Василий Криптонов

Палач, скрипачка и дракон

Глава 1

— Я не люблю тебя!

Энри́ка Маззари́ни вздрогнула, подняла взгляд от вязания и уставилась в глаза своему отражению напротив. Это вот она произнесла? Так жестоко и безжалостно? Быть не может!

— Нет, — подумав, сказала Энрика. — Надо что-нибудь помягче. Например, так: «Я люблю тебя, но…» Ой, это уже вообще какой-то кошмар!

Она задула ставшую ненужной свечу — в комнату уже проникало достаточно света через высокое окно — и на минуту выбросила из головы все лишнее, заканчивая вязание. Алый шарфик вышел довольно милым. Полюбовавшись, Энрика свернула его и положила на стол, заваленный нотными листами. Не успела убрать вчера, сегодня опять не до того будет. Вот и в новый год — все с тем же беспорядком, что обычно. За одним лишь исключением.

Энрика подошла к окну, глядя туда, где возвышается шпиль церкви Дио. Хотела привычно скорчить рожу и погрозить кулаком, но так и замерла, глазам не веря. Церковь запорошило снегом. Снег пушистыми коврами устилает крыши домов, дворы и мостовые. Столбики забора перед домом напротив увенчаны белыми шапками. Солнце поднимается, и снежинки, будто серебряные, начинают блестеть.

А ведь вчера кругом серела стылая грязь. Может ли быть так, что мир за одну лишь ночь изменился до неузнаваемости?

Открыв окошко, Энрика вдохнула морозный воздух, уже полнящийся ароматом праздника — даже хвойный запах долетает от лесочка — и зачерпнула с подоконника пригоршню снега. Чистый и холодный.

Скрипнула дверь за спиной. Энрика обернулась.

— Мама, смотри, снег!

— С днем рождения, Рика!

Два голоса прозвучали одновременно. Девушка и женщина, которые выглядели бы почти одинаково, если бы не разница в возрасте — обе высокие и темноволосые, стройные и черноглазые — улыбнулись друг другу, и Энрика подняла перед собой пригоршню снега, а Агата Маззарини — смычок.

Рука Энрики дрогнула, снег шлепнулся на ковер, но никто этого не заметил. Энрика шагнула вперед, протянула руки, но тут же, спохватившись, вытерла их о первую попавшуюся тряпицу — красный шарфик, только что с таким тщанием связанный.

— Что это? — прошептала Энрика, приняв из рук матери смычок.

Белый волос, колодка из слоновой кости с золотом… Сердце заколотилось. Чего ждать? Счастья или трагедии? Прежде чем в дверях показался отец с новеньким черным кофром, Энрика поняла: неоткуда явиться счастью.

— Луча́но Альберта́цци отменил заказ? — вздохнула Энрика.

Отец — преждевременно поседевший мужчина с добрыми и чуть хитрыми глазами — уселся на заправленную кровать Энрики.

— В любой другой день я бы сказал — «да». Но сегодня скажу иначе: ты выбрала свой путь давным-давно, и я слишком хорошо тебя знаю, чтобы допустить, будто ты с него сойдешь. За право идти этой дорогой придется сражаться. А у каждого воина должно быть оружие. — Герла́ндо Маззарини отщелкнул застежки и открыл кофр. — Вот твое оружие, Энрика. И, поверь, это — не просто лучшее мое творение. Это — совершенство.

Энрика приблизилась к кровати, наклонилась над кофром, рассматривая блестящую лакированной древесиной скрипку. Безупречно симметричные эфы вдруг исказились, превратились в бесформенные провалы, и Энрика поспешила осушить слезы все тем же шарфом.

— Не надо! — Мама приобняла дочку за плечи. — Не смей рыдать в свой день рождения, Рика. Уже завтра все у нас будет прекрасно. Правда ведь?

Кивнула, не в силах сказать ни слова. Обняла мать, затем — отца и опять замерла, рассматривая притаившееся в кофре волшебство.

— Он отменил заказ, когда я только получил материалы, — спокойно говорит отец, стоя рядом. — Так что я не думал о нем, пока работал. Я думал о тебе и старался успеть. Она твоя, Энрика. Давай, подари миру немножко музыки!

Улыбка, сперва горькая, но тут же — озорная, осветила лицо девушки.

— Сегодня ведь — конец поста, правильно?

Мать и отец молча склонили головы.

* * *

Каждая ступенька поскрипывает по-особому. В те дни, когда еще музыка переполняла мир, Энрика поспорила с отцом, что узнает любую из пятнадцати по звуку. Она сидела, отвернувшись, с завязанными глазами, в музыкальном классе, а он наступал тихонько на ступеньки, прыгал на них, топал ногой. «Пятая! — кричала Энрика, уловив только ей заметное различие. — Седьмая! Первая и третья одновременно, не обманешь!»

Она ни разу не ошиблась, даже не задумалась. Не было в мире двух одинаковых звуков, и каждый из них Энрика считала своим другом. Сейчас, сбегая на первый этаж, она заставила лестницу разразиться неудержимым аллегро. Лестница — единственный музыкальный инструмент, на котором она могла «играть» последние три месяца строгого поста, больше напоминавшего траур. Но теперь, наконец, все изменится.

На всякий случай Энрика толкнула дверь в классную комнату. Пусто. Сквозь закрытые ставни проникают тонкие лучики, в которых вальсируют пылинки. Никто не ждал окончания поста, как Энрика. Никто не хотел поскорее коснуться клавиш фортепиано, провести смычком по струнам.

«Захотят! — твердо сказала себе Энрика. — Обязательно захотят!»

Потянулась было за шалью, но махнула рукой. Музыка согреет!

Дверь, открываясь, очистила от снега полукруг на крыльце. Энрика встала на подмерзшие доски, снова глубоко вдохнула морозный воздух и вскинула скрипку. Свое единственное оружие, но зато — самое лучшее.

Смычок коснулся струны, и первый звук, тоскливый и протяжный, разнесся над пустующей пока улицей. Захлопали крылья — с крыши дома напротив снялись несколько ворон и полетели в сторону церкви, будто спеша наябедничать. А вслед им понеслась стремительная и радостная мелодия, каждая нотка в которой кричала: «Я жива!»

Мгновение — чтобы вспомнить ощущение инструмента. Еще миг — привыкнуть к новой скрипке, своенравной и непокладистой. А потом — все исчезло. И скрипка, и смычок, и пальцы, скользящие по струнам, и снег, и холод, и улица, на которую постепенно выходят заинтересованные люди. Энрика растворилась в музыке, позволила ей вырваться из самого сердца и затопить мир. Позабылось все то, из-за чего во всю ночь не сомкнула глаз: и пустующий месяцами музыкальный класс, и получившие расчет работники отцовской мастерской, и огромные долги, и вкрадчивые намеки Фабиа́но Мотто́лы, что надо бы освободить дом, за который семья Маззарини больше не может платить в городскую казну.

Музыка унесла и страхи, и сомнения, и оторопь перед тем, что сегодня должно произойти. Новогоднее чудо — Энрика перестанет быть Маззарини, покинет семью, чтобы спасти ее от краха. Целая жизнь закончится сегодня, а завтра — завтра начнется новая.

Но сейчас Энрика не думала о прошлом, настоящем и будущем. Сейчас жила только музыка — пронзительная, быстрая, безумная и веселая, разбивающая надоевшую тишину, заставляющая каждую снежинку звенеть в резонанс, ветер — подпевать, а сердца — отбивать такт. Ради этих минут забвения Энрика могла вытерпеть все, что угодно.

* * *

— Эй, хозяин! — Рокко Алгиси постучал ногой по порогу. — Плесни-ка пенного, чтоб Дио в сердце снизошел!

Ламбе́рто Манни́ни, младший жрец Дио, побежал к посетителю по проходу, смешно задирая полы рясы.

— Ты что? Ты что?! — шипел он, выпучив глаза. — Это же церковь, безумец! Тут люди…

— Что, уже? — Рокко зевнул и окинул взглядом пустующий зал. Впрочем, не совсем пустующий — один человек там все же сидел. И, хотя он сгорбился, будто стараясь стать незаметным, хотя ставни еще закрыты, и церковь тонет во мраке, разгоняемом лишь парой свечей, невозможно не узнать монументальную фигуру Нильса А́льтермана, командира карабинеров и городского палача.

— Вообрази себе, — сказал Ламберто, забрав у Рокко оплетенную бутыль. — Ты принес порошок?

— А было надо? — Рокко насмешливо сверкнул на жреца карими глазами. — Неужто еще дуры найдутся?

— Найдутся! — заверил его Ламберто и тут же спохватился: — И не дуры, а возлюбленные Дио!

— Бедный Дио, — покачал головой Рокко. — Нормальных девок быстро разбирают, а ему — одни воблы плоские. Неудивительно, что он так нас всех ненавидит. Ладно, хватит языком трепать. Наливай, да я пошел. Дел невпроворот сегодня.

Ламберто, ворча себе под нос, удалился в пареклесий, а Рокко, сложив руки, прислонился к косяку. Проходить дальше порога не хотел. Не столько потому, что у колдунов свои отношения с Дио, сколько из-за Фабиано Моттолы, старшего жреца. Церковь, казалось, насквозь провоняла смрадом его гнилого сердца.

Скучающий взгляд Рокко отвлекся от все еще неподвижного Нильса (может, уснул вовсе? Что, в конце концов, позабыл в такую рань в церкви туповатый солдафон?) и задержался на кафедре, установленной посреди алтаря. Ну да, Моттола сегодня будет вещать, окончательно портить прихожанам настроение рассказами о вечных муках. Вот бывают же люди — сами не живут и другим не дают. Скорей бы уж его хворь какая одолела! Да нет, хранит Дио для какой-то надобности.

А вот и сам Дио, на огромной фреске за алтарем. Лица не разглядеть — темно. Но белые одежды и зеленеющие вокруг сады — вполне различимы. Рокко поднес пальцы правой руки ко лбу и чуть склонил голову, без всякого раболепия выказывая должную степень уважения тому, кто создал мир и непрестанно о нем заботится.

— Вот! — Вернувшийся Ламберто всучил Рокко бутылку. — А порошок принеси. Старший будет сильно недоволен, если, придя, обнаружит, что не все готово.

— Отшлепает тебя? — спросил Рокко. — Любит он это дело, а?

Побагровевший жрец воздел кулаки, не то готовясь кинуться в драку, не то насылая безмолвные проклятия. Рокко угостил его напоследок еще одной усмешкой и вышел из церкви.

Снег радостно хрустит под ногами, уши немного подмерзают — надо было шапку надеть, ну да уж ладно. Не так далеко идти, если по прямой.

Рокко отсалютовал бутылкой трем карабинерам, топтавшимся у ворот церкви, видимо, в ожидании начальства, и поторопился к дому. Однако пройдя первый домик, хозяин которого, пыхтя папиросой, откидывал деревянной лопатой снег с дорожки, Рокко замедлил шаги.

Звук, донесшийся из центральной части городка, будто силой растянул губы в улыбке. Встрепенулось, застучало быстрее сердце. И, подумав, что Аргенто устроит ему разнос за опоздание, Рокко потер сначала левое, потом — правое ухо и пошел к главной улице Ви́рту.

Шаг его то ускорялся, то замедлялся — в такт движению мысли. В который уже раз Рокко, загибая пальцы, считал годы, потом — дни. Да, ошибки быть не может, решил он, свернув на Центральную. Сегодня Рике восемнадцать. А значит, до полуночи ей предстоит принять важное решение, выбрать судьбу. Кем же она станет?

Яростно-развеселые переливы мелодии, звучащие все громче, не оставляли сомнений в одном: монастырь точно ничего не получит. Остается замужество или работный дом. Рокко попытался представить Энрику, в поте лица зарабатывающей копейки на одежной фабрике. Получилось, но картинка вышла пренеприятной. Выдуманная девушка смотрела на него с грустью и мольбой: спаси меня отсюда, Рокко!

Рокко перекинул бутыль с освященной водой в левую руку, а правую, замерзшую, спрятал в карман. Там обнаружился стеклянный шарик — тоже холодный. Этот не нагреется, он для всех будет холодным, кроме той, для которой делался. Прикосновение к гладкой поверхности приободрило Рокко, и он зашагал быстрее. Миновал булочную, мясную лавку, хозяин которой чуть ли не танцует у порога: пост закончился, и скоро, буквально после службы, к нему выстроится очередь до самого горизонта. Да вон уже народ тянется.

А кабак закрыт. Владелец его, Антино Арригетти, уже два года как покончил с собой — сразу после того как Фабиано, да прими Дио его душу поскорее, ввел запрет на пьянство. Нет, он-то это, конечно, так не называл. Просто разнылся на проповеди, что каждый, кто выпьет, отворачивается от Дио, и Дио на него больше смотреть не захочет. Потом — в отпущениях стал отказывать тем, кто замечен был. Ну, народ перепугался, да и перестал ходить к Антино. Жаль, хороший мужик был. И кабак хороший…

А музыка все громче. Кажется, саму душу вон из тела вынимает, кружит в танце и — в небо, к звездам, что уж побледнели — не разглядеть. Даже холод будто отступил. Рокко глубоко вдохнул и, наконец, увидел музыкантшу.

Содрогнулся. Вот безумная девчонка! В одном легком домашнем платье стоит на крыльце — и смычком по струнам шпарит! Так ведь не первую минуту же — давно музыка звучит. Вон и родители ее — стоят в окне второго этажа, обнявшись, слушают, улыбаются. Что ж за родители такие? Нет бы загнать домой сумасшедшую, да чем горячим напоить — развесили уши!

Своих родителей Рокко не помнил, о нем с ранних лет кое-как заботился колдун Аргенто Боселли, который всегда строго следил за тем, что он — не отец, а именно учитель. Но, тем не менее, Рокко почему-то был твердо уверен, что знает, как именно должны себя вести нормальные, правильные родители.

Рокко шагнул было к калитке, что едва до подбородка ему доходила, раскрыл рот — заметить, что холодно, — но музыка будто толкнула его в грудь: «Не подходи, не мешай, не лезь!» И он подчинился. Так и замер напротив домика, с бутылкой в руке, будто завзятый пьяница.

«Ну и когда мне с ней поговорить? — думал Рокко, пока вокруг него резвилась музыка. — Дождаться, пока доиграет? Околею тут. Перед службой? Не дело… После? Колдун припашет, не отвяжешься… Вечером? А ну как она до вечера уже в монашки соберется?..»

Сжав в кармане шарик, — для храбрости — Рокко дал себе клятвенный зарок: поговорить с Энрикой после службы, чтобы ей Фабиано голову не задурил. Все равно сейчас снова в церковь бежать — порошок тащить. Там-то, авось, и пересечемся.

Порешив так, Рокко кивнул и, развернувшись, чтобы уйти, нос к носу столкнулся с Лизой Руффини.

* * *

Подобно Энрике, Лиза этой ночью почти не спала. Восемнадцать лет ей исполнилось еще осенью, а судьбу свою она выбрала в далеком детстве, но вот подошел последний срок, и на душе отчего-то кошки скребут. Не иначе — Диаскол сомнения в душу заронил. Этот может. Если он когда-то самого Дио, брата родного, усомниться заставил, то чего ж о простой смертной девушке говорить?

Лиза молилась сперва лежа, потом — стоя на коленях перед крохотным изображением Дио в углу. Однако Могучий не послал ей ни сна, ни покоя, ни уверенности. Должно быть, испытать решил в последний раз. Эта мысль, как ни странно, Лизу подбодрила. Страдания хорошо терпеть, когда знаешь, что прав.

Чуть свет пробился в щель меж ставнями, Лиза их распахнула и громко вскрикнула, увидев, что знакомая улица сделалась белой. Снег в Вирту выпадал через два года на третий, да обычно так мало, что детям едва хватало на крошечного серого снеговичка. Сейчас же навалило по щиколотку, не меньше.

Хлопнула дверь дома напротив, и Лиза увидела Энрику со скрипкой. Улыбнулась. Ох, и тяжело же ей, верно, пришлось в этот пост! Рика постоянно играла — то на скрипке, то на арфе, то на фортепиано. Играла, когда грустила, играла, когда радовалась, когда хотела подумать и когда думать не хотела. Но в прошлый год его святейшество Фабиано Моттола призвал горожан воздержаться от всяческих развлечений в пост, и веселый домик на улице Центральной уныло замолчал.

Лиза видела, как он умирает. Как постепенно перестали ходить ученики к Энрике, потом — покупатели к ее отцу. Музыка покидала город. Оставались только органные стенания в церкви, да те бешеные скрипичные смерчи, что поднимала Энрика — одинокая музыкантша, бросившая вызов целому городу.

Спохватившись, что сочувствует подруге и восхищается ею, Лиза поспешно захлопнула ставни. Вот опять Диаскол в душу залез, будь он неладен! Разве можно осуждать решения Фабиано Моттолы? Он — старший жрец, его слово — закон, его мысли — тайна величайшая. Лизе ли судить о них, глупой девчонке, рожденной во грехе? Энрике бы стоило покориться, принять неизбежное, а не дерзить церкви в глаза. Впрочем, сегодня она сделает шаг во взрослую жизнь, где, наверное, что-то да изменится.

Лиза вышла из комнаты, сунула нос в кухню — там уже тепло, вкусно пахнет пирогом и горько — табаком. Мама готовит, не выпуская папиросы из зубов. Увидев дочь, улыбнулась — из-за папиросы получился жуткий оскал — и махнула рукой.

— С добрым! — низким, с хрипотцой, голосом сказала мама. — Сегодня-то хоть поешь нормально, или так и сдашься натощак?

Лиза прошла в крохотную кухню, уселась на заскрипевший рассохшийся табурет. Мама, не отрываясь, следила за ней взглядом. Вопрос прозвучал шуточно, но Лиза понимала, что ждут от нее ответа на другой.

— Я не передумаю, — сказала она, глядя в глаза матери. — Я в пять лет пообещала себя Дио, и…

— Да-да-да! — Мать вздохнула и повернулась к печи. — Знаю. Какая я плохая, как каждого встречного негодяя в постель тащила, чтоб тебе на кусок хлеба заработать.

— Я никогда такого не говорила! — воскликнула Лиза. — Тебе очень тяжело пришлось, знаю, и все из-за меня. И если я теперь могу хоть как-то отплатить…

— Лиза! — Мама подошла к ней, опустилась на корточки, взяла в руки ладони дочери. — Мне, думаешь, в радость это золото пойдет? Надо оно мне? Да пусть Фабиано им ужрется и обгадится! Но зачем тебе, здоровой, молодой девке, жизни не знавшей, в монастырь себя закрывать? Выйди ты лучше замуж хоть за кого-то — глядишь, и понравится. А балахон черный надеть — никогда не поздно.

Лиза только головой покачала. Бесполезно объяснять матери, что для нее монастырь — не тюрьма, не вечный траур, а, напротив, — вечная радость и свобода духа. Что с нетерпением ждет обряда. Что день и ночь грезит о крохотной келье, о днях, мерно текущих в молитвах и благочестии. И чтобы вокруг — такие же кроткие люди, возлюбившие Дио всем сердцем…

Мать, поняв, что не достучится до сердца дочери, вздохнула, встала. Окурок папиросы смяла пальцами — привычка, от которой Лизу всегда передергивало, — и запулила щелчком в помойное ведро.

— Поздравь хоть пиликалку свою, — сказала, вернувшись к печи, в которой, не требуя никакого к себе внимания, доспевал пирог. — День рождения у нее ведь. Да ботинки заодно попробуй.

— Ботинки?!

В прихожей, прежде незамеченные, стояли кожаные высокие ботинки. Глядя на них, первым делом Лиза подумала, что сто́ят они столько, сколько мать за два месяца зарабатывает, прибираясь в богатых домах. Потом уже подумала, что выглядят они чересчур… греховно. Черные, блестящие, будто горды своей чернотой. А эти цепочки по бокам — зачем? Просто украшение?

Лиза покачала головой. В подобном легко себе представить Энрику — бойкую, решительную девицу, готовую хоть с самим Диасколом в пляс пуститься, лишь бы не скучно. А ей, Лизе, завтрашней монахине, к чему такое?

— В город ездила, — послышался сзади голос матери. — Там сейчас такие в моде. Вот, решила…

— Спасибо тебе, мама, — сказала Лиза, подумав, что поблагодарить в любом случае лишним не будет. — Да только, боюсь, не по мне они. Не пустят в монастырь в таком вот…

— Ой, все-то ты с монастырем своим! — Мама развернулась, пошла обратно в кухню. — Ну срежешь цепочки, сойдут за нормальные. Делов-то…

Тон матери Лизу не обманул — обиделась. Даже не обиделась, а глубоко огорчилась, что таким вот нелепым подкупом не вернула в мир дочкину душу. Горько стало и тяжело. Захотелось уступить, чтобы в этот последний день увидеть на лице матери улыбку. Но вот улыбнулся из вечной тьмы Диаскол, и Лиза решительно обула свои стертые ботиночки.

Закутавшись в старенькое пальтишко, которое еще мать в ее возрасте носила, Лиза пересекла дворик, толкнула калитку, с которой осыпался на руку пушистый снежок, и чуть не натолкнулась на кого-то. Мужская рука легла ей на плечо, останавливая.

— В монастырь собралась, а сама в землю смотришь, — произнес укоризненно голос. — В небо смотреть надо, там Дио живет!

— Дио — везде, — возразила Лиза, прежде чем поняла, что над ней смеются. Да не кто-нибудь, а Рокко, ученик колдуна. Вспыхнув ярче утреннего солнца, Лиза отстранилась.

— Да не шарахайся ты, я со святой водой, — махнул бутылкой Рокко. — Видишь? Был бы совсем плохой — сгорел бы сейчас, к Диасколу. Хошь — глотну? — И он сделал вид, будто пытается вынуть пробку из бутылки.

— Оставьте меня, пожалуйста, со своими греховными разговорами, — сказала Лиза, бочком обходя дерзкого парня. — Я хочу с подругой поговорить…

— Вот как… — расстроился Рокко. — А чего ж ты мне душеспасительных слов не скажешь? Я, может, не совсем пропащий-то! Мне б кто по-доброму, по-понятному разложил про Дио, так я бы и…

— А вы приходите в церковь на службу, да исповедуйтесь после, — сказала Лиза.

— Это Ламберто, что ли? — фыркнул Рокко. — Да он от моей исповеди со стыда сгорит живьем, а мне отвечать. Не… Давай, я тебе исповедуюсь?

— Мне сан не позволяет. Прощайте, синьор Алгиси.

Лиза отворила калитку дома Маззарини и укрылась от наглого взгляда. С улицы послышался смех Рокко, звук шагов — снег заскрипел. Лиза перевела дух, потерла щеки, которые отчего-то пылали.

А Энрика все играла. Закрыв глаза, растворившись в музыке, со сверкающими в черных волосах снежинками…

* * *

Нильс А́льтерман смотрел на полускрытое мглою изображение Дио и пытался отыскать в душе покой. Он специально пришел в церковь так рано. Потом будет служба — толпа соберется. А дальше — работы непочатый край. Обойти неблагополучные дома, патрулировать улицы, присматривать за сборищами молодых.

Молодых! Нильс усмехнулся. Надо же, как быстро черту провел. Ведь пару лет назад сам еще в сопляках ходил. Да и сейчас — не так чтоб старик, двадцать пять лет всего. Другое дело, что в плечах широк, да кулаки — пудовые. Ну и ума с опытом прилично накопилось. Хватило, чтобы судьбу верную выбрать, да выбора держаться. Только… Отчего-то неспокойно на душе, хоть ты тресни.

Минул первый год жизни в Вирту. Удачный был год, нечего сказать. Пришел никем, а теперь — начальник над карабинерами. Почетная должность, отличное жалованье, а то, что в нагрузку пришлось на себя палачество взвалить, — так это ерунда. Ну кто в этом мирном городке так набедокурит, что ему голову рубить придется? Самое большее — за решетку на неделю. А уж это Нильс умеет, слава Дио.

Первые несколько месяцев Нильсу прохода не давали девушки. Но потом постепенно отстали, убедившись, что рослый красавчик угрюм, нелюдим и на юных прелестниц отчего-то посматривает недобро. Друзей в Вирту у Нильса не завелось, поэтому он никому и не рассказывал, что, однажды поддавшись чарам красавицы, навлек на себя проклятия и изгнание. Никто, кроме жреца Фабиано Моттолы, не знал, что на родине его чуть не казнили. Спасибо уж, хватит с Нильса так называемой любви. Кусок хлеба есть, крыша над головой не протекает, — вот и ладно.

— Спасибо, — шепотом сказал Нильс, глядя на изображение Дио. — Спасибо, что дал возможность искупить вину, жизнь прожить достойно. Клянусь, не упущу второго шанса. Знаю, не каждому дается…

— Эй, хозяин! — Нильс нахмурился, услышав за спиной такой неуместно веселый голос. — Плесни-ка пенного, чтоб Дио в сердце снизошел!

Рокко Алгиси, ученик колдуна. Ох, принесла нелегкая… И чего Фабиано их терпит? Вроде как пользу какую-то приносят, грешники эти. Надо бы и к ним в дом сегодня заскочить на всякий случай — пусть не думают, будто им там все дозволено. Хоть чуток, да пусть побеспокоятся.

Нильс вздохнул. Теперь уже покоя вовсе не видать. Щемит что-то сердце, тоска какая-то непонятная. Правда бы сейчас пенного кружку-другую накатить — праздник ведь. Но, раз нет тут такого завода, — значит, нечего и мечтать. Кто сказал, что второй шанс от Дио будет веселым да беззаботным?

Когда крикливый ученик колдуна покинул церковь, Нильс подождал еще немного, чтобы не догнать его невзначай, и встал со стула. Поклонился изображению Дио, коснулся пальцами лба, груди, живота. Тяжелые, гулкие звуки его шагов прозвучали под сводами церкви, как отдаленные взрывы.

На улице ветер взметнул русые волосы Нильса. Он поморщился — не от холода, нет, — думая, что надо бы постричься покороче. Дурной пример подчиненным. А вот и они — Арме́лло, Эдуа́рдо, Томма́со. Армелло протягивает карабин, улыбаясь. Нильс ответил на его улыбку мрачной гримасой — ничего не поделать, не снизошло в душу умиротворение. Внутри будто ледяная пружина напряглась.

— Обстановка? — потребовал Нильс.

Томмасо тут же вытянулся по стойке смирно:

— В городе все спокойно! Из нарушений — выявили один легкий случай древопочитания.

— Где?

— В доме Берлуско́ни.

Нильс покачал головой. Вот она, проверка на прочность. Махнуть бы рукой, сказать солдатам, что ничего не видели — послушают! — и шагать себе спокойно, город патрулировать… До́ма, в Ла́стере, такое «древопочитание» — в каждом доме, в каждом дворе, на каждой площади. Здесь же… Здесь Дио хочет иначе.

— Идем.

Трое карабинеров молча последовали за Нильсом. Давно уже не пытались разговорить молчаливого командира, знали, что бесполезно. А Нильс будто и не замечал этой тяжелой тишины, неловкого молчания. Шел себе и делал, что положено, не сворачивая с прямого пути.

Когда звуки музыки достигли его ушей, он замер, и карабинеры остановились позади. Нильс прислушался. Три месяца молчания — и вот снова. Мелодия эта — развеселая и злобно-яростная одновременно. Как будто волк беснуется в клетке, не понимая, что свобода навсегда потеряна, еще упиваясь своей молодецкой силой, от которой больше никакого толку.

В Ластере, откуда пришел Нильс, музыка звучала частенько, и никто не обращал на нее внимания. Здесь же только одно живое существо осмеливалось издавать подобные звуки.

— Синьор Альтерман? Синьор капитан?

— Да, — очнулся Нильс от раздумий. — Да… Пойдем-ка через Милостивую…

Нильс, живший в Вирту чуть больше года, только по разговорам знал, что раньше улицы назывались как-то иначе. Сам привык к новым названиям, которые все равно чуть-чуть менялись в устах жителей. Например, улицы Милости Дио, Благодати, Праведности, — превращались в Милостивую, Благодатную, Праведную. А улица Священная вовсе отказалась переименовываться, так и осталась для всех Центральной. За год дважды вешали таблички с правильным именем, но по ночам они исчезали. И Нильс догадывался, что за нахалка смеет поступать таким образом, но молчал. Потому что знал, что, поступи Энрика так, у нее хватит ума хорошенько запрятать таблички. А еще — потому что каждый раз, узнавая о новой ее выходке или слыша дерзкую мелодию, вспоминал себя. Такого давнишнего, молодого и глупого, осмелившегося пойти против всех во имя своей веры… Вспоминал — и обходил стороной. Дио многое может потребовать от человека, но не все.

Окольными путями вышли к дому сурового дровосека Филибе́рто Берлускони. Постояли на улице, скорбно качая головами. В большом окне одноэтажного домика, будто стройная нарядная девица, красовалась елка. В украшениях из цветной бумаги, с резными деревянными фигурками птиц и зверей, она стояла не то смелым и отчаянным вызовом, не то несравненной глупостью.

— «Легкий случай», — пробормотал Нильс.

— Ну, синьор капитан… — жалобно протянул Томмасо. — Жрецы здесь не ходят, кроме нас — никто…

Нильс едва не сбил его с ног тяжелым взглядом. Томмасо замигал, отвернулся. Убедившись, что больше никто не хочет поделиться своим мнением, Нильс толкнул калитку. Заперто. Приподнялся на цыпочки, перекинул руку через забор, нащупал задвижку. Нехорошо, конечно, как вору пробираться, но иначе — как до Филиберто дозваться? В воздух из карабина палить, весь городишко собрать?

Кованые сапоги простучали по расчищенной от снега каменной дорожке. Остановившись на крыльце, Нильс трижды громко ударил в дверь и прислушался. Кажется, вот только слышался внутри детский смех, — и все смолкло. Тишина.

— Карабинеры его святейшества! — крикнул Нильс. — Требую открыть дверь, иначе мы ее вынесем.

Для подтверждения серьезности слов ударил по двери еще раз, посильнее, — теперь доски противно скрипнули.

Шаги. Нильс отступил, сложив руки перед собой. Чуть сзади трое солдат взяли карабины наизготовку. Эти дело знают. Пусть и злятся на командира, а в обиду не дадут. Правильная выучка.

Бухнул засов, открылась дверь, выпустив наружу бородатого мужика, который почти не уступал Нильсу в росте и ширине плеч. В правой руке он держал топор. Злобные глаза вперились в командира.

— Чего надо? — рявкнул Филиберто. — Я у себя дома! Никому дурного не сделал. Пока. Но если вынудишь…

Он потряс топором.

— Угрожаете карабинерам? — наклонил голову Нильс. — Его святейшеству? Церкви? Дио?

С каждым словом топор опускался все ниже, а огонь в глазах Филиберто угасал.

— Для детишек ведь… — пробормотал он, и, будто только и ожидали этого момента, за спиной у него появились мальчишка и девчонка, лет по пять-семь. Еще в ночных рубашках, растрепанные, они широко раскрытыми глазами смотрели на карабинеров.

Тут же прибежала женщина. Эта наружу и взгляда не бросила — схватила детей в охапку и, что-то прошептав, увлекла вглубь дома.

— Эдуардо, — сказал, повернувшись, Нильс, — выпиши синьору Берлускони стандартное покаяние. Исповедь в ближайшие три дня, три минимальных пожертвования…

— Да это же просто елка! — взвыл Филиберто. — Это ж новый год! Ну чего вы, парни? Всегда так было…

— …а в случае повторения — одного из детей обещать Дио для служения в монастыре, — закончил диктовать Нильс. — Синьор Берлускони, прошу вас незамедлительно вынести дерево из дома и разрубить его на дрова.

Топор снова угрожающе поднялся.

— Я эту елку два часа домой волок!

— Синьор Берлускони… Вы отрекаетесь от Дио? Вирту — церковное поселение, и если вы отрекаетесь, ваш случай будет рассмотрен в особом порядке. Позвольте напомнить, что по результатам такого разбирательства вы будете либо казнены, либо выселены.

Последнего говорить не стоило. Нильс не хотел зла этому человеку и подсказывал ему правильное решение, тогда как Филиберто должен был принять его сам.

И он его принял. Десять минут спустя четверо карабинеров покинули дом Берлускони, оставив за спинами искрошенную в щепу елку и двух плачущих детей. Нильс сделал вид, будто не заметил, как Томмасо плюнул себе под ноги и прошептал безадресное ругательство.

Глава 2

— Уже пиликаешь? — Насмешливый голос заставил пальцы дрогнуть, и последняя нота вышла фальшивой.

Энрика открыла глаза, опустила смычок. На крылечке рядом с ней, сунув руки в карманы всегда безукоризненного черного пальто, щуря глаза и ухмыляясь, стоял Гиацинто Моттола.

Гиацинто был первым, с кем она подружилась, когда двенадцать лет назад приехала в Вирту. И с тех пор он будто бы совсем не изменился. Все такой же невозмутимо-насмешливый, строго одетый, покровительствующий. Наверное, с таким мужчиной чувствуешь себя как за каменной стеной…

— Я только разогрелась! — с улыбкой ответила Энрика, и тут почувствовала, как замерзли щеки и уши, да и пальцы, секунду назад, казалось, высекавшие огонь из трепещущих струн, одеревенели.

— Отец идет, прекращай, — посоветовал Гиацинто.

В ответ Энрика хмыкнула.

— Не нравится мне эта твоя рожица, — вздохнул, ежась, Гиацинто. — Тебе не кажется, что сегодня не лучший день…

— Сегодня я буду хорошей, — заявила Энрика, подняв смычок. — Слушай!

Мрачный, тяжелый гимн — один из четырнадцати гимнов Дио, обычно игравшихся на органе, — зазвучал чуть быстрее, чем нужно, но Энрика не могла унять эту лихорадочную страсть, что вновь наполнила ее огнем. Душа пылала, согревая тело, и звуки, долженствующие вселять в сердца священный трепет, понесли радость и восторг, говорили Дио спасибо за новый день.

Энрика никогда не видела нот, по которым играется гимн, но слышала его бесчисленное множество раз, и теперь вовсю импровизировала, развивая полунамеком лишь заложенные в него пассажи и темы. Она уже забыла, с чего начала, увлекшись созданием чего-то безусловно нового, выраставшего на благословленной почве, когда резкий голос оборвал ее полет:

— Какая мерзость!

Энрика открыла глаза и увидела застывшего за калиткой Фабиано Моттолу, в таком же, как у сына, пальто, только размером побольше. Бесцветные глазки на рыхлом лице горели от ярости, а редкие седые волоски стояли дыбом.

— Кощунство! — взвизгнул Моттола. — Ни у кого нет права исполнять гимны Дио без высочайшего на то соизволения! И уж тем паче — издеваться над его замыслом!

— Уж не хотите ли вы сказать, что Дио сам себе все гимны придумал? — выпалила Энрика, как всегда забыв вовремя прикусить язычок.

Моттола отвернулся и потопал, сопя, в сторону церкви. Повернув голову вслед ему, Энрика вздрогнула — только сейчас заметила Лизу Руффини, присевшую на корточки и обхватившую голову руками. Очевидно, она зашла поздороваться, но остановилась, ожидая, пока Энрика закончит игру, а потом увидела Моттолу и, перепугавшись, спряталась.

Гиацинто неверно истолковал содрогание Энрики.

— Не расстраивайся, — сказал он, взъерошив ей волосы. — Он просто бесится, потому что сегодня я женюсь на самой красивой девушке Вирту!

Энрика опустила голову, поняв, что улыбка выходит больно уж кислой. Они с Гиацинто много проводили времени вместе, беседовали. Он любил слушать, как она играет («пиликает», — так он это называл, но ласково, без обиды), она уважала его холодную расчетливость в словах и движениях. Они, наверное, были довольно близки, но до сих пор Энрика представить не могла Гиацинто своим мужем. Как это — спать с ним в одной постели? Да и не только спать… Он казался таким вот — монолитным, высеченным из камня вместе со своим пальто.

— Не забудешь? — попыталась пошутить она, но получилось жалко. — У меня времени только до полуночи.

— Не забуду, — заверил ее Гиацинто. — Приду к половине двенадцатого, и мы вместе встретим новый год. А сейчас извини — побегу. Надо отцу помочь в церкви.

И, напоследок еще раз пробежавшись пальцами по ее волосам, Гиацинто удалился. А Энрика, сразу выбросив его из головы, подскочила к Лизе:

— Ты чего тут мерзнешь? Идем в дом скорее! Мама, должно быть, уж чайник вскипятила…

— Это я-то мерзну? — улыбнулась Лиза. — Сама чуть не голая выскочила, сумасшедшая ты!

— Ты в монашки собралась, а я — сумасшедшая? — расхохоталась Энрика. — Идем!

Дома после уличного морозца показалось жарко. Огонь в печи пылал, а вот запах шел непривычный. Энрика с Лизой остановились, глядя на умирающие в пламени недоделанные скрипки.

— Их все равно никто не заберет, — тихо сказал подошедший сзади Герландо. — Все заказы отменились, придется экономить на дровах. В новый год мы идем ни с чем.

Последнюю фразу он произнес весело, раскатисто, будто только и ждал, как бы спалить все, что было прежде, и начать с чистого листа. Энрика, стиснув зубы, снова вызвала в памяти лицо Гиацинто. Будет, будет любить его, самой покладистой женушкой станет — лишь бы тот убедил отца разрешить музыку…

— Здравствуйте, синьор Маззарини, — поклонилась Лиза. — Позволите ли сказать слово?

Энрика уловила иронию отца по тому, как вздернулись чуть заметно его брови.

— Ну, скажи, сделай милость.

Лиза набрала побольше воздуха в грудь и заговорила:

— Возможно, Дио подает вам знак? Если ему неугодно ваше ремесло, так может, стоит задуматься и сменить его? Никто ведь не запрещает делать инструменты для себя, да и играть на них — тоже. Если только не в пост. Но ведь его святейшество правильно говорит: музыка и прочие искусства — они лишь для прославления себя, а не Дио. Займитесь угодным Дио ремеслом, смирите…

— Ой, трещотка ты диоугодная! — засмеялся Герландо и, будто дочь родную, обнял Лизу за плечи. — Все-то ты знаешь, про все-то в твоих книгах умных написано. Вот чего бы мы без тебя делали, а? Правда, Рика? Как придет, как расскажет про умысел Дио — аж будто камни с души валятся!

Лиза, смеясь, вырывалась, Энрика тоже, не удержавшись, расхохоталась, но быстро замолчала, заметив в глазах подруги слезы. Герландо тоже почувствовал, что Лиза напряглась, и, отпустив ее, предложил пройти в столовую.

Агата Маззарини выставила на стол свежеиспеченные булки и сливочное масло.

— Знаете, что самое лучшее в посте? — спросила она, глядя смеющимися глазами на мужа, на дочь, на Лизу.

— Его окончание? — усмехнулась Энрика.

— Именно!

— Ну, теперь можно котлеты не только ночью под одеялом есть!

— Ага, и самую жирную свинью, наконец, зарежем — в честь праздника, — поддержал шутку Герландо.

— Нельзя! — воскликнула Энрика. — Кто ж тогда службы проводить будет?

Она тут же осеклась, глядя на Лизу, в то время как Лиза смотрела в стол, а Герландо и Агата — в раскрытое окно, на пустую улицу.

— Н-да, что-то мы разошлись, — буркнул Герландо, взяв с блюда теплую блестящую булку. — Давайте о приятном.

Но приятного никто не вспомнил. Энрика смотрела на Лизу и не знала, чего ей хочется больше — обнять подругу или отлупить как следует. Сама ведь сидит, будто в воду опущенная. Понимает, что — все, в последний раз для нее это, с завтрашнего дня уже никакого веселья не будет, только строгость, уныние, молитвы — до самой смерти. И зачем такая жизнь?

Лиза взяла булку, разрезала ее, как делала всегда, положила внутрь кусочек масла. Агата, глядя на ее действия, вздохнула:

— Лиза, ты не передумаешь все-таки? Ну как мы без тебя тут?..

— Никто не будет досаждать разговорами про Дио, — улыбнулась Лиза и откусила булочку.

— Ой, уж кто-кто, а ты — не досаждаешь, — отмахнулся Герландо. — Прости великодушно — мы-то люди не больно верующие, где-то, может, и грубо скажем. Да не со зла ведь. Ты ж нам как родная. Брось ты эту затею, а? Молиться-то и здесь можно, кто запретит?

— Даже если передумаю — это замуж выйти надо. А до нового года — всего ничего. Где ж родную душу найти успеть? Я и не разговаривала с парнями-то почти никогда, не умею я этого…

Энрика хотела сказать, что у матери Лизы подобного опыта не занимать, и, будь прошено, помогла бы дочери добрым советом, но смолчала. От разговоров о маме Лиза всегда становилась еще грустнее и набожнее, чем обычно.

— Нет! — Лиза подняла решительно сверкнувшие глаза. — Это вам тут есть к чему стремиться — музыка ваша. А мне? Ничего не умею, да и уметь не хочу. Только в монастыре толк и будет с меня. И не надо отговаривать, и так на душе тяжело. Вы лучше порадуйтесь за меня, что нашла свое призвание, и не дайте мне с пути свернуть. Заберете у меня веру — что останется?

Энрика задумалась над этими словами. А что останется, если у нее забрать музыку? Ничего, должно быть. Да как это так — «забрать»? Если музыка — это самая ее душа, самая сущность? А что если и вера Лизы — то же самое?

Будто бы прочтя ее мысли, Лиза сказала:

— Тебе, когда тяжело, ты за скрипку берешься, больше тебе не на что в целом мире положиться, не на что уповать. А у меня — только молитва.

— Никто ведь не запрещает тут молиться, хоть бы и в пост, — проворчала Энрика, передразнивая давешние Лизины слова. — Нашла бы ремесло какое, да и била бы себе поклоны в свободное время…

Лиза не нашлась, что ответить. И Энрика, почувствовав, что никто не заступает ей дорогу, шагнула дальше:

— Не хочешь никакого дела делать — так и скажи. Выбрала себе, что полегче, — на коленях всю жизнь стоять, да об пол лбом колотиться. Много ли ума надо? Много ли умения? А ведешь себя так, будто на войну пошла, провожайте, мол, меня, слезы лейте…

— Рика! — Агата пристукнула по столу кулаком.

Лиза, с кривой улыбкой, поднялась со стула.

— Благодарю вас за угощение, — сказала, опустив взгляд. — Я совсем о маме забыла — она пирог испекла. Пойду. Спасибо еще раз вам всем, не держите зла. Если пирога хотите — приходите в гости, рада буду. Увидимся на службе. До свидания, синьор Герландо, синьора Агата, Энрика.

Герландо поднялся было ее проводить, но Лиза уже выскочила из столовой, а миг спустя стукнула дверь.

— Ну и что тебя за муха ужалила? — Агата посмотрела на дочь.

Энрика, бездумно разрывавшая булку на куски, потупилась.

— Все она правильно говорила, — вступился Герландо. — Нечего от жизни бежать. Ладно б старуха — а то девка молодая, живи да радуйся. Нет… Похоронит себя заживо…

— Ее жизнь — ей и решать, — заявила Агата. — А вам, умникам, со своей бы жизнью разобраться. В монастыре ее хоть кормить будут. А нам завтра чем питаться — знаете? И я не знаю. Будем Дио молить, чтоб утром кто с перепою пришел гармошку купить…

— Ну, Рику-то накормят, и то хорошо, — вздохнул Герландо.

Энрика швырнула остатки булки и вылетела из-за стола. Лестница разразилась гневным престиссимо, хлопнула дверь наверху.

— Хорошо праздник начался, — вздохнула Агата.

— Какой уж там праздник, — поморщился Герландо, тоже вставая. — Не праздник нынче, а похороны.

* * *

Долго терзаться трудными мыслями Рокко не умел и не любил. Лишь только скрылся из виду дом Энрики, он зевнул, поежился и посмотрел в серо-белесое небо, с которого все гуще валили снежинки.

— Хорошо, что я не девка, — сказал он. — Живи себе да радуйся, никаких забот. Спасибо тебе за это! — И коснулся лба замерзшими пальцами, имея в виду Дио.

Дом колдуна Аргенто Боселли издалека напоминал не то развалины дома, не то попросту кучу дров. Бесформенное сооружение отталкивающего вида занималось именно тем, чем и должно было — отталкивало. Всех, кроме Рокко. Он, еще мальчишкой, впервые попав в Вирту и увидев такую интересность, решил, что развалины ничейные и кинулся их обследовать. Первым делом, войдя в незапертую дверь, он понял, что в доме кто-то живет, а вторым делом ощутил, как его поднимают за шкирку, будто котенка.

«Нахал, — спокойно сказал, обдав мальчишку кислым запахом изо рта, косматый и бородатый мужчина. — Только в город пришел — а уже кража со взломом».

«Я не крал!» — возмутился Рокко.

«А это что?» — Пальцы колдуна скользнули в нагрудный кармашек ветхой рубашонки Рокко и вынули старинную зеленоватую монету с непонятным рисунком.

«Ух ты! — восхитился Рокко, позабыв как страх перед незнакомцем, так и обиду на обвинение в воровстве. — Научите так?»

Аргенто долго в задумчивости смотрел на малыша, потом поставил его на пол и сказал:

«Будешь хорошо учиться — будет крыша над головой и кусок хлеба. Но сразу предупреждаю: все лишнее из башки своей выброси! Кто б тебе в глаза ни плевал — утерся и забыл. Я тебе — закон, кроме меня никого не бойся и не слушай».

Рокко пообещал, и колдун протянул ему монету, видя, что мальчишке больше всего на свете сейчас хочется покрутить в руках необычный предмет. По лестнице простучали босые пятки, и вниз спустилась всклокоченная рыжая девчонка помладше Рокко года на два. Ей тогда было года четыре, а ему… Он и сам не знал, сколько ему.

«Ух ты, а кто это?» — выпалила она.

«Братишка твой новый, — ответил колдун. — Пока мелкие — будете в одной комнате спать, а как подрастет — я ему каморку освобожу».

«Так вы теперь — мой папа?» — поинтересовался Рокко, подняв взгляд на колдуна.

«Учитель! — рявкнул Аргенто. — Все, не досаждай мне! Ванесса — ты…»

Но Ванессу не нужно было упрашивать. Она схватила за руку новую увлекательную игрушку и потащила наверх — показывать комнату.

Повзрослевший Рокко, подбрасывая бутыль со священной водой, подошел к дому и протянул руку к двери — но та сама распахнулась, и его чуть не сбила Ванесса.

— С добрым утром! — завопила она, положила руки названному брату на плечи и запрыгала.

— Ты куда такая красивая? — поинтересовался Рокко, отметив ярко алеющие губы девушки и подведенные брови.

— В церковь, на службу!

— Белены объелась? Мало тебя папаня ремнем охаживал. Кончай дурью маяться, пошли лучше демона какого вызовем.

Ванесса перестала скакать и приосанилась:

— Очень надо! Я, если хочешь знать, сегодня замуж выхожу. Так что все эти детские шалости мне больше не интересны.

— Замуж? — Рокко озадачился. Опять в голове замелькали цифры. — Не рановато? Тебе ж семнадцать вроде…

— Не волнуйся, до восемнадцати себя сберегу, мы законы уважаем. Вся тебе достанусь! — И, подмигнув, Ванесса побежала по улице.

— Замуж, — повторил Рокко, глядя ей вслед. — Вот дура-то…

В этот миг его передернуло от холода, и он поспешил войти внутрь дома. Как раз вовремя, чтобы услышать кряхтение, рев, стон и прочую какофонию звуков, издаваемых Аргенто Боселли, пытающимся вытащить тяжеленный шкаф на середину комнаты.

Комната ничуть не изменилась с тех пор, как Рокко зашел сюда впервые. Немножко кухня, немножко столовая, немножко рабочее место колдуна (Аргенто величественно именовал ее непонятным словом «лаборатория»), самую капельку — гостиная. Огромный стол заставлен тарелками — чистыми и грязными. Между тарелками громоздятся колбы и баночки, пузырьки и мешочки, которые лучше не трогать, если не знаешь точно, что там.

По стенам тянутся бесконечные полки, где баночек и коробочек еще больше. Одни подписаны на древнем языке, другие — на современном, третьи — вовсе без подписей, только с таинственными символами.

Рокко, осторожно переставляя ноги через пуки трав, груды книг и бумаг, усеявшие пол, подошел к столу и грохнул на свободное место бутылку.

— Ламберто говорит, порошок закончился.

— Ламберто подождет, — прохрипел Аргенто, побагровевший от усилий. Черного дерева высокий шкаф отъехал от стены сантиметров на десять. — Помоги-ка…

— Синьор учитель, — вздохнул Рокко, подходя к шкафу. — Может, не надо? В вашем-то возрасте…

— Молчать! — Колдун распрямился и ткнул пальцем в грудь Рокко. — Не тебе, сопляку безмозглому, меня жизни учить! Я весь год спину гну, на мне одном весь город держится! А ты у меня и последнюю радость отобрать норовишь? Нет уж, все! У меня каникулы. Давай, помогай.

Они уперлись в шкаф вместе, поволокли, попутно распинывая книги и травы, освобождая путь.

— Я ж о вас беспокоюсь, — прохрипел Рокко. — А ну как сердце не выдержит? Ванесса со своим хахалем все хозяйство к рукам приберут, а меня на мороз вышвырнут.

— Обо мне он беспокоится! — фыркнул колдун. — Мое сердце еще поколотится.

— А за кого она собралась-то?

— А не все равно? Собралась — пусть выходит, куда глаза глядят. Мне уж за ней не с руки бегать, пеленки менять. Девка взрослая, разберется. А ты чего такой смурной пришел? С Ламберто закусился?

Шкаф тем временем вытащили на середину комнаты и остановились, переводя дыхание. За шкафом в стене — непрозрачное стекло, будто окошко куда-то в темноту. Над стеклом надпись: «Разбить, когда все надоело». Как-то раз Рокко спросил колдуна, что будет, если стекло разбить, и получил ответ: «Что-что! Книгу Дио не читал, что ли? Конец света будет. Вот и моли меня, чтоб мне все не надоело».

— Не, — отмахнулся Рокко. — Про другое… Тоже думаю, жениться, что ль…

— Да кому ты, дурак, нужен? — удивился Аргенто. — Ты ж колдовать-то путем не умеешь, бестолочь. Женилку отрастил, что ли?

— Есть мальца, — признал Рокко. — Да Рике сегодня восемнадцать. Мимо шел — стоит, скрипку мучает. Аж до печенок пробрало — будто в последний раз. В монастырь ведь она точно не пойдет, только в работный дом и остается. А тут — я, спаситель…

Колдун расхохотался до слез и долго не мог говорить — только головой тряс. Рокко, нимало не обижаясь, нашел на столе зачерствевший оладушек и принялся его грызть. Судя по тому, как рано ускакала Ванесса, завтрака не видать.

— Спаситель, глянь! — простонал, вытирая глаза, Аргенто. — Выбрось дурь из башки, не тебе она достанется.

Колдун прошел к полке, открыл коробочку, помеченную странным знаком, и достал из нее мешочек.

— На! — бросил мешочек Рокко. — Тащи в церковь, пока у них служба не началась. Потом вернешься — прибери тут, пентаграмму нарисуй — чтоб к вечеру готово было! — и начинай состав мешать. Воду-то принес из церкви? А, вот, вижу, молодец, хоть тут ума хватило.

— Прибраться? — уныло переспросил Рокко, разглядывая бардак, копившийся на полу целый год. — Но Ванесса…

— Ванессу видишь? Не видишь. Вот и я не вижу. Так что давай, впрягайся, коник, а то я тебе лицензию и вовсе никогда не выпишу.

«А то ты мне ее выпишешь когда-нибудь, — подумал Рокко, отвернувшись. — Сколько на тебя ни паши — а все „лодырь“, да „бездарность“… И толку от того, что я весь день буду здесь мусор убирать, да состав от похмелья готовить? С этим любой дурак бы управился, а я…»

Подзатыльник прервал унылый ток мыслей Рокко.

— За что?! — завопил он.

— Неча про меня всякие пакости думать с кислой рожей! — потряс пальцем колдун. — Думаешь пакость — рожу веселую делай. Пакостить — эт весело должно быть. И Энрику свою — забудь, я сказал. Не про тебя она цветет и пахнет, тебе другая достанется.

— А какая? — заинтересовался Рокко. Он смахнул со стола на пол несколько пустых склянок и уселся на их место, подбрасывая мешочек с порошком.

— Тебе скажи — ты, дурак, все испоганишь сию секунду. Терпи, ожидай, недолго уж. И с порошком поосторожней, бестолочь! Этот рассыплешь — у меня на два раза всего осталось.

Представив, что будет, если на второй раз порошка не хватит, Рокко мигом посерьезнел и убрал мешочек во внутренний карман. Нехотя сполз со стола. Да уж, хорош праздник — два раза за утро в церковь сходить, два раза Ламберто увидеть. Это ж в какой еще день столько радости привалит!

Колдун, увлекшийся проверкой содержимого баночек на полках, повернулся и, сдвинув брови, посмотрел на Рокко.

— Чего-то ты совсем скис. Подбодрить, что ли?

— Да… Праздника охота, как всем людям, — вздохнул Рокко. — А мне что? Опять тут вламывать до поздней ночи, а ночью Фабиано гуляния запретил. Вот и всей радости, что завтра отоспаться можно… А, нет, нельзя, — пьянчуг отпаивать придется.

Аргенто неожиданно позволил своему вечно хищному и злобному лицу смягчиться. Он подошел к Рокко, положил руку ему на плечо и даже сделал было движение обнять, но спохватился, что это уж слишком.

— Праздник, Рокко, это когда все дела сделал и сам собой доволен. Тогда — хоть пьяный в церкви валяйся, с балалайкой в обнимку. А ты собой доволен?

Рокко опустил голову и вздохнул.

— То-то же. Праздник ему подавай. Куда все стадо — туда и он. Я тебя из этого стада вытащил — ты мне даже спасибо не сказал ни разу, все только зубами скрипишь, волчонок ты этакий. Жениться еще придумал, от скуки, из вредности ли.

— Хоть попробую! — вскинулся Рокко. — Сами ведь говорите — из стада меня вытащили. Что ж я, как корова, каждого пинка слушаться должен? Моя жизнь, мне и пытаться. Нет — так нет, не помру.

Не дожидаясь ответа, Рокко стремительным шагом покинул дом. Ветерок ущипнул уши, взъерошил волосы.

— Ах ты ж… — Рокко выругался. — Опять шапку не взял. Да и Диаскол с ней, не возвращаться же!

* * *

Лиза нагнала семейство Маззарини у самой церкви.

— Постой, Рика! — крикнула она, оттаскивая подругу в сторону. — Давай поговорим.

Энрика смотрела на нее сумрачно, но не сопротивлялась.

— Я себя недостойно повела сегодня утром, — переводя дыхание после быстрой ходьбы, сказала Лиза. — Прости. Понимаю, ты за меня переживаешь, спасибо тебе за это. А я… Я даже поздравить тебя забыла. С днем рождения, Энрика!

Глядя в добрые глаза Лизы, Энрика вспомнила ту грустную девчонку, которая прибегала к ним в дом и сидела, съежившись, в уголке, когда к ее матери приходили «гости». Иногда, чтобы заглушить крики, несущиеся из дома напротив, Энрика брала какую-нибудь из отцовских скрипок, или садилась за фортепиано, стараясь играть как можно громче. В другое время отец бы на нее разозлился, сказал бы, что над инструментом издевается, но в такие вечера делал вид, будто ничего не замечает.

Энрика порывисто обняла подругу, шмыгнула носом у нее над ухом.

— Спасибо, Лиза. Ты меня тоже прости. У меня вся жизнь вверх тормашками…

— Держи! — Лиза, отстранившись, накинула на шею Энрике цепочку с крохотным кулоном. — Знаю, что разозлишься, но пусть это как память обо мне будет, хорошо? Обещай, что всегда носить будешь?

Энрика, грустно улыбаясь, смотрела на серебряную пластинку с выгравированным ликом Дио. На обратной стороне крошечными, почти не читаемыми буквами — молитва. Этот кулончик Лиза носила с детства. Такой ее Энрика и запомнила — грустной, молчаливой, сжимающей в кулачке изображение Дио.

— Уверена?

— Да, — кивнула Лиза. — Там, в монастыре, Дио будет повсюду.

Энрика бросила кулончик под одежду, ощутила прикосновение холодного металла.

— Ну — сразу не сгорела, значит, не совсем пропащая, — пошутила она и, встретив укоризненный взгляд Лизы, рассмеялась. — Идем! Уж какая есть, не перевоспитаешь.

Взяв Лизу под руку, она потащила ее в церковь. Родители уже прошли, и разыскивать их в толпе, заполнившей зал, они не стали. Сидячие места все заняты, в проходах между рядами толкаются, переругиваясь вполголоса, горожане. Лиза скорбно покачала головой, услышав пару крепких словечек. Энрика же и ухом не вела. Решительно растолкав хихикающих подростков в самом, на ее взгляд, удобном углу, она втащила туда Лизу и остановилась. Кафедра в центре алтаря видна отлично.

— Ну, послушаем, какие мы твари грешные.

— Нельзя так, — шепотом сказала Лиза, косясь по сторонам — не услышит ли кто.

— Мне можно, — даже не понизив голоса, сказала Энрика. — Раз уж я к этому толстяку гнилому в родню войти собираюсь.

Немного помявшись, Лиза сделала еще одну попытку образумить подругу:

— Рика, а можно ли так — замуж, без любви…

— Есть вещи поважнее любви.

— А я думаю, что нет.

— А чего ж ты тогда в монастырь собралась?

— По любви.

Они смотрели в глаза друг другу и чувствовали, что живут в разных мирах, пропасть между которыми ширится с каждой секундой. Все, что они могли сейчас сделать, чтобы не разругаться в пух и прах, — это замолчать. И они замолчали.

Краем глаза Энрика увидела Рокко, и сердце дрогнуло. Парень уверенно пробирался куда-то в сторону пареклесия, но улучил момент и махнул рукой Энрике. Она осторожно помахала в ответ.

С Рокко Энрику связывала давняя дружба. В том городке, где оба они родились, и названия которого теперь и не вспомнят, жить стало невозможно — голод, засуха, набеги разбойников разорили его вчистую. Многие тогда снялись с насиженного места, в том числе — семья Маззарини. А к ним прибился беспризорный мальчишка возрастом чуть постарше Энрики, которой тогда было пять лет.

Несколько месяцев тяжелого пути положили конец сначала глупым ссорам («А у меня-то мама с папой есть, и даже дом был!»), потом — умным ссорам («Кто ж так картошку чистит, дура? Да с этой кожуры еще неделю жрать можно!»), а потом выковали что-то куда как более прочное, чем дружба, и более долговечное, чем любовь.

Энрика и Рокко могли месяцами не разговаривать, но потом, встретившись внезапно, даже не тратили время на приветствия — сразу начинали болтать, обмениваться новостями и жаловаться на судьбу. Так всегда было, и только теперь Энрика с ужасом понимала, что боится встречи с Рокко, хотя всю ночь — всю ночь! — репетировала перед зеркалом слова, которые должна будет сказать.

— Я всегда думала, что вы рано или поздно поженитесь, — подлила масла в огонь Лиза.

Энрика, так же как утром пыталась представить семейную жизнь с Гиацинто, вообразила рядом с собой Рокко. Немногим лучше. Как с ним хохотать и дурью маяться — это она хорошо представляла, а вот что-то другое… Тех же детей воспитывать — это ж умом тронуться можно!

— Вот почему все так глупо устроено? — пожаловалась Лизе Энрика. — Всем обязательно жениться надо. Без того, можно подумать, радостей мало.

Она сообразила, что не смогла толком объяснить свою мысль. Слишком уж многое хотелось высказать. И сокрушение по поводу того, что после сегодняшнего объяснения Рокко, скорее всего, обидится и перестанет с ней разговаривать; и свой страх перед грядущим замужеством; и злость на Фабиано, принесшего в Вирту такие законы…

Однако уточнять времени уже не было. Дверь в пареклесий с грохотом отворилась, из нее практически вылетел смеющийся Рокко, следом вышли побагровевшие от ярости Фабиано и Ламберто. Энрика прыснула в кулак. Она-то хорошо представляла, как Рокко может выбесить служителей Дио. Повезло ему, если разобраться. Став учеником колдуна, получил негласное право все, что угодно делать и говорить, не боясь кары. Первый год после прихода Фабиано он даже елку ставил — и Энрика прибегала к нему встречать новый год. Потом, правда, колдун елке воспротивился — она, мол, какому-то важному шкафу мешает — и в следующем году они тайком наряжали елку в лесу. Заблудились, замерзли, и так бы и погибли, не отыщи их злой и не выспавшийся Аргенто. Оказывается, у Рокко была какая-то волшебная монета, которая, чуть только хозяин оказывался в беде, заставляла такую же монету у колдуна греться и подпрыгивать.

Рокко затерялся в толпе, а Фабиано, оправив сутану злым и резким движением, вскинул голову и прошел к кафедре. Народ перед ним почтительно расступался. Стихали разговоры, и под сводами церкви разливалась тишина. Как будто даже дыхания не слыхать. Энрика поежилась.

Ламберто отдернул занавеску в углу алтарного помещения, сел за сокрытый там орган и, помедлив немного, ударил по клавишам. Стены церкви задрожали от мрачных звуков гимна Дио — того самого, над которым недавно потешалась Энрика. Сейчас, слушая исполнение, она то и дело морщилась. Вот этот пассаж быстрее бы сыграть, эту тему развить, здесь добавить, тут поправить… Но Ламберто играл, как автомат, не внося в исполнение ничего нового. Год за годом, одно и то же. Энрика вдруг поняла, за что на самом деле так ненавидит и эту церковь, и этих жрецов. Им противно все новое, они не желают ничему учиться. Мир для них — написанная книга, которую остается лишь читать и перечитывать. Для Энрики же мир был — чистой тетрадью, в которой еще писать и писать.

— Совершенство, — выдохнула Лиза, когда гимн умолк.

Энрика покосилась на нее с обидой. Про ее музыку Лиза такого никогда не говорила. Да что с нее взять! Сошла с ума по своему Дио, вот и все.

Фабиано Моттола откашлялся, стоя за кафедрой, и начал предновогоднюю проповедь:

— Десять лет назад, — задребезжал его голос, — когда я, по велению высших служителей Дио, прибыл в город Вирту, он тонул во грехе. Добропорядочные люди боялись выйти из домов. Процветал разбой, вино реками затопляло улицы города.

Энрика вспоминала те времена, но ничего особенно страшного не находила. Да, иногда, по слухам, кого-то грабили. Порой — били. Да, вечерами с улиц доносились веселые пьяные голоса. Да, маленькая Лиза сидела в углу, делая вид, что не слышит за фортепиано шума, производимого «гостями» и матерью в доме напротив… Но разве было только это?

— Самым же главным пороком Вирту был разврат, — продолжал Фабиано, величественно глядя куда-то поверх голов собравшихся прихожан. — Чтобы победить этого зверя, пришлось приложить немало усилий, но наконец, волей Дио, мы одержали победу. Я знаю, что многие из вас втайне ропщут на строгость закона. Иные бы хотели и вовсе отменить этот закон. Но задумайтесь — какова цена? Неужели вы хотите снова видеть, как ваши дочери и внучки, сестры и матери отправляются «на промысел», сеют семена порока в душах благочестивых мужчин…

— Меня сейчас вырвет, — пробормотала Энрика. — Давай уйдем?

— Ты что? — Лиза посмотрела на нее круглыми глазами. — Покинуть службу?!

Да, подумала Энрика, это было бы уже чересчур. Надо привыкать. Выйти замуж за сына Фабиано — значит, обречь себя на долгие часы таких вот речей о порочных женщинах и благочестивых мужчинах. Хоть бы Рокко что-нибудь смешное выкрикнул, позлил бы этого барана напыщенного…

А Фабиано повысил голос, воздел руки:

— Лишь усмиряя дух и плоть, мы приближаемся к Дио! И вместо дороги к разврату я показал юным душам путь к блаженству вечному! Сегодня — праздник нового года. Завтра жизни некоторых из вас изменятся навсегда, и я, ваш духовник, ваш пастырь и наставник, желаю, чтобы каждый из вас обрел или упрочил свое счастье. Я молюсь за вас, дети мои, прошу Дио удержать души ваши от искушений, но знаю, что некоторые из вас падут жертвой Диаскола.

Тут Фабиано совершенно точно уставился на Энрику, и она, не успев даже осознать, что делает, спряталась за спину Лизы. Лизе же Фабиано улыбнулся.

Дальше Энрика не слушала. Ей сделалось дурно от этого беспощадного взгляда. Сквозь шум в ушах долетали отдельные слова — все те же, ничего нового: грех, порок, благочестие, снова грех… Сколько же еще это будет продолжаться? Мало ему, что она должна выйти замуж за его сына ради спасения семьи, он еще и глумиться над ней будет перед всем народом?!

Но все на свете когда-нибудь кончается — вышел срок и проповеди Фабиано. Ламберто обежал собравшихся с ящиком для пожертвований — так же, как когда-то бегала с шапкой маленькая Энрика, пока ее родители играли — иногда вдвоем, иногда с маленьким оркестром — на сцене далекого городка, ставшего расплывчатым сновидением. Сегодня она отвернулась от Ламберто, хотя мама убедила ее взять немного мелочишки. За что платить? Сыграл прескучно, речь — того хуже. Не за молитвы же, в самом деле.

Лиза бросила в ящик все, что смогла выискать в карманах — не так уж много, пять-шесть мелких монеток. Ламберто даже кивнуть не удосужился — побежал дальше, к тем, кто побогаче.

Наконец, Фабиано позволил горожанам разойтись.

— Пусть остаются девушки, коим в нынешнем году исполнилось восемнадцать лет, — добавил он, как будто без него о том не знали.

Когда толчея рассеялась, Энрика вновь увидела Рокко. Тот знаками показал, что подождет снаружи, и Энрике ничего не оставалось, кроме как кивнуть и вымучить улыбку.

Но вот ушел и Рокко. Ламберто тоже куда-то запропастился, лишь Фабиано, заложив руки за спину, стоял рядом с кафедрой. Энрика и Лиза подошли к алтарю, где переминались с ноги на ногу семь-восемь их ровесниц. Двоих Энрика знала, трех иногда видела, остальные, кажется, вовсе на глаза раньше не попадались. Фабиано окинул всех тяжелым взглядом.

— Итак. Сегодня каждая из вас выбирает судьбу. Это значит, что утром вы либо отправляетесь в работный дом учиться мастерству и трудиться во славу Дио, либо берете на себя тяжкое бремя монастырского служения. Увы, такова женская природа — ленность порождает разврат, а разврат ведет в лапы Диаскола. Вирту — благочестивый городок, и потому здесь не будет незамужних дам, достигших возраста зрелости. — Фабиано протянул к кафедре руку и взял плоскую коробочку. Открыл ее, никому не показывая содержимого, и снова поднял взгляд на притихших девушек.

— Амбра Висеконте, — провозгласил он. — Каков твой выбор?

Низенькая худая девушка, которая выглядела едва на пятнадцать, став центром внимания, как будто еще уменьшилась.

— Работный дом, — пролепетала она.

Склонив голову, Фабиано достал из коробочки белую просвирку и, величественно склонившись, положил в руки Амбры.

— Рита Маэстри?

— Работный дом, синьор.

Еще одна белая просвирка.

— Мелисса Трапанезе?

— Работный дом!

После пятого «работного дома» Фабиано начал хмуриться.

— Барбара ДиМарко! Отчего ты не желаешь пойти в монастырь?

— Дио так суров, — беззаботно отозвалась самая полная из присутствующих. — А я так слаба духом, что, боюсь, не сумею должным образом служить ему.

Фабиано как будто о чем-то задумался, глядя на Барбару, которая отвечала ему честным и прямым взглядом. Наконец, пробормотав «н-да», он протянул девушке белый хлебец.

«Что если он меня про монастырь спросит? — подумала Энрика. — Надо бы ответить что-нибудь этакое. Чтобы и самой посмеяться, и ему повода не дать…»

— Энрика Маззарини! — Оклик вырвал ее из раздумий. Взгляд Фабиано пронзал насквозь, но Энрика собрала в кулак волю и выдержала. — Твой выбор?

Она уже видела белую просвирку, показавшуюся из коробочки. Может, лучше так? Жизнь в работном доме она себе прекрасно представляла: подъем до рассвета, скромный завтрак, а потом — шить, стирать, гладить — куда приставят. До обеда. И снова. Один час перед сном свободный. А что будет, когда она станет жить с Гиацинто? Пустота, ничего даже вообразить нельзя.

— Энрика Маззарини! — Фабиано повысил голос. — Твой выбор — работный дом или, — он усмехнулся, — монастырь?

Белая просвирка поднялась еще выше. Энрика заставила себя поднять от нее взгляд к обвисшим щекам Фабиано. И, глядя в эти щеки, сказала:

— Я выхожу замуж.

Рука с просвиркой дрогнула. На Энрику обернулись все, кроме Лизы, которая стояла, сложив руки и опустив голову, — будто молилась за нее.

— Замуж, — повторил Фабиано. — Ты уверена? Я должен напомнить: времени у тебя до полуночи.

— Я знаю ваши законы, синьор, — отозвалась Энрика.

— Законы Дио, — поправил Фабиано.

— Законы Дио записывают люди, которым нравится писать законы, синьор. К сожалению, он не может донести их иначе.

Фабиано закрыл глаза, тяжело вздохнул, и просвирка вернулась в коробочку.

— Пусть будет так, Энрика Маззарини. Но помни: до полуночи у тебя есть время. До полуночи я нахожусь здесь, молясь за каждого жителя Вирту. Тебе достаточно будет войти и объявить о своем решении.

— Благодарю за трогательную заботу, — холодно ответила Энрика. — Но даже если я не успею — что с того? Меня схватит стража и потребует, чтобы я сделала выбор.

— Да. Если ты не оступишься — так и будет.

Энрика хотела спросить, что он имеет в виду, потому что слишком уж грязно прозвучал намек — так грязно, что о нем даже думать не хотелось. Но время Энрики закончилось.

— Лиза Руффини! — провозгласил Фабиано. — Каков твой выбор?

— Монастырь, синьор, — тихо сказала Лиза.

Ей досталась черная просвирка и улыбка Фабиано.

* * *

Выходя из церкви, Энрика с отвращением почувствовала, как дрожат ноги. Остановилась, пытаясь успокоиться, но коленки стали колотиться друг о друга — лучше идти. Лиза осталась в церкви получить монашеское одеяние, и некому было поддержать Энрику. Кроме одного человека, который подходил к ней, сияя добродушной улыбкой.

— Я уж думал, он там с вами окончание поста празднует, — сказал Рокко. — Ну чего? В работный дом собралась? К Диасколу такое счастье — выходи за меня замуж!

Ему пришлось подхватить Энрику, потому что она едва не рухнула.

— Эй, я понимаю, что ты рада, но прям тут на меня падать не надо! — Рокко, несмотря на браваду, все же чуть-чуть покраснел, придерживая Энрику за руки. — Я-то не против, да Фабиано разорется от зависти, еще удар хватит бедолагу. Нет, ты не подумай, — я всерьез. Ну как без тебя в этом городишке? Кто скрипировать будет?

— Чего делать? — Энрика даже трястись перестала.

— Ну, это… На скрипке играть.

Смешок вырвался против воли. «Скрипировать» — надо же… Зато полегчало. Теперь, наверное, можно и объясниться. Энрика подняла взгляд на доброе лицо Рокко и сказала:

— Сегодня я выйду замуж.

— Так, — кивнул Рокко. — Пока все правильно, но почему-то мне кажется, будто это не все.

— За Гиацинто.

Тишина. Рокко отпустил ее руки, стоял и смотрел непонимающим взглядом. Молчание длилось так долго, что Энрику пробрала дрожь — теперь от холода. Вынула шапку из кармана пальто, надела. Как Рокко-то не мерзнет? Хотя, мерзнет, конечно, вон уши какие красные… Красные, как шарфик, который вязала ночью. Вот он, в кармане. Прощальный подарок, совершенно нелепый и бессмысленный, будто перечеркивающий все, что было между ними.

— Гиацинто Моттола?

Энрика кивнула.

— Ты сейчас шутишь, да?

Мотнула головой.

— Рика, ты сбрендила? Выйти за сына Фабиано? — Рокко, казалось, поверить не мог. Энрика сжала в кармане теплый шарф, и ладонь Рокко тоже скользнула в карман, что-то стиснула.

— Так нужно, — твердо сказала Энрика. — Я не люблю его, ты не подумай…

— Вот уж чего никогда бы не подумал!

— … но это — единственный способ спасти нас от разорения.

Опять тишина. Стоят друг против друга, будто враги, готовые напасть, ударить, укусить.

— И как? — спросил Рокко. — Гиацинто подойдет к папе и попросит его сказать, что Дио начал обожать музыку? И сразу все кинутся к вам в мастерскую, в школу? Ты эту чушь с родителями обсуждала? Наверняка обсуждала… Нет, я поверить не могу! Это ведь чушь, Рика!

— А что мне еще делать? — крикнула она, будто оттолкнув Рокко голосом. Он отступил на шаг. — Так хоть какой-то шанс есть. А с тобой? Только и радости, что дурью маяться. Я до пятнадцатого колена перечислить могу своих предков, которые одной музыкой жили. И что теперь — все? Перечеркнуть, забыть, оставить?

— Рика… — Он протянул руку, но Энрика отдернулась. — Послушай… Это большая ошибка, серьезно. Я хорошо знаю Гиацинто, мы с ним, можно сказать, друзья…

— Чего? — фыркнула Энрика. — Впервые слышу!

— Потому что о некоторых вещах даже тебе слышать бы не стоило. Он не хороший человек, с какой стороны ни глянь. Если он согласился на брак с тобой — значит, что-то задумал. И, раз даже я не в курсе, значит, задумал что-то очень плохое. Подумай над тем, какую власть имеет муж над женой. Он сможет тебя бить, и никто ему слова не скажет, он… Да все, что угодно! Ты готова доверить ему свою жизнь? Не сходи с ума! Если бы я знал, что ты задумала такое…

— Что? Раньше бы подошел? — Энрика отвернулась. Там, дальше по дороге, стоят двое. Отсюда лиц не разобрать, но она знает, что это — отец и мать, ждут ее.

— Гораздо раньше!

— И все — чтобы меня, дуру, от Гиацинто спасти? Какие жертвы! Как благородно!

Глаза Рокко сделались круглыми.

— Рика, ты чего — вообще, что ли? Что плохого, если тебе пытаются помочь?

— А то, что не нужна я тебе — вот что! — крикнула она, чувствуя, что начинает плакать от собственной глупости. Слова даже в голове появиться не успевали — сразу как-то проскакивали на язык и летели в беззащитного Рокко: — Он ко мне хотя бы как к женщине относится, комплименты говорит. А от тебя только и слышишь: «дура», «сбрендила», «с ума сошла»! А чуть чего — сделал красивый жест, и я перед тобой на колени упасть должна?

— Так, все! — Рокко решительно махнул рукой, будто обрывая разговор. — Ты, дура, сбрендила окончательно, с ума сошла. Иди домой, остынь, потом поговорим. Меня где искать — знаешь.

— Да нужен ты мне!

— Не нужен — не ищи. Только одно запомни: красивых слов тебе и я могу наговорить, хоть ты от меня их и не ждешь. А в жизни важнее все-таки не слова, а поступки. Поэтому если тебя дурой зовут, да из пропасти вытаскивают — ты головой-то подумай! Может, не зря зовут? И не просто так вытаскивают?

— А я и без того — в пропасти! — кричала Энрика, спеша за уходящим Рокко. — Тебе-то что! Спрятался за своего колдуна — и горя не знаешь. Вас пальцем тронуть боятся. А моя жизнь?..

— Я тебе только что предложил жизнь ничуть не хуже, — бросил через плечо Рокко, даже не сбавив шага. — Красивых слов добавить?

— Моя жизнь — музыка!

— Ну и скрипируй себе на здоровье! Мне не помешаешь, а учителю вообще до звезды.

— Ты — бесчувственное, глупое, нелепое животное!

Рокко остановился, повернулся к Энрике.

— Чего?

— Чего слышал! Если бы ты хоть капельку меня любил, то понял бы! Я — жить хочу, творить! А ты мне что предлагаешь? Ничего.

Рокко не нашелся с ответом, и Энрика, обогнув его, двинулась к родителям. На середине пути наклонилась, зачерпнула свежего мягкого снежка и с силой протерла лицо, избавляясь от слез. Вот и прошло объяснение, да только камня с души отчего-то не свалилось. Наоборот — будто еще пару булыжников добавили.

— Как он? — спросила мама.

«Как он»! За него они беспокоятся, надо же! А она-то как? Ей сегодня в эту петлю лезть, она двух единственных друзей потеряла!

— Переживет, — буркнула Энрика и быстрым шагом пошла к дому. Больше колени не дрожали.

Глава 3

— Ну чего, женилку укоротили? — спросил Аргенто, спускаясь со второго этажа.

Колдун зевал и почесывал живот. Вообще, выглядел он затрапезно. В свободных штанах, похожих на пижамные, в тапочках и сорочке. Только ночного колпака не хватало. С кисточкой.

Рокко, кряхтя, разогнулся — он как раз закончил вычерчивать пентаграмму вокруг шкафа — и укоризненно посмотрел на Аргенто:

— Синьор учитель, ваши шутки не являются смешными.

— Была бы шутка, — зевнул колдун, критическим взглядом изучая плоды трудов Рокко. Пентаграмма удалась на славу — это Рокко сам понимал — а вот мусор он попросту распихал по сторонам и теперь волновался, не заставит ли колдун делать настоящую уборку.

Аргенто, похоже, вполне удовлетворился увиденным — трижды кивнул и перестал чесать живот.

— Приступим? — спросил Рокко, с осуждением глядя то на шкаф, то на учителя.

За окошком уже стемнело, день как-то незаметно закончился, и Энрика так и не пришла. Ну и Диаскол с ней, в самом деле. Свою голову не приставишь, как ни старайся. Да и когда эту пигалицу упертую получалось с пути свернуть? Упрется, как…

— Погодь, сейчас, — сказал колдун.

В дверь постучали. Аргенто лично откинул засов и впустил внутрь заснеженного мужичка со звенящим ящиком в руках.

— Ух! — выдохнул мужичок, поставив ящик на пол. — Ну и валит! Обратно бы доехать, дороги заметает — страсть.

И тут же исчез. Рокко присмотрелся к ящику — да, как и каждый год, бутылки игристого вина. Каких сказочных денег стоят колдуну эти «каникулы», — представить страшно.

— Ах! — вернулся мужичок со вторым ящиком.

— Ох! — внес третий.

— Синьор учитель, вам дурно не станет? — поинтересовался Рокко, но колдун его не удостоил ответом.

Аргенто повелел мужичку унести ящики в спальню и только после этого метнул холодный взгляд на Рокко:

— Так, теперь с тобой. Сидишь и делаешь состав от бодуна. И чтоб я тебя до утра не видел и не слышал. Поутру начинай продавать. Но по-тихому, осторожно. Пяток медяков с каждого. Усек?

— Усек, — вздохнул Рокко. — Думаете, пойдут? Фабиано…

— Фабиано — одно, новый год — другое, — оборвал его Аргенто. — Нагнали уже, поверь, а нынче ночью зальются — куда тому океану. А поутру — на службу. А там Ламберто и Фабиано присматриваться да принюхиваться будут. Кто с соображением — приползут к нам. А тут ты — с половничком. Спасибо вам, милейший, — сказал колдун спустившемуся мужичку и щедро отсыпал ему мелочи. — Приятных праздников!

Задвинув засов, Аргенто повернулся к Рокко с сияющими глазами. Будто ребенок, заждавшийся подарков. Только вот ни один ребенок не сможет скорчить такую злобную и одновременно веселую рожу. Рокко, содрогнувшись, бросил взгляд на часы на стене. Как раз сейчас молодняк в заброшенном кабаке соберется — подарками обмениваться… Эх, не успеть!.. В который уже раз он потрогал в кармане стеклянный шарик — и ему полегчало.

— По-ро-шок! — провозгласил Аргенто, беря с полки давешнюю коробочку. — Сейчас очень важно…

Забормотав совершенную невнятицу, колдун вытащил из коробочки мешочек и осторожно распустил на нем шпагат. Рокко, смирившись с неизбежным, взял со стола приготовленные заранее черные свечи, расставил их в углах пентаграммы и схватился за спички.

— Ополоумел?! — завопил колдун. — Оставь немедля!

Рокко про себя знал, что умом он, может, и не блещет, но вот понятливостью — вполне. Поэтому тут же спрятал коробок и сложил руки перед собой, всем видом изображая невинность и покорность.

Аргенто, привстав на цыпочки, достал с верхней полки тонкую лучинку. Подошел к Рокко, качая головой:

— Вот ничему-то ты не учишься. Ну? Вспомнишь хоть, что это?

— Щепа от гроба убийцы, — не задумываясь, сказал Рокко. — Да только чушь это все. Фабиано что, тоже у себя в церкви такое делает? Уверен, он там даже пентаграмму не вычерчивает. Загнал в шкаф — и…

— Фабиано пусть хоть на ушах пляшет. Мы по уму делать будем, у нас все серьезно.

Ну да, серьезно, подумал Рокко, поджигая лучину в подрагивающих от нетерпения руках колдуна. Фабиано сегодня через такой же шкаф Лизу в монастырь отправит — это так, детские игрушки. А вот у нас…

Аргенто со щепой начал зажигать свечи. Рокко, забрав у него сверток, опустился на колени перед шкафом, высыпал бурый порошок под него, осторожно подул, чтобы распространить ровным слоем, и отошел — его роль в ритуале закончилась.

Как только колдун поджег последнюю свечу, мигнули и погасли все лампы до единой. Волшебство началось. Рокко ощутил привычное покалывание на кончиках пальцев, волосы зашевелились на голове, будто ветерок поднялся, сердце мучительно сжалось.

— O, Diascol, magnus Dominus tenebrae! — заговорил колдун, стоя напротив шкафа с ритуальным стилетом в правой руке. — Nobis hac nocte ad flout leges vitam et mortem, vincere vires spatium et tempus!

Внезапным порывом ветра открыло окно. Створка ударилась в стену, разлетелось осколками стекло. Рокко подпрыгнул на месте, но смолчал. В комнату ворвался ледяной вихрь. Не тот живительный морозец, что щипал уши сегодня утром — замогильный холод, уничтожающий саму душу.

— Da nobis fortitudinem mutare consilium Dio causa ad curas corda nostra! — возвысил голос колдун.

Рокко стиснул зубы. Выстоять! Во что бы то ни стало — выстоять! Аргенто, его наставник, его учитель сейчас пропускает через себя такие страшные силы, что ему, сопляку, и не снились. Одно неверное слово, движение, действие, — и последствия будут ужасны. Ураган из преисподней сметет с лица земли городок Вирту, и долго еще путники будут удивляться, как в одну ночь он исчез, не оставив и следа.

Аргенто чиркнул лезвием по ладони левой руки, подождал, пока разрез заполнится кровью.

— Accipere cruenta offerens. — Рука колдуна дернулась, и брызги крови попали на дверцу шкафа. — Libero qui custoditus!

Кровь впиталась в черное дерево. Из щелей повалил дым, шкаф мелко задрожал, потом заходил ходуном. Почудилось пламя, пробивающееся из замочной скважины. Рокко, чтобы не начать молиться, принялся считать до ста, но сбился уже после десятка. Пол под ногами подпрыгнул, с потолка посыпалась какая-то шелуха. Воздух будто наполнился шепотками и смехом. Они уже близко. Вот-вот ритуал завершится…

— Sit eos hic veni, et jucundum oculis et lumbis! — кричал колдун, подняв руки. — Tres pulchra meretrix, tres whores, tres reprobari domina pertinentes ad Dio — venire!

Огонь черных свечей взметнулся, вспыхнула сама пентаграмма, и в призрачном зеленом свете нечеловеческого, неживого пламени Рокко разглядел струйку крови, текущую по старческому предплечью, подрагивающий в другой руке кинжал… Рокко всегда чтил учителя, но сейчас преисполнился истинным восхищением перед ним.

— Venit!

Человек, шагнувший в такие чудовищные пустоши запретных знаний, проклятых навыков и уцелевший, сохранивший разум… Можно ли представить кого-то более великого, сильного, могучего, отважного? Мысленно Рокко проклял себя за все те случаи досадного непослушания, за все резкие слова, которые думал или даже шептал за глаза про Аргенто. Глупый мальчишка! Каким был, таким и остался. Благодарным нужно быть, что такой человек тебя терпит!

— Venit! — гремел голос колдуна, заглушая рев зеленого пламени, окутавшего шкаф. — Venit! Venit! Venit!

Слепящая вспышка — и тьма, полная тьма. На мгновение Рокко испугался, что ритуал прошел неправильно, и Диаскол выбрался из заточения, одним махом уничтожив мир, опрокинув всех в небытие. Но тут же вспомнил памятку, вдолбленную ему в голову колдуном: «Если видишь тьму — это еще не ничто. Ничто — оно никакое. Ни светлое, ни темное. Узришь его единожды — лишишься и тех крох разума, которыми обладаешь».

Рокко осторожно тряхнул головой и, кажется, ощутил некоторые крохи разума. Да и темнота стала рассеиваться. Сами собой загорелись лампы, комната обрела прежний уютный и захламленный вид — все старания Рокко пошли прахом, потусторонний вихрь разметал мусор по полу.

— Окно, — пробормотал Рокко. — Надо заделать окно…

— Успеется. — Голос колдуна стал глуше. Немало сил потребовалось от него в этот раз. Еще в прошлом году Рокко боялся, что Аргенто не вынесет ритуала или его последствий. Но тогда обошлось. Обходилось пока что и сейчас, хотя последствия еще не явили себя. — Дверцу открой.

Аргенто оторвал от обшлага рукава полосу и замотал рану на ладони. Опустился на подскочивший услужливо стул — волшебством пропиталось все в доме, и даже Рокко сумел взглядом отбросить с пути наиболее серьезную кучу мусора.

Несмотря на холодок, сочащийся из разбитого окна, лоб колдуна усеивали бисеринки пота. Руки дрожали, но совсем немного. А уж лицо — и вовсе обычное. Надменное, злое. Выдержит, решил Рокко. Аргенто сильный, куда сильнее, чем, например, он. А старость для настоящего колдуна — это скорее хорошо.

Достав из кармана латунный ключ длиной с ладонь, Рокко шагнул к шкафу. Оттуда послышалась возня, но пока — ни слова. Должно быть, в себя приходят…

Вставив ключ в скважину, Рокко сосчитал до десяти и повернул. Едва успел убрать руку — дверь распахнулась.

— Рокко!!! — Три голоса зазвенели одновременно, и воздух наполнился смехом, криками, шуршанием юбок, звуками поцелуев. — Ты смотри, какой большой стал! А еще в прошлый раз совсем мальком был. Ах, кажется, только вчера… Тебе уже сколько лет? Еще не женился? А может…

— Отстаньте от меня, Диасколовы исчадия! — заорал Рокко, отбиваясь от трех восторженных девиц, выскочивших из шкафа. — Вон ваш хозяин, на него вешайтесь!

Упрашивать девушек не пришлось. Все трое повернулись к колдуну.

— Аргенто! — завизжали, бросившись к оскалившемуся старику. — Ну как ты тут без нас, соскучился? А уж мы-то как денечки считали! А ты дашь нам того вина, с пузыриками?..

Пока они по очереди мостились на колени к колдуну, скидывали шарфики, шляпки и осматривались, Рокко сходил к себе в кладовку, взял там подушку и попытался временно заткнуть ею разбитое окно. Сперва надо было вынуть из рамы осколки. Осторожно расшатывая их, он все косился на веселых девиц.

Вот эта белокурая прелесть с огромным бюстом — куда той подушке! — Аврора Донатони. Коротко остриженная брюнетка с ярко-голубыми глазами — Камилла Миланесе. А Лукреция Агостино остричься не успела — так и осталась с длиннющей, ниже пояса, русой косой, которую сейчас неспешно расплетала, напевая беззаботную песенку.

Им было восемнадцать лет, когда Рокко с Энрикой наряжали в лесу елку, и было восемнадцать сейчас. И будет столько же через сто лет, и через двести. Стараниями Аргенто Боселли, девушки проживали только один день в год, все остальное время проводя в пустоте и забвении. А началось все с Фабиано Моттолы.

В тот год он впервые обратился к колдуну за помощью — надо было как-то очень быстро и надежно отправлять пожелавших стать монахинями девушек в монастырь, находящийся в городе, до которого и за год на лошади не доедешь. Рокко тогда еще мало чего понимал, слышал обрывки разговоров. Но говорили долго и, наконец, сторговались на чем-то. Однако первая попытка окончилась провалом.

Возмущенные вопли Фабиано Рокко запомнил очень хорошо. Сразу три девушки, которых он попытался отправить, попросту исчезли. В шкафу их не оказалось, и, как сказал настоятель монастыря, беседу с которым через блюдо с яблочком организовал Аргенто, там они тоже не появились.

«Надо было по очереди, — спокойно пояснил тогда Аргенто. — Мы ведь обсуждали. А теперь — Диаскол знает, где они».

Что характерно — колдун не солгал. Где находятся три несостоявшиеся монахини — это знает только Диаскол. Однако раз в году они находятся здесь. В первый год девушки были тихи и напуганы. Аргенто тогда долго с ними разговаривал, что-то объяснял про какого-то дракона — Рокко так толком ничего и не понял, его постоянно отгоняли.

Уже на следующий год все ощутимо наладилось. Девушки повеселели и, как потом сообразил повзрослевший Рокко, отбросили всякие мысли о монастыре. А у Фабиано стали получаться перемещения других желающих, чем он бывал очень доволен. Пожалуй, увидеть Фабиано довольным можно лишь раз в году — первого января, когда очередная «возлюбленная Дио» отправлялась в монастырь.

— Ты чего в подушку пялишься, дуралей? — грянул над ухом Аргенто.

Рокко спохватился, что и впрямь застыл, глядя в заткнутое подушкой окно.

— Задумался, — сообщил он.

— Врет и не краснеет!

Повернувшись, Рокко исправил оплошность — покраснел. Но не от вранья. Колдун стоял, уперев руки в бока и выпрямившись во весь немалый рост, а на нем, смеясь, висели все три девицы, успевшие поскидывать лишние, на их взгляд, предметы одежды на пол.

— Праздновать! — хором потребовали они. — Давай скорее праздновать, противный колдун!

— Идем-идем, дорогие мои, — усмехнулся в ответ Аргенто. — Сейчас я вас отпраздную, как полагается. А ты…

— Да-да, отвар от бодуна, помню! — Рокко помахал бутылкой со святой водой.

— Это успеешь. Глянь, снегу-то неплохо подвалило. Сходи, что ли, каток людям заколдуй. Уж с водой-то управишься, неуч криворукий?

— Оно нам надо? — поморщился Рокко.

— А то нет? Нас, колдунов, должны бояться очень и любить немножко. Страху-то мы прилично нагоняем, но иногда надо и добро творить. Так что давай, дуй. И чтоб до полудня меня не беспокоил, а то я тебя в нужник превращу — рука не дрогнет! И ну-ка рожу кислую убрал! Опять пакость про меня подумал? Ух, негодяй!

— Аргенто! — воскликнула Аврора Донатони. — Не смей ругать мальчика! Он такой красивый.

— Такой хороший! — подхватила Камилла Миланесе. А Лукреция Агостино, тряхнув волосами, которые колыхнулись, подобно волнам, подмигнула Рокко:

— Ты приходи потом, как этот старый развратник захрапит. Поиграем во что-нибудь.

— Я те поиграю! — Аргенто тряхнул левой рукой, на которой висела Лукреция. — Ишь, игривая! Неча мне ученика с толку сбивать. Ты со мной сперва наиграйся — первая же в небытие запросишься.

Рокко проводил взглядом облепленного смеющимися девушками колдуна и покачал головой. Отчего так вдруг тяжко на сердце? Ах, да, Энрика… Н-да, неприятно получилось. Надо было вовсе молчать, не затевать разговора того дурацкого. А теперь…

— Не влюбился же, в самом-то деле? — строго спросил Рокко, глядя на подушку.

— Не, нормально, — ответил сам себе. — Только поругались зря. Надо помириться! А там и настроение подскочит.

И, вспомнив, что Энрика всегда очень любила кататься на коньках, Рокко улыбнулся. Схватил пару склянок, рассовал по карманам, повторил по книге несложные заклинания и, насвистывая, вышел из дома.

* * *

По традиции, как стемнеет, в канун нового года молодые люди собирались на посиделки. В этом году облюбовали заброшенный кабак. Вопреки чаяниям, запасов спиртного не обнаружили, но все равно вечер проходил весело. Несмотря на то и дело мелькавшую за окном фигуру Нильса Альтермана — неусыпный страж следил за порядком.

Большую часть времени он стоял спиной к кабаку и смотрел на звездное небо. Интересно, думал он, почему на небе ни тучки, а снег — валит и валит? Не то чудо, не то волшебство… От этой мысли Нильс содрогнулся. Ведь на родине никто не делал разницы между чудом и волшебством. Здесь же первое — проявление воли Дио, а второе — над ней надругательство. Но как разницу-то почуять простому человеку? Только и остается — сердце свое слушать. И хотя сердце сегодня все изнылось, глядя на звезды и кружащиеся снежные хлопья, Нильс улыбался. Чудо!

Так же падал снег и в тот день, когда он решился пойти против воли короля, против устава, против даже здравого смысла. Воспоминание нагнало тень на лицо Нильса. Тьма и холод, перепуганные глаза девушки, имя которой он заставил себя забыть. Бег через лес, яростный рев чудовища, не нашедшего жертвы… У Нильса было готово укрытие, но когда он из него выбрался утром и помог вылезти девушке, глазам его предстало ужасающее зрелище.

Дымящиеся руины домов, люди, потерянно бредущие по черному от копоти снегу. Плач и стон со всех сторон. А к нему уже спешит стража. И девушка — та, что всю ночь сбивчиво благодарила его, отскочила. «Зачем ты это сделал? — закричала она. — Что теперь со мной будет?»

Этого он не знал. Не знал даже, что будет теперь с ним. Ночью все казалось единственно правильным: нельзя позволить дракону сожрать ни в чем не повинную девушку! Но теперь закрались сомнения. Сомнения превратились в уверенность, когда на суде Нильсу озвучили страшные цифры — количество погибших.

«Вы раскаиваетесь в содеянном?» — спросил судья. Нильс раскаялся от всего сердца. Что он говорил — сам теперь не помнил, но, должно быть, речь прозвучала действительно жалко и прочувствованно — лик судьи смягчился. После долгих совещаний Нильсу вынесли приговор: изгнание.

Нильс вошел в шкаф, стоящий в потайном помещении за́мка, дверь за ним захлопнулась, сверкнула яркая вспышка, и следующим он увидел Фабиано Моттолу. «Как я понял, — холодно сказал тот, — теперь ты готов исполнять приказы и искупать вину?»

Так началась вторая жизнь Нильса Альтермана. Жизнь, которую он не собирался упускать. Диоугодная и праведная жизнь…

— Такой снегопад — предвестник больших перемен, — раздался рядом голосок.

Нильс был хорошим солдатом, он не умел вздрагивать. От неожиданности резко повернулся и скинул было с плеча карабин, но, заметив, кто с ним говорит, успел превратить это движение в нечто вроде подтягивания ремня.

— Синьорита Маззарини?

Энрика кивнула, глядя не на него, а на небо. Почудилось, нет ли — глаза ее как-то слишком уж влажно блестят. Нильс поежился. Бросил взгляд в ярко освещенное окно — там, внутри, все в полном порядке. Не пьют, не дерутся. Через пять минут можно будет заглянуть на всякий случай, но пока… Пока от него явно чего-то ждут.

— Могу быть чем-нибудь полезен? — спросил Нильс, исподлобья глядя на Энрику.

— У меня сегодня день рождения, — отозвалась девушка.

В вязаной шапочке, в сером пальто, сунув руки в карманы, она сейчас походила на замерзшую птичку, которую хотелось отогреть и накормить.

— Поздравляю, — пробормотал Нильс.

— Неужели не могут люди хотя бы этот, один день в году просто побыть рядом, просто поддержать? — Энрика не слушала его, говорила сама с собой. — Друзья называется…

Нильс еще раз взглянул в окно. Мог бы назвать по именам всех собравшихся. Парни, девушки… Не все пришли, конечно. Кто-то прихворнул и сидит дома, кто-то всегда чурался компаний — как, например, Гиацинто Моттола. Да ему бы и неприлично такое общество, сын жреца, как-никак. А еще не было Рокко, чему Нильс только радовался — без этого заводилы все гораздо спокойнее. Но Энрика, похоже, думала иначе.

— Я бы и взаправду лучше в работный дом ушла! — заговорила она уже громче. — В гробу я видала это замужество. Но если никак иначе! Почему он не понимает?

«И почему я все это выслушиваю? — терзался Нильс. — Не понимаю. Разу прежде словом не обмолвились, а тут — будто плотину прорвало».

— Синьор Алгиси причинил вам вред?

Энрика окинула взглядом Нильса, задержалась на его погонах и будто только сейчас сообразила, с кем говорит.

— Ничего он мне не причинил, кроме разочарования, — вздохнула, отворачиваясь. — Что за дурацкая такая страсть — кидаться спасать то, чего спасти не можешь? Какой смысл красть принцессу из башни, если не умеешь убить дракона?

Нильса бросило в жар. Приоткрыв рот, он смотрел на Энрику, и она ответила ему удивленным взглядом:

— Что? Что я сказала?

— Про дракона, — хрипло отозвался Нильс. — Откуда?!

— Ну… Сказки такие. Полно их. Дракон похищает принцессу, а потом приходит храбрый рыцарь, убивает дракона и спасает принцессу. Очень, по-моему, мудрые сказки — об ответственности. Да только из Рокко рыцарь такой…

Энрика вздохнула, опустила голову. Варежкой провела по глазам. Потом сняла варежки, сунула их в левый карман, из правого достала что-то ярко-красное.

— Вот! — развернула она шарфик. — Это — вам.

Почему-то все рефлексы разом изменили Нильсу, когда девушка, приподнявшись на цыпочки, накинула шарф ему на шею и быстро завязала простой узел. По черной шинели будто заструилась Алая Река из древней страшной сказки.

— Зачем? — изумился Нильс.

— Для теплоты, — сказала Энрика. — Там все подарками обмениваются, а вы тут стоите такой одинокий всегда… Праздник ведь. С новым годом! — И она впервые за весь разговор улыбнулась. — Завтра не станет Энрики Маззарини, будет Энрика Моттола. Хорошая девушка, которая не крадет таблички с названием улицы, играет только диоугодные мелодии. У нее много дел будет. Церковный хор учредить, учеников набрать, отцу подряд выхлопотать — орган в церкви настраивать. Фабиано в ножки поклониться, попросить, чтоб семью из дома не выгонял. — Энрика отвернулась, голос ее прерывался. — Вот она какая будет — Энрика Моттола! А вы… Вот посмотрите на этот шарфик и вспомните Энрику Маззарини, которая всем в этом городе поперек глотки встала. Потому что, видите ли, ей мастерство важнее, чем на коленях ползать и лбом об пол колотиться!

«Истерика, — грустно подумал Нильс. — Однако ж мне все равно полагается на ус мотать. Вон чего говорит-то… Но погоди! Неужели правда сегодня за Гиацинто выходит? Скрипачка — за сына жреца? И в тайне все до сих пор?»

Ох, как заныло у него сердце! Но почему, почему, Диаскол его раздери? Что за страшное предчувствие, почему кулаки сами собой сжимаются?

— Каток! — раздался в ночной тишине дикий вопль, и между Энрикой и Нильсом пробежал Бенедетто — пятнадцатилетний парень, который отчего-то задержался и не пришел на вечер подарков. Теперь он открыл дверь в кабак и заорал туда: — Колдуны каток залили! Бегом кататься!

Он тут же убежал, а вслед за ним из кабака рванула пестрая вопящая толпа. Нильс и Энрика прижались к стенам по разные стороны от входа. Когда пробежал последний человек, их взгляды встретились.

— Вы, наверное, туда же пойдете? — спросила Энрика.

— Разумеется. Мое дело сегодня — обеспечить порядок и безопасность.

— А как же ваши бравые ребята?

— Я позволил им побыть с семьями. Как знать — может, после полуночи придется работать. Праздник — время опасное.

— Ну, тогда проводите и меня!

Нильс опешил:

— Что сделать?

Энрика, уже шагнувшая вслед за унесшейся толпой, обернулась:

— Проводите! Ну, я тоже ведь часть этого города, хоть и не самая диоугодная. Обеспечьте мне безопасность и порядок, если вас не затруднит. — Она спрятала рот и нос за воротником пальто, спасаясь от мороза, усилившегося с наступлением темноты, и глухо добавила: — Вам ведь тоже, наверное, одиноко.

Они пошли вместе. Нильс бы добрался до площади с катком минуты за три-четыре, но с Энрикой плелись все десять, томясь тягостным молчанием.

— Гиацинто… — начал было Нильс, но Энрика его прервала:

— Не хочу про меня! Давайте про вас. Почему у вас нет жены? Неужели ни одна не согласилась?

Нильс обдумал вопрос, рассеянно теребя шарфик.

— Не спрашивал никого, — ответил он терпеливо ждущей Энрике. — Любви не было, так не из-за чего и жениться.

— Какой вы скучный — прямо как все, — вздохнула Энрика. — Любовь… Любовь — она у бездельников. А когда дело есть — не до любви, право слово.

— У меня было дело. Любви не помешало. Только вот с тех пор я и зарекся. Правильно ты говоришь — лучше делать то, чего от тебя Дио хочет, а все эти любови — ну их к Диасколу, один вред от них.

Во взгляде Энрики сверкнул интерес.

— А ты на самом деле другой, — сказала она, и Нильс вдруг сообразил, что они как-то незаметно перешли на «ты». — Значит, и любви не хочется, и без любви жениться противно?

Нильс кивнул.

— Эх, не в том мы мире родились, — засмеялась Энрика.

Теперь говорить приходилось громко — добрались до катка. Блестящее ледяное озерцо посреди центральной площади Вирту блестело в свете газовых фонарей, будто огромное зеркало. На нем уже не протолкнуться, а из в одночасье выросшего рядом домика с надписью «Коньки» выходили все новые желающие покататься.

— Надо работать, — извиняющимся тоном сказал Нильс.

— Спасибо за беседу, — кивнула Энрика и пошла, вздохнув, к домику.

— Синьорита Маззарини, — окликнул ее Нильс. Мог и хотел окликнуть по имени, но почуял нутром, что девчонке будет приятно услышать фамилию, которой она вот-вот лишится.

Она обернулась, вскинула голову, высвободив подбородок из-под воротника.

— Спасибо за подарок и — с праздниками вас! — Официальное обращение все-таки помешало удержать это зыбкое «ты». — Желаю в новом году счастья.

— Спасибо! — улыбнулась Энрика. — И вам того же. Да услышит Дио наши пожелания.

Когда она исчезла в дверях домика, Нильс еще несколько секунд стоял, глядя ей вслед, потом встрепенулся. Работать действительно нужно, на катке началось дикое столпотворение.

— Так, а ну — очистили пространство! — рявкнул Нильс. — Дайте сперва малышам покататься! Их уж скоро домой погонят — тогда и вам время будет. Ну? Мне что, два раза повторять? Я словами только один раз говорю, потом иначе объясняю!

* * *

— Нет-нет-нет, — качал головой Рокко, стоя за конторкой. — Я говорю — пять медяков за пару! Синьора Латтанци, уж вам ли прибедняться? Весь город знает, как вы «бедствуете». Либо отпускайте мальца на лед одного, либо — десять медяков, так-то.

Далила Латтанци, гневно сопя, высыпала в подставленную ладонь требуемую сумму, но не удержалась от замечания:

— Не надо, молодой человек, завидовать! Богат тот, кто экономить умеет.

— Было б что экономить — все бы экономили. Да, народ?

Народ, столпившийся в крохотном помещеньице, поддержал Рокко дружным гулом. Далила, тут же умолкнув, взяла коньки, протянутые Рокко, и поспешила удалиться. А к конторке уже протиснулась следующая желающая.

— Куда без очереди? — прикрикнул Рокко. — Самая умная, что ли?.. А, это ты? Заходи. — Он открыл дверцу и впустил за конторку Энрику. Она быстро проскользнула к нему, увернувшись от брызжущего искрами света шарика — их штук десять летало по комнате, светло было как днем. Прикрыв дверку, Рокко бросил незаметный взгляд на безымянный палец левой руки Энрики. И вздохнул с облегчением.

Передавая следующую пару коньков, Рокко про себя отметил, что все вроде бы вернулось на круги своя, и улыбнулся. Тут же Энрика заговорила ему на ухо:

— Ты надолго тут?

— Сейчас уйдем, только штуковину одну устрою.

Рокко провел рукой над банкой с мелочью, потом сделал несколько пассов перед стойкой с коньками и повернулся к очереди:

— Мне нужно отойти по важному делу. Коньки берем сами, пять монет за пару. Кто попытается обмануть — у того руки отсохнут, я предупредил. Подлечить потом — подлечим, но это уже сотня медяков, она же — серебряная. Кто выгоду считать не умеет — у соседей спрашивайте.

Рокко взял со стойки две пары коньков и, подхватив Энрику под руку, вытащил ее наружу, выставленным вперед локтем расталкивая людей. Оказавшись на улице, они направились к длинной скамье перед катком. Нильс уже успел всех организовать. По льду смешно ковыляли малыши, поддерживаемые родителями, а молодежь стояла вокруг и беззлобно смеялась.

— Ну что, синьора Моттола, не изволили передумать? — нарушил молчание Рокко, усаживая Энрику на скамью.

— Отстань, а? — взмолилась Энрика. — Ну чего ты как этот? Без того тошно, ты еще…

— Извини, — невозмутимо отозвался Рокко. Присев на корточки, он распускал шнурки на ее ботиночках. — Мне, поверь, не все равно, вот и беспокоюсь. Так, просто, на всякий случай замечу — хочешь, слушай, а хочешь — мимо ушей пропускай. Работу поменять всегда можно. Денег на кусок хлеба раздобыть — не велика проблема. А вот муж — это всерьез и надолго.

Энрика отрешенно смотрела на его руки, ловкие пальцы, развязывающие узел. Потом дернулась, спрятала ногу под скамейку.

— Что ты делаешь? Перестань. Увидит кто…

Пожав плечами, Рокко сел рядом, занялся своими шнурками. Каток шумел за спиной, а перед глазами — пустынная часть площади, даже фонари не горят.

— Дело не в деньгах и не в работе, — говорила Энрика, натягивая коньки. — Как ты-то этого не понимаешь?

— Да я-то все понимаю, — попытался заверить ее Рокко. — Только…

— Нет, ничего ты не понимаешь! — упиралась Энрика. — Этот человек уничтожил смысл моей жизни! Просто так, из вредности.

— Так ты отомстить хочешь? — Рокко ухмыльнулся. По части «отомстить» у него имелся богатый арсенал колдовских средств.

От него не укрылась заминка Энрики. Девушка задумалась. И ответ прозвучал неуверенно:

— Нет… Зачем сразу «отомстить»? Вернуть свое. Ох… Пятнадцать минут еще. — Она устремила взгляд на часовую башню, возвышающуюся над площадью. Без пятнадцати десять. Ровно в десять детишек погонят домой. К одиннадцати разойдутся и взрослые. В полночь каждый поднимет у себя дома бокал сока, съест вожделенный кусок жареного мяса и ляжет спать. Такой вот веселый праздник. Хвала Фабиано.

— Колдун говорит, если что твое — этого никто и никогда отнять не может, — произнес Рокко, хмурясь и хлопая себя по карманам.

— А ты его слушаешь, да? — фыркнула Энрика.

В ответном взгляде Рокко смеха не было, и девушка прикусила язычок.

— Всю жизнь слушаю. Пустых слов он не говорит. И, хотя между нами существуют определенные… А, вот!

Тут же позабыв о разговоре, Рокко показал Энрике пузырек с прозрачной жидкостью.

— Вода? — Энрика склонила голову, рассматривая.

— Ну не простая же!

Рокко бросил пузырек перед собой и, когда тот коснулся снега, щелкнул пальцами. Энрика вскрикнула — перед ней в мгновение ока раскинулось ледяное поле. Огромный гладкий каток, вокруг которого зажглись фонари.

— Погнали, пока остальные не прочухали? — улыбнулся Рокко.

Две ловкие фигуры заскользили, завертелись по блестящему твердому озеру. Энрика смеялась, позабыв обо всех своих бедах, и Рокко, ловя взглядом ее раскрасневшееся лицо, молча радовался.

— Послушай, — сказал он, схватив за руку проезжавшую мимо Энрику. — Давай утренний разговор закончим?

Помрачнела.

— Может, не надо? Все ведь ясно…

— Не все. — Вместе они покатили дальше, держась за руки. — Ты не думай, я тебе в любви до гроба признаваться не собирался.

— Ох! — вырвался у Энрики вздох облегчения. — Слава Дио! Я всю ночь думала, как бы тебе сказать, что мы — друзья и только.

— Об том и толкую, — кивнул Рокко. — Ума ты не великого, над простыми вещами це́лую ночь думаешь, а как что сложное решить — так рубишь с плеча. Все вы, Маззарини, такие. Я тебе что предлагал? Замуж за меня выйти. Я тут ни перед кем не расшаркиваюсь — и ты не будешь. Совсем другое отношение. И на скрипке — хоть в пост играй, слова никто не скажет.

— Я-то, коли захочу, и в церкви сыграю! — Энрика махнула рукой, будто ведя смычок по струнам. Или отрубая голову невидимому врагу. — Тут не все так просто. Город…

— Никто за тобой не пойдет, — тихо оборвал ее Рокко. — Давай начистоту. Фабиано дал возможность честно на кусок хлеба зарабатывать, вернул в Вирту покой и безопасность. Для людей это важно, а не музыка. Надо было раньше с тобой поговорить, да я думал, ты и так поймешь… Теперь времени мало. Брак с Гиацинто не поможет тебе ничем. Ты не успеешь оглянуться, а жизнь превратится в ничто. Если не хочешь за меня замуж — иди лучше в работный дом, от всей души советую. Там я, по крайней мере, не увижу, как ты в колоду безмозглую превращаешься.

Он видел на ее лице следы внутренней борьбы, но понимал, что борьба идет не там, где должна бы. Энрика просто ищет слова, чтобы скрыть обиду и досаду на него. Рокко вздохнул украдкой. Ну не получается у него говорить убедительно, увы… Ладно, пусть уж делает, что хочет. Авось, милостью Дио, как-нибудь и пронесет.

— Каток! Новый каток! — поднялся вопль.

— Поперло, — зевнул Рокко, увлекая Энрику к дальнему краю озерца. — Не бери в голову, все, закрыли тему. Ты сказала, я сказал. Не будем ссориться. Праздник все же…

Он вновь вспомнил о подарке, лежащем в кармане куртки, но не решился достать. Как-то жалко будет выглядеть. Лучше завтра. В честь, скажем, замужества.

Энрика, остановившись, обняла его за шею.

— Скажи мне что-нибудь ободряющее, — ворвался в ухо жаркий шепот. — Что меня все будто на похороны отправляют? Говорят, некоторые замуж с радостью идут…

Рокко похлопал подругу по спине:

— Синьора Моттола, все у вас будет — лучше не придумаешь… Какой ужас!

Энрика вздрогнула.

— Что? Что такое?

Не отпуская ее, Рокко ловким движением развернулся.

— Не могу на это смотреть. Ничего страшнее в жизни не видел. Ты видишь? Видишь?!

— Да что? — недоумевала Энрика.

— Нильса!

Страж порядка, сунув руки в карманы шинели, обходил по кругу новый каток, который уже заполонили юноши и девушки.

— Вижу. И…

— Шарф! — простонал Рокко. — Где он откопал такую отвратительную вульгарщину? Мало того что цвет девчачий, так еще и на таком здоровяке смотрится… Ужасно!

Почему-то Энрика напряглась в его объятиях, но тут же расслабилась. Засмеялась.

— А еще на нас с завистью смотрит Ламберто, — сказал Рокко. — Все, хватит руки распускать, отпрыгни-ка. А то ишь — как обниматься, так со мной, а как замуж, так за…

— Эй, Рокко! Да ты, никак, возлюбленную у меня отбить собрался?

Энрика скользнула в сторону от Рокко и нашла взглядом улыбающегося Гиацинто. Все в том же безукоризненном глухом пальто он стоял чуть поодаль. На ногах у него коньки — свои, не напрокат взятые. Вот он властно вытянул руку, и Энрика подъехала к нему, взяла ладонь.

— С праздничком, Гиацинто, — мрачно сказал Рокко. — Что ж не рассказал? Я бы вам подарок приготовил.

— Взаимно, Рокко. — Холода в голосе Гиацинто ничуть не меньше. Кажется, даже пар изо рта не идет. — Нам и без подарков хорошо будет. Да, любовь моя?

Энрика, покраснев, что-то забормотала. Жалкое зрелище… Рокко поморщился.

— Можно тебя на два слова, Гиацинто?

Сын жреца приподнял бровь. До какой же степени у него каждое движение — будто нарисовано! Даже мерзко.

Гиацинто повернулся к Энрике:

— Подожди меня немного, любовь моя. Я скоро.

Он приподнял ее голову за подбородок, поцеловал в щеку, и коньки будто сами по себе двинулись в сторону Рокко, унося монолитную фигуру владельца.

Убедившись, что Энрика не услышит разговора, Рокко негромко сказал:

— Ты что задумал, а?

— Жениться. А почему тебя это смущает? — Как же сильно хотелось Рокко одним ударом сбить с его лица улыбку! А лучше не одним…

— Потому что ты нашел единственную девушку, которая тебе на пушечный выстрел не нужна, вот почему.

— Ну, зато я ей нужен, — пожал плечами Гиацинто. — У тебя все?

— Нет, не все. — Рокко покачал головой. — Если думаешь, это тебе игрушечки, как в наших с тобой делишках, то жестоко ошибаешься. Узнаю, что она несчастна, — тебе конец. Понял?

Гиацинто изменился в лице, теперь лоб его прочертила складка — как у отца в минуты гнева.

— Тебе сколько повторять, чтобы про наши дела в Вирту — ни слова? — прошипел он, оглядываясь.

Рокко что есть силы сжал в кармане стеклянный шарик:

— Ты меня не пугай, жречонок. Нечем. Позаботься лучше о том, чтобы стать хорошим мужем. А еще лучше — отступись. И все будет замечательно, у всех нас.

Складка на лбу Гиацинто разгладилась. Губы изогнулись в отвратительной ухмылке, от которой Рокко передернуло.

— Что ж, я прислушаюсь к твоим словам и самым тщательным образом их обдумаю. Спасибо за беседу, Рокко. Желаю счастья в новом году.

— Счастья, — буркнул Рокко, провожая взглядом кружащуюся такую нелепую, невообразимую пару. — Мне и в старом неплохо было. Шел бы ты, со своими пожеланиями…

Часы над площадью пробили десять раз, и родители потащили домой разыгравшихся детей. Рокко, насвистывая, направился в домик с надписью «Коньки» — подсчитать прибыль. По всему, колдун должен быть доволен. Хотя он и без того сейчас явно не грустит.

Глава 4

Минуты тянулись, как мед, а час пролетел незаметно. Вот и одиннадцать. Энрика с недоумением смотрела на циферблат. Может, сломались? Но нет — вот доносится с площади бой больших часов. Раз, два, три… Одиннадцать ударов насчитала.

— Пойдем, пожалуй? — Герландо поднялся из-за стола с небогатым угощением и повлек за собой Агату.

Праздничный ужин прошел в напряженном молчании. Да и что в нем было праздничного? Три куриных крылышка? Все, что смогли себе позволить.

— Удачи тебе, дочка. — Агата склонилась над Энрикой, поцеловала ее в макушку — больно уж низко наклонила та голову, и лица не увидеть — и шепотом добавила: — Не бойся ничего. Ты станешь прекрасной женой, и все у нас будет замечательно.

Родители удалились наверх, в свою спальню, а Энрика все сидела, водя пальцем по столу. Внутри все сжалось, заледенело. Кажется, тронь кто — взорвется, рассыплется.

Энрика сорвалась с места, подбежала к оставленной в музыкальном классе скрипке, схватила ее, подняла смычок — и замерла. Тихо. Ни звука в ночи. Зачем все портить, зачем мешать людям, нарушать покой? Рука со смычком опустилась. Поникла скрипка.

— Рокко был прав, — прошептала Энрика. — Я уже сдаюсь…

Захотелось плюнуть на все и бежать, бежать к нему, согласиться и связать жизнь с человеком, которого, по крайней мере, понимаешь! Только вот ноги никуда не побежали. Они понесли Энрику обратно за стол, к окошку, смотрящему в снежную ночь. За окошком — дом Лизы Руффини. Скоро она выйдет оттуда и направится в церковь. У нее — свой путь. У Энрики — свой. Она его сама выбрала и отступать не собирается!

Энрика сложила руки на столе, опустила на них голову и закрыла глаза. Чтобы успокоить мятущееся сердце, попробовала представить будущее. Месяц-другой, конечно, привыкать придется, осваиваться. Жить в доме Моттолы… Бр-р-р! Представить страшно, но ничего. Шаг за шагом — а там и само все покатится.

Придется как-то угодить свекру. Перестать морщиться и плеваться при виде его толстой морды. Улыбаться миленько, слова говорить правильные, в церковь каждый день ходить, да молитвы честно читать.

Уж из дома-то семью точно не выгонят, это ж скандал на весь город! Каких бы новшеств Фабиано ни придумывал, а за родню тут всегда крепко держались. И если кто родственника обидел, тому не поздоровится.

Пока Энрика слабо представляла, как именно собирается вернуть музыку в город. Знала лишь одно: нужно заставить Фабиано полюбить музыку! Если Гиацинто почему-то нравится ее игра, то и ему понравится!

«Нравится ли?» — задумалась Энрика и вспомнила утреннюю встречу с женихом. «Уже пиликаешь?» — спросил он. Разве так говорят, когда нравится, когда… когда любишь? Словно воочию увидела она Гиацинто, в его неизменном пальто, за которым, как иногда кажется, — какая-то сплошная порода, а не человеческое тело.

«Увидишь ты его человеческое тело, — подумала вдруг Энрика, да таким мерзким мысленным голосом, что сама содрогнулась. — Может, уже сегодня». Только лишь попыталась вообразить брачную ночь — в глазах сделалось темнее, чем на улице.

— Ну а что же мне делать? — шепнула Энрика, закрыв глаза. — Правда — к Рокко бежать? Сыну жреца отказать? Точно из дома выкинут, и куда мы? К колдуну ютиться? То-то он обрадуется, нечего сказать! Нет… Хватит, Рика. Забудь про страх. Забудь про гордость. Знаешь, что должна делать, — вот берись и делай.

Она тихо заплакала, а потом задремала, измотанная треволнениями дня. Не заметила, как приоткрылось окошко от порыва ветра, как погасли свечи. Холод только укрепил ее сон, заставил кутаться в него, как в одеяло.

Энрике привиделся оркестр. Огромный оркестр: золотятся трубы, поблескивают лаком контрабасы и виолончели, высится пюпитр с нотами. Только никого нет, пусто. Инструменты лежат, позабытые, ненужные, и только Энрика стоит со скрипкой. Смотрит на все это богатство.

«Давай, пиликай!» — раздается голос сзади.

Энрика поворачивается и видит большой зрительный зал, но все места пустуют. Только на одном сидит, зевая, Гиацинто и придирчиво рассматривает ногти на правой руке. Кажется, вот-вот пилочку достанет…

«Ну же, пиликай! — повторяет он и смотрит на Энрику. — Ты ведь этого от меня хотела?»

Энрика понимает, что она в церкви. Стоит посреди алтаря. Не по себе становится. Пусто, страшно, а взгляд Дио сверлит спину.

Энрика поднимает скрипку, пальцы сжимают струны, скользит смычок… И ни звука. Тишина со всех сторон давит, сжимает инструмент. И скрипка кажется мертвой, безжизненной. Энрика играет изо всех сил, от звука уже должны вылетать стекла и рушиться стены, но слышит только тишину. Даже своего дыхания не различить.

— Рокко, — прошептала Энрика. — Прости…

— Рокко-то, может, и простит, — послышался издевательский голос. — А вот я за своих — со свету сживаю.

Будто толкнули. Энрика подпрыгнула, разом вынырнув из сна с гулко и часто колотящимся сердцем, выпученными глазами, бестолково глядящими в темноту. До чего же холодно! Даже на столе снег лежит.

Взгляд Энрики метнулся к окну, и крик едва не сорвался с губ — на подоконник с той стороны облокотилась Ванесса Боселли. Энрика узнала ее по горящим недобрым огоньком глазам, по пышной прическе.

— Ты? — выдохнула она.

— Я! — крикнула Ванесса и, рассмеявшись, сделала сальто назад. — Поздравь меня, я замуж вышла! Вот, гляди! — Она вновь подскочила к окну и сунула левую ладонь под нос Энрике.

— Поздравляю, — пролепетала та, разглядев тускло блеснувший золотом ободок.

Двор освещали два уличных фонарика, но Ванесса, видно, добавила к ним какого-то колдовского света. Ее рыжие волосы, казалось, горели, когда она заходилась ужасающим смехом.

— Раз! — крикнула она и одним прыжком взлетела на забор, где замерла, балансируя руками. — Два! Три! Четыре!

Что она считает? Зачем так кричит страшно? Энрика никак не могла унять сердце. Дрожа от страха и холода, негнущимися пальцами пыталась схватить ставень, но — тщетно.

И вдруг ее осенило: Ванесса считает удары часов!

Взгляд устремился к настенным часам, но те тонут во мраке. Сколько же? Одиннадцать, должно быть. Нет, одиннадцать уже было. Значит… Значит…

— Десять! — визжала Ванесса. — Одиннадцать!

Она замолчала, и в тишине Энрика услышала двенадцатый удар. Кровь отхлынула от лица, ноги подкосились, и она вновь упала на стул. Как же так? Что же теперь… Почему?!

Скрипнула калитка, во двор вошел Гиацинто. Такой же, как обычно, — черное пальто и снисходительная улыбка.

— Ты опоздал, — выдохнула Энрика.

— Нет, — покачал головой Гиацинто. — Это ты опоздала.

Руку пронзила боль. Подняв запястье к лицу, Энрика увидела расползающееся черное пятнышко. Это еще что такое?!

— Приятной казни, скрипелка! — крикнула Ванесса, спрыгнув с забора. Гиацинто небрежным жестом взял ее под руку, и на его пальце тоже сверкнуло кольцо. — Не надо было моего братца обижать. Идешь против семьи Боселли — значит, совсем в голове пусто.

— Я никогда не обижала Рокко! — закричала Энрика, опять вскакивая. Чем дальше — тем страшнее, непонятней делалось. Может, это еще сон?

— А кто с ним с самого детства по лесам бегал, а как замуж — так за другого? — прищурилась Ванесса. — Он-то, может, и смолчит, а я — ведьма страшная, ничего не прощаю!

— Мы с ним просто дружили, — прошептала Энрика.

— Мальчик и девочка? Ха! Какие еще сказки знаешь, смертница?

Но Энрика больше не смотрела на нее. Протянула руки к Гиацинто, недоумевая, прося разъяснений.

— А я, — сказал он, — очень не люблю, когда меня используют, чтобы подобраться к отцу. Прощай, Рика. Мне тебя будет не хватать. Сыграй. Сыграй, пока время не вышло. Реквием Энрики Маззарини! Исполняется в первый и последний раз!

* * *

Новый год Нильс Альтерман встретил в горячем источнике под открытым небом. Удивительное это было ощущение — холодный воздух и горячая вода, от которой столбом поднимается пар. Нильс лежал, раскинув руки по гладким камням, которыми выложили край источника, и наслаждался одиночеством и покоем.

В городе, где Нильс родился, климат посерьезнее, чем в Вирту, зимы не идут ни в какое сравнение. Здесь Нильс мог ходить всю зиму в летней одежде, но предпочитал не смущать жителей. Он вообще предпочитал не выделяться. Только изредка позволял себе такое вот расслабление. Местные зимой к источнику не подходили, не понимая, как можно принимать ванну в мороз. А Нильс не мог понять, что хорошего в том, чтобы лезть в горячую воду жарким летом. Летом он предпочитал обливаться холодной водой из колодца.

Далеко-далеко начали бить часы, и Нильс вздохнул. Еще чуть-чуть, и пора вылезать. Подойдут карабинеры, Ламберто… Сегодня днем все было спокойно, ничто не предвещало неприятностей, и Нильс полагал, что так оно и пойдет. Еще один мирный день в диоугодном городке Вирту. Который с восходом солнца станет еще более диоугодным.

Энрика Маззарини выходит замуж за Гиацинто Моттолу. Нильс всеми силами гнал прочь мысли о нелепости этого брака. Говорил себе, что решение верное, что строптивой девчонке нужна острастка, и флегматичный Гиацинто — то, что нужно. А близость Фабиано поможет Энрике проникнуться идеалами веры. И она исчезнет из поля зрения Нильса, превратится в заботу своего мужа, а не городских властей.

— И прекрасно, — прошептал Нильс в звездное небо.

Снежинки, кружась, превращались в капельки прежде, чем достигали поверхности воды. Будто моросит легкий дождик.

Бой часов окончился с двенадцатым ударом. Наступил новый год и, после недолгого затишья, Нильс услышал поскрипывание снега. Он узнал эти мелкие вкрадчивые шажки, обладателя которых втайне презирал. Ламберто. Младший жрец относился к той породе людей, которые могут пролезть куда угодно, зацепиться и держаться, несмотря ни на какие бури. Скользкие, льстивые, наглые, расчетливые. На родине Нильса таких не любили. Но Вирту отличался от Ластера, и далеко не всегда в лучшую сторону.

Вздохнув, Нильс поднялся, расправил плечи и замер, позволяя воде стечь.

— О, Дио всемогущий! — послышался сзади возглас. — Синьор Альтерман, прошу вас, прикройтесь!

— Синьор Ламберто, — ухмыльнулся Нильс, — отвернитесь. Потому что я сейчас — повернусь.

Растираясь полотенцем, Нильс заметил, что жрец и вправду отвернулся. В Ластере его бы за это подняли на смех, но здесь неуместная стыдливость в порядке вещей. Нильс неспешно облачился в форму и, поколебавшись, повязал на шею алый шарф — подарок Энрики. Праздник все-таки, можно и отойти немного от должностной инструкции.

— Ну и? — привлек Нильс внимание Ламберто. — Чем займемся?

Ламберто скосил взгляд и, убедившись, что палач одет, повернулся полностью. В его руках Нильс заметил широкий футляр из черной кожи. Судя по всему — увесистый. Ламберто то и дело его подбрасывал и перехватывал.

— Энрикой Маззарини, — оскалился младший жрец. — Скрипачка. Разболтала, что выходит замуж, но не вышла.

Нильс, храня каменное выражение лица, двинулся к городу. Два шага по теплым камням, потом подошвы сапог опустились в снег. Прощай, горячий источник.

— Вот как, — сказал Нильс, поднимаясь на пригорок. — Грустно слышать.

Внизу, увидев его, вытянулись по стойке смирно подчиненные — Армелло, Эдуардо, Томмасо. Последний держал карабин Нильса.

— Еще как грустно! — Ламберто семенил рядом, отчаянно пытаясь зачем-то заглянуть в лицо Нильсу. — Верховный жрец ожидал ее в церкви до полуночи, но — тщетно. На что надеялась — непонятно. Бедная, глупая Энрика…

Сочувствия в голосе Ламберто не слышалось ни на грамм, и Нильсу захотелось ударить его наотмашь. Одно движение рукой — и конец этому червю. Конец данному Дио шансу…

— Ладно, — сказал Нильс, подходя к своим и отвечая на их молчаливые приветствия. — Значит, оформляем нарушение, ведем в церковь и…

— Нет-нет, в церкви кровь ни к чему, все закончится на месте, — поспешил прервать его Ламберто.

Нильс, взявшись за цевье карабина, замер. Медленно повернулся к жрецу, который одарил его противной улыбочкой.

— Какая кровь? Вы о чем?

— Об Энрике Маззарини, которую вы должны казнить.

Нильс перевел взгляд на карабинеров. Судя по их опешившим лицам, ребята не знали ничего.

— С каких пор мы казним за то, что девушка не вышла замуж?

— О, нет-нет, — покачал головой Ламберто. — Если бы она просто не вышла замуж — это одно, тогда у нее был бы выбор — монастырь или работный дом. Но Энрику уличили в разврате, и теперь Дио ждет ее душу, чтобы очистить и воплотить в другой форме.

Справившись с волнением, Нильс повесил на плечо карабин.

— Энрику Маззарини — в разврате? — усомнился он. — И что же послужило причиной?

— В книге законов Дио, — принялся говорить наставительным тоном Ламберто, — сказано, что любая близость с мужчиной по достижении восемнадцати лет является развратом, исключая близость мужа с женой. Для того чтобы засвидетельствовать разврат, нужны показания двух уважаемых членов поселения. Двое человек видели, как Энрика обнималась с молодым человеком. Это еще полбеды, самое скверное, что молодой человек — ученик колдуна, закоренелый грешник!

— Закоренелый грешник, который служит Дио и является полноправным гражданином Вирту, — осадил жреца Нильс. — Не нужно приплетать лишнего. И кто же свидетельствовал?

Он уже шагал по колее, протоптанной им самим, карабинерами и Ламберто. До Вирту — минут пять. До дома Энрики — десять, если быстрым шагом. Но Нильс не торопился, а карабинеры так и вовсе спотыкались на каждом шагу.

— Хоть это и не ваше дело, — пыхтел Ламберто, увязая в снегу, чтобы двигаться рядом с Нильсом, — отвечу: лично я и Гиацинто Моттола.

Нильс остановился.

— Гиацинто Моттола свидетельствовал против Энрики Маззарини?

— Ну да. А почему это вас удивляет?

— Потому что они собирались пожениться.

— Что?! — Ламберто подпрыгнул. — Сын верховного жреца и грешница, осмелившаяся смеяться над истинной верой? Это какая-то глупая шутка, синьор Альтерман! Синьор Гиацинто сегодня действительно женился, но отнюдь не на Энрике Маззарини. Его избранница — Ванесса, урожденная Боселли!

Эта ночь, казалось, никогда не прекратит удивлять Нильса. Он смотрел на Ламберто, приоткрыв рот.

— Что? Сын жреца — на ведьме?!

— О, нет-нет, синьор Альтерман, — помахал пальцем Ламберто, радующийся остановке. — На благочестивой девушке, которая чудом сохранила приверженность Дио в греховном гнезде колдуна!

Нильс покачал головой.

— Ясно. Ванесса — единственная наследница колдуна. Когда старик умрет или отдалится от дел, Фабиано получит полную власть над городом, так? Духовную и колдовскую.

— Синьор Альтерман! — покачал головой Ламберто. — Мне не нравится ваш тон!

— Да мне вообще ваш голос не нравится. И внешность. Манера говорить и двигаться. Запах.

Ламберто пятился в сугробы, выпучив глаза, а Нильс вдруг почувствовал такую силу, какой не ощущал уже очень давно. Рядом с ним, безмолвные, но решительные, стояли карабинеры, готовые по команде превратить Ламберто в решето.

— С-с-синьор Альтерман, — пролепетал Ламберто. — Вы… Не надо делать того, о чем пожалеете!

— Что же вас напугало, младший жрец? — Нильс наклонил голову, будто пытаясь рассмотреть Ламберто под другим углом. — Неужто я произнес угрозу или оскорбление? Наши симпатии не зависят от нас, и, коли уж вы затеяли высказывать их, я просто поддерживаю беседу. Ну что же вы зашли в такой глубокий сугроб? Снег набился в ваши красивые ботиночки, промокли ваши кружевные носочки. Если вы простудитесь и церковь лишится вашего присутствия хоть на несколько дней — это будет невосполнимая утрата. А если заболеете чем-то серьезным?

Ламберто обернулся. За спиной — снежное поле. Впереди — четверо вооруженных мужчин.

— Синьор Альтерман, — прохрипел Ламберто. — Я не смогу отменить свидетельство.

— Почему же? — ласково спросил Нильс. — Я просто спрашиваю, это ведь обычный разговор, так?

— Разумеется. Но свидетельство записано в книгу Дио, и теперь это не мирское дело, а церковное. На запястье Энрики Маззарини появилась черная метка, и тот, кто дал обет служения, должен исполнить долг. Вы, синьор Альтерман. Вы служите палачом, вы в этом поклялись. Что бы вы ни думали обо всем происходящем, но такова воля Дио. Вы же не станете противиться?

Нильс молча смотрел в перепуганные глаза Ламберто. Вот он, момент выбора. Идти ли дальше по пути, предначертанном Дио, или повторить ошибку? Рев дракона, дымящиеся руины, ненавидящий взгляд девушки и крик: «Зачем? Зачем ты это сделал?!»

Словно прочтя мысли Нильса, Ламберто сказал окрепшим голосом:

— Вы уже делали неверный выбор, синьор Альтерман. Дио, в его великой мудрости, испытывает вас вновь. Докажите свою преданность ему. Смирите неуместную гордыню. Вы, я, Фабиано, ваши подчиненные, — все мы лишь инструменты в руках Дио, и чем меньше строптивости проявляем, тем лучше служим ему.

Нильс молчал, зная, что выбор уже сделан, и его прочли все — и карабинеры, и жрец. Ламберто шагнул навстречу, приподнял и бросил футляр. Нильс его поймал и ощупал. Теперь не осталось сомнений — внутри находилась переносная гильотина.

— Синьор капитан, — прошептал Томмасо. — Да неужели мы…

— Закон должен соблюдаться, — оборвал его Нильс. — Если не можешь служить закону — сдай оружие и уходи.

Он повернулся на резкое движение подчиненного. Томмасо держал в руках карабин, и глаза его горели недобрым огнем.

— Палач здесь — я, — тихо сказал Нильс. — Вам не нужно будет даже смотреть. Просто находиться рядом и обеспечивать безопасность. Исполнение приговора засвидетельствует Ламберто.

— Обеспечивать безопасность? — процедил сквозь зубы Томмасо. — Это родителям ее, что ли, руки выкручивать?

— Не можешь — сдай оружие.

Руки Томмасо дрогнули. Казалось, вот-вот он отдаст карабин, развернется и уйдет. Но нет. Карабин вернулся на плечо, взгляд опустился.

— Ну? — оскалился приблизившийся Ламберто. — Идем исполнять волю Дио?

* * *

Состав от похмелья на основе святой воды требовал сосредоточенности и скрупулезности в отвешивании ингредиентов. Но Рокко мешали сосредоточиться несущиеся сверху звуки. Крики, стоны, смех, звон бокалов, визг, грохот. Колдун и девушки веселились вовсю. Когда от очередного не то прыжка, не то падения с потолка посыпалась пыль, Рокко задрал голову и завопил:

— Во имя всеблагого Диаскола, учитель, наложите заклятие Sonus-non-Opus! Я тут деньги зарабатываю!

Крик этот был скорее проявлением отчаяния, чем просьбой, но, тем не менее, звуки приглушились. Хмыкнув, Рокко вернулся к склянкам, зевнул. Десяток порций состава уже готово. А сколько их всего нужно? Рокко покосился на бутыль с основным сырьем. Больше трех четвертей осталось. Ох, точно на всю ночь работы… Разве что схитрить немного?

Оглянувшись на всякий случай, Рокко поднес к губам горлышко бутылки и немного отпил. Святость переполнила его, и он икнул:

— Хорошо пошла.

Святая вода взбодрила не хуже чашки кофе, и Рокко поневоле задумался, как можно сэкономить на кофе… Впрочем, была б нужда. Деньжата у колдуна водились, а кофе на вкус приятнее.

Рокко бросил в колбу щепотку одного, ложечку другого, капнул третьим, нагрел над спиртовкой и, как только серая смесь в колбе стала золотиться, быстро залил все святой водой. Послышался «пых», и над колбой поднялось золотое облачко.

— Двенадцать! — объявил Рокко и перелил состав в следующий пустой флакончик.

Часы на площади только закончили бить, и Рокко сделал еще один перерывчик. Огляделся, думая, как бы отметить свершившийся праздник. На глаза попалась бутылка игристого вина. Темно-зеленая, с пробкой, завернутой в серебристую бумагу, она стояла у ножки стула. А ведь миг назад еще не было.

— Премного вам благодарен, о высокочтимый учитель, — сказал Рокко и будто наяву увидел улыбку колдуна.

Он взял бутылку, сорвал бумагу и попытался было выдернуть пробку, но тут с улицы донесся смех. Подушка из окна вывалилась внутрь, в разбитое окно ворвался холодный ветер и рыжая голова, которая сказала: «Бу!» — и тут же исчезла.

— Где ж тебя носит? — проворчал Рокко, когда открылась дверь. — Садись помогай, я тут замучился уже…

Он осекся, увидев, что Ванесса явилась не одна.

— Гиацинто? — нахмурился Рокко. — Ты какого Диаскола тут забыл?

— Знакомлюсь с семьей супруги, — отозвался тот. — Поздравишь нас?

Молодожены продемонстрировали потерявшему дар речи Рокко золотые колечки.

— Вы что, издеваетесь?! — Рокко вскочил. — Ванесса? Ты зачем…

— Расслабься, братец, — махнула рукой Ванесса, уже примеряющаяся к бутылке в руке Рокко. — Это абсолютно взаимовыгодный брак. Папаня одобрит.

Сверху, даже сквозь Sonus-non-Opus, послышался особо громкий рев колдуна и примешавшиеся к нему стоны заблудших монахинь. Гиацинто, вздрогнув, поднял взгляд, Ванесса же и бровью не повела.

— А Рика? — спросил Рокко.

— Забудь Рику. Я за тебя отомстила. Будет знать, как хвостом крутить, а потом сбегать.

— А я, — добавил Гиацинто, — взвесил твои слова и послушался: отступился. Теперь Энрика — сама себе хозяйка.

— Минут на десять! — захохотала Ванесса, и Гиацинто поддержал ее смехом.

Рокко упал на стул. Рука, сжимавшая бутылку, ослабла, и Ванесса этим воспользовалась. Завладев вином, вцепилась зубами в пробку, но только зарычала от бессилия. А Рокко все смотрел в пространство перед собой, пока в голове его суетились беспомощные цифры. Хоть засчитайся — ничего не изменится. Энрике восемнадцать, новый год сегодня, полночь миновала.

— Ты чего-то приуныл, — заметила Ванесса. — Нет чтоб спасибо сказать.

Гиацинто тем временем осматривался. Ходил, брезгливо перешагивая через кучи мусора на полу, так глубоко засунув руки в карманы, что казалось, пальцы сейчас покажутся из-под полы. То и дело морщил нос и дергал плечами. Жреческому сыночку здесь пришлось не по нраву.

— Почему ты не обсудила это со мной? — тихо спросил Рокко.

— Потому что это — новогодний подарок, глупый, — снисходительно произнесла Ванесса. — Сюрприз, понимаешь?

— Сюрприз, — повторил Рокко и поднял взгляд на Ванессу. — Ты серьезно так считаешь? Подумай над ответом, Несси.

Ванесса нахмурилась. Это прозвище ей не нравилось, и Рокко обычно его не использовал.

— В чем проблема? — с вызовом спросила она.

— Проблему я сейчас буду решать. Но прежде я должен знать, что было у тебя в голове, когда ты в это ввязалась. Ты правда полная дура, что считаешь такой поступок с моей лучшей подругой хорошим подарком, или же ты за что-то мстишь лично мне?

— Я бы попросил! — подал голос Гиацинто. — Соблюдай приличия, когда говоришь с Ванессой. Она моя жена, а ты ей — вообще никто.

— Тс-с-с! — успокоила его Ванесса. — Искорка сама.

Гиацинто улыбнулся во все зубы:

— Ну ладно, Уголек потерпит.

Рокко захотелось извергнуть все завтраки, обеды и ужины, когда-либо им съеденные — настолько отвратительно выглядела эта пара. Искорка и Уголек — о, Диаскол!

Ванесса, сдвинув брови, взглянула на Рокко:

— Вот можешь себе представить — именно порадовать тебя, слюнтяя, хотела. Думала, ты все же колдун, но ты — такое же стадо, как все остальные. Очнись, Рокко! Мы — сила! И люди нам — лишь расходный материал.

Гиацинто кашлянул, и Ванесса тут же фальшиво заулыбалась ему:

— Кроме тебя, милый. Ты — из другого теста, ты — тоже сила! — И вновь обратилась к Рокко: — И успокойся уже, никакой проблемы ты не решишь. Энрику Маззарини казнят с минуты на минуту.

— Что?! — вскочил Рокко. — Как, «казнят»? За что?!

— Обнималась с парнем по достижении восемнадцати лет! — доложил Гиацинто. — Только замужество могло ее спасти, но — увы. Тот парень убедил жениха отступиться.

Рокко бросился на Гиацинто, стараясь ударить в лицо, но мерзкий жречонок перехватил его руку и ловко вывернул. Рокко только и успел, что охнуть, сдув несколько сухих травинок с грязного пола, в который его ткнули носом.

— Осторожней, — посоветовал Гиацинто. — Я могу и не рассчитать.

— А я, — подхватила Ванесса, — в боевом колдовстве куда искусней тебя. Так что лежи, не дергайся.

— Тварь, — прорычал Рокко. — Аргенто…

— Спасибо, что беспокоишься, но папочка мне ничего не сделает, разве спасибо скажет. Надо сорняки из сердца сразу выпалывать, даже если больно. Иначе какой с тебя колдун? Так, знахарь никчемушний. А переможешься — глядишь, и лицензию получишь. Лет через сто и вовсе меня благодарить станешь!

Рокко тяжело дышал, взгляд его без толку метался по полу, мысли яростно мельтешили. Отбросить все лишнее, даже Энрику. Сейчас главное — отсюда вырваться. Но как? Гиацинто силен, гад. Да и Ванесса не просто так хвалится — в бою его одолеет. Разве только…

— Сила Дио, — прохрипел Рокко, — к тебе из тьмы вызываю. Пролей свет на мое сердце, дай силы справиться с исчадиями тьмы…

— Совсем ум за разум зашел, — махнула рукой Ванесса. — Молиться начал. Вот чего скрипачка с парнем сделала…

Мысленно Рокко только посмеялся. Как ни сильна Ванесса, а учиться никогда не любила. Читала бы книги отцовы внимательно — знала бы, чего стоит молитва колдуна, испившего святой воды.

— … и коли выживу я в этот страшный час, одного тебя славословить буду, Дио всемогущий!

Порыв ветра хлопнул дверью, закружил и повалил на пол взвизгнувшую Ванессу, снес Гиацинто и, судя по звуку, приложил головой о шкаф. Рокко вскочил на ноги, бросился к выходу, прихватив по пути лишь бутылку со святой водой. В домашних штанах и лёгкой рубахе выскочил он в холодную темноту. На бегу поднял взгляд к звездам.

— Спасибо, отец родной! Теперь бы успеть…

Дио в эту ночь, похоже, пребывал в радушном настроении — ветер подхватил Рокко и с утроенной скоростью повлек к улице Центральной.

В доме колдуна тем временем пришли в себя молодожены.

— Что это было? — хмурился Гиацинто, потирая ушибленный затылок.

— Дурак, а умный, — буркнула Ванесса. — Ну и пёс с ним, пусть расшибается. Идем к тебе, играть в брачную ночь?

— Да уж понятно, что ко мне! — Гиацинто еще раз окинул взглядом захламленное помещение и поморщился. — Эх… играть…

— Ну, — кивнула Ванесса. — Пообнимаемся одетыми под одеялом, чтоб Дио ваш не беспокоился.

— Ох! — простонал Гиацинто, обнимая супругу. — Ну как эту пытку вытерпеть? Дио слишком суров.

* * *

Было, было что-то такое в книге Дио, которой она не уделяла должного внимания! Энрика яростно шелестела страницами в свете вновь разожженных свечей. Все пропало, все рухнуло в одночасье, и, чтобы не разрыдаться, признавая свою беспомощность, Энрика рвалась к цели. Цель — разобраться во всем, а она не понимала пока лишь одного — что это за черное пятно расплылось на запястье?

Злость, страх, надежда, недоумение — вздымались и рассеивались с каждой перевернутой страницей. Что теперь? Работный дом? Монастырь? Работный дом — лучше. А в монастыре будет Лиза. Что же выбрать? Что же делать? Ах, вот, нашла!

«Дио несет закон чрез жрецов своих, — гласила запись в книге. — Жрецы, по собственному разумению, устанавливают правила, не противоречащие воле Дио, и назначают наказание за неисполнение. Наказание может включать: епитимью, паломничество, телесные наказания и даже смерть. Провинившихся до смерти Дио метит черною меткой, дабы каждый встречный знал, что перед ним — великий грешник, нет которому искупления в этой жизни, и что до́лжно предать его смерти…»

Энрика, вскрикнув, отбросила страшную книгу. Увесистый том грохнул об пол, а Энрика уже пыталась оттереть пятно. Не может же быть такого! Что она сделала? Не иначе как просто Ванесса наколдовала это пятно! Да, конечно, вовсе это и не метка, в книге даже описания ее нет!

Метка от трения будто лишь сильнее в кожу въелась. Яростный стон вырвался из уст Энрики. А одновременно с ним в дверь принялись колотить.

— Карабинеры его святейшества! — послышался голос Нильса. — Требую открыть дверь, иначе мы ее вынесем.

Энрика вскочила, уронила свечу — та погасла. В свете фонаря за окном мелькают тени. Столько людей… Зачем они пришли? Да хватит уже себя обманывать! Казнить тебя пришли!

Сквозь стиснутые зубы Энрика застонала. Ну почему все должно закончиться именно так? Это ведь ошибка! Она объяснит Нильсу, что ничего такого не сделала. Нет, Нильс — только палач. Тогда попросит встречи с Фабиано. Он ведь жрец Дио, он не допустит казни невинной души!

Стучат все громче. От ударов дверь начинает потрескивать. В панике Энрика заметалась по столовой. Куда спрятаться? Что делать?!

Торопливо заскрипела лестница.

— Иду, иду! — хриплым со сна голосом кричит отец. — Ну что там, в самом деле?

Энрика, затаив дыхание, остановилась у окна. Последняя безумная надежда. Если они не ворвутся в столовую тотчас…

Щелкнула задвижка, отворилась дверь.

— Синьор Маззарини, — спокойным голосом говорит Нильс, — волей Дио ваша дочь признана виновной в разврате и приговорена к смертной казни. Прошу вас оказать содействие правосудию.

— Свидетельствую! — привзвизгнул Ламберто. — Энрика Маззарини обречена смерти, и доказательством тому — черная метка на ее руке. От Дио не спрячешься, Дио не обманешь! Где она?

— Энрика? — растеряно пробормотал отец. — Что за чепуха? Она… Она вышла замуж, какой разврат?

— Энрика Маззарини не вышла замуж, — терпеливо пояснил Нильс. — Синьор Маззарини, прошу вас, соберитесь. Давайте найдем вашу дочь, и пусть она покажет запястье. Если на нем действительно есть черная метка, вы не вправе требовать иных доказательств.

— Да ты…

Какая-то возня, звуки борьбы. Отец вскрикнул.

— Это тяжкое нарушение, — крикнул Ламберто. — Все будет…

— Ничего не будет, — оборвал его Нильс. — Никто ничего не видел. Синьор Маззарини, где находится спальня вашей дочери?

— Должно быть, наверху, — недовольным голосом ответил Ламберто. — Внизу у них мастерская и музыкальный класс.

Шаги — уверенные и робкие, громыхающие и шаркающие. Застонала, заплакала лестница. К ни о чем не подозревающей Энрике Маззарини идут ее убийцы…

Стоп! Энрика словно очнулась. Это же она — Энрика Маззарини! Она — здесь! И если это — не шанс, предоставленный Дио, то что тогда?

Ступая на цыпочках, Энрика беззвучной тенью выскользнула из столовой, проникла в прихожую и едва подавила крик. В тускло освещенном прямоугольнике дверного проема застыла фигура человека с карабином. Он смотрел прямо на нее.

Закрыв рот обеими руками, Энрика упала на колени. Вот и все, вот и кончено. Человек двинулся к ней, держа оружие. Половицы прогибаются под коваными сапогами. Закрыть бы глаза, да не получается. Не слушается тело больше.

Не останавливаясь, карабинер прошел мимо Энрики, поставил ногу на первую ступеньку лестницы и, подавшись вперед, закричал:

— Ну что там, нашли?

— Томмасо, ты покинул пост? — откликнулся сверху Нильс.

— Нет. Я же внизу. Так нашли или нет?

— Томмасо, вернись на пост, охраняй двери!

— Сию минуту!

Томмасо покосился через плечо на Энрику и вздохнул. Покачал головой, стал медленно поворачиваться.

— «Охраняй двери»! — передразнил он командира. — Можно подумать, эта Энрика такая дура, что попытается сбежать через двери. Да где ж такую полоумную найти, чтобы взяла, да сбежала через двери от верной смерти?! Нет, всякая нормальная казни дождется, да сама голову под гильотину подставит. Эвон чего придумали — через двери сбегать! Нет, я-то, конечно, постерегу, мне не трудно, да только пользы от моего сторожения никакой. Ну не пойдет, не пойдет она через дверь!

Наконец, яростный взгляд Томмасо привел Энрику в чувства. Она поднялась на ноги.

— Спасибо, — шевельнулись беззвучно губы.

Карабин дернулся, будто указующий перст: вон отсюда! И Энрика побежала. Все еще не веря, что получилось уйти, обернулась, и увидела вышедшего на крыльцо Томмасо. Повесив карабин на плечо, он взял деревянную лопату, стоявшую возле двери, и зачем-то принялся разбрасывать свеженападавший снег. «Следы!» — осенило Энрику. Карабинер изо всех сил старался скрыть ее побег.

Холодный ветер пронизал насквозь, разметал непокрытые волосы. Босые ноги тонут в снегу, легкое платьице — что есть, что нету. Но Энрика не замечала холода. Жадно хватая ртом морозный воздух, она бежала к единственному человеку, на которого могла положиться. К тому, кого оскорбила, оттолкнула, а он все равно не отвернулся.

Свернула на нужную улицу. Здесь темно — только смутные силуэты домов едва различаются. Небо заволокло тучами, валит и валит снег. Тихо, страшно, мертво… И кто-то бежит навстречу. Энрика попыталась обогнуть, но тот бросился наперерез, и вот его руки держат ее поперек туловища.

Энрика завизжала, но ладонь человека зажала ей рот.

— Тихо ты! — прошипел на ухо Рокко. — Ах ты, Дио, всевеликолепнейший! Что, одеться не успела? — Он присел, и Энрика ощутила прикосновение к ноге. — И босиком еще?! На шею прыгай, быстро!

Энрика упала на Рокко, обхватила его руками за шею. Тот, кряхтя, распрямился и быстрым шагом двинулся к дому.

— А ты ничего, легкая, — заметил он. — Что, со жратвой совсем туго стало?

Ответить Энрика не смогла — только еще крепче сжала шею Рокко. Он даже захрипел:

— Эй! Давай нежнее, а? Утром бы такой страстной была — уже, глядишь, валялись бы где-нибудь, голые да счастливые!

Вместо того чтобы рассмеяться глупой шутке Энрика разревелась.

— Ну и дура, — резюмировал Рокко. — Вот говорил же, что дура, — нет, не верила. Комплименты ей подавай, Гиацинто с розочкой в заднице. А Рокко теперь впрягайся — и давай разгребать. Хрена там, делать-то все равно нечего…

Глава 5

Больше всего Рокко боялся увидеть дома Ванессу и Гиацинто. И, хотя всю святую воду он выпил по дороге, не сомневался, что названная сестренка уже штук сто заклятий припомнила, против которых с молитвой не попрешь.

Повезло. Ванесса была и злой, и коварной, и безжалостной, но долго зацикливаться на одном, к тому же в праздничную ночь, она не могла. Хвала Диасколу, этой сумасшедшей ведьме одинаково весело убивать людей и на санках кататься.

— Приплыли! — Тяжело дыша, Рокко свалил Энрику на стул и щелкнул пальцами в сторону камина. Огонь, прежде чуть тлевший, взревел громко и жарко.

Энрика, стуча зубами, пыталась согреться, обнимая себя. Рокко схватил с пола подушку, заткнул свистящее ветром отверстие в окне. Стало тихо, и сверху донеслись рев и визги. Энрика подняла голову, даже перестав дрожать.

— Что это? — спросила она.

— Аргенто, — махнул рукой Рокко.

— Ему что, плохо?

— Нет, Рика, ему — хорошо. Лучше, чем нам… Так, дай-ка руку!

Присев на корточки перед стулом, Рокко взял левую руку Энрики и внимательно осмотрел метку.

— Настоящая? — спросила Энрика.

— Угу. Такое не подделаешь. Ну, Несси, мать твою, женщину неизвестную, я тебе еще устрою…

— Они поженились, — всхлипнула Энрика. — Ванесса и Гиацинто…

— Да ладно! — воскликнул Рокко. — Неужели правда?! Эй, не надо на меня так таращиться, я сам вот только узнал. Ты, вишь ли, престиж мне испортила, а я об том и не подумал.

— П-п-п-престиж? — Энрика затряслась снова.

— Угу. — Рокко подобрал с пола жакет и туфли Камиллы Миланесе, помог Энрике одеться и обуться. Ходить в доме колдуна босиком могло быть смертельно опасно. — Всем казалось, что мы — жених и невеста, а ты за Гиацинто собралась. И, будь по-твоему, все бы начали смеяться — мол, вот, колдуну нос натянули. Ванесса и выступила за честь семьи. Народ-то тупой, им поди объясни, что нас женить — только портить. Да уж выхода нет теперь. Ты согласна?

— На что?

— Рика, я тебя умоляю, начинай уже думать! Здесь я тебя от казни не укрою — ни сил, ни прав таких у меня нету! Выйдешь за меня замуж?

— А это поможет? — Губы Энрики задрожали.

— Тебе, я смотрю, ничего уже не поможет! — разозлился Рокко. — Не знаю я, пробовать будем. Хуже не станет, по крайней мере. Ну? Готова?

Энрика закивала, вытянула обе руки. Рокко сжал их своими и, глядя подруге в глаза, громко и четко произнес:

— Энрика Маззарини, согласна ли ты выйти замуж за меня, Рокко Алгиси, дабы пребывать вместе и в жизни земной, и в жизни загробной, доколе не будет воли Дио нас разлучить?

— Согласна, — шепнула Энрика.

Ничего не произошло. Рокко нахмурился, покосился на черную метку.

— Давай-ка еще раз, — вздохнул он. — Я попробую вознести еще одну молитву. Сила Дио, к тебе из тьмы взываю! Помоги уберечь грешную душу, ибо кается она. Припиши мне грех ее, а ее — очисти…

Тут все лампы в доме погасли, и даже камин. В наступившей темноте пророкотал спокойный голос:

— Рокко, прекрати мне досаждать. Ее грех — и так твой.

Загорелись лампы, вспыхнул огонь в камине. Рокко и Энрика смотрели друг на друга, широко раскрыв глаза.

— Это был Дио? — пролепетала Энрика.

— Нет, — шепотом отозвался Рокко. — Это Аргенто издевается. Тише говори, мы ему отдыхать, видно, мешаем. И про Дио молчи — ему от этого неприятно.

Отпустив ладони Энрики, Рокко встал, прошелся по комнате, потирая подбородок. Остановился, наткнувшись на шкаф.

— Темпоральное смещение? — пробормотал он в задумчивости. — Смогу ли я?.. Смогу!

Он заметался, подхватил с пола древнюю книгу с выпадающими листами, раскрыл на нужном месте и бегло просмотрел запись. Потом рванулся к полке, взял последний мешочек порошка из коробки, рассыпал его под шкафом. Повернулся к Энрике:

— Слушай сюда. Я отправлю тебя в прошлое.

— Зачем? — ахнула Энрика.

— Я слушать велел, а не «зачемкать»! Проще всего, чтоб с расчетами не мучиться, на двенадцать часов назад. Как раз после того как мы у церкви поссорились. Бежишь ко мне, извиняешься — а я обидчивый! — проведем брачный обряд и, как только увидишь кольцо у себя на пальце, тут же заставляешь меня тогдашнего вернуть тебя в зад. Поняла?

Энрика неуверенно кивнула, кутаясь в жакет. Согреться все никак не получалось.

— Только, прошу, безо всякой чепухи, — взмолился Рокко. — Никаких разговоров с Гиацинто или киданий на Ванессу. Вообще ничего лишнего не делай. Со временем шутки плохи. Перенесешься — и сразу сюда. Готова? Полезай в шкаф!

Он распахнул дверцу черного шкафа и сделал приглашающий жест рукой. Энрика поднялась, сделала несколько шагов и остановилась.

— Смелее, — подбодрил Рокко и вдруг, спохватившись, сунул руку в карман. — Вот… Все как-то не до того было. Подарок тебе. Ну, с днем рожденья, с Новым годом, в общем…

Энрика взяла шарик темного стекла, осмотрела его и подняла недоумевающий взгляд на Рокко:

— Что это?

— Волшебный шар. Их заговаривают на одного человека. Этот — твой. Некоторое время он будет молчать, но однажды заговорит, и тогда уж слушай его. В трудной ситуации подскажет, какой выбор сделать. Ну, надеюсь, в прошлом он тебе не понадобится. Хотя, от тебя всего ждать можно. Новый год, вон, отметила так, что чуть голову не отрубили.

Прижав шарик к груди, Энрика всхлипнула:

— Рокко… А я твой подарок со злости Нильсу подарила!..

— Ах ты, дрянь, — ласково произнес Рокко, обнимая Энрику. — Ну все, оскорбила смертельно, иди отсюда, пусть тебя на куски порубят. Погоди… Это тот шарфик, что ли?

Энрика закивала.

— Вот, значит, какая участь меня миновала… Пожалуй, большего от Дио сегодня просить — бессовестно. Ладно, все, не реви!

Рокко притопнул ногой, и Энрика одним прыжком от неожиданности запрыгнула в шкаф. Повернулась, бросила прощальный взгляд на Рокко. Тот улыбнулся:

— Все будет хорошо, Рика! Мы справимся. Удачи!

Он захлопнул дверь. Не теряя ни секунды, подошел к столу, отыскал стилет, испачканный кровью колдуна, отер его о штаны. Ритуал предстоял сложнейший. Темпоральное смещение — это не трех блудниц из преисподней вызволить.

* * *

Агата Маззарини плакала, сгорбившись за столом, Герландо стоял в углу, и на него шипел Ламберто, потрясая книгой Дио, найденной на полу.

— Ничего они не знают, — заметил стоящий у входа в столовую Томмасо. Нильс, прищурившись, посмотрел на него:

— Ты тут, внизу, ничего не заметил?

— А что я должен был заметить? — усмехнулся Томмасо.

— По существу отвечать!

— Ну… Видел ли я снежинки, залетающие в раскрытую дверь и тающие на теплых досках пола? Да, конечно. Видел ли я Энрику Маззарини, босиком, в одном платье убегающую из дома? — Томмасо фыркнул, сочтя высказанное предположение до такой степени нелепым, что и отвечать на него смысла не имеет.

Нильс еще несколько секунд пристально смотрел на подчиненного, потом отвел взгляд.

— Идем, — сказал он громко, чтобы услышал Ламберто. — Здесь ее нет.

Младший жрец отвернулся от Герландо и посмотрел на Нильса, широко раскрыв глаза.

— Что значит — «идем»? А как же…

— Нюхач, — коротко сказал Нильс, и лик Ламберто просветлел.

Запустив руку в карман теплой зимней рясы, он вынул нечто, напоминающее спутанный клубок из щепочек и веревочек.

— К колдовству заставляете прибегать, грешники! — укорил он родителей Энрики.

Агата обратила к нему заплаканное лицо:

— Оставьте вы ее, прошу! Уж коли сбежала… И так — не жизнь, а горе сплошное. Ну чем не наказание?

— Прошу вас, женщина, не подвергайте сомнениям законы Дио! — погрозил пальцем Ламберто. Для этого ему пришлось положить книгу на стол. — И не разбрасывайтесь впредь священными текстами — это тоже можно расценить как прегрешение.

Высоко подняв руку, он швырнул на пол клубок. Лишь только тот коснулся досок — подпрыгнул и завис в воздухе. Заметались щепки, поползли веревки, сплетаясь во что-то, что вдруг встало на четыре лапы и, повернув нелепую морду к Ламберто, тявкнуло веревочно-щепочным голосом.

— Предоставьте следствию какую-либо вещь, принадлежащую, либо сделанную руками Энрики Маззарини! — потребовал Ламберто.

Руки Нильса дрогнули, дернулись по направлению к алому шарфу, окутавшему шею, но тут же вытянулись по бокам. Ни Агата, ни Герландо не тронулись с места.

— Ну? — Ламберто нахмурился. — Я что, сам должен искать? Синьоры карабинеры!

— Что? — вяло откликнулся из угла Армелло. — Ткните пальцем, куда стрелять, да мы побежали. А в девчачьем бельишке ковыряться нас не нанимали.

Эдуардо и Томмасо, склонив головы, выразили полнейшее согласие с Армелло. Ламберто перевел взгляд на Нильса:

— Синьор палач?

— Готов рубить головы, ваше святейшество. — Нильс пнул носком ботинка стоящий у стены футляр с гильотиной.

— Прекрасно, — буркнул Ламберто, направляясь к лестнице на второй этаж. — О вашем поведении будет доложено Фабиано.

Когда шаги младшего жреца стихли, Герландо беззвучно приблизился к жене, сел рядом, взял ее за руку. Нильс посмотрел на них.

— Мне очень жаль, — сказал он, полагая, что выражает мысли не только свои, но и троих карабинеров.

Агата сверкнула на него глазами, столь похожими на вечно пылающие очи Энрики:

— Да пошел ты! Щенок фабиановский.

Герландо шикнул на нее и крепче сжал руку. Нильс отвел взгляд, уставился в окно. Шло бесполезное время. Как будто оно может что-то изменить для несчастной скрипачки. Не бо́льшим ли благом будет разыскать ее скорее и оборвать мучения?

— След взят! — завопил сверху восторженный Ламберто. — Ну что, синьоры карабинеры, синьор палач? Идемте, я покажу вам, куда стрелять и где рубить!

Моток веревок и щепок скатился по ступеням, вновь превратился в щенка и повторил свой невероятный «тяв», трясясь от нетерпения.

* * *

Нильс первым заметил припорошенные падающим весь день снегом следы босых ног и до крови закусил губу. Несчастная девчонка! Да что ж за жизнь-то такая несправедливая?

— Ага! — завопил Ламберто, углядев следы минуты через две. — Видели?! Скоро уже!

— Радость-то какая, — проворчал Томмасо.

«Щенок» ковылял по рыхлому снегу, за ним, поднимая полы рясы, торопился Ламберто, на пятки ему наступал Нильс, в затылок которому дышали трое карабинеров. Путь освещали факелами — на этой улочке фонари не приживались. Поговаривали, колдун не любил свет.

Вскоре к следам прибавились другие, возникла какая-то заминка, а потом босые следы исчезли. Ламберто ничего не сказал — видать, не придумал ни одного объяснения. А Нильс приободрился: кажется, у Энрики появился защитник.

Щенок же не обратил на перемену внимания. Ковылял и ковылял себе, ни на миг не останавливаясь. Мелкая безжалостная скотина, подумал Нильс. Дать бы пинка, чтоб на другой край земли улетел!

— След ведет к дому колдуна! — обрадовался неизвестно чему — наверное, просто завершению пути — Ламберто.

Бесформенная громада в конце улицы светила окнами в нарушение всех установлений Фабиано. И если со второго этажа сочился лишь мягкий свет свечей и метались тени, то первый этаж буквально сиял, сделав ненужными факела.

— А разве мы уполномочены обыскивать дом колдуна? — поинтересовался Томмасо.

— Со мной — уполномочены! — Ламберто побежал быстрее, но добраться до крылечка не успел. Одновременно распахнулись все окна в доме, дверь — тоже. Что-то громыхнуло, зеленый свет прянул на улицу, ослепляя. Порывом ветра повалило всех, кроме Нильса, который лишь отступил на шаг. Щенок-нюхач, взвизгнув, распался на составляющие и разлетелся по улице, но больше в нем не было необходимости.

— Йу-х-х-ху-у-у-у! — восторженно взвыл кто-то, кого колдовской волной вынесло на крыльцо. — Кажется, я накосорезил так, как никогда в жизни! Наверное, это от святой воды. Да. Да, однозначно, надо отлить. О! Здравствуйте, девочки, а вам кого?

— Синьор Алгиси? — Нильс шагнул навстречу Рокко. — Согласно нашим сведениям, вы укрываете у себя осужденную на смерть преступницу Энрику Маззарини.

— Я?! — изумился Рокко, прижимая кровоточащую руку к куртке. — Преступницу?! Да вы что! Неужто я бы супротив воли Дио со своим немытым рылом сунулся?

— Вы позволите обыскать дом?

— Он позволит! — взвизгнул Ламберто. — И уж на сей раз от ответственности не отвертится!

Оттолкнув Рокко, младший жрец влетел в дом. Рокко, как радушный хозяин, поклонился и сделал приглашающий жест. Сначала вошли три карабинера, последним — Нильс. Он задержался, глядя Рокко в глаза, и парень этот взгляд спокойно выдержал.

— Энрика здесь? — тихо спросил Нильс.

— Как можно! — возмутился Рокко. — Нет, конечно. Знать не знаю никакой Энрики, гражданин начальник. Заходите, убедитесь. Отличный шарфик, кстати. Где брали? Тоже бы себе такой прикупил, да увы — мужиком родился.

— Укрывательство преступницы — серьезное нарушение, — еще тише заметил Нильс. — Аргенто не прикроет.

Рокко на секунду задумался, потом выдал:

— Сколь помню закон, укрывательство преступницы можно доказать, только обнаружив оную во владениях обвиняемого. Проходите, изыскивайте.

Нильс зашел. Впервые оказался он у колдуна дома и остановился на пороге, пораженный царящим в помещении бардаком.

— Я тут мальца поколдовал, — доверительно сообщил Рокко. — Но вы не заморачивайтесь, ребята. Заходите, садитесь. Угостить, правда, нечем, но…

— Ага! — крикнул Ламберто, дальше всех ушедший в глубину комнаты. — Что, думал, так просто отвертишься? А ну, открывай!

Рокко с готовностью подбежал к шкафу, несколько секунд демонстративно рылся в карманах и, наконец, извлек ключ, которым тут же отпер дверцу.

— Как видите, синьоры, — сказал он, показывая пустой шкаф, — ни малейшего следа Энрики Маззарини.

Ламберто нахмурился и зачем-то опустился на колени, пытаясь заглянуть под шкаф. Вытянул руку, провел ладонью по полу и задохнулся от возмущения. Но сказать ничего не успел — сверху донесся совершенно определенно женский стон. Нильс поднял голову.

— Кто это?

Когда его взгляд упал на Рокко, он впервые в жизни понял смысл выражения «с лица спал». Лицо ученика колдуна не побледнело даже — сделалось серым. Глаза округлились, рот приоткрылся.

— Наверх! — вскричал Ламберто и вороном метнулся к лестнице. Но еще быстрее двигался Рокко. Нильсу показалось, что он попросту перепрыгнул через жреца и растопырился на проходе.

— Там нет Энрики! — заорал он, трясясь и обливаясь по́том. — Умоляю, поверьте моему слову, Энрики там нет! Там… Там очень страшная колдовская волшебность, на которую нельзя смотреть никому!

— Ах, покарай меня Дио! — донесся сверху визг. — Накажи меня, ибо я прегрешаю!

— Святохульство! — проревел Ламберто и пошел напролом, но Рокко превосходил его силой и весом, так что от попытки никакого толку не получилось. Тогда к лестнице подошел Нильс.

— Синьор Альтерман, я вас умоляю, поверьте! — Рокко грохнулся на колени. Нильс на мгновение замешкался, потом, вспомнив про второй шанс от Дио, решительно сгреб парня за шкирку и поволок наверх.

* * *

Бедный Рокко лихорадочно соображал, кому напоследок помолиться. Однако и Дио, и Диаскол внезапно показались такими маленькими и несерьезными против гнева колдуна, что тратить время он не стал. «Если что и сможет сохранить жизнь мне и этим дуракам, — подумал он, — так это искреннейшее мое раскаяние. Ох, и достанется мне сейчас…»

Нильс подтащил Рокко к двери, из-за которой слышались крики и стоны, громко постучал.

— Карабинеры его святейшества! Требую открыть дверь, иначе мы ее вынесем.

С той стороны — только взрыв смеха и хлопо́к — очевидно, выстрелили пробкой из очередной бутылки.

— Выбивайте дверь! — приказал Ламберто, прыгая от нетерпения.

— Умоляю, синьоры, одумайтесь! — Рокко сложил руки, будто в церкви. — Да неужели вы думаете, что Энрика Маззарини, зная, что за ней охотятся, стала бы издавать подобные звуки за этой дверью?

— Развратницы — развратницы всегда, — величественно заметил Ламберто. — Их разум выжжен развратом.

Нильс, будто котенка, отшвырнул Рокко и, выставив плечо вперед, приготовился пойти на дверь. Рокко метнулся наперерез. Одно дело — потревожить Аргенто, привлечь его внимание. Другое — выбить дверь. Это ведь его, Рокко, обязанность — хранить покой колдуна!

Рокко успел возникнуть между плечом Нильса и дверью как раз вовремя. Вовремя, чтобы понять: никакого в этом смысла нет. Что он мог противопоставить здоровенному палачу?

Раздался треск. Рокко успел еще задуматься, трещат ли его ребра, или все же дверь. Долгое и мучительное падение. Испуганный визг…

Рухнув на пол, Рокко тут же перевернулся и оказался на коленях. Быстрым взглядом оценил обстановку. В большущей спальне, освещенной ароматными свечами, царил раздрай. Бутылки валялись повсюду, в воздухе летал пух от подушек. Три девицы, перепуганные вторжением, выглядывали из-под черного одеяла на огромной кровати колдуна, стоявшей посередине комнаты. Но хуже всего — сам Аргенто, облаченный в один лишь распахнутый серый халат. Когда взгляд Рокко дошел до него, колдун как раз опускал голову, кою запрокинул ради того, чтобы осушить залпом бутылку вина. В левой руке Аргенто держал семихвостую плетку.

Колдун покачнулся, выронил бутылку и мутными глазами посмотрел на Рокко.

— Синьор учитель, — пролепетал Рокко, недоумевая, как можно исправить ситуацию.

К счастью, Аргенто даже в таком состоянии соображал куда сноровистей ученика. Вот он перевел взгляд на дверной проем. Всмотрелся в каменное лицо Нильса, озадаченные — карабинеров и пунцовое от возмущения — Ламберто. Потом повернулся к кровати, взмахнул плеткой и заорал:

— Я за что вам плачу́, бездельницы?! В доме бардак, а они разлеглись, как ни в чем не бывало! А ну — быстро встать, и за работу!

Девушки недоумевающе переглянулись, а Аргенто опять повернулся к внезапным гостям.

— Служанки, — показал он плеткой на кровать. — Нерадивые до ужаса. Чем могу быть вам полезен, синьоры?

Заговорил Нильс:

— Мы располагаем неопровержимыми доказательствами того, что в вашем доме скрывается беглая преступница Энрика Маззарини…

Ламберто его перебил, взвизгнув:

— Ваш ученик куда-то перенес ее с помощью колдовского порошка! Это — укрывательство! Вы ответите по всей строгости закона Дио! Запахните, пожалуйста, халат, это невыносимо!

Аргенто побагровел. Запахнув и завязав непослушными руками халат, он нашел блуждающим взглядом Рокко.

— Простите, синьор учитель! — заголосил Рокко, колотясь головой об пол. — Простите, ибо я накосорезил…

— Ах ты, негодяй! — взревел Аргенто. — Щенок! Сопляк! Да я тебя до смерти забью!

На Рокко посыпались удары плети, если их, конечно, можно было назвать ударами.

— Учитель, учитель, — всхлипнул Рокко. — Эта плетка — латексная, она слишком мягкая для такого дурака, как я. Умоляю, возьмите настоящую!

— Заткнись, крысеныш! — заорал колдун.

— Прекратите балаган, — услышал Рокко голос Нильса. — Синьор Боселли, вы не могли бы ненадолго оставить своих служанок и внести ясность в вопрос с Энрикой Маззарини?

— Мог ли бы я? — озадачился колдун. — Это что — вопрос? Я все могу!

— О, это так же верно, как то, что сегодня Новый год, — подтвердила Аврора Донатони.

— Заткнись, нерадивая служанка! — погрозил ей плетью Аргенто. — Немедля одевайтесь и беритесь за уборку, я устал с вами бороться.

— А ты оставь нам Рокко, — хихикнула Лукреция Агостино. — Мы с ним поборемся.

* * *

— Да что ж за колотун такой? — проворчал, кутаясь в халат, Аргенто. — Эй, бездарь! А ну, закрыл тут все.

Рокко бросился исполнять повеление. Колдун тем временем, ворча и икая, обследовал снаружи и изнутри шкаф, заглянул под него, как немногим раньше — Ламберто. Потом его взгляд упал на раскрытую книгу, которую Рокко оставил на столе.

— Итак? — холодно спросил Нильс, остановившись на относительно чистом пятачке пола. — Мы можем надеяться увидеть Энрику Маззарини?

— Кого? — выпучил на него глаза колдун.

— Синьор Боселли, соберитесь! — мерзким до тошноты голосом заговорил Ламберто. — Подумайте о том, что вы можете утратить все свои драгоценные привилегии. А уж о ваших «служанках» непременно будет доложено его святейшеству!

— А чем вас расстроили мои служанки? — буркнул колдун, покачиваясь над старинной книгой.

Ламберто ответить не успел. По лестнице беззвучно, будто тени, спорхнули три девушки, облаченные в чопорные костюмы служанок, и, не поднимая глаз, принялись быстро наводить порядок. Не то случайно, не то нарочно — суетились они постоянно возле Ламберто, и тому приходилось отпрыгивать и уворачиваться. Рокко глазам не верил. Подумать только, на что способна эта тройка! Минуты не прошло, а уже видны доски пола, и на столе освободилось место. И чего, спрашивается, триста шестьдесят четыре дня в году прохлаждаются, где ни попадя?

— Служанки у меня хорошие, — продолжал бурчать колдун, щурясь в книгу. — Их расшевелить главное, умеючи. Так, стоп. Эй, полудурок! — Он нашел взглядом Рокко. — А ну, скажи, что это ветром страницу перевернуло!

Рокко в очередной раз заткнул подушкой разбитое окно, подскочил к учителю и, глянув в книгу, заявил:

— Нет, все правильно. Это я и сколдовал.

Глядеть на синеющее лицо колдуна было страшно, и Рокко мужественно отвернулся. Стал наблюдать за тремя «служанками», которые уже приволокли ведро воды из колодца и затеяли мыть пол.

— Так ты признаешь, несчастный, что нарушил закон? — спросил Ламберто и тут же взвизгнул — Лукреция Агостино «нечаянно» вылила воду ему на ноги.

— Ничего подобного! — ответил Рокко. — По закону «укрывать» — значит, помочь сбежать, либо предоставлять в качестве убежища свой дом. А я отправил Энрику в прошлое, исправить ошибку, следовательно, технически, она не «убежала». Неужели Дио до такой степени злобный, что ему всенепременно требуется кровь? Мне казалось, он только за, если грешник становится на путь исправления.

Ламберто несколько смутился или, во всяком случае, не сразу нашёлся с ответом. Но праздновать победу Рокко не пришлось. Он и сам готов был чем угодно поклясться, что ритуал прошел не совсем так, как должен. Теперь же, когда колдун закончил менять цвет и заорал, исчезли последние сомнения.

— Безголовое отродье! — Аргенто швырнул книгу на стол. — Дубина! Я тебя до пространственного колдовства не допускаю, так ты во временное полез?! Совсем ополоумел?!

— Шибко накосорезил, да? — понурился Рокко. По опыту он знал, что когда Аргенто орет — это значит, жить можно. А вот если молча за голову хватается — значит, все. Орал Аргенто практически постоянно, и Рокко делал то, что и нужно делать в такой ситуации: выглядел виноватым.

Интересно все же, думал он, куда я Рику-то запулил? Хорошо хоть с шариком — авось, подскажет чего умного.

— Да ты хоть соображаешь, что временные перемещения сперва с семью Старейшими обсуждаются?! — продолжал реветь колдун. — Потому что время — это такая материя, что…

— Я ей сказал, чтоб шибко там не шаталась, — вставил Рокко.

Колдун поднялся и, размахнувшись, влепил ученику пощечину. Рокко шарахнулся, скользнул по мокрому полу и упал. Аргенто навис над ним, грозя пальцем:

— Не смей перебивать, сопляк! Порошок еще додумался взять обычный — это тебя, дурака, и спасло. И меня с тобой вместе.

Тут Нильсу, видимо, надоело стоять без дела, и он, шагнув к Аргенто, задал вопрос:

— Так что в итоге? Энрика в прошлом?

— И да, и нет. — Колдун совершенно неожиданно перестал злиться и начал посмеиваться. — Там, где она сейчас, новый год еще однозначно не наступил.

— И где же это? — спросил Ламберто, оторвав скорбный взгляд от своих окончательно испорченных туфель.

Колдун, усевшись за стол, сделал жест вроде бы приглашающий, и так его все и восприняли, но в конце движения в руку ему прыгнула позабытая бутылка со следами зубов Ванессы на пробке.

Рокко, Нильс, Ламберто и три карабинера сели на внезапно отыскавшиеся стулья. Тут же снова возникли служанки и поставили на стол блюда с жареными окороками, вазочки с икрой, горы белого хлеба и много чего еще. Рокко предпочитал недоумевать молча. Тем более что есть действительно очень хотелось.

— Спасибо, конечно, за угощение, — сказал Ламберто, глотая слюни, — но мы бы в первую очередь хотели разобраться…

— К тому и веду, — кивнул Аргенто. — Этот охламон, — тут он закатил Рокко подзатыльник, — без толку возбудил колдовскую силу, как евнух — барышню. Волшебство… Оно — вот как вино! — Колдун махнул бутылкой. — Если его как следует трахануть…

— Что сделать? — переспросил Нильс.

— Тряхануть. — Колдун посмотрел на палача, продолжая булькать бутылкой. — А я как сказал?

— Нет-нет, все верно, это мне послышалось.

Удовлетворённо кивнув, Аргенто продолжил:

— Так вот, если волшебство взбаламутить, оно начинает искать выход. И выбивает пробку.

С этими словами колдун стукнул донышком бутылки по столу, и пробка с громким хлопком полетела в потолок. Из нетвердых рук Аргенто бутылку тут же выхватила Аврора Донатони и так ловко разлила по фужерам, что на стол не упало ни капли.

— В нашем случае пробкой оказалось пространственное смещение. — Колдун поднял бокал, посмотрел через него на Ламберто, который усиленно хмурил брови, пытаясь угнаться за мыслью. — Поскольку полудурок, — еще одна затрещина Рокко, только-только пригубившему вина, — вместо ритуала совершил какое-то непотребство, волшебство растерялось. Порошок требовал пространственного смещения, а заклинатель… — От очередного подзатыльника Рокко увернулся. — Заклинатель хотел темпорального. Волшебство подумало-подумало, да и сделало хорошо сразу всем.

— Я ж все предусмотрел, — с жаром принялся втолковывать Рокко. — Специально заложил двенадцать часов, чтоб Земля в той же точке была…

Колдун залпом опрокинул бокал и вылетел из-за стола. Схватил Рокко за плечи, швырнул на пол вместе со стулом.

— Ты когда считать научишься, олух?! — заорал на опешившего ученика. — В сутках — сколь часов?

— Двенадцать! — крикнул Рокко, и тут же усомнился: — Или это в полусутках?

Колдун молчал. Рокко — бледнел.

— Так это что же… Рика — в ничто?

Воображение нарисовало ему беспомощную заледеневшую фигурку, бултыхающуюся в пустоте, за пределами мира.

— В ничто — это я сейчас, — сообщил колдун. — А скрипачке твоей повезло, считай. Волшебством ее перенесло на другую сторону Земли, там как раз на двенадцать часов раньше, чем здесь. Вот что бывает, когда пространство со временем мешают. Бездарь.

Аргенто замахнулся на распростертого ученика, но вовремя подоспевшая Лукреция Агостино вложила ему в руку бокал вина. Колдун, казалось, тут же и забыл о Рокко, чем нерадивый ученик и воспользовался, чтобы вернуться на стул и набить полный рот мяса. Мало ли, что в следующий миг случится.

Торопливо жуя, Рокко думал. Значит, Энрика, скорее всего, жива. Это хорошо. Но вот исчезла ли черная метка? А впрочем, даже если исчезла… Тут Рокко задумался так глубоко, что даже челюсти двигаться перестали.

— Дошло? — бросил на него пронзительный взгляд Аргенто, садясь за стол. — Вот такой из тебя спаситель.

— Но… Но как же?! — пролепетал Рокко.

— А вот так. Наперед думать надо, а уж потом делать. Ну, друзья дорогие, за Энрику Недоприговоренную!

— За Энрику! — подхватили «служанки», каждая из которых тоже вооружилась бокалом. За стол они, правда, не лезли — стояли в сторонке, всем видом выражая готовность услужить.

— Прошу прощения, синьор Боселли, — заговорил Нильс, который единственный так и не притронулся к еде, — нам не вполне ясно, какая же участь постигла Энрику Маззарини?

Рокко с неудовольствием покосился на палача. Вот ведь — вцепился, будто клещ, и не оторвешь его никак. Колдун же охотно принялся объяснять. Взял яблоко с блюда с фруктами.

— Это — Земля.

— А разве Земля не плоская? — тут же вмешался Ламберто.

Колдун окатил его презрительнейшим взглядом:

— Это мать твоя плоская была, как вобла, молотом отбитая. А Земля — нормальная. Слушай, когда старшие говорят, а сам поменьше рот раскрывай. — И Аргенто, отвернувшись от побледневшего жреца, воткнул в яблоко зубочистку. — Тут мы, — пояснил он Нильсу и воткнул другую зубочистку в другую сторону яблока. — А тут ваша драгоценнейшая Энрика Маззарини. Поскольку до нового года тут еще часов одиннадцать, метки на руке осужденной нет. Но она появится, как только пробьют тамошние часы. Одновременно Энрика перенесется сюда.

Нильс задумался. Рассеянно взял вилку.

— Значит, — начал он, — нам достаточно лишь подождать одиннадцать часов, и преступница сама вернется в руки правосудия?

— Ну разумеется! — воскликнул колдун и, лишь только Нильс кивнул и положил в рот кусочек мяса, добавил: — Если, конечно, не выйдет замуж. Тогда казнить ее вы права не имеете. Женщина с кольцом на пальце не считается развратницей, доколе не изменит мужу. И, хотя я искренне верю, что Энрика — самая блудливая скрипачка в мире, вряд ли за неполный день в чужом городе она успеет не только выйти замуж, но и изменить мужу.

Рокко не сводил глаз с Нильса, который решал судьбу Энрики Маззарини.

— Остается лишь ввериться судьбе… — начал нерешительно палач. Но его прервало гнусное шипение Ламберто:

— Так-то ты исполняешь клятву? Снова девушку пожалел? Ну-ну, герр Альтерман, продолжайте.

Кулак Нильса сжался с такой силой, что вилка, угодив между пальцами, переломилась в двух местах.

— Я могу отправиться вслед за ней, синьор Боселли? — тихо спросил он, глядя в стол.

— Разумеется! — зевнул Аргенто. — Но только ты один, порошок почти весь выгорел. И казнить ее там тебе нельзя.

— Почему? — нахмурился Нильс.

— Ай, солдатик, какой же ты большой, а глупый! — всплеснула руками Аврора Донатони. — Меня вон тоже Дио телесностью не обидел, а я и то понимаю: за что казнить, коли чёрной метки нет?

Нильс метнул на колдуна недоумевающий взгляд:

— И что мне там с ней делать?

— А я почем знаю? — не меньше изумился Аргенто. — Хочешь — делай что хочешь, а не хочешь — не делай.

— Синьор учитель! — вскочил, покраснев от возмущения, Рокко.

— Молчать! — рыкнул на него Аргенто и повернулся к Нильсу: — От женихов отбивай, что тут еще поделаешь. Выбрал дурацкую работу — век дураком и быть.

К Нильсу обратился Томмасо:

— Синьор капитан, а может, ну его? Подождем, в самом деле…

— Нет, — покачал головой Нильс. — Закон должен быть соблюден. Энрика Маззарини должна умереть.

— А кроме того, — вмешался Ламберто елейным голоском, — если Энрика Маззарини ухитрится обмануть правосудие, вся колдовская братия пойдет под суд за содействие. И новоявленная синьора Моттола очень быстро вступит в права наследования.

В наступившей тишине сонно икнул Аргенто:

— Ну, так чего же мы ждем?

Глава 6

Энрика Маззарини, лучшая скрипачка городка Вирту, единственная надежда своей разорившейся семьи, покачнулась и взмахнула руками, чтобы не упасть. Открыла глаза и в недоумении огляделась, щурясь от яркого солнца.

— Ничего не понимаю, — пробормотала она. — Должно быть, Рокко напутал…

Вокруг, безмолвный и по-зимнему мертвый, высился лес. Ноги скрипачки, обутые в чужие туфли — вот, кстати, забыла поинтересоваться у «жениха», откуда у него столько женских одежек по дому разбросано! — утонули в снегу по щиколотку. Энрика поспешила выбраться на ближайшую тропу. Отряхнулась и вновь принялась осматриваться.

Узнать местность не удавалось. Как Энрика ни вглядывалась, ни вслушивалась, лес оставался лесом. Только покрикивала порой мрачная ворона вдалеке.

Ладно, подумала Энрика, я не могла оказаться далеко от Вирту. Каждый час на площади бьют часы — громко, отовсюду слышно. Надо просто подождать, и…

Тут она содрогнулась и обхватила себя руками. Как же холодно! Не успела толком согреться, и снова на мороз — так хуже всего. Жакет этот не сильно помогает. К тому же, кажется, тут гораздо холоднее. Энрика призадумалась, вспоминая полуденный морозец. Нет, вчера днем было не так, совсем не так! Или, может, в городке, согретом дыханием Дио, просто теплее, чем в лесу?

Однако надо что-то делать, куда-то идти. Как ни замерзла, ни устала, а придется выбирать: тропа может вести только к Вирту или от него. В любом случае, долго идти не придется: либо город увидишь, либо поймешь, что не увидишь.

— Ты устала, — послышался писклявый голосок из кармана жакета. — Приляг, отдохни, соберись с силами. Снег — мягкий и пушистый…

Завизжав, Энрика в мгновение ока сорвала жакет и швырнула подальше.

— О, да, не останавливайся! — приободрился голосок. — Скинь туфли, сними платье!

— Ты кто? — дрожащим голосом спросила Энрика.

— Друг! — заверил таинственный незнакомец из скомканного жилета. — Твой единственный друг, Энрика Маззарини.

Голосок начал хихикать, потом, кажется, поперхнулся и замолчал. Энрика поборола испуг и робко приблизилась к жакету. Тем более что без него было и вовсе ужасно холодно. Подняла, расправила, потрясла. Потом, вспомнив что-то, запустила руку в карман и достала темный стеклянный шарик. Сейчас на нем, правда, светилась глуповатая улыбка: две точки-глаза и кривая линия — рот.

— Это ты говорил? — уточнила Энрика.

— Я! — Улыбка вспыхнула ярче и погасла, а вот «губы» не шевельнулись. Но голосок совершенно точно исходил из шара. — А ты будешь-таки раздеваться?

— Ну… Нет, — призналась Энрика. — По крайней мере, точно не сейчас. Мне нужно выбраться отсюда. Подскажешь, куда идти?

Судя по тому, как загорелись «глаза», шар обрадовался возможности услужить.

— Ну конечно подскажу! — завопил он. — Зачем же я, разрази Диаскол, еще нужен? Разворачивайся и иди прямо.

— Хорошо! — Энрика улыбнулась и быстро надела жакет. — Спасибо тебе!

Она сунула шарик в карман, но продолжала сжимать — от него исходило слабое тепло. Повернувшись, Энрика бодро зашагала в указанном направлении. Преодолев первый поворот, побежала, но, лишь только начала хватать ртом морозный воздух, вновь перешла на шаг. Лес, казалось, сделался гуще.

Энрика вытащила шарик и посмотрела на него.

— А долго идти? — спросила она, боясь услышать: «Дня два-три».

— Нет, совсем чуть-чуть, — ободрил ее шар.

— Ох… Хорошо, а то совсем замерзла…

— Минут через десять увидишь обрыв — и можешь просто с него кинуться, но лучше спустись на дно ущелья. Там увидишь пещеру — в ней дракон. Разбуди его, скажи, что ты — новая принцесса, он тебя и сожрет.

Энрика замерла, как на стену налетев. Шар заливался мелким, противным смехом.

— Какой дракон? — Энрика тряхнула своего единственного друга. — Какое ущелье? Мне в Вирту надо!

Шар осекся. В нем будто заклокотало что-то.

— В Вирту? — переспросил он.

— Да!

— Ну… Знаешь… Тогда, в общем, можешь все равно идти той же дорогой! Год-другой, и будем в Вирту. Споем дорожную песенку?

— Да иди ты, знаешь, куда!

Энрика зло сунула хохочущий шар в карман и решительным шагом двинулась в обратном направлении. Решимость угасла довольно скоро. Добравшись до места своего появления и пробежав дальше по тропинке, Энрика увидела первое хвойное дерево. Несмотря на мороз, остановилась.

Дерево походило на елку, даже шишка — еловая. Почти. Все шишки почему-то росли вверх.

— Здесь это называют — «фихте»! — подсказал шар из кармана.

— Где — «здесь»? — Энрика опять его вытащила, подняла на уровень глаз. — Где я, шарик?

Шарик, похоже, смилостивился, услышав нарастающий страх в голосе хозяйки.

— Если я скажу… Ты никому не расскажешь? — тихо спросил он.

Энрика замотала головой.

— Честно-честно?

Кивнула.

— Тогда слушай. Ты… в лесу!

И шар, мигая «улыбочкой», разразился совершенно безумным смехом.

— Дурак! — крикнула Энрика и, сунув его в карман, пошла прочь от непонятной «фихте», которую мысленно обозвала «пихтой».

Отсмеявшись, шар вновь подал голос:

— А ты выброси меня! Я такой плохой… — И он вполне натурально всхлипнул.

— Вот уж нет, — откликнулась Энрика, начиная уже стучать зубами. — Во-первых, одной мне страшно. Во-вторых, ты теплый. А в-третьих, я уверена, где-то в глубине твоей души есть что-то хорошее.

Чувство было странное и непонятное: как будто шар «мысленно кивает» в ответ на «во-первых» и «во-вторых». В случае с «в-третьих» вышла заминка: «кивок» прервался на середине, после чего шар попросту завизжал от смеха.

— «Вот тебе, Рика, волшебный шар, — ворчала Энрика, выбивая дробь зубами, — он тебе поможет, ты его слушайся! Я тебя в прошлое пошлю, ты просто дойди до моего дома!» Ах, дала бы себе голову отрубить — уже бы у Диаскола грелась!

— А я о чем толкую? — пискнул шар из кармана. — Тут неподалеку еще одно хорошее местечко есть, там в подполье целая куча…

— А ну, молчи! — Энрика шлепнула по карману рукой. — Будешь говорить, когда тебя спросят. Ясно?

— Ясно, — понуро отозвался шар и замолчал.

Энрика, перестав стучать зубами, озадаченно хмыкнула. Вот оно как. Оказывается, шар слушается-таки команд, только изо всех сил их выворачивает наизнанку. Надо будет впредь обдумывать тщательней вопросы. Но прежде чем о чем-то думать, хорошо бы согреться. И Энрика ускорила шаги.

* * *

Пока колдун готовил ритуал, Рокко и Нильс вышли на улицу покурить. Ни один из них не курил, поэтому они просто стояли вдали от крыльца и буравили друг друга взглядами.

— Мужик, — начал Рокко, который и предложил эту вылазку, — ты это… Прекращай, а?

— Ты слышал Ламберто? — прищурился Нильс. — Под суд захотелось?

— Я Ламберто даже видел. В гробу. С судом — это мы разберемся. Аргенто и не из таких переделок выкручивался. Ему протрезветь главное. Крайний случай — ноги в руки — и прощай, Вирту. В каждом городке колдун сгодится, да не в каждом Дио молятся. А вот с чем мы разобраться не сумеем — это с трупом Рики. Серьезно. Ты ж ее в угол загнал. Ну будь ты человеком, дай ей шанс. Он и так у нее крохотный!

Слово «шанс» царапнуло сердце Нильса. Он стоял и смотрел на этого решительного парнишку, которого мог бы пришибить одним ударом, да отчего-то не хотел.

— Ты ведь в прошлое ее посылал, чтоб она за тебя замуж вышла?

— Ну, — кивнул Рокко. — За кого ж еще?

— Так о каком шансе говоришь? Если там она и выйдет замуж, так уж точно не за тебя. Или надеешься на дальнейшую порочную связь?

Рокко вздохнул, покачал головой:

— Ох, мужик… Вот так бы с кулака тебе в морду и засветил. А как посмотрю на шарфик, так думаю — может пощечину закатить, чтоб в чувство пришел? А пока терзаюсь, уж и бить желание проходит. Да пусть она хоть за гиппопотама замуж выходит и живет счастливо, но — живет! Мне никакая связь и даром не сдалась, я ж просто как лучше сделать хочу.

— А любовь? — уточнил Нильс.

Рокко скорчил почти такую же рожу, как сама Энрика на пути к катку.

— «Любовь»! Мне любви в борделях хватает. Правда, с кем теперь ходить — не вразумею… Одному скучно будет.

Тут Рокко очевидно задумался о чем-то неприятном, но быстро пришел в себя.

— Короче, — сказал он, — ты просто рогом там не упирайся! С тебя взятки гладки. Ну, не нашел, не уберег, не сумел, все дела. Посиди там в кабаке, пивка накати, ежели Дио местный против ничего не имеет. А я тебе потом должен буду. Сечешь? Я, колдун, тебе буду должен!

Рокко пытливо заглянул в глаза Нильсу, привстав на цыпочки. Тот, вздохнув, положил руку ему на плечо, заставил опуститься обратно.

— Нет. Это мое личное дело. Мой долг, моя вина, мое искупление.

И Нильс, тяжело ступая, двинулся к дому колдуна. Рокко заторопился следом.

— Слышь, постой! Какая вина? Какое искупление? Ты чего несешь, а? Ты пока ни в чем не провинился. Мужик! А ну, стой, сказал! Ты не смотри, что я не шибкий. Со мной лучше не враждовать, понял, да? Угробишь Рику — я тебя со свету сживу, вот чем хочешь клянусь! Сам сдохну, а тебя за собой утащу. Веришь?

Нильс верил. С тех пор как судьба подарила ему второй шанс, перенесла в диоугодный городок Вирту, он прочитал много священных книг, описывающих жизни людей далекого прошлого. Он знал, что иногда искупление греха идет только через смерть. И тут уж бесполезно от судьбы бежать. Ты просто знаешь, что должен сделать, — и делаешь. А там, в посмертии, уже воздастся. Потому что любой грех лучше здесь, на земле искупить, чем там — каленым железом выжигать.

А ведь достаточно было тогда, год назад, просто исполнить приказ. Просто стоять и смотреть, как дракон убивает беззащитную девушку. И не было бы никакого греха. Но взыграла гордость, но шевельнулось в душе теплое чувство к несчастной… По́лно. Минуло время гордости, долой теплые чувства. Этот путь ведет никуда. Только долг, закон и воля Дио имеют значения. Каждый из нас — инструмент в его руках. И лучшее, что мы можем, — служить.

На крылечке Рокко перестал говорить, ограничился лишь проникновенными взглядами. Нильс не обращал на них внимания, вошел внутрь, отряхнув снег с сапог.

В доме было весело. Во всяком случае, карабинеры ржали, как кони, наблюдая пикировку Ламберто и Аргенто. Колдун с подожженной щепой в руках, шатаясь, будто маятник, пытался и не мог попасть ни в одну из черных свечей, установленных на концах пентаграммы. Промазав и чуть не упав в очередной раз, он заорал на Ламберто:

— А я тебе говорю — жги!

— Это бесовский обряд, и не до́лжно мне принимать в нем участие! — верещал жрец.

— Да ты, гаденыш мелкий, разозлить меня решил? — кипятился колдун. — Я ж сейчас с тобой знаешь, чего сделаю? Ты у меня сейчас узнаешь! Да я…

— Синьор учитель, — подошел к Аргенто грустный Рокко. — Вы, наверное, меня ищете?

Аргенто окинул его взглядом и заулыбался:

— А-а-а! Рокко! Ты мой малыш, вона где спрятался. А это что за отрыжка тогда? — Он ткнул щепой в сторону Ламберто.

— Так, приблуда, — махнул рукой Рокко. — Не обращайте внимания, синьор учитель. Давайте, зажгу я эти свечи.

И, отобрав у колдуна щепу, произвел обещанное действо. Нильс тем временем отыскал футляр с гильотиной и вручил его карабинерам.

— Ждите здесь, — велел он.

— Все полсуток?! — возмутился Эдуардо. — Помилуйте, синьор капитан! Да мы б уже дома, со своими сидели, кабы не…

— Ладно, ладно… — Нильс вздохнул. — Можете идти. Вернетесь к полудню, на всякий случай…

— Ага, — ядовито сказал Томмасо. — Безопасность обеспечивать, знаем. Чтоб девчонка вас, сопротивляясь, не раскровенила слишком.

Взгляд Томмасо был прям и непреклонен. Нильс понял, что после казни парень уйдет. Из карабинеров — точно, а может, и из Вирту. Вновь шевельнулось в груди сомнение, но Нильс заставил его умереть. Нет. Хватит. Все это — Диасколовы искушения. Когда идешь доро́гой долга, многие пытаются тебя сбить. Да только если всем сердцем веришь, то и на полшага не собьешься.

— Успокойся сам, или тебя успокою я, — тихо сказал он Томмасо. — То, что я девчонке голову отрублю, не значит, что я только с девчонками воевать умею.

— Есть, синьор капитан, — огрызнулся Томмасо и отворотил-таки яростный взгляд. Что ж, и так сгодится. Нет времени распинаться.

— Прошу в шкаф, высокочтимый палач, — крикнул Аргенто. — Все готово для вашего путешествия. Заходите, располагайтесь. Шкаф весьма просторен, там запросто помещаются трое, так что можете даже присесть. Помните главное: ровно в полночь по тамошнему времени, что точно соответствует нашему полудню, и вы, и Энрика перенесетесь сюда, в этот шкаф. Я в это время еще буду спать. Наш драгоценнейший Ламберто, быть может, где-нибудь задержится. А вот Рокко, мой малыш любимый, вас встретит точно. Да, мой хороший?

Нильс перевел взгляд на мрачное лицо Рокко. Тот оскалился и кивнул:

— О, да, я встречу!

— Вот видите, синьор палач, — улыбнулся шатающийся колдун. — Все в полном нашем этом… В наших руках. Наше счастье… О, мой Дио, что я несу… Эй, вы! — рявкнул он вдруг на притихших на ступеньках лестницы служанок. — Чего расселись? Бегом наверх, там, в спальне, — бардак! Чтоб через пять минут чисто было! Зайду — проверю. А я тщательно проверяю, долго, да придирчиво.

Девушки подскочили и, беззаботно хохоча, убежали на второй этаж. Нильс проводил их взглядом. Надо ли думать еще и об этом? Должен ли знать Фабиано?

Ах, все это — после, после! Сейчас главное — разобраться с Энрикой. Найти ее, запереть сердце на замок, чтобы не тронули слезы и мольбы! А лучше — вовсе долбануть ее по голове чем-нибудь, чтобы отключилась, да так спокойно и дождаться возвращения. А тут… Тут — гильотина.

Стиснув зубы, Нильс вошел в шкаф, повернулся. Увидел закрывающего дверцу Рокко. Парень напоследок незаметно чиркнул ногтем большого пальца по горлу.

Хлопо́к и тьма. Шаги. Слышится бубнеж колдуна, ни слова не разобрать. Вот щели шкафа начинают светиться зеленым. Все ярче и ярче, глазам больно. Пришлось зажмуриться. Тут же показалось, будто все тело горит. «Ловушка!» — подумал, запаниковав, Нильс. Он рванулся вперед, надеясь выбить дверь, но ухнул куда-то в пустоту. Летел и летел, а вслед ему несся пьяный вопль колдуна, не имеющий ничего общего со здравым смыслом:

— Передавайте привет Ластеру, синьор палач!

Ластер? Что значит, — Ластер?! Нет!

* * *

Когда лес соизволил закончиться, Энрика всерьез уже рассматривала идею шарика лечь и уснуть. В одежде, в которой иной летний день прохладным покажется, сейчас оставалось только тихо умереть. Теплый шарик она перекладывала из руки в руку, прислоняла к щекам и ушам. А вот ноги скоро вообще чувствовать перестала.

— Г-г-город, — прошептала Энрика, спускаясь с пригорка.

Она краешком сознания отметила, что это — не Вирту, даже близко ничего похожего. Маленький Вирту со стороны пока еще выглядел ярко, празднично — ну, пока Фабиано не пришло в голову, что Дио не любит ярких цветов и украшений. Этот же город казался серо-черным. Мрачные пятна кварталов, каменные лики домов, серые снующие туда-обратно люди. Как будто город погрузился в добровольный траур. А надгробием над ним высился за́мок — могучая крепость, выстроенная на холме.

Еще Энрика отметила, что город, в сравнении с Вирту, огромен. Сосчитать дома, разбросанные по бесчисленным улочками, она бы не стала и пытаться. Но все это сейчас не имело особого значения. Где-то там, в этом городе, притаилось тепло. И лишь когда Энрика его отыщет, будет думать обо всем остальном.

Город опоясала не то разрушенная, не то недостроенная стена. Ворота, к которым подходит широкая укатанная дорога, распахнуты. А сразу за воротами Энрика углядела нечто такое, что заставило ее ускорить шаг, насколько позволяли окоченевшие ноги.

Мир сузился до пылающей точки. Вот она превратилась в пятно, в кляксу и, наконец, в большую блестящую металлическую чашу на длинной ножке. В чаше плясал огонь.

Влетев в ворота, Энрика чуть ли не обняла эту чашу. В ней ни дров, ни какого иного топлива. Огонь просто танцевал на сверкающем металле. Энрика тянула к нему онемевшие пальцы, приближала лицо, будто надеясь поцеловать.

— Волосы, — посоветовал шарик. — Они же в сосульки превратились. Позволь им опуститься ниже.

Энрика, не задумываясь, отпустила прядь, та скользнула в огонь, мгновенно оттаяла и вспыхнула. Энрика с визгом отскочила от чаши, замолотила руками по голове, сбивая пламя. Шар, если можно сказать такое о шаре, умирал со смеху.

— Ты — злой, безжалостный, глупый и гадкий подлец! — Разобравшись с огнём, Энрика вынула шар из кармана и закричала на него. Оттаявшие губы шевелились свободно, но в шаге от чаши Энрику снова начала колотить дрожь. Надо искать тепло с крышей и стенами. И с горячим супом.

— Кто-то из нас двоих, несомненно, глупый, да, — отозвался шар.

— За что ты меня так ненавидишь?

— Хм… — Шар призадумался. — Не то чтобы ненавижу… Ты мне, собственно, даже нравишься. Но коли сама предпочитаешь голову в пекло совать, так пропади ты пропадом, дура сбрендившая.

Энрика, нахмурившись, вгляделась в улыбочку шара.

— Рокко?..

— Это имя моего создателя, — подтвердил шарик. — А я лишь впитал его мысли, когда он держал меня.

— После нашей ссоры?

— Ну да. Так что ты сама во всем виновата. Давай разморозим еще немного волос? Мне понравилось.

— Замолчи! — велела Энрика. — Ты меня очень сильно расстроил, но я об этом пока не хочу даже думать.

— Что думать не хочешь — это понятно. Занятие сложное, неприятное, то ли дело на скрипочке пиликать.

Ах, так? Энрика разозлилась. Тоже мне, нашел пай-девочку, дурак стеклянный. Шагнув к чаше, Энрика вытянула руку с шариком над огнем.

— У меня нет чувства самосохранения, иначе я не пытался бы скормить тебя дракону, — грустно сказал шарик. — Впрочем, если это потешит тебе самолюбие, то — а-а-а-а, нет, не надо, перестань, только не огонь, пожалуйста! Я готов на все, только бы не…

Энрика не обращала внимания на его кривляния. Она не отрывала взгляд от запястья вытянутой руки. Метка исчезла.

— Могу сплясать вприсядку, или спеть грустную песенку о голодном бродяжке… — продолжал паясничать шар.

— Отвечай, — повелела Энрика, — Рокко отправил меня в прошлое?

Ей показалось, что она чувствует внутреннюю борьбу шарика.

— Н-н-нет, — выдавил он, наконец. — Я бы так не сказал.

— А как бы ты сказал?

Шар в ответ разразился такой похабщиной, что Энрика покраснела. Вот дура! — тут же укорила себя. Знала ведь — только конкретные вопросы!

— Как называется этот город?

— Ластер.

Впервые услышала название.

— Почему у меня исчезла метка?

— Потому что Новый год еще не наступил.

— Я переместилась во времени?

— Нет.

Энрика замолчала. Улыбка шарика теперь смотрелась до отвращения хитрой.

— Ничего не понимаю, — пробормотала Энрика и спрятала шарик в карман. Ладно. Сначала нужно попасть в тепло. Ступни вообще не ощущаются. Это, наверное, плохо…

Она поковыляла к мрачным и негостеприимным постройкам. Мелкие стрельчатые окна глядели на гостью с недоверием и враждебностью. Люди им не уступали. Энрика с завистью рассматривала их пушистые шубы, странные, будто из козьей или овечьей шерсти сделанные, сапоги.

— Простите, — обратилась она к одному полному господину, который что-то лениво жевал, подпирая спиной стену дома, — где здесь можно погреться?

— Не знаю, — отозвался тот. — Я дома греюсь.

— А можно погреться у вас дома? — набралась наглости Энрика.

— Не, — вздохнул господин. — Я женатый.

Тут как раз хлопнула дверь, и из дома вышла величественная дама, такая же полная и ленивая, в такой же пушистой шубе. Смерив Энрику презрительным взглядом, она положила руку на локоть мужчине, и пара удалилась.

Энрика пошла дальше. Обращалась к людям, стучала в дома, но все, чего добилась, — брошенной монетки непонятного достоинства.

— Скажите, как мне найти церковь, — умоляла она очередного прохожего, окончательно плюнув на гордость. Как бы там ни было, а церковь Дио не откажет в приюте попавшему в беду. Да и вообще, появись в Вирту несчастная замерзшая девушка — неужто бы от нее отвернулись? Шагу бы ступить не успела по улицам города, а ее бы уже отогрели, накормили, напоили, обули, одели, да еще спорили б, чей черед кров давать.

— Хто? — Прохожий сплюнул. — Отродясь словесов таких не слышал.

— Нет церкви? — пролепетала Энрика. — А куда же мне тогда идти?

— Известно, куда — в кабак.

— Там пустят согреться? — встрепенулась Энрика.

— А то! И согреют, и накормят, и уложат, и полюбят. До вечеру досидишь, там, глядишь, и я загляну. А чего? Ты приятная. Худовата, правда, ну так мне и не жениться.

Еще раз сплюнув желтой гадостью в сугроб, прохожий удалился, покачиваясь, а Энрика побрела туда, куда он махнул рукой. Слева и справа тянулись тесно поставленные домишки. Район, куда, наконец, занесло Энрику, богатством не блистал, и жилища здесь большей частью были деревянные, но — очень аккуратные и уютные. Здесь на нее уже поглядывали с сочувствием, но предлагать помощь не бросались, а в Энрике проснулась гордость. В городе огненные чаши попадались на каждом шагу, и она задерживалась у них. Оттаяв, обрела прежнюю уверенность и обдумала еще несколько терзающих ее вопросов, на которые мог бы ответить шарик.

— Как мне вернуться домой?

— Можешь вообще не волноваться. Настанет Новый год здесь — вернешься туда.

— Правда?

— Ну конечно! Зайди в кабак, отдохни, расслабься.

Энрика, греющая руки возле очередной чаши, не позволила себе ликовать. Если шарик так усиленно толкает ее куда-то — значит, оттуда надо бежать. Если разобраться, не самый плохой помощник, приноровиться только надо.

— Что будет со мной, когда я вернусь.

Шарик вздохнул. Вопрос ему очень не понравился.

— Ну… Много всякого…

— Говори!

— Ладно! Черная метка вернется, и тебя казнят. Конец истории.

— И что мне делать?!

— Пойдем к дракону?

Энрика молча сунула шарик в карман. Злость на Рокко всколыхнулась и улеглась. Вряд ли он специально так устроил. Энрика знала, что волшебство — штука сложная, и даже если все сделать верно, многое может полететь кувырком.

— Так, — сказала она, глядя в огонь. — Я в каком-то Ластере, одна, а через двенадцать часов… Уже через десять, наверное! Я вернусь домой, и меня казнят. А я не хочу, чтобы меня казнили. Значит, что? Нужно выйти за что-нибудь замуж.

Замуж. Не за привычного Рокко, а за кого-то совершенно неизвестного. Энрике почему-то вспомнился плюющийся желтым прохожий, который обозвал ее «приятной». Содрогнулась.

— Ладно, — вздохнула Энрика. — Лучше с этим не затягивать. Замуж так замуж.

Ей отчего-то казалось, что любой мужчина, которому она предложит себя в качестве жены, тут же с восторгом согласится, и самое сложное — не погрязнуть в выборе лучшего кандидата. В воображении уже рисовались длинные очереди к какому-то условному кабаку. Мужчины стоят, не разговаривая, затаив дыхание, ждут своего счастья.

— Э, а ну двинься!

Энрику грубо толкнули в плечо. У чаши встал пьяный мужчина в лохмотьях и вытянул над огнем шпагу с нанизанной на нее ободранной крысой.

— Можно повежливей? — нахмурилась Энрика. — Тут полно места!

— Эт точно. Вона, любое выбирай. — Мужчина не глядя махнул рукой.

— Да почему здесь все такие злые? — не сдержалась Энрика. — Нет, такой муж, как вы, мне точно не подойдет.

— Чего? Муж? — Пьяный покосился на Энрику. — Да сожри меня дракон, я никогда не женюсь. Очень надо — камень на шею. Я — птица вольная.

На птицу, тем более вольную, он походил мало. Больше всего смахивал на крысу, подобную той, что увлеченно жарил на невесть откуда добытой шпаге.

Энрика тихо отошла от него, остановилась на перекрестье узеньких улиц. Коснулась теплого шарика в кармане.

— Где мне найти кабак? Куда идти?

— Налево! — отозвался шарик.

Энрика побрела направо. Из кармана донеслось раздосадованное фырканье.

Долго идти не пришлось. Ветхое здание с широким крыльцом и покачивающейся над входом на цепочках обшарпанной вывеской в виде пивной кружки обнаружилось через два маленьких квартала. Энрика поднялась по ступенькам, подергала рассохшуюся дверь — заперто.

— Рано еще, — заметил шарик. — К ночи приходи. Кто ж с утра пьянствует?

Энрика постучала костяшками пальцев. Не дождавшись ответа, замолотила кулаком. Дверь тряслась. Казалось, от хорошего усилия и вовсе уйдет внутрь.

— Закрыты мы, — послышался, наконец, голос с той стороны. — К вечеру подходи.

— Синьор! — крикнула Энрика. — Очень прошу вас, откройте. Мне нужно срочно погреться и замуж.

Сказала и поморщилась — как нелепо! С той стороны, похоже, вообще утратили дар речи. Выждав немного, Энрика еще разок тихонько постучала.

— Замуж? — переспросил голос. — За кого?

— Это не имеет особого значения, синьор.

Энрика вдруг поняла, что ей и правда все равно. Холод снова сковал ее своими ледяными цепями. Захотелось лечь и уснуть прямо здесь, на крылечке. И плевать уже на все-превсе.

Щелкнуло, брякнуло, скрипнуло. Дверь приоткрылась, и Энрика увидела пожилого мужчину с черными волосами и бородой. Он окинул гостью взглядом.

— Ты откуда такая красивая?

— Из Вирту, — призналась Энрика.

Что-то промелькнуло на лице мужчины.

— Вирту, — повторил он. — Не ближний свет…

— Ульрих! — громыхнул из глубины помещения низкий женский голос. — Ты что застыл там? Не видишь, в каком девочка виде? Она же замерзает!

Ульрих засуетился.

— Да-да, прошу прощения, — пробормотал он. — Заходите, садитесь у огня.

В первый миг Энрике здесь показалось жарко. Все ее продрогшее существо беззвучно застонало, распускаясь навстречу теплу.

— Кошмар! — подбежала к ней женщина с повязанным на голове платком. — Кто ж тебя выгнал-то в таком виде? Идем. Идем-идем!

Энрика плелась вслед за женщиной, увлекавшей ее за руку к тлеющему камину в углу просторного помещения, погруженного в полумрак. Под ногами поскрипывали доски, пару раз Энрика запнулась о те, что сильно выпирали, но не почувствовала ничего — пальцы на ногах заледенели.

Сквозь щели в ставнях пробивались тонкие полосы света, в которых кружились пылинки. Пахло древесиной, пивом и вином, чем-то еще, не очень приятным. Однако Энрике казалось, что уютнее этого места нет и быть не может.

— Ульрих! — крикнула женщина.

— Да-да, не голоси! — Мужчина, кряхтя, двигал продавленное кресло поближе к камину. — Проклятье, Эмма только через два часа придет. Согреешь воды?

— Уж конечно! Ты садись, садись. Где плед? Ах, вот он. Сиди, грейся. Дай-ка ноги посмотрю.

Кресло приняло Энрику в объятия, и она поняла, что останется в нем навеки. Закуталась в клетчатый плед и почувствовала, что начинает плакать. Ничего поделать не могла — слезы просто текли и текли из глаз. Ульрих смущенно отвернулся, стоя рядом. Женщина — наверное, его жена, — снимала с Энрики туфли.

— Ну, чего там? — спросил Ульрих.

— Красные! — с облегчением в голосе отозвалась женщина. — Вот еще б чуть-чуть…

— Беги воду греть!

— Бегу, не видишь?

Но женщина еще немного задержалась, заглянув Энрике в глаза:

— Сейчас ноги болеть будут — страх. Терпи. Повезло тебе, что пальцы побелеть не успели. Что ж ты такого набедокурила-то?

— Ничего! — Энрика руками размазала по лицу слезы. — Тут… Все такие злые! Я просила погреться — никто не пустил.

— Так еще бы, кто ж тебя пустит! — всплеснула женщина руками. — Если хозяин на мороз выгнал, значит, либо проворовалась, либо еще чего похуже. Скажи спасибо, что в тюрьму не бросили.

Хозяин? Проворовалась? Слезы прекратили течь, Энрика смотрела на добрую женщину, хлопая недоумевающими глазами. Ульрих тронул жену за плечо.

— Ева, — сказал он. — Девочка — из Вирту.

Женщина, которую назвали Евой, медленно повернула голову к мужу.

— Вирту? — повторила она. — Как… Не может быть!

— Я оказалась в лесу, — заговорила Энрика. — Пришла сюда и искала пристанища, но никто не пускал!

По мере того как жалость к себе и горе отступали на задний план, в Энрике просыпались гордость и злость.

— У нас, в Вирту, считается позором не помочь нуждающемуся! Законы Дио…

Осеклась. Вот еще — не хватает начать законы Дио проповедовать.

— А нам тут — что Дио, что не Дио — все едино, — хрипло прокаркал прежде молчавший голос.

Энрика устремила взгляд в тот угол, откуда он доносился. Там, почти невидимый, кутался в черное пальто, неприятно напомнившее Гиацинто, старик. На столике перед ним стояла большая кружка.

— Не обращай внимания, — махнула рукой Ева. — Это Норберт Пресслер. Он тут как мебель. По-моему, сперва он появился, а потом вокруг него и кабак вырос. Так же было, да, Ульрих?

— Истинная правда, — улыбнулся Ульрих, и Энрика тоже не сдержала улыбки.

Все же, когда Ева убежала греть воду, а Ульрих — искать еду, Энрика робко вытянула шею в сторону Норберта.

— Простите, — сказала она. — Вы сказали, что здесь не поклоняются Дио?

— Не-а, — отозвался Норберт. — Ластер — свободный городишко. Наслаждайся.

— Но… Кому тогда вы поклоняетесь?

Норберт медленно, со значением, поднял кружку, присосался к ней. Кружка стукнулась о столешницу, Норберт крякнул и заговорил:

— Эт как поглядеть. В первую голову, триста шестьдесят четыре дня в году, — деньгам. А сегодня — все больше дракону. Молится народ. Шары заливает, чтоб не думать. А думка-то все равно идет…

— Какая думка? — прошептала Энрика. Голос Норберта звучал так тягуче и значительно, что от одних интонаций становилось жутко.

— Такая думка, что вдруг дракону опять чего-то не понравится, и он нападет на город? Только-только отстроились…

— Норб! — прикрикнул вернувшийся Ульрих. — Я тебя просил — не заводить этих речей в моем кабаке!

Он придвинул к Энрике столик, поставил на него поднос. Тарелка супа и стеклянная кружка с чем-то красным и дымящимся.

— Глинтвейн, — сказал Ульрих. — Давай, тебе сейчас — самое то.

— Он с алкоголем? — спросила Энрика, понюхав кружку.

— Конечно. А что?

— Ничего… Никогда не пила ничего с алкоголем.

Ульрих негромко рассмеялся, покачал головой:

— Да, детка, ты точно не из местных.

Пока Энрика ела суп и пила вкусный горячий напиток, появилась Ева с тазиком воды. Когда Энрика погрузила в него ноги, она поняла, что женщина имела в виду, говоря — «страх». Чудом удержалась, чтобы не взвыть.

— Ничего-ничего, — приговаривала, поглаживая ее по руке, Ева. — Это чувствительность возвращается. Ты перетерпи, и все будет хорошо.

— А лучше — пей, — советовал Ульрих. — Под пьяну лавочку, оно все не так больно.

— Вот еще, ребенка спаивать! — возмутилась Ева.

— Ой, я тебя умоляю! Нашла ребенка. Она, вон, замуж собралась уже.

— Да! — воскликнула Энрика и заговорила, пытаясь отвлечься от боли, терзающей ступни: — Мне восемнадцать лет, и я до Нового года обязательно должна выйти замуж. Хоть за кого. Потому что иначе я перенесусь обратно в Вирту, и меня казнят.

Кашлянул из своего угла Норберт:

— Экая печаль! А что ж там, в Вирте вашей, без замужества — никак?

— Никак, — отозвалась Энрика. — Законы Дио…

— Дикарье, — вздохнул Норберт. — Эх… За Ластер! Свободный город! Самый лучший город в мире!

Он взмахнул кружкой и снова к ней приник.

— А скажи, — попросила Ева каким-то очень уж тихим голосом, — знаешь ты там такого — Нильса Альтермана?

Ложка выпала из дрогнувшей руки. Дыхание перехватило. Даже боль внезапно будто пропала, остался только страх.

— Знаю, — прошептала Энрика. — А что?

— Ну… А как он там? Жив? Здоров?

— Жив, — пробормотала Энрика. — Здоров — о, да. Он — наш карабинер, самый главный. И еще — палач. И когда я вернусь — он мне голову отрубит. Мне очень-очень надо выйти замуж! Помогите?

Ульрих и Ева отстранились от Энрики и молча смотрели в глаза друг другу. Норберт снова что-то каркнул и сказал:

— Я женюсь только по любви. Эт — принцип. Без принципов нынче не проживешь.

Любовь! Энрика поморщилась, услышав ненавистное слово. Вот до любви ли сейчас, когда жизнь на волоске висит? Нет. Даже и не до музыки, честно говоря. От последней мысли Энрике стало не по себе. И, будто сам Дио направил взгляд, она увидела висящую на стене, в окружении картинок и бумажек, скрипку.

— Ничего у тебя тут не получится, деточка, — вздохнула Ева. — Замуж выйти — не чулки купить. Мужчины на работящих женятся, да еще присматриваются долго. Оно, поразвлечься-то, — мест хватает, а семейная жизнь — не шутка.

— Но мне же просто!.. — начала Энрика, но Ева успокоила ее взмахом руки:

— Я-то все понимаю. А мужчине каково? Женится он, чтоб тебя от смерти спасти, а сам что получит? Любить ты его — не любишь, что с тебя в хозяйстве выйдет — поди знай. А кольцо-то просто так не снимешь, не выбросишь. Вот тебе и «замуж».

Энрика заставила себя отвести взгляд от скрипки. Посмотрела в лицо Еве, потом — Ульриху. Добрые, сочувствующие.

— Так что же — все? — спросила еле слышным шепотом. — Не надо было и согреваться. На морозе, говорят, умирать — тепло и приятно под конец становится.

— Я тебе сразу советовал, — пискнул из кармана шарик.

На карман покосились, но ничего не сказали. Какая-то мысль мучила немолодую чету. Вот они отошли вглубь зала, о чем-то заговорили. Отдельные фразы долетали до Энрики. Она вывернула шею, вгляделась, щурясь, в жестикулирующие фигуры возле барной стойки.

— Интересно, о чем говорят?

— Ева говорит, что тебя надо сразу порубить на жаркое. А Ульрих хочет сперва изнасиловать. Но Ева считает, что подавать изнасилованное жаркое клиентам — невежливо, — терпеливо пояснял шарик.

— Да замолчи ты! — Энрика стукнула по карману, и шарик притих.

Ульрих и Ева, наконец, что-то решили и с поникшими головами вернулись к Энрике.

— Слушай, девочка, — покусывая губы, сказала Ева, — если все так серьезно, как ты говоришь, мы тебе можем помочь.

— Правда? — Энрика не сдержала счастливой улыбки. Жизнь будет спасена! А об остальном она подумает после.

— Правда, — подтвердил Ульрих. — Я могу женить на тебе своего сына…

— Вы самый лучший человек в мире, и я всю жизнь буду молиться за вас! — Энрика едва удержалась, чтобы по-детски не захлопать в ладоши, и, остановив жест, поняла, что уже как будто молится. Опустила руки.

— Погоди ты радоваться, — поморщился Ульрих. — Жених-то с него…

— Синьор, мне абсолютно все равно!

— Больной он. Год назад, когда дракон бушевал, он от пожара спасался — ему балкой по голове прилетело. Сначала думали — все. А потом смотрим — живой. Ну и выходили на свою голову…

— Не говори так, — вмешалась Ева. — Раз выходили, значит, такова судьба. Видишь, вот и такой сгодился. Дурачок он у нас, малышка. Понимаешь?

Энрика опустила голову. Вот и довела судьба… Представила себе, как посмотрит в глаза родителям. Вообразила, как будет смеяться Рокко, а вместе с ним — и все полгорода. А самое-самое грустное — то, что Лиза Руффини, единственная, кто не стал бы смеяться и поддержал, уже в монастыре, и увидеться с ней больше не доведется. Может, оно и к лучшему. Пусть думает, что все у ее подруги сложилось хорошо.

— Понимаю, — шепнула Энрика. — И — согласна.

Глава 7

Потоптавшись, ушли карабинеры. Потом Аргенто удалился наверх, проверять, как потрудились служанки. Ламберто ушел последним — и то после того как Рокко незаметно сотворил заклинание устрашения. Когда над левым плечом жреца заухал невидимый филин, а над правым закаркал невидимый ворон, Ламберто внезапно вспомнил какие-то неотложные дела в церкви и стремглав выбежал из дома.

Рокко, пригорюнившись, сидел за ломящимся от еды столом. Лениво отламывал кусочки, отправлял в рот, запивал вином. И думал. В первую очередь он думал о своей судьбе несчастной. Подставил девчонку… Как ее теперь вытаскивать? Даже порошка не осталось.

Так, стоп, а если достать порошка? Рокко нервно забарабанил по столу пальцами. Предположим, уж перенестись-то туда, куда Энрику с Нильсом отправили, он сумеет. И разыскать ее там — тоже. Клубочек какой-нибудь заговорить, чтоб по следу катился, — это не колдовство даже, а детский лепет. Потом — быстро обжениться, и — победа! Ну, не совсем победа, конечно. Ламберто не зря судом грозился. Да только Аргенто наверняка выход найдет. Сколдует тишком чуму какую-нибудь, а потом объявит, что только ему вылечить под силу. Вот и кто его после такого судить будет?

Его-то не будут, а Рокко — запросто. Это по колдовским законам за него учитель должен отвечать. А по людским — каждый за себя. Ну что ж… Надо будет — ответим. А порошок — порошок дело поправимое. Всего-то и делов, что в соседний городишко съездить. Пару часов туда, пару — обратно. Два часа старика того пьяного будить и объяснять, чего нужно. Так, еще кобылу угнать надо, но это вообще не вопрос. Решено!

Рокко подскочил, метнулся к вешалке у двери, надевать теплую куртку, как вдруг из шкафа донеслось поскребывание. Сердце Рокко дрогнуло. Ох, ничего хорошего этот звук не предвещает… С другой стороны, плохого — тоже. Ни Энрика, ни, тем более, Нильс не сумеют возвратиться раньше полудня. Так… Так кто тогда там скребет?!

Рокко на всякий случай припомнил пару сильных заклинаний и медленно пошел к шкафу. Вот оттуда снова поскреблись. Возня послышалась. Совершенно точно — человек внутри. Как будто даже голос послышался. Женский вроде как…

— Кто там? — по возможности спокойно спросил Рокко.

В шкафу замерли. Тишина. Нахмурившись, Рокко извлек из кармана ключ и отпер замок. Несколько раз глубоко вдохнул-выдохнул и — открыл дверь.

— Здравствуйте, синьор настоятель. Сестра Руффини прибыла…

— Обалдеть, — от всей души произнес Рокко, переведя дух.

Лиза Руффини в черном монашеском одеянии приморгалась к свету, казавшемуся ей ярким после темноты, разглядела Рокко и, шарахнувшись обратно к шкафу, оглушительно завизжала. Словно из чувства солидарности, сверху завизжали тоже. Рокко и сам готов был завизжать. При всем глумливом отношении к монашкам, он вовсе не хотел, чтобы одна из них присутствовала в его доме во время прелюбодеяний колдуна. Тем более если монашка эта — Лиза. Хорошая девчонка, в общем-то, которую он с детства знал. Она его, правда, всегда боялась, но хвостом ходила за Энрикой, и общаться приходилось волей-неволей.

— Тихо ты, не ори! — Хитрым жестом Рокко запечатал Лизе уста на минуту. Обнаружив, что не может издать ни звука, Лиза впала в панику и заметалась. Рокко поймал ее за плечи, заглянул в глаза:

— Успокойся, дура! Слава Дио, все дела. Я сегодня пузырь воды святой выжрал, во мне святости, как в алкаше — браги. Успокоилась? Ну, давай по порядку. Я — Рокко, все верно. Ты в доме колдуна Аргенто Боселли. Никто тебя здесь обижать не собирается. Никому ты здесь не нужна вообще. А теперь печать спадет, и ты мне спокойно расскажешь, как и зачем оказалась в нашем шкафу. Давай вот, садись сюда.

Рокко подвел Лизу к стулу, помог ей сесть. Лиза стала на удивление покладистой, только смотрела все еще со страхом и недоверием. Впрочем, оно и неудивительно.

Сам Рокко сел напротив, на почтительном расстоянии. Закинул ногу на ногу, руки разбросал по спинке стула и стал покачиваться, пытливо глядя на гостью. Вот ее губы дрогнули и расслабились — спала печать. Послышался дрожащий, прерывистый вздох.

— Ну, смелей, — подбодрил Рокко. — Ты разве не в монастыре должна быть?

— Синьор Фабиано Моттола так и сказал, — слабым голосом отозвалась Лиза. — Сказал, что я выйду из шкафа в монастыре, и меня встретит настоятель.

— А не настоятельница? — озадачился Рокко.

— Что?

— Ну, в женском монастыре разве не женщина делами вертит?

— Ах, нет, — заулыбалась Лиза. — Куда женщине делами вертеть… Мы к этому не приспособлены. Управляет монастырем мужчина. Синьор Волькер Гуггенбергер.

— Это ты как будто выругалась неприлично и непонятно одновременно, — восхитился Рокко. — Запишешь потом? Я так обзываться буду.

— Совсем не смешно, синьор Алгиси! — нахмурилась Лиза.

— Вот уж — да, — кивнул Рокко. — Ни капли смеха, слезы одни. Эх… Ну и чего мне теперь с тобой делать? Я ж за порошком лететь хотел, Рику вызволять. Тут тебя не оставлю, с собой не потащу. Беги-ка к Моттоле своей, пусть разбирается, чего он там, в заклинании, не так сказал. Скажи ему, пусть не грустит, сегодня все косорезят, день такой, видать.

Он встал, устремляя через окно на улицу взгляд человека, мысленно уже находящегося в пути.

— Постой, — подскочила Лиза. — Рику вызволять? А что с ней? Разве она не замужем за Гиацинто?

— Не, — отмахнулся Рокко. — От этой беды ее Дио миловал. Он ей другую подогнал.

И Рокко вкратце рассказал сестре Руффини о постигших Энрику бедствиях. Под конец рассказа побледнели оба.

— Бедняжка! — выдохнула Лиза.

— Дурак! — простонал, схватившись за голову, Рокко. — Аргенто меня точно в выгребной яме утопит.

— Что? Что случилось? — заволновалась Лиза, подскочив к нему.

— Что случилось… Ясно теперь, почему ты здесь. Волшебство — оно ведь как вино игристое. А тряханул я неслабо. К тому же как раз в то время, когда Фабиано тебя пытался перекинуть. И — да, поздравляю, сестра. Вы около часа без памяти пребывали в самой, что ни на есть, преисподней. Великая удача, что вас, в конце концов, вынесло хотя бы сюда.

* * *

Энрика хотела сама унести тазик с остывшей водой, но Ева ей не позволила.

— Сиди, отдыхай. А мы пока сыночка приведем.

Она и сидела, отдыхала, глядя то в камин, то на скрипку, то на Норберта, который все пил и пил из своей бездонной кружки. В голове приятно шумело от глинтвейна, по телу разливалось тепло и приятная истома. Ноги еще побаливали, но — терпимо.

Вот-вот приведут жениха. Человека, который будет рядом с ней вечно. Энрика лениво перебирала в голове законы Дио, касающиеся супружеской жизни. Супруги должны жить в одном доме, спать в одной постели, завести хотя бы одного ребенка или, по крайней мере, пытаться, моля Дио о снисхождении… И все это — с каким-то «дурачком», как его Ева назвала. Не лучше ли — смерть, чем весь этот позор и ужас?

Нет! Энрика сжала кулаки. Смерть не может быть лучше. В жизни всегда будут шансы и возможности, в смерти не будет ничего. Пусть такое испытание приготовила ей судьба — она выдержит с честью.

Возбужденная, Энрика вскочила с места, закружилась по залу. Подбежала к стене со скрипкой. Настоящая, старинная, видно, что большим мастером сработана. И смычок тут же, незаметный в полумраке, висит чуть выше.

Не подумав даже спросить позволения, Энрика взяла инструмент. Кто в здравом уме встанет между скрипачкой и скрипкой? Они созданы друг для друга!

Смычок коснулся струн. Звук вышел грязноватым, и Энрика немного подстроила скрипку. Попробовала еще — идеально. Глубоко вдохнув, закрыла глаза и начала играть. Не ту дикую мелодию, которой встречала последнее утро своей прежней жизни. Нынешняя музыка лилась тяжело и тягуче, будто напоенное медом вино. Текла как слезы из упрямых, не умеющих плакать глаз. Реквием Энрики Маззарини. Прощание. Отходная молитва.

Хотелось длить этот крохотный концерт вечность. В музыке, даже такой заунывной, временно исчезали все беды и тревоги, и если Энрика и плакала, играя, то плакала она от того, как прекрасно звучит инструмент, а вовсе не из-за своей уничтоженной жизни.

Быть может, ради этих мгновений она и жила. Растворялась в музыке. Не было ни ее самой, ни скрипки, ни смычка — только невероятный мир, состоящий из звуков. И звуки плыли, подчиняясь ее воле. Да, именно так: воля и звук. Вот он, идеальный мир. Ничего другого не нужно. И если бы можно было остаться там навсегда…

Но у всякой мелодии есть конец, если это, конечно, не бесконечная развлекательная чепуха, которую пиликают на пирушках. Пиликали, — поправилась Энрика. Слава Фабиано, теперь ни пирушек в Вирту, ни пиликаний.

Она опустила смычок и открыла глаза. Все та же унылая стена с бумажками и картинками. Все тот же страх в душе и покалывание в ногах. Чудесная сила глинтвейна закончилась, и Энрика почувствовала себя опустошенной.

Хлопают. Энрика вздрогнула, повернулась. Хлопал Норберт, ради такого случая отпустивший кружку. Хлопали стоящие поодаль Ульрих и Ева. Хлопал и кто-то еще, кого они привели с собой. Сгорбившаяся тень, лица которой Энрика пока не могла разобрать.

— Великолепно! — воскликнул Норберт. — Браво! Потрясающая наглость! Этой скрипки лет сто не касался ни один человек, с тех пор как умер Тристан Лилиенталь.

— Кто такой Тристан Лилиенталь? — спросила Энрика.

— О! Величайший скрипач. А это — его первая скрипка, которую он подарил хозяину сего замечательного кабака за то, что тот смилостивился над ним и накормил. Тристан тогда голодал и скитался, и нашел приют в Ластере. Да как ты могла о нем не слышать? Его именем названа филармония!

— Филармония? — Это слово Энрика знала. Так называлось что-то вроде рая земного для музыкантов. Далекое и мифическое место.

— Ну да, — продолжал Норберт. — Та самая, где конкурс.

— Конкурс?

— Да прочитай ты, чего на стенке-то прикноплено!

Энрика повернулась к стене. Прямо под тем местом, где висела скрипка, была пришпилена самая большая и свежая бумага.

«Ежегодный конкурс-концерт имени Тристана Лилиенталя! — гласила она. — Представление начнется в десять часов новогоднего вечера, до сего момента продлится регистрация участников. Желающих попытать свои силы просим явиться в филармонию с готовой программой (одна соната, концерт или сюита — по желанию) и рекомендацией от музыкального училища. Главный приз — сто тысяч крон».

— Но тебе не победить, — прервал чтение Норберт и отвратительно хлюпнул из кружки.

— Это еще почему?! — немедленно взвилась Энрика.

— Потому что ты, когда играешь, зажмуриваешься.

В таком ее никто еще не обвинял. Энрика привыкла сражаться с чудовищным гнетом церкви, с пренебрежительным отношением к своему призванию, с открытой ненавистью к себе лично. И сейчас она осеклась, хлопая глазами на Норберта, который, хлебнув еще раз, снизошел до объяснений:

— Музыкант, если глаза ужмуривает, он мира не видит, людей не видит. Играет сам себя и для себя. Ну, одному такое понравится, ну, другому. А конкурс тебе не выиграть. Прослушивание — и то не пройдешь. Вот попомни мое слово.

— Много вы понимаете! — возмутилась Энрика. — Да музыка — это… Это и есть самое глубинное самовыражение! Это — душа, положенная на нотный стан, распятая на нем, как…

— И чего? — Норберт протяжно зевнул. — Думаешь, такая у тебя прекрасная, да интересная душа, чтобы целый мир заворожить? И не мечтай! Мелкая у тебя душонка и — мелочная. Ни широты в ней, ни глубины нету. Всей радости, что пиликать научилась, да дерзить. В Вирте-то много женихов под окнами толпилось? Али полтора штуки, и те — за интересом?

Энрике показалось, что ее в жаркий день ледяной водой облили. Хотелось немедленно ответить этому пьянчуге, сказать что-то резкое, обидное, обеляющее себя, но слова не шли. А Норберт, отлепившись в очередной раз от кружки, добавил:

— Вот наберешься смелости глаза открыть, на людей, что тебя слушают, посмотреть, — тогда и сдвинется что-то. Начнешь думать. Учиться. Работать. А в работе — и душа развивается. Глядишь, человеком станешь. Оно ж первое дело — человеком быть научиться. А не то что — сперва замуж, а потом все остальное. Вот испортишь парню всю жизнь, орясина этакая…

— Норберт, тебе, может, подлить? — Ева с кувшином подошла к пьянице. — Ты такой разговорчивый, как будто в кружке на донышке.

— А то как же? Плесни! — Норберт охотно подвинул хозяйке кружку. — Золотая ты женщина, Ева. Эх, кабы не годы мои…

— И не обижай мою невестку, понял? А то вылетишь отсюда за милу душеньку.

Норберт демонстративно закрыл рот ладонями и больше действительно ничего не говорил. Да только Энрике от того легче не стало. Будто лицо исплевали в одночасье… А вот и тот парень, которому она «испортит всю жизнь».

Ульрих усадил его за ближайший к Энрике столик. Парень что-то замычал, но Ульрих его утешил — «Тс-с-с, Теодор! Тс-с-с!» Вот оно как, подумала Энрика. Значит, моего мужа будут звать Теодор… Надо бы узнать, как фамилия моя будет.

Но вот Ульрих сделал шаг в сторону, и Энрика увидела лицо жениха. Лицо как лицо, только взгляд блуждающий. Скулы широкие, подбородок волевой, темные волосы всклокочены — со сна, не иначе.

— Присаживайся, — махнул рукой печальный Ульрих. — Поговорите хоть, познакомьтесь. Это Теодор, мой сын. Теодор, это — Энрика. Тебе нравится Энрика?

Взгляд Теодора перестал блуждать и остановился на лице Энрики. Та напряглась, но выдержала, даже постаралась улыбнуться добродушно. Не меньше минуты Теодор изучал ее, потом отвернулся и величественно, даже грациозно кивнул:

— Н-да. — Он говорил в нос, и Энрика непроизвольно поморщилась. — Она красивая.

— Премного благодарна, синьор Теодор. — Энрика поклонилась и села напротив. Скрипку положила на стол перед собой, и взгляд Теодора сосредоточился на ней.

— Ты красиво играешь, — заметил он. — Мне понравилось.

— Спасибо, — наклонила голову Энрика. Похвала дурачка — не великое достижение, а все ж-таки приятно после отповеди Норберта.

— Когда мы поженимся, ты будешь мне играть каждый день?

Энрика улыбнулась. Ну вот, хоть что-то хорошее. Быть может, и не зря Дио привел ее сюда? Ему-то виднее, как судьбы устраивать. Вспомнились вдруг сказки про жаб, из которых получаются принцессы, если их поцеловать… Нет, если Теодор превратится в принцессу, это, конечно, перебор, но, может, что-то путное из него еще и выйдет?

— Конечно, буду, синьор Теодор, — кивнула Энрика. — А расскажите…

— Мне не нравится «синьор», — прервал ее жених. — Так не говорят. Называй меня герр Теодор!

Энрика метнула взгляд на стоявшего неподалеку Ульриха. Тот кивнул:

— Так у нас принято. К мужчинам — герр, к женщинам — фрау.

— Хорошо… Ладно, герр Теодор, расскажите мне о себе, прошу.

Со значением поглядев на Энрику, Теодор сказал:

— Я писаюсь.

В повисшей после этих слов тишине булькнул пивом Норберт. Энрика почувствовала, как кровь отливает от лица.

— И… И все? — пролепетала она.

— Нет. — Теодор продолжал сверлить ее бесстрастным взглядом. — Иногда — какаюсь. Мама меня моет. Если ты меня заберешь от мамы — будешь мыть. Ты хорошо моешь?

— Тео, Тео! — подбежала к нему Ева и погладила по голове. — Успокойся, не наседай на нашу гостью. Я уверена, она просто великолепно моет.

— Уж куда как лучше, чем скрипку мучает! — каркнул Норберт и зашелся булькающим смехом.

— Я тебе заткнуться велела! — рявкнула на него Ева.

Норберта поддержал писклявый смех из кармана жакета Энрики:

— Клянусь Дио, Рика, это — идеальный муж для тебя!

Энрика сидела, опустив голову, и пыталась сдержать слезы, жгущие глаза. Не вышло — закапали капельки на подол платья. Сбилось, стало судорожным дыхание.

Чья-то рука опустилась на плечо. Энрика вскинула голову и встретила взгляд Ульриха. Тот хмурился.

— Уж прости, но больше ничем помочь не смогу. Только подумай хорошо и обидеть не бойся. Я-то понимаю, что сынок мой — не подарок. Если есть какой другой выход…

— Нет у меня другого выхода. — Энрика безрадостно улыбнулась Ульриху. — Спасибо вам большое. Наверное… Наверное, пора. Хотя нет, постойте… Нет, можно я сыграю еще раз, последний?

Она в панике хваталась не за соломинку даже, а за призрак, мираж, иллюзию. И Ульрих прекрасно ее понял. Поняла и Ева. Даже Теодор отозвался положительно:

— Мне нравится, как ты играешь. Играй.

Встав, Энрика подняла скрипку, коснулась смычком струн и окинула взглядом слушателей. Задержалась на ухмыляющемся лице Норберта и, мстительно сдвинув брови, повела смычок. Синхронно с движением опустились веки, и смешок старика утонул в нарастающем урагане звуков.

Ну и Диаскол с тобой, — думала Энрика, купаясь в потоках музыки. Кому какое дело до мнения старого пьянчуги? Главное, что я сама себе цену знаю. Выйду сейчас замуж, окажусь в безопасности. А потом — потом схожу в филармонию. Вдруг удастся выиграть конкурс? Разве это не спасет нашу семью от разорения хотя бы на год? Впрочем, надо спросить у Евы и Ульриха, сколько это — крона? Однако «сто тысяч» звучит завораживающе. Вряд ли мелкую монетку имеют в виду.

Энрика уже не замечала, что играет, полностью отдавшись мечтам о близком спасении. Вроде смутно слышала, что кто-то как будто кричит, но не обратила внимания. Очнулась лишь когда на руку ей легла чужая ладонь. Вздрогнула и открыла глаза, перестав играть.

— Тихо! — прошипела Ева. — Беги!

Бежать? Как — бежать? Куда?

К ней на цыпочках подскочил Ульрих, что-то поставил на пол. Энрика опустила голову — сапожки, отороченные мехом, такие же, как у всех в Ластере.

— Давай-давай, — шептал Ульрих. — Ева, дай ей хоть шаль, что ли…

— Сейчас-сейчас!

Прежде чем плечи Энрики укутали в шаль, в дверь послышались удары.

— Ау, хозяева! Я долго ждать буду? Отворяйте! Дело есть.

Голос звучал странно, как будто его тщательно изменили. Да так оно и было. Но Энрика безошибочно узнала говорящего. Нильс Альтерман, ее смерть. Пришел сюда, забрать последнюю надежду.

Она качнулась было в сторону Теодора, но Ева за руку потащила ее прочь.

— Ему слова ритуала только два часа учить, — шептала женщина, уводя Энрику за стойку, через дверь, на холодную кухню. — Не успеешь… Мы уж наврем чего-нибудь, а ты… Ты — вот что, детка, заходи вечером. Вот через этот же черный ход, мы кухарку предупредим. А пока — пока укройся где-нибудь.

Вот и последняя дверь открылась перед нею. Ноги сами уперлись в порог. Нет, только не туда! Там — холодно и страшно, там — только жалкие островки огня, у которых даже толком не согреешься.

Но Ева вытолкала ее наружу, и дверь за Энрикой закрылась.

— Постойте! — Энрика протянула двери скрипку и смычок, но дверь осталась закрытой.

Ну и что теперь делать? Где укрыться? Она уже пыталась найти пристанище. Вряд ли теперь, в сапожках, с шалью и скрипкой шансы сильно увеличатся. А хотя, с другой стороны, скрипка…

— Эй, уважаемый герр! — окликнула Энрика проходящего мимо молодого человека в драном тулупе. — Не будете ли вы так любезны подсказать, где мне найти филармонию?

Молодой человек остановился, окинул Энрику оценивающим взглядом.

— Конечно, уважаемая фрау, — сказал он. — Все, что вам нужно, вы можете найти у меня в штанах.

— Тьфу, дурак! — разозлилась Энрика, и молодой человек, глупо заржав, удалился.

* * *

Ластер издревле славился своими колдунами. Одни работали по лицензии, прислуживая богачам, другие — тайно, удовлетворяя мелкие потребности простого люда. Были среди них и такие, которые охотно брались за грязную работу, убивая колдовством людей, насылая болезни и проклятья. Случались настоящие колдовские войны, правда, без вспышек пламени и взмахов волшебными палочками, как в детских сказках. Просто вдруг, однажды утром, в разных концах города обнаруживали тела таинственно умерших волшебников из одного и того же ордена. А волшебники из другого ходили довольные, задрав носы.

Но ничего и никогда в природе не проходит бесследно, и такая концентрация волшебных сил в одном месте не замедлила сказаться. Как условились считать на одном из собраний колдуны, ткань пространства-времени истончилась в Ластере, и на город, как из помойного ведра, посыпались таинственные визитеры, коих со временем стали называть «попаданцами».

Попаданцы бывали разными. Мужчины, женщины, дети. Большей частью они всего лишь шатались, раскрыв рот, по городу, попрошайничали, искали каких-то приключений, пытались во что-то влюбляться. Некоторые умники норовили устроить государственный переворот, но об этих потугах закономерно не успевала узнать даже королевская стража. Местное же население зачастую вовсе не знало о том, что имеет дело с попаданцами. Мало ли дураков кругом! Это сумасшедший мир, и Ластер в нем — столица.

Проблемы начинались, когда из неведомого мира приходили более серьезные люди, обладающие оружием и специальными навыками. Эти не пытались устраивать переворот, но могли убить, покалечить, ограбить. Вот они-то и стали известны простому люду под именем «попаданцев». Ими пугали детей, их боялись взрослые. И с ними надо было что-то делать…

Совет колдунов принял решение, которое утвердил сам король: создать Комитет по делам попаданцев. Спецподразделение, основная задача которого — поиск, захват и отправление домой, либо ликвидация попаданца. В штате состояли три колдуна, задачей которых было сообщать о появлении попаданцев, и два десятка отборных бойцов, которые должны были найти, обезоружить, скрутить и доставить к тем же колдунам для ритуала возвращения.

Бойцы Комитета довольно быстро стали легендами. Им приходилось быть легендами, чтобы хотя бы выживать, а для того, чтобы побеждать, требовалось гораздо больше. Нильс, попавший в Комитет в возрасте девятнадцати лет из городской стражи, хорошо помнил своего первого попаданца. Он был один, их — десять. Попаданец поднял оружие, и пули полетели, как ветер. Мгновение — и шесть трупов на осенней листве. А попаданца след простыл.

Двое из оставшихся тогда просто сбежали и пошли под суд, потеряв места. Остались Нильс и Адам Ханн, двое лучших. Они весь день и всю ночь выслеживали в лесу попаданца, а когда нашли — убили. Выбора другого не было. После этого случая Нильс и Адам возглавили Комитет. Они по-настоящему гордились своей опасной, но престижной и высокооплачиваемой работой. Нильс, наверное, был счастлив. В конечном итоге он оказался вхож даже в королевский замок. Это его и погубило. Узнал слишком много, увидел слишком много и попытался влезть туда, куда не следовало…

Сейчас, оказавшись в хорошо знакомом лесу, Нильс тут же заметил следы Энрики Маззарини. Двинулся было по ним, но замер. Карабин за спиной, алый шарфик, форменная шинель… Пожалуй, в таком виде он и двух шагов по Ластеру не пройдет. Задержат до выяснения личности, а как выяснят… Вернувшийся изгнанник не может рассчитывать на снисхождение.

Нильс отправился вглубь леса, туда, где стояла хорошо ему известная заброшенная сторожка. На самом деле заброшенной она не была и активно использовалась, но об этом предпочитали не распространяться.

Добравшись, Нильс осторожно подкрался к окну, заглянул внутрь. Пусто. Вошел в дверь и сразу же отыскал в единственной комнатке, рядом с продавленной кроватью, неровные контуры люка в полу. Подцепил ногтями, открыл. Яма, заполненная всем возможным оружием, изъятым у попаданцев, осталась в целости и сохранности. То, что он и бывшие сослуживцы конфисковывали на службе, полагалось сдавать под опись, но по общему согласию сдавали не все. Постепенно сформировался такой вот тайничок на всякий случай.

Туда Нильс опустил сейчас свой громоздкий карабин, привязав к дулу шарфик. Вытащил пистолет с надписью на блестящем боку: «Desert eagle». Покрутил в руках этого любимца Адама Ханна. Отличное оружие, если идешь устраивать кровавую бойню, и не самый лучший вариант для незаметного перемещения по городу. На один выстрел сбегутся все стражники. Отложив Desert, Нильс выбрал более скромную на вид «Беретту».

Затем Нильс вывернул шинель наизнанку, надел так, спрятав под ней пистолет. Пожалуй, теперь похож на простого оборванца. Еще бы шапку… Тут-то не жарко, да и маскировка лишняя не повредит. Но чего нет, того нет. Нильс ограничился тем, что поднял воротник и втянул голову в плечи. Главное действовать быстро. Вряд ли девчонка успела хорошо спрятаться. Найти ее, приволочь сюда и ждать полуночи. Вот и весь план.

Все это время, и потом, шагая по одинокому следу Энрики, Нильс глушил в себе чувство ностальгии. Не позволял думать о том, чтобы пройти по родной улочке, взглянуть еще раз на знакомые с детства дома, послушать, о чем говорят люди. Нет, у него здесь дело — вот и все.

Однако у Дио, видно, были свои планы.

В Ластере жило немало музыкантов, и они обожали упражняться в любое время суток. Кроме того, у многих в домах стояли граммофоны. Шагая по улицам, порой можно было слышать пять-шесть разных мелодий одновременно. В любой день, кроме одного — новогоднего.

В этот день все прекращали развлечения и старались вести себя тихо и спокойно, как будто от этого что-то зависело. Все боялись дракона, старались привести в порядок дела. Молились — те, кто веровал. Завтра тоже будет тишина. Город уже вздохнет с облегчением, но еще будет скорбеть по той несчастной, которой довелось расстаться с жизнью, дабы подарить жизнь Ластеру. От этой мысли дрогнули, сжались в кулаки огромные ладони Нильса.

И вдруг в тишине, нарушаемой лишь голосами прохожих, послышался отголосок мелодии. Не просто мелодии — Нильс признал знакомую руку и устремился на звук. Ноги несли его на знакомую улицу. Музыка уже стихла, но Нильс все шел и шел к тому дому, где прошло его детство и юность, где прошла вся жизнь.

Вот еще два поворота, и качнется на цепях знакомая вывеска… Нильс быстрой и бесшумной тенью метнулся в щель между двумя домами. Впереди по улице показалась фигура стражника. Он шел, как хозяин, озирающий владения, вертя пальцами одной руки копье. Копья-то им зачастую и хватало, даже тупым концом обходились. Но из-за плеча стражника торчал и ствол винтовки. Для совсем скверных случаев. Таких, как, например, Нильс…

А ведь в прошлом году Нильс бы даже не посмотрел на этого стражника, как бы тот раболепно ни кланялся. Противно. Сжался тут, в какой-то дыре вонючей, как…

— Э, ты с какого района? — донеслось из глубины щели.

Нильс, даже не пытаясь развернуться в тесноте, повернул голову. Его чуть не вырвало: на корточках сидел бездомный оборванец и пожирал со шпаги поджаренную крысу.

— С этого, — буркнул Нильс. — Не ори, стражник идет.

— А мне по барабану, я человек честный! — Оборванец и вправду принялся орать. — Ты чего тут в мое укрывище пролез, а? Пшел отсюда!

— Да заткнись ты, недоумок! — зашипел Нильс, чувствуя, как его прошибает пот. Положим, с одним стражником он совладает, а потом? Не убивать же его, в самом деле… Вот незадача. И чего этот разорался?

Впрочем, Нильс уже понимал, чего. И прежде чем успел развеять заблуждение оборванца, почувствовал укол в плечо и услышал истерический вопль:

— Помогите, попаданец!

Нильс выругался — грязная шпага проткнула ткань шинели и оцарапала плечо. Что самое мерзкое, оборванец тут же отпрыгнул, сжимая в одной руке шпагу, будто опытный фехтовальщик, а в другой — обглоданную крысу. Идти за ним Нильс не решился — с улицы уже доносился топот сапог. Ну, здорово… Придется играть роль до конца. И Нильс выдернул из-под шинели пистолет. Как раз успел поднять его, чтобы ствол уперся между глаз ошалевшего от такой неожиданности стражника.

— Бах, — негромко сказал Нильс. — Копье уронил. Винтовку положил.

Пистолет можно было и не доставать. Одного взгляда хватило, чтобы стражник затрясся и намочил штаны. Этот взгляд вырабатывался долго. И взгляд, и многое другое. Нильс как никто умел успокаивать опасных незнакомцев — взглядом, кулаком, оружием. Чего уж говорить о каком-то разъевшемся недотепе-стражнике, который и вовсе принял его за одного из попаданцев.

— Не стреляйте, прошу, — заскулил стражник. — Я помогу вам, честное слово!

Он поставил копье — то немедленно начало падать. Стражник схватил его, поставил снова — опять завалилось. На этот раз поймать он его не успел, и копье, гулко ударившись о камень, покатилось по дороге. Что-то в этот миг в стражнике надломилось, и он, всхлипнув, бросился бежать. Нильс перевел дух. Так, ладно. Одной проблемой меньше. Теперь надо…

Он громко и яростно вскрикнул, когда что-то острое — будто пчела — ужалило его в шею. Нильс быстро развернулся и встретил пылающий взгляд крысоеда.

— Я поймал попаданца! — заголосил тот, норовя ткнуть шпагой еще раз. — Люди! Стража!

Стрелять Нильс не стал. Стволом отвел следующий выпад, после чего метнул пистолет в соперника. Рукоять с гулким звуком врезалась в лоб. Оборванец закатил глаза и бухнулся на холодную землю.

— Осёл, — буркнул Нильс, опускаясь рядом на колено.

Пистолет он спрятал в карман шинели, которую, подумав, вывернул, как полагалось, и застегнул на все пуговицы. Шпагу оборванца, прислонив к стене, ударом ноги переломил пополам. Оставалось еще копье… Нильс, обернувшись, как раз успел заметить мальчишку лет восьми, который, воровато оглядываясь, схватил и поволок куда-то брошенное стражником оружие.

— Ст… — начал было Нильс, но осекся. Хватит контактов с местными, не его это дело! И так уж вляпался по самое не могу. Сейчас стражник раззвонит об опасном попаданце, начнут, чего доброго, эвакуацию района, подтянутся бывшие коллеги… Содрогнувшись, Нильс вспомнил заклятого друга Адама Ханна — тот всегда дышал ему в затылок. Вот уж с кем бы меньше всего на свете хотелось сейчас встречаться.

Как будто издеваясь, снова раздалась музыка. Теперь совсем близко. Нильс вышел из щели и заторопился по улице, низко наклоняя голову. Через несколько шагов заметил, что улыбается. Ничего не мог с собой поделать. Ему здесь нравилось. Ластер — это не выхолощенный, бредущий по струнке Вирту. Здесь у каждого имелись зубы, когти, или дубинка за пазухой. Действие рождало противодействие, сильный поднимался, слабый падал. Надо же, как быстро все вспоминается.

Вот и знакомое крыльцо… Нет, не знакомое. Старое сгорело — дракон нещадно палил этот район. Построили новое, только дерево совсем плохое, уже разваливается, скрипят ступени. Дверь — вовсе жалкая. Только вывеска в виде кружки осталась прежней.

Нильс проглотил непрошенную слезу. Музыка доносилась из-за двери. Чудное совпадение. А может, скорее судьба? Да что проку об этом думать! Нильс поймал себя на том, что стоит и слушает музыку, так неуместно и странно звучащую здесь. Стоит и переминается с ноги на ногу, думая, не уйти ли…

Он откашлялся, готовясь изменить голос. Тех, кто за дверью, этим не обманешь, но по крайней мере никто из соседей не насторожится. Если его опознают, худо будет всем. Кроме, может быть, Энрики, которая получит еще одно подобие шанса.

Нильс заколотил в дверь. Поскольку никто даже не спросил, кто это, он закричал:

— Ау, хозяева! Я долго ждать буду? Отворяйте! Дело есть!

Музыка стихла почти сразу, но стучать пришлось еще долго, прежде чем щелкнул засов. Нильс толкнул дверь и быстро вошел внутрь. Остановился. Огляделся. Ничего не изменилось за год. Разве что холоднее стало. Раньше тут всегда жарко топили. Теперь, видно, экономят на дровах.

Никто не бросился его обнимать, никто не сказал ни слова, только хлюпнул что-то из привычного угла Норберт — эта местная достопримечательность. Нильс мысленно вздохнул. Что ж, надо было ожидать. В одну реку не войдешь дважды. Он теперь — чужак. Да и есть ли у него право на какое-то другое отношение после всего того, что он принес этому дому?

Нильс остановился посреди зала. Увидел сидящего за столиком Теодора — тот смотрел на него искоса. Перевел взгляд на вцепившихся друг в друга Ульриха и Еву.

— Никто не знает, что я здесь, — тихо начал говорить Нильс. — Я ненадолго, сильно вас не стесню. Мне нужно…

Однако некоторых вещей не изменить. Ева вырвалась из рук мужа, всхлипнула и прижалась к Нильсу, обняла его могучую фигуру, такая маленькая, такая родная…

— Нильс, — вздохнул Ульрих, подходя ближе. — Ты можешь остаться, сколько надо. Как бы там ни было, ты — наш сын.

Нильс кивнул — не в знак согласия, но показывая, что понимает чувства старика. Погладил по голове плачущую маму. Высвободившись из ее объятий, сел за скрипнувший стул рядом с Теодором. Тот демонстративно отодвинулся.

— Ну как ты, братишка? — тихо спросил Нильс.

Теодор наградил его презрительным, высокомерным взглядом.

— Спасибо, писаюсь, — сказал он. И, подумав, добавил: — Но какаюсь уже меньше.

Будто плевок в лицо. Нильс вытерпел его. Заслужил. Из-за него тогда налетел этот проклятый дракон, из-за него брат стал вот таким.

— Это хорошо, хорошо, — пробормотал Нильс, похлопав Теодора по руке. — Ты — молодец, братишка.

Теодор убрал руку под стол, посмотрел куда-то в пустоту.

— Уходи, — потребовал он. — Я не хочу, чтобы ты был.

— Тео, — пролепетала мать, склонившись над ним. — Ты ведешь себя невежливо.

— Он плохой! — повысил голос Теодор. — Из-за него меня снова будут бить по голове злые доски и бревна!

— Не будут, я тебе обещаю, — шептала Ева. — Пойдем в твою комнату, а? Ты, верно, устал. Идем!

Теодор вырвался, встал и гордо дернул плечами:

— Я сам пойду!

Но Ева все же взяла его под руку и повела к лестнице, ведущей на второй, жилой этаж. Ульрих опустился на стул рядом с сыном.

— Выпьешь? — спросил он.

— Нет, — мотнул головой Нильс. — Я на службе. Как вы тут?

Ульрих усмехнулся и обвел жестом помещение:

— Как видишь. Поначалу туго пришлось, народ ополчился, не ходил почти никто. Потом — ничего, оттаяли. Выходим постепенно на прежние доходы.

— Извини, — тихо сказал Нильс. — Я такого не хотел…

— Ясен пес, что не хотел. Хотел бы — я б тебя лично прибил, без всякого суда. Ладно, чего там! Сам-то как? Какими судьбами в наших краях?

Прошуршали легкие шаги, и Ева вернулась. Села за столик, переводя обеспокоенный взгляд с одного лица на другое.

— А то вы не знаете, какими судьбами, — сказал Нильс. — Чего ж тогда так переполошились, да притихли, когда я пришел? Чего ж не удивились? Ну, что она про меня наплела?

Ответила Ева. Смело взглянув сыну в глаза, она сказала:

— Что ты убить ее хочешь. Ну? Солгала?

— Еще как, — кивнул Нильс. — Не хочу я ее убивать. А придется. Она преступила закон и должна понести кару.

— Ты тоже преступил закон, — заметил Ульрих. — И куда как серьезнее. Однако тебя никто не убил, заметь.

Нильс потупил взгляд:

— Не я решаю…

— Хочешь сказать, что мой сын превратился в безмозглую шавку, которой достаточно сказать «фас»?

Нильс усилием воли закрыл все двери и окна в своей душе. Поставил глухую броню:

— Где она?

Ева покачала головой:

— Нильс, женщины никогда тебя до добра не доводили. Отступись ты от нее…

— Где она, мама?

— Хрен тебе, понял? — прорычал отец. — Вон из моего дома, пока я не позвал стражу!

— Ты не понимаешь, отец…

— Я все понимаю. Было у меня два сына, один стал дураком, а другой — умер. Вот и кончено.

Нильс поднялся из-за стола, холодно посмотрел на Ульриха:

— Ты не понимаешь. Я пять лет был лучшим сотрудником Комитета. Я умею выслеживать чужаков в Ластере. Я найду ее рано или поздно. Возможно, найду поздно, и это будет хуже. Если найду сейчас, у нее хотя бы будет время смириться со своей участью.

Ульрих и Ева, казалось, лишились дара речи. Эту свою сторону Нильс никогда прежде им не показывал. Воин, убийца, палач.

— Да этот мужик — сама доброта! — каркнул из угла Норберт.

Нильс повернулся к нему:

— Приятно тебя повидать, Норб.

— А уж мне-то как!

— Не подскажешь, куда подевалась скрипачка? И — она что, прихватила скрипку Тристана Лилиенталя?

— Прихватила, ага, — кивнул Норберт. — Знаешь, где она?

— Норберт! — рявкнул Ульрих.

— Слушаю? — наклонил голову Нильс.

— Наверху, с твоим братцем кувыркается! — захохотал Норберт и тут же спрятал лицо за кружкой.

— Ясно, — вздохнул Нильс. — Что ж, простите, что отнял время. До свидания, синьоры и синьора.

И он пошел к черному ходу, туда, куда вел невидимый след. Туда, незаметно сами для себя, поглядывали Ульрих и Ева. Там таял тонкий, почти неразличимый чужой запах. Никто не остановил Нильса, никто не произнес слова прощания. Изгнанник. Клеймо, от которого не избавиться во веки вечные.

Глава 8

— Какой ужас! — Лиза, схватившись за голову, носилась по столовой. — Какой кошмар! Но почему Гиацинто поступил с ней так?

— Гиацинто, — сказал Рокко, отщипывая виноградинку от грозди, лежащей на столе, — похотливая высокомерная скотина, которой нравится подчинять и унижать. Мелкий гаденыш любит власть, а папаня ему не дает слишком много власти, вот он и бесится.

— Но он ведь — сын жреца Дио! — Лиза остановилась рядом со шкафом, истерически заламывая руки.

— Спорить не буду — Дио, наверно, парень отличный. Однако жрецов себе не он выбирает. И уж тем паче не он забивает дерьмом головы их детишек. Вы, сестра, успокойтесь, винишка накатите. С Энрикой я порешаю, мне бы только порошка достать. А для этого отлучиться надо. Поэтому вам сейчас лучше всего проследовать куда-нибудь отсюда…

В дверь кто-то яростно заколотил.

— Да что ж за ночь-то такая, — вздохнул Рокко, вставая. — Вот, говорят, как Новый год встретишь… Иду, иду, хорош долбить! Ах, это вы? Здравствуйте, ваше священство, заходите, прошу…

Приглашение было излишним — Фабиано сразу же влетел внутрь и заорал, брызгая слюной на Рокко:

— Немедленно позови колдуна!

Рокко сложил руки на груди:

— Колдун изволит отдыхать. До полудня все колдовские вопросы решаю я.

— Ах, так?! — Фабиано зарычал, и Рокко поежился. — Хорошо. Решай вопрос. Мне нужна связь с настоятелем монастыря.

— Это с этим — Выргырбыром?

— Волькер Гуггенбергер, да! — Фабиано презрительно дернул плечом. — А ты, кстати, откуда знаешь? — тут же насторожился он.

Рокко кивнул в сторону смиренно застывшей у шкафа Лизы:

— Сестра поведала.

Фабиано развернулся и, увидев Лизу, которая тут же поклонилась ему, издал отвратительный утробный клекот.

— Ты… Ты что здесь делаешь? — прорычал он.

— Не знаю, ваше преосвященство, — диобоязненным голосом произнесла Лиза, глядя в пол. — Я все делала, как вы говорили, — стояла молча и не двигалась. А оказалась — здесь.

Рокко вздохнул, понимая, что опять придется оправдываться. И верно — Фабиано уставился на него, требуя разъяснений.

— Такие дела, ваше жречество, — развел руками Рокко. — Сегодня ночью слишком много было колдовства, я чуток накосорезил, и — вот, пожалуйста. Лиза — здесь, Энрика — в Ластере. Нильс наш драгоценный Альтерман за ней погнался. И Диаскол его знает, что еще…

— Стой-стой-стой! — Фабиано, как ни странно, успокоившись, поднял руку. — Давай-ка по очереди. Энрика Маззарини? В Ластере? Как такое могло получиться?

Рокко смотрел на жреца с огромным подозрением. Фабиано, только что готовый рвать и метать, очень уж быстро взял себя в руки, вон, даже улыбочка появилась. Стул подвинул, уселся, чин по чину… Так быстро маски менять умеют люди, которые привыкли лгать, для которых ложь и жизнь — одно и то же.

Нехорошая мыслишка осенила Рокко. Прищурившись, он тоже взял стул, развернул его неподобающим образом и сел, сложив руки на спинке. Выдержал несколько секунд, глядя на Фабиано.

— А где, по-вашему, должна быть Энрика Маззарини?

Вот он, этот момент! Жрец задумался, выкапывая нужную версию:

— Насколько я знаю, она собиралась замуж… Что же пошло не так?

Тихо-тихо Рокко произнес:

— Так ты знал с самого начала?

— Молодой человек! — Фабиано упер руку в бок и нахмурился. — Мне очень не нравится ваше обращение. И не нужно сочинять про меня небылицы. Хотите что-то спросить — спрашивайте прямо, Дио темноты не любит.

— Хорошо. — Рокко встал, подошел к Фабиано и остановился напротив него, скрестив на груди руки. — Вы знали, что Энрика собирается замуж за Гиацинто? Знали, что Гиацинто ее обманет? Знали, что ей подпишут приговор?

Фабиано вздохнул, покачал головой:

— Молодой человек, вы обвиняете меня в сговоре с целью убийства… Вы влюблены и несчастны, ваш разум помутился. Я не стану продолжать этот глупый разговор. Давайте займемся делами. Устройте мне сеанс с Волькером Гуггенбергером, раз уж именно вы сегодня ночью выполняете обязательства, взятые на себя Аргенто.

Рокко молчал, кивая в такт своим мыслям. Теперь он не сомневался: Энрику хладнокровно обрекли на смерть. Но зачем? Почему этот разжиревший подонок так ее ненавидит?

— Молодой человек! — окликнул его Фабиано. — Я тороплюсь.

— Рокко! — Рокко расплылся в улыбке. — Просто «Рокко», договорились? Без церемоний! Разговор вам? Сейчас устрою, только логи гляну.

В безупречном порядке, который навела тройка из преисподней, Рокко легко и быстро нашел толстую тетрадь, в которую колдун записывал важные подробности различных ритуалов. Он даже пронумеровал страницы и сделал нечто вроде оглавления. Минуты не прошло, а Рокко уже читал тонкости касаемо разговора с неким Волькером Гуггенбергером. Палец дрогнул, скользя по строчкам — споткнулся о знакомое слово. «Ластер».

— Что-то не так, Рокко? — любезно поинтересовался Фабиано.

— О, нет, все в порядке, — откликнулся Рокко. — Просто вспоминаю, где лежат нужные ингредиенты.

Он вихрем пролетел вдоль полок, хватая нужные флакончики, и, помимо того, что требовалось в ритуале, захватил еще один, пыльный и задвинутый в дальний угол.

— Это Аргенто не использовал, — тут же насторожился Фабиано.

— То Аргенто, а то — я, — беззаботно пояснил Рокко. — У Аргенто свои силы — ух какие! Он прокол через пятое измерение мысленным напряжением устраивает. А я если мысль напрягу — беда выйдет. Так я уж лучше — препаратиком…

Кажется, Фабиано успокоился.

— Идемте! — Рокко отворил перед жрецом дверь.

— Куда? — вытаращился тот.

— К колодцу! Ритуал сложный, легко переборщить с тем или этим. Газ может опасный пойти, а то и вовсе рванет. Вы у Ламберто спросите, у меня сегодня уж так рвануло — он рясу перепачкал, стираться побежал. Лучше на улице, на просторе, да и картинка больше выйдет.

И снова поверил Фабиано. Нахмурился, проворчал что-то, но — встал и пошел.

— А я? — пискнула Лиза.

— Пока ждите здесь, — бросил ей Фабиано, не оглядываясь. — Это важный разговор, не для чужих ушей. Я должен объяснить настоятелю, в чем дело, и узнать, как лучше исправить ситуацию.

На улице похолодало. Часы на площади затеяли колотить, но смолкли после третьего удара. Быстро время летит… Рокко поежился, но унывать себе не позволил. Расставил пузырьки на срубе колодца и, шепча заклинания, по одному открывал их, капал в темную воду. Последним открыл пыльный пузырек и вылил в колодец не меньше половины.

— Ожидайте, ваше священство, — сказал Рокко, когда колодец наполнился голубоватым свечением. — Канал протягивается, скоро начнется.

— Да-да, благодарю, оставьте нас, — махнул рукой Фабиано.

Рокко и не собирался навязывать свое присутствие. Он подчеркнуто неспешно собрал склянки, подошел к дому, обколотил снег с ботинок, и, лишь войдя внутрь, сорвался с места.

— Что вы делаете? — воскликнула Лиза, когда Рокко выдернул из-под фруктов серебристое блюдо. Фрукты раскатились по столу, полетели на пол. Лиза подхватила одно яблоко, да так и стояла с ним, в растерянности.

— А вы, сестра, никому не расскажете?

— Нет, клянусь моей верой!

— Вы уж чем-нибудь посерьезней поклянитесь. Я вот без веры особой живу — не кашляю. Сердцем там, жизнью матери…

— Синьор Алгиси! — Лиза повысила голос. — Я не доносчица. Если мне что-то не понравится, я… — Она замешкалась, покрутила головой. — Спрячусь в шкаф!

Рокко усмехнулся. Он тщательно вытер блюдо, положил на стол и принялся капать на него из флакончиков. В перерывах между заклинаниями пояснял:

— Хочу прослушать разговор Фабиано с Выргырбыром. Чует мое сердце — что-то там неладно… Вы вот знали, что монастырь в Ластере?

— Я, кроме Вирту, ничего не знаю, — засмеялась Лиза. — Какая мне разница?

— И то верно, сестра.

* * *

Лиза Руффини больше всего хотела сейчас спрятаться в укромный уголок и вознести молитву. Она думала, что к этому времени уже будет в монастыре, где это запросто, и предположить не могла, что окажется в берлоге колдуна. Где постоянно проходят диомерзкие ритуалы, а сверху несутся звуки, не оставляющие сомнения в своей греховности.

«Ах, скорее бы уже все наладилось», — с тоской думала Лиза, подбрасывая яблоко.

— Ну вот, — сказал Рокко, закрывая последний пузырек. — Дайте-ка яблоко, сестра.

Лиза подошла к столу, протянула яблоко и с любопытством посмотрела на залитое разноцветными жидкостями блюдо.

— А что, вот так можно было разговор устроить? — спросила она. — Зачем же вы синьора Моттолу на улицу выгнали?

— Затем, что устрой я разговор здесь — он бы нас на улицу выгнал, — объяснил Рокко. — А я не привык, чтоб меня из своего дома выставляли. Я ему еще замедлитель волшебства влил, пусть померзнет, задница толстая. Простите, сестра…

Лиза вдруг улыбнулась. Посмотрела на свое облачение. Раньше Рокко обращался к ней строго на «ты», да еще дерзил и пошли́л при каждой возможности без зазрения совести. Теперь же — вон какой вежливый, извиняется еще. А ведь Лиза пока даже не настоящая монахиня. Значит, есть все-таки в этом грешнике почтение к Дио!

Рокко, поймав на себе внимательный взгляд Лизы, покраснел и отвернулся.

— Разговор очень по-разному можно устроить, — заговорил он, скрывая непонятное смущение. — Иные окно предпочитают, чтобы шею потом не гнуть. Но окно висит постоянно, это ж окно. По нему препараты размазывать неудобно. Еще можно зеленого демона из преисподней вызвать, он уж остальное сделает. Ну, это если очень срочно, а серьезных препаратов под рукой нет. А вообще, самое престижное, — с яблоком.

С этими словами Рокко откусил от яблока здоровенный кусок и положил оставшееся на блюдо — укусом вниз. Сок потек из плода, смешался с препаратами, и блюдо принялось светиться. Лиза с любопытством наклонилась над ним, не заметив даже, как оказалась совсем рядом с Рокко, который тут же взволнованно завозился:

— Вы, сестра, стульчик-то возьмите, чего стоять? — пробубнил он, пережевывая яблоко.

Лиза подвинула стул, уселась рядом с Рокко и, бросив взгляд на блюдо, тихонько вскрикнула, тут же зажав рот ладошкой.

— Ничего-ничего, он нас отсюда не слышит, — сказал Рокко.

Изображение Фабиано расположилось в правой половине блюда. Жрец как будто смотрел прямо в глаза Лизе. Она поежилась.

— В колодец глядит, — пояснил Рокко. — Сейчас уже начнется…

И правда — началось. Левая половина блюда потемнела, Лиза увидела комнату — мрачную, с каменными стенами и шкафом. Таким же черным старинным шкафом, как тот, в который она зашла в подвале церкви, как тот, что стоял за ее спиной сейчас.

— Монастырь, — благоговейно прошептала она.

— Выргырбыр! — поднял палец Рокко.

Появившийся на блюде человек напоминал мертвеца. Желтая сухая кожа туго обтягивала череп, жидкие седые волосы почти не прикрывали лысину. Глаза — блеклые, водянистые, губы — тонкие, злые.

Фабиано наклонил голову:

— Рад приветствовать вас, герр Гуггенбергер. — Голос негромко доносился из самого центра блюда.

Выргырбыр в ответ плотнее сжал губы.

— Герр Гуггенбергер, я сделал все, что полагалось, но не получил от вас причитающегося и поспешил к своему колдуну, чтобы разобраться в ситуации…

— «К своему колдуну»! — фыркнул Рокко. — Какова наглость!

— Тише ты! — толкнула его локтем Лиза и сама даже этого не заметила — обратилась в слух.

— Эти бездельники что-то натворили, и ритуал прошел с ошибкой, — продолжал Фабиано. — Девушка здесь, с ней все в порядке, но у нас закончился порошок для перемещений в пространстве, и…

Непривычно и неприятно было видеть Фабиано таким — тараторящим, заискивающим, подбирающим слова. Лиза в волнении кусала губы. Ей не полагалось слышать этот разговор! Но что же теперь, в самом деле, взять и в шкаф спрятаться? Глупо как-то…

В конец запутавшись, Фабиано замолчал. Выргырбыр, наконец, отверз уста. Голос его оказался таким же безжизненным, как и вид:

— Что будете предпринимать для исправления ситуации, синьор Моттола? У вас осталось меньше девяти часов, иначе нашей договоренности конец.

«Договоренности? — озадачилась Лиза. — О чем это они?»

Фабиано встрепенулся:

— Порошок можно достать в соседнем городе, я сию же секунду отправляюсь за ним. Но дороги замело, это может занять время… Я успею! Вам совершенно не о чем волноваться, герр Гуггенбергер.

— Волноваться следует вам, синьор Моттола. Мы найдем нужную кандидатуру из местных, если придется. А вот вы сгниете в своем диобоязненном Вирту. И ваш сын. И его дети.

Показалось, или Фабиано побледнел? Ах, лучше бы показалось! Но его кожа и впрямь сделалась белой, даже серой.

— Герр Гуггенбергер, — пробормотал жрец, — я… я решу эту проблему, клянусь Дио!

Лиза чуть не вскочила со стула, но Рокко удержал ее за руку. Внутри девушки все кипело.

— Как он мог?! Как…

— Тихо! — шикнул Рокко. — Слушай. Это еще не все, уверяю.

Бурля от негодования, Лиза уставилась в перепуганное лицо Фабиано. Клясться Дио! Да это ведь один из великих грехов!

— У нас тут Дио — не в большой чести, не трудитесь, — поморщился Выргырбыр. — Комитет попаданцев засек небольшую активность на окраине города. Дважды. С вами это никак не связано?

— Как раз хотел об этом говорить, — закивал Моттола. — В результате сумасшедшего стечения обстоятельств в Ластер перенеслась приговоренная к смерти девушка, Энрика Маззарини. Она весьма строптива, но, насколько я понимаю ситуацию, должна охотно согласиться на замужество. Если сумеете ее найти, она решит все проблемы. А синьорита Руффини станет моим вам подарком в знак доброго доверия и в качестве извинений за доставленные неудобства.

Лиза обмякла на стуле. Подарком… Она станет подарком! Энрика должна согласиться на какое-то замужество! Да что там такое происходит?!

— И как, по-вашему, я должен ее искать? — нахмурился Выргырбыр. — Я ведь не могу официально подключить к этому Комитет. Разве что она случайно попадется стражникам…

— За ней отправился Нильс Альтерман, — перебил Фабиано. — Будь я на вашем месте — сосредоточился бы на нем. Полагаю, многие хотят с ним перемигнуться. А он точно отыщет скрипачку. Я отлично выдрессировал вашего щенка, он знает, что такое долг.

Выргырбыр задумался, несколько раз медленно кивнул. Лицо Фабиано выразило облегчение. Лиза смотрела на него, раскрыв рот. Не хотелось верить в услышанное. Быть может, это какой-то глупый розыгрыш? Рокко наколдовал в блюде ерунду, которой и существовать не могло!

— Насколько вам необходим Альтерман? — спросил Выргырбыр. — Вы правы, с ним очень многие хотели бы поговорить по душам, особенно наш уважаемый король, который так и не одобрил решения суда. Его величество сейчас не в лучшем настроении из-за заминки с кандидаткой, и мне бы хотелось чем-то его порадовать.

— Нильс превосходно выполнил свою задачу, — отвечал Фабиано. — Он подготовил прекрасных людей, на которых я могу положиться. Теперь в Вирту есть карабинеры, способные навести порядок и защитить власть. Пожалуй, сам Альтерман больше не нужен Вирту.

— Превосходно, — усмехнулся Выргырбыр. — Я начинаю действовать. Вы тоже не задерживайтесь. Золото полу́чите сразу же, как только в моих руках окажутся Энрика Маззарини, Нильс Альтерман и Лиза Руффини.

— Но…

— Это ваши слова, синьор Моттола. Не отказывайтесь от них, в Ластере не уважают тех, кто не хозяин своему слову. Вы совершили ошибку и собираетесь искупить ее. Похвально. А теперь отправляйтесь за порошком и постарайтесь, чтобы синьорита Руффини никуда не пропала. До свидания, синьор Моттола.

Левая часть блюда потемнела. Рокко провел над ним рукой, и синее пламя пожрало все разлитые препараты и обкусанное яблоко. Лиза, кусая губы, смотрела на чистейшее серебристое блюдо.

— Идите в мою комнату, сестра.

Рокко кивнул в сторону неприметной двери в каморку. Лиза проследила за его взглядом, повернулась и заглянула в глаза.

— Зачем?

— Вы что, ничего не поняли? Нет никакого монастыря. Понятия не имею, что там творится, но Дио от этого явно не в восторге. Спрячьтесь и сидите тихо, а я скажу, что пытался отправить вас в монастырь, но опять накосорезил. Получу по башке — не привыкать. Потом разберемся, что делать.

Лиза почувствовала, как все тело онемело, руки и ноги отказывались слушаться, а с улицы уже доносится грозное поскрипывание снега под шагами Фабиано Моттолы.

— Бегом, — прошипел Рокко. — Ну?

Лиза покачала головой:

— Нет, синьор Алгиси. Я благодарна за заботу, но моя вера — все, что у меня есть. Если Дио угодно испытать ее таким образом…

— Лиза! — Рокко повысил голос. — Дио — отдельно, а вся эта мразота — отдельно!

— Они знали, что вы будете прослушивать разговор, и разыграли спектакль, чтобы меня испытать!

Рокко покачал головой:

— А я-то думал, что Энрика — дура…

Скрипнула, стукнула дверь. Лиза успела заметить, как на лице Рокко появляется услужливая радушная улыбка, прежде чем он повернулся к Фабиано:

— Ну как, ваше священство, состоялся разговор? Как поживает Выргырбыр? Не мучает ли его кашель, или еще какая напасть?

Фабиано не был настроен вести светскую беседу:

— Мы все обсудили, благодарю за содействие. Передашь Аргенто — все будет оплачено.

— Отлично, — кивнул Рокко. — Только мы бы, наверное, отказались.

Фабиано приподнял бровь:

— Колдуны отказываются от денег? Похоже, я должен что-то узнать.

— Да… Ламберто тут рясу на груди рвал, орал, что нас под суд отдадут за Энрику, если она выйдет-таки замуж в Ластере и уйдет от ответственности. Я смотрю, мы с вами вроде нормально общаемся. Так может, как-то замять этот момент, а, ваше священство?

Лиза с тревогой следила за лицом Фабиано. Тот задумался с таким видом, будто его спросили о сущей чепухе.

— Д-а-а-а, — протянул Фабиано. — Да, я полагаю, можно не беспокоиться на этот счет. На все воля Дио, и если…

— И если Рика выйдет замуж в Ластере, все будут счастливы, и никто не виноват, ага? — подхватил Рокко. Он соскочил со стула и лихорадочно искал что-то на полке.

— Да, молодой человек, вы все поняли верно. Если на руке Энрики по возвращении будет черная метка — она обязана понести наказание. Если же будет кольцо — что ж, такова судьба, нити которой в руках Дио. Не обращайте внимания на слова Ламберто, я с ним погово… Что это?

На стол возле Фабиано лег лист бумаги.

— Напишите, — попросил, улыбаясь, Рокко. — Вы же знаете Аргенто, он словам не верит, а моим — тем паче.

— Что написать?

— Ну, вот всю ту байду, что сейчас говорили — своей рукой. Что мы не при делах, и все такое. Это волшебный лист, все, что на нем написано, подлежит обязательному исполнению. Тут и Аргенто поверит, куда ему деваться-то. Сделайте милость?

Фабиано вынул из кармана теплой рясы часы, отщелкнул крышку и поцокал языком.

— Хорошо, — вздохнул он. — За это ты сам проведешь ритуал, чтобы сестра Руффини точно попала по адресу.

— Этот вопрос — вообще не вопрос, — кивнул Рокко. — Я вам еще, если хотите, дорожку к церкви лопатой почищу.

В наступившей тишине Лиза и Фабиано, широко раскрыв глаза, смотрели на Рокко. Фабиано очнулся первым:

— Благодарю, это было бы неплохо. Не отвлекайте меня, молодой человек. Я пишу.

— Да вы садитесь-садитесь, раком-то стоючи, неудобно писа́ть, ваше священство! — Рокко заботливо подвинул Фабиано стул, на который тот и уселся.

Пока Фабиано бегло набрасывал на бумагу размашистые строки, Рокко из-за его спины корчил Лизе отчаянные рожи. Насколько она понимала его пантомиму, имелось в виду следующее: «Фабиано прощает колдунов за серьезное преступление. Значит, сложившиеся обстоятельства его полностью устраивают. Энрика не вернется в Вирту, ее схватят люди Выргырбыра и сделают с ней что-то страшное. И с Нильсом тоже сделают страшное. И еще — с Лизой, тоже страшное. И Фабиано получит за это деньги. Потом он, Рокко, с ним, конечно, покатается на лыжах, но это ничего уже не вернет…»

— Не поняла, при чем тут лыжи, — задумчиво сказала Лиза вслух и тут же спохватилась.

Фабиано поднял на нее удивленный взгляд, а Рокко перестал махать сжатыми кулаками и двигать нижней частью туловища, изображая что-то, напоминающее езду на лыжах.

— Лыжи? — переспросил Фабиано.

— Ах, не берите в голову, — засмеялся Рокко. — Это я ей загадку загадал, пока вы с Выргырбыром общались, вот сестра до сих пор и думает. А пойдемте с вами покурим, а, синьорита Руффини?

— Монахиням нельзя курить, синьор Алгиси, — сухо заметил Фабиано и протянул Рокко исписанный листок. — Пожалуйста. Колдуны не несут никакой ответственности за судьбу Энрики Маззарини. Если это все, то я откланиваюсь, мне необходимо как можно быстрее раздобыть порошок.

— А может, я сам сгоняю? — предложил Рокко.

— Молодой человек, у меня — лучшие лошади в Вирту, и я никому их не доверю. Со мной поедет Ламберто с лопатой, мы быстро обернемся.

— Я бы заплатил, чтобы посмотреть на Ламберто с лопатой, — фыркнул Рокко.

— Что ж, мне это зрелище достается бесплатно, — усмехнулся Фабиано. — Сестра Руффини, идемте. Вам придется подождать у меня дома.

— Я могла бы подождать у себя дома, ваше священство, — пробормотала Лиза. — Мама…

— Мне очень жаль, что вышла такая накладка, — перебил Фабиано. — Но даже в сложившихся условиях нужно соблюдать правила. Вы — монахиня, пусть еще и не совсем официально, и вам нужно сторониться мирского. Идемте.

Он встал, сделал несколько шагов и развернулся у самой двери. Лиза, бледная и растерянная, стояла рядом с Рокко.

— Сестра Руффини? — нахмурился Фабиано.

Лиза покосилась на Рокко, опустила голову и тяжело вздохнула:

— Иду, ваше священство синьор Моттола.

И, провожаемая тяжелым взглядом Рокко, вышла из дома колдуна вслед за Фабиано.

* * *

Перебегая от одной огненной чаши к другой, Энрика выбралась-таки из бедного района. Сама не заметила, как ее окружили роскошные дома с колоннами и лоджиями, люди сделались хорошо одетыми, ходили важно и степенно, не обращая на скрипачку ни малейшего внимания. Некоторые дамы брезгливо наводили на нее лорнеты, но тут же отворачивались, что-то шепча своим спутникам.

— В Вирту это вообще считается неприличным, — пробухтела Энрика, греясь у очередной чаши, — за глаза про человека гадости шептать.

— Ну, зато в Вирту прилично обезглавливать незамужних скрипачек, — пискнул шарик из кармана. — Я тоже скучаю по родине… Давай вернемся к Нильсу, попросимся домой?

— Катись, — пожала плечами Энрика. — Отпустить?

— Ну что ты, что ты! Я тебя не брошу без поддержки, это было бы гнусно с моей стороны.

В мохнатых сапожках передвигаться было куда как приятнее, чем в легких туфельках. Коленки все еще мерзли, зубы стучали, но, по крайней мере, вопрос о смерти от холода отошел на задний план.

Энрика долго присматривалась к людям, не желая больше обжигаться на местной доброжелательности, и, наконец, выискала парня в высоком цилиндре, обладающего лицом простым и открытым.

— Доброго дня, герр. — Энрика присела, пытаясь изобразить нечто вроде реверанса. Почему-то это показалось ей уместным. — Не будете ли так любезны указать мне, где находится филармония?

Взгляд парня скользнул по странному одеянию Энрики, потом — по скрипке и смычку.

— На конкурс, никак, приехали, любезная фрау? От своих отбились?

— Совершенно верно, на конкурс, — закивала Энрика.

— Ну так возьмите извозчика, идти долго придется.

— Куда взять? — удивилась Энрика.

Вместо ответа молодой человек поднял руку и свистнул, щелкая пальцами. К нему тут же, цокая копытами, подбежала лошадь, таща за собой кибитку. Подобные уже не раз проезжали мимо Энрики, но она почему-то думала, что все это принадлежит кому-то, ей даже в голову не приходило попросить подвезти. Кучер наклонился к парню.

— До филармонии — сколько? — спросил тот.

— Крону, — тут же выпалил кучер.

— Свободен. Следующий!

— Погодь, погодь, — заволновался кучер. — Ну… Ну, полкроны!

— Идет, — невозмутимо согласился парень и посмотрел на Энрику. — Есть у вас полкроны?

Энрика выгребла из кармана жакета несколько монеток, которые ей успели набросать местные, и с вопросительным взглядом протянула парню. Тот вздохнул и кинул кучеру монету из своего кармана.

— Огромное вам спасибо, герр, — от души поблагодарила Энрика и, поставив уже ногу на подножку кибитки, повернулась к парню, смерила его оценивающим взглядом:

— А вы бы не хотели, случайно, на мне жениться?

Парень вздрогнул.

— Чего? Жениться? Вот так сразу?

— Ну… Да! Скажите честно, я вам нравлюсь?

Кучер деликатно отвернулся, негромко насвистывая заунывный мотивчик, а парень в цилиндре, кажется, впал в полнейшее недоумение.

— Нравитесь, конечно, но…

— Так зачем же «но»?

— Видите ли, своим вопросом вы показываете мне свою нужду. Вам зачем-то необходимо выйти замуж. Я знаю не так много ситуаций, в которых оправдана подобная спешка, и мне не хотелось бы оказаться ни в одной из них. Кроме того, мы не представлены, познакомились на улице, что не может служить хорошим началом супружеской жизни. Вы ходите в таком виде, который я не могу найти приличным, и, наконец, попросту легко одеты. Для женщины подобное пренебрежение теплой одеждой недопустимо, переохлаждение может сказаться на вас самым скверным образом. Зачем мне больная жена, которой я, к тому же, совсем не знаю, которая не выбрала меня из целого мира, а просто ткнула наугад пальцем? Прошу меня простить, я не собирался оскорблять вас, любезная фрау, но, боюсь, ваше предложение я вынужден отклонить.

— Ясно, — поникла Энрика. — Что ж… Спасибо и на этом.

Прежде чем она закрыла дверцу, устроившись в кибитке, парень сказал еще кое-что:

— И еще кое-что! Если вы все-таки настроены искать мужа, запомните, что в Ластере не считается приличным заговаривать на эту тему женщине. Предложение делает мужчина. Всего вам наилучшего, удачи на конкурсе!

С этими словами парень сам закрыл дверцу кибитки и стукнул по ней ладонью. Кучер воспринял это как сигнал к отправлению. «Н-н-но!» — услышала Энрика его крик, сопровождаемый щелканьем кнута. Кибитка тронулась, напомнив далекое детство, когда в подобной повозке, только открытой и запряженной тремя лошадьми, семейство Маззарини въехало в Вирту.

— Видно, придется выходить за дурачка, — пробормотала Энрика, глядя в крошечное окошко кибитки. — Что ж, на то воля Дио…

Больше она ничего не говорила, да и не думать старалась. Смотрела на проносящиеся мимо кварталы. Вот пробежала целая толпа кого-то вроде карабинеров — верно, опасного преступника ловить. Вот снежный городок, посреди которого стоит огромная елка, украшенная неразличимыми с большого расстояния разноцветными пятнами. Энрика раскрыла рот. Чего-чего, а такого в Вирту не было и быть не могло. Множество ледяных горок, лабиринты, скульптуры, огромные чаши — из прессованного снега и льда. Все это облеплено детьми, которые, весело гомоня, носятся с санками туда-сюда.

Вот бы тоже плюнуть на все и прокатиться с такой горки! Но увы, это не поможет ни конкурс выиграть, ни замуж выйти, только замерзнуть. И Энрика со вздохом отвернулась.

Кибитка скрипела еще долго, Энрика даже успела задремать. Все-таки бессонная ночь и столько переживаний основательно ее измотали. Когда же кучер стукнул по крыше и крикнул: «Приехали!» — Энрика проснулась с мыслью, что если за полкроны можно столько времени кататься в кибитке, то сто тысяч крон — это, наверное, действительно деньги немалые.

Сердечно поблагодарив кучера, который, ни слова не сказав в ответ, тут же рванул обратно, Энрика замерла перед зданием филармонии.

Здание самую чуточку напоминало церковь Дио, но чем — этого Энрика сказать не могла. Чувствовалось в нем какое-то непонятное величие, отрешенность от мирских забот. Шпили пронзают серые небеса, грозно и оценивающе смотрят узкие и высокие окна. Камень черный, стены дышат древностью. Филармония отнюдь не казалась дружелюбной, но, глядя на нее, Энрика вдруг почувствовала, что начинает любить Ластер. Грубый, дикий, большой и равнодушный — да, но в нем таится такая вот, настоящая сила. И Энрика собиралась к ней приобщиться.

Филармонию окружил забор. Стальные прутья с острыми навершиями, каменные столбики. Ворота приоткрыты ровно на столько, чтобы можно было беспрепятственно пройти пешком, а вот кибитки и кареты оставались снаружи. Энрика увидела их несколько. Не распряженные лошади, фыркая, топтались на месте.

— Черт знает что! — Энрика вздрогнула, когда из ворот вылетел пузатый коротышка с усами до плеч и бросился к карете, таща за собой упирающуюся блондинку с кофром в руке. — Такое заведение — и не может предоставить конюшни! «Обратитесь на постоялый двор!» Сейчас же!

— Ну папа, — ныла блондинка. — Я хочу участвовать!

— Я не позволю никому проявлять ко мне такое неуважение! Садись немедля, мы уезжаем.

Невозмутимый возница тронул поводья, и элегантная карета, увлекаемая тройкой лошадей, покатилась по мостовой, унося возмущенного усача и его расстроенную дочь.

— Бедная девочка, — вздохнула Энрика.

— Не то что ты, — отозвался шарик. — Победительница по жизни!

Энрика устало хлопнула по карману и пошла к филармонии. Миновала ворота. Увидела множество флигельков, окруживших здание. Из труб на их крышах поднимались уютные струйки дыма. Как же там, внутри, должно быть хорошо и уютно… Наверное, здесь живут музыканты. Общаются только с музыкантами. Целыми днями играют, собирают полные залы, и не беспокоятся ни о чем другом. Разве это не сказка?

Поднявшись по каменным ступеням, Энрика с трудом сдвинула массивную высокую дверь. Пришлось упираться плечом и скрежетать зубами. Изнутри веяло теплом, и одного этого было достаточно, чтобы не сдаваться до самой победы.

— Ох! — выдохнула Энрика, ввалившись в здание.

Она оказалась в огромном зале, ярко освещенном множеством свечей. Здесь, похоже, вообще не экономили ни на чем, Энрика задохнулась от восхищения, взгляд ее метался по золоченым поверхностям, не останавливаясь ни на чем конкретно. Несколько раз моргнув, она, наконец, сумела осмотреться критически и пришла к ошеломляющему выводу, что это — еще не рай, а его преддверие. Что-то вроде гардероба. Справа тянулась стойка, за которой находились ряды вешалок и зевающий гардеробщик. Слева — огромные зеркала в золоченых рамах. То тут, то там стоят кресла и диванчики, обтянутые красной кожей, столики на тонких ножках, на них — графины. Кажется, с вином, или, может быть, с соком… А посреди зала — пахнущая хвоей елка, увитая гирляндами. И никто ее не запрещает, не заставляет порубить на дрова.

К Энрике спешил улыбающийся мужчина в сиреневой ливрее. Усатый, но усы короткие, не то что у того коротышки, которому конюшни не досталось.

— Доброго дня вам, любезная фрау, — поклонился мужчина. — Позволите ваш… Э-э-э… жакет?

Похоже, он привык к более одетым гостям, но постарался не подать виду, и Энрика, хоть и смутилась от такого внимания к своей персоне, была ему благодарна.

— Да, пожалуйста. — Она сняла шаль Евы, а мужчина как-то вдруг оказался у нее за спиной, аккуратно вызволил Энрику из жакета и скользнул к гардеробщику.

— Смею предположить, — произнес он, вернувшись, — что вы пришли на прослушивание?

— Да, я бы хотела участвовать в конкурсе, — кивнула Энрика.

— Позвольте, я помогу вам разобраться с формальностями. — Мужчина с поклоном вытянул руку, приглашая Энрику пройти за столик. — Первым делом необходимо заполнить анкету, затем вас позовут на прослушивание. Большинство желающих уже зарегистрировались, так что сегодня очереди нет, вы управитесь быстро. Вы не из Ластера?

— Нет, я издалека, — призналась Энрика, устраиваясь в самом удобном в мире кресле.

— Позвольте вашу скрипку, фрау. Если вы не из Ластера и еще нигде не остановились, рекомендую отметить вот этот пункт в анкете. Вам предоставят флигель на день конкурса, то есть, сегодняшний, и три праздничных. Сможете поближе познакомиться с городом.

Энрика отдала скрипку, чуть не плача от такого внимания к своей скромной персоне. Может, конечно, этому мужчине и плевать на нее в глубине души, может, он просто выполняет работу, за которую ему платят, но все-таки… Все-таки, как приятно!

Скрипку мужчина положил на соседний столик. Перед Энрикой же остался лист бумаги, чернильница и перо.

— Если возникнут какие-то вопросы — сразу обращайтесь. — Мужчина приложил руку к сердцу. — Я буду счастлив вам помочь. Впрочем… Умоляю, простите мою несообразительность! Быть может, вы бы хотели для начала посетить комнату с удобствами? Выпить вина, перекусить, согреться?

— Нет-нет, благодарю вас… Хотя, если можно, вина…

— Сию секунду!

И в самом деле, прошло не больше секунды, как на столе очутился хрустальный бокал и наполнился рубиновой жидкостью. Энрика смотрела на него, гадая, что заставило ее попросить вина. Не многовато ли спиртного за сегодняшний день? Еще ведь прослушивание.

— Пей! — пропищал голосок из гардероба. — Гуляй! Пьяной — море по колено! Спьяну и смычок веселее бегает!

— Ах ты ж, пакость! — Гардеробщик, пожилой мужчина, с этими словами перемахнул через стойку и шарахнулся подальше от жакета Энрики. — Что это там?

— О, всего лишь мой волшебный шарик, не обращайте внимания, — махнула рукой Энрика. — Он все время надо мной подшучивает и спасает от скуки.

Гардеробщик, кажется, успокоился и полез обратно под укоризненным взглядом услужливого мужчины. Энрика же, пригубив вина, обратилась к анкете. Поначалу все было просто: фамилия, имя, родной город… В качестве последнего Энрика, поколебавшись, указала Вирту. Ее настоящего родного города, кажется, уже и вовсе не существовало. Разве что родители вспомнят название.

Потом начались сложности. В анкете требовалось указать название учебного заведения, которое окончила Энрика. Подумав, она вписала: «Музыкальная школа Маззарини», Вирту. Окончила не окончила, а преподавала точно, пока его святейшество Фабиано не устроил травлю музыки. Но не успела Энрика расслабиться, как ее обескуражил следующий вопрос — какой разряд присвоен ей учебным заведением.

— Простите, — подозвала она мужчину и мило улыбнулась. — Я не знаю ничего о разрядах. У нас маленький городок, и…

— О, я понимаю, — кивнул мужчина. — К нам приезжают многие кандидаты, чьи заведения работают по другим правилам. Ничего страшного, это просто цифры, на основании которых будет выстроена очередность программы, вы можете указать любой разряд, от одного до десяти. В любом случае все решит прослушивание.

— А самый лучший — какой?

— Первый, любезная фрау.

Энрика, глотнув из бокала для храбрости, уверенно вписала в графу цифру «1».

— Фрау знает себе цену, — заметил мужчина.

— Я готова подтвердить это смычком.

— Я и не думал в вас сомневаться. Вы закончили?

Энрика быстро заполнила оставшиеся поля, отметила галочкой пункт с просьбой о предоставлении жилья и протянула мужчине листок. Тот принял его с поклоном:

— Прошу вас, ожидайте, я передам вашу анкету.

Он ускользнул, а Энрика откинулась на спинку кресла и принялась неспешно потягивать вино, оглядывая зал. В глаза бросилась деталь, которая прежде осталась незамеченной: недалеко от входа на солидной высоте — видимо, чтобы не трогали руками, — на стене, украшенной неразличимым отсюда орнаментом, висела золотая скрипка. Вряд ли золотая, конечно, — просто позолоченная. Под ней серебром поблескивала табличка, но Энрика чувствовала себя такой усталой, что чуть не уснула от одной только мысли, чтобы подойти и прочитать. Должно быть, еще одна скрипка этого Тристана Лилиенталя.

Минуту спустя мужчина в ливрее вернулся и повторил: «Ожидайте!» Еще через несколько минут, когда бокал опустел, из-за спины Энрики послышался резкий голос:

— Фрау Маззарини из школы Маззарини!

— Это я! — Она вскочила и посмотрела на лысеющего мужчину во фраке, который щурился на нее сквозь пенсне с крохотными стеклышками.

— От всей души надеюсь, что указанное заведение действительно существует. Проходите на прослушивание.

Он скрылся за дверью в дальнем конце зала, а мужчина в ливрее тут же подскочил к Энрике, с полупоклоном протягивая смычок и скрипку. Взяв инструмент, Энрика заставила себя верить, что справится. В голове самую чуточку шумело от выпитого вина, и в этом шуме таяли сомнения.

— Удачи вам, фрау Маззарини, — прошептал мужчина в ливрее, распахивая перед ней дверь.

— Спасибо, — кивнула Энрика и, глубоко вдохнув, перешагнула порог.

Глава 9

Уши нещадно жгло холодом, и Нильс остановился у одной из огненных чаш, которые сами собой начинали исторгать огонь с наступлением зимы. Позволил живому теплу обогреть лицо, на миг зажмурился, наслаждаясь ощущением.

Нильс шел по следу Энрики, но если бы его спросили, он бы не смог ответить, как выглядит этот след. Что-то вроде чрезвычайно острой интуиции влекло его вперед. Иногда казалось, что он чувствует какой-то особый запах, чуждый Ластеру. Иногда мерещился след от сапога матери — ведь она же отдала свою обувь скрипачке, добрая женщина!

Присев возле огненной чаши, Нильс заметил длинный черный волос, зацепившийся за ее край. Взял его двумя пальцами, поднес к глазам. Похоже, Энрика тоже наклонялась над чашами, грела лицо. Значит, след верный.

След вел Нильса до тех пор, пока не закончились бедные кварталы. Лишь только по бокам очередной улицы потянулись респектабельные дома, волшебство рассеялось, и Нильс остановился в недоумении. Что же случилось с его знаменитым чутьем?

Впрочем, если бы Нильс полагался только на чутье, он никогда не возглавил бы Комитет. Интуиция и прежде нередко давала сбои, и тогда ей на смену приходила железная логика. Вытянув ладони над огненной чашей, Нильс принялся рассуждать.

Строптивая скрипачка оказалась в незнакомом городе. Воспользовалась гостеприимством добродушных стариков, стащила скрипку и сбежала. Покинула бедный район. Что дальше? Куда она могла направиться?

Мимо Нильса, вертя на цепочке золотые карманные часы, шел молодой человек в шляпе-цилиндре.

— Простите мою навязчивость, герр, — окликнул его Нильс и, убедившись, что молодой человек остановился и слушает, продолжил: — Я разыскиваю сестру. Она немного не в себе, стащила фамильную драгоценность — скрипку — и убежала, в чем была. Не попадалась она вам?

Молодой человек окинул Нильса задумчивым взглядом и ловко бросил часы в карман.

— Сестра, говорите?

— Да, у нас разные матери, но один отец, поэтому мы не слишком похожи. Ее зовут Энрика, возможно, она представилась.

— Не слишком характерное имя для Ластера, уважаемый герр.

Нильс начал терять терпение:

— Мать родом не отсюда, имя — ее каприз. Так поможете вы мне?

Дорого бы Нильс заплатил, чтобы узнать, о чем сейчас думает молодой человек, но — увы. Лицо его стало непроницаемым.

— Пожалуй, я действительно видел описанную вами особу.

— Да? — Нильс подобрался. — И куда же она направилась?

— Она искала место, где можно остановиться, и я посоветовал ей недорогую, но приличную гостиницу на окраине города. Возможно, знаете — называется: «У Хиллербранда».

Эту ночлежку Нильс знал, но что-то мешало ему обрадоваться и бежать туда. Что-то в лице молодого человека продолжало смущать.

— И она отправилась в гостиницу? — уточнил он. — Без денег?

— Вы заставляете меня краснеть, герр Альтерман. Я не привык кичиться добрыми делами, но… Я дал ей денег. На извозчика и на комнату.

— Как вы добры, — пробормотал Нильс. — Быть может, я запишу ваш адрес и потом возмещу убытки?

— Не стоит того, — улыбнулся молодой человек и подошел к чаше. — Если я расстаюсь с деньгами добровольно, то готов к тому, что наша разлука продлится вечность. Но вот что мне любопытно… — Он, хмурясь, шарил в карманах пальто. — Вот что мне любопытно, герр Альтерман…

Нильса бросило в жар. Как же не заметил еще в первый раз, что его называют по фамилии?!

— Любопытно то, что у предателя и подонка Нильса Альтермана не было никакой сестры, только брат, который теперь стал идиотом. Или я слушал плохо, и то бревно, упавшее во время пожара, не только лишило Теодора ума, но и поменяло ему пол?

Наконец, молодой человек нашел искомое — пачку аккуратно сложенных бумажек желтоватого цвета. Нильс рванулся к нему, но не успел — одна из бумажек упала в огонь.

Полыхнуло. Поднялся зеленый дым, в котором угадывались черты лица одного из дежурных магов городской стражи. Большая зеленая голова бешено вращала большими зелеными глазами.

— Нарушитель! — заголосила голова, как только Нильс схватил молодого человека за лацкан пальто. — Тревога, тревога, нарушитель! — Голова запрокинулась и принялась оглушительно завывать, будто гигантский проголодавшийся младенец: «У-а-а-а, у-а-а-а!»

Хлопали окна и двери, останавливались и оборачивались прохожие.

— Гаденыш! — скрипнул зубами Нильс.

Молодой человек невозмутимо приподнял цилиндр:

— Неприятно было с вами повидаться, предатель Альтерман.

Нильс оттолкнул его, бросился в первую попавшуюся подворотню, в другую, в третью. Мельком увидел еще одну огненную чашу — в ней тоже надрывалась, вертясь, зеленая голова: тревога поднялась по всему городу. Лишь только Нильс оказался в поле ее зрения, голова застыла, глядя на него, и завопила еще громче.

Проклятье! Год назад разговоры о том, чтобы снабдить наиболее уважаемую часть населения возможностью вызывать стражу с помощью огненных чаш были только разговорами. Нильс и думать об этом забыл. Как выяснилось — зря.

— Вот он! Держи его! — неслось со всех сторон.

Нильс, стремительно лавируя, пытался затеряться в густо застроенном районе, но интуиция, то самое чутье, что вело его по следу Энрики, безошибочно заявляла: окружают. Дальше бежать не имело смысла, и Нильс, выскочив на очередной перекресток, остановился. Он ушел достаточно далеко от сознательного гражданина в цилиндре, он знал, как работает мышление стражника. Значит, крохотный шанс отвертеться есть. В противном же случае…

Нильс мысленно покачал головой. Нет, никаких противных случаев! Если его бросят в тюрьму, до полуночи он элементарно не доживет. И это бы еще полбеды. Он предстанет перед Дио, не выполнив долг, как глупый и жалкий преступник, а не праведник, идущий путем искупления.

— Не двигаться! — Перед носом у Нильса оказался штык, прикрепленный к стволу карабина. Миг спустя вокруг вырос целый лес таких же. — Имя! Фамилия!

— Натан Фридберг, — ляпнул Нильс первое, что пришло в голову.

— Вы обвиняетесь в нападении на гражданина Ластера, герр Фридберг. Вам придется идти с нами, — продолжал выкрикивать пожилой стражник в кольчуге, стоящий напротив Нильса.

Нильс попытался обезоруживающе улыбнуться. Глупо, конечно, — заискивать он никогда не умел, решал проблемы лишь с позиции силы. Но сейчас, как подсказала Нильсу интуиция, это был наилучший вариант.

— Помилуйте, да какое нападение, — заговорил он примирительным тоном. — Так, прихватил чуток за шкирку, ну так он сам виноват, гражданин этот. Денег должен, да еще и нос дерет. Я, мол, отдавать ничего не буду, я стражу вызову… Там денег-то — сотня крон, мне принцип важнее. А он еще вас потревожил. Может, вы с него должок-то и стрясете, а, ребята? И вам за беготню компенсация, и я волноваться не буду.

Жадные мыслишки замелькали в глазах пожилого стражника. Уж что-что, а срубить неправедных деньжат на службе здесь всегда любят. Нильс мог даже точно сказать, о чем думает стражник. Вот чуток закатил глаза: «Сотня крон! Это ж как хорошо загудеть можно…» Вот стрельнул глазенками по остальным стражникам, их около десятка: «Однако на всех разделить — ерунда получится, только горло промочить. Вот бы их сплавить куда-нибудь, а то еще донесут начальнику». Прищурился на Нильса: «А не врет ли этот Фридберг? Больно уж легко от денег отказывается. Или, может, деньжата-то нехорошие, следок за ними тянется?»

— В карты он мне проиграл, — безмятежно произнес Нильс. — Пьяный был — в дымину. Утром ничего не помнит. Ему объяснили, поверил вроде, да теперь ходит, сочиняет, что обжулили его. Ну не сволочь?

И эта фраза упала на благодатную почву. Тех, кто пытался отвертеться от карточных долгов, стражники не любили, мало чем в этом вопросе отличаясь от заключенных. Понятие чести, старательно насаждаемое сверху, странным образом искажалось в реалиях Ластера. К примеру, пренебречь служебными обязанностями считалось едва ли не подвигом, а отказаться поддержать общую пьянку — великим позором. За полгода службы в страже Нильс исплевался на эти дурные порядки. В Комитете было иначе. Там работали на совесть, и в почете ходили те, кто работает хорошо. Поэтому Комитет боялись, ненавидели, уважали все. А пуще всех — стражники, чувствующие силу, с которой им никогда не поравняться.

Топот сапог по мостовой. Нильс повернул голову, царапая подбородок о штык, и едва сдержался, чтобы не взвыть: к нему бежал тот самый первый стражник, которого пришлось обезоружить. На ходу он снимал с плеча винтовку.

— Это он! — взвизгнул стражник. — Попаданец!

Стражники расхохотались, качая головами. Напряжение немного схлынуло, штыки отодвинулись от Нильса.

— Какой он тебе попаданец, дубина? — сказал пожилой. — Чего ж он тогда по-нашему так бодро лепит, а?

Нильс снова воспрянул. Да, за минувший год многое забылось. А ведь и верно: попаданцы всегда болтали на каком-то своем, непонятном языке. Не то колдовство на них не действовало вообще, не то просто не успевало подействовать. Уже давным-давно по всеобщей договоренности колдуны, представляющие цивилизованные поселения, уничтожили языковые барьеры, заколдовав людей говорить на каком-то одном, общем языке, который ни для кого не был родным, но странным образом помогал легко и просто выражать любые мысли.

— Это он отобрал мое копье, — продолжал ябедничать стражник, тыча в Нильса пальцем.

«Отобрал копье, — с тоской подумал Нильс. — И не стыдно ведь врать! Сам уронил, растяпа, а я виноват».

Тут в разговор вмешался еще один стражник, стоящий левее. Он уже давно пристально смотрел на Нильса.

— Что-то как будто лицо знакомое, — сказал он.

— Ну, так живу я здесь, примелькался, поди. — Нильс улыбнулся самой нехарактерной для себя улыбкой. Но улыбка эта уже ни на кого не подействовала. Пожилой стражник тоже нахмурился и кивнул другому:

— Пробей-ка по базе.

— Да вы просто потеряете время и деньги, — поморщился Нильс. — Тот парень уже далеко, с моей сотней. С вашей сотней, высокочтимые герры!

Волшебство денег закончилось. Служивые почуяли нечто куда более весомое — продвижение по службе. Один из стражников сбросил с плеч широченную, странного вида сумку, расстегнул ее и вытащил большую книгу без обложки, сшитую из отдельных листов. На верхнем листе накарябано единственное слово: «База».

Стражник начал переворачивать листы. На каждом — изображенное судейским рисовальщиком лицо. Нильс скрипнул зубами. Он хорошо помнил, как пришлось целых полчаса сидеть неподвижно в камере, пока унылый старик наносил на бумагу его черты. Стражник секунду вглядывался в картинку, потом поднимал голову на Нильса, говорил: «Нет», и переворачивал лист.

— У него попаданческое оружие, — вмешался тот, который потерял копье.

— Нет, — бормотал Хранитель Базы. — Нет, нет, нет…

— Попаданческое? — заинтересовался пожилой. — Это какое?

— Необычное! — только и смог сказать стражник. — Такое, знаете… Он из него даже не стрелял, а я все равно чуть не обделался.

Вокруг негромко засмеялись. Нильс напрягся. Все хуже и хуже. Будет лишь один миг, когда они растеряются, и его нужно будет успеть использовать.

— Нет, нет, снова нет…

— Обшмонайте его, — велел пожилой.

— Не нужно этого делать. — Нильс разом отбросил все маски и посмотрел на пожилого холодным, тяжелым взглядом. Тот заморгал и попятился, не осознавая даже, что делает.

— Нет, нет, нет…

Чья-то рука скользнула в карман. Нильс мгновенно перехватил ее, крутанул, сжимая. Затрещали кости, послышался надсадный вопль. От вопля пришел в себя пожилой:

— Мордой в землю его! Наручники!

Нильс выстрелил сквозь шинель и почувствовал, как ударила в руку вылетевшая гильза. На шинели распустился огненный цветок. Вскрикнул, упал пожилой стражник, зажимая рану в бедре.

«Видит Дио, я не хотел», — подумал Нильс, рывком доставая из кармана пистолет.

— Нильс Альтерман! — заорал хранитель Базы и выронил Базу. — Предатель, изгнанник!

Стражники замешкались. Что ж, это они очень хорошо умели делать — мешкать. Нильс же времени не терял: махнул рукой, нанеся рассчитанный удар по стволу карабина ближайшего противника. Карабин выскочил у того из рук, провернулся в воздухе волчком, и Нильс схватил его за приклад. Упал на землю и перекатился, сбивая пламя с шинели, уходя от выстрелов, которые просто должны сейчас последовать.

Бах, бах, сдавленный крик… Идиоты убивают друг друга!

— Гюнтер, Гюнтер! — причитает кто-то.

Нильс вскочил, оттолкнул давешнего знакомца, потерявшего копье, петляя, бросился бежать по улице. Выстрелы. Свистят по бокам пули, но пока Дио милует. Нильс положил на плечо карабин и, не глядя, выстрелил назад. Кто-то закричал, но, судя по голосу, скорее от страха, чем от боли.

Нильс уронил ставшее бесполезным оружие. Впереди — балкон жилого дома. Подпрыгнуть, ухватиться, подтянуться! Влез, упал внутрь. Перепуганные лица женщин — должно быть, служанок, — с той стороны стеклянной двери. Пули выбивают крошку из каменной стенки балкона. Надо же, как расчетливо бьют, негодяи, — не все разом, по очереди, чтобы успевать перезаряжаться. Изначальный план — вскочить и открыть огонь — пришлось отбросить. Сидя, Нильс ногой ударил в дверь. Стекло брызнуло осколками, завизжали служанки. Нильс кувырком вкатился в комнату, встал, сунул пистолет под нос той, что орала потише — средних лет женщине в аккуратном чепчике.

— Черный ход, бегом, — сказал Нильс.

Женщина закивала, бросилась в коридор, вниз по лестнице. Нильс от нее не отставал. Бедная женщина… Чем-то напомнила ему мать. Но сейчас не время для сентиментальных размышлений, сейчас главное оторваться от стражи.

В прихожей Нильс походя сорвал с крючка кроличью шапку с ушами, натянул ее. Там еще висело пальто, но его он брать не стал, даже на глаз размер гораздо меньше.

— Сюда, сюда, герр попаданец! — закричала служанка, отворяя неприметную дверь под лестницей.

— Я не попаданец, — бросил ей на прощание Нильс. — Спасибо!

Дверь захлопнулась за его спиной. Нильс оказался в узком проулке. Слева топот сапог — стражники быстро сообразили, куда бежать. Нильс бросился вправо. Поворот, поворот… По грустному опыту Нильс знал, что такие петляния редко заканчиваются хорошо для убегающего. Он, разумеется, хорошо ориентировался в Ластере, но помнить каждый закуток не мог. Эта способность отличала Адама Ханна, человека, который с закрытыми глазами мог найти в Ластере любое место.

Рядом с головой свистнула пуля, врезалась в стену, и лицо Нильсу посекли осколки. Он не стал задерживаться, метнулся левее, потом — правее и замер, оказавшись в «колодце». Три дома, будто рассорившиеся друзья, стояли, повернувшись друг к другу спинами. Но что хуже всего, посреди «колодца» стоял человек в пышной серо-белой шубе, держа в двух руках пистолеты «Desert Eagle». Лицо мужчины, несмотря даже на длинные усы, казалось почти детским — открытым, наивным, мечтательным. Обычно про таких людей уточняют, что «зато глаза его были холодными и колючими», но нет. Глаза Адама Ханна тоже лучились теплом и добротой.

— Какая приятная неожиданность, герр Альтерман! — улыбнулся он, поднимая оружие. — Не будете ли вы столь любезны освободить мне линию огня?

Рассуждать Нильс решил попозже. Адам явно не собирался пока его убивать, а значит, он — скорее друг, чем враг. Нильс прыжком освободил линию огня и, развернувшись, встал рядом с бывшим сослуживцем.

Восемь стражников единым порывом выплеснулись в колодец и замерли, тяжело дыша, переминаясь с ноги на ногу. Адам Ханн приветствовал их ослепительной улыбкой:

— Добро пожаловать, герры стражники! Всего хорошего, герры стражники!

Восклицательным знаком прозвучал сдвоенный щелчок взведенных курков. Нильс, после небольшой паузы, щелкнул своим. Стражники увидели то, что должны были: страшное и непонятное оружие готовят к стрельбе.

— Это… Это Альтерман, — неуверенно пробормотал хранитель Базы.

— Неужели? — комично приподнял брови Адам. — Считаешь, я не узнаю человека, с которым бок о бок работал пять лет?

— Но… Герр Ханн…

— Герр Альтерман прибыл сюда колдовским путем, перенесясь в пространстве, и попал под категорию попаданцев. Он — в моей юрисдикции. Благодарю за содействие, можете быть свободны.

Иногда Нильс завидовал этой способности друга — говорить и делать все что угодно с таким видом, как будто отвешивает собеседнику комплименты. Это сбивало с толку даже попаданцев.

Стражники ощутимо поникли. Хранитель Базы напряженно о чем-то думал, но все, что сказал, это:

— Я должен буду подать рапорт…

— О, разумеется, герр стражник! — Адам поклонился, не опуская оружия. — Это ваш великий долг перед Ластером. Рапортуйте смело и даже не задумывайтесь о том, как это отразится на мне. Я в полной вашей власти, герр стражник. Пишите рапорт. Ну же! Возвращайтесь в контору и пишите! Что же вы мешкаете?

Хранитель попятился, остальные последовали его примеру. Вот они развернулись и, вяло переговариваясь, скрылись в переулке. Нильс опустил пистолет первым.

— Я что, правда числюсь попаданцем?

Адам излюбленным жестом прокрутил на указательных пальцах пистолеты и резко бросил их в карманы шубы. Повернулся к Нильсу, широко и белозубо улыбаясь, расставил руки для объятия:

— Никем ты не числишься, дорогой друг! Позволь поприветствовать тебя и помочь! Да ты, я вижу, замерз и утомился. Как насчет немного выпить и вспомнить былые деньки, а? Куда хочешь пойти?

— К «Хиллербранду», — тут же сказал Нильс. Слово прозвучало невнятно, ведь его пришлось бурчать в шубу щедрого на объятия Адама Ханна.

Тот отстранился, серьезно посмотрел на Нильса.

— Всецело одобряю выбор. Местечко на отшибе, и вряд ли кто-нибудь там тебя узнает. Пойдем, возьмем извозчика!

* * *

— Ужасно. Просто кошмар.

Энрика не поверила ушам и открыла глаза. Руки — в одной скрипка, в другой смычок — опустились. Мужчина во фраке, представившийся Фло́рианом Дре́шером, сидел в кресле и сверлил Энрику суровым взглядом сквозь пенсне.

— Простите?

— Это непростительно. По-вашему, эти заунывные рулады, не скрепленные никакой гармонией, можно назвать музыкой? Искусством? Кто автор этой так называемой «композиции»?

— Никто, — растерянно отвечала Энрика. — Я… Я импровизировала.

Флориан Дрешер несколько секунд смотрел на нее недоумевающе, потом снял пенсне, аккуратно поместил его в нагрудный кармашек, оставив свисать золотую цепочку, и потер лоб рукой.

— Вы — импровизировали? Вы приехали на конкурс скрипачей, известный по всему миру, из какого-то захолустного Вирту, про который не слышал ни один человек в здравом уме, и — импровизировали? Что означает этот «первый разряд» в вашей анкете? Что вы отличаете скрипку от смычка? Остальные виртуозы школы Маззарини, значит, и на это не способны?

В этот момент Энрика хотела, чтобы вместо Флориана Дрешера здесь оказался Нильс Альтерман с гильотиной. Она бы охотно встала на колени и позволила отрубить себе голову. Голова и без того чуть не взрывалась от прихлынувшей к ней крови. Так Энрику еще никто не позорил…

Она стояла, глядя широко раскрытыми глазами на доски сцены под ногами. Бросила беглый взгляд вправо — увидела в полумгле десятки, если не сотни пустых сидений. Представила, что на каждом сидит человек. И вот все они с недоумением смотрят на нее. Никто не хлопает. Поворачиваются друг к другу, шепчутся, пожимают плечами…

— Запомните, фрау Маззарини, если ваша фамилия не Лилиенталь, ваши импровизации на конкурсах никому не интересны. Удачи в следующем году.

Это был приговор. Но прозвучавшая фамилия заставила Энрику вздрогнуть. Лилиенталь! А разве не его скрипку она держит сейчас в руках? Ну да. Так неужели она позволит себе опозорить инструмент?

— Герр Дрешер! — Энрика вскинула голову. — Дайте мне ноты!

Флориан Дрешер моргнул. Достал пенсне, нацепил на нос.

— Дать ноты? Это что — приказ?

— Умоляю вас, дайте ноты! Какие угодно, любую композицию, я сыграю!

— Фрау Маззарини, это не экзамен, меня нисколько не интересует ваша способность читать ноты…

— Дайте! — Энрика топнула ногой, понимая, что не отступится, даже если ее потащит со сцены взвод карабинеров.

Флориан Дрешер вновь убрал пенсне и встал с кресла:

— Я не буду звать стражу, чтобы вышвырнуть вас отсюда. Наслаждайтесь. Как надоест — выход там.

Он скрылся за кулисами. Энрика смотрела ему вслед, раскрыв рот. Да как же так?! Быть не может, чтобы… Нет, может. Провал, оглушительнейший и позорный провал, о котором никогда не узнают отец и мать, но который единственный и убил Энрику Маззарини. Вот и все, чего она стоит — презрительная отповедь педанта от музыки.

Пока Энрика брела между рядами сидений, слезы заволакивали ей глаза. Спотыкалась о ступеньки, падала, поднималась и продолжала идти к приоткрытой двери. Забрать жакет, выслушать насмешки шарика, выйти на холодную улицу и… Искать своего палача. Энрика Маззарини — никто. Всю свою жизнь она положила на музыку, и вдруг оказалось, что музыка эта ничего не стоит.

Дверь открылась как будто бы сама, но, щурясь на свет после темного зала, Энрика увидела мужчину в ливрее, грустно глядящего на нее.

— Сочувствую, любезная фрау, — сказал он. — Герр Дрешер очень суров, иногда — совершенно неоправданно. Если вам от того полегчает, то уверяю: мне пришлось по сердцу то, что я услышал.

— Не полегчает, — сказала Энрика. — Но спасибо.

— Тогда, может быть, бокал вина?

Энрика покачала головой. Забыв даже про жакет, она обошла елку, разминулась с несколькими креслами и столиками, а остановилась только тогда, когда перед ней выросла стена. Та самая стена, на которой висела золотая скрипка. Вблизи было очевидно, что скрипка — деревянная, причем, не самой лучшей работы, но ее покрыли золотой краской, лишив и тех жалких акустических свойств, что были ей присущи, зато издалека она казалась прекрасной. Энрика протянула руку, но скрипка висела слишком высоко, не допрыгнуть даже.

«Скрипка принцессы Леонор Берглер, — гласила надпись на табличке. — Первой принцессы, трагически погибшей во имя жизни и процветания Ластера».

То, что издалека казалось орнаментом, украшавшим стену, на самом деле было нотной записью, озаглавленной: «К Леонор. Реквием».

Глаза Энрики сверкнули. Что ж, если в этом городе вместо истинной музыки ценят красиво раскрашенные инструменты, то ей, пожалуй, тут и делать нечего. Кроме, разве что, одного, прощального поклона.

Руки взметнулись, глаза впились в ноты, темп Энрика определила мгновенно, и печальные звуки реквиема завихрились в помещении, совершенно для этого не предназначенном. Энрика давила в себе каждый творческий порыв. Когда ей хотелось увлечься вскользь мелькнувшей темой, она стискивала зубы и до боли вглядывалась в нотный стан. Ни шагу в сторону, ничего своего, только ноты, только покорное исполнение предписанного.

Когда прошла первая злость, Энрика с неудовольствием прислушалась к создаваемой музыке. Точь-в-точь воплощая задуманное неизвестным композитором, мелодия странным образом наполнилась чувствами самой Энрики. Отчаяние, горе, злость, страсть, обида, — все это бесновалось среди строгих нот, будто заключенный в клетке зверь.

Смычок порхал по струнам, пальцы скользили по грифу. Хотелось взвыть от невероятного напряжения. Не получалось раствориться в музыке, отдаться потоку, когда тело само делает все. Нет, сейчас Энрика вынуждена контролировать каждое движение, каждый вдох и выдох, и эта прядь волос, упавшая на лицо, ее самый злейший враг, потому что мешает обзору, щекочет и не дает сосредоточиться…

Чья-то рука мелькнула перед глазами, отбросила прядь назад. Энрика не стала вертеть головой, впилась взглядом в стену с нотами, и играла, играла, доводя мелодию до апогея, заставляя холодные древние стены филармонии гудеть и стонать в резонанс. Музыка, преисполненная неизмеримой силой, рвалась наружу — в серое небо Ластера, выше, туда, где Дио, и еще дальше!

Но вот что-то как будто сверкнуло, и в этой вспышке Энрика увидела всю композицию целиком. Ноты соскочили со стены, врезались огненными значками в ее сознание. Сами собой закрылись глаза, и вожделенный поток подхватил-таки скрипачку, понес ее вдаль, к самым глубинам музыки.

Это был уже финал. Поток, неистовый водопад замедлялся, и Энрика переводила дыхание. Ей и правда казалось, будто она плывет, лежа на спине, отдаваясь течению звуков. Где-то в ином мире ее тело медленно повело смычком, высекая из тела скрипки последние грустные звуки, и замерло.

Выдохнув, Энрика открыла глаза. Ноты на месте, все так же золотом выведены на стене. Лицо горит, руки дрожат, тело покрывает пот. Никогда еще не играла с такой отдачей, с таким напряжением и так… так правильно. Что ж, вот вам ваша музыка. А теперь — прощайте!

Желая забрать жакет со злобным шариком, Энрика развернулась на каблуках и вскрикнула, уставившись в пенсне Флориана Дрешера.

— Я уже ухожу, — сказала она. — Простите за шум, больше я вам не помешаю.

Но Флориан Дрешер не посторонился, и его цепкий взгляд не отпускал Энрику.

— Вы репетировали этот реквием? — спросил он.

Энрика, только что опустошившая всю свою эмоциональную кладовую, позабыла и страх, и неуверенность. Презрительно фыркнула:

— Репетировала? Да я его только сейчас увидела! Я даже не знаю, кто такая эта… — Она повернулась к стенке и прочитала: — Леонор Берглер. И почему скрипка такая дурацкая? Неужели она правда на ней играла?

— Принцесса Леонор Берглер была из бедной, но благородной семьи, — сказал Флориан Дрешер. — Она не могла позволить себе хороший инструмент, но очень любила музыку и исступленно занималась. Когда принц Торстен удостоил ее своего внимания, она забрала из дома лишь одну вещь — эту скрипку. И отказалась променять ее на что-либо иное. Краской же она покрыта потому, что на ней остались глубокие раны от огня. В ту ночь, когда принцессу убил дракон, ее скрипка также пострадала. Больше она не зазвучит, но зато вечно останется красивым памятником своей владелице.

Флориан Дрешер поднял листок, в котором Энрика узнала свою анкету, и произнес:

— Я подтверждаю ваш разряд, фрау Маззарини. Запишитесь в книгу и получите у лакея ключи от гостевого флигеля. Вы успешно прошли прослушивание. Поздравляю и — удачи на конкурсе.

Флориан Дрешер шел через зал вечность, и ровно столько же, открыв рот, Энрика смотрела вслед. А когда дверь за ним закрылась, упала на колени. Вернее, попыталась упасть — ее подхватил оказавшийся рядом мужчина в ливрее — очевидно, тот самый лакей, у которого предстояло получить ключи.

— Ну-ну, фрау Маззарини, — негромко сказал он. — Прошу, присядьте. Вот так. Теперь вам точно не помешает бокал вина, а я пока схожу за ключом. И — прошу, окажите честь, возьмите платок.

— Спасибо, — только и выдавила утопающая в мягчайшем кресле Энрика, прижимая к глазам надушенный кружевной платок.

Глава 10

Фабиано Моттола шел впереди, не оглядываясь. Лиза семенила следом, то и дело спотыкаясь — легкие туфли отнюдь не предназначались для ходьбы по такому снегу. Ряса, кстати, тоже, но Лизу грела накинутая поверх теплая куртка Рокко. Он выскочил из дома — даже дверь не успела закрыться — и окликнул Лизу:

— Сестра! Да что ж это вы мерзнете почем зря? Примите уж утепление какое-никакое!

Фабиано остановился шагах в десяти, а Лиза позволила Рокко одеть себя.

— Спасибо вам, синьор…

— С Гиацинто — ни слова, — прошипел на ухо Рокко. — Он кретинически опасен.

— Критически, — машинально поправила Лиза и тут же спохватилась: — А что — убьет?

— Кретинически! — настаивал Рокко. Теперь он развернул недоделанную монахиню к себе лицом и тщательно застегивал пуговицы. — Не убьет, кишка тонка. Я про другое. Через койку его и не такие недотроги проходили. Вернее, пролегали. Уж простите, сестра.

Щеки Лизы заалели.

— Да как вы смеете! Я — монахиня, возлюбленная Дио!

— С Дио он потом как-нибудь порешает, — поморщился Рокко. — Если чего — папка заступится, не впервой. А вы поостерегитесь, не просто так говорю. Эта падла даже Энрику одурманить умудрилась, а она — стальная девка, из нее только гвозди делать, в гробы жрецам забивать. Да, кстати, за Энрику ему предъявлять тоже не надо, лучше прикиньтесь, что вообще ничего не знаете. И Ванессе — тем более ни слова! А то…

— Молодой человек! — окликнул Фабиано. — Прекратите уже лапать монахиню!

Рокко, в который уже раз расстегнувший и вновь застегнувший пуговицу куртки, вздрогнул. Лиза, завороженно следящая за его действиями, содрогнулась тотчас же и с досадой подумала, что слишком уж подозрительно и глупо выглядит это одновременное движение.

— На тепло заговариваю, ваше святейшество, — оскалился мигом пришедший в себя Рокко. — Застудите к Диасколу возлюбленную Дио, то-то он вам спасибо не скажет! Мне зато руку пожмет. Молодца, скажет, Рокко, я в тебе ни разу не сомневался, что ты любую девчонку согреешь как надо!

И Рокко, напоследок хлопнув Лизу по плечу, скрылся в доме. А Лиза поплелась вслед за жрецом по дороге, покрытой рыхлым снегом. Очень скоро стало ясно, что Рокко действительно сотворил что-то с курткой — она грела, как теплый бок печки, и Лиза с удовольствием в ней поеживалась.

А вот ноги мерзли. И точно так же раздваивались и мысли Лизы Руффини. То она представляла себе, как будет хорошо в тихих каменных стенах монастыря, проводить дни в молитвах и благочестии. То вспоминала безжизненное лицо Выргырбыра (уже забыла настоящее имя, вот Рокко спасибо! Надо у синьора Моттолы выспросить, а то неудобно получится: «Здравствуйте, Выргырбыр, сестра Руффини к вашим услугам») и хмурилась. Не было на этом лице ни следа благочестия, а уж разговор его со жрецом и вовсе отдавал чем-то нехорошим. «У нас тут Дио — не в большой чести», — вспомнила она.

Что это за монастырь, где Дио не в чести?! Странно. И страшно. Может быть, взять, да и спросить Фабиано? Признаться, что подслушивала…

Вдруг Лиза отчетливо поняла одну вещь: ничего она не скажет, потому что знает, каким будет ответ. Фабиано поглядит не нее свысока, поморщится и пояснит: «Это Диаскол искушал вас, сестра Руффини, и Рокко был орудием его. Все колдуны — приспешники Диаскола, но мы боремся за их души, и иногда одерживаем победу. На деле же мы с Выргырбыром говорили совсем о других вещах…»

«Неужели я считаю синьора Моттолу — лгуном?» — в ужасе подумала Лиза. И тут же разозлилась на себя. Да нет же! Если кто и лжет, так это Рокко! Для него лгать — как дышать, всегда ж очевидно было. И Дио он презирает, уж не раз доказывал. Жреца оболгать — вовсе раз плюнуть. Зафинтифлюшил куда-то бедную Рику и теперь старается на кого-то другого ответственность переложить. И про Гиацинто врет, скорее всего. И вообще, пошляк и негодяй! И какая же теплая у него куртка…

— Пришли, — сказал Фабиано, и Лиза остановилась, чуть не врезавшись ему в спину.

Фабиано достал ключ, вставил в замок приземистого одноэтажного домишки и попытался повернуть. Ключ не повернулся.

— Дио, дай мне силы пережить эту ночь, — пробормотал Фабиано и трижды громыхнул кулаком по двери.

С той стороны послышался частый стук пяток по деревянному полу. Лиза представила себе бегущего открывать Гиацинто и хихикнула в рукав.

Стукнул засов, распахнулась дверь.

— Папочка! — завопила растрепанная, задыхающаяся Ванесса в бледно-розовом сарафане и босиком. — Дайте я вас обниму!

И, не дожидаясь согласия, повисла у жреца на шее. Фабиано что-то невнятное заворчал, стараясь отделаться от ведьмы, которая, увидев, наконец, Лизу, и сама вдруг присмирела. Соскочила с Фабиано, попятилась, кланяясь, приглашая войти.

Фабиано, повернувшись, мотнул головой и зашел первым. Лиза последовала за ним, прикрыла дверь и наконец-то очутилась в тепле. В темноте сенцов быстро скинула туфли, а вот с курткой отчего-то расстаться не решилась. Фабиано долго пыхтел стаскивая сапоги.

Наконец, вошли в небольшой зал с камином. На полу расстелена медвежья шкура, на которой расположились в окружении разбросанной одежды Ванесса и Гиацинто. Оба — потные, тяжело дышащие, но весьма довольные собой. Лиза подумала, что впервые в жизни видит Гиацинто в чем-то кроме черного пальто. Он сидел в пижамных штанах и ночной рубахе.

— Вы. Чем. Тут. Занимались? — проскрежетал Фабиано. — Девушке еще нет восемнадцати лет, я думал, ты соображаешь…

Гиацинто поднял руку, останавливая отца:

— Ничего такого! Что я, совсем ополоумел, что ли?

— Это я и собираюсь выяснить.

— Мы просто играли в карты на одевание.

— Что? — Фабиано, казалось, совершенно искренне удивился, да и Лизе стало интересно, что же это за игра такая.

— Очень просто, — охотно принялся пояснять Гиацинто. — Кон — что-то из одежды. Кто проиграл — тот надевает, да так и сидит дальше. Ну, уж когда до шуб дело дошло, тут-то мы и спеклись…

— Ты спекся! — ткнула в него пальцем Ванесса. — Меня жаром не напугаешь!

— А ты зато по партиям проиграла! — не остался в долгу Гиацинто.

— Потому что ты мухлюешь!

— Стоп-стоп-стоп! — Теперь уже Фабиано поднял руку, и Гиацинто с Ванессой посмотрели на него. — Я, должно быть, ослышался. Во что вы играли?

— В карррр… — застопорился Гиацинто, увидев тихой мышкой замершую за плечом отца Лизу. — В… Э-э-э-э… В ладушки!

— В ладушки? — переспросил Фабиано.

— В ладушки! — заулыбалась Ванесса и, повернувшись к супругу, подняла руки:

Ладушки-ладушки,

Дедушки и бабушки

Мерзнут, зубками стучат,

Надевают все подряд!

С каждой строчкой «ладушки» делались все быстрее, и, наконец, Гиацинто сбился с ритма.

— Ага! — воскликнула Ванесса. — Надевай рубаху, продул!

Фабиано покачал головой, но, кажется, объяснениями ведьмы вполне удовлетворился. Повернулся к Лизе:

— Мне нужно съездить в Дируо́н, достать порошок для перемещений. Сестра Руффини, вы пока побудете здесь. Располагайтесь. Вот прекрасное кресло. Гиацинто! Подвинь кресло к камину, у сестры Руффини, должно быть, замерзли ноги.

Гиацинто немедленно подскочил исполнять отцовский приказ. Схватил массивное кресло-качалку и подтащил к огню.

— Садитесь, сестра, — улыбнулся он Лизе. — Может, винишка?

— Гиацинто! — повысил голос Фабиано. — Ты говоришь с монахиней. И откуда, скажи на милость, в нашем благочестивом доме может взяться вино?

— Да я шуткой, — заулыбался Гиацинто.

— Оставь эти шутки. Они бросают тень не только на тебя, но и на меня. И потрудитесь найти себе развлечение поспокойнее. — Фабиано вытащил из кармана часы, отщелкнул крышку, покачал головой. — Покидаю вас. Надеюсь на благоразумие.

Не сказав больше ни слова, жрец вышел. Лиза опустилась в кресло, с наслаждением вытянула ноги в черных чулках к огню. Поначалу никакие другие мысли, кроме удовольствия от теплого помещения, Лизу не тревожили, но, лишь только ноги согрелись, она принялась осматриваться.

Жилище верховного жреца только с первого взгляда казалось простеньким, на деле же таило немало важных мелочей. Вот, например, медвежья шкура, на которой шепчутся о чем-то Ванесса и Гиацинто. Откуда она? Куплена? Но ничего подобного в Вирту никогда не продавалось. Значит, в соседнем Дируоне? Неужели Фабиано или Гиацинто специально ездили в такую даль, чтобы купить дорогущее украшение для дома? Лизу передернуло от мысли, чтобы сидеть рядом с любимым человеком на шкуре мертвого зверя. А эти — ничего, сидят, смотрят друг на друга, шепчутся.

Или камин. О, нет, не печь, как во всех остальных домах. Совершенно ясно, что здесь не готовят. Значит, в соседнем помещении — кухня. Камин облицован декоративными плитками. Откуда взялся мастер, что делал этот камин? Его надо было найти, привезти сюда… Лиза вспомнила монетки, которые утром бросила в шапку Ламберто, и снова содрогнулась.

На стенах висят картины в массивных золоченых рамах. Сплошь диоугодные сюжеты, да… Но где, скажите на милость, взять такие картины? На рынке их не продают. В церкви — подавно. Или золотое блюдо, под которым скрестились две сабли? Или это кресло, в котором так уютно сидится? Лиза покачалась, наслаждаясь мягким перекатыванием полозьев. У многих ли в доме есть такое кресло? Лиза ни разу не видела. Знала лишь из сказок, что бывает такое — кресло-качалка.

Вывернув голову, Лиза увидела две двери, ведущие из этой комнаты, очевидно, общей. Одна, должно быть, в кухню, другая… Куда? К другим комнатам? А может, в кладовую? Посмотреть бы, что в кладовой у жреца…

Послышался зевок, Лиза посмотрела на Гиацинто. Тот повалился на спину и ожесточенно тер глаза.

— Нет, я уже не могу, — сказал он. — Вы как хотите, а я — спать. Сестра Руффини, если вам что-то понадобится, обратитесь к моей дражайшей супруге.

— Эй! — Недовольная Ванесса хлопнула его по колену. — Я что, уже тебе надоела?

— Вовсе нет, — вздохнул Гиацинто. — Скорее наоборот. Ты пленила мне сердце и разум, и всем существом своим влекусь я к тебе, моя возлюбленная. Но еще три месяца не дозволено мне будет обладать тобою всецело и безраздельно. И устал я бороться со страшным искушением Диаскола, ибо я слаб и грешен. Позволь же мне забыться сном, в котором видеть я буду лишь тебя, но хотя бы восстановлю силы, чтобы… Потом… В ладушки…

Тут он захрапел, чем немало удивил Лизу, которая полагала, что Гиацинто удалится в спальню.

— Вот зараза! — обескураженно сказала Ванесса. — Нет, я понимала, конечно, что брачная ночь будет скучной, но не думала, что до такой степени… Эх, с Рокко Новый год справлять куда веселее! Что ж он на меня надулся-то, дурак этакий…

Ванесса пригорюнилась, подперев подбородок кулаком. Блуждающий взгляд ее скользнул по картинам, задержался на камине и остановился на Лизе. Хмыкнула, встала, подволокла к камину еще одно кресло — простое, легкое — и села.

— Ну что? — прищурилась она. — Возлюбленная Дио, значит?

— Еще не совсем, — вежливо наклонила голову Лиза. — Но надеюсь, что скоро мое намерение осуществится.

От разговора с Ванессой ее бросило в жар. Если уж Рокко, у которого вся душа нараспашку, она опасалась и стеснялась всю сознательную жизнь, то его названная сестра пугала Лизу просто до бесчувствия. Что у Ванессы на уме — этого, наверное, даже она сама не всегда могла объяснить. Загадочная, хитрая, коварная — вот какая. А вообще-то, подумала вдруг Лиза, они с Гиацинто, кажется, великолепная пара.

— И не пожалеешь? — Ванесса потянулась, заурчав как кошка, и поджала ноги, свернулась в кресле клубком, не отрывая от Лизы пытливого взгляда. — Тишина, скукота, бессребреничество…

Тут Лиза неожиданно осмелела:

— А у тебя разве не то же самое?

Ванесса захлопала на нее удивленными глазами:

— В смысле? Я ж не монашка!

— Ну… Выйти за сына жреца — не то же самое, что стать монахиней? Жить в бедности и благодарить Дио за кусок хлеба?..

Ванесса фыркнула, закатила глаза. Потом опять прищурилась:

— Ты точно монашкой станешь? Не раздумаешь?

Лиза покачала головой:

— Нет. Как тут раздумать? Мне восемнадцать. Откажусь — на руке тут же черная метка появится. Один мне путь остался, по нему и иду с великою радостью.

Ванесса покивала с хитрой мордочкой:

— Значит, с мирянами тебе якшаться нельзя?

— Очень нежелательно общаться с мирянами, — поправила ее Лиза и отвернулась к огню, изображая обиду.

На деле же обидой и не пахло. С удивлением Лиза ощущала в глубине души нечто такое, чего там отродясь не было, да и быть не могло. Гнев. Она пыталась подавить его молитвой, просила Дио о помощи, но тщетно: ярость распалялась с каждым вдохом, как будто внутри горел костер. А виной тому была ложь.

Еще утром в церкви все казалось простым и понятным. Церковь — оплот Дио на земле, благочестивые жрецы, глупые миряне, не желающие принимать с распростертыми объятиями благословление… Теперь же Лиза чувствовала ложь. Со всех сторон, нагло ухмыляясь, на нее наваливалось вранье — грубое, беспринципное, даже не сомневающееся, что в него поверят.

— Я тебе тогда скажу по секрету, — понизила голос Ванесса, — не просто так я за жреческого сынка вышла.

Лиза ненавидела себя. Лиза кляла себя мысленно последними словами. В памяти у нее воскресли некоторые наставления матери, которые она всегда пропускала мимо ушей, полагая, что душе, искренне преданной Дио, ни к чему подобные ухищрения.

«Видишь, как кто-то играется с чем-то, что тебе потребно, — говорила мама, дымя папиросой, — не важно, что это — игрушка, драгоценность, признание или секрет. Отвернись и сделай вид, что тебе не интересно. И тогда тебе это в руки пихать станут, знаешь, почему?»

«Почему?» — послушно спрашивала маленькая Лиза, мыслями устремляясь к Дио.

«Потому что ничто в мире не ценно само по себе. Любая вещь, любое слово, любая мысль ценна ровно настолько, насколько ее ценят люди. И если человек глупый обладает чем-то, ему нужно, чтобы все говорили, насколько оно ценное, чтобы сам поверил. И всучит он тебе эту вещицу, чтобы ты ее в руках подержала, чтобы поняла, какая она ценная, и позавидовала!»

— Да, — зевнула Лиза. — Рокко рассказал, что ты за него мстила.

Ванесса расфыркалась, как гневный ежик:

— Вот еще! Стала б я ради него молодость свою губить! Нет, подруга, у меня и другие резоны были…

И вновь Ванесса таинственно замолчала. А Лиза зевнула еще раз, потерла глаза.

— Спать хочется, — пожаловалась она Ванессе. — Прошлую ночь без сна провалялась, думала, нынче высплюсь в келье, да не судьба… Что ж, все — испытания Дио.

Ух, как рыжую покоробило! Даже подпрыгнула в кресле, глазищами засверкала. Ну давай, давай, цветочек, распускайся.

Лиза чуть заметно вздрогнула, услышав этот жестокий голосок у себя в голове, но стиснула зубы и твердо решила идти до конца.

— Тебе что же, не интересно? — привзвизгнула Ванесса, заставив Гиацинто ворочаться.

— Ой, прости, — улыбнулась ей Лиза. — Ты говорила о каких-то резонах. Я помыслами уж далека от мирского…

— Потому тебе и рассказываю! — Ванесса вновь попыталась принять величественный вид. — Так вот: денег у Моттолы — куры не клюют. Еще годика два-три, и Фабиано уйдет в отставку, его Ламберто сменит. А мы все оставим этот унылый городишко и переедем в Ластер. А уж там-то заживем, как короли!

Ластер! Опять этот Ластер. Там, где Выргырбыр. Вспомнились тут же и его слова, подтверждающие слова Ванессы: «А вот вы сгниете в своем диобоязненном Вирту. И ваш сын. И его дети». Вот, значит, чего хочет всем сердцем Моттола. Вот чего он боится.

Лиза тихонько рассмеялась. Глаза Ванессы блестели от удовольствия, и Лиза не отказала себе в удовольствии раздуть в них пламя:

— «Куры не клюют»? Это мама так говорила, бывало: «Денег у нас — куры не клюют. Денег нет, кур нет, вот и не клюют».

Длинные ногти Ванессы пропороли обивку кресла, но ведьма этого даже не заметила. Ироническое сочувствие в голосе Лизы выводило ее из себя.

— Да как ты смеешь! — зашипела она. — Ты что же это — жалеть меня вздумала?

— Ни в коем случае! — Лиза сложила руки в молитвенном жесте. — Я восхищаюсь твоей жертвою во славу Дио! Ты так преданно служишь ему, что даже выдумываешь небылицы, чтобы никто не думал, что ты идешь на жертвы. Ты куда благочестивей меня, Ванесса. Преклоняюсь перед тобою!

Ванесса утробно зарычала, но удержалась от нападения. Знала, что такую битву не выиграть, даже если убить соперника. Тут нужно другое оружие.

— Я не приношу жертвы, сестра Руффини. — С видимым усилием Ванесса вернулась к надменному тону. — Это — исключительно ваше занятие. А если вы сомневаетесь в том, что Моттола богат… Что ж, не буду колебать вашу веру. Однако я видела сокровищницу, что укрыта за алтарем.

— Кто ж тебе ее показал-то? — усмехнулась Лиза. Теперь она отбросила предосторожности и играла внаглую.

— Мой благоверный и показал. Я ему за то поцелуй дозволила, да под кофточкой рукой потрогать. Уж это-то он превыше любых денег ценит!

Ванесса пытливо смотрела на Лизу, пытаясь, наверное, понять, потрясло ли ее признание. Лиза сделала вид, что потрясло. Округлила глаза:

— П-п-под кофточкой? Даже до брака? Но как же…

— Не такая уж я благочестивая, да? — оскалилась Ванесса. — То-то же, сестра Руффини. Ладно, скучно мне с тобой, пойду до дома. Тут все равно, — она покосилась на спящего Гиацинто, — мертвое царство. Не брачная ночь, а Диаскол знает что… Но мы еще наверстаем. Гиацинто обещал, что как только мне восемнадцать исполнится, мы с ним на тех самых сокровищах супружеский долг исполним.

И, полагая, что этой фразой добила Лизу окончательно, Ванесса принялась одеваться. Лиза смотрела в огонь, кипя от гнева, и не знала даже, кого ненавидит больше: Ванессу, Гиацинто или Фабиано. Вспомнился вдруг Рокко. Показался таким маленьким и одиноким, ввязавшимся в неравную борьбу со страшным злом. Слезы на глаза навернулись.

— Куртку-то давай.

— Что? — повернула голову Лиза.

Ванесса стояла перед ней в коротком пальтишке, теплых колготках и протягивала руку.

— Куртку! Мне с Рокко мириться надо, скучно, когда он дуется, а так хоть будет, с чего разговор начать.

Лиза решительно скрестила руки на груди:

— Он мне ее подарил!

Ванесса несколько раз удивленно моргнула.

— То есть… Как так — подарил? Тебе ж нельзя имущества! А тут — куртка, да мужицкая еще.

С каждым мигом Лиза все отчетливей понимала странную вещь: куртку она не отдаст. По крайней мере, не этой рыжей пакостнице.

— Об этом я его святейшество потом расспрошу, — заявила Лиза. — А если нельзя, так ему и передам, чтоб вернул. Мне еще до церкви идти, а на улице — холодина.

Ванесса всем видом изобразила неудовольствие, но возражать не стала, только рукой махнула:

— Диаскол с тобой, сестра Руффини. Ладно, бывай. Сиди тут тихо, молись шепотом. Муженька не разбуди, а то он спросонок страстный! Испортит тебе все монашество, поминай как звали.

И, хихикая над собственной шуткой, Ванесса удалилась. Хлопнула одна дверь, приглушенно — вторая. Лиза сидела, вцепившись в подлокотники кресла, неподвижная, но готовая сорваться с места в любую секунду. Не теперь, не теперь…

Будто пружина ее подбросила: вот теперь Ванесса точно далеко! Лиза соскочила с кресла, подошла к Гиацинто и уставилась на него. Во сне лицо жреческого сынка утратило обычную непроницаемость, стало наивным и капризным. Лиза уже открыла было рот, чтобы крикнуть, разбудить, но тут посмотрела на себя. Монахиня… В черном бесформенном одеянии. Гиацинто ее даже не заметил, когда она вошла. Нет, если уж осуществлять коварный план, так бить наверняка.

Лиза, развернувшись на пятках, двинулась к выходу. Дверь за собой прикрыла аккуратно, почти бесшумно.

* * *

В огромной надвинутой на глаза шапке Нильс чувствовал себя куда как уютнее. И уши не мерзнут, и народ не присматривается. А уж такой попутчик как Адам Ханн, которого в городе каждая собака знает, и вовсе снимал всякие подозрения. Друг Адама Ханна — человек свой, надежный.

До «Хиллербранда» добрались в кэбе. Доро́гой почти не разговаривали: Нильс знал, что извозчики обладают способностью слушать чужие разговоры и распускать сплетни, а Адам прекрасно понимал нежелание друга пускаться в неосторожные откровения.

Местечко под названием «У Хиллербранда» располагалось на окраине Ластера и сейчас, в бледных лучах усталого солнца, выглядело унылой гранитной глыбой. Это с наступлением темноты зажгутся огоньки, обычные и волшебные, засияет вывеска, зазвучит музыка. Пока же только одинокие путники захаживают сюда выпить пива, да перекусить.

Гостиница, бар, сцена, танцплощадка, ресторан… У Хиллербранда есть все. Не самое дешевое местечко в городе, но вот цены на номера — очень сладкие. По простой причине: если постоялец устал не до смерти, заснуть под музыку, вопли и грохот, каждую ночь сотрясающие здание, ему не удастся.

Нильс сел за столик в углу вытянутого зала. По счастливому стечению обстоятельств все ближайшие места пустовали. Адам Ханн торговался у стойки, Нильс сбросил шапку и наконец-то позволил себе немного расслабиться.

Да уж, операция началась погано. Стычка со стражниками, ссора с родителями, ненависть брата… Краденая шапка, простреленная, прожженная шинель. А Энрики и след простыл. Упаси Дио, если найдет себе какого-нибудь пьяного «жениха», который согласится произнести слова ритуала.

Нильс поморщился, представив Энрику замужем за каким-то проходимцем из Ластера. Почему-то в голову настойчиво лез тот оборванец со шпагой и крысой.

А почему, собственно, ему это так неприятно? Ну да, Энрика уйдет от ответственности, Нильс не справится… Но он ведь сделает все возможное, его не за что осудить!.. Однако картина, которую рисовало воображение, все равно оставалась неприятной до дрожи.

— Жалко, — тихо сказал он, глядя в стол. — Красивая молодая девчонка, не глупая, а жизнь себе испортит. С другой стороны, смерть-то ничем не лучше…

— Чем не лучше? — Адам Ханн поставил перед Нильсом кружку кофе, размерами больше напоминающую пиалу. — Кто не лучше? — Сел напротив с огромной кружкой пива.

— Спросил? — вопросом на вопрос ответил Нильс.

— Так точно. Никаких одиноких брюнеток, ни со скрипками, ни без скрипок сегодня не поступало. Номеров вообще никто не снимал.

— Не врет?

— Не врет. Я видел — все ключи висят.

— Это ничего не значит…

— Нильс, в глаза мне глянь.

Нильс посмотрел в глаза старого друга. И тот, улыбнувшись, повторил:

— Никакой скрипачки здесь нет. А ты бы лучше пива выпил.

— Я на службе. — Нильс отвел взгляд и глотнул горячего, крепкого и переслащенного кофе. — Эх… Впрочем, надо полагать. С чего этому парню говорить мне правду? Просто трепал языком, чтобы внимание отвлечь. А всего скорее, никакой Энрики он и не видел, меня узнал и решил выслужиться.

Адам Ханн таинственно хмыкнул. Нильс поднял на него взгляд.

— Видишь ли, друг мой, — сказал Адам, — тут тебя многие хотят со свету сжить. И вовсе не затем, чтобы выслужиться. Помнишь наши правила? Пойми, чего на самом деле хочет твой враг, и ты поймешь, как его победить. Так вот: убить тебя — дело чести каждого ластерца. После нападения дракона почти каждый чего-нибудь да лишился. Друзья, родственники, имущество… Тебя ненавидят все, дорогой друг.

— Лучше бы дракона ненавидели, — проворчал Нильс.

— Дракон — это стихия, данность. А ты — заноза в заднице. Занозу можно вытащить из задницы, а со стихией ничего не поделаешь.

Нильс отпил еще кофе и усмехнулся:

— Ну, в одном ты прав: я определенно в заднице. — И, посерьезнев, добавил: — Как Арианна?

Адам Ханн вытаращил на него глаза:

— Друг мой… Ты полагал, что она жива?

Нильс опустил голову. Нет, он не полагал, не надеялся, но… Нет, наверное, все же надеялся. Черноокая, черноволосая красавица одним своим взглядом насквозь пронзила тогда душу и сердце Нильса. Целый год он каждую возможность использовал, чтобы увидеть фрейлину короля, но ни разу не сумел остаться с ней наедине, перемолвиться хоть словом. Когда же выяснилось, что ей суждено сделаться следующей королевой и послужить кормом для дракона, Нильс посчитал это вызовом, брошенным судьбой… И втоптал свою судьбу в грязь.

— На следующий же день ее скормили дракону, как полагалось, — сказал Адам Ханн, чуть приглушив голос, отдавая должное скорби друга. — Мне очень жаль…

— Неправда, — буркнул Нильс.

— Неправда?! — воскликнул Адам. — То есть, ты хочешь сказать, я не ведаю, какие чувства испытывает человек, чья возлюбленная выходит замуж за другого, а потом погибает в пасти кровожадного чудовища? Не знаю, какая это боль? Какая незалечиваемая рана в сердце?

Адам Ханн схватился за грудь с таким видом, будто у него и впрямь сейчас случится сердечный приступ. Зная друга, Нильс не сомневался, что такое возможно.

— Ну-ну, успокойся, я не то имел в виду, — махнул он рукой, и Адам перевел дух. — Твоя скорбь мне хорошо известна и понятна, но ты ведь не сделал ничего такого, что привело бы к таким жертвам, как мой поступок…

После непродолжительного молчания Адам сказал:

— Иногда мне жаль, что не сделал. Будь у меня возможность… Как знать.

Адам Ханн с детства обожал девочку, жившую на той же улице, что и он. Девочку со сказочным именем Леонор. И все бы у них сложилось прекрасно, потому что и девочка тоже отвечала Адаму теплотой и улыбкой, но вышло иначе. Род Леонор Берглер, несмотря на то, что пришел в упадок, оказался куда как древнее и значительнее, чем род Ханнов, поэтому родители девочки и думать не желали о подобном мезальянсе. Их целью был королевский отпрыск, и не меньше. Адам Ханн полагал это неосуществимой блажью и спокойно выжидал, но…

Но когда принц увидел Леонор Берглер, все произошло мгновенно. Свадьба прогремела на весь Ластер, и Адам Ханн, разинув рот в недоумении, стоял и смотрел, как его возлюбленная, в нежнейшем тринадцатилетнем возрасте, стоя в открытой карете, бросает цветы в ликующую толпу, а рядом с ней, сверкая белозубой улыбкой, гордо подбоченился принц. Торстен Класен и Леонор Класен…

Адаму тогда было пятнадцать, и он только-только поступил на службу в городскую стражу. Потому ему и «посчастливилось» стоять в первых рядах. Он сумел поймать взгляд возлюбленной, та побледнела и отвернулась. Это был последний раз, когда они встретились лицом к лицу. И Адам навсегда запомнил взгляд ярко-синих глаз и белокурые волосы, выбивающиеся из-под тонкой серебряной короны с огромным рубином.

Не успела боль Адама Ханна утихнуть, как его постиг новый, куда более страшный удар. В новогоднюю ночь только-только обжившаяся в королевском замке принцесса Леонор погибла с одной из своих фрейлин. Никто не знал, что за страшные силы навлекли проклятье на королевскую семью. Лучшие колдуны разводили руками, но все, как один, сходились на том, что принцу Торстену отныне не найти счастья в браке. Более того, он не сможет и избегать брака. Каждый год он обязан жениться, и каждый год его возлюбленную будет пожирать гигантский дракон. В противном же случае дракон уничтожит Ластер. Потом — всю страну. Потом — весь мир…

Адам Ханн просился в отряд, сформированный, чтобы убить дракона. Он хотел отомстить за любимую и хотя бы так, в болезненных видениях своих, приблизиться к ней. В отряд его не взяли. Отряд погиб, а дракон, разъяренный тем, что его потревожили, напал на Ластер. После того ужасающего пожара никто больше не пытался нарушать условий проклятия. Но принц, хоть и оставался безутешным, все же пекся о своих подданных, и повелел изыскивать ему невест издалека, чем дальше от Ластера, тем лучше. Наверное, это было хорошо и правильно. Никому не было жалко неизвестных девушек, каждый год умиравших в пасти дракона. До тех пор, пока одну из них не пожалел Нильс Альтерман.

— За настоящую любовь. — Адам Ханн поднял кружку. — За то, чтобы она жила вечно.

Нильс стукнул по его кружке своей пиалой и, отпив кофе, задумчиво сказал:

— «Любовь — она у бездельников. А когда дело есть — не до любви, право слово».

— А? — переспросил Адам, утирая губы от пива.

— Так сказала Энрика Маззарини. В чем-то была права. Только работа и может от любви спасти. Потому ты и стал в своем деле лучшим, Адам.

— Я всегда был вторым номером после тебя, Нильс. Но оставим это, мы не девочки, чтобы рассыпаться в комплиментах. Давай лучше подумаем, где может быть эта твоя скрипачка. Что о ней известно?

Нильс пожал плечами, почесал макушку:

— Да что… Ничего. Дерзкая, неугомонная, бесстрашная. Сумасшедшая. При любой удобной возможности начинает играть на скрипке. Ее семья на грани полного разорения, поэтому она хотела выйти за сына местного жреца, но тот ее обманул.

— Значит, — подхватил Адам, — у нее две цели: выйти замуж и спасти семью? Ну, насчет первого ничего не скажу, не знаю. А вот для спасения семьи нужны деньги. И мы приходим к простому вопросу: где в Ластере строптивая скрипачка может найти деньги?

Адам смотрел на Нильса, будто ожидая, что тот ответит на вопрос, ответ на который сам собой разумеется.

— Проституция? — выдал тот.

Адам картинно приложился лбом о стол. Нильс, хмурясь, допил кофе. Представления друга его всегда только раздражали.

— Это ж со сколькими она должна переспать до полуночи?! — простонал Адам Ханн. — А еще замуж выходить. Нет, герр Альтерман, вы совсем не думаете. Вирту вас расслабил.

— Слушай, я не знаю. Меня год здесь не было, я… Я старался все забыть.

— Похвально. — Адам поднял голову. — Но сейчас ты здесь, и пора начинать вспоминать. Вспомнить, например, о ежегодном конкурсе скрипачей, объявление о котором висит в каждом кабаке. Победитель получает сто тысяч крон. На эти деньги можно спасти от разорения что угодно, а заодно и поднять собственные котировки на рынке невест.

Рука Нильса, игравшая с пиалой, дрогнула, замерла и вдруг хлопнула по столешне так, что даже кружка с пивом подскочила.

— Ты… Ты сто тысяч раз прав, Адам! — вполголоса воскликнул Нильс. — Она ведь утащила у родителей скрипку Лилиенталя!

— Да ну?! — Адам Ханн залпом осушил кружку, грохнул ей по столу и вытер рот тыльной стороной ладони. — Эта дерзость должна быть наказана. Что же мы сидим? За ней!

* * *

Синьора Руффини уснула поздно и с тяжелым сердцем, полагая, что отныне так будет каждую ночь. Лиза ушла, обняв ее на прощание. Ушла, не оглядываясь, к своему распроклятому Дио. Фабиано Моттола пообещал наутро привезти обещанное золото — семьям монахинь полагалась разовая выплата.

— Родную дочь продала, — шептала в темноту синьора Руффини, хотя прекрасно понимала, что это не так. Даже если бы за монашество надо было, наоборот, доплачивать, Лиза бы все равно пошла. Сколько же веры в этом ребенке…

Ночь выдалась отвратительно тихой и спокойной. Никто не орал, пьяный, на улице, не гомонила ребятня. Будто и не праздник вовсе. На этой вот грустной мысли синьора Руффини забылась тревожным сном. И, как это часто бывает, ей показалось, будто она только сомкнула глаз, как ее разбудил некий звук.

Поначалу она лежала и прислушивалась, думая, будто показалось. Но вот что-то стукнуло, брякнуло, а потом оглушительно порвалось. Воры?! Нашли куда забираться! Или, может, подумали, что золото уже получено? Вот напасть, теперь и об этом извольте трястись… Нет, не может быть счастья в Вирту, не может…

Шум становился все наглее, и синьора Руффини тихо сползла с постели, взяла старинный канделябр и, сделав несколько пробных замахов, подкралась к двери.

Сквозь щели пробивался неровный свет свечи. Вот это наглость! Раньше синьоре Руффини не приходилось сталкиваться с ворами, но она полагала, что те действуют исключительно в полной темноте, как и положено темным личностям. Им, небось, сам Диаскол ночное зрение дает, за добрую службу.

Синьора Руффини потянула на себя дверь, медленно, стараясь, чтобы петли не скрипели. Как только промежуток между дверью и косяком оказался достаточным, она скользнула в него.

Свет лился из кухни, оттуда же доносилось шуршание, постукивание и ворчание. Заведя за спину канделябр, синьора Руффини осторожно высунула нос в коридорчик, соединявший прихожую и кухню. Канделябр выпал из рук, с грохотом покатился по полу.

— Лиза?! — ахнула синьора Руффини.

— Ах, мама? Хорошо, что ты проснулась! Мне очень нужна твоя помощь.

Синьора Руффини не могла шевельнуться. Широко раскрыв глаза, смотрела на свою дочь, которую и представить не могла ни в чем другом, кроме глухих и свободных одеяний. Что же с ней внезапно произошло?

Левую ногу в украшенном блестящими цепочками ботинке Лиза поставила на табурет и резкими, злыми движениями шнуровала. Взгляд синьоры Руффини пробежал выше, по обнаженной ноге дочери, и добрался до неровно обрезанной короткой юбчонки. Полупрозрачная кофточка, застегнутая на две пуговки из десяти возможных, распущенные волосы рассыпаются по плечам…

Управившись со шнуровкой, Лиза поставила ногу на пол, выпрямилась и повернулась к матери:

— Ну как?

Хороший вопрос. Лиза до боли напоминала синьоре Руффини ее саму в молодости. И уж точно Вирту ничего подобного много лет не видел. Что скажет Фабиано? Ничего, должно быть. Помрет от удара сию секунду…

— Ну… — Синьора Руффини откашлялась. — Если ты в монастырь так собираешься, то очень плохо. А если на пирушку веселую, то будешь там сиять, как звезда.

— А если на войну? — сверкнули глаза Лизы.

— Тогда не позавидую твоему врагу, если это мужчина.

— Если это можно назвать мужчиной! — Лиза скрипнула зубами. — У меня мало времени, мама. Дай мне каких-нибудь соблазнительных советов.

— Да без проблем. — Синьора Руффини прошла в кухню, нашла на столе папиросы и прикурила дрожащими руками. Взяла ножницы. — Спрашивай. Дай хоть юбку подровняю… Постой. Это что ж, от балахона монашеского?! Ох, Лизка, чую, будет нам веселье!

Глава 11

Рокко лежал на полу и смотрел на подрагивающий потолок. Кажется, у колдуна там, наверху, открылось второе дыхание.

— Как же я от всего устал, — пробормотал Рокко.

Едва проводив Лизу, он рванулся было на тракт, но быстро понял, что далеко не уйдет. Во-первых, единственную теплую куртку отдал. Во-вторых, дорогу и впрямь замело — ужас. На коне, пожалуй, проехать можно, да только следом того гляди рванет Фабиано на санях, и если догонит… А он догонит. У него-то действительно лошади лучшие в Вирту. А ему, Рокко, еще кобылу красть — снова время.

Выругавшись злобно на снег, холод, Новый год, Фабиано и, на всякий случай, на Ламберто, Рокко вернулся домой и принялся думать.

— Фабиано, — говорил он. — Все завязано на Фабиано… Чего-то он мутит, эта морда толстозадая. И с Выргырбыром, и с Энрикой, и с Лизой, и с Нильсом… Знать бы, чего там творится, в Ластере этом…

Стукнула дверь. Рокко рывком поднялся, надеясь почему-то увидеть Лизу, но тут же разочарованно опустился — вернулась Ванесса.

— Все дуешься? — деловито осведомилась ведьма, раздеваясь. — Ладно тебе, повоевали и будет. Мир?

Она остановилась над Рокко, протягивая ему мизинец.

— Да пошла ты, — поморщился Рокко. — Мир ей еще подавай…

Лицо Ванессы сделалось расстроенным. Понурившись, она отошла к столу и взобралась с ногами в креслице.

— Злой ты, — пожаловалась, надув губы. — Подумаешь, скрипачку у него отобрали… Не надо было дурью маяться. Взял бы, да женился, как всякий нормальный человек.

— А вот это уже хамство! Ты где здесь нормального человека увидела?

Ванесса некоторое время посидела молча, покачиваясь взад-вперед, потом вздохнула:

— Ну ладно. Давай, помогу.

— Чем это? — Рокко приподнял голову, глядя на сестру.

— Ну, чем… Чего там с твоей Энрикой? Где ты ее спрятал? Может, сумею метку вытравить.

Рокко расхохотался и смеялся долго, до слез. Ванесса терпеливо ждала.

— Там уж… Не до метки, — простонал Рокко. — Там — вообще…

И он, стараясь не касаться Фабиано с Выргырбыром, объяснил Ванессе ситуацию.

— Ой, дурак, — схватилась та за голову. — Что ты, что Нильс этот…

— Ну так что? — усмехнулся Рокко. — Сможешь помочь?

Ванесса постучала пальцами по подлокотнику в глубокой задумчивости. Хмыкнула, потерла подбородок.

— Есть один способ… Но тебе не понравится.

— Говори! — Рокко сел.

— Ну… Слушай. Продай душу Диасколу.

Мороз по коже. Рокко захлопал глазами на Ванессу, но та осталась невозмутимой и продолжила объяснять:

— Если продашь — сможешь взять замуж Энрику даже с черной меткой. Серьезно говорю, ритуал сработает.

— А потом? — Рокко вскочил. — Нас, во-первых, тут же выгонят из Вирту!

— Ну да, не без того…

— А после смерти — в преисподнюю?!

— Ей не обязательно, тебе — однозначно. Но если будешь хорошо служить, Диаскол может сделать тебя почти бессмертным. Станешь темным магом, легендой…

— Бред! — Рокко забегал по лаборатории. — Должен быть другой способ…

— Может, и есть, — покладисто согласилась Ванесса. — Только я не вижу. Если правда ее любишь — решайся.

Рокко остановился и воздел руки к стонущему и ревущему потолку:

— Мы с ней просто дружили! Ни о какой любви и речи не было! Если бы ты, дура, не вмешалась…

— Я, дура, только замуж за Гиацинто вышла, вот и все! — Ванесса, разозлившись, спрыгнула с кресла. — А ты б спросил, он без меня собирался ли на ней жениться? Нет, не собирался! Весь этот план — его затея, со мной или без меня, а Энрику он бы подставил одинаково. Если хочешь знать, ее бы в любом случае извели, потому что так отец его хотел. Ясно? Все! Иди ты к Диасколу, ничего тебе больше не скажу! Тряпка!

Вихрем Ванесса взлетела по лестнице, и вскоре сверху донесся хлопок двери. Рокко шлепнулся в освобожденное кресло. Кулаки сжались до боли.

— Фабиано! — прорычал он. — Да что ж ты за скотина-то такая? Нет, я до тебя доберусь… Доберусь!

* * *

Ежегодный конкурс скрипачей, проводящийся в местной филармонии, постоянно собирал множество народа. Люди из состоятельных домов считали прекрасным завершением года — прийти послушать хорошую музыку перед тем как сесть за праздничный стол. Скрипачи собирались — лучшие из лучших, а ценителей в Ластере хватало.

— Леонор мечтала выступить на конкурсе, — вздохнул Адам Ханн, спрыгнув с повозки. — Как она играла… Жаль только, не могла позволить себе хорошую скрипку. Я говорил, что пошел в стражу, чтобы заработать ей на скрипку?

— Сто раз, друг мой, сто раз, — похлопал его по плечу Нильс. — Мир лишился несравненной Леонор, но обрел несравненного бойца Комитета. Ты делаешь важное дело, Адам, и делаешь его лучше всех.

Адам грустно покачал головой и двинулся к дверям. Вошли в ярко освещенный вестибюль. Лакей в ливрее сперва приветливо улыбнулся, шагнув навстречу, но тут же замер и нахмурился.

— Чем могу услужить, герры? — холодно спросил он.

— Скрипачка, — сказал Нильс, давя на лакея взглядом. — Где она? Черноволосая, наглая, со скрипкой Тристана Лилиенталя. Должна была прийти где-то час назад.

Лакей переглянулся с пожилым гардеробщиком, оба одновременно пожали плечами.

— Боюсь, ничем не смогу вам помочь, — сказал лакей.

— Ну, ты все же попытайся. Покажи книгу регистрации.

— Не имею никакого права. Книга регистрации только для…

— Позови Дрешера, — приказал Адам Ханн, который отошел в сторону и с грустью разглядывал золотую скрипку принцессы Леонор Берглер. — На это у тебя есть право.

— Герр Дрешер очень занят и…

— А ты ему скажи, что здесь — Комитет. И что у нас есть право опечатать филармонию на сутки до выяснения обстоятельств, если есть хотя бы тень подозрения на то, что здесь появился попаданец. Или попаданка.

Лакей побледнел. Хороший слуга, отметил Нильс. Жизни не пожалеет, защищая хозяина. Но Адам надавил на правильное место, поставив под угрозу конкурс.

— Сию… Сию минуту, уважаемые герры, — пробормотал лакей и убежал.

Нильс подошел к Адаму, который с выражением скорби смотрел на золоченую скрипку.

— Какая-то ее часть навеки здесь, — тихо сказал Нильс. — Там, куда она и мечтала попасть…

Адам нахмурился:

— Тебе никогда не давались сентиментальные разговоры. Лучше и не начинай.

— Я просто хотел проявить…

— Ты — суровая махина, созданная крушить, Нильс. Тонкие чувства — не твое. Я знаю, что ты мне соболезнуешь, не нужно пытаться это выразить. В этом все твои ошибки. Когда дело доходит до искренности, ты начинаешь лгать.

— Что?! — поразился Нильс.

— Как с Арианной. Что должен был сделать влюбившийся Нильс Альтерман, когда девчонка устраивает ему истерику из-за сожженного города? Дать ей по голове, закинуть на плечо и бежать. Со временем унялась бы, никуда б не делась. А ты? Ты решил, что будет правильно позволить ей сдать тебя страже. Думаешь, из-за любви или сочувствия ты должен становиться другим человеком? Ничего подобного! Ты — тот, кто ты есть, и все остальные твои потуги — фальшь. Обрати внимание на Энрику!

— А что с ней? — проворчал Нильс.

— То! Она могла бы забиться в первую попавшуюся нору и дрожать, но она осталась собой! Украла скрипку и помчалась на конкурс.

— Ну, этого мы еще не знаем наверняка…

— Немедленно замолчи, пока я не перестал тебя уважать, дорогой друг. Я и так был близок к этому, когда погибла мать Леонор!

Нильса бросило в пот.

— Мать Леонор погибла во время атаки дракона?

Адам наклонил голову.

— О, великий Дио, я не знал…

— А что если бы знал? — вскинулся Адам, и в его глазах Нильс вдруг увидел прорвавшуюся ярость. — Начал бы сочувствовать?

— Мне очень жаль…

— Мне тоже. Я бы мог понять, если бы эти жертвы привели хоть к чему-нибудь, но ты самолично утопил в выгребной яме все, за что боролся. Вот этого, Нильс, я тебе никогда не прощу. Ты — трус.

Адам Ханн широкими шагами двинулся по залу, из противоположного конца которого навстречу ему спешил Флориан Дрешер в своем неизменном пенсне. Нильс помешкал. Слова друга больно ранили его сердце. Но помимо личной боли Нильс ощущал смутную тревогу. Что-то творилось в сердце Адама. Что-то нехорошее. Как будто он очень долго ждал чего-то и, наконец, дождавшись, начал терять выдержку.

«А ведь он меня ненавидит, — думал Нильс, приближаясь к беседующим Адаму и Флориану. — Ненавидит, но помогает. Что ж… Наверное, это и есть настоящая дружба».

— Герр Ханн, — канючил обычно грозный и величественный Дрешер. — Я вас умоляю. Вы же знаете наши порядки. Никакие попаданцы не смогли бы проникнуть на конкурс! Каждый участник предоставляет…

— Герр Дрешер, — оборвал его Адам. — Давайте откровенно. Мы ищем не попаданку. Мы ищем девушку, которая сбежала от закона в своем родном городке. И вот этот замечательный герр, — тут Адам похлопал по плечу подошедшего Нильса, — пылает страстью отрубить ей голову. Видите ли, он искренне считает, что без головы от нее будет гораздо больше пользы, чем с головой. Вы хотите с ним спорить? Друг мой, сожми кулак, покажи кулак герру Дрешеру. Ну так что, герр Дрешер, вы хотите с ним спорить? Смотрите еще вот сюда. Видите? Это называется «пистолет». У меня таких два, и у моего друга один. Неужели вы все еще хотите с нами спорить? Все, чего мы хотим, это посмотреть краешком глаза в книгу регистрации. Что может быть проще?

Нильс опять поражался своему другу. Адам говорил, улыбаясь, доброжелательно, заботливо, и Дрешер, поддавшись этому гипнозу, то бледнел и потел, то робко улыбался, не зная, слушать ли нежные интонации или переживать насчет кулаков и пистолетов.

— Сейчас, герр Ханн, — пробормотал он, пятясь. — С-с-сию секунду!

Герр Дрешер убежал, сверкая пятками.

— Похоже, девчонка-то и впрямь неплохо играет, — заметил Адам, скрестив руки на груди. — Очень уж он пытался ее укрыть…

— Она — отличная скрипачка, — заметил Нильс. — Ей, право, не хватает выдержки, но…

— Но когда ты отрубишь ей голову, она станет куда усидчивей.

Нильс поперхнулся словами. Пожалуй, только сейчас представил себе, как опускает острый нож гильотины на тонкую беззащитную шею Энрики. Представил и похолодел.

Лакей, стоя возле праздничной елки, сверлил незваных гостей уничижительным взглядом. Должно быть, им полагалось испугаться и, понурившись, выйти вон. Но Нильс погрузился в размышления, а Адам Ханн только усмехнулся:

— Ты бы хоть стишок прочитал, раз стоишь так удачно.

Лакей дернул плечом и, делая вид, будто его действия никак не связаны с только что услышанной фразой, пошел в обход по залу.

Вскоре хлопнула дверь, послышалось кряхтение и скрипение. Нильс приподнял брови в недоумении. Трое парней, никак не меньше него самого габаритами, стеная от усилий, волокли в зал огромный металлический пюпитр с установленной на нем гигантской книгой в кожаном переплете с драгоценными камнями.

— Осторожнее, осторожнее! — причитал, семеня рядом, Дрешер. — Если вы ее уроните…

Один из носильщиков покосился на Адама и Нильса:

— А что, они сами сюда не подойдут?

— Молчать, Лоренс! — Дрешер хлопнул его по голове свернутыми в трубочку нотными листами. — Герры из Комитета, с чего бы им ходить, когда есть ты?

— Авторитет Комитета растет? — Вполголоса поинтересовался Нильс.

— После твоей выходки — серьезно пострадал, — еще тише ответил Адам. — На сегодняшний день весь авторитет Комитета — это я. Для этого пришлось пострелять по наиболее остроумным.

Носильщики, чуть не плача от усилий, поставили пюпитр перед Нильсом. Тот кивнул, выражая сдержанную благодарность, и положил руку на обложку.

— Не так быстро, герр Альтерман, — остановил его Адам. — Книга предназначена исключительно для внесения данных об участниках конкурса, учрежденного Тристаном Лилиенталем. Если ее требуется открыть для других целей, нужна жертва.

Флориан Дрешер выпучил на Адама глаза:

— Да ну?

— О, герр Дрешер, ну почему я должен объяснять вам, что за вещи вы храните в своей филармонии?

— Что за жертва? — перебил Нильс.

— Кровь. Ничего особенного, книге просто нужно показать, что ты не скуки ради собрался ее полистать, а имеешь внятные намерения и уверен в них. Вот, пожалуйста, возьми мой ножик.

Адам выхватил из-под шубы тесак таких размеров, что дюжие носильщики шарахнулись, а на лбу у Дрешера выступило сразу десять капелек пота. Нильс взял ножик. Посмотрел на лезвие, на обложку книги…

— Прежде чем сделать — подумай, — понизил голос Адам Ханн. — Ты никогда не был хладнокровным убийцей, Нильс. И если от Арианны зависело многое, то от Энрики не зависит ничего…

— От нее зависит моя жизнь, — сказал Нильс. — Мое искупление.

— Не понимаю, как одна глупость может искупить другую.

— Исполнить закон, несмотря ни на что, — отчеканил Нильс, ведя острым лезвием по левой ладони. — Вот что такое «искупление». Доказать Дио, что…

— Да с каких пор ты веришь в Дио! — всплеснул руками Адам.

— Уже год как. Дио вернул мне жизнь, и я теперь — его человек.

Капли крови упали на черную кожу книги. Нильс ждал вспышки, дыма, но кровь даже не впиталась в кожу.

— Ладно, теперь я вижу, что ты действительно серьезен, — вздохнул Адам, забирая окровавленный тесак. — Эй, ливрейный! Подай платок, будь так любезен и необезглавлен.

— Адам! — прорычал Нильс. — Ты…

— Я просто беспокоюсь за тебя, старый друг. Беспокоюсь и не хочу, чтобы ты натворил глупостей.

Лакей принес платок и подал его Адаму с брезгливым выражением лица. Тот вытер кровь с тесака, протянул Нильсу. Нильс, морщась, перехватил платком неглубокий разрез. Никто ему не помог. Лакей смотрел за его действиями, а когда Нильс умудрился завязать узел, поймал его взгляд.

— Надеюсь, вам нравится, герр, — тихо сказал лакей. — Этим платком фрау Маззарини осушила свои слезы.

— Убирайся! — Флориан Дрешер хлопнул лакея по голове нотами. — Не смей досаждать геррам разговорами.

Лакей отошел, а Нильс с трудом заставил себя оторвать взгляд от кровавого платка. С каждым шагом все тяжелее, как будто пытаешься перейти океан по дну.

Он положил здоровую руку на обложку, открыл книгу. Первые записи расплывались, их почти нельзя было прочитать. Страницы тоже выглядели хрупкими и древними.

— Позволите мне? — предложил свои услуги Дрешер. — Руки герров, вероятно, не привыкли обращаться с предметами, требующими нежного обхождения.

— Я минувшей ночью тискал парочку таких предметов, — заметил Адам Ханн. — Смею заверить, владелица осталась довольна и не предъявляла никаких претензий.

Флориан предпочел не заметить шутки. Он разом перевернул целую кипу страниц и еще несколько перелистнул поочередно. Здесь уже можно было разобрать каждую букву. Очередная страница оказалась заполненной до середины. Флориан демонстративно отвернулся, сложив руки на груди.

Нильс и Адам склонились над книгой.

— Энрика Маззарини, — прочитал Адам последнюю запись. — Школа Маззарини, город Вирту… Записалась настоящим именем? Хм… Я думал, нам придется очерчивать круг подозреваемых. А эта девочка вообще с головой дружит, или как?

— Волей Дио им суждено расстаться, — мрачно сказал Нильс. — Коттедж номер восемь. Не соблаговолите подсказать, где он, герр Дрешер?

— Разумеется! — Флориан даже не обернулся. — Для начала найдите седьмой. Это просто, наткнетесь на него сразу же после шестого. Ну а уж от него — не сворачивайте и, незадолго до девятого, обнаружите восьмой. Там еще будет символ, напоминающий два кольца, поставленных друг на друга.

* * *

Энрика сидела в столовой, забившись в угол, на самой скромной табуреточке, и ненавидела свою жизнь. Почему-то она думала, что в коттеджике будет проживать в гордом одиночестве, однако здесь уже оказались три кандидатки. Имен своих они не назвали, и Энрика прозвала их по самым бросающимся в глаза приметам: Носатая, Тощая и Толстая. Все трое, очевидно, приехали из какого-то одного города и были прекрасными подругами задолго до заселения в коттеджик.

Когда Энрика вошла, они сидели в общей комнате рядком и на трех скрипках исполняли по нотам какую-то сложную мелодию.

— Это что? — первой возмутилась Тощая, увидев на пороге, в окружении подхваченных ветром снежинок, Энрику Маззарини. В легком платьице, мохнатых сапожках, жакете и шали, со скрипкой без кофра в одной руке и смычком — в другой.

— Энрика Маззарини собственной персоной! — пропищал в ответ шарик. — Трепещите, уродины, ибо она войдет в историю, как лучшая мировая скрипачка, превзошедшая самого Тристана Лилиенталя!

Энрика еще рта открыть не успела, а на нее уже смотрели с такой ненавистью, что кровь в жилах леденела.

— Какой мерзкий голос! — поморщилась Толстая.

— И одета, как гулящая, — фыркнула Носатая.

— Дверь-то закрой, дует! — прикрикнула Тощая.

Энрика засуетилась, поспешила закрыть дверь, но ту неожиданно заклинило, и пришлось навалиться плечом. Тогда дверь легко подалась, и Энрика полетела носом в пол. Сопровождало ее дружное лошадиное ржание.

— Мерзавец, — прошипел Энрика шарику.

— Гы, — отозвался шарик и больше ничего не сказал.

Энрика, стоя на коленях, осмотрела с беспокойством скрипку. Но та не пострадала от падения.

— Инструмент надо в чехле носить, — заявила Носатая. — Тоже мне, лучшая скрипачка. Небось, полную скрипку снега набрала — то-то выдаст на сцене! А может, это циркачка, а, девчонки? Ну, чтоб повеселить? А что, голос смешной, шлепнулась забавно. Эй, ты, чего еще умеешь?

Что-то звякнуло, и Энрика, повернув голову, увидела на полу медяк. Одним прыжком оказалась на ногах.

— Я не попрошайка! — крикнула она. — Я — музыкант. А говорила с вами не я, а мой шарик!

Взяв смычок пальцами той же руки, в которой держала скрипку, она достала черный шарик из кармана и протянула на вытянутой ладони к обратившимся в зрение и слух девицам.

— Ну? Скажи что-нибудь?

Шарик молчал. Энрика потрясла его, подбросила, поймала.

— Шарик! Говори! Ну? Скажи, что я — сбрендившая дура, тебе же нравится!

Шарик издевательски моргнул Энрике красным светом, но это видела только она. Сторона, обращенная к девицам, оставалась черной. Девицы засмеялись, перед Энрикой на пол упало еще несколько монет.

— Как представляет, а? — восхитилась Толстая. — У нас так не умеют.

— Скажи что-нибудь немедля, или я тебя разобью! — Энрика уже чуть не плакала, а шарик молчал.

Тогда она с размаху бросила его об пол. Шарик, вместо того чтоб разбиться, отскочил от половицы, будто резиновый, и что есть силы врезался Энрике в лоб. Больше от испуга и неожиданности, чем от удара, она шлепнулась на пятую точку и растерянно заморгала под громовой хохот троих соседок. На нее пролился целый дождь медных монеток.

— Молодец! — вытирая слезы, проговорила Толстая. — А теперь собирай деньги и уходи, нам нужно репетировать.

В дверь деликатно постучали.

— Да-да? — крикнула Носатая.

Вошел лакей со свертком в руках.

— Постельное белье для фрау Маззарини, — объяснил он. — Положу в четвертую спальню. О, а вы, я вижу, уже произвели фурор?

Добрый лакей, конечно, пытался сделать комплимент, но его слова оказались последней соломинкой. Лишь только он вышел, Энрика стрелой влетела в свою комнату, не оглядываясь, шлепнулась на застеленную жесткую койку и заревела в подушку.

Проклятый Ластер, проклятый конкурс, проклятый шарик!

— За что ты так со мной? — прошептала Энрика, немного успокоившись.

— Не надо было меня бросать, — проворчал шарик. — Там, в филармонии. Знаешь, как мне было одиноко и страшно? Я ведь привык прижиматься к твоему теплому боку, тереться о твое тело…

— Ты отвратителен!

— Я не виноват, что меня таким создали!

— Если бы ты хотел измениться…

— Ах, если бы…

И Энрика шлепнула по карману ладонью. Привыкла уже, что от этого жеста шарик обычно умолкает. Так вышло и в этот раз.

Едва успокоившись, Энрика села на койке и огляделась. Комната была маленькой, с одним крохотным окошком. Кроме койки в распоряжении Энрики оказались стол и стул. Стопка бумаги, перья и чернильница. Из окна открывался вид на заднюю часть филармонии. Глядя на эти монументальные стены, Энрика вздохнула.

— Справимся. — Поглядела на скрипку и улыбнулась: — Справимся ведь?

— Конечно! — с энтузиазмом отозвался шарик. — Ты играй, главное, веселее, а я подпою. Приз — наш!

Больше всего Энрике хотелось лечь и поспать. Но она понимала, что это будет невежливым по отношению к соседкам. Они, кстати, так и не репетировали после ее позорного бегства. Надо бы выйти, поздороваться нормально, извиниться за глупое поведение.

И, оставив скрипку на столе, Энрика вышла.

Зал пустовал. Двери трех комнат закрыты, но приглушенные голоса раздаются из-за наполовину застекленной двери. Кухня, подумала Энрика. Или столовая. Что-то такое…

Она подошла и осторожно постучала по стеклу. Разговор стих. Не дождавшись приглашения, Энрика толкнула дверь. Столовая оказалась такой же маленькой и уютной, как и все в коттеджике. За стоящим в центре столом обнаружились Тощая, Толстая и Носатая.

— Здравствуйте, — улыбнулась им Энрика. — Я хотела извиниться за свое глупое поведение…

Носатая вытерла салфеткой губы и благосклонно кивнула:

— Извиняйся.

— Спасибо. А как вас зов…

— Эй! — Носатая помахала рукой. — Не так быстро. Хотела извиниться — извиняйся. Вставай на колени, проси прощения.

Энрика почувствовала, как лицо начинает гореть.

— Право же, какая наглость со стороны учредителей, — проворчала Тощая. — Допустить до участия умственно отсталую лицедейку. Да ей только народ смешить, а после выступления за гроши передком подрабатывать.

В глазах потемнело, голова закружилась.

— Ой, ладно вам, девочки, — миролюбивым тоном заговорила Толстая. — Ну что вы? Наверное, в этом году просто будет комедийный номер…

— Конкурс — серьезное мероприятие! — вскричала Тощая и даже хлопнула по столу ладонью. — Ты хочешь, чтобы после твоего выступления вышло вот это существо и всех пересмешило? Я готова уехать домой, честное слово!

— А если перед нами? — наморщила внушительный нос Носатая. — Представьте, мы играем, а все хихикают…

— Я не клоун! — закричала Энрика и топнула ногой. — Слышите? Я скрипачка! Такая же, как вы!

Девицы переглянулись.

— Она что, нас оскорбляет? — спросила Носатая.

Толстая сразу утратила остатки дружелюбия:

— Кажется, да… Ха! «Такая же, как вы!»

— Да ты хоть знаешь, кто мы такие?! — взвилась Тощая. — Мы каждый год выигрываем Конкурс, вот уже два года подряд!

— Целых два раза! — пискнул шарик. — А я каждый год в трусах и валенках ищу мужа в Ластере, вот уже четыре часа подряд!

Энрика замолотила по карману рукой, но было уже поздно.

— Полоумная! — Тощая воздела руки к небесам, будто умоляя Дио поразить Энрику какой-нибудь завалящей молнией. — Нет, я этого не допущу! Герр Дрешер обязан ее снять.

— Вот-вот, — подтвердила Носатая. — Таких только снимать.

Энрика, полумертвая от оскорблений и унижений, понимала одно: руганью и оскорблениями сделает только хуже. Здесь, в Ластере, у нее нет защитников, нет Рокко, из-за дружбы с которым ее боялись лишний раз обидеть. Нет даже Дио, вера в которого делает людей более добрыми и отзывчивыми. Поэтому Энрика через силу улыбнулась:

— Поверьте, любезные синьориты, я не…

— Синьориты? — Девицы переглянулись. — Это что такое?

— Должно быть, это у проституток так принято, — предположила Тощая.

— Или у лицедеек, — поддакнула Носатая.

Толстая же только покачала головой, глядя на Энрику. С таким видом, будто та только что растоптала возложенные на нее огромные надежды.

А потом все трое встали и вышли из столовой. Каждая, проходя мимо, толкала Энрику плечом. Дверь они за собой закрыли.

На столе осталось четыре вазочки. Три пустые, а на четвертой подтаивало мороженое. Сказочное лакомство, которое иногда готовил зимой Рокко. Только теперь, Энрика знала это точно, не сможет проглотить ни ложечки.

— Ты такая грустная, — тихо сказал шарик. — Хочешь, я подниму тебе настроение? Сунь меня под подол и расслабься.

Энрика даже отвечать не стала. Села на скрипнувший табурет, поджала под себя ноги и смотрела, как сугробик в вазочке медленно превращается в лужу.

— Весна, — прошептала Энрика. — Когда-нибудь будет весна. А я ее не увижу. И поделом мне.

Шарик промолчал. Видимо, за какую-то черту он все же не решался заходить. Как, впрочем, и его создатель. Но потом, когда мороженое совсем растаяло, шарик будто бы завозился в кармане.

— А знаешь, — сказал он, — это хорошо, что ты не ела. Только вот ты бы сходила в уборную, пока не поздно.

— Отстань, — безжизненно произнесла Энрика.

Ей в самом деле не хотелось жить. Как можно жить, когда все вокруг тебя ненавидят? Когда единственное, на что ты можешь положиться, это — исступленная игра на скрипке, на пределе сил и возможностей, а стоит только опустить смычок, и ты никому не нужна. А Вирту? Отец, мать, Рокко, Лиза, да и почти все горожане любили Энрику, встречали ее улыбкой, помогали, когда надо было помочь. И даже если бы она никогда не играла, ничего бы не изменилось.

— Понимаешь, — с придыханием говорил шарик, — когда человека казнят, мышцы, сдерживающие безобразие, расслабляются, и весь конфуз вытекает наружу.

— Замолчи, мне неприятно тебя слушать.

— А приятно будет, когда тебе отрубят голову, и ты в последний миг почувствуешь, как опозорилась на весь честной народ? Ох, как я буду шутить! Как я буду веселиться!

Энрика встрепенулась.

— Постой! Ты… Ты что хочешь сказать?!

Но говорить уже ничего не требовалось. За чисто вымытым окном мелькнуло суровое лицо Нильса Альтермана, и Энрика соскользнула с табуретки на пол.

— Нет, — прошептала она. — Нет, не теперь, не так!

— Еще есть время! — шипел в ответ шарик. — Возьми помойное ведро в шкафчике, опорожнись туда и останешься безупречной и безголовой! Правда, если поймают на ведре…

Энрика собрала остатки сил, бросилась к окну, с трудом открыла шпингалет…

— Фрау Маззарини, полагаю? — Человек с той стороны улыбался, и Энрика непроизвольно приподняла уголки губ в ответ. — Много о вас слышал. Надеюсь услышать и вашу знаменитую игру сегодня.

— Вы кто?

— Я? О, тысяча извинений, я не представился! Адам. Адам Ханн, глава Комитета, но это вам, право, ни о чем не говорит, да и ни к чему. Я ваш друг, фрау Маззарини.

В дверь уже колотили, и, судя по возмущенному клекоту соседок, они шли открывать.

— Помогите мне сбежать! — Энрика подалась вперед.

— О, нет, нет, это неприлично. Мы сейчас посадим вас в закрытую карету. Право, гулять по улице в таком виде — не к лицу молодой и красивой девушке вроде вас.

«Да что вы себе позволяете?! — визжала Носатая. — Кто вы такой?!»

Топот кованых сапог, удар, распахивается дверь.

Энрика повернулась с полувскриком-полувздохом. Нильс Альтерман застыл на пороге, мрачно глядя на нее исподлобья. Шарфик снял — хоть на том спасибо. На лице несколько свежих царапин, шинель потерта, зияет дыра с обожженными краями. И запах… От Нильса пахло чем-то страшным и смертоносным.

— Сожалею, синьорита Маззарини, — тихо сказал Нильс. — Но вы поступаете под мою охрану до возвращения в Вирту, где будете казнены.

Энрика опустилась на колени. Слез не было, просто будто опустошение какое-то.

— За что, — прошептала она. — За что ты со мной так, Дио? Чем я это заслужила?

— Нам не дано изменить судьбу. — Кажется, в голосе Нильса зазвучали мягкие нотки, но разве от того легче… — И обманом нельзя добиться счастья. Вы верно сказали: нет смысла спасать принцессу, если не можешь одолеть дракона. А ведь именно этим вы и занимались.

Ладошки Энрики сжались в кулаки на отполированных до зеркального блеска половицах.

— Если Дио в самом деле есть, — дрожащим голосом заговорила она, — он не может быть таким мстительным и жестоким! Я просто хотела жить, делать то, что могу, и зарабатывать этим на жизнь! Почему я должна за это страдать? Почему должна умирать?! Нет! Нет, я не верю. Я не верю, чтобы все — так! Если Дио есть, то это еще не конец!

— Герр Альтерман. — Голос незнакомца с улицы на этот раз донесся из общего зала. — Соблаговолите медленно поднять руки и выйти. Вы арестованы.

Энрика вскинула голову. Нильс, изменившись в лице, повернулся.

— Медленно! — повторил Адам Ханн. — И — руки, я ведь попросил, герр Альтерман.

Он все так же улыбался, будто говоря: «Ничего, все образуется! Когда-нибудь мы вместе, хохоча, будем вспоминать этот нелепый случай». Но пистолеты в его руках говорили об обратном, а замершие за спиной стражники, которые, все, как один, целились из винтовок и карабинов в Нильса, развеивали остатки сомнений.

— Адам? — спросил Нильс. — Почему?..

— Потому, друг мой, что нам не дано изменить судьбу, — пожал плечами Адам Ханн. — И обманом счастья добиться тоже нельзя. Не надо было спасать принцессу, оставляя в живых дракона. Ну, или не надо было возвращаться в Ластер, топтаться по незажившим ранам. Поднял руки. Вышел. Дернется — стреляйте на поражение. Лучше не дергайся, Нильс. Дом оцепили. Стражники ждали от меня одного слова, и я его произнес во время нашей встречи. Как ты мог забыть, Нильс? «Я в полной вашей власти», — это значит, что я веду опасного преступника, и мне нужно максимальное прикрытие.

Нильс застонал:

— О, проклятье, Адам!..

— Хватит. Тащите его наружу. В кандалы с короткими цепями. Руки и ноги. Вырубите. Этот парень очень опасен.

Двое стражников покрепче подскочили к Нильсу, вытащили его из столовой, поволокли к выходу. Зазвенела цепь, послышался удар и звук падения тяжелого тела.

— Неподъемный, — услышала Энрика чье-то кряхтение. — Куда его, герр Ханн?

— В королевские казематы. Его величество распорядился особо.

Спрятав пистолеты, Адам Ханн, улыбаясь, вошел в столовую и с галантным поклоном протянул Энрике ладонь. Она позволила помочь себе подняться.

— Не знаю, что за парень этот Дио, — сказал Адам, глядя в глаза Энрике своим гипнотическим взором, — но он явно вас так просто не оставит. Скажите, любезная фрау, вы хотите выйти замуж…

— Да, — шепнула Энрика, не в силах даже моргнуть.

— …за принца?

Моргнула. Раз, другой, третий. Потрясла головой.

— П-п-простите, я, кажется, не совсем…

— О, все очень просто, фрау Маззарини! Вы хотите выйти замуж за принца? Он ищет вас с тех самых пор, как вы оказались в Ластере, и его сердце томится любовью. Так каков будет ваш ответ?

— Да! — воскликнула Энрика. — За… замуж? За принца?! Вы не шутите? Да!!!

Глава 12

Лиза не позволяла себе думать о том, что предстоит сделать, до тех пор, пока не сняла пальто в мрачных сенцах дома Моттола. Перед тем как открыть вторую дверь, несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула. Начала молиться Дио, но на середине молитвы спохватилась и прикусила язык. Нет, ну надо было додуматься!

От злости на себя и лишнего напоминания, что душа ее отныне обречена преисподней, Лиза исполнилась смелости и, толкнув дверь, вошла в давешнее помещение. Вошла и остановилась.

Угли в камине дотлевали. Медвежья шкура пустовала.

— Ну, вот и все, — пробормотала Лиза, испытывая странную смесь отчаяния и облегчения.

«Что — „все“? — возмутился голос матери так явственно, как будто она стояла рядом. Лиза даже почувствовала запах папиросы. — Тебя что, только до медвежьей шкуры хватает и ни шагу дальше? В спальню он переполз! Вперед!»

— Как же я, — забормотала, бледнея, Лиза. — В спальню…

Ладони ползали по непривычно приобнаженной груди, надеясь отыскать кулон с ликом Дио, который еще утром подарила Энрике. Вспомнила. Опустила руки, стиснула кулаки.

— Вперед, — прошептала. — Да, вперед!

Решительным шагом преодолела метры, отделяющие ее от дальней двери. Толкнула. Темно, прохладно, пахнет копотью. Кухня.

Подошла к следующей, толкнула, сунула голову. Небольшой коридорчик, заканчивающийся стеной с окошком. В тихом свете луны Лиза разглядела три двери. Ну и какая из них? И… И что дальше?

Все советы матери вдруг показались такими глупыми. Да разве ж она сумеет? В лучшем случае случится самое худшее, а в худшем — Гиацинто ее выгонит и забудет. Серьезно, ну с чего взяла-то, что может завладеть его вниманием?

Лиза обхитрила саму себя: пока в голове метались трусливые мыслишки, подошла к первой двери и обнаружила за ней аскетическую спаленку Фабиано. Лики Дио на стенах, безупречно заправленная узкая койка. Стол и стул. На столе — письменные принадлежности.

— Не то, — прошептала Лиза и подошла ко второй двери.

Эта оказалась заперта.

— То, — выдохнула Лиза и замерла, успокаивая бешено колотящееся сердце. Да разве ж его успокоишь? Немыслимо.

Лиза удержала дыхание, как перед нырком, и постучала. Сразу — громко, решительно, чтобы не было пути назад.

«Прими расслабленную позу, — напутствовала мама. — Не стой, будто палку проглотила. Некоторым такие тоже нравятся, но профессиональная работа — на то и профессиональная».

Лиза не придумала ничего лучше, чем прислониться к косяку.

«Старайся притворяться, как будто ведешь себя естественно, — втолковывала мама. — Не говори прямо, чего добиваешься. Пусть он сам ужом вьется, а ты улыбайся и сокращай дистанцию».

Из-за двери послышалось невнятное ворчание, сопровождаемое скрипом пружин.

— Синьор Моттола, — надув губы для достоверности, заканючила Лиза. — Очень неудобно поднимать вас с постели, но мне нужна помощь…

«Постель! — поднимала палец мама. — Почаще говори про постель и всякие такие вещи, но как бы невзначай. Это у мужиков на подкорке записано. Как только девушка говорит: „постель“, „спать“, „лежать“, у них сразу слюна течет. И еще помощи проси. Постоянно. Мальчики любят помогать. Подержать, застегнуть, массаж сделать».

Кажется, что-то там сработало. Не то материнские советы, не то простая вежливость хозяина по отношению к просьбе гостьи. Пружины заскрипели отчаяннее, потом — взвизгнули, отпуская Гиацинто. Неразборчивое ворчание, чирканье спичкой, шаркающие шаги.

«Вот и началось, — подумала Лиза, мысленно зажмурившись. — Помоги мне Дио!»

За эту просьбу отругать себя не успела — брякнула задвижка, и дверь, скрипнув, приотворилась, явив зевающего Гиацинто, голого по пояс и с фонарем в левой руке.

— Чего вам, сестра? Я думал, отец вас уже забрррр… За… Эм-м-м…

Гиацинто перестал казаться сонным. Моргнул раз, другой, третий. Взгляд сначала сделался изумленным, потом — заинтересованным, потом… Лизу обдало жаром. Вот он, этот взгляд!

«Мама, и что мне теперь делать?» — пискнула она мысленно.

Ответа не было. Все до единой мысли выдуло из головы. Только одно пришло на память: «Старайся быть совершенно естественной!»

И Лиза постаралась. Едва раскрыв рот, она заговорила так, будто по-прежнему оставалась в монашеском облачении, даже заставила себя в это поверить, чтобы хоть слово сказать:

— Так неудобно, что побеспокоила вас, синьор Моттола, но вы сказали обращаться к вашей супруге, а она изволила удалиться…

— Супруга? — Гиацинто произнес это слово так, будто впервые услышал. — Ах, Ванесса! Да, вы знаете, сестра, она… Это ерунда, право же… Ой, да что я несу?! Вы… Вы, кажется, чего-то хотели?

А ведь он смущен! Осознав это, Лиза едва не завизжала от восторга, но заставила себя унять преждевременную радость. Предстоит еще долгая борьба, виртуозная игра, на каждом витке которой можно оступиться и рухнуть в бездну.

— Вы, может, зайдете? — Гиацинто посторонился и рукой с фонариком махнул внутрь спальни. Лиза бросила взгляд туда. То же, что у Фабиано.

Мама, наконец, вернулась. Строго посмотрела на Лизу и потрясла пальцем: «Ни-ни!»

— О, что вы, синьор Моттола, это было бы безнравственно с моей стороны, войти в вашу опочивальню, — вздохнула Лиза, всем видом демонстрируя сожаление. — Вы не могли бы принести мне чего-нибудь попить? Там, в зале, так жарко… Я разделась, но жажда не переставала меня мучить.

— О, да! — Гиацинто закивал. — Конечно, синьорита… Сестра Руффини!

— Лиза.

— Ли… Лиза?

— Ну да. Можете звать меня просто Лиза, как все близкие друзья. Мы же с вами — друзья?

Лиза улыбнулась и как бы невзначай положила руку на ладонь Гиацинто, вцепившуюся в дверь. Тот вытаращил глаза, будто на него наползла змея, но стряхнуть не решился. А Лиза едва не закричала от непривычного ощущения: мужской ладони она не касалась, кажется, никогда.

— Конечно, Лиза, — прошептал Гиацинто и дернулся было накрыть ее руку своей левой, но в ней по-прежнему находился фонарь. — Конечно, мы с вами друзья, и я обязательно вам помогу. Вы… Вы идите в залу, а я скоро присоединюсь к вам и принесу попить.

— Договорились, — подмигнула Лиза. — Я буду ждать!

Она пошла по коридору той самой походкой, какую минут десять отрабатывала дома. Цепочки на ботинках позвякивали. Сзади скрипнула дверь. «Закрылся», — подумала Лиза. Бросила взгляд через плечо и вздрогнула: Гиацинто стоял в коридоре и смотрел ей вслед. Взгляды их, возможно, встретились бы, но, судя по тому, как низко держал фонарь Гиацинто, он смотрел отнюдь не в глаза. А когда Лиза споткнулась, фонарь дернулся и поднялся выше.

— Вы меня напугали, синьор Моттола, — выдохнула Лиза, повернувшись боком. Тем самым боком, на котором находился разрез ее самодельной юбки. Юбки, которую мама превратила в нечто, более похожее на набедренную повязку.

— Гиацинто, — выдохнул жречонок. — Можете называть меня Гиацинто… Лиза!

— Гиацинто!

— Лиза!

Лиза послала ему воздушный поцелуй и выскочила из коридора в темнеющий зал.

«Первый кон — наш! — сказала мама. — Теперь — помнишь?»

— Помню, — прошептала Лиза, прижимая руки к сердцу. — Больше расспросов, а о себе — только чуть-чуть. Восхищаться. Комплименты делать…

Она вернулась в кресло-качалку и стала в нем ерзать. Во всех удобных позициях она казалась себе практически голой. Во всех приличных выглядела глупо. Наконец, стиснув зубы, поставила одну ногу в ботинке, плотно облегающем голень, на маленький столик и раскинула руки.

— А вот и я! — тут же раздался веселый голос Гиацинто. Он вбежал в залу и остановился. Лиза представила себе, что́ видит он в тускло-красном свете углей. Должно быть, она выглядит поистине демонически.

Сама же Лиза увидела полностью проснувшегося, причесавшегося и одетого в элегантный костюм Гиацинто. От него даже пахло чем-то вроде духов. Странно… Духами же, вроде, только женщины пользуются? Впрочем, мама об этом ничего не говорила.

«Как это не говорила? — возмутилась мама. — Говорила: „Не критикуй!“ Твой мужчина — само совершенство, даже если он пьяный в дерьме валяется и хрюкает. Подумаешь, надушился!»

В руках Гиацинто держал темного стекла бутылку, заткнутую пробкой, и два стеклянных бокала, отражающих красноватые звездочки угольков камина.

— Вы как раз вовремя, — сказала Лиза. — Я почти… Почти умерла от жажды!

Гиацинто медленно подошел к столику. Поставил на него бокалы, а вот для бутылки места не осталось.

— Вы позволите? — Гиацинто смотрел на ногу Лизы.

— О, мой любезный друг Гиацинто, боюсь, я так устала, что мне и не пошевелиться. Вы не могли бы помочь?

Гиацинто, кажется, немного опешил, и Лиза взволновалась: не слишком ли торопит события. Но нет. Вот бутылка поставлена на пол, а сильные и длинные пальцы Гиацинто взяли ее за ногу. Лиза чувствовала его прикосновение сквозь тонкую кожу ботинка, и от отвращения из груди ее вырвался приглушенный возглас. Прозвучал он, правда, безо всякого отвращения, и это заметила даже Лиза.

Гиацинто не спешил отпускать ногу. Медленно поставил ботинок на пол, но продолжал поглаживать.

— Отличная обувь, — сказал он. — Вам очень идет, Лиза.

— Спасибо, — улыбнулась она и уже хотела было сказать, что ботинки подарила ей мама, но та же самая мама, крепко обосновавшаяся у нее в голове, грозно сдвинула брови и опять погрозила пальцем: «Не болтай! В этой войне кто больше говорит — тот и проигрывает. Иначе никак!»

— Спасибо, Гиацинто, вы так добры, — добавила Лиза и тут же спохватилась: — Ох, какая же я глупая! Прошла в дом в обуви. Простите… Сможете ли вы простить меня, Гиацинто?

— Конечно! — поднял тот взгляд к обеспокоенному лицу Лизы. — Это, право же, ерунда. Мы и сами нередко ходим обутыми…

— Да? А я уж было хотела вас попросить помочь мне разуться. Но, если вы не возражаете, тогда…

Глаза Гиацинто хищно блеснули.

— Не возражаю, — сказал он, и в голосе его прорезались коварные нотки. Игра началась по-настоящему. — Но, если ваши ножки устали…

Он посмотрел вопросительно, и Лиза закатила глаза:

— Ах, Гиацинто, вы даже не представляете, как они устали!

С шумно колотящимся сердцем Лиза следила, как Гиацинто неспешно развязывает шнурок на ботинке, осторожно тянет вниз. Вот ботинок соскальзывает, и Лиза с трудом сдерживает беспомощный писк: ее нога без всякой защиты осталась в руках Гиацинто.

— Какие у вас нежные руки, — пролепетала Лиза.

— Не такие нежные, как ваши ноги, — мурлыкнул Гиацинто. — Показать вам, как я делаю массаж ступней? Усталость как рукой снимет.

— Если вас не затруднит…

Гиацинто избавил ее от второго ботинка и массаж начался. Лиза откинула голову назад, изображая блаженство, а сама смотрела в потолок широко раскрытыми глазами и молилась, чтобы выдержать. Представляла, как идет через болото змей, которое находится на подступах к преисподней. Как ни странно, от этой мысли становилось немного легче.

— Вам ведь уже исполнилось восемнадцать? — поинтересовался Гиацинто.

— Конечно. А почему вас это интересует?

— Ну… Просто думаю, как так получилось, что мы с вами никогда не беседовали…

— Ах, не знаю… Это так печально, Гиацинто. Вы такой интересный собеседник и приятный человек. Но я все время проводила в молитвах, готовясь стать возлюбленной Дио, и мало кого замечала вокруг. В церкви бывала даже чаще, чем дома, а больше… А больше — нигде. Странно, что не замечала вас в церкви.

— Ну… Я не так часто ее посещаю. Видите ли, я ношу Дио в самом сердце, и мне не хочется делить его со всем городом. Ах, Лиза!

— Что? Что такое? — Лиза подалась вперед, посмотрела на Гиацинто, с несчастным видом держащего ее ступню.

— Я так несчастен! — всхлипнул он.

Началось! Мама и об этом говорила. Если мужчина преуспел в общении с женщинами, у него есть какая-то сказка, которую он рассказывает, чтобы возбудить к себе жалость. Как только начал делать скорбную моську — все, никуда не денется. Остается лишь молчать и утирать слезы.

— Но как вы можете быть несчастны? — Лиза прижала руки к сердцу. — С Дио в сердце, с такой замечательной женой…

— Жена! — поморщился Гиацинто, поглаживая ногу Лизы, поднимаясь все выше и выше, почти до колена. — В ней и кроется тайна моего несчастья…

«Ну да, — подумала Лиза, глядя, как пальцы Гиацинто подбираются к ее бедру. — Три месяца любиться нельзя — вот уж беда так беда!»

— Неужели вас обженили насильно? — ляпнула вдруг Лиза и не успела прикусить язык, а Гиацинто уже яростно кивал:

— Именно! Именно, моя милая Лиза! Поверите ли, но мое сердце было отдано Энрике Маззарини.

— Она упоминала, — вздохнула Лиза. — Но что же произошло?

— Коварная, коварная Ванесса! — причитал Гиацинто. — Она колдовством избавилась от Энрики, а на меня наложила страшное заклятие. Теперь, оказавшись рядом с ней, я не могу и думать ни о ком другом, а как только она за порог — я засыпаю колдовским сном. Но вот явились вы, и я пробудился. Это ли не перст судьбы?

«Складно п…дит!» — восхитилась мама, и Лиза склонна была с нею согласиться. Ложь Гиацинто, при всей ее бредовости, отличалась несомненным талантом и оригинальностью.

— О, Гиацинто, вы хотите сказать… — Лиза перешла на шепот, — что я вас расколдовала?

Она постаралась изобразить на лице искреннюю радость от того, что смогла услужить Гиацинто. Но тот быстро смекнул, что может остаться ни с чем, и поторопился возразить:

— Ну… Нет, не совсем. Я слышал, что заклятие можно снять только любовью…

— Должна ли я вас поцеловать? — почти беззвучно прошептала Лиза.

— Поцеловать? Хм… Ну… Да, для начала. Если, конечно, вас это не затруднит.

«Соберись!» — велела мама.

Лиза приготовилась. Она, и без того с утра ничего не евшая, еще около дома постаралась вызвать у себя рвоту, и сейчас верила, что сумеет сдержаться.

«А ведь это — мой первый поцелуй, — с тоской подумала она. — Какой ужас…»

Не такой уж, впрочем, оказался и ужас. Необычно, странновато, но, в целом, где-то даже приятно. Если бы только не эти мерзкие руки, уже подползающие к юбке.

— Остановитесь, Гиацинто, — оттолкнула его Лиза, но без особого усилия. — Ну? Удалось ли мне избавить вас…

Гиацинто вздохнул, скорбно покачал головой:

— Нет, милая Лиза. Видите ли, это очень сильное заклятие, и оно не падет от поцелуя, каким бы прекрасным он ни был, какой бы страстью ни наполнял наши сердца. Мне потребно большее, милая Лиза…

— Ах, бедный Гиацинто! — Лиза всплеснула руками. — Как я вам сочувствую. Мыслимо ли — сыну жреца пойти на такое! Поистине, Ванесса применила чудовищный заговор.

— Но мне так повезло, что я встретил вас…

— Меня? — Лиза покраснела. — Неужели вы хотите сделать это — со мной? О, мой милый Гиацинто… Я даже не знаю. Такая честь…

— Это вы сделаете мне честь, милая Лиза, — хрипло шептал Гиацинто, не в силах оторвать взгляд от узкого пространства меж чуть раздвинутых ног Лизы. — Честь, за которую я буду благодарить вас вечно.

Лиза притворилась, что думает. Гиацинто тем временем продолжил ласкать ее ноги, на этот раз переходя уже всякие границы приличия.

— Ваш отец скоро вернется, — сказала Лиза.

— Нет-нет, я глядел на часы. Он еще, должно быть, до Дируона не добрался — снегопад такой. У нас есть время, милая Лиза. И он не узнает, клянусь…

— Не клянитесь, Гиацинто, грешно, — машинально выдала Лиза, но эти невинные слова, кажется, только пуще распалили жречонка. — Наверное, я могла бы вам помочь…

Гиацинто подался к Лизе, но она качнулась назад и зафиксировала кресло в таком положении, упершись пальцами ноги в пол.

«Теперь ты — королева, поздравляю, — заметила мама. — Только не заиграйся. Будь разумна и осторожна в приказаниях своих».

Лиза предпочла выдержать паузу и — угадала.

— Что я должен для вас сделать? — томно произнес Гиацинто. — Все, что пожелает ваша душа. Любые деньги, наряды и украшения. Поверьте, я могу достать…

— Нет-нет, милый Гиацинто, мне чужды мирские радости. Я лишь хочу помогать всем людям стать счастливыми. Это и значит быть монахиней.

— Как же я люблю монахинь! — застонал Гиацинто. — Так чего же вы от меня хотите, милая сестричка Лиза?

Лиза перевела дух. Пора. В омут головой. Повезет — так повезет.

Сама она в благополучный исход не верила ни на грош. Ведь это же бред! Только полный дурак может «клюнуть» на такое, а Гиацинто дураком не казался. Но разве время отступать?

— Я слышала, — заговорила Лиза, — что у вашего отца в церкви есть сокровищница.

Руки Гиацинто, вновь начавшие путешествие по ее голеням, замерли. «Ну вот, — подумала Лиза. — Сейчас ка-а-а-ак выдаст…»

— Продолжайте? — напряженно сказал Гиацинто.

— Ну… Я бы хотела посмотреть. Если можно. Похожа ли она на те, что рисуют в книжках со сказками? Россыпи золота, сундуки с драгоценными каменьями, мечи, золотые доспехи, роскошные одежды…

— Неужели вы мне не доверяете, раз требуете такой серьезный гарант? — вздохнул Гиацинто.

Лиза запаниковала:

— Что вы, милый Гиацинто! Я лишь хотела утолить свое любопытство!

Она наклонилась вперед, испуганно глядя на жречонка, который о чем-то крепко размышлял, держа ее ногу. И в этот миг, когда даже мама с ее наставлениями исчезла из головы, Лиза выдала фразу, которая переломила спину верблюда:

— Позвольте войти в вашу сокровищницу, и я открою для вас свою.

* * *

«Пусть меня казнят, — думала Лиза, шагая вслед за Гиацинто к церкви. — Но сначала мне полагается последнее желание. И я пойду в горячий источник. Возьму десять… Нет, двадцать! Двадцать кусков мыла. И пока они не закончатся, буду смывать с себя все это».

Дорожка, ведущая к церкви, едва угадывалась в темноте, к тому же ее изрядно замело, но Лиза ориентировалась на идущего впереди с фонариком Гиацинто. Старалась ступать в его следы по привычке — ее-то старые туфли уже бы полнились снегом. Новым же и сугробы нипочем. Пришлось их снова надевать и зашнуровывать. Одно хорошо — этим занялся Гиацинто. Фу! «Хорошо», придумала тоже!

Пройдя калитку, Лиза споткнулась и чуть не упала от одной нехорошей мысли. Вернее — воспоминания. Вспомнила злющую Ванессу, сидящую в кресле в гостиной Моттолы. «Гиацинто обещал, — говорила она, — что как только мне восемнадцать исполнится, мы с ним на тех самых сокровищах супружеский долг исполним».

А что если… Нет! В церкви?! Да и вообще… Уж чего-чего, а такого себе Лиза позволять не собиралась. Но будут ли у нее спрашивать? С Гиацинто ей не совладать, сама в нем зверя разбудила, а кричать — бесполезно. Церковь на отшибе, ночь глухая, к тому же праздник — кто и не спит, тот пьяный.

— Идемте, моя милая сестричка Лиза, — прошептал Гиацинто, схватив ее за руку. — Сейчас вы все увидите.

Оказывается, пока она думала, он успел отпереть дверь. Вошли внутрь. Лиза перевела дыхание. Все-таки церковь, здесь как-то спокойнее сердцу.

За спиной щелкнул замок, и Лиза в испуге повернулась. Гиацинто осиял ее улыбкой:

— Не хочу, чтобы кто-нибудь еще видел то, что я доверяю лишь вам.

Двинулись к алтарю по проходу между рядами стульев. Как пусто… Днем Лиза неоднократно оказывалась в церкви одна, но даже тогда она не производила впечатления такой пустой. Теперь же — будто сам Дио покинул ее стены. А может, так и случилось. Может, жрецы умеют с Дио договариваться, чтоб не смотрел, когда им не надо?

«С Дио он потом как-нибудь порешает», — вспомнились слова Рокко. Ах, как вовремя! Ну что бы к нему побежать сразу? Рассказала бы о сокровищнице, он бы уж выдумал, как ее отыскать. Нет, сама в пекло сунулась. Вот тебе, Лизка, наказание за грехи, сразу же. Другим счастливцам за грешное счастье после смерти расплачиваться, а тебе — за то, что в грязи выкупалась, сейчас душу в дерьмо окунут. Что ж, ты — не другие. Ты монахиней быть собиралась, с тебя и спрос выше.

На алтарь вели маленькие лесенки слева и справа, но Рокко вскочил посередине, поставил фонарь на кафедру и повернулся, протягивая Лизе руки.

— Давайте, милая сестричка Лиза!

Лиза приняла помощь и легко шагнула, почти взлетела на алтарь. Туда, где имел право находиться лишь жрец. Ах, как грешно, как грешно… Как интересно! Вот шторка, за ней орга́н виднеется. Подбежать бы, кнопочки потыкать… Энрика бы обязательно решилась, Лиза — нет. К тому же вряд ли Гиацинто понравится такое ребячество.

— Помогите немного, Лиза, — пропыхтел жречонок.

Лиза повернулась и увидела, что он, гримасничая, пытается повернуть вокруг оси громоздкую кафедру. Лиза бросилась помогать. Стоило ей коснуться полированного дерева, как кафедра застонала, поворачиваясь. Руки — да и все тело — чувствовали, что поворачивается не только кафедра — какой-то огромный и мощный механизм приходит в движение.

— Еще, еще чуть-чуть… Все! — воскликнул Гиацинто.

Лиза убрала от кафедры ладони и повернулась туда, куда смотрел Гиацинто. Стена с изображением Дио, содрогаясь, ползла вниз. «И Дио спустился в преисподнюю, — вспомнила Лиза одно место из книги Дио, — дабы покарать Диаскола за неправедный суд его и отобрать безвинные души».

Взгляд Дио до последнего оставался грозным и решительным, так что Лиза не сомневалась: покарает и отберет. Да и как можно сомневаться во всесильном Дио? А она… В таком виде пред его очами…

Раскаяние отвлекло Лизу, и она не сразу заметила деликатного покашливания Гиацинто.

— Ну, собственно, вот, — со скромной гордостью произнес он.

Лиза приоткрыла рот. Нет, конечно, она знала, что здесь будут какие-то сокровища. Но предполагала, допустим, сундук с массивным замком. Или бочонок с золотыми монетами. Что-то разумное, понятное. А вот такого — такого она не ожидала.

Гиацинто, высоко подняв фонарь, не спеша обходил целые ряды сундуков, многие из которых громоздились друг на друга. Приоткрывал крышки, являя взору горы золотых монет, цепочек, диадем и прочих украшений, поблескивающих в тусклом свете.

— Некоторые вещи, — со сдерживаемой гордостью сказал он, — дороже золота. Отец старается такие выискивать, чтобы снизить вес и объем. Вот, например. Знаешь, сколько стоит один такой ковер в Ластере? Да три вот таких сундука насыплют, еще и должны останутся!

Гиацинто развернул один из пяти неприметных рулонов, стоящих в сторонке, и Лиза увидела затейливый рисунок со скачущими друг на друга рыцарями, черными и белыми.

— Попробуйте, какой мягкий, сестричка Лиза!

Лиза попробовала. Ковер и вправду оказался мягким. Настолько мягким, что ходить по нему казалось кощунством. Таким хоть в постели укрывайся.

Слово «постель» в голове прозвучало тревожно, и Лиза отпрыгнула как раз вовремя — Гиацинто явно собирался увлечь ее полежать на ковер.

— Как же красиво! — выдохнула Лиза. — О, милый Гиацинто, я и не предполагала таких богатств!

Еще одно утверждение матери, с которым Лиза не соглашалась в глубине души до последнего: хвалить богатство мужчины. Казалось бы, ну что такого в земном богатстве? Однако, глядя, как раздувается от похвалы Гиацинто, Лиза предположила, что, должно быть, немало.

— Да тут… Двести жизней прожить можно, — пролепетала она, не зная уже, чего пытается добиться.

Бежать. Как-то надо отсюда бежать, при этом — не вызвав подозрений. Но Лиза прекрасно понимала, что заманила себя в ловушку. Дверь заперта, ключ у Гиацинто, а Гиацинто… Гиацинто сбросил пальто.

— Смотря что это за жизни, сестричка Лиза, — снисходительно заметил он. — Мы с отцом не собираемся питаться хлебом с водой. И мои дети тоже не будут. Мы приумножим богатство, в Ластере для этого все условия. О, Лиза, вы не бывали в Ластере? Это город, где страсть разлита в воздухе. Особенно он хорош летом, когда жаркие лучи солнца заставляют местных красавиц ходить почти обнаженными…

Говоря, Гиацинто приближался к Лизе, а она отступала, делая вид, будто любуется сокрытыми в сундуках богатствами. Вот остановилась, запустила руки в кучу украшений. Гиацинто сразу же оказался сзади и, прижавшись, положил ладони Лизе на живот. Она все еще оставалась в пальто, и пальцы жречонка нетерпеливо теребили пуговицы.

— Что вы делаете? — пробормотала Лиза.

— Я ведь исполнил свою часть, милая сестричка? Теперь ваш черед. Давайте покончим с моим заклятием и будем с вами счастливы!

Пуговица подалась, руки скользнули под пальто, и Лиза ощутила прикосновение к ничем не защищенному животу. Пальцы скользили по нему вверх-вниз, заставляя все внутри то леденеть, то разгораться пламенем.

— Постойте! — вывернулась Лиза. — Погодите, милый Гиацинто! Вы хотите — здесь? В церкви?

— О, да, — с досадой простонал тот. — Видите ли, в церкви сам Дио поможет нам одолеть зло…

Миг назад Лиза еще колебалась насчет Гиацинто, теперь — будто стена встала между ними. Такую чушь мог ляпнуть лишь совершенно развратный человек, даже в глубине души не верящий в Дио. И сразу же, как возникла эта стена, Лиза почувствовала себя спокойно и уверенно:

— Тогда, мой милый Гиацинто, наберитесь терпения.

Лиза подошла к нему, решительным жестом схватила за воротник рубашки, притянула к себе и поцеловала, сознавая свою невероятную власть.

— Рассыпьте золото. Я хочу, чтобы мы купались в нем, сливаясь в немыслимой страсти. Зажгите свечи, я хочу видеть, как мы отражаемся в тысячах золотых украшений. А пока вы все это делаете, я хочу переодеться в подобающее одеяние. Ведь я — монахиня, несущая свет вашей душе, не так ли, Гиацинто?

— Вы… оденетесь монахиней, — прошептал Гиацинто и внезапно рухнул на колени. — О, сестричка Лиза, вы — ангел! Ангел в обличье ангела, притворяющийся неумело человеком!

Лиза надменно улыбнулась и протянула ладонь:

— Ключ, милый Гиацинто. Прошу вас.

И ключ лег в ее ладонь.

— Только заприте дверь, — наказал Гиацинто. — Не хочу, чтобы зашел какой-нибудь проходимец.

— О, разумеется, запру. Постарайтесь сделать все к моему приходу, милый Гиацинто. А вернусь я очень скоро!

Спускаясь с алтаря, двигаясь по проходу к двери, Лиза внутренне трепетала. А что если вот сейчас его ладонь ляжет на плечо, а холодный голос скажет: «Хорошая попытка, милая Лиза. Да только я не намерен ждать». А потом швырнет ее на пол, навалится сверху, заткнет рот ладонью…

У самой двери Лиза услышала оглушительный звон и обернулась. Гиацинто исступленно высыпал на пол золото из сундуков.

* * *

Рокко во сне нахмурился — кто-то щекотал ему ухо. Заворчал, перевернул голову, но тут же защекотали другое ухо, да ко всему еще и нос. Пришлось чихать и просыпаться.

Рокко уснул, положив голову на сложенные на столе руки. Когда успел — сам не понял. Вроде бы напряженно размышлял, ел грушу… Ну да, вот она, недогрызенная, вот яблоко откатилось, вот две дыни… Стоп, дынь же вроде не было! Ах, нет, это не дыни, это Аврора Донатони навалилась на стол, чтобы щекотать ему нос кончиком пера.

— С добрым утром! — пропела на ухо Лукреция Агостино, сидящая слева от Рокко на подоконнике. Босые ноги она бесцеремонно поставила одну — на бедро Рокко, вторую — на стол.

— Утро? — дернулся Рокко, но тут же успокоился, увидев, что за окном темнота. За Лукрецией. Которая старалась устроиться так, чтобы Рокко за нее заглянуть не мог, а смотрел только на нее. — Напугали, Диаскол вас задери…

— Ах, твои слова — да Диасколу в уши, — вздохнула Камилла Миланесе. — Колдун уже совсем не тот…

— Сдает, сдает старикашка, — подтвердила Аврора Донатони и подула на перышко. — Где ему за нами угнаться…

Рокко тем временем осуществил привычный утренний туалет: потер лицо, зевнул и дернул плечами. Ну вот, теперь обратно думать можно. Так об чем он там расшибался-то… А, да! Вернется Фабиано — надо у него как-то порошка выцыганить. Украсть. Край — отобрать. Да убить гада, колдовством каким! Плевать, что засудят, — главное Рику вытащить успеть.

— Отправь нас обратно, Рокко, — попросила Лукреция Агостино и тут же погладила бедро парня ногой: — Ну, если других идеек нету. А то мы еще горя-а-ачие…

— Порошка нету, — проворчал Рокко.

Лукреция изменилась в лице, спрыгнула с подоконника и нависла над Рокко, демонстрируя ему содержимое пеньюара.

— Что значит, «порошка нету»?!

— Закончился порошок, — спокойно объяснил Рокко содержимому.

— Закончился порошок?! — Это уже завопила Аврора Донатони. Она тоже вскочила и нависла над Рокко с другой стороны. Он обратился к более внушительному содержимому ее пеньюара:

— Ну да. А в чем причина беспокойства?

— И ты еще спрашиваешь?! — К демонстрации присоединилась Камилла Миланесе, взобравшись для этого на стол с ногами. — Рокко, малыш, неужели ты не знаешь, что девочки не любят, когда заканчивается порошок?!

— Да сядьте вы, распутные создания! — Рокко стукнул по столу ладонью, и девицы присмирели. Аврора и Камилла опустились на свои места, а Лукреция села Рокко на колено. Он покосился, но ничего не сказал. — Вы же монахинями быть собирались. Неужели в вас не осталось ничего святого?

Все трое молча покачали головами.

— Да как вас вообще может устраивать такая жизнь? Тьма, тьма, тьма, пьяный колдун с огромным самомнением, тьма, тьма, колдун… И так — бесконечно!

Аврора Донатони фыркнула и сложила руки на груди. Однако, учитывая размеры груди, руки вскоре пришлось положить на стол — неудобно.

— А с чего ты взял, будто это плохо? — спросила она. — Да у нас вся жизнь — праздник.

— И то верно, — подтвердила Камилла. — Другие — работают, мучаются, страдают, планы какие-то строят, взлетают и падают, грустят, влюбляются… А мы? Всегда бодры, веселы и любвеобильны. Нам всегда рады.

— Ты мне рад, Рокко? — хихикнула Лукреция и попыталась запустить в ухо Рокко язык. — Чего ты? — обиделась она, когда Рокко шарахнулся. — Или тебе девочки не нравятся?

— Нравятся, — признался Рокко. — Но девочки должны вести себя правильно. Нельзя мужику всякое в разные отверстия пихать, ненормально это. Мужик — он не для того. Сиди смирно, а то накажу!

— Накажи! — выдохнула Лукреция.

— На мороз выставлю и дверь закрою. Вот попляшешь в паутинке своей, — сказал он, имея в виду пеньюар.

Слова прозвучали решительно, и Лукреция успокоилась.

— А темноты той мы и не видим, считай, — подытожила Аврора. — Сначала — как будто глаза закрываешь, а потом — щелк! — и Аргенто. А ощущение такое, будто как следует выспалась.

— Счастье, — вздохнула Камилла.

— Мечта, — подтвердила Лукреция и потерлась носом о щеку Рокко. — А ты говоришь: «порошка нету». Злой ты, Рокко. Да на таких девочек, как мы, никакого порошка жалеть не надо! А пожалел — так утешай нас, чтоб мы не заскучали.

— Сами утешайтесь, — поморщился Рокко.

— Утешались, — махнула рукой Камилла. — Не то. Мы ж как сестры родные, интриги нет. А вот с тобой…

— Да в чем заминка? — недоумевала Аврора, пристально глядя на Рокко. — Погоди… Да ты влюбился?

— Ах, негодник! — возмутилась Лукреция и ущипнула Рокко за щеку. — И когда успел? С утра еще нормальный был! Кто она? Ну? Рассказывай! Может, помочь чем?

Рокко решительно встал, и Лукреции пришлось спорхнуть на пол.

— Она, — сказал он, глядя по очереди в глаза каждой, — благочестивая и диоугодная девушка, и к вам ее даже близко подпускать нельзя, диасколовы исчадия! И ничего я не влюбился. Я — колдун. У меня все чувства — вона где! — Рокко показал крепко сжатый кулак. — Так что сидите смирно и не мешайте думать. Ждите, пока порошок подтащат.

— А подтащат? — недоверчиво спросила Камилла.

— А что нам, круглый год вас кормить? Конечно, подтащат!

Тут сзади послышался приглушенный звон — как будто разбилось окно в комнатке Рокко. Он обернулся, нахмурился. По полу потянуло холодком Девушки одновременно поджали босые ноги под себя, Лукреция вскарабкалась на освободившийся стул Рокко.

— Ну, прелесть, — проворчал Рокко. — Придется матрасом затыкать. Пока-то стекольщика доищемся. Его еще и опохмелить нужно…

И он с этими словами вошел в каморку.

Свет обычный в доме давно погас, и Рокко, незадолго до того как уснул, запустил блуждающие огоньки. Трое из них, не дожидаясь особого приглашения, залетели в каморку, едва только Рокко приоткрыл дверь. Поэтому когда он вошел внутрь, там было уже светло. Достаточно светло, чтобы увидеть разбитое окно, перекинутое через него пальто и пролезающую внутрь голову Лизы Руффини, прикрепленную к чьему-то незнакомому телу.

Лизина голова приподнялась, увидела Рокко и заговорила:

— Синьор Алгиси! Простите мне это вторжение, я не хотела доставлять беспокойство, но… О, Дио, я уже совсем ничего не соображаю! Помогите!

— А… Ага, да, сейчас. — Рокко подхватил Лизу под руки и легко втащил внутрь. Едва поставил на ноги — тут же отдернулся, будто обжегшись.

Нет, тело, очевидно, тоже принадлежало Лизе. Но что она с ним сделала?!

Лиза, застонав, шлепнулась на кровать Рокко в такой позе, что он невольно покраснел. Взгляд, попав в ловушку, метался от вытянутых ног Лизы к ее обнаженному животу, вздымающейся от тяжелого дыхания груди, и обратно.

— Сестра… — проговорил Рокко, понятия не имея, что собирается сказать дальше. — Простите мое неуместное любопытство, но… Почему вы простоволосы?

Какая-то внезапная мысль пронзила Лизу так сильно, что на несколько секунд она перестала дышать. Потом рывком села, красная, как заходящее солнце.

— Простите, синьор Алгиси, вы не могли бы передать пальто?

Рокко взял ее пальто, тряхнул, избавляясь от осколков, и развернул. Лиза посмотрела недоумевающе, но тут же сообразила, чего от нее ждут. Вскочила, повернулась, вытянула руки назад и позволила себя одеть.

— Там, за окном, — сказала она, — сверток. Сможете достать? Надо было его вперед кинуть, но я совсем голову потеряла.

— Сверток, — повторил Рокко. — Безусловно, мне под силу достать сверток, сестра…

— Не сестра я вам, синьор Алгиси… — вздохнула Лиза.

— Ну, так оно, может, в каком-то смысле, и слава Дио? Сестра у меня одна уж есть — наверху дрыхнет. Придушил бы подушкой, да жалко подушку — изгрызет всю, слюнями уделает — только выкидывать после.

Говорить Рокко, вообще, любил. Говоря, он выигрывал время на подумать, а уж подумать сейчас было нужно. Пока он перегибался через разбитое окно, цеплял пальцами сверток и, кряхтя, выпрямлялся обратно, через голову пронеслись тысячи различных мыслей.

— Что значит — «не сестра»? — повернулся он к Лизе, прижимая к груди сверток.

— Значит, не бывать мне монахиней, — пояснила Лиза. — Все. Прощайте, синьор Алгиси.

— Рокко.

— Ну уж нет, хватит! Синьор Алгиси.

— Нет, Рокко. Меня зовут — Рокко. Синьором меня только всякие подонки вроде Фабиано кличут. Если не хотите поссориться, сестра Руффини, зовите меня Рокко.

Лиза, отобрав сверток, задумалась.

— Ну, хорошо, — сказала она нехотя. — Рокко так Рокко. Только и вы меня тогда сестрой не зовите, не рвите душу.

— Ну… Тогда — Лиза?

Лиза посмотрела на него с несчастным видом и кивнула:

— А ноги мне массировать вы не будете?

Тут Рокко внезапно разозлился:

— А может, мы сперва с делами разберемся? Там, между прочим, подруга ваша погибает, а вы тут — с ногами. Что с вами вообще произошло? Вы же вроде… О, нет, стоп. Вы что, в таком вот виде с Гиацинто общались?

Лиза кивнула.

— И выжили?!

Опять кивнула.

— Лиза… О, Дио и Диаскол, и легион демонов! Что он с тобой делал?

— Трогал, — призналась Лиза. — И целовал. Мне пришлось на это пойти, я не знала другого способа заставить его признаться.

Рокко сел на пол спиной к разбитому окну, не обращая внимания на поток холодного воздуха, текущий по ушам. Представил себе, как Гиацинто трогает Лизу, да еще и целует, и понял, что некий сосуд внутри переполнен. Гиацинто он убьет точно. Без всякого колдовства. Ну, может, колдовством карабин украдет. А потом подойдет к этому обнаглевшему жречонку и вышибет ему мозги одним выстрелом.

— Убью, — пробормотал Рокко.

— И я этого вполне заслуживаю, — снова всхлипнула Лиза. — Вот ваша куртка, Рокко. Спасибо, действительно очень теплая.

Куртка оказалась в свертке, как и монашеское облачение, за исключением юбки, останки которой Рокко имел счастье лицезреть непосредственно на Лизе.

— Да не вас, — сказал Рокко, машинально надевая куртку. — А Гиацинто. Достаточно мне этот негодник насолил.

— Перестаньте говорить глупости, Рокко, — нахмурилась Лиза. — Я не для того к вам пришла. Мне нужно переодеться, но сначала я вам все расскажу. Вы должны будете вывести их на чистую воду, когда я погибну. А я непременнейше погибну, и не смейте меня в этом разубеждать. Отвернитесь, пожалуйста!

Рокко отворачиваться не стал, но искренне зажмурил глаза и слушал шуршание одежды, сопровождающее сбивчивый рассказ Лизы. Когда же шуршание и рассказ прекратились, Рокко открыл глаза и увидел перед собой сестру Руффини, стыдливо скрывающую накидкой непотребную юбочку.

— Вот так вот, — горестно сказала она. — И ковры у них там — за один три сундука золота в Ластере дают…

— Так значит, — медленно проговорил Рокко, — Фабиано собирается переехать в Ластер, торговать коврами?

Лиза замолчала. Посмотрела на Рокко, поморгала удивленными глазами и вдруг с хохотом упала на кровать.

— Коврами торговать! — простонала она, задыхаясь от смеха. — Рокко, ну вы скажете!

Рокко, улыбаясь, встал, покосился на окно. Мыслишка осенила его внезапно, и обдумывать он ее не стал. Просто вытянул руку, зажмурился, произнес пару заклинаний и, почувствовав, как волшебство скользнуло по его телу, открыл глаза. Окно затянуло коркой льда. Неплохо. Посмотрим, надолго ли.

Подойдя к кровати, Рокко наклонился, схватил за плечи впавшую в истерику монахиню, поднял ее и встряхнул, приводя в чувства, заставляя смотреть в глаза:

— Значит, так, Лиза. Переходим на «ты», чтобы до тебя лучше доходило. Никуда ты не пойдешь. Тс-с-с-с! Молчать, когда я говорю.

— Но… Но он же там заперт, — пролепетала Лиза.

— Ничего, поскучает.

— Но я же обещала!

— Рот, говорю, закрой! Обещалка недоделанная! Переодевайся обратно, тут без тебя найдется, кому с Гиацинто посекретничать.

— Обратно? — озадачилась Лиза. — А что вы задумали? То есть, ты. Что ты задумал, Рокко?

Но Рокко уже открыл дверь.

— Эй, кто-нибудь хочет жреческого сынка, разрывающегося от страсти на груде золота?

— Только одно слово, — отозвалась, вставая из-за стола, Аврора Донатони. — Куда бежать?

Рядом с ней, словно верные соратницы, встали Лукреция Агостино и Камилла Миланесе. Глаза и прочие части их тел излучали решимость идти до конца.

— Не так быстро, — сказал Рокко. — Сперва проведем кое-какой ритуальчик.

* * *

— Немыслимо, — прошептала Лиза, когда десять минут спустя перед ней стояли трое точных ее копий. Рост, лица, фигуры — все одинаково.

Девушки, посмотрев друг на друга равнодушными взглядами, принялись одеваться.

— А где мой жакет?! — возмущенно завопила Лиза-Камилла.

— Просохачен, — признался Рокко. — Не грусти, тебе, значит, первой в монашку играть. Лизонька, солнышко, отдай Камилле нарядец.

Камилла восторженно взвизгнула и в мгновение ока преобразилась в монахиню. Лиза-Аврора и Лиза-Лукреция посматривали на нее с завистью.

— Помните главное, — наставлял Рокко. — Все трое не выскакивайте. Спугнете мальца, он одну монахиню ждет, а трех увидит — неладное почует. Меняйтесь, чтоб он там до утра вырваться не мог!

— Да он у меня до следующего Нового года не сбежит, — пообещала Лиза-Аврора. — Ну, девчонки, бегом прелюбодействовать!

— Ключ! — воскликнула Лиза, покопавшись в кармане пальто. — Церковь заперта…

Лиза-Лукреция схватила ключ, подмигнула Лизе и обратилась к Рокко:

— А у тебя губа не дура. Ну, не скучайте тут, благословляю!

И троица высыпала за дверь с веселым смехом.

— Так, — сказал Рокко, мысленно поставив в мысленном списке мысленную галочку. — Теперь Энрика. Я уж всю голову сломал, как ей, бедолаге, помочь. Может, тебе какая светлая идея в голову придет?

Глава 13

Бедолага Энрика Маззарини ехала в роскошной карете, запряженной четверкой снежно-белых лошадей. Собственно, они были такими белыми, что снегу, казалось, стыдно находиться с ними в одном городе, и он сбежал. На брусчатой мостовой, по которой катилась карета, ни снежинки.

Рядом с Энрикой сидел давешний добродетель, Адам Ханн. Сидел, отсутствующе глядя в стену перед собой, и только когда Энрика обращалась к нему, выпускал на лицо улыбку. «Жуткий человек, — подумала Энрика. — Как будто гнетет его что-то. И улыбка не настоящая, и доброта тоже. А что настоящее — не понять».

— А какой он, принц? — спросила она через десять минут после начала пути.

Адам Ханн улыбнулся:

— Принц Торстен Класен? О, он великий, мудрый и справедливый правитель. Под его рукой Ластер, как и вся страна, расцвел и преуспел, несмотря на многие постигшие его несчастья. — Тут некая тень скользнула по лицу Адама. — Я думаю, вы найдете приятным его общество, — чуть суховато закончил он.

Уж конечно! Энрика даже усмехнулась от мысли, что общество целого принца ей может показаться неприятным. Это ведь сказка какая-то — замуж за принца! Одним махом — все проблемы. А как обрадуются родители! А Фабиано? Энрика представила, как злобно перекосится его толстая рожа, когда он узнает, что Энрика вышла замуж за принца! Это приятнее всего будет.

Но тут некая мысль омрачила лицо Энрики.

— Скажите, — покусав губу, тихо произнесла она, — а что теперь будет с синьором Альтерманом?

— Герр Альтерман, — поправил ее Адам. — Он ведь отсюда родом. Хотя, и здесь он утратил право называться герром. Я не знаю. Не занимаюсь вынесением приговоров. Но, если строить предположения, то его, наверное, казнят.

Энрика не смогла удержать нервный смешок. С какой-то стороны забавно — ее палача казнят. Но с другой… Она вдруг вспомнила того Нильса, с которым говорила в новогоднюю ночь. Он был умным и добрым, с ним было интересно.

— А что он натворил?

Адам Ханн поморщился:

— Фрау Маззарини, вы действительно хотите говорить на эту тему? Сегодня — ваш праздник, так позвольте себе насладиться. В этой истории — кровь, боль и разрушенные судьбы. Вряд ли вы найдете удовольствие…

— Ну пожалуйста! — воскликнула Энрика.

Адам Ханн вздохнул, выглянул в окно и, видимо, поняв, что ехать долго, сказал:

— Нильс Альтерман служил в элитном подразделении, что давало ему большие привилегии и возможности. Благодаря ним он узнал об одном… жестоком ритуале. Жестоком, но необходимом. Видите ли, фрау Маззарини, власть далеко не всегда легка и приятна. Порой правителям приходится принимать тяжелые решения, идти на неприятные жертвы ради сохранения большего. Принц понял и принял это, Нильс — не смог. И вмешался в ритуал, надеясь спасти жертву. В результате город постигло страшное несчастье, множество людей погибло, а девушка… Девушку все равно принесли в жертву на следующий день. За это Нильса изгнали. Он знал, что не должен возвращаться, но, как видите, посчитал долг превыше здравого смысла.

Адам помолчал и добавил, будто борясь с собой:

— Нильс — сложный человек, фрау Маззарини. Он может показаться простым, но он сложный. И сам иногда в себе плутает, не видя проблеска света. Жаль, что лабиринт вывел его на огонь, в котором он теперь сгорит.

Энрика притихла и даже в окно не смотрела. Повернула голову лишь когда карета немного наклонилась назад. Въехали на покатый мостик через заледеневшее озерцо с фигурками лебедей из снега.

— Не начинайте таких разговоров с принцем, — посоветовал Адам Ханн. — Пока я еще могу давать вам советы, лучше их слушайте, и ваша жизнь станет проще, чем могла бы. Позвольте мужу решать все вопросы, связанные с его нелегким долгом. Наслаждайтесь положением первой фрау. И не суйте нос дальше, чем это необходимо.

Последняя фраза показалась Энрике грубоватой, но прежде чем она сумела возмутиться, воскликнула от восторга: дорога сделала поворот, и взору открылся замок. Каменная громадина, утвердившаяся на холме, била в небо серо-черными башнями, смотрела презрительными окнами.

— Там я буду жить? — не поверила Энрика.

— Некоторое время — да.

— Летом королевская семья переезжает во дворец?

Она посмотрела на Адама Ханна и успела заметить выражение растерянного недоумения у него на лице.

— Во дворец? — переспросил он. — А… Ну да, фрау Маззарини, вы невероятно проницательны. Именно так.

Дорога пошла в гору. Энрика откинулась на спинку сиденья и, улыбаясь, смотрела на приближающийся замок. Вот и сбылись все мечты. Даже те, которых и не было-то никогда. Сколько силы, сколько возможностей ее ждет… И всего-то надо сказать «да» принцу, который наверняка окажется красавцем, и уж подавно не станет «писаться и какаться», как некоторые Теодоры.

Но одна мысль все еще мучила Энрику:

— Скажите, герр Ханн, — вздохнула она, — а когда я выйду замуж за принца, я смогу попросить его сохранить жизнь Нильсу Альтерману?

Адам Ханн покачал головой:

— Это как раз то, о чем я советовал вам не разговаривать с принцем. Государственные дела. Забудьте о Нильсе, выбросьте из головы, он — больше не часть вашей жизни. Кроме того, поверьте, вам будет не до того.

Прямо как в сказке, на картинке, опустился откидной мост, по которому лошади преодолели ров. Что на дне рва, Энрика разглядеть не успела. Стремительно надвигающийся замок приковал все ее внимание к себе.

Кучер остановил лошадей.

— Приехали, фрау Маззарини, — сказал Адам Ханн, открывая дверь кареты. А Энрика вдруг подумала, что станет сегодня Энрикой Класен. И от этой мысли стало не по себе. Но Адам уже протягивал ей руку, и Энрика поспешила выбраться из кареты.

— Это она? — Резкий, неприятный голос раздался будто из воздуха, и тут же рядом появился высокий худой мужчина с бледным лицом мертвеца. Он щурил на Энрику и без того узкие глаза, плотно сжимал и без того тонкие и злые губы.

— Энрика Маззарини собственной персоной, — сказал Адам Ханн. — Сопроводите сами, или лучше мне?

— Сам. В ваших услугах более нет нужды. Можете уходить.

Мужчина бросил глухо брякнувший мешочек в руку Адама Ханна.

— Мне назначена аудиенция, — сказал тот.

— Да-да, разумеется, — поморщился мужчина. — Обратитесь к распорядителю, вы знаете порядок.

— Как скажете, герр Гуггенбергер, — усмехнулся Ханн. — Я тогда постою немного здесь, чтобы вы не думали, будто я иду следом, пытаясь шпионить за вами. Чистое уважение, герр Гуггенбергер. Я, по долгу службы, знаю, как это неприятно, когда кто-то идет следом за тобой.

Герр Гуггенбергер, не удостоив Адама ни словом в ответ, схватил Энрику за локоть и потащил за собой. Снега не было даже здесь, в обширном внутреннем дворе, мощенном камнем. Энрика спотыкалась о камни, стараясь поспеть за широким шагом молчаливого Гуггенбергера. Попыталась обернуться, но фигуру Адама заметила лишь краем глаза. Он стоял спиной и смотрел с холма на город. Насладиться видом города Энрика и вовсе не успела — ее грубо дернули.

— Прошу поторопиться, фрау Маззарини, — сквозь зубы процедил Гуггенбергер. — Его величество король Класен не любит ждать.

Король? Энрика озадачилась, но тут же нашла объяснение. Видимо, ей предстоит познакомиться с отцом жениха.

— А хоть переодеться мне позволят? — пролепетала она.

Гуггенбергер смерил ее уничижительным взглядом, так что Энрика почувствовала себя самой, что ни на есть, падшей женщиной, которую ни за что ни про что вводят в приличное общество.

— Разумеется, фрау Маззарини. Неужели вы думали, что в подобном наряде можно предстать перед… хоть кем-нибудь.

Добрались до дверей, возле которых застыли два стражника в теплых шинелях, ушастых шапках и с винтовками. Стражники не шевелились и вовсе казались статуями. Если бы не покрасневшие носы.

Гуггенбергер толкнул высокие тяжелые двери, и те со скрежетом подались. Энрика шагнула внутрь замка вслед за Гуггенбергером и оказалась в совсем ином мире. Мире высочайших потолков, яркого света, пестрых ковров и гобеленов, горящих жарким огнем каминов, полированных перил, лестниц, ведущих к бесчисленным галереям и жилым этажам, суетящихся слуг в ливреях, напоминающих облачение лакея из филармонии.

Высоко-высоко над просторным залом висела гигантская и, наверное, очень тяжелая люстра с уймой свечей, свет которых, отраженный множеством стеклышек, мягко лился вниз, не забывая и окружающие его галереи. Энрика вдруг поняла, что тихонько пищит от неспособности уложить в голове все это обилие и великолепие. Вокруг было СТОЛЬКО ВСЕГО, что она не могла даже сосредоточиться на деталях. Вернись она сейчас домой, даже не смогла бы объяснить родителям, где была. Сказала бы, захлебываясь: «Я была в таком красивом замке! Там… Там… Там была люстра! Вот такая!» — и все.

— Что с вами? — устало поинтересовался герр Гуггенбергер. — Надеюсь, вы не больны?

— Не знаю, — прошептала Энрика. — Мне кажется, что я умерла…

Адам был прав. О Нильсе она в этот миг позабыла. Как можно думать о ком-то далеком и несчастном, который, к тому же, пытался тебя убить, когда вокруг — такое?!

— А. Ясно. Шок. Обычно простолюдинок заводят через черный ход, и они успевают привыкнуть постепенно. Стойте здесь, успокаивайтесь. Я отдам распоряжения. Эй ты, болван! Комната принцессы готова?

— Со вчерашнего дня, герр Гуггенбергер!

— Со вчерашнего дня минули сутки, недоумок. Распорядись поменять белье и цветы, бегом.

Кто-то, кого Энрика даже не заметила, куда-то побежал, что-то закричал. А Энрика все стояла и стояла, задрав голову. Казалось, на каждом витке лестницы, на каждой галерее — целый мир. Множество картин на стенах — их все необходимо рассмотреть. Большущие вазы с цветами — обязательно понюхать! Да и откуда, откуда они берут живые цветы — зимой?! Неужели власть человеческая до такой степени безгранична? На что же тогда способен Дио…

— Дио, — прошептала Энрика. — Спасибо! Спасибо тебе за это счастье! Прости, что гневила тебя своим недостойным поведением. Клянусь, каждую ночь буду возносить тебе молитву, ибо… — Глаза ее наполнились слезами. — Ибо ты существуешь, Дио! Я уверовала!

Энрика опустилась на колени, наклонила голову, роняя слезы на украшенный яркой мозаикой пол. Она даже не могла понять, что за мозаика. Чтобы разглядеть ее, надо было подняться на верхние этажи и посмотреть оттуда вниз.

— Я не заслужила так много, — шептала Энрика. — Но… Но клянусь, я сумею со всем этим справиться. И, если мне суждено быть женой принцу, я стану самой лучшей принцессой во всем белом свете!

Из прострации ее вырвал знакомый уже насмешливый голос:

— Похвально, фрау Маззарини. Однако такое поведение считается здесь неприличным.

Энрика вскинула голову и, сморгнув несколько слезинок, увидела, что вокруг собралась толпа слуг и служанок, и все смотрят на нее, раскрыв рты. Да уж, хороша принцесса, валяется по полу, потешая простолюдинов.

— Встаньте! — Гуггенбергер рывком поднял Энрику на ноги. — Это ваша личная служанка, Сесилия. Она сопроводит вас в ваши покои и поможет переодеться. И, Сесилия, фрау Маззарини, вероятно, понадобится ванна.

— Ванну уже готовят, герр Гуггенбергер, — мягким и приятным голосом откликнулась девушка в передничке, чепчике и с подвязанными белой лентой русыми волосами. — Не извольте беспокоиться, через полчаса принцесса будет готова к встрече с его величеством.

— Полагаюсь на вас. А мне еще нужно отправить золото этому… Впрочем, вас это уже не касается. Удаляюсь.

Растолкав слуг, Гуггенбергер ушел, а Сесилия повлекла Энрику за собой. Чувствуя, что новая госпожа смущена и растеряна, служанка старалась вовсю. Располагающе улыбнулась, заглянув в глаза:

— Меня зовут Сесилия, — сказала она, — но вы можете называть меня просто Силя, если так вам покажется удобнее.

Силя… Энрика мысленно примерилась к этому слову и содрогнулась. Как-то по-детски и смешно.

— Нет… Если можно, я лучше буду называть вас Сесилией.

— Разумеется, можно, — рассмеялась служанка. — Вам все можно в этом замке, вы ведь — новая принцесса!

Возможно, слово «новая» смутило бы Энрику, но в этот момент она поставила ногу на покрытую алым ковром ступеньку и сообразила, что они пойдут наверх. Вот это да!

Высвободив руку, Энрика коснулась отполированных перил. Такие гладкие, такие блестящие, будто не из дерева сделаны, а… А непонятно из чего вообще.

— Если вам что-нибудь понадобится, — говорила Сесилия, подстраиваясь под то слишком быстрый, то медленный шаг Энрики, — вы сразу же зовите меня. Достаточно дернуть за снурок — я покажу вам снурок в вашей опочивальне! — как я почти сразу же прибегу. Если дело ночью — чуть подольше, ведь мне нужно будет привести себя в подобающий вид. Но давайте уговоримся: если дело очень срочное, то вы трижды дергайте, чтоб я уже прям в чем есть бежала!

Тут Сесилия вдруг осеклась и хмыкнула:

— А впрочем… Не берите в голову, госпожа. Это все — успеется. Просто, если что, — дернете за снурок.

Энрика отвлеклась от цветов на первой из галерей и посмотрела на Сесилию. Девушка казалась постарше нее года на два-три, но держалась запросто. Должно быть, это входило в обязанности служанки, вести себя таким образом, чтобы казаться младшей сестренкой.

— Я запомню, — пообещала Энрика и показала рукой туда, где галерея делала изгиб. — А картины мы можем посмотреть?

— О, конечно, госпожа, — заулыбалась Сесилия. — но давайте немного погодя. Его величество уж заждался вас.

Ах да, точно! Все это великолепие ведь — не просто подарок, надо еще и за принца замуж выйти. Что ж, не будем заставлять его ждать! И Энрика поторопилась за служанкой.

Голова вновь пошла кругом. Когда подъем, наконец, закончился, Сесилия повлекла Энрику по коридору, который превратился в зал, потом — опять коридор. Все ярко освещено свечами, люстрами. И это средь бела дня! Сколько же денег здесь тратится на свет? Подумать страшно.

— Обычно свечи загораются с закатом, — сказала Сесилия, угадав мысли госпожи. — И не везде — только там, где планируются торжества, или там, где укажет его величество. Но сегодня — праздник, и, по желанию его величества, праздник должен ощущаться повсюду. Поэтому так ярко. Я сейчас сама немного теряюсь, поверьте.

От этого признания Энрике стало чуть легче, на что, видимо, Сесилия и рассчитывала.

— А вот и ваши покои, — провозгласила она, остановившись у дверей. — Позвольте, госпожа.

— Почему ты называешь меня «госпожа», — спросила, не удержавшись, Энрика.

Сесилия в ответ пожала плечами:

— Это слово простое и понятно всем. Мне приходилось прислуживать разным дамам, и для многих обращение «фрау» казалось чуждым. Одни предпочитали зваться «мисс», другие — «леди», третьи — «мадемуазель» (уф, язык сломаешь!) Поэтому я и приноровилась говорить «госпожа». Но если вам приятнее иное — только скажите!

— Нет-нет… Ну… — Энрика задумалась о том, как она хочет поставить себя здесь. В доме, где ей — жить. — Если вас не затруднит, Сесилия, хотя бы наедине, зовите меня просто Энрикой.

— Как можно? — ужаснулась Сесилия.

— Ну… Если не сложно. Понимаете, я долго буду здесь осваиваться, и мне куда приятнее будет общаться с подругой, чем со служанкой. Я ведь не родилась принцессой, поверьте.

Сесилия посмотрела на нее с грустью и вздохнула:

— Как прикажете, госпожа. Не могу отказать вам. Энрика. Энрика, вы готовы увидеть ваши покои?

Энрика зажмурилась, вдохнула и выдохнула.

— Готова! — решилась она. И в тот же миг Сесилия толкнула инкрустированные золотом и драгоценными каменьями двери.

Створки разошлись беззвучно, и Энрика снова едва не упала на колени, увидев свои покои. Комната размерами напоминала скорее церковь Дио в Вирту. Посреди нее раскинулась в бесстыдном великолепии кровать. Только сейчас Энрика задумалась, что в Вирту сон, в общем-то, считался чем-то не стоящим внимания. Кровати у всех стояли в углу, днем застилались чем-нибудь простым, чтобы на них можно было сидеть.

Но эта кровать стояла посередине и диктовала условия. И ее нельзя было застелить чем-то простым, на ней не сидели просто так. Кровать смотрела на Энрику и говорила: «Слушай сюда, девочка. Если ты на меня заберешься — ты будешь спать, я гарантирую».

Этот «культ сна» настолько поразил Энрику, что она не сразу заметила зеркала в золотой оправе, трюмо, мягкие стулья, пушистый ковер, канделябры, стоящие вдоль стен и вазы с ароматными цветами.

— Вот снурок! — Сесилия с серьезным видом потрясла золотистой веревочкой, висящей в изголовье кровати. Куда она шла и какие таинственные механизмы приводила в действие, было загадкой, поэтому Энрика просто поверила.

Неподалеку от кровати стояла вещь, неожиданно грубая для этого места. Металлическая некрашеная лохань, полная воды, от которой поднимался пар.

— Ваша ванна, Энрика, — пояснила Сесилия и, проскользнув мимо госпожи, заперла дверь на защелку. — Прошу вас, не смущайтесь и позвольте мне помочь вам вымыться. Скажите, если вода слишком горячая.

* * *

Нильс пришел в себя от удара в лицо.

— Не спи, скотина, — сказал грубый голос. — Казнь проспишь.

Тут же послышался тошнотворный звук втягивания соплей и — харчок. Нильс, не открывая глаз, дернул головой, и «снаряд» пришелся в щеку. А уж со щеки тут же получилось его вытереть плечом, несмотря на прикованные руки. Только после этого Нильс открыл глаза и посмотрел на разочарованные мины стражников. Десять штук, восемь целятся из винтовок. Ну надо же, прямо россыпь комплиментов.

— Это ты чего еще улыбаешься, скотина? — возмутился тот, который харкал. Правая половина лица его была непонятно сморщенной, глаз не открывался.

Нильс не отвечал. Он осматривался. Его приковали за руки и за ноги к стене в каменном каземате. От стены за спиной шел холод. Но шинель не сняли — хорошо. Часа четыре можно не волноваться. Но до возвращения в Вирту — часов семь. Если ничего не произойдет, со здоровьем могут быть серьезные проблемы.

— И долго мне тут висеть? — спросил он.

Стражник с половинным лицом молча снял с плеча винтовку, размахнулся и ударил Нильса в живот прикладом. Тот из вежливости застонал, но на самом деле удар оказался не таким уж болезненным — успел напрячь мышцы.

— Говорят, до полуночи казнят, — снизошел до объяснений другой стражник, за что половинчатый тут же на него цыкнул:

— Чего ты с этим уродом разговариваешь? Может, еще рожу ему платочком промокнешь, добродетель? — И, вновь обернувшись к Нильсу, добавил: — У меня в том пожаре друг погиб, и лицо — вот! Так что, скотина, я уж постараюсь на казни поприсутствовать. Посмотрю, как тебя четвертуют. Или… Или чего там с ним сделают, а, парни?

Он повернулся к молчаливым стражникам, и Нильс вздрогнул от того, как жалко и бледно прозвучали эти слова. Как будто смертельно больной говорит, пытаясь докричаться до живых, которые смотрят на него с недоумением.

Стражники пожали плечами. Половинчатый повернулся, и Нильс увидел слезу, вытекающую из здорового глаза.

— Видал, — хрипло сказал стражник, показывая на закрытый глаз. — А этот не плачет… Разучился. Даже когда невеста бросила — не плакал. Знаешь, что она сказала? Что не свяжет жизнь с уродом. С уродом! — заорал он и снова ударил прикладом.

В этот раз Нильс подготовиться не успел, и сдавленный вопль его был настоящим. Вырвался, заметался, умножился эхом мрачных казематов.

— Хватит, Фенкель, — сказал кто-то. — Его не велено сильно мордовать.

— А это что — сильно? — возмутился Фенкель. — Это ты называешь «сильно»? Нет-нет, это я просто здороваюсь. Позволь же мне выразить герру Альтерману все возможное уважение! Не прерывай нашу беседу.

Кулак врезался в нижнюю челюсть, и голова Нильса мотнулась. Он стиснул зубы и процедил сквозь них:

— Я сожалею, Фенкель. Понимаю, мои слова для тебя — пустое, но я… сожалею. Будь у меня возможность…

— Никаких тебе возможностей, скотина, — прошептал Фенкель, и по интонации Нильс вдруг понял, что он обезумел. От боли, от отчаяния, от ярости, которую копил и лелеял целый год. И еще — от радости, что, наконец, получил возможность поквитаться.

— Ну, хватит! — Руку Фенкеля, готовую нанести очередной удар, перехватили. — Пошли. Мы свое дело сделали. Герр Альтерман, вы будете находиться здесь до тех пор, пока не поступят дальнейшие распоряжения насчет вашей судьбы.

Фенкеля, упирающегося и что-то неразборчиво всхлипывающего, потащили прочь из камеры. Один стражник остался запирать решетку.

— Эй, — позвал его Нильс и, встретив равнодушный взгляд, сказал: — Не бросайте его. Он ведь только мной и дышит. А потом? Что он ночью с собой сделает?

Стражник сунул ключ в карман, взял чадящий факел.

— Заботишься, значит? — тихо спросил он.

— Я не мразь по жизни, — ответил Нильс. — Я оступился. И за это отвечу.

— Заботливый, — будто не слыша, повторил стражник. — Ну-ну, ага.

Он ушел, унося с собой последний свет. Нильс остался в темноте. Сначала повис на цепях, но браслеты больно врезались в запястья, и пришлось встать. Постоял немного, и босые ноги — стражники стащили с него сапоги — начали мерзнуть от ледяного пола.

— Казнят до полуночи, — задумчиво произнес Нильс, пытаясь отвлечься от неудобств. — Что ж… Значит, остается лишь молиться Дио и просить, чтобы впустил в свое царство. Я сделал все, что мог.

И Нильс, опустив голову, принялся молиться. Страх исчез. Холод и боль в голове, в челюсти, в животе — тоже отошли на задний план. А молитва, как и каждый день в течение последнего года, принесла в душу покой.

Но не вся душа успокоилась. В крохотном ее участке маленькая скрипачка стояла на холодном ветру и играла, играла неистовый вальс. Как Нильс ни старался, заставить ее замолчать он не мог. И вскоре эта музыка пронизала всю душу.

* * *

— Великолепно. Просто великолепно! Как замечательно портной угадал с размером! — восхищалась Сесилия, бегая вокруг облаченной в пышное белое платье Энрики.

Энрика с сомнением покосилась на десять манекенов в таких же платьях, но разных размеров. Ей, скорее, было жаль портного, которому пришлось «угадать» с размером.

Однако в зеркале Энрика видела самую настоящую принцессу — воздушную и невесомую, как облачко. Только короны не хватает, но это — после. Сейчас же она с удивлением отмечала даже в своем лице некие величественные черты, свойственные, должно быть, людям королевской крови. Как знать, может быть, где-то в глубине веков ее род начался от какого-нибудь монарха?..

В дверь постучали, и Сесилия побежала открывать.

— Мы почти готовы, — объяснила она кому-то невидимому. — Что? Уже?! Но прическа…

Сесилия повернула голову, посмотрела на Энрику пытливым взглядом и пожала плечами:

— Если его величество настаивает, я не посмею задержать госпожу ни на мгновение.

Прикрыв дверь, она подошла к Энрике:

— Его величество ждет вас в тронном зале, Энрика. Вы готовы идти?

Энрика понимала, что и через триста лет не будет готова, ноги уже подкашивались, и бессонная ночь вновь напомнила о себе слабостью, и все пережитые треволнения.

— Готова, — выдохнула Энрика, бросив последний взгляд в зеркало.

«По крайней мере, — сказала она себе, — хуже, чем раньше, ты точно выглядеть не стала. А раньше, говорят, не так уж и плоха была».

Шагая в неудобных, но таких красивых (правда, невидимых под платьем) туфельках вслед за Сесилией, Энрика с мстительным удовлетворением вспоминала ухмыляющееся лицо пьянчуги Норберта. Чего он там говорил? Что душонка у нее мелкая? Что даже недоумку Теодору она только и может, что всю жизнь испортить? Вот, полюбуешься теперь, как все сложилось! Ах, повелеть бы прямо сейчас доставить сюда Норберта… Но нет, это было бы глупо. Лучше потом как-нибудь зайти в тот кабак и поглумиться, а заодно Ульриха и Еву отблагодарить за гостеприимство. Хотя… Принцесса — в кабаке? Нет, это вовсе безумие.

Энрика вдруг с ужасом поняла, что нащупала первую стену своей будущей тюрьмы. Сколько ж их всего? Ладно если одна, а ну как все четыре? И потолок еще, и пол каменный, и только окошко крохотное. И что из того, что изнутри все золотом обито? Тюрьма есть тюрьма. А душе Энрики, что бы там ни плел этот мерзавец Норберт, требовался простор.

Сесилия остановилась у поистине колоссальных дверей, настоящих ворот. У них, как и снаружи, стояли стражники, а еще — два лакея в ливреях и белых париках.

— Принцесса Маззарини, — представила Энрику Сесилия. — Прибыла по велению его величества.

Лакеи одновременно и молча поклонились, взялись за позолоченные дверные кольца и потянули створки в разные стороны. Пока тяжелые двери открывались, Сесилия повернулась к Энрике и шепнула:

— Мне туда нельзя, но вы не бойтесь. Его величество просто хочет на вас посмотреть. Отвечайте на его вопросы, говорите честно и уходите, когда он велит. Там, на полу, напротив трона, линия проведена — вот у ней и стойте, ближе — ни-ни, разве только если прикажут. А я здесь буду ждать. Удачи, Энрика!

Двери раскрылись, и Энрика, с благодарностью кивнув Сесилии, вошла в тронный зал.

Глава 14

Энрика уже устала поражаться размерами всего, что ее отныне окружало. Поэтому она, не крутя головой, шла посередине огромного зала, глядя в одну точку: на сидящего на троне человека. Когда она только начала путь, этот человек показался ей юным, прекрасным созданием, почти мальчишкой. Даже ноги не достают до пола — так показалось.

Но с каждым шагом открывались новые подробности. Так, например, Энрика заметила, что его величество сидит не прямо, а с этаким вывертом, спиной упершись куда-то между подлокотником и спинкой трона. Причем, на трон он забрался с ногами: одну поджал под себя, другую, согнутую в колене, упер в другой подлокотник. И барабанил по колену пальцами.

Когда получилось разглядеть пальцы, Энрика подумала, что пора бы поглядеть на лицо. И поглядела.

Остановившись у черты, которую скорее почувствовала, чем увидела, Энрика собралась с силами и призналась себе, что видит весьма потасканного мужичонку лет тридцати с лишним.

— Это вы — Энрика Маззарини, да? — заговорил его величество.

Энрика, которую Сесилия не успела обучить правильному разговору с монаршей особой, поклонилась.

— Ах, что за глупости, просто говорите, — поморщился его величество. — Ну, словами, при помощи языка. Вы ведь умеете делать всякие штучки языком, а, фрау Маззарини?

Тут он высунул язык и пошевелил им в воздухе.

— Нет! — вырвался у Энрики возмущенный вопль.

— Нет — по первому вопросу, или по второму? — заинтересовался обитатель трона. Он даже принял более достойную позицию, опустил ноги в мягких сафьяновых сапожках на пол и подался вперед.

— По второму, — ответила Энрика. — А по первому — да. А вы…

— Торстен Класен, очень приятно, — заулыбался его величество.

Энрика мысленно повторила услышанное имя. Сравнила его с тем, которое называл Адам Ханн. Имена совпадали.

— Вы — отец принца? — предположила она.

— Отец?! — изумился тот. — Что за… Если кто-то утверждает, что будто бы я чей-то там отец, то этой проститутке стоит немедленно отрубить голову, категорически! Нет-нет, фрау Маззарини, я бездетен, вдов и безутешен.

Энрика закрыла глаза и сосчитала до десяти. «Не думай, — приказала она себе. — Сейчас — не думай, просто узнай все. А подумаешь ты потом».

И все же мысли коварно просачивались в голову. Например, та, согласно которой Торстен Класен мог бы составить достойную компанию Норберту. Сидели бы, хлебали пиво и гоготали над глупыми шутками, весьма довольные друг другом и жизнью в целом.

— Так значит, это вы — мой жених? — решилась уточнить Энрика.

Торстен хлопнул в ладоши:

— Ну разумеется, я! Ах, фрау Маззарини, как я счастлив возможности составить ваше счастье!

Энрика вяло улыбнулась в ответ:

— Но… Почему вас называют принцем? Ведь вы же, получается… Король?

Торстен посерьезнел, нахмурился и посмотрел на Энрику со значением:

— Разумеется, король. Единолично правлю государством уже ох его знает сколько лет. А принц — это мое прозвище. Оно звучит сексуально. Ну, понимаете… Образ сексуальный создает. У вас же возник сексуальный образ, так?

Врать смысла не было. Энрика уныло кивнула. А принц Торстен обрадовался:

— Вот видите! И вы согласились приехать сюда. А теперь, когда вы в красивом наряде, когда видели все то великолепие, что будет сопровождать вас до конца жизни, когда слышали мои слова, гарантирующие вам полную свободу и известную толику власти, — теперь разве вы сможете отказать мне, бездетному, вдовому и безутешному?

Энрика покачала головой. Она уже все решила. Куда отступать? Даже если Нильса казнят, она вернется в Вирту с черной меткой. А Фабиано найдет другого палача.

Торстен щелкнул пальцами и рассмеялся:

— Так и работает маркетинг, фрау Маззарини!

— Это кто-то из ваших слуг? — Честно говоря, Энрика подумала об Адаме, но тот вроде бы представлялся как Адам Ханн. Может, «маркетинг» — это название должности?

Торстен захохотал. Он опять повалился в глубину трона и заболтал ногами в воздухе.

— Ах, фрау Маззарини! — воскликнул он, и Энрика поежилась — эхо разносило крик по залу. — Я уже, уже в вас влюбляюсь!

Тут он снова посерьезнел, сел более-менее по-королевски и уставился на Энрику с хорошо разыгранной тоской во взгляде:

— Видите ли, я предпочитаю влюбляться в тех, на ком женюсь. Потому что женюсь, понимаете? Брак без любви для меня отвратителен. Поэтому я безутешен. А вы, фрау Маззарини, скажите, вы в меня влюбляетесь?

Некоторое время Энрика размышляла, потом вспомнила наставление Сесилии: «отвечайте честно».

— Нет, ваше величество. Пока я ничего такого не чувствую.

— Не страшно, — улыбнулся Торстен. — Моей огромной любви хватит нам двоим с головой. Апельсин хочешь?

Столик возле трона, с расположенными на нем ярко-оранжевыми фруктами, Энрика заметила только сейчас, до сих пор все ее внимание было приковано к жениху. В желудке заурчало. Суп, приготовленный доброй Евой, остался в далеком прошлом.

— Не откажусь, ваше величество.

— Так подойди и возьми.

Торстен поманил ее апельсином. Жест вышел до такой степени дурацким, что Энрика и не подумала нервничать. Фыркнула и подошла к трону. Торстен наклонился вперед, протягивая апельсин. Энрика подняла руку, коснулась прохладной кожицы.

— Взяла, — благоговейно прошептал Торстен. — Какая молодец… Что ж, фрау Маззарини, не смею больше вас смущать. Однако… Однако какая же вы красавица! Безумно жаль, что у нас осталось столь мало времени. Ах, если бы мы познакомились хотя бы месяц назад! Быть может, еще не поздно… Ах, нет, нет, когда переигрываешь в последний момент, вечно сплошные неприятности. Решено. — Он махнул рукой. — Ступайте, фрау Маззарини. Слуги знают, что делать. Вас накормят, напоят, помоют, причешут — все, что угодно. Церемония бракосочетания начнется в десять вечера, пройдет здесь. Это займет где-то полчаса, после чего мы сможем с вами осуществить свою любовь. Ну, слиться в порыве страсти…

— Я понимаю, о чем вы, ваше величество, — морщась, сказала Энрика.

— Неужто? Вы имели подобный опыт в прошлом? Это бы многое осложнило… Я, видите ли, не хочу рисковать заразиться…

— Нет у меня никакого опыта!

— И совершенно нечего здесь стыдиться! Вы — благочестивая, мудрая девушка, а я буду с вами предельно нежен и постараюсь доставить райское наслаждение. Поверьте, уж я-то умею делать языком всякие штучки. Да и не только языком, фрау Маззарини! До одиннадцати вечера, правда, особо не разгуляешься, но я прямо сейчас начну разрабатывать программу-минимум…

— До одиннадцати? — уточнила Энрика.

— Что? А, ну да. В одиннадцать, там… Ну, там, начнется всякое-разное, связанное с Новым годом. В общем, скукотень, не забивайте голову. Все, фрау Маззарини, прошу, оставьте меня, я должен разработать сверхудовлетворительную программу-минимум, берущую во внимание ваши анатомические особенности и изначальную холодность в отношении меня. Пожалуй… Пожалуй, мне понадобится одно снадобье… Нет — вам понадобится снадобье…

Торстен бормотал, стуча пальцами по подлокотнику трона, и, кажется, совершенно перестал замечать Энрику. Она поклонилась, сделала шаг назад, развернулась и пошла к выходу. Ощущения от знакомства с женихом остались, мягко говоря, смешанные.

«Что ж, — подумала Энрика, — по крайней мере, он не умственно отсталый и не подонок вроде Гиацинто. Ну, а кроме того, он — король. Это ведь тоже немаловажный плюс, так?»

В двух шагах от двери Энрика поняла, что сегодня, уже через несколько часов, ей придется вступить в связь с мужчиной… Вот с этим мужчиной! Который сидит и разрабатывает какую-то программу-минимум.

— Поверь, — пискнул из рукава платья шарик, с которым Энрика так и не решилась расстаться, — то, что он разрабатывает программу, — это хорошо. Мужик опытный и заботливый.

— Да? — с сомнением спросила Энрика и тут же обернулась. Но Торстен уже ничего не видел и не слышал. Достав откуда-то блокнот, он, высунув язык и осуществляя им в воздухе таинственные движения, что-то быстро записывал или даже зарисовывал.

— А когда я тебе врал? — возмутился шарик.

— Всегда.

— То было другое. Сейчас я за тебя радуюсь.

«Это плохо, — подумала Энрика, пока дверь перед нею открывалась. — Это очень-очень плохо…»

Сесилия подскочила к госпоже, взяла ее под руку и заглянула в глаза, увлекая за собой по коридору.

— Ну как, госпожа Маззарини? Вам удалось понравиться его величеству?

— Что? — Энрика посмотрела на нее с удивлением. — Понрав… А, да, удалось. — Она махнула рукой. — Слушай, Сесилия, а что будет в одиннадцать часов?

Сесилия отвела взгляд.

— Ну… Много всего. Начнется празднование Нового года… Впрочем, мне то неведомо. Мое дело — услужить вам. О, я вижу, его величество подарил вам апельсин? Это очень хорошо. Апельсин — знак высочайшего расположения. Вам, должно быть, удалось действительно очень его расположить, госпожа Маззарини. Примите мои поздравления. Теперь давайте переоденемся и пообедаем.

— Переоденемся? — удивилась Энрика. — Опять?

Сесилия тихо засмеялась.

— Ох, простите, я ведь не объяснила… Да, конечно. Сейчас на вас — платье для торжественного приема. Обедать вы будете в одном из повседневных платьев. А еще потом будет свадебное. Ну и после свадьбы я вас переодену в ночную рубашку, а затем настанет черед жертв… Э… Праздничного платья. Впрочем, наверное, дозволят надеть это же. Что вы делаете? Ах, не утруждайтесь, дайте я! Я и шкурки в карман передника сложу.

Сесилия отобрала у Энрики апельсин, который та начала бездумно освобождать от кожуры, и быстренько очистила.

— Вот, кушайте, пожалуйста!

Энрика разделила апельсин на две части и одну протянула Сесилии. Та, приняв дар, как-то странно посмотрела на Энрику и будто всхлипнула.

— Вы так добры, госпожа Маззарини… Обычно-то все нос дерут, а вы — вы другая.

Не найдясь с ответом, Энрика ограничилась тем, что дружески коснулась локтя служанки. На душе немного потеплело. Пусть жених у нее не идеальный, но хоть верная подруга будет. К Сесилии Энрика проникалась все большим доверием.

Переодевшись в повседневное платье, не отличающееся пышностью, а, напротив, весьма компактно облегающее фигуру, Энрика покрутилась перед зеркалом, наслаждаясь переливами гладкой, будто на основе воды сделанной ткани, и обернулась к пригорюнившейся на стуле Сесилии:

— Могу я просить об одной услуге?

— Все, что угодно, Энрика! — встрепенулась служанка. — И не просить, а приказывать.

— Я все же попрошу… Скажи, ты знаешь, где находится сейчас Нильс? Нильс Альтерман?

Сесилия дрогнула, но ответила сразу, прямо глядя в глаза:

— Конечно. Он в королевских казематах, прямо под этим замком. — Для верности Сесилия топнула ногой по полу. — Ждет приговора и казни.

Энрика кивнула, бросила еще один взгляд в зеркало и решилась:

— Можешь провести меня к нему?

Сесилия лишилась дара речи. Смотрела на госпожу, широко раскрыв глаза и рот. Глазами то и дело хлопала.

— А что? — удивилась Энрика. — Он ведь не опасен, раз заперт, да?

— Зачем вам это? — сказала, наконец, Сесилия. — Казематы — мрачное и холодное место, совсем не подходящее юной принцессе вроде вас.

— Я там жить не буду. Просто хочу повидать Нильса Альтермана и переброситься с ним парой слов.

Сесилия впала в глубокую задумчивость. Настолько глубокую, что съежилась и стала покусывать лакированную спинку стула, на котором сидела. Энрика не менее напряженно думала, намекнуть ли служанке на ее конфуз. Сама ведь в панику впадет, когда увидит, что натворила.

— Э… Сесилия?

— Да! Ох… Ой, что я натворила! — Сесилия схватилась за голову, увидев царапины от зубов на гладкой поверхности.

— Да ничего, ерунда. Так что там с Нильсом?

Сесилия вздохнула, пытаясь сесть так, чтобы спрятать царапины:

— Формально всем велено исполнять любую вашу прихоть в рамках закона и замка. Казематы в замке, а закон не запрещает видеться с заключенными. Так что — да, я могу вас провести… Но…

— А зачем нам «но»? — улыбнулась Энрика.

Сесилия робко улыбнулась в ответ:

— А и правда. «Но» нам совершенно ни к чему.

* * *

«Интересно, — думал Нильс, — где сейчас Энрика?»

Он пытался вспомнить, во сколько начинается конкурс. Кажется, в десять. Сейчас же… Чувство времени у Нильса всегда было отличным, но он уже привык ко времени Вирту, и сейчас не мог сориентироваться. Если представить, что он в Вирту, то, получается… Шесть! Шесть утра, даже, пожалуй, минут пятнадцать седьмого. Ну а в Ластере, выходит, как раз седьмой час вечера. Как же болят руки… Как холодно ногам…

Не отвлекаться! Думай о приятном, о чем-нибудь хорошем. Так, вот, например, мама. Милая мама… Но какой яростью пылал ее взгляд во время последней встречи! И она, и отец отреклись от сына, защищая девчонку, которую впервые увидели. Ну не безумие ли? А Энрика сейчас, вероятно, спит, набирается сил перед концертом. Ей ведь тоже выдалась бессонная ночь…

Да почему же я снова думаю о ней?!

Нильс застонал, когда браслеты врезались в запястья, и приподнялся на потерявших всякую чувствительность ногах. Открыл измученные глаза и увидел в трепетном свете трех свечей, вставленных в медный канделябр, Энрику Маззарини.

Она стояла, одетая в красивое платье, с расчесанными волосами, сливающимися с темнотой вокруг. Лицо ее выражало скорбь и сочувствие. Как будто ангел небесный спустился и смотрит на страдания смертных.

— Бред, — прохрипел Нильс. — Я схожу с ума.

— И вы этого вполне себе заслуживаете, синьор Альтерман! — заявила Энрика. — Зачем вы так со мной? Неужели нельзя было хотя бы на конкурсе дать выступить? Потом бы убили, ладно, я бы хоть родителям денег оставила. А вы…

Энрика всхлипнула и отвернулась. По повадке, по голосу, по едва уловимому запаху Нильс понял, что это не бред. Перед ним действительно стояла Энрика Маззарини. Но почему? Как?

Он был не в том положении, чтобы задавать вопросы, поэтому счел правильным отвечать. Энрика никогда не умела толком держать язык за зубами. Если уж она стоит здесь, такая чистая и красивая, то не упустит случая похвалиться.

— Я исполнял приказ и волю Дио, — сказал Нильс. — Соблюдал закон. Да и вам бы следовало заниматься тем же самым. Мы выбираем себе место по вкусу и живем там, принимая порядок. А если порядок нам противен, лучше уйти.

— Уйти! — Энрика топнула ногой, махнула канделябром, и свечи заискрили. — Логика труса! Настоящий боец хотя бы постарается все изменить! Сделать правила — правильными.

— Настоящий боец, — усмехнулся Нильс. — И что же делает этот настоящий боец, когда у него не получается? Пищит, что он — беззащитная девушка, и бежит, куда глаза глядят, ища помощи и защиты у всех, у кого следует и не следует?

Энрика покраснела. Стыд, гнев переполнили ее, а Нильсу вдруг стало смешно.

— Знаешь, — сказал он, — а ведь это ты — в цепях. Я свободен, потому что принимаю смерть, как должное, сделав все возможное для спасения своей души. А ты… Ты так и будешь всю жизнь метаться, бегать, не зная, что тебе нужно на самом деле, ради чего ты готова отдать жизнь. А цепи будут все тяжелее. С каждым годом они будут тянуть тебя к земле все сильнее. Допустим, сейчас ты выкрутишься. И вместо одной беды взвалишь на плечи десять поменьше. Начнешь суетиться между ними, ища способа облегчить жизнь, и увязнешь глубже. У тебя не останется ничего, Энрика. Ты могла стать великой, могла стать легендой, встретив меня в Вирту, играя свою безумную мелодию, и приняв смерть, как должную награду. Но ты выбрала трусость и бегство. Ты оправдала себя заботой о семье. Поверь, я оказывал тебе услугу, не позволяя выступить на конкурсе. Потому что ты бы не смогла победить.

— Замолчи! — Энрика пнула по решетке. — Хватит говорить мне всякие гадости. Ты… Ты портишь мне праздник!

— Праздник? — Нильс приподнял бровь.

— Да, праздник! — Энрика вздернула нос. — Представь себе, здесь я нашла свою судьбу!

— О, — кивнул Нильс. — Поздравляю.

— Даже не спросишь, какую?

— А тебе этого хочется?

— Я выхожу замуж за прекрасного принца!

Всем весом Нильс повис на цепях, когда подогнулись ноги. Чего-чего, а такого он не ожидал.

— Постой, — пробормотал он. — За принца? Торстен Класен, так? Сегодня?!

— Конечно, сегодня, — кивнула Энрика. — Его величество, видимо, прослышал о моей беде и твердо решил помочь. Он влюблен в меня, представь себе! Вот так!

Должно быть, она едва удержалась, чтобы не показать ему язык, но Нильс не обращал внимания на злорадные интонации. Он думал. Вскинул голову, огляделся.

— Так значит, я в королевских казематах, — пробормотал он. — Ну да, ну да… Надо было догадаться. Проклятье. Я-то думал, хуже, чем есть, уже не бывает.

Зарычав, Нильс ударил затылком по каменной стене, но тут же успокоился. Уж он-то точно ничего не может сделать. Так чего ради тогда терзаться?

Энрика смотрела на него с жалостью. Бедная дурочка, думает, он о себе печется.

— Адам Ханн просил меня этого не делать, — сказала Энрика, — но я все же рискну. Когда мы с его величеством сочетаемся браком, я попрошу его сохранить вам жизнь.

Нильс захохотал, и Энрике пришлось повысить голос, чтобы он ее услышал:

— Вас освободят и вернут обратно в Вирту, синьор Альтерман! А вы в обмен пообещайте, что никогда не будете меня преследовать! Ну? Обещаете?

Нильс покачал головой, жалея, что не может толком осушить слезы, выступившие от смеха.

— Как… Как вы добры, синьорита Маззарини, будущая фрау Класен. Чем же я удостоился такой чести?

— Не поверите! — пискнул чей-то голосок. — Эта дурында считает, что у каждого в глубине души есть что-то хорошее!

Нильс с интересом посмотрел на карман платья Энрики, откуда, кажется, раздался голосок.

— Мой заклятый друг, — вздохнула Энрика и продемонстрировала Нильсу маленький шарик. — Постоянно издевается и пытается меня убить. У него есть что-то общее с вами, герр Альтерман.

— Энрика! — Нильс подался вперед, натягивая цепи. — Ты — сказочно везучая девчонка. Но включи, наконец, мозги! Оглянись, подумай, это все не просто так! Почему ты здесь? С чего Вдовствующий Принц решил на тебе жениться? Никто здесь не хочет тебя спасать, Энрика! Твое везение вывело тебя в пасть дракону, и если ты прямо сейчас…

— Вы просто злитесь, герр Альтерман, — перебила его Энрика. — Злитесь, что теперь вы — в цепях, а я — свободна. Что вам грозит смерть, а передо мной — светлое будущее…

— Да не светлое это будущее, а пламя в глотке дракона! — закричал Нильс. — Найди Старика, спроси его, что происходит с принцессами Ластера. Только он расскажет тебе правду, если его до сих пор не сжили со свету.

Энрика закрыла глаза и вздохнула, так наигранно и демонстративно, что Нильсу захотелось ее ударить.

— Вы несете ерунду, герр Альтерман. Но даже если вы говорите правду… Объясните, зачем вам выручать меня из этой скверной ситуации? Чтобы самому убить?

И этот простой вопрос опрокинул Нильса в бездну. Он думал, глядя в пол перед собой, а Энрика ждала ответа. Наверное, ей важен был ответ. Как и ему.

— Я не хочу тебя убивать, — сказал Нильс. — Я выполнял долг, будучи палачом. Но теперь я не палач. Теперь я — заключенный. Приговоренный к смерти. А значит, имею, наконец, право быть самим собой. Я хочу, чтобы ты жила, Энрика. Жила и играла свою сумасшедшую музыку. Но если ни Вирту, ни Ластер не могут тебя принять, быть может, ты найдешь свое счастье где-нибудь в другом месте. Мир огромен, ты — везуча и хорошо умеешь бегать. Так беги же. Изловчись, вывернись и — беги…

Помолчав, Энрика сказала:

— Так это и есть настоящий вы, герр Альтерман? Тот, кто хочет, чтобы я жила и играла, чтобы нашла свое счастье?

— Но при всем желании, — ответил Нильс, — я ничем не смогу тебе в этом помочь. Кроме одного совета: разыщи Старика. Спроси его о принцессах Ластера. Мне ты не поверишь, но загляни ему в глаза, и ты поймешь, что он говорит правду.

Энрика, вздохнув, переложила канделябр из одной руки в другую и повернулась, собираясь уходить.

— Я исполню свое обещание, герр Альтерман. Попрошу его величество о вашем освобождении. Понимаю, что вы сошли с ума, но все-таки верю, что вы умеете быть верным слову. Пообещайте, что не тронете меня!

Нильс, сколь мог, пожал плечами:

— Обещаю, — равнодушно сказал он. — Если меня освободят по твоему слову, я обещаю забыть о твоем существовании и никогда не преследовать. Да и с чего бы? Ты будешь замужней, без черной метки, кроме того — в Ластере. Я тебя больше и не увижу. Это легкое обещание, Энрика. Я его сдержу.

Не сказав больше ни слова, Энрика ушла, и холодная тьма окутала Нильса. Он закрыл глаза. Никакой разницы. Тьма внутри, тьма снаружи. Но внутри все-таки оставалась Энрика. В простом пальто, повязывающая ему алый шарфик. «Праздник ведь, — улыбнулась она. — С Новым годом! — и тут же помрачнела: — Завтра не станет Энрики Маззарини…»

— Нет, — прошептал Нильс, покачивая головой в безответной глухой темноте. — Нет, Рика. Уже сегодня…

Глава 15

Стол ломился от великолепных блюд. Жареное мясо, невероятные соусы и салаты, икра, двадцать сортов сыра, один вкуснее другого. Энрика мрачно жевала один кусочек сыра уже минут пять. Стоящая рядом Сесилия отважилась поинтересоваться:

— Быть может, госпожа Маззарини, вам хочется чего-то другого?

«Еще бы! — хотелось воскликнуть Энрике. — Совсем другого! Но у вас такого нету».

— Нет, спасибо, — вздохнула Энрика. — Просто что-то аппетит пропал.

Апельсин, кусочек сыра… Вот и все, голоду конец. А из головы не идет этот обезумевший Альтерман со своими дурацкими пророчествами.

Энрика оглядела помещение столовой. Большое, как и все в замке Класена. Вдоль стен застыли слуги, готовые по мановению пальца убирать одни блюда и ставить другие. Люстра горит сотней свечей, а за огромными окнами уже темно. Энрика бросила взгляд на часы, висящие над выходом из столовой. Они как раз заскрипели, напряглись и выдали один удар. Половина восьмого…

— Быть может, вам угодно десерт? — спросила Сесилия.

— Быть может, — рассеянно отозвалась Энрика.

Как ветер, налетели слуги, стол перед Энрикой опустел, но не прошло и секунды — появилась тарелка с чем-то красным, колышущимся и прозрачным.

— Что это? — Энрика потыкала упругий десерт ложечкой.

— Всего лишь желе, госпожа Маззарини. Сладкое, попробуйте.

Попробовала. Сладкое. Но от склизкого ощущения во рту стало тошно, и Энрика положила ложечку.

— Спасибо вам всем, — поклонилась она опешившим слугам, встав из-за стола. — Но я правда ничего больше не хочу.

Сесилия, взяв госпожу под руку, повела ее обратно в покои. Но до покоев они не дошли. В очередном зале Энрика остановилась у окна и спросила, глядя на редкие огонечки далекого Ластера:

— Скажи, Сесилия, а ты знаешь в замке кого-нибудь, кого называют Стариком?

Энрике показалось, будто служанка шепотом произнесла очень нехорошее слово. Вернее, даже два. Нехорошее выражение, из таких, которыми перебрасывались в Вирту пьяные мужики давным-давно, до того как Фабиано всех «спас» своими диоугодными речами и деяниями.

— Госпожа Энрика Маззарини, — сказала служанка, придя в себя, — а хотите медведя посмотреть?

— Кого? — повернула к ней голову Энрика. — Медведя?

— Ну да. Зверь такой, знаете? Большой, мохнатый. Р-р-р-р-р! — Сесилия подняла руки, скрючив пальцы наподобие когтей, и принялась раскачиваться, изображая медведя. Энрика рассмеялась:

— И зачем мне смотреть медведя?

— Так он же пляшет смешно, — объяснила Сесилия, опустив руки. — Под скрипочку.

«Под скрипочку!» Сердце Энрики нехорошо екнуло. Вспомнилась забытая в коттеджике скрипка Тристана Лилиенталя.

— Медведь? — мрачно переспросила она. — Под скрипочку? А если ему надоест? Поразорвет ведь всех.

— Так он же на цепях, — удивилась в ответ Сесилия.

Теперь вспомнился Нильс. И все уловки Сесилии пропали втуне.

— Ты мне зубы не заговаривай! — погрозила пальцем Энрика. — Есть тут такой — Старик?

— Да мало ли стариков в замке? — заулыбалась служанка. — Тьмущая тьма. Взять хоть герра Гуггенбергера. Хотите с ним поговорить?

Вспомнив злобного человека с мертвым лицом, Энрика дернула плечами:

— Нет, спасибо, с ним я уже говорила. Мне нужен тот, кого называют Стариком. Ты ведь поняла, о ком я? Ну? Как его зовут?

— Лоренс, — буркнула служанка в сторону. Закрутила головой, не подслушивает ли кто, но в зале они стояли одни. — Лоренс Берглер.

Берглер… Несколько секунд понадобилось Энрике, чтобы вспомнить фамилию. Ту фамилию, написанную под золотой скрипкой: «Принцесса Леонор Берглер».

— Он — родственник?

Сесилия кивнула и, вздохнув, шагнула в полымя:

— Отец.

* * *

— А ну, пошел вон, поганый недоносок! — раздался из-за двери дребезжащий старческий голос. — Сколько раз повторять? Ни одной рожи видеть не хочу! Будь ты проклят, Адам Ханн! Будь ты проклят! Это твое черное сердце навлекло такую участь на мою прекрасную Леонор!

Сесилия посмотрела на Энрику:

— Вот так он всегда. Кричит, ругается. Только еду берет, да с его величеством иногда разговаривает. В последнее время даже убираться у себя запретил.

К убежищу Старика они пробирались долго, но Энрика наконец начала осваиваться в замке и сообразила, где оно находится, по расположению окон и виду из них. Кажется, Лоренс Берглер обитал в маленькой башенке, причудливым клычком торчащей из тела башни покрупнее.

— Уйдем? — предложила Сесилия.

Энрика вместо ответа решительно постучала в простую деревянную дверь.

— Ты не слышал моих слов, Адам Ханн? — крикнул Старик. — Уходи! Уходи, или я вызову стражу!

— Герр Берглер, — заговорила Энрика. — Здесь нет Адама Ханна, он, верно, давно ушел.

— И уборка мне не нужна! — не растерялся Старик. — Оставьте меня в моем горе!

— Меня зовут Энрика Маззарини, герр Берглер. Я сегодня собираюсь выйти замуж за Торстена Класена. И один человек мне посоветовал поговорить на эту тему с вами.

За дверью стало тихо, и Энрика, расценив это как минимум за поощрение, продолжила:

— Он сказал, что вы можете рассказать мне что-то о принцессах Ластера. Я точно не знаю, о чем это, но…

Дверь распахнулась, и Энрика вскрикнула. На пороге стоял низенький, всего-то до груди ей ростом, сгорбленный старикашка. Длинная седая борода, зачем-то завязанная узлом, заканчивалась ниже коленей, а желтоватые злые глазки смотрели из гривы давно нечесаных и нестриженных волос. В густых усах обнаружился разрыв, напоминающий рот, и сухо произнес:

— Заходи.

Потом глазки скользнули на переминающуюся с ноги на ногу Сесилию, и Берглер добавил:

— И ты. Только убираться не вздумай.

— Больно надо, — проворчала Сесилия, вслед за Энрикой переступая порог обиталища Старика. — Я, вообще-то, не ваша служанка.

— Знаю я вашу дурную породу, — проворчал Берглер, закрывая дверь. — Хлебом не корми — дай поубираться. Увижу — по голове палкой получишь. Сядь вон туда, у окошка, и сиди!

Энрика осматривалась. Комнатка, в которой она оказалась, бардаком напоминала дом колдуна Аргенто Боселли. Только не было здесь ни ароматных травок, ни пузырьков со всякими загадочными снадобьями. Одни бумаги, бумаги, бесконечными грудами, кипами громоздящиеся везде и всюду. На столе, который на первый взгляд являл собой просто еще одну гору бумаг, еще можно было увидеть карандаши, перья и разные загадочные инструменты, назначения которых Энрика не знала.

У окна, где устроилась Сесилия, стоял телескоп. Вот еще вещица из сказки! Энрике тут же захотелось в него посмотреть, но она напомнила себе, что пришла не за этим. Степенно обошла комнату, выглянула в другое окно, подняла взгляд вверх. Отсюда виднелась верхушка большой башни — совсем рядом, только руку протяни. С нее свешивались ранее не замеченные полосы из металла, которые казались одновременно гибкими и твердыми.

— Сколько прошу — переставьте вертушку на другую башню, — проворчал Берглер, заметив, куда смотрит Энрика.

— А что это? — спросила она.

— Вертушка, говорят же.

«Вертушками» в Вирту называли простенькие бумажные игрушки, которые раскручивались, если с ними бежать, лучше против ветра. Если это и была вертушка, то она даже на ветру вертеться не торопилась. Да и какая огромная! Сколько ж у нее этих лопастей? Отсюда только две видно.

— Важную область неба, между прочим, закрывает, — пожаловался Берглер. — Ну ладно, говори, зачем пришла!

Энрика отвела взгляд от окна.

— Видите ли, герр Берглер, один человек, которого скоро казнят, сказал мне разыскать вас и спросить о том, что происходит с принцессами Ластера. Скорее всего этот человек безумен…

— Безусловно безумен, — фыркнул Берглер. — Любой нормальный человек сам знает. Вы что, фройляйн, с неба свалились?

— Вот почти, — закивала Энрика. — Я из города Вирту, а про Ластер впервые услышала сегодня, когда в нем оказалась. А что такое «фройляйн»?

Старик снова фыркнул, и ответила Сесилия:

— Герр Берглер из очень древнего рода и употребляет иногда слова, о которых теперь мало кто помнит. Фройляйн — так раньше называли молодых незамужних девушек. Это… Ну, такое, ласковое название.

— Прекрасное название, — проворчал Берглер. — Ума не приложу, чем оно всем так не угодило. Как теперь отличить в обращении замужнюю от незамужней?

— Не всем приятно зваться фройляйн, когда возраст переходит за определенную цифру, — сказала Сесилия. — Обращение «фрау» всех уравновесило.

— Все бы вам равновеситься, да на правду глаза закрывать, — махнул рукой Берглер. Он уже копался в бумагах, будто позабыл про гостей и говорил сам с собой. — Сегодня ночью я жду, что одна интересная звездочка выйдет из тени планеты…

Без всякого перехода он сорвался с места, подбежал к окну, заставив Энрику отпрыгнуть, и потряс кулаками:

— Но ее скроет от меня эта проклятая вертушка! — Берглер упал на колени, всхлипнул и добавил уже спокойнее: — Я назвал ее Леонор…

— Герр Берглер, — наклонилась над ним Энрика. — Я, наверное, смогу попросить его величество переставить эту самую «вертушку». Но для начала — расскажите мне о принцессах.

Берглер поднял на нее взгляд внезапно расширившихся глаз.

— Так ты правда ничего не знаешь, — прошептал он. — О, глупое дитя, пошедшее на страшную жертву, даже не ведая о том! Слушай же. Слушай, Энрика Маззарини из города Вирту!

* * *

На этот раз Нильс вовсе не хотел открывать глаза. Слух прекрасно заменил ему зрение. Вот по полу гулко простучали туфли, вот что-то, напоминающее на слух перепуганную до смерти восемнадцатилетнюю девчонку, врезалось в решетку и завопило исполненным ужаса голосом:

— Меня скормят дракону!

— Нет, — сказал Нильс. — Тут, верно, какая-то ошибка. Тебя ждет впереди райское наслаждение, прогулки по радуге с пони, ковер-самолет…

— Нильс! — Она что, топает на него ногой? Какая прелесть. — В одиннадцать меня отдадут на съедение дракону! Что мне делать?

Нильс открыл глаза. Из трех свечей от стремительного бега погасли две, и лицо Энрики, как бледная маска, выступало из темноты. В зрачках, расширившихся от ужаса пополам с темнотой, отражался пляшущий огонек. И эти глаза смотрели с мольбой, способной растопить сердце ледяного великана.

— А от меня-то ты чего хочешь? — спросил Нильс.

— Ну помощи же! — Казалось, будь ее воля, она просочилась бы внутрь камеры сквозь решетку. Даже попыталась, плечом.

— Помощи? — переспросил Нильс. — От меня? Палача? Энрика, ты, кажется, не в себе.

— Само по себе, я не в собой, — всхлипнула она, путая от волнения слова. — Но я не хочу есть дракона!

— Тогда он тебя съест, только и всего.

Энрика завизжала и пнула решетку:

— Ты! Ты ведь понимаешь, что я хочу сказать, но все равно издеваешься! За что же ты столько злой?!

— За грехи, — вздохнул Нильс. — Ладно. Прости, больше не буду. А ты успокойся. Подыши глубоко, расслабься. И начинай думать. Из замка тебе просто так не выбраться…

— Одной, да? — Теперь Энрика пыталась просунуть голову между двух прутов. — А с тобой — получится, да?

— Предположим, — кивнул осторожно Нильс. — Но я, как видишь, в цепях и за решеткой…

— Надо раздобыть ключ! Да? Всего лишь ключ, и ты свободен! Где ключ, ты знаешь?

— Рика…

— Перестань меня отговаривать! Я все сделаю? Ну? Ключ принц носит на шее? Я соблазню его и заставлю раздеться, а потом схвачу ключ…

— Рика! — рявкнул Нильс так, что Энрику отбросило к противоположной стене коридора. — Замолчи ты хоть ненадолго! Если ты в таком состоянии попытаешься соблазнить Торстена, тебя точно не отдадут дракону. Оставят взамен шутов и пляшущих медведей.

— Но ключ, — всхлипнула Энрика.

— Я понятия не имею, где ключ. Должно быть, у начальника караула, или у дежурного. Тебе этот ключ точно не достать. Мы не в сказке, Рика. Мы — в заднице. Чувствуешь отличие?

— Чувствую, — шмыгнула носом Энрика. — Воняет противнее.

— Представляю, как завоняет, когда ты увидишь дракона…

— Прекрати-и-и-и-и!!!

Нильс, закрыв глаза, переждал истерику. Когда Энрика остановилась вдохнуть воздуха, тут же начал говорить:

— Ладно, слушай, что я могу тебе посоветовать. Если с прошлого года ничего не изменилось, то во время свадебной церемонии на тебя наденут корону. На этой короне, в самой ее середине, находится большой рубин. Он волшебный. Когда будет нужно, его повернут по часовой стрелке, и ты окажешься на Жертвенном Уступе.

— Жертвенном Уступе, — повторила Энрика. — Там меня и съедят?

— Точно. Уступ расположен таким образом, что выбраться сама ты с него не сумеешь. Если ничем не запасешься заранее, конечно. Поэтому сделай так. Раздобудь веревку… Хотя, нет, веревка тебе не поможет, там рядом ни деревца. Возьми пару крепких, широких ножей. Их можно втыкать в снег и так вскарабкаться. Как выберешься, беги налево, там найдешь тропинку. Она приведет тебя в заброшенную сторожку. Внутри — постучишь по полу — есть подполье с оружием. Прыгай туда, закрывайся, не трогай оружие.

Энрика внимательно слушала и кивала, а когда Нильс замолчал, впервые с начала разговора задумалась.

— Не поняла одного, — сказала она почти спокойным голосом, — а в какой момент появишься ты?

— Ни в какой.

— Как?! Постой… А что мне делать в этом подполье?

— Ничего. Дрожать от холода и страха, слушать, как дракон разносит город, ждать полуночи. Вернуться в Вирту с кольцом на пальце. Кажется, все.

Снова тишина. Раскрыв рот, смотрит на него. Отчего-то кровь прилила к лицу, и Нильс почувствовал, что краснеет. Попытался отвернуться, но куда тут отвернешься.

— Давай, — хрипло сказал он. — Ты везучая. Сумеешь.

— А как ты спас ту девушку? Арианну?

Настал черед Нильса молчать и думать. Он думал долго, борясь с желанием отделаться грубой отповедью. С чего бы эта пигалица собралась лезть к нему в душу? Она и так там занимает слишком уж много места. Но рассказать отчего-то хотелось.

— Выспросил место, — глухо начал он, — пришел туда засветло, ждал. Когда настало время, подошел к краю утеса и сбросил вниз веревку. Сказал, кто я, и что задумал. Она не сразу согласилась. Плакала и умоляла уйти, чтобы не искушать. Она-то знала, куда и зачем ее отдают. Ее родители получили за нее огромные деньги, смогли прокормить и выучить троих младших. Поэтому она до последнего просила меня уйти. Я не ушел. И она сдалась. Мы укрылись в сторожке, так же, как я и сказал. Мы слышали, как гибнет в огне город. Слышали единственное слово, которое проревел дракон, возвращаясь в логово: «Завтра!» И все.

— А утром, — прошептала Энрика, — она тебя сдала и сдалась сама? Вот дрянь!

«Не смей так про нее говорить!» — хотел возмутиться Нильс, но язык его не послушался. А потом и до головы дошло, что где-то в глубине души он хочет, чтобы Энрика продолжала.

— Почему дрянь? — спросил он. — Она ведь была права. Это я сделал глупость.

— Спасти человеческую жизнь — не глупость, — уверенно сказала Энрика.

— Ценой десятков других жизней…

— Не твоя вина, что все эти люди согласились жить за чужой счет. Невинные горожане? Ха! Эти невинные горожане каждый год умоляют Дио, чтобы кто-то за них умер! Сколько так будет продолжаться? Вечность? Когда количество жертв превысит число жителей Ластера?

— Дракона пытались убить, но это бесполезно, — возражал Нильс. — Другого выбора просто нет. Либо одна жертва в год, либо — смерть всем.

— Так значит, смерть всем!

Нильс смотрел в ее злые и отчаянные глаза и отказывался понимать. Энрика снизошла до объяснений:

— Представь, что этот дракон налетел бы на Вирту. Что, стали бы ему незнакомок скармливать?

Нильс представил дракона в Вирту — это было довольно-таки легко. Но вот остальное…

— То-то, — сказала Энрика. — Вышли бы все вместе — и погибли, раз судьба такая. Ни один человек не должен жертвовать собой ради других, если на то нет его личного желания. И ты не будешь!

— На то есть мое личное желание, — сказал Нильс. — А ты без толку тратишь время.

— И правда, — спохватилась Энрика и взяла прислоненный к решетке канделябр. — Я пойду искать корону и ножи. И все это время я буду думать, как тебя спасти. Я придумаю, слышишь! — Она погрозила канделябром.

— Рика…

— Мы уйдем отсюда вместе, либо никак!

— Рика! Что у тебя с головой? Не надо красть корону. Не надо спасать меня — это невозможно. Просто дождись церемонии, дождись, пока тебя отправят на Жертвенный Уступ, и выбирайся. Для этого тебе понадобятся ножи, сила, мозг и немного удачи. Не делай больше ничего.

— Но я сделаю!

— Но если ты каким-то чудом меня отсюда вытащишь, ты вытащишь палача. И когда мы вернемся в Вирту, если ты будешь незамужней, я отрублю тебе голову.

Вот интересно, она вообще задумалась над ответом? Такое ощущение, будто сразу же ляпнула:

— Ну и пусть. Лучше ты, чем дракон. Ты хотя бы человек. А я своих не бросаю!

Когда она ушла и унесла с собой свет, Нильс покачал головой.

— Это конец, — сказал он в темноту перед собой. — Что эта бестолочь сейчас там натворит…

* * *

— Корона, — говорила Энрика, шагая по коридору первого этажа, как хозяйка. Сесилия семенила за ней, сжимая погасший канделябр.

— Простите, госпожа фрау Энрика Маззарини, вы, кажется, изволили молвить «корона»?

— Именно! Где хранится моя будущая корона?

— Зачем вам?

— Померить.

— Но вы вдосталь намеритесь на репетиции, до нее меньше часа!

Энрика остановилась в том самом зале, где оказалась, едва попав в замок. Кое-что тут изменилось. Посреди зала вознеслась гигантская ель, украшенная разноцветными шарами и лентами. Вокруг суетились слуги с длинными шестами, развешивая украшения на верхних ветвях.

Верхушку ели украшала серебряная звезда, поблескивающая в свете люстры. Энрика перехватила такой же блестящий взгляд Сесилии, прикованный к этой звезде, и спросила:

— А ты? — Сесилия вздрогнула, и Энрика улыбнулась ей: — Хочешь померить корону?

— Я?! — Сесилия попятилась. — Помилуйте… Это ведь… Немыслимо!

— Это ведь не ответ. Ты либо хочешь померить корону, либо нет. Если хочешь — давай найдем. Это будет наш с тобой маленький секретик!

Сесилия колебалась, но колебания ее были чисто морального характера. Она ведь не знала, наверное, что представляет собой корона на самом деле.

— Ну… Хорошо, госпожа Энрика, — сдалась Сесилия. — Но только корона хранится у Волькера Гуггенбергера, колдуна. Не знаю, почему…

«Вот и не нужно тебе знать», — подумала довольная Энрика, а вслух сказала:

— Веди!

Сесилия привела ее в мрачную и неосвещенную часть замка. Пришлось даже снова зажигать свечи в канделябре. Сердце Энрики колотилось все чаще. Черные, затянутые паутиной стены говорили, что надо бы замедлить шаг, а лучше вовсе повернуть назад. А тикающие в голове часы, напротив, подгоняли. Сесилия же, кажется, вовсе не чувствовала страха. Скакала себе, напевая под нос песенку.

Остановились у обитой ржавыми полосами железа двери. Энрика в замешательстве уставилась на замочную скважину и хотела было начать что-то о ключах, но Сесилия, не долго думая, постучала.

— Кто?! — донеслось с той стороны.

— Госпожа Энрика Маззарини и ее смиренная служанка Сесилия!

— Ты что творишь? — зашипела Энрика, которой почему-то и в голову не приходило, что колдун окажется у себя. Вот и как теперь выкручиваться?

Однако выкручиваться Сесилия не собиралась. Лишь только герр Гуггенбергер открыл дверь и предстал перед девушками на пороге во всей своей худощавой высокой мертвенности, служанка сделала реверанс и заявила:

— Госпожа Маззарини всем сердцем желает, чтобы я померила ее корону.

Казалось, это невозможно, но безжизненное лицо Гуггенбергера тронула гримаса удивления.

— Чего? — переспросил он. — Ты? Корону? Зачем?! — Этот вопрос уже адресовался Энрике.

Энрика попыталась повторить реверанс, чуть не упала и, стараясь говорить спокойно, ответила:

— Мне кажется, в короне она будет такая миленькая…

Герр Гуггенбергер перевел взгляд на Сесилию, потом — обратно на Энрику.

— Чушь, — сказал он и попытался закрыть дверь, но служанка вцепилась в нее мертвой хваткой.

— Извините, герр Гуггенбергер! — пропыхтела она, упираясь ногами в каменный пол, чтобы не позволить двери закрыться. — Госпоже Маззарини в пределах замка дозволено все-превсе! Если вы хотите ей запретить какую-нибудь чушь, вам придется обратиться за разрешением к его величеству.

Эти слова как будто охладили пыл Гуггенбергера. Во всяком случае, дверь он отпустил, и Сесилия с испуганно-восторженным визгом прокатилась, повиснув на ней, до стены, где спрыгнула и вновь встала рядом с Энрикой.

— Из всех безумных глупостей, сотворенных… — начал было Гуггенбергер, но Сесилия по-свойски отодвинула его с пути.

— Да-да, мы знаем, — сказала она, входя в комнату колдуна. — Где корона, герр Гуггенбергер?

Энрика с опаской смотрела на сжимающиеся кулаки колдуна. Казалось, еще чуть-чуть, и он если не убьет, то поколотит служанку.

Обиталище — или место работы? — колдуна выглядело скучновато. Покатые сырые каменные стены, одно крохотное оконце под самым потолком — не столько для освещения, сколько для вентиляции. Большущий и кажущийся пустым стол из черного дерева посредине. Чуть дальше — смутно знакомый шкаф.

Вдоль стен — полки, где в безупречном порядке расставлены разноцветные скляночки и коробочки. На полу — ни соринки. Энрика даже поежилась от такой чистоты. Как будто не живой человек здесь сидит.

Колдун оттолкнул с дороги Сесилию и, ворча, подошел к столу. Закрыл увесистую книгу, раскрытую далеко за середину, отодвинул блюдо с яблоками, перо с чернильницей и еще одно блюдо — пустое, но испачканное какой-то жидкостью. Потом сел и выдвинул ящик стола.

— Вот, — сказал он, бережно достав оттуда что-то, завернутое в белую тряпку. — Безумно жаль осквернять такое сокровище прикосновением к нечестивой голове жалкой служанки, но ваше желание — закон, фрау Маззарини.

Последние слова герр Гуггенбергер прорычал сквозь зубы. Должно быть, живо представлял в этот момент, как Энрику раздирает на части дракон.

— Корона-корона! — Сесилия прыгала на месте, хлопая в ладоши, пока Гуггенбергер разматывал тряпку. Энрика смотрела на служанку с недоумением. Вроде бы она производила впечатление девушки неглупой, но сейчас вела себя, как ребенок. Специально, что ли, придуривается? Но зачем?

Корона, лежащая на столе герра Гуггенбергера, притягивала взгляд. Металл казался белым. Не то серебро такое, не то — белое золото. Энрика слышала о существовании белого золота, но как оно выглядит — понятия не имела. Однако сдержанный блеск переплетенных металлических струек завораживал. За изгибами узора хотелось следить бесконечно, но все они сходились к одной точке — алому рубину овальной формы.

— Какая красота, — выдохнула Энрика.

Сесилия посмотрела на нее:

— Хотите первой?

— Нет-нет, я успею. Давай ты!

Служанка потянулась к короне, но Гуггенбергер шлепнул ее по руке. Сесилия шарахнулась, чуть не выронив канделябр от неожиданности.

— Не сметь касаться драгоценности, — прошипел колдун. — Фрау Маззарини, вас не затруднит надеть корону самостоятельно, раз уж такова ваша прихоть?

— Разумеется!

Энрика взяла корону осторожно, четырьмя пальцами, и повернулась к Сесилии. Та благоговейно наклонила голову. Водружая корону на нее, Энрика затаила дыхание. Не дай Дио, упадет и сломается…

Но Сесилия, чувствуя важность момента, двигалась медленно, будто в толще воды. Лишь только Энрика убрала руки, она выпрямилась, приосанилась, смешно закатив глаза, будто надеясь разглядеть украшение. Энрика едва удержалась от смешка. Вид у Сесилии был, конечно, уморительный. Служанка в форменном переднике, в руке — канделябр, а на голове, приминая чепец, возлежит корона.

Так, думала Энрика, корона — вот она. А дальше-то теперь что? Как вызволять Нильса? Как спасаться самой? Даже если перенестись сейчас на этот уступ — выбраться она не сможет. Еще чего доброго замерзнет насмерть, дракона не дождавшись. Да и что она тому дракону, если он только жен принцевых поедать желает?

— Все? — Гуггенбергер протянул руки к короне. — Хватит, примерка состоялась!

Сесилия отскочила, бросив странный взгляд на Энрику.

— Как я выгляжу? — спросила она, опасно наклоняя голову влево-вправо.

— Очень мило, — улыбнулась ей Энрика.

Гуггенбергер встал со стула и двинулся за убегающей вокруг стола служанкой.

— Прекратите баловство немедленно, иначе будут последствия!

— Ах, герр Гуггенбергер, какой вы сердитый! Ну погодите же еще немножко! Дайте зеркало! Ах, у вас нет зеркала? Как же вы расчесываетесь?

Почти лысый Гуггенбергер зарокотал от ярости, остановился, сверля Сесилию ненавидящим взглядом.

— Ты! — прорычал он. — Ты!!!

— Да ладно-ладно, не сердитесь, вот ваша цацка, ничего с ней не случилось! — Сесилия обошла стол, надув губы, и протянула корону Гуггенбергеру. Но лишь только тот протянул руку, бросила ее Энрике.

Энрика едва успела поймать блестящий ободок, открыла рот, думая возмутиться такому безобразному обращению с красивым, драгоценным и волшебным, к тому же, предметом, но позабыла все слова.

Гуггенбергер взглядом следил за полетом короны и, когда Энрика ее поймала, повернулся к ней. Этим и воспользовалась Сесилия. Служанка размахнулась канделябром и что есть силы врезала по затылку колдуна.

Гуггенбергер всхрюкнул, взмахнул руками, накренился и рухнул. Голова со страшным стуком врезалась в край стола. Безжизненное тело шлепнулось на пол.

— Упал почему-то, — тихо сказала Сесилия.

В наступившей тишине Энрика сделала то единственное, что показалось ей разумным — закрыла дверь. Коридор, конечно, пустовал, но мало ли…

— Ты — зачем? — тихо спросила Энрика.

Сесилия посмотрела на нее с жалостью:

— Что ж я, совсем дура, что ли? «Корону померить»! Вы же выкрасть ее хотели, правильно?

Энрика посмотрела на корону, которую сжимала в руках:

— Допустим. А почему ты мне помогаешь?

Сесилия потупила взгляд, вздохнула и будто бы впервые с момента знакомства заговорила своим настоящим голосом, не притворяясь ни подругой, ни сестренкой, ни служанкой:

— Потому что мне до смерти надоело прислуживать овцам, обреченным на заклание. А вы… Вы какая-то живая. Вот…

Энрика подбежала к Сесилии и в порыве чувств обняла ее.

— Спасибо тебе!

— Перестаньте, — смутилась Сесилия. — Госпожа Энрика, вы ведете себя неподобающе…

Гуггенбергер лежал рядом со столом, не подавая признаков жизни. Энрика, кусая губы, смотрела на корону. Нильс. Как же вызволить Нильса? Только бы решетку открыть, надеть на него эту корону, перенести на утес… Он-то выберется, и точно за ней вернется. Чтобы убить…

Руки Энрики задрожали.

— Что с вами? — участливо поинтересовалась Сесилия.

— Так… Думаю, спасать или нет своего будущего убийцу.

— Мой папа называл такие вещи «скверным инвестированием». Не знаю, что такое «инвестирование», но «скверный» — это плохой.

— Знаю, — всхлипнула Энрика. — Но не могу же я его оставить! Он сказал, как мне спастись, а сам — умрет…

— А, — зевнула Сесилия. — Ну, тогда это любовь. Тогда спасайте, конечно.

Энрика подпрыгнула на месте.

— Любовь?! — завопила она. — С ума сошла? Да ты вообще его видела?

— Видела, — улыбнулась служанка. — Не самого, но его отражение в ваших глазах. Вы ведь только о нем и думаете. И Берглера разыскали только для того, чтобы его наказ выполнить. Ну, бывает так, госпожа Энрика, ничего не поделаешь.

От возмущения все мысли Энрики разбежались в разные стороны. Уж что-что, а слово «любовь» между собой и Нильсом она даже вообразить не могла.

Взгляд, мечущийся по комнате, остановился на шкафе, и Энрика воскликнула:

— Шкаф!

— И вы абсолютно правы, госпожа Энрика, — закивала Сесилия. — Но, быть может, нам следует отсюда убежать?

Энрика не слушала. Приблизилась к шкафу, точь-в-точь такому же, как в доме Аргенто. Даже пентаграмма, в центре которой он стоит, такая же.

— Сесилия, — сказала Энрика. — Кажется, этот шкаф может вернуть меня домой. По крайней мере, сюда меня перенес точно такой же. Только вот одна беда — я понятия не имею, как с ним управляться.

Сесилия и подавно не имела понятия. Энрика, опасливо косясь на лежащего на полу Гуггенбергера, начала листать его настольную книгу. Собственно, это была единственная книга здесь, и если где-то и стоило поискать ответ, так уж в ней.

Книга представляла собой нечто среднее между дневником и рабочим журналом. Первые страницы покрывали заметки в духе:

«Понедельник. Много думал о смерти, глядя на облака. Не преуспел».

Или:

«Воскресенье. Медитировал на камень и уснул. Работа убивает».

Через некоторое время характер заметок изменился, и Энрика нашла то место, откуда пошел перекос.

«С Новым годом! — плясали, будто пьяные, буквы. — Леонор погибла. Откуда у нас взялся дракон?! Тварь такой силы создает неимоверное колебание магического поля, да его бы кто угодно почуял! Но дракон появился, словно из ниоткуда. Но по порядку.

В замке было отвратительно-весело и гнусно-светло, все готовились к убогому празднику. Я тенью ходил среди смеющихся недоумков, напоминая им о смерти. Как вдруг, приблизительно в одиннадцать вечера, послышался визг и грохот, потом — рев и грохот. Собственно говоря, грохота было больше всего, а визг, рев и прочие вопли добавлялись к нему в каком-то непонятном порядке.

Надеясь установить закономерность, я бросился на звуки и узрел страшную картину. Принц Торстен Класен, неглиже, смотрит в глаза гигантскому дракону, устроившемуся посреди тронного зала.

„Не будет тебе счастья в браке! — прорычал дракон так, что содрогнулся замок. — Каждый год ты будешь отдавать мне свою возлюбленную, и она будет погибать. А коли не отдашь — город ответит за твой поступок. И каждый узнает, что принц Торстен Класен поставил свои чресла превыше блага государства“.

После чего дракон взмыл в небо через разломленный потолок и улетел. А побледневший принц Торстен повернулся ко мне вместе со всеми своими чреслами и, указывая дрожащей рукой в небо, молвил:

„Не, ну ты видел, а?“

Я видел. И я вцепился в эту тайну, как голодный пес в кусок мяса. Мне пришлось спуститься в самые потаенные глубины запрещенных знаний, читать такие книги, какие не читал никто и никогда. Даже те, кто их писал, не читали их, потому что умирали, поставив последнюю точку.

И я нашел ответ. О, это слишком страшно, чтобы кто-то еще знал правду. Правда умрет вместе со мной и принцем Торстеном Класеном. Однако я боюсь, что принц станет бессмертным. Во всяком случае, убить его точно нельзя. Смерть принца повлечет за собой гибель мироздания. Ну или, по крайней мере, Ластера.

Страшное проклятие постигло Торстена Класена. Проклятие, от которого не отделаться никакими заклинаниями. Принц должен будет страдать вечность. И каждый год его возлюбленная должна будет находить смерть в устах дракона. Где ж их столько взять?»

Дальнейшие страницы представляли собой горячечный бред человека, пытающегося в лабораторных условиях создать женщину. Все закончилось созданием какого-то невыносимо уродливого существа (или же Гуггенбергер просто скверно рисовал?) и печальной записью:

«Успех. Долгожданный успех. Я слушаю вопли своего творения, догорающего в камине. Принц Класен, увидев плод моих усилий, сказал: „Я это любить не стану! Достань мне нормальную девушку!“ Нормальную девушку! Да какая нормальная девушка согласится год кувыркаться с тобой в постели, чтобы потом безвозвратно помереть?!

Впрочем, я должен сосредоточиться. Я должен думать. Во-первых, деньги. Семьи девушек должны получать выкуп. Во-вторых, они должны идти на жертву добровольно. Если нет доброй воли, не сработает даже брачный ритуал. Ну и где же мне взять достойных, невинных (речь же о браке с королевским отпрыском!) и прекрасных дев, которые добровольно решатся идти на смерть?..

Некую часть я смогу добывать, выкупая девиц из обедневших дворянских родов. Будет тяжело, придется работать круглый год, чтобы таковых найти. Но достанет ли у них благородства искренне произнести слова ритуала, пожертвовать собой ради своих близких? Хороший вопрос, ответить на который помогут лишь многочисленные эксперименты.

Другое дело — религия. Религия готовит человека к жертве. Что если мне найти подходящий культ и развить его? Хорошенько заплатить жрецам, научить их, как обращать людей в свою веру? Пожалуй, из этого может кое-что получиться!»

— С ума сойти, — прошептала Энрика, упав на стул Гуггенбергера.

— Что такое? — невнятно произнесла Сесилия, устраиваясь на стол рядышком.

В книгу она смотрела с таким честным и умным видом, что Энрика даже не стала спрашивать, умеет ли та читать. Да и вообще, Сесилия грызла яблоко. В короне и чепчике. Поигрывая канделябром. Красотища.

— Ты капаешь на стол, — сказала Энрика и подвинула ближе блюдо, уже залитое какой-то гадостью. — Вот. Будь аккуратнее.

Сесилия угукнула и наклонилась над блюдом, продолжая аппетитно хрустеть. Энрика зашелестела страницами, боясь и готовясь увидеть то, в чем уже не сомневалась. И, наконец, увидела:

«Фабиано Моттола, Вирту. Учредил церковь, заинтересовал молодежь институтом монашества. Через три дня обещает троих. Лукреция Агостино, Аврора Донатони, Камилла Миланесе. Две предыдущие монахини из других городов зарекомендовали себя прекрасно. Полная осознанность. Желание жертвовать собой ради общего блага. Одна из них, кажется, искренне верила, что принц Торстен — сам Дио. Во всяком случае, так она его называла».

Энрика закрыла глаза. Из кавардака чувств выскочило на передний план одно: злость. Чертов Моттола! Так вот чем ты там занимаешься на самом деле?!

Листала дальше. Вот появились вовсе печальные новости:

«Об этом не должен знать никто вообще! За этот год дракон сожрал четверых. Четверых!!! Троих — когда они выходили на балконы, одну — когда она собирала цветы в лесу. Условия изменились. Теперь стоит только принцу Торстену засунуть свой (тут несколько слов оказались тщательно заштрихованы), как дракон пробуждается. Принц безутешен. У мальчика самый расцвет, а он вынужден себя ограничивать. Попробую побеседовать с ним о возможной смене ориентиров».

Следующая запись оказалась трудночитаемой — буквы прыгали, наползая одна на другую:

«Высечен плетьми за попытку совращения королевского отпрыска. За что?! Вы обезумели, люди! Я пытаюсь спасти государство, а вы… Никогда. Никогда больше не буду пытаться спасти что бы то ни было. От меня требуют больше принцесс — я дам вам больше принцесс. Скажу Моттоле и остальным, чтобы запрещали все развлечения, кроме радости служить Дио. Надо хорошенько сжать в кулаке этих нерадивых тварей, которые не хотят отдавать Дио свои жизни! Проклятие, я уже сам начинаю верить в Дио и Диаскола. Диаскол мне более по сердцу. Отверженный. Оскорбленный. Одинокий. Как и я, он томится в преисподней. „Попытка совращения“! Ну и куда я теперь денусь с такой записью в трудовом свитке? Я навеки прикован к этому проклятому замку!»

Еще через несколько страниц, на которых попадались уже знакомые Энрике имена, встретилась следующая сухая заметка:

«Дракон может ограничиваться одной жертвой в год. Таковы изначальные условия проклятия. То, что произошло в тот день, есть неискупимый грех, за который будет воздаваться ежегодно. Остальные любовницы принца могут выжить, если не попадутся дракону. Но дракон весьма хитер. Вчера, например, он откусил башню, в которой обреталась монахиня Маддалена Сабателли из Вирту, и с ней улетел. Принц кричал ему вслед, что проклятие не подразумевает разрушение замка. Тщетно. Кажется, эти шалости вовсе не имеют отношения к проклятию. Это — воля самого дракона».

Попадались и философствования стареющего и набирающегося мудрости Гуггенбергера:

«Я склонен предполагать существование некой высшей силы. Это не обязательно Дио или один из тех других божков, которым поклоняются дикари по всему миру. Возможно, эта сила вовсе не имеет разума, и каждый может использовать ее, если знает, как, или же случайным образом. Мы называем эту силу „волшебством“ и вынуждены признать: в нас, колдунах, заключена лишь малая толика ее. Достаточно, чтобы притягивать и использовать в своих целях остальное. Так и дракон… А вернее, то, чем был дракон прежде, — оно случайно притянуло силу и создало проклятие. Условие, сковавшее столько звеньев в страшную цепь. Дракон, вынужденный пожирать принцесс. Принц, вынужденный каждый год жениться и отдавать жертву. Девушки, вынужденные жертвовать жизнями во имя Дио или благополучия родителей…

А любовниц принц теперь прячет в подвале. Там они болеют чахоткой и мрут, как мухи, но зато дракон их не достанет. Безумие и трупный смрад…»

— Любовницы в подвале! — чуть ли не взвыла Энрика. — И за этого ополоумевшего скота я должна выйти замуж?

— Да он уж сто лет никого в подвале не держит! — Сесилия махнула огрызком, и тот выскочил у нее из руки, шлепнувшись в блюдо. — Ай! А, ладно. Уберет.

Энрика долистала книгу до последней исписанной страницы и потеряла дар речи. Конечно, надо было сразу догадаться!

«На редкость неурожайный год. Единственная надежда на Моттолу. Лиза Руффини, по его донесениям, благочестивая девушка, с детства посвятившая себя Дио. Ждем, ждем с нетерпением! В противном случае придется изыскивать кандидаток среди местного населения, что неизбежно скажется на престиже власти».

И, чуть ниже:

«Толстожирный болван все испортил! Лиза Руффини не перенеслась. Вместо нее здесь какая-то Энрика Маззарини. Понятия не имею, как отнесется к своевольной скрипачке его величество, но, по крайней мере, на нее есть возможность давления. Дурехе позарез нужно выйти замуж до НГ. Хм… Черная метка, надо же! Кто бы мог подумать, что такие глупости из их религиозных книг еще способны работать».

— Лиза! — воскликнула Энрика, захлопнув книгу. — Какой кошмар! Лиза!

И тут в комнате раздался — совершенно отчетливо! — голос Лизы:

— Рика? Это ты?

Сесилия с визгом сверзилась со стола, а Энрика, вытянув шею, заглянула в блюдо, чтобы увидеть там два самых дорогих и любимых в этот момент лица.

— Лиза! — воскликнула она. — Рокко! Как же здорово снова вас видеть!

Глава 16

Рокко посмотрел с сомнением на Лизу:

— Уверена?

— Да, — вздохнула та с таким видом, будто готовилась прыгнуть в огонь преисподней.

— Пути назад уже не будет, Лиза. Как только ты это выпьешь…

— Я знаю, Рокко. Я все для себя решила. Мне не нужно пути назад. Сегодняшняя ночь показала мне, кто я есть, и теперь я хочу показать это Фабиано.

Рокко грустно кивнул:

— Ну… Тогда — за Рику! За то, чтоб она выкарабкалась из Ластера живой, невредимой и замужем за каким-нибудь наиблагороднейшим синьором!

— За Рику!

Два наполненных игристым вином бокала звякнули друг о друга. Лиза, морщась, выпила свой до дна, Рокко остановился на четверти. Укоризненно посмотрел на «собутыльницу»:

— Это ж вино. Им наслаждаться положено. А ты глыщешь, как самогонку.

— А есть самогонка? — спросила Лиза, утирая выступившие слезы. Тут же чихнула — пузырьки газа попали в нос. А чихнув, засмеялась.

— Куда тебе самогонки, — задумчиво протянул Рокко. — Тебе, по-моему, уже вообще довольно.

Лиза с возмущением стукнула бокалом по столу:

— Давай еще!

— Потом стыдно будет, — честно предупредил Рокко.

— Зато до сих пор не было! Хоть узнаю, что такое. Мне лучше — смерть, чем этому Фабиано ввериться! Каков мерзавец! А помнишь, как он на ремонт дороги собирал? А? Так ведь и не отремонтировал ни Диаскола! Сам теперь, дурень, этой же дорогой и мучается! Наливай, а то прямо с бутылки пить стану!

Рокко потрясенный напором и энергетикой Лизы, наполнил ее бокал, подлил себе и твердо решил пить больше, чтобы бедную монахиню совсем уж не унесло в такие дебри, откуда возврата нет.

— В работный дом пойду, — выдохнула Лиза, ополовинив еще один бокал. Рокко услужливо подвинул ей грушу, которой та и захрустела. — Там, говорят, вообще ни сна, ни роздыху — только упирайся, шей-стирай. Ну и ладно! Когда работы много — времени думать нет. А несчастья все — они от думаний. Так вот живешь-живешь себе, в грязи по ноздри, ничего-то вокруг не видишь, а помыслами — с Дио. И счастье такое на душе, Рокко. И хорошо так… А потом увидишь, что у этой свиньи толстозадой в церкви напрятано, да еще шкура эта медвежья, и ковры, видите ли… Вот тут-то разом все счастье заканчивается! Ну что смотришь? Плохая из меня монахиня, да?

— Офигительная, — честно признался Рокко. — Других таких отродясь не встречал. Я их вообще не встречал, честно признаться, но представлял как-то иначе.

Лиза всхлипнула, допила вино. Рокко, спохватившись, опустошил свой бокал, налил по-новой.

— Вот и все так говорили, — причитала Лиза. — Ты, говорят, красавица, нашла бы себе мужа, зачем тебе этот монастырь… А я, дура, уперлась… Все с верой своей. А разве может быть Дио, коли у него в церкви такое устроено, скажи?!

Рокко представил себе, «какое» в данный момент устроено в церкви и содрогнулся. Дио, должно быть, очень крепко спит или же конкретно сейчас смотрит в какую-то другую церковь. А зря. Глянул бы на Гиацинто взором своим огненным. Припугнул бы жречонка.

— Скажи, Рокко. — Голос Лизы стал вкрадчивым. — А ты когда-нибудь был с девушкой?

Рокко вздрогнул. Глаза Лизы как-то по-особенному поблескивали, отражая искорки носящихся вокруг блуждающих огней. «Дожились, — с тоской подумал он. — Это ж где мне теперь силы да воли набраться? У меня и веры-то никакой нет, одна только порядочность врожденная… Эх, Рокко… Говори правду! Твоя правда — она кого хошь отпугнет. Судьба твоя такая, благородный ты рыцарь».

— Многие десятки раз, — признался Рокко. — Мы с Гиацинто ездили в публичный дом в Дируоне. Аргенто не знал, Фабиано — тем паче. Личины сменим — и айда.

Рокко приготовился к выплескиванию вина в лицо, пощечинам и воплям, на худой конец — к холодному презрительному взгляду. Но глаза Лизы только еще сильнее засверкали. Она подалась вперед, будто готовясь выслушать интересную историю.

— И как?

— Что — «как»? — нервничал Рокко. — Ну… По-разному, по-всякому. Тебе-то что за интерес? Ты парня расспрашиваешь! Хочешь узнать, так девчонок спрашивай. Хотя, где тебе таких девчонок найти — вопрос, конечно.

— А у меня и времени нет никакого, — вздохнула Лиза. — Девчонок искать. Прилетит сейчас Фабиано, увидит меня пьяной… Разорется! А я и скажу, что в работный дом собираюсь. И все. И матери никаких денег, и вообще все впустую. Вся жизнь, все восемнадцать лет! Ради чего? Только вот тогда себя человеком почувствовала, когда подонком этим вертела, как хотела. Так что ж, призвание мое — в проститутки идти, в тот публичный дом?

— Ну зачем же сразу… — пробормотал Рокко. — Не обязательно.

— А куда? — Лиза прикончила залпом очередной бокал, и Рокко долил остатки. — Скажи, милый ты мой Рокко? Когда вся жизнь моя, все призвание — в прах рассыпались. Нету ничего! Сижу тут одна… С тобой… Пьяная…

Уронив лицо в ладони, Лиза принялась рыдать. Рокко допил свое вино, потом — вино Лизы и, скрепя сердце, подошел к ее стулу. Наклонился, обнял за плечи.

— Ты, конечно, пореви, это дело хорошее, — тихим, успокаивающим голосом сказал он, — да только ничегошеньки страшного с тобой пока не случилось. Тут главное придумать, как опасности избежать, а призвание — потом отыщется. Я вот первое попавшееся выбрал, к Аргенто в пасынки пошел. Ни разу не жалею. Да, бывают у нас разногласия, и впахивать приходится. Но ведь и деньги зарабатываю, и себя уважаю, и Аргенто, как бы ни чудил, а добрейшей души негодяй. И ты обязательно найдешь, куда приложиться. Только от Фабиано тебя отобьем как-нибудь. Он же обмолвился, что меня заставит ритуал проводить — я и проведу. Перенесу тебя куда-нибудь…

— На двенадцать часов назад, ага, — хихикнула сквозь слезы Лиза, и Рокко уловил в этом хороший знак.

— Ну, не обязательно… Я сейчас Несси растолкаю, она вроде знает, где еще такие шкафы есть. Можно будет договориться. Да что ж мы время-то теряем?! Фабиано вот-вот приедет! Обратно-то он быстрее доберется, не так и снежит.

Рокко дернулся к лестнице, будить Ванессу, но Лиза удержала его за руку.

— Ты обо мне не волнуйся, — сказала она. — Мы ведь… Мы ведь думать хотели, как Рику вызволить. А я… Рика? — вздрогнула она. — Это ты?!

Рокко рывком приблизился к столу, наклонился. Вдвоем, щека к щеке, склонились над блюдом, через которое прослушивали разговор Фабиано с Выргырбыром. Помещение осталось тем же — каменные стены, черный шкаф. А вот вместо Выргырбыра оказалась живая и настоящая Энрика в красивом платье, а из-за плеча ее настороженно выглядывала незнакомая девушка в короне.

— Лиза? — воскликнула Энрика. — Рокко?! Как же здорово снова вас видеть!

Радовались бурно, но недолго. Рокко взял ситуацию — вернее, Лизу, — в свои руки, осторожно прикрыв ей рот.

— Рика, — деловым тоном начал он. — Доложи обстановку. Где ты, как ты, что вообще с тобой происходит? И где Выргырбыр?

— Гуггенбергер? — переспросила Энрика и посмотрела вниз. — Тут. Сесилия его канделябром треснула, хорошо если не убила. А я вот-вот принцессой стану, представляешь? — Тут она показала на корону девушки, которая уже перестала бояться и заулыбалась. — А потом меня дракону скормят. Нильс в темнице, его казнить хотят! А твой шарик — он меня ненавидит!

Рокко терпеливо слушал, кивал, а когда Энрика остановилась вдохнуть, заговорил быстро и четко:

— Значит, так, Рика. Я сейчас иду наверх будить Ванессу. Она обмолвилась, что, может, сумеет вытравить метку. Ты ищешь у Выргырбыра серый порошок. Сразу не рассыпай, мне покажешь! Там разные могут быть. Твоя Сиси-ли-я читать умеет?

— Нет, — хором ответили Энрика и Сесилия.

— Ладно… Значит, я буду говорить, а она — повторять.

— Постойте! — Лиза оторвала ото рта ладонь Рокко. — Рика, ты в монастыре?

— В чем? — вытаращилась на нее Энрика. — Ах, да! Лиза, нет никакого монастыря! Фабиано заманивает девушек в замок, чтобы они становились женами Вдовствующего Принца, чтобы их жрал дракон!

— Дракон? — встрепенулся Рокко. — Речь о проклятии, я правильно понял?

— Ну да, тут все подробно описано, — подняла здоровенную книгу Энрика.

— Ясно. Не вздумай выходить за принца!

Энрика нахмурилась:

— Почему? Если я вернусь с кольцом…

— Рика, это проклятие! Вернувшись с кольцом, ты приведешь за собой дракона, и он уничтожит Вирту. Ты будешь обречена, понятно?

— А сейчас я что — не обречена?! У меня церемония через полтора часа, а я еще даже ножей не украла!

И снова вмешалась Лиза:

— Нет монастыря? Совсем-совсем?

— Никакого монастыря, — сказала Энрика, с жалостью глядя на подругу. — Тут даже в Дио никто не верит. Вся эта глупая вера сделана только ради того, чтобы таскать принцу новых невест и любовниц. Гуггенбергер пытался принца хоть от любовниц отговорить, так его плетьми высекли. А Фабиано просто наняли за деньги, понимаешь? Я сама сразу не поверила.

— Я верю, — мрачно сказала Лиза. — Я уже всему верю.

Рокко поднялся со стула:

— Ладно, девочки. Сплетничайте. Я пошел в логово дракона.

Рокко бегом взобрался на второй этаж, на цыпочках прокрался мимо спальни колдуна и постучал в дверь к сестре.

— Эй, Несси! — полушепотом полупрокричал он. — Проснись! Ты одета? Войти можно?

— Не одета, можно, — послышалось с той стороны.

Рокко толкнул дверь, сунулся внутрь и тут же, ругаясь неприлично, выскочил обратно.

— Дура! Спросил же, как человека!

— Я тебе по-человечески и сказала!

— Хоть укройся!

— Жарко!

— Окно открой!

— Замерзну! Ладно, Диаскол с тобой, дева застенчивая. Халат накинула. Заходи.

Рокко повторил попытку. Ванесса стояла посреди своей заваленной платьями комнаты в халате и зевала.

— Ну? Чего случилось?

— Рика, — выдохнул Рокко. — На связь вышла. Из Ластера. Готовимся ее перемещать. Ты мне нужна, чтобы снять метку!

Лицо Ванессы приняло обеспокоенное выражение.

— Эй, постой-постой, не так быстро. Я сказала: «может, сумею». Это не значит, что наверняка получится!

Рокко обессиленно опустился на пол, подперев спиной дверь.

— Вот стерва… Как же ты мне жизнь-то улучшила! — простонал он, колотясь затылком о дверь. — Ну и что теперь делать, а? Лиза, Рика, Рика, Лиза…

— А Лиза-то чего? — спросила Ванесса.

— Да вон, пьяная сидит, в монахини не хочет. И монастыря никакого нет, как выяснилось.

— Звездец, — охарактеризовала ситуацию Ванесса. — Ладно, слушай сюда. Помнишь тот пузырек, замедлитель волшебства?

— Потратил, — махнул рукой Рокко.

— Да ты совсем ополоумел?! — завопила, вцепившись в волосы, Ванесса. — Я ему помогаю, чем только можно, а он все мосты пожег и радуется! Ладно, — тут же успокоилась она. — Тогда так. Отправляйся к ней, женись, и вместе — обратно.

Рокко всесторонне обдумал план и нашел его блестящим:

— Только порошок-то закончился!

— Так ведь Фабиано подвезет.

— И что? Думаешь, он согласится на такое?

Ванесса со значением поглядела на брата и подмигнула:

— Ну а я-то тебе на что? Подстерегу, украду, задержу. Все, что хочешь, ради твоего счастья, даже и не сомневайся.

Рокко, вскочив на ноги, схватил сестру в объятия:

— Несси! Ты — лучшая, хоть и дура дурой!

— Пусти, — засмеялась та. — Все, ладно, пошел вон отсюда, дай одеться. Надо подумать, чем свекра отвлекать, заклинания подготовить.

Рокко вылетел из комнаты, сбежал по лестнице вниз и обнаружил, что стол окружает целое море слез, и потоп не думает заканчиваться. Пришлось добираться вплавь.

— Что такое? — попытался он перекричать бушующий шторм.

Ревели все трое: Лиза, Энрика и Сесилия.

— Рокко! — воскликнула Энрика, вытирая слезы передником Сесилии. — Я не смогу его бросить.

— Кого — «его»? — Рокко уже сам чуть не плакал.

— Нильса! Он… Он такой несчастный, там, в цепях! Скажи, ты знаешь какое-нибудь волшебство для освобождения узников?

* * *

Бесчувственного Гуггенбергера привязали к стулу и, по совету Рокко, крепко забили ему в рот яблоко. Повозиться пришлось изрядно, и Энрика начала нервничать. Это церемония через час начнется, а когда Нильса казнят — вообще неизвестно. Может, уже…

— Может быть, — сказала на бегу Сесилия, когда они покинули неуютную берлогу колдуна, — я и смогу выкрасть ключи. Есть там один стражник — так вот, он ко мне неровно дышит. И, как я слышала, с утра уже потихонечку отмечает. Да чего там, многие рано начинают. Все на нервах, из-за дракона этого.

Сесилия держалась за живот, так что со стороны казалось, будто ей стало очень-очень плохо и она пуще всего мечтает добежать до отхожего места. На самом же деле под одеждой она прятала ту самую книгу. Рокко повелел во что бы то ни стало ее украсть.

— А мне что делать? — спросила Энрика, всецело доверившись служанке.

— Вы пока в моей комнатке посидите, если не сочтете за…

— Не сочту!

Скоро, впрочем, Энрика поняла, что поторопилась. «Комнатка» Сесилии была еще меньше «каморки» Рокко. Даже непонятно, зачем было в столь огромном замке делать такое маленькое помещение. Еле-еле помещалась койка, окна не было, а под потолком висел колокольчик, очевидно, приводимый в действие «снурком».

— Ложитесь! — Сесилия отбросила покрывало. — Я вас укрою.

— А если кто зайдет? — спросила Энрика, уже забираясь в постель. — Что мне сказать?

— Простоните что-нибудь несчастное, — посоветовала Сесилия. — Подумают, что болею. Да и не зайдет никто, разве слуги, если вас искать будут. Вы им пискните, что больны, да где вы — не знаете. Они и отстанут. Да я быстро!

И, заботливо укрыв Энрику, Сесилия выскочила.

Энрика закрыла глаза. Теперь осталось только ждать. Вот самое сложное — ждать! Когда ничего уже сделать нельзя, лишь надеяться на кого-то. Как пережить эту страшную пытку?

Вскоре выяснилось, что пережить пытку довольно просто. Бессонная ночь, постоянная беготня и чувство страха подточили силы Энрики. Минуты две спустя она, чувствуя себя в тепле и уюте, провалилась в глухой сон.

Ей снился огромный зал и залитая светом сцена, посреди которой она стояла, почему-то с завязанными глазами, и играла на золотой скрипке реквием принцессы Леонор Берглер. Играла и плакала, потому что не было ни мгновения, чтобы сорвать повязку, увидеть лица людей, для которых старается. Это вдруг стало очень важным — увидеть их лица. Под повязкой глаза Энрики были раскрыты, но ее окружала тьма.

Тьма вдруг наполнилась винным смрадом и шепотом:

— Ах, драгоценная моя Сесилия! Как долго я ждал подходящего момента, чтобы я был достаточно пьян, а вы в полной мере беззащитны…

Энрика распахнула глаза, и сердце ее пропустило несколько тактов. Сознание сделалось ясным в мгновение ока. Это, видимо, и был тот самый стражник, который неровно дышит к Сесилии. Теперь он, — что грустно, — неровно и вонюче дышал на Энрику.

— Уходи! — пропищала она. — Мне плохо!

— Да! — в тон ей пропищал шарик из кармана платья. — Мне плохо, но ты можешь сделать мне сильно-сильно хорошо!

— Для того я и здесь! — воскликнул стражник и сорвал с Энрики одеяло. — Сколько же времени я копил свою черную страсть, чтобы выплеснуть ее…

Тут запас красноречия иссяк, и стражник, мерзко хрюкая, подмял под себя Энрику. Она попыталась кричать, но рот ей закрыли смердящим поцелуем. А что хуже всего, нижняя половина стражника медленно, но верно приближалась к желаемому.

«Надо было идти в работный дом!» — мелькнула ни к селу ни к городу мысль.

Энрика вцепилась зубами в нижнюю губу стражника. Тот невнятно завопил, рванулся. Энрика разжала челюсти, и тут же распахнулась дверь.

— Здесь эта нерадивая служанка? — заканючил противный голос, принадлежащий высокому стройному мужчине в лиловом одеянии, но даже отдаленно не напоминавший мужской. — О, да здесь сама фрау Маззарини!

Стражник — молодой, небритый, помятого вида мужчина, — с ужасом смотрел на Энрику, зажимая руками кровоточащий рот.

— Гюнтер Броцман, — представился лиловый. — Церемониймейстер его величества. Скажите, вам удалось сохранить невинность до брака?

— Удалось, — пролепетала Энрика, ощущая во рту тошнотворный вкус крови.

Церемониймейстер поглядел на стражника с жалостью:

— Болван и неудачник. Эй! Казнить его!

В комнатенку ворвались два стражника, схватили своего бывшего коллегу и вышвырнули наружу. Через узенькую дверь выволочь его бы не получилось, за раз мог пройти лишь один человек.

— Я не хотел! — вопил стражник. — Я думал, там Сесилия, клянусь!

— Он правда не хотел! — вскочила Энрика.

— Больше он уже никогда не захочет, любезная фрау, — улыбнулся церемониймейстер. — Учитывая то, на что он покусился, перед смертью его оскопят. А вы, пожалуйста, идите со мной, время начинать репетицию.

Энрика отползла к дальнему концу кровати.

— Нет-нет, простите, я… Мне дурно, давайте подождем еще немного!

— Нет времени ждать! — Церемониймейстер всплеснул руками. — Эй, дамы! — Он пощелкал пальцами. — Подготовьте фрау Маззарини, ее служанка куда-то задевалась. Платье пока оставьте, расчешите этот кошмар у нее на голове и сделайте, умоляю, что-нибудь приличное из этой зареванной мордочки! Принцесса должна выглядеть красиво, задавать тон всему королевству!

Теперь в комнатку влетели две стройные, но очень сильные дамы. Они были в платьях. Одна — в красном, другая — в голубом. На Энрику смотрели как на кусок дерева, из которого предстоит выточить произведение искусства.

— Нет! — только и взвизгнула Энрика, когда ее вырвали из постели. — Ой! — пискнула она, упав в жесткое кресло.

Кресло покатилось — оказалось на колесиках. Церемониймейстер толкал его сзади, а молчаливые дамы, с невообразимым проворством семеня задом наперед, колдовали над Энрикой. Одна быстро, ни разу не дернув, расчесала волосы, другая промокнула салфеткой лицо и слой за слоем наносила на него какие-то мази, порошки — Энрика отчаялась во всем этом разобраться. Кисточка у ресниц, казалось, порхала сама собой.

— Церемония предельно простая, фрау Маззарини! — разливался соловьем церемониймейстер. — Вам только и понадобится, что стоять, пока играет музыка, а на определенном такте идти к центру зала, к трону. Там его величество возьмет вас за руки, и вы обменяетесь словами ритуала. Не удивляйтесь, слова прозвучат непривычным для вас образом, его величество не упомянет Дио, ведь он в него не верит. Последними он произнесет следующие слова: «доколе смерть не разлучит нас». Тогда вам нужно будет сказать лишь одно слово: «Согласна!» Могу надеяться, что вы поняли?

— Поняла, — невнятно произнесла Энрика, потому что стоило ей открыть рот, как дама в красном принялась работать над ее губами.

«На что я теперь похожа?» — мысленно ужаснулась Энрика.

— Все так говорят, — сказал церемониймейстер. — Однако почти каждая принцесса замирает с открытым ртом, где не надо, или вместо «согласна» говорит «да». Я не сомневаюсь в его величестве Класене, ведь он человек опытный, потому даже на репетиции присутствовать не будет. Но с вами, фрау Маззарини, мы прогоним церемонию не меньше десяти раз! Бутафорская корона готова? — прокричал он, когда ноги Энрики врезались в двери тронного зала, распахивая их.

— Так точно, герр Броцман! — проворковала подбежавшая девушка, которой Энрика не видела. Заметила лишь подушечку с точно такой же короной, как… Как…

— Сесилия! — завизжала Энрика, пытаясь вскочить.

Ее удержали. Она и сама тут же поняла, насколько глупо себя ведет. Но все это не шло ни в какое сравнение с бегающей по замку служанкой в короне принцессы.

* * *

Нильс пребывал в спасительном забытье и, в общем-то, не жаловался на судьбу. Но внешний мир, жестокий и беспощадный, решил, что ему еще рано на покой. Он ворвался в сознание лязгом и скрежетом, такими настойчивыми и неотвратимыми, что волей-неволей пришлось открывать глаза.

— Ну, на этот раз я точно сошел с ума, — пробормотал Нильс.

Служанка в короне принцессы перестала мучить напильником прут решетки и посмотрела на Нильса.

— О, проснулись? — воскликнула она и помахала напильником. — А я вас спасаю.

— Да, я так и понял, — кивнул Нильс. — Это, видимо, и есть ваш гениальный план? Его Энрика придумала, или вы?

Девушка с удесятеренным усилием накинулась на прут и, чтобы пересилить звуки, уже не говорила, но кричала:

— Я спрятала госпожу Энрику, а сама хотела выкрасть ключ. Но тот парень, который мне мог помочь, куда-то потерялся. Ключ я не нашла. Пришлось забраться к слесарям и стащить напильник. Но ничего! Сейчас, еще немного…

Нильс прищурился, пытаясь в неверном свете свечей разглядеть плоды трудов служанки. Ну да, прут в месте трения уже начал блестеть. Значит, еще три-четыре недели, и можно надеяться.

— Рика, наверное, притягивает к себе таких же, — пробормотал он.

Служанка вновь остановилась, делая вид, будто прислушивается, а не устала.

— Я говорю, корона почему на тебе, чудо ты старательное? — спросил Нильс погромче.

Служанка вскинула глаза и ахнула:

— Корона! Вот же ж дура-то… Надо было спрятать.

И она тут же переместила драгоценность в карман передника, несколькими движениями в чем-то как будто закопала. До Нильса донесся запах апельсинов.

— Почему корона не у Энрики? — не отставал Нильс.

— А потому! — закричала служанка, скрежеща напильником. — Она без вас спасаться не желает! Мы через блюдечко с ее друзьями говорили — господином Рокко и госпожой Лизой. Они там порошок какой-то ждут, чтобы господин Рокко попал сюда и женился на госпоже Энрике, а потом вы все втроем сможете улететь домой! Только я с вами буду проситься, а то тут погибнет все…

— Лиза? — удивился Нильс. — С Рокко? А она разве не в монастыре? Лиза Руффини?

— Какая-то такая Лиза, да, — махнула рукой служанка и украдкой вытерла пот со лба.

Это простое движение, очевидно, что-то в служанке нарушило, потому-что из-под подола выскочила толстая книга и углом стукнула по ноге.

— Ай! — завопила девушка, прыгая на другой ноге. — Да за что же мне столько страданий?!

— Что за книга? — спросил Нильс.

Служанка, морщась от боли, подняла книгу и принялась пихать обратно под подол. Нильс деликатно отвернулся.

— Какая-то страшная книга, — поясняла служанка. — Там всякие ужасы написаны, про то как на родине госпожи Энрики какой-то толстый жрец девушек обманом на съедение дракону отдает нашему. Я сама толком не поняла, но эта самая Лиза должна была выйти замуж за принца в нынешнем году. Но вместо нее сюда попала Энрика, да и та не туда, куда полагается. И теперь — вот.

Сказав «вот», она вернулась к пруту. А Нильс, сжав правый кулак, дернул цепь. Впервые с момента заточения — дернул. Браслет резанул руку, но это чувство неожиданно принесло удовлетворение. Нильс боролся. Слабо и бессмысленно, но — боролся. И само это осознание придало ему сил.

— Кто писал книгу? — спросил он, когда служанка выронила напильник.

— Герр Гуггенбергер, мы его там связанным оставили, — гордо сообщила девушка. — Я его канделябром приложила — любо-дорого. А его, кстати, друзья госпожи Энрики так смешно называют: Выргырбыр! И ведь знаете, правда похоже…

— И он написал, что Фабиано поставляет ему принцесс? — перебил Нильс, ощущая, как его голос начинает звенеть от злости.

— Ну да, я же говорю!

Нильс зарычал. Схватившись за цепи руками, он подтянулся на них, напрягая все мышцы. Нет, не разорвать… Но его обязательно отстегнут. И тогда, даже если вокруг будет сотня вооруженных стражников, он покажет, чего стоит Нильс Альтерман.

— Уходи, — сказал он служанке.

— Ну уж нет, я обещала — я вас освобожу! — возразила та.

— Ты не слышишь? Сюда идут. Беги! Книгу эту спрячь как следует, передай госпоже Энрике. И скажи ей… — Тут Нильс заколебался. — Скажи, что даже если ничего не выйдет у Рокко, я не стану ее убивать. Скажи, что я встану между Фабиано и ней.

Служанка, уронив слезу, с гулким стуком ударила себя по укрепленному книжкой животу:

— Я ничегошеньки не запомнила, герр Альтерман! Скажу просто, что вы ее любите!

И убежала.

— Постой! — закричал вслед Нильс. — Нет, я не… А, ладно.

Он вновь обмяк на цепях, приберегая силы и заодно притворяясь изможденным узником. Но внутри — и Нильс чувствовал это отчетливо! — цепи, сковывающие его могучее сердце, осыпались ржавым прахом.

Шаги приближались. Уже доносятся обрывки разговоров. Кто бы это мог быть? Но вот один голос прорезался четче, и Нильс узнал Адама Ханна. Но чей же второй голос? Как будто тоже смутно знакомый.

Первыми, держа факела, вошли стражники. Фенкеля среди них не было, и Нильс даже предположить боялся, хорошо это или плохо.

Потом перед решеткой остановились другие стражники, эти целились в Нильса из винтовок, и тот встревожился: а ну как просто здесь и расстреляют?

Вслед за ними, в своей необъятной шубе, в поле зрения вплыл Адам Ханн. А рядом с ним, смеясь над какой-то веселой шуткой, остановился облаченный в парадную мантию принц Торстен Класен.

— О, Нильс! — воскликнул он, будто встреча состоялась случайно на прогулке. — А мы с Адамом как раз судили-рядили, каким бы этаким образом вам половчее расстаться с жизнью!

Нильс смотрел в глаза Адаму Ханну и не видел в них ни единой искорки смеха. Даже всегдашняя улыбка покинула его губы.

— Ну что? — спросил Нильс. — Отомстил, а легче не стало?

— Закрой рот, Нильс, — поморщился Адам.

— А с чего бы это? Сам ведь говорил, я не умею сопли размазывать, и все попытки выглядят фальшиво. Так вот сейчас я говорю с тобой прямо.

Адам прищурился. Видимо, что-то в голосе Нильса его заинтересовало, но принц Торстен счел нужным вмешаться:

— Видите ли, герр Альтерман, дело не в том, чтобы научить вас правильно разговаривать. Речь про то, чтобы заткнуть вас навсегда. Ну чего вам стоило сидеть спокойно в Вирту? Нет, понеслись в Ластер, убивать мою любимую невесту. Как будто здесь без вас некому ее убить!

И принц рассмеялся визгливым смехом, который быстро перешел в сдавленное хихиканье. Адам досадливо поморщился, косясь на своего спутника.

— В каждом слове так и слышится скорбь по Леонор, да? — усмехнулся Нильс.

— Закрой. Рот, — скрежетнул зубами Адам.

— Да брось! — Нильс подобрался на цепях. — Это ты ее любил, Адам. Ты до сих пор скорбишь по ней так, будто она умерла вчера! А этот подонок… Да ему наплевать! Ты посмотри, он смеется!

Торстен рванулся вперед, вцепился руками в прутья и зарычал, как зверь, раздувая ноздри.

— Замолчи! — велел он совсем другим голосом. — Ты знать не знаешь, каково мне, Альтерман! Представь себя на моем месте! Ни умереть, ни вымолить прощения. Снова и снова предавать смерти невинных дев. У меня был выбор: сойти с ума или научиться смеяться. Знаешь, похоже, я прошел где-то посередине.

Принц снова начал хихикать и медленно опустился на пол. Адам придержал его за локоть.

— Ну-ну, ваше величество, — пробормотал он. — Держитесь…

Нильс не отводил глаз от гримасничающего лица принца.

— Прощения? — переспросил он. — За что? Колдуна, который наслал проклятие, так и не нашли, верно? Да и не было никакого колдуна. Я смотрел заключения Гуггенбергера, хотя мне и не полагалось. Откуда же взялся дракон? Чем вы так прогневили судьбу, Дио, Диаскола?

— Я не знаю! — заорал Торстен. — Я пятнадцать лет задаю себе этот вопрос каждую минуту! Я задавал этот вопрос дракону, но не слышал ответа! Проклятие поразило меня ни за что. Но я держу этот удар. Я стою один, и в лицо мне веет ветер судьбы. Быть может, когда-нибудь, за весь тот ужас, что я терплю, мне воздастся. А вы… Вы, герр Альтерман, однажды утопили в выгребной яме плоды моих усилий. Знаете, чего мне стоило пережить этот год? Когда власть Класена проклинал каждый доходяга в городе? Знаете, каких ресурсов стоило отстроить жилища, выплатить субсидии, вылечить раненых и утешить вдов? Нет, герр Альтерман, вы понятия не имеете. Вам хотелось поиграть в благородного героя. Так и погибайте же, как герой. Стража! Вывести его! Будет буянить — стреляйте в ноги.

Решетку отворили. Четверо стражников вошли внутрь. Двое нацелили винтовки на колени Нильса, двое принялись его освобождать. Одна рука на воле, вторая, теперь черед ног… Напряжение разлилось в воздухе. Стражники ждали неосторожного движения, и Нильс понял, что сейчас не сможет сделать ничего. К тому же здесь Адам, и обе руки он держит в карманах шубы. Мгновения не понадобится ему, чтобы выхватить пистолеты и открыть огонь.

«Ну а ради чего мне беречься?» — скептически спросил себя Нильс. И вместо ответа представил перепуганное лицо Энрики. «Ну помощи же!» — кричала она.

— Руки за спину, лицом к стене, — скомандовал один из стражников.

Нильс подчинился. За спиной руки тут же сковали наручниками с короткой цепью.

— Ну и что, мне отрубят голову? Или повесят? Может, расстрел?

— Интереснее, Нильс, — ответил Адам под аккомпанемент истеричного хихиканья Торстена. — Ты будешь драться с драконом и погибнешь.

Нильса развернули лицом к Адаму и принцу.

— Что? — Нильс переводил взгляд с одного на другого. — Драться с драконом? Чем?

— Голыми руками, — оскалился Торстен. — Какой дурак даст тебе оружие? Мы все хорошо знаем, что ты умеешь с ним делать. Хватит! Тащите его на бойню. Там можно будет снять наручники, но не спускайте с него винтовок.

Под прицелом десятка винтовок Нильса повели мрачным коридором. Каждый раз, как он спотыкался, все замирали, и слышался скрип от скольжения пальца по спусковой скобе. Менее чем в шаге от смерти…

Адам и принц шли сзади, и Нильс решил испытать удачу в последний раз в жизни. Когда-то же эта сука должна улыбнуться и ему.

— Адам, — сказал он, — мне вот что не дает покоя насчет той ночи, когда погибла Леонор. Почему пропала корона?

— Эй, выдайте-ка ему прикладом в затылок, чтоб не разговаривал! — посоветовал принц развязным тоном, но скрыть волнения ему не удалось. Нильс его услышал. Значит, услышал и Адам.

Нильса несильно стукнули прикладом. Стражники понимали, что если его вырубить, то придется тащить, а это дело ой какое нелегкое.

— Каждый год дракон жрет принцессу, но оставляет корону, как насмешку и напоминание. А вот Леонор он съел вместе с короной. Почему?

— Хватит, Нильс, — попросил Адам усталым голосом. — Ты сочиняешь на ходу.

Да, Нильс сочинял на ходу. Но он много думал над всей этой историей, и до своей ссылки в Вирту, и во время нее. Многое казалось странным. Многое стало на место сейчас, после рассказа служанки. И некоторые мысли, некогда оставленные без внимания, теперь поднялись, заострились и полетели к призрачной пока цели.

— А как тебе такой момент: дракон каждый год ест либо одну принцессу, либо разносит весь город, а в первый год сожрал одним махом принцессу и фрейлину. Почему так? Кажется, здесь остались некоторые загадки. Ваше величество, вы никогда об этом не задумывались?

Растолкав стражу, принц выбежал перед Нильсом и, приподнимаясь на цыпочки, чтобы хоть немного поравняться с ним ростом, прошипел:

— Ты, я вижу, не устаешь бередить старые раны? Что ж, герой, я добавлю тебе героизма. Эй, срежьте с него шинель!

Пока стражники кромсали ножами одежду Нильса, превращая ее в черные тряпки на полу коридора, Адам Ханн протиснулся мимо принца и, не оглядываясь, пошел к выходу.

— Адам! — крикнул ему вслед Нильс. — Прошу, хотя бы просто подумай над этими вещами!

Ответом ему послужил хлопок двери.

Глава 17

— Еще раз! Снова! — Церемониймейстер, мокрый, как мышь, дважды хлопнул в ладоши. — О, великий дракон, так тяжело мне еще ни разу не было!

Энрика вернулась на исходную позицию. С ненавистью на нее смотрели все: фрейлины, лакеи, музыканты оркестра, вынужденные снова и снова играть свадебный марш. Энрика же упорно то шла не туда, то останавливалась не там, то вместо «согласна» начинала плакать. То смеяться.

Она сама не знала, зачем тянет время, есть ли в этом хоть какой-то смысл. Куда же пропала Сесилия? Ах, если бы она прибежала сейчас, сказала, что все получилось…

— Госпожа Энрика фрау Маззарини! — ворвалась в зал Сесилия. Ее пытались удержать стражники, но служанку не смог бы удержать и Диаскол. — Ах, простите, что так надолго оставила вас! Что, ничего не получается, да?

Сесилия сориентировалась мигом, увидев измученные лица присутствующих. И тут же уставилась на церемониймейстера:

— Вы что же, герр Броцман, изображаете жениха? Ни в коем случае! Госпожа Маззарини очень целомудренна, и ей ни за что не удастся провести церемонию, если вы — мужчина. Вы же ее смущаете!

Церемониймейстер фыркнул на весь зал:

— Я? Мужчина? Что за глупости! Можно подумать…

— Уходите! — Нахальная служанка оттолкнула его. — Женихом буду я. Если хотите побыстрее покончить с репетицией, слушайте меня!

Церемониймейстер очень хотел спорить, но он также очень устал. Поэтому вытащил из кармана платок, вытер им лоб и махнул — мол, делайте, что хотите. Вняв сигналу, оркестр заиграл медленную и красивую мелодию свадебного марша. Энрика, дождавшись указанного такта, медленно двинулась к улыбающейся Сесилии. Улыбка была какая-то неровная.

«Хоть бы все сложилось, хоть бы все сложилось!»

Она остановилась перед Сесилией. Их пальцы переплелись. Музыка смолкла.

— Энрика Маззарини! — провозгласила Сесилия до смешного низким голосом. — Согласна ли ты выйти замуж за меня, Торстена Класена, дабы пребывать вместе и в жизни земной, и в жизни загробной, доколе смерть не разлучит нас?

— Согласна! — ответила Энрика.

— Идеально! — прошептал церемониймейстер. — А теперь — трогательный поцелуй, и я пойду умирать от разрыва сердца!

Энрика и дернуться не успела, да ей и не было нужды. Инициативу взял на себя ее «муж». Ощутив прикосновение губ Сесилии, Энрика вдруг совершенно успокоилась. «Это явно какой-то бредовый сон, — подумала она. — Уж ТАКОГО точно не может быть в разумном человеческом мире!»

— Какая прелесть, — пищал, корчась на полу, церемониймейстер. — Ах, если бы можно было запечатлеть этот волшебный миг для… Исключительно для истории!

— Извините, — прошептала на ухо Сесилия. — Я просто подумала, что вам было бы противно целоваться с этим… существом.

— Наверное, — пробормотала Энрика, косясь на церемониймейстера. О поцелуе он ее почему-то не предупредил, видимо, полагая сие действо, совершаемое лицами различного пола, не заслуживающим внимания вовсе.

— Мы закончили? — донеслось со стороны оркестра. — До церемонии уж минут двадцать.

— Да-да-да, конечно и разумеется, все вон! — спохватился церемониймейстер, вскакивая с пола. — Слуги! Привести зал в порядок. Девочки! Фрау Маззарини необходимо переодеть и как следует накрасить. Стре-ми-тель-но! Я побежал к Гуггенбергеру за настоящей короной…

Двери распахнулись, впустив красного, злого, обливающегося потом и тащащего за собой обломки стула герра Гуггенбергера.

— Корону украли! — прокричал он и, найдя взглядом Сесилию, ткнул в нее пальцем. — Она!

Стражники из коридора ворвались в тронный зал. Энрику, попытавшуюся было возразить, оттащили в сторону. А Сесилия проявила неожиданную прыть. Увернувшись от ближайшего стражника, она вскочила на трон ногами, вызвав у всех присутствующих возглас оскорбленного негодования. Затем служанка сунула руку в карман передника, выдернула ее обратно с короной, осыпав подбегающих стражников апельсиновыми корками, надела корону на голову и крикнула, глядя на Энрику:

— Нильса Альтермана повели сражаться с драконом, но он просил передать, что очень вас любит!

И, повернув камень, исчезла.

— Сказка, — прозвучал в наступившей тишине спокойный голос церемониймейстера. — Песня. Волшебство. Закройте двери, герры стражники. Никто из здесь присутствующих ничего не видел.

— Как так? — повернулись к церемониймейстеру здесь присутствующие.

— Очень просто. Церемония вот-вот начнется, и ничто, ничто в целом свете не нарушит ее плавного хода.

— Но корона! — воскликнул Гуггенбергер.

Церемониймейстер кивнул на «коронованную» Энрику:

— Будем работать с бутафорской. Принц ничего не должен знать, слышите?! А тем временем кто-нибудь из вас, бравые ребята, — обратился он к стражникам, — полетит стремительным аллюром к Жертвенному Уступу и притащит сюда эту идиотку. Впрочем, можно только корону. Идиотку оставьте. Скоро к ней присоединится принцесса и — как знать? — может, на этом уступе в ожидании смерти они найдут приемлемым одарить друг друга еще одним трогательным поцелуем.

* * *

— Началось! — долетел сверху вопль.

Лиза и Рокко, подняв взгляды от блюда с изображением «спящего» Выргырбыра, смотрели, как по лестнице сбегает, на ходу натягивая пальто, Ванесса. Лиза прижалась к Рокко, и тот положил руку ей на плечо, успокаивая.

Однако Ванесса не удостоила их и взглядом. Прыжком влетела в свои сапоги, стоящие у входа, и не переставала тараторить:

— Хрустальный шар показал Фабиано, летят стремительно, ого, уже светло, я им сейчас устрою сюрпризик, вы ждите, ничего себе, отличная юбка, все пока!

Хлопнула дверь. Лиза посмотрела на часы, потом — в окно. Половина десятого утра. Кончилась эта безумная ночь, начинался безумный день.

— Устала? — спросил Рокко, так и не убрав руку с плеча Лизы.

— Очень, — отозвалась та. — Что сделает Ванесса?

— Вот бы узнать, — рассмеялся негромко Рокко. — Однако если эта стерва за что взялась — своего добьется.

Лиза еще немного подумала. Повернулась к Рокко и даже прижалась чуть ближе.

— Может, надо было ей сказать, что Гиацинто в церкви с… Со мной…

Рокко напрягся.

— А вот это, кстати, да, — пробормотал он. — Ах ты, Диаскол! Если она поволочет Фабиано домой, и тот не найдет Гиацинто…

Лиза вскрикнула, Рокко проследил за ее взглядом и разразился ругательной тирадой. Выргырбыр пришел в себя и, бешено вращая налитыми кровью глазами, пытался откусить яблоко, которым ему заткнули рот.

— Он нас видит? — пролепетала Лиза. — Ой, мамочки, он же нас видит!

— Видит, видит, только сделать ничего не сможет, — сказал Рокко бодрым тоном, но внутри у него все сжалось. Чтобы развеять зловещую атмосферу, которую Выргырбыр создавал одним своим взглядом, Рокко помахал рукой и сказал:

— Здравствуйте, уважаемый синьор Выргырбыр! Позвольте представиться — Рокко Алгиси, человек, которого, если повезет, вы будете проклинать до конца жизни. А рядом со мной — ее превосходительство Лиза Руффини. Хоть полюбуйтесь, потому что вот вы ее в свои грязные лапы получите! — И Рокко показал блюду неприличный жест.

Выргырбыр глухо завыл, вскочил и принялся метаться.

— Разозлился до ужаса, — прокомментировала дрожащим голосом Лиза. — Кажется, сейчас сюда вылезет.

— Пусть лезет, — пожал плечами Рокко. — На территории Аргенто я ему такое устрою — забудет, как звать.

Выргырбыр с ревом разломал стул и, выдернув изо рта яблоко, саданул им в свое блюдо. Изображение исчезло.

— Н-да, — пробормотала Лиза. — И… И чего?

— В смысле? — повернулся к ней Рокко. — Сейчас Несси порошка принесет…

— И чего? — повторила Лиза. — Окажешься в замке, никого не знаешь, тебя никто не знает, там этот взбесившийся Выргырбыр, который, кстати, тебя знает! А Рика — принцесса, между прочим. Думаешь, получится у тебя хоть на миг до нее дотронуться? Да хоть найти ее там!

Пока Рокко смотрел на Лизу, пытаясь найти словечко возражения, за окном мелькнула тень, проскрипел снег, и тут же хлопнула дверь.

— Лови! — крикнула Ванесса, бросив Рокко толстый сверток. — Только быстро! Сейчас сюда помчатся. Я наврала, что Гиацинто от воздержания плохо стало.

Лиза тихонечко сползла со стула под стол. Рокко же, поймав сверток, уставился на него в грустной задумчивости.

— Я не поняла! — возмутилась Ванесса, скидывая сапоги. — Ты чего сидишь, как евнух в борделе? Бегом, бегом! Спасай свою скрипачку идиотскую!

— Несси, — вздохнул Рокко, — скрипачку я, наверное, уже не спасу…

— И Гиацинто плохо не стало, — отозвалась из-под стола Лиза.

Ванесса нахмурилась.

— Ничего не понимаю, — проворчала она. — Мне, что ли, отправляться на Энрике жениться? Вы к тому ведете? Или что?

Зазвенели колокольца, застучали по снегу копыта.

— Тпр-р-р-ру-у-у-у! — закричал кучер.

— Рокко, ты… — Ванесса потрясла кулаками в воздухе. — Ты все обгадил, недоумок мелкий.

Рокко бросил сверток на стол и решительно поднялся навстречу отворяющейся двери. В дом вбежал Фабиано. Следом за ним, получив по лбу дверью, Ламберто.

— Где мой сын, колдовские отродья?! — проревел жрец, переводя взгляд с Рокко на Ванессу и обратно. — И где моя монашка?

— Сын твой у меня, — спокойно сказал Рокко. — Где — не твоего ума дела. А ты сию же секунду отступаешься от Лизы, иначе никогда его больше не увидишь.

Мысленно повторив все сказанное, Рокко удостоверился, что звучит оно увесисто. Но все равно удивился, когда Ванесса топнула ногой и, прикрикнув: «Вот-вот!» — прошла мимо него к полкам.

— Ты что, дурак, задумал? — прошипела она так, чтобы только Рокко услышал.

И в этот момент он понял, что действительно любит сестру. Что бы ни творила, какой бы стервой ни была, против внешней угрозы они всегда будут стоять вместе. За брата Ванесса готова была сжить со свету кого угодно. Потом, наедине, она может сжить со свету и самого Рокко, но это — потом.

Лиза вылезла из-под стола и предстала перед Фабиано. Взглянуть ему в глаза она не решалась, но и голову не опускала. Смотрела куда-то поверх головы жреца.

Фабиано бросил лишь беглый взгляд на Лизу, а вот Ламберто задержался подольше и сдавленно вскрикнул. Руки младшего жреца вспорхнули, прикрывая рот. Рокко заметил, что ладони красные от мороза.

— Ты, в нарушение всех установлений, еще проституток в дом таскаешь? — рявкнул Фабиано. — Еще раз спрашиваю, где…

— Синьор Моттола, — перебил его хнычущим голосом Ламберто. — Это же она. Сестра Руффини!

Фабиано осекся, глядя на Лизу. Несколько раз открывал и закрывал рот. Справившись с удивлением, начал думать.

— Повторяю, — с нажимом сказал Рокко. — Ты сейчас отказываешься от всех притязаний на Лизу Руффини, а я говорю тебе, где искать твоего сына. Он в безопасности, не волнуйся.

Фабиано Моттола, лязгнув зубами, сунул руку в карман, вынул часы. Пощелкал крышкой.

— У меня нет времени, — проговорил он. — Сестра Руффини, я понятия не имею, что случилось с вашей одеждой. Наказание за это вы понесете в монастыре, куда отправитесь сию же секунду.

Лиза попятилась, наткнулась на Рокко.

— Нет-нет, — сказала она. — Я не хочу в монастырь.

— Не хотеть уже поздно. Все решено.

— Я передумала и выбираю работный дом!

Фабиано швырнул часы в карман.

— Работный дом выбираешь? — переспросил он. — Сейчас посмотрим, как у тебя это получится. Ты съела черную просвиру, дав таким образом обет Дио. Он ждет от тебя поступка! Кто же даст тебе белую, а?

Покосившись на Лизу, Рокко увидел, что та бледнеет. Видимо, Фабиано говорит что-то, имеющее отношение к действительности. Эх, надо было чаще на службы ходить, чай не чувствовал бы себя теперь дураком таким.

— Все еще думаете? — В голосе Фабиано появились издевательски-заботливые нотки. — Ой, а что это у вас на плечах? Кажется, руки синьора Алгиси? Да он вас обнимает! Правда же, Ламберто?

Ламберто закивал, вытягивая из кармана черную книжечку.

— Двое уважаемых членов общины готовы засвидетельствовать разврат, — сообщил младший жрец. Он послюнил карандаш и занес его над страницей, ожидая приказа.

— Ваш выбор, сестра Руффини? — развел руками Фабиано.

Лиза молчала. А Рокко неожиданно получил по голове книгой. Обернувшись, увидел злющие глаза Ванессы.

— Твой выбор, дубина! — прошипела она.

— Свидетельствуйте! — прошептала Лиза и закрыла глаза.

Фабиано махнул рукой. Карандаш Ламберто зашуршал в тетради. Рокко стремительным движением развернул Лизу к себе, сжал ее ладони.

— Лиза Руффини, согласна ли ты выйти замуж за меня, Рокко Алгиси, дабы пребывать вместе и в жизни земной, и в жизни загробной, доколе не будет воли Дио нас разлучить?

В тишине тикали часы, оглушительно падали редкие снежинки за окном, из угла в угол, топоча, будто слон, промчалась серая мышка.

— Пиши! — заорал Фабиано, брызгая слюной. — Пиши быстро!

Лиза, только что ошеломленно глядевшая в глаза Рокко, глубоко вдохнула и крикнула:

— Согласна!

Желтоватое сияние охватило их руки. Что-то злобное кричал Фабиано, радовалась и хлопала в ладоши Ванесса. Скрепляя ритуал, Рокко притянул Лизу к себе и осторожно поцеловал. Та ответила с неожиданной страстью. «Прости, Рика, — грустно подумал Рокко, не в силах оторваться от Лизы, — но почему-то мне кажется, что я все сделал правильно».

— Записал, записал! — вопил Ламберто.

Лиза отстранилась от Рокко, посмотрела на левую руку. Тонкий золотой ободок охватил ее безымянный палец. А вот метки — метки не было.

— Я ведь записал, — всхлипнул Ламберто. — Почему…

— Ты записал Лизу Руффини, — объяснил ему Рокко. — А перед тобой сейчас — Лиза Алгиси. Моя жена. И вы оба ей досаждаете. Убирайтесь вон!

Ванесса, невзирая на напряженность атмосферы, радостно пела и шуршала чем-то за спиной у Рокко, который не решался оглянуться — сверлил взглядом жреца.

Фабиано умел проигрывать. Несколько секунд понадобилось ему, чтобы перестать рычать и скрипеть зубами.

— Хорошо, — произнес он. — Я это проглочу. Но запомни вот что, синьор Алгиси. И вы, синьора Алгиси! Уже сегодня я объявлю вам войну. Вас, колдунов, возненавидит весь Вирту. А потом — как знать? — вдруг да и отыщется запись в книге Дио о том, что колдуны — прислужники Диаскола, коих надлежит предавать смерти!

— И ничего такого вы не сделаете, папа, — сказала Ванесса, начиная разбрасывать конфетти, нарванные из каких-то ненужных бумажек и травок. — Потому что тогда — фиг вам, а не все наши договоренности. Буду диоугодной женушкой. Сяду на шею вашему сыночку, и только и стану, что детишек нянчить. А о колдовской силе моей — и думать забудьте!

Фабиано оскалил зубы:

— Дочка, ты, я вижу, полагаешь, будто твоя сила так уж нам нужна. Что ж, будет обидно тебя расстраивать. А теперь — где мой сын?

— Да в церкви, девок голых обнимает, — ответил Рокко. — Где ему еще быть-то? Как в первый раз, честное слово…

Ламберто охнул. Фабиано побагровел:

— Знаешь, Алгиси, вот теперь, после этих слов — уже точно — все!

Развернувшись на каблуках, жрец вышел из дома. Следом за ним выскочил Ламберто. И не успели отзвенеть удаляющиеся колокольца, как дверь открылась и помятый мужичонка пробасил:

— Ау, хозяева! Говорят, у вас…

— Да-да, конечно, — спохватился Рокко и, метнувшись к полке, взял один из приготовленных накануне флакончиков. — Вот, держи, пятнадцать медных.

— Всегда ж пять было! — возмутился мужик.

— Нынче дефицит, мало вышло, ингредиенты в цене подскочили, вот и ценник возрос.

Мужик, ворча, отсыпал положенное количество мелочи, потом скрутил пробку с флакона и залпом опрокинул содержимое. Тут же будто преобразился, посвежел, приосанился, улыбнулся и вовсе оказался Филиберто Берлускони.

— Ну, — крякнул он, — теперь и на службу можно. А то я под пристальным наблюдением, за елку-то…

— Так вот ты и зарабатываешь? — спросила Лиза, когда Филиберто ушел. Рокко пожал плечами:

— И так, и иначе. По-всякому. Осуждаешь?

Лиза подумала. Улыбнулась.

— Нет! — сказала она. — Кажется, у нас будет очень интересная жизнь.

«У нас! — ужаснулся мысленно Рокко и украдкой ощупал свое обручальное кольцо. — О, Дио всевеликий! Во что ж я впутался? И как теперь тут быть?»

Из размышлений его вырвала Ванесса, вцепившись ногтями в ухо.

— Значит, так, — пропела, нежно заглядывая в глаза. — Теперь ты мне все-все расскажешь, милый братец Рокко. Где это вдруг мой благоверный? И что вообще тут происходит? Почему на столе брошены препараты для ритуала смены личины?

* * *

Нильс, закусив губу, вышагивал по утоптанному снегу босыми ногами. Темно. Только костры горят то тут, то там. У костров стоят стражники, и куда бы Нильс ни шагнул, стволы винтовок следуют за ним.

От боли в отмороженных ступнях хотелось кричать. Без шинели тоже приходилось несладко. Никто, по идее, не запрещал греться у костра, но Нильс не хотел приближаться к стражникам. Если они почувствуют слабину, то уже не отстанут. Пусть злятся и ждут, когда он сломается. А он… Он не сломается. Он будет ждать шанса до последнего. Даже когда дракон выпустит в него струю огня, он будет надеяться. Дио всегда дает крохотный шанс на спасение. Главное суметь его увидеть. А для этого надо думать о нем, сфокусироваться на нем, а не на сиюминутном комфорте.

— Стой, кто идет! — донеслось от самого леса.

Нильс посмотрел туда. Из-за дерева вышла широкая фигура и голосом Адама Ханна произнесла:

— Комитет. Вольно. Мне с осужденным поговорить.

На душе хотя бы потеплело. Адам захотел поговорить. Может, вот он, шанс, который дает Дио?

Скрипя сапогами по снегу, Адам Ханн приблизился к Нильсу, остановился в шаге от него.

— Я думал, о чем ты говорил, — сказал он. — Согласен, не все в той истории понятно. Только вот главного это не отменяет. Леонор мертва, а принц проклят. Ты не заставишь меня его ненавидеть. Он даже не знал, что отбирает Леонор у меня. Кто ему докладывал о каком-то мальчишке, что смотрел на нее влюбленными глазами?

— Фрейлина, Адам, — напомнил Нильс. — За что погибла она? А что если…

— А что если Торстен изменил Леонор, — перебил его Адам Ханн. — Ты об этом?

Нильс молчал. Адам вздохнул и положил руку ему на плечо.

— Нильс… Пойми, я не идеализирую принца. Да, вполне возможно, он изменял Леонор с фрейлиной, и потому дракон сожрал их обеих. Но люди каждый день изменяют тем, с кем живут. А дракон пристал только к принцу. Не надо искать связи между моральным обликом принца и постигшим его проклятием.

— А я склонен поискать, — упрямо произнес Нильс.

— У тебя не осталось времени на поиски.

— Корона, — напомнил Нильс.

— Случайность.

— Мы не верим в случайности!

— Я теперь верю. Прощай, Нильс.

Адам обхватил Нильса руками, прижал к себе. И, прежде чем отодвинуться, сунул ему в карман штанов что-то холодное и тяжелое. Пистолет?

Нильс заглянул в потемневшие глаза друга и кивнул:

— Спасибо!

Адам покачал головой:

— Один патрон, Нильс.

И, не оглядываясь, пошел обратно к лесу. Нильс смотрел ему вслед. Хотелось кричать, догнать его и… И что?

Нильс запустил руку в карман, нащупал широкую рукоять «Desert Eagle», любимой пушки Адама. Может, это и есть лучший вариант? Шанс избежать мучений?

Нильс взволнованно заходил по поляне, то приближаясь к краю утеса, то удаляясь. Дио осуждает самоубийство, все верно. Но как еще расценить Адама Ханна, если не как посланника Дио?

— Я проиграл, — прошептал Нильс губами, уже почти не слушающимися от холода. — Я уже умираю. Дио… Дио просто дал мне шанс уйти с достоинством. Что ж, я принимаю этот шанс.

Он подошел к краю утеса, посмотрел вниз, в непроглядную тьму. Где-то через полтора часа откуда-то оттуда вылезет дракон. Где-то через час тут, под самыми его ногами, на утесе появится Энрика. Сумеет ли она выбраться, глупышка? Или будет ждать смерти, надеясь на чудо? Надеясь на него…

— Прости, Рика. — Нильс опустил руку в карман. — Я не сумел…

— Вы меня, конечно, извините, — донесся тихий голос снизу, — но я не Рика, я Сесилия. Просто предупреждаю, чтобы вы не наговорили лишнего. Ну, чтобы стыдно потом не было.

Пальцы Нильса разжались. Он узнал голос той самой служанки, что отважно пилила напильником прут.

— Ты-то что здесь делаешь? — тихо спросил Нильс, стараясь делать вид, будто смотрит вдаль.

— Стою. Минут двадцать уж… Холодно — страсть.

— Прости, помочь нечем, сам чуть жив. Наверное, даже спрашивать не стоит, что за глупость тебя сюда выгнала, да?

— Да, наверное, не стоит, — вздохнула Сесилия. — А вот интересно, дракон меня сожрет?

— Вряд ли. Не майся дурью, Сесилия. Поверни камешек в другую сторону, вернешься, где была.

— Там меня схватят и в темницу бросят. За кражу короны. Я уж лучше здесь, пока мозги от холода совсем не свернулись. Эх… А госпожа Энрика сейчас, верно, замуж выходит…

Топот копыт привлек внимание Нильса. Он развернулся и увидел в свете костров и выглянувшей из-за тучи луны небольшой отряд вооруженных стражников.

— Стой, кто идет! — заорал командир отряда, охраняющего Нильса.

— Едет! — сухо отозвался, спрыгнув с лошади, командир прибывшего отряда. — Произошла небольшая ошибка, вместо принцессы на Уступ перенеслась служанка. Мы ее заберем.

В этот миг Нильса осенило. Обдумать план он толком не успел. Повернулся к обрыву и прошептал вниз:

— Сесилия, подыгрывай!

— На чем? — немедленно осведомилась та.

— Сообразишь!

Стражники пререкались. Нильс, набрав полную грудь воздуха, закричал:

— Измена!

По крайней мере, внимание привлечь получилось. Все повернулись к нему, и старые, и новые.

— Они задумали выкрасть принцессу и уехать с ней из города! — говорил Нильс быстро и громко, стараясь не оставлять места собственному голосу разума. — Это предатели! Дракон опять нападет на город!

Секунды три казалось, что ничего не произойдет, его просто проигнорируют.

— Что ты мелешь? — крикнул спешившийся стражник. — Там, на утесе, просто служанка!

И тогда Нильс повернул голову:

— Скажите, как вас зовут, о несчастная жертва дракона!

— Мое имя — Энрика Класен! — тут же закричала Сесилия, попытавшись даже изменить голос, в чем, право, не было большой необходимости. — Пожалуйста, спасите меня скорее, и пусть Ластер сгорит!

— Изменники! — ахнул кто-то.

— Постойте! Да она врет!

— Врет? А ну, покажи приказ, подписанный его величеством!

— Да его величество и не знает…

— Ну точно. Изменники! Взять их!

— Да пошел ты, мы действуем в интересах государства!

Выстрел. Вслед за ним — еще и еще. Нильс бросился на снег, вжался в него, слушая все учащающуюся канонаду. Выстрелы, крики, ржание перепуганных лошадей… Рядом с Нильсом, хрипя, повалился один из стражников. Нильс одним движением перевернул его, расстегнул и принялся стягивать шинель.

— Сесилия? — крикнул он. — Ты там не упала от страха?

Выстрелы затихли, смолк последний стон.

— Я тут от страха чего только ни наделала! — дрожащим голосом отозвалась служанка. — Но, кажется, не упала. Все правильно сказала?

— Абсолютно. Умница. Сейчас брошу тебе…

— Ты!!! — На грудь Нильсу опустился сапог. — Это ты все устроил, проклятый сукин сын?!

Плюясь кровью, над ним возвышался стражник. Дрожащими руками он пытался попасть патроном в патронник карабина.

— Уж тебя-то я успею…

Нильс выхватил пистолет из кармана, навел на голову стражника и спустил курок. Словно дикий зверь, «Desert Eagle» рванулся из рук, рявкнул, плюнул огнем. Единственный патрон отшвырнул последнего оставшегося в живых врага на добрых полметра.

— Спасибо, Адам, — прошептал Нильс. — Ты даже не представляешь, как помог.

Он стащил, наконец, шинель с мертвеца. Перевернулся на живот, подполз к краю утеса, держа стражника за руку, и опустил один рукав вниз.

— Хватайся, — крикнул он Сесилии. Только не дергай, мне практически не за что держаться. Осторожно карабкайся вверх.

— Поняла!

Нильс уже позабыл, какая там высота. Очевидно, Сесилии пришлось прыгнуть, чтобы ухватиться за рукав. Шинель натянулась резко. Нильс что было сил сжимал правой рукой — рукав шинели, левой — запястье стражника. Сесилия была легонькой, но все же Нильс и стражник потихоньку ползли к обрыву.

— Ну же, ну! — сквозь зубы шипел Нильс. — Быстрее!

Когда он уже наполовину повис над пропастью, Сесилия вцепилась ему в руку. Нильс, рыча, согнул локоть и буквально вышвырнул девчонку наружу. Та с визгом упала в снег, но тут же вскочила. Чуть медленнее поднялся Нильс.

— Времени мало, — сказал он. — Ты умеешь заряжать винтовки?

— Нет, — сказала Сесилия. — Но если надо… Ой, мамочки, мертвецов-то сколько!

Нильс отобрал у одного из мертвецов винтовку и огляделся в поисках служанки. Та как сквозь землю провалилась. Но не успел Нильс рта открыть, как ему на плечи легла шинель.

— Вот, — сказала Сесилия, сама закутанная в такую же шинель. — А то вы уже на снеговика похожи. И сапоги гляньте, вроде размер подходит.

— Спасибо, — буркнул Нильс, проталкивая руки в рукава. — Смотри. Вот винтовка. Патроны вставлять вот так. Сможешь делать это быстро и на лошади? И не свалиться?

— Смогу, но только чур я спереди. А то свалюсь.

Нильс кивнул и задумался. Посмотрел на патрон, на пистолет… Достал обойму, примерил.

— Вот это уже веселее, — пробормотал он, заряжая оружие. — Сесилия! Мы с вами отправляемся спасать госпожу Энрику-пока-еще-Маззарини!

— Ура, — ответила служанка, быстро заряжая уже третью винтовку. — Госпожу Энрику обязательно надо спасать, мы с ней практически муж и жена.

Нильс не стал даже переспрашивать. Нашел указанный ему раздетый труп и снял с него сапоги.

Глава 18

— Это грубо, невежественно, вульгарно, попахивает неуважением, но, надо заметить, интригует и возбуждает мой измученный разум, — сказал безутешный и бездетный принц, входя в покои Энрики Маззарини. — Говорят, что невесту до свадьбы видеть — скверная примета, а вы уже в платье. Так в чем же дело, моя милая?

Энрика замешкалась с ответом. Она как раз сражалась с фатой, пытаясь убрать ее с лица. Свадебное платье повергло ее в шок и трепет. Сама мысль о том, чтобы во всем этом обилии кружев куда-то идти, казалась бредовой.

Принц истолковал молчание и попытки отделаться от фаты не так, как хотелось бы Энрике.

— О! — сказал он. — Кажется, понимаю. Вы хотите опробовать мою сверхудовлетворительную программу-минимум уже сейчас? Ну, по крайней мере, ту ее часть, что оставит вас приличной девушкой? Что ж, я не против предоставить бесплатный ознакомительный фрагмент, если только…

Он посмотрел на карманные часы, а Энрика, наконец, сорвала и бросила на кровать это дурацкое сооружение с головы, к которому крепилась фата.

— Ваше величество! — сказала она. — Прошу прощения, что позвала вас, но больше мне не к кому обратиться.

Принц, в безукоризненном черном костюме и с галстуком-бабочкой закивал, всем видом изображая внимание, подвинул себе стул и сел, сложив руки в белых перчатках на спинке.

— Милая моя Энрика, я — самый близкий вам человек в этом замке, вы и должны были обратиться ко мне, но я надеялся, что удовлетворю все ваши тайные и явные желания после церемонии, на которую мы, кстати, уже опаздываем.

— Я не хочу выходить за вас замуж, — высказалась Энрика. — Можно не выходить?

— Ну разумеется, — пожал плечами принц. — Хорошо, что сказали сейчас, а не стали устраивать представление на церемонии.

Энрика широко раскрыла глаза. Принц смотрел на нее с легким отстраненным любопытством человека, у которого незнакомка спросила, можно ли ей идти по дороге прямо, а не задом наперед.

— И… И все?

— А что же еще? Брак — дело добровольное. Если не хотите — значит, не судьба. Мой палач порубит вас на куски и скормит свиньям. Кстати! — Принц хлопнул себя по лбу рукой в перчатке. — Мы же с вами не все вопросы утрясли, отсюда, видимо, и беспокойство. Так вот, Энрика, ваши родители — Герландо и Агата Маззарини — получат золото, если вы доиграете свою роль до конца. Достаточно золота, чтобы безбедно жить в Вирту до конца жизни, или переехать в другой город, где с музыкой дела попроще, и открыть дело там. Они будут знать, что эти деньги заработали для них вы, благородная Энрика. И будут вам благодарны. А вы, умирая в пасти дракона, будете с блаженной улыбкой на устах вспоминать мою программу-минимум, в которую я вложил всю душу. Это один вариант. Другой вариант — палач, куски, свиньи. Никаких денег, никакого дракона и, что самое грустное, Энрика, никакой программы-минимум! А я ведь уже настроился. Вы думаете, вам будет больно? Нет, больно будет мне. Это все равно что художнику запретить рисовать какой-то один сюжет. Или… О, или музыканту запретить играть определенную ноту! Представьте?

Принц говорил так прочувствованно, что Энрике действительно стало его жалко. Но она быстро отделалась от этого глупого чувства. Тяжело вздохнула.

— Не думайте, что я не понимаю, — приложил руку к сердцу Торстен Класен. — Я знаю, как это тяжело. И, поверьте, обычно все бывает совершенно по-другому. У девушки есть время смириться с участью, полностью осознать происходящее. В крайнем случае речь идет о монахине, которая после небольшой обработки полностью отдает себе отчет в том, что приносит жертву во имя людей. С вами — череда досадных недоразумений. Ну что поделаешь…

— А монашкам вы тоже программу-минимум устраиваете? — не выдержала Энрика.

— Не всем, — поморщился принц. — Некоторые хотят, другие предпочитают не расслабляться. Я никогда не настаиваю. Я весьма галантен и ни за что не причинил бы даме неприятного. Так какое ваше решение, госпожа Энрика? Время!

Энрика закрыла глаза. Что ж… Вот и допрыгалась. Интересно, Рокко не перенесся еще сюда? Лучше бы нет. Хотя, с него станется, дурачок бесстрашный.

— Я могу просить вас об одолжении? — сказала Энрика.

— Просите, обещать не буду. Посмотрим.

— Нильс Альтерман…

— Нет, — махнул рукой принц. — Не продолжайте. Альтерман умрет. Единственное, чем я могу вам угодить, это изменить способ казни. На малом совете мы решили, что будет справедливо, если он погибнет в бою с драконом, но вам, должно быть, будет неприятно это зрелище, поэтому я могу распорядиться, чтобы ему просто послали пулю в затылок.

— Не надо! — с негодованием отвернулась Энрика. — Если уж погибать — то в бою, как человек, а не как скотина.

— Да вы отважная, — улыбнулся принц, вставая. — Мне нравится ваш настрой. Я всерьез вами очарован, фрау. А теперь, согласно традиции, оставляю вас на пять минут. Буду в зале. Не забудьте правильное слово, любезная фрау!

Дверь за принцем закрылась, и Энрика, накрашенная и наряженная, в длинных белых перчатках, опустилась на искусанный Сесилией стул. Пальцем левой руки покатала по столу притихший шарик.

— Эй, — позвала Энрика. — Скажи хоть что-нибудь, погань мелкая.

— Ничего я тебе не скажу, — проворчал шарик. — Знаю я тебя. Опять меня бросишь, да?

— В этом платье нет карманов. Куда я тебя дену?

— В бюстгальтер. Не думаю, что я там что-то сильно потесню.

— Вот откуда в тебе столько злобы? — Энрика уже не хотела ни с кем ссориться и ничего добиваться. Навалилась апатия. Уснуть бы, проспать все эти церемонии, драконов этих. — Смерть — это ведь вечный сон, правда? — спросила она у шарика. — Буду так об этом думать. Усну — и все. Целую вечность отдыхать.

Шарик молчал.

— Ну что ты? — Энрика всхлипнула. — Даже не пошутишь о программе-минимум?

— Можно подумать, ты на нее согласишься.

— А почему бы и нет? Все равно потом — смерть. Так хоть…

— Да пошла ты, — перебил ее шарик. — Разбей меня.

Энрика опешила, даже назревающие слезы просохли в один миг.

— Чего ты? — прошептала она. — Обиделся, что ли?

— Обижаются на равных. А ты — хуже таракана. Раскатала губу, программу-минимум ей!

Энрика нахмурилась, пристукнула по столу так, что шарик подпрыгнул.

— Что-то я не понимаю. Ты сейчас меня в чем обвиняешь? Что я тебе не так сделала?

— Прав был Норберт, — продолжал бухтеть шарик. — Не музыкант ты, а эгоистка. А я… Я до последнего был уверен, что ты попросишь напоследок поиграть на скрипке! А ты… Вякнула про Альтермана и согласилась на программу-минимум. Разбей меня, Энрика Маззарини, как уже разбила мне сердце. Больше у тебя друзей нет. Да и тебя самой тоже нет.

Энрика сидела и смотрела в черноту стекла, из которого был исполнен шарик. Ей казалось, что она падает в непроглядной темноте, все ниже и ниже, и дна у этой пропасти нет.

— Нет, — прошептала она. — Нет, я не такая!

Но шарик не отвечал. Энрика схватила его, сжала в руках, но даже сквозь перчатки почувствовала страшный холод, как будто внутри шарика наступила зима.

— Очнись, — крикнула Энрика. — Пожалуйста! Я… Я не такая, правда! Не оставляй меня одну, негодяй ты этакий!

В дверь постучали, и Энрика от неожиданности едва не выронила шарик. Поймала в последний момент, у самого пола.

— Пора, — шепнула она. — Пора… Помоги мне, Дио! Хоть ты меня не оставь в эти последние часы.

Энрика надела странный головной убор, опустила на лицо фату. Шарик, не придумав ничего лучше, сжала в руке. Потом попросит подержать кого-нибудь. Но кого? Сесилии нет… Гуггенбергер? Точно нет! Церемониймейстер? Он, вроде бы, не злой…

С такими мыслями Энрика вышла из покоев, чтобы тут же попасть в лапы церемониймейстера.

— Великолепно, — сказал тот, увлекая Энрику за собой. — Выглядите — просто превосходно. Хотя здесь, конечно, не ваша заслуга, а ваших родителей и наших специалисток, но, тем не менее, вы прекрасны, фрау Маззарини!

— Подержите шарик во время церемонии? — попросила Энрика. — Вот этот. Он очень важен для меня.

Церемониймейстер взял двумя пальцами шарик, покрутил его перед глазами, хмыкнул и опустил в карман фрака.

— Верну его вам сразу же, как покинете зал, — пообещал он.

Проходя последние шаги до дверей тронного зала, Энрика мысленно молилась. Ничего уже не просила у Дио, разве только сил достойно пережить то, что отмеряно.

— Выброси все из головы, — прошептал, наклонившись к уху, высокий церемониймейстер.

— Что? — вздрогнула Энрика.

— Все. Все, что там есть. Думай о том, что здесь и сейчас. Ты в замке могущественного правителя, моя милая. Ты выходишь за него замуж. И если ты думаешь, что на твоем месте могла быть любая другая — ты ошибаешься. Кроме того, ты действительно очень понравилась принцу, хотя обычно он весьма холоден к невестам. Неважно, что будет потом! Сейчас ты — маленькая звездочка, которая разгорается все ярче. На тебя смотрят, тебе хлопают, тебя ждут, любят! Сосредоточься на том, что сейчас, и забудь обо всем остальном. Разреши себе быть счастливой!

Лакеи отворили двери, и на Энрику хлынул свет, крики, смех, аплодисменты и музыка.

— Ее величество Энрика Маззарини! — провозгласил церемониймейстер.

Аплодисменты превратились в бурю. Ах, если бы так встречали ее выступление! Если бы правда сейчас — скрипку и смычок. И пусть весь мир провалится к Диасколу. Но этого не будет.

Энрика постаралась следовать совету. Улыбалась сквозь слезы, глядя на радостные лица вокруг. Сколько людей… Кто они все? Наверное, какие-нибудь знатные вельможи. Слуг почти не видно. Мелькнут то здесь, то там, с подносами, на которых бокалы вина, конфеты, закуски. Стражников подавно нет — все остались в коридоре, готовые ворваться по первому зову.

Через легкий туман фаты Энрика видела впереди, возле трона, своего жениха, Торстена Класена. Он стоял, сложив руки перед собой, и с улыбкой смотрел на Энрику. Неподалеку от него фрейлина в пышном платье держала подушечку с фальшивой короной. Нет! Энрика закрыла глаза и заставила себя думать иначе: настоящая корона, настоящая свадьба, настоящее счастье!

— Держитесь! — Церемониймейстер прокричал это слово ей на ухо, но гул в зале стоял такой, что вряд ли кто-то еще расслышал. — Сейчас!

Он отпустил ее локоть, и Энрика осталась одна посреди широкого коридора, образованного разделившейся на две части толпой. Оркестр, скрытый за спинами, начал марш. Уже! Энрика закрыла глаза, слушала такты музыки, отмечая, что стихают голоса. Церемония начиналась. Маленькая звездочка Энрика сияла все ярче.

Ухнул барабан, и Энрика шагнула вперед. Представляла, будто танцует — так же легко тело следовало ритму, мелодии. Она прошла свой путь безукоризненно и словно воочию увидела блаженно зажмурившегося церемониймейстера. Остановилась напротив принца и глубоко вздохнула.

Марш достиг апогея и начал стихать. Дождавшись абсолютной тишины, к брачующимся подошел церемониймейстер.

— Свадьба, — сказал он голосом чуть более солидным и даже похожим на мужской, — это возвышенный союз между мужчиной и женщиной. Сегодня вы, Торстен Класен, и вы, Энрика Маззарини, соедините свои тела и души, станете единым целым. Тем, что называется «семья».

Энрика через фату встретила взгляд принца и ощутила, как дрожат коленки. «Каждый год! — кричал этот взгляд. — Каждый год я становлюсь единым целым с какой-то одной женщиной, а потом от меня отрывают кусок, оставляя кровоточащую рану. Думаешь, это тебе плохо?»

Сзади подкралась еще одна фрейлина и убрала фату с лица Энрики. Она вновь посмотрела в глаза принцу и нахмурилась: теперь его взгляд не выражал ничего. Кроме, разве что, легкого нетерпения. А церемониймейстер все говорил, говорил. Но вот и его речь подошла к концу:

— Так произнесите же слова ритуала, и да соединят вас высшие силы! — воскликнул он и отступил, одновременно разворачиваясь на каблуках.

Принц протянул руки, и Энрика ответила ему тем же движением, шагнув навстречу. Пальцы переплелись.

— Энрика Маззарини! — громко сказал принц. — Согласна ли ты выйти замуж за меня, Торстена Класена, дабы пребывать вместе и в жизни земной, и в жизни загробной, доколе смерть не разлучит нас?

Пальцы принца сжались, будто подбадривая. Энрика смотрела ему в глаза, открывала и закрывала рот, но почему-то не могла произнести ни слова.

— Воздух, — чуть слышно прошелестел над ухом церемониймейстер.

Спохватившись, Энрика шумно вдохнула.

— Со…

Справа что-то ослепительно полыхнуло, точь-в-точь на троне. Ледяной ветер рванул платье, заржала лошадь… Лошадь?!

Повернув голову, Энрика увидела, как из спинки стула вылетает в грациозном прыжке белый конь, на спине которого…

Дио смилостивился над Энрикой Маззарини, и она ненадолго лишилась чувств. Это спасло ее от тяжких увечий, потому что спустя миг после ее падения там, где она только что стояла, пролетел, выбросив копыта вперед, конь. Кроме того, Дио пощадил измученный разум Энрики, который просто не хотел воспринимать сидящую на спине коня служанку Сесилию. В чепчике и короне, в шинели, в объятиях Нильса Альтермана и с двумя винтовками в руках.

Подковы высекли искры из каменного пола. Громыхнул выстрел. Публика шарахнулась, а Энрика от громкого звука пришла в себя.

— Стража! — услышала она крик принца Класена. — Нарушители! Уберечь принцессу!

Энрика судорожно схватилась за безымянный палец левой руки. Нет, нет кольца! Радоваться или плакать? Ни того, ни другого не успела — кто-то грубо схватил ее подмышки и поволок.

Громыхнул еще один выстрел. Стрелял Нильс — просто вверх. Он остановил коня и теперь заставлял крутиться на месте, высматривая… Кого? Да кого же еще он может высматривать?!

— Нильс! — завопила Энрика не своим голосом.

Всхрапнул конь, когда сильная рука дернула поводья. Нильс повернул к Энрике, и она увидела его лицо, застывшее, будто маска убийцы.

— Валите полумордого, герр Альтерман! — завизжала Сесилия.

Нильс выстрелил, отбросил винтовку и взял другую у служанки.

— Полумордого! — всхлипнул кто-то невидимый, кто тащил Энрику. — Вот как меня называют!

Энрика пыталась встать, зацепиться, упереться, но ее волокли и волокли. За трон, где не видно Нильса. Еще дальше, в темный конец зала. Оказывается, там тоже есть дверь? Выворачивая шею, Энрика ее разглядела, а вот лица своего похитителя — нет. Только рукав зеленовато-красного кителя или мундира говорил о том, что он — стражник.

— Отпустите меня! — закричала Энрика, колотя пятками по полу. Успех вышел весьма скромным — сломался каблук на левой туфельке, а правая слетела.

— Не дождешься, — взвизгнул стражник. — Я покажу ему, что такое боль! Вы все узнаете, что такое боль!

* * *

Стражники наводнили зал куда быстрее, чем ожидал Нильс. Лишь на несколько секунд успел увидеть Энрику и даже растерялся, встретив ее взгляд. Дрогнула рука, и пуля, предназначавшаяся Фенкелю, изуродованному стражнику, который тащил Энрику, ушла в трон. И тут же вокруг все загремело от выстрелов.

— Лежать! — надрывался голос. — Всем лежать, вы мешаете пулям долетать до нарушителя!

Нильс ударил пятками коня, и тот благоразумно прянул вперед. Одним махом перелетел трон. Глядя вниз, Нильс успел увидеть перекошенное от ярости лицо Торстена и карикатурно-задумчивое — церемониймейстера. Оба лежали на спине, будто парочка романтиков на загородной прогулке.

— Туда! — крикнула Сесилия, указывая на светлый прямоугольник двери.

Нильс направил коня туда.

— Пригнитесь! — пискнула служанка.

«Не пройдем!» — только и подумал Нильс, всем телом навалившись на Сесилию.

Но дверной проем лишь шаркнул по шинели, и вот уже ржание коня отражается от стен коридора.

Нильс рывком распрямился и тут же услышал, как мимо уха просвистела пуля. Пятеро стражников впереди выстроились в боевой порядок.

— Лежать! — Нильс широкой ладонью нагнул Сесилию к самой гриве коня, сам, отбросив винтовку, выхватил пистолет.

Выстрелы загремели, как гром. Раз, два, три, четыре… Один за другим стражники падали, пытаясь убежать. Лишь один хладнокровно оставался на месте и ловил на мушку движущуюся мишень. И когда он нажал на спусковой крючок, Нильс почувствовал удар в плечо. Достаточно сильный удар, чтобы вылететь из седла и грохнуться спиной о каменный пол.

Нильс не позволил боли затопить разум. Тут же поднял голову и увидел, что Сесилия направила коня на этого последнего стражника. Тот поднял винтовку, пытаясь защититься прикладом, но могучее копыто снесло эту жалкую преграду, и лицо стражника вмялось внутрь.

— Герр Альтерман? — крикнула Сесилия, остановив коня.

— Скачи! — крикнул Нильс, поднимаясь. — Прячься! Она где-то здесь.

В коридоре Нильс Энрику не видел, а времени у Фенкеля было не так много. Значит, затащил в одну из боковых дверей.

За спиной нарастает лавина голосов. Стражники несутся сюда. Умница Сесилия мигом оценила обстановку. Сорвала с головы корону и швырнула ее Нильсу.

— Удачи вам, герр Альтерман!

Нильс поймал корону здоровой рукой. Правая повисла безжизненным куском мяса, и только в локте чуть сжималась. Сунув корону в карман, Нильс подобрал пистолет и только успел вломиться в первое попавшееся помещение, как коридор наполнился людьми.

— Вот они! — слышались крики. — Видел хвост лошади!

Громыхнули выстрелы. Стражники, отчаянно голося, пробежали мимо. Нильс перевел дух.

— Как же долго я ждал этой встречи, герр Альтерман!

Резко развернувшись, Нильс понял, куда попал. Фехтовальный зал. Погруженный в темноту, разгоняемую одним-единственным факелом.

— Фенкель, — хрипло сказал Нильс и, прокашлявшись, повторил: — Фенкель! Почему ты не крикнул своим?

Фенкель стоял посреди зала. Энрика замерла перед ним. Она не могла пошевелиться — левой рукой Фенкель заломил за спину ее левую руку, а правой поднес к ее лицу горящий факел.

— А зачем? — удивился Фенкель. — Чтобы они тебя арестовали? Нет, скотина. Я сам хочу тебя убить. Но не сразу. Для начала… Что скажешь, если я сожгу всю кожу на лице у этой красотки? Ты ведь за ней так рвался, не так ли? Хочешь, я сделаю из нее «полумордую»?

— Рехнулся? — Нильс старался говорить спокойно, даже равнодушно. — Она-то здесь с какого боку? Это из-за меня ты стал таким. Что, будешь мстить ей?

Фенкель хихикнул и, верно, усилил нажим на руку, потому что Энрика застонала сквозь сжатые губы. Нильс крепче сжал левой рукой пистолет за спиной. Сделал несколько осторожных шагов к центру зала.

— Нет, Нильс, я тебе буду мстить, — шепотом заговорил Фенкель. — Я не дурак. Урод — да, но не дурак. И я хорошо разбираюсь в людях. Своя боль — ничто для тебя. А вот ее боль вывернет тебя наизнанку. Тебе даже меня жалко, придурок ты этакий! Тебе мерзко мстить, потому что ты готов расплакаться, жалея меня! А я хочу, чтобы ты меня ненавидел так же, как я тебя. Хочу сделать тебе так же больно. А потом я тебя убью.

Опять дернул, Энрика вскрикнула, инстинктивно подалась вперед, но тут же шарахнулась от огня. Фенкель тихо засмеялся.

Нильс старался подавить все чувства, но это было нелегко, потому что чувства кричали о том, что Фенкель прав! Он действительно нашел самый лучший способ отомстить. Но это значит лишь одно: нужно любыми путями заставить его в этом усомниться.

— Ты чего-то напутал, Фенкель, — покачал головой Нильс. — Я — палач, и я пришел сюда, чтобы вернуть в Вирту беглую преступницу. Понимаю, у принца на нее другие планы, но я больше не подданный Ластера. Власти Вирту уполномочили меня осуществить казнь. Хочешь сжечь ей лицо? Она заорет, и сюда набегут стражники. Все закончится ничем, Фенкель. Ты впустую потратишь свой шанс. Хочешь отомстить мне — сделай это, как подобает мужчине. Я убью тебя, а потом заберу преступницу и вернусь в Вирту. Впрочем, возможно, тебе и повезет.

Поверит или нет? Лицо Фенкеля исказилось отвратительной гримасой. Не то улыбка, не то оскал.

— Не умеешь врать, Альтерман, — проговорил он. — Если бы тебе было на нее плевать, ты бы зажимал рану левой рукой, а не держал бы в ней пистолет, надеясь меня подстрелить. Я знаю, что такое «Desert Eagle», Альтерман. Вести из него прицельный огонь при таком свете и раскладе — лучше не надо.

И ведь он был прав, проклятый злобный уродец! Ко всему прочему рука подрагивала. Не до прицельного огня, будь у него даже пистолет попроще, а не эта гаубица.

— Знаешь, что? — Нильс отбросил пистолет в сторону. — Ты прав. К Диасколу притворство. Палач из меня вышел отвратный. Я с самого начала позволил ей бежать.

— И вовсе не ты, — проскулила вдруг Энрика. — А Томмасо!

— А кто оставил Томмасо охранять выход? — посмотрел на нее Нильс. — Я знаю, как управлять своими людьми, Энрика, я не вчера на свет родился. И уж само собой разумеется, я бы не отправился обыскивать спальню на втором этаже, зная, что тебя только что огорошили отказом. Я знал, что ты внизу, знал, что ты притаилась за стеной. Знал и то, что должен отрубить тебе голову. Но, как я уже сказал, палач из меня вышел отвратный. И если кто и виноват в том, что мы здесь сейчас, то это я.

— Э, ты, кажется, про меня забыл! — окликнул его Фенкель.

Нильс перевел взгляд на стражника.

— Я помню про тебя, Фенкель. И про каждого из тех, кто погиб по моей вине. Каждую ночь я слышу во сне рев дракона, вижу разрушенные дома, дымящиеся руины, людей, плачущих над телами близких. И меньше всего на свете я хочу служить причиной смерти кого-либо еще. Хочешь отомстить, да? Изуродуешь ее, потом убьешь меня, а дальше? С чем ты останешься жить, Фенкель? Уродливый убийца, поднявший руку на принцессу. Со службы точно вышибут, и повезет, если отделаешься изгнанием. Но когда изгнали меня, у меня в сердце осталось что-то нерушимое. А у тебя? Что останется у тебя? Когда ты, харкая кровью, будешь пить на улице под забором дешевое пойло в надежде забыться, ты вспомнишь мое лицо и задашь себе вопрос: отомстил ли ты? И если да, то кому? Мне, погибшему в борьбе за то, во что верил, или себе самому за год, потраченный на жалость к себе и ненависть к миру?

Рука Фенкеля дрогнула. Факел опустился.

— Что же такое было в твоем сердце, Альтерман? — глухо спросил Фенкель. — Расскажи, что это такое, что позволяет тебе спокойно смотреть в глаза мне, человеку, у которого ты отнял все?

Тихий звук привлек внимание Нильса. Опустив голову, он увидел в неверном факельном свете темные капли, падающие из опущенного рукава на каменный пол.

— Желание и умение быть лучшим, — сказал Нильс. — Защищать то, во что верю. И, наконец, понимание того, что я совершил ошибку. Но ошибка — это не то, что должно ставить человека на колени! Каждый рано или поздно сделает неверный шаг и упадет с моста. Кто-то падает один, за другими летят сотни. Но если уж тебе повезло зацепиться, то глупо добровольно прыгать следом. Поэтому — да, Фенкель, я могу смотреть тебе в глаза. И могу сказать, что отнял у тебя лишь половину лица, а все остальное ты потерял сам. Зачем ты собирался жениться на девушке, которая ценит лишь внешнюю красоту? Зачем ты целый год питал свою ненависть к человеку, которого даже ни разу не видел? Ты совершил ошибки, Фенкель. Так прими их и иди дальше.

Кап, кап… Интересно, кровь так вся постепенно вытечет, или же рано или поздно свернется? Пуля, кажется, осталась в мышце. Как будто по кости скребет, от этого чувства выть хочется.

Тихо вскрикнув, Энрика покачнулась, взмахнула обеими руками. Поглядела на левую, будто не веря, и бросилась к выходу… Нет, не к выходу. Забежала Нильсу за спину и там остановилась.

Фенкель медленно пошел в сторону, опустив голову. Нильс поворачивался вслед за ним, не выпуская из виду. Вот стражник опустился на корточки, металл лязгнул по камню. Фенкель выпрямился, держа в руке «Desert Eagle».

— Фенкель… — начал было Нильс.

— Убирайтесь.

Сзади за левый рукав настойчиво потянула Энрика. Как ребенок — заболтавшуюся на рынке маму к лотку со сладостями.

— Фенкель, не сто́ит…

— Закрой рот, Альтерман. — Фенкель дышал часто, тяжело и страшно, произнося слова по одному за раз. — Ты. Дважды. Отобрал. Мою. Жизнь. Тогда. И. Сейчас. — И вдруг он закричал, срываясь на визг: — Хоть сейчас уйди от меня прочь! Оставь наедине с собой! Я не хочу больше о тебе думать!

Нильс отступил на шаг. «Я не хочу, чтобы ты был!» — вспомнились слова Теодора, родного брата.

Энрика потянула настойчивей.

— Уйдем, пожалуйста, — зашептала на ухо. Должно быть, на цыпочки встать пришлось.

Нильс не сказал больше ни слова. Каждый человек имеет право остаться один, если на то есть его воля. Шаг за шагом — фехтовальный зал позади. Дверь за спиной закрылась, и Нильс привалился к стене.

— Что с тобой? — спросила Энрика. — Ты ранен?

— Ага. — Нильс говорил с закрытыми глазами. — Ранен. Ты-то как?

Энрика чем-то зашуршала, видимо, проверяя, как она.

— Кажется, ничего… А что теперь? Уходим из замка?

— Вот они! — закричали из дальнего конца коридора. — Не стрелять! Попадете во фрау Маззарини!

Энрика вскрикнула. Нильс распахнул глаза, собранный, готовый к борьбе.

— Левый карман, — бросил он отрывисто. — Корона. Быстро.

Энрика сообразила моментально. Запустила руку в карман шинели, выдернула корону, нахлобучила на голову.

— Спиной ко мне. Держи за руку.

Нильс подавил крик, когда Энрика вцепилась в его правую руку. Левой, дрожащей от боли, коснулся камня на ее короне и повернул.

В последний миг раздался выстрел. Нильс так и не успел понять — не то кто-то из стражников догадался, что сейчас произойдет, и спустил курок, не то Фенкель совершил окончательный выбор.

Ледяной ветер ударил в лицо, немного взбодрив, а спина ощутила не каменную стену, но холодную, снежную.

— Нет! — застонала Энрика. — Опять холод, а я в платье!

— Не дергайся! — предупредил Нильс. — Отпусти руку, но не вздумай отходить!

Она отпустила руку, и боль чуть-чуть угасла. Вот вышла луна из-за тучи, высветив крохотный заснеженный уступ, на котором едва помещались двое. Испуганный возглас Энрики рухнул в пропасть и заметался там, умирая.

Нильс задрал голову одновременно с Энрикой. Вон он, край обрыва. Кажется, так близко, но не достать, не допрыгнуть.

— И что бы я тут делала с ножами?!

Жить бы захотела — сделала бы что-нибудь.

— Скоро они придут сюда, — сказал Нильс. — Надо быстрее. Разворачиваемся.

Осторожно, прижимая к себе Энрику левой рукой, он развернулся лицом к стене. Так же медленно присел на корточки.

— Давай. Становись на левое плечо. Наклоняйся вперед, руками упрись в стену.

Слава Дио, Энрика сообразила, что сейчас нужно слушаться. Сбросила чудом оставшуюся на ноге туфлю, встала на левое плечо Нильса. Он даже не почувствовал ее веса, несмотря на слабость.

— Теперь садись. Осторожно.

Она опустилась на корточки. Одной рукой все еще держалась за стену, другой вцепилась ему в воротник.

— Слушай внимательно. Я сейчас подпрыгну. Как только окажусь в самой верхней точке, ты прыгай тоже, отталкивайся ногами изо всех сил. И — цепляйся. Ногтями, зубами, чем хочешь. Главное — выбраться. Поняла?

— Да!

— Надеюсь. На счет «три». Раз, два…

На счет «три» он прыгнул. В тот самый момент, когда было необходимо, резко выпрямила ноги Энрика, и он перестал ее ощущать. Рухнул обратно на утес. Ноги скользнули, упал на левый бок. Повернулся, глядя вверх, и как раз увидел кусочек белого платья, исчезающий за границей утеса.

— Получилось! — выдохнул Нильс.

Сверху донесся приглушенный визг — должно быть, Энрика увидела трупы, но попыталась закрыть себе рот. Несколько секунд тишины, потом сверху появилось ее лицо, слабо освещенное лунным светом.

— И что теперь? — спросила она.

— Сторожка. Слева одна тропа, узенькая, не ошибешься. Спрячься в подпол, сиди там, как я говорил. Вот и все.

— А ты?

— А я скажу, что ты упала в пропасть. Если хочешь сделать для меня что-то приятное, возьми в том подполе пушку побольше и, как только вернешься в Вирту, разряди в брюхо Фабиано. Скажи, что я передаю привет. Да и тебе, верно, приятнее будет принять казнь за такое, а не просто так.

Нильс закрыл глаза. Как же холодно, как же больно… Но минуты идут, и с каждой становится легче. Должно быть, так приходит смерть. Нильс улыбался ей, и лишь краем сознания изо всех сил старался не отключиться, чтобы успеть произнести нужные слова для тех, кто приедет сюда. А они обязательно приедут. Разве только принц, разозлившись, женился на первой попавшейся фрейлине, достаточно тупой, чтобы искренне ответить: «Согласна!»

Что-то мягкое коснулось щеки. Нильс нехотя приоткрыл глаза.

— Эй! — Сверху снова появилась Энрика.

— Я велел тебе бежать! — Нильс с трудом разлепил губы.

— Я, между прочим, старалась! Лезь давай.

Несколько раз моргнув, Нильс сфокусировал взгляд и увидел шинели, связанные рукавами в подобие длинной веревки. Рукав последней, качаясь на ветру, гладил его щеку.

— А ты что, будешь держать? — усмехнулся Нильс.

— И я тоже, — мрачно отозвалась Энрика. — Давай, постарайся!

Нильс мысленно оценил свои шансы. Что ж… Попробовать-то можно, почему бы и нет. Встал, преодолевая слабость, на пару секунд прислонился лбом к холодной стене. На счет «три». Раз, два…

Он взялся левой рукой как можно выше, правой лишь чуть придерживался. Ногами уперся в снежную стену. Передвигаться приходилось рывками, и каждый раз, после каждой вспышки боли, Нильс думал, что сейчас полетит в пропасть. Но то, что держало его наверху, хоть и едва ощутимо подавалось, отпускать не спешило.

Рывок, рывок, еще рывок, и вот он, тяжело дыша, перевалился через край.

— Слава Дио, получилось! — Энрика подскочила к нему, помогла подняться, касаясь лишь левой руки.

Выпрямившись, Нильс остолбенел. Перед ним громоздилась гора наваленных друг на друга мертвецов. Рукав последней шинели уходил в самую гущу. Великий Дио и презренный Диаскол! Сколько же он провалялся без чувств, если эта сумасшедшая успела сотворить такое?

— Рика, ты больная? — откашлявшись, спросил Нильс. — Тебя в любую минуту могли схватить!

— А ты умирал!

Обуться ей ума не достало. Прыгает с ноги на ногу в тонких чулочках, пытаясь хранить на лице выражение суровой решимости.

Наклонившись, Нильс легко забросил взвизгнувшую скрипачку себе на плечо и пошел к еле заметной тропе.

— Что ты делаешь? — голосила над ухом Энрика. — Поставь меня! Я сама могу идти!

— Можешь, можешь, — проворчал Нильс. — Только мне так спокойней будет.

И она вдруг замолчала. Чудо, не иначе. Повисла безвольным грузом, тихая и неподвижная.

— Нильс, — сказала она лишь минуту спустя.

— Да?

— А ты можешь руку куда-нибудь передвинуть?

Нильсу понадобилось порядком сосредоточиться, чтобы осознать, какую именно часть Энрики придерживает его утратившая от холода чувствительность рука.

— О… Конечно. Вверх или вниз?

— А как тебе будет удобнее держать?

— Честно? Вот так.

Помолчала, будто напряженно размышляя. Потом вздохнула:

— Ладно. Неси так.

Глава 19

Надо было просто подождать два часа. Стиснуть зубы и перетерпеть. Но куда там!

— Что ты делаешь? — спросил Нильс, когда услышал чирканье спичек.

Он лежал на единственной в сторожке койке, тщетно пытаясь забыться.

— Тебе нужно согреться, — ответила Энрика, стуча зубами так, что слова еле различались.

Вывернув шею, Нильс увидел, что она разжигает печурку.

— Рика, перестань! — Он хотел вырвать спички из ее дрожащих пальцев, но лишь только шевельнул правой рукой, как плечо ошпарило болью. Нильс со стоном повалился на спину и закрыл глаза, обливаясь ледяным потом.

— И пулю надо вытащить, — шмыгнула носом Энрика. — Я воды нагрею.

— Кто-нибудь заметит дым, и за нами придут.

— Ой, да ладно, нас так и так убьют! — Очередная спичка загорелась, и Рика ткнула ею в печь.

— Это меня убьют, чего со мной еще делать. А с тебя платье сдерут и бросят солдатне на забаву. Погаси огонь!

Но Энрика огонь не погасила, и вскоре в сторожке сделалось тепло, светло и уютно. В углу отыскался котелок. Энрика нагребла на улице снега и поставила греться.

— Там, внизу, глянь, вроде сухпайки были, — сказал Нильс, отчаявшись спорить.

Энрика глянула и первым делом увидела красный шарфик, привязанный к стволу карабина.

— Я посчитал подлым отправляться на поиски в нем, — объяснил Нильс.

Энрика подняла голову, внимательно на него посмотрела.

— Когда вернёмся… — Она облизнула губы, пересохшие от волнения. — Что ты сделаешь?

— Уволюсь, — без раздумий ответил Нильс.

— А как же долг?

— Теперь у меня другой долг.

Она продолжала молча на него смотреть. Нильс закрыл глаза, не в силах выдержать этот взгляд.

— Фабиано — правитель Вирту, лидер и спаситель. Да, многие на него ворчат, но из ворчания каши не сваришь. По его закону ты обречена смерти. И я, поскольку отрекусь от своей миссии. Но другой палач в Вирту найдётся. А желающих свергнуть Фабиано — нет. Он безупречен, Энрика. Он ведет городок к благочестию и процветанию. А уж как он хитер — это я знаю не понаслышке. Если ему кто-то не по нраву, он найдёт способ от него избавиться. Поэтому не расстраивайся, что не успела выйти замуж. Если Фабиано решил, твоя смерть — вопрос времени. Но теперь ты будешь умирать не одна, это я обещаю.

— Но ведь он же торгует людьми!

— А как это доказать? Кто нам поверит?

— Книга…

— Где та книга?

— У Сесилии…

Опять замолчала. Сидит, свесив ноги в подполье, думает о чем-то.

— Если ты откажешься меня казнить… Тогда ведь тебя самого казнят?

— Или вернут в Ластер, что одно и то же.

Энрика вновь посмотрела в глаза Нильсу:

— Не отказывайся.

Нильс тряхнул головой, полагая, будто ему послышалось.

— Прости… Что?

— Если все равно смысла нет. Пусть он тогда считает, будто ты на его стороне. Помоги Лизе, если сумеешь. Постарайся найти доказательства.

Нильс повернул голову и стал смотреть в стену. Энрика тем временем спрыгнула в подпол, чем-то загремела.

— Осторожно, — прикрикнул Нильс. — Там гранаты, да и вообще…

— Фрукт такой? — высунулась Энрика. — Я аккуратно. Вот, нашла что-то.

Она выложила на пол несколько банок с консервами, упаковку галет, пачку чая.

— Молодец, — кивнул Нильс.

— Так ты обещаешь?

— Что?

— Что если меня кто-то и убьет, то это будешь ты.

Нильс вздохнул. Что за убогий мир, в котором нужно заключать такие договоренности!

— Зачем тебе самой это?

— Честно? Я до последнего буду верить, что ты что-нибудь придумаешь, и даже испугаться не успею.

Выбравшись наружу, Энрика отлила из котелка немного воды в тазик, нашедшийся под койкой. Потом сыпанула в котелок чая.

— А тебе кто-нибудь когда-либо говорил, что ты дура? — полюбопытствовал Нильс.

Энрика рассмеялась:

— Много раз, уже привыкла! Но это не ответ.

— Обещаю. Но при условии, что и ты мне кое-что пообещаешь.

Энрика отвлеклась от банки консервов, которую вертела в руке, и послала Нильсу вопросительный взгляд.

— Обещай, что если погибнешь, так только от моей руки.

Энрика обдумала предложение, щеки ее при этом покраснели.

— Обещаю! — И протянула ему банку с нарисованной на ней круглой розовой свинкой. — Откроешь?

— Не-а, — грустно сказал Нильс. — Ножа нет.

Через несколько минут они пили чай с пресными галетами. Энрика съела чуть не половину большой упаковки, прежде чем насытилась.

— Ненавижу это! — простонала она, повалившись на пол. — А представь, часа три назад я сидела перед столом с таким количеством еды, что можно весь Вирту накормить. И не хотела!

Нильс не нашёлся с ответом. Пожалел, что он — не Рокко, у которого всегда удачное словцо наготове.

— Снимай шинель! — подскочила Энрика. — Давай помогу.

— Нет, Рика, перестань! — застонал Нильс. — Ты же не собираешься правда вытаскивать пулю?

— Еще как собираюсь! — Она уже разрывала у него на плече рубаху. — Я однажды в детстве занозу посадила — знаешь, как загноилось? Мама плакала, говорила, что могла бы без ноги остаться. А тут — здоровенная такая штука! Обязательно надо вытащить… Ой, мама, крови-то сколько!..

Она побледнела, и Нильс уж испугался, что отважная врачевательница сейчас хлопнется в обморок, но обошлось. Энрика отошла, отвязала красный шарфик от карабина и намочила его. Вернулась. Наклонившись над раной, стала протирать. Нильс смотрел на ее сосредоточенное лицо, потом движение чего-то блестящего привлекло внимание. Из ворота платья выскочил серебряный кулончик на цепочке.

— Вот уж не думал, что ты так религиозна.

Энрика посмотрела на кулончик и улыбнулась:

— А, это Лиза подарила. Я и забыла про него сов… сем.

Энрика осеклась, заправляя кулончик обратно, и быстрым, судорожным движением прижала платье к груди.

— Я просто увидел кулон, — пробормотал Нильс и стал смотреть в стену.

Однако когда пальцы Энрики коснулись раны, боль снова заставила повернуться.

— Я ее даже не вижу, — пожаловалась Энрика так, будто Нильс из вредности пулю спрятал. — Сейчас попробую. Ты не кричи только, ладно?

Нильс не закричал. Левая рука дернулась к ране, но силой воли Нильс ее задержал. Поколебавшись, рука опустилась на спину Энрики. И боль сразу утихла — операция остановилась.

— Извини! — Нильс отдернул руку. — Дай мне что-нибудь, сжать…

Энрика дала ему чурочку. Нильс сжал ее до хруста, когда пальцы Энрики вновь проникли в рану. Закрыл глаза, стиснул зубы, понимая, что еще чуть-чуть, и он попросту отшвырнет от себя эту упертую скрипачку.

— Кажется вот! — выдохнула она, наградив Нильса еще одной ярко-белой вспышкой боли. — Почти-и-и…

Боль отключилась мгновенно, одновременно с хлопком двери. Правая рука согнулась в локте, потом разогнулась, отталкивая Энрику. Но она уже и сама отпрянула, вскрикнув.

— Who are you?! — Истерически завопил ворвавшийся в сторожку солдат с автоматом. — Where is our base? What is the f…

Рука сработала быстрее разума. Пока мозг отмечал непонятный говор, бесполезную в зимнем лесу камуфляжную форму зеленого цвета, тёмные полосы на смуглом лице, рука уже прянула вперед, с силой швырнув деревянную чурку.

Крик солдата раздался одновременно со звонким ударом дерева о лоб. Автомат без толку прострочил в потолок, бесчувственное тело рухнуло на пол.

— Попал… — выдала ошеломленно Энрика.

— Мы их, по секрету говоря, потому «попаданцами» и прозвали, — усмехнулся Нильс. — Они, как перенесутся, первые час-полтора шальные, глупые, не соображают. Чем угодно попасть можно.

Дверь приоткрылась, на этот раз медленно и аккуратно. Сначала в нее просунулись два «Desert Eagle», потом — шуба и, наконец, целиком весь Адам Ханн. Нильс почувствовал, как что-то больно толкает его в плечо и, повернув голову, увидел, что это Энрика пытается всучить ему другую чурку.

— Положи, — сказал Нильс, и Энрика нехотя подчинилась. Так и осталась сидеть на полу, рядом с койкой, спиной к горящему огню.

Адам Ханн молча посмотрел на них, потом — на попаданца. Спрятал пистолеты. Снял с солдата автомат и сумку, застегнул руки за спиной наручниками. Только после этого опять взглянул на затаившую дыхание пару.

— Я надеялся, что это иллюзия, и она вот-вот развеется, — грустно заговорил Адам, — но теперь вижу, что иллюзией здесь и не пахнет. Скажи, Нильс, ты вообще способен делать какие-нибудь выводы из жизненного опыта?

— Это совсем другое, Адам, — возразил Нильс.

— Это то же самое, Нильс. Ты выкрал принцессу, обреченную…

— Никакая она не принцесса, — перебил Нильс. — Я прервал ритуал. Рика, покажи ему руку!

Энрика послушно продемонстрировала левую руку без единого кольца. Адам закатил глаза:

— Час от часу не легче.

— Адам, даже ты не можешь одобрять насильственное жертвоприношение.

Сплюнув под ноги, Адам в сердцах пнул солдата. Тот едва слышно застонал.

— Я спросил ее, хочет ли она выйти за принца! — крикнул Адам, едва ли не впервые в жизни изменив своему добродушному тону.

— Только забыл предупредить, что ее сожрет дракон!

— Ну поздравляю, теперь дракон сожрет всех, кого не сожжет! Хотя, тебе-то что? Ты вернешься в свой вонючий Вирту и забудешь, а нам — нам, Нильс! — снова убирать за тобой огромную кучу…

— Ой! — воскликнула Энрика, так и державшая руку перед глазами. — Ой-ой-ой!

— Что такое? — дернулся к ней Нильс.

Вместо ответа Энрика показала ему запястье. Кожа покраснела, будто натертая, но сквозь красноту проступило что-то тёмное. Черная метка.

— Это потому что время, да? — шепотом спросила побледневшая Энрика.

Адам вынул карманные часы и кивнул:

— Ну да, без двадцати одиннадцать. Меньше часа — и дракон начнет уничтожать город. Спали тебя молния, Нильс, ведь в ее смерти мог быть хоть какой-то смысл!

С этими словами он выдернул из-под шубы тесак и шагнул к печке.

— Прочь с дороги! — рявкнул на Энрику, и ее как ветром сдуло. Лезвие пронзило огонь и остановилось, накаляясь.

— Не тебе решать, кому и когда умирать, — возразил Нильс. — Даже Торстен искал добровольцев. Потому что понимал: ни один человек не имеет права распоряжаться жизнью другого. Ни ради чего. Каждая жизнь — священна.

— Герр Ханн, — пролепетала из угла Энрика, — а вы бы не хотели на мне жениться?

— Сожалею, но нет, — отрезал Адам. — Мое сердце навеки принадлежит той, что навеки утрачена. Лег смирно! — Это адресовалось Нильсу. Он выполнил приказ, закрыл глаза и сжал кулаки. Раскаленное лезвие вонзилось в рану. Где-то далеко кричала Энрика, видно, полагая, что Адам убивает Нильса.

Что-то звякнуло, и боль из невыносимо-острой превратилась в невыносимо-тупую.

— Первая? — спросил Адам, подбрасывая на ладони окровавленный кусочек металла.

— Да, — выдохнул Нильс.

— Поздравляю с инициацией. Эй, ты! — щелчком пальцев подозвал он Энрику. — Возьми порошок. — Сунул ей в руки полотняный мешочек. — Садись рядом и нежно втирай в края раны. Как начнет затягиваться, смещай движение ближе к отверстию. Сам не могу. Боюсь, придушу выродка.

Адам отошёл к печи и остановился, обжигая над огнем кровь с лезвия. Энрика забралась с ногами на койку, перелезла через Нильса, видимо, чтобы не мешать тому говорить с Адамом. Только вот разговор уже скончался.

Белый порошочек высыпался на рану, по руке сразу же разлилось блаженное онемение. Энрика дрожащими руками принялась втирать. А Нильс все смотрел на лицо Адама, освещенное огнем. Печальное, потерянное лицо, как и каждый Новый Год.

— Нежно получается? — спросила Энрика.

— Да, прекрасно, — сказал Нильс.

На грудь ему упало несколько капелек. Он перевел взгляд на Энрику.

— Из-ви-ни, — захлебываясь, прошептала она. — Я сейчас… я…

Нильс отвел ее руку от раны, почти уже затянувшейся. Закрыл глаза.

— Ты ведь хотела победить на конкурсе.

Кажется, она от удивления даже плакать перестала.

— Ч-ч-что?

— Хотела или нет? Отвечай!

— Ну хотела… Только все они правы. Мне не победить, ни за что, я просто…

— Эй! — Нильс хлопнул в ладоши перед ее носом. — Я всю жизнь прожил в Ластере и кого только ни слышал. Поверь, я знаю, о чем говорю: ты — одна из лучших. Так чего же ты хочешь сейчас, Рика? Сидеть здесь, рыдая в ожидании смерти, или выйти на сцену и наполнить сердца людей своей музыкой?

— Рыдать в ожидании смерти? — с надеждой спросил Адам.

— Но мы же не успеем, — сомневалась Энрика.

— Успеем, — настаивал Нильс. — Они редко заканчивают до половины двенадцатого. Но придется бежать.

В глубине заплаканных печальных глаз запылал привычный дерзкий огонек. Энрика отерла рукавом свадебного платья слезы:

— Бежим!

Адам Ханн вполголоса выругался, бросив раскаленный тесак в спрятанные под шубой ножны.

* * *

Город огибали по лесу, чтобы не попасться на глаза стражникам. Тропки попадались редко, все больше приходилось тонуть в снегу по колено. Энрику, на которую прямо поверх платья натянули камуфляж попаданца, Нильс опять тащил на себе, придерживая в этот раз за ноги. Здоровенные ботинки кое-как привязали к ногам скрипачки шнурками, но все равно в них она не то что бежать — идти не могла.

Шли молча, но уже на подходе к филармонии Адам, держащийся сзади, заговорил, будто продолжая прерванную беседу:

— А вообще, вы оба — идиоты. Иначе я никак не могу объяснить, что вы не замечаете слона в комнате.

— Может, мы потом наедине это обсудим? — пропыхтел Нильс, вытягивая ноги из снега.

— У фрау Маззарини замерзли уши, и я в данный момент любезно грею их своими руками, создавая ритмичное шуршание, так что мы, считай, и есть наедине.

Нильс, несмотря на одышку, не удержал смешка:

— Адам, ты — самый добрый человек в мире, ты об этом знал?

— Ну а вы — самые тупые.

Нильс крепче сжал ноги Энрики, словно боясь потерять.

— Даже ведь разговора такого не было, я прав? — продолжал Адам.

— Конечно, нет. Она — самая храбрая девчонка на свете, да еще и гордая. С чего бы это ей обращаться ко мне с… С таким предложением.

— Даже ко мне обратилась, — напомнил Адам.

— Ты не ее палач.

Адам обдумал услышанное, недовольно хмыкнул:

— Ну допустим. А ты?

Нильс, ожидавший этого вопроса, тяжело вздохнул:

— Я… Внутри меня, Адам, напротив, живет страх.

— И чего же ты боишься, дорогой мой друг? Не знаешь, как вести себя в постели? Об этом написаны целые тома. Неужели в Вирту нет библиотеки?

— Вообще-то есть, — неожиданно развеселился Нильс. — Но там пылятся сплошь диоугодные книги. Есть пара весьма целомудренных романов, но, на мой вкус, так себе.

— Жаль, ты раньше не поднял эту тему, — посетовал Адам. — Теперь не успеем заглянуть в мою берлогу. Я бы подарил тебе пару отменных фолиантов.

— В другой раз, Адам…

— Шел бы ты к своему Диасколу со своим другим разом! — возмутился Адам, но, впрочем, тут же смягчил тон: — Так что там у тебя за страх?

Нильс уже различал впереди черную громаду филармонии, чудились даже переливы скрипичной мелодии. Скоро будет забор, за ним — коттеджики…

— Дракон, — ответил Нильс. — Эта тварь меня поломала. Я впервые столкнулся с противником, которого не то что победить… Я боялся его до смерти, Адам. И сейчас боюсь. Какая-то часть меня остается дрожать в тёмном подполье, прижимая к себе девушку, которая мне не принадлежит, которую я не могу защитить по-настоящему. Я как маленький мальчик, оказавшийся в гуще сражения с игрушечной шпагой. Вот как я себя ощущаю. Заслуживает ли она такого мужа?

Адам ответил не сразу, подумал:

— Если этот муж одним фактом своего существования вычеркнет из ее планов казнь…

— Не вычеркнет, — оборвал его Нильс. — Фабиано все равно своего добьется. Может, я оттяну неизбежное на неделю или месяц… И все это время, Адам, я буду сжимать в тёмном подполье пустое тело, в котором нет души для меня.

Нильс остановился перед забором из стальных прутьев, метящих в небо копейными наконечниками, и поставил Энрику на ноги.

— Вы о чем-то говорили? — спросила она. — Я слышала что-то про слона и подполье.

— Это такая консерва, любезная фрау, — улыбнулся ей Адам Ханн и добавил, обращаясь к Нильсу: — Тогда у тебя есть лишь один выход, дорогой друг: убить дракона. Постарайся уложиться до переноса в Вирту. Или придется душить дракона всю оставшуюся жизнь.

— Что значит, «душить…» — начала Энрика.

— Такая консерва, — перебил Нильс. — Вставай на плечи, как в прошлый раз.

Он опустился на колено. Энрика с сомнением посмотрела на острия:

— Тут выше…

— А я сильнее.

— Плюс, нас двое. — Адам приклонил колено рядом с другом. — Прошу вас, фрау. Сцена ждет!

…

— Эм… Прости, — пробормотал Нильс, глядя на стонущую на утоптанном снегу с той стороны забора Энрику. — Об этом мы как-то не подумали.

Адам выглядел не менее смущенным.

— Вы в порядке? — поинтересовался он. — Руки целы? Главное — руки, вы ведь скрипачка.

— Целы, — прохныкала Энрика, поднимаясь с утоптанной дорожки. — Не обращайте внимания, я уже привыкла, что меня постоянно пытаются убить.

— Думай о хорошем, — предложил Нильс. — По крайней мере, ты не повисла на ограде.

— Слава Дио, — прошипела Энрика, потирая ушибленное бедро.

Нильс и Адам ловко перебрались через забор. Нильс опять подхватил Энрику, несмотря на протестующий крик:

— Я здесь уже сама!

— Так быстрее, — объяснил Нильс. — Ты ведь опоздать не хочешь?

Дверь в восьмой коттедж оказалась заперта. Ключ остался в кармане жакета, который сгинул где-то в недрах за́мка. Адам Ханн услужливо вынес дверь пинком. Внутрь Энрику пустили одну. Адам и Нильс остались снаружи, прислонившись к стене по разные стороны от дверного проема.

— Как будто и не было ничего, — сказал Нильс. — Ты и я, смертельная опасность, а мы идем себе вперед и смеемся.

Адам улыбнулся:

— Не хватало тебе этого?

— О, да, — вздохнул Нильс. — Вирту — великолепный город. Но когда изо дня в день только и делаешь, что ходишь с каменной рожей, начинаешь закисать. Может, попросить Фабиано перевести меня в лесорубы?

Помолчали, вспоминая десятки, если не сотни пережитых бок о бок приключений. Смешных и страшных, трудных и легких, пропахших пороховым дымом.

— Нет! — послышался крик Энрики. — Нет, только не это!

Нильс дернулся, готовый ворваться внутрь, но Энрика сама выскочила на кольцо, держа в руках останки скрипки. Гриф отломлен, струны порваны. Широко раскрытыми глазами Энрика посмотрела на Нильса:

— Они сломали мою-твою-вашу скрипку Тристана Лилиенталя!

— Вот дуры! — возмутился Адам Ханн. — Эта скрипка стоила больше, чем вся филармония.

Но Энрика его будто и не слышала. Погладила лакированный бок дрожащей рукой.

— Это была… скрипка. Она была живой!

Нильс положил руку на плечо Энрике.

— Просто скрипка, — сказал он. — Ты можешь сыграть на любой другой. Идем! Времени в обрез, Рика. Соберись.

Она собралась. Занесла обломки обратно в дом, задержалась немного — верно, прощаясь, — и вышла с сухими глазами.

— Идем, — резко сказала она и двинулась по дорожке, огибающей филармонию. Эту Энрику Маззарини Нильс не решился взвалить на плечо. Она бы его, вероятно, убила за одну лишь попытку.

— Теряя близких, одни становятся слабыми, другие — сильными, — заметил Адам. — Только вот, боюсь, всех сил этой малютки не хватит, чтобы выпросить у самовлюбленного скрипача любимый инструмент.

— Что, во всей этой филармонии не найдется ни одной лишней? — проворчал Нильс.

Они ворвались внутрь, распахнув настежь тяжелые двери, и зажмурились от яркого света. Выскочивший навстречу лакей сперва нахмурился, узнав Нильса и Адама, потом удивленно приподнял брови, увидев Энрику.

— Фрау Маззарини! — воскликнул он. — Что это с вами?

Ответить фрау Маззарини не успела. Нильс рванул камуфляжную форму у нее на груди:

— Раздевайся! Быстрее!

— Ну вот, — пробормотал Адам, — а говорил, не умеет.

Избавившись от формы, Энрика осталась в измятом свадебном платье. Лакей, ахнув, тут же кинулся помогать расправлять складки, но даже Нильс, ничего не смысливший в женских нарядах, понял: дело плохо. На платье осталась и кровь, и пыль, и грязь, и мокрые пятна от подтаявшего снега.

— Простите мою дерзость, фрау Маззарини, — пробормотал лакей, — но это единственный выход.

Одним ловким движением он оборвал верхний слой юбки, и Энрика осталась в нижнем. Платье уже не напоминало свадебное, длиной доходило до середины икр, зато и грязи на нем стало поменьше. Ботинки Энрика скинула без рассуждений.

— Чулки снимите тоже, — посоветовал лакей. — И рукава…

Лязгнула сталь.

— Мой милый ножичек к вашим услугам, о благородный лакей!

— Да, благодарю, благодарю…

Лакей принял тесак с опаской, но весьма ловко обрезал с его помощью рукава платья. Потом критически осмотрел обновленную Энрику.

— Любой модельер охотно подписал бы нам всем смертный приговор, но… Но в этом определенно что-то есть, — сказал он.

— Не достает какой-то изюминки, — задумчиво сказал Адам.

Нильс порылся в кармане шинели и вытащил корону.

— Вот, — сказал он, водрузив серебряный ободок на голову Энрики. — Твоя изюминка.

Лакей хлопнул в ладоши:

— Идеально! Совершенство!

— Совершенству требуется скрипка, — сообщил Адам. — Можем что-нибудь придумать?

Лакей помрачнел:

— Инструменты запирают, а ключ только у Флориана Дрешера… Он не обрадуется, если его отвлечь от музыки. Попробуйте попросить у кого-нибудь у конкурсантов, почти все уже отыграли.

— А эти, — подала голос Энрика, — три моих соседки, Толстая, Тощая и Носатая, — отыграли?

— Сестры Летцель? Давно. Они фаворитки конкурса, представили очень интересный номер.

Энрика пошла к двери в зал, откуда слышалось начало торжественной и патетической мелодии. Лакей бросился наперерез:

— Сюда, сюда, фрау Маззарини! Так вы попадете сразу за кулисы.

Он открыл дверь, впустив музыку в гардеробную, и показал на портьеры, тянущиеся вдоль всего зала. Энрика скользнула за портьеру, Нильс и Адам последовали за ней, бросив лишь быстрые взгляды на битком набитый зал, где многие даже стояли, и хрупкого юношу в очках на сцене.

За портьерами было темно. Нильс шел, спотыкаясь и ругаясь вполголоса. Где-то рядом тем же самым занимался Адам. Энрика, кажется, давно улетела вперед, дорогу ей освещала не то злость, не то страсть.

Наконец, путь завершился, и Нильс оказался в полутьме закулисья. Большое помещение с беспорядочно расставленными стульями, на которых сидят музыканты. Сразу видно, что практически все уже выступили. Некоторые морщились, вспоминая огрехи, другие, наоборот, блаженно улыбались, но никто не нервничал, не раздвигал украдкой занавес, чтобы посмотреть на сцену и в зал.

Энрика стояла на коленях.

— Пожалуйста! — говорила она. — Мне очень нужно выступить на этом конкурсе. Вся моя жизнь зависит от него. Я прошу всего лишь скрипку! На несколько минут.

Нильс почувствовал, как кровь ударила в лицо. Захотелось поднять Энрику на ноги, прикрикнуть, чтоб не смела унижаться. Но она готова была унизиться ради того, во что верила, а Нильс не имел никакого права что-то ей запрещать.

— Это она! — раздался противный голос. — Та, о которой мы рассказывали. Умственно отсталая клоунесса. Не вздумайте доверять ей инструмент! Угробит, к гадалке не ходи. Вон, гляньте, эта малахольная еще и корону нацепила!

— Как вам не стыдно? — проговорила Энрика, дождавшись, пока стихнет дружный смех. — Вы ведь сломали мою скрипку.

— Что-о-о?! — поднялись одновременно Толстая, Тощая и Носатая. — Да как ты смеешь на нас клеветать?

Нильс шагнул вперед, сжимая кулаки. Заметив его, сестры Летцель заголосили:

— Не смей подходить! Еще шаг, и мы кликнем стражу! Тебя же еще утром арестовали!

На плечо Нильсу опустилась рука Адама.

— Стражи нам только и не хватает, — сказал он. — Идемте. Быстрее, а то этот задохлик, кажется, завершает номер.

Нильс подхватил Энрику за руку и побежал за Адамом. Снова путь в кромешной тьме, порожки и ступеньки. Наконец, последняя портьера, дверь, ослепительный свет…

— Сюда! — Оттолкнув лакея, Адам подбежал к стене, на которой висела нелепая золотая скрипка.

— Адам… — выдохнул Нильс. — Ты уверен?

— Леонор давно нет, — резко сказал Адам. — А Энрика еще есть. Вещи должны служить живым.

С этими словами он ударил ногой в стену. По камню пробежала дрожь, и скрипка сорвалась с крепления, упала в руку Адама Ханна. Другой рукой он подхватил смычок и повернулся со всем этим к Энрике.

— Боюсь, ничем другим помочь не смогу.

Энрика взяла инструмент, покрутила в руках, коснулась струны и послушала отзвук.

— Адам, — тихо сказала она, — спасибо, но… Но на этой скрипке нельзя играть.

Адам протянул ей смычок.

— Кто-то запретил? — поинтересовался он. — Покажите мне этого идиота, я его пристрелю.

Энрика усмехнулась, покачала головой. Открыла рот, собираясь возразить, но Адам ее перебил:

— Я знаю, что скрипка — дрянь. Она была дрянью и в лучшие свои годы. Но вы ведь не дрянь, Энрика. Нильс так верит в ваш талант, что рискует жизнью, находясь здесь. Неужели весь наш бег через лес — зря? Покажите, на что вы способны. Сыграйте для нас. А все остальные… Да кого волнуют эти без десяти минут жертвы дракона?

— Фрау Маззарини! — Лакей бежал от двери, ведущей в зал. — Фрау Маззарини, вас вызывают на сцену! Заключительный номер — ваш.

Нильс внимательно смотрел на лицо Энрики. На миг оно сделалось растерянным, но тут же сдвинулись брови, сверкнули глаза. Рука сжала гриф.

— Иди, — улыбнулся ей Николас. — Покажи им, что такое Вирту.

— Иду, — выдохнула Энрика и побежала в зал.

— Удачи! — крикнул ей вслед Нильс.

Она обернулась в дверях. Улыбнулась, махнула рукой со скрипкой. А потом скользнула во тьму.

* * *

Выступление, навеки вошедшее в историю как Ластерской филармонии, так и самого Ластера, началось необычно. Публика, сплошь состоящая из истинных ценителей музыки (а кто еще явится на конкурс скрипачей в новогодний вечер?), несмотря на изначальную заинтересованность, утомилась. Все поглядывали на часы и предвкушали обещанный фуршет. Но оставался последний номер. Некая Энрика Маззарини из города Вирту, о котором слышали шесть человек во всем зале. Это считая Адама, Нильса и Флориана Дрешера. «Пусть она уже поскорей отыграет, — думали люди, — и мы отправимся есть и пить».

Если бы Энрика как следует почувствовала это настроение людей, она бы, верно, так не волновалась. Потому что никто и ничего от нее не ждал. Она сделалась для усталых людей досадной помехой перед долгожданным отдыхом. И вот эта досадная помеха вышла на сцену. Босиком, в странном, ни на что не похожем платье, с перепутанными волосами и золотой скрипкой. К тому же голову Энрики Маззарини венчала корона. «Точная копия той самой короны», — прошептали соседям некоторые знатоки.

Выйдя на середину сцены, Энрика посмотрела в зал, побледнела. Потом нашла взглядом кого-то и улыбнулась. Некоторые потом утверждали, что видели стоящих в проходе Адама Ханна и Нильса Альтермана, причем, последний поднял руку и помахал Энрике. Никто не верил этим россказням, потому что всем было доподлинно известно, что Нильс Альтерман находится в пожизненном изгнании, а если бы ему придумалось вернуться, то палач снес бы ему голову быстрее, чем он бы успел шаг ступить по улицам Ластера. Да и чего бы ему делать на концерте? Служивый здоровяк! Что он вообще понимает в музыке?

Энрика посмотрела на пюпитр, и те, кто сидел в первых рядах, утверждали потом, что видели, как она покачнулась, будто вот-вот потеряет сознание. Нот на пюпитре не было. И с собой она их тоже не принесла.

В зале было шумно, порхали разговорчики, многие уже ерзали, некоторые — выходили. Мало кто думал, что на сцене живой человек. Ведь если хочешь внимания, зачем выступать в последнюю очередь?

Но вот золотая скрипка поднялась. Зажав струны, Энрика провела по ним смычком, и полетевшие в зал звуки оказались до такой степени ужасны и не похожи ни на что ранее слышанное, что тут же воцарилась тишина. Многие просто не поверили ушам. Разве можно выйти на сцену с таким инструментом? Это ведь конкурс для лучших из лучших, к нему готовятся, не переводя дух, берут сумасшедшие ссуды на первоклассные скрипки! А эта?..

Тут некоторые узнали скрипку Леонор Берглер. Сопоставили ее с короной. Среди молодежи пополз шепоток, что на сцене призрак той самой первой принцессы. Наконец, даже те, кто видел Леонор живьем, прониклись общим трепетом. Многие позабыли, как правильно дышать. «Скверное знамение, — думали они. — Явление призрака перед самым Новым годом ничего хорошего не несет».

А «призрак» тем временем высек еще несколько ужасающих звуков из скрипки и прислушался к ним с закрытыми глазами. Кивнул, дождавшись, пока стихнет последний.

Энрика медленно, осторожно, точно зная, что делает, подрегулировала колки. «Что она делает?» — спрашивали друг у друга шепотом. «Ослабляет струны», — отвечали другие. «Зачем?»

Должно быть, Энрика поняла, что чистой высокой ноты не добьется от скрипки никакими молитвами. И поняла, что нет таких произведений, которые подошли бы этой скрипке. А значит, не нужны и ноты. Поэтому взмахом руки Энрика опрокинула пюпитр, звук от падения которого заставил вздрогнуть каждого человека в зале. Ну, кроме двоих. Адам Ханн и Нильс Альтерман спокойно ждали выступления.

— «Реквием Энрики Маззарини», — громко произнесла скрипачка в зал. — Первое и единственное исполнение.

И она начала играть.

От первых низких, столь не характерных для скрипки, скрежещущих звуков эстеты болезненно скривились. Что это? Глупая выходка? Шутка? Но игра продолжалась, и вдруг получилось так, что никакие звуки не подходят для этой тягучей и мрачной мелодии. Даже слово «мелодия» для нее не подходило, слишком уж оно нежное, певучее. Энрика Маззарини играла нечто совершенно другое, неслыханное, непонятное, но, вместе с тем, гармоничное и продуманное. Звуки — низкие, резкие, режущие слух, странным образом сплетались в единое целое, переходили один в другой, и эта «немелодия» медленно распрямлялась, как свитый кольцами огромный дракон.

Пальцы Энрики быстрее бегали по грифу, быстрее скользил смычок, «немелодия» наращивала темп, и люди в зале почувствовали, как их прошибает пот. Нельзя, нельзя было играть подобного! Музыка должна услаждать слух и успокаивать сердца! Почему же эта музыка заставляет сердце тяжело ухать в груди, почему в глазах темнеет от непонятного страха? Почему хочется одновременно бежать без оглядки и остаться, слушать до конца этот неистовый атональный мотив? Почему она смотрит в зал, эта таинственная скрипачка, играющая реквием себе самой? Почему ее темные глаза не отпускают, затягивают в бездну, выхода из которой нет?..

Каждый человек в зале пережил невообразимое. Они ощущали себя стоящими на пронизывающем ветру, задыхающимися, голыми и напуганными. А вокруг них клубилась черными тучами музыка. И не было спасения нигде. Сжимались невидимые тиски, брызгали слезы из глаз, чтобы тут же превратиться в ледышки.

Стремительным движением, даже не прервав игры, скрипачка усилила натяжение одной-единственной струны, и в мрачную какофонию ворвался луч света, прорезал тучи — слабый, грязный, но сейчас, среди этой непроглядной тьмы, он пылал, будто огненный меч. Не надежда, не путеводный луч, даже не вера. Просто умение и желание идти вперед, несмотря ни на что. И в каком-то другом мире сотни людей, несчастных, замерзших и перепуганных, нашли в себе силы шагнуть вперед, разогнав движением тьму. Последовать за этим слабым лучом в никуда.

Все быстрее и быстрее порхает смычок, все ярче разгорается луч, все мрачнее черные тучи, и кажется, что сейчас противостояние закончится. Не может в мире быть такого напряжения, такого страха, такой отчаянной борьбы. Должен произойти взрыв, уничтожить все, опустошить вселенную, навеки положив конец всем стремлениям и битвам, всем движениям и порывам.

И в тот момент, когда каждый в зале приготовился умереть, смычок остановился. Сотни пар глаз смотрели на него, пока он, подрагивая, висел в воздухе. Неужели все? Неужели так и оборвется это… нечто?

Наверное, сама Энрика этого не знала. Тишина была частью ее реквиема, и сейчас она слушала, ждала, что подскажет «немелодия», как распорядится жизнь, какой звук или «незвук» должен раздаться следующим.

Жизнь распорядилась, но следующий аккорд реквиема суждено было сыграть не Энрике. Как будто порыв ветра снаружи — такой сильный и яростный, что его слышно даже здесь, сквозь толстые каменные стены. Да и сами стены содрогнулись.

Удар. Что-то сыплется сверху. Взгляды поднимаются к потолку, но никто не издает ни звука, хотя одна и та же мысль зарождается у всех одновременно.

Удар, удар, еще удар. Словно кто-то громадный идет по крыше, точно зная, где должен остановиться. Потом — тишина.

Скрипачка Энрика Маззарини опустила смычок и подняла голову. Некоторые говорили, что она улыбнулась, несмотря на текущие по щекам слезы. Другие утверждали, что лицо ее исказила гримаса ужаса. Третьи рассказывали, что не было ни того, ни другого: Энрика просто подняла голову, и тут же потолок раскололся надвое с душераздирающим грохотом. На сцену и в зал полетели камни. Ледяной вихрь ворвался в помещение, засвистел, заметался, запуская морозные когти в тела людей.

И люди не выдержали. С визгом и грохотом, роняя стулья, бросились к выходу. Давили друг друга, отталкивали, били, охваченные животным ужасом.

А Энрика стояла на сцене и смотрела вверх, слишком ошеломленная, чтобы улыбаться или испытывать ужас. Из темноты на нее глядели два огромных ярко-синих глаза. Разверзлась гигантская пасть, в которой клокотало пламя, но наружу вырвалось лишь рычание, поднявшее еще более могучий вихрь, разметавший волосы Энрики жарким порывом.

Две огромные передние лапы ступили на сцену, ломая ее, проваливаясь вниз, к каменному полу, который едва-едва выдерживал такой вес. Чешуйчатая голова приблизилась к Энрике, глаза холодно смотрели на нее, будто ожидая последнего слова.

И Энрика ударила смычком по струнам, выдав последнюю ноту. После чего опустила скрипку и смычок, тряхнула головой и выставила вперед правую ногу, бросая вызов дракону.

Дракон задрал голову, заревел так, что разорванное пополам здание филармонии содрогнулось, как живое. Пламя заклубилось в огромных ноздрях. А потом — кто мог ожидать от столь гигантской твари такой быстроты? — когтистая лапа метнулась вперед, фейерверком полетели щепки и доски из разгромленной сцены. Послышался крик Энрики Маззарини, оглушительно хлопнули два огромных кожистых крыла, и страшное видение исчезло. Не было больше ни дракона, ни Энрики Маззарини. Сцена опустела. Только на чудом уцелевшем ее участке, жалобно звеня, подпрыгивала серебряная корона.

Зрители тоже успели сбежать. В зале осталось пять человек.

Глава 20

Лиза и Рокко, затаив дыхание, стояли у стены и смотрели на Ванессу. Ждали, что она скажет, когда очнется. Они рассказали ей все, но это было десять минут назад. С тех пор рыжая ведьма сидела неподвижно за столом, гипнотизируя обкусанное яблоко.

— Вот сволочь! — прозвучали первые слова.

Лиза покосилась на Рокко:

— Как думаешь, это она о тебе или обо мне? — спросила шепотом.

— Если бы о нас — она бы не говорила, — так же шепотом ответил Рокко. — Убила бы сразу. Значит, про своего.

Ванесса не слушала. Нервно барабанила пальцами по столу, пока в глазах разгоралось зеленое пламя. Рокко почувствовал, как Лиза сжала его руку и вздрогнул. «Долго еще так вздрагивать придется», — подумал он. С ума сойти. Вот эта вот девушка рядом — жена! И это на всю жизнь! Как такое может быть?!

— Развод! — Ванесса лупанула кулаком по столу и, выудив из блюда с фруктами персик, принялась страстно его поедать.

Рокко моргнул, обдумывая слово, произнесенное сестрой. Осторожно высвободил руку, подошел к столу и сел.

— Развод? — переспросил он. — А разве так можно?

— Размечтался! — Ванесса плюнула ему в лоб косточкой от персика. — Тебе нельзя. А вот несовершеннолетняя девица вправе развестись, если супруг ей изменяет. Только там условие есть — должны два уважаемых члена измену засвидетельствовать. Но я ему устрою членские свидетельства! Лизонька, солнышко, кисонька моя, передай, пожалуйста, вон ту баночку. Ай, спасибо, радость, уважила!

«Сонный порошок», — отметил про себя Рокко, глядя на баночку, которую Ванесса пыталась упрятать под куртку.

— Куда тебе столько? — спросил он. — Там взвод драконов усыпить можно.

— Вот и пускай поспит, котеночек, — мурлыкнула Ванесса. — Утомился, небось. Ладно, все. Ждите меня с победой!

Она пошла к выходу, обула сапоги.

— Девчонок не угробь, — напутствовал Рокко. — Батька проснется — убьет.

— Поучи еще, — буркнула Ванесса и выскочила за дверь.

Рокко, вздохнув, опустил голову на стол.

— Меня-то Аргенто так и так убьет, — пробормотал он. — Как же спать-то хочется… Ну ничего, скоро высплюсь сном вечным.

Лиза тихонько положила руки ему на плечи.

— Ты поспи, — сказала она. — Я, если что, продам флакончик.

— Святая ты, Лиза, — зевнул Рокко. — Да разве до сна мне сейчас? Времени в обрез. Тебя отбили, надо в Ластер двигать.

— И что ты там сделаешь? — ласково спросила Лиза. — Двоеженство Дио осуждает.

— Да я этим сволочам весь за́мок с землей сровняю! — выпрямился Рокко. — Узнают, что это такое, когда Рокко Алгиси выбирается косорезить на гастроли! Аргенто не зря говорил, что за мной если не присмотреть, так я весь мир в труху порушу. А там-то за мной смотреть некому будет.

Лиза погладила его по голове, успокаивая, будто маленького ребенка.

— Тише-тише, — прошептала она. — Ты мне лучше вот что скажи: карабинеры в отсутствие Нильса кому подчиняются?

— Фабиано, надо полагать. А что?

Лиза молча показала в окно. Рокко, приподнявшись, разразился страшными ругательствами.

— Извини, — тут же сказал он Лизе и бросился запирать дверь. Не успел засов задвинуть, как в дверь заколотили.

— Карабинеры его святейшества! — послышался голос Томмасо. — Требую открыть дверь, иначе мы ее вынесем!

— Ты чего злой такой, Томмасо? — удивился Рокко. — Баба, что ли, не дала?

Говоря, он корчил Лизе грустные рожи, давай понять мимикой и жестами, что не он такой, жизнь такая, и приходится говорить с людьми, блюдя престиж. Лиза кивала и сложными ответными жестами поясняла, что понимает и вовсе даже не осуждает, и пусть Рокко уже делает, что ему заблагорассудится, лишь бы все закончилось хорошо.

— Синьор Алгиси, — отозвался Томмасо, — у нас приказ вас арестовать. Вас и вашу супругу. Прошу, не осложняйте нам миссию, иначе придется…

— Нет, ты объясни сперва, чем провинился-то? — воскликнул Рокко. — То, что Гиацинто в нужнике утоп, — это я не виноват, чесслово! Всю ночь, как дурак, дома просидел, шагу за порог не сделал.

Карабинеры за дверью пошептались, после чего Томмасо зачитал обвинение:

— Рокко Алгиси, вы обвиняетесь в убийстве Энрики Маззарини и Нильса Альтермана.

Рокко посерел, Лиза ахнула.

— Постойте…

— Открывайте дверь, считаем до трех. Раз!

— Э! — Рокко долбанул кулаком по двери. — Осади коней! Какое убийство? Чтобы я свою Рику убил? Вы там белены перекурили, что ли?

— Два!

— Томмасо! — взвыл Рокко. — Да что тебе этот толстозадый хрыч наплел? Все…

Одновременно со словом «три» громыхнули выстрелы. Кусок двери вылетел, переломился надвое засов. Рокко успел отпрыгнуть, схватил Лизу и, толкнув в угол, закрыл своим телом.

Карабинеры ворвались внутрь. Армелло, Эдуардо, Томмасо. Непроницаемые лица, оружие наизготовку. Армелло немедленно занял пост у лестницы, бросив беглый взгляд наверх и убедившись, что никого нет. Эдуардо остался у двери. Томмасо вышел на середину комнаты и, направив карабин на Рокко, сухо сказал:

— В сторону.

— В задницу, — возразил Рокко.

— В сторону, я сказал!

— А я сказал — в задницу! Хочешь стрелять — стреляй, пока меня не грохнешь, до нее пальцем не дотронешься.

Рокко кулаками уперся в стены, смотрел на Томмасо исподлобья. Как же глупо все… Ни тебе снадобья никакого под рукой, ни тебе чего. На полке рядом — сплошь травки безобидные. Эх, надо было себе понаделать всяких веселых штуковин массового поражения. А заклинания не дадут ведь произнести. Знают, что когда колдун бормочет, лучше выстрелить, перезарядить и снова выстрелить, чем ждать результата.

— Рокко, — зашептала сзади чуть живая от страха Лиза, — отойди! Он же убьет тебя!

— Ничего, — не отрывая взгляда от Томмасо, процедил сквозь стиснутые зубы Рокко. — Мы там потом с Диасколом порешаем, кто кого по итогу убьет.

Карабин дрогнул. Ага, бесстрашный карабинер, затряслись поджилки-то! Будешь теперь знать, что нельзя колдунов в угол загонять. Они там еще опасней становятся. Ах, если бы Аргенто проснулся!..

Рокко с тоской взглянул на висящие на стене часы. Начало двенадцатого… А колдун-то не раньше полудня встанет, воля у него — железная, а сон — богатырский. Значит, надо время как-то тянуть.

Но не успел Рокко придумать, как потянуть время — в дом хозяйской походочкой вошел Фабиано. Вслед за ним семенил неизменный Ламберто.

Томмасо, покосившись на начальство, приопустил карабин, и Рокко немного расслабился. Лиза вцепилась ему в плечи. «Не отдам, — шепнул он через плечо. — И не думай даже».

«И не думаю, — чуть слышно отозвалась Лиза. — Знаю».

Фабиано спокойно окинул взглядом обстановку, покивал, — мол, так оно и было задумано. Ламберто, прислужливый щенок, пододвинул ему стул, и его святейшество уселось.

— Вы б задницу-то переместили, ваше святейшество, — усмехнулся Рокко. — Стульчик хлипенький. Газики отойдут невзначай — и сами навернетесь, и нам убытки.

— У верховного жреца никогда не отходят газы! — топнул ногой Ламберто.

— Я и смотрю, весь раздулся, — сочувственно кивнул Рокко.

— Ламберто! — Фабиано, еще больше раздуваясь от злости, повернулся к младшему жрецу. — Спрячься в угол и молчи, пока я тебя не спрошу! Этот подлец и так любое дело превратит в фарс, ты ему еще своей глупостью помогать будешь!

Ламберто, злобно сопя, удалился в указанный угол. Фабиано, буквально вколотив его туда взглядом, опять повернулся к Рокко. Даже подпустил на лицо презрительную улыбку.

— Ну что ж, синьор Алгиси, вот и закончилась ваша веселая жизнь.

— Так это она была? — изумился Рокко. — Вот спасибо-то, что объяснили. А я, дурак, думал, траур на селе. Что ж теперь будет-то? Улыбаться с пятницы на субботу запретите, али малую нужду справлять в полнолуние?

Ламберто в своем углу кипел от гнева, но рта открыть не решался. Фабиано же будто и не слышал бравады Рокко. Достал часы, сверился с домашними.

— Вам должно быть любопытно, чем вызван ваш арест. Извольте, поясню. Озадаченный последними событиями, я произвел небольшое расследование, и вот что удалось выяснить. — Теперь Фабиано обращался к карабинерам, глядя на каждого по очереди. Чтобы посмотреть на Эдуардо, дежурившего у входа, ему приходилось поворачивать массивное тело, но он всем своим видом стремился показать, что это ему нисколько не в тягость, а даже наоборот. — Синьор Алгиси тайно от синьора Боселли имел сношения с колдуном Волькером Гуггенбергером…

— Да иди ты в пень! — возмутился Рокко. — Чтоб я Выргырбыра сношал?! Он же ж страшный, что твоя мать, если не хуже! Лиза! — Рокко повернулся к жене. — Честное колдовское — брешет!

— Он не о том, Рокко, — тихо сказала Лиза.

— Простите, синьор Алгиси, вы, кажется, назвали Гуггенбергера страшным? — заинтересовался Фабиано. — Что же в нем вас так напугало?

— Да как — что? — вытаращил глаза Рокко. — Морда мертвая, белая, говорит — будто ядом плюется, а как глянет…

Рокко осекся, сообразив, в какую ловушку его заманили.

— Вы слышали, синьоры карабинеры, — кивнул Фабиано. — Мне сегодня довелось пообщаться с синьором Гуггенбергером, который в точности соответствует прозвучавшему описанию. К сожалению, город Ластер, где живет этот человек, не признаёт Дио и находится слишком далеко, поэтому я никак не смог повлиять на ситуацию. Рокко продал скрипачку Энрику Маззарини, чтобы ее обманом выдали замуж за про́клятого принца и скормили дракону. А когда Нильс Альтерман отправился за ней — вы помните, как синьор Алгиси этому противился? — он самолично заплатил Гуггенбергеру, чтобы тот избавился от Нильса.

Рокко опустился на корточки — просто ноги подкосились. Лиза села рядом, сжимая ему руку. Взгляды карабинеров едва не разрывали Рокко на части.

— Но это лишь часть коварного плана, — продолжал все тем же спокойным тоном Фабиано. — Чтобы заманить Энрику в транспортировочный шкаф, синьору Алгиси пришлось состряпать целую аферу. Как оказалось, мой сын и Энрика Маззарини собирались пожениться. Глупые дети решили, что я буду против, и ничего не сказали. Но синьор Алгиси знал и подговорил свою названную сестру совершить немыслимую подлость. Она околдовала моего сына и женила его на себе. А когда, несмотря на сильное колдовство, мой сын попытался спасти свою возлюбленную, синьор Алгиси не то убил его, не то похитил и спрятал — это единственное, чего я пока не узнал. Но я хочу, чтобы все здесь присутствующие знали: я не намерен торговаться. Синьор Алгиси должен понести наказание за свои ужасающие преступления, и смерть — это еще очень милостиво. Поэтому, синьор Алгиси, не трудитесь, не пытайтесь меня шантажировать. Я готов идти на великие жертвы ради моей веры, ради Вирту.

Рокко, закрыв глаза, усмехнулся. Безупречно! Безупречно, Диаскол его задери! А объяснять сейчас что-то карабинерам — все равно что горохом в стенку кидать. Вон с какой ненавистью таращатся. Еще бы! Энрику-то все любили, а Нильс — какой-никакой командир.

— Встать, — сказал Томмасо.

Рокко посмотрел на него, перевел взгляд на Лизу, которая еще крепче вцепилась в его руку.

— Что будет с ней? — спросил Рокко.

Фабиано, спохватившись, повернулся к Лизе, которая на этот раз встретила его взгляд.

— Да-да, синьора Алгиси… — Фабиано задумался. — Ну, честно говоря, я не знаю, какую именно роль во всем этом играла она. Вполне возможно, оказалась невинной жертвой. Однако это не отменяет фактов: в монастырь она не пошла. Следовательно, никаких денег ее мать не получит. Полагаю, синьора Алгиси может наслаждаться положением вдовы, как и ее мать. Очень жаль…

— Нет! — перебила Лиза. — Все было не так. Я с самого начала помогала Рокко. Все, в чем вы его обвиняете — также моя вина.

— Ты что делаешь, дура?! — завопил, хватаясь за голову, Рокко.

— А что еще должна делать добропорядочная жена, когда правитель города и духовный наставник горожан, не моргнув глазом, клевещет на мужа? — повысила голос Лиза. — Моему слову никто не поверит, изменить я ничего не могу. Так значит, разделю судьбу! Детей у нас нет, бросать некого.

— Синьора! — погрозил пальцем Фабиано. — Вы обвиняете меня в клевете? Будьте благоразумны…

— А то что? — Лиза гордо подняла подбородок. — Два раза казнишь, лживый кусок сала?

Рокко мягко оттолкнул Лизу, подался вперед, глядя в глаза Фабиано:

— Рика и Нильс живы, — сказал он. — Они вернутся в двенадцать часов.

— Ложь, — усмехнулся Фабиано. — Гуггенбергер подтвердил их смерть. Энрику сожрал дракон, это происходит в половине двенадцатого каждый год, в один и тот же день. Нильса казнили.

Рокко вспомнил, как Гуггенбергер, разломав стул, бросился на поиски Энрики. Больше никаких сведений из Ластера не поступало. Что он, Рокко, мог поставить на жизнь Энрики, кроме своей веры?

— Они живы! — повторил он громче. — Какие проблемы подождать полчаса? Вот все и выяснится…

— Что-то я не вижу Ванессу, — перебил Фабиано. — Какую еще гнусность она успеет сотворить до двенадцати? Что вы задумали, синьор Алгиси? Нет, хватит, я не желаю слышать. Взять их обоих. Тащите на площадь и созывайте людей! Пусть видят, что бывает с теми, кто свой карман ставит превыше жизни человека!

Рокко потер о штаны вспотевшие ладони, и правая наткнулась на что-то круглое в кармане. Монета. Та самая монета, с которой началось знакомство с колдуном. Рокко так с ней ни разу и не расстался, всегда таскал с собой, перекладывал из старой одежды в новую, даже не задумываясь. Сколько раз она спасала ему жизнь? Дио знает, сколько.

— Встать! — Томмасо шагнул к Рокко, держа палец на спусковом крючке.

— Не двигайся, — шепнул Рокко, обращаясь к Лизе. — Всем святым заклинаю: не двигайся!

И когда Лиза чуть заметно кивнула, Рокко прыгнул.

Карабинеры опешили от такой дерзости. Эдуардо шагнул ближе к двери, Армелло взял на прицел окно. Они думали, что Рокко собирается бежать, наивные!

Рокко взлетел на стол и оттуда бросился на Фабиано. Тот пытался вскочить, но габариты мешали ему двигаться быстро. Худой и стремительный Рокко повалился на жреца, одной рукой сгреб его за ворот, другой ударил в лицо. Раз, другой, третий, чуть не плача от удовольствия. Нос набок, фингал под глазом, челюсть не сломал, но поболит изрядно!

В четвертый раз Рокко не успел ударить. Три выстрела раздались почти одновременно. Закричала Лиза. И все стихло.

* * *

Нильс Альтерман пришел в себя первым. Он двинулся по проходу к развороченной сцене, одним прыжком вскочил на нее и подобрал корону. Сжав в руке хрупкое серебряное украшение, поднял взгляд к черному небу, усеянному яркими звездами. Тучи, наконец, разошлись, будто в честь праздника решили побаловать людей чистым небом.

— Адам, — сказал Нильс. — Ты со мной?

Но Адам молчал. Он все стоял и смотрел, приоткрыв рот, туда, где только что была драконья голова. Нильс повернулся к нему и повторил вопрос:

— Адам, ты со мной или как?

Адам Ханн часто заморгал, провел ладонью по лицу, будто снимая паутину морока. Взглянул на Нильса с короной.

— Куда «с тобой»?

— Дракон похитил Энрику. И ты еще спрашиваешь, «куда»?

— Ты ведь говорил, что ей все равно не жить. — Адам пожал плечами. — Так может, оно и к лучшему?

Нильс Альтерман почувствовал, как закипает кровь. Страх, целый год гнездившийся в его сердце, кричал, варясь заживо на костре ярости. Нильс спрыгнул со сцены и, по-военному печатая шаг, двинулся к Адаму.

— Если кто-то убьет Энрику Маззарини, — громко говорил он, пронзая Адама взглядом, — то это буду я. Понял? Никто другой ее не коснется. Ни ты, ни принц, ни его палач, ни эта проклятая тварь, которая возомнила, будто ей все дозволено. Однако ей дозволено не все. Есть еще в Ластере такой — Нильс Альтерман, у которого найдется пара слов возражений. Так ты со мной, Адам? Или ты бежишь?

Нильс остановился в шаге от старого друга, который выглядел непривычно растерянным. Он как будто съежился внутри своей огромной шубы.

— С тобой, мой друг, с тобой, — пробормотал Адам. — Только… Скажи, ты обратил внимание на глаза?

— Глаза? — удивился Нильс.

— Глаза дракона. Ты заметил цвет?

Нильс задумался, пожал плечами:

— Вроде они были голубыми?

— Синими, — поправил Адам. — Ярко-синими, как сапфиры…

— И что это значит?

— Не знаю, дорогой друг, не знаю… Может быть, и ничего. Оставим! Итак, какой у нас план?

Но Нильс не успел изложить другу план. В этот момент вмешался скрипучий голос:

— Ты пойдешь спасать мою невесту?

Нильс повернулся на голос и вздрогнул, увидев еще троих человек, незамеченными оставшихся в зале.

— Мама? Папа? Теодор?

Ева плакала, Ульрих обнимал ее, а Теодор смотрел своим обычным, после травмы, спокойным взглядом. Он ждал ответа.

Тихо рассмеялся Адам Ханн:

— Бедная Энрика! У нее столько женихов, что я уже со счета сбился.

— Отвечай! — требовал Теодор. — Ты пойдешь спасать мою невесту, брат?

Нильс покачал головой:

— Нет, Тео. Я пойду спасать свою невесту. Прости.

Теодор на секунду задумался, потом грустно вздохнул:

— Так и знал. Она, должно быть, прескверно моет?

— Отвратительно, — подтвердил Нильс. — Зато великолепно играет.

— Боюсь, мне этого не достаточно. Передай ей, что я приношу извинения, но вынужден отказаться от брака.

И Теодор, полагая разговор законченным, отвернулся, сложил руки на груди. К Нильсу подошли Ульрих и Ева.

— Сынок, — тихо проговорил Ульрих, — я не знаю, что с вами произошло за этот день, но чувствую, что многое изменилось. Она другая. И ты тоже. Теперь я хочу тобой гордиться.

— Я по-прежнему предатель, — напомнил Нильс. — Изменник.

— Человек, который не предает себя, не изменяет себе, не может считаться ни предателем, ни изменником.

Ульрих с силой пожал руку сыну, заглянул ему в глаза:

— Ты пойдешь до конца и сделаешь все, что считаешь нужным, — сказал он. — Мой сын. Нильс Альтерман.

— Клянусь, — отозвался Нильс.

Ева его обняла.

— И будь осторожен, — шепнула она.

— А вот этого обещать не могу, — сказал Нильс. — Но ты… Ты молись за меня, мама.

— Кому же молиться? — Отстранившись, Ева с удивлением посмотрела на сына.

— Молись Дио. Какие бы твари ему ни служили, а он, кажется, действительно существует. И порой подбрасывает возможности. Молись за меня. За Энрику. За Адама.

— Времени всего ничего! — вмешался Адам. — Если хотим хоть что-то сделать…

— Прощайте, — резко сказал Нильс и отвернулся, отсекая лишнее. Схватил за руку Адама. — Готов?

— Я родился в этом состоянии. Пошли!

Нильс повернул камень на короне.

Глава 21

Нильс успел только моргнуть, и концертный зал филармонии сменился погруженным во тьму тронным залом замка. Рядом вскрикнул Адам Ханн. Нильс повернул голову и увидел, что тот повалился на трон, попытался встать, но передумал и рассмеялся:

— Ты глянь, а я — король! Вот уж не думал, что доведется посидеть в таком креслице. Неудобно, конечно, но да видать, просто не под мой зад делали.

Нильс опустил корону в карман, огляделся. Свет проникал через высокие окна. Луна грустно смотрела на Нильса с черного неба. Зал, очевидно, был пуст, но вдруг раздался какой-то звук. Как будто что-то катилось по каменному полу, позвякивая на стыках плит. Посмотрев под ноги, Нильс увидел темный стеклянный шарик. Он докатился до сапога, ткнулся в подошву и остановился. Нильс улыбнулся ему, как старому знакомому, подобрал и опустил в другой карман.

— Наигрался? — спросил, повернувшись к Адаму. — Пошли.

Адам тут же вылез из трона, брезгливо отряхнул шубу и достал из карманов пистолеты. Один протянул Нильсу.

— К ним винтовочные подходят, ты знаешь? — спросил тот, проверяя обойму.

— Да ну, откуда мне знать такие вещи, — улыбнулся Адам Ханн. — Я все больше с вышивкой, с вязанием. Бывает, сядешь зимним вечерком у камелька…

— Да перестань ты! — засмеялся Нильс, толкнув друга в плечо. — Идем. Вряд ли нам вообще понадобится оружие. Все наверняка укрылись в подземельях.

Они пошли к выходу, и эхо разносило звуки их шагов по залу. Распахнули двери. Никого. Темно и пусто. Молча, не сговариваясь, шли знакомыми коридорами, поднимая оружие перед каждым поворотом. Но только раз увидели тень впереди.

— Стоять! — рявкнул Нильс, с щелчком оттягивая курок.

Тень замерла. Друзья бегом приблизились к ней и увидели Волькера Гуггенбергера, пытающегося спрятать за спиной сундучок подозрительно ворованного вида.

— Я понимаю, как все это выглядит, — пробормотал колдун, отводя взгляд, — но, смею вас заверить, я не мародер! Власть поставила меня в весьма унизительное положение, я был должен работать за еду из-за одного проступка, которого я даже не совершал. Теперь я просто хочу забрать долг справедливости и бежать!

Нильс и Адам переглянулись.

— Мы это осуждаем? — спросил Адам.

— Не думаю, — ответил Нильс. — Герр Гуггенбергер привел весьма исчерпывающие доводы.

Но когда он повернулся к Гуггенбергеру, его пистолет уперся колдуну в нос:

— Сперва расскажи, где вся стража.

— Внизу, в казематах, — гундосо проговорил Гуггенбергер. — Все прячутся от дракона, герр Альтерман.

— Замок пуст?

— Практически да, герр Альтерман. Старик Берглер отказался покинуть жилище. И еще принц сошел с ума.

— Можно про принца еще раз и с некоторыми подробностями? — попросил Адам.

Гуггенбергер поморщился:

— Ну, может, он, конечно, и не сходил с ума в полном смысле этого слова, но одно скажу точно: в казематы он спускаться отказался, пристрелил троих стражников, которые пытались уволочь его силой, заплакал, вломился в оружейную и… И все, дальше я не смотрел. Мое мнение: надо бежать из замка, из города, а лучше — из страны. Чем я и занимаюсь, уважаемые герры.

С этими словами Гуггенбергер потряс увесистым сундучком, в котором что-то выразительно побрякивало. Нильс, подумав, шевельнул пистолетом в направлении лестницы, и Гуггенбергер, не прощаясь, ускользнул.

— Дезертир, — зевнул ему вслед Адам. — По-хорошему — пулю бы ему в затылок…

— Чуть не забыл, герр Альтерман! — донеслось уже с нижнего этажа. — На вашем месте я бы заглянул в комнатенку служанки Сесилии, она как раз по пути к башне, на которую вы, видимо, решили забраться. Там вы найдете книгу, украденную у меня. Я оставляю прошлое в прошлом, а вам, полагаю, она сослужит добрую службу.

— Как Сесилия? — крикнул Нильс.

— А что ей сделается? Прячется в казематах вместе со всеми. На фоне остального про ее дурость уже позабыли.

В комнатке Сесилии и впрямь оказалась книга. Служанка заботливо уложила ее в постель и укрыла одеялом. Больше прятать вещи ей было негде, даже под кровать не просунуть руку. Нильс протянул книгу Адаму, зная, что под его шубой всегда найдется место для чего-нибудь еще.

— Ну, теперь на башню, — выдохнул Нильс. — Время!

Они понеслись бегом, натыкаясь и сшибая в темноте вазы, картины. Переход за переходом, залы, коридоры… Наконец, добрались до винтовой лестницы, но, пробежав один виток, остановились, как вкопанные.

— Ваше величество? — приподнял брови Адам Ханн. — Как неожиданно вас здесь увидеть. Нильс, что это у него в руках? Реактивный гранатомет MK153?

— Да, Адам, похоже, что он, — кивнул Нильс. — Но ведь только безумец будет применять его в столь узком пространстве. Правда?

— Истинная правда, дорогой друг. Правда, почерпнутая из источника вечной истины и чистой мудрости.

Принц, пригорюнившийся на ступеньке, медленно поднял голову, а потом и бутылку, к которой тут же присосался. Нильс рискнул прицелиться, но его величество наставил жерло гранатомета на него. Пришлось ждать, пока Торстен Класен допьет.

— Герры! — воскликнул принц, когда пустая бутылка, звеня, покатилась под ноги друзьям. — Вы ведь оба — из Комитета Попаданцев, так?

— И да, и нет, — вежливо сказал Адам. — Но, предположим, вы правы.

— Тогда вам, наверное, будет интересна моя «Попаданческая Теория Всего». Видите ли, герры, согласно этой теории, мы все попали от рождения. Попали зверски и наглухо. Этот мир — ад, и мы в нем — грешники. Надо быть сущим ангелом, чтобы взлететь с этой помойки…

Он всхлипнул и помотал головой, плечи его затряслись от рыданий.

— Я ничего не смог сделать! — простонал Торстен. — Ничегошеньки не смог! Все мои труды по спасению города… Все насмарку! Завтра утром меня будут проклинать. Завтра утром мне придется снова совершать невозможное, отстраивать город из ничего. И одновременно мне придется искать, искать, искать себе новую жену, чтобы накормить эту жадную суку в следующем году!

Торстен встал на ноги, качнулся и едва не упал, но гранатомет по счастливой случайности его уравновесил. Его величество закинул оружие на плечо и нашел взглядом Нильса:

— И все из-за тебя, урод! Опять — из-за тебя! Надо было убить тебя еще в прошлом году, Нильс Альтерман. Надо было! Но этот! — Принц сверкнул глазами на Адама Ханна. — Десяток штанов протер, ползая на коленях и умоляя проявить снисхождение!

Нильс в изумлении посмотрел на Адама, который ощутимо смутился.

— Что, он тебе не рассказал? — Принц хихикнул. — Скромненький Адам Ханн. Вот чего он в этот раз так разозлился, когда ты, тупица, сунулся обратно. Все его ходатайства насмарку. Потому он и попросился в дело, надеясь, что хоть смерть тебя чему-нибудь научит. Но ты до такой степени туп, что тебя даже смерть не берет! А теперь — что? Снова друзья, да? И чхать, что город уничтожит дракон, чхать, что люди будут выть, оплакивая мертвецов! Главное — это дружба, да? Или любовь. Или еще какая-то чушь, которой вы забили свои головы. Да только не будет ничего. Я покончу с вами, с собой и с проклятием единым махом!

— Прежде чем выстрелишь, — мягко сказал Адам, — ответь всего на один вопрос: принцессу Леонор сожрал дракон?

Нильс внимательно следил за лицом Торстена и заметил, что тот моргнул и отвел взгляд. Лишь на мгновение, тут же он снова уставился на Нильса, но… Но это мгновение — было.

— На моих глазах, — прошептал принц. — На моих глазах принцесса Леонор перестала существовать…

— Я задал вопрос иначе! — Адам теперь говорил так же, как с попаданцами, которых нужно было одним взглядом и звуком голоса поставить на место, вколотить в это место по шею и заставить мечтать закопаться еще глубже. — Я спросил: принцессу Леонор сожрал дракон? Или же дракон сожрал фрейлину?

— Я сам видел, как фрейлина погибла в его пасти! — уцепился за соломинку принц. — Я видел, как брызнула кровь…

— Все ясно, — перебил Адам. — Можете дальше не изворачиваться, ваше величество. Вы отправляетесь с нами.

Рука его двинулась быстрее молнии, выхватив из-под шубы небольшой «Глок». Грянул выстрел, пуля пробила плечо принца. Тот взвыл, выронил оружие. Выстрел, выстрел, выстрел — пули пронзили второе плечо принца, его колени. Нильс поднял гранатомет.

— Пустой! — Сплюнув, он бросил бесполезное оружие вслед за бутылкой. — Надо было догадаться. Откуда ж ему знать, как пользоваться снарядами.

Принц выл и корчился на ступеньках, обливаясь слезами.

— За что? — орал он. — Что я вам сделал?

— Лгал, — кратко сказал Адам Ханн. — Лгал с самого начала. А я-то думал, почему меня не взяли в отряд на битву с драконом! Всех желающих брали, а меня — нет. Теперь все становится на свои места. Нильс, мой сильный друг, возьми его величество так же, как брал сегодня Энрику.

Принц перестал кричать. Глаза его округлились от ужаса.

— Вы что, спятили? — прошептал он. — Рехнулись? Так нельзя! Вы слышите? Так нельзя! Пожалуйста, нет, не надо, лучше смерть! Лучше просто убейте меня, безумцы!

Нильс, нагнувшись, легко подхватил верещащего принца и закинул на плечо. Лишь когда он прошел несколько ступенек, принц перестал голосить и шепотом сказал: «А, в этом смысле…»

Очевидно, принц высосал куда больше одной бутылки. Спустя два витка лестницы его вырвало, и Нильсу пришлось ускорить шаги, чтобы струю относило подальше. Покончив с извержением, Торстен Класен уснул.

— Надо будет натереть ему раны порошком, — пропыхтел Нильс. — Если, конечно, он тебе зачем-то нужен живым.

— Этого я пока не знаю, — отозвался идущий впереди Адам. — Но убить живого куда проще, чем воскресить мертвого. Так что натрем. Но этим займешься ты, а то я, боюсь, придушу выродка.

— А ты не бойся! — возразил Нильс. — Сегодня день преодоления страхов, Адам Ханн. Преодолей и ты свой.

Ключа от двери на вершину башни у них, разумеется, не было. Но пуля в замок и удар сапога решили проблему на раз. Еще чуть-чуть, и вот они на вершине. Ледяной ветер рванул кожу на лицах, заставил зажмуриться. Почти вслепую Нильс пошел к черной громаде вертолета. Открыл дверь, швырнул внутрь стонущего Класена.

— Я не шучу, Адам! — прокричал Нильс. — Сам с ним вошкайся, я поведу. Не смогу спокойно сидеть.

Адам вместо ответа хлопнул его по плечу и забрался в чрево вертолета вслед за принцем. Нильс захлопнул дверь и влез на сиденье пилота. Включил подсветку, огляделся. Ничего здесь не изменилось, даже не затерли загадочную надпись на приборной панели: «Nicolas Riveros wuz here». Отменный попаданческий вертолет ждал своего часа.

— На! — бросил он назад наушники. — И подумай хорошенько, кому будешь молиться.

— Заводи, — посоветовал Адам. — И не тревожься обо мне. Просто принеси нас к логову.

— Это будет быстрее, чем ты думаешь. — Нильс достал корону из кармана и покрутил ее на пальце.

— Ох ты ж, — проворчал Адам, надевая наушники. — Такого не делал никто и никогда.

Нильс запустил двигатель. Грохот заглушил даже мысли. Руки привычно легли на штурвал. Взлет! Это тревожное чувство внутри, когда мир качается, и твердь остается внизу, а навстречу стремится небо…

Вертолет снялся с башни, наклонив нос, проплыл немного вперед, по направлению к лесу, и, оставив позади омертвевший замок, исчез. Растворился в воздухе.

Лишь в одной маленькой башенке в окнах горел свет. Из одного окна торчала труба телескопа. И ни одна живая душа не услышала радостного крика Старика Берглера:

— Да! Леонор, я вижу тебя, моя маленькая звездочка!

* * *

Энрика пришла в себя от удара о холодные камни. «Должно быть, — подумала она, — я потеряла сознание во время церемонии. Сейчас поднимусь и выйду замуж, а потом меня отдадут дракону…»

Она открыла глаза и увидела дракона. Не всего целиком — только контуры морды в темноте и два огромных светящихся глаза, внимательно на нее смотрящих.

— Мамочка, — прошептала Энрика, пытаясь отползти.

Тщетно. Руки и ноги почти не слушались, а сзади была стена. Каменная и неровная, как и пол. К тому же в левой руке Энрика все еще сжимала скрипку, а в правой — смычок. Пальцы намертво в них вцепились, боясь отпустить даже на мгновение.

Морда дракона приблизилась. Зверь зарычал. В темноте проявились ноздри, будто подсветились изнутри — в них заклубилось пламя. Что-то брякнуло, покатилось по полу и остановилось возле Энрики. Дракон рыкнул еще раз и приоткрыл пасть. В свете гудящего там огня Энрика увидела на полу золотую статуэтку, изображающую неизвестного ей синьора в шляпе и с тросточкой. Знать она его не знала, но вот надпись на постаменте прочитала без труда:

— «Тристан Лилиенталь. 118-й ежегодный конкурс. 1-е место». — Она подняла взгляд на дракона и воскликнула, забыв про страх: — Я победила?!

Морда кивнула, прикрыв глаза для пущей выразительности, а потом снова грозно зарычала. Энрике показалось, что глаза смотрят на скрипку. Источаемые ими струйки света заставляли позолоченные бока сверкать.

— Хочешь, чтобы я сыграла? — Теперь голос Энрики задрожал.

Морда кивнула вновь, призывно пыхнула ноздрями.

Энрика подняла скрипку, но тут же вновь опустила — руки тряслись. Такими руками не то что играть — тесто месить не получится.

— Ты ведь не станешь меня есть? — спросила Энрика. — Я не успела выйти замуж, я не принцесса, и даже не из Ластера! И вообще, меня скоро все равно убьют. Смотри!

Она показала смычком на запястье левой руки, где все четче проявлялась черная метка.

Дракон поднял голову и оглушительно заревел. Дрогнули каменные стены пещеры. Когда морда опустилась, глаза ее стали злее, и ноздри раздувались чаще. Дракон терял терпение.

— Хорошо, хорошо, — прошептала Энрика. — Я сейчас…

Смычок заплясал на струнах. Несколько жалких звуков вырвались из-под него. Энрика закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться, но тут же распахнула их вновь. Нет, слишком страшно погибать в темноте, лучше уж видеть взгляд своей смерти.

В памяти вспыхнули золотые нотки реквиема Леонор Берглер. Сейчас, когда душа опустела от страха, они превратились в почву под ногами. Энрика окинула нотную запись мысленным взором и, убедившись, что запомнила все, начала играть.

Первые ноты вышли неуверенными. Энрика своей игрой будто спрашивала дракона: пойдет ли так? Или лучше другое?

Дракон зарычал, приоткрыл пасть, и вырвавшийся оттуда ком пламени облетел пещеру. Вспыхнули невидимые прежде факела и свечи на стенах. Энрика оглядела помещение и едва не лишилась чувств вторично. На полу валялись кости. Человеческие. Желтоватые черепа смотрят пустыми глазницами в потолок. Тонкие ребра, похожие на чьи-то длинные хищно изогнутые пальцы.

Руки перестали дрожать, смычок решительно заметался по струнам. Ужас, дойдя до какого-то предела, перестал высасывать силы и начал отдавать их десятикратно. Энрика предельно ясно поняла, что единственное оружие против этой твари, которое почему-то, вопреки всем доводам здравого смысла, работает, находится у нее в руках. И руки обрели твердость.

Грубые фальшивые звуки рвали гулкую тишину пещеры. Неправильная, нелепая акустика только забивала барабанные перепонки невнятным гулом. «Концертный зал» оказался под стать золоченой скрипке. И только скрипачка выбивалась из этой гармонии. Каждое движение ее было оправданным, каждый порождаемый ею звук — на своем месте, каким бы уродливым ни был. Энрика играла «Реквием» до тех пор, пока не добралась до завершающей части. Той, где звуки должны были таять, постепенно сходя на нет, будто провожая душу Леонор в последний путь.

Энрика не позволила им угаснуть. И дракон содрогнулся всем своим гигантским чешуйчатым телом, когда вместо умиротворенного и смиренного финала скрипка разразилась яростным крещендо. Водопад звуков крепчал, каменные стены издали глухой стон, будто пробуждаясь от тысячелетнего сна.

Дракон заревел протестующе. «Не нравится? — думала Энрика, глядя в ярко-синие глаза. — А ты останови меня! Ну же, вон у тебя какая здоровая пасть. Хлоп — и все. Ни музыки, ни музыкантши».

Дракон раскрыл пасть, но Энрика заиграла еще яростнее, еще отчаяннее, и шагнула вперед. Пасть захлопнулась, а дракон — попятился. Реквием Леонор, превращенный в гимн самой жизни, расцветающей, несмотря ни на что, заставлял его отступать. Почему — этого Энрика не знала. Знала лишь, что в руках у нее оружие, а в сердце — вера. И пока то и другое не отказывается служить, будет и надежда.

Маленькая скрипачка медленно и упрямо двигалась вперед, а дракон — отступал. Пятился, трусливо оглядываясь, время от времени издавая жалкие рыки, тщась напугать, но вызывал только улыбку на губах и решительный блеск в глазах.

«А как же огонь? — думала Энрика, глядя на соперника. — Ты ведь одним дыханием можешь испепелить меня. Что тебе мешает? Чего ты так испугался?»

Один звук подсказывал другой. Энрика представляла себе армию лучников, выпускающих в дракона смертоносные стрелы, каждая из которых вспарывает воздух в своей особой тональности. Выстрел за выстрелом, выстрел за выстрелом…

Пол подпрыгнул под ногами. Энрику подбросило на месте. Не удержавшись, она упала, больно ударившись локтем. Уже лежа сообразила, что слышала грохот, похожий на выстрел из винтовки, но тысячу крат громче и сильнее.

С потолка пещеры посыпались камни. Дракон, одним стремительным движением развернувшись к черному зеву выхода из пещеры, заревел. На этот раз — куда решительнее. Там, снаружи, его ждал противник более сильный и опасный, чем Энрика Маззарини, но почему-то его дракон не боялся.

Еще один взрыв. Рядом с Энрикой с потолка упал булыжник. Чуть правее — размозжил бы голову. По полу пробежала трещина. Дракон, рыча, бросился из пещеры. Оглушительно топали гигантские лапы, но даже в этом грохоте Энрика различала что-то еще. Какой-то постоянный звук, гул, стрекот. Как будто миллион стрекоз одновременно бьют крылами над самым ухом.

Энрика окинула взглядом усеянное скелетами помещение и поднялась на ноги. Пол в пещере теплый, согрет драконом, но вот по ногам потянуло ледяным ветром. Опять туда, наружу, босиком на снег. Она уже привыкла мерзнуть за этот безумный день, потребовавший всех возможных и невозможных сил, и теперь, не раздумывая, шла к выходу. Туда, откуда доносился странный стрекот. Туда, где бесновался и рычал дракон, ревело пламя, рвались неведомые снаряды. Туда, где, судя по звукам, разверзлась сама преисподняя. С тем единственным оружием, которое дал ей Дио.

* * *

«Раз, два, три, четыре…» — закрыв глаза, мысленно считал про себя Рокко. Этому его тоже научил Аргенто. Хочешь сохранить сознание после смерти — сразу, как почувствуешь ее приближение, начинай считать, или стихи читать, или молитвы. Главное — полностью сосредоточиться. И тогда, представ перед Дио или Диасколом, смотря по делам твоим, сможешь, авось, о чем-нибудь договориться.

Рокко очень хотел договориться. Лучше даже с Диасколом. И плевать на бессмертную душу. Представлял, как возвращается из преисподней, весь в черном, с неизмеримыми силами, и одним взглядом испепеляет и Фабиано, и Ламберто, и этих троих карабинеров. Потом — потом неважно. Просто кто-то должен это сделать!

Но вдруг раздался звук, который заставил Рокко усомниться в собственной смерти. Как будто босая нога тяжело ступила на скрипнувшую ступеньку. Вот звук повторился. Снова и снова.

Рокко приоткрыл один глаз, потом — второй. Увидел разбитую рожу Фабиано. Жрец смотрел куда-то в сторону. Рокко повернул голову туда и вскрикнул: в воздухе перед ним висели три пули.

Топ, топ, топ… Рокко отшатнулся от пуль и посмотрел на лестницу, по которой медленно, степенно спускался Аргенто в халате.

— Си… Синьор Боселли, — пролепетал Фабиано. — Мы пришли арестовать вашего ученика, а он…

— Пшл вн, — махнул рукой колдун. От этого жеста он едва не упал, но физическая слабость никак не помешала его колдовской силе. Ураган, поднявшийся от движения, подхватил, поднял в воздух одного за другим трех карабинеров, Фабиано и Ламберто, и бросил их через дверь на улицу. Дверь с треском захлопнулась, да так и осталась, несмотря на сломанный засов.

— Вы поплатитесь! — заорал с улицы Фабиано, отплевываясь от снега. — Вы укрываете преступника! Посмотрим, как вы провернете свой фокус, когда сюда явятся все жители Вирту, жаждущие вашей крови, жаждущие отмщения!

— Псмтрм, — кивнул Аргенто и, сойдя с последней ступеньки, ухватился рукой за перила. Недолгий спуск, кажется, его укачал.

Но колдун быстро пришел в себя, потряс косматой головой, икнул и нашел взглядом Рокко.

— Скн ты с-н, — пробубнил Аргенто. — Гд-йэ мйи шл’хи?

«Рокко, милый, — перевел мысленно Рокко. — Не знаешь ли ты, куда подевались три прекрасные девы, услаждавшие часы моего досуга?»

— В церкви, — выдохнул Рокко. — Гиацинто ублажают.

— А. — Колдун зевнул. — Хршо… А я дмал, птрялись…

Шатаясь, как тяжело раненный человек, колдун двинулся в угол, где стояла, прижимая руки к готовому разорваться сердцу Лиза. Буквально повалился на полку рядом с ней.

— Звните, — услышал Рокко. — Счас…

Аргенто Боселли взял с полки пузырек с противопохмельным составом и выпил его залпом. Потом — второй, третий, четвертый. Покончив с последним, выразительно крякнул и тыльной стороной ладони вытер рот.

— Раз в году выспаться не дадут, — пожаловался он Лизе вполне нормальным голосом. — Что за народ? И что ты нашла в этом сопляке? — Он махнул рукой в сторону Рокко. — Вот ведь ничего же сам не может. Как припекло — давай на помощь звать.

— Никого он не звал, — дрожащим голосом возразила Лиза.

— Это ты так думаешь, — фыркнул колдун.

Рокко встретил взгляд Лизы и кивнул:

— Звал. Когда я в опасности, у Аргенто специальная монетка прыгать начинает.

— А если бы он не успел? — ужаснулась Лиза.

Рокко пожал плечами:

— Валялся бы я тут трупом хладным. Но с довольною лыбой, ибо набил перед гибелью рожу Фабиано.

Аргенто тем временем подошел к столу, взял с него блюдо для ведения разговоров и, критически осмотрев, плюнул на него.

— А ну-ка, — сказал он, когда поверхность блюда засветилась, — покажи мне вкратце, чего я там проспал.

«Все, — подумал Рокко обреченно. — Сейчас-то мне и конец придет».

Предчувствуя скорое расставание, он по широкой дуге обогнул колдуна, обнял Лизу и, зарывшись лицом в ее волосы, прошептал:

— Прости меня, Лиза. Но я так сильно накосорезил, что не быть нам вместе в этой жизни.

— Будем в следующей, — погладила его по затылку Лиза.

Аргенто, глядя в блюдо, опустился на стул, взял яблоко и аппетитно захрустел им. Усмехнулся чему-то, показанному блюдом. Нахмурился. Фыркнул. Рокко, затаив дыхание, наблюдал за лицом учителя. Смотрит — будто роман читает.

Наконец, Аргенто отбросил погасшее блюдо и перевел взгляд на Рокко.

— За одну ночь, — начал он, — ты успел отбрехать нас от ответственности за Энрику, провести в колодце трансляцию с Ластером, негодяйским образом подслушать ее, трижды осуществить сложнейший ритуал смены личины, споить монахиню, да еще и жениться на ней.

Рокко пристыженно опустил взгляд.

Аргенто, покачав головой, щелкнул пальцами. На столе перед ним появился лист бумаги, перо, чернильница и печать. Взяв перо, Аргенто что-то написал на листе в самом низу, дыхнул на печать и бережно прижал ее рядом с написанным.

— Держи, — протянул он бумагу Рокко. — Но сделай милость, никому не говори, что я тебя учил. Говори, что самородок. Или самовыродок. Это уж как на язык ляжет.

Рокко трясущимися руками держал в руках исписанную витиеватым почерком гербовую бумагу.

— Это — что? — прошептал он.

— Лицензия твоя, дурень, — вздохнул колдун. — Поздравляю. Взрослый стал, самостоятельный. Давай теперь, крутись, как хочешь, жену обеспечивай.

Распахнулась дверь, в дом влетела заснеженная Ванесса.

— Папка! — крикнула она. — Ты чего так рано встал?

— Подняли, — сказал колдун. — Ну а ты, бестолочь малолетняя, где была, чего видела?

— Кстати, да! — воскликнул Рокко, справившись с потрясением от созерцания вожделенной лицензии. — Где застряла? Меня тут чуть не постреляли по доброте душевной!

— Оно и видно, — усмехнулась Ванесса, с интересом трогая висящие в воздухе пульки. — Пап, оставишь так, а? Все украшение. А я где была… Ну, до церкви с сонным порошком сбегала, а потом — вдохновение началось. Такое, знаете, волшебное чувство, как будто изнутри распирает, и хочется добро творить направо-налево без всякого удержу!.. Ну и, в общем, пошла я и сожгла дом Фабиано.

Рокко радостно оскалился, Лиза ахнула, а Аргенто, грозно нахмурясь, встал и влепил дочери шлепка по мягкому месту.

— За самоуправство, — пояснил он. — Сколько раз говорил: жрецов без меня трогать не моги! Ладно, дело прошлое. Пойду-ка я в приличное переоденусь, этих дождемся и пойдем.

— Каких «этих»? — удивился Рокко.

Аргенто, кажется, удивился еще больше. Посмотрел на часы, которые показывали без пяти минут двенадцать, потом — на стоящий посреди комнаты шкаф.

— Ну, этих, — пожал плечами. — А каких же еще?

Глава 22

Перед глазами полыхнуло белое пламя. Грохот и лязг раздались одновременно. Вертолет тряхнуло, штурвал выскочил из рук. Сзади хором орали Адам и Торстен, но если принц орал без слов, то Адам явно пытался что-то донести до старого друга.

— Винт! — услышал Нильс. — Лопасти!

Он поймал штурвал и заставил вертолет лететь в сторону. Лязг прекратился, Нильс нервным движением вытер со лба испарину. Все-таки не лучшая была идея — переноситься на Уступ в вертолете.

— Вроде держится! — проорал Нильс в микрофон. — Только чуток подныривает.

Скорее всего, отломился кусок одной лопасти. Вертолет больше не мог висеть неподвижно, его покачивало вверх-вниз, и Нильс уже пытался мысленно приноравливаться к стрельбе из такого положения.

— Не вздумай стрелять! — прокричал Адам.

Нильс, как раз дрожащими лучом прожектора обыскивающий дно пропасти в поисках логова дракона, вздрогнул и обернулся:

— Ты это мне говоришь?

— Да, мой старый друг. Не стреляй, пока я с ней не поговорю.

— С ней? С драконом?!

— Да, Нильс, с драконом. Не вздумай стрелять, или я выстрелю тебе в затылок.

Обсуждать что-то в таком грохоте не представлялось возможным. Нильс увидел внизу черный провал пещеры и направил вертолет туда.

— А что мне с ним делать? — проворчал он себе под нос. — Таранить? Это только один раз, а дальше?..

Вертолет опустился и завис в трех метрах над землёй напротив входа в пещеру. Луч прожектора растворился во тьме. Ход уводил вперед и вниз. Нильс представил, как он, в старинных доспехах, с мечом и копьем, осторожно идет туда, чтобы погибнуть. Скрипнул зубами:

— Не сегодня, тварь!

Рука легла на джойстик, палец коснулся большой кнопки, но опустился ниже. Вертолет содрогнулся, выпустив малую ракету. Она врезалась слева от пещеры, взметнув фонтан огня, снега, земли и камней. Нильс мягко наклонил вертолет и выстрелил еще раз. Справа от входа.

— Ты меня не расслышал?! — рявкнул Адам, и затылком Нильс ощутил холодный ствол «Desert Eagle».

— Я только постучал в дверь! Это простая вежливость, мой добрый друг.

Ствол исчез. Адам пролез вперед, сел в кресло второго пилота. Нильс с грустью отметил, что он продолжает держать пистолет наготове. Явно не для дракона.

— Объяснишь?

— Нет!

Обычно приветливое лицо Адама будто окаменело. Челюсти сжаты, каждая мышца напряжена, глаза напряженно всматриваются в темноту… Но вот Адам подался вперед. Нильс повернул голову и увидел, как из пещеры, сложив за спиной крылья, с усилием выбирается дракон. Какой же он огромный!

— Маневрируй! — крикнул Адам, схватившись за ручку двери. — Попробуй его утомить!

Нильс успел оценить шутку, но больше не успел ничего. Разве что дернуть штурвал, сообщая вертолёту импульс: назад и вверх. Дракон же, высвободившись из плена пещеры, задрал голову, нашел взглядом вертолет и расправил крылья. Взмах — и порывом ветра вертолет закружило.

— Это коллапс! — визжал принц. — Что вы со мной де…

Похоже, его опять начало рвать. Нильс не обращал внимания, он боролся с управлением. Чудом удалось вильнуть у самой горы, выровняться, развернуться носом…

Носом вертолет практически упёрся в нос дракона. Синие глаза вонзились в самую душу Нильса Альтермана, парализовали волю невыносимым страхом. Вот он, рок. Смерть, неотвратимая и беспощадная. «Мы живы до сих пор лишь потому, — подумал Нильс, — что дракону интересно, с чем он столкнулся».

— Это же дракон! — заорал принц, просунувшись между Нильсом и Адамом. Дрожащим пальцем он тыкал в стекло. — Дракон! Нильс, что ты делаешь? Давай улетим отсюда, милый, родной!

Адам, не глядя, двинул локтем. Удар пришелся принцу в челюсть и отбросил его величество далеко назад.

В этот самый миг глаза дракона загорелись яростью. Нильс схватился за джойстик, но даже без Адама понял, что стрелять нельзя. Дракон слишком близко, взрывом разнесет вертолет. Палец переместился ниже, лег на подобие спусковой скобы. «Глаза и рот», — подумал Нильс. И, как только пасть дракона разверзлась, готовая откусить добротный кусок вертолета, надавил скобу.

Звук пулемета утонул в грохоте движка, хлопанье лопастей. Очередь ушла в огненную пасть. Дракон отпрянул, чихая и кашляя огнем, будто проглотил мешок жгучего перца. А в висок Нильса вновь ткнулся ствол.

— Обе руки на штурвал! — рявкнул Адам.

— Диаскол тебя раздери, он нас уничтожит! — взвыл Нильс.

— Пускай!

— Ты, может, и настроился погибать, а мы — нет!

— Мы? — переспросил Адам. — Себя и ее имеешь в виду? Похоже, она не в курсе.

Нильс метнул взгляд туда, куда указал Адам и в свете покосившегося прожектора увидел маленький силуэт скрипачки.

— В пещеру, дура! — заорал Нильс, но его вряд ли слышал даже Торстен Класен, пытающийся совладать с желудком в трех шагах.

— Нет, пусть играет, — возразил Адам.

Рехнулся, не иначе! Нильс повёл вертолет вниз, и Торстен подкатился к их спинам.

— Она всех нас убьет! — визжал он. — Улетай! Лети отсюда как можно дальше!

Но вертолет, опустившись, развернулся носом к дракону, закрыв собой Энрику.

— Я не позволю ему приблизиться к ней! — крикнул Нильс. — Хочешь — стреляй, мне плевать.

Адам промолчал. Дракон тем временем закончил чихать, завертел головой в поисках врага. Увидев замерший у самой земли вертолет, полетел к нему. Нильс коснулся самой большой кнопки.

— Уверен, что ракета собьет дракона? — спросил Адам. — Если нет — он налетит на нас, и мы все рухнем прямо на Энрику.

Должно быть, Адам позабыл, с кем разговаривает. Нильс Альтерман, прежде чем стать предателем и изгнанником, снискал славу лучшего охотника на опасных и непонятных незнакомцев. И помогли ему в этом быстрая реакция и способность принимать решения. Одной рукой Нильс направил вертолет вправо, а другой нажал на большую круглую кнопку. На экранчике приборной панели появились очерченные зеленоватым контуры дракона и вопросительный знак. Нильс нажал кнопку еще раз для подтверждения. Первая из шести «Хеллфаер» сорвалась с места и, оставляя за собой дымный след, ушла в цель.

Нильс зажмурился, ожидая выстрела, но выстрела не последовало. Адам только застонал и выругался в микрофон, а потом — грянул взрыв. Открыв глаза, Нильс увидел распускающийся в небе огненный цветок, услышал, как воет дракон, и честно признался себе, что в этом звуке больше ярости, чем боли.

— Ну вот, — бросил он Адаму, — а ты боялся.

Дракон вылетел из огня. Хлопнули крылья, рассыпая вокруг искры, и бросился вниз, к вертолету. Нильс тут же принялся набирать высоту. Он успел освоиться с маневренностью дракона и понимал, что так быстро он траекторию не изменит. Дракон сообразил, что его обманывают, замедлил полет. В какой-то момент они оказались на одной вертикальной прямой: набирающий высоту вертолет, а под ним — разворачивающийся в воздухе гигантский ящер. Дракон поднял голову, и в этот момент Адам Ханн открыл дверь.

— Спятил?! — заорал Нильс. Рука его дрогнула. От любого резкого движения Адам мог вывалиться наружу.

Адам же закричал, позабыв про микрофон, про чудовищный грохот вертолета:

— Посмотри на меня! Неужели не узнаешь? Это я, Адам Ханн!

Ответом ему послужил грозный рев.

Нильс почувствовал удар потока воздуха в днище — дракон приближался. Одной рукой схватив за шиворот Адама, другой Нильс попытался отвести вертолет, но поздно. В дно врезалась с огромной силой увенчанная шипами голова дракона. Один шип пропорол обшивку, вылез между сиденьями.

— Все эти годы я не забывал о тебе ни на секунду! — продолжал нести чушь Адам. — Каждый миг моей жизни наполнен мыслями о тебе! Неужели ты просто так возьмешь и убьешь меня?

Дракон замотал головой, пытаясь стряхнуть засевший на ней вертолет и, должно быть, со стороны это напоминало яростное «нет-нет-нет!» в ответ на вопрос. Адама отбросило обратно в салон, захлопнулась дверь.

Нильс мельком увидел внизу Энрику. Все еще стоит, глупая. Неужели не видит, что здесь творится? Да одного случайного движения хватит, чтобы оставить от нее лишь несколько ярких воспоминаний. Зачем она стоит? Чего ждет?

«Тебя она ждет, — ответил Нильс сам себе. — И будет ждать до последнего».

Тело наполнилось силой, сознание сделалось ясным. Нильс заставил вертолет сделать усилие, и машина снялась с шипа, развернулась, сдала назад, и вот — снова нос к носу.

— Открой-ка ротик, — попросил Нильс, лаская пальцем большую кнопку.

И дракон послушно разверз пасть, но не для того чтобы проглотить. Целый столп огня рванулся наружу. Нильс судорожно утопил кнопку в джойстике, невзирая на протестующий вопль Адама. Ракета взорвалась, едва соприкоснувшись с огненной преградой. Взрывной волной вертолет швырнуло назад. Кувыркаясь в воздухе, Нильс успел заметить, что так же отбросило и дракона.

«Один-один», — успел подумать он, прекрасно понимая, что счет на самом деле даже близко не равный. По крайней мере, пока не закончилось действие волны…

Действие закончилось, когда вертолет со всего маху врезался в отвесную скалу. Застонал корежащийся металл, захрустело что-то, необратимо ломаясь. В лицо брызнули осколки стекла, ударил холодный ветер.

Нильс дергал штурвал, не зная, есть ли в этом какой-то смысл. Какой-то был. Пусть и стремительно падая, вертолет умудрился выправиться, нашел прожектором влетевшего в противоположную скалу дракона.

— Реквием Нильса Альтермана, — прошептал Нильс, найдя рукой джойстик. — Фортиссимо!

Пальцы вдавили одновременно обе кнопки и спусковую скобу. Засверкали, отскакивая от бронированной чешуи, пули. Полетели ракеты. Часто-часто — маленькие и с секундными интервалами — «Хеллфаеры».

Взрыв за взрывом. Дракона вколотило в скалу, камни посыпались сверху, с вершины утеса полетели растущие слишком близко огромные сосны. На лету они окутывались огнем и, не долетев до земли, превращались в уголья.

Вертолет больше не слушался команд. Натужно рокотал двигатель, корпус трясло, но земля неумолимо приближалась.

— А я ведь даже не успел никому передать свои знания! — рыдал сзади пьяный принц. — Свою великую мудрость! Эта сука погубила мне жизнь!

* * *

Энрика перестала замечать холод. Ей было даже жарко от одного вида огненного боя, развернувшегося в воздухе. Она знать не знала, что это за стрекочущая машина отважно бросается на дракона, но твердо верила в одно: лишь один человек отважился бы направить эту машину в бой ради нее.

Когда же вертолет врезался в стену и начал падать, плюясь в дракона страшными снарядами, Энрика едва сдержалась, чтобы не побежать туда. Нет, нет, ведь и дракон ринется туда, как только очнется.

От грохота взрывов заложило уши. Земля ходуном ходила, но Энрика устояла. Вертолет упал, взметнув облако снега. Много снега. Должно быть, повезло, и свалился в сугроб. Значит, наверное, он выжил. Должен был выжить! Какое он, в конце концов, имеет право умирать, пока жива она?!

Камнепад остановился, однако скала горела, подожженная немыслимой силы огнем. Из разлома, в котором исчез дракон, послышался вой, и вот показалась голова. Она зажмурилась, потряслась, будто не решаясь поверить в происходящее. Потом синие глаза распахнулись вновь, и дракон выскочил наружу.

Энрика набрала воздуха в грудь. Пора. Ее выход. Как бы там ни было, ее оружие пока — самое действенное.

Дракон, сложив крылья и, раздувая ноздри, пошел к утонувшему в снегу вертолету. Он одолел уже половину разделявшего их расстояния, когда грязный звук золоченой скрипки достиг его ушей.

Дракон замер, прислушиваясь. Повернул голову, увидел Энрику и совсем по-человечески застонал. Энрика не сводила с него глаз. Почему-то звучание этой скрипки не отпускает дракона. Манит, заставляет прислушиваться, злиться, страдать и — просить еще.

И Энрика играла еще и еще. Вокруг горели огни, дымились обугленные скалы, резвился холодный ветер, под ногами таял колючий снег. Над всем этим летала музыка, рождаясь здесь и сейчас. Не реквием, но песнь жизни, расцветающей, несмотря на смерть. И дракон, будто заколдованный, медленно пошел к Энрике. Улегся на брюхо. Страшная морда приблизилась, взгляд задумчивых глаз не отрывался от скрипки и порхающего над ней смычка.

— Ты вспомнила эту скрипку, но позабыла меня?

Услышав голос, Энрика вздрогнула и остановилась. Рассеялось волшебство. Дракон приподнялся, одним прыжком развернулся к стоящему слева Адаму Ханну. Адам в одной руке держал пистолет, а в другом, за шиворот, потерявшего сознание Торстена Класена. Энрика несколько раз моргнула, чтобы убедиться: это действительно он. Принц или, вернее, король сейчас больше напоминал котенка, вытащенного за шкирку из воды.

Адам ткнул пистолетом в висок Торстена.

— Что этот выродок тебе сделал? За что ты мстишь ему? Скажи! Давай покончим с ним раз и навсегда. Нет таких грехов, которые нельзя было бы смыть кровью. Ты ведь не ему мстишь, а себе. Мне. Ластеру.

Дракон распахнул пасть, надвинулся на него. Миг — и сожрет обоих, Адама и Торстена. Но Адам не дрогнул.

— Если таков твой выбор, я принимаю его! — закричал он.

Но кое-кто не принял выбора.

Звук выстрела заставил Энрику подскочить на месте. Пуля выбила искру из кожи под самым глазом чудовища. Дракон, утробно рыча, повернул голову и увидел Нильса Альтермана. Прихрамывая, он шел к дракону, держа перед собой пистолет.

— Нильс! — Энрика бросилась к нему.

Нильс даже не взглянул на нее, только остановился и левой рукой приобнял за плечи. Взгляд же его не отрывался от дракона, ствол пистолета слегка двигался, стараясь поймать на мушку глаз.

— Фрау Маззарини! — долетел до них голос Адама Ханна. — Сыграйте что-нибудь.

— Что? — закричала Энрика, отстранившись заранее от Нильса.

— Что-нибудь спокойное.

Спокойное, на такой-то скрипке… Да ей только тишину в осколки разбивать. Но попытка не пытка. Энрика под влиянием непонятного наития принялась исполнять один из гимнов Дио, на этот раз в точности так, как предписывали правила. И дракон будто превратился в статую.

Он стоял и слушал, огромный, непоколебимый. Наклонив голову, почти не дыша. Нильс тоже замер, держа на прицеле огромный синий глаз. Его рука вытянута над самым носом дракона, почти касается чешуи. Ни один из них не отступит, но музыка будто остановила время, и это безмолвное противостояние грозило обратиться в вечность.

Краем глаза Энрика заметила Адама Ханна. Уже без принца и без пистолета он встал справа от нее, и взгляд дракона вдруг обратился к нему. Без гнева, но с каким-то совершенно другим чувством.

— Это я забрал тогда твою скрипку, — тихо заговорил Адам. — Ты так ее любила, а этот подонок выбросил ее, обгоревшую, в мусорное ведро. Я нашел ее лишь чудом. Отнес мастерам, и они сделали все, что могли, обратив ее в памятный сувенир. В память о тебе я написал музыку, реквием, запись которого украсила стену филармонии. И я настоял, чтобы там было написано твое настоящее имя: Леонор Берглер. Для меня ты так никогда и не стала Леонор Класен. Да и для себя — тоже.

Адам одним шагом преодолел расстояние, отделявшее его от дракона и положил руку на тяжелую морду. Морда опустилась от этого жеста, в синем глазу появилась огромная слеза. Сомкнулись и разомкнулись веки, капля потекла по чешуйкам вниз, упала в снег, оставив дымящееся отверстие.

— Хватит, Леонор, — еще тише заговорил Адам. — Достаточно смертей, достаточно боли. Что бы ни произошло в прошлом, впереди — будущее. Вернись ко мне. Ведь все эти годы я ждал тебя, хранил память о тебе. Мы все совершаем ошибки. Но ошибка не должна определять нашу жизнь! И если сейчас ты снова стоишь перед выбором — выбери жизнь. Свою, мою, — нашу жизнь. Она не закончилась, Леонор. Она лишь стала короче на пятнадцать лет. Но разве это хоть что-нибудь значит? Когда я смотрел в твои глаза, каждый миг был равен вечности. Вернись. Я верю, что в твоем сердце еще достаточно любви, чтобы вернуться!

Гимн подходил к концу, и Энрика в панике думала, что делать после. Секундной паузы хватит, чтобы дракон пришел в себя и сожрал Адама. Но если тут же, не прерываясь, начать другой гимн, то не почувствует ли дракон фальши?

Адам Ханн подался вперед и коснулся губами драконьей морды. Энрика вызволила из неподатливой скрипки последнюю нотку и опустила смычок. Больше в игре не было нужды. Творилось совсем другое волшебство.

Нильс опустил пистолет, завороженно глядя, как тело дракона окутывается серебристым сиянием. Все ярче и ярче. Адам Ханн шагнул назад, прикрывая рукой глаза. Энрика зажмурилась и почувствовала, как большие и сильные руки прижимают ее к большой и могучей груди. Чтобы там ни творилось, здесь — точно безопасно. И Энрика, успокоенная этой мыслью, выронила смычок и скрипку, обняла своего палача и замерла, слушая странный звук, исходящий от сияющего дракона. Как будто колокольчик звенит, или даже несколько, но все — в лад. Вот звук исказился, затрепетал и как-то вдруг превратился в стон, в плач.

На душе сделалось тихо и мирно. Энрика отстранилась от Нильса, посмотрела туда, где только что был дракон, но от него остался лишь огромный продавленный след в снегу. А посреди этого следа, сжавшись в комок, дрожала обнаженная девушка. Светло-русые волосы развевались на холодном ветру, почти не удерживаемые серебряной короной с точно таким же рубином, какой украшал корону Энрики.

— Это — она? — шепотом спросила Энрика.

— Да, — шепотом подтвердил Нильс. — Это — Леонор Берглер. С ума сойти…

Адам Ханн, на ходу расстегивая пуговицы, подошел к девушке, стянул шубу и набросил ей на плечи. Девушка вскрикнула и подняла взгляд. Энрика присмотрелась к ее лицу. Милое, почти детское выражение. Глаза ярко-синие, даже в свете гаснущих огней это видно.

Без шубы Адам Ханн выглядел устрашающе. Энрика и подумать не могла, сколько под ней всего. Ножи и тесаки в ножнах расположены так, чтобы удобнее выхватывать. Разных пистолетов — штук десять, не меньше. И еще какие-то штуки, похожие по виду на лимоны из металла, — целыми гроздьями.

— Гранаты, — пробормотал Нильс. — Диаскол меня задери — гранаты! Мы падали в вертолете, а рядом со мной сидела живая бомба!

Энрика покосилась на него, но не увидела на лице злости. Только благоговейное изумление.

— Я как будто спала, — раздался тонкий голос Леонор. — Это все был сон, да? Ведь правда?

Застонал, поднимаясь, принц Торстен. Леонор повернулась на звук и с криком подскочила. Адам поймал ее, прижал к себе.

— Нет, родная, это было наяву. Но теперь все закончилось. И эта мразь больше не должна тебя заботить.

Принц некоторое время тупо смотрел на Леонор. Энрика вдруг испугалась, что он кинется к ней с воплями о неземной любви, но… Принц пожал плечами:

— Чего сразу «мразь»? Я же не знал, что она из этих, почитателей Дио! Представь себе, каково в брачную ночь узнать, что брачной ночи у тебя не будет, и вообще — воздержание еще на пять лет! Ну разумеется, я принял меры! Так кто ж знал, что она так рассвирепеет, застав меня с фрейлиной в новогоднюю ночь, опоздавшего к празднеству всего-то на десять минут!

Но никто его не слушал, даже Леонор. Повернувшись к Адаму, она спросила:

— И что, я убивала? Я правда убивала? Это не было сном?

Адам покачал головой:

— Нет, родная, не ты. Дракон. То чудовище, которое ты по недоразумению впустила в свою душу. А сегодня мы убили дракона. Я, мой друг Нильс и фрау Энрика. С ним покончено. Эй, Торстен! — крикнул Адам, глянув на принца. — Я ведь прав? Нильс Альтерман — герой Ластера?

Принц, понуро топчущийся на месте, махнул рукой:

— Да хоть птица-секретарь, мне все равно! Давайте отсюда выбираться. Кстати, как мы это сделаем? Вертолета нет, идти далеко… О, возможно, уцелела корона! — И он направился к обломкам вертолета. Но остановился на середине пути. На губах его расцвела улыбка: — Погодите-ка… Так что же, я теперь могу любить все, что пожелаю, и не будет никаких последствий?!

— Да, ваше величество, — вздохнул Адам Ханн. — Теперь можете ни в чем себя не ограничивать. Как и раньше.

Торстен Класен, подпрыгнув и хлопнув в ладоши, радостно взвыл и побежал искать корону. Проводив его взглядом, Нильс повернулся к Адаму:

— Я бы его убил. И сказал бы, что принц погиб в битве с драконом.

Адам покачал головой:

— Нет уж. И так многие погибли. А его величество, несмотря ни на что, один из лучших правителей в истории Ластера. Что, впрочем, не мешает ему быть похотливой скотиной.

Адам прижал к себе вновь обретенную Леонор, и они вдруг поцеловались. Энрика ощутила, что краснеет, отвернулась. Легче не стало — встретилась взглядом с Нильсом.

— Вот что получается, когда выходишь замуж без любви, — устало сказал он. — Все заканчивается разбитым вертолетом, смертями, взрывами и слезами. Ну — да, поцелуями иногда тоже.

И в этот миг тоненький голосок в кармане Нильса откашлялся.

— Дамы и господа! — пропищал шарик, выпрыгнув наружу. — Леди и джентльмены! Фрау и герры, синьоры и синьориты! Позвольте мне сказать всего десять слов, которые заставят вас забыть обо всем на свете. Десять! — Он подпрыгнул, вспыхивая красным. — Девять! — Снова прыгнул. — Восемь! Семь! Шесть!

— Нильс, поспеши! — крикнул Адам Ханн.

Энрика почувствовала жжение в левом запястье, и на нее, словно ушат ледяной воды, обрушилось понимание того, что происходит.

— Нет! — вырвалось у нее одновременно с шариковым: «Пять!»

— Держи! — Адам бросил, а Нильс поймал книгу Волькера Гуггенбергера. Зажал ее подмышкой и схватил за руки Энрику. Глядя в ее отчаявшиеся глаза, произнес:

— Энрика Маззарини, согласна ли ты выйти замуж за меня, Нильса Альтермана, дабы пребывать вместе и в жизни земной, и в жизни загробной, доколе не будет воли Дио нас разлучить?

— Четыре! — верещал шарик, захлебываясь от восторга.

— Что?! — вырвалось у Энрике. — Я…

— Три!

Нильс крепче сжал ее пальцы и сказал:

— Твой выбор, Рика. Свой я сделал.

— Два!

— Энрика Маззарини, согласна ли ты выйти замуж за меня, Нильса Альтермана, дабы пребывать вместе и в жизни земной, и в жизни загробной, доколе не будет воли Дио нас разлучить?

— Один!

Мир закружился перед глазами, лопнул и рассыпался, осколки полетели в пустоту. В ту же пустоту затянуло Энрику. И та же пустота поглотила ее ответ.

Глава 23

Возле церкви Дио в небольшом городке Вирту собралась толпа самых ревностных прихожан, удивленных тем, что долго не начинается служба. В первый день нового года службу обычно начинали в полдень, вместо обычных восьми часов утра, но вот городские часы пробили один раз, а церковь все пуста и закрыта.

Поползли разговорчики. Кто-то предположил, что Фабиано умер, и эта байка, облетев всех, внезапно обратилась в уверенность, назывались даже точные обстоятельства смерти и высказывались предположения относительно того, как будет дальше.

— Ламберто не потянет, — вздыхали одни. — Нет в нем этого, самого…

— Нового жреца пришлют, — категорически утверждали другие.

— Церковь закроют, — сокрушались третьи.

Но вот к церкви подошли менее ревностные прихожане, зато с закопченными лицами и пропахшими дымом одеждами.

— Дом у Фабиано сгорел, — ошеломленно говорили они. — Как спичка. Раз — и нету. Сам он на колдунов считает. Они, говорит, ночью много бед наворотили. Казнить, говорит, надо.

— Да как же он говорит, коли помер?

— Чего несешь-то, бестолочь? Где он помер, когда я его десять минут назад, как тебя видел! Он к Ламберто пошел, умыться. Сейчас придет и все расскажет.

— Рокко-то, говорят, нынешней ночью скрипачку нашу укокошил, а с ней — Нильса, за каким-то интересом.

— Энрику?! Вот скотина какая! Это Фабиано верно говорит — надо ему башку-то отпилить.

— А за него Аргенто встал. Сейчас, верно, двинем, с факелами. Суд вершить.

— Рику-то жалко… Только-только в возраст вошла.

— А еще, слышал, час назад ее призрак видели, в свадебном платье, — в дом к родителям заходила.

— Это днем-то призрак?

— А призраку какая разница, день там или ночь?

— … каждую ночь теперь сидит в музыкальном классе и плачет, что учеников нетути…

— Какую «каждую ночь», дура? Ее только этой ночью-то и убили!

— Вот этой ночью и плакала, и сказала, что и вперед так будет, пока хоть один учиться музыке не захочет — эт Диаскол ее так проклял…

Гомон стоял уже невообразимый, но все голоса разом стихли, когда на тропинке, ведущей к церкви, появились Фабиано и Ламберто в сопровождении трех карабинеров. Толпа расступилась, пропуская жрецов к церкви. Ламберто остановился на первой ступеньке, Фабиано же поднялся на крыльцо и повернулся к прихожанам суровым, но изрядно помятым лицом.

— Живой, кормилец! — запоздало растрогалась старушка, чем вызвала сдержанные смешки.

Карабинеры тоже встали у крыльца, и, устрашенные их грозным видом, люди отступили. Только после этого Фабиано начал говорить:

— Дети мои! — провозгласил он. — Происками Диаскола не будет сегодня столь любимой вами душеспасительной службы.

— Досада! — заорал Филиберто Берлускони, с чувством ударив себя в грудь кулаком.

— Сегодня, — продолжал Фабиано, — Дио хочет от нас другого. Мы должны оставить смиренные молитвы и силой защитить себя от Диаскола, свившего гнездо в доме презренных колдунов. Великая скрипачка Энрика Маззарини, невеста моего сына — погибла. Нильс Альтерман, командир наших доблестных карабинеров — мертв. Мой сын, мой милый, благочестивый сын Гиацинто пропал без вести и, скорее всего, тоже мертв. А в довершение всего колдуны сожгли мой дом…

— А еще, — прозвучал вдруг веселый голос, — я во всех колодцах ночью воду выпил, а взамен чистейшего пива налил — бегите, проверяйте!

Заволновались, разворачиваясь, прихожане, и увидели как всегда веселого и довольного Рокко, шагающего к церкви рядом с Аргенто Боселли. В руке он нес саквояжик, судя по всему, увесистый. Рядом, напевая веселую песенку без слов, прыгала Ванесса.

— Ну чего, священство? — спросил Рокко, останавливаясь в пяти шагах от толпы. — Командуй расстрел. Грехи наши тяжкие, двух человек ночью в могилу свели. Употелись воскрешать.

И он шагнул в сторону, как и Аргенто с Ванессой, уступая дорогу мертвецам.

— Призрак! — закричали в толпе.

Но никто не поддержал крика, потому что Энрика, хоть и бледная, сверкала глазами точь-в-точь как живая и была вовсе не в свадебном платье, а в своем обычном пальто, и в правой руке держала кофр со скрипкой. В общем, выглядела она совершенно обычно, если не считать того, что левая ее рука вцепилась в большую ладонь Нильса Альтермана. И на безымянном пальце в набирающих силу лучах солнца поблескивал золотой ободок обручального кольца. Такой же, как и на левой руке Нильса.

Справа от Энрики шла Лиза, но она, как и идущие следом Герландо и Агата Маззарини, остановилась возле семьи колдунов. Лиза взяла за локоть Рокко, чем довела изумление горожан до предела.

— Вольно! — скомандовал Нильс карабинерам.

Те прыснули в сторону, освобождая дорогу. Фабиано молчал, переводя взгляд с Нильса на Энрику и обратно. Наконец, что-то решив, попытался выдавить улыбку, но Нильс не дал ему сказать ни слова:

— Ну что, ваше святейшество? Ключик потеряли? Позвольте, я открою.

Из левого кармана он вынул невиданный пистолет. Он даже похож не был на привычное оружие, но все сразу догадались, что это такое. Фабиано сообразил быстрее остальных и шарахнулся в сторону. Упал бы с крыльца, но его, застонав от натуги, придержал Ламберто.

Пистолет громыхнул, вспугнув стаю ворон с крыши церкви и заставив прихожан зажимать уши руками. Врезной замок улетел внутрь. Нильс пинком отворил дверь. Пара зашла в церковь. Вслед за ними проскользнула колдовская семейка с Лизой, Герландо и Агатой. Следом побежали Фабиано и Ламберто, а там уже потянулись горожане.

— Свет! — крикнула Ванесса, шагая по спинкам стульев. Она хлопала в ладоши, и от каждого хлопка зарождался блуждающий огонек, отправлялся в бесконечное странствие по церкви, которая быстро освещалась, несмотря на закрытые ставни. — Музыка! Новый год!

Подойдя к алтарю, Нильс подсадил Энрику и сделал шаг назад. Поймал сброшенное ею пальто, потом — кофр. А Энрика в своем самом лучшем черном платье повернулась лицом к прихожанам и улыбнулась:

— Дорогие мои и любимые жители Вирту! Вы даже не представляете, как я рада вас видеть. Я думала сказать многое, хотела кричать слова обвинения, ругаться и оскорблять. Но теперь ничего этого мне не хочется. Я здесь, чтобы просто подарить вам подарок. Единственный, на который я способна. Вернуть вам частичку того, что вы незаметно потеряли.

Фабиано попытался прорваться к алтарю.

— Вы что себе позволяете? — кричал он.

Но в лоб ему ткнулся ствол пистолета, в живот — карабин Томмасо. Солдат ничего не понимал, но знал одно: его командир жив, а значит, этот толстый жрец лгал. Армелло и Эдуардо держали на прицеле Ламберто, который в полубессознательном от страха состоянии жался к стенке, высоко подняв руки.

— Не сметь приближаться к моей жене, — сказал Нильс, подкрепив слова таким взглядом, что Фабиано тотчас же обмяк и посерел лицом.

— Новогодняя фантазия, — продолжала Энрика, не обратив внимания на возникшую внизу заминку. — Я назвала ее: «Палач, скрипачка и дракон».

Блуждающие огоньки переместились на алтарь, освещая стоящую рядом с трибуной Энрику. А она, прикрыв на секунду глаза, улыбнулась и, глядя в зал, провела по струнам смычком.

Едва родившись, мелодия заполнила помещение церкви, тугая, плотная, состоящая из прочно увязанных друг с другом звуков. Прихожане рассаживались, утратив дар речи от изумления. Что это за невидаль? Концерт в церкви?! Да еще и жрецов держат на прицеле!

Однако страх почему-то не появлялся. Было интересно и странно. И музыка постепенно пробивалась через пелену сиюминутных мыслей, отбрасывала их на задний план. Трогательная и забавная, жестокая и милосердная, отчаянная и романтичная, эта мелодия вобрала в себя столько всего, что некоторые, не удержавшись, начали тихо смеяться, у других на глазах выступили слезы. Стоя на алтаре, как на сцене, Энрика с помощью скрипки и смычка отдавала жителям Вирту свою душу, и каждый находил в этой душе что-то для себя прекрасное.

Ну, почти каждый. Некоторые люди глухи к музыке, какой бы она ни была. Вот, например, Рокко. Взобрался, как ни в чем не бывало, на алтарь, уселся возле стены с изображением Дио и что-то там творит в своем саквояжике. Ванесса с Аргенто стоят рядом, подсказывают.

Новые и новые люди заходят в церковь. Мелодию не могли сдержать стены, и она летела над городом, выкликивая людей из домов, заставляя бросать все дела и смотреть в сторону церкви, озадаченно хмуриться, а потом — одеваться и бежать, бежать скорее, чтобы выяснить, что же еще такого выдумала эта неугомонная Энрика. Ну а кто же еще? Одна в городе скрипачка, настолько сумасшедшая, чтобы устроить концерт в церкви.

Когда же в зале собралось столько народу, сколько не собиралось ни разу, когда даже двери перестали закрываться, и снаружи образовалась толпа любопытных, когда детей стали поднимать повыше, сажать на плечи, чтобы показать будто явившуюся из сказки озаренную волшебным светом темноволосую скрипачку, — только тогда мелодия подошла к концу. Самая грозная ее часть неуловимо превратилась в лирическую и, наконец, смолкла. Энрика опустила смычок.

Несколько секунд было тихо, потом церковный зал наполнился громом аплодисментов. Стены возмущенно гудели от такого количества надругательств, но взгляд Дио на фреске за алтарем почему-то казался веселым, а вовсе не грозным, как обычно. Быть может, думали многие, дело все в том, что Дио живет у каждого в душе, и он именно такой, каким захочешь его видеть.

Раскрасневшаяся, довольная Энрика спрыгнула с алтаря в объятия Нильса Альтермана.

А когда шум стих, к краю алтаря подошел Аргенто Боселли. Народ заволновался. Никогда, с самого ее основания, колдун не был в церкви, но сейчас стоял тут — как хозяин.

— Много лет назад, — густым басом заговорил он, — Фабиано Моттола обратился ко мне за помощью. Ему нужен был способ, с помощью которого он мог бы отправлять девушек, пожелавших стать монахинями, в монастырь, находящийся на другой стороне Земли. И я оказал ему эту услугу, в соответствии с соглашением, заключенным между мною и церковью Дио. Соглашением, на котором настояли досточтимые жители Вирту.

Аргенто поклонился, выражая почтение прихожанам, и продолжил рассказ:

— Это соглашение связало меня по рукам и ногам. Я был вынужден оказывать жрецам Дио все мыслимые и немыслимые услуги, потому что жрец, как считается, действует лишь во славу Дио. Но что-то меня насторожило в истории с монастырем. Название города, прекрасно мне известного. Ластер. Город, в котором отродясь не поклонялись Дио. Зато там жил мой старый знакомый по академии — Волькер Гуггенбергер. Я слетал к нему в гости, и он любезно рассказал мне об истинных мотивах действий Фабиано.

— Ложь! — голосил Фабиано, напирая животом на карабин Томмасо. — Все, что говорит колдун, — ложь!

Аргенто, поморщившись, сделал рукой движение, будто запер что-то на ключ, и Фабиано умолк. Продолжал разевать рот, но не мог издать ни звука.

— С прискорбием вынужден сообщить, досточтимые жители Вирту, что все девушки, за минувшие годы отправленные в якобы монастырь, на деле были принесены в жертву дракону. За каждую из них Фабиано получал золото и драгоценности. Ах, нет, простите, не за каждую. Первых трех я изловчился спасти. Три бедные сиротки, они на самом деле не хотели в монастырь, они просто боялись преисподней. А я помог им обрести себя. Но больше провернуть такого я не смог, потому что Фабиано кое-что заподозрил и взял с меня слово не вмешиваться в ритуал перемещения монахинь.

Аргенто развел руками:

— Что я мог, досточтимые жители? Каждое слово, которым перебрасывались мы с Фабиано, должно было оставаться тайной по условиям соглашения. Я, связанный колдовским кодексом с одной стороны и соглашением с церковью — с другой, не мог ни остановить Фабиано, ни рассказать о его делах. Но я живу на свете не один день, видел многое и знал, что рано или поздно справедливость торжествует всегда. Так случилось и минувшей ночью. Мой лучший — не смотрите, что единственный! — ученик Рокко вмешался в отработанную Фабиано схему. Он, не связанный никакими соглашениями, отважился действовать на свой страх и риск. Судьба и Дио благоволили ему, и вот, последняя девушка, которая должна была стать жертвой дракона, живая и невредимая, перед вами. Лиза Алгиси, в девичестве — Лиза Руффини.

Смущенная Лиза встала рядом с колдуном и улыбнулась. Публика в зале изумленно гудела. Все услышанное казалось слишком уж чудовищным. И, судя по насмешливому выражению лица Фабиано, ему было что возразить. Колдун дал ему такую возможность, отперев невидимый замок.

— Бред! — Фабиано, пыхтя, вскарабкался по лесенке на алтарь. — Вам вешают лапшу на уши, благочестивые прихожане! Зачем мне, жрецу…

— «Фабиано Моттола, Вирту. Учредил церковь, заинтересовал молодежь институтом монашества. Через три дня обещает троих. Лукреция Агостино, Аврора Донатони, Камилла Миланесе. Две предыдущие монахини из других городов зарекомендовали себя прекрасно. Полная осознанность. Желание жертвовать собой ради общего блага». — Нильс Альтерман с толстой книгой в руках поднялся на алтарь вслед за Фабиано. Прочитав эти слова, он поднял взгляд от страницы и сказал, обращаясь к прихожанам: — Это — дневник Волькера Гуггенбергера, придворного колдуна Ластера. Хотите услышать еще? Извольте: «От меня требуют больше принцесс — я дам вам больше принцесс. Скажу Моттоле и остальным, чтобы запрещали все развлечения, кроме радости служить Дио. Надо хорошенько сжать в кулаке этих нерадивых тварей, которые не хотят отдавать Дио свои жизни!» Здесь присутствует чета Сабателли? Примите мои соболезнования, но горькая правда лучше сладкой лжи: «Вчера дракон откусил башню, в которой обреталась монахиня Маддалена Сабателли из Вирту, и с ней улетел».

Ахнула и упала в обморок женщина у самого выхода. Побледневший мужчина подхватил ее и, глядя на Фабиано, крикнул:

— Ублюдок!

Нильс продолжал, перекрывая сильным голосом нарастающий в зале гул:

— Одна из последних записей: «На редкость неурожайный год. Единственная надежда на Моттолу. Лиза Руффини, по его донесениям, благочестивая девушка, с детства посвятившая себя Дио. Ждем, ждем с нетерпением! В противном случае придется изыскивать кандидаток среди местного населения, что неизбежно скажется на престиже власти». А потом — потом вмешался синьор Рокко Алгиси. И вот что появилось в дневнике Гуггенбергера: «Толстожирный болван все испортил! Лиза Руффини не перенеслась. Вместо нее здесь какая-то Энрика Маззарини. Понятия не имею, как отнесется к своевольной скрипачке его величество, но, по крайней мере, на нее есть возможность давления. Дурехе позарез нужно выйти замуж до НГ. Хм… Черная метка, надо же! Кто бы мог подумать, что такие глупости из их религиозных книг еще способны работать».

Нильс захлопнул книгу и, не глядя, бросил ее в толпу.

— Там — десятки имен безвозвратно погибших девушек. Дочерей Вирту и других городов, обманутых продажными жрецами. Если вы не верите этому свидетельству, выслушайте того, кто хорошо запомнил каждую из «монахинь». Рокко?

Из саквояжа Рокко повалил черный дым.

— Итит-ту ж мать! — шарахнулся тот. — Поперло!

Черный дым не расползся по церкви, он встал стеной, закрыв лик Дио, сгустился и как будто затвердел. И вот посреди черноты появилось изображение зевающего человека лет тридцати пяти, с бесконечно усталыми глазами и шишкой на лбу.

— Доброго вам дня, досточтимые жители Вирту, — сказал он. — Меня зовут Торстен Класен, и я — король великого и могучего государства, название которого вам ни о чем не скажет. В настоящий момент мне в голову целится Адам Ханн, обнимая мою бывшую жену без зазрения совести. Адам Ханн хочет, чтобы я сказал правду, и я ее скажу. Да, действительно, все возжелавшие стать монахинями девушки отправлялись сюда и становились моими женами или любовницами. Все они в итоге были съедены огромным непобедимым драконом. Вы вправе меня ненавидеть, на что мне, в сущности, плевать. Но все же позвольте пару слов в свое оправдание. Ни одна из девушек не пошла на смерть против воли. Каждой я объяснял, что она спасает жизнь целого города, и это было правдой. Увы, я не знал, как разобраться с проклятием, и действовал в интересах государства так, как умел. За каждую девушку выплачивалось солидное вознаграждение родственникам, из которого Фабиано полагалась небольшая доля, как посреднику. Однако, судя по выдающемуся брюху этого ярого служителя Дио, он, наверное, все понял с точностью до наоборот, но с этим вы разберетесь без моего участия. К добру или к худу, Вирту вне пределов моей власти. За сим — разрешите откланяться. Сегодня я был пьян, расстрелян, разбился в вертолете, чуть не был съеден драконом, получил канделябром по голове, неимоверно устал, а мне еще репетировать брачную ночь.

Торстен Класен встал и тут же исчез, оставив в поле зрения одну лишь каменную стену. Вместо него появился мужчина с добрым и открытым лицом. Он улыбнулся и поднял руку:

— Приветствую, виртуанцы! Меня зовут Адам Ханн. Я друг и сослуживец Нильса Альтермана. И вот что я вам скажу: этот человек в одиночку стоял против дракона и не дрогнул, потому что верил в свою правоту. Он пошел против целого города, чтобы спасти от верной смерти беспомощную скрипачку. И лишь благодаря ему разрушено заклятие, а ко мне вернулась моя возлюбленная Леонор. Когда вы порвете на куски жирного негодяя, который пучит на меня глаза, вам, вероятно, понадобится новый предводитель. И, хотя это и не мое дело, человека лучше вы не найдете. А если думаете, что среди вас есть лучше… — В руках Адама Ханна появились два таких же, как у Нильса, пистолета. — Я обязательно зайду с ним потолковать.

Нильс поднял руку, успокаивая друга.

— Понимаю, — сказал он, — сейчас не время и не место, но все же… Что за брачную ночь отправился репетировать Торстен? С кем?

— А, — поморщился Адам. — Служанка Сесилия официально приняла предложение его величества. Когда мы перенеслись в за́мок, принц был так рад, что поклялся жениться на первой же незамужней особе женского пола, которую встретит. Первой встретил Сесилию. Она, не слыша гнева дракона, решила, что Энрику-таки принесли в жертву, схватила канделябр и побежала мстить. Я ее не сразу остановил, немного полюбовался. Думается, его величество получит именно ту супругу, которой заслуживает.

По залу разлетелся смех Энрики.

— Передайте ей мои искренние поздравления! — крикнула она. — И скажите, чтобы обязательно забегала в гости.

— Всенепременно, любезная фрау, — улыбнулся Адам Ханн.

— А Фенкель? — спросил Нильс. — Стражник по имени Фенкель, он…

Адам мотнул головой:

— Увы, дорогой друг. Отнюдь не все истории заканчиваются счастливо. Всего лишь одна из тысячи. А у нас тут и без того явный перебор. До встреч. Заходи с супругой. В Ластере ты теперь — желанный гость.

Померкло изображение, рассеялся и исчез дым. Нильс понуро спустился с алтаря и встал рядом с женой. Энрика Альтерман взяла его за руку.

Давно покинули алтарь Аргенто, Ванесса и Лиза. На алтаре оставались двое. Рокко Алгиси и Фабиано Моттола. Широко улыбаясь, Рокко подошел к кафедре.

— Ну а теперь — заключение, — провозгласил он. — Откроем тайну исчезновения Гиацинто, а также попробуем понять, какого Диаскола в Вирту уже пятый год не могут отремонтировать нормально дороги!

С этими словами он повернул громоздкую кафедру, и стена с фреской поехала вниз. Возмущенный вопль вырвался из сотен ртов, хотя казалось, что больше возмутить людей уже нельзя. Но вид голого Гиацинто, храпящего на груде золота, сделал невозможное. Люди вставали со стульев. Люди шагали к алтарю. И карабинеры, послушные успокаивающему жесту руки Нильса, не собирались никого останавливать.

Аврора Донатони, Лукреция Агостино, Камилла Миланесе, полностью одетые (Камилла, правда, — в весьма потерзанную монашескую одежду) смиренно сидели в сторонке и зевали. Как только стена опустилась, они хором воскликнули:

— Рокко, нам скучно! Ты достал порошок?

* * *

Всему на свете положен предел. Вышел срок и расправе над Фабиано. Притих уставший Вирту, расползлись люди по домам, переваривать увиденное, услышанное и содеянное.

Пока Лиза объясняла матери, что уходит из дома, чтобы жить в крохотной каморке, Рокко, сидя в кухне-гостиной-лаборатории, задремал прямо на стуле. И минувший день, и ночь, и подходящий к закату день нынешний оказались столь богатыми на события, что последние силы покинули новоиспеченного колдуна.

— А ну, не спать! — рявкнул над ухом знакомый голос.

Рокко кубарем скатился со стула и, страшно ругаясь, вскочил на ноги. Перед ним, посмеиваясь, стоял одетый в непонятное рубище Аргенто.

— Фух, это вы, синьор учитель! — Рокко схватился за сердце. — Чуть жизни не лишили.

— Слабенько в тебе дух-то держится, — покачал головой Аргенто. — Крепчать надо. Ну ничего. Сейчас самостоятельную жизнь начнешь — закалишься.

— Вот, кстати, про такое, — закивал Рокко. — Я помню правила, конечно, двум колдунам под одной крышей не жить. Но вы, может, подскажете, куда податься? Денег-то у меня небогато, где селиться — ума не приложу. К супруге — оно как-то не по статусу, престиж пострадает. А строить не выучился, все с колдовством, с колдовством…

Аргенто удивленно вытаращил глаза:

— Так, я не понял. А чем тебе эти хоромы — не дворец?

Рокко недоуменно обвел взглядом дом.

— Дык ведь…

— Дыкать с женой будешь, а мне — нечего.

С этими словами колдун подошел к вделанному в стенку стеклу с надписью: «Разбить, когда все надоело».

— До сиреневых соплей уж надоело, — проворчал он и саданул по стеклу кулаком.

Рокко вздрогнул. Посыпались осколки. Но мир не исчез, и Диаскол не вырвался из преисподней. За стеклом оказалась ниша, где висела остроконечная серая шляпа и корявый посох. Шляпу колдун нахлобучил на голову, взял посох и, насвистывая, пошел к выходу. В дверях обернулся и сказал остолбеневшему ученику:

— Живите правильно, зарабатывайте грамотно. Несси не обижай. Она хоть дура, а добрая, ну да ты сам знаешь. Вот и все. Коль башка на плечах есть — не пропадете. Дио в помощь!

Он уже хотел выйти, но Рокко воскликнул:

— Постойте, учитель!

Аргенто повернул голову. Рокко подбежал к нему, замер, захлебываясь словами. Аргенто вздохнул и расставил руки:

— Ну иди уже сюда, остолоп ты этакий!

От могучего объятия у Рокко затрещали кости, но он даже не пикнул.

— Девчонок моих не забывай, — тихо сказал Аргенто. — Выгуливай раз в годик, а то закиснут.

— И это ваше последнее наставление? — горестно всхлипнул Рокко.

— Ну а чего ты ждал, дурачок? — ласково спросил Аргенто. — Ты сколько лет со мной под одной крышей жил, мог бы и привыкнуть.

Вскоре Аргенто вышел из дома. Улыбнулся перевалившему за точку зенита солнцу, шумно вдохнул морозный воздух и, насвистывая, пошел по дороге, ведущей из города. Ни разу не обернулся. Ему действительно надоело все.

За чертой города, у столба с перечеркнутым словом «Вирту» на табличке, сидел на обугленном полене толстый и несчастный Фабиано. Все лицо в кровоподтеках, ряса порвана, на шее болтается обрывок веревки. Жреца пытались вздернуть, но — неумеючи, и веревка порвалась. А потом все вдруг подумали, что бить — гораздо интереснее, и можно долго, тогда как убить — это раз, и все, никакого веселья.

— Упал-отжался! — прикрикнул Аргенто, стукнув Фабиано посохом по колену. — Чего приуныл-то? Уж час как бить перестали, радоваться надо, легко отделался.

Фабиано повернул к нему разбитое лицо и плюнул зубом.

— Радоваться? — просипел он. — Мне — радоваться? По твоей милости у меня теперь ничего нет! Ни денег, ни власти, ни дома. Из города выгнали! Сын родной отрекся!

— Стал быть, таким хорошим делом занимался, что даже сыну врать приходилось? — Аргенто усмехнулся, вспомнив, как пришел в себя Гиацинто и сперва, кое-как натянув штаны, бросился извиняться перед отцом. Потом ему объяснили, что происходит, и жречонка вырвало. Первый же удар нанес отцу он.

— Жив он? — тихо спросил Фабиано.

— Жив, — кивнул Аргенто. — К церкви, правда, на пушечный выстрел больше не подпустят. Там теперь Ламберто заправлять станет, как в себя придет.

Фабиано кивнул:

— Это хорошо… Ламберто — парень честный, исполнительный, хоть и вредный.

— Ты зато полезный был. Ладно, чего расселся? Пошли!

— Куда? — изумился Фабиано.

— Куда-куда… Куда глаза глядят. Добредем до Дируона, жахнем по кружке темного, а там и видно будет.

Аргенто, помахивая посохом, пошел по дороге. Фабиано, кряхтя, поднялся на ноги и заковылял следом.

— И что, — спросил он, — ты согласен пуститься в путь со мной? После всего?

Остановившись, Аргенто с удивлением посмотрел на разжалованного жреца:

— А почему бы и нет? Ты старый негодяй, я старый негодяй. Неужели у нас не найдется, о чем побеседовать за кружкой темного? Пошли! Не надо оглядываться. Пускай Вирту залечивает раны.

Эпилог

Год спустя

— Волнуешься?!

Энрика Альтерман от неожиданности подпрыгнула и едва подавила крик, когда ей на плечи опустились чьи-то ладони. Обернулась, кипя от возмущения, но тут же улыбнулась, увидев смеющееся лицо Лизы Алгиси.

Они стояли в углу концертного зала, заполненного галдящими людьми. Внутри самой настоящей филармонии, похожей на ту, что в Ластере, только в Вирту. Филармонии, построенной на малую толику скопленных Фабиано богатств. Работники, нанятые по всем окрестным городкам, трудились не покладая рук целый год. Многие успели обзавестись семьями в Вирту, да так здесь и остались. Выросли новые домишки, появились новые улицы. Городок рос, охотно принимая новых жильцов. А сегодня едва ли не все эти жильцы собрались на долгожданное открытие филармонии.

— С ума сейчас сойду, — пожаловалась Энрика. — Смотри, как дрожат руки.

Лиза сжала ее трясущиеся ладони в своих.

— Когда выйдешь на сцену, все прекратится, — сказала, глядя в глаза подруге. — Ты же знаешь.

— Знаю, — нервно рассмеялась Энрика. — Скорее бы на сцену!

За кулисами собрались музыканты. Привлеченные громким строительством филармонии, многие поначалу презрительно скривили носы, а потом заинтересовались. Ближайшее место, где можно всерьез заявить о своем таланте, находилось слишком далеко. А Вирту набирал обороты. И музыканты потянулись.

Они тянулись до самого конца декабря, и окончательную программу Энрика утвердила пятнадцать минут назад. А сейчас нет-нет, да и оглядывалась по сторонам, волнуясь о том, чтобы не пропустить, если вбежит еще кто-то, опаздывающий и запыхавшийся, без инструмента, одетый во что попало, знающий лишь то, что ему очень важно выйти сегодня на сцену. Но никто не вбегал, и постепенно Энрика успокаивалась.

— А где Рокко? — спросила она.

Лиза пожала плечами:

— Вот не знаю. Меня выгнал. Сказал, надо там чего-то со шкафом решить…

* * *

На отшибе, неподалеку от церкви, стояла покосившаяся хибара. Покосилась она не от древности, но от безрукости построившего ее человека. Того самого человека, который там теперь и жил в одиночестве, вспоминая былые развеселые дни.

Он перепробовал много ремесел, но ни к чему душа не лежала. Наконец, сумел задержаться в подмастерьях у сапожника. Тот оказался настолько добр, что уже позволял ему брать не слишком важные заказы на дом и не отдавать с них долю.

Вот и сейчас, при свете керосиновой лампы, Гиацинто кропотливо натягивал кожу на колодку. С улицы доносились веселые вопли, праздник бушевал вовсю, но Гиацинто лишь морщился на эти звуки. Он приучил себя думать лишь о цели. А цель у него была простая: жениться. Для чего нужны были деньги и надежная почва под ногами. Вот он и работал, день и ночь, перекусывая чем попало, изредка прерываясь на сон.

— Тук-тук! — Дверь открылась, кое-как держащийся крючок вылетел и брякнул об пол. — С Новым годом, с новым счастьем!

Гиацинто повернулся к двери и смерил недовольным взглядом вошедшего гостя. Рокко в элегантном вечернем костюме стоял, гордо подбоченясь, и всем своим видом излучал колдовской престиж.

— Я тут работаю, — проворчал Гиацинто. — А ты сломал мне дверь.

— Твою халупу снести — только одолжение сделать, — махнул рукой Рокко. — Не ворчи, я с подарком.

— Ничего мне от тебя не надо!

— А мне до фонаря, надо тебе или нет. Эй, заноси!

В дверь, стеная, протиснулись носильщики, таща на себе огромный черный шкаф.

— Эй! — вскочил Гиацинто. — Прекратите! Куда?! Да эта дрянь мне всю комнату займет! Повернуться негде!

— Спокуха! — поднял ладонь Рокко. — Мы тут с Нильсом и Рикой посовещались и решили, что тебя можно чутка подкормить. Считай, отмучился ты за грехи свои. Праздник отгуляем — справим тебе дом нормальный, ну а там — крутись, как знаешь. Только вот шкаф я пораньше притаранил, а то, боюсь, девки заскучают.

— Девки? — озадачился Гиацинто, глядя, как носильщики, поставив шкаф посреди крошечного помещения, заносят ящики с бутылками игристого вина.

— Они это любят, — кивнул Рокко на бутылки и протянул Гиацинто свернутую вчетверо бумагу, серебряный стилет и латексную плетку. — Там все просто, разберешься. Главное — слова внимательно произноси и не сбивайся. Ну и дольше суток подряд не играйся. Они коварные! Лукреции приветик, да и остальным тоже.

Рокко вышел, оставив Гиацинто изучать инструкцию. На улице возле опустевшей повозки — в этом году снег так и не выпал — обнаружил Ламберто с непонятной фигурой, замотанной в серый плащ, с надвинутым на глаза капюшоном.

— Синьор Алгиси! — вздохнул жрец. — Я же просил, предупреждайте о таких вещах. Какое сердце выдержит! Захожу вечерком в пареклесий, а там…

Рокко хлопнул себя по лбу и рассмеялся:

— Звиняйте, священство! Запамятовал. Мои молодцы сейчас шкафчик у вас изымут, больше не потревожим.

Ламберто, покачав головой, побрел к церкви. На своих службах он не выступал против музыки и развлечений, но сам их чурался, продолжая жить по фабиановским заветам.

Проводив его взглядом, Рокко поклонился таинственной фигуре:

— Рад приветствовать, фрау Класен. Вы без супруга?

— Конечно, без, герр Рокко! — воскликнула Сесилия, выглядывая из-под капюшона. — Его же здесь убьют. И мне он наказал быть ин-ког-ни-то. Вы научите меня быть ин-ког-ни-то? А то я не умею, а спросить постеснялась.

— Научу-научу, — усмехнулся Рокко и, взяв королеву за локоток, повел к филармонии. — Идемте, Рика вас с утра ожидает.

— С утра у нас ночь, — заметила Сесилия. — А я ночью даже спать не успеваю.

Проходя мимо центральной площади, Сесилия увидела большую наряженную елку, залитый каток, скользящих по нем детей и хихикнула:

— Надо же, два раза нынче Новый год отмечу!

Принцесса и служанка, скрипачка и королева, «практически муж и жена» при встрече обнялись, как старые подруги, но поговорить толком не успели. Летающие под потолком концертного зала блуждающие огоньки, затеянные Ванессой, слетелись на сцену.

— Пора начинать. — Усталый, но довольный, к Энрике подошел Нильс Альтерман. Поклонился королеве Сесилии, пожал руку Рокко, кивнул Лизе и поцеловал жену в щеку. — Давай, удачи!

Энрика побежала на сцену, но, сделав пару шагов, остановилась, угодив в густую шубу.

— А обнять старого друга? — Адам Ханн взъерошил скрипачке волосы.

— Как, и вы тоже здесь?! — изумилась Энрика.

— Давно! Мы с твоим супругом уже не одну бутылку важных государственных дел решили. Что, думала, мы пропустим твое звездное выступление с настоящей скрипкой Тристана Лилиенталя?

— Кого? Как? — хлопала глазами Энрика.

Адам отстранился, и навстречу Энрике выступила прекрасная девушка в сверкающем золотом платье. В руках она держала раскрытый кофр.

— П-п-принцесса Леонор Берглер, — пролепетала Энрика, поклонившись.

— Не принцесса, — мягким и приятным голосом отозвалась девушка с ярко-синими глазами. — И не Берглер. Леонор Ханн. Прошу вас, фрау Альтерман, примите этот ничтожный подарок в благодарность за то, что помогли нам с Адамом обрести друг друга. Мы выкупили ее у родителей Нильса и наняли гениальных мастеров. Теперь она лучше прежней. С днем рождения!

Руки Энрики тряслись так, что она боялась уронить, разбить скрипку. Но стоило коснуться гладкого лакированного дерева, как дрожь ушла. Вместо нее появилось ощущение силы.

— Спасибо, — кивнула Энрика. — Огромное спасибо!

Больше она не сказала ничего — побежала на сцену.

Все разговоры в зале стихли, когда Энрика оказалась в центре ярко освещенного блуждающими огнями круга.

— Жители и гости Вирту! — произнесла она, глядя в зал горящими глазами. — Я рада приветствовать всех вас на долгожданном открытии нашей с вами филармонии. Я поздравляю вас с наступающим новым годом и желаю, чтобы в жизни было как можно больше добрых чудес. И если вы пришли сюда, значит, верите, что музыка — тоже одно из таких чудес. Так давайте же начнем концерт! Сегодня здесь так много музыкантов, каждый из которых очень хочет подарить вам частичку своей души!

Когда отзвучали аплодисменты, Энрика подняла смычок, но задержалась.

— Этот номер, — негромко сказала она, — я посвящаю моим друзьям, без которых он бы не состоялся. Рокко, Лиза, Адам, Сесилия, Леонор — этот номер для вас.

— Ванесса! — раздался откуда-то из-под потолка дерзкий насмешливый голос.

Энрика рассмеялась:

— Ну… Ладно, Ванесса, наверное, тоже. Но главным образом — Нильсу Альтерману, моему мужу и палачу, я посвящаю все свое творчество. За то, что подарил мне жизнь.

Зажмурив на мгновение глаза, Энрика глубоко вдохнула и коснулась смычком струны.

КОНЕЦ.

15.09.2017 — 15.11.2017.

Другие книги автора

По ту сторону Алой Реки

Левмир был самым обыкновенным деревенским мальчишкой. Что он знал о вампирах? Они живут где-то далеко. Они правят миром. Каждый взрослый человек один раз в месяц обязан сдавать для них кровь. Так было всегда, и так будет вечно, пока течет прародительница мира — Алая Река. Но однажды Река делает крутой поворот, и Левмир встречает в лесу странную девчонку, которая оказывается дочерью короля вампиров. Она снова и снова ищет с ним встречи, она, кажется, хочет о чем-то предупредить. Но почему именно его? Двое детей, таких разных и непонятных друг для друга, попадают в жернова набирающей обороты машины смерти. Мир, в котором нет добра и зла, обречен уничтожить сам себя, если только впервые с начала времен в нём не появятся те, кто отважится назвать себя его Богами.

https://author.today/work/7319

Эра Огня

Вернуться из школы и обнаружить свой дом в огне — само по себе неприятно. Услышать из огня голос сестры, зовущей на помощь — неприятно вдвойне. Но, бросившись её спасать, перенестись в другой мир… Тут уже всё не так однозначно. Вчерашний школьник становится вместилищем древней силы, магом Огня, на которого возлагают большие надежды члены почти уничтоженного клана. Жизнь играет новыми красками. Приключения, магия, красивые девушки… Но есть пара нюансов. Например, магия Огня в этом мире под строгим запретом. А вернуть к жизни сестру, принесенную в жертву Огню, будет весьма и весьма непросто.

https://author.today/work/35655

Content

Василий Криптонов
Палач, скрипачка и дракон

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Эпилог Год спустя

Другие книги автора