Адриана Мэзер

Скажи мне, кто я

Посвящается моему сыну, Хакстону Вольфу Мэзеру, который освещает весь мой мир

Adriana Mather

KILLING NOVEMBER

© Adriana Mather, 2019

© Перевод. М. Прокопьева, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Глава первая

Меня зовут Новембер Эдли, а родилась я в августе. Если верить папе, тем летом в Коннектикуте выдались на редкость холодные ночи, и в день, когда я появилась на свет, клен возле нашего дома вдруг зарделся, как поздней осенью. Отсюда и мое имя. По рассказам папы, листья так ярко полыхали в лучах утреннего солнца, что вся лужайка перед домом казалась объятой пламенем. Еще он полагает, что отчасти этим объясняется моя страстная любовь к лесу. Не уверена, что одно с другим как-то связано, но мне нравится эта история – как напоминание о том времени, когда мир казался безопасным местом и моей семье ничего не угрожало.

Что касается безопасности – в том числе моей, – то больше всего меня сбивает с толку тот факт, что раньше я об этом даже не задумывалась. Папа, некоторое время служивший в ЦРУ, а ныне – финансовый менеджер, часто упрекает меня в излишней доверчивости и при этом всегда так качает головой, как будто ему трудно поверить в наше с ним родство. Я, естественно, напоминаю ему, что в этом на сто процентов виноват только он, поскольку с самого рождения я жила в одном и том же маленьком городке в окружении одних и тех же дружелюбных людей, от которых опасности не больше, чем от спящих в корзинке котят. Папа возражает: мол, я просто хочу верить, что люди по природе своей добры, а такая позиция, хоть и достойна восхищения, но все же мало соотносится с реальностью. Я спрашиваю: разве легче жить, думая, что все вокруг желают тебе зла? Он отвечает, что в умеренной подозрительности есть здравый смысл, поскольку она помогает подготовить себя к любой возможной опасности. Но до сегодняшнего дня все это были лишь теоретические рассуждения. И если честно, даже вчера, когда папа убеждал меня в том, что нашей семье грозит опасность, я отказывалась верить. Нет, я определенно не чувствовала никакой угрозы – до тех пор, пока несколько минут назад не проснулась в этой средневековой… гостиной?

Я хмурюсь. У стены рядом со мной стоит какой-то человек, по виду охранник. Уставившись в одну точку, он демонстративно игнорирует меня, пока я обследую дверь – разглядываю ее, со всей силы пытаюсь сдвинуть чугунную щеколду и даже наваливаюсь плечом на темное деревянное полотно, но все зря. Задыхаясь от напряжения, осматриваю комнату. В камине полыхает огонь, а мебель, обитая бордовым бархатом, наверное, стоит дороже, чем весь мой дом. Окон нет, и выбраться отсюда можно только через дверь.

– Я знаю, вы меня слышите, – обращаюсь я к охраннику, который пока не удостоил меня ответом ни на один из моих вопросов. Одет он во все черное, включая кожаный пояс и налокотники, и его облачение смотрится куда круче костюма римского гладиатора, в котором я в прошлом году ходила на празднование Хеллоуина. Может, попробовать щелкнуть пальцами у него перед носом? Но он на добрый фут выше меня, а руки с накачанной мускулатурой в обхвате толще моих ног.

Он продолжает молчать.

Пробую зайти с другой стороны.

– Вы в курсе, что я несовершеннолетняя, так? Вы не имеете права держать меня взаперти в этой… Ну, я так понимаю, это мой новый пансион. Но что же это за школа, в которой учеников насильно держат под замком?

Папа предупреждал, что здесь все будет иначе, но как-то с трудом верится в то, что меня против воли должны запирать в комнате без окон.

И тут я слышу, как с другой стороны в замок вставляют ключ. Дверь открывается. Я опускаю руки и разжимаю кулаки. Появляется второй охранник, одетый так же, как первый, и знаком приглашает меня следовать за ним. Я тут же срываюсь с места. На мою беду охранник из комнаты тоже идет с нами, и, вышагивая между ними, я по-прежнему лишена свободы действий.

Охранник впереди снимает с серой каменной стены горящий факел. Осматриваюсь. Электричества нет, сводчатые потолки, тяжелые деревянные двери со щеколдами вместо ручек. Ни за что не поверю, что я все еще в Соединенных Штатах. Это место напоминает мне средневековый ирландский замок, как в документальном фильме, который я однажды смотрела в Интернете. Однако еще труднее верится в то, что папа отправил меня в Европу да еще сумел бы оплатить такое обучение. Мы с ним почти никогда не покидали Пембрук, а уж тем более штат Коннектикут.

Идем дальше, и я замечаю великолепные настенные гобелены с изображением рыцарей, королевских дворов и кровопролитных сражений. А еще здесь тихо, как на кладбище, не слышно ни людских голосов, ни шума проезжающих мимо машин.

В коридоре прохладно, и я натягиваю рукава свитера на замерзшие пальцы. Понятия не имею, куда делись пальто, перчатки и шарф, в которых я летела в самолете. В комнате, где я проснулась, их не было. Мы проходим под аркой и поднимаемся по лестнице с истоптанными, шероховатыми каменными ступенями. Насчитываю две площадки и три пролета, прежде чем мы останавливаемся перед дверью с железными заклепками. Идущий впереди охранник открывает ее, и я чувствую струю теплого воздуха.

Старомодный кабинет напоминает мне мрачную сцену из фильма о Марии, королеве Шотландии. В комнате нет иного источника света, кроме множества свечей в серебряных канделябрах и рожках, закрепленных на каменных стенах. Окна завешены тяжелыми гардинами, в камине полыхает огонь, наполняя воздух ароматом горящих дров.

За столом, который кажется старинным, стоит высокая, худая женщина. Ее каштановые волосы так туго стянуты в высокий пучок, что от одного взгляда на ее прическу у меня начинает болеть голова. Думаю, она одного возраста с папой, но чрезмерно строгий вид делает ее старше.

На лице женщины появляется некое подобие улыбки.

– Добро пожаловать в Академию Абскондити. Я директор Блэквуд. Надеюсь, путешествие было приятным?

У нее такой вид и такой голос, что ей невозможно не подчиняться.

– Я вообще не помню свое путешествие, – отвечаю я и смахиваю пылинки с джинсов. От ее взгляда мне становится не по себе. Обнаружив себя запертой в комнате внизу, я поначалу собиралась закатить скандал, но в такой официальной обстановке это как-то неприлично. – В самолете я потеряла сознание и очнулась на диване в… Честно говоря, не понимаю, как…

– В учительской, – говорит она и указывает на кресло перед столом. Из-под ее черного блейзера проглядывают кокетливые кружева белой блузки. Явный диссонанс, который заставляет меня задуматься о том, какова она на самом деле: холодная и чопорная, но хочет казаться дружелюбной, или же добрая и мягкая, но пытается выглядеть суровой. – Некоторое время ты там спала.

– Меня там заперли, – заявляю я, рассчитывая шокировать ее этим известием, но не тут-то было.

Поворачиваюсь, чтобы взглянуть, что происходит у меня за спиной. Оба охранника все еще в комнате, стоят по обе стороны закрытой двери. Непонятно, зачем они здесь: то ли охраняют директора, то ли стерегут меня, чтобы я не сбежала?.. Скорее всего, и то, и другое.

Блэквуд понимающе кивает, как будто в ответ на мой невысказанный вопрос.

– Охране запрещено разговаривать с учениками. Они могут общаться только с преподавателями и прочим персоналом школы. А теперь, учитывая поздний час, полагаю, стоит обсудить более важные дела. Тебе так не кажется? – Она бросает взгляд на настенные часы из темного металла, похожие на готическую башенку, с оголенными шестеренками.

На часах половина второго, и, судя по пустым коридорам и замечанию о «позднем часе», сейчас, скорее всего, ночь.

– Постойте… Быть не может… – В растерянности перевожу взгляд с нее на часы и обратно: это что, розыгрыш? Когда мы с папой приехали в аэропорт, было уже за полночь. А заснула я примерно часа через два после этого. – Я что, проспала весь день? Как такое возможно? И почему я не проснулась, когда меня сюда перевозили? Или когда сел самолет?

– Я понимаю, ты сбита с толку. К сожалению, таков побочный эффект, иначе нам не удалось бы доставить тебя сюда без происшествий…

– Побочный эффект? – У меня скручивает живот. Пытаюсь найти хоть какое-то объяснение, почему я проспала двадцать четыре часа. – Мне… мне что, наркотик подсыпали? – В голосе прорываются высокие нотки, и я борюсь с нарастающей паникой.

Стараюсь восстановить в памяти, что происходило перед тем, как я отключилась. Последняя ясная картина – я пью в самолете лимонад. Папа, наверное, миллион раз повторял мне, что есть и пить можно только то, что дают проверенные люди, которым я полностью доверяю, и никогда ничего не брать у незнакомых, но отказаться от напитка, предложенного стюардессой, это все равно что отказаться от собственного заказа в ресторане.

Пристально смотрю на Блэквуд, надеясь понять, что происходит, но ее лицо ничего не выражает. И по ее поведению не скажешь, что она возмущена мыслью о том, что мне могли подсыпать наркотик.

Вскакиваю на ноги. Мне хочется бежать отсюда. Вот только я понятия не имею, где я, разве что догадываюсь, судя по тишине, что нахожусь где-то вдали от какого бы то ни было города.

– Госпожа Блэквуд, можно мне позвонить? Я не уверена, что это… Всего на минутку… – Бросаю взгляд на ее стол – телефона, похоже, здесь нет…

– Увы, нет. Нельзя.

– Видите ли, я не сомневаюсь, что это замечательная школа, но…

Она вскидывает руку, чтобы прервать меня, как будто прекрасно понимает, что я сейчас скажу, но в данный момент не намерена меня успокаивать.

– Прежде чем ты покинешь этот кабинет и поговоришь с кем бы то ни было, тебе следует ознакомиться с установленными здесь правилами и согласиться с ними. – Она на мгновение замолкает. – Я также попрошу обращаться ко мне «директор Блэквуд». Мы здесь гордимся нашими традициями.

Я смотрю на нее, в буквальном смысле утратив дар речи. Моя лучшая подруга Эмили подтвердит, что подобное случалось всего раз в жизни.

Блэквуд жестом велит мне сесть.

– Итак, советую тебе успокоиться и слушать внимательно. Сейчас я объясню кое-что из того, что тебя смущает.

Я нехотя сажусь. Папа говорил, что в этой школе мне придется столкнуться со всякими странностями, и, хотя все, что здесь происходит, кажется мне ужасно подозрительным, ему я доверяю. Не стал бы он подвергать меня опасности. Вообще-то я и приехала сюда по его настоянию как раз для того, чтобы укрыться от опасности. Откидываюсь на спинку старого кожаного кресла и поджимаю под себя ногу.

Заметив мою скрюченную позу, Блэквуд вскидывает брови. Она смотрит на меня сверху вниз и выставляет вперед подбородок, словно надеется силой мысли заставить меня выпрямиться.

– Твое внезапное появление здесь было незапланированным. Обычно мы не принимаем новых учеников в середине учебного года, тем более в середине семестра. – Она выжидательно смотрит на меня.

– Благодарю, что сделали для меня исключение… – начинаю я, вспомнив о хороших манерах, но звучат мои слова как-то неискренне.

Мне не понравилось произнесенное директрисой слово «принимаем» – как будто я поступила сюда надолго. А ведь папа говорил, всего на несколько недель, пока он не разберется с незаконным вторжением в дом к тете Джо. А потом я вернусь домой, в наш сонный Пембрук, и все снова пойдет по-прежнему.

Блэквуд открывает журнал в черной матерчатой обложке и с шелковой ленточкой-закладкой и пробегает глазами страницу.

– Прежде чем я расскажу тебе об Академии Абскондити и ее учениках, ты должна знать, что здесь существуют три незыблемых правила, которые не подлежат обсуждению. Соблюдать их необходимо всегда, и они распространяются не только на учеников, но и на преподавателей. – Она кладет руки поверх страницы. – Правило первое: ты не должна говорить, писать или каким-либо иным способом сообщать что-либо о своей жизни до поступления в школу. Ни о городе, где ты жила, ни о своих родственниках. Нельзя произносить даже свою фамилию или имена знакомых. Насколько я понимаю, ты очень общительный человек, но я хочу, чтобы ты сразу усвоила: если нарушишь это правило, поставишь под угрозу не только собственную жизнь, но и жизнь своей семьи.

Прищурившись, я спрашиваю:

– Какая опасность может грозить моей семье, когда я здесь? Разве это место не должно быть самым безопасн…

– Я также понимаю, что ты вела довольно беззаботную жизнь, – продолжает Блэквуд, не обращая внимания на мой вопрос и неодобрительно глядя на меня. – Но время это исправит.

Я молчу, потому что пока не до конца понимаю, к чему она клонит, да и не уверена, что хочу это знать. Возможно, она права и я просто сбита с толку, а может, как раз из-за этого разговора я чувствую себя так, словно меня подвесили вверх ногами.

– Второе правило запрещает тебе покидать территорию школы, – продолжает Блэквуд. – Наше учебное заведение расположено в лесу, где полно ловушек. Выходить за ограду не только глупо, но и чрезвычайно опасно.

Я выпрямляюсь. Вот это как раз одно из преимуществ, благодаря которым папе удалось меня уговорить. Полоса препятствий, сложные головоломки, метание ножей. Если это жутковатое место сулит мне приключения в духе Робин Гуда, то я, наверное, смогу простить папе свой долгий переезд, а директрисе то, что меня, возможно, накачали наркотиками.

– Что за ловушки? Кому-нибудь удавалось когда-нибудь их обойти?

– Нет. Никогда. – Она говорит так, будто сто раз отвечала на этот вопрос и он изрядно ее утомил.

На мгновение мое внимание привлекает бордово-серебристый герб на стене у нее над головой, под которым написано на латыни: Historia Est Magistra Vitae. Не успеваю перевести фразу, потому что Блэквуд вновь начинает говорить:

– Правило третье: за причинение физического вреда другому ученику мы наказываем по принципу «око за око». Все тренировочные бои должны проводиться в классе под наблюдением преподавателя.

Мимолетная радость, охватившая меня при упоминании леса с ловушками, тут же исчезает, и я чувствую, как еще более хмурится мое лицо. Папа говорил, что моя поездка в эту школу – всего лишь мера предосторожности, что ему нужно несколько недель провести с тетей Джо, чтобы разобраться в ситуации, а он не может одновременно присматривать за нами обеими. Он просил довериться ему. Я решила, что он, как обычно, просто перестраховывается, проявляя излишнюю заботу. Но если опасность существует здесь, то все это как-то подозрительно. В животе у меня появляется неприятное чувство – не такое, которое накатывает сразу, а что-то вроде скрытой тревоги, которая крепнет в темноте в минуты одиночества.

Снова перевожу взгляд с занавешенных окон на охраняемую дверь.

– Разве это не само собой разумеется… что нельзя наносить людям физический ущерб?

– В последние годы здесь произошло необычайно много случаев с летальным исходом. Так что нет, не разумеется, – говорит она бесстрастным голосом, как будто сообщает мне о том, что по вторникам в столовой дают тако.

У меня вдруг пересыхает в горле.

– Случаев с летальным исходом? Что вы имеете в виду? Что здесь за занятия? От чего именно погибают люди?

Блэквуд смотрит на меня, как на потерявшегося щенка, которого она, однако, не намерена погладить и успокоить.

– Мы предлагаем не обычные занятия, как в других подготовительных школах, а гораздо больше. Академия развивает индивидуальные навыки и умения каждого ученика. Например, метание ножей сводится не только к меткости. Это умение практикуется в движении и под прессингом, то есть в стрессовых ситуациях. Навык обмана оттачивается до такой степени, что не только позволяет различать ложь окружающих, но и самим использовать ее так, что это становится второй натурой. Вместо традиционного изучения языков мы предлагаем обучение акцентам и факультатив по культурным нормам, что позволит тебе путешествовать по разным странам, не выдавая своего происхождения. Учиться в этой школе – привилегия, а не право. Здесь преподают лучшие учителя, а учеников мы лично отбираем по всему миру. В школе восемнадцать преподавателей, а ты, Новембер, станешь нашей сотой ученицей. Ученики готовы бороться за каждое место в этой школе, и любому здесь это известно. – В ее голосе звучит предостережение, словно меня выгонят, если я оступлюсь. – Тебе придется пройти психологическое и физическое обследование, прежде чем мы подберем наиболее подходящие для тебя занятия. – Она откидывается на спинку кресла. Свечи в подсвечнике на столе отбрасывают тени на ее лицо.

«Академия Абскондити – это точно латынь. – У меня в голове роятся разные мысли. – Абскондити – от латинского absconditium, что значит «скрытый» или «тайный». То есть это либо Тайная академия, либо Академия тайн».

Нахмурив брови, пытаюсь переварить все это. Не знаю, интригует меня или пугает то, что я попала в секретную школу с кучей метающих ножи экспертов по обману, которые так мастерски владеют своей речью, что способны имитировать любой акцент.

Пламя свечей в комнате подрагивает, будто подчеркивая затянувшуюся паузу, и когда Блэквуд опять начинает говорить, я снова не могу отделаться от ощущения, что она читает мысли:

– Академия соответствует своему названию. Для окружающего мира мы не существуем. Даже твои родители, которые, возможно, учились здесь, не знают, где находится школа.

Что ж, по крайней мере, папа не врал, когда говорил, что не может точно сказать, куда я направляюсь. Неужели мой отец-здоровяк учился в этой школе? Странно, что он об этом никогда не упоминал, хотя он вообще почти ничего не рассказывает о своем детстве, так что это не так уж и невозможно.

– Как ты, верно, уже заметила, здесь нет электричества. Здесь также нет доступа в Интернет и вообще никакой связи с миром за пределами школы, – продолжает Блэквуд. – Посещения родителей организует школа, и мы сами решаем, когда их разрешать. Понятно?

Я смотрю на нее во все глаза. Теперь ясно, почему тут нет телефона и почему она не позволила мне позвонить. Но такая экстремальная изоляция означает одно из двух: либо мне предстоит самое крутое в моей жизни обучение способам выживания, либо угроза нашей семье гораздо серьезнее, чем незаконное проникновение в дом, о котором говорил папа, и он хотел отправить меня как можно дальше, пока будет разбираться с тем, что произошло на самом деле. При мысли об этом сердце начинает биться немного быстрее. Не хочется думать, что он утаил от меня что-то настолько важное.

– Понятно, – осторожно говорю я.

– И ты согласна соблюдать правила?

– А разве у меня есть выбор?.. – Откашливаюсь. – Согласна.

– Очень хорошо, – говорит Блэквуд и выдыхает, как будто рада, что этот вопрос исчерпан и можно идти дальше. – Как я уже говорила, ты попала к нам слишком поздно. В семнадцать лет. Большинство учеников начинают обучение в пятнадцать, иногда в шестнадцать. Тебе придется приложить немало усилий, чтобы быстро адаптироваться, хотя меня заверили, что у тебя достаточно навыков не только для того, чтобы догнать других учеников, но и преуспеть в обучении. – Судя по ее взгляду, она в этом сомневается. – Однако постарайся не привлекать к себе чрезмерного внимания. Наблюдай за другими учениками и учись у них. Сведи общение к минимуму. Будь пунктуальна и держись вежливо. И самое главное, соблюдай правила.

Я бы рассмеялась, да только это не смешно. Сейчас она описала полную мою противоположность.

– Тебя ждут занятия с нашим аналитиком, доктором Коннером, – продолжает она, – который поможет тебе освоиться. Сейчас, думаю, тебе лучше всего лечь спать. Тестирование у доктора Коннера будет только утром. – Она указывает на двух охранников. – Эти господа проводят тебя в комнату. Твоя соседка, Лейла, будет твоим наставником в первую неделю. Ей были даны указания рассказать тебя все самое главное, и я уверена, что она подойдет к делу ответственно. Это одна из наших лучших учениц.

– Как пишется «Лейла»? – спрашиваю я, думая о том, как вытянуть информацию, не задавая конкретных вопросов.

Блэквуд колеблется и странно смотрит на меня. Я бы сказала ей, что ее имя на староанглийском значит «черный лес», но это явно бессмысленно.

– Л-Е-Й-Л-А, – отвечает Блэквуд, затем закрывает журнал и встает.

Я тоже поднимаюсь. Хочу задать еще кое-какие вопросы, но по ее лицу ясно, что она не намерена продолжать наш разговор.

– Спасибо, директор Блэквуд. Спокойной ночи.

Она холодно кивает, и я иду к двери. Охранник с факелом поднимает щеколду, и я выхожу вслед за ним в коридор. Он возвышается надо мной, а ведь рост у меня почти шесть футов[1]. И оба охранника снова выстраиваются так, что я вынуждена идти между ними.

В коридоре стоит тишина, которую нарушает лишь стук моей обуви по полу. Их шаги совершенно беззвучны. Мы спускаемся на один пролет в коридор с рядами арочных деревянных дверей с коваными железными вставками. На них нет ни имен, ни номеров, ничего, что помогало бы различать их. Охранник впереди останавливается и стучит в третью дверь слева. Проходит всего секунда, раздается приглушенный звук металлической защелки, и дверь открывается.

На пороге стоит девушка с длинными черными волосами до пояса, такими прямыми и блестящими, что в них отражается пламя факела. У нее темно-карие глаза и полные алые губы. Она внимательно осматривает меня с головы до ног, и на лице ее появляется такая же, как у директрисы Блэквуд, кислая мина.

Хотя на ней нет ничего, кроме белой ночной рубашки, я в своих растоптанных сапогах со следами грязи от многочисленных пеших прогулок и мешковатом свитере из толстой пряжи почему-то чувствую себя бедной замарашкой.

– Ты Лейла, да? – Захожу в комнату и с улыбкой нарушаю тишину: – Мне сказали, мы с тобой соседки. Меня зовут Новембер.

Протягиваю руку, но она повисает в воздухе. Вместо ответного рукопожатия Лейла вдруг делает легкий реверанс. Мне это кажется настолько забавным, что я непроизвольно хихикаю. Ее взгляд мрачнеет, и она резко защелкивает за мной дверь.

– Извини. Я не хотела смеяться. Честное слово. Просто это было так неожиданно… Может, начнем знакомиться заново? – Так и слышу, как моя лучшая подруга Эмили ругает меня за то, что я не вовремя захихикала.

– Все забыто, – говорит Лейла таким голосом, словно ее силой принуждают держаться со мной вежливо.

Апартаменты, которые она мне показывает, лишь сильнее убеждают меня, что мы находимся в европейском средневековом замке. И теперь, когда я не заперта в какой-то непонятной комнате, у меня есть возможность более детально рассмотреть и оценить средневековый декор. На каменных стенах закреплены канделябры, которым на вид не меньше тысячи лет. В комнате имеются большой камин, диван и кресло на двоих, обитые светло-серым бархатом, столик для завтрака перед стрельчатым окном, которое полностью закрыто тяжелыми бордовыми портьерами. Сочетание серого с бордовым напоминает мне о гербе в кабинете Блэквуд.

– Вот че-ерт, – бормочу я.

– Твоя спальня там, – говорит Лейла без всякого выражения, указывая вправо. На лице ее не отражается никаких эмоций.

Я прослеживаю за ее взглядом к двери, которая представляет собой уменьшенную копию той, через которую я только что вошла.

«Лейла, – думаю я. – Это имя стало популярно в Средневековье, вроде бы благодаря поэме седьмого века[2]. Почти уверена, что по происхождению оно арабское, а если Блэквуд правильно произнесла его по буквам, то, скорее всего, египетское. Вся сложность в том, что от варианта написания зависит смысл…»

– Слушай, а ты знала, что твое имя означает «рожденная ночью»?

Поворачиваюсь к ней, но Лейлы уже и след простыл. Смотрю на закрытую дверь напротив моей. По ту сторону деревянной перегородки защелкивается замок. Я даже не слышала, как она ушла. Вот уж она не Эмили, это точно. Уверена, что Эмили сейчас сидит у меня дома, требует, чтобы ей сказали, куда пропала ее лучшая подруга и почему я не отвечаю на ее сообщения. Жаль, что папа не дал мне возможности все ей объяснить.

Открываю дверь к себе в спальню – временную спальню. На прикроватной тумбочке рядом с графином воды и стаканом горит свеча, а на туалетном столике стоит тазик с водой, видимо, для умывания. Белая ночная рубашка, такая же, как у Лейлы, лежит в изножье кровати с деревянным балдахином и замысловатым резным изголовьем. К сожалению, моего багажа нигде не видно, а я слишком устала, чтобы выяснять, куда он подевался. Стягиваю сапоги и джинсы, скидываю их на пол в кучу и сажусь на кровать. Чувство такое, словно тону в гигантской подушке.

Хватаюсь за свитер, чтобы стянуть его через голову, но передумываю и засовываю ноги под одеяло. Задуваю свечу возле кровати и растягиваюсь на мягком пуховом матрасе. Только теперь меня охватывает щемящее чувство тоски по дому.

Я выдыхаю и задерживаю взгляд на деревянном балдахине у себя над головой.

«Пару недель я могу пережить что угодно, – убеждаю сама себя. – Пережила же я прошлым летом футбольный лагерь, где поле воняло гнилой капустой. Как-нибудь переживу и эту школу».

Глава вторая

Заправляю белую льняную рубашку в черные легинсы, которые таинственным образом появились в комнате, когда я вернулась из ванной. Разглядываю собственное отражение в трюмо. Узнаю только свою длинную косу. Выгляжу я так, будто нарядилась пиратом на ярмарку в стиле эпохи Возрождения. Если бы Эмили меня сейчас увидела, она бы год хохотала. Жаль, нет телефона, чтобы сфотографироваться.

Кто-то стучит в дверь моей спальни.

– Открыто! – громко говорю я, и дверь отворяется.

Лейла одета так же, как я, но она и в пиратском прикиде выглядит весьма элегантно. Волосы собраны в высокий гладкий хвост почти до пояса. Вид у нее даже более царственный, чем ночью.

– Если сейчас не выйдем, то опоздаем. Я никогда не опаздываю.

– А я почти всегда опаздываю, – весело отвечаю я. – Может, ты на меня хорошо повлияешь.

Она молча хмурится.

– Ты не знаешь, откуда взялась эта одежда? – продолжаю я, указывая на черные сапоги на шнуровке. – Когда я вернулась из ванной, она лежала на крышке сундука возле кровати.

Ее взгляд становится еще более суровым.

– Горничная принесла.

– Горничная? – Я в замешательстве замолкаю. – Ты шутишь?

Папа и домработницу-то никогда не держал, а теперь у меня есть горничная? Эта школа, должно быть, вытянет из него все деньги. Неприятное чувство, появившееся ночью у меня в животе, только усиливается. Что-то в решении моего отца и во всей этой ситуации меня настораживает.

Лейла еще больше выпрямляет спину. Не думала, что это вообще возможно, с ее-то идеальной осанкой.

– Нет, не шучу.

Кошмар! Она такая же деревянная, как наш учитель физики, которому девяносто лет.

– Ну, а ты, случайно, не знаешь, куда подевалась моя одежда? – спрашиваю я. – И все остальные вещи, которые я привезла из… – Вспоминаю правило номер один. – Дома. Нигде не могу найти свой багаж.

– На территории школы запрещены личные вещи. Директор Блэквуд держит их под замком.

– Даже туалетные принадлежности и…

– Все.

Я недовольно ворчу себе под нос. Мне сейчас так не хватает наволочки с соснами из постельного комплекта, который я жаждала получить несколько месяцев. А шарф, который Эмили связала прошлой зимой, стал обязательной частью моего гардероба, хоть он слегка и кривоват. Все дорогие мне детали моей жизни хранятся где-то под замком, и я не могу их забрать.

– Насчет… запретов. В чем причина всей этой секретности? – спрашиваю я.

Лейла смотрит на меня с подозрением.

– Почему ты спрашиваешь об этом меня?

Я, конечно, не надеялась, что она выложит мне все как на духу об этом странном месте, учитывая суровые правила Блэквуд, но и получить такой колючий ответ тоже не ожидала. Теперь у меня разгорелось любопытство. Я обезоруживающе улыбаюсь. Это всегда работает.

– Просто думала, что ты мне все объяснишь.

– Не говори глупостей.

Она поднимает голову и плавно поворачивается. Не удивлюсь, если узнаю, что она специально отрабатывала этот театральный выход на случай, когда кто-то подействует ей на нервы так, что можно будет его использовать.

Я следую за Лейлой в гостиную. Она открывает высокий гардероб и вынимает два длинных, до пола, черных плаща с капюшонами, один из которых протягивает мне. С интересом рассматриваю подбитую бархатом шерсть и нахожу в карманах перчатки.

– Это плащ?

– Это мантия, – поправляет она, – и к тому же превосходного качества.

Слева на мантии, примерно на уровне сердца, серебряной и бордовой нитью вышит герб, который я видела в кабинете Блэквуд.

– Historia Est Magistra Vitae, – читаю я вслух. Я хорошо понимаю латинские корни – научилась этому, когда стала интересоваться происхождением имен, – но с грамматикой беда. – История, учитель, жизнь?

– История – учитель жизни – девиз Академии Абскондити, – со вздохом говорит Лейла, будто смиряясь со скучным разговором. – Бордовый цвет означает терпение в бою. Серебро означает мир. Дуб символизирует почтенный возраст и силу. Факел представляет правду и ум. А сфинкс символизирует всеведение и таинства.

Еще не договорив, Лейла открывает арочную дверь и без промедления покидает апартаменты.

Я иду за ней, закрываю за нами дверь и на ходу надеваю мантию, размышляя о гербе. Каменный коридор освещен ярче, чем ночью, но здесь холодно и поэтому все равно как-то мрачно.

Лейла сейчас назвала мне серьезную символику, а не просто какой-то банальный школьный девиз. Прикусываю губу. Странно, что кто-то выбрал цвета, которые означают «терпение в бою» и «мир», – кажется, эти понятия противоречат друг другу. Я не слишком разбираюсь в геральдике, но знаю, что сфинкс чаще всего ассоциируется с египетской и греческой культурами.

– Так что насчет всей этой секретности…

– Нет.

Внимательнее приглядываюсь к Лейле. Интересно, что было бы, если бы они когда-нибудь встретились с моим отцом? Готова поклясться, они бы пристально смотрели друг на друга, не обменявшись и парой слов. Уверена, она из тех девчонок, которые любят притворяться, будто никогда не пукают, а если такое с ней вдруг приключится, она от ужаса упадет в обморок. Снова не могу сдержать себя и начинаю смеяться.

Лейла резко поворачивается ко мне.

– Что?

На секунду в голову приходит мысль, не сказать ли ей правду…

– Слушай, мы ведь тут будем вместе, так? В этом, ну, видимо, замке, по крайней мере несколько недель, пока не поедем домой на каникулы… – Домой навсегда.

– Я никогда не езжу домой на каникулы, – фыркает она.

Сколько ни стараюсь разглядеть в ее лице хоть какие-то эмоции, ничего не нахожу. Меня бы, например, жутко расстроил факт, что я не могу провести праздники в кругу семьи.

– Так или иначе, стоит прожить это время с максимальной пользой. Ты так не считаешь?

Лейла отворачивается и идет по каменному коридору с рядом узких стрельчатых окон. Стены такой толщины, что на подоконниках вырезанных в них окон вполне можно сидеть. Так и представляю, как давным-давно здесь размещались лучники, которые осыпали идущего на штурм врага градом стрел.

– Чтобы научиться ориентироваться в этом здании, тебе потребуется некоторое время, – говорит Лейла, не обращая внимания на мое замечание. – Коридоры расположены зигзагами, но главное – помнить, что снаружи здание прямоугольное. Так что если будешь держаться внешней стены, не заблудишься.

У меня такое чувство, будто я разговариваю с продавщицей из нашего супермаркета, Агнес, которая постоянно что-то напевает и почти никого не слушает. Вместо того чтобы ответить на вопрос покупателя, она говорит то, что сию минуту пришло ей в голову. Мы с Эмили относимся к ней как к печенью с предсказанием. Если она говорит, что артишоки нынче растут буйно или ростки картошки похожи на пальцы зомби, это предвещает какую-нибудь неприятность, но если она заводит разговор о поступлении новой партии мороженого, значит, день будет замечательным.

– А если окажешься на улице во внутреннем дворике или в саду, значит, ты где-то в центре прямоугольника, – монотонно бубнит Лейла, как будто читает скучную брошюру. – Во всем здании три этажа, кроме одной четырехэтажной башни.

– Кабинет Блэквуд, – говорю я, радуясь, что хоть что-то уже знаю об этом месте.

– Да, – подтверждает она и бросает на меня беглый вопросительный взгляд. – Можешь ориентироваться на эту башню. Представь, что она олицетворяет север, а общежитие девочек – восток. Прямо напротив нас, в западной стороне здания расположено общежитие мальчиков.

По мере того как мы идем дальше, я считаю двери и повороты, подмечаю трещину в камне, ступеньку, которая круче остальных, и запоминаю все это. В детстве на ярмарках все друзья всегда шли за мной, потому что мне было достаточно обойти площадку один раз, чтобы запомнить, где что находится. Папа говорит, это потому, что я упорно обследовала каждый дюйм леса возле нашего дома, а ориентироваться в лесу гораздо сложнее, чем в здании или на ярмарочной площадке.

Лейла доходит до конца коридора, спускается на три ступеньки и сворачивает влево.

– Подозреваю, что расписание занятий здесь отличается от того, к чему ты привыкла. Некоторые занятия идут друг за другом, но таких мало, потому что бо́льшая их часть требует тяжелых физических нагрузок. С понедельника по пятницу у нас самые трудные дни, а в выходные расписание облегченное. Но преподаватели имеют право устроить неожиданное испытание, когда пожелают. – Она откидывает с лица прядь волос. – Сейчас мы выходим в северную часть здания, где расположены классные комнаты и кабинеты преподавателей. – Она указывает на стену. – А в южной части – общие комнаты: обеденный зал, библиотека, оружейная и так далее.

Я резко останавливаюсь.

– Стоп. Какая оружейная?

Лейла тоже останавливается.

– У нас весьма богатая коллекция мечей. Луки и ножи тоже из лучших.

Чувствую, как мое лицо расплывается в улыбке. Я никогда не держала в руках настоящего меча. Папа всегда заставлял меня тренироваться с деревянным, и я делала это так часто, что сломала немало из них. Комната, полная ножей? О, я готова!

– Но вот яды оставляют желать лучшего, – как будто про себя продолжает Лейла. – Впрочем, нет смысла обсуждать это сейчас, поскольку в ту часть школы мы попадем только после обеда.

Улыбка сползает с моего лица.

– Яды?

– Я слышала, в следующем семестре вводится расширенный учебный план, так что, возможно, появится что-то получше, – сухо подводит итог Лейла.

Насколько я могу судить, единственная причина, по которой стоит изучать яды, это если собираешься их применять или подозреваешь, что кто-то может использовать их против тебя. Ни то, ни другое меня как-то не вдохновляет.

– Зачем здесь изучают яды?

Она смотрит на меня так, будто я шучу.

– Ты радуешься ножам, но не понимаешь, почему мы изучаем яды? Если таким образом ты косишь под наивную дурочку, то стоило бы приложить больше усилий.

Я не свожу с нее глаз.

– Умение обращаться с ножами, стрелами и мечами – это мастерство. А яды предназначены только для того, чтобы нести людям смерть.

– Ну да, конечно! А ножи исключительно для того, чтобы с ними обниматься, – сухо говорит Лейла и идет дальше. – Сейчас у тебя встреча с главой отдела квалификационного оценивания учащихся. Его кабинет здесь, дальше по коридору.

Я хватаю ее за запястье, но она ловко уворачивается, прежде чем мне удается как следует сжать руку. Она кидает на меня гневный взгляд, и я впервые вижу в ее лице признаки жизни.

– Никогда больше так не делай.

– Не брать тебя за руку? Ну извини. Притормози на минутку. Я серьезно. Что за яды и древнее правило «око за око»? – В душе нарастает чувство, что здесь творится что-то неладное, а вместе с ним и уверенность, что от меня скрывают какую-то информацию об этом месте, которую мне необходимо знать. – И что это Блэквуд говорила о погибших учениках? Знаю, что нельзя спрашивать, кем были эти ученики и все такое, но ты можешь хоть немного объяснить? Мне следует опасаться за свою жизнь?

Похоже, мои слова поставили Лейлу в тупик.

– Не знаю, что ты хочешь от меня услышать.

– Правду. Почему родители отправили нас в удаленную школу, где все правила поведения говорят о неминуемой опасности?

Мне не нравится, что я не знаю, где нахожусь, но еще больше не нравится мысль о том, что папа что-то скрывал от меня.

– Здесь меньше опасности, чем где бы то ни было, – говорит Лейла таким тоном, как будто я нанесла ей оскорбление.

– Мне так не кажется.

Она наклоняется ко мне и говорит ровным голосом:

– Я же сказала: перестань прикидываться наивной дурочкой.

– Я не прикидываюсь. – Меня терзают сомнения. Инстинкт подсказывает, что стоит идти ва-банк. – Прости, что донимаю тебя вопросами, но поскольку отца здесь нет и я не могу расспросить его…

– Замолчи, – гневным голосом велит Лейла. Оглянувшись и убедившись, что коридор за нами пуст, она неожиданно сильно толкает меня обратно на лестничный пролет, с которого мы только что вышли. – Может, это и не притворство. Может, ты и правда не знаешь. Но глупость – не решение проблемы. – В ее тихом голосе, почти что шепоте, слышится явственное обвинение.

– С чего ты взяла, что я притворяюсь, задавая эти вопросы? Что бы мне это дало?

– Мой ответ по-прежнему «нет», – шипит она. – Категорически. Упомянув отца – только отца, – ты только что сообщила мне, что твоя мать, скорее всего, умерла. Теперь я кое-что о тебе знаю, помимо того, что, судя по твоему выговору, ты явно выросла в Америке. Одежда, в которой ты приехала вчера ночью, дает понять, что ты живешь в северном климате, а судя по стилю, скорее в сельской местности, а не в большом городе. Черты лица наводят на мысль, что предки у тебя – выходцы из Западной Европы. Я бы сказала, из южной Италии, судя по волосам и глазам. Это существенно сужает круг Семей, к которым ты могла бы принадлежать. Мне продолжать?

Я не могу отвести от нее взгляда. Кто она вообще такая?

– Семей? Каких семей?

Она шире открывает глаза и сжимает кулаки.

– Ты шумная и безрассудная, и я ни за что не стану отвечать на твои вопросы. Хорошая игра, но ты проиграла. – В ее голосе слышится злоба.

– Подожди…

– Разговор окончен, – говорит Лейла. – Поверить не могу, что директор Блэквуд поселила нас вместе. – Она торопливо идет прочь.

Черт возьми! Я отметаю один вариант за другим: обаяние не работает, настойчивость тоже. Поэтому поднимаю руки, словно сдаюсь.

– Послушай, честное слово, я вовсе не хотела злить тебя. Клянусь! Моя лучшая подруга всегда говорит, что я напираю так, как будто сталкиваю человека с обрыва. Понимаю, ты мне не доверяешь. Я очень постараюсь успокоиться и перестать забрасывать тебя вопросами. Но я с тобой не играю и даже не догадываюсь, что именно я «проиграла».

Прежде чем она успевает ответить, двери вокруг нас приоткрываются. В коридор высыпают ученики, каждый из которых одет в ту же одежду и мантию, что и мы. Неужели только что закончился урок? Я даже не слышала звонка. Я привыкла, что на переменах все кричат, смеются и толкают друг друга, но здесь все двигаются как-то очень продуманно и общаются полушепотом.

Лейла лавирует в гуще пугающе тихих учеников. На меня косятся украдкой, и если бы я не присматривалась, то решила бы, что меня и вовсе не заметили. Никто в открытую не таращится на новичка, как бывает в моей школе.

По телу пробегает дрожь. Это место выбивает меня из колеи, и я все меньше понимаю, зачем папа меня сюда отправил. Это похоже на испытание: он как будто хочет доказать мне свою правоту по поводу моей излишней доверчивости. Так и слышу, как он говорит: «Посмотри, посмотри на это место и скажи, что я прав: людям всегда есть что скрывать». Самое странное, что, хотя наши мнения по вопросу доверия не совпадали, мне тем не менее всегда казалось, что он втайне гордится моим стремлением видеть в людях хорошее. Возможно, я заблуждалась.

– Лейла… – К нам подходит парень, нарушая ход моих мыслей. Он поразительно похож на нее, не считая роста. Она на треть головы ниже меня, а он примерно на столько же выше. Но у обоих царственная осанка и сосредоточенное выражение лица. – Я удивлен, – продолжает он. – Думал, ты уже должна быть в кабинете тестирования учащихся. – Он подмигивает ей.

Судя по его замечанию, она, наверное, рассказала ему обо мне рано утром. Либо так, либо ученики каким-то образом узнали, что я должна приехать, и эта мысль беспокоит меня еще сильнее. Здесь нет ни телефона, ни Интернета, так что узнать обо мне они могли, только если мой приезд был запланирован заранее, задолго до того, как я сама о нем узнала.

– Смягчающие обстоятельства. – Лейла смотрит на меня так, словно я какая-то сомнительная еда из столовой. – Эш, познакомься, это Новембер, моя новая соседка по комнате. Новембер, это Эш.

– Лейла с соседкой! Кто бы мог подумать, что этот день настанет!

Он смотрит прямо на меня, и я невольно отступаю на шаг. Что-то в его взгляде заставляет меня чувствовать себя беззащитной, как будто он беспощадно направил луч света на прыщ, который я надеялась от всех скрыть. Лейла холодна. Он кажется теплым, но в его приветливости нет ни капли искренней доброжелательности.

– А до меня у тебя не было соседки? – спрашиваю я Лейлу.

Блэквуд говорила, что здесь всего сотня учеников, а школа огромная, поэтому неудивительно, что некоторые живут по одному. Но мне кажется, что если в этом мрачном замке жить одной, то будешь еще сильнее чувствовать свое одиночество.

– Это не всем подходит, – бросает Лейла. Ее слова больше похожи на предупреждение, нежели на объяснение.

– Полагаю, Лейла хорошо за тобой присматривает? – спрашивает Эш, прежде чем я успеваю ей ответить.

Чем больше он говорит, тем больше общего я замечаю между ним и Лейлой: то, как двигаются их брови, их резко очерченные скулы, даже изгиб линии волос.

– Она превосходный наставник, – говорю я. – Но я пока что ужасный ученик. В основном достаю ее вопросами. – Я замолкаю, складывая в уме картинку из того, что уже знаю о нем. – Эш – это уменьшительное от… Ашай?

Его улыбка становится шире, но какой-то еще более вымученной.

– Именно. Странно, что Лейла рассказывала обо мне. Это на нее непохоже.

«Не то слово!»

– Она и не говорила. Просто Эш – не египетское имя, а поскольку у Лейлы имя египетское, я подумала, что и у тебя должно быть. Вы ведь брат и сестра, правда?

Я не ощущаю того радостного волнения, которое обычно охватывает меня, когда удается что-то угадать. Вместо этого мне кажется, что я сказала что-то неправильное.

Эш переводит взгляд с меня на Лейлу.

– Ты сказала ей, что мы египтяне?

Это «мы» подтверждает, что я была права: они – родственники.

Лейла поднимает голову.

– Разумеется, нет.

Несколько долгих секунд они смотрят друг на друга. Не говорят ни слова, но пристальные взгляды, которыми они обмениваются, дают мне понять, что они общаются.

Эш снова переводит взгляд на меня.

– Сегодня днем я свободен. Стало быть, я мог бы присоединиться к вашей экскурсии или даже подменить Лейлу, если ей потребуется перерыв?

Моя первая мысль – отказаться, извиниться перед Лейлой и пообещать, что я перестану приставать к ней с вопросами, если только она не оставит меня с ним один на один.

К счастью, Лейла качает головой.

– Ты же знаешь, ответственность за нее возложена на меня, – говорит она, и я ей в этот момент благодарна – хотя не могу сказать, что мне нравится быть объектом чьей-то ответственности.

– Что ж, тогда до встречи в обед. Да, Лейла… – Он держит в руке косичку из сосновых иголок.

Лейла проверяет опустевший карман мантии, а Эш торжествующе улыбается.

– Пять – четыре, – с ноткой раздражения в голосе говорит она. – Ты победил.

Эш отвешивает нам обеим легкий поклон и снова вливается в поток учеников, которые больше похожи на шпионов, чем на учащихся старшей школы. Вблизи Эш казался чуть ли не пугающим, но теперь, когда он уходит, мне трудно не смотреть ему вслед. Не знаю, заинтересовал он меня или напугал.

Глава третья

В кабинете тестирования, где основным источником света служит огонь в большом камине, я сажусь на один из бордовых диванов. Стены увешаны портретами угрюмых пожилых мужчин и женщин, на потолке скрещиваются деревянные балки. Провожу сапогом по выцветшему ковру и выглядываю в высокое узкое окно, за которым не видно ничего, кроме толстых веток.

Доктор Коннер ставит на стол передо мной серебряный поднос с горячим хлебом, маслом и джемом. В животе у меня урчит. Мало что в мире может сравниться со свежим хлебом. А из-за наркотиков в самолете я вообще не помню, когда последний раз ела.

– Итак, Новембер, сейчас я задам тебе несколько вопросов, – говорит доктор Коннер, присаживаясь на диван напротив меня.

Его выговор напоминает британский. Одет он в черный блейзер, похожий на тот, что я видела на Блэквуд, только еще и с бордовым карманом. На вид ему тоже примерно столько же лет, сколько папе, а может, даже немного меньше.

– Главное – отвечай честно, – говорит доктор Коннер, скрещивая ноги и открывая кожаную папку. – Это существенно увеличит твои шансы попасть в подходящий класс. Поскольку мы, как правило, не принимаем учащихся в середине учебного года, особенно твоего возраста, у нас нет времени поэтапно оценивать твои сильные и слабые стороны, как принято в подобных случаях.

– Понятно. Давайте, – говорю я, второпях проводя собственную оценку. «Коннер – происходит от cunnere, что означает «инспектор», и cun – «исследовать». – Вы получили какие-нибудь сведения из моей школы?

Он удивленно поднимает брови.

– Разумеется, нет. Могу тебя заверить, здесь подобной информации не существует. И все, что ты скажешь в этом кабинете, строго конфиденциально и может быть использовано только для обучения. Доступа к твоим данным нет ни у кого, кроме меня и директора Блэквуд.

У меня в голове звенят предупреждения Лейлы и Блэквуд. Он что, решил, что я проверяла, не записывают ли здесь мои личные данные?

– А, хорошо. Задавайте свои вопросы, – говорю я уже менее бодро.

Он проводит рукой по коротко подстриженной бороде и слегка хмурится.

– Ты интроверт или экстраверт?

– Экстраверт. На сто процентов, – отвечаю я.

– У тебя есть какие-нибудь физические травмы, которые в данный момент ограничивают движения?

– Нет. Никаких травм.

– Как бы ты наиболее точно описала свой уровень равновесия: можешь ходить по подоконнику, ветке дерева или канату?

Я морщу лоб, обдумывая ответ. «К чему он клонит?» Это скорее оценка спортивного уровня экстремалов, а не школьников.

– Ветка дерева. А что, в этой школе действительно есть люди, умеющие ходить по канату?

– Как ты лазаешь? – спрашивает Коннер, игнорируя мой вопрос.

– Отлично.

Он на секунду поднимает глаза.

– Насколько отлично?

Похоже, ни один вопрос не имеет отношения к моим учебным успехам.

– Лучше всего по деревьям, но могу и по камням. Могу забраться на столб… Короче, если поверхность не совсем гладкая и есть за что ухватиться, я могу залезть на что угодно. Это своего рода… – Я замолкаю, едва не сообщив, что мои друзья в Пембруке обычно делают ставки на то, куда я смогу залезть и как быстро. «Правило номер один», – напоминаю я себе.

Он вскидывает брови.

– Ночь или день?

– Все равно.

– Ночь или день?

– Но меня правда устраивает и то, и другое.

– Рад, что ты так думаешь, – говорит он тоном, который дает мне понять, что его это вовсе не радует. – Но если я предлагаю тебе выбор, то рассчитываю, что ты что-нибудь выберешь.

Я меняю положение на диване, хотя и не очень хочу.

– Ночь.

– Почему? – спрашивает он, глядя на меня.

– Ну… – говорю я и замолкаю. – Темнота меня не пугает, а иногда бывает даже полезной.

Он кивает и что-то записывает. На этом этапе нашего странного разговора я бы очень хотела заглянуть в его заметки.

– Какое из своих чувств ты назвала бы самым сильным?

– Гм… Так, дайте подумать.

Когда я была маленькой, мы с папой начали играть в игру, по правилам которой одному из игроков завязывали глаза и он в течение пяти минут следовал за другим по лесу, удаляясь от дома. Ведущий петлял и ходил кругами, пытаясь как можно больше запутать игрока с повязкой. Но если игрок с завязанными глазами находил дорогу домой, то побеждал. Я всегда добивалась этого, слушая язык деревьев и трогая их. Папа клялся, что в основном делает это по запаху, хотя я до сих пор считаю это неправдоподобным. Он начал разрабатывать стратегические игры вне дома, такие как игра с повязкой, после смерти мамы. Мне тогда было шесть. По выходным мы ходили в походы, и он учил меня всяким фокусам. Наверное, на самом деле это были занятия на выживание, но тогда они больше напоминали игры или головоломки. Думаю, таким образом папа пытался найти способ утомить меня физически и морально, чтобы я не спрашивала про маму, хотя никогда в этом не признавался.

Коннер откашливается.

– Следующий вопрос.

– Подождите, я могу ответить.

Он многозначительно смотрит на меня.

– Я сказал, следующий вопрос, Новембер.

– Сочетание осязания и слуха, – быстро вставляю я – и не потому, что не могу оставить его вопрос без ответа, а потому что не люблю, когда меня затыкают.

Он не обращает внимания.

– Ты бы предпочла залезть на дерево, выйти в море или не испытывать боли?

Я сомневаюсь. Папа устраивал мне похожие личностные тесты в виде загадок. Я всегда дразнила его, что это пережиток прошлой работы в ЦРУ. Но сейчас я хочу понять, какое значение имеют вопросы про выход в море, мое самое сильное чувство и нравится ли мне день или ночь.

– Это несложный вопрос, – говорит Коннер, и мой мозг начинает работать.

«Залезть на дерево», вероятно, означает, что ты хочешь веселиться и жить в настоящем. «Выйти в море»? Уйти оттуда, где находишься сейчас, ощущение неудовлетворенности нынешней ситуацией. «Не испытывать боли»… Не считая очевидного, я как-то не представляю, что это может значить.

Коннер поглаживает бороду и переводит взгляд с меня на папку, в которой продолжает делать заметки.

– Не испытывать боли, – говорю я, хотя мне явно больше всего подходит «залезть на дерево». Однако меня не покидает чувство, что беззаботные развлечения в этой школе уж точно не приветствуются.

Он хмыкает.

– Как бы ты описала свое умение ориентироваться в пространстве?

– Хорошо.

– Выносливость?

– Я всегда много занималась спортом… поэтому я бы сказала, развитая.

– Шифры?

– В смысле расшифровывать их? – М-да, он слов зря не тратит.

– В смысле расшифровывать или создавать шифры.

Я пожимаю плечами.

– Нет опыта.

Он смотрит на меня секунду, и мне кажется, что он мне не верит.

– Так, хорошо. Это поможет нам хотя бы распределить твои занятия.

Распределить уроки – теперь я понимаю, что занятия, которые описали Блэквуд и Лейла, – не факультативы, а обязательные предметы. Не то чтобы мне жаль расставаться с математикой или английским, но меня изумляет, что подготовительная школа так мало внимания уделяет общеобразовательным предметам.

Коннер кладет кожаную папку на стол и смотрит на поднос с нетронутой едой.

– Не хочешь хлеба с джемом?

– Спасибо, не беспокойтесь. Можете есть без меня, – говорю я, стараясь не смотреть на соблазнительный хлеб.

– Ты, наверное, голодна. Ведь ты еще не завтракала, – улыбается он.

После того как меня, скорее всего, накачали наркотиками в самолете, ни за что не притронусь к еде. Я смотрю ему в глаза.

– Это кабинет тестирования, и вы меня оцениваете, так? Я могу только предположить, что завтрак – это часть теста, но не уверена, что горю желанием его попробовать.

Выражение на его лице меняется, как будто он нашел то, что искал.

– Ты подозрительна. Или, может быть, просто не доверяешь мне.

Это замечание ошарашивает меня. Впервые в жизни меня назвали подозрительной. И почему-то это замечание кажется не похожим на другие – как будто он оценивает мою психику, а не просто собирает информацию.

– Не люблю дважды наступать на те же грабли, – осторожно говорю я.

На секунду он замолкает, и я так и вижу, как у него в голове крутятся шестеренки, пока он принимает решения насчет меня. Как-то некомфортно, когда тебя оценивают, а ты не знаешь, что человек ищет и к какому выводу приходит.

Коннер откидывается на спинку дивана и в такой расслабленной позе выглядит почти дружелюбным, как будто я разговариваю с отцом кого-нибудь из моих друзей, а не с угрюмым аналитиком. Папа. Ощущаю укол тоски по дому в пустом животе.

– Что тебе известно об Академии, Новембер? – спрашивает Коннер.

– Почти ничего, – отвечаю я. Похоже, на сей раз он мне поверил.

– Директор Блэквуд попросила меня немного рассказать тебе о нашей истории и о том, что тебя здесь ждет.

– Да, пожалуйста. – Я наклоняюсь вперед. Сейчас меня устроит любая информация.

Он складывает руки на коленях.

– Однако, – с нажимом произносит он, – этого краткого введения недостаточно, чтобы восполнить многочисленные пробелы, возникшие в результате пропущенных тобою двух лет.

Звучит как предупреждение, и это ставит меня в тупик. Почему меня все же взяли в школу, если их так волнует все то, что я пропустила?

– Однако прежде чем мы приступим… Директор Блэквуд прояснила для тебя правило номер один, не так ли?

– Никому не раскрывай личную информацию о себе или своей семье.

Коннер кивает.

– Мы также просим тебя проявлять осторожность с любым из учеников, которого ты можешь узнать. Понятно, что это неизбежно, некоторые из вас наверняка знакомы. Но именно в те минуты, когда ты чувствуешь себя наиболее комфортно, ты более всего уязвима, – говорит он, и мне снова кажется, что он пытается выудить из меня какие-то сведения.

– Это не проблема, – отвечаю я. – Я здесь никого не знаю.

Долгое время он смотрит на меня, затем откашливается.

– Так, посмотрим… Члены первоначального Совета Семей основали и построили Академию – элитное учебное заведение для лучших и умнейших из их детей. Это был первый раз, когда все Семьи работали вместе для достижения общей цели. Тогда было решено – и это решение действует до сих пор, – что стратегическое превосходство и безопасность детей должны цениться превыше политики.

Теперь я окончательно запуталась. Хочется спросить, что за политику он имеет в виду, но я не успеваю даже рта раскрыть. Коннер продолжает говорить:

– Не могу сказать точно, когда была основана эта школа, поскольку из-за окружающей ее секретности некоторые данные не были записаны, хотя многие полагают, что это произошло около тысячи пятисот лет назад, ровно через тысячу лет после создания первых трех Семей. Но точно известно, что в этом конкретном здании Академия Абскондити располагается с тысяча тринадцатого года. – Он вскидывает подбородок, как будто очень гордится этим фактом.

Снова это слово – Семьи. Когда я расспрашивала об этом Лейлу, она вела себя так, словно я намеренно пыталась довести ее до бешенства. Коннер тоже явно считает, что мне понятно, что он имеет в виду, и мне почему-то не хочется его разубеждать. Я киваю, как будто и в самом деле все понимаю.

– Основной набор занятий здесь одинаков для всех учащихся, – поясняет Коннер. – А также есть факультативы: акценты, боевые искусства, шифры, бокс, стрельба из лука и садоводство. Хотя уровень конкретных способностей у всех учеников разный, между учениками начального и продвинутого уровней существует строгое разграничение. Если ученик начального уровня не может перейти на продвинутый уровень, его отчисляют. – Он делает паузу, как будто давая мне понять, что хочет, чтобы я осознала всю серьезность его слов.

– А поскольку мне семнадцать, я, судя по всему, на третьем курсе, следовательно, ученица продвинутого уровня? – спрашиваю я.

– Верно. Нас заверили, что твоих физических способностей будет достаточно. Но основной предмет, связанный со всем, что мы здесь делаем, это история. К сожалению, ты пропустила два с половиной года занятий, на которых мы не только обсуждали истории первоначальных Семей, но и анализировали ключевые исторические события, на которые они повлияли. Именно стратегия, обсуждаемая в контексте этих исторических событий, формирует ход твоего обучения здесь. Директор Блэквуд надеется, что у тебя были достаточно хорошие преподаватели и ты не будешь тянуть назад других учеников. Как я уже говорил, превосходство – это главное.

«История – учитель жизни» – теперь я прекрасно понимаю, почему у школы такой девиз. А еще я уверена, что папа убьет меня, если сложится так, что он потратил кучу денег, чтобы спрятать меня в далекой частной школе, а я из нее вылетела, потому что завалила какой-то таинственный экзамен по истории. Я потираю одну руку о другую.

– А если я захочу позаниматься дополнительно на всякий случай, сама по себе? Есть какая-нибудь книга, которую я могла бы почитать?

Коннер так долго хмурится, что я несколько раз кашляю в надежде, что он перестанет молча таращиться на меня и ответит на мой вопрос.

– Боюсь, что, если ты не понимаешь, что этой истории не существует в письменном виде, ты не сможешь выжить здесь с другими учениками.

От слова «выжить» у меня по спине пробегает холодок. Я смеюсь. Смеюсь, потому что у меня это хорошо получается, потому что смех всегда помогает мне разрядить напряженную атмосферу и потому что мне кажется, я сейчас раскрыла карты и мне нужно прийти в себя – и побыстрее.

– Я не имела в виду книгу об истории Семей. Я говорила про книгу, которая помогла бы мне, так сказать, вникнуть в тонкости.

Он пыхтит, как будто сомневается, но в его глазах больше нет угрозы.

– Или что-то еще, что вы могли бы посоветовать? – говорю я. – Я вся внимание.

Он расслабленно откидывается на подушки.

– Что ж, в этом тебе придется разбираться самостоятельно.

Я открываю рот, чтобы ответить, но вовремя замолкаю. Ну и козел!

Доктор Коннер встает.

– А теперь идем со мной, сегодня у меня для тебя есть еще одно испытание.

Я поднимаюсь с мягкого дивана и перекидываю косу через плечо.

Коннер отодвигает от стены два стула и ставит их друг против друга. Я жду, что он сядет, но он не садится. Вместо этого разглаживает жилет и встает за спинкой стула справа.

– Прошу, займи любое место.

Если я сяду на стул, за которым он не стоит, то окажусь спиной к двери. Не знаю, связано ли это с фэншуй, но мне всегда было не по себе, если я оказывалась спиной к выходу. Но я ни за что не сяду на стул, за которым стоит он на расстоянии двух дюймов. Я осматриваюсь и вместо того, чтобы выбрать один из двух стульев, сажусь на пол и прислоняюсь к стене там, где изначально они стояли.

Я не собираюсь объяснять, почему так поступила, но он и не спрашивает. На этот раз он не говорит: «Ты должна сделать выбор». Просто делает заметки.

Через минуту Коннер дает мне лист бумаги, на котором изображены восемь цветных квадратиков.

– Пожалуйста, отметь каждый цвет баллами. Единица – самый любимый, восьмерка – тот, который нравится меньше всего. Не нужно слишком долго думать. Просто выбери, какие цвета нравятся тебе больше всего.

Я смотрю на него. Сначала все эти странные вопросы, а теперь тест на цвета?

Коннер протягивает мне ручку и карандаш на выбор.

Беру карандаш и ставлю единицу рядом с желтым квадратом и двойку рядом с зеленым. Эти цвета напоминают мне о солнце и деревьях – полной противоположности этому мрачному серому зданию. Ставлю «три» рядом с красным, и тут карандаш ломается у меня в руке. Кончик грифеля отваливается. Я поднимаю взгляд на Коннера, который внимательно смотрит на меня и вовсе не выглядит удивленным. Ручку или другой карандаш он мне не предлагает.

Может, он хочет проверить, попрошу ли я о помощи? Да пошел он… Зубами обкусываю деревянный кончик карандаша, потом отковыриваю кусочки ногтями так, чтобы наружу выступил кончик грифеля, и продолжаю отмечать цвета. Коннер пристально следит за каждым моим движением.

Закончив, я встаю и протягиваю ему лист.

Он кивает, глядя на бумагу, как будто она сообщает ему что-то, что он и так уже знает.

– Можешь идти, – бросает он через плечо, направляясь назад к столу.

– Могу я вас кое о чем спросить? – говорю я. – Завтрак, который вы мне предлагали, можно было есть?

Коннер поворачивается и достает из кармана пиджака какой-то пузырек.

– Противоядие, – с улыбкой поясняет он.

В ужасе смотрю на него. Я догадывалась, что завтрак был частью теста, но никак не думала, что человек, который должен помочь мне быстро адаптироваться, попытается меня отравить.

Он садится за стол.

– А теперь уходи, – говорит он. – У меня плотное расписание.

Я хватаюсь за щеколду и спешу покинуть кабинет.

Глава четвертая

Молча спускаясь следом за Лейлой по лестнице, трогаю кончиками пальцев холодные, шероховатые каменные стены. Я спросила ее, что означает тест с выбором стульев и карандашом, но она, ничего не объяснив, лишь поинтересовалась, что я сделала. Ее вопрос в свою очередь заставил меня задуматься, какие сведения о себе я выдам своим ответом. Поэтому предпочла промолчать.

Лейла ведет меня по украшенному гобеленами коридору, по которому ночью я шла к кабинету Блэквуд. Она останавливается перед массивной деревянной дверью, которую открывает перед нами молодая женщина-охранник. На ней такие же кожаные налокотники и пояс, как у тех парней, что вчера сопровождали меня в спальню.

– Спасибо, – говорю я, минуя охранницу, но та никак не реагирует. Я тихонько ворчу себе под нос.

Однако дурное настроение мгновенно улетучивается, стоит только мне оказаться в прямоугольном внутреннем дворе и почувствовать под ногами мягкую траву. Становится заметно холоднее, но не так сильно, как следовало бы ожидать в декабре. Конечно, температура воздуха в помещении ниже той, к которой я привыкла, видимо, поэтому при выходе на улицу не так ощутима разница. Влажность вроде бы такая же, как в моем родном городе, но это мало о чем говорит, учитывая, что во многих частях Европы погода зимой напоминает климат Пембрука. Воздух кажется густым от пряного запаха влажной земли и мха, словно в лесной глуши.

По периметру двора растут древние дубы с мощными стволами. Это тоже не дает мне никаких зацепок, поскольку дуб широко распространен в Европе и Северной Америке. Но где бы мы сейчас ни находились, эти деревья поражают воображение. Их тщательно подстриженные верхушки образуют над всем пространством плотный сводчатый навес, сквозь который на землю падают блики света. С ветвей свисают толстые стебли плюща разной длины, напоминающие гигантские лианы, что придает роще вид фантастического спортзала в джунглях в духе «Питера Пэна».

Провожу рукой по лиане и дергаю за нее.

– Наверное, не все здесь так уж плохо, – еле выговариваю я пересохшими губами и понимаю, что все это время стояла с раскрытым ртом, разглядывая удивительную картину. Мух ловила, как сказала бы Эмили.

– В этом дворе проводятся спортивные занятия, и нам строго запрещено лазать по деревьям в отсутствие инструктора, – говорит Лейла, положив конец моим мечтам о том, чтобы немедленно забраться наверх.

Но даже это ее замечание не может испортить мне настроение.

– Когда будут эти занятия? – спрашиваю я.

– Завтра.

– Для старших, младших или для всех вместе? – Я глубоко вдыхаю, наслаждаясь запахом свежескошенной травы и древесной коры.

– Мы не пользуемся такой терминологией. Те, кому пятнадцать и шестнадцать лет, считаются учениками начального уровня. Те, кому семнадцать и восемнадцать, – продвинутого, – объясняет она. – И у нас нет общих занятий с младшими учениками. У них в целом более легкое расписание, чем у нас, что оставляет им больше времени для практики.

Я киваю. Это совпадает с тем, что говорил Коннер.

– Вопрос: если здесь все такое секретное, как люди потом умудряются поступить в колледж? Насколько я понимаю, аттестатов здесь не выдают.

Лейла смотрит на меня так, словно я сморозила очередную глупость.

– Если мы вообще захотим поступать в колледж.

– Зачем учиться в подготовительной школе, в которую принимают только лучших, если не собираешься потом в колледж? – спрашиваю я.

– А зачем тратить четыре года на изучение бессмысленных предметов, если можно просто сказать, что ты там училась, и все? – парирует она.

Я округляю глаза. Значит, это не просто какая-то странная подготовительная школа с уклоном в необходимые для выживания предметы, как я поначалу думала. Судя по всему, здешние ученики считают, что это единственное образование, которое им нужно. Но что за карьеру можно планировать, если твои основные навыки – это умение обращаться с оружием, знание истории и искусство лжи? Шпионы? Наемные убийцы? Секретная служба? Хочется верить, что я ошибаюсь и папа ни за что не отправил бы меня сюда, если бы это было правдой, но я честно не понимаю ответ Лейлы.

– Чем же все потом занимаются, если не поступают в колледж? – осторожно спрашиваю я.

Лейла косо смотрит на меня.

– Тем, что нужно от нас нашим Семьям, – говорит она и отворачивается. – Постарайся не отставать. Нам еще многое надо осмотреть.

Следую за ней к зазору в стене деревьев, пытаясь придумать, как лучше спросить о том, что я хочу узнать, не получив на это загадочный ответ или не разозлив ее. Больше всего меня удручает мысль о том, что эта школа, учитывая все, что я сегодня видела и слышала, совсем не похожа на место, куда можно заскочить на две недельки, а потом благополучно ее покинуть. Теперь я убеждена, что папа утаил от меня нечто важное, и эта мысль еще более усиливает тревогу.

Мы проходим сквозь арку из ветвей в расцвеченный яркими красками сад. Здесь тоже имеется тщательно подстриженный лиственный навес, но вместо лиан, по которым можно карабкаться, этот внутренний двор украшен гирляндами темно-фиолетовых ягод и белых цветов. Красивоплодник, если я правильно помню по книгам о растениях, которые я всегда собирала и не позволяла папе сдать их в библиотеку. Огромные, поросшие мхом камни приспособлены под скамейки. Синие, фиолетовые и белые цветы образуют замысловатые узоры.

– Сад для отдыха, – с гордостью сообщает Лейла. – Ученикам разрешается проводить здесь свободное время в течение дня. Снегу нелегко пробиться сквозь густой навес листвы, а поскольку под школой проходит горячий источник, мы почти весь год можем наслаждаться цветами.

С ходу могу сказать, что горячие источники есть в Великобритании, Франции, Исландии, Германии и Италии, – и наверняка еще где-то, о которых я не знаю, так что упоминание об источниках опять не выдает никакой информации о местонахождении школы.

– Феноменальное место, – говорю я, вдыхая сладкий аромат цветов. Но я не могу спокойно наслаждаться им, потому что меня все еще грызет беспокойство по поводу шпионов/наемных убийц и отца.

– У нас есть штатный садовод, который ведет факультатив по ботанике и работает с нашим преподавателем по ядам. Но здесь он никогда не сажает ничего смертоносного, – добавляет она, заметив беспокойство, которое, несомненно, промелькнуло у меня на лице. – Тот парник расположен по внешнему периметру.

– Внешнему периметру? – переспрашиваю я.

– Между школой и внешней стеной, – поясняет Лейла. – Доступ к нему имеют только избранные члены персонала школы. Там же выращивают овощи и содержат молочных коров и кур. – Она указывает на еще одну арку в стене деревьев. – А вон там находится открытое поле. Сейчас там проходит урок стрельбы из лука.

– Под открытым ты подразумеваешь, что там нет навеса из листьев? – спрашиваю я.

Она качает головой.

– Вся территория школы закамуфлирована. Даже на крыше растут деревья, а стены прикрыты плющом.

Я моргаю, и до меня впервые доходит, что нахожусь в древнем здании, координат которого никто не знает, и у меня нет возможности связаться с окружающим миром.

– И это для того, чтобы… помешать местным жителям следить за нами или скрыть нас от самолетов?

– Вообще, – Лейла смотрит на небо, – говорят, что школу окружает высокотехнологичная сетка, отражающая радар, отчего все здание становится почти невидимым и похожим на обычный холм.

Теперь я окончательно убеждаюсь: то, от чего папа пытался защитить меня, отправив сюда, действительно представляет большую опасность. Мне становится страшно за него и тетю Джо, и я всерьез сожалею, что до отъезда из дома не вытянула из него более внятных объяснений.

Лейла направляется к арке, на которую только что указала, и жестом велит мне следовать за ней.

Послушно плетусь за ней по пятам.

– Ты же говорила, там идут занятия?

– Ну да, – подтверждает она и выходит в следующий двор.

Я иду за ней. И раскрываю рот от изумления.

Слева от нас стоят в одинаковых позах пятеро учеников, вооруженных луками и стрелами. Позади еще человек десять ждут своей очереди. А справа на стене прикреплены деревянные мишени, но не обычные концентрические круги, а внутренние «десятки» размером не больше четвертака.

– Стреляй! – командует жилистая женщина с высокими скулами, одетая в такой же костюм, что и все мы, только черного цвета.

Пять стрел проносятся мимо нас с такой скоростью, что лицо обдает порывом ветра. Каждая вонзается прямо в верхнюю линию «десятки». Ни одного промаха.

– Это было несложно, – говорит преподаватель.

В горле пересохло. Поверить не могу, что такое возможно!

– А теперь попробуйте в движении, – продолжает она, и я улавливаю в ее речи французский акцент.

Один из лучников делает несколько шагов вперед, и от его взгляда мне становится не по себе – так же, как было, когда я с ним разговаривала. Эш. Он многозначительно улыбается Лейле и мне и быстро отталкивается ногой, вращаясь и посылая в воздух стрелу. Он не просто попадает в цель, но делает это настолько превосходно, что рассекает «десятку» надвое.

Я смотрю на все это с раскрытым ртом.

– Потрясающе, – говорю я Лейле.

Преподаватель поворачивается и смотрит на меня.

– Если вы позволяете себе болтать во время урока, полагаю, вы хотите попытаться превзойти этот результат.

И, прежде чем я успеваю что-нибудь сказать, в траву у моих ног со свистом вонзается стрела. Я непроизвольно отскакиваю назад. Вслед за стрелой рядом падает лук.

– Э… я не… – мямлю я.

Лейла хватает лук. Я не успеваю закончить предложение, как она уже зарядила его и выпустила стрелу. Она не просто попадает в цель, но и рассекает надвое только что пущенную братом.

– Этого больше не повторится, профессор Флешье, – извиняется Лейла.

«Флешье – это, несомненно, по-французски, но также родственно староанглийскому Fulcher, что значит “изготовитель стрел”». Я начинаю понимать, что имена профессоров – скорее всего, псевдонимы, учитывая их буквальный смысл.

Услышав звук металла, ударяющегося о металл, я оборачиваюсь и смотрю на мишень. Другая стрела торчит из того же места, что стрела Эша. Ее выпустил высокий парень с вытравленными перекисью волосами. Он держится так уверенно, что его трудно не заметить. Парень подмигивает мне, и я, не задумываясь, улыбаюсь в ответ.

Лейла едва ли не выталкивает меня через арку назад в сад с цветами.

– Как ты смеешь так унижать меня?

В ужасе смотрю на нее.

– Я бы сказала, что унизила себя. А ты, в свою очередь, расколола стрелу надвое. После этого я всерьез сожалею, что разозлила тебя.

– Существуют правила, союзы, манеры, – раздраженно говорит Лейла. – Никогда нельзя прерывать учителя. Особенно… Профессор Флешье, она… Еще раз что-нибудь подобное выкинешь, и я потребую другую соседку по комнате.

Я поджимаю губы. Никогда не видела, чтобы ученик так злился из-за разговоров в классе. Или чтобы преподаватель так реагировал. Я не просто чувствую себя не в своей тарелке, но меня к тому же подводят инстинкты.

– Извини, Лейла. Мне правда очень жаль. Просто я пока не привыкла к здешним правилам.

Она немного остывает и разглаживает и без того гладкую мантию.

– Ты сегодня уже второй раз передо мной извиняешься.

Я слегка улыбаюсь.

– Ты поймешь, что все совсем плохо, когда я начну покупать тебе подарки. Моя лучшая подруга составляла список пожеланий.

Лейла с любопытством смотрит на меня.

– Пошли, – говорит она, и по ее тону я понимаю, что она уже не так злится.

Она лавирует между клумбами в сторону дальней стены, где среди стволов деревьев проглядывают серые камни, и толчком открывает деревянную дверь. Я с неохотой покидаю пружинистую траву и, уходя, провожу рукой по стволу. Дверь за нами закрывает охранник. Над правой бровью у него странный крестообразный шрам. Хотя он не произносит ни слова, он не скрывает того, что внимательно меня изучает.

Лейла указывает на вестибюль с высоким потолком, на стене которого висят щиты, а перед ними стоит статуя рыцаря в доспехах.

– Мы находимся в южной части здания. Эти щиты увековечивают некоторые из важнейших достижений наших Семей – разумеется, за исключением последних двухсот лет.

Внимательно смотрю на щиты. В голове проигрываются замечания Коннера насчет истории. Но когда я прошлый раз напрямую спросила Лейлу про Семьи, она рассердилась. Кроме того, охранник по-прежнему не сводит с меня глаз, и от его взгляда по коже пробегают мурашки.

– И ты знаешь, кому принадлежат эти щиты? – спрашиваю я, как будто сомневаюсь в ее знаниях.

Она усмехается и указывает влево.

– Вон тот представляет самого доверенного советника принца Ашоки, этот – любовницу Александра Великого, тетушку Юлия Цезаря, лучшую подругу Клеопатры, кузена Акбара, советника Петра I, стратега Чингисхана и камеристку Елизаветы I. Продолжать?

Я качаю головой, пытаясь убедить и ее, и пялящегося на меня охранника, что знаю, о чем она говорит. На самом деле я еще больше запуталась. Какое отношение камеристки и чьи-то лучшие подруги имеют к этой школе?

… – Сядь, Нова, – говорит папа, указывая на диван.

Плюхаюсь на подушки и накрываю ноги любимым пледом в красно-кремовую клетку.

Папа садится рядом. Он потирает мозолистую ладонь большим пальцем и несколько долгих секунд молчит.

– У меня нет времени, чтобы все тебе объяснить, если ты хочешь успеть сегодня ночью на самолет. Кроме того, тебе и не надо сейчас ничего знать. Я обо всем здесь позабочусь. А ты тем временем выучишь новые приемы обращения с ножами и способы выживания.

Я хмурюсь. Обычно он выражается яснее. Но что-то в его голосе беспокоит меня, словно его всегдашняя уверенность в себе дала трещину.

– С тетей Джо случилось что-то, о чем ты мне не говоришь?

У папы усталый вид.

– Я не знаю подробностей. Именно поэтому я должен помочь ей во всем разобраться и убедиться, что все в безопасности.

– Хорошо, – медленно говорю я. – Но ты сказал, к ней в дом кто-то вломился. Это не самое худшее, да? То есть, если это имеет какое-то отношение к твоей прежней работе в ЦРУ, ты правда думаешь, что меня стоит отправлять в какую-то…

– Нова, мне нужно, чтобы ты мне доверилась. Ты можешь это сделать? – Его лицо не выражает беспокойства, но голос звучит серьезно.

– Конечно.

Я хотела бы настоять на своем, но всякий раз, когда он просил довериться ему, у него на то были веские причины. И всякий раз он оказывался прав.

Папа кивает, и напряжение частично уходит из его глаз.

Несколько секунд мы молчим. Словно густой туман, между нами повисли вопросы без ответов. Он наблюдает за мной.

– Я понимаю, тебя удивляет такая внезапная спешка, но в данный момент у меня нет другого выхода. Знаю только, что не могу рисковать тобой. Если твоя тетя в опасности, то мы, возможно, тоже. Я хочу выяснить, что происходит, и быть уверен, что это не повлияет на нашу с тобой жизнь.

Я даже не спрашиваю, что произойдет, если повлияет. Потому что и так знаю. Он сделает все необходимое, чтобы защитить нас, в том числе переедет в другой город. Он говорил мне об этом, когда я была ребенком, и я не забыла. Мало что я люблю больше, чем нашу жизнь в Пембруке, и если для того, чтобы нам не пришлось покинуть родной город, от меня требуется уехать на несколько недель в какую-то далекую школу, пока папа разбирается со всем дома, что ж, я готова.

Папа вдруг начинает смеяться, и это застает меня врасплох.

– Помнишь, как тот человек ударил свою собаку, а тетя Джо ударила его? Он угрожал ей полицией, а она сказала: «Вызывай! Надеюсь, меня посадят в тюрьму, и там у меня будет предостаточно времени, чтобы подумать о том, как я тебя убью, когда выйду на свободу».

Я широко улыбаюсь.

– Маленькая и злобная тетя. Поверь, я догадываюсь, почему ты хочешь поехать в Провиденс. Кто знает, что она натворит, если дать ей волю.

И вот мы снова с ним на одной волне. Туман рассеялся. Но никаких ответов по-прежнему нет. Но с папой, в общем-то, всегда так. И это неважно. Потому что даже если я не знаю, что происходит, я знаю его.

Я выдыхаю.

– Наверное, несколько недель – это не конец света.

Он кивает, как будто знал заранее, что таким будет мое решение.

– Вот и хорошо. Договорились. И, Нова, я знаю, что у тебя много вопросов. И я знаю, какая выдержка тебе нужна, чтобы не нападать на меня сейчас. Но я клянусь тебе: ты знаешь ровно столько, сколько нужно для твоей безопасности. И я непременно разберусь во всем, что здесь происходит…

Хмуро смотрю на щиты. Нет, я не знаю, сколько нужно для моей безопасности. И откуда он вообще узнал об этой школе? Я считала, что это какая-то безумная программа, о которой он знал со времен работы в ЦРУ. Но насколько я могу судить, здешние ученики – не американцы. Они приехали со всего мира. А люди, которых символизируют названные Лейлой щиты, относятся к самым разным историческим эпохам. Не понимаю, какое отношение они могут иметь к американской разведке.

В вестибюль, переговариваясь шепотом, входят девушка и парень. Но вместо того чтобы пройти мимо, они останавливаются возле нас.

– Аарья, – представляется девушка и делает реверанс.

У нее такая же смуглая кожа, как у Лейлы, и распущенные волнистые волосы. «Аарья – это… санскрит. Я почти уверена. Однако это имя встречается в различных культурах по всему миру».

– А это Феликс, – продолжает Аарья, и я различаю в ее речи британский акцент.

Парень рядом с ней кланяется. Она выглядит спокойной и расслабленной, а он напряжен. На скуле у него длинный шрам, который тянется до самого уха.

– Новембер, – говорю я, прикладывая руку к груди. – Я не особенно умею делать реверансы.

Аарья смеется, хотя, на мой взгляд, я не сказала ничего смешного.

– Если у тебя нет планов на время обеда, пожалуйста, присоединяйся к нам, – предлагает Феликс, тоже с британским акцентом.

Но напряжение, даже, я бы сказала, какая-то неловкость, не сходит с его лица. У них с Аарьей настолько разная манера поведения, что их трудно представить друзьями.

– О, спасибо! Наконец-то мне оказали нормальный прием. – Было бы здорово.

Аарья и Феликс быстро кивают и уходят, не сказав больше ни слова. Ну, может, не совсем нормальный прием, но это явно самая дружеская беседа из тех, что у меня здесь случались до сих пор.

Поворачиваюсь к Лейле, но она выглядит еще холоднее, чем раньше.

– Я что-то не то сделала? – спрашиваю я, и охранник едва заметно поворачивает голову в нашу сторону.

Лейла быстро выходит из комнаты с высоким потолком в коридор. Пройдя примерно полпути, она останавливается и осматривается, чтобы убедиться, что мы одни.

– Аарья… Она – Шакал, – шепчет она.

Я в недоумении смотрю на нее – не понимаю, о чем идет речь.

– Но она британка, да?

Лейла качает головой.

– Никто не знает, где она выросла. Она безупречно имитирует акценты. Лучше всех в школе.

Не могу сдержать улыбки.

– Ты что, только что выдала мне чью-то личную информацию?

– Я сказала тебе, что Аарья из Семьи Шакалов, а судя по тому, как ты отреагировала раньше на мой анализ твоей Семьи, могу заключить, что ты – итальянка.

– Я… – Вовремя прикусываю язык, чтобы не поправить ее, ведь она права только наполовину: моя мама была итальянкой, а папа американец. Семья Шакалов? Что-то в этих словах кажется мне смутно знакомым. – Что это значит, она – Шакал?

На ее лице появляется выражение искреннего шока.

– Я же велела тебе прекратить притворяться!

Закрываю рот. Почти уверена, что любой ответ на ее слова будет неверным.

– Тебе не хватит сил пойти против Аарьи, и твоя глупость заденет всех нас.

Я громко выдыхаю.

– Честное слово, не знаю, что тебе на это ответить. Ты не позволяешь задавать вопросы и злишься, когда я говорю, что не знаю, что здесь происходит. Понимаю, тебе, возможно, не нравится Аарья, но, если она хочет со мной пообедать, не вижу в этом ничего плохого. Разве что ты передумала и внезапно решила мне все объяснить.

Лейла долго и пристально смотрит на меня, как будто хочет о чем-то спросить. Затем, не сказав ни слова, разворачивается и уходит еще быстрее, чем раньше.

– Лейла…

– Мне нужно подумать, – на ходу бросает она, и мне приходится чуть ли не бегом догонять ее.

В течение следующего часа Лейла не произносит ни одного лишнего слова, кроме того, что должна.

Глава пятая

Лейла входит в столовую на шаг впереди меня. Это место будто оформлено в стиле королевского банкетного зала. Здесь три стола. Тот, что по центру, рассчитан человек на двадцать и стоит на некотором возвышении. Перпендикулярно ему расположены два длинных стола, рассчитанных не меньше чем на пятьдесят человек каждый. Вдоль всех столов, накрытых хрустящими белыми скатертями – кстати, очень непрактичный выбор для толпы подростков – и украшенных орнаментом из еловых веток и белых цветов, аккуратными рядами стоят обитые бордовым бархатом стулья. С потолка свисают ажурные металлические люстры с настоящими свечами.

Преподаватели занимают места за столом на возвышении, а ученики тихо и аккуратно рассаживаются по своим местам. Слышится приглушенный гул разговоров, совершенно непохожий на привычный мне хаос школьной столовой.

Я следую за Лейлой к центру одного из длинных столов. Напротив каждого стула стоят фарфоровые тарелки и тщательно начищенное столовое серебро – такое я видела только в кино. Пока я таращусь на роскошно накрытые столы, вдруг слышу, как кто-то зовет меня по имени. Поднимаю взгляд и вижу улыбающуюся мне Аарью.

– Садись, садись, – приглашает Аарья, а Феликс отодвигает для меня стул.

– Лейла, – говорю я. – Хочешь…

– Нет, – отрезает она и идет дальше.

Я смотрю в ее удаляющуюся спину.

– Не переживай. Переживаний Лейлы хватит на всю школу, – усмехается Аарья.

Сажусь на отодвинутый Феликсом стул. Чувствую себя как-то странно, поскольку уже привыкла повсюду следовать за Лейлой, хотя уверена, что нам с ней не помешает провести минутку порознь.

– Спасибо, – благодарю я Феликса, который усаживается рядом со мной.

– Тебя здесь все обсуждают. – Аарья придвигает ко мне блюда с жареной цветной капустой и морковью и поддон с лазаньей. Я с радостью их принимаю. – Хотя тебе об этом, конечно, никто не скажет.

Девушка с длинными рыжими дредами, уложенными по центру головы, подобно «ирокезу», поворачивается и смотрит на Аарью.

– Что? – спрашивает Аарья. – Какие-то проблемы?

Девушка качает головой и возвращается к своему обеду, но она совсем не выглядит смущенной. На самом деле я бы даже предположила, что они с Аарьей подруги. Любопытно, что у такого общительного, раскрепощенного человека, как Аарья, такие скованные и сдержанные друзья.

Феликс наливает мне стакан воды. Теперь, сидя так близко от него, я замечаю, что шрам у него на лице представляет собой непрерывную линию, как порез от ножа или меча. Можно вообразить, что его нанес рыцарь или пират из детской книжки. Шрам совсем бледный, явно давно зарубцевавшийся. Неужели кто-то и в самом деле порезал Феликсу лицо, когда он был ребенком?

– Странно, тут почти никто на меня даже не смотрит, не говоря уж о разговорах.

– Компания здесь не самая дружелюбная, – говорит Феликс, и по его тону ясно, что его это вполне устраивает.

– Говори за себя, – вставляет Аарья. – Со мной весело.

Он изгибает бровь.

– Готов поспорить, большинство здесь присутствующих с этим не согласятся.

– Сказал угрюмый Гас с серых и дождливых болот[3], – говорит она с полным ртом, заставляя меня думать, что Феликс настоящий британец, даже если Аарья – нет.

Он негодующе смотрит на нее.

– Ладно, ладно, – драматично произносит она, будто сдаваясь. – Ты не угрюмый. С тобой вообще обхохочешься. Никто не может угомониться, когда ты рядом. Видимо, ты пошел в…

– Аарья, – резко осаждает ее Феликс, еще больше выпрямляя спину.

Она смеется.

– Видел бы ты свое лицо, дружок.

Перевожу взгляд с одного на другую и хватаю кусок чесночного хлеба. Школа, конечно, на редкость подозрительная, но еда здесь великолепная.

– Итак, Новембер, расскажи нам о себе.

Я улыбаюсь.

– Я думала, первое правило этого места – ничего не говорить.

– Ты правда думала, что мы не делимся личной информацией? – спрашивает Аарья. – Знаешь, какое еще правило все нарушают? Запрет на свидания.

Я кашляю, поперхнувшись сидром, а Аарья смеется. Ее громкий, непринужденный смех привлекает внимание некоторых сидящих рядом учеников. Она сурово смотрит на них, пока они не отворачиваются.

– Что ж, в таком случае я рада, что скоро поеду домой.

– Домой? – удивленно спрашивает Феликс.

– На каникулы, – поясняю я.

Аарья и Феликс едва заметно переглядываются, и у меня возникает чувство, что они сделали какой-то вывод. Ищу глазами Лейлу и думаю, не пересесть ли мне к ней.

– Когда попадаешь сюда впервые, чувствуешь себя не в своей тарелке, – говорит Аарья. – Мы все через это прошли. Но что делать, пришлось привыкать. Хотя мы-то все здесь довольно давно. А тебе сколько, семнадцать?

В ответ я только пожимаю плечами.

– Кажется, для этого места я уже старовата.

Феликс макает кусок хлеба в томатный соус и качает головой.

– Дело не в этом. Просто ты первая, кого мы знаем, кто поступил так поздно. Как тебе это удалось? Наверное, стоило огромных денег.

Его интонация и поза заставляют меня повнимательнее приглядеться к нему. Никогда не встречала никого, кто держался бы, как неловкий ботан из клуба дебатов, обладая при этом внешностью привлекательного пирата.

Аарья кивает.

– Я… – Если расскажу им, что у нас никогда не было много денег, получится, что я говорю о своей семье. А если скажу, что не знаю, то выдам свою невежественность по поводу этой ситуации. Черт возьми! Любой разговор здесь напоминает хождение по минному полю. Я смеюсь, чтобы отвлечь их от своего молчания. – Тайны есть тайны, – в итоге говорю я. Краем глаза замечаю едва уловимую улыбку девушки с дредами. – Но хватит уже обо мне. Что скажешь о себе, Феликс? Судя по ударному «е» в твоем имени, ты, скорее всего, британец? – Я делаю паузу. – Ты знал, что твое имя означает «удачливый» или «успешный»? А твое, Аарья, это имя богини Дурги на санскрите, но оно встречается во многих странах. – Постукивая пальцами по столу, стараюсь вспомнить все, что знаю об этимологии ее имени. – Но санскрит мертвый язык, не говоря уж о том, что имя Аарья дается как мальчикам, так и девочкам. Забавно: твое имя такое же переменчивое, как твой акцент. Может, это вообще псевдоним?

Аарья нарочито медленно хлопает в ладоши и громко смеется, отчего сидящие поблизости ученики снова косятся на нее.

– Игра началась! Мне нравится эта девчонка.

Я откусываю кусок лазаньи.

– Новембер, – произносит у меня за спиной мужской голос.

Оборачиваюсь и вижу Эша. Он держится непринужденно, но глаза выдают напряжение. Его черные волосы аккуратно причесаны, а ресницы… да они у него длиннее моих.

– Ой, уйди, Эш, – отмахивается Аарья. – Только мы начали веселиться… – Она ударяет рукой по столу, раздается звон тарелок, и девушка с дредами поднимает голову. – Если ты уведешь от нас Новембер, я останусь с этой церковной мышкой, – она кивает в сторону девушки, – и осликом Иа, – добавляет она, склоняя голову в сторону Феликса.

– Мне, конечно, жаль портить твою игру – вернее, веселье, – говорит Эш голосом, который был бы вполне дружелюбным, если бы лицо не казалось таким суровым, – но Новембер еще многое предстоит здесь узнать, и лучше начать сейчас, пока обед не закончился.

Аарья усмехается, но и она, и Эш внешне кажутся совершенно спокойными. А вот мы с Феликсом прямо-таки излучаем нервозность.

– А может, спросим Новембер, чего она хочет? А? – Аарья смотрит на меня. – Ты бы предпочла гулять по пустым коридорам с этим льстивым воришкой, который будет оценивать каждый твой шаг, или остаться здесь, спокойно поесть и посмеяться с нами?

– Ох, Аарья, неужели ты все еще дуешься из-за пропажи ножа? – спрашивает Эш, и у меня по спине пробегает холодок. Чем доброжелательнее его тон, тем более пугающим он кажется.

Аарья встает так быстро, что стул со скрипом отодвигается назад.

– Ох, Ашай, – медленно произносит она, – как поживает твоя прилежная сестричка? Такая усердная, такая предсказуемая. Если я кого-то и могу всегда с легкостью найти, так это милую Лейлу. – Она говорит с идеальным египетским акцентом, и в ее глазах я вижу угрозу.

Я кладу белую полотняную салфетку на стол.

– А знаешь, кто всегда с Лейлой? Я. Ее соседка по комнате. Которая смогла поступить в эту школу позднее общепринятого возраста, да еще в середине семестра. Интересно, что еще я могу из того, что не по силам всем вам.

Я подскакиваю, но Феликс хватает мой стул и резко отодвигает его.

– Я знаю, – шепчет он мне на ухо.

У меня колотится сердце.

– Что, прости?

Но Феликс ведет себя так, будто не говорил ни слова.

Я намереваюсь уйти, но Эш останавливает меня.

– Проверь карманы, Новембер, – говорит он, и я послушно делаю, что он велит.

Вытаскиваю из кармана мантии вилку для салата. Не знаю, что это значит, но подозреваю, что ничего хорошего. Эш берет ее у меня из руки и со звоном бросает на стол.

Аарья посылает мне воздушный поцелуй.

Отворачиваюсь и следую за Эшем прочь из столовой, сильно сожалея, что сразу не послушала Лейлу. Как только дверь за нами закрывается, спрашиваю:

– Что это было, черт возьми?

– Выносить что-либо из столовой – против правил, особенно серебро, которое можно использовать в качестве оружия, – поясняет Эш и внимательно смотрит на меня. – Кухонный персонал производит подсчет после каждого приема пищи. Пропавшая вилка могла бы привести к обыску.

– Но когда…

– Когда Феликс отодвинул твой стул, – отвечает Эш, прежде чем я успеваю задать вопрос.

– То есть они хотели меня подставить?

Эш наблюдает за тем, как я обдумываю эту информацию, и я вдруг понимаю, что мы с ним остались наедине.

Бросаю взгляд в оба конца коридора.

– А Лейла с нами не пойдет?

– Нет. Она еще не поела.

– Может, нам стоит… – начинаю я. – Разве она не хотела сама мне все показать?

Эш улыбается, и я инстинктивно делаю шаг назад в направлении столовой.

– Ты сама решила сесть с Аарьей, хотя Лейла говорила тебе этого не делать.

– Может, мы… – Никак не могу придумать причину, чтобы смыться от него.

– Лейла – очень способная девушка, – говорит он, делая акцент на слове «способная», и я не до конца понимаю, что именно он хочет сказать: чтобы я не волновалась насчет угрозы Аарьи или что я не должна была заступаться за Лейлу.

– Я в этом не сомневаюсь, – киваю я.

Эш идет по коридору прогулочным шагом, как будто ничто в мире его не волнует.

Я иду рядом и краем глаза наблюдаю за ним. Пускай он считает, что я не должна была защищать Лейлу, но ведь то, что я это сделала, должно что-то значить, не так ли?

– Если хочешь меня о чем-то спросить, спрашивай, – завораживающим голосом говорит он.

Я хмурюсь. Он на меня даже не смотрит, но кажется, будто считывает каждый мой шаг.

– Мне теперь следует опасаться Аарьи?

– Да. Но не только из-за этого разговора. Когда Аарья обращает на кого-то внимание, это в целом дурной знак. Что она тебе сказала? Может, я смогу помочь во всем разобраться.

– Вообще-то перед тем, как мы ушли, Феликс прошептал: «Я знаю».

Эш кивает.

– Либо он имел в виду, что знает, кто ты такая, или знает что-то, чего ты не хочешь, чтобы он знал, либо, вполне вероятно, он просто пудрил тебе мозги, чтобы сунуть вилку в карман твоей мантии.

– Ну, он не может знать, кто я, потому что мы никогда раньше не встречались, – возражаю я.

Эш всем своим видом выражает сомнение.

– Это самая наивная логика, какую я слышал за долгое время. Он может знать, кто ты, потому что знает твою семью или откуда-то знал, что ты приедешь. Существует множество причин, по которым люди здесь могут вычислить, кто ты. То, что вы никогда не встречались, не имеет никакого значения.

Секунду смотрю на него. Хочу сказать ему, что я не похожа на остальных учеников и он ошибается, считая, что люди здесь могут узнать меня, но я почти уверена, что, сказав это, что-то о себе раскрою.

– А ты когда узнал, что я приеду?

Он едва заметно улыбается уголками губ.

– Лейла узнала в ночь твоего приезда, за несколько часов до твоего появления.

Мрачно рассматриваю коридор, пытаясь понять его ответ. Он говорит лишь о том, что в школе знали о моем приезде. Ну, разумеется. Вряд ли меня бы взяли, если бы я просто так, без предупреждения очутилась у них на пороге. Но это никак не разъясняет, как давно они об этом узнали и сколько всего папа скрыл от меня.

– Аарья еще что-нибудь сказала? – спрашивает Эш, вторгаясь в мои мысли.

– Она хотела, чтобы я рассказала, как мне удалось попасть в эту школу так поздно.

Он останавливается напротив двери. Почему-то он выглядит удивленным.

– Ты всегда говоришь правду?

Замечательно! И как на такое отвечать?

– А ты всегда буравишь людей таким рентгеновским взглядом?

Он смеется, но дружелюбнее от этого не кажется.

Какое-то мгновение мы с ним стоим молча. Я тянусь к двери, но он опережает меня, открывает дверь и, придерживая ее, пропускает меня вперед.

– Комната отдыха учеников продвинутого уровня. – Эш обводит помещение рукой.

Я слегка расслабляюсь. Эта комната с полыхающим в камине огнем, роялем и огромным окном, через которое льется свет, кажется мне самой приятной из всех, в которых я пока что побывала. Вокруг камина стоят уютные диваны и большие кресла с подставками для ног возле журнальных столиков. Комната такая же роскошная, как и все остальные помещения, но она выглядит обитаемой.

Подхожу прямо к панорамному окну, самому большому из всех, что я видела в этом замке, и прижимаю ладонь к прохладному стеклу. Внизу, в брызгах солнечного света, под покровом дубовых листьев пасутся или лениво дремлют несколько коров. Они напоминают мне коров, которых держит семья Бена, приятеля Эмили.

…Мы с Эмили выходим на центральную площадь Пембрука, очень напоминающую типичный вид Коннектикута с открытки: дома в викторианском стиле, кирпичные фасады магазинов и вывески, расписанные вручную. Этим поздним субботним утром люди выгуливают собак, закупают продукты на фермерском рынке посреди площади и роются в сокровищах антикварной лавки.

– Что вы с Беном сегодня делаете такого важного, что ты не можешь пойти в кино? – спрашиваю я Эмили.

Она пожимает плечами, отводя от меня взгляд.

– Ничего особенного. Тусуемся у него дома.

Я останавливаюсь напротив закусочной «У Люсиль», якобы лучшей в Пембруке, а на самом деле единственной в городке.

– Ничего особенного? И это говорит девчонка, которая за последние две недели пересказала мне абсолютно все, что касается Бена?

– По-моему, он хочет мне кое-что показать.

– Что?

Щеки Эмили розовеют.

– Ничего особенного.

Я усмехаюсь.

– Умение расстегивать твой лифчик?

Лицо Эмили становится пунцовым, и я не могу сдержать улыбку.

– Нет, дуреха! Ты же знаешь, он меня еще даже не целовал.

Я шевелю бровями.

– Что ж, попробую угадать.

Она бросает взгляд на других пешеходов – все до одного нам хорошо знакомы – и угрожающе шипит:

– Даже не вздумай!

Изображаю глубокую задумчивость.

– Гммм. Так, посмотрим. Может, Бен Эдвардс хочет, чтобы ты…

– Он хочет, чтобы я помогла ему подоить коров, понятно? – кричит Эмили.

Смотрю на нее, вытаращив глаза от изумления.

– Постой, дай-ка разобраться. Эмили Бэнкс, которая любую грязь воспринимает как злейшего врага, которая в прошлом году явилась на выпускную тусовку у костра в чаще леса в туфлях на высоких каблуках, собирается возиться на ферме?

– Заткнись. Это не смешно. – Но она уже широко улыбается.

– Я бы поспорила, – изрекаю я, трясясь от еле сдерживаемого смеха.

Она тоже пытается сдержаться, но сдается, и вот мы обе уже хохочем во все горло.

– Вы так и собираетесь, как дурочки, торчать у меня перед дверью, загораживая вход платежеспособным клиентам, или все-таки зайдете и отведаете клубничных пирожных? – спрашивает Люсиль, открывая дверь в закусочную. Ее седые волосы, заплетенные в растрепанную косу, свисают через плечо.

– Клубничные пирожные! – визжит Эмили.

Люсиль скрывает улыбку. Она крестная Эмили и прекрасно знает, что клубничные пирожные – ее любимое лакомство.

– Заходите, пока не выпустили все тепло. – Она загоняет нас внутрь.

– Ты по нам соскучилась? – спрашиваю я, целуя ее в щеку.

– Почти как по геморрою, – говорит она, ведет нас к нашему любимому столику у окна и снимает с него табличку «зарезервировано»…

Разглядывая коров, я чувствую на себе взгляд Эша.

– Лейла сказала, тебя не готовили к поступлению в эту школу.

Улыбка сходит у меня с лица, и я тут же осматриваю комнату. Здесь только одна дверь – та, через которую мы вошли.

– А Лейла еще думала, что я прикидываюсь.

– Это так? – спрашивает он, и его наглый взгляд делается еще и агрессивным.

Я пожимаю плечами и отворачиваюсь назад к окну, стараясь держаться небрежно, хотя сердце у меня бешено колотится.

– Интересно, – замечает он.

– Что интересно? – спрашиваю я, нарочито выделяя слово «что».

– Что тебя не готовили.

Смотрю ему прямо в глаза.

– Я этого не говорила.

– Говорила, – утверждает он. – Если бы тебя подготовили, но ты стратегически притворялась, что это не так, ты бы ни за что не привлекла мое внимание к этому факту. Ты бы продолжала играть взятую на себя роль. А еще у тебя сердце забилось быстрее, когда я начал задавать вопросы, и ты отвела взгляд.

Я хмурю брови.

– Откуда ты знаешь, что у меня сердце забилось быстрее?

– По вене у тебя на шее.

– Держись подальше от моей шеи, – возмущаюсь я совсем в духе Эмили.

Он усмехается.

– А еще ты едва заметно покачала головой, давая понять, что твой ответ – нет. И ты часто дышала ртом, а не носом, что указывает на волнение. – Он замолкает и ждет, пока я подберу челюсть с пола. – То, что ты умеешь делать с именами – раскладывать их по полочкам и определять по ним людей, – я умею делать с языком тела.

– Ясно… – После такого анализа мне как-то не хочется больше с ним разговаривать.

– Ты соседка моей сестры. У него на лице все то же обманчиво доброжелательное выражение. – Не лги мне, я все равно об этом узнаю.

– Это угроза?

– Пока нет, но может стать.

Я тру лицо руками.

– Знаешь что? Я, наверное, пойду обратно в столовую.

– Обеденный зал, – поправляет он.

Грудь у меня поднимается немного чаще, и я уверена, Эш это заметил. Поэтому я отворачиваюсь от окна.

– Тебе здесь не нравится, – говорит он, и я замираю. Чертовски бесит его способность читать меня, как открытую книгу. – Если бы ты не раскрывала свои карты всем подряд, тебе бы, наверное, здесь больше понравилось.

– Мне бы здесь больше понравилось, если бы все в этой школе были менее жутковатыми, – раздраженно огрызаюсь я, отчего его улыбка становится только шире. – И прекрати так улыбаться. Если кто и должен вести себя менее вызывающе, так это ты со своим злорадством.

Он смеется, и это как будто удивляет его не меньше, чем меня. Он замолкает, а потом говорит:

– Ты не очень умно повела себя с Аарьей.

– Я встала на защиту твоей сестры, – фыркаю я.

– Ах, вот что ты, по-твоему, делала! – Он качает головой, и его лицо становится более серьезным. – Ты показала Аарье, что неразборчива в своих привязанностях. Что ты считаешь себя союзником своей соседки, хотя знаешь ее меньше суток. Что ты слишком эмоциональна и что, угрожая людям вокруг тебя, она может добиться от тебя определенной реакции. Может, даже ранить тебя. Ты не защитила Лейлу, ты сделала ее мишенью.

Я стискиваю зубы.

– Опять эти психологические игры. Обман. Почему кто-то вообще захочет ранить меня? Я пробыла здесь один день. Отстойная школа. Жду не дождусь, когда пройдут мои две недели.

Эш едва заметно отступает, как будто мои слова ошеломили его.

– Две недели?

– Ну да, до праздников.

– Праздников, – повторяет он, и по его виду я понимаю, что опять ляпнула что-то лишнее.

Стоит ли спрашивать?

– Знаешь, Аарья так же посмотрела на меня, когда я ей об этом сказала.

Эш свистит, как будто хочет сказать: ну надо же!

– Мы не ездим домой на праздники. Теперь Аарья знает, что ты понятия не имеешь, как работает эта школа, и не ориентируешься в здешних порядках.

– Постой… Мы – это вы с Лейлой или вообще все?

– Все, – говорит он. Мне кажется, будто из комнаты вдруг выкачали весь воздух. – В школе не отмечают праздников – вообще никаких, кроме, разве что Нового года. Но Новый год у всех учеников приходится на разные даты, так что практически мы ничего не празднуем.

Быть не может! Папа точно сказал: несколько недель. Значит, я не увижу, как на городской площади зажгут гирлянды на дереве, не услышу рождественские песни в Пембруке, пропущу дурацкую пьесу, которую каждый год ставит местный театр, и то, как Люсиль зажигает менору, а затем подает домашний пряный сидр и свежие пончики. Я потираю лоб и поджимаю губы. В горле встает ком. Но… если я попала сюда так, как не попадал никто, так может, сумею и выбраться… Эш замечает, что я расстроена, но впервые не ехидничает. Он смотрит на меня так, словно я кубик Рубика.

– Мне еще не доводилось встречать кого-то, кто не хотел бы здесь оказаться, кто не считал бы это честью.

Я усмехаюсь.

– Трудно в это поверить. Здесь никто не смеется. Нет легких приятельских отношений. Нет веселья.

– О, здесь полно веселья. Я просто не уверен, что тебе так покажется. Или что ты сумеешь за нами угнаться.

Секунду изучаю его.

– Давай проверим.

Он задумывается.

– Посмотрим. По пятницам и субботам комендантский час начинается после полуночи. А с двенадцати до двенадцати десяти происходит смена караула, так что на дежурстве остается примерно треть охранников. Если думаешь, что справишься, давай встретимся завтра ночью у лиан.

Я разглядываю его лицо. Он приглашает меня тайно полазать по деревьям? Он попал в точку. Лейла, наверное, рассказала ему, в каком восторге я была от того внутреннего двора.

– Или нет? – улыбаясь, продолжает он.

Изо всех сил пытаюсь скрыть, насколько меня воодушевляет эта идея.

– С чего вдруг я должна тебе доверять?

– Ты и не должна.

Я фыркаю.

– Но я думаю, – продолжает он, – что раз тебя не подготовили к приезду сюда, у тебя, верно, имеются вопросы.

Косо смотрю на него. Черт побери, а он симпатичный…

– Хочешь сказать, что ответишь на мои вопросы?

Скрипит дверь, и в комнату бесшумно и грациозно входит Лейла.

Я едва успеваю моргнуть, как поведение Эша меняется. Он отдаляется от меня и лениво прислоняется к окну, как будто мы только что ни о чем не говорили.

– Привет, Эш, – говорит Лейла и показывает ему косичку из сосновых иголок. – Один – ноль.

Глава шестая

Я лежу на кровати и тереблю кончик косы. Пламя свечи на прикроватном столике подрагивает, отчего тени на потолке напоминают мультяшных привидений.

– Абсурд какой-то, – повторяю я в пустоту уже второй раз.

Наверняка папа знал об этой школе, потому что, как мне представляется, ты либо в курсе здешних дел, либо вообще ничего не знаешь. Каким-то образом ему удалось пристроить меня сюда, хотя в семнадцать лет, как выяснилось, в эту школу уже не принимают. И неспроста он выбрал для меня именно это место на то время, пока будет заниматься делами тети Джо.

Он сказал: Клянусь тебе: ты знаешь ровно столько, сколько нужно для твоей безопасности. Может, я знаю что-то, о чем, как мне кажется, сама не подозреваю? Возможно, все это – лишь тест, расширенная версия наших стратегических игр на свежем воздухе, однако я не могу отделаться от ощущения, что у меня есть повод для беспокойства – о тете Джо, о папе и, вполне вероятно, о том, что я здесь.

Перекатываюсь на бок. Когда Блэквуд у себя в кабинете вскользь упомянула о том, что папа когда-то здесь учился, я для себя решила, что вряд ли такое возможно, но теперь уже ни в чем не уверена. А если он здесь учился, это значит, что все его истории о детстве в штате Мэн и о том, что он – обычный деревенский парень, на самом деле вранье? Неужели папа обманывал меня всю жизнь? От этой мысли у меня сводит живот. Но если все, что он сказал мне о тете Джо, правда, я готова простить ему ложь про Мэн. Я много с чем могу смириться, но только не с тем, что мои родные в серьезной опасности, а я не могу быстро до них добраться.

Встаю с кровати и открываю дверь. Лейла сидит, поджав ноги, на светло-сером бархатном диване и читает книгу. Бросив взгляд на часы, которые показывают одиннадцать пятьдесят, направляюсь к двери. Если завтра ночью я собираюсь тайно выскользнуть из комнаты, надо бы посмотреть, какие препятствия могут возникнуть у меня на пути.

Я касаюсь рукой железной щеколды. Лейла отрывается от книги в потертой тканевой обложке и с выцветшим золотым заглавием.

– Сейчас комендантский час.

– Я просто хочу выйти в коридор.

Лейла качает головой. Ее волосы колышутся, словно чернильная вода.

– Ну, если хочешь получить метку…

– Метку?

– За то, что вышла во время комендантского часа, за попытку открыть замок в запретной зоне, за то, что открываешь шторы ночью так, что видно свет, и тому подобное. Получишь три таких метки, и тебя накажут по усмотрению персонала.

– Например, как?

– Зависит от человека. Но наказания всегда страшные.

Так и хочется сказать ей, что ее брат предложил мне встретиться в саду с лианами во время комендантского часа, а за это, наверное, полагается целых двадцать меток.

– Лейла…

Она закладывает страницу пальцем.

– Да?

Стараюсь аккуратно подбирать слова.

– Если я спрашиваю о чем-то, о чем не должна, можешь не отвечать. Но ты была права насчет Аарьи. Я ошиблась. И не хочу снова оступиться.

От нее уже не так веет холодом.

Делаю глубокий вдох, стараясь не торопиться.

– Я никогда раньше не встречала никого из… Семьи Шакалов и… ну… Даже не знаю, как лучше это сформулировать… Ты можешь что-нибудь мне рассказать?

Она поджимает губы и разглядывает меня, как будто пытается принять решение.

– Только то, что истории о них – в основном правда. Мы на девяносто процентов уверены, что Семья Шакалов в ответе за то, что кучер Франца Фердинанда повернул не туда в тысяча девятьсот четырнадцатом, из-за чего эрцгерцог и его жена были убиты и началась Первая мировая война. Мы также не сомневаемся в их причастности к тому, что в тысяча четыреста пятьдесят третьем в Константинополе «случайно» оказались открыты ворота, что привело к падению города и гибели императора Константина. Не говоря уж о «случайном» пожаре в лондонской пекарне в тысяча шестьсот шестьдесят шестом, который уничтожил более тысячи трехсот домов, и других инцидентах. Я не говорю, что Шакалы вызывают сплошной хаос, ты ведь сама знаешь, ни одна Семья не совершенна. У всех нас за спиной имеется длинный список ошибок. Но я точно могу сказать, что Шакалы, скорее, служат самим себе, нежели Совету Семей. А поскольку они живут во многих странах, их гораздо сложнее вычислить. Они говорят на всех языках и везде выглядят своими. Они больше всех остальных Семей соответствуют своей характеристике. Лживые. Изобретательные. Хитрые. И при первой же возможности они причинят тебе вред.

Я замираю, но не потому что Лейла намекнула, что родственники Аарьи развязали Первую мировую, а потому что характеристика, которую она им дала, колоколом звонит у меня в голове. Лживые. Изобретательные. Хитрые. И теперь я вспомнила, откуда мне известно о Семье Шакалов. От мамы.

Щеколда двигается под моей рукой, и я отскакиваю назад. Дверь распахивается, на пороге стоит охранник с крестообразным шрамом над бровью. Увидев меня, он едва заметно щурится. Секунду мы смотрим друг на друга, но как только я раскрываю рот, чтобы спросить, в чем дело, он уходит, не проронив ни слова.

Вопросительно смотрю на Лейлу. Она уже встала с дивана и мечется по комнате.

– Одевайся. Скорее!

Бегу к себе в комнату и хватаю с пола одежду. Одеваюсь за минуту, но когда выхожу, Лейла уже стоит у открытой двери с таким видом, словно прождала меня несколько часов.

Она кидает мне мантию, и я на полной скорости выбегаю за ней в коридор. Из открытых дверей льется свет и торопливо выскакивают ученики. Очень хочется спросить Лейлу, что все это значит, но не хватало еще выставлять свое невежество напоказ перед остальными.

Мы идем вслед за другими девушками из нашего коридора, поднимаемся на три пролета в вестибюль, который ведет в сад с лианами. Этот вестибюль выглядит точной копией вестибюля со щитами и статуей рыцаря в южном крыле, но здесь нет ничего, кроме двух факелов на стенах и нескольких выцветших гобеленов.

Девушки рассаживаются на полу, скрестив ноги, расположившись в форме буквы U. Мы с Лейлой присоединяемся почти последними. Быстро произвожу подсчет – вместе со мной получается двадцать пять человек. Может, здесь только ученицы продвинутого уровня?

Напротив нас сидит Аарья и, глядя на меня, усмехается. Ее молчаливая подруга с рыжими дредами треплет подол своей мантии. Я смотрю на Аарью, гадая, какое отношение ее Семья имеет к придуманной мамой игре, в которую мы с ней играли в моем детстве. По крайней мере, я всегда думала, что такая игра известна только в моей семье.

– Добро пожаловать, – спустившись по лестнице, говорит Блэквуд.

На ней та же блузка с кружевами, блейзер и черные брюки, что и прошлой ночью. То, что здесь никто не меняет одежду, немного пугает. Даже волосы директрисы затянуты все в тот же болезненно тугой пучок.

– Полагаю, что когда мы сегодня обыщем ваши комнаты, то не найдем ничего подозрительного, – говорит Блэквуд, оглядывая нашу группу.

Все кивают. Судорожно сглатываю, вспомнив о вилке, и думаю, что надо спросить Лейлу, не знал ли Феликс откуда-нибудь, что сегодня ночью будет обыск.

– Как вам всем известно, у нас новая ученица, – говорит Блэквуд, глядя на меня. – Поэтому я решила, что мы сыграем в стратегическую игру. – Она переступает с ноги на ногу и натянуто улыбается. – Мы часто обсуждаем лучших учеников нашей школы, их успехи и достижения, достойные восхищения. Но мы редко говорим об их провалах. – Она делает паузу. – Двадцать пять лет назад в этой школе училась девушка, которая на четвертом году обучения выиграла все до единого ночные соревнования по стратегии. Все. До. Единого. Однако интересно то, что в первые три года она так часто проигрывала, что соученики, когда им приходилось играть против нее, только закатывали глаза. Как вы это объясните?

– В течение трех лет она определяла стратегические недостатки других людей, – говорит Аарья, на этот раз с итальянским акцентом. – А когда она собрала достаточно информации, то составила перечень чужих сильных и слабых сторон, что позволило ей с легкостью ориентироваться в них. Кроме того, на ее стороне был фактор неожиданности, поскольку все считали, что она проиграет.

– Совершенно верно, – кивает Блэквуд. – Внимательное наблюдение дает ни с чем не сравнимое преимущество. Взять, к примеру, Инес – она замечает детали, которые большинство из вас упускает из виду. – Она смотрит на молчаливую подругу Аарьи, которая слегка вздрагивает, получив похвалу.

По другую сторону от Аарьи миниатюрная девушка бросает на Инес взгляд, который, как мне показалось, полон яростной ревности. Аарья смотрит на нее, и девушка отворачивается, но тут явно что-то нечисто.

– Все вы изучали вербальные и невербальные знаки, – продолжает Блэквуд. – Вы мастерски анализируете, но у вас также есть эго. И если ваше желание победить одержит верх над умением внимательно наблюдать, значит, вы многое упустите. Та девушка не совершила подобной ошибки.

Блэквуд сцепляет руки за спиной.

– Рассмотрим и такой пример: в середине девятнадцатого века на глазах у двенадцатилетней Маргарет Найт поломка станка на хлопкопрядильной фабрике привела к тому, что рабочий получил травму. В результате она изобрела стопор для станка, который оказался невероятно популярным. К сожалению, она не получила признания, поскольку была слишком юна, чтобы подать заявку на патент. Но в момент изобретения ее волновал не патент, а сама проблема. Если хотите достичь истинного величия, вы должны уметь находить решение проблемы даже тогда, когда вам нет от этого прямой выгоды. Что еще мы можем заключить о нашей бывшей ученице?

Лейла едва заметно шевелится рядом со мной.

– Чтобы выиграть каждое соревнование в течение года, ей нужно было не просто собрать информацию о других учениках, – говорит она. – Ей нужно было знать, как мыслит каждый из них, а затем самой мыслить иначе. Мы всегда ожидаем, что люди будут реагировать так же, как мы сами, – если, например, мы их ударим, они ударят в ответ, или если мы им поможем, они будут благодарны, – а потом, когда они ведут себя вопреки нашим ожиданиям, нас это удивляет.

Блэквуд одобрительно смотрит на Лейлу.

– Леонардо да Винчи не ограничивался изучением одной области. Он интересовался искусством, анатомией и инженерным делом, помимо прочего. Он видел мир не таким, каким тот был, но таким, каким мог быть. И он комбинировал свои интересы, чтобы претворять в жизнь такие идеи, как полет человека. Он знал, что существует множество способов решить одну и ту же проблему, если тебе хватит храбрости вообразить их. Так что ты права, Лейла, эта девушка поступала именно так. Она делала то, чего никто не ожидал, снова и снова, и стоило людям решить, что они знают ее следующий ход, как она вновь меняла тактику. Она была самым потрясающе смелым стратегом из всех, кого когда-либо видела эта школа.

Судя по выражению лиц других девушек, они воспринимают этот урок весьма серьезно. На их лицах написано восхищение и, как мне кажется, амбициозное желание совершенствоваться. Интересно, знают ли они, кого Блэквуд имеет в виду?

– А теперь перейдем к соревнованию, – объявляет Блэквуд и находит меня глазами. – Новембер, встань.

У меня так громко колотится сердце, и я уверена, что вена, которую заметил у меня на шее Эш, видна всем.

Блэквуд жестом велит мне подойти к ней.

– Повернись.

Я встаю лицом к другим девушкам. Они смотрят на меня без всякого выражения – все, кроме Аарьи, которой, судя по всему, весело. Эти девушки, похоже, съехались со всех концов света, но разговоры я слышала только на английском. Что ж, и на том спасибо: единственное, что сделало бы это место еще менее понятным, это если бы я, ко всему прочему, еще и не понимала, кто что говорит.

– Правила следующие, – объясняет Блэквуд, развязывая мою мантию, которая с шелестом падает на пол. Холодный ночной воздух тут же проникает сквозь одежду. – Никакого света, покидать это помещение запрещено.

Я быстро осматриваюсь. Возле двери во двор стоит охранник, еще один напротив Блэквуд у подножия лестницы, и по одному у каждого выхода в коридор. За спинами коридорных охранников факелы уже погасли.

– Каждая участница получит по такому лоскуту. – Блэквуд демонстрирует два куска серой ткани. – Их нужно прикрепить к вашим брюкам сзади, и они должны все время оставаться там. Ваша задача – украсть лоскут соперницы. Побеждает та, которая сделает это первой.

Боже мой! Я снова осматриваюсь, на этот раз наспех создавая в уме карту помещения. Лестница находится прямо у меня за спиной. Справа – гобелен и коридор с охранником. Еще один гобелен, трещинка в стене чуть ниже уровня моей талии, над трещинкой – факел, потом гобелен, дверь. Противоположная стена – зеркальное отражение первой, только без трещины.

– Нам понадобится еще одна участница, – говорит Блэквуд. Аарья тут же поднимает руку. – Все остальные должны оставаться на своих местах. Новембер, твоей соперницей будет… – Она бегло осматривает группу и останавливается на миниатюрной девушке рядом с Аарьей, которая с завистью смотрела на Инес. – Никта.

«Никта, – переводит мой мозг, – греческая богиня ночи, мать сна и… ах да, смерти».

Судя по тихим вздохам и смешкам, это имя ей, видимо, подходит. Девушка скидывает мантию и встает слева от меня, бросает на меня взгляд, и я вижу, что она уже решила: я не представляю угрозы. Что ж, посмотрим…

Никта так мала ростом, что едва достает мне до плеча. Теперь, когда она так близко, я замечаю тонкую черную линию над ее верхними ресницами, образовывающую стрелки в уголках глаз, что делает ее глаза похожими на кошачьи. А поскольку Блэквуд запрещает личные вещи, могу лишь предположить, что Никта либо сама изготавливает косметику, либо эта линия – татуировка. Обычно я не оцениваю противников по макияжу, но в данном случае это говорит о том, что она находчива, упряма и не склонна подчиняться чужой воле.

Блэквуд прикрепляет лоскуты к нашим легинсам сзади. Снова смотрю на трещину в стене. Кажется, она как раз на уровне серого лоскута Никты.

Блэквуд берет нас за руки и разводит в разные стороны – меня вправо, Никту влево. Потом кивает двум охранникам позади нас, и они идут к факелам в разных концах вестибюля. Ближе всех ко мне оказывается тот самый охранник – с крестообразным шрамом. Надо же, этот парень прямо-таки вездесущий.

Охранники поднимают над факелами шесты с металлическими конусами и гасят пламя. Комната погружается во мрак – как при игре вслепую. И я уверена, что даже когда глаза привыкнут к темноте, легче не станет: здесь нет окон.

Со стороны коридора раздается стук, наверняка сигнализирующий, что охранники вернулись на свои посты. В комнате царит пугающая тишина. Не слышно даже дыхания.

– Начинайте, – командует Блэквуд и отпускает мою руку.

Сердце уходит в пятки. Ничто так не вселяет ужас, как ощущение абсолютной темноты, в которой на тебя, вероятно, охотится греческий ниндзя. А если я плохо проявлю себя в этом упражнении, вся школа поймет, что я муха в гуще пауков.

Делаю несколько осторожных шагов, выходя за пределы круга сидящих девушек.

Видимо, я прохожу очень близко к крайней девушке, потому что ощущаю тепло ее тела. Сапоги бесшумно передвигаются по каменному полу. Но вся беда в том, что шагов Никты тоже не слышно. «Только бы добраться до того факела…»

Я обхожу девушек сзади, почти вплотную к их спинам, пока, как мне кажется, не достигаю примерного положения факела. Осторожно выставляю руки вперед, пытаясь почувствовать тепло Никты, но ощущаю только холодный воздух. «Ну, удачи мне!» Делаю шаг в сторону стены, и тут что-то задевает мою лодыжку, и я, не удержавшись, с шумом падаю вперед. Кто-то смеется; бьюсь об заклад, что это Аарья. Эта девчонка мне уже порядком надоела.

– Жульничаешь, Аарья, – возмущаюсь я. В обычное время я бы спокойно продолжала игру, но не могу допустить, чтобы Блэквуд и все девушки решили, будто я так плохо ориентируюсь в темноте, что спотыкаюсь на ровном месте.

– Кто жульничает? Я же не виновата, что ты такая неуклюжая, – отвечает Аарья с американским акцентом, идеально копирующим мой.

Чиркает спичка, и комнату озаряет свет.

Блэквуд держит перед собой свечу.

– Хватит. Аарья, ты не участвуешь в этом соревновании. Я же велела всем оставаться на своих местах. Но, Новембер, сюрпризы – дело обычное. Люди не всегда следуют правилам. Ты полагала, что смысл этого соревнования заключается в честной игре?

Все мы смотрим на нее, в том числе Никта, которая стоит рядом со мной, сжимая в руках мой лоскут, и улыбается так, словно хочет сказать: «Так и знала, что надеру тебе задницу». Это даже не злорадство, а констатация факта.

Вот черт! Мало того что я проиграла, так меня еще и выставили дурой.

– Разрешите мне попробовать еще раз, – прошу я.

– Ты проиграла, Новембер, – говорит Блэквуд.

– Знаю. Но вы только что рассказали нам о девушке, которая проигрывала, чтобы победить, – с улыбкой парирую я. – Посмотрим, сможет ли Никта победить без помощи Аарьи.

– Чтобы победить тебя, никому не нужна помощь Аарьи, – резко отвечает Никта, и я вижу, что ее раздражает сама мысль о повторном состязании. Судя по акценту, она действительно гречанка.

В комнате царит полнейшая тишина. Все переводят глаза с меня на Блэквуд. Директриса шевелит губами, будто пробует эту идею на вкус, затем небрежно кивает. Я без промедления занимаю стартовую позицию, пока она не передумала.

Блэквуд снова прикрепляет нам лоскуты. Поглядываю в сторону Никты, а та мрачно смотрит на меня. Анализирую свои действия: уж не совершила ли я большую ошибку? В конце концов, она пошла прямо на меня, даже не пытаясь обойти круг с другой стороны.

Блэквуд задувает свечу. Комнату снова поглощает тьма. Через три удара моего сердца она отпускает руку.

Бегу к стене, даже не пытаясь не шуметь. Хлопаю рукой по камню и слышу, как девчонки хихикают. Быстро ощупываю стену, пытаясь найти трещину. «Вот она». Поднимаю руку, хватаю незажженный факел и со всей силы кидаю его на другой конец комнаты подальше от девушек.

Он с грохотом катится по полу. Раздаются удивленные вдохи. Я хватаю край тяжелого гобелена и тяну его на себя, затем резко отталкиваю, и он с шорохом отлетает в том направлении, где, как я надеюсь, стоит охранник со шрамом. По скрипу кожаной одежды я понимаю, что охранник пытается изменить позу, и я рада, что достигла цели. Посреди всего этого шума я цепляюсь обеими руками за пустое крепление для факела у себя над головой.

Слышу, как девушки перешептываются. Подтягиваю ноги к рукам, прочно упираюсь сапогами между железными кольцами для поддержания равновесия и чтобы снять вес с рук. Железо удивительно прочное, и за него легко держаться, но я все равно не смогу долго оставаться в такой перевернутой позе. Блэквуд призывает девушек к тишине, и я не могу не улыбнуться: папа всегда говорил, что если не можешь сделать что-то незаметно, создай вокруг себя неразбериху.

Осторожно закусываю косу и вытягиваю правую руку вдоль стены. Нахожу трещину в камне. И жду.

Всего через две секунды воздух около руки становится теплее. Я затаила дыхание. Никта снова пошла прямо на меня. Надо же, эта девчонка не шутит. Если она за тобой охотится, то уж выкладывается по полной. Судя по тому, что я не слышу ее дыхания, хотя наши головы довольно близко друг от друга, она, очевидно, стоит ко мне спиной. Вытягиваю руку, но, неверно рассчитав ее рост, хватаю за рубашку выше талии. К счастью, захватываю и кончик лоскута. Крепко зажав его между пальцами, тяну на себя.

Никта удивленно взвизгивает.

Блэквуд зажигает свечу, и все присутствующие смотрят на нас, жмурясь от бледного света. На их лицах написано явное изумление. Я отцепляю ноги от крепления для факела и спрыгиваю на пол.

Никта прищуривается.

– Победить второй – все равно что проиграть, – бормочет она.

Я улыбаюсь.

– Но разве мы не усвоили сегодня, что запоминается именно последняя победа?

– Молодец. – Блэквуд кивает в сторону лоскута, который я держу в протянутой руке. По ее тону я понимаю, что она как будто вздохнула с облегчением, решив не исключать меня из школы прямо сейчас.

– Нельзя победить второй, если ты уже мертва, – говорит Никта так тихо, что я едва различаю ее слова.

Улыбка сползает с моего лица. Эта девица целеустремленная, внимательная и прямолинейная, и я ей явно не нравлюсь. У меня возникает ощущение, что, победив сегодня, я проиграю в недалеком будущем.

Глава седьмая

Раздвигаю шторы, и в спальню врывается свет, окрашивая комнату своим неярким, теплым сиянием. Но пол холодный, как лед, и, едва коснувшись его босыми ногами, я подскакиваю, хватаю отброшенные ранее носки и чуть не падаю, пытаясь побыстрее их натянуть.

Холод отрезвляет меня, и я мысленно возвращаюсь к событиям прошлой ночи: соревнованию, угрозе Никты и разговору с Лейлой о Шакалах. Лейла назвала Семью Аарьи лживыми, изобретательными и хитрыми – именно такими словами моя мама описывала одно семейство плюшевых животных в игре, в которую мы играли, когда я была маленькой, и это не может быть простым совпадением. Мама говорила, они с тетей Джо играли в эту игру со своей матерью в Италии. Каждое семейство животных характеризовалось тремя словами, и все они отпечатались у меня в памяти, подобно детским стишкам.

Я замираю, ощущая внутри неприятный холодок. Вчера мне это не пришло в голову, но сейчас я вспомнила: когда папа зашел ко мне в комнату, чтобы сообщить об этой школе, он взял в руки одну из моих старых плюшевых игрушек и сказал: «Помнишь игру, в которую вы с мамой играли? Я никак не мог оторвать вас от нее».

Потом он улыбнулся своим воспоминаниям, как часто улыбался, когда речь заходила о маме. Тогда я не придала этому значения, но сейчас…

Задумавшись, открываю дверь спальни и едва не выскакиваю из носков, которые только что надела. По ту сторону, подняв руку, чтобы постучать, стоит молодая женщина, слегка за двадцать, со свежевыглаженной одеждой в руке. Она одета в бордовое шерстяное платье и накрахмаленный белый… кажется, капор? На щеках играет приятный естественный румянец, напоминающий мне о розах.

– Я не хотела пугать вас, мисс Новембер, – говорит она. – Я только хотела сообщить, что принесла утренний чай с хлебом и джемом по просьбе мисс Лейлы.

Она изучает меня, как будто пытается запомнить каждую деталь, но у нее не такой угрожающий взгляд, как у учеников и преподавателей этой школы. Он полон тепла и искреннего любопытства.

Я прижимаю руку к сердцу, как будто это каким-то образом поможет замедлить мой пульс.

– Нет-нет. Дело не в вас. Извините. Просто я не ожидала увидеть кого-то за дверью.

Она делает быстрый реверанс и широко улыбается.

– Я Пиппа, ваша с мисс Лейлой горничная. Если вам что-нибудь понадобится, не стесняйтесь, дайте мне знать, – представляется она, и я замечаю в ее речи итальянский акцент.

Она проходит мимо меня в комнату и раскладывает принесенную одежду на сундуке в изножье кровати.

«Пиппа, – думаю я. – Возможно, это уменьшительное от Филиппа, женской формы имени Филипп, что означает… друг лошадей?» Кажется, это имя ей подходит. Ее жизнерадостный вид напоминает мне о залитом солнечным светом пространстве вне мрачных стен этого дома.

– Спасибо, – говорю я, когда она начинает расправлять одеяла. – Но вам не обязательно… Я лучше просто… Спасибо.

– Никаких проблем.

Она возвращается в общую комнату. Я следую за ней.

Лейла уже сидит за столом возле стрельчатого окна. При виде свежей выпечки мне хочется всех обнять.

– Боже мой, Пиппа, ты спасла мое утро! – восклицаю я, широко раскрыв глаза.

Сажусь и радостно расстилаю на коленях салфетку.

– Я взяла для вас самый свежий батон, – с гордостью заявляет Пиппа. – Схватила его, как только повариха достала из духовки.

Отламываю кусочек хлеба, и в холодном утреннем воздухе вижу поднимающийся от него пар.

– Думаю, ты мой новый любимый человек!

– Спасибо, – лаконично произносит Лейла, прежде чем Пиппа успевает что-нибудь ответить. По ее тону я понимаю, что она пытается поскорее выпроводить горничную.

– Да, спасибо! – вставляю я, цепляя ножом немного золотистого масла.

Дверь щелкает, закрываясь, и Лейла хмурится.

– Что? – с набитым ртом спрашиваю я.

Лейла потягивает чай.

– Ты всегда такая дружелюбная с незнакомыми людьми?

– Вообще-то… да.

Я бы сказала ей, что она рассуждает в точности как мой отец, который вечно упрекал меня в излишней доверчивости, но этим я бы нарушила первое правило.

– Не стоит так себя вести.

Я вытираю рот салфеткой и внимательно смотрю на Лейлу.

– По-моему, Пиппа очень милая. Тебе не кажется, что не слишком приятно обслуживать кучку помешанных на тайнах людей в замке без электричества, расположенном бог знает где? Я уверена, она оценит доброе слово.

Лейла молчит, как будто не знает, что обо мне думать.

– Все члены Альянса Стратегов так или иначе служат своим Семьям, Новембер. Этого никому не избежать. К тому же Пиппа проведет здесь всего несколько лет, если сама не захочет остаться.

Я замираю, держа хлеб на полпути ко рту. Ощущаю легкое покалывание на коже. Вот это название я точно раньше слышала.

– Значит, Пиппа – член Альянса Стратегов? – спрашиваю я, пытаясь произнести это слово как можно более естественно и непринужденно.

– Да. В Академии все Стратеги: профессора, кухонный персонал, охранники, люди, которые присматривают за животными. Ты же не думала, что мы допустим кого-то, кто не является Стратегом, сюда? – Она удивленно смотрит на меня.

– Нет, наверное, – отвечаю я. Мало того что она считает, что я знаю, кто такие Стратеги, так она еще и утверждает, что все в школе ими являются. Что в таком случае это значит для меня? Наливаю себе чаю, пытаясь придумать, как, не выдав себя, попросить ее объяснить. В итоге я начинаю издалека: – В этой школе не преподают информатику. – Шпионам и убийцам нужна техника. – Почему?

Лейла пожимает плечами.

– Ненужная трата времени. У нас на все только четыре года. Технические навыки можно приобрести и дома. К тому же это не так важно, поскольку в каждой Семье есть специалисты по технике.

Специалисты по технике, обязательная работа на Семью, Совет Семей, о котором Лейла упомянула вчера ночью, и ученики, кем бы они ни были… Кажется, эти Семьи обладают самоуправлением, независимостью и властью.

Лейла странно смотрит на меня.

– Допивай побыстрее. Нам все равно надо в обеденный зал, чтобы встретиться с Эшем.

* * *

– Нам не нужны учебники или еще что-нибудь для занятий? – спрашиваю я, когда мы спускаемся по лестнице.

Весь вчерашний день был посвящен осмотру школы, тестированию и посещению различных уроков, но ни в одном из них мы не принимали участия.

Лейла качает головой.

– Не считая занятий по ядам, большинство учеников продвинутого уровня не пользуются учебниками и не ведут конспекты. Мы учимся.

Следую за ней через вестибюль в сад с лианами.

– Что это значит?

– Почему ты постоянно спрашиваешь меня, что это значит? – Лейла награждает меня тем подозрительным взглядом, которым смотрела во время утреннего чаепития. – На твоем месте я бы не делала этого, особенно в присутствии других людей.

Лейла шагает быстро, но я иду с ней в ногу. Она ведет себя так же холодно, как вчера, когда я уселась обедать с Аарьей.

Мы входим в сад для отдыха и едва не врезаемся в двух парней, поглощенных тихой дискуссией. Один из них – самоуверенный лучник с платиновыми волосами, который вчера мне подмигнул. Его приятель – такой же высокий и красивый, а из-под закатанной манжеты его рубашки выглядывает татуировка в виде плюща. Однако у него не такая доминирующая аура, как у его друга. Достаточно посмотреть на них вместе, и сразу понятно, кто здесь главный.

– А это, значит, новенькая, – протягивает самоуверенный лучник, переводя на меня внимание и широко улыбаясь. У него британский акцент.

Его приятель с татуировкой скрещивает руки на груди.

– Не представишь нас, Лейла? Где твои манеры?

Его выговор похож на французский, и у него мелодичный голос. Не удивилась бы, если бы узнала, что он поет в какой-нибудь группе.

– Брендан, – Лейла указывает на лучника, а потом на парня с французским акцентом, – и Шарль. А это Новембер.

Лейла произносит это без всякого выражения, как будто читает список покупок, просто пытаясь побыстрее покончить с делами. Замечательно! Я – список покупок.

– Рад познакомиться, вне всякого сомнения, – поклонившись, говорит Брендан, но его доброжелательность кажется какой-то фальшивой. Он совсем не похож на Эша, который постоянно всех оценивает. Дружелюбие Брендана напоминает приманку. – Как тебе первые два дня в Школе Призраков?

– Школа Призраков? – усмехаюсь я. – Умно. Что ж, могу лишь сказать, что еда здесь превосходная… когда не отравлена.

Шарль смеется, но как-то вымученно, и меня не покидает ощущение, будто я танцую какой-то замысловатый танец, шаги которого мне неизвестны. Я надеюсь, что Лейла хоть как-то намекнет на то, кто такие эти парни, но у нее на лице все то же бесстрастное выражение. Однако, судя по напряженной позе, она хочет убраться от них подальше. А поскольку она этого не делает, могу лишь предположить, что ей неудобно прогонять их.

– Ну, замечательно, короли общаются с ботанами, – недовольно произносит Аарья с американским акцентом, подходя к нам вместе с Инес. – Куда катится мир!

– Это мир, в котором ты ничего не значишь, Аарья, – отвечает Брендан, и я снова слышу жестокую нотку в его жизнерадостном тоне.

– Ой, да ну тебя, – уходя, отмахивается Аарья.

Инес касается ее руки, как будто призывая Аарью остановиться.

Внимательнее приглядываюсь к Брендану и Шарлю. Явно не понимаю их странного воздействия на окружающих. Рядом с этими парнями Лейла вся напряжена, а Инес не хочет, чтобы Аарья с ними ссорилась.

Но Аарья, разумеется, снова поворачивается к нам на пороге.

– Я ничего для тебя не значу, Брендан? Как же мне жить дальше?

– Может, никак, – отвечает Шарль, и, в отличие от Брендана, в его голосе явственно слышится угроза.

Аарья закатывает глаза и заходит в помещение, как будто ничего не произошло, но Инес хмурится.

Воспользовавшись тем, что они отвлеклись, Лейла уходит, а я за ней.

– Все от нас бегут, – вздыхает Шарль, и оба парня хохочут.

Прежде чем мы заходим в здание на другом конце двора, я бросаю беглый взгляд через плечо, и волоски у меня на руках тут же встают дыбом. Брендан и Шарль смотрят прямо на меня. Нутром чую, что если внимание со стороны Аарьи не сулит ничего хорошего, то вот эти взгляды гораздо хуже.

Смотрю на Лейлу с новообретенной признательностью. Пускай она скованная и настороженная, но, в отличие от остальных учеников, она не излучает угрозу.

– Лейла, то, что я сказала вчера ночью… о том, что ты была права насчет Аарьи, – тихо говорю я.

Лейла осматривает вестибюль со щитами, но поблизости никого нет.

Я не повышаю голоса.

– Я просто хотела сказать, что еще не все здесь понимаю. И да, я действительно задаю слишком много вопросов. Но я постараюсь не отставать. Я понимаю, почему ты сочла меня безрассудной. И… я верна тебе. На сто процентов. – Внутренне вздрагиваю, вспомнив о том, что Эш говорил насчет моей импульсивной лояльности. Но такова уж я. Не предаю друзей, даже совсем новых.

Лейла смотрит на меня, и, клянусь, я замечаю тень уязвимости в ее каменном лице.

– Я просто хочу, чтобы ты знала: я тебя слушаю, – продолжаю я. – И благодарна за то, что ты тратишь свое время, чтобы все в подробностях мне объяснить.

Она быстро кивает, и я вижу, что ее лицо немного смягчилось.

Мы молча идем к обеденному залу. И тут Лейла небрежно произносит:

– Эш рассказал мне про Феликса и вилку, – она мельком глядит на меня.

Я улыбаюсь, распознав по ее словам, что она приняла мои извинения. Делаю шаг поближе к ней и шепчу:

– Какова вероятность, что Феликс знал об обыске вчера ночью?

– Хотелось бы сказать, что знал, – отвечает она. – Потому что это подозрительное совпадение, а если у нас тут чего не бывает, так это совпадений. Но узнать об обыске он мог, только если ему об этом рассказал кто-то из персонала, а это запрещено. Разве что он подслушал то, чего не должен был слышать. Даже не знаю…

Я киваю.

– А что с Инес? Какое отношение она имеет к Аарье и Феликсу?

– Инес – соседка Аарьи по комнате, – говорит Лейла, останавливаясь перед дверью в обеденный зал. – А еще она – одна из лучших тактиков среди учеников этой школы, но она не разговаривает ни с кем, кроме Аарьи и Феликса. В основном с Аарьей. Скорее всего, это правильно.

Хочу спросить, что она имеет в виду, но Лейла открывает дверь, и я следую за ней. Обеденный зал во время завтрака совсем не похож на обеденный зал во время обеда или ужина. Здесь почти оживленно. Ученики собрались группами, и местами даже слышен тихий смех. Объясняю это тем, что учительский стол пуст.

Проходя между столами, замечаю, как за нами наблюдают два парня – один высокий и широкоплечий, другой длинноволосый. Они обмениваются парой слов, и мне ясно, что предмет разговора – я.

Когда мы проходим мимо широкоплечего парня, его стул двигается назад и ударяет меня по ноге. Его длинноволосый приятель, который сидит напротив, усмехается.

– Ой! Осторожнее, – говорю я, потирая ногу.

Широкоплечий встает. Он выше меня на добрых шесть дюймов.

– Я ж не виноват, что у тебя плохие рефлексы.

У него такой же итальянский акцент, как у моей тети Джо, а в тоне слышится скрытая угроза.

Очевидно, Лейла это тоже услышала, потому что она переводит взгляд с меня на него, как будто пытается в чем-то разобраться.

– А она не виновата, что ты такой огромный, что не умещаешься на стуле, Маттео, – спокойно говорит она.

От удивления у меня глаза на лоб лезут. Лейла ни слова не сказала ни Аарье, ни Брендану с Шарлем, но готова ввязаться в спор с этим гигантом? «Маттео, – думаю я. – В переводе с итальянского – дар божий или, как ни странно, сборщик налогов».

Он игриво изгибает бровь, глядя на Лейлу, но, когда снова поворачивается ко мне, его взгляд делается жестким. Такое ощущение, что он знает что-то, чего не знаю я, и ему это не нравится. Тот еще дар божий. Этот парень уж точно сборщик налогов.

– Тебе повезло, что ты с Лейлой.

– Я знаю, – непринужденно соглашаюсь я, и на лице Лейлы проскальзывает одобрение.

Парень проходит мимо, задевая меня плечом с такой силой, что я отшатываюсь.

– Он много грозит, да мало вредит.

– Понятно, – говорю я, глядя Маттео вслед и делая вид, что меня это мало беспокоит. – Но откуда такая враждебность?

Поворачиваюсь назад к Лейле, но она идет дальше, и мне приходится прибавить шагу, чтобы поспеть за ней.

– Тебя все проверяют, – говорит Лейла. – Подожди пару месяцев.

Она останавливается возле стула напротив ее брата. Мне, как всегда, трудно встречаться с ним взглядом. Шумно выдыхаю. Месяцев? Ни за что! В голове снова звучит разговор с Эшем о том, что никто не уезжает домой на праздники, и моя тревога усиливается. Мне немедленно нужно подышать воздухом и немного подумать там, где меня никто не побеспокоит.

– Здесь есть туалет? – спрашиваю я у Лейлы.

– Через дверь направо.

Иду назад между столами, стараясь не встречаться ни с кем взглядом, чтобы не спровоцировать очередной всплеск агрессии. Никогда себя так не чувствовала. В моем родном городе все очень приветливые. У меня в школе все дружелюбные. Наверное, я знаю имя и адрес каждого человека в Пембруке, а также в курсе, какую пиццу любит каждый из них.

Открываю дверь и тихо выскальзываю в коридор, отдаляясь от охранника, который стоит возле входа в обеденный зал. На секунду прислоняюсь к каменной стене и закрываю глаза. Впервые в жизни я не испытываю восторга по поводу знакомства с новыми людьми, впервые хочу быть подальше от толпы, а не в самой ее гуще. Может, выйти на улицу, посидеть немного в саду? Качаю головой. Это займет слишком много времени, а Лейла наверняка психанет, что я нарушаю ее расписание.

Скрипит дверь, и я поспешно открываю глаза, услышав этот звук.

– Черт, – выдыхаю я.

Из туалета (судя по всему) выходит Маттео. Увидев меня, он прищуривается. Наверное, думает, что я пошла за ним специально, но, если стану это отрицать, он лишь укрепится во мнении, что это так.

– Ты на нее похожа, – с отвращением говорит он намеренно тихим голосом, чтобы охранник перед входом в обеденный зал не услышал.

У меня колотится сердце. Вообразить не могу, на кого из его знакомых я могу быть похожа. Единственный человек, с которым меня когда-либо сравнивали, это моя мама. По словам папы, я ее точная копия. Но откуда Маттео об этом знать?

– Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. – Подражая Лейле, говорю я твердым нейтральным тоном и мысленно повторяю ее слова: он тебя просто испытывает.

Маттео разглядывает мое лицо, как будто что-то ищет. Может, опровержение?

– Ты поступила глупо, приехав сюда. А идти за мной в этот коридор было еще глупее.

Стискиваю кулаки.

– Я не…

Но не успеваю ничего возразить, потому что вижу, как огромный кулак размером с грейпфрут приближается к моему лицу. От мощного удара по скуле у меня как будто содрогается весь череп. Врезаюсь в стену и сползаю на пол.

Сразу поднимаю руки к лицу. Левая щека горит огнем. Слышу, как по каменному полу стучат сапоги приближающегося охранника. Нос у меня пока не кровоточит, так что думаю, он не сломан, но боль невыносимая, и по левой щеке непроизвольно катятся слезы.

Здоровым глазом смотрю на Маттео. Его сдерживает охранник, заведя ему руки за спину, а в коридоре уже собирается толпа выбежавших из обеденного зала учеников. Охранник оттаскивает Маттео от меня. Тот не сопротивляется.

Поддерживая меня за руку, Лейла помогает мне подняться. По ее глазам вижу, что она обеспокоена и хочет что-то сказать, но не произносит ни слова. Я опираюсь о стену. Голова пульсирует от боли, как будто ее используют вместо барабана. Хочу накричать на Маттео, но в горле комок, и боюсь, что если открою рот, то разревусь от злости.

Толпа расступается, пропуская директора Блэквуд. Она переводит взгляд с меня на Маттео, как будто пытается что-то вычислить по языку наших тел.

– На колени, – велит Блэквуд, и охранник толкает Маттео вниз. – Ну, давай! – обращается ко мне она.

Никаких там «С тобой все в порядке?» или «Вижу, тебе врезал парень вдвое больше тебя – наверное, нужно отвести тебя к врачу».

Я в ужасе таращусь на нее.

– Давай? – переспрашиваю я.

– Око за око, я же предупреждала, – поясняет Блэквуд, выжидающе глядя на меня. – Хотя я не ожидала, что это будет буквально или случится так скоро.

Это не просто странная школа с жутковатыми правилами. Здешние люди жестоки, даже те, кто обязан регулировать закон и порядок.

– Вы хотите, чтобы я ударила его по лицу? – От изумления у меня срывается голос.

– Давай! – кричит Аарья откуда-то из толпы.

Я замечаю светлые волосы Брендана. Они с Шарлем с интересом наблюдают за ходом событий.

Меня мутит. Блэквуд поднимает руку, и Аарья затыкается. Смотрю на Маттео. Тот выглядит спокойным, как будто сделал именно то, что ему было нужно.

– Э… ну… – заикаюсь я. Я все еще в шоке.

– Ну же, поскорее, – торопит меня Блэквуд, и я поверить не могу, как снисходительно она себя ведет.

– Я… Я не буду его бить, – мямлю я и чувствую всеобщее удивление.

Никогда в жизни я никого не била по лицу и уж точно не собираюсь начинать с парня, чье лицо, по-моему, причинит больший вред моей руке, чем наоборот.

– Ты считаешь, что правила на тебя не распространяются? – спрашивает Блэквуд.

– Я этого не говорила. Просто… Что это докажет, если я его ударю? – Задумавшись об этом, я сама нахожу ответ. – Настоящая проблема в том, что он первый ударил меня, а не в том, что я не хочу бить его в ответ.

Я хотела бы прямо сказать ей, что думаю обо всех этих учениках и их «испытаниях», а также о ее устаревшей системе наказаний, но меня переполняют эмоции, и я не могу достаточно ясно мыслить, чтобы высказать все это, не показав, насколько я испугана.

Блэквуд поднимает голову и повышает голос:

– Очевидно, Новембер считает, что возмездие ниже ее достоинства. Так что если кому-то из вас хочется выпустить пар, она легкая мишень. Она не даст сдачи.

В ошеломлении раскрываю рот. На мгновение мне кажется, что у меня слуховые галлюцинации. Она что, действительно только что объявила всем ученикам, что меня можно бить? Грудь сдавливает отчаяние, а к горлу подступает ком. Теперь я понимаю, что имел в виду Коннер, говоря, что я могу здесь не выжить. Встречаюсь взглядом с Лейлой в толпе, и она хмурится.

Все это время Маттео не сводит с меня глаз. Сейчас он шепчет:

– Я же говорил, что ты дура…

Мне и без того тяжело дышать, а в груди закипает ярость. Я злюсь, что меня ударили, что я не понимаю ничего с тех пор, как переступила порог этой школы, что я вообще здесь. Это самая безумная школа в мире.

– Это твой единственный шанс, Новембер, – говорит Блэквуд, как будто я, возможно, не поняла, что она мне предлагает.

Делаю шаг вперед. Нельзя допустить, чтобы окружающие думали, что могут колотить меня, когда им заблагорассудится. Уверена, человек шесть уже готовы использовать этот шанс. Но я также не могу поверить, что оказалась в ситуации, когда меня побуждают ударить другого ученика, а делает это директор школы. Единственное, чего мне сейчас хочется, это уйти и улететь прямиком в Пембрук.

Отвожу руку назад, кулак у меня дрожит.

Маттео смеется, и этот звук задевает мой последний нерв. Единственное, что хуже незаслуженного избиения, это когда над тобой смеются на глазах у всей школы.

«К черту!» Делаю шаг вперед левой ногой, правую отвожу назад и со всей силы бью его по яйцам.

Выпучив глаза, Маттео хрипит и падает на пол. Блэквуд изгибает бровь.

– Я поскользнулась, – резко говорю я.

– Что ж, теперь вы свели счеты. Больше никакого ответного возмездия. Повторяю: никакого. На этом все. Вы квиты.

– Ясно, – говорю я, хотя мне ничего не ясно.

Все сразу приходят в движение, как будто нажали на кнопку выключателя.

– Это была твоя третья метка, Маттео. После занятий зайди ко мне в кабинет, – приказывает Блэквуд.

Он встает, и я инстинктивно отступаю.

– Давай-ка сходим к врачу, – предлагает Лейла.

Маттео проходит мимо, и Эш что-то говорит ему, но я не слышу слов.

Глава восьмая

Поздно вечером сижу возле камина у нас в гостиной на древнем по виду ковре с растительным орнаментом. Смотрю, как огонь с треском лижет поленья, и, подняв руку, осторожно прикасаюсь к ушибленному глазу. Примочка с резким запахом, которую медсестра целый день продержала у меня на лице, сняла отек, но я уверена, что синяк будет украшать мою физиономию еще недели две. Если раньше люди не перешептывались у меня за спиной, то теперь точно начнут.

Я решила завтра поговорить с Блэквуд. Может, здесь и нет телефона, но должен же быть какой-то способ связаться с папой. Он ни за что не захочет, чтобы я оставалась в школе, где ученики нападают на меня посреди коридора, а учителя ждут, что я дам им сдачи.

Бросаю взгляд на часы из темного дерева на каминной полке. Они напоминают часы с кукушкой, но кукушки я не вижу. Сейчас одиннадцать пятьдесят четыре. Я уверена, что тайком выбираться из комнаты сейчас – не самая лучшая идея, но я также уверена, что меня ударили по какой-то таинственной причине, и, если я не встречусь с Эшем, то, наверное, никогда не узнаю правду об этом кошмарном месте.

Дверь в комнату Лейлы приоткрывается впервые за весь вечер. Похоже, она избегала встреч со мной, остается только надеяться, что она не решила, будто от меня одни неприятности.

– Я не знала, что он так поступит, – тихо говорит она.

– Ты о чем? – спрашиваю я, поворачиваясь к ней.

Она держит дверь открытой, но в гостиную не выходит.

– Я просто хочу, чтобы ты знала: когда я сказала, что Маттео много грозит, я понятия не имела, что он тебя ударит.

Хмурю брови, отчего разбитое лицо болит еще сильнее.

– Я и не думала, что ты знала.

– Я не знала, – решительно повторяет она и выдыхает.

– А ты знаешь, почему он это сделал? – осторожно спрашиваю я.

Она качает головой. Ее волосы мерцают в свете огня.

– Ладно… спокойной ночи, – говорит она и скрывается у себя в спальне, прежде чем я успеваю вставить хоть слово.

Несколько секунд смотрю на закрытую дверь ее комнаты. Хотя я знакома с Лейлой недолго, но уже могу сказать, что это вся информация, которую она готова дать мне, а может, даже вся информация, которой она располагает.

На часах одиннадцать пятьдесят девять. С сомнением стучу пальцами по ковру, потом резко вскакиваю с пола. Не буду я просто сидеть и ждать, пока меня еще кто-нибудь изобьет. Я должна получить ответы на кое-какие вопросы.

Натягиваю сапоги и накидываю на плечи мантию. Она тяжелая, но зато черная и поможет мне оставаться незаметной при неярком освещении. Как можно тише приподнимаю дверную щеколду и отворяю дверь. В коридоре пусто. Тишина. Выскальзываю наружу, осторожно прикрывая за собой дверь, и иду по коридору. Останавливаюсь у лестницы и смотрю вниз. Повсюду темно, не слышно ни малейшего движения. Хотелось бы еще, чтобы мое сердце заткнулось и его бешеные удары не мешали мне лучше слышать.

Быстро шагаю, то и дело останавливаясь и прислушиваясь к движениям охранников. Пробираюсь вдоль стены к входу на первом этаже. Хватаюсь за холодный камень и беспокойно выглядываю через арку. Перед дверью в сад с лианами стоит охранник. У них вообще была смена караула?

Когда отдаляюсь от арки, задеваю что-то плечом. Открываю рот, но не успеваю издать ни звука, как вдруг кто-то зажимает мне рот и разворачивает меня. На мгновение меня охватывает паника, но потом я вижу Эша, который смотрит на меня в почти непроглядной тьме. Он так близко, что я чувствую запах камина, исходящий от его мантии. Он прижимает палец к губам и указывает в сторону выхода. Мы оба поворачиваемся как раз в тот момент, когда охранник открывает дверь, ведущую в тот самый двор, где мы условились встретиться.

Эш поднимает руку и поочередно сгибает по одному пальцу. Пять, четыре, три, два, один. Быстрыми шагами он молча идет прямо к двери. Ох, все-таки это была ужасная идея! Поверить не могу, что я это делаю. Эш останавливается посреди вестибюля и требовательно глядит на меня. Наверху, кажется, в следующем пролете кто-то откашливается.

«Черт, еще один охранник!»

Выбегаю с лестничной клетки и несусь к двери с такой скоростью, как будто на мне вспыхнула одежда. Эш осторожно приподнимает щеколду, и мы выскальзываем наружу. Дверь во двор закрывается как раз в тот момент, когда другой охранник выходит с той самой лестничной клетки, где мы только что были.

Эш хватает меня за плечи и останавливает, прежде чем я успеваю сделать очередной шаг. Я совсем ничего не вижу и не смею пошевелиться.

Эш берет меня за руку и поднимает ее. Касаюсь пальцами ткани, напоминающей материал светомаскировочных штор, которые висят здесь на каждом окне. Видимо, по ночам их натягивают и на дверные проемы, чтобы скрыть свет, который может быть заметен, когда охранники ходят туда-сюда.

Несколько долгих секунд мы стоим на месте, пока Эш наконец не отодвигает ткань. Сквозь ветви деревьев струится тусклый свет луны, и я немного расслабляю напряженные плечи. На улице холодно, но запах деревьев кажется ободряюще знакомым.

Мне приходится бежать, чтобы угнаться за Эшем, который лавирует между низко висящими лианами. Он останавливается перед неимоверно огромным стволом на противоположной стороне двора и начинает карабкаться по лиане. Наблюдаю за тем, как он подтягивается, забираясь на ветку футах в двадцати у меня над головой. Надо признать, выглядит впечатляюще. Лезу за ним наверх. Он подает мне руку, но я качаю головой и забираюсь на ветку рядом с ним. Он внимательно осматривает окружающие деревья, переводит взгляд обратно на меня, и мы снова карабкаемся вверх – все выше и выше.

Почти на самом верху он останавливается возле двух толстых веток, образующих подобие скамьи в небе. Нижняя достаточно широка, чтобы сидеть на ней, скрестив ноги. Усаживаюсь и прислоняюсь к стволу. Эш свешивает ноги вниз и болтает ими, как будто это самое удобное положение, в котором он когда-либо сидел. Если бы я встретила в Пембруке парня, который умел бы лазить по деревьям и стрелять из лука так, как Эш, не говоря уж о его красоте и элегантности, я бы не задумываясь сделала ему предложение. И почему все самые классные парни оказываются жутковатыми наемными убийцами-аналитиками из Старого Света? Это одна из тех тайн, которые, наверное, не поддаются разгадке.

– Здесь повсюду очень хорошая акустика, – тихо говорит Эш. – Но сейчас мы находимся в самом центре трех внутренних дворов, далеко от всех комнат и достаточно далеко от земли, так что если говорить тихо, нас невозможно услышать. Иногда я думаю, что это единственное по-настоящему уединенное место на кампусе.

Я улыбаюсь. Сердце все еще радостно колотится от того, что удалось полазать по деревьям.

– Ты был прав. Это весело.

Изо рта у меня вырывается белое облачко пара, и я осознаю, как мне не хватало такого маленького приключения именно сейчас.

Эш наблюдает за мной.

– Ты выросла возле леса?

Меня одолевают сомнения. Лунный свет достаточно хорошо все освещает, так что, если я совру, он поймет это по выражению моего лица. Кроме того, вряд ли я что-то выдам, если расскажу ему про лес около моего дома. По всему миру полно лесов.

– Да. Он упирался прямо в наш задний двор.

Эш кивает.

– Лейла говорила, что единственное, чем ты заинтересовалась во время осмотра школы, были эти дворы.

Я так и думала, что она ему об этом расскажет.

– Да, но то, что я выросла возле леса, вовсе не означает, что я умею лазать по деревьям. Почему ты решил, что мне это по силам?

Он изгибает бровь и наклоняет голову, как будто ответ очевиден.

– Начнем с того, что ты учишься в этой школе. Спортивные навыки – это обязательное условие. А еще я слышал, как ты обыграла Никту.

Значит, Лейла и правда ему все рассказывает.

– Хорошо, – говорю я. – Раз ты уже столько знаешь обо мне, почему бы не рассказать кое-что и о себе?

Он лениво опирается о ветку и поворачивается ко мне.

– Что ты хочешь знать?

Я улыбаюсь и думаю, как бы задать все накопившиеся у меня вопросы, не выдав при этом, насколько мало я знаю. Не нужно быть гением, чтобы понять простую вещь: в этой Академии оставаться в неведении значит быть уязвимым.

– Расскажи мне о Семьях.

Вопрос его, кажется, позабавил, но я с облегчением замечаю, что хотя бы не показался ему глупым.

– Что ж, это обширная тема.

– Тогда расскажи мне, как Семьи образовались две с половиной тысячи лет назад, – прошу я, вспоминая разрозненные данные, полученные в ходе беседы с Коннером.

Он смеется.

– Ты пробираешься сюда ночью, рискуя получить метку, ради того, чтобы попросить меня рассказать тебе историю их происхождения? Тебе не кажется, что можно было бы более мудро использовать свое время?

Пожимаю плечами, как будто в этом нет ничего особенного.

– Слушай, я знаю… У меня много других вопросов. Много. Но когда я была у Коннера, он заставил меня почувствовать, что я далеко не так хорошо знаю историю, как большинство здешних ребят. А я не хочу отставать на уроках. Так что пойди мне навстречу, – говорю я тем убедительным голосом, которым обычно пытаюсь уговорить Эмили сделать что-то, чего ей делать совсем не хочется.

Эш некоторое время смотрит на меня. У него в глазах светится вопрос.

– Что ж, сделка есть сделка, – говорит он и со вздохом откидывается назад, заложив руки за голову. – Первоначальные три Семьи образовались в ту эпоху, когда власть и завоевания новых территорий играли первостепенную роль. Сначала это были просто важные советники и близкие друзья, к мнению которых прислушивались царь Персии, – он касается своей груди, – император Рима, – указывает на меня, – и царь Греции. Эти советники оказывали огромное влияние на решения правителей. Но постепенно слух о бесценных советниках распространился, и главы других государств решили избавиться от них. Как проще всего ослабить императора? Конечно же, устранить его мудрейшего советника. – Эш улыбается, как будто убийства в древности – хорошее решение вопроса. – И тогда правители Древней Греции, Римской империи и Державы Ахеменидов начали прятать этих мужчин и женщин. И вскоре секретность этих советников превратилась в их главное оружие. – Эш замолкает и смотрит на меня.

– Продолжай, – говорю я, еще не решив, как следует относиться к тому – если, конечно, Эш говорит правду, – что здешние ученики могут проследить свои корни вплоть до Древней Греции.

– На протяжении нескольких следующих столетий этих тайных советников становилось все больше, они приобретали и оттачивали новые навыки. Они не только давали советы, но также собирали информацию, использовали яды против врагов правителей и помогали внедряться в другие империи. В качестве благодарности они получали земли, богатство, собственные гербы – разумеется, с изображением животных. Единственное, чего эти советники не получали, так это настоящих титулов, но за закрытыми дверями их, как правило, называли Семьей правителя.

«Семьи с гербами с изображением животных. Если я больше ничего не узнаю из этого разговора, то хотя бы начну понимать, откуда взялись Шакалы».

– Со временем Семьи стали меньше зависеть от древних правителей и начали служить самим себе, – продолжает Эш. – Они строили тайные дома, выбирали собственный управляющий совет и даже сотрудничали с Семьями из других империй, чтобы направлять историю по выгодному им пути.

Меня завораживает энтузиазм в голосе Эша – как будто он всю жизнь рассказывал увлекательные истории. Замечаю, что непроизвольно наклонилась вперед, к нему, и выпрямляюсь.

– Хочешь сказать, они меньше зависели от правителей или решили, что стратегически превосходят их?

Эш широко улыбается.

– Ну, наверное, в какой-то степени и то, и другое. Правители, вероятно, полагали, что все еще стоят у кормила власти, но будем реалистами. Vincit qui se vincit.

– «Красавица и чудовище», – говорю я.

– Что, прости? – переспрашивает Эш и опускает руки.

– Vincit qui se vincit – «Побеждает тот, кто побеждает себя». Это написано на витражном стекле в замке Чудовища.

– Серьезно? Ты говоришь про сказку?

– Мультфильм, – поправляю я, и он озадаченно глядит на меня, как будто я прилетела с другой планеты. – Но я не хотела тебя перебивать, – поспешно добавляю я. – Пожалуйста, расскажи до конца.

Эш слегка привстает, и я вижу, что он пытается прийти к какому-то заключению насчет меня. Несколько секунд он молчит, затем откашливается.

– Итак, насколько тебе известно, постепенно древние империи стали слишком огромными, а их политика слишком запутанной. Одна за другой они потерпели крах. Но к этому времени Стратеги эволюционировали, и когда великие цивилизации рухнули, Стратеги увидели в этом шанс на реальную независимость. Со временем Европа разделилась на более мелкие королевства, а греческие, персидские и римские Стратеги раскололись на другие группы: британцы стали Львами на территории современного Соединенного Королевства, франки превратились в Оленей во Франции и Германии, а испанцы – в Лис в Испании и Португалии. Хотя в настоящее время члены Семей, конечно, встречаются повсюду. Ничего не поделаешь, глобализация. – Он улыбается.

Я так сильно концентрируюсь на том, что он мне рассказывает, что не удивлюсь, если напряжение отражается у меня на лице. Значит, существовало три первоначальных Семьи, а еще есть три новых, но он ни разу не упомянул герб Аарьи.

– А Шакалы? – перебиваю я.

Эш вскидывает брови.

– Думала, я что-то упустил, да? – На его лице появляется лукавое выражение. – Никто точно не знает, где и когда образовалась Семья Шакалов. Они, своего рода, Стратеги-бунтари. У них нет какой-либо определенной страны, в которой они бы сформировались, но считается, что они пришли отовсюду и образовали собственную коалицию независимо от родословных. Как и животные, которых они решили поместить на свой герб, они предпочитают жить небольшими группами. Они с гордостью пренебрегают организованностью, которой придерживаются остальные Семьи. Конечно, на то, чтобы установить централизованное управление и сформировать Совет Семей, если угодно, их собственную ООН, у Стратегов ушло много столетий. Впервые члены всех Семей встретились около пятисотого года нашей эры. Члены Совета довольно быстро договорились, что делиться накопленной за эти столетия информацией нельзя ни одним из обычных методов. Что приводит нас к этой великолепной Академии, в которую ты только что поступила, – говорит он, разводя руки в стороны и указывая на двор.

Я нервно покусываю щеку изнутри. Потрясающе! Значит, моя догадка насчет наемных убийц и шпионов не была неверной. Но и верной она тоже не была. Эти Семьи представляют собой нечто куда более запутанное. Это настоящее древнее тайное общество, методично управляющее событиями во всем мире из-за кулис. Не могу понять лишь одного: почему моя семья отправила меня сюда, ко всем этим ребятам из тайного общества. Я обычная девчонка из города Пембрук в штате Коннектикут. Я езжу за рулем старого грузовичка с потертой наклейкой на бампере, на которой написано: «Превышаю скорость только потому, что очень хочу в сортир». Господи, да самое загадочное во мне – это притащу ли я обед с собой в школу или заскочу в пиццерию.

– Ну? – говорит Эш, и я замечаю, что, нахмурившись, мрачно уставилась на темные ветки.

– Ясно… спасибо. Это помогло. Я просто… Этот придурок Коннер пытался заставить меня усомниться в себе, – я насильно расслабляю лицо и прижимаю большой палец к ладони.

– Хочешь еще о чем-нибудь спросить? – Эш внимательно смотрит на мои руки.

Я перестаю нервно тыкать пальцем в ладонь и небрежно потираю руки.

– Расскажи мне о том, что, на твой взгляд, защитит меня от дальнейших побоев.

Выражение его лица становится серьезным, и он кивает, как будто я наконец-то начинаю задавать вопросы по делу.

– Понимаешь, в том-то и проблема. Мы с Лейлой и сами недоумеваем, почему это произошло. Вы, итальянцы, всегда грызлись между собой. Должен признать, иногда дело доходит до драм, но, в конце концов, вы всегда приглядываете друг за другом. Я пытался спросить Маттео, но он не сказал ни слова. Я только понял, что это что-то личное и очень для него важное.

– Но я никогда даже не говорила с ним! – с раздражением восклицаю я.

Опять все эти негласные правила. Что может быть личного, если мы с Маттео вообще не знакомы?

– Да, но это, в общем-то, не имеет значения. Все члены Семьи связаны друг с другом, хотят они того или нет, – говорит Эш. – Особенно Медведи.

Чем дольше я смотрю на него, тем яснее мне становится, что он говорит серьезно. Я поняла, что он имеет в виду: римляне – это Медведи, но никак не могу взять в толк, почему он намекает, что я член этой Семьи. Ну да, медведи были любимцами моей мамы в той игре с плюшевыми животными, в которую мы с ней играли, но разве это прямое доказательство того, что все это имеет какое-то отношение ко мне? Ведь нет же? У меня учащается сердцебиение.

Поскольку я не отвечаю, Эш продолжает:

– Я знаю лишь, что Маттео прямо-таки излучал ярость и негодование. Все то время, что Блэквуд говорила с ним, он не разжимал кулаков. – Эш замолкает и мгновение смотрит на деревья. – Однако интересно то, что, как мне показалось, он испытал к тебе уважение.

Делаю вдох, пытаясь успокоиться.

– Почему ты так думаешь?

– Потому что он поднял подбородок, – отвечает Эш. – Классический признак признания победы врага на поле боя.

Очень аккуратно подбираю следующие слова. Если Эш подумает, что я волнуюсь, то может начать допрашивать меня, а не наоборот.

– Не считая Маттео, каких еще Семей мне следует избегать?

Эш выгибает бровь, как будто я сказала что-то странное.

– Ты сама должна выбрать себе союзников. Но, как тебе уже говорила Лейла, Шакалам в целом не стоит доверять, особенно если ты из влиятельной Семьи, такой как Медведи. Здесь мало Шакалов, но они всегда умеют заявить о себе. И они заключают непредсказуемые союзы.

Внимательно слежу за своим голосом, чтобы скрыть нарастающее беспокойство. Хуже сногсшибательного ощущения, что я, возможно, член смертоносного тайного общества, о котором ничего не знаю, только вероятность того, что эти юные наемные убийцы поймут, какая я на самом деле невежественная.

– А что можешь сказать о Феликсе?

– Ах, Лев. Насколько я знаю, его родственники были довольно влиятельны, но несколько лет назад лишились своего высокого положения, поэтому он и заключил союз с Аарьей и этой Лисой.

– Инес?

Эш поднимает руку и пристраивает ее у себя над головой.

– Верно. Эти трое – исключение из правил. Сложно сказать, какова долгосрочная цель их союза. Но, на мой взгляд, Феликс уже давно влюблен в Аарью, хотя это ни к чему не приведет. А Инес использует Аарью как посредника, чтобы не иметь дел с остальными.

– Понятно, – киваю я, хотя ровным счетом ничего не понимаю.

Мне нужно время, чтобы обдумать игру, в которую я играла с мамой, и понять, что еще, сама того не подозревая, я могу знать. Я прекрасно помню описания Семей в той игре, но не тонкости их сложных взаимоотношений.

– А твоя Семья? – спрашиваю я.

Он бросает на меня беглый взгляд, как будто ответ очевиден.

– Ты знаешь, что я Волк. Но послушай, я думаю, все можно упростить. Вместо того чтобы по одному перебирать каждого из сотни учеников, почему бы тебе просто не обозначить собственную позицию? – Он говорит небрежно, но я нутром чую, что это важно.

– Позицию?

– За, против или нейтралитет? – он выделяет каждое слово так, что я уже не сомневаюсь: он спрашивает о чем-то важном, о чем мне должно быть известно.

– Тебе придется выражаться яснее, – осторожно говорю я.

Понимаю, что он наблюдает за каждым моим движением. Впрочем, не знаю, почему меня удивило то, что у Эша был скрытый мотив для того, чтобы пригласить меня сюда. Он всем своим видом дает понять, что у него на все есть своя стратегия, и хуже всего то, что я поняла это с первого взгляда. Как я вообще могла подумать иначе?

– Ты что, пытаешься убедить меня, что не имеешь отношения к политике Семей? – Он все еще вольготно полулежит на ветке, но смотрит на меня очень сосредоточенно.

– А я и не имею. По крайней мере, насколько мне известно, – отвечаю я как можно более нейтральным тоном. Возможно, я пожалею, что дала такой ответ, но не вижу более безопасного варианта.

– Быть не может, – говорит он ровным и твердым голосом. – Ты поступила в школу поздно, в середине семестра. Аарья сама тебя нашла. Брендан бросил тебе вызов. Маттео тебя ударил.

– Видишь? Не имею ни малейшего понятия.

Он молчит, разглядывая меня.

– То ли ты вдруг научилась хорошо лгать, то ли говоришь правду. Уж не знаю, во что труднее поверить.

Пускай лучше думает, что я ничего не знаю о политике Семей, чем догадается, что я вру насчет того, на чьей я стороне, несмотря на то что вообще не знаю, какие тут могут быть стороны.

– Верить или нет – дело твое, – легко говорю я.

Он качает головой.

– Тут что-то еще. Что-то, о чем я, по-твоему, не должен знать… И не думай, что я не заметил твою реакцию на историю происхождения Семей. Что-то в ней тебя обеспокоило. – Он неспешно изучает меня, словно читает открытую книгу, отчего мне хочется где-нибудь спрятаться. – Какова характеристика Семьи Медведей? – вдруг спрашивает он.

Я пытаюсь расслабить плечи.

– Какова характеристика Семьи Волков? – парирую я.

– Интуитивные. Верные. Прилежные, – без запинки выдает он, и я чувствую укол чего-то знакомого: именно так мы с мамой говорили о них в игре.

Усмехаюсь, чтобы слегка разрядить атмосферу.

– Верные кому?

– Ах, в этом весь вопрос, не так ли? – Он хитро глядит на меня, как будто я только что превратилась в его любимую игру. – Итак… какова характеристика Семьи Медведей?

Смотрю ему в глаза, хотя сердце бешено стучит.

– Изобретательные. Покровительственные. Храбрые.

– Гм-м-м…

Судя по тому, как он смотрит на меня, что-то во мне вызывает у него подозрения, но учитывая оборот, который принял этот разговор, он также полагает, что я знаю гораздо больше, чем на самом деле, а значит, ему будет труднее угадать правду.

– Дело вот в чем, – говорю я как можно более небрежно. – История происхождения Семей на самом деле была проверкой. Я хотела посмотреть, как ты ее знаешь. Я действительно поступила поздно и пропустила два с половиной года уроков истории. Просто хочу убедиться, что не буду отставать. – Лучше не говорить ему всю правду.

Эш меняет положение на ветке.

– Ну надо же, а вот это уже интересно. Ты предлагаешь мне стать твоим репетитором по Семейной истории?

– Ты сильный аналитик и хорошо умеешь рассказывать, – честно отвечаю я.

Он улыбается.

– Лесть открывает любые двери. Но что ты можешь дать взамен?

Лицо его становится чуть менее напряженным, и сквозь его обычную сосредоточенность проникает немного тепла.

Я медлю, и не только потому, что не уверена, как ответить, но и потому, что мне трудно не улыбнуться в ответ.

– А что ты хочешь?

– Информацию, – говорит он. – Что же еще?

Блин! Не знаю, что такого ценного я могла бы ему сообщить. А если я и знаю что-то ценное, разве не опасно это выдавать?

– Начнем с того, каким образом ты оказалась в этой школе так поздно. – Эш выжидающе наклоняет голову.

Я не двигаюсь, надеясь, что он прочтет у меня на лице нерешительность, а не полное незнание.

Он улыбается.

– Слушай, тебя поселили вместе с моей сестрой. Это не случайно, потому что в этой школе не бывает случайностей. Вероятно, у нас больше общего, чем различий.

Неудивительно, что все советовали мне помалкивать. Я вдруг начинаю думать, что Инес, наверное, самый умный человек во всей школе.

Через несколько секунд тишины он снова оживляется.

– Ты, наверное, гадаешь, где расположена Академия, правда? – Он пересаживается так, чтобы смотреть прямо на меня. – Это не дает покоя всем, кто сюда попадает. Неважно, сколько раз нам втолковывают никогда не упоминать это место. Любопытство – человеческий инстинкт, особенно если ты – член Альянса Стратегов. Совет Семей знал об этом, и после нескольких провальных попыток организовать школу в других зданиях, когда ее местонахождение было раскрыто, они остановились на этом месте. Кроме того, они изобрели хитрую систему камуфляжа, благодаря которой расположение Академии остается тайной вот уже более тысячи лет. Можешь себе представить? – Эш качает головой. – Самая распространенная версия – это Англия, судя по климату и растительности. Но если задуматься, подобные климат и природа характерны для такого количества мест в мире, что это даже не смешно. Высока вероятность, что школа специально выглядит так, как будто находится в Англии, именно потому, что на самом деле она не там. Сейчас все здесь говорят по-английски, но так было не всегда. Скоро ты поймешь, что ученики здесь перестают задаваться этим вопросом после первого года обучения, поскольку это бесполезно. Если величайшие умы за тысячу лет не вычислили местонахождения школы, то и тебе это не удастся. Кроме того, нет никакой пользы в том, чтобы знать, где мы. Из-за этого и ты сама, и все мы только окажемся в опасности.

Он делает паузу, чтобы убедиться, что я слушаю внимательно. Я, вне всякого сомнения, вся внимание.

– Аналитический склад ума и амбиции, которые побуждают нас пытаться вычислить местонахождение школы, также побуждают нас иначе рассматривать историю. На уроках мы не просто учим даты и события. Нам рассказывают о величайших победах и катастрофических провалах Семей. И это отличается от того, как мы узнаем о происхождении Семей в детстве. Уроки иллюстрируют конкретную стратегию и подробности маневров, и чем глубже ты смотришь, тем больше шаблонов видишь. Сначала ты об этом почти не думаешь, а потом внезапно… – Эш щелкает пальцами, – все совпадает. Ты начинаешь различать циклическую природу исторических событий – причину и следствие – и анализировать их так, как никогда раньше этого не делала, потому что никогда не задумывалась о том, что член твоей собственной Семьи не просто причастен к этим событиям, но целенаправленно управлял ими.

Эш воодушевленно жестикулирует. Я еще никогда не видела его таким оживленным.

– Взять, к примеру, папу Григория Девятого. После того как он решил, что кошки связаны с поклонением дьяволу, он велел перебить множество кошек по всей Европе, так?

Я киваю, смутно припоминая что-то такое из уроков истории.

– Но поскольку он истребил хищника, питающегося крысами, в средневековой Европе катастрофически возросла популяция крыс, что привело ни больше ни меньше как к бубонной чуме, которая унесла двадцать миллионов жизней. – Эш качает головой, будто не может в это поверить. – Сейчас, оглядываясь назад, мы видим эту очевидную ошибку. Но уникальность изучения истории в этой школе заключается в том, что наши Семьи сочли это очевидным уже тогда и пытались это остановить. Когда обращаешь внимание, понимаешь, что история не линейна. Это паутина связанных событий, и каждая костяшка домино, падая, опрокидывает следующую. Ты учишься предсказывать, вместо того чтобы запоздало реагировать. Это основа всего, что мы делаем в этой школе. Если ты можешь понять, что кто-либо собирается сделать, причем не в один конкретный момент, но на пять шагов вперед, то сможешь действовать эффективно.

Его энтузиазм так заразителен, что я непроизвольно начинаю кивать. Как близнецы могут так разительно отличаться друг от друга? Он общительный. Лейла – нет. Она фанатично придерживается правил. Эш же, похоже, нарушает их при первой возможности.

– Что касается моей части сделки, я дам тебе основные факты, чтобы тебе было проще избегать неловких ситуаций, – усмехается он.

– Я подумаю об этом, – говорю я, хотя знаю, что вряд ли получу более выгодное предложение.

Не представляю только, что дать ему взамен и как увязать все услышанное сегодня с моей собственной семьей. Они явно не те, кем я их считала.

– Эй, ну, слушай, все могло быть гораздо хуже. Тебя могли подселить к другой девушке, и тебе не выпала бы удача пообщаться со мной, – говорит он, широко улыбаясь.

Не улыбнуться в ответ опять-таки почти невозможно.

– Неужели?

Он наклоняется ко мне.

– Кто еще в этой школе стал бы рассказывать тебе секреты?

– И кто еще стал бы побуждать меня нарушать правила? – говорю я, подражая его игривому тону.

– Кстати, об этом. Нам пора. – Эш соскальзывает со своей ветки на нижнюю, поменьше.

– У тебя неплохо получается, – говорю я, спускаясь к нему. – У меня, конечно, лучше, но и ты ничего.

Эш одобрительно кивает.

– Веди себя вот так. Именно так, и ты здесь выживешь.

Затем он хватается за ветку перед собой и перескакивает на нижнюю. Я повторяю его движения, но держусь только одной рукой.

Он смеется. Я тоже.

– Давай вниз наперегонки? – предлагает он.

Он не успевает договорить, как я уже начинаю движение.

Мы молниеносно достигаем лиан. Я оказываюсь там на долю секунды раньше, чем он. Со злорадством смотрю на него, поскольку говорить так близко к земле никак нельзя.

Эш хватает лиану, на которой я повисла, и дергает ее по направлению к себе. Выставляю руку вперед, чтобы предотвратить столкновение, и упираюсь ладонью ему в грудь. Между прочим, не могу не заметить, что она мускулистая. Чувствую, как под льняной рубашкой колотится его сердце.

Его теплое дыхание касается моей холодной кожи, и по шее у меня пробегают мурашки.

– Охранники снова готовятся к смене караула, – шепчет он мне на ухо. – И как только она начнется, мы встанем по обе стороны двери и проскользнем за штору. Потом, когда охранник раздвинет штору, чтобы выйти, мы пройдем за ним вдоль стены. Если не будешь шуметь или дергать ткань, нас никто не заметит.

Все мои мысли о нашей близости, его дыхании и прикосновении моих пальцев к его груди испаряются, и я быстро опускаю руку.

– Это ужасный план, – шепчу я. – Почему бы просто не подождать, пока охранник пройдет через двор, и не проскользнуть за штору потом?

– Потому что так у нас будет недостаточно времени, прежде чем следующий охранник займет пост у двери.

– Ты же говорил, в полночь число охранников сокращается.

– Их число никогда не сокращается. Просто происходит смена караула. Их меньше на постах, потому что они меняются местами, а не потому что идут отдыхать.

Я отстраняюсь и смотрю на него в упор – пускай знает, что я считаю его козлом, поскольку он меня дезинформировал. Он подмигивает и безмолвно опускается, перебирая руками, вниз по лиане и спрыгивает с высоты последних нескольких футов на лужайку. Я поступаю так же и с неохотой следую за ним к тяжелой шторе, которая закрывает дверь во двор.

Он встает с одной стороны, я с другой. Подражаю его движениям и проскальзываю за штору, плотно прижимаясь спиной к шероховатой каменной стене, стараясь держаться как можно дальше от входной арки.

Проходят минуты, и мое дыхание замедляется, но в животе как будто все ходуном ходит. Затем раздается звук приподнимаемой щеколды, и каждый волосок у меня на теле тут же встает дыбом. Дверь защелкивается, и ткань шевелится. Я проскальзываю в арку и задерживаю дыхание в темноте, боясь, что стоит мне хотя бы моргнуть, как охранник тут же услышит и проткнет меня мечом. Правда, я никогда не видела, чтобы они носили мечи, но мало ли.

Прежде чем Эш открывает дверь, проходит пять ужасных секунд. Поспешно захожу внутрь. Как только дверь закрывается, бегу к лестнице, но Эш останавливает меня. Он отодвигает мои волосы и шепчет мне прямо в ухо:

– Так тебя поймают. Иди до конца дальнего правого коридора, а потом по той лестнице наверх. Держись левой стены. – Он накидывает мне на голову капюшон и отпускает меня.

Сразу же бегу в указанном направлении. Сапоги глухо стучат по каменному полу. Коридор, по которому Эш советовал идти, почти полностью утопает в темноте, поэтому мне трудно ориентироваться. Я бы предпочла пробежать весь путь, но приходится перейти на быструю ходьбу, чтобы звук шагов стал тише. Папа всегда говорил, что когда торопишься и шумишь, рискуешь не заметить того, что творится вокруг. Прижимаюсь к левой стене, как велел Эш. И хотя в коридоре холодно, от переизбытка адреналина у меня потеют руки.

На полпути по длинному коридору тени впереди кажутся другими, темнее. Я останавливаюсь и бросаю взгляд через плечо. Там никого нет, повсюду тихо. Прищурившись, смотрю на темное пятно впереди и пытаюсь понять, что это такое. Оно не двигается и не подает никаких признаков жизни, но ведь на полу в этом коридоре ничего не должно быть. Лейла водила меня по нему, и здесь было совершенно пусто: никакой мебели, ковров или гобеленов. Дюйм за дюймом продвигаюсь вперед совершенно бесшумными шагами.

Проходя последние пару футов, задерживаю дыхание. Осторожно касаюсь длинного предмета носком сапога, и он слегка поддается, но не слышно ни звука. Сощурившись, напрягаю глаза и наклоняюсь – и вот тут-то я понимаю, на что смотрю. Ноги. Мой сапог коснулся чьей-то ноги. О нет! Нет. Протираю глаза. Быть не может.

Пробираюсь вдоль тела. В висках бешено стучит кровь. Насколько я могу судить по одежде, это парень, он лежит на спине. А что-то… «О боже, это нож, – ужасаюсь я. – У него из груди торчит нож!» Продолжаю таращиться, не в силах отвести взгляда, и тут до меня доходит, что спереди тело совсем темное, а ведь рубашки школьной формы белые…

– Кровь, – едва слышно выдыхаю я. В горле чудовищно сухо.

Встаю на колени рядом с ним, с трудом сохраняя равновесие, и заставляю себя протянуть руку к его шее. Пальцы дрожат, обнаруживая то, что я ищу: кожа холодная, пульса нет. Длинные волосы липнут к его щекам. «Длинные волосы… О боже, это приятель Маттео из обеденного зала». Оглядываюсь в поисках ответов на свои вопросы, в поисках помощи. Здесь никого и ничего нет. Мертв. Он мертв. Мысли крутятся вокруг этого, и у меня темнеет в глазах. На секунду мне кажется, что я вот-вот потеряю сознание.

Открываю рот, чтобы позвать на помощь, но замираю, не издав ни звука. Мне некого звать. Если я приведу охранника, вполне вероятно, он решит, что это сделала я. Не говоря уж о местной системе наказаний – око за око. Еще раз в отчаянии оглядываюсь, как будто ответ может выскочить из темноты.

Встряхиваю головой, пытаясь привести мысли в порядок. Я не могу здесь оставаться. Если меня застукают возле трупа, это будет в тысячу раз хуже, чем если я сама позову охранника. Не говоря уж о том, что меня может поймать убийца. Нет никакой гарантии, что тот, кто это сделал, не затаился где-нибудь поблизости.

Меня тут же посещает пугающее ощущение – как будто у меня за спиной что-то опасное. В детстве я всегда пулей вылетала из подвала, почувствовав такое. Я встаю. Меня мутит при мысли, что придется оставить его в темноте, в луже крови, но я боюсь остаться. «Кого я могу…»

Лейла. Лейла скажет, что делать.

Бегу вдоль стены, подгоняемая страхом, двигаясь быстрее, чем это можно делать в целях безопасности, и ныряю на лестничную клетку. Внимательно отмечаю каждую деталь: потертую третью ступеньку, камень странной формы у потолка, тишину. Пробираюсь наверх по лестнице, прислушиваясь изо всех сил и внимательно разглядывая каждую тень.

Выглядываю из-за угла и вижу, что в коридоре третьего этажа пусто. До двери в мою комнату еще далеко. Но теперь, когда я значительно ближе к ней, я должна идти. Бежать. Я должна бежать. На секунду закрываю глаза, делаю вдох и выбегаю с лестницы. Проскальзываю к двери и трясущимися руками открываю ее. Ныряю в комнату. Сердце бешено стучит в груди, и когда я уже готова закрыть дверь, вижу, как по другой лестнице поднимается охранник с крестообразным шрамом. Он встречается со мной взглядом именно в тот момент, когда я закрываю дверь. Вот черт!!!

Прислоняюсь к стене, дышу часто и тяжело и не свожу взгляда с двери в спальню Лейлы. Открываю рот, чтобы позвать ее, но не могу даже подобрать слов, чтобы описать произошедшее. Проклинаю себя за то, что сразу не сказала ей, что иду встречаться с Эшем. А теперь, когда там труп… А вдруг Эш вообще станет отрицать, что встречался со мной? Она, естественно, поверит ему, а не мне. Стоп. А ведь это Эш сказал мне идти тем коридором. Он велел держаться левой стены.

Может, он намеренно подставил меня, отправив кружным путем? Тот охранник обязательно перехватил бы меня, если бы я не решилась пробежать последние несколько футов. Эш знает их расписание вплоть до каждой секунды.

Падаю на пол и хватаюсь руками за голову. Мне конец.

Глава девятая

Раздается скрип дерева, и я молниеносно поднимаю голову с колен. Лейла выходит из своей спальни. Я ожидала, что она будет сонно моргать, но у нее явно ясная голова, вид сосредоточенный.

Она замечает выражение ужаса на моем лице и как я вся сжалась.

– Ты уходила, – обвиняющим тоном произносит она.

– Да, – подтверждаю я, неуверенно и слишком поспешно.

Лейла наблюдает за мной, и, честное слово, я практически слышу, как она думает: «Ты выходила, хотя я предупреждала тебя этого не делать».

– Я встречалась с Эшем в саду с лианами.

Она широко раскрывает глаза и на мгновение сжимает губы, а потом говорит:

– Тебя поймали.

Я тру руками лицо и прижимаю их к вискам.

– Нет. Ну, почти… Но не с Эшем. – Я встаю так быстро, что перед глазами у меня начинают плясать разноцветные круги. – Мы пошли к тому дереву, где на ветках можно сидеть, как на скамейке в небе, и говорили о школе, да так, в общем-то, ни о чем. А потом, когда мы возвращались в комнаты, он сказал мне пойти кружным путем, чтобы избежать встречи с охраной. И я… – У меня срывается голос.

Лейла бросает взгляд на дверь, затем снова смотрит на меня.

– Новембер… – Теперь в ее тоне чувствуется волнение.

– В темноте я задела что-то ногой. Тело. Я задела ногой тело. – Прижимаю руку ко рту. – По-моему, это друг Маттео, тот, с длинными волосами. – Вместо слов изо рта у меня вырываются какие-то неразборчивые булькающие звуки.

Секунду Лейла стоит совершенно неподвижно, точно каменная.

Придвигаюсь к ней и бормочу:

– Он был мертв, Лейла. Совсем холодный. Я не знала, что делать. Я не хотела оставлять его там. Но я запаниковала и побежала назад в комнату. По-моему, один из охранников заметил меня, когда я закрывала дверь.

– От чего он умер? – тихо спрашивает она.

– У него в груди был нож. А кровь… Столько крови…

– Прекрати. – Она закрывает глаза и делает глубокий вдох.

И я замолкаю.

– Ты знаешь наши правила, – твердо говорит она.

Я киваю, до боли стискивая руки.

– Если охранник тебя видел, тебя будут допрашивать. А потом меня. Мы должны вернуться в спальни. Сейчас же.

– О господи, я же оставила его там, на полу, Лейла. – Смотрю на дверь в коридор.

– Ложись спать, Новембер, – жестко говорит она. – Если нас застанут здесь за разговорами о трупе, можешь быть уверена, нас бросят в темницу.

– В темницу? – взвизгиваю я и тут же заставляю себя говорить тише. – Но разве мы не должны хотя бы…

– Сейчас мы совершенно ничего не можем сделать, чтобы не осложнить ситуацию еще больше, – едва ли не шипит она. Ее глаза горят огнем, а элегантные пальцы сжимаются в кулак. – Ты покинула комнату, ты рисковала, а теперь еще и меня во все это втянула.

Делаю шаг назад. Ее всплеск эмоций отрезвляет меня.

– Эш…

– Не надо про Эша. Сейчас я даже слышать о нем не желаю. И не надо тут слезы лить. Ты даже не знала Стефано! – Она поворачивается и скрывается у себя в спальне, прежде чем я успеваю отреагировать.

Я смотрю ей вслед. Сердце бьется тяжелыми, ровными ударами, ладони влажные от пота. Перед глазами встает залитая кровью грудь Стефано, прилипшие к лицу волосы, холодная безжизненная кожа. К горлу подкатывает тошнота, и я бегу в туалет.

Глава десятая

Резко открываю глаза, услышав скрип двери в спальню. Я так резко сажусь на постели, что Пиппа, которая в этот момент заходит в комнату, в ошеломлении на секунду замирает на месте. Ее волосы покрыты чепцом, в руках она держит вешалки с выглаженной одеждой.

– Доброе утро, – радостно говорит она.

– Привет, – отвечаю я.

Голос сел от рыданий, и это простое слово кажется каким-то неправильным и чужеродным. Все тело покрыто испариной, хотя в комнате прохладно. Кажется, этой ночью я не спала больше нескольких тревожных минут без перерыва.

В комнату влетает Лейла. Окинув меня взглядом, она весело смеется.

– Опять плохо спала? Выглядишь ужасно! Ну ничего, скоро ты привыкнешь к этой кровати.

Я удивленно хлопаю глазами. Что за существо, дружелюбное и заботливое, вселилось в тело Лейлы?

– Пиппа, можешь положить одежду куда хочешь, – говорит Лейла, при этом подразумевая: «И можешь быть свободна».

Пиппа кладет чистый костюм на сундук и смотрит на меня так, как будто я головоломка, которую ей нужно решить. На Лейлу она почти не обращает внимания.

– Завтрак на столе у вас в гостиной. Говорят, в обеденном зале уборка. Но я думаю…

– Прекрасно. Спасибо, – перебивает ее Лейла.

На лице Пиппы написано разочарование, поскольку Лейла не задает никаких дополнительных вопросов. В обычное время я бы горячо поблагодарила горничную и сказала, как ценю все, что она для нас делает, но сейчас у меня на это просто нет сил. Не могу думать ни о чем другом, кроме прикосновения к холодной шее Стефано и его залитой кровью груди. Пиппа делает быстрый реверанс и уходит.

Стоит двери в наши комнаты закрыться, как с лица Лейлы слетает приветливое выражение.

– Если не умеешь справляться со своими эмоциями, лучше сразу повесь себе на грудь табличку с надписью: «Я виновна». Неужели ты думала, что горничных не станут расспрашивать о том, как мы себя ведем? – Бросив на меня полный презрения взгляд, она выходит из моей спальни.

Откидываю одеяло и плетусь за ней к столу возле окна в гостиной, покрытому полотняными салфетками, на которых расставлена посуда из тонкого фарфора.

– Я не ожидала…

– Не важно, чего ты ожидала, – говорит она и садится, расправляя на коленях салфетку. – Ты и так уже сделала нас обеих мишенями.

Я тоже сажусь, пытаясь осознать, как совместить ужасающую реальность того, что прошлой ночью я обнаружила труп, с ожиданиями Лейлы, что я буду вести себя так, как будто ничего не случилось.

– Если мы должны вести себя как обычно, почему ты в присутствии Пиппы вдруг сказала, что я ужасно выгляжу?

Лейла отрывает взгляд от яиц с сыром и хмурится.

– Потому что, привлекая внимание к твоему внешнему виду, я сразу же дала ей понять, что это обычное дело. После моих слов она решит, что ты всего лишь не выспалась на неровном матрасе. А улыбка продемонстрировала ей мое доброе к тебе отношение. Пиппа знает, что я весьма разборчива в связях, что я не приняла бы тебя, если бы ты не была достойна доверия. – Она замолкает и смотрит мне в глаза. – Честное слово, никак не пойму, что с тобой не так? Это же банальная обманная уловка, которую проходят на первом году обучения. – К ней вернулась ее обычная холодность, обуздавшая потрясение и ярость, которых она не могла скрыть прошлой ночью.

Ковыряю картошку в тарелке, пытаясь пробудить у себя аппетит. Понятия не имею, как воспринимать события последних нескольких дней. Сказать, что я в панике, значит, ничего не сказать.

Всю ночь я проигрывала в уме момент, когда Эш посоветовал мне идти тем коридором. И я не могу закрывать глаза на то, что у Стефано из груди торчал нож, а ведь Аарья и Эш за обедом упоминали о пропаже какого-то ножа. Она даже обвинила его в краже. Хотя Аарья, конечно, могла и соврать про нож именно по этой причине.

– В обеденном зале уборка… – начинаю я.

– Не хотят дать нам возможность собраться группой и поговорить. Наверное, сначала хотят посмотреть, кто кого пойдет искать, – говорит Лейла, протыкая вилкой ломтик жареного картофеля.

У меня снова сводит живот.

– Значит, поэтому нас не допрашивали вчера ночью после того, как меня увидел охранник?

– Не знаю, – по лицу Лейлы заметно, что она нервничает. – Во всем этом прослеживается какая-то тактика, но пока я не могу с уверенностью сказать, в чем она заключается.

Кладу вилку на стол. Жаль, что не могу стереть все это из памяти.

– Ладно, скажи, что мне делать, если меня будут допрашивать? В отличие от тебя, я годами не изучала обманные уловки. Я не знаю всего того, что знаешь ты.

Лейла смотрит мне в глаза и некоторое время молчит.

– Вот именно, – наконец произносит она.

– Что?

– Делай вид, что ничего не знаешь. Пока что такая линия поведения тебя не подводила. По крайней мере, это будет последовательно. – Больше никаких советов она не дает.

Если я не могу ввести в заблуждение Лейлу и Эша, то уж точно не смогу обмануть Блэквуд или того, кто будет меня допрашивать. Они сразу все поймут. Но я ведь не могу сказать им, что нашла труп.

– Мне стоит говорить о том, что я видела?

– Если это шутка, то совсем не смешная, – бросает Лейла, и в ее тоне снова слышится злость.

Понятия не имею, как переживу этот день или возможный допрос, не выставив себя виновной. Каждый раз, когда я думаю о лежавшем в темноте Стефано, мне хочется плакать. Отодвигаю от себя тарелку.

Лейла наблюдает за мной.

– Советую тебе поесть. Для того, что тебя сегодня ожидает, понадобятся силы.

* * *

Я иду за Лейлой. Две колонны молчаливых учеников в черных мантиях проходят через сад с лианами, направляясь в тот двор, где проводились занятия по стрельбе из лука. Не могу отделаться от ощущения, что мы идем на похороны.

– Профессор Мессер, – шепотом предупреждает меня Лейла.

Тут же перевожу фамилию: Мессер – по-немецки нож, – и у меня перед глазами вновь встает окровавленная грудь Стефано. На секунду зажмуриваюсь, а когда открываю глаза, преподаватель смотрит прямо на меня.

Профессор Мессер – невысокая мускулистая женщина с многочисленными шрамами на руках.

– Мне сказали, что ты умеешь обращаться с ножами и не будешь отставать, – заявляет Мессер, внимательно разглядывая меня. Она говорит с немецким акцентом. – Я не намерена тратить часть занятий на повторение того, что уже усвоено учениками на начальном уровне.

Все смотрят на меня, и, судя по презрению, написанному на их лицах, мне ясно, что отставание здесь считается унизительным.

– Я не буду отставать, – говорю я слабым голосом.

Лейла бросает на меня неодобрительный взгляд.

…Я кидаю вниз маленький ножик и пытаюсь подкинуть его вверх большим пальцем ноги, но он улетает от меня, описывая дугу, прежде чем я успеваю его схватить.

Папа смеется, наблюдая за мной с крыльца.

– Что это ты делаешь?

Я держу нож в воздухе над ногой.

– Сегодня я научилась этому приему на футболе и подумала, может, получится с ножом.

Он качает головой и улыбается.

– Что ж, нельзя сказать, что тебе не хватает воображения.

Мне удается подкинуть нож вверх, но он отлетает слишком далеко, и я снова не успеваю его поймать.

– Да при чем тут воображение, – говорю я. – Просто это будет невероятно круто…

Я вешаю мантию рядом с мантией Лейлы на покрытой плющом стене. Она наклоняется ко мне.

– Если не хочешь объяснять, почему не сообщила о том, что вчера обнаружила труп, и отправиться в темницу, ты должна перестать выставлять напоказ свои эмоции. – Даже ее шепот кажется свирепым.

Делаю глубокий вдох, и мы присоединяемся к девяти другим ученикам. Ну, конечно, я должна впервые проявить себя на уроке именно после того, как накануне наткнулась на труп. Вдобавок на уроке присутствуют Никта, Брендан и Шарль, а также Аарья и Инес. Мне кажется странным, что никто из них не сказал ничего оскорбительного или не бросил суровый взгляд в мою сторону, как они делали это в последние несколько дней. Перемены в их поведении заставляют меня гадать, знают ли они уже про Стефано. Смотрю в сторону арки. Все время жду, что явится кто-нибудь из охранников и уведет меня с урока в наручниках.

Мессер стучит по руке свернутым куском кожи.

– В пятьсот двадцать втором году до нашей эры в Персии трон захватил узурпатор. Законный правитель, царь Камбис II, собрал армию, чтобы выступить против него. Но у него ничего не получилось. А почему? – Она делает паузу. – Потому что он случайно поранился собственным ножом и скончался от полученной раны.

Раздается несколько веселых смешков. Мессер улыбается.

– Хотя эта история может показаться абсурдной, она элегантно иллюстрирует дьявольскую природу ножей. Они могут быть вашими лучшими друзьями – их легко спрятать и ими легко пользоваться. Но одна крошечная ошибка может привести к вашей гибели. Это оружие требует полной уверенности в себе и идеального чувства времени. В обращении с ним нет места для ошибки. Что я хочу этим сказать?

Брендан щелкает пальцами и делает шаг вперед, хотя в этом нет необходимости. Я видела его всего несколько раз, но уже поняла, что он любит быть на виду.

– Если метнуть нож в подходящее время, можно нанести смертельный удар или обездвижить противника, не вступая при этом в бой. Но если неправильно рассчитать время или цель, можно лишиться оружия, – говорит он.

– Совершенно верно, – подтверждает Мессер. – И хотя оттачивать меткость в спокойных условиях весьма удобно, это не подготовит вас к действиям в стрессовой ситуации. Необходимо умение так сконцентрироваться, чтобы, даже если вокруг вас начнут рушиться стены, вы все равно попали в цель. – Мессер наклоняет голову в сторону Брендана. – Выходи и попробуй первым.

Брендан подходит к Мессер и расправляет мускулистые плечи. В поле я вижу три мишени – крошечные внутренние «десятки», такие же, как для стрельбы из лука. Первая мишень находится на небольшом расстоянии, но последняя представляет серьезную задачу – до нее никак не меньше тридцати пяти футов.

– Шарль, ты тоже, – велит Мессер.

Сразу видно, что она всегда обращается к ним, когда надо что-то продемонстрировать. Шарль усмехается. Вижу, что ему нравится, когда его вызывают вместе с Бренданом. Он даже мельком оглядывает остальных учеников, желая убедиться, что все это заметили. Шарль закатывает рукава, обнажая татуировку в виде плюща, которая как будто двигается, когда он играет мускулами.

Мессер выдает каждому по три ножа.

Брендан тут же, без малейших колебаний мечет первый нож, идеально попадая в ближайшую «десятку». Он улыбается и вытягивает руки над головой. Потом, опустив их, отводит плечи назад и совершает второй бросок с такой скоростью, что я слышу, как нож рассекает воздух. Он попадает во вторую «десятку» так же точно, как и в первую.

Демонстративно лизнув палец, он проверяет ветер. Целится в дальнюю мишень, но на этот раз нож попадает дюйма на два в стороне от «десятки». Что ж, неплохо, но учитывая, что он ходит у Мессер в любимчиках, я ожидала большего.

Следующим выходит Шарль и попадает в первые две мишени с такой же точностью, как Брендан. Он хорош – но как будто пытается выглядеть идеальным в глазах Брендана. Интересно, получилось бы у него так же хорошо, если бы он висел на дереве вниз головой?

Прежде чем метнуть третий нож, Шарль оглядывается и улыбается Никте. В ее глазах таится едва уловимая улыбка. Если бы я не смотрела на нее так внимательно, то ничего бы и не заметила. Моя подруга Эмили всегда так смотрит на Бена, когда пытается подавить улыбку в присутствии учителя. Вполне возможно, что Шарль и Никта – пара. Шарль кидает нож, и тот проносится в воздухе с резким жужжанием, словно огромная муха, вонзаясь в дюйме от «десятки» на дальней мишени.

Переведя взгляд обратно на Мессер, с изумлением замечаю, что она пристально наблюдает за мной.

– Судя по твоему лицу, ты считаешь, что можешь лучше, – говорит она. Слова ее звучат как утверждение, а не вопрос.

На мгновение шире открываю глаза. Я практически чувствую, как от Лейлы исходит волна напряжения в ответ на мое неумение вести себя нормально.

– Ну? – настаивает Мессер.

Я откашливаюсь.

– Лучше, чем их третий бросок? Да, несомненно, – говорю я, и весь класс поворачивается ко мне.

Аарья усмехается.

– Сгораю от нетерпения это увидеть, – протягивает она и притворно кашляет, когда Мессер бросает на нее строгий взгляд.

Шарль смотрит мне в глаза.

– Рады будем посоревноваться.

Он напоминает мне хипстера, с которым в прошлом году я имела глупость встречаться целых пять минут, прежде чем поняла, что никогда не буду нравиться ему больше, чем его собственные волосы.

Судя по тому, как Шарль и Брендан смотрят на меня, они вовсе не рады, что им бросили вызов.

Мессер протягивает мне три ножа, но Брендан не двигается с места, и мне приходится неуклюже его обходить. Может, между горем и злостью совсем тонкая грань, а может, я просто не люблю выскочек, но внезапно я концентрируюсь и направляю все эмоции, испытанные мной за последние двадцать четыре часа, на то, чтобы одолеть этих двоих.

Смотрю в глаза Брендану.

– Что ж, я собиралась обойтись с тобой помягче, но теперь передумала, – говорю я.

Бросаю взгляд на Лейлу. Та, кажется, не может решить, ужаснуло ее мое заявление или же стоит радоваться, что я не реву в три ручья.

Шарль усмехается, а я поворачиваюсь к мишени. Поднимаю нож, отвожу плечи назад и бросаю его. Он выбивает нож Брендана из мишени.

– Ой, – вздыхаю я. – Попробуем-ка еще разок. Может, руки затекли.

Подпрыгиваю и трясу конечностями. Отвожу руку назад и кидаю второй нож. Этот выбивает из мишени нож Шарля. Несколько учеников шепчутся у меня за спиной, но так тихо, что я не могу разобрать их слов.

– Не знаю, почему я сегодня все время промахиваюсь. Наверное… – Я замолкаю, как будто только что поняла что-то. – А, знаю, в чем дело. – Качаю головой и жалобно улыбаюсь Брендану и Шарлю. – Я не левша.

Ученики скованно хихикают, но замолкают, как только Мессер одаривает их строгим взглядом.

Беру последний нож правой рукой и бросаю его быстрым и ровным движением в сторону последней мишени. Нож раскалывает «десятку» прямо по центру – ту самую, в которую ни одному из парней не удалось попасть.

Брендан сжимает кулаки, Шарль стискивает зубы. Оба выглядят явно выбитыми из колеи. А вот Аарья смеется, и даже на лице Лейлы появляется намек на улыбку.

Лицо Мессер по-прежнему выглядит каменным. На нее все это не произвело никакого впечатления.

– Ну-ну. Посмотрим, как у тебя получится при реальных ставках. – Она окидывает учеников беглым взглядом. – Инес, пойди встань перед дальней мишенью.

С трудом сглатываю комок в пересохшем горле, а Аарья резко перестает смеяться. Теперь весело Брендану и Шарлю.

Мессер ждет, пока Инес перейдет поле.

– Попади в «десятку» в дюйме над головой Инес, – говорит она. – Судя по тому, как ты тут выделывалась, для тебя это не проблема.

Вся бравада, которую я чувствовала пятнадцать секунд назад, исчезает, и на смену ей приходит паника, от которой у меня снова схватывает живот. Гляжу на Инес, которая спокойно стоит перед мишенью, и не могу встретиться с ней взглядом. Кошмар! Не дай бог промахнусь. Помимо ужаса, который охватит меня в таком случае, Аарья наверняка живьем сдерет с меня кожу прямо здесь и сейчас.

– По-моему, ты вот-вот грохнешься в обморок, – преувеличенно хмурится Шарль.

Брендан усмехается.

– Может, она такая храбрая только против неодушевленных предметов.

Поворачиваюсь к ним.

– Думаете, это смешно? Если я промахнусь на дюйм, как вы оба, она может погибнуть.

– Однако они правы, – говорит Мессер и протягивает мне нож. – Ты не умеешь действовать в стрессовой ситуации. Отказываешься метать?

Черт возьми! Я сама загнала себя в угол.

– Я не буду этого делать.

– Что ж, хорошо. Брендан, ты готов? – спрашивает Мессер.

Ушам своим не верю! Она предлагает Брендану метнуть нож? Да он даже хуже Шарля!

– Разумеется, – говорит он и самоуверенно улыбается мне.

В секунду выхватываю нож из руки Мессер. Позади раздается несколько удивленных вздохов. Мечу быстро, прежде чем Мессер успеет возразить, и нож вонзается дюймах в шести над головой Инес. Та даже не вздрогнула.

– Ты промахнулась, – говорит Мессер, и по ее тону я понимаю, что урок, которого я с нетерпением ждала, только что превратился в кошмар.

Глава одиннадцатая

Все утро в ужасе прождав, что за мной на какой-нибудь урок придет охрана, я занимаю место рядом с Лейлой в обеденном зале. Все столы, кроме учительского на возвышении, убраны, а на их месте рядами расставлены деревянные стулья с высокими спинками. Под потолком ярко горят большие люстры с множеством свечей, освещая богато украшенные стрельчатые окна и декоративную лепнину на стенах, отчего все выглядит так торжественно, словно нас ожидает встреча с каким-нибудь важным сановником. Похоже, здесь собралась вся школа, и я уверена, что всех нас созвали не для развлечений.

Брендан смотрит на меня так, будто знает что-то, чего не знаю я, и садится рядом с Шарлем и Никтой через три ряда впереди нас.

– Насчет того, что я сделала на уроке по метанию ножей… – шепотом говорю я Лейле.

– Не сейчас, Новембер, – резко отвечает она, даже не взглянув на меня.

Директор Блэквуд стоит на возвышении перед учительским обеденным столом и окидывает всех собравшихся взглядом хищной птицы. Она несколько раз откашливается, словно призывая к тишине, хотя в зале и так тихо. Как же все это не похоже на шумное столпотворение, которое устраивается всякий раз, когда нас собирают в актовом зале в моей школе в Пембруке… Внутри у меня все трясется.

– Некоторые из вас удивляются, почему сегодня утром вас сняли с уроков. Другим все ясно, – говорит Блэквуд, оглядывая аудиторию.

Несколько преподавателей прислоняются к каменным стенам между мрачными портретами и полукруглыми окнами. Их взгляды устремлены не на директрису, а на нас. Среди них вижу Коннера, и у него такой же испытующий взгляд, каким он оценивал меня во время тестирования. Мне хочется съежиться на стуле, опуститься пониже, но я уверена, что кто-нибудь из учителей заметит это и сочтет признанием вины.

– Прошлой ночью был убит один из учеников, – ровным голосом, без малейшего намека на какие бы то ни было эмоции объявляет Блэквуд, и по толпе собравшихся пробегает волна изумления. – Стефано, – поясняет она.

Ученики вопросительно переглядываются, ерзают на стульях, и кажется, будто все одновременно начинают перешептываться.

Лейла глядит на меня с таким видом, будто впервые слышит эту ошеломляющую новость, и я стараюсь подражать ей. Черт возьми, как же у нее здорово получается!

Блэквуд снова откашливается, и в зале мгновенно опять воцаряется напряженная тишина.

– Я очень разочарована, что мы снова оказались в этом положении. – Ее тон кажется скорее раздраженным, нежели расстроенным. – Все вы начали чувствовать себя здесь слишком комфортно. Вы чересчур уверены в своей неприкосновенности, но уверяю вас, это не так. Наша тактика в ходе этого расследования будет нетипичной, так что не выдвигайте никаких предположений. Виновный или виновные будут выявлены и наказаны, что послужит уроком всем остальным.

Ее глаза на мгновение задерживаются на мне, и я чувствую, как кровь отхлынула у меня от лица.

Когда в день моего приезда Блэквуд у себя в кабинете упомянула о смерти учеников, я никак не думала, что она имела в виду убийство. В животе возникает неприятное чувство, и я с трудом заставляю себя не дергаться, не тереть руками лицо, не делать ничего, что показало бы, как мне дурно от всей этой ситуации.

– Вы лишаетесь права на частную жизнь и будете подвергнуты тестам и наблюдению в том месте и в то время, когда решим мы с доктором Коннером. То, что вы не видите охраны, вовсе не означает, что за вами не следят. – Блэквуд разглаживает складку на своем блейзере. – Какое-то время обеденный зал будет закрыт, и все блюда вам будут приносить прямо в апартаменты. Это все, что вам нужно знать. Все свободны.

Я надеюсь, что Лейла объяснит мне, почему речь директрисы была такой краткой, а манера такой холодной, даже жестокой. Никакого сочувствия к ученикам, потерявшим одноклассника, никаких заверений в том, что мы в безопасности; скорее все наоборот – нам только что дали понять, что мы не только в опасности, но и являемся подозреваемыми. Однако Лейла просто встает и вместе с другими учениками направляется к двери. Все молчат. Никто ни на кого не смотрит.

Кто-то постукивает меня по плечу, и я едва не подскакиваю до потолка. Резко оборачиваюсь, вижу, что прямо за мной стоит Коннер, и сердце уходит в пятки.

– Иди за мной, Новембер, – говорит он, и я замечаю, что из другого конца зала за мной наблюдает Эш.

* * *

Коннер ведет меня в кабинет Блэквуд. Занимаю кресло напротив стола Блэквуд, а Коннер садится возле стены, держа наготове папку и ручку. В горящем камине потрескивают поленья. В обычное время эта уже знакомая картина успокоила бы меня. Но холодность Блэквуд и Коннера и мрачная тишина убивают малейшее чувство комфорта в комнате.

Все мы так долго сидим молча, что мне начинает казаться, будто время в этот ужасный момент каким-то образом остановилось.

– Итак, Новембер, – наконец произносит Блэквуд. – Прошлой ночью ты покинула комнату после начала комендантского часа.

В висках молотками стучит кровь, все внутри дрожит. Мне всегда хорошо удавались беседы с директорами и завучами. И я достаточно часто вляпывалась в неприятности, чтобы знать, как себя с ними вести. Но это было тогда, когда худшим, что могло со мной произойти, было отстранение от уроков, а не наказание по принципу «око за око».

– Да.

Блэквуд складывает руки на столе.

– И погиб один из учеников.

– Я знаю.

– Откуда тебе это известно?

Я медлю с ответом.

– Вы только что сообщили нам об этом на собрании.

– Гм-м, – говорит она, а Коннер записывает.

Я тут же начинаю жалеть о своем ответе. Все тело снова покрывается потом, и мне кажется, что Блэквуд это чувствует и к тому же слышит каждую мою мысль. Единственное, что мне остается, это последовать совету Лейлы.

– Постойте. Вы же не думаете, что я имею к случившемуся какое-то отношение, да?

– Ах, не думаю? – переспрашивает Блэквуд и бросает на меня предупреждающий взгляд.

– Вы видите людей насквозь или умеете их анализировать – вы оба. – Взмахом руки указываю на Коннера. – Знаю, я здесь новенькая, но если вы хоть как-то умеете анализировать характер, то должны знать, вне всякого сомнения, что я этого не делала.

– Не смей предполагать, что я знаю и чего не знаю, – говорит Блэквуд.

– Разве вы не помните, что произошло с Маттео? Я даже бить его по лицу не хотела. Вам пришлось едва ли не угрожать мне, чтобы заставить дать ему сдачи. Если мне неприятно ударить кого-то, то убить человека для меня и вовсе невозможно.

Блэквуд поджимает губы и откидывается на спинку кресла.

– Вообще-то, если ты планировала убийство Стефано, первое, что ты могла бы сделать, это создать ситуацию, призванную подчеркнуть отсутствие у тебя агрессии.

Я пытаюсь устроиться поудобнее, но для этого нет места, и может показаться, что я просто нервничаю больше, чем несколько секунд назад.

– Такое мне бы даже в голову не пришло, не говоря уж…

– Довольно, – обрывает меня Блэквуд, и это слово напоминает пощечину, но по крайней мере доказывает, что моя наивность достаточно убедительна, чтобы раздражать ее. – Зачем ты покинула комнату прошлой ночью?

У меня бешено колотится сердце. Этого никак не избежать.

– Я встречалась с Эшем, – отвечаю я.

– Где?

– Во дворе с лианами.

Она замолкает на секунду.

– Зачем?

Я рефлекторно вздрагиваю. Сейчас я иду по чертовски тонкому льду.

– Чтобы побольше узнать о школе.

– Тебе уже говорили, что, если тебе нужно что-то узнать о школе, ты можешь спросить у Лейлы.

– Я… ну…

– Разве что ты имеешь в виду, что хотела побольше узнать об учениках, хотя я уже говорила тебе, что это строго запрещено. – Ее тон становится более жестким, и она наклоняется вперед.

– Ну… просто… Я хотела побольше узнать, каково в этой школе на самом деле. Вот и все.

– Нарушив правила.

– Нет, – осторожно говорю я. – Я не имею в виду, что нарушать правила хорошо. Но если я должна жить здесь с людьми, которые знали друг друга годами и понимают, как устроено это место, мне нужно усвоить кучу новой информации. К тому же я единственный новичок среди учеников продвинутого уровня. На пятьдесят процентов это было простое любопытство.

– А другие пятьдесят процентов?

– Я не имела в виду буквально.

– Но ты имела в виду, что у тебя была и другая причина.

Замечательно! Наступаю то на одни грабли, то на другие.

– Эш такой интересный. Я… ну… И он симпатичный. – Это правда, но совершенно не имеет значения. И сразу дает понять, что я ничего не знаю.

Блэквуд откидывается на спинку кресла, как будто раздумывает, насколько глубокую яму я себе вырою. Мне и самой это интересно.

– Заводить романы здесь запрещено, – монотонным голосом говорит она.

– Но смотреть-то на него можно? – Я знаю, что нарываюсь, но если эта причина не покажется ей достаточно убедительной, она начнет искать другую.

Целую минуту она сидит неподвижно, затем произносит:

– Я постараюсь максимально упростить это для тебя, Новембер, потому что боюсь, что иначе ты продолжишь болтать чепуху, а у меня нет времени заниматься ерундой. Прошлой ночью ты выходила из комнаты. Прошлой ночью один из наших учеников был убит. Если существуют доказательства твоей невиновности или причина, по которой я не должна подозревать тебя, ты должна назвать их сейчас же.

– Я… – Теперь я окончательно теряюсь. – Простите, что вышла из комнаты и нарушила правила. Конечно, мне не стоило этого делать. Но я совершенно точно никого не убивала. Я не стала бы этого делать. Просто не стала бы.

– Лейла знала, что ты выходила?

Едва сдерживаюсь, чтобы не потереть лоб, но я не могу дать им увидеть, как сильно нервничаю. Все плохо. Очень плохо.

– Нет. Но она слышала, как я вернулась.

– Вы разговаривали? – спрашивает Блэквуд.

Я киваю.

– Я сказала ей, что гуляла с Эшем, и она рассердилась.

– Она доложила об этом?

– Я сказала ей, что необязательно это делать, поскольку охранник уже видел меня.

– Какими коридорами ты шла прошлой ночью?

Мне требуется вся моя сила воли, чтобы усидеть спокойно на месте.

– Я пошла по ближайшей к моей комнате лестнице.

«Она знает, что я вру? Может ли она это увидеть по моему лицу?»

– А Ашай?

Делаю паузу.

– Я не знаю.

– Но ты была с ним.

– Я слишком внимательно следила за тем, чтобы самой не попасться, так что честно не могу сказать, куда он пошел.

– Но он пришел и ушел тогда же, когда и ты?

– Думаю, да.

– Но ты не знаешь.

Я бы хотела сказать что-нибудь, что не бросит подозрение на Эша. Еще не хватало, чтобы в этой опасной ситуации он стал моим врагом. Но ничего дельного не приходит в голову.

– Нет, не знаю.

– Кто из вас предложил пойти во двор с лианами?

Я замираю.

– Эш. Ну, вернее, мы оба. Это мое любимое место на кампусе.

– И Эш благородно решил нарушить правила, чтобы показать его тебе? – В ее тоне звучит настойчивость, и я понимаю, что каким-то образом еще больше ухудшила ситуацию, вместо того чтобы исправить ее.

– Мы просто думали, что будет весело.

– А что получил от этого Эш?

Она явно хорошо его знает. Пожимаю плечами настолько небрежно, насколько могу в этой напряженной обстановке.

– Я, конечно, не уверена, но подозреваю, что он хотел быть первым, кто получше узнает новенькую.

Блэквуд бросает взгляд на Коннера, но по ее лицу совершенно не понятно, о чем она думает.

Коннер смотрит на меня.

– Ашай сказал тебе, куда идти?

У меня перед глазами встает образ Стефано, который лежит на холодном полу в коридоре. «Чего Коннер пытается добиться таким вопросом?»

– Я уже говорила, мы оба торопились вернуться в комнаты, когда вошли в здание. Поэтому особо не разговаривали.

Судя по тому, как Коннер смотрит на меня, ясно, что он знает, что я чего-то недоговариваю. Я также знаю, что он не отвяжется, если я не возьму разговор под свой контроль.

Я снова обращаюсь к Блэквуд:

– Главный вопрос, которого почему-то никто не задает, это почему ученик вообще погиб. Ведь судя по тому, что вы сказали мне в день моего приезда, это не первый смертельный случай. Я знаю, что вы установите мою невиновность. В этом я не сомневаюсь. И как только вы меня оправдаете, я хочу, чтобы вы связались с моим отцом. Я не намерена оставаться в каком-то изолированном замке, где люди нападают друг на друга и убивают друг друга. – Я и не представляла, как сильно мне хотелось сказать это, пока слова сами не сорвались у меня с губ.

Коннер смотрит на Блэквуд. Ее взгляд по-прежнему суров.

– Это не тебе решать, – говорит она.

– Еще как мне, черт возьми… – Я повышаю голос.

– Нет, – отрезает она. – Твои родственники, как и всех остальных учеников, подписали документ, когда тебя приняли в школу, который оставляет за Академией право решать, что происходит с тобой на этой территории. Я сама решу, кто виновен. Точно так же, как определю степень свободы, предоставляемой тебе во время расследования. И уж точно я сама решу, когда ты сможешь уехать. Так что на твоем месте я бы замолчала, пока я также не решила, что ты проявляешь неуважение и что тебе следует провести ночь в темнице, чтобы обдумать свое поведение.

Я вздрагиваю. От мысли о том, что я оказалась в ловушке в обществе смертельно опасных ребят из тайного общества и все зависит от решений Блэквуд, у меня перехватывает дыхание.

Блэквуд строго смотрит на меня.

– Можешь возвращаться на занятия, Новембер. Но этот разговор вовсе не окончен. Тебе также придется некоторое время ходить на уроки без Лейлы.

Я замираю, охваченная беспокойством о судьбе Лейлы и о том, что планирует Блэквуд. Хотелось бы спросить, но уверена, что не получу ответа.

– И прими мои поздравления, – продолжает Блэквуд. – Ты первая ученица за всю современную историю школы, которая в первую же неделю получила три метки. Будь готова к наказанию.

Меня мутит, поэтому я быстро поднимаюсь на ноги. Жду не дождусь, когда смогу покинуть этот кабинет.

Блэквуд делает паузу.

– Впрочем, если ты виновна в смерти Стефано, твое наказание уже определено.

Глава двенадцатая

Лейлы по-прежнему нигде нет, а уже поздний вечер. С каждым часом во мне нарастает беспокойство. Я размазываю остатки ужина по тарелке и ерзаю на стуле за круглым столом в нашей гостиной. Куда бы я сегодня ни ходила, охранники зорко следили за мной. Кроме того, я так нервничала, что никак не могла обдумать то, что видела и что происходит вокруг.

Дверь в апартаменты распахивается, и я резко вскидываю голову. Вот только это не Лейла, а Эш. Мгновенно вскакиваю, едва не опрокинув стул.

– Ты сошел с ума? – шиплю я. – Тебе не кажется, что прийти сюда сейчас – худшее из всего, что ты мог придумать, особенно без Лейлы, да еще в день, когда всех допрашивают? – Его появление настолько ошеломило меня, что это явно слышно по моему голосу.

– Возможно. Только если бы я был из тех, кого легко поймать. Но, к счастью, я не из их числа, – отвечает Эш. Я вся на нервах, а он спокоен. – По крайней мере, так было до тех пор, пока кое-кто не поговорил с директором, после чего я получил три метки. – Он минует диван и камин и останавливается в нескольких футах от меня.

Я потираю лоб. Вспоминаю, как Коннер спросил, говорил ли мне Эш, куда идти, и спрашиваю себя, не имеет ли Эш отношения к убийству. Мог ли Эш подставить меня?

– Ты же знаешь, я не умею врать, у меня на лице все написано.

– Значит, ты не лгала во время допроса?

– Ну…

Он смотрит на меня, как будто я открытая книга.

– Ты лгала о себе, но не обо мне?

Я беспомощно мнусь.

– Все было не совсем так…

Эш приближается на шаг, и я вдруг остро осознаю, что за спиной у меня стол и окно и мне некуда бежать, если возникнет такая необходимость.

– Насколько я понимаю, ты не оказала мне любезность и не сказала Блэквуд, что я пошел в мужское общежитие, а никак не в сторону коридора, где ты нашла труп Стефано.

Чувствую, как кровь отливает у меня от лица.

– О боже, ты ведь не сказал ей, что…

Раздается легкий стук в дверь, и мы оба поворачиваемся.

– Можно войти, мисс? – доносится из-за двери голос Пиппы, и когда щеколда начинает приподниматься, в голове у меня только одна мысль: «Не дай бог она слышала, как Эш только что сказал, что я видела труп».

Эш скрывается у меня в спальне, а я сажусь за стол и пытаюсь выглядеть как можно более естественно, снова ковыряя еду в тарелке, как делала до его прихода.

– Ах, вы еще не закончили, – замечает Пиппа. – Я только расстелю кровать и налью вам свежей воды…

– Нет, я уже поела, – быстро говорю я и встаю. Улыбаюсь, чтобы смягчить нервозность поспешного ответа. – Пожалуйста, забери тарелки. И не нужно стелить мне постель. Я сама.

Она колеблется, ставя остатки моего ужина на серебряный поднос.

– Это займет всего минуту…

– Нет, правда не надо, – я улыбаюсь до тех пор, пока она не закрывает за собой дверь.

Бегу к себе в спальню, сердце стучит со скоростью мили в минуту, и тут я обнаруживаю, что Эш развалился у меня на кровати, заложив руку за голову.

Другой рукой он касается стакана с водой на прикроватном столике.

– Надо было позволить ей налить воды. Вообще-то она у тебя кончается.

Открываю рот от удивления.

– Что ты… Что ты делаешь?

Видимо, мой вопрос его забавляет.

– Разговариваю с тобой.

– Как ты можешь оставаться таким спокойным? Ты хоть понимаешь, в какой ситуации мы оказались?

Слова, которые я только что выпалила, приводят меня в изумление. Обычно что-то подобное я слышу от Эмили в свой адрес.

Эш опирается на локоть, всем своим видом выражая полнейшую расслабленность.

– Я понимаю больше, чем ты. Но если дергаться, как сгусток нервной энергии, лучше не станет.

– Ну да, а впустить сюда Пиппу, когда ты развалился у меня на кровати, было бы отличной идеей. Из-за тебя мы оба могли бы опять вляпаться в неприятности, – раздраженно говорю я.

Он встает.

– Странно, я не думал, что ты боишься риска.

Я прикусываю нижнюю губу.

– Обычный риск? Я всегда готова. Риск со смертельным исходом? Ни за что.

Эш обходит меня и запирает дверь спальни, и я тут же осознаю свою ошибку. Я добровольно отослала Пиппу прочь и осталась с ним один на один, а ведь у меня есть все основания относиться к нему с подозрением.

Он вскидывает брови, и я догадываюсь, что беспокойство по поводу пребывания с ним в запертой комнате, должно быть, написано у меня на лице.

– Тогда что ты делаешь в этой школе? Здесь мы постоянно рискуем жизнью.

Эш стоит так близко, что если бы я захотела, то могла бы пересчитать все его длинные ресницы. И когда на мгновение у меня перехватывает дыхание, он, вне всякого сомнения, замечает это.

– Ты знаешь, что я имела в виду, – говорю я как можно тверже.

– Нет, не знаю.

Перевожу взгляд с него на запертую дверь и обратно.

– Зачем ты явился, Эш?

– Лейла ясно дала мне понять, что я должен взять на себя ответственность за то, что предложил тебе встретиться прошлой ночью. – На мгновение его лицо выглядит искренним, как будто он не пытается заигрывать со мной или, как обычно, анализировать мое поведение.

Чувствую наивное облегчение от того, что Лейла злится не только на меня, но и на него тоже.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга.

– Она сказала тебе, что я нашла Стефано? – спрашиваю я, хотя уже знаю ответ.

– Да.

– Пожалуйста, скажи, что ты не сообщил об этом Блэквуд. – Слышу страх у себя в голосе. Уверена, он его тоже слышит.

Он колеблется, прежде чем ответить.

– Я только сказал Блэквуд, что мы оба очень спешили и я не видел, куда ты пошла.

С облегчением выдыхаю.

– В принципе я сказала то же самое.

– Я знаю. Понял это по ее лицу.

Я качаю головой.

– Я тебе немного завидую. Ты знаешь этих людей. Знаешь, как мыслить стратегически в подобной ситуации. А я вот выдаю полуправду и болтаю бог знает что, чтобы все это пережить. – Я потираю лоб около брови.

Он обдумывает мои слова.

– Я почти уверен, что знаю бо́льшую часть того, что ты сказала, и у тебя получилось лучше, чем ты думаешь.

– Откуда ты знаешь, что я думаю, будто у меня получилось плохо?

– Хочешь сказать, я ошибаюсь?

– Нет, я хочу сказать, что ты меня сейчас раздражаешь.

– То, как ты только что коснулась лба…

– Что?

Он повторяет мой жест.

– Вот это. Ты прикрыла пальцами глаза. Этот жест часто ассоциируется со стыдом, вызываемым ложью. Ты как будто пытаешься защититься от взглядов.

Широко раскрываю глаза.

– Тебе не надоедает всегда знать, о чем думают другие люди? Разве не хочется иногда чему-нибудь удивиться?

Он пристально рассматривает мое лицо.

– Третью метку я получил за то, что тайно пригласил соученицу на свидание. Вот это меня удивило.

– О господи, – говорю я и смеюсь, хотя в этой ситуации нет ничего смешного. – Ну да, мне показалось, что, если скажу им, что нарушила правила потому, что ты симпатичный, это вызовет меньший переполох, чем если скажу, что хотела как можно больше узнать о других учениках.

Эш выглядит весьма довольным.

– Значит, ты сказала Блэквуд, что я тебе нравлюсь? Должен признать, это необычная тактика. Ты произвела на меня впечатление.

– Я прекрасно понимаю, что ты делаешь. Искажаешь мои слова и следишь за моей реакцией. Я сказала, что ты симпатичный, а не что ты мне нравишься. Это большая разница.

Судя по выражению его лица, он привык, что девушки восхищаются им, и вся эта ситуация только что приобрела более интересный поворот. И я знаю это, потому что сама отреагировала бы так же. В некотором роде Эш похож на меня больше, чем хотелось бы признать, и мне хочется приказать ему вылезти из моей шкуры. Я должна быть уникальной, как снежинка.

– Я хочу тебе кое-что предложить, – говорит он более серьезным тоном и садится на кровать.

Недоверчиво смотрю на него.

– Когда в прошлый раз ты кое-что предложил, все закончилось тем, что пока мы тайно бродили по школе, в ту же ночь убили человека.

– Именно об этом я и говорю, – соглашается он. – В данный момент я не знаю, кто убил Стефано и почему. – Я чувствую, как он буквально пронзает меня взглядом. – Но время, выбранное для убийства, кажется мне странным. Стратеги ничего не делают случайно, и я готов поспорить, что именно ты должна была обнаружить Стефано.

Мой желудок выделывает сальто, как будто я катаюсь на «американских горках».

– Думаешь, кто-то пытается подставить меня?

– Или меня. Не знаю. Всего лишь хочу сказать, что нельзя игнорировать эту возможность. – Судя по его виду, все это беспокоит его куда меньше, чем меня.

Смахиваю со лба выбившиеся из косы волосы. Мне становится трудно дышать.

– Я здесь застряла, – едва различимым шепотом говорю я, вспоминая, как Блэквуд отказалась связаться с моим папой.

– Прошу прощения?

Тру лицо руками.

– Ничего. Что ты предлагаешь?

– Найти убийцу Стефано.

У меня колотится сердце. Я всегда считала себя человеком, который гонится за риском, но я провела здесь меньше недели и уже вижу, что ошибалась по всем статьям.

– Ты хочешь найти человека, который пырнул ножом другого человека и, вероятно, намеревается повесить это на меня? – Я шагаю по комнате туда-сюда. – А нельзя просто… ну, не знаю… позволить Блэквуд провести свое расследование? Если она анализирует людей хотя бы вполовину так же хорошо, как ты, тебе не кажется, что она сумеет во всем разобраться? Если не будем высовываться и дальше нарушать правила, пускай тебе это и трудно, то наверняка все разрешится само собой, ты так не думаешь?

Выражение лица Эша становится жестче.

– Я знаю, что ты используешь свою открытую манеру поведения и кажущуюся наивную доверчивость, чтобы обезоруживать людей, но если ты действительно веришь хотя бы в половину того, что только что сказала, ты, несомненно, будешь признана виновной.

Мне не нужно уметь читать людей, как это делает Эш, чтобы понять: в этот раз он говорит именно то, что хочет сказать. Комната вращается у меня перед глазами, и я сажусь на кровать рядом с ним. При нормальных обстоятельствах, если бы я сидела на кровати с парнем, который выглядит, как Эш, я бы не могла думать ни о чем, кроме флирта. Но сейчас я думаю лишь о том, что меня, возможно, могут казнить за убийство, которого я не совершала.

– Наши противники – лучшие в мире специально обученные эксперты по обману и тактике. Так что советую тебе сейчас же включиться в игру. Все остальные уже на поле, а ты все еще сидишь на трибуне и жуешь попкорн. Ни в коем случае не позволяй себе думать, что твоя сегодняшняя беседа с Блэквуд была последней. Худшее еще впереди. – Слова Эша совершенно лишены обычного чарующего шарма.

Я киваю. Как бы мне ни хотелось спрятаться под кроватью до тех пор, пока все не кончится, он говорит дело.

– Хорошо. Разумеется, я сделаю все, что нужно, чтобы меня не признали виновной в убийстве. Но я не собираюсь вальсировать с тобой и позволять тебе выуживать из меня информацию дюжиной разных хитрых способов. Сначала ты милый, потом серьезный, потом настойчивый. – Я на мгновение умолкаю. – Если ты прав насчет того, что кто-то хотел меня подставить, это значит, что кто-то что-то знает обо мне лично – или думает, что знает. И да, ты, скорее всего, сейчас предлагаешь мне объединить усилия именно затем, чтобы собрать ту же самую информацию.

Эш открывает рот, но я поднимаю руку, прежде чем он успевает что-нибудь сказать.

– Нет, дай мне договорить. Ты знаешь эту школу и этих людей лучше, чем я когда-либо их узнаю. Ты также прошел тренировку, которая дала тебе инструменты, чтобы разобраться во всем. Тебе не нужны мои детективные навыки; тебе нужны сведения обо мне. Но мне тоже нужна информация. Ты говорил, что поможешь мне с историей, если я поделюсь личной информацией. Что ж, я не собираюсь облегчать тебе задачу. Если я соглашусь на твои условия, ты тоже должен кое-чем поделиться. И ты должен перестать манипулировать мной.

Он внимательно смотрит на меня своим взглядом, который как будто говорит: «Я вижу твою душу», – и сводит меня с ума.

– Может быть.

– Я серьезно. Хватит со мной играть. В нашу первую встречу ты сказал мне, что мне не стоит тебе доверять, однако предлагаешь вместе искать убийцу. – Я указываю на него. – И мне не нравится, когда ты смотришь на меня так, будто читаешь мои мысли. Когда я разговариваю с тобой, то чувствую себя так, словно балансирую на краю утеса.

На долю секунды на лице Эша появляется нечто вроде шока.

– Ты действительно любишь выставлять все напоказ, не так ли?

– Так же, как ты любишь все скрывать.

Он разводит руки, как будто хочет подчеркнуть, что ему нечего скрывать.

– Что ты хочешь знать?

Я многозначительно смотрю на него.

– Что-либо равноценное тому, что я расскажу тебе.

– При одном условии: я буду решать, что считать равноценным, – говорит он.

– Как же с тобой трудно, – вздыхаю я.

Он усмехается.

– По крайней мере я непредсказуемый.

– Не то слово.

Кусаю щеку изнутри и перевожу взгляд на дрожащее пламя свечи на прикроватном столике. Оно отбрасывает тени на бордовую светомаскировочную штору. Отчасти мне страшно, что я совершаю огромную ошибку. Но если я застряла здесь, не имея возможности связаться с папой, а администрация школы подозревает меня в убийстве, я не могу просто сидеть и ждать, пока что-нибудь произойдет. Особенно после того, что я вчера узнала от Эша: Стратеги влияли на события в мире в течение последних двух тысяч лет. По сравнению с мировыми лидерами я легкая мишень. Со вздохом поворачиваюсь обратно к Эшу.

– Так, кто был его соседом по комнате?

– Прошу прощения?

– Соседом Стефано. Если мы хотим во всем разобраться, разве не логично начать с этого?

Эш косится на меня, как будто мой вопрос его удивил.

– Маттео, – говорит он, и стоит ему произнести это имя, как меня охватывает уверенность в том, что это худшая сделка из всех, что я когда-либо заключала.

Глава тринадцатая

Мы с Лейлой идем на занятия, и хотя я встала уже несколько часов назад, после бессонной ночи у меня все еще тяжелая голова. Весь день все разглядывали меня пристальнее, чем обычно, и это наводит на мысль, что мой конфликт с Бренданом и Шарлем уже стал всеобщим достоянием. И тут, как назло, позади раздаются их голоса, как будто они знают, о чем я только что думала.

Лейла толчком открывает дверь в класс, и я вздыхаю с облегчением. Но ненадолго – спустя всего несколько секунд Брендан и Шарль входят следом за нами в эту же комнату. И что еще хуже, с ними Никта.

Мы пришли в класс первыми. Парты – если можно так назвать массивные деревянные столы – отодвинуты к дальней стене. К толстой деревянной потолочной балке крепко привязаны два каната, а между ними висит флаг с изображением школьного герба.

– Должна признать, я разочарована, Лейла, – говорит Никта. У нее прямой и пронзительный взгляд. – Я думала, ты близняшка с мозгами. Но как ни посмотрю, твоя позиция с каждым днем становится все менее нейтральной.

Никта не выпендривается, как это делает Брендан, когда играет с кем-нибудь. И не оглядывается на друзей в поисках одобрения и поддержки, как обычно делает Шарль. Она прямолинейна. Видно, что она говорит то, что хочет сказать, значит угроза есть угроза.

Перевожу взгляд с Никты на Лейлу и понимаю по выражению ее лица и какой-то скованности, что Никта имеет в виду нечто важное. И тут до меня доходит. Нейтральная позиция. Эш использовал это слово, когда спрашивал меня о моей позиции по поводу политики Семей. Он сказал: за, против или нейтралитет.

Шарль стоит как раз между нами и дверью, рядом с Никтой. Он фута на полтора выше ее.

– Мне кажется, Лейла всегда придерживалась неверной политики, а ее неуклюжая подружка просто пролила на это свет.

Противоречие между его словами и сладким голосом заставляет меня вслушаться в смысл. Он как ребенок, который с нежной улыбкой произносит бранные слова.

Один взгляд в сторону Лейлы – и сразу ясно, что она мечтает провалиться сквозь землю.

– Неуклюжая? – восклицаю я, разрушая зловещую атмосферу. – Пфф! Если хочешь меня оскорбить, то придется постараться. – Все они злобно смотрят на меня, но мне плевать. Я рада хотя бы ненадолго отвлечь их внимание от Лейлы. Это самое малое, что я могу для нее сделать. – Пару недель назад я повстречала восьмилетку, который назвал меня радужной перделкой. Вот это я понимаю – творческое мышление.

– Каждый раз, как ты открываешь рот, – говорит Брендан с таким видом, как будто перед ним не четверо, а аудитория в четыреста человек, – это лишь подтверждает, что тебе здесь не место.

– Только потому, что ты… – начинаю я, но тут открывается дверь и входит женщина средних лет – видимо, преподаватель, – а за ней еще трое учеников. Я замолкаю, и мы расходимся, словно только что не было никакого обмена колкостями.

Я знала, что эта троица будет создавать мне проблемы, но никак не думала, что они накинутся из-за меня на Лейлу. Кажется, она не в своей тарелке ничуть не меньше, чем я. Я бы хотела перед ней извиниться, но понимаю, что эту ситуацию простым извинением уже не исправишь.

– Итак, вы уже все здесь, но до сих пор не сняли мантии, – говорит преподаватель. – Я не должна напоминать вам, что к началу урока все должны быть полностью готовы.

В классе воцаряется тишина, и мы быстро вешаем мантии на дальнюю стену. Затем все встают в ряд перед профессором, а та смотрит прямо на меня.

– Новембер, я профессор Лю. Добро пожаловать на первое занятие по психологическим войнам – или, как мы ласково называем этот предмет, играм разума.

Я молча киваю в ответ, стараясь не ляпнуть что-нибудь неположенное, как сделала это на уроке Флешье. «Лю – фамилия китайских императоров династии Хань… значит побеждать».

Профессор Лю аккуратно и ровно закатывает рукава черной льняной блузки.

– На прошлом занятии мы обсуждали восприятие – то, как реальность может быть нематериальной, потому что важно лишь то, что ваш противник считает реальным. Например, если вы сумеете убедить кого-то, что вы сильнее, чем есть на самом деле, вы потенциально сумеете напугать противника и заставить его отказаться от сражения. Примеры?

Брендан опережает остальных с ответом. Видимо, он часто так делает.

– По ночам Чингисхан велел солдатам зажигать по три факела на каждого, чтобы создать иллюзию огромного войска и запугать врагов. Он также привязывал различные предметы к хвостам лошадей, чтобы когда те скакали по сухим полям, поднимались бы клубы пыли, таким образом еще больше усиливая иллюзию многочисленного войска.

Он отвечает звонко и с улыбкой. Когда я первый раз увидела Брендана, Шарля и Никту, я приняла их за местный вариант крутых ребят в Пембруке, но теперь я думаю, что Брендан так самоуверен, потому что хорошо натренирован и подготовлен.

– Верно, – говорит профессор. – Оказывайте влияние на восприятие, и у вас появится возможность изменить исход, не вступая в сражение. – Сцепив руки за спиной, она поднимает глаза к потолку. – Сегодня мы займемся кое-чем необычным и начнем урок с физического испытания. Как видите, я повесила флаг на потолочной балке. У нас два каната, а вас восемь. – Она открывает контейнер с тальком и обходит нас. Ученики опускают ладони в контейнер и похлопывают ими друг о друга. – Вы должны действовать быстро и хитро. Можете использовать друг против друга любую тактику. Единственное правило – побеждает тот, кто первым доберется до расположенного у вас за спиной стола.

Хотелось бы верить, что я неправильно расслышала, но это не так. Поверить не могу, что Лю побуждает нас с боем пробираться к балке, которая расположена как минимум в четырнадцати футах над полом. Нет ни страховочной сетки, ни правил. Она даже разрешила нам драться любым угодным способом, а зная эту компанию, это, скорее всего, означает использование множества боевых искусств, к которым я не готова. Украсть лоскут ткани в темноте – одно, а вот это – совершенно другое. А уж после прошлой ночи и недавнего разговора с Бренданом, Шарлем и Никтой это вообще худшее развитие событий.

… – Бокс, – говорю я и бью кулаком в воздух на крыльце. – Или ушу. – Демонстрирую удар ногой.

Тетя Джо потягивает лимонад, положив ноги на перила.

– Ты умеешь защищаться, Нова, – говорит папа, обстругивая трость своим любимым ножом с серебряной рукояткой в виде волчьей головы. – И ты знаешь, как выйти из захвата, если кто-нибудь схватит тебя.

Я издаю стон.

– Ты шутишь? Это вовсе не одно и то же. Ты научил меня метать ножи, драться на мечах, расставлять ловушки и использовать навыки, необходимые для выживания, – загибаю пальцы, перечисляя свои умения, – но не станешь учить меня боксу? Ты хоть слышишь, что говоришь?

– Наверное, Кристофер просто боится, что ты ему задницу надерешь, – говорит тетя Джо, и я хихикаю. – Поставишь его в неловкое положение перед приятелями.

Папа пытается сдержать улыбку, но глаза его смеются.

– Я научу тебя, когда ты станешь старше.

– Во сколько лет? – спрашиваю я.

– В восемнадцать, – отвечает он, и я чуть не падаю со ступеньки, на которой балансировала.

– Через семь лет? Семь? – Умоляюще гляжу на тетушку. – Тетя Джо?

– Убери от меня это милое личико, – говорит она. – Я насквозь тебя вижу.

– Нова, я специально не учу тебя драться.

– Потому что боишься, что я пострадаю? – спрашиваю я.

Папа опускает нож.

– Потому что у тебя уже есть навыки, способные сделать тебя превосходным бойцом. Ты быстрая и выносливая. У тебя хорошие рефлексы. Ты легко научишься боксировать. Но я не хочу, чтобы ты мыслила как боец. Я хочу, чтобы ты мыслила иначе.

– Как иначе? – спрашиваю я.

– Я хочу, чтобы ты изобретала необычные и творческие решения проблем. И я хочу, чтобы ты видела мир по-своему, уникально. Если ты выучишь определенный удар в боксе или определенный прыжок в ушу, твой мозг будет сразу прибегать к ним как к основному решению. Я не хочу, чтобы ты полагалась на те же решения, что и другие люди. Я хочу, чтобы ты придумывала собственные решения. Если научишься подходить к драке с неожиданного угла, то станешь оружием, действие которого твой противник не сумеет предугадать…

Лю остановилась напротив меня и предлагает мне тальк.

– Я… – начинаю я, но понятия не имею, как сказать ей, что не умею правильно драться.

– Боишься принять участие? – спрашивает она, и все смотрят на меня.

– Нет, просто… – Ищу помощи у Лейлы, но не могу расшифровать выражение ее лица. Поэтому нехотя опускаю руки в тальк.

– Всем оставаться на месте, – говорит Лю. – Новембер, подойди к канатам на три шага.

Никта с презрением косится на меня.

Ох, с каждой секундой все становится только хуже.

– Мне не нужна фора, – говорю я.

– Подойди на три шага, как я сказала. – В голосе профессора проскальзывает командирская нотка, и я придвигаюсь ближе к канатам.

Если проиграю сейчас, это будет в десять раз унизительнее. Напрягаюсь всем телом, пока Лю несколько секунд молча оттягивает старт.

– Марш! – выкрикивает она, и все кидаются к канатам.

Не успеваю сделать и двух шагов, как кто-то наносит мне удар сапогом по задней стороне колена, и я падаю на пол в конвульсиях. Никта усмехается, и все семеро учеников на полной скорости проносятся мимо меня.

Возле канатов Шарль быстро замахивается на Лейлу. Она грациозно уходит от удара, хотя не представляю, как она сумела предугадать его. Но именно тогда, когда Лейла уходит от удара Шарля, Брендан бьет ее ногой в живот. Она сгибается, и по тому, как она корчится, я понимаю, что у нее перехватило дыхание.

Подскакиваю с пола и двигаюсь к ней, но тут ко мне поворачивается Брендан. Каким-то образом вижу все происходящее сразу: Шарль достиг каната, но когда он пытается схватить парня, который повис на нем, получает быстрый удар ногой в лицо. Лейла выпрямляется, кажется, ей уже легче дышать, но Брендан на некоторое время закрывает ее от меня. Теперь он бежит ко мне. Судя по той краткой демонстрации его боевых навыков, что я видела, высока вероятность того, что если он нападет на меня, то сломает мне кости. Приближаясь, он прищуривается, и я уже ни о чем не думаю, но тоже бросаюсь бежать – прямо к столам у стены. Я достигаю их на долю секунды раньше его.

– Стоп! – велит Лю, и Брендан останавливается, едва не врезавшись в меня.

Борьба у канатов прекращается, раздается несколько разочарованных стонов. Лю остановила испытание, потому что я бежала? Перевожу взгляд с Брендана на профессора. Сомневаюсь, что Лю закроет на это глаза, вместо того чтобы перед всем классом выставить мой страх напоказ. А после тех стычек, которые у меня уже были с Бренданом, это, наверное, один из самых унизительных моментов в моей жизни. Я вся так и съеживаюсь.

– Побеждает Новембер.

«Секундочку… что?» Резко поворачиваю голову в сторону профессора Лю. Повезло, что не свернула себе шею. Я открываю рот, но тут же захлопываю его, пока не призналась в том, что совершенно ничего не понимаю.

Брендан смотрит на меня так, словно я окончательно подтвердила свою готовность составить ему конкуренцию. Вот уж чего я точно не хочу, так это вставать между Бренданом и славой. Я бы отступила на шаг, но за мной только стол и стена, так что это невозможно.

– Поднять шум на востоке – напасть на западе. «Тридцать шесть стратагем»[4], – говорит Лю. – В течение следующих нескольких месяцев мы поподробнее ознакомимся с ними. Эти психологические тактики не новы. По правде говоря, книга была составлена примерно в пятисотом году до нашей эры. Интересно другое: все вы по-прежнему попадаете в те же ловушки, которые люди использовали две с половиной тысячи лет назад. Человек не меняется, меняется лишь обстановка. – Она улыбается, как будто все это ее забавляет. – Я так много говорила о флаге, что вы сосредоточились лишь на том, как опередить друг друга, а не на том, что я говорила на самом деле. Задумайтесь: я ведь не говорила, что для победы необходимо захватить флаг. Я сказала, что надо коснуться стола. Однако должна признать, меня поразило, что всего двое из вас внимательно слушали меня.

Я бы посмеялась над своей слепой удачей, вот только это не смешно. Если бы я действительно участвовала так, как собиралась и как поступило большинство учеников, то сейчас лежала бы без сознания.

– Не могу не похвалить тебя, Новембер, – продолжает профессор. – Ты притворилась наивной, а то, как ты возражала насчет форы, было блестяще. Ты продемонстрировала тактику соответственно задачам данного урока. Я очень хочу увидеть, как еще ты себя проявишь.

Лица других учеников становятся еще более раздраженными, и теперь на меня уже в открытую смотрят со злобой. Я бы хотела заползти под стол и притвориться, что ничего этого не было.

Пытаюсь перехватить взгляд Лейлы, чтобы понять, все ли с ней в порядке. Но она не смотрит на меня. Зато Брендан смотрит и подмигивает. Но не по-дружески и не как будто заигрывает. Он бросает мне вызов: он силен, умен и готов бороться со мной.

Глава четырнадцатая

Не думала, что может быть что-нибудь хуже, чем посреди ночи наткнуться на труп, но сейчас, когда я, развалившись на диване, смотрю на камин, разговоры с Блэквуд и Эшем начинают приобретать все более зловещий смысл. Только я не могу придумать ни одной весомой причины, по которой кто-либо хотел бы подставить меня, обвинив в убийстве другого ученика. Разве что, может быть, кто-то давно задумал убийство Стефано, а тут появилась я и подралась с Маттео, что сделало меня подходящей кандидатурой. Маттео. Непроизвольно касаюсь ушибленного глаза.

Конечно, не исключена вероятность, что Эш в курсе происходящего. Ведь именно он направил меня в тот коридор. И если это так, а я предоставлю ему личную информацию, которую он хочет получить, все станет еще ужаснее. Нет, это настоящий кошмар!

Хлопает дверь, и я скатываюсь с дивана и вскакиваю на ноги. В комнату широким шагом входит разъяренная Лейла.

– Собирайся! – велит она. – Мы идем в общую комнату. – В ее голосе столько раздражения, что сразу ясно: ей совсем не хочется туда идти.

– Я готова, – говорю я, осторожно наблюдая за ней.

Мне хорошо знакомы признаки подступающего взрыва. Этот урок я усвоила, общаясь с Эмили.

– Тогда бери чертову мантию, если она тебе нужна, – огрызается Лейла.

– Если не хочешь идти в общую комнату, давай не пойдем. Хотя догадываюсь, что нас туда позвал Эш, – говорю я как можно мягче.

При упоминании имени брата в ее глазах вспыхивает недобрый огонь.

– Не хочу идти? – Она зловеще смеется. – Да я ненавижу это место. А знаешь, кого еще я сейчас ненавижу? – Она тычет в меня изящным пальцем. – Тебя и моего брата-идиота. Как вы посмели втянуть меня в этот кошмар? Ты понимаешь, что можешь погибнуть, да? Или он погибнет? Может быть, я сама убью вас обоих, чтобы избавить остальных от необходимости участвовать в суде!

Я стою неподвижно и даже задерживаю дыхание.

– Мало того, что мой братец на каждом шагу влипает в неприятности, стоит мне отвернуться, так на меня еще повесили соседку, которая его поощряет! Я одна и не могу раздвоиться, чтобы одновременно следить за вами обоими. Да и не хочу. Слышишь?

Я уверенно киваю.

– Ну и наглые же вы оба, – фыркает она. – Ты хоть понимаешь, что меня весь день допрашивали? Бесконечные часы в комнате без окон, да еще пять тысяч вопросов про вас обоих. И, словно ребенку, сказали, что если стану кого-либо из вас покрывать, это приведет к серьезным последствиям. Я было хотела этого не делать – разбирались бы сами во всем этом кошмаре, в который вы всех втянули! Но я знаю, что Эш его не убивал, и, как бы мне ни хотелось думать иначе, знаю, ты тоже не виновата. Так что вот, собственная совесть обернулась против меня. А знаешь, что меня действительно бесит?

Молча качаю головой.

– Стефано был моим другом. – Ее голос смягчается, и я вижу, что она почти выбилась из сил. – А вместо того чтобы оплакать его и обдумать все это, мне приходится беспокоиться за вас двоих. Идиоты! – Она падает на диван.

Осторожно сажусь рядом. Вот уж никогда бы не подумала, что под всем этим прилежным перфекционизмом скрывается такая импульсивная девчонка. Впервые мне не кажется, что она скрывается за стеной льда на расстоянии миллиона миль. Сейчас она выглядит уязвимой. Слегка касаюсь ее руки и с радостным удивлением отмечаю, что она не отодвигается.

Лейла качает головой. Ее глаза поблескивают.

– Нам пора в общую комнату. Смотри и слушай внимательно и ни в коем случае ни с кем не уходи. – Она убирает руку, но, на мой взгляд, то, что она вытерпела пять секунд дружеского прикосновения, – уже неимоверный прогресс.

– У меня есть пара вопросов…

– Кто бы сомневался, – ворчит она и встает. – Но на это нет времени.

* * *

Охранник открывает перед нами дверь, и мы с Лейлой заходим в общую комнату. Хотя, как мне представляется, в этой школе учатся крайне сомнительные личности, а обстоятельства сейчас хуже некуда, я все равно предпочитаю быть с людьми, а не изводиться в одиночестве у себя в комнате.

В общей комнате много народу. Более тридцати учеников продвинутого уровня развалились на ковре перед камином или в обитых бархатом креслах и разговаривают вполголоса. Зрелище напоминает мне коктейльные вечеринки, которые можно увидеть в фильмах о старинных родах Европы. Я сразу замечаю, что Маттео здесь нет, и вздыхаю с облегчением. Однако Лейла ведет себя еще более скованно, чем обычно.

Шарль, Брендан и Никта играют в карты за круглым столом и сразу нас замечают.

– Надо же, этот вечер только что стал лучше, – говорит Брендан, откидываясь на спинку стула и отбрасывая со лба платиновые волосы.

Никта опускает карты.

– Я бы не сказала, что лучше. Скорее он стал таким же увлекательным, как автомобильная авария.

Несмотря на слово «увлекательный», по ее тону ясно, что мы ей совершенно неинтересны. Как будто она предпочла бы, чтобы мы испарились.

– По какому поводу? – Шарль усмехается Лейле. – Соскучились по мне, дамы?

Никта хмурится, глядя на Шарля.

Лейла не удостаивает никого из них взглядом. Открываю рот, чтобы ответить, но она так пристально смотрит на меня, что я снова закрываю его. Меня бесит, что она оставляет без ответа подобные дерьмовые шуточки и этим мерзавцам все сходит с рук. Хотя сейчас у нас, конечно же, есть проблемы поважнее.

Эта троица наблюдает за нами, когда мы проходим мимо их стола. Краем глаза замечаю, как Шарль и Брендан обмениваются парой неразборчивых реплик и смеются. Неудивительно, что Лейла не хотела идти сюда.

Лейла садится за свободный стол возле большого окна, которое сейчас полностью прикрыто шторой.

– Ты уверена, что не хочешь, чтобы я им что-нибудь ответила? – тихим и непринужденным голосом спрашиваю я. Знаю, что ей неприятно находиться в этой комнате и в этой ситуации, но приходится терпеть частично по моей вине. – А я могу ответить. Ведут себя, как тупые качки в спортивной раздевалке – только они вовсе не тупые и владеют жутковатыми навыками. Но я их совсем не боюсь.

На ее лице проскальзывает слабая улыбка.

– Точнее – как высокомерная знать, и тебе стоит их бояться.

Откидываюсь назад, чтобы получше разглядеть ее.

– Аарья назвала их королями. Что это значит в буквальном смысле?

Она вздыхает, а затем говорит приглушенным голосом:

– Брендан, Шарль и Никта – наследники, перворожденные дети глав своих Семей. Со временем, когда они достаточно подрастут, то сами встанут во главе Семей. К тому же Брендан британец. Принадлежность к самой влиятельной Семье из Альянса Стратегов дает ему право вести себя, как будто он принц, который никогда и ни в чем не ошибается.

Вспоминаю слова Эша: Стратеги из Соединенного Королевства – это Львы. А то, что они самая влиятельная Семья, в некотором роде объясняет самоуверенность Брендана и то, как он всегда будто бы занимает больше места, чем нужно.

– Да, но это школа. Разве власть, которой обладает твоя Семья, должна иметь большее значение, чем уровень твоего мастерства?

Лейла смотрит прямо на меня, как будто я сказала что-то очень важное.

– Нет. Не должна. Раньше так и было.

Она колеблется, и я вижу, что ей есть еще что сказать. Задерживаю дыхание, надеясь, что она не передумает.

– Никта и Брендан были союзниками с тех пор, как мы сюда поступили, – продолжает она. – А вот Шарль начал тесно общаться с ними только в этом году. Это началось через несколько месяцев после того, как он сблизился с Никтой.

– У Никты с Шарлем роман? – спрашиваю я.

Она с любопытством смотрит на меня.

– Многие так считают. Почему ты спрашиваешь?

– Да просто она все время так следит за ним, – говорю я. – А что до Шарля, то всегда кажется, будто он пытается завоевать расположение Брендана, почти как кто-то, кто пытается произвести впечатление на крутого старшего брата своей подружки.

– Никта и Брендан близки настолько, насколько это возможно между союзниками. Так что ты почти права. А Шарль все время пытается выслужиться, но что еще важнее, он хочет обратить их внимание на свою Семью. На мой взгляд, он слишком старается.

По голосу Лейлы я догадываюсь, что она чего-то недоговаривает по поводу всей этой ситуации с Шарлем, но не хочу давить на нее, особенно учитывая, что так откровенно она еще никогда со мной не говорила. Наша беседа никак не напоминает дружескую болтовню, она просто рассказывает мне про людей, которых недолюбливает, но это хорошее начало.

Откидываюсь на спинку стула и пытаюсь непринужденно осмотреть комнату, но при этом случайно встречаюсь взглядом с Аарьей. Она сидит неподалеку от нас на диване вместе с Феликсом и Инес. Аарья выглядит чересчур самодовольной, Феликс изо всех сил пытается изображать раздражение, хотя она его явно веселит, а Инес что-то рисует в блокноте.

– Итак… Новембер, – говорит Аарья, растягивая слова, чтобы произвести драматический эффект. – Я тут слышала кое-что очень интересное. – Сегодня она использует американский акцент, а в ее глазах пляшут черти. Голос намеренно звучит так, что окружающие прислушиваются. – Можешь угадать, что именно?

Лейла напрягается.

– Нет, но думаю, ты сама мне непременно расскажешь, – отвечаю я.

Она смеется и откидывается на спинку дивана, как будто уверена, что все обратили на нее внимание, а ей только это и надо.

– С тобой весело, не могу не признать. Гораздо лучше, чем с большинством этих надутых всезнаек, – говорит она, глядя на стол, за которым сидят четыре девушки, избегающие смотреть ей в глаза. – Итак, о чем это я? Ах да, – она хлопает себя по колену, – о том, что я про тебя слышала. – Она делает паузу, чтобы не сразу раскрывать все карты. – Вы, мисс Новембер, прошлой ночью покинули комнату во время комендантского часа. По-моему, это очень озорная выходка.

Как по команде, все присутствующие поворачиваются ко мне. «Вот бли-и-и-ин!»

К моему полному изумлению, Лейла усмехается.

– Молодец, Аарья. Отличная презентация. Тебе, должно быть, в последнее время очень скучно.

– Ну надо же, ты ее прикрываешь, Лейла? Как это ты позволила кому-то так быстро втереться к тебе в доверие? Видно, теряешь хватку.

– Или ей просто отчаянно хочется иметь друга, поскольку она, кажется, не может установить значимую связь, – вставляет Брендан, и я вижу вспышку ярости в глазах Лейлы.

А вот глаза Аарьи по-прежнему светятся весельем. И мне интересно, что он имеет в виду, говоря о значимой связи. Единственное, что приходит на ум, это союзы между Семьями, о которых упоминал Эш, но я не уверена.

– Лейла смеется, потому что ты ведешь себя глупо, Аарья, – говорю я, а потом поворачиваюсь к Брендану. – А ты, Брендан, придержи коней. Не будем говорить об отчаянии, если не хочешь обсудить твои жалкие навыки метания ножей. Или ты попал в эту школу только потому, что родился первенцем во влиятельной Семье? – Действую наугад, но как он посмел нанести Лейле удар?

По тому, как он щурится, понимаю, что попала в цель. Но удивленные и напряженные взгляды других Стратегов наводят меня на мысль, что я зашла слишком далеко.

Аарья хлопает в ладоши и улюлюкает.

– Так весело мне не было уже много месяцев. Только посмотрите на физиономию Брендана. – Она хохочет. – И посмотрите на Лейлу.

Лейла вскакивает. Ей явно все это надело. Я встаю вместе с ней. Комната гудит от шепота, как будто по ней проносится рой саранчи, хотя я замечаю, что Инес так и продолжает рисовать в блокноте, как будто ничего не происходит.

– Но что я действительно хочу спросить… – Аарья делает паузу, прикусывает губу и вскидывает брови, – так это с кем ты встречалась. Ты ведь наверняка с кем-то встречалась? Ты только что приехала, и у тебя не было времени, чтобы запомнить расписание охраны.

– Ах, отличный вопрос, Аарья, – говорит Шарль, откладывая карты и охотно присоединяясь к беседе. – Почему бы тебе не просветить нас, Новембер? – Он украдкой смотрит на Брендана.

Я качаю головой и улыбаюсь, как будто подчеркивая абсурдность их предположения. Надеюсь только, что толпа специалистов по обманным уловкам не поймет, какой хаос на самом деле творится у меня в голове. Даже я знаю, что если сразу начать что-то отрицать, только выставишь себя виновной.

– Просто мне кажется странным, что ты выходила из комнаты в ту самую ночь, когда убили Стефано. Детали. Детали, – вздыхает Аарья.

При упоминании Стефано в комнате наступает заметная тишина. Даже Инес отвлекается от блокнота.

– Очень много деталей, – небрежно говорю я. – К примеру, всего несколько дней назад за обедом кто-то упомянул, что ты потеряла нож. Нам уже известно, как именно погиб Стефано?

Во взгляде, который бросает на меня Лейла, читается смесь восхищения и ужаса.

– Touchée, mon amie. Теперь ты на арене, – говорит Аарья, переключаясь на идеальный французский акцент. Затем она рычит и рассекает пальцами воздух, изображая большую кошку.

Все это время Брендан не сводил с меня взгляда, а теперь я смотрю прямо на него. Чувствую исходящую от него опасность, но не злобную игривость, которую излучает Аарья, а холодную ненависть человека, который раздавит меня. Однако я не позволю ему сломить меня. Больше всего на свете ненавижу выскочек и забияк, которых возводят на пьедестал.

В этот момент дверь в общую комнату открывается, и входят Эш с девушкой. Он широко улыбается.

– Пошли отсюда, – бормочет Лейла, и я немедля следую за ней. На пути к двери чувствую устремленные на нас взгляды.

Эш открывает рот, чтобы что-то сказать, но Лейла прерывает его:

– Ничего не желаю слушать.

Мы с Лейлой проходим мимо Эша. Тот не пытается нас остановить. Молча минуем охранника, и только в конце коридора Лейла снова заговаривает.

– Он сделал это специально, – резко заявляет она.

– Кто, Эш? В смысле, опоздал?

– Вообще все. Отправил нас туда, чтобы посмотреть, какие неприятности это вызовет, наверняка зная, что Аарья к тебе прицепится, а сам явился позже с дурацким невинным видом. Ух! – шипит она, пока мы поднимаемся по лестнице.

– Значит, он нас подставил?

Я в шоке от того, как Эш устроил перебранку в общей комнате в свое отсутствие. Не уверена, впечатляет это меня или пугает.

– Да, конечно. Он поставил нас в щекотливое положение, чтобы посмотреть, какую информацию сумеет после этого собрать. – По ее тону понятно, что завтра она выскажет Эшу все, что об этом думает. Она останавливается напротив нашей двери. – Новембер…

– Да? – говорю я.

– А ты молодец, хорошо там держалась. Не сдала позиции и не позволила им заставить почувствовать себя виноватой. – Она открывает дверь и заходит.

Я улыбаюсь.

– Спасибо, Лейла. Это для меня много значит.

– Но они тоже вытрясли из нас информацию. И теперь все гадают, не ты ли на самом деле убила Стефано. Так что едва ли это можно назвать победой, – говорит она и делает паузу. – И вот что: если ты еще раз публично выдашь чью-то личную информацию, которую узнала от меня, у нас будут серьезные проблемы.

Я запираю дверь.

– Какую личную информацию? Насчет первенцев? Разве об этом не все знают?

Она хмурится.

– Все, кроме тебя, а это значит, что ты могла узнать это только от меня. По их мнению, мы заключили какой-то союз. Кроме того, ты нанесла Брендану личное оскорбление. И он наверняка ответит.

Глава пятнадцатая

Мы с Лейлой заходим через массивные деревянные двери в древнюю на вид библиотеку. К стенам, вдоль которых выстроились шкафы с книгами, приставлены лестницы на колесиках, на балконах, зигзагами расположенных на уровне второго этажа, стоят небольшие кресла, а над всем поднимается высокий сводчатый потолок, украшенный замысловатой лепниной. Через огромные витражные окна проникает свет, высвечивая пыль на потертых тканевых и кожаных книжных переплетах. Воздух искрится, придавая помещению магический вид.

Я пыталась обсудить с Лейлой то, что вчера произошло во время игр разума, но всякий раз, как я затеваю этот разговор, она велит мне подождать.

Мы проходим мимо ряда высоких книжных шкафов и поднимаемся по винтовой лестнице на второй этаж. Библиотека почти пуста. Я и не думала, что в воскресенье сюда ринется толпа учеников, хотя кто его знает, как тут принято, в этой школе. Пробираемся к скругленному заднему левому углу на втором этаже, и Лейла останавливается.

– Будь внимательна, – говорит она, проверяя, что за нами никто не следит, хотя шкаф нас превосходно скрывает.

Она вытягивает две синие книги с третьей полки, с четвертой – толстую в надорванной коричневой обложке, а с пятой – в выцветшей красной, затем нажимает на резное украшение в виде листа из темного дерева, и шкаф открывается, образуя дверной проем.

Я смотрю за ее действиями, выпучив глаза.

– Это просто обалденно круто! – шепотом восторгаюсь я.

Отмечаю в памяти книги, которые она использовала, и деревянный лист, на который нажала. Лейла придерживает шкаф, и, обойдя его, я обнаруживаю уютную комнатку с ковром и двумя креслами возле столика, на котором лежат стопки книг.

– Что это за место? – удивленно спрашиваю я.

Тайная комната за книжным шкафом? Эмили умерла бы от восторга, увидев такое. Она не только обожает книги – она еще и из тех, кто в детстве разговаривал с каждым необычным дуплом в дереве, искренне веря, что там прячутся феи.

– Наш личный кабинет, – поясняет Лейла. – Такой приписан к каждым апартаментам. – Она берет со стола коробку спичек. – Они расположены по всей библиотеке. Конечно, здесь нельзя оставлять какую бы то ни было секретную информацию. Сюда не так трудно войти. Но мы, как правило, не лезем в чужие кабинеты, дабы избежать расплаты. – Лейла зажигает свечи в рожке на стене, освещая маленький кабинет. – Кроме того, это место, где можно спокойно подумать и где никто не будет каждые две секунды изучать выражение твоего лица.

– Не говоря уж о том, что каменные стены практически звуконепроницаемы, – добавляет Эш, проскальзывая в дверь за секунду до того, как Лейла успевает ее закрыть.

Очевидно, он шел за нами, и мне не нравится, что я этого не заметила. Интересно, чего еще я не замечаю.

Лейла угрюмо смотрит на него, отчего у него на лице появляется самое невинное выражение, на какое он только способен.

– Ну, Лей, не сердись, – бормочет он.

– Еще как буду сердиться. – Она смотрит на него ледяным взглядом. – Ты поступил ужасно подло: вызвал нас в общую комнату, а сам опоздал. Мог бы собрать нужную тебе информацию другим способом!

Эш плавно подходит к ней.

– Ты бы ни за что не согласилась. Ты должна признать: если бы я явился с вами, разговоры были бы менее откровенными.

Она сбрасывает его руку со своего локтя.

– Мне все равно, Ашай!

– Нет, не все равно. К тому же ты знаешь, что если бы Новембер пошла туда одна, эффект был бы иной.

– А если бы эффект был тот же, ты бы с радостью взвалил все на меня? Ну, спасибо тебе, – говорю я.

– Очевидно, он готов на что угодно, лишь бы это пошло на пользу его стратегии, – фыркает Лейла. – В последнее время он превратился в настоящего Макиавелли.

– Не будь такой жестокой, Лейла. Я же извинился. Слушай, я все исправлю. Правда.

– И как ты собираешься исправить тот факт, что, по словам Никты, моя позиция с каждым днем выглядит все менее нейтральной? – спрашивает Лейла, и Эш мрачнеет.

Вся его игривость испаряется.

– Постой-ка. Повтори.

– Ты меня прекрасно слышал, – резко отвечает она, и я отчаянно хочу спросить про все эти политические группировки, но понимаю, что сейчас не время. – К счастью, Новембер сменила тему, и разговор закончился.

Эш смотрит на меня, но не с благодарностью, а как будто я – корень проблемы.

– Хорошо, Лейла. Мы это исправим, – заверяет он. – Но пока что позволь мне компенсировать тебе эти неприятности. Все, что захочешь.

Угрюмое выражение на ее лице немного смягчается.

– Все?

– Да, – говорит он и с видом преувеличенной покорности добавляет: – Даже мой трюк с мечом.

Напряжение отчасти уходит с ее лица. Долгое время они просто смотрят друг на друга, и наконец он широко улыбается.

– Ох, заткнись, – усмехается Лейла. – Мог бы по крайней мере не злорадствовать.

И я понимаю, что между ними только что состоялся целый диалог, основанный на одних только выражениях лица, а я заметила лишь часть.

Эш хватает две подушки с кресел и протягивает их нам. Лейла садится на ковер возле стены и подкладывает подушку себе под спину. Я сажусь напротив нее, а Эш лениво растягивается на полу между нами, прислонившись к одному из мягких кресел.

Лейла поднимает на меня глаза.

– Нам нужно обсудить то, что произошло прошлой ночью, но прежде следует оговорить кое-какие правила. Мне все известно о соглашении, которое вы двое заключили без меня, и мало того что это безрассудно, так я еще честно не знаю, кого из вас сильнее заносит с такими дурацкими идеями. Тем не менее сделанного не воротишь. Нравится это мне или нет, но все мы так или иначе прикрывали друг друга, значит, мы в одной лодке. Новембер, ты правильно сделала, что попросила нас рассказывать тебе что-то в обмен на личную информацию. Секреты всегда следует обменивать на что-то столь же ценное. Но не думай, что доверие между нами вечно. Если ты предашь нас, то пожалеешь об этом сильнее, чем мы.

Бросаю взгляд на Эша, затем на Лейлу. Я ни на секунду не сомневаюсь в этом.

– Поняла.

– Что до репетиторства, о котором ты просила, – продолжает она, – я помогу. У нас с Эшем разные аналитические навыки, и тебе будет полезно учиться у нас обоих. К тому же просить о помощи в учебе, когда это нужно, не стыдно. Это признак ума.

Я делаю глубокий вдох.

– Мне нужна любая помощь. Не хватало еще ввязаться в драку, а потом поставить себя в неловкое положение на занятиях.

– Неловкого положения, возможно, не избежать, – говорит Лейла, и Эш усмехается. Она взглядом предупреждает его молчать. – Твое обучение в некоторых областях явно требует дополнительной работы. Но мы также не можем позволить остальным думать, что у тебя есть слабости. Они воспользуются ими для атаки. Или будут эксплуатировать их, как некоторые.

Эш корчит гримасу, будто спрашивая: «Кто? Я?», но Лейла не обращает на него внимания.

– Так, значит, с чего начнем? Вы оба явно лучше меня знаете, у кого могли быть мотивы.

– Да, – соглашается Лейла. – Мы расскажем тебе, что нам известно. Но нам также нужно обсудить события, произошедшие вокруг убийства. Мотивы потенциально есть у многих, но только некоторые из них имеют смысл в контексте.

– Убийство Стефано произошло сразу после той драки с Маттео, – заключает Эш.

Я киваю.

– Верно. Я тоже об этом думала. Полагаете, убийство как-то связано с Маттео?

– Да, в некотором роде, – говорит Лейла. – Маттео и Стефано из одной Семьи, они были соседями по комнате и бо́льшую часть времени проводили вместе. Из-за наказания, которое Блэквуд назначила Маттео за драку с тобой, он не пришел на уроки. Так что кто-то, вероятно, знал, что Маттео не будет, и увидел в этом хорошую возможность для нападения.

– Понятно. Если они всегда были вместе, значит, Стефано трудно было застать одного?

– Вот именно, – кивает Лейла.

– Однако интересно, что на тебя пытаются повесить убийство другого Медведя, – замечает Эш. – Члены вашей Семьи обычно держатся вместе, независимо от того, что происходит вокруг: любовь, ненависть, внутренние склоки. Обычно они своих не убивают, разве что есть приказ и предварительное соглашение. – Он странно смотрит на меня, и тут до меня доходит, что он имеет в виду.

– О господи, нет! Точно нет. Меня отправили сюда не за тем, чтобы убить Стефано.

Попросить кого-то убить члена своей Семьи – обычное дело? Это так глупо, что мне хочется расхохотаться, вот только я, судя по всему, член Семьи, в которой принято совершать убийства по найму, и меня от этого охватывает ужас.

– Мы знаем, что это не так, – Лейла, закатывает глаза в сторону Эша, – иначе не стали бы тебе помогать.

– Я имею в виду, – продолжает он, – что тот, кто это сделал, может полагать, что сумеет заставить Маттео поверить, что ты готова была убить Стефано.

Я отбрасываю волосы со лба – не потому что мне они мешают, а просто чтобы упорядочить мысли. Я прошла путь от городка, где знала обо всех слишком много, до замка, где я ничего не знаю даже о себе. Это как пытаться понять правила игры в футбол, когда ты уже стоишь на поле с мячом в руке, а на тебя бегут двадцать других игроков.

– О’кей, я понимаю, о чем ты. Кто-то считает, что между моей семьей и семьей Маттео существует старая вражда или обиды, и это как-то объясняет, почему он ударил меня, а также делает правдоподобной попытку возмездия в виде убийства его друга. Вот только если это проблема между нашими ближайшими родственниками, то я ничего об этом не знаю.

Лейла странно смотрит на меня, как будто не знает, что и думать.

– Что ж, тот, кто тебя подставил, скорее всего, знает о существовании какой-то проблемы. Просто трудно поверить, что от тебя могли скрыть нечто настолько важное.

Мне начинает казаться, что от меня всю жизнь скрывали все самое важное.

– Значит, начнем с тех, кто может что-то обо мне знать? Честно говоря, даже не представляю, кто это может быть, кроме…

– Маттео? – заканчивает за меня Эш.

Я в нерешительности замолкаю. Если скажу им, что Маттео считает, что я на кого-то похожа, а единственный человек, на кого я могу быть похожа, это моя мать, то раскрою практически все, что мне известно. С другой стороны, если утаю его замечание, это вряд ли поможет мне пережить всю эту ситуацию.

– Он сказал, я похожа на кое-кого из моих родных. Но этот человек умер.

– Ха, – хмыкает Лейла.

– Что? – спрашиваю я.

Она что-то обдумывает.

– Маттео – первенец Семьи Медведей и в будущем сможет претендовать на пост главы Семьи, – медленно произносит она, все еще складывая фрагменты мозаики воедино. – Но ты, ты не узнаешь никого из учеников, что в сочетании с твоим американским акцентом означает, что ты, вероятно, выросла за пределами общества Стратегов. Мне кажется странным, что будущий глава Семьи Медведей думает, что достаточно хорошо тебя знает, чтобы бросить тебе вызов, а ты при этом не представляешь, кто он такой.

– Однако, – продолжает Эш, – если Маттео отметил сходство с кем-то из твоих родных, другие ученики и учителя тоже могли его заметить. Ты даже не догадываешься, сколько человек здесь могут тебя знать.

Эш говорил, что я из Семьи Медведей, и как бы трудно мне ни было в это поверить, в его словах наверняка есть хотя бы доля правды, ведь меня приняли в эту школу. Но до этого момента вероятность того, что я одна из них – Стратег, – всегда казалась туманной, как будто не имела ко мне никакого отношения.

– Так, ладно, если ты прав и кто-то, кроме Маттео, узнал меня, кому выгодно натравить его на меня?

– Львам, – говорит Эш, как будто это самый очевидный ответ в мире. – Даже живя в Америке, ты должна знать, как сильно ваши Семьи друг друга ненавидят.

– Да, конечно, – соглашаюсь я, хотя понятия не имею, о чем он. Но если Львы и Медведи – закоренелые враги, то мои стычки с Бренданом обретают все больший смысл. – Я спрашиваю, кто конкретно среди Львов. Думаешь, Брендан убил Стефано и подставил меня?

– У Брендана мог быть мотив, – говорит Лейла. – Однако, учитывая сколько других Семей лезут вон из кожи, чтобы угодить Львам, трудно сказать, что Брендан делает сам, а что делают за него другие: Шарль, Никта и целый список учеников, которые, вероятно, что-то должны Львам, и это позволяет Брендану командовать ими.

– А что с Шарлем и Никтой? – Я намеренно задаю расплывчатый вопрос.

– Как я тебе уже говорила, – отвечает Лейла, проводя кончиками пальцев по кромке ковра, – они оба когда-нибудь унаследуют пост главы в своих Семьях, так что их позиция и без того крепка. Однако обе Семьи сильно зависят от союза со Львами. Особенно в случае Шарля. Связи его Семьи со Львами не такие прочные, как у Никты, так что ему действительно было бы выгодно устранить одного из ключевых членов Семьи Медведей.

Эш смотрит то на меня, то на сестру, и что-то в его взгляде подсказывает, что ему не очень комфортно от того, что Лейла делится со мной всей этой информацией.

– При первой встрече, – говорю я, – Блэквуд сказала, что несколько человек здесь уже недавно погибли.

Лейла вздыхает.

– Не секрет, что Львы убивают лучших и наиболее талантливых членов непокорных Семей.

Я сразу же думаю об Инес. Все говорят, она – одна из самых талантливых учеников у нас в классе. Может, у нее больше причин всех избегать, чем я думала раньше. У Лейлы тоже.

– В последние годы это началось и в школе. Некоторых учеников убивали еще до выпуска, – продолжает Лейла. – Все Семьи всегда уважали это место, считая его безопасным. Конечно, и раньше то и дело ученики погибали, но совсем не так.

– Но если все подозревают, что за убийством учеников стоят Львы, почему никто ничего не предпринимает? – спрашиваю я, зарабатывая очередную улыбку со стороны Лейлы.

– А кто их остановит? – задает вопрос Эш.

– Ну… Я не знаю.

– Вот именно, – заключает он, и на некоторое время мы все замолкаем.

– А как насчет Аарьи? – вспоминаю я. – Какое отношение она к этому имеет? Ведь, помимо болтовни в общей комнате вчера вечером, она еще заявила всем в столо… обеденном зале, что Эш на прошлой неделе украл ее нож.

Лейла в ужасе поворачивается к брату.

– Скажи, что ты этого не делал.

– Не делал, – отвечает он, и они смотрят друг на друга, пока она не убеждается, что он говорит правду.

Странно, что он ей про это не рассказал. Я думала, они все друг другу рассказывают.

– Но, судя по тому, что я слышал, Новембер обернула это против нее, объявив о ноже перед всеми в общей комнате вчера вечером, – говорит Эш. – Кстати, гениальный подход.

– Спасибо, – улыбаюсь я. – Как думаете, Аарья имеет к этому отношение? У нее есть мотив?

– Не уверен, – качает головой Эш. – Но она знает, в чем дело, хотя бы частично, а значит, она под подозрением.

– А Феликс? – спрашиваю я. – Он ведь Лев?

Лейла кивает.

– Если Аарья в этом замешана, значит, Феликс тоже. Пока что, думаю, нужно проследить, куда ведет эта нить, поскольку к Аарье и Феликсу гораздо легче подобраться, чем к Брендану, Шарлю и Никте.

– Что конкретно ты имеешь в виду, говоря, что «нужно проследить, куда ведет эта нить»? – решаю уточнить я.

– Что мы будем следить за ней, – поясняет Эш. – Попробуем выяснить, что ей известно.

У меня учащается пульс.

– Мы?

– Ты и я, – усмехается Эш.

– А как же Лейла? – спрашиваю я и слышу волнение в своем голосе. Следить за Аарьей, по-моему, не легче, чем за Бренданом.

– Боишься, что не сможешь со мной справиться? – Вся эта ситуация явно забавляет Эша.

Я презрительно усмехаюсь.

– Скорее, что не вытерплю твоего самолюбования.

Он ухмыляется.

– Самоуничижение – это не добродетель.

– Как и самовосхваление.

– Должно быть, для тебя это непривычная ситуация, Эш, – перебивает его Лейла, – когда девушка не влюбляется в тебя за две секунды. Думаю, меня это развлечет. Что касается ответа на твой вопрос, Новембер, я подойду к делу с другой стороны. Я гораздо лучше Эша умею обрабатывать информацию.

– «Лучше» – это значит, что у нее больше терпения.

– «Лучше» значит лучше, – парирует Лейла, и Эш ухмыляется.

Будь они обычными братом и сестрой, я могла бы представить, как он подкупает ее, чтобы она помогла ему с домашкой, а она просит его научить ее флиртовать с парнями. Но в том-то и дело, что в них нет ничего обычного.

Глава шестнадцатая

Перевожу взгляд с Брендана, Шарля и Никты слева от меня на Аарью, Феликса и Инес справа и гадаю, кто из них убил Стефано и решил свалить все на меня. Взгляд Лейлы дает мне понять, что надо прекратить таращиться на них, и я откидываюсь на спинку стула.

Профессор Карталь крутит древний на вид глобус на деревянной подставке. Отведя плечи назад, она высоко держит голову, что придает ей повелительный вид. Она следит за глобусом, а не за нами. «Карталь… По-турецки ее имя означает орел».

– Странные случайности происходят каждый день… абсолютно каждый день, – со вздохом говорит Карталь. – Король Италии Умберто I однажды зашел в ресторан пообедать и обнаружил, что владелец заведения родился в тот же день, что и он, в том же городе. Что еще более удивительно, они оба женились на женщинах по имени Маргарита. Затем, в июле тысяча девятисотого года король Умберто узнал, что владельца ресторана застрелили на улице. Чуть позже, в тот же день, был убит и сам король.

Не вполне понимаю, к чему она клонит, но пока что это не похоже ни на один урок истории, какой мне когда-либо преподавали.

Карталь поднимает глаза, все еще вращая пальцами глобус.

– А во время Первой мировой войны британское Адмиралтейство переоборудовало пассажирский лайнер «Кармания» в боевой крейсер. Затем «Карманию» замаскировали под немецкий вспомогательный крейсер «Кап Трафальгар». Вы внимательно слушаете? Сейчас все пойдет по кругу. В тысяча девятьсот четырнадцатом году этот замаскированный британский корабль потопил немецкое судно. То судно оказалось настоящим «Кап Трафальгаром», – она смеется, – который немцы замаскировали под британскую «Карманию».

Я не могу сдержать смех. Несколько человек смотрят в мою сторону. Очевидно, кроме Карталь, эта история понравилась только мне.

Карталь поднимает руку с глобуса и убирает прядь черных волос, выбившуюся из косы, уложенной вокруг ее головы.

– А вы читали единственный роман Эдгара Аллана По? Он называется «Повесть о приключениях Артура Гордона Пима». В нем рассказывается о неудачном плавании к Антарктиде, в ходе которого четверо выживших после кораблекрушения оказываются на плоту и решают съесть юнгу по имени Ричард Паркер. Ну а в тысяча восемьсот восемьдесят четвертом году затонул корабль «Миньонетт». В живых осталось четверо. Они тоже решили съесть юнгу, чтобы не умереть с голоду. И как, вы думаете, его звали? Ричард Паркер. Интересно, были ли они поклонниками творчества По.

Я никогда особенно не любила историю, а этого урока и вовсе боялась после разговора с Коннером, но, кажется, я только что изменила свое мнение. Может быть, мне даже будет не так трудно заниматься с Эшем и Лейлой.

Карталь смотрит прямо на меня.

– Иногда странности происходят совсем не случайно, – говорит она, прежде чем отвести взгляд. – В Средние века английский король Иоанн захотел проложить дорогу через деревушку Готэм, а расходы по ее строительству возложил на самих жителей деревни. В те времена безумие считалось заразной болезнью. Так что добрые жители Готэма решили симулировать безумие, чтобы никто не пожелал проезжать через их деревню, что сделало бы ненужной дорогу, строительства которой они не хотели. И так вся деревушка сошла с ума. – Она улыбается. – Никто не хочет объяснить, к чему я клоню?

– Что-то в совпадениях привлекает людей, – говорит Никта так, будто ее это раздражает. – Чем более странными кажутся совпадения, чем больше людей хотят в них верить. Целая деревня сумасшедших – это хорошая история. Люди скорее изо всех сил будут стараться подтвердить это, чем рассмотрят мотивацию.

Я внимательно смотрю на Никту. Не могу отделаться от ощущения, что этот конкретный разговор как-то связан с убийством.

– Совершенно верно, – подтверждает Карталь. – Еще идеи?

– Людей легко убедить поверить в совпадения и не поверить в них, – решает высказаться Аарья.

– Объясни, – просит Карталь.

Аарья откидывается на спинку стула.

– Если совпадение подтверждается, люди прицепятся к нему и начнут добавлять детали. Они будут вникать во все, что делает это таким странным, и вопреки всему верить в него. Однако, если реальность совпадения оспаривают, оно всегда будет окутано сомнением, и не важно, произошло оно на самом деле или нет.

– Согласна, – признает Карталь. – Именно поэтому подстраивать такие события – дело на редкость рискованное, но если все сложится удачно, это будет настоящий триумф. А теперь скажите: какая история не похожа на другие?

– Первая, – отвечает Лейла. – Кто-то, кто знал о встрече короля Умберто с владельцем ресторана, мог распространить эту историю на вечеринках и других собраниях. После того как история стала всеобщим достоянием, было бы довольно легко застрелить владельца ресторана, сообщить королю, а затем подстроить его убийство. Это играет на странностях и придает совпадениям правдоподобие, давая понять, что возможная причина смерти короля – судьба.

Я с некоторой долей восхищения смотрю на Лейлу. Эш был прав, когда говорил, что они анализируют историю, понимают, как одна костяшка домино обрушивает другую, и используют эту информацию, чтобы предсказывать будущее. Это похоже на то, как он интерпретирует мое поведение.

– Более того, – продолжает Феликс, – анализ Лейлы создал те самые сомнения, о которых говорила Аарья. Так что даже если смерть владельца ресторана и короля была чистейшей воды совпадением, нам только что представили новые переменные, которые дают понять, что мы не можем сбрасывать со счетов возможную преднамеренность событий.

– Совершенно верно, – соглашается Карталь. – То, как история преподнесена, влияет на ее правдоподобие не меньше, чем факты. Точно так же портретист скрывает несовершенства своих моделей, что меняет наше их восприятие. Часто бывает трудно снять эти слои, чтобы найти правду. А если человек, который преподносит историю, достаточно ловок, сомнение может оставаться всегда, настолько, что правда будет утеряна навеки. – Последнюю фразу она произносит нарочито медленно.

Нервно сглатываю. Неделю назад я приняла бы этот разговор за совпадение, но как я только что узнала, совпадения могут оказаться тщательно продуманными событиями.

– Поговорим о конкретном заговоре, целью которого были обстоятельства обнаружения тела, а не само тело, – вдруг объявляет Карталь.

Едва сдерживаю себя, чтобы не оглядеться и не проверить, реагирует ли кто-нибудь на двусмысленные слова профессора. Лейла сидит противоестественно неподвижно, и ее лицо ничего не выражает, и я тут же понимаю, что их слышат все. Я просто дура, которая вот-вот собиралась продемонстрировать это. Черт возьми! Стоит мне подумать, что я наконец во всем разобралась, как выясняется, что я все еще на шаг отстаю. Эш был прав, говоря, что я сижу на трибуне и жую попкорн, когда все остальные уже выходят на поле.

– Во время Второй мировой войны британские разведчики бросили в Средиземное море тело, одетое в форму британского офицера, – начинает свой рассказ Карталь. – К телу подбросили план вторжения в Грецию. На самом деле Греция была ложным следом, и высадка планировалась на Сицилии. Испанцы нашли тело и проглотили наживку, поверив в историю с Грецией. Однако все это сработало потому, что хотя испанцы передали немцам документы, тело они оставили себе. Испанию выбрали в качестве цели этой операции, потому что там с отвращением относились к аутопсии. Если бы тело обнаружили немцы, они провели бы вскрытие и, возможно, выяснили бы, что этот человек не утонул и все это фальшивка. – Она осматривает комнату. – Весь план основывался на том, что люди, обнаружившие тело, не проведут необходимого осмотра.

От вопросов, которые поднимает Карталь, у меня кружится голова, особенно если есть вероятность того, что она говорит о том, кто и как нашел Стефано. Блэквуд ведь предупреждала, что для расследования будут использоваться необычные и непредсказуемые методы. Так что отчасти я не могу не думать, что некоторые преподаватели просто пытаются подлить масла в огонь и заставить нас сомневаться в том, что, как нам кажется, мы знаем. Именно это со мной сейчас и происходит.

Глава семнадцатая

– Почему мы ушли из общей комнаты? Аарья ведь еще там, – шепотом спрашиваю я Эша посреди пустого коридора, освещенного одиноким факелом.

Эш уводит меня в тень и говорит так тихо, что я едва его слышу, хотя стоим мы совсем близко друг к другу.

– Потому что я видел, как Феликс жестами сообщил ей, что встретится с ней.

– Встретится с ней где?

У меня в животе как будто яма образовалась. Стоя так близко к Эшу, я нервничаю еще сильнее. Если бы кто-нибудь прошел по коридору, то наверняка решил бы, что у нас тут романтическое свидание. Мне сейчас только не хватало получить новые метки. Скорее всего, мне и так предстоит чистить туалеты зубной щеткой.

– Полагаю, у нее в комнате.

Немного отодвигаюсь, чтобы внимательно посмотреть на него.

– Что именно ты сейчас хочешь сказать?

– Я хочу услышать их разговор, – шепчет он, и по его тону я понимаю, что он говорит всерьез.

Поняв, что он имеет в виду, я смотрю на него выпученными глазами.

– Нет! Забудь об этом! Я на такое не подписывалась, Эш. Я не собираюсь вламываться в… Я не буду этого делать.

– Тогда оставайся здесь и продолжай трястись от страха, – замечает он. – В любую минуту они могут выйти из общей комнаты, и мы упустим такую возможность. Но ничего – иди ложись спать. Уверен, ты будешь сладко спать, зная, что на тебя, скорее всего, повесят вину за убийство, которого ты не совершала. – И он уходит.

Секунду я просто смотрю ему вслед, раскрыв рот. Что касается умения настоять на своем творческими методами, Эш, несомненно, достойный противник.

– Черт возьми, – бормочу я и бросаюсь ему вдогонку.

Поравнявшись с ним, вижу на его лице легкую усмешку – как будто он точно знал, чем закончится наш разговор. Корчу злобную гримасу и хочу сказать что-нибудь ядовитое, но когда мы поднимаемся по лестнице, страх перед тем, что мы собираемся сделать, затмевает раздражение, которое вызывает у меня Эш.

Он останавливается возле входа в женское общежитие на втором этаже, и меня тут же посещает ощущение дежавю. Но тогда это было всего лишь игрой…

Эш знаком велит мне следовать за ним, и мы бесшумно проникаем в коридор. Остановившись у четвертой двери справа, он осторожно отодвигает щеколду, и мы проскальзываем в апартаменты Аарьи и Инес. Сердце выдает миллиард миль в час.

Я никогда не задумывалась о том, насколько легко в Академии проникнуть в чужую комнату. Двери запираются только изнутри. Впрочем, никакие замки не могли бы защитить от этих людей. Подозреваю, что любой замок не явился бы препятствием для незаконного проникновения в твою комнату, а только побудил бы этих людей приложить больше усилий.

– Что дальше? – шепотом спрашиваю я, осматривая гостиную.

Она ничем не отличается от комнаты в наших с Лейлой апартаментах. Учитывая каменный пол и антикварную мебель, единственное подходящее место для того, чтобы спрятаться, – под кроватью, но я ни за что не стану так рисковать, ведь я могу застрять в одной из спален.

– Дальше ты подберешь травинку, которую притащила с собой, – говорит Эш, глядя на пол, словно не может поверить, что я настолько невнимательна. – Разве что ты хочешь сразу же дать Аарье знать, что мы здесь, а если это так, надеюсь, ты достаточно хорошо умеешь драться, чтобы выстоять в драке против троих.

Опустив глаза, действительно замечаю на полу травинку, которая, видимо, пристала к подошве моего сапога. Подбираю ее и сую в карман.

Эш подходит к окну, прикрытому тяжелой занавеской.

– Здесь достаточно большой подоконник. Залезай снизу и попытайся не слишком отодвигать штору. Если будет виден свет, охранники могут заметить его снаружи и явиться сюда. Не садись на подоконник. Встань и прижмись спиной к откосу оконного проема. И займи положение, в котором сможешь простоять несколько часов, не издавая при этом шума. Если кто-то коснется шторы, ты должна быть готова передвинуться так, чтобы ткань не коснулась твоего тела и не выдала нас.

Секунду я просто тупо смотрю на него. Не может же он говорить это серьезно! Но по его лицу никак не скажешь, что он шутит.

С трудом сглатываю скопившуюся во рту слюну.

– То есть я буду часами прятаться на окне второго этажа в одной комнате с людьми, которые, скорее всего, не задумываясь, столкнут меня? Да еще если кому-нибудь придет в голову потрогать штору, мне придется уворачиваться от его руки?

– Ну да, – говорит Эш, как будто это самое обычное занятие в мире. Затем он приподнимает штору ровно настолько, чтобы я могла под нее забраться. – Сначала ты.

– А как мы выберемся? – спрашиваю я и непроизвольно отодвигаюсь от шторы, вместо того чтобы подойти к ней.

– Подождем, пока они уснут, и тихонько выскочим из комнаты.

– А если кто-нибудь заснет на диване?

– Тогда мы застрянем здесь на всю ночь… или придется попытать счастья, пробираясь мимо, – говорит он и делает паузу. – Ты должна прямо сейчас залезть под штору, если не хочешь, чтобы они вошли и сразу же обнаружили нас.

В ужасе от того, что скоро вернется Аарья, делаю шаг в сторону окна.

Эш внимательно наблюдает за мной. Я наклоняюсь, неуверенно касаясь шторы.

Эш вздыхает.

– Возвращайся к себе, Новембер, – приказывает он, и я замираю.

– Что, прости?

– Серьезно, иди к себе. Ты не сможешь это сделать, если не уверена в своих силах. Ты нас сразу же выдашь. Уходи. Скорее, пока мы не упустили свой шанс.

Я встаю, отбрасывая волосы с лица, и он награждает меня жестким взглядом. Я хочу что-нибудь сказать, возразить, но понимаю, что он прав. У нас мало времени. Все станет только хуже, если нас застукают из-за моей нерешительности.

Выглядываю в коридор. К счастью, там никого. Выскальзываю из комнаты, закрывая за собой дверь. У меня не получилось выйти так тихо, как это сделал бы Эш, и я чувствую себя еще паршивей. Впервые кто-то предположил, что мне не хватает уверенности, чтобы сделать что-то, и это давит мне на мозги. Он ведь не сказал, что мне не хватает навыка. Он бы не взял меня с собой, если бы не был уверен, что я справлюсь. Но эта травинка была серьезным упущением.

…На цыпочках пробираюсь по коридору, аккуратно обходя все скрипучие половицы. Опускаюсь на четвереньки и ползу через гостиную, пока не добираюсь до дивана.

– Я слышу, как ты дышишь, моя милая шпионка в пижаме, – говорит тетя Джо, которая сидит на диване и играет с папой в карты.

Я встаю.

– Блин.

– А я видел, как ты ползла по полу, Нова, – добавляет папа. – Что я тебе говорил об этом?

Я упираюсь рукой в бедро. Меня раздражает, что мне приходится повторять то, чему он меня учил, как будто я маленький ребенок, а ведь мне уже почти восемь.

– Что мои небольшие габариты – это преимущество, но только если я могу полностью спрятаться.

– А как ты могла бы спрятаться? – спрашивает он.

Я фыркаю.

– Если бы осталась в коридоре, вместо того чтобы подбираться к дивану.

Он кивает.

– Но оттуда мне вас было хуже слышно, – возражаю я. – И пол в коридоре холодный.

– Но тебе было нас слышно, – говорит он. – Однако, войдя в комнату, ты попалась и дала нам с тетей Джо знать, что шпионила за нами. Какая тебе от этого выгода?

– Никакой, – сердито признаю я.

– Однако это была неплохая попытка, малышка, – утешает меня тетя Джо и свешивает локоть через спинку дивана, чтобы лучше видеть меня. – И я очень польщена, что ты проделала такую работу, чтобы попасть сюда и подслушать наш разговор. Я не позволю тебе уйти с пустыми руками. В награду за твои труды я сообщаю тебе, что твой отец вот-вот в пух и прах проиграется в рамми[5].

Папа качает головой.

– Воображение – удивительная вещь, Джо. – Он смотрит на меня. – А теперь возвращайся в кровать, Нова.

– Ладно, – ворчу я.

Тетя Джо целует меня в лоб, смотрит на мои лодыжки и смеется, потому что я криво отрезала шумные пластиковые подошвы пижамного комбинезона, предохраняющие от скольжения…

В семь лет я была куда более уверена в себе и больше готова рисковать, чем только что в комнате Аарьи. Я должна понимать, что нельзя вот так заносить инородные предметы и колебаться. Папа миллион раз говорил мне, что надо либо делать, либо нет, но сомневаться нельзя никогда.

Дома, возвращаясь откуда-нибудь, я первым делом проверяла пространство за шторами и под кроватями. Эмили всегда казалось странным, что мои родные поощряют привычку везде шнырять и никогда меня за это не ругают. Я говорила ей, что папа считал, что когда-нибудь эти навыки действительно помогут мне выжить. Но пока я не попала сюда, я даже не представляла, насколько он прав.

Глава восемнадцатая

Лейла подает мне мантию и пересказывает то, что Эш подслушал прошлой ночью.

– Судя по всему, Маттео только что вернулся с внешней границы, и Феликс говорил Аарье, что вообще не уверен, что Маттео уже знает про Стефано. Хотя мне кажется, он понял, что что-то не так, когда вернулся к себе, а Стефано не оказалось на месте.

– Внешней границы? – переспрашиваю я. – Ты о чем?

– Блэквуд часто посылает учеников на внешнюю границу в качестве наказания, – объясняет Лейла. – Задания бывают разные, но это раздражает, потому что пропускаешь все уроки.

Стараюсь не показывать, как меня пугает возвращение Маттео. Он уже ударил меня по какой-то неизвестной причине. И я вовсе не горю желанием узнать, как он поступит, если поверит, что я убила его друга.

– Откуда Феликс узнал, что Маттео был на внешнем периметре? – Только в такой безумной школе люди расстраиваются из-за пропущенных уроков.

Лейла пожимает плечами.

– Эш не говорил. Может, Феликс видел, как он возвращается, и просто сделал предположение или услышал, как Маттео говорил кому-то, где был. Еще Феликс сказал Аарье, что Шарль видел Эша в ночь убийства. А если об этом знает Аарья, можешь быть уверена, что к обеду будет знать вся школа, а это делает нас уязвимыми перед другими учениками, у которых может быть причина поддержать идею о том, что виновата ты или Эш.

– Замечательно, – кисло говорю я, надевая мантию. – Разве не странно, что Шарль сообщил Феликсу, что видел Эша? Они не показались мне близкими друзьями.

– Они не друзья. Но передача информации – вопрос стратегии, а не дружбы. – Лейла открывает дверь, и мы выходим в коридор, обрывая разговор.

Шагая рядом с Лейлой, я инстинктивно оглядываюсь через плечо в поисках Маттео, хотя вряд ли он может оказаться в женском общежитии. Меня немного беспокоит, что Эш сам не рассказал мне то, что подслушал прошлой ночью. Видимо, он приходил к нам утром, поговорил с Лейлой, но не позвал меня. Вполне естественно, что он скорее обсудит новости с сестрой, но вдруг он утратил веру в меня из-за нежелания прятаться в комнате Аарьи. В общем-то, я не могу его винить. В ситуации, где столько поставлено на карту, я совершила непростительную оплошность.

– Если будешь постоянно оглядываться, вся школа поймет, что ты боишься Маттео, а из-за этого будешь выглядеть еще более виноватой, – тихо говорит Лейла, когда мы проходим через вестибюль внизу.

– А если не буду оглядываться и Маттео прыгнет на меня сзади, он меня раздавит, – бормочу я, пытаясь за шуткой скрыть нарастающую нервозность.

Мы выходим во двор с лианами и останавливаемся. Там уже собралось человек семь учеников.

– Я приду за тобой перед ядами, – говорит Лейла, и по тому, как она бросает беглые взгляды по сторонам, я понимаю, что даже ее беспокоит возвращение Маттео.

У меня такое ощущение, будто меня забросили в параллельный мир. Всего неделю назад я думала лишь о том, как избежать пустякового школьного наказания, и о покупке платья для зимнего школьного бала, которой хотела заняться Эмили. Теперь же у меня в голове сплошные убийства, обманы и уроки, на которых меня научат травить людей. Никогда еще я так сильно не скучала по дому.

… – Так ты идешь на танцы с Джеком или как? – спрашивает Эмили, поворачивая зефирку над огнем у меня на заднем дворе.

– Еще не решила, – говорю я, подтыкая плед вокруг ног, и кусаю свой смор[6].

– Не решила она! Я не собираюсь весь вечер с тобой нянчиться, – ругается Эмили.

– Со мной? Да я самый общительный человек из всех, кого ты знаешь, – я подталкиваю ее руку поближе к огню, чтобы ее зефирка поскорее потемнела.

Эмили смотрит на меня в упор.

– Я не имела в виду, что ты весь вечер простоишь в углу. Меня напрягает только то, что у тебя будет слишком много свободного времени и ты вздумаешь забраться на крышу и спрыгнуть через световой люк, используя платье в качестве парашюта.

Я смеюсь.

– И ты считаешь, что Джек настолько очарует меня, что я не захочу похулиганить? Проблема в том, что, если я пойду с ним, мне, наверное, придется нянчиться с ним всю ночь.

Она качает головой.

– Я тебя не понимаю. Ты же мне говорила, что он симпатичный.

– Он и есть симпатичный. Но знаешь, он такой скучный… – Я медлю. – Я бы лучше просто иногда целовалась с ним на вечеринках, и на этом все.

Она хохочет.

– Ты хуже всех.

– Зато со мной не скучно, – улыбаюсь я, вытирая шоколад со рта.

Открывается дверь, и мы обе поднимаем глаза.

– Знаете, девочки, вы могли бы с таким же успехом жарить зефир в камине, не отмораживая при этом задницы, – говорит папа.

– Я ей так и сказала, – отвечает Эмили. – Но вы же знаете, какая она.

– У нас штук десять пледов, и сейчас тепло, всего-то сорок восемь градусов[7], – возражаю я.

– Практически тропики, – стонет Эмили.

– Что ж, пойду поставлю чайник, если захотите согреться чайком, – говорит папа.

– Спасибо, пап. Мы скоро придем.

Он тянет на себя дверь, потом останавливается.

– Забыл предупредить. Завтра после работы я еду к тете Джо, так что обедать не приду.

– Она может поесть у меня, – предлагает Эмили. – Без проблем.

– Вот и прекрасно, – говорит он и закрывает дверь.

– Что-то твой папа зачастил в Провиденс. Уже второй раз за две недели, да?

– Третий. Он помогает тете что-то ремонтировать. Я все прошу его, чтобы он поехал в выходные и взял меня с собой…

Папа ездил к тете Джо трижды за две недели, что само по себе необычно, а кроме того, он всегда выбирал для поездки именно такие дни, когда я никак не могла с ним поехать. А потом, сразу после этих необычных визитов, кто-то влез к ней в дом. Отсюда вопрос: знал ли папа, что что-то не так, еще до этого якобы взлома? Как же так получилось, что я не обратила на это внимания? А теперь, болезненно осознавая, что ни черта не знаю о своих родных, я действительно беспокоюсь – о том, что происходит на самом деле, когда у меня нет никакой возможности связаться с ними и выяснить, все ли в порядке. Чертова удаленная школа и ее архаичные устои!

В этот момент, прерывая ход моих мыслей, во дворе появляется Маттео. Если бы я только что потеряла близкого друга, то рыдала бы так, что у меня распухла вся физиономия и покраснели глаза, но он выглядит сосредоточенным и… разъяренным. Прямо за ним во двор выходят Инес и Феликс.

Я инстинктивно оцениваю расстояние до выходов, на случай если мне придется бежать. Но Маттео пока даже не взглянул на меня. А вот Шарль и Брендан глаз с меня не сводят.

Профессор улыбается мне и прикладывает руку к груди.

– Профессор Басурто, – представляется она, и немое противостояние между нами сходит на нет. – Ты, наверное…

– Новембер, – говорю я.

– Новембер. Да, конечно. Все, что тебе нужно знать, это что я двигаюсь быстро, жду отличных результатов и поощряю творческое мышление.

«Басурто – испанская фамилия, которая мне всегда нравилась, потому что означает лесная чаща».

– Конечно. Я люблю лазать, – говорю я, правда, с меньшим энтузиазмом, чем обычно.

– Значит, мы отлично поладим. Зачем оставаться на земле, когда можно взобраться на дерево, правда? – Она подмигивает и хлопает в ладоши.

Маттео так и не смотрит на меня. Не знаю, хороший это знак или дурной.

– Деревья веками играли важнейшую роль в заговорах и обманах, – поясняет Басурто. – В Шервудском лесу растет Дуб-майор, в полом стволе которого, по преданиям, скрывались Робин Гуд и его «Веселые разбойники». Понсе де Леон погиб от стрелы, отравленной соком манцинеллового дерева. Из древесины делают оружие, на бумаге пишут смертоносные шифры, а есть еще мой любимый способ использования деревьев – уход от преследования. С их помощью прекрасно удается бежать, поскольку они представляют непредсказуемый ландшафт, скрывают беглеца, и только очень ловкий человек может быстро передвигаться по ним, не разбившись насмерть или не получив серьезных травм.

Снова бросаю взгляд на Маттео, но его мысли как будто за тридевять земель отсюда.

Басурто улыбается, пружинистой походкой расхаживая по траве. Ее рукава закатаны, выставляя напоказ мускулистые руки – вне всякого сомнения, результат многолетних лазаний по деревьям.

– Поэтому сегодня мы начнем с погони. Вы должны продемонстрировать мне, как трудно вас поймать. Или наоборот. Это уж как у кого получится. В первой группе пойдут Шарль, Маттео, Никта, Новембер и Кику. – Басурто указывает на каждого из нас, заканчивая девушкой, с которой Эш пару дней назад пришел в общую комнату. – Встаньте в очередь. Тот, кто впереди, пойдет на лианы первым, за ним второй в очереди и так далее.

Я пытаюсь занять позицию в конце очереди так, чтобы это не было слишком очевидно, но Маттео толкает меня вперед и встает у меня за спиной, занимая последнее место. Сердце уходит в пятки, и я судорожно сглатываю. Шарль оглядывается на меня и усмехается.

– По моей команде вы подниметесь на три четверти пути по лианам, – продолжает Басурто. – Когда я скомандую «марш!», вы начнете передвигаться по деревьям как можно быстрее к дальнему концу двора. Победителем будет тот, кто первым в каждой группе достигнет противоположной стороны. Те, кто идет сзади, могут пройти вперед, только если поймают впереди идущего человека. Передняя позиция дает определенные преимущества, но она также означает, что все будут пытаться поймать вас. В этом и заключается погоня. Если вас коснутся, вы выбываете. Опять же, если упадете на землю, тоже выбываете. Мы повторим упражнение несколько раз, каждый раз меняя порядок.

Передо мной Кику, затем Шарль, а впереди всех Никта. У себя за спиной я слышу, как Маттео хрустит костяшками пальцев. Вытираю руки о штаны, чтобы убедиться, что они сухие, и хватаю узловатую лиану. Чувствую, как стук сердца отдается аж в кончиках пальцев.

– Можете начинать, – командует Басурто.

Как только ноги отрываются от земли, я чувствую привычное возбуждение. К сожалению, к нему примешивается ужас, ведь прямо за мной – Маттео. Больше всего я хочу оглянуться и посмотреть на него, но предупреждение Лейлы насчет демонстрации страха звенит у меня в ушах, как колокольчик.

– Марш! – неожиданно кричит Басурто, хотя мы еще только на полпути.

Я забираюсь по лиане к первой доступной ветке и закидываю на нее ноги. На расстоянии двух ветвей от меня Кику еще только хватается за ветку. Я занимаю более устойчивое положение и перепрыгиваю на следующую ветку, но Кику слишком далеко от меня. Замечаю лиану и быстро двигаюсь влево, чтобы схватить ее. Кику восстановила равновесие, но все еще прикидывает следующий шаг, и пока она это делает, я перелетаю на ее ветку, для подстраховки не выпуская лиану из рук. Кику прыгает, когда я касаюсь ногами дерева, но я успеваю коснуться кончиками пальцев ее локтя. Попалась.

Девушка бросает на меня убийственный взгляд.

Оглядываясь назад, вижу, что от Маттео меня отделяет только одна ветка, и сердце начинает бешено колотиться. Если буду колебаться, он точно поймает меня.

Все еще держась за лиану, резко тяну ее на себя и завязываю вокруг утолщения на стволе, таким образом не позволяя Маттео дотянуться до нее. Так я смогу выиграть немного времени. Потом лезу дальше и, озираясь в поисках Шарля, лавирую между ветвями. Я замечаю их с Никтой футах в шести надо мной. Они направляются к середине двора, туда, где ветки тоньше. Смотрю, как Никта выполняет опасный прыжок, с трудом удерживая равновесие. Шарль следует за ней.

Все то время, что они гонялись друг за другом в листве, замедлило их ход, а значит, у меня есть шанс их догнать. Балансируя на большой, крепкой ветке, я хватаю новую лиану и мчусь вперед, держась за нее. Останавливаюсь только под ними.

Слышу скрип ботинок, передвигающихся по коре, и этот звук пугающе близко. Смотрю влево и обнаруживаю, что Маттео только что ступил на мою ветку, и нас разделяет всего футов двадцать. Швыряю в него свою лиану, надеясь, что это замедлит его движение, но он уклоняется, и она пролетает мимо него. Зная, что Маттео доберется до меня всего через несколько секунд, забираюсь на ветку повыше так быстро, что кора обдирает мне руки. Пока я восстанавливаю равновесие, Никта прыгает с ветки у меня над головой, и я инстинктивно нагибаюсь. Но Шарль отстает от нее всего на секунду, и когда он приземляется, я протягиваю руку и хлопаю его по лодыжке. Весьма приятно видеть выражение ужаса на его лице.

Он ломает ветку у меня над головой, и мне в лицо летят сучки и листья.

Делаю шаг в сторону и хватаюсь за ветку, расположенную повыше. Вот только прежде чем я успеваю как следует ухватиться, огромная пятерня хватает меня за лодыжку. Смотрю вниз, встречаюсь взглядом с Маттео, который, вместо того чтобы просто дотронуться, тянет меня за ногу вниз. Скребу руками по коре и ударяюсь животом о ветку, на которой секунду назад стояла. Дергаю ногами и отчаянно пытаюсь удержать равновесие, но сила, тянущая меня вниз, слишком велика, и я пролетаю мимо Маттео, в отчаянии хватая его за лодыжку, чтобы не грохнуться на землю.

На долю секунды мы оба замираем в таком положении – я свисаю с его ботинка, а он смотрит на меня сверху вниз, – а потом мне удается ухватиться ногами за лиану, и я отпускаю его.

Меня охватывает такая ярость, что хочется кричать, но Маттео уже преследует Никту.

Дрожа от ярости и перенапряжения, занимаю более устойчивое положение и спускаюсь на землю. Если бы я не привыкла падать с деревьев, Маттео мог бы убить меня. Наверняка именно это он и пытался сделать.

– Прекрасная первая попытка, – говорит Басурто, когда я приземляюсь на мягкую траву.

Но я едва слышу ее похвалу, потому что уже иду в дальний конец двора, где вот-вот окажется Маттео.

Расхаживаю по траве туда-сюда.

– И почему же стольким людям хочется причинить тебе боль? – ласково спрашивает Брендан. – Должно быть, всему причиной твой прекрасный характер.

Шарль присоединяется к нам и усмехается.

– Ну и ладно, – огрызаюсь я.

Я нечасто злюсь, но когда это происходит, мне хочется разорвать всех вокруг в клочья. Рассматриваю саднящие царапины, которыми покрыты мои руки. На белой рубашке проступают пятна крови.

Пока я изучаю порезы, Маттео соскакивает вниз с лианы, и как только он приземляется, я толкаю его обеими руками. Он отшатывается.

– Ты мог убить меня! – рычу я. – Басурто сказала коснуться, а не делать так, чтобы тот, кого ты поймал, упал и разбился насмерть. В чем, черт возьми, дело? И не говори, что в Стефано, потому что прекрасно знаешь, что я не стала бы убивать члена собственной Семьи в отместку за твой удар!

Это лишь догадки, но я надеюсь, что мое возмущение по поводу Семьи покажется ему искренним. Мне нужно положить конец чьим-то попыткам настроить нас друг против друга.

– Так, постойте! – кричит Басурто и идет к нам с середины двора. – У меня на занятиях мы не так расходуем энергию.

Маттео смотрит на меня, тяжело дыша после погони и как будто призывая ударить его.

– Расскажи это тому, кому до этого есть дело. Твои слова для меня ничего не значат. – Его голос спокоен, но глаза вовсе нет.

Басурто встает между нами.

– Вижу, вы двое сегодня собираетесь разыгрывать драму. Я видела твой маленький маневр на деревьях, Маттео. Это действительно дурной тон. Но если бы он и в самом деле хотел тебя убить, Новембер, то спихнул бы со своей ноги, прежде чем ты успеешь схватиться за лиану. Но давайте, продолжайте. Подеритесь. Швырните друг друга на землю, как дети, если хотите.

Мы с Маттео долго смотрим друг на друга, пока я наконец не отвожу взгляд. Я понимаю, что у него действительно была возможность убить меня, но он позволил мне держаться. Однако это не доказывает, что он не хочет моей смерти. Это всего лишь доказывает, что он не хотел убивать меня на глазах у всех.

– Не будете драться? Что ж, тогда я вернусь к тому, какой сегодня прекрасный день, – говорит Басурто.

За нами наблюдает весь класс. Брендана и Шарля наш разговор, кажется, особенно заинтересовал. Я чувствую себя странно уязвимой.

Глава девятнадцатая

Все еще злясь из-за разговора с Маттео и беспокойства о родных, я сажусь на диван в кабинете Коннера. Концентрируюсь на огне, который потрескивает в камине. Это единственное во всем помещении, что двигается и не выглядит каким-то застойным.

– Ты ничего не хочешь рассказать мне, Новембер? – спрашивает Коннер, сидя на диване напротив меня.

У меня в голове проносятся не менее десяти вещей, которые я хотела бы от него скрыть.

– Да вроде нет, – говорю я.

Он смотрит на меня так, словно отказывается принять такой ответ.

– Почему бы нам не поговорить о твоей дружбе с Ашаем? – медленно произносит он.

Ненавижу эти размытые наводящие вопросы. Я предпочитаю прямолинейную манеру Блэквуд.

– Где директор Блэквуд?

– Не здесь, – говорит Коннер, но ничего не объясняет.

Откидываюсь на спинку дивана, стараясь создать впечатление, что чувствую себя вполне комфортно и мне нечего скрывать.

– Что вы хотите знать?

– Вы с Ашаем много времени проводите вместе, – он будто призывает меня поспорить.

– Он брат моей соседки по комнате. Мне было бы трудно избежать его общества, даже если бы я этого хотела.

– А ты этого хочешь?

Нет ничего хуже этих игр разума.

– Да не особо.

– Потому что считаешь его привлекательным?

– Вы же слышали, как я говорила об этом директору Блэквуд, – непринужденно отвечаю я, как будто это все, что имеет какое-то значение.

– Но я не поверил тебе, когда ты это сказала, – говорит Коннер, и я на краткий миг задерживаю дыхание.

– Вы шутите? – возражаю я немного бодрее. – Эш даже слепому покажется привлекательным.

– Я не спорю насчет его внешности. Я просто говорю, что не верю в то, что это заставило тебя покинуть комнату во время комендантского часа.

Непроизвольно бросаю взгляд на дверь. Уверена, он это заметил и интерпретировал как желание оставить его вопрос без ответа.

Он ждет.

Я вздыхаю, стараясь показать ему свою готовность рассказать то, что он хочет знать.

– Вы говорили, вас беспокоит, что я могу начать отставать по истории. Ну, я склонна к соперничеству, как и все здесь, и не хотела бы плестись в хвосте. Я заметила, что Эш превосходный аналитик, и хотела уговорить его позаниматься со мной.

Коннер обдумывает мои слова.

– Гм-м-м. Понятно. Скажи-ка, как ты возвращалась к себе той ночью после того, как вы разошлись?

Вот блин! Эш ошибался: я провалила первый допрос.

– Когда я говорила с вами и директором Блэквуд, мы уже…

– Проведи меня шаг за шагом, – просит Коннер и откладывает ручку, чтобы пристальнее следить за мной.

Делаю глубокий вдох, пытаясь замедлить сердцебиение, но это не помогает.

– Как только я вернулась в здание, я шла очень быстро. Я…

– Через какую дверь ты вошла?

– Через дверь в восточном конце двора с лианами.

– Ага, продолжай. Поподробнее, пожалуйста.

– Как я уже сказала, я шла очень быстро, потому что знала, что уже поздно, а больше, в общем-то, и нечего рассказывать. Я поднялась по лестнице и пошла по коридору. А когда входила в комнату, меня заметил охранник, – я стараюсь поддерживать спокойный тон и не позволять рукам трястись.

– Когда я сказал поподробнее, я имел в виду подробности, Новембер, – резко говорит Коннер. – Что за лестница? Какой коридор?

Такое чувство, что температура у меня вдруг подскочила градусов на десять. Я закатываю рукава.

– Коридор, в котором расположены мои апартаменты, а лестница – та, что ведет от двери во двор.

Остается только надеяться, что, поскольку я начала с правды, он не поймет, что я вру.

– Мы с Блэквуд допросили охранника, который тебя видел, – говорит он, и у меня ладони покрываются потом. – И к несчастью для тебя, той ночью охранник обходил женское общежитие не с той стороны, с которой он делает это обычно. – Он произносит это таким тоном, как будто собирается нанести мне удар ниже пояса.

Я прилагаю сознательное усилие, чтобы сидеть смирно и не дать ему увидеть, как я нервничаю.

Коннер молчит, растягивая паузу, зная, что я внимательно ловлю каждое его слово.

– Как правило, охранник заходит в общежитие с западного конца коридора. Но той ночью он поднялся по восточной лестнице и зашел с восточного конца. – Коннер улыбается. – По той самой лестнице, по которой ты якобы возвращалась к себе. Если бы ты действительно шла по той лестнице и по тому коридору, ты оказалась бы прямо перед ним. Или ты рассчитываешь, что я поверю, будто ты была с ним на этой лестнице, однако шла так тихо и скрывалась так тщательно, что он тебя не увидел и не услышал?

Сердце колотится в груди, но я молчу. Я уже знаю, что, если тебя поймали, лучше помалкивать, вместо того чтобы прикрывать одну ложь другой.

– Ну?

– Не знаю, – говорю я и чувствую, как у меня над верхней губой собираются капельки пота.

– Не знаешь или лжешь? – спрашивает он, и его надменный тон приводит меня в ярость.

Я никак не могу собраться с мыслями.

– Странно, что охранник, который каждую ночь ходит по одному и тому же маршруту, вдруг решил изменить привычный распорядок, – говорю я, чтобы сбить его с моего следа, однако, сказав это, понимаю, что это и впрямь выглядит странным.

Надменность Коннера исчезает, как будто я сорвала его любимую игру. Он слегка прищуривается.

– Это никак не влияет на то, что он шел по лестнице, на которой тебя быть не могло.

– Прошу прощения, но я не знаю, как вам это объяснить. Я точно так же, как вы, ничего не понимаю. Может быть, вам стоит еще раз допросить охранника. Возможно, он вам не все рассказал.

Еще несколько секунд мы смотрим друг на друга, и я нутром чую, что хоть я и выиграла этот раунд, схватка только начинается. Коннер почуял кровь и сейчас думает, что я виновна. Учитывая, сколько я наврала, я его не особенно виню.

Он кладет папку на бордовую подушку и поправляет блейзер, смахивая с плеча пылинку. Когда он снова начинает говорить, его голос кажется ровным и спокойным.

– Расскажи мне о своем конфликте с Маттео.

– Да тут и рассказывать нечего. Он меня ненавидит, и я не понимаю почему, – с облегчением выдаю я чистую правду.

– Меня удивляет, что ты этого не понимаешь, учитывая, кем вы приходитесь друг другу.

Сердце совершает неровные скачки.

– Что вы только что сказали?

Эш и Лейла правы. Пусть я здесь никого не знаю, но это не значит, что никто не знает, кто я такая.

Коннер глядит на меня.

– Не отвлекайся, Новембер. Я сказал, меня удивляет, что ты этого не понимаешь, учитывая, как вы относитесь друг к другу. Я слышал о вашем небольшом столкновении во дворе сегодня.

Бросаю на Коннера косой взгляд. Он вовсе не это сказал. Вполне вероятно, он все знает и пудрит мне мозги, чтобы посмотреть, как я отреагирую.

– Он чуть не столкнул меня с дерева.

– Поэтому ты пыталась развязать с ним драку?

– Нет, – говорю я и чешу руку, хотя в этом нет необходимости. – Я просто хотела, чтобы он перестал нападать на меня.

– И ты решила напасть на него первой?

– Я решила встретиться с ним лицом к лицу, – искренне признаюсь я.

– Что ж, я бы на твоем месте держался от него подальше, – заключает Коннер. – Не думаю, что сейчас разумно становиться причиной дополнительного конфликта. Ты согласна?

Молча смотрю на него, осознавая, что любой ответ сейчас только навредит мне.

Коннер скрещивает ноги и откидывается назад.

– Ты также сказала директору Блэквуд, что хочешь вернуться домой.

Сердце продолжает бешено рваться из груди.

Коннер тянет время.

– Странно, что ты просишь отпустить тебя домой после всего, что твои родные сделали для того, чтобы тебя приняли в эту школу так поздно. Разве что… ты, возможно, от чего-то бежишь?

– Я… – Меня так и подмывает спросить, что сделал отец для того, чтобы меня сюда взяли, но интуиция подсказывает, что сообщать Коннеру о своем полном в этом отношении неведении, – не самая лучшая идея. Я тру затылок. – Не знаю.

– Не знаешь? – повторяет он с нажимом.

– Ну да, я и сама не знаю, почему сказала, что хочу домой. Наверное, просто была расстроена после допроса по поводу убийства, которого я не совершала.

– Если ты не совершала убийства, допрос не должен тебя расстраивать, – возражает он.

– Ну, я не совершенна.

По-моему, Коннер на это не купится.

– С нетерпением буду ждать нашей следующей встречи, Новембер. Полагаю, тебе нужно о многом подумать. Впрочем, не советую больше лгать директору Блэквуд. Это для тебя плохо кончится.

Не уверена, на какую ложь он намекает, но в этом, наверное, весь смысл: он хочет, чтобы я нервничала по поводу их всех. Я встаю.

– Я могу идти?

Он кивает, и я без колебания выхожу. Как только за мной закрывается дверь, меня начинает трясти как в лихорадке. Они действительно думают, что это сделала я. И по правде говоря, я уже сама себе кажусь подозреваемой. У меня была причина отомстить Маттео, я уходила ночью, и охранник видел, как я выходила из коридора, где было обнаружено тело Стефано. Эш предупреждал, что вину могут повесить на меня. Но почему-то я не ожидала, что меня накажут за то, чего я не совершала.

Поспешно иду прочь от кабинета Коннера и едва не сталкиваюсь с Аарьей.

– Новембер! – радостно восклицает она. – Ты-то мне и нужна. Кажется, ты кое-что потеряла.

Внимательно смотрю на нее. Ее игривое настроение не предвещает ничего хорошего.

– Если ты не дашь мне пройти, я потеряю терпение, что же касается всего остального, то у меня все на месте, – говорю я, пытаясь обойти ее, но она тоже перемещается, преграждая мне путь.

– О, я думаю, это не так. Совсем мелочь, но говорит о многом. – Она снова использует американский акцент.

– Либо выкладывай, в чем дело, Аарья, либо убирайся, – взрываюсь я. Сегодня у меня нет настроения играть в ее игры.

– Мяяяяу! – Она сгибает пальцы, изображая кошачьи когти. – Кое-кто сегодня нервный. Я так понимаю, твоя встреча с доктором Коннером прошла не слишком успешно? Не повезло. А вот моя наверняка будет удачной. Уверена, ему будет очень интересно узнать, что сегодня утром я нашла у себя в комнате твой волос.

Я смеюсь, чтобы замаскировать ужас, от которого у меня сердце уходит в пятки.

– Да ты просто на мне помешалась, Аарья! Не пойми неправильно, я, конечно, польщена. Но придавать значение какому-то волосу, который ты нашла, это уж слишком, тебе так не кажется?

Перебираю в памяти время, которое провела у нее в комнате. Я трогала свои волосы? Наверное, один мог упасть. А может, он был на мантии и упал оттуда.

– Есть хорошие новости и плохие, Эмбер. Можно тебя так называть?

– Нет.

– Хорошие новости заключаются в том, что я вообще-то не была уверена, что это твой волос. А вот и плохие новости: ты только что убедила меня, что это так. Я просто в шоке от того, – она театрально закатывает глаза и прижимает руку к сердцу, – что Эш и Лейла не научили тебя как следует обшаривать чужие комнаты. Я была уверена, что у нас в школе более высокие стандарты. Но, видимо, мы теряем форму, раз принимаем сюда кого попало. – Она вздыхает.

Я обхожу ее, и на сей раз она меня пропускает.

– Тебе действительно не стоит лезть в чужие комнаты, Эмбер, если ты не готова к последствиям. – В ее тоне слышится какая-то веселая угроза, как будто она сумасшедший клоун из фильма ужасов.

Я не оборачиваюсь.

– Целую! – кричит она мне вслед.

Глава двадцатая

Быстро иду по коридору к своей комнате. Меня подгоняет страх.

– Лейла? – зову я, открывая дверь и заходя внутрь, но никто не отвечает.

Закрываю дверь и направляюсь в спальню.

– Она в библиотеке, – раздается чей-то голос, и из-за двери выступает Эш. От неожиданности отскакиваю на два шага.

– Господи, Эш! У меня чуть сердечный приступ не случился! – восклицаю я.

– Пора бы уже перестать дергаться по каждому поводу, – говорит он, и я внутренне содрогаюсь. Вспоминаю, как он вчера велел мне уйти из комнаты Аарьи.

– Ты прав. Ты совершенно прав. Мне надо перестать так нервно на все реагировать. Мне много чего надо перестать делать, – я подхожу к окну и ощупываю штору.

– Я там уже все проверил. – Я иду в спальню Лейлы. – И ваши спальни я тоже проверил.

– Хорошо, – говорю я и останавливаюсь.

Он внимательно разглядывает меня.

– Да ты вся дрожишь! И дело не только в том, что ты застала меня здесь. Что-то случилось.

– Аарья знает, что я была у нее в комнате, – выпаливаю я. – Она утверждает, что нашла мой волос. – Я жду от него какого-нибудь знака, который показал бы мне, блефует Аарья или нет, но он только замечает:

– Я тебя предупреждал: нужно уметь заметать следы.

– Поверь мне, вот этот урок я точно выучила. Хотя вряд ли смогу остановить выпадение волос. Но насчет травы согласна. Такую ошибку я больше не совершу. И колебаться тоже больше не буду, – добавляю я, нахмурившись. – Из-за меня Аарья могла поймать нас обоих. Впрочем, меня она и так поймала.

– М-м-м… Ясно. Ты ее боишься?

– Она совершенно непредсказуемая.

Эш пожимает плечами.

– Это правда. Но Инес лучше сражается. На твоем месте я бы больше опасался Инес.

– Знаешь, это не смешно.

Он плюхается на диван.

– Добро пожаловать в Академию Абскондити, Новембер, где интриги никогда не прекращаются и где всегда кто-нибудь пытается выбить почву у тебя из-под ног. Ты в опасном положении. И чтобы выбраться из него, ты идешь на обдуманный риск. Но риск есть риск.

Я опять тру лицо.

– Ты должна взять себя в руки. – Его тон снова становится серьезным. – Я бы хотел думать, что таким образом ты просто выпускаешь эмоции наружу в частной обстановке. Но раз я здесь, очевидно, это не так. Разве что эта демонстрация означает, что ты все-таки решила доверять мне, однако еще вчера это было не так.

Несколько секунд я изучаю его лицо, но оно спокойное и непроницаемое, как обычно.

– А я могу?

– Доверять мне? – Он смеется. – Ты и правда спрашиваешь, можешь ли доверять мне? Ты интересная девушка, это точно.

Я сажусь на диван рядом с ним.

– Я серьезно. Лейла хороший человек. А вот ты… ну… не знаю. Для тебя все – игра, – говорю я и пресекаю попытку Эша ответить. – Той ночью на деревьях, на скамейке в небе, ты сказал мне, что ты Волк, а Волки – верные. А я спросила, кому ты верен, помнишь? Я знаю, что ты, по меньшей мере, верен своей сестре. Достаточно понаблюдать за вами две минуты, и все сразу становится ясно. Итак, Лейла решила мне помочь. Бог знает почему, ведь от меня одни неприятности с тех пор, как я сюда попала. Но она все равно так решила. И я не знаю, помогаешь ли ты только потому, что Лейла заставляет тебя это делать, или потому что ты тоже нарушил комендантский час и помощь мне – это всего лишь помощь самому себе. А может быть, ты на самом деле надеешься, что меня признают виновной и я отвяжусь от твоей сестры.

Эш с любопытством наблюдает за мной.

– Но я точно знаю, что Лейла передает тебе абсолютно все, что я сообщаю ей. Даже если бы я хотела скрыть от тебя часть информации, мне пришлось бы скрывать ее и от Лейлы. А без нее я не выживу. Как бы ни противно мне было это признавать, но я слишком уязвима. Так что да, я спрашиваю, могу ли я тебе доверять.

Впервые с тех пор, как я познакомилась с Эшем, он выглядит неуверенным.

– Это зависит…

– Хорошо, уже прогресс, – быстро говорю я. Слава богу, он хотя бы начал серьезно относиться к моим вопросам. – От чего это зависит?

Он долгое время рассматривает меня, как будто что-то ищет.

– Ну… ты единственная ученица в этой школе, о ком я ничего не знаю. Я не знаю твою позицию по важным вопросам, позицию твоих родных или даже кто твои союзники. Правило номер один – не шутка. В этой школе опасно раскрывать сведения о себе и своих близких. Но это не мешает нам пытаться получить кое-какие сведения друг о друге. То, что я о тебе ничего не знаю, конечно, делает тебя более интересной, но одновременно представляет потенциальную проблему.

Я вспоминаю, как Эш посмотрел на меня после того, как Лейла повторила обвинение Никты в утрате нейтралитета.

– Тогда почему Лейла строго-настрого запретила мне говорить о себе? – спрашиваю я. – Если вы не знаете, кто я, разве Лейла не попыталась бы это вычислить?

– Лейла слишком заботливая и чересчур совестливая, на мой взгляд. К тому же она тебе уже говорила, что считает тебя безрассудной, – с улыбкой говорит Эш. – Впрочем, это не всегда плохое качество. Лейла знает, что тебя подселили к ней не просто так, хотя причина ей неизвестна. В Академии не бывает случайностей, особенно в том, что касается распределения по комнатам. Скорее всего, наши родные заключили какой-то союз, поэтому, раскрывая неизвестную информацию о себе в коридоре, ты могла бы скомпрометировать не только себя, но и ее.

Я киваю.

– Вообще-то я ей очень благодарна за то, что она меня заткнула. Не знаю, что произошло бы, если бы она этого не сделала.

Он откидывается на спинку дивана, не сводя с меня взгляда.

– Понимаешь, твоя наивность и сбивает меня с толку. Мне очень трудно поверить, что ты и в самом деле не знаешь, что могло бы с тобой произойти. Стратеги не бывают такими бестолковыми. Однако все то время, что ты провела здесь, ты задавала вопросы, на которые все остальные знают ответы, на одних уроках показывала настоящее мастерство, а с другими едва справлялась. Лейла рассказала мне, что ты сделала на играх разума и как потом целый час дергалась. Она говорит, что не могла понять, действительно ты планировала победить или победила случайно, просто потому что убегала от Брендана. Иногда мне кажется, что ты совсем не умеешь врать, а иногда я думаю, что ты в этом отношении гений.

Я выдыхаю. Мне повезло, что Лейла и Эш сочли мою наивность наигранной.

– Мне нужно, чтобы ты рассказала мне правду, – заключает Эш. – Не сокращенную версию, иначе между нами не может быть никакого доверия. Почему в твоем случае что-то не сходится?

Беру себя в руки и смотрю ему прямо в глаза, чтобы он, проанализировав меня, знал, что я не вру.

– Некоторые вещи у меня получаются очень хорошо, а в других у меня совершенно нет тренировки. Лейла правильно угадала. Я убежала от Брендана, потому что, в отличие от вас, не обладаю навыками рукопашного боя. На все вопросы, которые я тебе задавала, мне правда нужны были ответы. Моя беспомощность – не игра.

Он внимательно слушает и хмурится.

– В том-то и проблема. Как так может быть, что ты не владеешь рукопашным боем и не знаешь ответов на основные вопросы, которые любой Стратег узнает в детстве?

– Потому что меня воспитывали не так, как вас, – осторожно говорю я.

– А как тебя воспитывали?

Делаю глубокий вдох. «Пора сказать правду».

– До приезда сюда я понятия не имела, что я – Стратег. Мне до сих пор трудно в это поверить.

Долгое время он смотрит на меня еще более пристальным взглядом, чем обычно. Он открывает рот, собираясь что-то сказать, но снова закрывает его и хмурится еще сильнее.

Я поджимаю ногу под себя на диване.

– Я слышала слова «Альянс Стратегов» только один раз, в детстве, и то когда подслушивала чужой разговор. Клянусь, я не знала, что это означает и кто они такие, пока ты мне не рассказал. И я до сих пор понятия не имею, почему я здесь.

Его хмурый вид становится почти сердитым.

– Но ты назвала характеристику Семьи Медведей той ночью, когда мы выходили в сад.

– Благодаря игре, в которую я в детстве играла с матерью. У меня были разные плюшевые животные, и мы распределяли их по разным семьям. Я думала, моя мама просто выдумала по три слова, которыми можно было бы описать каждую семью. Ты просто не представляешь, в какой шок меня привело открытие, что эти слова имеют какое-то значение в реальной жизни. – Я смотрю на него. – Признай: ты ведь подозревал, что со мной что-то не так, иначе не попросил бы меня назвать их.

На сей раз Эш вскидывает брови.

– Нет. Как правило, когда просишь Стратега назвать характеристику своей Семьи, в ответ получаешь какое-нибудь саркастическое замечание. Я тебя просто проверял. Я начал подозревать, что с тобой что-то не так, когда ты дала серьезный ответ.

– Ну вот, теперь понимаешь, о чем я?

Он встает и ходит вокруг ковра перед камином. Так и слышу, как он мысленно прокручивает наши беседы и ищет несоответствия. Проходит целая минута, и он поворачивается ко мне. На лице у него серьезное выражение.

– Твое поведение соответствует тому, что ты говоришь, но как, черт возьми, ты сюда попала? Нас начинают готовить еще в том возрасте, когда мы и говорить-то не умеем, и берут далеко не всех. Сюда попадают только лучшие. Иногда делают исключение для правящих Семей и их первенцев. Но если бы ты принадлежала к такой Семье, все бы знали, кто ты, пусть даже ты была бы совсем дальней родственницей.

– Нет, я не из их числа.

– Знаю.

– И есть вещи, которым меня не обучали.

– Да. Очевидно. Но это очень странно. – Он по-прежнему серьезен и снова пристально рассматривает меня.

– Хватит на меня так смотреть, Эш. Я готова рассказать тебе все, что ты хочешь знать, просто спроси.

В ответ – ни ожидаемого колкого замечания, ни смеха.

– Ты уверена, что ты из Семьи Медведей?

– Ну, мама была итальянкой… и, да, теперь я бы сказала, она точно Медведь. По крайней мере, судя по играм, в которые мы играли. Но мой папа – американец.

– Американец? – переспрашивает Эш, как будто это слово оставляет у него во рту неприятный вкус. – Но все равно Стратег?

– Честно говоря, когда я только приехала сюда, я так не думала, – отвечаю я. – Он просто обычный человек. Но раньше он работал в разведке, так что…

Эш издает стон и качает головой.

– Что такое? – спрашиваю я.

– В разведке? Новембер, твой отец – Стратег. Пожалуйста, скажи мне, что ты это понимаешь. – Он в напряжении смотрит на меня. – Разведчик – самое частое прикрытие для нашей… деятельности, если нас когда-нибудь на чем-нибудь поймают.

Хмуро свожу брови. Если преподнести это так, все встает на свои места. По правде говоря, это более чем очевидно. Но мысль о том, что папа все эти годы врал мне, вовсе не кажется забавной.

Эш снова садится рядом со мной.

– В Америке есть Стратеги, но мы не склонны там селиться. Я тебе уже говорил, что большинство Семей зародились в Европе, в Средиземноморье и на Ближнем Востоке. Не то чтобы такого никогда не бывало, просто это редкость. Мы выполняем порученную нам работу, а затем возвращаемся назад к Семье. Если бы аристократка из Семьи Медведей сбежала в Америку, я бы об этом слышал. Разразился бы жуткий скандал. – Он замолкает. – Маттео ведь узнал твою мать, да?

Я киваю. Я уже нарушила священное первое правило Блэквуд, но все еще ничего не знаю о своих родных, кроме того, что, судя по всему, я вообще их не знаю.

– Так, подожди, давай по порядку. Начнем сначала.

– Сначала?

– Я правильно понимаю: вы – тайное общество?

– Мы, Новембер, – мягко поправляет Эш. – Ты к нему тоже принадлежишь. – У него на лице написано изумление. – Да, наверное, многие нас так и назвали бы.

– И… мы – наемные убийцы? – Я едва не давлюсь этим словом.

– Когда это требуется, но мы нечто гораздо большее. Конечно, мы бываем эгоистичны и соперничаем с другими, продвигая собственные цели. Но мы также помогаем миру избежать катастрофы. Большинство людей смотрят в будущее, даже не задумываясь о циклическом характере истории, и неизбежно воссоздают одни и те же катастрофы снова и снова. Стратеги останавливают механизмы, создающие эти катастрофы.

Я киваю и перескакиваю к следующему вопросу, пока он не перестал отвечать, потому что впервые с тех пор, как я сюда попала, кое-что увиденное в этой школе обретает смысл.

– Значит, в каждой Семье есть своя система, так? Различная работа среди Стратегов: управляющие, лидеры, слуги, охранники?

– Да, – медленно говорит он. Он выглядит иначе – как будто в кои-то веки находится в настоящем, а не на пять шагов впереди. – Количество Семей Альянса Стратегов выросло после того, как они перестали работать на правителей своей империи и обрели независимость. Все должны были вносить вклад, чтобы Семьи функционировали и оставались тайной.

– А что насчет нас, что насчет тех, кто учится в этой школе? – спрашиваю я.

– Поверить не могу, что мы об этом говорим, – бормочет он, обращаясь скорее к самому себе, чем ко мне. – Мы – сердце Альянса Стратегов, лучшие из наших Семей.

Я слышу его, но мне по-прежнему кажется, что он говорит о ком-то другом, не о моей семье, не обо мне.

– Лейла что-то говорила о том, что первенцы глав каждой Семьи унаследуют пост родителей. Значит, Стратегом нужно родиться, так?

– Ну, большинство из нас родились Стратегами, да. Но глава любой Семьи может одобрить зачисление чужого человека в наши ряды, – говорит Эш.

Обдумываю его слова.

– И ты сказал, что нас с Лейлой, скорее всего, сделали соседками по какой-то причине?

– Ну… – он на секунду замолкает. – Говоря это, я имел в виду, что Медведи и Волки, как правило, неплохо ладят, и вполне вероятно, что наши родные могли заключить какой-нибудь союз. Но я уже не так в этом уверен.

У меня в памяти возникает образ папиного любимого ножа с рукояткой в форме серебряного волка. Он говорил, этот нож подарил ему лучший друг детства, с которым они вместе росли в штате Мэн. Но теперь я уверена, что рассказы о его детстве в Мэне – вранье.

– А когда ты спросил меня, какова моя позиция: за, против или нейтралитет? – говорю я, толком не объясняя, что именно меня интересует.

Эш шумно выдыхает.

– Это сложно.

– Но важно, и я должна это знать, – замечаю я.

Он молчит секунду.

– Я не стану пересказывать тебе нюансы политики Семей, потому что это займет всю ночь. Но могу сказать, что есть Семьи и отдельные личности, которые поддерживают ограничение деятельности Львов, что, в общем и целом, означает ограничение их власти, посредством силы, если придется. И ты, наверное, сама можешь догадаться, что означают «нейтралитет» и «против». Семьи Альянса Стратегов не регулируют друг друга – это не в наших правилах. Но у нас никогда еще не было такого дисбаланса сил.

Я открываю рот, чтобы задать очередной вопрос, но Эш прерывает меня.

– Тот факт, что тебя приняли, просто ошеломляет. Как человеку, который вообще ничего не знает о Стратегах, удалось сюда попасть?

Я качаю головой.

– Честное слово, не знаю. Я пытаюсь это понять с тех пор, как оказалась здесь. – Я чувствую себя уязвимой, но при этом так, как будто стала ближе к нему. – Так что, теперь, когда ты знаешь правду, могу я тебе доверять?

Эш смотрит на меня и выглядит менее напряженным, но все равно как будто колеблется.

– Думаю, у тебя сейчас нет выбора, так что тебе придется предположить, что можешь.

– Да ну? И это все, что я получаю в обмен на то, что рассказала тебе все мои тайны? – Я качаю головой. – Какой же ты козел!

– Я козел, потому что тебе не по душе правда? – Он усмехается, и его глаза озорно сверкают.

– Нет, потому что ты по своей природе козел, – парирую я.

Он хватается за сердце, как будто я его ранила.

– Я тебе почти поверил. Но это не так, потому что я тебя проанализировал, и теперь мне ясно, что ты тайно влюблена в меня.

Я смеюсь, впервые за последние несколько дней. Убийство Стефано и страх стать подозреваемой затмили все.

– Что ж, должна признать, с тобой не скучно.

Он слегка наклоняется ко мне.

– Никогда не скучно.

Минуту мы оба молчим.

Эш вздыхает, и его взгляд смягчается. Нет ни его обычного анализа, ни настороженности. Он как будто видит меня впервые, и на мгновение я теряюсь. Сердце подпрыгивает, но по-хорошему, и в кои-то веки он первым отводит глаза.

Я откашливаюсь.

– Тогда во дворе с лианами я спросила тебя, что мне нужно для того, чтобы выжить здесь, – говорю я и усаживаюсь поудобнее. – Что ж, теперь ты знаешь, что я имела в виду. Поэтому спрашиваю тебя еще раз.

Эш медлит с ответом.

– Если я соглашусь рассказать тебе то, что ты хочешь знать, мне нужно, чтобы ты кое-что мне пообещала.

– Вечно ты со своими условиями.

– Я говорю совершенно серьезно.

– Ладно, хорошо. Что тебе от меня нужно?

Его взгляд снова становится пристальным.

– Не рассказывай моей сестре то, что только что рассказала мне.

– Что? – Я немного отклоняюсь назад. – Почему?

Он на секунду сжимает губы.

– Потому что это опасно.

– Для меня, разумеется, – говорю я. – Но какую опасность это может представлять для Лейлы?

– То, что ты ничего не знаешь о себе, наводит на мысль, что есть что-то, что необходимо держать в тайне. Нечто важное. И когда это перестанет быть тайной, я не хочу, чтобы Лейла оказалась в гуще событий.

Смотрю в камин, как будто там могу найти ответы. Скрывать это от Лейлы кажется неправильным. И мне, вполне вероятно, придется лгать ей. Кроме того, я доверяю ей гораздо больше, чем ему… не так ли? Если бы здесь вместо Эша оказалась она, я бы, наверное, сейчас все то же самое выложила ей.

– Выбор за тобой, Новембер. Если хочешь, чтобы я помог тебе выяснить, кто ты, Лейла не должна узнать правду. Или расскажи ей, и я обещаю, что ни один из нас не станет тебе помогать. Мы нужны тебе гораздо больше, чем ты нам, и ты это знаешь, иначе не стала бы мне все это рассказывать.

– Только не надо говорить, что выбор за мной, когда выбора нет.

Я не могу не вспомнить слова Лейлы в библиотеке. Она сказала, что это новое доверие между нами легко разрушить. Я чувствую себя так, словно уже уничтожаю его.

В этот момент щеколда на двери вздрагивает.

– Новембер? – приглушенно зовет Лейла из-за массивной двери.

– Я все еще жду ответа, – тихо говорит Эш.

– Да, – фыркаю я. – Доволен? Да.

– Значит, договорились, – произносит он тоном, совершенно лишенным его обычной беспечности.

Я встаю и открываю дверь.

Входит Лейла со стопкой книг в руках.

– А, хорошо. Вы оба здесь.

Эш забирает у нее книги и кладет на стол, пока Лейла снимает мантию и вешает ее в шкаф.

– Я принесла книгу о ножах, Новембер. Просмотри ее, может, узнаешь нож, которым Стефано… ну, тот, который стал орудием убийства. И медицинский справочник, чтобы установить, сколько времени он был мертв к тому моменту, как ты его нашла. И еще несколько книг лично для тебя – об обманных уловках и языке жестов. Не обижайся, но, по-моему, тебе не помешает заново пройти этот курс.

– Замечательно, – благодарю я. – Отличный план.

Она переводит взгляд с меня на Эша и обратно.

– Что случилось? Вы оба какие-то нервные.

Эш смотрит на меня, как будто бросая мне вызов: посмею ли я нарушить наш договор?

– Ну, Аарья знает, что я была у нее в комнате. Или, по крайней мере, думает, что знает. Она нашла мой волос.

Лейла хмурится.

– Это плохая новость. Мы должны быть начеку. Аарья из тех, кто верит в возмездие ради развлечения, помимо всего прочего.

– А еще я снова виделась с Коннером, – продолжаю я.

– С доктором Коннером? – переспрашивает Лейла еще более обеспокоенным тоном.

– Он утверждает, что охранник, который видел меня, шел по той же лестнице, что я, поэтому мы не могли быть там одновременно и я наверняка шла другим путем.

– Что ты ему сказала? – спрашивает Лейла.

– Ничего. Сказала, что ничего не знаю.

– Хорошо, – говорит Лейла. – Это правильный ответ.

– А еще он сказал, что охранник шел не тем путем, каким ходит обычно. Мне это показалось странным, учитывая, какие здесь строгие порядки, – добавляю я.

Эш и Лейла переглядываются. Насупившись, Лейла говорит:

– Это не то чтобы невозможно, но весьма необычно. Хотя не уверена, что ты смогла бы доказать, действовал ли охранник в ту ночь необычно или нет, особенно учитывая, что они не разговаривают с учениками.

Я выдыхаю.

– Я так и подумала. – Замолкаю, а потом, запинаясь, спрашиваю: – Скажи честно, насколько плохо сейчас мое положение?

Еще даже не услышав ответа, вижу беспокойство, написанное у Лейлы на лице.

– Плохо, – тихо отвечает она.

Глава двадцать первая

Мы с Лейлой завтракаем у себя в апартаментах за столом, заваленным раскрытыми книгами вперемешку с едой. Я рассматриваю изображения ножей, а она читает про трупное окоченение: наверняка мы с ней выглядим как карикатура на парочку престарелых джентльменов, которых в фильмах обычно показывают читающими газеты за утренним кофе.

– Пока что на то, что я помню, больше всех похож вот этот. – Я указываю на изображение простого ножа с металлической рукояткой.

– Обычный кухонный нож? – нахмурившись, спрашивает Лейла.

– Ну, не могу утверждать на сто процентов. В темноте не разглядела. Но я точно помню, что нож был серебряный.

Лейла молча продолжает хмуриться.

– Что? – спрашиваю я.

Она проглатывает кусочек тоста.

– Да просто… Не знаю, откуда кто-то мог взять кухонный нож. Они всегда под замком и под охраной, причем даже не в кухне, а совсем в другой комнате.

Я намазываю на хлеб масло и джем.

– Той ночью, когда я состязалась с Никтой, Блэквуд сказала, что проводится обыск. Может, они именно его и искали?

– Как раз об этом я и подумала, – говорит она, и мы снова замолкаем, продолжая есть и читать.

Лейла проводит пальцем по нескольким строчкам из книги.

– Ты говорила, тело было холодным.

Я киваю.

– Не ледяным, а скорее, как будто касаешься чьей-то холодной руки. Наверное, правильнее будет сказать чуть теплым. Я только помню, что это было заметно.

– Ты пришла с улицы, – продолжает рассуждать Лейла, обращаясь то ли ко мне, то ли к книге. – На тебе была мантия, а здесь по ночам бывает очень холодно, даже в мантии и даже при том, что ты лазила по деревьям… – Она поднимает на меня взгляд. – Ты не помнишь, что ощущала в тот момент? Тебе было холодно или тепло?

Удивительно наблюдать за тем, как она учитывает все мельчайшие детали. Из нее получился бы прекрасный следователь.

– Мне вообще редко бывает холодно, – говорю я. – А перед тем как наткнуться на Стефано, я бежала и у меня выработалось много адреналина. Я точно вспотела.

– Значит, он был холодным по сравнению с тобой, но как ты считаешь, его температура была выше температуры воздуха?

Я киваю.

– И ты дотронулась до его шеи, правильно? Он показался тебе окоченелым?

– Ну… – Борясь с дурнотой, я изо всех сил пытаюсь восстановить в памяти те ужасные минуты. – Я сразу поняла, что у него нет пульса, но он не был твердым, как камень. Может, слегка окоченелым.

– А кровь? Где была кровь? – спрашивает Лейла.

Ее лицо кажется бесстрастным, но по глазам видно, что ей не больше моего нравится представлять Стефано мертвым.

– Он лежал в темноте, но я ясно помню, что у него вся грудь была в крови. Вернее, кровью была залита белая рубашка. Он тоже был одет в мантию. Но на полу я не видела крови. Если бы она там была, я бы в нее наступила, когда встала возле него на колени.

Лейла смотрит в окно.

– О чем думаешь? – спрашиваю я.

– Температура тела после наступления смерти падает примерно на 0,83 градуса по Цельсию в час – 1,5 градуса по Фаренгейту, если тебе так проще. То есть довольно медленно. Хотя если тело держать на холоде, температура упадет быстрее. В любом случае он был мертв уже некоторое время, иначе ты не заметила бы разницу в температуре. Опять же ты почувствовала признаки трупного окоченения, пусть и легкие, а это значит, что он, скорее всего, на тот момент был мертв от трех до восьми часов, – заключает она, и у меня кружится голова от того, что это может означать.

– Но он не мог пролежать в том коридоре несколько часов, иначе кто-нибудь обнаружил бы его до меня, – говорю я, следуя ее ходу мыслей. – То есть ты думаешь, что его перенесли туда уже мертвым?

Лейла морщит лоб.

– В том-то и дело. Ты говоришь, что не видела крови на полу, но на рубашке кровь была. Даже если ты неправильно определила температуру из-за всплеска адреналина и физической активности, даже если ты плохо определила степень окоченения, странно, что на полу не было крови. Поэтому да, я думаю, можно предположить, что его туда перенесли мертвым.

– То есть его убили где-то в другом месте, а потом поместили в тот коридор специально, чтобы я его нашла? – Я пытаюсь оценить степень усилий, которые кто-то приложил, чтобы подставить меня.

– По моему мнению, все именно так и выглядит.

– Эш знает расписание охраны вплоть до секунды, не так ли? – говорю я, обдумывая ее слова. – Значит, есть определенное время, в которое мы вероятнее всего могли бы выйти во двор с лианами, а затем уйти из него? Я вот что хочу спросить: мог ли кто-нибудь прикинуть, когда мы вернемся со двора?

Лейла кивает.

– Определенно. Проще всего куда-либо пойти сразу после начала комендантского часа, потому что у охраны всегда обход. А потом опять через минут сорок пять – когда вы, скорее всего, должны были вернуться. Если пропустить это время, потом придется ждать еще час с четвертью, когда охранники снова начнут обход.

Неудивительно, что Эш настаивал на том, что меня подставили.

– Надо выяснить, кто видел Стефано после уроков. Это позволит нам выстроить события в хронологическом порядке.

– Эш уже этим занимается, – говорит Лейла. – И еще необходимо выяснить, где убили Стефано и где держали тело до того, как подкинуть его в коридор.

Раздается краткий стук, и на двери поднимается щеколда. Входит Пиппа и смотрит на нас каким-то грустным взглядом, отчего мне сразу же становится не по себе.

– Ваше присутствие требуется в обеденном зале, – объявляет она. – Немедленно.

– Благодарю, – кивает Лейла, и Пиппа, обычно такая болтливая, молча покидает комнату.

Я жду от Лейлы ответа на свой вопрос.

– Не знаю, – говорит она, – но нам пока не хватает информации, чтобы доказать твою невиновность.

* * *

Обеденный зал был снова переоборудован в аудиторию. К тому времени как мы с Лейлой занимаем свои места, он уже почти полон. Как и в прошлый раз, преподаватели выстроились вдоль стен, наблюдая за нами, а Блэквуд восседает за учительским столом. Однако сейчас сразу бросается в глаза одна существенная разница: рядом с ней стоят двое вооруженных арбалетами охранников. Еще двое охраняют выход.

У меня так сильно крутит живот, что я с трудом сдерживаюсь, чтобы не броситься в туалет.

– Прекрати дергаться, – бормочет Эш, усаживаясь рядом со мной.

Я роняю руки на колени и перевожу взгляд с Эша на Лейлу. Оба они с каменными лицами смотрят вперед, но все мы так напряжены, что очень трудно не поддаться панике. Двое вооруженных охранников рядом с Блэквуд возвышаются перед нами, подобно ангелам смерти.

Блэквуд встает и медленно осматривает зал.

– Доброе утро, – говорит она, и аудитория эхом откликается:

– Доброе утро…

– Сегодняшнее утро воистину доброе, – продолжает она с легкой улыбкой, которая настолько противоречит общей атмосфере в зале, что я напрягаю плечи. – Расследование гибели Стефано завершено, и теперь нам известен виновник. Суда не будет. Не будет никакой шумихи.

Непроизвольно смотрю в сторону выхода. «Око за око. Здесь нет ни милосердия, ни переговоров».

Когда я перевожу взгляд обратно вперед, Блэквуд смотрит прямо на меня. Каждая мышца моего тела каменеет, и краем глаза я замечаю, что некоторые ученики поворачиваются в мою сторону. Аарья улыбается, словно в предвкушении волшебного шоу, а вот Маттео, кажется, отчего-то не по себе. Дюйм за дюймом мое тело сковывает ужас, и мне трудно дышать. Мне хочется кричать, что я никого не убивала и она должна это знать, но не могу даже пошевелиться. Невысказанные слова застревают в горле, давят на грудь. Даже Коннер смотрит на меня так, словно исход дела разочаровал его своей предсказуемостью.

Блэквуд смотрит на меня так долго, что у меня начинают слезиться глаза от того, что я боюсь лишний раз моргнуть. Затем она вдруг переводит взгляд на кого-то другого.

– Шарль, ты обвиняешься в убийстве Стефано.

По рядам учеников проносятся изумленные возгласы. Я смотрю на Шарля, а он смотрит на меня – так, как будто убил бы меня сию же минуту, если бы мог.

Никта вдруг встает, и все поворачиваются к ней – кроме Шарля, который продолжает смотреть на меня так, словно пытается решить задачку по математике.

– Стефано и Шарль вместе учились в этой школе два с половиной года и ни разу даже не поругались, – говорит Никта, высоко подняв голову. – Он такой же, каким был всегда, и Стефано не изменился. Единственное, что в этой школе изменилось, единственное новшество – это появление Новембер.

Ученики смотрят то на Никту, то на меня. Никогда еще мне так сильно не хотелось исчезнуть. Эш слегка наклоняется вперед.

Блэквуд вздыхает, как будто все это ее изрядно утомляет.

– Всем известно, что с ней что-то не так! – кричит Никта, тыча пальцем в мою сторону. В ее голосе появляются истерические нотки.

Шарль тоже встает и касается ее руки, но Никта не успокаивается.

– На нее нападают даже члены ее собственной Семьи, – вопит Никта, и я слышу отчаяние в ее голосе. – Помяните мое слово, если на сей раз вину за ее действия возьмет на себя Шарль, в следующий раз на его месте может оказаться любой из вас.

– Охрана, – зовет Блэквуд.

Ее, кажется, вообще не трогает вся эта сцена. Она жестом велит охранникам взять Шарля.

Двое охранников, стоявших у двери, выступают вперед. Шарль смотрит в их сторону и делает шаг в противоположном направлении. Он бросает взгляд на Блэквуд, потом на Коннера. Его тело напряжено, словно он зверь в клетке. Возможно, он думает сбежать, и у меня бешено колотится сердце, ведь еще несколько секунд назад у меня в голове вертелись те же мысли.

Внезапно Шарль останавливается и смотрит на меня. Стоит нам встретиться взглядами, как я чувствую весь его ужас и ярость. Он поднимает голову и с силой стискивает зубы. Потом отводит руку за спину и вынимает из-под мантии нож. Стальное лезвие поблескивает в пламени свечей. По комнате разносятся вздохи, и сидящие поблизости от него ученики в страхе отшатываются. У него за спиной Аарья широко раскрывает глаза, и я думаю, что это, вероятно, тот самый нож, который она потеряла.

Все, что происходит в следующие несколько секунд, сливается в одно размытое пятно: Шарль отводит руку назад, а Блэквуд кричит:

– Стой!

Но ее приказ не имеет никакого воздействия, потому что нож уже летит, со свистом рассекая воздух, и я замираю в ожидании, что он вот-вот проткнет меня. Один оглушительный удар сердца, и я закрываю глаза, слыша, как лезвие вонзается в кожу. Только не в мою кожу. Резко открываю глаза и вижу перед собой руку Эша. Нож торчит у него из предплечья, кончик лезвия выходит на дюйм с другой стороны руки.

Я смотрю на кровь, которая капает мне на колени, – кровь Эша, – а когда поднимаю голову, вижу на лице Шарля застывшую гримасу какой-то первобытной ненависти. На мгновение я вообще перестаю что-либо соображать. Хаос среди учеников. Рука Эша с торчащим из нее ножом. Шарль. Я касаюсь ноги, и пальцы окрашиваются в ярко-красный цвет. Затем внезапно все снова приходит в движение. Охранники бегут к Шарлю, Брендан преграждает им путь, а Никта швыряет опрокинутые стулья в проход.

Эш встает и вытаскивает из руки нож, орошая пол алыми каплями. Шарль по-прежнему не сводит с меня глаз, и его целеустремленный взгляд пронизывает меня до костей. Он хочет убить меня. Эш держит перед собой нож, но Шарль не медлит. Уже кажется, что он вот-вот набросится на нас, но тут я слышу тихий свист и какой-то стук. Грудь Шарля неестественно выгибается вперед, и, широко раскрыв глаза, он медленно оседает на пол.

Охранники уже поставили Брендана и Никту на колени. Под Шарлем собирается лужа крови. Он открывает рот, но не в состоянии произнести ни слова. В последний раз сдавленно вздохнув, он закрывает глаза, и его грудь опускается. Сама я судорожно напрягаю легкие, как будто пытаюсь дышать за него, глаза наполняются слезами.

– Нет, – шепчу я. – Нет. Нет. Нет. Нет.

Потому что теперь я все поняла. Этот свист… этот стук? Это был звук стрелы, которая, должно быть, проткнула артерию, и теперь он…

Смотрю на возвышение, на Блэквуд, которая опускает арбалет и возвращает его охраннику справа.

– Я же говорила, суда не будет.

Никта беспомощно воет и пытается вырваться из рук охранника, который тащит ее прочь из зала. Брендан идет следом, тоже в сопровождении охранника. Воздух наполняет металлический запах крови, и я никак не могу сориентироваться.

– Теперь, когда виновник наказан, вы возвращаетесь к обычному расписанию, – говорит Блэквуд. – Идите на занятия.

Все еще как в тумане, я поворачиваюсь к Эшу. Он придерживает раненую руку, по локтю у него течет кровь. К нам спешно подходят Коннер и вооруженные охранники и забирают нож.

– Давай-ка быстро к врачу, – говорит Коннер Эшу, даже не взглянув на меня.

Я хочу поблагодарить Эша за то, что он спас мне жизнь. Я хочу разрыдаться и кричать. Чувствую, что меня вот-вот вырвет. Но я стою, словно окаменев, и не могу выдавить ни слова.

Глава двадцать вторая

Я сижу на кровати, где просидела с самого ужина, и пытаюсь читать при свечах, но слова расплываются перед глазами, и я мало что понимаю. Но спать нельзя. Стоит закрыть глаза, и я тут же вижу, как на колени мне капает кровь Эша, а Шарль делает последний вздох.

– Вижу, Лейла засадила тебя изучать обманные уловки и вольный бой, – говорит Эш, и я вздрагиваю.

Он заходит ко мне в спальню и закрывает за собой дверь. Быстро откладываю книгу на прикроватный столик и убираю ноги, освобождая ему место. Рука у него перебинтована, но настроение, кажется, хорошее.

Эш усаживается на кровать и ухмыляется.

– У тебя рот открыт.

Не в силах больше сдерживаться, я подаюсь вперед и обнимаю его за шею. На долю секунды он напрягается. Затем, расслабившись, обхватывает меня руками, и делает это так осторожно, как будто его впервые за много лет кто-то обнял. Может быть, так и есть.

– Спасибо, – шепчу я, уткнувшись лицом ему в шею. – Огромное тебе спасибо. Я хотела сразу тебе это сказать. Просто не знала, как понять то, что ты сделал. – Покрепче сжимаю его и отпускаю. – Я весь день думала, как могу тебя отблагодарить.

– Да ладно, забудь, – быстро говорит он деловым тоном, как будто не знает, что делать с всплеском моих эмоций.

– Эш, тебя ранили ножом из-за меня, – не унимаюсь я. – Это важно. Я не могу даже выразить… Если бы тебя там не было, я бы сейчас была покойницей.

Кажется, он еще сильнее чувствует себя не в своей тарелке.

– Помощь нужна? – Он кивает в сторону книги, меняя тему разговора. – Бой на восемьдесят процентов основан на умении предсказать чей-либо ход или нападение и на двадцать процентов – на умении эффективно ответить на этот ход.

– Подожди, – прошу я. – Да, да, мне нужна помощь, конечно, нужна. Но сначала объясни мне, что, черт возьми, сегодня творилось? Лейла мне и двух слов не сказала с тех пор.

– Ну, Лейла обычно ведет себя очень тихо, когда начинает о чем-то серьезно размышлять, – говорит он, и я не могу избавиться от мысли, что после трагедии в обеденном зале она, возможно, больше не захочет со мной дружить.

– Блэквуд даже не объяснила, откуда она узнала, что Шарль виновен, – я вздрагиваю, когда перед глазами снова встает вонзившаяся в него стрела.

– Строго говоря, она и не обязана ничего объяснять, – отвечает Эш. – По его реакции и так было ясно, что виновен он, а не ты. Однако, вполне возможно, она намеренно решила не вдаваться в детали по поводу его мотива, чтобы не подчеркивать различия Львов и Медведей. Все решили, что Шарль убил Стефано по политическим мотивам – это очевидная причина. Возможно, ты заметила, что у Стратегов все сводится к политике и союзам. И я уверен, некоторые догадались, что он пытался повесить убийство на тебя, чтобы одним выстрелом убрать двух Медведей. Жертв среди вас могло быть три, если бы Маттео отреагировал иначе и сбросил тебя с дерева. Все сводится к тому, что Шарль пытался ослабить твою Семью, а в этом нет ничего нового.

– Но Блэквуд… – мне едва удается выговорить это: – убила его на виду у всей школы.

Эш медленно кивает и задумчиво глядит на меня.

– Да. Но это была мгновенная смерть, и если бы она не среагировала так быстро, то могла бы лишиться еще одного ученика. Этого едва не произошло. – Он наблюдает за мной. – Тебя это и впрямь потрясло, да?

– Я… Да, – бормочу я, но дальше ничего не объясняю. Что можно сказать, если у тебя на глазах только что кого-то хладнокровно убили?

На несколько секунд повисает неловкая тишина.

– Значит, на этом все кончено? – спрашиваю я. – Теперь, когда Шарль… когда Блэквуд поймала убийцу…

– Ну-у-у, – тянет Эш, – Лейлу беспокоит то, что нам не назначили наказания за те метки.

– Постой, нам? Нам с тобой? За то, что вышли во время комендантского часа? – Это кажется такой мелочью по сравнению с тем, свидетелем чего я стала сегодня.

– Нам с тобой, – повторяет он, и по его тону я понимаю, что что-то не так. – Нам уже должны были назначить наказание. Шарля обвинили в убийстве, и он был признан виновным. Все уже должно было вернуться в привычную колею. Однако это не так.

Я поправляю подушку у себя за спиной.

– Хорошо. И что это значит?

– Пока не знаю. – Впрочем, мне кажется, что он чего-то недоговаривает. Он снимает мантию. – Расскажи мне поподробнее о своем отце.

Меня охватывает еще более сильное волнение.

– Что ты хочешь знать?

– Он вырос в большом городе? Помнишь, в какие страны он ездил?

Я поджимаю губы и начинаю ерзать на кровати.

– Слушай…

– Знаю, – говорит он, и я замираю.

– Что ты знаешь?

– Ты потираешь руки – это успокоительное движение, которое дает мне понять, что мои вопросы тебя нервируют. Ты поджала губы, а это показывает, что ты пытаешься физически удержать себя от того, чтобы поделиться со мной информацией. Я знаю, что ты не можешь сообщить мне подробности. Говори настолько расплывчато, насколько считаешь нужным, но найди способ ответить и следи за языком жестов, – просит он. – Он выдает многое, и это заметно не только мне.

– Гм-м… – Усаживаюсь поудобнее, изо всех сил стараясь вести себя нормально. – Я знаю, что он недолго жил в Нью-Йорке, но он всегда говорил, что предпочитает уединенную жизнь в тихом месте, – медленно отвечаю я, обдумывая свои слова и стараясь не выдать ничего такого, что можно было бы отследить. – Он никогда не ездит в другие страны, даже не говорит об этом или о каких-нибудь дальних родственниках. Говорит он явно с американским акцентом, но теперь, встретив такого виртуоза, как Аарья, я понимаю, что акцент не обязательно что-либо означает.

– А что ты знаешь о его близких родственниках? – спрашивает Эш.

– Ну, его родители умерли, а он был единственным ребенком в семье. Он утверждает, что у него есть какие-то троюродные родственники, но я их никогда не видела.

Я свожу брови прежде, чем могу себя остановить. И почему ничего из этого раньше не вызывало у меня подозрений?

Эш кивает.

– Если вычислим, к какой Семье он принадлежит, то, может быть, поймем, кто объявил тебе вендетту и почему тебя решили подставить. На данный момент единственный, кто, кажется, знает что-то о тебе, это Маттео. Но эту зацепку я уже проверил. Там тупик.

Я моргаю.

– Ты говорил с Маттео?

Он с любопытством смотрит на меня.

– Тебя это огорчает?

Я знаю, что не должно, но вроде как огорчает.

– Ну, ясное дело, я не самая горячая его поклонница, он ведь ни за что врезал мне по физиономии. А я, между прочим, ему едва до плеча достаю!

– Существует множество, множество причин, по которым любой из нас может здесь кого-то ударить, – возражает Эш. – А твой рост ничего не значит. Если ты так считаешь, то ты дура. При своем росте в пять футов[8] Никта способна положить на лопатки девяносто процентов самых мощных парней в этой школе, и она часто это делает.

Хочу возразить, но он прав. Здешняя система взаимоотношений разительно отличается от того, к чему я привыкла. Люди реагируют иначе, отвечают иначе.

– В данный момент Маттео, кажется, единственный, кто знает, кто ты такая. Ты не хочешь это выяснить?

– Хочу. Я очень хочу это выяснить, – говорю я и заправляю прядь волос за ухо.

Эш усмехается.

– Что?

– Да ничего.

– Выкладывай, Эш! Чего ты так ухмыляешься?

– Просто мне кажется любопытным, что ты так расстроилась из-за моего разговора с Маттео. Если на это нет логической причины, значит, причина эмоциональная, – говорит он и изучает мое лицо. – Ты чувствуешь, будто я в некотором роде тебе принадлежу.

Я таращусь на него в изумлении.

– Ничего подобного. Ты не моя собственность. От тебя одни беды.

– Ага, – говорит он. – Так я и поверил. Именно поэтому ты и сказала: «не моя собственность», хотя я всего лишь говорил: «будто я в некотором роде тебе принадлежу». По-моему, классическая оговорка по Фрейду. – Наша игривая перебранка явно доставляет ему удовольствие, и если бы я могла спихнуть его с кровати, не потревожив при этом раненую руку, я бы обязательно это сделала. Вместо этого приходится угрюмо смотреть на него.

Он смеется.

– День был сумасшедший, и нам обоим будет лучше, если мы на минутку перестанем об этом думать. Давай покажу тебе кое-какие движения перед тем, как пойду к себе? Мы же не хотим повторения того, что произошло сегодня утром.

– Мне правда жаль насчет ножа, – говорю я, глядя на бинт у него на руке.

– Нож – лишь часть большой проблемы. Послание. На Шарле вся эта история не закончится. Никта объявила тебя врагом. А если ты враг Никты, значит, ты враг Брендана, а следовательно, и Львов в целом, а также всех их союзников. Ты должна доказать, что твое место здесь, и занять его, иначе тебя уничтожат. Как говорила Лейла, нельзя показывать им свои слабости.

– Я сделаю для этого все возможное, – с нажимом говорю я. Если все станет еще хуже, боюсь, и Эш с Лейлой отвернутся от меня. – У меня много сил. В свободное время я буду читать книги по истории и обманным уловкам и заниматься с Лейлой и с тобой, если ты можешь научить меня вольному бою, ядам, играм разума и всему, чего мне, по-твоему, не хватает. У меня прекрасно получается метать ножи, лазать по деревьям и фехтовать… хотя для тренировок я всегда использовала только деревянный меч.

По его взгляду понимаю, что снова ляпнула что-то странное.

– Что?

– Да просто ты такая… как бы сказать… доверчивая, что ли? Такая открытая, – говорит он, и вид у него при этом почти грустный.

Я пожимаю плечами.

– Но ты – это ты. Ты мой друг. Как ты сможешь помочь мне, если я не скажу тебе, какая мне нужна помощь? Я не собираюсь выставлять свои слабости напоказ перед всей школой… Я говорю о них только тебе.

У него на губах мелькает легкая улыбка.

– Не в этом дело. Просто… – Он качает головой. – Ладно, не важно.

Он выглядит почти растроганным.

– Скажи мне, – говорю я, накрываю его руку своей и сжимаю.

Сделав это, тут же осознаю, что это не обычный жест. Но прежде чем я успеваю убрать руку, он берет ее в свою. Осторожно держит ее, смотрит на нее так, словно это нечто значимое, и гладит мои пальцы большим пальцем. Кожа у меня покрывается мурашками.

– Просто мне жаль, что мы во все это впутались, – он внимательно смотрит на меня. – Ты ведь могла приехать сюда, и мы бы встретились… Даже не знаю, о чем я жалею. Наверное, мне просто жаль, что все это происходит с тобой. Ты, наверное, самый счастливый человек в этой школе, и хотя куда бы ты ни повернулась, на тебя кто-нибудь нападает, ты по-прежнему доверяешь людям. Не уверен, что когда-нибудь смогу это понять. Но в этом есть что-то прекрасное.

Я улыбаюсь. Неужели Эш, общаясь со мной, на мгновение утратил бдительность? В его глазах по-прежнему сквозит напряжение, но совершенно иного рода. У меня по спине пробегают мурашки, и я чувствую, как щеки заливает румянец.

– Моя лучшая подруга всегда говорит, что я счастлива, даже когда мне грустно, – с улыбкой говорю я. – Никогда не знаешь, сколько тебе осталось, так что черт с ним, я буду жить каждую минуту так, как смогу. И я никогда не пойму, почему вы все отталкиваете друг друга. Не представляю, какой была бы моя жизнь без моей лучшей подруги или остальных друзей. Надеюсь, за всю жизнь у меня их будет тысяча.

– Лучшая подруга… – тихо повторяет он, как будто я упомянула какое-то мифическое существо.

И я не могу не думать о том, что за всеми его шутками и показной самоуверенностью скрывается чувство одиночества. Мне хочется его обнять. Но он тихо отпускает мою руку.

Когда он улыбается, я понимаю, что между нами что-то изменилось, он как будто решил немного мне открыться.

– Вставай, – говорит он, и я слушаюсь. – А теперь займи позицию, в которой ты хотела бы меня ударить.

Я улыбаюсь. От сердечного разговора к вольному бою за секунду. Я отвожу правую ногу назад, поднимаю кулаки и опускаю подбородок.

Он кивает, оценивая мою позу.

– Заметь, большинство людей отводят назад преобладающую ногу и наносят удар преобладающей рукой. У тебя неплохая стойка. Слегка повернувшись вбок, ты защищаешь внутренние органы, а опустив подбородок, предохраняешь шею. Но ты слишком напряжена. А при таком напряжении ты не можешь достаточно быстро двигаться. Нужно быть начеку, но не допускать скованности, которая не позволит тебе маневрировать.

– Понятно, – говорю я, слегка расслабляя плечи и колени. – В фехтовании то же самое.

– Верно, – кивает он. – Теперь попробуй нанести удар.

Я начинаю с левой руки, и он блокирует удар уже на полпути.

– Поначалу блокировка тебе очень поможет. Даже если не можешь одержать победу, то по крайней мере предотвратишь серьезную травму, если будешь следить за глазами и движениями противника, – объясняет он. – Давай, подумай о том, куда хочешь нанести следующий удар.

Я представляю, как ударю его в живот правой рукой, и на долю секунды перевожу взгляд на его живот.

– Ааах! – смеюсь я. – Ты прав. Глаза выдают. Это очень полезно.

– Давай еще раз, только на этот раз обрати внимание на руку, которой собираешься нанести удар.

Он снова прав: я слегка отвожу левую руку назад, думая об ударе. Это непроизвольный сигнал.

Я рада наконец учиться чему-то полезному.

– Давай теперь ты, – предлагаю я. – Подумай о том, чтобы ударить меня, посмотрим, смогу ли я это вычислить.

Он бросает взгляд на мое лицо, а его левое плечо едва заметно вздрагивает.

– Удар в лицо левой рукой, – говорю я. Он кивает.

– Перед тем как метнуть нож, Шарль посмотрел на твою грудь. Вооруженный человек всегда будет смотреть именно туда, куда целится. – Но то и дело…

Эш смотрит на мое лицо, и его правая рука напрягается.

– Удар в лицо правой…

– Происходит такое. – Его левый кулак летит к моему животу и останавливается, едва коснувшись его. Он не сразу убирает руку, и я чувствую, как от его прикосновения у меня пульсирует кровь.

– То и дело попадается противник, который целенаправленно обманывает тебя, глядя туда, куда не планирует нанести удар. Но такое происходит только в спокойной обстановке. Если человек двигается быстро и действует моментально, он почти всегда выдает себя. Конечно, если он двигается достаточно быстро, эти сигналы намного труднее вычислить. Чем-то похоже на то, как человек смотрит на твои губы, когда хочет поцеловать тебя.

Я изгибаю брови.

– Или дать в зубы.

– Или так, да, – усмехается Эш. – Мы пройдем блокировку в замедленном движении, а потом на нормальной скорости. – Он целится мне в лицо, и я поднимаю левую руку. – Неплохо, но ты все еще слишком напряжена. Удар в лицо, будь то рукой или оружием, будет сильным, но это не значит, что тебе придется прикладывать много силы, чтобы отразить его. Используй против противника его же собственную движущую силу, перенаправляя ее.

Он берет мою руку и сгибает ее.

– Когда я размахнусь, отведи руку от себя. Вот так. Напряжение в драке никогда не помогает. Однако если удар нацелен в живот, можешь напрячь мышцы. Это защитит тебя от травмы.

Мы стоим так близко друг к другу, что у меня учащается пульс, и я действительно смотрю на его губы.

– Знаешь, я ведь это заметил, – говорит он.

Я улыбаюсь.

– Понятия не имею, о чем ты.

– Ага. Что ж, попробуем еще раз. Будь готова ко второму удару. Его ты тоже можешь заблокировать, но проще будет уклониться.

Он наносит удар правой, и я блокирую. Удар левой – и я уклоняюсь. Его кулак проносится мимо моей щеки. Он с одобрением кивает.

– Еще кое-что. Держи дистанцию. В ближнем бою ты быстро потерпишь поражение. Я показываю тебе основы бокса, но многие из нас владеют различными боевыми искусствами и могут причинить сильную боль, приложив очень мало…

Бросив взгляд на его живот, я слегка бью его по щеке. Он выглядит таким ошеломленным, что меня пробирает смех.

– Попался.

Он смотрит на мои губы.

– Знаешь, я это заметила, – говорю я.

– И я прекрасно понимаю, о чем ты, – улыбается он.

У меня по спине пробегают мурашки, но это приятное ощущение. На секунду мне кажется, что он вот-вот наклонится вперед, но Эш делает шаг назад.

Я снова встаю в боевую стойку.

– А почему свидания вообще запрещены? – небрежно спрашиваю я. – В пансионах всегда так? Ясно же, что даже охрана не может помешать вам тайно выбираться из комнат.

Он качает головой.

– Наши браки должны быть одобрены Семьями. Особенно это касается тех из нас, чьи близкие родственники занимают важные посты. Брак может означать важный союз, поэтому они тщательно регулируются.

Бросаю на него косой взгляд.

– Постой-ка. Вы вступаете в брак по расчету в зависимости от политического союза? На дворе что, шестнадцатый век? – Не знаю, почему я это спросила, учитывая, что в этой школе как раз все и выглядит так, как в те времена. – К тому же брак это одно, а свидания совсем другое.

– Я бы так не сказал. Учитывая количество хранимых нами секретов и все то, что мы можем почерпнуть друг от друга посредством невербального общения… Эмоциональная близость, которая плохо заканчивается, может означать утечку самой разной информации.

– Как та информация, которой я снабжаю тебя сейчас.

– Не совсем, – качает головой Эш. – Ты не знаешь секретов Медведей. Ты даже не уверена, кто ты сама.

– Ясно. Значит, вы ни с кем не встречаетесь, пока не готовы жениться? – Мне очень трудно в это поверить.

Он усмехается.

– Я этого не говорил. Я сказал только, что мы не привязываемся друг к другу. Ничего серьезного.

Я хочу сказать, что это безумие, но учитывая историю моих собственных отношений, не мне судить.

– Так что, твоя Семья уже подобрала тебе пару? – шутя спрашиваю я, но он не улыбается в ответ.

– Мы с Лейлой тоже первенцы глав нашей Семьи. – Выражение у него на лице дает понять, что он скептически к этому относится. – Союзы, которые мы с Лей заключаем здесь, непременно повлияют на решение Семьи. Но да, они отбирали кандидатов с самого нашего детства. У первенцев есть свои преимущества, но и обязанности тоже.

Неудивительно, что Брендан и другие так травят Лейлу. Если она тоже унаследует пост главы Семьи, она здесь не изгой, а скорее соперница.

– Вам подбирают других первенцев? – спрашиваю я.

– Нет. Никогда. Первенцы обязаны оставаться в Семье. Обычно мы сочетаемся браком с кем-то, у кого хорошие способности и более низкое положение в другой Семье и кто готов отречься от своей Семьи и присоединиться к нашей. От этого отношения между Семьями улучшаются, и это выгодно всем.

– Отречься от Семьи? – нахмурившись, спрашиваю я. – Зачем кому-то это делать? И как можно заставить человека отречься от Семьи?

– Посредством смертной казни, – говорит он, и я отшатываюсь.

– Вы убиваете людей за то, что они не на сто процентов преданы новой Семье? – В моем голосе отчетливо слышится изумление. – А если ты хочешь жениться на ком-то, кто не является Стратегом?

– Это запрещено, кроме тех случаев, когда Семья предварительно утверждает кандидатуру этого человека. А если все равно идешь против правил, тогда… смертная казнь.

Я что, только что узнала, что единственные парни, за которых я могу выйти замуж, либо учатся в этой школе, либо должны быть одобрены какими-то Стратегами в Европе, которых я даже не знаю? Такого быть не может.

– А если человек хочет перестать быть Стратегом?

Он смотрит на меня с некоторой долей сочувствия.

– Тоже запрещено.

Меня снова охватывает паника. Все это время я считала, что смогу закрыть на все это глаза, что у меня будет выбор. После того как сегодня утром мне удалось выйти сухой из воды, я полагала, что если выучу достаточно для того, чтобы не выделяться среди остальных, и буду вести себя тихо, то смогу выбраться из этой школы и никогда больше сюда не возвращаться.

– Давай покажу тебе пару ударов ногой перед тем, как уйду, – говорит Эш, и по выражению его лица я понимаю, что очень плохо скрываю эмоции.

Глава двадцать третья

Раздается тихий щелчок. Повыше натягиваю на себя одеяло и зарываюсь лицом в подушку. Кап. Кап. Кап. Как будто где-то вдалеке не до конца закрутили кран.

Лежа под толстым одеялом, зеваю и протираю глаза. Вчера я долго не могла заснуть, и сейчас мне хочется лишь одного: перевернуться на бок и зарыться поглубже в одеяло. Но по краям плотной шторы уже виден свет, а я хочу обсудить с Лейлой жуткое вчерашнее собрание, прежде чем мы отправимся на занятия.

Книги, которые дала мне Лейла, лежат на кровати. Я заснула за их чтением. Потягиваюсь и морщусь от неприятных ощущений в теле. После вчерашних занятий с Эшем у меня болят все мышцы.

Откидываю одеяло и опускаю ноги на пол. Пальцы касаются холодного камня, и я чувствую ими что-то шероховатое. Резко поднимаю ноги. Что-то не так… Пол никогда не бывает грязным. Помещения здесь всегда прямо-таки стерильные. Встаю на колени на кровати, перебирая в уме все возможные ужасы, которые могут быть на камне, и раскрываю занавески, впуская в комнату утренний свет.

Я гляжу на пол и едва успеваю сдержать рвущийся из горла крик, который превращается в придушенный всхлип. Возле кровати темно-коричневыми мазками написаны два слова: «Sarete ridotti».

Итальянский. Когда я была маленькой, мама с тетей Джо разговаривали по-итальянски. Тетя Джо и сейчас иногда на нем говорит. Я плохо знаю этот язык, но надпись на полу могу понять: «Вы будете сокращены» или, возможно, «Вы будете устранены»?

Тут же осматриваю дверь из спальни. Замок не на месте. В ужасе бегу за Лейлой. Стучу в ее дверь и с силой вытираю подошвы ног.

Она сразу открывает и, заметив испуг на моем лице, спрашивает:

– Что случилось?

– Я не… Иди сюда, – бормочу я и тащу ее к себе в спальню.

Она заходит, на секунду замирает, будто кто-то нажал на паузу, а затем быстро начинает действовать: опускается на колени и принюхивается к коричневым мазкам и разбрызганным по полу каплям.

– Это… кровь, – говорит она, подтверждая мои подозрения.

Сразу вспоминаю Шарля и Эша и жуткую кровавую сцену вчера в обеденном зале. По горлу проходит судорога.

– Не думаю, что кто-то ходит по школе с банкой крови, чтобы писать ею сообщения, – говорю я, обращаясь, скорее, к самой себе.

– Верно, – соглашается Лейла. – Это маловероятно.

– Значит, кто-то порезал себя прямо у меня в комнате? – Я вздрагиваю, тут же представив эту картину. – Жуть какая! Кто мог такое сделать?

Лейла качает головой.

– Кто-то, кто изо всех сил пытается напугать тебя. И он очень самоуверен. На то, чтобы написать это, пока ты спала, потребовалось время, а ведь можно было просто принести заранее написанное сообщение и положить его на пол.

От мысли о том, что кто-то в моей комнате писал это предупреждение кровью на полу, а я все это время мирно спала, мне хочется снова ворваться в кабинет Блэквуд и потребовать срочно отпустить меня домой. Если бы она не пригрозила мне темницей, я бы бросилась туда прямо в ночной рубашке, наплевав на приличия.

– Хуже всего то, что теперь я что-то смутно припоминаю… я что-то слышала, – признаю я. – Хотя что бы я могла сделать, если бы проснулась и застала здесь кого бы то ни было? Подраться с ним?

Лейла поднимает голову.

– Вряд ли бы это хорошо для тебя закончилось. У этого человека, очевидно, было при себе что-то острое.

– Брендан или Никта? – спрашиваю я.

– Возможно. После всего, что случилось вчера с Шарлем, у них есть все основания ненавидеть тебя еще больше. Хотя он состоял в их группе недолго, у них с Никтой был роман, а Брендан принял его как члена группы. Союз связал их узами. Они сделали бы что угодно, чтобы защитить друг друга.

Я киваю. Интересно, будут ли Лейла и Эш когда-нибудь так относиться ко мне?

– А Аарья? Если учесть ее непредсказуемость? – спрашиваю я.

Лейла шумно выдыхает.

– Она любит такие игры, но видно, что буквы вывел правша, а Аарья левша. Конечно, она могла бы написать их правой рукой, чтобы сбить со следа, но в отличие от большинства, она любит брать на себя ответственность за угрозы. И ширина мазка больше, чем ее указательный палец. Либо это написал человек, у которого руки крупнее, чем у нее, либо она использовала большой палец. Или здесь был не один человек – еще Феликс, например. Но я бы сказала, Брендан – более вероятный подозреваемый.

Потрясающе! До чего же быстро у нее работает голова!

– Надо это убрать. С минуты на минуту явится Пиппа.

Я таращусь на нее.

– Убрать? Разве мы не должны сообщить…

– Нет, – с нажимом говорит Лейла и достает из туалетного столика тряпку. Окунув ее в таз с водой, она начинает стирать кровь. – Если сообщим Блэквуд, будет в два раза хуже. Здесь так дела не делаются.

– Но как мы объясним такое количество крови на… – шепчу я.

Лейла шикает на меня. На входной двери в наши апартаменты гремит щеколда.

Со скоростью света Лейла хватает пустой стакан для воды, заворачивает его в тряпку и разбивает книгой с прикроватного столика.

В следующую секунду она каким-то образом беззвучно разбрасывает осколки по полу и жестом велит мне опуститься на пол. Затем берет осколок и хватает мою руку. Я широко раскрываю глаза. Она наносит мне порез, и я вздрагиваю, но сдерживаю вскрик.

Тихо постучав, Пиппа заходит ко мне в спальню. Выпучив глаза, она смотрит на кровь, которая капает на пол с моей ладони. Но должна признать, Лейла мгновенно сообразила, что надо делать: нет ничего особенного в том, что девушка спросонья опрокинула стакан для воды и порезалась, пытаясь убрать осколки.

Глава двадцать четвертая

– Чем больше вы узнаете на занятиях по обманным уловкам, тем меньше вам придется учить на других уроках, – говорит сидящий в торце антикварного стола для совещаний профессор Гупта.

Это невысокий пожилой мужчина, которого я назвала бы скромным на вид, если бы не тот факт, что он преподает обманные уловки и может специально таковым казаться.

«Гупта, – думаю я. – Происходит из санскрита. Распространенная в Индии фамилия, означающая защищенный».

Маленькую комнату освещают два факела, которые отбрасывают танцующие по стенам тени. Комната больше напоминает кабинет, где высокие военные чины разрабатывают стратегию захвата, чем классную комнату. Стены покрыты панелями из темного дерева, а потолок переходит в резные деревянные арки.

Я бросаю косой взгляд на Брендана. Не он ли виноват в том, что у меня вся комната утром была забрызгана кровью? Пытаюсь разглядеть его руки – нет ли следа от какого-нибудь пореза, но ничего не вижу со своего места. Конечно, есть еще Маттео. Ведь послание было написано по-итальянски. Однако его нет на уроке, и у меня нет возможности посмотреть на его руки.

Я замечаю, что сидящий напротив Эш пристально смотрит на меня, и вспоминаю, как он вчера интерпретировал мои жесты. Тут же расслабляюсь и отвожу взгляд.

– Некоторые из вас ошибочно полагают, что больше всего в жизни вам помогут боевые навыки. – Гупта окидывает присутствующих взглядом. – Но я вас уверяю, что посредством их применения вы получите лишь сотую долю той информации, которую можно получить с помощью обманных уловок. Кроме того, чем больше усилий вы приложите для того, чтобы скрыть свои намерения и предугадать намерения окружающих, тем лучше это подготовит вас непосредственно к бою. Однако верно и обратное: из-за обмана вы можете оказаться в положении, из которого будет невозможно выйти.

Честное слово, здешние учителя, Коннер и Блэквуд, нашли способ вплести в каждое занятие тонкие стратегии манипуляции. Более того, у меня такое чувство, что они втайне нацелены на меня и мои недостатки. Но, может, всем остальным тоже так кажется.

– В четыреста пятнадцатом году до нашей эры афинский государственный деятель Алкивиад был убежден, что единственный способ выиграть Пелопоннесскую войну – это завоевать Сицилию. Расчетливый военачальник Никий счел идею чересчур безрассудной и решил солгать в ответ. Он сильно преувеличил количество требуемых солдат, рассчитывая, что это заставит Алкивиада передумать. Но ложь неожиданно привела к обратным результатам. Афиняне поверили Никию и отправили на Сицилию практически все свое войско, хотя тактика партизанской войны была бы куда более эффективной. Почти все погибли. Единственными выжившими оказались дезертиры, и неудивительно, что среди них был Алкивиад. Многие винят Алкивиада за высокомерие, но Никий был виноват не меньше. Он не принял в расчет характер человека, которого обманывал, и не сумел предугадать, как будет воспринята его ложь. Оба этих фактора были важнее самой лжи. Если бы Никий завоевал Сицилию, его блеф был бы забыт или прошел бы незамеченным, но плохо продуманный обман, несмотря на благие намерения, привел к тысячам ненужных смертей, за которые он понес ответственность. – Гупта замолкает, осматривая нас всех, а потом останавливает взгляд на ком-то одном. – Феликс, пожалуйста, выйди вперед.

Феликс встает и выходит в торец стола.

– Я бы хотел, чтобы ты сказал классу две правды и одну ложь. Будь краток. Не облегчай им задачу, выдавая слишком много подробностей. И постарайся как можно лучше замаскировать ложь.

Феликс делает глубокий вдох.

– У меня было семь переломов. Восемь, если считать, что нос сломан дважды. Я бы предпочел жару, а не холод. И я могу задержать дыхание под водой на девять минут и тринадцать секунд.

Я рассматриваю его в поисках сигналов, о которых читала. Но он не делает никаких движений руками, на лице нет никакого особенного выражения, а голос звучит спокойно и ровно.

– Итак, что из этого ложь? – спрашивает Гупта. – Джая?

Джая прищуривается, как будто слишком напрягает мозги.

– Первое?

– Я вижу, ты не уверена в своем ответе. Об этом говорит вопросительная интонация. Ты как будто задаешь вопрос, вместо того чтобы дать ответ, – говорит Гупта, и я чувствую облегчение: ложь Феликса не так-то легко распознать, не у меня одной не получилось.

– Кто-нибудь не согласен с выводом Джаи?

На мгновение в комнате воцаряется тишина.

Когда мне уже начинает казаться, что никто не ответит, Эш говорит:

– Его второе заявление – ложь.

Гупта улыбается.

– Пожалуйста, объясни, Ашай.

– Его нос слегка дернулся, как будто зачесался. Когда человек лжет, кровь приливает к носу и отливает от щек. Люди чаще касаются носа, когда лгут, чем когда говорят правду, – сообщает Эш. – И он едва заметно приподнял правое плечо. Пожатие одним плечом – типичный нервный сигнал.

Сразу видно, что Эш в своей стихии.

– Правильно, – кивает Гупта. – В дополнение к этому был и языковой сигнал. Мы изучим их поподробнее в течение следующих двух месяцев. Он сказал «я бы предпочел» вместо «я предпочитаю». Использование сослагательного наклонения выражает предположение, а не утверждение. Можешь садиться, Феликс. Джая, слово тебе.

Она встает и выходит в торец стола.

– Две недели назад я случайно обожгла палец свечой, и по форме ожог напоминал звезду. Не переношу запаха крови. Я не закончила завтракать сегодня утром.

– Брендан, что из этого ложь? – спрашивает Гупта.

– Третье утверждение, – отвечает тот, и профессор кивает, давая ему знак продолжать. – Она чересчур выделила третье утверждение голосом, произнеся его громче, чем остальные, как бы настаивая, что мы должны в него поверить.

Кстати, я тоже это заметила. Вообще это интересный урок.

– Хорошо. Кто-нибудь заметил что-то еще? – спрашивает Гупта.

– Еще она быстро потерла пальцы друг о друга, когда договорила, – вставляет Эш. – Успокоительное движение, благодаря которому она меньше волнуется из-за лжи. И третье утверждение она произнесла быстрее, чем первые два, как будто хотела поскорее его закончить.

Черт возьми, у Эша отлично получается. Я вспоминаю, как он флиртовал со мной вчера вечером, и готова стонать про себя. Это вполне в моем духе – положить глаз на самого неоднозначного человека из присутствующих. Я ведь обещала себе, что не допущу, чтобы он мне понравился. Он только усложнит мне жизнь. Будь здесь Эмили, она бы изо всех сил закатила глаза и посоветовала бы мне не быть такой размазней и немедленно начать действовать. А я бы, скорее всего, ответила, что все в порядке и не так уж он мне и нравится, но мы обе поняли бы, что я привираю.

Гупта взглядом подтверждает слова Эша.

– В ложном утверждении Джаи тоже был языковой сигнал, – продолжает Гупта. – Кто-нибудь его заметил? Во втором, правдивом утверждении она использовала обычный для ежедневной речи неформальный язык. Но в третьем, ложном утверждении она сказала: «Не закончила завтракать», хотя могла бы сказать: «Не доела завтрак», еще сильнее подчеркнув ложь, что заметил Брендан. Итак, Брендан, твоя очередь.

Брендан встает. Он не ждет, пока Гупта даст сигнал говорить – в этом нет ничего удивительного, – но расправляет плечи и вздыхает.

– Мне нравится ноябрь. Но с самого детства моим любимым месяцем был октябрь. А длинные ночи в декабре кажутся мне умиротворяющими.

«Ой, да ладно!» И ведь даже не посмотрел на меня. Какой хитрый.

– Кто ответит? – спрашивает Гупта.

– Первое, – уверенно отвечает Феликс. – Он сказал, ему «нравится» ноябрь, но у него на лице появилось выражение отвращения. Уголок рта слегка искривился, давая понять, что слова не соответствуют эмоциям.

Отвращение, да? Брендан посылает мне улыбку, от которой волоски у меня на шее встают дыбом.

– Я разочарован, Брендан. Обычно ты выступаешь куда лучше. Позволить микровыражению выдать себя… – говорит Гупта. – Эта жалкая демонстрация вызывает у меня ностальгию по тем, кто учился здесь двадцать пять лет назад. Знаете, была у нас одна девушка, которая в течение целого года успешно скрывала свои обманы ото всех.

Брендан закатывает глаза, как будто хочет сказать: «Ну вот, опять хвастаемся прошлыми учениками».

Однако мне кажется интересным, что уже во второй раз кто-то упомянул конкретный рекорд, поставленный двадцать пять лет назад. Интересно, не та ли это девушка, которая, по словам Блэквуд, выиграла все ночные соревнования?

– Встретившись с обычным человеком, все вы сможете водить его за нос до бесконечности. Но как быть в той ситуации, когда ваш противник – другой Стратег? Учитывая ваши умения, можете сразу избавить себя от проблем и говорить друг другу только правду. – Гупта вздыхает. – Ашай, пожалуйста, выйди сюда и докажи, что я не самый плохой учитель.

Эш, с видом абсолютно уверенного в себе человека, выходит и встает перед классом. Он обводит взглядом комнату и улыбается.

– Мне нравятся сюрпризы, даже если в результате я проигрываю.

Гм-м-м. Я бы сказала, он действительно любит сюрпризы, но ничего из того, что я знаю об Эше, не подтверждает, что он любит проигрывать.

– В картах я сильнее Лейлы.

Что-то в его голосе напоминает мне о тех моментах, когда он пытается заигрывать со мной. Но я не могу вообразить, что Лейла сильнее в картах, учитывая, как он умеет читать сигналы. Хотя с Эша станется солгать именно о том, что все мы готовы принять за правду.

– И меня не так легко устранить из сражения.

Я кашляю от удивления, услышав слово, написанное сегодня утром у меня на полу кровью. «Что ты делаешь, Эш?» Он снова обводит взглядом комнату, и я не могу понять, пытается ли он проанализировать присутствующих или отправить сообщение тому, кто это сделал. Наверное, и то, и другое.

Гупта улыбается, прищурив глаза.

– Наконец-то! Вот это хорошо преподнесенная ложь. Кто-нибудь увидел или услышал что-нибудь, что указывало бы на то, какое из утверждений Ашая ложное?

Все молчат.

– Ну, кто выскажется? – Гупта обводит стол взглядом.

Я тоже смотрю на остальных, пытаясь выявить какой-либо сигнал, который указал бы на виновника. Но я вижу лишь спокойные лица и нейтральные позы.

Никто не отвечает на вопрос Гупты. Должно быть, они так сильно ненавидят ошибаться, что даже не пытаются угадать.

– Что ж, ты поставил их в тупик, Эш. Молодец. Идем…

– Второе, – говорю я, и все поворачиваются ко мне.

Эш с любопытством смотрит на меня.

Черт с ним! Лучше высказаться, когда нет явных указаний на ложь, чем когда есть те, которых я не вижу. Кроме того, мои шансы – пятьдесят на пятьдесят, потому что Эш ни за что бы не сделал последнее заявление и не выделил бы голосом слово «устранить», если бы это не было правдой.

Гупта смотрит на меня с новым интересом.

– Продолжай.

– Эш использует обаяние как оружие. И хотя он улыбался во время всех трех утверждений, второе показалось похожим на приманку, как будто он говорил что-то настолько очевидное, что это должно было быть правдой.

Гупта смотрит на меня так, словно знает что-то, чего не знаю я.

– Что ж, «показалось» – это скорее проявление эмоционального инстинкта, нежели определение сигнала, – говорит Гупта и поворачивается к Эшу. – Но посмотрим. Она права, Ашай?

Эш кивает и с уважением смотрит на меня. Видимо, ему и правда нравятся сюрпризы.

Гупта хлопает в ладоши.

– Главное в обмане – практика. Важно, чтобы это стало вашей второй натурой. Если вам приходится тратить все силы, чтобы сосредоточиться на этом, вы упустите все остальное. И как мы только что видели, умение определить ложь не ограничивается анализом сигналов. Требуется анализ личности. Ловкий обманщик заставит вас видеть ложь там, где ее нет, и правду, которой не существует. Именно это мы сейчас и наблюдали. Новембер использовала анализ характера Эша, установив таким образом, что утверждение, более всего похожее на правду, было ложью. – Гупта кивает в такт своим мыслям, будто что-то припоминает. – На сегодня все.

Все отодвигают стулья, надевают мантии и тихо, без суматохи выходят. Не уверена, что когда-нибудь привыкну к тому, что кучка подростков действует так грациозно.

Мы с Эшем направляемся вниз по лестнице в главный вестибюль.

– Хочешь перед обедом немного пройтись по саду? – спрашиваю я. – Я все утро в четырех стенах, у меня уже клаустрофобия начинается.

– Конечно, Новембер, я с радостью пойду с тобой на свидание.

Я смеюсь. Не знаю, как Лейла терпит такого брата. Хотя меня всегда удивляло, как Эмили справляется с такой подругой, как я.

– Думаешь, ты такой умный, – игриво говорю я, – но все-таки ты мне совсем не нравишься, ни капельки.

Он придерживает передо мной дверь, и мы ступаем на траву.

– Видимо, я вовсе не умный. Девушка, которая хуже всех владеет навыками обмана, первой раскусила мою ложь.

Я улыбаюсь.

– Хочешь сказать, я произвела на тебя впечатление?

– Можно и так выразиться, – говорит Эш, когда мы проходим по двору с лианами. – Жаль только, что я тебе совсем не нравлюсь. Видимо, придется мне научиться жить с этим. – Его веселье заразительно, и от того, как он поглядывает на меня, мое сердце бьется немного чаще.

Я откашливаюсь.

– А Гупта часто вспоминает прежних учеников?

– Ты это заметила? Да. Он все время так делает. И не он один. Лет двадцать пять назад здесь училась группа учеников, которые считались особенно одаренными. Преподаватели иногда говорят о них как о лучших учениках за всю историю школы. Ходит слух, что Блэквуд училась среди них. – Эш быстро осматривает сад для отдыха, когда мы туда заходим.

Солнечный свет пятнами лежит на траве, и яркие фиолетовые ягоды бросаются в глаза на фоне зеленой листвы. Кроме нас здесь только две девушки, беседующие в одном из дальних углов.

– Блэквуд? Не знаю, хорошая для меня эта новость или плохая.

– Очевидно, она самый молодой директор, который когда-либо стоял во главе этой школы. Кто-то говорит, она согласилась на эту работу из-за возрастающей вражды между Львами и Медведями, выбрав уединенную жизнь. – Он говорит тихо, пока мы обходим клумбы с голубыми, белыми и фиолетовыми цветами. – Ты ведь знаешь, что она Медведь?

Я удивленно смотрю на него.

– Но я думала, Медведи в основном итальянцы? Она говорит с идеальным британским акцентом, и фамилия у нее британская. Я просто никогда… – Хотя теперь, произнеся все это вслух, я понимаю, какое это глупое предположение.

Эш усмехается.

– Семья Медведей сформировалась среди древних римлян. Но знаешь, если учесть кое-какие завоевательные кампании и исследовательские экспедиции, то через несколько сот лет обнаруживаешь, что Семья Медведей давно вышла за пределы родной Италии. Кроме того, каждого директора за последнюю тысячу лет звали Блэквуд. Это просто титул.

Некоторое время я обдумываю услышанное.

– Почему Медведи и Львы ненавидят друг друга? – спрашиваю я.

Эш направляется к двери с другой стороны здания.

– Пошли. Я тебе кое-что покажу.

Спешу за ним.

Когда мы заходим в вестибюль со статуей рыцаря и щитами через дверь в виде арки, я едва не оступаюсь. Там дежурит охранник с крестообразным шрамом. Он смотрит прямо на меня, и я вспоминаю, как в первый день, когда Лейла привела меня сюда, мне все казалось, будто он меня оценивает. Я не видела его с той ночи, когда он поймал меня за пределами комнаты, ночи, когда был убит Стефано, и теперь его взгляд изменился. Мне кажется, он смотрит на меня в упор, и от этого мне хочется бежать.

Отвожу глаза от охранника и иду за Эшем дальше по коридору в библиотеку.

Витражные окна там прикрыты тяжелыми шторами, и в отсутствие естественного света комната с высоким потолком озарена светом факелов и больших люстр.

Эш подводит меня к дальнему правому углу, где на стене висят свитки. Один из них раскрыт. Рассматривая свиток, я понимаю, что в нем перечислены наши основные занятия, а рядом с ними – Семейное имя. Первая колонка выглядит так:

Обман – Медведь

Исторический анализ – Медведь

Ножи – Лев

Яды – Медведь

Стратегический вольный бой – Медведь

Лазание по деревьям – Лев

Фехтование – Лев

Психологическая война – Лев

Языки и акценты – Шакал

– Что это? Какой-то рейтинг? – шепотом спрашиваю я, хотя в библиотеке, кроме нас, ни души.

– Можно и так сказать. С момента основания Академии Абскондити велся учет лучших учеников в каждой дисциплине. Когда одна Семья бьет рекорд другой Семьи, который держался много лет, а иногда и поколений, это невероятная победа.

– Но как школа может вести учет учеников за тысячу лет и составлять их рейтинг? – спрашиваю я.

– Основные задачи не изменились. Мы все делаем точно так же, как это всегда делали наши Семьи. И для каждого предмета свои рекорды. Тот, о котором профессор Гупта упоминал сегодня, – как кто-то целый год избегал раскрытия лжи, – принадлежит Медведю.

Я снова смотрю на стену.

– Похоже, Медведи завоевали много титулов.

Эш тоже разглядывает свиток, но потом переводит взгляд на меня.

– На протяжении тысячелетий среди Семей существовал баланс сил. У каждой Семьи была своя специализация, навыки и стили. Случались союзы и соперничество, но в целом порядок Альянса Стратегов и Совет Семей пользовались уважением. Однако за последние лет двести одна Семья – Львы – постепенно возвысилась над остальными.

Это совпадает с тем, что говорила Лейла: все стараются угодить Брендану и Львам.

– Значит, смена власти изменила ход вещей в рядах Стратегов?

Эш кивает так, будто сам нередко обдумывал этот вопрос.

– Поначалу это означало всего лишь, что у Львов тугие кошельки, многочисленные ряды и безграничные ресурсы. Но они часто обращались к Совету Семей за помощью в применении этих инструментов. Другие Семьи обращались за помощью к ним, и это рождало множество взаимовыгодных союзов. Таким образом, несмотря на дисбаланс сил, они не злоупотребляли властью.

– А что изменилось? – спрашиваю я, и хотя Эш пока не сказал ничего страшного, эта история почему-то нервирует меня, как будто я смотрю, как кто-то, кто свисает с обрыва, медленно разжимает хватку.

– Джаг, – сухо говорит Эш. Я вопросительно смотрю на него. – Нынешний глава Львов. – Он улыбается и качает головой. – Я знаю, ты говорила, что тебя воспитывали не так, как меня, но мне все равно кажется невероятным, что ты не знаешь определенных вещей. Определенных людей.

– А каково, по-твоему, мне? – спрашиваю я, и он смотрит на меня так, словно я говорю дело. – Итак, Джаг… что в нем такого?

– Ну-у-у… Сорок лет назад он неожиданно лишился обоих родителей. Ему было всего девятнадцать, когда он пришел к власти, а среди Стратегов это необычно. Как правило, нового главу избирает Семья и утверждает Совет Семей. Но предки Джага по прямой линии возглавляли Семью больше ста лет, и по каким-то непонятным причинам, а также, возможно, отчасти благодаря существующему дисбалансу сил, Совет Семей проголосовал за то, чтобы позволить ему занять пост при условии, что ему будут помогать опытные советники.

– Как регенты при старинных европейских дворах, – говорю я, хотя, кроме фильмов, мне не на что опереться.

– Очень похоже. Некоторое время казалось, что Джаг воспользуется рекомендациями Совета и отношения Семей вернутся в мирное русло, как было раньше. Но случилось обратное. Джаг отрекся от Совета. Он и его близкие родственники еще сильнее изменили культуру Львов. С каждым проходящим десятилетием Львы все более агрессивно вторгались на территории других Семей, пока наконец их злоупотребление властью не вынудило многие Семьи ради собственной безопасности заключить со Львами союз. Медведи были одними из немногих, кто отказался так поступать. Они всячески сопротивлялись Львам, и две Семьи стали заклятыми врагами.

– Постой, но почему Совет Семей или кто-то еще не сместил Джага, когда стало ясно, что происходит? – спрашиваю я.

– Тут все очень запутано, – вздыхает Эш, и я практически слышу все те многолетние дебаты по этому конкретному вопросу, свидетелем которых он стал. – Как ты правильно заметила, правление Стратегов похоже на королевские дворы старой Европы: определенная ветвь Семьи остается у власти до тех пор, пока не лишается возможности править дальше. Иногда это происходит потому, что у них не было детей и ветвь вымирает, или потому, что их убили в юном возрасте, или же просто потому, что их не обучали здесь, отчего они не справились с требуемыми обязательствами.

Я отстраняюсь и разглядываю его.

– Хочешь сказать, для того чтобы возглавить Семью, необходимо учиться в этой школе?

Эш выглядит задумчивым.

– Если не можешь преуспеть в Академии, тебя считают непригодным. Даже поступив сюда, ты продолжаешь самоутверждаться. Иначе никак. Если здесь ты во всем проигрываешь младшей сестре, пост главы, скорее всего, унаследует она. Несмотря на все наши различия, каждый будущий правитель осознает лежащий на нем груз ответственности.

– Это выставляет Брендана, Шарля и Никту в новом свете, – говорю я наполовину себе, наполовину ему. – Извини, я тебя перебила. Ты говорил…

– Хотя главу Семьи можно заменить, в разгар правления такое обычно происходит только в том случае, если нынешний глава сам согласится уступить пост кому-то другому, но, как ты понимаешь, Джаг этого не делал.

– Ясно, но если все так плохо, как ты говоришь, почему его не сместили силой? – спрашиваю я.

Эш качает головой.

– Стратеги никогда не убивают глав других Семей. Можешь представить себе, какой хаос начнется, если мы со всеми нашими умениями развяжем открытую войну между Семьями? – В голосе Эша слышится такая тяжесть, что я почти ощущаю, насколько близко к сердцу он принимает эту ситуацию.

Пока что я знакома только с юными Стратегами в Академии. Даже представить не могу, что начнется, если целые Семьи высококвалифицированных стратегов и убийц будут пытаться истребить друг друга.

Я выдыхаю.

– А что происходит сейчас? Какие меры принимаются против Львов?

Эш выглядит почти печальным.

– Тут почти ничего не сделаешь. Джаг годами манипулировал своими советниками, детьми и внуками, так что проблема не только в том, чтобы сместить его. Важно понять, как ослабить его власть над целой Семьей. Львы жестоки, они насаждают ужас, убивая членов других Семей, которые выступают против них. Тех, кто готов противостоять им, остается все меньше и меньше.

– Значит, поэтому в школе так много смертей? – Я осекаюсь, пытаясь переварить услышанное. – Медведи все еще противостоят им?

Он кивает, и я ощущаю странный прилив гордости. Если мне на роду написано быть Стратегом, то пусть я хотя бы принадлежу к Семье, которая отстаивает интересы добра.

Эш поднимает глаза на свиток.

– Даже при дисбалансе сил в этом списке всегда присутствовали члены всех Семей… ну, за исключением того времени, когда здесь подобралась группа одаренных учеников, о которой я тебе говорил. Двадцать пять лет назад они завоевали почти все титулы.

– Дай угадаю: это были сплошь Львы?

Он качает головой.

– Тогда победу над всеми одержали один Лев и один Медведь. Они оба были первенцами глав своих Семей и, вопреки всему, заключили между собой союз. В то время считалось, что им, возможно, удастся изменить ситуацию между своими враждующими Семьями и среди Стратегов в целом. Но через год после того как они окончили школу, их обоих нашли мертвыми.

– Мертвыми или убитыми?

– Это одно и то же.

– Э… нет, не одно и то же. – Я замолкаю. – Но если был один Лев, готовый к переменам, должны быть и другие, верно?

Эш тихо смеется.

– Ты всегда такая оптимистка?

– Знаешь, я никогда не понимала, почему люди обвиняют меня в излишнем оптимизме. По-моему, они просто упускают свои возможности.

В глазах Эша светится улыбка.

– Нам пора в обеденный зал. – Он разворачивается, чтобы уйти.

– Эш? – говорю я, и он останавливается. – Спасибо за то, что все объяснил.

– Пока не за что. Если мы выясним тайны твоей Семьи, избежим очередных нападений и сумеем остаться в живых… вот тогда можешь меня благодарить.

Глава двадцать пятая

В ожидании начала урока по фехтованию я закатываю рукава и беспокойно озираюсь по сторонам. Когда в прошлый раз я пошла на урок без Лейлы или Эша, Маттео едва не скинул меня с дерева. Не могу не думать о том, что ждет меня сегодня.

Здесь Никта, у нее красные опухшие глаза, как будто она всю ночь плакала. Она еще не посмотрела в мою сторону, но я вижу, что она следит за моими движениями, а это, по-моему, еще страшнее. За то недолгое время, что я провела в этой школе, я заметила, что когда люди в открытую не смотрят на тебя, это значит, что они следят за тобой еще внимательнее. Феликс и Инес тоже незаметно поглядывают на меня.

– Сегодня нам выпала честь приветствовать в качестве гостя доктора Коннера, – говорит профессор Одд, занимая место перед нами. Его фамилия показалась бы мне забавной, если бы я не вспомнила, что по-норвежски odd означает «острие меча». Это имя очень подходит его внешности: Одд – высокий, худой мужчина с узким вытянутым лицом, выговаривающий каждое слово с театральной дикцией. – Так что давайте поторопимся и возьмем наше фехтовальное снаряжение. Я бы хотел, чтобы вы все показали себя доктору Коннеру с наилучшей стороны.

Профессор Одд хлопает в ладоши, и мы выстраиваемся в две колонны позади него. В этот раз мне удается занять одно из последних мест так, чтобы не выпускать никого из виду. К сожалению, Никта стоит рядом со мной в соседней колонне. Она едва ли не излучает ярость, и я заставляю себя не смотреть на нее. Судя по ее вчерашней реакции на смерть Шарля, стоит мне сделать один неверный шаг, и она сломает мне нос. С каждой минутой, что я стою рядом с Никтой, мое напряжение возрастает.

Мы следуем за профессором Оддом через сад для отдыха в вестибюль со щитами и встречаем там доктора Коннера.

– А, доктор Коннер. Мы только быстро возьмем снаряжение, – Одд отвешивает небольшой поклон.

Коннер улыбается.

– Не торопитесь, профессор Одд. По правде говоря, я не прочь прогуляться с вами. Давненько я не был в оружейной.

– Как вам будет угодно.

Мы идем дальше по коридору.

Охранник отпирает дверь, и мы заходим в комнату с высоким потолком без окон, набитую доспехами, мечами и щитами. В запертых стеклянных ящиках выставлены все возможные виды ножей, а также стрелы и множество блочных и рекурсивных луков. Возникает ощущение, будто я перенеслась во времени в некий средневековый арсенал. В глаза сразу бросается отсутствие прикольных защитных костюмов для фехтования, которые всегда показывают по телевизору, – впрочем, я и не ожидала, что нам выдадут какое-нибудь защитное снаряжение.

На стене висят десятки мечей. Каждый из колонны подходит к стене и выбирает один из них, а потом показывает его либо Одду, либо Коннеру для проверки. Тревога пересиливает радость, которую в другое время доставила бы мне возможность выбрать меч, и я хватаю первый попавшийся, тот, что ближе всего ко мне, и иду дальше. Немного успокаиваюсь, заметив, что обоюдоострое лезвие затуплено для практических занятий. Жду позади Феликса, чтобы предъявить меч Коннеру.

Выходя из комнаты, провожу пальцем по лезвию. Я бы все отдала, чтобы иметь такой прекрасный меч в Пембруке, но папа позволял мне использовать только деревянные тренировочные мечи. Эмили шутливо замечала, что я посмотрела «Принцессу-невесту»[9] и решила сделать это стилем жизни, научившись обращаться со всеми видами холодного оружия и постоянно пытаясь воссоздать какое-нибудь драматическое приключение.

Молча возвращаемся во двор. Я замечаю, что рука Никты то и дело сжимает рукоять меча, а Феликс и Инес, кажется, нервничают. Впрочем, ничего удивительного, если принять во внимание мрачное тревожное состояние, охватившее всех вчера после гибели Шарля, и присутствие маячившего перед нами Коннера. К счастью, здесь нет Брендана. Я все еще готова поспорить, что это он написал то послание: «Вы будете устранены».

– Сегодня начнем с вольного боя, чтобы разогреться, а затем приступим к занятию, – объявляет профессор Одд и хлопает в ладоши. – Доктор Коннер, не хотите определить пары? Класс, помните: никакого бокса или боевых искусств, только мечи.

– Вы очень любезны, профессор Одд, – Коннер с улыбкой оглядывает нас. – Может быть, так… Феликс против Кику. Инес против… Джаи. Новембер против… – Он обводит группу взглядом. – Никты.

У меня кружится голова. Он продолжает называть пары, но я уже не слушаю.

Профессор Одд велит нам рассредоточиться и тут же поворачивается назад к Коннеру. Они начинают болтать, а я нехотя следую за Никтой в дальний конец открытого двора.

Она останавливается возле плотной стены деревьев, отделяющей нас от двора с лианами, и поворачивается ко мне лицом. Ее кудрявые волосы собраны в небрежный хвост, а глаза такие же дикие, как были бы у меня, если бы я лишилась близкого человека. Несмотря на то что она вызывает у меня неприязнь, я даже представить не могу, каково ей было видеть смерть Шарля. Я сама едва это выдержала, а ведь он пытался меня убить.

– Слушай, я знаю, что ты, наверное… – начинаю я, но она замахивается мечом в направлении моего левого бока. Я парирую, раздается звон скрещенных мечей. – Эй, поосторожнее, я еще даже не встала в стойку!

Она тут же атакует меня справа. Снова отражаю удар. Она нападает с удивительной силой, и я вспоминаю, как Эш говорил, что она может положить на лопатки людей, намного превосходящих ее по росту.

Она встречается со мной глазами, и по спине у меня пробегает холодок.

Никта целится мне в колени. Я перескакиваю через ее меч и как следует бью ее по плечу.

Она едва ли не дымится от гнева.

– Это все ты виновата, – шипит она. – Все это происходит из-за тебя!

– Ты что, шутишь? Это Шарль пытался убить меня, а не наоборот, – тихо говорю я, но это, кажется, только сильнее выводит ее из себя.

Она бросается вперед, рассекая воздух мечом то с одной стороны, то с другой. Я парирую, и наши мечи звенят, постоянно встречаясь друг с другом.

– Это должна быть… – начинаю я.

Никта выполняет ложный маневр вправо и бьет влево. Я снова отражаю удар, но меня охватывает беспокойство. Она сражается очень хорошо и атакует так, словно это дуэль до последней капли крови, а не разминка. Сумей она нанести удар с той силой, какую применяет сейчас, мне повезет, если она не сломает мне кости или не обеспечит сотрясение мозга.

– …тренировка, Никта. Мы с тобой выбьемся из сил еще до начала урока.

Бросаю беглый взгляд в сторону профессора Одда и Коннера, но они оба над чем-то смеются и вовсе не замечают, насколько она агрессивна.

Отвести взгляд было ошибкой – Никта обходит меня и наносит режущий удар мне в голову. Мне едва удается отразить его и отступить, но я упираюсь спиной в стену деревьев.

– Выбьемся из сил? – Никта смеется, но это вовсе не радостный смех. Он похож на всхлип. – Чтоб ты провалилась, Новембер! Ты и твоя семейка давным-давно должны быть мертвы. А теперь мы все расплачиваемся за ту ошибку.

На секунду мне кажется, что я ее не расслышала. Она имеет в виду Медведей или мою собственную семью?

Она бежит на меня, целясь мечом мне в ребра. Я парирую, но ее движущая сила вынуждает меня снова отступить. Меч Никты свистит около моей головы, я уворачиваюсь. Меч вонзается в дерево позади меня, и я готовлюсь к очередному удару, но лезвие крепко застряло в стволе. Она кричит от злости, и профессор Одд с Коннером поворачиваются к нам.

У меня так бешено колотится сердце, что его стук заглушает все остальные звуки во дворе. «С тупым лезвием так бы не получилось».

Меня охватывает паника, и я быстро ухожу от деревьев, пока она выдергивает меч из ствола. Разумеется, у него острое, как бритва, лезвие. Я была так занята, уклоняясь от ее ударов, что даже не заметила этого.

– Никта! – кричит Одд с другой стороны двора.

Я вдруг вспоминаю одно из значений ее имени. Богиня смерти… А Sarete ridotti можно также перевести как «Вы будете уничтожены». Я плохо знаю итальянский, иначе подумала бы об этом раньше. Это хитрый каламбур.

Никта бросается на меня, выполняя три быстрых, резких движения. Мне удается парировать, хотя и с трудом. Она стонет от злобы и целится мне в лицо. Я поднимаю меч, чтобы отразить удар, но, вместо того чтобы нанести его, она бьет меня ногой по ногам, и я падаю на спину. Никта тут же оказывается надо мной.

Обеими руками она поднимает меч над головой, намереваясь вонзить его мне в сердце. Я перекатываюсь, но недостаточно быстро, и лезвие задевает мне плечо. Замахиваюсь мечом, вынуждая ее отступить, и с трудом встаю на ноги.

Слышу, как Одд и Коннер кричат на нее, но она не останавливается.

Никта наносит удар, прежде чем мне удается восстановить равновесие. Я поднимаю меч, но под неудобным углом, и она так сильно бьет по нему, что выбивает оружие у меня из рук. На долю секунды наши взгляды встречаются, и она улыбается уголком рта. Один удар, и мне конец.

Поворачиваюсь и бегу к деревьям. Стволы в основном гладкие, а ближайшие ветви растут футах в двадцати над землей, но там, где были спилены нижние ветки, остались небольшие сучки.

Сапоги Никты стучат по траве у меня за спиной. Хватаюсь за остаток спиленной ветки и едва успеваю подтянуть ноги, как ее лезвие вонзается в дерево. Мне удается взобраться еще на несколько футов вверх. Никта кричит и мечется у подножия дерева. Выше залезть не удастся – следующая опора слишком далеко, а от неудобного положения у меня сводит мышцы рук и ног. Порез на плече пульсирует от боли, и я знаю, что еще минута, и я больше не смогу держаться.

Никта особым образом сжимает пальцами рукоять меча, и я понимаю, что она решила сменить тактику. Собирается метнуть его, как копье. Вот черт! Она щурится, рассчитывая траекторию. Но едва она заносит руку, как профессор Одд хватает ее за запястье. Она поворачивается, размахивая мечом.

Коннер достает из кармана блейзера шприц и колет ее в руку. Никта спотыкается, отступая на два шага, роняет меч и падает на траву.

– Приведите двух охранников и скажите им, чтобы отвели ее в темницу, – велит Коннер, и Одд убегает.

Я разжимаю хватку и спрыгиваю на траву. В течение нескольких ужасных секунд все молчат, не двигаясь. И тут до меня доходит: ни один из учеников не попытался мне помочь.

Коннер вытирает платком лоб и хмурится.

– Иди к врачу, Новембер.

Я смотрю на свою руку. С костяшек пальцев в траву капает кровь.

Глава двадцать шестая

Мы с Лейлой идем по пустому коридору к нашим апартаментам и несем книги. Путь нам освещает один-единственный почти догоревший факел, отчего большая часть стены утопает в темноте. Из-за наложенных медсестрой швов у меня болит рука, а еще я узнала, что в этой школе не признают болеутоляющих.

Я открываю дверь, и мы с Лейлой кладем книги на стол: кое-что по европейской истории для меня (Лейла сказала, они помогут мне понять основы того, чему она должна меня научить) и кое-что по криминологии для нее. Для отвода глаз она еще взяла несколько обычных книг по ядам и мечам, на случай если Пиппа отслеживает, что мы читаем.

Не понимаю, почему Лейла до сих пор тщательно изучает убийство Стефано, несмотря на то что Шарль был признан виновным, а нас с Эшем оправдали, но она, кажется, помешана на деталях. Может, она просто хочет понять, что произошло с ее другом? Я бы спросила Эша, нормально ли для нее такое поведение, но за весь вечер я ни разу его не видела.

Мы проверяем комнату, чтобы убедиться, что там никто не прячется, и Лейла усаживается на диван перед камином.

– Если Брендан потратил время на то, чтобы пробраться в комнату и написать послание у тебя на полу, почему он просто не убил тебя, когда у него была такая возможность?

Я сажусь рядом.

– Не знаю. – Непроизвольно трогаю повязку на руке. – Может, Никта сама хотела это сделать, нанести удар прилюдно?

Лейла покусывает губу.

– Да, но у нее ничего не вышло. И насколько я поняла, ты хорошо защищалась. Учитывая навыки Никты, это о многом говорит. Я думаю, она увидела шанс и воспользовалась им, вот и все. Иначе зачем ей рисковать и сражаться с тобой на глазах у всех, если можно просто проникнуть сюда и перерезать тебе горло?

Я содрогаюсь.

– Может, ножа с собой не было?

– Возможно. Но откуда у нее острый меч? Тренировочные лезвия недаром затупляют. Что-то здесь не сходится. – Лейла смотрит на потрескивающий в камине огонь.

– Коннер велел отвести ее в темницу, – говорю я. – Они собираются применить правило «око за око»? Как это вообще происходит? Строго говоря, она, конечно, всего лишь порезала мне руку, но ясно же, что она пыталась меня убить.

Лейла поворачивается ко мне.

– Точно сказать не могу. Я никогда не была свидетелем подобной ситуации. Что-нибудь они наверняка придумают. Насколько я знаю, в темнице неприятно, но уверена, тебе дадут возможность отомстить.

Я хмурю брови. Как бы я хотела, чтобы вся эта история с возмездием прекратилась.

– А что с Бренданом? Независимо от того, имеет ли он отношение к той надписи, сейчас он наверняка в бешенстве – один его друг погиб, а другая оказалась в темнице.

Лейла на мгновение сжимает кулак.

– О, это точно еще не конец. Я не пытаюсь напугать тебя, но, если Львы хотят твоей смерти, они не остановятся, пока не достигнут желаемого.

Тук. Тук. Тук.

Я не успела еще повернуться, как Лейла уже на ногах.

– Минутку, – говорит она, поднимая щеколду.

По ту сторону двери стоит женщина-охранник. Увидев меня, она поворачивается и идет стучать в следующую дверь.

Лейла подает мне мантию, и я надеваю ее.

Мы идем по коридору следом за другими девушками и выходим в вестибюль, где мы с Никтой соревновались в темноте. Трудно поверить, что это было всего неделю назад. Такое чувство, что с тех пор произошло столько неожиданных событий, что хватило бы на год. Блэквуд стоит у стены, а двадцать четыре девушки, включая меня, выстраиваются перед ней в форме буквы U.

– Сегодня у вас будет новый вид соревнований, – говорит Блэквуд, и в ее тоне как будто звучит скрытое предупреждение. – Вы увидите, что эти соревнования отличаются от тех, в которых вам приходилось участвовать ранее. И если вы проведете их неправильно, вас ждут серьезные последствия.

Она оглядывается на охранников, и те отступают в сторону, освобождая дорогу другим преподавателям, в числе которых я вижу Лю, Гупту и Коннера. Блэквуд кивает им, и они обходят вокруг нашей группы с таким видом, будто играют в жутковатую игру на выбывание. Каждый из них выбирает себе по нескольку учениц.

Коннер касается девушки слева от меня, а Гупта – девушки рядом с Лейлой. Девушки встают и уходят маленькими группками вслед за выбравшими их преподавателями. Наконец остаемся только мы с Лейлой и Аарья с Инес.

– Следуйте за мной, – холодно говорит Блэквуд.

Я бы хотела возразить, но не смею показать Аарье, как меня пугает то, что будет дальше.

Блэквуд минует две двери и приводит нас в учительскую, где меня держали в день приезда. Сейчас в камине не горит огонь, и единственный источник света – одинокий факел возле двери в виде арки.

Четверо мощных охранников следуют за нами в комнату. Один из них – тот самый, с крестообразным шрамом, отчего мне еще больше не по себе. Мы с Лейлой мельком косимся друг на друг, и по ее глазам я вижу, что она тоже обеспокоена. Я бы хотела спросить, насколько экстремальными бывают подобные соревнования, но сейчас молчат все, даже Аарья.

Я сразу запоминаю детали обстановки. Возле камина два больших дивана, между которыми – широкий, устойчивый кофейный столик. Две пары кресел с подставками для ног, между ними – маленькие приставные столики. Сервант с кувшином воды, чистые стаканы и тарелка с яблоками. Круглый стол с четырьмя стульями. На стенах гобелены и пара пустых креплений для факелов. Большой камин с декоративной каменной отделкой. Полка с книгами. С потолка свисает люстра с ажурными железными перекладинами. Окон нет.

– Ваше первое задание – очень простое, – объявляет Блэквуд, стоя прямо напротив двери. По обе стороны от нее стоят охранники. – В этой комнате спрятано шесть предметов. Найдите их, и это упростит вам выполнение второго задания. Если не сумеете их отыскать, очень об этом пожалеете – кто-то больше, кто-то меньше. Я сама решу, когда закончится время испытания.

Ее слова никак не успокаивают и практически ни о чем не говорят, кроме того, что Блэквуд сама устанавливает правила, и если не будем действовать быстро, то пожалеем об этом.

– Начинайте, – командует Блэквуд, и все тут же приступают к делу.

Инес идет к полке и начинает методично вынимать каждую книгу. Аарья направляется к серванту и осматривает яблоки. Лейла выдвигает кофейный столик на середину комнаты, хватает один из стульев возле круглого стола, ставит его на столик и забирается на них, чтобы дотянуться до люстры.

Осматриваю комнату по кругу. Мебель – очевидное место, и, скорее всего, там спрятано больше половины предметов. И я не сомневаюсь, что эти трое найдут то, что там спрятано. Но должен быть хотя бы один предмет, который спрятан не в мебели. Пробегаю взглядом по стенам в поисках чего-нибудь, что можно сдвинуть или переставить. Дергаю за пустые железные крепления для факелов, но они прочно прикреплены к стене. Поднимаю гобелен – за ним ничего нет.

Останавливаюсь у камина. Камни большие и, кажется, намертво скреплены строительным раствором. В камине нет поленьев, но осталось немного золы. Я перебираю ее пальцами.

– Нашла один, – со злорадством заявляет Аарья, вытаскивает из яблока шпильку для волос и кладет ее на мраморное покрытие серванта.

Шпилька? Они спрятали такие мелочи… Я хлопаю в ладоши, в воздух вздымается облако золы. Провожу пальцами по декоративным камням размером с кирпич, которыми облицован камин, и ищу какую-нибудь трещину или бороздку, которых не должно там быть. Покрытые золой пальцы оставляют след, особенно на шероховатой поверхности. А что, это мысль. Размазываю пригоршню золы по всем мелким камням, окрашивая облицовку в темно-серый цвет.

– Металлическая пилка для ногтей, – объявляет Лейла, и все мы на краткий миг поворачиваемся и видим, как она вытаскивает предмет из незажженной свечи на люстре.

Аарья выдвигает ящики серванта и осматривает их на предмет фальшивых бортиков или дна.

Я осматриваюсь в поисках какого-нибудь лоскутка ткани, но здесь нет ничего, кроме тяжелого гобелена. Ну и ладно. Хватаю подол мантии и начинаю круговыми движениями стирать лишнюю сажу с камней.

– Две скрепки, – говорит Инес, вытаскивая их из-под растрепанного корешка старой книги.

Скрепки, металлическая пилка для ногтей и шпилька – здесь явно прослеживается общая тема, и я почти уверена, что она имеет отношение к замкам. Вот только дверь в этой комнате, как и все двери, которые я здесь видела, запирается на щеколду.

Быстрее тру камни и замечаю, что вокруг одного из них, размером с кулак, в левом верхнем углу камина остается попавшая в углубление зола. Бросаю подол мантии и, схватив кончиками пальцев камень, начинаю его расшатывать. Он медленно выдвигается, и я замечаю, что Инес наблюдает за мной, попутно проверяя швы на диване.

Заглядываю в маленькое отверстие за камнем и замечаю предмет из темного металла, задвинутый далеко к стене.

– Нашла один, – говорю я, вытягиваю из дыры средневекового вида щипцы и кладу их на каминную полку.

Лейла выглядывает из-под кофейного столика, который она осматривала.

– Время вышло, – объявляет Блэквуд.

И тут гаснет факел, погружая комнату в непроглядный мрак.

– Лейла? – зову я.

– Я… – начинает она, но ее прерывает звук, похожий на звук удара в живот. А потом доносится еще несколько странных звуков: скрежет дерева по дереву, лязг передвигающегося металла.

Делаю несколько поспешных шагов на голос Лейлы, выставив руки вперед, и врезаюсь в кофейный столик, отчего едва удерживаюсь на ногах.

– Убери руки, черт… – начинает Аарья, но что-то приглушает ее голос.

Лейла кашляет и хрипит, но звук почему-то идет не с пола, а откуда-то сверху, у меня над головой.

Раздается несколько глухих ударов. Похоже, кто-то кого-то бьет, и я съеживаюсь: возможно, я следующая. Справа от меня что-то обрушивается, и с одной из полок на пол валятся книги.

Кое-как восстановив равновесие, забираюсь на кофейный столик, двигаясь в ту сторону, откуда слышится затрудненное дыхание Лейлы. Сердце бешено колотится.

Скрипят, подвывая, старые дверные петли – на мгновение дверь открывается и тут же снова захлопывается. Снаружи задвигается щеколда, и в комнате наступает абсолютная тишина, нарушаемая только хрипами Лейлы.

– Лейла, где ты? – спрашиваю я, размахивая перед собой руками.

– Свет… Нужен свет, Новембер, – задыхаясь, шепчет Лейла.

Я слышу, как падает еще несколько книг.

– Mierda[10], – бормочет Инес, и это чуть ли не первое слово, которое она при мне произнесла.

На секунду теряюсь в темноте, слыша лишь стук собственного сердца. У нас нет спичек. Нет даже углей, которые можно было бы разжечь снова. И я уверена, что тот, кто только что вышел из комнаты, не просто задул факел, но и забрал его с собой, потому что я не вижу тлеющих угольков со стороны настенного крепления.

– Аарья? – шепчет Инес.

Слышу страх в ее голосе, и это помогает мне сосредоточиться.

– Бумага, – торопливо говорю я. – Чем старее и суше, тем лучше. Принеси ее к камину, Инес.

Если я не ошибаюсь, некоторые камни в каминной облицовке – в том числе тот, который я вытащила, – на самом деле кремень. А старые щипцы, возможно, сделаны из стали. Я слезаю со стола и, держа руку перед собой, бегу назад к камину быстрее, чем стоит это делать из соображений безопасности.

Я с разбегу врезаюсь в камень и быстро ощупываю облицовку.

– Нашла.

От звука мнущейся рядом со мной бумаги у меня замирает сердце.

– Вот, найди мою руку, – я протягиваю руку, и Инес касается ее.

Хватаю смятую бумагу, прижимаю ее к камню большим пальцем и с силой бью старыми щипцами по краю камня, высекая несколько искр. Ура!

– Может быть, ты… – начинаю я, но Инес уже дует на бумагу.

Еще несколько ударов по камню, и на четвертый раз одна из искр разгорается, прожигая крошечную дырочку в бумаге.

– Ну давай же, давай, – нетерпеливо повторяю я, а Инес продолжает аккуратно раздувать пламя.

Постепенно горящий круг расширяется и наконец вознаграждает наши труды настоящим огнем. Свернув в трубочку еще один листок бумаги, Инес подносит его к огню, и мы получаем некое подобие маленького факела. Меня захлестывает радость. Света от него не больше, чем от свечки на торте в честь дня рождения, но, надеюсь, этого хватит, чтобы разобраться, что происходит. Пока я щурюсь в полумраке, Инес ставит опрокинутый стул обратно на стол и залезает на него.

– Что за… – в ужасе восклицаю я.

Ноги Лейлы закинуты на металлические перегородки люстры в неудобном положении, а запястья чем-то связаны, не позволяя ей за что-нибудь ухватиться руками.

Инес не говорит Лейле ни слова и, к моему изумлению, даже не пытается ей помочь. Вместо этого она выхватывает две свечи из люстры, спрыгивает на пол и, вернувшись ко мне, зажигает их от горящей бумаги. Одну отдает мне, и в комнате сразу становится светлее. Блэквуд и охранников нет, они ушли, хотя я в этом и не сомневалась.

Быстро капаю немного воска на каминную полку и устанавливаю там свечу, чтобы освободить руки.

– Подожди, я помогу тебе спуститься, – говорю я Лейле.

– Это кабельная стяжка, – отвечает Лейла. Ей удалось восстановить дыхание, но видно, что ей трудно говорить. – Она пристегнута к люстре. Если я уберу вес с ног, она еще сильнее врежется мне в кожу. И она такая крепкая, что если попробовать растопить ее огнем, я получу серьезные ожоги.

– Лейла, пилка! Куда ты ее положила? – спрашиваю я, но, еще не договорив, замечаю что-то металлическое на полу возле стола.

Протягиваю руку, но Инес опережает меня. Но только вместо того, чтобы отдать мне пилку, она уходит.

– Эй, ты куда, черт во… – возмущаюсь я, но тут же замолкаю.

Проследив за ее взглядом, вижу лежащую на полу Аарью. Ее рот и нос покрывает какое-то приспособление из кожи и металла, зафиксированное у нее на голове пятью металлическими цепями.

– Жесть! Она может дышать? – спрашиваю я.

Глаза Аарьи закрыты.

Инес кладет руку на грудь Аарьи и качает головой, давая мне понять, что дело плохо. Блэквуд говорила о серьезных последствиях, но это просто настоящий экстрим. Это уже вопрос жизни и смерти.

Перевожу взгляд с Аарьи на Лейлу. Если Аарья не может дышать, а я не помогу Инес, то буду частично виновата в том, что она задохнулась. Но я терпеть не могу Аарью, и если допущу, чтобы Лейла получила из-за нее увечья, то никогда себе этого не прощу. Однако если мы с Инес сейчас начнем драться из-за пилки, то наверняка пострадают все.

– Лейла, сколько ты еще можешь продержаться в этом положении? – спрашиваю я.

– Минуты две… – говорит она, и в голосе ее слышится напряжение.

– Кричи, когда почувствуешь, что больше не сможешь выдержать, – и я опускаюсь на колени рядом с Инес и Аарьей.

Инес мельком бросает на меня удивленный взгляд.

– Объясни, что делать, – прошу я, пока она подпиливает последний дюйм частично распрямленной скрепки.

– Разогни вторую скрепку и сложи ее точно пополам, – указывает она. Меня удивляет звук ее голоса – поразительно мягкий и уверенный при том, что она так редко им пользуется. – Согни крайний отрезок на полдюйма под углом девяносто градусов, чтобы получилась буква L.

Я начинаю действовать, пока она объясняет.

Она показывает мне свою скрепку.

– Видишь, как я подпилила кончик, чтобы он был плоским, а не круглым? Сделай то же самое со своей.

Инес передает мне пилку и щипцами гнет плоский кончик скрепки то в одну сторону, то в другую, пока у нее не получается волнистая линия.

Торопливо подпиливаю свою скрепку. Пальцы двигаются неуклюже и дрожат от волнения.

– Лейла, с тобой все в порядке? – зову я.

– Да, – отвечает она, но напряжение в ее голосе усилилось.

Инес переворачивает Аарью. У нее на затылке висячий замок, удерживающий цепи вместе, как будто это средневековое орудие пыток.

Инес хватает замок. Я передаю ей подпиленную скрепку, и она с силой вставляет ее в нижнюю часть замочной скважины, а сверху добавляет волнистый кончик своей скрепки. Хватаю пилку и бегу к Лейле, взбираясь на кресло с такой скоростью, что оно шатается подо мной.

Тот, кто подвесил ее туда, был выше меня, и я с трудом могу дотянуться до ее запястий. Вставляю пилку между ее кожей и пластиком и начинаю пилить как можно скорее. Пластик толстый и прочный, и я вижу отчаяние на лице Лейлы.

– Новембер… – шепчет Лейла. – Я не могу…

Стул стучит о стол, и Инес за секунду забирается на него. Она упирается плечом в ягодицы Лейлы и поддерживает ее.

Еще три секунды – и пластик лопается. Лейла хватается за люстру руками, а мы с Инес отходим, чтобы она могла соскочить на стол.

Лейла трет запястья. На них видны порезы, но все было бы гораздо хуже, если бы она упала.

– Ума не приложу, как они так быстро подвесили меня туда. Я никогда раньше не сражалась с охранником. Они…

– Ловкие, как гигантские балерины, – говорит Аарья. Она садится и ощупывает голову. – Чувствую себя так, будто мне великан по башке дал.

Я хватаю с каминной полки свечу и залезаю обратно на стол, чтобы зажечь другие свечи на люстре.

– Тебе тоже досталось, Инес, – продолжает Аарья, и при более ярком освещении я замечаю у Инес два синяка – один на руке, которой она, вероятно, ударила напавшего на нее охранника, а другой на щеке вокруг царапины, которую она наверняка получила, врезавшись в потемках в книжную полку. – По правде говоря, единственная из нас, кто, кажется, ни с кем не дрался, это Новембер. И как же тебе, словно по волшебству, удалось этого избежать? А когда Никта пыталась продырявить тебя, доктор Коннер ведь спас тебя в последний момент? По-моему, это нехилый заговор. Может, ты вовсе не Медведь, а Лев, которого послали сюда всех запутать.

Открываю рот, чтобы ответить, но раздается скрип двери, и мы все оборачиваемся на звук.

В дверях стоит Блэквуд.

– Вижу, вам удалось привести себя в порядок, девушки, – сухо говорит она, как будто оставила нас тут пить чай с печеньем. – Теперь можете возвращаться к себе. Эти джентльмены проводят вас назад. – Она дает знак двоим из четверых напавших на нас охранников. Один из них – человек с крестообразным шрамом.

– Джентльмены, – саркастично повторяет Аарья с итальянским акцентом. – Я бы их назвала по-другому.

Блэквуд сурово смотрит на нее.

– Возможно, ты предпочла бы продолжать соревнования?

Аарья даже не вздрагивает. Вообще-то она выглядит так, будто и вправду готова принять предложение Блэквуд.

– Только скажи, и ваше с Инес желание исполнится.

В глазах Аарьи вспыхивает гнев. Она едва заметно смотрит на Инес, а потом нехотя качает головой. Значит, у Аарьи есть слабое место. Другой человек, и это Инес. Должна признать, я удивлена. Мне всегда казалось, что она столкнула бы собственную мать с крыши, если бы ей такое пришло в голову, так что этот намек на верность кому-то кажется неожиданным.

Мы с Лейлой выходим, пока Блэквуд не передумала.

Охранник с крестообразным шрамом следует за нами, и мы как можно быстрее преодолеваем лестницу. Лейла открывает нашу дверь, и я уже готова войти следом за ней, но тут чувствую теплое дыхание у меня на затылке.

– Ты следующая, – шепчет охранник с крестообразным шрамом, и я резко оборачиваюсь, но он уже идет дальше по коридору.

Дрожащей рукой закрываю дверь.

– Ты это слышала? – спрашиваю я Лейлу.

Она выжидательно смотрит на меня.

– Охранник только что прошептал: «Ты следующая».

Сначала она просто смотрит на меня, затем сжимает губы и хмурится.

– Ты совершенно уверена, что он сказал это тебе? – взволнованно спрашивает она.

– На сто процентов. – Я разглядываю Лейлу, надеясь получить ответ. – Это была угроза? Он только что угрожал мне?

Лейла кусает губу.

– Это он тебя видел той ночью?

Я киваю.

– Охранники никогда не разговаривают с учениками. Да, все мы тут нередко нарушаем правила, но это не одно из них. Я говорила тебе, мне кажется, что-то здесь не так. Теперь я в этом уверена.

– А это испытание, которое Блэквуд только что заставила нас пройти, – это нормально?.. – начинаю я.

– Нет. – Лейла энергично качает головой. – Психологическая составляющая вполне типична для подобных упражнений, но не исполнение. Ученики периодически погибают в результате несчастных случаев или… убийств, но никак не потому, что их задушил директор. – Лейла так смотрит на меня, что я вижу: ей так же страшно, как и мне. – Подобное испытание сразу после гибели двух учеников – это… ну, я даже не знаю, что это, и меня это беспокоит.

Я снимаю плащ, но она – нет.

– Ты куда-то идешь?

– К Эшу, – отвечает она. – Он должен знать.

– Ты идешь к Эшу прямо сейчас? Сразу после того, как охранник угрожал мне? Можно с тобой?

– Нет, но я скоро вернусь, – говорит она и тихо выходит за дверь, оставляя меня одну.

Глава двадцать седьмая

Утренний свет просачивается по краям занавесок. Я беспокойно верчусь под одеялом. Всю ночь я то засыпала, то просыпалась в страхе, что если надолго усну, кто-нибудь придет и нападет на меня. Уверена, что за последнюю неделю научилась спать более чутко, чем кто бы то ни было.

События прошлой ночи – странное замечание охранника и кошмарное испытание, которому подвергла нас Блэквуд, – лишь пополнили список моих страхов. Кроме того, я все еще не могу выкинуть из головы вид мертвого тела Стефано, последний вздох, вырвавшийся из груди Шарля, когда его пронзила стрела, и ненависть в глазах Никты, когда она на уроке пыталась меня убить. Если Эш и Лейла правы и Львы хотят моей смерти, то для этого должна быть более серьезная причина, чем неудавшаяся попытка повесить на меня смерть Стефано. Маттео явно занимает более важное положение среди Медведей, чем я, но его они не преследуют. Эш говорил, что кто-то в этой школе мог узнать меня, и я могу лишь предполагать, что Брендану и его свите что-то обо мне известно, а от этого зависит моя участь: буду ли я жить или умру. Помимо всего прочего, с каждым прошедшим днем я все больше беспокоюсь о папе и тете Джо.

Внезапно раздается приглушенный крик, и я с такой скоростью соскакиваю с постели, что ноги путаются в одеяле. Отпихиваю в сторону сундук, который придвинула на ночь к двери, и пулей вылетаю в гостиную.

Лейла уже открыла входную дверь, по ту сторону которой стоит, прижимая руку к сердцу, Пиппа. На лице у нее неподдельный ужас. Проследив за ее взглядом, вижу у ее ног охранника с крестообразным шрамом. У него перерезано горло, и под ним на полу собралась лужица крови.

– О нет… нет, – выдыхаю я, хватаясь за живот.

Перевожу взгляд с трупа на Лейлу, которая таращится на охранника, застыв так, что непонятно, в шоке она или же старается зафиксировать каждую мелочь. Ночью она ходила к Эшу и рассказала ему, что охранник угрожал мне, а возможно, и ей. Теперь тот самый охранник мертв и лежит прямо у нас перед дверью. Я знаю, что Эш готов всеми силами защищать сестру, но на такое даже он не пошел бы… правда?

По обе стороны коридора одна за одной открываются двери, и девушки выглядывают узнать, чем вызван весь этот переполох.

По тому, как Лейла подается вперед, я вижу, что она хочет нагнуться, возможно, потрогать тело и выяснить, как давно он мертв. Но при таком количестве свидетелей она не смеет этого делать. Пытаюсь сосредоточиться на чем-нибудь другом, но глаза, помимо воли, все время возвращаются к телу охранника.

– Все по своим комнатам! Немедленно! – неожиданно раздается голос Блэквуд, и девушки с горничными поспешно возвращаются к себе.

Лейла закрывает нашу дверь, и я рада, что больше не вижу кровавую картину на пороге. Хочу что-нибудь сказать, но она качает головой.

– Не сейчас, Новембер, – говорит она, направляясь к себе в спальню.

– Нам нужно об этом поговорить, – шепотом настаиваю я. – Нужно…

– Что мне сейчас действительно нужно, так это подумать, – отрезает она, закрывая свою дверь перед моим носом. Может быть, она тоже подозревает Эша?

Некоторое время я слоняюсь по гостиной, но из коридора не слышно никаких разговоров. Вскоре до меня доносится какой-то шорох и, судя по всему, плеск воды на полу, затем снова наступает тишина. Весь следующий час я брожу по комнате, грызу ногти и смотрю, как за окном рассветает. Когда я уже уверена, что не выдержу больше ни минуты тишины, Пиппа открывает дверь.

Ее лицо покраснело и пошло пятнами, и она едва может смотреть мне в глаза.

– Пиппа, – говорю я. Я бы хотела как-нибудь утешить ее, но не знаю, с чего начать.

Она вытирает нос.

– Он был хорошим человеком. Прекрасным охранником.

– Ты хорошо его знала?

Она кивает.

– Через год он собирался уйти отсюда и… – Она замолкает и вздыхает, видно, что ей слишком тяжело об этом говорить, затем ставит поднос с завтраком на стол.

– Мне очень жаль, – говорю я, но она смотрит на стол, а не на меня.

– После завтрака идите сразу на занятия, – выпаливает она и тут же уходит.

Дверь в спальню Лейлы по-прежнему закрыта. Странно… На занятия, а не в кабинет Блэквуд? И не в обеденный зал? Не будет даже собрания, на котором объявят, что произошло? Бедняжка Пиппа…

Лейла права: что-то здесь явно не так.

Глава двадцать восьмая

После урока по стратегическому вольному бою я потираю ребра. Уверена, что синяков мне не избежать. Весь урок я, затаив дыхание и обливаясь потом, провела в ожидании, что меня поставят в пару с Бренданом, но, к счастью, этого не случилось. Впрочем, при каждом удобном случае он с насмешкой сверлил меня взглядом. Движения, которые показал Эш, несомненно, помогли, но мне еще многому предстоит научиться. Помимо всех остальных ужасов этого утра, Лейла продолжает молчать.

От всего исходит какая-то нервная энергия, как будто мир встал с ног на голову, и все мы вместе ждем следующего необъяснимого кошмара. И теперь у меня в памяти запечатлелся еще один труп, еще один образ, от которого я не скоро смогу избавиться. Ясно, что все уже знают о смерти охранника, и косятся на нас с Лейлой, когда думают, что мы этого не видим.

Мы с Лейлой направляемся в библиотеку. Она идет так медленно, что я начинаю думать, не случится ли у нее сейчас нервный срыв. Поворачиваюсь к ней, но она не смотрит на меня и со скоростью улитки проходит мимо двери в библиотеку.

– Лейла? – в изумлении говорю я, медленно шагая рядом, но она шепотом велит мне молчать.

Она выглядит сосредоточенной и по-прежнему беззвучно идет дальше.

Сворачиваем за угол, и тут до меня доходит, где мы – на первом этаже мужского общежития. В шоке поворачиваюсь к ней. Я хочу как-нибудь переубедить ее, накричать на нее, что это плохая идея, но не смею привлекать к нам внимание.

Миновав три двери, она поднимает щеколду и пробирается в комнату. В растерянности я на мгновение застываю на месте, точно окаменев, но она хватает меня за руку и затаскивает внутрь, бесшумно закрывая за нами дверь.

– Черт возьми, Лейла, надо было меня предупредить! – возмущенно шепчу я. – Скажи мне, что мы сейчас не там, где я думаю…

– У нас всего сорок пять минут до того, как в коридоре снова будет полно народу и вернется Маттео. Начнем со спальни Стефано.

У меня душа уходит в пятки.

– Ты все утро молчала, а теперь притащила меня в апартаменты Маттео? – раздраженно спрашиваю я. – Тебе не кажется, что это ужасная идея, особенно сейчас, когда у нас под дверью обнаружился очередной труп? Я думала, ты более разумна.

Ее темные глаза горят огнем – как в тот вечер, когда она разозлилась на Эша из-за общей комнаты.

– Я тебя не предупредила, потому что у тебя, как у ребенка, все мысли написаны на лице, а это нам сейчас точно не нужно. А молчала я все утро, потому что размышляла, наблюдала, анализировала – может, если бы ты и мой братец почаще действовали молча, нам бы не грозила опасность каждый чертов день!

Я сглатываю слюну.

Она щурится.

– И я прекрасно помню, что утром у нас перед дверью лежал труп. Ты видела рядом с этим трупом орудие убийства? Нет, не видела. Так где оно?

– Я…

– Вот именно! – шипит она. – Оно все еще где-то здесь. И насколько я могу судить, все, что происходит в последние дни, не имеет никакого смысла. Ни убийство Стефано, ни кровавая надпись у тебя на полу, ни охранник. Да, в этой школе и раньше погибали люди, но совсем не так. Здесь никогда не случалось ничего подобного этому. Поэтому я возвращаюсь к началу. Совершенно очевидно, что мы что-то упускаем из виду, и я хочу знать, что именно, прежде чем кто-то из этих людей прикончит тебя.

– Лейла…

– Ничего не хочу слышать. Либо помоги мне, либо уходи, но мне надо заняться делом. – Она поворачивается и идет в комнату Стефано.

Пару секунд я стою в гостиной Маттео. Пускай мне не хочется этого признавать, но она права. И как бы сильно мне все это ни претило, я не могу бросить ее, когда она пытается мне помочь. Я фыркаю и иду за Лейлой, запоминая, на сколько была открыта дверь в комнату Стефано, чтобы, уходя, вернуть ее в прежнее положение.

При виде спальни Стефано у меня сводит живот, а в висках молотками стучит кровь. Она обставлена в точности как моя, но воздух здесь кажется спертым, как в помещении, куда несколько дней никто не заходил.

Лейла отрывается от сундука, который обследует.

– Ищи любые следы крови, – все еще немного резковато говорит она. – Если Стефано действительно убили здесь, убийце, скорее всего, пришлось держать труп в комнате, перед тем как перенести его в коридор. Здесь не так много мест, где его можно было бы спрятать. – Она на секунду поднимает глаза. – На эту мысль меня навело то, как ты вчера использовала золу из камина. Даже если убийца все тщательно вымыл, чтобы замести следы, кровь, вероятно, могла остаться на шероховатых поверхностях камня или дерева.

Я киваю и начинаю тщательно обследовать нижнюю часть прикроватного столика и ножки кровати, но не замечаю никаких пятен.

Лейла оставляет сундук и начинает изучать комнату по периметру. Она вынимает из кармана мантии кусочек белой бумаги и проводит им по нескольким трещинам в камне.

Я засовываю голову под кровать, но при таком тусклом освещении трудно что-либо разглядеть.

– Насколько рискованно будет зажечь свечу? Кто-нибудь заметит?

Лейла на мгновение поджимает губы.

– Кто-нибудь может заметить пропавшую спичку, но Маттео, скорее всего, решит, что это сделал лакей, а лакей подумает на Маттео.

– Тогда подержи мне свечу. Еще не хватало, чтобы я что-нибудь тут сожгла.

Лейла кладет бумажку обратно в карман, а я залезаю под кровать. Матрас лежит на сетке из перекрестных канатов. Лейла зажигает свечу и держит ее под самым краем кровати, подставив под нее ладонь, чтобы поймать тающий воск. Проблема в том, что я вижу только часть матраса.

Я провожу пальцами по деревянному каркасу.

– Подвинь свечу ближе к моей голове, – говорю я, осматривая канаты и нижнюю часть матраса. – Хорошо, теперь медленно двигай ее к моим ногам. – По мере того как свет двигается, я сама перемещаюсь. – Стой, подожди, назад.

На сетке виднеется коричневое пятно примерно дюйм в длину и полмиллиметра в ширину. Как можно аккуратнее отделяю пальцами окрашенные волокна. Мне на рубашку падают коричневые хлопья.

– О господи!

– Вылезай медленно, – велит Лейла, и я слушаюсь, хотя больше всего на свете мне хочется в панике бежать прочь, как Скуби-Ду. Пока я выбираюсь из-под кровати, Лейла задувает свечу и ставит ее на место.

Опустившись рядом со мной на колени, она облизывает палец.

– Ты что, собираешься… – Но Лейла уже подобрала кончиком пальца пару хлопьев и положила их в рот. – О-о-о-ох… это же… Ты с ума сошла!

– Кровь, – говорит она. – Стефано точно прятали под этой кроватью. Значит, его действительно убили здесь, а через несколько часов положили в коридор, чтобы ты на него наткнулась. – Она сосредоточенно морщит лоб.

Я сажусь и нервно хлопаю по рубашке, стараясь не думать о том, что на ней только что была кровь мертвого парня.

– Лейла, как подробности смерти Стефано помогут нам разобраться в общей картине? Разве не самое важное, кто именно совершил убийство? А нам это уже известно. И почему нам так срочно понадобилось узнать, где прятали тело? Почему именно сегодня мы сюда залезли?

Долгое время она просто смотрит на меня.

– Судя по тому, что ты описала, Стефано был убит ударом ножа в сердце. Для этого нужно было избежать борьбы, иначе здесь были бы лужи крови на ковре и брызги на мебели. А чтобы избежать борьбы, Шарлю необходимо было нанести удар так, чтобы смерть наступила мгновенно, например, в аорту. Но нанести такой удар беспрепятственно невероятно трудно, а Стефано был хорошим бойцом. Значит, можно сделать только один вывод: Стефано застали врасплох.

– Хорошо… получается, Шарль убил его, как только он вошел в комнату, или… ну… как-то так? До того, как Стефано почувствовал опасность? – спрашиваю я, пытаясь угнаться за ее умозаключениями.

– Вот именно. Помнишь, мы обсуждали, что нужно вычислить, кто видел Стефано последним? А потом было собрание, Шарля признали виновным, и необходимость отпала. Так вот, вчера ночью я попросила Эша все равно это проверить. Он сказал, что никто не видел Стефано после его последнего урока. Вообще никто.

– Значит, Стефано убили сразу после того, как он в тот день вернулся с уроков? Вообще это сходится с твоими предположениями насчет того, как долго он был мертв, учитывая, что тело еще только начало коченеть. Но я все равно не понимаю…

– Выслушай меня, – говорит Лейла. – В тот день последний урок у Маттео закончился в шесть тридцать. Но после этого его никто не видел, и мы можем только заключить, что его сразу отвели в кабинет Блэквуд, а оттуда отправили отбывать наказание, не позволив ему вернуться к себе. А вот последний урок Стефано должен был закончиться только в шесть сорок пять. У него был бокс вместе с Эшем, и Эш говорит, что преподаватель отпустил их на двадцать пять минут раньше. – Она выжидающе смотрит на меня.

– Подожди-ка, – выдавливаю я и поднимаю руки. У меня кружится голова. – Хочешь сказать, тот, кто был здесь, на самом деле хотел убить Маттео, а не Стефано?

– Именно это я и говорю. Я думаю, Шарль пытался воспользоваться вашей с Маттео дракой, убить его и обставить все так, как будто ты таким образом отомстила ему. Если подумать, это имеет гораздо больше смысла. Однако Шарль не знал, что Маттео отправили на внешнюю границу и его не будет в комнате. А Стефано освободился раньше положенного, оказавшись таким образом в неподходящем месте в неподходящее время.

Я смахиваю волосы со лба.

– То есть Шарль хотел убрать первенца Семьи Медведей? Наверное, это и правда логичнее. Аккуратное преступление, которое он мог повесить на кого-то другого. Но почему я? Только потому, что я подралась с Маттео, предоставив ему хорошую возможность?

– Возможность, несомненно, была хорошая, но я считаю, за этим скрывается нечто большее. Иначе зачем писать тебе послание кровью? Зачем публично натравливать на тебя Никту? И почему был убит охранник?

Я впервые до конца понимаю, почему она так настаивала на том, что что-то не сходится.

– Ты была права, Лейла. Нам действительно необходимо было прийти сюда. Извини, что я с тобой спорила.

Она слегка улыбается.

– Но теперь нам нужно уходить.

Я вскакиваю на ноги и расправляю одеяло. Лейла рукавом вытирает с сундука отпечатки пальцев.

Потом она внимательно осматривает пол в поисках выпавших волосков или чего-нибудь еще, что мы могли случайно занести в комнату, и мы идем к двери. Приоткрыв ее, Лейла выглядывает в коридор, кивает мне, и мы выскальзываем из апартаментов, бесшумно закрывая за собой дверь.

Занятия, видимо, только что закончились. Я слышу приглушенные разговоры и звук открывающихся дверей. Мы поворачиваем за угол и нос к носу сталкиваемся с доктором Коннером.

Он пристально разглядывает нас обеих.

– Мужское общежитие?

– Да, – спокойно говорит Лейла, на ее лице не дрогнул ни один мускул. – Мы идем из библиотеки.

– Ясно, – кивает он, и я вижу, что он придает нашей встрече куда большее значение.

Мимо нас проходят Феликс и Аарья. Они тоже оценивающе оглядывают нас, видимо, пытаясь угадать, откуда мы пришли.

Лейла делает легкий реверанс Коннеру, и мы идем дальше.

– Коннер что-то знает, да? – шепотом спрашиваю я, как только мы отходим на приличное расстояние.

– К сожалению, да. Он – главный по психологическому тестированию и оцениванию. От него ничего не скроешь. И то, что Аарья нас видела, тоже плохо. Готова поклясться, она расскажет Маттео, просто чтобы насолить нам. Пропавшая спичка может стать проблемой. Саму свечу мы жгли совсем недолго, так что разница в размере не будет заметна, но если в ближайшее время кто-нибудь потрогает ее, то обязательно обнаружит еще теплый воск.

Сердце у меня снова уходит в пятки.

– Может, хотя бы положим туда новую спичку?

Лейла качает головой.

– Нет. Если пропавшая спичка снова окажется на месте, это будет в сто раз хуже. Мы попались.

Глава двадцать девятая

Мы с Лейлой приходим на урок по ядам и садимся за стол. Комната напоминает средневековый вариант лабораторного кабинета по химии в Пембруке. За каждым столом по двое учеников, перед ними – различные металлические инструменты и стеклянные пробирки и флаконы. Только вместо отдельных для каждого горелок Бунзена в комнате один камин, чтобы нагревать вещества, и нет никаких защитных очков или резиновых перчаток, чтобы обезопасить себя. По словам Лейлы, все ученики на личном опыте учатся, что можно трогать, а чего нельзя, а это значит, что я вообще ни к чему не прикоснусь, если в этом не возникнет жесткой необходимости.

Сегодня это уже второй урок, а об убийстве охранника пока ни слова. Нас никто не допрашивал, и не было никакого объявления о начале расследования. Остальные ученики тоже явно нервничают. Все, кроме Аарьи, которую, насколько я могу судить, забавляет всеобщая нервотрепка.

К нашей парте подходит Брендан. Он берет стеклянный флакон бог знает с чем, вертит его в руках и с подчеркнутым вниманием изучает жидкость внутри.

– Два убийства с тех пор, как ты приехала, Новембер… и я слышал, что вчерашнее произошло прямо у тебя под дверью. Однако ты сидишь здесь, а Никта в темнице. – Он смотрит на меня, и в его глазах я вижу угрозу. Шарль считался его другом, но видно, что случившееся с Никтой произвело на него куда большее впечатление, и если у него возникнет такая возможность, он со мной поквитается. – Но я уверен, скоро все встанет на свои места…

Перед тем как вернуться за свой стол, он небрежно роняет флакон на парту, и тот катится по деревянной столешнице. Лейла подхватывает флакон, прежде чем тот успевает разбиться о пол, и по ее лицу я вижу, что содержимое точно токсичное.

– Садитесь, мои хорошие, – объявляет профессор Хисакава.

«Хисакава… из японского… можно разделить на две части: хиса значит “давным-давно”, а кава – “река” или “поток”». В детстве это имя мне очень нравилось, потому что один из найденных мною вариантов перевода означает «река вечности».

Пока все рассаживаются, Хисакава, высокая худая женщина с ровной челкой и длинными, до пояса волосами, стоит перед камином и мурлычет что-то себе под нос.

– Мы часто обсуждаем конкретные формулы ядов и их умышленное применение, но сегодня я бы хотела затронуть несколько иную тему, – наконец начинает она. – Все вы знаете о короле Георге III, который родился в тысяча семьсот тридцать восьмом году и занимал британский престол по время Американской революции, так? Так вот, существует версия, что у него было генетическое заболевание, отчего он страдал периодическими приступами, которые королевские медики в то время лечили рвотным камнем – лекарством на основе сурьмы, вызывающим рвоту. В природе сурьма часто встречается вместе с мышьяком… и часто оказывается им заражена. – Она делает паузу. – Ах, я вижу, как у вас в голове крутятся винтики. В шестидесятых годах двадцатого века был проведен анализ волос короля Георга, и в них была обнаружена концентрация мышьяка, в семнадцать раз превышающая смертельную. В заметках врачей упоминается, что короля принуждали принимать это ядовитое лекарство как силой, так и хитростью. Потрясающе интересно, не правда ли? Итак, его болезнь мешала синтезу гема. А что делает мышьяк? – Она приподнимается на пальцах и опускается назад. – Он тоже препятствует синтезу гема. Таким образом, он только ухудшал состояние короля и делал его более зависимым от королевских лекарей, которые травили его. – Она окидывает всех нас взглядом, чтобы убедиться, что мы внимательно следим за ходом ее мыслей. – Любопытная ситуация: то, что с виду казалось лечебными мерами, на самом деле медленно убивало короля. А поскольку воздействие яда повторяло уже поразившую его болезнь, можно сказать, что это было идеальное преступление.

Хисакава улыбается.

– Это пример более глобальной идеи, и я хочу, чтобы вы все ее обдумали. Но поговорим еще о мышьяке. В Средние века он пользовался бешеной популярностью: все обожали вызываемую им агонию и считали ее романтичной. Кто знает, почему?

Никогда не видела, чтобы кто-то с таким воодушевлением рассказывал о ядах, и не знаю, как к этому относиться. Она напоминает мою воспитательницу из детского сада в стиле Тима Бертона.

– Борджиа были звездами в области отравления мышьяком, – говорит сидящая рядом с Феликсом Аарья. – Считается, что мышьяк улучшает вкус вина, а Борджиа устраивали многочисленные званые ужины. Лукреция Борджиа носила яд в тайнике, который находился в ее перстне.

– О да, я очень люблю эту историю с вином! – восклицает Хисакава. – И мне всегда нравилась Лукреция. Какая личность! Еще идеи?

– Мышьяк был широко доступен в Викторианскую эпоху, его даже продавали в бакалейных лавках. Женщины принимали его в пищу или смешивали с уксусом или мелом и наносили на лицо, поскольку считали, что это улучшит цвет лица и разгладит морщины, – добавляет Феликс, и я замечаю у него на руке глубокую царапину, которой вчера на фехтовании, когда на меня напала Никта, явно не было.

– Совершенно верно. Мышьяк использовался в самых разных областях: в косметике, для консервации пищи, в качестве пестицида или красителя для ткани. Однако я думаю кое о чем конкретном.

– По симптомам отравление мышьяком напоминает холеру, – говорит Лейла. – Его жертв часто признавали погибшими естественной смертью.

– Дзинь-дзинь-дзинь! – говорит Хисакава. Аарья недовольно закатывает глаза – ее явно раздражает, что Лейла угадала правильный ответ. – Яд по-настоящему велик, если не оставляет следа, если его воздействие можно принять за последствия уже имеющейся у кого-то болезни, и все, что вам нужно, это устроить взаимодействие с ним жертвы. – Она обводит взглядом комнату. – Знаменитое высказывание философа и токсиколога шестнадцатого века, Парацельса, гласит: «Все – яд, все – лекарство; то и другое определяет доза». Это глубокомысленное заявление дает нам понять, что яд содержится повсюду. То, что бывает полезно в малых дозах, в больших может стать смертельным. Я говорю не только о веществах – лекарствах, которые человек принимает, или чистящих средствах, которыми он пользуется. Я прошу вас заглянуть за рамки очевидного и увидеть наиболее тонкие и – если вам удастся освоить их – лучшие яды: эмоциональные и психологические. Если вам удастся дать кому-то достаточно сильную дозу того или другого, последующая смерть, скорее всего, не оставит никаких физических следов. Тактику применения подобных методов трудно распознать, и какую-либо структуру можно различить только в едва заметных переменах.

То ли это самое пугающее, что я когда-либо слышала, то ли она просто проливает свет на нечто важное. Человек может захлебнуться печалью, по ошибке убить друга от ярости или изолировать себя из-за паранойи. Но если кто-то умышленно дергает за веревочки, можно ли заметить, что это происходит с тобой? Меня снова одолевает чувство, что это не просто урок. Не говоря уже о том, что папа упоминал нечто подобное насчет моделей. Такое ощущение, что куда ни повернись, я все больше осознаю, как мало понимала свою жизнь в Пембруке.

…В комнату проникает запах французского тоста и нагретой черники, и я, чуть ли не падая с кровати, мчусь на кухню. Папа передвигает сковородку. Я обнимаю его сзади.

– С днем рождения, Нова, – говорит он, оборачивается, крепко обнимает меня и целует в лоб. – Тетя Джо уже звонила… дважды. Хотя я сказал ей, что ты спишь. – Он улыбается и качает головой. – Она приедет к твоему возвращению из школы, наверняка с каким-нибудь дурацким подарком.

– Кстати, о дурацких подарках, – говорю я, зачерпывая пальцем свежие взбитые сливки на столе. – Где он?

– Кто? – спрашивает папа. По его тону понятно, что он прекрасно понимает, о чем я.

– Сюрприз, который ты мне обещал!

– Ах да, – говорит он. – В этом году я решил ничего не дарить. Тебе уже семнадцать, и я подумал, ты уже слишком взрослая для подарков.

Я сердито смотрю на него, и он смеется.

– Никаких твоих шуточек! Речь о моем дне рождения.

– Ну, я уверен, он где-то тут, – хитро улыбается папа.

Я издаю стон.

– Ты что, его спрятал?

Он пожимает плечами.

– Ну ладно, хоть намекни, – прошу я.

– Ищи едва заметные перемены, какую-то структуру. Они укажут тебе верное направление.

– Ну вот! А если я не найду его до школы? Знаешь, это издевательство над ребенком.

Он ухмыляется и переворачивает французский тост.

– Что ж, советую тебе найти его, иначе у тебя не будет ключей, чтобы поехать в школу на новом грузовичке, – говорит он, и я раскрываю рот от изумления.

– На новом… что? Моем… Нет! Серьезно? Нет! – кричу я, подпрыгивая. – У меня есть грузовичок? Зеленый? Скажи, что зеленый! – Бегу к окну. На подъездной дорожке действительно припаркован старенький зеленый «Бронко». В кузове у него клетка – видимо, он раньше принадлежал леснику. – За это я буду любить тебя вечно!..

Сколько на моей памяти подобных моментов: папа учил меня чему-то, связанному со Стратегами, а я даже не заметила? Чего я до сих пор не могу понять, так это почему за все эти годы он не рассказал мне, кто я на самом деле. И что, черт возьми, сейчас происходит с ним и тетей Джо, раз ему пришлось отправить меня в эту школу?

Он был прав, когда говорил, что я знаю вещи, которые защитят меня, но если я не могу вычислить, что это, проку от этого никакого. «Если бы я только могла с ним поговорить», – думаю я, и от этой мысли у меня щемит сердце. Никогда еще я так не скучала по нему и по Пембруку.

Глава тридцатая

Обеденный зал гудит от разговоров, и хотя другие ученики двигаются едва заметно, мне ясно, что они исподтишка посматривают на нас с Лейлой.

Учителя следят за нами более внимательно, чем обычно, с ними также сидят Блэквуд и Коннер, а это необычно. Кажется, воздух наэлектризован до предела – шаг в сторону, и произойдет возгорание.

Эш садится напротив нас и тут же начинает накладывать себе на тарелку феттучини альфредо с таким видом, будто все в полном порядке, просто он умирает с голоду.

– Что-нибудь слышно об охраннике? – тихо спрашиваю я.

Он качает головой.

– Насколько я понял, пока никого даже не допросили. Это не похоже на Блэквуд. Обычно она без колебаний сразу приступает к делу.

– Как я и говорила, – добавляет Лейла, – во всем этом деле что-то не так.

Рядом с нами садятся парень и девушка, и мы замолкаем. Лейла осматривает комнату, и по ней видно, что она о чем-то глубоко задумалась, а Эш периодически поглядывает в сторону Брендана и других Львов.

Я макаю кусочек хрустящего хлеба в сливочный соус на тарелке, перебирая в памяти обрывки воспоминаний, надеясь найти хоть что-нибудь, что объяснило бы, кто я, и помогло понять, каких фрагментов не хватает. Честно говоря, я чувствовала себя в большей безопасности, когда мне грозило обвинение в убийстве Стефано, чем сейчас. По крайней мере тогда мне не казалось, что кто-то целенаправленно пытается меня убить.

Мысленно все время возвращаюсь к разговору с Эшем о том, что Стратеги не могут по собственному желанию стать кем-то другим. Часть меня отказывается в это верить, но я знаю, что эта часть ошибается. Если мне удастся избежать смерти и вернуться домой к папе, я все равно в ловушке. Я могла бы приложить все усилия, чтобы не высовываться, вести настолько незначительную жизнь, что никому не будет интересно, чем я занимаюсь. Но если я останусь в Пембруке, мне придется следовать определенным правилам, иначе я и те, кто мне дорог, окажемся в опасности. И даже если я всю жизнь буду соблюдать правила, это не значит, что опасность меня минует.

Приходится верить, что у папы не было иного выбора, кроме как отправить меня сюда, иначе я вряд ли смогу его простить. Он сказал, я должна поехать в эту школу ради собственной безопасности – ну, не смешно ли? Я уже не знаю, кому могу доверять и что из того, что он мне говорил, действительно правда. Может, я начну лучше во всем разбираться, когда пройду интенсивную подготовку у Лейлы.

…Я подношу руки к костру и грею их. В воздухе чувствуется приближение осенней прохлады и запах угасающих листьев, хотя они только-только начали менять цвет.

– Почему я никогда не видела, чтобы ты с кем-нибудь встречалась, тетя Джо? – спрашиваю я, поднимая глаза. – Ты такая веселая и крутая, и мне трудно представить, что поклонники не сбиваются с ног, чтобы пригласить тебя на свидание.

Тетя Джо потягивает сидр с ромом, в котором, как мне кажется, значительно больше рома, и откидывается на спинку складного стула.

– Не у всех замечательных людей бывают долгосрочные отношения, Нова. Некоторые из нас просто слишком умны, чтобы позволить окрутить себя, – говорит она. – Кроме того, ты можешь себе представить, чтобы я до конца жизни терпела кого-то подобного? – Она кивает в сторону папиной палатки, из которой доносится зычный храп. – Я и так уже думаю запустить в него камнем.

Я смеюсь.

– Но ты всегда говорила, что, когда была маленькой, думала, что у тебя будет пятеро детей.

– Ах, но потом Матильда родила тебя, и ты была само совершенство, с этими твоими розовыми щечками и удивительным смехом. Как ты смеялась… – говорит она, качая головой. – Знаешь, от твоего смеха я могла расплакаться. Вижу, ты смотришь на меня как на сентиментальную дурочку, и, кто знает, возможно, я такая и есть, но это правда. Бывало, твой отец зайдет в комнату, а мы все в истерике. Ты хохочешь, а мы с твоей мамой рыдаем, потому что не можем сдержать слез при виде такого очарования. И поскольку ты была столь идеальным ребенком, я подумала, что если у меня не будет твоей точной копии, то придется назвать ребенка Секондо[11] и одевать его в твою старую одежду.

– Прекрати, что ты мне голову морочишь, – с улыбкой говорю я.

– Ты не веришь этому правдивому лицу? – Она смешно шевелит бровями.

– Никогда, – говорю я, мешая горячий сидр палочкой корицы.

– С чего вдруг такой интерес к моей личной жизни, а? Или ты хочешь рассказать мне какую-нибудь душещипательную романтическую историю? – поддразнивает она.

– Что? Нет. Если бы. Просто… Помнишь мою лучшую подругу, Эмили? У нее огромная семья, и на праздники они всегда устраивают такие шумные вечеринки. Иногда я ей завидую. Мне бы хотелось, чтобы нас было больше, понимаешь?

Она фыркает и делает глоток.

– А тебе разве не хочется? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает она, подливая в чашку еще рому. – У меня в Италии есть родственники, о которых я предпочла бы забыть. Начиная с моего папочки-эгоиста и заканчивая всеми членами семьи, которые не соглашаются признать, что он эгоист, а это, на мой взгляд, означает, что они еще хуже. – Она поднимает чашку. – Ну их всех к черту…

Хочу сказать ей, что я имела в виду другое: я бы хотела, чтобы у нас было больше родных, похожих на нас, – но когда тетя злится и проклинает всех вокруг, нет смысла ей перечить. В смерти моей мамы она винит своего отца, хотя все – в том числе и заключение вскрытия – говорят, что ее смерть наступила в результате несчастного случая.

– А уж о семейке Кристофера и говорить нечего. – Она снова кивает в сторону палатки, откуда доносится храп. – Если собрать мою семью и его родных под одной крышей на праздник, будет так же весело, как если засунуть себе в задницу рождественскую елку. Ничего, кроме грызни.

– А они когда-нибудь ладили? Или твои родные никогда не одобряли папу?

– Все полетело к чертям, как только твои родители поженились. До твоего рождения – сплошные раздоры.

– Но все это прекратилось после смерти папиных родителей, да?

– И поделом им.

Я давлюсь горячим сидром. Иногда мне кажется, что тетя Джо готова перейти любую черту.

– А почему ты выбрала именно Провиденс, когда уехала из Италии?

Она усмехается.

– Что за вопрос, Нова? Прошу, скажи, что ты шутишь! А как же статуя Независимого Человека? И тот факт, что Провиденс основан повстанцами и бунтарями[12]? Ну, и итальянская кухня там замечательная.

Я открываю рот, изображая удивление.

– Что? – спрашивает тетя Джо. – Я сказала, что не люблю своих родных. Но еда у нас – совершенство…

Размазываю спагетти по тарелке. Жаль, я не могу спросить тетю Джо о том, что здесь происходит, и о моих родителях в целом – например, почему они решили поселиться в маленьком городке у черта на куличках. Судя по всему, что говорили мне Эш и Лейла, это не случайно. И я все думаю, от чего они пытались спрятаться: от своих смертоносных Семей или от чего-то более конкретного? Я считала, что ненависть тети Джо к своим родственникам – в основном притворство, но после всего, что я здесь видела, обвинение их в смерти мамы уже не кажется таким странным. Стратеги точно могли подстроить смерть под несчастный случай.

Я непроизвольно озираюсь по сторонам в поисках Маттео. Если Медведи действительно имели какое-то отношение к смерти моей матери, если она нарушила какое-то правило Альянса Стратегов, вполне вероятно, что его родственники были из тех, кто принял это решение. Уж не потому ли он знает, как выглядела моя мама? Вилка выпадает у меня из пальцев и с грохотом падает на стол. Эш с Лейлой в недоумении смотрят на меня.

Маттео встречается со мной глазами, и во мне что-то срывается. Несправедливость всего, что произошло со мной с тех пор, как я приехала сюда, и постоянная тревога и страх наконец накрывают меня. Хочется кричать во все горло.

Я вскакиваю с места и отпихиваю стул. Меня охватывает ярость – не только по отношению к Маттео, но и ко всей школе. Готова поспорить, мама тоже хотела убежать, хотела скрыться от всех этих Стратегов и их смертельных игр. Вопрос в том, они ли убили ее за это.

– Новембер? – осторожно спрашивает Лейла.

– Мне просто нужно подышать воздухом, – говорю я и ухожу, прежде чем кто-нибудь из них начнет задавать вопросы.

Уверена, Эш догадается, что я что-то вспомнила, но сейчас я вовсе не желаю, чтобы он пускался в детальный анализ Семей моих родителей и вероятного убийства моей матери. Неудивительно, что тетя Джо всегда так злилась при упоминании о своих родственниках.

Быстро иду между двумя длинными обеденными столами, не сводя глаз с двери. Что угодно, лишь бы снова не видеть Маттео, иначе я непременно сделаю что-нибудь, о чем потом пожалею.

Почти у самой двери меня перехватывает Коннер. Я даже не видела, как он встал из-за учительского стола.

– Новембер, мне нужно с тобой поговорить, – говорит он, поглаживая бороду.

– Что, прямо сейчас? – спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть раздражения.

– Да, у меня кое-какие… новости. Я замираю.

– Какие новости? – быстро спрашиваю я.

Наверняка он заметил мою расстроенную физиономию и решил, что сейчас самое подходящее время, чтобы сделать мое положение еще более невыносимым.

– Пройдем ко мне в…

– Нет, скажите сейчас, – настаиваю я, уже перебирая в голове все ужасные варианты и еще больше заводясь.

– Я настаиваю, чтобы мы хотя бы покинули обеденный зал. – Он толкает дверь, прежде чем я успеваю ответить. Я иду следом, но он останавливается, лишь достигнув середины пустого коридора. – Не задавай мне вопросов о том, что я собираюсь сообщить тебе, потому что я не знаю ответов. Традиционно подобные новости сообщают члены семьи, но в свете недавних событий визиты пока запрещены.

Я напрягаюсь всем телом. Хочу закричать на него, потребовать, чтобы он наконец все рассказал.

Он осматривает коридор, чтобы убедиться, что в нем пусто, и переводит глаза на меня.

– Джо скончалась.

На мгновение я замираю, пытаясь осознать его слова. Джо? Моя тетя Джо?

– Нет, – говорю я и качаю головой. – Нет. Это неправда.

– Как я уже говорил, мне больше нечего тебе рассказать. Это все, что мне известно. Джо скончалась, – с нажимом повторяет он, видя, что я не хочу в это верить.

Кто-то убил мою тетю? Моя тетя мертва. Она мертва. Коридор кружится у меня перед глазами. В груди все сжимается, и скоро мне будет нечем дышать. Слезы затуманивают глаза, и с каждым мучительным ударом сердца я на шаг отдаляюсь от Коннера. Вижу, как двигаются его губы, он что-то говорит, но я не слышу ни слова.

Если в гибели моей мамы виноваты Медведи, вполне вероятно, они виноваты и в смерти тети Джо. Она не просто так жила в Америке, она их всех ненавидела. Эш говорил, покидать Семью запрещено. Неужели, отправив меня сюда, папа пытался предотвратить именно это? Я стискиваю кулаки, и горе смешивается с яростью во взрывоопасную смесь.

И вдруг я бросаюсь бежать. По щекам текут слезы. Я врываюсь в обеденный зал, и, как по команде, все поворачиваются ко мне. Но я не смотрю на них; я смотрю только на Маттео. На полной скорости бегу к нему, запрыгиваю на стул и перескакиваю через стол. Он удивленно раскрывает глаза. Я кидаюсь на него, и мы оба грохаемся на пол. Маттео хрипит и пытается сбросить меня, но я с криком изо всех сил вцепляюсь в него. На долю секунды вижу возвышающегося над нами Коннера. Потом голову пронзает острая боль, и весь мир погружается во тьму.

Глава тридцать первая

Постепенно перед глазами вырисовывается комната: дрожащее пламя свечи, деревянный балдахин над кроватью, знакомое лицо. И я вспоминаю, что произошло.

– Новембер? – встревоженно шепчет Лейла.

Я отворачиваюсь и закрываю глаза.

– Уходи.

* * *

Меня кто-то трясет.

– Вставай, – говорит чей-то голос.

Я открываю опухшие глаза.

– Перестань.

– Перестану, когда встанешь, – отвечает Эш.

– Я не собираюсь вставать. Оставь меня в покое. – Хочу накрыть лицо подушкой, но он вырывает ее у меня из рук.

– Прошел день. На то, чтобы жалеть себя, всем дается один день. Но два не дается никому. Ты должна встать, поесть, выпить воды.

– Жалеть себя? Жалеть себя? Да пошел ты, Эш! – срывающимся голосом говорю я. – Мне плевать на эту чертову школу и на всех Стратегов. Просто плевать!

Он вздыхает.

– Плевать тебе или нет, но вчерашняя твоя выходка в обеденном зале сделала тебя еще более очевидной мишенью. Так что у тебя, в общем-то, нет выбора.

Все, чего я хочу, это перестать так ужасно себя чувствовать, чтобы жизнь вернулась в прежнюю колею, как было до этой школы, когда тетя была жива, а мы с папой вели тихую жизнь в Пембруке. Я натягиваю на голову одеяло.

– Меня уже пытаются убить. Разве может быть еще хуже?

– Но у них может получиться, – он стаскивает с меня одеяло.

Я пытаюсь ударить его, но он хватает меня за запястье. Пытаюсь разжать его пальцы, но он перехватывает мою другую руку.

– Отпусти меня, Ашай.

– Нет. Я не позволю тебе так с собой поступать.

– Ну, это не тебе решать!

Он действует еще более настойчиво.

– А какое решение приняла ты? Валяться в постели, пока кто-нибудь не придет и не перережет тебе глотку? Поверь мне, до этого не так далеко. Или, может, хочешь оставаться здесь до тех пор, пока Блэквуд и тебя не бросит в темницу?

Я пытаюсь вырваться из его хватки.

Он стискивает зубы.

– Тебе больно, ты злишься, и эмоции мешают тебе думать. Но рано или поздно эмоции утихнут, и ты поймешь, что совершила одну из самых огромных ошибок в жизни. Только к тому времени будет уже слишком поздно.

Меня охватывает такая ярость, что я хочу кричать или плакать, и все сразу.

– Тебе-то что? Тебе вообще не должно быть до этого никакого дела.

– Мне есть дело.

Я фыркаю и пытаюсь вытащить запутавшиеся в одеялах ноги.

Но он не отпускает и выволакивает меня из кровати. Бью его ногами, но он блокирует удары и, развернувшись, встает между мной и кроватью. И только тогда отпускает мои запястья.

– Серьезно? Ты не дашь мне лечь в собственную постель? – гневно спрашиваю я. Меня снова накрывает чувство ярости, которую я испытывала по отношению к Маттео и этой проклятой школе.

Пытаюсь обойти Эша, но он преграждает мне путь. Толкаю его, он толкает меня в ответ. Сердце бешено колотится, и я чувствую, как глаза снова застилают слезы. Хочется разорвать его на части, разнести и эту комнату, и эту школу.

– Хочешь меня ударить, правда? – спрашивает он. – Давай!

Он толкает мои плечи.

– Прекрати!

– Защищайся, – говорит он и снова толкает меня.

– Черт возьми, хватит, Эш!

– Если ты меня не ударишь, я сам тебя ударю. Советую тебе блокировать удар или сделать хоть что-нибудь, а не просто стоять столбом.

Не успев даже подумать, что делаю, я отвожу руку назад и с силой бью его прямо в челюсть. И он не сопротивляется.

Зажав рот руками, делаю шаг назад. Трясу рукой, которая теперь чудовищно болит. Я полностью концентрируюсь на ней, пытаясь заставить губы перестать дрожать. Когда я ударила Эша, гнев сразу потерял свою силу, и теперь на его месте осталась лишь глубокая печаль.

Эш потирает лицо.

– Неплохо. Вполне возможно, у меня теперь будет настоящий синяк.

У меня по щекам катятся слезы.

– Прости. Не надо было мне этого делать.

Он подходит ближе, и я еще больше заливаюсь слезами, как будто все мое горе фонтаном вырывается наружу. Эш обнимает меня и прижимает к себе. Пытаюсь оттолкнуть его, но он не отпускает, и я утыкаюсь лицом ему в плечо. Чувствуя тепло его рук, которые гладят меня по спине, я понимаю, как сильно мне не хватало простого человеческого контакта. В этой школе никто ни к кому не прикасается, разве что для того, чтобы причинить боль.

– Вообще-то так тебе и надо. Ты это заслужил, – бормочу я.

Он смеется, уткнувшись мне в волосы. Когда его смех стихает, мы оба молчим.

– Ты потеряла кого-то очень близкого, – через несколько секунд говорит он, и это не вопрос, а утверждение.

Я киваю, прижимаясь к его груди.

– Мне очень жаль, – говорит он, еще крепче обнимая меня.

Делаю глубокий вдох.

– Мне тоже.

Довольно долго мы стоим так, постепенно слезы высыхают, я всхлипываю все реже. Когда он наконец отпускает меня, острота ощущений проходит. Я все так же чувствую боль утраты, но эта боль и беспомощность кажутся легче.

Вытираю глаза руками.

– Ты всем в этой школе, кому плохо, позволяешь бить себя? – спрашиваю я, потому что не знаю, что еще сейчас сказать, а вести словесную дуэль с Эшем кажется чем-то более естественным, чем говорить о чувствах.

Он указывает на мокрое пятно у себя на рубашке в том месте, куда я уткнулась лицом.

– Только если потом они соглашаются размазать по мне сопли, – хитро улыбаясь, отвечает он.

– Нашел время смеяться надо мной! У меня горе! У тебя совсем нет стыда? – говорю я без всякого раздражения.

– Стыд – это не для меня. Знаешь, я никогда не видел, чтобы кто-то вот так перепрыгивал через стол на глазах у всего обеденного зала. Надо признать, это было весьма круто. По-моему, ты просто ошеломила Маттео. Видела бы ты его лицо! Он никак не мог прийти в себя, даже после того как тебя унесли. Ни с кем не разговаривал.

– Уверена, у него будет шанс со мной поквитаться.

Эш качает головой.

– Он тебя вырубил ударом в голову. Блэквуд сочла, что вы квиты.

Я касаюсь той части головы, где вчера ощутила острую боль. Там и впрямь шишка.

– Ой…

Я сажусь на кровать.

– Даже не думай о том, чтобы снова улечься, – говорит Эш.

Делаю глоток воды из стакана на прикроватном столике.

– А если лягу, ты снова позволишь мне тебя ударить?

Он садится рядом со мной и усмехается.

Я смотрю ему в лицо.

– Почему ты это сделал?

– Что? Вытащил тебя из кровати? А кто же будет по мне вздыхать, если тебя нет рядом? Мне бы стало грустно.

– Я правда еще больше все себе испортила?

Улыбка сползает с его лица.

– Да. С Блэквуд и вообще, в целом. Из-за смерти Шарля и заточения Никты в темнице против тебя уже настроена почти вся школа.

– Ну а ты почему здесь? Вытаскиваешь меня из постели… беспокоишься, помогаешь мне? Только потому, что я соседка твоей сестры? Пытаешься убедиться, что все это не затронет ее?

– Ну, именно поэтому я и спал здесь этой ночью.

«Ты спал здесь?» – в изумлении думаю я, но вслух говорю:

– Если я такая обуза, почему бы тебе просто не добиться, чтобы меня перевели в другую комнату?

Тут же сожалею о своих словах. Я не хочу уходить от Лейлы или прекращать общение с Эшем. В то же время я не хочу жить в постоянном страхе, что они могут бросить меня в самый ужасный момент. Я всегда была уверена в своих отношениях с людьми, всегда знала, на кого могу рассчитывать, но в этой школе все не так.

– Почему ты такая невыносимая? – вздыхает он.

– Спроси об этом мою лучшую подругу. Она предоставит тебе длинный список причин.

Он улыбается, но в его глазах сквозит грусть.

– Слушай, не то чтобы я это не ценила. Я очень благодарна вам с Лейлой… серьезно, даже не знаю, что бы я без вас делала. Когда нас с тобой застукали во время комендантского часа, мне было понятно, почему вы поддерживали меня. Но сейчас я не понимаю, почему вы мне помогаете, особенно если Львы и впрямь настолько сильны, как ты говоришь.

– Я тебе уже говорил, у Лейлы нездоровое чувство порядочности. А еще она чертовски любопытна. Как только эта ситуация превратилась в головоломку, она решила заняться расследованием, независимо от того, здесь ты или нет. Ну, и ты ее ужасно злишь, а это качество, как ты понимаешь, – он указывает на себя, – ее глубоко восхищает. – Он смеется. – Она считает тебя другом.

Я вздыхаю и чувствую, как на глаза снова наворачиваются слезы. Кажется, с тех пор как я попала в эту школу, меня преследовали только враждебность и смерть, так что пара добрых слов немало для меня значат. А ведь совсем недавно моя жизнь была полна любви и смеха.

– А ты?

Эш отвечает не сразу, разглядывая свои руки.

– Ты мне кое-кого напоминаешь.

– О…

– Ту, с кем я вырос. – Он смотрит на меня. – Она была быстрой и сильной и чертовски забавной. В ней чувствовалась какая-то свобода, как будто весь мир принадлежал бы ей, стоит только захотеть. Я завидовал тому, как она всегда видела в людях только хорошее, даже если потом они ее разочаровывали.

– Вы больше не друзья?

– Она не была Стратегом, – напряженно говорит он.

– Что это значит? Ты поэтому перестал с ней дружить?

– Мне велели, меня предупреждали, – Эш на мгновение замолкает. – Но я был еще ребенком. Я был упрямым и думал, что, если сумею удержать ее подальше от Семьи до тех пор, пока не придет время ехать в школу, все обойдется. – Он вздыхает. – А потом, как-то раз она пробралась ко мне, когда в доме проходило Семейное собрание, и мой отец ее поймал. Он был в ярости. Я клялся, что она ничего не слышала. Обещал, что поговорю с ней, перестану с ней дружить…

У меня душа уходит в пятки.

– О нет…

Он не смотрит мне в глаза.

– На следующий день у нее в доме случился пожар. – Эш потирает лоб – обычно он избегает подобных жестов. – А через месяц после этого нас с Лейлой отправили сюда.

Нет смысла спрашивать, погибла ли та девушка, потому что я вижу у него на лице чувство вины. Почти уверена, что он был в нее влюблен.

Я улыбаюсь.

– Тебе не кажется, что улыбаться, услышав подобную историю, – дурной тон? – Он хмурится.

– Я улыбаюсь, потому что это доказывает, что, несмотря на все тщательно контролируемые взгляды и отвлекающий флирт, ты способен на настоящие чувства.

– Секундочку, мой флирт вовсе не отвлекающий. Мой флирт пленительный и вызывает дрожь в коленях.

– А еще я улыбаюсь, потому что эта история доказывает, что ты думаешь обо мне как о друге.

– Я и правда о тебе думаю, – говорит он, хотя это не совсем то, что я имела в виду, и секунду мы просто смотрим друг на друга. Затем он вдруг отводит взгляд.

Я откашливаюсь.

– А где Лейла?

– В библиотеке.

Мне вдруг становится стыдно. Уверена, она занимается расследованием, пытается понять, как вытащить меня из этой заварухи, а я в это время прячусь у себя в кровати.

– Тогда, в обеденном зале… – начинает Эш, будто читая мои мысли.

– Да. Я кое-что вспомнила. Свой разговор с… – В горле встает ком. – С тетей. Маминой сестрой.

Он кивает, явно понимая, что погибла именно она.

– Она говорила, что Семьи моих родителей не ладили еще до моего рождения. А после того, что ты рассказал мне о Львах и Медведях…

– Твой отец точно может быть Львом. Это, несомненно, осложнило бы их отношения и объяснило бы, почему твои родители решили растить тебя в глуши. На самом деле… твоя мать, возможно, занимала неплохое положение среди Медведей, и твой отец мог даже согласиться присоединиться к ее Семье после свадьбы, что объяснило бы, как тебе удалось так поздно попасть в Академию. – Он говорит быстро, и у него сверкают глаза.

– Может, мамин статус и помог при рассмотрении моего поступления, но почему для меня сделали исключение, несмотря на то что я не проходила обучения, которое все остальные получали с рождения?

Эш обдумывает вопрос, не отрывая от меня глаз.

– Возможно, тебя растили вдали от культуры Стратегов, но тебя явно тренировали. Ты победила Никту в ночном состязании, ты феноменально лазаешь по деревьям, ты инстинктивно распознала мою ложь, и тебе удалось спасти и Аарью, и мою сестру во время последнего испытания. Не говоря уже о твоих навыках обращения с ножами и мечом. Ты идеальный кандидат на то, чтобы здесь учиться, хотя отстаешь по стратегиям и истории. Но почему тебя приняли на продвинутое обучение в середине семестра? – Он откидывается назад, опираясь на локоть. – И не будем забывать о том, что Маттео, похоже, узнал тебя и затаил какую-то необъяснимую злобу.

– Думаешь, мою тетю убили Медведи? – изменившимся голосом спрашиваю я.

Он на мгновение хмурится.

– Точно не могу сказать. Но сама ты явно этого не исключаешь, иначе не стала бы выделывать все эти акробатические трюки в обеденном зале и кидаться на самого заметного здесь Медведя. Однако в этом сценарии много неизвестных факторов, как, например, причина, по которой Медведи стали бы убивать друг друга или враждовать друг с другом.

Я качаю головой и избегаю его взгляда, потому что не готова признать, какие жуткие мысли крутятся у меня в голове: папа и тетя Джо знали, что на них идет охота, и поэтому папа отправил меня сюда. А теперь тетя Джо мертва, а значит, единственный, кого мне осталось найти, это папа. Я встаю и начинаю ходить по комнате. Возможно, они прямо сейчас подбираются к нему. Вся серьезность ситуации тяжело давит на меня.

– Да? – спрашивает Эш.

– Я веду себя, как эгоистичный ребенок, упивающийся своим горем. Мы должны выяснить, кто я, и остановить того, кто убивает людей в этой школе. И поскорее.

– Ты только что до этого додумалась?

– Нет. То есть да. То есть… не важно, кто убил мою тетю, Львы или Медведи. Все это как-то связано с тем, что происходит здесь. Я в этом уверена. И я не собираюсь ждать, пока кто-нибудь не перебьет всю мою семью.

Он многозначительно улыбается.

– Не прошло и года.

– Я серьезно, Эш. Скажи мне, что я должна сделать, и я это сделаю.

– Ну, прежде всего ты должна пойти в обеденный зал и поесть, ни на кого при этом не нападая. У нас впереди долгая ночь.

Глава тридцать вторая

Стоя перед зеркалом, заплетаю волосы в косу и вдруг с ужасом замечаю, какое у меня изможденное лицо. Усохшее, как сказала бы мама Эмили: это когда ты так много плакала, что уже не осталось слез. Дома, будь я в расстроенных чувствах из-за парня или проваленной контрольной, я бы пошла к Эм, выплакалась, а потом мы бы ели фастфуд и смотрели фильмы, пока обе не вырубились бы на диване. А здесь, до одури наревевшись, я готовлюсь собирать информацию об убийцах, которые, возможно, пытаются истребить всю мою семью. Даже не знаю, как к этому относиться.

Лейла тихо стучит в дверь моей спальни.

– Я готова, – открывая дверь, говорю я, и она сует мне в руки мантию.

Одеваюсь и иду следом за Лейлой в гостиную, где на полу лежит Эш, уставившись в щель под входной дверью.

– Он ждет, пока пройдет охранник? – шепотом спрашиваю я.

– У нас не будет ни одной лишней секунды. Так что не отставай и молчи, – шепчет Лейла в ответ.

Кивком даю ей понять, что осознаю всю серьезность ситуации и не подведу.

Эш встает с пола, на пальцах отсчитывает семь секунд и молча открывает входную дверь. Выскакиваем наружу, и он бесшумно закрывает ее за нами. И вот мы идем – по коридору и на лестницу. Эш не прислушивается к звукам на каждом этаже, как делала я, когда была одна. Должно быть, он точно знает, где и когда будет охрана.

Спустившись по лестнице, мы останавливаемся. Охранник выходит из вестибюля в сад с лианами, и как только дверь за ним закрывается, бежим по каменному полу в коридор возле учительской. Доходим до конца, до двери в торце коридора. Здесь нас хорошо скрывает темнота, и слышен лишь звук нашего дыхания. Однако если кто-то свернет за угол, нам негде будет спрятаться.

Лейла достает какой-то замысловатый инструмент, похожий на более сложную конструкцию заточенных скрепок, которыми пользовалась Инес во время последних испытаний. Она опускается на колени, чтобы оказаться ближе к замку, и вставляет инструмент в замочную скважину. Я в это время слежу за коридором. Раздается металлический щелчок, и сердце проваливается вниз, пока до меня не доходит, что звук исходит от нас, а не от охранника.

Всего четыре секунды спустя Лейла открывает дверь. Перед нами – непроглядный мрак. Я поднимаю руку, пальцы касаются тяжелой шторы, одной из тех, которыми затянуты все здешние дверные проемы. «Эта дверь ведет на улицу?» Слышу, как замок снова защелкивается, и задерживаю дыхание.

Эш дюйм за дюймом отодвигает штору в сторону, и в тусклом свете луны я замечаю кусок внешней стены, окружающей нашу школу. Лейла хлопает меня по запястью, и мы крадемся дальше – вдоль прикрытого деревьями здания. Минуем две двери и останавливаемся у третьей. Лейла достает отмычку. Внутри здания я точно не видела ни одной из этих дверей. Ничего удивительного в том, что в некоторые помещения этого замка можно попасть только снаружи, но интересно, насколько тяжелое наказание ждет нас, если нас поймают за попыткой проникнуть в одно из них.

Сквозь деревья мне удается лучше разглядеть крепостную стену. Она возвышается над нашим четырехэтажном замком, и в каждом углу ее высятся круглые орудийные башни. Высаженные по внешнему периметру деревья создают плотный навес, в точности как в наших внутренних дворах. Интересно, сколько человек за все эти годы пытались выбраться отсюда по деревьям? Наверняка на верху стены есть какая-нибудь ловушка. К тому же, если упасть с такой высоты, без серьезных травм не обойдешься.

Лейла встает и приоткрывает дверь на дюйм. Потом кивает, и мы следуем за ней. И к своему удивлению, я оказываюсь в огромной кухне со сводчатым потолком и перекрестными деревянными балками. Полки вдоль стен ломятся от множества баночек со специями и расставленных стопками тарелок. С железных крюков свисают разнообразные горшки, а на длинном столе разложены скалки и подносы, приготовленные для завтрашней готовки. Кухня всегда была моим любимым помещением в любом доме, а эта вообще напоминает сказку.

Звук ключа в замке с другой стороны кухни возвращает меня из благоговейного ступора в настоящее. Бегу за Эшем и Лейлой к двери в стене справа. Лейла поднимает щеколду, и мы чуть ли не ныряем в темную комнату.

Лейла осторожно закрывает за нами дверь как раз в тот момент, когда раздается звук отворяющейся двери с улицы. Эш толкает нас к стене. Мои плечи зажаты между ним и Лейлой. Здесь намного холоднее, чем на улице, и я уверена, что будь здесь какой-нибудь источник света, облачко пара от моего дыхания стало бы заметным. Делаю глубокий вдох, чтобы унять сердцебиение, и ставлю ноги в более удобное положение, которое позволит мне не переносить вес с одной на другую.

Щеколда на двери поднимается, и я задерживаю дыхание, не смея пошевелиться. В комнату проникает тусклый свет, а вместе с ним – зловеще длинная тень огромного мускулистого охранника. Если он чуть шире откроет дверь, то непременно заденет Лейлу, а если войдет в комнату, точно увидит Эша.

Охранник делает шаг вперед, освещая комнату свечой, и мне с трудом верится, что он не слышит громкий стук моего сердца. Пламя свечи выхватывает из темноты полки с покрытыми тканью керамическими горшками. Но свет исчезает так же быстро, как появился, и дверь закрывается, вновь погружая нас во тьму.

Лейла не шутила, когда говорила, что у нас едва ли будет лишняя секунда. Если бы она недостаточно быстро открыла хоть один замок или мы хоть на мгновение где-то задержались, нам бы пришел конец.

Когда дверь на улицу закрывается и слышится звук щеколды, Эш отодвигается от меня, и я выдыхаю, напоминая себе сдувающийся воздушный шарик. Слева от меня Лейла зажигает спичкой свечу.

Эш направляется к огромному деревянному шкафу с четырьмя квадратными дверцами и одной длинной и узкой. У меня учащается пульс. «Низкая температура… Ох, нет! Пожалуйста!» Я качаю головой, словно могу телепатически убедить Эша не открывать высокую дверцу. Рядом со шкафом стоит длинный стол, и я в ужасе замечаю на нем окровавленную одежду и обувь и кучу доисторических медицинских инструментов.

Эш поднимает изогнутую щеколду на высокой дверце. Рассудок кричит, что надо закрыть глаза, но я не могу отвести взгляд. Как я в ужасе и предполагала, за этой дверью вертикально расположено бледное, замороженное тело охранника с крестообразным шрамом. Его глаза полуоткрыты. Не в силах унять дрожь, отступаю на несколько шагов назад и зажимаю рот рукой.

Лейла подносит свечу поближе к телу охранника, освещая окаменевшие черты мертвого лица.

– Ни синяков, ни порезов, – тихо говорит Эш, осматривая руки охранника. – На костяшках пальцев нет никаких ссадин, значит, особенной борьбы не было. Может, на него напало несколько человек?

– По лицу его тоже явно не били, – шепчет Лейла и наклоняется ближе, чтобы повнимательнее рассмотреть глубокий порез у него на шее. – Как странно… – говорит она. – Края раны неровные. В коридоре, когда он лежал весь в крови, я этого не разглядела.

– Что это значит? – спрашиваю я. – Кто-то использовал зазубренное лезвие?

– Нет, – говорит она и сводит брови. – Даже при зазубренном лезвии получается ровная линия.

Эш наклоняется ближе и широко раскрывает глаза. Я впервые вижу его испуганным.

– Стекло, Лей! Готов спорить на что угодно, это было стекло – достаточно острое, чтобы с легкостью нанести глубокую рану, но при этом недостаточно гладкое, чтобы не оставить таких следов по краям пореза.

У меня сдавливает грудь. Мне мгновенно становится понятна его реакция.

– Разбитое стекло из моей комнаты. Думаете… – начинаю я и осекаюсь.

– Да. Наверняка кто-то забрал осколок, прежде чем Пиппа прибралась у тебя в спальне, – кивает Лейла.

– Подожди… Не знаю, важно ли это, – говорю я, – но на уроке по ядам у Феликса я заметила царапину на ладони. Помню, я тогда еще подумала, что на фехтовании за день до этого у него не было никакой царапины, а в тот день из-за кровавого послания у меня в спальне я специально у всех внимательно разглядывала руки.

– Эш, просмотри расписание Феликса, может быть, выяснишь, откуда у него взялся порез, хорошо? – командует Лейла. – Узнай, не было ли у него каких-нибудь боевых занятий между фехтованием и ядами. Или подумай, была ли у него возможность где-нибудь еще поранить руку.

Эш кивает, с обеспокоенным видом продолжая разглядывать тело охранника.

– Нужно осмотреть его спину, – говорит Лейла. – Если вы сумеете наклонить его вперед, я посмотрю.

Они оба поворачиваются ко мне, и мне приходится сделать над собой сверхчеловеческое усилие, чтобы не сказать им, что я отказываюсь это делать. Но времени у нас нет, и, с трудом поборов чувство страха и брезгливости, заставляю себя сделать шаг вперед. Эш уже положил одну руку на правое плечо охранника, а вторую на грудь, чтобы поддерживать его вес.

Подношу руку к металлической стенке морозилки и осторожно дотрагиваюсь до левой руки охранника. Она твердая и покрыта кристалликами льда, какие образуются на упаковках мороженого.

– Готова? – спрашивает Эш.

– Ага, – едва выдавливаю я из пересохшего горла

Прижимаю другую руку к груди охранника, и Эш наклоняет его вперед. Качнувшись под тяжестью его веса, восстанавливаю равновесие и помогаю Эшу переместить его в горизонтальное положение. Мы сидим на корточках, поддерживая окоченевшее тело.

Лейла внимательно разглядывает затылок охранника и проводит по нему рукой, видимо, в поисках шишек, которые свидетельствовали бы, что он потерял сознание от удара.

– Ничего, – говорит она, передвигая свечку вдоль его спины. Над левой лопаткой ее рука останавливается. – Ха, – хмыкает она, и мы оба смотрим на нее. – У него есть татуировка, но ее закрывает след от какой-то травмы…

Наклоняюсь вперед, чтобы лучше рассмотреть, и вздрагиваю. Похоже на ожог.

– Можешь определить, что это было? – спрашивает Эш.

Лейла подносит свечу поближе к коже и наклоняется еще ниже. Несколько секунд она молчит и сосредоточенно передвигает свечу, стараясь разглядеть шрам с разных углов.

Затем выпрямляется и прикусывает нижнюю губу.

– Поставьте его обратно, – говорит она, и я начинаю поднимать труп еще до того, как она договорила.

Мы ставим его снова в вертикальное положение и заталкиваем обратно в металлическую морозилку. Эш быстро захлопывает дверцу и опускает щеколду.

Я вытираю влажные пальцы о брюки. Хочется как можно скорее броситься в душ. Хотя здесь их, разумеется, нет. Придется дожидаться завтрашнего утра, чтобы попросить Пиппу принести горячей воды для ванны. Трясу перед собой руками, как будто это что-то изменит.

Лейла задумчиво смотрит куда-то вдаль.

– Лей? Не томи. Ты же знаешь, я терпеть этого не могу.

Но она не отвечает. Молча начинает обходить комнатку с таким видом, как будто разговаривает сама с собой.

По лицу Эша я вижу, что терпение – не самое сильное его качество. Впрочем, припомнив все те разы, когда Лейла вот так замолкала в моем присутствии, чувствую некоторое облегчение.

Кажется, проходит вечность. Наконец Лейла останавливается и поворачивается к нам.

– А вдруг мы ошиблись?

– В чем ошиблись? – раздраженно спрашивает Эш.

– Охранник, – говорит она, махнув рукой в сторону шкафа, в котором спрятано тело. – Что, если, сказав Новембер: «Ты следующая», он вовсе не угрожал ей?

Я косо смотрю на нее.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, что он сильно рисковал, когда заговорил с тобой. Я же тебе тогда сказала, охранники никогда не нарушают это правило. Тогда почему он угрожал тебе словами, когда существует так много невербальных вариантов?

– Лейла, какая у него была татуировка? – вдруг спрашивает Эш.

Но Лейла лишь поднимает руку, призывая брата помолчать.

– Не забывай, что он донес на меня Блэквуд и Коннеру в ту ночь, когда я нашла труп Стефано, – говорю я.

– Верно. А Коннер сказал тебе, что охранник в ту ночь совершал обход другим путем, и мы все согласились, что это более чем странно, – говорит она.

Я пристально смотрю на нее, пытаясь угнаться за ее логикой.

– Лейла, – настаивает Эш.

Она не сводит с меня глаз.

– Мы уже подозреваем, что тот, кто убил Стефано, на самом деле пытался убить Маттео и подставить тебя, еще одного Медведя, – идеальное преступление, поскольку он устранил бы двух Медведей разом. – Она кивает в сторону морозилки. – У охранника была татуировка Семьи Медведей. Конечно, той ночью он шел другим маршрутом, но каким-то образом оказался возле твоей комнаты в то же самое время, что и ты. А потом он передает тебе сообщение, и в ту же ночь его находят мертвым – возле твоей комнаты.

Делаю шаг назад, сердце бешено колотится в груди.

– Пиппа была о нем высокого мнения, – тихо говорю я.

– Это лишь доказывает мою теорию, – заключает Лейла. – Сама подумай: у этого охранника не было иного выбора, кроме как донести на тебя в ночь убийства, потому что ты его видела. Но что, если ты должна была увидеть его? Что, если той ночью он пытался что-то сообщить тебе, а ты слишком быстро закрыла дверь?

Нервно дергаю себя за руки.

– О господи… хочешь сказать, он вовсе не угрожал мне, а предупреждал меня? Присматривал за мной?

– Он защищал тебя. А если это действительно так – в чем лично я почти не сомневаюсь, – то, скорее всего, именно поэтому он и погиб. – При этих словах я чувствую себя так, будто получила удар под дых.

– Хочешь сказать, кто-то собирался перерезать горло мне? – Никак не могу поверить, что охранник, по всей вероятности, погиб из-за меня. Чувствую тошноту, но в то же время какую-то грусть.

– Да, – говорит Лейла, и по ее мрачному тону я понимаю, что она тоже осознает всю серьезность ситуации.

Эш потирает лоб.

– Но почему? – спрашиваю я. – С чего бы охраннику защищать меня?

– Мне кажется, Лейла имеет в виду, что он, скорее всего, был связан с кем-то из преподавателей, иначе ни за что не стал бы рисковать и заговаривать с тобой. Кто-то велел ему присматривать за тобой, – говорит Эш. В его голосе я слышу плохо скрываемое волнение. – А это значит, что все непонятные детали, как и все, что здесь происходит, скорее всего, связаны не только с учениками.

Мгновение мы просто смотрим друг на друга, пытаясь осознать сделанный только что вывод.

– В ночь перед убийством Стефано я с ним встречалась, – мягким голосом говорит Лейла. – Он считал, что сеть Львов в школе постоянно расширяется и скоро здесь станет небезопасно для Медведей и любой Семьи, которая противостоит Львам. Что ж… может, это хорошо. Может, это значит, что кто-то… кто-нибудь из преподавателей решил дать Львам отпор в школе. – Я слышу одобрение в ее голосе.

– Ты встречалась со Стефано в ночь перед убийством? – спрашивает Эш таким странным тоном, что я перевожу на него взгляд. – И он рассказывал тебе о Львах?

– На оба вопроса ответ – да, – отвечает Лейла, и, несмотря на тусклое освещение, я вижу, как она краснеет и избегает смотреть брату в глаза.

И тут я вдруг до меня доходит. Ну, ничего себе! Если Лейла общалась со Стефано ночью, это наверняка после того, как я легла спать, потому что в начале комендантского часа она еще была у себя. Это значит, она выходила тайно. И они, видимо, были близки, раз он сообщал ей секреты, гораздо ближе, чем, по-видимому, считал Эш. Неужели у Лейлы со Стефано был роман? Судя по выражению лица Эша, ему в голову пришла та же самая мысль.

Чувствую себя ужасно. Я чуть ли не билась в истерике, когда под матрасом мне на рубашку попал комочек засохшей крови Стефано, и говорила о нем как о трупе, тогда как для Лейлы это была тяжелая утрата. Она потеряла близкого человека. Возможно, очень близкого.

Эш и Лейла смотрят друг на друга.

– Но почему, Лейла? – спрашиваю я в надежде положить конец возникшей между ними напряженной неловкости. – Почему Львы преследуют именно меня? Сначала пытаются повесить на меня убийство Стефано, затем натравливают Никту и посылают кого-то перерезать мне глотку? И почему кто-то старается защитить меня?

– Вот именно, – говорит она. – В том-то и вопрос. И если в ближайшее время мы не найдем ответа, думаю, мы об этом сильно пожалеем.

Эш молчит, не сводя глаз с сестры.

Глава тридцать третья

Когда мы с Лейлой идем на урок истории, я с удивлением обнаруживаю, что теперь делаю все то, что казалось мне странным в первый день: двигаюсь тихо, бросаю на других косые взгляды, отмечая, что они делают, и разговариваю вполголоса. С этого утра Лейла снова замолчала, но не так, как она обычно делает, когда ей надо подумать. Мне кажется, она взволнованна и расстроенна, но отказывается это обсуждать. Наверняка это как-то связано с тем, что ей пришлось раскрыть свои отношения со Стефано. Даже учитывая, как недолго я ее знаю, ясно, что это далось ей с большим трудом. И я почти уверена, что если заикнусь об этом, сделаю только хуже.

Брендан уже в классе. Он выглядит так, словно спал так же мало, как я. На лице Лейлы угрюмое выражение, все остальные тоже нервничают, и из-за этого все время хочется оглядываться через плечо или подпрыгивать, если кто-то случайно заденет твою руку.

– Ну что, начнем? – говорит Карталь, хотя на самом деле это не вопрос.

Она стоит рядом с глобусом и барабанит по нему пальцами, пока ученики усаживаются.

Последними в класс заходят Феликс и Аарья – у них такой вид, будто они поругались. Аарья не спешит садиться.

– Садитесь, – говорит Карталь Аарье, и я вижу, что она не хочет этого делать.

Она сжимает кулаки, но плюхается на стул.

– Итак… Рыцарей-госпитальеров учили сражаться не на жизнь, а на смерть, до последнего человека, независимо от того, какие были ставки, – начинает свой рассказ Карталь, бросая взгляд на Аарью. – И в тысяча двести семьдесят первом году, когда султан Бейбарс атаковал Крак-де-Шевалье, крепость госпитальеров в Сирии, именно так они и собирались поступить. В течение месяца султан постепенно загонял рыцарей в крепость. Но он знал, что загнанные в угол рыцари никогда не сдадутся. Поэтому он подкинул им поддельное письмо, якобы от имени Великого магистра ордена госпитальеров.

Она осматривает комнату, и ее глаза на секунду останавливаются на мне.

– Письмо давало рыцарям право сдаться и даже содержало указания о том, как это сделать. И что бы вы думали, храбрые рыцари купились на подделку. В обмен на капитуляцию султан сохранил им жизнь. – Карталь улыбается. – Больше всего я люблю подобные истории о том, чего не произошло: истории, исход которых кажется очевидным, но затем происходит нечто совсем иное. Казалось бы, султан никак не мог изменить положение вещей. Но он мыслил творчески; он смотрел за пределы конфликта. В чем здесь ключ? Что такого сделал султан, о чем следует помнить?

В классе царит странная тишина. В обычное время все бы соревновались друг с другом за возможность дать ответ и опередить друг друга, но сейчас они выглядят погруженными в размышления или усталыми. После всего, что произошло, я еще больше уверена, что в истории Карталь скрыто тайное послание.

– Новембер?

Я возвращаюсь мыслями к уроку.

– Он не воспринимал поведение рыцарей как неизменное.

– Объясни.

– Ну, как вы сказали, рыцари были известны тем, что всегда сражались до последнего человека, – говорю я, стараясь планировать стратегию с психологической точки зрения, как делает Лейла, анализируя исторические события. – Поэтому типичный подход требовал бы воспринимать это как нерушимую истину и готовиться к сражению. Султан был особенным, потому что дал рыцарям возможность повести себя иначе, изменить то, что все считали неизменным до скончания века.

Карталь вращает глобус.

– Да. Именно так. Как ты верно заметила, сама по себе ситуация не всегда неизменна – неизменно то, как люди ее воспринимают. Нередко требуется свежий взгляд на вещи.

Вдруг открывается дверь, и все, как по команде, поворачиваются в ту сторону. Входит Блэквуд в сопровождении двух охранников. Атмосфера нервозности в комнате усиливается.

– Лейла и Новембер, – говорит Блэквуд. – Идемте со мной.

Мой лоб тут же покрывается потом, чувствую на себе взгляд Аарьи. Мы отодвигаем стулья и выходим вслед за Блэквуд в коридор. Проходя мимо охранников, я ожидаю, что кто-нибудь из них вот-вот воткнет мне в руку шприц и утащит меня в темницу, но этого не происходит. Они лишь молча следуют за нами.

Бросаю вопросительный взгляд на Лейлу, но она смотрит вперед и выглядит такой же расстроенной, как и все утро. Я перебираю в голове длинный список нарушенных нами правил и вспоминаю труп охранника у нас под дверью. Все это может быть причиной, по которой нас уводят с урока. Блэквуд явно хотела, чтобы все это видели, как будто хочет сделать нас печальным примером для остальных.

Делаю несколько глубоких вдохов, как рекомендуют книги по обману, чтобы замедлить пульс и расслабить мышцы. Еще не хватало, чтобы я своей нервозностью и паникой сорвала попытку Лейлы выкрутиться из этой ситуации.

Один из охранников открывает дверь в кабинет Блэквуд, и мы садимся – Блэквуд за столом, а мы с Лейлой в креслах перед ней.

– Что ж, – после долгой паузы говорит Блэквуд, глядя то на меня, то на Лейлу. – Я удивлена, Лейла. А меня редко можно удивить.

Бросаю на Лейлу беглый взгляд – ее лицо по-прежнему ничего не выражает.

– Пару дней назад я разговаривала с доктором Коннером. Знаешь, что он мне рассказал? – спрашивает Блэквуд.

Ох, дело плохо. Я уже это чувствую.

– Он рассказал вам, что видел, как мы выходили из коридора мужского общежития, – спокойно отвечает Лейла, как будто Блэквуд поинтересовалась, понравился ли ей завтрак. – Он намекнул, что, когда спросил нас об этом, наш ответ показался ему подозрительным.

– Да, верно, – подтверждает ее слова Блэквуд. – Так и должно быть.

Лейла молчит, и я ее не виню. Если она скажет, что в этом коридоре находятся апартаменты ее брата, Блэквуд возразит, что она знала, что Эша в то время там не бывает. А если она скажет, что мы просто гуляли, это будет похоже на оправдание, как будто она в чем-то виновата.

– Ты знаешь, что у Маттео в то время были занятия, тогда как у вас их не было? – спрашивает Блэквуд.

– Знаю, – отвечает Лейла, не меняя выражения лица.

– После того как доктор Коннер увидел вас на выходе из того коридора, он осмотрел комнату Стефано. И он заметил, что на прикроватном столике Стефано что-то не так. Ты знаешь, что я собираюсь сказать?

Лейла качает головой. Я сразу же вспоминаю Гупту: тот наверняка отметил бы, что на все предыдущие вопросы она отвечала словами и не двигала головой, а сейчас вдруг повела себя иначе.

– Он сказал, что там не хватало спички, – продолжает Блэквуд. – Маттео и его лакей подтвердили, что не использовали ее.

Блэквуд не сводит взгляда с Лейлы. Странно, что она смотрит только на нее и обращается только к ней, совершенно игнорируя меня.

– Дело о пропавшей спичке, бум-бум-бум, – встреваю я.

Если пристальное внимание Блэквуд нервирует меня, то о Лейле, наверное, и говорить нечего. Я решила, что хотя бы смогу выиграть секунду, чтобы Лейла могла собраться с мыслями.

И у меня получилось. Блэквуд поворачивается ко мне.

– Думаешь, это смешно?

– Нет. Вовсе нет. Я просто подумала, что неплохо бы разрядить…

Блэквуд поднимает руку. Она явно раздражена.

– С тобой я еще поговорю. А до тех пор молчи. – Тон у нее совершенно ледяной.

– Поняла, – отвечаю я. Клянусь, будь ее глаза оружием, я бы уже была мертва.

Блэквуд снова сосредотачивает внимание на Лейле. Определить что-либо по ее лицу невозможно.

– Когда на прошлой неделе произошло первое убийство, я думала, мы ищем одного человека. Но теперь я знаю, что это предположение было неверным, что за недавние события отвечает целая сеть и, если я упущу одного человека, хаос и смерти будут продолжаться. Иногда странные вещи происходят умышленно. Совпадения не являются совпадениями.

У меня сдавливает грудь. На первом занятии Карталь сказала почти то же самое: странные вещи происходят умышленно. И она говорила о совпадениях, не являющихся совпадениями. Я чувствую странное облегчение из-за того, что была права, подозревая, что в этих историях скрывается какое-то зашифрованное послание. Дело не только в моей паранойе. Но теперь мне интересно, что я могла пропустить или недоглядеть из-за того, что недостаточно серьезно воспринимала все эти туманные речи. Играя со мной, папа всегда говорил: «Ищи едва заметные перемены, какую-то структуру. Они укажут тебе верное направление».

– Я не могла не заметить, что в последние несколько месяцев ты намеренно сблизилась с Маттео и Стефано, Лейла, – говорит Блэквуд, возвращая меня к действительности.

Лейла напрягается.

– Любопытно, что ты приняла соседку, которая так сильно не нравится Маттео, – говорит Блэквуд. – И ты очень удачно оказалась в обеденном зале, когда они подрались в коридоре. – Она перекатывает карандаш по столу – не считая потрескивания огня в камине, это единственный звук в комнате. – Затем ты встала на сторону соседки, которую едва знаешь. Как-то странно для человека, который считает себя другом Маттео.

Блэквуд смотрит на нас, и я вижу по ее выражению, что она приближается к цели, словно ястреб, готовый броситься на жертву.

– Где ты была, пока Новембер с твоим братом были в саду с лианами?

– Спала, – говорит Лейла.

Ее тон по-прежнему спокоен, но я слышу в нем едва заметное отличие, как будто она напряжена физически, и это прорывается в ее голосе, несмотря на все ее потрясающее самообладание.

– Верно. Разумеется. Ты говорила это в прошлый раз.

Я хочу броситься на защиту Лейлы, но отвлекающее замечание на этой стадии скорее навредит, чем поможет.

Блэквуд переводит глаза на меня.

– Новембер, ты разбила стакан у себя на прикроватном столике за день до убийства охранника?

О нет!

– Да.

Она откидывается назад, как будто знает, что победа уже за ней.

– Лейла помогала тебя прибраться?

Пиппа видела, как Лейла помогала мне. Этого никак не скроешь.

– Да.

– Ты видела, как Лейла взяла себе осколок стекла? – спрашивает Блэквуд, складывая руки.

– Взяла себе? Нет, точно нет, – возражаю я.

Блэквуд поправляет кружева на рукаве рубашки.

– Охраннику, который был убит перед вашей дверью, перерезали горло осколком стекла, – говорит она, и я почти уверена, что если бы я была склонна к обморокам, сейчас был бы подходящий момент. – А за весь год во всей школе разбился только твой стакан.

Я вижу, что Лейла испугана.

– Итак, ты взяла себе осколок, Новембер? – спрашивает Блэквуд.

– Нет, – торопливо отвечаю я.

– Значит, остается лишь заключить, что это сделала Лейла.

– Она этого не делала, – говорю я. – Лейла не брала стекло. Я тоже не брала. Но я уверена, что это не Лейла.

Я знаю, что это не поможет, что у меня нет никаких доказательств, но я не могу просто сидеть сложа руки, позволяя Блэквуд загнать ее в угол.

– Как бы я ни хотела и дальше слушать твою бесконечную болтовню, Новембер, боюсь, я должна принять меры. Лейла, ты отправляешься в темницу за убийство охранника Академии, – говорит Блэквуд, и я чуть не падаю со стула.

– Что?! – Едва ли не выплевываю это слово. – У вас нет доказательств, что Лейла в чем-либо виновата!

Взгляд Блэквуд становится угрожающим.

– Ты сильно заблуждаешься, если полагаешь, что я должна как-то оправдываться за свои решения перед тобой. А если ты продолжишь со мной пререкаться, я тебя уверяю, это лишь усугубит положение Лейлы. – Она смотрит поверх нас, как будто разговор окончен, и повышает голос: – Охрана!

Они открывают дверь, и в глазах Лейлы я вижу неподдельный страх. Я вскакиваю на ноги, преграждая им путь к ней. Охранники смотрят на Блэквуд. Она кивает, и через долю секунды они скручивают нас обеих и что-то вкалывают нам в руки.

Кабинет расплывается у меня перед глазами, и все погружается во тьму.

Глава тридцать четвертая

Трогаю голову, которая гудит так, словно я ею обо что-то ударилась. Я лежу на диване у себя в гостиной, шторы задернуты, в камине горит большой, яркий огонь, какой Пиппа обычно разжигает ближе к вечеру. «Но как я попала…» Внезапно перед глазами встают все события этого дня.

В секунду подскакиваю и тру лицо руками, чтобы скорее проснуться. Лейла! Я должна помочь Лейле. Во всем виновата я. Я тайно выходила ночью. Из-за меня Лейла в это ввязалась. Смотрю на огонь, и на меня накатывает осознание всех ужасов последних двух недель. Лейла в темнице. Тетя Джо погибла. Кто-то пытается меня убить. А папа бог знает где, за ним, возможно, охотятся, и он вынужден скрываться.

– Новембер? – тихо говорит Эш, появляясь на пороге спальни Лейлы.

В этот раз я не подскакиваю от неожиданности. Ужасно хочется извиниться за то, что случилось с Лейлой, сказать ему, что я пыталась остановить охранников, но извинениями делу не поможешь.

– Блэквуд бросила Лейлу в темницу. – Вот все, что мне удается из себя выдавить.

– Знаю. – Он снова пристально смотрит на меня, и я его не виню. – Когда за обедом я услышал, что Блэквуд сняла вас обеих с урока и вы не вернулись, я пошел сюда вас искать. Но нашел только тебя. Тебе вкололи снотворное, и ты лежала на диване. Это дало мне понять, что Лейла, скорее всего, в темнице, а тебя усыпили, потому что ты пыталась помешать охране забрать ее.

Я киваю и выдыхаю. Слава богу, он хотя бы знает, что я пыталась ее защитить.

– Расскажи мне все о вашем разговоре с Блэквуд, – просит он. – До последней мелочи.

Я почти дословно воспроизвожу этот разговор от начала до конца. Эш дает мне выговориться и не прерывает, пока я не замолкаю.

– Тебе все это не кажется странным? – спрашиваю я. – Зачем Блэквуд объявляла о наказании Лейлы в моем присутствии? Не проще ли было оставить меня на уроке?

Пока Эш обдумывает мои слова, я практически вижу, как у него в голове крутятся шестеренки.

– Может, Блэквуд хотела, чтобы ты это услышала, чтобы ты знала, что доктор Коннер обнаружил пропавшую спичку и что им известно об осколке стекла, – предполагает он.

– Но почему? – спрашиваю я. – Разве что она хотела снабдить меня этой информацией, потому что именно она велела охраннику присматривать за мной? Может, это она – тот преподаватель, который, как подозревает Лейла, дает отпор Львам? Но тогда почему после этого же разговора она отправила Лейлу в темницу?

Он качает головой, а я не могу спокойно стоять на месте. Мы оба молчим, обдумывая ситуацию.

Я поднимаю глаза.

– Ты что-нибудь выяснил о царапине на руке Феликса?

– И да, и нет. Уроков, на которых он легко мог получить травму, у него не было. И это подозрительно. Но больше практически ничего не удалось выяснить. Все предпочитают помалкивать. Хоть он и не самая важная персона среди Львов, но все-таки Лев, а сейчас небезопасно высказываться против них.

– Понимаю. Вопрос в том, куда делся осколок стекла, после того как его вынесли из комнаты. И как мы можем вытащить Лейлу из темницы?

Он качает головой.

– Сначала ее надо найти. Темница находится то ли под самим замком, то ли под одной из крепостных стен. Поэтому они и вкалывают снотворное каждый раз, как отправляют туда кого-нибудь. Не хотят, чтобы мы знали, где она расположена.

– Хорошо, тогда давай разбираться с одним недостающим фрагментом за раз. И поскорее, пока еще кого-нибудь не убили. Скоро придет Пиппа стелить постели и налить свежей воды. Оставайся здесь и заставь ее рассказать все, что она знает про стекло. Если мы оба уйдем, то упустим шанс поговорить с ней.

Он вопросительно смотрит на меня.

– Оба уйдем? А куда ты собралась?

Я судорожно вздыхаю.

– Найти Маттео, – говорю я, стараясь сохранять спокойствие.

Эш долгое время смотрит на меня, как будто пытается что-то решить, а может быть, он заметил мой страх и намерение действовать невзирая на него.

– Будь осторожна, – говорит он таким искренним голосом, что у меня екает сердце.

Проходит секунда тишины, и я киваю.

Поворачиваюсь, хватаю мантию из гардероба и выхожу в коридор. От холодного воздуха и мысли о том, чтобы встретиться с Маттео лицом к лицу, меня пробирает озноб.

* * *

Через несколько минут я стою перед дверью Маттео, подняв руку, чтобы постучать. Сердце готово выскочить из груди. Но что будет, если я постучу, а он, увидев меня, захлопнет дверь у меня перед носом? Тогда все пропало.

На лестнице слышен звук шагов, и я без колебания поднимаю щеколду и захожу прямо к нему в комнату.

Маттео сидит на диване, уставившись в огонь.

– Убирайся отсюда, – не глядя в мою сторону, говорит он.

От его вида меня трясет. Приближаюсь к нему еще на два шага, но боюсь слишком отдаляться от двери.

– Уберусь, если расскажешь все, что тебе обо мне известно. – Мой голос звучит громче и напористее, чем я сама ожидала.

Он поворачивается ко мне, и секунду его лицо выражает удивление.

– Меня тошнит от этих игр, Новембер. Давай не будем тратить силы на злость, и ты просто повернешься и уйдешь, – говорит он, и я не замечаю в его голосе отвращения, с которым он обычно обращается ко мне. Он как будто совсем выбился из сил.

У меня на все только одна попытка.

– Ты мне не доверяешь. Но подумай: Лейла доверяет. И ты лучше меня знаешь об их отношениях со Стефано. Неужели ты думаешь, она стала бы доверять человеку, который убил ее парня? Конечно, нет.

Маттео сжимает и разжимает кулаки, словно пытаясь сохранить остатки самообладания.

– После убийства Стефано мы пытались выяснить, почему Шарль напал на твоего друга. Лейла, Эш и я – мы рыскали по этому жуткому замку, рисковали собой, пытаясь помочь. – Мой голос звучит настойчивее. – Ты хотя бы мог перестать все усложнять!

Маттео так быстро оказывается на ногах, что я делаю шаг назад. Несколькими большими шагами он пересекает комнату и оказывается рядом со мной.

– Да как ты смеешь являться ко мне и говорить, что я делаю, а чего не делаю? Если кто в этой ситуации и виноват, так это ты! – восклицает он. Его широкая грудь учащенно вздымается. – С чего ты взяла, что ты – точная копия своей матери! – можешь просто так заявиться в эту школу? Даже ты не настолько глупа, чтобы считать, что никто этого не заметит. Все, кто ее знал, тут же тебя узнали. Это все твоих рук дело!

Пристально смотрю на него, пытаясь понять смысл его слов.

– Именно об этом я и говорю. Ты предположил, что мне известно что-то, чего я на самом деле не знаю. Откуда здесь знают мою мать?

В его глазах светится немое предупреждение, приказывающее мне отступить.

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы не убить тебя на месте, – рычит Маттео. – Но ты усложняешь мне эту задачу. Тебе следовало оставаться в той дыре, из которой ты выползла.

– Издеваешься, да? – взрываюсь я, подражаю его тону. – Да я бы с радостью! Ну давай, заводи чертов самолет! Я хочу оставаться в этой школе не больше, чем ты хочешь меня здесь видеть. Блэквуд отказалась отправить меня домой. Так что можешь до скончания века мне не верить, но это не изменит того, что мы оба все равно здесь застряли. Но только одному из нас известна история моей семьи. И это не я.

Он делает шаг назад, внимательнее разглядывая меня.

– Бред какой-то…

– Нет, вовсе не бред. Я бы хотела, чтобы все было именно так, как тебе кажется. Я бы с радостью сейчас играла в игру, мастерски манипулируя людьми и строя планы насчет следующего хода. Вот только меня всю жизнь держали в неведении, и теперь я отчаянно пытаюсь научиться здесь ориентироваться, тогда как меня на каждом шагу пытаются убить, и все это как-то связано с моими родителями, а я об этом ничего не знаю. По правде говоря, насколько я могу судить, – я указываю на него, – ты единственный, кто точно знает, кто я. Но при первой же встрече ты врезал мне по физиономии. Так что я осталась здесь одна. Тоже мне Семья!

Что-то в его лице меняется, только я никак не могу разгадать его эмоции. Продолжаю смотреть ему в глаза, чтобы он знал, что я говорю совершенно серьезно.

– Стефано мертв, – более спокойно добавляю я. – И без Лейлы и Эша я бы тоже давно погибла. Так что да, я здесь, у тебя в комнате, ору на тебя, чтобы ты объяснил, чего мне не хватает. Потому что, насколько я могу судить, вся эта каша заварилась из-за меня, моих родителей и, очень вероятно, тебя. Мне надоело пребывать в полном неведении. Если не получу от тебя никаких объяснений, то покину эту комнату только в виде трупа.

Он хмурится и так долго молчит, что мне непонятно, готов ли он сдаться или же действительно раздумывает, не лучше ли сразу меня убить.

– Когда ты набросилась на меня в обеденном зале… – говорит он, и в его голосе меньше злости, чем раньше. – В тот день кто-то погиб, правда? Кто это был?

– Моя тетя. – Перед глазами появляется лицо тети Джо, и мой голос слабеет. – Мамина сестра.

Он шире раскрывает глаза и проводит рукой по волосам.

– Магдалена?

Имя тети, произнесенное его голосом, едва ли не парализует меня.

– Она… ну, вообще-то она предпочитала имя Джо. О-она…

Я заикаюсь, не в состоянии осмыслить, откуда он знает одного из самых дорогих мне людей.

– …назвалась так, прочитав роман «Маленькие женщины»[13], – заканчивает он за меня.

У меня на глаза наворачиваются слезы, и я изо всех сил пытаюсь остановить их. Еще не хватало разреветься в его присутствии.

– Ага, – тихо говорю я. – Откуда ты это знаешь?

– Мама рассказывала.

Косо смотрю на него.

– Твоя мама знала мою тетю Джо? – спрашиваю я, пытаясь понять, что это может значить.

– Знала? Моя мама – ее сестра, младшая из трех, – поясняет он, и я начинаю задыхаться, будто в комнате не осталось воздуха.

– Ты врешь, – шепчу я, прижимая руку к груди и отчаянно пытаясь унять сердцебиение. В сердце будто образовалась трещина.

Он качает головой.

«У мамы и тети Джо была еще одна сестра. У них была младшая сестра, а Маттео…»

– Ты мой кузен? – в растерянности спрашиваю я, и снова начинаю захлебываться гневом. Трясу головой, чтобы сдержать слезы, но они лишь накатывают с новой силой. – Когда ты узнал? Как ты мог не сказать мне?! – Топая от ярости, приближаюсь к нему. – Господи, и ты же еще меня ударил!

Я пытаюсь врезать ему, но он ловко уклоняется.

– Ты сделал меня мишенью! – в бешенстве кричу я и снова пытаюсь нанести удар.

Он хватает меня за запястье.

– Это ты сделала мишенью нас обоих! – кричит он в ответ и отпускает мою руку. – Стефано мертв именно потому, что ты явилась в эту школу. Так что не надо меня ни в чем обвинять!

Чем дольше я смотрю на него, тем больше черты его лица напоминают мне о маме и тете Джо. Как же я раньше не заметила их сходства?

– Почему мои родители жили в Америке?

Он с опаской косится на меня.

– Я серьезно. Объясни, почему мои родители скрывались в глуши. Объясни, почему я не знала, что я Стратег.

Он хмурится.

– Ты не знала, что ты…

– Да. И избавь меня от бесконечных замечаний типа: «Это абсурд», – говорю я. – Я лучше многих знаю, что это бред, но у меня есть право знать, кто я и почему росла в таких условиях. И не говори, что не знаешь, потому что по твоему лицу вижу, что тебе все известно.

– Я не собираюсь выдавать тебе Семейные тайны, – мрачно отвечает он.

– Это мои тайны! У меня на них больше прав, чем у тебя, и ты это знаешь.

Маттео нерешительно смотрит на меня.

Я выдыхаю.

– Послушай, моя мама умерла, когда мне было шесть лет, и хотя мне постоянно говорили, что это был несчастный случай, тетя Джо всегда ожесточенно опровергала эту версию. А теперь убили мою тетю – нашу тетю. И я думаю, что тот, кто пытается уничтожить мою семью, дальше примется за моего отца. Если этого уже не произошло. А если то, что творится в этой школе, как-то связано с их гибелью, то мне уж точно надо об этом знать. Пока что мне известно только то, что Львы ненавидят нас, потому что мы пытаемся помешать им захватить власть над всеми Стратегами.

Маттео усмехается.

– Ты сама Лев, – говорит он.

Я открываю рот и снова закрываю его. Хотя это замечание подтверждает мои подозрения насчет отца, оно выбивает меня из колеи. Как я могу принадлежать ко всем этим Семьям, которые здесь играют такую роль, и ничего об этом не знать?

– Но я еще и Медведь, – говорю я и поднимаю голову. – Точно так же, как мама и тетя. И даже если папа родился Львом, в душе он не был одним из них.

Маттео отступает на шаг, и я боюсь, что он уйдет в спальню и запрет дверь. Но вместо этого он подходит к камину и так долго смотрит на поленья, что я приближаюсь на несколько шагов.

Он кивает в такт своим мыслям, как будто принял решение.

– Двадцать пять лет назад здесь училась группа лучших учеников, которые когда-либо были в этой школе.

– Я слышала про них от преподавателей.

– Верно, – говорит он. – В эту группу входили твоя мама, моя мама, тетя Джо, Блэквуд, твой отец и еще пара человек. Но двое из них были сильнее всех остальных – твои родители.

– Что? – До меня не сразу доходит, о чем он говорит. – Ты про… свиток в библиотеке? – спрашиваю я, припоминая, как ходила туда с Эшем. – Это были они?

Он кивает и взглядом велит мне заткнуться и дать ему договорить.

– Твои родители – первенец Семьи Львов и первенец Семьи Медведей – поступили в Академию Абскондити в один год. Мама говорит, все ожидали войны, учитывая, как на протяжении многих лет складывались отношения между нашими Семьями. Поначалу так и было, но со временем они полюбили друг друга.

У меня сводит живот. Мои родители были не только лучшими учениками, но еще и первенцами в своих Семьях! Мысль о том, что отец скрывал от меня столь важную информацию, вызывает у меня шок.

– Мама говорила, твои родители считали, что смогут изменить политику Альянса Стратегов к лучшему, – продолжает Маттео. – Но вскоре они обнаружили, что это едва ли возможно, учитывая десятилетия борьбы между Львами и Медведями и столетия неравенства сил. Твои деды и бабки поначалу никак не могли прийти к согласию, на каких условиях им разрешено будет пожениться. Джаг требовал, чтобы твои отец и мать остались с ним и она отреклась от Медведей, а родители твоей матери хотели противоположного. Много месяцев они ругались между собой, но, ко всеобщему изумлению, со временем обе Семьи согласились пойти на компромисс.

Джаг – мой дед? Бог ты мой!

– И что случилось? – торопливо спрашиваю я. Меня несколько удивляет, что мои родители пытались как-то исправить положение. – Они убедили свои Семьи дать согласие на брак?

Маттео вздыхает, словно понимая, что за моим вопросом скрывается более широкая проблема.

– В то время некоторым казалось, что твои родители сумеют восстановить порядок и положить конец убийствам членов других Семей, которыми занимались Львы.

– Судя по твоему тону, я вот-вот узнаю, каким образом они перешли от объединения Семей к необходимости скрываться, – говорю я.

– Твоя мать убила брата Джага…

– Подожди, что?

Маттео поднимает руку.

– Терпение – явно не твоя сильная сторона, да? – Он замолкает, словно призывая меня снова перебить его. Сглотнув, я качаю головой. – Так вот: твоя мать убила брата Джага, и все согласие между нашими Семьями рухнуло.

Моя мать. Убийца?

Как будто чувствуя мой ужас, Маттео торопливо, почти успокаивающе продолжает:

– Моя мать всегда говорила, что причины для этого были сложные. Даже если ей известно больше, она никогда не рассказывала мне, что именно произошло. Но Львы, конечно, заказали убийство твоей матери.

Пока Маттео рассказывает мне все это, я пытаюсь заставить себя поверить в невозможное: речь идет о моей маме, о моей семье.

– Что касается твоего отца, он восстал против Джага и Львов и этим тоже заслужил контракт на свое убийство. Поэтому они и сбежали. – Маттео пожимает плечами, как будто бегство от наемных убийц – обычное дело, когда все становится плохо. – Ну, а наша Семья, Медведи, сочла тот факт, что твоя мать бежала, вместо того чтобы вернуться домой, предательством. И они… они отказались защищать твоих родителей.

Ошарашенно смотрю на него. Вот почему тетя Джо винила свою семью в смерти мамы.

– Насколько я знаю, посланные Львами убийцы один за другим возвращались ни с чем, так и не найдя ни одного из твоих родителей. Или не возвращались вообще. Поэтому, чтобы сохранить репутацию, Львы убедили остальные Семьи, что твои родители трагически погибли. Но охота меж тем продолжалась, – завершает Маттео.

– Но им все же удалось убить мою мать, – тихо говорю я.

– Да, – не без сожаления соглашается он. – Но об этом не знает ни одна Семья, кроме нас и Львов. И с тех пор вражда между Львами и Медведями лишь обострилась. Когда я ударил тебя тогда возле обеденного зала, я… – Он замолкает и снова смотрит в огонь.

– Все в порядке, – тяжелым голосом говорю я. – Спасибо, что рассказал мне правду.

– Пожалуйста… – Маттео не смотрит на меня. Под всей его злостью и бравадой таится глубокая скорбь.

– Тебе следует знать, – медленно говорю я, пытаясь вознаградить его искренность правдой, – что Шарль пытался убить не Стефано. Он пытался убить тебя и повесить это на меня. Твое объяснение ясно дает понять, что Львы хотят посеять раздор между нами. А еще тебе следует знать, что охраннику, убитому возле моей двери, перерезали горло осколком стекла, и насколько мы можем судить, орудие убийства до сих пор не найдено. Так что… ну… в общем, я хочу сказать… будь осторожен.

Маттео поднимает глаза и выглядит еще более печальным.

– Они пытались убить меня?

Я медленно киваю. Ужасно говорить ему об этом. Прекрасно представляю, как бы я себя чувствовала, если бы что-то подобное произошло с Эмили, да еще из-за меня. Но после того как он доверился мне, я не могу держать его в неведении. Вполне возможно, убийца предпримет еще одну попытку.

– Откуда ты все это знаешь про Стефано? – спрашивает Маттео, и я практически слышу, как разрывается его сердце.

Рассказываю ему про кровь под кроватью Стефано, татуировку охранника и все странные детали, которые мы обнаружили. Он молча слушает, и когда я заканчиваю, стискивает зубы и сосредоточенно морщит лоб.

– В тот день я собирался вернуться сюда сразу после уроков, – говорит он. – Но Блэквуд дала мне третью метку за то, что я ударил тебя, и отправила на внешнюю границу.

– Лейла так и подумала.

Маттео трет шею и смотрит на меня так, будто пытается принять какое-то решение. Наконец он вздыхает и опускает руку.

– И на твоем месте я бы не думал, что я единственный, кому известна история твоих родителей. Блэквуд наверняка знает. Коннер, наверное, тоже. Брендан и Никта – лучшие друзья Шарля, так что они точно в курсе. Феликс. Наверняка есть и другие.

– Феликс? – повторяю я, вдруг вспоминая, как во время первого обеда он зловеще прошипел мне на ухо: «Я знаю».

– Да, – подтверждает Маттео и снова массирует себе шею. – Дело в том, что… – Он замолкает на мгновение, как будто сомневается, стоит ли продолжать, и я замираю в надежде, что он продолжит. – Отец Феликса был одним из тех, кого послали убить твоих родителей. Одним из тех, кто не вернулся. Скорее всего, здесь есть и другие Львы, потерявшие родных, которые пытались убрать твоих родителей. Однако до твоего появления в школе никто даже не подозревал о твоем существовании.

У меня вдруг пересыхает в горле, и мне трудно глотать. Мои родители убили отца Феликса? Неудивительно, что он меня ненавидит. Хотя его отец, конечно, пытался убить их, но все же. Мне бы следовало радоваться из-за того, что я получила очередной недостающий фрагмент мозаики, но весь этот разговор вызвал у меня только ужас. Оказаться в этой школе – все равно что в сухом лесу развести костер, который тут же вышел из-под контроля. Не говоря уже о том, что я напоминаю людям о прошлом самым ужасным образом.

– Новембер… – говорит Маттео.

– Да? – Я поднимаю глаза, отрываясь от своих мрачных размышлений.

– Тебе стоит знать: я ударил тебя не потому, что злился. То, что произошло с твоей мамой… Ты все равно Медведь. Я ударил тебя, потому что мне велели это сделать.

– Кто велел тебе ударить меня? – спрашиваю я. В голове у меня снова ураган. – Феликс?

– Этого я тебе сказать не могу, – отвечает Маттео, и по его лицу понятно, что он действительно не скажет. – Но я подумал, что ты должна это знать.

Снова хочу начать спорить, но он опять погружается в свои мысли, и я подозреваю, что он думает о Стефано.

– А теперь тебе пора, – говорит он, и я ухожу.

Закрывая за собой дверь, я не могу не думать о том, как бы мне хотелось, чтобы все сложилось иначе. Наконец у меня есть родственник, который сильнее похож на меня, чем хотелось бы признать, но он не желает иметь со мной никаких дел. Впрочем, я не могу его в этом винить. Он прав. Если бы я не приехала в эту школу, Стефано был бы жив.

Глава тридцать пятая

– Эш? – зову я, вернувшись к себе. Жду секунду, но ответа нет.

Проверяю окно и кровати в спальнях и возвращаюсь в пустую гостиную. На полу перед камином золой написаны слова: «Скоро вернусь». Улыбаюсь этой хитрости и стираю сообщение подошвой сапога.

В мыслях снова возвращаюсь к разговору с Маттео. Мои родители должны были унаследовать главенствующее положение в своих Семьях. Они были лучшими учениками этой школы. Я даже не могу себе представить, как они жили до моего рождения и до того, как стали Ромео и Джульеттой мира Стратегов. Мне просто необходимо поговорить с папой. У меня куча вопросов, а в истории, рассказанной Маттео, так много белых пятен.

Никак не могу взять в толк, зачем папа отправил меня в Академию. Моя семья скрывалась – зачем же было отправлять меня в то самое место, где я буду уязвима для тех самых людей, которые представляют угрозу? Маттео был прав: я похожа на маму, и если он смог меня узнать, другие, конечно, тоже узнали. Я все думаю о том, что говорила Блэквуд: странные вещи происходят не случайно. Маттео сказал, что Блэквуд знает, кто я, и это наверняка так, раз она училась в Академии одновременно с моими родителями. Но зачем было принимать меня? Она не могла не знать, что все полетит к чертям, как только Львы и Медведи узнают меня.

Иду к столу и отодвигаю стул.

Но Блэквуд в то же время подкинула мне информацию о стекле и спичке и процитировала учителя по истории. Видимо, не случайно. Кроме того, Эш говорил, она сама Медведь. Постукиваю пальцами по столу. Должна быть конкретная причина, послание, которое она пыталась передать. Стратеги ничего не делают случайно, это я уже уяснила. Значит, я просто упускаю структуру, какие-то едва заметные различия, как сказал бы папа.

Вспоминаю первый урок по истории, на котором Карталь сказала, что странные совпадения происходят умышленно. Она говорила об исторических совпадениях и о том, как люди любят верить в них и преувеличивать их. А еще она сказала, что если совершить преступление и замаскировать его под совпадение, это будет блестящее достижение. Может, она пыталась что-то мне сказать? Вдруг она говорила об убийстве, которое произошло сразу после моего приезда, и о том, что люди хотят связать это со мной и подтасовать детали – как выяснилось, так и есть?

Потом была история о том, как в качестве диверсии во время Второй мировой войны испанцам подбросили труп с фальшивыми планами вторжения в Грецию. Весь план основывался на том, что те, кто нашел тело, не станут внимательно обследовать его. Точно так же, как я, в отличие от Лейлы, не обследовала тело Стефано, когда нашла его. И только после того как Лейла начала задавать правильные вопросы, мы установили, что Стефано был убит несколькими часами ранее и подброшен в коридор, что со временем привело нас к нему в комнату и помогло установить, что на самом деле целью Шарля был Маттео.

У меня учащается пульс. Затем был урок по ядам. Хисакава сказала, что по-настоящему велик тот яд, который не оставляет следов. А самые лучшие яды – эмоциональные и психологические, если сумеешь их правильно применить. Она говорила о нас с Маттео? Кто-то явно с самого начала пытался настроить нас друг против друга. И если бы я не заставила себя поговорить с Маттео, я бы до сих пор не знала, кто мои родители, а это явно ключ к пониманию того, как заварилась вся эта каша.

Бью кулаком по столу. Почему я не слушала внимательнее? Эш ясно дал мне понять, что главное в Академии – не учеба, а умение анализировать сигналы. Но я так погрязла в собственных страхах и огорчениях, что не заметила того, что было у меня прямо перед носом.

Роняю голову на руки, вспоминая момент за моментом. Карталь рассказывала про султана, который отправил письмо рыцарям, дав им возможность повести себя иначе, изменить то, что все считали неизменным.

Начинаю нервно грызть ноготь. Кто или что в данной ситуации является неизменным фактором, к которому надо подойти иначе? Львы и Медведи ненавидят друг друга, но я не могу изменить этого в школе. Должно быть, это что-то более конкретное.

Открывается дверь, и я вижу Эша.

– О, хорошо! Ты здесь, – я вижу, как волнение уходит из его глаз. – Я поговорил с Пиппой, – он садится напротив меня. – Сначала она сказала, что никого не видела и сразу отнесла стекло в кухню, чтобы выбросить его. Но когда я надавил на нее, она призналась, что по пути заходила еще в пару комнат. Я заставил ее точно вспомнить маршрут, и, должен сказать, возможностей украсть осколок было предостаточно, хоть она и утверждает, что не спускала глаз со стекла.

– Готова поспорить, это Феликс, – ворчу я.

Эш откидывается назад и смотрит на меня.

– Что из того, о чем не знаю я, известно тебе?

– Все это ради того, чтобы убить меня, так? – не отвечая сразу, продолжаю я. – Шарль убил Стефано, чтобы повесить это на меня, и если бы это сработало, казнили бы меня. Потом Никта пыталась проткнуть меня мечом. Затем кто-то собирался перерезать мне горло осколком стекла, но столкнулся с охранником. По словам Лейлы, Брендан редко делает что-либо своими руками. А из всех возможных подозреваемых у Феликса определенно есть причина желать мести. Мои родители убили его отца.

Эш изумленно смотрит на меня.

– Откуда ты знаешь?

– Маттео рассказал.

– Маттео рассказал, – недоверчиво повторяет Эш. – Маттео, который напал на тебя, вдруг начал делиться с тобой секретами?

– Не то чтобы мне от этого лучше, но ему велели ударить меня.

– Ему… что? Зачем… Может, это доктор Коннер? Возможно, это какая-то новая оценочная тактика, – предполагает Эш, и в его голосе вновь проскальзывают нотки беспокойства.

– Может быть. Но из-за нападения на меня Маттео заработал третью метку и оказался на внешней границе, и это наказание, которое назначила ему Блэквуд, вполне вероятно, спасло ему жизнь. Я думаю, она пыталась уберечь его. Может быть, она пыталась защитить его и в то же время испытать меня.

Эш вопросительно смотрит на меня.

– Он рассказал тебе что-то еще, не так ли?

Медленно киваю. Я сама только-только начала обдумывать все, что от него узнала.

Эш ждет, что я продолжу, но я молчу, и тогда он спрашивает:

– Он рассказал тебе, кто ты?

– Да. Мой отец – Лев, как мы и подозревали, – говорю я, растягивая слова и пытаясь понять, с какой стороны лучше подойти к остальной части ответа. – А учитывая, что сделали мои родители, понятно, почему Львы так жаждут убить меня, – добавляю я.

Я бы хотела сказать Эшу, что я двоюродная сестра Маттео, и объяснить, почему стала мишенью, но сначала мне нужно самой все обдумать. Если я что и усвоила, общаясь с Эшем, так это то, что личная информация опасна и делиться ею следует умеренно и осторожно.

Он негромко смеется.

– Ну и кто теперь хранит тайны Семьи? Ты с каждой минутой делаешься все больше похожей на Стратега.

– Дело не том, что я не хочу тебе ничего рассказать. Я расскажу. Просто я сама еще не до конца во всем разобралась. – Я замолкаю. – Кроме того, разве ты сейчас не должен больше беспокоиться о том, как вытащить Лейлу из темницы?

– Насколько я понимаю, одно с другим связано. Если я не выставляю эмоции напоказ, это еще не значит, что я о ней не беспокоюсь. Ты это знаешь. – Он откидывается назад. Голос звучит сухо, как будто я его обидела.

– Извини, зря я это сказала. Просто я нервничаю и чувствую, что времени у нас в обрез. Как думаешь, как скоро кто-то снова попытается меня убить? Сегодня? Феликс все еще на свободе. Брендан тоже. Бог знает, кто еще в этом замешан.

Эш вздыхает.

– Ясно.

Я щелкаю пальцами.

– А что ты думаешь насчет Аарьи?

– А что с ней? – спрашивает Эш.

– Феликс наверняка в этом замешан, но мне почему-то кажется, что Аарья – нет. По крайней мере не так, как он. Вообще, судя по тому, как она разговаривает с Бренданом, я бы сказала, что она ненавидит Львов. – Я молчу, обдумывая ситуацию. – Опять же – Инес.

Эш смотрит на меня так, будто не понимает, на что я намекаю, а если и понимает, то ему это совсем не нравится.

– Львы убивают лучших учеников, так? – продолжаю я. – А Инес одна из лучших. И она ближайшая подруга Аарьи. Разве Аарья не захочет защитить лучшую подругу? Может быть, мы смогли бы убедить ее занять нашу сторону, рассказать нам, что ей известно, и помочь понять, что происходит.

Эш уже качает головой.

– Аарья ни за что не станет этого делать, – говорит он. – Поверь мне, если бы я думал, что существует какой-либо способ убедить ее сотрудничать с нами, я бы уже спросил ее.

– Но ты не можешь знать наверняка, пока не попробуешь, – настаиваю я. – Я не думала, что Маттео станет со мной разговаривать, но мне удалось этого добиться.

– Маттео и Аарья – совершенно разные люди. У Маттео горячий темперамент, и он слишком эмоционален, но человек он хороший. Если бы я так не считал, то не позволил бы тебе пойти к нему в комнату одной. Но за два с половиной года в Академии я ни разу не видел, чтобы Аарья делала что-то, что выгодно кому-то, кроме нее. Она зацепится за любой шанс, который ты ей дашь, и обернет его против тебя, – говорит Эш, и я сразу вспоминаю рыцарей и султана.

– Неизменное поведение… – шепчу я.

– Неизменное – что? – спрашивает Эш, но я уже на ногах.

Из всех, кто кажется несгибаемым, упрямым и готовым сражаться до последней капли крови, Аарья подходит больше всего. Не знаю, почему мне раньше это не приходило в голову.

– Знаю, это звучит безумно, но я нутром чую, что привлечь Аарью на нашу сторону – важно, – говорю я и глубоко вдыхаю. Теперь в моем голосе чувствуется возбуждение. – Не могу точно сказать, что она привнесет в этот союз. Знаю только, что должна каким-то образом убедить ее рассказать, что ей известно.

Эш стонет.

– Не знаю, как выразиться яснее: Аарья не станет тебе помогать. Она лишь найдет способ навредить тебе, – серьезным тоном говорит он.

Конечно, он говорит серьезно. Если бы Эш не был совершенно уверен, что ее поведение неизменно, Аарья не была бы кандидатом на роль человека, который способен повести себя иначе. Как говорила Карталь, иногда необходим свежий взгляд на вещи.

Я останавливаюсь и смотрю на Эша.

– Кто, по-твоему, для Аарьи важнее: Инес или Феликс?

– Новембер… – говорит Эш и встает. У него на лице написано, что сейчас он начнет меня отговаривать.

– Ты как-то говорил, что Феликс влюблен в Аарью, но это ни к чему не приведет. Так что отвечай на вопрос. Инес для нее важнее?

– Ну… я бы сказал, да, – соглашается Эш.

– О’кей. Прекрасно. – Бегу к себе в спальню, вытаскиваю из прикроватного ящика лист бумаги и пишу:

«Инес в опасности. Встретимся на деревьях сразу после начала комендантского часа, и я все объясню.

Эмбер».

Я подумала, что если подпишусь этим дурацким именем, которым она меня наградила, Аарья поймет, что записку действительно написала я. Вручаю листок Эшу.

– Можешь подсунуть ей? Я знаю, что у тебя это хорошо получается, видела, как вы с Лейлой играли в такую игру, когда я только приехала.

Он смотрит на записку, потом на меня.

– Ты что, серьезно собираешься это сделать? Если кто и будет говорить с Аарьей, так это я.

Качаю головой:

– Нет, Эш. Это должна быть я. Ты видишь ее иначе, чем я.

– Да, – говорит он, с каждой минутой раздражаясь все сильнее. – Я вижу ее именно такой, какая она есть. Я могу ее анализировать. Я давно знаю ее. Я видел, как люди снова и снова шли против нее, но она всегда выигрывает, потому что она безжалостна и талантлива. Ты слишком легко прощаешь. Ты слишком легко доверяешься людям. Лейла предупреждала тебя, что тебе не хватает навыков, чтобы играть против Аарьи, и уверяю тебя, что встречаться с ней на деревьях после наступления темноты – самый верный способ погибнуть.

Делаю глубокий вдох, призывая себя успокоиться.

– Я знаю, что ты так считаешь, и поэтому поговорить с ней должна именно я. Я не говорю, что это не рискованно, но если есть хоть малейший шанс, что она обладает необходимой нам информацией, действовать нужно безотлагательно. Понимаю, что ты пытаешься защитить меня, и очень это ценю. Но я должна встретиться с Аарьей.

– То, что ты видишь Аарью в ином, более мягком свете, – не причина.

– Блэквуд привела меня к себе в кабинет, когда наказывала Лейлу, лишь по одной причине: чтобы дать мне информацию о стекле и спичке. И…

– Хочешь сказать, Блэквуд пытается тебе помочь? Зачем ей запирать мою сестру, чтобы помочь тебе? Она с тобой играет.

– Да не важно, помогает она или играет. Главное – она дала мне информацию. И не только она. Охранник, который защищал меня. Карталь и Хисакава. Все они говорили что-то, что имело прямое отношение к убийству и нашей с Маттео ситуации. А на последнем уроке Карталь говорила про то, как мы воспринимаем людей в соответствии с раз и навсегда сложившимся мнением. В том смысле, что если ты видишь кого-то безжалостным и жестоким, ты не можешь перестать видеть его таким. Она сказала, что иногда свежий взгляд на человека – это единственный способ изменить ситуацию. По-моему, это имеет прямое отношение к Аарье, – заключаю я.

Долгое время Эш молчит. Эмоции плещутся у него в глазах, танцуя словно огоньки на поверхности пруда.

– Давай-ка разберемся. Ты намерена рисковать жизнью, потому что считаешь, что учителя шлют тебе тайные послания на уроках?

– Да. Именно. И будь на моем месте кто-нибудь другой, ты бы не сомневался в этом. Во мне ты сомневаешься только потому, что меня воспитывали не так, как тебя. Но это не значит, что я не права. Так что если ты не доставишь ей мою записку, я сама это сделаю, – говорю я и протягиваю руку, чтобы он вернул мне записку.

Его глаза вспыхивают от гнева.

– Ты знаешь, что она придет не одна. Так что даже если каким-то чудом Аарья не убьет тебя, это может сделать кто-то еще.

– Знаю, – отвечаю я. – Поэтому я и выбрала деревья – я лучше всего на них ориентируюсь. Это единственное преимущество, которое я могу себе обеспечить. Ну, и ты бы мне там очень пригодился.

Он открывает глаза чуть шире, как будто не верит тому, что слышит.

– А ты думала, меня там не будет?

– Ну… надеялась, что будешь.

Он потирает лоб.

– Как это возможно: иногда ты понимаешь так много, а иногда вообще ничего?

– Послушай, если мой план не сработает и Аарья скинет меня с дерева, тогда я признаю, что ошибалась, и ты можешь остаток ночи сам принимать решения. Но пока что ты впустую тратишь время, а нам нужно быстрее доставить записку по адресу.

Он складывает записку и смотрит на меня, как будто хочет что-то сказать, но, передумав, уходит.

Глава тридцать шестая

Я снова и снова прокручиваю свой план в голове, но подготовиться к встрече с кем-то вроде Аарьи очень трудно. В сотый раз гляжу на дверь. Эш уже должен был вернуться.

Помимо беспокойства из-за встречи с Аарьей и целой сети людей, которые явно пытаются меня убить, я все время мысленно возвращаюсь к родителям и всему тому, чего я о них не знаю. Какими они были в моем возрасте, нравилось ли им быть Стратегами, сколько наемных убийц им в конце концов пришлось убить, чтобы защитить себя и меня, какую роль я играла в принимаемых ими решениях? Думать об этом просто невыносимо.

Дверь открывается, и я вскакиваю со своего места возле камина.

Эш выглядит таким же обеспокоенным, каким был, когда уходил.

– Все готово, – тихо говорит он, запирая за собой дверь.

– И? Она что-нибудь сказала или как-нибудь дала понять, что придет? – спрашиваю я, ища подсказки в его лице.

– Нет. Но это же Аарья. Вряд ли она упустит возможность застать тебя в уязвимом положении.

Эш снимает мантию и закатывает рукава. Вопросительно смотрю на него. Он что, собирается со мной драться?

Я перебрасываю косу через плечо, и в этот момент Эш нацеливает удар мне в живот. Я блокирую и сразу же меняю стойку, чтобы не быть открытой для его ударов. Что ж, вот и ответ на мой вопрос.

– Посредственная защита, – говорит он, на сей раз целясь мне в лицо.

Я уклоняюсь от его кулака.

– Будь на моем месте Аарья, удар попал бы в цель. Нельзя двигаться так медленно, – говорит он. – А если она нападет на тебя на деревьях, работать, скорее всего, придется руками. Если она сумеет найти опору, то может попробовать ударить ногой, но в целом следует ожидать, что любая атака будет нацелена на твой торс.

Наношу быстрый удар, но Эш с легкостью уворачивается, пока моя рука еще на полпути, и хватает меня за запястье, выбивая из равновесия. Я спотыкаюсь. Он захватывает рукой мою шею в свободный захват и притягивает меня к груди.

– Не наноси ответный удар, если в этом нет крайней необходимости. Я тебя предупреждал, – резко говорит он и отпускает меня. – Ты сразу поставишь себя в невыгодную позицию. У тебя хорошая реакция, и ты быстро учишься, но ты должна заранее быть готова, а для этого нужно обращать внимание на визуальные сигналы.

– Но я видела, как двинулось твое плечо, и…

– Я не об этом, – отмахивается он. Похоже, идея моей встречи с Аарьей все еще раздражает его. – Я дал тебе три сигнала о том, что собираюсь драться, а ты, вместо того чтобы встать в оборонительную позицию, занялась своими волосами.

Ох, у кого-то сегодня дурное настроение!

– Хорошо, ну и какие это были сигналы? – огрызаюсь я. – То, что ты закатал рукава?

Он вскидывает брови.

– Ты злишься. Это хорошо. Может, теперь ты будешь повнимательнее.

Блин, как бы я хотела перескочить в то время, когда стану сильнее и смогу его вырубить.

– Я учил тебя, на что смотреть, когда ты уже сражаешься: какая нога отведена назад, куда противник направляет взгляд, прежде чем нанести удар, и какие мышцы у него напрягаются. Но ты не знаешь, какие сигналы дают тебе понять, что кто-то хочет сражаться, – говорит он.

– Ты получаешь какие-нибудь из этих сигналов от меня? Потому что надо бы.

Он снова вскидывает брови.

– Смотри, не выпятил ли противник подбородок или не стиснул ли зубы. Вот так, – говорит он, сжимая челюсти и поднимая голову в моем направлении. – Когда человек злится, он часто стискивает зубы. А выпячивание подбородка – территориальный сигнал, признак того, что ты угрожаешь чьему-то личному пространству. Конечно, Стратеги никогда не делают это так явно, как какой-нибудь недоумок в баре, так что тебе придется быть внимательнее. Сигналы будут более тонкими.

Я киваю.

– Понятно. Шарль так сделал, перед тем как метнуть в меня нож.

– Вот именно, – подтверждает Эш. – Еще смотри, раздуваются ли ноздри. Это механизм для выживания, позволяющий набрать больше воздуха в легкие и усилить кровоток перед дракой. То же самое касается расширения зрачков – они расширяются, чтобы обеспечить человека как можно большей информацией о противнике и окружающих обстоятельствах.

– Поняла, – киваю я.

– Еще ты можешь заметить, как человек выпячивает грудь, пытаясь выглядеть как можно более устрашающим. Чем больше места занимает чье-либо тело, тем больше тестостерона оно вырабатывает, что дает как мужчинам, так и женщинам силу и скорость. Если ты замечаешь пару таких сигналов, тебе нужно срочно действовать. Не позволяй Аарье ударить тебя. Иначе ты горько пожалеешь.

– А что, если я замечу только один сигнал? – спрашиваю я.

Он хмурит брови.

– Одного сигнала недостаточно. Это может просто означать, что она злится, но не собирается причинять тебе боль. Поэтому что бы она ни делала, не повторяй за ней. Это лишь осложнит ситуацию. Оставайся расслабленной и открытой.

– Это я могу.

– И опять же, не наноси ответный удар, если в этом нет острой необходимости, – напоминает Эш. – Просто беги от нее и позволь мне с ней разобраться.

Снова киваю.

– Я это ценю. Даже при том, что твое дурное настроение меня нервирует.

– Настроение? – Он шире открывает глаза. – Ты и впрямь воспринимаешь все недостаточно серьезно.

– Неправда, – говорю я с такой же ноткой раздражения. – Я отношусь к делу очень серьезно. Я знаю, что иду на риск. Знаю, что меня пытаются убить. Просто я не хочу страдать по этому поводу до тех пор, пока что-нибудь не произойдет, иначе я оцепенею и все провалю.

Он открывает и закрывает рот, словно не зная, что на это сказать.

– А от того, что ты на меня злишься, уж точно никакой пользы, – добавляю я.

– Злюсь на тебя? Новембер, я не злюсь на тебя, – говорит он и медлит. – Я за тебя боюсь. Я… – Он отводит взгляд.

– Что? – спрашиваю я.

Он смотрит мне в глаза. Волнение, которое я ощущала раньше, усиливается в десять раз, и прежде чем я успеваю передумать, делаю шаг ему навстречу.

Эмоции у него на лице переходят от раздражения к желанию и обратно, как будто он спорит из-за меня с самим собой.

– Мне не все равно, – тихо говорит он. – Мне не все равно, что с тобой произойдет. Я вовсе не хочу, чтобы ты пострадала. – Он говорит медленно и взвешенно. У меня складывается впечатление, что он так давно не чувствовал ничего подобного по отношению к кому-либо, что почти боится признаться в этом, что страх за кого-то означает почти непосильную ответственность. Он улыбается легкой улыбкой, от которой у меня сжимается сердце. – Не знаю, что бы я делал, если бы потерял тебя.

Он смотрит на мои губы, и я читаю в его глазах вопрос.

У меня колотится сердце, и я смотрю на него, теряясь в его глазах. Хочу сказать ему, что чувствую то же самое, что не знаю, что все это означает, что со мной никогда раньше такого не бывало. Вместо этого просто подхожу ближе.

Он поднимает руку, осторожно касается пальцами моей щеки, и по спине у меня пробегает приятная дрожь. Прижимаю ладонь к его груди. Чувствую, как колотится его сердце под льняной рубашкой, – почти так же быстро, как мое. Он проводит пальцем по моей нижней губе, а другой рукой обнимает меня за шею.

Когда он прижимает свои губы к моим, он делает это с таким удивительным чувством, что по телу пробегает волнительная дрожь, и я чувствую слабость в коленях. Он прижимает меня к себе, я поднимаю руки и обнимаю его за шею.

Он проводит руками по моим волосам, гладит меня по спине, и я крепче прижимаюсь к нему. Сколько раз Эмили рассказывала мне о поцелуях, которые сбивают с ног, но до сих пор я не понимала, что она имеет в виду. Наша близость поглощает меня, как будто открылся шлюз, о котором я даже не подозревала.

Он слишком быстро отпускает меня, и я не успеваю восстановить равновесие. Я вся дрожу и не могу вымолвить ни слова. Только удивленно хлопаю глазами.

На краткий миг повисает тишина.

– Я не хотел… – говорит он и кажется таким уязвимым. – Извини.

– За что ты извиняешься? – спрашиваю я.

Он с улыбкой качает головой.

– Ты права, не знаю, зачем я это сказал.

Я широко улыбаюсь.

– Готова поклясться, ты только что до смерти испугался, почувствовав что-то настоящее.

Он смеется, но при этом выглядит немного печальным.

– Скорее всего, ты права.

– Ну, ты не единственный, кого сейчас напугали чувства, – говорю я и понимаю, что у меня снова горят щеки.

Он отвечает не сразу. Только смотрит на меня, и в его глазах мелькают мысли, которые я бы хотела узнать.

– Новембер, есть кое-что…

Я жду секунду.

– Эш? – Я надеюсь, что он продолжит.

Эш открывает рот, чтобы ответить, но прежде чем он успевает произнести хоть слово, из коридора доносится приглушенный звук: охранник начал обход.

– Пора, – говорит он, и страх, который я пыталась побороть, тут же возвращается.

Глава тридцать седьмая

Эш хватает из гардероба мою мантию и накидывает ее мне на плечи.

– Последний шанс передумать и позволить мне пойти вместо тебя, – повторяет он, вытягивая мою косу из-под воротника.

Я молча качаю головой. Даже от такого простого прикосновения у меня по коже бегут мурашки.

– Упрямица, – шепчет он, и мы молча смотрим друг другу в глаза. Он накидывает свою мантию, и настроение меняется. – Я пойду другим путем, иначе Аарья меня заметит. Обойду и войду через сад для отдыха.

– Хорошо.

От одного упоминания об Аарье у меня дрогнул голос. Как же я это ненавижу! Застегиваю мантию под подбородком и надеваю капюшон – так, чтобы спрятаться в темноте, не ограничивая при этом обзора.

Эш открывает двери.

– Досчитай до двадцати пяти и выходи. – Он бросает на меня последний долгий взгляд. – И будь осторожна, – говорит он, прежде чем безмолвно выскользнуть в коридор.

Я заставляю себя дышать глубже, чтобы снабдить мышцы кислородом, как говорил Эш, и сосредоточиться. В голове рой мыслей.

«Ну что, рискнем».

Выхожу за дверь и тихо крадусь по коридору, затем вниз на два пролета. Прячусь в темноте, пока охранник выходит из вестибюля во двор, и через секунду выскальзываю за дверь.

Стою в непроглядной черноте вестибюля, прикасаясь теплыми пальцами к холодному камню арки, и отсчитываю несколько секунд, как делал Эш. Удостоверившись, что охранник отошел на достаточное расстояние, аккуратно, чтобы не потревожить ткань, пролезаю под шторой в темный двор.

Быстро бегу к деревьям. Мягкая трава делает мои шаги бесшумными. Останавливаюсь у лианы около середины задней стены, которую мы с Эшем использовали в прошлый раз, и осматриваю темные ветви у себя на головой. Аарьи не видно.

Я забираюсь по лиане и продираюсь сквозь ветки на ровной скорости, проявляя излишнюю осторожность при выборе мест, куда можно поставить ноги, и прислушиваясь к малейшему шуму. Скамья в небе пустует, когда я до нее добираюсь, так что я прислоняюсь спиной к стволу, таким образом устраняя одно из направлений, за которыми нужно следить. Сижу, расслабившись, хотя нервы гудят, словно пчелиный улей. Фиксирую в памяти все ветви, на которые могу перебраться, и ближайшие лианы, за которые могу схватиться, на случай если придется бежать.

– Ну надо же, записочка оказалась настоящей, – внезапно говорит Аарья, спрыгивая на скамью с верхней ветки.

У меня подскакивает сердце. В ушах звучит предупреждение Эша о талантах и жестокости Аарьи.

– Ты бы не проделала весь этот путь, если бы думала, что записка поддельная, не так ли? – говорю я, изо всех сил пытаясь выглядеть спокойной.

Она балансирует на одной ноге, как будто идет по узкому карнизу.

– Не такой уж это долгий путь. Если бы ты хотела по-настоящему усложнить задачу, то назначила бы встречу в темнице.

Бросаю на нее косой взгляд.

Она ухмыляется и садится футах в трех от меня.

– Судя по выражению твоего лица, – она делает пальцем круг в воздухе, словно очерчивает мое лицо, – кто-то сказал тебе, что не знает, где находится темница… Может быть, Эш? – Она театрально вздыхает, что можно перевести как: «Какая жалость, что ты такая доверчивая!»

Сердце проваливается куда-то вниз. Эш знает, где находится темница, но не сказал мне? «Стоп, это же Аарья, – напоминаю я себе. – Не позволяй ей вот так сразу отвлечь тебя».

– Инес… – говорю я, намереваясь вернуть разговор в нужное мне русло.

– Да, Инес. Поговорим об Инес. – В ее глазах вспыхивает угрожающий огонек.

Разговаривать с Аарьей – все равно что ходить по канату.

– Не секрет, что Львы убивают лучших учеников из Семей, которые им не подчиняются, – начинаю я, стараясь говорить как можно спокойнее.

Аарья с беззаботным видом ковыряет ногтями кору.

– Ты что, правда позвала меня сюда, чтобы рассказывать о том, что я уже и так знаю? Я сочинила несколько захватывающих причин для этой встречи, и если правда окажется менее интересной, мне придется найти другое развлечение. – Она поворачивается и смотрит на меня, как кошка, только что заметившая мышку, и я заставляю себя прислониться к стволу с самым расслабленным видом, на какой только способна.

– Инес одна из лучших учениц в Академии. Я знаю, что ты это знаешь. А значит, над ней нависла угроза. Лейла полагает, что кто-то здесь пытается помешать Львам убивать учеников. Я хочу знать, кто это.

Аарья наклоняет голову, и я вижу, что она наконец начала прислушиваться к моим словам.

– Но Лейла сейчас в темнице, потому что Блэквуд думает, что она убила того охранника…

Аарья усмехается.

– Ну да, ее туда отправили именно поэтому.

Озадаченно смотрю на нее.

– Тебе известно что-то насчет Лейлы в темнице, чего не знаю я?

Аарья смотрит на меня так, будто я последняя дура.

– Да все знают, что Лейла не убивала того охранника.

Я хмурюсь.

– Тогда почему Блэквуд бросила ее в темницу?

Аарья закатывает глаза и молчит.

– Значит, ты ничего не знаешь. – Я пожимаю плечами. – Просто притворяешься, что располагаешь информацией, которой нет у меня.

У нее в глазах вспыхивает раздражение, и я вижу, как ее бесит, что я в ней усомнилась. Затем она вдруг успокаивается.

– Почему бы тебе не спросить у своего дружка, почему она там? Или вы не обсуждаете сделки, которые он заключает с директором?

Реакция на ее слова наверняка написана на моем лице. Аарью это явно забавляет.

– Похоже, кого-то ждет нешуточная ссора. Надо было захватить с собой попкорн. – Она смеется. – Дать тебе минутку? Хочешь поплакать?

Я сжимаю кулаки. Не могу позволить ей вывести меня из равновесия.

– Хочешь поговорить о неадекватной дружбе? – спокойно спрашиваю я. – Как насчет Феликса?

Ее глаза едва заметно расширяются.

– А что с Феликсом? – Внезапно она встает на ноги.

Изо всех сил стараюсь держать себя в руках.

– Да просто, наверное, нелегко с ним дружить, раз он явно верен Львам, а те, скорее всего, собираются ликвидировать Инес.

Я понимаю, что задела ее за живое, когда вижу, как раздуваются ее ноздри, и я инстинктивно озираюсь в поисках Эша.

– Думаешь, Эш доберется до тебя, прежде чем я врежу тебе по трахее? – шипит она. Меня злит, что ей так легко удается угадывать мои мысли. – Потому что я в этом очень сомневаюсь.

У меня безумно колотится сердце.

– Нет, не думаю, – ровным голосом отвечаю я, потому что это правда, а угрозами делу не поможешь. – Верь чему хочешь, Аарья. Но тебе следовало бы знать, что горло охранника перерезали осколком разбитого стекла, а на следующее утро у Феликса был порез на руке. Может быть, этому порезу существует объяснение, а может, и нет.

Она едва заметно приближается ко мне, и я вздрагиваю. Не могу понять по ее лицу, верит она мне или нет. Но даже если верит, может, ей все равно и она, несмотря ни на что, встанет на сторону Феликса. Однако он Лев. Неужели она думает, что он откажется помочь своей Семье, если те от него что-либо потребуют?

– Насколько я могу судить, – продолжаю я, – перерезать горло собирались мне. Скорее всего, тебе до меня нет никакого дела. Ничего, как-нибудь переживу. Но вот если Брендан и другие Львы давят на Феликса, как скоро, по-твоему, он будет вынужден сделать что-нибудь, что причинит вред Инес?

– Не посмеет! – рычит она, выставив вперед подбородок, а это говорит о том, что, даже сомневаясь в возможных действиях Феликса против Инес, она тем не менее не спорит насчет его роли в Семье Львов.

– Может, и нет, – быстро говорю я и встаю, разводя руки, тем самым показывая, что не бросаю ей вызов. – Но пока у Львов существует сильная сеть в Академии, люди вроде Инес в опасности. Я сделаю все возможное, чтобы остановить их, но мне нужно, чтобы ты держала Феликса подальше от меня.

Она смеется, и ее реакция так удивляет меня, что я едва не падаю с ветки. Однако в ее смехе нет веселья; скорее в нем проскальзывает какая-то свирепая нотка.

– Я просто в шоке! Разве Эш не говорил тебе, что я никогда не пойду на такую сделку? Ни при каких обстоятельствах. Не знаю, в каком волшебном мире ты живешь, раз думаешь, что я стану делиться с тобой информацией. Забавно, конечно, но это уже полное безумие, уж поверь мне.

Я не отвожу взгляда и не отступаю, хотя на самом деле уже давно превратилась в комок нервов.

– Именно так Эш мне и сказал. А я ответила, что он ошибается насчет тебя. Той ночью в учительской Инес спасла тебе жизнь. Она любит тебя. И ты ее любишь. Не знаю, почему все в этой безумной школе ведут себя так, словно это плохо. Ты должна любить ее. В этом и заключается дружба. Да, ты определенно психопатка, но, насколько я могу судить, ты одна из немногих, кто отказывается кланяться Львам. Ты храбрая, и тебе кое-что небезразлично, хоть ты и любишь делать вид, что это не так. Даже Коннер…

– Если ты считаешь, что в силах остановить Коннера, хотя даже Блэквуд не может это сделать, у тебя точно не все дома, – перебивает меня Аарья. – Эта бестолковая маска Поллианны[14] уже устарела. Найди себе новую роль.

Я широко раскрываю глаза. Коннер? На мгновение теряю дар речи. Я-то собиралась сказать, что Коннер предупреждал меня, чтобы я никому не доверяла, но Аарья имеет в виду совсем другое: она намекает, что Коннер сотрудничает со Львами. Конечно, если одни преподаватели пытались послать мне предупреждения, то другие – как, например, Коннер – могли иметь совсем другие намерения, возможно, даже противоположные. Я смотрю на Аарью, гадая, может ли она говорить правду. Коннер помогал проверять мечи в тот день, когда Никта пыталась проткнуть меня. А в день, когда Шарля обвинили в убийстве на собрании, Коннер, готова поклясться, посмотрел на меня так, словно я во всем виновата. Вообще-то, если задуматься, он каким-то образом имел отношение ко всему, что пошло не так с тех пор, как я попала сюда. Осознание всего этого вызывает у меня дрожь.

– Ну, замечательно, теперь мне придется дожидаться, пока до тебя дойдет, какой Коннер на самом деле говнюк? – Кажется, Аарья раздумывает, не столкнуть ли меня со скамейки. – Шевели мозгами. Говоришь, Феликс пытался тебя убить. А почему? На то должна быть причина.

– Месть, – без колебаний отвечаю я. – Отцу Феликса поручили убить моих родителей, но они убили его.

Аарья фыркает.

– Тоже мне причина! Всем известен риск, на который идет человек, когда ему поручают кого-то ликвидировать. Мне трудно поверить, что Феликс помогает Львам только потому, что его отец провалил задание. – В ее голосе слышится злость. Она смотрит на меня и облизывает губы. – Нет, думаю, тут что-то другое.

Я делаю все возможное, чтобы выглядеть спокойной.

– Есть что-то, что ты хочешь скрыть от меня, – говорит она и наклоняет голову, будто пытается рассмотреть меня с разных сторон. – Феликс знает, кто ты на самом деле, не так ли? И наверняка это нечто ужасное, иначе ты не пыталась бы заключить со мной всякие дурацкие сделки.

В течение одной ужасной секунды я совершенно не представляю, что сказать. У меня не было даже времени, чтобы самой все обдумать.

– В точку! – восклицает она. – Должна признать, меня немного обижает, что он скрыл от меня это открытие. Но уверена, это можно исправить. – Она встает и отворачивается.

Черт. Черт. Черт!

– Подожди. – Я хватаю ее за руку, хотя знаю, что этого делать нельзя.

Она резко оборачивается и толкает меня назад к стволу, хватает за запястье и выкручивает его. По всей руке разливается острая боль. Я знаю, что если попытаюсь освободиться или дать ей отпор, через секунду появится Эш, и у меня не будет другой возможности поговорить с Аарьей.

– Если ты уйдешь после того, что я рассказала тебе о Феликсе, – сквозь зубы цежу я, – это все равно, что помогать Львам, и если они решат сделать следующей мишенью Инес, это будет на твоей совести.

Она сжимает мою руку сильнее, и мне с трудом удается не закричать от боли.

– Я никогда не стану помогать Львам. Слышишь? – шипит она и отпускает мое запястье, когда мне уже кажется, что оно вот-вот сломается.

Прижимаю руку к себе.

– Ты ненавидишь Львов, но не хочешь говорить мне, что тебе известно, и помогать мне остановить их? И не надо утверждать, что ты не знаешь ничего важного. Это ниже твоего достоинства.

– Я не собираюсь заниматься твоим образованием. Не путай меня с Лейлой.

У меня стучит сердце. Поверить не могу, что собираюсь это сделать.

– Хочешь знать, кто я? Это для тебя так важно? Что ж, я тебе расскажу. Может, это заставит тебя вести себя менее эгоистично!

Она смотрит на меня, как будто я какое-то существо, подобных которому она раньше не видела.

– Ты расскажешь мне, кто ты, хотя я еще не дала согласия помогать тебе? – В ее голосе слышится неподдельное недоумение, но, судя по ее тону, она хотя бы слушает меня.

Уверена, что иду на невероятный риск, но в то же время точно знаю, что это мой последний козырь.

– Да. Именно. Потому что даже если ты не собираешься делать то, что правильно, это сделаю я. Все талантливые ученики этой школы, не желающие покоряться Львам, в опасности. Инес. Лейла. Ты. Ты знаешь это лучше меня. И если я не смогу спасти собственную шкуру, то хотя бы спасу их. И тебя.

Аарья хмурится.

Несмотря на холодную ночь, я вытираю со лба пот и делаю глубокий вдох, пытаясь успокоить сердцебиение.

– Мои родители – это те ученики со свитка в библиотеке, которые взяли все награды. Первенцы Медведей и Львов, которые полюбили друг друга, а потом исчезли.

Она открывает рот, но я останавливаю ее.

– Подожди. Я знаю, сейчас ты скажешь, что это вранье. Я понимаю. Но просто спроси Феликса. Или Маттео, Брендана, Блэквуд или Коннера. Ты как-то спросила меня, как я попала сюда в середине семестра в семнадцать лет. Теперь ты знаешь: мои родители были лучшими Стратегами в Академии за много поколений. Однако о моем существовании никто не знал, пока я не приехала сюда. Даже я не знала, кто мои родители. – На мгновение замолкаю, чтобы перевести дух. Аарья моргает, всего раз, но я вижу, что она внимательно слушает. – Как ты думаешь, с чего всем этим людям так хочется убить меня – какую-то девчонку, о которой никто раньше не слышал? – продолжаю я. – Не потому, что мои родители полюбили друг друга, а потому что моя мать убила брата Джага, а Львы всем наврали, что мои родители мертвы, чтобы скрыть тот факт, что им не удалось выследить мою семью. Вот только со временем они в этом преуспели. Они убили мою маму, когда мне было шесть, и с тех пор папа скрывал меня… до тех пор, пока не отправил сюда. – Делаю глубокий вдох и в упор смотрю на нее. – Я не могу изменить прошлое. Но если я что и сделаю, прежде чем покину это школу, так это помешаю Львам и всем, кто с ними сотрудничает, истребить все хорошее в Альянсе Стратегов. Потому что мир без моей мамы, без людей вроде Лейлы или Инес, полный одних Бренданов, – это страшное место. Так что лично я собираюсь бороться. – Поверить не могу в то, что говорю, однако, сказав это, понимаю, что говорю серьезно.

Аарья так долго смотрит на меня, что мне кажется, будто она окаменела.

– Аарья?

– Заткнись, Новембер. Просто заткнись.

Едва дышу, гадая, не собирается ли она все-таки врезать мне по горлу. Но еще через несколько секунд бесстрастное выражение у нее на лице исчезает, она вздыхает и опускает плечи.

– Не так давно я залезла в кабинет Коннера, понятно? Я никогда не доверяла этому ублюдку. Блэквуд меня застукала, но, насколько я знаю, она ему так об этом и не сказала. И мне очень интересно почему. – Она делает паузу. – Под столом у него спрятан нож, а в одном из ящиков – яд. Не тот, любительский, который используется при тестировании и ни к чему, кроме боли в животе, не приводит, а настоящий яд. – Она смотрит на меня, как будто ожидает какой-то особенной реакции. Я не реагирую, и она закатывает глаза, словно я полная дура. – Ясное дело, что ученикам нельзя иметь оружие, но нет ничего необычного в том, что мы пытаемся его спрятать. Но преподавателям уж точно нельзя иметь оружие. Это делает их угрозой и сводит на нет весь смысл того, чтобы скрывать Академию. А он – главный психолог. Нет уж! Я могу вытерпеть разную жуть, но это уже слишком.

Я перевожу взгляд с Аарьи на переплетенные ветви, пытаясь переварить ее слова. Все здесь для меня настолько непривычно, что я даже не задумывалась о различиях между учениками и персоналом. Однако от всего, что пугает Аарью, любой нормальный человек должен был бы упасть в обморок.

Аарья щелкает пальцами у меня перед носом, и я смотрю на нее.

– Спальня Коннера отделена от его кабинета стеной. Вход через дверь у него за столом, так что если он решит, что ты его преследуешь, он, скорее всего, будет ждать тебя в кабинете, где прячет оружие, и тогда тебе кранты.

Я ошеломленно смотрю на нее. Не сомневаюсь, она найдет способ навредить мне с помощью информации о моей семье, которую я только что раскрыла ей, но она также рассказала мне что-то, чего не обязана была рассказывать. Где-то под всей ее вредностью все же скрывается капля совести.

– И если я когда-нибудь услышу, что ты повторила то, что я тебе сказала, Эмбер, ты за это заплатишь, – говорит Аарья, потом забирается выше и растворяется в черноте деревьев.

Глава тридцать восьмая

Эш спрыгивает на скамью в небе. Мне так много нужно рассказать ему – о Коннере, о моих растущих подозрениях по поводу того, что творится в этой школе, – но я только мрачно бросаю:

– Мне нужно кое о чем спросить тебя.

– Сначала надо отсюда уйти, – говорит Эш.

Я пропускаю его слова мимо ушей.

– Ты знаешь, где находится темница?

– Что? – говорит он, как будто не уверен, о чем именно я спрашиваю, но разглядывает меня так, как обычно делает, когда хочет узнать что-то определенное.

– Я серьезно. Ты говорил, что никто не знает, где она. Но ты знаешь? Ты мне солгал? – Ему не нужно даже отвечать, потому что у него все на лице написано.

Он тихо выдыхает.

– Я не хотел, чтобы ты думала, что, вытащив Лейлу из темницы, можно решить эту проблему. Ты бы поставила себя под угрозу.

– Потому что ты сам договорился, чтобы ее задержали? – требовательно глядя на него, спрашиваю я.

– Все не так просто. Давай…

– Ты спокойно наблюдал, как я места себе не нахожу, а сам все это время знал, что происходит? – С каждой секундой во мне все больше нарастает возмущение.

Он потирает лоб.

– Дай же мне объяснить…

– Как я могу тебе доверять, Эш? Откуда я знаю, что ты не наврал обо всем остальном?

Жду, что он начнет со мной спорить, попытается убедить меня, что в данном случае у него была веская причина для обмана, а все остальное, что он говорил, – правда. Но он просто стоит и молчит.

– Новембер, мне нужно кое-что сказать тебе, – наконец медленно говорит он. – Я просто… Мне нужно, чтобы сначала ты поняла, что у меня есть определенный план. Что я все исправлю…

– Что тебе надо мне сказать? И что ты собираешься исправить? – слишком поспешно выпаливаю я.

– Я все тебе расскажу, но, пожалуйста, выслушай меня, прежде чем…

Да, Эш хочет, чтобы я его выслушала, но у него такой серьезный вид, что мой мозг отчаянно пытается разобраться в происходящем и я снова начинаю говорить.

– Скажи мне вот что: ты знал, что Коннер помогает Львам убивать учеников?

Пока я не произнесла это вслух, я сомневалась в том, что это правда. Но кто-то из персонала помогает Львам. А после того, что Аарья рассказала мне об оружии, которое втайне хранит Коннер, и судя по моим многочисленным встречам с ним, это единственное, что имеет смысл.

– Зайдем внутрь. – Эш пытается говорить ровным голосом, но я вижу беспокойство в его глазах. – Это невозможно быстро объяснить.

Я отшатываюсь от него.

– О господи! Ты знал про Коннера! И ничего не сказал? – Внутри у меня все клокочет от ярости. – Дальше ты скажешь, что помогал ему. – Я нервно фыркаю, потому что, разумеется, такого не может быть, но Эш лишь смотрит на меня с мрачным видом.

– Это не… – он трет рукой лицо.

– Ты этого не отрицаешь. Эш, почему ты этого не отрицаешь? – У меня в голосе слышится паника.

– Если ты успокоишься и пойдешь со мной, я расскажу тебе все, что ты хочешь знать. – Он как будто оправдывается.

– Я ни за что никуда с тобой не пойду, пока ты, черт возьми, не ответишь на мой вопрос. Ты помогал Коннеру?

Он выдыхает, и у него в глазах отражается боль.

– Опять же, не все так просто…

Сердце колотится с такой силой, что становится больно в груди, и внезапно мне кажется, что я сейчас задохнусь. Хватаюсь за ветку, чтобы не потерять равновесия. Все, что я думала про Эша, все, что я к нему чувствовала, – все это основано на лжи.

– В день, когда ты сюда приехала, – тихо говорит Эш, – Коннер пришел ко мне и сказал, что поскольку наша Семья не заключила союз с Львами, моя сестра, по его сведениям, оказалась в их списке на ликвидацию. – Я слышу неподдельный страх в его голосе, но не позволяю себе позволить этому повлиять на меня. – Лейла – гений, самый умный человек в этой школе. Она всегда была возможной мишенью, и сначала я подумал, что он просто управляет мной посредством мнимой угрозы. Но я проанализировал его, Новембер. Он говорил совершенно серьезно. Он сказал, что его положение позволяет ему убрать ее имя из списка, но не безвозмездно и мне придется оказать ему ответную услугу. И выяснилось, что я должен… после возвращения из сада… направить тебя по другому пути.

– И что? Ты подлизался ко мне, заставил довериться тебе, и все это ради того, чтобы потом сдать меня им? – У меня сжимается горло, и я пытаюсь проглотить боль, которая будто душит меня. – В ночь смерти Стефано… коридор…

– Да, я сказал тебе идти тем коридором, но я понятия не имел, что тебя там ждет. Клянусь! В его глазах я вижу мольбу о понимании. – Доктор Коннер ничего мне не говорил.

Меня мутит.

– Ты принимал участие в плане по убийству Стефано? Парня, в которого была влюблена твоя сестра?

– Нет! Разумеется, я не знал, что Стефано убьют. И я не знал, что настоящей целью был Маттео. Я бы ни за что не согласился помогать доктору Коннеру, если бы знал хоть что-то из этого.

В ужасе смотрю на Эша, прокручивая в памяти все, что произошло за последние две недели.

– Если бы тот охранник шел обычным маршрутом, вместо того чтобы пытаться защитить меня, он был бы в том коридоре? Меня бы застали рядом с трупом Стефано?

– Да, – шепотом признается Эш.

Я закрываю лицо руками. Даже не знаю, как переварить услышанное.

– Новембер… – говорит он, протягивая руку.

– Не смей ко мне приближаться, – дрожа от ярости, говорю я. – Когда ты отправил меня тем коридором, ты не подумал о том, что меня там может ждать? Меня мог подстерегать человек с ножом, который собирался убить меня! Ты ведь это понимаешь?

– Да, – кивает он, даже не пытаясь ничего отрицать.

Шагаю по скамейке взад-вперед. Один раз открываю рот, но снова закрываю его. Недостающая информация, то, что никак не сходилось, – все это время виной всему был Эш. И в глубине души я это подозревала. Я с самого начала чувствовала, что ему нельзя доверять, и все-таки поверила ему.

– Ты пришел ко мне и предложил вместе искать убийцу, хотя уже знал, кто это. Почему? Потому что пытался выудить из меня информацию, а потом передать ее Коннеру и Львам? Ты… меня предал.

– Я не знал, что это Шарль. Доктор Коннер ничего не сказал мне по поводу плана, кроме того, что от меня требовалось выманить тебя из комнаты во время комендантского часа, а потом отправить в тот коридор, – говорит Эш, и боль в его голосе становится все заметнее.

– Все те вопросы, которые Коннер задавал мне насчет тебя… Он знал, что ты меня обманываешь. – У меня дрожит голос, и я сжимаю губы, пытаясь вернуть себе самообладание.

Я бросаю взгляд на Эша. Он как будто хочет коснуться меня, и от этого мне становится только хуже.

– А на собрании, когда Шарль метнул в меня нож, ты принял удар на себя, чтобы я стала доверять тебе еще больше и ты мог спросить про моего отца? – У меня надламывается голос, и я отчаянно пытаюсь подавить эмоции.

– Нет, вовсе нет, – говорит он так искренне, что я хочу ему верить. Но разве я могу? – Я остановил нож, потому что сам этого хотел. Мне нужна была эта информация. Я пытался определить, почему доктор Коннер прилагает такие усилия, чтобы убить тебя. Пытаться повесить на тебя убийство Стефано – это одно, но Шарль и Никта с мечом… Доктор Коннер явно на тебе помешан. Или Львы, или и то, и другое.

– И что теперь? – раздраженно спрашиваю я. – Хочешь, чтобы я поверила, будто ты больше не работаешь с Коннером? – Чувствую отвращение к нему. – И что это за сделка – упечь Лейлу в темницу, чтобы защитить ее? Эту сделку ты тоже заключил с Коннером?

– Нет, эту сделку я заключил с Блэквуд, – сухо говорит Эш. – Я думаю, ты права: Блэквуд пытается остановить Коннера. Но сама подумай: она не может просто убрать его из школы при той власти, которой здесь обладают Львы. А если она его убьет, это развяжет гораздо более страшную войну. Поэтому я пообещал охранять тебя, если она защитит мою сестру.

– И она согласилась?

– Не сразу. Сначала она рассмеялась. Она сказала, тебе не нужна защита, ты куда более опасна, чем я. Поэтому я пообещал, что сделаю все возможное, чтобы остановить Львов. Пока доктор Коннер жив, они не перестанут тебя преследовать.

У меня кружится голова.

– Блэквуд сказала, что я более опасна, чем ты? Это невозможно. И не смей говорить, что пытаешься помочь мне. – Я едва ли не давлюсь этим словом.

– Поэтому я тебе ничего не сказал, – говорит он, всем своим видом выражая, что я должна понять его. – Для тебя существует лишь черное и белое, ты делишь поступки людей на хорошие и плохие, правильные и неправильные. А быть Стратегом – значит жить в мире, раскрашенном исключительно оттенками серого, где все основывается на взаимовыгодном обмене.

Я качаю головой. Ярость костью стоит у меня в горле.

– Конечно, я пытаюсь тебе помочь, – настаивает Эш. – Я бы хотел, чтобы мне была безразлична твоя судьба. Я бы хотел сдать тебя Львам и обо всем забыть. Но я не могу. Не получается. Когда я сказал, что чувствую по отношению к тебе, я скорее преуменьшал, чем преувеличивал. У меня плохо получается заботиться о людях. В отличие от тебя, ни у кого из нас никогда не было лучших друзей – в Семье на это косо смотрели. Моя единственная подруга сгорела заживо у себя в постели. Поэтому да, у меня это плохо получается. Да, я все испортил. Но я также делал все возможное, чтобы защитить тебя и Лейлу. И я не знаю, как все это понять… или как объяснить это тебе… Или как сказать, что хотя я знаю тебя совсем недолго, я совершенно… – Он замолкает и вздыхает. – Если бы я мог изменить то, что уже сделано, я бы это сделал. Я все испортил. Но клянусь, я все исправлю, Новембер. Просто дай мне шанс.

Долгое время я смотрю на него, пытаясь остановить лавину спутанных эмоций, которая вот-вот накроет меня.

– Ладно, – как можно более сдержанно говорю я. – Ты все сказал. Я ухожу.

У него такие печальные глаза, что невозможно на него смотреть. Он наклоняется, вытаскивает из сапога кинжал и подает его мне рукояткой вперед.

Я упрямо качаю головой, но он хватает меня за руку и вкладывает в нее кинжал. Отдергиваю руку и засовываю кинжал в сапог – не потому, что хочу взять его, а просто потому что больше ни секунды не могу оставаться здесь с Эшем и спорить об этом.

– Пожалуйста, просто… – начинает он, но я поднимаю руку и прерываю его.

– Не надо, – говорю я, дрожащими руками хватаю лиану и начинаю спускаться, изо всех сил стараясь сдержать слезы.

Медленно сползаю по деревьям, и чем больше отдаляюсь от Эша, тем сильнее сжимается мое сердце. Еще мне не дает покоя мысль, что из этого было известно Лейле.

Я уже почти достигла земли, как вдруг надо мной ломается сучок. Поднимаю глаза, но не вижу Эша. Однако я точно знаю, что он бы не сломал сучок. По деревьям он двигается так же бесшумно, как я.

Справа от меня скрипит ветка. Меня охватывает страх. Тусклый свет луны и густая крона деревьев не позволяют что-либо разглядеть в темноте. Хочется кричать от злости. Я хочу лишь одного: убраться отсюда и спокойно обдумать эту кошмарную ночь, но если наверху кто-то есть, Эшу придется бороться с ними в одиночку. Несмотря на всю мою ярость, я не могу позволить себе сбежать и оставить его одного.

Ударяю кулаком по ветке и зажмуриваюсь. «Черт бы все это побрал! Как же я тебя ненавижу, Эш». Открыв глаза, начинаю приглядываться к деревьям в том месте, откуда слышался скрип, и ищу какие-либо признаки движения.

Света луны недостаточно, и я по-прежнему ничего не вижу, но этой ночью совсем нет ветра, который обычно заглушает посторонние звуки. Задерживаю дыхание и напряженно вслушиваюсь в темноту. Пару секунд ничего не слышу, кроме легкого стрекотания насекомых в лесу. И вдруг вблизи раздается характерный звук, какой всегда получается при соприкосновении сапог с корой дерева.

Резко поворачиваюсь направо. Так и есть – замечаю темный силуэт, который двигается по деревьям у меня над головой.

Я тихо ползу по ветке, и тут до меня доносится еще один приглушенный звук, на сей раз не стук сапог, а звук кулака, бьющего по телу. Такой ни с чем не спутаешь. За ним следует еще один глухой удар и хрип.

Резко останавливаюсь и замечаю, как на ветке поменьше у меня над головой Эш борется с человеком в капюшоне. У меня сводит живот, когда я вспоминаю, что у него нет кинжала. Я вижу, как Эш наносит удар, но его противник отскакивает в сторону и перемещается на две ветки. Эш бросается в погоню, снова скрываясь из виду.

Я перебираюсь с ветки на ветку и наконец приближаюсь к середине двора. Затем хватаю лиану и лезу вверх с такой скоростью, что сдираю кожу на руках. Снова замечаю Эша, как раз когда он наносит удар ногой. Я хочу позвать его, сказать ему, что иду на помощь, но отвлекать его в такой момент, когда он на деревьях, – это худшее, что я могу сделать.

Противник Эша восстанавливает равновесие и бросается на него. Столкнувшись, они врезаются в ветку под ними.

Лезу по веткам быстрее, чем это возможно, и останавливаюсь футах в десяти от того места, где они борются. Теперь я достаточно близко, чтобы разглядеть лицо второго человека во мраке. Феликс! Он поднимается на ноги, а Эш остается лежать. «Вставай, Эш!» Сердце как будто останавливается у меня в груди.

Феликс делает шаг назад и с такой силой бьет Эша, что я слышу удар сапога по ребрам, после которого Эш валится с ветки. Он быстро хватает лиану, но захват слишком слабый, и, врезавшись в другую ветку, он падает в темноту.

– Нет! – вскрикиваю я.

При звуке моего голоса Феликс резко оборачивается, встречаясь со мной взглядом. Но мне плевать, что он видел меня. Все то время, что я провела в этой школе, меня преследовали и на меня охотились. С меня хватит.

Спрыгиваю вниз на две ветки и оказываюсь перед Феликсом.

Тыльной стороной ладони он вытирает со рта кровь и надменно разглядывает меня.

– Что ж, ты избавила меня от необходимости силой вытаскивать тебя из комнаты.

Его правое плечо дергается, но я блокирую его удар, как только он замахивается. Он пытается выполнить левый хук, но мне удается уклониться и от него.

– Надеюсь, тебе против меня повезет больше, чем твоему отцу против моих родителей, – говорю я, вытаскиваю из сапога кинжал Эша и по диагонали рассекаю воздух, целясь в Феликса.

Он отскакивает и матерится.

– Надеюсь, тебе повезет больше, чем твоей мертвой матери, – парирует он и снова наносит удар.

Я отражаю удар левой рукой и задеваю ножом его плечо.

Но он не злится и не кривится от боли. Почему-то он широко улыбается. На долю секунды его лицо расплывается у меня перед глазами. «Что за черт?» Он смотрит на мою ногу, и, проследив за его взглядом, обнаруживаю торчащий у меня из бедра шприц. «Вот черт!»

Ветки кружатся у меня перед глазами, и я роняю нож в тот момент, когда Феликс с силой бьет меня ногой в живот. Но вместо того, чтобы пытаться уклониться, я со стоном принимаю удар, хватаю его за ноги и не выпускаю. Координация меня подводит, я спотыкаюсь, сбивая его с ног, и мы оба падаем с ветки.

– Я заберу тебя с собой, – бормочу я, прижимаясь к его ноге.

Он хватает лиану, чтобы замедлить падение, но мы быстро летим вниз, по пути врезаясь в ветки. Я отчаянно стараюсь не закрывать глаза и держаться за его ногу, но веки кажутся невероятно тяжелыми. Я моргаю еще разок и погружаюсь во тьму.

Глава тридцать девятая

Сознание слегка проясняется, но перед глазами плывут разноцветные пятна. Плечо, ребра и голова гудят от боли. Шум то усиливается, то стихает. Слегка приоткрыв глаза, с трудом различаю кусок бордовой ткани… наверное, диван?

Пытаюсь сесть, но, оказывается, я уже сижу. Заставляю себя часто моргать, чтобы разглядеть размытые очертания предметов перед глазами, и на это уходит несколько секунд. Вижу свои руки – сплошь покрытые синяками и ссадинами. Запястья привязаны к подлокотникам деревянного стула, а поскольку я не могу пошевелить ногами, остается заключить, что они тоже привязаны к ножкам стула. При малейшем движении кабельные стяжки впиваются в кожу.

Внезапно чувствую какой-то отвратительный запах, напоминающий аммиак, и туман в голове начинает рассеиваться. Передо мной стоит мужчина и помахивает у меня перед носом флакончиком. Стул, на котором я сижу, придвинут к стене, и теперь я различаю справа от себя массивный стол, а слева – камин.

От резкого запаха начинаю кашлять и, окончательно проснувшись, отворачиваюсь от его источника.

Мужчина закрывает флакончик пробкой и убирает в карман блейзера. Я сосредоточенно смотрю на него и вдруг понимаю, где я и кто он. О нет!

Коннер с любопытством наблюдает за мной, пока у меня в памяти восстанавливаются события этой ночи: встреча с Аарьей, Эш, Феликс…

– Ну, вот ты и здесь, – непринужденно говорит Коннер.

– Что вы сделали? Где Эш? – В моем голосе слышится страх, и он наверняка замечает это.

Коннер улыбается.

– Удивительно, что ты беспокоишься о ком-то, кто помогал убить тебя. – Он прищелкивает языком, как будто сожалеет, что все так сложилось. – Совсем как ее отец, – добавляет он себе под нос, но я понимаю: он хотел, чтобы я это услышала.

При упоминании папы я замираю.

Коннер понимающе смотрит на меня.

– И вот еще что. Тебя слишком легко анализировать. Должен признать, меня это разочаровало. Я-то предполагал, что гены Стратегов проявились в тебе гораздо сильнее, но, увы! – Он сцепляет руки у себя за спиной. – Да, я знаю твоего отца, Новембер. И когда я увидел тебя, точную копию твоей матери, я ожидал встретить кого-то более утонченного и образованного. Настоящую соперницу. Но ты? – Он смеется. – Нет, я не говорю, что ты на них не похожа. В конце концов, тебе точно удалось унаследовать их худшие качества.

Меня бесит тон, каким он говорит о моих родителей. Он явно пытается выбить меня из колеи.

– Ты злишься, когда я говорю о твоем отце? – спрашивает Коннер в ответ на мои мысли и выпячивает грудь. – Что ж, тогда тебе вряд ли понравится то время, которое мы проведем вместе.

Я сжимаю кулаки, отчего стяжки больно врезаются в кожу.

– Итак, Новембер, – медленно говорит он. – Где твой отец?

Я пытаюсь вырваться из оков, и плевать на боль.

– Не знаю, – говорю я, потому что это правда.

Бросаю взгляд на стол справа от меня, но он слишком далеко. Мне не добраться до ножа, о котором говорила Аарья.

Коннер вздыхает.

– Возможно, ты не знаешь, где он сейчас, но ты можешь сказать мне, где вы жили все это время.

Мне вдруг становится трудно дышать. Достаточно только упомянуть о Пембруке, и под угрозой окажутся дорогие мне люди – папа, Эмили.

Коннер улыбается.

– Я вижу, теперь ты понимаешь смысл моего вопроса. Основываясь на результатах моей оценки, я бы сказал, что твой отец спрятал тебя в каком-то заштатном городишке в стране, которую ты никогда не покидала. Наверняка у него какая-нибудь банальная, не привлекающая внимания работа. И дом рядом с лесом – много света и деревьев.

Я морщусь, вспоминая, как выбрала желтый и зеленый во время теста с цветами в первый день. О чем еще я могла сообщить ему во время того тестирования?

– Твою тетку тоже нелегко было найти, даже в маленьком городе, – небрежно говорит он, будто мы обсуждаем погоду. – Но твой отец… ему долго удавалось водить нас за нос. Впрочем, обман и маскировка всегда прекрасно удавались членам нашей Семьи.

При упоминании о тете Джо по горлу проходит судорога, слезы жгут глаза.

– Я тебя убью! – выкрикиваю я.

– Ну да. Ну да. Прекрасная идея, – соглашается Коннер, и у него на лице появляется то же увлеченное выражение, которое он демонстрировал, когда думал, что ловит меня на вранье. – Теперь, когда ты выговорилась, вернемся к нашему вопросу.

Никогда еще я не хотела так сильно причинить кому-то боль. От желания ударить его чувствую покалывание на коже. Но не только Коннер умеет анализировать людей. Вижу: чем больше он, как ему кажется, причиняет мне боль, тем счастливее выглядит. Так что надо обуздать свою злость, она мне ничем не поможет. Если я что здесь и усвоила, так это то, что нельзя найти выход из положения, когда в тебе бушуют эмоции. Делаю вдох, чтобы успокоиться. «Он не знает, где папа, – убеждаю я себя. – Он не знает о Пембруке».

– Молчание? Таков твой выбор? – спрашивает он.

Я слишком далеко от камина, чтобы расплавить стяжки огнем. А даже если бы я могла каким-то образом до него добраться, я бы серьезно обожглась, прежде чем удалось бы расплавить оковы.

Коннер шагает туда-сюда передо мной, поглаживая бороду. Он выглядит расслабленным.

– Когда я предложил тебе на выбор два стула во время нашей первой встречи, я узнал, что тебе не нравится находиться спиной к двери – тебе не нравится чувствовать себя уязвимой перед неизвестностью. Ты предпочитаешь детали, информацию. Оцениваешь окружающую тебя обстановку и прикидываешь возможные выходы из ситуации. И сейчас именно этим и занимаешься, – говорит он. – Но ты также не стала садиться на тот стул, за которым стоял я. Тебе не нравится, когда другие тобой управляют или каким-то образом доминируют. Поэтому ты выбрала собственное место.

У меня перехватывает дыхание. Его слова напоминают мне о том, что говорил папа: надо уметь мыслить иначе. Он знал, что рано или поздно я столкнусь с другими Стратегами, – и единственное преимущество, которое он мог мне обеспечить, – это умение думать иначе, чем они, сражаться иначе, чем они.

…Я хочу, чтобы ты изобретала необычные и творческие решения проблем. И я хочу, чтобы ты видела мир по-своему, уникально. Если ты выучишь определенный удар в боксе или определенный прыжок в ушу, твой мозг будет сразу прибегать к ним как к основному решению. Я не хочу, чтобы ты полагалась на те же решения, что и другие люди. Я хочу, чтобы ты придумывала собственные. Если научишься подходить к драке с неожиданного угла, то станешь оружием, действие которого твой противник не сумеет предугадать…

– Я снова дам тебе два варианта на выбор, – говорит Коннер, наблюдая за мной. – Однако на этот раз ты лишена возможности выбрать третье, собственное решение.

– Знаете, что странно? – Я тяну время. – Вы говорите, что я слабый противник, однако вам трижды не удалось меня убить. И да, я вычислила, что за всеми этими нападениям стояли вы, еще до того, как привязали меня к стулу. Если я такая неудачница, то вы и подавно.

Лицо Коннера искажается гримасой злости, и он бьет меня по лицу. Голова резко откидывается назад, в ушах звенит, но мне удается не издать ни звука и не показать ему, что мне больно. Рот наполняется кровью, и я сплевываю в его сторону.

– У нас много времени, Новембер, – не без раздражения заявляет Коннер. – Насколько это будет болезненно, зависит только от тебя.

Коннер подходит к столу и нажимает на панель. Как и говорила Аарья, у него за спиной открывается дверь. Он наблюдает за мной, а в это время в комнату, прихрамывая, заходит Феликс. Он тащит за собой Эша.

Я с такой силой сжимаю подлокотники, что на дереве остаются вмятины от ногтей.

Руки Эша связаны за спиной. Лодыжки тоже скованы. Все тело покрыто кровавыми ссадинами и синяками, но он еще дышит. Феликс бросает его на каменный пол футах в десяти от меня.

Коннер усмехается, и волоски у меня на шее встают дыбом.

– Похоже, Ашай предал нас обоих. Однако, судя по беспокойству, которое написано у тебя на лице, я куда менее склонен простить ему предательство, чем ты.

Эш говорил мне, что надо уйти с деревьев. Он говорил, что у него есть какой-то план, чтобы все исправить. Но я не слушала. Только продолжала ругаться с ним прямо там. Мое упрямство дало Феликсу шанс подстеречь нас, и теперь…

Я напрягаю лодыжки, и кабельные стяжки вокруг них натягиваются, но я не могу пошевелиться.

– Выбор весьма прост, – говорит Коннер, и уголок его рта слегка поднимается – микровыражения отвращения, которое Брендан продемонстрировал на уроке по обману.

Он подходит к столу и открывает ящик, затем вынимает фальшивое дно и вытаскивает бутылочку из зеленого стекла. Аарья предупреждала об этом. У меня нервно сводит живот.

Коннер возвращается к неподвижно лежащему на полу Эшу и достает из кармана флакончик с нашатырем. Вытащив пробку, несколько раз проводит флакончиком под носом Эша. Веки Эша слегка вздрагивают.

– На сей раз тебе придется снова выбрать место, Новембер, но ты не сможешь выбрать собственное, – объявляет Коннер. – Вопрос вот в чем: готова ли ты смотреть, как Ашай корчится от боли и медленно, в агонии умирает? Или ты скажешь мне, где мой брат? – Последнее предложение он проговаривает нарочито медленно, чтобы быть уверенным, что полностью завладел моим вниманием.

Мне нечем дышать, и я не понимаю, что он говорит.

– Брат? – Это слово душит меня. – Но… Это неправда. Я не… Ты не… Нет.

Глаза Коннера радостно сияют, словно он только и ждал этого момента.

– У папы нет брата, – говорю я, страстно желая, чтобы его слова оказались ложью. Я отказываюсь состоять в родстве с этим маньяком.

На долю секунды лицо Коннера выражает такое же недоумение, какое испытываю я.

– Ох, как это печально… – Он снова подносит пузырек с нашатырным спиртом к носу Эша, и веки Эша подрагивают чуть сильнее, чем в первый раз.

Когда Коннер поворачивается ко мне, у него на лице читается злость.

– Он сбежал с этой ведьмой-Медведицей после того, как она убила нашего дядю, да еще у меня на глазах. И как ты думаешь, кого обвинили в том, что ей не помешали? Затем он предпочел ее собственному брату, оставив меня разбираться с последствиями и разрушив мою репутацию в Семье. И он еще смеет делать вид, что меня не существует?

Голос Коннера с каждой секундой делается все громче. В том, как он на меня смотрит, есть что-то угрожающее, как будто на моем месте он видит кого-то другого.

Коннер встает и бьет Эша в живот. Я вздрагиваю и хочу закричать, чтобы он остановился, но знаю, что от этого будет только хуже. Эш кашляет, и Коннер снова бьет его, на этот раз еще сильнее. Эш со стоном открывает глаза.

Я быстро начинаю говорить в надежде снова переключить внимание Коннера на себя.

– Нет. Ни слова. Он ни разу о тебе не упомянул. Впрочем, я его не осуждаю. Я бы тоже предпочитала о тебе помалкивать.

Коннер швыряет в стену флакон с нашатырем, и тот разбивается рядом со мной, окатывая меня брызгами резко пахнущей жидкости, которая так сильно обжигает мои ссадины, что глаза тут же наполняются слезами. Смотрю на осколки стекла на полу, а Коннер следит за моим взглядом. Он кивает Феликсу.

Феликс подходит ко мне, но по-прежнему не смотрит мне в глаза. Тем не менее его правая рука дергается, и я напрягаюсь, когда он бьет меня в живот. Удар настолько сильный, что у меня перехватывает дыхание.

– Новембер… – бормочет Эш, шире открывая глаза.

– Итак, – успокоившись, говорит Коннер и приглаживает волосы, словно это не он тут только что закатил истерику. – Что для тебя важнее: местонахождение отца или Эш?

Эш переводит взгляд с меня на стеклянную бутылочку в руке Коннера. По его лицу видно: ему ясно, что все это значит.

– Не делай этого, Новембер, – шепчет Эш, и я слышу боль в его голосе. – Что бы он ни сделал со мной, не говори ему того, что он хочет знать.

Коннер кивает, как будто все идет по плану.

– Неужели ты действительно позволишь погибнуть тому, кто так трогательно о тебе заботится?

Делаю отрывистый вдох.

– Эш…

– Нет, – решительно говорит он. – Это я во всем виноват. Я все испортил, а он играет нами обоими. Только посмотри на него! У него на лице…

Коннер снова бьет Эша, и тот сворачивается в клубок от боли.

– Это простой выбор, – говорит Коннер, отвинчивая крышку бутылочки.

Я открываю рот, но не могу издать ни звука. Никогда не прощу себе, если позволю Эшу умереть. Но если я расскажу Коннеру про Пембрук, где гарантия, что Львы не найдут папу или не убьют дорогих мне людей из мести?

– Я тебя не слышу… – начинает Коннер, но внезапно замолкает, потому что откуда-то из-за двери доносится какой-то скрежет.

Феликс зажимает мне рот и нос рукой, лишая возможности закричать и позвать на помощь.

– Только пикни, и он умрет, – шипит Коннер. – Поняла?

Я киваю, и Феликс отпускает меня.

В дверь снова кто-то скребется, словно кошка, которая просит ее впустить.

– Выясни, что там такое, – говорит Коннер, и Феликс идет к двери.

Чуть приоткрыв ее, он выглядывает в коридор.

– Здесь никого нет, – недоуменно произносит он и снова закрывает дверь. Но как только она встает на место, кто-то снова начинает скрестись.

Феликс открывает дверь пошире, и в комнату просовывается рука, хватает Феликса за воротник и с силой бьет его головой о дверной косяк. Коннер, выпучив глаза, смотрит, как Феликс падает на пол.

Коннер снова затыкает пробкой бутылку с ядом и быстро идет к столу.

– Ну надо же, у вас тут вечеринка, а меня не пригласили? – говорит Аарья с ужасным ковбойским акцентом, спрыгивая откуда-то сверху, и прислоняется к открытой двери с таким видом, как будто это единственное, что ее тревожит.

Коннер проводит рукой под столом.

– Вы, случайно, не это ищете? – спрашивает Аарья и вертит в руке нож.

Коннер сжимает зубы.

– Ты ведь не хочешь в это ввязываться, Аарья, – шипит он. – В этой школе есть люди, которых тебе не хотелось бы потерять.

Аарья кивает.

– Вы правы. Я не хочу в это ввязываться.

Она отводит руку назад, но, вместо того чтобы метнуть нож в Коннера, поворачивается и бросает его мне. Я резко вздрагиваю, когда он вонзается в подлокотник совсем близко от меня. Быстро провожу по лезвию стяжкой на левом запястье, и оно ее разрезает.

– А вот она хочет, – говорит Аарья.

Коннер бросается к Эшу. Хватаю нож и быстро разрезаю оставшиеся путы. Встаю, пошатываясь, зажав в руке нож, а Коннер тем временем силой открывает Эшу рот и подносит бутылочку к его губам.

– Подумай хорошенько, Новембер, – уговаривает Коннер. – Второй раз ты выбирать не сможешь.

Сжимая нож, внимательно смотрю на Коннера.

– Стоит ли оно того, если ты при этом убьешь Ашая? – спрашивает он, как будто вдруг превратился в здравомыслящего человека.

– Новембер, бросай, – кричит Аарья.

«Сражайся не так, как они, Новембер, сражайся по-своему».

Я выдыхаю и медленно выпускаю нож из рук. Он падает на каменный пол, касаясь рукояткой носка моего сапога.

Аарья делает шаг вперед.

– Стой, Аарья, – с нажимом говорю я, и она останавливается.

Коннер смотрит на меня, как на круглую дуру.

– Может, ты и права. Ума не приложу, как мы можем быть родственниками. – Он выливает яд в рот Эшу и зажимает ему рот и нос рукой, заставляя проглотить.

– Нет! – кричу я.

Эш кашляет и задыхается на полу. Коннер встает, и в этот момент я ногой подкидываю нож вверх, хватаюсь за рукоятку и так быстро мечу его в Коннера, что тот даже не успевает сделать шаг в мою сторону. Точное попадание – лезвие глубоко вонзается ему в грудь возле плеча.

Коннер широко раскрывает глаза и делает один нетвердый шаг. Подбегаю и ударом в колени сбиваю его с ног. Он с силой ударяется спиной о камень, из груди вырывается стон. Через секунду рядом со мной оказывается Аарья и прижимает Коннера к полу.

Я хватаю бутылку с ядом с пола около Эша, которого, судя по всему, мучает нестерпимая боль.

– Теперь ты выбирай! – говорю я Коннеру. – Жизнь или смерть? – И я выливаю остаток яда ему в рот.

Выдергиваю нож из его груди, и он едва сдерживает крик.

– Отпусти его, Аарья.

Она колеблется, но все же повинуется.

Выпучив глаза, Коннер извивается на полу. Трясущимися руками он торопливо вытаскивает из внутреннего кармана блейзера флакончик.

С трудом откупоривает его, подносит к губам и, дрожа, делает глоток. Я тут же выхватываю у него из руки флакон и внимательно наблюдаю за ним, чтобы убедиться, что это противоядие, а не еще какой-нибудь яд.

По его лицу постепенно разливается облегчение. Глаза Аарьи сверкают, словно это лучшая игра из всех, в какие она играла в своей жизни.

Бегу к Эшу и, опустившись на колени, осторожно приподнимаю его голову.

– Держись! Только держись, Эш! Не смей умирать! – Выливаю остаток противоядия ему в рот, отчего он давится.

Как только я вижу, что он проглотил противоядие, разрезаю стяжки у него на руках и ногах. Аарья наблюдает за тем, как Коннер отчаянно пытается остановить кровотечение из нанесенной ножом раны.

– Проводите ночной сеанс психоанализа, доктор Коннер? – произносит знакомый голос, и мы с Аарьей поднимаем головы.

В дверном проеме стоит Блэквуд в сопровождении двух охранников и рассматривает картину перед собой. Она переступает через бесчувственное тело Феликса, но охранники не следуют за ней.

С одной стороны, при ее появлении я чувствую облегчение, но в то же время ненавижу ее за то, что она появилась, когда все уже кончилось. Эш предупреждал, что она так или иначе не станет брать на себя ответственность.

– Теперь я обо всем позабочусь сама, девочки, – говорит Блэквуд.

Эш с трудом садится. Судя по его глазам, ему уже не так больно, но он выглядит совершенно обессилевшим. Пытаюсь помочь ему встать, но он качает головой и все делает сам.

– Упрямец, – шепотом выдыхаю я.

Для подстраховки я становлюсь рядом с ним, чтобы он снова не грохнулся на пол. Кажется, с каждой секундой к нему все больше возвращаются силы, но его по-прежнему шатает из стороны в сторону.

– Это я заберу с собой, – Аарья хватает Феликса за лодыжки.

– Это зависит от того, кому он помогал: вам или доктору Коннеру, – возражает Блэквуд.

– Да, в общем, ни то, ни другое, – замечает Аарья и впервые выглядит неуверенной. – Он вляпался в ситуацию, с которой не смог справиться, и его вырубили, как безмозглого… – Аарья прерывается и откашливается.

Блэквуд поворачивается ко мне.

Я смотрю на Эша. Когда-то он тоже был не на той стороне. И это не помешало мне сделать все возможное, чтобы спасти ему жизнь. Он с легкостью мог оказаться в том же положении, в котором оказался Феликс.

Смотрю Аарье в глаза и киваю.

– Аарья права. Он просто запутался. У Коннера есть дурная привычка шантажировать людей.

Блэквуд кивает Аарье, и та, не теряя ни секунды, тащит Феликса в коридор мимо охранников. По пути она что-то насвистывает.

Блэквуд подходит к Коннеру, который ползет по полу, оставляя за собой кровавый след.

– Рано или поздно мы найдем твоего отца, – со злостью цедит Коннер сквозь стиснутые зубы. – И когда мы его найдем, ты пожалеешь, что я не убил тебя в этой комнате.

– Очень трогательные прощальные слова, – заключает Блэквуд. – Но я думаю, главное здесь то, что если его кто-нибудь и найдет, это будешь не ты. – Блэквуд смотрит на Коннера так, словно это мерзкий паразит и она пытается решить, что с ним делать.

Я не удостаиваю его взглядом. Тетя Джо была права насчет папиной семьи – к черту их.

– Новембер, после того как отведешь Ашая в лазарет, – бросает Блэквуд через плечо, не сводя глаз с Коннера, – пожалуйста, зайди ко мне в кабинет… И закрой дверь, когда будешь выходить.

Глава сороковая

Эш спит в лазарете. Он изо всех сил боролся со сном, чтобы поговорить со мной, но лекарство, которое дала ему медсестра, совершенно вырубило его. Прежде чем окончательно провалиться в сон, он лишь пробормотал пару бессмысленных фраз.

Я наблюдаю за тем, как двигается его грудь, и шумно выдыхаю. Не появись Аарья вовремя, я честно не знаю, как много потеряла бы сегодня. Возможно, жизнь нас обоих, а может, и папину в придачу.

– Надо бы обработать твои ссадины, – говорит медсестра.

Я поворачиваюсь. Ее длинные черные волосы заплетены в косу, которая свисает до пояса. Одинокая седая прядь у виска делает ее похожей на колдунью. И несмотря на небольшой рост, у нее хриплый, командирский голос.

– Знаю. Обещаю вернуться. Но директор Блэквуд велела мне сначала зайти к ней.

Медсестра сурово смотрит на меня.

– Тогда поторопись, – говорит она, и я ухожу.

Иду по темным коридорам, минуя троих охранников. Все они наблюдают за мной, но ни один не смотрит на меня так, словно меня не должно здесь быть, а значит, они наверняка уже знают, что произошло с Коннером.

Медленно преодолеваю три лестничных пролета. Покрытое синяками тело болит еще сильнее, чем полчаса назад. Возле арочной двери в кабинет Блэквуд стоят двое охранников. Один из них открывает передо мной дверь, но никто не заходит за мной. Должно быть, Блэквуд предпочитает полное уединение, и я ее не виню, учитывая ее роль во всем этом.

Воздух наполняет знакомый запах горящих поленьев. Я сажусь в кресло, в точности как в первый день, и торопливо задаю первый пришедший в голову вопрос:

– Вы пытались передавать мне сообщения через некоторых преподавателей?

Блэквуд изгибает брови и рассматривает меня.

– Возможно, я порекомендовала несколько тем для уроков, чтобы помочь тебе освоиться.

Я бы рассмеялась, услышав столь сдержанный туманный ответ, но я слишком устала и у меня так болит все тело, что на смех уже не хватает сил.

– А когда Маттео ударил…

– Послушай, – перебивает меня Блэквуд, – я знаю, у тебя много вопросов, и, по правде говоря, ты имеешь на это право. Однако сделай мне одолжение и сначала просто выслушай меня. – Она откидывается на спинку стула.

Я-то думала, что после этой ночи она станет относиться ко мне помягче, но она держится так же официально, как и всегда. Я молча киваю.

Блэквуд складывает руки на коленях.

– Твой отец связался со мной после убийства твоей тети. Он хотел, чтобы тебе немедленно предоставили убежище.

Сердце замирает и летит куда-то вниз. Когда Коннер сообщил мне о смерти тети Джо, в какой-то части сознания промелькнула мысль: произошло ли это именно тогда или раньше. А если ее убили до моего приезда в школу, это объясняет, почему папа ни о чем не предупредил меня и не позволил попрощаться с Эмили и другими моими друзьями. Должно быть, все это время он был на нервах, пытаясь придумать, как быстрее вытащить нас из дома, пока на него кто-нибудь не напал. Я содрогаюсь при мысли о Стратегах в Пембруке, и хотя раньше я думала об этом только как об ужасной возможности, теперь эта идея переросла в навязчивый, не покидающий меня страх.

– Как я тебе уже говорила во время нашей первой встречи, мы, как правило, не принимаем учеников твоего возраста. Но в твоей ситуации правила не действуют. Мы и в прошлом делали исключение для детей ведущих Семей, и хотя пока ты не занимаешь среди Стратегов никакого официального положения, ты подходишь по этим параметрам как член целых двух Семей.

Молча облизываю пересохшие губы. Я была так убеждена, что мне здесь не место, что даже не задумывалась о том, кем могу быть в иерархии Стратегов.

– Мой папа знал, что его брат…

Блэквуд смотрит на меня, и я замолкаю.

– Мы с твоим отцом заключили сделку. Я рассказала ему, что его брат здесь работает, и поделилась своими подозрениями о том, что он причастен к гибели нескольких учеников. В обмен на твою защиту он пообещал, что ты поможешь вывести Коннера на чистую воду – разумеется, под моим руководством.

Я качаю головой, с трудом понимая, что она только что сказала.

– Так, постойте! Я бы никогда не подумала, что меня взяли сюда именно поэтому. Папа обещал, что я выведу Коннера на чистую воду? Но если речь шла о моей безопасности, зачем же было посылать меня сюда, где меня явно поджидает другая опасность?

– Я не могу отвечать за твоего отца, – пожимает плечами Блэквуд. – Но могу сказать, что ты прекрасно справилась с этой задачей. Ты не просто подтвердила мои подозрения насчет Коннера, но и доказала, что главная вина, вне всякого сомнения, лежит на нем. И, разумеется, тебе известна наша политика по поводу преступлений, совершенных против другого человека.

Я бы ответила, но совсем не нахожу слов. «Око за око. Что значит, что Коннера теперь в качестве наказания… И это из-за меня…» Я никак не могу принять это. Коннер мне угрожал. Но я метнула нож и все остальное… Что ж, наверное, подробности известны только Блэквуд и охранникам.

И я даже не знаю, как относиться к тому, что и Блэквуд, и папа, судя по всему, воспринимают меня как одну из них – как Стратега.

– Твой отец всегда превосходно умел анализировать людей, и хотя тебе пока не хватает навыков в этой области, я не только вижу в тебе то, что видит он, но также считаю, что у тебя есть скрытые таланты, которые пока не проявились.

Я смущенно заправляю за ухо прядь волос.

– Тогда почему он не взял меня с собой? Он мог бы все объяснить, помочь мне научиться…

Блэквуд вздыхает.

– Хотя ты хорошо обучена для человека, который вырос за пределами нашего общества, и у тебя уникальное тактическое мышление, тебе недостает более глубинных знаний об образе жизни Стратегов. Академия – лучшее место, где ты могла бы освоиться. Здесь твой отец – и твоя мать – тоже научились идти своим путем.

Я хотела бы поспорить, но знаю, что она права. У папы не было времени на то, чтобы принять решение, и он сделал единственный возможный выбор, который, как он думал, поможет защитить и подготовить меня.

Внимательно разглядываю Блэквуд.

– Вы ведь знали моего папу?

Она недолго колеблется, потом вздыхает.

– До этого я не разговаривала с ним больше десяти лет, но да, когда-то я очень хорошо знала твоих родителей.

Судя по ее тону, она не просто их знала – они были близкими людьми.

– Почему Коннер так сильно ненавидел моих родителей?

Она кивает, как будто ждала этого вопроса.

– Твои мать и отец были особенными. Они думали, что смогут восстановить равновесие и равноправие в рядах Стратегов, и они намеревались посвятить этому жизнь на посту глав своих Семей. Даже за то короткое время, которое прошло с тех пор, как они покинули школу, прогресс был налицо. Им удалось невозможное: их Семьи в конце концов пришли к соглашению. Но как того следовало ожидать, по обе стороны были люди, недовольные их союзом и считавшие, что равновесие невозможно или означает потерю власти. Доктор Коннер и брат Джага были из их числа.

– Тот дядюшка, которого убила моя мать? – спрашиваю я.

– Ее обвинили в его убийстве, – поправляет меня Блэквуд. – На самом деле никто не знает, что произошло. Единственное, что нам известно, это что все случилось в присутствии доктора Коннера. В то время обстоятельства показались всем очень подозрительными, особенно при том, что на докторе Коннере не было ни царапины и он не бросил вызов твоей матери. Джаг обвинил Коннера в том, что тот ее не остановил. Он назвал его величайшим позором Семьи. В результате после исчезновения твоего отца доктора Коннера не выбрали новым главой Семьи, несмотря на то что он был следующим в очереди. Он стал затворником и удалился из общества Стратегов. За это время он так сильно изменился, что я с трудом его узнала, когда его прислали сюда в качестве психоаналитика.

Некоторое время я сижу тихо, пытаясь разобраться в запутанной истории моей Семьи, члены которой постоянно убивают друг друга.

– Спасибо за объяснение, – благодарю я и перехожу к тому, что на данный момент интересует меня больше всего. – Вы знаете, где сейчас мой папа?

Она качает головой и едва заметно морщит лоб.

– Я не говорила с твоим отцом со дня твоего поступления в школу.

Я хмурюсь.

– Хорошо, тогда, может быть, мы можем как-то связаться с ним и выяснить? – Страх, что Стратеги добрались до Пембрука, возвращается с новой силой.

Блэквуд качает головой.

У меня начинает быстро колотиться сердце.

– Ну, а он не оставил для меня никакой информации? Какое-нибудь сообщение? Что-нибудь, что подсказало бы мне, как его найти? – торопливо спрашиваю я.

– Нет, извини.

Я встаю. У меня больше нет сил, и я не знаю, как действовать дальше.

– Но Львы наверняка прямо сейчас охотятся на него, – с нажимом говорю я.

– Ты выполнила свою часть соглашения, – медленно произносит Блэквуд.

Вопросительно смотрю на нее.

– Что это значит?

– Это значит, что ты можешь остаться здесь и продолжать учебу, как того хотел твой отец, или уйти отсюда, если тебе это кажется необходимым.

– Я могу уйти? Вы меня отпускаете? – Я обращаюсь скорее к самой себе, нежели к Блэквуд.

Блэквуд медлит.

– Строго говоря, ты можешь быть свободна. Однако я бы советовала тебе остаться, поскольку тебе еще многому предстоит научиться и тебе явно не хватает навыков в некоторых областях. Но самое главное, ты очень мало знаешь о мире Стратегов в целом.

– Может, и так, но я никак не могу оставаться здесь, пока папа там совсем один. Особенно после всего, что я узнала. То, что произошло с доктором Коннером, кажется лишь уменьшенной копией того, что происходит в мире.

– Школа не ввязывается в мировую политику, – замечает она, хотя мы обе знаем, что у ее противостояния с Коннером был совершенно политический подтекст. – Скажу лишь одно: с твоей стороны было бы разумным заключить здесь побольше союзов и приобрести как можно больше навыков, прежде чем ты покинешь это место.

Я внимательно рассматриваю Блэквуд. Ее волосы затянуты все в тот же тугой пучок, а взгляд такой же суровый, как в первый день, но теперь я понимаю, что кружевная белая рубашка, выглядывающая из-под строгого черного блейзера, – метафора, прекрасно объясняющая ее характер. Она явно пытается помочь мне, указать, что мне делать, но прямо никогда этого не скажет.

– О’кей, – отвечаю я, хотя до конца не уверена, что она имеет в виду.

Глава сорок первая

Когда я наконец продираю глаза, шторы у меня в спальне задернуты, а возле кровати горит свеча. Ничего удивительного, что я проспала целый день. Откидываю одеяло и разглядываю повязки на руках и ногах. По всему телу порезы и синяки. Скривившись, встаю с кровати и медленно тащусь в гостиную. У меня все болит, но не так сильно, как я ожидала. Может, я просто уже столько раз падала с деревьев, что мое тело к этому привыкло.

В камине бушует яркий огонь, комната выглядит уютной. Но я замираю, увидев, как за столом возле окна Эш и Лейла играют в карты.

Лейла! Она откладывает карты и подходит ко мне.

Секунду мы просто неловко стоим друг против друга. Кажется, она хочет меня обнять, но не знает, как это сделать.

– Сколько я спала? – хриплым со сна голосом спрашиваю я.

– Недавно пробило восемь вечера, – говорит она и нерешительно начинает поднимать руки, но как будто передумывает и снова их опускает.

Я бы посмеялась над ее неловкостью, но нельзя – от смеха заболят ребра.

– Лейла, если ты сейчас же не обнимешь меня, нашей дружбе конец, – говорю я, поднимая брови.

Она улыбается шире и осторожно обхватывает меня руками, как будто впервые кого-то обнимает. Она примерно того же роста, что Эмили, и от одной мысли об Эмили и Пембруке у меня сжимается сердце.

– Спасибо, что спасла моего дурака-братца, – шепчет она, уткнувшись лицом мне в плечо.

Я киваю, прижавшись подбородком к ее голове, и несколько секунд мы остаемся в таком положении.

Когда она разжимает руки, у нее в глазах стоят слезы, но она пытается скрыть это от меня.

– Садись-ка лучше на диван, – говорит она и идет рядом со мной, на случай если мне нужна поддержка.

Медленно опускаюсь на подушки. К нам присоединяется Эш. Он выглядит таким же избитым, какой я себя чувствую. Мы встречаемся взглядами. Он так искренне счастлив видеть меня, что у меня слегка щемит сердце.

– Как это ты уже на ногах? – спрашиваю я, глядя на его повязки.

Он ухмыляется.

– Ты же не думала, что капля яда и несколько крошечных царапин меня остановят?

Лейла закатывает глаза.

– Он имеет в виду, что заявился сюда, рассчитывая, что я буду выполнять роль сиделки, пока он ждет твоего пробуждения.

Но Эш в ответ не отпускает своих обычных шуточек. Он просто смотрит на меня, как будто не может поверить, что я настоящая.

Лейла переводит взгляд с Эша на меня и обратно и откашливается.

– Заходила Пиппа, принесла тебе ужин. Она попросила меня сообщить ей, когда ты проснешься, – говорит она и встает. – Так что я… э… пойду к ней.

Ясно, что она уходит, чтобы дать нам возможность поговорить наедине, но ни один из нас не останавливает ее.

Лейла закрывает за собой дверь, и мы остаемся с Эшем вдвоем. Он смотрит на меня горящими, напряженными глазами.

Я вздыхаю.

– Блэквуд предоставила мне выбор, – неуверенно начинаю я, не зная, как лучше подойти к этой теме. – Она сказала, я могу остаться здесь или уйти из школы. Поскольку я выполнила соглашение, которое она заключила с моим папой, я могу сама выбирать, что делать дальше.

Эш кивает, словно сам обо всем догадался.

– Это имеет смысл.

– По-твоему, имеет? – нахмурившись, спрашиваю я. – Лично я мало что понимаю.

– Ну, – говорит Эш, – Аарья рассказала практически всей школе, кто твои родители. И героическую историю о том, как она тебя спасла, – с акцентом на героическую. Теперь она рычит на Брендана каждый раз, как они встречаются в коридоре.

– А-а. Не знаю, как к этому относиться. – А Феликс?

– Вот тут все не так просто. Аарья не говорила, каким образом он оказался в этом замешан, но думаю, у людей уже появились кое-какие подозрения. Но всем известна жестокость доктора Коннера. Возможно, конечно, Феликс затаил на тебя злобу из-за того, что случилось с его отцом, но думаю, что доктор Коннер как-то шантажировал его, точно так же как он использовал безопасность Лейлы, чтобы манипулировать мной.

– Я так и думала. Поэтому не сдала его Блэквуд, хотя уверена, она и без меня все знает. Кстати, Блэквуд еще сказала, что мне не хватает определенных знаний и я должна заключить союзы. Ты знаешь, что она под этим имела в виду?

Эш усмехается.

– Она имела в виду, что хоть ты и хороша – даже очень хороша, – но еще не готова сама ориентироваться в большом мире Стратегов. Тебе понадобится помощь Медведей и, возможно, других Семей. – Он спокойно говорит о моем уходе из школы как о деле уже решенном, хотя я пока ему ничего об этом не сказала.

Я выдыхаю.

– Я должна найти папу. Никогда себе не прощу, если с ним что-нибудь случится.

И хотя я довольна своим решением, мне все же немного грустно. Я знаю, что, вполне вероятно, никогда больше не увижу Эша или Лейлу.

Некоторое время мы оба молчим.

– Я знаю, – говорит он.

У меня в горле встает ком, и я пытаюсь его проглотить.

– Эш…

– Так когда мы уезжаем? – по-деловому спрашивает он, и на долю секунды мне кажется, что я неправильно расслышала.

Я в шоке смотрю на него.

– Что? – По его лицу расплывается хитрая ухмылка. – Ты же не думала, что я пропущу, как ты в одиночку будешь бороться со Львами? Кроме того, директор права: тебе нужны союзники.

Не знаю, поцеловать его или разреветься.

– Я не могу просить тебя покинуть это место после того, как тебе стоило таких усилий попасть сюда, а главное, оставить Лейлу одну.

– Вот и хорошо, что ты не просишь, я вызвался добровольцем, – улыбаясь, говорит он.

– Я серьезно…

– Я тоже. Мы с Лейлой всегда собирались возглавить Семью вместе, как команда. Она вызубрила практически наизусть все, что мы здесь проходили. Она расскажет мне то, что я пропущу. А теперь, когда доктора Коннера больше нет, в этой школе для нее безопаснее, чем когда-либо.

– Хорошо. Но ты ведь понимаешь, что высока вероятность того, что мы это не переживем.

– Я на сто процентов уверен, что ты этого не переживешь, если меня не будет рядом, – возражает он. – Ты не знаешь конспиративных квартир Стратегов в Европе и в одиночку не найдешь их, потому что все они хорошо спрятаны. Кроме того, ты ничего не знаешь о том, где добывать информацию и кому можно доверять.

Так вот что имела в виду Блэквуд, когда говорила, что я не готова.

– Почему, Эш? Почему ты это делаешь?

– Тебе обязательно нужно спрашивать? – Он находит взглядом мои губы, и я дрожу. – Amantes sunt amentes. – Прежде чем я успеваю перевести это для себя, он улыбается. – Влюбленные безумны.

Он нежно проводит рукой по моим волосам и притягивает меня ближе. На долю секунды его губы оказываются в дюйме от моих, и я чувствую на коже его теплое дыхание. В животе возникает ощущение, будто я парю в свободном падении.

– Ты испортил наш первый поцелуй, – шепчу я. – Не запори и этот.

Эш широко улыбается.

– Обещаю постоянно практиковаться, пока не достигну совершенства, – говорит он и прижимается губами к моим губам.

Благодарности

Когда однажды утром, увидев эту историю во сне, я проснулась, именно мой Пират выслушал мои планы и посоветовал превратить эту идею в книгу. На самом деле он всегда слушает, всегда поощряет меня и всегда первым читает мои книги. Мы вместе уже почти двенадцать лет, и я не перестаю им восхищаться. Пусть впереди у нас будет еще двенадцать триллионов лет (потому что я планирую преследовать его и в загробном мире).

Разумеется, есть еще моя мама – неотъемлемая часть всех моих книг. Она заботится обо мне, когда я пытаюсь уложиться в срок, поддерживает все мои безумные идеи и готовит самые вкусные угощения для писателя! Она привносит в мою жизнь радость, и я каждый день благодарна за то, что она у меня есть.

Еще у меня есть Ро – лучший агент на планете, но что важнее – близкий друг и исключительный человек. Знать ее – настоящее благословение.

И мой прекрасный редактор, Мел, которая посыпает волшебной пыльцой каждую книгу, к которой прикасается, делая их намного лучше. Наверное, можно было бы писать истории и без нее, но я бы этого не хотела.

Мои дорогие Керри Клеттер и Джефф Центнер не только гениальны, но и щедры. Я неоднократно просила их по-быстрому что-нибудь для меня прочитать, и они всегда это делали. Не могу выразить, насколько я благодарна за то, что они со мной.

Кали Уоллес и Одри Коултхерст – к ним я всегда обращаюсь, когда нужно обсудить идеи, когда хочется пожаловаться на творческие проблемы, а когда больше ничего не помогает, я всегда могу рассчитывать, что они приготовят вкуснейшие коктейли. Когтевран навеки.

И Аня Ремизова, которая всегда готова слушать мою бесконечную болтовню о сочинительстве, даже самые глупые замечания. Она настоящий друг, и для меня честь знать ее.

Вся команда издательства Random House прекрасна. Они привносят в мой мир столько радости, и благодаря им я могу заниматься тем, что люблю больше всего на свете, – рассказывать истории.

Клементина Гэйсман – я улыбаюсь каждый раз, как нахожу ее письма в своем почтовом ящике.

И Джейсон Дрэвис, который отправляет мои книги в новые путешествия.

Помимо всех этих прекрасных людей, у меня есть самая замечательная семья. Эти поистине оригинальные, близкие мне люди всегда поддерживают и вдохновляют меня, а мой дядя Роб подсказывает мне очень полезные и хитрые стратегии.

В группе FAMB у меня самые добросердечные читатели, чья искренняя любовь к книгам и доброта озаряет каждый мой день.

Огромное спасибо всем, кто так много сделал для меня. Без вас ни мои книги, ни я сама не были бы такими, какие мы есть.

Примечания

1

Примерно 180 см.

2

Подразумевается бродячий сюжет VII века о любви полулегендарного поэта по прозвищу Маджнун и девушки по имени Лейла, в дальнейшем использованный многими поэтами. – Здесь и далее примеч. переводчика.

3

Имеется в виду персонаж книги Уолта Мори «Угрюмый Гас».

4

Древнекитайский военный трактат.

5

Рамми – карточная игра, цель которой – как можно скорее избавиться от своих карт путем составления из них наибольшего количества комбинаций как по масти, так и по достоинству.

6

Смор – традиционный американский десерт, состоит из поджаренного зефира и куска шоколада между двумя крекерами.

7

Около +9 градусов по Цельсию.

8

Примерно 152 см.

9

Речь идет о фильме 1987 года по мотивам одноименного романа Уильяма Голдмана.

10

Здесь: Черт возьми! (исп.)

11

Второй (итал.).

12

В начале своего существования город служил прибежищем религиозным диссидентам различных конфессий: гугенотам, квакерам, баптистам и т. п.

13

Речь идет о романе американской писательницы Луизы Мэй Олкотт, в котором описывается жизнь четырех сестер семейства Марч – Маргарет, Джо, Бет и Эмили.

14

Героиня романа американской писательницы Элинор Портер.

Content

Адриана Мэзер
Скажи мне, кто я

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Благодарности

Примечания