, но Ньютон смог сказать вам, сколько они весят с точностью до килограмма. С другой стороны, чем больше развивалась наука и чем больше индивидуумы тренировали око плоти, тем менее значимыми казались очи разума и созерцания. Наука рассматривала мир преимущественно как нечто количественное и объективное, и это практически не оставляло места для созерцательных и даже собственно умственных задействований. Как выразился Уайт, эмпирико-научный взгляд на природу, поскольку он был количественным и объективным, «уводил внимание от упорядочивающих аспектов личности, познаваемых субъективно [то есть посредством lumen interius, или ока разума], и это способствовало снижению доверия к силам субъективного разума… Вместо субъекта как чего-то доминантного по отношению к объекту, теперь объект начал доминировать над субъектом, хотя в новой картине объективной природы не было какого-либо элемента, что соответствовал бы конструктивным ментальным процессам субъекта».[35] Говоря простым языком, око разума закрылось, как перед ним – око созерцания. Сциентизм спасал человечество не только от Бога, но и от обязанности мыслить.

Таким образом, на самом деле, единственным критерием истины стал эмпирический критерий – иначе говоря, сенсомоторная проверка при помощи ока плоти (или его продолжений), обычно опирающаяся на измерение. Принцип эмпирической верификации стал применяться не только к оку плоти, что было правильным ходом, но еще и к очам разума и созерцания, что было, по выражению самого Уильяма Джеймса, чистым вздором. Можно выразиться словами Томаса Макферсона: «Поскольку опирающиеся на наблюдение утверждения ученых эмпирически верифицируемы, проверкой для чувственной сферы становится „восприимчивость к верификации посредством сенсорно-чувственного опыта“, и если что-то не проверяемо таким образом, то это нонсенс». Поймите раз и навсегда, что это не означает нечто верифицируемое непосредственным опытом вообще, а именно – чувственным опытом. То есть – эмпирически верифицируемое. Философы науки не разрешают прибегать к прямым переживаниям мистика/медитирующего, потому что они недоступны восприятию со стороны пяти органов чувств, сколь бы прямым ни называли сей опыт сами мистики. (К этому моменту мы еще вернемся.)

Тем временем мы просто отметим, что «неплотское» стало означать «нереальное» и что на базе этого возникло целое новое поколение философов науки. «Все, кто на практике или в теории не принимал их во внимание, осуждались со страстной беспощадностью»[36], – пишет Уайтхед. И все же основной момент кроется в следующем: «Со стороны ученых данная позиция была чистым блефом, если вообще можно считать, что они [на самом деле] верили в собственные заявления».[37] Наука становилась сциентизмом, также известным как позитивизм, также известным как научный материализм – таков был блеф части, пытавшейся надуть целое. «Вследствие этого, – подытоживает Уайтхед, – современная философия была превращена в руины».[38]

Она была превращена в руины потому, что она была редуцирована (или сведена к чему-то иному и меньшему), как то произошло с духовностью до нее. Довольно плохо, само по себе, что закрылось око созерцания, но ведь еще закрыто было и око подобающего философского умозрения, синтеза и критицизма. Уайтхед абсолютно однозначен в этом отношении. Столь же однозначен и Дж. Дж. Ван дер Леув: «Взаимная неприязнь философии и науки столь же вредна, сколь и необоснованна, но мы всегда должны быть внимательны, чтобы не задавать одной вопрос, который является вотчиной другой [совершая категориальную ошибку]. Научный ответ на философский вопрос неотъемлемо будет неудовлетворителен и направлен мимо цели; так же и философское решение научного вопроса будет лишено всякого смысла и, с научной точки зрения, бесполезно. Мы ценим и философию, и науку, понимая, что у них есть соответствующие сферы знания, и координируя их ради их же наивысшего блага, никогда при этом не смешивая друг с другом задачи каждой из них».[39]

Но именно подобное координирование и отказалось выполнять око плоти. Вместо этого оно стало говорить, что того, чего я не вижу, не существует; тогда как ему следовало говорить: того, чего я не вижу, я не вижу. Кант не утверждал, мол, Бога нет: он говорил, что направленный на чувственное научный рассудок неспособен постичь Абсолют. Витгенштейн выразил это следующим образом: «О чем невозможно говорить, о том следует молчать». Сциентисты же извратили это в принцип: «О чем нельзя говорить, того нет».

Например: вспомните, что один из вкладов Канта состоял в отчетливой демонстрации, что всякий раз, когда вы пытаетесь рассуждать об Абсолюте, то вы всегда можете рассуждать в двух противоречащих друг другу, но равным образом убедительных направлениях. Это не является достаточным доказательством того, что Божества не существует (несмотря на то, что поздние позитивисты так это ошибочно истолковывали); нет, этим Кант показывал, что Божество трансцендирует рассудок.

Всюду, где высшие измерения представлены в низших, они непременно что-то теряют в процессе перевода (или трансляции). Простой пример: всякий раз, когда трехмерная сфера сводится к двумерной плоскости, она становится кругом. Сфера, так сказать, разрезается пополам, чтобы уместиться на бумаге. И заметьте, ведь сфера может быть разрезана в двух самых разных направлениях (скажем, с восточной стороны на западную или с западной на восточную) и при этом все равно оставаться все тем же кругом. Можно, следовательно, утверждать, что когда бы круг ни пытался мыслить о сфере, он может произвести на свет два совершенно противоречащих друг другу утверждения, имеющих равную убедительность, ведь – для круга – оба утверждения и вправду верны. То же самое касается рассудка и духа.

Позитивисты считают, что это означает: сферы не существует. Но единственное, что это значит, так это что, с точки зрения круга, сферу понять нельзя.

Кант был твердо убежден в существовании Трансцендентного, хотя он и знал, что его нельзя постичь чувственным опытом или научным рассудком. Но его «полупоследователи» – начиная с Конта и Маха и заканчивая современными Айером, Флю, Куайном и иже с ними – не обладали даже такой степенью рассудительности. Расстроенные ролью правильной спекулятивной философии и совершенно слепые на око созерцания, сциентисты отдали все знание низшему оку плоти, и никакое иное знание, кроме приходящего через это око, более не считалось заслуживающим уважения.

Таков был новый эмпирический сциентизм: он просто заявлял, как продолжает заявлять и сегодня, что единственно только око плоти и выражаемые в числах количественные данные реальны. Все остальное – око разума, око созерцания, Бог, Будда, Брахман, Дао – все это бессмысленно, ибо ничто из этого не появляется как объект «наблюдаемый вовне». Коль скоро сциентизм не может приложить к Богу линейку, то он объявил Дух нонсенсом и бессмыслицей. Христос, следовательно, был безумен, Будда был шизофреником, Кришна галлюцинировал, а Лао-цзы страдал от психозов.

И посему в этом, именно в этом, была извращенная часть наследия Галилея и Кеплера, от них доставшаяся Ньютону, от Ньютона – Канту, от Канта – Конту, Маху и Айеру и вплоть до Уилларда Куайна. «Лучший способ охарактеризовать мировоззрение Куайна это сказать, что… фундаментально есть только одна сущность в мире, и таковая исследуется учеными-естественниками, а именно – физические объекты; и, во-вторых, есть лишь один тип знания в мире, и это то знание, которым обладают ученые в естественных науках».[40]

А сам Уиллард Куайн? «Уиллард Куайн – это самый влиятельный американский философ последних двух десятилетий».[41]

Природа сциентизма

«Как бы вы это ни приукрашивали, – пишет Уайтхед, – таков практический итог характерной научной философии, которой увенчался XVII век». При рассмотрении посредством научного ока, отмечает он, «Природа есть нечто унылое, лишенное звука, запаха, цвета; просто суета материального, бесконечная и бессмысленная».[42] Вот и все, что есть. Вот и все, что стоит познавать. Но еще хуже следующее:

Мы должны обратить внимание на ее поразительную продуктивность в качестве системы концепций для упорядочивания научных исследований. В этом смысле она совершенно достойна гения того века, который ее произвел на свет. И она сделала себя ведущим принципом научных исследований с тех пор. И все еще правит бал. Каждый университет в мире организует себя в соответствии с нею. Не было предложено ни единой альтернативной системы организации поисков научной истины. Она не просто воцарилась, но еще и не имеет никаких соперниц. И все же… она весьма неубедительна.[43]

Таково знаменитое суждение Уайтхеда о научном воззрении на мир. Другие оказались даже еще менее благосклонны: «Проблема не в осознанной структуре науки, а в бессознательном слое научного эго, в научной структуре-характере. Уайтхед назвал современную научную точку зрения „весьма неубедительной“. Психоаналитики добавили важное наблюдение: она безумна».[44] Психиатр Карл Стерн сформулировал это следующим образом: «Такое воззрение безумно. И я не имею в виду „безумие“ в качестве некоего жаргонного оскорбления; напротив, я имею в виду именно техническое значение этого слова – как нечто психотическое. Ведь, и вправду, подобное воззрение очень много общего имеет с определенными аспектами шизофренического мышления».[45]

Ученые – не полные безумцы, но по той лишь причине, что сами они всецело не верят в эмпирико-научное воззрение на мир. Или, если же они верят в него, они по-настоящему ценят науку; или они в уместной степени гордятся ею; или они считают, что занятие наукой имеет смысл, радость и цель. Но каждое из этих выделенных курсивом слов является неэмпирическими сущностями, будучи субъективными ценностями и намерениями. Иначе говоря, здравомыслящий ученый есть тот, кто ненаучен касаемо своей собственной личности.

Мы, однако, оставим рассуждения о безумии научного мировоззрения психиатрам, и вместо этого сконцентрируемся на идее Уайтхеда о его неубедительности. И эмпирико-научное воззрение на мир неубедительно, потому что оно частично и, претендуя на целое, оказывается в ловушке недоверия. Ибо, помимо всего прочего, эмпирико-научный метод фактически неспособен взаимодействовать с качественным измерением. «Наука преимущественно количественна», – пишет Уайтхед, и человек не мыслит научно, если он «мыслит качественно, а не количественно». Ведь наука – это «поиск количественных показателей».[46] То есть чисел.

Итак, проблема с числами состоит в том, что в то время, как одно качество может быть лучше другого, одно число лучше другого не может быть. Любовь по сути своей лучше, чем ненависть, но «три» по сути своей не лучше, чем «пять». И, таким образом, как только вы переводите мир в эмпирические меры и числа, то гарантированно получаете мир без качеств. То есть мир без ценности и смысла. Все, что остается, по словам Уайтхеда, это «голая обесцененность», которая «направила внимание на вещи вместо ценностей».[47] Бертран Рассел, который, вероятно, знает, о чем говорит, согласен с этим: «Сфера ценностей лежит за пределами науки».[48] Согласно Хьюстону Смиту, наука, как правило, упускает из виду ценности, потому что «само по себе качество не поддается измерению…Неспособность взаимодействовать с тем, что качественно неизмеримо, ведет к тому, что Льюис Мамфорд назвал „обескачественной вселенной“». Короче говоря, Смит пишет, что «ценности, смыслы жизни, предназначения и качества ускользают от науки подобно тому, как морская вода ускользает сквозь рыболовные сети».[49]

Эмпирико-аналитическая наука не способна свободно функционировать без измерения; измерение, в основе своей, это количество; количество – это число; число же само по себе находится за пределами ценностей. Качество так никогда в нее и не пробирается. Оно и не может пробраться. Л. Л. Уайт попал в самую точку: «Все величины имеют равный статус перед законами элементарной арифметики, чьи операции не проводят различий между одной ценностью и другой».[50]

Обратите внимание, что я не порицаю за это эмпирико-аналитическую науку. Я просто пытаюсь очертить ее роль, чтобы, когда она выйдет за пределы своей допустимой сферы и попытается выдать себя за полную картину мира, мы находились бы в несколько более выгодной позиции, чтобы подвергнуть критике такое превышение полномочий, такую категориальную ошибку, известную как эмпирический позитивизм, или исключительно эмпирическая верификация, или научный материализм.

Итак, традиционный взгляд на реальность говорил о том, что бытие иерархически ранжировано, что сфера созерцания более реальна и более ценна, чем сфера ума, которая, в свою очередь, более реальна и более ценна, чем сфера плоти. Признавалась ценность всех трех сфер, и все они использовались, но не было никаких заблуждений касаемо их соотносительной ценности: причинное выше, чем тонкое, которое выше, чем грубое. И, как выразился Смит, высшее более реально, чем низшее, поскольку оно более наполнено Бытием.

Но по мере того, как все знание стало сводиться к плотскому, эмпирическому знанию, и коль скоро судьей плотского знания стало служить число, и коль скоро число является количеством, лишенным качества или ценности, то, когда наука старательно начала искать великую ценностную Цепь бытия, произошла экстраординарная трансмутация, возможно – самая значимая из всех, известных истории. Все, что наука была способна увидеть, рассматривалось сквозь призму числа, а поскольку ни одно число изначально не лучше, чем другое число, вся иерархия ценности схлопнулась – оказалась редуцирована до простых, лишенных ценности столовых наборов, существующих только лишь для того, чтобы занять свое правильное место в естественном порядке вещей и стать частью этой унылой природы, лишенной звука, запаха, цвета; просто суеты материального, бесконечной и бессмысленной.

Старую иерархию ценности и бытия тем самым променяли на иерархию чисел. Более нельзя было говорить, что какие-то сферы выше, или реальнее, или лучше, чем другие: можно было лишь говорить, что они больше или меньше, чем другие. Можно утверждать, что уровни значимости подменились уровнями величин. Мы перестали признавать сферы, которые выше, значимее и реальнее, чем сфера обыденного (например, созерцательный рай), мы стали признавать только сферы, которые больше обыденного в размерах (например, астрономические расстояния). И вместо более низких, менее значимых и менее реальных сфер, чем сфера обыденного (подчеловеческие, плотские, материалистические сферы), мы стали видеть только сферы, которые меньше, чем обыденное, в размерах (например, субатомная сфера). «Лучше» и «хуже» превратились в «больше» и «меньше», а затем оказались и вовсе отброшены.

Но что еще можно было бы ожидать от животного, отрекшегося от ока разума и ока созерцания? Единственное оставшееся око было плотским и физическим, и по мере того, как оно оглядывалось по сторонам, единственное, что ему удавалось обнаружить, были различия в размерах. Когда закрылись очи рассудка и созерцания, око плоти уставилось немигающим взглядом на материальный мир, начав свою ритмичную литанию утверждений: 1, 2, 3, 4, 5…

Противоречие сциентизма

Итак, если бы сциентизм был всего лишь неубедителен, то все мы могли бы поддаться искушению перестать обращать на него внимание. Но он не просто «всего лишь неубедителен» – и не просто всего лишь безумен в своем количественном сумасшествии. Сциентизм, как мировоззрение, формально противоречит самому себе.

Данный вопрос можно рассмотреть с множества сторон. Вероятно, мы могли бы сперва отметить следующее: сциентизм считает, что созерцательное знание Абсолюта невозможно. Единственное знание, которое допустимо, это знание плоти, которое, по всеобщему признанию, есть относительное знание. Итак, если бы позитивист просто утверждал: «Мы ограничим себя изучением сферы относительного знания», – то все это было бы совершенно приемлемо. Но он идет дальше и утверждает: «Достоверно только лишь относительное знание». И это само по себе абсолютное утверждение, ведь оно говорит: «Абсолютной истиной является то, что нет абсолютной истины». Шуон выразил это следующим образом: «Релятивизм ставит перед собой задачу низвести любой элемент абсолютности до относительности, при этом допуская весьма нелогичное исключение ради самого данного действия по низведению». Он продолжает:

На самом деле, релятивизм состоит из заявления: истиной является то, что не существует истины. Или из заявления, что абсолютной истиной является то, что ничто, кроме относительной истины, не существует. С тем же успехом можно было бы сказать, что языка не существует, или же написать, что нет такой вещи, как письменность.[51]

Иными словами, заявление сциентизма «опровергается самим существованием его же постулата».[52]

Сходным образом сциентист не просто говорит: «Эмпирическое доказательство является лучшим методом получения фактов в чувственной сфере». Он говорит: «Верны только утверждения, которые можно проверить эмпирически». К сожалению, само данное утверждение нельзя эмпирически проверить. Нет никакого эмпирического доказательства утверждения, что только лишь эмпирическое доказательство реально. Поэтому Смит и пишет: «Заявление, что нет иных истин, кроме тех, что принадлежат науке, само по себе не является научной истиной, а посему, утверждая его, сциентизм противоречит самому себе».[53]

Еще сциентизм взял в моду утверждать, что, дескать, эволюция путем естественного отбора (мутация плюс статистическая вероятность) – это единственная сила, объясняющая весь окружающий нас мир. Итак, мы не ставим под вопрос, имела ли место эволюция: наиболее очевидно, что происходила. Мы ставим под вопрос то, что является ее причиной или движущей силой, – в данном случае, случай. Ибо утверждается, что все, неважно в какой сфере, в равной степени является продуктом случайной эволюции. Жак Моно, чья книга «Случай и необходимость» является библией подобных взглядов, объясняет: «Эволюция [есть] продукт гигантской лотереи, которой заправляет естественный отбор, слепо выбирая редких победителей среди чисел, выпадающих совершенно случайным образом… Только данная концепция совместима с фактами». Его утверждение состоит в том, что, дескать, насколько нам известно, концепция эволюции через случайный отбор более истинна, чем конкурирующие теории.

Но если бы это и было верно, то это невозможно проверить. Если все явления в равной степени являются продуктом слепого случая, тогда не может быть никакого вопроса о том, более ли истинно что-то одно, чем другое. Лягушка и обезьяна равным образом являются продуктами следующей статистическим закономерностям эволюции, и нельзя сказать, что лягушка «истинней», чем обезьяна. Аналогично этому, поскольку все явления суть плоды статистического случая, то и идеи тоже являются подобными продуктами. Таким образом, невозможно, чтобы одна идея была более истинной, чем другая, ведь все они в равной степени произведены случаем. Если все суть продукт статистической необходимости, тогда таковой же является и сама идея статистической необходимости, и, в данном случае, она несет не больше авторитета, нежели какой-либо другой продукт эволюции.

В психологии подобного рода сциентизм возникает в форме утверждения – почти неоспариваемого ортодоксами, – что (если использовать формулировку Чарльза Тарта, хотя сам он и не придерживается высказанной в ней позиции): «Весь человеческий опыт, в конечном счете, можно свести к паттернам электрической и химической активности в нервной системе и организме».[54] Но если всю человеческую деятельность можно свести к биохимической активности, тогда то же самое можно сделать и в отношении самого данного сделанного человеком заявления. Так что, на самом деле, все утверждения в равной степени представляют собой фейерверки биохимических процессов. Но тогда не может быть и вопроса о том, чтобы отличать истинное утверждение от ложного, ведь все мысли в равной степени являются биохимией. Не может быть истинных мыслей или ложных мыслей – могут быть только мысли. Если мысли и вправду в итоге можно свести к пульсации электронов в нервной системе, тогда не может быть ни истинных мыслей, ни ложных мыслей по той простой причине, что не бывает ни истинных электронов, ни ложных электронов. А посему, если данное утверждение истинно, оно не может быть истинно.

Если вкратце, то, как отметили столь многие, включая Шуона и Смита, само существование идеи сциентизма доказывает фундаментальную неверность сциентизма.

Итак, сегодня часто утверждается, что сциентизм мертв, так что может казаться, что в предыдущих разделах я воскрешал не просто «соломенное чучело», но при этом еще и очень мертвое «соломенное чучело»[55]. Безусловно, это верно, что сциентистское и позитивистское мировоззрение утратило часть своей внешней привлекательности; однако я убежден, что оно не только все еще с нами, но и, во многом, расширяет сферу своего влияния. Никто внешне не будет называть себя «сциентистом», – данный термин сам по себе звучит как какая-то болезнь. Но эмпирико-научное предприятие слишком часто скрытно и явно отвергает иные подходы как нечто не являющееся равно достоверным. Я же подчеркиваю, что хотя лишь немногие открыто признаются в том, что они сциентисты, на самом деле, многие таковыми по факту являются. «Эмпирическая верификация» все еще правит бал в философском и психологическом мэйнстриме, то есть речь идет о «верификации при помощи органов чувств или их продолжений». В принципе, не особо-то что-либо и признается. Как же иначе объяснить факт, что всего несколько лет назад Юргену Хабермасу, – которого многие (включая и меня) считают величайшим философом из ныне живущих, – пришлось посвятить целую книгу опровержению позитивизма и отражению его натиска? (Речь идет о книге, чей первый абзац содержит пронзительный комментарий: «Наше отречение от рефлексии [ока разума] есть позитивизм».) Если эмпирический позитивизм и мертв, то это довольно резвый мертвец.

Но основная причина исследования сциентизма и его противоречий заключается попросту в том, чтобы использовать его в качестве примера всепронизывающей категориальной ошибки, дабы лучше понять все то, что входит в состав подобной ошибки. Мое итоговое заключение состоит в том, что общая интегральная парадигма – или любая всеобъемлющая исследовательская парадигма вообще – должна использовать и интегрировать все три ока, а посему необходимо с самого начала очертить соответствующие роли каждого из них. Если они не очерчены, тогда наша «всеобъемлющая парадигма» может оказаться открыта для сциентизма, ментализма или спиритуализма, каждый из которых представляет собой категориальную ошибку, причем, на практике, смертельную.

Но можно ли это верифицировать?

Чтобы избежать сциентизма, или исключающего эмпиризма, следует просто осознать, что эмпирическое знание не является единственной формой знания; за его пределами существует еще и ментально-рациональное, и созерцательно-духовное знание. Однако если это так, тогда каким образом можно верифицировать, или проверить, эти «более высокие» формы знания? Если не найти эмпирического доказательства, то что нам остается?

Это кажется проблемой по той причине, что мы не видим, что все достоверное знание, в основе своей, сходно по структуре, а посему сходным образом может быть верифицировано (или опровергнуто). Иными словами, все достоверное знание – в любой из сфер – состоит из трех базовых компонентов, которые мы назовем предписанием, озарением и подтверждением. Но сама эта тема настолько запутана и сложна, что мы посвятим целую главу (следующую) исключительно ей. Здесь же я хотел бы просто сделать введение в основные положения нашей аргументации, чтобы мы лучше подготовились к подробностям, которые последуют ниже. По сути, мы просто предложим следующее: все достоверное знание – в любой из сфер – в самом фундаментальном смысле состоит из трех базовых компонентов:

1. Инструментальный, или предписывающий, компонент. Это набор инструкций, простых или сложных, внутренних или внешних. Все они существуют в виде формулы: «Если вы хотите знать это, то сделайте следующее…»

2. Освещающий, или постигающий, или ухватывающий, компонент[56]. Это озарение при помощи определенного ока познания, производимое в результате следования предписывающему компоненту. Помимо самоозаряющего качества, он открывает возможность еще и для следующего:

3. Коллективный компонент. Это реальное совместное разделение озаряющего видения с другими исследователями, использующими то же око. Согласие других в отношении общего видения и составляет коллективное или консенсуальное доказательство истинного видения.

Это три базовых компонента любого истинного знания, использующего любое из очей. Знание действительно становится все более сложным, когда одно око пытается сопоставить то, что ему известно, с более высоким или низким оком, но эти базовые компоненты лежат в основе даже такого усложнения (как мы убедимся в следующей главе).

Позвольте мне привести несколько примеров, начав с ока плоти. Предписывающий компонент, как мы сказали, выражен в формуле: «Если вы хотите то-то увидеть, то вам необходимо сделать следующее…». В оке плоти, представляющем собой простейшее знание, предписание может быть довольно прозаичным: «Если вы не верите, что на улице идет дождь, подойдите к окну и взгляните сами». Человек идет, смотрит и видит, в этом-то и состоит его озарение, его знание (компонент № 2). Если другие повторяют ту же самую инструкцию («выгляните в окно») и видят то же самое, тогда задействуется коллективный компонент (№ 3), и мы можем сказать: «Верно, идет дождь» и т. д.

Даже по отношению к оку плоти, однако, предписания могут носить довольно сложный характер. В эмпирической науке, например, мы обычно встречаем весьма трудные технические инструкции, например: «Если вы хотите увидеть ядро клетки, тогда вам необходимо научиться делать гистологические срезы, научиться использовать микроскоп, научиться окрашивать ткани, научиться отличать одни компоненты клеток от других и затем уже собственно смотреть». Другими словами, компонент предписания требует, чтобы для любого типа знания соответствующее око познания прошло необходимое обучение, дабы быть адекватно квалифицированным, чтобы воспринять озарение. Это верно как в отношении искусства, так и в отношении науки, философии и созерцания. Это, на самом деле, верно для всех форм достоверного знания.

Итак, если человек отказывается тренировать определенное око (плоти, разума или созерцания), то это эквивалентно отказу посмотреть, и у нас тогда есть все основания не принимать во внимание мнение этого человека и лишить его права голоса в процессе коллективной проверки. Кому-то, кто отказывается выучить геометрию, не может быть позволено иметь право голоса в отношении истинности теоремы Пифагора; кому-то, кто отказывается обучиться созерцанию, не может быть позволено иметь право голоса в отношении истинности природы будды или Духа. Иными словами, если человек не выполняет компонент № 1 познания, он будет исключен из компонентов № 2 и № 3. Мы можем сказать, что знания такого человека неадекватны с точки зрения требований поставленной задачи. Церковники, отказавшиеся посмотреть в телескоп Галилея, были неадекватно квалифицированы в плане ока плоти, так что их мнением в этой сфере можно было пренебречь.

Если передвинуться наверх, к следующему оку – оку разума, то мы обнаруживаем, что предписывающий компонент может быть даже еще более сложным и труднодоносимым до других участников дискуссии. Но мы с вами, надеюсь, сейчас как раз этим-то и занимаемся: мы встречаемся понимающим взглядом, используя разум (хотя мы и можем не полностью соглашаться относительно того, что мы видим). Если бы это было не так, то вы бы не смогли понять ни единого слова. Однако для того чтобы увидеть значение любого из этих слов, нам пришлось последовать определенным инструкциям, первой среди которых была: «Научись читать». И это открыло перед нами целый мир, который недоступен оку плоти, взятому в отдельности. Э. Ф. Шумахер хорошо это выразил: «В свете интеллекта [lumen interius] мы можем увидеть вещи, которые невидимы для наших телесных органов чувств. Никто не отрицает, что математические и геометрические истины „видны“ таким образом [то есть при помощи ока разума, а не ока плоти]. Доказать утверждение – значит придать ему форму при помощи анализа, упрощения, трансформации и разбора [компонент предписания], благодаря которым можно увидеть истину [компонент озарения, или освещения]; за пределами же этого видения нет ни возможности, ни нужды в каком-либо дальнейшем доказательстве [за исключением, я могу добавить, совместного разделения этого доказательства с другими с целью провести коллективную проверку – третий компонент]».[57]

Можно тренировать око разума для внешнего философского видения или же внутреннего психологического видения. В той мере, в какой око разума отказывается возноситься над оком плоти, в философии оно производит только лишь позитивизм, а в психологии – только лишь бихевиоризм. С другой же стороны, в той мере, в какой око разума возносится до самого себя, оно производит феноменологию, лингвистику, правильную спекулятивную философию (критическую, аналитическую и синтетическую), а также межсубъективную психологию (как будет объяснено в следующей главе).

Доказательство в этой области имеет ту же форму, следует тем же трем принципам, как и во всех остальных областях: обучите око разума, лично посмотрите, а затем коллективно сопоставьте полученные данные и подтвердите их. Коллективный аспект этого знания, разумеется, труднее постичь, нежели то, что дается посредством ока плоти, ведь всем дано одинаковое око плоти, но различные ментальные воззрения. Это, безусловно, не изъян ока разума, а показатель его богатства и изобилия.

Знание в трансцендентной сфере получается точно таким же образом: есть предписание, озарение и подтверждение. В дзен это дзадзен, сатори и официальное признание опыта. Без всех этих трех компонентов нет никакого дзен-буддизма. На самом деле не бывает подлинно эзотерического, или трансцендентного, знания, не имевшего бы в себе все три компонента. Сначала осуществляешь практику созерцания (contemplatio), которая может заключаться в медитации, дзадзен, мантре, джапе, внутренней молитве и т. д. Когда око созерцания полностью обучено, тогда взгляните с его помощью. Затем проверьте свое прямое озарение, сопоставив его с данными других практикующих и, что еще более важно, с мнением учителя или мастера. Проверять полученный опыт с мастером – это то же самое, что и проверять решение математических задач с учителем, когда только начинаешь осваивать математику.

Это итоговое и наивысшее доказательство в предельном смысле является доказательством Бога, или природы Будды, или Дао, – но это не эмпирическое доказательство и не рационально-философское доказательство, а созерцательное доказательство. «Вся наша задача в этой жизни, – сказал св. Августин, – состоит в том, чтобы излечить око сердца, с помощью которого можно узреть Бога». Излечение этого ока состоит в его обучении, которое, тем самым, позволяет вам стать адекватно квалифицированными в плане знания, «ведущего к спасению».

Иногда утверждается, что мистическое знание не является настоящим знанием, потому что оно является не общественным (или публичным) знанием, а только лишь «приватным», а посему – недоступным совместной проверке. Данный взгляд, однако, ошибочен, ибо тайна совместной проверки во всех трех сферах заключается в одном, а именно: натренированное око – это общественное око, иначе оно вообще не поддавалось бы тренировке. А общественное око представляет собой коллективное, или консенсуальное, око. Математическое знание является общественным знанием для математиков (но не тех, кто не знаком с математикой); созерцательное знание является общественным знанием для всех мудрецов-созерцателей. Пусть созерцательное знание и невыразимо в словах, оно не является приватным, частным: оно представляет собой совместное видение. Сущность дзен заключается в следующем: «Особая передача вне Писаний [то есть между наставником и учеником]; независимость от слов и письмен [ока разума]; видение собственной Природы [при помощи ока созерцания] и становление буддой». Это прямое видение при помощи созерцательного ока, и его можно передать от учителя ученику, потому что оно напрямую общественно (или публично) доступно данному оку. Знание Бога общественно для ока созерцания точно так же, как геометрия – для ока разума, а дождь – для физического ока. И натренированное созерцательное око может доказать существование Бога в точности с той же очевидностью, с какой око плоти может доказать существование камней.

Всеобъемлющая интегральная парадигма будет свободно опираться на око плоти и око рассудка; но также она будет обоснована и в оке созерцания. Это око воплощает достоверную форму познания; его можно общественно разделять; его можно коллективно проверять. Нечто большее невозможно. Ничего большего и не нужно.

Наука и религия

Конфликт между эмпирической наукой и религией является (и всегда был) конфликтом между псевдонаучными аспектами религии и псевдорелигиозными аспектами науки. Покуда наука остается наукой, а религия – религией, какой-либо конфликт невозможен – точнее, всегда можно показать, что любое возникающее противоречие так или иначе сводится к категориальной ошибке, когда богословы пытаются быть учеными, а ученые – богословами. В прошлом ситуация, когда богословы пытались стать учеными и говорить о Христе как историческом факте, сотворении мира как эмпирическом факте, рождении от девственницы как биологическом факте и так далее, была совершенно нормальной. В таком случае они должны быть готовы к тому, чтобы отвечать на научные вопросы об этих явлениях. Непорочное зачатие и рождение младенца девственницей как эмпирический факт означает рождение человека без биологического отца; в качестве ментального символа это могло бы означать рождение того, чей Отец на Небесах (то есть того, кто реализует трансперсональное Я); в качестве созерцательного прозрения это может быть прямым постижением того, что твое Истинное Я из мгновения в мгновение претерпевает процесс девственного рождения. Итак, утверждение о непорочном зачатии и девственном рождении как эмпирическом факте, вероятно, неверно, – а вот как о символе и прямом постижении, вероятно, верно. Смысл же в том, что когда богословы обсуждают эмпирические факты, они должны быть готовы столкнуться с учеными; когда же они говорят о ментальных принципах, они должны быть готовы столкнуться с философами или психологами; и только когда они практикуют созерцание, тогда они целиком и полностью в своей вотчине. И всеобъемлюще-интегральная парадигма должна уметь щедро вовлекать в себя все три ока познания. Именно это и отличает ее от традиционной религии, традиционной философии/психологии и традиционной науки, – ведь она включает и способна потенциально интегрировать их все.

Еще не так давно именно ученые-эмпирики попытались стать богословами или даже пророками. Здесь тоже нечем гордиться. Но когда ученые-эмпирики пытаются стать богословами и религиозными деятелями, они должны быть готовы к тому, чтобы встретиться со столь же суровой проверкой, в этот раз исходящей от созерцателей. Если, например, ученый-физик утверждает: «Современная физика показывает нам, что в фундаментальном смысле все вещи суть Одно, подобно Дао или Брахману», – то он делает утверждение не просто о физической сфере, но о всех сферах, в том числе предельных абсолютных категориях. Непосредственно связанные с религией деятели, таким образом, могут в ответ задать вопрос: «Это попросту идея, представленная оком разума; в чем же состоит ваш метод открытия ока созерцания? Опишите мне языком предписания, что необходимо сделать, чтобы увидеть – напрямую увидеть – это Единство. Если вы не можете этого сделать, тогда вы совершаете категориальную ошибку: вы просто говорите о созерцательной/медитативной сфере, используя лишь око разума». Заметьте, мастер дзен может пройти этот тест, а вот от физика мы все еще ждем ответа. Ибо простой факт состоит в том, что можно быть хорошим физиком без того, чтобы вовлекаться в мистическую или трансцендентальную сферу. Можно быть мастером физики без мастерского владения просветлением. А вот хорошим мастером дзен нельзя стать без того, чтобы не стать мистиком. То, что глубинное и добросердечное исследование физики привело некоторых ученых (возможно, процентов десять или около того) к мистическому воззрению на мир, говорит нам нечто важное не о физике, а о том, насколько чувствительны и благородны сами физики. Однако те же самые чуткие и открытые физики нередко совершают категориальную ошибку и утверждают, что физические данные как таковые доказывают трансцендентальные состояния, – вполне понятное, но оттого не менее серьезное заблуждение, которое, очевидно, опровергается большим числом великих физиков, не являющихся мистиками.

Таким образом, я чувствую, что самое важное, что может сделать всеобъемлющая, или интегральная, парадигма, это попытаться избежать категориальных ошибок: смешения и путаницы трех очей – ока плоти, ока разума и ока созерцания (или, если опираться на более подробные модели, такие как пятиуровневая модель веданты, избежать смешения каких-либо из уровней). Когда кто-то спрашивает: «Где же ваше эмпирическое доказательство трансценденции?» – нам не нужно паниковать. Мы объясняем инструментальные методы, при помощи которых получаем свое знание, и приглашаем спрашивающего человека проверить их лично. Если данный человек примет и выполнит компонент предписания, тогда он окажется способен стать частью сообщества тех, чье око адекватно для работы со сферой трансцендентного. До этого момента данный человек недостаточно квалифицирован, чтобы сформировать компетентное мнение о трансцендентальных вопросах. В таком случае мы не более обязаны давать какие-то объяснения данному человеку, чем ученый-физик – тому, кто отказывается освоить математику.

Мы находимся сегодня в необычайно благоприятной ситуации: мы можем сохранить совершенно уникальную позицию обладания и владения сбалансированным и интегрированным подходом к реальности – «новой и более высокой» парадигмой. Парадигмой, которая способна включить око плоти, око рассудка и око созерцания. И я думаю, что история человеческой мысли в конечном счете докажет, что сделать что-то большее, чем это, невозможно, но что-то меньшее – катастрофично.

2. Проблема доказательства

Если учитывать каждый из трех способов познания – чувственный, символьный и духовный, – то естественно встает вопрос (как он, безусловно, и вставал в истории философии, психологии и религии): каким образом мы можем убедиться в том, что «знание», полученное любым из этих способов, достоверно? Или наоборот (что более важно): на каких основаниях мы можем отринуть какое-либо «знание» как нечто, скорее всего, ошибочное?

Данные и знание

Под данными (data) я понимаю любое напрямую ухватываемое, или постигаемое, переживание (под «переживанием», или «опытом», в широком смысле подразумевается прегензия[58] или осознавание). Как объяснил Уильям Джеймс, прибегнув к примеру восприятия листа бумаги: «Если наше частное видение бумаги может быть рассмотрено отдельно, абстрагируясь от всех остальных событий [или «заключено в скобки»[59]], тогда увиденная бумага и ее видение суть лишь два разных имени, обозначающих единый нераздельный факт, который, если его правильно назвать, и представляет собой единицу данных (datum), феномен или переживание».[60] И я утверждаю (а также попытаюсь показать), что легитимные данные (прямые постижения, или восприятия) можно найти в сферах плоти, разума и духа, – то есть реальные данные в этих реальных предметных областях. Предметных областях, которые мы можем назвать сенсибилией (sensibilia), интеллигибилией (intelligibilia) и трансценделией (transcendelia). Именно реальное существование этих предметных областей (чувственно-сенсорных, ментально-умственных и созерцательно-духовных) и реальное существование соответствующих им данных служит основой человеческого поиска знания и обеспечивает его завершенность.

Обратите внимание, что термин «единица данных»[61] в любой сфере особенно сильно определяет не его простота или атомизм, а его непосредственная данность, его прямое ухватывание (apprehension – постижение, или восприятие. – Прим. пер.). Единица данных не обязательно представляет собой наименьшую частицу переживания в любой из сфер. Это непосредственное проявление переживания, раскрываемое при введении в эту сферу. Так, например, когда Джеймс говорит о данных в мире сенсибилии, он прибегает к примерам прямого переживания (или опыта) листа бумаги, тигра, стен комнаты и так далее: все, что непосредственно дано в наличествующей сенсибилии. Итак, подобные чувственные данные и вправду могут быть весьма атомистичны: приспособившаяся к темноте сетчатка человеческого глаза, например, может уловить один-единственный фотон, и в этом непосредственном улавливании фотон (или что бы там ни было) и есть единица чувственных данных. Однако единица данных также может быть и чем-то очень большим и достаточно сложным – закатом, ночным небом, пейзажем, открывающимся с возвышенности, и т. д. Ключевой момент здесь не столько в размере или сложности феномена, сколько в непосредственности или данности его в прямом переживании (или опыте). (Многие философы на самом деле называют это прямое постижение сенсибилии интуицией – Джеймс и Кант, например. Однако нельзя путать эту чувственно-сенсорную интуицию с духовной интуицией или даже ментально-рассудочной интуицией, как это детально объясняет Кант. Когда я использую термин «интуиция» в этом широком смысле, он просто означает осуществление прямого и непосредственного постижения феномена в любой из сфер, и это прямое постижение, переживание, опыт, или интуиция, и является самой определяющей чертой того, что понимается под «единицей данных».)

Точно то же самое применимо и к данным интеллигибилии и трансценделии. В сфере интеллигибилии, например, непосредственно присутствующие в настоящем ментально-умственные переживания, какой бы природы они ни были, и являются единицей данных – ментальной единицей данных (или вереницей данных). Такая единица данных может быть и весьма лаконичным или атомистичным (некий простой образ или промелькнувшая мысль), но также оно может быть и довольно сложным и длительно удерживаемым (понимание общего значения предложения, ухватывание смысла идеи, удержание воспоминания в уме). В любом случае единица ментальных данных попросту представляет собой непосредственный гештальтоподобный опыт, какой бы «размер», сложность или продолжительность она ни имела. Даже если вы размышляете о каком-то событии из прошлого или предвосхищаете действия, которые совершите завтра, сама мысль является текущим событием, воспринимаемым и переживаемым непосредственно, – то есть единицей данных.

В сфере языка аналитические философы нередко говорят о непосредственном и прямом постижении символов как о «лингвистической интуиции». Когда вы в совершенстве овладеваете каким-то языком, вы начинаете просто знать (или ментально «интуитивно улавливать») смысл распространенных слов. И даже во время изучения языка вы все равно напрямую переживаете сами символы по мере того и в процессе того, как вы о них думаете, даже если вы еще не знаете их значения. Смысл же в том, что в любом случае вы видите их при помощи ока разума, и это «видение» как таковое является прямым и непосредственным. Если же за этим следует осмысление, то восприятие этого теперь становится прямой и непосредственно воспринимаемой единицей ментальных данных и так далее. Таким образом, будь то буква, слово, предложение или идея – в каждом случае единица ментальных данных есть просто непосредственный ментальный опыт, что бы он собой ни представлял.

Сходным образом, в сфере трансценделии единица данных может быть единичной духовной интуицией, тотальным озарением, неким определенным гностическим прозрением или же всепронизывающим сатори – все подобные трансцендентальные данные напрямую воспринимаются или интуитивно улавливаются оком созерцания. И здесь наиболее определяющей характеристикой «единицы данных» также является не ее сложность, а непосредственность или данность.

В последующем анализе или изучении есть, безусловно, вероятность обнаружения того, что различные совокупности данных содержат в себе другие совокупности данных или что одни совокупности данных перетекают в другие. Возьмем джеймсовский пример, использующий лист бумаги, сам по себе являющийся отдельной единицей чувственных данных и содержащий четыре угла, каждый из которых и сам может стать отдельной единицей чувственных данных (если мы просто взглянем на них). Тот же лист является частью большего переживания листа-стола-комнаты – очередной единицей чувственных данных. Сходным образом, воспринимаемый умом символ «дерево», будучи отдельной единицей ментальных данных, состоит из шести букв, каждую из которых можно воспринять как самостоятельную единицу ментальных данных. Но важный момент состоит в том, что когда я, например, улавливаю смысл, или непосредственно воспринимаемую единицу данных, слова «дерево», то это не происходит по принципу последовательного сложения отдельных букв. Единица ментальных данных (то есть значение, или смысл, или лингвистическая интуиция слова «дерево») не дается мне в виде быстрого последовательного сложения шести букв – «д» + «е» + «р» + «е» + «в» + «о». Единица ментальных данных «дерево» представляет собой прямое, нередуцируемое, гештальтоподобное ухватывание, и именно это прямое ухватывание, или интуиция (непосредственно присутствующий данный опыт, каким бы он ни был и в какой бы сфере он ни возникал), и является основополагающей характеристикой единицы данных – чувственно-сенсорных данных, ментально-умственных данных или трансцендентально-созерцательных данных.

Значение «опыта» и «эмпиризма»

Мы уже упомянули, что любая единица данных – это непосредственный опыт (или переживание) в любой из трех сфер – чувственной, ментальной или трансцендентальной. Но тут мы сталкиваемся с серьезной семантической и философской трудностью, ибо традиционно именно эмпиристы настаивали на том, что все знание должно опираться на опыт, и они утверждали, что и рационалисты, и мистики ни на что подобное не опирались. И, более того, хотя эмпиризм в такой позиции и является крайне редукционистским, многие новые школы гуманистической и трансперсональной психологии и философии упорно заявляют о своем желании быть эмпирическими дисциплинами и громогласно заявляют о том, что они таковыми и являются. Очевидно, слова «переживание, «опыт» и «эмпирический» используются несколькими разными способами, и это породило случаи недопонимания с ужасающими последствиями.

Центральный аспект проблемы заключается в том, что существует огромная многозначность в смысловом поле слова «опыт» (или «переживание» – experience. – Прим. пер.). Это слово может использоваться для обозначения только чувственного опыта (как и поступают многие эмпиристы), однако оно может использоваться и для обозначения фактически всех выражений сознавания и сознания. Например, в одном из значений этого слова я переживаю на опыте не только свои ощущения и восприятия (сенсибилию), но еще и свои идеи, мысли и концепции (интеллигибилию), – я вижу их при помощи ока разума: я переживаю свои линии рассуждений, свои личные идеи, игру своего воображения. Все это переживания более тонкие, нежели удар в голову, но, тем не менее, они остаются опытными – или напрямую и непосредственно воспринимаемыми оком разума. Сходным образом в другом значении я могу переживать дух, – при помощи ока созерцания, или гнозиса, я напрямую и непосредственно ухватываю и переживаю на опыте дух как дух – сферу трансценделии.

Во всех этих более широких значениях слово «опыт» просто синонимично прямому ухватыванию, непосредственной данности, интуиции – сенсорно-чувственному, ментально-умственному и духовно-созерцательному познанию.

В такой формулировке и вправду возможно осмысление, согласно которому все знание опирается на опыт (как утверждают эмпиристы) – но не чувственный опыт (что тоже ими утверждается). Таким образом, различные априорные, или рациональные, истины – это то, что я переживаю на опыте в ментальной сфере, но не в чувственной сфере (например, математика). А трансцендентальные истины – это то, что я переживаю на опыте в духовной сфере, но не в ментальной и чувственной сферах (например, сатори). И в этом смысле существуют самые разные виды знания за пределами чувственного опыта, но, в общем, нет такого знания, которое было бы вне опыта. Сенсибилия, интеллигибилия и трансценделия – и одно, и другое, и третье могут быть открыты прямому и непосредственному переживательному, или опытному, ухватыванию, или интуиции; все эти ухватывания и составляют данные, собираемые в процессе познания в каждом из этих измерений.

Эмпиризм, следовательно, справедливо утверждает, что всякое достоверное знание должно опираться на опыт. Но затем он упрощает все значения слова «опыт» исключительно до мира сенсибилии. Эмпиризм желает вывести мой опыт рассудка исключительно из моего опыта ощущений – то есть берется утверждать, что не существует рассудочного опыта, который сперва бы не опирался на мой чувственный опыт. И данная попытка в определенном смысле очень соблазнительна («мы хотим эмпирических данных!») просто потому, что можно с легкостью, но неуловимо смешать чувственный опыт (чистый эмпиризм) с опытом в общем. Эмпиризм кажется чем-то здравым, чем-то прагматичным и т. п., но только лишь потому, что он вносит путаницу, смешивая два базовых утверждения: он говорит, что все реальное знание должно опираться на опыт, – что достаточно верно, если подразумевается «опыт» в широком смысле, – но далее он поддается искушению и заявляет, что, дескать, опыт, на самом деле и в основе своей, есть сенсорно-чувственный опыт, – и это приводит к катастрофическим последствиям.

Позвольте мне повторить, что одна из причин, почему многозначность может возникнуть и на деле возникает, состоит в том, что слово «опыт» можно использовать в широком смысле («прямое осознавание»), но затем ему дается распространенное и намного более узкое значение – «чувственные восприятия». Сознательно или неосознанно смешивая эти значения, современные эмпиристы получают возможность высмеивать идею «внеопытного» знания (что вполне оправданно), однако затем они ограничивают сам опыт его чувственно-эмпирическими формами (ошибка редукционизма, категориальная ошибка и т. д.). И, дабы совершенно все запутать, многие новые гуманистические и трансперсональные психологи, работающие преимущественно с интеллигибилией и трансценделией и верно осознающие, что их данные и вправду опираются на опыт (в широком смысле), желают равного признания с «реальными науками» и просто называют свою деятельность и получаемые данные «эмпирическими». И в результате обнаруживают, что строгие ученые-эмпирики просто отвергают их результаты, иногда с нескрываемым презрением.

Чтобы избежать подобных многозначностей, в настоящей главе я обычно буду ограничивать термин «эмпирическое» его первоначальным значением: знание, опирающееся на чувственный опыт (сенсибилия), – хотя из контекста будет ясно, о чем идет речь. Классический эмпиризм был попыткой редуцировать все высшее знание и весь опыт до чувственного знания и чувственного опыта. Акцент на непосредственном опыте (в широком смысле) стал великим и непреходящим вкладом, сделанным эмпиристами; низведение опыта до исключительно чувственного опыта стало их великим и непростительным преступлением.

Процедуры верификации

Каждому из трех способов познания, как следствие, доступны реальные (опытные) данные в соответствующей сфере – чувственные данные, ментальные данные и трансцендентальные данные. В каждом случае данные характеризуются непосредственностью их интуитивного ухватывания. (Сами данные и вправду могут быть опосредованы, но момент их восприятия как таковой непосредственен.) Эта интуитивная непосредственность, как хорошо было известно Джеймсу, должна быть определяющей характеристикой данных и единственной нашей исходной точкой, иначе мы свалимся в бесконечную регрессивную петлю.

Таким образом, возникает следующая проблема: если учитывать мое непосредственное ухватывание, или интуицию, любой единицы данных, каким образом я могу в разумной степени убедиться в том, что само восприятие не является ошибочным? И это подводит нас к проблеме адекватной верификации (или неверификации) принципов сбора данных в каждом из задействуемых способов познания. Но по мере того как мы обсуждаем процедуры сбора данных и верификации, следует удерживать во внимании два равнозначимых момента: (1) конкретные методологии сбора данных и верификации кардинально отличаются во всех трех способах познания; но (2) абстрактные принципы сбора данных и верификации, в сущности, идентичны для каждого из них. Что именно это означает, а также почему я настаиваю на обоих пунктах, со все большей очевидностью откроется на следующих страницах.

Итак, коснемся сначала абстрактных принципов сбора данных и верификации. Как мы предложили в предыдущей главе, сбор валидных (или достоверных) данных в любой сфере базируется на трех базовых компонентах:

1. Инструментальное предписание. Оно всегда выражено в формуле: «Если вы хотите узнать то-то, вам нужно сделать следующее…»

2. Интуитивное постижение. Это когнитивное ухватывание, прегензивное познавание или непосредственное переживание предметной области (или аспекта предметной области), на которое и направлено предписание; иными словами, это непосредственное ухватывание данных.

3. Коллективное подтверждение. Это совместная проверка результатов (постижений, или данных) с теми, кто адекватным образом выполнил компоненты предписания и постижения.

Наука, разумеется, часто позиционируется в качестве модели подлинного знания, и в философии науки сегодня преобладают три основных подхода, которые обычно считаются взаимоисключающими: подход эмпиризма, подход Томаса Куна и подход сэра Карла Поппера. Сильная сторона эмпиризма, как мы видели, заключается в требовании, чтобы все подлинное знание опиралось на опытные доказательства; и если использовать понятия «доказательство» и «опыт» в широком смысле, то с таким утверждением я всецело согласен. Но доказательства и данные не просто лежат себе в ожидании, когда же все их воспримут, – вот где на сцену выходит Кун.

Томас Кун, сформулировав одну из самых недопонятых идей нашего времени, указал на то, что процесс развития нормальной науки на самом фундаментальном уровне осуществляется посредством того, что он назвал «парадигмами», или «образцами». Парадигма – это не просто концепция, это действительная практика, предписание, методика, взятая в качестве образца для производства данных. И мысль Куна состояла в том, что подлинное научное знание базируется на парадигмах, образцах, или предписаниях, которые порождают новые данные. Новые предписания раскрывают новые данные, и вот почему Кун считал одновременно и что наука имеет прогрессивный и накопительный характер, и что ей также свойственны определенные дискретные разрывы или прерывания (новые предписания порождают новые данные). Кун, иными словами, высвечивает важность компонента № 1 в процессе познавания, а именно – что данные не просто лежат себе где-то, ожидая, когда же на них кто-то наткнется, обратит внимание и увидит, а что они порождаются при помощи правильных предписаний.

Знание, порождаемое правильными предписаниями, и вправду представляет собой подлинное знание – именно потому, что парадигмы раскрывают данные, а не просто их изобретают. И достоверность (валидность) этих данных выявляется тем фактом, что плохие данные можно опровергнуть. И вот где на сцену выходит сэр Карл Поппер.

Подход Поппера подчеркивает важность фальсифицируемости: подлинное знание должно быть открыто для опровержения, иначе оно попросту является замаскированной догмой. И, как мы увидим, три компонента познания полностью признают принцип фальсифицируемости в каждой сфере – от сенсибилии до интеллигибилии и трансценделии.

Таким образом, подобный интегральный подход признает и включает в себя моменты истины каждого из этих важных вкладов в человеческий поиск знаний (доказательства, Кун и Поппер), не низводя при этом данные истины исключительно до сенсибилии, как я теперь попытаюсь показать.

Итак, мы можем привести ряд примеров этих трех компонентов в том виде, в каком они проявляются в сферах сенсибилии, интеллигибилии и трансценделии. По мере нашего продвижения я постараюсь делать акцент на том, что, хотя одна и та же трида абстрактных принципов действует в каждой из сфер, действительные или конкретные методологии существенно отличаются друг от друга (что вызвано различными структурными характеристиками данных или самих предметных областей).

Эмпирико-аналитическое исследование

В сфере сенсибилии – эмпирических, или сенсомоторных, событий – если вы хотите, к примеру, знать, будет ли объем газообразного водорода, выделенного путем электролиза в воду, в два раза превышать объем газообразного кислорода в тех же условиях, тогда вы должны (1) научиться осуществлять электролиз, сконструировать само оборудование, провести эксперимент, собрать пробы газов (предписания, образцы); (2) взглянуть на объемы собранных проб и провести замеры (постижения); и (3) сравнить полученные данные с данными других исследователей и подтвердить результаты. Можно без конца приводить подобные прозаичные примеры. Смысл же в том, что каждый ученый-эмпирик, проводя реальное исследование (то есть собирая данные), выполняет предписания и воспринимает данные (либо напрямую, либо при помощи продолжений органов чувств – направленных на чувственно-сенсорное приборов), а затем коллективно проверяет полученные результаты. Вот каким образом выстраивается сама база данных эмпирико-аналитической науки. И любые совокупности данных, подчиняющиеся всем трем компонентам хорошей науки, условно принимаются как достоверные.

Ключевой же момент, однако, состоит в том, что три компонента содержат в себе способ отвергать данные, являющиеся, насколько об этом возможно судить, ошибочными. Ибо, как стало совершенно очевидно благодаря Карлу Попперу, если нет совершенно никакого способа хотя бы теоретически опровергнуть единицу данных, тогда эта единица данных не может обрести когнитивного (или познавательного) статуса: если нет совершенно никакого способа опровергнуть тезис, тогда нет и способа его доказать. Три принципа верного познания предлагают «механизм потенциального опровержения» данных; этим-то и объясняется их безусловный успех.

Проблема же заключается в следующем: хотя определяющая природа данных (в любой сфере) и состоит в том, что, когда они предъявляют себя сознаванию, то делают это непосредственным, интуитивным и очевидно самообосновывающим образом, тем не менее такое предъявление (компонент постижения) зависит от априорного предписания, или инструмента. И порою наблюдается ситуация, когда инструменты познавания исследователя, будь то научные, личные или духовные, временами дают сбои. Можно привести простой пример: если у меня образуются катаракты, то я могу увидеть две луны – то есть получить ошибочные данные из-за дефекта самого инструмента. Сами данные все еще даются непосредственно, напрямую и опытным образом (и вправду, кажется, что на небе две луны), но тем не менее они ложны. Три компонента процесса познания помогают это исправить. В рамках вышеупомянутого примера я могу обратиться к друзьям с вопросом: «А вы видите две луны?». Мои эмпирические данные и моя сенсибилия оказываются соответствующим образом опровергнуты. Так, в эмпирическом исследовании «плохой» факт (например, полученный в результате плохо проведенного эксперимента) будет опровергнут не только другими фактами, но также и сообществом исследователей. Именно данное потенциальное опровержение и составляет принцип фальсифицируемости, предложенный Поппером.

Поскольку одни и те же три принципа оперируют во всех формах достоверного познавания (эмпирической, рациональной и трансцендентальной), в отношении каждой из них применим единый механизм опровержения (как мы увидим), и именно этот механизм позволяет в любом процессе истинного познавания в любой из сфер избежать деградации до уровня простого догматизма и слепой веры. Другими словами, эмпирико-аналитическое исследование специфически отличает не его «превосходящая все методология» и не его якобы уникальная процедура «верификации/отвержения» данных, – ведь, как мы убедимся, таковые можно применять и должны применяться ко всем сферам. Нет же, эмпирико-аналитическое исследование просто отличает то, что единственный вид данных, с которым оно работает, это сенсибилия – око плоти или его инструментальные продолжения. Эмпирико-аналитическое исследование, безусловно, прибегает к ментальной и рациональной рефлексии, однако данные мыслительные операции обосновываются в сенсибилии и всегда ей подчинены.

Иногда возражают, что эмпирические науки (такие как физика или биология) нередко работают с объектами или событиями, которые на самом деле нельзя пережить при помощи органов чувств (или их продолжений). Например, когда Мендель предположил существование генов, сами гены никем еще не наблюдались. Аналогичным образом, атомная/ молекулярная теория была предложена Дальтоном, хотя он никогда в действительности не видел самих молекул. Смысл же, однако, в том, что, если выразиться словами Джеймса: «Даже если наука и предположила молекулярную архитектуру под мягкой белой поверхностью листа бумаги, саму данную архитектуру можно было бы определить как материю самого отдаленного переживания из возможных – видение, скажем, ряда вибрирующих частиц, на которых закончилось бы наше знакомство с бумагой, если бы мы прибегли к увеличительным приборам, на сей день еще не изобретенным».[62] Итак, десятилетия спустя после того, как Мендель постулировал существование генов, электронные микроскопы позволили получить реальные изображения молекул ДНК. «Субстанции генов» были ухвачены при помощи продолжения чувственно-сенсорного ока, и существование генетического материала стало эмпирической единицей данных (а не просто теорией). Верно, что чем глубже мы погружаемся в субмолекулярные уровни, тем более размытыми становятся наши ухватывания; однако смысл состоит в том, что эмпирико-аналитическое утверждение имеет смысл только тогда, когда оно обосновывается в чувственных или потенциально чувственных данных. Таково, как мы убедились, было великое достижение Галилея, Кеплера и Ньютона; и, в своих пределах, подобное обоснование в чувственном – эмпирико-аналитическое исследование – совершенно верно.

Проблема же, как мы с вами увидели, состоит в том, что эмпирико-аналитическая наука редуцировалась до сциентизма, отказавшись признать реальность любых данных вне сенсибилии. Это и есть то, что сегодня называется «преступлением Галилея» (термин, вероятно, звучащий несправедливо по отношению к этому человеку, в намерения которого никогда не входило создание подобного уродливого редукционизма). И хотя нам, безусловно, предстоит освободить простор для эмпирико-аналитических исследований, мы не должны никоим образом ограничивать свое познание исключительно этой областью. Ибо следующей в иерархии познания является исследование интеллигибилии.

Ментально-феноменологическое исследование

Те же самые три абстрактных принципа действуют и при сборе достоверных лингвистических, ноэтических[63] или ментально-феноменологических данных, хотя, разумеется, действительно применяемая методология очень отличается, ведь предметная область здесь – интеллигибилия, а не сенсибилия. «Вещи», которые мы здесь рассматриваем, это мысли (их структура и их форма) в том виде, в каком они непосредственно предъявляют себя внутреннему ментальному оку.

Возьмем в качестве первого примера сферу математики, ведь и в ней мы находим все те же три базовых компонента. Как отмечает Дж. Спенсер Браун: «Основная форма математического общения – это не описание, а предписание [компонент № 1]. В этом смысле оно сопоставимо с практическими формами искусства, такими как кулинарное, в котором вкус пирога, хотя его буквально и нельзя описать, можно донести до читателя в форме набора предписаний, называемых рецептом… Даже естественные [то есть эмпирико-аналитические] науки, судя по всему, зависят от предписаний. Профессиональная инициация человека как ученого состоит не столько из прочтения соответствующих учебников [хотя это также является предписанием], сколько в следовании предписаниям, таким как „посмотрите в этот микроскоп“ [как в примере, данном в первой главе]. Но среди людей [эмпирической] науки в порядке вещей, посмотрев в микроскоп, затем описывать друг другу увиденное [при помощи ока плоти; № 2] и обсуждать это между собой [№ 3], и писать статьи и учебники, описывающие увиденное. Сходным образом среди математиков в порядке вещей после того, как каждый выполнил определенный набор предписаний [например, представьте себе две бесконечно длящиеся параллельные линии; представьте себе поперечное сечение трапеции; возьмите квадрат гипотенузы и т. д.; № 1], описывать увиденное [при помощи ока разума; № 2] друг другу и обсуждать это [№ 3], а затем писать учебники, описывающие обнаруженное. Но в обоих случаях описание зависит от набора предписаний, которые сначала выполнили, и вторично по отношению к нему».[64] Огромное различие, как мы уже отметили, состоит в том, что в эмпирических науках данные (или их последствия на макроуровне) можно увидеть или пережить на опыте при помощи ока плоти (или его продолжений); в рациональной феноменологии, включая и математику, сами данные можно увидеть и пережить на опыте лишь при помощи ока разума. Предписания касаются другой предметной области – интеллигибилии, а не сенсибилии.

Эти же три принципа действуют, если взять другой пример, в классической феноменологии (например, Гуссерль). Ведь феноменология начинается с предписания – «выведите за скобки» внешние события и различные предварительные концепции и, таким образом, подойдите к прямому, непосредственному и интуитивному ухватыванию (или постижению) предметной области ментальных феноменов как ментальных феноменов. Эти ухватывания затем совместно обсуждаются и подтверждаются (или опровергаются) посредством межличностной коммуникации и интерпретации.

Исходная точка для подобной ментальной феноменологии попросту такова: в чем состоит сущностная природа ментального акта, символического события, лингвистического понимания, когда оно раскрывает себя интуитивно, или непосредственно, оку разума? Согласно феноменологии, если обратить исследовательский взор напрямую на ментальный акт (образ, символ, слово в том виде, в каком их видишь), то обнаруживаешь, что он неотъемлемо обладает интенциональностью, или смыслом; у него есть собственная форма, или структура; и оно семиотично, или символично. Ведь, в отличие от предметов сенсибилии (камней, фотонов, деревьев и т. д.), которые сами по себе не обладают смыслом или значением (в плане того, что они символьно не репрезентируют, представляют или указывают на нечто иное, кроме самих себя), предметы интеллигибилии неотъемлемо обладают смыслом, ценностью или интенциональностью (то есть ментальный символ или акт имеет способность репрезентировать или указывать на какой-то другой объект или акт). И открытие вами смыслов происходит посредством ментального исследования, или интерпретации, а не воздействия на органы чувств.

Можно привести простой пример: не существует никакого эмпирико-научного доказательства смысла «Гамлета». Это произведение ментально-символьной сферы и, следовательно, оно может быть понято, или ухвачено, лишь ментальным актом. Чувственные данные почти полностью бесполезны. «Гамлет» не состоит из электронов, молекул, дерева или цинка; он состоит из единиц смысла – ментальных данных, – которые раскрываются не как сенсибилия, а как интеллигибилия.

Сходным образом феноменология раскрывает, что предметы интеллигибилии не только наполнены смыслами и интенциональны, но еще и неотъемлемо межсубъективны. Например, если вы предъявляете мне символ (скажем, слово «яблоко») и я интуитивно понимаю, или ухватываю, этот символ, то сам символ, – доселе буквально находившийся «в» вашей голове, или уме, – теперь еще буквально находится и в моем уме: мы оказываемся напрямую и близко взаимосвязаны в межсубъективном событии межличностного взаимообмена. В сфере общения и дискурса многие умы могут вступать в союз на основе совместно разделяемых символов, войдя друг в друга таким образом, который существенно превосходит только лишь телесный контакт или взаимодействие. И обратите внимание на то, что осмысленное общение – это не просто хаос или случайный лепет: у него есть структура, правила, оно следует логике или форме. Это совершенно реальная территория с очень реальными данными, – но такими данными, которые скрыты от постижения исключительно при помощи органов чувств.

Все это (интенциональность, ценность, смысл, межсубъективная структура), в сущности, справедливо для любых ментальных феноменов. И общее ментально-феноменологическое исследование просто направлено на природу, структуру и значение интеллигибилии – с ее языком, синтаксисом, коммуникацией, дискурсом, логикой, ценностью, интенциональностью, идеями, смыслами, понятиями, образами, символами, семиотикой, – в том виде, в каком они проявляются в психологии, философии, социологии и, в общем, «науках о человеке» (то есть ментальных науках). Все это, по сути, мы называем «ментальной феноменологией».

Таким образом, посредством основывающегося на предписании исследования в общей ментальной феноменологии исследователь открывает факты, или данные, которые применимы к полю интеллигибилии – ментальной, или субъективной, сфере как таковой, и в этом смысле фактами являются субъективные факты. Но это не означает, что, мол, они представляют собой просто все, что индивидуальной душе угодно, как любят заявлять эмпиристы. Перво-наперво, эти феноменологические ухватывания не являются «просто ценностями» или «просто идеями», противопоставленными «реальным фактам», ведь в ментальной сфере ценности и идеи и есть реальные, или непосредственные, факты, или данные, раскрываемые напрямую. Во-вторых, эти феноменологические ухватывания можно проверить, представив их на суд сообщества других умов, которые выполнили требуемые предписания. В данном случае «плохое» феноменологическое постижение просто не будет сочетаться с базисом из других феноменологических фактов, погруженных в межсубъективный консенсус и раскрываемых в нем. Вследствие чего эта «плохая единица данных», или «плохое ухватывание», будет опровергнута реальностью, которая весьма реальна и очень упорядочена, – сферой интеллигибилии и ее межсубъективными структурами. Точно так же плохой эмпирический факт не будет сочетаться с базисом из других чувственных фактов и будет им опровергнут.

Позвольте привести в качестве простого примера открытие способа дешифровки древнеегипетских иероглифов. Мы имели на руках таинственный язык (некая форма сокрытой интеллигибилии), письмена которого были начертаны на каменных табличках. Итак, эмпирико-аналитическое исследование может нам поведать возраст материала, его состав, сколько он весит и так далее. Но оно совершенно бесполезно при расшифровке интеллигибилии самих иероглифов – того, что же они значат. Для того чтобы это определить, я должен выполнить ряд ментальных предписаний: я должен начать рассматривать внутреннюю структуру символов при помощи своего ока разума; я должен экспериментировать, пробовать разные вещи, прибегать к различным комбинациям символов, дабы посмотреть, если удастся наткнуться на правильную комбинацию, правильное предписание, которое приведет к осмысленному постижению возможных смыслов иероглифов. Если определенная комбинация кажется верной, я все еще должен проверить ее, сопоставив с другими комбинациями: многообещающий смысл может, на самом деле, быть опровергнут другими смыслами, открывающимися далее, ведь язык и вправду обладает межсимвольной структурой, или синтаксисом, и плохое лингвистическое ухватывание просто не будет сочетаться с остальными лингвистическими ухватываниями. Наконец, я должен проверить общую совокупность полученных результатов, сопоставив их с результатами, полученными другими квалифицированными исследователями. (И именно это, конечно же, сделали с Розеттским камнем Жан-Франсуа Шампольон и Томас Юнг.)

Идея же просто в том, что, хотя мы и работаем преимущественно с субъективными произведениями (языком), тем не менее это не означает, что я могу разродиться любой взятой с потолка интерпретацией, которая мне подходит, ибо интеллигибилия обладает межсимвольными и межсубъективными структурами, которые сами по себе опровергнут ошибочные утверждения. И это в фундаментальном смысле истинно для смыслов любой области интеллигибилии – смыслов языка, психологических целей и влечений, логики и синтаксиса, намерений и ценностей. Хотя истины в этих сферах эмпирически не верифицируемы и даже не очевидны, тем не менее они никоим образом не опираются на беспочвенные пожелания, субъективные предубеждения или непроверяемые мнения. В определении истины или фактов интеллигибилии, как это ясно объясняет Огилви, «дело не обстоит так, будто сработает любая безумная гипотеза. И просто отрицание тоже не сработает [по типу «это никак не выяснить, ибо это нельзя вывести эмпирическим путем»]. Только сообщество интерпретаторов может произвести межсубъективный базис для системы критериев, которые могли бы подтвердить заявления об истинности, формируя непротиворечивую интерпретацию. Момент истины спасен от субъективного релятивизма, доводящего идею истины до абсурда. Только лишь некоторые интерпретации имеют смысл. Их осмысленность является производной того, насколько удовлетворительно они следуют определенным правилам хорошей интерпретации. Правилам, которые в некоторых случаях нисколько не отличаются от правил хорошей [эмпирической] науки – например, элегантность и простота, свобода от субъективного предубеждения [или, как выразился бы я сам, подчиненность трем компонентам хорошего познавания]».[65]

Эмпиристы конечно же с презрением относятся к идее любых процедур верификации, которые не опираются на чувственные данные. Все подобные неэмпирические и нечувственные исследования (субъективную психологию, идеалистическую феноменологию, онтологию и т. д.) они называют унизительным термином «метафизика» и утверждают, что все они не имеют надежной, воспроизводимой и верифицируемой базы. Однако они так поступают лишь потому, что упустили из виду неотъемлемые структуры самой интеллигибилии. Это и вправду странно, ведь сам факт, что эмпиристы говорят друг с другом и постоянно понимают, что говорится, опирается именно на реальное существование упорядоченной, воспроизводимой и межсубъективной сферы интеллигибилии. И общая ментальная феноменология (в любом из ее различных ответвлений – философском, психологическом, лингвистическом, социологическом и т. д.) просто является наукой открытия и воспроизведения этих смыслов, паттернов, структур и законов. Она действительно является метафизической или метаэмпирической дисциплиной, но едва ли это можно понимать как нечто уничижительное.

И посему, когда даже сами эмпиристы формируют свои гипотезы, формулируют свои теории, упорядочивают свои чувственные данные и предлагают систематические объяснения, какой именно способ познавания управляет данным конкретным аспектом их деятельности? Конечно же, рациональная феноменология. И все же эмпиристы или сциентисты бессловесно используют именно этот «метафизический» способ познания, чтобы заявлять, что у него, дескать, нет реального существования, заявлять, что он не является «по-настоящему реальным», что на него нельзя полагаться, он бессмысленен, не верифицируем, и утверждать еще целую кучу иного метафизического нонсенса. С таким же успехом можно написать дюжину книг, в которых заявлять, что такой вещи, как письменность, не существует.

Смысл же в том, что есть ментально-феноменологические факты, истины, или данные, но для того, чтобы признать их в качестве таковых, они также должны следовать всем трем компонентам. И любое ухватывание, которое проваливает подобную общую проверку, обоснованно отвергается самой же структурой межсубъективной сферы интеллигибилии (остальными ментальными фактами как таковыми и сообществом интерпретаторов). В сфере интеллигибилии это представляет собой экспериментальную проверку (сбор и верификацию данных), которая столь же строга и требовательна, сколь и эмпирическая проверка, ведь и та, и другая базируются на все тех же трех принципах. Различие кроется не в абстрактной методологии, а в конкретной территории, которая картографируется (в одном случае – сенсибилия, в другом – интеллигибилия). Разумеется, эмпирическую проверку провести значительно проще, потому что она совершается субъектом по отношению к объекту, тогда как ментальная феноменология совершается субъектом (или символом) по отношению к другим субъектам (или символам) – или вместе с ними. Это куда сложнее. Предметная область здесь состоит из субъективных или межсубъективных «предметов» (интеллигибилия), а не только лишь объективных «предметов» (сенсибилия).

И здесь мы уже можем видеть одно из глубочайших различий между эмпирико-аналитическим и ментально-феноменологическим познаванием. В эмпирико-аналитическом познавании исследователь использует символьный ум для картографирования, или отражения, досимвольного мира. Но в ментальной феноменологии исследователь прибегает к символьному уму для картографирования, или отражения, самого символьного ума как такового. Исследователь использует одни символы для отражения, или отзеркаливания, других символов, которые сами могут отражать и само отражение как таковое, и так далее в «герменевтическом круге» осмысления, совместно создаваемом двумя умами всякий раз, когда они углубляются в изучение друг друга. Наиболее очевидным примером этого служит общение при помощи слов: когда мы разговариваем, я пытаюсь ухватить смысл высказываемого вами, а вы – мною, и вокруг этого и образуется наш межсубъективный круг. Когда один символ пробует другой символ, тот может ответить таким образом, который недоступен досимвольным объектам (камням, электронам, планетам), – спонтанно-активным, а не исключительно реактивным. Таким образом, ментальная феноменология представляет собой не столько выраженно объективную деятельность, сколько межсубъективное сочетание, и именно это сочетание и служит базисом феноменологического поиска знания. Эмпирическое утверждение истинно, если оно более или менее точно отражает чувственный, биоматериальный, объективный мир. Однако ментально-феноменологическое утверждение истинно не в том случае, если оно совпадает с каким-либо подмножеством феноменов сенсибилии, а в том, если оно соединяется с межсубъективной структурой смыслов (или, как в случае с математикой, с межсимвольной логикой). Так, например, в математических теоремах (то есть гипотезах, имеющих логические предписания) мы не ищем доказательств (или опровержений) в эмпирических фактах; фактами здесь являются единицы межсимвольной интеллигибилии. Теорема истинна в том случае, когда она подчиняется консенсусу межсимвольной логики, а не в том, когда она подчиняется чувственно-сенсорным данным. Ум направлен не на материю, а на сам ум как таковой!

Все эти важные различия между эмпирико-аналитическим и ментально-феноменологическим исследованием мы можем выразить рядом способов:

1. Эмпирико-аналитическое исследование осуществляется субъектом в отношении объекта; ментально-феноменологическое исследование осуществляется субъектом (или символом) в отношении других субъектов (или символов) – или совместно с ними.

2. В эмпирико-аналитическом исследовании референт концептуального знания – это не само концептуальное знание; в ментальной феноменологии референт концептуального знания – это процесс самого концептуального знания (или структура идей, языка, коммуникации, намерений и т. д.). Проще говоря:

3. Фактами (данными) эмпирико-аналитического исследования являются вещи; фактами (данными) ментальной феноменологии являются мысли.

4. В эмпирико-аналитическом исследовании сами утверждения интенциональны (символьны), но собираемые данные неинтенциональны (досимвольны); в ментальной феноменологии и утверждения, и собираемые данные интенциональны и символьны.

5. Эмпирико-аналитическое исследование работает преимущественно с вещами в природе; ментальная феноменология работает преимущественно с символами в истории. «Помимо ряда других важных положений, можно выделить различение между природой [раскрываемой внутри сенсибилии или в качестве нее] и человеческой историей [раскрываемый внутри интеллигибилии или в качестве нее]. Ведь, в конце концов, разве не является различение между произвольным деянием [ментальное намерение] и механическим поведением [физическая причинность] еще одним способом провести различие между человеческой свободой и природной необходимостью? История – это именно что запись нашего бегства от природной необходимости. История – это хроника действий [а не просто реакций], преднамеренных заговоров, имеющих начало, середину и конец. Логика таких понятий, как пространство, время и масса [сенсибилия], значительно отличается от логики таких понятий, как успех, честь и долг [интеллигибилия] – контексты, служащие им предпосылкой, неестественны [то есть историчны]. Произведения рассудка трансцендируют единообразные закономерности законов природы. Там, где сами рассматриваемые явления касаются не структур, сформированных эволюцией природы, а структур, сформированных человеческой историей, язык, используемый в формулировании намерений творца-человека, играет основную роль. Они погружены в условия историчности в том плане, что их смыслы не даны природой, а вместо этого последовательно образовываются способами их использования [то есть исторически]. Критерии удовлетворения таких намерений не воспроизводимы в неисторических описаниях природных явлений»[66] – как, например, историческое производство древнеегипетских иероглифов, которые несводимы к эмпирической сенсибилии.

Но, вероятно, самое важное различение и, безусловно, одно из самых простых в использовании таково:

6. Эмпирико-аналитическое исследование – это монолог: символизирующий исследователь смотрит на несимволизирующее событие. Ментальная феноменология же представляет собой диалог: символизирующий исследователь смотрит на другие символизирующие события. Парадигма эмпирико-аналитического познавания такова: «я вижу камень». Парадигма же ментально-феноменологического познавания: «Я говорю с тобой, а ты со мной». Эмпирико-аналитическое исследование может быть осуществлено без разговора с предметом исследования: ни один эмпирический ученый не разговаривает с электронами, пластмассой, молекулами, простейшими организмами, папоротником и проч., ведь он занимается изучением довербальных сущностей. Однако сама сфера ментально-феноменологического исследования представляет собой коммуникативный взаимообмен, или межсубъективные и межсимвольные взаимоотношения (язык и логика), и данная ментальная феноменология зависит в значительной мере от беседы с субъектом исследования. И любая наука, которая разговаривает с субъектом исследования, является не эмпирической, а феноменологической и не монологической, а диалогической.

7. Если вкратце, то можно сказать, что эмпирико-аналитическое исследование признает в качестве своих основополагающих данных сенсибилию, а ментальная феноменология признает в качестве своих основополагающих данных интеллигибилию.

Некоторые примеры из психологии

Позвольте мне привести несколько примеров этих различных методологий – как они оперируют в сфере психологии. Эксклюзивно эмпирико-аналитическое исследование в применении к человеку порождает классический бихевиоризм. В его самой распространенной форме (например, Скиннер) бихевиоризм признает в качестве эмпирических данных только сенсибилию, или объективно воспринимаемые события. Разум как разум, на самом деле, не признается и отвергается, а организм рассматривается как очень сложный, но полностью реактивный механизм. И правда, бихевиоризм может собирать всевозможного рода чувственно-объективные данные (чем он и занимается): данные таблиц времени предъявления подкрепляющего стимула, условные рефлексы, положительные и отрицательные подкрепления и так далее. И в своей классической форме бихевиоризм даже особо-то и не интересуется тем, чтобы говорить с человеком. Конечно же, бихевиористы разговаривают с испытуемыми, ведь они не перестают быть людьми, однако в самой модели для этого нет никакой причины: если вы хотите, чтобы человек продемонстрировал определенную реакцию, то – независимо от того, что хочет сам человек, – вы просто начинаете подкреплять желаемую реакцию. В рамках данной модели у человека на самом деле нет выбора, кроме как реактивно следовать за подкреплением, ведь в данной модели у человека нет разума как разума, нет свободной воли, нет способности к спонтанному и произвольному действию, нет выбора. Бихевиоризм, иными словами, это, по существу, монолог, или монологическая наука. Он эмпирико-аналитичен. И данная модель очень хорошо работает с подчеловеческими животными (и подчеловеческими уровнями человеческого животного), ведь животные и вправду преимущественно досимвольные, доинтенциональные, доисторические и допреднамеренные существа, – это все, что можно воспринимать и исследовать эмпирическим образом.

Но, разумеется, классическая бихевиористическая модель довольно плохо работает в отношении людей, ведь у человека между сенсорно-чувственными стимулами и сенсорно-чувственным откликом имеется ментальная структура, и эта структура подчиняется законам, действующим не в сенсибилии, а в интеллигибилии. Когда классический бихевиоризм начал хотя бы смутно признавать данный факт, он попытался приспособить к нему свою модель, введя концепцию «вмешивающихся переменных» (например, Халл): то есть между сенсомоторным стимулом и сенсомоторным откликом существует «вмешивающиеся», или когнитивные, переменные, такие как ожидание и ценность (Халл, Толман). Хотя это и весьма верно, эмпирико-аналитическая методология бихевиоризма была плохо вооружена для изучения этих вмешивающихся переменных, ведь эмпирическое исследование работает с объективными данными, а вмешивающиеся переменные (интеллигибилия) не столько объективны, сколь межсубъективны. И в тот момент, когда начинаешь исследовать межсубъективные феномены, незамедлительно попадаешь в мир дискурса, диалога, общения, интроспекции, герменевтики, феноменологии и так далее. И пытаться работать с этими ментально-феноменологическими данными при помощи эмпирико-аналитических методов (например, называя их «вербальным поведением») примерно так же эффективно, как пытаться узнать смысл «Войны и мира» путем анализа объективных чернил и бумаги, на которой напечатана книга.

Нет совершенно никаких оснований отвергать ограниченную полезность эмпирико-аналитического исследования человеческого поведения. Человеческая сенсибилия не только должна подвергаться эмпирическому изучению, но также в той мере, в какой интеллигибилия (или трансценделия) изменяет объективный мир, эти изменения можно и необходимо исследовать эмпирическим образом. Однако сам эмпиризм упускает из виду сущность даже этих изменений. Позвольте мне привести, пожалуй, самый сложный пример, дабы показать, на основе чего можно вести аргументацию. Произведение искусства, картина – скажем, «Третье мая 1808 года» Гойи. По ряду наших критериев это произведение искусства можно изучать эмпирически. Во-первых, композиция картины, дата на холсте и т. д. могут быть эмпирически проанализированы, и сенсибилия самой работы – ее цвета, линия, поверхности, эстетика – могут быть эмпирически ухвачены. Во-вторых, сама картина и вправду является объективной сущностью. И, в-третьих, я могу смотреть на картину и изучать ее без того, чтобы разговаривать с Гойей (ведь он, в конце концов, давно умер).

Но если я еще хочу узнать, пытался ли Гойя что-то мне сказать своим произведением, так сказать поговорить со мной, сообщить нечто не только из мира сенсибилии, но из интеллигибилии, тогда эмпирическое воздействие становится бесполезным. Холст и краска все еще остаются «объектами вовне», но они сформированы и информированны человеческой интеллигибилией, творческим умом человека; они воплощают в объективной форме намерения человека-субъекта, и эти намерения не даны эмпирически или сенсорно-чувственно. Даже хотя сама картина теперь и существует в объективно-чувственном мире, самим этим миром она не может быть понята.

Чтобы уточнить намерения и смыслы, лежащие в основе картине, я, следовательно, должен попытаться каким-то образом проникнуть в ум Гойи, «поговорить» с ним, – я должен прибегнуть к исторической феноменологии, герменевтике, диалогическому методу. Конечно же, я не могу напрямую обратиться к Гойе; был бы он жив, я мог бы обсудить с ним смысл картины, поделиться с ним какими-то общими впечатлениями, которые она вызывает в человеческом уме и духе. Поскольку это невозможно, я должен – как в историко-герменевтической феноменологии – попытаться воссоздать намерения Гойи посредством правил хорошей интерпретации. Я должен взглянуть на исторический период и атмосферу, в которой писал Гойя; я должен попытаться уловить и истолковать его личные, субъективные намерения; и я должен найти обоснование итоговых интерпретаций в сообществе адекватно квалифицированных исследователей. Иначе, говоря только с самим собой, я смогу узнать лишь свои собственные намерения.

Продолжая придерживаться такого исторического, феноменологического и диалогического подхода, я смогу безошибочно наблюдать, как начинает всплывать ряд рассудочных, а не только эстетико-чувственных смыслов картины. Гойя пытался мне что-то рассказать. Картина была написана в период наполеоновских завоеваний, гражданской войны, расстрельных команд – всего, что приводило Гойю в ужас. Картина гениально передает безумие расстрела, изображенного на ней. Она представляет собой красочный и ожесточенный приговор человеческому варварству и ярость в отношении мира, предавшегося войне. Разумеется, в ней могут присутствовать и другие смыслы, и каждый человек свободно может предлагать свои личные реакции. Но вообще любые смыслы и интерпретации, взятые с бухты-барахты, не подходят: скажем, данная картина совершенно не посвящена радостям войны. Быть может, при помощи герменевтической феноменологии невозможно определить все возможные легитимные смыслы, но мы, совершенно определенно, можем определить некоторые и даже, вероятно, многие из них. И эмпирист, стесняющийся подобного знания, попросту представляет собой человека, который в этой сфере предпочтет вообще ничего не знать, чем знать только лишь наполовину.

Смысл же в том, что человеческий ум и вправду может формировать и информировать объективный мир, однако далее его объекты воплощают интеллигибилию, которая не дана простой сенсибилии. Таким образом, если мы хотим понять не только сенсибилию, но еще и интеллигибилию, мы должны обратиться к диалогической (диалоговой) науке – в общем, ментальной феноменологии. Это особенно справедливо для психологии. А посему я вновь обращусь к самому сложному примеру – фрейдовскому психоанализу.

Во многом Фрейд начинал с эмпирико-аналитического или исключительно физиологического подхода. Но, как он сам выразился впоследствии, даже если бы мы и выяснили все физиологические аспекты сознавания, «это, в лучшем случае, позволило бы нам определить точное местоположение процессов сознания, но нисколько не помогло бы нам их понять».[67] Именно смысл психологических данных – их интенциональность и интерпретацию (толкование сновидений, симптомов и т. д.) – Фрейд и хотел изучать больше всего. То есть его подход, его территория почти всецело лежала в ментально-феноменологическом, герменевтическом и историческом измерении. Историей здесь была просто история развития системы самости (или «я»-системы) самого человека (прошлые фиксации, травмы, вытеснения и т. д.). Психоаналитическое сознание – это историческое сознание, реконструкция и воспоминание личной истории, дабы понять ее влияние на настоящее. И, что самое важное, психоанализ Фрейда опирался на диалог – он требовал межсубъективного дискурса – «лечения беседой».

Более того, – и это также играет центральную роль, – основным открытием Фрейда была не теория, а предписание (образец, или парадигма). Предписанием была парадигма свободных ассоциаций, которая раскрывала предметную область (данные), доселе преимущественно игнорировавшуюся (первичные процессы бессознательного). Свободные ассоциации превзошли предписание Шарко и Бернхейма, состоявшее в применении простого гипноза. Предписание свободных ассоциаций было настолько важно, что по сей день оно называется «базовым правилом психоанализа» («говорите все, что приходит вам на ум»). Используя это предписание, Фрейд начал сбор данных в отношении этой новой предметной области – первичного процесса бессознательного. И полученные данные может проверить любой, кто желает выполнить три компонента познания: (1) обратиться к предписанию произносить свободные ассоциации; (2) рассмотреть ухваченные в результате исследования данные; и (3) сравнить и сопоставить эти данные в сообществе сходным образом квалифицированных исследователей.

Разумеется, можно возражать против некоторых интерпретаций и теорий, которые Фрейд вывел в отношении данных (к этому различению мы вскоре еще вернемся), но сами данные были настолько достоверными, насколько это позволяли предписания. Даже Юнг, не согласный с общей теорией Фрейда, в целом признавал его данные. Но ментально-феноменологическое утверждение, чтобы обрести признание в качестве чего-то солидного и убедительного, должно не только объяснять данные, но еще и делать это так, чтобы суметь устоять и выжить на линии огня неограниченной коммуникации и межсубъективного дискурса. Круг субъективности в конечном счете обоснованно опровергнет и вытеснит те гипотетические формулировки, которые не сочетаются с его межсубъективными структурами. Так, некоторые теории Фрейда в общем прошли данную проверку: существование бессознательных процессов; механизмы защиты и вытеснения; нарциссизм; важность процесса психического развития; существование различных типов психологических структур – все эти концепции признаны практически всеми школами современной психологии независимо от того, какой акцент они на них делают. Другие же его теории не смогли слиться с информированным межсубъективным консенсусом и, таким образом, оказались выброшены за борт в процессе непрекращающегося развития психологической теории: например, выведение эго из ид; слишком большой акцент на сексуальной этиологии; определенные антропологические домыслы; фаллоцентризм; точная природа сновидений. То же самое, разумеется, можно сказать и о Юнге, Вундте, Ранке, Адлере и всех феноменолого-диалогических психологах. Их данные не настолько грубые (плотные), как данные эмпиристов и бихевиористов, но не являются они и «только лишь субъективизмом», ведь для выявления неверных субъективных предрассудков осуществляется процесс внешних корректировок: сами данные и их дискурс должны обосновываться в межсубъективной системе коммуникативной интеллигибилии.

Дело же в том, что подобная диалогико-феноменологическая психология, с многообразием ее форм, сегодня кульминировала в чрезвычайно впечатляющем комплексе надежных данных и мощной теории. В числе недавних исследователей такого рода можно особенно отметить Пиаже. Что непосредственно отличает его систему, это введение нового предписания, в данном случае – «клинического метода» (method clinique). Этот метод, конечно же, диалогичен (Пиаже презирает исключительный эмпиризм) и направлен на исследование межсубъективного взаимообмена и дискурса. Клинический метод, по сути, является предельной кристаллизацией формата вопросов и ответов, примененного к индивидуумам разных возрастных групп (хотя он, конечно, адаптирован для довербального возраста – от рождения до двух лет, – когда ребенок живет преимущественно в сенсибилии, а не интеллигибилии). Посредством этой методики и других предписывающих методов Пиаже собрал огромное количество ментально-феноменологических данных, которые затем подверг структурному анализу и анализу развития. Результаты его работы были во многом воспроизведены другими, причем в условиях разных культур. В сущности того же рода диалогический подход использовался Колбергом, Левинджер, Броутоном, Маслоу и др.

Что до наследия Фрейда, то сам психоанализ уступил дорогу психоаналитической эго-психологии, которая в основе своей ориентирована на структурализм, развитие и объектные отношения (то есть межсубъективные отношения). И сегодня эта область с удивительной легкостью сливается с общими школами психологии – когнитивной школой и школой структурного развития, – что отмечали многие, в том числе и сам Пиаже.

Новые предписывающие методы – проективные тесты (Роршах), тест тематической апперцепции (Мюррэй), клинический метод (Пиаже), тест незаконченных предложений (Левинджер), ассоциативный тест (Юнг), тест решения моральных дилемм (Колберг) и др. – позволили собрать необычайную коллекцию феноменологических данных, к тому же наблюдается ускоренное развитие свободной коммуникации и открытого дискурсивного взаимообмена между различными направлениями психологии. Главная же мысль состоит в том, что в течение некоторого времени мы непрерывно производили достаточно непротиворечивое и весьма унифицированное видение процессов человеческого психологического роста и развития (по крайней мере, что касается его личностных стадий) – видение, которое характеризует упор на структурное развитие, феноменологию, межличностные отношения и системно-функциональный подход. Данное видение, разумеется, далеко от завершенности, далеко не бесспорно во всех своих подробностях, далеко не доказано во всех своих аспектах. Смысл же, однако, в том, что во впечатляющем диапазоне сфер наблюдается вполне уверенный межсубъективный консенсус в отношении фактологии, теории и практики. Речь идет о продолжающемся общем межсубъективном движении интеллигибилии, которое не только порождает воспроизводимые данные, но также и отбрасывает несогласуемые данные и отсекает их от непрекращающегося течения человеческого познавания. Подобное потенциальное опровержение красноречиво говорит в пользу реальности предметной области интеллигибилии, в которой обосновываются исследования и которая препятствует превращению истин субъективного мира в нечто исключительно субъективное.

Трансцендентальное исследование

Давайте теперь ненадолго вернемся к примеру дзен, дабы увидеть, как эти три компонента можно применить к процессу сбора и верификации трансцендентальных данных, или ухватываний.

В самом сердце и основе основ дзен-буддизма лежит не теория, догма, вера или заявление, а, как и в случае с любым истинным познаванием, предписание, или образец. Этот предписывающий компонент – дзадзен, или созерцание, – требует многих лет специализированного обучения и критически настроенной дисциплины (квалифицированный роси, или наставник дзен, должен иметь за плечами от десяти до двадцати лет обучения). Дзадзен – это просто предписывающий инструмент для возможных познавательных открытий, и человек, с точки зрения своего развития, должен быть адекватно квалифицирован для данных открытий, иначе, на самом деле, никаких открытий быть не может, ведь точно так же, не научившись читать, нельзя уловить смысла «Макбета». Мы могли бы сказать, что медитативное сознавание, или созерцание, является для трансценделии тем же, что лингвистическое сознавание, или размышление, для интеллигибилии – и то и другое является как инструментом, так и территорией для раскрывающего познавания. Неудивительно в таком случае, что предписание дзадзен всегда дается в следующей форме: «Если вы хотите узнать, существует ли природа будды, то сперва вы должны сделать следующее…» Это экспериментальное и опытное предписание.

После того как исследователь мастерски овладевает этим компонентом, он может перейти ко второму компоненту – интуитивному постижению предметной области, раскрываемой предписанием, в нашем случае – данных трансцендентальной сферы. Это интуитивное постижение – непосредственное опытное воздействие или восприятие – в дзен известно как «сатори», или «кэнсё». Оба термина, по сути, означают «прямое видение своей духовной природы» – настолько прямое и непосредственное, насколько прямым является видение ядра клетки через микроскоп, со всеми важными предварительными требованиями, соответствующими каждому из данных случаев (смотреть может только натренированное око).

Разумеется, референт трансцендентального восприятия, его данные как таковые, нельзя воспринять при помощи ментально-рассудочного или чувственно-сенсорного ока. Референтом сатори являются не чувственные предметы вовне и не ментальные субъекты внутри, а недвойственный дух как таковой, прямое постижение самого духа при помощи духа в качестве духа – постижение, которое объединяет субъект и объект, раскрывая то, что предсуще тому и другому, и данное постижение, следовательно, запредельно способностям объективно-эмпирического или субъективно-феноменологического познавания. По выражению Гегеля, это «возвращение Духа к самому себе на более высоком плане – уровне, на котором субъективность и объективность объединяются в едином бесконечном деянии». Эта трансцендентальная апперцепция возникает, когда «я сознаю не просто себя как конечного индивида, стоящего супротив других конечных людей [субъектов] и вещей [объектов], но скорее Абсолют как наивысшую и всеобъемлющую реальность. Если я его достигаю, мое знание Природы как объективного проявления Абсолюта [сенсибилия; то, что св. Бонавентура называл «следом Бога»] и как Абсолюта, возвращающегося к себе как субъективность в форме Духа [интеллигибилия; то, что св. Бонавентура называл «образом Бога»], существующего внутри и посредством духовной жизни человека в истории, является движением в абсолютном сознании [трансценделии], то есть в самознании Бытия, или Абсолюта».[68]

Это прямое, непосредственное, интуитивное постижение Бытия – не при помощи ока плоти и не при помощи ока разума, но при помощи ока созерцания – и есть сатори, и оно попросту представляет собой второй компонент познавательного процесса в дзен-буддизме. (Разумеется, в своем наивысшем проявлении око созерцания не раскрывает данные во множественном числе или некую единицу данных; можно сказать, что оно раскрывает Единую Данность, которая есть Один Дух как Один Дух. Но существуют всевозможные стадии и подуровни созерцания, ведущие к этой вершине, и всевозможные реальные, но менее чем предельные ухватывания на пути, которые мы будем обсуждать на последующих страницах. По всем этим причинам мы обобщенно говорим об оке созерцания как о том, что раскрывает факты, или данные (во множественном числе), трансцендентальной сферы.

Но, разумеется, любые конкретные постижения индивидуумами трансцендентальной предметной области могут быть не до конца завершенными или поначалу ошибочными, а посему в дзен на каждой стадии идет обращение к третьему принципу – тщательному подтверждению постижения как наставником дзен, так и сообществом практиков медитации. Нельзя говорить об автоматическом одобрительном похлопывании по плечу в ситуации беспрекословного взаимного согласия. Напротив, проводится серьезная проверка, которая потенциально может привести к тотальному опровержению и неверификации любого отдельно взятого постижения, полученного в результате применения принципа № 2. Как в ходе частного и интенсивного взаимодействия с наставником дзен (докусан), так и в результате участия во взыскательной общественной проверке на подлинность опыта (сесан) все постижения противопоставляются сообществу тех, чьи очи познания адекватно квалифицированы для восприятия трансцендентного. И подобные постижения решительно опровергаются, если не совпадают с фактами о трансценденции, открытыми сообществом тех, кто находится на единой волне духа (это также включает и вынесение суждений по поводу постижений прошлого, которые по стандартам того времени считались верными, но теперь понижаются в своем значении или объявляются частичными, по сравнению с вновь обретенным более совершенным опытом). Именно такая открытая и добросовестная приверженность всем трем компонентам сбора и верификации данных делает дзен – и все иные изощренно проработанные подходы к созерцательному исследованию – надежной и достоверной трансцендентальной методологией.

Доказательство существования Бога

В своем высшем проявлении подобная трансцендентальная методология представляет собой экспериментальное, верифицируемое и воспроизводимое доказательство существования Божества как факта и наивысшей Данности. Но такое доказательство не является – и не может быть – исключительно рациональным или логическим (не говоря уже о том, чтобы оно было эмпирическим). Эту истину упорно упускали из виду большинство богословов и религиозных философов, от Аристотеля и Ансельма Кентерберийского до Фомы Аквинского, Декарта и Лейбница (и вплоть до наших современников – Мортимера Адлера, Рональда Грина, Элвина Плантинги, Росса и др.). Однако при этом ее никогда не упускали из виду мистики и мудрецы, от Плотина («Вы спрашиваете, как мы можем познать Бесконечное? Я отвечу: не рассудком») до Паскаля («У сердца свои рассуждения, которые рассудок неспособен понять») и Нагарджуна (чья диалектика остается самой мощной демонстрацией неадекватности рассудка перед лицом Божественного).

Проблема со всеми этими рациональными «доказательствами» существования Бога (космологическим, телеологическим, онтологическим, моральным и т. д.) – это проблема круга, пытающегося доказать сферу; хвоста, пытающегося махать собакой; и результаты в каждом из случаев, мягко говоря, не особо впечатляющи, как это убедительно продемонстрировали философы от Рассела до Мэки (не говоря уж о Нагарджуне и компании). Я не буду наводить скуку на читателя подробной критикой всех подобных рациональных «доказательств»: талантливые философы уже это сделали за меня. Я просто скажу, что, будучи тем, кто и вправду убежден в существовании Духа, будучи тем, кто уже предрасположен к данной позиции, я считаю рациональные доказательства существования такового – особенно учитывая ставки, связанные с масштабностью вопроса, – в крайней степени безжизненными (это включает и якобы «неуязвимое» дополнение Россом онтического «доказательства», предложенного Ансельмом Кентерберийским и Иоанном Дунсом Скотом). Еще я считаю совершенно верным, как потрудились показать многие философы, что подобные аргументы можно справедливо отбросить. Основная проблема, свойственная им всем, состоит попросту в том, что они базируются на глубочайшей категориальной ошибке – попытке доказать надрациональную сферу при помощи исключительно рациональных рассуждений.

Рассудок, конечно же, может пытаться – и на деле пытается – мыслить о Духе, сколь бы неадекватными ни были подобные размышления. И рассудок абсолютно волен предлагать различные типы доводов в пользу правдоподобия существования Духа. Это никоим образом не доказательства, а скорее намеки на таковые, и у меня нет возражений против подобных намеков. На самом деле я нахожу их более-менее здравыми и, уж совершенно точно, увлекательными; к тому же я и вправду предпочел бы видеть (обреченные на провал) попытки предложить рациональные доказательства Духа, нежели (равно обреченные на провал) попытки предложить рациональные опровержения Духа. Но даже самые продвинутые рассуждения подобного рода (согласно признанию их же авторов) не приходят к заключению о чем-либо большем, нежели: «Что ж, должно же где-то быть нечто трансцендентальное», – вывод, который, если сравнить его с прямым, непосредственным и глубинным постижением, предлагаемым оком созерцания, кажется жалким и неубедительным.

Я же подчеркиваю, что, когда мы предлагаем исключительно рациональные «доказательства» существования Абсолюта – доказательства, которые можно с равным успехом как защитить, так и опровергнуть, – тогда, если некачественное доказательство теряет актуальность, вместе с ним актуальность теряет и некачественный бог. Подобные категориальные ошибки, в таком случае, просто откладывают осознание того, что существует инструментальное доказательство существования Бога. Однако инструментом в данном случае выступает не рассудок, а созерцание, а доказательством – не опосредованный, а прямой опыт. В качестве дополнения гнозиса подобные рациональные дискуссии очень полезны; в качестве же замены гнозису они вводят в глубочайшее заблуждение.

Но «наука» ли это?

Если такие занятия, как дзен, йога, гностическое христианство, буддизм ваджраяны, веданта и др., и вправду следуют трем принципам сбора и верификации (или опровержения) достоверных данных, можно ли их законным образом называть «науками»?

Ответ конечно же зависит от того, что подразумевается под термином «наука». Если под «наукой» понимаются три компонента сбора достоверного знания в любой сфере, тогда и вправду наиболее строгие школы дзен, йоги и т. д. можно назвать научными. Им свойственны предписательность, инструментальность, экспериментальность, опытность и кон-сенсуальность. С учетом этого мы вполне законно можем говорить о «духовных науках» – точно так же, как мы можем говорить о социальных науках, герменевтических науках, психологических науках и естественных науках (последние являются эмпирическими, а остальные – феноменологическими или трансцендентальными). Многие мастера медитации любят говорить о йогической науке, науке Бытия или науке медитации.

Но такой подход и вправду имеет свои проблемы, ведь, если под «наукой» мы подразумеваем чувственно-эмпирическую науку, – и именно это, на самом деле, обычно и подразумевается, – тогда не только медитативно-созерцательно-духовные дисциплины не являются наукой, но так же ею не являются и герменевтика, феноменология, интроспективная психология, математика, психоанализ, интерпретирующая социология и так далее. Эмпирико-аналитическое исследование, как мы убедились, не может сколь-нибудь адекватно работать хотя бы со сферой интеллигибилии, – и представьте, насколько менее оно адекватно для трансценделии!

Таким образом, в прошлом я сохранял довольно консервативную (и даже жесткую) позицию в отношении идеи «высшей науки», просто потому, что большинство сторонников оной, на самом деле, неявно пытались расширить определение науки, не отказавшись от эксклюзивности эмпирико-аналитического подхода. Большинство современных теоретиков психологии, философии и социологии давным-давно отказались от исключительного эмпиризма (Пиаже, Уайтхед, Лакан, Хабермас, Гадамер, Рикер, Бейтсон и др.), так что и трансцендентальные дисциплины – имея еще более убедительные причины – несомненно должны последовать за этим веянием (трансцендируя, но включая эмпиризм). И все же мы видели очень много теоретиков, которые возвещали о том, что «новая и высшая» наука – трансперсональная, трансцендентальная, духовная – станет чисто эмпирической дисциплиной, и которые при этом, очевидно, не имели четких представлений о том, что же они подразумевали под «эмпиризмом». Разумеется, под «эмпирическим» они часто имели в виду «экспериментальное» и «опытное» (в широком смысле), однако они часто имели в виду (в равной мере и одновременно) еще и объективно-чувственные данные, и эта многозначность привела к значительной путанице, которой можно было бы избежать.

Давайте я приведу несколько примеров путаницы в результатах, происшедшей тогда, когда чисто эмпирические данные выдвигались в качестве «доказательства» высших, или трансперсональных, или трансцендентальных состояний. Можно начать с нейрофизиологического мониторинга «измененных состояний сознания». Различные ученые брали продвинутых практиков медитации, йогов или свами, утверждавших, что они могут войти в «более высокое состояние сознания», и, дабы проверить это утверждение, подключали их к эмпирико-научному аппарату – электроэнцефалографу (ЭЭГ). Йог входит в свое «более высокое состояние» (самадхи), и, конечно же, ЭЭГ регистрирует совершенно беспрецедентный паттерн мозговых волн. И что это доказывает?

Это доказывает, что данный йог способен изменить паттерн активности своего мозга, а следовательно – и регистрируемые ЭЭГ-аппаратом показатели. Это совершенно не доказывает наличие некоего более высокого состояния сознания; это говорит лишь о наличии некоего иного состояния сознания. Это состояние, на самом деле, может быть новой формой психоза, или новой разновидностью кататонической шизофрении, или чем угодно. Ничто в самой ЭЭГ не может доказать, что это трансцендентное состояние. Можно сделать даже противоположное утверждение: именно и только йог, при помощи своего внутреннего созерцательного ока, может говорить о том, трансцендентное это состояние или нет. Не ЭЭГ-аппарат, который является продолжением, или расширением, ока плоти, а только сам йог, использующий око созерцания, может говорить о вхождении в более высокие состояния. То, что более высокое состояние, возможно, всегда имеет какой-то материальный коррелят в виде конкретного нейроволнового паттерна, могло бы быть важным аспектом общей совокупности данных, однако то, что это состояние является более высоким, доказывается именно самим йогом (и сообществом находящихся на единой духовной волне созерцателей), а не аппаратом ЭЭГ. Доказательство имеет созерцательную природу, а не эмпирическую. Эмпирические данные играют полезную, но нисколько не главенствующую роль.

Но настоящая проблема заключается в чем-то еще более худшем. Как мы многократно обсуждали, более высокое оставляет свои следы в более низком, и такие следы являются легитимным, но ограниченным полем исследований (вы изучаете следы, но никогда так и не добираетесь до зверя, их оставившего). Настоящая проблема состоит в том, что те, кто продвигал идею, будто эмпирическая нейрофизиология служит «доказательством» трансцендентного состояния, вскоре обнаружили, что их собственные доводы быстро обернулись против них самих, предложив действительно мощные данные в пользу тезиса противоположного тому, что они пытались доказать. Если эти «более высокие состояния» и вправду могут быть рассмотрены наиболее фундаментальным образом при помощи нейрофизиологии, тогда правильным выводом будет то, что «более высокие», «трансперсональные», или «надличностные», состояния в действительности являются всего лишь некими событиями, происходящими в «личностном» мозге, – то есть они на самом деле нисколько не трансперсональны, надличностны, или трансцендентальны.

Когда же какой-нибудь трансперсональный исследователь (например, Орнштайн) пытается возразить: «Да нет же, на самом деле происходит то, что новое физиологическое состояние мозга просто позволяет мозгу сонастроиться с более высокими и трансперсональными энергиями и сферами», – тогда эмпирист просто отвечает: «А покажите-ка мне эмпирические доказательства существования данных трансперсональных сфер». Трансперсоналист более не может указывать на физиологию мозга, ведь он только что заявил, – дабы уйти от первой критики, – дескать физиология всего лишь позволяет воспринимать более высокие сферы, а посему эти более высокие сферы не могут быть тождественны физиологии. Однако в отношении самих этих более высоких сфер у него (в плане эмпирического материала) нет совершенно ничего, и эмпиристу прекрасно это известно. Трансперсоналист теперь оказывается там же, откуда начинал, при этом попав даже в еще более невыгодную позицию, ведь эмпирист теперь вооружен новым контраргументом: чисто эмпирические данные, которые совершенно не доказывают существование трансцендентальных, трансиндивидуальных и трансперсональных феноменов, просто доказывают, – если рассмотреть только лишь их, – что мистик воспринимает не Дух, а всего лишь структуру своего собственного мозга. И поскольку вселенная существовала, вероятно, 15 млрд лет, а человеческий мозг – какие-то жалкие 6 млн лет, тогда такой нейрофизиологический «бог», очевидно, представляет собой не бесконечную, извечную, всепронизывающую и трансцендентальную сущность, а просто нейрональную искру в отдельно взятом мозге. Короче говоря, аргумент от нейрофизиологии, именно что пытаясь быть эмпирическим, теперь стал одним из величайших препятствий перед признанием подлинно трансперсональных состояний.

Отчасти проблема состоит в том, что подобные трансперсональные исследователи попытались бездумно перескочить от эмпирико-чувственных данных прямиком к трансцендентально-созерцательным данным, не осознав, что эмпирико-аналитическое исследование неспособно адекватно работать хотя бы с промежуточным слоем интеллигибилии. Скажем, никакое количество ЭЭГ-измерений и никакое количество физиологических данных не поможет вам выяснить смысл «Макбета», уместность экономики стимулирования предложения, геополитические особенности ситуации на Ближнем Востоке или значения древнеегипетских иероглифов. Все подобные феномены интеллигибилии, хотя они, безусловно, и оставляют поддающиеся регистрации следы в физиологии мозга, тем не менее, имеют свою сущность, свой референт, свое основание и свое фундаментальное бытие в межсубъективном круге ментальной феноменологии. Эмпирико-физиологические исследования не бесполезны в понимании интеллигибилии, они просто являются чем-то вторичным. А посему, когда дело доходит до трансценделии, то можно сказать, что они крайне третичны. Пытаться обосновать трансцендентальные заявления об истинности того или иного утверждения в физиологии мозга примерно настолько же полезно, насколько может быть полезным подключение Эйнштейна к ЭЭГ-аппарату с целью выяснить, правда ли E равно mc^2.

Я просто пытаюсь подчеркнуть, что когда дело доходит до интеллигибилии и трансценделии, эмпирико-аналитические исследования приносят крайне ограниченную пользу и имеют весьма вторичную значимость. Хуже того: когда заявляется, что существует эмпирико-научное доказательство любых из подобных состояний, то это указывает на то, что исследователь просто неявным образом принял редукционистские стандарты позитивизма и, следовательно, сам того не желая, сыграл на руку тем, кто вовсе отрицает существование подобных состояний. Тем самым он нанес вред развитию не только достоверной рациональной феноменологии, но еще и подлинных трансцендентальных исследований.

Итак, я не утверждаю, что само слово «наука» не может быть законным образом использовано в применении к феноменологическим и трансцендентальным проблемам; не говорю я и того, что не может быть науки интеллигибилии и трансценделии. Я лишь утверждаю, что методология монологической, или эмпирико-аналитической, науки неприменима к этим более высоким областям. Если нам и суждено говорить о «высшей науке», – а я считаю, что мы вполне можем говорить о таковой, – тогда мы обязаны соблюдать осторожность намного большую, чем та, которая была свойственна сторонникам подобной науки в прошлом. И есть еще одно последнее предупреждение, которое (хотя оно и носит несколько технический характер) нельзя упускать из виду. Сейчас мы рассмотрим именно его.

Теория и гипотеза

Мы видели, что каждый из трех общих способов познания – чувственный, ментальный и духовный – имеет доступ к прямому, непосредственному и интуитивному ухватыванию, или постижению, данных (сенсибилии, интеллигибилии и трансценделии). Отметьте, однако, что как таковые данные ментального способа познания (его слова, символы и понятия), просто потому что они и вправду символьны, интенциональны, рефлексивны и референционны, могут быть использованы для указания на другие данные (иначе говоря, репрезентации других данных), полученных в любой из других сфер – сенсибилии, самой интеллигибилии или же трансценделии. Мы можем отметить все эти эпистемологические взаимосвязи, как это сделано на с. 352.

Способ № 5 – это простое сенсомоторное познание, или око плоти, до-символьное ухватывание досимвольного мира (сенсибилии). Способ № 4 – эмпирико-аналитическая мысль; это разум (интеллигибилия), размышляющий о мире сенсибилии и обосновывающийся в нем. Способ № 3 – ментально-феноменологическая мысль; это разум (интеллигибилия), размышляющий о самом мире интеллигибилии как таковом и обосновывающийся в нем. Способ № 2 можно назвать мандалическим, или парадоксальным, мышлением; это разум (интеллигибилия), пытающийся рассуждать о духе, или трансценделии. И способ № 1 – это гнозис, или око созерцания, надсимвольное ухватывание надсимвольного мира, прямое знание духа духом, непосредственная интуиция трансценделии.

Но обратите внимание: тогда как сами данные в любой из сфер даются непосредственно и прямо (по определению), указание при помощи каких-то ментальных данных на иные данные (чувственные, ментальные или трансцендентальные) является опосредованным и промежуточным процессом: это процедура картографирования, моделирования и сопоставления. И данная процедура картографирования – использования ментальных данных (символов и понятий) для объяснения, или картографирования, других данных (чувственных, ментальных или трансцендентальных) – просто приводит к тому, что известно как теоретическое знание.

Здесь мы подходим к важнейшему моменту. Ни сенсомоторные сферы как таковые, ни духовные сферы как таковые не формируют теорий. Они могут быть объектами теорий, но сами по себе не производят таковых. Одна досимвольна, другая надсимвольна, а теории же, прежде всего, суть символьные, или ментальные, произведения. Есть достоверный опыт, достоверное знание, достоверное постижение, или ухватывание, в духовной и чувственной сферах, но не в символьном, или теоретическом, опыте. Мы вскоре еще вернемся к этому важному моменту; теперь же давайте более пристально взглянем на природу самих ментальных теорий, ведь они играют основополагающую роль при ответе на вопрос, что же мы понимаем под словом «наука».

Теория, или гипотеза, это, в основе своей, совокупность напрямую ухваченных ментальных данных, использованных для того, чтобы непосредственно картографировать, объяснять или упорядочивать другие напрямую ухваченные данные. К примеру, приведем эмпирическую гипотезу: «Обратная сторона Луны сделана из зеленого сыра». Не обращая внимание на истинность или ложность данного утверждения, обратите внимание на то, что вы тем не менее напрямую понимаете смысл самого утверждения, ведь утверждение как таковое является ментальной единицей данных – прямым и непосредственным постижением интеллигибилии при помощи ока разума. Далее возникает вопрос, точно ли эта ментальная единица данных моделирует, или репрезентирует, физическую единицу данных о Луне? Для того чтобы понять это раз и навсегда, нам нужно послать человека (или приборы) на Луну и посмотреть: это позволит нам собрать прямую и непосредственную единицу физических данных, вследствие чего мы обнаружим, что промежуточное, или картографическое, утверждение ложно.

Итак, здесь я подчеркиваю очевидно банальный момент, что сама гипотеза есть напрямую ухватываемая единица ментальных данных, ведь без этого понимания положение самого разума – в руках эмпиристов – подвергается большой опасности. Ибо разум тогда начинает казаться «ничем иным, кроме» грубой, или отражающей физический мир, сущности, «ничем иным, кроме» как «сухой абстракцией», которая каким-то образом нереальна как «конкретная территория» старой-доброй сенсибилии. Такая позиция является результатом игнорирования факта, что сам разум – сфера интеллигибилии – является настолько же реальной территорией опыта, насколько и сенсибилия (или даже более реальной).

Даже Уильям Джеймс впал в ловушку этого пагубного редукционизма. «Есть два способа узнать нечто, – пишет он. – Узнавать нечто непосредственно, или интуитивно [данные], и узнавать нечто концептуально, или репрезентативно [последнее включает карту-теорию]. Хотя такие вещи, как белый лист бумаги перед вашими глазами, можно познать интуитивно [Джеймс не имеет в виду „духовно“, он имеет в виду „напрямую и непосредственно“], большинство вещей, которые мы знаем – например, обитающие в Индии тигры [то есть объекты за пределами нашего текущего чувственного сознавания] – известны лишь репрезентативно или символически».[69]

И, согласно Джеймсу, карта-символ, такая как образ или понятие «тигр», опосредует реального тигра (иначе говоря, указывает на него), но только лишь чувственное переживание реального тигра составляет прямое и непосредственное знание. Поразительно, но Джеймс упускает из виду тот факт, что символ как таковой, или слово-образ «тигр», сам по себе, напрямую и непосредственно переживается, или ухватывается, оком разума – точно так же, как физический тигр может быть напрямую ухвачен оком плоти. И, действительно, ментально-феноменологические науки (например, лингвистика) в качестве своей конкретной территории имеют естественное и интуитивное переживание и ухватывание самих ментальных символов и слов как таковых! Таким образом, ни в коем случае «реальная территория» не означает исключительно физическую сенсибилию: есть чувственная территория, ментальная территория и духовная территория, – все они являются реальными предметными областями, базирующимися на опыте. И никоим образом «карта» не становится неким унизительным эпитетом, низведенным до уровня «простой абстракции», ибо как таковая абстракция сама по себе является частью очень реальной территории – территории интеллигибилии.

Теория или гипотеза, тем самым, является непосредственно ухваченной единицей ментальных данных (или гештальтом данных), используемой для того, чтобы опосредованно картографировать, логически систематизировать или указывать на другие непосредственно ухваченные данные (чувственные, ментальные, духовные). Но если теория – это ментальная карта, то, как бы то ни было, карта может быть неверной, и теорию или гипотезу от простой догматической формулировки отличает ее призыв к основывающейся на опыте или данных верификации. Гипотеза не является просто формулировкой имеющихся сейчас данных; это формулировка имеющихся сейчас данных в попытке создать карту, при использовании которой встреча с новыми данными не будет приводить к сюрпризам. И единственный способ увидеть, приводит ли столкновение с новыми данными к сюрпризам при использовании карты, заключается в том, чтобы действительно собрать новые данные.

Мы уже познакомились с средствами, позволяющими выполнить данную проверку, – с тремя основными компонентами сбора и верификации данных: предписанием, ухватыванием (или постижением) и подтверждением. В отношении гипотез просто существует еще дополнительный шаг промежуточного картографирования: реорганизация (или, порою, полное отвержение) гипотезы или карты в свете свежесобранных данных. Гипотеза, таким образом, является примерной картой с рекомендуемыми предписаниями.

Так, например, Фрейд собирал свои данные (различные образы, символы, случаи сновидений, свободные ассоциации, случаи эмоциональной разрядки и т. д.); формулировал различные теории; затем проверял теории при помощи новых данных; затем переформулировал свои теории и так далее. То же самое справедливо и когда мы обсуждаем не просто прямое и опытное ухватывание (данных из любой сферы), но еще и систематическое ментальное картографирование этих данных (из любой сферы). То есть это применимо (или может применяться) к эмпирико-аналитическому познаванию (№ 4), ментально-феноменологическому познаванию (№ 3) и мандалическому познаванию (№ 2; например, ментальные картографии высших и надментальных сфер, сколь бы ограниченны они ни были).

Я считаю, что большая часть этого процесса достаточно самоочевидна. Я просто подчеркиваю тот факт, что карты, теории или гипотезы сами по себе, независимо от их референтов (чувственных, ментальных или трансцендентальных) и независимо от их итоговой истинности или ложности, все еще остаются частями сферы ментальных данных: они произведены разумом и напрямую постигаются, или ухватываются, им.

Но это делает «духовную науку» или по-настоящему «трансцендентальную науку» вдвойне трудным для воплощения начинанием. Ведь – в отличие от сенсибилии или интеллигибилии – трансценделию нельзя как-либо просто или сколь-нибудь адекватно описать в ментальных терминах, или в виде карт. Духовные данные как таковые имеют надментальный и надконцептуальный характер, а посему они противятся любому концептуальному, рациональному, теоретическому картографированию и классифицированию (и даже просто не поддаются ему). Мы, на самом деле, видели, что, когда ум пытается взглянуть на дух или подумать о нем, это приводит к парадоксальным результатам. Ум способен адекватно рассматривать и картографировать сенсибилию, потому что сам он трансцендирует сенсибилию; он способен адекватно рассматривать и картографировать интеллигибилию, потому что это его собственная родная территория; но он неспособен адекватно рассматривать или картографировать дух, ведь дух трансцендирует его самого. И когда дух на самом деле описывается с ментальной точки зрения, то это осуществляется не в милых и приятных, здравомысленных и приземленных категориях эмпирико-аналитической мысли, и даже не в более тонкой символьной логике, – это осуществляется в скользких, парадоксальных, поэтических терминах мандалического рассудка. Поймите, что само по себе духовное знание (гнозис, № 1) есть наиболее прямое, кратчайшее и мощнейшее знание из всего, что можно вообразить: оно попросту превыше концептуализации, а посему противится миленьким гипотетическим категоризациям и ментальному картографированию.

Смысл же в том, что одним из стандартных определений какого-либо рода науки является «теоретическая последовательность». Даже Чарльз Тарт признает это в качестве критерия «духовной», «состояние-специфической»[70], или «высшей науки». Однако бессмысленно требовать теоретической последовательности от надтеоретических состояний. Разумеется, индуизм, буддизм и другие традиции могут вполне логично и последовательно излагать свои откровения, просто величайшей ошибкой будет считать, что излияния их сердец могут уместиться в рамках понятий и концепций. Как выразился Уоттс: «Дзен не пытается быть разумным, то есть поддающимся интеллектуальному пониманию». Йогананда сформулировал это следующим образом: «Рассудок бессилен в понимании трансцендентальной истины. Высшая способность человека – это не рассудок, а интуиция [гнозис]: постижение знания, выведенного непосредственно и спонтанно из души, а не из несовершенной деятельности органов чувств или рассудка». Как объясняет Каплан: «Эзотеристы видят деятельность разума по выстраиванию теорий как более низкую и состояние-специфическую функцию. Функцию, которая оставляется по достижении данных совершенно иных, но [достоверных] познавательных функций разума, приводящих к эзотерическому [духовному] знанию. Эзотеристы настаивают на том, что эзотерическое знание как таковое не является вопросом теории, что означает, что этот [критерий науки] неприменим к эзотерическому знанию».[71]

Так что же мы имеем в виду под «наукой»?

По всем вышеприведенным причинам, в прошлом я всеми силами избегал говорить о «высшей науке» – науке не только сенсибилии, но интеллигибилии и трансценделии. Но следует признать, что есть некая «политическая» проблема – или, быть может, «PR-проблема» – с высказыванием, что, дескать, некая дисциплина «ненаучна», независимо от того, насколько осторожно мы формулируем определения терминов, ведь ныне «ненаучное» стало означать (в виду различных причин – как хороших, так и плохих) нечто «неверифицируемое», «по-настоящему не реальное» и «познавательно недостоверное».

Соответственно, если под «ненаучным» мы понимаем «нечто не поддающееся прямому наблюдению и верификации», тогда под «научным» мы должны подразумевать нечто противоположное – нечто открытое прямому, опытному наблюдению и совместной проверке. Если это так, тогда под наукой мы не можем иметь в виду исключительно эмпирическую верификацию (или опровержение), ведь тогда все, начиная с математики и заканчивая тем, что выше, «не научно». Под наукой, таким образом, мы должны понимать, в самом общем смысле, любую дисциплину, которая открыто, честно и добросовестно открывает свои утверждения о знании трем принципам сбора и верификации достоверных данных. И, аналогичным образом, эти утверждения о знании не должны быть только теоретическими (или ментальными); они также могут быть надментальными утверждениями, или утверждениями гностического сознавания, в той мере, в какой они добросовестно подчиняются трем принципам познания. В таком случае мы можем обоснованно говорить не только о науке сенсибилии (физике, химии, биологии, астрономии, геологии), но еще и о науке интеллигибилии (лингвистике, математике, экспериментальной феноменологии, интроспективной и межличностной психологии, исторической герменевтике, логике, интерпретативной социологии, коммуникативной философии), а также науке трансценделии (таких откровенно экспериментальных и созерцательных дисциплинах, как дзен, веданта, ваджраяна, мистические христианство и иудаизм и т. д.).

Но если мы и вправду хотим говорить о «высшей науке», тогда мы должны с большой осторожностью подходить к тому, чтобы не подразумевать под этим «чувственно-эмпирической науки». Ведь тогда как можно расширить общую честность и открытость научного предприятия до более высоких сфер интеллигибилии и трансценделии, то с узкой эмпирико-аналитической методологией этого не сделаешь. Посему, если мы и хотим говорить о подобных высших науках или, если уж на то пошло, о науке как таковой, тогда можно избежать бесконечной путаницы, если мы рассмотрим следующие общие рекомендации (как бы мы их в итоге ни сформулировали):

1. Под «наукой» давайте напрямую понимать любую дисциплину, которая добросовестно следует трем принципам сбора и верификации данных, будь то в сфере сенсибилии, интеллигибилии или трансценделии.

2. Когда данные приходят из (или базируются в) предметной области сенсибилии, давайте говорить об эмпирико-аналитических, или монологических (монологовых) науках, опирающихся на способ № 4.

3. Когда данные приходят из (или базируются в) предметной области интеллигибилии, давайте говорить о ментально-феноменологических, рациональных, герменевтических, семиотических или диалогических (диалоговых) науках, опирающихся на способ № 3.

4. Когда данные приходят из (или базируются в) предметной области трансценделии, давайте говорить о надлогических, трансцендентальных, трансперсональных (надличностных), или созерцательных, науках. И давайте тщательно и решительно проведем различие между следующими двумя классами наук:

А. Мандалические науки: попытка разума упорядочить и категоризировать, сколь бы неадекватно это ни было, данные трансценделии, опираясь на способ № 2 (это будет включать ментальные картографии надментальных сфер; рациональные «аргументы о правдоподобии существования» духа; словесное обсуждение Божества и т. д. – но в том случае, если относительная неадекватность и парадоксальность этого способа твердо осознается).

Б. Ноуменологические, или гностические, науки: методологии и предписания для прямого постижения, или ухватывания, трансценделии как трансценделии; прямое и интуитивное постижение духа, ноумена, дхармакайи, опирающееся на способ № 1.

(Давайте также предварительно и великодушно не будем исключать и существование паранаук – наук, изучающих паранормальные явления. Обсуждение этой сложной проблемы выходит за пределы темы настоящего изложения, а посему предлагаю просто отметить: (1) паранауки – это не то же, что трансцендентальные науки как таковые, попросту потому что фактически во всех паранормальных феноменах разум и органы чувств вертикально не трансцендируются, они просто горизонтально расширяются при помощи механизма (механизмов), которые все еще неясны. Они работают, так сказать, с парасенсибилией и параинтеллигибилией, а не с полноценно надментальной трансценделией. (2) Тогда как сферы сенсибилии, интеллигибилии и трансценделии являются нормальными, естественными и необходимыми структурами, которые неизменно разворачиваются во всех людях, которые завершают полный цикл развития, паранормальные феномены, судя по всему, чаще всего являются событиями, которые могут наблюдаться, а могут и не наблюдаться на различных стадиях роста [хотя в некоторых текстах и утверждается, что они более часто наблюдаются при переходе от ментальных сфер к духовным]. Даже и в этом случае нет оснований считать, что это универсально необходимые структуры развития, а не экстраординарные, исключительные, или паранормальные, структуры развития. (3) Это конечно же делает процесс сбора и верификации их данных очень трудным – намного более трудным, чем даже процессы сбора и верификации данных трансценделии, ведь сфера трансценделии, будучи более высокой, но естественной стадией развития и структурой сознания, может быть многократно продемонстрирована теми, кто ее достигает, тогда как парапсихические события, подобно творческому вдохновению, по всей видимости, приходят и уходят.)

Несколько примеров

Предлагаю в качестве примера всех четырех основных наук (монологической, диалогической, мандалической и ноуменологической) использовать труды Абрахама Маслоу, посвященные иерархии потребностей человека. Он выделял физиологические потребности, потребность в безопасности, потребность в принадлежности, потребность в самоуважении, потребность в самоактуализации и потребность в самотрансценденции. Иногда утверждается, что работы Маслоу представляли собой эмпирическую науку (сам Маслоу утверждал то же самое), но из всего того, что мы только что обсудили, следует, что нам не стоит попадаться в эту семантическую и философскую ловушку. Далее предложен более точный анализ вопроса.

Физиологические потребности и, в некоторой степени, потребность в безопасности могут, в основе своей, быть исследованы при помощи эмпирико-монологических наук. Физиология, биохимия, науки о питании и т. д. суть именно такие науки. Их основополагающие данные принадлежат сенсибилии; их исследования могут осуществляться преимущественно монологическим образом.

Однако к тому времени, как мы добираемся до потребностей в принадлежности и самоуважении, эмпирические и монологические науки перестают быть достаточны; монологов более недостаточно, чтобы раскрывать нужные данные. Теперь мы входим в мир интеллигибилии, данные которого открываются только в диалогах, межсубъективном дискурсе, интерпретациях, коммуникативном взаимообмене, примерке на себе ролей и так далее. Тут Маслоу уже более не занимался исключительно эмпирической наукой: он занимался феноменологической и диалогической наукой.

Он, однако, обнаружил, что в некоторых его наиболее развитых, или наиболее продвинутых, испытуемых начинали возникать определенные потребности и состояния сознания, которые, совершенно очевидно, носили трансцендентальный характер. Они, казалось, трансцендировали пространство, время, отдельное «я» и, разумеется, язык и вербализацию. Всю эту сферу в общем Маслоу отнес к категории восприятия тождественности с абсолютным Бытием (трансценделией). Иначе говоря, в своих вершинных формах данные люди воспринимали не столько феномены, сколько ноумен – Бытие как таковое, – и, таким образом, феноменология как феноменология более не могла служить достаточно адекватной методологией. Конечно же, мы можем обобщенно говорить о «феноменологии» трансцендентальных состояний, медитации, религиозных переживаний, однако смысл в том, что сами подобные переживания становятся все менее феноменологическими и все более ноуменальными, а посему, феноменологическая методология (опросники, вербальные отчеты, описания интенциональности, интерпретационный и тематический анализ и т. д.) становится все менее адекватной.

И дело вовсе не в том, что их не стоит использовать! А в том, что мы обязаны признать, как признавали и сами испытуемые, что данные, действительные постижения (или ухватывания), более не принадлежат сфере интеллигибилии, они принадлежат трансценделии, и, соответственно, когда данные трансценделии выражаются в словесной или дофеноменологической форме, сущность постижения не только затуманивается или даже теряется, но еще она, как правило, вырождается в противоречивые и парадоксальные утверждения. И тут мы работаем не столько с феноменолого-диалогическими науками, сколько с мандалическими науками. Конечно же, мы все еще можем поговорить с этими людьми и безусловно можем задавать им вопросы и собирать словесные отчеты, но смысл в том, что мы пытаемся выразить в ментальных формах и понятиях то, что в конечном счете надконцептуально и надментально. И мы обязаны признать это, открыто используя совершенно иную терминологию, например ту, которую я ориентировочно предложил под названием «парадоксальных», «надлогических», или «мандалических», наук.

Все это тем более важно, поскольку с философской точки зрения мы собираемся воспринять и признать тот факт, что рационально-ментальные утверждения о Духе, или Бытии, всегда в результате вырождаются в противоречия и парадоксы – по причинам, которые были указаны Кантом, Стейсом, Нагарджуной и прочими (и резюмированы в первой главе). Так что же в действительности обнаружил Маслоу в сердце опыта самотрансценденции? Эти люди, по его словам, могут быть описаны только лишь как «одновременно эгоистичные и альтруистичные, дионисийские и аполлоновские, индивидуалистичные и социальные, рациональные и иррациональные, находящиеся в слиянии с другими и отстраненные от других и так далее… [Это] одновременное сосуществование непоследовательностей, оппозиций и прямых противоречий. То, что я считал прямолинейным континуумом, крайние значения которого должны быть настолько полярны и отстранены друг от друга, насколько возможно, оказалось скорее окружностями или спиралями, в которых полярные крайности объединились в слитом единстве», – этим слитым единством как раз и «характеризуется восприятие Бытия».[72]

Вы уже можете заметить некоторые проблемы, которые связаны с попыткой «феноменологически описать» эти высшие состояния в форме ментально-словесных высказываний. Но дело обстоит даже еще хуже, чем это представлял себе Маслоу, ведь любой более преуспевший в диалектике исследователь (например, Нагарджуна) укажет на то, что и Бытие, описанное как «слитое единство», все еще будет оставаться дуалистическим (или двойственным) понятием, ведь единство есть противоположность многообразию. И мы никоим образом не преуспеем в большей степени, если заявим, что абсолют – это и единство, и многообразие, ведь эти два термина, взятые вместе, теперь представляют собой класс понятий, сам имеющий свою противоположность (в виде ни единства, ни многообразия), и так далее, до бесконечности. Даже термин «Бытие» дуалистичен, ведь у него есть противоположность – «Ничто», и так далее. В общем, вы улавливаете основную идею: мандалическая наука всегда будет базироваться (в целом или частично) на парадоксах, и нам лучше сразу же встретиться с этим фактом лицом к лицу, или же наша мандалическая наука попросту будет именоваться внутренне-противоречивой и отвергаться «настоящими учеными». Дух как Дух не парадоксален: он вообще неописуем посредством ментальных терминов. Однако если пытаться его выразить при помощи ментальных терминов, то результату будет свойственна парадоксальность. И, поскольку часть высших, или надлогических, наук обязательно будет обсуждать трансценделию на ментальном и концептуальном языке, самой этой части будет свойственно то, что мы описали как «парадоксальность-мандаличность». Это и есть то, что мы должны прямо и безотлагательно признать.

Итак, мы видели, что Маслоу занимался эмпирической наукой, феноменологической наукой и мандалической наукой. В каждом случае он описывал и объяснял свои предписания, или методологии (опросники, биографическая интерпретация, прямые словесные отчеты и т. д.); он собирал данные; он приглашал других проверить, повторить и подтвердить его исследования (все три компонента познания). Иными словами, он оставил для других людей путь к получению таких же или сходных данных и их интерпретаций, к которым пришел сам. Но занимался ли он чем-то большим – ноуменологической наукой?

Ответ: нет. Маслоу исследовал ряд людей, имевших опыт ноуменального; у него самого также, судя по всему, было несколько ноуменальных переживаний. Однако он не представил сколь-нибудь досконально систематизированный набор предписаний, которые приводили бы к постижению Бытия, дабы это постижение затем могло быть коллективно подтверждено. В отличие от всех других компонентов его научных исследований здесь он не оставил нам трех компонентов познания: он не оставил нам ни пути, ни способа соприкоснуться с этим предельным постижением и воспроизвести его.

Кто же, в таком случае, занимается ноуменологической наукой? Ответ таков: наставники дзен, учителя тхеравады, последователи ваджраяны, христианские созерцатели, мастера веданты и так далее. Представители любой подлинной дисциплины, которая добросовестно и открыто выражает и содержит трансцендентальные (созерцательные) предписания, постижения (или ухватывания) и коллективные подтверждения. Итак, большинство этих гностических наук также выполняет функцию мандалических наук: они переводят, или транслируют, высшие сферы (вниз) на язык ментальных карт, картографий и так далее, преимущественно для использования новичками и посторонними. Но также они весьма открыто говорят об ограниченной функциональности подобных мандалических карт: они попросту являются картинками, изображающими реальность, а не самой реальностью. (Или, как выразительно это сформулировано в дзен, это все равно, что различие между меню и собственно ужином, и цель состоит в том, чтобы по ошибке не съесть меню вместо ужина.)

Сегодня мы наблюдаем, как возникает новый тип ученого – того, кто уже обучился и мастерски овладел одной (или более) из эмпирических и феноменологических наук и при этом овладел или находится в процессе обучения ноуменологической науке. И это, если в общем, вотчина общих трансперсональных исследований, – как бы мы их ни называли: ноэтикой (Митчелл, Харман), метапсихиатрией (Дин), трансперсональной психологией (Сутич, Маслоу), трансцендентальной, или «вечной», философией (Лейбниц, Хаксли) и т. д. Все это предприятие с его общей, или «интегральной», парадигмой, какое имя бы мы ей ни приписывали, пытается использовать и интегрировать око плоти, око рассудка и око созерцания, тем самым отдавая должное полному спектру человеческих и, воистину, божественных возможностей.

А как обстоят дела с измерениями в новых науках?

Мы убедились в том, что одной из определяющих характеристик классического эмпирико-научного метода является использование им измерения для генерирования данных. В этом-то, безусловно, и состояла гениальность Кеплера и Галилея. Если мы согласимся, что научное предприятие – то есть три принципа познания – можно расширить и до всех более высоких сфер, тогда встает вопрос: а можно ли сходным образом расширить и процесс измерения?

Можно начать с различия между физической сенсибилией и ментальной интеллигибилией. Как красноречиво объяснил сам Декарт, одно из существенных различий между этими двумя сферами заключается в том, что физическому миру свойственна протяженность (extension), а ментальному миру – намерение (intention). У настоящей физической страницы, например, очевидно есть протяженность: ее размер примерно 15 × 21 см, она отличается от иных, окружающих ее, физических предметов и так далее. Все это часть грубо-материальной сферы, сферы физической протяженности, физического пространства и физического же времени. По всем этим причинам физические объекты (сенсибилия) идеально подходят для измерения, – я могу измерить их длину, ширину, высоту и вес.

А что насчет надежды, зависти, гордости, радости, понимания? Какова длина концепции? Сколько весит озарение? Какова ширина идеи? Ведь что характеризует интеллигибилию, это не столько ее протяженность, сколько намерения, лежащие в основе ее явлений, – их смыслы, ценность, межсубъективное взаимопонимание. Физическое пространство-время к ним более не применимо, а посему – применение физического измерения и квантификации довольно ограничено.

Речь, однако, не идет о том, что к интеллигибилии неприменимы какие-то типы измерения или квантификации. Не идет также речи и об отрицании того, что у интеллигибилии есть свои более тонкие формы пространства-времени. Ведь ментальная сфера и вправду обладает своей формой времени, но это не исключительно природное или сезонное время. Это историческое время, или история: модальность времени, которой присуща не просто протяженность, но еще и, причем преимущественно, аспект намерения. Это нарративное время – время, которое отмечает историю жизненного пути человека, или личности; время, течение которого несет и создает надежды и идеалы, планы и амбиции, цели и мечты; тонкое время, которое может убыстряться и замедляться, расширяться или схлопываться, трансцендироваться или концентрироваться в зависимости от своих интересов, тогда как старое доброе физическое время просто тикает себе и все, застряв в преходящем настоящем, бездумно, монотонно, подчиняясь причинно-следственным связям.

Другими словами, историческое время трансцендирует физическое время: не будучи застрявшим в простом, длящемся мгновение за мгновением, времени сенсибилии, историческое время может охватывать и сканировать прошлое и будущее, предвосхищать и вспоминать, припоминать и предвидеть, а стало быть, позволять разуму уходить от пут, привязывающих его исключительно к ускользающему настоящему телесных ощущений и восприятий. Тем самым он может войти в более широкомасштабное сознание, называемое исторической перспективой. Таким образом, эта более тонкая форма времени также является и более всеохватной и трансцендентной модальностью времени. Сейчас, когда вы читаете эти строки и следуете за моими намерениями, ухватывая мои символические идеи, ваше тело существует в физическом времени, тикающем в настоящем, однако ваш разум движется в русле исторического времени, ускоряясь и замедляясь, смотря вперед и оглядываясь. Это время, являющееся движением не вещей, но мыслей. Время, которое выходит за пределы наивного настоящего мига и сопровождает каждый свой шаг видением и намерением.

Сходным образом сфера интеллигибилии имеет тонкую форму пространства – как раз именно то, что сегодня известно под жаргонным термином «психологическое пространство». Это пространство «я»-идентичности; это также пространство воображения, пространство сновидений, пространство видения, внутреннее пространство, сотворенное разумом с его формальными операциями. Это нарративное пространство, пространство историй, намерений и выбора, а не только лишь физическое пространство протяженностей, столкновений и причинно-следственных связей. Это пространство, будучи более тонким, чем физическое, может трансцендировать его. Мое «психологическое пространство» может расшириться и включить в круг моей самости моих друзей, мою семью и даже мою страну. Я могу все это сделать, даже нисколько не двигаясь в физическом пространстве. Эта форма ментального пространства вместе с соответствующей ему формой времени (историей) и есть то, что характеризует интеллигибилию и ее динамику.

Теперь же взгляните на трансценделию: ибо здесь пространство-время становится настолько тонким, настолько трансцендентным, настолько расширяющимся, настолько всеобъемлющим, что мы можем либо сделать (парадоксальное!) утверждение, что пространство и время совершенно перестают существовать, либо утверждать, что все пространство и время существуют одновременно, в настоящем, в этом извечном мгновении (которое мистики называют «стоящим теперь» – nunc stans, которое, как они старательно отмечают, нельзя путать с nunc fluens – простым мимопролетающим настоящим мигом только лишь сенсибилии). Здесь мы в обители Вневременного, которое есть Всевременность, в обители Внепространственного, которое есть Всепространственность.

А посему, если вернуться к вопросу об измерении, дело не в том, что пространство и время существуют только лишь в грубой сфере сенсибилии. А в том, что в физической сфере пространство и время наиболее плотны, наиболее грубы, наиболее самоочевидно конкретны. По мере же продвижения по спектру сознания пространство и время становятся все тоньше и тоньше (и, как следствие, все более всеобъемлющими, или трансцендентными), и, соответственно, процесс измерения становится все более утонченным и бесконечно более трудным для осуществления, пока он не превращается в результате в нечто совершенно бессмысленное.

Таким образом, измерением наилучшим образом, легко и существенно можно охарактеризовать грубую сферу сенсибилии. В сфере же интеллигибилии измерение, если его проводить, переходит от меры протяженности (экстенсивности) к мере намерения, или интенциональности (интенсивности). Мы упоминали, к примеру, интенсивность ценности, силу нашей любви к кому-то, масштаб амбиций и меру интеллекта. И также мы еще можем использовать и числа-измерения в качестве маркеров относительных ценностей (как, скажем, поступает человек, когда он субъективно оценивает представителя противоположного пола по шкале «от одного до десяти»). В сфере социальной феноменологии было проведено много исследований по квантификации ментальной интенциональности (не протяженности). И даже в трансценделии, в некотором смысле, можно говорить о степени прогресса на духовном пути и в понимании (к примеру, десять стадий просветления).

Все это вполне допустимо. Измерение, в самом широком смысле, просто означает «большее» или «меньшее» количество единиц данных, а данные есть во всех сферах. Но мы должны с большой осторожностью подходить к этому, дабы не спутать то, что мы понимаем под измерением протяженности (extension), с измерением интенциональности (intention) и измерением трансцендентности (transcension). И самая большая проблема эмпирического сциентизма состоит в том, что под измерением в нем всегда понимается самая простейшая и объективная форма измерения – измерение протяженной грубой сенсибилии. Поскольку субъективную интеллигибилию (не говоря уж о духовной трансценделии) намного труднее измерять, сциентисты просто отвергли данные, которые нельзя впихнуть в прокрустово ложе физических размерностей. Это-то и было ужасающим преступлением, приведшим к «обескачественной вселенной». Всего этого можно избежать, если мы просто запомним, что измерение в монологических науках преимущественно направлено на протяженность; измерение в диалогических науках преимущественно направлено на интенциональность; а измерение в гностических науках преимущественно направлено на трансцендентность.

Резюме и заключение: науки о духе

Немцы сформулировали красивую концепцию того, что может соответствовать нашей более обширной науке: Geisteswissenschaften. Само по себе слово «Geist» очень удачное, потому что оно означает как разум, так и дух и просто обозначает все сферы, которые не являются исключительно физическими или эмпирическими. Вильгельм Дильтей, впервые введший данную идею в обиход, просто указал на то, что наряду с естественными науками выросли и Geisteswissenschaften – ментальные и духовные науки, которые включают «историю, национальную экономику, науки юриспруденции и госуправления, исследования религии, литературы и поэзии, искусства и музыки, философских мировоззрений, систем и, наконец, психологию».[73]

Гениальность Дильтея состояла в демонстрации того, что, хотя естественные науки и взаимодействуют с чисто объективным, естественно-природным миром, а науки о geist-духе – с культурным, историческим и духовным миром, тем не менее сам Geist-Дух (человеческий разум и дух как таковой) может формировать и информировать, модифицировать и изменять объективный мир материальной сенсибилии (что он в действительности и делает). Мы уже приводили в пример картину Гойи – сенсибилию, сформированную и информированную интеллигибилией. Однако, разумеется, то же самое справедливо и касательно трансценделии: она может формировать и информировать включенные в нее более низкие уровни – интеллигибилию (в качестве мандалического рассудка, мистической поэзии и т. д.) и сенсибилию (в качестве искусства, скульптуры, храмовой архитектуры и т. д.). Geist-дух (разум и дух как таковой) всюду себя объективизирует, и частично наука о geist-духе занимается не только высшими сферами как таковыми и на их собственных основаниях, но еще и пониманием смыслов и намерений, лежащих в основе конкретных объективизаций в более низких сферах – промежуточных областях культуры и истории и низших областях природы и физической материи.

Согласно Дильтею, для «расшифровки» подобных объективизаций Geist-Духа необходимы два основополагающих ингредиента. Первый он назвал Erlebnisse, что означает мой собственный личный и прожитый опыт в сфере, которая требует объективизации. Это аналогично идее adequatio: если я собираюсь уловить любую объективизацию разума или духа, то я должен – на уровне своего собственного прожитого опыта, своего собственного Erlebnisse – быть адекватен той сфере, которая произвела объективизацию, иначе, как гласит старинная библейская мудрость, это подобно метанию бисера перед свиньями.

Используя Erlebnisse в качестве базиса, я затем должен попытаться понять (verstehen), или ухватить изнутри, разум или дух, который сформировал и информировал свою собственную объективизацию. «И понять фазу объективного духа означает соотнести его феномены со внутренней структурой, которая обретает выражение в этих феноменах».[74] Иначе говоря, тогда как первоначальная объективизация, или выражение, было движением изнутри вовне, мое понимание ее является прямо противоположным процессом – движением извне вовнутрь в попытке воссоздать ее внутреннюю жизнь и смысл. Таким образом, науки о geist-духе «зиждутся на соотношении прожитого опыта, выражения и понимания. Выражение необходимо потому, что фундаментальная духовная структура может быть ухвачена только через и посредством ее внешних выражений. Понимание же есть движение извне вовнутрь. И в процессе понимания духовный объект возникает перед нашим взором…»[75] – озаренным взором, доступным только ментальному и/или созерцательному оку.

Смысл же в том, что высшие сферы повсеместно оставляют следы в низших. Высшие сферы формируют и информируют, сотворяют и модифицируют, производят и изменяют всевозможные формы в низших сферах. Однако произведенное ими нельзя постичь при помощи самих низших сфер, нельзя их и низвести до них. Именно это двойное понимание (высшего как высшего и высшего как объективизированного, выраженного и воплощенного низшего) как раз и станет провозвестником новых и по-настоящему высших наук.

3. Мандалическая карта сознания

Мы увидели, что необходима всеобъемлющая парадигма, которая включила бы монологические, диалогические и надлогические науки. В применении к психологии подобный интегральный подход должен произвести полноспектральную карту, или модель, сознания в целом (его развития, структур и уровней), простирающуюся от материально-чувственных стадий до ментально-вербальных и трансцендентально-духовных. В настоящей главе мы исследуем одну из подобных моделей.

Природа развития

На какое бы явление природы мы ни посмотрели, писал философ Ян Смэтс[76], мы не увидим ничего, кроме целостностей. И не только лишь простых целостностей, но иерархически выстроенных: каждое целое является частью большего целого, которое, в свою очередь, является частью еще большего целого. Поля внутри полей внутри полей, простирающиеся через всю вселенную, взаимосвязывающие все и вся со всем и вся. Более того, утверждал Смэтс, вселенная не является бездумно статичным и инертным целым: космос не ленив, а энергетически динамичен и даже созидателен. Он склонен производить все более и более высокоуровневые целостности, все более всевключающие и высокоорганизованные. Весь этот вселенский процесс, разворачивающийся во времени, есть не что иное, как эволюция. А силу, влекущую к образованию все более высоких цельностей, Смэтс назвал холизмом.

Если продолжить эту линию рассуждений, то можно сказать, что поскольку человеческий разум, или психика, является аспектом космоса, то можно ожидать, что мы обнаружим в самой психике аналогичное иерархическое упорядочивание целостностей, простирающееся от наипростейших и самых рудиментарных до наиболее сложных и всевключающих. Если говорить в общем, то именно это и открыла современная психология. Как выразился Вернер: «Когда бы ни происходило [психологическое] развитие, оно проходит от состояния относительной глобальности и отсутствия дифференциации до состояния возрастающей дифференциации, уточнения и иерархической интеграции».[77] Якобсон говорит о «тех стратифицированных феноменах, которые раскрывает современная психология в различных областях сферы разума»[78], причем каждый стратифицированный слой более интегрирован и более всеобъемлющ, нежели предыдущий. Бейтсон указывает на то, что даже сам процесс научения иерархичен и включает несколько основных уровней, каждый из которых является «метауровнем» по отношению к предыдущему. Следовательно, если обобщить, то мы можем сделать вывод, что психика – подобно вселенной в целом – многослойна («многомерна») и состоит из последовательности все более высокоорганизованных целых, целостностей, интегрированных образований.

Итак, холистическая эволюция природы – всюду производящая все более и более высокоуровневые целостности – в человеческой психике проявляется как рост или развитие. Та же самая сила, что произвела из амеб людей, производит из детей взрослых. Иначе говоря, развитие человека от младенчества к зрелости попросту является миниатюрной версией космической эволюции. Или, как мы могли бы сказать, психологический рост, или развитие, в человеке попросту является микрокосмическим отражением вселенского развития в целом и имеет ту же цель: разворачивание все более высокоупорядоченных цельностей и интегрированных образований. И это одна из основных причин, почему психика и вправду является стратифицированной. Весьма напоминая процесс геологического формирования земли, психологическое развитие проходит от страты к страте, от уровня к уровню, от стадии к стадии, причем каждый последующий уровень накладывается на предыдущий так, что он трансцендирует и включает его («обворачивает его», по выражению Вернера).

Таким образом, в психологическом развитии целое любого уровня становится всего лишь частью целого следующего уровня, который, в свою очередь, становится частью следующего целого, и так далее в ходе эволюции сознания (для этого феномена Кестлер предложил удачный термин: «холон» – сущность, которая при взгляде вниз является целым, а при взгляде вверх – частью). В качестве всего лишь одного примера можно взять развитие языка: ребенок сначала учится произносить детский лепет, затем более конкретные гласные и согласные звуки, затем простые слова, затем небольшие фразы, затем простые предложения и далее – более сложные предложения. На каждой стадии простые части (например, слова) интегрируются в более высокоуровневые целостности (например, предложения), и, согласно Якобсону, «новые добавления накладываются на более ранние и начинается растворение в более высокой страте».[79]

Современная психология развития, в целом, просто посвятила себя исследованию и объяснению различных уровней, стадий и страт человеческого устройства – разума, личности, психосексуальности, характера, сознания и объектных отношений. Исследования познавательной функции Пиаже и Вернера, труды Левинджер, Ариети, Маслоу и Якобсона, исследования морального развития Колберга – все они подчиняются концепции стратифицированных стадий возрастающих сложности, интеграции и единства.

Произнеся все это, мы сразу же обязаны задаться вопросом: «Что же, в таком случае, является высшей стадией единства, к которой можно стремиться?». Или, быть может, нам не стоит формулировать данный вопрос настолько ультимативно, вместо этого спросив: «Какова природа некоторых более высоких и наивысших стадий развития? Какие формы единства раскрываются в самых высокоразвитых душах человеческой расы?».

Всем нам известно, на что похожи «низшие» стадии и уровни психики (здесь я говорю упрощенно и обобщенно): они инстинктивны, импульсивны, либидозны, направлены на удовлетворение ид[80], животно- и обезьяноподобны. И всем нам известно, на что похожи «промежуточные» стадии: они социально адаптированы, психически уравновешены, эгоически интегрированы, синтаксически организованы, концептуально развиты. Но разве нет еще и «высших» стадий? Разве «интегрированное эго» или «автономная личность» – это наивысший предел человеческого сознания? Индивидуальное эго является удивительно высокоорганизованной целостностью, но в сравнении с Целостностью вселенной вообще это лишь жалкий аспект цельной реальности. Трудилась ли природа в течение всех этих миллиардов лет, дабы произвести на свет лишь подобную эгоическую мышь?

Сложность такого рода вопроса лежит в необходимости найти примеры по-настоящему высокоорганизованных личностей – и, в первую очередь, в определении того, что же именно является высокоорганизованной личностью вообще. Сам я ощущаю, что по мере продолжения человечеством своей коллективной эволюции выяснить это станет очень легко, ведь в популяционных данных будет появляться все большее количество «просветленных» личностей, и психологи окажутся вынуждены – в результате своих статистических выкладок – включать более высокоорганизованные профили в описываемые ими стадии. Пока же идея «высокоорганизованного» или «высокоразвитого» остается скорее философской. Тем не менее те немногие одаренные личности, которые озаботились тем, чтобы взглянуть на эту проблему, указывали на то, что великие мистики и мудрецы мира представляют самые высокие, если не наивысшие, стадии человеческого развития. Бергсон говорил именно это; то же самое утверждали и Тойнби, и Толстой, и Джеймс, и Шопенгауэр, и Ницше, и Маслоу, и Гегель.

Смысл же в том, что в лице великих мистиков-мудрецов мира, возможно, мы имеем замечательную популяцию крайне высокоразвитых и зрелых личностей (эта идея поддерживается и в исследованиях Маслоу). Позвольте же нам, в таком случае, просто допустить, что подлинный мистик-мудрец входит в число представителей некоторых из самых высоких стадий человеческого развития – возвышаясь над среднестатистическим человечеством настолько, насколько последнее возвышается над приматами. Это, в свою очередь, даст нам выборку, при помощи которой можно обобщить «наивысшее состояние сознания» – разновидность «сверхсознательного» состояния. Более того, большинство мистиков-мудрецов оставили после себя достаточно подробные отчеты о стадиях и подстадиях своей собственной трансформации к высшим пределам развития сознания. Иначе говоря, они рассказывают нам не только о наивысшем уровне сознания и сверхсознании, но также и обо всех промежуточных уровнях, которые к нему ведут. Если взять все эти высшие стадии и присовокупить их к низшим и средним стадиям и уровням, которые столь тщательным образом исследовались и описывались западной психологией, тогда мы можем прийти к довольно сбалансированной и исчерпывающей модели спектра сознания. Я попытался предложить подобного рода синтез в ряде своих книг.[81][82][83] Ниже я предлагаю крайне упрощенное обобщение того, что было обнаружено.

Низшие сферы

Как в западной, так и в восточной психологии имеется согласие в отношении того, что самые низшие стадии развития включают простые материальные и биологические функции и процессы. То есть низшие уровни включают соматические процессы, инстинкты, простые ощущения и восприятия, а также эмоционально-сексуальные импульсы. В системе Пиаже все это сенсомоторные сферы; Ариети описывает их как инстинктивную, экзоцептуальную и протоэмоциональную; Левинджер называет их досоциальной, симбиотической и импульсивной. В веданте это сферы аннамайякоши и пранамайякоши – уровней пищи, голода и эмоциональной сексуальности. Буддисты называют их пятью низшими виджнянами, или сферой пяти органов чувств. В йогической психологии чакр это три низших чакры: муладхара, или корневой материал и плероматический уровень; свадхистана, или эмоционально-сексуальный уровень; и манипура, или уровень агрессии-власти. Также это три низших скандхи в системе психологии буддийской тхеравады: физическое тело, восприятие-ощущение и эмоция-влечение. Это две низшие потребности по Маслоу – физиологическая и потребность в безопасности. Все это просто указывает на одну из основных идей Фрейда. «Эго, – говорил он, – прежде всего является телесным эго».[84]

Итак, телесное эго, или телесная самость, как правило, развивается следующим образом: обычно считается (практически во всех школах современной психологии), что младенец первоначально неспособен отличить себя от другого, субъект от объекта, тело от окружающей среды. Иначе говоря, самость на этой низшей из стадий (первые четыре – восемь месяцев жизни) преимущественно пребывает в слиянии, или спутанности, с физическим миром. Как выразился Пиаже: «Во время ранних стадий развития мир и самость суть одно; ни одна не отличается от другой… Можно сказать, что здесь самость все еще материальна».[85] Эту первоначальную стадию материального единства, которую Пиаже назвал «протоплазмической», Нойманн называет «плероматической» и «уроборической». «Плерома» – это старинный термин из гностицизма, означающий материальную вселенную – materia prima и virgo mater. «Уроборос» – это мифический символ змея, съедающего свой собственный хвост; он означает «всецело самопоглощенный» и «неспособный увидеть другого» (аутистичный и нарциссичный); также он указывает на пищевые-рептильные влечения, грубейшие формы ощущений и рудиментарные формы восприятия.

Именно из данного первоначального состояния слияния возникает отдельная самость, и, как сказал Фрейд, самость сперва возникает как тело, как телесное «я». Младенец кусает одеяло, и это не больно; он кусает свой палец, и это больно. Так он научается тому, что есть различие между телом и не-телом, и постепенно он научается перефокусировать свое внимание от плеромы на тело. Тем самым из примитивного материального единства возникает первое настоящее самоощущение – телесное эго. Младенец отождествляется с нововозникшим телом, с его ощущениями и эмоциями, и постепенно учится отличать, или дифференцировать, его от материального мира в целом.

Обратите внимание на то, что телесное эго, дифференцируя себя от окружающей его материальной среды, на самом деле трансцендирует это примитивное состояние слияния и погруженности. Телесное эго трансцендирует материальную среду и, таким образом, способно выполнять физические операции на основании этой среды. Ближе к концу сенсомоторного периода (в возрасте примерно двух лет) ребенок дифференцирует телесную самость от материального окружения в такой степени, что у него образуется достаточно стабильный образ «константности объектов». Тем самым он оказывается способен при помощи мышечных усилий координировать физические операции с этими объектами. Он может координировать физическое движение различных объектов в среде – нечто, что он не мог с такой легкостью выполнять, покуда не обрел способность дифференцировать себя от этих объектов.

Давайте отметим эту триаду: путем дифференциации самости от объекта она трансцендирует этот объект и, следовательно, обретает способность оперировать на его основании (используя структуры самости на данном уровне – на данной стадии речь идет о сенсомоторном теле – в качестве инструментов).

Следовательно, на данной стадии (стадиях) телесной самости она более не ограничена материально-плероматической средой, – но она ограничена (или отождествлена с) биологическим телом. Над самостью как телесным эго преобладают инстинктивные позывы, импульсивность, принцип получения удовольствия, непроизвольные влечения и импульсы – подобные сфере ид первичные процессы и влечения, столь хорошо описанные Фрейдом и другими исследователями. По этой причине мы также можем назвать телесную самость «тифонической»: в мифологии тифон был получеловеком-полузмеем (уроборосом).

Промежуточные сферы

В конечном же счете, однако, на основе телесной самости начинают возникать подлинные ментальные, или концептуальные, функции. Когда развивается способность к языку, ребенок вовлекается в целый мир символов, идей и понятий, а посему он постепенно возвышается над флуктуациями простого, инстинктивного, непосредственного и импульсивного телесного эго. Помимо всего прочего, язык обеспечивает способность представлять вещи и события, которые в настоящий момент непосредственно не даны в ощущении органам чувств. «Язык, – по выражению Роберта Холла, – это средство работы с миром, который непосредственно не присутствует».[86]

По той же причине, следовательно, язык представляет собой и средство трансценденции просто данного в непосредственном восприятии мира (в высших же сферах сознания трансцендируется и сам язык, но сперва необходимо пройти от довербальных стадий к вербальным, – что, пусть это всего лишь половина всей истории, является экстраординарным достижением). При помощи языка можно предвосхищать будущее, готовиться к нему и, таким образом, адаптировать свою нынешнюю деятельность к завтрашнему дню. Иными словами, появляется способность откладывать или контролировать свои текущие телесные желания и действия. Это, как поясняет Фенихель, есть «постепенная замена простых разряжающих реакций на [сознательные] действия. Это достигается посредством встраивания временного промежутка между стимулом и реакцией».[87] Посредством языка и его символьных, грамматико-временных структур можно откладывать и перенаправлять в ином случае непосредственные и импульсивные разрядки простых биологических влечений. Над ребенком более всецело не довлеют инстинктивные требования; в какой-то степени он оказывается способен к их трансценденции. И это попросту означает, что самость начинает дифференцироваться от тела и возникать в качестве ментальной, вербальной, или синтаксической, сущности.

Вновь обратите внимание: когда ментальная самость возникает и дифференцируется от тела (при помощи языка), она трансцендирует его и таким образом обретает способность оперировать на базе тела, используя свои собственные ментальные структуры в качестве инструментов (она способна откладывать непосредственную разрядку телесных импульсов и задерживать их инстинктивное удовлетворение при помощи вербальных, или словесных, команд). В то же время это позволяет сублимировать эмоционально-сексуальные энергии тела в более утонченные, сложные и развитые действия.

Таким образом, в результате возникает достаточно согласованное ментальное эго (обычно в возрасте где-то между четырьмя и семью годами), которое дифференцирует себя от тела (после прохождения эдиповой стадии), трансцендирует простой биологический мир и, как следствие, обретает способность в определенной степени оперировать на базе биологического мира (и более раннего физического мира), используя инструменты репрезентационного мышления. Вся эта тенденция укрепляется вместе с возникновением (в возрасте примерно семи лет) того, что Пиаже называет «конкретно-операционным мышлением» – мышлением, которое способно оперировать на базе конкретного мира и тела с использованием понятий.

К подростковому периоду начинает происходить еще одна экстраординарная дифференциация. По сути, самость просто начинает дифференцироваться от процесса конкретного мышления. И поскольку самость начинает дифференцироваться от процесса конкретного мышления, то она обретает способность в определенной степени трансцендировать данный процесс и посему оперировать на его основании. И, следовательно, неудивительно, что Пиаже называет эту стадию – наивысшую в его модели – «формально-операционной», ведь обретается способность оперировать на базе своего же мышления (то есть работать как с языковыми объектами, так и с физическими). Это многоаспектная операция, которая, помимо всего прочего, приводит к шестнадцати бинарным суждениям формальной логики. Но здесь я хочу подчеркнуть лишь тот факт, что это может произойти по причине дифференциации сознанием самого себя от конкретного мышления, и, тем самым, его трансцендирования, и обретения способности оперировать на его основании, – выполняя то, на что оно было не способно, когда оно являлось конкретным мышлением. (На самом деле на данной стадии этот процесс только начинается: он усиливается на более высоких стадиях. Однако общая идея кажется довольно ясной: сознание начинает трансцендировать вербальный эго-разум.)

Этот общий уровень вербального эго-разума известен в буддизме махаяны как мановиджняна (санскр. мано означает «ум»; тот же корень, что и англ. слово mind); в индуизме – как маномайякоша; в буддизме хинаяны – как четвертая и пятая скандхи (слова и мысли); также это еще и четвертая и пятая чакры, причем последняя – вишуддха-чакра – является низшей стадией вербально-рационального ума. Это, по сути, зрелое эго и вторичный процесс по Фрейду, уровни языка и понятий по Ариети, добросовестная и индивидуалистическая стадии по Левинджер, синтаксический модус по Салливану, потребности в принадлежности и самоуважении по Маслоу и так далее. Все это весьма общие, но уместные сопоставления. (Более подробное сопоставление см. в главе 9.)

Теперь, по мере того как сознание начинает трансцендировать вербальный эго-разум, оно способно интегрировать эго-разум со всеми низшими уровнями. То есть, поскольку сознание более не отождествлено с какими-либо из этих элементов таким образом, который исключает любые другие элементы, появляется возможность всех их интегрировать: тело и разум могут быть приведены к более высокоупорядоченной холистической интеграции. Эта стадия называется «интеграцией всех более низких уровней» (Салливан, Грант и Грант), «интегрированной» (Левинджер), «самоактуализации» (Маслоу), «автономной» (Фромм, Рисман). Мою любимую описательную фразу можно найти в утверждении, которое Левинджер делает об исследовании Броутона: его наивысшая стадия, стадия 6, является стадией, на которой «разум и тело суть переживания единой интегрированной самости».[88] Данную интегрированную самость, в которой разум и тело образуют гармоничное единство, мы называем «кентавром». Кентавр – это знаменитое мифологическое существо с телом животного и разумом человека, сосуществующими в единстве.

Как я уже упоминал, и восточная, и западная психология, в общем, пребывают в согласии относительно природы этих низших уровней – от плеромы до тела, эго-разума и кентавра. Однако Запад способствовал довольно подробному осмыслению одного явления, которое на Востоке понималось лишь крайне смутно, а именно – процесса динамического вытеснения. Ибо западная психология открыла, что по мере возникновения в ходе развития более высокоорганизованных уровней сознания данные уровни могут подавлять более низкие, что приводит к последствиям разной степени тяжести – от умеренной до катастрофической.

Для того чтобы учитывать этот процесс динамического вытеснения, мы просто используем юнгианские термины «тень» и «маска». Тень – это личное бессознательное, вереница «интонированных ощущениями комплексов». Эти комплексы являются образами и понятиями, которые оказались «заражены» низшими уровнями – в частности, эмоционально-сексуальным (тифоническим), – и, как следствие, ощущаются в силу различных причин как нечто угрожающее более высокоорганизованной структуре эго-разума. В результате эти комплексы отщепляются от сознания (становятся тенью), что одновременно искажает «я»-концепцию (эго), тем самым оставляя индивидуума с ложным или неточным образом себя (маской). Если есть возможность воссоединить маску и тень, тогда можно обеспечить более высокоорганизованную интеграцию цельного эго. Это, если очень обобщенно, и есть основная цель большинства традиционных методов западной психотерапии.

Итак, пока мы рассмотрели следующие основные уровни возрастающей интеграции и трансценденции: простое и примитивное слияние-единство плеромы; более высокоорганизованное единство биологической телесной самости; далее – ментальная личность-маска, которая, будучи интегрированной с тенью, открывает путь для более высокоорганизованного единства цельного эго; и, наконец, кентавр, представляющий собой более высокоорганизованную интеграцию цельного эго со всеми предыдущими и более низкими уровнями – телом, маской и тенью.

Высшие сферы

Уровень кентавра, в целом, является наивысшим уровнем сознания, принимаемым всерьез западной психологией (исключение составляет трансперсональная психология). В результате на возможность существования уровней выше кентавра в западной психологии смотрят с подозрением. Западные психологи и психиатры либо отрицают существование какого-либо рода более высокоорганизованных структур, либо – в случае, если им приходится действительно столкнуться с более высокоорганизованным уровнем, – просто пытаются низвести его до ранга патологии, навесив на него «объяснительный» ярлык диагноза. Таким образом, указания на природу каких-либо более высоких уровней сознания, находящихся за пределами эго и кентавра, мы должны искать в трудах великих мистиков-мудрецов и мыслителей вечной философии Востока и Запада. Несколько удивительно, но при этом и очень важно, что большинство таких источников практически единогласны в своем отношении к «дальнейшим рубежам человеческой природы» (отсюда, собственно, и термин «вечная философия» – philosophia perennis). Есть, на самом деле, как сообщают нам традиции, более высокие уровни сознания – настолько возвышающиеся над эго-разумом, насколько тот возвышается над тифоном. И выглядят они следующим образом.

С шестой чакры – аджня-чакры (если использовать термины йогической психологии чакр) – сознание начинает выходить в трансперсональное, надличностное, или подлинно трансцендентальное, пространство. Оно начинает входить в то, что известно как «тонкая сфера». Этот процесс ускоряется и усиливается по мере того, как достигает высшей чакры – сахасрары, – а затем выходит в супраментальное, входя в семь (некоторые утверждают – десять) более высоких стадий сознания в рамках и за пределами сахасрары. Аджня, сахасрара и семь или около того ее подуровней, в целом, описываются как тонкое пространство (хотя то, какие именно термины мы предпочтем – лишь вопрос семантического выбора).

Для удобства мы различаем «низшее тонкое» (или «психическое») и «высшее тонкое». Низшее тонкое, которое наиболее выражено аджня-чакрой, или «третьим глазом», как утверждается, включает в себя психические события и некоторые низшие формы мистикоподобных переживаний. Патанджали посвятил целую главу своих «Йога-сутр» этому плану сознания и его структурам (известным как сиддхи). Согласно некоторым текстам, данный уровень может часто способствовать возникновению действительных паранормальных событий, однако это вовсе не обязательно; его определяющей чертой является усиление сознания и начало открытия ока созерцания. Мы называем его «психическим»[89] просто в качестве напоминания о том, что даже если паранормальные феномены и происходят здесь с большей легкостью, они, как утверждается, не идут выше данного уровня – низшего из трансцендентальных областей.

Высшее тонкое начинается в сахасраре и развивается внутри и за пределы ее через различные подфазы процесса необычайно высокоорганизованной трансценденции, дифференциации и интеграции. Я не собираюсь предлагать здесь исчерпывающее описание этой сферы и ряда ее подфаз (количество которых может варьироваться от семи до десяти). К тому же поверхностные структуры этой сферы естественным образом варьируются от культуры к культуре и от традиции к традиции. Глубинная же структура этой общей сферы, однако, просто представляет собой архетипическую форму; ей характерны надментальные озарение, интуиция и начальный гнозис, которые приводят к глубинному прозрению в отношении фундаментальных, или архетипических, форм бытия и существования как такового. Это, однако, не Бесформенное, или радикально трансцендентное, а скорее, выражение прозрения в тончайшие формы сознания, бытия, божества и проявления. В буддизме тхеравады это сфера четырех «дхьян с формой», или четырех стадий медитации сосредоточения на архетипических «планах озарения» или «сферах Брахмы». В випассане, или медитации прозрения, это стадия-сфера начальной реализации, или псевдонирваны; сфера озарения, восторга и начального трансцендентального прозрения. Это сфера нада– и шабда-йоги – высшей религиозной интуиции и буквального одухотворения; биджа-мантры; символических видений; синего, золотого и белого света; звуковых озарений и лучезарного сияния; это пространство ангельских форм, иштадев и дхьяни-будд, все из которых (как мы вскоре выясним) попросту являются высшими архетипическими формами вашего собственного существа (хотя поначалу они неизбежно возникают как «другие существа»). Это сфера сар- и сат-шабды, Брахмы Вседержителя, платоновских Форм и Демиургов. В своей песне Данте выразил это следующим образом:

Я видел – в этой глуби сокровенной

любовь как в книгу некую сплела

то, что разлистано по всей вселенной…

Я увидал, объят Высоким Светом

и в ясную глубинность погружен,

три равноемких круга, разных цветом.

Один другим, казалось, отражен,

как бы Ирида от Ириды встала;

а третий – пламень, и от них рожден[90].

Учитывайте, что это то, что Данте буквально увидел своим оком созерцания. Он не просто предлагает какую-то возвышенную поэзию: он использует мандалическую поэзию для того, чтобы написать песнь о том, что он видел.

Психиатр Дин, первопроходец новой дисциплины метапсихиатрии, описывает следующее:

Происходит интеллектуальное озарение, которое фактически невозможно описать. Во вспышке интуитивного прозрения человек осознает смыслы и природу вселенной, свои тождественность и слияние с миром творения, бесконечность и бессмертие, глубину открываемого смысла, запредельную всем глубинам, – короче говоря, возникает понимание сверхсамости, наделенной великим всесилием…[91]

В индуизме эта общая сфера известна как виджнянамайякоша; в буддизме махаяны это манас; в каббале – гвура и хесед. Аспекты этого тонкого пространства назывались «сверхсамостью» (over-self) или «надразумом» – как у Эмерсона и Ауробиндо. Смысл же в том, что сознание в процессе бурного восхождения полностью дифференцируется от обычных ума и самости и, таким образом, может быть названо «сверхсамостью» или «надразумом», – почти в том же смысле, в каком эго можно было бы назвать «сверхтелесным» и «надинстинктивным», ибо ментальное эго трансцендирует простые ощущения и восприятия тифонического сознания и простирается над ними. В надразуме просто воплощается трансценденция всех низших ментальных форм, а в своем высшем проявлении она раскрывает интуицию Того, что превыше и предсуще разуму, самости, телу и миру. Того, что, как выразился бы Фома Аквинский, все мужчины и женщины назвали бы Богом.

Но это не Бог как некий онтологический другой, отделенный от космоса, людей и мира творения в целом. Напротив, это Бог как архетипическая вершина вашего собственного Сознания. Джон Блофельд приводит слова Эдварда Конзе, в которых описывается точка зрения буддизма ваджраяны: «Именно пустотность всего позволяет осуществляться процессу отождествления: пустотность [что означает „трансцендентальная открытость“ или „беспрепятственность“], которая находится в нас, соединяется с пустотностью, которая есть божество. Через визуализацию отождествления с божеством „мы и вправду становимся божеством. Субъект отождествляется с объектом своей веры. Поклонение, поклоняющийся и то, чему совершается поклонение, суть неразделимое триединство“».[92] В своем высшем выражении душа объединяется – буквально становится единой – с формой божества, с дхьяни-буддой, с (тут вы можете вставить термин, который для вас более предпочтителен) Богом. Практикующий растворяется в Божестве и в качестве Божества – того Божества, которое изначально и было его собственным высшим Я, или высочайшим Архетипом. Только лишь в этом смысле св. Климент мог сказать, что тот, кто знает себя, знает Бога. Мы же, в свою очередь, могли бы сказать, что тот, кто знает свою сверхсамость, знает Бога. Они суть одно и то же.

Итак, все это конечно же может звучать как нечто довольно «нереалистичное» для уха скептического ученого, эмпириста, рационалиста. Однако я хотел бы, чтобы вы просто рассмотрели последствия возможного существования тонкой сферы. Что, если мистики-мудрецы правы?

Основная же мысль состоит в том, что в тонкой сфере – особенно в высшем тонком – происходит очень высокоорганизованная дифференциация и трансценденция. Сознание, опосредованное высшими архетипическими формами познавания (теми, которые в последовательности развития лежат непосредственно над формально-операционным мышлением[93]), следует путем восходящей трансформации, ведущей за пределы грубого тела-разума и исключительно рационального эго. Данная восходящая трансформация, как и все доселе изученные нами, включает в себя эмерджентное[94] возникновение более высокоорганизованной глубинной структуры, после чего происходит сдвиг отождествления к этой структуре более высокого порядка и дифференциация (разотождествление) от низших структур (в данном случае эго-разума и кентавра). Это означает трансценденцию структур более низкого порядка, что, следовательно, позволяет сознанию оперировать на базе всех более низкоорганизованных структур и интегрировать их. Происходит интеграция, которая на данном высоком уровне просто ведет к различным формам самадхи, или мистического единства, или тождества. Если смотреть с этой точки зрения, «сверхъестественное» – это просто следующий естественный шаг в общем развитии и эволюции к высшим уровням.

Лекс Хиксон описал одну из форм тонкой глубинной структуры, называемую иштадевой. Иштадева – это просто высшая архетипическая форма познавания, вызываемая в определенных типах медитации на пути формы; разновидность внутреннего познавательного видения, напрямую воспринимаемого оком созерцания. Я понимаю, что некоторые люди будут заявлять, что иштадева – это просто «ментальный образ» и его в реальности не существует. Но данное утверждение означает и одновременную редукцию всех ментальных явлений: с тем же успехом мы могли бы сказать, что математика является просто ментальным явлением, а посему ее в реальности не существует. Нет, иштадева реален – более чем реален – в том, как он возникает и воспринимается.

Хиксон описывает это следующим образом: «Форма, или Присутствие, иштадевы возникает как нечто красочно живое, сотканное из лучезарности Сознания. Это не мы проецируем иштадеву. Первичное сияние, принимающее форму иштадевы, на самом деле проецирует нас и все явления, называемые нами вселенной».[95] Эта высшая архетипическая форма познавания в результате опосредует восхождение сознания к тождеству с этой Формой: «Постепенно мы осознаем, что божественная Форма, или Присутствие, это наш собственный архетип – образ нашей собственной сущностной природы».[96]

Это, однако, представляет собой не потерю сознания, а усиление сознания посредством осуществления более высокоорганизованного развития, эволюции, трансценденции и отождествления: «Иштадева не исчезает в нас; мы как индивидуумы исчезаем в иштадеве, и остается только он. И все же в процессе слияния с объектом нашего созерцания не происходит потери нашей индивидуальности, ведь он всегда изначально и был нашим собственным архетипом – источником этого частичного отражения, которое мы зовем своей индивидуальной личностью».[97]

Весь же смысл состоит не в том, что рациональное эго подвергается поглощению высшей Архетипической Формой или интроецирует ее, а в том, что происходит снятие покровов с предсущей природы эго, которое, как в результате открывается, и есть эта Форма, так что сознание возвращается к своей предсущей и более высокой тождественности (можно сказать, вспоминает ее): «Теперь мы пребываем как трансцендентальный центр сознания, выражаемый через Форму, или Присутствие, иштадевы. Теперь мы проживаем жизнь иштадевы изнутри. Мы сознательно встречаемся с самими собой и становимся самими собой [посредством более высокоуровневого отождествления] в своей архетипической и извечной природе».[98]

Итак, это, как я уже отметил, просто одно из возможных описаний процесса развития в тонкой сфере, и, следовательно, его поверхностные структуры будут естественно отличаться от других описаний (и переживаний) этой же сферы (точно так же, как и в примере со зрелым эго: все зрелые эго имеют доступ к одним и тем же базовым типам мышления вторичного процесса, но из этого не следует, что все они думают одни и те же мысли). Однако сама сфера и ее действительные глубинные структуры проявляются одинаково и универсально. Выражаете ли вы ее в терминах мистического прозрения святых, или же дхьян-формы, или же псевдонирваны випассаны, или же погружения в дзенский коан, или же отождествления с надашабдой, или простого трансцендентального озарения – сущностная глубинная структура тонкой сферы повсюду являет себя как прозрение относительно природы Архетипической Сути и погружение в нее.

Предельные сферы

По мере того как продолжается процесс трансценденции и интеграции, он раскрывает даже еще более высокоорганизованные структуры, ведущие, в конечном счете, к наивысшему Единству.

За пределами высшего тонкого лежит причинная область, известная под разными именами – алайя-виджняна (буддизм йогачары), анандамайя-коша (индуизм), пневма (христианский мистицизм), карана-шарира (веданта), бина и хохма (каббала), дхармакайя (махаяна) и т. д. Опять же для удобства мы подразделим эту сферу на низшую причинную и высшую причинную.

Низшее причинное, классически открывающееся в состоянии сознания, известном как савикальпа-самадхи, является вершиной Богосознания (или погруженности в Архетипическую Форму), итоговой и высшей обителью Ишвары – творца всех миров. Оно представляет собой кульминацию событий, начавшихся в высшем тонком. Вспомните, что в высшем тонком самость растворилась в Архетипическом божестве, вернувшись в него в качестве самого этого божества – божества, которое изначально и всегда было высшим Я личности, ее наивысшим Архетипом.

Итак, на низшем причинном и само это божество-Архетип конденсируется и растворяется в итоговом Боге, который по-разному описывается как необычайно тонкое звуковое озарение, или биджа-мантра, или изначальная точка, из которой собственно и возник индивидуальный иштадева, идам, или Архетип.

Итоговый Бог (как бы мы его ни называли и в виде какой бы поверхностной структуры он ни проявлялся) – это просто основа, или сущность, всех архетипических, псевдонирванических и меньших божественных проявлений, которые субъект вызывает к жизни – и с которыми затем отождествляется – в тонких сферах. В низшем причинном все эти Архетипические Формы и озарения просто сводятся к своему Источнику в итоговом Боге и, как следствие, тем же самым образом и по тому же самому принципу, самость человека, его «я» здесь выявляется как то, что и есть этот итоговый Бог, и, следовательно, сознание как таковое вертикально трансформируется в направлении более высокоорганизованной тождественности с этой Лучезарностью. В буддизме тхеравады это кульминация четвертой дхьяны (высшей дхьяны формы) и начало пятой и шестой дхьян (низших дхьян без формы); в випассане это великий переход-прозрение от псевдонирваны тонкой формы к пресечению – нирваническому, или бесформенному, состоянию высшего причинного; в дзен это седьмая из десяти стадий просветления, описанных в картинах «выпаса быка», – переход от опирающегося на форму сознания к бесформенному сознанию.

За пределами низшего причинного – в высшем причинном – все явленные формы трансцендируются настолько радикально, что более даже не проявляются, или возникают, в Сознании. Это полная и предельная трансценденция и освобождение в Бесформенном Сознании, Безграничной Лучезарности. Здесь нет ни «я», ни самости, ни Бога, ни итогового Бога, ни субъектов, ни вещей, ничего иного, кроме как Сознания как Такового.

Обратите внимание на общую прогрессию структур более высокого единства: в тонкой сфере самость растворяется в архетипическом божестве (как иштадева, идам, дхьяни-будда, звуковые озарения и т. д.). В нижнем причинном Божество-Я, в свою очередь, исчезает в итоговом Боге, который есть его Источник и Сущность. Далее в высшем причинном итоговый Бог-Я сходным образом сводится к своему предсущему Основанию: он растворяется в Бесформенности, или Бесконечном и Неограниченном Сознании. Каждый шаг представляет собой увеличение сознания и усиление Сознавания, пока все формы не возвращаются к совершенной и радикальной освобожденности в Бесформенном.

Джон Блофельд красочно описывает одну из форм этой общей прогрессии (с точки зрения буддизма ваджраяны): «По мере продвижения ритуала это божество [т. е. иштадева] входит в тело практикующего и восседает на солнечном диске, расположенном поверх лунного диска, что покоится на лотосе в его сердце [все это визуализации, используемые для тренировки сосредоточения]; далее практикующий сам начинает уменьшаться в размерах, пока он и божество не становятся продолжением друг друга [начало тонкого]; далее неразличимо сливаясь [становясь одним с божеством-формой в высшем тонком], они впитываются семенем-слогом, из которого первоначально возникло божество [низшее причинное]; данный слог сокращается до одной точки [итоговый Бог]; сама точка исчезает, и пребывающие в совершенном единстве божество и адепт остаются погруженными в самадхи пустоты [высшее причинное]».[99]

Мы уже выслушали Лекса Хиксона, который описывает индуистский взгляд на прогрессию в тонкое измерение. Но он естественным образом продолжает свое описание, затрагивая и причинную сферу: после того, как возникает иштадева-архетип и практикующий с ним отождествляется (в высшем тонком), тогда «сам Архетип растворяется в собственной сущности, или основе [причинное]… Теперь происходит совершенное освобождение в сиянии бесформенного Сознания. Нет ни иштадевы, ни медитирующего, ни медитации; нет ни сознавания их отсутствия. Есть лишь сияние».[100]

В точности такая же последовательность описывается в дзенских текстах по изучению коанов. После начальных стадий сосредоточения на коане (это эквивалентно визуализации иштадевы или дхьяни-будды) достигается момент, когда практикующий растворяется в коане: он становится одним с коаном в сверхизобилии сознания. Происходит не потеря сознания, а его необычайное усиление. Это называется «человек забыт» – то есть отдельный субъект забывается в единстве с коаном, кроме которого больше ничего нет. Это тонкое состояние. По мере того как усиливается этот процесс, забывается и сам коан, – то есть он растворяется в своей же предсущей основе Бесформенности. Это называется «дхарма (коан) забыта» или «и человек, и дхарма забыты». Это и есть высшее причинное бесформенное самадхи. Весь этот процесс настолько последовательно и сходно описывается всеми традициями, которые дотягиваются до этой высшей сферы, что сегодня мы можем с уверенностью говорить о его общих свойствах (свойствах его глубинной структуры). Они прослеживаются безошибочно.

Давайте отметим, что само это состояние – высшее причинное, когда «и человек, и дхарма забыты» – известно как нирвикальпа-самадхи (индуизм) и джняна-самадхи (веданта); это седьмая дхьяна (тхеравада); стадия безусильного прозрения и начало ниродха/нирваны (випассана); а также это восьмая картина «выпаса быка» в дзен.

Проходя через нирвикальпа-самадхи, Сознание полностью пробуждается к своему Изначальному Условию и Таковости (татхата), которая одновременно является еще и условием, и таковостью всего сущего – грубого, тонкого и причинного. Свидетель и свидетельствуемое суть одно и то же. Весь Мировой процесс, следовательно, возникает из мгновения в мгновение как ваше собственное Бытие, за пределами которого ничего не существует и нет ничего, что было бы ему предсуще. Это Бытие всецело запредельно и предсуще всему, что возникает, и все же ничто из этого Бытия не отделено от возникающего.

Итак, подытожим: подобному тому, как мы выяснили, что центр самости, или «я», – это Архетип, центр Архетипа – это итоговый Бог, а центр итогового Бога – это Бесформенность, точно так же центром Бесформенности показывается не что иное, как весь мир Формы. «Форма есть не что иное, как Пустота; Пустота есть не что иное, как Форма» – так гласит самая известная буддийская сутра («Сутра сердца Праджняпарамиты»). На этой стадии экстраординарное и ординарное, сверхъестественное и обыкновенное суть именно что одно и то же. Это десятая картина выпаса быка в дзен, гласящая: «Врата его дома закрыты, и даже мудрейший не может его найти. Он идет своей дорогой, не пытаясь следовать по стопам мудрецов прошлого. С кувшином в руках он входит на рыночную площадь; опираясь на свой посох, он возвращается домой».

Это также известно как сахаджа-самадхи, состояния турийя, свабхави-какайя[101] – наивысшее Единство, в котором все вещи и феномены, оставаясь в полной мере собою, отдельными и дискретными, суть только лишь Единое. Как и в предыдущих случаях, это радикальным образом совершенная интеграция всех предшествовавших уровней – грубого, тонкого и причинного, которые сами по себе продолжают ежемоментно возникать в мерцающей игре взаимопроникновения. Это итоговая дифференциация Сознания от всех форм в Сознании, в результате которой Сознание как Таковое высвобождается в совершенной трансценденции, представляющей собой не трансценденцию как бегство от мира, а трансценденцию в качестве Мира. Сознание, следовательно, оперирует не на базе мира, а только лишь в качестве всего Мирового процесса, интегрируя и взаимопронизывая все уровни, сферы, планы – высшие и низшие, сакральные и профанные.

И это в конечном счете и есть наивысшее, или предельное, Единство, к которому влечет всю эволюцию, человеческую и космическую. И можно сказать, что космическая эволюция – этот холистический узор – завершается в человеческой эволюции и в качестве нее. Эволюции, которая сама по себе достигает предельного сознания единства и, тем самым, завершает абсолютный гештальт, в направлении которого движется весь мир явлений.

4. Развитие, медитация и бессознательное

Форма развития

В общем, процесс психологического развития, – который в человеке представляет собой действие космической, или вселенской, эволюции, – происходит по весьма отчетливой схеме. Как мы видели в предыдущей главе, на каждой стадии развития возникает структура более высокого порядка (более сложная и, следовательно, более интегрированная) в результате дифференциации предыдущего уровня более низкого порядка. Сознание знакомится с этой более высокоорганизованной структурой, и в конечном счете самость отождествляется с данной эмерджентной структурой. Например, когда тело возникает из своего плероматического слияния с материальным миром, сознание становится телесной самостью: оно отождествляется с телом. Самость, как следствие, более не ограничена плероматическим слиянием, но оказывается привязана к телу. Когда в сознании появляется языковая способность, самость начинает переход от исключительно биологической телесной самости к синтаксическому эго. В результате самость отождествляется с языком и начинает оперировать как синтаксическая самость. Как следствие, она более не ограничена только лишь телом, однако она теперь привязана к ментальному эго. Сходным образом, в дальнейшей эволюции возникает божество-Архетип, который вводится в сознание (в тонком пространстве), и тогда самость отождествляется с этим Архетипом в качестве его самого и оперирует на базе этого отождествления. Самость, в таком случае, более не ограничена только лишь эго, но она ограничена своим собственным Архетипом и так далее. Смысл же в том, что по мере того, как формируется каждая следующая более высокоорганизованная структура, самость в конечном счете отождествляется с данной структурой, – что есть нормальный, естественный и уместный процесс. Однако в ходе развертывания эволюции каждый уровень, в свою очередь, дифференцируется от самости, то есть можно сказать – «снимается с нее». Иными словами, самость в результате разотождествляется со своей текущей структурой для того, чтобы отождествиться со следующей эмерджентной структурой более высокого порядка. Если точнее, то можно сказать, что самость отстраняется от исключительного отождествления с более низкой структурой. Она не выбрасывает эту базовую структуру, а просто более не отождествляется с ней исключительным образом. Идея же в том, что, поскольку самость дифференцирована от более низкой структуры, она трансцендирует эту структуру и, таким образом, обретает способность оперировать на базе этой более низкой структуры, используя в качестве своего инструментария нововозникшую структуру.

Таким образом, когда телесная самость оказывается дифференцирована от материальной среды, она обретает способность оперировать на базе этой среды при помощи инструментов самого тела (таких, как мышцы). Когда же в дальнейшем эго-разум дифференцируется от тела, он обретает способность оперировать на базе тела и мира при помощи уже своих инструментов (понятий, синтаксиса). Когда от эго-разума дифференцируется тонкая самость, она научается оперировать на базе разума, тела и мира при помощи своих структур (сиддх, интуиции) и так далее.

Итак, в каждой точке психологического развития мы обнаруживаем следующее: (1) в сознании эмерджентно возникает более высокоорганизованная структура; (2) самость отождествляет свое существование с этой более высокой структурой; (3) в конечном счете возникает следующая более высокоорганизованная структура; (4) самость разотождествляется с более низкой структурой и смещает свою сущностную отождествленность (идентичность) к этой более высокой структуре; (5) сознание, тем самым, трансцендирует более низкую структуру и (6) обретает способность оперировать на базе этой более низкой структуры исходя из более высокоорганизованного уровня; так что (7) становится возможным интегрировать в сознании все предыдущие уровни. Мы отметили, что каждая последующая структура более высокого порядка является более сложной, более организованной и более интегрированной, – и эволюция продолжается до тех пор, пока не остается одно лишь Единство, предельно выраженное во всех направлениях, в результате чего исчерпывается сила эволюции и происходит совершенное освобождение в Лучезарности как Всемирном потоке.

Еще несколько технических моментов: обращаясь к терминам, заимствованным из лингвистики, мы можем сказать, что каждый уровень сознания состоит из глубинной структуры и поверхностной структуры. Глубинная структура представляет собой определяющую форму уровня, в которой воплощены все потенциалы и ограничения данного уровня. Поверхностная структура – это попросту конкретное проявление данной глубинной структуры. Поверхностная структура ограничивается формой глубинной структуры, однако в рамках самой этой формы она вольна выбирать разнообразные содержания. Можно обратиться к аналогии десятиэтажного здания: каждый этаж является глубинной структурой, тогда как различные комнаты и предметы на каждом этаже – это поверхностные структуры. Все телесные самости находятся на втором этаже; все вербальные эго-разумы – на пятом этаже; все тонкие архетипы – на восьмом; причинное – на последнем этаже, а само здание есть Сознание как Таковое. Смысл же в том, что хотя все вербальные эго весьма отличаются друг от друга, все они находятся на пятом этаже: всех их объединяет одна и та же глубинная структура.

Итак, перемещения поверхностных структур мы называем трансляцией; перемещения глубинных структур мы называем трансформацией. Таким образом, если мы переместим мебель в рамках четвертого этажа из одного места в другое, это трансляция; однако, если мы переместим ее вверх на седьмой этаж, это трансформация. Тем самым каждая вертикальная трансформация означает эмерджентное возникновение в сознании нового и более высокого уровня, имеющего новую глубинную структуру, в рамках которой новые трансляции, или поверхностные структуры, могут разворачиваться и оперировать.

Каждый раз при возникновении глубинной структуры более высокого порядка более низкоорганизованные структуры подчиняются, обворачиваются и постигаются им. Иными словами, в каждой точке эволюции или развития то, что есть целое одного уровня, становится всего лишь частью более высокоорганизованного целого следующего уровня. Мы видели, к примеру, что во время ранних стадий развития тело является целым самоощущения – то есть телесного эго. Когда же, однако, возникает и развивается разум, то ощущение тождественности (идентичности) сдвигается к разуму, а тело становится всего лишь одним из аспектов, одной из частей общей самости. Сходным образом, когда возникает тонкий уровень, то разум и тело – которые вместе теперь составляют целое системы самости – становятся всего лишь аспектами, или частями, новой более всеобъемлющей самости.

В точности так же мы можем сказать, что в каждой точке эволюции и развития способ бытия самости становится всего лишь компонентом более высокоорганизованной самости (например, тело было единственным способом бытия самости до того, как возник разум, а когда это произошло, оно стало всего лишь одним из компонентов самости). Это можно выразить несколькими путями, каждый из которых откроет что-то важное о развитии, эволюции и трансценденции: (1) то, что ранее было отождествлением, становится отстранением; (2) то, что ранее было контекстом, становится содержимым (то есть контекст познавания и опыта одного уровня становится просто содержанием познавания и опыта следующего уровня); (3) то, что ранее было фоном, становится фигурой (что освобождает фон более высокого порядка); (4) то, что ранее было субъективным, становится объективным (пока и тот, и другой термин не станут бессмысленными); и (5) то, что ранее было условием, становится одним из элементов (например, разум, который был априорным условием эгоического переживания, становится всего лишь элементом опыта тонкой сферы).

Каждый из этих пунктов, на самом деле, является определением трансценденции. Но это еще и определение стадии развития. Следовательно, и то и другое, по сути, тождественные вещи, так что эволюция, как уже говорилось, это в действительности «самореализация через самотрансценденцию».

Типы бессознательного

Многие описания того, что известно как «бессознательное», просто допускают, что оно присутствует изначально как процесс или содержимое, а затем начинают описывать его слои, уровни, основания, модальности и содержание. Но я убежден в том, что данный подход необходимо дополнять перспективой развития и эволюции, с одной стороны, и динамическими факторами – с другой.

Позвольте мне привести несколько примеров самой проблемы: транзакционный анализ говорит о бессознательном (или предсознательном) программировании сценариев, содержащих вербальные команды, такие как «чувствую вину» или «тревожусь». Работа аналитика сценариев состоит в том, чтобы способствовать раскрытию, выявлению и осознанию этих команд и, как следствие, освобождению клиента от их навязчивой власти. Простоты ради давайте назовем это «вербально-сценарным бессознательным».

Прошу отметить довольно простой момент: довербальный ребенок не может иметь вербально-сценарного бессознательного. Напротив, прежде чем оно появится, сначала в процессе развития должен эмерджентно возникнуть сам язык, затем он должен оказаться нагружен сценарными командами; они, в свою очередь, далее должны будут засесть ниже порога обыденного сознания – именно в этот момент, но не раньше, можем мы говорить о бессознательном сценарии. Сходным образом, ребенок на дофаллической стадии не может иметь фаллической фиксации, а доэгоический младенец не обладает бессознательной структурой эго-характера и так далее.

Очевидно, что материал того, что обычно понимается как некое «общее» бессознательное, в значительной степени зависит от процессов развития: все бессознательное целиком, во всех его формах, не является чем-то, что просто дано человеку с самого начала. И все же, если продолжить рассмотрение данного вопроса, многие авторы, судя по всему, полагают, что имеется некое «трансперсональное бессознательное», которое, мол, присутствует изначально, но в подавленном состоянии, тогда как – если это нечто вроде вербально-словесных программ, структуры характера, ментальных способностей, абстрактного мышления и высших структур в общем – оно еще не может быть подавлено, или вытеснено, поскольку оно еще не имело шанса сформироваться в развитии. Оно еще не вытеснено из сознавания, в первую очередь потому что оно еще не возникло в сознавании, пусть даже в самой общей форме.

Вооружившись этим учитывающим развитие динамическим взглядом (а не взглядом, подразумевающим статичность и предзаданность вещей), я теперь опишу пять базовых типов бессознательных процессов. Все это типы бессознательных процессов, а не уровни бессознательного (хотя я собираюсь коснуться и их). Предложенный ниже эскиз нельзя считать ни исчерпывающим, ни конечным; он просто указывает на ряд вопросов, с которыми, как я ощущаю, психология в общем и созерцательная психология в частности должна разобраться.

1. Основное, или фоновое, бессознательное. В слово «фон» (или основа) в данном случае я вкладываю нейтральный смысл; его не следует смешивать с «Основой Бытия», «открытой Основой» или «Праосновой»[102]. Хотя, в некотором смысле, оно и «всеобъемлюще», это все же, в основе своей, понятие, опирающееся на перспективу развития. Зародыш «обладает» фоновым бессознательным; по сути, это все глубинные структуры, существующие в качестве потенциалов, готовых эмерджентно возникнуть в какой-то момент будущего. Все глубинные структуры, данные коллективному человечеству, – включая каждый уровень сознания (от тела и разума до души и духа; от грубого до тонкого и причинного) – обернуты, завернуты и пребывают в недифференцированном состоянии в фоновом бессознательном. Все данные структуры бессознательны, но они не подавлены, или вытеснены, потому что они еще не проникли в сознание. Развитие или эволюция состоит из последовательности иерархических трансформаций, развертываний, или дифференциаций, глубинных структур из фонового бессознательного, начиная с низших (материя и тело) и заканчивая наивысшими (причинное и предельное). Когда – и если – все фоновое бессознательное оказывается полностью развернуто, тогда остается только сознание: все сознается как Все. По словам Аристотеля, когда воплощаются все потенциалы, то результатом будет Бог.

Обратите внимание на то, что фоновое бессознательное преимущественно лишено поверхностных структур, ведь им, по сути, сознание научается в процессе разворачивания глубинных структур. Это аналогично идее Юнга об архетипах как «формах, лишенных содержимого». Юнг сформулировал это следующим образом: архетип (глубинная структура) «обретает свое содержимое [поверхностную структуру], только когда он осознается и, следовательно, наполняется материалом сознательного опыта».[103] Все «наследуют» одни и те же базовые глубинные структуры; но каждый научается своим индивидуальным поверхностным структурам, которые могут быть очень похожи или очень непохожи на поверхностные структуры других индивидов, особенно представляющих другие культуры (но все равно в рамках ограничений, налагаемых самими глубинными структурами). Это очень схоже с предложенной Хартманном концепцией «недифференцированной матрицы» или «врожденных механизмов» – концепцией, признаваемой практически всеми современными школами психоаналитической эго-психологии. Бланк и Бланк описывают это следующим образом: «Следовательно, из того, что нам на сегодня известно, можно сказать, что недифференцированная матрица содержит потенциальные эго, ид, влечение, аффект, психику, соматику и иные вещи, которые еще предстоит открыть».[104] Я просто добавлю, что «иные вещи, которые еще предстоит открыть» включают в себя все обсужденные нами высшие уровни, а также что недифференцированная матрица содержит, по сути, только лишь глубинные структуры всех этих компонентов и уровней, ибо поверхностным структурам люди научаются индивидуально и под воздействием культуры, а посему от человека к человеку они могут варьироваться. Данную сумму первозданных глубинных структур, таким образом, мы и называем фоновым бессознательным.

Итак, все последующие далее типы бессознательного можно определить относительно фонового бессознательного. Это даст нам понимание бессознательных процессов, которое одновременно будет отражать структурность и динамику, а также многослойность и развитие.

2. Архаическое бессознательное. Первоначальные новаторские усилия Фрейда в сфере психоанализа привели его к необходимости постулировать существование двух фундаментально различных психических систем: системы бессознательного, как он ее обозначил, и системы сознательного. Бессознательное, как он ощущал, порождалось вытеснением: некоторые импульсы, которым система динамично сопротивлялась, силой изгонялись из сознавания. «Бессознательное» и «вытесненное» составляли для него в целом одно и то же.

Однако в итоге Фрейд стал говорить не столько о системе сознательного и системе бессознательного, сколько об эго и ид, и было не вполне ясно, как эти две формулировки соотносятся. То есть эго не было тождественно системе сознательного, а ид не было тождественно системе бессознательного. Во-первых, части эго (суперэго, защитные механизмы и структура характера) были бессознательными, а части ид – тоже бессознательными, но не вытесненными. Словами самого Фрейда: «Мы признаем, что Бессознательное не равнозначно вытесненному; все еще верно утверждение, что все вытесненное есть Бессознательное, однако не все Бессознательное вытеснено».[105]

Не все бессознательное есть результат вытеснения, потому что, как осознал Фрейд, часть бессознательного является таковым с самого начала: она не является сначала личным опытом, который затем вытесняется; она, так сказать, начинается в бессознательном. На более раннем этапе Фрейд считал, что истоки символов в сновидениях и фантазий можно найти в личных переживаниях реальной жизни, но затем он пришел к выводу, что многие из таких символов никоим образом не могли быть порождены личным опытом. «Откуда же появляется необходимость в этих фантазиях и откуда берется материал для них? – слышим мы его вопрос. – Не может быть никаких сомнений о том, что их истоки в инстинктивной сфере; но каким же образом тогда можно объяснить, что одни и те же фантазии всегда формируются с одним и тем же содержанием? У меня есть на это ответ, который, вероятно, покажется многим из вас вызывающим. Я убежден в том, что эти первичные фантазии… являются филогенетическим наследием. В них индивидуум… дотягивается… до переживаний прошлых эпох».[106] Этот филогенетический материал, или «архаическое наследие», включает, помимо инстинктов, «сокращенные версии эволюции, пройденной всем человечеством в течение долго длившихся периодов и с доисторических времен». Хотя Фрейд глубоко расходился с Юнгом во взглядах на природу такого архаического наследия, он все же сказал: «Я всецело согласен с Юнгом в вопросе признания существования данного филогенетического наследия».[107]

Для Юнга «филогенетическое наследие» состояло, конечно же, из инстинктов и связанных с ними ментальных форм, или образов, которые он в результате (и к несчастью) назвал архетипами. По Юнгу, инстинкт и архетип были очень близко друг с другом связаны – почти едины. Как поясняет Фрей-Рон: «Связь между инстинктом и архетипическим образом казалась [Юнгу] настолько тесной, что он пришел к выводу об их неразрывности… Он считал изначальный образ [«архетип»] автопортретом инстинкта – иначе говоря, восприятием инстинктом самого себя».[108] Что до самих архаических образов, точка зрения Юнга такова:

Человек наследует эти образы из своего родового прошлого – прошлого, которое включает всех его как человеческих, так и дочеловеческих, или животных, предков. Эти видовые образы не наследуются в том смысле, что человек сознательно вспоминает или видит образы опыта своих предков. Скорее, это предрасположенности или потенциальная способность переживать мир и отзываться на него так же, как это делали его предки [иными словами, это архаические глубинные структуры].[109]

Таково архаическое бессознательное: это попросту самая примитивная и наименее развитая из всех структур фонового бессознательного – плерома (физическая материя), уроборос (простейшие влечения и побуждения), тифон (эмоционально-сексуальные энергии) и различные примитивные ментально-фантазмические формы. Все они изначально бессознательны, но не вытеснены, а некоторые из них имеют тенденцию оставаться бессознательными, так отчетливо и не разворачиваясь в бессознательном. Саморефлексирующее сознавание не доступно для этих структур, так что они всегда сохраняют тяжеловесный тон бессознательного – с вытеснением или без него (и это важный момент). «Преобладающее свойство ид, – писал Фрейд, – и состоит в том, чтобы быть бессознательным».[110] Это и есть природа ид, которая не была создана вытеснением.

К слову сказать, я не разделяю воодушевления Юнга по поводу архаических образов и не приравниваю архетипы – представляющие собой весьма продвинутые структуры, лежащие в высшем тонком и низшем причинном – к архаическим образам, которые (по выражению самого Юнга) являются эквивалентами инстинктивного или тифонического. Я согласен с большей частью того, что Юнг говорит об архаических образах как архаических образах, но я не приравниваю их к самим архетипам как таковым. (См. главу 7.)

В любом случае, следуя и Фрейду, и Юнгу, можно обобщить: соматическая сторона архаического бессознательного представляет собой ид (инстинктивное, лимбическое, тифоническое, праническое); психическая же сторона выступает в виде наследуемых филогенетических фантазий. В целом же, архаическое бессознательное не является продуктом личного опыта; оно изначально бессознательно, но не вытеснено; в нем содержатся самые ранние и самые примитивные структуры, должные развернуться из фонового бессознательного и даже после развертывания, как правило, остающиеся в подсознании. Это преимущественно дословесные и в большинстве своем дочеловеческие аспекты опыта.

3. Погруженное бессознательное. Когда глубинная структура завершает процесс формирования из фонового бессознательного и принимает форму различных поверхностных структур, данные структуры, в виду различных причин, могут быть возвращены к состоянию бессознательности. Иначе говоря, как только некая структура возникает, она может оказаться «погружена под поверхность», и общую совокупность подобных структур мы называем погруженным бессознательным. Погруженное бессознательное – это то, что когда-то в течение жизни личности осознавалось, но теперь экранируется от сознавания.

Итак, в принципе погруженное бессознательное может включать в себя все сформированные структуры, будь то коллективные, личные, архаические, тонкие и так далее. Оно может содержать коллективные элементы, которые очевидно и однозначно возникли, а затем оказались подавлены, содержать личные элементы, сформированные и выученные в ходе данной жизни, а затем подавленные, либо оно может содержать смесь того и другого. Юнг очень много писал на эту тему, и нам нет нужды повторять все им сказанное. Но мы все же отметим, что даже Фрейд осознавал различие между архаическим бессознательным ид и погруженным бессознательным ид, пусть временами довольно трудно отличить одно от другого. «В ходе данного медленного развития некоторые содержания ид были… внесены в эго; другие же его содержания остались в ид в своей неизменной форме, как его труднодоступное ядро. В процессе развития молодое и слабое эго, однако, отправило обратно в бессознательное состояние часть материала, которое оно уже восприняло и отбросило; оно повело себя сходным образом и по отношению к некоторым свежим впечатлениям, которые имело возможность воспринять, так что данные впечатления, будучи отвергнутыми, могут оставить в ид только лишь след. При рассмотрении его истоков мы говорим, что данная часть ид вытеснена [в сравнении с первой частью, которая просто была бессознательной с самого начала – архаически бессознательна]».[111] Существует различие, или скорее одно из различий, между изначальным архаическим бессознательным и вытесненным, или погруженным, бессознательным. Но, как утверждает Фрейд: «Не имеет особого значения, что мы не можем провести отчетливой разделительной черты между этими двумя категориями содержимого в ид. Они примерно совпадают с различием между тем, что врожденно и изначально присутствовало [архаическое бессознательное], и тем, что было приобретено в ходе развития эго [погруженное бессознательное]».[112] Обратите внимание на то, что Фрейд приходит к данному выводу, основываясь на перспективе развития: «при рассмотрении его истоков…».

Погруженное бессознательное становится бессознательным в силу ряда причин, и эти причины располагаются вдоль континуума невнимания. Этот континуум простирается от простого избирательного забывания до интенсивного/динамического забывания (последнее является собственно вытеснением). В отношении личного погруженного бессознательного Юнг писал: «Личное бессознательное… включает все элементы психического содержания, которые были забыты в течение жизни индивидуума. Их следы все еще сохраняются в бессознательном, даже если вся сознательная память о них и была утрачена. В дополнение к этому оно содержит все подпороговые (сублиминальные) впечатления или восприятия, которые имели слишком мало энергии, чтобы достичь сознания. Сюда мы должны добавить бессознательные комбинации идей, которые все еще слишком слабы и неразличимы, дабы пересечь порог восприятия. Наконец, личное бессознательное содержит все психические содержания, которые несовместимы с сознательной установкой.»[113]

Простое забывание и недостижение пороговой реакции составляют под-пороговое погруженное бессознательное. Динамическое или интенсивное забывание, однако, представляет собой вытеснение как таковое – великое открытие Фрейда. Вытесненное погруженное бессознательное – это тот аспект фонового бессознательного, который, когда он возникает и подхватывает поверхностные структуры, затем с силой вытесняется или возвращается в бессознательное состояние из-за его несовместимости с сознательными структурами (это мы рассмотрим в следующем разделе).

Личный аспект вытесненного погруженного бессознательного называется тенью. Как только она делается бессознательной, тень может оказаться под сильным влиянием архаического бессознательного (следуя законам и принципу удовольствия первичного процесса, преобладающих в тифонических сферах), хотя это, безусловно, и варьируется в зависимости от контекста. Я, к примеру, согласен с Юнгом, что тень может быть вербальной и высокоструктурированной (сходной по структуре и содержанию с эго/маской). На самом деле, по-видимому, существует континуум бессознательной структуры, простирающийся от высокоструктурированных вербальных компонентов бессознательного (например, сценариев) и вплоть до низшего первичного хаоса неструктурированной или едва структурированной materia prima – плероматического слияния, служащего основой архаического бессознательного. Нет нужды доказывать, что одна из основных причин вытеснения тени состоит в том, что она становится средством выражения архаического бессознательного: она нагружена инстинктивными побуждениями, которые ощущаются как нечто несовместимое с эго.

4. Внедренное бессознательное. Теперь мы подбираемся к тому аспекту бессознательного, которое представляло собой наибольшую загадку для Фрейда, несмотря на то, что оно стало одним из величайших его открытий. Вспомните, что Фрейд отказался от модели разделения на сознательное и бессознательное в пользу модели эго и ид, потому что «мы признаем, что Бессознательное не равнозначно вытесненному; все еще верно, что все вытесненное суть Бессознательное, но не все Бессознательное суть вытеснено». В дополнение к архаическому бессознательному, которое было невытесненным бессознательным, Фрейд обнаружил, что «очевидным является то, что значительная часть эго сама по себе бессознательна». В то же время он начал искать истоки вытеснения в эго, ведь «мы можем сказать, что сопротивление пациента возникает из его эго…».[114]

Идея же была такова: вытеснение имеет корни в какой-то части эго. Именно некоторый аспект эго вытесняет тень-ид. Но Фрейд впоследствии открыл, что эта часть эго сама была бессознательной, но все же не вытесненной. Он просто сопоставил очевидное и пришел к выводу, что невытесненная часть эго как раз и совершала вытеснение. Эту часть он назвал суперэго: она была бессознательной, невытесненной, но вытесняющей. «Мы можем сказать, что вытеснение – это работа суперэго, и оно осуществляется либо им самим, либо выполняющим его приказы эго… Части обоих – эго и суперэго – сами являются бессознательными».[115] Но не вытесненными.

Прежде чем попытаться осмыслить данную невытесненную, но вытесняющую структуру, я должен вкратце воссоздать собственную общую теорию вытеснения – теорию, базирующуюся на трудах Пиаже, Фрейда, Салливана, Юнга и Левинджер. В сущности мы имеем следующее: процесс трансляции, по своей природе, обычно экранирует все восприятия и переживания, которые не подчиняются базовым ограничивающим принципам самой трансляции. Это нормальная, необходимая и здоровая деятельность, которая формирует фундамент «необходимых и нормальных защитных механизмов»: она защищает систему самости от ошеломляющего влияния окружающей среды – внутренней и внешней. Это нормальное «невнимание», и, – что контрастирует со множеством теорий, которые утверждают, что подобная «фильтрация» действительности является патологичной, – я утверждаю, что эта деятельность совершенно необходима для установления нормального равновесия.

Если же процесс трансляции на каком-то уровне наталкивается на задержки, то индивид начинает неверно транслировать себя и свой мир (это означает, что он искажает или удаляет, замещает или конденсирует аспекты глубинной структуры, которые вполне могли бы правильно существовать в качестве поверхностных структур). Это может происходить различными способами и по множеству причин и может быть выражено в терминологии «энергетических порогов» или «информационных искажений». Существенно же то, что индивид теперь избирательно невнимателен или интенсивно ограничивает свое сознавание. Отныне он не просто транслирует свою самость и мир (посредством «нормальной невнимательности»), он «редактирует» любые аспекты самости и мира, кажущиеся угрожающими (при помощи принудительной и избирательной невнимательности). Результатом подобной искаженной трансляции является как симптом, так и символ, и труд психотерапевта состоит в том, чтобы помочь индивиду ретранслировать («интерпретировать») свои символические симптомы так, чтобы они обрели свою изначальную форму, путем предложения ему смыслов символов-симптомов. («Ваше чувство тревоги является на самом деле замаскированной яростью».) Вытеснение представляет собой просто форму неправильной трансляции, но такой, которая является не всего лишь ошибкой, а намеренным (пусть и бессознательным) редактированием – динамическим вытеснением, преследующим свои интересы. Человек не просто забывает: он и не хочет помнить.

Мы видели, что на каждом уровне развития самоощущение отождествляется с нововозникшими структурами данного уровня. Когда из плеромы возникает тело, самость с ним отождествляется; то же самое происходит, когда возникает вербальный ум, и т. д. Более того, по природе исключительного самоотождествления нельзя осознать, с чем именно ты отождествлен, не разрушив самого отождествления. Иначе говоря, любое исключительное отождествление является бессознательным – как по определению, так и по факту. В момент, когда ребенок осознает, что у него есть тело, он более не является только лишь телом: он его сознает, трансцендирует, смотрит на него посредством ума и, следовательно, не может более оставаться только лишь телом. Сходным образом, когда взрослый осознает, что у него есть ум, он более не является исключительно умом: он в действительности начинает воспринимать его из тонких областей, запредельных уму. До момента, когда это происходит, самость остается более-менее исключительно отождествленной с этими структурами и, как следует, неспособна осознать факта своей отождествленности. Самость неспособна увидеть данные структуры, поскольку сама и является ими.

Иными словами, на каждом уровне развития невозможно полностью увидеть видящего. Ни одна наблюдающая структура не способна наблюдать за самой собой, проводящей наблюдение. Личность использует структуры своего уровня как нечто, при помощи чего она воспринимает и транслирует мир, – но она не может воспринять и транслировать сами данные структуры, по крайней мере не полностью. Это может произойти лишь на более высоком уровне. Смысл же в том, что любой процесс трансляции есть то, что видит, но само не видимо; транслирует, но само не транслируется; и может вытеснять, но само не вытеснено.

Фрейдовское суперэго вместе с защитными механизмами и структурой характера и представляет собой те аспекты уровня эго, с которыми самость бессознательно отождествлена, причем настолько, что данные аспекты нельзя объективно воспринять (в той мере, в какой можно воспринять остальные аспекты эго). Они транслируют, но сами не транслируются; они вытесняют, но сами не вытеснены. Это очень хорошо согласуется с собственными мыслями Фрейда на эту тему, ведь сам он ощущал, что (1) суперэго создается процессом отождествления («отождествления заменяют собой объекты-предпочтения») и (2) одна из задач психотерапии состоит в том, чтобы вывести суперэго на осознанный уровень: увидеть его как объект и, тем самым, перестать использовать его как нечто, при помощи чего видишь и (неправильно) транслируешь мир. Это просто отдельный момент в общем процессе эволюции, который мы описывали ранее, когда – после того, как личность отождествляется с нововозникшей структурой, что является необходимым и желательным процессом, – она затем освобождается от этой структуры посредством разотождествления с ней, дабы позже интегрировать ее в более высокоорганизованное единство. Мне следует вкратце отметить тот факт, что, согласно Фрейду, суперэго часто бывает суровым и «мазохистским» из-за того, что оно (регрессивно) заражено архаическим бессознательным.

В любом случае, суперэго является просто еще одним примером того, что мы называем внедренным бессознательным: поскольку оно внедрено как самость, сама самость неспособна полностью и точно его увидеть. Оно бессознательно, но не вытеснено. Это тот аспект фонового бессознательного, который при эмерджентном возникновении появляется как система самости и посему остается, по сути, бессознательной и наделенной властью отсылать другие элементы опыта в погруженное и вытесненное бессознательное. Повторюсь, данный аспект сам не вытеснен, но есть то, что вытесняет. Это может происходить и происходит на всех уровнях сознания, хотя конкретные детали естественным образом в значительной степени варьируются, ведь инструменты сопротивления попросту представляют собой структуры данного конкретного уровня, и каждый уровень обладает своими структурами, отличными от структур других уровней (например, когда телесное эго само является встроенным бессознательным, оно использует не вытеснение, а интроекцию и проекцию в качестве способов неправильной трансляции, ведь интроекция и проекция – это части структуры первичного процесса, который доминирует над тифоническими телесными сферами). Однако весь этот процесс принимает свою наиболее жестокую, патологичную и характерную форму на ментально-эгоических уровнях. Все стадии развития обладают своим собственным встроенным бессознательным, но стадии, предшествующие ментально-эгоической, на самом деле недостаточно сильны, чтобы порождать яростное сопротивление (архаическое ид изначально есть то, что и не вытеснено, и не вытесняет), а уровни, лежащие выше ментально эгоического, становятся настолько трансцендентными и интегрированными, что вытеснение – в той форме, к которой мы привыкли, – как правило, угасает. В высших сферах и вправду имеются свои формы сопротивления, порождаемые соответствующим встроенным бессознательным, но это уже отдельный вопрос (см. главу 9).

5. Возникающее бессознательное. Давайте теперь исследуем того, кто развился из плеромы к телесной самости и эго-разуму. В фоновом бессознательном все еще остаются глубинные структуры тонкой и причинной сферы. Эти структуры еще не возникли; и, в принципе, они неспособны возникнуть в сознании, пока не сформируются и консолидируются более низкие структуры. В любом случае, довольно смехотворно говорить о воплощении надличностного, когда личностное еще не сформировалось. Надличностные (трансперсональная – тонкая и причинная) сферы еще не вытеснены: они еще не экранированы из сознавания, не отфильтрованы из него, – им просто еще не выдалось возможности возникнуть. Мы не говорим о двухлетнем ребенке, что он сопротивляется изучению геометрии, ведь ум ребенка еще не развился и не сформировался в той степени, чтобы позволить ему хотя бы начать учиться математике. Точно так же, как мы не виним ребенка в вытеснении математики, мы не виним его и в вытеснении трансперсональной сферы… по крайней мере, на данном этапе.

В любой точке цикла развития те глубинные структуры, которые еще не возникли из фонового бессознательного, относятся к возникающему бессознательному. Ибо для того, кто находится на уровне эго (или кентавра), низшее тонкое, высшее тонкое, низшее причинное и высшее причинное являются возникающим бессознательным. Эти сферы бессознательны, но не вытеснены.

Теперь предположим, что в ходе развития личности не образовалось фиксации на эго-кентаврической сфере (как обычно происходит в текущий исторический период), и тонкая структура сама по себе начинает возникать из фонового бессознательного. В действительности нет возможности указать точные сроки возникновения этих высших сфер и стадий, ведь коллективное человечество развилось до уровня эго, так что пока существует определенность только в отношении возникновения уровней, ведущих к этой стадии. В общем же, однако, тонкое может начать формироваться по завершении этапа юности, но вряд ли раньше.

По всевозможным причинам возникновение тонкого будет сопровождаться сопротивлением и даже, в некотором смысле, вытеснением. Ибо эго достаточно сильно, чтобы вытеснять не только низшие сферы, но еще и высшие сферы: оно может отгораживаться от сверхсознания так же, как и от подсознания.

Данную часть фонового бессознательного, возникновение которой сопровождается сопротивлением и вытеснением, вполне уместно называть возникающе-вытесненным бессознательным. Это та часть фонового бессознательного, которая – за исключением случаев возможной остановки развития – остается бессознательной и тогда, когда ее вполне можно было бы и осознать. В таком случае мы вправе будем искать причины подобной задержки. И мы находим их в целом наборе защитных механизмов – настоящих защит против трансценденции. Среди них рационализация («трансценденция невозможна и патологична»); самоизоляция и избегание отношений («ведь мое сознание есть нечто находящееся сугубо в границах кожного покрова!»); ужас перед смертью («я боюсь умереть для своего эго; ведь если это произойдет, то что же останется?»); десакрализация (термин Маслоу для обозначения отказа видеть в чем-либо трансцендентные ценности); подмена (высшая структура, возникновение которой интуитивно предчувствуется, подменяется низшей с претензией на то, что низшая и есть высшая); и самосжатие (в более низкие формы знания и опыта). Любая из данных защит или все они вместе взятые просто становятся частью процессов трансляции эго, так что эго продолжает только лишь транслировать, когда в действительности ему стоило бы уже начать трансформацию.

Коль скоро психоанализ и классическая психология никогда полностью не понимали природы возникающего бессознательного в его высших формах, то, как только тонкое или причинное начинает возникать в сознавании – быть может, в форме пикового переживания или тонких озарений и блаженства, – все они тут же бросаются объяснять это как прорыв какого-то архаического материала или неких ранее вытесненных побуждений. Поскольку они не знакомы с концепцией возникающего бессознательного, они пытаются объяснить это с точки зрения погруженного бессознательного. Они считают, что, скажем, тонкое обозначает собой возникновение не более высокой структуры, а всплытие более низкой; не возникновение надвременности, а возвращение довременности. И поэтому они прослеживают истоки самадхи в инфантильном слиянии с грудью; они низводят надличностное единство к доличностному слиянию с плеромой; низводят Бога до покусываемого младенцем соска – и поздравляют друг друга с разъяснением Тайны. Вся эта затея начинает разваливаться под собственным же весом, ибо слишком уж смехотворно то обилие вещей, которые психоанализ вынужден приписывать первым четырем месяцам жизни младенца, дабы объяснить все, что возникает впоследствии.

В любом случае, обретя понимание данных шести типов бессознательного (фонового, архаического, погруженного, встроенного, возникающего и возникающе-вытесненного), а также процесса трансляции/ трансформации и стадий развития, представленных в предыдущей главе, теперь мы можем вкратце рассмотреть вопрос медитации и бессознательного.

Медитация и бессознательное

Бо́льшая часть работ о медитации и бессознательном страдают недостатком интереса к факторам развития и эволюции. Их авторы, как правило, просто допускают, что бессознательное представляет собой только погруженное бессознательное (подпороговое, отфильтрованное, экранированное, вытесненное или автоматизированное), а посему рассматривают медитацию как способ отменить скверное состояние дел, возникшее в этой жизни: они рассматривают медитацию как метод форсированного проникновения в бессознательное. Медитация описывается как способ снять вытеснение, остановить фильтрацию, деавтоматизировать автоматизацию и расфокусировать сфокусированное. Мое же собственное мнение состоит в том, что данные вопросы являются хоть и значимыми, но вторичными аспектами всех видов медитации.

Медитация более, чем что-либо еще, представляет собой непрерывный инструментальный путь трансценденции. А поскольку, как мы видели, трансценденция и развитие суть синонимы, из этого следует, что медитация попросту является непрерывным развитием, или ростом. Прежде всего, это не способ обратить вспять порядок вещей, а способ продолжать и развивать их. Медитация – это естественное и упорядоченное постепенное развертывание более высокоорганизованных единств, до тех пор пока не останется только Единство, пока все потенциальное не станет актуальным, пока все фоновое бессознательное не развернется как Сознание.

Медитация, таким образом, происходит так же, как и все другие виды роста/эмерджентного возникновения: одна трансляция сходит на нет и перестает служить исключительной доминантой сознания, и начинается трансформация в направлении трансляции более высокого порядка (возникает более высокоорганизованная глубинная структура, которая впоследствии становится фундаментом, на базе которого создаются новые поверхностные структуры). Существует дифференциация, разотождествление, трансценденция и интеграция. Медитация и есть эволюция; она и есть трансформация – на самом деле, в ней нет ничего особенного. Для эго она выглядит весьма таинственной и витиеватой, поскольку она подразумевает развитие за пределы эго. Медитация для эго является тем же, чем эго является для тифона: более продвинутой с точки зрения развития. Однако один и тот же процесс роста и возникновения пронизывает всю последовательность развития. Путь, который привел нас от тифона к эго, есть тот же самый путь, который мы проходим от эго к Духу. Мы растем, а не занимаемся раскопками прошлого.

Моя первая мысль заключается в том, что авторы большинства трудов, посвященных медитации, полагают, что трансперсональные сферы – тонкая и причинная, как бы мы их ни называли, – являются частями погруженного бессознательного или вытесненного погруженного бессознательного, а медитация позволяет снять с них вытеснение. И я утверждаю, что трансперсональные сферы в действительности являются частью возникающего бессознательного, а медитация – это просто способ ускорить сам процесс возникновения.

Однако – и именно это внесло большую сумятицу, – когда человек (скажем, молодой мужчина) начинает медитацию, то начинают происходить всевозможные вещи, многие из которых лишь случайно и отдаленно связаны с процессом роста и развития как таковым. Это крайне усложняет наше общее понимание медитации. Удерживая во внимании данную проблему, сперва я хотел бы обсудить природу медитативной позиции как таковой, а затем ее общее и завершенное протекание.

Можно начать с того, что, как мы отметили, каждая происходящая в процессе развития трансформация требует отказа от конкретной присутствующей трансляции (или, точнее, исключительности данной трансляции). Для среднестатистического человека, который уже развился от плеромы к тифону и эго, трансформация к тонкой и причинной сферам требует постепенного прекращения и отпускания эгоической трансляции. Эгоические формы трансляции обычно состоят из словесно-вербального и понятийного мышления (и эмоциональных реакций на мысли). Следовательно, медитация вначале служит способом разрушить понятийно-концептуальную трансляцию для того, чтобы открыть путь для трансформации на тонкий уровень.

По сути, это означает подвергнуть текущую трансляцию фрустрации и благоприятствовать новой трансформации. Как я объяснял в книге «Никаких границ», через подобное фрустрирование и благоприятствование – на любом уровне: от тифона до эго, тонкого и причинного – стратегически создаются особые условия, и данные особые условия – опять-таки, на любом уровне – просто служат воплощением ряда действий и функций, характерных для следующего более высокого и искомого уровня.[116] Психоанализ, например, говорит об избирательной фрустрации, необходимой, дабы помочь младенцу перейти от тифоническо-импульсивной телесной самости к сдержанной и контролирующей себя ментально-эгоической самости (психоаналитик должен использовать этот же тип избирательной фрустрации, если цель состоит в том, чтобы помочь невротику, фиксировавшемуся на инфантильных уровнях, перейти к более цельным и зрелым формам реагирования); в данном случае это можно обобщить сентенцией: «Вырази это словами, а не импульсами!».

Сходным образом, при переходе от эго-разума к тонкой и причинной сферам, необходимо избирательное фрустрирование эго-разума при помощи особых условий медитативной практики. В принципе, это нисколько не отличается от ситуации, в которой мы просим ребенка выразить что-то словами, вместо того чтобы отыгрывать свои переживания тифоническим образом. В данном случае мы просим эго сделать еще один шаг вперед и выразить в тонких формах то, что он предпочел бы помыслить концептуально или вербально. Рост происходит путем принятия более высоких форм трансляции, пока личность действительно не оказывается способна трансформироваться к данной более высокой сфере.

Возьмем, например, идама (или иштадеву): индивидам показывают символ божества-идама – символ, который именно по той причине, что в нем воплощено более высокое состояние, не соответствует ничему, что присутствовало бы в текущей действительности данных людей. Они конструируют или транслируют этот символ в свое собственное сознание, пока тонкий идам действительно не возникает из фонового бессознательного, полностью развертываясь в сознавании. В конечном счете индивиды отождествляются (как и в случае со всеми формами развития) с этой более высокой структурой, которая прерывает более низкую эгоическую трансляцию и возвышает их до данной более высокой структуры.

Учитель (гуру, роси и т. д.) просто продолжает подвергать фрустрации старые способы трансляции, подрывать старые формы сопротивления и благоприятствовать возникновению новой трансформации посредством предписывания особых условий (в данном случае, состоящих в визуализации идама практикующим). Это справедливо и для всех форм медитации – сосредоточения или восприимчивости, основывающейся на повторении мантры или безмолвной. В медитации сосредоточения особое условие имеет определенную форму; в медитации восприимчивости оно «бесформенно», – однако оба они представляют собой предписываемые обязательные условия, так что ученика, который прекращает практику бесформенного, или рассредоточенного, сознавания, наказывают так же сурово, как и оставившего свой коан.

Поскольку в число главных характеристик таких сфер включают надвременную вневременность, любовь, отсутствие избегания или привязанности, полное всепринятие и субъектно-объектное единство, то именно они чаще всего и выступают в качестве особых условий медитации. («Всегда пребывай в настоящем мгновении»; «осознавай, как избегаешь отношений с миром»; «во всех условиях будь лишь Любовью»; «стань един со своей медитацией и своим миром»; «принимай все, ведь все суть Брахман» и так далее.) Наши родители помогли нам подняться с первого этажа сознания на пятый этаж, наложив на нас особые условия языка и эгоического самоконтроля. Точно так же учитель помогает нам подняться с пятого этажа на верхние этажи, предписав нам особые условия высших уровней в качестве духовной практики.

В основе своей нет разницы, представляют ли собой особые условия виды медитации сосредоточения и погруженности или же восприимчивости-рассредоточения. В первом случае прерывание более низкой эгоической трансляции происходит посредством ее приостановки, в последнем – посредством наблюдения за ней. Общим для обоих подходов является то, что в них является самым существенным и эффективным: создание помех для трансляции путем сосредоточения и наблюдение за процессом трансляции путем рассредоточения можно только со следующего, более высокого уровня. Оба метода (в конечном счете) позволяют достичь одной и той же цели – прерывание трансляции более низкого порядка приводит к трансформации более высокого порядка. И первое и второе являются в высшей степени активными процессами. Даже «пассивная восприимчивость» является, по выражению Бенуа, активностью на высшем плане. (Речь, однако, не идет о том, что подход восприимчивости-рассредоточения и подход сосредоточения-погружения идентичны или что они приводят к аналогичным вторичным результатам. Это станет очевидно, когда мы опишем процесс типичной медитации.)

Однако прежде, чем перейти к обсуждению того, что открывается в медитации, очень важно осознать, что не все школы медитации нацелены на одну и ту же общую сферу сознания. Напротив, как я уже отмечал в предыдущих главах, трансперсональные, или надличностные, и сверхсознательные сферы можно подразделить на несколько разных уровней (низшее и высшее тонкое, низшее и высшее причинное и т. д.). Лишь в немногих религиях есть понимание всех этих различий, а посему многие из них более или менее «специализированы» на том или ином уровне. Следовательно, как таковые медитативные практики можно, в общем, подразделить на три основных класса (ср. у Фри Джона).

Первый из них – класс нирманакайи, имеющий дело с телесными или тифоническими энергиями и их преобразованием, или трансформацией, в энергии низшей тонкой сферы с кульминацией в сахасраре. Сюда относятся хатха-йога, кундалини-йога, крийя-йога и в особенности все формы тантрической йоги. Целью методов класса нирманакайи, как я уже упомянул, является сахасрара, высшая чакра, а образцом являются предписания Патанджали.

Второй класс – это класс самбхогакайи, взаимодействующий с высшими тонкими областями и нацеленный на работу с семью (или десятью) под-фазами тонкого развития и звуковыми озарениями, проявляющимися внутри и за пределами сахасрары. Сюда относятся нада-йога и шабда-йога, а образцом являются предписания Крипала Сингха.

Третий – класс дхармакайи, работающий с причинными областями. Он не оперирует ни посредством тантрического взаимодействия с энергиями (первые пять или шесть чакр), ни посредством погружения в тонкий свет и звук (седьмая чакра и более высокие чакры-подфазы за ее пределами). Скорее, происходит исследование причинного поля сознания как такового, изучение корневых причин «я»-йности, или отделенного самоощущения, осуществляющееся даже внутри и при помощи трансцендентного Свидетеля причинной области, пока не выкорчевываются сами причины субъект-объектного дуализма (двойственности). Этот класс практик образцово представлен в предписаниях Шри Рамана Махарши, маха-ати ваджраяны, буддизма дзен и индуизма веданты. В наивысшей точке каждого из перечисленных путей практикующему может открыться предсущая Таковость всех сфер, или свабхавикакайя, хотя достичь этого тем легче и вероятнее, чем выше сам путь, который он избирает.

Давайте предположим, что некий молодой человек начинает практиковать дзен либо в форме сосредоточения на коане, либо в форме рассредоточения-шикантазы***. И то, и другое суть практики дхармакайи, и можно ожидать, что если практика будет доведена до конца, то мы увидим не только ее кульминацию в высшем причинном, но и различные низкоуровневые проявления в промежуточных стадиях.

Во-первых, практика медитации начинает прерывать текущую эгоическую трансляцию либо через ее приостановку (коан), либо через наблюдение за ней (шикан). Уошберн предложил замечательное описание некоторых подробностей данного процесса.[117] («Понижение порога интенсивности» и «приостановка психических операций» – два термина, которые он использует для описания свертывания процессов трансляции уровня, требуемой как для более низкоуровневого растворения барьера вытеснения, так и для восходящей трансформации.) По мере того как текущая эгоическая трансляция начинает ослабляться, личность сначала сталкивается с подпороговым погруженным бессознательным (в общем и целом, невытесненным погруженным бессознательным), которое включает в себя, помимо всего прочего, «бесчисленные незамеченные аспекты переживаний – аспекты, приглушенные в силу привычки, обусловливания или чрезвычайных обстоятельств».[118] Начинают всплывать всевозможного рода странные, экранированные, незначимые воспоминания – воспоминания не вытесненные, а просто позабытые или предсознательные. Можно потратить целые месяцы на просмотр «мультиков», наблюдая за подпорогово-погруженным материалом, вновь всплывающим в сознавании и танцующим перед вашим внутренним взором.

Однако дальнейшая медитация медленно подрывает и разрушает исключительность наиболее сопротивляющихся аспектов эгоической трансляции. То есть встроенное бессознательное освобождается от своей бессознательной отождествленности с самостью и поэтому, как правило, либо возникает в виде действительно сознаваемого объекта, либо, по меньшей мере, ослабляет свою хватку на сознавании.

Уошберн утверждает, что приостановка психических операций (остановка эгоической трансляции) «выводит в сознание бессознательные психические операции путем вмешательства в их нормальное функционирование», так что теперь «можно начать на них смотреть, вместо того чтобы, как было до сего момента, просто смотреть через них».[119] Я считаю это важным моментом, но хочу отметить, что вышесказанное в основном относится к встроенному бессознательному (и частям вытесненного погруженного бессознательного); однако мы не выводим, скажем, возникающее бессознательное в сознавание путем «вмешательства в его функционирование»; скорее мы позволяем ему, прежде всего, возникнуть – так же, как мы не выводим математику в сознавание путем вмешательства в нее, ведь сначала мы ей должны обучиться.

В любом случае, встроенное бессознательное, если в него «вмешаться», начинает ослаблять свою привычную хватку. Теперь вспомните, что процессы трансляции встроенного бессознательного – это не вытесненные, но вытесняющие аспекты системы самости каждого отдельно взятого уровня. В таком случае естественно, что по мере расслабления вытесняющего компонента, как правило, начинает проявляться вытесненный материал. Иначе говоря, в таком случае вытесненное погруженное бессознательное проявляет тенденцию всплывать в сознавании (а иногда и взрываться в нем). Человек может потратить несколько месяцев или даже лет на работу со своей тенью, и именно в этом аспекте классическая психотерапия, безусловно, способна дополнить практику медитации. (К слову сказать, обратите внимание, что высвобождается здесь вытесненное погруженное бессознательное, и не обязательно это приводит к проявлению тонкого или причинного возникающего бессознательного, если таковое не является частью возникающего вытесненного бессознательного, экранированного от сознавания теми же защитными механизмами, которые защищают и от тени. Это и вправду возможно и даже в некоторой степени вероятно, но в целом же механизмы защиты от вытесненной тени и механизмы защиты от возникающего Бога относятся к разным уровням сложности, и до настоящего момента в процессе медитации мы, по сути, работали именно над ослаблением механизмов, вытесняющих тень.)

Таким образом, вплоть до обсуждаемой сейчас стадии медитации произошло следующее: индивид – путем ослабления эгоической трансляции и ее встроенного бессознательного – «пережил» свою жизнь вплоть до данного момента. Он открылся для всех травм, фиксаций, комплексов, образов и теней всех предыдущих уровней сознания, которые по настоящее время возникли в его жизни – материально-плероматического, пищеварительно-уроборического, тифонического эмоционально-сексуального, вербального и ментально-эгоического. Все это возникает, в некотором смысле, для перепросмотра, – и, в особенности, для перепросмотра возникают «натертые места» – фиксации и вытеснения, которые происходили на первых пяти этажах бытия. Все это действительно происходит, но заметьте: ничто из этого все еще не является основным медитативным состоянием.

Уошберн, между прочим, выдвинул идею, что только медитация восприимчивости напрямую и непосредственно ведет в бессознательное, тогда как медитация сосредоточения «настолько погружена в созерцаемый объект, что все иное, включая послания из бессознательного, остается недоступно сознаванию; и по этой причине столкновение с бессознательным происходит только лишь после того, как прекращается созерцание объекта или же по завершении практики».[120] Опять же, я считаю, что это совершенно верно, но касается только лишь некоторых аспектов тесно взаимосвязанного с процессами развития бессознательного, в частности – архаического, погруженного и встроенного бессознательного. Когда интенсивно выполняется практика сосредоточения, ни один из аспектов бессознательного не может «пролезть» в сознавание. Однако это не касается, скажем, тонкого возникающего бессознательного, ибо в состоянии тонкой погруженности в идама, мантру или наду практикующий находится в прямом контакте с этим ранее бессознательным состоянием. Даже если индивид не сознает его в качестве объекта, чего и не происходит, он все равно интуитивно и живо откликается на тонкое как таковое. Путь сосредоточения раскрывает этот тонкий аспект возникающего бессознательного совершенно прямым и непосредственным образом во время самой практики.

Однако верно то, что в состоянии тонкой сосредоточенности и погруженности (дхьяна) никакие другие объекты, как правило, в сознавании не возникают, и это, разумеется, включает в себя и тень. Тонкая медитация, однако, действительно помогает прекратить эгоическую трансляцию, так что при выходе из состояния тонкой погруженности субъект и вправду открывается для потока теневого материала (в точности как описывает Уошберн). И, разумеется, при практике медитации восприимчивости индивид остается открыт всему, что возникает, когда бы это ни возникало, так что он может «видеть» тень сразу «на месте», как только она перестает вытесняться.

В любом случае, по мере возникновения тонкого из фонового бессознательного учащаются случаи высших архетипических озарений и прозрений. Выше я уже дал описание тонкой сферы, поэтому мне не нужно здесь повторяться. Смысл же в том, что появляются все более и более тонкие виды трансляции, которые затем прерываются, дабы произошла трансформация к новым, еще более тонким формам трансляции. Это не что иное, как развитие в тонкой сфере.

Под влияние попадают сначала самые сильные импульсы, а затем, по мере того как они тускнеют, медитирующий начинает различать и все более тонкие – подобно тому, как закат солнца позволяет увидеть на небе звезды. Но и сами эти более тонкие импульсы угасают, что позволяет различать даже еще более тонкие. Интересно, что это не абсолютно дискретный процесс, ведь во время сидячей медитации появляются интерлюдии, или буквально моменты тишины, во время которых, по всей видимости, практикующий проникает через некую «психическую мембрану», которая разделяет текущий уровень от следующего, более тонкого. Когда эта разделительная черта оказывается пройдена, возобновляется психоментальная активность… но теперь в более утонченном и возвышенном качестве.[121]

«Мембрана» – это просто процессы трансляции на каждом уровне, которые экранируют другие уровни и отделяют нынешний уровень от остальных; преодоление этой «разделительной черты» попросту является трансформацией к более высокому, тонкому и «возвышенному» способу трансляции. «Данный новый порог [новая трансляция], который тем самым устанавливается, можно редуцировать [трансформировать], продолжив медитацию, равно как и следующий, и тот, что идет дальше и т. д. В каждом случае внутреннему взору медитирующего открывается доступ к новому спектру более тонких объектов понижающейся интенсивности».[122]

Хотя такие тонкие звучания и озарения и являются целью практик самбхогакайи, с точки зрения дхармакайи – все они считаются макье (побочными продуктами). Так, если медитация продолжается в причинной сфере, все предыдущие объекты (тонкие или грубые) сводятся к жестам Сознания как Такового, пока даже трансцендентное свидетельствование, или «я»-ковость причинной сферы, не разрушаются в Смерти Великой Пустоты, в результате чего воскрешается не имеющее никаких параллелей, однако всецело Очевидное состояние сахаджа. Это называется ануттара самьяк самбодхи. Здесь мы проходим точку невозврата. В этой итоговой трансформации более не происходит никаких исключающих трансляций, ибо сам транслятор «умер». Зеркало и отражаемое суть одно.

Так осуществляется медитация, являющаяся просто более высоким развитием, просто более высокой эволюцией – трансформации из единства в единство, происходящей до тех пор, пока не остается лишь обнаженное Единство, где сам Брахман в незаметном потрясении узнавания и окончательном вспоминании себя безмолвно улыбается самому себе, закрывает глаза, делает глубокий вздох и в миллионный раз выбрасывает себя вовне, теряясь в собственных проявлениях ради спортивного интереса и игры со всем этим. Тогда эволюция продолжается снова, трансформация за трансформацией, сопровождающиеся вспоминанием все большего и большего, объединением все большего и большего, пока каждая душа не вспомнит будду как будду в будде, после чего не останется ни будды, ни души. И это окончательная трансформация. Когда умирал наставник чань Фачжан, на крыше подала голос белка. «Вот это и есть оно, – произнес он, – и более ничего».

5. Физика, мистицизм и новая голографическая парадигма

В предыдущих главах мы увидели, что и вправду существует возможность для «новой и более высокой», или всеобъемлюще-интегральной, парадигмы, пытающейся, по меньшей мере, включать монологические науки, диалогические науки, мандалические науки и созерцательные науки. В действительности я еще не представил подобной парадигмы в сколь-нибудь завершенной форме; я только лишь предложил и очертил, какими могут быть некоторые ее основные свойства. Но я надеюсь, что справился со своей задачей с достаточной убедительностью, чтобы можно было принять, что подобная парадигма, по крайней мере, является реальной возможностью, базирующейся на спектре проверенных методологий и открытой в любой своей точке для коллективной проверки. По крайней мере, мы видели катастрофические последствия попыток обосновать такую парадигму только лишь в одном из различных способов познания, доступных душе.

Однако в предыдущие годы одна из подобных парадигм – известная как «голографическая парадигма» – вызвала большой энтузиазм и привлекла к себе международное внимание. И все же, несмотря на все благие намерения, стоящие за нею, она базируется почти исключительно на эмпирической физике и эмпирической же нейрофизиологии, и вправду при этом заявляя, что она обосновывает мистические состояния как таковые в данных эмпирической науки. Лоуренс Бейнам следующим образом воспевает данную новую теорию: «В настоящее время мы наблюдаем сдвиг парадигмы в науке – вероятно, величайший из известных нам сдвигов подобного рода. Впервые в истории мы пришли к всеобъемлющей модели мистических переживаний, которая имеет дополнительное преимущество в том, что она выведена из передовых достижений современной физики».[123]

Хотя все мы безусловно ценим тот факт, что некоторые ученые-физики более не отрицают реальности мистико-трансцендентальных состояний, тем не менее мы должны с подозрением отнестись к данной конкретной «новой парадигме», просто потому, что, в итоговом рассмотрении, она, судя по всему, насквозь пронизана глубочайшими категориальными ошибками. В настоящей главе мы внимательно и критически рассмотрим каждый пункт голографической парадигмы, в точности указав на проблемы, с ней связанные. В следующей главе я предложу вашему вниманию интервью, в котором будет представлена в упрощенном и обобщенном виде не только критика, предложенная в настоящей главе, но еще и совокупность тем, затронутых нами ранее.

Вечная философия

Для того чтобы понять, какое место занимает новая голографическая парадигма в общем построении вещей, необходимо сначала иметь в распоряжении это самое общее построение вещей. Вечная философия всегда предлагала подобную схему, и ради удобства здесь я к ней здесь и обращусь.

Ниже я предложу обзор philosophia perennis – вечной философии, – наполненный, однако, достаточным количеством деталей, чтобы нам было с чем работать. А затем я применю данную философию для того, чтобы изложить и дать критику как «голографической парадигмы», так и «новой физики», вкратце коснувшись каждого из основных затрагиваемых вопросов.

Самым удивительным свойством вечной философии/психологии является то, что она видит бытие и сознание как вложенную иерархию уровней-измерений, простирающуюся от наинизших, плотнейших и наиболее фрагментарных сфер до наивысших, тончайших и наиболее целостных. К примеру, в индуизме низший уровень называется аннамайякоша, что означает уровень пищи и питания – то есть физическое тело и материальный космос. Следующий уровень – это пранамайякоша, или слой-покров, состоящий из биологических функций, жизненного дыхания, эмоций, биоэнергетики и т. д. Оба данных уровня в буддизме махаяны также называются пятью виджнянами – сферой пяти органов чувств и воспринимаемых ими физических объектов.

Следующий более высокий уровень, согласно индуизму, это маномайякоша – «покров, сотворенный из ума». В буддизме он известен как мановиджняна – то есть разум, который (близоруко) видит мир, особо не отдаляясь от пяти органов чувств. Это примерно то, что мы на Западе могли бы назвать интеллектом, умом, ментальным эго, вторичным процессом, мышлением операций и т. д. Выше обыденного разума, согласно индуизму, находится виджнянамайякоша (то, что в буддизме называется манас). Это очень высокая форма ума, на самом настолько деле высокая, что лучше обозначать ее иным термином – наиболее распространенным обозначением является «тонкая сфера». Считается, что тонкое включает архетипические процессы, высокоорганизованные прозрения и видения, экстатическую интуицию, экстраординарную ясность сознавания и открытое фоновое сознание, которое простирается далеко за пределы обыденных эго, разума и тела.

Выше этого пролегает причинная сфера (в индуизме – анандамайякоша; в буддизме – загрязненная алайя-виджняна). Это сфера совершенной трансценденции – настолько совершенной, что она выходит за пределы концепций, переживаний и воображения любой обыкновенной личности. Это область бесформенной Лучезарности, радикального прозрения в природу всего мира явлений, блаженного освобождения в бесконечности, прорыва всех границ, как высших, так и низших, и абсолютно панорамной и совершенно зерцалоподобной мудрости и сознавания.

Проходя через причинную сферу, сознание вновь пробуждается к своей абсолютной обители. Это Сознание как Таковое, и оно есть не только бесконечный предел спектра бытия, но еще и природа, источник и таковость каждого уровня спектра. Это радикально всепронизывающее единство без двойственности. Именно в этот момент – но не ранее – все уровни рассматриваются как совершенные и равные проявления этой предельной Тайны. И тогда нет ни уровней, ни измерений, ни высшего, ни низшего, ни сакрального, ни профанного – все настолько самоочевидно, что в дзен это описывается так:

Когда ветер колышет ивы,

Фиалковые бусинки колеблются в воздухе.

Когда дождь падает на цветущую грушу,

Белые бабочки танцуют в небесах.

В вышеизложенном обзоре описано примерно шесть основных измерений – физическое, биологическое, ментальное, тонкое, причинное и предельное (ниже приводится их перечень). Итак, многие традиции по-разному подразделяют и расширяют эту модель (иногда утверждают, что тонкое, к примеру, состоит из семи уровней). Но, учитывая это, важно понимать, что все основные традиции вечной мудрости согласны в отношении этой общей иерархии, и большинство из них согласны со всеми ее подробностями. Более того, эта иерархия не является какой-то блажью, связанной с философскими умозрениями: для данных традиций это фундаментальная сердцевина вечной мудрости – в той мере, в какой ее можно выразить словами. В таком случае справедливо утверждать, что любое описание «мировоззрения» мистика, оставляющее без внимания подобного рода вложенную иерархию, является в высшей степени неадекватным.

Согласно традициям вечной мудрости, каждый из этих различных уровней обладает соответствующей уместной исследовательской дисциплиной. Исследованием уровня 1, по сути, занимаются физика и химия – дисциплины, изучающие неживые объекты. Уровень 2 является вотчиной биологии – дисциплины, изучающей живые процессы. Уровень 3 – это уровень как психологии (когда сознавание направлено на «внутренний мир»), так и философии (когда оно направлено на «внешний мир»). Уровень 4 – тонкая сфера, вотчина религий пути святых (то есть религий, направленных на обретение визионерского прозрения, ореолов света и блаженства, ангельской или архетипической интуиции и т. д.). Уровень 5 – причинная сфера, вотчина религий пути мудрецов, нацеленных не столько на высшие духовные переживания, сколько на растворение и трансценденцию самого переживающего. Путь мудрецов подразумевает трансценденцию всей субъект-объектной двойственности в бесформенном сознании. Уровень 6 – наивысший, или предельный, – ожидает всех, кто преодолевает барьеры уровней 4 и 5, дабы радикально пробудиться в качестве предельного сознания.

1. Физический: неживая материя/энергия.

2. Биологический: живая, сознающая материя/энергия.

3. Психологический: ум, эго, логика, мышление.

4. Тонкий: архетипический, надиндивидуальный, интуитивный.

5. Причинный: бесформенное сияние, совершенная трансценденция.

6. Предельный: сознание как таковое, источник и природа всех уровней.

Заметьте, что эти различные дисциплины, подобно уровням, с которыми они работают, являются вложенной иерархией. То есть подобно тому, как каждый уровень спектра трансцендирует, но включает предыдущий, так же и каждая более высокая исследовательская дисциплина охватывает более низкие дисциплины – но не наоборот. Так, например, дисциплина биология обращается к физике, но дисциплина физика не обращается к биологии. Это еще один способ сказать, что более низкие уровни не включают в себя более высокие уровни (и неспособны на это). Основной принцип вечной философии состоит в том, что высшее нельзя объяснить при помощи низшего или вывести из него. (На самом деле, как мы увидим далее, низшее сотворяется из высшего в процессе, который называется «инволюция».)

Хотя различные измерения-уровни выстроены иерархично, это не значит, что они радикально дискретны, отделены и изолированы друг от друга. Они и вправду являются разными уровнями, однако уровнями одного и того же Сознания. Следовательно, утверждается, что данные различные уровни взаимопронизывают друг друга. Вот замечательное описание этого процесса:

Эти «миры» [или измерения-уровни] не являются отдельными областями, пространственно отделенными друг от друга таким образом, что необходимо передвигаться в пространстве, дабы перейти от одного к другому. Высшие уровни совершенно взаимопронизывают низшие, которые формируются и поддерживаются их активностью.

Разделяет эти уровни то, что каждый из представленных ими миров имеет более ограниченный и контролируемый уровень сознания, чем мир, стоящий выше. Более низкое сознание неспособно пережить жизнь более высоких миров и даже не сознает их существования, хотя оно и интерпретируется более высокими мирами.

Но если существа более низкого мира оказываются способны вознести свое сознание до этого более высокого уровня, тогда им открывается более высокий мир, и можно сказать, что они перешли в данный более высокий мир, хотя они никоим образом не переместились в пространстве.[124]

Таким образом, эти различные уровни взаимосвязаны и взаимопронизывают друг друга. Но не равнозначным образом. Высшее трансцендирует, но включает низшее – и не наоборот. Иными словами, все более низкое находится в более высоком, однако не все более высокое находится в более низком. В качестве простого примера можно сказать, что все, относящееся к рептилиям, включено в человека, но не все человеческое включено в рептилию; весь мир минералов включен в растение, но не наоборот, и т. д. «Более высокоэволюционировавшее, – объясняет Ваксмут, – всегда содержит в себе атрибуты более раннего, и все же всегда развивается как новая сущность – деятельность, явно отличимая от деятельности более ранней».[125]

Таким образом, когда мистик-мудрец говорит о подобного рода взаимопроникновении, он или она имеет в виду многомерное, но не равнозначное взаимопроникновение.

То, как мистики-мудрецы объясняют такое многомерное взаимопроникновение, представляет собой самое глубокое и прекрасное литературное наследие мира.[126] Сущность данной литературы, пусть даже попытки изложить ее в нескольких абзацах и кажутся кощунственными, состоит в том, что «в начале» есть только Сознание как Таковое, вневременное, внепространственное, бесконечное и извечное. По невыразимой в словах причине в этом безграничном океане начинается волнение. Это волнение само по себе не может отсоединиться от бесконечности, потому что бесконечность способна объять в себе все и любые сущности. Однако это тонкое волнение, пробуждаясь к своему собственному существованию, забывает бесконечный океан, жестом которого оно только и является. Как следствие, данное волнение чувствует себя отделенным от бесконечности, изолированным и отчужденным.

В своем крайне разреженном проявлении это волнение представляет собой причинную область (уровень 5) – самое начало, сколь бы малозаметным оно ни было, волны самости. Однако в данный момент оно все еще очень тонкое, все еще «близкое» к бесконечности, все еще преисполненное блаженством.

Но в каком-то смысле оно на самом деле более не удовлетворено, более не пребывает в глубочайшем умиротворении. Ведь чтобы обрести это совершенное умиротворение, сама волна должна будет вернуться в океан, раствориться обратно в сияющей бесконечности, забыть себя и вспомнить абсолют. Но с тем чтобы это сделать, сама волна должна умереть – она должна будет принять смерть своего отдельного самоощущения. И одно это наполняет ее ужасом.

Коль скоро бесконечное – это все, чего она жаждет, но также коль скоро необходимость принять свою неизбежную смерть наполняет ее ужасом, она начинает стремиться к бесконечности, обращаясь к тем путям, которые предотвращают ее обретение. Поскольку волна хочет освободиться и одновременно боится этого, она выбирает компромиссное решение, обращаясь к заменителю бесконечности. Вместо того чтобы обрести действительное Божество, волна притворяется, что она сама и есть бог, существо космоцентрическое, героическое, самодостаточное и бессмертное. Это знаменует собой не только начало нарциссизма и битвы жизни и смерти, но еще и появление редуцированной и ограниченной версии сознания, ибо волна более не едина с океаном и сама пытается быть океаном.

Увлекаемая этим «проектом Атман» – попыткой обрести бесконечность путями, которые препятствуют подобному обретению и принуждают к удовлетворению при помощи заменителей, – волна создает все более и более тесные и ограниченные формы сознания. Видя, что причинное несовершенно, она редуцирует сознание до сотворения тонкого (уровень 4). Обнаруживая в конечном счете, что и тонкое неидеально, оно вновь редуцирует сознание и создает ментальное (3). Вновь терпя неудачу, оно низводит себя до пранического плана, затем материального, где, наконец, исчерпывая свою попытку быть богом, впадает в бессознательную дрему.

И все же за этим проектом Атман, этой преисполненной неведения драмы отдельной самости, стоит сам Атман. Вся трагическая драматургия желания и умирания есть лишь игра Божественного, космический спорт, жест Самозабывания, совершаемый с тем, чтобы шок Самоузнавания доставил большее наслаждение. Волна и вправду забыла свое истинное Я, так и есть. Но она еще и всегда была волной самого истинного Я как такового, – ею она и оставалась в течение всей этой игры.

Таким образом, движение из высшего в низшее – являющееся инволюцией – одновременно есть и акт чистого творения и лучезарного сияния (со стороны Атман), и трагическая история страдания и несчастий эпических масштабов (со стороны самости-волны, увлеченной проектом Атман). Предельная цель эволюции – движение от низшего к высшему – состоит в том, чтобы пробудиться как Атман и, следовательно, вновь обрести блаженство сотворенного мира без того, чтобы быть вынужденным исполнять предзаданную роль в драме личных страданий.

За время истории нашей вселенной (и тут наука нам в помощь) мы эволюционировали от уровня 1 (который начался около пятнадцати миллиардов лет назад с Большого взрыва) к уровню 2 (происшедшему несколько миллиардов лет спустя, когда материя пробудилась в некоей форме жизни) и уровню 3 (который на настоящий момент достигнут только человеком).

Можно сказать, что эволюция завершена лишь наполовину. «Человечество, – утверждал Плотин, – находится на полпути между богами и животными».

Но в течение человеческой истории некоторые мужчины и женщины, обратившись к эволюционной дисциплине религий высшего типа, преуспели в том, чтобы продвинуть свое развитие и эволюцию до уровня 4 – религии святых и первого прозрения о трансцендентальной реальности, единой по сути, лежащей выше и за пределами обыденных разума, самости, тела и мира. Это «запредельное» воспевалось поэтами как «рай небесный»; это единство называлось единым Богом. Данное прозрение полностью не оформилось вплоть до приблизительно 3000 года до н. э., когда возникли первые великие монотеистические религии. (До этого времени были лишь политеистические понимания: говорилось о боге огненной стихии, боге водной стихии и т. д. Это на самом деле была симпатическая магия, опирающаяся на простое манипулирование уровнем 2 – эмоционально-сексуальными энергиями и обрядами.) К 500 году до н. э., однако, ряд эволюционно настроенных душ продвинули свое развитие в причинное – Христос, Будда, Кришна, великие мудрецы осевого периода. Их прозрения были взяты в качестве основы и развиты, что привело к возникновению того, что тибетцы называют путем свабхавикакайи – путем уровня 6, или всегда уже постигнутой Истины, путем дзен, ваджраяны и веданты. Миру остается теперь следовать данной траектории путем эволюционной, или процессуальной, медитации, ведущей к высшим сферам как таковым.

Согласно вечной философии весь этот процесс инволюции и эволюции не только отыгрывается из века в век, но еще и повторяет себя от мгновения к мгновению, беспрестанно и ежемоментно. Каждое настоящее мгновение индивид начинает из бесконечности. Но каждое настоящее мгновение он сжимается из бесконечности и оказывается низведен до уровня своей текущей адаптации. Он инволюционирует – или вовлекается – в наивысшую точку из достигнутых на настоящий момент, – и все более высокие сферы просто забываются и делаются бессознательными. Вот почему все виды медитации называются вспоминанием или припоминанием (санскр. смрити, пали сати, как в сатипаттхана, платоновский анамнезис, суфийский зикр – все это переводится именно как «воспоминание» или «припоминание»).

Вся эта экспозиция высших уровней, из мгновения в мгновение порождающих низшие, и блистательная взаимосвязь каждого уровня со всеми остальными, и необычайная динамика между уровнями, разворачивающаяся в поле лучезарного сияния – именно все это и имеется в виду, когда мистик-мудрец говорит о многомерном неравнозначном взаимопроникновении.

Тот же факт, что мистики-мудрецы столь часто говорят о различиях между уровнями и подчеркивают данные различия, не означает, что они пренебрегают взаимоотношениями между элементами отдельно взятого уровня. На самом деле мистики имеют точное понимание общности элементов, составляющих каждый из уровней. Поскольку все элементы «состоят» из единой плотности сознания – поскольку все они принадлежат единому уровню, – все они совершенно и равнозначно взаимопронизаны и взаимозависимы. То есть ни один из элементов любого отдельно взятого уровня не выше и не более реален, или более фундаментален, чем другие, просто потому, что все они состоят из «одного и того же» (иными словами, из одной и той же плотности сознания).

Таким образом, на физическом плане ни одна элементарная частица не является «более фундаментальной» (судя по всему, они все взаимосвязаны по принципу шнуровки). На пищевом уровне ни один витамин, в целом, не является более существенным (уберите любой из них, и вы равно умрете). В моральной сфере ни одна добродетель не лучше другой – каждая из них, судя по всему, включает в себя другие (что было известно Сократу, и как это открыл Маслоу в отношении своих бытийных ценностей). В тонком все архетипы суть равнозначные отражения Божества, точно так же, как все самбхогакайи – равнозначные отражения дхармакайи.

Смысл же в том, что все элементы на любом отдельно взятом уровне примерно равноценны по своему статусу и взаимопронизывающи по факту. Все в одном и одно во всем – все, так сказать, голографически взаимосвязано. Но благодаря иерархии любой элемент с более высокого уровня имеет более высокий онтологический статус, нежели какой-либо из элементов более низкого уровня (например, добродетель сострадания не равнозначна кварку). Такая взаимосвязанность элементов в рамках любого отдельно взятого уровня представляет собой одномерное и равнозначное взаимопроникновение. Это вид гетерархии, существующий в рамках каждого из уровней иерархии. Гетерархия означает, что ни один из элементов не выше другого; это значит, что есть равнозначность, или равноценность, всех частей единого паттерна. «Голографичность» – это просто сильновыраженная версия гетерархии, где каждая часть настолько равноценна другой, что все они в действительности друг друга содержат. В наших более простых и общих целях мы будем использовать «голографию» и «гетерархию» как взаимозаменяемые термины, поскольку важная мысль состоит в том, что и то, и другое неиерархично. Таким образом, простейшим способом подытожить мировоззрение мистика явятся два утверждения:

1. Гетерархии внутри каждого уровня.

2. Иерархии между каждым из уровней.

Итак, ознакомившись с данной вводной информацией, мы теперь можем рассмотреть новую парадигму.

Физика и мистицизм

Одна из доктрин мистицизма, которая часто упоминается, это принцип «взаимопроникновения», представленный, например, в буддийской школе кэгон, «Беседах» Мехера Бабы, пяти рангах дзенской школы сото и т. д. Под «взаимопроникновением» мистик имеет в виду обе формы взаимопроникновения, упомянутые выше: одномерную и многомерную, гетерархическую и иерархическую, горизонтальную и вертикальную.

Представьте себе шесть уровней сознания в виде шестиэтажного здания: мистик имеет в виду то, что все элементы на каждом этаже гармонично друг с другом взаимодействуют, а также, что более важно, и то, что каждый из этажей взаимодействует с другими. Что касается многоуровневого взаимодействия, мистик имеет в виду, что физические элементы взаимодействуют с биологическими элементами, которые взаимодействуют с ментальными элементами, которые взаимодействуют с тонкими элементами, которые взаимодействуют с причинными элементами, которые переходят в бесконечность, причем каждый последующий уровень превосходит предыдущий, но при этом находится в состоянии взаимопроникновения с ним. И, таким образом, говоря обо всех этих уровнях мистик утверждает, если обратиться к словам Мехера Бабы: «Все они взаимопроникают друг в друга и существуют совместно».

Так получилось, что современные физики, работающие с наинизшей сферой – сферой материальных, несознающих и неживых процессов, – открыли принцип одномерного взаимопроникновения в применении к материальному плану: они обнаружили, что все адроны, лептоны и т. д. взаимопронизывают друг друга и являются взаимозависимыми. Капра объясняет это следующим образом:

Квантовая теория вынуждает нас видеть вселенную не как набор физических объектов, а скорее как сложную паутину взаимосвязей между различными частями единого целого… Все [физические] частицы динамически состоят друг из друга самонепротиворечивым образом, и в этом смысле можно сказать, что они «содержат» друг друга. В [этой теории] акцент делается на взаимодействии, или «взаимопроникновении», всех частиц.[127]

Если вкратце, говоря об этих субатомных частицах, волнах и полях, ученый утверждает: «Они все взаимопроникают друг в друга и существуют совместно». Итак, человек невнимательный, увидев, что и мистик, и физик использовали одни и те же слова, чтобы говорить о своих реалиях, тем самым сделает вывод, что и реалии, должно быть, те же самые. Но это не так.

Физики, со своим одномерным взаимопроникновением, говорят нам, что всевозможные события атомарного уровня взаимосвязаны друг с другом, – что уже само по себе является значимым открытием. Но они не говорят нам ничего (и, в принципе, ничего не могут сказать) о взаимодействии неживой материи с биологическим уровнем, или же взаимодействии биологического уровня с ментальной сферой: какое отношение ионная плазма имеет, скажем, к эгоическим целям и влечениям? И, более того, что насчет взаимодействия ментальной сферы с тонким и тонкого – с причинным, а также обратного взаимодействия и взаимопроникновения всего более высокого в более низкое, вплоть до самых низших уровней? Что может нам поведать об этом новая физика?

Я утверждаю, что новая физика просто открыла факт одномерного взаимопроникновения в рамках своего собственного уровня (несознающей массы/энергии). Хотя это и является важным открытием, его нельзя приравнять к экстраординарному феномену многомерного взаимопроникновения, описываемому мистиками. Мы видели, что индуизм, будучи лишь одним примером из множества, имеет невероятно сложную и глубинную теорию того, как предельная сфера порождает причинное, которое, в свою очередь, порождает тонкое, которое, в свою очередь, порождает разум, из которого происходит мир плоти и, на самом низшем уровне, мир физический. Физика поведала нам всевозможные значимые детали этого последнего уровня. Что до уровней, предшествующих ему, о них она ничего сказать не может (не обратившись к биологии, психологии или религии). Грубо говоря, дисциплина физика находится на первом этаже и описывает взаимодействия его элементов; мистики же на шестом этаже и описывают взаимодействие всех шести этажей.

Таким образом, и в качестве заключительного вывода, и в качестве простого приближения, утверждение, что, дескать «воззрения физики и мистицизма на устройство мира сходны», является чрезмерным обобщением и основывается, как выразился недавно один из физиков, «на использовании случайных сходностей языка, как если бы данные сходства каким-то образом представляют собой доказательства глубоко коренящихся взаимосвязей».[128]

Более того, физика и мистицизм не являются двумя разными подходами к единой реальности. Они являются разными подходами к двум совершенно различным уровням реальности, причем последний трансцендирует и включает в себя первый. Иначе говоря, физика и мистицизм не следуют предложенному Бором принципу дополнительности. Обычно от понимания ускользает тот факт, что дополнительность (в том значении, в каком этот термин используется в физике) означает два взаимоисключающих аспекта – или подхода – к одному взаимодействию. Физика и мистицизм не являются дополнительными по отношению друг к другу, ибо индивид может (одновременно и в едином акте) быть и физиком, и мистиком. Как мы уже говорили, последнее трансцендирует, но включает первое, а не исключает его. Физика и мистицизм являются не более взаимоисключающими подходами к одной реальности, чем, скажем, ботаника и математика.

Вся эта идея взаимодополнительности физики и мистицизма порождена игнорированием уровней со второго по пятый. И тогда кажется, что физика (уровень 1) и мистицизм (уровень 6) являются единственными двумя основными подходами к реальности. Из данного купированного видения реальности и произрастает так называемая комплементарность, или «дополнительность» физики и мистицизма. Такого заявления не делается в отношении социологии и мистицизма, диетологии и мистицизма или ботаники и мистицизма; не более оно справедливо и для физики и мистицизма. Они и вправду могут дополнять друг друга, но не в том смысле, в каком физика понимает принцип дополнительности.

То, что в действительности представляет собой новизну новой физики, не заключается в чем-либо относящемся к высшим уровням реальности. За несколькими небольшими исключениями (которые мы вскоре обсудим) новая физика даже не пытается объяснить или описать уровень 2 (не говоря уж об уровнях 3–6). Скорее, исследуя крайние выражения материальных измерений, она, по всей видимости, открыла фундаментальную голографичность уровня 1. Это и вправду нечто новое. В этом, по крайней мере, физика и мистицизм согласны друг с другом.

И все же даже здесь нам следует быть осторожными. В спешном желании поженить физику и мистицизм при помощи обобщений, словно бы выстреливаемых из дробовика, мы, как правило, забываем, что квантовая реальность не оказывает почти никакого влияния на действительный мир макроскопических процессов. Как выразился ученый-физик Уокер, в обыденном мире «автомобилей и баскетбольных мячей кванты не имеют никакого влияния». Это давным-давно было четко признано физикой. Квантовый уровень настолько субмикроскопичен, что во всех практических смыслах его взаимодействия можно игнорировать в макроскопическом мире. Интенсивные взаимодействия между субатомными мезонами (что уже звучит весьма мистично) совершенно не наблюдаются между макрообъектами – между камнями, людьми и деревьями. Как доходчиво объясняет Капра: «Это базовое единство вселенной… становится очевидным на атомном уровне и все более и более проявляет себя по мере того, как исследователь проникает все глубже… в мир субатомных частиц» (выделение курсивом – мое).[129]

Но ведь именно в обыденном мире камней и деревьев мистик видит это взаимосвязанное взаимопроникновение всего сущего. Его фундаментальное единство вселенной не «начинается на атомном уровне». Когда мистик смотрит на птицу, пролетающую над горным ручьем, и говорит: «Они совершенно едины», – он не имеет в виду, что если мы вытащим супермикроскоп и изучим ситуацию, то увидим, что птица и ручей унифицирующим образом взаимообмениваются мезонами. Его видение единства является прямым постижением, выражающим его личное осознание, что «весь мир в действительности есть Брахман».

Иными словами, даже на согласие между мистиком и физиком на уровне 1 необходимо смотреть как на некое либо условное, либо счастливое совпадение. Спросите почти любого физика о том, является ли, скажем, взаимосвязь между макроскопическими деревом и рекой настолько же интенсивной и базирующейся на единстве, насколько она является таковой между субатомными частицами, и он ответит: нет. Мистик же ответит утвердительно.

Это фундаментальная проблема, и она показывает, на самом деле, что физик и мистик даже не говорят об одном и том же мире. Физик говорит: «Обыкновенный ньютоновский мир, во всех практических смыслах, является отдельным и дискретным, а субатомный мир представлен единым унифицированным паттерном». Мистик же утверждает: «Обыкновенный ньютоновский мир, как я его напрямую воспринимаю, есть одно нераздельное целое; что до субатомного мира, то я никогда его не видел».

Это центральная проблема, ибо, как объясняет Джереми Бернстайн, профессор физики из Института Стивенса: «Если бы я был восточным мистиком, то наименее всего в этой жизни я мог бы возжелать примирения с современной наукой».[130] Его мысль же состоит в том, что сама природа эмпирико-научных открытий состоит в том, что они непрестанно продолжают изменяться и модифицироваться, что то, что было научным доказательством в прошлом десятилетии, является заблуждением в десятилетии нынешнем и что ни один основной научный факт не может избежать глубинного изменения под воздействием времени и последующих экспериментов. Что, если бы мы заявили, что, дескать, просветление Будды недавно было подтверждено физиками? Что же тогда произойдет потом, десятилетие спустя, когда новые научные факты заменят нынешние (что и произойдет с необходимостью)? Потеряет ли Будда свое просветление в таком случае? И то, и другое получить мы не можем. Если мы сегодня присоединим мистицизм к физике, разве не должны мы будем в дальнейшем его отбросить? Что же представляет из себя путаница между временными научными фактами с вневременными созерцательными измерениями?

«Присоединение религиозной [трансперсональной] философии к современной науке, – говорит д-р Бернстайн, – это верный путь к ее устареванию – obsolescence».

Неявный порядок

Такого же рода трудности сопровождают и популяризированное использование предложенной Дэвидом Бомом концепции «неявного порядка» материи. Общественность в целом и многие психологи в частности видят неявный порядок так, словно он каким-то образом трансцендирует физические частицы и достигает более высокого состояния трансцендентального единства и целостности. На самом деле неявная сфера не трансцендирует материю: она «субсцендирует» материю и выражает когерентность, единство и целостность всего физического плана, или уровня 1. Она и вправду выходит за пределы явной материи, но через субсценденцию и как нечто лежащее в ее основании, а не нечто ее трансцендирующее. На самом деле данная концепция явно исключает какие-либо более высокие сферы, такие как разум и сознание.

Сам Бом сформулировал это очень четко. Прежде всего, Бом явно выступает оппонентом попытки ввести разум или сознание в формализм квантовой механики (КМ), что хотели бы сделать некоторые физики. В недавней своей статье он и Хайли написали следующее: «Мы показываем, что введение сознающего разума в физику… мотивируется определенными весьма общими доводами, практически никак не касающимися самой квантовой физики. Такому подходу мы противопоставляем свои собственные исследования, проводимые с обращением к квантовому потенциалу… Наша цель, на самом деле, состоит в том, чтобы описать этот порядок без того, чтобы вводить в него наблюдателя в сколь-нибудь фундаментальной роли» (выделение курсивом – мое).[131] Вывод, делаемый Бомом в своей работе, заключается в том, что, по всей видимости, существуют определенные квантовые явления, которые представляют нам новый порядок или новый структурный процесс, который не вмещается в ньютоновскую модель.[132]

Этот новый порядок, если говорить обобщенно, является неявной (голо-графической или холодинамической) областью. Теория Бома говорит о том, что явная материя опирается на океан неявной физической энергии необычайной величины и потенциала и что уравнения квантовой механики описывают данный [неявный порядок]»[133]. В таком случае можно сказать, что, в некотором смысле, неявная сфера выходит далеко за пределы явной материи: «Материя подобна небольшой волне на поверхности гигантского океана энергии… Данный неявный порядок подразумевает реальность, которая фундаментально запредельна тому, что мы называем материей. Сама материя является всего лишь рябью на поверхности этого фонового океана».[134]

Но, при итоговом рассмотрении, этот неявный океан, хотя он и «тоньше», чем явная материя, все еще принадлежит сфере фюсиса*** (или «природы»; др. – греч. physis. – Прим. пер.), или, в общем, неживой массы/энергии. Это очевидно, ибо (1) Бом уже исключил из квантовой механики более высокие области, такие как ментальное сознание, и (2) уравнения КМ, по его утверждению, «описывают неявный порядок». Он утверждает, что из неявного порядка следует «непосредственная идея того, что же имеет в виду математика [квантовой механики].

То, что называется унитарным преобразованием, или базовым математическим описанием движения в квантовой механике, как раз и есть то, о чем мы здесь говорим».[135] Итак, уравнения КМ не определяют биологической жизни (уровень 2); не описывают они и ментальной жизни (уровень 3); не касаются они и тонкой, причинной или абсолютной сфер. Они описывают нечто, происходящее в сфере фюсиса и более нигде. К тому же, Бом ясно говорит, что «неявный порядок – это все еще материя».[136]

Можно отдать Бому должное за то, что в своих теоретических работах он весьма ясно подчеркивает, что он не пытается ввести сознание или разум в формализм КМ и, тем самым, не пытается «доказать» высшие состояния бытия при помощи уравнений, которые, со всей очевидностью, не описывают даже животной жизни (уровень 2), затрагивая скорее несознающие процессы. Ведь, безусловно, истинным является то, что если неявный порядок опирается на интерпретацию фактов, предлагаемую КМ, то он с такой же очевидностью не имеет никакой фундаментальной тождественности с какими-либо из уровней со второго по шестой. Если вкратце, неявный порядок, как я бы это выразил, это глубинная объединяющая структура (голография) уровня 1, которая субсцендирует, или лежит в основании явных поверхностных структур элементарных частиц и волн.

В то же время сам Бом полностью осознает, что концепция неявного порядка фюсиса все еще далека от того, чтобы представлять собой единственно возможную интерпретацию КМ, и на самом деле далека от того, чтобы быть абсолютно убедительной: «В настоящее время, – утверждает Бом, – необходимо противиться соблазну сделать вывод, что все [в физическом мире] взаимосвязано со всем остальным независимо от пространственно-временных различий. Имеющиеся на сегодня данные указывают на то, что нелокальные эффекты [то, что общественность стала обобщенно называть событиями „голографического“ или „неявного“ порядка] возникают в очень особых условиях и любые установленные корреляции, как правило, разрушаются довольно быстро, так что наш традиционный подход к анализу систем на автономные подсистемы, в общем, сохраняет большую достоверность».[137]

Важная мысль состоит в том, что прозрение мистика никак не опирается на то, к какому же выводу в итоге придут физики[138].

Разум и квантовая механика

В отличие от Дэвида Бома и в отличие от подавляющего большинства ученых-физиков существует горстка авангардных физиков, которые не только хотят встроить «разум» в уравнения КМ, но еще и настаивают на необходимости этого. Вигнер, Уокер, Мьюзес и Сарфатти создают развернутые математические объяснения в попытке продемонстрировать фундаментальную роль, которую сознание играет в формулировках КМ. Именно подобные формулировки в большей степени, чем что-либо еще, привели блуждающего физика на двор к мистику – или, по крайней мере, парапсихологу.

Ученых-физиков на такие формулировки побудило то, что известно как «проблема измерения». И проблема измерения – это краткий способ обозначить некоторые очень сложные и изощренные математические уравнения и определенные парадоксы, которые ими порождаются.

Сама же проблема касается такого рода дилеммы: математика КМ может определить с высокой точностью вероятность того, что определенное квантовое событие будет происходить в определенных условиях (в определенном месте или в определенное время), но она никогда не может в точности предсказать сами условия. Она может, например, сказать, что шансы обнаружить квантовую частицу в области А равны пятидесяти процентам, в области Б – тридцати процентам и в области В – двадцати процентам. Но она ни при каких условиях не может сделать утверждение о том, что данное конкретное событие точно произойдет в области А (учитывая вышеупомянутое вероятностное распределение). Таким образом, некое конкретное событие рассматривается не в качестве единичной сущности или события, а напротив – в качестве «тенденции к существованию», которую, в данном примере, можно было бы определить при помощи уравнения (или вероятностной амплитуды), по сути утверждающего: 50 % – А/30 % – Б/20 % – В.

Итак, удивительно то, что данное событие, когда оно происходит, действительно происходит только лишь в одной области. Это почти (но не совсем) похоже на то, как если бы использующий статистику исследователь попытался предсказать, через какую из трех дверей вы, скорее всего, войдете, и ввиду различных причин пришел бы к следующим выкладкам: вероятность 50 % – дверь А; вероятность 30 % – дверь Б; вероятность 20 % – дверь В. Он не может в точности предсказать, какая именно это будет дверь, он может лишь предложить вероятность в процентах. Но если вы в итоге проходите через какую-либо из дверей, то только лишь через одну, и дело не обстоит так, словно пятьдесят процентов вас проходят через дверь А, тридцать процентов – через дверь Б и двадцать процентов – через дверь В.

Однако ничего сверх этого данная аналогия не позволяет донести. У исследователя, использующего статистику, есть основания верить, что вы существуете еще до того, как пройдете через какую-либо из этих дверей (он, скажем, может выйти и посмотреть на вас). Однако ученый-физик не располагает подобными гарантиями в отношении своих квантовых частиц, поскольку он никоим образом не может посмотреть на частицу (в наших целях, которые не состоят в том, чтобы технически совершенно точно и детально описать данный вопрос, давайте просто скажем, что частица слишком мала, чтобы он мог ее разглядеть). Единственное, как он может взглянуть на частицу, это при помощи определенных инструментов, – то есть проведя некую процедуру измерения. Однако, чтобы измерить частицу, он должен, по сути, сделать так, чтобы она прошла через «двери» его инструментов. Тут-то и возникает проблема: чтобы обнаружить, что же находится за дверью, физик должен использовать эту дверь. Во всех случаях его явления можно зарегистрировать, только когда они проходят через различные двери, и уравнения, описывающие такие «проходы», это чисто вероятностные распределения: скажем, 50/30/20.

Физик, следовательно, сталкивается с концептуальной проблемой: до измерения все, что он может сказать о квантовом событии, заключается в том, что оно есть (не имеет, а именно есть) определенная тенденция к существованию (например, 50/30/20). Само событие, если его предоставить самому себе (не измерять), будет распространяться в «пространстве-времени» согласно волновой функции Шредингера, которая, если ее возвести в квадрат, дает вероятность обнаружения данного события в определенных условиях (50/30/20). Но прежде чем проведено непосредственное измерение, нет вообще никакого способа в точности узнать, в какой области появится частица. И все же, когда она наконец-то оказывается обнаружена, она происходит только в одной области (скажем, области Б), а не распределяется по всем трем «дверям». Это называется коллапсом вектора состояния, или волнового пакета, ведь, когда процедура измерения определяет, что частица находится в области Б, вероятность того, что она может находиться в А или В, коллапсирует к нулю. Коллапс вектора состояния означает, что данное событие перепрыгнуло из состояния «тенденции к существованию» (50 А/30 Б/20 В) в «реальное событие (Б)».

Следовательно, с этим связаны определенные проблемы. Служит ли само измерение «причиной» коллапса волнового пакета? Существует ли вообще действительная частица до того, как мы совершаем измерение? Если мы утверждаем, что она существует (что кажется соответствующим здравому смыслу), то как мы можем быть в этом уверены, ведь это невозможно проверить и наши математические уравнения, которые в остальных случаях в совершенстве описывают эту сферу, предлагают нам лишь вероятностное распределение 50/30/20? Если же мы отметем эти уравнения, то как мы можем отвергнуть тот факт, что в остальных случаях они столь хорошо работают?

В дополнение к огромному количеству философов, которые считают (и не без некоторых оснований), что то, что коллапсирует волновой пакет, является не разумом или материей, а плохой метафизикой, существует еще и ряд различных школ мысли, рассмотревших данную «проблему измерения» и предложенных самими физиками:

1. Копенгагенская интерпретация. Огромное количество физиков следуют данной школе, согласно которой считается, что коллапс волнового пакета, по существу, чисто случаен. Нет никакой необходимости его объяснять. Поскольку нет никакого способа заглянуть, что за дверью, то за дверью нет ничего.[139] КМ является завершенным объяснением в том виде, в каком она представлена, и нет необходимости или даже возможности «заглянуть за кулисы» квантовой реальности и попытаться выяснить, существует ли событие, или нет, до момента измерения. Справедливым будет сказать, что есть много веских, если не неоспоримых, причин для принятия этой точки зрения. Также следует сказать, как обычно и указывалось, что сам Эйнштейн резко отвергал данный взгляд (известно его восклицание: «Бог не играет в кости со вселенной!»), пусть все его возражения, направленные на данную интерпретацию, были блестящим образом парированы Бором и его коллегами – при помощи теорий самого же Эйнштейна. В то же время я повторяю, что это (и то, что последует далее) является образцом очень популяризованных объяснений. Однако в рамках данного предостережения можно сказать, что копенгагенская интерпретация утверждает, что вероятность 50/30/20 – это все, что мы можем знать, и все, что нужно знать; а то, через какую дверь проходит частица, происходит совершенно случайным образом.

2. Теории скрытой переменной. В данных теориях утверждается, что в действительности существуют конкретизируемые факторы, лежащие «за кулисами» процесса коллапсирования волнового пакета. Эти субквантовые процессы описываются как ныне скрытые переменные, но с возможностью, что они по прошествии времени окажутся технически доступны. Если выразиться очень обобщенно, данная теория утверждает, что квантовые события не чисто случайны и что частица проходит через определенную дверь по «скрытой» причине – причине, которая «известна» самой частице и которую мы должны суметь обнаружить. Бом со своими коллегами, который работает с квантовым потенциалом (и неявным порядком), принадлежит данной школе. Нередко сторонники этой школы прибегают к широко известной теореме Белла, дабы указать на очевидную нелокальную (не ограниченное локальной областью пространственной причинности) «передачу» информации между удаленными и изолированными областями пространства. Теорема Белла обычно интерпретируется следующим образом: если в остальных случаях КМ верна и если действительно существуют некоего рода скрытые переменные, тогда эти скрытые переменные являются нелокальными – чем-то вроде «мгновенной» причинности, не разделенной временем или пространством. Бом с коллегами считают это примером возможного неявного порядка; Сарфатти называет это примером «превышающей скорость света коммуникации»; другие же (такие как Эйнштейн) считают это нонсенсом.

3. Гипотеза множественности миров. Она предложена Эвереттом, Уилером и Грэхемом (ЭУГ). Согласно копенгагенской интерпретации (первой из приведенных здесь теорий), когда измеряется частица 50 А/30 Б/20 В и обнаруживается, что она наблюдается только в области Б, тогда две оставшиеся вероятности (А и В) коллапсируют: они просто не происходят (как, например, если вы подбросите монетку и она падает «орлом», то вероятность того, что мы увидим «решку», коллапсирует в ноль). Итак, согласно ЭУГ, все взаимоисключающие вероятности, содержащиеся в волновой функции, действительно происходят, но в различных ответвлениях вселенной. В момент, когда в данной вселенной частица попадает в Б, происходит ответвление двух других вселенных, в одной из которых частица попадает в А, а в другой – в В. Иначе говоря, когда я вижу, что монетка упала в этой вселенной одной стороной, я в тот же момент вижу, что она упала другой стороной, но в совершенно другой вселенной. Ни один из этих «я» не знает другого. В поддержку данной теории был развит очень сложный математический аппарат.

Когда слышишь подобную теорию, то можешь с симпатией отнестись к словам Франсуа Мориака: «То, что утверждает данный профессор, намного невероятнее того, во что верим мы, бедные христиане». Но реальный мой аргумент относится к очевидности того, что область, названная нами «новой физикой», крайне далека от консенсуса о природе субатомной реальности. Данный факт в конечном счете позволит нам прийти к ряду значимых выводов. Тем временем мы подходим к четвертой из основных теорий, порожденных «проблемой измерения».

4. Взаимосвязь материи и разума. Данная теория имеет множество разных форм, но в рамках нашего популярного изложения мы можем ограничиться тем, что в данной теории, в общем, утверждается следующее: если само измерение коллапсирует волновой пакет, тогда разве измерение в каком-то смысле не играет основополагающей роли в проявлении этого материального события? И кто же проводит измерение? Очевидно, это делает сознающее существо. Разве в таком случае нельзя сказать, что разум влияет или даже создает материю?

В той или иной форме такой общей точки зрения придерживаются Вигнер, Сарфатти, Уокер и Мюзес. «По моему мнению, – пишет Сарфатти, – квантовый принцип подразумевает разум в существенном смысле… Разум создает материю».[140] Уокер приравнивает скрытые переменные (если допустить, что они действительно существуют) к сознанию; Мьюзес встраивает сознание в потенциал квантового вакуума. Однако Бейнам обобщает это следующим образом: «Именно само сознание коллапсирует вектор состояния». Данную теорию мы и хотим сейчас рассмотреть, ведь утверждается, что она и представляет собой ту самую взаимосвязь между физикой и парапсихологией/мистицизмом.

Можно начать с вопроса: есть ли что-либо в вечной философии, что соответствовало бы общему утверждению «разум создает материю»? В первом приближении ответ, безусловно, утвердителен. Всеми традиционными философиями принимается, что материи предшествует ментальное поле. Но в них это выражено более точным образом: не сам разум (уровень 3) напрямую создает материю (уровень 1), но еще и прана (уровень 2). Разум создает прану; прана создает материю.

Таким образом, с точки зрения традиций, ученые-физики выразились бы более точно, если бы сказали, что не «разум», а прана, или «биоэнергия», или «биологическая чувствительность», является относительно материи непосредственно старшим по рангу уровнем. Это уже явным образом сделал фон Вайцзеккер (прибегнув к слову «прана»), а также ряд других ученых. Для упомянутых физиков это не будет представлять проблемы, ведь свойства, которые они приписывают «разуму» и считают необходимыми для коллапса волнового пакета, в действительности являются свойствами праны. Иными словами, данные физики не утверждают, что «понятия», «идеи» или «логика» коллапсирует вектор состояния. Скорее, они используют такие термины, как «биологические системы» (Сарфатти), «чувствующие существа» (Уокер), «ощущение» (Винер), и все это довольно отдаленно свойственно разуму, но непосредственно свойственно пране (или любой живой системе). Разум мог бы тоже коллапсировать вектор, но через использование праны. Это также соответствовало бы и утверждениям Сарфатти, ибо все биологические системы могли бы способствовать случайному броуновскому движению на квантовом уровне, однако дисциплинированный разум (не присутствующий в животных) мог бы его контролировать.[141]

Все это похоже на то, что данная версия КМ находится в прямом согласии с мистическим воззрением, по крайней мере пока мы рассматриваем уровни 1 и 2 (то есть ситуацию, когда уровень 2 создает уровень 1). И все же, опять-таки, мы обязаны здесь очень точно изъясняться, поскольку слишком легко попасть в ловушку преждевременных выводов.

В первую очередь важно отметить, что, когда мистик утверждает, что материя создана праной, он не имеет в виду того, что сама прана должна присутствовать проявленным образом (и начиная с настоящего момента для облегчения понимания я буду использовать слово «разум» вместо «праны», помня при этом о важных пояснениях, данных выше). Иначе говоря, разум не создает материю при помощи восприятия, или ощущения, или «измерения» ее (тогда как теория, которой придерживаются обсуждаемые нами здесь физики КМ, сформулирована именно таким образом). Напротив, материя просто кристаллизуется из разума независимо от того, обращает на это внимание сам разум или нет. На самом деле, в процессе инволюции разум создает материю и затем вообще «исчезает» со сцены. Он не остается, дабы наблюдать за материей и, таким образом, генерировать ее.

Таким способом традиционная философия полностью избегает в ином случае смехотворную дилемму: если разум создает материю посредством восприятия или действительного контакта (как участвующий наблюдатель), тогда что же происходило, скажем, десять миллиардов лет назад, когда была только лишь материя, но никакого разума? Наука достаточно однозначно говорит о том, что биологическая жизнь появилась лишь миллиарды лет после того, как появилась материя. До этого времени не было ни жизни, ни разума. Если же разум должен измерять материю (или наблюдать за ней), дабы та существовала (или ее волновой пакет коллапсировал), тогда мы приходим к чему-то абсурдному.

Данный взгляд, – будто разум порождает материю в результате эффекта «участвующего наблюдателя», – подобен тому, как если бы мы сказали, что курица (разум) видит яйцо (материю) и, тем самым, создает ее. Если нет курицы, способной видеть яйцо, то нет и яйца. Согласно же традиционному взгляду на этот вопрос, курица (разум) откладывает, или порождает, яйцо (материю), тем самым создавая ее; что же курица делает после этого – это ее личное дело, а яйцо продолжает существовать независимо от того, воспринимается ли оно или нет. На самом деле в процессе инволюции курицу, можно так выразиться, хоронят. А после нее остается сокращенная версия «куриности» – сокращенная версия разума, называемая материей (яйцом). Однако яйцо-материя включает в себя потенциальную способность актуализироваться («вылупиться») как новая курица, то есть как сам разум. Именно это и происходит в ходе эволюции. Но курица никоим образом не создает яйцо путем наблюдения за ним.

По сходным причинам большинство ученых-физиков как таковых отвергают данную версию интерпретации квантовой механики. Как объясняет сам Дэвид Бом: «Введение сознательного разума в физику, сделанное Вигнером, мотивировано рядом общих рассмотрений, которые мало касаются самой квантовой механики». На тенденцию поспешно утверждать, что для производства материи (измерения) необходимо наблюдение со стороны разума, Бом лаконично отвечает: «И вправду, этот взгляд зачастую раздувается до крайностей: мол, без наблюдателя ничего никогда не происходит. Однако нам известно множество физических процессов, даже на уровне квантовых явлений, которые действительно происходят без какого-либо прямого вмешательства со стороны наблюдателя. Возьмите, к примеру, процессы, происходящие на отдаленной звезде. Они, как видно, следуют известным физическим законам, и физические процессы происходят – и происходили – без какого-либо значимого вмешательства с нашей стороны».[142]

Если вкратце, то вечная философия могла бы согласиться с тем, что материя создается из разума (точнее, праны), но в результате действия процесса выделения и кристаллизации, а не восприятия и измерения. Однако КМ может поддержать (если вообще она может это сделать) только теория «восприятия и измерения», а посему согласие между КМ и мистицизмом в этом смысле является довольно случайным. Если, как следствие, будет доказано, что данная конкретная интерпретация КМ неверна (и я согласен с Бомом и другими в том, что так и произойдет), это никоим образом не повлияет на мировоззрение мистика-мудреца.

Но моя основная мысль не касается того, верны или нет какие-либо из вышеперечисленных интерпретаций КМ. Ведь есть еще и другие интерпретации, которых мы вообще не касались (сверхсветовые взаимосвязи, простые статистические интерпретации, квантово-логические интерпретации). Данные вопросы крайне сложны и трудны для понимания, и потребуются десятилетия, чтобы понять все, что из них следует. Однако, в данный момент, мы можем сделать несколько непосредственных выводов:

1. «Новая физика» далека от масштабного консенсуса в отношении природы хотя бы субатомной реальности. Невозможно интегрировать трансперсональную психологию/мистицизм с консенсусом в новой квантовой физике по той причине, что никакого консенсуса нет и в помине. Попытки установить взаимосвязь между физикой и мистицизмом относятся к категории весьма избирательных и бессистемных. Реальные детали различных квантово-механических интерпретаций, как мы убедились, в значительной степени взаимоисключающи. А вот подход, при котором просто берется какая-то деталь из одной интерпретации, а затем к ней присоединяется деталь из другой, добавив тут щепотку бутстрапа[143], а здесь немножко неявного порядка, является, по словам физика Бернстайна, «карикатурой и медвежьей услугой» вышеуказанным теориям.

2. Даже если бы мы могли провести ряд натянутых параллелей, присоединение трансперсональной психологии к физике все еще является «наивернейшим путем к забвению». Перефразируя Экхарта, если ваш бог – это бог сегодняшней физики, то когда (завтра) эта физика уйдет, с ней же уйдет и этот бог.

3. Самое важное, однако, заключается в том, что независимо от того, какая версия теории КМ будет в итоге принята, это никоим значимым образом не повлияет на видение мира или воззрение мистика. Во-первых, ни в коем случае это не сможет опровергнуть мистическое мировоззрение. Когда то, что ныне считается «расколотым мировоззрением» Ньютона, считалось «истиной», это никак не опровергло мистическое видение. Если копенгагенская интерпретация будет принята за «истину», и это никак не опровергнет мистическое видение. Если какая-либо из интерпретаций КМ и истинна, это нисколько не опровергнет мистическое видение. А посему, как скажет нам любой, кто занимается проблемами эпистемологии, ни при каких обстоятельствах интерпретация КМ не сможет и подтвердить мистическое видение. Если нет потенциально реализуемого физико-эмпирического способа проверки, который позволил бы опровергнуть мистическое воззрение, – а такового нет, – тогда нет и физико-эмпирического способа, который позволил бы его подтвердить.

4. Иногда утверждается, что новая физика, по меньшей мере, согласна с мистическим воззрением. Полагаю, что мы можем легко согласиться, что определенные аспекты некоторых интерпретаций математических квантовых формализмов, если изложить их на доступном языке, звучанием своим напоминают аспекты мистического воззрения – воззрения не на мир (уровни с 1 по 6), а на уровень 1. Однако прозрения мистика не находят своего подтверждения или объяснения в этом возможном согласии. Но если данное согласие помогает «легитимизировать» мистицизм в глазах общественности; если, по крайней мере, оно не служит причиной радикального отрицания мистических состояний как галлюцинаторных со стороны его приверженцев; если оно открывает путь к более полному принятию мистического опыта, – то, по всем статьям, нам и вправду есть за что поблагодарить новую физику.

Если же говорить о чем-то большем, то запомните предупреждение Бернстайна: поблагодарите новую физику за то, что она с вами согласна, но воспротивьтесь соблазну выстраивать свои трансперсональные модели на переменчивых песках теорий уровня 1.

Голографический мозг

Тогда как рассмотренные выше теории физики – «голографическая» и «неявного порядка» – недвусмысленно направлены на уровень 1, теории голографических процессов мозга, очевидно, работают с уровнем 3 – или тем, что связано с разумом и памятью. Следовательно, в своей совокупности данные теории в той или иной степени способны охватить уровни с первого по третий.

Но дело этим не ограничивается. Некоторые авторы утверждают, что если верно, что разум (или сознание) голографичен, то это объяснило бы высшие, или трансперсональные, переживания тем, что разум растворяется в голографической размытости, запредельной четким различиям. Эта голографическая размытость называется «частотной сферой», где, как полагают данные авторы, «не существуют» пространственно-временные объекты. Голографическая размытость, или частотная сфера, описывается следующим образом: «нет ни пространства, ни времени – только события (или частоты)».

Давайте обойдем вниманием трудности, связанные с ситуацией, в которой, дескать, события существуют без какого-либо рода пространства или времени; давайте проигнорируем тот факт, что для производства голограмм в первую очередь необходимы физические объекты (пространственно-временные предметы).

Если отставить это в сторону, то каким образом данный голографический разум-сознание соотносится с вечной философией?

Можно начать с того, что, в фундаментальном смысле, это процесс хранения памяти-информации, которое, как утверждается, осуществляется по принципам оптической голографии. Механизмы голографии объяснены математическими формулами, одним из интригующих свойств которых является то, что – если выразиться в терминах математики – пространство и время, по-видимому, в какой-то момент оставляются, а желаемые временные результаты получаются при помощи функции считывания частотной информации. Это привело к идее частотной сферы – идее, что пространственно-временные объекты возникают из «непространственных и невременных частот».

У меня нет сомнений, что это, по сути, верно: память хранится голографически, точно так, как и утверждается в данной теории. Я также считаю блестящими исследования, демонстрирующие верность данной теории. Но если говорить о чем-то большем, то совершенно не ясно, каким образом это вообще относится к трансцендентным состояниям. Можно с уверенностью сказать, что есть сходства в языке – голографическая размытость («непространственная и невременная») звучит подобно какому-то мистическому состоянию. Еще это похоже на процесс потери сознания. Есть целая вселенная различий между довременным сознанием, у которого нет ни времени, ни пространства, и надвременны́м сознанием, выходящим за пределы пространства и времени, вместе с тем охватывая и то, и другое. «Вечность», в конце концов, «влюблена в творения времени». Это никоим образом не доказывает, что голографическая размытость не является трансцендентным состоянием; это лишь показывает то, что нельзя выносить суждения на основе языкового сходства.

Тем не менее утверждается, что если сдвинуться к восприятию «голографической размытости», то это произведет трансцендентные состояния. Коль скоро голографически хранится именно память[144], что же в действительности означает сдвинуть восприятие хранилища личной памяти? Будет ли это нирваной, прямым сознанием, которое трансцендировало и включило весь явленный мир?

Судя по всему, что говорится в самой теории, я не вижу, чтобы это привело или могло привести к чему-либо, кроме как к переживанию своего собственного хранилища памяти, достаточно размытому и лишенному возможности линейного считывания. Совершенно не ясно, каким же образом можно перепрыгнуть от размытости собственной памяти к кристально чистому сознанию, которое трансцендирует разум, тело, самость и мир. Это какой-то огромный теоретический скачок – перейти от утверждения, что «личная память хранится голографически», к утверждению: «следовательно, все разумы суть части трансперсональной голограммы».

Вместо того чтобы согласиться с данным утверждением, мне все же кажется, что мы позволяем поверхностным языковым созвучиям вводить нас в заблуждение. Выше приведен, пожалуй, вполне достаточный пример, но, помимо того, существует и целая идея «трансцендентной частотной сферы, запредельной пространству и времени», – которая, как утверждается, является неявной голографической размытостью. Данная идея, на мой взгляд, звучит убедительно лишь из-за странностей используемого математического аппарата, который переводит «вещи» в «частоты» и, тем самым, позволяет языковой игре выдавать себя за трансцендентные истины. Предположение, что преобразования «частотной сферы», дескать, являются указанием на опытные реалии, делается таким образом, который не только неубедителен, но, если честно, еще и противоречит сам себе.

Преобразование «вещей» в «частоты» – это не преобразование пространства/времени в «отсутствие пространства и времени»; это преобразование пространственно-временных объектов в пространственно-временные частоты. Частота означает не «отсутствие пространства и времени», а значит обороты/секунды или расстояние за единицу времени. Иное прочтение данной математики представляет собой нечто большее, чем квантовый скачок, – это скачок веры.

Данная теория «получает все большее признание и не была в серьезной мере поставлена под сомнение. В результате впечатляющего количества исследований, проведенных во множестве лабораторий, было продемонстрировано, что структуры мозга видят, слышат, обоняют и осязают путем изощренного математического анализа временных и/или пространственных частот [отсюда и следует первичность частотной сферы]».[145] Я не ставлю под сомнение саму теорию; я повторю, говоря искренне, что я очень впечатлен. Однако я не впечатлен домыслами, которые называют «временные и/или пространственные частоты» «отсутствием пространства и времени». И только благодаря этому семантическому трюкачеству данная теория звучит как нечто трансцендентально живое.

Нужно ли говорить, что подобные семантические фокусы, подменяющие надличностное (или трансперсональное) единство личностной размытостью, не помогают ни делу продвижения блестящей работы этих нейрофизиологов (например, Прибрама), ни трудной задаче, стоящей перед трансперсоналистами, пытающимися объяснить трансценденцию.

В дополнение к упомянутому выше у нас все еще остается и другая предложенная линия рассуждений. Для этой линии давайте в любом случае допустим, что разум в общем голографичен в своих операциях. Согласуется ли это как-либо с вечной философией и, помимо этого, способно ли это объяснить более высокие уровни сознания?

Боюсь, что даже со столь благосклонным отношением к данной линии мы особо не преуспеем. Прежде всего, факт голографичности глубинной структуры ментального поля сам по себе не может объяснить трансперсональные (или надличностные) уровни – уровни 4–6. Согласно традициям вечной мудрости, причина этого состоит в том, что (1) каждый уровень является голограммой, а не только разум и (2) переживание голографии любого уровня не выводит за пределы данного уровня, а всего лишь позволяет достичь более глубоких прозрений в отношении данного уровня. Подобно тому, как голограмма уровня 1 не подразумевает и не требует уровней 2, 3, 4, 5 или 6, в точности так же голограмма уровня 3 автоматически не объясняет какие-либо из более высоких уровней (уровней 4, 5 или 6).

Сходным образом необязательно – и даже маловероятно, – что реальное переживание голограммы уровня 3 будет затрагивать уровни 4, 5 или 6. Обыкновенный поверхностный разум (уровень 3) переживает себя отдельно и несколько изолированно от других разумов. Переживание голограммы уровня 3, в лучшем случае, будет означать переживание сильного резонанса (и даже взаимоналожения) с другими разумами. Это приведет к прямому опыту действительной межличностной эмпатии.

Однако межличностная эмпатия – это не надличностная самотождественность. В состояниях трансперсонального сознавания (после завершения работы с определенными вводными практиками), совершенно неважно, присутствует ли разум или нет, выражен ли он или голографически размыт. Более высокие сферы трансцендируют разум, но могут с легкостью его включать, так что возникает ли разум или нет, не имеет значения. Существование высших состояний нельзя описать с точки зрения чего-то, что, возможно, происходит или не происходит с более низким состоянием – неважно, развертывается, проецируется, обертывается или размывается это состояние. С таким же успехом можно было бы утверждать, что мы способны объяснить уровень 2 путем достаточного размытия уровня 1. Этот замаскированный редукционизм вынудил Уиллиса Хармана сделать следующую ремарку: «Данные голографические теории все еще интерпретируют первичную единицу данных, или сознание, с точки зрения чего-то другого, что в конечном счете количественно выразимо [то есть выразимо в терминах мер более низкого, физического, уровня]. Такие теории еще не принадлежат новой науке; напротив, они принадлежат науке старой. Науке, в которой делается попытка объяснить сознание посредством чего-то еще, а не понять его».[146]

Наконец, мы могли бы обратиться и к рекомендациям Уильяма Тиллера: «Голографическая [теория мозговых процессов восприятия] преимущественно сосредоточена на чувственном ухватывании этой репрезентации на физическом уровне сознания [уровень 1]. [Нам было бы лучше] выбрать многомерную [иерархическую] репрезентацию сознания и вероятных структур вселенной, необходимых для ее проявления. Без подобного расширения за пределы контекста чисто физического восприятия охват любой „новой парадигмы“ будет серьезным образом ограничен».[147]

Тиллер указывает на два момента. Во-первых, «частотная сфера» считается настолько трансцендентной, что она на самом деле «предсцендентна»: это просто хаотическое «расплывающееся жужжание» частот физического уровня 1, наблюдающееся до того, как мозг способен отсортировать его в более высокоорганизованные формы. Фактический опыт такой «первичной реальности» в действительности будет чистой регрессией, а не трансценденцией. Во-вторых, голография не может объяснить иерархию, а посему как парадигма вся теория терпит крах в самой важной области предлагаемого ею объяснения.[148]

Выводы и оценки

«Новая физика» и «голографическая парадигма» все же привели к нескольким благоприятным результатам, даже если мы и придем к выводу (как мы, на мой взгляд, и должны сделать), что данная парадигма не представляет собой ничего, что хотя бы отдаленно походило на всеобъемлющую или, по меньшей мере, адекватную парадигму.

1. Интерес влиятельных физиков к метафизике. Это приняло две разные формы. Во-первых, готовность постулировать неизмеримые и нерегистрируемые порядки фюсиса, лежащие в основе явной энергии/ массы (или субсцендирующие ее). Таков квантовый потенциал/неявный порядок Бома. Во-вторых, готовность физиков признать в конечном счете необходимость делать ссылки на уровни более высокие, чем уровень фюсиса, в своих моделях фюсиса. Уилер сформулировал это следующим образом: «Ни одна теория физики, которая рассматривает только лишь физику, никогда не сможет объяснить физику».[149] Сарфатти ему вторит: «Следовательно, метафизические утверждения совершенно необходимы для эволюции самой физики»,[150] – правда, далее он вводит идею, согласно которой «разум создает материю». Но даже если бы это и было верно в том смысле, который предлагает Сарфатти, вечная философия должна подсказать ему, чтобы он продолжил высказывание дальше: «И затем вам потребуется метаментальное для объяснения ментального (разума), – и это вводит вас в тонкое; и затем вам потребуется метатонкое, чтобы объяснить и тонкое, и так далее, пока вы, подобно асимптотической кривой, которая бесконечно приближается к оси, но никогда ее не достигает, не придете к Сознанию как Таковому».

2. Яростный редукционизм механистической науки, по всей видимости, сходит на нет, и физика раскрывается – а также, под влиянием ее веса, и многие другие дисциплины – к тому, чтобы стать открытой системой бесконечных инновации и созидательности. Это в особенности очевидно в трудах И. Пригожина, теория диссипативных структур которого в равной мере и прекрасна, и глубока. Диссипативные структуры – это просто математический способ позволить эволюцию от менее сложных структур к более высоким и организованным состояниям. Диссипативные структуры в действительности не являются объяснением жизни или разума, как иногда утверждается, но, скорее, служат описанием того, что должно произойти с материей, дабы могли развернуться более высокие сферы. Но если мы действительно определим сущность более высокого уровня как просто диссипативную структуру, это будет подобно высказыванию, что «Мона Лиза» – это просто концентрация краски на холсте.

3. Все движение новой физики и новой парадигмы в целом, по крайней мере, показывает нам, что существует глубокий, серьезный и быстрорастущий интерес к проблемам вечной философии и трансцендентным реалиям – даже среди специалистов и в дисциплинах, которые еще десятилетие назад относились к этому с совершенным безразличием. Неважно, что некоторые звучащие высказывания незрелы, ведь необычаен сам факт, что они звучат.

4. Такие книги, как «Дао физики» и «Танцующие мастера Ву Ли», и такие издания, как выпускаемый Мэрилин Фергюсон «Бюллетень мозг/разум», знакомят огромное количество людей не только с интригующими сторонами западной науки и физики, но еще и с аспектами восточной мудрости и мысли, причем таким образом, который ранее был просто невозможен.

Поэтому смысл моей критики определенных аспектов новой парадигмы, безусловно, не в том, чтобы препятствовать дальнейшим попыткам по ее созданию. Скорее, это призыв к тому, чтобы сохранять точность и ясность в изложении вопросов, которые, в конце концов, необычайно сложны и противятся скороспелым обобщениям. И я говорю это с ощущением безотлагательной необходимости последовать данному призыву, ведь в нашем понятном стремлении провозгласить новую парадигму, которая неким образом включает в себя основы физики, с одной стороны, и мистицизма, с другой, мы рискуем вызвать отчуждение у обеих сторон – и всех, кто занимает промежуточные позиции между ними.

С одной стороны спектра: ряд мистически и трансперсонально ориентированных исследователей (Тиллер, Харман, У. И. Томпсон, Айзенбед) уже выразили свое разочарование в новой парадигме или полностью ее отвергли.

С другой стороны: многие ученые-физики уже пришли в ярость от «мистических» трактовок, которым подвергается физика элементарных частиц. Джереми Бернстайн, эксперт в физике элементарных частиц, недавно развернул масштабную атаку на подобные попытки, назвав их «поверхностными и совершенно вводящими в заблуждение».[151] И не кто иной, как авторитетный физик Джон Уилер, – имя которого всегда упоминается в работах по «новой парадигме», причем в таких контекстах, которые вызывают у него ярость, – недавно опубликовал два разгромных письма, в которых (помимо всего прочего) он называет попытки объединить физику и мистицизм «чепухой», «патологической наукой» и «шарлатанством». «Более того, – пишет он, – я нахожу, что в квантовой теории наблюдения (области, в которой я в настоящее время работаю) честная работа почти перекрывается гвалтом абсолютно безумных идей, выдвигаемых с целью установления связи между квантовой механикой и парапсихологией»[152] – а также трансперсональной психологией, коли на то пошло. Он подал запрос (и адмирал Хайман Джордж Риковер к нему присоединился), чтобы Американская ассоциация содействия развитию науки лишила поддержки любые исследовательские программы, которые ориентированы на трансперсонализм. То есть лишила их той самой поддержки, за которую годы назад с таким трудом боролась Маргарет Мид.

Труд этих ученых – Бома, Прибрама, Уилера и остальных – слишком важен, чтобы приуменьшать его необузданными спекуляциями на тему мистицизма. И сам мистицизм слишком глубок, чтобы быть присоединенным к фазам эмпирического научного теоретизирования. Пусть они уважают друг друга и пусть их диалог и взаимообмен идеями никогда не прекращается. Но неоправданные и незрелые брачные союзы обычно завершаются разводом, и слишком часто именно развод ужасающим образом вредит обеим сторонам.

6. Размышления о парадигме нью-эйджа. Интервью

Журнал «ReVision»: Среди авторитетов в сфере трансперсональных исследований вы, судя по всему, принадлежите к числу очень немногих, кто озвучил серьезные сомнения касательно так называемых голографических теорий. Интересно, можете ли вы рассказать нам почему?

Уилбер: Что ж, очень сложно в кратком обсуждении объяснить различные линии критицизма. Я думаю что на первый взгляд голографическая парадигма необычайно увлекательна, но чем глубже в нее погружаешься, тем менее привлекательной она становится. Вам просто необходимо взять все линии рассуждений – эпистемологическую, методологическую, онтологическую – и пройти с ними до конца.

RV: Тогда, может, вы согласны с некоторыми теоретиками, такими как Питер Сварц из Стэнфордского исследовательского института, в отношении того, что голографическая парадигма – прекрасная метафора, но плохая модель реальности?

Уилбер: Это плохая модель, но я не уверен, что это хорошая метафора. Голографическая парадигма – хорошая метафора для пантеизма, но не для реальности, которую описывает вечная философия.

RV: Что вы имеете в виду?

Уилбер: Понимаете, вечная философия – термин, который стал известен благодаря Хаксли, но который был введен Лейбницем, – трансцендентальная сущность великих религий – в сердце своем имеет идею адвайты, или адвайи, то есть «недвойственности», что означает: реальность не есть ни одно, ни многое; ни постоянное, ни динамичное; ни разделенное, ни единое; ни плюралистическое, ни холистическое. Она совершенно и всецело запредельна и предсуща любой форме концептуальных рассмотрений. Она, в строгом смысле, неописуема. Если вообще ее обсуждать, то, как столь старательно указывает Стейс, обсуждение должно состоять из парадоксальных утверждений. Стало быть, верно, что реальность есть одно, но также равным образом верно и то, что она есть многое; она трансцендентна, но также и имманентна; она предсуща этому миру, но также и не отлична от этого мира – и так далее. Шри Рамана Махарши выражал совершенное обобщение парадокса предельного в словах: «Мир иллюзорен; только Брахман реален; Брахман и есть мир».

RV: Значит, если проигнорировать какие-то из этих парадоксальных аспектов, то будешь выступать в поддержку какой-то одной стороны тонкого дуализма?

Уилбер: Да. Трансценденталисты, а также и монисты, согласны с тем, что «мир иллюзорен, и только Брахман реален», но они упускают из виду равно истинный и парадоксальный факт: «Брахман и есть мир». С другой стороны, пантеизм склонен к обратному, что, вероятно, еще хуже: он соглашается, что «Брахман и есть мир» – или общая совокупность вселенной, – но упускает из виду равно важный факт, что Брахман радикально предсущ вселенной.

RV: Почему же это «хуже»?

Уилбер: Потому что пантеизм – это способ размышлять о духе без необходимости действительно себя трансформировать. Если Бог есть просто общая совокупность эмпирической вселенной, тогда нет никакой нужды в том, чтобы фундаментально себя просветлять, дабы узреть этого бога, ибо сей бог уже присутствует в поле вашего зрения. Пантеизм – это любимый бог эмпиристов, или «ни во что больше не верующих», как назвал бы их Платон, – то есть тех, кто «ни во что больше не верит», кроме того, что можно ухватить руками.

RV: А вечная философия считает, что абсолют имманентен миру, но также и всецело трансцендентен ему?

Уилбер: Да. Пещера Платона все еще служит замечательной аналогией, покуда мы помним ее парадоксальную природу. Есть проявленные тени на стене пещеры; есть абсолютный Свет реальности за пределами пещеры; и, в предельном смысле, они суть не-два…

RV: Тени и Свет…

Уилбер: Да. Но ни один из этих трех пунктов нельзя игнорировать, как говорил Рамана. Итак, проблема с пантеизмом заключается в том, что он ошибочно принимает тотальность вселенной за то, что радикально пред-суще или запредельно вселенной. Иначе говоря, пантеизм путает общую совокупность всех теней в пещере со Светом за пределами пещеры. И опасность такой философии состоит в том, что если считать, что Божество – это всего лишь общая сумма вещей и событий во вселенной, сумма теней в пещере, тогда перестаешь пытаться выбраться из пещеры. Вместо этого просто созерцаешь свой уровень адаптации и пытаешься соединять части в сумму.

RV: В чем же опасность противоположного мировоззрения – воззрения крайнего трансцендентализма?

Уилбер: В ненависти к теням. Это проявляется в насильственном аскетизме, антиматериализме и особенно в антисексуальной этике и подавлении жизни. Идея состоит в том, что, дескать, мир сам по себе есть некое зло, тогда как все, что является злом, это мир, воспринимаемый отдельно – или отлично – от Бога. Когда воспринимаешь присутствие Бога в мире, в качестве мира, сам мир радикально божественен. Благодать, сказал св. Фома Аквинский, предназначена, дабы делать природу совершенной, а не искоренять ее.

RV: Итак, вы говорили, что голограмма – это хорошая метафора для пантеизма.

Уилбер: Да, ведь по моему мнению, по сути, это затрагивает лишь тотальную совокупность частей, голографическую размытость, а также ее отношение к отдельным частям. В голограмме общая сумма частей содержится в каждой части, и эта представленность общей суммы частей в каждой части, как полагают сторонники голографической парадигмы, отражает трансцендентальное единство, лежащее в основе разделенной множественности. Но единственный способ сказать, что голограмма – это метафора для Брахмана или Дао, заключается в том, чтобы свести Брахмана до этой общей суммы частей, которая далее присутствует в каждой части. Но это само по себе и есть именно пантеизм.

RV: Вы имеете в виду, что целое не есть то же самое, что и Брахман, или абсолют?

Уилбер: Конечно же, не то же самое. Брахман пребывает в мире как весь мир, это верно, но целым миром как таковым и в рамках его самого Брахман не ограничивается, ибо, теоретически, можно было бы уничтожить весь мир, но это не уничтожит Брахмана, или природу Будды, или Дао. В любом случае, пантеизм совершает ошибку, путая целый мир с Брахманом, а голограмма – это хорошая метафора для соотношения части и целого.

RV: И вы не утверждаете, что это совершенно неверно, – только частично.

Уилбер: Да, это покрывает имманентную, но не трансцендентную сторону абсолюта.

RV: А как насчет идеи голографической парадигмы, что под явным порядком событий существует частотная сфера или неявный порядок. Разве это не аналогично непроявленному, или Свету за пределами пещеры?

Уилбер: Что ж, опять же, я думаю, что поначалу это кажется некоей очевидной вещью, с которой согласились многие люди. Я не уверен, однако, что данное утверждение выдерживает критику. Можно начать с того, что неявный порядок Бома имеет прямое отношение к чему-то вроде безграничного океана энергии квантового потенциала, из которого, так сказать, кристаллизуются конкретные материальные события. Такие события соотносятся друг с другом не посредством силовых полей, эйнштейновских или ньютоновских, а посредством степени импликации, или того, насколько далеко они возникли от океана материи-энергии.

RV: Этот импликативный (или неявный) океан многие сравнивали с непроявленным и бесконечным первоисточником, о котором говорят мистики.

Уилбер: Да, я знаю, но проблема в том, что квантовый потенциал всего-навсего невообразимо огромен в своих размерах или размерностях; он не является радикально безразмерным, или бесконечным, в метафизическом смысле. И попросту нельзя приравнивать величие размеров (потенциальное либо актуальное) с тем, что существует безразмерно, или пред-суще любым размерностям (или измерениям), как таковым, высоким или низким, тонким или грубым, неявным или явным.

RV: Стало быть, неявный океан, потенциальный или актуальный, в действительности весьма отличается от бесконечной основы, на которую указывают в мистицизме.

Уилбер: По моему мнению, дело обстоит именно так. Это всего лишь кажущаяся сходность звучания, связанная с использованием поверхностного языка, однако действительное различие между ними глубинно. Но, понимаете, Дэвид Бом прекрасно это осознает. Вот почему он говорит о «первоисточнике» как о том, что запредельно и явной, и неявной сферам. Почему-то люди, как правило, игнорируют эту часть его рассуждений.

RV: Хорошо, а что же с голографическим мозгом Прибрама?

Уилбер: Если вы возьмете диктофон и запишете различные звуки, то диктофон сохранит эти звуки, или «запомнит» их. Точно так же произойдет и в случае с системами запоминания, основывающимися на принципе оптической голографии. Шумовые сигналы приходят во всевозможных динамических проявлениях (обладая временной характеристикой), однако они переводятся в «замерзшее» или «вневременное» состояние в диктофонной записи. Однако от одного только факта, что информация хранится «вневременным» образом, не исходит, что диктофон находится в трансцендентальном или извечном состоянии. Мозг человека также хранит информацию, вероятно голографическим образом; в процессе он естественным образом переводит ее из динамического, или движущегося, состояния во «вневременное», или хранящееся, состояние, и когда вы обращаетесь к данной информации, вы ее считываете из этого замерзшего состояния. Но это «вневременное», или замерзшее, состояние имеет мало общего с метафизической, или мистической, вечностью. Хотя бы по той простой причине, что если вы сломаете диктофон – уничтожите его, – то вместе с этим исчезнет и ваша так называемая «вечность». А вечность, зависящая в своем существовании от временной структуры (диктофона или мозга), это довольно странная вечность, не правда ли.

RV: Но что насчет частотной сферы?

Уилбер: Да, утверждается, что мозг считывает информацию путем анализа частот или подключаясь к сфере, где «нет ни пространства, ни времени, только события (или частоты)». Итак, я не ставлю эту теорию под сомнение; я уверен, что мозг и вправду анализирует пространственные и/ или временные частоты. Я просто не вижу, чтобы это имело какое-либо отношение к трансцендентальной основе, которая извечна и бесконечна. Во-первых, «частота» значит «обороты в секунду» или «пространство за единицу времени». То же самое верно и в отношении «событийных плотностей». Факт же состоит в том, что так называемая частотная сфера – это просто сфера с пространственно-временными структурами, отличающимися от структур, используемых линейным, или историческим, сознанием, а посему сознанию приходится накладывать свои структуры на менее структурированную частотную сферу. Однако, в любом случае, как бы вы ни пожелали ее истолковать, частотная сфера все равно остается некоей структурой, неважно, размыта ли она, вибрационна, заморожена, или какая угодно иная. А структуру нельзя путать с тем, что радикально лишено всякой структуры, или совершенно безразмерно, трансцендентно и бесконечно. Если же вы и вправду ошибочно принимаете данную частотную сферу за нечто вроде извечной основы вместо того, чтобы увидеть, что она попросту является менее структурированным шумом, то вам кажется, что вы имеете дело с чем-то вроде мистической теории. Тогда как в действительности вы имеете дело с простой механикой сенсомоторного восприятия.

RV: Но данную теорию часто совмещают с идеями Бома.

Уилбер: Да, и поначалу такой подход кажется очевидным. Если приравнять частотную сферу к неявному порядку, а затем приравнять развернутую, или считанную, информацию к явной сфере, то, естественно, вам кажется, что у вас на руках парадигма, объясняющая возникновение явленных мысли и вещей из неявленной и вневременной основы.

RV: Но коль скоро и неявный порядок, и частотная сфера имеют какую-то форму…

Уилбер: Да, это плохая метафора для вечной философии. В лучшем случае, это неплохая метафора для пантеизма.

RV: В своей первоначальной критике голографических теорий [см. главу 5] вы довольно часто обращались к понятию вложенной иерархии. Вы по-прежнему считаете, что оно имеет важность?

Уилбер: Да, безусловно. Если мы вернемся к аналогии Платона: есть объекты в пещере и есть запредельный Свет, – но смысл в том, что некоторые объекты ближе к входу в пещеру. Иначе говоря, в онтологии есть градация. Хьюстон Смит обобщил суть великих мистических традиций мира следующим образом: «Бытие имеет градации с соответствующим им познаванием». Иначе говоря, существуют уровни бытия и уровни знания, ведущие, так сказать, от задней стены пещеры к выходу из нее.

RV: И абсолют – это наивысший уровень данной градации?

Уилбер: Не совсем, ведь это было бы дуалистическим воззрением. Тут все, опять же, парадоксально. Абсолют – это и наивысший уровень реальности, и условие, или реальная природа, каждого уровня реальности. Это и наивысшая ступень лестницы и то дерево, из которого она сделана. Ступени данной лестницы – это и стадии эволюции в целом, и стадии человеческого роста и развития в частности. Таковым было послание Гегеля, Ауробиндо и Тейяра де Шардена. Эволюция развертывается через волны в Великом гнезде Бытия – начиная с низшего уровня, или материи, проходя через биологические структуры, затем разум, затем тонкую и причинную сферы и наконец восходя к сверхразуму, или духу. Дело не обстоит так, что абсолют, или сверхразум, начинает существовать только на этой итоговой стадии: он существовал все это время, но реализовать его можно лишь тогда, когда само сознание развивается до своей наивысшей формы. Как только мы выбираемся из пещеры, то видим, что есть и всегда был только лишь Свет. До этой последней и наивысшей стадии мы не видим ничего, кроме теней, но не понимаем, что это тени, поскольку нам не с чем сравнивать. Посему, в любом случае, абсолют – это и наивысшая стадия, или цель, эволюции, и извечно присутствующая основа эволюции; ваше реальное и текущее условие, а также ваш будущий потенциал или реализация. Все, что меньше данного парадокса, дуалистично.

RV: А какое место здесь занимает иерархия?

Уилбер: В целом стадии-уровни эволюции и онтологии и есть иерархия. Но иерархия покрывает лишь половину парадокса: она покрывает тот факт, что определенные уровни ближе к Свету, чем другие. Другая половина парадокса, разумеется, в том, что все уровни уже и всецело есть Будда, так, как они есть. Все вещи суть Единое, или всегда уже суть Единого, и все вещи пытаются развиться до Единого, или точки омега.

RV: Вот почему ты Будда, но тебе все равно нужно заниматься духовной практикой.

Уилбер: Да, если бы Будда был не вездесущ, это был бы не Будда, но если бы все только и ограничивалось тем, что он вездесущ, то мы уже прямо сейчас были бы просветленными. Догэн довольно ясно это описал. Однако, если вы будете упускать из виду какую-либо из сторон этого парадокса, вы попадете в теоретическую беду. Можно было бы перефразировать Оруэлла: «Все вещи суть Бог, но некоторые вещи более Бог, чем другие». В первой части данного высказывания говорится о том, что Бог вездесущ; вторая часть указывает на иерархию Бога. Уровням-стадиям эволюции свойственно возрастание структурной организации, возрастание сложности, интеграции и единства, возрастание сознавания и сознания. Можно даже сказать, как говорят Смит, Шуон и традиционалисты, что каждый уровень более реален или имеет больше реальности, поскольку он более насыщен Бытием. В любом случае, эволюция иерархична: камни на одной стороне иерархической шкалы, Бог-Омега – на другой, а растения, пресмыкающиеся, млекопитающие, люди и бодхисаттвы в данном порядке где-то посередине. Но также Бог представляет собой саму субстанцию, саму сущность каждой стадии-уровня: Бог не есть наивысший уровень, более того, он не является каким-то отдельным уровнем, – это реальность всех уровней.

RV: Я считаю, что вы правы, говоря, что большая часть или все из этого было упущено из виду сторонниками голографических теорий, но действительно ли все это необходимо для базовой парадигмы? Не слишком ли вы взыскательны?

Уилбер: Понимаю, что вы имеете в виду: хватай парадигму и драпай! Не подливай дегтя: ведь физики говорят о мистике! [Смеется] Я прямо вижу заголовки в газетах: «Ученые в МИТ объявили сегодня, что они открыли Бога. Да, вы верно поняли: Бога. Когда же их спросили, является ли Бог сострадательным, милостивым, всепронизывающим, лучезарным, всемогущим и божественным, научный руководитель исследования ответил: „Черт его знает; нам кажется, он является фотоном“».

Поймите, ведь некоторые сторонники голографических теорий заявили, что у них есть парадигма, которая способна объяснить фундаментальные основы мистической религии. Раз так, то мы идем к авторитетам по мистической религии, или вечной философии в общем, и смотрим, что же они могут сказать по этому вопросу. Согласно Хьюстону Смиту, например, четыре уровня бытия есть абсолютный минимум, который можно использовать, дабы объяснить великие мистические религии мира. Это физическое тело, символьный ум, тонкая душа и причинный дух. Ни одна ведущая религия мира не признает чего-то меньшего. Многие, однако, предлагают более подробную картографию, зачастую включающую семь уровней – например, семь чакр кундалини-йоги, которые, вероятно, представляют собой самую архетипическую парадигму бытия, когда-либо созданную человеком. Под семью чакрами имеются в виду: (1) физическая, или материальная; (2) эмоционально-сексуальная (прана или биоэнергия); (3) ментально-рассудочная; (4) высшая ментальная, или психическая; (5) тонкая, или архетипическая; (6) причинная, или неявленная; и (7) предельная, или неописуемая.

Наконец, если вы будете очень осторожны, то можно для удобства разделить данные уровни на три обширных категории. Поскольку большинство людей развилось до ментального уровня (уровней), полезно говорить об уровнях ниже разума (или ума) – материальной и биосенсорной областях – как о доментальных, или субментальных, а об уровнях выше него – душе и духе – как о надментальных. Это дает нам три обширных сферы, иначе известных как материя, разум и дух; или подсознание, самосознание и сверхсознание; или инстинкт, рассудок и интуиция и т. д. Данные три сферы явно упоминали, к примеру, Гегель, Бердяев и Ауробиндо.

RV: И все это упустили из виду сторонники голографических теорий…

Уилбер: Все это они упустили из виду. Проблема популярных голографических теорий, а также, в общем, рассуждений о «новой физике и восточном мистицизме» заключается в том, что они коллапсируют, или схлопывают, иерархию. Они переходят от утверждения «все тени в пещере, в предельном смысле, иллюзорны» к утверждению «все тени равно иллюзорны». Иначе говоря, они хватаются за такие фразы, как «все вещи суть Одно», или «не существует отдельных сущностей», или «изолированные вещи – лишь тени», а затем упускают из виду различия между самими тенями. Они схлопывают тени – схлопывают иерархию.

RV: Так, вы сказали «популярные теории». Избегают ли данной проблемы более академические их варианты?

Уилбер: Сами теории не избегают, но, на мой взгляд, избегают многие теоретики. Большинство людей, которые либо сами предложили рассуждения о физике/мистицизме, либо, по крайней мере, обращались к ним для внешнего эффекта, пришли ко все большему усложнению и уточнению своих взглядов. Дэвид Бом, очевидно, перешел к более четкому и иерархическому воззрению, даже если он и возражает против слова «иерархия». А Фритьоф Капра никогда не говорил, что физика и мистицизм суть одно и то же, хотя он и пытался провести столь много параллелей, что широкой общественности кажется обратное. В любом случае, он продвинулся намного дальше своих исходных заявлений, сделанных в книге «Дао физики». Но, боюсь, широкая общественность этого не сделает никогда. Ее представители с такой страстью ухватились за утверждение «физика равно мистицизм», что новые и более сложные – необходимо усложненные – идеи никогда не обратят эту тенденцию вспять. В любом случае, когда я критикую поп-мистицизм и помешательство на новой физике или голо-графической парадигме, то имею в виду не столько данных исследователей (или таких, как Рени Вебер, пытающихся разъяснить нам их труды). Но, конечно, голографическая парадигма, сама по себе, попадает в категорию такого поп-мистицизма, и я попросту считаю это настоящей проблемой.

RV: Итак, подобное схлопывание иерархии, происходящее в голографической парадигме, имеет отношение к ошибке пантеизма, верно?

Уилбер: Верно. Они практически тождественны. Ошибка происходит, когда принимаешь общую сумму иллюзий за реальность. Вы берете феномены, тени, и утверждаете, будто они «все суть одно», а затем путаете эту общую сумму теней с запредельным Светом. Как сформулировал это Шуон в своей разрушительной атаке, пантеизм отрицает различия как раз на том плане, где они реально существуют. Это смешение сущностной тождественности с субстанциональной. Этим грешит и голографическая парадигма.

RV: Каковы последствия данного схлопывания? Или, скажем так, что утрачивает теория, когда теряет эти различные измерения?

Уилбер: Она утраивает все различия в методологиях, эпистемологиях и познавательных интересах. Все это разваливается.

RV: Можете отойти на шаг назад?

Уилбер: Прежде всего, каждый более высокий уровень нельзя полностью объяснить с точки зрения более низкого уровня. Каждый более высокий уровень имеет свойства и качества, которые нельзя обнаружить в более низких уровнях. В эволюции этот факт проявляется в явлениях творческого эмерджентного возникновения. Он также лежит в основе синергии. Но неспособность распознать этот элементарный факт (что высшее нельзя вывести из низшего) приводит к ошибке редукционизма. Биологию нельзя объяснить только лишь с помощью физики, психологию нельзя объяснить только лишь с помощью биологии и так далее. Каждая последующая стадия включает предыдущие стадии в качестве своих компонентов, но также она трансцендирует их, добавляя свои собственные определяющие характеристики.

RV: Что порождает иерархию…

Уилбер: Да. Все низшее – в высшем, но не все высшее – в низшем. Трехмерный куб содержит двухмерные квадраты, но не наоборот. Именно это «не наоборот» и создает иерархию. Растения включают в себя минералы, но не наоборот; новая кора головного мозга человека имеет рептильный ствол мозга, но не наоборот, и так далее. Каждая стадия эволюции трансцендирует, но включает предыдущую. Как сказал Гегель: превзойти – значит одновременно и отринуть, и сохранить.

RV: Но это не применимо к Божеству, или абсолюту, не так ли?

Уилбер: Это применимо к парадоксальному аспекту Бога, представляющего собой наивысший из уровней бытия. Бог содержит в себе все сущее, но все сущее не содержит в себе всего Бога без исключения (подобное воззрение являлось бы пантеизмом).

RV: Другая сторона парадокса заключается в том, что любой человек или предмет, просветленный или нет, все равно есть лишь Бог.

Уилбер: Да. В любом случае, каждая стадия-уровень иерархии, как отметил Хьюстон Смит, есть более или менее единая тотальность, которая способна, так сказать, самостоятельно пребывать. Сходным образом, все элементы каждого уровня, как считается, взаимозависимы и взаимосвязаны. Каждый уровень иерархии, иными словами, есть нечто вроде голограммы.

RV: Стало быть, элементы отдельно взятого уровня взаимодействуют. А что насчет элементов с различных уровней? Как они взаимодействуют – и взаимодействуют ли вообще?

Уилбер: Они взаимодействуют, но не взаимным, или абсолютно равнозначным, образом, и по одной простой причине, что они не равнозначны. Если более высокие уровни содержат свойства, не обнаруживаемые на более низких уровнях, то двусторонняя равнозначность между ними попросту невозможна. Я могу взаимодействовать со своей собакой на уровне сенсомоторного восприятия, но не на уровне символьного ума. То есть мы не будем обсуждать с ней Шекспира.

RV: Но разве восточные традиции не утверждают, что все вещи совершенно взаимопронизывают друг друга?

Уилбер: Нет, это чистой воды поп-мистицизм. Действительные традиции намного сложнее этого. Но я полагаю, что вы отсылаете к буддизму хуаянь или кэгон – школе, связанной с «Аватамсака-сутрой».

RV: Похоже, что она чаще всего упоминается и цитируется.

Уилбер: Согласно традиции хуаянь, есть четыре фундаментальных принципа бытия, ни один из которых нельзя проигнорировать. Первый из них – «ши» – означает «отдельная вещь или событие». Второй – «ли» – означает «принцип или паттерн трансценденции». Третий называется «ши ли у ай» и означает «между принципом и вещью нет препятствия» (или, быть может, «между ноуменом и феноменами нет границы»). Четвертый называется «ши ши у ай», что означает «между феноменом и феноменом нет препятствия». Итак, последний пункт был взят изолированно от своего контекста и сделан базисом популярной холистической философии. Это порождает в уме серьезное заблуждение.

В любом случае, смысл в том, что мир и вправду представлен последовательностями взаимосвязанных и взаимопронизывающих вещей-событий, однако не исключительно одномерным образом, как в поп-мистицизме. Все вещи взаимодействуют посредством кармической связи и кармического наследования, но вещи с большей структурной организацией не действуют совершенно равнозначно вещам более низких измерений; не могут более низкие измерения и включить в себя более высокие.

RV: Хорошо, но теперь мы подходим к сути вопроса. Что насчет абсолюта? Разве он не равнозначно представлен в каждой точке?

Уилбер: Он, как я уже сказал, парадоксален. Весь абсолют равнозначно представлен в каждой точке, и некоторые точки ближе к абсолюту, чем другие. Иерархия работает с явленной вселенной, где есть уровни возрастания реальности (или снижения иллюзии), ведущие наверх к абсолютно реальному. И эти уровни одномерно и равнозначно не взаимодействуют. Мне не известен ни один авторитетный исследователь вечной философии (Смит, Шуон, Генон, Кумарасвами, Паллис), который делал бы подобное утверждение или отвергал бы относительную иерархию.

RV: Но разве не могла физика открыть другую сторону парадокса – абсолютное единство или бесконечное целое, лежащее в основе явленного мира?

Уилбер: Давайте проследуем до логического завершения. Мы уже видели: то, что обнаружила физика, это в действительности унифицированное взаимодействие материальных теней. Она открыла, что различные физические частности суть взаимосвязанные процессы, – однако взаимосвязанные тени не есть Свет. Что до неявного порядка, мы видели, что он на самом деле является огромным измерением энергии; он не является радикально безразмерным или метафизически бесконечным. И если вы имеете в виду, что физика могла бы действительно заполучить доказательства, конкретные доказательства абсолюта… Что ж, сам абсолют, будучи всепронизывающим и всевключающим, неотличен от любого феномена, а посему его невозможно зарегистрировать каким-либо прибором или ухватить в каком-либо уравнении. То, что может быть функционально полезным в уравнении, должно быть переменной, отличной от других переменных, но абсолют не отличен и не отчужден абсолютно ни от чего.

RV: Понимаю. Так что он даже не может никоим образом попасть в уравнение или привнести сколь-нибудь заметные различия в плане теоретической информации?

Уилбер: Никоим образом. Иначе сам он будет только лишь очередной информацией, что сделает его совершенно относительным, или неабсолютным.

RV: Тогда что же действительно открыла новая физика? Я имею в виду, если не Дао, то что?

Уилбер: По моему мнению, просто голографию уровня 1, или факт взаимосвязи материальной или физической энергии. Около тридцати лет назад биологи обнаружили голографию своего уровня – уровня 2; это получило название экологии. Каждое живое существо влияет, сколь бы опосредованно это ни было, на любое другое живое существо. Социопсихологи открыли голографию ментального уровня – факт, что разум в действительности есть межсубъективный процесс коммуникативного взаимообмена, так что не существует такого явления, как отдельный или радикально изолированный разум. Современная же физика – ну, ей сколько исполнилось, уже порядка ста лет? – просто открыла аналогичную голографию на своем собственном уровне – уровне физико-энергетических процессов. Я не вижу, как можно иначе интерпретировать имеющиеся данные.

RV: Хорошо, но почему эта физическая голография в действительности не может быть тем же единством, что лежит в основе биологического, психологического и других уровней? Почему не может оказаться, что все эти подходы – физики, биологии, психологии и т. д. – просто с разных углов подходят к одной и той же основополагающей холистической реальности?

Уилбер: Если вы начнете объяснять, что имеете в виду под «различными углами», то обнаружите, что вам необходимо вновь ввести те самые различия, которые вы хотели преодолеть, говоря об «одной реальности». То есть в решении проблемы вы просто отошли на шаг назад. Если все это фундаментально различные подходы к одной реальности, тогда скажите мне сначала, почему в подходах есть отличия? Скажите мне, почему физические исследования отличаются, например, от литературных? По мере того как вы исследуете этот вопрос самым тщательным образом, вы придете к пониманию, что различия не являются чем-то исключительно произвольным. Это не просто взаимозаменяемые или равнозначные подходы, поскольку они в качестве предмета изучения берут различные классы событий, которые действительно отличаются друг от друга, ибо они демонстрируют различные размерности структурной организации, эволюционной сложности и логики развития. Подход к изучению водорода фундаментально отличается от подхода к изучению, скажем, смысла литературного произведения «Гамлет», хотя бы по одной причине, что первый феномен субментален, а последний – ментален. Итак, это не два разных подхода к одной и той же реальности: это два подхода к двум разным уровням реальности. Более того, сама реальность – абсолют как абсолют – в своей полноте или сущности раскрывается только на наивысшем, или предельном, уровне бытия. И только той душе, которая сама совершенно развилась до этого состояния.

RV: Понимаю. Так что остается еще только одна возможность: можно ли сказать, что, коль скоро все вещи, в предельном смысле, состоят из субатомных частиц, физика действительно продемонстрировала нам предельное единство мира?

Уилбер: Все вещи, в предельном смысле, не состоят из субатомных частиц; все вещи, включая и субатомные частицы, в предельном смысле состоят из Бога. Но вы упоминаете самую популярную позицию, являющуюся крайней формой редукционизма. Полагаю, что она популярна по той причине, что отлично подходит к идее схлопывания иерархии.

RV: Низведите все вещи до материальных частиц, затем откройте, что частицы голографичны, а далее объявите, что голография – это Дао.

Уилбер: Да, верно. Простоте редукционизма присуща странная привлекательность. Частично проблема просто состоит в том, что физики настолько привыкли работать с материальным миром, что, как правило, считают его «единственным миром» или «единственной вселенной», а посему делают заявления, наподобие «физика доказала, что все вещи в мире суть одно», тогда как, разумеется, ничего такого физика не сделала. Она не объяснила и даже не коснулась биоэкологического единства, не говоря уже о социопсихологическом сообществе и так далее. Физика работает с четырьмя основными силами – сильной и слабой ядерной силой, электромагнитной силой и силой тяготения. Но она ничего не может вам поведать о силе эмоциональной сексуальности, начинающей существовать на уровне 2. Не может она вам рассказать и о том, что же составляет хорошую литературу или как работает экономика, почему у детей развивается эдипов комплекс, в чем значение сновидения, почему люди кончают жизнь самоубийством и так далее. Все это ментально-символьные события, начинающиеся на уровне 3. Физика не работает с «единственным» миром, понимаете? Как я говорил, все это может приводить людей к серьезным заблуждениям.

RV: Но можно провести важные параллели, разве не так?

Уилбер: Вы имеете в виду параллели между различными уровнями и закономерностями различных уровней?

RV: Да. Я имею в виду, что законы физики, очевидно, могут поведать нам что-то важное о каких-то более высоких уровнях.

Уилбер: Да, я полагаю, что могут, но тут нам нужно соблюдать крайнюю осторожность. Более низкое сначала проявит свой вариант аналогового закона: в любой последовательности развития сначала возникает более низкое, так что крайний соблазн состоит в том, чтобы сказать, что более низкое оказывает причинное влияние на более высокий аналоговый закон. Вот почему в книге «Восхождение из Эдема» я так старательно указывал на то, что более высокое приходит через более низкое, затем опирается на более низкое, но не исходит из более низкого.

RV: Оно исходит из – или получает свою реальность от – более высокого измерения, а не более низкого измерения, верно?

Уилбер: Да, в результате процесса инволюции.

RV: Быть может, мы вернемся к этому моменту позже. А сейчас поясните, пожалуйста, что такое «аналоговый закон»?

Уилбер: Идея просто состоит в том, что каждое событие и принцип на более низком уровне – это всего лишь сокращенная (или редуцированная) нисходящая версия, или отражение, то есть меньшая степень выраженности событий и принципов, обнаруживаемых на более высоких уровнях.

RV: Не могли бы вы привести несколько примеров?

Уилбер: Эта идея не нова и она очень хорошо разработана в традиционных философиях. Согласно индуизму, к примеру, абсолютное блаженство Брахмана проходит ряд этапов потускнения, или ослабления, пока не начинает проявляться в виде волнения сексуального оргазма. В христианском мистицизме можно встретить идеи, вроде той, что закон природы – это просто частичная версия ментальной рациональности, представляющей собой, в свою очередь, редуцированное отражение Божественного Логоса. В буддийской психологии виджняны утверждается, что существует четыре класса сознания, где каждый представляет собой сокращенную версию Вселенского Ума. Это соотносится с идеей четырех тел и четырех основных состояний сознания – грубым, тонким, причинным и предельным (турийя). Данная идея состоит в том, что тело, или субстанция физической сущности, такая как простой камень, в действительности есть нисходящее отражение свободы и жизненности тонкого тела, связанного с разумом, а само тонкое тело – это просто истечение причинного тела; но и последнее есть лишь сжатие перед лицом вечности, или турийи.

RV: Данная идея также распространена и на Западе?

Уилбер: О да, я вас уверяю: можно найти столько же примеров и на Западе – от неоплатоников до сен-викторских мистиков. Любопытно, что она лежит в основе философии и одного из самых влиятельных современных западных мыслителей – Уайтхеда.

RV: Оказали ли на него влияние традиционалисты?

Уилбер: Должно быть, они ему были известны, но я считаю, что он пришел к данной концепции более-менее самостоятельно. Знаете, истина всегда покажет себя. Мне нравится думать, что очевидность данной истины просто не могла бы пройти мимо такого мыслителя, как Уайтхед. В любом случае, он взял идею, что более низкие измерения являются, в основе своей, редуцированными версиями более высоких, и всецело перевернул обычный подход к реальности с ног на голову. Он сказал: если вы хотите знать общие принципы существования, вам необходимо начинать идти сверху и использовать наивысшие события для того, чтобы освещать наинизшие, а не наоборот, как происходит в случае с обычным редукционистским рефлексом. Поэтому он утверждал, что о мире можно понять больше из биологии, чем из физики, и ввел организмическую точку зрения, что революционизировало философию. Он также говорил, что у социальной психологии можно научиться большему, чем у биологии, и затем ввел идею вещей как общества событий – идею составной индивидуальности. Он естественным образом считал, что вершиной образцового паттерна является Бог, и именно в Боге, предельном составном индивидууме, нужно обосновывать любые законы, или паттерны, обнаруживаемые в сокращенных версиях более низких измерений психологии, затем биологии и лишь потом физики. Идея, гениальная в своей формулировке, заключалась в том, что общие принципы бытия необходимо искать сначала в более высоких уровнях, а затем – путем вычитания – можно исследовать, насколько далеко вниз они простираются в иерархии. Нельзя начинать снизу и пытаться идти вверх, прибавляя вещи к более низким частям, поскольку некоторые более высокие части особым образом или вообще не проявляются на более низких ступенях. Пожалуй, его самыми любимыми примерами были творчество и любовь: Бог, по Уайтхеду, в особенности есть любовь и творчество. Но в более низких измерениях творчество редуцируется, проявляясь в человеке в виде маленькой толики свободы воли и почти полностью теряясь к тому моменту, как мы добираемся до атомных частиц. Вероятно, мы могли бы сказать, что принцип неопределенности Гейзенберга на физическом плане представляет собой все, что осталось от радикальной свободы Бога. Но смысл в том, что, если вы пытаетесь понять вселенную в обратном порядке (двигаясь от атомов и выше), вы застреваете в моменте, когда пытаетесь объяснить свободу воли, творчество, выбор и все, что отличается от преимущественно детерминированного космоса. Факт же состоит в том, что даже с небольшим количеством гейзенберговской непредопределенности физическая вселенная намного более детерминистична, или предопределена, чем даже уровень 2 – уровень биологических существ. Любой квалифицированный физик поведает вам, где будет находиться Юпитер десятилетие спустя (если исключить вероятность планетарной катастрофы), но ни один биолог не сможет вам рассказать, куда двинется собака через две минуты. Так что Уайтхед в стремлении освещать низшее высшим (а не наоборот) смог сделать творчество общим принципом, а затем понять детерминизм как частное ограничение, или редукцию, первичной созидательности. Если же, с другой стороны, начинать снизу, тогда вам потребуется понять, как можно вывести свободу воли и творчество из камней, а это попросту невозможно. Редукционизм – самое вежливое слово, которым можно охарактеризовать подобные подходы.

RV: Это необычайно, ведь мне встречалось столько попыток, предпринимаемых мыслителями нью-эйджа, вывести свободу воли из непредопределенности электрона или утверждений, что, дескать, человеческая воля свободна по причине непредопределенной волновой природы субклеточных компонентов человеческого организма и еще что-то в таком духе.

Уилбер: Да, похоже, что люди так чаще всего и делают. Это некое подобие рефлекса: наконец-то, после десятилетий разглагольствований о том, что физическая вселенная детерминированна, или предопределена, и, следовательно, человеческий выбор – иллюзия, мы обнаруживаем немного непредопределенности на физическом уровне и буквально слетаем с катушек. И в такой ситуации более чем естественно пытаться объяснить человеческую свободу или даже свободу Бога как взрыв наинизшего уровня. Радость настолько застилает нам глаза, что мы забываем о том, что только что совершили величайший редукционистский подвиг столетия: Бог – это огромный электрон на небе! С такими благими намерениями – и насколько вредоносная философия. Только представьте себе: есть множество физиков, которые ощущают, что физическая сфера в действительности всецело детерминистична (например, Эйнштейн) и что исследования в будущем могут открыть субатомные переменные, всецело подчиняющиеся закону причинности. Я не берусь утверждать, произойдет это или нет, но теоретически – что, если произойдет? Потеряет ли от этого бедный Боженька всю Свою созидательную силу? В тот день, когда будут обнаружены детерминирующие переменные, испарится ли свобода воли человека? Видите, в чем проблема?

RV: И все же столь многие мыслители нью-эйджа прибегают к физике и нейрофизиологии, дабы обосновать свои заявления о высшей трансценденции, мистицизме или просто свободной воле человека.

Уилбер: Да, причем таким образом, который даже ортодоксальные философы находят пугающе редукционистским. Позвольте зачитать вам цитату из высказывания недавнего президента Американской философской ассоциации: «Тело способно быть свободно независимо от того, что может быть верно согласно квантовым законам, и, более того, оно не могло бы быть свободным только лишь в результате их благоволения. Ведь если бы его свобода была только лишь свободой электронов, тогда, как уже было сказано, это свобода электронов, а не тела. Я убежден, что данное возражение против некоторых не столь давних попыток отнестись к человеческой свободе как к чему-то, выведенному из квантовой механики и структуры нервной системы, весьма верно». Эта мысль, разумеется, применима к Дао даже в еще большей степени, и все же приверженцы нью-эйджа, по-видимому, все меньше обращают на него внимание.

RV: Я думаю, все это весьма очевидно. Но теперь перейдем к более общему и популярному уровню: есть ли что-то плохое в таких книгах, как «Танцующие мастера Ву Ли», «Дао Физики», или любых других книгах, посвященных нью-эйджу и новой парадигме?

Уилбер: Я просто говорю о том, что необходимо соблюдать крайнюю осторожность в утверждениях, которые вы делаете, если вы хотите развить их от популярной гиперболы до реальной и устойчивой парадигмы.

Утверждения, наподобие «вселенная – это гармоничное и взаимосвязанное целое», «все вещи суть Одно» или «вселенная динамична и состоит из паттернов, а не статична и фиксирована», служат превосходным вводным материалом; все мы к ним обращаемся, чтобы в общем донести свою мысль. Но если говорить о чем-то большем, то они вводят в крайнее заблуждение.

RV: Как именно?

Уилбер: Что ж, если нарисовать на листе бумаги две колонки и в колонке «А» написать такие слова, как «фиксированный», «статичный», «изолированный», «множественность», «дискретность», а в колонке «Б» написать против них «гибкий», «динамичный», «паттерн», «холистичный», «единство», то, полагаю, большинство мыслителей нью-эйджа вообразят, будто мистическое воззрение представлено в колонке «Б». Но в действительности мистицизм направлен на трансценденцию обеих колонок – и «А», и «Б». Колонка «Б» столь же дуалистична, сколь и колонка «А» по той простой причине, что обе колонки являются противоположностями или зеркальными образами друг друга, а посему они обе частичны. Реальность не холистична. Она не динамична, не взаимосвязана, не едина и не унифицирована, – все это исключительно наши концепции о реальности. Как отмечал Чжуан-цзы в «Три поутру», утверждать, что все вещи есть одно, столь же дуалистично, сколь и утверждать, что все вещи есть множество. Вот почему в дзен говорится, что реальность «не-одно! не-два!». Это не является некоей очень утонченной или изощренной мистической доктриной. Это наипростейшая и фундаментальнейшая из всех мистических доктрин. Классический труд Мурти «Центральная философия Буддизма» это четко прояснил – уж точно что касается махаяны, – и то же самое для других традиций сделали и авторы от Шуона до Генона и Кумарасвами. Это простой и сутевой мистицизм.

RV: Абсолют нельзя никак описать?

Уилбер: Точно, включая и те слова, которые вы только что использовали. Абсолют, – и тут нам приходится обратиться к поэтической форме, – нельзя характеризовать или описать, ведь он не отстранен и не отличен от чего-либо, а следовательно, его нельзя описать как нечто одно, существующее среди других вещей. Он ниргуна – не имеющий качеств, или шунья – пустотность характеристик. Коль скоро не существует позиций вне абсолюта, нет такой позиции, которая позволила бы его описать. А если вы выйдете за пределы абсолюта, он перестанет быть таковым.

RV: И из этого следует…

Уилбер: Что ж, вот приблизительная аналогия. Представим себе, будто вся вселенная состоит лишь из трех объектов – квадратного, круглого и треугольного. Бог – это не сумма данных объектов, неважно, считаются ли они вещами или событиями…

RV: Как считает пантеизм…

Уилбер: Да. Бог не является суммой этих объектов, потому что вы могли бы уничтожить их все, а Бог все равно продолжил бы существовать. Следовательно, вы не можете описать Бога и в качестве какого-либо из свойств любого из объектов: Бог не является кругло-квадратным треугольником. И, что наиболее важно, Бог – это не еще один объект в дополнение к тем трем объектам. Бог – не Единая Вещь, отстоящая от многих вещей. Бог – не динамическая вещь, холистическая вещь или паттернизированная вещь.

RV: Если продолжить вашу аналогию, можно ли вообще что-либо сказать о том, чем является Бог?

Уилбер: Лишь в той мере, в какой вы помните, что это метафорическое, а не описательное утверждение. Бог не есть одна вещь среди множества, или общая сумма множества вещей, или динамическое взаимодействие множества вещей: Бог есть условие, природа, таковость, или реальность, каждой вещи, или события, или процесса. Он не отстоит от какой-либо из них, и все же он никоим образом и не ограничен ими. Он в тождестве с миром, но не идентичен ему.

RV: Вот почему вы ранее сказали, что абсолют предсущ миру, но не отличен от него?

Уилбер: Это доктрина татхаты, или таковости. Экхарт назвал ее сущностью каждой вещи-события. Даосы называют ее цзы жань, или «естественностью» каждого объекта. Также это очень близко подходит к значению как дхармы в буддизме, так и сахаджа в веданте. В любом случае, доктрина таковости, совмещенная с доктринами адвайты, или недвойственности, и шуньяты, или неописуемости, формирует самое фундаментальное и элементарное исходное положение во всех мистических традициях, хотя терминология, разумеется, сильно варьируется.

RV: Именно эти основы, как мы видим, и упускаются из виду в таком большом количестве нью-эйджевских описаний науки и мистицизма?

Уилбер: Я думаю, это так. Тот или иной автор, очевидно, пытается сказать, что современная наука открыла, что некоторые объекты являются в действительности процессами, а не статичными вещами, или треугольниками, а не кругами, а следовательно, считает он, и Дао треугольно, ведь так утверждает старая добрая физика. Однако на самом деле именно Дао содержит в себе вещи и события, но не может быть охарактеризовано ничем из этого. Оно не отличается от них, но его нельзя и описать с их помощью.

RV: И так можно сказать, что, поскольку частотная сфера в действительности является иной сферой, нежели считываемая сфера, это всего лишь две различных сферы, а посему одна не может быть мистической таковостью другой.

Уилбер: Да, это еще один важный момент. Частотная сфера попросту является еще одной сферой в череде сфер, а не тем одним, что не имеет второго. Ранее в таких терминах я об этом не думал, но так и есть. Позвольте мне вновь упомянуть: я считаю, что частотная сфера действительно существует, просто я искренне думаю, что она не имеет никакого отношения к мистическим событиям или подлинно трансцендентно-имманентной основе. И вы просто привели еще одну, причем весьма фундаментальную, причину, почему это так.

RV: Мне интересно, могли бы мы теперь перейти к идее эпистемологии, ведь ранее вы сказали, что эволюционная иерархия – это также и иерархия знания. Не могли бы вы подробнее этого коснуться?

Уилбер: Каждый уровень Великой цепи – это уровень прегензии, как мог бы выразиться Уайтхед. Каждый уровень прегензирует свою среду, или неким образом соприкасается с ней и познает ее. Как мы ранее упомянули, каждый уровень – это низложенная версия абсолютного сознания. В любом случае, если обратиться к простой трехуровневой иерархии тела, разума и духа, то три соответствующих данным уровням способа познания – чувственный, символьный и интуитивный. Христианские мистики называют их оком плоти, оком рассудка и оком созерцания. Даже Аристотель полностью осознавал существование данных сфер: он называл их технэ, праксис (или фронесис) и теория.

RV: И они представлены иерархически?

Уилбер: Да. Подобно тому, как око рассудка трансцендирует, но включает око плоти, око созерцания трансцендирует, но включает око рассудка.

RV: Можно ли расширить известную нам науку, с тем чтобы охватить все три сферы? Можем ли мы получить высшую науку бытия?

Уилбер: Да, я считаю, что мы можем говорить об этих сферах и характерном для них знании как о чем-то научном, но мы должны соблюдать предельную осторожность в отношении того, что именно мы имеем в виду. Давайте взглянем на это с такой стороны: у нас есть, по меньшей мере, три модуса, или способа, познания – чувственный, символьный и созерцательный. Данные способы познания соответствуют физическому телу, разуму и духу. Это довольно просто, но все становится несколько сложнее, когда начинаешь понимать, что разум, к примеру, может смотреть не только на собственную сферу, но и на остальные две сферы, так что в каждом случае вы будете получать фундаментально отличающийся тип знания. Схематично я мог бы изобразить это следующим образом:

RV: Стало быть, мы имеем три базовых способа и сферы познания: физико-чувственную, ментальную и духовную. (Они обозначены цифрами «1», «2» и «3».) Далее, в рамках самого ментального способа познания, у нас есть, сколько, три подкатегории?

Уилбер: Да, можно и так сказать… (Подкатегории обозначены буквами «а», «б» и «в».)

RV: Все зависит от того, какую из трех сфер в качестве своего объекта выбирает ментальный способ?

Уилбер: Да. Вслед за моим любимым ортодоксальным философом, Юр-геном Хабермасом мы можем охарактеризовать три данных ментальных подкатегории познания следующим образом. Когда ум ограничивает себя сенсорно-чувственным знанием, данный способ познания называется эмпирико-аналитическим, он имеет технический интерес. Когда ум работает с другими умами, это герменевтический, феноменологический, рациональный или исторический способ познания, он имеет практический, или моральный, интерес. Теперь мы можем сюда добавить и мистический взгляд, которого Хабермас напрямую не касается, и сказать, что, когда разум пытается познать духовную сферу, его способ познания парадоксален или радикально диалектичен, а его интерес сотериологичен. Вот я изображу это в виде схемы.

RV: Что такое герменевтика?

Уилбер: Изучение интерпретации и символического значения. В руках таких сложных философов, как Гадамер или Рикер, это на самом деле начинает означать ментальность, или разумность, в общем – то есть символьную интенциональность, смысл, или значение, и ценность. Понимаете, причина, по которой эмпирико-аналитические исследования столь ограничены – ограничены, на самом деле, чувственной сферой, – заключается в том, что они неспособны раскрыть даже природы, или смысла, ментальных произведений. Не существует эмпирического теста, который, к примеру, раскрыл бы смысл «Макбета», или смысл ценности, или смысл вашей жизни и так далее. Смысл – ментальное произведение, его можно определить лишь посредством истолкования, или того, что Хайдеггер назвал герменевтическим кругом.

RV: Большинству людей понятно, что вы подразумеваете под эмпирико-аналитическим способом. Можете ли вы прокомментировать третью подкатегорию – парадоксальную?

Уилбер: Идея попросту в том, что, когда разум пытается рассуждать об абсолюте, он обязательно породит парадоксы, именно в силу тех причин, которые мы обсуждали. Когда рассудок оперирует в данном режиме, мы называем его парадоксальным. Еще я слышал, как люди использовали термин «мандалический рассудок», и мне это понравилось. Можно и так, и так.

RV: Стало быть, вы утверждаете, что мандалический рассудок – это не созерцание, но у него есть и свои способы применения, не так ли?

Уилбер: Да, именно так. Оба этих момента необходимо подчеркнуть. Первый состоит в том, что парадоксальный, или мандалический, рассудок (то есть то, что получается, когда вы пытаетесь думать или писать о Дао, Духе или природе Будды) сам еще не является духом, не раскрывает он и сам Дух как таковой. Позвольте мне обозначить все пять способов познания следующим образом:

Номер «5» – это просто чувственно-материальное, или сенсомоторное, восприятие. Номер «4» – эмпирико-аналитическое ментальное знание, или идеи разума о сенсомоторном мире. Номер «3» – герменевтическое, интроспективное и феноменологическое знание, или знание разума о разуме. Номер «2» – парадоксальный, или мандалический, рассудок, или попытка разума думать о духе. Номер «1» – прямое знание духа самим духом, что является неопосредованным, или несимволическим, знанием, интуитивным и созерцательным.

RV: И ваш первый тезис состоит в том, что № 2 не следует путать с № 1.

Уилбер: Да, и это чрезвычайно важный, фундаментальный момент. Невозможно напрямую знать дух иначе, чем через радикальную духовную трансформацию, или прямое открытие ока созерцания в нашем собственном случае. Мы можем читать, думать или писать о Дао сутками напролет, и ничто из этого не есть Дао. Ни одна ментальная теория даже близко не подходит к Брахману.

RV: И коль скоро (если вы и вправду рассуждаете о Дао) у вас получается порождать лишь парадоксы, никоим образом нельзя предпочесть утверждение одной позиции другой. Я имею в виду, что нельзя сказать, что Дао есть динамический поток, ибо это половина дуализма в парадоксе.

Уилбер: Верно. Этого нельзя сказать, не противореча самому себе, как ясно показали и Нагарджуна, и Кант.

RV: Не уверен, что я понял, что вы имеете в виду.

Уилбер: Что ж, допустим, вы утверждаете, что Дао постоянно изменяется, что ничто не постоянно и все переменчиво. Это само по себе уже противоречие, ведь вы утверждаете, что «все течет, все изменяется», за исключением, очевидно, самого факта, что «все течет, все изменяется». Следовательно, самому факту должно быть свойственно постоянство. Однако это не работает. То же самое происходит, когда вы заявляете, дескать, реальность относительна, динамична, едина и так далее.

RV: Значит, Дао и постоянно, и непостоянно?

Уилбер: Или не то, не другое и даже не ни то и ни другое, как выразился бы Нагардужна. Но вы уже уловили: рассудок порождает парадоксальные утверждения, когда пытается ухватить абсолют.

RV: Но второй ваш тезис состоит в том, что данный тип рассудка имеет свою сферу применения?

Уилбер: Безусловно, это так, покуда мы не смешиваем мандалический рассудок (№ 2) с реальным прозрением-созерцанием. Один из способов его применения состоит в попытке намекнуть другим разумам о том, на что может быть похож Бог. Гегель использовал подобный диалектический разум с великой силой, хотя он всегда слишком близко подходил к тому, чтобы смешивать его с духовным прозрением. Еще одна цель, с которой Нагарджуна необычайно умело прибегал к мандалическому рассудку, состояла в применении диалектики для уничтожения рассудка как такового, дабы проложить путь для действительного созерцания, или праджни.

RV: В чем именно это выражалось?

Уилбер: Нагарджуна входил в полемику с оппонентом, желавшим описать абсолют (брахманы утверждали, что Бог – это абсолютное существо; некоторые буддийские нигилисты утверждали, что это пресечение; другие же называли его паттерном; были еще и те, кто называл Бога монистическим или объединенным и так далее)…

RV: Все из данных утверждений частичны и двойственны?

Уилбер: Да, и Нагарджуна демонстрировал это, оборачивая логику оппонентов против них самих, после чего она начинала противоречить их же собственным рассуждениям. Понимаете, если пытаться делать утверждения о реальности в целом, ваше же собственное утверждение есть часть этой реальности, и тогда это начинает напоминать руку, пытающуюся схватить саму себя, или язык, пытающийся почувствовать свой собственный вкус. Все переходит в бесконечную регрессию или же вопиющее противоречие. Нагарджуна использовал данное присущее рассудку ограничение, дабы исчерпать попытки рассудка ухватить дух, и тогда, если процесс осуществлен тщательно, вы становитесь более открыты к реальному созерцательному прозрению: ум просто умолкает, и в зазоре между мыслями рождается праджня, или, по крайней мере, может существовать. Но, что до самой реальности, она не есть ни «бытие», ни «небытие», ни «и то, и другое», ни «не то, не другое», – таковы четыре категории буддийской логики Нагарджуны, которые базировались на первоначальных «невыразимых вещах» Будды. Чем бы ни была реальность, это можно «увидеть» только и исключительно в результате сатори, или действительного созерцательного прозрения (способ познания № 1).

RV: И любая ваша попытка выразить «увиденное» породит только очередной парадокс…

Уилбер: Да, но данные парадоксы, если с ними искусно обращаться как с упайей, представляют собой мандалический рассудок (способ № 2), – и таково одно из его применений.

RV: Ранее мы начали говорить о науке – о высшей науке.

Уилбер: В общем, как я уже сказал, мы должны соблюдать предельную осторожность. Если под наукой мы имеем в виду совместное и экспериментальное знание, тогда все сферы, включая и высшие, могут быть научными. [См. главу 2.] Но они не могут быть исключительно чувственно-эмпирическими; не могут все они и напрямую участвовать в формировании теорий.

RV: Потому что теория есть ментальное произведение?

Уилбер: Да. Сенсорно-чувственный способ (№ 5) сам по себе не формирует теорий, ибо он досимволен. А духовный способ (№ 1) сам по себе не формирует теорий, потому что он надсимволен: действительная сфера его функционирования – непосредственное и неконцептуальное прозрение.

RV: Стало быть, это ограничивает теоретизирование тремя подкатегориями ментального познания.

Уилбер: Само теоретизирование – да. Только ментальные способы познания формулируют теории, хотя сами теории и могут пытаться объяснить другие сферы – сферы, которые сами по себе напрямую не формируют теорий. Разумеется, классическая наука была теорией, направленной на биоматериальную сферу. Иными словами, это эмпирико-аналитическая теория, или способ № 4. Разум создает теорию-карту объективного биоматериального мира, пристально вглядывается в этот мир, обычно путем контролируемого изменения данного мира, а затем подгоняет карту под полученные результаты. Хорошая карта становится моделью, а модель, которую так никогда и не опровергли, становится законом.

RV: А как же насчет теории в способе № 3?

Уилбер: Это феноменологическая философия, интроспективная психология, межсубъективная коммуникация, интерпретация, системы ценностей и так далее. Этот способ познания действительно формирует теории, или карты того, на что похож субъективный и межсубъективный мир.

RV: Но эти теории не проверяемы эмпирико-аналитическим способом, ибо они не являются сенсорно-чувственными референтами?

Уилбер: Верно. Их проверяют процедуры герменевтики, интерпретация, сообщества сходно мыслящих интерпретаторов, прямое феноменологическое ухватывание и так далее.

RV: Можете ли вы привести пример?

Уилбер: То, чем мы с вами сейчас занимаемся. Мы обмениваемся смыслами, символьными смыслами, и приходим к толковательному пониманию. «Что вы этим подразумеваете?» – вопрос осмысления, как видите. Это не эмпирически редуцируемое событие, и его нельзя объяснить при помощи физики, химии или биологии. «Гамлет» не состоит из электронов; он создан из символьных единиц смысла, и если редуцировать эти символьные единицы до бумаги, на которой они написаны, то они попросту будут уничтожены. Но я полагаю, что классическим примером является Фрейд. Несмотря на его неистовые попытки свести все к социобиологическому редукционизму (а они и вправду были совершенно неистовы), его методология почти всецело была герменевтической и феноменологической, вот почему я считаю, что он все еще может многое нам поведать, и вот почему столь многие структуралисты возвращаются к его работам в поисках озарений. Лакан ныне считается главным психологическим мыслителем Европы, а ведь Лакан представляет собой две вещи: структуралиста в линии Леви-Штросса и блестящего фрейдиста. Как бы то ни было, методология Фрейда состояла, по сути, в том, чтобы наблюдать за процессом произведения клиентом слов и символов, чтобы затем попытаться выяснить, что же в действительности могут означать данные символы. Он полагал, что сновидение, к примеру, должно происходить на двух уровнях, ведь клиент на самом деле является автором сна (это ведь его сон), однако сам клиент либо уверяет, что не знает его значения, либо страдает от сновидения как пассивный свидетель. Сновидение, иными словами, состоит из двух текстов – проявленного текста и латентного, или скрытого, текста. Проблемы вызывает именно скрытый текст. Так что частично работа психоаналитика состоит в том, чтобы найти этот скрытый текст, расшифровать его и интерпретировать для клиента. Это подобно расшифровке древнеегипетских иероглифов, и исключительно сенсорно-чувственные данные здесь не помогут, ведь то, с чем вы имеете дело в данном случае, это линии субъективных символов, скользящих друг по другу, дабы создать мир смыслов, намерений, ценностей, желаний и так далее. Это в точности как пятно Роршаха: эмпирическое пятно фиксировано и предзаданно; оно состоит из такого-то количества чернил, разлитых таким-то определенным образом. Но символические значения, которые могут быть порождены в связи с этим чернильным пятном, бесчисленны и вообще неопределимы посредством эмпиризма. Так что метод Фрейда состоял в использовании языкового диалога, чтобы раскрыть скрытые тексты, затем истолковать, или интерпретировать, эти тексты, с целью сделать значение скрытых симптомов более прозрачным для клиента. Именно появление прозрачности там, где ранее ее не существовало, и помогало процессу исцеления. Интерпретация, другими словами, ведет к озарению или пониманию. В результате воспроизводимых наблюдений и интерпретаций Фрейд смог создать различные карты, или теории, психологической сферы. Теории, которые нельзя было эмпирически проверить, как в случае с простым бихевиоризмом, но которые могли проверить те, кто желал заняться дисциплиной интроспективного толкования. Редукционизм Фрейда, заразивший столь многие его карты и теории, вызывает печаль, но вина в этом не лежит на его методологии. Это был чистый случай из разряда «мусор на входе – мусор на выходе», когда неверные исходные посылки привели к аналогичным результатам.

RV: Так что способ познания № 3 может быть теоретическим в том, что он также формирует и использует карты и модели своего же собственного уровня.

Уилбер: Да, но способ его верификации является герменевтическим, а не эмпирическим. Или рационально-феноменологическим, а не сенсорно-чувственным. Или лингвистическим, а не физическим. Если хотите, можете назвать это феноменологической наукой [диалогической наукой; см. главу 2].

RV: А способ № 2, то есть парадоксальный, – может ли он быть теоретическим?

Уилбер: Думаю, да, но в более широком смысле. Как я говорил, парадоксальный рассудок, покуда мы сохраняем осторожность, имеет свои сферы применения. Теория в этом смысле включает в себя создание карт или картографий более высоких и трансцендентальных сфер в помощь тем, кто еще их не видел, а также в целях накопления общего знания. Речь идет, так сказать, о мандалических картах и мандалической науке [глава 2].

RV: Можно ли проверить эти карты?

Уилбер: Да, можно, но только путем фактической трансформации до духовной сферы – путем пробуждения способа познания № 1. Их абсолютно невозможно верифицировать при помощи эмпирических или герменевтических процедур.

RV: Но будут ли подобные карты также парадоксальными?

Уилбер: Да, безусловно. Иногда так не кажется, ибо каждая система – исключительно в целях последовательности изложения, обычно работает лишь с одной стороной парадокса. Таким образом, буддисты называют высший уровень Пустотой, индуисты называют его Бытием, даосы будут утверждать, что он постоянно изменяется, а христиане назовут его непреходящим. Все это верно – и неверно; разницы нет. Этому свойственна парадоксальность. Понимаете, просто парадокс есть то, как недвойственность выглядит для ментального уровня. Сам Дух не парадоксален: его вообще нельзя никак охарактеризовать. Но когда ум пытается о нем помыслить, тогда недвойственность проявляется как две противоречащих друг другу противоположности, причем в отношении каждой из них можно показать, что она равно убедительна, ибо ни одна из противоположностей сама по себе не завершена. Следовательно, лучшее, что можно сделать, это утверждать обе стороны двойственности – или отрицать их. В первом случае получаем парадокс; в последнем – двойное отрицание. То, как я использую термин «мандалический рассудок», включает в себя и то, и другое, хотя в большей степени он применим к парадоксу. Однако моя идея состоит в том, что ни то, ни другое нельзя путать со способом познания № 1, или действительным созерцанием – истинной созерцательной, надментальной или надтеоретической наукой. Наукой Духа как Духа, а не исключительно чего-то символизируемого умом. Так что все эти способы познания можно называть «научными» до тех пор, покуда мы в каждом случае тщательно объясняем, что именно мы имеем в виду. Единственное, что меня беспокоит, заключается в том, что сторонники «новой и высшей» науки слишком часто фокусируются на одном из данных способов (обычно эмпирическом) и хотят распространить его на все остальные. Это ведет к редукционизму, результатом которого становится схлопывание иерархии, связанное с ошибкой равноценных теней, порождающей пантеизм… Поэтому используйте термин «наука» на свое усмотрение, но сперва, пожалуйста, уточните, что вы имеете в виду под данным термином, опишите ее методологию, отличите ее от других способов и дисциплин, и тогда мы сможем увидеть, с чем имеем дело.

RV: Рассмотрим идею применимости – или неприменимости – эмпирической науки к более высоким сферам, таким как ментально-субъективная или трансцендентально-духовная. Разве исследования физиологии мозга (эмпирической дисциплины) не рассказывают нам нечто о сознании и его деятельности?

Уилбер: Да, конечно же. Исследования мозга крайне увлекательны и важны, но я считаю, что данный подход еще и крайне ограничен.

RV: В каком смысле?

Уилбер: Что ж, давайте обратимся к размышлениям Фрейда на этот счет. В своей последней книге он весьма ясно выразил идею, что даже если мы и сможем прояснить все взаимосвязи между мозгом и сознанием, тогда – и это его собственные слова – «в лучшем случае это даст нам точную локализацию процессов сознания, но никоим образом не поможет нам в их понимании». Как я отметил (и как недавно открыли практически все исследователи), главным интересом Фрейда была герменевтика – интерпретация, осмысление и символьный дискурс.

RV: Его первым серьезным трудом было «Толкование сновидений».

Уилбер: Да. Даже если мы и можем локализовать сновидение (допустим, в правом полушарии) и даже если мы сможем описать его химические компоненты, мы все еще не будем знать его смысл. Смысл можно открыть только в герменевтическом круге, только в истории моей жизни и ее помыслов.

RV: Способ познания № 3, а не № 4.

Уилбер: Да. И это озарение теперь приводит к возрождению неэмпирической, нередукционистской, небиологической психологии. Мы имеем теоретиков межличностных отношений или объектных отношений – Салливана, Гантрипа, Фэйрберна, Якобсона, Эрика Эриксона. Мы имеем лингвистов и структуралистов – Лакана, Пиаже, Колберга, Роя Шафера, Рикера. Есть и информационные теоретики – самым известным среди них является Бейтсон. Все они работают с взаимообменом символов, или герменевтикой, и это революционизирует психологию.

RV: Можете ли вы привести небольшой пример, скажем, с точки зрения патологии?

Уилбер: Разумеется. Первоначально симптомы рассматривались в энергетических, или биофизических, терминах: вот тут давит ид, а эго давит в ответ, компромиссом становится замещенное удовлетворение в форме симптома. Тень, или личное бессознательное, считалась плодом действия различных сил. Это очень термодинамическая метафора. Итак, не отрицая, что в процессе участвует биоэнергетика, новое понимание просто указывает на то, что самость есть не столько текущее биофизическое событие, сколько рассказ или история. Самость, по крайней мере ментальная самость, это лингвистическая структура, произведение истории и производитель истории. Она живет посредством общения, или диалога; она сконструирована из единиц смысла, или символов; ее жизни свойственно течение, или история. Это и есть рассказ, или текст. И единственное, как можно понять, к примеру, «Войну и мир», это при помощи хорошей интерпретации. Что же на самом деле она значит, понимаете? Что же значит моя жизнь? Куда все это идет? Почему я это делаю? Какую ценность все это имеет для меня? И это герменевтика.

RV: А патология?

Уилбер: Патология имеет отношение к плохой интерпретации или, возможно, ложной интерпретации. И тень более не является вместилищем бессознательных сил: она становится вместилищем неправильной интерпретации. В некотором смысле, тень – это скрытый текст или подтекст, и, стало быть, она производит сценарии, смыслы которых ставят вас в тупик – плохую герменевтику, или скудную герменевтику, как в случае, когда кто-то говорит: «Я не знаю, почему сделал это, интересно, что же это значит?» Тень – это текст, который вы втайне пишете. Текст, авторство которого вы отказываетесь признать.

RV: И, стало быть, психотерапия?

Уилбер: Это процесс принятия или возвращения себе авторства, или ответственности, за текст своей собственной жизни, своей собственной самости.

RV: И ничего из этого нельзя с легкостью объяснить с эмпирической или физиологической точки зрения?

Уилбер: Герменевтику? Нет. Но я хотел бы добавить, что в системе, с которой я работаю, используется и биоэнергетика праны тела (или распределения эмоционально-сексуальной энергии), и ментальные единицы смысла, которые трансцендируют, но включают более простые биоэнергетические чувствования. Важно и то, и другое, но герменевтика важнее. В семиуровневой схеме, изложенной мною ранее, диета и физические упражнения работают с уровнем 1; биоэнергетика и эмоционально-сексуальный катексис работают с уровнем 2; герменевтика же и символическая интерпретация работают с уровнем 3 и частью уровня 4. Ничто из этого нельзя упускать из виду. Проблема чистой герменевтики в том, что она пытается утверждать, будто ид – это исключительно язык, что довольно глупо. У собаки есть сексуальные импульсы, но нет языка. У человека есть и то и другое. Попытки свести одно к другому попросту не принесут пользы. И то, и другое имеет свое место во вложенной иерархии.

RV: И, следовательно, эмпирическая физиология не может оказаться сколь-нибудь фундаментально полезной для понимания ментальной герменевтики?

Уилбер: Нет же, нет, это обратный редукционизм. Я такого не говорил. Герменевтика трансцендирует, но включает действие физиологии, как я уже упоминал для каждого из уровней иерархии. Так что, по моему мнению, действие физиологии лучше всего понять с точки зрения теории вырождения.

RV: В чем она заключается?

Уилбер: Если рассмотреть каждую из стадий эволюции, то можно обнаружить (и это часто отмечалось в исследованиях), что каждая более высокая стадия является синергической в отношении ее более низких компонентов: она включает их, но является чем-то большим, нежели они.

RV: В этом и есть смысл выражения «трансцендировать, но включать».

Уилбер: Да, это все та же идея: синергия – все та же идея. Соедините определенным комплексным образом безжизненную материю, и тогда рождается нечто являющееся бо́льшим, чем сумма ее частей. Рождается жизнь, или прана. Жизнь синергична в отношении материи и не может быть сведена до нее или полностью ею объяснена. Сходным образом, соедините определенным комплексным способом прану, и начинают возникать символы. Но символы – или психология – не могут быть объяснены жизнью – или биологией – точно в том же смысле, в каком биологию нельзя объяснить камнями. Каждый последующий уровень синергичен в отношении предыдущих. Итак, противоположность синергии – вырождение (или дегенерация). Если «А» является вырожденным по сравнению с «Б», тогда два или более состояний «Б» можно поддерживать поверх одного-единственного состояния «А». Например, если вы кому-то звоните по телефону, тогда по телефонным проводам проходит определенное количество электроэнергии. Однако также по проводам проходит и информация, и нельзя в точности сказать, сколько именно информации проходит, какого типа или какого качества передается информация, на основе только лишь количества энергии, ее поддерживающей. К примеру, с тем же количеством энергии (скажем, 100 киловатт или назовите любую другую цифру) вы могли бы сказать и «здравствуйте, как дела?», и «зизи лолло туд». В первом случае передается информация, во втором – только шум. На базе одного состояния энергетического обмена можно поддерживать несколько различных состояний передачи информации. В данном случае энергия вырождена по сравнению с информацией.

RV: И это происходит на всех стадиях эволюции?

Уилбер: Да, это происходит на каждом уровне вложенной иерархии. На самом деле, идея проста: вырождение – противоположность синергии.

RV: И вы видите подобное соотношение между мозгом и разумом?

Уилбер: Я полагаю, что это, конечно же, одно из возможных объяснений. Мозг – это, по сути, биофизический субстрат ментальных процессов. Можно еще ожидать и то, что духовные процессы оставляют свои следы в биофизическом субстрате – либо напрямую, либо посредством разума. Но ни в коем случае нельзя сводить ни разум, ни дух к мозгу или объяснять их всецело и исключительно посредством физиологии мозга. Пятно Роршаха все еще служит хорошей аналогией: существует один физический субстрат, одно фактическое чернильное пятно, но оно поддерживает несколько различных ментальных интерпретаций, и нельзя сказать, что интерпретации – это всего лишь чернила. Я думаю, то же самое справедливо и в отношении мозга и разума.

RV: Уровень мозга вырожден по отношению к уровню разума?

Уилбер: Да. Это будет значить, что изменения в физиологии мозга не будут настолько же значимы, как изменения в разумных ценностях. Например, я могу находиться в бета-состоянии мозговых волн и последовательно подумать две мысли с совершенно различными истинностными значениями: «2 + 2 = 4» и «2 + 2 = 5». Различие в ЭЭГ между ними крайне мало, но различие в истинностном значении колоссально. Стало быть, действительно существуют физиологические корреляты, но по отношению к разуму они вырождены.[153] Различия в физиологии не настолько значимы, насколько различия в истинностных значениях данных суждений. К слову сказать, обратите внимание, что никаким количеством физиологических исследований нельзя определить истинность или ложность этих суждений. Вам потребуется выйти за пределы физиологии мозга и проникнуть в межсубъективный круг логики и общения, дабы верифицировать ментальные истины, ведь, как мы сказали, разум трансцендирует, но включает физиологию, и истины первого не могут полностью удерживаться в истинах последней. Никакое количество измерений ЭЭГ не поможет вам доказать или опровергнуть, скажем, теорию макроэкономики Кейнса.

RV: Но это все равно оставляет за физиологией мозга способность оказывать важное, пусть и не причинное, влияние, не так ли?

Уилбер: Да. Данная теория все еще описывает определенные взаимосвязи и взаимодействия между мозгом и разумом, но при этом она не постулирует, с одной стороны, безудержный дуализм и, с другой, простой монизм, или тождество. Более того, согласно данной теории, мозг является настолько сложным по той причине, что ничто обладающее меньшей степенью усложнения не смогло бы послужить биофизическим субстратом логических или символьных процессов. Но данная теория избегает редукционизма утверждений, например, что литература – это причудливая игра электронов.

RV: Значит, теоретически, если мы поймем физиологию мозга во всей глубине, мы могли бы производить общие состояния и настроения и улучшать субстрат, например способность к запоминанию и тому подобное, но мы не сможем производить конкретных мыслей или идей в разуме.

Уилбер: Да. Изменение физиологических состояний будет подобно изменению пятен Роршаха. Вы будете получать целые новые последовательности настроений и реакций, но вы не сможете управлять всеми конкретными ментальными интерпретациями или действительными содержаниями. Так что, в данной теории, мозг все еще будет иметь значительное влияние на разум, но не будет оказывать на него детерминирующее, или причинное, влияние. Это также очень хорошо, на мой взгляд, укладывается в позицию Элмера и Элис Грин, считающих, что «весь мозг пребывает в сознании, но не все сознание пребывает в мозге».

RV: Это иерархия и вырождение.

Уилбер: Совершенно верно. Но это все еще оставляет нам важную задачу картографирования вырожденных взаимосвязей между разумом и мозгом, а также между духом и мозгом. Например, уточнение корреляций между волнами мозга и состоянием сновидения.

RV: И из-за влияния вырождения на основе физиологических изменений можно понять, что человек видит сон, но нельзя в точности выяснить, что именно он видит во сне?

Уилбер: Вот именно, это и есть вырождение.

RV: Это вопрос немного не по теме, но что могло бы определить содержание сна?

Уилбер: В целом краткий ответ будет в том, что предыдущая история текста-самости теперь считывается в процессе сна, в особенности его скрытые подтексты. На сцену выходит тень. И содержание тени определяется не столько текущей физиологией, сколько предыдущей историей, фактическими событиями прошлого, составляющими рассказ и историю, признаваемую данным человеком своей самостью. Вот почему Хабермас называет данный способ исследования герменевтико-историческим. И, наконец, именно поэтому Фрейда привлекала идея пытаться проследить историю генеза симптомов. Он хотел использовать метод исторической реконструкции, чтобы помочь личности увидеть, когда она начала писать скрытые, или тайные, или повинные тексты и истории, увидеть, как личность вытеснила тень, создав тайного автора. Тайный автор проявляется в снах и симптомах, и работа терапевта состоит в том, чтобы помочь личности интерпретировать значение симптомов (ну, знаете, например: «ваша тревога – это в действительности замаскированная, или скрытая, ярость»), пока она не окажется способной возвратить себе ответственность за них, авторизоваться в качестве их владельца, вернуть свое над ними авторство. Стало быть, даже если физиология и не может нам поведать, что говорит или подразумевать тень, она может нам показать, когда та имеет место быть, – и это чрезвычайно важно. Я считаю, что то же самое будет справедливо для любых психодуховных коррелятов, обнаруживаемых нами в биофизическом субстрате. Так что данные корреляции, даже хотя они проведены по принципу вырожденности, очень важны.

RV: И данная теория позволяет нам взглянуть на коррелирование высшего в низшем без того, чтобы редуцировать одно к другому?

Уилбер: По моему мнению, да.

RV: Вопрос на смежную тему: что вы думаете о работе Пригожина? Служит ли она эмпирическим базисом для более высоких трансформаций?

Уилбер: На мой взгляд, не служит, ведь я фактически согласен с Мэрилин Фергюсон, что работа Пригожина – позвольте зачитать – «восполняет критически значимый пробел между живыми системами и кажущейся безжизненной вселенной, в которой они возникли».

RV: Иными словами, это применимо, по сути, к пробелу между уровнем 1 и уровнем 2 в семиуровневой иерархии?

Уилбер: На мой взгляд, да. Теория Пригожина описывает сложности материальных преобразований, которые позволили жизни, или пране, эмерджентно возникнуть через материю (но не из нее). Это действительно увлекательные уравнения, но они не покрывают с такой легкостью или ясностью более высокие уровни, с третьего по седьмой.

RV: Почему нет? Наверняка же у них есть какая-то общая применимость?

Уилбер: Что ж, это, безусловно, верно, что существуют аналоговые законы на всех уровнях иерархии, как мы отметили ранее. Вопрос же состоит не в том, происходит ли трансформация на всех уровнях (ибо она происходит), а в том, какой именно уровень структурной организации действительно описывают данные уравнения? Я считаю, что есть достаточно общий консенсус, что они работают преимущественно с термодинамическими энергиями и энтропией, а не с символьной информацией или надфизическими и надментальными прозрениями. Диссипативные термодинамические структуры, судя по всему, лучше всего описывают процессы биоматериальных преображений, или уровней 1 и 2. Следовательно, это примеры общих преобразований, или трансформаций, но они не парадигматичны для всех них. Это подмножество эволюционных трансформаций, а не единственный или образцовый их тип. Как мы ранее сформулировали, это нисходящие отражения, или сокращенные версии, преобразований, которые происходят на более высоких уровнях, так что они, естественным образом, содержат определенные сходства, подобно тому, как можно сказать, что электрон и человеческая воля «не предопределены». Но попытки использовать более низкоуровневые проявления общего принципа, дабы объяснить более высокоуровневый прототип данного принципа, – это именно то, чего мы пытаемся избежать. Так что я считаю, что работа Пригожина очень важна – не потому, что я полагаю, будто он доказал законы психологической или духовной трансформации, а потому что он продемонстрировал, что сам процесс трансформации распространяется до самых низших уровней иерархии. Там он проявляется в крайне редуцированной форме, как и можно было ожидать, но все же проявляется.

RV: Значит, термодинамические диссипативные структуры по отношению к более высоким трансформациям будут вырождены?

Уилбер: Да. Что касается взаимодействия мозга и разума, если диссипативные структуры применимы к уровням 1 и 2, из этого следует, что они применимы к мозговому, или биофизическому, субстрату разума и посему занимают важное – ограниченное, но конкретное – место, которое мы обсудили ранее.

RV: Но существуют ли пути исследования и верификации каких-либо из более высоких способов познания, ведь они не эмпиричны?

Уилбер: Да, разумеется. Есть феноменологическое исследование и его верификация в сообществе межсубъективных интерпретаторов (которым мы с вами занимаемся прямо сейчас). Есть созерцательная практика и ее верификация сообществом надсубъективных медитирующих (как это происходит, скажем, между наставником дзен и его учеником [см. главу 2]).

RV: Но если обратиться к феноменологии и герменевтике в качестве примеров, разве исключительная интерпретация не сделает истину чем-то всецело субъективным?

Уилбер: Это зависит от качества сообщества интерпретаторов. Подлинная философия, психология и феноменология (не бихевиоризм и позитивизм, ибо это эмпирические, а не рациональные занятия) в большой степени зависят от качества сообщества интерпретирующих. Хорошие интерпретаторы, хорошие мыслители обосновываются в хорошей феноменологии. Они раскрывают те истины, которые применимы к субъективной сфере, и в этом смысле данные истины – это субъективные истины. Но это не означает, что они являются исключительно индивидуальным капризом. Во-первых, плохая интерпретация попросту не будет сочетаться с общим субъективным консенсусом. Она отвергается реальностью субъективной, но очень реальной и очень законопослушной, точно так же, как плохой эмпирический факт отвергается другими фактами. Во-вторых, феноменологическая истина, дабы ее признали за истину, должна пройти проверку в сообществе ментально сонастроенных интерпретаторов, точно так же, как эмпирический факт, дабы называться таковым, должен быть проверен относительно сообщества других фактов. Это не просто принятие желаемого за действительного и субъективная произвольность. Герменевтическая проверка столь же строга и требовательна, сколь и эмпирическая проверка, но, разумеется, эмпирическую проверку легче провести, потому что она осуществляется субъектом на объекте, а феноменология осуществляется субъектом на других субъектах или совместно с ними. Что намного труднее.

RV: Но разве не это так сильно помогло редукционизму? Все стремятся к методологической элегантности физики?

Уилбер: Думаю, да. Мы поддаемся искушению считать, что физика имеет единственный метод, и не видим, что физика работает с наипростейшим уровнем структурной организации, а посему производит относительно простые и легковоспроизводимые истины.

RV: Но разве вы сами не виноваты в обратном редукционизме? Взгляните на субатомный мир, он столь же сложен, как и биологический мир или человеческий символический мир.

Уилбер: Что ж, он сложен, но не настолько сложен, как более высокие уровни, по той простой причине, что человек содержит в себе электроны, а электроны не содержат в себе людей. Таким образом, все сложности электрона содержатся в человеке, но человек также содержит в себе и другие сложности, обнаруживаемые исключительно в нем одном, – чувство вины, тревога, отчаяние, желание.

RV: Да, я понимаю. Значит, мы должны делать равный или еще больший акцент на рациональной феноменологии, герменевтике и так далее?

Уилбер: Да, безусловно, но одна лишь герменевтика не является окончательным ответом. Понимаете, подобно эмпиризму, желающему низвести символ до ощущения, герменевтика хочет низвести дух до символа. Она хочет утверждать, что Бог – это просто идея, исключительно идея, разделяемая сообществом межсубъективных интерпретаторов. Она отказывается включить в свою методологию практику созерцания (способ познания № 1) и, тем самым, оказывается неспособна разглядеть, что Бога можно верифицировать как трансцендентальную реальность в сообществе надсубъективных медитирующих.

RV: Пусть на ментальном плане различные сообщества медитирующих и будут интерпретировать дух по-разному. Разум вырожден по отношению к Духу.

Уилбер: Верно. Когда разум говорит о духе, он генерирует парадоксы, или противоречивые интерпретации. Так и должно быть. Но в самой медитации верифицируется не какая-то конкретная интерпретация духа, а прямое и непосредственное тождество с духом и в качестве оного, и данное событие не поддается интерпретации, поскольку оно не является символьным или опосредованным событием. На ментальном же уровне, однако, могут быть только интерпретации события, самые парадоксальные, и это неизбежно. «И называют многим Того, кто в действительности один».

RV: Разве в современной физике не существует множества парадоксов (того, что называется «квантовыми коанами») и разве это не говорит в пользу того, что физика каким-то образом участвует в фундаментальной реальности, в мандалической логике?

Уилбер: Да, эта идея очень часто упоминается. Но в силу одного того, что абсолют всегда создает парадокс, наличие парадокса не всегда подразумевает абсолют, понимаете? Более того, сам я считаю, что в любой научной сфере крайне мало подлинных парадоксов. Реальный парадокс, не забывайте, означает, что два противоречащих друг другу события наблюдаются как равнозначно и одновременно происходящие. Например, если в данный момент на мой дом будет одновременно и лить, и не лить дождь, это будет настоящим парадоксом.

RV: Что насчет корпускулярно-волнового феномена: частица в одной ситуации действует как волна, а в другой – как частица?

Уилбер: Ну, в этом-то и весь смысл: это волна в одной ситуации и частица в другой. В любом отдельно взятом эксперименте она никогда одновременно, равноценно и абсолютно не действует как совершенная волна и как совершенная частица. Она осциллирует, или альтернирует, свои взаимоисключающие истины, и это дополнительность, а не настоящий парадокс.

RV: Так что же, в науке или философии нет настоящих парадоксов?

Уилбер: Я не выражался бы так категорически, но считаю, что безопасно будет сказать, что наиболее очевидные парадоксы оказываются обыкновенными противоречиями, что просто означает, что вы где-то оступились в своих рассуждениях. В эмпирическом исследовании противоречия обычно указывают на то, что серия экспериментов была проведена неверным образом. Это обычно исправляется уточненными исследованиями. В рационально-концептуальном исследовании то, что кажется парадоксом, обычно вызвано, как показали Рассел и Уайтхед в «Principia Mathematica», нарушением теории логических типов. Даже хотя Спенсер Браун и предложил способы переформулировать теорию типов, она все еще остается крайне полезной. Бейтсон выстроил вокруг нее практически всю свою карьеру.

RV: Если очень обобщенно, то о чем идет речь?

Уилбер: Речь, попросту, идет о том, что класс вещей не может быть членом самого себя. Это проявилось при попытке определить число как класс всех классов, сходных с данным классом. Но сама идея очень проста: класс всех стульев сам по себе не есть стул, класс всех яблок сам по себе не есть яблоко, алфавит сам по себе не буква и так далее. В любом случае, если вы нарушаете логическое типирование своих символов, то создаете псевдопарадокс. Это не настоящий парадокс, потому что он базируется всего лишь на плохой семантике. Например, если взять одно слово-символ, скажем – «стул», и дать ему два значения, причем чтобы каждое принадлежало разным логическим типам, а затем создать предложение при помощи этого слова, тогда вы можете породить псевдопарадокс. Вы можете сказать: «Этот стул не есть стул». Это конкретный стул, но он не универсальный стул и не класс всех стульев. Когда исследователи семантики произносят знаменитое высказывание Коржибского: «Что бы вы ни говорили в отношении того, что есть та или иная вещь, она не есть это!» – это не есть настоящий парадокс. Они имеют в виду, что «то, что вы говорите в отношении того, что есть вещь» – то есть, какое бы имя вы ей ни давали, какой бы символ ни использовали для ее описания – не следует путать с самой вещью. Первое – это класс вещей; последнее – член класса. Класс не является членом самого себя. Это прямое применение логического типирования, и оно лежит в основе значительной доли современной семантики и теорий соотношения карты и территории. Согласно ему, когда вы порождаете нечто похожее на парадокс, это значит, что вы перепутали логические типы.

RV: Теперь я припоминаю эту теорию. Не таким ли образом Рассел разрешил тот известный парадокс о критянине, который утверждал: «Все, что говорят критяне, ложь»? Коль скоро сам критянин это и сказал, правду ли он говорит или лжет?

Уилбер: Да, идея была в том, что критянин делает утверждение об утверждениях, и оно принадлежит другому логическому типу, чем общие утверждения, так что он не противоречил самому себе. Утверждение и метаутверждение рассматриваются на своих собственных основаниях, и в каждом случае решается, является ли то или другое истинным или ложным, на этом весь парадокс и заканчивается. Понимаете, теория логических типов, на самом деле, это всего лишь способ группировать классы и множества в иерархии возрастающего всевключения. Каждый следующий уровень Великой цепи, например, принадлежит более высокому логическому типу, пусть даже не все уровни как таковые на самом деле состоят из логики. И, в этом более широком смысле, теория логических типов – говорящая, что нельзя смешивать типы, – говорит: «не схлопывайте иерархию».

RV: Разве теория типов не привела к созданию теории шизофрении, базирующейся на концепции «двойного послания» (double bind)?

Уилбер: Это действительно было стержнем большей части работы Бейтсона. В шизофрении, согласно Бейтсону, происходит следующее: два послания разных логических типов противоречат друг другу, и человек, который принимает оба послания за равно истинные, колеблется между ними, пока, так сказать, не разрывается на куски. Поскольку у него отсутствует способность легко дифференцировать логические типы, он считает оба послания (которые всего лишь противоречат друг другу) равно истинными, или парадоксальными. Затем он оказывается не способен ни прийти к компромиссу с ними, ни отбросить какой-либо из них, ведь они теперь «равнозначны», но противоположны.

RV: Он в ловушке двойного послания.

Уилбер: Да, в ловушке двойного послания. Он нарушил принцип логического типирования, что породило псевдопарадокс, который разносит его на куски. Такое происходит во всевозможного рода информационных системах обратной связи. Если взять, к примеру, машину, которая устроена так, что включается по достижении какого-то нижнего предела и выключается по достижении какого-то верхнего предела, а затем начать сдвигать эти пределы в направлении друг друга, то машина будет включаться и выключаться на значительно меньших интервалах. Если вы, затем, схлопнете различие между пределами, то машина даст себе указание отключиться в тот же момент, когда она указывает себе включиться. Она оказывается в ловушке «парадокса», и прямо на ваших глазах будет судорожно корчиться, пока не сломается. В любом случае, я говорю о том, что, как в случае с подобным шизофреническим мышлением, если вы явным образом не обращаетесь к мандалическому рассудку, тогда парадокс обычно означает, что на самом деле где-то всего лишь имеется какое-то противоречие: парадокс свидетельствует о неаккуратном мышлении, а не о трансцендентальном разуме. В эмпирико-аналитических теории и исследованиях, а также в феноменологорациональных теориях и исследованиях то, что кажется парадоксом, обычно является указанием на патологию в вашей системе – где-то что-то пошло не так. Вместо того чтобы заявлять, что я, дескать, работаю с Дао, лучше вернуться назад и перепроверить ход своих рассуждений.

RV: Ранее вы упомянули Уайтхеда и то, что, по вашему мнению, позиция его не особенно согласуется с голографическими теориями. Думаю, сказанное вами в тот момент было достаточно ясным, но чем больше я об этом размышляю, тем больше запутываюсь.

Уилбер: Как именно?

RV: Обычно считается, что философия Уайтхеда сочетается с голографическими теориями, по меньшей мере, в двух смыслах. Во-первых, он сказал, что все во вселенной взаимодействует со всем. И, во-вторых, разве его философия не согласуется с идеей, прославленной принципом неопределенности Гейзенберга, о том, что субъект влияет на объект в момент восприятия? Или вы здесь не согласны с Уайтхедом?

Уилбер: Нет, я, в целом, согласен с Уайтхедом, но сам Уайтхед не был согласен ни с одной из указанных вами идей.

RV: Разве Уайтхед не утверждал, что все во вселенной прегензивно познает все остальное?

Уилбер: Он утверждал следующее: вещь прегензивно познает все в своей действительной вселенной, и ее действительная вселенная состоит только из ее предшественников, а не современников или потомков.

RV: Не понимаю.

Уилбер: Уайтхед считал, что вселенная состоит из последовательности событий, которые на несколько секунд начинают существовать, а затем, так сказать, угасают в космической памяти, что весьма похоже на концепцию ежемоментных событий-дхарм в буддизме хинаяны. Как бы то ни было, каждая сущность, или событие, начиная существовать, считается субъектом, и данный субъект прегензирует, или неким образом сознает, своих непосредственных предшественников, или те события, которые помогли ему сформироваться. Так что данные предшественники, или предки, выступают объектами для текущего события, или субъекта. Когда оно прекращает свое существование в качестве субъекта, оно становится объектом для своих потомков и так далее. Так что каждый субъект прегензивно познает всех своих предшественников (в некоторой степени, сколь бы ни была она незначительной), – но обратите внимание на то, что никакое событие не может прегензивно познавать своих потомков и никакое событие не может прегензивно познавать своих современников.

RV: Почему нет?

Уилбер: Потому что у событий, которые только начинают существовать, так сказать, нет времени, чтобы узнать друг друга. Два по-настоящему одновременных события в точный миг своей одновременности не оказывают даже минимального влияния друг на друга. У них не было еще возможности войти в причинный, или кармический, поток. Влияние, которое они действительно окажут, будет приложено к событию, непосредственно за ними следующему, – в системе Уайтхеда такое влияние называется причинностью. Если два субъекта расположены поблизости, высока вероятность, что оба они станут объектом для одного субъекта, который возникнет далее. Но, в ином случае, между ними никакого взаимодействия. И сущность не может прегензивно познать своих потомков в том же смысле, в каком Христофор Колумб не мог сознавать меня или вас.

RV: Значит, сущность прегензивно познает своих предков, но не современников и потомков?

Уилбер: Да, таков был взгляд Уайтхеда.

RV: И вы с ним согласны?

Уилбер: Да.

RV: А что насчет предвидения? Разве не является феномен предвидения примером того, как текущее событие прегензивно познает будущее или своего потомка?

Уилбер: Понимаете, если предвидение абсолютно реально и абсолютно возможно, тогда все события уже абсолютно предзаданы на все времена. Тогда нет таких вещей, как свобода воли, реальное творчество или подлинное свободное возникновение, нет даже таких вещей, как принцип неопределенности Гейзенберга. Такая вселенная во все времена и на всех уровнях является машиной абсолютного детерминизма. Сам я ни под чем таким не подпишусь.

RV: Хорошо, а что насчет второй идеи – идеи, которую, как полагают, доказала физика, что субъект во многих случаях создает свой объект.

Уилбер: Вы спрашиваете, согласен ли я с этим или согласен ли с этим Уайтхед?

RV: Давайте начнем с Уайтхеда.

Уилбер: Он совершенно с этим не согласен. И не забывайте, что Уайтхед был прекрасно знаком с современной квантовой механикой.

RV: Он отрицал квантовую механику?

Уилбер: Нет, он отрицал или, по крайней мере, отказывался принимать некоторые из упрощенных философских интерпретаций КМ, например такие, согласно которым объект создается или хотя бы изменяется, когда он прегензивно познается субъектом.

RV: В чем состояла его идея?

Уилбер: По мере того как какое-либо событие начинает существовать, по мере его становления субъектом, оно прегензивно познает своих предков (или причинные для него объекты) и, как следствие, изменяется этими объектами (или формируется своим непосредственным прошлым). Но объект не изменяется и, на самом деле, он не мог бы быть изменен своим субъектом или процессом прегензивного познавания, поскольку объект теперь существует в прошлом и как прошлое, а посему вы не можете изменить прошлое, просто о нем подумав или прегензивно его познав. Опять же, это подобно тому, как если бы мы сказали, что Колумб может на вас повлиять, но то, что вы сейчас делаете, не может повлиять на Колумба. Идея Уайтхеда состояла в том, что, коль скоро все события начинают и прекращают существовать в потоке течения, изменения или времени, то, по сути, то же самое происходит и в миллисекундах самого мгновения.

RV: Вы с этим согласны?

Уилбер: Да, безусловно. Это просто еще один способ сказать, что субъект содержит в себе объект, но объект не содержит в себе субъект. А это уже просто еще один способ сказать, что и вправду существуют невзаимные, или неравнозначные, взаимосвязи. Иерархия, конечно же, является сильно выраженной версией данного факта.

RV: Значит, вы не согласны с теориями нью-эйджа, утверждающими, что человеческий мозг как субъект создает воспринимаемый им объективный мир?

Уилбер: Он и вправду может создавать порядок в своем мире восприятия, или в материальном мире шумов, но сам по себе он не создает этого мира?

RV: Если бы он это делал, то это выразилось бы в бесконечной регрессии?

Уилбер: Да. Но основную мысль можно выразить и более просто: человеческий мозг не развивался в результате эволюции вплоть до периода, начавшегося примерно шесть миллионов лет назад, но вселенной около 13,8 миллиарда лет. Много вещей происходило еще до того, как появился человеческий мозг. Что до так называемой идеи «участвующего наблюдателя» в физике – или необходимости для объекта быть воспринятым разумом, с тем чтобы его вектор состояния коллапсировал, – подавляющее большинство ученых-физиков (тут можно упомянуть и классическую статью Дэвида Бома, опубликованную в 1975 году, которая показательно камня на камне не оставила от заявлений Джека Сарфатти на эту тему) считают данную идею либо ненужной, либо вообще смехотворной. Но многие теоретики нью-эйджа считают необходимым верить в данную идею, потому что они путают события, происходящие только лишь на физическом уровне, со всем Дао вообще: они думают, что коль скоро природа Будды (или Бог) едина со всеми вещами в акте их восприятия-создания, то и сам человеческий разум должен попытаться сделать то же самое для электронов.

RV: А как насчет соотносящихся с этим тем, таких как гипотеза Сепира – Уорфа: это идея, что язык, или разум, создает мир и что разные языки в действительности создают разные миры. По всей видимости, многое говорит в пользу верности данной идеи.

Уилбер: В этом есть частичная истина, но очень запутанная, поскольку, опять же, мы не уточнили, что именно мы подразумеваем под словом «мир». Имеем ли мы в виду физический мир, биологический мир, социологический мир или что конкретно? Ведь, понимаете, я убежден, что гипотеза Сепира – Уорфа совершенно неверна в отношении к физической, биологической сферам и к субментальным сферам в общем. Я не верю, что языковое сознание создает камни и деревья, хотя, очевидно, оно создает слова, при помощи которых мы отображаем эти сущности. Алмаз режет стекло независимо от того, какие слова мы используем для обозначения таких вещей, как «алмаз», «резать» и «стекло».

RV: Стало быть, если бы не существовало человеческого разума, то физические и биологические сущности все равно продолжили бы свое существование.

Уилбер: Да. Я, опять-таки, напоминаю вам о том очевидном факте, что данные уровни возникли ранее человеческого мозга, или разума, на миллиарды лет.

RV: Тогда относительно чего гипотеза Сепира – Уорфа верна?

Уилбер: Символы не создают материальную или биологическую сферы (уровни 1 и 2), но они буквально создают ментальные сферы (уровень 3 и части уровня 4). Но дело не только в том, что это более высокие ментальные уровни, а символы их отражают. Более высокие ментальные уровни и есть символы. Они состоят из символов так же, как дерево состоит из дерева. Поэтому обратите внимание на то, что мы сейчас обсуждаем эти две общих сферы – ментальную и субментальную – и что символы в отношении каждой из них играют разную роль. Они, по сути, отражают субментальный мир, но помогают создать ментальный мир. В первом случае они попросту репрезентируют, или отображают; во втором – они также и «презентируют», или создают. Например, символ «камень» отображает независимо существующий камень. Уберите сам символ, и камень (или чем бы он ни был) все равно останется. Язык не создает мир. Но такие вещи, как зависть, гордость, поэзия, справедливость, сострадание, цели, ценности и добродетели, существуют лишь внутри и в качестве потока символов. Стоит только убрать символы, и все эти вещи исчезнут. Измените символы, и вы измените смыслоощущение этих сущностей. Различные языки делают именно это; вот где уорфовские концепции могут быть применены.

RV: Итак, получается, что различие между символами, которые репрезентируют субментальные сферы, и символами, которые создают ментальные сферы, это то же самое различие между эмпирико-аналитическими и герменевтико-историческими способами познания?

Уилбер: Безусловно то же самое. Именно по этой причине методологии, интересы, структуры и процессы верификации настолько отличаются в этих двух формах познания. Понимаете, если вы работаете с эмпирико-аналитическим способом познания, вы, по сути, работаете с «зеркальной» моделью истины – моделью, прославленной позитивистами, как, например, в ранних трудах Витгенштейна. Утверждения истинны, если они правильно отражают факты, – в таком вот духе. Эмпирическое утверждение истинно, если оно более или менее верно отражает, или отображает, или репрезентирует, чувственный мир. Так и должно быть. Данная модель хороша для эмпирического типа истины [подробнее см. в главе 2]. Но когда дело доходит до чисто ментального, или феноменологического, мира, то простая зеркальная, или только лишь отражающая, модель перестает работать. В некотором смысле вы все еще занимаетесь отражающей деятельностью (все еще предлагаете теоретические карты и модели, как мы обсуждали это ранее); однако вы более не используете символы для отображения несимвольных событий. Вы используете символы для рассмотрения других символов в процессе, который создает новые миры с новыми возможностями и новыми истинами. И эти истины не имеют эмпирической, или исключительно сенсорно-чувственной, природы, а посему простая зеркальная модель здесь не применима. Или мы могли бы выразить это в виде аналогии: в эмпирических утверждениях вы пытаетесь отражать более низкие сферы через символы, с тем чтобы лучше их постичь. Но в ментальном мире, где символы рассматривают символы, это подобно использованию одного зеркала в попытках отразить другое зеркало, что само по себе отражает уже отраженное – и так далее в круге осмысления, который мы с вами вместе создаем всякий раз, когда ведем беседу. Это герменевтический круг. Самость осознает себя только через принятие на себя роли другого, – но то же самое равно истинно в отношении и самого другого. И вот мы, два зеркала-в-дискурсе, совместно творим друг друга в коммуникативном взаимообмене. И то, как вы ориентируетесь в этом мире, в этом герменевтическом круге, радикально отличается от подбрасывания камней и наблюдения, падают ли они с одинаковой скоростью в условиях вакуума, верно? В эмпиризме символы, используемые вами для репрезентации мира, просто более или менее отображают этот мир. Но в ментальном и языковом мире символы, которые вы используете, участвуют в создании этого мира, и в этом существенное различие.

RV: Что же происходит, если игнорировать это различие?

Уилбер: Феноменологи пытаются превратить все эмпирические истины в исключительно субъективные «со-творения», или соконструкты. Знаете, дескать, человеческий разум помогает соконструировать грязь и так далее. Сходное происходит и с излишне расширенной версией гипотезы Сепира – Уорфа. Эмпиристы же, с другой стороны, пытаются редуцировать герменевтический круг до категории исключительно сенсорно-чувственных транзакций. Но, поскольку они не могут обнаружить какие-либо чувственные референты, они объявляют разум «черным ящиком». Они отказываются пытаться картографировать герменевтический круг и вместо этого удовлетворяются «отслеживанием мышечных судорог», как выразился Толман. Философия вырождается в исключительный позитивизм, а психология – в исключительный бихевиоризм.

RV: Следовательно, общая парадигма…

Уилбер: Общая парадигма, на мой взгляд, должна будет включить все способы познавания, которые мы обсудили, а также все сопутствующие методологии. Она должна включить сенсорно-чувственные исследования и эмпирико-аналитические гипотезы и способы проверки. Она должна включить герменевтико-исторические исследования и интерпретации, формы концептуального анализа и синтеза. Она также должна включать мандалические картографии более высоких сфер, сколь бы они ни были местами парадоксальны, а также действительное выполнение созерцательных практик. Более того, общая парадигма в своей простой форме должна требовать социально-эволюционной позиции и призывать к претворению в жизнь социальной политики, направленной на то, чтобы помогать людям развиваться через стадии-уровни бытия. Она должна включать и попытки помогать вертикальной трансформации к более высоким уровням, и попытки очищать от нарушений и притеснений, горизонтально происшедших на уже существующих уровнях. Вертикаль связана с сотериологическими интересами, а горизонталь – с нормативными, или эмансипирующими, интересами (в том смысле данного термина, который использует Хабермас).

RV: Разве это не приведет к подходу социального инжиниринга в духе «мы знаем за вас, что для вас лучше»?

Уилбер: Нет, потому что в данной парадигме к трансценденции нельзя принудить. В эмансипации есть только участники. Принудить можно только к рабству, а к свободе принудить невозможно.

RV: Похоже, что ваша основная озабоченность в отношении голографической и нью-эйджевской парадигм, в общем, заключается в том, что большинство озвученных выше проблем упускаются из виду и игнорируются в методологии и эпистемологии. Иерархия, как вы высказались, схлопнулась.

Уилбер: Когда происходит коллапс иерархии, вы утрачиваете всякое соотносительное различение. Различные методологии – сенсорно-чувственная, эмпирико-аналитическая, ментальная и т. д. – схлопываются. Схлопываются и различные интересы исследователей-людей – технологические, морально-нравственные, эмансипационные и сотериологические. И начинают возникать всякого рода проблемы. В этом-то и заключалась проблема первоначальной голографической парадигмы. Поскольку ее сторонники выделили только два уровня, из-за этого пришлось отождествить частотную сферу с неявным порядком, а считываемую информацию считать тем, что принадлежит явному порядку. И пришлось представить диссипативные структуры в качестве связующего звена между частотной сферой и развернутой информацией – и тому подобное. Но затем Бом заявил, что неявный уровень не есть что-то предельное: есть сфера, «запредельная и тому, и другому». Это дает нам уже три сферы. Недавно он говорил о нескольких уровнях самой неявной сферы, а это дает нам скорее шесть уровней. Итак, это уже гораздо ближе к вечной философии. Я же предчувствую, что как только он начнет более подробно описывать эти сферы, то в результате получит традиционную Великую цепь. Он уже говорит о «сравнительно независимых субтотальностях», – очень похоже на то, как Хьюстон Смит определяет сферу, или уровень, с точки зрения вечной философии.

RV: В последнем интервью журналу «ReVision» он склонялся к тому, чтобы включать материю и мысль в качестве одной сферы.

Уилбер: Что ж, я полагаю, что частично это проблема, возможно, унаследованная им от Кришнамурти. Из-за того, что Кришнамурти настолько увлечен Светом, он по сути игнорирует любые попытки обсудить тени в пещере. Следовательно, он склонен схлопывать иерархию и смешивать такие вещи, как материя и символ.

RV: Поскольку все тени, в предельном смысле, иллюзорны, он считает, что они все равнозначно иллюзорны.

Уилбер: Да, налицо схлопывание иерархии. Думаю, что Бом вступил в русло этой довольно «нестрогой» философии, что и привело к включению материи, праны и разума как более-менее равноценных части явной сферы. Затем ему пришлось посмотреть на неявную сферу как на нечто, существующее более или менее равноценно параллельно материальным вещам и ментальным мыслям или в качестве их основы. Он, тем самым, отклонился от традиционного воззрения, согласно которому неявным в отношении материи попросту является élan vital, прана, или жизненная сила.

RV: Стало быть, прана – это неявный порядок, в который встроена материя?

Уилбер: Я думаю, что, с точки зрения традиций, это верно. Но это не отменяет возможности того, что материя возникает из океана физической энергии. Мне кажется, что таков был первоначальный смысл введенной Бомом физической импликативности (или неявности) или, по крайней мере, квантового потенциала. Моя мысль состоит в том, что и материя, и океан физической энергии кристаллизируются из праны. В этом смысле прана является импликативным (или неявным) порядком в отношении материи.

RV: И что такое прана? Как соотносится прана с разумом?

Уилбер: Прана импликативна по отношению к материи, но экспликативна по отношению к разуму; разум импликативен по отношению к пране, но экспликативен по отношению к душе; душа импликативна по отношению к разуму, но экспликативна по отношению к духу; а дух – это источник и таковость всей последовательности развертывания. (Здесь нужно сохранять предельную терминологическую осторожность: в зависимости от того, что вы подразумеваете под «импликативностью», можно расположить эти слова практически в обратном порядке. Если под импликативностью вы имеете в виду «обертывание», как в словосочетании «развертывание и обертывание», тогда прана обертывает материю, или импликативна по отношению к ней, или содержит ее в себе. Это может показаться чем-то тривиальным, но я видел, как многие авторы используют введенное Бомом понятие в совершенно противоположных смыслах. Я использую слово «импликативный», или «неявный», для указания на более крупный фон, из которого возникает «экспликативный», или «явный», порядок.) В любом случае, на мой взгляд, поскольку Бом первоначально систематически не проводил различий между материей, праной и разумом, он начал горизонтально искать скрытые измерения импликативности, в результате своей неспособности увидеть, что эти три сферы уже являются вертикальными измерениями импликативности по отношению друг к другу. Однако мне кажется, что сейчас он как раз занимается пристальным рассмотрением своей модели, так что поживем – увидим.

RV: Последний вопрос. Любому, кто вас знает, известно, что вы больше предпочитаете работать над своими собственными книгами, чем критиковать чужие труды. Что же вас вынудило отвлечься от собственной работы?

Уилбер: Идея о том, что для того, чтобы стать мистиком, все, что от вас требуется, – это выучить новое ментальное мировоззрение, распространилась быстрыми темпами. Если вы и в самом деле думаете, что способны включить абсолютное Дао в новую парадигму – и получить что-то иное, кроме массы противоречий и парадоксов, – то вы оказались в ловушке идеи о том, что путем только лишь выучивания новой парадигмы (какой бы она ни была) вы осуществляете процесс трансценденции – реальной трансценденции. Я неоднократно слышал, как делались подобные заявления. Это катастрофа. Вполне естественно, что это подталкивает меня к тому, чтобы как-то вмешаться в происходящее. Но факт состоит в том, что для духовной трансформации требуются долгие годы медитативной или созерцательной практики; для нее требуется моральное и физическое очищение; для нее требуется (или ей может существенно способствовать) прямой контакт с живым практиком, достигшим божественной реализации; для нее требуется прямое открытие ока созерцания, не имеющее никакого отношения к выучиванию очередной ментальной парадигмы, – все это остается без внимания. Понимаете, мы через все это уже проходили в случае с Аланом Уотсом. Бог тому свидетель, никто не сделал больше для мистических исследований, в особенности дзен-буддизма, чем Алан, и я не знаю ни одного человека моего поколения, интересующегося трансценденцией, кого бы он глубоко не тронул. Никто не может писать так, как Уотс. Никто. Но все ограничивалось именно этим: словами. Лишь к концу своей жизни он начал исподволь признавать, что центральным аспектом дзен является в действительности дзадзен. Но к тому времени большинство из тех, кто начинал с Аланом, уже занимались с Судзуки Роси, или Садзаки, или Соеном, или Катагири, – то есть они действительно практиковали и действительно трудились над своей духовной трансформацией. Это не «квадратный дзен», как в конце жизни признал и сам Алан. Следовательно, единственная правильная функция книги о дзен – убедить читателя в том, чтобы тот начал заниматься дзадзен, а тех, кто уже занимается, вдохновить на дальнейшую и более глубокую практику. Сходным образом, единственная основная задача книги о мистицизме – в том, чтобы убедить читателя заняться мистической практикой. Это в точности как с поваренной книгой: вы приводите рецепты и предлагаете читателю пойти и претворить рецепт в жизнь, действительно выполнить практику, а затем попробовать на вкус результаты. Подразумевается, что вы не будете учить рецепты, заучивая их наизусть, а затем заявлять, что, дескать, вы повар и мастер кулинарии. Но именно это многие – пусть и не все – сторонники новой парадигмы как раз и имеют в виду. Как выразился бы сам Уотс, это напоминает поглощение меню вместо обеда. Новая парадигма – это просто новое меню, но никто, кажется, больше не говорит о самом обеде. И это весьма прискорбно, вы так не считаете?

7. До/над-заблуждение

Мы видели, что одним из величайших препятствий на пути зарождения подлинно всеобъемлющей, или интегральной, парадигмы, является попытка обосновать ее только на одном из ряда способов познания, доступных душе. Такая попытка известна как категориальная ошибка. Ведь теперь кажется очевидным, что до тех пор, пока не будет признан полный спектр познавания, полный спектр бытия – всеобъемлющее мировоззрение – тоже будет оставаться чем-то сокрытым, недоступным и неуловимым.

Но на пути создания всеобъемлющего мировоззрения лежит еще одно препятствие, и, во всех смыслах, данное препятствие является самым удивительным из всех. В различных формах эта ошибка заразила психологов (от Фрейда до Юнга), философов (от Бергсона до Ницше), социологов (от Леви-Брюля до Огюста Конта); она в равной степени прячется как за мифологическими и романтическими мировоззрениями, так и за рациональными и научными; она существует до сих пор как в попытках провозглашать мистицизм, так и в попытках его отрицать. Пока это препятствие не будет преодолено, пока эта серьезная ошибка не будет распознана, я убежден, что, вне всяких сомнений, подлинно всеобъемлющее мировоззрение продолжит ускользать от нас. Данное препятствие мы называем «до/над-заблуждением» и в настоящей главе делается попытка раскрыть его значение.

Сущность до/над-заблуждения можно выразить достаточно просто. Давайте начнем с того, что просто допустим, что у людей и вправду есть доступ к трем общим сферам бытия и познания – чувственной, ментальной и духовной. Эти три области можно обозначить совершенно по-разному: подсознание, самосознание и сверхсознание; дорациональность, рациональность и надрациональность; доличностное, личностное и надличностное.

Смысл же, попросту, состоит в том, что, коль скоро дорациональное и надрациональное, каждое по-своему, нерациональны, неподготовленному взору они кажутся довольно сходными и даже идентичными. Когда происходит такая путаница – путаница «до» и «над», – то в конечном счете мы наблюдаем одно из двух заблуждений: либо надрациональные области низводятся до статуса доличностных, либо дорациональные области возвеличиваются до надрационального сияния. В любом случае, полное и общее воззрение на мир оказывается разорвано пополам и склеено посередине, так что одна половина реального мира («до» и «над») остается серьезно недопонятой и проигнорированной. Именно это недопонимание и является предметом нашего рассмотрения в данной главе.

Общая природа до/над-заблуждения

Концепция до/над-заблуждения (предлагаю далее использовать аббревиатуру ДНЗ) восходит к философии развития, наиболее ярко представленной Гегелем на Западе и Ауробиндо на Востоке, и психологии развития, находящей свое выражение в трудах Болдуина и Пиаже на Западе и традиции кундалини-йоги на Востоке. Это общее, учитывающее развитие и эволюцию, воззрение гласит, что в мире майи все вещи существуют во времени; поскольку мир времени – это мир изменений, все вещи в мире пребывают в постоянном изменении; изменение подразумевает нечто вроде различия от состояния к состоянию, то есть что-то вроде развития; таким образом, все вещи в данном мире можно рассматривать лишь как нечто прошедшее путь развития. По сути, процесс развития свойственен всем феноменам, а посему подлинная феноменология всегда отслеживает эволюцию, динамику, или развитие, – таково, например, было бремя «Феноменологии Духа» Гегеля.

Следовательно, согласно данной точке зрения, любой феномен существует в рамках и в качестве потока развития, и один из лучших способов ухватить природу феномена состоит в том, чтобы попытаться реконструировать его развитие – проследить его историю, картографировать его эволюцию, раскрыть его контекст не только в пространстве, но еще и во времени. Эта идея сама по себе является краеугольной для данного воззрения, и мы вновь и вновь будем к ней возвращаться. Но на мгновение давайте прямиком перейдем к следующему тезису: если пытаться рассматривать мир-в-целом с точки зрения развития, то сам мир будет выглядеть как нечто, развивающееся в определенном направлении, а именно – в направлении более высоких уровней структурной организации, более высокого холизма, интеграции, сознавания, сознания и так далее. И вправду, если окинуть взором имеющуюся на сегодня эволюционную летопись – простирающуюся от материи к растениям, низшим животным, млекопитающим и человеку, – то мы увидим явно выраженный рост в направлении увеличения сложности и сознавания.

Многие философы и психологи, рассматривающие течение данного эволюционного процесса, пришли к выводу, что явления не только лучше понимать как нечто развивающееся, но и что развитие как таковое движется к ноумену. Всем нам известны предложенная Тейяром де Шарденом эволюционная концепция точки омега и описанное Ауробиндо эволюционное влечение к сверхразуму, но того же понимания придерживались на Западе и такие философы, как Аристотель и Гегель. Гегель, к примеру, считал: «Абсолют есть Дух [в] процессе своего собственного становления; это круг, который предполагает свое завершение в качестве цели и имеет свой конец в качестве своего же начала. Он становится конкретным или действительным лишь в результате своего развития…»[154] «Конец», о котором говорит Гегель, аналогичен сверхразуму и точке омега: это состояние «абсолютного знания», в котором «Дух знает себя в форме Духа».

Таким образом, история (эволюция) для Гегеля, как и для вечной философии в целом, представляла собой процесс самоактуализации Духа. Значимо то, что Гегель видел три стадии, через которые проходит этот процесс развития. Он начинается с природы, или низшей сферы (сферы материи и простых телесных ощущений и восприятий). Эту сферу мы будем называть доличностной или подсознательной. Гегель часто говорит о подсознательной природе (то есть доличностной области) как о «падении» (Abfall), – но не в том смысле, что природа будто бы противостоит Духу или разлучена с ним. Скорее, природа есть просто «дремлющий Дух», или «Бог в Своей инаковости». Если выражаться точнее, природа есть «самоотчужденный Дух», или низшая форма самого Духа, находящегося в процессе возвращения к Духу.

Во второй фазе возвращения Духа к Духу, или преодоления самоотчуждения, развитие переходит от (доличностной) природы к тому, что Гегель называл самосознающей стадией. Это стадия типичного эгоического, или ментального, сознавания. Область, которую мы будем называть личностной, ментальной и самосознающей.

Наконец, согласно Гегелю, развитие кульминирует в Абсолюте, или открытии Духом Духа как Духа; данную стадию/уровень мы будем называть надличностной, или трансперсональной, или сверхсознательной.

Таким образом, обратите внимание на общую последовательность развития: от природы к человечеству и божественному; от подсознания к самосознанию и сверхсознанию; от доличностного к личностному и надличностному. Это отражено на рис. 1. Те же самые три основных стадии можно найти в трудах Бердяева и Ауробиндо, а Болдуин очень близко к ним подбирается в своей идее дологического, логического и гиперлогического. В любом случае, данная концепция имеет весьма широкое обоснование.

Рис. 1

Нам нужен еще один последний теоретический инструмент. Если движение от низшего к высшему есть эволюция, тогда обратное ему – движение от высшего к низшему – есть инволюция. (См. рис. 2.) Природа становится «падением», или «дремлющим Богом», или «самоотчужденным Духом», в результате предшествующего эволюции процесса инволюции, или нисхождения и «утраты себя» высшего в низшем. Можно это назвать Большим взрывом, когда материя (низшая сфера) появилась из Ничто (шуньята). Эволюция представляет собой последующее обращение Abfall вспять – возвращение Духа к Духу посредством развития. Ауробиндо очень много писал на данную тему, и я ограничусь здесь лишь общей отсылкой к его работам. Следует, однако, отметить, что инволюцию можно рассматривать символически и метафорически или же буквально и метафизически, но ни в том, ни в другом случае ее нельзя путать с любым движением или любой последовательностью движений, происходящей в рамках эволюции. Это все равно что перепутать взросление с зачатием. В любом случае, даже если мы всецело отринем космологические концепции инволюции Гегеля или Ауробиндо, мы, тем не менее, точно можем говорить об инволюции в общем смысле как движении высшего к низшему. В этом смысле она просто представляет собой феномен регрессии. Любой из этих интерпретаций будет достаточно для целей настоящей главы.

Рис. 2

Но теперь вернемся к общему процессу эволюции, или роста и развития в целом, и именно здесь начинает играть свою роль ДНЗ (сначала я приведу его упрощенную форму, а затем, по мере продвижения, мы сможем его уточнить).

Поскольку развитие движется от доличностного к личностному и надличностному и поскольку и доличностное, и надличностное, каждое по своему, неличностно, то доличностное и надличностное, как правило, неподготовленному взору кажутся сходными, даже идентичными. Другими словами, люди, как правило, смешивают доличностные и надличностные измерения, – в этом-то и состоит суть ДНЗ.

Эта ошибка имеет две основных формы: низведение надличностного к доличностному, что мы называем ДНЗ-1, и возвеличивание доличностного до надличностного, или ДНЗ-2. Если обратиться к рис. 1, то идея здесь в том, что когда присутствует непонимание тонких, но кардинальных различий между А и В, тогда оба конца карты развития схлопываются друг в друга. В случае ДНЗ-1 В схлопывается, или низводится, до А (и, тем самым, перестает существовать как В) – см. рис. 3. В случае ДНЗ-2, А возвеличивается до В (и, тем самым, перестает существовать как А) – см. рис. 4. Вместо двух ног развития мы получаем единичную ось.

Рис. 3

Рис. 4

Это схлопывание незамедлительно создает два противоположных мировоззрения. Поскольку реальный мир все еще содержит А, Б и В, то ДНЗ-1 и ДНЗ-2 все еще сталкиваются со всем спектром бытия, однако и первое и второе обязательно интерпретируют мир с точки зрения соответствующих дефектов своих воззрений. Таким образом, в соответствии с двумя формами ДНЗ рождаются два основных мировоззрения – редукционизм и элевационизм – в точности, как показано на рис. 3 и 4.

Итак, оба данных мировоззрения признают личностную сферу, и, более того, в обоих случаях считается, что развитие кульминировало в личностной области (это обусловлено тем, что личностная сфера – это осевая точка Б, единственная точка, которая является общей для обоих воззрений). Помимо этого, два мировоззрения кардинально расходятся, но их характеристики с поражающей точностью проступают при внимательном взгляде на, соответственно, рис. 3 и 4.

Первое мировоззрение (МВ-1) воспринимает развитие как процесс движения от доличностного источника в природе через ряд промежуточных достижений к кульминации в виде «высшей точки» эволюции – человеческой рациональности. Оно не признает никакого более высокого источника и никакой более высокой цели развития, рьяно отвергая необходимость даже упоминания этих потенциально «более высоких» уровней. Человек – существо рациональное, и рациональность есть все, что необходимо, дабы постичь и упорядочить вселенную. Это очень похоже на ортодоксальную науку.

МВ-2, с другой стороны, воспринимает развитие как процесс движения от духовного источника («на небесах») к кульминации в «низшей точке» отчуждения – то есть в греховном человечестве или индивидуальном и личностном эго. История, таким образом, рассматривается как история падения, а не восхождения, и человечество (или личностное эго) находится в конце падения, как изображено на рис. 4. Это очень напоминает ортодоксальную религию.

Итак, трудная и запутанная часть состоит в том, что, хотя до/над-заблуждение само по себе попросту является ошибкой, два мировоззрения, им порожденных, наполовину верны и наполовину ошибочны, – именно это и сделало настолько сложным суждение об их относительной ценности. Они верны, когда дело касается той половины развития, которое они не экзальтировали или не редуцировали, и ошибочны, когда дело касается той половины, с которой они обошлись неподобающе.

Можно подробнее рассмотреть общее развитие с точки зрения как (1) его природы, или его компонентов (включающих доличностные, личностные и надличностные аспекты), так и (2) его направленности (что подразумевает некое понимание – явное или неявное – процессов эволюции и инволюции). Если мы так сделаем, то можем ожидать, что у этих двух крупных, но частичных мировоззрений есть истинные и ложные утверждения о природе и направленности развития. Иначе говоря, каждое из этих мировоззрений содержит две важные истины и две крупные ошибки. В частности – и имея в виду природу и направленность в каждом из случаев: МВ-1 верно считает, что (1) мы обладаем доличностным, иррациональным и подсознательным компонентом, который действительно предшествовал рациональному и личностному в эволюции, и (2) направление действительной, или исторической, эволюции и вправду ориентировано от низшего к высшему. Оно ошибочно, когда (1) отрицает существование надличностного компонента и, тем самым, (2) отрицает, что может быть какое-либо движение вниз или нисхождение от Духа, какое-либо инволюционное падение (Abfall) из единства с Божеством и в качестве Него.

МВ-2 верно считает, что (1) есть надличностный компонент во вселенной и (2) в некотором смысле можно сказать, что все мы «живем во грехе», будучи отчужденными и отделенными от наивысшей тождественности с Духом. Оно, однако, ошибочно, когда заявляет, что (1) индивидуальное эго, или рационально мыслящая личность, это предел отчуждения от Духа и (2) подлинный Рай предшествовал эго в эволюции.

Наверное, стоит прояснить два последних пункта. МВ-2 в одном взгляде сочетает и то, что рациональное эго – это высшая точка отчуждения от Духа, и то, что, следовательно, эволюция вплоть до эго была райскими кущами, свободными от первородного греха. Соответственно, появление эго (Адама) в практическом смысле синонимично появлению первородного греха.

Но это просто мировоззрение ДНЗ-2. На самом деле, как показали и Гегель, и Ауробиндо, первоначальное отчуждение, или высшая точка отчужденности, начинается с материальной природы. Природа, или доличностный мир, уже является самоотчужденным Духом, в чем эго никак не участвовало; более того, природа – это величайшая точка отчуждения от Духа. МВ-2 упускает из виду этот ключевой момент, потому что оно ясно видит только движение от В к Б, тем самым неверно рассматривая наличие движения от Б к А, составляющее настоящую крайность духовного отчуждения. Эго (Б) есть всего лишь первая структура, которая в достаточной степени развилась, дабы самосознательно признать, что мир уже отпал от Духа. То, что произошло в исторических райских кущах (несколько сотен тысяч лет назад), было не началом первородного греха (или изначального отчуждения от Духа), а первым постижением уже существующей изначальной отчужденности от Духа. Тот же факт, что эго теперь может решить двигаться в направлении Духа или же отринуть его, просто усиливает иллюзию, что, дескать, одно лишь существование эго является зачинщиком всей существующей во вселенной отчужденности.

Другими словами, МВ-2 смешивает подлинное Падение, происходящее в инволюции, с неким падением, предполагаемо произошедшим в процессе эволюции. И оно вынуждено так поступать, поскольку отчетливо признает только лишь ось между Б и В, а следовательно – оказывается неспособно объяснить предшествующее падение до низшей точки А. Далее кажется, словно эволюционное возникновение эго знаменует собой достижение Духом зенита отчужденности, тогда как в действительности возникновение эго знаменует собой то, что Дух на полпути к возвращению домой: он прошел путь от доличностного подсознания природы к личностному самосознанию Духа. Тот факт, что эго, будучи на полпути к Духу, является первой структурой, которая достаточно разумна, чтобы осознать свое уже состоявшееся падение, или падшее состояние бытия, приводит к ложному впечатлению, будто именно эго и вызвало данную болезнь. Тогда как на самом деле оно является половиной лекарства, требуемого для ее исцеления.

Нет сомнений в том, что эго, безусловно, является частью падшего, или отчужденного, мира, и, будучи тем, что впервые осознает свою отчужденность, оно страдает вдвойне. Этот новый тип страдания приводит эго к мысли, что, поскольку еще вчера оно так не страдало, вчерашний день, должно быть, был надличностным блаженством, тогда как он был исключительно доличностным забвением, или неведением. Природа спит во грехе, Бог пробужден без греха, – а человек застрял где-то посередине: он пробужден во грехе. Или можно выразиться следующим образом: природа – это бессознательное несовершенство, Бог – сознательное совершенство, а бедный человек – сознательное несовершенство. Теперь человек и вправду может «грешить», выбирая движение против Духа, или же действовать «нравственно», выбирая движение к Духу, но этот выбор, сколь бы важным он ни был, все равно плавает в океане предшествующего ему отчуждения. Дело не в том, что, делая неправильный выбор, мужчины и женщины создают отчуждение, а в том, что, делая правильный выбор, они способствуют его преодолению.

Однако неспособность уловить этот момент не только обесценивает роль эго, но и возвеличивает и романтизирует природу. Природа, вместо того чтобы рассматриваться как бессознательное несовершенство, кажется бессознательным совершенством, словно совершенство возможно вне Самореализации. Затем начинает казаться, будто предыдущие стадии эволюции (доличностные, подчеловеческие, подсознательные стадии) являлись чем-то вроде надличностного рая, тогда как они в действительности не представляли из себя ничего, кроме действия физических сил и животных влечений.

Так и возникли универсальные мифы об утраченном Эдеме, которые, к сожалению, были восприняты не как аллегория предшествующего в инволюции Падения (Abfall), а как буквальная история того, что произошло на Земле в ходе недавней эволюции. Естественно, ученые, которые, как оказалось, верно трактуют часть эволюционной летописи от А до Б, с ликованием продолжили указывать на то, что человеку предшествовали не ангелы, а обезьяны. В то же время большинство ортодоксальных религий предприняли продолжительную серию унизительных отступлений и смехотворной апологетики, пытаясь заставить принять неправильную половину своего, в ином случае, вполне приемлемого мировоззрения в качестве предмета абсолютной веры.

Таково простое и общее введение в ДНЗ и два базовых типа мировоззрений, ему свойственных. На оставшихся страницах настоящей главы мы исследуем эти две формы ДНЗ в том виде, в каком они проявлялись и все еще проявляются в психологических, антропологических и социологических теориях. Но я должен сделать так, чтобы стало совершенно ясно, чего я пытаюсь достичь в ходе последующего обсуждения и чего я достичь не пытаюсь. Поскольку данное изложение является вводным, я, как правило, буду приводить только один, реже два общих примера каждого вида ДНЗ, который мы будем обсуждать, избегая, по возможности, технических подробностей. Это не значит, что перечень примеров этим ограничивается или же что я привожу самые важные из них. Я всего лишь использую те примеры, которые наиболее удобно использовать в целях нашего обсуждения. Тот факт, что я указываю на того или иного конкретного теоретика, утверждая, что он совершает ДНЗ в каком-то одном случае, не обязательно означает, что он совершает данную ошибку и во всех остальных случаях. К тому же я не берусь утверждать, будто различные теории всегда четко попадают под одно или другое мировоззрение, присущее этим двум типам ДНЗ (хотя это и происходит довольно часто); в контексте данного рода ошибки встречается ряд незначительных вариаций, с несколькими ситуационными комбинациями и смешениями этих двух форм. Наконец, многие важные теоретики всецело – или, по крайней мере, в большей степени – избегают ловушки ДНЗ. Помимо Ауробиндо, Болдуина, Гегеля и Бердяева, которых мы уже упомянули, я хотел бы включить в этот список Маслоу и Ассаджоли, а также многих других трансперсоналистов, которым, по моему мнению, не свойственны значительные до/над-заблуждения. Моя общая цель состоит в том, чтобы просто использовать ряд разнообразных примеров в качестве иллюстраций того, каким образом до/над-заблуждение может проникать в различные теории, личностные и надличностные, и как мы можем начать работу по исправлению соответствующих дисбалансов.

Примеры ДНЗ в психологических теориях

В «Проекте Атман» я взял дюжину или около того переменных и описал то, как в соотнесении с каждой из переменных разворачивается процесс психологического развития человека через три общих сферы. Переменные эти включали такие параметры, как время, пространство, абстрактная логика, эго, самоконтроль, социализация, конвенциональная мораль, дифференциация субъекта и объекта, идея единства, или целостности, вербальная ментальность, четкость восприятия, тревога-вина и ужас перед смертью. В общем, идея была в том, что развитие имеет тенденцию двигаться, скажем, от дологических к логическим и надлогическим формам сознания (см. работы Болдуина); от доконвенциональной к конвенциональной и постконвенциональной морали (см. работы Колберга); от досубъектно-объектной дифференциации к субъектно-объектной дифференциации и надсубъектно-объектной дифференциации; от доличностного ид к личностному эго и надличностному духу; и так далее для каждой из данных переменных.

Вывод же состоял в том, что если нет четкого понимания по всем известным переменным, как довременность отличается от надвременности, доэгоическая импульсивность – от надэгоической спонтанности, доличностное неведение – от надличностной пустотности, довербальный импульс – от надвербального прозрения, доличностное слияние – от надличностного единства и так далее, тогда начинает активно действовать ДНЗ в одной из двух своих печально известных форм.

В отношении психологического развития человека два основных примера ДНЗ-1 и ДНЗ-2 представлены в трудах, соответственно, Фрейда и Юнга (хотя, как мы увидим, этими двумя фигурами ДНЗ в психологической дисциплине не исчерпываются). Фрейд верно распознал доличностное ид (А) и личностное эго (Б), но он редуцировал все духовные и надличностные переживания (В) до доличностного уровня; все надвременны́е прозрения объяснялись как довременны́е ид-импульсы; надсубъектно-объектное самадхи воспринималось как регрессия к досубъектно-объектному нарциссизму; надвременно́е единство интерпретировалось как доличностное слияние. Фрейд во всех смыслах следовал МВ-1 (рис. 3). МВ-1, конечно же, не ограничивается одним Фрейдом. Оно представляет собой стандартную, классическую и критически не осмысляемую ортодоксию на Западе; ее придерживались многие, от Пиаже до Салливана, Адлера и Ариети.

По моему мнению, Юнг последовательно придерживается противоположной ошибки. Он правильно и очень явно признает надличностное, трансперсональное, или нуминозное***, измерение, но нередко смешивает или путает его с доличностными структурами. Для Юнга есть только две основных области: личная и коллективная. И, как отметил сам Ассаджоли, Юнг, как правило, затушевывает огромные и глубокие различия между низшим коллективным бессознательным и высшим коллективным бессознательным; то есть между доличностной коллективной и надличностной коллективной областями. Таким образом, Юнг не просто время от времени приходит к возвеличиванию ряда инфантильных мифических форм мысли, он зачастую подходит к Духу с регрессивных позиций. В любом случае, он и его сторонники, тем самым, имеют склонность признавать только две основных сферы – эго и Самости, – и человеческое развитие, следовательно, рассматривается как нечто происходящее вдоль оси «эго – Самость», что в действительности точно отображено на рис. 4, где Самость находится внизу, а эго наверху. Это МВ-2 в чистом виде, и, как мы убедимся, оно разделяется многими трансперсональными психологами, даже теми из них, кто не признает Юнга.

Кстати говоря, многие юнгианцы действительно признают тот факт, что развитие происходит через две основных фазы: сначала развития, а затем – трансценденции эго. Это вполне допустимо. Однако, поскольку они более или менее работают лишь с одним действительным крылом развития (Б – В), они вынужденно налагают вдвое утяжеленное бремя на эту единственную ось. Вместо того чтобы видеть развитие как нечто разворачивающееся от А к Б и В, они считают, что оно разворачивается от В к Б и затем назад к В. Не от бессознательного доличностного к личностному и надличностному, а от бессознательного надличностного к личностному и надличностному. Не от доэгоического к эгоическому и надэгоической Самости, а от Самости к эго и затем обратно к Самости. Вместо рис. 1 они в уме держат рис. 5, который для своего удобства они изображают в точности так же, как и рис. 4. (Тот факт, что рис. 5 имеет два крыла, не должен скрывать от внимания сущность изображенного на нем ДНЗ.)

Рис. 5

В данного рода теориях доличностное измерение как доличностное измерение, судя по всему, игнорируется. Однако на самом деле происходит то, что за теоретическими кулисами доличностное попросту возвеличивается до квазинадличностного статуса. Это приводит к множеству результатов (которые мы рассмотрим ниже), в том числе впоследствии оно может проявиться в виде некоего подобия инфантильного психологического «Эдемского сада». Хотя мы и можем согласиться, что младенчество свободно от определенных концептуальных тревог, данная «свобода» вызвана, на мой взгляд, не надличностной защищенностью, а доличностным неведением. На таком понимании в равной степени настаивал и Маслоу.

Данные теории на самом деле постулируют нечто вроде U-образного разворота на 180 градусов прямо посередине процесса развития. Это простой и предсказуемый результат схлопывания ДНЗ-2. Но идея подобного U-разворота подкрепляется и родственным заблуждением. Вместо того чтобы видеть инволюцию как то, что проходит от В к Б и А, а эволюцию – как то, что проходит от А к Б и В, данный взгляд рассматривает движение от А к Б как инволюцию (или движение «величайшего» отчуждения – называемого в юнгианской теории «отчуждением от Самости»), а от Б к В – как «единственное» движение в направлении эволюции. Соответственно, он упускает из виду или отрицает то, что движение от А к Б является первой частью эволюции и, если уж говорить об инволюции или отчуждении, то именно А, а не Б, дальше всего отстоит от Самости (или Духа). Таким образом, эго-разум, в истинной форме МВ-2, ошибочно рассматривается как высшая точка отчуждения, а не высшая точка самосознающего признания уже наличествующего факта отчуждения – точка, находящаяся на полпути к возвращению к Духу, или преодолению уже существующей отчужденности.

На мой взгляд, в дополнение к Юнгу и его последователям, такое ДНЗ-2 и связанное с ним мировоззрение можно обнаружить, в разнообразии внешних обличий и в различной степени, у большого (но, безусловно, не подавляющего) числа трансперсональных психологов – в крайне влиятельных трудах Нормана Оливера Брауна, в книге Матте Бланко «Бессознательное как бесконечная совокупность», в моих собственных ранних трудах – «Спектре сознания» и (в меньшей степени) «Никаких границ», у Уэлвуда, Алана Уотса, частично у Бергсона, Уордсворта и фактически у всех романтических психологов и философов. Поскольку есть понимание, что Дух находится за пределами эго, но неэгоические сферы при этом отчетливо не дифференцированы на доэгоические и надэгоические, то результатом становится всепронизывающее обесценивание эго и/или возвеличивание до-эго. Тогда, быть может, следует себе напомнить, обратившись к словам Мехер Бабы:

Человеческое сознание не отличалось бы от хранилища накопленных отпечатков различных переживаний, если бы оно также не содержало в себе принцип эгосфокусированной интеграции. Данный процесс [то есть эго] подразумевает способность скреплять воедино различные переживания как части единства, а также способность их оценивать через взаимоотношения. Интеграция противоположностей опыта – это условие, необходимое для эмансипации сознания от порабощения со стороны [доличностных] навязчивых влечений и отвращений, которые, как правило, доминируют в сознании. И ранние попытки обеспечить подобную интеграцию осуществляются через формирование эго.

Роль, которую в человеческой жизни играет эго, можно сравнить с функцией балласта на корабле. Балласт защищает корабль от излишних колебаний; без него тот был бы слишком легок и нестабилен, и существовала бы опасность его опрокидывания. Душевная энергия оказалась бы в ловушке лабиринтов двойственного опыта и распылялась бы по пустякам, если бы не было координирующего ядра, связывающего воедино активные тенденции, рожденные из относительно независимых инстинктов, унаследованных от [доличностного] животного сознания. Формирование эго служит цели придания сознательному процессу определенной степени стабильности и обеспечивает рабочее равновесие, способствующее организованной жизни.[155]

Тем самым, заключает Баба, «было бы ошибкой вообразить, что, поскольку эго возникает только с тем, чтобы исчезнуть, в нем нет никакой необходимости в длительном путешествии души. Хотя эго и не должно быть постоянным, поскольку его можно трансцендировать и перерасти в результате духовных устремлений [крыло от Б к В], фаза формирования эго [от А к Б] должна, тем не менее, рассматриваться как временно необходимая».[156]

Непонимание ДНЗ-2, которое обесценивает эго и возвеличивает доэгоическое, раздувается в зловещих пропорциях, когда речь идет о некоторых (но, безусловно, не всех) формах «авангардной» психотерапии, или психотерапевтических методов «развития человеческого потенциала» или «гуманистической/трансперсональной психологии». Попросту говоря, проблема заключается в том, что многие, если не большинство из тех, кто ищет психотерапевтическую помощь или нуждается в ней, страдают преимущественно от доличностных фиксаций, диссоциаций и навязчивых одержимостей, не имея достаточно сильного эго, дабы трансцендировать эти дочеловеческие проявления злости, импульсивности и влечений, которые, как следствие, угрожают нахлынуть и затопить все их существование. Если они работают с психотерапевтом, придерживающимся чистой формы МВ-2, тот предлагает им «отпустить» ту самую структуру – структуру эгоической концептуализации и интеграции, – в создании и усилении которой они столь отчаянно нуждаются. Подобные терапевты, придерживающиеся МВ-2, упускают из виду тот простой факт, что, обесценивая эго и возвеличивая доэгоические сферы (сферы, включающие тело, чувства, импульсивность, ощущения, непосредственность переживания, чакры 1–3), они в действительности поддерживают сферы, которые более самоцентрированы и нарциссичны, чем эго, и которые, следовательно (если их не превзойти), в действительности и составляют значительную часть той проблемы, которую участники процесса пытаются решить.

Есть удивительный пассаж из повести Сэлинджера «Фрэнни и Зуи», прекрасно иллюстрирующий суть всей этой проблемы. Фрэнни, все сильнее увлекаясь созерцательными (трансперсональными и мистическими) практиками, решает, что во всех страданиях мира, по сути, виновато эго; следовательно, эго должно уйти. Как саркастично, но точно описываются ее взгляды: «Все это эго, эго, эго, и единственная разумная вещь, которая остается девушке, это просто лежать… и молить Бога о небольшой толике мистического опыта, который бы ее умилил и порадовал». Наконец, Зуи не выдерживает: «Ты все талдычишь об эго. Господи, только сам Христос может решить, что есть эго, а что им не является… Но не расхаживай тут, вопя об эго в общем. По-моему, если ты и вправду хочешь знать, половина всей грязи в мире создается людьми, которые не используют свое настоящее эго. Возьми своего профессора Туппера, к примеру. Судя по тому, что ты о нем рассказываешь, я готова почти все поставить на то, что та штука, которую он использует, штука, которую ты считаешь его эго, является вовсе не эго, а какой-то иной, гораздо более грязной и гораздо менее фундаментальной, способностью».

Болдуин, умело избегавший ДНЗ, элегантно указывал на то, что на высшей стадии развития (от Б к В) «сознание обретает освобождение от логики, тогда как до этого [от А к Б] оно трудилось над тем, чтобы обеспечить свободное проявление самой логики». Идея, разумеется, в том, что можно и вправду освободиться от эго-логики, если – и только если – личность в первую очередь освободит, эмансипирует и укрепит эго-логику. Большинство (точнее – подавляющее большинство) распространенных патологических проблем вызваны абортированным развитием, препятствующим сознательному переходу от самоцентрированных, инфантильных и доличностных способов бытия к рациональным, интегративным и добросовестным эго-структурам. Большинство невротиков страдает не от отсутствия эго-трансценденции, а от предшествующего ей отсутствия целостной эго-самооценки, и психотерапия, следовательно, должна прежде всего выступать в роли помощника в обретении целостной самооценки сильного эго и уже после этого – но именно что после – в роли помощника в эго-трансценденции.

По моему мнению, юнгианской психологии удается избежать подобных терапевтических (но не теоретических) проблем, связанных с МВ-2, лишь благодаря серьезному акценту на том, что личности сначала нужно усилить эго и только затем его трансцендировать. И все же именно это жизненно важное понимание и упускается из виду в столь многих терапевтических подходах, существующих в рамках движения за развитие человеческого потенциала. Подходов, которые, все еще оставаясь в ловушке идеи, будто эго есть вершина отчуждения-патологии, приходят к тому, что усиливают те самые формы поведения, которые и являются источником проблемы, обесценивая при этом единственную структуру, способную ее решить.

ДНЗ в социологии и антропологии

В книге «Восхождение из Эдема» я расширил и прояснил свои рассуждения о ДНЗ (подробнее мы рассмотрим это ниже), а также попытался указать на ряд мест, в которых обе формы ДНЗ, судя по всему, инфицировали антропологические и социологические теории.

Мы уже вкратце упомянули эти две формы в том виде, в котором они имеют место в антропологических теориях. МВ-1 формирует базис общей дарвиновской эволюционной теории, которая корректно рассматривает эволюцию как нечто разворачивающееся от низшего к высшему и напоминает нам, если воспользоваться словами Дарвина, что «человек все еще хранит в своей телесной конструкции нестираемый отпечаток своих более низких истоков». Но строгая теория естественного отбора, представляющая собой настоящее МВ-1, страдает от того, что она не признает роли, которую в эволюции играет Дух. Как следствие, оно пытается выводить высшее из низшего, а не из Духа, и, более того, отказывается рассматривать какие-либо более высокие стадии эволюции. МВ-1, разумеется, присуще стандартной и ортодоксальной западной антропологии.

В качестве своей противоположности или зеркального отражения она имеет лагерь сторонников идеи «утраченного Рая» – Эдема, интерпретируемого как нечто буквально существовавшее в ходе эволюции, а не предшествовавшее ей в инволюции. С данной точки зрения, разделяемой МВ-2, Эдем рассматривается не как состояние доличностного неведения и погруженности в самоотчужденную природу, а как некое подобие действительного и трансперсонального рая на земле. Неизбежное возникновение самосознающего эго, следовательно, неверно истолковывается как падение из райского и духовного мира, тогда как на деле это просто преисполненная тревоги точка на полпути от глубочайших самоотчуждения и подсознания к настоящему сверхсознательному раю в воплощенном Духе. Эта присущая МВ-2 теория не ограничивается религиозными мифами; существует целая, и довольно влиятельная, школа антропологии, также ее придерживающаяся. Как следствие, данная школа приписывает тем вещам, которые нередко являются примитивными и варварскими обрядами доэгоических стадий, всевозможный надэгоический символизм и усматривает глубоко мистические прозрения в грубых обрядах ритуального жертвоприношения животных и людей. Они проклинают возникновение современного интеллекта и порицают использование логики, пытаясь убедить других в верности своих идей путем возвеличивания всяческого нечленораздельного дикарского лепета до трансцендентального статуса. Настолько трансцендентального, что бедное ментальное эго в сравнении с ним есть дьявол во плоти. Начиная с более умеренных и секулярных форм данного воззрения, таких как романтическая антропология Руссо (с его идеей «благородного дикаря»), а также более религиозных форм, считающих мифологию жертвоприношений бронзового века золотой эпохой трансценденции, и заканчивая совершенно декадентскими теориями, такими как построения Клагеса, в которых возникновение разума считается фундаментальной ошибкой вселенной, – все это направление антропологии, базирующееся на МВ-2 (которое располагает современное ментальное эго внизу склона горы, с которой человек скатился, – и негативные последствия данного «падения» перевешивают все достижения), во множестве своих форм оказало огромное влияние на общество.

К слову, Макс Шелер, как отмечает Бердяев, «основал четыре типа антропологических теорий: (1) иудейско-христианская – теория сотворения человека Богом и последующего Падения; (2) древнегреческая концепция человека как носителя рассудка; (3) естественно-научный взгляд на человека как продукт эволюции…; (4) декадентская теория, считающая рождение сознания и рассудка биологической ретрогрессией, ослаблением жизни [и рождением экзистенциальной тревоги]».[157] Общая теория, которую мы здесь излагаем, пытается изъять все компоненты ДНЗ, свойственные каждому из воззрений, чтобы открыть возможность для общего синтеза их всех. Мы уже исследовали то, что, по моему мнению, составляет истинную и ложную половины первых трех теорий. Здесь я только добавлю, что мы оставляем место даже для декадентской теории при условии понимания, что ранняя эволюция человечества (от А к Б) действительно сопровождается повышением вины, тревоги и экзистенциального ужаса, но не потому, что человек становится фундаментально слабее по своей природе, а потому, что он становится все более и более сложным и на его сознание ложится все больше ответственности (как это детально объясняется в книге «Восхождение из Эдема»). Если учесть данные коррективы ДНЗ, то я не только согласен с каждой из теорий, но и всецело их поддерживаю!

Теперь время обратиться к социологическим теориям, в особенности касающимся «нью-эйджа» (или учений «нового века»). С одной стороны, есть те, кто, подобно Кристоферу Лашу и Питеру Мэрину, ясно показывает, что значительная часть так называемого нью-эйджа на самом деле заражена нарциссической регрессией и эгоцентрической фиксацией (а может, даже и основывается на ней). Сам я, в принципе, согласен со значительной частью приводимого ими анализа, и, как следствие, считаю, что нам, трансперсоналистам, предстоит очень быстро преобразиться и показать на своем примере высочайший уровень интеллектуальной рассудительности и концептуальной ясности, если мы хотим избежать теоретического забвения.

К сожалению, как и большинство придерживающихся МВ-1, Лаш и прочие вместе с водой выплескивают из ванночки и ребенка. Проанализировав доличностное неистовство нью-эйджевского нарциссизма, они вынуждены (явно или неявно) сваливать в патологическую кучу и все трансперсональные, или надличностные, переживания, ведь у них нет никаких инструментов, чтобы отличать доличностную регрессию от надличностной прогрессии. Как следствие, они полагают, что всякий раз, когда возникает сознание, не ограниченное исключительно историей, эго, временем или логикой, испытывающая это личность, должно быть, регрессировала до досоциальных и доэгоических миров. Тем самым они упускают из виду тот факт, что человек, вполне возможно (или, хотя бы, вероятно), в подобном переживании устанавливает связь с надвременны́ми и надэгоическими истинами. Подобные критики вынужденно, в силу логики своих рассуждений, делают вывод, что Христос, должно быть, испытывал галлюцинации, Лао-цзы, дескать, был психотическим больным, Будда – шизофреником; что уж говорить о Платоне, Гегеле, Ауробиндо и всех остальных.

Энтузиасты нью-эйджа, такие как Рошак (или любой человек, утверждающий, что мы уже проходим или вскоре будем проходить процесс озеленения Америки, новой культурной революции и великой трансперсональной волны), по-видимому, совершают противоположную ошибку (ДНЗ-2). Во вполне объяснимом стремлении выйти за пределы эго они часто оказываются неспособны в точности прояснить, в каком именно направлении происходит или должен происходить данный выход. В таком случае, как правило, наблюдаются две вещи: они либо возвеличивают доэгоическую вседозволенность до статуса надэгоической свободы (как поступали «бродяги дхармы»), либо же просто обесценивают роль разума, эго, вторичного процесса и логики, – вместо чего они приводят доводы в пользу того, что сами именуют чем-то «неэгоическим», «необусловленным ролями», «нелогическим» и так далее. В подобных случаях такой «неэгоизм» обычно скрывает причудливую и путаную смесь из доэгоических фантазий и надэгоического видения, из доконцептуальных чувств с надконцептуальными прозрениями, из доличностных желаний и надличностного роста, из доэгоических попоек и надэгоического освобождения. Джек Криттенден в своем пространном и вдумчивом обзоре подобного воззрения делает следующий вывод: «Похоже, Рошак вместе со многими другими летописцами Эры водолея ошибочно принимают вседозволенность эго за трансценденцию эго».[158]

Быть может, проблема состоит в том, что подобные летописцы верно понимают, что дальнейшая эволюция будет включать сознательное воскрешение Духа, но примешивают к этому пониманию мысль о том, что, дескать, практически любая форма сознания, которая не является ментально-эгоической, должна быть трансцендентной. А посему, когда они окидывают взором текущую ситуацию в обществе и мире и видят повсеместную дезинтеграцию логики, они склонны делать вывод, что сейчас, мол, наблюдается неизбежная духовная трансформация. Тем самым они игнорируют леденящие душу показатели, свидетельствующие о том, что сейчас наблюдается скорее распространение доличностного холокоста, а не надличностного просветления. В своих работах, как следствие, они склонны рассматривать любую социальную дезинтеграцию как нечто «творческое» и любую патологию как причину для ликования. Стоит вновь подчеркнуть, что верная половина их трудов, указывающая на соответствующие действительности аспекты, имеет крайне важное значение; однако если посмотреть на них объективно, то они выказали свою неспособность отличить трансценденцию эго от уничтожения эго. Таким образом, в дополнение к неверному прочтению современных социологических трендов, они зачастую приходят к тому, что предписывают программу действий, в которой смешаны движения вверх и вниз: они непреднамеренно выступают в поддержку то прогресса, то регресса, то «нового века», то «темного века», то прорыва, то распада.

Когда бы тип Лаша ни пересекался с типом Рошака, в результате только искры сыплются. Сторонники нью-эйджа отрицают, что их движение окрашено нарциссизмом, с таким же пылом, с каким Лаш и прочие отрицают, что у них имеется предубеждение против духовности. Каждая сторона склонна попросту утверждать, что мировоззрение другой фундаментальным образом зиждется на предрассудках или что другая является жертвой старых парадигм. Я же пытаюсь предложить идею, что и та, и другая стороны могут быть частично правы (и частично неправы) и что обеим сторонам необходимо освободиться от различных ДНЗ, которые они скрывают в себе, а затем интегрироваться каким-то здравым образом. Это еще более насущно, если учесть социальную неразбериху наших дней. Допустим, что стандартные ментально-эгоические трансляции перестают справляться и что общество в целом проходит через какие-то значительные трансформации. Но в каком направлении? Надэгоическом, или доэгоическом, или некоей экзотической смеси из обоих? Пока мы не выясним природу болезни, нам стоит сохранять большую осторожность в отношении способов ее излечения, которые мы рекламируем.

Трансценденция, вытеснение и регрессия

Процессу развития на каждой стадии характерно возрастание дифференциации, интеграции и трансценденции. Дело не в том, что трансценденция как таковая происходит только в наивысших сферах (хотя там она, безусловно, происходит в изобилии), а в том, что каждая стадия развития, неважно, насколько низкая, в некоторой степени трансцендирует предыдущую – как по определению, так и фактически. Таким образом, например, разум трансцендирует и одушевляет тело точно так же, как Дух трансцендирует и вдохновляет разум.

Но это налагает определенное бремя на каждую последующую стадию развития, ибо она не только должна четко трансцендировать предыдущую, или дифференцироваться от нее, но еще и интегрировать и включать данный более низкий уровень в своей более высокой целостности и структурной организации. Как сказал Гегель: «Превзойти – значит одновременно и отринуть, и сохранить» – то есть трансцендировать и включить: трансцендировать и, тем самым, отринуть частичность и односторонность более низкого уровня, но еще и включить и, тем самым, сохранить его сущностные структуры и функции. Например, трансцендировать разум в Духе не означает потерять разум или уничтожить его; это всего лишь означает включить разум в более высокоорганизованной целостности сверхсознания. Отвергается исключительность разума; сохраняются же его способности.

Один из основных лейтмотивов «Проекта Атман» состоял в том, что если развитие оказывается в какой-то момент абортировано, тогда вместо дифференциации формируется диссоциация, а вместо трансценденции – вытеснение. Более высокая стадия не трансцендирует и не включает более низкую: она диссоциирует и вытесняет ее (или ее аспекты). Диссоциированный, или отчужденный, компонент – теперь отрезанный от сознательной включенности в продолжающееся развитие и структурализацию – посылает вверх тревожные сигналы в форме патологических симптомов и символов. В таких случаях, как показал Фрейд, психотерапия включает, в некотором смысле, реинтеграцию отчужденных аспектов – вспоминание и вовлечение компонентов, которые ранее были забыты и невовлечены.

Это становится особенно очевидно, если взглянуть на общий переход (или переходы) от доличностной сферы к личностной, на котором специализировался Фрейд. Основное послание Фрейда состояло в том, что личностная сфера (разум, эго, логика) способна вытеснять и слишком часто вытесняет доличностную сферу (ид, эмоции, секс, природу). Знаменитый эдипов комплекс – мятеж против отца (закона и культуры) и инцестуальное возвращение к матери (сексуальности и природе) – попросту служит олицетворением неспособности трансформироваться от доличностного к личностному, вследствие чего возникает фиксация, диссоциация и патология.

Когда это общее наблюдение стало доходить до широкой общественности, будучи, по всей видимости, недопонято, оно породило волну антирациональности и романтической регрессии. Многие люди посчитали (в общем, ошибочно), что воздержание от – или дисциплина – эмоциональной сексуальности тождественна ее вытеснению. Так, народная мудрость стала рекомендовать общее потворство высвобождению эмоционально-сексуальных побуждений (и злоупотребление ими) в качестве чего-то «здорового». В течение всего нескольких десятилетий значительные порции западной культуры променяли вытеснение секса на фиксацию на нем и навязчивую им увлеченность. Это была все та же самая диссоциация тела от разума, но теперь люди эксплуатировали телесную сторону расщепления, тогда как ранее им хотя бы была доступна добродетель (пусть и неверно акцентированная) выбора в пользу разума. Культура вытеснения заменилась культурой регрессии, и культ Нарцисса обступил нас со всех сторон.

Руками таких интеллектуалов, как Вильгельм Райх, регрессия от разума к телу нашла оправдание. Райх начал с крайне важной идеи, что ментально-эгоическая структура характера ответственна за крупномасштабное вытеснение либидо-тела (или оргона). Фундаментальная задача, по словам Райха, состояла в исцелении расщепления между разумом и телом и, тем самым, воскрешении целостного психофизического организма. С этим не поспоришь. Проблема же, однако, состояла в том, что Райх все больше начинал «исцелять» расщепленность между телом и разумом через поддержку исключительно тела и его оргонных энергий. Он перешел от утверждения, что тело, освобожденное от вытеснения со стороны разума, выше, чем тело, вытесненное разумом, к утверждению, что тело, дескать, выше, чем разум, и точка. На самом деле, это современная психологическая версия мифов об утраченном Эдеме: возложите вину за вытеснение низшего уровня не на что-то, что более высокий уровень, возможно, делает или не делает, а на сам факт существования более высокого уровня, – а затем полностью отбросьте более высокий уровень: то есть исцелите вытеснение регрессией.

Но Райх и в особенности его современные последователи в действительности попытались замести следы, переименовав уровень тела и назвав его «телом-разумом». Итак, по моему мнению, действительно существует уровень тела-разума, поскольку имеется прогрессия развития от тела к разуму с последующей вероятностью интеграции разума и тела в более высокоорганизованную целостность единства тела-разума (кентавра). То есть развитие прогрессирует от тела к разуму и телу-разуму. Однако неорайхианцы (а также многие другие) зачастую схлопывают уровень тела с уровнем тела-разума и неоднозначно говорят о «теле-разуме». Вместо тела, разума и тела-разума они говорят только о разуме и теле-разуме. Тело же как тело, похоже, игнорируется – за исключением того, что, когда в неорайхианском стиле они говорят о «теле-разуме», таковое обычно оказывается исключительно довербальным телом. А следовательно, то, что в реальности оставляется без внимания, это действительный союз вербального разума и чувствующего тела – подлинное (кентаврическое) единство тела и разума. Более того, поскольку то, что они называют «телом-разумом», называется «более высокой реальностью», чем разум, все, чего они этим добились, – положили разум на низшую ступень лестницы, возвеличив довербальное тело до экзальтированного статуса и использовав новояз для того, чтобы назвать тело термином, звучащим «холистично».

Это миниатюрное до/над-заблуждение (причина, по которой его следует считать ДНЗ, будет приведена ниже) можно обнаружить даже в трудах таких вдумчивых и открытых психологов, как Карл Роджерс. Согласно Роджерсу, есть две основных сферы сознавания – концептуальное «я» и переживательное «я». Переживательная сфера называется по-разному: организмическое ощущение, организмическое проживание или непрерывный психофизиологический поток. Следствием этого является то, что психофизическая сфера в действительности представляет собой интеграцию тела-разума (кентавр). Но Роджерс часто использует данный термин для обозначения того, что мы могли бы признать лишь как тело, или чувствование-переживание и эмоциональное оценивание. Так, он утверждает, что обычно его теория психофизического потока и вправду «делала акцент преимущественно на эмоционально-переживательном компоненте бытия». Его теория, таким образом, широко рассматривалась как нечто аналогичное сенсорно-чувственному сознаванию, вчувствованному осмыслению, переживательной психотерапии, телесно-ориентированному сознаванию и так далее. Но в последнее время он начал подчеркивать, что переживательный поток, или организмическое чувствование, в действительности есть нечто «большее, чем усиленное сенсорно-чувственное сознавание внутренних телесных состояний и активности лимбической системы. Это интеграция данного [телесного] сознавания с сознаванием тех функций, которые представлены в новой коре [разуме]».[159]

Моя же мысль состоит в том, что нельзя иметь и то, и другое. Нельзя использовать понятие психофизического или телесно-разумного единства для обозначения «врожденной мудрости тела», а затем утверждать, что оно также является еще и полной интеграцией логики-разума и тела-чувств. И если под этим понятием в действительности имеется в виду просто общая способность к интеграции, тогда есть все причины приписать такую функцию скорее разуму, чем дочеловеческому телу, как отмечал и Мехер Баба.

Роджерс с большой осторожностью пытается избежать подобных неоднозначностей, скорее преуспевая в этом, чем нет. Но в руках менее талантливых психологов его теория, как правило, часто поддерживает и способствует возвеличиванию тела над разумом и возведению тела до статуса тела-разума. Вместо различения телесного ощущения, ментального озарения и интеграции тела-разума, мы получаем «переживание тела-разума», противопоставленное ментальной логике. Вот здесь-то и кроется мини-ДНЗ, которое имеет тенденцию принижать языковое общение и обесценивать те самые структуры, которые позволяют мужчинам и женщинам трансцендировать ограниченную телом и нарциссическую импульсивность.

(Следует отметить, что я убежденный сторонник телесно ориентированных методов терапии и рекомендую их, а также здоровую диету и физические упражнения, в качестве первого шага любого общего терапевтического процесса [в особенности это касается йоги, рольфинга, фокусирования и подхода Александера]. Похоже, что все мы не в контакте со своим телом и должны начинать с перестройки фундамента. Однако одно дело – восстанавливать связь с телом, чтобы реинтегрировать его, и совершенно другое – восстанавливать связь с телом, чтобы так в нем и остаться. Если высвобожденные телесные ощущения не делаются частью более высокого потока коммуникативного взаимообмена и межсубъективного общения, то они лишь укрепляют изолированное «я»-ощущение. Ибо только разум – посредством символьного взаимообмена в коммуникативном дискурсе – обеспечивает установление межсубъективных и межличностных связей. Тело как тело обладает лишь свойством самореференции: оно неспособно принять на себя роль другого и, таким образом, не может стать участником сообщества. Оно лишь ощущает и эмоционирует в рамках своего собственного отдельного самосуществования. Тело исключительно субъективно, разум же межсубъективен, а дух надсубъективен, – и чем ниже вы спускаетесь по этой лестнице, тем более нарциссичными и эгоцентричными вы становитесь. В психотерапии требуется обратить вспять эту тенденцию, поэтому мы начинаем с нижнего уровня и телесной терапии. Но совершенно очевидно, что мы не останавливаемся только на нем одном и не возвеличиваем мышечные судороги до чего-то, что стоит выше ментального озарения).[160]

Но я упомянул это лишь для демонстрации того, что, с исторической точки зрения, произошло, когда в подлинную трансперсональную ориентацию была введена в качестве доминанты эта гуманистическая идея, различавшая и признававшая, по сути, только «тело-разум» и разум, причем разум считался низшей или, по крайней мере, более низкой ступенью. Поскольку разум изображался в качестве низшего и наиболее отчужденного уровня и поскольку «тело-разум» (считайте, тело) воспринималось как уровень более высокий, то установилось расхожее представление, что сверхразум и Большой Ум лежат в рамках «тела-разума» и для их достижения необходимо двигаться в его направлении. Рисовалась следующая схема:

разум

«тело-разум»

сверхразум

Я же утверждаю, что схема должна выглядеть следующим образом:

тело

разум

тело-разум

сверхразум

И на самом деле, поскольку под «телом-разумом» большинство авторов в действительности (но непреднамеренно) подразумевали тело, их схема в действительности (но непреднамеренно) приводила к смешиванию сверхразума, или Духа, с самым нижним пределом последовательности регрессии от разума к телу (этот нижний предел мы вскоре опишем как первичную матрицу). Смысл же в том, что неорайхианское наследие часто играло на руку ДНЗ-2 и его мировоззрению: личностный, логический, концептуальный ум – это обесценивающаяся структура, и почти любая другая форма сознания, от телесных ощущений до эмоционального чувствования, с теоретической точки зрения рассматривается или активно задействуется как часть более высокого сознания. И хотя оно не послужило единственной причиной последовавшей теоретической катастрофы, оно, безусловно, и не способствовало ее предотвращению.

Первичная матрица

С течением времени – начиная с первых рассуждений Фрейда и заканчивая исследованиями таких теоретиков, как Хартманн, Кляйн, Якобсон, Спитц и Малер – становилось все более очевидно, что самые ранние стадии развития младенца представляют собой стадии нарциссического слияния: младенец отчетливо не отличает себя от другого, субъект об объекта, внутреннее от внешнего, но напротив – живет в первичной матрице, где подобные различения все еще преимущественно отсутствуют (плерома).

Следовательно, возникает метапсихологическая проблема: как можно интерпретировать первичную матрицу? Какое она может иметь значение? Какую роль она может играть в последующем развитии?

В определенном смысле, юнгианцы предложили первую настоящую метатеорию: первичная матрица представляет собой изначальное, самое раннее и всеобъемлющее единство эго и Самости. На самом деле они заявили о том, что первичная матрица и есть первичная Самость (или, формально выражаясь, бессознательная тождественность с Самостью) – с самого начала тотально-единая целостность, предшествующая развитию отделенного эго. Итак, мы упомянули, что и собственные рассуждения Фрейда вели к подобного рода первоначальной Самости первичной матрицы, так что неудивительно, что современная юнгианская мысль в этом присоединилась ко множеству неофрейдистских школ, в особенности британским кляйнианцам и американским теоретикам объектных отношений, а также некоторым эго-психологам. По сути, Браун следующим образом популярно сформулировал основную точку их взаимного согласия: «Фрейд говорит не только о том, что человеческое эго-чувство когда-то охватывало весь мир [Самость первичной матрицы], но также и о том, что Эрос влечет эго к восстановлению этого чувства. В первичном нарциссизме [первоначальной матрице] Самость едина с миром любви и удовольствия; следовательно, предельная цель человеческого эго состоит в том, чтобы восстановить то, что Фрейд называет „безграничным нарциссизмом“, и вновь обнаружить себя в единстве с целым миром в любви и удовольствии».[161]

Мы сразу же видим проблему с этим высказыванием, ведь фраза «един с целым миром» придает первичной матрице коннотацию почти вселенской целостности. Но, конечно же, младенец не может быть един с целым миром. Младенец не един с ментальным миром, социальным миром, личным миром, тонким миром, миром символов, миром языка, миром общения, – ведь, на самом деле, ничто из этого еще не существует и не возникло. Младенцы не едины с каким-либо из этих уровней: они пребывают в совершенном неведении относительно них. С тем же успехом можно утверждать, что собака едина с ООН, поскольку она не конфликтует с ней. Напротив, младенцы, по сути, едины, или слиты, только лишь с материальной средой и биологической матерью: они не могут отличить свое физическое тело от физического окружения; ни один из более высоких уровней не проникает в это примитивное (плероматическое) состояние слияния. Оно доличностно, а не личностно или надличностно.

Таким образом, большой двусмысленностью является наименование этого раннего состояния слияния «единством с целым миром», если под «целым миром» мы подразумеваем что-либо отличное от примитивного биоматериального слияния. И, более того, матрицу примитивного слияния попросту нельзя приравнивать, по моему мнению, к Самости или отождествленности с ней. Но именно в этом и была проблема юнгианского (и неоюнгианского) взгляда, считавшего, что данное раннее состояние было состоянием отождествленности с Самостью – отождествленности, которая впоследствии теряется в ходе развития и затем восстанавливается по достижении просветления (в точности как изображено на рис. 5, и тут наши рассуждения можно совместить с предварительным обсуждением данной присущей МВ-2 теории). Ибо Самость – это всеобщность психологических структур, а не наинизшая психологическая структура; всеобщность, которая еще не проявила себя в младенце, а посему, на самом деле, невозможно иметь единство с тем, что является лишь потенциальной возможностью, подобно тому, как нельзя в действительности съесть потенциальное яблоко, которое еще не выросло. Или же, если вы и вправду рассматриваете данный взгляд метафорически и утверждаете, что Самость всегда присутствует, пусть даже невоплощенно (или бессознательно), то вы также должны признать, что и все уровни, предшествующие просветлению, едины с Самостью бессознательным образом. Но тогда теряет смысл утверждение, что, дескать, данное состояние теряется в ходе дальнейшего развития. В любом случае, данный взгляд ошибочен.

Итак, что действительно теряется в ходе дальнейшего развития, это относительно блаженное неведение, свойственное подсознательному, доличностному и биоматериальному слиянию. Иными словами, младенец прекращает свое отождествление, но не с Самостью, а с доличностной матрицей (плеромой). И, более того, именно личностное эго обладает достаточными сознанием, силой и властью, чтобы порвать с этим примитивным слиянием и трансцендировать его, тем самым не уходя от Самости, а наполовину приблизившись к ней.

В таком случае какую роль играет (если вообще играет) Самость в развитии? Мы можем начать с того, что согласимся с ведантой в том, что все уровни и стадии едины с Самостью, но до просветления данное единство бессознательно (или не воплощено). Доличностное состояние – как подсознательное Ауробиндо и природа Гегеля – также, в сущности, едино с Самостью, но, поскольку это состояние «Бога в Его инаковости», неведение (авидья), или бессознательность, выражены в своей крайней форме, а посему, сознавание развито плохо или отсутствует вовсе (это и есть первичная матрица). На следующей важной стадии развития личностное эго возвышается над доличностной сферой и сбрасывает с себя некоторую степень бессознательности, тем самым пробуждаясь в качестве самосознающей и саморефлексирующей сущности. Эго тоже, в сущности, едино с Самостью все еще невоплощенным образом, но оно, по крайней мере, начинает сознательно пробуждаться к существованию Самостью, находясь при этом на полпути к ней (в отличие от доличностной стадии, которая сознательно вообще нисколько не воплощает этого).

Эго, следовательно, более не защищено неведением, но все еще не спасено Самостью, а следовательно, оно – единственная из всех стадий – испытывает вину, тревогу и отчаяние. Но данная экзистенциальная тревога в той форме, в какой она проявляется в эволюции, не является, повторюсь, признаком отчуждения от Самости или ее дезинтеграции. Она является симптомом того, что личность наполовину приблизилась к излечению болезни Самоотчуждения. В ходе эволюции потеря доличностного неведения действительно приводит к тревожной тоске, но она является не симптомом только что разрушенного единства эго-Самости, а симптомом только что трансцендированного сна эго-животного. Большинство теоретиков МВ-2, поскольку они смешивают до-эго и над-эго, как правило, воспринимают возникновение эго и экзистенциальной тревоги в качестве индикаторов падения из Самости, тогда как на самом деле в ходе эволюции это говорит о возвышении над подсознательным. Это не настоящий упадок, просто возникает такое ощущение. И хотя я и придаю большое значение возникающим в процессе развития чувствам тревоги, упадка, сожаления и вины (и оставляю большой теоретический простор для их рассмотрения), я не интерпретирую данные чувства с точки зрения ДНЗ-2.

В любом случае, на последней основной стадии индивидуальное сознание возвращается к своей Самости, теперь во всецело сознательной и воплощенной форме, в которой Дух знает себя в качестве Духа в Духе, что в результате вызывает итоговое преодоление тревоги и отчуждения.

Поскольку Самость является и основой каждой стадии развития, и целью каждой стадии развития, совершенно уместно говорить, что Самость всегда присутствовала, «управляя», «подтягивая» и «направляя» развитие, так что с каждой стадией развития личность все более приближается к Самореализации (это согласуется с данным Янчем описанием эволюции как «самореализации через самотрансценденцию»). Возражения же направлены на смешение надличностного крыла с доличностным и дальнейшее приписывание доличностной матрице экзальтированного статуса тождественности с Самостью, причем одновременно с этим в праве на такую тождественность отказывается более высокой структуре ментального эго. Затем данную путаницу пытаются прикрыть, сначала заявляя, что тождественность с Самостью в любом случае бессознательна, а потом отказывая ментальному эго в праве даже на этот статус. Это есть не что иное, как злобное и обесценивающее нападение на эго. Нападение, подпитываемое ДНЗ-2.

Но мы еще не закончили рассмотрение теоретических проблем, связанных с первичной матрицей, ведь нам все еще нужно изучить ДНЗ-1. Можно начать с того, что именно там, где юнгианцы располагают бессознательную Самость, ортодоксальные фрейдисты располагают бессознательное ид. Впрочем, в этом смысле фрейдисты, судя по всему, правы (развитие и вправду проходит от ид к эго и Самости), но, в таком случае, мы могли бы ожидать, что у фрейдистов сформируется более точный взгляд на крыло развития от доличностного к личностному. По моему мнению, и вправду имеет место надличностная Самость (Юнг), но первичная матрица доличностна (Фрейд). Проблема же возникает, когда фрейдисты сталкиваются с подлинно надличностным и действительно мистическим событием: тогда они вынуждены объяснять его как регрессию к первичной матрице, или регрессию/фиксацию на первичном нарциссизме и фантазии всемогущества (ср. Ференци). Итак, я убежден, что, вполне определенно, существует подобная регрессия – как в полезных формах (называемых регрессией во благо эго, когда эго может время от времени расслабить свое вертикальное развитие и впасть в более низкие уровни, где оно набирается сил перед дальнейшим подъемом), так и в патологических (когда происходит умеренная регрессия/фиксации в случае невротических симптомов и полномасштабная регрессия/фиксация в психотических реакциях). Но надличностная Самость – и подлинное мистическое единство – пролегают как раз именно в противоположном направлении. В книге «Проект Атман» была сделана попытка показать, что мистицизм – это не регрессия во благо эго, а эволюция трансценденции эго.

Однако – и тут мы преждевременно не будем отпускать фрейдистов с крючка – незамедлительно возникает проблема: чтобы еще более усугубить ситуацию, многие трансперсоналисты, возглавляемые юнгианцами, противопоставили неверной половине фрейдистского МВ-1 не что иное, как неверную половину своего МВ-2. Вместо того чтобы работать с противоположным – высшим – пределом спектра сознания, они начали бороться с фрейдистами за контроль над все той же низшей территорией – территорией первичной матрицы. Проблема же состояла (и все еще состоит) в том, что многие трансперсоналисты видят первичную матрицу и хотят использовать ее в качестве оперативного фундамента для развертывания unio mystica, или трансцендентного единства (упуская из виду тот факт, что первичная матрица является досубъектно-объектной, а не надсубъектно-объектной; доличностным слиянием, а не надличностным союзом). Они, как следствие, проявили совершенную готовность и даже желание использовать фрейдистскую идею регрессии во благо эго, дабы попытаться объяснить и даже обосновать мистический опыт. Принс и Савадж поступили именно так, а классическая работа Дейкмана, посвященная мистицизму, объясняет его как деавтоматизацию, или «сдвиг к структуре, более низко стоящей в иерархии»[162] – переход «в направлении примитивного мышления». То есть как регрессию. И Дейкман базирует все свои доводы на смешении надличностного единства с доличностным слиянием. Но обратите внимание, что он не намеревался использовать свое объяснение для обесценивания мистицизма; он пытался оправдать его, обосновать и объяснить «реальными» терминами. И ныне данное объяснение является широкораспространенным среди трансперсоналистов в качестве единственного объяснения мистического единства.

Мы можем наблюдать, как все те же трудности, связанные с «первичной матрицей», пронизывают различные антропологические и социологические теории, ибо современные антропологические исследования (от Леви-Брюля до Гебсера и Кассирера) установили в качестве весьма вероятного факт, что первобытные мужчины и женщины жили в чем-то вроде мистики участия – туманного слияния самости и группы, самости и природы, самости и животных (отсюда и тотемизм, клановая самость, обряды кровного родства и т. д.). Термин «мистика участия» может, конечно же, звучать очень трансцендентно, холистично, голографично и так далее, но только до тех пор, пока вы тщательно не изучите имеющиеся данные. Вскоре становится очевидным, что первобытные люди не трансцендировали субъект и объект – в первую очередь, они попросту не были способны отличить одно от другого. Мистика участия не является некоей способностью. Она является неспособностью. Мистика участия, на самом деле, является почти точной филогенетической параллелью онтогенетической первичной матрицы: она представляет собой доличностное и дорациональное состояние слияния, из которого в дальнейшем мужчины и женщины – обретя форму ментального эго – в итоге сумели развиться эволюционным путем.

Но вы уже можете догадаться, каким теоретическим образом использовалось понятие «мистики участия». С одной стороны, теоретики МВ-1 (верно изображающие мистику участия в качестве состояния преддифференциации) берут любое состояние действительной трансценденции и заявляют, будто бы оно является впадением в примитивное слияние первобытных людей. Подобный вид «критики» можно выдвигать, сопровождая его ужасающими предупреждениями о том, что произойдет, если кто-то войдет в «трансперсональные состояния», попросту потому что действительно происходившее в доличностных областях мистики участия было весьма ужасающе: человеческие жертвоприношения, кровавые пиршества, каннибалистические оргии и массовые самоубийства и убийства правителей.

Джонстаун, например, служит, по всей вероятности, совершенным образцом групповой регрессии к мистике участия – или эгоического растворения и слияния с клановой самостью, с последующим безвольным послушанием тотемному «мастеру», эмоционально-сексуальной одержимостью, садистическими обрядами и массовыми человеческими жертвоприношениями. Придерживающиеся МВ-1 антропологи и социологи совершенно правы в том, что указывают на это. Проблема же состоит в том, что они вынуждены применять сходные аналитические схемы и к трансперсональным сообществам, возглавляемым настоящими духовными наставниками. Поскольку они в теоретическом плане не могут отличить трансперсональное сообщество, или сангху, от доличностного клана или культа, подобные теоретики убеждены, что все созерцательные сообщества, базирующиеся на наставничестве и ученичестве, всегда находятся на грани Джонстауна.

Чтобы убедиться в своей правоте, социологи консультируются у психиатра (который, скорее всего, являясь сторонником МВ-1, неспособен отличить доличностную беспомощность и зависимость от отцовской фигуры от надличностного смирения и отдачи духовному наставнику), а психиатр убеждает социологов, что все подобные последователи и вправду личности с пограничным расстройством и опасно низкой самооценкой, склонные к массовой истерии. В своих вполне понятных и, вероятно, оправданных попытках спасти нас от Джима Джонса и преподобного Мун Сон Мена[163], подобные теоретики чересчур близко подошли к тому, чтобы «спасти» нас от Сократа, Христа и Будды.

Обратимся к другой стороне антропологического заблуждения: теоретики МВ-2 согласны с тем, что среди первобытных людей существует (или существовала) мистика участия, но они прибегают к данной идее, чтобы подкрепить свое воззрение об «утраченном в прошлом Эдеме». Здесь нет необходимости вдаваться в детали, поскольку мы уже обсудили антропологию МВ-2. Достаточно сказать, что данные антропологи возвеличивают мистику участия до квазитрансцендентального статуса и приписывают мистическое значение ужасающим ритуалам, которые зачастую ее сопровождают: дескать, ритуальное убиение жертвы «в действительности» есть форма «самотрансценденции» («которая решает проблему данного-конкретного эго»). В чистых формах МВ-2, мистика участия, подобно первичной матрице, возвеличивается от доличностного слияния до надличностного союза (или бессознательного трансперсонального единства – в усложненных вариантах рис. 5).

Если перевести все данные рассуждения в сферу патологии, то неудивительно, что там, где придерживающиеся МВ-2 психологи видят наивысшее Я, психологи с МВ-1 видят наивысшую патологию. Первые, следовательно, имеют склонность воспринимать всех психотических больных как наполовину святых, а последние видят всех святых как наполовину психотических больных. (В качестве примеров можно, соответственно, привести следующие работы: написанная Норманом Оливером Брауном книга «Тело любви» и написанная Группой по развитию психиатрии книга «Мистицизм: духовный поиск или психическое расстройство?».) Похоже, что до тех пор, пока обе стороны не прекратят сражаться друг с другом, прибегая к неверным половинам своих базирующихся на ДНЗ мировоззрений, и настоящие святые, и настоящие психотические больные будут все так же некорректно представляться в обществе и, следовательно, виктимизироваться.

Последнее, что можно отметить: есть не только различие между «до» и «над», но и между «до и «де», – иными словами, деперсонализацию не стоит путать с доперсональным или трансперсональным. Например, из утверждения, что настоящий психотический больной регрессирует к доличностной стадии (и я согласен, что так отчасти и происходит), не следует, что доличностная стадия является шизофренической болезнью. Как давным-давно указал Блейлер, шизофреник в некотором смысле регрессирует до уровня ребенка (скажем, трехлетнего), но трехлетний ребенок не является немного шизофреником. Трехлетний возраст не является болезнью. Низшие уровни доличностны, или доперсональны, а шизофреник деперсонализован. В этом-то и состоит огромное различие. На пике регрессирующей динамики деперсонализационный срыв несет с собой каскадирующие фрагменты более высоких структур, оказавшихся разрушительным образом дезинтегрированными. Это, во всех смыслах, кошмар деструктуризации и де-эволюции. И коль скоро деперсонализованное нельзя путать с доперсональным (или доличностным), то еще меньше к нему можно обращаться для объяснения трансперсонального (или надличностного). Но, когда имеет место ДНЗ, совершается именно эта путаница, развивающаяся в одном из двух базовых направлений: либо деперсонализированные психотические больные называются святыми, либо трансперсональные святые называются психотическими больными.

Резюме: более точную карту развития можно представить на рис. 6, и с ее помощью мы можем довольно быстро подвести итоги нашего обсуждения. По моему мнению, Фрейд более или менее прав в своих построениях № 1, № 2 и № 3, но он отрицает существование № 4 и схлопывает № 5 в № 1, – в результате чего получается образцовое МВ-1, изображенное на рис. 3.

Рис. 6

С другой стороны: Юнг, очевидно, верит в существование № 5 и нередко красноречиво его описывает. Но он зачастую возвеличивает до него или смешивает с ним № 1, тем самым создавая МВ-2, изображенное на рис. 4. И данное МВ-2 было усилено гуманистическими мини-ДНЗ: гуманистические подходы хорошо формулируют экзистенциальное и интегрированное единство тела-разума (№ 4), но, под влиянием путаницы, введенной неорайхианцами, зачастую возвеличивают до него или смешивают с ним № 2. С одной стороны, неорайхианская путаница присоединяется к связанной с первичной матрицей юнгианской путанице, в результате чего получается почти неуязвимая теория МВ-2; с другой же стороны, ранние фрейдистские исследования сегодня кульминировали в крайне влиятельной и распространенной школе ортодоксальной эго-психологии (присоединившись к ней), в результате породив образцовое и прочно укрепленное МВ-1.

Фрейд, Эрос и Танатос

Подобно тому, как множество теоретиков (как сторонников, так и противников) с радостью использовали фрейдистскую идею регрессии во благо эго для объяснения (или же поверхностного рассмотрения) природы мистицизма, так же некоторых теоретиков (опять же, выступающих как «за», так и «против») привлекла введенная Фрейдом концепция танатоса (или чего-то ему подобного) в качестве возможного объяснения динамики мистицизма. Исходной посылкой является то, что, как прекрасно известно, мистический опыт подразумевает «трансценденцию эго» или «смерть эго», – то есть, как кажется внешне, ему свойственные некоторые подобные танатосу компоненты. Вокруг этой исходной точки теоретики выстраиваются в противостоящие друг другу ряды, обращаясь к противоположным граням данной концепции: если вы за трансценденцию, тогда вы интерпретируете танатос как стремление к отдаче эго и обретению единства в Духе; если же вы против трансценденции, тогда вы интерпретируете танатос как стремление низвергнуть эго и регрессировать к отвратительному ид. Норман Оливер Браун, Чарльз Гарфилд, Рональд Лэинг и, пожалуй, большинство трансперсональных психологов могли бы выстроиться плечом к плечу в первом из упомянутых рядов; Фрейд, Ференци, Эрнест Бекер и ортодоксальные психологи – в последнем.

Вы уже, наверное, предчувствуете, что я сейчас сделаю утверждение, что обе стороны наполовину правы и наполовину неправы, и в этом не ошибаетесь. Но в данном случае обсуждение имеет очень много тонкостей, ведь нам не только предстоит отделить возможные элементы ДНЗ от этих концепций, нам еще и потребуется пробраться через болото семантической путаницы, преимущественно связанной со словом «смерть», а также, следовательно, и со словом «жизнь», ведь оба данных термина используются для обозначения чего-то очень-преочень хорошего и чего-то очень-преочень плохого. Таким образом, мы должны, по меньшей мере, провести различие между (1) смертью в плохом смысле (преждевременным и бесполезным разрушением, или простым вырождением) и (2) смертью в хорошем смысле (связанной со «смертью эго», происходящей при трансценденции), а следовательно, мы должны будем провести различие и между (3) жизнью в хорошем смысле (способствующем единству и жизненной активности) и (4) жизнью в плохом смысле (отказом отпустить старую «жизнь», чтобы освободить место для чего-то нового). Как мы убедимся, современные теоретики без различения используют все четыре данных значения, что приводит к почти полнейшей путанице.

Вероятно, лучше всего начать процесс описания ряда действительно имеющих место динамических факторов структурного развития, пока не указывая на их возможные коннотации, связанные с «жизнью» и «смертью». Сделав это, мы сможем придать им различные оттенки связанных с «жизнью» и «смертью» значений (как в «хорошем», так и в «плохом» смыслах), впоследствии использовав это для анализа различных теорий смерти-трансценденции.

Для начала стоит отметить, что, как мы уже видели, есть два основных «направления» движения сознания: первое является восходящим, прогрессирующим, эволюционным; второе – нисходящим, регрессирующим, инволюционным. Эволюционное движение характеризуется последовательностью структур, проявляющей возрастание степеней холистичности, трансценденции, интеграции и единства. Инволюционное же движение – это просто смещение в противоположном направлении: это движение вниз по вложенной иерархии, которое, тем самым, характеризуется возрастанием отчуждения, фрагментации, разъединенности и дезинтеграции. Тогда как целью эволюции является воскрешение предельного Единства исключительно в Духе, целью инволюции является возврат к наинизшему единству из возможных – простой материи, физической бессознательности, грязи.

Итак, индивидуумы движутся не только по вертикальной оси для того, чтобы менять уровни (то есть эволюционировать или инволюционировать), но еще и по горизонтальной оси в рамках конкретных уровней. Первый тип движения мы называем трансформацией, а последний – трансляцией. Хотя и допустимо рассматривать трансляцию, или горизонтальные перемещения, как поверхностную производную трансформационных факторов (то есть как компромисс между эволюционными и инволюционными силами), мы извлечем пользу из того, чтобы уточнить трансляционные механизмы на их собственных уникальных основаниях, – иными словами, что же, в общем, движет горизонтальной трансляцией?

Не исключая другие, более сложные, элементы, ради простоты мы можем упомянуть две основных диалектических силы трансляции. Ведь с точки зрения любой отдельно взятой структуры индивид имеет, по сути, выбор из двух побуждающих сил: сохранять структуру или же изменять ее. Первая – фактор сохранения – стремится консолидировать, закрыть и укрепить элементы текущей структуры, или уровня сознания. Это сходно с идеей ассимиляции, введенной Пиаже, и психоаналитическим понятием аллопластической регуляции: структура остается в основе своей неизменной с приспособленными к ней средовыми факторами.

Как противоположность этому фактору сохранения имеется и возможность изменения, переупорядочивания, или альтернирования, текущей структуры как таковой. Это аналогично идее аккомодации по Пиаже и психоаналитической аутопластической регуляции: дабы приспособиться к средовым факторам, структура должна измениться. В самом общем смысле, мы можем назвать это фактором высвобождения, поскольку в ходе данного процесса часть текущей конфигурации высвобождается и в дальнейшем изменяется или даже всецело отвергается. Общая же мысль заключается в том, что в рамках отдельно взятого уровня действия индивида представляют собой диалектику сохранения, осуществления и удержания данной структуры, с одной стороны, и изменения, переупорядочивания и высвобождения данной структуры – с другой. Получаемые две трансляционные (горизонтальные) силы и две трансформационные (вертикальные) силы мы можем изобразить следующим образом:

Удерживая данную схему во внимании, мы теперь можем вновь обратиться к изучению различных теорий жизни-смерти-трансценденции, начав с Фрейда. Во «Введении в психоанализ»[164] Фрейд предлагает классическое (и итоговое) описание своей теории влечений: «После долгого периода нерешительности и колебаний, – начинает он, – мы решили предположить существование только лишь двух базовых инстинктов – Эроса и инстинкта разрушения… Цель первого из данных базовых инстинктов состоит в том, чтобы образовывать все большие формы единства… – если вкратце, соединять их воедино». Чуть ниже мы поясним данное высказывание, но сейчас отметим, что данный инстинкт и есть то, что мы назвали фактором восхождения – эволюции ко все большим формам единства и тотальности. Это сила № 1.

Фрейд продолжает: «Цель же второго инстинкта, напротив, состоит в том, чтобы прерывать взаимосвязи. В случае с инстинктом разрушения мы можем предположить, что его конечная цель состоит в том, чтобы привести живое к неорганическому состоянию. По этой причине мы также называем его инстинктом смерти». Фрейда, конечно же, жестко критиковали все кому не лень, включая его собственных последователей, за введение инстинкта смерти (танатоса), но, очевидно, именно это мы и имеем в виду, когда говорим о факторе нисхождения (№ 2), или инволюционной силе. Это просто побуждение двигаться в направлении более низкого уровня в иерархии, и, следовательно, его конечной целью, как мы сказали ранее, является несознающая материя. В этом смысле это инстинкт смерти, влечение к смерти, первичный мазохизм. Не страх смерти, а влечение к ней.

Итак, я не согласен со всем, что Фрейд говорил об этом инстинкте (или его противоположности). Его заявлениями не исчерпывается и теоретическая динамика смерти. Но на данный момент, и лишь в рамках тех определений, которые я дал выше, я всецело согласен с оценкой и эроса, и инстинкта смерти, данной Фрейдом.

Следует, однако, сказать, что я полностью отвергаю идею, что эрос порождается только лишь в соме (или теле) и лишь затем перемещается в разум. По моему мнению, каждый уровень в эволюционной дуге характеризуется своими собственными тенденциями к единству, и, в сущности, более высокие уровни (такие как разум) обладают большей долей холизма и холистической силы (большим эросом), чем более низкие уровни (такие как либидо). Например, биологический или телесно-сексуальный эрос может формировать единство только лишь с двумя телами зараз, тогда как ментальный эрос может объединять целые народы в дискурсивном сообществе, а духовный эрос может объединять всю явленную вселенную в радикальном единстве. Я нисколько не разделяю биологический, сексуальный и либидинальный редукционизм Фрейда. К ид нельзя свести не только дух-трансценденцию, но и эго-разум.

Еще заметьте, что, поскольку Фрейд работает на базе МВ-1, он верно видит, что целью инволюции является возврат к наинизшему уровню из всех возможных (несознающей материи), однако он отказывается увидеть, что цель эволюции состоит в воскрешении предельного единства в Духе. «Если мы предположим, – говорит он, – что живое появилось позже неживого и возникло из него, тогда инстинкт смерти вполне согласуется с предложенной нами формулой, согласно которой инстинкты подразумевают стремление к возвращению к более раннему состоянию. В случае же эроса (или инстинкта любви) данная формула неприменима. Если бы мы ее применили, это означало бы предположение, будто живая субстанция когда-то была единством, которое позднее было разорвано, а теперь стремится к воссоединению».[165] Конечно же, с точки зрения вечной философии именно это и произошло: все сущее было «оторвано» от единства-Духа в предшествующем процессе инволюции, а нынешняя эволюция, побуждаемая любовью, состоит в воссоединении, воспоминании и восстановлении всех элементов в ходе восхождения обратно к единству-Духу. Именно таким, например, было воззрение Платона («Это становление одного вместо двух [является] сущностным выражением того, в чем нуждается человечество. И причина состоит в том, что человеческая природа изначально представляла собой Одно, и мы были единым целым, а желание целого и стремление к нему называется любовью».) К слову, именно изложенное в платоновском «Пире» Фрейд и пытался отринуть в процитированном выше пассаже. Надо ли говорить, что в данной ситуации я на стороне Платона.

В любом случае, подобное общее обсуждение открывает нам «плохой» смысл «смерти» (как стремления к меньшему единству посредством сжатия и фрагментации) и хороший смысл «жизни» (как восхождения к более высоким единствам посредством любви и расширения). В нашей схеме это факторы № 1 и № 2.

Теперь же нам нужно понять, в каком смысле «смерть» может быть хороша, а «жизнь» – плоха. Ведь мы сначала увидели: то, что вызвало столько интереса к фрейдовскому танатосу, или инстинкту смерти, это наблюдение, что трансценденция, судя по всему, включает в себя нечто вроде смерти эго, и такая «смерть», должно быть, в каком-то смысле является чем-то «хорошим». Так какого же рода смерть является хорошей?

Начнем с того, что смерть эго как фактическая трансценденция не имеет совершенно никакого отношения к танатосу Фрейда. Скорее, действительная трансценденция требует смерти текущей структуры в том смысле, что данная структура должна быть высвобождена, или отпущена, дабы освободить пространство для более высокоорганизованного единства следующей структуры. Фактор высвобождения, в данном случае, и вправду является разновидностью смерти: это реальное умирание для исключительного отождествления с более низкой структурой, происходящее с тем, чтобы пробудиться – через любовь-расширение, или трансценденцию, – к более высокоорганизованным жизни и единству. В этом смысле подобная смерть-и-трансценденция происходит на каждой стадии развития, от материи до тела, разума, тела-разума и духа. Индивид принимает смерть и высвобождение (№ 4) более низкой стадии для того, чтобы обрести жизнь и единство следующей, более высокой, стадии, и так далее, пока не произойдет либо остановка развития с наступлением только лишь фазы сохранения (№ 3), либо воскресение Духа в Великой Смерти итоговой трансценденции и предельного единства.

Это смерть в «хорошем» смысле – фактор высвобождения (№ 4), позволяющий последующее восхождение. Обратным этому является попросту отказ от высвобождения и трансценденции, и это происходит, когда фактор сохранения (№ 3) становится слишком жестким, стерильным и довлеющим. Индивид прекращает всяческую трансформацию и стремится лишь сохранить свою текущую структуру сознания. И хотя сохранение имеет свои важные функции, в данном случае оно служит исключительно стагнации и превращению жизни в нечто жесткое и косное. Тут, наконец, мы имеем наш последний фактор – «жизнь» в «плохом» смысле. Именно данный фактор имеют в виду буддисты, когда говорят о привязанности, цеплянии, иллюзии постоянства, фиксации и упорства в неведении.

Поскольку мы обрисовали два основных и разных значения как «жизни», так и «смерти», давайте различать написание самих терминов (с большой и маленькой буквы). Таким образом, получаем:

Итак, теперь мы во всеоружии и сможем с легкостью распутывать хитросплетения различных теорий жизни-смерти-трансценденции. Можно начать с того, что «хорошими» факторами (факторами, способствующими росту, единству и трансценденции) являются Жизнь и смерть. «Плохими» же факторами (факторами, мешающими росту и трансценденции и даже влекущими к противоположному) являются жизнь и Смерть. Вы уже можете заметить наличие семантических трудностей, ведь эти отличные значения данных терминов попросту не различаются в большинстве современных теорий, и семантическая путаница глубоко укоренилась в нынешних теоретических построениях, породив ряд противоречий. Я приведу лишь два основных примера.

1. Мы уже упоминали, что с точки зрения буддизма цепляние и хватание за постоянство и желание постоянства (тришна/свабха) представляют собой корневые проблемы страдания, попросту потому что данные факторы мешают развитию и только лишь развитие ведет к Духу (дхармакайе), способному убрать страдание (дукха). Как следствие, буддизм рекомендует отказ от жизни и принятие смерти «я» (анатта). Это привело к всевозможным обвинениям буддизма в том, что он, с одной стороны, противостоит жизни, любви, осмысленности и, с другой стороны, является навязчиво одержимым смертью, нигилистическим и некроманиакальным.

Но, разумеется, когда буддисты говорят, что причина страдания в желании жизни, они отрекаются не от Жизни, а от жизни. Они отрекаются не от любви, открытости, роста и трансценденции, а от цепляния за статус-кво, привязанности, фиксации и страха изменений (аничча). И наоборот, рекомендуемая смерть «я» является не Смертью, а смертью – не регрессией, а высвобождением; не инволюцией, а аккомодацией.

Вероятно, данная путаница началась с Шопенгауэра, который предпринял благородную попытку интерпретировать Упанишады и «Праджняпарамита-сутры» для Запада, но при этом, пытаясь привести доводы в пользу смерти, всегда звучал так, словно он поддерживает Смерть, а отрицая жизнь, всегда звучал так, словно ненавидит Жизнь. В любом случае, эта путаница укоренилась довольно глубоко, и при этом она столь же глубоко безосновательна.

2. Теперь мы подходим к современным теориям смерти и трансценденции, среди которых можно выделить теории Брауна, Лэинга и Гарфилда.

Ведь в дополнение к крайне значимым концептуальным построениям, предлагаемым данными исследованиями, судя по всему, их работам свойственно ДНЗ в форме навязчивой двусмысленности в отношении природы смерти эго как таковой. Попросту говоря, они не всегда и недостаточно четко различают между смертью эго, ведущей к трансценденции, и смертью эго, ведущей к регрессии. И в том, и в другом случае эго умирает, но сколь же различны эти смерти! И данные теоретики редко между ними различают: они путают или смешивают смерть со Смертью, факторы № 4 и № 2.

Гарфилд, к примеру, утверждает, будто если «влечение к преднамеренному изменению сознания обладает танатомиметическим элементом, как предположили Роберт Кастенбаум и Рут Айзенберг, то, вполне возможно, данное гипотетическое влечение к танатомимезису (и его центральному переживанию – опыту потери эго и смерти эго) также является врожденным».[166] Коль скоро данная позиция не различает между смертью эго, ведущей к трансценденции, и смертью эго, ведущей к регрессивному растворению (то есть между № 4 и № 2), то Гарфилд прямо попадает в ловушку обращения к фрейдовскому танатосу (№ 2) – влечению к материальной Смерти – в попытке объяснить влечение к трансцендентной Жизни: «На самом деле, – пишет он, – данное Фрейдом описание деятельности Танатоса, или инстинкта смерти, приближается к феноменологическим описаниям восточного понятия наивысшего состояния сознания, то есть сатори, нирваны и т. д. (если не полностью их дублирует)».[167] Это неверно как в отношении Фрейда, так и в отношении Востока.

И все же данное заблуждение (или, по крайней мере, теоретическая двусмысленность) получило широкое признание среди трансперсоналистов, – я полагаю, что преимущественно потому, что оно столь хорошо совмещается с другим широкораспространенным верованием, свойственным МВ-2, а именно – что, дескать, первичная матрица (примитивное и доличностное состояние слияния) является чем-то вроде надличностного единства. Поскольку, по Фрейду, танатос и вправду нацелен на первичную матрицу доличностного разрушения и поскольку данная матрица ошибочно принимается за Самость, то кажется, будто танатос Фрейда нацелен на смерть эго в трансценденции, тогда как в действительности он нацелен на растворение эго в регрессии.

По моему мнению, данные трансперсональные теоретики в действительности хотят выразить идею, что мистическое единство требует не Смерти эго, а смерти эго – смерти и трансценденции, смерти и высвобождения (№ 4) эго-разума во имя открытия более высоких Жизни и Единства Духа. Такая смерть поистине переживается как смерть, действительно является смертью и столь естественным образом выглядит как смерть. Но она попросту не является Смертью.

В том же виде, в каком они представлены сейчас, не вооруженные этим элементарным различением, нынешние теории представляют собой подлинно странный брак: неверная половина МВ-1 (с его редукционизмом: «мистицизм в действительности есть лишь танатомиметическая регрессия во благо эго») соединилась с верной половиной МВ-2 (трансцендентная Самость действительно есть). Параллельно ему мы наблюдаем даже еще более странное и противоположное следствие: верная половина МВ-1 (в полной регрессии эго растворяется в доличностном слиянии) используется для объяснения неверной половины МВ-2 (океаническая матрица есть Самость). Если вкратце, когда ложная половина фрейдизма объединилась с верной половиной трансперсонализма, верная половина первого стала использоваться для объяснения неверной половины последнего.

В качестве иронического поворота во всей этой путанице, связанной с ДНЗ, можно привести один последний пример: Фрейд – согласно описанному в приведенном выше буддийском примере – всецело недопонял нирвану как искоренение Жизни, вместо того чтобы понять ее как искоренение жизни. Нирвана для Фрейда была полным растворением, возвращением к дожизненному состоянию грязи. Следовательно, Фрейд открыто называл танатос – нацеленный, так сказать, на дожизненное состояние грязи – принципом нирваны. Итак, Гарфилд (и множество других авторов), подходя с совершенно противоположной стороны и пытаясь корректно описать нирвану как подлинно трансцендентное состояние, сталкивается с концепциями Фрейда. Результат ироничен. Ведь, на мой взгляд, Гарфилд прав в отношении существования трансцендентной нирваны, но ошибается в отношении фрейдовского танатоса; Фрейд же прав в отношении танатоса, но ошибается в отношении нирваны. Следовательно, из-за этого почти бесшовного взаимопересечения двух ошибочных пониманий, они оба могут использовать одно и то же предложение («танатос порождает нирвану») для описания своих фундаментально противоположных мировоззрений.

Что касается влечения к смерти, Юнг критиковал концепцию танатоса, утверждая, что человек в действительности обладает фобосом – страхом смерти, а не влечением к смерти. По моему мнению, верно и то, и другое. Фобос имеет отношение к смерти [№ 4]: это страх высвобождения, или страх умирания для данной конкретной структуры, и этот фобос сохраняется до тех пор, пока жизнь [№ 3] данной структуры не отпускает своей исключительности. И фобос, и танатос представлены в психике, но фобос, безусловно, играет более решающую роль. Но теперь, внимание, королевская путаница: большинство неофрейдистов, пытаясь использовать введенное Фрейдом понятие танатоса, в действительности используют его в значении фобоса. Таким образом, когда вы хотите обратиться к важным, в ином случае, прозрениям данных теоретиков, то приходите к тому, что используете термин танатос в значении фобоса, – иногда так поступал и я в книге «Проект Атман». Вот вам и обещанный семантический кошмар. Однако, если вы просто будете держать в уме четыре действительных динамических фактора, абстрагировавших от произвольных названий, которые им можно давать, вы сможете выяснить, что именно имеют в виду все эти различные теоретики.

В заключение я должен подчеркнуть значимость верной половины новых трансперсональных теорий, таких как теории Брауна, Гарфилда и Лэинга. Ведь их общий теоретический вклад состоит в описании того, что более высокое развитие возможно лишь ценой смерти эго. Практически впервые в истории данное наблюдение позволяет нам по-настоящему ощутить важную роль смерти в общем процессе Жизни. Единственное, на что я хотел бы здесь указать, это необходимость различать между смертью эго (№ 4), ведущей к трансценденции, и смертью эго (№ 2), ведущей к регрессии. В таком случае мы сможем провозглашать смерть и высвобождение, а не Смерть и регрессию, и рекомендовать отпускание жизни и привязанностей, но не Жизни и любви.

Уточнения

В последнем разделе настоящей главы о теоретической природе ДНЗ я хочу очень кратко коснуться уточнений, которые я внес в данную теорию в книге «Восхождение из Эдема». Существенный момент состоит в том, что хотя мы и говорим о ДНЗ как смешении «до» и «над» вокруг, происходящем вокруг некоей намеченной центральной оси, это не означает, что в процессе участвуют только три структуры. Когда мы говорим о развитии как том, что проходит, к примеру, от до-эго к эго и над-эго, то не имеем в виду, что в действительности есть только три данных стадии развития. На самом деле, существует дюжина (или более) основных структур/стадий, и до/над-заблуждение может быть совершено в отношении любой из них. Идея же попросту в том, что в соотнесении с любой структурой, которую можно было бы условно обозначить как X, очень легко спутать структуру до-X со структурой над-X (и наоборот). Мы уже исследовали неорайхианское смешение стадии тела (предшествующей разуму) со стадией тела-разума (которая следует после разума). Это в той же степени является ДНЗ, в какой является им смешивание ид с Богом; быть может, оно менее заметно, но от этого оно не становится в меньшей степени ДНЗ.

В «Восхождении из Эдема» я исследовал около восьми основных структур сознания и обнаружил, как они могут попадать в ловушку (в контексте как исторического развития, так и современных теорий) либо ДНЗ-1, либо ДНЗ-2. Я исследовал следующие структуры/стадии (в порядке филогенетического и онтогенетического развития):

1. Материя: материальное слияние, самая низшая стадия структурной организации, воспроизводимая в человеке посредством первичной матрицы, или плеромы.

2. Тело: простой сенсомоторный интеллект и эмоционально-сексуальные влечения.

3. Магическая: первая символьная форма познания, первичный процесс, путающий внутреннее и внешнее, целое и часть, субъект и предикат, образ и реальность.

4. Мифическая: более высокое репрезентационное мышление, но все еще неспособное на формально-операционные прозрения; все еще антропоморфное; смесь логики с предыдущей магией.

5. Ментально-рациональная: эгоическая рациональность и формально-операционная логика.

6. Тело-разум: интеграция формального и вербального разума с эмоциональным телом; кентавр.

7. Психическая: развитие действительных психических способностей[168], или начало надличностных, или трансперсональных, форм сознания.

8. Тонкая, или архетипическая: вотчина архетипов, или образцовых и надиндивидуальных паттернов проявления.

9. Причинная: предельное единство исключительно в Духе.[169]

Я пришел к выводу, что почти все низкие структуры (например, магическая) смешивались и все еще смешиваются с некоторыми имеющими внешнее сходство более высокими структурами (например, психической). Вследствие этого первое возвеличивается до последнего или же последнее низводится до первого. Иными словами, образуется до/над-заблуждение. Типы таких ДНЗ обобщены на рис. 7. Мы уже видели примеры – ДНЗ первичной матрицы-Духа и ДНЗ тела/тела-разума.

Что до других типов ДНЗ, то вот несколько комментариев. Магическая структура, или неограниченная и примитивная вера в действие на расстоянии, онтогенетически характерна мышлению детей от двух до четырех лет, главным образом потому что они еще не могут отличить образ от действительности или символ от вещи, тем самым веря, что манипулирование одним означает мунипулирование другим. Эта форма сознания может казаться очень холистичной, голографичной и тому подобное, пока не начинаешь углубляться в фактические подробности. Тогда приходит понимание, что магическая структура не объединяет субъект и объект, она сливает и смешивает их; также она не интегрирует голографическим образом целое и часть, она попросту, и в первую очередь, не может отличить одно от другого. Я убежден, что изучение трудов любого хорошего психолога, занимавшегося исследованиями развития (от Вернера до Ариети и Пиаже), избавит любого внимательного читателя от идеи, что магическое воззрение детства представляет собой что-то вроде райского голографического видения.

Рис. 7

Тем не менее магическую структуру почти всегда путают с психической, или фактическим проявлением некоего рода трансцендентального видения, основывающегося не на слиянии субъекта и объекта, а на начале трансценденции субъекта и объекта. Данное ДНЗ, разумеется, обоюдоостро: фрейдисты утверждают, что все психическое в действительности является магическим, а парапсихологи иной раз затевают изощренные лабораторные эксперименты в попытке доказать, что магическое в действительности является психическим.

Сходная путаница, по всей видимости, распространена в отношении мифа и архетипа. И тут наибольшая вина, скорее всего, возлежит на Юнге. В этом смысле Юнга довольно трудно поймать на слове, потому что он пришел к использованию термина «архетип» в нескольких разных значениях. Но его классическое определение архетипа – это коллективно наследуемый мифико-архаический образ, или форма. К сожалению, однако, архаико-мифический уровень лежит на доличностном или, по крайней мере, дорациональном участке развития. Очевидно, сам факт, что определенные архаико-мифические образы коллективно наследуются, был спутан Юнгом с идеей, что они трансперсонально, или надличностно, расположены, тогда как они всего лишь являются частью более низкого, доличностного, коллективного бессознательного. Все мы коллективно наследуем десять пальцев на ногах, но это не означает, что когда я напрямую воспринимаю свои пальцы, то испытываю трансперсональное переживание. К тому же, когда Юнг открыто локализует «архетипы» как точную противоположность биологических телесных инстинктов, его позиция очевидна. Заметьте в этом смысле, что Фрейд открыто заявил, что он согласен с Юнгом в отношении филогенетического наследия, но, по его мнению, оно является во всех отношениях дорациональным (а не надрациональным). Здесь, во всяком случае, Фрейд, по-видимому, находится на верной половине своего МВ-1.

По моему мнению, Юнг пытался высказать верное суждение, что за пределами рационального эго лежат важные сферы сознания; однако, как мы объяснили ранее, он не преуспел в том, чтобы ясно отличать доэгоические области (которые содержат инфантильную магию и детские мифы) от надэгоических областей (которые содержат действительное психическое и реальные архетипы). Попав, таким образом, в ловушку МВ-2, Юнг, по моему убеждению, потратил значительную часть своей жизни в попытках возвысить примитивные мифические образы до тонких архетипов.

Архетипами в том смысле, который использовали Платон, св. Августин и индо-буддийские системы, называются первые формы проявления, возникающие из причинного Духа в процессе сотворения вселенной. То есть в процессе инволюции, или возникновения низшего из высшего, архетипы являются первыми сотворенными формами, на базе которых выстраивается паттерн всего последующего творения (от древнегр. archetypon, что означает: «то, что было создано в качестве паттерна, лекала или модели»). Стало быть, архетипы находятся или формально локализуются в тонкой области (уровень № 8 на рис. 7).

В результате термин «архетип» имеет два соотносящихся, но несколько отличных значения. Во-первых, архетипы – это образцовые и надиндивидуальные паттерны бытия, лежащие в верхних пределах спектра. Но, во-вторых, каждая структура на каждом из более низких уровней (с 1-го по 7-й), которую можно описать как коллективно присутствующую, может быть названа архетипической или архетипически предопределенной. Сами более низкие структуры не являются архетипами как таковыми, но они действительно архетипически или коллективно предзаданы. Таким образом, глубинная структура человеческого тела действительно архетипична, равно как и глубинная структура материи, магического уровня, мифического уровня, уровня разума, уровня души. Но переживание архетипов как таковых означает переживание уровня № 8, а не, как мы сказали, переживание архетипического пальца на ноге и, еще в меньшей степени, нечто вроде архаико-мифического воображения. Я не отрицаю того, что, время от времени, какое-то духовное прозрение может быть выражено через мифические образы; я отрицаю, что мифические образы являются его источником. Так, мифические образы не являются архетипами как таковыми; что до архетипичности, то же самое можно сказать и обо всех других глубинных структурах. Так что в мифических образах нет ничего особенно или преимущественно архетипичного. В том и другом отношении употребление Юнгом термина «архетип», по моему мнению, ошибочно. Мы легко можем с ним согласиться, когда он делает более точное утверждение, что эго и все остальные основные психологические формы архетипичны, ведь они действительно таковыми и являются, но потом, в следующее же мгновение, он всегда возвращается к утверждению, что под «архетипическим» он имеет в виду «мифическое», и снова закружилось-понеслось.

После того как Юнг смешал мифический образ с надличностными архетипами, он получил возможность заявлять, что «архетипы» наследуются из фактического эволюционного прошлого: они существуют в нас как отражение действительной формы вчерашних прозрений. И хотя верно, что мы наследуем структуры развития из прошлого, эти структуры расположены со стороны обезьяны, а не ангела. Но для Юнга архетипы, тем самым, стали означать коллективное наследование ранних стадий эволюции, тогда как архетипы как таковые в действительности являются структурами, находящимися на противоположном конце спектра. Если вкратце, Юнг расположил архетипы ближе к началу эволюции, тогда как они в действительности существуют в начале инволюции. Если бы он избежал данной путаницы, то увидел бы, что восхождение сознания подтягивается в направлении архетипов самими же архетипами. Это позволило бы убрать их с неправильного конца спектра, где они были вынуждены (безуспешно) сражаться с фрейдовским архаическим наследием. Также это уверенно поместило бы Юнга в один ряд с Платоном, Плотином и прочими мыслителями. Наконец, это освободило бы Юнга и его последователей от крайне дискомфортного затруднения, выраженного в необходимости рассматривать архетипы и как нечто очень примитивное, и как нечто в высшей степени божественное. Юнгианские психотерапевты вынуждены попеременно то поклоняться архетипам, то в ужасе дрожать в их присутствии, попросту потому что их «архетипы» (будучи в действительности ДНЗ-смесью реальных архетипов и очень примитивных мифических форм) колеблются между надрациональным величием и дорациональным хаосом. В этом аспекте, по моему убеждению, теории Юнга остро нуждаются в пересмотре.

Наконец, едва ли мне нужно упоминать и обратную ошибку: ортодоксальные психоаналитики и психологи, как правило, берут любой подлинно архетипический материал и описывают его как образцовый пример инфантильного, или регрессивного, мифического (или магического) познавания.

Предупреждения

Я хотел бы завершить настоящую главу, указав на ряд типичных ошибок, которые нередко совершаешь, когда начинаешь применять концепцию ДНЗ для понимания различных теорий. Поскольку общая форма распутывания ДНЗ состоит в переходе от двухполюсного соотношения, такого как

к трехполюсному соотношению, такому как

Важно помнить, что не всякое двухполюсное соотношение скрывает в себе ДНЗ, которое необходимо разрешить. Некоторые фундаментальные двухполюсные соотношения, такие как инь/ян, небеса/земля, свет/тьма, левое/правое, активное/пассивное, покой/движение, одно/многое, добро/зло (какие бы полярности мы ни называли), не служат примерами базирующихся на ДНЗ двухполюсных соотношений. Это двойственности, неотъемлемо присущие майе: их трансценденция происходит не путем разделения какого-то из полюсов, а путем объединения, интеграции и трансценденции обоих полюсов в Дао в равной степени. Таким образом, эго/не-эго – это двухполюсное соотношение, основывающееся на ДНЗ, а вот инь/ян таковым не является; рациональное/мистическое – это двухполюсное соотношение, основывающееся на ДНЗ, а вот активное/ пассивное – нет.

Проблема, однако, состоит в том, что некоторые теоретики используют реальные, или структурные, двухполюсные соотношения для того, чтобы поддерживать и формулировать свои собственные варианты двухполюсных ДНЗ. Например, в мозге левое и правое полушария являются структурным двухполюсным соотношением. Мы не рассматриваем его в качестве двухполюсного ДНЗ, чтобы затем попытаться постулировать существование трех «полушарий». Левое и правое полушария достаточно реальны. К сожалению, многие исследователи, такие как Орнстайн, используют такие двухполюсные ДНЗ, как личностное/надличностное, рациональное/мистическое или эгоическое/неэгоическое, и затем пытаются втиснуть это ложное двухполюсное соотношение в структурные полушарные бимодусы. Результатом, конечно, является то, что левое полушарие получает логику, эго, время и язык, а правое все нелогическое, неэгоическое, мистическое и так далее. Это приводит Орнстайна со товарищи к катастрофической идее воспевания нелогических модальностей сознания без уточнения, имеются ли в виду их дологические или надлогические формы. Еще хуже то, что из-за этого начинает казаться, будто не существует различия между дологическим, доэгоическим, доличностным и надлогическим, надэгоическим, надличностным, поскольку есть только два полушария, и одно из них уже занято. Поскольку одно полушарие определенно является логическим, то другое, должно быть, является нелогическим, – это не оставляет никакого места для «до» и «над». Так происходит именно потому, что двухполюсное ДНЗ насильно втискивается в настоящую бимодальную структуру.

Но что, в таком случае, могут представлять левое и правое полушария, если не два разных способа познания, известные как рациональный и мистический? Мы можем начать с замечания, что в ходе развития человеческих познавательных способностей индивид прогрессирует через, по меньшей мере, полудюжину основных, различных и совершенно дискретных способов, или уровней, познания (и имеет доступ к каждому из них). В целях данного рассуждения давайте просто воспользуемся четырьмя основными стадиями по Пиаже: сенсомоторной, конкретно-репрезентационной, конкретно-операционной и формально-операционной. Давайте сверху добавим две более высокие стадии (скажем, психический и тонкий уровни), чтобы учесть трансцендентные способы познания. Поскольку у нас есть, по меньшей мере, шесть основных способов познания, но только два полушария, разве не кажется очевидным, что два полушария представляют собой не два способа познания – ибо в действительности есть, по меньшей мере, шесть таких способов, – а скорее, два разных аспекта каждого из способов познания, то есть оба компонента присутствуют в каждой из шести структур познания?

Я выдвигаю идею, что левое полушарие просто специализируется на последовательном, дигитальном, логическом компоненте любого способа познания, а правое полушарие – на охватывающем паттерн, аналоговом, пространственном компоненте. Но каждый способ познания (с возможным исключением в виде самого низшего и самого высшего способа, что мы обсудим ниже) содержит в себе эти два обязательных компонента. Как показало главное исследование Фаулкеса, изложенное в его книге «Грамматика сновидений», даже у сновидений есть логика, или последовательное развертывание от одного обрамляющего фрейма к чему-то вроде последующего обрамляющего фрейма. Существует время сновидения (левое полушарие) в той же степени, в какой и пространство сновидения (правое полушарие). И наоборот, даже математическая логика (левое полушарие) прибегает к образам и распознаванию паттернов (правое полушарие). Это также прекрасно согласуется с исследованиями Пиаже, которые показали, что в познавательном процессе и логика (левое полушарие), и фантазия (правое полушария) следуют единым базовым глубинным структурам отдельно взятого уровня познавания. Таким образом, и левополушарное, и правополушарное суть просто аспекты каждого уровня, а не сами по себе различные уровни.

Наконец, если взглянуть на любую иллюстрацию, изображающую йогическую систему чакр, то можно увидеть именно то, о чем я говорю: существует шесть основных структур (чакр) познания-сознания, каждая из которых имеет левый и правый компонент (ида и пингала). Эти два компонента равноценно существуют на каждом уровне познания – от телесных форм до ментальных, психических и тонких. Следовательно, во лбу и на макушке они сливаются друг с другом и обе исчезают в наивысшей трансценденции. Дело не в том, что левое – это эгоическое рациональное, а правое – неэгоическое мистическое. А в том, что левое и правое присутствуют на всех шести стадиях познания, где две наинизшие стадии являются доэгоическими, две промежуточные – эгоическими и две верхние – надэгоическими. Левое и правое не имеют к этому ровным счетом никакого отношения.

Мое последнее предупреждение таково: когда мы говорим, что, к примеру, эго/не-эго является двухполюсным ДНЗ и что в действительности это две разных формы не-эго («до» и «над»), это утверждение мы используем лишь для семантического удобства. То, что А и В кажутся сходными, никогда, по моему мнению, не вызвано тем, что они действительно фактически и структурно сходны – в каком-либо ином смысле, кроме их пустотности. А имеет больше общего с Б, чем с В, а В имеет больше общего с Б, чем с А.

Если мне будет позволено завершить изложение личным наблюдением, то я сказал бы, что если иногда и кажется, будто я выдвигаю излишне жесткую критику тех теорий, которые считаю ошибочными, это почти в каждом случае является следствием того факта, что я когда-то сам придерживался с пылким энтузиазмом этих самых заблуждений, особенно что касается их форм, связанных с МВ-2. И, как отметил Гуссерль на рубеже столетия, человек наиболее резко выступает против тех ошибок, которые сам же недавно и совершал. Я понимаю, что ввиду своих дальнейших попыток взять верную половину каждого из основных мировоззрений ДНЗ я рискую тем, что вызову неприязнь и отчуждение с обеих сторон, так что в итоге ко мне будет применима эпиграмма Бернарда Шоу («У него не было врагов, но его сильно недолюбливали все его друзья».) Тем не менее, если подлинной свадьбе науки и религии (МВ-1 и МВ-2) когда-либо и суждено случиться сколь-нибудь значительным, а не эпизодичным и пустым образом, если нам когда-либо суждено прийти к подлинно всеобъемлющей парадигме, то моим лучшим суждением является утверждение о недоступности какого-либо иного пути. Нам нужно взять истинные моменты обеих сторон и отказаться от ложных, или же мы будем обречены продолжать бесплодные попытки интегрировать замутненные полуистины каждой из них.

8. Легитимность, аутентичность и авторитетность в новых религиях

Подход, учитывающий структурность и развитие

В целом новые религиозные движения в Америке имеют однозначно проблематичный характер. Пожалуй, ни одно другое явление не вызвало столь большой общественной дискуссии, потрясений и сумятицы. Муниты, «промывка мозгов», Джонстаун, культы, сайентология, депрограммирование, «иисусовы фрики», Дети Бога, «харекришны», «Синанон» – сам данный список кажется нам воплощением всего зловещего и пагубного.

С другой стороны, безусловно, верно, что великое множество «новых религиозных движений», – по крайней мере, если рассматривать их задним числом, – являются разрушительными, квинтэссенцией чего стал печально известный Джонстаун. И все же, с другой стороны, некоторые из них, – по крайней мере, в теории, – подлинно благоприятны и даже просветляющи. Лучшие формы буддизма ваджраяны и дзен, даосизма и веданты, например, стали украшением чудесных цивилизаций и очевидно воплотили в себе зенит человеческого идеалистического духа, так что нет никакой причины полагать, будто вливание данного духа в нашу культуру не найдет отклик в нашей собственной глубочайшей мудрости и никак ее не обогатит. Хайдеггер, например, сказал следующее: «Если я правильно понял исследователя дзен Судзуки, то именно это я и пытался высказать во всех моих работах»[170], и мы уже видели, что сам поиск новой и более всеобъемлющей парадигмы родился, в общем и целом, под влиянием знаний, пришедших из трансцендентального мистицизма, преимущественно восточного по своей форме.

Похоже, что не все «новые религии» представляют собой банальное пустозвонство или отупляющие культы. Великая проблема, разумеется, состоит в том, как же отличить одно от другого. Иными словами, как можно создать какую-то сколь-нибудь убедительную шкалу или набор критериев для различения более достоверных «религиозных движений» от менее достоверных и даже вредных. Это еще более злободневно для тех, кто пытается предложить «новую и более высокую», или всеобъемлющую, парадигму, – просто потому что значительная доля трансцендентальных пропозиций, делаемых новой парадигмой, вдохновлены новыми и, в частности, мистическими религиями (и даже базируются на них). Так что нам лучше научиться предлагать убедительные критерии для различения между отдельными «избранными» традициями (например, дзен) и всеми остальными (например, Чарльзом Мэнсоном). Исследователям дзен это может показаться возмутительно несправедливым сравнением, но факт состоит в том, что в глазах общественности в целом – и многих влиятельных исследователей – и то, и другое попросту сваливается в кучу под одним названием «те самые новые религии», или все эти движения, неортодоксальные в своих религиозных заявлениях. Бремя «разбора кучи», или дифференциации этих в действительности очень отличающихся движений, ложится сегодня, сколь бы несправедливо это ни казалось, на подлинно трансцендентальных исследователей.

В такой ужасающе сложной и проблематичной области даже самая общая и приблизительная шкала будет лучше, чем отсутствие шкалы как таковой, пока она не будет внешне верифицирована в своих общих очертаниях согласно подобающим критериям современных психологических и социологических наук. Признавая общие ограничения, обозначенные выше, я убежден в том, что существует целый ряд подобных общих шкал. На самом деле на страницах этой книги мы работали с одной из подобных (предварительных) обзорных моделей – учитывающим структурность и развитие взглядом на весь «спектр сознания». Низшие и промежуточные уровни данной модели основываются на трудах Пиаже, Вернера, Ариети, Колберга, Левинджер, Эриксона, Фрейда и так далее; высшие же уровни основываются на вечной философии. Но важная мысль состоит в том, что факт существования каждой из стадий-уровней этой модели открыт для проверки (или опровержения) посредством базирующегося на предписании исследования и верификации. И именно эта внешняя верифицируемость (если она и вправду докажет свою состоятельность) придает такого рода обзорной модели ее потенциально убедительный статус, тем самым позволяя ей, в рамках обширных пределов, действовать в качестве шкалы для вынесения суждения относительно любого конкретного психосоциального начинания, включая и «религиозное».

Итак, под вынесением суждения я имею в виду следующее: нет ничего сложного в том, чтобы утверждать, например, что личность на пятой стадии морального развития (по Колбергу) находится на более высокой стадии, чем тот, кто пребывает на второй стадии. Нет сложностей и в том, чтобы утверждать, что личность на формально-операционной стадии (по Пиаже) находится на более высокой стадии, чем тот, кто пребывает на до-операционной стадии. Равно как не вызывает осложнений и высказывание, что структура добросовестного эго выше, чем структура конформистского эго (по Левинджер). То же самое справедливо и для дюжины стадий, открыто описываемых исследователями психического развития человека в качестве того, что представляет собой последовательность все более высоких процессов. Точно так же, вооружившись общей обзорной моделью психосоциального развития в целом – моделью, включающей не только низшие и промежуточные стадии, изученные Колбергом, Пиаже, Левинджер и другими, но еще и высшие уровни и стадии тонких и причинных процессов, – мы сможем в лучшей степени рассуждать – выносить суждения – об относительной степени зрелости или аутентичности любой психосоциальной производной: моральной, когнитивной (или познавательной), эгоической или – в данном случае – религиозной (и «новой религиозной»).

Введение в данную общую обзорную модель содержится в главах 3 и 4; мы вновь к ней вернемся и в следующей главе. В целях настоящей главы мы просто будем работать с ее семью основными уровнями:

1. Архаический. Включает в себя материальное тело, ощущения, восприятие и эмоции. Это примерный эквивалент сенсомоторного интеллекта по Пиаже, физиологических потребностей по Маслоу, аутистической и симбиотической стадий по Левинджер, первой и второй чакр, аннамайякоши (физическая пища) и пранамайякоши (élan vital, или жизненная сила).

2. Магический. Он включает в себя простые образы, символы и первые зачаточные понятия, или первые и низшие продукты ментального, являющиеся «магическими» в том смысле, что им свойственна конденсация, замещение, «всемогущество мысли» и т. д. Это первичный процесс по Фрейду, палеологика по Ариети, дооперационное мышление по Пиаже; третья чакра. Она коррелирует (как объясняется в следующей главе) с доконвенциональной моралью по Колбергу, импульсивной и самозащищающейся стадиями по Левинджер, потребностью в безопасности по Маслоу и т. д.

3. Мифический. Данная стадия является более продвинутой, чем магическая, но она все еще не имеет способности к четкой рациональности или гипотетико-дедуктивным рассуждениям; Гебсер ясно обозначил ее как «мифическую». Это, в сущности, конкретно-операционное мышление по Пиаже; четвертая чакра; начало маномайякоши (в веданте) и мановиджняны (в махаяне). Она коррелирует с конформистской и добросовестно-конформистской стадиями по Левинджер, потребностью в принадлежности по Маслоу, конвенциональными стадиями морали по Колбергу и т. д.

4. Рациональный. Это формально-операционное мышление по Пиаже – пропозициональный и гипотетико-дедуктивный рассудок; пятая чакра; кульминация маномайякоши и мановиджняны. Она коррелирует с добросовестной и индивидуалистической стадиями по Левинджер, постконвенциональной моралью по Колбергу, потребностью в самоуважении по Маслоу и т. д.

5. Психический. Здесь я включаю кентавра и низшее тонкое в качестве одного общего уровня. «Психическое» не обязательно означает «паранормальное», хотя в ряде текстов говорится, что некоторые паранормальные события и вправду могут иметь здесь место. Скорее, это относится к «психике» (психе) как более высокому уровню развития, чем рациональный ум как таковой (например, Ауробиндо, Фри Джон). Его когнитивная структура известна как «визионерская логика», или интегративная логика[171]; шестая чакра; начало манаса (в махаяне) и виджнянамайякоши (в веданте). Коррелирует с интегрированной и автономной стадиями по Левинджер, потребностью в самоактуализации по Маслоу, интегрированной стадией по Броутону и т. д.

6. Тонкий. Это, по сути, архетипический уровень, или уровень «озаренного разума» (по Ауробиндо); кульминация манаса и виджнянамайякоши; подлинно надрациональная (не дорациональная и не антирациональная) структура; интуиция в своем высшем и самом трезвом смысле; не эмоционализм и не исключительно осмысление через телесные ощущения; обитель платоновских форм; биджа-мантра, васана; начало седьмой чакры (и ее подчакр); начало потребности в самотрансценденции по Маслоу и т. д.

7. Причинный. Или непроявленная основа и таковость всех уровней; предел роста и развития; «Дух» в наивысшем смысле – не как Большая Личность, а как «Основа Бытия» (Тиллих), «Вечная субстанция» (Спиноза), «Дух», или Geist (Гегель); то, что находится на седьмой чакре и за ее пределами; анандамайякоша (в веданте), алайя-виджняна (в махаяне), кетер (в каббале) и т. д.

Как мы убедились, эти семь общих структур-стадий развития можно в дальнейшем упростить до трех общих сфер: дорациональной (подсознание), рациональной (самосознание) и надрациональной (сверхсознание) (см. иллюстрацию ниже).

Путаница «до» и «над»

В предыдущей главе мы увидели, что одна из серьезных проблем, связанных с созданием общей модели развития, состоит в том, что, хотя есть почти повсеместное согласие относительно рациональных, или самосознающих, областей, другие две области практически повсеместно путаются друг с другом. То есть, поскольку дорациональная и надрациональная сферы (каждая по-своему) нерациональны, необученному взору они кажутся сходными или даже идентичными. Эта путаница, в общем, ведет к одной из двух противоположных ошибок: либо надрациональное низводится до дорационального (например, Фрейд), либо дорациональное возвеличивается до надрационального (например, Юнг).

Обе данных ошибки мы обобщили как «до/над-заблуждение» (или «путаница „до“ и „над“»), и именно до/над-заблуждение, на мой взгляд, находится в эпицентре прений вокруг «новых религий» – ведь, как я покажу ниже, почти половина новых религий действительно являются дорациональными и почти половина – надрациональными. Именно эта странная и хитроумная смесь и превратила всю проблему в чрезвычайно трудный для распутывания клубок.

Но какое бы решение мы ни приняли по данному конкретному вопросу (он будет подробно рассмотрен ниже), я хотел бы напомнить читателю, что эта общая модель, – которую мы упрощаем до триады «дорациональное, рациональное и надрациональное», или «доличностное, личностное и надличностное», или «подсознательное, самосознающее и сверхсознательное», – основывается на критериях развития и структур, которые потенциально открыты для внешней и экспериментальной верификации (как, например, открыта работа Пиаже или Колберга). Данная модель предлагается в гипотетическом и экспериментальном ключе, а не в догматическом и итоговом. Но если она окажется состоятельной, тогда мы сможем сделать определенные значимые выводы о природе «новых религий», не говоря уже и о «старых».

Легитимность и аутентичность

Вспомните, что базовая форма каждого уровня определяется его глубинной структурой, тогда как любой конкретный элемент, или компонент, каждого уровня – это поверхностная структура. Изменение в глубинной структуре мы называем трансформацией; изменение в поверхностной структуре – трансляцией. Теперь можно ввести простую идею: любой психосоциальный институт, который легализирует или обеспечивает трансляцию, мы называем легитимным; любой же психосоциальный институт, который поддерживает или обеспечивает трансформацию, мы называем аутентичным.

Легитимность, определенная подобным образом, это горизонтальная шкала. Это мера степени интеграции, организации, осмысленности, согласованности и стабильности самого отдельно взятого уровня структурной адаптации (или развития) или его содержания. Величайшая из потребностей человека – возвышающаяся над всем потребность – состоит в обретении легитимности на своем нынешнем уровне развития, каким бы он ни был. Например, люди на магическом защищающемся уровне ищут легитимность, или санкционированное существование, через потребности в безопасности и самозащите (доконвенциональных потребностей), свойственные их анимистическому и нарциссическому мировоззрению. Люди на уровне мифического участия (конвенциональном уровне) ищут легитимность через конформистскую принадлежность и сопричастность, попытки санкционироваться перед лицом группы. Люди на рациональном (постконвенциональном) уровне ищут легитимность через потребности в добросовестности или самоуважении: они способны легитимизировать свое существование, только живя по совести и взаимодействуя со сходно структурированными социальными институтами. Одна из крупнейших задач, стоящих перед любым обществом, заключается в том, чтобы предоставить его членам легитимное и легитимизирующее мировоззрение – мировоззрение, способное легализировать существование индивида на среднем ожидаемом уровне структурного развития, достигаемом членами данного общества. (В нашем обществе средний ожидаемый уровень – это примерно мифико-рациональный.)

Аутентичность – это вертикальная шкала. Это мера степени трансформации, предлагаемой каким-либо конкретным психосоциальным институтом. Любому обществу требуется действовать в качестве метронома, задающего ритм трансформации до среднего ожидаемого уровня структурной адаптации, а посему оно должно предоставлять аутентичные способы трансформации вплоть до данного уровня и включая его (в общем, эта задача ложится на семью, системы образования и иногда религиозные системы). В нашем обществе, к примеру, мы пытаемся продвигать или развивать индивидов вплоть до рационального уровня или, по меньшей мере, мифико-рационального. Те, кто остается на архаическом уровне, зачастую вынужденно направляются в лечебные учреждения, а те, кто находится на магическом уровне, называются психотическими больными и, как следствие, изолируются от общества. Однако где-то в районе мифико-рациональной стадии сила нашего общества как метронома аутентичной трансформации (или вертикального роста) иссякает, и любое дальнейшее более высокое развитие или аутентичность должны осуществляться либо индивидуальными усилиями, либо в микросообществах более высокосонастроенных индивидов. В любом случае, данную силу и степень трансформации мы называем аутентичностью.

Любую отдельно взятую религию, подобно прочим психосоциальным продуктам, можно оценивать на основании как ее легитимности, так и аутентичности. То есть стремится ли она утвердить, легализировать и санкционировать человека на его текущей стадии адаптации, или же она стремится трансформировать его до по-настоящему более высоких уровней роста и развития? Не просто помочь человеку совершать более хорошую трансляцию, но еще и в значительной степени трансформироваться? Итак, обе данные шкалы играют важную роль. Даже аутентичные религии (то есть такие, которые открыто задействуют надрациональные, надличностные и сверхсознательные сферы) должны быть легитимны в рамках собственных уровней, и даже легитимная, но не очень аутентичная религия (например, экзотерический протестантизм, гражданская религия, популярный синтоизм) может служить в качестве стабилизирующей и организующей силы в рамках своего уровня. Дело просто в том, что, как и в случае с дорациональным и надрациональным, легитимность и аутентичность нередко и даже часто смешиваются (в особенности социологами религии). Помимо всего прочего, из-за этого начинает казаться, что ищущий более высокой аутентичности нисколько не отличается от ищущего более прочной легитимности. Это представляет собой совершенную путаницу двух независимых шкал, и она – в дополнение к до/над-заблуждению – создает видимость, будто все «новые религии», по сути, идентичны в своей мотивации. В недавней серии семинаров Аспирантского богословского союза (которую мы обсудим ниже) Дик Энтони, влиятельный эксперт по социологии религии, отвечая на вопрос об этих различиях, предложил очень лаконичное и важное резюме:

Это вопрос, который вновь и вновь встает перед нами. Нам нужно различать между трансперсональными критериями (другими словами, отличать группы, которые аутентично духовны в каком-то трансперсональном, или надличностном, смысле, от групп, которые таковыми не являются) и еще одним измерением, согласно которому есть группы, которые в том или ином смысле легитимны (такие как гражданские религиозные секты, конвенциональные религиозные группы и т. д.), и группы, которые в негативном смысле отклоняются от одного из этих измерений. И данные измерения взаимодействуют, так что в результате получается нечто вроде таблицы из четырех частей. А когда мы пытаемся уместить все в рамки какого-то одномерного оценивающего критерия, тогда все наши рассуждения начинают разваливаться.[172]

Последние два раздела можно обобщить одним предложением: именно эти две ошибки – смешение «до» и «над» и смешение легитимного и аутентичного – в такой значительной степени способствовали внесению сумятицы в исследования новых религий (а также возникновение новой парадигмы). Теперь же я попытаюсь исследовать новые религии без такого рода смешений.

Критерии

Наша методология проста: мы берем конкретное социорелигиозное движение, изучаем его утверждения, действия и системы убеждений и подвергаем их (1) структурному анализу развития для того, чтобы определить степень его аутентичности, или вертикальной зрелости, и (2) поверхностно-функциональному анализу для того, чтобы определить тип и степень его легитимности, или горизонтальной интеграции и стабильности.

Сначала рассмотрим аутентичность. Является ли движение архаическим, с моментами срастания «я» и другого, первичным нарциссизмом, примитивным слиянием, оральными потребностями, возможно даже импульсами к каннибализму и убийству (себя или другого)? Или оно является магическим, с ритуалами, базирующимися на принципе «всемогущества мысли» (например, вуду, колдовство), эмоционально-сексуальными импульсами, магическими верованиями, слиянием «я» с кланом (тотемизмом)? Или оно является мифическим, с интенсивными потребностями в конформности, мировоззрением веры во Вселенского Родителя, «репрезентацией» этого Родителя в виде авторитарной фигуры, мифическим ритуалом, акцентом на различии между теми, кто внутри группы (спасенные), и теми, кто вне ее (проклятые), и отсутствием рационального обоснования? Или же оно выглядит как подлинно трансцендентальное устремление – устремление, определяемое не дорациональным догматизмом, а надрациональными предписаниями? Является ли оно психическим, тонким или даже причинным (таковые характеризуются подлинной дисциплиной и углубленным изучением, нацеленными на задействовании аутентичной трансформации, причем таким образом, который может быть объективно определен в результате строгого структурного анализа развития)?

Если вкратце, что касается аутентичности, является ли рассматриваемая группа дорациональной (архаической, магической, мифической) или надрациональной (психической, тонкой, причинной)?

Во-вторых, мы анализируем психосоциальные продукты, порождаемые движением, дабы определить тип и степень его легитимности. То есть мы исследуем степень интеграции, осмысленной вовлеченности, ощущений предназначения и стабильности, предлагаемую на данном конкретном уровне, характерном для той степени аутентичности, которую имеет рассматриваемая группа. Как и почему в рамках своего общего уровня структуры убеждений данная группа получает свою легитимность? Как она легализирует свое существование? Какие способы санкционирования используются? Насколько они согласованы и организованы? И, самое важное, признается ли ее легитимность обществом в целом, отдельной традицией или же отдельным человеком? То есть в рамках данного уровня структурной адаптации, кто или что наделено итоговой властью и полномочиями, чтобы сказать вам, все ли вы правильно делаете?

В общем, после того как мы определим уровень аутентичности группы (или степень ее вертикальной зрелости и развития), мы пытаемся определить тип и степень ее легитимности (или горизонтальную шкалу интегративного осмысления и стабильности). Именно эти две шкалы в особенности могут помочь нам проанализировать различные направления «новых религий». Но есть и еще одна шкала, или фактор, который тоже важен: тип или степень авторитетности, демонстрируемой лидером (или лидерами) группы.

Авторитетность

Я радикально сокращу и упрощу данную дискуссию, подойдя к авторитетности с ракурса, почти противоположного обычному: я буду обсуждать не то, что представляет собой «плохую» авторитетность – фашистскую динамику, авторитарные личности, групповое подчинение проекциям супер эго и гипноз психодинамического переноса, – а то, что представляет собой «хорошую» авторитетность: то есть при каких условиях большинство людей согласятся, что авторитетная власть важна? Что является благоприятной, полезной и непроблематичной авторитетностью?

Один из типов благоприятной авторитетности – это «функциональная авторитетность», присущая человеку, который в результате специального обучения авторизован для выполнения определенных задач и функций (например, сантехники, врачи, адвокаты). Данный тип авторитетности не проблематичен, потому что подчинение ему происходит добровольно. Но также есть и определенные типы недобровольного подчинения авторитетности, которые также обычно считаются непроблематичными (например, подчинение органам охраны общественного порядка). Однако наилучшим примером, вероятно, является обязательное образование, поскольку его существование основывается на аргументе, который базируется на принципах развития, а также на необходимости обществу выступать в роли метронома развития вплоть до, по крайней мере, определенного среднего ожидаемого уровня адаптации.

Благоприятным авторитетом в данной ситуации, разумеется, выступает учитель. И учитель обладает определенной формой авторитетности. Если, к примеру, ученик говорит в отношении какого-то задания: «Но почему я должен выполнять его таким образом?» – то финальная авторитетность учителя позволит ему ответить: «Потому что я так сказал. Когда ты научишься так делать – когда ты выпустишься из школы, – ты можешь поступать, как тебе вздумается. Но опыт показывает нам, что это является наилучшим способом научиться выполнять данное задание, так что именно это ты и будешь делать в моем классе, если хочешь получить проходной балл».

Итак, пусть это и является принудительной авторитетностью, она рассматривается как благоприятная, непроблематичная и необходимая, ведь (1) она способствует развитию и (2) она фазоспецифична, или временна для определенной фазы. То есть авторитетная власть учителя над учеником несет временный характер; она моментально исчезает, когда степень понимания ученика приближается к степени понимания учителя (что, как предполагается, символизируется выпуском из учебного заведения). В этот момент ученик сам может стать учителем – и даже вступить в разногласия со своими прошлыми учителями.

Фазоспецифичная авторитетность, судя по всему, неизбежна в любом процессе образования (развития). Даже в высшем, или необязательном, образовании пробел между пониманием темы со стороны ученика и ее пониманием со стороны учителя придает учителю фазоспецифичный авторитет, который аннулируется, только когда (и если) этот пробел оказывается в достаточной мере восполнен. В этот момент учитель и ученик становятся более-менее равными; до него фазоспецифичная авторитарность, по-видимому, неизбежна.

Итак, мы не можем на основании этих примеров сделать вывод, что вся функциональная и фазоспецифичная авторитетность благоприятна и непроблематична. Но мы можем сделать вывод, что авторитетность, которая не является функциональной или фазоспецифичной, вполне вероятно, может являться проблематичной, ведь в таком случае единственно остающиеся основные причины для ее существования, как правило, попадают в категорию «плохой» авторитетности – авторитетной власти, которая не выполняет необходимой (объективной) функции или не способствует фазоспецифичному (субъективному) развитию, но которая, скорее, опирается на определенную психологическую динамику «отношений рабов и господ» (Гегель), «власти над» (Фромм), «суперэгоической проекции» (Фрейд), «гипнозы переноса» (Ференци), «стадной ментальности» (Гегель/Бердяев), «эмоциональной чумы» (Райх) и так далее.

В целях настоящего изложения я выбрал краткий путь и отказался от того, чтобы пытаться объяснять природу всевозможных концепций «плохой» авторитетности; вместо этого я просто привел две основные характеристики «хорошей» авторитетности (функциональность и/или фазоспецифичность), а затем добавил: если рассматриваемый авторитет не демонстрирует ни одной из этих «хороших» характеристик, то высока вероятность того, что его авторитетность является или будет являться проблематичной. (И читатель может сам заполнить графу «тип проблемы», взяв любую теорию, которую он предпочитает.)

Если взять каждое из измерений, или переменных, которые мы обсуждали (аутентичность, легитимность и авторитетность), и взглянуть на их «плохие» проявления, то мы получим примерный список проблемных факторов, и чем больше таких факторов содержит та или иная группа, тем более проблематичной она, вероятно, является (или станет впоследствии): (1) задействование дорациональной сферы, (2) задействование «постоянной» авторитетной фигуры и (3) задействование раздробленной, изолированной и/или исходящей из единичного источника легитимности.

Несколько конкретных примеров

В прошедшей недавно в Аспирантском богословском союзе серии семинаров, ставших результатом годичного исследовательского проекта, были тщательно исследованы около дюжины «новых религиозных движений» (включая и подробные интервью с их приверженцами). Из этой дюжины примерно три движения из четырех были оценены (как конвенциональными, так и трансперсональными исследователями) как изначально проблематичные или, по меньшей мере, ставшие проблематичными. В список вошли такие движения, как Джонстаун, «Синанон», неудачное ответвление психосинтеза и Церковь объединения (муниты).

На базе полученных стенограмм был выявлен общий паттерн проблематичных групп. Этот паттерн четко коррелирует с тремя «плохими» критериями, обозначенными выше. Парадигмальным примером, разумеется, стал Джонстаун. Он был (1) дорациональным (там в итоге произошла регрессия от мифических потребностей в принадлежности через магико-сексуальные обряды к архаическому жертвоприношению); (2) возглавлялся постоянным и не фазоспецифичным авторитетом (так называемый «отец» Джим Джонс, к которому буквально так и обращались); (3) его легитимность – санкционирование правильности образа жизни участников группы – базировалась на мнении одного-единственного человека (изолированная легитимность).

Однако сходный паттерн можно было наблюдать и во многих других проблематичных группах, даже тех, которые существуют в совершенно иных условиях (хотя некоторые из них деградировали до итоговой степени Джонстауна). Неприятным примером стала нетипичная ситуация, возникшая вокруг одной конкретной школы психосинтеза. Я использовал слово «нетипичная», потому что сам психосинтез в большинстве своем представляет собой весьма сложное и аутентичное учение, так что происшедшее с одной из его школ попросту нельзя распространять на весь теоретический потенциал психосинтеза.

Данная конкретная группа начиналась как сообщество заинтересованных лиц (практически все из них, судя по всему, находились на рациональном уровне структурной адаптации или близко к нему), очевидно стремившихся заниматься аутентичным надрациональным ростом и развитием. В результате серии событий, которую возможно передать, лишь приведя оригинальные (и, надо сказать, не на шутку пугающие) стенограммы, процесс вертикальной трансформации начал деформироваться. За этим последовала классическая групповая регрессия к дорациональным сферам. Регрессия, которая практически привела к аналогу Джонстауна.

Мы можем проследить данную регрессию при помощи практически любой модели развития, обсуждавшейся выше (Пиаже, Колберга, Левинджер, Маслоу, нашей собственной обзорной модели). Индивиды, очевидно, начали со стадий самоуважения (добросовестная стадия), заинтересовавшись более высокими областями самоактуализации и самотрансценденции. Когда это вертикальное развитие оказалось нарушено, индивиды не только подорвали способность удовлетворять потребность в самоуважении, но и, по-видимому, начали регрессировать к формам поведения конформизма и принадлежности. Индивидуальность порицалась; «групповое эго» начало требовать, чтобы ему присягали на верность. Вместо рациональной индивидуальности и базирующегося на принципах логики исследования образовалась структура мифического соучастия, соорудившая «стену террора», которая требовала и принуждала к групповой лояльности. Конформность в следовании определенному мировоззрению теперь служила критерием легитимности: покинуть группу означало «умереть». (Это еще более необычно оттого, что люди, попавшие в данную ловушку, являлись высокообразованными личностями – врачами, адвокатами и профессионалами других специальностей.) Движение в направлении и в глубь дорациональных сфер набирало обороты; не поощрялось и даже запрещалось рационально сомневаться в принципах и положениях учения. Явственно просматривается критерий № 1 – дорациональность.

Хуже того, функция единственного арбитра «правильности учения» вскоре сосредоточилась в одном-единственном индивиде. Данная ситуация представляла собой отказ от фазоспецифичной и временной авторитетности в пользу де факто постоянного авторитета (критерий № 2). Этот человек (назовем его «Смит») считался единственным и постоянным лидером организации. В конце концов, Смит стал восприниматься (самим собой и всеми остальными) в качестве единственного и исключительного арбитра легитимности: Смит, и только Смит, обладал итоговой властью сказать вам, правильно ли вы действуете или нет (критерий № 3). Проявление власти обрело настолько вульгарные формы и масштабы, что Смит мог часами (буквально часами) заниматься «процессингом» членов группы, либо на очных встречах, либо по телефону, говоря им, что они должны думать, чувствовать и делать, чтобы «все было в порядке», чтобы их образ действий был легитимен и санкционирован. И если учесть, что группа интенсивно регрессировала к конформным потребностям, фактически никто не выступал против этого.

Ситуация также ухудшилась в плане отношений по типу «раба и господина». Мифическая принадлежность и групповая конформность вскоре регрессировали до стадии магического мышления, базирующегося на первичном процессе, а также бредовой системе оценки реальности. Некие незримые силы (описываемые весьма красочно) строили заговор, чтобы «добраться до них»; так что и «господину», и «рабу» в этой системе отношений стала свойственна – в буквальном и клиническом смысле – параноидность (как это было и в случае, например, с Джимом Джонсом). Если бы в этот паттерн не вмешались определенные внешние обстоятельства, он и вправду мог бы завершиться буквальными архаическими и мазохистическими жертвоприношениями: поскольку мир нас не понимает и поскольку «они все хотят нас достать», давайте же первыми себя сами и достанем, – вот к такому «героическому манифесту» все могло бы прийти.

Хотя не все проблематичные группы в точности следуют данному общему паттерну (или, по крайней мере, не следуют до таких крайностей), я убежден, что сам паттерн является достаточно общим, чтобы считаться, по сути, парадигмальным. Этот общий паттерн я обычно называю «кланом-культом и господином-тотемом». Под «кланом-культом» имеется в виду общее отсутствие потребностей в самоуважении, добросовестности или постконвенциональности, следствием чего становится стадная ментальность. Под «господином-тотемом» имеется в виду постоянная авторитетная фигура, которая обычно управляет всем «стадом». Термином «тотем» подчеркиваются магико-мифические коннотации, придаваемые этой отцовской фигуре, а термином «господин» – необычайная легитимизирующая власть, сосредоточенная в этом человеке (под влиянием психодинамических причин). Таким образом, Джим Джонс был господином-тотемом, или временным отцом для всей своей общины. Он не был олицетворением «извечного вневременного Я» каждого индивида, как происходит в случае с аутентичным, или подлинным, гуру. Скорее, он рассматривался как принадлежащий временному измерению и даже биологический отец всей группы. Данное верование, очевидно, поддерживалось причудливыми сексуальными обрядами плодородия (магическими ритуалами). Не «Отче наш на Небесах», а «отец наш, живущий за стеной». Но независимо от случаев фактического осуществления сексуальных практик (что, судя по всему, довольно редко встречается) господин-тотем рассматривается в качестве принадлежащего временному измерению отца всей группы – буквально или фигурально. Он тотемно находится «в» группе, а группа находится «в» нем (магическим или мифическим образом). Неслучайно, что и Джонс, и Мун, и Мэнсон часто звались «отцами» (но не в смысле священника), а также что далеко не один господин-тотем считал слова «фюрер» (нем. Führer) и «отец» (нем. Vater) тождественными.

Таков, по всей видимости, общий паттерн особо проблематичных групп: они вовлечены в дорациональные сферы; их возглавляет постоянный, а не фазоспецифичный авторитет; они базируются на изолированной, обособляющей, или клановой, легитимности по принципу «клана-культа и господина-тотема». Как бы ни различались конкретные подробности (а они очень сильно варьируются), я убежден в том, что это единственный и простейший обзор проблемы, способный послужить адекватным обобщением характеристик особо проблематичных «новых религиозных» сект.

Дополнительная модель

В данном разделе я хотел бы очень кратко упомянуть работу Дика Энтони и Тома Роббинса, поскольку они создали категоризацию новых религий по трем (не базирующимся на перспективе развития) измерениям. Эти измерения отчасти пересекаются с моими собственными критериями и поддерживают мои выводы. Речь идет о следующих измерениях: (1) харизматичность/техничность, (2) одноуровневость/двухуровневность и (3) монистичность/дуалистичность.[173]

Измерение монистичности/дуалистичности определяет то, верит ли группа, что все индивидуумы в предельном смысле едины с Божеством (независимо от конкретных деталей системы убеждений), или же лишь избранные люди, причастные только к данной группе, могут достичь этого возвышенного статуса. Что касается одноуровневости/двухуровневости, то в одноуровневой религии, как правило, явленный – или в настоящий момент доступный – уровень (обычно материальный) рассматривается как место обретения спасения, тогда как в двухуровневой религии спасение видится как нечто происходящее во вневременной сфере. Если же говорить об измерении харизматичности/техничности, то харизматичная религия, как правило, фокусируется на личности лидера группы, тогда как техническая религия – на определенных обезличенных методиках и практиках (или традициях).

Три данных измерения не являются осуждающими ярлыками. Они лишь используются для категоризации типов когнитивных карт, или систем убеждений, которых придерживаются сами группы, в терминах, совершенно приемлемых для различных групп. Это простая таблица классификации (см. рис. 8). Однако в дополнение к введению этой схемы Роббинс и Энтони попытались отметить те ячейки таблицы, которые имеют проблематичный характер. Вот что они в общем и целом обнаружили (при наличии ряда исключений).

Отрицательные, или проблематичные, группы, как правило, являются одноуровневыми, тогда как положительные группы, как правило, являются двухуровневыми. Харизматичные группы, как правило, более проблематичны, чем технические группы. И дуалистические группы, как правило, более проблематичны, чем монистические группы.

Итак, я полагаю, что критерии структурности и развития, изложенные выше, образуют собой костяк, подкрепляющий выводы, сделанные Энтони и Роббинсом. Так, дуалистические группы, как правило, проблематичнее монистических, поскольку они способствуют псевдоструктурной идее, будто лишь некоторые люди квалифицированы для (или способны развиться до) высшего состояния. Это приводит к тому, что делается крайний акцент на противопоставлении внутригрупповых участников внегрупповому окружению, что само по себе служит приглашением для дорациональной регрессии к исключительно или гипертрофированно конформистским или культистским отношениям, базирующимся на обособленной и сепаратистской легитимизации. Монистические религии, с другой стороны, признают временные различия в развитии, но акцентируют внимание на потенциальном равенстве или единстве в едином Боге.

Рис. 8

Одноуровневые религии, как правило, проблематичнее двухуровневых, попросту потому что они пренебрегают вертикальным ростом и развитием, а посему они всегда остаются уязвимы для интерпретации своего уровня структурного развития (сколь бы посредственным он ни был) в качестве наивысшего уровня (покуда участник полностью следует только текущим критериям легитимности, практикуемым в этой группе, – например, отработанной до совершенства методике ЭСТ). Подлинная аутентичность отбрасывается в пользу прочной легитимности, и текущий уровень развития, сколь бы промежуточным он ни был, превращается в поле финального спасения. Двухуровневая религия, с другой стороны, и есть двухуровневая по той причине, что она отказывается приравнивать текущий уровень к предельному уровню (разве что прибегая к парадоксальным утверждениям). Поэтому в ней сохраняется возможность, а точнее – даже необходимость, роста и развития к более высоким уровням сознания.

Харизматическая религия более проблематична, чем техническая (или базирующаяся на традиции), поскольку она обязательно опирается на авторитетность одного человека. Если же такой человек обладает теми или иными изъянами, тогда харизматические религии могут выродиться в единичную авторитетность и изолированную легитимность – со всеми вытекающими из этого проблемами. Техническая же религия, с другой стороны, обретает устойчивость через некую обезличенную методику или же историческую традицию, которая, тем самым, служит противовесом, защищающим от каких-либо поползновений потенциальных претендентов на роль господина-тотема.

Если же взять более проблематичные полюса любого из трех данных измерений и наложить их друг на друга, то мы получим наихудшую из комбинаций, возможных для «новой религии»: одноуровневая/харизматическая/дуалистическая; вторая худшая – одноуровневая/харизматическая/монистическая. Одноуровневость, как мы убедились, имеет тенденцию к культистскому сепаратизму, а харизматичность, как правило, приводит к постоянному и единичному авторитету. Если вкратце, то наихудшие из возможных комбинаций следуют как раз именно общему паттерну «клана-культа и господина-тотема». И если посмотреть на эти две ячейки на таблице, изображенной на рис. 8, то вы и вправду найдете там классические деструктивные культы – Мэнсона, Джонстауна, «Синанон» и мунитов.

И наоборот, на другом конце спектра, совершенно противоположном по всем трем измерениям, находятся монистические/двухуровневые/технические религии (интегральная йога Ауробиндо, буддийская медитация, веданта и т. д.) – именно те «новые религии», которые находятся на передовом краю новой трансцендентальной парадигмы.

Непроблематичные группы

Согласно Энтони и Роббинсу, для непроблематичной группы, скорее всего, будут характерны монистичность, двухуровневость и техничность. Или, если реалистичнее подходить к данному вопросу, то мы рекомендуем наличие хотя бы двух измерений из трех: если движение является харизматическим, лучше, чтобы оно было монистическим и двухуровневым; если же движение является дуалистическим, лучше, чтобы оно было техническим и двухуровневым и так далее.

С точки зрения критериев структурности и развития мы можем порекомендовать следующее. Положительная, аутентичная группа, скорее всего, будет иметь следующие свойства:

1. Она будет надрациональной, а не дорациональной. В частности, она будет использовать учения и дисциплины, которые задействуют более высокие, тонкие и/или причинные уровни структурной адаптации, а не дорациональные или иррациональные практики. Такие дисциплины, в общем, включают в себя устойчиво поддерживаемую практику, концентрацию и волю; они открыто основываются на морально-нравственном фундаменте, который обычно включает подобающее диетическое и сексуальное поведение; также ими, по меньшей мере, столь же сложно полностью овладеть и стать мастером, сколь и получить докторскую степень в университете.

Судя по всему, большинство консервативных социологов, к сожалению, стремятся рассматривать все «новые религии» только как поиски новой легитимности, спровоцированные распадом традиционных, ортодоксальных или гражданских религий. Они даже не допускают возможности того, что новые религии – те из них, которые являются выраженно надрациональными, – также находятся еще и в поисках более высокой аутентичности. Аутентичности, которая никогда не была доступна посредством старых религий. Что бы кто ни говорил, экзотерический протестантизм никогда не предлагал крупномасштабного, аутентичного (или подлинного), мистического, трансцендентального и сверхсознательного опыта. В лучшем случае, протестантизм обеспечивал прочную легитимность на мифическом уровне. Некоторые из новых религий открыто и структурно находятся в поиске данного аутентичного – а не только лишь легитимного – измерения (например, дзен, веданта, раджа-йога, ваджраяна и т. д.).

С другой стороны, эти аутентичные дисциплины нельзя путать с существующими сегодня в избытке «популярно-мистическими» и «квазитерапевтическими» движениями. Неторопливый отвязный кайф хиппарей из округа Марин прямо противоположен всему тому, что является сутью этих аутентичных дисциплин; дзен битников, бродяги дхармы, будь «здесь и сейчас» – и этим всем данные дисциплины тоже не являются. На самом деле, практически все подходы наподобие дзен битников зиждутся на до/над-заблуждении. Как эксцентрично выразился один из персонажей «Сериала»[174]: «В те дни расширенного сознания всем было известно, что рациональный ум – это болван, и по-настоящему аутентично было следовать своим импульсам». Это, конечно же, и есть тот пресловутый дорациональный настрой, который в значительной мере исказил мистические и восточные учения. Увы, такой дорациональный подход лежит в основе, пожалуй, чуть ли не половины всех гуманистических, трансперсональных и «развивающих человеческий потенциал» движений – не говоря уж о «новых религиях», вступивших с ними в столь сомнительный союз. Еще хуже то, что к подобному поп-мистицизму (когда в одном флаконе и «все едино», и «дзен битников») обращался уже не один религиозный культ для рационализации своих чудовищных преступлений. («Поскольку все едино, – говорил Чарльз Мэнсон, – нет ничего неправильного».)

2. Она будет обосновывать легитимность в традиции. Легитимность, предлагаемая традицией (скажем, христианством, суфизмом или буддизмом), как правило, менее проблематична, чем легитимность, предлагаемая одним-единственным человеком (лидером), просто потому, что она менее открыта для доминирования и искажений, вносимых постоянной, изолированной и единичной авторитетной фигурой. Если, к примеру, вы являетесь мастером буддийской медитации, то нескончаемо более трудно объявить о себе как о постоянном авторитете и единственном арбитре легитимности, поскольку за вашими плечами в качестве противовеса лежат 2500 лет корректировавшегося учения. Линия традиции, иными словами, является одним из величайших охранителей от фальшивой легитимности.

3. Ей будет свойственна фазоспецифичная авторитетность. Общеизвестно, что фактически во всех аутентичных восточных или мистических традициях считается, что гуру является представителем вашей собственной наивысшей природы, и, когда данная природа оказывается вами реализована, формальный авторитет и функция гуру исчерпываются. Гуру является проводником, учителем или врачевателем, а не царем, президентом или мастером-тотемом.

А посему рекомендуем ищущим опасаться любого религиозного движения, которое возглавляется постоянным авторитетом. Или – что значит то же самое – любым авторитетом, которого, хотя бы в принципе, нельзя заменить кем-то еще. Даже далай-ламы и папы римские могут быть заменены своими преемниками; но не было и не могло быть никакой замены Джиму Джонсу или Чарльзу Мэнсону; когда они умирают, то обычно умирают или сходят на нет и основанные ими движения. Либо религиозные учителя существуют, чтобы возвысить вас до своего уровня понимания (в случае чего их авторитетность фазоспецифична), либо они существуют, чтобы удерживать вас на вашем текущем месте, которое, по определению, где-то ниже их или под ними. Список деструктивных лидеров культов – это список «авторитетов» на постоянной, а не замещаемой или фазоспецифичной основе.

Что до отношений между авторитетом «хороших» гуру и их учениками, то я был участвующим наблюдателем почти дюжины непроблематичных новых религиозных движений, как буддийских, так и индуистских и даосских. Ни в одной из этих групп на меня не оказывалось сколь-нибудь серьезных степеней авторитарного давления (дисциплина требовалась, а вот давления не оказывалось). На самом деле, авторитарное давление, с которым я сталкивался в этих группах, даже и близко не подходило к тому авторитарному давлению, которое на меня оказывалось, когда я учился в аспирантуре по биохимии. Наставники в этих группах воспринимались как большие учителя, а не большие папочки, и их авторитет всегда был авторитетом заботливого врача, а не тотемного босса.

Есть еще один способ выразить, на что похожа непроблематичная авторитетность. В общем, положительная группа:

4. НЕ возглавляется Совершенным Наставником. Совершенство существует лишь в трансцендентальном смысле, а не в проявленном существовании, и все же многие последователи считают своих мастеров и наставников «совершенными» во всех смыслах – абсолютными гуру. Это почти всегда является проблематичным признаком, поскольку последователь, путая сущность с существованием, делает себя уязвимым для проецирования на «совершенного» гуру собственных архаических и нарциссических фантазий и фантазий о всемогуществе. Тем самым реактивируются всевозможные архаические и магические способы мышления: гуру может все, что угодно; как же велик гуру; на самом деле, как, должно быть, велик и я, раз уж нахожусь среди избранных. Это чрезвычайно нарциссическая позиция.

Но, разумеется, рано или поздно гуру проявит свою человеческую сторону (и слава богу!). Однако последователь поражен, разочарован, разбит. Затем последователь уходит, ведь гуру больше не может поддерживать его нарциссическую очарованность, либо пытается объяснить действия гуру при помощи рационализаций: «Пьян? Наставник пьян? Ну, знаете, он просто на своем примере показывал вред интоксикантов». Пресловутый случай с Чогьямом Трунгпой (когда он приказал ученику раздеться и словесно его оскорблял) получал всевозможные объяснения со стороны его последователей, но ни одно из данных объяснений не было верным: Трунгпа совершил ужасную, непростительную и совершенно глупую ошибку, и точка.

Хорошие мастера и вправду могут быть божественны, но они также остаются людьми. Даже о Христе говорилось, что он один человек (Иисус), имеющий две природы (человеческую и божественную). Более того, тот факт, что гуру получил хорошее образование в сфере души и духа, не означает, что у него есть хорошее образование в сферах тела и разума. Я еще не встречал гуру, который мог бы пробежать милю за четыре минуты при помощи своего «совершенного тела» или же объяснить специальную теорию относительности Эйнштейна при помощи своего «совершенного ума». Совершенный Наставник не может появиться, пока человечество, из которого он возникает (и вообще, пока весь явленный мир), не разовьется до своего наивысшего и совершеннейшего состояния. Покуда это не произошло, Совершенство лежит только в трансценденции, а не в мире явлений, так что опасайтесь «совершенных наставников».

Есть еще одно дополнение к вышесказанному. Положительная группа:

5. НЕ пытается спасти мир. Часто отмечается, что весьма высокий процент участников проблематичных групп присоединяется к ним исходя из, как кажется, вполне альтруистических и идеалистических побуждений – желания помочь людям и улучшить мир. Но такой «идеализм» в действительности имеет структуру, сходную со структурой веры в «совершенного наставника», – структуру архаическую и нарциссическую. Основное побуждение состоит в следующем: «я и моя группа – мы изменим мир», причем акцент делается на «я». Более того, его нарциссическое ядро выдает высокомерие самой позиции: у нас в распоряжении единственный (или наилучший) путь, и мы изменим мир, то есть – мы вынудим бедных невежественных людей принять наши идеи. Вообще, они могут в подобной форме этого и не утверждать (я довольно жестко выразился); но они должны в действительности именно так себя ощущать: как вообще можно решить, что ты способен кому-то помочь, особенно если тебя об этом не попросили, если ты не полагаешь, что им нужна помощь (то есть они ниже тебя), а ты способен ее предоставить?

Подобный нарциссический «альтруизм» обычно проявляется в миссионерском усердии и слепой ярости прозелитизма, который невозможно замаскировать никаким количеством выспренно звучащего «идеализма». Подобный навязчивый фанатизм всегда легко уязвим для различных проблематичных факторов. Не последнюю роль среди них играет убеждение, что если у вас и вправду единственно верный путь, тогда цель буквально будет оправдывать любые средства, вплоть до и включая священную войну. А священная война, разумеется, не является грехом, она не является убийством, ведь люди, которых вы убиваете, дабы спасти их, на самом деле не люди, – они неверные.

Если рассматривать данное явление в меньших масштабах, в проблематичных новых религиозных группах присутствует такая же психологическая динамика, просто несколько заретушированная. Но любая группа, «собравшаяся спасать мир», потенциально проблематична, потому что она опирается на архаически нарциссическую базу, которая кажется «альтруистичной» или «идеалистичной», но в действительности является весьма эгоцентричной, весьма примитивной и способной стремиться к достижению своих примитивных целей при помощи примитивных средств.

9. Структура, стадия и самость

Часть поисков всеобъемлющей, или интегральной, парадигмы состоит в попытке сопоставить и сравнить различные карты, или модели, сознания – западные и восточные, ортодоксальные и трансперсональные, гуманистические и мистические. Но что фактически все эти модели и экспертные оценки склонны упускать из виду (и что до сих пор явно не упоминалось в наших собственных мандалических картах, описанных, например, в главе 3), так это существование глубокого различия между уровнями – или структурами – сознания и стадиями – или фазами – сознания. Первые, по сути, являются постоянными, устойчивыми и базовыми компонентами сознания; последние, по сути, являются временными, переходными и заменяемыми фазами сознания. Что именно это значит и почему данное различие играет важную роль, – этому как раз и посвящена настоящая глава.

Введение

Один из простейших фактов онтогенеза человека, по всей видимости, таков: когда, в процессе развития, происходит эмерджентное возникновение различных структур, процессов и функций, некоторые из них продолжают существовать на постоянной основе, а другие присутствуют лишь определенное время, а затем исчезают. Например, потребность в еде (орально-анальная пищевая структура) развивается на самых ранних стадиях развития; то же самое происходит и с оральной стадией психосексуального развития. Потребность в пище сохраняется; оральная же стадия проходит (если исключить случаи фиксации/вытеснения). Человек никогда не перерастает свою потребность в еде; но, если все идет нормально, человек перерастает оральную стадию психосексуального развития.

Это далеко не единственный пример. На самом деле, если грубо обобщить, примерно половина всех процессов развития остается существовать на постоянной основе (пусть даже и видоизменяясь), а другая половина утрачивается или является преходящей. Так, когда в когнитивном развитии возникает и созревает какая-либо способность (будь то способность к образам, символам, понятиям или правилам), более высокие когнитивные структуры обычно подчиняют себе и вовлекают в качестве своих составляющих более низкие структуры. В моральном же развитии более высокие стадии не столько включают более низкие, сколько заменяют их. По всей видимости, более низкие структуры, по сути, растворяются или отвергаются. В первом случае можно говорить о базовых структурах; в последнем – о переходных, или заменяемых, структурах.

В качестве простой аналогии в отношении того, как могут оперировать в развитии базовые и переходные структуры, давайте возьмем пример Соединенных Штатов и то, как они разрастались путем аннексии новых территорий. Гавайи, например, сами по себе когда-то были суверенной и автономной нацией. Они имели нечто вроде собственного «самоощущения» (или национальности) и собственные базовые географические структуры (земли, реки, горы и т. д.). Когда США присоединили к себе Гавайи и в результате сделали их новым штатом, произошли две фундаментальные вещи: базовая география Гавайев осталась неизменной и просто была включена в США как их часть. Однако гавайская национальность (существование Гавайев как эксклюзивной нации) была целиком и полностью растворена. Она была заменена американской национальностью. С тех пор Гавайи более не могут объявлять войну другим странам, заключать договоры, участвовать в международных отношениях и так далее.

В данной аналогии можно видеть три фундаментальных явления: базовые географические структуры, функцию национальности и смену стадий действительной национальной идентичности. Мой тезис состоит в том, что сходные феномены наблюдаются и в человеческом росте и развитии. Базовые структуры онтогенеза человека подобны базовым географическим характеристикам (даже когда рост включает все больше и больше новых территорий, старые территории не оставляются, а включаются в большую целостность). Система самости в онтогенезе человека подобна национальности: она, судя по всему, включает такие основополагающие функции, как механизмы защиты («войны»), чувство идентичности (или самотождественности), межличностные отношения и так далее. А действительные стадии развития самости подобны стадиям роста национальности: по мере того как возникает новая стадия, она отвергает, растворяет и заменяет старую (за исключением случаев фиксации/вытеснения).

Эти различия значимы ввиду ряда причин, которых я коснусь в настоящей главе. Например, я берусь утверждать, что йогические чакры – это базовые структуры, а вот иерархические потребности Маслоу – заменяемые структуры, а посему попытки приравнять друг к другу эти две модели полны теоретических сложностей. Сходным образом психологическая динамика базовых структур, по всей видимости, фундаментально отличается от психологической динамики заменяемых структур. Этот фактор, по-видимому, играет решающую роль в формировании психопатологии. Судя по всему, из данной теории также можно вывести и довольно ясный способ соотнесения восточных концепций уровней сознания с западными концепциями стадий развития. И, наконец, представленный здесь общий подход имеет особые последствия для психологии развития в общем и медитативно-трансперсональной психологии в частности.

Психологи, занимающиеся исследованиями развития, сталкиваются с двумя фундаментальными задачами. Первая состоит в том, чтобы собрать настолько точно, насколько возможно, сведения о человеческом жизненном цикле (онтогенетическом развитии) – в частности, о хронологической последовательности возникновения различных психологических структур, систем и процессов. Вторая заключается в том, чтобы предположить (и затем проверить) гипотетические взаимосвязи, которые могли бы объяснить их временной порядок. Один из теоретических подходов к данным проблемам, который я считаю полезным, состоит в том, чтобы различать, по меньшей мере, между двумя общими категориями феноменов психологического развития, причем каждая из данных категорий обладает двумя подкатегориями (ср. с трудами Пиаже[175] и особенно Флавелла[176]):

Переходные структуры (где А и Б наблюдаются как разные явления развития): А предшествует Б, но «исчезает» после того, как возникает Б.

Предварительные: А является предварительной версией Б. В данном случае А составляет всего лишь ранний шаг «обучения» на пути совершенствования к Б, и А исчезает, когда Б достигается в совершенстве (или А уступает путь Б).

Заменяемые: А не только предварительная Б – Б еще представляет собой и иной порядок реакций, заменяющий собой, или фундаментально занимающий место, А. Во всех практических смыслах А утрачивается, а Б встает на его место.

Базовые структуры: А предшествует Б, но продолжает существовать и после того, как появляется Б.

Инкорпорация: А инкорпорируется в Б. Когда А обретает более или менее развитую форму, оно начинает служить в качестве ингредиента, под-части или элемента Б (когда возникает Б). А остается преимущественно незатронутым, даже будучи инкорпорированным в Б.

Опосредование: А опосредует Б. Соотношение между А и Б – это соотношение между средством и целью. А не обязательно является предварительной версией Б, также не обязательно оно инкорпорируется в Б или же заменяется им. Оно опосредует возникновение и развитие Б, но при этом не обязательно сколь-нибудь активно участвует в процессе после того, как Б успешно сформировалось. А просто продолжает существовать.

Данный перечень ни в коем случае не является исчерпывающим. Более того, необходимо подчеркнуть, что «точные определения и различия между [четырьмя типами соотношений, перечисленных выше] остаются смутными и неясными, а посему таковым является и причисление того и иного феномена к каждому из них» (Флавелл).[177]

По меньшей мере, мы наблюдаем четкие различия между базовыми структурами и переходными структурами. Такое подразделение может казаться достаточно элементарным, но, как отмечает Флавелл[178], «данному аспекту проблемы в литературе уделяется на удивление мало внимания». Это еще более удивительно, поскольку наблюдается бурный рост интереса к «стадиям развития», иерархиям «потребностей», «переходам» и стадиям развития самости и т. д. (особенно в гуманистической и трансперсональной психологии). Однако идея Флавелла, с которой я согласен, заключается в том, что тем концепциям человеческого развития, которые – по крайней мере, неявно – не учитывают этих элементарных различий, вероятно, свойственны серьезные ограничения.

В настоящей главе я намерен сфокусироваться на фундаментальных различиях между базовыми и переходными структурами, а также показать, что существующие между ними различия подчеркивают два фундаментально разных типа, или последовательности, человеческого роста и развития. В частности, я укажу на то, что такие психологические явления, как ощущение, восприятие, эмоция, понятие, архетип и т. д., являются базовыми структурами сознания, тогда как моральное сознание, формы самости, иерархия потребностей Маслоу и т. д. являются исключительно преходящими и заменяемыми структурами в сознании. Попытки приравнять два различных паттерна развития друг к другу ведут к серьезным концептуальным трудностям, однако я буду утверждать, что оба они тесно взаимосвязаны, поскольку первый паттерн служит субстратом развития для второго.

В качестве примера, вводящего в суть данных различий, мы можем привести труды Пиаже и Колберга. Пиаже[179] показал, что когнитивное развитие (или развитие познавательных способностей) проходит через четыре основные стадии/структуры: сенсомоторную стадию, стадию дооперационного мышления («дооп»), стадию конкретно-операционного мышления («коноп») и стадию формально-операционного мышления («формоп»). Важно то, что каждая из этих когнитивных структур необходима для функционирования последующих структур (и активно способствует ему). Так, сенсомоторное познавание предоставляет необработанные данные для дооп- и коноп-мышления, последнее, в свою очередь, предоставляет материал для формоп-логики. Но, даже несмотря на то, что сенсомоторный интеллект возникает и относительно полно формируется к возрасту 2 лет, в дальнейшем он не прекращает быть активным или важным и, напротив, продолжает существовать и функционировать. В дополнение к своим собственным формам активности он также способствует функционированию и высших структур сознания, которые его инкорпорируют. Это хороший пример общей характеристики, свойственной всем базовым структурам: по завершении процесса своего формирования они «остаются».

Исследования же Колберга, с другой стороны, преимущественно являются примерами стадийноспецифичных заменяемых структур. Колберг[180] показал, что моральное сознание личности развивается через (как минимум) шесть основных стадий. Самое же важное в том, что, когда человек достигает определенной стадии (скажем, пятой стадии), он фактически прекращает демонстрировать все реакции, характерные для более низких стадий – в данном случае, стадий с первую по четвертую (проявляя лишь 25 % реакций, соответствующих стадии 4, и фактически 0 % реакций, соответствующих стадиям 1, 2 или 3). Тогда как каждая более ранняя стадия необходима для развития последующей, ранние стадии не инкорпорируются в последующие стадии, а скорее почти полностью ими подменяются (как четко указал на это Флавелл).[181] Это является хорошим примером переходных, или заменяемых, структур: более низкое является предшественником более высокого, однако оно не является компонентом более высокого, – оно возникает лишь для того, чтобы быть замененным, а не включенным.

Таким образом, в некотором смысле базовые структуры – это стадии развития, которые никогда не перерастаются, а переходные структуры – это стадии развития, которые перерастаются. В первом случае речь идет о стадиях, которые сохраняются как структуры, а в последнем – о структурах, которые, по сути, служат в качестве стадий. В обоих случаях проявляются свойства как структур, так и стадий, но с разными акцентами. По этой причине я обычно буду называть первое базовыми структурами (хотя они тоже возникают постадийно), а последнее – переходными стадиями (хотя они тоже представляют собой временные структуры).

Соответственно, настоящая глава будет иметь три раздела. Первый посвящен базовым структурам сознания и их развитию (тело, разум, тонкое, причинное и так далее). Последний раздел посвящен основным заменяемым стадиям сознания – моральным стадиям, стадиям самоощущения, иерархии потребностей Маслоу и так далее. А промежуточный (второй) раздел «Система самости» посвящен тому, что я предлагаю в качестве теоретического связующего звена между ними.

Базовые структуры сознания

На рис. 9 представлена схематическая презентация некоторых из базовых структур сознания. Данная схема, включающая уровни вплоть до визионерской логики, явным образом базируется на трудах Пиаже, Вернера, Ариети, Болдуина и других. Более высокие уровни, – которые я сконденсировал здесь от пяти или шести уровней до двух общих областей (тонкой и причинной), – базируются главным образом на индийских и буддийских психологических системах и особенно трудах их современных интерпретаторов, например, Ауробиндо, Генона, Смита и Фри Джона (см. «Проект Атман»[182]).

В данной модели указывается на то, что существуют формы вертикального развития между уровнями, а также горизонтального развития внутри каждого из уровней (первое мы уже назвали трансформацией, а последнее – трансляцией). Более того, каждый уровень, или базовая структура, судя по всему, имеет достаточно хорошо установленную дату возникновения, или хронологическую исходную точку, но не обязательно имеет установленную конечную точку в развитии. Так, например, формоп-мышление (рефлексивно-формальный ум) обычно возникает в возрасте примерно двенадцати лет, однако его можно в дальнейшем развивать и упражнять в течение всей жизни. Важно же не то, в какой именно момент можно будет сказать, что сознание овладело им «в совершенстве», а скорее то, что оно редко возникает в какой-либо форме до раннеподросткового возраста. Именно точка возникновения, а не конечная точка, лучше всего помогает нам при локализации данного процесса в иерархии структурной организации (хотя это никоим образом не является единственным критерием; см. статью «Одиссея», опубликованную в «Журнале гуманистической психологии»[183]). Как следствие, в схеме на рис. 9 я представил в качестве точек ответвления, или дифференциации, несколько, как правило, повсеместно признаваемых датировок, когда впервые наблюдается возникновение той или иной структуры.

Рис. 9. Вложенная иерархия базовых структур сознания

(Возрастные датировки первых трех самых высоких уровней предложены в скобках, поскольку пока не существует консенсуса касательно возраста, когда они возникают. Пиаже показал, что, если исключить случи аномального развития, большинство индивидов достигают способностей формоп-сознания. Однако это не означает, что сегодня индивиды автоматически будут развиваться дальше этой точки в трансперсональные (или надличностные) области тонкого, причинного и предельной трансценденции. Моя примерная гипотеза, объясняющая это явление, состоит в том, что человечество в целом, вплоть до настоящего исторического момента, коллективно эволюционировало до уровня формоп-мышления, а следовательно, каждому рожденному сегодня индивиду более или менее гарантируется достижение данного уровня[184]. Что же касается всего, что происходит после этого уровня, тут «каждый предоставлен самому себе». Можно предположить, что по мере того, как большее количество людей будут стремиться к этим более высоким уровням и достигать их (подобно тому, как наши предки сражались за способность к рассудочному мышлению), они будут коллективно передаваться потомкам. Пока же я предлагаю в скобках свои достаточно примерные датировки самых ранних точек возникновения данных уровней.)

Одно из преимуществ подобного рода ветвящейся схемы (впервые предложенной Вернером) состоит в том, что она явно позволяет показать хронологическое развитие самих базовых структур и иерархический порядок между ними, никоим образом при этом не отрицая продолжающегося и зачастую параллельного развития внутри них. Например, рефлексивный ум является более высоким порядком структурной организации, чем, скажем, фантазмический, или простой образный, ум, и рефлексивный ум всегда возникает после фантазмического ума, – однако сам фантазмический уровень может все еще продолжать в значительной мере развиваться даже когда рефлексивный ум уже возник и находится в стадии дальнейшего созревания. Это происходит потому, что когда возникает базовая структура, то, как было предложено ранее, она остается существовать одновременно с последующими более высокими структурами; коль скоро она и вправду остается и не исчезает, то ее можно поступательно развивать и упражнять одновременно с другими структурами. Значимо же то, что такого не скажешь о переходных, или заменяемых, стадиях. Личность на пятом уровне морального развития одновременно не развивает свою способность быть мерзавцем первого уровня. Данные стадии, будучи заменяемыми, являются взаимоисключающими.

Теперь же остается привести краткое описание самих базовых структур, особенно в части промежуточных уровней, которые мы до сего момента упрощенно называли одним термином («разум») и точно не определяли.

1. Физический. Простейший физический субстрат организма (например, первая буддийская скандха).

2. Сенсорно-перцептивный. Здесь я обобщаю ощущение (вторую скандху) и восприятие (или перцепцию, третью скандху) в качестве одного уровня; это типичное сенсомоторное познавание.

3. Эмоционально-сексуальный. Покров биоэнергетики, либидо, élan vital (или жизненной силы), или праны (пранамайякоша в веданте, четвертая скандха в буддизме и т. д.).

4. Фантазмический. Термин, предложенный Ариети для обозначения низшего, или образного, ума; простейшая форма ментального «отображения» при помощи одних лишь образов.

5. Реп-ум. Сокращенно от «репрезентационный ум»; аналогично дооперационному мышлению по Пиаже. Реп-ум, или дооп-ум, имеет способность формировать символы и понятия, а следовательно – репрезентировать, или отображать, не только вещи, но и классы вещей, однако он не способен еще оперировать на базе этих репрезентаций или же координировать их. Так, если привести простой пример, реп-ум может считать предметы, но не может с легкостью выполнять с ними операции умножения или деления (ему не хватает координации правил). Еще одно выделяющееся свойство репрезентационного, или дооперационного, мышления состоит в том, что ему непросто принять на себя роль другого. Другими словами, он все еще очень эгоцентричен и нарциссичен. В своей классической серии экспериментов Пиаже с точностью выявил суть дооперационного сознания: в типичном эксперименте (который я значительно упрощаю) Пиаже располагал некий предмет, окрашенный в зеленый цвет с одной стороны и в красный – с другой, между экспериментатором и ребенком. Ребенку позволялось изучить предмет. Затем экспериментатор ставит этот предмет красной стороной к себе и зеленой к ребенку. Ребенку задается вопрос, какой цвет видит сейчас экспериментатор (то есть другой). Ребенок отвечает, что «зеленый». Далее предмет переворачивается, так что ребенок теперь видит красную сторону, а экспериментатор – зеленую. Вновь ребенку задается вопрос: какой цвет сейчас видит экспериментатор? Ребенок отвечает: «красный». Другими словами, в каждом случае ребенок воображает себе, что другие видят в точности то же самое, что видит и он; у него нет реальной способности принять точку зрения другого, когнитивно поменяться ролями, примерить на себя различные перспективы. Поскольку реп-ум все еще «близок к телу», он ограничен наивными чувственно-сенсорными данными. То, что он видит, преимущественно и есть то, что он думает; отсюда и неспособность к принятию перспектив; отсюда и эгоцентризм.

6. Ум правила/роли. Это аналог конкретно-операционного мышления по Пиаже. Коноп-мышление, в отличие от своего предшественника – репума, имеет начальную способность принимать на себя роль других, а также выраженную способность выполнять операции, основывающиеся на правилах, такие как умножение, деление и объединение в классы. Он называется стадией «конкретных операций», потому что он все еще сильно ограничен непосредственно воспринимаемым, грубым, физико-чувственным миром. Он может оперировать на базе конкретного мира, но еще не способен оперировать на базе самого мышления. Одним из результатов этого является то, что коноп, подобно своим предшественникам, не является структурой какого-то особо богатого воображения или подлинно творческих способностей; он все еще ограничен преимущественно конкретным и очевидным миром и не способен вообразить возможные, или гипотетические, взаимосвязи. Опять же в ряде довольно показательных экспериментов Пиаже продемонстрировал, что у данной структуры отсутствует понимание утверждений «что если» и «как если бы». То есть коноп-мышление попросту неспособно уловить такие утверждения, как «если это обстоит так, тогда получаем вот это». Он неспособен ухватить более высокие и неочевидные взаимосвязи.

7. Формально-рефлексивный ум. Аналог формально-операционного сознания Пиаже. Это первая структура, которая способна не только думать о мире, но еще и думать о самом мышлении; следовательно, это первая структура, которая выраженно саморефлексивна и интроспективна (хотя это и начинается в простейшей форме на уровне ума правила/роли). Как таковой, формоп способен оперировать не только на базе конкретных вещей, но и субъективных мыслей, а следовательно, это первая структура, способная к воображению неочевидных возможностей. Помимо всего прочего, это означает способность к гипотетико-дедуктивному, или пропозиционному, рассуждению («если а, то б»), которое позволяет ему ухватывать более высокие, или ноэтические, взаимосвязи. Таким образом, совершенно не являясь «сухой и абстрактной» структурой, лишенной какого-либо творчества, она, на самом деле, представляет собой первую подлинно творческую или наделенную воображением структуру познавания, как отчетливо продемонстрировали исследования Пиаже. На самом деле, – и Пиаже недвусмысленно об этом заявляет, – это первая стадия, на которой человек может стать (в истинном и лучшем смысле этого слова) «мечтателем» – тем, кто способен воображать возможности, которые не даны исключительно в качестве чувственно-сенсорных данных или сенсорно-конкретных операций. И это напрямую подводит нас к следующей структуре:

8. Визионерская логика. Тогда как формальный ум устанавливает все более высокие и творческие взаимосвязи, визионерская логика устанавливает сети этих взаимосвязей. Ее суть в способности расположить любое утверждение рядом с другими утверждениями, чтобы получить возможность увидеть, или «представить в видении», каким образом истинность или ложность одного утверждения повлияет на истинность или ложность остальных утверждений. Такое видение, или панорамная логика, ухватывает массивные сети идей, их влияние друг на друга и взаимосвязи между ними. Это, таким образом, является началом по-настоящему синтезирующей способности более высокого порядка – способности устанавливать взаимосвязи, сопоставлять истины, координировать идеи, интегрировать концепции. Визионерская логика кульминирует в том, что Ауробиндо назвал «возвышенным разумом», который «может свободно выражать себя в единичных идеях, но его основная характерная черта – это способность к массивному формированию идей, системе или целокупности видения истины одним взглядом; соотношению идей с идеями, истин с истинами… самоузреваемыми в интегральном целом».[185] Очевидно, что это высокоинтегративная структура; в действительности, на мой взгляд, это наивысшая интегративная структура в личностной области развития; за ее пределами лежат надличностные, или трансперсональные, уровни.

9. Тонкое. Это общая область архетипических паттернов, или надиндивидуальных форм. Мы уже дали подробное описание этой сферы в главе 3.

10. Причинное. Неявленный источник, или трансцендентальная основа, всех более низких структур. Подробный анализ, опять же, представлен в главе 3.

11. Предельное. Утверждается, что, когда сознание полностью проходит через состояние пресечения, или погруженности в неявленное, оно наконец-то вновь пробуждается к своему абсолютно предсущему и извечному бытию в качестве духа, лучезарного и всепронизывающего, единственного и множественного, единого и вездесущего. Это сверхразум Ауробиндо, трансцендентальное и неописуемое сознание как таковое. Я использую в качестве аналогии бумагу, на которой изображен рис. 9, чтобы отобразить эту фундаментальную основу пустотной таковости (шуньята-татхата).

Таковы некоторые из базовых структур сознания. В процессе развития, когда они оказываются фундаментально сформированы, то продолжают существовать, не только осуществляя собственные функции и выполняя свойственные им задачи, но еще и способствуя функционированию более высоких структур и даже выступая в качестве их ингредиентов. Хотя они и продолжают развиваться, сознание их никогда не перерастает.

Некоторые переходные аспекты, связанные с базовыми структурами

Мы уже упомянули, что базовые структуры сознания, хотя они в сущности своей и определены как устойчивые структуры, тем не менее возникают постадийно, в следовательно – можно ожидать, что каждой базовой структуре должны быть свойственны определенные временные, или фазоспецифичные, феномены, связанные с нею. По всей видимости, дело именно так и обстоит.

Коль скоро базовые структуры в основе своей являются когнитивными (или познавательными) структурами, временные, или фазоограниченные, аспекты базовых структур просто касаются изменений в когнитивных картах, или мировоззрениях, которые происходят по мере того, как последовательно возникают новые и все более высокие структуры. Я приведу несколько примеров, которые, убежден, вам покажутся знакомыми.

Мировоззрение низших уровней – материи, ощущения и восприятия (взятых в совокупности) – было названо нами «архаическим», «плероматическим», «уроборическим» и так далее. Данное мировоззрение (настолько примитивное, что едва ли оно заслуживает столь высокого титула) является по большей части недифференцированным, глобализованным, слившимся и спутанным. Так выглядит мир, когда у вас есть только физические и сенсорно-перцептивные структуры. Когда же возникают более высокие структуры, архаическое мировоззрение утрачивается или оставляется, но способность к ощущению и восприятию остается. Последние являются базовыми и устойчивыми структурами, тогда как первое является лишь переходной, или фазовременной, когнитивной картой, связанной с данными базовыми структурами.

Мировоззрение эмоционально-сексуального уровня было нами названо «тифоническим». Оно более дифференцировано, чем архаическое, и обладает большей телесной стабильностью, однако все еще является преимущественно доментальным мировоззрением, ограниченным рамками того, что чувствуется в настоящем, и способным стремиться лишь к непосредственному высвобождению и разрядке импульсов. Когда формируются более высокие структуры, с их возникновением исчезает исключительность чувствуемого мира, однако сами чувства остаются.

Фантазмическое мировоззрение, соответствующее началу дооперационного мышления, мы назвали «магическим». Магическим мир выглядит попросту тогда, когда у вас есть в распоряжении только лишь образы и символы, без понятий, правил, формальных операций и видения. Как и в мире сновидения, в фантазмических образах проявляются магические конденсирование и замещение, исполнение желаний и разрядка. Когда возникают более высокие структуры, магическое мировоззрение как таковое отметается, но сами образы и символы остаются в качестве важных базовых структур.

Мировоззрение позднего дооперационального мышления и ранних конкретных операций мы называем «мифическим». Миф есть то, как выглядит мир, когда у вас уже есть понятия и правила, но нет формальных операций или способности к рациональности. Когда формируются более высокие уровни, само мифическое мировоззрение умирает и заменяется, однако коноп и правила/роли остаются в качестве важных базовых структур. Сходным образом, по мере того как развитие продолжается в надрациональные сферы, исключительно рациональное мировоззрение – то, как мир выглядит, когда у вас есть только формоп, – заменяется психическим и тонким мировоззрениями, однако способность к рациональным рассуждениям остается и так далее.

Итак, архаико-тифоническое мировоззрение (то, как выглядит мир, когда вам доступна только сенсомоторная сфера) заменяется магическим (тем, как выглядит мир, когда вам доступен только дооп), которое, в свою очередь, заменяется мифическим (тем, как выглядит мир, когда вам доступен только коноп), которое, в свою очередь, заменяется рациональным (тем, как выглядит мир для формопа) и так далее. Исключающие мировоззрения (архаическое, тифоническое, магическое, мифическое и т. д.) последовательно оставляются и заменяются, однако сами базовые структуры (дооп, коноп, формоп и т. д.) продолжают существовать в сознавании, играя необходимую функциональную роль. Здесь не идет речи о том, что старые мировоззрения не могут реактивироваться в некоторых ситуациях. Все предыдущие мировоззрения доступны в различных обстоятельствах, но они, по сути, привязаны к контексту более высоких структур.

Система самости

Вероятно, самым характерным свойством базовых структур (по меньшей мере в том виде, в каком я их представил) является то, что каждая из них лишена самости. Иными словами, нельзя указать ни на одну из ветвей структурного дерева, изображенного на рис. 8, и объявить, что, дескать, вот это эго, а тут самоощущение, а здесь – чувство собственной самости.

Я утверждаю, что причина этого состоит в том, что данные базовые структуры изначально не имеют самоощущения, но в ходе развития возникает система самости и в качестве своего субстрата последовательно перебирает базовые структуры сознания. В некотором смысле базовые структуры формируют ступени в лестнице, по которой взбирается система самости – от материи к телу, разуму, тонкому, причинному и духу (порождая определенные стадии перехода самости в процессе, как мы увидим далее).

Но на данный момент наш тезис состоит в невозможности сказать, что какая-либо отдельная ступень лестницы или же комбинация ступеней изначально обладает самостью. Это очень схоже с буддийской идеей пяти скандх (грубо говоря, физического тела, ощущения-восприятия, эмоции-побуждений, низших и высших уровней мышления). Утверждается, что каждой из них характерна анатта, или отсутствие самости, и все же каждая из них (временно и неизбежно) служит в качестве субстрата для самоощущения. Когда самоощущение проходит через структуры-скандхи и выходит за их пределы, тем самым переставая существовать в своей изолированности, результатом становится нирвана, или бессамостное сияние, в котором скандхи все еще могут продолжать функционировать, однако будучи лишенными искажений персонализации. В сущности та же самая идея встречается и в психологии йогических чакр, покровов веданты и виджнян махаяны: в каждой из этих систем считается, что есть ряд базовых структур, покровов, или чакр, которые в фундаментальном смысле не наделены самоощущением отдельности, – в пользу чего говорит тот факт, что, скажем, просветленный мудрец все еще имеет доступ ко всем базовым структурам (например, физической, эмоциональной, ментальной, тонкой), но он или она исключительно не отождествлены с ними и не ограничен ими; есть структуры сознания как такового, но нет отдельного «я», или самости, в сознании.

Это говорит в пользу того, что система самости, хотя в предельном смысле она и иллюзорна, тем не менее выполняет совершенно необходимую, но промежуточную функцию. А именно: она является средством осуществления развития, роста и трансценденции, – или, если вернуться к нашей упрощенной метафоре, самость есть то, что взбирается по лестнице структурной организации, подъем по которой ведет к освобождению самости от самой себя, «иначе день пришедший Страшного суда меня застанет неуничтоженным, – писал Блейк, – и буду схвачен я, и предан в руки самости своей».

В таком случае система самости, даже хотя в предельном смысле она и иллюзорна, на промежуточном этапе необходима, уместна и функциональна, и это подводит нас к обширной теме, известной под общим названием «психология самости» (данное словосочетание впервые было использовано Маслоу для описания того, чем он занимается). Только в последние несколько десятилетий психологии самости (изучению того, что такое самость, каковые ее функции и составляющие и какой процесс развития она проходит) начало уделяться значительное внимание. («Только в течение последних двадцати лет мы наблюдаем сдвиг психологии обратно к сознанию самости субъекта».[186])

Исследования природы и функции системы самости, основанные Хартманном, Салливаном, Дж. Г. Мидом, Эриксоном, Роджерсом, Фэйрбейрном, Кохутом, Левинджер, Маслоу и Брэнденом, совсем недавно вышли на передний план. Действительно, на значимость психологии самости могут указывать и прозвучавшие не так давно слова: «Кохут и Чикаго являются современными эквивалентами Фрейда и Вены».[187] Кохут является автором знаковой работы «Восстановление самости».

В настоящем разделе я хочу ограничиться лишь описанием, на базе трудов вышеупомянутых теоретиков, того, что я вижу в качестве ряда основных качеств системы самости. Мы могли бы начать с замечания, что даже такие выступающие против идеи самости психологи-философы, как Юм и Джеймс, чувствовали, что самоощущение связано с памятью, или способностью связывать и упорядочивать вокруг предыдущего мгновения мгновение настоящее. Для Джеймса самая глубинная самость – «Самость всех самостей» – состояла из «последовательных актов присвоения, поддерживаемых в течение времени настолько длительного, насколько позволяют способности индивида».[188]

Данное определение – самости как локуса присвоения – может, разумеется, использоваться и извращенным образом: чтобы объяснить самость через ее отрицание (как и произошло в случае с Юмом и Джеймсом). Такая идея выражается в следующем: поскольку самость представляет собой «всего лишь» действие по присвоению предыдущего мгновения настоящим, то нет никакой самости, есть лишь «поток сознания», о чем свидетельствует тот факт, что самость никогда не видит себя как субъект, но всегда и только в качестве потока объектов.

Проблема с этой теорией, однако, состоит в том, что сам акт присвоения полностью не входит в поток – и, стало быть, не входит в него полностью и самость. Попросту говоря, тот факт, что самость не может видеть себя, не обязательно означает, что самости нет, подобно тому, как тот факт, что глаз не видит себя, не означает, что его не существует. Самость как промежуточный «зритель» потока не обязательно является частью потока, по крайней мере не в столь полной мере, как полагал Юм. Как то, что осуществляет присвоение объектов потока, самость состоит из функций, отличных от потока, и данные функции являются законным полем для изучения и исследований. Таким образом, как отмечает Брандт, лишь после того, как этот пробел (или тупик) в подходе Юма и Джеймса стал очевиден, открылась возможность для серьезного исследования психологии самости.[189]

В таком случае одним из качеств самости может являться способность присваивать и упорядочивать поток психологических событий осмысленным и цельным образом. Это не сильно отличается от современного психоаналитического взгляда, который определяет самость как «процесс упорядочивания». Начиная с «„Я“ и „Оно“» Фрейда и заканчивая Хайнцем Хартманном, Эдит Якобсон, Фэйрбейрном, Спитцем, Малер, Кохутом, Бланком и Бланк, идея самости как активного организатора психологической реальности обрела возросшую степень респектабельности. Брандт следующим образом обобщает это разделяемое воззрение: «Самость [не является только лишь] синтезом фундаментальных психических частей, или субструктур [то есть это не только лишь сумма потоков], но она является независимым организующим принципом, „референтной системой“, в соотнесении с которой сопоставляются деятельность или состояния данных субструктур».[190] Таким образом, в соответствии со всем вышесказанным, первая выделяемая нами характеристика может заключаться в том, что самость – это то, что осуществляет процессы психологической организации, интеграции и координации.

В том же смысле и по тем же причинам самость можно рассматривать и как локус отождествления (идентификации). Это, вероятно, самое обоснованное определение, или характеристика, системы самости, ведь самость, присваивая и организуя поток структурных событий, посреди них создает для себя избирательное отождествление (идентичность). Это, по всей видимости, совершенно нормальная и необходимая функция. Достаточно лишь помыслить о катастрофических результатах неспособности сформировать стабильную идентичность (например, «кризис идентичности» по Эриксону) или распада идентичности в случае пограничных психозов и неврозов (ср. Кернберг). В качестве простого обобщения, следовательно, я буду говорить о самости как локусе отождествления, а также центре ощущения самотождественности (или идентичности) – интуитивного ухватывания непосредственного «я-ощущения», коррелирующего с процессом присваивания.

Наконец, самость можно считать навигатором по процессам развития, ибо в любой точке лестницы базовых структур (за исключением последних двух пределов) самость сталкивается с различными «разновекторными силами влечения». С одной стороны, она может (без ограничения) решить оставаться на текущем уровне структурной организации или же принять решение отпустить свой текущий уровень в пользу другого. На отдельно взятом уровне, в таком случае, самость сталкивается с выбором между сохранением и отрицанием, удерживанием и отпусканием, проживанием данного уровня и умиранием для данного уровня, отождествления и разотождествления с ним. Между уровнями самость сталкивается с выбором между восхождением и нисхождением, движением вверх по иерархии к уровням все большей структурной организации и интеграции или движением вниз ко все менее организованным и интегративным структурам. Мы уже обсудили эти факторы в главе 7. Для удобства я просто воспроизведу здесь относящуюся к данному вопросу иллюстрацию.

Можно сказать, что самость расположена на «перекрестке», изображенном на иллюстрации. Она должна балансировать двумя дилеммами (сохранения/отпускания и восхождения/нисхождения) и выполнять функцию навигатора по своему курсу развития в рамках этих четырех направлений компаса. Самость не просто сплавляется вниз по потоку сознания: к счастью или несчастью, она то отталкивается, то тянется, то держится, то отпускает, то восходит, то нисходит, то сохраняет, то высвобождает. То, как самость, будучи «навигатором», справляется с возникающими в результате напряжениями и функциональными дилеммами, по всей видимости, является существенной частью истории развития и патологий самости.

Итак, если самость действительно является локусом организации, отождествления и навигации, тогда можно ожидать, что течение развития самости должно включать следующее: по мере того как базовые структуры начинают возникать и развиваться в хронологическом порядке, самость осуществляет процесс присвоения данных структур, или отождествления с ними (это самость как локус отождествления). Отождествившись же со структурой, самость, или сила сохранения самости (№ 3 на предложенной иллюстрации), будет стремиться консолидировать и интегрировать возникший в результате комплекс самости (самость плюс присвоенная базовая структура; кстати говоря, обратите внимание на то, что мировоззрение самости будет соответствовать присвоенной базовой структуре: оно будет либо архаическим, либо магическим, либо мифическим и т. д.). Эти начальные отождествление, консолидация и сохранения являются нормальным, необходимым и уместным процессом.

Если же, однако, самость как самость должна взойти по иерархии структурной организации (вырасти), тогда в конечном счете она должна отпустить, или отвергнуть, свою исключительную отождествленность с более низким уровнем (или уровнями), дабы позволить возникнуть более высокому отождествлению с более высокими уровнями структурной организации. Она должна принять «смерть», отрицание или отпускание (№ 4) более низкого уровня, – она должна разотождествиться с (или отстраниться от) исключительной вовлеченности в данный уровень, – чтобы осуществить восхождение к большим жизни, единству и интеграции следующего более высокого уровня (или уровней) структурной организации. Когда же она оказывается на новом уровне, самость начинает стремиться консолидировать, укрепить и сохранить комплекс самости уже этого уровня (под влиянием фактора № 3), пока она вновь не станет достаточно сильной, чтобы принять смерть для этого уровня, отпустить или отринуть его и, тем самым, осуществить восхождение к следующему уровню развития.

Итак, и сохранение, и отвержение, или и жизнь, и смерть, очевидно, выполняют важные фазоспецифические задачи. Именно посредством влечения к сохранению присваивается, развивается, консолидируется и интегрируется отдельно взятый уровень: только лишь «присвоив» уровень, самость может на интимных основаниях его организовать. Однако, как только данная задача оказывается выполнена, только лишь посредством отвержения самость может умереть для своей исключительной отождествленности с данным уровнем, тем самым совершив восхождение к следующей более высокой интеграции. Патологии, по всей видимости, развиваются в случае, если происходит сбой в выполнении одной из этих фазоспецифических задач (или их обеих). Например, фиксацию можно считать болезненным сохранением – неспособностью отпустить, или отринуть, данный уровень, или умереть для него; индивид, таким образом, сохраняет навязчивую увлеченность способами удовлетворения, которые в ином случае он должен был «перерасти». С другой стороны, вытеснение можно рассматривать как тип болезненного отвержения – преждевременной смерти; это разотождествление с компонентом самости до того, как он в достаточной степени интегрировался, присвоился и консолидировался; тем самым этот компонент просто лишь отторгается от личности. Необходимый и здоровый процесс разотождествления превращается в исключительно извращенную диссоциацию.

В случае нормального развития фазоспецифическая задача разотождествления с отдельно взятым уровнем, по всей видимости, выполняет крайне важную функцию, а именно – функцию «раздевания» этого уровня от самости (поскольку самость есть локус отождествления). Такое фазоспецифическое разотождествление не уничтожает данный уровень или базовую структуру как таковую, а просто освобождает ее от статуса промежуточно необходимого субстрата для поддержания самоощущения отдельности, возвращая тем самым ее к предыдущему состоянию анатты, или бессамостного функционирования. Если вновь обратиться к нашей метафоре лестницы: на каждой стадии развития, по мере того как самость переступает с более низкой ступени на более высокую, сами ступени не уничтожаются, не деформируются и не отвергаются. Что в действительности уничтожается, так это исключительная привязанность самости к этой лестнице.

Теперь мы вооружились всем необходимым, чтобы исследовать те структуры самости, которые отвергаются, или отпускаются. Это, как мы уже говорили, примеры переходных, или заменяемых, структур. В частности, мы изучим различные стадии, связанные с самостью, конструируемые в результате серии исключающих отождествлений с иерархическими уровнями структурной организации, или базовыми структурами. Как мы убедимся, эти «исключающие структуры» сохраняются столько времени, сколько длится привязанность самости к определенной базовой структуре. Как только такое отождествление отпускается, уничтожается и данная исключающая структура.

Стадии развития сознания, связанные с самостью

В данном разделе общее утверждение состоит в том, что если взять вложенную иерархию базовых структур (такую, как на рис. 9) и затем подвергнуть каждый уровень влиянию системы самости (характеристики которой я резюмировал выше), то это породит базовые свойства стадий развития, представленные и описанные такими исследователями, как Маслоу, Левинджер и Колберг. Это во многом напоминает процесс простого математического картографирования: например, если самость является центром отождествления, тогда на что будет она похожа, будучи отождествленной с эмоционально-сексуальным уровнем? умом правила/ роли? формальным умом? тонкой сферой? Как я попытаюсь показать, задавая этот вопрос касательно каждой из базовых структур, мы можем сгенерировать (точно в том же порядке и с довольно сходными описаниями) стадии морального развития по Колбергу, развития эго по Левинджер, иерархию потребностей по Маслоу (если использовать только лишь три примера, выбранных мною для настоящей главы).

Я утверждаю, что (1) иерархические стадии, представленные Левинджер, Колбергом и Маслоу (а также Эриксоном, Пеком, Буллом, Селманом, Броутоном и т. д.), указывают на различные аспекты в сущности сходных заменяемых, или переходных, структур и что (2) данные типы заменяемых, или переходных, структур порождаются главным образом ферментом системы самости, воздействующим на субстрат базовой структуры. Поскольку они порождаются, когда локус отождествления самости фокусируется практически исключительно на последовательно разворачивающихся базовых структурах, их также можно называть «исключающими структурами».

Утверждение № 1 в сильной форме нашло выражение у Левинджер: «Есть лишь один главный источник всех концепций развития морали и эго [самости], одна нить реальности, к которой все эти концепции предоставляют варьирующийся доступ».[191] Но, по моим представлениям, здесь есть гораздо больше простора для маневров, и я предпочел бы (на данном уровне наших познаний) выдвинуть утверждение, оперевшись на более мягкое утверждение о сходстве. Колберг, к примеру, чувствует, что развитие самости в чем-то предшествует моральному развитию, а Селман чувствует, что межличностное развитие – это глубинная структура, в соотнесении с которой морализация осуществляется в качестве поверхностной структуры (с данными взглядами я склонен соглашаться).

В дополнение к этим (незначительным) различиям есть также и вариации в плане всеохватности этих разнообразных теорий стадий развития, связанных с самостью, которые мы сопоставляем. Так, для каждой из стадий Маслоу Левинджер предлагает по две стадии (что делает, вплоть до определенного момента, и Колберг). Вполне может быть, что Левинджер описывает подстадии; или же Маслоу непреднамеренно схлопывал разные стадии воедино, – однако это нас не должно в данный момент беспокоить. Во всех этих случаях – соотношения самости и морального самоощущения, количества и типов стадий и подстадий и т. д. – лишь дальнейшие исследования смогут разрешить существующие проблемы. Нам потребуются только лишь уже признанные фундаментальные сходства между данными теориями, чтобы в общем выразить нашу мысль; по мере того как эти системы будут уточняться, мы сможем соответствующим образом уточнять и свою модель.

Сопоставления между базовыми структурами сознания и иерархическими стадиями Маслоу, Левинджер и Колберга представлены на рис. 10. По сути, сама Левинджер и предложила корреляции между своей работой и работой Маслоу и Колберга; более того, сопоставления между базовыми (когнитивными) структурами Пиаже и стадиями Колберга и Левинджер являются теми же самыми, что предложили и Брегер, и Хабермас. В любом случае, данные корреляции не являются исключительно моими собственными интерпретациями данных. Однако эти авторитетные исследователи в общем признают, что пока методы исследования не будут усовершенствованы, в подобных сопоставлениях может присутствовать погрешность, равная ± одной стадии (к примеру, некоторые теоретики располагают моральную стадию 2 под коноп и стадию 4 под формоп и т. д.; все это важные различия, но, опять же, они имеют довольно опосредованное отношение к тем общим выводам, которые мы делаем).

Поскольку и более низкие, и более высокие уровни являются более противоречивыми (более тяжелыми для исследования и интерпретации), я начну данное обсуждение с сопоставления промежуточных уровней – с репрезентационного ума.

Реп-ум, который возникает в возрасте примерно двух лет и служит доминантой в сознании вплоть до возраста примерно семи лет, способен осознавать присутствие других, но неспособен принимать роль других. Таким образом, самость, отождествленная с реп-умом, будет обладать способностью реагировать на других, но не действовать в сознательной конформности с другими; в этом смысле, она – достаточно самоцентрированная, или нарциссическая, структура, осознающая свое собственное шаткое и уязвимое существование, но неспособная в полной мере понять других, которые могут ей угрожать, следствием чего является то, что она превыше всего озабочена самозащитой. Это, на мой взгляд, потребность в безопасности по Маслоу и самозащищающаяся стадия по Левинджер.

Рис. 10. Корреляции между базовыми структурами и различными аспектами стадий, относящихся к самости (Маслоу, Левинджер и Колберг)

Более того, поскольку реп-ум все еще «близок к телу» (таково обобщение дооперационного мышления, сделанное Пиаже) – или частично отождествлен с эмоционально-сексуальными побуждениями и вовлечен в них, – данная общая структура, в особенности в начале своего развития, будет проявлять и элементы обозначенной Левинджер стадии «импульсивности». Импульсивная и самозащищающаяся стадии соответствуют первым двум стадиям морального развития по Колбергу – наказания и послушания (стадия 1) или наивного гедонизма (стадия 2). Смысл же в том, что, поскольку реп-ум все еще близок к телу, самость, отождествленная с этим умом, сходным образом находится близко к телу, а посему преимущественно и мотивируется самим телом – опасениями по поводу телесной боли и наказаний (стадия 1) или телесного гедонистического удовольствия (стадия 2). Имея мало или вообще не имея понимания других, данная общая стадия вполне оправданно называется самозащищающейся (Левинджер), нарциссической (Фрейд), эгоцентрической (Пиаже), доконвенциональной (Колберг) и ограниченной потребностью в безопасности (Маслоу).

С появлением ума правила/роли формируется и способность принимать роль, или перспективу, других. Самость, отождествленная с ролевым умом, тем самым будет чутко сонастроена с мнениями и ролями других и с собственной ролью в кругу других. Более того, поскольку ролевой ум еще не способен к формально-операционному мышлению, у самости не будет еще внутренней способности легко отличать истинные роли от ложных (или фальшивых); она, таким образом, будет склонна исключительно конформно подчиняться той роли, которую ей назначили (в особенности если назначили авторитарные фигуры). Это, на мой взгляд, потребность в принадлежности по Маслоу, конформистская – и добросовестно-конформистская – стадии, а также общая стадия конвенциональной (конформистской) морали по Колбергу.

Самость, отождествленная с ролевым умом, в какой-то степени спасается от своего нарциссического заключения в собственном бытии и начинает входить в сообщество других точек зрения. Первоначально, однако, она оказывается «захвачена» этими точками зрения (отсюда и конформность). Самость и вправду будет активно искать данной конформности, потому что таков ее текущий локус отождествления, сохранения и жизни, – утратить конформность значит «умереть». Потерять лицо, быть посторонним, не быть сопричастным – вот что ужасает самость, отождествленную с ролевым умом.

По достижении подросткового возраста начинает формироваться формально-рефлексивный ум. Этот уровень, как мы видели, является первой структурой, которая отчетливо способна поддерживать саморефлексию и интроспекцию. Самость, отождествленная с рефлексивным умом, будет, таким образом, участвовать в добросовестных и самоизучающих формах сознавания и поведения. Она будет способна ставить под вопрос конвенциональные моральные нормы (то, что ролевому уму дается с большим трудом, если дается вообще) и тем самым участвовать в принятии постконвенциональных морально-нравственных решений. Самости, более не ограниченной потребностью в конформности, придется теперь в большей степени опираться на собственную совесть, или внутреннюю способность к формальной рефлексии и рациональному выяснению того, какие действия могут приумножать благо, истину и красоту. Она, прежде всего, должна будет увидеть себя преуспевающей в этой задаче (или, по крайней мере, честно пытающейся преуспеть), ведь теперь она отождествлена с процессом саморефлексии как таковым. Ее «жизнь» теперь является процессом саморефлексии в кругу других саморефлексирующих личностей, и то, как она преуспевает в процессе этой саморефлексии, будет главным образом определять внутренние чувства, которые она питает в отношении собственной ценности.

По моему мнению, это как раз и есть стадия самоуважения по Маслоу, добросовестная и индивидуалистическая стадии по Левинджер и постконвенциональная мораль по Колбергу. Согласно Колбергу, постконвенциональный уровень состоит из стадий «морали, определяемой индивидуальными правами» (стадия 5) и морали «индивидуальных принципов совести» (стадия 6), которые почти полностью соответствуют добросовестной и индивидуалистической стадиям Левинджер.

Теперь же мы подошли к некоторым из самых высоких уровней развития, и здесь, разумеется, у нас резко уменьшается объем имеющихся данных. Однако их достаточно, чтобы подытожить наши основные тезисы. Если развитие базовой структуры продолжится далее формально-рефлексивного ума, тогда (как я предположил) следующей основной базовой структурой будет визионерская логика, которую я постулирую в качестве наивысшего личностно-интегративного уровня сознания. От самости, отождествленной с данным уровнем, следовательно, будет ожидаться, что она попытается реализовать свои наивысшие личностные потенциалы, которыми может обладать, а также уверенно интегрировать те, которые она уже реализовала (самоощущение данной стадии мы назвали «кентаврическим»). По моему мнению, это стадия самоактуализации по Маслоу и интегрированная/автономная стадии по Левинджер. (По причине того, что исследования Колберга здесь «иссякают», рекомендую обратить внимание на труды Левинджер[192] и Брегера[193]; дело не в том, что на данной стадии заканчиваются моральные рассуждения, а в том, что тщательного исследования процесса морального развития дальше данной стадии еще не проводилось, – я убежден, что данное положение вскоре будет исправлено.)

За пределами визионерской логики лежат различные уровни трансперсональной, или надличностной, структурной организации, – на которые, если взять их воедино, по всей очевидности, указывает выделенная Маслоу стадия самотрансценденции (область развития, обычно игнорируемая или отвергаемая ортодоксальными психологами). В этом месте, однако, даже в исследованиях Маслоу присутствует проблема разреженности имеющихся данных. Выделенная Маслоу единичная категория «самотрансценденции», хотя она и имела новаторское значение в свое время, упускает из виду становящийся все более очевидным факт, что, вероятно, есть столько же дискретных стадий развития выше стадии самоуважения, сколько и стадий, ведущих к ней. Трансперсональная область развития отнюдь не представлена одной-единственной структурой: она, по моему мнению, включает в себя, по меньшей мере, пять уровней, а возможно, и все двенадцать и более (см. работы Брауна, а также Гоулмана). Я просто включу здесь высшую выделенную Маслоу потребность (потребность в самотрансценденции), чтобы завершить начатые сопоставления. Думаю, что по мере расширения и конкретизации исследований факт существования дюжины или около того более высоких, или надличностных, уровней – а также их характеристики, подробности развития и моральные корреляты (такие, как обет бодхисаттвы) – будут обретать все большую очевидность.

Что до самых низких уровней, то я не считаю, что в отношении них необходимо – или, на сегодняшний день, возможно – говорить с такой же уверенностью, как о промежуточных областях развития. Причина очевидна: наинизшие уровни (вплоть до и включая фантазмический) являются довербальными; следовательно, проведение исследований этих уровней представляет собой крайне сложную задачу, а интерпретация – еще более затруднительную, и я никоим образом не хочу обосновывать свои рассуждения на ничем не подкрепленных домыслах о первых одном-двух годах жизни младенца. Я просто скажу, что, по моему мнению, исследования Пиаже, Малер, Спитца, Якобсон и Фэйрбейрна, безусловно, совместимы с изложенной мною теорией. Что до низших уровней, обозначенных Левинджер (аутистическом, симбиотическом и начальном импульсивном), то я просто привел их здесь по той причине, что, на мой взгляд, имеются ключевые корреляции с базовыми структурами сознания. (Колберг здесь не предоставляет никаких корреляций, потому что он преднамеренно работал исключительно с вербальными, или словесными, отчетами, а данные ранние стадии являются всецело довербальными.) В любом случае, низшие стадии, как, впрочем, и высшие, особенно нуждаются в дальнейших исследованиях.

Обсуждение

Наверное, теперь нам будет легче понять, почему связанные с самостью стадии развития морали также правомерно называть «исключающими стадиями», и то, почему они фундаментально отличаются от базовых структур, на которых базируются. Можно взять, например, стадию (стадии) конформизма: мое утверждение состоит в том, что действительная потребность к конформности (например, по Маслоу или Левинджер) порождается в значительной мере привязанностью к уму правила/роли. Когда же эта привязанность прерывается (посредством фазоспецифического отвержения, или разотождествления), вместе с ней прекращается и влечение к конформизму. Но ум правила/роли – как базовая структура – не прекращается; он может продолжать и действительно продолжает функционировать (по крайней мере так описывает его Ариети), как собирая свои собственные данные, включающие переработку информации о ролевых отношениях, так и служа компонентом операций формального ума. И заметьте: личность на стадии ума правила/роли имеет (за исключением случаев патологии) совершенно свободный доступ ко всем предыдущим более низким структурам и свободно ими пользуется – одновременный доступ к физическому телу, ощущениям, восприятиям, чувствам, образам и репрезентационным символам (словам). Однако личность на коррелятивном уровне стадии самости – в данном примере, личность на конформистской стадии (стадиях) – не имеет доступа к более низким стадиям самости и одновременно не использует и не упражняет их (по сути, по той причине, что они перестали существовать). Человек, стремящийся быть конформистом, не пытается одновременно и в равной степени с этим быть и импульсивным чудаком. Как продемонстрировали и Левинджер, и Колберг, личность на любой отдельно взятой стадии связанного с самостью морального развития редко демонстрирует реакции с более низких стадий (и чем ниже и более удалена от нее такая стадия, тем менее вероятна соответствующая ей реакция).

Однако утверждение, что базовые структуры оказывают фундаментальную поддержку различным переходным стадиям самости, не подразумевает, что они не подвергаются промежуточным операциям. Так, определенно, считают Хабермас, Селман и Колберг. Они все, как правило, рассматривают когнитивные базовые структуры как нечто отделенное от морального развития межличностными операциями самости. Хабермас, к примеру, утверждает, что единичная когнитивная базовая структура, когда она подвергается различным степеням «интерактивной компетенции», поддерживает два подкласса морального ответа со стороны самости (подготовленные Хабермасом корреляции базовых когнитивных структур Пиаже с моральными реакциями Колберга в точности отражают изображенное на рис. 10). Более того, степень «интерактивной компетенции» имеет прямое отношение к «сущности процесса формирования идентичности» (тому, что у нас называется локусом отождествления системы самости). Сам же я уже утверждал (выше), что между базовыми структурами, с одной стороны, и связанными с самостью моральными стадиями, с другой, находится система самости и ее операции по транскрибированию. Происходит ли данный процесс транскрипции в одной или двух стадиях (а может, в трех или четырех) – это крайне важный момент, но для нашего конкретного обсуждения он не имеет значения. В настоящий момент я считаю рассуждения Хабермаса и намеченные им корреляции наиболее убедительными, а посему именно ими я здесь и воспользовался.

Наконец, одно замечание по поводу иерархии потребностей Маслоу. По моему мнению, иерархия Маслоу почти всецело состоит из связанных с самостью стадий, а не базовых структур сознания. Я утверждаю это, потому что (1) она почти полностью сходится с другими схемами стадий развития, связанных с самостью, как мы уже видели (и как подчеркивала Левинджер) и (2) она очень плохо согласуется с традиционными картами базовых структур (или уровней сознания).

Можно взять, например, коши, или слои-покровы сознания, в веданте. В порядке возрастания структурализации они таковы: аннамайякоша, или физический уровень (пища); пранамайякоша, или эмоционально-сексуальный уровень; маномайякоша, или уровень ума; виджнянамайякоша, или уровень интуиции; и анандамайякоша, или уровень трансцендентального энтаза[194] (за пределами чего лежит бессамостное бытие предельного духа, или брахман сахаджа). Ни один из этих уровней напрямую не представляет собой самоощущение: все они, в первую очередь, являются уровнями сознания, а не формами функционирования самости или ее потребностей. Коши веданты, на мой взгляд, являются идеальным примером базовых структур (а не связанных с самостью стадий). Они в точности коррелируют (пусть и конденсированным образом) со схемой, представленной на рис. 8, но не на рис. 10. Хочу подчеркнуть, что то же самое, повидимому, верно и для йогических чакр (как индуистских, так и буддийских), виджнян махаяны, уровней Ауробиндо, мистических иерархий христианства и так далее.

Традициям вечной мудрости, безусловно, известно существование различных стадийных, переходных и фазовременных феноменов, включая и переходные мировоззрения, и связанные с самостью стадии. Медитация, как правило, рассматривается как развертывание более высоких уровней, или базовых структур, сознания, но речь идет о таком развертывании, которое сопровождается всевозможного рода фазовременными событиями и стадиями (включая также и тот факт, что более высокие стадии зачастую включают спиралевидные возвраты и повторы более низких уровней, проявляющиеся в виде всевозможных сложных паттернов и комбинаций, – см., например, замечательную работу Брауна и Энглера[195], а также главу 4 данной книги). Моя же мысль, скорее, состоит в том, что, пытаясь интегрировать и синтезировать восточные и западные подходы (а также различные западные подходы, отдельно взятые), мы должны учитывать различия между базовыми структурами и переходными стадиями, иначе мы рискуем оказаться в положении людей, сравнивающих яблоки и апельсины. Мне, к примеру, встречалась примерно полудюжина попыток приравнять иерархию потребностей Маслоу к йогическим чакрам, а ведь то и другое попросту не представляет собой один и тот же феномен, независимо от того, насколько близко они, конечно же, могут быть сопоставлены.

Я уже высказал идею, что иерархия Маслоу, по сути, является иерархией переходных стадий развития, связанных с самостью. Одно исключение составляют физиологические потребности, обозначенные Маслоу в качестве низшего уровня и заключенные мной в скобки на рис. 10. Человек никогда не перерастает физиологическую потребность в еде, воздухе и так далее. Другими словами, физиологические потребности представляют собой не связанные с самостью стадии или переходные стадии как таковые; не перетекают они и в другое состояние (уступая место более тонким потребностям: потребность в воздухе никогда не заменяется, скажем, потребностью в принадлежности). Таким образом, на мой взгляд, физиологические потребности Маслоу – это единственные базовые структуры в его иерархии; они, как следствие, должны быть заменены (а-ля Левинджер) чем-то вроде симбиотических или импульсивных потребностей (тогда как сами физиологические потребности должны быть отодвинуты назад в иерархию базовых структур). Тогда список Маслоу станет последовательной иерархией связанных с самостью стадий: самоимпульсивность, самобезопасность, самопринадлежность, самоуважение, самоактуализация, самотрансценденция, – а не физическая, эмоциональная, ментальная, тонкая и причинная структуры.

Последняя причина, почему важно отличать базовые структуры от стадий, связанных с самостью, заключается в том, что одни не обязательно следуют тому же графику развертывания, по которому развиваются другие (этого, как правило, и не происходит). Они возникают в том же порядке, но не обязательно одновременно. Если в последний раз вернуться к нашей аналогии с лестницей, эмерджентное возникновение базовых структур может намного опережать готовность самости «взобраться» по ним. Это, разумеется, порождает множество интригующих вопросов, но с этими вопросами уже столкнулись ортодоксальные психологи, исследующие развитие человека. Ведь давным-давно уже признано, что когнитивные структуры необходимы, но недостаточны для морального развития и развития самости. Человек, например, может находиться на базовой структуре коноп-ума, но проявлять моральное самоощущение любого из нижележащих уровней (но никогда не уровней, лежащих выше). Только лишь по этой причине фактическое время возникновения базовых структур (вплоть до и включая формоп) преимущественно зависит от возраста и относительно фиксированно (как это показано, например, когнитивными структурами Пиаже и изображено на рис. 9). Но возникновение стадий, связанных с самостью, происходит относительно независимо от возраста (как объяснили Левинджер и Колберг для своих стадийных структур). Гипотеза о том, что базовые структуры служат субстратом для связанных с самостью стадий, совместима с этими данными.

Подводя итог, данные различия имеют важные последствия для ортодоксальной психологии развития, потому что, даже хотя они и элементарны, их преимущественно упускали из виду, о чем сокрушался Флавелл. Но также эти различия важны и для ученых, философов и психологов, находящихся в поиске новой и более высокой трансцендентальной парадигмы, ведь в случае их игнорирования простые стадии будут путаться с онтологическими структурами (и наоборот). Динамика, график и характеристики – все это различается в том, как протекают процессы развития базовых структур и процессы развития самоощущения, проходящего через данные структуры. И хотя первое является субстратом для последнего, они являются совершенно разными потоками развития.[196]

10. Предельное состояние сознания

На всем протяжении данной книги мы указывали на то, что Абсолют – это и наивысшее состояние бытия, и основа всего сущего; и цель эволюции, и ее основа; и наивысшая стадия развития, и реальность, или таковость, всех стадий развития; и наивысшее из всех условий, и Условие всех условий; и наивысшая ступень в лестнице, и дерево, из которого сделана вся лестница как таковая. Все меньшее, чем этот парадокс, порождает либо пантеистический редукционизм – с одной стороны, либо безудержный и радикальный трансцендентализм – с другой. Неспособность ухватить этот указующий парадокс привела не одного современного теоретика (находящегося в поисках новой парадигмы) к схлопыванию и приравниванию Духа к каким-то только лишь «холистическим» открытиям, сделанным физикой, биологией или психологией. Это ошибка путаницы общей суммы теней в пещере с запредельным в пещере Светом. Соответственно, в качестве противовеса такому современному и широкораспространенному пантеистическому редукционизму на протяжении данной книги я подчеркивал преимущественно тот аспект Духа, который является «высшей ступенью» и которому свойственно развитие и трансцендентальность.

Но, безусловно, нельзя упускать из виду и иную сторону парадокса. Хотя Дух совершенно трансцендентен, он также еще и совершенно имманентен. Я твердо убежден, что если новой и всеобъемлющей парадигме когда-либо суждено возникнуть, то данный парадокс будет находиться в самой ее сердцевине. Коль скоро доселе я подчеркивал трансцендентальный аспект Духа как «высшей ступени», я не могу придумать лучшего способа завершить настоящую книгу, чем акцентировать в заключение имманентный, или вездесущий, его аспект.

Единственный без второго

В «Чхандогья-упанишаде» Брахман – абсолютная реальность, предельное состояние сознания – описывается ослепительно просто и прямолинейно: Абсолют есть «Единственный без второго».[197] Вдохновенный текст этой упанишады не описывает предельную реальность как творца, властителя, правителя или владыки над вторым; не описывает он и Единственного как нечто противоположное второму; не описывает его и как нечто вне второго, или над ним, или выше его, или за пределами его. Утверждается, что именно Единственный без второго, – Абсолют, иными словами, – есть то, вне чего нет ничего, отдельно от чего нет ничего и от чего ничто не отлично. Этот факт выражен в «Книге пророка Исаии»: «Я Господь, и нет иного». Все это значит, что в действительности нет ничего вне Брахмана, нет ничего вне Абсолюта. Если выразиться словами древнего наставника дзен:

Все будды и все сознающие существа суть не что иное, как Единственный Ум, помимо которого ничего не существует. Над вами, под вами и вокруг вас все спонтанно осуществляется, ибо нет ничего, что было бы вне Ума Будды.[198]

Конечно же, ведь если бы что-то и было вне Абсолюта, то это сразу же наложило бы ограничение на него, ведь Абсолют тогда стал бы одним вне второго, а не Единственным без второго. А посему именно в этом смысле Брахман, Ум Будды[199], или Божество, называется совершенно всеохватывающим, всевключающим и всепронизывающим. Когда в упанишадах говорится: «весь мир есть Брахман» и «это тоже есть Брахман»; когда «Ланкаватара-сутра» заявляет, что «мир есть не что иное, как Ум» и «все есть Ум»; когда в «Трактате о пробуждении веры в махаяну» говорится, что «все вещи суть только Единственный Ум»; когда даосские тексты настаивают на том, что «нет ничего вне Дао; от Дао нельзя отклониться», – что ж, имеется в виду именно это. Можно процитировать апокрифические «Деяния Петра»:

Ты воспринимаешься лишь как дух, ты мой отец, ты моя мать, ты мой брат, ты мой друг, ты мой слуга, ты мой хозяин: ты – все, и все – в тебе: и ты сущее, и не существует ничего, кроме тебя.[200] Это правда, ведь Христос в Евангелии от Фомы говорит:

«Я – свет, который на всех. Я – все: все вышло из меня и все вернулось ко мне. Разруби дерево, я – там; подними камень, и ты найдешь меня там».[201][202]

Итак, утверждение, что весь мир в действительности есть Брахман, наделенными чересчур сильным воображением людьми обычно превращается в фантазии о некой единообразной, всепронизывающей, бескачественной, но при этом божественной слизи; незамедлительном и полном исчезновении всего многообразия и множества, оставляющем после себя лишь чистый, но аморфный всезнающий, всеблагой и небесный вакуум. Мы утопаем в подобных ментальных безумиях лишь потому, что ожидаем, что утверждение «все есть Брахман» является логическим суждением, содержащим нечто вроде рассудочной информации о вселенной, а следовательно – мы, дескать, можем понять, что оно значит, только лишь сведя всю множественность к единообразной, однородной и неизменной каше.

Но «все есть Брахман» нельзя ошибочно принимать за некий философский вывод, логическую теорию или исключительно словесное объяснение реальности. Ведь мудрецы всех времен и народов единогласно утверждали, что Абсолют в действительности неизречен, невыражаем, всецело запределен словам, символам и логике. И не потому, что он слишком таинственен, или слишком возвышен, или слишком сложен для слов, а скорее потому, что он слишком прост, слишком очевиден, слишком близок нам, чтобы уловить его сетью слов и знаков. Поскольку нет ничего вне пределов Его, нет и никакого способа, чтобы Его определить или классифицировать. Как заметил Иоанн Скот Эриугена: «Бог не знает в отношении Себя, что Он есть, потому что Он не есть „что-то“; в определенном смысле Он непостижим для Себя и любого интеллекта». Или как объясняет Шанкара, мастер индуизма веданты:

Нет ни класса, ни общего рода, к которому принадлежал бы Брахман. Его, следовательно, нельзя обозначить словами, обозначающими категории вещей. Нельзя его обозначить ни качествами, ибо он не имеет качеств, ни действиями, ибо он без действий, – «[пребывает] в покое без частей и деятельности», согласно Писаниям. Нельзя его обозначить и через отношение, ибо он «без второго»; не является он и объектом чего-либо, кроме самого себя. Как следствие, его нельзя определить словом или идеей; как говорится в Писании, он есть Единственный, «перед которым слова отступают».

Это, конечно же, также является и идеей философии Витгенштейна, а именно: мы не можем делать достоверных утверждений о Реальности в целом, потому что нет никакой позиции вне ее, на которую мы могли бы встать, чтобы ее описать. Другими словами, «мы могли бы говорить о мире в целом, если бы смогли выйти за его пределы; если бы, иными словами, он перестал быть для нас целым миром… (Однако) для нас он не может иметь границы, ибо вне него нет ничего».[203] И, не имея ни границ, ни пределов – будучи единственной без второго, – она не может быть определена или классифицирована. Можно, например, определить и классифицировать «рыбу», ведь есть вещи, которые не являются рыбой (такие как камни, деревья и крокодилы); так что, проведя рассудочную линию между тем, что является рыбой, и тем, что рыбой не является, вы можете определить и классифицировать ее. Но вы не сможете определить Брахмана и сказать, «что» Он есть, ибо нет ничего, чем Он не является. Поскольку он единственный без второго, нет ничего вне Его, а посему негде проводить линии классификации.

Следовательно, Абсолют – мир реальности как таковой – также называется чистой Пустотностью, поскольку все определения, суждения и утверждения о реальности пустотны и бессмысленны. Даже такие утверждения, как «реальность безгранична», не будут работать, потому что «безграничность» исключает из себя то, что «ограничено». Скорее, Абсолют есть итоговая Пустота всех концептуальных рассуждений, так что даже слову «пустотный», если принять его за логическую идею, нужно отказать в достоверности. Если обратиться к словам Нагарджуны:

Она не может быть названа ни пустотной, ни не пустотной;

Ни и тем и другим; ни не тем и не другим;

Но, дабы указать на нее,

Она называется «пустотой».[204]

Поскольку все утверждения о реальности пустотны и недостоверны, то же самое касается, разумеется, и самого утверждения «все есть Брахман», если оно принимается как логическое суждение. Если, например, Брахман принимается за конкретный и категорический факт среди прочих фактов, тогда «все есть Брахман» звучит как совершеннейшая бессмыслица: любой специалист по логике скажет вам, что сделать нечто предикатом всего означает сделать это предикатом ничего. Но Брахман не столько является фактом среди прочих фактов, сколько Фактом всех фактов. «Все есть Брахман» не является исключительно логическим суждением; это скорее опытное, или созерцательное, откровение, и, хотя логика высказывания, очевидно, имеет большие недостатки, того же не скажешь об опыте, лежащем за ним. И опыт всего как Брахмана делает весьма очевидным то, что нет ни единой вещи вне Абсолюта, даже хотя при переводе этого в слова мы получаем какую-то бессмыслицу. Но, как сказал бы Витгенштейн, хотя о Нем нельзя говорить, Его можно показать.

Итак, прозрение относительно того, что нет ничего вне Брахмана, подразумевает также и то, что нет ничего, что Ему противопоставлено; иными словами, Абсолют есть то, что не имеет противоположности. Таким образом, Он также описывается как недвойственное, не-два, не имеющее противоположности. Если процитировать третьего патриарха дзен:

Все формы двойственности

Невежественно сооружаются самим умом.

Они подобны видениям и цветам в воздухе:

Зачем вообще пытаться их удерживать?

Когда более не имеется двойственности,

Даже и Единства как такового не остается.

Истинный Ум не разделен:

Когда нас просят дать прямое определение,

Мы можем сказать лишь: «Не-два!»[205]

Но, как отмечает Сэнцань, «не-два» не означает просто «одно». Ведь чистое Единство есть нечто очень дуалистическое (или двойственное), ибо оно исключает свою противоположность – Множественность. Единичное Единственное противостоит множественному Многому, тогда как недвойственное охватывает и то, и другое. «Единственное без второго» означает «Единственное без противоположности», а не «Единственное, противостоящее Многому». Таким образом, как мы уже намекали, мы не должны представлять Абсолют как нечто исключающее многообразие, как некую недифференцированную монистическую массу, ведь Брахман включает и единство, и множественность.

Стало быть, из сказанного до сих пор следует, что, поскольку в реальности нет ничего вне Недвойственного, нет никакой точки в пространстве и времени, где не присутствовало бы Абсолюта. И дело не в том, что часть Абсолюта присутствует во всех вещах (как утверждается в пантеизме), ведь это означает вводить границу в бесконечное, приписывать каждой вещи какой-то свой «кусок» «бесконечного пирога». Напротив, весь Абсолют всецело и совершенно присутствует в каждой точке пространства и времени по одной простой причине, что нельзя иметь свое отличное бесконечное в каждой точке. Абсолют, как выразился св. Бонавентура, это «сфера, чей центр повсюду, а окружность нигде», – так что, если обратиться к словам Плотина, «хотя ее нигде и нет, нет нигде, где бы ее не было».

И все же заметьте, что Абсолют может всецело присутствовать в каждой точке пространства, только если Он сам является безпространственным. В точности подобно тому (если использовать пример Экхарта), как ваши глаза могут видеть вещи красного цвета лишь потому, что сами они не имеют в себе красного цвета (сами они «без красного»), точно так же Абсолют может охватывать все пространство, потому что сам Он не имеет пространства (сам он «без пространства»).

Таким образом, бесконечное не есть точка, или пространство (даже если речь идет о некоем очень Большом Пространстве), или размерность среди других точек, пространств и размерностей; напротив, он без точек, без пространств и без размерностей: не один среди многого, а единственный без второго. Точно так же бесконечное в целом может присутствовать во всех точках пространства, ведь оно, будучи без пространства, не считается с пространством, а посему – свободно всецело его включать, подобно тому, как вода, не имеющая формы и очертаний, может заполнять собой сосуды всех форм и очертаний. И, поскольку бесконечное присутствует во всей полноте в каждой точке пространства, все бесконечное в целом полностью присутствует прямо ЗДЕСЬ. На самом деле, для ока бесконечного нет такого места, как здесь (поскольку, грубо говоря, если вы и пойдете в какое-то место вон там, то все равно найдете ту же самую бесконечность, что есть и здесь, ибо в каждой точке пространства она не отличается от самой себя).

То же самое верно и в отношении времени. Абсолют может присутствовать во всей полноте в каждой точке времени, если сам Он безвременен. А то, что безвременно, или вневременно, есть вечное, ведь, как правильно отметил Витгенштейн, Вечность есть «не бесконечная временная продолжительность, а вневременность». Иначе говоря, Вечность – это не бесконечное время, а вневременное мгновение. Следовательно, будучи вневременным, вся Вечность всецело и полностью присутствует в каждый миг времени, – а посему, вся Вечность уже присутствует прямо СЕЙЧАС. Для ока Вечности нет никакого тогда, будь то прошлого или будущего.

Точка без размерности и протяженности, Мгновение без даты и продолжительности – таковым и является Абсолют. И, хотя сам Он нигде, нет нигде, где Его бы не было. Это, попросту говоря, и есть значение «вездесущности»: Абсолют одновременно присутствует везде и всегда во всей своей полноте. «Тот, кто не видит Бога повсюду, поистине не видит его нигде».

Учитывая все вышесказанное, будет несложно понять то, что все метафизические традиции повсеместно заявляли, что Абсолют буквально Недостижим. Ибо если бы человек мог достичь Абсолюта, это подразумевало бы движение из точки, где Абсолюта нет, в точку, где Он есть, – а ведь нет никакой точки, где Он бы не был. Другими словами, Его невозможно достичь, ибо, в первую очередь, Его невозможно избежать. А посему важно понимать, что, поскольку Абсолют уже един со всем и вся, мы никоим образом не можем изобрести или обрести наш с Ним союз. Что бы мы ни решили сделать или не сделать, что бы мы ни попытались предпринять или не предпринимать, мы никогда не сможем Его обрести. Словами Шанкары:

Коль скоро Брахман есть Я человека, он не есть нечто, что этот человек мог бы достичь. И даже если бы Брахман совершенно отличался от Я человека, все равно он бы не был чем-то, что можно достичь; ибо, коль скоро он вездесущ, он есть часть нашей природы, которая извечно присутствует для каждого.[206]

Или внимательно прочтите следующее высказывание великого наставника чань Хуанбо:

То, что нет ничего, что можно было бы достичь, это не праздные разговоры, а истина. Вы всегда были едины с Буддой, так что не делайте вид, что вы можете достичь этого единства при помощи различных практик. Если прямо в настоящий момент вы сможете убедить себя относительно его недостижимости, и вправду обретя уверенность в том, что ничего никогда нельзя достичь, вы уже будете иметь бодхи-ум. Трудно уловить смысл данного изречения! Он состоит в том, чтобы научить вас воздерживаться от поисков буддовости, ибо любой такой поиск обречен на провал.[207]

И просто чтобы подчеркнуть данную мысль, давайте обратимся к словам Шри Рамана Махарши:

Нет никакого достижения [истинного] Я. Если бы Я можно было достичь, это означало бы, что Я сейчас не присутствует и его еще предстоит обрести. А всему новообретенному суждено быть утраченным. Так что оно будет непостоянно. А то, что не постоянно, к тому и не стоит стремиться. Так что я утверждаю, что Я недостижимо. Вы и есть Я; вы и есть То.[208]

Таким образом, Абсолюта, Ума Будды, подлинного Я нельзя достичь. Ибо достижение единства с Абсолютом подразумевает объединение двух вещей, а ведь во всей реальности есть лишь Единственный без второго. Попытка соединить душу и Бога воедино попросту поддерживает иллюзию их разделенности. Как становится ясно из вышеприведенной цитаты, истинное Я уже присутствует, и мы уже есть Оно.

Итак, иногда утверждается, что хотя мы и вправду уже едины с Абсолютом, большинство из нас, тем не менее, не осознают этого; что хотя единства с Богом нельзя достичь, можно достичь знания этого единства; что хотя мы не можем создать Наивысшее тождество, мы можем его постичь, или реализовать. И везде утверждается, что данное постижение, или реализация, это обретение знания о нашем Наивысшем тождестве и есть то самое предельное состояние сознания, просветление, сатори, мокша, в у, высвобождение и освобождение.

Что ж, в этом утверждении действительно есть некоторая доля истины: все мы будды, но не знаем этого, а посему мы должны обрести это знание во имя полного освобождения. Но более пристальное изучение данного утверждения показывает, что оно не является всецело удовлетворительным. Ведь, согласно истине недвойственности, знать Бога значит быть Богом: то и другое суть совершенно неразделимо. Так что нет одной вещи, называемой Богом, и другой вещи, называемой знанием Бога. Скорее, знание и есть одно из имен Бога. И если мы не можем обрести Бога, не можем мы обрести и знание Бога: поскольку то и другое в действительности суть одно. Можно выразиться иначе: поскольку предельное состояние сознания и есть Брахман и поскольку Брахмана обрести нельзя, нельзя обрести и предельное состояние сознания.

Чаньский последователь Чжихуан сначала обучался у Пятого патриарха и сам считал, что уже достиг самадхи. На двадцать лет он уединился в небольшой обители, где проводил долгие часы в сидячей медитации.

Ученик Хуэйнэна Сюаньцэ, путешествуя вдоль берегов Хуанхэ, услышал имя Чжихуана и посетил его обитель.

– Что ты делаешь здесь? – спросил Сюаньцэ.

– Я вхожу в самадхи – наивысшее состояние сознания, – ответил Чжихуан.

– «Вхожу в самадхи», сказал ты? Пребываешь ли ты в нем сознательно («с наличием сердца»)? Или бессознательно («в отсутствии сердца»)? Если ты входишь в самадхи бессознательно, то все бесчувственные вещи типа травы и деревьев, черепицы и камней также могут войти в самадхи. Если же ты делаешь это сознательно, то все живые объекты также могут достичь самадхи.

– Когда я воистину пребываю в самадхи, то не вижу ни «отсутствия», ни «наличия» сердца, – заметил Чжихуан.

– Если ты не видишь ни «наличия», ни «отсутствия» сердца, то это и есть вечное самадхи. Но существует ли в этом случае «вхождение» в самадхи или «выход» из него? Если это так, то это не будет Великим самадхи, – заявил Сюаньцэ.[209]

Так что же значит, что нельзя войти в предельное состояние сознания? Что же значит, что никогда, ни при каких условиях, ни в какое время, при помощи каких бы то ни усилий, нельзя войти в предельное состояние сознания? Только лишь то, что предельное состояние сознания уже всецело и полностью присутствует. И это означает, что предельное состояние сознания никоим образом не отличается от вашего обыкновенного состояния сознания или от любого другого состояния сознания, которое вы можете испытывать в данный момент или любой другой момент времени. «Ваш обыденный ум – именно он и есть Дао», – говорит Нансен. В каком бы состоянии вы сейчас ни пребывали, что бы вы о нем ни думали и какой бы природы оно ни имело, это и есть всецело Оно. Следовательно, в Него нельзя войти, потому что вы всегда пребывали в Нем с самого начала.

Разумеется, что очевидность этого должна была присутствовать изначально. Коль скоро предельное состояние сознания и есть Брахман и коль скоро Брахман совершенно всевключающ, то и предельное состояние сознания равным образом всевключающе. Иначе говоря, предельное состояние сознания не есть одно состояние среди многих состояний: это состояние, включающее все состояния. Это означает, что предельное состояние сознания не есть измененное состояние сознания, ибо – будучи единственным без второго – Оно не имеет альтернативы. Предельное состояние сознания абсолютно совместимо с любым состоянием сознания и любым измененным состоянием сознания, так что нет ни единого состояния сознания, которое было бы отделено от Него или вне его. Как объясняет Рене Генон: «Состояние йоги, в таком случае, не является аналогом какого-либо частного состояния, но охватывает все возможные состояния так же, как правило охватывает все выводы, сделанные из него».[210]

Все это неизбежно указывает на тот факт, что вы не только уже едины с Абсолютом, вы уже знаете, что вы едины с Ним. Как сказал Хуанбо: «Природа Будды и ваше восприятие ее суть одно». И поскольку, как мы видели, природа Будды присутствует всегда, то же самое касается и вашего восприятия Ее. Если вы считаете, что вы Будда, но не знаете этого, вы обязательно вводите очень тонкий дуализм между природой Будды и вашим восприятием оной, воображая себе, что есть одно, тогда как другому еще предстоит появиться, и это невозможно. Поистине, как нельзя изобрести Абсолют, так нельзя и изобрести знание Абсолюта. И то и другое уже присутствует.

Один монах однажды спросил Рекисона Роси:

– Что значит слышать звук и быть освобожденным?

Рекисон взял щипцы для дров, ударил им по дровам и спросил:

– Слышишь?

– Слышу, – ответил монах.

– Так кто же не освобожден? – спросил Рекисон.[211]

Факт, что предельное состояние сознания не является состоянием, отделенным или сколь-нибудь отличающимся от нынешнего состояния сознания, упускается из виду столь многими людьми. Поэтому они ошибочно стремятся соорудить для себя «высшее» состояние сознания, радикально отличающееся от нынешнего состояния сознавания, в котором, как они воображают, может быть реализовано Наивысшее тождество. Некоторые полагают, что это определенное и исключительное «высшее» состояние сознания связано с характерными паттернами волн мозга – например, с преобладанием высокоамплитудных альфа-волн. Другие же считают, что нервная система индивида должна пережить ряд изменений, развивающих ее до точки, в которой «высшее» состояние сознания может наконец-то возникнуть. Третьи же верят, что необходимо убрать фактор физиологического стресса при помощи медитативных упражнений, и тогда возникнет «высшее» состояние сознания. Но во всей этой пустой болтовне полностью упускается из виду неизбежный факт, что любое состояние сознания, в которое можно войти или которое возникает после выполнения различных практик, должно иметь начало во времени, а посему оно не является и никогда не могло бы являться вневременным и извечным предельным состоянием сознания.

Более того, воображать, будто можно предпринять какие-то шаги, чтобы реализовать предельное состояние сознания и достичь освобождения, в действительности значит делать предельное состояние сознания результатом этих шагов. Иными словами, верить, что определенные стадии, или различные шаги, или определенные практики могут привести к освобождению, неизбежно означает превращение освобождения в результат этих шагов, следствие этих причин. Уже давным-давно Шанкара узрел всю абсурдность такой идеи:

Если представлять себе, будто Брахман есть приложение к неким действиям, а освобождение полагать результатом этих действий, тогда Он был бы преходящим и рассматривался бы просто как нечто занимающее выдающееся положение среди множества описанных результатов различных действий.

Но поскольку освобождение известно как то, что в природе извечно свободного Я, его нельзя обвинить в несовершенстве принадлежности времени. Те же, кто, с другой стороны, считают освобождение результатом каких-то действий, считают, что оно зависит от действий ума, речи или тела. То же касается и тех, кто считают его всего лишь неким изменением. Точным следствием этих двух мнений является невечность освобождения: ведь мы наблюдаем в обычной жизни, что вещи, являющиеся изменениями, подобно скисшему молоку и прочему, а также вещи, которые есть продукт каких-либо действий (например, кувшин и т. п.) не являются вечными.[212]

А что насчет мнения, согласно которому все мы имеем природу Будды, но пока попросту не знаем об этом? И что в результате какого-то рода действий, таких как медитация, мы можем обрести это знание? Шанкара решителен:

Можно было бы утверждать, что освобождение есть качество Я, которое просто сокрыто и проявляется в Я, очищеном каким-то действием – подобно тому, как качество чистоты проявляется в зеркале, когда его поверхность очищается посредством определенных действий. Наш ответ состоит в том, что это возражение неверно, ибо Я не может быть обителью какого-либо действия. Ведь действие не может быть произведено без изменения того, в чем оно обитает. Но если Я изменяется действием, то из этого следует его невечность; это совершенно неприемлемый результат.[213]

Если вкратце, поскольку предельное состояние сознания и есть ваше нынешнее состояние сознания, то, очевидно, не существует какого-либо способа вызвать, произвести, создать или изобрести то, что уже имеет место быть. И даже если бы вы могли это сделать, то результат не был бы вечен. Но когда мы воображаем себе, что предельное состояние сознания отлично от того состояния, в котором мы сейчас пребываем, тогда мы невежественно ищем способы вызвать это предположительно иное и чудесное «высшее» состояние сознания, совершенно не ведая того факта, что даже если мы и получим это «высшее» состояние сознания, оно не есть наивысшее состояние, поскольку оно представляет собой результат определенных шагов, а следовательно – имеет начало во времени. И все же, считаем мы, какое-то знание Абсолюта ожидает нас в этом определенном состоянии сознания. Но, как столь решительно объяснил Экхарт, если мы считаем, что Бога можно найти в определенном состоянии сознания, тогда, когда это состояние ускользает от нас, с ним же ускользает и этот Бог.

«В отличие от распространенного убеждения, – пишет Алан Уотс, – знание и созерцание бесконечного не является состоянием транса, ведь из-за истины, что нет никакого противопоставления между бесконечным и конечным, знание бесконечного может быть совмещено со всеми возможными состояниями ума, чувств и ощущений. [Это] знание является включающим, а не исключающим состоянием сознания».[214]

На самом деле, лишь оттого, что мы продолжаем настаивать, что, дескать, предельное состояние сознания отличается от нашего нынешнего состояния сознания, нам так трудно признаться самим себе, что мы уже знаем нашу природу Будды. Мы воображаем, к примеру, будто нирвана отличается от сансары, будто просветление отличается от неведения, будто Брахман отличается от майи (иллюзии). Но Нагарджуна ясно говорил: «Нет вообще никакого различия между нирваной и сансарой; нет вообще никакого различия между сансарой и нирваной. Между ними нет ни малейшего различия». Сюань-цзюэ начинает свою известную «Песнь о просветлении» словами:

Не видел человека Дао праздного, кому ни делать нечего, ни нечему учиться,

Кто ни бежит от мыслей отвлеченья, ни к истине стремится?

Неведенья действительная сущность – природа Будды:

Пустое тело иллюзорное – то тело Дхармы[215].[216]

И чистая веданта никогда не понимала майю, или иллюзию, как нечто отличное от Брахмана; скорее, она воспринимала ее как то, что делает сам Брахман. И все же мы хотим бежать от сансары, как если бы она не была нирваной; мы пытаемся преодолеть неведение, как если бы оно не было просветлением; мы стремимся искоренить майю, как если бы она не была Брахманом. Фенелон, архиепископ Камбрезский, единственно приемлемым образом прокомментировал данное положение дел: «Нет иллюзии более опасной, чем те фантазии, с помощью которых люди пытаются избежать иллюзий».

Следовательно, весь поиск, духовный и прочий, в предельном смысле не важен; и рассмотрение предельного состояния сознания как некоего определенного измененного состояния сознания всецело неприемлемо. Я вовсе не отрицаю, что можно достигать каких-то чудесных измененных состояний сознания: их можно достигать попросту по той причине, что они частичны и исключительны, а посему могут быть развиты и усовершенствованы. Но какое это имеет отношение к всевключающему предельному состоянию сознания? Да, правда, вы можете научить себя входить в альфа-состояние; вы можете развивать свои способности при помощи мантр; вы можете научиться пресекать возникновение всех мыслей, – но только по той причине, что все это исключительные и частичные состояния сознания, отличные от других состояний, и только по этой одной причине вы можете выборочно уделять им больше внимания и усилий, чем другим. Но нельзя натренировать себя входить в то состояние сознания, из которого вы никогда не уходили и которое включает в себя все возможные состояния сознания. Попросту нет позиции вне предельного состояния сознания, которую вы могли бы занять, чтобы научиться в нем пребывать. Вновь послушайте слова Хуанбо:

Бодхи (знание природы Будды) не есть состояние. Будда его не обретал. Сознающим существам его не недостает. Его нельзя ни достичь при помощи тела, ни найти при помощи ума. Все сознающие существа уже одной формы с бодхи.

Если вы точно знаете, что все сознающие существа уже едины с бодхи, тогда вы перестанете мыслить о бодхи как чем-то, чего можно достичь. Вы могли недавно слышать, как кто-то говорит о «достижении бодхи-ума», но это можно назвать интеллектуальным способом изгнания Будды. Следуя такому методу, может лишь казаться, что вы достигаете состояния Будды; если бы вы потратили несколько эонов, занимаясь этим, то достигли бы лишь самбхогакайи (состояний блаженства) и нирманакайи (преображенных состояний). Какое же это все имеет отношение к вашей изначальной и подлинной природе Будды?[217]

Услышав это, многие из нас все же думают: «Ну да, я понимаю, что каким-то образом я, должно быть, уже един с Абсолютом, но я все еще этого не знаю!». Но это совершенно не верно. Сам факт, что вы сейчас ищете состояния Будды, показывает, что вы уже знаете, что вы Будда. «Утешься, – писал Паскаль, – ты бы не искал Меня, если бы уже не нашел». И св. Бернар выразил сходное мнение: «Никто не способен искать Тебя, если он сперва Тебя не обрел». Или, как выразился Блайт, «чтобы быть просветленными, мы сперва должны уже быть просветленными».

Разумеется, люди могут и вправду ощущать, что они в действительности не знают этого, невзирая на все заверения духовных учителей. И причина того, что это может казаться им неочевидным, заключается в несколько своеобразной природе этого непреходящего знания бодхи, а именно – в том, что оно недвойственно. Человек, по всей видимости, не знает его лишь потому, что он настолько привык видеть вещи двойственным образом, когда он как субъект смотрит на объект (ментальный или физический) и ощущает, что да, он четко видит этот объект, причем «он» и «этот объект» суть две совершенно разные вещи. Следовательно, он как субъект естественным образом полагает, что он может еще и увидеть Брахмана таким же образом – как объект вовне, который можно увидеть и ухватить. И, тем самым, кажется, будто он, ухватывающий, должен суметь уловить Брахмана – ухватываемое. Но Брахман не расщепляется на улавливающего и улавливаемое. Во всей реальности есть лишь Единственный без второго, и все же по привычке человек пытается превратить Его в два, расщепить Его, дабы наконец-то схватить и воскликнуть: «Ага! Вот оно!» Он пытается превратить его в переживание, ухватываемое в числе остальных переживаний. Но Брахман, будучи единственным без второго, не является каким-то определенным переживанием, а посему человеку остается только хвататься за призраков и обнимать дым.

А посему, все мы неизбежно приходим к тому, что просто не можем увидеть Его, сколько бы мы ни пытались. Но тот факт, что нам никогда не удается Его увидеть, является совершенным доказательством того, что мы всегда Его знаем. Словами «Кена-упанишады»:

Если ты считаешь, что хорошо знаешь Брахмана, то, что ты знаешь о Его природе, в действительности лишь маленькая толика; по этой причине следует обратить к Брахману еще более пристальное внимание… Тот среди нас, кто понимает слова: «Я не знаю Его, и все же я знаю Его», – сей человек обладает знанием. Тот, кто думает, что Брахман непостижим, он и постигает Брахмана; но тот, кто считает, что постиг Брахмана, на самом деле не имеет знания. Брахман неведом тому, кто знает Его, и ведом тому, кто не знает Его вовсе.[218]

Иными словами, именно состояние незнания Брахмана и есть предельное состояние сознания; и именно это вы сейчас и чувствуете. Как гласит одна дзенская поэма:

Пускаясь на поиски, ты его не увидишь.

Его нельзя удержать,

Но нельзя и утратить.

Не сумев его обрести, его обретаешь.

Когда замолкаешь, оно говорит.

Когда говоришь – замолкает.

Большие врата распахнуты настежь

Для просящих подаяние,

И путь к ним толпа не преграждает.

Коль скоро вы и есть Брахман, то, очевидно, вы не можете увидеть Брахмана, точно так же, как, например, глаз не может увидеть сам себя, а ухо неспособно само себя услышать. «Брихадараньяка-упанишада» гласит: «Нельзя узреть того, кто видит зримое; нельзя услышать того, кто слышит слышимое; нельзя воспринять того, кто воспринимает; нельзя познать того, кто знает». В «Дзенрин» об этом говорится просто: «Словно меч, который рассекает все, но не может рассечь себя; словно глаз, который видит все, но не может увидеть себя». И вправду, если ваш глаз попытается увидеть себя, то совершенно ничего не увидит. Точно так же Пустотность и есть то, что вы прямо сейчас не видите, пытаясь найти Брахмана. Эта Пустотность и есть то, что вы всегда искали и никогда не находили и не видели. И само невидение и есть То. И, поскольку вы всегда не видите ее, вы всегда ее знаете. Ведь любой человек, как объясняет св. Дионисий, «самим фактом своего невидения и незнания Бога подлинно постигает того, кто запределен видению и знанию; зная также, что он есть во всем, что можно ощутить и познать».

Пребывая в своем нынешнем сознавании, вы можете воспринимать какие-то ощущения в теле или же сознавать мысли, проплывающие перед оком разума, или же видеть облака, проплывающие по небу. Но есть одна вещь, которой вы не можете увидеть: вы не можете увидеть видящего. Вы видите мысли, вещи, облака и горы, но никогда – самого видящего, никогда не видите само Я, чистого Свидетеля как такового. Именно потому, что он видит мысли, сам он не есть мысли; именно потому, что он видит вещи, сам он не есть вещи – он радикально свободен от всех объектов, всего видимого, всех волн в потоке бытия.

Так что же есть этот Свидетель в вас, который вас сознает? Что же сознает ваши мысли, ваши чувства, вашу самость прямо сейчас? Что есть это чистое сознавание? Вы, конечно же, не можете увидеть видящего! Все, что вы видите, это всего лишь очередные объекты: вы видите проплывающие мимо мысли, облака, ощущения. Но видящий не является объектом, а посему его никогда нельзя увидеть.

И, стало быть, хоть на мгновение просто будьте видящим. Просто пребывайте видящим, пребывайте Свидетелем, пребывайте тем, кто видит, но не может быть увиден. Пребывая в этой пустотности, в этом отсутствии, в этом пространстве, в этой открытости, вы начинаете ощущать безбрежную свободу, безграничное освобождение от увиденных вещей, бескрайнюю свободу от боли существования в качестве объекта. Вы будете просто пребывать Пустотой, древним Незримым, изначальным Нерожденным, парящим в пространстве великого Освобождения.

Когда вы пребываете как Пустота, вы едины со своим Изначальным лицом – лицом, которое было у вас до Большого взрыва. Эта величественная Пустота и есть изначальный фон, всегда уже являющийся вашим истинным Я – Я, которое никогда не утрачивается, а посему никогда и не обретается. Эта Пустота и есть великое полотно, на фоне которого из мгновения в мгновение возникает вся вселенная. И этот великий фон и есть – как бы его ни называли – Бог.

То, что сознает вас прямо сейчас, и есть Бог. То, что прямо сейчас является вашим неотъемлемым сознаванием, и есть Бог. То, что видит, но само незримо, и есть Бог. Этот Свидетель, пребывающий в вас прямо сейчас как непреходящее чистое присутствие, и есть Бог. Эта безграничная Свобода, великая Пустота, изначальная Чистота, ваше собственное нынешнее состояние сознавания прямо сейчас и есть Бог. А посему фундаментально и на веки вечные именно Бог говорит вашими устами, слышит вашими ушами и видит вашими глазами; тот Бог, что ближе к вам, чем вы к самому себе; тот Бог, что никогда не покидал вас и никогда не мог бы этого сделать; тот Бог, что есть каждый ваш вдох и выдох, само биение вашего нежного сердца, созерцающий все великолепие перед вашими глазами, сам оставаясь извечно незримым.

Все еще Его не видите? О, как же вы правы. Ибо каждый из нас «самим фактом своего невидения и незнания Бога подлинно постигает того, кто запределен видению и знанию; зная также, что он есть во всем, что можно ощутить и познать».

Эпилог

Перспектива рождения подлинно интегральной парадигмы – это очень привлекательная идея. В настоящей книге представлено, конечно же, лишь несколько фрагментов того, на что подобная парадигма могла бы быть похожа. В других книгах я попытался предложить то, какую форму данная парадигма могла бы обрести в областях антропологии и истории, психологии развития, социологии и психотерапевтических методов (обзор данного подхода см. в книге «Краткая история всего»).

Реальным назначением данной книги, однако, являлось не столько стремление предложить некий конечный вариант парадигмы, – от такового нас отделяет еще несколько десятилетий работы, – сколько указать на ряд основных препятствий, мешающих ее возникновению. И мы познакомились примерно с дюжиной подобных препятствий: категориальной ошибкой, до/над-заблуждением, путаницей легитимности и аутентичности, путаницей структур и стадий, неспособностью уловить парадоксальность духа как цели и основы всего. А ведь сейчас мы видим огромное количество талантливых исследователей, трудящихся над своими вариантами всеобъемлющей парадигмы или движущихся в этом направлении, и все же большинство из них, по моему мнению, попадают в ловушку одной или нескольких приведенных выше ошибок.

Наиболее распространенная ошибка, по всей видимости, происходит, когда делается попытка, если можно так выразиться, «растянуть» результаты исследований из монологических наук (физики, физиологии, теории систем) таким образом, чтобы объяснить ими то, что в действительности можно изучать и описывать лишь при помощи диалогических и надлогических наук. Это и есть, конечно же, глубочайшая категориальная ошибка. Следующая по частоте встречаемости ошибка, судя по всему, это до/над-заблуждение – особенно в психологии и социологии; далее по списку – смешение структур и стадий.

Но, в любом случае, я просто предложил то, что кажется мне несколькими из подобных ошибок или заблуждений, в надежде, что это облегчит дальнейшее продвижение в поисках новой парадигмы. Я предложил и описал то, что, на мой взгляд, может служить аспектами новой парадигмы. Но что я более всего хотел сообщить читателю, это не итоговое видение, а общие рекомендации в отношении того, как можно лучше достичь этого видения; я хотел привнести не итоговое знание, а равновесие в сам процесс поиска; не способ его прекратить, а способ двигаться дальше. В итоге, мы, возможно, и вправду откроем для себя, что новая парадигма есть не что иное, как сам путь к ней; что единственной константой является ее поиск; что Бытие, как выразился Гегель, это просто процесс своего же собственного становления.

Когда у знаменитого наставника дзен спросили, в чем смысл и природа абсолютной реальности, он просто ответил:

– Продолжать идти.

Библиография

1. Arieti, S. The Intrapsychic Self. New York: Basic Books, 1967.

2. Aurobindo. The Life Divine/The Synthesis of Yoga. Pondicherry: Centenary Library, XVIII–XXI, n.d.

3. Ayer, A. Language, Truth and Logic. New York: Dover, 1952.

4. Baldwin, J. Genetic Theory of Reality. New York: Putnam, 1915.

5. Baldwin, J. Thought and Things. New York: Arno Press, 1975.

6. Barrett, W. (ed.). Zen Buddhism: Selected Writings of D. T. Suzuki. New York: Anchor, 1956.

7. Battista, J. “The Holographic Model, Holistic Paradigm, Information Theory and Consciousness.” ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

8. Becker, E. The Denial of Death. New York: Free Press, 1973.

9. Berdyaev, N. The Destiny of Man. New York: Harper & Row, 1960.

10. Bernstein, J. “A Cosmic Flow”. American Scholar, Winter-Spring 1979.

11. Beynam, L. “The Emergent Paradigm in Science.” ReVision, vol. I, no. 2, 1978.

12. Blake, W. The Portable Blake. A. Kazin (ed.). New York: Viking, 1968.

13. Blanck, G., and Blanck, R. Ego Psychology: Theory and Practice. New York: Columbia Univ. Press, 1974.

14. Blanco, M. The Unconscious as Infinite Sets. London: Duckworth, 1975.

15. Blofeld, J. The Zen Teachings of Huang Po. New York: Grove, 1958.

16. Blofeld, J. The Tantric Mysticism of Tibet. New York: Dutton, 1970.

17. Bohm, D. ‘’A Conversation with David Bohm’’. Conducted by Renee Weber. ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

18. Bohm, D., and Hiley, B. “Some Remarks on Sarfatti’s Proposed Connection between Quantum Phenomena and the Volitional Activity of the Observer-Participator”. Pre-print, Dept. of Physics, Birkbeck College, Univ. of London, 1975.

19. Branden, N. The Psychology of Self-esteem. New York: Bantam, 1971.

20. Brandt, A. “Self-confrontations”. Psychology Today, October 1980.

21. Breger, L. From Instinct to Identity. Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1974.

22. Broughton, J. The Development of Natural Epistemology in Adolescence and Early Adulthood. Doctoral dissertation, Harvard, 1975.

23. Brown, D. “A Model for the Levels of Concentrative Meditation”. Internat. J. Clinical Exper. Hypnosis, 25, 1977.

24. Brown, D., and Engler, J. “A Rorschach Study of the Stages of Mindfulness Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 12, no. 2, 1980.

25. Brown, G. Laws of Form. New York: Julian, 1972.

26. Brown, N. O. Life Against Death. Middletown: Wesleyan Univ. Press, 1959.

27. Bubba (Da) Free John. The Paradox of Instruction. San Francisco: Dawn Horse, 1977.

28. Bull, N. Moral Judgment from Childhood to Adolescence. Beverly Hills: Sage, 1969.

29. Campbell, J. The Masks of God, 4 vols. New York: Viking, 1959–68.

30. Capra, F. The Tao of Physics. New York: Bantam, 1977.

31. Copleston, F. A History of Philosophy. New York: Image, 1959.

32. Crittenden, J. “A Review of Person/Planet”. ReVision, vol. 2, no. I, 1979.

33. Dean, S. (ed.). Psychiatry and Mysticism. Chicago: Nelson-Hall, 1975.

34. Deikman, A. “Deautomatization and the Mystic Experience”. Psychiatry, vol. 29, 1966.

35. Descartes, R. Rules for the Direction of the Mind. Quoted in Copleston (refer ence #31, above).

36. Deutshe, E. Advaita Vedanta. Honolulu: East-West Center, 1969.

37. Erikson, E. Childhood and Society. New York: Norton, 1963.

38. Fairbairn, W. An Object Relations Theory of the Personality. New York: Basic Books, 1954.

39. Fenichel, O. The Psychoanalytic Theory of Neurosis. New York: Norton, 1945.

40. Feuerstein, G. Textbook of Yoga. London: Rider, 1975.

41. Flavell, J. “Concept Development”. In P. Mussen (ed.), Carmichael’s Manual of Child Psychology, vol. I. New York: Wiley, 1970.

42. Flavell, J., and Wohlwill, J. “Formal and Functional Aspects of Cognitive Development”. In D. Elkind and J. Flavell (eds.), Studies in Cognitive Development: Essays in Honor of Jean Piaget. New York: Oxford Univ. Press, 1969.

43. Freud, S. Beyond the Pleasure Principle. S.E. vol. 18. London: Hogarth, 1960.

44. Freud, S. The Ego and the Id. S.E. vol. 19. London: Hogarth, 1961.

45. Freud, S. New Introductory Lectures. S.E. vol. 22. London: Hogarth, 1962.

46. Freud, S. An Outline of Psychoanalysis. New York: Norton, 1969.

47. Freud, S. A General Introduction to Psychoanalysis. New York: Pocket, 1971.

48. Frey-Rohn, L. From Freud to Jung. New York: Dell, 1974.

49. Fromm, E. Escape from Freedom. New York: Farrar, Straus, & Giroux, 1941.

50. Gard, R. Buddhism. New York: Brazillier, 1962.

51. Gardner, M. “Quantum Theory and Quack Theory”. NYRB, May 17, 1979.

52. Garfield, C. “Ego Functioning, Fear of Death, and Altered States of Consciousness”. In C. Garfield (ed.), Rediscovery of the Body. New York: Dell, 1977.

53. Gilson, E. The Unity of Philosophical Experience. London: Sheed & Ward, 1938.

54. Goleman, D. The Varieties of Meditative Experience. New York: Dutton, 1977.

55. GTU research seminars, 1980–81. Jacob Needleman and Dick Anthony, coordinators.

56. Guenon, R. Man and His Becoming According to Vedanta. London: Luzac, 1945.

57. Guillaumont, P. (trans.). The Gospel According to Thomas. New York: Harper & Row, 1959.

58. Hall, C. A Primer of Jungian Psychology. New York: Mentor, 1973.

59. Hartmann, H. Ego Psychology and the Problem of Adaptation. New York: International Universities Press, 1958.

60. Hegel, G. The Phenomenology of Mind. J. Baillie (trans.). New York, 1949.

61. Hixon, L. Coming Home. New York: Anchor, 1978.

62. Hume, R. The Thirteen Principal Upanishads. London: Oxford Univ. Press, 1974.

63. Jacobson, E. The Self and the Object World. New York: International Universities Press, 1964.

64. Jakobson, R. “Child Language Aphasia and Phonological Universals”. Quoted in H. Gardner, The Quest for Mind. New York: Vintage, 1974.

65. James, M. The Apocryphal New Testament. London: Oxford, 1924.

66. James, W. Principles of Psychology, 2 vols. New York: Dover, 1950.

67. James, W. The Writings of William James. J. McDermott (ed.). New York: Random House, 1968.

68. Jung, C. “The Psychological Foundations of Belief in Spirits”. Collected Works, vol. 8. Princeton: Princeton Univ. Press.

69. Kaplan, P. Toward a Theology of Consciousness. Doctoral dissertation, Harvard, 1976.

70. Kernberg, O. “Borderline Personality Organization”. Journal of the American Psychoanalytic Association, vol. 15, 1967.

71. Kernberg, O. ‘’Prognostic Considerations Regarding Borderline Personality Organization’’. Journal of the American Psychoanalytic Association, vol. 19, 1971.

72. Klein, M. Psychoanalysis of Children. New York, 1966.

73. Klein, M. Narrative of a Child Analysis. London: Hogarth, 1961.

74. Kohlberg, L. The Philosophy of Moral Development. San Francisco: Harper & Row, 1981.

75. Kohut, H. The Restoration of the Self. New York: International Universities Press, 1977.

76. Lacan, J. The Language of the Self. Baltimore: Johns Hopkins, 1968.

77. Lasch, C. The Culture of Narcissism. New York: Norton, 1979.

78. Loevinger, J. Ego Development. San Francisco: Jossey-Bass, 1976.

79. Mahler, M., et al. The Psychological Birth of the Human Infant. New York: Basic Books, 1975.

80. Marin, P. “The New Narcissism”. Harper’s, October 1975.

81. Maslow, A. Motivation and Personality. New York: Harper & Row, 1954.

82. Maslow, A. Toward a Psychology of Being. New York: Van Nostrand Reinhold, 1968.

83. Maslow, A. The Farther Reaches of Human Nature. New York: Viking, 1971.

84. McCarthy, T. The Critical Theory of Jürgen Habermas. Cambridge: M.I.T. Press, 1978.

85. McPherson, T. “Religion as the Inexpressible”. In Flew and Maclntyre (eds.), New Essays in Philosophy of Religion. New York: Macmillan, 1964.

86. Mead, G. Mind, Self, and Society. Chicago: Univ. of Chicago Press, 1934.

87. Ogilvy, J. Many Dimensional Man. New York: Oxford Univ. Press, 1977.

88. Ornstein, R. The Psychology of Consciousness. San Francisco: Freeman, 1972.

89. Ouspensky, R. A New Model of the Universe. New York: Vintage, 1971.

90. Peck, R., and Havighurst, R. The Psychology of Character Development. New York: Wiley, 1960.

91. Piaget, J. The Child’s Conception of the World. New York: Humanities Press, 1951.

92. Piaget, J. The Construction of Reality in the Child. New York: Basic Books, 1954.

93. Piaget, J. The Essential Piaget. Gruber and Voneche (eds.). New York: Basic Books, 1977.

94. Prince, R., and Savage, C. “Mystical States and the Concept of Regression”. Psychedelic Review, vol. 8, 1966.

95. Ramana Maharshi. The Collected Works of Ramana Maharshi. A. Osborne (ed.). London: Rider, 1959.

96. Randall, J., and Buchler, J. Philosophy: An Introduction. New York: Harper & Row, 1971.

97. Reich, W. Selected Writings. New York: Farrar, Straus, & Giroux, 1973.

98. ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

99. Riesman, D. The Lonely Crowd. New York: Doubleday, 1954.

100. Rogers, C. On Becoming a Person. Boston: Houghton Mifflin, 1961.

101. Rogers, C., and Holdstock, T. “Person-centered Theory”. In R. Corsini (ed.), Current Personality Theories. Itasca: Peacock, 1977.

102. Roszak, T. Person/Planet. New York: Anchor, 1978.

103. Russell, B. A History of Western Philosophy. New York: Simon & Schuster, 1945.

104. Sarfatti, J. “Implications of Meta-physics for Psychoenergetic Systems”. Psychoenergetic Systems, vol. I, 1974.

105. Schumacher, E. A Guide for the Perplexed. New York: Harper & Row, 1977.

106. Schuon, F. Logic and Transcendence. New York: Harper & Row, 1975.

107. Schuon, F. The Transcendent Unity of Religions. New York: Harper & Row, 1976.

108. Selman, R., and Byrne, D. “A Structural Analysis of Levels of Role-taking in Middle Childhood”. Child Development, vol. 45, 1974.

109. Shepherd, A. A Scientist of the Invisible. Quoted in J. White and S. Krippner (eds.), Future Science. New York: Anchor, 1977.

110. Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

111. Smuts, J. Holism and Evolution. New York: Macmillan, 1926.

112. Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

113. Sullivan, C., Grant, M., and Grant, J. “The Development of Interpersonal Maturity: Applications to Delinquency”. Psychiatry, vol. 20, 1957.

114. Sullivan, H. The Interpersonal Theory of Psychiatry. New York: Norton, 1953.

115. Suzuki, D. T. Studies in the Lankavatara Sutra. London: Routledge & Kegan Paul, 1968.

116. Suzuki, D. T. Essays in Zen Buddhism. London: Rider, 1970.

117. Taimni, I. The Science of Yoga. Wheaton: Quest, 1975.

118. Tart, C. States of Consciousness. New York: Dutton, 1975.

119. Tart, C. (ed.). Transpersonal Psychologies. New York: Harper & Row, 1975.

120. Thibaut, G. (trans.). The Vedanta Sutras of Badaryana. New York: Dover, 1962.

121. Van der Leeuw, J. The Conquest of Illusion. Wheaton: Quest, 1968.

122. Wachsmuth, G. “The Etheric Formative Forces”. In J. White and S. Krippner (eds.), Future Science. New York: Anchor, 1977.

123. Washburn, M. “Observations Relevant to a Unified Theory of Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 10, no. I, 1978.

124. Watts, A. The Way of Zen. New York: Vintage, 1957.

125. Watts, A. The Supreme Identity. New York: Vintage, 1972.

126. Welwood, J. “Self-knowledge as the Basis for an Integrative Psychology”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. II, no. I, 1979.

127. Werner, H. “The Concept of Development from a Comparative and Organismic Point of View”. In Harris (ed.), The Concept of Development. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press, 1957.

128. Werner, H. Comparative Psychology of Mental Development. New York: International Universities Press, 1964.

129. Wescott, R. The Divine Animal. New York: Funk & Wagnalls, 1969.

130. Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

131. Whyte, L. The Next Development in Man. New York: Mentor, 1950.

132. Wilber, K. “The Ultimate State of Consciousness”. JASC, vol. 2, no. I, 1975–76 (в новой редакции опубликовано в виде главы 10 настоящей книги).

133. Wilber, K. The Spectrum of Consciousness. Wheaton: Quest, 1977.

134. Wilber, K. “A Developmental View of Consciousness”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. II, no. I, 1979 (в новой, расширенной и дополненной редакции опубликовано в виде глав 3 и 4 настоящей книги).

135. Wilber, K. “Eye to Eye”. ReVision, vol. 2, no. I, 1979 (в новой редакции опубликовано в виде главы 1 настоящей книги).

136. Wilber, K. No Boundary. Los Angeles: Center Press, 1979 (новое издание: Shambhala, 1981).

137. Wilber, K. The Atman Project. Wheaton: Quest, 1980.

138. Wilber, K. “The Pre/Trans Fallacy”. ReVision, vol. 3, no. 2, 1980 (глава 7 настоящей книги).

139. Wilber, K. Up from Eden. New York: Doubleday/Anchor, 1981.

140. Wilber, K. “Odyssey”. Journal of Humanistic Psychology, vol. 22, no. I, 1982.

141. Wilber, K. A Sociable God. New York: McGraw-Hill, 1982.

142. Wittgenstein, L. Tractatus logico philosophicus. London: Routledge & Kegan Paul, 1969.

143. Zimmer, H. Philosophies of India. London: Routledge & Kegan Paul, 1969.

Примечания

1

В 2013 году по книге Уилбера «Благодать и стойкость» в московском театре «Практика» был поставлен спектакль известным российским драматургом и кинорежиссером Иваном Вырыпаевым. – Прим. пер.

2

Используя термин «остаточное сияние славы» (англ. trailing clouds of glory), автор отсылает к строкам из знаменитого стихотворения Вордсворта «Ода. Отголоски бессмертия по воспоминаниям раннего детства». В переводе Г. Кружкова эти строки звучат следующим образом: «Рожденье наше – только лишь забвенье; // Душа, что нам дана на срок земной, // До своего на свете пробужденья // Живет в обители иной; // Но не в кромешной темноте, // Не в первозданной наготе, // А в ореоле славы мы идем // Из мест святых, где был наш дом!» – Прим. пер.

3

В настоящем русскоязычном издании (а также других подготовленных нами переводах трудов Уилбера) термины «трансперсональный» (англ. transpersonal) и «надличностный» приводятся как идентичные синонимы. Термин «трансперсональный» используется наравне с термином «надличностный» (а не полностью заменяется последним), потому что, на взгляд переводчика, он прочно вошел в обиход в результате определенного (пусть и ограниченного) распространения идей и терминологии трансперсональной психологии в русскоязычной культуре, обретя в связи с этим большую символическую значимость. Однако следует помнить, что для Уилбера «трансперсональный» уровень или «трансперсональное» состояние – это то, что стоит на континууме от «доперсонального» через «персональное» к «трансперсональному» (от доличностного через личностное к надличностному). Подробнее об этом см. на страницах настоящей книги. – Прим. пер.

4

Ранжирование (англ. ranking) – упорядочивание явлений по значимости в различных иерархиях; вынесение ранговых и иерархических суждений о том или ином явлении. – Прим. пер.

5

Джонстаун (англ. Jonestown) – название общины на северо-западе Гайаны, которую возглавлял Джим Джонс, основатель секты «Храм народов». 17 ноября 1978 года по приказу Джонса около девятисот членов секты (в том числе более 200 детей) совершили коллективное самоубийство, выпив лимонад с цианидом. В западном мире Джонстаун стал архетипом деструктивной секты. – Прим. пер.

6

«Синанон» (англ. Synanon) – первоначально основанная в 1958 году программа по реабилитации наркоманов, которая в 1960-х превратилась в «альтернативную общину». В 1970-е, в попытке избежать налогов, группа была переименована в «Церковь Синанона». Впоследствии была расформирована из-за ряда обвинений в уголовных преступлениях (включая избиение бывших участников секты и покушения на убийства) и гражданских и экономических правонарушениях (включая неуплату налогов). – Прим. пер.

7

Ayer, A. Language, Truth and Logic. New York: Dover, 1952.

8

Ayer, A. Language, Truth and Logic. New York: Dover, 1952.

9

Термин «ментальный» (англ. mental) указывает на сферу ума и разума (включая рассудок). – Прим. пер.

10

Schuon, F. The Transcendent Unity of Religions. New York: Harper & Row, 1976.

11

Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

12

Wilber, K. The Atman Project. Wheaton: Quest, 1980.

13

Schuon, F. Logic and Transcendence. New York: Harper & Row, 1975.

14

Schumacher, E. A Guide for the Perplexed. New York: Harper & Row, 1977.

15

Randall, J., and Buchler, J. Philosophy: An Introduction. New York: Harper & Row, 1971.

16

Schuon, F. Logic and Transcendence. New York: Harper & Row, 1975.

17

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

18

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

19

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

20

Автор использует англ. словосочетание common sense, которое обычно переводят как «здравый смысл», но в данном переводе теряется нюанс: common sense буквально означает «общее ощущение» или «общий смысл», то есть некое совместно разделяемое восприятие. – Прим. пер.

21

Randall, J., and Buchler, J. Philosophy: An Introduction. New York: Harper & Row, 1971.

22

Randall, J., and Buchler, J. Philosophy: An Introduction. New York: Harper & Row, 1971.

23

Whyte, L. The Next Development in Man. New York: Mentor, 1950.

24

Whyte, L. The Next Development in Man. New York: Mentor, 1950.

25

Whyte, L. The Next Development in Man. New York: Mentor, 1950.

26

Whyte, L. The Next Development in Man. New York: Mentor, 1950.

27

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

28

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

29

Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

30

Klein, M. Narrative of a Child Analysis. London: Hogarth, 1961.

31

McPherson, T. “Religion as the Inexpressible”. In Flew and Maclntyre (eds.), New Essays in Philosophy of Religion. New York: Macmillan, 1964.

32

Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

33

Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

34

Gilson, E. The Unity of Philosophical Experience. London: Sheed & Ward, 1938.

35

Whyte, L. The Next Development in Man. New York: Mentor, 1950.

36

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

37

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

38

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

39

Van der Leeuw, J. The Conquest of Illusion. Wheaton: Quest, 1968.

40

Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

41

Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

42

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

43

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

44

Brown, N. O. Life Against Death. Middletown: Wesleyan Univ. Press, 1959.

45

Schumacher, E. A Guide for the Perplexed. New York: Harper & Row, 1977.

46

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

47

Whitehead, A. N. Science and the Modern World. New York: Macmillan, 1967.

48

Russell, B. A History of Western Philosophy. New York: Simon & Schuster, 1945.

49

Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

50

Whyte, L. The Next Development in Man. New York: Mentor, 1950.

51

Schuon, F. Logic and Transcendence. New York: Harper & Row, 1975.

52

Schuon, F. Logic and Transcendence. New York: Harper & Row, 1975.

53

Smith, H. Forgotten Truth. New York: Harper & Row, 1976.

54

Tart, C. States of Consciousness. New York: Dutton, 1975.

55

Под «соломенным чучелом» (англ. straw man) имеется в виду риторическая уловка, с помощью которой один из участников спора искажает какой-либо логический аргумент своего оппонента, подменяя его похожим, но более слабым. При опровержении этого более слабого аргумента спорщик делает вид, что он имел в виду первоначальный аргумент. – Прим. пер.

56

В оригинале для того, что в настоящем издании обозначено как «опытное восприятие», автор использует слово apprehension (однокоренное с известным по различным работам автора словом prehension – «прегензия»). К данному слову сложно подобрать прямой аналог в русском языке, который был бы устоявшимся и полностью отражал подразумеваемый смысл. По сути, apprehension – значит задействовать тот или иной феномен при помощи того или иного метода исследования, «ухватить» его и получить в результате воздействия опытные данные или переживания. Можно отметить и то, что в английском языке русские слова-синонимы «опыт» и «переживание» обозначаются одним и тем же словом experience (собственно, «опыт» и есть переживание). И, наконец, автор использует слово illumination, которое здесь переведено как «освещение» или «озарение», но равно его можно перевести и как «высвечивание» – в смысле высвечивания какого-либо явления в мире феноменов, озарения его светом познания. – Прим. пер.

57

Schumacher, E. A Guide for the Perplexed. New York: Harper & Row, 1977.

58

Прегензия (англ. prehension) – сложный термин, заимствованный автором из философии А. Н. Уайтхеда, иногда переводимый как «схватывание». Для продвинутых исследователей интегральной философии можно привести цитату из текста Уилбера «Фрагмент А: Интегральная эпоха на передовом краю»: «Каждое действительное событие – или каждое настоящее мгновение – по мере своего проявления… прегензивно постигает (или опытно ощущает) своего непосредственного предшественника (то есть настоящее мгновение прикасается, прегензивно познает или ощущает непосредственно предшествовавшее ему мгновение), так что субъект настоящего мгновения становится объектом субъекта следующего мгновения… Индивидуальные холоны и общественные холоны прегензивно познают свое прошлое». – Прим. пер.

59

«Заключение в скобки» (англ. bracketing, нем. Einklammerung), или феноменологическая редукция, – термин из философской школы феноменологии, решение прекратить на время предварительные суждения о мире и вместо этого сосредоточиться на анализе ментального опыта. Иными словами, это поворот от восприятия внешнего мира к сосредоточению на самих переживаниях сознания и исследованию их сущности. – Прим. пер.

60

Hixon, L. Coming Home. New York: Anchor, 1978.

61

В английском языке русскому слову «данные» (в смысле научных, или эмпирических, данных) соответствуют слово во множественном числе data и слово в единственном числе datum; последнее, будучи частью специфической терминологии великого американского психолога и философа Уильяма Джеймса (1842–1910), можно было бы условно перевести как «единица данных» (сам Джеймс предлагал в качестве синонимов слова «факт» или «чистый опыт/переживание»). – Прим. пер.

62

James, W. The Writings of William James. J. McDermott (ed.). New York: Random House, 1968.

63

Ноэтический (англ. noetic) – относящийся к разуму или сознанию. – Прим. пер.

64

Brown, G. Laws of Form. New York: Julian, 1972.

65

Ogilvy, J. Many Dimensional Man. New York: Oxford Univ. Press, 1977.

66

Ogilvy, J. Many Dimensional Man. New York: Oxford Univ. Press, 1977.

67

Freud, S. An Outline of Psychoanalysis. New York: Norton, 1969.

68

Copleston, F. A History of Philosophy. New York: Image, 1959.

69

James, W. The Writings of William James. J. McDermott (ed.). New York: Random House, 1968.

70

«Состояние-специфические науки» (англ. state-specific sciences) – термин, введенный Чарльзом Тартом. По сути, Тарт указывает на то, что предметная область науки определяется состоянием сознания, которое доступно исследователю. Некоторые феномены измененных состояний сознания можно понять и изучать, только имея доступ к данным состояниям (иначе они непонятны). Уилбер, в свою очередь, в «Сексе, экологии, духовности» вводит понятие «структурно-специфических наук» (англ. structure-specific sciences), указывая на то, что науки могут дифференцироваться не только по состояниям, но еще и по структурам сознания, доступным исследователям. – Прим. пер.

71

Kaplan, P. Toward a Theology of Consciousness. Doctoral dissertation, Harvard, 1976.

72

Maslow, A. The Farther Reaches of Human Nature. New York: Viking, 1971.

73

Copleston, F. A History of Philosophy. New York: Image, 1959.

74

Copleston, F. A History of Philosophy. New York: Image, 1959.

75

Copleston, F. A History of Philosophy. New York: Image, 1959.

76

Smuts, J. Holism and Evolution. New York: Macmillan, 1926.

77

Werner, H. “The Concept of Development from a Comparative and Organismic Point of View”. In Harris (ed.), The Concept of Development. Minneapolis: Univ. of Minnesota Press, 1957.

78

Jakobson, R. “Child Language Aphasia and Phonological Universals”. Quoted in H. Gardner, The Quest for Mind. New York: Vintage, 1974.

79

Jakobson, R. “Child Language Aphasia and Phonological Universals”. Quoted in H. Gardner, The Quest for Mind. New York: Vintage, 1974.

80

Ид (лат. id) – термин из психоанализа Зигмунда Фрейда, появившийся в английских переводах. В немецких оригиналах Фрейд писал «оно» (нем. Es). «Оно», или ид, это неорганизованная часть структуры личности, содержащая базовые и инстинктивные влечения. – Прим. пер.

81

Wilber, K. The Spectrum of Consciousness. Wheaton: Quest, 1977.

82

Wilber, K. The Atman Project. Wheaton: Quest, 1980.

83

Wilber, K. Up from Eden. New York: Doubleday/Anchor, 1981.

84

Freud, S. The Ego and the Id. S.E. vol. 19. London: Hogarth, 1961.

85

Piaget, J. The Essential Piaget. Gruber and Voneche (eds.). New York: Basic Books, 1977.

86

Wilber, K. The Atman Project. Wheaton: Quest, 1980.

87

Fenichel, O. The Psychoanalytic Theory of Neurosis. New York: Norton, 1945.

88

Loevinger, J. Ego Development. San Francisco: Jossey-Bass, 1976.

89

В английском языке слово «психический» (psychic), по устоявшейся культурной традиции, служит для обозначения паранормальных феноменов, или «пси-феноменов». – Прим. пер.

90

Перевод М. Л. Лозинского. – Прим. пер.

91

Dean, S. (ed.). Psychiatry and Mysticism. Chicago: Nelson-Hall, 1975.

92

Blofeld, J. The Tantric Mysticism of Tibet. New York: Dutton, 1970.

93

Если бы это была работа более позднего периода, то автор, вероятно, написал бы «над формально-операционным и постформальным мышлением», поскольку, согласно исследованиям взрослого развития, включенным в интегральную психологию, постформальное мышление (визионерская логика) все еще представляет собой высшую, или наиболее зрелую, рациональность. – Прим. пер.

94

Эмерджентность (от англ. emergent – «возникший, появившийся») – свойство самоорганизующихся систем на каждом вновь возникающем уровне иерархии своей сложности порождать новые свойства, которые невозможно предсказать из суммы свойств, или компонентов, предыдущего уровня (а следовательно, невозможно и свести к компонентам предыдущего уровня). Эмерджент – нечто новое, возникшее в процессе самоорганизации, имеющее свойства новизны. – Прим. пер.

95

Hixon, L. Coming Home. New York: Anchor, 1978.

96

Hixon, L. Coming Home. New York: Anchor, 1978.

97

Hixon, L. Coming Home. New York: Anchor, 1978.

98

Hixon, L. Coming Home. New York: Anchor, 1978.

99

Blofeld, J. The Tantric Mysticism of Tibet. New York: Dutton, 1970.

100

Hixon, L. Coming Home. New York: Anchor, 1978.

101

Обратите внимание, что в других работах (например, книге «Интегральная духовность») автор приводит более подробное и точное различение между причинно-свидетельствующей турийей и недвойственной турийятитой. – Прим. пер.

102

Автор использует англ. слово ground для обозначения и «фонового бессознательного» (the Ground-Unconscious), и таких понятий, как «Основа Бытия» (Ground of Being). Термин the Ground-Unconscious можно перевести и буквально как «бессознательное-основа». – Прим. пер.

103

Frey-Rohn, L. From Freud to Jung. New York: Dell, 1974.

104

Blanck, G., and Blanck, R. Ego Psychology: Theory and Practice. New York: Columbia Univ. Press, 1974.

105

Freud, S. The Ego and the Id. S.E. vol. 19. London: Hogarth, 1961.

106

Freud, S. A General Introduction to Psychoanalysis. New York: Pocket, 1971.

107

Frey-Rohn, L. From Freud to Jung. New York: Dell, 1974.

108

Frey-Rohn, L. From Freud to Jung. New York: Dell, 1974.

109

Hall, C. A Primer of Jungian Psychology. New York: Mentor, 1973.

110

Freud, S. An Outline of Psychoanalysis. New York: Norton, 1969.

111

Freud, S. An Outline of Psychoanalysis. New York: Norton, 1969.

112

Freud, S. An Outline of Psychoanalysis. New York: Norton, 1969.

113

Jung, C. “The Psychological Foundations of Belief in Spirits”. Collected Works, vol. 8. Princeton: Princeton Univ. Press.

114

Freud, S. Beyond the Pleasure Principle. S.E. vol. 18. London: Hogarth, 1960.

115

Freud, S. New Introductory Lectures. S.E. vol. 22. London: Hogarth, 1962.

116

Wilber, K. No Boundary. Los Angeles: Center Press, 1979 (новое издание: Shambhala, 1981).

117

Washburn, M. “Observations Relevant to a Unified Theory of Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 10, no. I, 1978.

118

Washburn, M. “Observations Relevant to a Unified Theory of Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 10, no. I, 1978.

119

Washburn, M. “Observations Relevant to a Unified Theory of Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 10, no. I, 1978.

120

Washburn, M. “Observations Relevant to a Unified Theory of Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 10, no. I, 1978.

121

Washburn, M. “Observations Relevant to a Unified Theory of Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 10, no. I, 1978.

122

Washburn, M. “Observations Relevant to a Unified Theory of Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 10, no. I, 1978.

123

Beynam, L. “The Emergent Paradigm in Science.” ReVision, vol. I, no. 2, 1978.

124

Shepherd, A. A Scientist of the Invisible. Quoted in J. White and S. Krippner (eds.), Future Science. New York: Anchor, 1977.

125

Shepherd, A. A Scientist of the Invisible. Quoted in J. White and S. Krippner (eds.), Future Science. New York: Anchor, 1977.

126

Ниже следует обобщенное изложение комбинации идей, заимствованных из «Ланкаватара-сутры», «Тибетской книги мертвых» и западного экзистенциализма. Более подробное описание см. в книге «Проект Атман». – Здесь и далее прим. автора, если не указано иначе.

127

Capra, F. The Tao of Physics. New York: Bantam, 1977.

128

Bernstein, J. “A Cosmic Flow”. American Scholar, Winter-Spring 1979.

129

Capra, F. The Tao of Physics. New York: Bantam, 1977.

130

Bernstein, J. “A Cosmic Flow”. American Scholar, Winter-Spring 1979.

131

Bohm, D., and Hiley, B. “Some Remarks on Sarfatti’s Proposed Connection between Quantum Phenomena and the Volitional Activity of the Observer-Participator”. Pre-print, Dept. of Physics, Birkbeck College, Univ. of London, 1975.

132

Bohm, D., and Hiley, B. “Some Remarks on Sarfatti’s Proposed Connection between Quantum Phenomena and the Volitional Activity of the Observer-Participator”. Pre-print, Dept. of Physics, Birkbeck College, Univ. of London, 1975.

133

Bohm, D. ‘’A Conversation with David Bohm’’. Conducted by Renee Weber. ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

134

Bohm, D. ‘’A Conversation with David Bohm’’. Conducted by Renee Weber. ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

135

Bohm, D. ‘’A Conversation with David Bohm’’. Conducted by Renee Weber. ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

136

Bohm, D. ‘’A Conversation with David Bohm’’. Conducted by Renee Weber. ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

137

Bohm, D., and Hiley, B. “Some Remarks on Sarfatti’s Proposed Connection between Quantum Phenomena and the Volitional Activity of the Observer-Participator”. Pre-print, Dept. of Physics, Birkbeck College, Univ. of London, 1975.

138

В настоящей главе я оставляю без внимания наиболее радикальное и решающее различие между мистицизмом и любого рода физической или голографической парадигмой, потому что оно также является и наиболее очевидным. А именно: (1) понимание голографических принципов – это действие ума, тогда как понимание мистической истины является действием надментального созерцания и (2) если действительно и делается утверждение, что голографические теории описывают трансцендентные истины или являются тождественными фактической трансценденции, в таком случае совершается ошибка, известная как категориальная. Некоторые авторы даже утверждают, что простое обучение голо-графической парадигме равнозначно осуществлению действительной трансценденции, и в этом случае данные гипотетические теории не просто неверны, они еще и пагубны.

139

Это грубое обобщение, но оно также является и основой для обвинений в «плохой метафизике».

140

Sarfatti, J. “Implications of Meta-physics for Psychoenergetic Systems”. Psychoenergetic Systems, vol. I, 1974.

141

Следует сразу же отметить, что, хотя в итоге я и разойдусь во мнениях с данной школой КМ о природе генерирования материи из разума, я не исключаю того, что они, возможно, смогут рассказать нам что-то важное о влиянии разума на материю после факта генерирования материи из разума. Это очень размытое, но все же, какое-никакое, согласие, и определенные, очень выборочные, направления парапсихологии (но не мистицизма в целом) могут войти в резонанс с теориями данных ученых.

142

Bohm, D., and Hiley, B. “Some Remarks on Sarfatti’s Proposed Connection between Quantum Phenomena and the Volitional Activity of the Observer-Participator”. Pre-print, Dept. of Physics, Birkbeck College, Univ. of London, 1975.

143

Бутстрап (англ. bootstrap) – название одной из современных моделей физики. Буквально переводится как «шнуровка». – Прим. пер.

144

«Восприятие» физической частотной сферы обсуждается ниже в связи с критикой голографической парадигмы, предложенной Уильямом Тиллером.

145

ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

146

ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

147

ReVision, vol. I, no. 3/4, 1978.

148

Я не ставлю под сомнение тот факт, что процессы восприятия и памяти осуществляются так, как указано в данной гипотезе. Я ставлю под сомнение выходящее за рамки этого утверждение, что данная гипотеза, дескать, может иметь какое-то отношение к трансцендентным реалиям. Мой вывод таков: может лишь казаться, что она имеет нечто общее с действительной трансценденцией, из-за странностей используемого в ней математического аппарата, а также из-за недостаточно точного обращения с языком. В особенности сомнителен прыжок от утверждения, что «личностная память каждого индивида равно распределена по всем нейронам отдельного мозга», к утверждению: «следовательно, каждый отдельный разум – это часть трансперсональной голограммы». Голографическая парадигма описывается как «одно во всем и все в одном», – где под «одним» имеется в виду «отдельная память/нейрон», а под «всем» имеется в виду «все отдельные нейроны». На базе этого точного утверждения совершается поспешная подмена: «одно» начинает означать «одна личность» или «один человек», а «все» начинает означать не все остальные нейроны мозга, а всех остальных людей, и точка.

149

Sarfatti, J. “Implications of Meta-physics for Psychoenergetic Systems”. Psychoenergetic Systems, vol. I, 1974.

150

Sarfatti, J. “Implications of Meta-physics for Psychoenergetic Systems”. Psychoenergetic Systems, vol. I, 1974.

151

Bernstein, J. “A Cosmic Flow”. American Scholar, Winter-Spring 1979.

152

Gardner, M. “Quantum Theory and Quack Theory”. NYRB, May 17, 1979.

153

В более поздних трудах, связанных с введением интегральной системы координат AQAL, автор формулирует это более точным образом: мозг (новая кора) представлен в объективном измерении (верхне-правом квадранте, ВП), а сознание (разум) в субъективном (верхне-левом квадранте, ВЛ), и они являются коррелятами друг друга, расположенными на одной высоте сложности (то есть речь идет не о «вырождении» ВП квадранта по сравнению с ВЛ, а о том, что определенный структурный уровень глубины сознания имеет коррелят в виде материального субстрата соответствующего уровня сложности, и наоборот – при этом ни то, ни другое принципиально не сводимо друг к другу и не находится в отношении причинности относительно другого). Подробнее см. в таких книгах, как «Интегральная духовность», «Краткая история всего» и «Теория всего». – Прим. пер.

154

Copleston, F. A History of Philosophy. New York: Image, 1959.

155

Kaplan, P. Toward a Theology of Consciousness. Doctoral dissertation, Harvard, 1976.

156

Kaplan, P. Toward a Theology of Consciousness. Doctoral dissertation, Harvard, 1976.

157

Berdyaev, N. The Destiny of Man. New York: Harper & Row, 1960.

158

Crittenden, J. “A Review of Person/Planet”. ReVision, vol. 2, no. I, 1979.

159

Rogers, C., and Holdstock, T. “Person-centered Theory”. In R. Corsini (ed.), Current Personality Theories. Itasca: Peacock, 1977.

160

Как отмечалось в одном из предыдущих примечаний, уже после выхода первого издания настоящей книги, а именно – в середине 1990-х, автор предложил так называемую интегральную модель AQAL, в которой, в частности, сформулировал понятие квадрантов. Квадранты – базовые и несводимые друг к другу перспективы на реальность, в том числе и человека; существует субъективный, объективный, межсубъективный и межобъективный квадрант. В частности, в более поздней терминологии межсубъективность, понимаемая в более широком смысле, чем здесь, сопровождает любую субъективность (субъектность; «внутренность», или interiority), – ни одно существо (ни один холон) не существует обособленно от коллектива существ (холонов); все существа с самого рождения обитают в межсубъективном поле и межобъективной системе взаимодействия (даже атомам – здесь Уилбер обычно ссылается на Уайтхеда – свойственна активность резонанса друг с другом). Другое дело, что чем выше уровень сознания, тем больше степень диалогичности и меньше степень монологичности (особенно начиная с ментального уровня, на что и указывает Уилбер). – Прим. пер.

161

Brown, N. O. Life Against Death. Middletown: Wesleyan Univ. Press, 1959.

162

McCarthy, T. The Critical Theory of Jürgen Habermas. Cambridge: M.I.T. Press, 1978.

163

Мун Сон Мен (1920–2012) – противоречивый южнокорейский религиозный деятель, основатель и лидер нового религиозного движения «Церковь объединения». – Прим. пер.

164

Freud, S. An Outline of Psychoanalysis. New York: Norton, 1969.

165

Freud, S. An Outline of Psychoanalysis. New York: Norton, 1969.

166

Garfield, C. “Ego Functioning, Fear of Death, and Altered States of Consciousness”. In C. Garfield (ed.), Rediscovery of the Body. New York: Dell, 1977.

167

Garfield, C. “Ego Functioning, Fear of Death, and Altered States of Consciousness”. In C. Garfield (ed.), Rediscovery of the Body. New York: Dell, 1977.

168

Под психическими (англ. psychic) способностями здесь имеются в виду способности, изучаемые парапсихологией (экстрасенсорное восприятие, удаленное видение и др.). См. книгу Ч. Тарта «Конец материализма». – Прим. пер.

169

Примечание для продвинутых исследователей интегральной теории. В более поздних книгах, таких как «Интегральное видение» и «Интегральная духовность», автор вводит понятие решетки Уилбера – Комбса, постулирующей различие вертикального развития (включающего структуры сознания человека, развивающиеся постадийно в последовательностях уровней все большей сложности и глубины) и горизонтального развития (то, с каким феноменологическим состоянием сознания человек преимущественно отождествлен, или к какому состоянию он имеет доступ на постоянной основе). В этой обновленной формулировке термины «психический» (также встречается вариант перевода как «душевный»; англ. psychic), «тонкий», «причинный» (также встречается вариант перевода как «каузальный»; англ. causal) и «недвойственный» (также встречается вариант перевода как «недуальный»; англ. nondual) применяются исключительно к горизонтальным состояниям, тогда как соответствующие трансперсональному диапазону вертикального развития структуры-стадии получают заимствованные у Ауробиндо названия «озаренный разум» («пара-ум»), «интуитивный разум» («мета-ум»), «над-разум» и «сверхразум». Подробнее см. в книге «Интегральная духовность», а так же в предисловии Уилбера ко второму русскому изданию «Краткой истории всего» (М.: Постум, 2015). – Прим. пер.

170

Barrett, W. (ed.). Zen Buddhism: Selected Writings of D. T. Suzuki. New York: Anchor, 1956.

171

В других работах автор обычно выделяет стадию визионерской логики (первой стадии, по-настоящему способной к интегральному подходу) как стоящую отдельно между умом формальных операций и психическим уровнем. Сведения о современном положении дел в терминологии интегральной теории развития приведены в специальном предисловии Уилбера ко второму русскому изданию «Краткой истории всего» (М.: Постум, 2015). – Прим. пер.

172

GTU research seminars, 1980–81. Jacob Needleman and Dick Anthony, coordinators.

173

Guenon, R. Man and His Becoming According to Vedanta. London: Luzac, 1945.

174

«Сериал» (англ. Serial) – комедийный фильм 1980 года, экранизация романа Сайры Макфадден «Сериал: Год из жизни округа Марин». Округ Марин находится в области залива Сан-Франциско и известен своей хиппи-культурой. – Прим. пер.

175

Piaget, J. The Essential Piaget. Gruber and Voneche (eds.). New York: Basic Books, 1977.

176

Flavell, J. “Concept Development”. In P. Mussen (ed.), Carmichael’s Manual of Child Psychology, vol. I. New York: Wiley, 1970.

177

Flavell, J. “Concept Development”. In P. Mussen (ed.), Carmichael’s Manual of Child Psychology, vol. I. New York: Wiley, 1970.

178

Flavell, J. “Concept Development”. In P. Mussen (ed.), Carmichael’s Manual of Child Psychology, vol. I. New York: Wiley, 1970.

179

Piaget, J. The Essential Piaget. Gruber and Voneche (eds.). New York: Basic Books, 1977.

180

Kohlberg, L. The Philosophy of Moral Development. San Francisco: Harper & Row, 1981.

181

Flavell, J. “Concept Development”. In P. Mussen (ed.), Carmichael’s Manual of Child Psychology, vol. I. New York: Wiley, 1970.

182

Wilber, K. The Atman Project. Wheaton: Quest, 1980.

183

Wilber, K. “Odyssey”. Journal of Humanistic Psychology, vol. 22, no. I, 1982.

184

Скорее всего, это справедливо преимущественно для стран «первого мира» и ряда стран «второго мира». В странах «третьего мира», в зависимости от их социоэкономического положения, может наблюдаться иная, менее оптимистичная, ситуация. – Прим. пер.

185

Aurobindo. The Life Divine/The Synthesis of Yoga. Pondicherry: Centenary Library, XVIII–XXI, n.d.

186

Brandt, A. “Self-confrontations”. Psychology Today, October 1980.

187

Brandt, A. “Self-confrontations”. Psychology Today, October 1980.

188

James, W. Principles of Psychology, 2 vols. New York: Dover, 1950.

189

Brandt, A. “Self-confrontations”. Psychology Today, October 1980.

190

Brandt, A. “Self-confrontations”. Psychology Today, October 1980.

191

Loevinger, J. Ego Development. San Francisco: Jossey-Bass, 1976.

192

Loevinger, J. Ego Development. San Francisco: Jossey-Bass, 1976.

193

Breger, L. From Instinct to Identity. Englewood Cliffs: Prentice-Hall, 1974.

194

Энтаз (греч. entasis) – термин, который использовал Мирче Элиаде для описания мистического состояния чистого бытия, самадхи, самопогруженного блаженства (ср. с термином «экстаз», греч. ekstasis, означающим «выхождение из себя»). – Прим. пер.

195

Brown, D., and Engler, J. “A Rorschach Study of the Stages of Mindfulness Meditation”. Journal of Transpersonal Psychology, vol. 12, no. 2, 1980.

196

Последние модификации данной модели см. в книге «Интегральная психология» [а также в книге «Интегральная духовность». – Прим. пер.].

197

Hume, R. The Thirteen Principal Upanishads. London: Oxford Univ. Press, 1974.

198

Blofeld, J. The Zen Teachings of Huang Po. New York: Grove, 1958.

199

В буддийской литературе принято переводить то, что по-английски обозначается как «Buddha Mind» (в англ. mind одновременно и «ум», и «разум», и «сознание»), как «Ум Будды». Имеется в виду не уровень ума, или разума, а «вселенское сознание» Будды. – Прим. пер.

200

James, M. The Apocryphal New Testament. London: Oxford, 1924.

201

Перевод М. К. Трофимовой. – Прим. пер.

202

Guillaumont, P. (trans.). The Gospel According to Thomas. New York: Harper & Row, 1959.

203

Wittgenstein, L. Tractatus logico philosophicus. London: Routledge & Kegan Paul, 1969.

204

Watts, A. The Way of Zen. New York: Vintage, 1957.

205

Suzuki, D. T. Essays in Zen Buddhism. London: Rider, 1970.

206

Thibaut, G. (trans.). The Vedanta Sutras of Badaryana. New York: Dover, 1962.

207

Blofeld, J. The Zen Teachings of Huang Po. New York: Grove, 1958.

208

Ramana Maharshi. The Collected Works of Ramana Maharshi. A. Osborne (ed.). London: Rider, 1959.

209

Это отрывок из «Сутры Помоста Шестого патриарха» в переводе с кит. А. А. Маслова (приводится с небольшими изменениями по: Письмена на воде. Первые наставники Чань в Китае. Сост., пер., иссл. и комментарии А. А. Маслова. – М.: Издательство Духовной литературы, «Сфера», 2000). Данный вариант перевода незначительно отличается от процитированного Уилбером варианта в сторону большего количества подробностей. Также вместо «сознательно» и «бессознательно» в варианте, процитированном Уилбером, используются словосочетания «ум полный мыслей» и «ум без мыслей». – Прим. пер.

210

Guenon, R. Man and His Becoming According to Vedanta. London: Luzac, 1945.

211

Suzuki, D. T. Essays in Zen Buddhism. London: Rider, 1970.

212

Thibaut, G. (trans.). The Vedanta Sutras of Badaryana. New York: Dover, 1962.

213

Thibaut, G. (trans.). The Vedanta Sutras of Badaryana. New York: Dover, 1962.

214

Watts, A. The Supreme Identity. New York: Vintage, 1972.

215

В переводе с англ. П. Гроховского (приводится по: Шэн-янь. Поэзия просветления. Поэмы древних чаньских мастеров. – СПб.: Дхарма центр, 2000). – Прим. пер.

216

Suzuki, D. T. Essays in Zen Buddhism. London: Rider, 1970.

217

Blofeld, J. The Zen Teachings of Huang Po. New York: Grove, 1958.

218

Hume, R. The Thirteen Principal Upanishads. London: Oxford Univ. Press, 1974.

Content

Кен Уилбер
Очи познания: плоть, разум, созерцание

Предисловие Фрэнсис Воон

Предисловие к третьему исправленному изданию

1. Очи познания

2. Проблема доказательства

3. Мандалическая карта сознания

4. Развитие, медитация и бессознательное

5. Физика, мистицизм и новая голографическая парадигма

6. Размышления о парадигме нью-эйджа. Интервью

7. До/над-заблуждение

8. Легитимность, аутентичность и авторитетность в новых религиях

9. Структура, стадия и самость

10. Предельное состояние сознания

Эпилог

Библиография

Примечания