Летящие к Солнцу 1. Вопрос веры

Глава 1

Говорят, когда-то давно солнце, приподнявшись на рассвете над горизонтом, зависло на секунду, словно раздумывая, а потом, плюнув на все, хряпнулось обратно с таким грохотом, что живущие поблизости не только ослепли, но и оглохли. Можно смеяться над глупой легендой, называть ее чушью, презрительно махать рукой, но нельзя ответить на простой вопрос: солнце-то куда делось? Оно было, я знаю – в фильмах видел. Да и книги – все, как одна – рассказывают о солнце.

Так думал я, Николас Риверос, глядя из окна вертолета на удаляющиеся пожары. Горели склады, дома, станции. Горела жизнь. Горел дом Риверосов. А я, бездарный наследник, сидел рядом с убийцами, в наушниках, заглушающих грохот лопастей, и думал, куда исчезло солнце. Слезы на глаза навернулись от этой безрадостной мысли. Впрочем, не мои слезы, а моего эмоционального двойника, о котором позже. А сейчас я скорбно опустил голову и отдался нахлынувшему чувству.

– Пробрало? – заорал ближайший ко мне альтомиранец с лицом противогаза.

– Нет, – ответил я, и только тут вспомнил, что на мне тоже маска. Орать не хотелось, я просто показал солдату два больших пальца. Солдат переглянулся с другим. Тот пожал плечами и покрутил пальцем у виска.

Я положил руку на корпус вертолета, ощутил вибрацию, позволил ей пройти сквозь себя. И ничего. Великий дар, отличающий Риверосов, меня благополучно обошел стороной. Отец прямо отсюда сумел бы подчинить вертолет своей воле, а я даже возможности такой не чувствовал. Жаль. Здорово бы расколотить вертолет и хоть в смерти стать героем. Ведь там, куда меня везут, не ждет ничего, кроме виселицы. Или гильотины? Понятия не имею, чем увлекается Ядерный Фантом больше.

Вертолет качнулся, пришлось хвататься за скобу, торчащую из стены. «Полночь», – отметил я про себя. Порывы ветра такой силы налетают один раз в сутки.

– Эй, Риверос! – заорал все тот же верзила альтомиранец. – Дон Альтомирано особо на тебе не настаивал. Если хочешь, могу пристрелить и сбросить.

Он показал огромный пистолет. Я не зануда, но, по-моему, обладая такой пушкой, неразумно употреблять слово «пристрелить». А вот «разнести на мелкие кусочки» – в самый раз.

– Как вам будет угодно, сеньор! – прокричал я в ответ.

Альтомиранец переглянулся с соседом и убрал оружие.

– К черту его! – расслышал я. – Пускай Фантом решает.

Когда в спальню отца ворвались эти люди, я должен был испугаться, но ощутил только вялую радость. Сейчас я должен бояться, но я грущу. Что меня ждет, помимо уныния? Поистине, жизнь столь же отвратительна, как и смерть. Добряк альтомиранец думал, что предоставляет мне выбор. На деле же я выбирал между двумя одинаково зловонными отхожими ямами. Я бы предпочел пройти посередине, что вряд ли возможно.

Наверное, я задремал, а в себя пришел от оглушающей тишины.

– Приехали, сеньор Риверос! – С меня сорвали маску. – Пожалуйте в ваши покои.

Несколько голосов тщились изобразить лошадиное ржание. Я встал, разминая затекшие ноги, окинул взглядом помещение. Гигантский вертолетный ангар, в который мы попали, должно быть, через крышу. Яркий свет со всех сторон, радостно-возбужденные разговоры, горячий запах хорошо потрудившейся машины…

– Сеньор Риверос! – услышал я вопль.

Ко мне бежал, широко расставив руки, высокий лысый мужчина.

– Сеньор Риверос, как же я рад! Наконец-то! – Он обнял меня, прижал к груди, чуть не рыдая от восторга, которого я пока, увы, не мог разделить. – Как долетели? Вас не укачало?

Я проглотил оскорбление. Спросить Ривероса, не укачало ли его? Что ж, поделом. Здесь я, видимо, буду цирковым уродцем.

– Меня зовут Рикардо. – Лысый приложил руку к сердцу. – Просто Рикардо, сеньор. Если что-то потребуется – зовите Рикардо! Я всегда рядом.

Он кивнул солдатам и потащил меня за локоть к выходу из ангара. Мы попали в мрачный коридор, кое-как освещенный желтыми лампами в грязных плафонах. Остановились у двери.

– Дон Альтомирано уже интересуется вами, скоро будет аудиенция, – продолжал трещать Рикардо, отпирая дверь. – Но сперва, конечно, вы отдохнете. Надеюсь, вам понравятся наши нары. Как раз сегодня положили свежую подушку и одеяло.

Снова коридор ветвился, уходил вниз. Я и не пытался запомнить дорогу. Смотрел на отсыревшие кирпичи, вдыхал затхлый воздух и мечтал о покое.

– Да, сеньор Риверос, – кивнул Рикардо в такт каким-то моим непроизнесенным словам. – Вы совершенно правы, я – ваш тюремщик и палач на ближайшие дни. Надеюсь, мы с вами подружимся. У меня есть множество настольных игр, в которые абсолютно не с кем играть. Шахматы, шашки, домино, «Эрудит». Вы любите «Эрудит»? Там такие черные косточки с белыми буквами. В детстве я представлял, что это шоколадки, и даже одну съел! – Рикардо хихикнул. – Но не волнуйтесь, мы будем играть в другой набор.

Этот человек просто лучился эмоциями, и я ему позавидовал. Найдется ли хоть что-то, способное возбудить меня так же? Вряд ли. Похоже, остаток жизни я проведу в той же дымке безразличия, в какой и жил до сего дня.

– Сеньор Риверос! – с придыханием говорил Рикардо, таща меня дальше, теперь мимо решеток. – Знали бы вы, какая для меня честь – прислуживать сыну дона Ривероса! Я хочу, чтобы на небесах вы вспоминали бедного старого Рикардо добрым словом. Если вам чего-то захочется – чего угодно! – просто позовите, и я в лепешку расшибусь, чтобы исполнить вашу волю!

Я не понимал, почему меня не бросят в одну из этих камер, и начал к ним приглядываться. Вскоре получилось рассмотреть в потемках контуры вещей. Похоже, тюрьму здесь использовали большей частью в качестве кладовки. Что ж, логично. Я слышал, что в доме Ядерного Фантома наказание за провинность существует только одно…

Наконец, мы остановились у пустой клетки. Рикардо отпер ее и сделал приглашающий жест рукой.

– В том и беда, Рикардо, – вздохнул я. – Нет у меня никаких желаний. Кроме, разве что, одного: хочу узнать, что это такое – желать. Сможешь подарить мне это чувство?

Я вошел внутрь, не дожидаясь ответа, да его и не последовало. Сеньора Рикардо, похоже, вполне устраивало, когда его просто слушают.

– Свет погаснет через несколько минут, так что привыкайте к обстановке. Шконка, дыра в полу, шконка, дыра в полу, шконка, дыра в полу. – Рикардо, говоря, переводил палец из угла в угол камеры. Я послушно следил взглядом за его мыслью.

– В этом углу – ваша шконка, сеньор Риверос, а в этом – ваша дыра в полу. А еще в этих удивительных апартаментах есть…

– Шконка? – с надеждой спросил я.

– Угадали! – Рикардо прищелкнул пальцами. – А о дыре в полу я упоминал?

– Кажется, мимоходом.

– В таком случае обратите внимание на великолепную шконку!

Я со вздохом опустился на жесткое дощатое сооружение, надеясь, что правильно понял, какой должна быть моя часть ритуала. Угадал. Рикардо покончил с экскурсией, ключ заскрежетал в замке.

– Не обижайтесь на меня за шутки, сеньор Риверос, – грустно улыбнулся Рикардо. – Я ведь не чужой вам человек. Я близко знал вашего отца.

– Да ну? – Я расстегнул воротник термокуртки, чтобы запустить под нее немного затхлого синтезированного воздуха. Поскольку одеяло оказалось художественным вымыслом, спать мне, видимо, придется в одежде, и вряд ли кто принесет в клетку калорифер.

– Ну да, – кивнул Рикардо. – Раз пять или шесть. Ему нравилось, когда его называли «донья Риверос» и шлепали плеткой.

Глядя в глаза Рикардо, я отчетливо понял очень важную вещь: он просто безумен. И не только он. Каждый в этом проклятом доме свихнулся под гнетом Фантома. Я видел на лице Рикардо сумасшедшее веселье, за которым прятался параноидальный ужас. Умеют же люди испытывать такие богатые эмоции.

– Ну, я уверен, вы были очень осторожны, – сказал я, пытаясь лечь более-менее удобно. – А также выражаю соболезнования в связи с дефицитом женщин.

Рикардо молча смотрел на меня, пока я ворочался, пристраивал набитую тряпками вонючую подушку, снимал и снова надевал громоздкие термоботинки – ноги устали, но без обуви тут же замерзли.

– А ты ведь правда ничего не чувствуешь. – В голосе Рикардо прозвучала не то обида, не то жалость… Скорее жалость к себе, только что впустую израсходовавшему колкость, над которой мог бы долго ржать весь ангар.

– Всего хорошего вам, сеньор Риверос.

Быстрые злые шаги Рикардо стали последним звуком. Минуту спустя в ушах зазвенело от тишины, а когда я в очередной раз моргнул, мне показалось, что веки не слушаются. Но это просто лампы погасли в коридоре.

Сеньор Рикардо ошибался – кое-что я все-таки чувствовал. Усталость, например, а еще – скуку. Мой любимый планшет остался в руках солдат, и теперь я не мог ни смотреть фильмы, ни читать. От одной мысли, что придется коротать время тет-а-тет со своим эмоциональным двойником, захотелось взвыть. Чувства людей – живых ли, выдуманных – занимали и развлекали меня. А теперь? Что остается?

Я попытался вспомнить все, что мне известно о доне Альтомирано. Кажется, Фантомом он стал лет двенадцать назад. Ну да, точно, мне тогда было около восьми. Я сидел у себя в комнате, играл в войну. У меня множество танков и один бронетранспортер. Танки догоняют БТР и сбрасывают его с кровати или расстреливают издалека. Что бы я ни выдумывал, танки побеждали всегда. И вот, в тот миг, когда я решил, что игра не имеет смысла и велел бронетранспортеру героически покончить с собой, в комнату заглянул отец.

– Дон Альтомирано! – воскликнул он.

– Умер? – Я отвел взгляд от игрушек и посмотрел на папу.

Папу мне жаль. День за днем видеть, как твой единственный наследник сидит, скрестив ноги, и смотрит на покрытые пылью игрушки… Нет, я правда пытался двигать их руками, но мысленные модели оказались куда мобильнее неуклюжих пластиковых воплощений.

Я видел по лицу, что папа, скорее всего, слабо понимает, кому все это говорит, видел, что он ждет реакции. Я невпопад улыбнулся, обнажив молочные зубы.

– Он прошел церемонию облучения и стал Ядерным Фантомом! – воскликнул отец, взгляд его проходил сквозь меня.

– Какой ужас. – Я нахмурился. – Бедные его дети.

За два года до того папа так же влетел ко мне в комнату и, сверкая глазами, заявил, что у соседа родился сын – Джеронимо Фернандес. Все уже думали, что Альтомирано придется сделать наследницей Веро́нику, первую дочку, и вот Всевышний над ним сжалился.

Потом, правда, вести пошли невеселые. Едва научившись ползать, юный Джеронимо должен был пройти обряд выбора Пути. Он и выбрал. Из разложенных на полу предметов, среди которых лежали пистолеты (путь воина), куклы (путь правителя), столовые приборы (путь чревоугодника), он выбрал книгу (путь ученого).

«А что за книга?» – поинтересовался шестилетний я. Отец посмотрел на меня, шестилетнего, как на дурака. Так же он смотрел на меня восьмилетнего. Оба отца одновременно открыли рты и сказали:

– Какая разница? Дон безутешен!

– Причем тут дети? Дон стал Фантомом!

Моей самой сильной фантазией всегда было некое великое Дело, которое поглотило бы меня полностью. Тогда бы я с чистой совестью отмахивался от подобных новостей, заявляя, что они меня лишь отвлекают от работы. Но, увы, дел у меня, помимо игр с воображаемыми игрушками, не было. Поэтому в шесть лет я завидовал малышу Джеронимо, который станет ученым и, может быть, однажды вернет людям солнце (а можно ли представить цель благороднее?), завидовал Веро́нике, которая, выбрав путь воина, говорят, уже в четыре года научилась стрелять по-македонски на бегу по движущимся мишеням. Завидовал, потому что сам позорно завалил обряд, не стал никуда ползти, а вытянулся на ковре и уснул. В такой же позе, в которой лежал сейчас, на жесткой деревянной шконке в тюрьме дона Альтомирано. Бесполезный мешок с опилками, единственный Риверос, оставшийся в живых. Пару часов назад потерявший отца и теперь скучающий без планшета. Мне захотелось порезать себя на части и утопить в зловонной дыре в полу, но лень не позволила. К тому же резать нечем.

Ну и что мне оставалось? Я вообразил бронетранспортер и танчики, добавил парочку самолетов, и битва началась. К тому времени как лампы в коридоре загорелись, потеснив чистейшую темноту грязно-желтым подобием света, я нашел четыре способа, которыми БТР смог бы разделаться с танком. Правда, отважная машинка в итоге все равно терпела крах…

Глава 2

Шаги в коридоре. Я приподнялся и сел на неудобном ложе. Взгляд метнулся к запястью левой руки, но умный браслет с функцией дозиметра отобрали еще в вертолете. Что ж… Если идет Фантом, я, должно быть, и так догадаюсь, что получаю смертельную дозу радиации.

Первыми показались двое солдат, подобных тем, что похитили меня. Я подумал было, что они тащат зеркало, но меня просто обманул слабый свет. Ребята прислонили к стене плазменный телевизор, причем, поставили вертикально. Один поднял вилку и завертел головой.

– ¿El enchufe?* (*Розетка? (исп.))

– Espera.* (* Погоди. (исп.))

В кадр вплыл, волоча тяжеленную неудобную штуковину, Рикардо. Я узнал бензиновый генератор и в ответ на взгляд тюремщика изобразил удивление. Да, у нас тоже такие были, но их никто никогда не использовал. Хватало геотермальной энергии.

Когда же Рикардо взялся дергать стартер, до меня дошло: так это ведь один из наших генераторов! Вот чего он так смотрит: исполняет мою просьбу. Заботливый лысый Рикардо… Жаль, но генератор не пробудил во мне ничего.

Мотор затарахтел с пятого рывка и заполнил подземелье таким грохотом, словно два десятка тракторов устроили гонки. Я прижал к ушам ладони и улыбнулся Рикардо. Молодец, мол.

Солдаты, тыкая пальцами в генератор, матерились на ритуальном испанском, Рикардо в панике забегал из стороны в сторону. Солдат с вилкой решился включить телевизор, и экран даже осветился, но тут помещение затянуло сизым дымом и поднялась такая вонь, что Рикардо заглушил генератор.

– Дикость! – воскликнул он. – Barbaridad!* Планшет есть? (*Варварство (исп.))

– Si!(*Да! (исп.)) – Солдат протянул ему устройство.

Рикардо подошел к решетке, стремительно настраивая что-то на сенсорном экране.

– Встань тут, – велел он. – Мы должны показать тебе величие дона Альтомирано во всей красе и максимальном разрешении. Так что смотреть будешь в упор.

Я подошел и уставился в упор. Упор показывал темноту.

– Empezó* (*Началось (исп.)), – выдохнул Рикардо, и я увидел, как в темноте десятидюймового планшета забрезжил огонек. Трансляция начиналась.

Все, что я знал о Ядерном Фантоме – он лежит в свинцовом гробу, и лучше бы там ему и оставаться. Я никогда не видел дона Альтомирано, и теперь не мог толком сказать, что у представшего на экране существа от человека, а что от лучевой болезни, протекающей с осложнениями.

Высохшее старческое лицо, волосы, похожие на проволоку – жесткие и неподвижные – это, должно быть, человеческое. А глаза без радужек и зрачков, да зеленое свечение, окутавшее эту образину, наводили на мысли о Фантоме. Но угадать, как он выглядел до облучения, я не мог.

И голос… Скрипящий, стонущий, низкий и взвизгивающий одновременно, не мог принадлежать человеку.

– Николас Риверос, – произнес Фантом. – Я просто хотел тебя увидеть. Когда-то мы с твоим отцом собирались встретиться, познакомить детей. Вынашивали планы обручить тебя с Вероникой… Но когда оказалось, что ты – урод, оба потеряли интерес к встрече. И все же…

Фантом помолчал, глядя на меня пустыми глазами из рук Рикардо.

– И все же, я исполню твою просьбу напоследок. И отвечу на вопрос. Говори, бездарный Риверос!

– Пускай все будет быстро, – сказал я и вернулся на шконку, давая понять, что вдосталь насладился величием.

Похоже, мне удалось озадачить дона Альтомирано.

– И все? – Голос его заскрежетал еще противнее. – Ты даже не спросишь, почему должен был погибнуть твой отец?

– Я знаю, почему умер отец, – отозвался я, глядя в потолок. – А выслушивать, зачем вы устроили налет, неинтересно. Должно быть, начало изощренного плана по захвату остатков мира. Мне что с того? Помогать или мешать вам – не хочу, да и не умею. Так что убейте меня быстро. Боль раздражает.

В тишине патетически хрюкнул Рикардо, видимо, охваченный какой-то эмоцией.

– Убивать того, кто не боится и не просит пощады… Что может быть скучнее. – Теперь дон Альтомирано казался расстроенным. – Рикардо! Приложи усилие.

– Да, дон Альтомирано. Приложу, дон Альтомирано.

– Можешь отключить. И проведи уже розетки, во имя расщепления ядра! Я должен был предстать в величественном телевизоре, а не в презренном планшете. Неудивительно, что этот урод не испугался.

– Прошу прощения, дон Альтомирано.

– Выговор.

– Есть выговор, дон Альтомирано.

Рикардо отключил планшет и вернул его солдату. Тот вместе с напарником поднял телевизор и скрылся из виду. Рикардо отпер дверь, пощелкал пальцами и в камеру зашла пережаренная в солярии брюнетка в трусиках, лифчике и с подносом.

– Кармен, – представил Рикардо. – Человек, в котором она не разбудит желаний, скорее мертв, чем жив.

Кармен поставила поднос на скамью и улыбнулась мне. Лениво, равнодушно.

– Может, не надо? – жалобно спросил я.

Кармен включила крошечный магнитофончик, стоявший на подносе рядом с тарелкой, и зазвучала ритмичная музыка. Я вздохнул. Начался приватный танец под неусыпным взором сеньора Рикардо…

***

– Этот человек – не человек! – кричала Кармен, пока я, желая показать себя воспитанным, помогал ей застегнуть сложный замочек лифчика на спине. – Или не мужчина! – натянула трусики. – Или больной страшной болезнью! – схватила замолчавший магнитофончик. – Он мертв! Muerto!* (*Мертв! (исп.)) Я не чувствую биения горячего испанского сердца в этой ледяной глыбе! Сожги его на костре, Рикардо! Если такой огонь, как я, не может его воспламенить, остается только настоящий.

Она выскочила из камеры, но, прежде чем скрыться в коридоре, улыбнулась и послала мне воздушный поцелуй.

– Но ты милый, – сказала она. – Хорошее воспитание.

– Прекрасно танцуешь, – не остался в долгу я. – Великолепная пластика.

– Спасибо! – Кармен улыбнулась еще шире и посмотрела на Рикардо. – Если огонь не справится – отдай его мне в мужья! Сейчас так тяжело найти парня, который будет тебя уважать.

Она убежала. Рикардо, грустно качая головой, запер клетку и постоял, глядя на меня. Я пожал плечами, чувствуя почему-то вину перед ним, Кармен и даже Фантомом. Всегда от меня одни неприятности.

– В тарелке бобовый суп, – сказал Рикардо. – Надеюсь, он вас немного развеселит.

Шаги Рикардо, ставшие вдруг медленными и шаркающими, как у старика, стихли вдалеке. Лампы погасли. Я ощупью нашел поднос, поставил на колени и стал есть бобовый суп. Да, наверное, сама идея должна быть смешной. Синтезатор еды с одинаковыми затратами может создать хоть фуа-гра, хоть королевский стейк, хоть сало в шоколаде, но сеньор Рикардо заказал мне бобовый суп.

Когда я поднял тарелку, чтобы вычерпать остатки, пальцы наткнулись на бумажный кругляш под донышком. Для подставки мелковат, для салфетки – жестковат. Что же это? Записка с очередной шуточкой Рикардо?

От одной этой мысли сделалось так скучно, что я чуть не заплакал. Но записку все же спрятал в карман. Зачем обижать услужливого тюремщика?

Если бы я только знал, что у меня в руках – билет на поезд под названием «Жизнь», вырвал бы сердце, чтоб светить им, как Данко, прочел бы записку и сел на поезд на день раньше…

Глава 3

Когда не то взорвалось, не то погасло солнце, само понятие времени довольно скоро стало фиктивным. Двенадцать дня ничем не отличались от двенадцати ночи, и обладатели часов со стрелками долго чесали головы, пытаясь понять, когда их угораздило проснуться. Впрочем, ориентиры быстро появились. Например, ветер.

Казалось бы, откуда взяться ветру, когда по всей земле – устойчивые минус сорок пять градусов и давление того, что мы по привычке зовем атмосферой, не меняется? Но каждую полночь могучий порыв улетает на восток, и сотни флюгеров передают сигнал: очередной черный день завершился.

Здесь, в камере, ни часов, ни динамика, передающего сигнал флюгера, не оказалось, и я, чтобы занять себя хоть чем-то, разрабатывал альтернативный метод измерения времени. В основе метода должна была лежать средняя частота биения сердца.

Передо мной сразу же встали две задачи: первая – научиться ощущать стук сердца даже в состоянии покоя, и вторая – отделить, обособить некий участок сознания, который бы непрестанно считал удары. Вряд ли до казни память успеет заполниться.

Однако мне было не суждено довести метод до совершенства. Память сыграла злую шутку. Я словно перенесся в недалекое прошлое, где снова и снова прижимался к груди умирающего отца, отвернувшись, чтобы он не увидел моего спокойствия, моего равнодушия.

Я заставлял себя дрожать и надеялся, что он поверит: хотя бы в эту секунду его сын чувствует боль и горе.

Я слышал, как быстро колотилось его сердце. Потом замедлилось. Я начал считать удары. Раз, два, три… Четвертым ударом вышибли дверь в отцовские покои.

Я перевернулся на бок, спиной к решетке, и уставился в темноту. Быть может, задремал, вспоминая все, связанное с отцом и матерью.

С отцом определенно связано больше. Он учил меня водить снегоходы и трактора, катал на вертолете. Мама же, одна из многочисленных его любовниц, научила получать удовольствие от фильмов и книг. Но если сама она сопереживала героям, то я, будто вампир, питался их чувствами. Должно быть, так же смотрели порнографию и аниме одинокие подростки, мечтая о большой любви.

Сейчас я заставлял себя вспоминать близких людей и держал руку на левой стороне груди. Я ждал, что сердце забьется быстрее, но… Все обратилось в фарс.

Перед глазами бежали кадры черно-белой хроники, на которую воображение наложило треск киноаппарата и дурацкую музыку, что всегда сопровождала немые фильмы. Самые трогательные моменты обратились в похождения Чарли Чаплина.

Я заставил себя почувствовать грусть, заставил скорбеть о себе, нелепом, вступившем в неравную битву с равнодушием за сутки до смерти. Или не за сутки? В любом случае, моя жизнь теперь ни сентимо не стоит.

Кадры мелькали быстрее, сливаясь в сплошную серую полосу, громче стрекотал аппарат, и музыка, будто бы выстукиваемая крошечными молоточками по серебряным пластинам…

Вдруг я понял, что вижу перед собой кусок серой бетонной стены, а вовсе не экран со взбесившимся фильмом. На стене дрожит пятно света, источник которого у меня за спиной. Но удивиться этому я не успел, потому что тут послышался резкий голос:

– Ты прыгал?

Испуг – это не чувство, это естественная реакция нервной системы на раздражитель. Поэтому – да, я подпрыгнул, насколько то было возможно из положения лежа на боку. Подпрыгнул и сел, уставившись на стоящего за решеткой мальчишку лет четырнадцати-пятнадцати.

Он смотрел на меня, сдвинув брови, и ждал ответа. Лицо его таяло в темноте, но я разглядел испанские черты и черные всклокоченные волосы. От подбородка и ниже он освещался прекрасно, и я увидел футболку с надписью «Grateful dead», шорты с раздувшимися карманами (из одного торчит рогатка, из другого – ножницы) и сандалии на бледных худых ногах.

Ему удалось то, чего не смог достичь никто. Ни Рикардо с его дурацкими шуточками, ни дон Альтомирано с пафосными речами, ни Кармен со жгучим и прекрасным танцем. Он заставил меня потерять дар речи. И виной тому было нечто, не имеющее названия ни в одном из языков, живых или мертвых.

Должно быть, началось все со старинной выкрашенной в красный цвет настольной лампы. Потом на ее основании очутился горшок с землей, из которой стремился навстречу шестидесятиваттному солнышку крохотный росток.

Но, видимо, изобретателю была нужна мобильность, поэтому под основанием лампы расположилась динамо-машина, которая и создавала стрекот, напоминающий кинопроектор. Придерживая конструкцию левой рукой, правой мальчишка вращал ручку.

Не берусь утверждать, но, похоже, конструктор нарвался на упреки из-за громкого стрекота, и попытался сгладить впечатление, расположив в корпусе динамо-машины шарманку. Да, музыка доносилась оттуда же, но отнюдь не перекрывала треск, а сливалась с ним в яростном какофоническом экстазе.

Я бы не удивился, узнав, что эта штуковина действительно может снимать и показывать фильмы, превращать мясо в фарш, затачивать ножи и вообще делать все, что когда-либо делали вращающимися ручками.

Желая единственно выразить почтение величественному творению мысли гения, я наклонил голову и коснулся лба пальцами правой руки.

– Ты прыгал? – повторил вопрос мальчишка. – Соображай скорее, у меня времени в обрез.

Похоже, он расценил мой жест как выражение глубокой задумчивости, что и неудивительно. Ведь это – жест дома Риверос, и вряд ли кто-то за пределами знает его. Однако от меня ждали диалога.

– Я лежал, – пришлось признаться.

Смолк треск, затихла музыка, а мальчишка сам подпрыгнул от возмущения.

– Ты что, не читал записку?!

Лампа замерцала, и он, спохватившись завертел ручку с утроенной энергией.

– Mierda!* (*Дерьмо! (исп.)) – с горечью воскликнул мальчик. – Ты что, был так сильно занят?

Я вынул из кармана и развернул круглую бумажку. Свет лампы, срезанный плафоном, немного рассеивал темноту – достаточно, чтобы рассмотреть стены, шконку и дыру в полу, а также поднос и пустую тарелку. Но бумажный кругляшок оставался серым пятном.

Я демонстративно подошел к решетке, наклонился, подставляя бумагу под плафон. Мальчишка тоже склонил и даже вывернул голову, вместе со мной погрузившись в чтение. Вот что мы прочитали:

«Сеньор Николас Риверос, приветствовать вас – честь для меня! Позвольте вызволить (зачеркнуто) выразить вам свои глубочайшие соболезнования по поводу разразившейся трагедии. Клянусь жизнью, если бы я обладал хоть толикой влияния в этом проклятом доме, ничего такого бы не случилось. Мне жаль погибших, сочувствую вашей утрате и т. д., и т. п. Но к делу. Если вы хотите, чтобы ваша жалкая, убогая жизнь, которую скоро безжалостно оборвут, наполнилась хоть каким-то смыслом, потрудитесь выполнить следующие инструкции. Перпендикулярно решетке проведите по полу черту. Ровно в полночь встаньте у нее (черта должна проходить по носкам ботинок) и подпрыгните на месте. Это все, чего я прошу – несколько секунд вашей жизни. Около часа я зайду к вам, и мы побеседуем. С уважением и надеждой на плодотворное сотрудничество, доброжелатель!»

Даже под лампой строчки норовили слиться в неразборчивую кучу. Мальчишка, видимо, привык писать размашисто, к тому же на его почерк оказала недюжинное влияние широко известная курица со своей прославленной лапой, и заполнение маленького кусочка бумаги оказалось задачей почти непосильной.

– Ну вот, прочитал, – сказал я. – Когда там полночь?

Тишина, последовавшая за этими словами, оглушала. Мальчишка смотрел на меня, широко распахнув глаза и рот. Он походил на ангела, которого, толком не разбудив, выпнули из рая на грешную землю, крикнув вслед: «Ты уволен!»

Я гадал, рассмеется он теперь или заплачет. У мальчишки не оставалось других вариантов, но тут вмешалась третья сила – лампочка погасла.

– Diablo! – послышалось в темноте. – Как я мог забыть про свет?

Треск, музыка, софиты…

– Дурацкая реальность, – сказал мальчишка, роясь левой рукой в кармане. – Вечно с ней приходится считаться. Держи! – Он сунул мне в руку желтый пластиковый фонарик. – Ровно в полночь! – Золотые карманные часы едва не упали, но я их подхватил.

– Провести черту… – начал было я.

– Si, por su puesto!* (*Ну разумеется! (исп.)) – воскликнул мальчишка. – Попробуй это! – Он бросил мне коробку с цветными мелками. – Или так. – Перманентный маркер. – А, вот, чтобы наверняка! – На вершину горки, образовавшейся у меня в ладонях, упала бухта малярного скотча. – Ты должен прыгнуть ровно в полночь, comprende?* (*понял? (исп.))

Лишь только я кивнул, на потолке в коридоре загорелись лампы. Мальчишка вздрогнул. Ручка перестала крутиться, стало тихо.

– Спрячь все! – Он перешел на шепот. – Сейчас придет ведьма с лицом ангела, глазами убийцы и душой, черной, как сама преисподняя. Не говори, что видел меня!

– А кто это будет?

Мальчишка понурился, поникли плечи.

– Вероника, – тихо сказал он. – Моя сестра.

Ему второй раз удалось меня изумить.

– Вероника? Сестра? То есть, ты…

– Джеронимо Фернандес Альтомирано. – Он протянул руку, и я ее пожал. – Надо было представиться сразу, прошу прощения. Но мне пора. Помни: меня нет! Завтра после полуночи загляну. Bueno!* (*Счастливо! (исп.))

Он убежал – не в ту сторону, откуда все приходили, но я не стал его окликать. Должно быть, Джеронимо знал здесь все входы и выходы.

Я подошел к шконке и спрятал под подушку все, кроме скотча и фонарика – они поднимали подушку подозрительным горбом. Пришлось спрятать все в карманы. Не успел перевести дух, как за спиной послышались всхлипывания.

Глава 4

Я поверил ей еще до того как обернулся и увидел, потому что слезы были настоящими. У решетки, держась дрожащими руками за прутья, стояла девушка в белоснежном комбинезоне. Черные волосы собраны в хвост, глаза закрыты, по щекам текут слезы. «Ведьма с душой, черной, как сама преисподняя», – вспомнил я и усмехнулся. Да, наверняка эта крошка умеет стрелять и, может, иногда строжится над братом, но с душой у нее точно все в порядке.

– Сеньорита? – Я шагнул к решетке. – Могу быть чем-нибудь полезен?

Она подняла голову, посмотрела на меня покрасневшими глазами. Симпатичная. Ростом мне чуть выше плеча.

– Джеронимо, – всхлипнула Вероника. – Он ведь приходил, да? Прошу, скажите, мне очень важно отыскать его.

– Последним здесь был сеньор Рикардо, – сказал я. – С тех пор я пребывал во мраке, пока не увидел вас.

Я прикусил язык, но было поздно. Двусмысленная фраза прозвучала. Теперь Вероника решит, что я с ней заигрываю, не воспринимаю всерьез, и еще больше расстроится.

Но она улыбнулась, отерла слезы рукавом.

– Сеньор Риверос, я прошу, будьте откровенны. Мой брат… Он совсем ребенок, а теперь, когда близится церемония, он вовсе неуправляем и легко может навредить себе. Скажите честно, он ведь приходил, со своими глупостями? Все эти ночные прыжки, теория ветра…

В ее голосе столько тепла к Джеронимо, что даже я, случайно оказавшийся на пути этого потока, согрелся и разомлел. Во всяком случае, достаточно для того, чтобы сделать еще один шаг к решетке. Теперь между мной и Вероникой не больше полуметра.

– Совершенно не понимаю, о чем вы говорите, – признался я. – Но что ему делать здесь?

Точно так же, как Джеронимо минуту назад, Вероника повесила голову, опустила плечи. Полная беззащитность перед судьбой.

– Я просто беспокоилась, – прошептала она. – Как бы он глупостей не наделал. Эта церемония его пугает, а с утра, услышав о вашем прибытии, он вовсе пропал. Целый день за ним бегаю. Если он все же зайдет – скажите, что Вероника ищет его.

– Разумеется, – кивнул я.

– И еще… Скажите, что я не сержусь, хорошо?

– Обещаю и клянусь.

Она протянула руку. Грустная улыбка на влажном от слез лице. Я сделал последний шаг навстречу, коснулся ее ладони…

Большие грустные глаза вспыхнули, мои пальцы затрещали, будто зажатые в тиски. Страшная, неодолимая сила рванула меня вперед. Я врезался в решетку лицом и всем телом. Воздух со вскриком вышел из груди, брызнули искры из глаз.

В следующий миг я безуспешно попытался заорать, одновременно вдыхая. Вероника заломила правую руку, вынудила меня повернуться спиной к решетке.

– Слушай меня внимательно, урод! – Должно быть, ей пришлось встать на цыпочки, чтобы направить голос мне в ухо. – Я тебя одним движением убить могу, и все будут думать, что инфаркт.

Я успел совладать с ошеломлением и теперь, из чистого любопытства, попытался лягнуть назад. Повезло, нога прошла между прутьями, но Вероника, похоже, успела отодвинуться – удар пришелся в пустоту.

– Bastardo!* (*Ублюдок! (исп.)) – прошипела она и нанесла удар сама – коленом в поясницу. Почки взорвались болью, вспыхнул плечевой сустав. – Еще поиграешь, или успокоился?

Я молчал, в три ручья обливаясь потом. Свободная ладошка Вероники нырнула в карман моей куртки, вытащила скотч.

– Не приходил, значит? А это что такое?

– Семейная реликвия, – прохрипел я.

– Ну-ну. Коснешься пальчиком и прослезишься?

Вероника перехватила мое запястье другой рукой и обследовала правый карман.

– Ой, ну надо же! – воскликнула она. – Такой же фонарик, как у Джеронимо!

– Их выдают всем бесполезным инфантам*, ты разве не знала? (*Инфант – титул принцев и принцесс королевских домов Испании)

Стук и бряк – это на пол упали скотч и фонарик. Вероника, схватив меня за шиворот, толкнула, и тут же с силой дернула на себя. Если она пыталась протащить мою голову меж двумя прутами, чтобы наградить страстным поцелуем за великолепную шутку, то не преуспела. Зато я чуть не потерял сознание, о чем и поторопился уведомить Веронику, с удивлением, будто со стороны, внимая собственному голосу.

– Закрой рот и слушай, – перебила меня Вероника. – Если он еще раз сюда придет, ты с ним вообще разговаривать не будешь, понял? Ни слова. Притворись глухонемым. Подросткам ни к чему разговаривать с мертвецами. Надеюсь на понимание.

Долбанув меня о решетку еще раз, она отпустила руку и нежно, любяще пнула по заднице. Я послушно рухнул лицом в пол и застыл без движения, пытаясь найти в своем идеальном мире место для трех очагов невыносимой боли: рука, голова и почки, перекрикивая друг друга, требовали внимания.

– Хорошо меня понял? – холодно спросила Вероника. – Если выясню, что понял плохо, вернусь с ключами.

– Может, лучше Кармен позовешь? – пробубнил я, больше обращаясь к полу. – С ней приятнее общаться, да и фигурка порельефней.

Она молчала так долго, что скрыть обиду не смогла бы ничем.

– Ciruelo* (*Придурок (исп.)), – бросила Вероника напоследок, и я услышал легкий удаляющийся шорох ее шагов.

Итак, за последние сутки я впервые ел бобовый суп, видел и даже осязал обнаженное женское тело, участвовал в заговоре, а также меня в первый раз избили. Пожалуй, в доме Альтомирано жить куда интереснее, чем в родном. Пожалуй, даже слишком интересно. С этой мыслью я закрыл глаза.

Во сне я видел просторный зал, в центре которого стоял свинцовый гроб. Из-под крышки пробивается зеленоватое свечение, знакомый голос Фантома шепчет что-то о моей неизбежной смерти…

Сон был жутким, но лишь до тех пор, пока на крышку саркофага не взобрались Вероника и Кармен. Джеронимо стоял рядом, крутя ручку своей электрошарманки с функцией палисадника, а девушки под музыку медленно двигались и помогали друг дружке избавляться от предметов одежды и нижнего белья…

– Сеньор Риверос! – разбудил меня укоризненный голос Рикардо. – Я ведь просил вас запомнить: шконка – слева, дыра в полу – справа. Почему, скажите мне, почему вы легли на пол аккурат между ними?

Я открыл глаза. Голова болит, плечо ноет, во рту пересохло, но хоть почки унялись. Термоодежда спасла от переохлаждения.

Я перевернулся на спину, покрутил головой. Рикардо сидел на шконке, перебирая мои сокровища. Рассовал по карманам мелки, часы и маркер, грустно посмотрел на меня.

– У вас синяки на лице, сеньор Риверос. Кто-то вас бил?

– Не, – отмахнулся я. – Просто… Просто бобовый суп был таким великолепным, что я перестал себя контролировать. Принялся носиться кругами, пока не врезался в решетку. Отрубился и упал. А все эти вещи… Мне их подбросили, пока я спал.

Рикардо хлопнул в ладоши и просиял.

– Так и думал! – воскликнул он. – Знал, что суп придется вам по душе, и принес еще. Сегодня там немного курятины, постарайтесь получить удовольствие. Кстати, я принес вам виселицу, сеньор Риверос.

Я же заметил, что здесь что-то появилось! Передвижная виселица с утяжеленным основанием стояла в коридоре, похожая на башенный кран из дерева, а в камеру тянулась ее «стрела» с болтающейся веревкой. Я машинально сглотнул, глядя на петлю. Представил, как веревка вопьется в горло…

– Оставлю ее вам, сеньор Риверос, можете играть, сколько захотите, но помните, что этот бобовый суп – последний бобовый суп. Эта кружка воды – последняя кружка. Но только не подумайте, сеньор, что вам придется тащить к веревке тяжеленную привинченную к полу шконку! Нет-нет, сеньор, я принес вам легкую и удобную табуреточку. Чуть качнитесь на ней, и она развалится, потому будьте благоразумны, ведь и табуреточка – единственная.

– Эй, Рикардо! – крикнул я, когда добродушный тюремщик запирал клетку. – Сейчас примерно половина одиннадцатого утра?

Рикардо вынул из кармана золотые часы, отщелкнул крышку.

– Именно так, сеньор Риверос.

– Точно сколько?

– Десять тридцать четыре. Нет… Уже тридцать пять.

Я кивнул. Рикардо что-то продолжал говорить, но я слушал не его. Я слушал биение сердца. Когда погасли лампы, я разлепил пересохшие губы и шепнул:

– Десять сорок одна и двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять…

Это был день боли, жажды и размеренных ударов сердца. Я лежал неподвижно, вглядываясь в темноту, и порой мне казалось, что я вижу веревку, свившуюся петлей. Она болталась, будто ветер колыхал ее. Она манила.

Ровно в три часа я начал разрабатывать правую руку. От первых движений боль была адской, но к четырем я привык. В половине пятого аккуратно сел, без пятнадцати встал. До шести ходил по камере, повышая частоту сердечных сокращений. Потом выпил воды.

К тому моменту, когда я поставил шаткий табурет под петлю, до которой мог дотянуться вытянутой рукой, чувство времени уже не зависело от сердца. Я просто знал, что сейчас половина шестого.

Несмотря на полную мою бездарность, отец все же дал мне традиционное образование, куда входила и физподготовка. Итак, я умел бегать, прыгать, приседать, отжиматься и подтягиваться, но, что еще важнее, умел лазать по канату. Правда, никогда не приходилось делать этого с пульсирующей от боли рукой, но уютная камера просто располагала ко всему новому и неизведанному. После трех неуклюжих попыток я понял, что руки меня не вытянут, а четвертый потуг может стать последним для табуретки. Поэтому в двенадцать минут седьмого я прочитал на испанском «Отче наш» и что есть силы прыгнул.

Повис на руках, коленями еле-еле зацепился за вихляющуюся веревку. Даже сквозь пелену парализующей боли я услышал треск, знаменующий конец табуретки.

Будь у меня в голове пояснее, я бы спрыгнул обратно и воспользовался для своих целей обломками. Но одна часть моего сознания корчилась в судорогах, другая считала секунды, а третья, самая крошечная, отчего-то решила объявить войну самой идее самоубийства.

Я подтянул ноги к груди, зашарил ступнями в темноте. Когда руки уже готовы были разжаться, правая нога попала в петлю. Я с облегчением застонал. Сунул туда же левую и встал, давая отдых руке.

– Сеньор Риверос! – почти услышал я печальный голос Рикардо. – Как я мог забыть… В петлю нужно совать голову, а не ноги!

Но это лишь игра воображения.

Шесть тридцать, и я решился. Слившись с веревкой воедино, стараясь использовать правую руку лишь для страховки, я пополз вверх. Между мной и «стрелой» всего сантиметров двадцать, но иногда двадцать сантиметров – это бесконечность. В шесть тридцать две, крепко обняв «стрелу» левой рукой, я тихо заплакал от облегчения. Шесть тридцать четыре – я лежу на «стреле», а подо мной – черная бесконечность.

– Святые угодники, как же я спущусь? – пролепетал я, начав развязывать тугущий узел.

– А как насчет решетки? – Я замер, чувствуя себя последним ослом. Впрочем, чувство быстро прошло. Вспомнив высоту, на которой «стрела» входила в камеру, я понял, что ни за что бы не взобрался сюда по гладким металлическим прутьям А вот слезть – почему нет?

Успокоив себя этой мыслью, я сконцентрировался на узле. Удивительная вещь – веревка! Вся такая мягкая и податливая, делай с ней, что захочешь, а стоит только затянуть узлом, и превращается в камень. К половине восьмого я изодрал пальцы в кровь, но, даже намокнув, узел не желал поддаваться.

Интересно, сколько несчастных своими телами затягивали его? Со сколькими покойниками я сейчас сражаюсь? А ради чего?

Я остановился передохнуть и, посасывая пальцы, представил такую картину. Час ночи. Приходит Джеронимо со своей бандурой. «Ты прыгал?» – спрашивает он. «Прыгал», – отвечаю я. «Красавчик, дай пять!» Хлопок ладони о ладонь, и он уходит, а я начинаю прикидывать, как привязать веревку обратно.

Будь я нормальным, такая мысль повергла бы меня в панику, но я, как-никак, урод, поэтому лишь улыбнулся. А улыбнувшись, придумал новую стратегию. Пришлось опасно свеситься со «стрелы», которую я уже называл «насестом». Зато когда получилось вцепиться зубами в узел, мой эмоциональный двойник прищелкнул пальцами, громко завопил и подпрыгнул. Где ж ты раньше-то был, злодей? Как я тебя звал, когда прощался с папой…

Дело пошло. Зубная боль, вкус пеньки и веревочные волокна во рту, но узел подался. Распуская его размашистыми движениями, я насвистывал гимн Испании. В восемь ноль-шесть я уже валялся на полу, переводя дыхание, а на груди у меня, свернувшись клубком, дремала веревка.

Преисполнившись духом авантюризма, я поставил внутренний будильник на половину двенадцатого и закрыл глаза. Чтобы уснуть, немного поигрался в танчики и бронетранспортер.

Казалось, не прошло и секунды, как в темноте вспыхнули огненные цифры: 23:30, заставив меня одним движением вскочить на ноги. Сердце колотилось, грозя порвать все вены и артерии разом, в ушах грохотало. Совсем не та нежная мелодия, которую пищал мой умный браслет в лучшие времена.

Первым делом я забеспокоился: а ну как часики сбились? Что если действительно минуты не прошло? Впрочем, я тут же утешил себя весьма прозрачным доводом: судя по тому, как затекли руки и ноги, на полу я действительно валялся несколько часов, а не минут.

На ощупь отыскал тарелку с холодным бобовым супом и подкрепился. Курятина пришлась весьма кстати. Во время трапезы я даже почти не морщился.

И вот время пришло. Без двух минут полночь я положил веревку перпендикулярно решетке и встал так, чтобы касаться ее носками ботинок. В тот миг, когда часы, минуты и секунды превратились в нули, я подпрыгнул.

Глава 5

Происходи дело в одной из тех бестолковых книжек, от которых ломились шкафы в маминой комнате, едва приземлившись, я должен бы зажмуриться от яркого света. Потом, приоткрыв один глаз, увидел бы злобного дракона, уничтожающего город. Открыв второй глаз, узрел бы делегацию людей и эльфов, которые дали бы мне меч и объяснили, что мое появление давно предсказано, и я – Убийца Драконов. Тут бы я бросился в бой, поверг чудовище, спас красивую, но недалекую девицу с минимумом одежды…

Но реальность оказалась куда интереснее, во всяком случае, для меня.

Подошвы ботинок ударили в пол. Я постоял, прислушиваясь к ощущениям. Что-то произошло, пока я был в воздухе, вот только что?

Присев, я попытался нащупать веревку… И не смог. Она исчезла. Я вытянулся вперед, стараясь пока не убирать ноги с места, на которое приземлился. Впереди веревки не оказалось, и единственной наградой за усилия послужила острая боль в правом плече. Похоже, Вероника перестаралась и наградила меня вывихом. Хотя, может, такой и был план.

Я осторожно вернулся в прежнее положение и ощупал пол сзади. А вот тут – тут обнаружилась веревка. Сантиметрах в тридцати от каблуков. Как будто пока я прыгал, кто-то передвинул камеру. Или веревку. Или меня?

Стыдно признаваться, но даже в этот момент, когда мой эмоциональный двойник пучил глаза и чесал в затылке, я настоящий думал, что мог бы и не совершать подвиг висельника-верхолаза, а просто встать у, скажем, пятого слева прута решетки, а потом посчитать, у какого оказался. Но, поскольку сокрушаться о минувшем я не привык, мысли мои довольно скоро вернулись к настоящему. И застыли.

– Ничего не понимаю, – пробормотал я. – Почему же мы ничего не чувств…

Я осекся, потому что поймал себя на лжи. Что значит, «не чувствуем»? А ветер? Этот странный ветер, что проносится над землей ровно в полночь? Вряд ли здесь две разных загадки. Да и Вероника упоминала какую-то «теорию ветра».

Гадать я не любил никогда, а для полноценных размышлений недоставало данных. Поэтому, вместо того чтобы ломать голову, я снова встал перед веревкой и повторил прыжок. Приземлился на то же место, с небольшой погрешностью – наступил носками на веревку. Но тут скорее сам виноват, никаких странных ощущений больше не было.

Итак, один раз в сутки, ровно в полночь.

Я улегся на шконку и впал в глубокую задумчивость. Когда час спустя к решетке беззвучно подкралось пятнышко света, я спрыгнул со шконки и прижался к прутьям. Джеронимо, сегодня в таком же белом комбинезоне, как и его сестра вчера, держал лампу-шарманку, но ручку не крутил.

– Аккум впендюрил, – пояснил он вместо приветствия. – Ну? Прыгал?

– И даже думал, – кивнул я. – Похоже, объяснение только одно: все летит к чертям собачьим.

– Точно! – Джеронимо в восторге ткнул в меня пальцем. – Или псу под хвост! Скажи, ты умеешь управлять реактивным самолетом? Очень важно, чтобы «да».

Глядя в его детские, переполненные восторгом предвкушения глаза, я почувствовал себя кругом виноватым. Джеронимо, очевидно, тоже начитался дурацких книжек и теперь воображал великолепные приключения на пути к великой цели. А я… Мне, видимо, предстоит продемонстрировать ему суровую реальность.

– Этого слишком мало, Джеронимо.

– Мотивации? – удивил он меня. Надо же, умен, действительно умен.

– Ага. – Я уселся на корточки, прислонившись спиной к решетке, и принялся объяснять: – Понимаешь, дело в том, что я не вижу интереса. Ты хочешь узнать, куда катится мир, и девять из десяти человек пойдут за тобой из интереса. Ну а я – десятый. Помню, как-то в детстве мама пыталась читать мне детектив, а я попросил ее перестать. «Как? – удивилась она. – Разве тебе неинтересно узнать, кто убийца?» Я ответил: «Нет, мама. Совсем не интересно. Больше того, я знаю, кто убийца. Это кто-то из персонажей, описанных в книге. Или, если дело обстоит хуже, кто-то из персонажей, пока в книге не появлявшихся. Ну и какое мне дело? Ткни пальцем в любого, назови убийцей, я подниму руки и скажу: «О’кей», кто бы это ни был». Понимаешь? Вот так и сейчас. Ты хочешь выяснить, что или кто тянет одеяло на себя, и это заставит тебя двигаться вперед хоть десять томов подряд. А я закрываю книгу уже сейчас. У меня хорошее воображение, я могу придумать сотни объяснений происходящему, и среди них будет немало тех, что окажутся куда интереснее правды. Так зачем мне участвовать в этой сомнительной истории? Что заставит меня идти вперед?

Сначала меня оглушила тишина. Я ждал, что Джеронимо вспылит или расплачется. Собственно, я не верил, что он даже дослушал мою речь хотя бы до середины. Я сидел и смотрел в стену камеры, когда боковым зрением уловил некий объект, пролезший сквозь решетку.

Я повернул голову и уткнулся носом в шестидюймовый экран смартфона. На меня с него смотрело немного обработанное смягчающим фотофильтром лицо сестры Джеронимо. Она улыбалась, а тошнотворно-розовая надпись, изгибаясь дугой, гласила: «Секреты Вероники».

Большой палец Джеронимо скользнул по экрану, и фото сменилось. Теперь Вероника явно не догадывалась, что позирует. Стоя в трусиках цвета хаки посреди комнаты, стены которой увешаны автоматами, она обеими руками держалась за нижний край водолазки.

Палец дважды ткнул в область головы девушки, и картинка резко увеличилась. Я увидел профиль Вероники, смог различить даже легкий пушок на шее.

– Она мне руку вывихнула, – сказал я.

Еще один свайп. Вероника подняла край водолазки почти до груди, обнажив плоский живот.

– Покатаешь меня – покажу остальные, – сказал Джеронимо. – Там еще около сотни фоток и четыре видео. Сможешь вывихнуть вторую руку.

– Да это же просто смешно! – отвернулся я. – К сведению: вчера передо мной отплясывала Кармен, во всем своем 5D и с намеком на продолжение, а ты хочешь сбить меня с толку невинными фотографиями своей чокнутой сестры?

Шестым чувством я ощутил третий свайп по экрану, и таинственная сила повернула мою голову.

Водолазки уже нет. Вероника, спиной к фотографу, складывает одежду. Двойной тап, увеличение… Я смотрел на спину Вероники и не находил ни намека на лифчик. Зато увидел крошечную родинку под левой лопаткой.

– А какой именно самолет? – спросил я, равнодушно зевнув.

Глава 6

Разумеется, я умел управлять реактивным самолетом. Так же как вертолетом, снегоходом и даже канувшим в Лету легковым автотранспортом – на всякий случай. Мой отец был из тех. кто никогда не теряет веру (он скорее заслужил такого сына как Джеронимо, чем меня), и несмотря на то, что отсутствие у меня дара – очевидный факт, не жалел ни сил, ни времени, чтобы научить всему тому, что любой Риверос впитывает с молоком матери.

Я спешил по мрачному коридору вслед за Джеронимо и пытался представить, как он выглядит сбоку. Дело в том, что лишь теперь я разглядел у него на спине внушительных размеров зеленый рюкзак, сводящий на нет смысл белого комбинезона. Спереди же висела пресловутая лампа. Должно быть, в профиль он походил на…

На всей скорости я врезался в Джеронимо, но он даже этого не заметил. Мы стояли возле одной из камер, разбивая темноту жалким клочком света. Я крутил головой, а Джеронимо рылся в рюкзаке.

– Слушай, – сказал я, судорожно сглотнув, – а ты боишься зомби или призраков? Просто так, на всякий случай спрашиваю. Потому что если боишься, то лучше побежали дальше.

Джеронимо посмотрел на меня с удивлением, потом перевел взгляд на решетку. И улыбнулся. Я перевел дух. Значит, это внезапно выплывшее из темноты желтое сморщенное заросшее бородой и усами лицо – это не страшно. Ну и слава богу. Я прислонился к стене и приготовился ждать.

– Maestro!* (*Учитель! (исп.)) – Джеронимо подошел к решетке, протягивая призраку бумажный сверток. – Это в последний раз. Мне жаль. Если хотите, я могу открыть клетку.

Тот, кого Джеронимо назвал учителем, смотрел на него, будто не узнавая. Джеронимо ждал, и вот бородатое лицо озарилось улыбкой.

– Chico* (*Малыш (исп.)), – прошептал учитель. – Я уж черте сколько лет назад должен был сдохнуть. На том свете мне с тобой не расплатиться. Просто иди. Я рад, что ты нашел пилота.

– А, да. – Джеронимо посмотрел на меня. – Это Николас Риверос, мой друг, я о нем рассказывал. Ник – это мой учитель истории, исторической географии, биологии и древней литературы – сеньор Эстебан.

Ник?! Я поежился. С такой фамильярностью мне еще сталкиваться не приходилось. Разумеется, я не настаивал, чтобы меня величали сеньором Риверосом, но, кажется, простого «Николас» было бы достаточно.

Эстебан ощупал меня взглядом.

– Риверос, – кашлянул он. – Вот уж не думал, что увижу одного из вас в этих подземельях. Ты уж позаботься о моем chico.

Я кивнул, поднял руку, привел в действие нужные мимические мышцы и невербально заверил старика, что Джеронимо со мной в полнейшей безопасности. Сеньор Эстебан, кажется, остался доволен.

– Возьмите еду, учитель, – настаивал Джеронимо, потрясая свертком.

– А смысл? Протянуть дня на три дольше? Мне конец, Джеронимо. Я с этим смирился, смирись и ты. Еда вам больше пригодится. Не плачь! Не смей! Перед тобой просто полудохлый старик! Преисполни душу презрения и отвернись. Убирай свой сверток. Если хочешь сделать напоследок приятное учителю, утоли его духовный голод.

– Да-да, конечно, – засуетился Джеронимо. Он спрятал еду в рюкзак, вытащил из кармана комбинезона смартфон.

– Вот, maestro, ваши любимые. – Джеронимо листал перед стариком снимки.

– А-а-а… El bella flor!* (*Прекрасный цветок! (исп.)) – всхлипнул Эстебан, и его руки на прутьях решетки задрожали. Я тоже вздрогнул. Хотя Вероника, мягко говоря, ничего хорошего мне не сделала, вряд ли она заслужила подобное отношение.

«Как только Джеронимо передаст мне свой смарт, удалю весь альбом, – решил я. – И фото, и видео. Не глядя. Николас Риверос знает, что такое благородство, пусть даже Альтомирано забыли об этом!»

– Прекрасная маленькая роза, – шептал старик, пока я сдерживал рвотные позывы. – А эти капли на ее нежнейших…

– А это сразу после того как я опрыскал ее, сеньор Эстебан. Вот азалии, крокусы, герань…

– Ах, хватит, перестань! – Старик, рыдая, отпрянул от решетки. – Все погибло, Джеронимо. Позволь и мне умереть!

Джеронимо быстро убрал смартфон, но я успел заметить на экране снимок мелких бледно-розовых цветков. Что делать? Пришлось устыдиться своих мыслей.

– Нам уже пора, – сказал Джеронимо голосом, дрожащим от слез. – Я буду вспоминать вас, maestro!

– Лучше обрати свой взор к востоку, chico, – отозвался Эстебан из мрака темницы. Лети к солнцу, отважное дитя! И никогда не останавливайся.

Джеронимо молча закинул рюкзак на спину. Я напоследок отвесил решетке вежливый поклон, коснувшись лба пальцами, но единственным ответом стала боль в плече.

Ориентироваться в переплетении коридоров, которыми уверенно вел меня Джеронимо, я даже не пытался. Мы поворачивали то налево, то направо, то спускались вниз, то поднимались вверх. Тюремные камеры уже давно закончились, коридоры стали у́же, по бокам тянулись трубы, в которых иногда с грохотом проносилась вода.

Наконец, выбравшись из очередного подвала, мы остановились перед деревянной дверью.

– Значит, так, – перевел дыхание Джеронимо. – Сейчас мы войдем в ангар. Его патрулируют. Нам придется двигаться короткими перебежками по моей команде. Наша цель – самый дальний самолет.

– Почему дальний?

– Потому что на ходу только он.

– ?

– Это не совсем ангар, – признался Джеронимо. – Скорее ремонтный цех. Мне пришлось немного прикормить мастера, и он помог мне подлатать одну из самых безнадежных моделей, которую списали на запчасти.

Я закрыл глаза и вздохнул.

– Но он взлетит, честное слово! – воскликнул Джеронимо. – Я погрузил в него достаточно топлива и даже придумал схему дозаправки в воздухе. Ну? Ты готов?

Я пожал плечами.

– Ладно. Разбиться насмерть – это ничуть не хуже, чем повеситься в тюрьме. Открывай.

Джеронимо вставил ключ в замок, потом чем-то щелкнул, и лампа погасла.

– Потерпи, дружок, – шепнул он, поворачивая ключ.

Дверь приоткрылась, слабый неоновый свет упал на лицо Джеронимо. Секунду посмотрев в щель, он осторожно закрыл дверь.

В темноте я услышал шепот и наклонился. Получилось разобрать: «…и не убоюсь зла, потому что ты со мной…»

Когда Джеронимо второй раз приоткрыл дверь, я сунул нос в образовавшуюся щель. Огромное помещение, мертвенный голубоватый свет, блестят хромированные крылья самолетов, ствол автомата смотрит в лицо Джеронимо… Что-то здесь явно встревожило парнишку. В неудовольствии он даже попытался еще раз прикрыть дверь, но сделать это помешала нога в черном ботинке.

– Давай, вылазь, – велел грубый голос. – И подружку прихвати.

Мне-то не впервой шагать с руками за головой, альтомиранцы щедро обучили нехитрой науке, а вот на Джеронимо смотреть было грустно. Особенно когда у него отобрали рюкзак и шарманку. Оказалось, что Джеронимо – тощий щуплый подросток, которому до полноты образа не хватает только очков со стеклами дюймовой толщины.

Улучив момент, когда нас вели по ангару, я шепотом спросил:

– А ты разве не можешь заорать: «Я – Джеронимо Фернандес, и если все это дойдет до моего отца…»

– Николас, – перебил он меня каким-то безжизненным голосом. – И они, и я прекрасно знаем, что случится, дойди это до моего отца.

– А мама не заступится?

– А что это такое? Мы с сестрой рождались от чего попало, и, если б не наличие пупков, я бы сомневался, что женщины здесь вообще имели место. Папа никогда не верил в олигоспермию, а вот пример царя Шахрияра его однозначно чем-то вдохновил.

– Э, хорош болтать! – Наш конвоир удостоил Джеронимо подзатыльника.

Мне стало жалко Джеронимо. Хотелось даже всплакнуть, но я утешил себя мыслью, что он-то как-нибудь выкрутится, а вот меня при любом раскладе ждет виселица. Которую мне же, кстати, еще и ремонтировать.

Глава 7

Из огромного ангара, где ноздри приятно щекотали ароматы солярки и ракетного топлива, мы попали в прокуренную комнатку, пять на три. Две панцирных кровати, столик, лавка и расшатанные стулья, желтый неприятный свет.

Из-за стола навстречу поднялся широкоплечий коротко стриженный мужик в грязной белой майке. Я с опаской покосился на его руку, сжимающую нож, но тут же заметил на столе миску с картошкой.

– Мэтс, пригляди, – сказал наш конвоир и вышел.

– Мэтрикс! – прорычал мужик закрывшейся двери. – Полковник Мэтрикс!

Я покосился на его стул. На спинке висела камуфляжка с погонами. В званиях я не сильно разбирался, но, судя по отсутствию каких-либо звездочек, полковник Мэтрикс был от силы сержантом.

– Сесть! – Мэтрикс указал ножом на лавку.

Мы сели. Перед нами тут же появились глубокие миски с картошкой и тупые ножи.

– Снятая шкура, – медленно произнес Мэтрикс, – должна пропускать свет. Если я увижу, что вы срезаете лишнее…

– А может, просто починить пищевой синтезатор? – спросил Джеронимо.

Туша полковника нависла над ним.

– Тебе не нужно чинить синтезатор, новобранец. Твоя боевая задача – чистить картошку.

И мы принялись чистить картошку.

Срезая тончайшую кожицу, я старался ни о чем не думать, но когда закончил с первой картофелиной и полюбовался ее безупречностью, мысли все же просочились.

Я представил себе жизнь здесь. Посменное патрулирование территории, ночевки в казарме (где-то же тут есть казармы?), вечерами – шутки и смех, игра в карты, сигареты и выпивка. Совместная готовка, вот как сейчас. Ну кому тут помешают еще два крошечных винтика? Да мы, черт побери, может, даже какую-нибудь пользу принесем!

Окрыленный такими мечтами, я посмотрел на Джеронимо. Мне почему-то казалось, что он должен разделить мой энтузиазм. Но парнишка сидел, наклонив голову над миской, и я готов был поклясться, что видел, как в воду для споласкивания картофеля что-то капнуло.

– Мелкий новобранец, ты забыл боевую задачу? – прогудел Мэтрикс.

– Пошел ты, – прозвучал в ответ дрожащий голосок.

– А ну, повторить! – поднялся полковник.

Джеронимо швырнул картошку ему в голову и бросил в чашку нож.

– Пошел в задницу! – крикнул, не скрывая слез. – Убей меня.

Мэтрикс медленно вытер нож о форменные штаны.

– А ты знаешь, что такое смерть, салажонок? Сомневаюсь. Дай-ка я тебя научу.

Чтобы добраться до Джеронимо, Мэтрикс должен был как-то обогнуть меня. Я встал, повернулся к нему лицом, и полковник замер. Проследив за его взглядом, я обнаружил, что так же, как он, сжимаю нож. Странное было чувство. Здравый смысл приказывал бросить нож и забиться в угол, но каким-то сверхзрением я видел стену, вставшую между мной и полковником.

– Взбунтовались, значит? – пробормотал Мэтрикс, чем изрядно меня удивил. Я почему-то думал, что у военных умение обезоружить ничтожество вроде меня идет в комплекте с берцами и камуфляжкой.

Открылась дверь, впустив четверых солдат. Они тут же вскинули автоматы.

– Брось нож, Риверос! – заорал один. – Мэтрикс, в сторону!

Полковник медленно повернулся к нему.

– Соблюдай субординацию, щенок, или я тебе устрою!

– Черт подери, Мэтс!

И тут в комнату ворвалась Вероника. В таких же, как у остальных солдат, штанах и берцах, в защитного цвета топике, с раскрасневшимися не то от гнева, не то от спиртного лицом она замерла на мгновение, оценивая обстановку, потом стремительным ударом ноги выбила автомат из рук ближайшего солдата.

– Ха-ха! – заорал Мэтрикс. – Тебя девка разоружила!

Двое солдат взяли на мушку Веронику, третий целился в Джеронимо. Я же, справедливо рассудив, что все как-нибудь решится без меня, аккуратно положил нож на стол.

– Вы что тут устроили? – процедила сквозь зубы Вероника. – Я думала, мы друзья.

– Все так, – отозвался солдат. – Брось автомат, и наша дружба…

– Я тысячу раз говорила, что мой брат – моя проблема, и ничья больше. Почему я вижу его здесь? Почему он, разрази вас дьявол, плачет?!

Я покосился на Джеронимо. Несмотря на все еще бегущие по щекам слезы, он улыбался, глядя на сестру. Столько искренней любви, обожания и восхищения читалось в его взгляде, что я почти забыл, как он показывал мне фотоальбом.

– А ты? – Вероника посмотрела на брата. – Тебе я сколько раз говорила, чтобы звонил мне, если влипаешь в неприятности?

– Не хотел тебя тревожить, – пискнул Джеронимо. – У тебя ведь праздник.

Почему-то слово «праздник» будто ледяной водой заполнило каморку.

– Пра-а-аздник, – протянул Мэтрикс. Должно быть, с такой интонацией ребенок говорит: «Поле-е-езно», когда его заставляют есть чеснок в рыбьем жире вместо прошеной шоколадки.

– Мэтс, – поморщилась Вероника. – Картошка! Сквозь снятую шкурку должен проникать свет.

И будто переключили Мэтрикса. Забормотав: «Да-да, шкурка, картошка», он вернулся за стол и продолжил работу. Мой эмоциональный двойник рассмеялся. Теперь сцена выглядела и вовсе идиотской.

Заговорил один из тех солдат, что держали на мушке Веронику:

– Мы выполняем приказ Фантома.

– Ты хотел сказать, дона Альтомирано, – скрипнула зубами Вероника.

– Так точно. Он отдал приказ задержать, а при необходимости убить Джеронимо, если он попытается покинуть дом.

Вновь стало тихо. Только Мэтрикс насвистывал, нежно раздевая очередную картофелину. По неподвижному лицу Вероники ничего нельзя было понять.

– Джеронимо, пошел вон отсюда, – сказала она. – И подружку забери.

– Не пойдет! – Другой солдат перевел оружие на Джеронимо. – Приказ…

– Мозги включи, Эдмундо, – посоветовала Вероника. – Я двоих точно убить успею, а при хорошем раскладе – троих. Но если даже убьешь меня, подумай, в какой из трех биореакторов тебя засунет живьем мой отец?

Солдат негромко выругался, у остальных, кажется, тоже решимости поубавилось.

– Пусть дети выйдут, – продолжала Вероника. – А мы все спокойно решим. Пока мой брат у кого-то на мушке, я спокойно говорить не могу.

«Дети!» – возмутился я мысленно. Эта пигалица, на два года младше меня, ведет себя так, будто старше на десять! В этот миг я твердо решил при первой же возможности страшно отомстить. Ну, там, за волосы дернуть или стул мелом измазать – хотя бы.

– Эдмундо, – чуть смягчила голос Вероника. – Можно подумать, вам приказали «найти и уничтожить». Имелось же в виду, что надо смотреть в оба и, в случае чего, принять меры, так? Вам показалось, что вы нашли кого-то, похожего на Джеронимо, вы приняли меры, и вдруг поняли, что это не он. Пожали плечами и отпустили. Мелочь, которую даже в рапорт можно не включать.

– А Риверос?

– Проблема Рикардо. Кроме того, этот таинственный безымянный малыш сейчас вернет его на место. Так?

После недолгих раздумий Эдмундо качнул автоматом к двери. Я медленно пошел в указанном направлении, ощущая, как лазерные лучи, линии потенциального огня автоматов. Положив ладонь на ручку двери, я обернулся. Джеронимо встал напротив обезоруженного солдата и, приподняв голову, заглянул ему в глаза.

– Где. Моя. Петрушка? – спросил он таким тоном, что если бы слова могли убивать, от каждого погибала бы целая рота.

Ответила Вероника:

– В казарме. Карло притащил, вместе с рюкзаком. Иначе как бы я вообще узнала?

– Pendejo! (*М…ак! (исп.)) – сплюнул в сердцах Эдмундо.

Я пропустил Джеронимо вперед, а сам на миг задержался. Было что-то грустное в том, чтобы оставить эту бесстрашную амазонку одну, против троих вооруженных солдат и одного безоружного. Ну а чем я мог помочь?

Глава 8

Стоило закрыть дверь, как наше внимание привлек топот. Я завертел головой и увидел не меньше десятка солдат, несущихся на нас.

– Мне это один старый фильм напоминает, «Пункт назначения», – сказал я.

– Не волнуйся, прямо сейчас ты не умрешь, – усмехнулся Джеронимо. Этот пацан на удивление быстро приходил в себя.

Я уже различал злые решительные лица солдат, но на меня не смотрел никто, все внимание досталось Джеронимо.

– Сестра там? – спросил, остановившись, тот, что бежал первым.

– Там, – кивнул Джеронимо. – Одного разоружила, трое держат ее на прицеле, еще один, самый опасный, чистит картошку.

– Ясно! – Солдат дернул затвор автомата.

Кто-то сунул в руки Джеронимо шарманку, кто-то другой бросил мне рюкзак.

– Уходите, – велел главный и стукнул кулаком по двери. – Эй, Эдмундо! Я вхожу, и со мной – десять стволов! Пока открываю, успей сорок раз обдумать свои действия.

Джеронимо повесил на шею свое устройство и схватил меня за руку.

– Идем, – прошептал он, на бегу доставая смартфон. – Вот этот!

– Кто «этот»? – Мы остановились под крылом белоснежного авиалайнера. – Ты соображаешь, как это будет выглядеть? Будто твоя сестра помогла нам бежать. Тебе ее совсем не жалко?

– Вероника уже мертва, – пробормотал Джеронимо, сосредоточенно колдуя над экраном смартфона. – И мне ее безумно жалко. Но лучшее, что я могу для нее сделать – идти вперед.

Я прислушался. Со стороны каморки доносились только голоса – злые, резкие, – но не выстрелы. Должно быть, Джеронимо имел в виду что-то другое.

– А, вот, нашел!

Послышалось приятное гудение. Я поднял голову и увидел, как из открывшегося люка спускается, будто образуясь из воздуха, ступенька за ступенькой, трап.

– Теперь ваш выход, сеньор Риверос, – улыбнулся мне Джеронимо.

В салоне и в кабине пахло горелой проводкой и свежесваренным кофе – очевидно, не настоящим, а ароматизаторами. Я сел в кресло первого пилота и запустил электронику. Джеронимо, пристегнув ремень в кресле рядом, тут же принялся что-то настраивать в смартфоне.

– Запускай пока, – сказал он. – Я попробую открыть ворота. У них тридцать пять различных кодов, их гоняют в случайном режиме месяц, потом меняют весь набор. Надо перебрать…

Я его не слушал. Передо мной тысячью огней горела приборная панель. Я потыкал одну из кнопок, но без особого результата.

– Трап только дистанционно убирается?

– Черт, да! – воскликнул Джеронимо. – Проклятие, надо выйти из интерфейса… Ага, вот, сейчас.

Я почувствовал какими-то рудиментами дара Риверосов, как поднимается трап, закрывается люк. На панели зажглась еще одна лампочка, показывая, что самолет загерметизирован.

Я запустил двигатель и с сомнением покосился на Джеронимо.

– Твоя сестра и все те ребята без респираторов. Откроешь ворота – произойдет декомпрессия. В момент вылета в ангаре не должно быть людей.

– Так, – буркнул Джеронимо, пока его пальцы с невероятной быстротой сновали над экраном. – К чему ты клонишь?

– Они все могут погибнуть, – пояснил я. – Открытие-закрытие ворот – не меньше пяти минут, плюс выезд. А если что-нибудь заклинит?

– Заклинит, – поморщился Джеронимо, убирая гаджет в карман. – Ни один код не подходит, или я что-то перепутал. Давай так, ворота не слишком толстые.

– Прикалываешься? – покосился я на него.

– Что? Я изучал сопромат. Вынесешь ворота, почти не погнув, самолет не пострадает. Собственно, с тем расчетом они и строились.

Джеронимо смотрел куда угодно, только не на меня. Сквозь стекло проникал голубой неоновый свет, от панели исходило темно-красное сияние, и в этом смешении мне казалось, Джеронимо мертвенно-бледен.

– Ты меня не слышал? Твоя сестра там. Она может не успеть добежать до кислородного баллона или герметичного помещения. А еще температура…

– Она тебе руку вывихнула – забыл? – чуть ли не взвизгнул Джеронимо. – Или тебя это и останавливает?

Он взялся за рычаг и плавно повел его вверх, наращивая обороты. Кабину затрясло.

– Чтобы разблокировать колеса… – начал Джеронимо.

– Я знаю, как разблокировать колеса.

– Тогда в чем дело?

– В твоей сестре.

– Она тебе так сильно понравилась? Может, выйдешь и проживешь с ней остаток жизни?

– Кажется, она как раз что-то такое хочет предложить.

Джеронимо, наконец, повернулся ко мне, раскрыл рот, да так и замер, увидев пистолет, приставленный к моему затылку. К пистолету крепилась рука, плавно переходящая, собственно, в Веронику, за спиной которой висел трофейный автомат. Я начал со скошенных глаз, потом стал медленно поворачивать голову и, ободренный отсутствием своих мозгов на штурвале, улыбнулся:

– Приветствую, сеньорита! А мы как раз о вас говорили.

– Я слышала, – прозвучал ответ.

Ствол теперь упирался мне в висок и казался частью некой стальной конструкции: неподвижный, жесткий. Этой стальной конструкцией была сама Вероника, только вот глаза ее отчего-то потускнели.

– Не вздумай сопротивляться, – тихо сказал Джеронимо. – Она убивать научилась раньше, чем ходить.

Эта мысль меня пленила. Всегда приятнее довериться профессионалу, чем в кромешной тьме с вывихнутой рукой карабкаться на виселицу, чтобы закрепить веревку. Я бы, наверное, дернулся, попытался вскочить, или сделал бы вид, что хочу отобрать пистолет, но тут заговорила Вероника. И я не смог пошевелиться, услышав невыразимое отчаяние в ее голосе:

– Вот, значит, как? – Задрожал и опустился пистолет. – О нем ты беспокоишься, а мне хладнокровно приговор подписал. После всего… всего-всего?

Я посмотрел на поникшего Джеронимо, чувствуя, что полностью разделяю чувства Вероники. Не очень-то хотелось пускаться в путь с человеком, который так легко жертвует сестрой.

– Ты все равно завтра умрешь, – прошептал он. – Какая разница?

– Да с чего ты взял, что умру? – закричала Вероника. – Джеронимо, тебе нужно было всего лишь спокойно посидеть несколько дней, а потом…

Вспышка озарения – такая яркая, что смолчать не получилось:

– Постой! Так ты завтра проходишь церемонию облучения? Станешь новым Фантомом? – Я чуть подумал и уточнил: – Фантомессой?

Ствол едва не пробил мне дыру в голове без всякой пули.

– Ну ни черта себе – говорящая куча дерьма! – рявкнула Вероника. – А что ты еще умеешь?

– Могу составить компанию в шахматы. Если верить приложению на планшете, я близок к первому разряду.

– У меня первый, – вздохнул Джеронимо. – Скучная игра. Совершенно нет авиации. Как и в жизни.

Он отстегнул ремень и поднялся.

– Бог дает людям крылья, а они рубят их и предпочитают ползать. Ладно, Вероника, ты победила. Мои крылья у тебя в кармане, и я поползу вместе с тобой. Кнопка разгерметизации слева от тебя. Нажми, и мы выйдем.

Ствол опять исчез. Я одновременно с Вероникой посмотрел на стену. Большая красная кнопка с надписью «Разгерметизация».

Тревожный звоночек у меня в голове превратился в гул набата, когда Джеронимо вцепился в спинку своего кресла и чуть согнул ноги в коленях.

– Все будет хорошо, Джеронимо, – тихо сказала Вероника. – Я обещаю.

Кулак, сжимающий рукоять пистолета, ударил по кнопке. Самолет прянул вперед. Меня вдавило в спинку, Джеронимо вытянуло параллельно полу, Вероника с визгом вылетела из кабины. Я зажмурился, ожидая выстрела, но вместо этого услышал грохот и почувствовал толчок – мы вышибли ворота.

Глава 9

– Свобода! – привел меня в чувства дикий вопль. – Свобода! Свобода! Viva la libertad!* (*Да здравствует свобода! (исп.))

Я открыл глаза. Джеронимо уже забрался в кресло. Как же быстро у него меняется настроение, уму непостижимо. Глаза горят, самого аж трясет.

– Разгерметизация? – проворчал я, хватаясь за штурвал.

Редкие снежинки размазывались по стеклу. Я включил прожекторы и с облегчением увидел, что полоса уходит далеко, а не заканчивается бетонным забором через пару метров. Настроил закрылки и почувствовал, как колеса теряют контакт с землей.

– Я предвидел сложности, – сказал Джеронимо. – Черт побери, Николас! Получилось!

– Сбегай в хвост, поделись восторгом с Вероникой. Заодно намекни, что всадить мне пулю в башку сейчас – не самая лучшая затея.

Момент, когда взлетная полоса исчезает из виду, нельзя передать словами. Как будто заканчивается одна жизнь и начинается другая, та, в которой все зависит лишь от тебя и машины, а то, что на земле, теряет какой-либо смысл.

Судя по тому, как рвануло самолет при разблокировке, мощность двигателей существенно отличалась от полагающейся. Я воспользовался этим преимуществом и, потянув штурвал на себя, заставил машину резко набирать высоту. Не то чтобы я куда-то торопился, просто мной овладела паскудная жажда отмщения. Представил, как где-то там барахтается Вероника, если, конечно, еще жива. Вот тебе, дорогая, за руку, за «подружку», и за «детей», и за «кучу дерьма».

Хотя уши закладывало от разницы давлений, я расслышал яростный писк и коварно улыбнулся холодной черноте перед собой.

Высотомер начал волноваться, и я нехотя положил самолет на курс, сверившись с электронным и обычным компасами. Посмотрел на Джеронимо. Парень задыхался. Его глаза, казалось, излучали свет.

– Божественно! – простонал он. – Я в самолете! Я…

Он наклонился, вынул из-под сиденья бумажный мешок и сунул туда голову. Я деликатно отвернулся, притворяясь, что не слышу, как его выворачивает. Мой взгляд упал на стекло как раз вовремя, чтобы увидеть отражение спешащей в кабину фигурки.

– У тебя секунда на то, чтобы развернуть самолет! – Капли слюны попали мне на щеку, холодный ствол пистолета уперся в висок.

– Ты про «бочку»? – поинтересовался я. – Слушаю и повинуюсь. Джеронимо, закрой пакет.

Услышав шуршание, я сделал рассчитанное движение штурвалом, и гироскоп задребезжал, сходя с ума от ужаса. Взвыл в полном восторге Джеронимо. Взвизгнула, падая на потолок, Вероника. Может, впервые за всю историю пассажирских перевозок реактивный авиалайнер летел кверху брюхом.

– Супер! – закричал Джеронимо. – Теперь я могу блевать вниз головой!

Он немедленно приступил к исполнению мечты, а я задрал голову и как раз вовремя, чтобы увидеть: неугомонная девчонка встает и поднимает пистолет. Стоп-стоп-стоп! Хватит тыкать в меня всякой дрянью. Прояви-ка уважение к остаткам дома Риверосов!

Я вильнул штурвалом, и самолет в унисон качнул крыльями. Вероника снова упала, и на этот раз – о, чудо! – выронила пистолет. Я обернулся через плечо и увидел в салоне первого класса раскрытые полки багажного отделения.

– Любишь пинбол? – спросил я Веронику. – Честное слово, только ради этой игры я устанавливал Windows XP!

Пистолет скользил по потолку, а я направлял его движениями штурвала. Подогнать к нужному месту труда не составляло, благо весь потолок в салоне представлял собой светящийся матовый плафон, на котором я прекрасно видел свой снаряд. А вот перебросить его через бортик – задача посерьезнее. Нужно встряхнуть поле, и я качнул штурвал относительно горизонтальной оси. На мгновение обзор мне закрыло матерящееся тело Вероники, которое не придумало ничего лучше, как взлететь (или, вернее, остаться на месте, когда нос самолета пошел вниз), и пришлось действовать вслепую. Я дернул штурвал вправо, Вероника влипла в стену, и я успел заметить черное пятнышко, четко угодившее в багажный отсек.

– Бинго! – крикнул Джеронимо, который, оказывается, следил за игрой. – А закрыть сумеешь?

– Ну что за вопрос?

Подняв/опустив голову, я встретился взглядом с Вероникой. Боль, усталость и отчаяние практически вытеснили из нее злость, это я понял сразу. Но понял также и то, что она не сдастся. Однако амазонка заслужила поблажку. Закроем глаза на то, что она снимает с плеча автомат…

Левой рукой я схватил ее за предплечье, а правой, игнорируя боль, врубил «реверс». Самолет рвануло. Вероника выпустила автомат – он ударился о стекло и улетел куда-то. Я запоздало сообразил, что мои кости могут не выдержать нагрузки, но передумывать было поздно – Вероника вцепилась в меня мертвой хваткой. Благо, в этот момент по всему салону захлопали крышки багажников, и я вернул двигатели в нормальный режим.

Не успел перевести дух, как на горло легло лезвие ножа.

– Поворачивай к дому! – Веронике пришлось кричать, чтобы пробиться сквозь истерический вопль Джеронимо:

– Николас, ты – супер! Можно я выйду за тебя замуж, когда вырасту?!

– Ну почему все не наоборот, а? – спросил я Веронику.

Ответить она не успела, потому что я потянул на себя штурвал, отменив понятия верха и низа… Лезвие исчезло, нож куда-то улетел, и я подумал, что сейчас даже представить не могу, куда ему приспичит вонзиться. Пылающей болью правой рукой я пустил самолет в «восьмерку», левой, будто воздушный шарик, держал над головой Веронику. Она вцепилась в меня обеими руками и непрестанно что-то кричала по-испански.

В какой-то момент она шлепнулась мне на колени. Я высвободил руку и прижал Веронику к себе, прежде чем приступить к заключительному аккорду – «штопору». Самолет ушел в стремительное пике.

Руки Вероники обвили мою шею, губы, почти касаясь ушной раковины, нежно шептали сквозь рев мотора:

– Сука, ты что делаешь? Говнюк, я тебя убью, если выживу! Перестань! Верни все как было!

– То есть, я уже не ребенок, да? – Мой взгляд не отрывался от акселерометра.

– Нет! – взвизгнула Вероника. – Ты – самая большая скотина из всех, что я знаю!

– Назовешь еще раз «подружкой» или «кучей дерьма»?

– Никогда!

Я пощекотал ей нервы еще несколько секунд, прежде чем выровнял самолет и позволил ему плавно набирать высоту.

– Вот видишь? – улыбнулся я сидящей у меня на коленях красотке. – Любой спор можно решить слова…

Твердый кулак врезался мне в нижнюю челюсть. Вероника спрыгнула на пол.

– Опять? – невнятно произнес я, трогая губу.

– Что «опять»? – прорычала Вероника. – Я тебя никак не называла!

– Это просто волшебство! – простонал сине-зеленый Джеронимо. – Пакет уже под завязку, во мне не осталось ни капли органики, но, клянусь, если вы сейчас поцелуетесь, я выворочу еще столько же исключительно от восторга!

Каким-то непостижимым образом он не пролил ни капли из основательно раздувшегося пакета и даже всю землю сохранил в горшочке.

– Вероника, – позвал он. – У меня руки трясутся. Ты не могла бы меня отстегнуть?

– Пока за штурвалом твоя… твой дружок – даже не мечтай, – отрезала Вероника.

– Тогда, пожалуйста, вынеси мешок. От него воняет.

Я ожидал пререканий и ругани, но эта семейка в очередной раз меня удивила. Вероника аккуратно взяла мешок и понесла куда-то на вытянутых руках. Я подавил желание тряхнуть самолет…

Глава 10

– Щелкни приемник, – попросил я Джеронимо. – Лампочка горит. Кажется, идет сигнал.

Джеронимо нажал зеленую кнопку под желтой лампочкой, и динамики, прокашлявшись помехами, заговорили мужским голосом:

– Есть контакт. Говорит база А-11. Вероника, я приношу извинения за все, что произошло сегодня. Хочу сказать, что понимаю и принимаю твой выбор. Мы замели следы, и у вас будет время уйти. Большего, боюсь, сделать не смогу. Buena fortuna* (*Удачи! (исп.)), малышка. Передаю микрофон, ребята хотят с тобой попрощаться.

– Это был Эдмундо? – вбежала в кабину Вероника. – Включи передатчик, я…

– Это Альберто! – подключился другой голос. – Когда ты выбила у меня автомат, я уж думал, все, finita. Думал, ты узнала, что это я написал то стихотворение. Ну, помнишь, которое ты еще смыла в унитаз. Ну так вот, облегчу душу: его написал я. И, как бы грустно ни было, сейчас я рад, что ты решила остаться собой. Buena fortuna, красотка!

Я с интересом покосился на Веронику и увидел, что она покраснела. Нашла на панели микрофон, сорвала его и закричала:

– Хватит нести ерунду, придурки! Вытащите нас отсюда!

– Привет, Вероника! – вступил третий жизнерадостный голос. – Пойти против дона Альтомирано – это нужно иметь стальные яйца размером с танк каждое. И у тебя они есть. Я всегда знал, что ты – больше мужик, чем этот задрот Альберто со своими стишками. Уходи и не возвращайся! Дружески пинаю тебя под зад.

– Да почему эта хрень не работает? – взвыла Вероника, тыча кнопку на микрофоне.

– А вот интересно, – раздался скрипучий от сарказма голос Джеронимо, – хоть кто-нибудь из твоих друзей скажет: «Вероника, что ты наделала, скорей возвращайся, не вздумай упустить шанс превратиться в непонятную фигню, приводящую в экстаз счетчики Гейгера»?

– Заткнись, – огрызнулась Вероника. – База, база, прием. Это Ника. Ответьте!

– Привет, Ника! – отозвался динамик. – Жаль, что мы не можем тебя слышать, ведь Джеронимо выдрал из самолета передатчики. Все, что мы сможем сказать, когда нас допросят – выбив ворота, самолет развернулся и полетел на запад…

Вероника застонала, микрофон повис на проводе, и я отвернулся. Смотрел в черноту, кое-где разрываемую точками звезд, и думал, как же это, должно быть, здорово, если у тебя есть друзья. Даже если бы дом Риверосов не уничтожили – кто бы со мной попрощался? Кто пожелал бы удачи? В книгах и фильмах дружбу вечно измеряют поступками, как и любовь. Наверное, не было никого, кто объяснил бы писателям и сценаристам одну простую вещь: подвиги совершают ради себя, а вот просто подойти и пожелать удачи, когда ты решаешь перевернуть свою жизнь вверх дном, может лишь тот, кому ты дорог по-настоящему. Как эта идиотка не понимает своего счастья?

Незнакомые голоса сменяли друг друга. Одни грустили, другие веселились, некоторые не могли связать двух слов с перепоя. Вероника стояла на коленях между мной и Джеронимо, опустив голову, спрятав лицо за распущенными волосами. Я подумал было потрепать ее по макушке вывихнутой рукой, но побоялся перелома. Пускай Джеронимо утешает свою бесноватую сестру.

– Hola, бойцы! – зарокотали динамики. – Говорит полковник Мэтрикс. Я, как и все, желаю вам счастливого пути и надеюсь, вы не держите на меня зла…

– Все нормально, Мэтс, – махнул рукой Джеронимо.

– …за то, что я, по приказу, поступившему от дона Альтомирано, выгрузил из салона бочки с горючим…

– Чего? – Джеронимо пробил бы головой потолок, обеспечив нам разгерметизацию на высоте двенадцати километров, если б не ремень.

– …а также слил из баков почти все, насколько хватило шланга, – монотонно продолжал Мэтрикс. – Поскольку вы перед стартом наверняка все проверили, у вас уже есть план, и я в вас верю. Buena fortuna, Вероника! Берегите девчонку, парни. И помните, чему я вас научил.

– Снятая шкурка должна пропускать свет, – хором сказали я, Джеронимо и пара динамиков.

– Это я обеспечу, – поднялась Вероника. – Немедленно разворачивай самолет!

Я впервые с начала полета посмотрел на датчик уровня топлива.

– Нет.

– Что, твою мать, значит «нет»? – Она едва сдерживалась, чтобы не вцепиться мне в горло. – Ты слышал, что сказал придурок?

– Потому и «нет», – сказал я. – Максимум, что я успею – это осуществить более-менее мягкую посадку. И то, если нам чертовски повезет, и внизу не окажется гор, каньонов, окаменевших лесов, древних высоток…

Вероника переключилась на поникшего брата.

– Можешь сказать, на что ты вообще рассчитывал? Даже будь у тебя топливо! Куда бы ты летел? Самолеты летают по координатам, а не «куда-то на восток»! Гений, блин, головой ударенный! Или планировал проситься на ночлег к соседним домам? Со сломанным передатчиком? Да они тебя собьют, прежде чем чихнуть успеешь!

– Говорит дом Толедано, – тут же затрещали динамики. – Вы проходите слишком близко от нашей границы. Немедленно идентифицируйтесь.

Все, что я мог – это выполнить легкий дружелюбный тангаж, кивнув носом в знак приветствия. Тут же запищал сигнал низкого уровня топлива. Усиленные двигатели жрали горючку куда быстрее, чем предполагалось. Я аккуратно нажал на штурвал, и самолет пошел вниз. Сейчас главное – сесть, а уж потом можно будет сколько угодно дискутировать о бездне интересных возможностей, которые дает темная заснеженная пустыня и минус пятьдесят по Цельсию.

– Пристегнись где-нибудь в салоне, – сказал я Веронике. – Сейчас будет трясти.

– О, ты вдруг стал заботливым? Ладно. Постарайтесь хотя бы сейчас ничего не запороть.

Как только она ушла, динамики вновь ожили:

– Повторяю, немедленно идентифицируйтесь, иначе мы…

Джеронимо выключил приемник.

– Спасибо, – сказал я. – Это его «иначе» меня слегка встревожило, но теперь я спокоен.

– Тебе не обязательно сажать самолет, – сказал Джеронимо.

– Правда? Слава богу. Я тогда схожу в стрип-клуб, позавтракаю.

Джеронимо расстегнул ремни, встал, держась за спинку кресла.

– Ты – Риверос, – заговорил он без намека на смех. – Риверосы издревле славятся тем, что подчиняют себе машины. Вам не нужны ни топливо, ни электричество, вы сливаетесь с машиной в одно целое и заставляете ее делать то, что нужно вам.

– Джеронимо! – раздался встревоженный голос Вероники. – Немедленно пристегнись!

– Ваш талант всегда заставлял Альтомирано скрежетать зубами. Вам не нужны реакторы, вы не покупаете нефть, вы просто кладете руку на штурвал и диктуете свою волю! Ваши пламенные сердца прогоняют по шлангам машины пылающую кровь!

– Все бы ничего, Джеронимо, – вздохнул я. – Только нет у меня этого дара.

– Есть! – вскричал он, сверкая на меня безумным взглядом. – Может, ты просто до сих пор не знал, к чему его приложить, не видел великой цели. Ну так вот она, перед тобой! Мы летим, чтобы вернуть миру солнце! Можно ли представить что-то более великое?

Самолет начало трясти, но Джеронимо стоял. Я, закусив губу, гипнотизировал акселерометр.

Звук шагов – быстрых и злых. Вероника снова оказалась рядом, на этот раз без оружия, но я все равно занервничал. Правда, на меня она даже не взглянула.

– Ну-ка сел и пристегнулся, или я пристегну тебя сама! А для начала – свяжу, чтоб не дергался.

– Николас! – Джеронимо игнорировал сестру. – Ты – Николас Риверос, и внутри тебя есть все необходимое для того чтобы лететь. Найди это!

До столкновения с землей оставалась минута, двигатели уже глохли, и я осторожно выравнивал курс, чтобы самолет более-менее мягко приземлился на брюхо.

– Пусть он спокойно посадит самолет, – говорила Вероника. – Если хочешь поиграть в «Пробуждение силы», этим можно и на земле заниматься. Пристегнись!

– Нет! – Джеронимо вскочил на кресло, выпрямился, расставив руки, словно готовый к распятию. – Смотри, Николас! Я верю в тебя. Моя жизнь на то, что ты сможешь. Просто врежь этому самолету по морде и покажи, кто тут главный! Главный ты, Николас. Не я, не Вероника – только ты!

К этому моменту все датчики орали так, что глухой младенец сообразил бы – дело дрянь. Я повернул голову и увидел их. Безумный взгляд Джеронимо, отчаянный – его сестры. Вероника обеими руками держала брата за руку. Черт ее побери, она-то почему смотрит на меня с такой надеждой? И откуда, скажите на милость, внутри меня взялась эта идиотская вера в себя? Ее там не было, когда я в последний раз заглядывал. Там был только мой эмоциональный двойник, а ему подобное не по силам.

Нет, конечно, я верил, что моих способностей хватит посадить самолет, пусть и с небольшой болтанкой. Но почему, пресвятой Иисус, почему я тяну штурвал на себя? Зачем?

Я не поверил в себя. Я поверил в веру Джеронимо, и поникший самолет гордо задрал нос посреди бескрайней ледяной тьмы.

Глава 11

– Ай, блин, больно же!

– Руки убери!

– Убери йод!

– Джеронимо! Прекрати вести себя, как ребенок!

– А что, тебе разонравилось играть в мамочку?

Звук плевка, и сразу – полный ужаса возглас Вероники:

– Это что – зуб? О, santo Jesus!

– Подумаешь, один какой-то зуб. Ай! Старая коварная карга с черным, как преисподняя, сердцем!

– Пока не смажу все ссадины, никуда не вырвешься.

Я открыл глаза и застонал. Болело все, и вывихнутое плечо частично уступило место головной боли, боли в ребрах, во всех суставах и внутренностях. С помощью боли я нашел у себя такие органы, о которых и не подозревал. Вот, например, этот. Как он называется? Боль сиренево-ледяная, злая, нудная, кошмарная. По первым буквам получается «селезенка». Хм, забавно. Тоже интересный талант, если разобраться.

Надо мной матово светится потолок. Значит, я в салоне. Лежу на полу. Тихо и спокойно, можно дышать – значит, мы все еще герметичны. Память пока не показывала всего, но кое-что прорывалось. К примеру, летящие, будто в замедленной съемке, сцепившиеся Джеронимо и Вероника. Грохот, от которого чуть не лопаются барабанные перепонки. Штурвал, оставшийся у меня в руках. Кстати, вот он. Я отбросил бесполезную загогулину.

В двух шагах с пассажирского сиденья торчат ноги Джеронимо. Над ним нависает Вероника с пузырьком йода. Такая трогательная картина. Я улыбнулся и, сам того не желая, пропел:

– «Сестра и брат, взаимной верой вы были сильными вдвойне. Вы шли к любви и милосердью в немилосердной той войне»…

Мне отчего-то помстилось, будто я стою на сцене перед погруженным во тьму залом и пою в микрофон, а сзади кто-то наигрывает на рояле.

Придя в себя, я услышал свое собственное «а-а-а». Похоже, в реальной жизни песни не получилось дальше слова «сестра». Я сам себе напомнил умирающего танкиста из древнего фильма о войне.

Услышав мой писк, Вероника сунула пузырек в руки Джеронимо и в один прыжок одолела расстояние до меня. Я с любопытством посмотрел на черный солдатский ботинок, опустившийся мне на грудь. Медленно поднял взгляд выше и содрогнулся всем телом.

«Не смотри!» – крикнул я мысленно, ощущая себя теперь невероятной помесью Сэта Гекко и его знаменитого прототипа – Хомы Брута. Но не смотреть я не мог.

Вероника что-то искала в багажном отделе у меня над головой. Но, святые угодники, неужели она не понимает, до какой степени короткий у нее топ, как свободно болтается и какой открывает вид?

– Ага, вот! – торжествующе провозгласила Вероника, вытянувшись еще сильнее.

– Джеронимо, – прохрипел я. – Ты мне больше ничего не должен.

– Да, я уже понял, – послышался его спокойный голос.

Вероника достала с полки пистолет и опустилась на одно колено. Ствол уперся мне в лоб. Я перевел дыхание: наконец-то все вернулось на круги своя.

– А теперь, выродок, у тебя есть десять секунд, чтобы придумать хотя бы одну причину сохранить тебе жизнь.

– А моей безграничной к нему любви разве недостаточно? – спросил Джеронимо.

– Нет!

– Но я буду плакать!

– Джеронимо! – рявкнула Вероника и повернула голову ко мне. – Пять секунд. Поспеши.

Я облизнул пересохшие губы и подумал, что душу бы продал за глоток воды. Но у меня спрашивали не последнее желание, а… Постойте, о чем меня вообще спрашивали? Все из головы вылетело, знаю только, что времени все меньше. Что ж, хоть облегчу душу.

– В камере, – произнес я, набрав полную грудь воздуха, – когда ты вывихнула мне руку, я сказал, что у Кармен фигурка красивее. Так вот: я ошибался.

Судя по тому, как вытянулось лицо Вероники, она ожидала чего-то иного. Но чего?

– Очень хочется пить, – добавил я. – Зеленого чая, если можно. Два пакетика, без сахара. Скажи Рикардо, пусть пришлет Кармен, я попрошу ее починить виселицу и навещу папу…

Вероника справилась с потрясением. К этому моменту я сам понял, что несу бред. Кажется, мой эмоциональный двойник попытался взять власть в свои руки, но не учел сотрясения мозга.

Мне навстречу несется блестящая рукоять пистолета. Удара я уже не ощутил – просто рухнул в благословенную тьму.

***

Когда я снова очнулся, вокруг меня сгустилась тьма, только из далекой кабины струился мягкий и уютный свет. На грудь что-то давило, и, сфокусировав взгляд, я увидел пластиковую бутыль с водой. Правая рука уже почти не слушалась, пришлось сворачивать крышку одной левой. Облившись и едва не утонув, я все же утолил жажду и еще немного полежал с закрытыми глазами.

Головная боль почему-то подутихла, но мир то и дело норовил пуститься в хоровод вокруг меня. Пришлось открыть глаза. Серый мрачный потолок поплясал и успокоился. Шипя от боли, я принялся вставать. На середине движения по поднятию корпуса в глаза мне бросилась упаковка от шприц-ручки с надписью "Диазепам-форте". Она лежала на полу, пришпиленная ножом Вероники. Так вот почему мне так хорошо и странно сейчас… Мило.

Джеронимо спал, обнимая шарманку, на том же месте, где его мазала йодом сестра. Голову Вероники я увидел в кабине – она торчала над отломанным подголовником сиденья. Хм, странно – сиденье на месте. Как же я умудрился из него вылететь? Впрочем, сейчас есть заботы поинтереснее.

Я прошел в туалет и с удовольствием убедился, что он работает. Из крана потекла вода. Я вымыл руки, сполоснул лицо и долго собирался с духом, прежде чем взглянуть в зеркало…

Вот интересно, сколько тысяч рассказов и романов начинаются так: «Он проснулся, встал и подошел к зеркалу, откуда на него посмотрел высокий худощавый брюнет с черными глазами…» Может, у меня с психикой чего-то не так («Может»? Ха-ха!), но я такого раздвоения личности не испытывал никогда. Подходя к зеркалу, всегда твердо знал, что никто на меня оттуда не посмотрит, а, напротив, я сам увижу свое отражение. И кому какое дело, блондин я или брюнет, и какого цвета у меня глаза?

Так все было до сего дня. Из зеркала на меня смотрел кусок просроченного мяса. Мне пришлось сделать несколько гримас, чтобы убедиться. Убедился – мясо корчилось.

– Ты это видишь? – спросил я эмоционального двойника.

Тот безмолвно спрятался в метафизический шкаф моей души, из-за дверок послышались всхлипывания.

– Слабак и баба, – резюмировал я, выключив лампочку над зеркалом.

И тут у меня случилась вспышка памяти. Падение, вопли, грохот… Порвался ремень безопасности, меня бьет лбом о панель. Обломок штурвала чудом расходится с глазом… Тишина. Я пытаюсь выпрямиться, и тут меня вышвыривают из сиденья чьи-то сильные руки. «Сука, козел, ублюдок, мразь, дебил, олень, подонок, скотина, тварь!» – на лицо сыплются удары, один за другим… Ясно теперь, как все было…

Придерживая руку, которая, кажется, распухла раза в четыре, я проковылял коридором и остановился в кабине. Вероника спала в обнимку с автоматом, положив ноги на приборную панель. Я попытался представить вместо автомата плюшевого медвежонка и смахнул непрошеную слезу. «Скройся!» – велел я двойнику. «Но она такая милая!» – возразил тот. «Она – машина для убийства, в дизайн которой вложили неоправданно много. Забыл, как она лупила нас и ломала нам руки?»

Двойник, замолчав, притворил дверки шкафа. Я же, полюбовавшись еще немного, отправился на поиски кухни.

Мне повезло дважды. Во-первых, кухню я нашел там, где и ожидал, а во-вторых, в ней оказался работающий синтезатор продуктов.

– Шестибаночная упаковка любого пива, производитель которого заплатит за рекламу в книге, – сказал я. Похоже, сознание у меня вновь помутилось, поскольку я представления не имел, что за чушь сейчас сморозил.

Синтезатор, тем не менее, отнесся ко мне с пониманием. Несколько секунд погудел, после чего поднял створку, и на транспортерной ленте показалась упаковка пива «***».

– О, – сказал я, – «***» – мое любимое! Еще, пожалуйста, пару пакетов чипсов «ХХХ».

Синтезатор выполнил и этот заказ. Оставив пиво и чипсы на металлическом столе, я подошел к двери слева. За ней оказалось нечто вроде подсобки, где переодевались стюардессы. Я окинул взглядом ветхую форму, продавленный диван и загрустил. Потом увидел привинченную к стене пробковую доску. К ней приколот единственный белый квадратик. Подойдя ближе, я прочитал выцветшую надпись:

«Пивной процессор в синтезаторе накрылся, делает только «***». Долг в тумбочке. Инна».

Я коснулся бумажки, и она осыпалась прахом, будто только и ждала, когда ее прочитают.

В тумбочке лежали две коробочки: одна с презервативами, другая – с канцелярскими кнопками. Я долго думал, что из этого долг, а что – предмет обихода. Вспоминал все, что мне было известно о стюардессах, но так ничего и не понял. Забрал и то, и то.

Глава 12

– Трибунал проспишь! – крикнул я, бросив на колени Веронике банку пива.

Вероника меня удивила – банку поймала, кажется, еще до того как открыла глаза. Глаза распахнулись одновременно со ртом, который выдал:

– Что, очухался, выродок?

– Да, доктор, – сказал я, открыв свою банку. – Зашел попросить еще немного ваших распрекрасных пилюлек. Три с половиной часа я не знал, что такое боль, а теперь опять.

Она поглядела на табло с часами.

– Откуда ты…

– Это моя суперспособность.

Вероника переложила автомат, открыла банку и отхлебнула пива.

– Вот есть же в тебе что-то хорошее, Николас Риверос. Но почему большую часть времени ты – куча дерьма?

– Потому что свали отсюда, вот почему.

Она так широко распахнула глаза, что напомнила мне японскую школьницу из трогательного мультика.

– Ты. Сейчас. Что-то сказал?

– Да. Велел тебе поднять задницу с кресла первого пилота и перенести ее в кресло второго пилота. И скажи спасибо, что я вообще разрешаю тебе остаться в кабине. Тут не место тем, кто не отличает тангаж от турбулентности.

Вероника отвернулась от меня, посмотрела вперед, будто спрашивая совета у кого-то по ту сторону стекла. Там только тьма и редкие снежинки.

Откашлявшись, Вероника поднялась и шагнула ко второму сиденью. Я ждал, затаив дыхание…

– Твою мать! – взвизгнула Вероника, подпрыгнув. Я отпустил нитку, которую незаметно держал до сих пор…

– Ну, теперь более-менее в расчете, – сказал я, с удовольствием устраиваясь в теплом кресле.

Автомат упал, едва початая банка пива – тоже. Вероника стояла, разведя руки в стороны. Смотрела то на кресло с рассыпанными по нему канцелярскими кнопками, то на себя, насквозь мокрую. Я тоже с удовольствием созерцал ее маечку, чувственно облепившую грудь.

Вероника медленно сняла с головы латексные ошметки.

– Ты что, – с каким-то благоговейным придыханием спросила она, – сбросил мне на голову гондон с водой?

– Я за безопасный секс. Исключаю саму его возможность. Или презервативы работают как-то иначе?

Она все стояла и стояла, будто не веря, что с ней могло произойти подобное. А я все смотрел и смотрел на нее, ждал и гадал, заплачет или разорется? Вероника оставила меня в дураках: она засмеялась. Медленно подняла к лицу руки, словно пряталась от всего мира, и сначала беззвучно задрожала, потом сквозь пальцы прорвалось хихиканье, и вот уже настоящий смех, звонкий и заливистый переполняет этот металлический гроб, застрявший в ледяной пустыне.

Я с разочарованным видом отхлебнул из банки и, пристроив ее на подлокотнике, открыл пакет с чипсами, положил его между двумя сидениями.

Вероника, даже хохоча, то и дело косилась в сторону темного салона, где беззаботно дрых Джеронимо. А мне вдруг захотелось к ней присоединиться, потому что именно в этот миг пришло осознание: они живы. Оба моих пассажира пережили крушение, хотя даже пристегнуты не были. Я отсалютовал банкой довольному призраку отца, на миг промелькнувшему в темном окне.

– Вот сволочь! – всхлипнула Вероника, одной рукой вытирая слезы, а другой выдергивая кнопки из… Из.

– Могу, если хочешь, смазать ранки йодом, – предложил я, внимательно следя за ее манипуляциями.

В ответ Вероника бросила в меня пригоршню кнопок. Пришлось зажмуриться и отвернуться, а когда я вновь посмотрел на второе сиденье, Вероника уже развалилась в нем, положив ноги на приборную панель, и открывала вторую банку.

– Так ты что, не будешь меня бить? – поинтересовался я.

Вероника, наклонившись, пошарила по полу и подняла автомат. С оружием в руках она явно чувствовала себя раскованней.

– Заткнись и пей пиво. Заслужил.

Заслужил? Я содрогнулся. Можно подумать, это она сюда упаковку притащила! Но, оставив обидки, я задал такой вопрос:

– Чем же? Что растопило твое сердце – острая боль в заднице, мокрая майка или лопнувший презерватив?

Вероника молча передернула затвор. Я посмотрел на оружие.

– Это – автомат Калашникова?

Таким презрением меня еще никогда не обдавали.

– А это от тебя «Шанелью номер пять» несет, или ты просто обделался?

Я подумал, отпив еще немного несравненного «***».

– А что менее позорно?

Почему-то Вероника смутилась, отвела взгляд.

– Ну… Обделаться, конечно, каждый может. Но я ведь просто…

– Ты забыла, – решил я ее выручить. – Я – куча дерьма, вот и воняю.

Теперь она придумала разозлиться, что, вкупе с румянцем, выглядело до странности забавно.

– Черт тебя побери, Ник, ты что, понравиться мне пытаешься?

– Нет, просто интересуюсь, что за автомат.

– АКМ 6П1, – снизошла до объяснения Вероника. – Модель тысяча девятьсот пятьдесят девятого. После того как солнца не стало, говорят, пробовали разное, но в итоге побеждали те, у кого были вот такие игрушки. Им никакой мороз не страшен, если со смазкой не переусердствовать. Безотказная вещь.

– Шесть, – сказал я.

– Чего – шесть?

– «Шанель номер шесть». Любимые духи мамы. Она до последнего сидела в комнате отца, как и я. Видимо, запах остался…

Вероника молчала долго, глядя куда-то на колени.

– Извини, – сказала она. – Я думала, что шучу.

– Все в прошлом, – махнул я банкой. – И уж тебе-то здесь вообще извиняться не за что.

Вероника глотнула пива, взяла пригоршню чипсов и, похрустев ими, задумчиво сказала:

– «Все в прошлом»… Двое суток прошло.

– Это были очень насыщенные двое суток, – возразил я.

– И тем не менее. Твою семью убили у тебя на глазах…

– Так доложили ваши солдаты? – перебил я. – Нет, они, конечно, герои и все такое, но ничего подобного они не сделали. Отец давно болел, и к тому моменту как дверь вышибли, он уже умер сам. Хотя потом его, конечно, пристрелили, тут не поспоришь. А мать… Матери там и близко не было. Она – одна из любовниц отца, и я даже не знал толком, где она живет. С тех пор как я научился читать самостоятельно, она потеряла ко мне интерес.

Покосившись на Веронику, я вздохнул и добавил:

– Да, про «Шанель» – это я наврал. У тебя, видимо, обонятельные галлюцинации на почве стресса.

Но, несмотря на последний выпад, я что-то в ней задел. Взгляд Вероники изменился. Она потянулась вперед и нажала кнопочку. Я не усел проследить, какую, но догадался, когда двери сзади с тихим шипением закрылись. В кабине повеяло ветром интима.

Я с опаской посмотрел на Веронику.

– Слушай, ты, конечно, очень симпатичная, но в моем теперешнем состоянии мне вряд ли удастся почувствовать разницу между тем, что ты со мной уже делала, и тем, что…

Она меня будто не слушала. Сунула руку в карман штанов и достала чуть сырую открытую пачку «Беломора». Протянула мне. Я пожал плечами: почему бы и нет? – и взял папиросу. Включил вытяжку.

Прикуривая от золотистой зажигалки, я понял, что за снаряд пробил броню и добрался до сердца Вероники. Вспомнил, что говорил Джеронимо о женщинах, которых пытался оплодотворить дон Альтомирано. «Нет, все не так, мой отец – другой!» – хотел я сказать. И не сказал.

– Солдат учат азам боевой психологии, – задумчиво произнесла Вероника, выпуская сизые клубы дыма. – Я знаю, как работают компенсаторные механизмы. Даже если все так, как говоришь ты, тебе сейчас полагается либо рыдать, либо злиться, либо замкнуться в себе, но в любом случае – обвинять во всем дона Альтомирано и каждого его человека. А не говорить «все в прошлом», распивая пиво в компании его дочери.

– Сука, – с готовностью отозвался я. – Всю жизнь мне обгадила.

Она усмехнулась, оценив шутку, а я затянулся. Густой горячий дым до странного приятно драл горло и добавлял в голову тумана.

– Действительно, никаких чувств. Как ты так живешь? И зачем?

Я допил пиво, бросил окурок в банку и открыл новую.

– В основном изучаю эмоции других людей. Это интересно. Книги, фильмы, да и живые люди. Каждый – будто трехмерная картинка из тысяч фрагментов. Я их собираю, кусочек за кусочком, у себя в голове, и, рано или поздно, люди перестают меня удивлять. Я теряю к ним интерес и переключаюсь на других.

– И со мной ты сейчас делаешь то же самое? – насторожилась Вероника.

– Пока – грубая прикидка, каркас. Твои симпатии, страхи…

– Никаких у меня страхов нет!

Я повернул к ней голову и, сфокусировав взгляд, улыбнулся.

– Ты боишься темноты, Вероника. Темнота ассоциируется у тебя со свинцовым гробом отца. Погасила в салоне свет, чтобы не мешать Джеронимо спать, а сама устроилась в светлой кабине. Еще – боишься церемонии облучения, которая превратит тебя в Фантома. Ты пьешь, куришь, со смехом скачешь по канцелярским кнопкам, надеясь почувствовать себя живой, из плоти и крови. Но больше всего ты боишься за Джеронимо. Если с ним что-нибудь случится, вся твоя жизнь развалится, как карточный домик. Но, проникнув в самолет, ты не закричала, не прострелила стекло, чтобы лишить нас возможности сбежать. Нет, ты позволила нам улететь, помогла нам. Знаешь, почему? Потому что в глубине души веришь, что Джеронимо сможет вернуть солнце и надеешься, что тогда тьма уйдет и из твоей жизни.

Последние слова я произносил тихо и робко, поняв, что зря вообще затеял этот сеанс психоанализа. Мне, конечно, было интересно, как отреагирует Вероника, но я также понимал, что еще один удар в голову меня прикончит. Не говоря уже об очереди из автомата. Поэтому я сделал то немногое, что еще мог: выпил залпом пиво и запустил банкой в Веронику.

Она долго сидела молча. Кажется, я даже пару раз вырубался, потому что точно помню, как увидел через стекло Рикардо. Лысый тюремщик сидел на носу самолета и скорбно качал головой.

– Руку дай.

Я вздрогнул. Вероника стояла рядом.

– Вот уж фигу! – Я съежился в кресле. – Давал я тебе руку, спасибо большое.

– Ладно, я не гордая.

Вероника сама взяла мою вспыхнувшую болью руку, вытянула, а потом в мою шею уперлась пахнущая резиной подошва ее ботинка.

– Сейчас вправлю сустав.

– Нет!

– Что значит, «нет»? У тебя вывих, дурень.

– А может, мне так нравится? Только теперь появились такие немыслимые амплитуды движений…

– Будет больно. Не ори, Джеронимо разбудишь.

Боль оказалась такой резкой и сильной, что я подавился криком и чуть не задохнулся. Потемнело в глазах, а когда разъяснилось, рука, используя нервную систему, как телефонную сеть, шепнула в мозг: «Зашибись!»

Вероника уже сидела в кресле.

– Когда Джеронимо проснется, – пролепетал я, – все ему расскажу. Как ты ночью мне на плечи ноги закидывала…

Прежде чем провалиться в небытие, я почувствовал, как в голову врезалась пустая алюминиевая банка.

Глава 13

Разбудил нас душераздирающий треск, пересыпанный мелодичным перезвоном.

– Раз, два, три, четыре пять, выходи играть, выходи играть! Здравствуй, утро! – голосил Джеронимо, накручивая шарманку. – Все в порядке, дорогой, – сказал, обращаясь к ростку. – Просто теперь нам не нужно прятаться, и я приучу тебя просыпаться утром.

Я потянулся и посмотрел на Веронику, которая хмуро ерзала в кресле. Поймав мой взгляд, она крикнула (в том грохоте, что устроил Джеронимо, можно было только кричать):

– До сих пор задница болит, ублюдок!

– Сама виновата, – не остался в долгу я. – Предлагал смазать – отказалась.

Шарманка умолкла. Вытаращив глаза и раскрыв рот, Джеронимо посмотрел на меня, на Веронику и, сказав «вау!», достал из кармана смартфон.

– Погоди, – спохватилась Вероника. – Мы не о том…

– Тс-с-с! – Джеронимо поднял руку, и она притихла. Я глазам не верил. Джеронимо управлял сестрой, как кукловод.

Смартфон издавал непонятные шуршащие звуки. Джеронимо захихикал чему-то, а потом раздался мой голос: «Трибунал проспишь!»

Я подскочил на месте.

«Что, очухался, выродок?» – И Вероника спрыгнула с кресла.

– А ну, дай сюда!

Она протянула руку за смартфоном. Джеронимо попятился и вдруг бросился бежать. Вероника ринулась следом, я – за ней, но Джеронимо несся быстрее лани, быстрей, чем заяц от орла. Погоня закончилась тем, что Вероника на всем ходу врезалась в дверь туалета.

– Открой! – завопила она, подкрепляя слова ударами кулаков и ботинок. – Джеронимо Фернандес, немедленно прекрати, ты вторгаешься в мою личную жизнь! Ты знаешь, что я этого не терплю!

В ответ из-за двери донеслось ржание, и тут же сдавленный голос: «Еще! Еще раз этот фрагмент!» – видимо, Джеронимо упивался зрелищем сброса водяной бомбы.

Вероника посмотрела на меня, словно ища поддержки. Я постучал по двери и сказал как можно строже:

– Слушай, там нет ничего интересного. Ведешь себя, как ребенок.

– А кто это говорит? – донеслось с той стороны. – Человек, который сбросил на мою сестру презерватив с водой?

Я перестал стучать, поняв, что исчерпал аргументы.

– А чего мы переполошились? Там ведь правда ничего такого. Мы просто разговаривали.

– О чем разговаривали?! – прошипела Вероника. – Твой гребаный психоанализ, я тоже… Черт, да я там все равно что голая!

Она грохнула кулаком по двери, а я тактично умолчал, что ее нагота для Джеронимо тайной за семью печатями не является.

– Как можно было забыть про самописец? – простонала Вероника.

– Не знал, что они пишут видео…

– У Джеронимо все пишет видео. И аудио. И еще он делает пометки. Не видел его тетрадь? Увидишь – вырежи себе глаза, я предупредила.

– А что за тетрадь?

– Неважно! Знаешь, что теперь будет, Николас? Из нашей задушевной беседы он почерпнет материал на целый год непрерывных подколок и манипуляций. Все, что мы скажем и сделаем, будет использовано против нас. Мой брат… Это дьявол, понимаешь? El diablo!

Все это казалось шуткой, но передо мной стояла бледная, напуганная Вероника, и слова ее звучали без тени юмора.

– А-ха-ха! – донеслось из туалета. – Ноги на плечи! Зачет, принимаю.

– Вот и все… – Вероника с похоронным видом подошла к ближайшему сиденью и упала на него. – Будь проклят тот день и час, когда ты родился, Николас Риверос.

– Там и без твоих проклятий что-то крепко пошло не так, – заметил я, усевшись напротив.

Послышался звук опустошаемого бачка, и тут же открылась дверь, явив сияющего Джеронимо.

– Я… – начал было он, но сестра его перебила:

– Руки!

– А, точно-точно…

Джеронимо вернулся в туалет и вымыл руки, потом опять вышел в коридор.

– Я очень рад, – сказал он, глядя то на Веронику, то на меня, – что вы, наконец, подружились. Два самых дорогих мне человека не должны враждовать. Это непродуктивно. Вы сделали первые шаги, а остальное можете предоставить мне. Клянусь, я заставлю вас держаться вместе против общего врага.

– Ты сейчас о себе говоришь, да? – вздохнула Вероника.

– Конечно! Я объединю вас при помощи ненависти. Это простейшая манипуляция, детский сад. А вот заманить тебя на борт было чуток посложнее.

– Меня? – уточнил я, поскольку Джеронимо смотрел на сестру.

– Ее! – фыркнул он. – С тобой как раз все прошло без сучка без задоринки.

Вероника рассмеялась, правда, без особого веселья. Покачала головой, глядя на лампу Джеронимо. Лампа продолжала гореть, видимо, накопив достаточный заряд. В темном коридоре с пятном желтого света мы трое, должно быть, походили на детей, втайне от взрослых устроивших вечер страшных историй.

– Джеронимо, – сказала Вероника, – ты, конечно, мальчик умный, но в этом меня не убедить. Я могла бы вовсе не заходить сюда. Это чистая случайность, что…

Джеронимо прервал ее взмахом руки. Скинул рюкзак, открыл его и принялся рыться. На пол вылетел сверток, который отказался принять старик в подземелье, телефонный справочник, три пары перчаток, три фонарика. Я почувствовал грозу уже на этом этапе, но разразилась она, когда Джеронимо, вытащив три белых свертка, один бросил мне, а другой, потоньше, – Веронике.

– Термокомбезы, – сообщил он. – Плюс, твой комплект греющего белья и подштанники. Нечего на меня так смотреть, сестра! Кого-то ведь должна беспокоить твоя репродуктивная функция. Мне нужны будут племянники. Много племянников, чтобы создать из них могучую армию полулюдей-полуроботов.

Вероника развернула комбинезон, подняла тряпочку цвета хаки, и я возблагодарил тьму, потому что, должно быть, покраснел в этот миг. Тряпочка оказалась знакомой по той фотосессии, что показал мне Джеронимо.

Вероника скомкала трусы.

– Ты, – тихо сказала она. – Ты, мелкий крысеныш, рылся в моем белье?

– Пришлось, – развел руками Джеронимо. – У тебя ведь нет полезной привычки разбрасывать белье где попало. Да, еще! – Он порылся в рюкзаке. – Вот твои прокладки и крем от солнца.

– Кто? Чего? – Вероника тихо сползла на пол.

– Про-клад-ки! – повторил Джеронимо. – Знаю, сегодня только восьмое, но не факт, что до пятнадцатого нам попадется аптека или супермаркет.

– Извини, – вмешался я. – А мне точно нужно все это слышать? Не пойми меня неправильно, я просто не хочу получить прикладом по голове в рамках акции по стиранию кратковременной памяти.

– Тебя это в первую очередь касается, – повернулся ко мне Джеронимо. – Знаешь, когда у нее овуляция?

– Заткнись! – Что-то просвистело в воздухе, и Джеронимо чудом умудрился поймать это. Оказалось, тюбик с кремом от солнца.

– А, это? – Джеронимо улыбнулся, вертя его в руке. – Я стараюсь использовать технику позитивной визуализации. Когда мы вернем солнце, вернутся реки, моря и песчаные пляжи. Тебе понадобится купальник, Вероника. В твоем белье я ничего такого не нашел. Но немного поработал в «Фотошопе». Ты будешь выглядеть примерно так.

Он подскочил и, открыв дверь туалета, поднял лампу. Минувшей ночью я заметил там какой-то плакат, но рассматривать не стал. А сейчас пригляделся. Солнце, море, чистый белый песок. На цветастом одеяле, согнув одну ногу, лежит спиной к солнцу девушка в ярко-красном купальнике. Сначала я не понял, в каком месте Джеронимо поработал «Фотошопом», но тут взгляд упал на лицо девушки, и в глазах потемнело. Да, вне всякого сомнения, на пляже лежала загоревшая и счастливо улыбающаяся Вероника Альтомирано.

Глава 14

Я сидел за штурвалом… Ладно, я сидел со штурвалом в кресле первого пилота и пытался сосредоточиться. Нет, я ни на миг не мог заставить себя поверить, что дар Риверосов вдруг, по мановению волшебной палочки, проснется во мне, но больше заняться нечем.

Вероника и Джеронимо орали друг на друга битый час и останавливаться не собирались. Я совершенно потерялся в потоке русских и испанских слов, из которого машинально выхватывал лишь отдельные крохи информации, которые мне, непосвященному, не давали практически ничего. Несколько раз всплывало облучение, какая-то подушка, карамельки… Вероника грубым солдатским языком поведала, что она делала с «этим твоим солнцем», на что Джеронимо невозмутимо ответил, что это, должно быть, чудесный обряд, связанный с плодородием. От плодородия разговор перетек на шарманку, которая дребезжала на всем протяжении, будто добавляя веса аргументам Джеронимо.

– Как конченый идиот со своей дебильной петрушкой! – надрывалась Вероника. – Можно подумать, кому-то она нужна, когда кругом – синтезаторы!

– А я не желаю давиться синтезированной дрянью! – еще громче орал Джеронимо. – Я хочу есть настоящую петрушку! И дышать настоящим воздухом!

Я снова попытался отвлечься. Приставил штурвал на место, закрыл глаза. Может, нужно тоже использовать технику позитивной визуализации?

Я отогнал мысленным жестом загорающую Веронику и представил в луче прожектора взлетную полосу. Конечно, в действительности никакой полосы нет и в помине, самолет грохнулся в чистом поле, насколько я мог судить. Разумеется, шасси сломаны и черт знает что еще повреждено. Только я и не надеялся поднять самолет в воздух. Просто хотел почувствовать его, как всякий Риверос.

Отец рассказывал, что это за чувство. Как будто машина становится твоим телом. Ты знаешь, на что она способна, чувствуешь каждое движение, видишь на триста шестьдесят градусов и даже больше – сверху, снизу.

Итак, я – самолет, потерпевший крушение. Мне холодно и грустно, вокруг снег и тьма. Но вот мой мотор оживает… Я загудел для достоверности и задрожал, якобы ощутив вибрацию. Ладонь опустилась на рычаг. Я добавил оборотов, и воображаемый самолет, загудев сильнее, покатился по твердому насту, наращивая скорость. Воображаемый спидометр показал триста миль в час. Пора! Я потянул штурвал и вместе с ним опрокинулся на спинку сиденья. Открыл глаза.

Разумеется, самолет стоит, как стоял. Но что-то изменилось. Ах, да! Стало тихо. Я обернулся, опасаясь, что брат и сестра поубивали друг друга, и вскрикнул. Оба молча стояли рядом и смотрели на меня.

Вероника протянула руку и пощупала мне лоб. Пожала плечами.

– Ты наигрался? – ласково спросил Джеронимо. – Тогда надевай комбез – и пошли.

– Куда? – повернулась к нему Вероника, видимо, продолжая прерванный спор. – Что там дальше у тебя в планах? Угробить нас на холоде? Мы никуда не пойдем, а будем сидеть здесь и ждать, пока не приедут из дома.

– Позволь напомнить, – мерзко усмехнулся Джеронимо, сейчас вправду напоминающий дьявола, – что летели мы в восточном направлении, а твои друзья перевели стрелки на запад.

– Но ведь самолет сейчас должен передавать сигнал SOS, или я чего-то не понимаю?

– Этот самолет, – заговорил Джеронимо с гордостью инженера, представляющего новую разработку, – ничего не передает. На нем попросту нет передатчика. Вообще. Никакого.

В ответ на умоляющий взгляд Вероники мне пришлось кивнуть.

– Похоже на то. Но есть проблема и похуже: аккумуляторы скоро сядут. Мы останемся без тепла, без еды и, что самое скверное, без воздуха.

– Кстати, да! – спохватился Джеронимо.

Он вынул из кармана рюкзака шнур, один его конец воткнул в разъем на панели, а другой – в смартфон.

– Надо подкормить, – пояснил он. – И – нет, не надейтесь. Я выпаял из смарта все модули связи, кроме Bluetooth.

Я бросил штурвал под ноги и прикрыл глаза. Хотел было страдальчески застонать, но вполне удовлетворился стоном Вероники. Как ни мерзко признавать, но угроза Джеронимо работала: мы действительно объединялись на почве желания свернуть ему шею.

– Не понимаю, чего вы так завелись? – продолжал беззаботно трещать Джеронимо. – Дон Толедано обитает в двух шагах отсюда. Зайдем в гости, представимся…

– Угоним самолет, – подхватила Вероника.

– Я полагаю, он сам даст нам самолет, когда узнает, зачем он нам нужен.

Я открыл глаза, посмотрел на Джеронимо.

– Что? – Он развел руками. – Мне четырнадцать, я все еще верю в людей. Не отбирайте у меня этого, злобные, безжалостные взрослые!

… Ну а что нам еще оставалось? Я натянул комбинезон прямо на свою одежду, Вероника, ругаясь по-испански, отправилась переодеваться в туалет, и, когда дверь за ней закрылась, Джеронимо, понизив голос, сказал:

– Мне нужно кое в чем признаться, Ник.

– Николас.

– Это касается петрушки.

Я поглядел на росточек, который, кажется, стал выше за последние сутки.

– На самом деле я вовсе не хочу есть петрушку. Просто кроме нее ничего не осталось.

Я перевел взгляд на Джеронимо.

– Ну и зачем ты мне это сказал?

– Просто хочу быть честным с тобой. Для меня это важно.

Глава 15

Ровно в двенадцать часов сорок семь минут и четырнадцать секунд мы, позавтракав синтезированной яичницей и синтезированными бутербродами, покинули остывающую тушу самолета. Три белые фигуры со стороны, должно быть, напоминали призраков. Шарманку Джеронимо спрятал в рюкзак, который повесил спереди, потому что на спине каждый из нас тащил портативный синтезатор воздуха с резервным баллоном.

Я включил фонарик. Луч света скользнул по сероватому снегу. Пробежал несколько метров и растворился во тьме. Я сглотнул, наивно полагая капелькой слюны пропихнуть здоровенный застрявший в горле ком. Получилось – в желудок плюхнулась глыба льда. Несмотря на всю одежду, на маску, закрывающую все лицо, на перчатки и капюшон, я чувствовал холод.

Занятно. Раньше считалось, что «холод» – это так, ничего серьезного, а вот «мороз» – это уже повод поежиться. Но герои романов то и дело «холодели» от ужаса или чувствовали «мертвенный холод». А дети с восторгом ждали Деда Мороза, Пушкин превозносил мороз и солнце, соединив этот оксюморон под грифом «день чудесный».

Сейчас же слово «мороз» почти вышло из обихода. Возможно, благодаря раскатистому «р» в нем звучало нечто бодрящее, напоминающее о жизни, которой на поверхности больше не осталось. На поверхности оставался лишь грязный снег и губящий все живое холод: минус пятьдесят по Цельсию, с незначительными колебаниями. Если Дедушка Мороз и существовал когда-то, им с Пушкиным давно указали на дверь.

Я чувствовал себя космонавтом, ступающим по безжизненной поверхности Луны. Кстати, как она там, бедолага? Небось, совсем приуныла во мраке. По ней ведь не ползают всякие полоумные таракашки вроде нас, никаких тебе развлечений…

Замигал и погас фонарик Вероники. Она потрясла его, но добилась лишь слабой вспышки – аккумулятор сдох от холода. Фонарики были старыми, китайскими, их не предполагалось использовать при таких температурах. А вот интересно, выжили ли китайцы? Как они там, бедные? Может, и не заметили ничего. Паяют да паяют всем миром, только удивляются, что склады так быстро заполняются.

– Не мог лучше «Ночное око» взять? – сказала Вероника.

Первые слова за час пути! Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. До сих пор почему-то казалось кощунственным говорить в этом мире смерти, но Вероника разрушила чары. Я посмотрел на нее с благодарностью, высветив фонарем. Успел увидеть баллон, автомат и вещмешок прежде чем фонарь погас. Почти сразу накрылся и дрожащий луч света фонаря Джеронимо.

Тьма. Я вытянул руки перед собой и, поднатужившись, разглядел размытые пятна. Или это воображение?

– На маске справа кнопка, – пробубнил Джеронимо. – Нажать два раза. После первого запустится учебный фильм «Как выжить во время торнадо».

Я нащупал перчаткой кнопку и нажал один раз. Передо мной всплыла белая надпись: «Как выжить во время торнадо».

Тут же рассвело, и я увидел затянутое тяжелыми тучами небо над волнующимся морем. Кажется, приближалось торнадо… Я ткнул кнопку второй раз, и передо мной появились Джеронимо и Вероника. А самое главное – я различил серый снег, черное небо и линию горизонта, к которой нужно идти. Все это, кстати, без малейшего искажения цветов.

– Ого! – воскликнула Вероника. – Вот видишь, и от твоих мозгов тоже польза бывает.

– Ты мне льстишь, сестра, – отозвался Джеронимо. – Идем.

Я отбросил бесполезный фонарик, Вероника последовала моему примеру, а Джеронимо свой прицепил на пояс.

– Вы – крайне безответственные граждане, – заявил он. – Знаете, сколько лет разлагается литиевый аккумулятор? Да он ваших правнуков переживет!

– И? – пожал я плечами.

– Что «и»? – возмутился Джеронимо. – Вы наносите непоправимый вред экологии!

Мы с Вероникой расхохотались, полагая сказанное шуткой, но Джеронимо, кажется, совсем разобиделся.

– Вот из-за таких, как вы, солнце нас и бросило! – сказал он и, ускорив шаг, оставил нас позади.

Говорили мы мало, потому что и дышать-то было нелегко. Начались холмы, которые забирали большую часть сил. Упорно шагавший впереди Джеронимо то и дело оступался и кубарем летел обратно. Дважды его ловила Вероника, один раз – я. После каждого падения он лихорадочно ощупывал рюкзак, будто надеясь так, сквозь жесткую, уплотненную биопластиком ткань определить, все ли в порядке с петрушкой.

Все это напоминало мистическое видение или какой-нибудь выдающийся шедевр независимого режиссера. Когда я сверился с внутренними часами, то чуть не свалился на ровном месте: мы отшагали уже семь часов! Как будто от этого что-то могло измениться. Я не оборачивался только потому, что мой эмоциональный двойник одновременно боялся и жаждал увидеть там гостеприимный самолет. Как знать, может, и хватит в нем энергии еще на одну ночевку и пару банок «***».

Не успел я намекнуть на привал, как послышался мрачный голос Вероники. Она поинтересовалась, какой именно смысл вкладывал Джеронимо в выражение «в двух шагах».

– Я так сказал? – изумился тот. – Я имел в виду, дня за два доберемся.

В его голосе чувствовались сдерживаемые испуг и растерянность.

– Сколько? – настойчиво спросила Вероника.

Джеронимо застенчиво пробормотал что-то, в чем я разобрал слова «двести» и «километров». Но вот была ли между ними связь? Очевидно, какая-то все же была, потому что Вероника, остановившись возле сиротливо торчащего из снега таксофона, разразилась целым шквалом нехороших слов, взаимообогащающих испанский и русский языки.

– Ты нас очень расстроил, Джеронимо, – перевел я, гадая, является ли все это частью обещанной манипуляции, или мальчишка, четырнадцать лет просидевший взаперти, действительно не понимает, сколь велик километр.

– И когда ты собирался назвать цифры? – спросила Вероника. – Через сутки? Двое? Когда сядут аккумуляторы и закончится воздух?

– Я думал…

– Джеронимо! – Я встал рядом с Вероникой и осуждающе покачал головой. – Ты очень умный парень, и когда вокруг тепло и светло, тебе многое сходит с рук. Но здесь… Видел старый мультик, где один пингвин попросил другого присмотреть за яйцом, а тот его разбил и подменил камнем? Он так и не признался в своем низком поступке, пока не пришла пора уплывать. И несчастный пингвин поплыл со своим камнем. Знаешь, чем все закончилось?

– Знаю! – Джеронимо сбросил рюкзак. – Придурок утонул. Мораль истории: даже если у тебя каменные яйца, чутка мозгов в придачу не помешает. Бредятина! Ты сравни хотя бы вес яйца и камня!

– Да речь не об этом! – возмутился я.

– Камень – это метафора! – подхватила Вероника.

– Метафора лжи, которая послужила причиной смерти несчастного Пин Гвина!

– Вот если бы Пын Гвын сознался сразу…

– То Пин Гвин его бы грохнул, – перебил Джеронимо. – Тот, на минуточку, убил его ребенка и спасал свою задницу, просто и без изысков. Так уж все устроено: умные держатся на плаву, а тупизна идет на слив. А теперь заткнитесь, мне нужно сконцентрироваться.

Он развернул к себе рюкзак, отщелкнул застежки и замер. Мы услышали несколько глубоких вдохов и выдохов.

– Потерпи, малыш, – сказал Джеронимо. – Я быстренько.

Он откинул крышку рюкзака. Наружу вырвался клуб пара и сноп света, показавшегося ослепительным. А вообще – красиво. Я пожалел, что не могу сделать снимок. Джеронимо напоминал фантастического кладоискателя, открывшего сундук с сокровищами.

Не дольше секунды я наслаждался картиной. Джеронимо выхватил из рюкзака что-то, напоминающее палку, и тут же опустил крышку, защелкнул замочки.

– Все сюда! – Джеронимо подошел к таксофону и поставил на него палку – вроде антенны вышло.

– Купол? – недоверчиво спросила Вероника. – Но откуда…

– Авторская разработка. На счет «три» – прыгаем.

«Ну вот, опять», – мысленно вздохнул я, но, когда Джеронимо сказал «три», послушно прыгнул.

Из верхнего конца палки, словно лучи, брызнули полосы материи, которые мигом закрыли все, что нас окружало, и приземлились мы уже на то ли пластиковый, то ли виниловый пол.

Глава 16

Джеронимо вновь открыл рюкзак, вытащил из него телефонный справочник и нечто, напоминающее насос для воздуха. В одном месте, у самого пола в стене я заметил круглую дырку. В нее Джеронимо пропихнул шланг от насоса и нажал кнопку. Послышалось тарахтение. Я ощутил легкий ветерок. Минуту спустя загорелась зеленая лампочка.

– Все! – Джеронимо сорвал маску. – Воздух очищен и будет очищаться по мере необходимости.

С его губ слетали облачка пара, ресницы и брови мгновенно покрылись инеем, но Джеронимо продолжал раздеваться.

– Ты что делаешь? – изумилась Вероника. Ни она, ни я пока не сняли даже маски.

– Здесь прекрасная т-т-термоизоляция, – стучал зубами Джеронимо. – Но тепло просто так не появится. Нужно разогреть тела. От моей лампы толку мало – я поставил энергосберегайку. К тому же петрушке скоро пора спать. Ну? Я что, один буду стараться?

В шортах и майке Джеронимо начал делать отжимания. Я посмотрел на Веронику и встретил ее страдальческий взгляд.

– Лучше приседай, – посоветовала она. – Отдачи больше.

И принялась расстегивать комбинезон. Мне оставалось только подчиниться обстоятельствам…

Я снял маску. Лицо обожгло холодом, глаза – тьмою. Только из рюкзака Джеронимо льется свет, позволяющий разглядеть силуэты.

– Если хотите, – пропыхтел Джеронимо, переходя к приседаниям, – можете прикрыть рюкзак и сделать мне пару племянников. Это еще эффективнее прогреет помещение, а к тому же наполнит его атмосферой любви… Mierda! – Это ему в голову прилетела метко пущенная мной маска. Повезло недомерку. Вероника, кажется, собиралась запустить баллоном.

Минут двадцать спустя мы с Джеронимо, обессиленные, дрожали на полу, а неутомимая Вероника, бормоча что-то неприличное, качала пресс.

– В древние времена, – пробормотал Джеронимо, – люди добровольно ходили в походы на лыжах. Им нравились физические упражнения на холоде. Стадо невменяемых баранов! Неудивительно, что солнце ушло от них.

– Если бы ты, вменяемый баран, додумался взять лыжи, у нас был бы хоть какой-то шанс добраться до Толедано! – сказала Вероника, переводя дух. – А после сегодняшней физухи мне придется тащить вас обоих на своем горбу! Не говоря о том, что из жратвы у нас – три корочки хлеба.

Последние слова Вероники нашли отклик у меня в желудке. Жрать действительно хотелось немилосердно, особенно после согревающих упражнений.

– Сосредоточься на идее, – убеждал сестру Джеронимо. – Представь восходящее солнце! Ну? Разве сил не прибавляется?

Совершив очередной подъем корпуса, Вероника остановилась, глядя на брата с жалостью.

– Оно что, по-твоему, за колючую проволоку зацепилось? Джеронимо, солнце – это громадная фиговина, больше Земли, которая висела далеко в космосе. Чего ты хочешь добиться, обежав планету кругом в восточном направлении?

– Ты еще скажи, что Деда Мороза не существует! – фыркнул Джеронимо. – Кто ж тогда на новый год мне подарки дарит?

Одного взгляда на лицо Вероники было достаточно, чтобы понять, кто. Но Джеронимо смотрел в другую сторону.

– И вообще, – продолжал он, – если все так просто, то какого черта ровно в полночь весь мир сдвигается к востоку?

– Сдвигается, факт, – подтвердил я.

Вероника прервала нас взмахом руки.

– Ладно, забыли. Если нам суждено сдохнуть, я не желаю остаток жизни доказывать свою правоту. Грызем хлеб, спим, собираемся и идем. К Толедано. Если хотите, убеждайте себя, что идете просить самолет.

Джеронимо сел, исподлобья глядя на сестру.

– А в чем ты себя убеждаешь?

Вероника, устроившись у насоса, прикурила папиросу. Мне даже не предложила. Стерва. Впрочем, у меня были и другие проблемы. С таксофона, рядом с которым я лежал, начал обтаивать иней, и ко мне подбиралась грязная лужа. Пришлось отползать.

– Я иду, чтобы связаться с домом и вернуться назад, – сказала Вероника. – И вернуть тебя.

Она посмотрела на меня и пожала плечами:

– Ну а ты вполне мог погибнуть при крушении. Живи у Толедано, не высовывайся, никто о тебе и не вспомнит.

Джеронимо решительно встал, поднял справочник и зашелестел страницами.

– Ты еще подумаешь об этом, Вероника, – пообещал он. – Когда перед тобой встанет выбор: или я, или они. Только может оказаться слишком поздно, поэтому начинай размышлять сейчас. А пищу я тебе дам. Солнце – это звезда с огромной массой и мощной гравитацией, благодаря которой Земля вокруг него и вертелась. Солнце исчезло, но Земля все еще на месте – погляди как-нибудь на созвездия. Почему? Почему мы все еще не улетели в открытый космос, не вляпались в Юпитер? Я скажу тебе, почему. Само солнце все еще там, в космосе, это на Земле проблемы. Кто-то изловчился уничтожить саму идею ежедневного восхода солнца, идею света и тепла. И этот кто-то был настоящим злым гением, но куда – спрашиваю я, – куда ему до меня? Идея – самое могучее, что только может существовать в мире. Я бы не удивился, если бы солнце сгорело, а мы этого не заметили, потому что его идея каждый день продолжала бы подниматься над горизонтом. Но кто-то уничтожил эту идею, а теперь упорно и методично уничтожает идею Земли. Алло? – крикнул он в трубку, набрав номер. – Да, заказ примите. Две «Поло песто» с ананасами и одну, – тут он мстительно посмотрел на Веронику, – «Диабло», перца не жалейте. Три колы, одну диетическую. Палатка между разбившимся самолетом и домом Толедано. Да, спасибо, жду.

Джеронимо грохнул трубку на рычаг и, натягивая комбинезон, продолжил:

– Пончик в том, что я пока не знаю, какие именно идеи столкнулись за сотни лет до нашего рождения, не знаю, с чем именно придется иметь дело. Но знаю другое. Год назад мир сдвигался на пятнадцать сантиметров в сутки, в этом году увеличил до пятнадцати с половиной, а после… – Тут он вышел из палатки, расстегнув незамеченную ранее «молнию» на стенке; за «дверью» оказался крошечный тамбур, и когда Джеронимо оказался в нем, снаружи послышался призывный гудок. Повеяло холодом. Чей-то бас, голос Джеронимо, рев мотора, свист покрышек… – … а после того как папа истребил дом Риверосов, смещение составило почти двадцать сантиметров, – закончил мысль Джеронимо, вернувшись в палатку с тремя плоскими квадратными коробками в руках. – Ну, Вероника? Ты все еще сомневаешься, что речь идет об идеях? – Он бросил ей и мне по банке колы. – Что если сейчас исчезает идея Земли, и чем меньше людей в нее верят, тем быстрее идет процесс?

На колени Веронике шлепнулась коробка с изображенным на ней ярко-красным чертом. Черт мерзко скалился и держал красный трезубец, которым, видно, только что закончил чертить надпись: «Diablo».

– Держи, пилот моего сердца. – Джеронимо протянул мне коробку с надписью «Поло песто» на фоне мексиканской пустыни. Коробка была теплой, даже почти горячей, а внутри оказалась самая настоящая пицца. В нос удалили ароматы дрожжевого теста, мяса и чего-то еще, что и собирает разрозненные запахи в запах пиццы.

– Блин, – посетовал Джеронимо, – надо было попросить, чтобы порезали. Впрочем, нож где-то был. Николас, передай рюкзак. Николас, ты в порядке? Николас, что с тобой? Не молчи, поговори со мной, скажи, что не умер, и черт с ним, я сам возьму рюкзак!

Я не умер, просто сидел и молча смотрел на Джеронимо, пытаясь подобрать слова. Повернулся к Веронике, заметил, что она занимается тем же самым, но более успешно.

– Это что сейчас было? – спросила Вероника.

– Николаса закоротило. Я пока не знаю, в чем…

– Я об этом! – Вероника потрясла коробкой.

– Об этом? Господи, Вероника, не драматизируй! Я просто позвонил и заказал пиццу.

– У кого?!

Джеронимо показал ей раскрытый справочник.

– Здесь написано: «Пиццерия. Доставка».

– Хватит нести чушь! – взорвалась Вероника. – Какие, к чертям, доставки? Откуда…

– А откуда взялся Дед Мороз в «Хрониках Нарнии»? – перебил Джеронимо. – Почему в последнем эпизоде «Во все тяжкие» подонки встали ровно на линии огня? Почему вампиры боятся крестов? Вопрос веры.

Я отщипнул кусочек румяного теста от краешка пиццы и отправил в рот. Все по-настоящему.

– То есть, вера помогла тебе заказать пиццу, – уточнил я на всякий случай.

– Друг мой! – улыбнулся Джеронимо. – Вера помогает делать абсолютно все! Ты дышишь только благодаря тому, что веришь: вдох и выдох возможны. Эта вера так сильно врезалась в твое подсознание, что только лучший в мире хирург с самым острым скальпелем сможет лишить тебя ее. Но эта операция – детский лепет по сравнению с той, что случилась тогда. Что за армия виртуозов вырезала у человечества веру в солнце? Это я и хочу выяснить. И чем сильнее моя вера в то, что ответ существует, тем больше знаков подбрасывает жизнь! Так, вы жрать собираетесь? Я не принцесса Ирабиль, слезки лить не стану. Не будете жрать – мне больше достанется.

С этими словами Джеронимо достал из рюкзака нож, тремя стремительными движениями располосовал пиццу и начал есть. Я последовал его примеру. Вероника тоже отрезала себе кусочек, но кусать не спешила.

– Хорошо, – сказала она. – Тогда скажи вот что: можешь заказать такси?

– У? – поглядел на нее Джеронимо, с трудом двигая челюстями.

– Ты можешь заказать такси и попросить, чтобы нас отвезли к дону Толедано, или… домой?

Джеронимо закивал, поднял палец, давая понять, что ему нужно время. Мы терпеливо ждали, пока он прожует. Я тоже заинтересовался возможностью прокатиться в желтой машинке с шашечками.

– Могу, – сказал Джеронимо, – но нас не увезут.

– Почему?

– Потому что я все деньги отдал за пиццу, а таксист только за вызов сотку зарядит.

Вероника безмолвно бухнулась на бок. Я же воспринял все более философски – взял еще кусок.

Глава 17

На ночь Джеронимо прочитал подробную лекцию о том, как выходить наружу и попытался всучить Веронике горшок, объясняя это беспокойством о ее репродуктивной функции. Горшок Вероника надела ему на голову, ничем это особо не объясняя, и, выкурив еще одну папиросу, легла спать.

Лампу Джеронимо погасил. Я лежал, таращась в темноту, и слушал дыхание своих новых друзей. Они быстро уснули, а я, несмотря на боль во всем теле и зверскую усталость, все никак не мог распрощаться с реальностью.

Час спустя мне приспичило. Я оделся в комбинезон, нащупал поблизости маску, нацепил баллон и, соблюдая меры предосторожности, вышел наружу.

Кто не знает удовольствия справлять малую нужду в минус пятьдесят, тот не знает ничего. В какой-то момент начинает казаться, что ты горишь – такой мощный столп пара поднимается перед тобой, внося свою лепту в атмосферу, большей частью состоящую из углекислого газа и всяческой непригодной для дыхания ерунды.

Я постарался уладить все быстро – репродуктивная функция может мне еще пригодиться. Застегнул комбинезон, в последний раз окинул взглядом снежную равнину и вздрогнул. Шагах в пятидесяти от палатки горел костер, и я четко видел сидящую перед ним человеческую фигуру.

Мой эмоциональный двойник, выскочив из укрытия, скверно разыграл бурное удивление, а потом махнул рукой и снова спрятался. Действительно, чего поражаться туристам, когда работает доставка пиццы.

Человек у костра помахал рукой, явно имея в виду меня. На всякий случай покосившись на палатку, я двинулся к огню. «Сделаю пятьдесят шагов, – думал я. – Если это мираж – он отодвинется, и я вернусь обратно. А если галлюцинация – поговорю пять минут и, опять-таки, вернусь».

Мне понадобилось всего сорок три широких шага. Уже на полпути я заметил, что на человеке такой же комбинезон, как на мне, только вывернутый наизнанку, оранжевой стороной вверх. Перчаток нет, капюшона и маски – тоже. Человек обладал аккуратно подстриженной бородкой и усами, да и в целом являлся покойным доном Риверосом, моим отцом. А на снегу перед ним стояла загадочная конструкция из двух взаимопроникающих пластиковых бутылок.

Я остановился у самого костра и наблюдал, как отец осуществляет сложную манипуляцию с фольгой, бутылкой и зажигалкой. В результате его действий та бутылка, что поуже, наполнилась густым дымом. Папа убрал фольгу, приник к горлышку и залпом вдохнул все. Я заметил, что в нижней бутылке, той, что со срезанной верхушкой, поплескивает вода.

– Ах, сынок! – сиплым голосом начал отец, выпуская дым. – Ну что за радость – вновь видеть тебя!

– Мне тоже очень приятно. – Я сел на снег, по примеру отца. Приподнял, а потом и вовсе снял маску. Дышалось легко, а костер давал достаточно света.

Папа, глядя на меня, хмуро покачал головой.

– А ты все тот же, ничуть не изменился.

– С нашего последнего разговора едва три дня прошло.

– Мог бы всплакнуть и выразить сочувствие покойному отцу.

– Ты сидишь без маски у костра и дуешь план. Что ж, если угодно – соболезную.

Папа хитро улыбнулся и, погрозив мне пальцем (мол: «А, понял, ни слова больше!»), принялся «заряжать» свою конструкцию по-новой.

– Ну и как там, за гранью? – поинтересовался я.

– Спокойно, – откликнулся отец. – Тебе бы понравилось. Нет, правда. В фильмах и книгах обычно духи таинственно отмалчиваются, или изрекают философскую муть. Но я, честно говоря, просто сижу в небольшой комнатке с надписью на стене: «Who cares?»

– И мама там же?

– Нет. Но девок можно вызвать в любой момент. Или ты правда о матери волнуешься?

– Нет, – усмехнулся я. – О твоей репродуктивной функции.

Отец потянул вверх бутылку, и она наполнилась дымом оранжевого цвета, со сполохами молний.

– Вот это тяга! – прошептал он. – Никки, немедленно хапни эту банку.

– Спасибо, я…

– Никки, я – твой отец, и это – моя последняя воля. Тяни свою рожу сюда и хапани банку.

Наверное, я мог бы отказаться, надеть маску и просто уйти. Но за всю жизнь я ни разу не ослушался отца. Он убрал дырявую прогоревшую фольгу, и я, приникнув губами к горлышку, опустил голову, вдыхая дым.

– Держи! – крикнул отец, колотя себя по груди. – Надо держать! Ни капли мимо!

Легкие драло, голова кружилась, тошнота сводила с ума, и я выпустил дым наружу. Тут же начался кашель, слезы выступили.

– Знаешь, зачем я заставил тебя это сделать? – прозвучал голос отца.

– Нет, – просипел я.

– Чтобы ты понял: наркотики – это не ответ.

Я трижды сплюнул в снег, жалея, что нет смысла вызывать рвоту. Эта дрянь уже впитывалась в кровь через легкие.

– Вот спасибо! – простонал я. – А беседа о безопасном сексе будет?

– Непременно, в следующий раз.

– Тогда захвати с собой одну из тех девок.

– О, Николас! – Отец, судя по голосу, поморщился. – Они же все мертвые.

Я, наконец, справился со своим организмом. В голове все еще шумело, но я смог сесть и посмотреть в глаза отцу.

– А теперь серьезно. К чему этот цирк? Зачем ты пришел?

Отец улыбнулся.

– Who cares? – спросилон.

– Me.

– Really care?

– Говори уже по-русски, – попросил я. – Или хотя бы по-испански.

– Я хочу, чтобы ты ощутил разницу, – сказал папа. – Наркотик может скрасить мгновение. Скоро тебе станет легко и весело, и ты поймешь, о чем я. Но наркотик не заставляет тебя вставать утром с постели. И уж тем более не заставляет жить. Он просто искажает твое восприятие действительности и подавляет когнитивные способности…

– Папа, – перебил я. – Сегодня я употребил наркотик впервые в жизни. Ты что, издеваешься?

– Нет, сынок. Ты – наркоман со стажем.

Тут мне стало интересно, и я хихикнул. Без всякой связи.

– Для тебя каждый встречный человек – такая вот банка. – Отец ткнул пальцем в свое наркоманское устройство. – Ты жжешь человека до тех пор, пока не соберется достаточно дыма, вдыхаешь его и уходишь. Потому и мать перестала с тобой общаться. Мне она так и сказала: «Он выпил меня до дна». Сперва я подумал, что ты до семи лет сосал сиську, но потом до меня дошло.

Мне стало грустно, а в груди клокотало веселье. Что за дурацкий контраст? Я стукнул себя по груди, по голове, потом представил, как выгляжу со стороны и зашелся от смеха.

– А теперь вот Вероника и Джеронимо, – говорил отец. – Мне больно видеть, как ты пытаешься опустошить их. Снова и снова подносишь зажигалку, вдыхаешь дым, а его все больше. Но рано или поздно он закончится, и ты их оставишь – пустых, мертвых.

Я катался по снегу, рыдая от смеха. Нет, это мой эмоциональный двойник катался, а я будто стоял рядом и, краснея от злости, пытался заставить его вести себя прилично.

– Только здесь, в этой комнатке с обзором на весь мир, я понял, что мы лечили не ту болезнь, – гремел голос отца. – Ты не родился бездарным, Николас. Ты просто родился пустым, и до сих пор не нашел ничего, чем мог бы заполнить свою пустоту. Для Джеронимо это – солнце и дружба, манипуляции и изобретательство. Для Вероники – Джеронимо и отец, которые никогда не смогут примириться. Найди и ты что-то, что станет твоей душой. Ты ведь уже нашел, не так ли? Нашел, но по привычке пытаешься сожрать, вдохнуть или вколоть. Твой двойник веселится, а ты сам стоишь и смотришь равнодушным взглядом на похороны своего сердца. Вот что такое наркотики, сын. Вот почему это плохо. Ты должен есть, чтобы жить, а не жить, чтобы есть.

Я задыхался, лежа на снегу. Голос отца еще звенел в ушах, но сам он исчез вместе с костром. Вдох, и легкие рвутся на части. Руки зашарили вокруг в поисках маски…

Глава 18

– Дебил!

Маска опустилась на лицо, и я увидел Веронику.

– Спасибо, – выдохнул я.

– Я тебе это «спасибо» знаешь, куда засуну? Не мог меня разбудить?

– Я привык писать в одиночестве…

– Точно дебил, – покачала головой Вероника. – Я думала, ты услышал…

– Что?

Она подняла палец, и я прислушался. Где-то гудел мотор, все ближе и ближе.

– Могу ошибаться, – сказала Вероника, – но это, кажется, броневик.

– Не ошибаешься, – успокоил ее я.

– Едет со стороны дома. Почему-то один…

Я понял ее замешательство. Единственный бронетранспортер, неспешно ползущий по снежной равнине – скорее убийца, чем спасатель.

Вероника стянула с плеча АКМ, вынула магазин, проверила ход затвора. Я перевернулся на живот, привстал, глядя в ту сторону, откуда доносился рокот. Видимо, солдаты нашли самолет и поехали от него по прямой – так же, как мы. Из-за пригорка уже поднималось зарево прожектора. Еще минута – и появится машина.

– На колени, – велела Вероника. – Руки за голову и грустно молчи. Если хочешь, можешь тихо плакать.

Я не спешил исполнять указ, и Вероника, вздохнув, пояснила:

– Каждый солдат дома Альтомирано знает, что существует два неприкасаемых человека в мире. Это Вероника Альтомирано и ее жертва. Хочешь жить – притворяйся.

– А может, я лучше буду Вероникой Альтомирано?

– Без проблем. – Под нос мне сунулось ложе автомата. – Вылезут, скорее всего, двое – их нужно снять так, чтоб крышка не захлопнулась. Водила тут же рванет. Догоняй и шмаляй в люк. Рожок один, бей короткими.

– Хорошо. – Я потянулся к оружию. – А можно при этом петь?

Она, выругавшись, отдернула автомат, и я схватил воздух. Ну, или что-то вроде воздуха. В голову мне тут же ткнулся ствол. Опять…

Громадина бронетранспортера выскочила из-за холма, и я нервно сглотнул. Если прямо сейчас водитель зевнет, мы превратимся в два неопознанных пятна под могучими гусеницами. Но водитель оказался профи – едва только нас озарило лучом прожектора, гусеницы перестали грохотать, и гул мотора сменился на сытое урчание. Тут мы (во всяком случае – я) оценили еще одно достоинство приборов ночного видения Джеронимо. Свет прожектора не ослеплял. Я видел транспортер, отброшенную крышку люка, двух солдат с автоматами в почти таких же, как у нас, масках.

– Идентифицируйтесь! – рявкнул один из них.

– Вероника Альтомирано. Как там папа?

– Кто второй?

– Николас Риверос.

– Где Джеронимо Альтомирано?

– Погиб при крушении.

Палатка стояла в полусотне метров, но Вероника солгала, не моргнув глазом. Зрением солдат был прожектор, и смотрел он на нас. А если отвлечется…

– Ты уснул? – Ствол толкнулся в висок. – Раздевайся!

Я повернул голову к Веронике, но в ее черных злых глазах не увидел ответа.

– Снимай комбинезон и все, что под ним, – процедила она сквозь зубы.

Потом добавила, обращаясь к солдатам:

– Мой брат погиб из-за этого подонка, и я хочу заставить его умолять о смерти. У нас есть время?

Солдаты переглянулись, пожали плечами. Я заметил, что известие о смерти Джеронимо изрядно обоих успокоило.

– Есть, – сказал один более мягким тоном. – А хочешь, заставим его бежать за транспортером, чтоб согреться? Имеется веревка.

– А что, сегодня какой-то праздник? – мрачно обрадовалась Вероника.

Солдаты рассмеялись, а я получил затрещину стволом.

– Снимай, или я для начала прострелю тебе ногу. Знаешь, сколько в колене нервных окончаний?

Задержав дыхание, я расстегнул кнопки у самого горла.

– Смелее, – подбодрила Вероника.

Я расстегнул остальные кнопки, потянул вниз «молнию». Холод ворвался под комбинезон. Пока еще термоодежда защищала кожу, но в ней будет тепло только в движении. Я на мгновение замер, думая, продолжать ли смертельный номер, или нагло застегнуть все обратно, осыпав Веронику грудой сарказма. Что-нибудь типа: «Если так хочется – сама меня раздевай, только медленно и нежно». Как она прореагирует, что ответит? Я почти решился, но вспомнил тень отца и попытался вытянуть из рукава правую руку.

В этот момент раздался выстрел, даже два. Я дважды вздрогнул; несмотря на холод, меня прошиб пот…

Выстрелы были пистолетные. Все это время Вероника прятала за спиной пистолет, а сама привлекала внимание солдат к моему стриптизу.

– Катись!

Я упал и откатился. Должно быть, вовремя, потому что тут же застрекотал пулемет. Я вскочил, бросился вкруг транспортера – хватило ума не подставиться. Луч прожектора бестолково метался, не находя цели, так же бессмысленно поливал тьму пулемет.

Впрочем, не бессмысленно. Транспортер стремительно поворачивался вокруг своей оси, и смертельный круг замыкался. Палатка!

Я бросился на машину смерти, что-то крича, пытаясь привлечь к себе внимание, но за грохотом мои крики, должно быть, тонули. Я видел два трупа, свесившиеся из люка, видел крышку, колотящую их по спинам. Наконец, с облегчением увидел Веронику. Она запрыгнула на транспортер, одним движением вышвырнула труп из люка и направила ствол внутрь.

– Руки! – расслышал я ее крик, и в тот же момент – очередь.

Пулемет стих, но машина продолжала метаться. Вероника выбросила второй труп протянула руку ко мне.

– Прыгай, подхвачу!

Легко ей говорить, а для меня это все равно что песчаного червя оседлать или приручить Икрана…

Я прыгнул что есть силы. Не рассчитал – упал грудью на броню. Торопливо поднял ноги, боясь, как бы их не зажевало в гусеницы.

– Ей богу, куль с дерьмом, – чуть ли не восторженно сказала Вероника, хватая меня за шиворот.

Объяснять задачу мне не требовалось. Я скользнул в люк и оказался один на один с трупом, которого очередь из АКМ прочертила ровно посередине. Крови почти не было, или же вся она скопилась под герметичной одеждой… Меня чуть не вырвало от этой мысли, я замотал головой.

– Уснул? – крикнула Вероника сверху. – Подай мусор, я выкину.

Почему-то от этих слов стало легче. Стараясь думать о мертвом солдате как о мешке с мусором, я взял его за грудки и потянул вверх. Вероника подхватила его подмышки сверху и, зарычав от напряжения, вытянула наружу.

Усевшись за руль, я бросил взгляд на монитор и увидел в пугающей близости освещенную прожектором палатку. Руль в сторону, сцепление, тормоз… Транспортер чуток тряхнуло, и он встал.

Заглушив двигатель, я откинулся на спинку и закрыл глаза. Сердце постепенно успокаивалось, в ушах перестало звенеть. Как же быстро все произошло…

– Эй! – Вероника просунула голову в люк. – Ты чего, закаляешься? Комбез застегни, дурень.

Говорит так же бодро, как обычно. Будто и не убила только что троих человек из своего дома. Я застегнул «молнию», с удивлением отметив, что руки не дрожат, хотя моего эмоционального двойника буквально колотило.

– Ты зачем под пули кинулся? – спросила Вероника.

– Джеронимо… Палатка…

– По-твоему, я начала бы перестрелку, не будучи уверенной, что справлюсь? – Она вздохнула. – Слушай, Ник… За рулем от тебя, может, и есть какая-то польза, но и только. Давай ты больше не будешь лезть в чужие дела, хорошо?

– Да, как скажешь.

Она, кажется, насторожилась.

– Ты чего это?

– Ничего. Буди брата. У нас теперь есть транспорт с обогревом и синтезатором воздуха. Можем вернуться в дом Альтомирано.

Вероника покачала головой.

– Иногда тебе в голову приходят мудрые мысли, но никогда – вовремя. Мы поедем к Толедано. Мне очень нужно побеседовать с отцом, и теперь я бы хотела, чтоб во время разговора между нами было несколько сот километров, на всякий случай. Жди, я за братом.

Прежде чем уйти, Вероника сбросила вниз три автомата, отобранных у поверженных воинов. Потом исчезла, оставив меня наедине со своими демонами. Вернее, с одним демоном – равнодушия. Почему я бросился под пули? Потому что так требовалось по правилам игры, вот и все. И теперь, когда инстинктивный испуг прошел, не осталось ничего. Кроме, разумеется, очередной дозы. Тысячу раз прав отец. Я, Николас Риверос, бездарь, моральный урод и безнадежный наркоман в придачу.

Я прильнул к прицелу, увидел белую фигурку Вероники, шагающую к палатке. Рука легла на джойстик. Где-то снаружи шевельнулся пулемет, и фигурка оказалась точно в перекрестье. Палец коснулся кнопки. Одно нажатие, и…

Вероника остановилась, повернулась к бронетранспортеру, будто почувствовав. Стоит, смотрит, ждет.

Я вспомнил нашу первую встречу: на ней был этот же белый комбинезон. Она искала брата и, должно быть, бегала по улице, не зная, чего от него ждать – побега? самоубийства? теракта? Она плакала, чтобы сбить меня с толку и разжалобить, и у нее это получилось лишь потому, что слезы были настоящими.

– Ба-бах, – шепнул я. – Нет, малышка. Ты – слишком драгоценный экземпляр.

Может, отец и прав, но чего же он от меня ждет? Чтобы я в одночасье изменил свою природу?

Я нашел микрофон и, включив репродуктор, проорал на всю равнину:

– Прием, как слышно? Хватит на меня пялиться. Николас Риверос бьет только в спину и никак иначе. Возобновите движение к палатке, дабы получить очередь между лопаток.

Вероника подняла руку с выставленным средним пальцем, и лишь такой старый упырь как я мог уловить в этом жесте облегчение. Она скрылась в палатке, и я, отпустив джойстик, принялся считать секунды. Внутренние часы, запущенные в тюрьме, судя по часам на панели, пока работали бесперебойно. Половина четвертого утра.

Глава 19

– Мне снилось яркое солнце, нудистский пляж и загорелые обнаженные красотки! – прохныкал Джеронимо, плюхнувшись рядом со мной на сиденье. – Чем, скажите на милость, я заслужил возвращение в этот чудовищный мир, где меня будит страшная престарелая дьяволица с душой, черной, как… Ай!

Вероника немного не рассчитала с подзатыльником, и Джеронимо стукнулся маской о приборную панель.

– Карга! – прошипел он, ощупывая маску. – Сломаешь – не будет у тебя больше брата. Ну? Что сидишь? – Он уже обращался ко мне. – Давай, умчи меня в свою страну оленью!

– Он всегда такой спросонья? – поинтересовался я у Вероники.

– О, да, – вздохнула та, задраивая люк. – Иногда приходится колоть карфентанил.

На панели довольно скоро загорелась зеленая лампочка, и мы сняли маски. Я запустил движок и направил могучую машину к дому Толедано. Нас приятно покачивало на пригорках, и я довольно быстро развеселился. Чего нельзя было сказать о моих спутниках. Вероника чистосердечно клевала носом, а Джеронимо продолжал брюзжать:

– Одна из них, блондинка, попросила меня намазать ей спину кремом. До сих пор помню это волшебное чувство, этот контраст – раскаленная на солнце кожа и прохладный крем. А над морем кружили с криками чайки…

– Ты еще маленький, чтобы думать о таких вещах, – пробормотала Вероника.

– Ладно, – не стал спорить Джеронимо. – Чаек убираем. Так вот, когда мои руки опустились ниже спины…

– Слушай, а ты вообще в курсе, что чуть не погиб во сне? – перебил его я.

Джеронимо поперхнулся словами, посмотрел на меня, как на сумасшедшего.

– Бронетранспортер, в котором ты сидишь – он, по-твоему, откуда?

Джеронимо огляделся, и до меня дошло, что по-настоящему он просыпается только сейчас.

– Вероника спасла тебе жизнь, а ты вместо «спасибо» ей грубишь.

Видимо, мои слова прозвучали очень впечатляюще, потому что даже Вероника прекратила засыпать и покраснела. «Как круто! – прошептал мой эмоциональный двойник. – Давай еще!»

Джеронимо насупился.

– Подумаешь, – буркнул он. – Она постоянно так делает. Если бы я говорил «спасибо» каждый раз, как она спасает мне жизнь, у меня не было бы времени выучить другие слова.

Я не ответил. Вероника тоже. Джеронимо сидел между нами, косясь то на меня, то на нее. Минут через пять он не выдержал и, стукнув сестру по плечу, воскликнул:

– Молодец, старуха, так держать! Горжусь. И, если говорить откровенно, ты на этом пляже уделала бы всех вчистую. Я серьезно! Они были даже без оружия.

Вероника рассмеялась и, обозвав Джеронимо дураком, взъерошила ему волосы.

– Ну, – сказал он, убедившись, что мир восстановлен, – расскажете мне, что я проспал?

Вероника помрачнела.

– Этот БТР в собственности СОБР. Парни, если надо, стремительно приходят, убивают и уходят. Ник с ними хорошо знаком. С доном Толедано у нас мир, поэтому единственная мишень тут – мы. Не знаю, почему, но отец отдал приказ на уничтожение.

Поглядев на спидометр, я обнаружил, что он никуда не торопится и переключил скорость. Полетели с ветерком, правда, немного пошвыривало из стороны в сторону – свежий снег не успел слежаться.

– Все очень просто, – оставался невозмутимым Джеронимо. – Он прикинул, что будет, когда взойдет солнце и подпалит его радиоактивную задницу.

Вероника лишь отмахнулась, а я задумался, пытаясь в мыслях проникнуть на запретную территорию. Вспоминал все, что слышал о Ядерном Фантоме, прокручивал вновь и вновь наш единственный разговор. Кто же он такой, этот монстр в свинцовом гробу?

– Что вообще дает ему это… облучение? – вслух спросил я.

Джеронимо тут же ответил:

– Да ни черта! Нет, он, конечно, сильный и неуязвимый, но толку – чуть. Фон такой, что весь дом насмерть пережарится, приоткрой он крышку своего гроба. Его штатные мудрецы высчитывали, что только следующее поколение будет готово к облучению, он и давай таскать к себе в койку всех подряд девок.

– Джеронимо! – воскликнула Вероника.

– Что? Не мешай! Видишь, я показываю другу семейный фотоальбом и делюсь приятными воспоминаниями? Так вот, как уже было сказано выше, репродуктивная функция у папаши оставляла желать лучшего, но, наконец, усилия увенчались успехом. И – о, великий бог обломов! – родилась девчонка. Правда, как сказали мудрецы, идеально подходящая. Вот если Вероника пройдет облучение – это будет адский ад. Она весь мир в коленно-локтевую опрокинет, не задумываясь, да и период полураспада у нее будет – лет двести минимум. Сможет управлять радиацией, расщеплять атом на расстоянии. Целая уйма развеселых плюшек! И все – девчонке, которая не продолжит род! Разумеется, дон Альтомирано взбесился, и койка его заскрипела с утроенной энергией. Четыре года напряженных трудов – и вот он я! Чудо! Мальчик! Без малейшей предрасположенности к облучению, да еще и «ботаник». То-то же папа взбесился! Говорят, рыдал, как сучка, дней десять подряд. А потом психанул и облучился сам. Теперь у дома Альтомирано есть собственное пугало, чертик в табакерке.

Джеронимо выдержал паузу, давая Веронике возможность защититься, но она, отвернувшись, смотрела в стенку.

– Насчет фэйла со мной, впрочем, есть и альтернативное мнение, – продолжал Джеронимо. – Рикардо говорит, что его комната располагалась рядом с траходромом моего якобы папаши. И каждую ночь доброе сердце Рикардо разрывалось от сочувствия к бесплодным стараниям дона Альтомирано.

– Рикардо такой, да, – кивнул я, вспомнив сердобольного лысого тюремщика и палача.

– И вот однажды он понял, что не вынесет страданий дона и решил помочь. Глубокой ночью, когда дон захрапел, как сытый людоед, а очередная кандидатка на роль монаршего инкубатора вышла припудрить нос, сеньор Рикардо перехватил ее и, объяснив ситуацию, любезно оплодотворил вашим покорным слугой.

– Ну это уже совсем бред! – не выдержала Вероника. – Зачем ты слушаешь этого… Этого…

Джеронимо расхохотался.

– Сестричка! Сохрани тебя Христос. Ты правда думаешь, будто мне приятнее считать себя сыном свалки радиоактивных отходов, чем лысого недоумка?

Он еще долго потешался, нисколько не смущаясь тем, что ни я, ни Вероника его веселья не разделяем. Вероника, видно, думала об отце, а я… я тоже думал об ее отце. О том, что наконец-то начал его понимать.

– Так ради чего весь замес? – спросил я. – Ради власти над миром?

– А ты думал? – откликнулся Джеронимо. – Разумеется! Захватить все эти полтора жалких дома и упиваться владычеством. Слышь, сестра? – Он толкнул Веронику. – А когда я дождусь своего «спасибо» за то, что вытащил тебя из этого безумия?

– Для тебя, может, и безумие, а для меня это – жизнь, – сказала Вероника, все еще глядя в стену. – Меня с рождения готовили к войне и, в отличие от тебя, я знаю, зачем живу, а не выдумываю призрачных целей.

– Солнце – это не призрачная цель, солнце – это объективная истина! – произнес Джеронимо тоном наставника.

– Ага, истина. Которой нет.

– Пресвятой Христос, Вероника! Если бы оно было, мы бы сейчас не ехали на краденом бронетранспортере через бесконечную ночь и снежную пустыню.

Помолчав, он добавил:

– Может, твоя цель и более реальна, чем моя, зато моя – благороднее.

Глава 20

Я на некоторое время увлекся дорогой, прокладывая путь между холмами, и вспоминал тот разговор с отцом у костра. Он говорил о Джеронимо и Веронике, о том, что кого-то из них я должен впустить к себе в душу, заполнить пустоту. Но кого?

Я придирчиво посмотрел на обоих и, будто остатки дурмана ударили в голову, узрел видение. Вероника превратилась в скелет, а Джеронимо повзрослел, вытянулся, черты лица его огрубели, но в глазах горел все тот же негасимый огонь.

Видение рассеялось, оставив неприятную тяжесть на сердце. Что, это и называется «заполнить пустоту в душе»? Пока, честно говоря, не впечатляет.

– Вероника, – позвал я. Она повернулась, я ощутил на себе вопрошающий взгляд. – Твои друзья, из солдат… Ты ими очень дорожишь?

Она удивилась, мой эмоциональный двойник почувствовал это, даже не глядя.

– Они – мои единственные настоящие друзья. Как по-твоему, я ими дорожу?

– Думаю, да. Просто хочу понять, насколько.

Вероника перегнулась через брата, который для разнообразия молчал, и сказала четко и раздельно:

– Я за них, если надо, сдохну, как и они за меня.

Джеронимо усмехнулся.

– Ты не поняла? – сказал он. – Да эти…

– Заткни пасть, – перебил я. – И постарайся не открывать. Хорошо?

Джеронимо демонстративно натянул маску. Вероника крутила головой, не понимая, что происходит.

– Их больше нет, – сказал я. – Они ведь обещали дать ложный след, помнишь? А нас искали здесь, причем, прицельно. Послали один БТР, это не чёс.

Вероника промолчала, и я понял, что угодил в самое слабое место. Мысль эта приходила ей в голову и сидела там, потирая лапки. Поэтому Вероника не возразила… сразу.

– Он бы так не поступил, – тихо сказала она.

Я не выдержал и усмехнулся:

– Да ну? Ядерный Фантом не стал бы убивать тех, кто его предал? Даже я знаю, что в доме Альтомирано существует только один вид наказаний.

– Должно быть, просто Мэтс раскололся, вот и все…

– Слушай, хватит себя утешать, а? – воскликнул Джеронимо. – Николас абсолютно прав, это даже БТР-у понятно. Мне жаль, и все такое, но…

Джеронимо поперхнулся словами, потому что Вероника, схватив его за волосы, запрокинула голову, будто желая перерезать горло. Я от неожиданности дернул рулем, транспортер мотнуло, но никто этого не заметил.

Страшных пять секунд Вероника молча смотрела в глаза брату, потом отвернулась. Освобожденный Джеронимо замолчал, сколько возможно подавшись ко мне. Вероника сорвалась с места. В зеркало заднего вида я видел, как она села на скамью для транспортируемых солдат. Достала пистолет, повертела в руках. У меня в глазах потемнело от мысли, что сейчас может случиться, но голос решился подать только Джеронимо:

– Не надо, Вероника, – почти прошептал он.

– «Не надо» что? – От ее голоса в теплом салоне стало холоднее, чем на улице.

Мне все-таки приходилось уделять время однообразному пейзажу, поэтому я скорее на слух понял, что Вероника разобрала и вновь собрала пистолет. Затем пришла очередь автомата. Вероника отстегнула магазин, сняла крышку затвора, затвор, все остальное, названия чего я даже не знал. Под конец, выпростав все патроны из магазина, она замерла над грудой металлолома, будто над пасьянсом.

Вдруг ее руки пришли в движение. Легко, будто семечками, утрамбовала магазин патронами, взялась за остальное. Я не успел моргнуть, как автомат оказался у нее в руках, готовый к стрельбе.

Вероника выждала секунду, словно надеясь, что кто-то невидимый похвалит, потом положила оружие. Я заметил только первое движение, которым она перевела переключатель режима огня в нижнее положение и отстегнула магазин. Потом все слилось в секундное безумие мельтешащих рук и неповторимого, непередаваемого «оружейного» звука.

Снова пауза, и следом – стремительная сборка. Я покосился на Джеронимо, который тоже не сводил глаз с сестры. Почувствовав мое внимание, он кивнул, и у меня отлегло от сердца. Значит, мы видим что-то обычное, а не начало синдрома навязчивого состояния.

– Джеронимо, – тихо сказала Вероника, растерзав автомат не меньше двадцати раз. – Надеюсь, ты запомнишь этот день. Когда за твою дурацкую идею погибли первые невинные люди.

– Даже сейчас ты будешь обвинять меня? – возмутился Джеронимо. – Не отца, который…

– Замолчи.

Она закинула автомат за плечо и уставилась в стену. Против всех здравых смыслов и инстинктов самосохранения мне захотелось остановить броневик, сесть рядом с ней и положить руку на плечо. Кажется, ей я сочувствовал сам, без двойника. Странное ощущение.

– Другого я от него не ждала, – произнесла Вероника. – Но от тебя – да. Просила, умоляла тысячу раз: досиди спокойно до церемонии, а потом получишь все, чего только пожелаешь…

– Кроме моей сестры, – прошептал Джеронимо, и тон его был так непривычен и жуток, что я содрогнулся. Впрочем, у меня были и другие причины. Вернее – причина. Проблемка, с которой я не мог справиться, испробовав все имеющиеся в наличии передачи, включая заднюю…

– Неужели ты думаешь, от меня что-то зависит? – горько спросила Вероника. – Думаешь, откажись я, папа улыбнется и скажет: «Bueno fortuna»? – Она покачала головой. – Нас очень по-разному воспитали. Я в ситуации между силой и смертью выбираю силу. А ты между жизнью и смертью выбираешь петрушку и реактивный самолет. Только я-то беспокоилась о тебе, делая выбор. А ты? Думал ли обо мне, когда творил все это? Не отвечай. Знаю, что нет. Думал лишь о том, что знаешь, как мне лучше.

– Простите, – сказал я, уныло глядя на черный экран. – Я не должен бы вмешиваться, но разве ты, Вероника, поступала не так же? Решила, что ему будет лучше потерять сестру…

– Ты ведь могла сначала родить мне племянников! – горячо подхватил Джеронимо. – Это и для дома было бы прекрасно. Ведь финал мутации гена предвидится только через два поколения!

– Наверное, вам нужно было просто сесть и от души поговорить, – продолжал я.

– А если Рикардо прав, и между нами нет кровного родства? – не унимался Джеронимо. – Я мог бы стать отцом своих племянников!

– В любом случае, – говорил я, закрыв в ужасе глаза, – Джеронимо дал тебе возможность выбирать. Так отчего бы не воспользоваться ею? Я тебя знаю всего ничего, но даже мне было бы грустно услышать, что ты положила жизнь без остатка на алтарь процветания дома.

– Вот! – Джеронимо поднял палец. – Слушай его! Он говорит мудро!

– Нет, Джеронимо, – сказала Вероника, на которую наши речи не произвели ни малейшего впечатления. – Он просто пытается заговорить нам зубы и отвлечь от очевидного. Что, Николас, мы опять падаем?

Джеронимо резко повернулся к монитору, потом заглянул в прицел и застонал:

– Черт побери, Николас, ты угодил в зыбучие снега!

– Мы угодили, – уточнил я. – И что еще за «зыбучие снега»?

– А что, не видно?

Было, конечно, не видно, но я понял, что задал глупый вопрос. Коли уж транспортер медленно и уныло ползет вниз сквозь снежную толщу по какой-то нескончаемой шахте, то вопрос о зыбучих снегах даже не стоит.

Вероника подошла к нам. На лице у нее блуждала безумная улыбка матушки Мидоус, застывшей с тазом кипящей патоки над братцем Кроликом.

– Словами не передать, как я рада, что связалась с вами, ребята! – сказала она. – И эта возможность выбора… Вы не подумайте, я правда ценю!

Джеронимо принял услышанное за чистую монету, обнял сестру, ткнувшись головой ей в живот. Видит бог, я мог бы поступить так же, и это было бы чертовски мило и романтично. Только в любой, даже самой страшной ситуации должен быть герой, который сделает не то, что хочется, а то, что нужно – пусть даже ценой жизни друзей.

Я пристегнул ремень как раз вовремя – шахта закончилась, и мы полетели куда свободнее.

Глава 21

Будучи тонко-бесчувственной натурой, я всегда очень много читал. Помнится, однажды меня поразил Маркес, начавший свои «Сто лет одиночества» как-то так: «Много лет спустя, перед самым расстрелом, полковник Аурелиано Буэндия припомнит тот далекий день, когда…» Ну и так далее. О, это немедленно возникающее ощущение бренности существования! Величия! Интриги и безысходности! Хотел бы я так же начать если не книгу, так хоть одну из глав своей жизни. Впрочем, отчего бы и нет?

Когда много дней спустя я стоял посреди покинутой базы перед армией Фантома во главе с ним самим и подбрасывал на ладони колбу с тремя граммами антиматерии, глядя на приближающуюся ракету с ядерной боеголовкой, я вспоминал, как грустно и потеряно улыбалась Вероника в бронетранспортере, падающем со снежных небес на каменный пол, как обнимала она брата, который только что послужил причиной смерти ее друзей, но изъявил желание зачать ей ребенка. Это было лишь одно из воспоминаний, пронесшихся в голове за миг до того как все в радиусе сотни километров превратилось в одно большое ничто. Вряд ли здесь можно усмотреть трогательную романтику, потому что я вспоминал и виселицу, и Джеронимо с шарманкой, и умирающего Рикардо, и обворожительную, хотя и недалекую принцессу Жозефину…

А еще многие писатели делают так:

Педро Амарильо, один из жителей Нового Красноярска, прогуливался в свете газовых фонарей по платформе, свободной от триффидов. Педро оправдывал свое существование тем, что писал революционные стихи в местные газеты. Но сейчас ему не хотелось в очередной раз повторять набившие оскомину слова. Сейчас Педро хотел сочинить прекраснейшую любовную поэму, которая, будто солнце, вернувшееся, наконец, в мрачный мир, должна будет растопить лед в сердце неприступной красавицы.

Педро ходил, вертя в руках диктофон, пока не обнаружил место наивысшей концентрации вдохновения. Лицо его озарилось улыбкой. Он остановился, нажал на кнопку «запись» и чистейшим сопрано пропел:

– Как будто свет звезды далекой, пробившийся сквозь полог туч…

На этом поэма завершилась. Видимо, небеса решили избавить Педро от необходимости подбирать рифму к слову «туч» и, проявив недюжинную выдумку и фантазию, сбросили ему на голову бронетранспортер.

Впрочем, можно поступить гораздо проще и сказать:

Растянувшийся в вечность краткий миг падения подошел к концу. БТР грянул в землю так, что Вероника и Джеронимо подпрыгнули и кубарем покатились по полу. И только я, сильный и независимый мужчина, остался сидеть, вглядываясь в экран. Одна моя рука на руле, другая – на джойстике управления пулеметом. Хотя никто не бежал нас убивать, горящие по всему залу фонари не оставляли сомнений: люди здесь есть.

– Уйди! – визжал едва ли не в истерике Джеронимо. – Пошла вон! Слезь с меня, престарелая, страшная, уродливая бабка! Я пошутил про детей! Ах ты, развратная скотина семидесяти шести лет, ко…

Услышав звук удара, я резко обернулся. Джеронимо лежал на полу молча и неподвижно, а на нем в позе наездницы сидела Вероника, прижимая ладони ко рту. Ее перепуганный взгляд встретился с моим – холодным и покровительственным. Как будто это ментальное касание привело ее в чувство, Вероника положила руку на шею Джеронимо и обмякла от облегчения.

– Живой, – прошептала она и тут же принялась оправдываться: – Я никогда его не била! Это как-то само собой вышло. Просто как нервный тик. Сама не понимаю…

Я выбрался из кресла, подошел к ней и протянул руку.

– Мне помощь не требуется, – сказала Вероника. – Сама встану.

Тем не менее, она продолжала сидеть, скрывая дрожь.

– Это не помощь, – сказал я. – Скорее благодарность. Хочу пожать тебе руку. Эти секунды тишины – лучшее, что было в моей жизни за последние секунды.

Поколебавшись для виду, Вероника пожала мне руку и, опершись о нее, встала.

– Обычно он не такой. Просто мы его рано разбудили, вот и…

Пресвятой Христос, она извинялась за своего брата!

– Где мы теперь? – Вероника подошла к монитору. – Хорошо хоть камера не пострадала… Стоп! Ты это видишь?

– Что? – Я наклонился рядом. – Фонарики?

– Да. Видишь, как ровно горит газ? Здесь воздух!

– Уверена? Я бы не…

Но Вероника уже бросилась открывать люк. С легким хлопком произошла разгерметизация, и я на всякий случай поднес маску поближе.

Лицо Вероники озарило голубоватым светом. Закрыв глаза, она втянула носом воздух и улыбнулась.

– Как сладко! Иди, попробуй.

Но я уже здесь чувствовал аромат этого воздуха. Действительно сладкий и свежий. На долю секунды закралось сомнение: а не подмешан ли здесь какой-либо ядовитый газ. Но нет. Такой прекрасный воздух не может быть смертельным.

– Думаешь, он настоящий?

Вероника пожала плечами и легко выскочила наружу. Я последовал за ней.

Мы оказались в огромном зале с каменным полом и каменными колоннами, стремящимися ввысь. Задрав голову, я увидел (тут следует вереница геологических и научно-фантастических терминов, объясняющих, почему наш БТР, свалившись сверху и проделав шахту в толще снега, не открыл доступ на поверхность, и почему вся эта снежная масса не лежит сейчас на полу. Хотя на самом деле я ничего не увидел. Фонари, в изобилии натыканные между колоннами, прекрасно освещали пространство лишь на два человеческих роста от силы. Дальше все терялось во тьме. Как и тайна нашего здесь появления).

– Слышал что-нибудь о таком? – спросила Вероника, спрыгнув на пол. Подошвы ее ботинок стукнулись о камень с гулким звуком, и я попытался вообразить, какой грохот устроил броневик.

– Не-а, ничего, – покачал я головой. – Похоже на метро…

– Да ну, брось. Откуда в Мексике метро?

– Ну, во-первых… А, собственно, с чего ты взяла, что мы в Мексике?

Вероника остановилась около ближайшей колонны и посмотрела на меня, сдвинув брови. Сказать ничего не успела, потому что в этот момент из колонны выдвинулось что-то, напоминающее крышку мусоропровода и, издав страстное «ах!», выпустило облачко пара. Непонятный аромат усилился, а Вероника с визгом отскочила, уже тыча автоматом в сторону предполагаемого противника.

Только мое несчастное сердце немного успокоилось, как сзади раздалось нечто среднее между шипением змеи и рычанием тигра:

– Кар-р-р-рга! Старое уродливое животное!

Моя рука дрогнула, и я скатился с брони, ударившись об пол все еще больным плечом. Из люка, скрежеща зубами, вылезал Джеронимо с шишкой на лбу, и страшный взгляд его испепелял сестру.

– Ты, древняя мумия, усыпанная песком, уродливая настолько, что гробницу с тобой запечатали сотней проклятий…

– Джеронимо! – воскликнула, вскинув руки, Вероника. – Ты… Ты чувствуешь?

Вот сейчас, даже несмотря на автомат, она походила на самую обыкновенную девчонку.

– …и десяток сфинксов, охраняя тебя, прячутся от… Что? – Джеронимо словно очнулся и пару раз шмыгнул носом. – О! Ого-го… Это же…

– Кажется, настоящий воздух, правда? – Вероника подбежала к транспортеру, протягивая обе руки. Джеронимо позволил помочь себе спуститься. Он хмурился и потирал лоб, но ругаться перестал.

– Больно? – забеспокоилась Вероника, заглядывая ему в глаза. – Голова кружится? Тошнит?

– Тошнит от твоей старушечьей рожи, – огрызнулся Джеронимо. – Где это мы? Вы осматривались?

– Не успели, – сказал я, поднимаясь.

– Бездельники. Я – туда, вы – туда и туда. Нужно понять, что это за помещение, и есть ли какие-нибудь выходы из него.

Отмахнувшись от Вероники, он пошел в ту сторону, куда смотрел зад бронетранспортера.

– Ты его так просто одного отпустишь? – поинтересовался я.

– Ну а что делать? – поникла Вероника. – Будь здесь опасность, я бы почувствовала. И потом, детям иногда нужно предоставлять возможность действовать самостоятельно.

Идиотизм. Она на полном серьезе считала ребенком Джеронимо, который почти с нее ростом, а он звал ее, восемнадцатилетнюю красотку, уродливой старухой. Какая милая семейная игра. Интересно, что за этим барьером, который они установили обоюдно?

Мой эмоциональный двойник жадно облизнулся, но я поспешил запереть его обратно в шкаф. Пока это еще помогало.

– Идем туда, – сказала Вероника, указывая противоположное Джеронимо направление.

– Я… Ага, конечно. Только подожди чуток, ладно?

Как мог, языком мимики и жеста, я показал, что уже достаточно давно хочу в туалет. Вероника закатила глаза и махнула рукой, отвернувшись.

Блуждать в поисках туалета я не собирался, поэтому сделал все, что мог: зашел за транспортер и, разобравшись с многочисленными застежками, приступил к отправлению потребности.

БТР отбрасывал интимный тенек, и так сложилось, что свет фонарей сюда не попадал. Поэтому неладное я заподозрил не сразу. Просто вдруг показалось странным, что струя ведет себя так глухо, а не звонко журчит и плещет, как должна бы, падая на каменную плиту.

Я, передоверив задачи поддержания и координации одной руке, другой подтянул к лицу маску, все еще болтавшуюся в районе шеи…

– Вероника! – позвал я. – Можешь подойти сюда?

– Что, рука все еще болит? – сочувственно отозвалась Вероника. – Попробуй сидя, так гораздо удобнее.

– Да нет, – вздохнул я. – Просто посмотри. Тут… Тело…

Она выдержала паузу.

– Не то чтобы я этим гордилась, но мужское тело для меня открытием не будет. Допускаю, тебе там есть чем похвастаться, но…

– Вероника, твою мать, просто подойди сюда! Я одет, и каждая моя мысль целомудренна, как первый луч солнца.

Вероника вышла из-за бронетранспортера. Увидев меня в маске, надела свою.

– О, – сказала она, глядя на половину мужского тела, торчащую из-под гусеницы от пояса и ниже. – Ого…

– Честное слово, я его не видел. Он просто вдруг выскочил и…

– Ты что, помочился на него?

– Понимаешь, тут дело в том, что я его, опять-таки, не видел… Это просто какой-то человек-невидимка!

Глава 22

Вероника молча смотрела на труп, на вытекающую из-под гусеницы красную лужу.

– Как думаешь, может, это злой волшебник? – с надеждой спросил я.

– Если его сапоги перенесут тебя домой – очень даже может быть…

– Но я не хочу домой. Там сейчас… Скверно.

– Осквернение! – Вероника хлопнула себя по голове. – Точно, вспомнила, как это называется. Осквернение останков. Что ж, значит, люди здесь точно есть. Сможешь перепарковаться так, чтобы…

– Вероника-а-а-а-а! – донесся стремительно приближающийся истошный вопль.

Вероника перехватила автомат.

– Внутрь, – бросила она мне, сама же, перепрыгнув через труп, побежала навстречу брату.

Я вскочил на броню, вскарабкался к люку, но медлил. Прятаться, пока эта пара в опасности, показалось недостойным.

Уже видно Джеронимо. Он несется, лихорадочно размахивая руками.

– В чем дело? – крикнула Вероника.

– Быстро! Превращайся в Сейлор Мун!

Я всмотрелся вдаль сквозь маску и увидел причину беспокойства Джеронимо. Вслед за ним вприпрыжку неслась целая толпа вооруженных людей в военной форме. Если я на секунду и замешкался, то не для того, чтобы пропустить вперед себя Веронику и Джеронимо. Просто мой бедный разум вдруг понял, что благодаря Веронике где-то в подсознании такой цвет формы теперь намертво сцепился с понятием «эротики». Бегущие к бронетранспортеру убийцы вряд ли могли предположить, что вместо страха возбуждают во мне абсолютно иные чувства.

Потрясенный и расстроенный этим открытием, я нырнул внутрь машины, что по Фрейду означало желание родиться обратно, и запер люк, окончив таким образом свой эскапический акт.

Первые капли свинцового дождя застучали по корпусу. Сверкнула молния, пророкотал гром – такой могучий, что транспортер подбросило. Вероника схватила микрофон:

– Прекратите огонь! Мы не собираемся воевать, попали сюда случайно!

– Да чего ты с ними разговариваешь? – орал, брызжа слюной, Джеронимо. – Убей всех, тебя ведь для этого создали!

– Ник, заткни его! – сказала, не оборачиваясь, Вероника.

Я ловко захватил Джеронимо сзади и закрыл ему рот ладонью. Все-таки приятно сознавать, что ты сильнее кого-то.

– Нас здесь всего трое! – кричала Вероника. – Один из нас – душевнобольной ребенок, другой – мой брат, которого вы напугали! А я – беззащитная девушка, рост метр семьдесят пять, вес – пятьдесят, испанские черты лица…

От возмущения я перестал удерживать Джеронимо, и тот, вырвавшись, завизжал:

– Брешет! В ней веса – все три центнера! Жирная корова семидесяти восьми лет от роду!

Вероника отшвырнула микрофон, повернулась ко мне, надеясь разорвать в клочья одним лишь взглядом.

– Я велела его заткнуть!

– А я сказал, что меня зовут Николас! – заорал я, с наслаждением отдавшись потоку ярости. – «Душевнобольной ребенок»? Стерва! Мне жаль того презерватива, что я на тебя извел, потому что даже в его ошметках было больше чести и достоинства, чем в тебе появится за тысячу лет! И, клянусь, если бы ты каким-то чудом не оставалась до сих пор моим персональным секс-символом, я бы тебя убил сию же секунду!

– Вломи ей, Николас! – голосил Джеронимо в опасной близости от микрофона. – Пусть знает, как заставлять зубы перед сном чистить!

Вероника не обращала внимания на брата, но ко мне подошла ближе.

– Даже вникать не желаю в тот бред, что ты несешь! – выплюнула мне в лицо. – Скажи только, каким образом ты меня хочешь убить? Провизжать уши насквозь?

– Ты говоришь с Риверосом! – Тут я сам удивился, до какой степени мощно прогремел мой голос. Но удивился еще больше, когда могучий движок транспортера раскатисто рыкнул. По полу пробежала вибрация. Джеронимо и я устояли, а вот Вероника внезапно опрокинулась на спину.

Ее лицо стало если не перепуганным, то хотя бы изумленным. Сам же я постарался скрыть удивление, погрозив Веронике пальцем:

– Никогда не выводи из себя Ривероса, находясь в транспортном средстве.

Только сейчас, когда настала тишина, все мы поняли, что тишина действительно настала. Стрельба прекратилась. Я поглядел на монитор, но увидел лишь черноту. Похоже, своротили-таки камеру.

Включилась обратная связь, и мы услышали голос, сильно искаженный вначале мегафоном, а потом приемо-передающей системой бронетранспортера:

– Ладно, клоуны. Выходите по одному с поднятыми руками. Без оружия. Очень медленно.

– Uno momento! – Джеронимо сунул мне в руки смартфон, подобрал с пола автомат и встал рядом с Вероникой, направив дуло ей в голову. – Сфотай меня так.

– Ты сдурел? – повернулась к нему сестра.

В этот момент я сделал снимок. Вышло великолепно: суровое лицо Джеронимо и растерянное – Вероники.

– Отдай немедленно! – неразличимым движением Вероника выбила из рук брата автомат так ловко, что Джеронимо, кажется, ничего не почувствовал. Зато увидел. Враз погрустневшим взглядом окинул пустые руки.

– Ну вот что тебе стоило всех убить? Я же просил!

Вероника тем временем положила автоматы на водительское сиденье.

– Микрофон все еще работает, – сообщила она.

– Ну так выключи его и давай поговорим о кишках! – поморщился Джеронимо.

– Нет. Сейчас мы выйдем наружу с высоко поднятыми руками и сделаем все, что нам скажут. И будем надеяться, что нас оставят в живых.

Джеронимо сплюнул. Таким злым я его никогда не видел.

– «Я, Вероника Альтомирано! – кривляясь, сказал он. – Двоюродная прабабушка Риддика, внучатая племянница Мачете по материнской линии! Стреляю в людей с шести лет!» Клянусь солнцем, сестра, от тебя пользы – меньше, чем от деревянного коня в Сталинграде. Когда я говорю Николасу: «Поехали!» – он берет и едет, а когда говорю тебе: «Убей всех людей», ты сдаешься. На кой черт ты вообще увязалась за нами? Сидела бы дома, вязала пинетки, смотрела Малахова!

Продолжая вещать, он надел рюкзак, отворил люк и первым полез на поверхность. Вероника поспешила за ним, я же замыкал исход.

– Ну да, да, ликуйте, филистимляне! – слышал я злобный голос Джеронимо. – Далила сделала свое дело, Самсона можно брать тепленьким!

– Рюкзак сними! – крикнули ему в ответ.

– Что, боишься, там ослиная челюсть? – огрызнулся Джеронимо, и тут же, будто переключившись, заканючил: – Дяденьки военные! Там моя петрушка! Пожалуйста, не обижайте ее. Через часик нажмите кнопочку и чуть-чуть полейте, пусть малышка почувствует утро!

Когда я покинул транспортер, взгляды и стволы окруживших нас солдат почему-то устремились на меня. Похоже, стоящий рядом с машиной Риверос автоматически воспринимался как хозяин положения. Пришлось принять горделивую осанку.

– Что у мальчишки в рюкзаке? – спросил меня, видимо, командир. Страшная рожа, водянистые глаза, а седые волосы едва покрывают шишковатый череп. Единственный из всех, он был без каски.

– Всего лишь росток петрушки с подсветкой, – сказал я. – И шарманка, чтобы услаждать слух в минуты тоски и уединения. Клянусь, ничего более.

Командир дернул головой, и стоящий рядом солдат сорвался с места. Он раскрыл рюкзак Джеронимо и принялся изучать содержимое. Двое других солдат ловко скрутили руки Веронике, с беспокойством глядящей на брата. Меня пока не трогали, и я упивался.

– Ну, чего там? – спросил командир.

– Сэр, тут ровно то, что сказал этот парень, сэр, и ничего больше! – отрапортовал солдат, застегивая рюкзак. – Устройство выглядит до такой степени безумным, сэр, что я бы не стал его изымать во избежание случаев массового помешательства среди личного состава, сэр! Что до меня, сэр, то я сегодня же подам прошение об отставке и проведу остаток дней, сочиняя трогательные симфонии на тамбурине, сэр!

– Ладно, – кивнул командир. – В наручники его. И этого тоже.

Веронике сковали руки за спиной, Джеронимо тоже, а мне, видно, из уважения к авторитету, спереди.

– Видишь? – сказал Джеронимо, повернувшись к сестре. – Видишь, до какой степени он полезен? Он может управлять даже этими солдафонами, которых ты отказалась убивать!

– Придержи язык, сопляк! – влепили ему подзатыльник. – Нам управляет здравый смысл!

Тут я бы с ним поспорил, потому что решение оставить пленнику рюкзак выглядело, по меньшей мере, идиотским. Но я смолчал, потому что в этот момент ко мне двинулся страшнорожий командир. Когда он проходил мимо Вероники, она попыталась начать переговоры:

– Послушайте, все произошедшее – досадное недоразумение. Мы случайно попали в зыбучие снега и…

– Прервись ненадолго, – осадил ее командир. Он сунул руку в карман, достал Чупа-Чупс и, сорвав обертку, сунул его Веронике в рот. – Вот так. Продолжай работать языком, только не подключай голосовые связки. Женщины… Постоянно нуждаются в тонкой настройке. Иногда это аж бесит.

Он шагнул ко мне, потеряв интерес к Веронике, и остановился, глядя в глаза. Тем временем Вероника, сообразив, что с ней сделали, в ярости выплюнула конфету на пол и приготовилась орать, но я поднял скованные руки в некоем повелевающем жесте и веско произнес:

– Вероника, не надо.

Вряд ли ее остановили слова или жест. Скорее – последовавший сразу за ними вопль Джеронимо:

– Ты могла отдать его мне! Старая жадная собака на сене! В детстве я всегда делился карамельками с тобой, вредная ты жаба!

Я старался выдержать взгляд командира, но периферическое зрение передавало в мозг тревожную картинку. Похоже, по щекам Вероники текли слезы. Наверное, Джеронимо зацепил ту струнку, которую нельзя было трогать, особенно сейчас.

– Внутри кто-то остался? – спросил командир, наигравшись в гляделки.

– Нет, – ответил я.

– Уверен?

– Абсолютно.

Командир поднял руку и щелкнул пальцами. Двое солдат взобрались на транспортер, один прыгнул в люк. Секунду спустя он вернулся с нашими трофейными автоматами. Командир щелкнул пальцами еще два раза, и в люк, одна за другой, полетели две «лимонки». В двух шагах от меня будто шарахнули кувалдой по исполинскому медному тазу. Бронетранспортер плюнул огнем и затих.

Я чудом умудрился не вздрогнуть, внутри все не то заледенело, не то запылало. Нечаянно пробудившийся жалкий кусочек дара установил связь между мной и этим бронированным молодцом. За миг до взрыва я будто ощутил немой вопрос. Словно последний взгляд собаки перед смертельной инъекцией: «Неужели ты правда?..»

И все оборвалось.

– Ты крут, – заметил командир. – Зверски крут. Но, пока я жив, тебе здесь ловить нечего.

Он двинулся в обход транспортера, и нас троих повели следом. Мы остановились, глядя на мертвые ноги и мертвую задницу в перекрестье лучей подствольных фонариков.

– Педро! – послышался крик.

Расталкивая солдат, к трупу подбежала девушка в светло-голубом платье. Волосы цвета платины, она поневоле приковала взгляды нас троих. Ни я, ни Вероника с Джеронимо явно никогда не видели вживую ни блондинок, ни рыжих. Нас всегда окружали черноволосые испанцы, к коим мы с гордостью причисляли и себя.

– Педро, милый Педро, да как же это? – рыдала девушка. Ее ладонь легла на поясницу несчастного и тут же отдернулась. Девушка понюхала пальцы. И в этот самый миг откуда-то из-под транспортера отчетливо донеслось:

– «Как будто свет звезды далекой, пробившийся сквозь полог туч…» – А затем грохот и сдавленное: «Бль…»

Я встретился взглядом с этим белокурым созданием, и мой эмоциональный двойник затрепетал. Я ощутил его жажду и голод, увидел мысленным взором тысячи нитей, потянув за которые, мог добыть неимоверное количество еды, и выбрал одну. Широко улыбнувшись, чтобы вызвать к себе безотчетное доверие, я сказал:

– Знаете, леди, если парень уходит в одиночестве сочинять стихи, это значит, что его френдзонят или игнорят. Вы можете бесконечно проклинать нас, но мы лишь отключили ИВЛ. Смертельный удар – ваш.

И когда она побледнела, раскрыла рот в беззвучном крике, повалилась на оскверненное тело своего воздыхателя; когда мой обожравшийся двойник со стоном побежал в эмоциональный туалет; когда солдаты спонтанным хором крикнули: «Да!», а потом по приказу прослезившегося командира дали залп из сотни автоматов в честь погибшего поэта; когда Джеронимо посмотрел на меня, как старушка на закровоточившую икону, а Вероника – как на эсэсовца, принесшего в еврейский детский садик мешок с конфетами – вот именно тогда я почувствовал себя самым несчастным человеком в мире.

Глава 23

Камера, в которую нас бросили, оказалась поприличнее апартаментов Альтомирано. Нары пошире, вместо дыры в полу – настоящий унитаз. А главное, свет в коридорчике горел постоянно. Пока что – пять звезд. Может, когда-нибудь в спокойной обстановке я составлю путеводитель по тюрьмам, в которых мне довелось побывать.

Как только решетка закрылась, конвоиры удалились, оставив одного, чтобы снял наручники. Он освободил Джеронимо, и тот сказал: «Viva la libertad!», на что получил загадочный ответ: «Viva la resistance!» Я пережил избавление от наручников молча. Веронике пришлось повернуться к решетке спиной, и конвоир, молодой парень с придурочным выражением лица, подозрительно долго возился.

– Ты там кроме комбинезона хоть что-нибудь чувствуешь? – холодно спросила Вероника.

Я подошел к решетке и увидел, чем на самом деле занимается солдат. Он самозабвенно мял комбинезон Вероники пониже спины.

– Не-а, – оскалившись, признался он. – Тут в фантазии все дело.

– А без меня пофантазировать никак?

– Не-а. Тогда мне руки занять нечем будет.

– Тебе рассказать, чем можно занять руки во время фантазий?

– Не-а. Я знаю, о чем ты. За такое командир в морду бьет и портянки с трусами на всю роту стирать заставляет.

– Вовсе необязательно фантазировать во время строевой подготовки. За закрытой дверью сработает не хуже.

– Серьезно? – призадумался солдат.

– Эй, – окликнул его я. – Может, снимешь уже наручники и отвалишь?

– А че? – повернулся он ко мне. – Это твоя девчонка, что ли?

Мысленно прикинув, каких травм мне будет стоить эта выходка, я ответил:

– Да, моя. Сними наручники и отвали.

Солдат замер, глядя на меня в глубокой задумчивости.

– Я уважаю тебя…

– Можешь уважать, не тиская задницу моей девчонки.

Нехотя он убрал от Вероники руки и освободил ее от наручников. Мы проводили его поникшую фигуру взглядами.

– И что, благодарности ждешь? – спросила Вероника, когда где-то далеко стукнула дверь.

– Если ты меня не побьешь – удовлетворюсь этим.

Я пытался вспомнить, когда, с какого момента лицо Вероники приняло это безразличное выражение. Она ведь не из тех, кто с легкостью выпускает наружу внутренние бури. Значит, если по ней даже невооруженным глазом заметно неладное, проблемы очень серьезные.

Вероника отвернулась, легла на нары лицом к стене, да так и замерла. Джеронимо наградил сестру недобрым взглядом.

– Что, секса сегодня не будет? – проскрипел он, но не дождался никакой реакции. Тогда, озлившись еще сильнее, добавил: – Да тебе просто завидно, что теперь у Николаса появились друзья-солдаты!

Снова никакой реакции. Я толкнул Джеронимо в плечо.

– Хватит! Да что с тобой такое?

Джеронимо посмотрел на меня.

– Она прекрасно знала, что если меня разбудить среди ночи, со мной просыпается демон. Это – темная сторона Джеронимо. Это – злой дух, который будет преследовать пробудившего его до тех пор, пока не заснет. Берегись, Николас. Не вставай на пути лучей моей ненависти.

Я, махнув рукой, присел в уголке, оставив приличное расстояние как до Джеронимо, так и до Вероники. Внезапно оказалось, что я нынче ночью так и не поспал. Глаза начали слипаться, и я даже прилег, но погасить опостылевший мир не удалось.

Джеронимо, отчаявшись добиться от сестры истерики, принялся звать охрану. Он то плакал, то смеялся так, что кровь стыла в жилах. Пинал по решетке, потом повис на ней, распевая во всю глотку «Владимирский централ» и «Журавли летят над нашей зоной». Утомившись висеть, шлепался на пол и, рыдая, умолял вернуть конфискованный смартфон. Из-за всего этого концерта моя полудрема стала робкой и урывочной, переполненной картинками, слишком безумными, чтобы их описывать.

Когда, наконец, с той стороны к решетке подошли, Джеронимо требовал священника и внеочередной пленум, угрожая революцией.

Явились трое. Двое вооруженных громил, а третий – старый знакомый, который снимал наручники. Он приволок поднос с тремя чашками.

– Отвали-ка от решетки, малой, – сказал он Джеронимо.

– Иначе что? – встрепенулся тот.

– Иначе расстреляют.

– Весомо…

Джеронимо сел рядом со мной, я, покряхтывая, тоже занял сидячее положение. При взгляде на поднос, который солдат поставил на пол, чтобы отворить решетку, я почувствовал в желудке щемящую пустоту. Пицца уже переварилась, если вообще не была убедительной иллюзией.

Вероника повернулась к прекрасному миру. Солдат, проталкивая ногой в камеру поднос, улыбнулся ей и помахал.

– Я запомнил твои слова, и моя жизнь изменилась!

– Поздравляю, – сказала Вероника. – Сколько нас здесь продержат?

Солдат запер решетку, убрал ключ в карман и пожал плечами.

– Старейшины решают. А я – хэзэ ваще.

– Христофор Зигфрид Ваще! – провозгласил Джеронимо, приоткрыв одну из мисок. – Что это такое?

– Тушеные грибы.

– Я так понимаю, мы должны это есть?

– А чего?

– Ты сам это пробовал? Ты больной? У вас что, синтезатор сломался?

– Нет синтезатора. Есть грибы. Вкусные и полезные грибы.

Джеронимо, видно, разочаровавшись и не веря более ни глазам, ни ушам, встал на четвереньки и затеял нюхать грибы. Вероника подошла к решетке.

– Мой брат лишился своих лекарств. Если вовремя не сделать ему укол, последствия могут быть плачевными. Есть у вас карфентанил? Или хотя бы промедол?

– Галоперидол есть, – ответил солдат. – Но он строго по учету, для личного состава. Спрошу командира.

– Спасибо, – кивнула Вероника.

Джеронимо поднял голову.

– Просто грибы – и все? Без картошки? Без лука? Без специй?

– Там должен быть лавровый листик, – сказал солдат, явно собираясь уходить.

– Постой! – Джеронимо властным жестом остановил его. – То, что ты принес… Скажи, ты смотрел «Зеленого слоника»?

– Никак нет, мы смотрим только патриотические фильмы.

Джеронимо встал, подхватил миску с грибами.

– Сейчас я тебе покажу, что нужно делать с такими вещами.

Трое солдат, Вероника и я смотрели, как Джеронимо тщательно вытряхивает миску в унитаз и пинком опускает рычаг слива.

– Ну что? Это так сложно сделать самому? – вернулся он к решетке. – Обязательно дергать меня? У вас что, другой еды нет?

– Есть жареные грибы.

– Нет.

– Вареные грибы.

– Боже…

– Маринованные грибы…

– Замолчи, иначе меня вырвет! – завопил Джеронимо. – Кроме грибов – что?

– Чай, – подумав, сказал солдат.

– Aparatoso! * (*Великолепно! (исп.)) Принеси хотя бы чай.

Солдат уже сделал шаг в сторону, но что-то его остановило, какая-то сложная мысль исказила лицо.

– Грибной чай, – уточнил он.

Джеронимо с ревом отбежал к нарам и забился в уголок. Солдаты ушли. Вероника взяла миску, перемешала содержимое и положила в рот кусочек. Пожевав несколько секунд, взглянула на меня и кивнула:

– Съедобно.

У меня от вида грибов, честно говоря, аппетит пропал совершенно, но я решил поесть из солидарности с Вероникой, потому что поведение Джеронимо становилось все более неприятным:

– Еще бы не съедобно! – проворчал он в стену. – Этой жиробасине лишь бы пожрать. Подыхать скоро, а она все налопаться не может.

Проигнорировав его, мы сели с мисками в дальнем углу камеры.

– Почему ты ему все это спускаешь? – негромко спросил я. Вероника в ответ пожала плечами.

– А что делать? Бить его?

– Нет. Зачем? Можно ведь одними словами заставить его пожалеть о сказанном. У тебя бы это лучше вышло, ведь ты его знаешь, но и я могу прищучить, если хочешь.

– Не хочу. – Она помолчала, пережевывая с отсутствующим видом гриб. – Но спасибо. На самом деле это что-то вроде игры. Он не бьет туда, где больно. Я не старая и не толстая, и прекрасно об этом знаю.

Я вспомнил ее слезы у бронетранспортера и решил ступить на опасную почву:

– Сегодня он, кажется, тебя зацепил какими-то карамельками.

Ложка Вероники замерла между миской и ртом, задрожала.

– Заметил? – шепнула она.

– Заметил ли я, как кто-то рядом испытывает сильную эмоцию? Это что, вопрос?

Она положила ложку и вытерла глаза рукавом комбинезона.

– Когда ему было четыре, отец согласился оставить его в живых, но только на положении арестанта. Джеронимо сидел у себя в комнате. Я носила ему еду. Все то же самое, что ела сама, что ели солдаты. Только один день в неделю меня заменяла одна… женщина. Она таскала ему конфеты. Я злилась, что она его балует, видела, как он ждет воскресенья. А когда настал мой день рождения, меня освободили от строевой… Вообще от всего. И позволили торт, конфеты. Солдаты со мной немного посидели, но им это было скучно. Я собрала конфеты и пошла к Джеронимо. Мне-то все равно, что есть, так приучили. И, знаешь… Когда я вошла, он побежал мне навстречу с большим пакетом. "С днем рождения, сестра! – крикнул, протягивая пакет. – Вот! Это тебе! Конфеты! Они знаешь, какие вкусные?!"

Вероника замолчала, глядя в стену. Я, не шевелясь и не дыша, ждал продолжения.

– Он не ел конфеты, которые приносила та женщина, – донесся до меня шепот. – Откладывал к моему дню рождения. Думал, что конфеты – это такая редкость, которая только раз в неделю бывает, а мне не достается вовсе. Я тогда впервые в жизни солгала. Пила с ним чай и изображала восторг. А свои конфеты подарить так и не решилась.

Моего эмоционального двойника рассказ поверг в ступор. Он и вообразить не мог, что двое детей, пьющих чай с конфетами, могут дать такую пищу.

– Если я дружески положу руку тебе на плечо, ты мне ее снова вывихнешь? – спросил я.

– Сломаю, – вздохнула Вероника.

– Тогда мой эмоциональный двойник делает это в ментальной плоскости.

Вероника усмехнулась.

– Моя внутренняя богиня благодарна. Прости, что назвала душевнобольным ребенком. Случайно вырвалось. Вообще-то я имела в виду Джеронимо, но тут же испугалась, что он обидится, и… вот.

– Да ладно, – махнул я ложкой. – Ты была права. Если в оскорблении нет кусочка правды, оно не работает.

В тишине мы продолжали есть склизкие противные грибы. Вскоре зашевелился Джеронимо. Он распаковал свой рюкзак, кряхтя, вытащил лампу-шарманку и включил свет. Я сверился с внутренними часами. Без десяти восемь.

– Не понимаю, какой смысл шептаться в углу, если не собираешься делать мне племянников? – проворчал он, роясь в недрах рюкзака. – Это какая-то греховная связь младенца с престарелой гетерой.

Джеронимо извлек тот самый сверток, от которого отказался его учитель. Сняв два слоя оберточной бумаги, разложил на подносе бутерброды с сыром и колбасой, тонущие в кетчупе с майонезом, украшенные веточками синтезированного укропа и синтезированной петрушки.

– Ах, как жаль, что вы уже наелись вкуснейших тушеных грибов! – Сидя, скрестив ноги перед подносом, Джеронимо трагически покачал головой. – Теперь мне, несчастному, придется съесть все в одиночестве. И никто, никто в целом свете не придет на помощь, и я сдохну от ожирения.

– !.. – Хором выкрикнув неприличное слово, мы с Вероникой отставили миски и бросились к подносу.

Хвала всем богам, за завтраком Джеронимо хранил молчание. Лишь съев последний кусок, он произнес:

– Земля тебе пухом, дон Эстебан. Ты был прекрасным учителем.

Я замер, как молнией пораженный воспоминанием об изможденном старике в казематах Альтомирано. Вздрогнула Вероника. Посмотрев на нее, Джеронимо сказал:

– Что? Не только твои друзья могут умирать, представь себе.

Я был уверен, что Вероника сядет рядом с братом, утешит его, но она слова не сказала. И, наверное, знала, что делала, потому что Джеронимо тут же принялся ворчать про толстую каргу, которая до такой степени уродлива телом и духом, что отказалась перебить крошечный отрядик солдат, и по чьей вине мы сейчас делим последние бутерброды в тюремной камере.

Вероника старалась не обращать на него внимания. Отошла к унитазу. Я уж было хотел деликатно отвернуться, но тут зажурчала вода. Оказывается, там, в темном угу, таилась еще и раковина.

Глава 24

Сполоснув руки и умывшись, Вероника вернулась к нам.

– Перед обстрелом ты сказал, что мы не в Мексике, – посмотрела она на меня.

– Ну да, – отозвался я и поймал на себе насмешливый взгляд Джеронимо. – Это просто… Ну, не знаю… Самовнушение, что ли. Сказка. Легенда. Тебя не смущает, что мы по-русски говорим?

– А у тебя с историей как? – проскрипел Джеронимо. – С тех пор как в Мексику пришли русские…

– У меня-то прекрасно, – перебил я. – И с географией неплохо. Трудно быть точным, но мы живем где-то в Красноярске.

И тут меня пронзила страшная догадка, которую я тут же озвучил:

– А провалились, судя по всему, в Красноярское Метро…

Джеронимо и Вероника переглянулись, внезапно позабыв о разногласиях. Джеронимо схватил лампу-шарманку и поставил ее на поднос, объявив, что настало время потрясающих историй.

– Точно не скажу, – начал я, – но кое-что читать приходилось. В основном – в древних летописях Луркоморья. Красноярское Метро – это одна из величайших тайн, тревоживших умы человечества. Наряду с Бермудским Треугольником, Снежным Человеком и Летающей Тарелкой. Таинственная масонская организация начала строить метро, но там, под землей, они нашли нечто до такой степени страшное, что завалили вход и заморозили проект. Долгое время никто не вспоминал о нем, пока в том районе не начали пропадать люди.

Однажды в метро послали отряд спецназа. Потом – роту. Потом – полк. Поскольку никто из них не вернулся, туда ссыпали грузовик проституток, набранных во время рейда на проспекте Металлургов, и законопатили вход наглухо. На месте входа поставили бетонную плиту и золотой крест. Крест таинственно исчез следующей ночью, и вместо него водрузили деревянный. Тогда проклятие вроде как снялось само по себе, и в городе стало спокойно.

А теперь представьте себе, что могло произойти дальше. Стальная воля солдат спецназа и безоглядная страсть жриц любви, схлестнувшись, породили невероятную цивилизацию, которая питается одними грибами. Они, вероятно, и не заметили исчезновения солнца.

– Хочешь сказать, – вмешалась Вероника, – все это произошло еще засветло?

– Ну разумеется, – кивнул я. – Нам теперь нужно очень тщательно подумать: что и как говорить. Кто знает, как вообще они относятся к жизни вне Метро…

– К тебе вроде неплохо отнеслись, – заметил Джеронимо. – Этот, командир, чуть целоваться не полез. Он и сейчас на тебя влюбленными глазами смотрит.

Я поднял голову и с криком шарахнулся. В коридоре действительно стоял командир и, держась за решетку обеими руками, лил слезы.

– Ты, – пролепетал он, – ты знаешь нашу легенду…

– Я…

Но договорить мне было не суждено. Молниеносно отерев глаза, командир зазвенел ключами.

– Ты пойдешь со мной. Да. Я решил. Категорически.

Решетка отворилась. Подскочили Вероника и Джеронимо, но командир ткнул в их сторону пистолетом.

– Вы двое – сидеть. Мелкий – уйми самку старшего.

– Да я тебе сейчас… – Вероника бросилась на командира, но Джеронимо повис на ней сзади, а я заступил путь.

– Они относятся ко всем женщинам, как к шлюхам, – сказал я. – А к мужчинам – как к солдатам. Здесь нет для тебя оскорбления.

– А я тоже солдат? – пискнул Джеронимо.

– Ты – мелкий, – пояснил командир.

Вероника, слава богу, успокоилась. Фыркнула.

– Вот почему они тебя старшим считают. Ладно. Принято.

Она отступила и демонстративно повернулась спиной. На спине все еще висел Джеронимо, поэтому сцена вышла комичной.

– Идем, – поманил меня пистолетом командир. – Самку и мелкого оставим здесь, ты скоро вернешься.

Я вышел из камеры, командир запер решетку. Перед уходом я успел встретить ободряющий взгляд Вероники, и на душе чуть-чуть потеплело. А потом началось дежавю.

Так же, как ранее Джеронимо, командир тащил меня коридорами, переходами, просторными залами. Несколько раз мы, кажется, переходили по рельсам со станции на станцию. То и дело звучал окрик: «Стой, кто идет?» Тогда командир кричал: «Пароль: Столбы!» и в ответ слышалось: «Отзыв: Часовня!»

– Куда мы идем? – не выдержал я, когда по длинной лестнице мы взобрались, кажется, под самую поверхность земли.

– Все бабы – шлюхи, – отозвался мой провожатый.

– Аминь, но…

– Даже те, что умницы – все равно в душе шлюхи, я уверен. Не уверен только, что в каждом умнике спит солдат.

Тут до меня потихоньку начало доходить. Видимо, те несколько человек, что пропали первыми, не захотели скрещиваться с солдатами и проститутками, и в результате Метро поделили, фактически, две расы, одну из которых представители другой презрительно именовали «умниками» и «умницами».

– Вас будут судить, но единственное обвинение – убийство и осквернение умника. Кстати, дай пять.

Я дал требуемое и остановился. Мы сейчас находились в коридоре, по одну сторону которого – двери с номерами, а по другую – двери балкончиков. Я стоял у единственной раскрытой. Оттуда доносились непонятные постукивания и шорох.

– Так вот, – продолжал командир, – дело против тебя есть только в том случае, если есть заявление. А заявление написала самка этого умника. Вон ее дверь. Все, что тебе нужно – как следует трахнуть ее и убедить забрать заявление.

Я вздрогнул и уставился на командира.

– Скажи, ты этот план долго разрабатывал?

– Чего там разрабатывать? – изумился тот. – Просто вставь ей со всей дури, и дело с концом.

– Может, лучше извиниться? – предположил я. – У вас тут есть цветы?

– Цветов нет. Есть грибы.

Да, грибы – это, конечно, последнее, что хочется дарить безутешной девушке. В задумчивости я шагнул на балкон.

Шелест и треск заметно усилились. Внизу шевелилось нечто, в полумраке создающее впечатление огромного существа, распростертого по полу.

– Как дверь откроешь – сразу комбез расстегивай, с вот такой вот рожей. – Выйдя вслед за мной на балкон, командир показал такую рожу, что я всерьез заволновался о своей невинности. – Так она сразу поймет, что дело – не шутка. Верещать начнет, а ты ей – по морде. Несильно так, чтоб зубы остались. А как упадет…

– Что там? – перебил я, вдосталь пресытившись описанием местных брачных обычаев.

Командир снял с плеча автомат и включил подствольный фонарик. В его свете я долго не мог понять, что за существа копошатся внизу, протягивая к балкону гибкие длинные отростки с шипами на концах. Больше всего они напоминали огромные подсолнухи. Только почему-то ходили, заполоняя пространство платформы.

Попав в круг света, один из подсолнухов выпустил в нашу сторону струйку жидкости со своего отростка. Она не долетела двух метров до балкона.

– А ты ему понравился, – усмехнулся командир. – Это триффиды Уиндема, так их назвал Августин Сантос. Истреблять бесполезно, толпами набегают. Только на моей памяти две станции потеряли. И поезд…

Он повел фонарем, и на приличном отдалении я увидел очертания облепленного триффидами поезда. Ощутил его тихую и безысходную тоску по движению.

– Некоторые умники приходят сюда, чтобы кончать с собой, – поведал командир. – Мы их потому и поселили поближе, чтоб удобней было. Кстати, дверь открытая была. Видно, кто-то уже успел.

Я вздрогнул и посмотрел на командира.

– Так это же она!

– Что? – Командир перегнулся через перила. – Ты видел останки?

– Нет! Но просто… Кому бы…

– Чушь! – Командир за руку выволок меня с балкона. – Ты просто не хочешь ее трахать, вот и тянешь время. Но это – единственный шанс, понимаешь? Готов? Раз, два, три!

Нет, я не успел подготовиться. Дверь, у которой мы остановились, распахнулась от пинка командира, ударилась о стенку внутри комнаты и вернулась обратно. Все, что я успел заметить – безжизненное женское тело, висящее посреди комнаты. Мне стало дурно. Я отошел к противоположной стене и присел возле балкончика.

Глава 25

«Ну, вот тебе и первая зарубка на стволе, – произнес в голове голос отца. – Теперь понимаешь, о чем я?»

– Это не из-за моих слов, – прошептал я. – Просто из-за того, что он погиб, а в этом нет моей вины.

«Может, так, а может, нет. Только ты знаешь, что виновен, и лжешь себе. А что самое грустное, ты довел ее просто так, без всякой цели, это тебе даже спастись не поможет».

Наконец, сквозь потусторонний шум, застивший слух, до меня стали долетать причитания командира. Колотя кулаками стенку, он кричал что-то о шлюхах, в которых шлюховость дошла до такой шлюшьей шлюшности, что они предпочитают подыхать вместо того чтобы трахаться.

Немного успокоившись, он снял рацию с пояса.

– Алло, там, на проводе! Сектор умников, дверь тридцать пять, «йо-йо» очередная. Что? Ну да, опиши, как полагается, с понятыми, и сдай триффидам под их ответственность. Ага. Целую, пока.

Он повесил рацию обратно и грустно посмотрел на меня.

– Ну что, пошли в тюрьму?

– Слушай! – Я поднял голову, озаренный нелепой надеждой. – А может, ты нас просто выпустишь?

– Куда? – поинтересовался командир.

– Ну как… Отсюда. На волю.

Командир почесал в затылке, с неудовольствием косясь на выглядывающих из соседних дверей мужчин и женщин, привлеченных шумом. Они смотрели на меня, и я слышал обрывки их шепотков: «Это он! Тот, что убил Педро!»; «Говорят, их трое, и они пришли сверху!»; «Что он здесь делает?»

– А ну – по норам! – рявкнул командир, и двери захлопали. Командир сел на корточки напротив меня. – Слушай, я бы рад отпустить вас на волю, честно. Даже сам бы, может, с вами ушел. Ты мне скажи только, где это такое – воля?

Тут весь кошмар нашего положения обрушился на меня. Я осознал, что нахожусь среди людей, проживших в подземелье несколько сотен лет. О, разумеется, где-то есть выход, только его еще нужно просверлить чем-то или взорвать. Нарушив герметичность обиталища. И потом, даже если удастся упросить командира сделать что-нибудь этакое, что дальше? Мы окажемся снаружи, на лютом холоде, без транспортера, в двухстах километрах от ближайшего жилья. Речь не шла о том, чтобы покинуть Метро. Речь шла о том, чтобы нам позволили здесь жить, а не бросили триффидам.

– Ладно, не отчаивайся прежде времени! – хлопнул меня по плечу командир. – Вполне возможно, вас оправдают. Ведь в совете тоже не дураки. Генофонд улучшат надо. Будешь девок менять – что портянки! И мелкий, как подрастет, сгодится. Да и девка ваша скучать не будет. А мелкого пока приспособим грибы выращивать.

– Ему понравится, – шепнул я, думая в этот момент о ростке петрушки.

Мы пошли обратно, уже медленнее, никуда не торопясь. Навстречу попались трое солдат, один из которых с важным видом нес планшетку.

– Понятых не забудь, – сказал ему командир после взаимного обмена приветствиями. – А то начнется опять – «геноцид», «произвол», «беспредел»…

– А откуда у вас вообще воздух? – спросил я, вспомнив ароматное дыхание, вырвавшееся из колонны в зале.

– А, это умники оранжерею держат, – махнул рукой командир. – Трава всякая вырабатывает. А что, там, наверху, правда солнце было?

– Было, – подтвердил я.

– А теперь не стало?

– Теперь нет. Но мы решаем этот вопрос.

– Вот бы решили… Говорят, когда солнце вернется на землю, мы сможем выйти и возродить великий Красноярск.

– Кто говорит?

– Старейшины, из умников. Говорят, в книге какой-то так написано. Там еще всадники какие-то быть должны, еще муть какая-то – не помню.

– Всадников долго ждать придется, – вздохнул я.

Когда мы, наконец, добрались до камеры, Вероника и Джеронимо встретили нас обеспокоенными лицами, прижатыми к прутьям.

– Как, все в порядке? – спросила Вероника. Тот факт, что я пришел на двух ногах, ее не утешал. Наверное, вид у меня был чересчур убитый. – Куда вы его водили?

Командир поморщился, открывая решетку, и, показав на Веронику, заметил: «Разговаривает» – таким тоном, будто речь шла о котенке, сделавшем лужу.

– Разберусь, – пообещал я.

Грустно кивнув, командир закрыл замок и удалился. Я без сил шлепнулся на нары. Как же хочется спать…

– Тебя допрашивали? – налетела на меня Вероника. – Пытали? Что?

И я рассказал им все. Об умниках и умницах, о повесившейся девушке, о заявлении, которое теперь некому забрать, об армии триффидов Уиндема («Вот видите! – воскликнул Джеронимо. – Даже подсолнухи взбесились без солнца, чего же о людях говорить!») и о том, что выхода отсюда нет, а наша единственная надежда – честь быть удостоенными разбавлять генофонд подземных жителей.

Вероника с невероятной чуткостью пропустила мимо ушей все, кроме того, что меня тревожило.

– Ты не виноват, – сказала она. – Просто стечение обстоятельств.

– Виноват, – сказал я. – В том-то и штука, что виноват. Даже если она обо мне и не думала, затягивая петлю, она все равно сделала так, как я хотел. Каждое мое слово, каждый жест – провокация. А когда собеседник реагирует, я обжираюсь. Поэтому мне комфортно в любой ситуации, лишь бы была еда. Даже сейчас, говоря все это, я жду от тебя – жалости, презрения, ненависти – чего угодно!

Помолчав, я добавил то, чего ни Вероника, ни Джеронимо понять бы не смогли:

– И любая попытка поместить что-то в сердце обернется очередным пиршеством.

Я лег лицом к стене, как до того лежала Вероника, и закрыл глаза. Слышал, как кто-то подошел.

– Мне очень жаль, Николас, – сказал Джеронимо. – Жаль, что втравил тебя в такую историю, жаль, что так вышло с той несчастной…

– Ничего тебе не жаль, – перебил я. – Какой смысл врать мне о своих чувствах?

– Думал, вдруг тебе понравится сосать пустышку.

Повернувшись, я посмотрел на его невозмутимое лицо.

– К тому же, после еды полезно пожевать жвачку.

Наверное, Джеронимо был для меня самой большой загадкой. Подобрать ключик к его чувствам я попросту не мог. Где границы безразличия? Откуда начинается одержимость? Почему, чистя картошку под надзором полоумного Мэтрикса, он плакал, а сейчас, в абсолютно безнадежной ситуации, держится молодцом? А эти его вспышки ненависти к Веронике? Я не я буду, если в них нет искреннего чувства!

Джеронимо вышел на середину камеры, заложив руки за спину.

– Первое, – провозгласил он, глядя в коридор. – Раз уж мы будем вынуждены разбавлять генофонд, вряд ли вам позволят работать сверхурочно. Поэтому если вы все-таки хотите совокупиться и порадовать меня гибридом Ривероса и Альтомирано в качестве племянника, то сейчас самое время. Обещаю не смотреть. Суну голову в унитаз и буду блевать на всем протяжении.

Он подождал минуту и заговорил снова:

– Не слышу лихорадочного шуршания одежды. Ладно. Будем считать, вы еще слишком незрелы для подобных ответственных решений. В таком случае – пункт два повестки дня, и здесь я хочу «единогласно». Раз уж мы лишаемся возможности выполнить нашу великолепную миссию, предлагаю на суде взбесить всех как следует и сдохнуть под ядовитыми фаллосами триффидов!

Все, что я почувствовал – его решимость. И больше ни одной эмоции. Ни страха, ни отчаяния – ничего. Как будто весь Джеронимо состоял из одной идеи – движения к солнцу. И теперь, когда она умирала, спокойно готовился умереть сам.

– Дурак ты маленький, – вздохнула Вероника. – Жил бы себе да жил… Ладно. Согласна на триффидов.

– Еще бы не согласна! – В Джеронимо снова проснулся демон. – Для такой уродливой толстозадой карги, как ты смерть – единственное счастье, а отросток триффида – единств…

Я отвернулся к стене и закрыл уши. Хватит слушать этот бред. Скоро нас уведут на суд, и там еды будет вдосталь, здоровой и вкусной. Так зачем же портить аппетит?

Глава 26

Зала, куда нас привели, подозрительно напоминала ту, где оставался БТР. Только над ней поработали. Между колонн тянулись ряды скамеек, а возле самых рельс возвышались трибуны общим числом три. За самой высокой стоял (или сидел?) седой старец, две пониже занимали русоволосый и черноволосый старцы. Цвета их волос выглядели так ненатурально, что я предположил краску. Видимо, это и был совет старейшин.

Командир вел нас, закованных в наручники, между скамейками, с которых на нас таращились местные жители. Я тоже с любопытством приглядывался к ним. Почти все – в одинаковых серых одеждах, с одинаковыми бледными лицами. Они казались бы неразличимыми, если б не разный цвет волос. Блондин, брюнеты, рыжие, русые, и куча промежуточных оттенков – вот кому бы впору разбавлять генофонд верхних домов.

Многие девушки смотрели на меня явно оценивающе. Встретив один такой взгляд, я с наглым видом подмигнул и выпил поток возмущения, стыда и похоти. Сумасшедший коктейль поднял мне настроение ненадолго. Ровно до тех пор, пока я не заметил вожделеющие взгляды самцов, устремленные на Веронику. И – странное дело! – мой эмоциональный двойник тут совершенно ни при чем. Кажется, мне самому сделалось неприятно. Вероника же шагала, гордо выпрямив спину и подняв голову, не замечая ничего вокруг.

Джеронимо позволили взять шарманку. Он до последнего не бросал свою петрушку и, когда нас усадили на скамью подсудимых, первым делом попросил воды. По щелчку командира нам принесли три мутных от времени, неоднократно использованных пластиковых бутылки. Джеронимо, насвистывая, полил землю вокруг петрушки и сказал:

– Можно начинать.

Седой старец пристукнул молоточком, русоволосый поморщился, а черноволосый улыбнулся, наклонив голову, и я почувствовал к нему расположение.

– Встать, суд идет! – провозгласил Седой.

Мы встали. Я заметил, что у Седого единственного есть небольшой микрофон на подставке.

– Прошу садиться.

Мы сели.

– Зачитайте обвинение!

Перед трибунами появилась крупная тетка с каменным лицом и пухлой папкой.

– Обвиняются! – начала она мерзейшим голосом. – Николас Риверос, Вероника Альтомирано, Джеронимо Альтомирано…

– Фернандес! – крикнул Джеронимо.

Седой стукнул молоточком.

– Тишина во время оглашения…

– В задницу твое оглашение, – перебил его Джеронимо. – Меня зовут Джеронимо Фернандес Альтомирано, и в официальных документах я фигурирую только так.

– Подсудимый, молчать! – прикрикнул на него Русый.

– Или что? – повернулся к нему Джеронимо. – Оштрафуешь за неуважение к суду? Вышли счет моему папе, он оплатит.

Старцы переглянулись и, видимо, решили спустить дерзость на тормозах. Я заметил, что по периметру залы стоят солдаты, очевидно, выполняющие смешанные функции приставов и охранников. Наверное, они должны были как-то повлиять на Джеронимо, но не стали. Эти ребята почему-то на нашей стороне.

– Джеронимо ФЕРНАНДЕС Альтомирано! – прорычала тетка. – Обвиняются в незаконном проникновении с оружием на территорию Нового Красноярска, в убийстве с отягчающими обстоятельствами, в осквернении останков и доведении до самоубийства. Плюс – неуважение к суду.

Тетка захлопнула папку и удалилась. Русый откашлялся.

– Подсудимые! Вы имеете право разделить обвинения. Как показало следствие, в осквернении останков и доведении до самоубийства замешан лишь один из вас.

Вот он, момент истины, когда через наш непрочный союз пробежит трещина. Джеронимо, с его-то мозгами, без проблем сможет доказать, что убийство вышло случайно, как и незаконное проникновение. Меня сбросят в подсолнухи, а эти двое потом как-нибудь отыщут выход на поверхность.

– Нет, – услышал я голос Вероники слева.

– Дайте суду развернутый ответ! – прикрикнул Русый.

– Ты тупой? – Голос Джеронимо справа. – Мы – команда. И за все, что мы сделали, отвечать будем тоже вместе. Сначала было незаконное тройное проникновение, потом мы плясали по вашему Педре, пока он не подох, и, наконец, глумились над его подружкой, пока она не повесилась. Насчет останков я, правда, не в курсе, но и там наверняка без меня не обошлось. Там, откуда я пришел, меня звали – Джеронимо Осквернитель.

По залу отчего-то прокатился смешок. Черноволосый снова спрятал улыбку, Русый задохнулся от возмущения, а Седой застучал молоточком, как будто из трибуны полезли наружу все подряд гвозди.

– Тишина! Неуважение! Молчать! Суд!

Когда в зале сделалось тихо, Седой вздохнул и спросил, кто может что-то сказать в защиту обвиняемых. К трибуне вышел командир.

– Покровский Семен Денисович, – представился он. – Главнокомандующий войсками Нового Красноярска и начальник организации внутренней безопасности.

На этом, видимо, его способности к официальной речи иссякли, потому что далее прозвучало следующее:

– Я хочу сказать: кому какое дело до этого дохлого дрища и его подстилки? Этот недоумок вообще тут воду мутил по-страшному.

– К порядку! – Седой пристукнул молотком, а Русый нехотя заявил:

– Суд вынужден заметить, что Верховский Павел Иванович, более известный как Педро Амарильо, действительно уличался в экстремистской деятельности, был связан с подпольной газетой революционного толка и писал стихотворения, резко критикующие власть.

– Это в данном случае не является смягчающим обстоятельством, – вмешался Седой. – Убийство есть убийство. Семен Денисович, вы имеете еще что-то сказать?

Командир почесал в затылке.

– Ну, значит, армия заявляет ходатайство. Кажись, так.

– Принято, садитесь, – стукнул Седой. – Обвинение?

К трибунам вышла та же тетка, но уже с закрытой папкой. Переводя взгляд с одного из нас на другого и затем на третью, она принялась выплевывать слова:

– Обвиняемые жестоко убили человека в первые же секунды пребывания в Новом Красноярске. От дальнейших разрушительных действий их удержал только вовремя подоспевший взвод наших уважаемых защитников. В связи с этим обвинение настаивает на высшей мере наказания. Использование закостенелых убийц в качестве подпитки генофонда представляется крайне опасным, поскольку до сих пор нет исследований, опровергающих тот факт, что преступные склонности передаются следующему поколению…

– Гипотезу, – мягко заметил я, когда она остановилась.

Тетка зыркнула на меня с такой яростью, что мой эмоциональный двойник возликовал. «Скоро ты наешься до отвала», – пообещал я ему.

– Что, простите? – источая страшный яд, переспросила тетка.

– Не факт, а гипотезу, – пояснил я. – Иди речь о факте, вы бы просто сказали: факт. Но вы говорили об исследованиях, которые не могут опровергнуть этого. И немножко запнулись.

– Не нужно играть в слова, господин Риверос, – вздернула нос тетка. – Суть от этого не меняется.

– О, еще как меняется! – Я даже встал, продолжая мило улыбаться. – Выдавая спорную гипотезу за факт, вы подтасовываете обстоятельства и вводите в заблуждение суд. Я, конечно, не хочу сказать, что вы делаете это намеренно, нет, но вы, по всей видимости, просто некомпетентны в вопросах генетики и взялись рассуждать о них с позиции плебея. Вполне нормальный подход для более чем среднего представителя биомассы. Я же, будучи личностью, по сравнению с вами, выдающейся, просто указываю на оплошность. Не вам даже, а досточтимому суду.

Тут я поклонился трибунам и сел обедать. Ярость, которую источала женщина, можно было наворачивать половником. Густая, горячая, бессильная…

– Протест принят! – врезался в трибуну молоток Седого. – Обвинение! Попрошу впредь тщательнее обдумывать слова.

Джеронимо подвинулся ко мне и шепотом спросил, какого черта я делаю.

– Тебе что, местные девчонки не понравились? – спросил я, но Джеронимо не дал мне еды. Улыбнулся и ответил:

– Поверь, если нас оправдают, тебе будет не до девчонок, потому что Вероника тебя кастрирует.

– Это точно, – подтвердила Вероника. – Но я постараюсь сделать все быстро, даже испугаться не успеешь.

– О, сестра, ты можешь не торопиться…

– Просто хочу успеть закончить, прежде чем меня оттащат.

Пока они беседовали через мою голову, перед трибунами вновь выступил командир. Он заявил, что солдаты – это и есть прирожденные убийцы, поэтому его лично такой генофонд не пугает. Потом тетка возразила, что с военными в городе и так явный перебор, и что именно против такого положения вещей писал стихи покойный Педро Амарильо, и что теперь использовать его убийц для подпитки толпы вооруженных бездельников будет еще большим глумлением над памятью поэта, чем то отвратительное деяние, которое я осуществил с его останками. Еще я из перебранки понял, что две гранаты, брошенные в люк бронетранспортера, вывели его из строя совершенно, и тяжеленную махину до сих пор не могут отогнать, чтобы высвободить лучшую половину Педро.

«Маразм какой-то!» – восхищенно шепнул мой эмоциональный двойник.

А я посмотрел на Черноволосого и обнаружил, что он не улыбается, а, напротив, смотрит на меня серьезно, даже хмуро. Вдруг он, сказав что-то Седому, сорвался с места и покинул суд. Седой проводил его недовольным взглядом, но никак не прокомментировал поступка. Мне же сделалось грустно. Как будто хороший знакомый вдруг взял, да и ушел, когда решается моя судьба.

Глава 27

Седой прекратил прения, в очередной раз поколотив молоточком трибуну.

– Думаю, было сказано достаточно для вынесения приговора. Осталось заслушать обвиняемых. Ваше последнее слово, уважаемые. В порядке очереди, как сидите. Вероника Альтомирано!

Вероника поступила следующим образом. Влезла на столик, стоящий перед нами, подняла так и не открытую пластиковую бутылку на уровень глаз.

– С каждым, кто посмеет прикоснуться ко мне с генетической целью, будет так, – прозвучал ее спокойный голос.

Удар, нанесенный ребром ладони, оказался столь стремительным, что его, должно быть, заметили немногие. Зато все увидели, что бутылка перегнулась пополам, лопнула и оросила ближайшие ряды фонтаном. Изуродованные останки бутылки Вероника бросила в сторону трибун.

– Хватит! – Седой стукнул молотком. – Неуважение! Подсудимая, я правильно понимаю, что вы угрожаете убийством?

– Правильно, – сказала Вероника, садясь. После выходки, привлекшей внимание целого зала, она, очевидно, почувствовала себя лучше и положила ноги на стол. Я видел, как побагровел от ярости Русый, но сказать ничего не успел, потому что тут раздался радостный вопль командира:

– Вот это было от души! Ящик Чупа-Чупса этой бабе!

Пока доносились крики, стучал молоток, вернулся Черноволосый с небольшой книжкой в коричневом кожаном переплете. Заняв место за трибуной, он опять о чем-то переговорил с Седым. Казалось, Седой возмущается и спорит, но Черноволосый приводит веские аргументы. И Седой сдался.

– Может, зачитает что-нибудь из Библии? – предположил Джеронимо. – Я бы послушал про Иосифа в Египте.

Тремя мощными ударами по трибуне Седой призвал всех к молчанию.

– Тихо! – рявкнул он. – Исключительным правом на ходатайство со стороны религии пользуется младший член совета господин Никифор.

Черноволосый Никифор откашлялся. В наступившей тишине он перевернул несколько страниц книги и покивал, будто соглашаясь с какими-то своими мыслями.

– Я попрошу вас ответить на простые вопросы, – сказал он, глядя на нас троих. – Вы можете отвечать так, как вам будет угодно, вас никто не прервет. – Тут он выразительно посмотрел на коллег. Седой и Русый нехотя кивнули. – Итак, начнем. Николас Риверос. Пожалуйста, расскажите суду о вашем видении инцидента с Педро Амарильо.

«Он что, серьезно? – ужаснулся мой двойник, пока я протискивался мимо Джеронимо и выходил к трибуне. – Он позволит нам говорить?»

«Ешь молча, – осадил я его. – Говорить буду я».

Передо мной раскинулась равнина, усеянная людьми. Все они – мужчины и женщины, юноши и девушки – смотрели на меня, затаив дыхание. Они ждали. Кто я для них? Опасный и таинственный пришелец. Кто для них Педро? Для одних – герой, для других – клоун. Но для тех и других – член общества. Пожалуй, таких исходных данных достаточно.

Я глубоко вдохнул.

– Минувшей ночью я, Николас Риверос, совершал привычный променад на бронетранспортере с моими дорогими друзьями. Внезапно из-за вопиющей халатности рабочих Нового Красноярска наш транспорт провалился сквозь снег. Я пришел в негодование, поскольку предполагал закончить прогулку совершенно иначе. Падая в зал, я успел заметить прогуливающуюся там жалкую бездарь, тщащуюся изрыгать стишки. Возможно, для быдла, населяющего эти катакомбы, его вирши звучат приемлемо, но для меня, искушенного ценителя настоящего искусства, не было ничего оскорбительней, чем услышать безжизненные строки, отягощенные союзными словами, с посредственным ритмом и рифмовкой. – Я выразительно сплюнул и поморщился. – Поэтому я решил сделать человечеству одолжение и раздавил червяка, а потом цинично осквернил его останки, продемонстрировав таким образом свое отношение как к культурному уровню Нового Красноярска, так и к его населению в целом.

И что в итоге? Разве кто-то приполз на коленях благодарить меня? Разве я увидел алую ковровую дорожку? Или сорок обнаженных девственниц выбежали мне навстречу? Нет, я увидел солдат, которые в грубой форме препроводили меня и моих друзей в вонючую клетку, не очень, правда, в своей убогости отличающуюся от жилища среднего умника.

Я говорю так, потому что видел, как вы, ничтожества, живете. Раса опустившихся грибожуев, осажденная озабоченными подсолнухами. Преисполнившись жалости к девушке покойного графомана (весьма страшненькой, хотя и не до такой степени, как все здесь присутствующие, кроме несравненной Вероники), я решил утешить ее, позволив вступить со мной в половую связь. Однако девушка, поняв свою убогость в сравнении со мной, великолепным, предпочла повеситься, написав на груди мое имя.

Я опускаю претензии к качеству продуктов и мастерству поваров, – зачем говорить о том, чего нет? – и предъявляю встречный иск Новому Красноярску. Обвиняю в порче имущества, оскорблении действием и насильственном удержании в месте, не предназначенном для жизни в принципе. Для удовлетворения моего иска необходимо: выдать новый бронетранспортер взамен испачканного внутренностями Педры; вернуть изъятое оружие и добавить не меньше двух ящиков патронов; поднять нас на поверхность с величайшими почестями.

Я отказываюсь от денежной компенсации, поскольку вы все – нищеброды. Предложение разбавить генофонд расцениваю как умышленное оскорбление и склонение к скотоложству. Но вы можете изваять мою статую и поклоняться ей. Новая религия будет называться «риверианство». Впрочем, на этом не настаиваю. Вряд ли ваше сознание дозрело до религии. Можете сперва сочинить обо мне пару мифов. У меня все, ваши чести. – Я поклонился трибунам и вновь повернулся к залу.

Челюсти Джеронимо и Вероники упали так низко, что едва не вышли из пазов. Но это немое обалдение не шло ни в какое сравнение с той бурей, что разразилась за их спинами. Даже солдаты едва сдерживали взбешенную толпу, готовую линчевать.

– Сжечь его! – визжали одни.

– К триффидам гниду! – орали другие.

В меня полетели банки, бутылки и – внезапно – чьи-то трусики и лифчик.

Я застонал и пошатнулся под напором неистовой волны, несущейся в меня из зала. Мой эмоциональный двойник бился в судорогах и пускал пену изо рта. «Слишком… много», – прохрипел он.

Я рухнул на колени, потом повалился на пол, чувствуя, как против воли на лице расцветает сытая, довольная улыбка. В глазах потемнело. В темноте вспыхнул огонек, и я увидел отца, сидящего возле костра. Папа грустно качал головой, глядя на глубину моего падения. «Не говори ничего, – прошептал я ему. – Так… Так просто было надо!»

– Благодарю вас, господин Риверос, вы можете садиться, – послышался голос Черноволосого. – Приглашаю обвиняемого Джеронимо Фернандеса Альтомирано.

Я сгреб себя с пола и поплелся на скамью подсудимых. Проходя мимо меня, Джеронимо выразил надежду, что на том свете мы будем вариться в одном котле.

– Ты что, вообще наглухо отмороженный? – шепотом спросила Вероника, когда я сел рядом.

– Я этого не скрывал с самого начала.

Немного подумав, я решил сделать хоть что-то хорошее и, повернувшись к Веронике, сказал:

– Не бойся смерти. Там – просто комната с надписью: «Who cares?» и обзором на весь мир. Можно даже заказывать девочек в любое время.

– Ну, хоть там не придется изображать из себя натуралку, – безразличным голосом отозвалась Вероника.

– Блин, я не то хотел…

– Помолчи, а? Ты сегодня достаточно высказал.

Я заткнулся и уставился на Джеронимо. Одного взгляда хватило, чтобы понять: демон раннего пробуждения вновь одолел его. Как яростно он смотрит на сестру, как злобно горят глаза…

Зал продолжал бесноваться, и Черноволосый взглянул на Седого. Тот опирался локтем о трибуну, прикрыв глаза ладонью, но каким-то чудом уловил невербальный сигнал коллеги, поднял голову и застучал молоточком, явно жалея, что под рукой нет кувалды покрепче. Которой можно было бы разбить мне голову.

Наконец, пришла тишина, и Черноволосый, которого мое выступление, казалось, только приободрило, улыбнулся Джеронимо:

– Молодой человек, изложите, пожалуйста, вашу версию событий.

Джеронимо не заставил себя упрашивать. Выпростав руку с указующим перстом, он заговорил:

– Согласно моей версии эта жирная старуха с псориазом, которая имеет наглость называться мне сестрой, во время нападения на транспортер проигнорировала мой приказ и не убила всех врагов, цинично маскируя предательскую деятельность под так называемый здравый смысл! Это прирожденное удобрение для триффидов попросту не смогло оторвать от кресла свой отожранный зад, и…

Я постарался отключить восприятие скрипучего голоса Джеронимо. Покосился на Веронику. Бледная, с бесконечно злым лицом, она сидела, подперев кулаком подбородок, и смотрела на брата.

– Перед полным залом, – процедила сквозь зубы. – Не думала, что до такого дойдет.

– Да он же себя не контролирует, – сказал я.

– А я что, просила утешений?

Пожав плечами, я отвернулся. Кажется, тот короткий миг душевной близости остался в далеком прошлом. Впрочем, мне было все равно. Мой эмоциональный двойник обожрался до такой степени, что мог лишь тихонько пищать на выдохе.

Тем временем выступление Джеронимо прервал Черноволосый:

– Простите, – мягко сказал он, – но я бы попросил сосредоточиться на описании инцидента, приведшего к вашему задержанию. Расскажите, как произошло убийство.

– Ах, это! – Джеронимо отмахнулся. – Форменный дурдом. Мы спокойно ехали, никого не трогали, и вдруг появился этот псих. Не то пьяный, не то обдолбанный, он бросался под гусеницы и орал стихи. Мой дорогой друг Николас включил задний ход, но псих оказался хитрее. В своей неискоренимой жажде самоубийства он обежал вокруг и бросился под гусеницы сзади, нанеся всем нам непоправимый моральный ущерб. Мой друг Николас рыдал над его телом так долго, что все подумали…

– Прокомментируйте доведение до самоубийства! – чуть ли не подпрыгнул Черноволосый, который с каждой секундой волновался все больше.

Джеронимо погрустнел.

– Эта девушка, – начал он тихо, – всегда стояла между ними. Николас и Педро с детства дружили, были не разлей вода, пока не появилась эта коварная разрушительница судеб. Оказывая знаки внимания то одному, то другому, она заставляла их соперничать, сражаться, ненавидеть друг друга. Сейчас я понимаю, что с ее стороны это не было просто игрой. Несчастная, она сама не могла разобраться с тем, что творится у нее в душе…

Джеронимо всхлипнул, и я вдруг понял, что он утирает рукавом самые настоящие слезы. И весь зал внимает ему в благоговейном молчании. Я покосился на Веронику. Слава богу, ее лицо сейчас напоминало иллюстрацию к словарной статье, трактующей слово «скепсис». Почувствовав здесь некую опору, я мысленно прислонился к Веронике, а то трагическая история моей любви уже чуть не растрогала меня самого.

– Когда он узнал о случившемся, то сам чуть не покончил с собой, – продолжал сквозь слезы Джеронимо. – Мы с Вероникой вытащили его из петли, два часа отпаивали грибным бульоном. Скажи, сестра! – Он протянул руку в патетическом жесте.

– Да, Джеронимо, так все и было, – зевнула Вероника. – Ночей из-за него не спали. Вот, до сих пор рубит так, что глаза слипаются.

– Бес-сер-деч-на-я! – провозгласил Джеронимо, и я готов поклясться, что каждый человек в зале возненавидел Веронику Альтомирано. – Вот когда из-под лицемерной личины проглядывают бородавки, псориаз, сморщенная сухая кожа и…

– Скажите, пожалуйста, сколько лет вашей сестре? – перебил Черноволосый.

– Никак не меньше восьмидесяти четырех, – тут же ответил Джеронимо. – Она сожгла паспорт в семьдесят, и теперь пытается притвориться шестидесятилетней, но мы-то с вами знаем…

– Достаточно! Прошу садиться! – ликовал Черноволосый. – Вероника Альтомирано, прошу вас, выйдите сюда и ответьте всего на один очень простой вопрос.

«И что его так радует? – думал я, пока Джеронимо и Вероника, сверля друг друга ненавидящими взглядами, менялись местами. – И почему Седой не остановит этот балаган, давно переставший даже отдаленно напоминать суд? Да и Русый просто кипит от гнева, но не вмешается».

– Милая девушка, – сказал Черноволосый, откашлявшись, и отчего-то покраснев. – Скажите, пожалуйста, вы когда-либо знали мужчину?

– Я знала многих мужчин, вас какой интересует? – откликнулась Вероника.

По залу прокатился смешок.

– Фейспалм, – вздохнул Джеронимо.

– Воистину фейспалм, – подтвердил я. – Кажется, она уделала нас обоих.

Черноволосый покраснел еще сильнее и, встретив насмешливый взгляд Седого, поспешил исправить недоразумение:

– Нет, Вероника, вы меня не совсем правильно поняли, полагаю. Давайте я переформулирую вопрос. Меня вот что интересует: имели ли вы когда-либо половые сношения с мужчиной? Прошу ответить честно, это очень, очень важный вопрос.

Вероника медленно повернулась к нему. Я видел только ее затылок и часть профиля, но подозревал, что Черноволосому досталась целая лавина высококачественных эмоций. Она побледнела, потом покраснела, затем снова побледнела, стиснула кулаки…

И в этот момент я отчетливо услышал, как в голове у Джеронимо что-то щелкнуло. Будто повернули переключатель.

– Попридержи свой грязный язык, ничтожество! – В мгновение ока он вскочил на стол. – Ты о моей сестре говоришь. Она невиннее неопыленного цветка!

Судя по лицу Черноволосого, он испытал огромное облегчение. Отчасти это, наверное, объяснялось тем, что Вероника от него отвернулась и, посмотрев на брата, вдруг улыбнулась ему так неожиданно чисто и светло, будто они снова стали детьми, поддерживающими друг друга в мрачном и угрюмом доме Альтомирано.

И тут раздался – совершенно отчетливо! – еще один щелчок, и Джеронимо добавил:

– К тому же она – лесбиянка!

Глава 28

Прежде чем хоть кто-то успел засмеяться, ахнуть или хоть обдумать услышанное, руки Вероники взметнулись к горлу. Второй раз я видел в действии эту ее сущность, и второй раз меня бросило в дрожь.

Она прыгнула вперед, на лету расстегивая «молнию» комбинезона. Правая рука нырнула под белую ткань и появилась вновь, сжимая… пистолет. Как она сумела утаить его во время обыска? Зачем вынула сейчас? Все эти вопросы отошли на задний план. Передо мной возник демон войны, и я, что было сил, отпрыгнул в сторону, упал и остальное наблюдал с пола.

– Это – все! – заорала Вероника, целясь в брата.

Но Джеронимо не стал ждать выстрела. Он развернулся и, петляя, побежал по спинкам скамеек, по головам и плечам перепуганных людей, голося:

– Помогите! Она е****лась! Не отдавайте меня ей! Бросьте меня триффидам! Бросьте триффидам!

Зрители бросились врассыпную.

– Захват! – рявкнул командир, и солдаты бросились наперерез Веронике.

Она потеряла из виду брата, когда на нее налетели трое. Первый стоял спиной ко мне, и я только увидел, что он упал. Второму Вероника, кажется, пробила солнечное сплетение, третий получил удар в кадык ребром ладони и пинок в грудь – просто чтобы убрать с дороги. Схватка заняла едва ли секунду.

– Где ты? – заорала Вероника, прыгая со спинки на спинку.

Протрещала автоматная очередь. Вероника упала, и я подскочил, испугавшись, что ее убили.

– Не стрелять! – кричал командир. – Умники – лежать!

Все легли, кроме солдат, которые продолжали, теперь уже аккуратнее, окружать Веронику. Она же вдруг вынырнула из прохода, держа за комбинезон верещащего брата.

– Молись быстро, крысеныш, пока меня не убили! – Вероника приставила ствол к голове Джеронимо. – Считаю до трех!

Сквозь вопли разбегающейся толпы, крик Вероники, визг Джеронимо и отрывистые команды я слышал, будто щелканье метронома, постукивание молоточка. Похоже, у Седого сорвало крышу от испуга.

– Ты не могла стать такой сразу, когда я тебя просил? – крикнул Джеронимо.

– Раз, – отозвалась Вероника.

– Брось оружие! – крикнул один из солдат, смыкавших кольцо. Вокруг Вероники росла целая чаща из смертоносных стволов, но ее пылающий взгляд не видел ничего, кроме лица брата.

– Два!

– Чупа-Чупс! – надрывался командир. – Бросьте ей конфету, она отвлечется!

В голову Вероники полетело несколько конфет, но все тщетно, как и беспомощный голос Черноволосого:

– Девушка, пожалуйста, прекратите, выслушайте же меня…

– Три, – холодно сказала Вероника.

За миг до того, как должен был начаться кошмар, в игру вступил тот единственный, кто мог еще все предотвратить. Великий герой, о доблести которого слагают песни и пишут книги. Он вскочил на скамью подсудимых и могучим голосом, напоминающим громовой раскат, провозгласил:

– Вероника! – И она обернулась! – Вероника! Тогда, в самолете, когда ты доставала с полки пистолет, я видел твою грудь!

Вероника выпустила брата, и тот с воем ударился головой об пол. Пистолет поднялся мне навстречу.

– Да ты что? – прорычала Вероника.

В голове героя, который слишком поздно сообразил, что он – всего лишь я, пронеслись десятки вариантов последних слов. Я мог вызвать гнев, стыд, отчаяние, но выбрал другое. В какой-то безумной попытке достучаться до той, кого она назвала как-то своей "внутренней богиней", я понизил голос и сказал:

– Во всей моей беспросветной жизни не было секунды более светлой и прекрасной.

Я закрыл глаза. Секунды текли. Скоро мне в голову прилетит либо пуля, либо… Да! Есть! Теплая волна тщательно скрываемой презрительной жалости, перемешавшись с прохладным потоком подавляемой гордости, окатила мое пресыщенное существо. Но эмоциональный двойник из последних сил поднял голову и втянул все без остатка.

– Ты даже не пытаешься не быть придурком, – тихо сказала Вероника, и я услышал стук, который мог означать лишь одно: пистолет упал на пол.

Веронику схватили. Она, поникшая, опустошенная, покорилась. Встал на ноги Джеронимо. Он выглядел немного смущенным от того, чем обернулась его выходка.

– Увести ее! – распоряжался командир. – В камеру бешеную суку. В кандалы. И отделайте как следует прикладами по дороге.

– Никто никуда не уходит! – Впервые за весь процесс стукнул молоточком Черноволосый. – Судебное заседание продолжается. Я бы хотел…

– Судебное заседание превратилось в театр военных действий, – перебил его Русый. – Нужны еще какие-то доказательства вопиющей девиантности подсудимых? Мой вердикт – смерть.

Оба они поглядели на Седого.

– Вердикты выношу я, – сказал тот. – И все произошедшее, разумеется, повлияет. Но, поскольку сейчас ситуация стабильная, заседание можно продолжить. Прошу только надеть наручники на Веронику Альтомирано, иначе она, боюсь, убьет кого-то из двух своих сообщников.

– О, не трудитесь, милостивые сеньоры! – махнул рукой Джеронимо, уже вернувшийся на скамью подсудимых. – Наручники не помешают ей нас убить, поверьте.

– Правильно ли я понимаю, Джеронимо Фернандес Альтомирано, что, несмотря на все произошедшее, вы хотите оказаться беззащитным рядом с Вероникой Альтомирано? – спросил Седой.

– Она ведь моя сестра, – тоном, не терпящим возражений, отозвался Джеронимо. – Право убить меня есть только у нее, так мы договорились.

– Поясните, – нахмурился Седой.

– У нас крайне непростая семья, – вздохнул Джеронимо. – Но есть некоторые законы и традиции, которые мы чтим. По ряду причин в доме Альтомирано существует документ, согласно которому Вероника обладает исключительным правом на вендетту в отношении любого человека, который лишит меня жизни, нанесет вред здоровью или хотя бы попытается это сделать. В свою очередь она обязуется собственноручно лишить меня жизни в случае, если мои действия поставят под угрозу безопасность дома. Я вас не слишком загрузил?

– Есть немного, – признал Седой.

– В общем, учитывая то, что я, говоря откровенно, похитил единственную наследницу дона и подверг ее смертельной опасности, Вероника уже давно имеет полное моральное право меня убить. Я приношу глубочайшие извинения за позорное бегство и клянусь, что впредь подобного не повторится. Вверяю свою жизнь в руки сестры.

Мы сидели рядом, но я вдруг почувствовал, что Джеронимо будто отдалился от меня, стал совсем чужим и непонятным. Если разобраться, что вообще я о нем знал? Что видел, кроме череды безумных масок, которые он менял со скоростью, отрицающей само понятие здравого смысла? Разве что ускользающее отражение его истинной сущности в глазах сестры.

Седой перевел взгляд за наши спины, туда, где солдаты все еще держали Веронику.

– Верните подсудимую на место.

– Обыскали ее под комбезом? – услышал я голос командира.

– Сэр, так точно, сэр!

Результаты?

– Сэр, великолепные результаты, сэр!

– Оружие?

– Сэр, никакого оружия, сэр!

– Отпускайте. Шагай на место, сладкоежка.

Несколько секунд спустя слева от меня опустилась на скамью Вероника. Шестое чувство подсказало мне, что сейчас лучше помолчать.

– На самом деле я солгал, – сказал я. – Это не был самый светлый момент в моей жизни. Но твоя грудь тут ни при чем. У меня болела голова и все тело, хотелось пить. А ты врезала мне пистолетом по голове. Собственно, если бы прошлое можно было редактировать, я бы этот момент вообще вырезал.

Когда Вероника повернула ко мне голову, я отчетливо понял, что следующее мое слово может стать последним.

– Но вот наша беседа под пиво и недавняя, в камере – это для меня действительно много значит.

Ощутив легкое прикосновение, я вздрогнул и скосил взгляд вниз. Там, сокрытая от посторонних взглядов, ладонь Вероники легла на мою ладонь. Ее сильные и нежные пальцы страстно обхватили мой средний палец, и я, заорав, сперва попытался вскочить, но от этого движения боль стала сильнее. Пришлось нагнуться вперед, долбанувшись об стол головой.

Вокруг нас тут же вырос частокол автоматных стволов.

– Все нормально! – Я помахал не сгибающимся пока средним пальцем перед лицами солдат. – Видите? Я цел и невредим.

– Действительно, – вмешался Джеронимо. – Расстреляв Веронику, вы не вернете ему яйца.

Солдаты неохотно отступили, а я с обидой посмотрел на Джеронимо. Тот скривился и сделал рукой, плечом, шеей, лицом, – всем телом – такой жест, который мог бы означать: «Меня уже вообще колбасит, как ежика в центрифуге. Срочно нужно ложиться спать».

Когда все разбежавшиеся граждане Нового Красноярска вернулись на места, Черноволосый откашлялся и громко заговорил:

– Только что я провел специальное расследование, и в деле появились новые подробности, которые, как я считаю, должны сыграть решающую роль в вынесении приговора. Как вы знаете, много лет назад таинственным образом к нам попал один человек, Августин Сантос.

– Пресвятой Августин! – выдохнул каждый человек в зале.

– Это был мудрейший и проницательный старец, который принес с собой семена многих растений и помог оборудовать оранжерею. Как раз тогда, по его словам, над поверхностью перестало светить солнце. Мы погибли бы без его помощи.

– Слава пресвятому Августину! – отозвался зал.

– Система воздухоснабжения, ткацкая фабрика, грибное производство… Пресвятой Августин буквально подарил нам нашу жизнь. Но, кроме того, он дал нам Книгу. Не мне вам говорить, что большая часть ее пророчеств – вне поля нашего зрения. Но до сего дня оставалось одно, касающееся нас. И сейчас я его зачитаю.

Черноволосый откашлялся и, подняв на уровень глаз старенькую книжку, начал читать:

– «Когда дева неразумная усадит влюбленного в зону для дружбы, и отчается сердце его, и возропщут уста, найдет он покой под гробом стальным, что низвергнется с небес каменных. И придут вместе с тем гробом трое. И первый из них, повелитель машин, отверзет уста, и воспылают все к нему ненавистью, которая есть пища его. Исторгнут ложь уста второго, и будет он лгать во спасение, равно как и в ущерб себе. А третья, невинная дева, совершенная в искусстве войны, отвергнет сладкие подношения.

Да узнают благословенные жители Нового Красноярска, что трое сих вернут миру солнце, а посему нельзя чинить им препятствий, но всячески надлежит помогать, невзирая на ненависть, кою в изобилии будут сеять они вкруг себя. Да будут имена их истинные навеки высечены в сердцах. Кто имеет ум, тот прочти имена их, трех всадников постапокалипсиса: Тролль, Лжец и Девственница».

В наступившей тишине я мог различить биения сердец. Я не знал, что сказать или сделать. Смотреть на Веронику было попросту страшно – волны ледяного пламени исходили от нее.

Только Джеронимо не растерялся.

– Слышали, что Августин сказал? – заорал он, вскакивая снова на стол. – На колени перед всадниками постапокалипсиса! И я требую, чтобы Николас получил, наконец, свою статую!

Зашумело. Я обернулся – в глазах потемнело. Из всех мыслимых итогов, которыми мог окончиться суд, этот был самым идиотским. Охваченные священным трепетом, люди сползали со скамеек и вставали на колени.

Глава 29

– «Девственница»?! «Девственница», вашу мать? – орала Вероника, пиная запертую дверь не столько чтобы выбить, сколько выплескивая накопившуюся ярость. – А эти двое что, блин, великие мачо секс-террора? Какого? Хрена? Ваше? Пророчество? Такое? Сексистское?

Джеронимо подыгрывал на шарманке, с ногами забравшись на кровать.

– Люблю ее, – доверительно сказал он мне. – Такая стесняшечка.

Мы сидели не то в комфортабельных апартаментах, не то в другой камере – понять толком не удалось. Во всяком случае, препроводили нас сюда хоть и под прицелами автоматов, но вежливо и даже с извинениями. Комнатка небольшая. Три кровати, выставленные буквой «П» вдоль стен, соприкасаются углами. Зато это кровати, а не койки и не нары. С мягкими подушками и простынями, пахнущими свежестью.

Сразу, как вошел, я скинул, наконец, ботинки и повалился на покрывало, предвкушая несколько часов сна. Вероника сделала мне замечание касаемо запаха от носков. Будучи по натуре вежливым и чистоплотным человеком, я прошел к раковине в углу комнаты и постирал носки. Скинул комбинезон. Расстегнул термокуртку и постирал насквозь пропотевшую футболку. Наверное, начиная с этого момента мой измученный мозг решил отключиться от действительности.

Как мог, я вымыл голову, шею, подмышки, облил себя несколькими пригоршнями воды. Вода затекла под штаны, и я их снял …

Все это время в комнате было тихо, но когда я попытался пристроить трусы на край раковины сушиться, идиллию вспорол голос Джеронимо:

– Вообще-то моя сестра еще девственница, а ты показываешь ей такое.

– Ой, – сказал я и поторопился надеть влажные трусы. Но оказалось поздно.

Веронику прорвало. Она кинулась, хвала Христу, не на Джеронимо или меня, а на дверь и колотилась в нее с воплями уже не меньше часа. Я, завернувшись в одеяло, даже приловчился дремать. Если взять чисто физические ощущения, то именно этот момент был самым светлым и прекрасным с тех пор как я закрыл глаза отцу.

– Приведите сюда хоть одного толкового мужика, уроды, и я перестану быть девственницей! – орала Вероника.

Я повернул голову к Джеронимо, который продолжал вертеть ручку адской машины.

– Как получилось, что у такой красавицы комплекс девственности?

Я спрашивал шепотом, но Джеронимо меня услышал.

– Можешь говорить в полный голос. Она сейчас ничего не воспринимает. А вопрос интересный. Я, как ты знаешь, не люблю копаться в чужом грязном белье, но дело было так. В возрасте пятнадцати лет Вероника впервые влюбилась и написала письмо. На следующий день ее избранника казнили по сфабрикованным обвинениям. В шестнадцать она влюбилась второй раз, и дело дошло до поцелуя, но на следующий день ее избранника казнили по сфабрикованным обвинениям. Дальше пошло интереснее. В семнадцать лет она даже уединилась с одним симпатичным солдатиком в очень секретном месте, где никто не смог бы их отыскать. Но, не успел я нажать клавишу «Запись», как солдатика вызвали по личному коммуникатору в штаб, в чем-то расписаться…

– И казнили по сфабрикованным обвинениям?

Джеронимо перестал крутить ручку шарманки, уставился на меня.

– А что, я уже рассказывал эту историю?

– Нет… Я просто попробовал угадать.

– У тебя серьезные задатки экстрасенса, Николас. Надо бы попросить колоду карт, я могу провести пару тестов. Но ладно, возвращаемся к Веронике. – Он продолжал вращать ручку уже не столько для зарядки аккумулятора, сколько чтобы заглушить грохот и вопли. – Кажется, с этим солдатиком ее действительно связывало что-то крепкое, потому что она после казни месяц сама не своя ходила. Потом ничего, оправилась. Только по дому она прослыла Черной Вдовой, и с ней никто старался наедине не оставаться. Но полгода назад был интересный случай с дочкой одного из папиных подручных. Мне стыдно признать, но я не знаю, что произошло между ними за закрытой дверью кухни. Знаю лишь, что потом несчастная девушка, а также вся ее семья погибли. С тех пор Веронику сторонятся еще и женщины.

– Эта «несчастная девушка» подсыпала тебе в еду рицин! – сказала Вероника, оставив дверь в покое. – И я воспользовалась своим законным правом. У вас что, нет других тем? Обязательно обсуждать меня?

– Будь тут другие девственницы… – начал я.

– Задушу твоими же собственными трусами!

Я решил-таки заткнуться. Натянул одеяло повыше и приготовился вкусить сон.

Джеронимо поставил шарманку на пол и, задумчиво посмотрев на нее, изрек:

– Пожалуй, надо сделать в корпусе один-два USB-разъема, смарт заряжать. Да. Это реально. Но после.

Он улегся на кровать поверх покрывала и подложил под щеку ладони.

– Вы что собрались делать? – опешила Вероника. – Спать? Нам с минуты на минуту приговор вынесут!

– А я тебе с минуты на минуту мозг вынесу, – пробормотал уже в полусне Джеронимо. – Разбудишь сейчас – меня даже смерть не остановит. Ложись-ка и скрипи зубами в стенку… Своими желтыми… безобразно торчащими… десятью зубами… Карга…

Джеронимо захрапел, и Вероника посмотрела на меня.

– Я вырублюсь минуты через полторы – можешь постираться, – сказал я, но, кажется, уснул раньше, чем договорил.

Мне снилась крышка свинцового гроба. Она подрагивала, из-под нее выбивалось зеленоватое свечение.

Глава 30

Я проспал ровно семь часов и сто двадцать две минуты и когда разлепил веки, долго не мог понять, где нахожусь. Потом дошло: под кроватью.

Сон однозначно пошел на пользу, боль почти не досаждала, и я с наслаждением потянулся. До ноздрей дополз приятный запах тушеных грибов. На этот раз правда приятный – видимо, добавили каких-то приправ.

Я выкатился наружу, встал и окинул взглядом помещение. Посередине появился столик и три стула, на столике – поднос, побольше того, что нам приносили в камеру. На этом еще уместился кофейник. Кофе – это хорошо, – подумал я. Кофе – это жизнь. Нельзя считать пропащим тот день, утром которого ты выпил чашку кофе. Кофе – аромат надежды, символ уюта, надежности и предельной концентрации сил.

Усилием воли я отключил рекламирующий голос. Все-таки столько ударов по голове даром не проходят. Что-то там капитально сместилось, и не факт, что в лучшую сторону.

Я посмотрел на своих компаньонов. Джеронимо в комбинезоне и ботинках развалился на кровати, как морская звезда, и похрапывал. На спинке кровати Вероники висели ее вещи. Все вещи. Все, до единой вещи. Сама она лежала на боку, спиной ко мне, но одеяло сползло до пояса.

«Это издевательство вообще когда-нибудь прекратится?» – подумал я, пока ноги несли меня вперед.

Я остановился у самой кровати, сверля взглядом стену. «Вот тебе тест на порядочность, – сказал мой эмоциональный двойник, в очередной раз решив выступить в роли собеседника. – Опустишь ли ты взгляд, или отступишься? Ситуация выбора. Момент истины. Кто же ты, Николас Риверос? Кто для тебя она?»

«Ты эмоционален и глуп, – ответил я. – Она – та, с кем мне интересно, та, кого я все еще не раскусил до конца. И строение женского тела не такая уж тайна для меня, чтобы опускать ради этого взгляд».

«Но ведь это ЕЕ тело! – возразил двойник. – Неужели тебе не хочется увидеть его в сонной беззащитности? В конце концов, она сама раскрылась! Хам не упустил аналогичного случая, хотя речь шла о его отце. Неужели ты сильнее?»

«Это не вопрос силы, – сказал я. – Это вопрос сохранности моей жизни».

Я опустил взгляд, но не туда, куда хотелось бы двойнику. Осторожно взял одеяло и натянул его до плеча Веронике. Она что-то проворчала во сне, и я поспешил отойти к раковине.

«Какой ты скучный! – вздохнул двойник. – Хоть в щечку ее поцелуй, что ли…»

«Заткнись и уйди, – попросил я. – Ты обгадил мне большую часть жизни. Ты плакал и смеялся, любил и страдал, сходил с ума, пока я сидел, глядя на неподвижный игрушечный бронетранспортер. Надоело. Теперь я найду способ покончить с тобой и заберу все, чем кормил тебя когда-либо».

«Да ну? – усмехнулся двойник. – Так вот запросто станешь самым обычным человеком? Как же это скучно!»

«Нет. Я буду Риверосом. Последним оставшимся в живых Риверосом, который научится жить счастливо среди людей и вернет миру солнце».

Рядом с раковиной стояло белое пластиковое ведро с надписью красным маркером: "I’m so sorry((". Крышки у ведра не было. Я отодвинул его ногой и встал вплотную к раковине.

Почти сразу от журчания проснулась Вероника. Я слышал ее суетливую возню и попытки одеться под одеялом. Потом она замерла и этаким равнодушно-констатирующим тоном сказала:

– Ты… писаешь в раковину.

– Да, Вероника. Я писаю в раковину. И, если ты уже расположена принимать комплименты, дается мне этот процесс с большим трудом. Кстати, нам принесли ведро.

– Очень мило с их стороны.

По голосу я понял, что ведро останется чистым.

– Ух ты! – проснулся Джеронимо. – Ты писаешь в раковину? Мечта жизни! Я следующий.

– Никто не знает, как я оказался под кроватью?

– Есть подозрения, – сказала Вероника, выбираясь из постели. – Ты храпел, пришлось скинуть тебя на пол и запинать под кровать. Хоть какая-то звукоизоляция.

Я, окончив туалет, сполоснул раковину и руки.

– А ты это сделала до или после того как постиралась?

Вместо ответа мне в голову прилетела подушка. Я уступил раковину Джеронимо, который уже приплясывал рядом.

– Ладно этот! – Вероника махнула на меня рукой. – Но ты-то хоть постыдился бы!

– Мне нечего стыдиться, – заявил Джеронимо. – Когда-то в детстве мы вообще купались в одной ванне. Кстати, почему мы больше так не делаем? Неужели что-то изменилось?

Не стану описывать, что за картины выдала мне больная фантазия. На несколько секунд я залип, глядя на растрепанную Веронику, которая сидела на кровати, болтая босыми ногами, и зевала.

– Куда уставился? – Она перехватила мой рассеянный взгляд.

– У тебя великолепный пресс, – мигом нашелся я. – Что нужно, чтобы накачать такой?

– Тестостерон, – отвернулась Вероника. – Начнешь вырабатывать – скажи, посоветую пару упражнений.

Однако я прекрасно видел, что случайный комплимент угодил в цель. Веронике было приятно. Но хуже всего, что и Джеронимо это почувствовал: он застыл у раковины с глупой улыбкой, сложив из ладоней сердечко.

– Раковина! – крикнула на него Вероника. – Руки! Зубы!

Джеронимо вздрогнул, сердечко распалось.

– Как – зубы? – переспросил он. – У меня ведь даже щетки нет, рюкзак в камере!

– Рот прополощи – сойдешь за первый сорт.

– Ты хочешь, чтобы я склонился над раковиной, в которую…

– Сам виноват. Ты и твой драгоценный Николас.

Вздохнув, Джеронимо принялся ополаскивать раковину.

Когда мы, наконец, уселись за стол, Джеронимо не позволил снять с блюд крышки:

– Прежде чем мы начнем, я бы хотел извиниться за свое вчерашнее поведение, особенно – перед тобой, Вероника. Я зря сказал, что от тебя нет никакого толку. Если бы не ты, нас бы уже давно убили.

Вероника едва заметно покраснела и, пробормотав нечто неразборчивое, отвернулась. Джеронимо обратился ко мне:

– Николас, ты тоже прости за то, что выдумал про тебя несуществующую любовную историю. Тебе я очень благодарен за то, что ты здесь. Да, конечно, мы летели к солнцу, а оказались под землей, и это серьезный минус тебе, как водителю, но я видел, как ты стараешься, и очень это ценю.

Я кивнул с важным видом. И тут с Джеронимо будто порывом ветра сорвало напускную торжественность.

– Я вообще так рад, что мы все вместе, что мы – здесь! Ведь мы – настоящая команда, правда? Воины света, обреченные на успех! От нашего дыханья плавится лед, под нашими шагами расцветает земля! Ну же, друзья! Давайте закрепим это волшебное чувство каким-нибудь совместным ритуалом? «Треугольник Силы»!

Он вытянул одну сжатую в кулак руку по направлению к Веронике, другую – ко мне.

Вероника прикоснулась кулаком к его кулаку, так же поступил и я. Потом наши взгляды встретились.

– Ну же! – торопил Джеронимо. – Сейчас это – буква «Л»! Я генерирую мощный поток, но он, разделившись, хлещет в пустоту с двух концов. Замкните контур, и мы, как катушка индуктивности, породим вокруг себя такое мощное поле, что стены падут и погибнут враги!

Я протянул над столом руку. Средний палец на ней все еще болел. Вероника ответила на жест, предварительно закатив глаза.

И тут, когда треугольник замкнулся, мне вдруг почудилось, будто по всем нам действительно пробежал электрический разряд. Закололо в ладонях, загудел мышцы, волосы Вероники, которые она еще не успела увязать в скучный хвост, приподнялись. Закричал, упав, мой эмоциональный двойник, и комнатка, в которой он жил, уменьшилась в размерах.

– А теперь, братья и сестры, – провозгласил Джеронимо, разорвав треугольник, – давайте вкусим эти благословенные грибы.

Глава 31

Джеронимо, не тративший перед сном время на постирушки, оказался самым дальновидным из нас. Когда с завтраком (пришедшимся на полночь) было покончено, пришел веселый командир и отвел нас в купальни, совмещенные с прачечной. Заняв три огромные ванны, разделенные бетонными стенами, мы провалялись там около часа, пока стиралась и сушилась наша одежда.

Потом, закутавшись в серые халаты, сели за стол со стоящим на нем самоваром, и тут уже к нам присоединился командир. Налил четыре чашки грибного чая. Чай оказался на диво неплох. Джеронимо даже сказал, что для мочи сифилитика это пойло обладает просто великолепными вкусовыми качествами.

Церемонно отпив крошечный глоток, военный поставил чашку и приступил к инструктажу.

– Совет два часа не мог решить, что с вами делать. Не все поверили в пророчество, но даже те, кто поверил, не очень-то поняли, зачем вы нам нужны. За вас только я был, да Никифор.

– И что порешили? – спросила Вероника.

Командир поморщился, запустил руку в карман и бросил на стол перед Вероникой Чупа-Чупс. Говорил же, обращаясь исключительно ко мне.

– Чисто уголовно на вас, в принципе, всем плевать. Убийство списали, поразмыслив, на случайность – это я им объяснил, что броневиком в полете управлять нельзя. Ну а все, что потом – череда других случайностей.

Пока он говорил, Джеронимо, с надежной глядя на сестру, коснулся пластиковой палочки Чупа-Чупса. Видно, получив молчаливое одобрение, радостно схватил конфету и зашуршал оберткой.

– Другой вопрос – то, что вы на суде устроили, – продолжал командир. – Таких отморозков принимать в общество никто не хочет.

– Да мы и не стремились, – сказал я. – Нам бы наружу.

– К тому и веду, – кивнул командир. – Через пяток станций отсюда рельсы упираются в обвал. При строительстве слишком близко к поверхности подобрались. Потом, видать, землетрясение – и пожалуйста. Короче, древние сейсмокарты говорят, что там в одном месте слой грунта – метра три, не больше. Можно подорвать.

– Ну так чего же мы ждем? – воскликнул Джеронимо.

Командир посмотрел на него, бодро грызущего Чупа-Чупс, и снова обратился ко мне:

– Твой мелкий вырабатывает очень плохие рефлексы. Но это ваше дело. Так вот, подорвать можно, динамит есть, даже сумеем потом быстро все завалить обратно. Беды две. Первая: динамит в руках умников, а они не хотят им жертвовать ради вас без веской причины. И вторая: весь путь отсюда до того места забит триффидами. Если подтянуть все ресурсы, туда мы, допустим, прорваться сумеем, а вернуться обратно – уже нет.

– А зачем вам обратно? – Джеронимо бросил на стол обглоданную палочку. – Идем с нами! Мне все равно нужна армия.

– Недалеко мы уйдем без ваших чудо-респираторов, – впервые ответил ему командир.

– Фигня вопрос. Я могу наладить производство, если дадите паяльник и нормальный кофе.

– Наш дом здесь, – отрезал командир. – Закрыли тему.

В разговор вступила Вероника.

– И какие же варианты? Для генофонда мы не годимся, выпнуть не получается, все нас ненавидят. Что, будем цирковыми уродцами? Рот закрой, я не закончила! – прикрикнула она на командира. – Как ты к своим шлюхам относишься, меня не колышет, но со мной будешь разговаривать, и разговаривать вежливо, иначе следующий Чупа-Чупс у тебя из затылка вылезет. Ясно объяснила?

Рука командира дрогнула над карманом и опустилась. К презрению в его взгляде странным образом примешалось уважение.

– Ладно, я потерплю, – процедил он сквозь зубы. – Хотя теперь мне понятно, почему от вас даже солнце спряталось.

Командир сокрушенно покачал головой и отхлебнул подостывшего уже чая.

– Вариант один остается, на него согласились все. Если сумеете освободить проход от триффидов, мы подорвем обвал.

Джеронимо и Вероника уставились на меня. Я не сразу понял, чем обязан такому вниманию, потом дошло: я единственный видел триффидов.

Вспомнилось колышущееся море ядовитых подсолнухов. Здоровенных, выше человеческого роста, размахивающих ядовитыми шипами…

– Пять станций? – пробормотал я, прикинув эту невероятную площадь. – Невозможно. Даже не представляю, как…

– А чем они питаются? – вмешался Джеронимо.

– Людьми, – отозвался командир. – Мертвецов сбрасываем туда, и канализация выходит на соседнюю станцию.

Джеронимо откашлялся.

– То есть, вы их каждый день кормите и удивляетесь, что ж они не передохнут?

– А что ты предлагаешь? – пожал плечами командир. – Самим тут в параше захлебываться?

– Перевести канализацию в другое место не пытались? Без органики ваши подсолнухи сдохнут за месяц-другой, можно будет петь, плясать и гармошки рвать.

– Другое место рано или поздно заполнится. А тут – бездонная яма. Беда одна: периодически триффиды прорывают барьеры и захватывают станции. Для того-то мы, военные, и нужны.

Тут командир сплюнул и смахнул со стола чашку. Мы с Джеронимо вздрогнули, а Вероника только грустно улыбнулась:

– То есть, все понимают, что мы не уничтожим триффидов, и даже не хотят этого. Последний вариант – просто метафора смертной казни, правильно?

Командир действительно нам сочувствовал, от души хотел помочь – уж не знаю, почему. В пику ли «умникам», или мы просто оказались ему чем-то симпатичны. Только вот принять Веронику как полноценного члена экипажа он не мог. Вот и сейчас посмотрел на нее с таким выражением…

– Ты чревовещатель, что ли? – спросил он у меня. – Ну да, вас явно сливают, и на все про все – двадцать четыре часа. Осталось около восемнадцати, и…

– Сколько точно? – перебил его я.

Командир посмотрел на командирские часы.

– Восемнадцать часов, десять минут, тридцать шесть секунд, – отрапортовал он.

Я кивнул, запустив таймер обратного отсчета рядом со своими часами. Командир продолжил развивать мысль:

– Как только время выйдет, вы подвергнетесь химической стерилизации и отправитесь на грибные плантации.

– Химической? – встрепенулся Джеронимо. – У вас есть лаборатория? Реактивы? Всякие стеклянные баночки с красивыми разноцветными жидкостями?

– Что-то такое есть, – поморщился военный.

– А образец триффида мы сможем раздобыть?

– Да хоть десять. Из них масло вкусное получается, грибы на нем хорошо жарить.

Я прямо чувствовал, как внутри Джеронимо все кипит и вибрирует в ожидании бурной деятельности.

– Ну, тогда вопрос последний! – Он поднялся из-за стола. – До истечения срока мы здесь на каком положении?

– Почетных гостей, – отозвался командир. – Вам открыт доступ ко всему и всем. Большая часть жителей жаждет посмотреть вас поближе.

– Так чего же мы ждем? – Джеронимо бросил халат на стол и пошел к центрифуге, которая как раз закончила отжим и намекающе пискнула. – Идем работать, у нас куча дел… О, боже, Вероника!

– Что такое? – Она подскочила, готовая отбить брата у любого чудовища, засевшего в центрифуге.

– Твои трусики перепутались с трусами Николаса! Я вижу здесь перст судьбы… Дура! – Последнее он провизжал, уворачиваясь от самовара, который пролетел над ним и с грохотом врезался в стену, разбрызгивая кипяток и выпуская пар.

Джеронимо, как ни в чем не бывало, вернулся к вытаскиванию вещей.

– Обычно она так не реагирует, – сказал он. – Задумайся, Николас. Она либо ненавидит тебя до кровавого безумия, либо наоборот. И, учитывая специфику моей сестры, я даже не знаю, чего из этого тебе пожелать. А-а-а, кайф, какое все теплое и сухое!

Глава 32

Облачившись в чистое, только комбинезоны пока оставив в сушилке, мы отправились смотреть триффидов. Шли более-менее знакомой для меня дорогой – к жилищам умников и умниц. Только теперь, помимо командира, нас сопровождали четверо вооруженных солдат. И, что самое приятное, – не конвой, а охрана. Они успешно отгоняли страждущих остановить нас, затащить в гости или хоть прикоснуться. Особенно изощрялись девушки. Большая часть пыталась строить глазки мне, примерно каждая пятая – Джеронимо, а Веронике доставалась каждая десятая. В основном все это были умницы. Я уже приловчился отличать. Женщины солдат одевались более откровенно, выставляя напоказ разные части тела. Да и прически у делали не в пример пышнее и разнообразнее. И, что характерно, эти-то дамы, в основном, держали себя в руках, проявляя лишь сдержанный интерес.

Наконец, мы достигли знакомого балкончика. Четверо солдат устроили караул у входа, но очистить коридор от любопытных не смогли. Там собрались все местные и множество пришлых. Слева и справа, на таких же балкончиках в облачках света тоже толпился народ. Они, должно быть, ждали от нас чуда, и, когда Джеронимо взмахнул руками с воплем «Противотриффидная сила, активируйся!», по толпе прокатился восторженный возглас. Но все быстро поняли, что это шутка, и засмеялись.

Командир тем временем установил на перила принесенный с собой прожектор, и в широком пятне света мы увидели врага.

– Какой чертов псих мог такое выдумать? – воскликнула Вероника, глядя на воздетые ядовитые шипы.

– Вот бы узнать, – усмехнулся командир, опять приняв Веронику за куклу чревовещателя и обращаясь ко мне. – Говорят, триффиды были здесь всегда. Они ждали, когда придут люди, чтобы их сожрать…

– Ну ладно, – перебил его Джеронимо, на которого триффиды, кажется, не произвели особого впечатления. – Поймайте мне особь, и пойдем в лабораторию, хочу понять, из чего они скроены.

– Это мигом, – кивнул командир.

Он снял с плеча нечто, напоминающее самострел, только с большой катушкой троса. Направил все это вниз и нажал спусковой крючок. Гарпун – стальная стрела с широким наконечником и шипом – тускло сверкнул в свете прожекторов и пробил голову (ну а как их еще называть – эти цветы гигантских подсолнухов?) одного триффида. Тот только листьями взмахнул.

– Ка-а-а мне! – протянул командир и щелкнул чем-то на своем оружии. Катушка с мягким гудением принялась сматывать трос.

Триффид, ощутив, что его тянут, попытался уцепиться корнями за землю, но сила катушки оказалась несоизмеримой, к тому же командир, явив себя опытным триффидоловом, умело сделал подсечку. Ядовитый отросток беспомощно дергался в воздухе, разбрызгивая яд, потом сник.

– Теперь шаг назад, – скомандовал командир. – Он опасен.

Мы послушно отступили к выходу с балкона. Лишь только «голова» триффида появилась над перилами, отросток метнулся к командиру, но тот оказался быстрее. Перехватил бледно-зеленый стебель, крутанул с треском и оторвал единственное оружие триффида.

– Вообще, это полагается делать в защитном костюме, – пояснил командир, втаскивая на балкон размахивающую листьями тварь, – но я крутой.

Словно подтверждая его слова, многочисленные зрители разразились восторженными криками и аплодисментами. Я же молча уставился на подрагивающий на полу отросток. «Вот и нас так же, – шепнул мой эмоциональный двойник. – Через семнадцать с половиной часов».

«Может, хоть после этого ты подохнешь», – огрызнулся я.

Триффид, поставленный на пол, оказался выше командира едва не на метр. Военному пришлось встать на цыпочки, чтобы высвободить гарпун.

– Какой красавчик! – Джеронимо погладил его стебель, листья. – Пойдем в лабораторию, узнаем, для чего ты нам нужен. Вероника, возьми его «письку»!

– Да ни за что!

«Письку» взял я, стараясь не коснуться ядовитого шипа. Мы вышли с балкона, и собравшиеся девушки, визжа, прыснули в разные стороны, увидев Джеронимо, идущего «под руку» с грустным триффидом. А следом, помахивая отростком, вышагивал я.

– Я буду звать тебя – Угрюмый Фредди, – сказал Джеронимо своему спутнику. – Ты не против? Ничего, что на «ты»?

На триффида все смотрели со страхом и ненавистью. Хотелось сказать: «Эй, да перестаньте! Это же ваш персональный биореактор, проявите хоть каплю уважения!»

Но я смолчал. Снова мы шли бесконечными коридорами. Постепенно пропали зрители. Командир вышагивал впереди. Иногда из темного закутка слышалось: «Командор!», и он отвечал: «Красный Яр!» Похоже, пароль и отзыв менялись каждый день. Или каждое тысячелетие, а нам просто повезло оказаться здесь в эпоху перемен.

Стены коридора, над входом в который висела табличка «Исследовательский центр», выложены грубо отесанными камнями. Только тут я задумался, сколько подземных помещений вырыли строители метро, и сколько добавили потом оказавшиеся взаперти люди. Похоже, соотношение выходило не в пользу первых.

Четыре двери: две по одну сторону, две – по другую. Командир грохнул прикладом гарпунного ружья в первую слева.

– Але, ботаники! А ну, повылазили быстро.

Что-то застучало, зазвенело, кто-то вскрикнул. Спустя несколько секунд перед нами появились три женщины, одну из которых уместнее назвать девушкой, почти девчонкой, и пожилой мужчина. Все в белых халатах, с испуганными лицами. Мужчина раскрыл было рот, но тут взгляд его упал на триффида.

– Господи! – шарахнулся он, хватаясь за сердце. – Восстание?

– Тихо! – одернул его Джеронимо. – Ты пугаешь моего друга Угрюмого Фредди. Давай, Фред, заходи, не стесняйся. Он не хотел тебя обидеть.

Дамы, поначалу тоже отшатнувшиеся, с любопытством вытянули шеи. Я, проходя мимо, скользнул по ним взглядом. Одна – короткостриженая брюнетка, внушительная ширина которой боролась за первенство с крошечным росточком. Другая, тоже темноволосая, обладала комплекцией поскромнее и как-то сразу к себе располагала. Первую я про себя окрестил «кубышкой», вторую – «мамашей». Имена к ним сразу будто приклеились.

А вот третью я назвал «мышонок». Худенькая, невысокая, пепельноволосая, с острой симпатичной мордочкой, она впрямь напоминала этого шустрого зверька, оставшегося только в старых фильмах и книгах. Глядя на нее, безотчетно хотелось улыбнуться. Когда Джеронимо с Фредди зашли в лабораторию, именно она первой скользнула за ними. Я пропустил Веронику вперед и вошел следом.

Лаборатория выглядела грустно. Нет, тут, конечно, обнаружились и пробирки, и перегонный куб, и куча разных реактивов. Но среди каменных стен все это больше напоминало пристанище средневекового колдуна, чем современный исследовательский центр. Да и запах витал – вернее, пропитывал воздух – резкий, кислый.

– Да тут романтично! – воскликнул Джеронимо, и Мышонок тихонько хихикнула.

Две матроны постарше и бородач оставались пока в коридоре, пререкались с военными. Я слышал через прикрытую Мышонком дверь, как командир объясняет, что нам дозволено абсолютно все, и если мы захотим устроить тут соревнования по прицельному метанию пробирок, то это наше священное право. Бородач возражал, Кубышка ему подпискивала, а Мамаша пыталась всех утихомирить.

Я положил отросток на край стола, стараясь не задеть ничего из разложенных на нем инструментов непонятного назначения. Джеронимо тем временем быстро перемещался по лаборатории, нюхая пробирки. Вероника как бы невзначай встала между ним и Мышонком, сложив руки на груди.

– Что конкретно ты собрался делать? – спросила она брата.

– Самогон, – отозвался тот. – Хлопнем грамм по двести – и айда с триффидами драться.

Мышонок снова хихикнула, и Вероника, повернувшись, смерила ее взглядом. Когда же посмотрела на меня, я постарался изобразить на лице печать безоговорочной аскезы.

Дверь распахнулась, впустив командира, бородача и двух женщин.

– Молодой человек! – Бородач шагнул к Джеронимо. – Я ценю ваш энтузиазм, но мы исследовали триффидов вдоль и поперек, и если бы была хоть какая-то…

– Живых? – перебил Джеронимо, даже не прервав инспектирования лаборатории.

– Что? Ну… Нет, – замялся бородач. – Но какая разница?

– Вероника, если тебя не затруднит, покажи ему разницу между живым и мертвым.

Вероника только поморщилась, а бородач поспешил сменить тему:

– Хорошо, дело ваше, теряйте время, если угодно. С чего вам хотелось бы начать?

– С того, чтобы вас отсюда убрать. Давайте-давайте, валите, всех касается. Оставьте нас с Фредди одних.

Не то так совпало, не то триффид начал реагировать на голос Джеронимо, но в этот момент он энергично закивал подсолнухом. А я заинтересованно посмотрел на черные семечки, зреющие в нем…

– Это исключено! – провозгласил бородач.

– А ну, повтори? – Командир направил гарпун на бородача, из коридора послышались щелчки затворов.

– Я? Ну, в смысле, э-э-э, – побледнел бородач. – Я имею в виду, вам ведь понадобится ассистент.

Джеронимо остановился, барабаня пальцами по столу. Триффид в ответ тоже начал колотить друг о друга какими-то отросточками. Интересная, черт побери, тварь…

– Резонно, – кивнул Джеронимо. – Пусть останется самая симпатичная. Ты! – Он указал на Мышонка.

Девушка лихо перескочила из-за спины Вероники за стол, к Джеронимо, и гордо выпрямилась. Едва на голову его выше.

– Алена совсем неопытная, – возражал бородач. – Она с нами меньше года. Ангелина гораздо лучше разбирается в реактивах, а коэффициент интеллекта Марии…

– Уважаемый, – вздохнул Джеронимо, – давайте смотреть правде в глаза. Моего интеллекта хватит на десяток таких, как вы. Мне здесь не нужны чужие мозги. Мне нужна милая девочка, способная выполнять несложные поручения и создавать непринужденную интимную атмосферу. Алена остается, остальные – на выход.

Командир помог упирающемуся персоналу покинуть лабораторию. Вероника продолжала стоять со сложенными на груди руками и холодно смотреть на невозмутимую Мышонку. Или, вернее, Аленку.

– Вас обоих тоже касается, – заметил Джеронимо. – Идите, прогуляйтесь, подержитесь за ручки… Эй, Николас! А ну, прекрати лущить экземпляр!

Я виновато спрятал руки за спину.

– Я лучше тут подожду, – процедила сквозь зубы Вероника.

– Нет, не лучше. Я хочу полностью погрузиться в исследования, для чего мне понадобится тотальная концентрация…

– Догадываюсь, куда ты «погрузиться» хочешь, – перебила Вероника. – Совсем стыд потерял? Тебе четырнадцать лет! Или смени ассистентку, или я никуда не уйду.

Джеронимо опустил голову с тяжелым вздохом, а когда поднял, на губах почему-то играла улыбка.

– Допустим, ты права, – сказал он. – Что с того? Мне, как и тебе, кстати, жить осталось чуть больше полусуток. Хочешь провести это время, защищая мою невинность? Тебе не кажется, что всем нам пора крикнуть: «Hakuna matata!» и провести оставшееся время с удовольствием? Сделай одолжение, сестра, иди и живи своей жизнью. Дай мне спокойно работать, потому что только от меня сейчас еще может быть хоть какая-то польза.

Глава 33

Командир оставался неподалеку, с пониманием отнесясь к моему желанию побыть в одиночестве. Я подошел к воняющему порохом и гарью бронетранспортеру. Труп Педро каким-то образом выковыряли. Впрочем, я довольно быстро понял, каким – рядом оказался покореженный домкрат. Видимо, один из многих.

От гусеницы начинался меловой контур, обозначающий нижнюю половину великого поэта. Грустное зрелище, даже в полутьме. Я предпочел усесться на противоположной, ярко освещенной стороне транспортера.

Одного прикосновения к корпусу хватило, чтобы понять: машина мертва. Куда мертвее, чем был я большую часть жизни. Чертовски жаль. Так хотелось еще разок испытать силы… Но когда я коснулся ладонью брони и прикрыл глаза, концентрируясь, внутри машины что-то щелкнуло и надломилось. Я отдернул руку. Хватит глумиться над трупами. Это слишком даже для меня.

Вероника минут пятнадцать пререкалась с Джеронимо под аккомпанемент таинственных улыбочек Мышонка-Аленки, прежде чем согласилась уйти. Сначала мы с ней подпирали спинами дверь лаборатории, потом унылый бородач проявил гостеприимство и проводил нас в подсобное помещение с двумя диванами, столом и возможностью пить грибной чай. Но после первой же чашки я ушел, сказав Веронике, где буду. Что меня привело сюда? Возможно, чисто риверианское желание проститься с единственным здесь существом, которое можно назвать близким по духу. Разве машины не спят точно так же, как я, до тех пор, пока кто-то не повернет ключ?

– Я хочу от вас ребенка!

Я вздрогнул. Размышляя, так увлекся, что не заметил: у меня появилась компания. На полу, в двух шагах, стояла красивая светловолосая девчонка и смотрела на меня снизу вверх. В ее взгляде столько страха, благоговения и надежды, что мне сделалось грустно.

– Может, лучше автограф? – предложил я.

– Нет! – тряхнула головой девушка. – Вы не понимаете. Я – шлюха.

– Какой ужас, – флегматично ответил я.

Но мое равнодушие девушку не отпугнуло. Она неуклюже вскарабкалась на броню, села рядом. Не такая уж мелкая, как показалась сперва. Может, и постарше меня на год.

– Вы не понимаете, – с жаром повторила она. – Это на веки вечные. Моя мать в молодости нарушила закон, и на суде ей дали выбор: триффиды или солдаты. Она ушла к солдатам, стала шлюхой, но только чтобы спасти меня, ведь она уже была беременной…

– Интересные у вас обычаи. – Я поежился.

– Назад пути нет, кроме, может быть, одного. Если я рожу ребенка от вас, от героя из пророчества Августина, от всадника постапокалипсиса… – У нее задрожали губы, на глаза навернулись слезы, но девушка решительно отерла их. – Может, хоть этого ребенка они согласятся принять к себе.

Мой эмоциональный двойник выдал категорический вердикт: девчонка не притворяется. Все ее эмоции действительно так печальны и глубоки, как она показывает. Но что с того? В ту первую встречу в камере дома Альтомирано Вероника тоже искренне рыдала. Что не помешало ей вывихнуть мне руку и устроить сотрясение мозга. Девочки, девушки, женщины – страшные монстры. Они правдой вертят так же легко, как ложью. Беспринципные чудовища.

Но я молчал, и девушка заволновалась, заерзала. Говорят, есть люди, которых возбуждает, когда девушка, желающая от тебя ребенка, ерзает по твоему другу. Мертвому другу. Но я к их числу не отношусь.

– Вы согласитесь? – дрожащим голоском спросила она.

Я отрицательно покачал головой.

– Но почему? Я что, некрасивая?

– Красивая, – пришлось признаться.

– Или вам девушки не нравятся?

– Нравятся.

– Так в чем дело?

Я повернул голову к ней и, глядя в глаза, все объяснил, не прерываясь и не повышая голос:

– Дело в том, что я – человек, и у меня тоже есть какие-никакие извращенные чувства. Что бы там ни насочинял ваш блаженный Августин, я – человек, а не машина для совершения подвигов и оплодотворения страждущих. Считай меня наивным, но я хочу, чтобы мой первый сексуальный контакт был чем-то глубоко личным и исполненным нежных чувств, что, конечно, невозможно до тех пор, пока я не разберусь со своим эмоциональным двойником, но это – моя проблема, не забивай голову. В любом случае, у меня нет ни малейшего желания сокрушать членом моральные устои вашего общества, к чему я вплотную приблизился в первые же минуты нахождения здесь. И как ты обратилась ко мне?

– Я старалась попросить вежливо! – воскликнула девушка, прижав кулаки к груди.

Я поморщился.

– Видишь ли, ты просила, да, но просила без уважения. И речь не о выборе слов, а о том, что уважения нет внутри тебя. Ты посмотрела в зеркало, поправила прическу и прибежала просить об услуге, наградой за которую назначила свое тело. Посчитала, что это – все, о чем я мечтаю. В мыслях ты опустила меня до уровня животного, на инстинктах которого легко сыграть. Так вот, я – не животное. Моим телом управляет разум. И сейчас разум говорит мне, что если ты, пытаясь выбраться из этого дерьма, ведешь себя как шлюха, то, может, все в порядке? Может, ты на своем месте? И стоит ли заводить ребенка ради идиотского эксперимента, русской рулетки: примут – не примут?

Где-то в голове у девушки затрещали и рухнули под моим напором защитные барьеры, а из-за них показалось ее истинное лицо.

– Тоже мне, мальчик-колокольчик, – прошипела девушка, спрыгнув на пол. – Эта твоя сучка тебе и за сто лет не даст. Сдохнешь в триффидах, не познав женщину, как дурак.

– Не сдохну, – улыбнулся я ей, вынимая из кармана пригоршню семечек.

– Что, думаешь протолкаться к выходу? – фыркнула она. – Триффиды убивают мгновенно.

– Мы победим, – объяснил я. – Зови это верой. Слепой верой. Быть может, это – первая робкая эмоция, которую я смог себе позволить.

Я остался в одиночестве. Гордый, мрачный, несломленный, как Чайлд Гарольд. Только плаща недоставало. И – да, я сидел на броневике, щелкая семечки.

Послышались легкие шаги, и я поморщился. Надо сказать командиру, что я не хочу видеть никого. Хотя, с другой стороны, любопытно, что за историю выдаст следующая кандидатка.

Однако чутье меня подвело. К транспортеру, задрав голову, чтобы увидеть меня, и улыбаясь, вышел наш давешний черноволосый защитник. Я махнул ему рукой.

– Слышал ваш разговор, – сказал Черноволосый. – Признаться, думал, вы уступите. Не из-за трогательной истории про младенца, а из желания стать мужчиной.

– Мужчиной? – Я фыркнул, разбросав шелуху. – Знаете, вы случайно задели одну тоненькую струнку в моей душевной организации. Еще будучи ребенком, я пересмотрел огромное количество фильмов из архива. Там было много комедий, где молодые люди изо всех сил пытались «стать мужчинами» тем способом, о котором говорите вы. Все бы ничего, но потом в руки мне попалась книжка о пионерах-героях. Пацаны, которые на войне убивали фашистов, проявляя чудеса отваги. Володя Дубинин, Леня Голиков – те, кого помню. Им, так уж вышло, скорее всего, и поцелуя-то не досталось, не говоря уж о чем-то большем. И вдруг у меня будто сверкнуло в голове: так что же, эти ребята – всего лишь дети, а сытый безмозглый ублюдок, накачавший коктейлями первую попавшуюся самку, будет носить гордое имя мужчины? Что-то крепко не так с этим миром, если он живет по таким стандартам. Так что – нет, я не считаю, что лишился сейчас чего-то важного, кроме чисто физиологического опыта. Один из несомненных плюсов моей психической аномальности – полное отсутствие каких-либо комплексов.

Не знаю, чего это меня сегодня понесло речи толкать. Я даже не пытался накормить двойника, просто говорил и говорил, что в голову шло. Черноволосый, который кивал в такт размеренному ритму моих слов, улыбнулся снова.

– Я в вас не ошибся, – сказал он. – Думаю, не ошибся ни насчет одного из вас. Как бы вы ни старались выглядеть плохими ребятами, внутри вас горят какие-то волшебные искры, которые и помогут вам вернуть миру солнце.

– Вы правда в это верите? – вздохнул я, разгрызая следующую семечку.

– Я просто хочу перед смертью увидеть восходящее солнце, – сказал Черноволосый. – Зовите это верой. Слепой верой. Быть может, это – единственная эмоция, которую я могу себе позволить.

Я усмехнулся, узнав свои слова, но мое расположение к старцу только усилилось. Почувствовав это, он подошел ближе, прислонился плечом к корпусу бронетранспортера.

– Я считаю, что весь мир – огромная паутина, с какой стороны ни посмотри, – заговорил Черноволосый, задумчиво глядя в пустоту. – Та паутина, о которой говорю я – паутина веры. Каждая ее ниточка – чья-то вера. Кто из них прав, господин Риверос? Кто ошибается? История знает случаи, когда рвались самые толстые и надежные нити, а тончайшие, неразличимые глазом, выскальзывали из перепутья и свивались в вожделенный клубок. Иногда вам будет казаться, что вы запутались в этой паутине. Вокруг вас будут стоять люди, затягивая удавку. У вас потемнеет в глазах, и покажется так легко податься навстречу, ослабить это страшное давление, сдаться чужой вере… Но вы не поступите так, господин Риверос. Вы продолжите выпутывать свою нить, на другом конце которой – солнце.

Когда он ушел, я улегся на броне и закрыл глаза. На столике в комнате моего эмоционального двойника тикали часы: 10:07:17. Секунды шли в обратном направлении. Что я мог сделать? Ничего. Я заснул, положившись на судьбу, хотя вряд ли это можно было назвать сном. Я просто сидел рядом со своим двойником и смотрел на часы. Когда осталось восемь с половиной часов, кто-то там, извне, принялся меня будить.

Я открыл глаза и увидел грустную-грустную Веронику, сидящую рядом со мной. Она легонько тормошила меня за руку. Увидев, что я проснулся, отвела взгляд.

– Скажи, Николас… Хотел бы ты перед смертью заняться чем-то таким, чем никогда не пробовал? Прекрасным и захватывающим. Тем, о чем и не мечтал раньше?

– Конечно, – шепнул я, чувствуя, как сердце замирает. – Ты и я?

– Только ты и я, – еще тише отозвалась она, положив цевье автомата мне в руку. Мои пальцы, дрогнув, обхватили его, скользнули по пластику, пока еще холодному, но вот-вот готовому раскалиться.

Вероника вздрогнула от этого прикосновения и прикрыла глаза. Глубокий вдох… Она поднимает свой автомат, нежно вводит магазин в гнездо. Большой палец касается переключателя режима огня, и у меня сбивается дыхание.

Щелчок – и оружие в режиме автоматического огня. Сладкая дрожь пробегает по телу. Ощупью я нахожу такой же переключатель у себя и повторяю движение Вероники. «Да, вот так, – беззвучно шевелятся ее губы. – Еще разок…»

– Давай вместе… – Я не узнаю того хриплого шепота, что вырывается из меня. Сердце стучит все быстрее.

Вероника закусывает нижнюю губу, сдерживая стон, и кивает. Два глухих щелчка раздаются одновременно. Мы, как едино целое, дергаем затворы.

– Как же я этого ждала! – Вероника вскочила на ноги: глаза сверкают, руки страстно сжимают автомат. Только сейчас я заметил, что за спиной у нее висят еще два, один из которых она спешит передать мне. – Держи. Пошли готовить подсолнечное масло!

Глава 34

Поскольку нам вернули все наше оружие, конвой существенно увеличился. Теперь мы шагали по коридорам в окружении двух десятков солдат, ни на миг не выпускающих нас из прицелов.

– И как ты добилась, чтобы они тебя хотя бы выслушали? – недоумевал я, вспоминая прежние неудачные попытки Вероники общаться с солдатами.

– Женские штучки, – с неожиданным кокетством отозвалась Вероника. – Ну, знаешь, у каждой девушки есть какой-то секрет. Верно говорю, рыло? – прикрикнула она.

Командир с заплечным мешком, шагавший первым, повернулся, и я понял, почему он всю дорогу избегал на меня смотреть. Под правым глазом расплывался фингал, нос кое-как фиксировался лейкопластырем.

– Она – мужик, точно тебе говорю, – гнусаво сказал командир. – Слыхал, раньше делали такие операции. Ни одна баба не сможет…

– Шагай веселее! – оборвала его Вероника. – Мы тут, если что, подыхать собрались, а он разглагольствует. Ты, кстати, понял, что мы идем подыхать? – повернулась она ко мне. – Чтобы без иллюзий.

– Я готов с той самой секунды, как в спальню отца ворвались ваши силовики. Но почему нас только двое? Я уверен, Джеронимо тоже не отказался бы подохнуть.

Вероника нахмурилась.

– Ему там… без того весело. А я не могу больше ждать. Захочет – пойдет за нами, не захочет – пусть выращивает грибы. Он уже не ребенок, хватит над ним трястись.

– Ты ему хоть сказала?

– Конечно, сказала. Только его больше занимало то, что говорила она.

Я представил Джеронимо в объятиях Мышонка и содрогнулся. Пара странная, но при этом до нелепости гармоничная. Может, есть и такой вариант? В конце концов, это ведь не Джеронимо обрушил в метро БТР. Вдруг совет смилуется? Пусть у них все будет хорошо.

Мы подошли к сурового вида металлической двери, когда мой внутренний таймер показывал чуть больше пяти часов. Командир сбросил мешок и распустил тесьму.

– Огнеметов и сетей вам не полагается, – говорил он, вынимая свертки. – Сами понимаете, боеприпасы у нас не бесконечные. Но есть ежемесячный допустимый лимит, поэтому поначалу чуток поможем. Одевайтесь.

Мы облачились в противотриффидные костюмы из грубой и жесткой такни, обшитой стальными пластинами. Сетчатые маски Вероника отвергла, предпочтя наши. Командир проверил одну, положив на пол и врезав прикладом. На маске не осталось ни царапины.

– Добро, – кивнул командир. – Рукавицы обязательно.

От рукавиц пришлось отказаться – палец не мог нащупать спусковой крючок сквозь толстую ткань. Подобрали толстые перчатки, но командир только сокрушенно качал головой: не то, не то…

– Тесаки вам все же выдам, – вздохнул он. – Под свою ответственность. Потом, если что, магнитом выудим. А вообще – соглашались бы грибы растить, все польза.

– Не выйдет, – улыбнулся я ему. – Мы – крутые.

Командир улыбнулся в ответ.

– Ладно, давайте начинать. Все по местам!

Два солдата с огнеметами встали по бокам двери. Один, с сетеметом (понятия не имею, как это называется) – напротив. Он кивнул, показывая, что готов.

– Начали, – скомандовал командир.

Один солдат пинком вышиб тяжеленный засов, другой рванул дверь на себя, и я увидел толпу гигантских подсолнухов, оборачивающихся на звук слишком близко ко входу.

Щелчок, свист – что-то мелькнуло в воздухе. Сеть. Она опутала сразу нескольких триффидов, отбросила их вглубь станции.

– Пошли-пошли! – торопил командир. Я нервно сглотнул, но он, оказывается, говорил не нам.

Двое солдат ворвались в очищенный сетью дверной проем, и пламя с шипением ударило по триффидам. Подожженные подсолнухи пытались бежать, однако сзади напирали другие, те, что чуяли добычу.

– Ничем от людей не отличаются, – заметила Вероника. – Готов?

– Всегда готов к расстрелу триффидов!

– Как только они выйдут, сразу.

Я сжал автомат, бросил взгляд на сумку с запасными магазинами.

– Я не успел сказать…

– Может, уже не нужно?

– Но я хочу, чтоб ты знала. Для меня это впервые. Раньше – никогда…

– Не волнуйся, Николас. Просто доверься своему телу, оно знает, что делать. Крепче прижимай приклад, целься только в триффидов, а когда автомат перестанет дергаться – смени магазин.

– И все? Думаешь, у меня получится?

– Конечно. В первый раз всем страшно, но каждый должен через это пройти. Возрадуйся. – Она вскинула автомат. – Сегодня ты станешь настоящим мужчиной. – Вспышки огня сошли на нет, и солдаты бросились к двери, очистив площадку радиусом метров пятнадцать. – Посмертно.

Солдаты ворвались внутрь, отбежали от двери.

– Пошли! – крикнул командир, хлопнув нас по плечам. – Да пребудет с вами Сила!

Вероника побежала, и я постарался не отстать. Проем позади, передо мной – огромное пространство, усеянное триффидами. Я тут же споткнулся и посмотрел под ноги. Только сейчас заметил, что каменные плиты искрошены корнями триффидов.

За спиной стукнула металлическая дверь, отрезав пути к отступлению. Над головами взревели болельщики, заполнившие балконы. На потолке включились огромные лампы, и я отключил систему ночного видения. Послышались выстрелы. Я вскинул автомат…

Благодаря маске запахов я не чувствовал, но зрители, должно быть, ощущали, как смердят эти дымящиеся груды триффидов. Некоторые, объятые пламенем, еще носились туда-сюда, хлопая листьями и размахивая ядовитыми шипами.

Но вот масса триффидов пришла в движение. Какими-то непонятными своими органами они почувствовали две жертвы, и толпа разделилась, будто море перед Моисеем. Левая часть бросилась окружать Веронику, правая досталась мне. Прежде чем гигантские стебли скрыли от меня Веронику, я успел заметить, какую стратегию она выбрала. Короткими очередями разнося головы-подсолнухи находящихся перед ней триффидов, она бежала вперед, прокладывая себе путь, который должен будет закончиться с последним патроном. Что ж, отличный план. Другого у меня все равно нет.

«Ты готов?» – спросил я двойника. «Почему ты не спросил раньше? – немедленно заверещал тот. – Нет! Я изначально за грибы и стерилизацию! Там много еды, а здесь? Чем ты собираешься кормить меня здесь? Обернись! Все эти люди сейчас питаются моим страхом. Я истощусь!»

«Ты готов», – улыбнулся я ему.

Никогда не забуду своего первого триффида. Мощный стебель с руку толщиной, грозно воздетый ядовитый отросток, растопыренные, словно клешни гигантского краба, темно-зеленые листья…

Палец дрогнул на спусковом крючке. Страшно-сухой, резкий, не такой, как в фильмах, звук выстрела. Приклад злобно толкнул меня в плечо, ствол подпрыгнул, а веселый подсолнух разлетелся целым фейерверком семечек.

«Да это же проще простого!» – обрадовался я. Убил второго, третьего, четвертого. Плечо привыкало к отдаче, уши – к выстрелам. Один за другим триффиды превращались в бесполезные палки и падали, жалобно и бессмысленно стуча своими колотушками.

Когда очередное нажатие на спусковой крючок не принесло желаемого результата, я все еще пребывал в эйфории. Зашвырнул автоматом в триффидов, стянул с плеча запасной… И тут меня осенило. Повторив маневр Вероники, я загнал себя в окружение. За спиной сомкнулись триффиды, а вереди колыхалось целое море. Море, капельку которого я успел осушить.

Я будто споткнулся, осознав в полной мере, что не на прорыв иду, а на смерть. Привязываю веревку к своей метафизической виселице и проверяю ее на прочность. Что остается? Один полный магазин в автомате, еще парочка в сумке – и все. А, да, еще мачете, закрепленный в специальной петле на поясе. Я коснулся было его рукояти, подумав, что тесак будет эффективнее автомата, но тут в спину мне ударили, судя по ощущениям, ледоколом. Я с криком полетел на пол, автомат выскочил из рук и тут же скрылся под корнями приближающихся триффидов.

Повернувшись на спину, я успел увидеть яркую лампу, закрывающие ее мстительные морды триффидов. И шипы, ядовитые шипы без счета. Они забарабанили по мне, пытаясь пробить защитный костюм, но металлические пластины хоть гнулись – держали, чего нельзя сказать обо мне.

Я заорал, но крик продолжился недолго – мощные удары в область грудной клетки вышибли весь воздух из легких, вдохнуть я уже не мог. Удары сыпались и сыпались, в глазах потемнело. Один шип врезался в маску, разлил по ней густую зеленоватую жижу яда.

– Ну что, по банке и в дорогу? – грустно спросил сидящий у костра папа. Он снова заполнял оранжевым дымом бутылочную конструкцию.

– Ты ведь говорил, что наркотики – это плохо, – сомневался я.

Отец пожал плечами:

– Ну а ты, можно подумать, такой хороший, что спасу нет. Ладно, сынку, не помогли тебе твои ляхи. Надо уметь проигрывать. Идем! Не все истории заканчиваются так, как хотелось бы героям. А из тебя и герой-то – так себе. Эх, зря девку ту отшил, так и помер ведь, счастья не зная…

– А я вполне себе счастлив. Такое ничтожество погибает, сражаясь. Так что комната с «Who cares» меня не устраивает. Требую земельный участок в Валгалле, пирушку с Одином и сорок девственниц.

Глава 35

И вдруг образ отца померк, сквозь тишину снежной пустыни послышались выстрелы, все громче и громче. Я вдохнул, содрогаясь от боли, в глазах прояснилось.

Последние триффиды, колотившие в маску, исчезли, полетели ошметки подсолнухов. Я поднял руку, стер перчаткой с маски липкую жижу и попытался приподняться, но сверху будто давила бетонная плита боли. Посрамленный, я рухнул обратно.

– Ну, ты – метеор, – подскочила Вероника. – Я даже не успела получить удовольствия.

– Прости, – выдавил я. – Впервые такое. Поможешь рукой?

Она протянула руку, и я встал, опираясь о нее. Сколько же силы кроется в этой тонкой фигурке? Уму непостижимо.

– Спина к спине! – крикнула Вероника, разворачивая меня, будто балерину. – Медленно крутись по часовой стрелке, страхуй мачете, голова закружится – скажи, меняем направление. Сколько магазинов?

– Два.

– Подавай, когда скажу.

– Заметано!

Я обнажил клинок. Опираясь друг на друга спинами, мы медленно кружились. Вероника била короткими очередями, сдерживая натиск. Я выжидал, чувствуя спиной отдачу. И как ее не сносит, легкую такую?

– Давай! – крикнула Вероника.

Я выхватил из сумки рожок, сунул его в протянутую руку и успел краем глаза заметить движение. Махнул наугад мачете – удачно. Ядовитый отросток, вертясь, улетел, а следующим ударом я перерубил толстый стебель пополам. По руке проползло приятное ощущение. Я почувствовал «вкус крови». Зеленой крови наших врагов.

Грохотали выстрелы, голосили с балконов люди. «Как гладиаторы в древнем Риме», – пришло мне в голову.

Мы вращались все быстрее, Вероника успевала срезать пулями самых наглых триффидов, а у меня чесались руки. Выловив взглядом одного, до которого не больше метра, я прянул вперед и, опередив отросток, снес подсолнух одним ударом.

– Давай! – тут же крикнула Вероника.

Я отпрыгнул назад, неудачно – врезался спиной в плечо Вероники. Она подстроилась под меня, и миг спустя я сунул ей в руку магазин. Последний.

– Еще так сделаешь – на месте стерилизую, – сказала она. – Велено страховать, а не искать подвигов.

Я промолчал, признавая ее правоту. Этот нелепый экстаз, наверное, всего лишь защитный механизм психики, убивающий страх смерти. Я пообещал себе держать его под контролем.

Выстрелы, выстрелы… Теперь Вероника била одиночными, и бошки триффидов разлетались не так красиво. Но и этому магазину пришел конец. Вероника зашвырнула автомат в толпу, и я услышал звяканье клинка о проволочную петлю.

– А теперь слушай внимательно, – сказала Вероника. – Триффиды нас не убьют, ясно? Мы сами решаем, когда нам умереть. Мы, а не эти подсолнухи.

Что-то ткнулось мне в плечо. Скосив взгляд, я увидел пистолет.

– Понял меня? Как станет невмоготу – скажи: «Viva la muerte», и я все сделаю. А следующая пуля – моя.

Тот, кто хоть раз переживал подобное, точно может сказать: это – больше, чем секс, дружба, любовь, сама жизнь. В этот миг я почувствовал, что не один. Что на всю отпущенную мне частичку вечности рядом останется она. И больше ничего не имело смысла в целом мире.

– Спасибо, – тихо сказал я. – Вероника.

– Тебе спасибо. Николас.

А в следующий миг она дернулась, и я услышал хруст стебля. Ко мне тоже приближались. Я взмахнул тесаком. Да, я решу, когда мне умирать. Немного позже, спустя сотню-другую этих тварей.

Та обманчивая легкость, с которой я начал крошить триффидов, скоро обернулась против меня. Слишком широкие замахи, слишком много силы улетает в пустоту. Трупы озверевших подсолнухов громоздились перед нами целыми кучами, приходилось наступать на них снова и снова, растаптывая в кашу.

Те, живые, что рвались к нам, корнями подминали, отбрасывали тела падших товарищей. Вот один взобрался на кучу компоста, и я, крутнувшись на месте, перерубил его у самого корня. В конце движения ощутил страшную пустоту там, где должна быть рука.

Я поднес ее к глазам. Рука на месте, все так же держит мачете. Только вот я ее не чувствовал. Кисть и предплечье стали будто чужими. Усталость? Или…

Я покачнулся, желудок сжался в панике. На перчатке – крохотная прореха, маленькая дырочка, из которой выступила капелька крови. Не веря в очевидное, я взмахнул мачете, но лезвие, соприкоснувшись с очередным триффидом, будто о бетонную стену ударилось. И упало под ноги, даже не звякнув – все усеяно стеблями.

Я тут же наклонился, поднял тесак левой рукой. Так даже лучше, – думал я. Ведь левая еще не успела устать.

Перерубив еще двоих триффидов я понял, что – все. Пустота не остановилась на предплечье, она поползла вверх по локтю, охватила плечо, протянула щупальца к груди и шее.

Мой эмоциональный двойник, визжа, метался у себя в комнатке, но я, разгоряченный боем, вырубил его ударом кулака. Значит, конец. Здравствуй, папа. Готовь дурь, заказывай девок. Твой сын погиб в подземной битве с подсолнухами, избежав стерилизации и грибных рудников. Мог ли ты вообразить подобную судьбу? А, в конце-то концов, who cares?

– Вероника, – громко и четко произнес я. – Viva la muerte.

– Поняла.

Я увидел, как она одним движением развалила целую толпу триффидов и повернулась ко мне. Ствол пистолета уперся в лоб.

– В затылок вернее, – предупредила Вероника.

– Как скажешь.

Я повернулся, но уже на середине маневра что-то изменилось. Какой-то звук, помимо треска и шелестения триффидов, помимо рева возбужденной толпы, помимо неистового ритма, выстукиваемого готовым остановиться сердцем.

Глава 36

– Он пришел! – разлетелся над залом голос Джеронимо. – Когда надежда иссякла, он пришел, чтобы спасти своих друзей! И в летописях он сохранился, как Джеронимо Победитель Триффидов!

Этот ужасный, чудовищный звук – наконец-то я узнал его! Шарманка, динамо-машина – в общем, то самое устройство, которое накрепко сплелось в воображении с образом Джеронимо.

Я поднял голову. Один балкон почти пустовал. На перилах стоял Джеронимо, исступленно вертя ручку, а за спиной у него суетилась Мышонок с огроменной оцинкованной бочкой.

Но самое интересное касалось триффидов. Они потеряли к нам всякий интерес. Как завороженные, один за другим, обращали подсолнухи к балкону, будто прислушивались. Вот один робко стукнул в ответ, другой, третий – будто пытались возразить. Но треск шарманки звучал безапелляционно. И триффиды смирились. Они текли к балкону, огибая нас с Вероникой (она все еще держала пистолет у моего затылка). Новые и новые волны подсолнухов двигались в направлении звука. Неисчислимые множества…

– Ты готова, любовь моя? – воскликнул Джеронимо.

– Да, мой прекрасный принц! – Так мы впервые услышали тонкий и забавный голос Мышонка.

– Тогда давай. Во имя фотосинтеза!

Мышонок брякнула на перила толстую пластиковую трубу, соединенную с бочкой гофрированным шлангом. Потянулась ногой и носком туфли нажала что-то на самой бочке.

Белая струя вырвалась из трубы. Мышонок направляла ее в потолок, под самые лампы, похожая на маленькую пожарницу.

– «А поутру, – голосил Джеронимо, – лежала роса около стана. Роса поднялась, и вот, на поверхности пустыни нечто мелкое, круповидное, мелкое, как иней на земле»!

Струя рассыпалась в воздухе на крупные хлопья, которые медленно падали, кружась, как снежинки в рождественской сказке. И триффиды тянулись навстречу, приподнимались на корнях, простирали листья, задирали подсолнухи.

– Во имя Господа Бога всемогущего, что в благости своей заботится о каждой твари, земной и подземной, я даю вам хлеб ваш насущный! Славьте бога единого! Постучите в его честь!

И триффиды стучали, стучали загадочными отростками. Хлопья падали на листья и впитывались. Каждый благословленный этим касанием триффид вздрагивал и отходил от собравшихся на свободное место. Могучие корни вонзались в землю, и растение замирало. Поникал безвольно ядовитый отросток.

– Обалдеть, – вполголоса произнесла Вероника.

– Ты будешь стрелять? – поинтересовался я.

– Что? А, прости, нет, конечно.

Ствол исчез. Я с трудом набрал воздуху в стиснутую будто стальным обручем грудь и сказал:

– Ты не понимаешь, он ужалил меня…

Я почувствовал, что падаю, но самого падения уже не запомнил. Будто рухнул в океан тьмы. Прохладный такой, освежающий и нежный.

Но даже в черных небесах над черным океаном, волны которого меня баюкали, горели вместо звезд желтые цифры: 19:20:53. Последняя цифра все время менялась. Видимо, раз запустив эти воображаемые часы, я уже никогда от них не отделаюсь. Интересно, папа не будет возражать, если они расположатся прямо под надписью «Who cares?» В конце концов, я ведь имею право вносить коррективы в интерьер.

– Ты заткнешься или нет? – Громом прогремел голос Вероники. – Его триффид ужалил!

Я увидел ее саму – огромное изображение, во все небо. Согнувшись, она тащила… Хм… Наверное, меня. Значит, у меня открыты глаза? Странно.

Что-то говорит Джеронимо. Вероника бросает меня, поднимает пистолет.

– Слушай, братец, вынимай-ка свои гениальные мозги из жопы и делай чудеса! Потому что если он сейчас тут дуба врежет – у меня как раз две пули остается.

Все заслонила страдальческая рожа Джеронимо.

– Николас, – жалобно протянул он. – Эта престарелая грымза не хочет верить, что ты в норме. Я понимаю, что ты только-только получил дозу, но, может, хоть моргнешь, чтобы дать этой бестолочи понять, что умирать не собираешься?

Рядом с ним появилось обеспокоенное лицо Вероники. Не знаю уж, какие страшные ресурсы я задействовал, но, кажется, моргнуть получилось.

– Видишь? – посмотрел Джеронимо на сестру. – Он в порядке, потому что заранее принял антидот.

– Какой еще антидот? – недоумевала Вероника.

– Семечки. Пока ты орала на меня в лаборатории, он вышелушил из Фрэдди почти все семечки и, видимо, большинство сощелкал. А это – единственное противоядие, превращающее яд триффида в какой-то психотропный препарат. Кстати, раз уж его открыл я, имею право наименования. Препарат будет называться – «джероним». – Тут он растопырил пальцы, как новый русский с карикатуры, и, понизив голос, сказал:

– Ты под «джеронимом», Николас. Наслаждайся.

Я сразу поверил его словам, потому что в этот миг ко мне подплыла зеленая собака на красном катамаране. Такое и впрямь увидишь только под «джеронимом».

Рядом с Джеронимо вновь появилась обеспокоенная Вероника.

– Хочешь сказать, он оклемается? Как скоро?

– Точно сказать не могу, но ближайшие полчаса ему нужно концентрироваться на чем-то реальном, чтобы мозг не перепутал, куда оклемываться. Можешь сидеть рядом с ним, держать за руку и шептать на ушко нежности. Или, если тебе неудобно, могу я. Эй, Николас, давай выбирай: если хочешь, чтобы нежности шептала Вероника – моргни сто шестьдесят четыре раза. Если я – два раза. А если хочешь, чтобы Алена показала танец медсестрички – один раз.

Я сделал все, что мог, и даже больше.

– Поверить не могу! – закатила глаза Вероника и тут же исчезла.

– Отличный выбор, дружище! – щелкнул пальцами Джеронимо. – Поверь, шоу того стоит. Ну скажи, неужели наше путешествие так уж плохо? Когда ты в последний раз закидывался наркотой и смотрел стриптиз?

Джеронимо исчез, появилась улыбающаяся Мышонок в белом халате. Наклонилась надо мной, что-то делая сзади. Не то подушку подложила, не то еще что-то – в общем, ракурс поменялся.

Мышонок отступила к двери незнакомой комнаты и, коснувшись выключателя, приглушила свет. Заиграла музыка. Хором с солистом Мышонок пропела:

– Come with me

Into the trees

We'll lay on the grass

And let the hours pass…*( песня группы Depeche Mode)

Потом она расстегнула верхнюю пуговку халата, и танец начался.

Глава 37

Снаружи орали. Это первое, что я понял, когда сознание начало постепенно возвращаться: снаружи немилосердно блажили как минимум человек пять, то хором, то по очереди. Разбирая поначалу отдельные слова, чуть позже – предложения, я более-менее сориентировался в происходящем. Двое – кажется, Седой и Русый – костерили Джеронимо, обещая ему за то, что он сделал, не только химическую кастрацию, но и четвертование, а потом – многократное клонирование и жестокое убийство всех клонов.

С другой стороны выступал Джеронимо. Неутомимый enfant terrible играл в защите и нападении, кажется, не прерываясь даже на дыхание. Когда говорили старцы, он декламировал стихи Библии, пел песни, рассказывал анекдоты, а как только оппоненты выдыхались, переходил в атаку и напоминал выставленные советом условия, ни одного из которых он не нарушил, а потому шли бы оба старца обниматься со своими подсолнухами.

Джеронимо поддерживали двое. Робкий и вкрадчивый голос Черноволосого почти не пробивался сквозь крики основных спорщиков, а вот зычный рев командира, обещающего лично поставить [убрано цензурой] и [убрано цензурой] в [убрано цензурой] любого сраного умника, который посмеет нарушить уговор.

Иногда, когда угрозы в адрес Джеронимо перехлестывали через край, вступала Вероника и спокойно рассказывала, как перебьет в полном составе всех умников и умниц, начиная с Совета и заканчивая последним задрипанным поэтишкой, если ей хотя бы покажется, что ее брата обижают. А поскольку командир тут же выражал полную солидарность и готовность подтаскивать боеприпасы для осуществления акции, старцы временно меняли тактику и переходили к безадресным сокрушениям по поводу разомкнувшегося биоцикла.

Я открыл глаза и увидел Мышонка в полном облачении. Она, зевая, сидела рядом с кроватью и листала газету. Интересно, танец правда был, или мне все привиделось под «джеронимом»? Спрашивать как-то бестактно, и я, ожидая, пока старая добрая подруга-боль привычно расползется по телу, присмотрелся к газете.

«Демократия», – гласило название. Сразу под названием – фотография улыбающегося юноши в траурной рамке. Фотографию обрамляли строки не читаемого с такого расстояния текста, а заголовок заставил меня болезненно поморщиться: «Редакция «Демократии» прощается с Педро Амарильо». И ниже, чуть помельче: «Пришельцы не только убили его и надругались над останками, но еще и уничтожили самую возможность погребения, превратив триффидов в обычные растения!»

Я непроизвольно застонал. Бедный Педро! Сколько ж еще мы будем над ним издеваться?

Мышонок, услышав мой стон, мигом свернула газету и подскочила к кровати.

– Очнулся? – На губах неизменная улыбка. – Слава богу! Часов двенадцать, наверное, прошло.

– Тринадцать с половиной, – уточнил я. – Можно воды?

Кивнула, убежала. Я, с трудом ворочая шеей, оглядел комнатку, в которой находился. Обстановка простенькая: две кровати, диван, пара стульев, в углу – кухонный уголок с раковиной. Глобальное отличие от того помещения, куда нас отвели после суда нашлось лишь одно: дверь в туалет.

– Вот! – подбежала Мышонок со стаканом воды. – Кушать будешь? Я как раз грибов пожарила. Там туалет. И душ. – Она показала на замеченную мной дверь.

– А что это за место? – поинтересовался я.

– Как? – удивилась Мышонок. – Это моя комната, живу я здесь.

– Мне кажется, я ее видел. Краем глаза. Здесь была…

Я посмотрел вверх и увидел крюк в потолке.

– Мы были соседки. – Если улыбка Мышонка и померкла, то совсем чуть-чуть. – Жаль, что так все вышло, но вашей вины тут не так много. Я тоже в тот день обошлась с ней излишне резко. Вообще, ее мало кто любил. Вздорная была девка, упокой господь ее душу.

Мышонок немного помолчала, отдавая дань уважения покойной, потом вновь с улыбкой посмотрела на меня.

– Кушать-то будешь? Грибы…

Желудок стянула такая голодная судорога, что я сложился пополам.

– Да, пожалуйста. Вот только… Поздороваюсь.

Мышонок упорхнула «в кухню» и загремела посудой, а я сполз с кровати. Тут только обнаружил, что противотриффидное облачение с меня стянули, и я остался в привычной своей одежде: штаны, куртка, футболка.

Доковыляв до двери, я нажал ручку, и мне в объятия свалилась Вероника, которая опиралась на дверь спиной. Я замер, ожидая суровой расправы, но Вероника, похоже, не догадалась возмутиться.

– Да ладно! – взвизгнула она, отпрыгнув от меня. – Живой? Без шуток?

– Вообще не до шуток, – отозвался я. – Как там…

Закончить я не успел – в порыве искренней, незамутненной никакими подтекстами радости Вероника и Джеронимо бросились мне на шею. В этот момент я не сдержал слез. Двое человек, которым до такой степени на меня не плевать – это явно что-то куда большее, чем просто счастье.

– Как «джероним»? – орал на ухо Джеронимо. – Нужен твой вердикт. Ставить на поток? Сколько заряжать? Там этих «писек» ядовитых валяется – караул, а никому дела нет.

– Сукин ты сын, знаешь, как мы волновались? – чуть тише в другое ухо говорила Вероника. – Даже этот отморозок, хотя ни за что не признается.

А в довершение нас троих обнял командир:

– Горжусь вами, ребята! – проорал он. – Ты, парень, молодец – с того света выбрался!

– Заряжай по-полной, – сказал я Джеронимо, когда, наконец, смог освободиться и вдохнуть. И добавил, обращаясь ко всем, кроме Седого и Русого, которые уже давно удалились, вздернув носы: – Там Мышонок грибов нажарила. Я бы перекусил.

– «Мышонок»? – удивился Джеронимо. – Странно. Мне она разрешала называть себя только Великой Госпожой Подземного Царства и заставляла целовать ноги… Ну, ладно. Видимо, у тебя свой подход.

Тут до меня дошло, какого я свалял дурака. Покосился на Веронику и понял – поздно. То окошко, что вдруг приоткрылось, захлопнулось так, что стекла зазвенели.

– Я имел в виду – Алена, – поправился я.

– Ясно, – кивнула Вероника.

– Слушай, я только что катался на красном катамаране с зеленой собакой по черно-белой радуге! Нельзя ведь осуждать человека, который…

– Я сказала: «Ясно»! – перебила Вероника. – Она приготовила пожрать. Прекрасно. Надеюсь, не обеднеет, если мы присоединимся. Ты же не думаешь, что мы тут объедались, пока ты валялся?

Я вошел в комнату своего эмоционального двойника и грохнул перед ним метафорическое ведро с рыбьими головами.

– На, – сказал я. – Подавись, чудовище.

– Что это? – Двойник с подозрением покосился на головы.

– Все как ты любишь. Немного радости, чуть пониже – укол обиды, капелька разочарования и рудиментарная ревность.

Двойник запустил в ведро обе руки. Лицо его исказила гримаса недоумения:

– А где ненависть?

Я молча вышел из комнаты, а в спину мне неслись вопли:

– Ты не сможешь убежать от себя, Николас! Рано или поздно тебе захочется посмотреть, насколько далеко можно зайти. И тогда ты принесешь мне ведро отборной ненависти!

Глава 38

Командир отказался войти в жилище умницы, Черноволосый тоже не стал задерживаться. Поздравив меня с выздоровлением и всех нас – с победой, он заторопился вслед за двумя коллегами, объясняя, что не хочет позволить им выдумать какую-нибудь пакость.

Я, признаться, пока не вполне понимал, в чем именно заключается наша победа и почему она послужила причиной очередного раздора между умниками и военными, но спрашивать не решился. Я бы, наверное, спросил, повисни во время застолья тягостное молчание, но молчали только мы с Вероникой, а Джеронимо и Мышонок трепались без умолку.

– Прежде чем мы отсюда свалим, – говорил Джеронимо, – я хочу сделать побольше «джеронима». Ты со мной, Госпожа Подземного Царства?

– Прекрати меня так называть! – Мышонок шлепнула его по руке. – Я, конечно, помогу, но с условием: ты оставляешь в покое мои ноги.

– Заметано, – кивнул Джеронимо.

– Позволь поинтересоваться, – вмешалась сестра, – зачем тебе тяжелые наркотики?

Джеронимо отложил вилку, промокнул рот матерчатой салфеткой и сказал:

– Возвращаемся к суровым реалиям. По моим прикидкам мы вылезем наружу километрах в пятидесяти от дома Толедано – фигня, пройдем. Нам понадобится транспорт, чтобы продолжать путь. А теперь скажи, какой основной товар в отношениях между домами Альтомирано и Толедано?

Вероника пожала плечами.

– И эту девушку готовили к руководящей должности! – схватился за голову Джеронимо. – Наркотики, Вероника. Дон Альтомирано поставляет толеданцам самую свирепую дурь, какую только могут дать наши лаборатории. А взамен толеданцы поставляют кое-какую технику, с помощью которой дон Альтомирано истребил всех ближайших соседей. Так что я не вижу причин, почему бы дону Толедано не осуществить еще одну сделку в частном порядке.

Теперь положил вилку я.

– То есть, ты все это время тащил нас в логово наркоманов и даже ничего об этом не сказал?

– Поправочка! – воздел указательный палец Джеронимо. – Я, вообще-то, к Толедано не собирался, я хотел улететь дальше. Но некоторые услужливые полковники слили все топливо из баков и лишили нас какого бы то ни было выбора.

– Ты не будешь торговать наркотиками. Это даже для тебя – слишком, – заявила Вероника. Оттолкнув тарелку, она встала из-за стола и покинула комнату. Я не спеша доел грибы и, поблагодарив Мышонка за гостеприимство, вышел следом. Надеюсь, это не выглядело так, будто я бросился вдогонку.

Вероника стояла на балконе спиной ко мне. Пространство за балконом теперь озарялось ярким светом. Я тихо приблизился, встал рядом, посмотрел вниз.

Ни малейшего движения. Запустив могучие корни в землю, триффиды – или уже просто огромные подсолнухи? – тянулись к свету, как самые обычные растения. С поправкой на то, что в нашем мире словосочетание «обычные растения» превратилось в оксюморон. В доме Риверосов, например, не было ни одного.

– Он изменил их метаболизм, – сказала Вероника так тихо и грустно, что я понял: речь не о триффидах, но о чем-то гораздо большем. – Теперь они не плотоядные. Их, конечно, все равно надо поливать чем-то органическим. Но зато… Они теперь производят чистый кислород в таких количествах… Чувствуешь?

Я глубоко вдохнул, и голова закружилась.

– Да…

– Никто не должен знать об этом крошечном мирке, – еще тише сказала Вероника. – Может быть, однажды воздуха хватит даже на то, чтобы и снаружи получалось дышать без маски.

– Но там все равно будет холодно.

– Николас, не будет никакого солнца. Понимаешь? Мир не подарит людям ни крохи тепла. Остаемся только мы, те, в ком не угасли какие-то искры, из которых подчас можно разжигать огни. Но даже мы не сможем изменить своей природе. Разве только забыть о ней – на время, чтобы потом стало еще тяжелее.

Она опустила голову. Я проследил за ее взглядом и содрогнулся. Ладонь, лежащая на перилах, сдвинулась на несколько сантиметров по направлению к моей.

– Не будет никакого солнца, – повторила Вероника. – Добравшись до Толедано, мы выйдем на связь с моим отцом. Нас с Джеронимо заберут, а ты… ты можешь остаться там. Все знают, что домом Альтомирано скоро начну управлять я. Скажу, чтоб тебя не трогали, чтобы дали нормальную работу…

Ее голос дрогнул. Рука сместилась еще на пару сантиметров.

– В общем, прощаться можно начинать уже сейчас. Если есть, что сказать.

Страшно отважиться бежать из клетки, страшно поднять самолет в воздух, страшно выйти из него в ледяную темноту. Страшно броситься на бронетранспортер, страшно вступить в схватку с триффидами. Но все это показалось детской забавой сейчас, когда от меня требовалось такое простое движение.

Я поднял руку и опустил, перешагнув через адскую бездну, и, когда моя ладонь коснулась ее, я второй раз за последнее время почувствовал, что тону. Но если в первый раз меня захватил поток эмоций от полного зала разъяренных аборигенов, то сейчас куда больше выплескивалось из одной-единственной неподвижной девушки, которая не решалась даже поднять взгляд.

Решилась. Вскинула ресницы, и в ее глазах я увидел коридор, по которому мог пройти до конца и вернуться. Но еще я увидел отражение своих глаз, а в нем – тесную комнатку, в которой, окруженный горящими свечами, мой двойник разбрасывал по постели лепестки роз.

Отвращение – мое собственное отвращение! – перевесило все остальные чувства, и рука двойника с очередной порцией лепестков, остановилась. Лицо его исказилось страхом. «Ты не сумеешь», – прошептал он.

Еще как сумею.

Заминка вышла секундной, Вероника все продолжала смотреть на меня, только теперь к исходящим от нее волнам добавилась зарождающаяся злость. А я с грохотом захлопнул дверь в тайную комнату и в кои-то веки встал под огонь сам. Огонь опалил мне лицо.

– Думаешь, у меня получается? – Я осторожно погладил ее пальцы.

Удивление. Сполохи злости вся ярче. О, как же беснуется мой двойник! Столько питательной еды пропадает даром.

– Что получается? – Забавно. Девушка, которую я держу за руку, которая стоит напротив меня на расстоянии поцелуя, пытается сделать вид, что зашла сюда случайно, и рука вовсе не ее. Но я не позволил себе наслаждаться этим. Бетонная стена обрушилась перед вскрикнувшим двойником. А я, сжав средний палец Вероники, с неожиданной ловкостью заломил его.

– Тестостерон вырабатывать! – заорал я, склонившись над скорчившейся Вероникой. – Пока время есть, покажешь пару упражнений? Хочу шесть кубиков пресса и огромные бицепсы, чтобы ты могла мною гордиться!

Надо было ожидать, что захватом пальца Веронику Альтомирано не обезвредишь. Сначала я увидел движение, потом ощутил, как губы размазываются по зубам. Палец выскочил из кулака, и я получил еще один удар под дых. Медленно осел на пол вдоль стены.

– Николас Риверос, – вздохнула Вероника. – Я тебя поздравляю. Убить такой момент…

Она вышла с балкона, и я, с трудом поднявшись, ступил следом. Стоял, провожая взглядом ее, идущую по коридору. Через пару десятков метров коридор поворачивал, и Вероника остановилась, повернулась ко мне.

– Тебе только страх не дает жить, – крикнула она. – Когда-нибудь ты научишься его побеждать, и, наверное, дар проснется.

– Я не испугался. – Шагнул к ней – не чтобы приблизиться, а чтобы показать серьезность произносимых слов. – Я просто не нуждаюсь в моментах. Не хочу ни подачек, ни прощаний, и уж тем более наслаждаться этим ты меня не заставишь. Если та крошечная искра чего-нибудь да стоит, ты, мать твою так, будешь моей женой, а на меньшее я не согласен. И наш первый поцелуй будет у алтаря и не раньше. А до тех пор я уж постараюсь научиться сам испытывать чувства.

Теперь ее лицо для меня стало закрытой книгой. Как же мне хотелось выпустить двойника на волю! Он-то в миг поймет, что к чему. Но я стоял перед Вероникой – обычный человек – и у меня не было сил проникнуть в ее душу.

– Ты дурак, Николас, – вздохнула Вероника. Дверь в ее душу снова приоткрылась, но лишь для того, чтобы выпустить наружу легкий сквозняк. – Неужели все, что нас окружает, хоть чуть-чуть похоже на романтическую сказку?

– Нет, – вынужден был признать я. – Это постапокалипсис, и мы – его всадники. Те, которые вернут миру солнце.

Грустная усмешка. Вероника покачала головой.

– Ну да… Продолжай так думать.

Она скрылась за поворотом, а я все стоял, слушая, как где-то далеко бьется в истерике мой эмоциональный двойник… А может, я не прав? Может, не стоило его запирать? Может, он – скорее дар, чем проклятие?

Рядом со мной кто-то появился, и я, покосившись, увидел Джеронимо.

– Николас! – торжественно начал он. – Ты только что сделал предложение моей сестре.

– Да? – озадачился я. – Это так прозвучало?

– Я за тебя! – Джеронимо похлопал меня по плечу и потряс средним пальцем в том направлении, куда ушла Вероника. – Вот она нам все обломает! Мы еще вернемся к этому разговору. А теперь пошли, надо отбить имущество.

Глава 39

Джеронимо ориентировался в коридорах и переходах так, будто всю жизнь здесь прожил. Когда я поинтересовался источником такого умения, он сказал, что видел схему метро на стене лаборатории.

– У меня фотографическая память, – пояснил Джеронимо. – Но некоторые фотографии нужно иметь отдельно от головы, иначе они ее забивают, если ты понимаешь, о чем я.

Мы прошли в очередной коридор, над входом в который висела надпись: «Козармы». Ниже какой-то шутник, вероятно, из умников, приписал: «Cause army».

– А в этом что-то есть, – походя бросил Джеронимо. – Но мы здесь за другим.

Коридор оказался широким, и двери украшали его с двух сторон. Совершенно одинаковые двери, даже без номеров. Но Джеронимо вышагивал уверенно, и я понял, что мы идем на все усиливающийся нежный звук тамбурина.

Наконец, коридор уперся в средних размеров зал. Здесь в беспорядке стояли длинные скамьи и такие же длинные столы. Видимо, тут солдаты принимали пищу. Но сейчас им было не до еды.

Не меньше полусотни мужиков склонились над чем-то, что поглотило их внимание без остатка. Они толкали друг друга, матерились, передавали что-то из рук в руки. Иногда слышался смех, иногда – восторженные возгласы.

Несколько девушек со скучающими лицами бродили взад-вперед. То и дело подходили к блюду с Чупа-Чупсами на одном из столов и, взяв конфетку, продолжали гулять.

– Веронике бы здесь понравилось, – усмехнулся Джеронимо.

Командир с равнодушным видом ходил поодаль. Заметив нас, приветственно поднял руку, и мы поспешили к нему. Пришлось обогнуть кучу-малу, и за ней я увидел того самого солдата, который обыскивал Джеронимо. Солдат оказался верен слову: он сидел в серой гражданской одежде и самозабвенно играл на тамбурине. Кажется, у него даже получалось.

– Ну что, уже собрались? – спросил командир, когда мы остановились напротив него.

– Да, пора, – кивнул Джеронимо. – Спасибо за гостеприимство и все такое, но долг зовет.

Командир сурово сдвинул брови – показал, что долг он очень хорошо понимает.

– Ясно. Можете пока отдохнуть, а мы подготовимся. Наши подрывники рассчитали, что нужно заложить два заряда, которые сработают один за другим. Первый пробьет вам дыру на поверхность, а другой обвалит все за вами.

– И сколько времени уйдет? – спросил я.

– Часа два, может, три. Если поезд заведется, конечно. Иначе придется ехать на дрезине, но на путях могут быть триффиды… Тогда – сутки и больше.

– Чем скорее – тем лучше, – подытожил Джеронимо. – У нас тут начался слишком серьезный конфликт, и его нужно как можно скорее чем-нибудь разбавить. Кстати, могу я получить свое имущество? – Он указал на увлеченную толпу.

Командир свистнул и пощелкал пальцами. Как ни удивительно, все солдаты тут же подскочили, уставившись на него.

– Вернуть пацану игрушку, – распорядился командир.

– Но, сэр, – попытался возразить один, – там только незапароленной порнухи четыре терабайта! Мы половины не посмотрели!

Командир грозно откашлялся, и солдат, понурясь, протянул смартфон Джеронимо.

– И зачем тебе столько порнухи? – тихо спросил я, когда мы покидали «Козармы».

– Невежественная солдатня! – фыркнул Джеронимо. – Это – искусство!

***

Говорят, чем больше эмоций ты испытал, чем сильнее изменился внутренне в каком бы то ни было месте, тем сложнее его покидать. Ниточки чувств тянутся от сердца к каждому закоулку, каждый шаг будит воспоминания.

Мы пробыли в метро всего ничего, но – я надеюсь, что могу высказаться за всех – метро нас сблизило. И сейчас, когда приближался час расставания, мы грелись лишь той мыслью, что уходим все трое. Я украдкой смотрел в глаза Веронике и видел там отражение именно этой мысли. Она же плясала в сумасшедших глазах Джеронимо, и для того, чтобы почувствовать ее, мне не требовалась помощь эмоционального двойника.

Я вновь и вновь возвращался памятью к последнему разговору с Вероникой, повторял про себя сказанные и несказанные слова и задавался единственным вопросом: что это за чувство, что так внезапно толкнуло нас навстречу друг другу? Ответа не было. Но я твердо знал одно: не хочу с ней расставаться, впрочем, так же, как не хочу расставаться с Джеронимо. А вот есть ли между этими нежеланиями какая-нибудь связь?..

Покинув «Козармы», почти сразу наткнулись на Черноволосого. Старец любезно объяснил нам, что Совет не станет чинить препятствий. Я поинтересовался, в чем, в принципе, была причина недовольства, и мне объяснили, казалось бы, очевидное.

– Покойники, – вздохнул Черноволосый. – Триффиды пожирали наших мертвецов. Теперь, видимо, придется долбить могилы. Почва тут каменистая…

– А не надо было нас провоцировать! – буркнул Джеронимо. – Особенно меня.

– Друзья Педро Амарильо возмущаются больше всех, – сообщил Черноволосый.

– Да, – кивнул я. – Видел статью в газете.

– Смотрите на все с позитивной стороны, – предложил Джеронимо. – Какашки они теперь будут поглощать с утроенной энергией, а воздух… Теперь, гуляя по поверхности, люди будут говорить: «Эй! Пойдемте в Красноярск, подышим свежим воздухом!» – и спускаться к вам. Кстати, я бы на вашем месте сделал вытяжку. Там, в лаборатории, набросал чертежик. Столько чистого кислорода вредно для здоровья. Поделитесь с миром! Может, когда-нибудь так восстановится атмосфера.

Черноволосый кивал, шагая рядом, и я видел, что это – не просто жест, он действительно прислушивается и запоминает.

– Можно будет снять запрет на рождаемость, – заметил он.

– Это как? – удивился я.

Оказалось, что умники весьма точно, хотя и с запасом рассчитали, сколько чистого воздуха производит оранжерея, и рекомендовали совету ограничивать население.

– На ранних этапах становления общества, – говорил Черноволосый, – воздух закачивали в баллоны. Но постепенно ситуация нормализовалась. Год от года оранжерея растет.

Вероника присоединилась к нам в середине этого разговора и шла молча, с рассеянным видом. Когда, наконец, я сумел встретиться с ней взглядом, она усмехнулась, из чего я заключил, что, вопреки сомнениям, не переломил позвоночник всему тому, что как-то нас связало. Я усмехнулся в ответ – с вызовом.

– Вы тут еще сосаться начните, беспардонные распутные чудовища! – вмешался раздраженный голос Джеронимо. – В третий раз спрашиваю: пойдем оранжерею смотреть? Вероника, ты же девочка, тебе должны быть интересны всякие лютики!

Черноволосый с пониманием и одобрением отнесся к нашей затее и лично указал дорогу.

– Преподобный Августин Сантос, – объяснял он, – пришел сюда вскоре после того как исчезло солнце. Он принес многие семена. К сожалению, большинство погибло после его смерти, из съедобного остались только перцы, тмин, кориандр – остальное слопали. Таковы были плоды власти военных. Чудом умудрились сохранить популяцию грибов. Но в конце концов оранжерея спасла нам жизнь – как только стало ясно, что воздуха больше не будет.

Лицо Черноволосого сделалось мрачным, как будто он лично помнил те далекие дни.

– Тогда пришлось многих убить, – сообщил он. – Без вины, просто чтобы остальные выжили. А потом наш народ рос сообразно росту оранжереи.

– И никто не додумался довести до ума триффидов, – покачал головой Джеронимо.

– Увы, – развел руками черноволосый. – Августин все делал сам и не делился планами. Поэтому мы научились использовать триффидов как утилизатор.

Оранжерея началась постепенно. Вдоль стен коридора появились ящики с землей, из которой пробивались крошечные росточки. Потом коридор превратился в огромный зал, без конца и без края, и мы остановились у порога, потрясенные картиной, написанной всеми мыслимыми оттенками зеленого.

К сожалению, у меня, выросшего в снежной пустоши, не хватит слов, чтобы назвать хотя бы тысячную долю растений, переплетающихся здесь. Но под ногами росла трава, выложенную камнями извилистую тропинку окружали кусты, и множество цветов и растений в горшках громоздились на этажерках, увитых не то плющом, не то лианами. Для полноты картины не хватало только перелетающих с куста на куст веселых колибри, но их с успехом заменяли люди в респираторах, которые то и дело что-то осматривали, опрыскивали, смешивали в прозрачных колбах.

Вероника закашлялась, и я только тут спохватился, что воздух очень уж густой и тяжелый, от него начинала кружиться голова. Но тот приятный аромат, который поразил нас по прибытии, несомненно, начинался отсюда.

На кашель люди в респираторах обернулись, и один, отдав коллеге леечку, приблизился к нам. Смотрел он только на Джеронимо.

– Это – петрушка? – прозвучал глухой голос из респиратора. – Petroselinum crispum?

– До чего приятно иметь дело с человеком, который знает, что к чему, – отозвался Джеронимо. – Да, это именно она. Единственный экземпляр, насколько мне известно. Все, что я смог утаить от папиных терминаторов.

– Отдайте ее нам! – Человек в респираторе протянул руки. – Здесь мы сумеем размножить ее и…

– А ну, прочь! – Джеронимо отдернул шарманку, и Вероника тут же оказалась между ним и возможной опасностью. – Ты знаешь, сколько мы вместе пережили? То-то. Убери грязные лапы от моего друга!

Человек медленно опустил руки, сделал шаг назад.

– Прошу простить мою дерзость, – тихо проговорил он. – Я знаю, каково это – расставаться с другом. Но посудите: куда вы несете петрушку? Туда, где холод, где вас самих, возможно, ожидает смерть. А здесь? Разве здесь не рай для растений? – Он развел руками. – Разве найдете вы кого-то более достойного, чтобы доверить своего питомца?

Я посмотрел на Джеронимо, и мне стало не по себе, потому что я во второй раз в жизни увидел его слезы. Он смотрел и смотрел на жалкий росточек, освещенный светом энергосберегающей лампочки, и не мог отвести глаз. Но в глубине души понимал, что уже пришла пора проститься. Где-то далеко, за бетонной стеной, рвал и метал мой эмоциональный двойник. Он жаждал свободы, вожделел утолить голод этими эмоциями.

– Ты ведь для этого сюда шел, – сказал я, и Джеронимо, вздрогнув, посмотрел на меня. – Ты знал, что оставишь ее, знал, что так будет правильно. У тебя останемся мы, останется наша цель. Это ведь гораздо важнее, да?

Услышав про «мы» и «цель», Вероника открыла было рот, но я незаметно показал ей кулак. И свершилось чудо – она промолчала. Даже мой кулак остался невредимым.

Джеронимо вздохнул, отер слезы рукавом и снял горшок с подставки.

– Держи, – сказал он человеку в респираторе. – И если я когда-нибудь вернусь и не увижу тут десяти грядок с петрушкой, моя сестра научит вас удобрять землю собственной кровью. Все понятно?

Человек, приняв горшок, нагнул голову так низко, что это уже напоминало поклон, и побежал по тропинке.

– Эй, – окликнула его Вероника. – А как насчет компенсации?

Человек обернулся, в его глазах явственно светилось непонимание. Вероника развернула мысль:

– Тут же не все такое драгоценное? Сделай шаг навстречу, тебе-то ведь уступили.

Человек на секунду задумался, потом закивал и побежал дальше.

– Спасибо, – сказал Джеронимо.

– Тебе спасибо, что везде представляешь меня как машину для убийства, – отозвалась Вероника.

– Если этот мальчик тебе понравился, с легкостью перепрезентую тебя как секс-машину, которая обожает готовить грибы. – Джеронимо уже приходил в себя. – Хотя, я бы предпочел этого не делать. Мне, право же, куда интереснее смотреть, как вы с Николасом грызете друг другу глотки, чем как ты сжираешь этого бедолагу, будто самка богомола, кстати, вот он.

Человек в респираторе прибежал обратно, таща такой же горшок, но уже не с петрушкой.

– Вот, – выпалил он. – Это – кактус!

В горшке действительно рос маленький круглый аккуратный зеленый колючий шарик.

– Какой именно кактус? – уточнил Джеронимо, скептически оглядывая нового питомца.

– Вот это неизвестно. Книжки про кактусы у нас нет.

Джеронимо хмыкнул, но горшок взял. Придирчиво осмотрел со всех сторон и поставил на место прежнего. Мы, затаив дыхание, наблюдали, как он крутит горшок и хмурится. И вот лицо Джеронимо осветила улыбка.

– Я буду звать тебя – Недотрога Джим. Тебе нравится? Да конечно нравится! Добро пожаловать на борт, Джимми! Располагайся поудобнее, с нами скучать не придется.

И все мы, включая Черноволосого и человека в респираторе, с облегчением вздохнули. Только Вероника опять закашлялась и просипела, что пора бы отсюда убираться. Никто не возражал. Только Джеронимо вскользь заметил, что ей бы надо поменьше курить.

Остаток отпущенного времени мы потратили на отдых и приведение себя в порядок. Посетили ванны, вновь постирали одежду и не отказались от приготовленного Мышонком грибного чая, и я только надеялся, что Вероника не заметит, какие взгляды «медсестричка» порой бросает на Джеронимо.

Как и в прошлый раз, беседу поддерживали в основном Джеронимо с Аленой. Не знаю, о чем думала молчаливая Вероника. Я же робко прислушивался к непривычной тишине и пустоте внутри себя. Это как попытка задержать дыхание на определенное время. С каждым мигом все тяжелее, и так просто – взять, да и начать дышать. А с другой стороны, понимаешь, что терпеть сможешь еще долго… Сколько смогу терпеть я? Верный ли это путь? Ведь, если не считать случайных вспышек, я так ничего сам и не почувствовал. Вот представлю сейчас, что новые друзья внезапно погибнут… И ничего. Нет, разум, конечно, пытается вызывать к жизни новые эмоции, но я ему не позволяю. Какой смысл творить еще одного голема?

Приподняв голову над болотом размышлений, я вдруг обнаружил, что на меня смотрят все трое: Вероника, Джеронимо и Мышонок.

– А мы тут спорим, – улыбнулся Джеронимо, – почему ты такой грустный и молчаливый. Алена думает, из-за несчастной любви, я считаю – тебя все еще плющит с «джеронима», а Вероника полагает, будто ты просто псих, каких поискать, и лучше в голову к тебе не лезть. Рассудишь?

Я молча указал на Веронику, и в нее полетели два Чупа-Чупса.

– Вот гады! – засмеялась она.

«Кажется, у них все в порядке», – подумал я и спокойно нырнул обратно. Вновь начал перепахивать зловонное болото своего Эго, все острее понимая, что ищу не там и не то…

Глава 40

К тому времени как нас нашел сияющий командир, мы успели еще раз поесть и даже поспать, для чего пришлось-таки вернуться в трехкоечную. Мы с Вероникой проснулись от стука в дверь и радостного крика, что «все готово, можно ехать, без нас не взорвут».

Джеронимо спал.

Вероника смотрела на меня.

– Давай ты.

– Почему это я?

– Потому что вы как-то слишком уж сдружились в последнее время. Считай, что я ревную. Пускай он и на тебе потренируется.

Вероника так смотрела и говорила, что спорить не представлялось возможным. Она принялась натягивать комбинезон, а я, скрепя сердце, подошел к кровати Джеронимо.

– Проснись! Эй! Вставай! Динамит заложили, поезд ждет, пора!

Я тряс Джеронимо за плечо, и он нехотя пробуждался. Открыл один глаз, затем второй. Блуждающий, как у младенца, взгляд остановился на мне.

– С добрым утром, – кивнул я. – Надо вставать, а то…

Он рывком сел на кровати и с неожиданной силой оттолкнул, почти отбросил меня, чтобы впиться взглядом в Веронику.

– Карга! Беспринципный уродливый ком сморщенного от старости сала! Кара моя будет страшной.

Вероника, должно быть, застонала, но со стороны это прозвучало как вой.

– Ну почему, почему опять я? – спросила она, обращаясь сквозь толщу камня и земли – к небесам.

Небеса хранили молчание, а Джеронимо отозвался тут же:

– Потому что мне все равно, какое оружие ты используешь. Я вижу твою гнилую желтозубую натуру с провалившимся носом, как бы ты ее ни прятала. Какая низость! Пытаться подставить Николаса, моего дорогого друга, невинного, как дитя!

Вот под такой непрестанный аккомпанемент мы и закончили сборы. Командир, молча и тактично стоявший все это время в дверях, протянул мне заплечный мешок.

– Сухпаек на неделю. Грибы и чай. Чем можем. Грибы сушеные – штука сытная, не больше пяти за раз – потом распухают и хоть два пальца в рот. Ну и вода еще.

Мешок оттягивал руку, но когда я пристроил его за плечо, не почувствовал никаких неудобств. Такой же мешок командир бросил Веронике. А потом открыл дверь и внес в комнату рюкзак Джеронимо, который тот, кажется, оставил еще в камере, перед судом.

– Ну и тебе, мелкий, чуток поднакидали.

Пришлось задержаться еще на десять минут. Ворчащий Джеронимо пытался уместить в рюкзак шарманку с кактусом и все упаковки грибов разом. Кончилось тем, что три пачки я переложил к себе.

По пути к платформе нам пришлось пройти через длинный коридор почета пополам с позором. Одни поздравляли нас и славословили, другие призывали на наши головы страшные кары. Между теми и другими то и дело начинались драки, но бдительные военные быстро наводили порядки.

Наверное, по закону жанра нам полагалось устроить тут революцию, победить солдат и отдать всю власть, в том числе и исполнительную, в руки умников и умниц, но мы, честно говоря, уже торопились, да и не хотелось нам побеждать военных.

Достигли перрона, заросшего безвредными теперь подсолнухами. Помимо солдат, здесь всего два человека, а именно – Мышонок и Черноволосый.

Проливая слезы в три ручья, Алена обняла сперва Джеронимо, потом – меня, и под конец отважилась на Веронику.

– Я навеки сохраню вас в своем сердце, – пообещала она. – Прощайте, и… Как это у вас говорится? Buena fortuna?

Мышонок убежала, видно, побоявшись, что совсем уж разрыдается. А к нам подступился Черноволосый с той самой книгой в руках.

– Вы, должно быть, многого наслушались, – заговорил он, обращаясь главным образом ко мне. – Не принимайте близко к сердцу. Вы принесли перемены, а людям свойственно бояться перемен. Я же считаю, что все к лучшему. Мы не встали на пути пророчества, и теперь вы можете осуществить предначертанное. Возьмите эту книгу. Там многое еще, помимо того, что я зачитал на суде, заслуживает внимания.

– Спасибо, – сказал я, принимая дар. – И спасибо за все. Грибы были весьма неплохи, чай – отличный. И, да… Можете передать тем ребятам из газеты, что я сожалею о случившемся?

Черноволосый задумался, потом кивнул:

– Да. Эти ребята думают, что ведут тайную анонимную деятельность, но я постараюсь передать ваши слова так, чтобы их не обидеть.

В вагон поезда я вошел с легким сердцем. Поистине, власть, которая терпит под боком оппозицию, да еще и переживает о ее чувствах, достаточно сильна и справедлива. Метро будет жить.

Усевшись на подгнившее сиденье, я спрятал книгу в мешок. В вагоне пахло затхлостью, но этот запах каким-то непостижимым образом казался свежим и приятным.

Вероника сидела слева от меня, Джеронимо – справа. Командир устроился напротив.

– Осторожно, двери закрываются! – прохрипел голос из динамика. – Следующая станция – стена, заряженная динамитом.

Двери закрылись, и поезд полетел навстречу следующей главе.

Глава 41

Поскольку все боеприпасы ушли на триффидов, а новых нам никто не предложил, автоматы мы оставили на память командиру. Поэтому на троих у нас оставалось единственное оружие – пистолет Вероники. И через две минуты после того как тронулся поезд, я начал всерьез переживать, что две последние пули достанутся Джеронимо.

Он начал с невиннейшего вопроса, который вполне мог сойти за светскую беседу. Спросил Веронику, действительно ли она собирается использовать дом Толедано как стартовую площадку для полета домой. Когда Вероника ответила утвердительно, мы услышали речь. Нет, это был не просто поток слов – этим-то Джеронимо баловал нас регулярно. Это была Речь.

– Если бы господь по-настоящему любил людей, – негромко, но постепенно повышая голос, начал Джеронимо, – он ни за что бы не позволял женщинам доживать до этого ужасного состояния, когда подслеповатые желтые глазки уже не отличают божий дар от яичницы, когда сердце уже не в силах докачать до мозга ту грязную водичку, что некогда была кровью, и мозг превращается в жалкий высохший тошнотворный комок, как и некогда пленительные груди, и редкие случайные электрические разряды, пробегающие между нейронами, уже нельзя назвать мыслительной деятельностью, а скорее действием пресловутой мочи, что раз за разом, нарушая все мыслимые и немыслимые физиологические законы, омывает так называемые «большие полушария», чтобы симулировать хоть какое-то подобие жизни в этой побитой молью мумии, что по злосчастному недоразумению продолжает кое-как перемещаться, опираясь на клюку и волоча за собой аппарат ИВЛ, приводя в ужас медперсонал, а особенно – патологоанатома, который только что закончил точить любимую пилу и внезапно осознал бренность бытия, потому что этот заживо изъеденный червям труп целую вечность может продолжать существование, заменив токи мозга на потоки мочи, лишив работы санитаров морга, обрекая их на голодную смерть, унося на ноге бирку с именем Вероники Альтомирано, да сохранит господь память об этой некогда живой, а ныне превращенной в старейшину самого древнего клана зомби девчонки, чья смелость и решительность поражали солдат дона Альтомирано, о чьей красоте ползли слухи по всему миру, задыхающемуся от синтезированного воздуха, миру, давящемуся синтезированной едой, умирающему без солнца миру, который еще можно было бы спасти, прояви мы хоть чуточку смекалки, но, увы, в том сморщенном комке, что Вероника, гордо шамкая беззубым ртом, именует своим мозгом, нет места для слова «смекалка», она слышит то «сметана», то «скалка», но даже эти слова тонут в болоте Альцгеймера, остается лишь примитивный импульс-вектор, стрелочка, полыхающая во тьме маразма: «Домой – хорошо!», и на этом заканчиваются способности вероникообразного мешка с песком к абстрактному мышлению, все остальное – смутные образы, разноцветные пятна, в метании которых ей иногда удается различать знакомые лица, как, например, гнусную харю папаши, этого гамма-пугала посреди ядерного огорода, Страшилы, которого никто не снял с шеста и не отволок за шкирку к доброму Гудвину, а потому в его башке нет ничего, кроме атомной соломы ближнего действия, где нет-нет, да и промелькнет рудиментарное подобие мысли о том, что неплохо бы облучить свою престарелую дочку, чтобы она хотя бы могла бегать по огороду, распугивая ворон и прославляя имя дона Альтомирано сквозь вставленную в глотку трубку аппарата ИВЛ, вторично мною поминаемого здесь не от бедности словарного запаса и, тем паче, не от скудости мышления, размах которого у меня таков, что все смертные, будь у них хоть толика разумения, пали бы предо мною ниц, а единственно ради создания эффекта цикличности того жалкого подобия бытия, в котором, будто в околоплодных водах, плюхается впавшая в детство, не представляющая иной жизни, прогнившая и сожранная червями изнутри, обглоданная молью снаружи латентная блудница с комплексом девственницы по имени Вероника Альтомирано!

Последние слова он прокричал, стоя напротив побледневшей Вероники и тыкая в нее пальцем. Патетическая пауза, возникшая следом, прервалась внезапной остановкой поезда, в результате которой меня прижало к Веронике, Веронику – к поручню, как и командира, а Джеронимо кувырком прокатился по вагону и влип в дверь.

– Во имя Господа всеблагого, простите! – затрещал динамик. – Я задумался о тщете и эфемерности бытия и отвлекся!

– Ничего страшного, – прокряхтела Вероника, отпихивая меня. – Я даже благодарна.

Командир ласково посмотрел на нее:

– Он тебя не слышит, милочка. Это ведь всего лишь система оповещения. И говорил с тобой не бог. Это мой солдат, которого я назначил машинистом.

– Как же меня это задолбало! – Вероника встала, скрипя зубами, помогла подняться Джеронимо. – Один изо всех сил пытается меня убедить, что я старая уродина, другой считает безмозглой шалавой, третий отчего-то уверен, что я мечтаю выйти за него замуж, только сказать стесняюсь. На меня настоящую всем класть с высокой колокольни. Знаете, что? Да и хрен с вами со всеми, продолжайте фантазировать. Я, наверное, все, что могла, уже сделала. Спасайте свое проклятое солнце, сколько влезет, поливайте меня грязью, а я возвращаюсь домой. Разговоры на этом закончены.

– Я не говорил, что ты хочешь за меня замуж, – возразил я. – Я сказал, что готов принять тебя всю, какая ты есть, а не жалкие крохи, что ты готова отсыпать.

На миг мне показалось, что я пробил некий барьер, что-то такое промелькнуло в ее взгляде. Но все испортил Джеронимо.

– Не крохи, а песчинки, – поправил меня он. – С нее же песок сыплется, и она ничегошеньки с этим поделать не может.

Пробитая было брешь затянулась. Вероника первой молча прошла к дверям. Надо отдать ей должное – угрозу насчет «разговоры закончены» она привела в исполнение со всей старательностью. Лишь много времени спустя она сочла нужным обратиться к Джеронимо, велев тому отправляться в угол, и гораздо позже – ко мне, тихо сказав: «Я чувствую». Но всему свое время. А сейчас мы выходили из поезда, застывшего на недостроенной станции. Здесь суетились солдаты, протягивая шнуры. Рельсы упирались в завал: бетонные плиты, камни, земля. К этому завалу и тянулись шнуры. Приглядевшись, я увидел заложенные в подходящих местах заряды – динамитные шашки, выглядевшие точь-в-точь как в мультиках про Тома и Джерри.

– Доложить обстановку! – приказал командир, отловив пробегавшего мимо сержанта.

– Сэр, все готово, сэр! – проорал тот, приложив руку к каске. – Уже можно взрывать, сэр!

– Отлично. Вольно.

Поезд начал сдавать назад. Командир подвел нас к завалу.

– Вот здесь, – показал он пальцем, – после первого взрыва откроется проход. Вы сразу бежите туда, надев маски. Это и будет свобода. Ясно? Бежать нужно сразу, потому что через десять секунд взорвется второй контур, и проход завалит так, что мы уже ничем помочь не сможем. Ясно?

– Так точно, ясно, – сказал я, сперва выдержав паузу, чтобы дать Веронике возможность ответить. Но она, видно, не пожелала больше становиться посмешищем. Рассеянный взгляд, безразличное выражение лица – Вероника обратилась вглубь себя, предоставив нам решать мирские заботы.

Командир же, услышав мой по-военному четкий ответ, прослезился. Дрожащая рука нырнула в карман, вынула зеленый квадратик картона.

– Держи, парень. Если вдруг припечет сверх всякой меры – просто позвони.

«Покровский Семен Денисович, – прочитал я. – Главнокомандующий войсками сибирского подземного фронта». И номер телефона.

Сердечно поблагодарив, я расстегнул комбинезон, затем – куртку под ним и спрятал визитку во внутренний карман, ближе к сердцу.

Джеронимо мрачно смотрел на заминированную стену. Казалось, с минуты на минуту динамит сдетонирует от одного лишь его взгляда.

– Ты чего? – тронул я его за плечо.

– Все – тлен, – отозвался Джеронимо. – Как бы круто все ни рвануло, как бы весело нам ни было, она сдаст нас Ядерному Фантому, и все закончится – хуже не придумаешь.

Я посмотрел на Веронику, ожидая возражений, но она, казалось, и не услышала горьких слов брата.

– Все равно в конце – смерть, – пожал я плечами. – Отчего бы не получить удовольствие…

Джеронимо резко развернулся, пронзил меня яростным взглядом:

– Я не собираюсь получать удовольствие от твоего смертоносного конца, понял? С этим – к Веронике. Хватит трепотни. Там вроде взорваться что-то должно?

Командир отвел нас подальше от стены. Солдаты по двое прятались за колоннами. Нам тоже пришлось разделиться. Мы с командиром – отдельно, Вероника и Джеронимо – отдельно. Надели маски. Я сразу же активировал режим ночного видения, чтоб потом не суетиться.

– Десять секунд! – напомнил командир. – Очень быстро!

И добавил уже тише:

– С богом, ребятки.

Мгновение перед взрывом растянулось в вечность. Застывшие напряженные фигуры солдат. Тяжелое сопение командира у меня за спиной. Рука Джеронимо, несмотря ни на что, нашедшая ладонь Вероники и крепко сжавшая… И сменяющие друг друга секунды на моих воображаемых часах. Тик-так, тик-так…

Пол подпрыгнул, вздрогнула колонна, к которой я прижимался. С диким грохотом мимо нас пролетели осколки камней и земля, засвистели, перемешиваясь, потоки газов…

– Бегом! – заорал командир.

Глава 42

Сквозь пылевую завесу я увидел, как побежала Вероника, увлекая за собой брата, и бросился за ними. Немедленно споткнулся о камень, упал, больно приложившись коленом, но тут же вскочил, понесся так быстро, что не успевал дышать.

«Десять секунд, десять секунд! – билась в голове страшная мысль. – Много это или мало?»

Я не мог уже взглянуть на свои часы – они исчезли. Зато раздался голос эмоционального двойника: «Я прибрал твою игрушку. Захочешь получить обратно – освободи меня!»

Вероника и Джеронимо скрылись в пробоине. Я вбежал туда, высоко поднимая ноги, стараясь не споткнуться о камни, и все равно упал еще дважды, второй раз – на труп.

Я не успел его толком рассмотреть. Убедился лишь, что это – не Вероника и не Джеронимо. Но кто тогда? Один из солдат, не успевший отойти вовремя? Бред. Мы прятались последними, у стены уже никого не оставалось. Да и не походил он на местных солдат – белый комбинезон, маска…

Еще один труп, вернее, его верхняя половина, валялся поодаль, и, кажется, я успел заметить третий, прежде чем в спину ударила взрывная волна и уши заложило от грохота.

Мы вырвались. На полном ходу вылетели из развороченного проема и повалились на знакомый и едва ли не родной серый снег.

– Да отстань ты от меня, корова жирная, – проворчал Джеронимо, выпутываясь из-под Вероники. – Спортишь кактус – я тебе его в глотку заколочу, ясно, предательница?

У меня еще шумело в ушах, перед глазами плыли разноцветные круги, а Джеронимо уже подскочил и уверенно зашагал куда-то по твердому насту.

– Это че? – раздался незнакомый голос. – А? Там че такое было, а? Пацаны, вы как?

Я привстал и повернул голову на голос. Показалось, что это – некий изысканный глюк, или дежавю, или еще какой фокус подсознания. Но все выглядело – реальнее не придумаешь. Самый настоящий Джеронимо, сжав кулаки, подходил к самому настоящему, пусть и неоправданно огромному бронетранспортеру, из боковой двери которого выглядывал солдат в точно таком же, как у нас, белом комбинезоне и с автоматом за плечом.

– Я тока вмазался – думал, галюны пошли, – продолжал солдат. – Че было, а?

– Сам иди глянь! – рявкнул Джеронимо. – Только автомат оставь, а то снова жахнет.

Солдат в странном приступе послушания оставил автомат в салоне и спрыгнул на снег.

– И пойду, и посмотрю, – бормотал он, нелепо семеня к чернеющему разлому.

Джеронимо, как ни в чем не бывало, запрыгнул в открытую дверь и, не оглядываясь, махнул рукой. Вероника от него не отставала. Я заскочил последним.

– Дверь захлопни – не май месяц, – бросил мне Джеронимо, уже устраиваясь на одном из четырех главных сидений у приборной панели.

Я захлопнул дверь и услышал шипение воздушного фильтра, оборвавшееся раньше, чем хотелось бы. Впрочем, я все равно не торопился снимать маску – внутри бронетранспортера не работало освещение, так что ночное видение пришлось весьма кстати.

Я огляделся. Бессмысленность этой махины могла посоперничать только с ее колоссальностью. Растяни посередке сеть – и можно играть в волейбол полным составом. Руль и педали обнаружились посередине гигантской приборной панели. Между четырьмя креслами – метровые промежутки. Но самое странное – велотренажер, стоящий за спинками кресел.

– Мы едем, или что? – возмутился моему замешательству Джеронимо. – Движок гудит, бензин горит. Давай уже, покрути баранкой!

Вероника выбрала место крайнее слева. Брезгливым движением cбросила с сиденья шприц и упаковку с ампулами.

Я скинул мешок и со вздохом уселся за руль. Все было странно. Ни одна лампочка на панели не светилась, впереди вместо стекол – глухая стена брони, круглый экран радара оставался черным. Хорошо хоть перед глазами болталось нечто вроде перископа. Я прильнул к окуляру и увидел белый снег и черное небо.

– Ну и куда ехать? – спросил я, положив руки на руль.

Джеронимо вынул смартфон, вскользь ругнувшись на малый заряд батареи, и запустил компас.

– Север – там, – заявил он, ткнув пальцем влево. – Значит, туда! – указал прямо. – На восток.

И добавил, наградив Веронику уничижительным взглядом:

– Не волнуйся, дом Толедано в той же стороне. Продолжай планировать свое гнусное предательство.

Я включил передачу, погазовал, ощущая как колеса (этот броневик был колесным) шлифуют по снегу, и внезапно все кончилось. Чихнул и заглох мотор.

– Гадина! – крикнул Джеронимо на сестру. – Взяла, все сломала своей поганой аурой. Вот давай теперь, чини!

Вероника, сложив руки на груди, молча смотрела перед собой. Ничего, кроме ледяного спокойствия, от нее не исходило, а вот Джеронимо постепенно начал излучать чувство вины.

Послышались глухие удары в дверь – похоже, тот солдат, которого Джеронимо послал на разведку, заподозрил неладное. «Эй! – надрывался он. – Эй, пацаны! Вы, типа, призраки? Впустите меня, я не боюсь!»

– Я боюсь, – огрызнулся вполголоса Джеронимо. – И что нам теперь…

– Але, Тристан, ответь Изольде! – заорала черная коробочка на приборной панели. – Как слышно, прием? Какого хрена от вас сигнал SOS? Упоролись, что ли, всей толпой?

Я отреагировал быстрее всех. Схватил рацию и, нажав кнопку, спокойно сказал:

– Изольда, вас слышу! Нахожусь на месте, не могу завести БТР, как слышно, прием?

– Точно удолбались, черти! – с усмешкой заявила рация. – Посади кого-нибудь, кто в сознании, на педали, и дуйте домой, а то на гонки опоздаете.

– Вас понял. Есть, педали. Конец связи.

– Ага, давай. Ждем, с распростертыми.

Я положил рацию и подошел к велотренажеру. Устроился поудобнее, начал вертеть тугие педали. Джеронимо и Вероника с любопытством смотрели на меня. После пары десятков оборотов таинственно замерцала огоньками панель управления, и я понял, что нашел верный путь.

– Эврика! – Джеронимо тут же воткнул шнур зарядки смартфона в гнездо на панели. – Живой аккумулятор! Это настолько гениально, что тупость полнейшая.

Заработал и радар, добросовестно показывая пустоту вокруг нас. Еще через несколько секунд затеплилась лампочка на потолке. Но, стоило мне только перестать крутить педали, как все померкло.

Я вернулся за руль с чувством выполненного долга.

– Ну, поскольку рулить тут только я умею, крутить педали придется кому-то из вас.

Джеронимо кивнул, посмотрел на сестру.

– Пошла! – Он указал большим пальцем в сторону тренажера. – Я не шучу, давай! Сгони пару килограмм со своей гигантской задницы.

Я всей кожей почувствовал напряжение, исходящее от Вероники, и поспешно сказал:

– Давай-ка лучше ты.

– А? – растерялся Джеронимо. – Но ведь… Я ведь мозг операции! Ты не можешь заставить интеллектуала заниматься такой дурацкой работой.

– А взамен я расскажу тебе… В смысле, вам, о том, почему толеданцы сделали подачу электричества именно так. Вы ведь ничегошеньки не знаете об истории Домов, я прав? Историю в доме Альтомирано не ценят.

Вот тут они заинтересовались. Даже Вероника. Чуть повернула голову и тут же снова притворилась безучастной.

– Ты серьезно? – переспросил Джеронимо. – Ты знаешь нашу историю? Я черте сколько сил и времени убил, чтобы собрать хотя бы жалкие крохи информации!

– А у нас все было в свободном доступе, – кивнул я. – И не крохи, а целые трактаты. Так что крути педали, а я кой-чего расскажу.

Долго упрашивать не пришлось. Ворча, что саму идею сестер надо бы запретить, Джеронимо полез на велотренажер. Педали он крутил с видимым усилием, но довольно скоро разогнался. Как только приборная панель замигала разноцветными огонечками, я повернул ключ, и мотор запустился. Засветился экран радара, и, к своему облегчению я увидел на нем, помимо мигающей точки, обозначающей нас, красный домик – примерно в той стороне, куда показывал Джеронимо.

Я аккуратно поддал газку на первой пониженной и, убедившись, что махина тронулась, включил вторую. Теперь все просто – едь да едь. Только вот в перископ смотреть неудобно. Я так понял, что этим должен заниматься сидящий рядом, кто-то вроде лоцмана. И экран радара, кстати, к нему ближе. Но, поскольку Джеронимо я посадил на педали, а Вероника почему-то (я уже цинично забыл причину) обиделась и абстрагировалась, я терпел неудобства.

В перископе, собственно, интересного было мало. Снег лежал ровно – ни ям, ни бугров, которых нельзя было бы преодолеть вслепую. Правда, прильнув в очередной раз к окулярам, я завопил и чуть было не утратил контроль над кишечником – прямо на меня смотрела перевернутая рожа упоротого солдата в маске.

Я вильнул рулем, и рожа исчезла, к моему облегчению.

– Наркотики – это плохо, – вспомнил я отцово наставление.

– Я ехал на лекцию по истории, а попал на лекцию о вреде наркотиков? – пропыхтел Джеронимо.

– Это бесплатный бонус, – нашелся я. – Ладушки, усаживайтесь поудобнее, сейчас Николас будет рвать покровы.

Глава 43

– В незапамятные времена, – начал я, – Третья Мировая война опустошила Землю. Советские войска, стремительным маршем пройдя Гренландию, Канаду, Соединенные Штаты, остановились на перекур, когда на телефон главнокомандующему пришло сообщение от генсека: «Все капитулировали. ЗБС. Вертайтесь взад. Возьми пленных для опытов».

Главнокомандующий понял, чего от него требуют, потому что знал, с чего началась война. Советские ученые начали эксперименты по созданию человека-генератора. Полностью автономной личности, способной производить энергию в любых условиях. Успех мог означать стремительный выход из энергетического кризиса. Ну и, как следствие, многие толстосумы потеряли бы кучу денег.

Разумеется, идея не понравилась НАТО, и они принялись давить санкциями, вопя, что эксперименты над людьми безнравственны. Когда уровень воплей пересилил стереосистему, игравшую Чайковского на загородной даче генсека, он отправил главнокомандующему сообщение: «Слушай, они уже задолбали. Сходи, пугни». Так все и началось – под музыку Чайковского. А закончилось под Tito &amp; Tarantula.

Главнокомандующий устремил взор на Мексику, где жили люди, годами задыхающиеся в тени Большого Брата. «Хотите другой, крутой жизни?» – спросил он их. «Конечно, хотим!» – отозвались они.

Вот так наши предки попали в Россию. Неприятно говорить такое, но к Испании все мы имеем весьма слабое отношение. Мы – потомки пленных мексиканцев, которых завезли сюда для опытов.

Трудно обобщить уйму научных отчетов, особенно если предположить, сколько там содержалось вранья, чтобы продлить финансирование. По одним данным в Союзе закончились преступники, и не над кем стало проводить эксперименты. По другим, ДНК славян в принципе не подходит, и подопытные умирали. Есть… Ну, было видео, где человек встает с лабораторного стола, машет руками, вызывая электрические разряды. И все бы ничего, но потом он, прикоснувшись к электрической вилке, вскипятил чайник и умер. Других утечек не было, но я полагаю, что и все официальные эксперименты завершились в том же духе.

Кроме того, тут начинается путаница. Не то ученые разошлись во мнениях, не то их принудительно разделили для создания здоровой конкуренции, но, в общем, с прибытием мексиканцев разработкой генераторов занялись в разных городах страны. И мексиканцев, соответственно, поделили.

Никто не ждал быстрых успехов, мексиканцы просто подвернулись под руку, но тут сыграло провидение… Якобы. Правды мы не узнаем. А факт состоит в том, что мексиканская ДНК прекрасно перенесла все нужные трансформации, и одно за другим посыпались сообщения об успехах.

Как я уже говорил, разработки велись по всей стране, и везде результаты получились разными. Скажем, одни сделали мексиканца, который силой мысли зажигал огонь, другие – генератора электроэнергии. У третьих получилось создать генератора ядерной энергии.

Но сейчас нас больше интересуют те, чьи успехи казались скромнее достижений коллег. Проект «Толедано» (проекты назывались по фамилиям подопытных) явил миру неутомимого генератора физической, если можно так выразиться, энергии. Подопытный мог бегать сутками и, казалось, только «подзаряжался» от этого процесса, не зная усталости. Потом полезли побочные эффекты. Например, Толедано не могли спать. их распирала энергия, и они нередко принимались буянить. Вот тогда-то их начали держать на препаратах. Наркотики помогали им на время впадать в некое подобие забытья.

Но эта информация, опять-таки, просочилась случайно и, вероятно, я о ней узнал лишь потому, что дом Толедано от нас недалеко. В остальных лабораториях тоже начались проблемы, но подробности наружу не вышли. можно судить лишь по косвенным признакам: в годы, предшествующие апокалипсису, лаборатории активно нанимали психологов, психиатров, дрессировщиков, забойщиков скота и, почему-то, стриптизерш.

Не помогло. Генераторы, как и полагается законом жанра, решили, что нет никакого смысла прислуживать слабым и немощным людишкам, что все должно быть с точностью до наоборот.

Опуская кровь, кишки и мясо, скажу, что генераторы своего добились и пришли к власти в лабораториях, несмотря на психиатров и стриптизерш. Поначалу вроде как даже были попытки объединения, но, во-первых, большинство генераторов оказались честолюбцами и не желали делить власть с кем бы то ни было. А во-вторых, вдоволь насмотревшись на эту вакханалию, солнце предпочло покинуть мир. Ну, или от него, как считает Джеронимо, грамотно избавились.

На этом связная история обрывается. После катастрофы было уже не до летописей, все спасали свои жизни и делили сферы влияния. Забавно то, что нынешние люди без особых способностей, населяющие дома – это в большинстве потомки тех самых ученых, психиатров, забойщиков скота и стриптизерш. Не самый плохой генетический набор, надо сказать. Поэтому большинство девушек – красавицы, а парни – либо умные, либо сильные, либо Рикардо. Ну были там и люди с улицы, чего уж…

Но главное, что нужно понять сейчас: мы едем в гости к обезумевшим наркоманам, не знающим усталости, и большой вопрос еще, как они решат поступить. В зависимости от того, насколько наркотики уничтожили их мозги, они могут или связаться с доном Альтомирано, или убить нас и закопать в снегу.

***

– Или изнасиловать, – пропыхтел с велотренажера Джеронимо. – А еще могут подарить связку воздушных шариков и банку майонеза. Наркоманы непредсказуемы, я в книжке читал.

– Мы возвращаемся на их бронетранспортере, – напомнил я. – И косвенно повинны в гибели троих солдат. Что-то мне подсказывает – сидеть нам опять за решеткой. Для меня это уже третья ходка, думаю баллотироваться в авторитеты.

Говоря, я приник к окулярам и увидел полузанесенное снегом куполообразное сооружение в окружении пристроечек поменьше.

– Лично мне без разницы, – выдохнул Джеронимо. – Домой я не вернусь, пусть лучше убивают.

От меня не укрылось, как вздрогнула при этих словах Вероника, как покосилась на брата.

– Тристан, как слышно? – кашлянула рация. – Паркуйся в пятый ангар, третий у нас для гостей готовят.

– Вас понял, Изольда. Что за гости? – ответил я.

– Альтомиранцы выдвинулись час назад, – пояснила рация. – Главный че-то потерял. Мы ему говорим, что у нас ниче нет, а он все равно посмотреть хочет, вдруг есть че-нить. А ты, вообще, кто, дружище? Голоса не узнаю.

Я взглянул на Веронику, на Джеронимо. Последний пожал плечами.

– Мы – трое заблудившихся путников, – вздохнул я. – Нашли случайно бронетранспортер и решили перегнать его вам за вознаграждение. Прокатит?

– Нет, – подумав, заключила рация. – А вас сколько?

– Трое, – повторил я.

– А наши пацаны где?

– Один на крыше, если не свалился, а остальные… Мы скорбим по ним.

Рация помолчала, видимо, скорбя.

– Они пали, как герои?

Тут я призадумался. Скорее всего, пацаны пытались справить малую нужду, когда в кустах взорвался рояль. Но ведь все могло быть иначе. Мало ли, вдруг они там сражались с неведомым врагом?

– Полагаю, что так, – сухо отозвался я. – Парни дорого продали свои жизни.

Из рации донеслось что-то, подозрительно напоминающее всхлип.

– Так грустно, когда умирают молодые, – пролепетал невидимый наркоман. – Заезжайте, ребята. Помянем…

– Какой «помянем», ты опять удолбался на рабочем месте? – вмешался другой, грубый голос. – Эй, вы, там! Это вас Фантом ищет?

– Нас, – не стал отрицать очевидного я.

– Прекрасно! Он как раз намекнул, что двое могли пропасть без вести. То-то я разгуляюсь!

Связь оборвалась. На панели грустно горела желтая лампочка, сообщающая о низком уровне топлива. А ворота ангара, заботливо раскрытые, с цифрой «5» над ними – все ближе.

– Джеронимо, – позвал я.

– Я сказал – мне плевать.

– То есть, плана у нас нет?

– Я планирую перед смертью ругаться матом и прославлять солнце.

– Тогда я буду презрительно молчать.

Но тут мой эмоциональный двойник, проколупав дырочку в бетонной стене, прошептал: «О, нет! Не молчи! Давай напоследок попируем!»

Глава 44

«Нет ничего нового под солнцем», – сказал кто-то из библейских. Знал бы дядька, что и без солнца тоже ничего нового не будет – удавился бы с тоски.

Да, мы опять стояли посреди огромного помещения рядом с бронетранспортером. Опять в нас тыкали стволами и ненавидели. Опять из-за нас погибли люди. Только в этот раз со мной никто не разговаривал – отдувалась Вероника. Получалось у нее, надо сказать, весьма и весьма:

– Если хоть один из нас пострадает, вашему шалашу конец! – говорила, глядя в стеклянные глаза худощавого высокого, как и все местные, мексиканца – дона Толедано. – Отец меня ищет, чтобы провести облучение. Потом я займу его место и начну раздавать долги. Для начала будет ничего. Никакой наркоты, ни за какие деньги.

Дон Толедано содрогнулся, но лицо осталось бесстрастным. А я вдруг утратил ощущение торжественности происходящего, потому что все вооруженные люди, окружившие нас, умаявшись стоять неподвижно, начали сперва пританцовывать, а потом и вовсе приседать.

– А, когда я всласть поглумлюсь над вашей ломкой, – продолжала Вероника, – приду сюда сама и уничтожу все. Даже воспоминания о доме Толедано не останется.

– Узнаю мою сестричку, – шепнул мне Джеронимо. – Вот есть в ней этот стальной стержень!

– А ты-то чего взбодрился? – спросил я. – Все ведь плохо, мы умрем.

– Безусловно умрем, – согласился Джеронимо. – Но – бодрыми.

– Старшой? – подал голос один из окружения. – Ты это… Скажи, когда стрелять, а то у меня уже палец дрожит от предвкушения.

– Опустить оружие, – велел дон Толедано.

– Ну старшой, ну чего ты, – заныл тот, с пальцем. – Гонки ж скоро, давай вальнем и – готовиться!

– Молчать, – велел дон Толедано. – В зал их. Обеспечить трансляцию.

Толедано пошел к дверям. Вероника подалась за ним.

– Ты не понял? – крикнула она. – Мне плевать, что он решит, ты мои условия слышал!

Но тут ее, как, впрочем, и нас с Джеронимо, грубо схватили и повели за ушедшим доном. Вероника дернулась было, но, видно, поняла, что вступать в драку с таким количеством людей бессмысленно, и поникла. Здесь ее обыскали с пониманием, даже пистолет утаить не получилось.

Дверь из ангара вела во вполне себе комфортабельную жилую зону, напоминающую не то пансионат, не то санаторий. Приличные коридоры со стенами, покрытыми бежевой краской, искусственные пальмы, кресла и диванчики в рекреациях… Были даже окна. Вернее, рамы на стенах, в которых посредственно имитировали реальность грубые буколические пейзажи с коровами и овечками.

«Не то что у Фантома», – невольно подумал я, вспомнив серые каменные и кирпичные стены. Впрочем, возможно, что в остальных частях дома Альтомирано все более красиво. Мне, в конце концов, полноценной экскурсии никто не устраивал.

Нас втолкнули в маленький, человек на тридцать, кинозал. Простыня на стене, ряды неудобных стульев, и сзади у стены – велотренажер.

Не успели мы сесть, как двое втащили огромную «плазму» и поставили на попа, прикрепив сверху веб-камеру. Нет, у меня положительно приступы дежавю. Вот сейчас принесут бензиновый генератор…

Но вместо генератора притащили еще один велотренажер. Его умело соединили проводами с телевизором.

– К стенам прижмитесь и не маячьте, – повелел своим дон. – Франциско – на педали.

Мрачный, как туча, Франциско – тот самый, кого мы привезли на крыше, – влез на велотренажер и быстро заработал ногами. Я смотрел на него с жалостью. Пожилой осунувшийся человек с лицом и взглядом такими потерянными, что сама собой закралась в голову мысль: погибшие были ему не чужими…

Тем временем ток дополз до телевизора. Экран посерел, затем снова почернел. Посередине появилась зеленая надпись: «Fantom Connect 3, 2, 1… 0». Пролетела дешевая анимация – будто стрелка часов, провернувшись, убрала затемнение.

И вот я во второй раз в жизни посмотрел в бледно-зеленые глаза Ядерного Фантома.

Наши стражи – не то солдаты, не то просто парни из местных – ощутимо занервничали, увидев зеленое безжизненное лицо, и заприседали с утроенной энергией. Картинка была такой реальной, что казалось, Фантом сию же секунду сойдет с экрана.

Джеронимо демонстративно отвернулся. Вероника потупила взгляд. И только я, гордый и независимый, бесстрашно смотрел в глаза врагу. Правда, никто не знал, что где-то в глубине моей бессмертной души пали бетонные стены и железные двери, и двойник, облизываясь, вырвался на свободу. Он обожрался отчаянием Джеронимо, волнением Вероники, страхом толеданцев и, напоследок лизнув сдерживаемую ярость дона Альтомирано, повернулся ко мне, как бы говоря: «Годится».

– Папа, – начала Вероника таким до непривычности робким голоском, что я затрепетал. – Я…

– Встать, – проскрежетал голос Фантома.

Вероника подняла взгляд и побледнела: ее отец смотрел на Джеронимо. А Джеронимо смотрел в сторону.

– Папа, – чуть тише сказала Вероника, – пожалуйста, выслушай…

– Вы там звук включили, отребье обдолбанное? – рявкнул Фантом. – Почему-то этот щенок не слышит приказа. Я повелел встать!

Вероника закрыла глаза, Джеронимо стиснул зубы, а я… Мой эмоциональный двойник дал отмашку.

– Послушай меня, страхожопина салатовая, – начал я, – неужели ты всерьез полагаешь, что на тебя у кого-то в здравом уме встанет? Разве что какой-нибудь повредившийся гринписовец с удаленными тремя четвертями мозга и под терминальной дозой «виагры» может явить интересующую тебя реакцию. Тогда как у твоего сына есть мозги, уж такие-то подробности заботливый папаша вроде тебя должен знать. Кстати, раз уж заговорили о генетике: ты уверен, что твои радиоактивные причиндалы вообще имеют хоть какое-то отношение к людям, здесь находящимся – кроме дона Толедано, разумеется, о ваших шалостях тут каждая собака знает? Не пойми превратно, просто я вижу фонящую зеленым уродливую и тупую мумию, которая утверждает, что является отцом одной из самых красивых девушек и одного из самых умных парней в мире. У меня в голове звенит звоночек, а он срабатывает лишь тогда, когда кто-то пытается меня наеобмануть. Ты, кстати, родителей своих помнишь? Твоя мама была такой толстой, что ее прозвали мегатонной бомбой, и когда твой папа бомбардировал ее своими ядрами по жирной…

– Убить его! – Вопль Фантома, к счастью, ограничился довольно-таки дохленькими динамиками телевизора, и от этого весь ужасающий эффект сошел на ноль. – Пристрелите гаденыша сейчас, чтобы я видел его мозги!

– И меня! – подскочил Джеронимо. – Меня тоже! Можно мы умрем, обнявшись с моим другом, без всякого неприличного подтекста?

– Другом? – Фантом заскрежетал фальшивым смехом. – Да кому ты нужен, щенок? Он использовал тебя, чтобы спастись из клетки, вот и все.

Я рассмеялся. Мы вместе с моим двойником рассмеялись – вполне себе искренне.

– Хорошая попытка, мистер Чернобыль, но троллинг в этом мире – моя прерогатива. Так вот, вернемся к твоей толстозадой мамаше. Однажды твой папа сказал ей: «Дорогая, твои ляжки такие жирные, что моя ядерная боеголовка не может дотянуться…»

– Я же велел его убить! – грубо перебил меня дон Альтомирано.

Толедано колебался. Он кусал губы, прятал взгляд, не знал, куда деть руки. В общем, всем своим видом так и кричал: «Я колеблюсь!» Собственно, все остальные тоже колебались, памятуя угрозу Вероники, и только неутомимый Франциско прилежно и бесперебойно продолжал крутить педали, обеспечивая трансляцию.

Я вдруг проникся сочувствием к дону Альтомирано. Никак-то ему не удавалось произвести должного эффекта. То пришлось взирать на меня с экрана планшета в задымленном помещении, то наркоман на велотренажере… Благо он хоть его не видит, а то совсем бы расстроился.

«Эй! – сурово сдвинул брови мой эмоциональный двойник. – Никакой жалости к еде! Тут тебе не «Сумерки», тут все серьезно!» И я подавил жалость.

– Толедано! – прорычал Фантом. – Или ты сейчас убиваешь этого грязноротого ублюдка, или я отдаю моим людям приказ уничтожить твой дом!

Дон Толедано нехотя потянул из кобуры пистолет…

– Нет! – Вероника, пинком повалив передний ряд стульев, встала передо мной, закрыв, насколько позволял ей рост и комплекция, и от папы, и от дона Толедано, который с облегчением остановил движение. – Ты что, совсем меня слушать не собираешься? Я тебе что, больше не нужна?

Фантома перекосило как ребенка, который уже почти схватил конфету, но тут жирная мамаша поймала его за руку и сказала: «Сначала – суп!»

– Что за глупости? – проворчал он. – Разумеется, ты мне нужна. Ради чего бы еще я…

– В таком случае ты будешь меня слушать и сделаешь так, как я скажу! – В порыве чувств Вероника топнула ногой, и выглядело это столь по-детски, что я невольно прослезился. – Никто здесь никого не убьет, ясно тебе? Николас останется здесь, и Толедано гарантирует ему безопасность. А Джеронимо вернется со мной, и безопасность ему гарантируешь ты. В противном случае я пройду облучение, но первым и единственным домом, который уничтожу, будет домом Альтомирано.

В воцарившейся тишине так буднично прозвучал капризный голос Джеронимо:

– А можно я останусь с Николасом? Обещаю, что мы будем вовремя ложиться спать, чистить зубы и все такое…

– Нет, – отрезала Вероника, глядя на отца. – Брата я здесь не оставлю.

Здорово. Меня, значит, можно. Хотя действительно – кто я ей такой? То мимолетное мгновение на балкончике было-то всего лишь попыткой в последний раз ощутить человеческое тепло. Попыткой, которую я самонадеянно обломал…

– И кто же он для тебя? – Фантом будто мысли мои прочитал. – Друг? Любовник? Забавная комнатная собачка?

– Никто, – отозвалась Вероника. – Просто…

– А ну еще раз! – повысил голос Фантом. – Ты идешь поперек моей воли, не просишь даже, а требуешь, угрожая гибелью дома, и все из-за «никого»? Так не пойдет. Я хочу услышать правду.

И все взгляды обратились к Веронике. Я тоже с любопытством изучал ее затылок. Хотя мне, чуждому эмоций, было ясно, какой ответ она даст. Даже интересно, как отреагирует мой двойник.

– Друг, – тихо сказала Вероника. – Теперь уже, наверное, единственный.

Двойник на радостях сделал сальто, но тут же сник под моим тяжелым взглядом. Да, такая она и есть, френдзона. Кажется, что ты делаешь шаг вперед, хотя на самом деле отбегаешь в сторону. В такие минуты я от души радуюсь, что не испытываю эмоций сам. Тоскливое, должно быть, чувство.

– Твой друг нанес мне оскорбление, – молвил Фантом. – Пускай он извинится.

Меня, честно говоря, переполняло. Вероника пыталась что-то сказать, но я отодвинул ее, бухнулся на колени перед телевизором и заголосил:

– Прости, о, великий и могучий дон Толедано! Прости, что мои солдаты без предупреждения, как трусливые шакалы, ворвались в твои владения и перебили полчища невинных людей, пока ты прощался с умирающим отцом. Прости, что тебя бросили в камеру и заставили самого себя казнить. Прости… Нет, прежде чем я достигну дна пропасти глумежа, скажи, ты правда считаешь, что я буду извиняться за пару добрых слов о твоей мегатонной мамаше?

Изображение зарябило. Видимо, защита камеры, установленной в гробу, не выдерживала радиоактивного гнева дона Альтомирано.

– Николас – один, Фантом – ноль! – провозгласил Джеронимо. – Давай, всыпь ему как следует! Где ваша с Вероникой плетка? Только не притворяйтесь, что ее не существует. Вы ведь постоянно делаете друг другу больно!

– Осталась в другом бронетранспортере, – сказал я, поднявшись с колен и показав телевизору средний палец. – Лично мне на удивление плевать, какое ты решение примешь, старый зеленый пердун. Если уж выбирать между смертью и жизнью в доме наркоманов с осознанием того, что друзья отправились под твою чуткую опеку… Я выбираю смерть. На правах особого мнения.

Дон Толедано явно нервничал. То на часы смотрел, то на Фантома, то на меня. Правая рука все не покидала рукояти пистолета.

– Ну так чего решите? – спросил он. – Давайте, может, вы уже решите чего-нибудь?

– Я сказала, как все будет! – Вероника за шкирку оттащила меня от телевизора. – Убьешь его – я уничтожу все, что тебе дорого.

– Ты не понимаешь, – неожиданно тихо сказал дон Альтомирано. – Он должен умереть.

От этих слов меня пробрала дрожь. Что-то слышалось странное в голосе Фантома. Что-то, похожее на знание, трудное и тяжелое, которым нельзя ни с кем поделиться.

– В таком случае, – заявила Вероника, – надо было убить его сразу, а не издеваться.

– Тут ты права…

Он говорил все медленнее, но я, собаку съевший на человеческой психологии, готов был поспорить, что в голове у него сейчас мысли мечутся с непостижимой скоростью. Дон Альтомирано тщательно высчитывал меньшее из двух зол.

А меня в этот миг постигло первое из многих таинственных видений… или, может, не первое, если считать отца у костра.

Я увидел гостиную, дона Альтомирано, еще в образе человека со злым взглядом и острыми чертами немолодого лица Он стоял рядом с Рикардо, на лысине которого еще топорщились кое-какие волосинки. А на полу перед ними сидел в окружении различных предметов годовалый младенец.

Он смотрел на пистолет, кухонный нож, катушку ниток, шлем и, наконец, пополз в выбранном направлении. Маленькие ручонки схватили книжку.

– Чего я и боялся, – вздохнул дон Альтомирано. – Рикардо, прошу…

– Джеронимо! – В гостиную пулей влетела худенькая девчонка лет пяти. – Ты будешь ученым, да?

Она, не обращая внимания на взрослых, сгребла заулыбавшегося младенца в охапку вместе с книжкой и куда-то потащила.

– Вы хотите, чтобы я что-то сделал, сеньор? – спросил Рикардо, провожая их взглядом.

– Не сейчас, Рикардо. Позже…

Видение оборвалось. Быть может, дон Альтомирано как раз вспоминал именно это. Мне, во всяком случае, так подумалось. Он смотрел на меня и только на меня, а я – на него. Поскрипывал педалями Франциско.

– Хорошо, он останется, – сказал Фантом. – Джеронимо вернется домой, и про него у нас будет разговор.

– Уже кое-что, – кивнула Вероника. – Пообещай только, что без этого разговора ничего не предпримешь. Я напоминаю о своем праве.

Дон Альтомирано пообещал. А потом экран погас.

Глава 45

– Слава богу! – Дон Толедано машинально присел десять раз подряд. – Все, ребята, по коням! Двадцать минут до старта.

– Босс! – Франциско спрыгнул с тренажера и на полусогнутых ногах подбежал к дону. – А как же я?

– А разве твоя команда не погибла? Прости, Франциско, ничего не поделаешь. С одним стрелком…

– А если… А если кого-нибудь? – сложил руки в молитвенном жесте Франциско.

Дон Толедано нахмурился. Ему явно не понравилось, что его перебил подчиненный.

– Все «кого-нибудь» уже участвуют в других экипажах. Не хватайся за ниточки, Фриско. Недостойно.

– Но, босс! – Франциско принялся заламывать руки в истерике. – Это ведь…

– Знаю. И ничего не могу поделать. Держи вот. – Дон сунул ему в руку свой пистолет. – Стереги пленных. Окончен разговор.

Дон Толедано щелкнул пальцами, подавая знак своим людям, и вышел из зала, даже не взглянув на нас. Бойцы потянулись за ним. Хлопнула дверь, оставив нас в обществе Франциско. Помнится, я еще подумал, что от такого стража толку – чуть. Пожилой наркоман. Да Вероника, приди нужда, свернет его в бараний рог за секунду!

Наверное, Вероника и сама решила испытать силы. Она дернулась по направлению к Франциско, и пистолет тут же взлетел. Ствол, даже не подрагивая, нацелился в голову Вероники.

– А ну, села! – злым и каким-то безжизненным голосом велел Франциско. – Села, или башку снесу. Мне уже плевать, кто ты там и что ты. Это из-за тебя ребята погибли.

– Просто не нужно справлять нужду в неуставных местах, – не удержался я.

Вероника уже села, и пистолет перенацелился на меня.

– Умник, да? – скрипнул зубами Франциско. – Вот сейчас грохну всех троих, и класть я хотел на то, что с домом будет. Я и себя вальну. Мне терять нечего. Все – дерьмо. Жизнь кончена.

Он бестолково забормотал, присел на пол рядом с телевизором и обхватил голову руками.

Так вышло, что мы с Джеронимо сидели рядом, а Вероника – через три места от нас. И сокращать это расстояние никто не собирался. Лично я вообще не представлял, о чем сейчас говорить, особенно с Вероникой. Будь мы ближе (в духовном смысле), можно было бы плакать и целоваться. А так… В общем, я решил почитать книжку. Добрые толеданцы не стали отбирать у нас вещи, и я раскрыл мешок. Достал книгу, разорвал пакетик с сушеными грибами, съел один и предложил Джеронимо. Тот без колебаний сгреб целую пригоршню.

Франциско внимательно следил за нашими действиями, потом отвернулся и положил пистолет на пол.

– Знаете, чем мы сейчас займемся? – промурлыкал он, хлопая себя по карманам. – Мы будем употреблять наркотики. Да! Удолбаюсь в зюзю, и будь что будет. Бойню устрою, к чертям все!

Он вынул из кармана шприц, зажигалку… А потом я отвернулся и сконцентрировался на книге, бросив вполголоса:

– Наркотики – это плохо.

– Да ну? – рассмеялся Франциско. – Это почему же?

– Папа так сказал.

– А ты, значит, папенькин сынок?

– Угу…

Он еще что-то бубнил, но я уже не слушал.

На кожаной обложке книги серебром вытиснены буквы. «Краденое солнце, – прочитал я. – Корней Чуковский. Комментарии и дополнения – Августин Сантос».

Открыл первую страницу, и в глазах зарябило. Человек, работавший над книгой, явно не был приверженцем линейного метода мышления. Исходный текст тонул в надписях на русском и испанском, в колонках цифр, графиках и схемах. Я с трудом разобрал только строки про то, что «крокодил солнце в небе проглотил». И то лишь потому, что Августин многократно подчеркнул и обвел их.

На следующей странице я увидел крокодила. Тщательный, в трех проекциях чертеж механического, судя по всему, чудища, в разверстой пасти которого лежал шар. «Солнце», – гласила подпись.

Джеронимо что-то говорил, и я прислушался. Ах, ясно – опять сдался натиску демона недосыпа и поливает сестру помоями. Ничего нового – все те же беспочвенные обвинения в старости, жирности, уродливости.

Франциско, слушая, хихикал – должно быть, успел употребить наркотики.

– Ну, хватит! – подскочила Вероника и в гневе указала пальцем на Джеронимо. – Ты! В угол!

Я покосился на Джеронимо. Он побледнел, вытаращил глаза и даже забыл закрыть рот.

– Ты меня слышал, – нахмурилась Вероника. – Марш в угол, думать над своим поведением.

Джеронимо откашлялся, замотал головой.

– Я… Мне… Да мне четырнадцать лет! – воскликнул он, но в голосе уже слышалась обреченность.

– В угол, я сказала! – Вероника топнула ногой.

Понурившийся Джеронимо поплелся в дальний угол зала, провожаемый хихиканьем Франциско.

Снова стало тихо. Отказавшись от попыток разобраться в логике углового инцидента, я снова опустил взгляд в книгу. Однако сосредоточиться на чтении не получалось. Слишком уж беспорядочно выглядели потоки информации, обильно сдобренные не самыми талантливыми рисунками. Гигантские роботы, как из доисторического аниме, цитаты из библии, снова и снова – крокодил. На одном из рисунков в пасть ему летели три склянки с порядковыми номерами. На следующей странице обнаружилась карта с указанием, видимо, расположения этих склянок, которые здесь именовались АМ-1, АМ-2 и АМ-3. Пытаясь прочесть названия домов, в которых они вроде как должны храниться, я почувствовал, что засыпаю и торопливо схрумкал еще пару грибов. Ей богу, в качестве чипсов они совсем неплохи. Пивка бы еще… Тут я посмотрел на Веронику, но она лицезрела пол и не обратила на меня внимания.

Мы ждали.

Мы ждали солдат дона Альтомирано, которые положат конец всему, и даже не могли – или не хотели? – посмотреть друг другу в глаза и попрощаться.

Тишина давила. Я захлопнул книгу, от которой уже шла кругом голова, и спросил, обращаясь к ослабляющему жгут Франциско:

– А что за гонки, о которых говорил дон Толедано?

Жгут упал на пол. По лицу Франциско разлилась блаженная улыбка, и меня передернуло от отвращения.

– Гонки, – прошептал он. – Ты не поймешь. Это страшные гонки, пьянящие восторженной радостью. Это – адское безумие под грохот артиллерийских снарядов. Стремительные гонки на выживание. Полная концентрация, командная работа…

Франциско застонал, спрятал лицо в дрожащих ладонях.

– И вы хотели в них участвовать? – спросил я безо всякой задней мысли, просто пытаясь заполнить тишину. С Вероникой говорить не хотелось из солидарности с Джеронимо, с Джеронимо – из солидарности с Вероникой. Так вот и получалось, что я не мог позволить себе поговорить с двумя самыми близкими людьми и был вынужден допрашивать наркомана. Сложная это штука – эмоции. Не будь двойника, я бы сейчас, конечно, о таких вещах не думал, но этот мерзавец буквально светиться начинал, как лампочка-индикатор, стоило мне посмотреть на одну или на другого.

– Хотел? Участвовать? – переспросил Франциско. – Ты издеваешься? Я целый год готовился. Год каждый день тренировался на симуляторах, чтобы взять реванш за прошлое… И вот, сегодня, когда мы выехали на последнюю разминку, вы, твари, их убили. И я один. И нет больше у меня команды.

Я немного помолчал, выражая сочувствие. Доказывать наркоману, что в смерти его друзей мы виновны, как всегда, лишь отдаленно-косвенно, не хотелось. Спросил про другое:

– Я, конечно, не специалист, но зачем нужна команда в гонках?

А Франциско, кажется, только рад был:

– О, команда! Команда – это самое главное. Нужны два стрелка: на левый и правый борт. Нужен навигатор, чтобы читать радар. Нужен генератор, чтобы крутить педали. И, самое главное, нужен пилот. Водитель. Тот, что сможет провести машину через ад. Собственно, я бы сам сел на педали, если бы в живых остался хотя бы пилот. Мы положились бы на удачу и презрели опасность. Но вы убили всех. Теперь хоть закрутись педали, а пилотировать некому. Я с детства только и учился, что стрелять…

Слушая, я сочувственно кивал, проникаясь трагедией Франциско. Действительно, обидно должно быть, когда из-за досадной случайности ломается то, к чему так долго и упорно готовился.

Я уже придумывал, что ему сказать, как утешить, как ненавязчиво дать понять, что гонки – не единственное счастье в жизни и что, может быть, имеет смысл обратить внимание на какие-нибудь другие житейские радости, вроде жима штанги лежа или прыжков через скакалку. Но тут из угла послышался вкрадчивый голос Джеронимо:

– Вы только не подумайте, что я давлю или пытаюсь что-то продать, но… Так, разговора ради. Если уж зашла речь о гонщиках, о пилотах… Мой дорогой друг Николас имеет счастье носить фамилию Риверос.

Мне так показалось, что всю дурь вымело из головы Франциско моментально.

– Риверос? – На меня уставились колючие внимательные глаза. – Из тех самых Риверосов? Повелители машин? Риверосы, которым подчиняются любые…

– Нет! – крикнула Вероника, вскакивая.

– А что, бывают какие-то другие Риверосы? – фыркнул Джеронимо.

– Ты – Риверос?! – повысил голос Франциско, и я склонил голову, признавая правду.

– Нет, нет, нет! – Вероника сделала быстрый шаг к Франциско, но ствол пистолета нацелился ей в грудь. Этот человек тоже с рождения учился стрелять. А родился он куда как раньше Вероники, что бы ни говорил на этот счет Джеронимо.

– Джеронимо! – закричала Вероника, повернувшись к брату. Тот ответил ей сумасшедшей улыбкой.

– Я могу быть навигатором! – воскликнул он. – А моя сестричка – самая неутомимая велосипедистка после толеданцев!

Глава 46

Если в первые секунды после того как мы вышли из кинозала у меня еще оставались какие-то радужные мечты, преисполненные разноцветных пони, единорогов, фей и эльфов, то они развеялись вместе с пороховым дымом после первого же выстрела.

Да, было так легко представить победу в гонках, потом – улыбающегося дона Толедано, который обещает взять нас всех под защиту и дать вооруженный отпор Альтомирано. Фанфары, летящие конфетти, улыбка Вероники, так и кричащая: «Спасибо, что избавили от необходимости делать выбор!» А потом, как в диснеевском мультике, толеданцы, распевая песню о взаимовыручке, набивают продуктами самолет и машут нам, улетающим к востоку, на прощание.

– Э, ты куда их повел? – удивился первый же встреченный в коридоре толеданец.

Он даже понять ничего не успел. Грохнул выстрел, и во лбу у него образовалось отверстие. Толеданец обрушился на пол.

– Вперед! – глухим голосом скомандовал Франциско.

И мы побежали вперед, поворачивая по приказу.

Не будет никакого торжества, не будет радости победы. Франциско сжигал мосты, он ставил остаток своей жизни на одну-единственную карту. А мы трое были всего лишь фишками в этой игре.

За очередной дверью оказался знакомый ангар. Возле «нашего» транспортера отирался паренек в замасленной робе.

– Заправил? – спросил у него Франциско.

Паренек посмотрел на него, на пистолет, на наши кислые лица (кроме, конечно, Джеронимо – этот просто цвел) и мотнул головой.

– Заправь! – велел Франциско.

– Но ведь…

Франциско взял парня на мушку.

– Я ведь и сам могу заправить.

Парень упрашивать себя не заставил. Пока он возился со шлангом, Франциско толкнул нас к двери. Я задержался, чтобы внимательно осмотреть бок транспортера.

– Пулемет, гранатомет… А это что – миномет? – озвучила мои опасения Вероника.

– Верно, дочка, – рассеяно сказал Франциско. – Полезай внутрь.

Я успел встретиться взглядом с Вероникой и кивнул. Бесценный момент, когда мы поняли друг друга без слов. Гнать придется так, будто за нами сам дьявол гонится. Потому что если на остальных машинах такое же вооружение…

Вероника села на велотренажер, Джеронимо – напротив экрана радара, а я – рядом с ним, за руль. Франциско пока висел на подножке, следя за ходом заправки.

«Не подведи, – попросил я мысленно, положив руку на руль. – Нам бы только сейчас выжить, а там… Там видно будет".

Как будто что-то тихонько загудело в машине в ответ на мои мысли. Хотя, может быть, это лишь передалась вибрация от заправочного насоса.

– Теперь ворота открой, – велел парню Франциско. И, как только помещение наполнилось углекислым ветром, прозвучал еще один выстрел.

– Господи боже, – пробормотал я, посчитав эту фразу приемлемой в данном случае. А вот мой эмоциональный двойник вовсю заходился в панике. Может быть, все-таки есть в таком положении вещей некоторые плюсы? Ведь если бы не он, это я бы сейчас рыдал, истерил и вообще вел бы себя неподобающе.

«Ты, как всегда, путаешь причину и следствие, – усмехнулся внезапно успокоившийся двойник. – Это не я краду у тебя эмоции. Это ты меня создал, чтобы брать с меня пример в случае необходимости. И, как скверный писатель, пытающийся логикой вычислить нужные эмоции, раз за разом садишься в лужу. Вот и сейчас это свое «Господи боже» ты выдал таким тоном, будто спросил: «Да когда же все это уже закончится?» Хотел показать солидарность с товарищами по несчастью, а сам лишь провел между вами очередную черту. Ты никогда не решишься переступить через эту черту, а им рано или поздно надоест к тебе забегать. И все закончится. Нас снова будет только двое: ты и я».

Дверь захлопнулась, вернув меня в реальность. Реальность оказалась непроглядной.

– Покрути-ка педальки, милая, – попросил Франциско. – И давайте все без ложных надежд: я прекрасно стреляю на слух.

– А мне вот интересно, – с осторожной язвительностью начала Вероника, – как ты потом оправдаешься перед доном? И перед моим отцом?

– А твой отец – некромант?

– Чего? – удивилась Вероника.

– Вот и дон Толедано тоже нет. Не забивай голову глупостями, милая. Крути лучше педали.

Секунд пять спустя послышался мягкий гул хорошо смазанного механизма велотренажера. Почти сразу кабина-салон озарилась светом.

Франциско сел слева, положив одну руку на джойстик, а другой сжимая пистолет.

– Я, вообще-то, тоже стрелок, – сказала Вероника. – Может…

– Береги дыхание, – оборвал ее Франциско и добавил, повернувшись ко мне: – Езжай в строй, да поторапливайся.

Потарапливаться действительно было нужно: таймер на приборной панели отсчитывал последние пять минут до начала гонки. Я запустил движок, Джеронимо прильнул к окуляру перископа, пощелкал переключателями.

– Давай, чисто!

Я врубил задний ход и аккуратно, следуя подсказкам «навигатора», вывел гигантский БТР из ангара.

– Когда начнется, перископ убирай, – инструктировал Франциско. – Штука хрупкая, если снесут – обида выйдет. Только в крайних случаях! А так – радара хватит.

Разворачивая машину, я бросил взгляд на экран радара и увидел семь разноцветных точек, стоящих в ряд. Все цвета радуги. Мы же обозначались белой стрелкой.

– Красный – это дон Толедано, – объяснял Франциско. – По нему стрелять нельзя. Выстрелишь – в клочья разнесут самонаводки.

– Ты это себе сейчас говоришь? – спросила Вероника.

Франциско, кажется, немного смутился, но виду не подал. Я аккуратно подрулил к ряду точек и запарковался. Тут же затрещала рация:

– Франциско! Как это прикажешь понимать?

Франциско схватил микрофон и, облизнув от волнения губы, ответил:

– Дон Толедано, я собрал команду, мы участвуем!

– Рехнулся? А если вас подорвут? Мне что, головой отвечать за этих…

– Не подорвут! – улыбнулся Франциско, глядя на меня блестящими глазами. – За штурвалом – Риверос.

Кабина заполнилась охами, ахами и сдержанной матерщиной. Я понял, что мы подключены к общему эфиру.

Дон Толедано помолчал, обдумывая варианты. Должно быть, сам поступок Франциско говорил о том, что приказывать бесполезно. Это была последняя битва старого наркомана. И дон Толедано предпочел сохранить лицо:

– Мы поговорим о твоем послушании, когда все закончится. А пока, раз уж ты отнял время на жеребьевку, назначаю ваш экипаж комментирующим. И смотри, чтобы тишины в эфире я не слышал!

– Есть! – кивнул Франциско и отчего-то побледнел.

– Перекличка! – скомандовал дон. – Красный Октябрь!

На экране мигнула красная точка.

– Оранжевая Революция! – отозвался второй, и мигнула оранжевая точка.

– Сбежавшие из Желтого Дома! – мигнула желтая.

– Зеленые Береты!

– Голубые Береты!

– Синий Экран Смерти!

– Ультрафиолетовые Отморозки!

– Ну… Э-э-э… Типа, мы… – захрипел Франциско.

Эфир наполнился смехом. «Фриско жжет!» – крикнул кто-то. «Напалмом, как обычно!» – подтвердил другой.

Франциско дулом пистолета яростно чесал голову, по лицу лились водопады пота.

– Название команды, Франциско! – требовал дон. – Двадцать секунд до старта!

– Я… Э…

Джеронимо протянул руку у меня за спиной и решительно вырвал рацию из рук Франциско.

– Инфант-команда «Летящие к солнцу» и лучший стэндап-комик тысячелетия Франциско Толедано приветствуют участников!

– Долго выдумывал? – поинтересовалась Вероника, когда Джеронимо бросил рацию обратно.

– Всю ночь не спал, – огрызнулся Джеронимо. – Крути давай!

– Кручу, даю, – вздохнула в ответ Вероника.

В эфире посмеялись над «стэндап-комиком». Потом послышался голос Толедано:

– Летящие к солнцу? Мне нравится. Ладно, все! Приготовились. Летящие – комментатор. Пять, четыре, три…

Глава 47

Когда Толедано сказал «Старт!», в эфире сделалось тихо. Я, как мог быстро, включил передачу и стартовал без пробуксовки. Джеронимо, памятуя инструктаж, сложил перископ. Дурацкое это было ощущение – сидеть в тихой кабине, дергать рычаги, жать педали, и при этом ничего не видеть. Будто компьютерная игра без звука и изображения, и впору задуматься, а включена ли вообще приставка.

Я покосился на радар. Точки основательно рассредоточились по экрану. Мы оказались где-то в середине, рядом с Ультрафиолетовыми Отморозками. Первым несся Красный Октябрь.

– Ну… Э-э-э… – спохватился Франциско. – В общем, гонка началась, и все поехали. Кажется, первым идет Красный Октябрь. Он быстрый, да. Ну, остальные пока кучей едут, в общем…

– Дай-ка перископ! – не выдержал я.

– На! – Джеронимо опустил окуляры и подвинул их ко мне. – Маску надень, там ночное видение – так себе.

Я надел маску и посмотрел наружу. Ну вот, другое дело! Прыгающая снежная равнина, несущиеся впереди бронетранспортеры… Вот от одного к другому пролетело нечто светящееся, что я про себя обозвал «трассирующей гранатой». Грохнуло, даже до нашей герметичной кабины докатился какой-то отголосок.

– Судя по радару, – продолжал гундеть Франциско, – Ультрафиолетовые Отморозки применили в отношении Сбежавших из Желтого Дома табельный гранатомет. Но, тем не менее, Сбежавшие…

– Пресвятой Августин! – застонал Джеронимо. – Да кто так комментирует гонки? Дай сюда!

Франциско отдал рацию так охотно и поспешно, будто сбрасывал шестерки в конце игры.

– Эй-эй, не спите, засранцы! – завопил Джеронимо. – Инфант-команда "Летящие к Солнцу" приветствует вас! У микрофона собственной персоной – Джеронимо Альтомирано, великий гений, чья слава гремит по всему миру, несравненный изобретатель, грандиозный биолог, филолог, математик, химик, искусствовед, тонкий ценитель добротной порнухи, любящий брат, кроткий и почтительный сын той самой Зеленой Образины, которую вы все, наверное, видели по телевизору!

Итак, что тут у нас? В кабине кипит напряженная работа. Левофланговый стрелок Франциско усердно наяривает джойстик, видимо, вдохновившись моими словами о хорошей порнухе. Опасайтесь внезапных всплесков его разрушительной страсти!

Мой друг и коллега Николас Риверос уверенно ведет машину через тернии – к звездам. Вернее, к одной звезде, звезде по имени Солнце. Кстати, знаете эту песню? Могу я ее напеть, или меня оштрафуют за нарушение авторских прав? Ладно, не будем гневить высшие силы!

Наш курс, дивным стечением обстоятельств, пролегает прямо на восток, и я вижу тут перст судьбы. Но, боже, вы только посмотрите на ваши радары! Купились? А-ха-ха, там только точки! Ладно, шутки в сторону. Несравненный Николас обходит Отморозков – осторожно, миномет! – какой хороший радар! Какой хороший Николас! Ай, б… Простите мне мой французский, дамы и господа, хотя дама среди нас одна, и та – Революция. Николас вовремя увильнул, но нас-таки немного подбросило. Будто все внутренности сместились в область задницы. Впрочем, вам это должно быть знакомо, у вас и мозги там же с рождения находятся.

Николас, петляя, как пьяный заяц на минном поле, пытается оторваться от Отморозков и попутно обходит Синий Экран Смерти. Отморозки подрезают Экран, и Экран разражается очередями из пулеметов, но, как, смеясь, подсказывает комик Фриско, это скорее бессильная агрессия, чем серьезная атака. Пулеметом колесо на таком близком расстоянии не задеть, а перископы убраны у всех, кроме… Хм… Ну, наверное, кто-то да оставил. Это ведь не запрещено.

Аутсайдер сегодняшней гонки, Оранжевая Революция, видимо, озаботившись проблемами гендерного равенства, уверенно газует и равняется со Сбежавшими. Не бог весть какое достижение, пока все равно едем в куче. Хотя у нас уже есть лидер: Красный Октябрь уверенно ведет нас к светлому коммунистическому будущему, но на хвост ему уверенно падают две боевые пилотки: зеленая и голубая. Что? Береты? Ну простите, пожалуйста, я безнадежно далек от орнитологии. Итак, эта троица пока лидирует, но, судя по каменному лицу Николаса, он либо навалил в штаны, либо всерьез намерен сегодня всех порвать. А поскольку вони мой чуткий аристократический нос не ощущает, лучше бы вам всем поостеречься. Риверос на тропе войны!

А спонсор нашего сегодняшнего эфира – Вероника Альтомирано! Вероника Альтомирано и ее потные ляжки заряжают нас энергией на целый день!

Ах, если бы вы только могли ощутить этот тысячетонный взгляд, который она на меня обрушивает, вы бы, наверное, в судорогах попадали на пол, пустили бы пену изо рта и, не ровен час, поскончались бы в страшных мучениях. А, спрашивается, что я такого сказал? Потные ляжки – это совершенно нормально, если столько времени усиленно вращать педали, ай, господи, вот это сверкнуло, мама, мама, нет, только не сейчас, о боже, ф-ф-ф-фу-у-у-у… Нет, это не Вероника внезапно решила оделить меня щедрой порцией сестринской любви, это мы чудом увернулись от миномета Революции. Вот же злая курица! Франциско, выдай ей как полагается! Ах, она умная и держится по правому борту?

Вау! Вот это да! Николас стремительно разворачивает бронетранспортер! Вы бы видели, как он технично орудует всеми этими непонятными рычажками! Ого-го! Мы едем задом наперед, как во втором «Форсаже»! И теперь Франциско получает возможность… Да! Меткий заход из миномета впополам с гранатометом, и оранжевая точка уходит с монитора! Кажется, мы совершили убийство и стали на пути революционной деятельности. Опять…

Впрочем, мне тут докладывают, что Революция просто перевернулась и ничего страшного с ней не случилось. Что ж, мы не злыдни какие, пусть живет. Николас разворачивает машинку, и теперь мы едем передом. Казалось бы, какая разница в этом глухом гробу? А разница есть, так приятнее.

Не успели мы открыть шампанское, как нас протаранил в левый бок Синий Экран! Впрочем, вряд ли это был таран в полном смысле слова – скорее дружеский толчок боком, но Николас явно ловит трассу, а Вероника, наша скромная милашка Вероника матерится сквозь зубы, поминая чью-то мать. Уж прости, родная, но матриархат у нас в мире не состоялся, все обильно подпортил апокалипсис, так что если хочешь обвинять – вини отцов, и начни со своего.

О, она пытается меня надменно игнорировать, думая, будто я не догадываюсь, как она меня любит! Храни тебя бог, Вероника, это даже Николас понял практически сразу! Помнишь, что он сказал тогда, в самолете, когда ты, пьяная, в мокрой майке и с кровоточащей задницей закидывала ему ноги на плечи? Что я – смысл твоей жизни. Я – единственное, за что ты хоть как-то цепляешься, что, как ты надеешься, сохранит тебя хоть отчасти человеком после облучения.

Но скажи мне, скажи, пока Франциско разносит в труху Синий Экран Смерти, а Николас правым боком сносит с трассы Сбежавших из Желтого Дома, уверенно компенсируя отдачу, неужели это в твоем духе – довольствоваться крохами, когда вся жизнь, настоящая и безграничная, лежит перед тобой? Да, знаю, я иногда тебя поддразниваю, но ты ведь понимаешь, что это не всерьез, так? Не так уж ты и стара, положив руку на сердце, тебе всего-то восемнадцать лет в десятичной системе счисления. И ради чего, скажи на милость, ты готова отказаться от всего, что предлагает жизнь? Ради власти? Силы? Ради одобрения отца? Или ради того, чтобы мне обеспечить безопасность, сестра?

Мы перестреливаемся с Ультрафиолетовыми Отморозками, и тут немного шумно, гранаты бьют по корпусу, заставляя Николаса говорить нехорошие слова и усиленно работать рулем. В гонке по-прежнему лидирует Красный Октябрь, за которым по пятам следуют две боевые пилотки, также ведущие между собой яростную перестрелку. А вот эти серые пятна внизу экрана – угадайте, кто это? Я угадал сразу. Это могучие войска дона Альтомирано, явившиеся забрать нас с сестренкой домой, в счастье и безопасность. О, они отличные гонщики, расстояние стремительно сокращается! А почему экран пульсирует красным? Ах, черт побери, «воздух», «воздух»!

Вот это, господа пилоты и пилотки, уже было от души! Нас только что накрыло авиабомбами, и это – первый из трех запланированных налетов. Ну, мое почтение толеданцам – полные отморозки! А вот Ультрафиолетовые куда-то подевались под шумок. Что ж, мы будем молиться за них… Хотя, Николас скорбно качает головой, отводя взгляд от перископа. Похоже, молиться уже не за кого… А, понял! У нас просто нет больше перископа! Ну, зато радар работает. И эхолот. Еще одна пятерка толеданцам – у нас на броневике, черт побери, есть эхолот! Как я вовремя на него посмотрел. Николас, овраг!

Твою… Блин… Нет, господи, нет!.. А-а-а…

Простите, господа, стюардесса вылила мне на брюки горячий кофе, ха-ха! Хотя вы, наверное, поняли уже, что на самом деле мы кубарем скатились со снежной горки. Вы, конечно, были мудрее и съехали грамотно, но поглядите теперь на радар. Кто идет первым? Летящие к Солнцу вырываются вперед! Ура!

Прямо за нами несется Красный Октябрь, Николас усиленно лавирует, уходя с траекторий огня. Это нелегко, потому что пилотки тоже изо всех сил по нам стреляют. Они слишком увлеклись гонкой, но кое-кто им напоминает, что неприкосновенность гарантируется не только Красному Октябрю. Войска дона Альтомирано уверенно вступают в бой! Как быстро они догоняют. Все потому, что у них не модифицированные дизели на педальной тяге, а добротные атомные двигатели, и результат этой гонки немного предсказуем. Кроме того, кажется, мы имеем дело с танками. И вот голубая беретка исчезает с радара. Нас осталось только трое, не считая двух десятков альтомиранцев. Этих, боюсь, не сделать по итогу даже Николасу. Когда вообще заканчивается гонка? Ах, через десять минут? Ну да, вижу таймер, виноват, туплю.

Итак, альтомиранцы настигают. Что будет дальше? Они остановят нас, заберут Веронику и меня. Вероника пройдет облучение, но я этого уже не увижу. Я не самый тупой подросток в мире и знаю кучу способов покончить с собой. Вот даже сейчас я запросто могу прокусить воротник с зашитой туда ампулой, и единственное, что меня останавливает – это ты, сестра.

Помнишь, давным-давно, в далеком-далеком детстве, когда мне было два года, ты прокралась ночью ко мне в спальню? Ты думала, я сплю, но я не спал. Думаешь, я все забыл, но я помню. Помню, как приоткрылась дверь, помню клин света и упавшую в него тень. Помню, как, беззвучно ступая, в комнату вошел Рикардо с шелковой подушкой в руках и остановился, потому что между ним и мной встала шестилетняя кроха с огромным пистолетом в руках. Она даже умудрилась навинтить глушитель!

Рикардо испугался, но тут же улыбнулся. Он стоял и ждал. Чего? – думал я. Тогда меня пугал пистолет, а подушка казалась воплощением уюта и заботы. Лишь годы спустя я понял, как все было на самом деле.

Красным мигает радар. Взрывы. Нас швыряет из стороны в сторону, но Николас уверенно выравнивает машину. Красная и зеленая точки исчезают. Теперь – лишь белая стрелка и серые пятна. Гонка продолжается. У нас чуть больше пяти минут. А Рикардо понимал, что ждать ему не дольше минуты. Я видел, как дрожат маленькие руки моей сестры, как опускается тяжеленный пистолет, как ширится улыбка Рикардо.

«Пожалуйста», – сказала она тихо-тихо, но Рикардо лишь усмехнулся. И тогда прозвучал хлопок. Плечо Рикардо дернулось и обвисло, он выронил подушку, закричал, закрывая себе рот здоровой рукой. Еще один хлопок – и он упал с дыркой в бедре. Больше не улыбался, только пытался уползти. И Вероника позволила ему это сделать. Закрыла за ним дверь, а потом села, подперев ее спиной, ткнулась лицом в подушку и долго-долго плакала. А я все смотрел и смотрел на нее в ужасе, ведь Рикардо был таким добрым и улыбчивым, а она сделала ему больно.

Только знаешь, сестра, быть может, надо было ему позволить завершить начатое. Умри я тогда, в неге и спокойствии, под мягкой шелковой подушкой, так бы и не узнал никогда, что это такое – потерпеть крах, потому что ты – один, и никто тебя не поддержит.

Ты нужна мне, Вероника. Сейчас – больше, чем когда-либо в жизни. Ты ведь знаешь, чего я хочу больше всего на свете. Чего ты боишься? Что я погибну на этом пути? Погибну без тебя, но если ты со мной, мне нечего бояться. А там, в том месте, что ты называешь домом, я умру наверняка, потому что там нет моей жизни.

Думала, все, что я делаю – бунт подростка, которого не любит отец? Да пропади она пропадом, эта груда радиоактивных отходов, кошмар практикующего дозиметра! Я просто хочу вернуть солнце, сделать что-то, что не стыдно будет назвать делом всей жизни. А может, и отдать жизнь за это. Свою, твою и Николаса, если потребуется. И если тебе кажется, что ты нашла нашим жизням лучшее применение, – я сдаюсь. Забудь все, что я говорил. Нет, не будет самоубийства, не будет больше никаких сюрпризов. Ты получишь брата, о котором, должно быть, мечтала всегда. Я вверяюсь тебе.

Но прежде чем принять решение, Вероника, знай: я на самом деле тебя люблю. Нет и не может быть для меня человека роднее и дороже. Прости, что редко говорил об этом, если говорил вообще. Прости – и прощай, потому что я теперь стану другим. Ради тебя я буду шелковым – как та подушка. Если таково твое желание. Никто больше не назовет тебя старой, жирной или уродливой. Надеюсь, что ты… будешь… счастлива…

Глава 48

Экран радара заволокло красной пеленой в третий раз. Танки обгоняли, смыкали кольцо. Я гнал броневик вслепую, выжимая все возможное из его движка, но если бы кто спросил, зачем – я бы не ответил. Все еще тикал таймер, все еще продолжалась гонка, хотя соревноваться больше не с кем.

Раздались глухие удары взрывов. Нас покачивало. Несколько танков исчезло с радара. Кто бы там ни был, за штурвалом самолета, он явно в конец растерялся и принялся лупить по максимальному скоплению противника.

Я посмотрел на Франциско – кажется, перед гонкой он еще не был таким седым? Покосился на Джеронимо. Непривычно молчаливый, он сидел, сжимая бесполезный микрофон рации. Пустой взгляд стеклянных глаз.

На кого я не решался обернуться – так это на Веронику. Но мягкое жужжание велотренажера все еще почему-то давало надежду, вселяло веру… Пока не прекратилось.

– Джеронимо, – тихо сказала она. – Все…

До конца гонки оставалось пять секунд, и, закрыв глаза, я провалился так глубоко в себя, как не отваживался еще ни разу.

***

Длинный коридор с качающимися на проводах лампами. Мы идем к единственной двери. Слышу, как щелкает затвор. Вероника выдвигается вперед. Решительный взгляд, твердый шаг.

– У тебя две пули? – спрашиваю я.

– Сейчас узнаем.

Она не остановилась. Просто одновременно со следующим шагом вынесла пинком металлическую дверь вместе с рамой и кусками бетона. Вошла внутрь, и я увидел его.

Посреди крошечной комнаты сидел толстый бледный человек с засаленными волосами и заплывшими жиром маленькими глазками. В некогда белой майке заляпанной жиром и грязью, в широких семейных трусах, над которыми нависает складка живота. Он даже сейчас, глядя на нас с тупым испугом, продолжал что-то жрать, чавкая, запихивая в рот двумя руками… Я увидел это мельком, и в этот момент у меня в душе все перевернулось.

Мой эмоциональный двойник пожирал фотографию Джеронимо.

Вероника остановилась напротив него. Ствол пистолета нацелен в голову, до которой медленно доходило, что сейчас произойдет.

Он посмотрел на меня. Протянул трясущиеся грязные руки. А пистолет в руке Вероники не дрожал.

– Николас! – проговорил мой двойник, а изо рта его валились непережеванные куски.

Я мотнул головой.

– Ник? – спросила Вероника.

Я кивнул.

Выстрел, и кровавый фейерверк, окативший комнату. Обезглавленное тело повалилось на бок. Ствол пистолета чуть опустился и плюнул еще раз – свинцом, огнем и дымом.

Я закрыл глаза, а когда открыл их вновь, комната оказалась чистой. Вероника спрятала пистолет и присела на кровать рядом с мальчиком, который играл с расставленными на покрывале игрушками. Несколько танков, широким полукругом преследующих бронетранспортер.

Вероника улыбнулась мне.

– Я буду жить здесь, – сказала она. – Но мне понадобится комната побольше.

– Как скажешь, – шепнул я.

На звук моего голоса поднял задумчивый взгляд мальчишка. Тоже улыбнулся, махнул рукой.

– Смотри! – сказал он.

Взял бронетранспортер и закатил его на подушку.

– А теперь – вот так!

И он развернул игрушку, а когда убрал руку, БТР скатился вниз сам, врезавшись боком в танки.

– Да, – кивнул я малышу. – Так и надо. А что еще делать?

***

Эхолот замерцал, рельеф опять изменился. БТР карабкался на пригорок, который заканчивался обрывом в… Цифра казалась ненастоящей.

Четыре секунды до конца гонки показывал таймер, а мои внутренние часы показывали 23:59:56.

«Ты прыгал?» – донесся до меня сквозь время голос.

– Джеронимо, – полушепотом сказала, подходя к нам Вероника.

Лишенный генератора, бронетранспортер умирал. Застучал глохнущий мотор, начали гаснуть приборы, свет в салоне померк.

– А ну, держись! – прикрикнул я.

Когда ботинок ударил в педаль газа, раздался рев, не имеющий ничего общего с самым форсированным в мире дизельным движком. Сама машина радостно взвыла каждой молекулой своей могучей брони.

Свет вспыхнул так ярко, что я зажмурился и словно бы перестал существовать. Я слился в единое целое с бронетранспортером. Мое тело – его корпус, а мое лихорадочно бьющееся сердце заставляло его лететь вперед.

И я видел, видел! Словно через самый лучший в мире прибор ночного видения, изобретенный Джеронимо, я видел снежный пригорок, на который поднимался, видел обрыв, видел танковую дугу, несущуюся следом. Да чего там – я видел даже перепуганные радиоволны, летящие от одного из танков ко мне. Мог бы их прочитать и даже ответить, если бы захотел.

На скорости в двести километров в час БТР взобрался на вершину и, отдавшись инерции, выполнил разворот. Стальная туша взмыла в воздух, зависла на мгновение, готовая упасть в бездну.

23:59:59 – 00:00:00

Мир сдвинулся.

Пригорок подполз под брюхо машины, остановился. Четыре из шести могучих колес взорвали твердый наст снега, вгрызлись в него, бешено вращаясь, и втянули за собой задний мост. И бронетранспортер бросился в атаку.

Танки нарушили строй. Теперь я их мог спокойно сосчитать: пятнадцать. Трое оказались глупее и выпорхнули прочь, понеслись с высоты вниз. Остальные поворачивали, пытаясь погасить скорость, врезались друг в друга, летели кувырком. В суматохе кто-то выстрелил, и один танк лишился башни…

Я бросился на них. Стремительный и собранный. Ловко развернулся левым боком и покатился юзом. Дернулся ствол миномета, плюясь смертью, гранатомет вышвырнул оставшиеся снаряды, затрещал пулемет, разбивая стеклянные глазки, ослепляя врага.

Когда я боком пронесся сквозь строй, из двенадцати танков на ходу осталось девять. И, надо отдать им должное, они быстро поняли, что к чему. Перестроились, развернулись. Суматошные радиоволны между ними так и засновали. Только вот я теперь смотрел на них правым бортом, а здесь боеприпасов еще – видимо-невидимо. И когда ребята – видимо, решив, что, несмотря на любовь к дону Альтомирано, погибать им не хочется, – открыли огонь, я ответил тем же.

Грохот орудий и вспышки пламени. Что-то ломалось и горело внутри меня, что-то очень важное и необратимое отказывалось выносить нагрузки. Словно в другом мире я видел, как взрывается экран радара, как Вероника вскидывает руки, защищая лицо от летящих осколков, как кричат мне в оба уха Джеронимо и Франциско… Но мои руки летают, дергая рычаги и вращая руль, ноги уверенно жмут педали, как будто в этом есть какой-то смысл. Джойстик стрелка пришел в движение под моим взглядом, вдавилась нужная кнопка…

Я замер в сиденье и растворился вновь, слился с машиной.

Вокруг меня бушевал огненный ад, но дьяволом в нем был я сам. Снес пылающее тело танка, развернулся и заслал мину в дуло другого как раз когда он собрался стрелять. Взрыв сотряс землю. Танк разорвался пополам, и одна из его половин погребла под собой соседний.

Я засмеялся, плюясь плавящейся броней. Два из шести колес лопнули, и я настроил привод на оставшиеся. Последние снаряды полетели в растерявшихся врагов. Пусть знают, как сражается Риверос, когда его не застают мирно спящим в постели!

Их оставалось трое. Трое самых лучших – или самых удачливых. Скорее второе, потому что лупить они принялись абы как. Раньше про такое говорили: в белый свет, как в копеечку, но теперь белого света не было. Только черная тьма, черный дым и алое пламя.

Паника принесла им успех. Я старался уйти с наиболее логичных траекторий огня и попал под болванку, летящую в никуда. Броню пробило. Взорвался движок, могучее сердце машины. Еще два колеса лопнули. Я зарылся носом в снег, плавя его, сбивая огонь.

Они подошли поближе. Все еще робко пытались выполнить задание. Я замер, а когда один оказался рядом, бросил все силы в последний рывок. Остатки движка привела в действие сила, находящаяся за пределами человеческого разумения. Это сугубо между нами: Риверосом, машиной и врагом.

Задние колеса завертелись, и бронетранспортер завертелся на месте. Задняя часть ударила в танк, развернула его и бросила на второй. Тот попытался уйти, но слишком резко – гусеницей взобрался на собрата и перевернулся. Там, внутри, обезумевшие люди ткнули то, что не следовало, и выстрел в упор обратил две машины в груду пылающего металлолома.

Волной меня отшвырнуло в сторону. Я нашел взглядом врага – последнего, с покореженной броней, держащегося на почтительном расстоянии. Всего один… Но я уже умирал, и последние силы ушли в этот немыслимый рывок.

Глава 49

Я отстегнул ремень. В ушах зазвенело от тишины. В ноздри ударил запах гари. Свет все еще горел, и я, протянув руку, взял с панели рацию.

– Девятнадцать – один, – сказал, зная, что меня слышат. – Вам понравилось, девочки? Летящие к Солнцу стрельбу окончили.

В эфире, когда я включил двустороннюю связь, было тихо. Тяжело дышал Франциско. Одной, побелевшей от напряжения рукой, он вцепился в подлокотник кресла, другой держал пистолет.

Джеронимо, раскрыв рот, смотрел на меня, и я вдруг ему улыбнулся. Это поднялось из глубины души – чистое, настоящее.

– Кажется, я сделал все, что мог.

Он пришел в себя. Кивнул. По лицу скользнула тень. Сунув руку в карман, Джеронимо достал смартфон и протянул его мне, завершив сделку.

– На память, – хриплым шепотом сказал он.

Я спрятал устройство в карман комбинезона и отыскал взглядом Веронику. Ей опять не повезло – потирая затылок, с трудом поднималась на ноги в дальнем углу огромного салона.

– Именем дона Альтомирано! – заговорила рация. – Сложите оружие и откройте дверь. Мы под куполом. Выходите с поднятыми руками.

Избегая смотреть на меня, Вероника подхромала к рации и взяла микрофон.

– Говорит Вероника Альтомирано. Мы останемся здесь. Пусть главный войдет для переговоров. Оружия у меня нет, вам ничего не угрожает.

Рация помолчала, потом отозвалась:

– Принято. Но сперва пусть выйдет стрелок.

– Не пойдет!

– Все нормально, – сказал я. – Стрелок выйдет.

И, забрав микрофон у Вероники, вернул его в гнездо. Посмотрел на нее, но не смог поймать взгляда. Она отступила, пальцы вцепились в спинку кресла, на котором сидел Джеронимо.

Франциско встал. Седой трясущийся старик с текущими слезами.

– Спасибо! – всхлипнул он, обнимая меня. – Спасибо тебе, Риверос. Мы… Мы победили!

Я тоже приобнял его. Отчего-то хотелось плакать и смеяться. Сейчас меня, наверное, убьют, и от этого – страшно. Сколько всего навалилось сразу. Сколь легка и невыносима эта ноша…

Франциско отстранился и вдруг расстегнул «молнию» моего комбинезона. Я стоял спиной к Веронике и Джеронимо, и они не заметили, как старик сунул мне за пазуху пистолет, заткнув его за пояс штанов.

– Спасибо, – сказал он еще раз. – А теперь открой дверь.

Наслаждаясь новой силой, я на миг прикрыл глаза. Импульс зародился в голове, прокатился по телу и ушел в корпус бронетранспортера. Отъехала в сторону дверь. Седые волосы Франциско взметнуло холодным ветром. И прежде чем я успел что-то сообразить, он вышел наружу.

Отсюда я видел только темноту и полоску серого снега, освещаемого лампами из салона. Франциско, выйдя, двинулся вправо и пропал из виду.

– Это ты стрелок? – крикнули ему.

Я рванулся к двери, слишком поздно сообразив, к чему все идет. Ну конечно, они знали, что водителем был я, Риверос, и, будь их воля, вытребовали бы в первую очередь меня, но…

– Да, я, – твердо сказал Франциско. – Я – стрелок.

Автоматная очередь. Слабый вскрик, плеснувшая на снег кровь и звук упавшего тела.

– Фриско гоняет на небесах, со своими, – вздохнул Джеронимо. – Жаль, что им так темно.

Голос его звучал до страшного спокойно, равнодушно. Видимо, сказав «я вверяюсь тебе», он действительно оставил всю свою жизнь и то, что за ее пределами, на усмотрение Вероники.

А вот я уже не мог быть равнодушным. Кровь на снегу казалась черной в слабом свете, и я, только что в пылу битвы лишивший жизни не меньше трех десятков человек, почувствовал, как к горлу подступает тошнота, а руки трясутся.

– Толеданцы не боятся смерти, – сказал Джеронимо, видно, заметив мое состояние. – Для них она – благо. Сон.

– Эй, там! – крикнули снаружи. – Я захожу. Руки вверх и стоять смирно.

Я выполнил приказ. Слева от меня встал Джеронимо, поставив свой несчастный рюкзак и вещмешок под кресло, справа – Вероника, так и не сказавшая мне ни слова.

Вкрадчивые шаги. Резкое движение, будто тень метнулась, и вот в проеме стоит солдат. Черный комбинезон, черная маска, больше похожая на обычный противогаз. В руках солдат сжимал автомат. Уже не АКМ. Что-то, смотревшееся куда как больше и страшнее.

– Сколько вас?

– Трое. – Вероника взяла на себя переговоры. Да, эти-то солдаты прекрасно знают, кто здесь главный, а кому следует пососать Чупа-Чупса.

– Ты – в сторону! – Солдат мотнул стволом.

Вероника колебалась не дольше секунды. Сделала вправо три шага, и мы с Джеронимо остались одни.

Солдат запрыгнул внутрь. Подмерзшие подметки его ботинок гулко ударили о металлическую приступку. Продолжая одной рукой держать чудовищное орудие, сплошь покрытое уродливыми металлические наростами, другой он достал из широкого кармана планшет и, поставив его на панель, ткнул пальцем в экран. Черный прямоугольник засветился, и я увидел безжизненное зеленое лицо.

– Захват произведен, – отрапортовал солдат. – Они уничтожили девятнадцать наших танков, люди погибли.

В пустых глазах Фантома что-то вспыхнуло. Он уставился на меня, и я, наконец, почувствовал то, что должен был. Страх. Дикий, иррациональный, высасывающий душу страх перед этим существом, находящимся за пределами всего человеческого. Будто в сверхбыстрой перемотке увидел все, что произошло с тех пор, как я так же в первый раз посмотрел в эти глаза, и колени задрожали. В мгновение ока я понял, что не было ничего смешного. Только кровь, боль, страх и смерть, бесконечные смерти, которые невыносимым грузом упали мне на душу.

– Позвольте, наконец, поздороваться с вами, – тихо сказал Фантом, и кровь отхлынула от моего лица. – Николас Риверос…

Страшные глаза отпустили меня, и я чуть не упал – ноги стали ватными. Теперь Фантом смотрел на солдата.

– Вышвырни его, этот разговор касается Альтомирано. Возьми образец потом.

– Так точно, – гаркнул солдат и, ткнув автоматом в мою сторону, кивнул на дверь: – Пошел.

Проще всего казалось продолжать стоять. Чуть сложнее – послушно выбраться из бронетранспортера. Но я, собрав остатки чего-то, отдаленно напоминающего смелость, откашлялся и сиплым, тонким, совершенно чужим голосом сказал:

– Можно мне… попрощаться?

– С этим, что ли? – Солдат дернул автоматом на Джеронимо. – Давай, поцеловать не забудь.

– Нет, – почти прошептал я. – С ней.

Дон Альтомирано молчал. То ли удивленный, то ли равнодушный. До меня дошло, что, разделавшись с двойником, я утратил и бесценную способность молниеносно угадывать чувства людей. И поэтому сейчас ощущал себя голым и беззащитным. Я будто стоял в кромешной тьме, один, кричал и не слышал эха.

Не дождавшись приказа, солдат сделал какой-то едва заметный жест, который я истолковал как разрешение.

Я шагнул к Веронике. Наконец, она посмотрела на меня – недоступная, непроницаемая, чужая. Что, что она чувствует, господи?! Куда я иду, шаг за шагом? На верную ли смерть или навстречу счастью?

Лихорадочный румянец еще не сошел с ее лица. Волосы растрепались, под расстегнутым комбинезоном – мокрая от пота маечка. А у меня в голове молотом Тора колотится кровь.

И я сделал последний шаг, воскресил ошметки себя прежнего, не боясь вернуть двойника к жизни. Ведь, как бы то ни было, последние двадцать лет это все же был я, так почему же все должно бесследно исчезнуть?

Вероника явно не ожидала того, что произошло в следующую секунду. Я быстрым движением переметнулся к ней, одна моя рука скользнула под ее комбинезон и, обхватив голую влажную спину, прижала к себе. Мы соприкоснулись щеками. Я ощутил, как она вздрогнула и напряглась, готовая переломить меня пополам одним инстинктивным порывом. Но прежде чем это случилось, я заговорил, и мой голос с каждым словом обретал твердость:

– Спасибо тебе за все. Ты, может, и не понимаешь этого, но ты сумела изменить мою жизнь навсегда. Прости, что был груб. Прости, что оскорблял тебя. Прости за ту глупость на балконе…

Должно быть, свершилось чудо, которого я не смел и ждать – ее руки, все еще поднятые вверх, опустились и легли мне на плечи. А я продолжал лихорадочно пытаться довести миссию до конца:

– Только сейчас, когда слишком поздно, я понял: ты навеки расщепила ядро моего сердца, маленькая сеньорита Альтомирано. Мое сердце переполнено любовью до такой степени, что вся она там даже не помещается. Чувствуешь? Чувствуешь ли ты, как сильно я люблю тебя?

– Я чувствую, – тихо сказала Вероника.

– Ты не то чувствуешь! – с досадой на самого себя сказал я и, схватив ее руку, переместил ее себе под комбинезон. – Мой стальной ствол исполнен любви и надежды. Вот он, у меня в штанах, готовый вот-вот разрядиться по мановению твоей руки. Сделай прощальный подарок, просто возьми его и…

– Э, Риверос, ты там что, вообще охренел, что ли? – крикнул солдат.

– Секунда времени! – рявкнул я, чуть повернув голову. – Господи, да что тебе, жалко, что ли? – И снова на ухо Веронике: – Прошу, всего одно движение. Вот так, вот здесь… О, да. Все верно. Спасибо. Я никогда этого не забуду, любовь моя. Прощай.

Неужели получилось? Так просто? Я не мог в это поверить, но удивительная легкость в штанах говорила сама за себя. Пока еще плескался адреналин в крови, я позволил себе последнюю шалость: поцеловал Веронику в щечку и, отстранившись, вышел из бронетранспортера, ни на кого больше не глядя. За спиной у меня оставалась тишина.

Глава 50

Я спрыгнул рядом с пятнами крови. В полумраке чуть не споткнулся о тело Франциско, отшатнулся, и в глаза сверкнул луч света. Подствольный фонарик.

Две фигуры приблизились ко мне.

– Так-так, сеньор Риверос! – Я узнал этот голос. Когда-то в прошлой жизни он предлагал мне легкую смерть в вертолете.

Я засмеялся. Наверное, это была истерика. Смех неудержимо рвался наружу, меня скорчило, согнуло пополам. Ноги, наконец, отказались служить, я упал на колени. Ладони легли на снег, и снег под ним начал таять. Слезы не капали даже, а лились, проделывая в сером снегу бороздки.

В лицо ударил ботинок. Захлебнувшись судорожным всхлипом, я опрокинулся на спину. Ствол автомата ткнулся мне в лоб, на грудь наступили, и я, наконец, замолчал, дрожа от холода и борясь за каждый глоток синтезированного воздуха под огромным куполом, вместившим и бронетранспортер, и последний оставшийся в живых танк.

– А ты прыткий сукин сын! – сказал второй голос. – Надо же, сколько неприятностей из-за одного полудурка.

– Неприятности, – прохрипел я, – еще не закончились.

– Это точно, – согласился первый. – Тебе еще жить в доме Толедано, как договаривались. Ну, в том, что от него осталось. Тебе там обрадуются. Лишившиеся вожака озверевшие наркоманы. Черт, да если даже Фантом отдаст приказ, я тебя убивать не стану. Там тебе будет куда веселее!

Они засмеялись, икая от восторга. А потом стало тихо. Приглушенные голоса доносились из открытой двери бронетранспортера, но слов не разобрать.

– Долго они, – буркнул второй.

– Сопли жуют, – зевнул первый. – Что ни говори, а девчонка – она девчонка и есть. Не представляю, как под ней ходить будем.

– Мужика ей нормального надо, вот что.

Поржали еще. Они, наконец, перестали светить мне в лицо, и я увидел их темные силуэты. Давление на грудь ослабло, получилось поднять голову.

Между танком и транспортером стоял тонкий длинный шест, подобный тому, что сгенерировал купол Джеронимо. Только этот купол огромный и прозрачный. Пространство освещалось горящими трупами танков за его пределами. Кажется, горела сама их броня, так как больше нечему.

Выстрел.

Я вздрогнул, затаил дыхание.

– Хана гениальному хорьку, – констатировал первый.

Еще выстрел.

– Теперь уже точно, – добавил второй. – Наконец-то.

Тихо, безжизненно, страшно. Я смотрел на тусклое пятно света перед дверью и, наверное, молился.

Кто-то спрыгнул на снег.

Вероника.

– С возвращением, сеньорита, – крикнул первый. – Не будете ли так любезны пройти в танк? В тесноте, да не в обиде.

Что-то с ней было не так. Она стояла к нам боком, опустив голову. Неподвижная и недоступная, будто гостья из другого мира. Но вот – быстрое движение, и рядом со мной что-то упало. Я скосил взгляд. Лучи двух фонарей скрестились на планшете, вонзившемся в искрошенный гусеницами и колесами снег. Посредине экрана зияла дыра, от которой расползлась паутинка трещин.

– Это в смысле? – В голосе первого сквозило недоумение.

– Это в смысле – тебе п…ец, – сказал я.

Вероника вскинула руку с пистолетом, даже не повернув голову в сторону мишени. Два выстрела слились в один. Силуэты покачнулись, заплясали лучи фонарей, и я глубоко вдохнул, избавленный от тяжести на груди.

Фигуры солдат медленно, неохотно упали. А я все лежал, вдыхал и выдыхал воздух, глядя сквозь прозрачный купол на затянутое черными тучами небо. Вокруг горели танки, лежали мертвые люди. Мой родной дом уничтожен. Могущественный дон Альтомирано хочет меня убить. А я смотрю в черноту неба и думаю: как мы сумели к этому привыкнуть? Почему живем, как гости на родной Земле? Прячемся под стенами и куполами, дышим искусственным воздухом, едим ненастоящую пищу. И неужели взаправду можно выискать цель достойнее, чем найти, вернуть миру много лет назад утраченное светило?

– Мы уже летим, – прошептал я, обращаясь к солнцу. – Ты, главное, дождись…

Вероника сидела на приступке бронетранспортера, пригорюнившись, как Васнецовская Аленушка. Я сел рядом. Кажется, это движение привело ее в чувство. Вероника подняла голову, взглянула на меня.

– Николас Риверос… Вот что с тобой не так? Ты мог передать пистолет способом попроще?

Она сунула пистолет мне рукояткой вперед.

– Вот так, например. Время ведь было!

– Оставь себе, больше пользы будет, – отмахнулся я.

– Тут для меня найдется, с чем поиграть. Бери, сказала. Заслужил. Знаешь, как раньше девушки дарили защитникам Отечества носки и дезодоранты? Ну вот, сейчас время чуток пожестче.

– Спасибо. – Я принял пистолет, покрутил его в руках и спрятал за пояс. Ствол еще хранил тепло. – От дезодоранта я бы тоже не отказался. И от носков.

Вероника усмехнулась и опустила голову на броню. Сзади послышался сдавленный голос того, о ком я боялся спросить:

– Старая тупая уродливая жирная кобыла! У меня весь комбез в мозгах! Ты вообще думаешь, что творишь? Значит, пообжиматься с симпатичной девчонкой без трусов на лабораторном столе – это я слишком маленький, материться – туда же, а душ из кровавых мозгов – норма жизни? И как на это должна реагировать моя хрупкая детская психика? Мозги, Вероника! На мне висят чужие мозги!

Я, рассмеявшись, обернулся и поглядел на Джеронимо, застывшего с растопыренными руками, будто пугало для вегетарианцев. Видок у него действительно был… мозговитый.

– Уверен, что не твои?

– А? – Джеронимо оделил меня растерянным взглядом.

– Ну, ты же вон какой умный. Может, просто в голове уже не помещаются? Потрогай уши, точно говорю – оттуда течет.

И он, честное слово, вскинул руки к ушам, но заливистый смех Вероники привел его в чувства.

– Ах так, да? Значит, объединились? Сошлись два одиночества? Ладно. Я вам это припомню. Вы еще увидите темную сторону Джеронимо Альтомирано!

– А это разве не она? – спросил я.

– Шутишь? Или мои ангельские крылышки плохо видно? Ну, нимб-то должен висеть! А, к черту все!

Он с отвращением двумя пальцами расстегнул «молнию», вылез из комбинезона и в майке, шортах и ботинках выскочил на улицу.

– Немедленно оденься, ты простудишься! – крикнула Вероника, но Джеронимо только отмахнулся. Он оглядел изувеченную технику, подпрыгнул и издал пронзительный вопль.

– Ну ты дал, Николас! Я в тебе не ошибся. Настоящая бойня! Армагеддон! Офигеть просто! Ты – мой новый кумир, я повешу твое фото над кроватью и перед сном буду смотреть влюбленными глазами! Ну, теперь держитесь все! Мы идем! Летящие к Солнцу сметут все на своем пути! Впереди нас ждут песчаные пляжи и загорелые красотки, нежный шепот моря и крики чаек. Коктейли с соломинками и… боже, какая холодина! Нужно срочно…

Я не знал, смеяться или плакать, глядя, как неугомонный виртуоз приседает в нелепой попытке быстрее прогреть пространство под куполом.

Вероника смотрела на него и улыбалась, мягко так, по-домашнему. Я отвернулся, достал еще один пережиток позорного прошлого – смартфон.

Разблокировал экран, ткнул иконку «Галерея». Шестое чувство мигом привело меня к нужному альбому, но… перед удалением я не смог удержаться от искушения.

– О, господи, – вздохнула Вероника, заглянув мне через плечо. – Я тут, рядом сижу, привет!

Я вздрогнул. Почему-то не ждал, что она увидит. Я прощался с собой прежним, и никто не должен был вмешиваться в этот ритуал. Впрочем…

– Возьми. – Я сунул смарт Веронике. – Я поклялся удалить это, когда бежал из вашей тюрьмы.

Вероника перелистнула фото, глядя на себя со спины, пожала плечами.

– Откуда ты вообще…

– Собственно, этим он меня и выманил.

В ответном взгляде было столько сарказма, что я поежился.

– Что не так? Посмотри сама, удали и…

– Ник, ты – лох, и это врожденное. А Джеронимо – болтун, и это тоже врожденное. Вы прекрасная пара.

Повернув смарт экраном ко мне, она продолжила листать снимки. Вот Вероника стоит спиной без лифчика, вот она вполоборота, вот повернулась лицом, прижимая к груди скомканную водолазку. Вот совсем близко ее разгневанное лицо. Крупным планом кулак. Титр: «Конец альбома».

– Наслаждайся, – протянула она мне смартфон. Я взял его, чувствуя себя полным дураком. Наши пальцы соприкоснулись, и лицо Вероники изменилось.

– Ну-ка иди сюда!

Она подтянула меня к себе, коснулась губами лба и витиевато выругалась по-испански.

– Да у тебя же градусов сорок! Вот, черт!

Я кивнул. Да, со мной явно было что-то не так, и теперь дрожь вернулась, озноб пробрался в самые кости. Стуча зубами, я повалился на спину, вяло отбиваясь от сильных рук Вероники, которая стаскивала с меня комбинезон, расстегивала куртку.

– Дура, мне холодно! – застонал я.

– Тебе жарко, дебил! – заорала Вероника. – Где мой мешок? А, вот. Надеюсь, они хоть каких-то лекарств положили… Ай, гребаный ты в рот! – По мне запрыгали разноцветные шарики, и я, с трудом сфокусировав взгляд, увидел россыпь Чупа-Чупсов.

Неподалеку Джеронимо, отдыхая между подходами, распевал песенку:

– Дремлет притихший северный город,

Низкое небо над головой!

Что тебе снится, Ядерный Фа́нтом,

В час, когда солнце встает над землей?

Я засмеялся, трясясь в лихорадке, и, закрыв глаза, провалился в беспамятство.

Эпилог

Мрачным коридором с мигающими лампочками шел, улыбаясь жутковатой улыбкой, сеньор Рикардо. Что бы ни означал этот ночной вызов дона, для Рикардо он мог обернуться лишь во благо. Ведь нет и не было у Фантома более верного слуги. А возможно, и не будет.

Перед толстой свинцовой дверью Рикардо остановился, сделал несколько глубоких вдохов. Единственный в доме, он смел заходить сюда без защитного костюма, подчеркивая высочайшую степень приверженности дону. Конечно, свинцовый гроб надежно защищал от излучения, но все равно Рикардо тратил секунды на то, чтобы успокоить сердце и дыхание.

Вот рука крутанула ворот, лязгнул замок, отворилась тяжелая дверь. Рикардо пересек огромный зал и остановился посередине, сбоку от исполинского гроба.

– Вы хотели меня видеть, дон Альтомирано?

Несколько секунд было тихо, потом зал наполнился шепотом:

– Ближжжже!

Рикардо вздрогнул, но колебаться себе не позволил. Шагнул вперед, остановился у самого гроба, из-под крышки которого в тот же миг выбилось зеленое свечение. Крышка затряслась, и Рикардо, слишком поздно заметивший это, с воплем отшатнулся.

Рука из гроба, бледно-зеленая, светящаяся и невероятно длинная, вцепилась в горло Рикардо. Зеленое свечение переползло на искаженное болью и страхом лицо, на трясущееся тело.

– За… что? – прохрипел Рикардо.

– Ты – мой самый верный и жестокий слуга, – ответил шипящий голос дона. – Ты стар, изворотлив и умен. Только тебе я могу доверить самое важное. Набери солдат. Иди на восток. Убей моего сына. Убей Ривероса. И, если без этого будет не обойтись – убей мою дочь. Твой период полураспада составит две недели, по истечении которых ты сгоришь. Благодарю за службу, мой верный Рикардо.

Рука убралась в гроб, свечение погасло. Только Рикардо еще какое-то время зеленел, стоя на коленях и кашляя. Потом погас и он.

– Это… Это честь для меня, дон Альтомирано, – прошептал Рикардо, поднимаясь. – Вы будете мною гордиться.

Он развернулся и быстрым шагом покинул зал. Лишь на свинцовом полу остались выплавленные отпечатки ладоней.

***

Я с криком проснулся. Чудовищное видение рассеялось, оставив после себя лишь нервную дрожь. Впрочем, нервную ли? Меня все еще лихорадило.

Я лежал на куртках убитых солдат в уютном маленьком шатре Джеронимо. Рядом стоял тазик с мокнущей в нем тряпкой. Вода грязная – видно, растопили снег.

Около тазика – лампа-шарманка Джеронимо, а в ее тусклом свете читает книгу Вероника. Я встретился с ней взглядом.

– Нас убьют, – прошептал я и закашлялся.

– Ага, – кивнула Вероника и протянула пластиковую бутылку с водой. Пока я пил, пощупала мне лоб и поморщилась. Потом опустила руку в тазик.

– Ты не понимаешь, – сказал я, утолив жажду. – Он убьет нас всех. Меня, Джеронимо, даже тебя! В течение двух недель. Мы должны…

– Да-да-да! – Вероника плюхнула мне на лицо мокрую холодную тряпку. – Убивалка еще такая у него не выросла. Спи уже и успокойся.

Я послушно уснул, но мне показалось, будто, помолчав, Вероника потом тихо добавила: «Герой…»

КОНЕЦ

30.03.2017 – 25.06.2017

Продолжение: https://author.today/reader/17408/123900

А для самых отважных -- "Эра Огня. Первые искры": https://author.today/reader/35655/270923

Content

Летящие к Солнцу 1. Вопрос веры

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Эпилог