Георгий Старков

Сказка об уроде

Сборник

Конец

Мой запретный мир,

Для чего ты мне?

Я, как ребёнок,

плачу в темноте.

Мой запретный мир,

Что ты натворил?

Шаг в эту пропасть сделал,

крылья не раскрыв.

«Винтаж»

Глава 1

Подходя к своему дому, Лариса увидела, что окно её квартиры разбито.

Все усталые мысли, которые только что занимали её голову, пропали. Секунду она стояла, глядя на тёмную дыру с зазубренными краями на стекле. Потом оцепенение ушло, и она бросилась в подъезд.

— Верочка, — сами собой произнесли губы, и сердце сковало холодом.

Поднимаясь по лестнице, которая вдруг стала очень длинной, она пыталась успокоить себя — квартира на третьем этаже, балкона нет, и она заперла дверь снаружи, когда уходила. Ничего не могло произойти. Но Лариса знала — о, даже слишком хорошо — что времена сейчас стояли странные. Ей казалось, что весь мир сошёл с ума. В такое время могло произойти всё, что угодно.

Три месяца прошло с того дня, как она вышла утром и увидела, что у соседнего подъезда столпились служебные автомобили. Среди них были и кареты скорой помощи с красными полосками, и милицейские «газели». Машины стояли тихо в ряд, как провинившиеся дети перед учителем. Лариса почувствовала, как у неё ёкнуло сердце. Сама не зная зачем, она примкнула к толпе, которая собралась неподалеку. На крыльце дежурил молодой милиционер. Люди нерешительно топтались на месте, и Лариса поняла, что никто из них точно не знает, что произошло.

Но догадывались все. И она тоже.

Потом люди в серых форменных одеждах стали выносить из дома пакеты на носилках. Ларисе стало дурно. Она поспешила отойти. Многие из собравшихся, наоборот, подались вперёд в надежде увидеть что-то этакое, пока старый человек в твидовом пиджаке, который вышел вслед за санитарами, сердито не велел всем расходиться.

В последующие дни о том, что случилось во втором подъезде, судачили все — начиная от бабушек на лавочках и кончая «Вестником города». Как ей сказали, поздно вечером к дому подъехали несколько чёрных иномарок. Люди, которые вышли из них, поднялись на пятый этаж, в квартиру номер тридцать девять, где жила молодая семья: отец, мать и маленький ребёнок. Никто не слышал ничего — ни выстрелов, ни криков.

— Этот, как его, «глушак» они использовали, — доверительно сообщил Ларисе дядя Витя, алкаш, который обитал в их дворе. — Чик — и готово. Никто за стенкой и ухом не поведёт. Говорят, мужика завалили в прихожей, женщину нашли на кухне, ну а малютку в собственной постели…

После этого Ларисе в течение недели не спалось до глубокой ночи. Обняв свою дочь, она всё прислушивалась, не заскрипят ли внизу тормоза иномарок и не раздастся ли на лестничной площадке поступь тяжёлых ног.

Говорили, что глава убитой семьи держал небольшой маслозавод, и что он не поладил с какой-то «группировкой». То ли залез в долги, то ли не захотел платить дань — Лариса в этом не разбиралась. Для неё кровавый случай означал одно: безумие мира стало захватывать серую невзрачную пятиэтажку, где жила она с Верочкой. Те леденящие душу истории, о которых девушки в парикмахерской шепчутся по углам и кричат полосы газет, те, которые лились с экрана телевизора — всё это стало вдруг угрожающе близким. С тех пор Лариса, уходя, стала запирать дверь снаружи. Раньше она доверялась словам Верочки, что она ни в коем, да-да, честное слово, мамочка, ни в коем случае не откроет дверь незнакомым людям.

— А что, если пожар? — полюбопытствовала дочь, когда Лариса сообщила ей о своём решении.

— Не говори глупостей, — одёрнула она её. — Никакого пожара не будет.

Но всё-таки по несколько раз в день названивала Верочке и спрашивала, всё ли хорошо. А ещё постоянно подбегала к окну парикмахерской, которое выходило на её квартал, и смотрела, нет ли на небе подозрительного дыма.

Дыма не было. Зато окно щерилось разбитым стеклом.

Лариса побежала наверх, хватаясь за стену подъезда, пестрящую неприличными надписями.

У нас железная дверь, сказала она сама себе, находясь на втором этаже. Я потратила половину своей месячной зарплаты, чтобы поставить её. Они не могли её выломать.

Наконец, она добралась до своего этажа. Дверь её квартиры была закрыта. На чёрном металле поблескивали золотом две семерки.

«Это ничего не означает. Если ко мне… к Верочке… кто-нибудь вломился, вряд ли он бросит дверь открытой настежь. Нужно быть осторожной».

Но она не могла быть осторожной. Не могла. Ей нужно было увидеть свою дочь.

Она взялась за ручку двери и потянула на себя. Дверь была заперта.

Лариса потратила целую минуту, чтобы выудить из сумочки брелок с ключами. Пальцы тряслись. Потом она всё не могла попасть ключом в замочную скважину и успела трижды чертыхнуться про себя, прежде чем сумела открыть дверь.

Осторожно, взмолилась какая-то её часть. Хотя дыхание пришло в норму после стремительного рывка наверх, и приступ паники схлынул, у Ларисы было тягостное ощущение, будто сам воздух тут стал густым и вязким. Что-то неуловимо было не так — подобное она уже испытывала, когда с Верочкой приключались плохие вещи. Например, когда она заболела корью в три года. Ребёнок ещё чувствовал себя хорошо, и не было никаких признаков опасного заболевания. Но Лариса почувствовала недомогание с самого утра. Не своё, а именно её.

Сейчас это чувство вернулось, только оно было сильнее. Намного сильнее.

— Верочка! — позвала Лариса, открывая дверь. В прихожей было темно. — Доченька, где ты?

Она не откликнулась, хотя каждый вечер прибегала навстречу, услышав скрип двери. Ларисе показалось, что её облили холодной водой. Она устремилась в сумрак квартиры.

— Верочка!

Телевизор в гостиной работал, но был включён на пустой канал. Шипение пустого эфира заполняло комнату. Лариса посмотрела на окно — стекло цело. Нет, вспомнила она, окно было разбито в кухне…

В кухне было холодно. Стылый осенний воздух, неуловимо отдающий выхлопными газами, заполнил комнату. Взгляд Ларисы скользнул по столу, на котором стояла газированная вода в пластиковой бутылке. Все говорили, что такая вода — настоящая дрянь, но Верочке она нравилась, и Лариса не могла ей отказать.

Дыра зияла бельмом на прозрачном стекле, окружённая паутиной трещин. Битые осколки усеяли подоконник и пол.

Словно кто-то попал камнем в окно…

— Верочка! — женщина почувствовала: вот-вот её голос сорвётся.

— Мама…

Она выскочила из кухни. Девочка стояла на пороге спальни и смотрела на неё настороженно. Светлые локоны растрепались. К груди Верочка прижимала плюшевого Тигру из мультсериала про Винни-Пуха.

— Дочка! — Лариса подбежала к ней. — Что случилось? С тобой всё в порядке?

Верочка быстро замотала головой:

— Это не я, мамочка. Оно само разбилось. Я ни в чём не виновата, — у уголков глаз выступили слёзы.

— Ну, конечно, дорогая. Я тебя не виню, — она крепко обняла девочку и почувствовала, как маленькое тело всё дрожит. — Пойдём в спальню. Я уложу тебя в постельку. Ты немного поспишь, а я приготовлю суп. Хорошо? Потом ты встанешь, и мы вкусно поужинаем. Ты расскажешь мне, что случилось. Я не буду сердиться, обещаю.

Верочка шмыгнула носом:

— А супчик с борщом?

— Конечно, милая, — Лариса вспомнила, что в холодильнике ещё оставалось полбанки борща.

Она вошла в спальню с ребёнком на руках. В голове кружились сотни вопросов, но — потом, всё потом. Главное, что дочь жива и здорова. Остальное приложится, как любил говаривать отец Ларисы.

Когда она уложила Верочку на кровать, дрожь у девочки прошла. Она по-прежнему не выпускала плюшевую игрушку, а большой палец другой руки положила себе в рот. Лариса попыталась вспомнить, когда она делала так в последний раз.

— Не хочешь ничего рассказать мамочке перед сном? — мягко спросила она, укрывая Верочку одеялом.

— А? — она сонно посмотрела на него.

— Маме было бы спокойнее, если бы ты честно-честно рассказала, что случилось.

Она пожала плечами:

— Я ничего не трогала. Просто сидела и смотрела телевизор. Правда! Потом я услышала шум на кухне. Мне стало страшно, но я пошла смотреть. Там была птица.

— Птица? Она влетела в окно?

— Да. Она разбила его. Чёрная птица, большая.

Всё оказалось просто, с облегчением выдохнула она. Птица… Наверное, воробей. Этой осенью их было особенно много в городе. Правда, Лариса никогда не слышала, чтобы птицы разбивали окна.

Она могла поранить Верочку. Господи, она могла наброситься на неё.

— Эта птица потом сама улетела?

— Да, сама, — Верочку клонило в сон, голосок её стал шепелявым. — Но она сказала, что вернётся. Сказала, что очень долго искала меня, и теперь нашла.

— Это тебе птица сказала? — Лариса ощутила, как по спине пробежал холодок.

— Угу…

Глаза девочки закрылись, дыхание стало ровным и глубоким. Лариса сидела у кровати ещё минуту. В квартире холодало: воздух улицы медленно проникал из кухни в другие комнаты. Нужно пока загородить дыру в окне хотя бы газетой и задёрнуть шторы. Утром придётся вызвать ремонтников, чтобы они поставили новое стекло. А до зарплаты ещё две недели…

— Мама, — тихо позвала Верочка.

Она наклонилась к ней. Дочь смотрела на неё ясными голубыми глазками.

— Не надо жалеть Барсика. Птица забрала его.

— К-как это? Куда? — голос Ларисы дрогнул.

— Она сказала, что так надо. Если не отдать им кого-нибудь, то им захочется забрать меня прямо сейчас. Поэтому птица сказала, что возьмёт Барсика с собой. Не надо плакать о нём, хорошо?

Верочка опустила веки. Маленькие пальчики сжали лапу Тигры.

Лариса вышла в гостиную. Экран «Рекорда» по-прежнему показывал черно-белую шипящую пустоту. Она подошла к нему и стала переключать каналы. Но сколько бы она ни щелкала тумблером, везде был только белый шум. Покачав головой, Лариса выключила телевизор вместе со стабилизатором.

Барсика она нашла в углу кухни, за холодильником, где стоял ящик с песком. Кот скрючился, будто пытаясь выгрызть из собственного живота нечто, причиняющее ему страшную боль. Полосатая морда была искажена. Маленький трупик уже успел окоченеть.

Безумие, подумала Лариса. Вот оно и подкралось в мою квартиру. Недолго же было ждать.

Её затошнило, и она быстро отвернулась, чтобы не видеть мёртвого кота. Дыра в окне притягивала взор. Лариса увидела через неё дуб, который рос во дворе в центре детской площадки. Чёрный силуэт птицы, восседающей на вершине дерева, отчётливо выделялся даже в сумерках. Ворона.

Птица сказала, что возьмёт Барсика с собой.

Она сказала, что вернётся.

Почувствовав на себе пристальный взгляд вороны, Лариса всхлипнула и закрыла лицо руками, чтобы как-то отгородиться от этого жуткого взора. Когда она отняла ладони от лица, вороны на дубе уже не было; только набирающий силу ветер подхватывал иссохшие листья с асфальта и поднимал их всё выше над городом, переживающим странные и страшные времена.

Глава 2

Тем вечером Юлька сказала ей, что Макс встречается с другой девушкой.

Она сообщила это, когда они сидели в кинотеатре и хрустели чипсами в ожидании рекламных трейлеров перед началом фильма. Веронике нравился отрезок времени между входом в кинозал и включением экрана: в большом полутёмном помещении, освещённом только тусклыми лампами по бокам, был своеобразный уют. Экран пока был только куском белой ткани, а не входом в другой мир, где мелькали краски и шли битвы. Но ожидание магии, которая должна была вот-вот начаться, тоже было очень приятным.

Она успела положить в рот первую сушеную картофелину и сделать один глоток колы. Юлька наклонилась к ней с соседнего кресла и самым заговорщицким из своих голосов шепнула:

— Оля Петухова сказала мне, что видела, как Макс обжимался в спортзале с её подружкой Инной.

Вероника покосилась на неё, продолжая жевать:

— Не смешно.

— А я не шучу, — Юлька и правда не улыбалась. — Мне Оля сегодня днём сказала, когда мы после пар шли на автобусную остановку.

Вероника нахмурилась и запила ставшие вдруг невкусными чипсы ещё одним глотком горчащего напитка.

— Мало ли что будет болтать эта дура Петухова… Что ещё за Инна?

— Инна Вебер. Она из параллельной группы, из прикладников. Высокая, тощая, вечно в красной блузке ходит. Да ты её наверняка видела. Говорят, волейболистка.

Вероника закусила нижнюю губу, как делала всегда, когда она о чём-то старательно размышляла. Макс находил эту её привычку очаровательной. Он так говорил ей. Ты становишься похожей на маленькую девочку. Так и хочется прижать к себе и отшлепать. За такие слова она его самого со смехом шлепнула по руке.

Волейболистка, значит. Вероника никакую Инну Вебер не знала, но это последнее уточнение упало в сердце тяжёлой глыбой. Макс любит волейбол. Ходит в спортзал три раза в неделю. Вероника тоже с ним ходила пару раз для компании, но ей быстро стало скучно.

«Должно быть, там они и познакомились, — подумала она. — Чёртов прыгучий мяч свёл их».

— А она хорошо играет в волейбол?

— Откуда я знаю? — возмутилась Юлька. — И вообще, к чему тут это? Макс крутит шашни у тебя за спиной, вот что важно!

— Наверное, хорошо играет, раз Макс приударил за ней.

Юлька фыркнула:

— Ну ты даешь, девонька. Давай, больше заботься об их дурацкой игре, а не о своей любви.

Вероника задумалась. Несмотря на ненадежность девичьего «ходячего радио», сомнений в правдивости этой истории у неё почему-то было мало. Но ожидаемой бурной реакции это первое со стороны мужчины предательство в её жизни не вызвало. Сердце не затрепетало, взгляд не заволокло слезами, мир не рухнул.

— Ну а как, по-твоему, я должна себя вести? — спросила она. — Рвать на себе волосы, вскочить и побежать наставлять фингал этой сучке из ПМ?

— Уж точно не сидеть тут истуканом, — криво улыбнулась Юлька. — Что делать-то будем, подружка?

Говорила, а любопытные серые глазки так и шныряли по лицу Вероники, выискивая отголоски бури. А вот не дождёшься, злорадно подумала Вероника.

— Ты тоже хороша, — обрушилась она на неё. — Обязательно нужно было говорить это перед началом фильма? Испортила всё удовольствие.

— Хочешь, уйдём? Посидим в кафешке, поговорим об этом…

— Ну уж нет, — Вероника устроилась поудобнее в кресле. — Я честно заплатила свои двести рублей за билет и собираюсь получить сполна своё зрелище. Прикладничка никуда не денется. И Макс тоже.

Огни потухли, и на экране возникла зелёная заставка трейлера. Юлька выдохнула с явным разочарованием. Вероника стала смотреть на экран.

В кафе ей всё-таки пришлось посидеть после сеанса и выслушать все юлькины сплетни о том, что из себя представляет соперница-разлучница. По её словам получалось, что свет не носил более самовлюблённого и глупого создания. Припомнилось всё — от манеры безвкусно одеваться до случая в институтской столовой, когда Инна Вебер споткнулась и опрокинула на себя поднос с супом. А ещё, сказала Юлька, в позапрошлом семестре Вебер очень странным образом получила зачёт по дискретной математике, хотя ни шиша в предмете не понимала. Сдавала она по причине своей плачевной успеваемости зачёт после всех, один на один с преподавателем.

Вероника сидела, пила сок и только дивилась, из каких сусеков её подруга умудрялась выгребать такие сведения, о которых, в общем-то, в переполненной раздевалке не расскажешь. Да ещё так оперативно — если верить словам Юльки, то о связи Инны и Макса она узнала только сегодня.

Но что касается подозрительного зачёта, это, конечно, был перебор. Вероника помнила преподавателя дискретной математики Петра Ильича. Это был молодой толстый парень, сын кого-то из профессоров. Он заметно заикался и очень страдал из-за этого. И побаивался своих студентов, в первую очередь, студенток. Представлять, что он склонил бы девушку к сдаче зачёта особым образом… М-да. Вероника смеялась, когда Юлька рассказывала об этом, но подруга явно принимала всё за чистую монету.

Ей было предложено разработать вместе с ней прямо на салфетке коварный план возвращения к себе Макса и последующей страшной мести Инне. Насилу Вероника отмахнулась от боевитой рыжей подружки под предлогом, что новость слишком уж потрясла её, и ей нужно прийти в себя. Завтра, сказала она. Завтра она предпримет ответные действия, и тогда сопернице лучше поберечься. Она проведёт ночь в предвкушении вкуса крови на языке.

Но если честно, Вероника предпочла бы почувствовать на языке вкус маминого супа или жареной картошки. День был долгим — пять пар, работа над стенгазетой ко дню рождения института, потом этот поход в кино… и да, конечно, новость о Максе.

С этим нужно что-то делать. Тут Юлька права.

Несмотря на то, что в автобусе было много свободных мест, Вероника всё равно заняла место в заднем ряду. Это была многолетняя не очень благородная привычка — если сядешь впереди, будь готов к тому, что придётся уступить место очередной старушке или тётке с необъятными сумками.

Автобус тронулся. На улицах зажигались фонари, их жёлтые яблоки мелькали в тёмном боковом стекле. На Краснопольск опускался осенний вечер.

Веронике отношения с Максом с самого начала казались слишком уж правильными. Вроде всё шло по неписаным законам — заинтересованные взгляды, якобы случайные касания рук, потом походы в кино, цветы, вечерние прогулки, а там и первая совместная ночь (произошло это в квартире Макса). У них были хорошие минуты, а бывали просто прекрасные, ради которых и стоит встречаться. Они ладили друг с другом и имели много общих тем для разговора. У Макса было замечательное чувство юмора, которое заставляло её смеяться, как маленькая девочка. Но…

Но.

Когда Веронике исполнилось шесть лет, она стала ходить в садик. В тот год она схватила грипп, и поэтому когда она впервые пришла туда, все дети были друг с другом уже знакомы, а она оказалась белой вороной. И в первый же день девочки из её группы зло подшутили над ней, поделившись солёной карамелью. Вероника и не знала, что такие бывают: внешняя часть конфеты была сладкой, как обычно, но в середине вместо мёда оказалось отвратительная кислая масса. Она выплюнула карамель под смех своих новоявленных «подружек» и убежала в другую комнату. И вот теперь ей казалось, что роман с Максом напоминает злосчастную фальшивую карамель — по всем ощущениям создаётся впечатление, что всё в порядке, но в глубинной сути…

… видела, как Макс обжимался в спортзале.

«А у них, интересно, карамель настоящая? — с горечью подумала Вероника. — Или они тоже будут грызть сладкую мякоть в напрасной надежде найти волшебную сердцевину?».

Конечно, ей было обидно, что Макс предпочёл другую. Она не давала никакого повода променять её на какую-нибудь Инну Вебер, пусть даже чемпионку мира по волейболу. Она сама первой не бросила бы Макса.

Она представила себе открытое лицо Макса, его прищур, курчавые волосы и щегольскую бородку, которую он почему-то очень ценил. Что он скажет, когда она поставит его перед фактом? Будет отрицать — или признается сразу? А может, выйдет так, что она простит его? Кто знает, вдруг эта сплетня — очередная клевета из числа тех, которыми полнятся женские туалеты?

«Завтра поговорю», — подумала Вероника и слабо улыбнулась: такая отговорка уж очень напоминала обещания, которые она давала себе, когда не хотела выполнять домашние работы. Завтра, да. Там видно будет.

Автобус остановился на улице Лермонтова, и Вероника вышла из него. Её дом находился в двухстах шагах от остановки. Мама, наверное, уже вернулась домой и готовит еду. Вероника успела после обеда наведаться в квартиру на полчаса и вынула из морозильника кусок говядины, чтобы он разморозился к вечеру. Наверняка мама готовит суп — в последний раз они ели суп неделю назад.

Нацепив сумочку на плечо, она быстрым шагом пошла по знакомому с детства маршруту. Земля без асфальта была неровной, но Вероника знала здесь каждую кочку и пробоину и могла ориентироваться с закрытыми глазами. Справа от неё тянулись ржавые гаражи, слева в полутьме светились окна домов. На одном из гаражей сидела ворона, почти сливаясь с тёмным небом. Вероника увидела её, когда птица повернула голову в её сторону. Большая птица. Хотя вороны часто кружились над мусорными баками в их квартале, Вероника прежде не видела таких крупных ворон.

— Ох, и обожралася ты, наверное, еды из мусорных пакетов, — сказала она.

Ворона каркнула.

Резкий звук, изданный птицей, оглушил Веронику. На долю секунды карканье заполнило всё вокруг, а сама птица в этот момент показалась ей восседающей куда ближе — прямо перед её лицом. Вероника даже различила чёрные-пречёрные глаза вороны, напоминающие большие бусы.

А ещё — в этот же краткий миг — птица показалась ей знакомой.

Она зашаталась. Ноги стали ватными, кровь прилила к голове, земля под ногами стала качаться. Пришлось втянуть носом воздух и растереть пальцами виски, чтобы наваждение схлынуло. Вероника испуганно посмотрела на ворону. Та по-прежнему сидела на крыше гаража и неотрывно глядела на неё.

Она стала быстро уходить, убегая от птицы. Несколько раз оборачивалась в страхе, что ворона будет её преследовать, но она осталась там, где была. Вероника подавила в себе желание сорваться на бег. Ерунда какая-то, сказала она себе, бывают же такие смешные случаи. Птица, конечно, пустила ей холода в штаны — угораздило её так раскаркаться, что твой матюгальник. Тут у кого угодно мурашки побегут по коже.

В подъезде дома горел свет — добрые соседи опять заменили лампочку, которую хулиганы разбивали с завидным постоянством. Это ненадолго, думала Вероника, поднимаясь по лестнице. Через неделю опять придётся нащупывать носком ботинка ступеньки в кромешной мгле. Но сейчас в подъезде было светло, и уличные страхи позабылись.

Мама была дома. Ещё в прихожей Вероника почуяла вкусный запах с ароматом лавровых листьев. Лариса нарезала в кухне морковь и в то же время каждые несколько минут бегала в гостиную, чтобы следить за ток-шоу на Первом канале. Вероника несколько раз предлагала перенести телевизор на кухню и поставить на холодильник, но мама категорически отказывалась — «а сериалы после ужина тоже прикажешь на кухне смотреть?».

— Как прошёл день, мам? — спросила она, зайдя на кухню.

— Ой, не спрашивай, хуже некуда, — Лариса вытерла руки о передник с нарисованными красными грибами. — Наша новенькая, Людочка, опять куда-то запропастилась, и мне пришлось весь день работать за двоих, метаться между мужским и женским залами. А ведь денег мне за это больше не будет.

Насколько Вероника помнила из рассказов матери, это был далеко не первый случай, когда эта Людочка прогуливала работу.

— Что ж её тогда не уволят? — она захрустела морковью.

— Если бы! Так ведь она родственница Петра Михалыча. Двоюродная племянница, что ли. Попробуй на неё пожалуйся.

Петр Михалыч был владельцем элитной парикмахерской, где работала Лариса. У предпринимателя было много заведений по городу — от магазинов до забегаловок, и парикмахерши видели его редко.

— Слушай, что ещё было, — продолжала мама, перемешивая суп. — Опять приходила та капризная бухгалтерша, и стричь её, конечно же, пришлось мне. Целый час на неё потратила. Ты не поверишь — эта развалина загорелась желанием стать ярко-рыжей! Уж не знаю, какой добрый человек подкинул ей такую мысль. Крашеная она будет смотреться кошмарно, в её-то возрасте. Я как могла деликатно посоветовала ей ещё подумать, но чует моё сердце, она крепко взяла это сумасбродство себе в голову…

Вероника улыбнулась:

— Ну ладно, мам, я пойду в комнату. У меня тоже денёк был тот ещё.

В своей спальне с голубыми обоями она переоделась в домашнюю одежду и по привычке посмотрелась в зеркало у окна. Её русые волосы были непослушными с детства и превращали укладку причёски в целое искусство. За день они опять порядком разметались. Ну, теперь она уже дома — пусть выбиваются, сколько хотят. Честно говоря, несмотря на неприятности с волосами, Вероника их своенравием даже гордилась. «Упрямые волосы, — говаривала мама, — упрямая воля. Вырастешь девочкой с сильным характером».

За окном каркнула ворона.

Вероника замерла. Лишь через десяток секунд она нашла в себе смелость, чтобы сделать шаг и оказаться возле окна.

С этой стороны дома раскинулся небольшой пустырь, местами заваленный кучами песка и гравия. Наверное, когда-то были планы построить на нём новое здание, но они не сбылись. На почтительном расстоянии в наступающей тьме сверкали окна многоэтажек.

Птица сидела на линии электропередач. Веронику удивляло, как они умудряются касаться оголённого провода под огромным напряжением и оставаться в живых. Физик в школе что-то говорил об этом, но она его не поняла. Хотя Вероника и поступила в математический институт, в физике она как была, так и осталась полным профаном.

Ворона смотрела в её окно.

Веронике стало страшно. Нет, она не смотрит на меня. Птицы не настолько разумны, чтобы преследовать человека. Это наверняка не та самая ворона. Просто… такая же большая.

Кажется, она стояла несколько минут, глядя на чёрную птицу. Потом ворона каркнула снова (и опять у Вероники загудело в ушах), взлетела и исчезла в наступающей мгле.

Она рывком задёрнула шторы, едва не сорвав правую шторку с держателей. Включила торшер у стола. Комната наполнилась лёгким сиянием с лимонным оттенком. Захотелось лечь на кровать, но она превозмогла это желание, села за стол и взяла в руки свой телефон.

Впрочем, настроение не улучшилось. Первое, что она увидела в ленте новостей «Контакта» — статус Юльки Петровой, обновлённый пять часов назад: «Офигеееееееееть». В комментариях уже набралась приличная толпа невинно вопрошающих, в чём дело. Вероника понадеялась, что её подружка не будет настолько уж глупой, чтобы рассказать всему свету о своём потрясающем открытии.

Она зашла на страницу Макса. На фотографии он победно улыбался, держа в руке охотничье ружьё. Как он признавался Веронике, он даже не стрелял из него — так, взял подержать, чтобы сфотографироваться.

В списке друзей Макса не было никакой Инны Вебер. Вероника захотела было набрать её имя в поиске, но вдруг ей это стало безразлично. Она вернулась на свою страницу и посмотрела на фотографию себя с фальшивой улыбкой и вздернутым носиком. Ужасно.

Последняя запись семимесячной давности на её странице гласила: «Были на катке. Веселуха!». Они ходили туда с Максом в мартовские выходные, и она отбила себе все колени. После этой записи шло долгое молчание — Вероника обычно заходила на сайт, только чтобы обмениваться личными сообщениями. Но сейчас она обнаружила себя на том, что набирает фразу: «Сегодня меня до смерти напугала ворона. Дважды. И смех, и грех». За последним словом она поставила «смайлик» — знак улыбки. Это должно показать, что она относится к произошедшему легко. Ничего особенного, просто забавный случай. Не так ли?

Она посмотрела на закрытые шторы. Да, верно — по крайней мере, пусть все думают именно так. Тогда и ей легче будет справиться с этим липким неприятным ощущением внутри себя.

Вероника нажала кнопку «Отправить».

Глава 3

Она поймала Макса на перерыве после второй пары.

Вероника не знала, как он отреагирует на обвинение. Многие знакомые считали Макса парнем простым и душевным, но она знала его лучше, чем остальные. Он умел быть таким разным — весёлым и грустным, легкомысленным и серьёзным, нежным и циничным. Иногда он бывал и груб. Вероника не сомневалась, что разносторонность была одной из тех его черт, что привлекла её к Максу. С другой стороны, из-за этой же непредсказуемости весть о его измене не стала для девушки сильным потрясением.

Он увидел её в коридоре издалека и приветственно вскинул руку. Когда она подошла к нему, попытался поцеловать, но Вероника отстранилась. Макс состроил обиженное лицо, которое делало его похожим на маленького мальчика. Она едва не улыбнулась помимо воли.

— И в чём я провинился перед королевой? — игриво спросил Макс.

Вероника посмотрела в его глаза, но не нашла в них ничего, чего не замечала раньше. Макс был действительно рад её видеть, он охотно поцеловал бы её, если бы она позволила, и сегодня после обеда они могли бы вместе сходить куда-нибудь и весело провести время. На миг она захотела махнуть рукой на все юлькины сплетни — просто улыбнуться и сказать в ответ на его вопрос что-то шутливое, и фальшивая (но такая сладкая) карамель продолжала бы таять у них во рту.

— Инна Вебер, — сказала она.

Улыбка сошла с его губ.

— Что? О чём ты говоришь?

— Я всё знаю.

По дороге в университет Вероника долго подбирала фразу, с которой начнёт разговор. В итоге вспомнила об анекдоте — мол, если подойти к любому человеку и без обиняков заявить «Я всё знаю», то можно узнать много интересного.

Макс весь сразу потух. Вероника поняла, что лжи и изворотов не будет. Он опустил голову, и когда их взгляды снова встретились, весёлого долговязого паренька уже не было. Он тоже знал её и понимал, что ему уже не отвертеться.

— Вас видели вместе.

— Кто? — глухо спросил он.

— Да какая разница! Макс, как ты мог?

— Это вышло… сам не знаю, как, — Макс прислонился к стене. — Мы тренируемся вместе, и она…

Он посмотрел по сторонам, будто выискивая помощь, и закончил совсем уж беспомощно:

— Она первая начала. Я…

— Знаешь, мне неинтересно, как у вас там всё закрутилось, — перебила его Вероника. — Скажи мне только одно: как долго это длится? Сколько ты меня обманываешь?

Ей хотелось услышать в ответ: «Всего пару дней», или хотя бы: «Неделю». Это ничего бы не изменило, но ей стало бы легче. Но Макс ответил:

— С начала учебного года.

Два месяца? Кровь прилила к её щекам. Она давала себе слово не терять самоконтроль, но сейчас была близка к тому, чтобы влепить ему пощёчину.

Вероника отступила на шаг назад, и Макс машинально потянулся за ней. Она обхватила руками себя за плечи:

— Не прикасайся ко мне.

Он застыл, не опустив рук. Несколько проходящих мимо девушек и парней заинтересованно остановились неподалёку.

— Что ж, — произнесла Вероника тихо. — Значит, всё так получилось…

Бутафория. Фальшивая сладость. Ты знала, что это кончится.

— Прощай, — сказала она, отвернулась и быстро пошла по коридору. Хотелось побежать, но она не собиралась устраивать плохое шоу для зевак.

Что-то в ней смутно надеялось, что Макс бросится вслед, схватит её за руку — будет просить и умолять, да что там, пусть даже кричит на неё, говорит, что она сама виновата в том, что не удержала его… Пусть отрекается от своей волейболистки или, напротив, скажет, что нашёл в ней истинную любовь; всё, что угодно, только не останется стоять у стены восковым манекеном, облекая их расставание в серую обыденность.

Но он не пошёл за ней. Вероника беспрепятственно дошла до аудитории, где должна была начаться лекция по комплексному анализу.

Юлька сегодня была дежурной по группе, поэтому возилась у доски, замачивая тряпку. Увидев Веронику, она подскочила к ней и взяла за локоть:

— Ну, что он сказал?

— Всё оказалось правдой, — ответила она. — Думаю, между нами всё.

— Вот кобель-то какой, — Юлька сокрушённо покачала головой. — Ну и дурак. Такую девушку упустил. Теперь век ему порхать за юбками, но второй такой не найти.

— Ну-ну, — Вероника слабо улыбнулась. — Не стоит передергивать. А то ещё поверю, что я самая обаятельная и привлекательная.

— Высокая самооценка — наше бабье всё, — Юлька отломила кусок мела и положила в подставку у доски. — Ну а ты что сделала? Надеюсь, хотя бы оставила следы своих пальчиков на его лживом лице?

— Стану я об него мараться.

— Ну и зря. Могла бы хорошенько двинуть. Тогда в следующий раз, прежде чем завалиться в постель с очередной шваброй, он бы почувствовал, как горит щека. Говорят, ещё хорошо действует удар каблуком между ног — парни ужас как боятся…

— Юлька, прекрати! — Вероника села за парту. — Не буду я никого калечить. Пусть за меня это сделает её новая пассия, когда он и её бросит.

Рыжеволосая девушка присела на краешек парты и наклонилась к ней:

— Вот что, Верка, давай в эту пятницу сходим, хорошо оторвёмся.

— Не хочу.

— Будешь вариться в собственном соку в четырёх стенах, пока твой бывший милуется с прикладничкой? Тебе нужно развеяться. Ты ведь теперь свободная девушка.

— Если помнишь, я и до Макса не жаловала эти твои клубы и сейшены.

— Ох, и дура же ты, Вероника Лазарева, — вздохнула Юлька. — Ты ведь не собираешься оставить им это просто так? Пойми, подруга, он тебя водил за нос, пока ты любила его. Обманывал тебя! Если хочешь правду-матку, то так и быть, просто поимел! Понимаешь?

— Юлька…

— И ты теперь просто убежишь от этой сладкой парочки, поджав хвостик, как побитая собачка? Ну уж нет — пока я твоя лучшая подружка, не бывать этому. Они горько пожалеют о том, как обошлись с тобой.

Вероника тряхнула головой:

— Слушай, мне абсолютно неинтересно, что с ними будет. Пускай хоть три миллиона выиграют в лотерею и улетят на Таиланд. Мне на-пле-вать.

— Пусть так. Но это вопрос твоего престижа, понимаешь? Все скоро узнают, что он променял тебя на эту тощую шлюху. Если ты ничего не сделаешь, каждая первокурсница будет смеяться у тебя за спиной.

— Юленька, тебе бы армии в атаку водить, — она потерла лоб ладонью. — Давай поговорим об этом позже. У меня аж голова разболелась. Я рассталась с парнем десять минут назад, дай немного молча пострадать.

Время перерыва подходило к концу, студенты постепенно стали заполнять аудиторию. Юлька встала с парты:

— Ну, как хочешь. Кстати, а что там у тебя с вороной?

— А?

В утренних переживаниях Вероника совсем забыла о вчерашнем случае.

— Ты написала вечером в «Контакте», что тебя напугала ворона.

— Пустяки, — она махнула рукой. — Какая-то сумасшедшая птица вилась у моего окна весь вечер, мне это не понравилось, вот и всё.

— Ну смотри, — Юлька погрозила ей пальцем. — Не сходи с ума, милочка.

— А ты не пиши в «Контакте» всякую гадость прежде времени.

— Ох ты Господи боже, — подруга закатила глаза. — Ничего такого ужасного я там не писала. Скоро нельзя будет дышать без твоего разрешения.

— Ну, если потребуется… — пообещала Вероника.

Лекция была скучнейшей. У преподавателя комплексного анализа, старого профессора Зубатова, была неповторимая бубнящая дикция, от которой клонило в сон даже отличников. Хотя тема была важной для понимания дальнейшего материала, сосредоточиться Веронике не удавалось — формулы на доске расплывались, стоило ей задержать на них взгляд. Она беспорядочно думала о Максе, об Инне Вебер, которую даже не видела, о словах Юльки. Когда от переполняющих голову мыслей её стало мутить, она уставилась в ближайшее окно, где на фоне ясного неба вырисовывался красно-белый силуэт городской телебашни. Больше глазу было не за что цепляться, только иногда в поле зрения залетали редкие птицы. Одна из них настойчиво кружила неподалеку от окна, маяча чёрным комком.

Веронике вдруг стало холодно. Она с трудом отвела взгляд от окна и стала смотреть на профессора, который чертил на доске замысловатый график. Но через несколько секунд обнаружила, что снова смотрит в окно, за которым чёрная птица выписывала круги в пронзительно-синем осеннем небе.

Это не может быть та ворона. Неважное зрение Вероники не позволяло различить ей, что это за птица, и она стала уверять себя, что это воробей. Их было много в городе — куда больше, чем ворон. Почему бы упрямой птице, которая полюбила окно аудитории семьсот двенадцать, не быть воробьём?

Ей вспомнился страшный тяжёлый взгляд птицы, которая восседала на гараже. Эти глаза-бусы — они смотрели не на неё, а куда-то вглубь, словно она была старым ветхим домом, и взгляд птицы проникал в каждую комнату, в укромный пыльный погреб, где хранились тайны. Сейчас этот взгляд тоже был на ней. Она это знала. Её стало знобить.

Конец пары стал для неё избавлением. Заставив всех переписать в тетрадях задание на дом, профессор стал укладывать свои бумаги в портфель. Вероника вскочила раньше всех и выскочила в коридор, прижимая сумку к груди. Озноб не проходил, она слепо шла вперёд.

— Эй, ты куда?

Её нагнала Карина Смирнова, девушка с короткой стрижкой, из-за которой она напоминала мальчика. Вероника подружилась с ней на втором курсе, когда им дали совместное самостоятельное занятие на семестр.

— На обед, — услышала она собственный голос.

— Давай вместе пойдём?

— Хорошо.

— Вероника, но ведь столовая на другой стороне. Тебе точно никуда не надо?

Надо, подумала она. Более всего Веронике сейчас хотелось найти тихий уголок коридора, где нет людей и окон, и просидеть там весь перерыв. Помещение стало казаться слишком людным. Плотный галдящий поток распухал, заполняя всё вокруг.

Вероника улыбнулась через силу:

— Извини, просто задумалась. Пойдём.

Очередь в столовой уже протянулась до двери. Вероника с Кариной заняли место в хвосте. Пахло рыбой и горелым маслом.

Душно. Она расстегнула верхнюю пуговицу блузки.

Через шесть человек в очереди стояла Юлька, которая увлечённо шепталась с Олей Петуховой. Наверняка обо мне судачат. Мысль не вызвала никаких чувств. Разрыв с Максом показался ей чем-то мелким и несущественным. Гораздо больше Веронику беспокоило то, что ей трудно становилось держать себя в равновесии. Гвалт в столовой бил по ушам, люди и вещи отдалялись куда-то далеко, теряя краски. Ещё немного, и всё вокруг станет черно-белым, как в старых фильмах с Чарли Чаплином, которые любит её мама.

Да что же это со мной? Она вдохнула и выдохнула.

— А вот и она, та самая мымра, смотри.

Юлька невесть как оказалась возле неё. Когда это она успела подойти? Вероника проследила за её пальцем. В центре столовой среди нагромождения бесцветных вещей она увидела ярко-красную блузку, и её затошнило.

— Инна Вебер, — сказала Юлька. — Это она.

Девушка была высокой и стройной, но лица Вероника не разглядела. Но эта блузка… Мир завертелся волчком, только красное пятно осталось неподвижным и невыносимо резало глаза.

— Такая красная, — прошептала она. Юлька прильнула к ней:

— Что ты сказала? Не расслышала, извини.

— Блузка, — объяснила Вероника. — Пусть она её снимет.

— Не поняла…

Ноги подкашивались. Сейчас она рухнет на пол на глазах у всего народа. Но тут очень кстати её взяла за локоть чья-то рука, и она беспомощно повисла на ней.

— … что с тобой?

— … наверное, ей лучше подышать свежим воздухом, — встревоженный голос Карины прерывался, будто она говорила по плохой телефонной линии.

Рука, поддерживающая её, пришла в движение.

— Нет, — прошептала Вероника. Не надо на улицу. Там птица. Она только и ждёт, чтобы я вышла к ней…

Но рука неотвратимо тащила её за собой к двери.

И всё же, едва Вероника вышла из здания, ей и правда полегчало. Юлька усадила её на одну из скамеек на скверике у здания. Прохладный воздух наполнил легкие, и помутнение ушло.

— Боже мой, подруга, ты не пугай меня больше так, — Юлька выглядела по-настоящему испуганной. — Что ж это ты?

— Не знаю, — Вероника коснулась пальцами лба. Температуры не было. — Может, съела на завтрак что-то не то…

— А не перенервничала ли ты? — виновато спросила Юлька.

Ну конечно. Она показала мне Инну Вебер, и думает, что я из-за этого…

— Нет, — улыбнулась она. — Сама не понимаю, что на меня нашло. Но сейчас стало лучше. Спасибо.

— Я думала, ты грохнешься в обморок. Видела бы ты себя… — Юлька вдруг осеклась, её глаза расширились. У Вероники защекотало в носу.

— Что такое? — обеспокоенно спросила она.

— Т-твой нос…

Она поднесла мизинец к лицу, и палец испачкался в алом. Кровь. Её цвет снова резанул по глазам бритвой, вызвав острую головную боль.

— Я вызову на помощь, — Юлька начала вставать. Вероника удержала её за руку:

— Нет-нет, садись, ничего страшного. Просто кровь из носа пошла. У меня такое иногда бывает. Сейчас пройдёт.

Честно говоря, насчёт последнего Вероника не была уверена, но всё обошлось, хотя пришлось просидеть на скамейке пару минут с запрокинутой головой и дышать через рот. Она украдкой повела глазами в стороны, чтобы отыскать ворону, но небо было пусто.

— Ну вот и всё, — гнусаво сказала она, когда кровь перестала идти. — Всё в норме.

— Да какое там «в норме»! — Юлька решительно привстала. — Вот что, милая моя, ты сегодня достаточно натерпелась. Я провожу тебя домой.

Пожалуй, и правда стоит пойти домой.

— Я дойду сама.

— Ну нет, одну я тебя в таком виде никуда не отпущу, — Юлька опять взяла её под локоть. — Пошли. И если что, обязательно вызови врача на дом.

— Обед скоро кончится, ты опоздаешь на пару.

— Тьфу на неё. Матстат. Кому он нужен?

Уже через двадцать шагов Вероника мысленно поблагодарила Юльку, что она не дала ей уйти одной. Её время от времени шатало на ходу, но крепкая рука подруги уверенно вела её вперёд.

Как назло, автобус с нужным маршрутом отъехал от остановки, когда они только подходили туда. Пришлось дожидаться следующего автобуса, который должен был подъехать через пять минут. Впрочем, в их городке водители автобусов обращались с распорядком весьма вольно.

Вероника села на скамью у остановки и расслабилась, позволяя прохладному ветру ласкать лицо. Ей стало хорошо — головокружение и тошнота пропали. Если бы не слабость в теле, она чувствовала бы себя превосходно. Она стала смотреть на дорогу — не видно ли автобуса? Пока на проезжей полосе были видны только легковые автомобили. Зато на тротуаре она увидела занятное зрелище: трое граждан, которые, видимо, набрались с утра пораньше, загородили проход, стоя плечом к плечу. Одеты они были в одинаковые серые одежды, даже роста были одного. Лиц их Вероника не разглядела как следует — черты словно расплывались, — но ей показалось, что все трое безостановочно кривятся и строят рожицы в её сторону.

— Вот придурки, — вырвалось у неё.

— Ась? — Юлька повернулась к ней.

— Да клоуны эти, — она махнула левой рукой в сторону тротуара. — Им бы в цирке выступать, а не на улице честной народ распугивать.

Юлька перевела взгляд с тротуара на её лицо.

— Хватит, Верка. Я и так уже пуганая. Перестань.

— Не такие уж они страшные, — Вероника увидела, как троица стала совсем уж неприлично раскачиваться из стороны в сторону, будто на пружинах. — Ну, напились…

— Кто напился, кто? — Юлька вдруг сорвалась на крик. — О чём ты болтаешь, дурная? Нет там никого, понимаешь? Господи, когда же подъедет этот чёртов автобус?

Глава 4

Три дня Вероника провалялась дома — вечером озноб и дрожь вернулись, и мама вызвала врача. Женщина в белом халате заставила её высунуть язык, поставила градусник и посветила маленьким фонариком в глаз. Может, она ещё что-то делала — Вероника была сонная и время от времени проваливалась в короткие промежутки забытья. Как потом рассказала ей мать, врач не обнаружила у неё признаков болезни и предположила, что дело в переутомлении или чрезмерном нервном напряжении. Она выписала рецепт на какие-то таблетки, и Лариса сразу же отправилась в аптеку.

— Слишком вас нагружают на вашей учебе, — ворчала она, пока Вероника глотала пилюли и запивала их водой из стакана. — Где это видано: и без того целый день торчишь в институте, а потом ещё и по вечерам горы домашних работ делаешь. Тут не то что заболеть можно… тьфу-тьфу-тьфу, — отплюнулась она через плечо и погладила дочь по голове. — Ну, как себя чувствуешь?

— Хорошо, — она почти не соврала. В тёплой мягкой постели ей было уютно — вспоминались детские годы, когда мать так же ухаживала за ней, когда она возвращалась из детсада с гриппом или простудой.

— Выздоравливай скорее, — Лариса по привычке коснулась её лба ладонью, но температуры не было. — И завтра чтобы лежала дома. Учёба подождёт. Ты у меня умница, потом быстро наверстаешь. Здоровье важнее.

— Ладно, — слабо выговорила Вероника. Её клонило в сон. Кажется, мама ещё что-то говорила, но она не слышала. Когда она очнулась, свет в комнате был потушен, а на кухне позвякивала посуда под струёй воды из крана.

В ту ночь ей снились очень красочные цветные сны. Это было удивительно, учитывая, что Вероника видела сны очень редко (в отличие от матери, которой раз в неделю обязательно снился кошмар). Ей снилась вершина высокой горы, на которой она стояла. Внизу текла река, и подножие горы скрывалось в её бурном потоке. Заходящее солнце окрашивало одну половину небосвода в багровый цвет, а другая половина уже стала тёмно-фиолетовой. Разреженный горный воздух наполнял Веронику свежестью, и она даже подумала — если она подойдёт к краю утёса, на котором стоит, то сможет полететь. Мама говорила, что полёты во сне — к удаче. Вероника никогда раньше не летала во сне, и ей показалось, что сейчас самое время попробовать. Но с каждым шагом к обрыву ноги наливались тяжестью. Когда она, наконец, подходила к нему, ни о каких полётах не могло быть и речи. Она смотрела вниз — туда, где могучая чёрная река образовывала жуткие водовороты, напоминающие кричащие рты — и понимала, что падает, падает с этой невообразимой высоты, и через несколько мгновений ледяная вода сомкнётся над её теменем. Красное солнце мелькало перед глазами. Но до воды она не долетала: её будил пронзительный крик вороны, раздающийся прямо над ухом.

Были и другие сны, но они запоминались не так хорошо после пробуждения. Она видела смутные зелёные огни, танцующие в темноте, которая казалась шершавой. Время от времени в этой мгле пугающе близко от неё проплывали длинные, будто составленные из дыма лица, которые искажались без остановки, меняя черты. Однажды ей привиделся великан, лицо которого невозможно было разглядеть из-за буйной чёрной поросли волос, которая покрыла всю голову. Далеко у края вечной темноты две фигуры кружились в медленном танце, потом осыпались мелкими осколками, как разбитые фарфоровые куклы. И наконец, все эти смазанные видения пожирало бушующее пламя, и Вероника просыпалась со сдавленным криком, который напоминал стон.

Слабость в теле сохранилась на следующий день, но на третье утро ей стало лучше. Она сходила бы на занятия, если бы день не был выходным. Мать работала сверхурочно, и Вероника осталась одна в квартире. Она убралась в доме, помыла пол и постирала себе одежду. После обеда, когда она сидела на диване перед телевизором и хрустела сухими кукурузными хлопьями, ей позвонила Юлька. Подруга была обеспокоена: она звонила Веронике в предыдущие дни, но её телефон был выключен, а когда она наведалась к ней в дом, то Лариса вернула её с порога со словами: «Верочка спит, не надо её беспокоить».

— Да всё со мной в норме, — усмехнулась Вероника. — Просто мама слишком серьёзно восприняла моё недомогание. Как бы то ни было, теперь у меня всё тип-топ. Завтра приду на пары, сама убедишься.

Потом ей стало скучно. Выключив телевизор, по которому показывали ещё одну программу в духе «Тайная жизнь Рублёвки», она облокотилась о подоконник и стала смотреть на двор, где два малыша в разноцветных курточках играли в догонялки. Их матери разговаривали на лавочке у дома напротив. Было ветрено — листья с дуба, который рос на детской площадке, так и сыпались. Один из них застрял на синей шапке мальчишки возле помпончика, но он этого не замечал.

Вероника засмотрелась на детей. Не так давно она сама бегала среди ветхих снарядов с облупленными красками, и её мать сидела рядом и смотрела на неё. У неё были подружки-ровесницы — например, Аллочка с первого подъезда. Они хорошо ладили между собой. Когда девочкам было по семь лет, мать Аллочки умерла от цирроза (девочка жаловалась, что она слишком часто пьёт), и её забрали к себе дядя с тётей.

Она закрыла глаза и представила маму читающей газету на качелях, пока они с Аллочкой ходили по тонким брусьям, соревнуясь, кто дольше удержит равновесие. Тогда мать казалась ей очень молодой, хотя уже тогда ей было за сорок. В отличие от матери Аллы, Лариса даже не смотрела в сторону спиртного. Вероника не помнила, чтобы в их квартире хотя бы раз появлялись бутылки, даже по праздникам.

Мама работала в две смены на разных работах, и Вероника часто сидела дома одна, пока не стала ходить в садик. Сейчас она хорошо понимала, насколько тяжело было матери растить дочь в одиночку после смерти мужа, не видя никакого просвета. У Ларисы не было близких родственников, чтобы поддержать её в трудные времена, а родня бывшего мужа относилась к ней как к чужой. Другая женщина могла бы и запить. Но она выдержала, и детство Вероники прошло в спокойствии и уверенности, что мама защитит её от всех бед.

Но потом у Ларисы случился инсульт. Веронике было пятнадцать лет.

Она до сих пор чувствовала мерзкое покалывание на спине, когда вспоминала этот год. Были дни, когда она думала, что мать уже не поднимется с постели — первые несколько недель она и говорила-то с трудом. Со всех работ маму уволили, и Вероника поняла, что деньги, несмотря на те нравоучительные книжки, которыми она зачитывалась в детстве, имеют ого-го какое значение в жизни. Она устроилась продавщицей и работала в ночные смены, потому что днём нужно было учиться. У неё была мысль бросить учёбу, которая представлялась бессмысленной, но мать, узнав об этом, здорово отчитала Веронику. «Не говори ерунды, — строго сказала она. — Без образования ты пропадёшь». Вероника, если честно, сомневалась в этом — она стала замечать, что в газетах и по телевизору многие хорошо устроенные в жизни люди гордо говорят, что учились из рук вон плохо или вообще бросили учёбу. Но маму ослушаться она не осмелилась и продолжала днём сидеть за партой, а по вечерам стоять за прилавком.

К счастью, Лариса поправилась, хотя понадобился целый год и много импортных лекарств по заоблачным ценам, чтобы поднять её на ноги. Мать была твёрдо настроена на то, чтобы вернуться в строй. В те дни Вероника впервые поняла, насколько сильная женщина произвела её на свет.

Какое-то время они работали обе, потом Вероника поступила в ВУЗ. Большой суеты это не вызвало — у неё были хорошие баллы по ЕГЭ. Но учёба обернулась сущим кошмаром. Привыкшая к попустительскому отношению учителей в школе, Вероника почувствовала себя так, будто её выкинули из тёплого домика на зимний мороз. Она уходила на рассвете и возвращалась только к ужину. Потом, едва перекусив, до поздней ночи сидела над самостоятельными заданиями, обложившись учебниками. Числа и формулы не желали укладываться в голове, и Вероника пару семестров серьёзно боялась, что вылетит. На первой же сессии из группы была отчислена чуть ли не половина студентов. Говорили, что в других институтах нет такого накала, и она стала жалеть, что не выбрала медицинский, когда колебалась после школы.

Но ничего — справилась. На втором курсе учиться стало легче. Но в первый год ни о какой подработке в свободное время речи быть не могло, и мать по привычке твёрдо и без обиняков заявила: «Ты своё отработала, пока я болела. Сосредоточься на учёбе, это твоё будущее. Пока, слава богу, я зарабатываю достаточно денег». К тому времени она стала одной из лучших парикмахерш в городе и работала неизменно в дорогих салонах.

И всё равно, в такие моменты, когда мать уходила на работу, а она сидела дома, Вероника чувствовала себя тунеядкой. Всего два года осталось, сказала она себе, отходя от окна (детишки внизу наигрались и разошлись по домам). Всего два года — она получит диплом и поступит на работу.

На ужин она почистила картошки и поставила её вариться на умеренном огне, потом села за компьютер. Посмотрела в интернете свежие выпуски обзоров смешных видеороликов, которые она любила, но сегодня улыбку неуклюжие котики и чудаковатые люди у неё не вызвали. Мысли сами собой переместились к Максу. К её парню… бывшему.

Веронике уже приходилось переживать расставание, но тогда всё воспринималось легко. Сейчас она чувствовала внутри себя странное опустошение. Раньше, когда она думала о Максе, в груди теплело. Теперь же — ничего. Ни испепеляющей злости, ни гнева, ни ненависти, которыми сопровождались школьные разлуки. Помнится, когда Дима Щавелев в девятом классе сказал ей, что она «скучная» и он больше не желает с ней встречаться, она плюнула ему в лицо, но промазала и попала на рукав его рубашки.

Пустота. Будто и не было тех долгих прогулок по ночному городу, признаний и поцелуев. За один пятиминутный разговор Макс стал ей чужим.

«И это хорошо!».

Жизнерадостный голос ведущего вывел её из прострации. Вероника слабо усмехнулась. Что ж, кто знает — может, в конечном счёте это и правда будет к лучшему.

А всё-таки, иронично подумала она, в чисто бытовом смысле жалко, что они с Максом больше не вместе — она могла бы позвонить ему сейчас, он тут же пришёл бы к ней, и ей было бы не так скучно. Они могли бы вместе посмотреть фильм, который он принесёт, и Макс пошло, но забавно комментировал бы каждое действие героев. До возвращения мамы с работы они могли бы успеть пойти к ней в спальню и заставить её старую кровать вдоволь поскрипеть. Она задумалась над этим и поймала себя на мысли, что хочет скачать из Интернета какой-нибудь порнофильм.

Ну всё, хватит страданий юного Вертера на сегодня.

Она пошла на кухню и посыпала картошку перцем и зеленью. Мельком посмотрела на круглые часы, висящие над холодильником — половина шестого. Скоро мама вернётся домой. Они поужинают, потом ей придётся удалиться в свою комнату и заняться математикой. Вероника скривилась. Нагрузка на третьем курсе не шла ни в какое сравнение с ужасами двухлетней давности (преподаватели добились своего — тем, кто выжил на сессиях, все эти интегралы, эпсилоны и матрицы уже в кости въелись и стали близкими друзьями), но была удивительная закономерность: чем меньше работы было задано на дом, тем больше она ленилась выполнить её. В конце концов, примеры можно попытаться решить с утра… или вообще списать у Гали Фокиной. С круглой отличницей, идущей на красный диплом, у неё были хорошие отношения, и она не отказывала в помощи Веронике, когда ту припирало к стене.

В прихожей послышались шаги. Вероника, помешивающая картофель, удивилась: рабочий день матери в воскресенье заканчивался ровно в шесть, её очень редко отпускали раньше. Впрочем, если это так, то замечательно: ужин был почти готов.

— А ты сегодня рано, мам, — громко сказала она, чтобы перекрыть бульканье варящегося картофеля.

Лариса не ответила.

— Мама? Ты здесь?

Столовая ложка, погружённая в горячее варево, замерла.

Она не слышала звука ключа, поворачивающегося в замочной скважине.

И не только. Наружная железная дверь поскрипывала, когда отходила от косяка. Звук был знаком Веронике с детства, но сейчас она не услышала его. Это могло означать только одно — дверь не открывалась.

Тем не менее, в прихожей квартиры был человек. Линолеум шуршал под чьими-то ногами, и Веронике показалось, что этих ног не одна пара. Дверь кухни была открыта — сквозь проём она видела выход в прихожую. Там было темно, только поблескивали металлические держатели настенной вешалки.

Вероника закрыла глаза, сосчитала про себя до трёх и вновь размежила веки. Кто-то давно научил её этому приёму — если мерещится что-то страшное, стоит сделать так, и видение исчезнет. Правда, ей не говорили, что это помогает против странных звуков…

Не помогало. Шаги, тихие и медленные, продвигались по прихожей.

— Кто здесь? — спросила Вероника. Свой голос показался ей слишком тонким.

Шаги затихли. Но не успела она этому порадоваться, как в прихожей начали шептаться. Змеиные голоса накладывались, сливаясь в единое невразумительное шипение. Вероника не разобрала ни одного слова. Казалось, шептуны говорят вовсе не по-русски.

Шёпот словно высвободил в ней некую тайную пружину. Бросив ложку, Вероника метнулась к кухонному шкафчику и вытащила из ящика длинный кухонный нож. Она схватила рукоять обеими руками, выставив лезвие перед собой.

В прихожей продолжали перешёптываться. Похоже, «собеседники» совсем не были озабочены тем, чтобы прислушаться друг к другу — каждый из них говорил о чём-то своём. В воображении Вероники возникли образы безликих долговязых людей, похожих на магазинные манекены.

Да. Серые люди. И, может быть, их лица постоянно кривятся в пугающих гримасах, расплываясь, постепенно переставая напоминать человеческие…

Во рту возник дурной запах. Вероника забилась в дальний угол кухни, подальше от двери. Отсюда она не могла следить за тем, что происходит в других комнатах. Но, судя по возобновившемуся шороху линолеума, незваные гости опять стали двигаться вперёд.

Шёпот стал едва слышимым, потом прекратился совсем. Они вышли в гостиную.

Вероника подумала о своём телефоне. Если бы он был при ней, она бы не стала колебаться, позвонила бы в полицию. Но телефон после разговора с Юлькой остался на диване. Теперь между ним и Вероникой были те, чьих лиц она ещё как следует не видела — и не горела желанием увидеть.

— Убирайтесь! — закричала она. Нож в руке трясся. — Пошли вон!

Ответом ей стал вновь появившийся тишайший шёпот. Голоса перебивали друг друга, и внезапно среди них раздался короткий злобный смешок, от которого у Вероники на голове зашевелились волосы.

Я убедила Юльку и себя, что это была просто галлюцинация, вызванная скачком давления. Что тротуар был пуст. Что их не существует. Но теперь они здесь, у меня дома.

Возникло острое чувство нереальности происходящего — несколько мгновений Вероника была уверена, что она видит очередной бредовый сон, а на самом деле ещё лежит на кровати, сражённая новым приступом болезни. Она даже прикусила себе язык. Боль убедила её, что она бодрствует.

В соседней комнате перестали шептаться, но она не отрывала взгляд от открытой двери. Они могли войти в любой момент. Что ей тогда делать? Наброситься на них с ножом? Разбить оконное стекло и прыгнуть вниз?..

Кажется, она просидела в чудовищном напряжении час, не меньше. Голосов больше не было. Только когда вода начала выкипать и из кастрюли повалил горячий пар, который заволок всю кухню, она решилась шевельнуться.

С величайшей осторожностью, готовая отпрыгнуть назад в любой миг, Вероника выглянула из кухни. В гостиной никого не было. Линолеум был чист. Темнота в прихожей, которая ещё больше сгустилась с прошлого раза, по-прежнему щерилась блеском металла.

Они ушли.

У неё застучали зубы. Кожа покрылась мурашками. Выключив плиту, Вероника убежала в свою комнату, зажгла свет и бросилась на кровать — сорвала покрывало и спряталась под ней целиком, как в далекие ночи детства, когда она была уверена, что под кроватью притаилось чудовище.

Поскорее бы вернулась мама…

Ей каждую минуту чудился шорох линолеума на подступах к её комнате. Но когда она прекращала дышать и вся обращалась в слух, то понимала, что это просто отголоски разговоров соседей или гулкое журчание воды в трубах в ванной.

«Я больна, — твердила себе Вероника под защитой покрывала. — Это всё из-за болезни. Может, стоит сходить к невропатологу. Но ничего не было, виновата болезнь, и только».

Она почти поверила в это. К тому времени, как пришла мама, она уже думала о произошедшем, как о плохом видении. Лариса спросила, не слишком ли рано она отменила постельный режим — а то вот какая бледная, ни кровиночки. Вероника заверила её, что чувствует себя превосходно.

Глава 5

«Кажется, я пьяна», — подумала Вероника, улыбаясь.

Она сидела на большом кресле с кожаной обивкой вместе с парнем по имени Виталик. Больше она о нём ничего не знала — ни фамилии, ни возраста, ни того, чем он занимается. Зато то, что она видела, ей вполне себе нравилось: Виталик был атлетически сложен (хотя и невысок), широк в плечах, а лицо его, пускай широковатое, выглядело мужественным. А ещё он умел шевелить ушами и знал много старых анекдотов. Не так мало сведений, учитывая, что она познакомилась с ним всего два часа назад.

Ей хотелось узнать, который час — не пора ли вернуться домой? Часы висели за креслом над трюмо. Она умудрилась пролить четверть из бутылки с пивом себе на колени, когда оборачивалась. Cобравшуюся компанию это здорово рассмешило. Вероника с виноватой улыбкой пыталась разглядеть, какое время показывают стрелки часов, но циферблат раздваивался и покрывался маревом. «Да, — грустно заключила Вероника, — точно перебрала». Но эта мысль не помешала её правой руке своевольно подняться и вновь поднести горлышко бутылки к губам.

— В общем, Сёма, как увидел охранника, тут же в штаны наделал. Тут этот лысый как заорёт: «А ну, стоять!». Честно говоря, мы все тоже перетрухали, но потом растолклись, и давай бежать. А этот идиот Динамит ржёт на бегу и говорит: «А ведь сейчас этот дедуля по нам пальнёт!». Ну, мы…

Назар, наклонившись вперёд на стуле, рассказывал историю о том, как они с друзьями три года назад проникли на охраняемую территорию. Веронике его рассказ казался донельзя скучным и затянутым. Она оглядела девчонок и убедилась, что те разделяют её мнение: Нина надула щеки и смотрела на потолок, а Янка изучала свои ногти. Но парни увлечённо слушали Назара, время от времени разражаясь гоготом. Вероника вздохнула и опять приложилась к «Старому мельнику».

Она потеряла счёт бутылкам. Откупоривая первые три или четыре, она всякий раз обещала себе: вот эта будет последней. Но сейчас даже приблизительно не могла бы сказать, какой по счёту «Мельник» находится в её руке. Мама меня отругает, уныло подумала она, но тут Виталик как бы невзначай опять закинул руку за её шею, приобнимая за плечо. Вероника хотела привычным жестом скинуть его руку, но на неё вдруг напала лень. Если ему охота, пусть обнимает — у неё ничего не отвалится.

Янке, видать, вконец осточертело смотреть на свои пальцы:

— Парни, нам скучно, — капризно проворковала она, прервав бесконечный рассказ, в котором уже появился наряд милиции. — Может, поиграем во что-нибудь?

— Я не против, — поддержала Вероника. Она заметила, что Костя, примостившийся на полу, заговорщицки подмигнул Назару, и рассмеялась.

— Вспомнила какую-то смешную игру? — прошептал Виталик прямо ей в ухо. Ворсинки на коже шевельнуло его тёплое дыхание; Веронике стало щекотно.

— Нет, просто вспомнила… — она неопределённо махнула рукой.

— Расскажешь?

— Потом, — лениво сказала она и обнаружила, что теперь они сидят, вплотную прижавшись друг к другу, и она уже крепко прильнула к его широкой груди. Надо же, удивилась она, и когда это он успел? Шустрый малый.

— Ну, так во что поиграем? — спросил Назар, доставая из кармана коробок спичек. Вытащив одну спичку, он воткнул его между зубами.

— Ребята, я сейчас вернусь, — Вероника поднялась с кресла. Виталик отпустил её с явной неохотой. Пол покачивался под ногами. — Вы тут пока придумайте игру, хорошо? Я мигом.

— Буду ждать! — крикнул за спиной Виталик.

Дом был летней дачей, поэтому уборная была на улице в укромном уголке дворика — деревянное строение с дырой на дощатом полу. Вероника видела его, когда они выгружались из машин. Недавно выпавший снег покрыл плоскую крышу уборной белой шапкой, и постройка с вырезанной в форме ромба маленьким проёмчиком на верхней половине двери напоминала сказочный домик эльфов.

Накинув на себя куртку, она вышла на крыльцо и сделала несколько глубоких вдохов, надеясь, что холодный воздух поможет немного протрезветь. И правда — мысли сразу стали чётче. Правда, земля под ногами не перестала качаться.

Дачный посёлок находился к востоку от Краснопольска. В это время года он представлял собой безлюдное поселение, в котором обитали только бездомные собаки (проезжая по единственной улице посёлка, Вероника увидела несколько дворняг и удивилась: чем они тут питаются?). Если ехать по трассе дальше, то в паре километров отсюда была закрытая военная зона, огороженная колючей проволокой. В девяностые годы она казалась заброшенной, но даже тогда по трассе сновали туда-сюда обтянутые брезентом военные грузовики, а ток, пущенный по ограде, никогда не отключался. Кое-кто говорил, что краснопольская военная зона не простой полигон для учений, а самый настоящий «спецобъект».

С лета тут никто не бывал — Веронике пришлось первой проторить по снегу тропинку к уборной. Снег был совсем неглубокий: зима пришла в Краснопольск всего три недели назад, с тех пор снег шёл только три раза, и то недолго. А вот ещё через месяц заметёт так заметёт…

Дом имел обширную усадьбу. Во дворе были и теплица (сквозь стекло были видны зачахшие огуречные кустики), и огород на шесть соток, и небольшой берёзовый садик. Да и сам дом был добротный: без архитектурных изысков, но большой и крепкий. Два этажа, мансарда, веранда и красная черепица на крыше. Нынче в свете луны черепица выглядела синей.

Вероника знала, что её мать всегда мечтала иметь подобную усадьбу в деревне. Да что там, её осчастливил бы и крохотный участок с простым домиком и шестью сотками. Может быть, когда-нибудь я смогу подарить ей такую же великолепную усадьбу.

«Ну, это просто. Выйди замуж за Назара, и будет тебе эта усадьба». Она прыснула от озорной мысли.

Идея устроить загородные посиделки пришла, конечно же, Юльке. Но сама она не смогла освободиться этим вечером — родители оставили её приглядывать за младшим братиком, а сами ушли на концерт. В итоге они выдвинулись неполным составом, три парня и три девушки вместо предполагаемых четыре на четыре. Зато все шестеро свободны, как вольные птички — ни одной унылой парочки, способной испортить вечер, лукаво посмеялась Юлька.

«Не собираюсь я там ночевать, — ответила Вероника. — Посижу немного и поеду обратно. Пусть ребята подбросят — так им сразу и скажу».

«Ну-ну», — хмыкнула Юлька. И, конечно, оказалась права. Напились все уже здоровски. Вероника могла сколько угодно посматривать на часы, но никто бы её этим вечером в город не повёз.

Выйдя из уборной, она выудила из кармана куртки телефон (потратив на это немало времени) и отправила матери сообщение: «Буду ночевать у Янки, вернусь утром».

Через полминуты экранчик засветился голубой каймой. «Сообщение доставлено».

Ну, вот и всё. Теперь можно веселиться на всю катушку.

За высоким забором шумел лес из дубов и елей. Дубовые ветви оголила зима, а вот мрачные ели продолжали шептаться под слабым зимним ветром. Шум напомнил Веронике другой шёпот, который она слышала месяц назад в своём доме. Она зябко поёжилась. Нет… не стоит об этом не думать. Прошла уйма времени с тех пор, как она выздоровела. За это время она не видела ни больших птиц, ни гримасничающих людей, которые преследуют её. Всё хорошо.

На веранде зажегся свет.

— Ве-ерка-а! — закричала Нина. — С тобой там всё в порядке?

— Да! — громко ответила она. — Сейчас буду!

— Куда ты пропала? Давай, скорее! Мы все ждём!

Прежде чем пойти к ребятам на второй этаж, Вероника тщательно вымыла руки с мылом. Молодчина всё-таки Назар, обо всём позаботился. И печь растопил, и электрические щиты в порядок привёл, вот и тёплая водичка в рукомойнике имеется…

Она вошла в комнату и села на кресло. Виталик, лицо которого раскраснелось от хмеля, тут же приобнял её, на этот раз за талию, и она не стала возражать.

— Ещё пивка? — Назар протянул ей бутылку. Она взяла её и огляделась. У парней горели глаза, Нина с Янкой стали румяными, как девочки, которые пришли в школу на первый урок. Из колонок лилась ритмичная танцевальная музыка.

— Ну? — спросила Вероника. — Что надумали?

— Поиграем в карты, — хихикнула Янка.

Вероника только сейчас заметила, что она тасует колоду карт с красными рубашками.

— И? Это вся ваша гениальная идея? — она сделала глоток пива. Горький напиток после всего выпитого казался почти безвкусным, как вода.

— На раздевание, — торжественно добавил Костя. — Там-тара-рам!

Вероника рассмеялась:

— Вы шутите.

— Да нет, — возразила Нина, — почему же? Это весело, я играла раньше.

— Но если ты не хочешь присоединиться… — торопливо сказал Виталик.

Назар выхватил из газетного кулька горсть семечек и отправил их в рот, не счищая от кожуры, и невинно добавил:

— … можешь просто посидеть, посмотреть.

Вероника обвела лица собравшихся взглядом, который снова начал размазываться, и смятение в её голове сменилось беспросветной тоской. Только не надо строить из себя оскорблённую невинность. Не этого ли я хотела, приезжая сюда? Да это же просто крик души: «Возьмите меня, кто-нибудь, оттрахайте хорошенько».

И да, это мне нужно.

— Что ж, — весело сказала она и ущипнула Виталика за бок. — Я в игре.

Ночь разбудила её игрой ветра на крыше дома.

Часть черепицы закрепили не очень надежно, и крыша издавала режущий слух скрежет. Вероника сонно подумала: Не может быть, над нашей квартирой есть ещё этажи. И только открыв глаза и подняв раскалывающуюся голову, она вспомнила хмельной вечер.

В комнате было темно, если не считать лунного сияния, слабо освещающего половицы. Она попыталась перекатиться вбок, чтобы встать с кровати. После того, как повернулась два раза со спины на живот, она поняла, что лежит на полу в одних трусиках. Холод успел превратить руки и ноги в нечувствительные негнущиеся палки. Должно быть, она упала с кровати по меньшей мере несколько часов назад.

Вероника встала на ноги, опираясь на изголовье кровати, и в животе у неё что-то перевернулось. Она согнулась пополам, но сумела остановить рвотные позывы. Во рту был горький привкус. Ужасно хотелось пить.

Внизу есть вода, вспомнила она и стала искать свою одежду. Джинсы и блузку она нашла на табурете. Лифчик валялся далеко на полу бесформенным комком — если бы не лунный свет, ей бы нипочём его не найти.

Виталик спал на кровати, отвернувшись к стене. Она видела его спину. Лопатки пересекал тёмный рубец, который был виден даже при скудном свете месяца. Когда он снял свою рубашку, она спросила его, откуда этот шрам. «Тяжёлое советское детство», — пьяно ухмыльнулся он, и она потеряла интерес к истории его увечья.

Она кое-как оделась и вышла в коридор. Здесь было значительно темнее. Вероника шла почти наугад — она плохо запомнила, где что находится. Один раз она сильно ударилась лбом о стену, не разглядев, что коридор поворачивает. Хорошо ещё, что язык не прикусила.

Из-за приоткрытой двери второй спальни доносился богатырский храп. Вероника не удержалась и просунула голову в щель. Это был Назар — он лежал на спине, обнимая одной рукой свернувшуюся в калачик под его боком Янку. Его грудь тяжело вздымалась и опадала, горло извергало хриплое шипение.

Преодолеть тёмную лестницу было подлинным героизмом. Дальше идти было легче — никто не позаботился выключить свет на первом этаже. Остаток пивного угара заставлял Веронику щуриться, чтобы держать зрение сфокусированным.

Бутылки с газированными напитками стояли нетронутые. Вероника жадно припала к ближайшей и одним махом почти высушила бутылку. Жажда прошла, зато тут же дала о себе знать тошнота, и она, зажав рот ладонью, бросилась на улицу и склонилась над перилами крыльца.

Когда рвота прекратилась, она присела на ступеньки. Самочувствие понемногу улучшалось. Долго сидеть было нельзя — ночью холодало по-зимнему. Но ей не хотелось возвращаться в дом; она смотрела на ночной двор и вслушивалась в поскрипывание крыши над головой.

Конец вечера Вероника запомнила смутно. Игра в карты ещё сохранилась в памяти, но дальше… Она точно знала, что Костя и Янка проигрались в пух и прах. Ей самой везло — она сняла только ботинки и носки. Потом ребятам пришла в голову «свежая идея» поиграть в бутылочку. С этого момента воспоминания превращались в кашицу. Кажется, она снова ходила в туалет, на этот раз с Ниной. Повалялась на снегу — то ли Нина её толкнула, то ли она сама упала. Бутылка чёрным горлышком указывала на неё, и Назар подползал к ней, чтобы приложиться к её губам. Она, смеясь, отнекивалась … А был ли сам поцелуй? Может, он и не состоялся?

А вот ту часть вечера, когда они с Виталиком вдвоём оказались в комнате, Вероника более-менее помнила. Она смеялась и говорила, что мечтает, чтобы ей сделали массаж стоп, как в «Криминальном чтиве». Виталик, оказывается, этот фильм не смотрел (её это удивило — она-то думала, что все от первоклашек до пенсионеров были знакомы с нетленкой Тарантино), но идею уловил. Потом она сняла его рубашку, а он стал гладить её груди сквозь блузку, и они повалились на кровать. Виталик был пьян даже сильнее неё, поэтому долгих игр не получилось — она помнила смутное разочарование, когда он слишком скоро застонал и обмяк за её спиной. К чести Вероники, она не забыла надеть на его член «Контекс», которым поделилась с ней Янка перед тем, как они разошлись по комнатам.

По крайней мере, последствий можно не бояться, меланхолично подумала она, сидя на лестнице. Я молодчина, что тут сказать.

Веселье прошло. Как всегда после шумных вечеринок — особенно с такой-то концовкой, — пришёл ноющий стыд. Вот вам и хорошая девочка, мамина гордость. Она могла убеждать себя, что это часть взросления; что не бывает в мире рафинированных «хороших» девчонок и парней; что это вообще её дело, и ничьё другое. Но от этих оправданий было только хуже.

Зачем это она это сделала?

Чтобы забыть о Максе.

Ложь. Хотя, может быть, толика правды в этом есть. Но — толика.

«Это правда. Вот и вся причина. Каждая девочка знает это, даже самая принцессистая из принцесс. Блядки как способ психотерапии. Об этом не пишут в книжках для дам, но, девочки, позвольте мне сказать — это действует. И всё. Вот это — правда».

Ложь.

Она оперлась руками о шершавую ступеньку. Но так и не встала.

В самом центре усадьбы, где вечером были пустые цветочные клумбы, за ночь выросло дерево.

Его цвет был воплощением белизны. Дерево выглядело так, будто его высекли из мрамора. Можно было бы списать это на обман зрения из-за лунного свечения, но Вероника была уверена: и при свете дерево осталось бы таким же ослепительно-белым. Даже если сегодня ночью луны не было бы, оно сияло бы во мгле, источая белый матовый свет из своей сердцевины.

Оно было огромным. Метров двадцать в высоту, не меньше. Ветви обильно разрастались, переплетаясь между собой, но ни одного крохотного листика Вероника на них не нашла. Гигантское дерево было мертво.

И на самой высокой гиблой ветке сидела ворона.

Она каркнула и заставила весь мир задрожать, как от землетрясения.

Время пришло, означало это карканье. Встань — и приди.

Ноги выпрямились сами собой. И сделали шаг вперёд.

«Нет-нет-нет, — запротестовала Вероника, запертая в ставшем вдруг непослушным теле. — Я не пойду туда. Я не хочу. Мне нужно в дом».

Но ноги продолжали идти.

Странно: с каждым её шагом дерево не приближалось, а становилось всё дальше. Только что она думала, что до могучего белого ствола всего двадцать шагов. Потом она увеличила свою оценку до тридцати шагов. Потом — до ста.

Ворона смотрела на неё сверху всё так же пристально.

Бледная узкая дорога вела к дереву, и она шла по ней. Нельзя было сворачивать в сторону — оступиться здесь означало погибнуть. Дорога мягко светилась под подошвами, Вероника брела по ней. Неимоверных усилий ей стоило просто повернуть голову и взглянуть назад. Дом показался ей очень маленьким.

«Уносит… уносит…».

В голове закружилось единственное слово из услышанной когда-то песни.

Уносит, запаниковала она, вот именно — меня уносит, уносит из дома, города, из моего мира… Нужно что-то сделать. Господи, помоги мне! Но она не знала ни одной молитвы, и губы отказывались шевелиться.

Вдоль дороги в темноте, которая уже не была разбавлена лунными лучами, вытянулись тени. Долговязые. Вероника затруднилась определить их рост. Может быть, два метра. Или три, или пять. А может, их размеры были намного больше — вне пределов её воображения.

Серые тени улыбались, и усмешки на их смазанных лицах безостановочно менялись, превращаясь в кривые гримасы. Они радовались, что наконец смогут к ней притронуться. Они так давно этого ждали.

До белого дерева были уже многие километры. Но глаза вороны, похожие на бусы, пронизывали Веронику насквозь.

Время пришло.

Тени зашевелились. Наша, пропели они, наша, наша, наша!

Вероника заплакала, проходя между их рядами. Но слёзы не шли из глаз. Ноги тащили её вперёд, в бесконечный путь.

Уносит…

Уносит…

Ворона оттолкнулась лапками от дерева и взмыла в воздух.

Карканье обрушилось на Веронику ударом грома.

И тонкая белая дорога под ней пропала.

Нет! — успела она крикнуть, прежде чем тени накинулись на неё.

Глава 6

Птица клюнула её дочь прямо в лицо, и Лариса проснулась от собственного крика.

Стояла глубокая ночь. Масляный свет фонаря за окном перебивал сияние растущей луны. Лариса села на кровати, скинув на пол мокрое от пота одеяло.

С Верочкой что-то случилось.

Это была не догадка, а знание. В последние дни дурные предчувствия приливом одолевали её по вечерам. Но не сейчас. Это было не предчувствие — то, чего она так страшилась, произошло.

Моя дочь в беде.

Она хотела броситься в её спальню, но вспомнила, что Вероника не ночует дома. Квартира была пустой и холодной, в её комнатах обитал ночной мрак.

«Буду ночевать у Янки», — вспомнила Лариса. Вероника вечером прислала сообщение ей на телефон. Дочь подарила его, когда Лариса была прикована к больничной койке. Волей-неволей ей пришлось научиться им пользоваться.

Она несколько минут лихорадочно искала телефон в своей комнате, потом вспомнила, что готовила еду, когда пришло сообщение от Верочки. Телефон обнаружился в кухне на холодильнике.

Список людей, которым она звонила из аппарата, был коротким. Верочка была в нём первой. Лариса нажала кнопку с изображением зелёной телефонной трубки и стала ждать, вслушиваясь в биение своего сердца.

Гудок. Ещё гудок. Ещё…

Дочь не отвечала. Лариса сглотнула слюну.

Она в беде. Это был не сон.

Ворона снилась ей до сих пор — хотя с того серого дня, когда она увидела разбитое окно, подходя к своему дому, миновало шестнадцать лет. Она никому о ней не рассказывала, даже самой Веронике. Иногда она почти забывала об этом случае. Но окончательно похоронить в памяти образ чёрной птицы, которая обещала вернуться за её дочерью, Лариса не могла.

Она убила Барсика. На этот раз она пришла к моей девочке… нет, не смей думать об этом.

Когда длинные гудки в динамике сменились короткими, Ларисе захотелось швырнуть телефон в угол. Но она не должна была сдаваться. Она прошла через многое ради дочурки, и эта страшная тёмная ночь не заставит её отступиться.

«… ночевать у Янки».

Она знала, кого Верочка имела в виду — школьную подружку Яну Рыболовлеву. Родители Янки оба работали в городской гимназии и жили в девятнадцатом квартале. Номера дома и квартиры Лариса не знала, иначе вызвала бы такси и поехала к ним.

Подумав, она выбрала из недлинного списка ещё один номер. Возьми, молила она, подними же трубку. В динамике щелкнуло.

— Алло-о-о, — произнёс сонный голос.

— Здравствуй, Юлечка, — сказала она.

— Кто это?

— Это я, Лариса Ивановна.

В телефоне повисло недоумённое молчание.

— Мама Вероники Лазаревой, — пояснила она.

— А-а… Здравствуйте.

— Ради Бога, прости, что беспокою тебя ночью. Но мне очень нужен телефон Янки Рыболовлевой. У тебя же есть её номер?

— Номер… — девушка спросонья соображала туго. — Да, есть, но…

— Пожалуйста, продиктуй мне его, — Лариса спохватилась: поблизости не было ни ручки, ни бумаги. Она побежала в свою комнату, не отрывая телефон от уха. — Буду очень благодарна. Это очень срочно, Юлечка.

— Хорошо. Сейчас. Но что случилось?

Ворона клюёт лицо моей дочери.

— Мне кажется, с Веркой что-то случилось. Она сегодня ночует у Яны.

— О! — голос на том конце провода разом перестал быть сонным. — Вам кто-то звонил?

— Нет-нет, — успокоила она её, вытаскивая из ящика стола тетрадь, куда она клеила рецепты из газет. — Ничего страшного, просто мне надо убедиться… Я готова записывать.

— Минутку…

Лариса записала номер под диктовку и вслух перечитала его, чтобы проверить. В мои дни номера телефонов были куда короче, подумала она, повторяя восьмую цифру.

— Всё правильно, — сказала Юлька. — Лариса Ивановна, хотите, я сама ей сейчас позвоню?

— Не стоит. Мы будем лишь мешать дозвониться друг другу. Спасибо тебе, Юлечка. Спи спокойно дальше. Всё будет хорошо.

Хоть бы так и оказалось.

— Ладно, Лариса Ивановна, — девушка почему-то замялась. — Если что, знаете… я хочу сказать…

— Да? — нетерпеливо произнесла она.

Несколько мгновений собеседница дышала в трубку.

— Ничего, — наконец сказала она. — Звоните. Я позвоню Янке попозже.

Дав отбой, Лариса набрала записанный на обложке тетради номер, мельком взглянув на часы в углу светящегося экранчика. Четыре часа ночи. Вдруг она засомневалась: вдруг всё, что ей пригрезилось — вздор, и она выставляет себя и свою дочь на посмешище, распугивая людей в самый тёмный час ночи? Неуверенность исчезла, когда она вновь увидела чёрную ворону, клюв которой погружался в щеку Вероники.

Если я просто сумасшедшая старуха — что ж, пусть смеются, позор мне. Но если Верочке что-то и правда угрожает, оно того в тысячу раз стоит.

Гудок следовал за гудком, и все долгие секунды Лариса не дышала. Потом пошли короткие гудки.

Неужто я опоздала? Она снова набрала номер, не позволяя себе думать ни о чём — только шептала почти бессвязно слова молитвы.

Господи, если Ты смотришь на нас…

— Кто это? — в динамике раздался грубый мужской голос.

— Л-лариса Ивановна, — она оказалась к этому не готова.

— А я Иван Грозный. Очень приятно. Мы спим. Позвоните утром.

Послышалась какая-то возня. Женский голос что-то сказал, и мужчина коротко ответил ей. Женщина опять стала говорить — Лариса различила требовательный выкрик: «А ну, отдай!». Мужчина недовольно заворчал.

— Алло! — это точно была Янка; Лариса знала, что она плохо выговаривает букву «л». — Здравствуйте, Лариса Ивановна. Простите этого придурка, я…

— Ничего, Янка. Извини, что звоню в такое время. Верочка с тобой?

Пауза. Кажется, Янке не хотелось отвечать на вопрос.

— Она в другой комнате, — сказала она.

— Можешь передать трубку ей? Это очень срочно, иначе я не стала бы звонить.

— Но у неё же свой телефон с собой…

— Она не берёт. Янка, пожалуйста.

Опять короткое молчание.

— Ну… Да, конечно, Лариса Ивановна. Минуточку, только встану.

Она стала ждать. Что-то скрипело, мужчина опять начал тихо ворчать. Лариса услышала явственный звук шлепка и смеющийся голос Янки: «Прекрати». После этого динамик долго оставался безмолвным, лишь изредка выдавая короткие поскрипывания и неясные бормотания. Один раз Янка громко ойкнула и выругалась. Споткнулась обо что-то, догадалась она.

Стало тихо.

— Наверное, она ушла вниз, — наконец сказала Янка.

— Что?

— Её в комнате нет, там только этот… — девушка запнулась. — Похоже, Вероника на первом этаже. Я спускаюсь по лестнице. Вот, тут даже свет горит.

Первый этаж. Значит, они не в городской квартире. Это было нехорошо — там могло произойти всё, что угодно. Лариса прижала телефон к себе так, что мочка уха онемела.

Юля знала, что они за городом. Они ведь не разлей вода — Верочка делится с ней всеми секретами. Вот что она хотела мне сказать перед тем, как закончить разговор.

— Её куртка на вешалке, — задумчиво бормотал динамик. — Значит, она где-то в доме. Тут и бутылка с газировкой недопитая стоит… А-а, поняла! Она вышла в туалет! Скоро вернётся.

— А туалет далеко?

— В конце двора.

— Ты можешь сходить туда и проверить?

— Лариса Ивановна, я… — она представила, как девушка расцветает румянцем. — Я не одета, не могу выйти на улицу. К тому же с детства боюсь темноты. Извините. Перезвоните через пару минут, Верка уже будет в доме.

— Нет, — вырвалось у неё. — Не будет.

Янка шмыгнула носом. Внезапно голова у Ларисы стала работать очень ясно. Будто с разума соскользнула вязкая пелена, которая раньше не давала ей проснуться окончательно.

— Слушай меня, Яна, — твёрдо сказала она. — Сейчас же разбуди подруг, парней или кто у вас там ещё в доме. Посмотрите во всех комнатах и на улице. Обыщите каждый уголок двора, а если не найдёте мою дочь, то ищите за пределами двора, где бы вы сейчас не находились. Нет, девочка, ради Бога, не перебивай меня. Вероника в беде — я это знаю. Найдите её. Немедленно.

В коридоре больницы каждые двадцать шагов висели большие круглые часы с толстыми стрелками. Чисел на циферблате не было, только безымянные деления. Лариса не любила такие часы, потому что легко могла перепутать, например, четыре часа с пятью. Но сейчас обе стрелки (не считая тонкой как игла секундной стрелки) вытянулись в одну линию. Шесть часов утра. За окном занимался скудный рассвет.

В регистратуре клевавшая носом молодая девушка указала ей, куда идти. Лариса торопливо шла по коридору, всматриваясь в таблички на дверях. Приблизившись к нужному месту, она узнала его сразу: возле закрытой двери стояли хорошо знакомые ей девушки. И два парня, которых она раньше не видела.

— Она здесь? — Лариса взялась за ручку двери.

— Туда запрещают входить, — тихо сказала Янка.

— Меня они впустят.

Едва она переступила порог, путь ей загородила дородная женщина в белом халате.

— Ждите в коридоре, вам сюда нельзя.

— Там моя дочь, — она мельком увидела за её плечом Веронику. Девушка лежала на операционном столе. Над ней склонился врач и вводил в вену на её руке бесцветный раствор через шприц.

— Ей ничего не угрожает, — женщина стала наступать всеми своими пышными телесами, и Ларисе пришлось сделать шаг назад. — Когда Семён Трифонович закончит, вы сможете войти. А сейчас…

— Ничего, Маня, пусть останется, — сказал врач. — У нас всё-таки не реанимационный случай. Пропусти её.

Одарив её выразительным взглядом, женщина шагнула в сторону.

Лариса прижала ладони к груди и подошла к столу. Её дочь с детства росла бледненькой, унаследовав от отца лёгкое малокровие. Сейчас её кожа и вовсе напоминала бумагу. Женщину охватила жуть, она сдержала порыв перекреститься.

— Что с ней?

Врач закончил делать инъекцию. На вид ему было лет пятьдесят. Редкие рыжие волосы окаймляли голову. Ещё пять лет, и совсем облысеет. Мешки под глазами выдавали пристрастие к выпивке.

— Она поступила с легким переохлаждением. Ночи уже студёные, а девушка, видимо, потеряла сознание на улице и находилась там несколько десятков минут без верхней одежды… Но сильных отморожений, к счастью, нет.

— Она спит?

— Не совсем, — ответил Семён Трифонович. — У вашей дочери коматозное состояние.

Лариса не поверила. Коматозное состояние. Кома. Знакомое слово — ещё со времён первых западных сериалов, которые начали показывать по телевизору в начале девяностых. Герои сериалов часто впадали в кому, а потом внезапно приходили в себя, иногда теряя память. За ними было неизменно интересно наблюдать. Но чтобы Верочка впала в кому?..

Невозможно. Моя дочь не Си Си Кэпвелл. И я не героиня сериала.

— Рефлексы выражены слабо, температура тела снижена, — она почти не слушала врача, лишь неотрывно смотрела на лицо дочери. — Я обследовал её, но не нашёл признаков черепно-мозговой травмы или иных ушибов, которые могли бы привести…

— Она умирает? — вырвалось у неё.

Врач вздохнул:

— Состояние вашей дочери стабильное. Не думаю, что в ближайшее время ей станет хуже, если вы об этом. Но в долгосрочном плане… Учитывая неясную природу её комы, может быть всякое. Молодые люди, которые привезли её к нам — вы их знаете?

— Да. Они подруги Верочки. И… её друзья.

— Вам стоит поговорить с ними. Может, вам они расскажут больше, чем мне, — Семён Трифонович испытующе посмотрел на женщину. — Если хотите вызвать милицию, то есть полицию…

— Нет-нет, незачем, — испугалась она. — Это хорошие ребята. Они просто гуляли вместе.

— Хорошо. Сейчас вашу дочь перенесут в свободную палату. Я пока сделал всё, что мог… Маня, позови парней, пусть несут каталку. Нужно перевезти пациентку.

— Спасибо вам, — слёзы душили Ларису, но она улыбнулась врачу. Тот кивнул и быстро вышел в коридор. Почему он убегает? — затравленно подумала она. Значит ли это, что дела Верочки хуже, чем он мне сказал? Дверь широко открылась, и два дюжих медбрата затащили внутрь каталку.

— Гражданка, отойдите, — железным тоном приказала Маня. — Пойдёте за ребятами, они уложат вашу дочь в палату на третьем этаже. И старайтесь там не шуметь, люди ещё спят. Парни, осторожно, капельницу не заденьте…

Пока они перекладывали Веронику на каталку (на взгляд матери, слишком уж грубо), ей ничего не оставалось, кроме как ждать в коридоре. Она впервые рассмотрела парней, которые пришли с девушками. Оба — сверстники Верочки. Один из них был худым, почти тощим, с длинными чёрными волосами. Другой парень был крепко сложенным и низкорослым. В советское время на плакатах таких молодых рабочих изображали трудящимися у станка. Яна и Нина молчали, поглядывая на Ларису с опаской.

Спрашивать, что случилось, не было нужды — Лариса сама всё отлично слышала через динамик телефона. Янка перебудила всех; сначала они метались по дому, потом вышли на улицу. Нина с кем-то из парней устроила перепалку по поводу того, где взять новые батарейки взамен севших, которые были в фонарике. Наконец, они как-то уладили это дело и стали искать Веронику.

Как ей отрывисто пересказала Янка, она лежала за теплицей у забора. Почему она туда пошла ночью, никто не имел понятия. Верочка лежала лицом вниз на снегу, будто споткнулась и не смогла встать. Она была холодна, как лёд. Девушки впали в истерику, когда парням не удалось разбудить девушку (Янка стала рыдать прямо в трубку, пока Лариса резко не сказала ей замолчать). После этого все кричали на какого-то Назара, чтобы он завёл и подогнал машину. Тот, как назло, медлил — не мог справиться то ли с карбюратором, то ли с радиатором. Когда они, наконец, выехали в город, Лариса договорилась встретиться с ними в больнице и вызвала такси. Машина подъехала только через полчаса. Диспетчер, женщина с насквозь прокуренным голосом, при каждом её нетерпеливом звонке без конца ссылалась на «неподходящее» время суток.

Медбратья, посмеиваясь, о чём-то говорили между собой, толкая каталку с Вероникой. За ними шла Лариса, а за ней вереницей тянулись молодые люди, две девушки и два парня.

— Как тебя зовут? — спросила она худого юношу.

— Константин.

— А тебя? — она посмотрела на крепыша.

— Виталик.

Константин и Виталик. Не хватает пресловутого Назара с барахлящей машиной.

— Вас, кажется, было больше.

— Назар уехал домой, подбросив нас до больницы, — Нина поджала губы. — Сказал, что не хочет с этим далее иметь дело. Типа, разбирайтесь сами.

Не самые лучшие друзья у моей Верочки.

— Потом мне всё расскажете, когда я выйду от дочери, — сказала Лариса. — Я хочу знать, что у вас там за ночёвка была, и как вышло, что моя дочь оказалась в таком виде.

Парни угрюмо промолчали. Нине к лицу прилила кровь. Янка изучала свои ярко накрашенные ногти.

Медбратья справились с привычным делом за пару минут, даже не включив свет в просторной палате для женщин. Окна были закрыты шторами, поэтому утренний свет не проникал в комнату. Обитатели других коек продолжали храпеть, и лишь только старушка, койка которой была у окна, подняла голову и обвела вошедших взглядом спросонья. Голова старушки была туго перевязана. Ничего не сказав, она облизнула тонкие губы и опустила голову обратно на подушку.

Девушки сунулись было в палату, но медбрат жестом остановил их:

— Всё, выходим. С вашей подругой за ночь ничего не будет. Можете навестить её утром, часы посещений спросите внизу.

Полуобернувшись к Ларисе, он гораздо тише добавил:

— Вы можете остаться. Не будите только больных.

— Не буду, — обещала она.

Едва дверь закрылась, отрезав её от электрического света из коридора, на её глазах выступили слёзы. Она плакала беззвучно, редко всхлипывая. Верочка в темноте стала походить на каменный образ, высеченный по подобию её дочери; лишь наклонившись к ней плотную, она могла услышать, что она дышит, но её грудь вздымалась и опадала очень медленно.

Что эта тварь с тобой сделала?

Она не злилась на парней и девушек, которые ждали за дверью — они были не виноваты. Напротив, если бы они не ответили на её звонок или бросили трубку, то Верочки могло бы этой ночью не стать совсем…

Ворона. Во всём виновата проклятая ворона, которую она видела во сне. Лариса не знала, сходит ли она с ума, обвиняя в недуге своей дочери существо из сна, но мир, хоть и изменился за шестнадцать лет, оставался всё таким же странным и страшным. Она хорошо помнила холодный взгляд птицы, которая восседала на дереве за разбитым окном.

Мама и папа ушли слишком рано. Потом меня покинула сестрёнка. Роман тоже не остался со мной — хотя говорил, что будет защищать меня, пока я буду жива. Всех моих близких отняли у меня. Если моя единственная дочурка уйдёт вслед за ними… нет, на этот раз я не выдержу.

— Не уходи, — попросила она шёпотом Верочку. — Не смей оставляй свою бедную маму одну. Слышишь, милая? Возвращайся… Ну же.

Она пристально следила за ней в темноте. Не дрогнет ли мускул на бледной щеке? Может, дёрнется мизинец? Она могла задышать чуть глубже, или затрепетали бы ресницы, давая ей знать, что Верочка борется с наваждением, которое её свалило.

Но девушка осталась безучастной к словам матери. Ничего не случилось.

Лариса стояла у койки десять минут, двадцать, полчаса.

Утром она взяла отгул на работе. Сидела весь день у изголовья койки и следила, как медсестра ухаживает за Верочкой, ставит уколы, вводит внутривенное питание, использует катетер. Приходил врач делать осмотр, но ничего нового не выяснил.

Два дня спустя ей пришлось вернуться на работу. Состояние Вероники не менялось, а если бы она и дальше не выходила на работу, то её уволили бы. Но она приходила к дочери сразу, как только заканчивался рабочий день. Верочка встречала мать, опутанная трубками для кормления и вывода отходов.

Лариса переворачивала её в постели, чтобы не было пролежней, мыла и соскабливала отмирающие участки кожи. Иногда ей казалось, что вот-вот Вероника откроет глаза и удивится: «Мамочка? Что со мной случилось?». Но проходили недели, а этого не происходило. Лариса стала чаще посещать церковь. Ничего не поменялось.

Зима насылала на Краснопольск всё более лютые морозы, а болезнь, место которой было только в телевизоре, не желала отпускать её дочь.

Глава 7

Она стояла на вершине горы. Той самой горы из снов — она узнала его. Но теперь это был не сон.

Солнце печёным шаром висело у горизонта над бескрайними дремучими лесами. А с востока к горе подступала гигантская река. Возможно, правильнее было бы назвать её морем? Вероника сомневалась, что земные географические понятия применимы ней. О том, что этой реке нет места на Земле, красноречиво говорил цвет её вод — чёрный, а не синий. Чёрные волны яростно бились об отвесные скалы далеко внизу. Но камни не сдавались, и вода отходила назад, образуя огромные рты-водовороты, которые мгновенно поглотили бы любой корабль.

Место, где она находилась, было голым утёсом без почвы. Она посмотрела наверх и не увидела на небе облаков — только пылающую алую бездну, которой не было конца и края.

«Как я сюда попала?».

Последнее, что она помнила — приближение хищных теней. Потом ворона подхватила её клювом и унесла куда-то… вверх? вниз? Какая разница — в том чёрном пространстве не было направлений. Тени взвыли, и она почувствовала радость оттого, что не достанется им.

Потом она оказалась здесь. Никакого перехода. Будто время скомкалось и порвалось, как лист бумаги, выброшенный в корзину.

Она была голой. Почему-то её это не удивило. Будь она в этом месте в своей дурацкой одежде, вот это было бы неуместно.

Она сделала шаг вперёд. Ноги чувствовали холод камня.

«Не подходи к краю. Эти ревущие рты поглотят тебя. Они знают всё».

Но она подошла. И заглянула вниз. Чёрные воды гневно вздыбились, будто узнали, что на них смотрят. Я могла бы прыгнуть.

У Вероники закружилась голова, и она отступила назад. Если она достаточно долго будет смотреть на рты, они могли заставить её прыгнуть к ним. После этого прыжка она не проснётся с градусником под мышкой, а умрёт. Страшное слово зазвучало совсем иначе, чем в обыденной жизни, оно напомнило ей чан с тягучей чёрной жидкостью.

Вероника почувствовала себя уязвимой и беззащитной.

Что я здесь делаю?

Почувствовав чьё-то присутствие, она обернулась. За ней стоял трехметровый великан. Вместо лица у него были густые заросли колючей чёрной шерсти. В левой руке великан держал длинную пику, острый конец которой блестел, будто намасленный, а в правой — топор с широким лезвием.

Существо замахнулось топором.

Она даже не успела испугаться. Топор вгрызся в её шею, и она почувствовала резкий толчок. Сталь заскрежетала о позвонки, этот звук забил ей уши. На секунду вспыхнула острая, молниеподобная боль. В глазах потемнело. А когда всё вокруг снова прояснилось, она поняла, что лежит на боку, поверженная ударом топора. Шея была мокрой и невыносимо жгла. Она попыталась что-то произнести (наверное, мольбу о помощи), но из разверзшегося горла вырвался только хрип. Она покосилась вбок и увидела, что великан подходит к ней и снова заносит топор. Её хрип превратился в свист.

Второй удар отделил голову от туловища, и боль вдруг пропала.

Я мертва, думала Вероника, скатываясь куда-то в сторону. Должного ужаса эта мысль не вызвала. Она ждала, что вот-вот вокруг всё снова потемнеет, на этот раз окончательно — но этого не происходило. Зато она увидела поломанное, изувеченное нечто, валяющееся на камне неподалёку. И не сразу поняла, что это её собственное тело.

Потом её бесцеремонно подняли за волосы. Палец великана маячил перед её левым глазом, и он был очень грязным, а ногти он, наверное, не стриг никогда. Она в очередной раз попыталась вымолвить слово. Трахея издавала лишь едва слышное сипение.

Лязгнуло железо. Великан обхватил Веронику обеими ручищами за щеки, поднял над головой и с силой опустил вниз.

И снова боль ничем не дала о себе знать. Веронике потребовалось время, чтобы осознать: только что её (точнее, её голову, в то время как она сама осталась лежать на камне с нелепо раскинутыми руками и ногами) насадили на пику. Острый металл вошёл через трахею и пробил макушку. Во всяком случае, она так предполагала: сколько бы она ни закатывала глаза, увидеть собственное темя не удавалось, а боли не было. Наверное, ей стоило этому порадоваться.

Пика торчала вертикально, зажатая внизу в маленькой трещине на камне. Человек без лица, должно быть, делал такое не в первый раз. У него всё было схвачено, движения были отработанными, плавными: так усталый рабочий на конвейере упаковывает изделие, зная, что стоит ему закончить с ним, и на ленте появится другое такое же, и этой очереди не будет конца.

Посмотрев вниз, она увидела своё тело. Её охватила жалость к себе. Неужто я такая маленькая? Не знай Вероника точно, что это она сама, подумала бы, что обезглавленный труп принадлежит ребёнку. Из багрового отверстия, которым заканчивалась шея, лениво вытекала кровь, делая камень чёрным. Одна рука уперлась в низ живота: казалось, что мёртвое тело стыдливо пытается прикрыть срамное место.

Это всё не может быть правдой. Я сошла с ума.

Веронике стало дурно. Её могло бы затошнить, коли желудок остался бы при ней.

Великан вновь подобрал топор и вразвалочку подошёл к трупу. Вероника затаила дыхание в плохом предчувствии, и опасения её оправдались: безликий человек поднял топор и с размаху опустил лезвие на её левое плечо, будто колол дрова. Захрустела ключица, кожа разошлась в стороны. Вероника на пике зажмурилась, как от боли, хотя, даже если нервы отделённой от неё части тела и отвечали на удары болевыми импульсами, до её мозга это дойти не могло.

Топор поднимался и опускался, плоть мягко чавкала. На мускулистых руках гротескного палача заблестели капли пота. Остановись, хотелось кричать Веронике, не калечь меня! За что?! Она вспомнила, как месяцами сидела на изнурительной диете, ходила к университетскому стадиону, где бегала кругами. Вспомнила свои кремы и мази для ухода за кожей. Природа не сделала её писаной красавицей от рождения, ей приходилось прилагать ежедневные усилия, чтобы выглядеть привлекательно. И всё ради чего — чтобы этот мясник кромсал её ухоженное тело, как свиную тушу. От несправедливости ей хотела заплакать, но слёзы не шли.

Вскоре левая рука отделилась от туловища. Вероника закрыла глаза.

Расчленение шло долго. Великан успел истечь потом, его рывки стали гораздо медленнее. С каждым разом ему приходилось наносить больше ударов, чтобы раздробить очередную кость. Его грудь тяжело вздымалась, глаза блестели, а чёрная шерсть на лице взмокла. Вероника ему не сочувствовала.

Время тянулось, но солнце, очерченное резко, как детский рисунок, не собиралось закатываться. Между тем великан продолжал надругательство над телом Вероники. Ему мало было просто отрубить конечности — руки и ноги он расчленил на мелкие куски, вплоть до фаланг пальцев. Дымящиеся внутренности, вывалившиеся из туловища, он сложил отдельно. В итоге тело стало походить на кучу мокрого красного мусора, не очень большую. Тогда человек отложил топор, чье лезвие отливало вишневым, напившись крови, и стал сортировать результаты своих трудов. Вероника, которой зрелище расчленения уже успело порядком наскучить, удивлённо следила за ним. Куски раскладывались на три разные кучи, которые лежали в паре шагов друг от друга. Средняя куча была самой большой и в основном состояла из мягкой плоти. Куча справа вобрала в себя почти все внутренности. Левая куча выглядела меньше всех. В ней чаще остальных встречались хрящи и кости.

Закончив дела, великан расслабленно уселся на большом кровавом пятне, которое осталось там, где раньше лежало тело, и замер.

Что теперь?

Ожидание затягивалось. Внизу гремела чёрная река, а красное солнце неподвижно висело на западе. Вероника испугалась, что она будет вечно торчать тут в виде головы, пронзённой пикой, и этот кровавый во всех смыслах вечер будет длиться до скончания веков. Ей не хотелось такой судьбы.

Впрочем, её желания здесь и сейчас вряд ли учитывались. Быть разрубленной на мелкие куски великаном-мутантом тоже не входило в её планы.

Ей вспомнился как полузабытый сон двухэтажный загородный дом, откуда она так опрометчиво вышла навстречу ожидавшей её вороне. Какой обыденный был вечер — много пива, подружки, малознакомые парни и ни к чему не обязывающий секс. Как так случилось, что она попала в это… даже не найти слов, чтобы описать творящееся безумие.

Может, это всё бред больного ума. Может, «Мельник» оказался слишком старым, и я отравилась этим пойлом. Где они его покупали?

Великан поднялся. Заросшее лицо было обращено куда-то вперёд, и Вероника тоже направила взор туда. В алом небе росло чёрное пятно.

Она!

В памяти ожила сцена из глубокого детства, о которой она начисто забыла: она сидит одна дома, смотрит «Ну, погоди!» по телевизору, и тут звон стекла заставляет её вскочить. Следующее воспоминание — большая чёрная птица, которая сидит на холодильнике. Она собралась зареветь, но тут ворона, не размыкая клюва, успокаивающе произнесла: «Не бойся». И страх ушёл, потому что этот голос принадлежал кому-то очень ей дорогому, родному и навсегда надёжному.

Ворона села на камень перед кучей плоти. Великан встал прямо — того и гляди, отвесит поклон. Ворона удостоила палача коротким взором, потом повернулась к пике. Два взгляда пересеклись.

Я говорила тебе, что вернусь.

Голос был по-прежнему знакомым и проникал в самое сердце.

«Кто ты?» — мысленно спросила Вероника.

Та, которая всегда искала тебя. И нашла.

«Я тебя не знаю, — в ней вспыхнул гнев. — Это ты втянула меня в этот ад!».

Ворона отвернулась и клюнула краешек кучи, извлекая кусок. Вероника поняла, что кричать на неё бесполезно.

«Что теперь будет?» — жалобно спросила она, глядя на пирующую её плотью птицу.

Мы дадим им то, что они так давно хотели. Они съедят тебя.

Ей показалось, что сейчас она выскользнет из пики и покатится по камню.

«Нет. Нет. Нет!».

Ворона продолжила клевать её мясо. Безликий палач стоял в стороне, склонив голову. Оба они потеряли к Веронике всякий интерес.

Порыв холодного ветра сбил прядь волос ей на лицо. Она хотела сдуть волосы в сторону, но губы не шевелились. А ветер тем временем усиливался, за считанные секунды превращаясь в настоящую бурю. Пещеры у подножия горы заревели — гигантские рты на воде обрели голоса. Алое небо пошло волнами, будто оно тоже было рекой.

Вместе с ветром появились тени.

Они слетались со всех сторон. Веронике не удалось понять, откуда они берутся. Сначала они выглядели лишь дымкой, лёгкой рябью в воздухе, но по мере их приближения дымка наливалась свинцом, и очертания теней становились более чёткими. На узких лицах образовались провалы, которые превратились в глазницы и беззубые рты. Лица менялись, расплываясь в гримасах, напоминая краску, выплеснутую на стену.

Десятки. Потом сотни. Орда стервятников, узревших добычу. Тени пикировали на вершину горы, слетались к её изувеченному телу.

Меня сожрут. Жестокая правда этой мысли заставила её выдавить из разорванного горла ещё одно отчаянное сипение.

Ветер выл над горизонтом, как безумный певец. Свет красного солнца померк, бессильный перед нашествием безымянных тварей. Первые из них уже жадно припали к тёплым кучам плоти, издавая влажные чавкающие звуки. Даже ворона, панически каркнув, выпустила свой кусок и улетела за поле её зрения. Веронике оставалось только смотреть на кровавый праздник.

Наша, шептались неименуемые существа. Наконец-то наша. Они глотали её мясо, грызли кости, сосали кишки и слизывали кровь, которая пролилась на скалу. Наша! Её тело давало им силы, они на глазах становились больше и плотнее. Возле малых куч толпились самые мелкие и блеклые из существ, в то время как средняя куча привлекала тварей, которые изначально выглядели крупнее. Казалось, что вокруг кровавых остовов елозят большие червяки. Кучи плоти неотвратимо таяли — и в конце концов от них остались только кровавые пятна, к которым припали существа, напоминая монахов во время молитвы. Всё остальное уже исчезло в их бесформенных ртах.

Убирайтесь, взмолилась Вероника. Непослушная прядь волос загораживала глаза. Вы съели меня, получили то, что хотели. Оставьте меня теперь в покое.

Но они не собирались уходить. Её охватил первобытный ужас, когда она увидела, что долговязые серые существа подбираются к пике.

Не смейте. Это единственное, что от меня осталось.

Они окружили её. Бездонные дыры ртов раскрылись. В них не было языков. В нос ударил тяжёлый запах мертвечины.

Вот и всё. Она обречённо закрыла глаза.

Но твари, похоже, уже насытились. Они прикладывались к её голове ртами и тут же отходили назад, уступая место другим. Скользкие прикосновения жгли холодом и жаром одновременно. Они пробовали её на вкус, как дегустаторы изысканных вин.

Да нет же, дошло вдруг до Вероники. Это поцелуи. Их благодарность за пиршество. Смрадное серое море колыхалось перед ней, десятки тварей одновременно помечали её своими губами. Где-то далеко она слышала смертельный вопль ветра. Может, он в обиде, что ему не удалось сожрать моё мясо и изгадить мою голову нежеланным поцелуем? Сознание стало гаснуть. Когда последнее существо впилось ртом в её лоб, Вероника уже почти ничего не соображала. Её перестало интересовать, что происходит рядом. В пустом промежутке между существованием и небытием она провисела какое-то время. Когда способность видеть и мыслить вернулась к ней, то она увидела, что твари скрючились, образовав широкий круг вокруг неё. Кажется, их мучили рвотные позывы.

Она возликовала. Да, дорогие мои, моя плоть — это яд. Наелись досыта? Пришло время расплачиваться. Как бы ей хотелось, чтобы они так и умерли, согнувшись в три погибели.

Они не умерли, но один за другим изрыгали из себя то, что съели. У кого-то изо рта выпала почка, испачканная в прозрачной слизи. Его сосед отхаркнул коленную чашу. Вокруг Вероники образовывалось багровое кольцо из оскверненного мяса и костей. Всё то, что раньше было ею.

Выдав свой обед обратно, серые существа рассеялись. Их силуэты таяли в воздухе, и с каждым исчезновением ветер сбавлял свой крик. Когда последняя тварь смачно выблевала половину большого пальца и пропала с широкой ухмылкой на кривом лице, на вершине горы опять воцарилась тишина.

Появилась ворона. Она важно шествовала вдоль кольца из плоти и слюны, как путевой обходчик, проверяющий, целы ли рельсы. Сделав полный круг, птица соизволила взглянуть на Веронику, которую уже ничто не могло удивить.

Они вернули не всё.

«Что это значит?».

Не хватает куска печени. И позвонки не все тут.

«Да пусть подавятся», — она состроила рожу. Не хотелось смотреть на куски своего тела, испачканные в выделениях этих тварей. Может, когда-то это и была она сама, но она пробыла насаженной на пику достаточно долго, чтобы начать питать отвращение к этой куче мусора.

Ворона вышла за край кольца.

Они помазаны плотью. Отныне они будут знать тебя.

«Что дальше?».

Птица улетела. Вероника следила за ней, пока она не превратилась в пятнышко на бескрайнем небе, и покосилась на великана, который скромно стоял в сторонке.

«Кажется, мы снова остались вдвоём», — подумала она почти игриво.

Заросшее шерстью лицо не могло ничего выразить. Чудовище подошло к кольцу, присело на колени и начало неловко собирать части её тела грязными пальцами. Оно неуклюже скрепляло их между собой, и куски не распадались, когда оно отнимало от них свои ручища.

Он хочет вернуть моё тело. Собрать его из кусков, как головоломку.

Долго же ему придётся возиться.

Слабость одолела её. Веки стали тяжёлыми. Плеск волн внизу напоминал отзвуки колыбельной. Прежде чем шершавая тьма приняла её в свою власть, Вероника бросила последний взгляд вниз и увидела, как срастаются кости, заботливо приложенные друг к другу волосатыми руками гиганта.

Глава 8

Маленький пропеллер сел на ось, как влитой. Вероника с сомнением взвесила получившуюся конструкцию на ладони. Почти невесома — но поверить, что эта штука может взлететь…

— Что ж, проверим, — она зажала ось между ладонями. — Раз-два-три!

Ладони скользнули друг по другу, ось раскрутилась. Пропеллер издал приятное жужжание. Игрушка рывком поднялась вверх, потом зелёные лопасти остановили вращение, и она упала на одеяло.

— Невероятно, — Вероника покачала головой. — Я читала когда-то о подобной игрушке, но не верила, что она будет способна летать.

Юлька уже вовсю лакомилась своей половинкой шоколадного яйца.

— Мне больше нравились те игрушки, которые они клали внутрь, когда мы были маленькими, — сказала она. — Все эти гномики, динозаврики и куклы. А в новых «Киндерах» игрушки какие-то слишком мудрёные.

— Ну, в детстве и лимонад был слаще, — улыбнулась Вероника. Подняв ось с пропеллером, она положила его на тумбочку, заваленную пакетами с едой.

Каждый, кто навещал её, считал своим долгом принести ей поесть. Видимо, они слышали, что она исхудала во время полуторамесячной комы, и считали, что еда станет лучшим подарком. В итоге она была окружена шоколадками, кексами, рулетами и домашними пирожками. Отказаться Вероника не могла — люди ведь хотели сделать ей приятное — но, право дело, это становилось настоящей проблемой. К тому же её пищеварительные органы, как объяснил врач, после долгого бездействия не могли так сразу взять и вернуться в нормальный режим. Первые дни она питалась только жидкой манной кашей, потом перешла на перловку и соки. Теперь, когда прошло девять дней после пробуждения, она уже могла есть почти всё, но это не значило набивать брюхо до отказа.

Подсунуть ей «Киндер-сюрпризы» (и тут же без зазрения совести слопать половину из них) могла только Юлька. Это был её третий визит. Она снова поинтересовалась, когда же её выпустят на волю из «тюряги».

— Ещё пара дней, — ответила Вероника. — Ох уж эти бесконечные анализы. В меня чем только не кололи и тыкали… Пошлячка, — она толкнула Юльку в плечо, когда та захихикала. — Но вроде сказали, что я теперь в норме и могу идти на все четыре стороны.

— Ходить-то научилась?

Пока она лежала, мышцы ослабли. Когда Юлька пришла в первый раз, Вероника прихрамывала при ходьбе, опираясь на костыль. «Доктор Хаус», — тут же нарекла её подружка.

— Вполне. Если бы ты пришла не так поздно, мы могли бы сходить в оранжерею.

— Да я с радостью пришла бы раньше, но Вертюхина устроила подготовку к контрольной после пар. Жесть просто — нас в последнее время начали просто заваливать контрольными и коллоквиумами. Чувствую, сессия перед «экватором» будет жаркой. Кстати, Верка, ты ведь много тем пропустила. Как будешь наверстывать?

— Я что-нибудь придумаю, — рассеянно сказала она. Об учёбе думать не хотелось.

Поболтав ещё немного, Юлька посмотрела в окно и встрепенулась:

— Ой, уже темнеет. Мне пора, а то автобусы скоро перестанут ходить. Ну, ты уж поскорее выбирайся, мы все тебя ждём.

— Так уж и все? — усмехнулась она.

— Ага, особенно преподы — спят и видят, как будут тебя мучить по пропущенным темам.

Поцеловав Веронику в щёку, она выпорхнула из палаты. В комнате будто выключили свет. Юлька привносила в здешний тусклый, пропитанный хлоркой мир частичку той беззаботной жизни, которой жила. Её визиты были одной из немногочисленных отрад за последние дни.

Вероника заметила, что маленькая черноволосая девочка на дальней койке жадно смотрит на её тумбочку. Уловив её взгляд, она поспешно сделала вид, что изучает лампу на потолке. Улыбнувшись, Вероника подняла с тумбочки шоколадное яйцо:

— Хочешь?

Девочка нерешительно кивнула.

— Лови, — Вероника бросила «Киндер» через палату, и она искусно поймала его на лету:

— Спасибо!

Она смотрела, как девочка разворачивает фольгу и отправляет лакомство в рот. Её поселили тут четыре дня назад — по словам медбрата, в детском отделении кончились места. У девочки был бронхит. Весь первый день она проспала, хрипло кашляя через марлевую повязку. Лекарства сделали своё дело: сейчас ей стало гораздо лучше. По вечерам девочку навещал отец. Вчера он занёс ноутбук, и с тех пор малышка от него не отрывалась.

Мама тоже принесла Веронике её телефон, но она почти не выходила в интернет. Большую часть времени она проводила в койке, уставившись в стену или зарывшись лицом в подушку. Но сказать, что она ничем не занималась, было нельзя: когда Вероника очнулась после комы, темнота под веками перестала быть непроницаемой мглой. Теперь всё было иначе: когда она закрывала глаза, во тьме проступали тонкие подрагивающие линии. Сначала они были одинакового серого цвета, потом она научилась различать их оттенки. Линии колыхались, переплетались друг с другом и извивались, образуя узоры, как в калейдоскопе. Наблюдать за их игрой было по-своему увлекательно, но если слишком долго смотреть на них, то возникала тошнота.

И всё-таки Веронике нравилось смотреть на узоры. Они каким-то образом успокаивали её, заставляли чувствовать себя защищённой. Наверное, она видела их во время забытья — иначе почему они выглядят так знакомо? Да, эти колеблющиеся струны были в её горячечных видениях, но углубляться в эти воспоминания не хотелось. Они и так беспокоили её слишком часто.

Гора. Красное небо. Чёрная река. Человек без лица.

Пугающие образы были слишком реальными. Они воспринимались не как сон, а как истинные воспоминания — пусть о событиях очень далёких, но всё же происходивших на самом деле. Вероника почти слышала громовой плеск безумных волн и скрип своих костей, когда в них застревал топор. Это мучило её во сне и наяву, и лишь разноцветные узоры в темноте приглушали наваждение, погружая разум в глубокий тёмный водоём, куда образы не могли добраться.

Она опять зажмурилась. Линии проступили под веками, обрели краски, накладываясь друг на друга. Вероника следила за их игрой. Кажется, получался какой-то рисунок…

Ворона!

У неё перехватило дыхание. Гротескная фигура, сотканная из тонких нитей, просвечивала во тьме.

Не хватает куска печени, раздался голос из мглы.

Она открыла глаза и приняла сидячее положение. Сердце забилось учащенно.

Успокойся. Это был бред, вызванный болезнью и лекарствами, коими тебя накачали.

— … возмутительно! — раздалось в коридоре. — Молодой человек, вы умеете читать? Время для посещений — с десяти утра до двадцати ноль-ноль!

— Но я не мог подойти раньше, — второй голос казался Веронике знакомым. Шаги приближались к её палате. — У меня смена кончается только в половине восьмого.

— Это ваши проблемы. У нас тут распорядок.

— Я ненадолго, на пару слов. Всего-то на десять минут опоздал…

Дверь открылась. Первой в палату вошла очень сердитая медсестричка — её Вероника раньше не видела. Вслед за ней шёл Виталик.

— Ты? — от удивления она даже открыла рот.

В руке парень неловко держал маленький букетик из фиалок.

— Привет, — сказал он.

Медсестра посмотрела на него и вздохнула:

— Ломятся тут, как скоты… Ладно, десять минут, не больше. Будете дольше болтать — вызову охрану.

— Хорошо, — кивнул Виталик.

— И на будущее, в больницу не носят букеты с чётным числом цветов, — уничтожающе сказала медсестра и ушла в коридор.

Виталик посмотрел на букет в руке. Цветов в них было шесть штук.

— А я и не знал, — сказал он. — Но всё равно, это тебе…

Он подошёл к ней, и Веронике ничего не осталось, кроме как принять цветы. Черноволосая девочка следила за ними со своей койки.

— Зачем ты пришёл? — спросила Вероника, забыв поблагодарить за букет.

— Янка сказала мне, что ты очнулась, вот я и подумал, что нужно проведать тебя…

— Я же тебя даже не знаю.

— Но мы все были там, когда с тобой случилось… это. И мы привезли тебя сюда. Я переживал, — простодушно добавил парень. Кончики его ушей заметно порозовели. Это могло бы тронуть её, но только разозлило.

— Спасибо, конечно, что ты привёз меня в больницу, и что тебе небезразлично моё здоровье — это и правда очень мило. Но…

— Что? — спросил парень, когда она осеклась.

Фиалки благоухали в её руке, их приятный запах щекотал нос.

— Я не хочу, чтобы ты приходил ко мне, — закончила она.

Он взглянул на неё с неподдельным удивлением:

— Почему?

Вероника посмотрела на простоватое лицо парня.

— Не сейчас, — соврала она. — Я ещё не отошла от всего, что случилось. Не хочу вспоминать тот вечер.

— Так давай не будем его вспоминать. Можно поговорить о других вещах.

Вероника едва не рассмеялась с горечью. Вот тебе и правило третьего свидания. Говорили ведь, что ни в коем случае нельзя спать с парнем в первый же совместный вечер. Только в третий, и то если он тебе действительно нравится. Поспешишь — и после бурной ночи больше его не увидишь.

Виталик, видимо, не знал об этом правиле.

— Тебе не кажется, что это странно? — напрямик спросила она.

— Ты о чём?

— Почему ты пришёл один? Где Назар? Где Костя?

— Не знаю, я с ними не созванивался. Да я их не очень-то хорошо и знаю. А они разве к тебе не заходили ещё?

— Нет.

— Жаль.

— Эти цветы… — она положила букет на тумбочку. — Все носят ко мне еду, и только ты пришёл с букетом…

— А тебе нужна еда? — загорелся Виталик. — Я могу…

— Нет, как раз еды мне хватает. Ради Бога, Виталик, ну что за школьный поступок? — она решила говорить без обиняков, раз уж он такой тугодум. — Да, мы с тобой переспали, но тогда я была здоровски пьяна. Теперь я хочу об этом забыть.

Он молчал.

— Только не обижайся, — сказала Вероника. — Ты классный парень, я уверена в этом. Но… понимаешь, я не хочу тебя видеть. Тот вечер кончился у меня довольно тяжело, и я предпочла бы забыть обо всём, что там было, пускай даже это не связано с моей болезнью.

— Хорошо, — глухо сказал Виталик. — Но, может, тогда потом созвонимся? Знаешь, когда ты выйдешь из больницы…

Боже, он и правда упёртый, как полено, вздохнула она.

— У меня есть парень.

Его лицо окаменело, ноздри вздулись. В этот миг Виталик напоминал быка, перед которым помахали красной тряпкой. На секунду Вероника даже испугалась, но упрямо повторила:

— Да, есть парень.

— Понятно, — сказал Виталик. — Парень, значит. Да, тогда это действительно глупо. Пока. Выздоравливай.

Развернувшись, он вышел из палаты.

Вероника втихаря посмотрела на соседок — ей не хотелось делать этот маленький скандальчик предметом сплетен. Но никто на них не обратил внимания. Валя, девушка на соседней койке, могла бы подслушать диалог, но она была в наушниках и читала книгу.

Чувствовала Вероника себя весьма паршиво, поэтому решила прогуляться. Надев тапочки, она вышла из палаты. Часы посещений кончились, людей было мало. Длинный белый коридор, освещённый кое-где подмигивающими люминесцентными лампами, наводил мысли о фильмах ужасов. Вероника решила сходить в туалет в конце коридора.

Жалко, конечно, парня. Много ли молодых людей пришли бы с цветами к девушке, с которой провели вместе пьяную ночь? Но чего Вероника сейчас хотела меньше всего, так это залезть в новые мутные отношения, как будто у неё не было других проблем. А в том, что отношения будут мутными, сомневаться не приходилось — с таким началом ожидать иного было глупо. К тому же Виталик явно не относился к «её» типу парней. Даже внешне он был полной противоположностью Максу.

А что я сделала бы, если бы не Виталик, а Макс пришёл ко мне с цветами?

В женском туалете никого не было. Тут недавно провели уборку, поэтому воздух пах дезинфектантом. Вероника зашла в кабинку, села на унитаз и устало закрыла глаза — и перед ней с готовностью закружилась буря из тонких линий. На этот раз они были зеленоватыми и быстро складывались в какой-то интерьер, полный прямоугольных углов. И в этом зелёном помещении находился человек, сотканный из подрагивающих линий.

Она открыла глаза. Это туалет.

Да. Теперь она была в этом уверена. Линии рисовали комнату, в которой она сейчас была — точнее, её копию, составленную из живых дрожащих линий в темноте. Только в реальном мире обзор загораживала дверца на защелке, а с закрытыми глазами Вероника видела туалет так, будто никакой дверцы перед ней не было.

Зато в «зелёном» туалете был ещё кто-то, кроме неё.

Затаив дыхание, она опустила веки. Вихрь линий сложился в картину. Контуры были узнаваемы — зелёное зеркало, зелёные стены, зелёная раковина. Всё дрожало, как пламя свечи на ветру.

Человек стоял слева от раковины. Лицо было размыто: линии на нём хаотично переплетались, словно художнику стало лень дорисовывать картину. Зато Вероника увидела, что у эфемерного посетителя туалета длинные зелёные волосы. Женщина.

— Эй, — осторожно окликнула она, не размыкая век.

Женщина обратила своё размытое лицо в сторону туалетной кабинки. Она нерешительно сделала шаг, и тут же из зеркала за её спиной выросли зелёные руки.

Страх обрушился на Веронику ледяным дождём. Она испугалась не женщины (хотя её безликость внушала тревогу) — источником страха были руки с кривыми зелёными пальцами, протянутые через зеркало. Они внушали отвращение. Вероника чувствовала, что призрачная женщина тоже боится их. Она шла к ней в поисках помощи; хотела, чтобы Вероника спасла её от хищных рук, которые удлинялись на глазах.

Но я не знаю, как помочь ей, в отчаянии подумала Вероника. Что мне делать?

Ей хотелось открыть глаза. Она знала, что снова увидит перед собой белую дверцу кабинки, и зелёные фантомы вмиг пропадут. Но тогда эти руки поймают женщину. Она обязана хотя бы попытаться помочь…

Вероника привстала с унитаза с закрытыми глазами — и вдруг полетела.

Это вышло самой собой, будто она скинула лишний груз в несколько тонн, тяготивший её всю жизнь. Точно мяч, брошенный умелой рукой, она устремилась вперёд, к женщине, и не смогла вовремя остановиться — пробив собой её живот, она вылетела из её спины и оказалась в опасной близости от извивающихся, как черви, рук. Её охватила паника. Сейчас зелёные пальцы схватят её и утащат в зеркало…

Левая рука потянулась к ней, и она клюнула её в ладонь.

Рука застыла. Она ощутила удивление и злость её обладателя.

Пошла вон, сказали ей без слов. Это не твоё дело. Она принадлежит мне.

Вероника снова клюнула зелёную ладонь, и та подалась назад.

Линии в зеркале затанцевали, образуя вытянутое нечеловеческое лицо. Рот был широко раскрыт, как горная пещера. Одна гримаса на лице сменяла другую. Вероника узнала эту тварь.

Ты жрал мои кости. Пил мою кровь. Лизал мои щеки. Ты помазан моей плотью. Ты ДОЛЖЕН мне. Я не дам тебе тронуть её.

Вместо слов из неё выходило карканье, но тварь поняла её. Рука дёрнулась, пытаясь поймать её, но она с легкостью отлетела в сторону. Линии превратились в зернистый хаос.

Кто-то постучал в дверцу кабинки.

— Эй! Что там у вас?

Вероника открыла глаза. Она не сразу поняла, что сидит на унитазе. Щеки пылали, руки были сжаты в кулак.

— Не мешайте! — рявкнула она, не успев скинуть воинственный настрой.

Стук прервался. По кафелю зашлепали мягкие тапочки.

— И нечего так орать, — отрезала женщина с той стороны. — Я просто беспокоилась. Ты что там, рожать собралась?

Веронике стало стыдно.

— Желудок замучил, — ответила она. — Не о чем беспокоиться.

— Ты уверена? Может, вызвать медсестру? Честно говоря, напугала ты меня своими стонами.

— Нет-нет, спасибо, не надо. Обычное расстройство желудка.

— М-да, кормят тут, конечно, отвратно…

Зашумела вода — женщина мыла руки. Вероника закрыла глаза, но ничего на этот раз не увидела. Линии исчезли. Оставалось надеяться, что она напугала тварь за зеркалом достаточно, чтобы она оставила призрачную женщину в покое.

Она привела себя в порядок, спустила воду и вышла из кабинки. Женщине у крана было около тридцати лет. Вероника раньше её в больнице не видела.

— Ну вот, теперь всё в порядке, — сказала она.

— Слава богу, — та подставила руки под сушилку. — Извини, если я напугала. С моими соседями по палате быстро становишься нервной. Трясусь каждый раз, как у кого-нибудь начинается приступ.

— А из какого вы отделения? — полюбопытствовала Вероника.

— Из онкологического.

Повисла пауза. Вероника не знала, что сказать. Сказать по правде, онкологическое отделение пугало её до смерти.

— А ты? — спросила женщина, не дождавшись от неё слов.

— Терапевтическое, восьмая палата. Меня Вероника зовут.

— А моё имя Лиля, — женщина, начавшая улыбаться ей, вдруг прищурилась. — С тобой точно всё в порядке?

— Ну да, — удивилась Вероника. — То есть, я же говорила, желудок…

— Нет, что-то не так, — она покачала головой. — Я, конечно, не врач, но думаю, тут дело не в желудке. Посмотрись в зеркало.

Вероника подошла к зеркалу медленно, подспудно опасаясь увидеть в нём не своё отражение, а длинное лицо зеленого монстра из видения. Но там стояла только русоволосая девушка с выступающими скулами. Сколько бы она ни ела, вес возвращался очень медленно — она до сих пор напоминала ходячий скелет.

Но женщина испугалась не её худобы. Глаза. Вот где была причина. Белки глаз Вероники налились яркой желтой краской.

Глава 9

Громкая музыка раздражала Веронику. Слова тонули в громоподобной какофонии — чтобы расслышать разговор подруг, приходилось перегибаться через весь столик. Вскоре она сдалась и, откинувшись на спинку стула, стала наслаждаться молочным коктейлем, потягивая её через соломинку. В мельтешении цветомузыки стакан в её руке попеременно выглядел то розовым, то голубым.

Карина Смирнова придвинулась к ней и взяла за локоть.

— Смотри, — она тайком указала пальцем. — Эти точно следят за нами.

Вероника посмотрела туда, куда она показывала. За столиком сидели три парня и оживлённо жестикулировали, увлечённые разговором. Им громкая музыка явно не мешала.

— Не принимай желаемое за действительное, — засмеялась она. — Никто на нас даже не смотрит, просто смирись.

Карина энергично покачала головой:

— Они притворяются. Только что пялились на нас, говорю я тебе.

— Если это правда, можешь быть спокойна — рано или поздно они к нам подойдут.

— Или, — Карина мечтательно посмотрела на парней, — мы могли бы сами сделать первый шаг…

— Это неприлично, милая. Ты сама это знаешь.

— В новогодний вечер могут быть и исключения. Это же время чудес, нет?

— Ну, если что, я в этих чудесах не участвую. Мне скоро уходить.

— Эй, о чём вы тут секретничаете? — с другой стороны к Веронике склонилась Нина.

— Верка собирается нас бросить, — обиженно заявила Карина.

— Что же ты так, — Нина вздохнула. — Могла бы посидеть хотя бы до одиннадцати. Вместе веселее.

Вероника осталась непреклонной:

— Буду торчать здесь до одиннадцати — значит, приду домой только за полчаса до Нового года. А кто будет маме помогать накрывать стол?

— Ну, тогда возвращайся к часу ночи, — предложила Карина. — Мы наверняка будем тут… если только эти красавчики в углу всё-таки не наберутся смелости.

— Какие ещё красавчики? — Нина проследила глазами за пальцем Карины и фыркнула. — Нужны они нам. Да ты даже не пытайся уговорить Верку вернуться. Гиблое дело. Ты её не знаешь — уж я-то со школьных времён намучилась пытаться затащить её на новогодние тусовки.

Электронное табло над танцполом вело обратный отсчёт. 01:33:22. Последние две цифры плавно менялись, делая Новый год ближе. Вероника допила молочный коктейль и поставила стакан на столик с мимолётным сожалением, что не может заказать некогда любимое ею «Землетрясение». С тех пор, как она выписалась из больницы со страшным диагнозом, ей приходилось строго следить за тем, что она ест и пьёт.

— А о чём эти двое сплетничают? — она кивнула на Юльку, которая говорила с ещё одной их общей одноклассницей Аней Кировой.

— Аня хочет бросить учёбу, — сказала Нина.

— Да ладно! — воскликнула Вероника. — С чего это вдруг? Она же, говорят, неплохо успевает, нет?

— Успевать-то успевает, но кто-то вбил ей в голову, что и без учёбы можно прекрасно обойтись. Говорит, что в ювелирной компании, куда её устроил дядя, она могла бы зарабатывать втрое больше, если бы не приходилось отвлекаться на учёбу.

Вероника вспомнила, что брат Аниной матери был крупным бизнесменом и часто мелькал по местному телевидению.

— И что она?

— А ты сама спроси у неё.

— Не хочу кричать на весь танцпол. Давай, рассказывай.

— В общем, она пока думает. Родители отговаривают, но сама Аня не прочь бы и бросить. Учёба ей наскучила.

— Но ведь два года всего осталось! Могла бы потерпеть чуток…

— Вот Юлька ей что-то подобное и втолковывает, — Нина положила в рот дольку лимона. — Хочешь поменяться со мной местами? Можете её вдвоём обрабатывать, так шансов на успех больше.

— Ну нет, — Юлька с младших классов тесно дружила с Аней, и ей не хотелось вмешиваться. А как поступила бы я, если бы кто-то мне предложил надёжную работу с хорошей зарплатой взамен образования, которое обесценивается с каждым годом? Музыка гремела битами, люди-силуэты на танцполе извивались, залитые разноцветным ливнем. Вероника встала из-за столика, и взоры подруг разом обратились на неё.

— Мне пора. Простите, девчонки. Мама ждёт.

— Домоседа, — проворчала Карина. Впрочем, при таком шумовом фоне её «ворчание» было больше похоже на крик. Вероника виновато развела руками:

— Ну, не обижайтесь. Зовите после праздников, ладно? С удовольствием с вами посижу — расскажете о своих новогодних приключениях.

На улице шёл снег, белые хлопья тихо кружились в темноте. Кажется, снегопад в этот день предвещает урожайный год, смутно вспомнила Вероника, но не была в этом уверена. После пьянящего шума и мелькания внутри клуба ночная улица выглядела застывшим фотокадром. Она огляделась в поисках такси. Их должно быть много сегодня ночью, когда тысячи людей спешат до звона курантов попасть на нужное место. Так и есть — на стоянке столпилась стая машин с опознавательными знаками в виде шахматных полей. На глазах Вероники из клуба со звонким смехом выбежала молодая пара и, не останавливаясь, нырнула в одну из них. Вероника улыбнулась, и из её рта вырвался парок — несмотря на снег, новогодняя ночь выдалась холодной.

— Улица Лермонтова, дом сто тридцать восемь, — произнесла она, когда водитель «Форд-Фокуса» опустил боковое стекло. Это был человек в возрасте с зачёсанными назад седыми волосами.

— Триста рублей.

— Что так дорого? — возмутилась она.

— Новогодняя ночь. Всё сегодня дорого, — флегматично ответил таксист.

Можно было идти к другим машинам в поисках дешёвой расценки, но торговаться Веронике не хотелось. Главное — скорее доехать. Мама наверняка уже ждёт её.

— Хорошо, — сказала она, открывая дверцу. — Поехали.

В салоне не было музыки, а водитель не пытался завязать дорожный разговор. Слышалось только поскрипывание трущихся о лобовое стекло дворников. Вероника увидела у руля зелёные циферки часов. Если верить им, то до Нового года осталось ровно семьдесят минут. Интересно, подумала она, куда поедет старик после того, как довезёт её? Отправится ли домой, чтобы встретить Новый год с семьёй? Или направит «Форд» назад в клуб и застанет волшебный момент, когда все числа на табло сменятся на нули, в попытке заработать очередные три сотни рублей?

Грустные мысли. Впрочем, под Новый год у неё всегда бывал подобный настрой. Может, это было связано с тем, что её отец погиб за несколько дней до Нового года. Она была слишком мала, чтобы помнить это, зато мама не забывала. Когда Вероника ещё ходила в садик, она даже ставила свечи в эти дни. Сейчас она этого не делала, но Вероника понимала, почему каждый раз, когда окна домов начинают сверкать огнями гирлянд, на маму находит хандра, которую она тщательно пытается скрыть.

В этом году причины грустить у Вероники были. Она пыталась не думать о них, но сложно не вспоминать события уходящего года, когда перед глазами зелёное табло навязчиво ведёт отсчёт секунд до конца очередного цикла природы. И, если честно, ничего хорошего эти триста шестьдесят пять дней ей не дали. Если бы Веронике предложили описать год в трёх словах, она выбрала бы такие: одиночество, ворона, печень.

Врачи говорили, что ей повезло: с теми сильными лекарствами, которыми её пичкали во время комы, её печень могла отказать совсем. Этого удалось избежать, но Вероника не могла забыть страшные дни, когда она лежала под капельницей в отдельной палате, обливаясь холодным потом и кусая губы из-за ноющей боли в животе. Когда ей удавалось вздремнуть, то во снах была ворона, которая восседала возле бесформенной кучи разделанных останков и говорила ей: Не хватает куска печени. После пробуждения ей на секунду-другую казалось, что всё произошедшее — жёлтые глаза, удивление и жалость на лице врача, перевод в другую палату и бесконечные уколы — всего лишь сон, но тут мелкий грызун опять впивался зубками ей в живот, и она скрежетала зубами, чтобы не заплакать.

У меня никогда не было проблем с печенью, думала она. И мои родители были здоровы. Я не могла заболеть. Это они — те твари из тени. Они забрали мою печень, и теперь я умру.

Она не умерла. Выписалась только через месяц в весьма плачевном виде — одна только потеря веса составила треть от её прежней массы. Ещё хуже ей стало, когда она узнала, что матери пришлось потратить почти все сбережения на чёрный день, чтобы купить ей дорогие лекарства для курса лечения. Но она жила, и ей сказали, что если она будет следить за собой и продолжит принимать таблетки, то может прожить до глубокой старости.

Машина остановилась.

— Приехали, — объявил водитель. Вероника прильнула к окну, но мгла и снег не позволяли понять, где она находится. Понадеявшись на водителя, она расплатилась и вышла из машины. «Форд» тут же скрылся в ночи, на прощание обдав её струйкой сладковатого дыма.

Вероника пережила несколько неприятных секунд в мыслях, что водитель всё-таки ошибся адресом, прежде чем поняла, что он просто высадил её не с той стороны дома. С такого ракурса, да ещё ночью, дом выглядел совершенно чужим. Нужно было настоять, чтобы за такие-то деньги он отвёз меня до подъезда, запоздало сожалела она, огибая здание. Во дворе никого не было, но где-то в квартале люди веселились: вслед за восторженными криками на небо взвились цветные огни. Хлопки от взрывов доносились с запозданием.

Полгода назад она поднялась бы на третий этаж бегом, перепрыгивая через ступеньки. Сейчас Вероника шла медленно, прочно держась за перила. Не то чтобы ей не хватало сил, просто с некоторых пор на лестницах она вела себя крайне осторожно.

Не хватает куска печени. И позвонки не все тут.

Может быть, потеря куска печени и не смертельна — но у Вероники было мало сомнений в том, что без позвоночника ей не выжить. Пока её спина была в порядке, но искушать судьбу не стоило.

Лариса открыла дверь, и целый букет знакомых с пеленок запахов хлынул в ноздри: апельсины, салат оливье, селёдка под шубой, оладьи с повидлом… Рацион новогоднего стола не менялся из года в год, как и весь ритуал празднования: это была та частичка их жизни, которая оставалась неподвластной бурям внешнего мира. Понимая это, Вероника никогда не рвалась нарушить устоявшие новогодние обычаи, даже в подростковые годы, когда подспудное бунтарство играло в крови.

Телевизор транслировал праздничный концерт. Вероника сполоснула лицо холодной водой в ванной и вошла в кухню. Мама заправляла салат из овощей майонезом.

— Я думала, ты будешь попозже, — сказала она.

— Ну, меня уговаривали, но в клубе сегодня скучновато.

— А раньше тебе нравилось, — улыбнулась Лариса. — Может, моя девочка наконец-то повзрослела?

— Нет, скорее, клубы стали хуже, — увидев на столе половину палки колбасы, Вероника взяла нож и стала нарезать её. — Ты же знаешь, я никогда не повзрослею. Вот — до сих пор обожаю отмечать Новый год с мамой.

Они посмеялись вместе и стали накрывать стол.

Час прошёл незаметно. На улице снег валил всё сильнее: когда в телевизоре раздались фанфары перед выступлением Президента, и они потушили свет в гостиной, Вероника увидела, что за окном разыгралась настоящая буря. Не повезло людям, которые застряли в этот час на улице, так и не добравшись до тех, кто их ждёт…

— Ну-ка, подержи, — Лариса дала Веронике палочку «бенгальского огня» и чиркнула спичкой. Это тоже была традиция — она брала начало с советских лет, когда в магазинах праздничная пиротехника была представлена только такими палочками.

Во тьме вспыхнула искра, которая быстро разгорелась, разбрызгивая ярко-жёлтые огоньки. Мама подожгла свою палочку, и они смотрели друг на друга в полутьме, нарушаемой весёлым потрескиванием огня. В телевизоре Президент говорил о достижениях страны за прошлый год и о надеждах на год грядущий.

— С Новым годом, мама, — сказала Вероника.

— С Новым годом, Верочка.

На лакированном столике рядом с телевизором блестели два бокала с холодным лимонадом. Они взяли их в руки и стали следить за экраном. Президент закончил поздравительную речь быстро, как всегда. Но Вероника помнила другого Президента — толстого, с зачесанными белыми волосами, который правил страной в её детские годы. Тот обычно говорил долго, и ей никак не удавалось различать его слова.

Президента сменила Спасская башня Кремля. Обе большие стрелки замерли почти вертикально — лишь острый глаз мог разглядеть, что длинная стрелка чуть наклонена влево. Бой часов гулко разносился над площадью, и Вероника стала считать число ударов. Пять. Семь. Десять. Двенадцать…

Грянул гимн. Они подняли бокалы и чокнулись.

— Пусть в этом году всё у нас будет хорошо, — сказала Лариса.

Красно-зелёное зарево окрасило окна — многие горожане вышли на улицы в полночь, чтобы пустить огни на ночное небо. Допивая лимонад, Вероника подошла к окну. Фейерверки прорывались сквозь снег, оставляя за собой зеленые хвосты. Их следы напомнили ей другие зелёные линии, которые тоже бороздили тьму под её веками. Она нахмурилась и отвернулась от окна. Гимн продолжал играть.

Они просидели до часу ночи, разговаривая в кухне. Мама рассказывала новые смешные истории о клиентах в парикмахерской, жаловалась на испортившуюся погоду и пересказывала последние эпизоды сериалов, которые она смотрела. Вероника, в свою очередь, выразила свой ужас по поводу предстоящей сессии — она корпела над учебниками, пока голова не переставала соображать, но догоняла сокурсников медленно. Многие преподаватели вошли в её положение и не стали сильно нагружать, но были и те, кто остались непреклонны.

— Нехорошие люди, — Лариса покачала головой. — Такое могло случиться с каждым, ты не виновата в своей беде.

— Ничего, — успокоила Вероника. — Не зря же я мучилась все эти ночи. Зато теперь я знаю почти всю программу. Думаю, экзамены я сдам, нужно только чуть-чуть везения.

— Когда же тебе дадут инвалидность? — посетовала мама. — Если у тебя будет справка, они должны будут давать поблажки.

Вероника сделала вид, что поглощена ковырянием в салате. Мысли о том, что её признают инвалидом, радости не приносили. Пособие и льготы — но взамен она навечно будет заклеймена как неполноценная. Странно было думать об этом. Она всегда была со своими сверстниками на равных, видела себя самой обычной девчонкой. Проклятая болезнь в мгновенье ока изменила всё. Спасибо хоть, что она не заразна, иначе сидеть бы ей и вовсе запертой в четырёх стенах.

После трапезы мать собралась немного посидеть перед телевизором, а Вероника отправилась в спальню. Её преследовало необычное ощущение пустоты в желудке. Она так привыкла наедаться до отвала в Новый год, а сегодня пришлось впервые контролировать свой жор: больной печени не понравился бы такой удар…

Телефон лежал на кровати, в нём были пять сообщений с поздравлениями. Чудо, что их доставили вовремя — сама-то Вероника знала, что творится с мобильными сетями в новогоднюю ночь, и отправляла поздравления загодя. Но её подружки не были столь дальновидными — в итоге перегруженная сеть доставляла их «полуночные» сообщения только в следующий день.

Накрывшись одеялом, Вероника стала просматривать поздравления. Юлька, Карина, Янка, Варя Певцова… и неизвестный номер.

«С Новым годом! Удачи! Витя».

Какой Витя? — стала недоумевать Вероника. Через минуту напряжённых размышлений она вспомнила о коренастом парне, который носил ей фиалки в больницу. Виталик.

Почему он не забыл про меня? Она укуталась в одеяло до подбородка и попыталась представить себе его лицо, но не смогла. Неудивительно, видела-то она его всего дважды, да и парень не то чтобы очень запоминающийся… Но очень настойчивый, как видно.

«Узнаю, кто из подруг засветила мой номер — убью», — мстительно подумала она и закрыла глаза. Во тьме проступали мягкие белые хлопья. Снег.

Пусть снег идёт. Пусть заметает всё, что было в этом году. Тогда станет лучше…

Сквозь снегопад проступило нечто серое. Скоро она поняла, что это их дом. Окна робко светились. Старая пятиэтажка выглядела такой одинокой и маленькой в этой снежной мгле. Где-то в одной из её комнат лежала она сама, ещё более мелкая и незначительная. Ей стало страшно.

Не нужно бояться. Это всего лишь сон. Спи. Плохой год кончился, завтра начнётся новая жизнь. Её уносило в этот холод, бесконечные заснеженные небеса развертывались перед ней, чёрные крылья замерзали в ночи, но страх медленно рассеивался.

Утром она не смогла встать с кровати.

Глава 10

Заказчик был непреклонен. Он не хотел отдавать аванс, хотя раньше был настроен более уступчиво. Условия были твёрдыми — сначала работа, только потом деньги.

«Так не пойдёт, — набрала Вероника на клавиатуре. — Я всегда работаю с авансом. Пятьдесят процентов. Никаких исключений».

В ожидании ответа она сделала глоток из стакана с чаем.

«Какая гарантия, что ты меня не кинешь?» — наконец, высветилось на мониторе.

«Я могу задать тот же вопрос вам. У меня, по крайней мере, есть какое-то портфолио, а вас я совсем не знаю. Ничто не мешает вам исчезнуть, как только я покажу вам готовую контрольную работу».

Заказчик, кажется, призадумался.

«Но что-то же должен я получить, прежде чем отдавать деньги. А вдруг ты напишешь какое-нибудь фуфло, а мне за это платить?».

Вероника вздохнула.

«Фуфла не будет — посмотрите на выполненные мной работы. Но если вы так настаиваете, то давайте сделаем так: я напишу сначала пять страниц и покажу вам. Не понравится — значит, всё. Нравится — вы перечисляете мне не пятьдесят, а семьдесят процентов оплаты, и я пишу контрольную дальше».

«Ну, ладно», — выдал заказчик через минуту.

«Завтра в это же время я покажу вам пять страниц».

«Договорились».

Закрыв окно диалога, Вероника ещё раз перечитала тему требуемой работы. «Бета-функция Эйлера». Даже не курсовая, а контрольная — с доступом в интернет дело на пару часов. Правда, деньги тоже соответствующие. Заказчик, видимо, студент младших курсов — на это указывали фривольная манера разговора и чрезмерно щепетильное отношение к оплате.

Вероника решила налить себе ещё один стакан чая. В последнее время это стало у неё настоящей зависимостью — она поглощала чай литрами не только во время работы, но и просто так. Хорошо, что ей удалось избавиться от пристрастия к кофе — он был слишком тяжел для печени.

Она взялась за подлокотники инвалидной коляски и направилась в кухню. Резина колёс мягко скрипела. Вероника уже так привыкла к этому звуку, что не могла представить своё перемещение без него. Ей иногда снились сны, где она мчалась на коляске с сумасшедшей скоростью, и в ушах стоял такой же скрип.

Но намного хуже были другие сны, в которых она ещё могла ходить. После них с утра ей хотелось удавиться. И это не всегда было только фигурой речи.

Поставив «Тефаль» кипятиться, Вероника стала ждать. Из приоткрытого окна доносились крики играющих внизу детей. Благоухание цветов в палисаднике просачивалось в дом, и она вдохнула этот аромат. Как бы ей хотелось сейчас быть на улице, бегать с этими детишками. Какой же домоседкой она раньше была — пинками не заставишь выйти за четыре стены. Вот уж воистину, что имеем — не храним, а потерявши…

Поджав губы, Вероника подъехала к подоконнику и закрыла окно. В комнате воцарилась тишина — только гудел чайник, нагревая воду.

Так лучше.

Она посмотрела на свои ноги. За полгода они стали рыхлыми и бесформенными, некогда стройная талия тоже расплылась. Сперва она пыталась как-то остановить это, голодала днями, несмотря на уговоры матери поесть. Потом она махнула рукой. Ничего уже было не вернуть.

Хуже всего было в первые месяцы. Вероника была в ужасе — с первого январского утра, когда она с трудом села на кровати и поняла, что ниже пояса тело перестало ей подчиняться. Глаза воспалились от слёз. Ей казалось, что она засмотрелась в кинотеатре на плохой фильм и до того погрузилась в действо, что забыла, что на самом деле она совсем другой человек, здоровый человек. Стоит только прикрыть глаза… хотя бы на секунду… и она поймёт, что всё понарошку. Но дни шли, а плёнка длинного фильма не кончалась, и она оставалась по-прежнему прикованной к постели. К ней приходили друзья и подруги — она велела матери выгнать их с порога, чтобы никто не видел её в таком состоянии. Они звонили — Вероника не брала трубку. Она ненавидела всех за то, что они толпятся над тем, во что она превратилась. Даже на маму кричала, за что сейчас ей было стыдно. Но Лариса ни разу не подняла голос на свою дочь — даже в самые чёрные дни.

Часто, находясь в ванной, Вероника засматривалась на бритвы для ног, что лежали в пластмассовом стаканчике. Лезвия манили её. Ведь всё просто — если треклятая киноплёнка не желает иметь конец, можно просто взять одну из этих бритв и оборвать её самостоятельно. Дождаться, когда мать отлучится, и сделать всё быстро. Говорят, это совсем не больно, если правильно сделать, а уж она найдёт хорошую инструкцию в интернете…

Должно быть, мама почувствовала её мысли, потому что скоро все лезвия пропали вместе с ножами в кухне и лекарствами в шкафу — они переместились на верхние полки гарнитура, куда Вероника без посторонней помощи не могла добраться. Она сделала вид, что ничего не заметила, и Лариса не затрагивала эту тему. Потом она всё-таки вернула ножи, чтобы она могла готовить еду в её отсутствие, но это было позже.

Через месяц на Веронику навалилась апатия. Она перестала жалеть себя и рыдать от отчаяния. Теперь она вообще ничего не чувствовала. Могла сидеть на коляске целыми днями, уставившись на выключённый телевизор или мягкую игрушку, которая сохранилась с прошлых лет. От слишком пристального взгляда в одну точку глаза ныли и слезились, но это её тоже не слишком беспокоило. Она представляла себя не как человека или живое существо — ей больше подходили слова «точка зрения». Пустое пространство, которое имело способность смотреть. Вероника не думала, не судила и уж тем более не страдала — она просто наблюдала. Когда мама растормашивала её на ужин, или когда врач настойчиво предлагал проглотить пилюли, на лбу Вероники появлялась вертикальная морщина, выражающая раздражение. Зачем они пристали ко мне, думала она. Я просто нахожусь тут, никому не мешаю. Ей хотелось попасть в глубокую пещеру, где нет людей и солнца. В полной темноте ей было бы хорошо — может, удалось бы в конце концов забыть о своём собственном существовании, и всё стало бы вообще замечательно.

Лариса наверняка пережила невыносимые дни, видя свою дочь в таком виде. Но она день за днём возилась с ней, разговаривала, мыла, кормила, помогала ходить в туалет. И понемногу Вероника стала выбираться.

Чайник вскипел, и красный огонек погас. Вероника набрала воды, бросила туда пакетик с чаем и положила стакан на подставку на подлокотнике коляски. Она научилась не наливать слишком много воды, иначе во время движения горячая жидкость расплескалась бы ей на бедро. Боли в ногах она не чувствовала, но кожа краснела от ожога.

Она вернулась к компьютеру. Контрольной по Эйлеру можно будет заняться вечером после ужина, а пока ей нужно было закончить большую курсовую работу по теории чисел. Заказчика звали Алексей, он жил в Москве. Тема была сложная, и преподаватели, по словам Алексея, были строгими. Но денег он предлагал немало. Вероника занималась этой курсовой всю последнюю неделю промеж других мелких работ, а сегодня планировала внести последние штрихи.

Она знала, что занимается не слишком благородным делом, за деньги помогая школьникам и студентам обманывать преподавателей. Но это пока было единственное, чем она могла зарабатывать. На мысль её навела Юлька: когда она только возвращалась к жизни, Вероника по телефону пожаловалась подруге, что её одолевает скука и что теперь она не может ничем помочь своей матери. Юлька вспомнила о некоем «приятеле приятеля», который немало зарабатывал в интернете, делая курсовые и дипломные работы за других.

К счастью Вероники, работы на математические темы оказались весьма востребованы — многим не давалась царица наук. Она работала через один из сайтов, предлагающих всем желающим подзаработать в Сети. Сначала у неё получалось не очень хорошо: заказчиков было мало, и большинство предлагали смешные деньги, и то после предоставления готовой работы. Она обожглась на этом пару раз — заказчики исчезали, прихватив с собой результаты её труда, и найти их не было возможности. Она подумывала забросить это дело, но со временем стала понимать, что хорошие отзывы и портфолио имеют первостепенное значение в интернете, кишащем мошенниками.

Она заметила любопытную закономерность — чем ниже была стоимость работы, тем более заносчивым и прижимистым был заказчик. По мере накопления хороших отзывов о ней (а Вероника полагала, что её работы были весьма качественными, ведь у неё была уйма времени для их шлифовки) заказчики сами выстраивались к ней в очередь, и цены уже не вызывали у неё горький смех. Сейчас она уже зарабатывала почти столько же, сколько её мать, и это было хорошим подспорьем в хозяйстве. Дела шли на поправку… по крайней мере, по этой части.

В остальном поводов для радости было мало. Болезнь поразила позвоночник за одну ночь. Врачи все как один твердили, что вылечиться она, в принципе, может, но Вероника видела на их лицах: Нет. Она давно распрощалась с иллюзиями по этому поводу. Никогда ей не подняться снова на ноги, никогда ей не быть снова здоровой.

Она часто вспоминала ворону и багровый закат на гигантской горе, вытянутые серые тени и зелёные линии. Но воспоминания уже стали бледными — за полгода ничего из этого не повторилось. Больше узоров в темноте Вероника не видела, сны её были обычными. Она иногда сомневалась, не придумала ли всё это сама — и лишь голос вороны, твердящий, что не хватает позвонка и куска печени, убеждал её, что это было правдой. Матери она ничего не говорила, ей и так досталось переживаний — её волосы стали седеть быстрее, чем раньше…

Вероника просидела за компьютером ещё три часа, внося последние изменения во внушительный семидесятистраничный труд. Ей самой получившаяся курсовая казалась сносной. Алексей сказал, что согласен на четвёрку, но в местном университете за такую работу легко можно было бы сорвать «отлично». Впрочем, кто знает, какие преподаватели там, в Москве…

Она сохранила завершённый документ и отъехала от компьютера, массируя пальцами виски. Из-за долгого сидения перед монитором немного гудела голова, зато её поддерживало чувство выполненного долга. Завтра она получит свою оплату, и вскоре молодой человек, которого она даже не видела, увидит хорошую оценку в зачетке. Правда, заслуженную ли…

Головокружение усилилось. Когда она наклонилась вперёд в коляске, чтобы опереться о подлокотники, на бедро закапала кровь.

Вероника поднесла палец к лицу. Кровь её напугала — с тем здоровьем, что осталось у неё, любая мелочь могла стать очень плохим знаком. Кровь шла из носа, и довольно обильно — пока Вероника докатила коляску до шкафа, алая струйка стала капать с подбородка на блузку. Ну вот, одежда испорчена. Она заткнула ноздри ватой и замерла, запрокинув голову.

А ведь это не в первый раз.

Это правда — так же неожиданно кровь пошла из носа на улице, когда она сидела с Юлькой на скверике. Ей пришлось пойти домой, и на остановке она увидела… увидела…

Тени. Те, что превратили меня в калеку.

Ужас полоснул разум, как нож. Вероника застыла, так и не вернув голову в нормальное положение.

— Не может быть, — хрипло сказала она.

Она прислушалась. В квартире было тихо. Никаких шорохов в прихожей. Никаких бормотаний.

Но они были рядом. Вероника знала. Они были недалеко, и они приближались.

На миг навалилось безразличное оцепенение — пусть приходят и убивают, какая теперь разница? С тем бледным подобием жизни, которая есть у неё теперь, смерть не будет намного хуже. А тени будут приходить к ней вновь и вновь, даже если ей и на этот раз удастся ускользнуть от них. Так зачем сопротивляться?

Вероника вздрогнула, сбрасывая апатию.

— Ну уж нет, — она направила коляску на кухню, туда, где было светлее. Кровь перестала идти, но она не стала вынимать вату из носа — было не до того. С каждой секундой бестелесные твари были ближе. Ей нужно было быстро сосредоточиться, чтобы дать им отпор.

В прошлый раз она хваталась за нож, но ещё тогда понимала, что вряд ли сможет нанести им вред незваным пришельцам. Сейчас она не стала тратить время на подобные глупости — просто закрыла глаза, как бы ей ни было страшно окунуться в темноту.

Ну же.

Линии в пустоте не спешили появляться. Вероника даже прикусила язык от напряжения. Наконец, что-то замелькало под веками — какая-то хаотическая серая мешанина. С большим трудом Вероника разглядела в этой кашице углы и рамку окна. Они теряли свои очертания, норовя расплыться, но Веронике пока удавалось удерживать видение, собрав всю волю в кулак.

Тварь была внизу, на улице. Вероника видела его продолговатый силуэт сквозь стену кухни, которая превратилась в серый дрожащий прямоугольник. Он был всего один. Уродливое длинное лицо было обращено к ней и строило смутные гримасы.

Открыв глаза, Вероника подъехала ближе к окну. Наклонившись вперёд, она уперлась локтями о подоконник и толкнула себя вверх, рискуя опрокинуться вместе с коляской. Но зато она увидела — тварь была там на самом деле. Длинная и тощая, она стояла на детской площадке и наблюдала за Вероникой. Детей на площадке уже не было — может, они почувствовали его присутствие и разбежались по домам?

Чего он ждёт?

Вероника боязливо оглянулась. Что, если эта тварь — лишь отвлекающий маневр? Пока она заглядывается на неё, из стены за спиной бесшумно выползут десятки таких же…

В комнате было спокойно. Её взгляд упал на часы. Десять минут восьмого, значит, скоро мама придёт из работы…

Вероника вдруг покрылась холодным потом. Мама пройдёт через детскую площадку, ведь это её обычный маршрут. И там её будет подстерегать серый призрак.

Вот оно что. Им не удалось забрать её к себе, пришлось довольствоваться печенкой и позвонком — и потому они решили переключиться на её мать.

Вероника вспомнила, как она превратилась в ворону и вылетела из тела в туалетной комнате больницы. Тогда тварь за зеркалом испугалась — её страх был почти осязаемым. Правда, Вероника не знала, удалось ли ей спасти от неё ту женщину, которая пришла к ней в поисках защиты. Может, визит в реанимационное отделение или морг дал бы ответ на этот вопрос, но кто бы её пустил?

Если я смогла спровадить одного из них, то смогу это сделать и сейчас.

Прижав ладони к глазам, она пыталась вызвать к жизни зелёные линии. Без них ничего не выйдет. Но узоры оставались смазанными и серыми, и как бы Вероника ни старалась их увидеть, она всё равно была заперта в немощном искалеченном теле. Зато она почувствовала ухмылку голодной тени на детской площадке. Тварь смеялась над её беспомощностью.

Она развернула коляску. Ключи от двери висели на стене прихожей — ей пришлось приподняться на коляске, чтобы достать их. Костыли стояли тут же, совсем новые: Вероника ещё не очень хорошо умела пользоваться ими. Но сегодня придётся научиться — на коляске по лестнице не спустишься…

Вероника на костылях вышла на лестничную площадку. Безвольные ноги волочились по грязному полу. Не заперев дверь, она подошла к ступенькам.

Она не раз спускалась по лестнице на костылях, но тогда её поддерживала мать — и то спуск превращался в сплошное мученье. Особенно плохо ей становилось, когда мимо проходили соседи, тихо здороваясь и бросая в её сторону сочувствующие взгляды. А сейчас она была одна.

Навалившись боком на перила и кое-как переставляя костыли со ступеньки на ступеньку, Вероника преодолела четыре из них. На пятой ступеньке левый костыль соскользнул с края, и она упала. Грохот в подъезде отозвался эхом.

Не смейте выглядывать, зло подумала Вероника, лёжа на животе. Даже не думайте открывать двери своих квартир и начинать ахи-вздохи.

Падение было почти безболезненным — больше всего, наверное, досталось самим ногам, но они ничего не чувствовали. Она поползла вниз на локтях, пытаясь сдуть волосы, которые упала на лицо, как и тогда, на вершине горы.

«Мне нужно попасть вниз, — напоминала она себе, когда начинала думать, что её силы на исходе. — Скорее. Скорее. Пока мама не пришла…».

Слава богу, никто не вышел из квартиры и не увидел её мучения. Зато на площадке второго этажа она увидела храпящего в углу бомжа. От него разило, как от помойки. Лариса рассказывала, что он облюбовал их подъезд в последнюю неделю, даром что жильцы ежедневно выставляли «гостя» на улицу: домофона в подъезде не было, и ничто не мешало бомжу возвращаться.

Вероника проползла мимо него, стиснув зубы. Сползая на первый этаж, она услышала, как храп прервался, и оглянулась. Покрасневшие глаза с дряблыми мешками под ними без выражения смотрели на неё. Потом бомж хрипло кашлянул, отвернулся к стене и стал снова сипеть горлом.

Когда Вероника добралась до входной двери, она вся обливалась потом. Локти онемели, а одежда собрала всю пыль и грязь со ступенек. Одышка мучила её; хотелось уткнуться лбом в холодный пол и отдохнуть хотя бы минутку. Но она упрямо толкнула дверь рукой и вылезла на крыльцо.

Солнечный свет и синева неба ослепили её после сумрака, который был в доме. На деревьях чирикали птицы. Вероника подняла голову. Вот она, призрачная тварь, маячит возле песочницы в сорока шагах от неё. Во дворе никого не было — странно для погожего летнего вечера. Но сейчас это было ей на руку. Вероника положила руки на первую ступеньку крыльца…

… и увидела, как из-за ржавых гаражей выходит мама.

Нет, нет, нет, только не сейчас!

Тварь плавно сдвинулась с места навстречу Ларисе.

— Стой! — закричала Вероника, позабыв обо всём. — Не смей её трогать!

Мама остановилась, услышав крик, посмотрела по сторонам… и увидела Веронику, лежащую на крыльце подъезда, извалявшись в грязи. Она вскрикнула и побежала вперёд, навстречу ждущей её твари.

Перед глазами Вероники всё поплыло. Она закричала что-то ещё и попыталась встать на ноги, совсем забыв о своей хвори; мама тоже кричала, размахивая сумкой; и даже тварь издала тонкий звук, напоминающий крысиный попискивание. Она увидела, как тень, как в замедленной съемке, припала бесформенным ртом к темени матери. Напоминает клеща, рассеянно подумала она. Тварь парила над Ларисой маленькой грозовой тучей, и череп женщины вдруг вмялся внутрь, как резиновый мяч, из которого стали спускать воздух. Бег Ларисы замедлился, затем она остановилась на краю площадки. Ей нужно было только перешагнуть невысокое ограждение, а она замерла с поднятой ногой, и сумка дрожала в её руке.

Потом она упала.

И даже тогда тень не отцепилась от неё — она потянулась вслед, теряя последние человеческие черты. Вероника с отвращением поняла, что это большое насекомое, напоминающее навозного жука. Оно намертво присосалось к её матери и вытягивало остатки жизни из неё. Ноги Ларисы в спазмах бились об асфальт, с каждым разом всё слабее.

Вероника поднялась вверх — это оказалось неожиданно легко, может быть, из-за того, что грудь её перестала вздыматься, а жёлтое солнечное сияние сменилось призрачным зелёным отсветом. Она устремилась в умирающей матери. Склонившись над ней, она схватилась за жука. Тот противно пищал; на его жёсткой спинке Вероника увидела узор в виде вытянутого лица. Жук сопротивлялся, но она была сильнее. Когда она оторвала его от головы матери, раздался влажный хруст, и из жука выплеснулась густая бело-зелёная жидкость. В порыве отвращения Вероника сжала ладонь в кулак, и жук внезапно рассыпался в её руке зелёным песком. Но даже превращаясь в прах, он продолжал мерзко пищать. Когда тварь смолкла, она увидела, что жук был не таким большим, каким казался — так, всего-то крохотный навозный жучок. И её собственная рука тоже выглядела странно — лишенная пальцев, тонкая и чёрная…

Птичья.

Вероника посмотрела на маму. Она лежала там, где упала, лицом вниз. Ноги перестали дёргаться.

Это всё? Я опоздала?

Она возвела глаза к зелёному солнцу, сотканному из миллионов тончайших нитей, и отчаянно каркнула. Если мама умерла, нет смысла жить и ей. Вероника взмыла вверх, хлопая крыльями. Вверх, вверх — в это зернистое зелёное небо, там сложить крылья и упасть камнем вниз, разбиться насмерть!

Но изумрудный огонь светила ослепил её, и она затерялась в сияющих лабиринтах. Где она? Что она делает? Кто она?

— Она дышит, — сказал кто-то.

Она лежала на крыльце, и над ней склонился человек в пиджаке. С такого ракурса он казался ненормально высоким — почти великан.

— Ты меня слышишь? — спросил человек.

Вероника кивнула.

— Всё хорошо. Мы позвонили в «скорую». Лежи, не двигайся.

— Моя мама… — она попыталась поднять голову.

— За ней уже ухаживают. Не волнуйся за неё.

Ей хотелось видеть маму, взять её за руку, но она слишком ослабла, чтобы двигаться. Где-то выли сирены «скорой помощи», и этот звук успокаивал.

— Я раздавила жука, — прошептала она.

— Что? — человек в пиджаке нахмурился.

— Это был жук, — Вероника облизнула пересохшие губы. — Я убила его. С мамой всё будет хорошо.

Но что, если в следующий раз на неё нападёт кто-то пострашнее?

Вероника не знала ответа. Поэтому она предпочла пока об этом не думать и стала смотреть на глубокое синее небо, которое недавно пылало над ней плавленой зеленью.

Глава 11

На западе собирались тучи. Вечером будет дождь, думала Вероника, глядя на них. Но пока они были далеко, и августовская жара палила во всю мощь. Сиди Вероника с непокрытой головой, она как пить дать заработала бы солнечный удар — однако лёгкая розовая шляпа с широкими полями укрывала её от солнца, и она чувствовала себя вполне комфортно. Убивала она время тем, что читала очередной детективчик Дарьи Донцовой. Время от времени, когда чтение становилось скучным, она клала книгу на колени и смотрела на фонтан, возле которого резвилась компания детей. Кое-кто из ребятишек бросал любопытный взгляд на девушку в инвалидной коляске, но они быстро теряли интерес к ней.

Когда мама хотела в первый раз предложила привезти её на эту маленькую площадь, Вероника воспротивилась — ей казалось, что стоит показаться на людях, как все тут же сбегутся насмехаться над её увечьем, — но потом, когда она поняла, что тут никому до неё нет дела, ей понравилось проводить время на свежем воздухе. Всё лучше, чем изнемогать взаперти в такую духоту.

Она бывала не одна на площади. У фонтана стояли скамьи, одну-две из которых всегда занимали молодые пары. Были и пожилые люди, которые обычно сидели поодиночке. Сегодня Вероника насчитала на скамьях две парочки (одна из них была довольно экстравагантной — девушка с длинными розовыми волосами и парень с «ирокезом» на голове, оба едва ли вышли из школьного возраста) и одну старушку в белом платье, которая кормила птиц у фонтана. Из открытого окна соседнего дома доносилась танцевальная музыка, утопающая в звуке моторов; машины ползли медленным плотным потоком, так как улицы в этой части города были узкими.

Уходя, мама спрашивала её, не хочет ли она посидеть на скамье, поближе к фонтану. Вероника отказалась — она успела привыкнуть к «своему» месту у берёзовой аллеи. К тому же по прихоти ветра скамейки иногда обливало брызгами из фонтана. Если иные могли пересесть или отойти, то Веронике пришлось бы терпеть сырость до возвращения матери.

Перелистывая книгу, она заметила, что на площади появился ещё один человек. Сначала она думала, что это очередной ребёнок, который пришёл баловаться у фонтана. Но когда он подошёл ближе, Вероника увидела, что его голова непропорционально велика для тела (как у новорождённого, пришло ей в голову). Человечек был одет в цветастую летнюю рубашку и джинсы. Он шёл прямо к ней. Вероника в этом не сомневалась, ибо в этом уголке площади, кроме неё, никого не было.

Ей стало тревожно. Отложив книгу, она выпрямилась и стала смотреть на человека из-за тёмных стекол солнцезащитных очков. Увидев, что она обратила на него внимание, человечек приветливо улыбнулся. Вероника не смогла на глаз определить его возраст, но он был уже не молод.

— Здравствуйте, барышня! — весело сказал человек. — Хорошая сегодня погода стоит, не так ли?

— Да, приятная, — осторожно согласилась Вероника. Люди на площади стали оглядываться на карлика и шептаться друг с другом. Впрочем, тот наверняка давно привык к такому, и продолжал говорить, как ни в чём не бывало:

— Могу ли я узнать имя красавицы?

Ей не понравилась его фривольность:

— Если уж на то пошло, вы подошли ко мне первый.

— Ох, тысяча извинений. Правила хорошего тона — не мой конёк. Меня зовут Игорь. Мои друзья за глаза обычно кличут меня Малышом Игорем. Не так сложно догадаться, почему, — карлик улыбнулся.

— Вероника Лазарева.

— Прекрасное имя! «Победоносная» — вот что оно означает.

— Да, я знаю, — сухо сказала она.

Игорь приложил ладонь ко лбу и окинул взором площадь. Большая мускулистая рука на фоне маленького тела смотрелась сюрреалистично.

— Вы не против, Вероника, если мы подойдём ближе к фонтану? Я тут сто лет не бывал, хочется посидеть на скамейках, пока мы будем болтать. К тому же — продолжая тему хороших манер, — не принято стоять во время разговора с дамой, когда она сидит…

— По-моему, там было как раз наоборот, — заметила Вероника. — Позвольте, а о чём вы хотите поговорить со мной?

— О, уверен, у нас найдутся общие темы, — карлик бесцеремонно зашёл за коляску и сдвинул её с места. — Мне говорили, что вы весьма необычная девушка. А я, так сказать, люблю говорить с необычными людьми. Я и сам не вполне заурядный, как вы могли заметить, — он засмеялся.

Вероника совсем запуталась. В ней боролись два побуждения — схватиться за колёса, остановить коляску и прогнать наглого лилипута вон, либо поддаться любопытству. Поколебавшись, она выбрала второе. Карлик не выглядел сколько-либо опасным или безумным.

— Кто вам обо мне говорил? — спросила она.

— Ваша матушка, Лариса Ивановна. Удивительная женщина, а как готовить умеет! Таких вкусных голубцов, как у неё, я не пробовал с детства.

— Вы знаете мою мать?

— Ну, сказать, что мы давние друзья, было бы преувеличением. Я познакомился с ней три дня назад. Она сама мне позвонила — одна из моих подруг дала ей мой номер. Мы поговорили, и я не смог ей отказать во встрече. Вчера она нанесла мне визит с гостинцем в виде голубцов. Объедение!..

Мама позавчера и правда готовила голубцы. Вероника не знала, что и сказать. Это она устроила ей встречу с карликом? Но зачем, какой смысл?

Пока она пыталась разобраться с мыслями, Игорь подкатил коляску к одной из пустых скамеек и сел рядом с Вероникой. Белобрысый мальчонка, забравшись на балюстраду фонтана, глазел на них. Поймав его взгляд, карлик улыбнулся и помахал рукой. Мальчик неуверенно поднял руку в ответ, потом спрыгнул на землю и убежал — наверное, звать друзей, чтобы они тоже могли полюбоваться на диковинку.

— Умиляет, когда дети смотрят на меня, — сказал Игорь. — Они приходят в искреннее замешательство и не пытаются это скрыть. Пялятся на чудо-юдо, показывают пальцем, говорят родителям. А взрослые — эти изо всех сил стараются не подать виду, что вообще меня замечают, но стоит отвернуться, так пожирают тебя взглядом, ухмыляются и толкают друг друга в бока. По мне, так это куда неприятнее.

Вероника пропустила его разглагольствования мимо ушей. Когда первоначальный шок прошёл, в ней начала пробуждаться злость. Какое право имела мама за её спиной устраивать ей встречи с какими-то непонятными типами?

— Что она вам сказала? — спросила она, глядя на Игоря.

Карлик повернулся к ней. Глаза у него были тёмными, глубокими, завораживающими. О таких говорят «магнетические». Впрочем, Вероника ни на какой магнетизм поддаваться не собиралась.

— Она считает, что у вас есть дар.

Ну, конечно. Вероника кисло улыбнулась. С тех пор, как мама пережила второй инсульт, она просто помешалась на этой идее. И, честно говоря, это раздражало. Если во время болезни и депрессии она лелеяла Веронику, как всякая мать — своего ребёнка, то после того дня отношение Ларисы к дочери изменилось. Теперь она благоговела перед ней. Может быть, даже боялась. Это было неприятно.

— А вы, значит, председатель местного клуба экстрасенсов?

Игорь не обиделся:

— Ну, клуб не клуб, но в жизни я повидал немало необычных людей. И некоторые из них были намного более странными, чем я сам, — он демонстративно провёл рукой по темени, намекая на свой рост. Смотрелся он в этот момент весьма комично, но Вероника не улыбнулась.

— И кто, например? — иронично спросила она.

— Например, вы.

Вероника сняла солнцезащитные очки и зажмурилась от яркого света.

— Так, послушайте, — сказала она. — Я понятия не имею, что вы за человек и что там наговорила моя мать, но не стоит принимать её слова за чистую монету. Видите ли, я не всегда была такой, какая я сейчас. Ещё недавно я была здорова, и это всё случилось очень быстро… Это был сильный удар для матери, вот она и вбила себе в голову странные мысли, чтобы оправдать мой недуг. Будто бы я могу исцелять людей, и всё такое…

— Она сказала, что вы исцелили её саму.

— Это был инсульт. Её спасли врачи.

— Но ведь это ложь, Вероника, и вы это знаете.

Она поджала губы:

— Вы пользуетесь тем, что я не могу встать и уйти. Пожалуйста, оставьте меня в покое. Я не хочу с вами разговаривать.

Карлик остался на месте, однако на некоторое время замолчал. Они просидели несколько минут, не глядя друг на друга. Кромка неба стала совсем чёрной, и высящиеся на её фоне далёкие девятиэтажки выглядели, как нарисованные мелом на школьной доске.

Наконец, Игорь заговорил опять:

— Любите ходить в кино?

Вероника молчала.

— Не бойтесь, я не собираюсь пригласить вас на свидание, — он облокотился о край скамейки. — Я сам очень люблю кино. Ещё когда у нас в городе был только один экран в «Советском», я каждую неделю тратил карманные деньги на билеты. Потом, когда стали показывать американские фильмы, и вовсе перестал выходить из кинозала.

Он опустил взгляд на книжку в цветастой обложке в руках Вероники.

— Вижу, увлекаетесь детективами. Значит, поймёте, о чём я сейчас буду говорить. Однажды я попал на один фильм про молодого сыщика, который был очень талантлив в своём деле — этакий Шерлок Холмс нашего времени. Он умел замечать следы, оставленные преступниками. После каждого, пусть даже самого гениального, злодеяния остаются следы, но часто их сложно заметить — взъерошенная ворсинка ковра, пятно на полу, передвинутая на миллиметр мебель… У этого человека была уникальная наблюдательность, и он раскрывал преступления один за другим. В конце фильма его, правда, убили. Но я ходил на это кино не меньше пяти раз.

О чём он болтает?

— Этот сыщик мне напоминал меня самого, — сказал карлик. — Нет, рост у него был нормальный, но у него имелся такой дар — видеть тайные следы, которые другие люди не замечают. Так и со мной. Все другие дары оставляют после себя след, который отпечатывается на тех, кто с ними связан. Ну, как если бы кто-то ворвался в старый чердак и потрогал там вещи, оставив разводы на пыльных поверхностях. Ты их не видишь. А я вижу. Это то, что я умею. Немного — но это всё, что мне дано.

Мальчик, как и ожидала Вероника, вернулся с друзьями. Они встали на почтительном расстоянии. Маленький человечек не преминул снова помахать им рукой, и мальчишки загоготали.

— Вот почему я не положил трубку, когда ваша мать позвонила мне. Такого чёткого следа мне давно не доводилось видеть… чувствовать, если точнее. Он был на ней — ясное послесвечение, знак того, что её недавно коснулся дар. И поэтому я не усомнился ни на секунду, когда Лариса Ивановна сказала, что дочь исцелила её. Сейчас, увидев вас собственными глазами, я уверен в этом ещё больше.

— На что это похоже? — тихо спросила Вероника. — Как вы видите след?

— Всякий раз по-разному. Хотя природа всех даров, по-моему, одна и та же, их проявления могут сильно различаться. В вашем случае это похоже на тёмно-зелёное свечение, исходящее от вас.

Зелёный свет. Зелёные линии.

— И что это значит?

— Вот хоть убей, не знаю, — Игорь покачал головой.

— И в чём тогда смысл? Вы приходите ко мне и говорите, что у меня какой-то там дар, а сами не можете даже объяснить, в чём он заключается?

— Эй-эй, гражданка, умерьте пыл, — карлик с улыбкой вскинул руки. — Я же не индейский шаман, у которого есть ответы на все вопросы. На самом деле, мой собственный дар, пожалуй, самый бесполезный. Я часто чувствую себя так, будто мне разрешили войти в величайший дворец на свете, но строго-настрого сказали: дальше прихожей — ни-ни! А вот у тебя, как мне кажется, есть хорошие шансы продвинуться куда дальше вглубь этого строения…

— Что мне тогда делать?

— Ну, тут уж тебе решать. Я многим людям сообщал, что у них есть дар, но дальше они сами выбирали себе дорогу. Не скажу, что это всегда приводило к чему-то хорошему, но, по крайней мере, они знали. На самом деле, они знали это задолго до того, как я им это говорил, но разговор со мной помогал им понять, что они не сошли с ума.

— И много ли таких счастливчиков? — спросила Вероника.

— На дороге не валяются. В последний раз серьёзный разговор у меня был полтора года назад. Очаровательный молодой человек, мучимый головными болями. Он уже готов был сдаться, когда я к нему пришёл. Дар у него был, конечно, мощнейший. Разговор со мной придал ему сил. Но тут видишь, какое дело — в той или иной степени я вижу след почти в каждом человеке, но это тусклое, почти неразличимое сияние. У смертельно больных людей оно усиливается, не знаю, почему. А таких, как ты… чтобы один взгляд — и всё стало ясно… таких людей мало.

Наверное, я должна чувствовать себя польщённой, подумала Вероника. И откуда тогда это мерзкое ощущение? Она положила руки на колени:

— Что ж, большое вам спасибо за этот разговор. Я подумаю над тем, что вы мне сказали.

Карлик покачал головой:

— Как-то уж слишком официально. Я же вам не лекцию читаю. Вижу, я вас не убедил.

— В чём? — Вероника повернулась в его сторону всем корпусом. — В чём вы хотели меня убедить? В том, что я не напрасно стала инвалидом, и во всём этом имеется какой-то великий сокровенный смысл? Что мне следует не проклинать судьбу, а благодарить её на коленях за то, что мне обломилось такое счастье? Чего вы хотели добиться?

Похоже, она сказала это слишком громко. Мальчишки, которые всё это время как бы невзначай подбирались к ним, встрепенулись и отбежали назад, и даже неформалы отвлеклись от своих поцелуев и стали глазеть на них накрашенными тушью глазами.

Игорь ответил не сразу:

— У всякой монеты две стороны. И дар не исключение. Те, у кого он есть, обычно имеют вескую причину быть недовольными тем, что сделала с ними природа… Взять хотя бы меня. Я не просился стать недочеловеком, как не хотел способности видеть отблески свечения в людях. Но это то, что у меня есть, и я с этим живу. Тебе тоже нужно решить, как поступать с тем, что имеешь ты. Вот и всё.

Он легко спрыгнул со скамейки вниз — Вероника только сейчас обратила внимание, что его короткие ножки не дотягивались до земли.

— Ваша матушка знает, как связаться со мной, — сказал карлик. — Если захотите как-нибудь потом поговорить со мной, я буду рад. Да и голубцов хороших в наше время нечасто съешь.

Вряд ли тебе ещё доведётся отведать маминой стряпни, подумала Вероника, но вслух из учтивости сказала:

— Спасибо вам. Но я как-нибудь сама справлюсь.

— А что ещё вам остаётся? — Игорь пожал плечами и отвернулся, чтобы уйти. В своей разноцветной рубашке, возле летнего фонтана, маленький человечек смотрелся, будто сошедший с гротескного масляного полотна.

Когда он дошёл до фонтана, Вероника неожиданно для себя спросила:

— А как сейчас живёт тот парень?

Игорь обернулся и вопросительно поднял густые брови.

— Вы сказали, у него болела голова, — пояснила Вероника. — Что он с этим в итоге сделал? Теперь-то его боль не мучает?

— О, это вряд ли. Он умер, — карлик поджал губы. — Говорят, повесился через два месяца после нашего разговора… Кстати, утром я узнал, что в нашем городе на прошлой неделе открылся «Макдональдс». По-моему, где-то в этом райончике. Не подскажешь, где? Всегда мечтал побывать в настоящей американской закусочной.

Нашёл, у кого спросить. Вероника покачала головой. Игорь пошёл дальше, и на этот раз она не его не останавливала — смотрела ему в спину, пока он не перешёл улицу и перестал быть виден. Так она и сидела, пока не вернулась мама. Лариса явно чувствовала себя скованно — наверное, боялась, что Вероника будет сердиться на неё. Но ей не хотелось ничего говорить. На вопросительный взгляд матери она ответила только коротким движением плеч. Когда они подошли к дому, с запада уже доносились далёкие глухие раскаты грома.

Лариса передала Веронике костыли. Медленно поднимаясь с их помощью на крыльцо, она спросила:

— Мама, а где открылся «Макдональдс»?

Она удивлённо посмотрела на дочь:

— Кажется, где-то на Кирова. На той неделе девочки на работе шушукались, из тех, кто помоложе. Очереди, говорят, ужасные.

«Мне тоже надо бы туда как-то наведаться, — подумала Вероника. — Что это за глупость — жизнь прожить и ни разу не съесть хвалёный Биг-Мак?».

Глава 12

— Плохая идея, — взволнованно говорила Вероника, пока её катили по асфальту к неоновой пасти трехэтажного здания. — Очень плохая, я же говорила… И чем я только думала? А ну, поворачивай! Я передумала. Даю отбой.

Но Юлька была непреклонна:

— Вот ещё выдумала! Нет уж, подружка, я здорово намучилась, уламывая тебя — теперь уже не отвертишься. Сиди смирно.

И правда, как я согласилась на это безумие?

По обе стороны входа горели факелы в форме тыквенных голов. Ещё одна громадная тыква, сплетенная из неоновых трубок, скалилась над дверью. Внутри громко играла музыка — вибрации чувствовались даже на улице. Юлька замешкалась у двери, проталкивая инвалидную коляску за порог. В Веронике пробудилась надежда, что коляска не влезет в узкий дверной проём и им придётся вернуться домой, но куда там — вот она уже в узкой комнатке, пропахшей табачным дымом. Басы били по ушам, взбудораживая кровь. Она уже забыла эти ощущения…

— Стой! Кто идёт? — путь загородило большой косой долговязое существо в длинном чёрном плаще с капюшоном. Вместо лица у него была белая маска черепа. Лезвие косы при ближайшем рассмотрении оказалось сделанным из картона и серебристой фольги.

Юлька вытянулась в струнку:

— Приветствуйте капитана Джека Воробья и Старую Ведьму из леса!

Парень в плаще Смерти взглянул на Веронику. Маска скрывала выражение его лица, но, похоже, его одолевали сомнения:

— Минуточку… А кто у нас была Старой Ведьмой?

— Гарик, идиот, просто пропусти нас, и всё, — шикнула Юлька.

— Да, конечно, — Смерть засуетился. Вероника поневоле улыбнулась, глядя на него. — Просто, понимаешь, на собрании вчера никто не говорил, что будет наряжаться в костюм Старой Ведьмы, вот мне и интересно…

— Подойдёшь к нам позже и угадаешь с трёх раз, — Юлька толкнула коляску, уводя её вглубь помещения, где с потолка били красный и синий лучи.

— Я не помню, чтобы этот парень был в нашем курсе, — заметила Вероника.

— Ты не можешь его знать. Он из параллельной группы — перевёлся туда во втором семестре прошлого года, когда ты уже не ходила на лекции. Жуткий зануда, как ты только что убедилась.

— А где наши? — она стала вертеть головой. Скудное освещение, музыка и ряженая толпа окончательно лишили её ориентации. Клуб этой ночью напоминал форменный шабаш.

— Должны были ждать за столиком… А вот, кстати, и они!

Трое чудовищ, попивающие колу, привстали с мест, услышав Юльку.

— Привет! — помахала им зеленоволосая кикимора, в которой Вероника с трудом узнала Карину. Галя Фокина, судя по мертвенно-бледному лицу с килограммом пудры и длинному чёрному парику, изображала какую-то рок-звезду. А вот третья одногруппница, Василиса Кондратьева, пришла без грима, да и одежда выглядела вполне обыденной — странно, что её вообще пропустили на вечеринку. Но когда коляска обогнула столик, Вероника увидела на её коленях резиновую маску обезьяны: должно быть, она была в ней, когда проходила через контроль.

— Кого я вижу! — Карина приобняла Юльку. — Сам Джек Воробей!

— Капитан Джек Воробей, — строго поправила Юлька. — А вот и наша добрая подруга — кошмарная Старая Ведьма.

Внезапно она оказалась в центре внимания. Нужно было что-то сказать.

— Э-э… Рада вас видеть, девчата, — промямлила она.

— А уж мы-то как! — Карина наклонилась и поцеловала её в щечку, обезображенную гримом. — Честно говоря, Верка, я до конца не верила, что Юльке удастся вытащить тебя на свет.

— Это всё моя пиратская харизма, — засмеялась Юлька.

— Да, я сама в шоке, — Вероника усмехнулась. — До сих пор не верится, что я тут сижу. А здесь приносят поесть? У меня от волнения аппетит разыгрался.

— Официант должен подойти через минуту, — сказала Галя. — Мы уже кое-что заказали.

Юлька придвинула коляску к столику и села рядом. Музыка поменялась на медленную; танцпол осветился желтым электрическим сиянием, которое организаторы, должно быть, сочли за «призрачное». Несмотря на страхи, одолевавшие её весь вечер, Вероника вдруг почувствовала себя очень комфортно. Так легко было поверить, что это происходит год назад, когда всё было хорошо, и она часто ходила с подругами посидеть в кафешках. К её облегчению, девочки не накинулись на неё с вопросами и не стали бросать на неё жалостливые взгляды (должно быть, Юлька строго-настрого наказала всем держаться естественно), и Вероника легко включилась в общий разговор, отпуская шуточки и смеясь в нужные моменты. Инвалидная коляска не привлекала внимания людей — все принимали её за часть образа, а лицо Вероники было сложно разглядеть за мастерским гримом, наложенным Юлькой. Но она всё-таки повернула коляску так, чтобы сидеть спиной к остальным столикам. Не хотелось, чтобы кто-нибудь, кроме подруг, случайно узнал о присутствии на вечеринке бывшей одногруппницы, которая стала калекой.

Между тем на сцене посреди танцпола началось представление. Свет померк — просторная комната освещалась только синими люминесцентными лампами у стен. Танцоры в костюмах чудовищ из фильмов двигались синхронно, притоптывая ногами. Музыка зазвучала тихо, с отчётливым эхом и дёрганым ритмом. Выглядело действо гротескно и завораживающе; Вероника сначала увлечённо следила за танцорами, но когда свет ламп стал тусклым настолько, что они стали выглядеть длинными серыми силуэтами, в голову полезли неприятные ассоциации, и она поспешила перевести взор на подруг. Юлька как раз рассказывала о своём походе во вновь открывшийся модный бутик.

— … честно говоря, ожидала большего. Ничего такого, что нельзя было бы купить в других бутиках города, а цены задраны — прямо ужас. Представляете, я видела там такую же блузку, какую купила месяц назад в «Элеганте», но по цене вдвое выше…

Она осеклась. Вероника заметила, как взгляд подруги скользнул куда-то за её спину. Впрочем, Юлька тут же взяла себя в руки и продолжила тараторить вдвое быстрее:

— Вообще, есть там пара интересных брендовых линий, сходить в любом случае стоит. Но покупать я там ничего не буду — подожду, пока не привезут зимнюю коллекцию. Может, тогда и цены будут не такие бешеные…

Её глаза остановились на Веронике, и последняя вопросительно приподняла брови. Кто там?

Юлька едва заметно качнула головой, не переставая говорить. Не вздумай оборачиваться.

Но она обернулась. В трёх шагах стоял Макс и разговаривал с незнакомым парнем.

Никаких изменений в свою внешность ради маскарада он не привнёс, если не считать того, что надел старомодный чёрный фрак. Вероника начала недоумевать, кого он изображает, но тут Макс улыбнулся собеседнику, обнажив накладные клыки. В её сторону он не смотрел.

За столиком воцарилась тишина — после того, как Вероника развернулась в коляске, Макса увидели все. Она снова села прямо и натянуто улыбнулась:

— Ничего. Продолжайте.

— Какого чёрта он тут делает? — шёпотом спросила Карина. — Он же не из нашего курса. Его не должны были пропускать.

Юлька наградила её испепеляющим взором, но прежде чем она успела что-либо сказать, заговорила Василиса:

— Ну, так ведь можно приходить парами. Должно быть, кто-то из девушек параллельной группы пришла на вечеринку с ним.

Не кто-то, а Инна Вебер. У Вероники запылали щеки. Они оба здесь. Тусуются. Веселятся. А я — старая ведьма, прикованная к коляске.

— Верка, я не хотела… — Юля протянула к ней руку.

— Не обращай внимания. Пусть он там себе стоит — мне всё равно. Так что там насчёт бутика?

Взгляд рыжеволосой подруги опять метнулся за её плечо, и глаза расширились в панике:

— Ох, это нехорошо…

— Привет, девочки!

Голос Макса раздался прямо над ней. Вероника замерла, обеими руками вцепившись в стакан с недопитым соком, как за спасительную соломинку. Будто назло, представление на сцене подошло к концу, и лампы в помещении зажглись.

— Привет, — буркнула Карина.

— Ну, как вечерок?

— Пока не жалуемся, — Юлька тряхнула головой. — Слушай, у нас тут свои посиделки с секретами и тайнами, так что…

— Да-да, конечно, не буду мешать, — Макс обошёл столик. Вероника сидела каменной статуей, снова и снова перечитывая буковки на этикетке стаканчика. — Я просто увидел среди вас Галю и хотел спросить у неё, придёт ли она на встречу класса через две недели. Тебе позвонили или написали в «Контакте?».

«Они же из одного класса», — вспомнила Вероника. Галя энергично кивнула, скрывая замешательство:

— Да, я в курсе. Спасибо, что сказал. Приду, конечно.

— Отлично, — Макс улыбнулся, и фосфоресцирующие острые клыки опять выглянули из-под его губ. — Ну, тогда я пошёл… Веселитесь.

Он повернулся, и его глаза зацепились за Веронику.

Не было смысла надеяться, что Макс её не узнает. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы понять, кто сидит перед ней, вырядившись в костюм старухи. Улыбка, ещё остававшаяся на его губах, померкла. Вероника, в свою очередь, смотрела на него — со дня их расставания ей не доводилось видеть Макса с такого близкого расстояния. Она отметила, что он похудел и немного вырос, а в остальном остался неизменным, будто сошёл с фотографии годичной давности.

— Привет, — тихо сказал он после долгой паузы, нарушить которую никто не осмеливался.

— Макс, мы тут сидим… — железным голосом начала Юлька.

— Привет, — ответила Вероника, и она замолкла.

Кажется, Макс хотел что-то сказать. Он уже открыл рот — и тут со стороны танцпола раздался звонкий голос:

— Макс! Максим, ну куда ты пропал?

Ей не нужно было даже покоситься, чтобы понять, кто ищет его.

Он неловко кивнул ей и пробормотал:

— Ладно, всем пока…

И быстро зашагал прочь, натыкаясь по пути на стулья.

Веронике не хотелось смотреть, но удержаться она не могла. Девушка на краю танцпола, ожидающая Макса, была одета в ослепительное красное платье с блестками. Длинные чёрные волосы не были уложены и струились по плечам. Макияж делал лицо белым, как мел, а глаза, густо обведённые тушью, выглядели бездонными.

Они пришли на вечеринку в парных костюмах. Он — вампир. Она — вампиресса. Когда Макс подошёл к Инне, Веронике стало ясно, что вместе в неверном колеблющемся свете клубных огней они смотрятся восхитительно, будто ожил кусок пышного готического фильма. Инна увлекла Макса за собой, и они исчезли в глубине танцпола.

Разговор за столиком застопорился. Девушки прикладывались к напиткам и без аппетита жевали свои порции. Веронике стало ясно, что от неё ждут каких-нибудь слов.

— Не знала, что они до сих пор вместе, — выдавила из себя она.

— Говорят, летом они крупно повздорили, а осенью опять сошлись, — ответила Василиса.

Карина криво улыбнулась:

— Да никудышная из них парочка, на самом деле. Скоро опять разойдутся, вот увидите.

— Кто бы сомневался, — поддержала Галя. Тут Юлька взорвалась:

— Вот дура! Какая же я всё-таки дура. Ведь знала же, что пээмщики тоже будут на вечеринке. А о том, что эта швабра может пригласить своего хахаля, даже не подумала! Ох…

Вероника погладила расстроенную подругу по плечу:

— Да ладно вам, девочки, не расстраивайтесь. Всё замечательно, я рада, что мы тут сидим. И, пожалуйста, не надо относиться ко мне, как к фарфоровой кукле, которая разобьется при первом сквозняке. Вот на это я точно обижусь. И, раз уж в наших сплетнях образовался перерыв, никто не желает заказать ещё что-нибудь?

Но, как бы она ни старалась игнорировать парочку вампиров, этим вечером она видела их ещё много раз.

Они кружились в медленном танце в лучах цветомузыки, и Инна что-то шептала Максу на ухо. Он улыбался, светящиеся клыки выступали из его рта. Вероника со своего тёмного угла отрешённо смотрела на них, не вслушиваясь в щебет подруг. Когда цвет огней менялся на красный, белая кожа Инны сливалась с алым платьем, и создавалось красивое, но жутковатое впечатление, будто всё её тело обагрено кровью. Веронике нравилось смотреть на неё в эти секунды.

Когда танец кончился, она на некоторое время потеряла их из виду и смогла более-менее вернуться в разговор. Но едва Вероника заприметила девушку в красном платье, которая усаживалась за столик на том конце кафе, как она снова задержала дыхание. Девушка, активно жестикулируя, рассказывала несомненно очень увлекательную историю высокому вампиру во фраке, который сидел спиной к Веронике. Когда им принесли суши, она взяла порцию деликатеса и поднесла ко рту Макса. Тот шутливо отнекивался, но потом всё-таки позволил девушке положить ему кусочек в рот.

Мы тешим себя напрасными надеждами, думала Вероника. Не дождаться нам, когда они разойдутся. Потому что они и в самом деле великолепная пара. Даже в полумгле ночного клуба через всё кафе она видела на лице девушки истинное чувство — не ту фальшивую искренность, которую приходилось ей изображать в разговорах с Максом.

Юлька видела, куда она смотрит, но не вмешивалась. Вероника и сама не знала, хотелось ли бы ей, чтобы подруга увела её прямо сейчас, или нет. Она всё никак не могла допить свой сок. Ослепительная вампиресса Инна Вебер весело болтала с возлюбленным и не подозревала, что стала этим вечером объектом пристального внимания некой уродливой Старой Ведьмы — и с каждой минутой в сердце у Вероники становилось холоднее. Не больнее, не горше, не тоскливее — просто холоднее.

Она вернулась домой глубоко за полночь. Юлька взбежала наверх, оставив её на минуту в подъезде, и вернулась с костылями. Пока Вероника преодолевала ступеньку за ступенькой, она несла за ней коляску. Напоследок поцеловав её в щечку и обещав как-нибудь обязательно повторить поход, она спешно побежала вниз — такси всё ещё ждало у подъезда.

Ответив на вопрос заспанной мамы, что вечеринка прошла замечательно, Вероника вошла в свою комнату. Она чувствовала себя разбитой — не каждый день приходилось совершать такие одиссеи. Но ложиться в постель не хотелось. Когда она закрывала глаза, в ушах снова начинала греметь музыка, и цветные лучи сливались перед глазами, выхватывая кружащиеся на танцполе нечеткие фигуры.

Она подкатила к окну и отдернула шторы. Темнота — только желтые светлячки далёких окон. Вероника вспомнила один осенний день, который был год назад: она вот так же стояла у окна, совершенно здоровая, полная планов и надежд, и увидела чёрную птицу, которая, казалось, следила за ней…

Ты там? — спросила Вероника мысленно. — Ты ещё смотришь на меня?

Ночь не дала ответа. Не было ни неуловимого шевеления в пространстве тьмы, ни далёкого карканья у горизонта. Чёрная ворона ушла от неё; Вероника была одна.

Она не заметила, как уснула, сидя перед окном на коляске — веки сомкнулись, и руки упали с подлокотников, повиснув вниз. Вероника вздрогнула и мотнула головой. Отпечатки огней за окном, которые остались под веками, превратились в блики на гранях стакана. Она пила сок, но он был невкусным и вязким, и большая её часть стекала по подбородку.

Отставив стакан, Вероника посмотрела вокруг. Всё те же цвета — красный и синий — сходятся в смертельной схватке, и верх берёт то один, то другой. Свидетелями их неистовой и бессмысленной битвы были люди, которые прижимались друг к другу, танцуя в этом сиянии. Вероника не различала их лиц… кроме одной пары, которая была в самом центре.

Ох, чёрт побери, опять они, простонала она.

Макс и Инна танцевали перед ней, и этот танец не был простым кружением в вальсе — они экстатично припадали друг к другу и отходили назад, будто собрались заняться любовью прямо здесь. Красное платье Инны пылало рубином, и когда она заключала Макса в объятия, он как будто уменьшался в размерах.

Она слишком горяча для него, поняла Вероника. Сожрёт без остатка и не моргнёт. Ох, Макс, Макс, знаешь ли ты, на что идёшь?

Судя по безмерно счастливой улыбке на половину лица, он знал. Ему нравилось это безумное кружение, в ходе которого он становился всё меньше, а его пассия — всё больше. Ткань её платья охватывала Макса, как пламя, и он в своём вампирском фраке напоминал потухший уголёк.

Огненная карамель. У нас она была фальшивой. А их лакомство сделано из огня. Кому-то несдобровать.

Вероника сжала кулаки.

«Это их игра, — пропищал в голове тихий испуганный голосок. — Их жизнь. Не нужно вмешиваться…».

Но почему бы ей не вмешаться? Всё было хорошо до того проклятого дня, когда она узнала, что Макс втихаря встречается с этой огненной девой. После этого всё полетело в тартарары. Макс был её парнем, и неважно, насколько безвкусной была их карамель — Инна Вебер ведь тоже не имела права вмешиваться в их игру, разве нет? И вот к чему всё пришло — они танцуют в центре всеобщего внимания, разжигая этот волшебный алый огонь, а она превратилась в дряхлую Старую Ведьму, которая прячется в тени, чтобы ненароком не испугать добрых людей своим лицом.

Если у кого и есть право вмешаться, то у меня в первую очередь.

Вероника встала с коляски и вскинула руки. Они стали обрастать чёрными перьями. Её это не удивило.

Ворона идёт к голубкам, весело подумала она.

Вампиры ничего не замечали, увлечённые своей страстной пляской. Макс стал крохотным, как лилипут. Инна раздулась до потолка. Странно было, что при таком нарушении пропорций танец вообще мог продолжаться.

Синий цвет потух. Танцпол залил багровый луч, но в прожилках между его частицами проступили зелёные линии. Вероника видела Инну, но смотрела уже не на девушку, а сквозь неё. Пульсирующий зелёный клубок из сплетений тонких линий бился внутри Инны. Некоторые нити тянулись к Максу, в груди которого тоже был зелёный светящийся комочек. Красный свет не мог перебить это потустороннее свечение.

Вероника легко проникла сквозь прозрачную кожу циклопической Инны и нацелилась клювом на зелёный клубок. Танцующая великанша ни о чём не подозревала.

«Не стоит…» — жалобно попросил внутренний голосок.

Я злая Старая Ведьма, — ответила на это Вероника. — Мне всё можно.

И клюнула прямо в сердцевину зелёного комка.

Инна Вебер умерла через три дня. Возвращаясь после занятий домой, она попала под «БелАЗ», груженый цементом. Водитель и все, кто были свидетелями, клялись, что девушка просто шагнула на красный свет перед огромной махиной. То, что осталось от тела волейболистки, собирали по частям. Похороны прошли с закрытым гробом.

Макс продержался неделю после смерти любимой. На похоронах он не сдержался и стал рыдать, как ребёнок. Потом несколько дней он беспробудно пил, хотя до этого почти не употреблял алкоголь. Родные стали всерьёз беспокоиться за парня и подумывали о том, чтобы на время положить его в психиатрическую больницу, но так и не решились на это. Наверное, стоило всё-таки это сделать, потому что во время очередного запоя парень повесился на ремне в подворотне одного из баров. Его заметили, сняли с петли и пытались откачать. Не получилось.

Родственники Макса хотели похоронить его рядом с Инной, но родители девушки были категорически против того, чтобы их дочь лежала рядом с самоубийцей, пусть даже решившимся на такой шаг из-за любви к ней. Поэтому Макс упокоился на дальнем уголке городского кладбища, и между его могилой и надгробием Инны Вебер пролегло не меньше половины километра.

Паутина Юльки работала отменно — сведения об этих жутких событиях стекались к ней с минимальным запозданием. Она звонила и с нездоровым возбуждением рассказывала обо всём подругам. В том числе, конечно, и Веронике Лазаревой, которая слушала и ужасалась вслух, как все. И только самой Старой Ведьме было известно, каких усилий стоило ей не закричать в трубку в отчаянной попытке возложить вину на другого: «Это всё ты! Ты виновата! Если бы ты не потащила меня на тот дурацкий Хэллоуин, ничего бы не случилось, и все были бы живы!».

Но Вероника не сказала этого Юльке. Это был бы чудовищный обман. Ведь она хорошо знала, кто виновата в этой кровавой трагедии — Старая Ведьма, которая решила отомстить обидчикам за своё потерянное счастье.

И только она.

Глава 13

С утра стояла отличная погода: синее небо, жёлтое солнце, никакого ветра — и не скажешь, что в Краснопольске уже конец ноября. Во дворе смеялись дети, заливисто лаяла собака, а из салона припаркованной у подъезда машины доносился мотив песни «Как упоительны в России вечера». Было три часа пополудни, и вечер действительно был близко — но Вероника надеялась, что ей не доведётся узнать, насколько упоительным он будет.

Она склонилась над оторванным от тетради листом и уже десятую минуту пыталась придумать прощальную записку. Обдумала много вариантов, но каждый следующий казался ей нелепее остальных. «Я так больше не могу»? А то мама этого не поймёт, когда найдёт её мёртвой. «Сильно не горюй, держись»? После того, что она сделает, это будет выглядеть издевательством. «Прости меня за то, что я ушла»? Лицемерная банальность.

Прошло три недели после смерти Инны Вебер. Вероника продолжала работать через интернет. В заветный «Макдональдс» она сходила даже два раза. Многоэтажный «Биг-Мак» Веронике не понравился: «ушки», которые готовила мама, были намного милее её сердцу. Зато куриный «Мак-Чикен» пришелся ей по вкусу. Собственно, из-за него она и предприняла повторный поход в людный ресторанчик.

Рассказ Юльки о несчастном случае с Инной Вебер она восприняла со смутным недоверием. Казалось, что Вероника слушает очередной блок криминальных новостей по радио: страшные события где-то далеко за семью морями и не относятся к ней никоим образом. Но по вечерам в голову упрямо лезли воспоминания о сновидении, где она клевала зелёный сгусток в сердце Инны.

Это всё Старая Ведьма, твердила она, обнимая прохладную подушку. Я тут ни при чём.

Потом умер Макс, и Вероника тут же убедила себя, что это её давнишний знакомый, с которым она всего несколько раз перекидывалась парой слов. Теперь он погиб. Это, конечно, печально, но не конец света. И какой безумец возьмётся утверждать, что именно она виновата в смерти почти незнакомого ей человека?

В этой блаженной отрешённости она жила некоторое время, занимаясь повседневными делами. Но пришёл день, и это кончилось.

Вероника была одна дома. Почувствовав лёгкий голод, она подъехала на коляске к холодильнику, чтобы взять оттуда шоколадный батончик, оставленный со вчерашнего дня. Она открыла дверцу, заглянула внутрь — батончик лежал возле миски с холодным пловом, — и ярко-синяя надпись «SNICKERS» больно резанула глаза, словно прошлась по ним заостренной бритвой. Вероника зажмурилась — и в это мгновение на неё обрушилась страшная действительность без прикрас, такая, как она есть.

Я убийца, потрясённо подумала она. Господи боже мой… я убила их!

Не было никакой злокозненной Старой Ведьмы. Никого, на кого можно было бы спихнуть ответственность за смерть двух людей. С одним из них она когда-то испытывала то, что считала за счастье. Это сделала она, Вероника Лазарева — хорошая девушка, которая в жизни и мухи не обидела.

Она в ужасе захлопнула холодильник, будто это могло отгородить её от страшного откровения. Развернув коляску, она окинула паническим взором кухню, знакомую с детства — и не узнала комнатку, будто увидела её в первый раз. Всё было на месте — посуда на полках, стол, накрытый скатертью с разноцветными полосками, — но Вероника была здесь совершенно чужой, а в голове была звенящее ничто. На неё накатила тошнота. Она поспешила в туалет, где склонилась над унитазом, и её вырвало. Но даже когда желудок опустел, отвратительное ощущение — будто всю жизнь до этого дня Вероника смотрела кино на мутной плёнке и теперь, оторванная насильно от знакомого белого экрана, была выброшена в большой враждебный мир — никуда не делось.

Я убила людей, думала она тем вечером, лёжа на боку и натянув на голову одеяло. Убила, убила, убила.

Даже в самом страшном сне она не осмелилась бы примерить на себе такую роль. Ведь убийцы — они нелюди, монстры, отщепенцы от Бога… разве не так считает мама, да и она сама тоже? Как тогда она могла отнять жизнь у других — да ещё таким страшным способом? Вероника всегда считала себя защищённой от всякого смертного греха. Да, она была не идеалом, но дойти до того, чтобы стать человекоубийцей…

Должно быть, оно всегда так. В первый раз — по недоразумению. Потом… потом привыкаешь. Наверное, привыкну и я.

Вероника думала об аде. Она раньше иногда ходила с мамой в церковь, чтобы сделать ей приятное, но не считала себя верующей и к идее существования рая и ада относилась снисходительно. Теперь, когда она сама в мгновенье ока превратилась в кандидатку на посмертные вечные мучения, из головы не вылезали картины, которые она видела в книгах: языки огня, кипящая смола, хохочущие черти, раскрытые рты и закатившиеся глаза страдающих грешников.

Нет. Это невозможно. Это всё плохой сон… Нужно не обращать внимания.

Но разве не те же пустые слова она повторяла изо дня в день в течение последнего года? Всё надеялась, что как-то утром этот жестокий гротескный аттракцион закончится, и жизнь наладится вновь. Но как только она позволяла себе самую малость поверить в лучшее, как её бросало чьей-то безжалостной рукой в ещё более беспросветную пучину…

Вероника грызла колпачок ручки, не находя слов для записки. А ведь вчера вечером она почти полностью придумала текст. Сейчас от этого стройного прощального послания в голове остались жалкие обрывки, насквозь фальшивые и отдающие неуместным пафосом: «Моя жизнь стала невыносимой», «Я знаю, что была слаба», «Не вини себя в том, что случилось», «Ты всегда была сильной, и надеюсь, такой и останешься»… Как она может посметь написать такое? Мама посвятила ей свою жизнь, ради неё вытерпела все страдания и лишения, выпавшие на её долю — и ради чего? Чтобы в погожий осенний день, вернувшись домой, найти куцую записку — единственную благодарность, на которую оказалась способна её дочь?

Волна стыда, поднявшаяся внутри, быстро унялась, рассыпавшись серыми хлопьями безразличия. Так было со всеми чувствами после того дня, когда она увидела шоколадный батончик в холодильнике. Ничего теперь не имело значения, и от этой восхитительной свободы кружилась голова. Вероника раньше не понимала, что толкает людей на отчаянные, безумные поступки, не считаясь с их последствиями даже для самых близких людей. Теперь она знала, что они испытывали: то же пьянящее, ни с чем не сравнимое головокружение при взгляде на ставший плоской декорацией мир.

К чёрту, решила Вероника. Не оставит она ничего после себя. Если уж оказаться недостойной дочерью, то до конца. Ей нечего сказать — всё, что нужно, скажет матери её бездыханное тело. Она смяла бумагу в ладони и швырнула её в мусорную корзину. Следом туда же полетела ручка.

Она подъехала к окну и привычным движением взобралась на подоконник. Белобрысый мальчик носил на руке пятнистого щеночка-далматинца, который испуганно тявкал и цеплялся за рукав голубой куртки. За гаражами затаились два подростка — парень и девушка — и целовались, думая, что их никто не видит. В машине, из которой лилась музыка, сидел толстый мужчина в костюме и с аппетитом уплетал сосиску в тесте.

Посмотри, словно говорила ей идиллическая картина. Посмотри, от чего ты так бездумно отказываешься. Может быть, подумаешь ещё раз?

Вероника покачала головой. Её взгляд остановился на одиноком дубе, у которого облетали листья. Почему-то она надеялась, что ей удастся в последний раз увидеть ту каркающую тварь, которая отравила ей жизнь. Но вершина дерева была пуста.

Она слезла с подоконника. Пора было переходить к действиям.

Кран она открыла минут пятнадцать назад. Ванна успела набраться. Вероника стала раздеваться — расстегнула пуговицы блузки и скинула её с плеч, стянула майку через голову. Со штанами, как всегда, пришлось повозиться — нечувствительные брёвна ног доставляли массу неудобств. С трусиками была та же беда. Но в итоге всё удалось, и она осталась сидеть на коляске голой. Горячий воздух, поднимающийся из ванны, тут же сделал кожу липкой. Вероника достала из шкафчика набор опасных бритвенных лезвий, спрятанный в пустой мыльнице. Чтобы достать их, пришлось пойти на хитрость — она заказала доставку пиццы на дом, а когда пришёл курьер, уговорила его за отдельные деньги сходить в соседний магазин и купить для неё бритвы. Ларисы в это время дома не было.

Зажав синюю коробку в левой руке, Вероника залезла в ванну. Ноги тяжело плюхнулись в воду, обрызгав прозрачными каплями пол, но волноваться по этому поводу сейчас было бы смешно. Вода обжигала спину, но это было даже хорошо — Вероника прочитала в Интернете, что чем горячее вода, тем быстрее будет вытекать кровь из вен.

Она вскрыла коробку и достала одно лезвие. Острый чёрный край блеснул маслом. Вероника почему-то ощупала его подушечкой пальца, будто сомневаясь, что лезвие достаточно наточено. На белой коже набухла алая капелька.

— Приступим, — сказала она и поднесла бритву к левой руке. Сначала она планировала перерезать артерию на бедре, так как в этом случае с её парализованной нижней частью боли не было бы вообще. Но она не нашла в Сети внятную инструкцию на этот случай, поэтому в итоге решила остановиться на перерезании вен на руках — старый добрый, испытанный многими поколениями способ. Хотя она и читала, что не такой эстетичный, каким его рисуют в воображении самоубийцы — например, кишечник мог опорожниться сам собой в миг смерти, — но Веронику эстетика сейчас волновала меньше всего.

Сине-зелёная прожилка на запястье запульсировала чаще, как будто испугалась уготованной ей участи. Лезвие нависло над ней, едва касаясь. Вероника закусила губу и посмотрела вокруг. Стены, обложенные кафелем, наклонились над ней, и её охватила клаустрофобия.

Я ещё могу всё отменить.

Мысль показалась почти соблазнительной — ровно до того мгновения, пока она не вспомнила свои бессонные ночи, когда перед внутренним взором представала одна и та же картина: она клюёт дрожащий зелёный комок в груди Инны, и вся эта зелень вдруг взрывается — легко, как воздушный шарик, проткнутый иглой; она ещё не понимает, что натворила, и смотрит, как растворяется в беспросветной мгле зелёное сияние, и обрываются тонкие линии, которые отходят от клубка; и лишь когда она замечает, что пульсирующий огонь внутри Макса тоже безвозвратно гаснет вслед за сиянием Инны, её охватывает ужас. Но уже поздно — Инна и Макс превратились в пустые оболочки, фарфоровые куклы, и по их лицам бегут чёрные трещины. Они раскрывают рты, чтобы закричать… но тут огоньки в них исчезают окончательно, и лица рассыпаются чёрной сажей. Но и это ещё не всё — их прах не оставляют в покое; из темноты выползают серые длинные тени с торжествующими гримасами на нечётких лицах и обступают то, что осталось от влюблённых; они пожирают их прах, причмокивая от удовольствия, высасывают последнее, что ещё могло послужить надеждой на возрождение, а она растерянно смотрит и спрашивает себя, как такое могло случиться…

— Хватит, — процедила Вероника сквозь зубы и чиркнула лезвием по запястью. Рука отозвалась жжением. Раскрытая вена вытолкнула порцию вязкой, почти чёрной крови, которая закапала в воду. Но этого было недостаточно. Вероника сосредоточенно сделала второй надрез, на этот раз не поперек вены, а вдоль, чтобы крови выходило больше, и опустила руку в воду. Тёплая вода почти растворила в себе ноющую боль. Кровь смешалась с водой, расходилась по ней замысловатыми багровыми разводами. Удовлетворенно кивнув, Вероника вытащила руку из воды и приступила к правому запястью.

Пальцы изрезанной левой руки похолодели и плохо гнулись, но ей удалось довольно аккуратно вдоль и поперек вскрыть вторую вену. Когда тёмная кровь начала обильно сочиться из обоих запястий, Вероника со стоном облегчения погрузила руки в воду и откинула голову назад.

Ну и видок у меня будет, когда найдут меня, расслабленно подумала она. Настоящая эмо-девочка.

Это было модно несколько лет назад — молодые парни и девушки в чёрно-розовых одеждах, с висячими чёлками, которые закрывали половину лица. Говорили, что они были любителями вскрывать себе вены по любому поводу. Вероника не любила «эмо-кидов» — их вызывающая демонстративность казалась ей дурацкой, а увлечённость всем, что было связано со страданиями и смертью — попросту безумной. Если бы ей тогда сказали, что она закончит свои дни таким образом, Вероника бы рассмеялась.

Фальшивая карамель, вспомнила она эпизод из детства. Вся жизнь — фальшивая карамель. Грызешь и мучаешься, веришь, что в сердцевине тебя ждёт сладкая мякоть… но вместо этого находишь только разочарование и горечь.

— На этот раз как-то не удалось, — пробормотала Вероника, чувствуя, как её охватывает неодолимая сонливость. — Я думала, намного лучше это всё будет…

Судя по тому, как губы сами собой растянулись при этом в безрадостной улыбке, это была какая-то смешная цитата, которую она слышала ранее. Она не помнила, где именно. Память начала путаться. Она посмотрела на воду и испугалась: вся жидкость в ванне обрела розоватый цвет. Могли быть болезненные судороги, она это знала, но пока не чувствовала ничего такого. Руки похолодели и потеряли чувствительность, становясь похожими на то, во что превратились парализованные ноги. Вероника впервые ясно осознала, что умирает. Ей стало неуютно.

Я попаду в ад. Убийство. Самоубийство. Двойной грех.

Нет. Никакого ада нет. Это всё выдумки людей. Её ждёт вечное забвение, темнота, которую она так жаждет. И ничего больше…

Но почему тогда так страшно?

Из темноты всплыло морщинистое лицо карлика.

Я многим людям сообщал, что у них есть дар, но дальше они сами выбирали себе дорогу. Не скажу, что это всегда приводило к чему-то хорошему…

— Я тоже сделала свой выбор, — прошептала Вероника, почти не шевеля губами. В комнате становилось темнее, жёлтый свет угасал. Она будто куда-то уходила, в беспредельно далёкое холодное пространство, и её вытягивало из ненужного больше тела, как макаронину.

Это не дар. Так она сказала бы Игорю, если бы снова его встретила. Это не дар, а самое страшное проклятие из всех, которые могут быть. Те, кого вы называете осененными даром, прокляты. И вы тоже — просто настолько упрямы, что не понимаете этого. Но однажды поймёте.

Далеко во тьме громко каркнула ворона. Поздно, злорадно подумала Вероника. Ты ничего не сможешь сделать.

Уносит…

И прежде чем все страхи, тревоги и желания пропали, размазавшись по бескрайним тёмным лабиринтам, яркой звездой мелькнула одна, последняя и пронзительная мысль:

Прости, мамочка…

Глава 14

Она проснулась ночью, когда окно озарила белая вспышка молнии, и гром прогрохотал с такой силой, будто на неё собиралось обрушиться всё небо.

На улице шёл дождь. Шторы не были задёрнуты — сплошной поток воды бил по окну с той стороны, и капли издавали топот, сливающийся в сплошной гул. Этот звук, казалось, наполнил весь мир. Она засунула голову под подушку, чтобы не слышать его, но это не помогло: дождь с каждой минутой становился сильнее.

Она села на кровати и протерла глаза. Вспыхнула очередная молния, осветив комнату. Так получилось, что в этот момент её взгляд упал на зеркало на стене. Ночная комната по ту сторону гладкой поверхности была наполнена призрачным сиянием, а сама она — с синюшней кожей и растрепанными волосами — выглядела, как живой мертвец. Она вздрогнула. Гром опять обрушился на город игрой сошедшего с ума барабанщика.

«Если дождь к утру не перестанет, то свадьба будет испорчена», — с мрачным удовлетворением подумала она. Ей не хотелось идти на свадьбу, так что она была бы не против, если бы дождь длился весь день. Она понимала, что это эгоистично до отвращения, но ничего не могла с собой поделать.

В горле першило от сухости. Она решила сходить на кухню и выпить воды. Инвалидная коляска стояла рядом с кроватью, и она залезла на неё проворно, как гусеница в дупло родного дерева. Сопровождаемая новыми раскатами грома, она выехала из спальни и пересекла гостиную.

Это была первая гроза в Краснопольске в этом году. Дожди шли и в мае, но настоящие грозы обычно начинались в июне. На этот раз стихия припозднилась — на дворе стояла уже последняя декада июля. Природа решила с лихвой наверстать упущенное: приподнявшись над подоконником в кухне, Вероника увидела, что детская площадка превратилась в одну большую лужу. Перед подъездом по асфальту тёк бурный ручеёк. Листья дуба трепетали под ветром, будто напуганные мощью грозы. На глазах у Вероники тёмное небо прорезала громадная ломаная линия с бесчисленными разветвлениями. Она вспомнила, что нужно сразу после вспышки считать секунды до грома, а потом делить полученное число на три — так можно вычислить расстояние до эпицентра грозы в километрах. Но ей не дали даже мысленно сказать «один»: гром последовал без задержки, заставив стёкла окон задребезжать. Гроза нависла прямо над ней.

Вероника налила в стакан холодной воды из чайника и осушила его в один глоток, потом повторила ещё. После третьего стакана, когда её стало немного подташнивать, она остановилась, хотя пить по-прежнему хотелось. Тело было горячим, и она понадеялась, что простудилась — тогда ей не придётся посещать свадьбу. Но когда она приложила пальцы ко лбу, то не ощутила жара.

Она вернулась в спальню. Гул дождя стал ещё громче. Устроившись на кровати, Вероника натянула одеяло до подбородка. Её пугала эта шумная ночь, окрашенная синими сполохами. Не покидало ощущение, будто квартира стала хлипкой и ненадёжной, как шалаш из соломы — в любой миг буйство стихии может разрушить стены и ворваться к ней. А там, в этой синей ночи, гуляли те, кого она не хотела видеть, и они были всё ближе…

Ну что за вздор. Она вздохнула и положила подушку на лицо, прячась от ужасов внешнего мира. Пусть там бушует гроза и бродят призраки — здесь и сейчас она в безопасности. Нужно считать, сколько раз вздымается и опадает её грудь при дыхании, и сон накроет разум сам собой.

Двадцать два. Двадцать три.

Новая молния на небе. Незрячие окна домов на долю секунды заблестели, как кошачьи глаза.

Сорок два… сорок три…

Земля между ржавыми коробками гаражей превращена в непроходимое болото. Завтра туда положат деревянные доски, и люди будут ходить по ним, размахивая руками, чтобы не терять равновесия…

Сорок девять… сорок десять…

«Кажется, я запуталась», — равнодушно подумала она и перестала считать, переключив внимание на бедный испуганный дуб, который всё тряс и тряс листьями под гневным напором воздуха. Вероника тоже почувствовала ярость ветра — что-то менялось вокруг, и дождливая городская ночь незаметно превращалась в действо более зловещее и тёмное. Она тревожно оглянулась, но ничего странного не заметила. Упругие струи дождя продолжали хлестать землю и асфальт, дома забылись глубоким сном, зарницы молний создавали мгновенные снимки, расцвеченные синевой. Она почти успокоилась, когда услышала нарастающий шёпот и наконец догадалась посмотреть на небо.

Тучи преображались. Они стали ближе к земле и обрели острые края. Это больше не были просто сгустки влаги, мечущие электрические разряды. Они шевелились, пенились и изрыгали из себя множество вытянутых силуэтов — а те пикировали на землю, стягиваясь к одной точке. К ней.

Она узнала их. Узнала их змеиные бескостные тела. Увидела их раскрытые рты. Почувствовала холод, который они несли с собой.

Теней было слишком много. Сотни. Тысячи. Миллионы. Падали с каплями воды ей на голову. Она знала, что на этот раз не справится с ними, даже если вновь превратится в чёрную птицу.

Но это же всего лишь сон, с облегчением вспомнила Вероника. На самом деле я в своей постели. Нужно проснуться, и все дела.

Но просыпаться не удавалось. Дождь лил, как из ведра; твари смеялись, гримасничали, торжествовали — они знали, что теперь она никуда не денется и будет принадлежать им безраздельно и на веки вечные. Они не собирались на этот раз довольствоваться кусками её тела и облизыванием щёк. Вероника поняла, как наивна была ворона, когда полагала, что после ритуала на горе они отстанут от неё. Нет — вот же они, уже сомкнули вокруг неё тёмное кольцо и рвут её на части и растаскивают во все стороны. Видение меркло: начинался более глубокий сон, лишённый всяких образов. Вероника крепко заснула в тот миг, когда тени растерзали её полностью, и единственное, что она при этом чувствовала, было умиротворённое спокойствие.

— Настоящая красавица, — с трепетом сказала мама, поправляя ворот её платья.

Вероника критически оглядела себя в зеркале с ног до головы. Алый цвет слишком притягивал внимание, но платье на ней смотрелось и правда неплохо. Она боялась, что будет выглядеть как старая дева, выбравшаяся в народ первый раз за десяток лет, но сейчас поймала себя на том, что представляет себя в этом наряде среди гостей — и эти мысли вызывали не тревогу, а приятное предвкушение.

А то, что я на коляске — ну, нельзя же вечно по этому поводу промокать подушку. Пора бы привыкнуть.

— Чуть тесновато в груди, — пожаловалась она. — Может, затянешь не так туго?

Она подалась вперёд, чтобы мама могла ослабить шнур. Когда она выполнила её просьбу, дышать стало легче, зато в области бюста на платье образовалась маленькая складка.

— Спасибо, — она поправила волосы.

— Если невеста опоздает на церемонию, её можно будет заменить моей дочуркой, — улыбнулась мама. — Ну, я пошла в свою комнату. Приведу себя в порядок, и через полчасика выдвинемся. Ты пока посиди — только причёску не порти, я всё утро на неё потратила.

— Хорошо, мам.

— И застегни эти пуговички, чтобы рукава не закатывались.

— Сейчас!

Когда Лариса вышла из комнаты, Вероника стала возиться с рукавами. Они были длинными и закрывали запястья, где отчётливо виднелись шрамы. Желание матери не видеть эти следы и не демонстрировать их другим было понятно. Вероника порой сама ужасалась, когда смотрела на них: как она могла дойти до такого? Тот период жизни выглядел в её памяти одним беспросветным пасмурным днём. Что было бы, если бы мама в тот день не пришла с работы пораньше? Что, если бы Вероника не забыла запереть входную дверь на засов? Что, если бы Лариса растерялась, увидев её без признаков жизни в кровавой ванне? А если бы «скорая» ехала чуть дольше?

Если бы да кабы… Но всё сложилось так, что вместо вечного забвения она получила три месяца отлеживания в больнице. Первую неделю она была твёрдо намерена довести задуманное до конца. Врачи, видимо, это поняли и начали пичкать её таблетками и уколами, от которых сознание становилось мягким и размывалось — она целыми сутками не могла понять, где она находится и кто она такая. В те моменты, когда к ней возвращалось смутное осознание своего положения, она обнаруживала на больничной койке испуганную заплаканную девочку, которая потеряла всякую надежду когда-либо вырваться из круга нескончаемого кошмара. Вероника плакала от сочувствия к этому жалкому существу — не всегда понимая, что девочка есть она сама. В очередной период просветления она взмолилась, чтобы её не травили больше этой гадостью, что она всё поняла и будет отныне ценить свою жизнь.

Поначалу отношения с матерью были сложными. Вероника какое-то время отказывалась разговаривать, когда она приходила — просто отворачивалась к стене и делала вид, что не замечает её. Но мама всё равно посещала её почти каждый день и сидела рядом с койкой. Иногда она просто молчала (Вероника брезгливо дергалась, когда она прикасалась к ней), иногда рассказывала о том, что происходит снаружи — о работе, о новостях из телевизора, о событиях в Краснопольске. Постепенно Веронике стало стыдно. В конце концов, в том, что попала в ад с белыми стенами, она была виновата сама — кто решил уйти, наплевав на всё, в первую очередь на маму? Она начала разговаривать с ней и видела, как рада мама возвращению дочери. Так постепенно скованность ушла.

А вот стыд остался и накатывал каждый раз, когда её глаза цеплялись за шрамы на запястье. Лариса ни словом, ни взглядом не намекала на то, что в чём-то винит Веронику, но от этого она мучилась только больше. Несмываемые багровые рубцы заклеймили её как неблагодарного отпрыска, вознамерившегося бросить родительницу одну в холоде позднего ноября.

Вот и сегодня, натягивая алый рукав на запястье, Вероника ощутила, как запылали щеки. Она посмотрела на своё отражение — так и есть, на лице румянец, как у монашки, которая услышала неприличный анекдот. Ну, это хотя бы придавало ей здоровый вид. Она потеряла довольно много крови, и это не прошло бесследно — ко всем прочим недугам прибавилась анемия, из-за которой она стала бледной, как бумага. Так что румянец был весьма кстати, несмотря на причины его появления.

Лариса вошла в комнату, наполнив её запахом цветочных духов. Она надела своё лучшее платье — зелёное с серебристыми прожилками. В последний раз она надевала её на посвящении дочери в студенты. Сегодня повод был тоже весомый — свадьба дочери Ирины, её давней подруги и коллеги по парикмахерской. Имя Вероники тоже вписали в приглашение, и мама настояла на том, чтобы она сходила с ней на праздник.

— Ну что, мы готовы?

— Кажется, да, — улыбнулась Вероника.

Для свадьбы сняли большой коттедж у берега озера в десяти километрах от города. Когда Вероника с матерью прибыли туда, людей уже собралось много. Гроза кончилась вместе с ночью, оставив после себя лужи и влагу, и жара опять брала своё — поэтому большая часть народа расположилась на веранде, остальные заняли скамьи, расставленные вдоль березовой аллеи, по которой должны были пройти молодожены. Вероника присоединилась к ним, спрятавшись от духоты в тени высокого дерева. Ветер доносил из дома вкусные запахи. Она достала телефон и уткнулась в его экран. Люди всё прибывали — во дворе толпилось не меньше сотни человек. Вдоволь наигравшись в «Тетрис», она посмотрела на часы. Со времени, указанного в приглашениях, прошло более часа. Пора бы начинать…

— Верочка! — мама подошла незаметно, заставив Веронику вздрогнуть. — А я тут нашла тётю Любу.

Высокая полная женщина в синем платье наклонилась и поцеловала Веронику в щеку, обдав её запахом духов:

— Какой красоткой стала наша малышка!.. В последний раз я видела тебя, когда ты ещё училась в школе.

Да уж, с тех пор многое изменилось, подумала она и вежливо улыбнулась в ответ:

— Спасибо, тётя Люба. Да, помню, вы всегда приносили кексы собственной выпечки.

— Смотри-ка, помнит, — засмеялась мама.

— Да уж, эти кексы с тех пор стали моей настоящей бедой, — женщина хохотнула и хлопнула себя по толстым бёдрам. — Подумать только, тогда я ещё каждое утро вставала на весы! Ну, а потом забеременела Дашей и дала себе волю кушать, что хочу, и понеслась…

— А как сейчас Дашуля? — спросила Лариса.

— Слава богу, всё хорошо. Ходит в садик, в следующем году пойдёт в первый класс. Умничка и красавица. Не знаю, говорила ли я тебе: при родах она наглоталась воды, и я боялась, что это может сказаться, но, тьфу-тьфу-тьфу, похоже, всё обошлось…

Женщины отошли, продолжая разговаривать. Вероника с интересом смотрела на тётю Любу — женщину и вправду ого-го как разнесло. Она приходилась троюродной сестрой отцу и была частым гостем в их доме, когда он был жив. После смерти Романа связи Ларисы с родственниками мужа почти прервались — тётя Люба была единственным исключением. Когда Ларису хватил первый удар, она сидела на декрете, беременная своей дочерью. С той поры она уже не ходила к ним в дом.

Несправедливо было бы обижаться на женщину за страдания тех лет. Но Вероника помнила, как она надеялась, придавленная горем, что хотя бы кто-то будет навещать маму. Никто не пришёл. И сейчас сердце снова кольнуло, как в те злые зимние вечера, когда она сидела одна у кровати мамы, которая не могла даже шевельнуть рукой.

«Глупости». Она сосредоточилась на телефоне, читая «Рамблер» — у неё был на этом сайте рабочий почтовый ящик для писем от заказчиков. Новых писем не было, а вся лента новостей была забита политикой — обострение международной обстановки, провалы дипломатических миссий, приведение систем обороны в боевую готовность… В последнюю неделю по телевизору и в Сети только об этом международном кризисе и талдычили. Вероника равнодушно скользнула взглядом по заголовкам и сунула телефон в карман. Судя по тому, что люди стали подтягиваться к аллее, церемония наконец-то началась.

Двое в чёрных фраках торжественно открыли железные ворота усадьбы, и во двор въехал чёрный «лимузин». Толпа приветствовала её восторженным ревом, хотя многие наверняка видели машину раньше. Это был единственный лимузин в Краснопольске, и он никогда не стоял без дела — Вероника часто замечала, как он медленно и вальяжно едет по улицам города. Сегодня он был украшен воздушными шарами и двумя сцепленными золотыми кольцами на капоте.

«Лимузин» остановился у аллеи. Один из тех, кто открывал ворота, подскочил к машине и открыл заднюю дверцу с полупоклоном, явно имитируя голливудские фильмы о высшем обществе. Из машины вышел жених в светло-сером костюме, а следом появилась и невеста. Вероника раньше видела девушку только на пригласительной открытке. Худенькая, хорошенькая, вся румяная от волнения, она выглядела как маленькая девочка. Жених возвышался над ней на целую голову. Грянул марш Мендельсона, и они рука об руку пошли по аллее вперёд. Чуть отставая, за ними шли свидетели — рыжая девушка в жёлтом платье и парень в костюме-тройке под цвет одежды жениха. Веронике он показался смутно знакомым. И он тоже, похоже, узнал её — когда свидетель проходил мимо Вероники, его глаза на мгновение задержались на ней.

Жених и невеста прошествовали до конца аллеи, где их ждали родители. Парню вручили микрофон, и он, немного запинаясь, начал произносить:

— Дорогие гости, почтившие нас визитом в этот светлый и знаменательный для нас с Антониной день — я рад видеть вас всех собравшимися здесь…

Старик, стоявший за Вероникой, громко закашлялся, и она отвлеклась. Когда она опять обратила внимание на жениха, он уже заканчивал свою короткую речь, призывая всех войти в дом и сесть за свадебный стол. Грянули аплодисменты. Вероника присоединилась к ним и незаметно вздохнула — чтобы подняться на крыльцо, придётся встать на костыли, а ей не хотелось слезать с удобной коляски.

Люди потоком хлынули в сторону дома. Ей не оставалась ничего другого, кроме как последовать за ними. Оглянувшись, она увидела маму — она шла за ней в пяти шагах с костылями наперевес. Она хотела что-то сказать ей, как вдруг сильное головокружение заставило её схватиться за подлокотники коляски. Краски лета померкли, гомон людей затих — и мир опять стал грозиться уплыть от неё куда-то далеко, развалившись облупившейся со старых стен краской. Она заскрипела зубами. Не сейчас. Не среди этой разноцветной толпы. Нужно держать себя в руках.

Наваждение схлынуло так же быстро, как пришло. Вероника, застывшая с судорожно вскинутой головой, поймала на себе удивлённый взгляд мужчины, который шёл рядом, виновато улыбнулась и покатила коляску дальше.

Когда трапеза началась, Вероника поняла, что заняла за столом не самое удачное место. Перед ней оказались одни только вина и фрукты; чтобы достать какое-нибудь блюдо, ей каждый раз приходилось обращаться к соседям — смешливой девушке слева и мужчине средних лет справа. Впрочем, те охотно выполняли её просьбы, и через сорок минут застолья она почувствовала, что набила желудок по самое не могу. Вряд ли это было очень хорошо для печени, но Вероника не смогла устоять перед искушением попробовать понемногу из блюд, которые были в поле зрения. Больше всего ей понравилось рыбное филе — оно напомнило ей мамин вариант этого деликатеса.

Свадьба шла своим чередом. Тамада, сухопарый лысый человечек, тараторил высоким голоском без умолку — должно быть, у него был немалый опыт в проведении подобных вечеров. Микрофон резво переходил из рук в руки, гости наперебой поздравляли молодоженов, которые сидели во главе стола. Приглашённые певцы исполнили несколько номеров. Вскоре раздались первые выкрики «Горько!» и «Кисло!». Было видно, что молодые не привыкли целоваться на глазах у большой компании — невеста стала совсем пунцовой, а жених целовал возлюбленную грубовато и неуклюже. Правда, после третьего-четвёртого раза они приноровились. Зато шаферы не испытывали никаких волнений — парень дежурно прикладывался сначала к щечке свидетельницы, затем дотянулся и до губ. Вероника опять стала гадать, где она могла его видеть, и вновь память её подвела.

Наевшись, она откровенно заскучала. Хотелось с кем-нибудь поговорить, но все соседи были увлечены разговорами, а мама сидела за другим столом рядом с тётей Любой. «Ну, хоть ей есть с кем поговорить», — вздохнула Вероника и опять вытащила многострадальный телефон. В доме ловило ещё хуже, чем на улице. Она стала развлекать себя чтением смешных цитат из «Башорга».

Первое застолье закончилось через полтора часа и прошло без происшествий, если не считать небольшую толкотню на дальнем конце крайнего стола. Седобородый дед, успевший изрядно набраться коньяка, счёл себя обиженным одним из собеседников и стал хватать его руками, но рядом сидящие люди быстро его успокоили. Конечно, это была лишь первая ласточка, и все это понимали — во время второго застолья ругани и драк будет больше. Веронике, которая не любила шумных скандальных компаний, окончательно расхотелось присутствовать далее на чужом празднике. Когда тамада объявил перерыв и люди стали вставать с мест, она вытащила из-под скамейки костыли и направилась к матери. Та по-прежнему беседовала с тётей Любой.

— Мам, а мы будем присутствовать на втором столе? — прямо спросила она.

— Ну, я думала, что да, раз выбрались в кои-то веки, — мама с беспокойством посмотрела на неё. — А ты хорошо себя чувствуешь? Если что-то не так…

— Нет-нет, всё замечательно, — Вероника постаралась придать голосу бодрости. — Просто решила уточнить. Ладно, пойду подышу свежим воздухом.

— Хорошо, а я пока буду тут, — Лариса опять повернулась к тёте Любе, которая, судя по раскрасневшимся щекам и слишком широкой улыбке, не пощадила ликер в стоящей перед ней бутылке. — Так вот, эта Глаша у меня на работе говорила, что её первый муж был каким-то помощником депутата…

Удрученная Вероника пошла к двери. Хотя костылями она теперь пользовалась ловко, всё равно ей казалось, что на каждый стук металла о деревянный пол оборачивается добрая треть людей в доме. Она мечтательно подумала об озере за коттеджем, окруженном зарослями кустарников. Вот бы сейчас там оказаться, вдали от этой душной суеты…

— Привет.

Вероника обернулась. За ней стоял молодой коренастый парень в светлом костюме. На его плечо была наброшена белая атласная лента с крупной надписью: «ПОЧЁТНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ». Увидев шафера с близкого расстояния, Вероника моментально вспомнила, где они пересекались.

— А, это ты, — бесцветно сказала она. — То-то я всё голову ломала, никак не могла вспомнить.

— Но вспомнила же! — улыбнулся Виталик.

— С трудом. Так ты, значит, друг жениха?

— Не просто друг, а лучший друг. Иначе бы у меня не было этой красивой ленты, — он засмеялся. — А ты, наверное, гостья со стороны невесты?

— Да, но я её не знаю. Пришла только потому, что меня упомянули в пригласительной вместе с матерью.

— Какой у нас маленький всё-таки городок. Вот уж не думал, что я встречу здесь тебя…

— Невелико чудо, — сказала Вероника резче, чем хотела.

— Ты на улицу? — спросил Виталик после секундного замешательства. — Я как раз тоже хотел освежиться немного. Представить не можешь, как скучно там сидеть, пока на тебя все смотрят… Впрочем, жениху ещё хуже. Думаю, во время перерыва они как-нибудь смогут прожить без меня. Пойдём?

— Я, пожалуй, в доме останусь, — Вероника покачала головой.

— Давай тогда посидим немного вместе, поговорим.

— О чём? — она расставила костыли шире. — Чего ты хочешь? Решил теперь меня вечно преследовать?

Он нахмурился:

— Может быть, ты мне интересна.

Ну как же мне от него избавиться? Вероника отвела глаза, не в силах выдержать его прямой и наивный взгляд.

— Посмотри на меня, — сказала она. — Смотри, что со мной стало. Думаешь, меня сейчас интересуют какие бы то ни было отношения?

— А почему бы и нет? — пожал плечами Виталик. — Да, в больницу к тебе я, может, приходил из-за чувства вины, но после этого… В общем, я точно знаю, что мне хотелось бы видеть тебя чаще.

— А я этого не хочу. Извини.

Они несколько секунд глупо смотрели друг другу в лицо, не находя дальнейших слов. Потом Виталик сказал без всякого перехода:

— Сейчас в кинотеатрах хорошие фильмы идут.

Вероника промолчала.

— А ещё мне друзья рассказали, что недавно какой-то новый интересный ресторанчик открылся. Посвящён этому… как его… художнику-соррилисту. Ну, я не большой знаток всех этих заведений, просто мне так сказали…

— Сюрреалисту, — поправила Вероника. — Я слышала. Называется «Дали».

— А, ну вот. Видишь, я совсем не разбираюсь…

Она уже знала, что он скажет дальше.

— Как смотришь на то, чтобы как-нибудь вечером сходить сначала в кино, а потом…

— Нет.

Виталик запнулся:

— Никаких проблем не будет, если ты об этом волнуешься. Я умею обращаться с такими колясками…

— Нет, — повторила Вероника.

Он не сдался — это было видно по его глазам. Попытки расшибить себе лоб о стену продолжались бы, но тут к ним подскочила рыжая свидетельница:

— Витя, там наши собираются сфотографироваться во время перерыва, мы тоже должны там присутствовать… Ой, извините, я вам не помешала?

— Да нет, — сказал Виталик. — Всё в порядке, Галя. Я сейчас подойду.

Бросив последний обиженный взгляд на неё, парень ушёл к толпе, которая приросла к высокому белому стенду для фотографирования. Это был подходящий момент, чтобы в последнюю секунду окликнуть его, улыбнуться и наконец дать согласие — сцена по всем канонам романтических фильмов, когда упорство несчастного влюблённого сдвигает в итоге лёд равнодушия. Но это было не кино; Вероника так ничего и не сделала. Хотя, видит небо, ей хотелось этого. Хотелось так, что глаза увлажнились от слёз, и пришлось быстро отвернуться и пойти на выход, чтобы никто этой слабости не увидел.

На берегу озера прятались призраки.

Они скрывались за буйной порослью диких кустарников, и Вероника их заметила не сразу. Она пришла сюда, чтобы отдохнуть от гвалта, который к середине второго застолья стал для неё невыносимым. На её уход никто не обратил внимания — даже мама. Воздух у зелёного побережья был свежим и тёплым, и она села у края земли, отложив костыли. Только она закрыла глаза, подставляя щеки ласковым лучам заходящего солнца, как сбоку зашевелились кусты и раздался сдавленный женский смех, перемежающийся с бормотанием мужчины.

Умом Вероника хорошо понимала, что это какая-нибудь подвыпившая парочка со свадьбы, которая решила уединиться — но всё равно она напряглась. Застывшие краски вечерней природы и гулкая внезапная тишина вновь истончили хрупкую материю реальности, и она со страхом подумала, не начинается ли очередной её ночной кошмар. Так и было всегда — она блаженствует в каком-нибудь уютном и безопасном месте и вдруг слышит рядом с собой звонкий смех Инны Вебер…

Она сжала в руках лежащие на траве костыли. Кусты опять дрогнули. Смех прервался.

Не обращай внимания. Это не твоё дело. Они тебя не видят, ну и ладно. Вероника пыталась сосредоточиться на глади воды, на которой распростерся золотой мост солнечных брызг, но краем глаза беспокойно следила за смутным движением за зелёной бахромой.

Призраки. Они преследовали её по ночам — пустые коконы оборванных ею жизней, которые жаждали забрать её с собой. В своих снах Вероника всегда шла за смутными образами влюблённых, сколько бы ни силилась сопротивляться их зову. Но ноги сами несли её к ним — те самые ноги, которые днём отказывались ей подчиняться. И ей раз за разом приходилось столкнуться с убитыми лицом к лицу.

Они кружились в танце, как в тот далёкий вечер Дня Всех Святых — красная вампиресса и высокий стройный упырь в красивом фраке. Но когда Вероника подходила к ним, их лица начинали меняться. Белая кожа Инны серела, волосы становились седыми и ломкими, нос проваливался внутрь. Макс тоже преображался: на его щеках возникали чёрные провалы, а глазницы становились пустыми — и через считанные мгновения перед Вероникой стояли два разложившихся трупа, вылезшие из могил. Она в ужасе отшатывалась от них, и оба призрака шли на неё с жуткими мёртвыми ухмылками на скелетированных лицах.

Просыпалась Вероника в самый пронзительный, дребезжащий миг видения, когда Макс и Инна настигали её и хватали с обеих сторон в смертельные объятия. Не раньше и не позже. Веронике после кошмара приходилось включать свет и часами лежать, глядя на успокаивающий жёлтый шар лампы под потолком.

Женщина за кустами засмеялась опять и капризно воскликнула: «Ну всё, прекрати, Федя, хватит!». Веронике стало легче. Низкий прокуренный голос невидимой женщины не имел ничего общего с Инной Вебер — должно быть, его обладательнице уже лет за тридцать. Она расслабилась и стала наблюдать за возникающей тот тут, то там лёгкой рябью на воде. Ветер поменял направление — до озера с коттеджа донеслись отзвуки музыки и эхо криков: «Го-о-орь-ко-о! Го-о-орько!..». Вероника непроизвольно фыркнула. Скорее бы свадьба кончилась — ей хотелось домой. По сравнению с обычными неприметными днями её жизни сегодняшняя суббота выдалась слишком длинной и громкой. Оказаться бы в тёплой постели — и наплевать, что в закоулках забытья её опять могут поджидать призраки. Увидеть с ними было страшно каждый раз — но они в итоге тоже стали частью её жизни.

Вообще, после неудачной попытки самоубийства Вероника находила успокоение в том, что представляла своё существование как неудачное творение маститого художника. У любого, даже самого великого творца бывают чёрные дни, когда из-под кисти выходят не шедевры, а скучная посредственная мазня или даже хуже того — откровенная неудача, на которую стыдно смотреть самому автору. Вот и она стала подобным уродливым полотном: в роковой миг рука творца, начавшая своё дело весьма споро, дрогнула, и случилось то, что случилось. Тяжесть содеянного ею греха всё ещё отравляла душу тяжким грузом и порой доводила Веронику до того, что она кусала свои пальцы до крови, чтобы как-то отвлечься от боли, разъедающей её изнутри. Но она смирилась с ролью безнаказанного убийцы и хотела просто дожить оставшееся ей время без потуг и изысков. Судя по ноющим болям в печени, которые в последние месяцы усилились, ждать придётся не так долго. И не нужны ей ни слава, ни деньги, ни любовь — ни к чему назойливые виталики, семейное счастье, детишки, просящиеся на руку. Она всё это не заслужила.

Парочка в кустах ретировалась, и голоса смолкли. Вероника начала подремывать, убаюканная окружающим спокойствием. Она устало протерла глаза и взялась за костыли. Не хватало ещё дрыхнуть, развалившись прямо на берегу, как последняя пьянчужка. Придётся возвращаться на пир.

Подъем по крутому склону на возвышение, где стояла усадьба, заставил её вспотеть. Не достигнув ворот, Вероника обернулась и взглянула на озеро сверху. Солнце почти коснулось горизонта. Там, за километрами леса, тянулась колючая ограда военной зоны, а за ней — город. В памяти вдруг с фотографической чёткостью всплыло воспоминание о вчерашнем сне: ночной город, она одна во мраке, который поглотил всю землю… и орды хищных теней, которые устремились к ней чёрным снегом. Вероника ощутила холод на коже, несмотря на зной.

Ну всё, всё. Пора идти в дом.

Она сделала шаг, и мироздание вспыхнуло огнём.

Сначала она подумала, что с её глазами что-то стало. Воздух вдруг обрёл красный цвет, будто на неё надели невидимые цветные очки. Что-то сильно толкнуло её в спину, но Вероника не упала. «Что…» — начала недоумённо вопрошать она себя, когда забор усадьбы вспорхнул на воздух, как картонная поделка. За ней она видела дом и людей, и все они тоже поднимались вверх — вращаясь, скручиваясь, ломаясь пополам. Стекла окон вмялись внутрь, будто сделанные из жести. Из багрового воздуха вылезли языки огня, и прежде чем Вероника успела понять, что происходит, всё вокруг уже охватило безумное ревущее пламя. Двор, коттедж, свадьба — всё потонуло в этом раскалённом море, и последним, что она видела, было чернеющая и рассыпающаяся в прах древесина стен.

А потом она осталась одна в огне.

Кое-что Вероника успела совершить: посмотрела на свои руки. И не нашла их. Они тоже опали горячим пеплом, а костыли расплавились и закапали крупными горькими слезами. Она ощутила, как танец огня кружит её и поднимает всё выше и выше в пучину, где нет направлений. Она попыталась закричать — но её лишили рта и горла, из которых мог бы исторгнуться звук. Мгновение — и глаза тоже оплавились пережаренной яичницей, вытекли из своих мест, и место ревущей стихии, обнимающей её, заняла вечная мгла.

Глава 15

Закат над рекой горел алым костром, но этот огонь не опалял и не коптил, а давал приятное тепло. Волны накатывали на камни и отступали, обтачивая их, и это противостояние рождало глубокие тёмные круговороты, которые были видны даже с горной вершины. Больше ничего не происходило — жди хоть тысячу тысяч лет на этом одиноком утёсе, ничего бы не поменялось, и спокойное летнее предвечерье длилось бы бесконечно.

Чёрная птица, дремавшая на вершине, открыла глаза. Перед её глазами ещё стоял образ чудовищного взрыва, который поднял её на воздух и обратил в ничто. Она помнила боль, которая пронзила каждую клеточку тела в последний миг, прежде чем огонь сожрал её.

«Где я?».

Ворона с недоумением огляделась и вздрогнула. Она знала это место. Да, определённо знала. Годы назад она была тут… Но тогда обличье у неё было другое, и на утёсе было совсем не так спокойно.

«Что произошло?».

Она не понимала. Только что ведь она была человеком — калекой, которая едва могла шевелиться… А теперь к ней вернулась пара больших сильных крыльев, и она могла парить в небесах до изнеможения — ничто более не приковывало её к земле. Но радости это не приносило.

«Не понимаю, — грустно размышляла ворона. — Ничего не понимаю».

И всё-таки она взмахнула крыльями и взлетела: не сидеть же истуканом на этом пустом месте. Поднявшись на приличную высоту, она неуверенно посмотрела вниз. Вершина горы будто указывала на неё каменным пальцем. На сером утесе осталось тёмное пятно там, где раньше пролилась кровь во время расчленения. Ворона вспомнила, как её голова висела, пронзённая пикой, и издала сдавленное карканье.

«Прочь отсюда, — подумала она. — Это нехорошее место. Нужно найти другой берег, там будет получше… Лечу!».

Мощные крылья рассекали воздух, оставляя таинственную гору позади. А вот река, похоже, не собиралась просто так отпускать её: сколько бы она ни летела, воды под ней были неизменны. И тут и там ей ухмылялись рты на чёрной глади. Ворона старалась лишний раз на них не глазеть.

Она летела час, два, три, сутки… месяцы, тысячелетия. Да и важны ли в этом месте отрезки времени? Одно ворона знала — она находилась в воздухе очень долго, и горная вершина давно скрылась за горизонтом, но кроме этого ничего не менялось. Солнце не сдвинулось на небосводе ни на йоту, а великой реке не было видно края. Куда ни глянь — тёмная вода, чуть окропленная красным золотом.

Крылья устали. Ворона не отказалась бы отдохнуть, но сесть было негде. Она подумала о том, чтобы вернуться обратно. Наверное, ей хватило бы сил на путь назад. Но ни за что, ни за какую награду она не стала бы этого делать. Вконец отчаявшись, птица стала нарезать круги в небе, лихорадочно двигая слабеющими крыльями.

«Что это значит? — снова подумала она. На этот раз вопрос в голове звучал устало и безнадёжно. — Зачем всё это? Как это всё произошло?».

И ещё вопрос — жуткий, заставивший её затрепетать — пришёл ей в голову:

«Кто я?».

Река безмолвствовала. Ворона была уверена, что это место знает все ответы, но никогда не скажет — будет вечно скрывать в своих безбрежных волнах. И ей никак не узнать…

«Нет, — возразила она сама себе, — есть способ».

Ей стало страшно. Она перестала летать кругами и опять устремилась вперёд в отчаянной надежде, что вдалеке мелькнет берег. Но силы таяли, а горизонт оставался пустым. Птица теряла высоту; тело наливалось тяжестью и приближалось к воде.

«Всё», — с неожиданным спокойствием поняла она. Теперь ей при всём желании не вернуться обратно. Даже если какое-то чудо подарит ей проблеск суши у кромки неба, у неё не хватит остатка сил, чтобы долететь до него.

Зато у неё ещё была надежда, что река действительно знает — и расскажет ей свои тайны. А если она ошибается… что ж, всё равно она устала от этой бесконечной суеты.

Собравшись с силами, ворона стремительно взлетела ввысь. Там, в холодном светлом просторе, она сложила крылья и камнем упала вниз. Рты на воде гостеприимно раскрылись и проглотили её, принимая в свои владения.

г. Якутск

20 марта — 28 июня 2012 г.

Фолэм

1

С утра пошёл дождь. Небо было затянуто серыми тучами, навевающими тоску — даже вставать с кровати не хотелось, не то, что выходить из квартиры и куда-то идти. Антон полчаса пролежал с закрытыми глазами, мысленно пытаясь остановить или хотя бы замедлить назойливое тиканье часов на стене. Но они продолжали невозмутимо идти, двигая утро вперёд. Наконец, он поднялся и поплелся в душ.

За завтраком Антон обдумывал «мероприятие». К Лене он обещал заехать часам к одиннадцати, когда её мать гарантированно уйдёт на работу. Прямо как в школьные времена, когда он встречался с девушками по подъездам да укромным улочкам. Он улыбнулся. Итак, он подъезжает к ней, делает звонок, Лена спускается, потом они едут к месту назначения.

Позавтракав омлетом без особого аппетита, Антон взглянул на часы. Половина десятого. Ещё есть время.

Час он провёл, валяясь перед телевизором на диване — смотрел утренние викторины. Почти не слушая, что говорят ведущий программы и игроки, он сосредоточенно грыз ногти: детская привычка, которую года так и не сумели извести. Когда викторины сменились дневными новостями, он нехотя встал и вышел из квартиры.

Серая девятиэтажка, где жила Лена, этим хмурым утром почти сливалась с небом. Он остановил свой «Форд» у второго подъезда и мрачно посмотрел на дом снизу вверх. На балконах развевались выстиранные одежды — тоже, как на подбор, блеклые и бесцветные. Понадеявшись, что хотя бы Лена будет одета во что-нибудь цветное наперекор этому мерзкому утру, он набрал номер на телефоне.

Она взяла не сразу, а когда ответила, голос у неё был глухой и невыразительный. Она молча выслушала его и сказала:

— Жди, я через пару минут.

Конечно, пришлось ждать не меньше десяти минут. Антон к такому привык за время отношений с девушками. Он опустил стекло на дверце автомобиля и закурил, выпуская дым в окно. Лёгкая головная боль, преследовавшая с утра, исчезла после пары затяжек.

Лена была одета в светлый костюм, который смотрелся на ней очень элегантно. Антон раньше не видел её в этой одежде, поэтому задержал на ней взгляд. Лена покрасила свои волосы в ярко-рыжий цвет месяц назад, но сейчас краска начала тускнеть, и в корнях волос уже угадывался истинный оттенок. Он вспомнил, как впервые увидел её. Тогда она была жгучей брюнеткой. Они познакомились после дурацкой драки на улице, в которую Антон и его друзья влезли из-за Игната.

— Привет, — осторожно приветствовал он, когда она уселась на кресле пассажира.

— Привет, — она положила руки с алыми ногтями на колени. — Едем.

— Как ты себя чувствуешь?

— Отлично.

— Может, купить чего выпить? Воды, сока…

— Нет. Поехали.

Выруливая обратно на улицу, Антон чувствовал себя неуютно. Лена не хотела с ним говорить — это было ясно. Да и глупо было бы ожидать, что она в такой день будет в хорошем настроении. Но всё равно в нём шевельнулась обида. Это было их совместное решение — так какой смысл сейчас строить из себя оскорблённую невинность? Им не по семнадцать лет…

Белое здание располагалось в одном из центральных кварталов города. Дорога не заняла много времени. Антон больше не пытался заговаривать с Леной, она тоже хранила молчание. Чтобы тишина в салоне была не такой гнетущей, Антон включил радио. Так и доехали до клиники.

Паркуясь за высокой оградой, Антон украдкой наблюдал за своей спутницей. Она была бледнее, чем обычно, но выглядела спокойной. Только кисти сильнее легли на колени, и на пальцах появились морщинки от давления.

— Выходим? — нервно спросил он. Лена кивнула. Когда они шли к зданию, ему хотелось взять её за руку, сказать что-то ободряющее, но он не осмелился.

Они прошли под большой зелёной вывеской у входа, открыли дверь и оказались в чистой приёмной. Женщина в белой одежде, сидящая за столиком, вопросительно посмотрела на них.

— Вэ сто шестнадцать, — сказал Антон ей. Ему не требовалась бумажка, чтобы вспомнить присвоенный ему номер: он занозой сидел в памяти с тех пор, как он услышал его. — Я был у вас неделю назад. Доктор Грюнвальд назначил предварительный приём на сегодня.

Женщина быстро набрала текст на клавиатуре и с чем-то сверилась:

— Да, совершенно верно. Сейчас у Ивана Владимировича идёт приём, но он скоро закончит. Подождите, пожалуйста, пару минут. Можете посидеть, полистать журнальчики.

Поблагодарив её, Антон вернулся к Лене, которая устроилась на большом кресле у входа. Перед ней на столике лежал ворох красочных журналов, но она не смотрела на них: сидела с прямой спиной, глядя на дверь кабинета напротив.

— Всё в порядке, — прошептал Антон, усаживаясь в соседнее кресло. — Доктор скоро нас примет.

Лена кивнула, не посмотрев на него. Антон взял один их журналов, но сразу положил обратно. Читать хотелось меньше всего. Заметив на столе графин с водой и башню из пластмассовых стаканчиков, он налил себе воды. Вопросительно посмотрел на Лену, но та покачала головой и снова переключила своё внимание на дверь кабинета, из-за которой доносились тихие голоса.

— Что-то не так? — Антон вертел в руке стакан с водой. Ему очень хотелось, чтобы Лена что-то сказала. Её молчание убивало, и чувство неловкости и вины за происходящее росло.

— Всё нормально.

— Ты не боишься?

— Нет.

Вроде бы она говорила честно. Антон наклонился к ней:

— Это совсем не опасно. Доктор Грюнвальд объяснял мне во время первого визита. Сказал, что современная медицина даёт полную гарантию от всяких случайностей. Тем более что у нас… у тебя… ранняя стадия. Да ты сама всё услышишь, он расскажет.

— Замечательно, — безразличным тоном ответила Лена.

Антон вздохнул:

— Лена, ну умоляю тебя, хватит. Мы всё уже решили. Поверь, мне самому сейчас паршиво, прямо не знаю, куда себя деть. Будем взрослыми людьми.

Лена не ответила. Голоса за дверью стали ближе.

— Не будем создавать друг другу ещё больше проблем, хорошо? Я виноват, полностью это признаю, я это уже сто раз гово…

— Антон, ради бога, замолчи, — негромко сказала Лена, и тут дверь кабинета открылась. Изнутри вышла молодая пара — совсем ещё детишки: белокурая девчонка с покрасневшими глазами и юноша в сером вязаном свитере. Они быстро прошествовали мимо, не глядя на новых посетителей, и вышли наружу. Затем в приёмной появился доктор Грюнвальд — опрятный человек средних лет в белом халате, с острой бородкой и в круглых очках с посеребренными дужками. У доктора была привычка часто мигать, будто у него слезились глаза или он отгонял сон.

— Лидочка, пожалуйста, запиши дэ сорок семь утром двадцатого числа, — мягко обратился Грюнвальд к женщине за компьютером, и она послушно застучала по клавиатуре.

Антон встал с кресла, и доктор посмотрел на него.

— Ага, — сказал он. — Антон, если не ошибаюсь?

— Да, именно, — кивнул он. Клиника была анонимной, и можно было представляться кем угодно, но он не видел смысла скрывать от доктора настоящее имя. — Мы договаривались о процедуре на завтра, и вот…

Он сделал жест в сторону вставшей вслед за ним Лены.

— Елена, — сказала она.

— Очень, очень приятно познакомиться, — дружелюбно закивал доктор. — Меня зовут Иван Владимирович. Надеюсь, вы захватили с собой результаты необходимых анализов? Я на той неделе давал молодому человеку список во время первой консультации…

— Да, всё с собой.

— Замечательно, просто замечательно. Что ж, пройдёмте в кабинет, у меня там тёплый чай, печенья, если хотите…

Как и в прошлый раз, Антон чувствовал себя в кабинете доктора очень уютно. Внутри было светло и тепло, на малой мощности работал кондиционер, который создавал приятный ветерок. В прошлый раз за окном светило солнце, но и сегодня Антон вновь почувствовал прилив уверенности, слушая речи доктора.

— У вас очень ранняя стадия развития зародыша, — говорил Грюнвальд, обращаясь к Лене. — Вы очень разумные люди, что не стали запускать ситуацию и приняли решение сразу, это позволит избежать хирургического вмешательства и ограничиться приёмом специальных препаратов. Кроме того, помимо чисто медицинского аспекта, это снимает, если можно так выразиться, некоторую часть этических проблем. Зародыш сейчас на крайне примитивном уровне организации, настолько примитивном, что о существовании хоть какой-то формы жизни как таковой речь не идёт…

Антон краем глаза следил за Леной — как она воспринимает слова доктора? Она по-прежнему оставалась немногословной, но и не выглядела безучастной. Когда Грюнвальд задавал ей вопросы, она отвечала без промедления, кивала, слушала его объяснения и показывала результаты необходимых анализов, которые она сдавала в поликлиниках на прошлой неделе. Не отказалась от чашки чая и печенья (Антон для компании тоже съел пару штук). Кажется, доктор был удовлетворён её реакцией.

— Вот что я вам скажу, молодые люди, — сказал он напоследок, когда беседа стала подходить к концу. — Я знаю, что решение, которое вы приняли, нельзя назвать лёгким. Не знаю, каково ваше собственному отношение к этому, но мне нравится, как вы оба держитесь. Поверьте, в этом кабинете бывает всякое… Мне кажется, ваше решение не спонтанно, а обстоятельно продумано. Это очень хорошо.

В конце Грюнвальд дал Лене бумаги, которые она должна была подписать. Антон несколько напряжённо следил за ней, когда она взяла ручку. Кисть Лены, как ему показалось, на секунду задрожала над бумагой перед тем, как поставить свою подпись в согласии на проведение процедур. Но она сделала это. Антон облегчённо выдохнул и тут же вновь почувствовал острый прилив стыда и вины.

«Вот и всё, — устало подумал он, закрыв глаза. — Сделано — значит сделано. Не о чем жалеть. Не я один так хотел…».

Первый этап процедур был назначен на следующий день после обеда. Когда они вышли из кабинета Грюнвальда, время уже перевалило за полдень. В приёмной сидела очередная пара — полная противоположность давешним юнцам: степенный плотный мужчина с тяжёлыми веками и не менее дородная дама в светлой шляпе. Они с интересом уставились на уходящих. Кровь прилила Антону к щекам, и он ускорил шаги. Теперь он хорошо понимал, что чувствовали те двое молодых людей.

— Лидочка, пожалуйста, — услышал он за спиной, закрывая дверь, — назначь вэ сто шестнадцать процедуру на завтра в шестнадцать ноль-ноль…

Обратно ехали тоже молча. Когда Антон проезжал через центральную площадь, его попыталась подрезать светлая «тойота», и он едва не выехал на тротуар. Пришлось резко нажать на тормоз; их обоих качнуло вперёд в креслах. Лена при этом как-то странно икнула. Глаза у неё были подозрительно блестящими. Антон быстро вернул взгляд на дорогу и сосредоточился на вождении. Капли дождя, стучащие по лобовому стеклу, вдруг показались ему страшно тяжёлыми.

Дождь усилился, когда он остановился, чтобы высадить её. Лена вынула из сумочки сложенный розовый зонтик.

— Зачем? — удивился он. — Тут же два шага до подъезда.

— Схожу в магазин, — сказала она. — Нужно купить продукты на обед.

— Ты только не сильно налегай на жирное, ладно? Врач ведь сказал…

— Я помню! — с неожиданной злостью выпалила она и выскочила из машины. Антон видел через мокрое стекло, как она зашагала прочь, и над её головой раскрылся розовый купол.

— Ну ладно… — растерянно сказал он и тронул машину.

«Дерьмо, — крутилось в голове и никак не могло уйти. — Какое же ты дерьмо, Антон ты Соловьёв. Дерьмо, самое настоящее…».

Хотелось втопить педаль газа в пол; он едва сдерживался от этого. Гнев рвался наружу. Антон ругал почём зря себя, свою неосмотрительность, Лену, которая вела себя так, как будто он главный злодей, мотор машины, который ревел слишком громко, погоду, которая портилась всё больше…

«Приму горячую ванну, — зацепился он за приятную мысль. — Как приду домой — и в ванну. И спать, чёрт возьми. Сегодня и завтра выходные дни. Можно выспаться, забыться на время».

Заперев «Форд» в гараже возле дома, он поднялся в свою квартиру на пятом этаже. Антон скинул обувь в прихожей и, даже не сняв пальто, прошёл в спальню и плюхнулся на кровать. За окном вдалеке пророкотал гром.

Он лежал очень долго, не испытывая вообще никаких желаний — не хотелось никуда идти, не хотелось что-либо делать, даже спать было невмоготу. Вместо мыслей в голове образовалась вязкая пустота. На улице то начинался дождь, то прекращался.

К пятому часу вечера он стал приходить в себя. Он встал с кровати (снова кружилась голова — пол квартиры с коричневым линолеумом пренеприятно покачивался под ногами), снял одежду, лёг в ванну и включил воду. Лёжа в приятной неге, он попытался заснуть, хотя и знал, что сон в ванне опасен. Но дрема не шла. Как только его начинала накрывать истома, во тьме под веками мелькал розовый зонт Лены, и он открывал глаза.

Выйдя из ванной, Антон почувствовал себя абсолютно опустошённым. Он понял, что просто так взять и заснуть ему сегодня не удастся, как бы этого ни хотелось. Наверное, можно было накупить пива или чего покрепче, усесться перед телевизором и глотать зелье, пока хмель не утянет разум в сон…

Впрочем, осенило вдруг Антона, есть вариант лучше.

Взяв телефон, он открыл список контактов и отыскал нужный. «Женя Школьник». Друг не друг, приятель не приятель, так — полезный знакомый, которого он знал со времён студенчества. Евгений был низкорослым, поэтому его дразнили «школьником». С тех пор он вряд ли сильно вырос.

Антон нажал на кнопку вызова. Начались гудки. Раз. Два. Три. Антон попытался вспомнить, когда он в последний раз звонил Жене. Так… кто-то у него взял номер на вечеринке у Жоры: обычное пивное веселье кутил не устроило. Это было полгода назад.

— Алло, — раздалось в ухе. Голос, как всегда, спокойный, с нотками вкрадчивости.

— Привет. Это я, Антон. Узнал?

— А то! У меня твой номер давно уже сохранён. Что, как делишки?

— Норма, — Антон поморщился. — А у тебя как?

— Всё путём. Плыву по жизни, барахтаюсь, не жалуюсь. Ты по какому делу?

— Слушай, ты всё ещё занимаешься… — он помедлил, подбирая подходящее слово, но Женя его опередил:

— Конечно! Тебе что подкатить?

— А что у тебя сейчас есть?

— На этой неделе у меня по-настоящему хорошая травка. Высший сорт!

— Нет, мне хорошо бы что-то помощнее травки, — Антон вымученно улыбнулся. — Так, чтобы круто мозги вывихнуло.

Женя присвистнул:

— Ну вот, а говорил, что всё в норме. Совсем паршиво, а?

— Да, есть немножко, — сухо сказал Антон. — Значит, какие варианты?

— «Скорость»? Кокс?

— Э-э, нет. Я не хочу, чтобы мне было хорошо. Даже наоборот. Ну, как бы это сказать… нужно такое, чтобы мозги прояснило на раз. Понимаешь?

Женя некоторое время молчал.

— Кажется, я понимаю, о чём ты, — сказал он наконец. — Да-да, у меня есть именно то, что ты хочешь. Ну что, жди. Ты живёшь по прежнему адресу?

— Да. А о чём речь-то? Что ты мне отдашь?

— Спокойно. Всё увидишь сам, но скажу тебе по секрету — штука улёт. Моя личная гарантия.

— Сам приедешь?

— Нет, сейчас занят. Будет один из парней, ничего страшного. Идёт?

— Договорились. Ты только не разори меня этим своим «улётом».

— Да что ты, очень разумная цена…

Человек, о котором говорил Женя, прибыл очень быстро — буквально за полчаса. Антон, вознамерившийся ждать пару часов, несколько опешил, когда раздался звонок. За дверью стоял молодой белобрысый парень в демисезонной куртке. Едва Антон открыл дверь, он молча проскользнул внутрь, в прихожую.

— Это ты Антон?

— Да.

— Я от Евгения. Заказывал?

— Да, да. Сколько с меня?

Не прошло и минуты, как человек улетучился, будто и не приходил вовсе. А в руке у Антона остался невзрачный крошечный пакетик из целлофана. Он прошёл на кухню и посмотрел на содержимое пакета в угасающем свете дня. Крупнозернистый порошок фиолетового цвета с желтоватыми вкраплениями. Как сказал «курьер», он был сделан из сушёных грибов.

— Ну, и как оно? — спросил Антон, передавая ему деньги. Парень лишь пожал плечами:

— Мне платят за подкаты, а не за приходы.

Антон с подозрением смотрел на пакетик. Раньше он не употреблял подобное, да и вообще не любил наркотики — разве что обычную траву от случая к случаю, ради компании. «Что на меня нашло?» — подумал он, уже жалея о своём звонке и потраченных деньгах. Грибы… А ну как траванёшься, потом через две недели соседи по запаху найдут?

В пакетике, как ему сказали, было три порции. На вопрос Антона о способе употребления курьер сказал: «Кидаешь в горячую воду и пьешь. Можешь жрать всухую, если ты экстремал».

Вздохнув, Антон поставил чайник кипятиться, сел на табурет у стола и откинулся назад, прислонившись спиной к стене. Вот до чего я дожил, подумал он. Употребляю всякую гадость. Везу на аборт свою девушку. Если ад есть, мне дорога туда гарантирована за один этот день. Хорошо, что в ад он не верил.

Резкий щелчок переключателя. Чайник вскипел, над ним вился пар. Антон налил воду в чашку, разбавил холодной водой из графина, зубами разорвал пакетик и осторожно ссыпал треть фиолетового порошка в чашку. Вода стала мутной, в нос ударил слабый горьковатый запах. Антона скрутило отвращение. Он уже готов был вылить пойло в раковину, а остатки порошка отправить в мусорное ведро, но тут перед внутренним взором опять мелькнуло неестественно спокойное лицо Лены, потом — розовый зонт, раскрывающийся над её головой.

«Будь что будет», — зло подумал Антон и выпил зелье залпом.

Как ни странно, вода с грибами оказалась весьма приятной на вкус. Напоминало настойку, сделанную из трав, которой Антон полоскал горло в доме бабушки в детстве. Тёплая вода вызвала приятные ощущения в животе. Он икнул.

«Нужно лечь на кровать, — подумал он. — Скоро начнётся».

Скинув тапочки, он взобрался на кровать с ногами и откинулся на подушку. Мысли стали спокойными и перестали скакать туда-сюда, как норовистый жеребец — может, порошок уже давал о себе знать, а может, это было самовнушение. Антон расслабился всем телом, наблюдая, как за окном плывут громады серых облаков. Через полчаса по всему телу стало разливаться странное ощущение — что-то вроде приятной щекотки, которая циркулирует вместе с кровью в венах. Антон улыбнулся. Вот это, конечно, уже действие грибов — посмотрим, что будет дальше…

Щекотка прошла так же быстро, как началась. Некоторое время Антон просто лежал и ждал продолжения, потом заметил кое-что странное. Облака, до этого гонимые ветром, перестали двигаться по небу. В комнате повисла оглушительная тишина. Посмотрев на круглые часы над кроватью, Антон увидел, что секундная стрелка замерла. Вся комната застыла, стала монолитной, как будто выкованной из гранита. Даже подушка под головой стала жёсткой. Антон попытался оббить её кулаками, но руки упрямо отскакивали от ткани.

«Ох ты, чёрт», — подумал Антон с лёгкой паникой. Ничего подобного из-за травы с ним не происходило.

«Я уже в отключке? Это видение?».

Он попробовал встать с кровати. Это удалось очень легко. Тело буквально парило в воздухе, словно в комнате наступила невесомость. Антону пришлось вцепиться пальцами в краешек стола, чтобы не улететь под потолок. Отсутствие привязанности к полу ужасало — будто вот-вот сорвёшься и улетишь в мировое пространство…

Громкий скрип двери спальни заставил его очнуться. Оказывается, он вовсе не поднимался с кровати и не летал под потолком. Он по-прежнему лежал на кровати. Подушка под головой была мягкой. Облака плыли. Часы ходили. Всё было нормально, вот только дверь приоткрывалась сама собой, и из образовавшейся чёрной щели тянуло лютым холодом. Антон увидел, как линолеум под дверью заледенел.

«Надо закрыть, — подумал он. — Чего доброго, ещё замёрзну насмерть».

Ему не хотелось умереть от холода в наркотическом сне.

Он опять встал. На этот раз никакой лёгкости и воздушности, наоборот — воздух будто прибавил в густоте, мешая двигаться. Он с усилием шёл к двери. Тем временем дверь открылась окончательно, и Антон вышел из комнаты, забыв о намерении закрыть её. В гостиной было очень темно и холодно, всё будто покрылось коркой льда. Но Антон знал, что делать: нужно всего-то включить свет, щелкнуть выключателем, и эта несвоевременная зима тотчас пройдёт. Он не учёл одного: выключатели тоже застыли льдом и никак не хотели поддаваться давлению пальца. Антон чертыхнулся и потёр лоб ладонью.

«Так… Зима… Лёд…».

Вот оно, вспомнил он вдруг. Он принял какие-то фиолетовые грибы, чтобы избавиться от чувства вины. Это всё сон. Он галлюцинирует.

Как только он понял это, «зима» прошла. Гостиная вновь стала такой, какой была всегда. Свет не зажёгся, зато бесследно испарилась дверь квартиры, и из подъезда в прихожую проникло яркое электрическое сияние.

Мне нужно туда, понял Антон.

Коридор подъезда растянулся в длину и стал уже. Теперь он напоминал горловину или туннель. Через каждые три-четыре шага висели электрические лампы, прикреплённые к оголённым проводам. Антону стало лениво преодолевать такой длинный путь, но на том конце коридора был человек, и ему захотелось узнать, кто это. Антон пошёл вперёд, жмурясь от слепящего света. Бесконечная вереница ламп угнетала его. Человек вдали стоял и ждал.

Скоро на стенах стали попадаться надписи. Антону приходилось читать их по мере продвижения вперёд, так как буквы были огромные — высотой в полтора метра, бордово-красные, нанесённые трафаретом.

«ПОВЕРНИ НАЗАД — ВПЕРЕДИ ГАЗ!» — гласила одна надпись.

«ВСЁ ДЕЛО В РАЗМЕРАХ. ПОДУМАЙ ОБ ЭТОМ!».

«АНТОН СОЛОВЬЕВ? АНТОН СОЛОВЬЕВ? АНТОН СОЛОВЬЕВ?».

После третьего повторения своей фамилии Антон раздражённо замотал головой, и надпись исчезла.

«СПИ, ДА НЕ ДУМАЙ, ЧТО ВЫСПИШЬСЯ».

«ДАННЫЙ КОРИДОР ЯВЛЯЕТСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ ФОЛЭМА».

«ВЫ В БУТЫЛКЕ. ГОТОВЬТЕСЬ К ПЕРЕХОДУ».

Надпись про бутылку стала последней. Антон уже почти добрался до цели. Человек был близко, но Антон ещё не мог различить черты его лица. Осталось всего несколько шагов, и он сможет коснуться его…

Коридор внезапно сжался, стены стали круглыми, как внутри трубы. Лампы взорвались с громкими хлопками. Антон потерял равновесие и едва не упал. Он уже начал валиться на спину, когда человек перед ним стремительно подошёл к нему и схватил за руку. Антону пришлось опереться о его плечо, чтобы устоять.

— Что ты тут делаешь? — грубо спросил человек. Голос был знакомым. Круглый коридор начал бешено вращаться. Антон с опаской посмотрел под ноги: он был уверен, что вот-вот снова упадёт. Но он твёрдо стоял на ногах, хотя отчётливо видел вращение опоры под собой.

— Я спросил, какого чёрта ты сюда припёрся?

Он посмотрел на человека рядом с собой. Какие-то два-три мгновения силился вспомнить, где он видел эту физиономию. А когда это ему удалось, издал нечленораздельный возглас.

— Потерял дар речи, умник? — свирепо спросил второй Антон, который всё ещё держал его за руку. Та же одежда. Тот же рост. То же лицо. Он как будто находился перед большим зеркалом, только двойник не желал слепо копировать его движения и выглядел вполне самостоятельным.

— Это всё… грибы, — глухо сказал настоящий Антон.

— Поздравляю, мсье Пуаро, — фыркнул двойник.

— Это мне кажется. Это сон. Галлюцинация. Правда ведь? — он с надеждой воззрился на свою копию.

— Не стоило тебе сюда приходить, — уже спокойнее произнёс двойник. — Какого лешего ты потащился в бутылку? Лежал бы у себя в квартире, балдел.

— Там было… — Антон честно попытался вспомнить недавнее прошлое. Это удалось с огромным трудом. — Было холодно. Везде лёд. Хотел согреться.

— Согреться можно, и не засунув себя в бутылку, — угрюмо сказал двойник. Вращение коридора-трубы становилось всё неистовее, стены обрели отвратительный мясисто-красный цвет. Антона затошнило.

— О какой бутылке ты говоришь?

— Читать умеешь? — ощерился двойник. — Надписи видел?

— Ну… да.

— Для кого, как ты думаешь, они писаны, Шерлок?

Антон честно попытался вспомнить, что за слова он видел в коридоре.

— Но ведь там бессмыслица какая-то, — сказал он.

— Для твоего умишка — несомненно, — пробормотал двойник.

Антон почувствовал прилив раздражения. Почему он стоит тут и позволяет себя оскорблять? Нужно идти дальше, а он теряет время. Пусть этот двойник с кислой рожей тут и остаётся.

— Я пошёл, — решительно бросил он и сделал шаг вперёд, вырвав своё запястье из руки лже-Антона. Не успел сделать и шага, как на плечо сзади опустилась тяжёлая ладонь.

— Тебе что, совсем не страшно?

— А чего мне бояться? — ухмыльнулся Антон, не оборачиваясь. — Это лишь видение. Утром я проснусь у себя на кровати, как ни в чём не бывало. Может, будет болеть голова, тогда выпью аспирин. Вот и всё. А ты — трус.

Конец трубы был в десяти шагах. Красные стены смыкались друг с другом, и посредине находилось крохотное отверстие. Возле него стены были покрыты мелкими морщинами. «Как кишечник», — с отвращением подумал Антон. Но из-за отверстия сочился голубоватый свет — яркий, успокаивающий…

— Ладно, — ладонь пропала. — Лезешь в бутылку — дело твоё. Я предупредил.

— Вот и замечательно, — Антон сделал шаг к отверстию.

— Только аспирин твой тебе вряд ли поможет.

— Слушай, ты достал уже… — он порывисто обернулся, но двойник исчез вместе с красным коридором. Позади Антона сгустилась тьма — такая плотная, что он был уверен в том, что столкнётся с чёрной твёрдой поверхностью, сделав пару шагов назад.

Страх снова накатил на него, рождая холод в груди, но Антон напомнил себе, что нужно идти вперёд. Голубой свет — такой мягкий, будто сочащийся в каждую пору тела, наполняющий умиротворением… Он сам не заметил, как достиг конца трубы и стал протискиваться в отверстие. Странное дело — вроде бы оно было крохотным, но он всё-таки смог протолкнуть в него своё тело. Тёплая масса стен плотно облегала его, и иногда казалось, что он застрянет тут, в отверстии, навсегда, не сможет податься ни вперёд, ни назад — но, несмотря ни на что, он становился всё ближе к голубому свету, который с каждой секундой сгущался, становился темнее…

Фиолетовый цвет, осенило Антона. Фиолетовые грибы.

Он уже почти прошёл через барьер из мягких стен, когда фиолетовое сияние вдруг расступилось, как расходятся занавески на окнах. В образовавшейся перед Антоном пустоте появилось нечто — сначала он видел только большую круглую тень, затем стали вырисовываться детали, и, наконец, он с замиранием сердца увидел всё.

Это был глаз. Глаз, выдернутый из глазницы. Очень большой глаз, круглый, как мяч. Он не катился, а плыл вперёд, уставившись немигающим взором на Антона, и тот подался назад, прочь от этого жуткого существа, которое пронизывало его своим огромным замораживающим взглядом. Каким-то чудом это ему удалось — он снова был в коридоре-трубе и опрометью бежал назад. А вот и квартира, его квартира — но почему на полу вместо линолеума зелёная трава? И солнце на небе, белые перья облаков, аромат луговых цветов… Он увидел разноцветных бабочек, которые порхали перед ним, до того великолепных, что Антон мгновенно забыл обо всех своих страхах и запорхал вместе с ними в воздухе, упиваясь ощущением полёта.

Затем — спустя годы, века, тысячелетия — воздух вдруг взорвался льдом, и что-то пренеприятно царапнуло по барабанным перепонкам. Какой-то грохот, который перешёл в мелодичное попискивание. Антон беспокойно зашевелился. Какой знакомый звук, вяло подумал он. И как я его ненавижу. Это звук…

Он открыл глаза. Первое, что он увидел — подушка, которая вся пропиталась потом. Он лежал, уткнувшись в неё носом. Антон перевернулся на спину, не понимая, что происходит. За окном плыли тучи, но между ними были видны проблески синего неба. Он приподнял руку и почувствовал, как ломит всё тело, но не очень сильно, будто он принял обезболивающее. И этот ужасный звук всё не прекращался.

Телефон! На тумбочке у кровати!

Антон присел, заранее скривив лицо — он был уверен, что голова взорвётся страшной болью. Но всё было нормально. Даже головокружения не ощущалось. Он потянулся к телефону и поднёс его к уху.

— Слушаю… — он откашлялся, чтобы прочистить горло.

— Антон, чтоб тебя, что ты творишь?

— А? — он мотнул головой. — Это ты, Лена?

— Время! Время, ублюдок! Взгляни на часы! Скажешь, что передумал в последний миг? Вдруг пробудилась совесть, да?

Он бросил быстрый взгляд на часы.

«Боже!».

— Лена… — выдавил он из себя. — Слушай, ты… извини. Я сейчас же приеду. Уже выхожу. Проспал. Извини…

— Проспал? — голос в трубке звенел от злости. — Я до тебя уже полдня дозвониться не могу! Я тут с ума схожу, нервничаю с ночи, а он, видите ли…

— Я скоро буду, — виновато сказал Антон. В динамике раздались короткие гудки.

Он встал с кровати. Приглушённая ломота не проходила, но в остальном ничего страшного. Он опять мрачно посмотрел на часы. Чёртовы грибы…

Спускаясь по лестнице, он набрал номер клиники. Доктор Грюнвальд был обеспокоен тем, что они опаздывают, но по спокойному голосу врача Антон понял, что отмены в последний момент не редкость в его практике. «Всё готово, — сообщил Грюнвальд. — Приезжайте, я вас жду».

Только доехав до дома Лены и позвонив ей, Антон вдруг понял, что здорово высушен. Нужно было глотнуть воды перед выходом из дома. К тому же его одолевал голод — вечером перед приёмом грибов (уже почти сутки прошло!) он даже не удосужился поужинать.

«Гадость, — подумал он, закрыв глаза. — Ну и гадость».

Он пытался вспомнить свои видения, но в памяти остались лишь обрывочные образы. Лёд, длинный коридор, там в конце было что-то страшное. Фиолетовое сияние… И бабочки. Вот это было приятно. Что ни говори, дурь была довольно сильной. Никогда раньше Антона не испытывал ничего подобного.

Лена сегодня была в другом костюме — темно-зеленом. Как и вчера, она молча уселась рядом с ним. Даже не наградила его парой ласковых слов за опоздание. Глядя на неё, Антон внезапно осознал в полной мере, что скоро всё будет кончено — их ребёнок будет мёртв, они сами его убьют, и это будет именно убийство, что бы там ни вещал очкастый Грюнвальд…

Убьют.

Над городом опять плыли тучи. Антону захотелось увидеть солнце, которого не было уже неделю. Может быть, тогда всё предстанет в другом свете. Может, он вдруг поймёт, что совершает ошибку, и отвезёт Лену куда угодно, но только не в клинику.

Но тучи висели скалистыми кручами, и ничего в голове не менялось. Они оба приняли решение. Ребёнок был ошибкой, фатальной ошибкой. Их отношения не должны были развиваться далеко. У Антона были свои планы на будущее, у Лены — свои. Всё верно. Тяжко, отвратительно, но верно.

На этот раз они не посетили кабинет Грюнвальда, а вошли в короткий белый коридор слева от приёмной. Их заставили надеть бахилы. У двери в дальнем конце («СПЕЦ. ПРОЦЕДУРНАЯ», — гласила табличка на ней) они остановились. Когда медсестра открыла её, Антон увидел внутри кресла жутковатых форм и лампы, которые давали мощный молочно-белый свет. Его пробрал озноб, хотя он знал, что Лена просто примет препараты под наблюдением врача — никто не коснётся её холодным железом на этих креслах.

— Проходите, пожалуйста, — сказала медсестра Лене. — А вы можете подождать здесь, — обратилась она к Антону. — Это не займёт много времени.

Антон кивнул. Медсестра исчезла за дверью. Лена чуть помедлила, и он встретился с ней взглядом. Она была напугана. В её глазах был не просто страх, а почти ужас. Антон попытался улыбнуться, чтобы приободрить её, но не смог. Он лишь кивнул ей, и Лена необычно короткими шажками вошла в кабинет. С той стороны щелкнул замок.

Он сел на мягкое кресло напротив двери. На прозрачном стеклянном столике валялись те же мерзкие журналы, что и в приёмной. Антон даже не стал на них смотреть. Он сидел и пялился на дверь. С той стороны не доносилось шума — в здании была хорошая звукоизоляция.

Над дверью зажглась красная табличка: «НЕ БЕСПОКОИТЬ!». Антон покачнулся в кресле. Вот и всё, не так ли? Теперь уж точно поздно менять решение.

Он посмотрел на столик. Кроме журналов, там был большой графин с водой. И башня из пластмассовых стаканчиков. При виде графина Антон тоже почувствовал отвращение, как и от журналов, но пить хотелось до одури. Он налил себе воду и поднёс стакан к губам. Он залпом выдул пять стаканчиков.

Спустя двадцать минут Антон сходил в туалет. Вернувшись, опять сел и стал смотреть — уже не на дверь, а на горящую малиновым огнём надпись. Он не знал, сколько времени прошло, но в конце концов надпись погасла, оставив вместо себя пустой чёрный прямоугольник. Сердце замерло на секунду, потом забилось быстрее.

Из процедурной вышла медсестра — не та, которая вошла туда с Леной, а другая, постарше и посуровее на вид. Видимо, кабинет имел несколько входов с разных сторон. Антон вскочил на ноги. Медсестра посмотрела на него:

— С ней всё в порядке. Всё прошло хорошо.

— Ага… — Антон не нашёл, что на это сказать. Он чувствовал себя странно: чувство облегчения боролось в нём со скользким, мерзким ощущением необратимой ошибки.

— Можно мне… к ней?

— Извините, она сказала, что не хочет никого видеть. Это обычное состояние женщин сразу после процедуры, — доверительно сказала медсестра. — Она будет здесь ещё где-то час. Нужно убедиться, что у организма нормальная реакция на препараты.

— Хорошо, — сказал Антон. — Я подожду снаружи…

В приёмной никого не было, кроме неизменной женщины за компьютером. Проходя мимо неё, Антон краем глаза заметил, что она со скучающим видом раскладывает электронный пасьянс.

На улице было ветрено. Тучи задвигались быстрее, налезая друг на друга и образуя причудливые формы. Он зябко поёжился и сел в «Форд». Рука по привычке потянулась к радиоприёмнику, но Антон сообразил, что сейчас ему хочется посидеть в тишине и смотреть на меняющееся небо.

Через сорок минут снова стал накрапывать противный мелкий дождь. Капли иногда становились крупнее и тяжело разбивались о лобовое стекло, а затем дождь переходил в едва заметную морось. Антон следил за тем, как стекает вода по стеклу, когда Лена вышла из дверей клиники, и над её головой вспыхнуло знакомое розовое пламя.

Он боялся, что она пойдёт к остановке маршруток, даже не взглянув в его сторону. Но Лена пришла к автомобилю и села рядом с ним. На её щеках не было ни кровинки.

— Как всё прошло? — тихо спросил Антон.

— Хорошо.

— У тебя не будет никаких последствий? Доктор говорил…

— Всё отлично. Поехали. Мама, наверное, вернулась с работы. Будет ждать.

В груди у Антона что-то шевельнулось.

— И это всё? — беспомощно спросил он.

Лена наконец-то повернула голову к нему.

— Что — всё?

— Ты ничего мне не скажешь? Всё кончено? Ты… — он говорил всё быстрее, не в силах подобрать нужные слова. — Так и разойдёмся, да? А как же ссоры? Ты бы хоть накричала на меня… Это как-то… неправильно.

Лена опять уставилась на забор перед капотом автомобиля.

— Какой смысл, — произнесла она, почти не разжимая губ.

Антон мотнул головой. Хотелось что-то сделать, выскочить из машины и бегать кругами возле клиники, размахивая руками…

— Ну же, — сказала Лена, — поехали.

И они поехали.

Когда Антон высаживал её у дома, ему показалось, что Лена всё же что-то хочет сказать. На этот раз она не стала доставать свой ужасный зонт. Открыла дверцу, ступила одной ногой на потрескавшийся асфальт и застыла на пару секунд в этом неудобном положении. Может, она ждала каких-то слов от него. И он, лихорадочно размышляя, не нашёл ничего лучше, как буркнуть:

— Ладно, до свидания…

Она ушла. Он же остался внутри, глядя, как она медленно поднимается по лестнице в грязный подъезд. «До свидания, до свидания, — с горечью думал Антон. — Дурацкое выражение. Уж свиданий-то у нас уже точно никогда не будет».

И вечером он опять лежал в тёмной квартире, уставившись на потолок. Ужин он устроил себе роскошный, набив брюхо до отказа — и теперь чувствовал, как живот стал большим и твёрдым. Но когда приятное ощущение насыщения прошло, на него опять навалилась чернейшая тоска.

«Мне бы в кино, — отрешённо думал он. — Или в боулинг. Или в клуб, оторваться… просто танцевать, двигаться, пока не упаду. Никакого флирта. Никаких женщин».

Но он знал, что никуда не пойдёт — слишком велика была усталость, слишком зыбким и призрачным казалось всё вокруг. Тем более что фиолетовых грибов осталось ещё две порции — зря, что ли, он деньги платил?

«Какие грибы? — взвилась какая-то часть его разума. — Тебе завтра на работу, дурень!».

«Отвали».

«И ничего хорошего в этих грибах нет, лишь страшные видения».

«Замолчи».

«И кто знает, что будет, если ты будешь их лопать каждый день?».

«Ну и пусть».

Антон вытащил из кухонного шкафа пакетик с остатком фиолетового порошка. Ровно две трети пакетика. Ещё две встречи с радужными бабочками и… что там ещё было-то…

Он понимал, что от приёма грибного зелья жизнь вовсе не становится легче. Антон смутно помнил ощущение леденящего ужаса, который охватил его вчера в видении, хотя и не знал, что именно он увидел. И он хорошо осознавал риск — грибы есть грибы, неуёмное увлечение ими может принести к нехорошей развязке. Но также он знал, что ему это нужно. Он хотел, чтобы ему было страшно. Ему должно быть плохо — после того, что он сегодня сделал, это будет как минимум честно. И если он так и не очнётся после очередного фиолетового прихода — что ж, значит, есть на свете хоть капля справедливости.

Тёплая вода. Порошок быстро растворился в ней, расходясь мелкими пузырьками. Антон выпил весь стакан залпом…

На этот раз действие грибов долго не давало о себе знать. Он успел заскучать, лёжа на кровати и наблюдая за рваными тучами. Часы тикали. Изначальное щекотание внутри тела давно прошло. Похоже, он пролежал, любуясь небом в окне, целый час. И лишь после этого почувствовал, как цвета и формы перед глазами расплываются, расползаются, трещат по швам, подобно одежде, которую напялили на слишком толстого человека. С громким треском одна стена спальни отскочила от другой, и он увидел, что за ними есть ещё одна комната, напоминающая чердак дома в деревне, где Антон жил в детстве. Тут тоже всё было завалено кипами газет и какими-то деревянными брусьями. В комнате стоял такой же сундук, как в том чердаке — большой и красивый, с серебристыми узорами на крышке. Антон отлепился от кровати (именно отлепился, ибо руки и ноги не хотели отрываться от простыни, будто приклеенные) и прошёл в новую комнату. Пыль защекотала ему ноздри; он чихнул. Из-за чиха по чердаку разнеслось эхо, да такое, что большой сундук затрясся, как во время землетрясения.

Антон сел на корточки и стал разбирать пожелтевшие газеты. Это было его любимым занятием в детстве — пока родители ссорятся, пробраться на чердак, подальше от всех этих оров и разбитых тарелок, и читать заголовки минувших лет. В чердаке всегда было уютно, здесь витал приятный бумажный запах…

— Антоша! — закричали снизу. — Спускайся, доешь ужин! А ну, марш!

— Сейчас, мам! — ответил он, читая первые полосы. Большие чёрные буквы резво прыгали на бумаге. «ПРОПАЛ ЧЕЛОВЕК. МОЖЕТ, ВЫ ЗАХОТИТЕ С НАМИ ЕГО ПОИСКАТЬ?». Антон нахмурился, перебирая газеты — все заголовки кричали об исчезнувших людях, суля всевозможные блага тем, кто поможет в их поиске. Иные объявления были снабжены фото. Среди пропавших, как заметил Антон, были и женщины, и дети. И у всех было до того отсутствующее выражение лица, что можно было подумать, будто они спят с открытыми глазами.

Или умерли.

— Антон!

Другой голос. Лена. «Что она делает в доме моего детства? — раздражённо подумал он, оборачиваясь. — Ей тут не место».

За его спиной оказался узкий коридор со стенами, почти смыкающимися друг с другом. По нему разливался мягкий желтоватый свет, но электрических ламп Антон не увидел. И Лена там была — стояла в трёх шагах и смотрела на него очень строго.

— А, это ты, — сказал Антон. — Решила всё же поговорить?

— Антон, зачем ты снова принял эти грибы?

Тон у неё был до того резкий, что ему захотелось нагрубить в ответ.

— Теперь я должен у тебя спрашивать, что мне делать у себя дома?

— Знаешь, ты просто идиот.

— Спасибо, милая. А теперь уйди.

— Я не могу.

Лена растерянно посмотрела себе под ноги. Он посмотрел туда же и с ужасом увидел, что по её ногам текут струйки крови. На полу успела скопиться тёмная лужа.

— Но ведь они говорили, что с тобой всё будет в порядке! — воскликнул Антон. — Они обещали!

— Дело не во мне, — вздохнула Лена. — Как же ты не поймёшь? Дело в тебе. Тебе нужно оставаться тут. Сиди и читай газеты. Не вздумай пойти по коридору. Хоть раз, чёрт тебя возьми, послушайся меня.

Антон обдумал её предложение.

— Мне кажется, это будет как-то скучно, — сказал он, наконец. Жёлтый свет стал подрагивать и мигать. Лена схватилась за стены:

— Скоро всё поменяется. Тебе не придётся долго сидеть в этом чердаке. Будут бабочки. Ты же любишь бабочек? Тебе понравилось летать с ними?

— Да-а, — блаженно улыбнулся Антон и зачем-то пустил слюни. Он вспомнил, как ловил бабочек на полянах, когда был совсем маленьким.

— Ну, вот и сиди. Жди. Всё образуется. А пока не ходи по коридору.

— Не указывай мне, что делать! — вскинулся он. — Тоже мне… начальница! И вообще, это было совместное решение, так что нечего валить всё на меня!

Лена скрестила руки на груди.

— Ещё немного, Антон, — умоляюще сказала она. Жёлтый свет пошёл мелкими струнами, коридор за спиной Лены всё больше растекался, как масло. Газеты запорхали вокруг Антона, как птички, и стали оживлённо чирикать.

— Нечего мне приказывать, — упрямо повторил Антон и пошёл на Лену. Она широко раскрыла глаза.

— Ты не посмеешь отодвинуть меня!

— И не буду, — весело заверил Антон. Лицо Лены всё увеличивалось, как полная луна, загораживало всё вокруг… потом он прошёл сквозь неё, ощутив на мгновение холод. Теперь перед ним был только коридор, смазанный, как на некачественной видеосъёмке.

— Антон, мать твою!

— Не матерись, милая, — он шёл вперёд. Ноги сами поплыли, как корабль, и вскоре он понял, что остановиться не в силах. Это его не испугало.

— Не лезь в бутылку! — в голосе Лены появились необычные, явно мужские интонации. Фраза показалась Антону какой-то знакомой. Бутылка… Бутылка… Где-то он это слышал. Неважно. Он нёсся вперёд с крейсерской скоростью. Он воображал себя военным кораблём — да, именно так, отдан приказ на атаку, отступать нельзя. Сквозь жёлтый туман — к огням, которые ждут его впереди…

Свет начал менять свой окрас — он загустел, как застоявшаяся сметана, обрёл плотность и стал затухать, постепенно сменив цвет на ярко-фиолетовый. Антону становилось труднее идти, но он упрямо продвигался вперёд. Ещё шаг… ещё… Лена с другого края Вселенной что-то кричала голосом лже-Антона, но он не разбирал её слова. Углы коридора расплылись, размякли, приобрели округлую форму.

«Я здесь уже был», — подумал Антон. Фиолетовый сумрак окутал его. Он ждал появления живой преграды из стен, но увидел вместо этого в конце коридора дверь — большую, железную, приоткрытую. Оттуда тянуло холодным воздухом с запахом чего-то приторно-сладкого. Прямо на двери была приколота газета с фотографией улыбающейся блондинки с немного выступающими передними зубами. Подпись гласила: «ПРОПАЛА И НЕ ВЕРНЁТСЯ, МЫ ЕЁ ДАВНО НЕ ИЩЕМ».

Антону стало не по себе. Он не хотел открывать эту дверь — но ноги двигались вперёд, и руки поднимались, будто он превратился в заводного солдатика, не властного над своим телом. Дверь оказалась очень лёгкой, несмотря на свою массивность. Антон увидел за ней сумеречное пространство, наполненное фиолетовым мерцанием, напоминающим лунную ночь.

«Я не пойду туда, — убежал себя Антон. — Не пойду, не пойду, ни за что…».

И переступил за порог. Дверь за спиной со скрежетом захлопнулась, будто только этого и ждала. Он резко обернулся, наконец почувствовав, что может вновь управлять своим телом. Но дверь пропала — за Антоном простирались те же фиолетовые просторы, что и впереди.

Он затравленно огляделся. Похоже, это было замкнутое пространство — по крайней мере, у него создалось стойкое ощущение, что это так, хотя стен Антон не видел. Под ногами была ровная полированная поверхность, напоминающая стекло. Всюду стоял противный сладковатый запах. Антон скривился. Действительно, лучше уж разбирать старые газеты на чердаке. Может, тогда и бабочки появились бы. Зря он сюда пришёл. Место было нехорошее.

Чтобы не стоять на месте, он пошёл вперёд вслепую. И тут же услышал слабый стон слева — едва слышный, но явно человеческий. Антон прищурился, пытаясь что-то разглядеть в сумбурном отсвете.

— Кто здесь?

Он пошёл на звук неуверенным шагом.

— Вам нужна помощь?

В сумраке стали вырисовываться очертания чего-то большого. У Антона засосало под ложечкой, но он сказал себе, что кому-то плохо, и он обязан помочь, потому что помогать бедняге более некому в этом пустынном месте.

— Эй…

Стон повторился, и Антон понял, что движется в правильном направлении. Через несколько шагов он понял, что перед ним клетка высотой метра в три. Сделана была она из стали, и за прутьями её кто-то находился. Человек. Он стонал. Тихо, но тяжело.

— Вам плохо?

Антон сомкнул пальцы на железе и подался вперёд, упершись в решетку лбом. Была безумная надежда, что ему удастся пройти сквозь неё, как в знаменитом фильме, но этого не случилось: твёрдость металла была вполне осязаемой. Внутри лежал человек, на полу… и он там был не один.

— Чёрт возьми, — прошептал Антон, не веря своим глазам. На полу лежал долговязый худой парень с длинными светлыми волосами. Руки и ноги были раскинуты в стороны, как у мертвеца, их словно удерживали невидимые цепи. Лицо парня было искажено от муки, и неудивительно: на животе у него восседало серое существо размером с сенбернара и деловито грызло его живот. У пупка образовалась кровоточащая дыра. Каждый раз, когда существо шевелило мордой в ране, парень издавал мучительный стон.

— Мама, — вырвалось у Антона, когда тварь вдруг волчком повернулась к нему. Морда напоминала крысиную, но была более широкой, что контрастировало с худым и облезлым телом, покрытым серой шерстью. На усиках висели капли крови, которые в синем свете обрели чёрный, как мазут, блеск.

На морде существа появилась улыбка, почти человеческая: «Попался!».

Антон бросился бежать. Подальше от клетки с пленником — куда угодно, лишь бы не видеть этот кошмар. Но не успел он отбежать далеко, как из игры тумана перед ним стало бесшумно выплывать нечто большое, круглое…

Глаз, вспомнил Антон. Тот самый.

Он бросился в сторону, не теряя ни секунды. На бегу то и вертел головой и видел, как слева и справа маячат расплывчатые крысиные силуэты, словно не давая ему сойти с некого невидимого коридора. А если обернуться, то можно было углядеть вдалеке круглую тень, которая неизменно держалась на его хвосте. Видимо, несмотря на сумрак, глаз хорошо видел беглеца.

«Конечно, — в истерике подумал Антон, — он всё видит. На то он и глаз».

В конце концов, он ткнулся носом об ещё одну клетку — поменьше первой, но в остальном являющуюся её копией. К счастью, она была пуста — никаких крыс и пленников. Антон обогнул её и побежал дальше. Глаз вроде бы отстал, но спокойствия ему это не добавило. Он задыхался. Всё время мерещилось, что из тумана на него кто-то готовится выпрыгнуть.

Очередная клетка. До того узкая, что человеку в ней не присесть, не лечь: можно только стоять, изнывая от усталости… вечно стоять…

Маленьких клеток было много, они стояли плотным рядом. И в крайней левой из них кто-то был.

Антон пошёл в ту сторону. И верно — клетка не пуста, внутри человек, обречённый на вечное стояние, всем своим видом выказывающий безнадёгу: голова опущена, длинные волосы прикрывают лицо, колени подогнуты, спина безвольно упирается в холодный металл. Женщина в тёмной блузке и простой юбке выше колен.

— Эй… — окликнул Антон, не зная, чего он хочет добиться. Он всё равно не мог помочь страдалице. Может, она вообще была давно мертва.

Она вздрогнула, приподняла голову, которая до того покоилась на груди, колени распрямились. И Антон закричал — не мог не закричать, потому что иначе потерял бы рассудок.

У женщины не было лица. Ни глаз, ни носа, ни рта. Вместо них была чистая, абсолютно целая кожа. Лишь уши из органов чувств были на месте. Она повернула голову к нему, и Антон кричал, отшатываясь назад, а женщина вцепилась в прутья решетки и подалась вперёд. Антону хотелось убежать, но он потерял способность двигаться; просто стоял и смотрел, как она просовывает худые руки через прутья и протягивает ладони к нему, отчаянно жестикулируя. Пальцами она показывала куда-то вниз. На себя? На клетку? На пол?

Когда первая волна леденящего ужаса прошла, Антон уразумел, что она что-то пытается ему сказать. Но что? Он не мог даже понять выражения её лица — пустая кожа не могла ничего отобразить. Она указывала пальцами вниз, потом быстро складывала ладони вместе, и всё повторялось заново. Второй жест Антон понял. Это была мольба. Она умоляла его что-то сделать.

Но что?

Пытаясь не смотреть на жуткую внешность женщины, Антон заставил себя сделать шаг вперёд, ближе к клетке. Он скользнул взглядом в этом направлении её жестов. Но там были лишь толстые железные прутья, которых не сдвинуть, не погнуть…

Или всё-таки можно что-то сделать?

Присмотревшись, Антон понял, что клетка не монолитна. С передней стороны у неё была дверь, впрочем, так умело замаскированная, что сливалась с остальной частью клетки. Дверь была закрыта на тонкий засов с наружной стороны, выглядящий как один из прутьев. Антону даже не сразу пришла в голову мысль, что он может просто отодвинуть его в сторону и освободить узницу.

«И всё? — подумал он. — Но это же очень просто! Почему она сама не могла…».

Но один взгляд на женщину, которая жестикулировала всё отчаяннее, объяснил всё. Поистине дьявольской была фантазия того, кто придумал эту клетку. Стоя внутри вертикально, человек не мог дотянуться руками до засова, а ноги не могли пролезть за решетку. Это было ещё одно издевательство над узниками: пускай думают, что у них осталась какая-то надежда, и бьются в своей темнице, изводят последние силы — всё будет напрасно! Антон весь покрылся гусиной кожей, когда понял это.

Руки женщины внезапно замерли и опустились — видимо, она решила, что Антон ушёл.

— Сейчас… — прошептал он, присаживаясь на корточки, и она вздрогнула. — Подождите… я сейчас…

Засов не хотел сдвигаться с места, будто его заклинило. Лишь после того, как Антон напряг все мышцы, ему удалось сдвинуть его. С громким скрежетом дверь клетки подалась в сторону Антона, и он панически обернулся: проклятый глаз не мог не слышать этот звук, теперь он наверняка знает, где он скрывается…

Если только у глаза есть уши.

Женщина без лица вышла из клетки, ступая осторожно, как ребёнок, делающий первые шаги. Петли двери снова отозвались пронзительным скрежетом, и Антон, который продолжал вглядываться в фиолетовый туман, на этот раз ясно увидел, как вдали зашевелилось что-то тёмное. Он схватил женщину за руку. Её кожа была ледяной.

— Послушайте, — тихо сказал он ей. — Не знаю, понимаете ли вы меня, но… За нами охотятся. Этот глаз… и ещё крыса. Нам нужно уходить очень быстро. Хорошо?

Он не надеялся, что она поймёт его, но она быстро кивнула. Понимает русскую речь? Или просто уловила интонации?.. Впрочем, сейчас было не время об этом размышлять. Силуэт грозной тенью маячил в мареве. Судя по размеру и форме, это был не глаз, а давешняя крыса. Антон побежал в другую сторону, увлекая за собой женщину. К его удивлению, она не тащилась кулем, а довольно резво бежала с ним; впрочем, время от времени она спотыкалась о собственную ногу и махала руками, и тогда ему приходилось поддерживать её за плечо.

«Она до смерти боится, — подумал Антон, углубляясь в фиолетовую вечность. — Она знает, что её ждёт, если нас поймают, и сжигает последние силы. Не хочет, чтобы её заживо сожрали крысы».

А вот в нём страх таял. После того, как он увидел, что у женщины нет лица, внутри него как будто что-то заморозилось — чувства притупились, осталось только желание действовать, не стоять на месте, вырваться из этого кошмара. Сейчас он просто бежал, куда глаза глядят, подальше от преследователей — и будь что будет…

А между тем вокруг что-то менялось. Фиолетовый туман, чья густота достигла катастрофической концентрации несколько минут назад, редел. Женщина устала, стала спотыкаться чаще. Одышки у неё не могло быть — грудь не вздымалась и не опадала. Антон задался вопросом, как она вообще дышит без носа. На ум пришёл только глупый детский анекдот о еже, который сел на пенёк и сдох. Неожиданно для самого себя он расхохотался, и женщина опять дёрнулась.

— Всё нормально, — уверил её Антон, тут же прекратив смеяться. — Это я из-за нервов. Что ж, кажется, мы оторвались от этих тварей…

Едва он сказал это, перед ним возникла дверь. Он успел только моргнуть. Только что ничего не было — и вот уже стоит дверь с косяком, коричневая и толстая, с позолоченными цифрами «42» и стеклянным глазком. Дверь его квартиры. Странно она смотрелась в этом инфернальном окружении — как человек строгом костюме в обществе ряженых клоунов.

Он подошёл к двери и открыл её. Ну конечно — что ещё могло быть за этой дверью? Его квартира. Такая, как всегда, но погружённая в темноту — ту беспощадную темноту самого едкого вида, которая бывает осенними ночами. Лишь зеркало в прихожей мутно поблескивало, как краешек металлической монеты на солнце.

Он обернулся. Женщина всё ещё была рядом с ним. Антон испытал лёгкую досаду. В его голове уже начало складываться понимание того, что весь этот безумный вояж не более чем видение, нагнанное дурманом, и он надеялся, что к его концу странные существа из недоброго фиолета оставят его в покое. Но женщина не пропала. Антону не оставалось ничего другого, кроме как взять её за руку и ввести в квартиру. Её рука по-прежнему была холодной, как снег. Она молча встала в прихожей. Во тьме, милостиво скрывающей детали её внешности, она почти была похожа на нормального человека. Антон только сейчас заметил, что гостья — очень юная девушка. Сложение её тела было хрупким и чуть-чуть угловатым, как бывает в первые годы после переходного возраста. Антон немного посмотрел на неё, потом отвернулся и поплелся в спальню. На него навалилось желание спать. Он устал. Хватит с него фиолетового цвета, да и всех других оттенков радуги…

Кровать в спальне весело подпрыгивала на полу. Стены качались в такт, будто отплясывая индийский танец. За окном творилось что-то странное — по стеклу текли краски, смешиваясь между собой и образуя дикие, не укладывающиеся в воображении кляксы. Антон мысленно приказал всем немедленно успокоиться. Танец веселья тотчас прекратился, кляксы поблекли. Вещи испуганно притихли, как нашкодившие котята после прихода хозяина. Антон довольно улыбнулся. Так и должно быть — если вещи перестанут слушаться собственного владельца, куда покатится этот мир? Вот в Японии, вспомнил он, скидывая ботинки, самураям было принято слушаться своего хозяина, каким бы мерзавцем он ни был… потому что таков порядок вещей в природе. Во всём должен быть порядок, конечно…

Кровать прогнулась под ним — и в следующее мгновение Антон уже не мог ничего ни сказать, ни думать, ни делать…

Из сна его опять вырвал телефонный звонок. Как человек привыкший, Антон на этот раз взял телефон, даже не размыкая глаз.

— Слушаю.

— Добрый день, Антон.

Он поморщился. Ну как же без этого…

— Добрый день, Сергей Вячеславович. Извините, я не смог сегодня выйти на работу. Я заболел.

— Понятно, — сказал начальник. — Ну что делать, выздоравливай тогда. Но всё-таки мог бы позвонить, предупредить, что сегодня не придёшь. Кстати, а почему ты с утра не брал трубку?

— С утра? — Антон взглянул на часы и приложил руку ко лбу. — Я, ну это… спал. Вчера наглотался снотворных. Наверное, не услышал.

— Антон, я звонил пять раз!

— Сильное снотворное, — промямлил он.

— Хм… ну, бывает. Ладно, восстанавливайся. Мы тут все ждём тебя.

— Хорошо. До свидания…

Положив телефон на место, Антон выругался. Сергей Вячеславович был, в общем-то, неплохим начальником, но если он что-то возьмёт себе в голову, то пристанет, как банный лист. К Антону он давно относился с некоторым недоверием — в филиале он был самым молодым работником. Вот и сейчас, наверное, думает, что он кутил в выходные по клубам и сейчас валяется с бодуна.

Впрочем, проблема была не из разряда масштабных трагедий. За один день прогула его не уволят. Завтра он выйдет на работу, и всё вернётся в круги своя.

Четверть часа Антон пролежал на кровати, думая о своём смазанном видении. Часы над кроватью показывали три часа. Погода со вчерашнего дня никак не улучшилась.

Грибное видение на этот раз было ужасно. Даже бабочек не было — только нескончаемый кошмар про какой-то фиолетовый мир и постоянное чувство страха. Если Женя это и имел в виду, когда нахваливал свой товар, то чёрта с два Антон у него теперь что-то брать будет. Если ему нужно будет почувствовать себя хреново, проще наесться песка. Нужно будет выкинуть остаток порошка.

Потом он подумал о вчерашнем визите в клинику, и в груди снова сжался ледяной обруч. Лена… Как она там сейчас? А ребёнок — химия уже убила его? Или он умирает прямо сейчас, медленно, минута за минутой…

«Всё должно было быть не так», — отрешённо подумал Антон. Переживать уже не было ни сил, ни желания.

Он потянулся и поднялся с кровати. Как и вчера, «отходняка» не было, кроме ломящего чувства в конечностях.

Антон решил поставить вариться кофе и принять душ. Вышел из спальни и пошёл на кухню, разминая затекшие мышцы. Суставы с готовностью хрустели, и он подумал о том, что хорошо бы как-нибудь возобновить упражнения с гантелями…

Не доходя до кухни, он остановился в гостиной. Очень медленно, чувствуя каждую секунду, её десятые и сотые доли, он повернул голову и посмотрел на диван перед телевизором. Потом моргнул и посмотрел снова. Ничего не поменялось. Глаза ему не врали.

На диване, обхватив колени руками, мирно спала девушка без лица.

2

Порез оказался неглубоким, но болезненным. Морщась, Антон приложил палец к ранке, стряхнул кровь и приложил к подбородку кусок ваты. Та пропиталась алым цветом. Кровь постепенно остановилась.

Выключив воду и отложив в сторону бритву, Антон не сразу вышел из ванной. Он стал вглядываться в собственное отражение в зеркале, опираясь руками на края раковины — с маниакальной скрупулёзностью искал на своей внешности что-либо неправильное, не соответствующее его обычному облику. Но человек в зеркале выглядел вполне обыденно, разве что вокруг глаз залегли тени от усталости. Антон вздохнул. Последняя надежда на то, что он ещё находится под действием дурмана, исчезла. Всё было по-настоящему. В гостиной на диване лежала девушка, которой просто не могло тут быть.

И у неё отсутствовало лицо.

Закрыв глаза, он попытался сосредоточиться и обдумать, что он будет делать дальше. Ситуация, в которой он оказался, была нездоровой. Предпринимать что-либо с бухты-барахты не стоило. Обращаться в полицию не хотелось — как он, скажите на милость, объяснит, кто эта женщина и как вышло, что она оказалась изуродованной? Антон представил себя, сбивчиво объясняющего следователю, что странную гостью он вытащил прямиком из своего видения, вызванного фиолетовыми грибами, и ему стало дурно.

Грибы. Вот зацепка. Если есть какое-то объяснение произошедшему, оно связано с проклятым порошком. Ему вспомнился жизнерадостный голос Жени в телефонной трубке: «Скажу тебе по секрету — штука улёт»…

Улёт. И ведь по-другому и не скажешь…

Антон решил, что позвонит Жене, как только соберётся с мыслями. Пускай он узнает, чего натворил своим «товаром»…

Он вышел из ванной и остановился в нерешительности у двери гостиной. Он закрыл её час назад, чтобы не видеть спящую девушку в её отвратительной реальности. Может быть, она проснулась? Или он откроет дверь и увидит, что диван пуст?

Приоткрыв дверь самую малость, Антон припал глазом к образовавшейся щели. И вздрогнул. Девушка была, и она уже не лежала, а сидела на диване. Пустое лицо было направлено в потолок — казалось, она задремала, ненадолго присев для отдыха.

Антону захотелось выскочить из квартиры и бежать прочь. Пусть она тут остаётся. Он снимет номер в гостинице и будет ночевать там. Ни за что не войдёт в гостиную, не заговорит с невозможной гостьей, не признается себе в том, что она вообще существует…

Он открыл дверь. Петли, как всегда, негромко скрипнули, и девушка отреагировала немедленно. Руки, лежащие на коленях, сцепились в защитном жесте. Лицо повернулось к Антону, и девушка приподнялась на диване.

— Не бойтесь, — поспешно сказал Антон. — Это я. Помните меня? Вчера…

Она на мгновение застыла, потом расслабленно упала на диван. Тонкие руки снова легли на колени. Антон стоял, не осмеливаясь делать очередной шаг. Может быть, она ждала от него ещё каких-то слов, но он больше не знал, что сказать. При свете дня он мог разглядеть её лучше. Девушка была среднего роста, ниже Антона. Её кожа была очень бледной — и неудивительно. Антон сомневался, что в фиолетовом мире когда-либо восходило солнце, способное пригреть его обитателей, а девушка явно провела там немало времени. Прямые тёмные волосы доходили ей до лопаток и выглядели грязными и ломкими. Одежда девушки была грязной, потемневшей от долгого ношения. Она была ужасно худой — хоть прямо сейчас в медицинский учебник как иллюстрацию к главе «Дистрофия». Ей нужна ванна и новая одежда, подумал Антон. И накормить, хорошо накормить… Когда она в последний раз ела?

«Ела чем?» — спросил вкрадчивый голос в голове.

Неизвестно, сколько он стоял, пялясь на неё во все глаза. В конце концов, она привстала с дивана, и он опомнился:

— Слушайте, вам… кажется, вам не помешает привести немного себя в порядок. Я отведу вас в ванную, потом подберу что-либо из одежды. Идёт?

Она наклонила голову вбок, будто прислушиваясь, но никак не выразила согласие или отказ. Антон испытал отчаяние. Видимо, она не понимает русскую речь. Как ему с ней столковаться?

— Ду ю спик… — он поморщился, пытаясь вспомнить уроки английского в университете. — Ду ю спик инглиш?

Девушка по-прежнему слушала его с наклоненной головой.

— Шпрехен зи дойч? Чёрт, как там было… Парле ву франсе?

Она не двигалась. Антон вздохнул. Видимо, придётся, как ночью, вести её под ручку. Но ему не хотелось подходить к ней, вновь касаться этих ледяных пальцев. Девушка, сколь бы хрупкой она ни выглядела, вызывала в нём ужас, схожий с тем, что он испытал в детстве, когда увидел дедушку в гробу. Он тогда тоже не хотел приближаться к гробу, но его заставили подойти и смотреть на холодное тело…

Антон подошёл к гостье. Услышав приближающиеся шаги, она поднялась навстречу. Он оказался совсем близко от неё — мог видеть поры на её коже, грязь под ногтями и вдыхать запах её немытого тела. Он мог бы протянуть руку и коснуться сухой упругой кожи на месте её лица. Ему вдруг захотелось это сделать, с силой приложить обе ладони к её лицу. Вместо этого он взял её за пальцы. Они были не теплее, чем ночью.

— Пойдём, — сказал Антон.

Она покорно шла за ним. Они пришли в ванную, и Антон включил душ, надеясь, что шум воды подскажет ей, где они находятся и что от неё требуется. Похоже, задумка сработала: девушка встрепенулась и энергично кивнула. Когда Антон отпустил её руку, она сама шагнула к ванне и пощупала её края. Он почувствовал себя неловко.

— Вы это… пока залезайте, — сказал он. — Вот есть ширма, если нужно… Я уже выхожу. Не спешите, хорошо? Я найду пока вам что-нибудь взамен этой одежды, она уже никуда не годится…

Ступая задом наперёд, он вышел из комнаты и прикрыл дверь. Стоял, прислушиваясь, пока не стало ясно, что девушка неплохо освоилась: послышался шорох падающей на кафель одежды и раздался звук задёргиваемой ширмы.

«Значит, она всё-таки знакома с нашим миром», — удовлетворённо подумал Антон, отправляясь в свою спальню. Оставался шанс, что он сумеет наладить с ней контакт. Она должна понимать хотя бы один язык, но вот какой?

Порывшись в шкафу с одеждой, он вытащил оттуда белую футболку с рекламной надписью, которую ему подарили в магазине (он никогда её не носил — футболка оказалась на три размера больше, чем надо) и старые джинсовые брюки. Не бог весть что, но всё же лучше, чем её нынешняя одежда. Выйдя из спальни, он осторожно приоткрыл дверь ванной. Ширма была задёрнута, из-за неё шёл пар. Юбка и блузка валялись на полу. Антон подобрал их и положил на то же место новый комплект одежды.

Покончив с делами, он сел на табурет и какое-то время ни о чём не думал. Потом его взгляд упал на стол, где всё ещё стоял стакан, из которого он вчера выпил зелье. Антон заглянул в него и с отвращением увидел внутри остатки раствора. К фарфоровым краям прилипли комки фиолетовой кашицы. Его затошнило; он встал и тщательно промыл стакан водой из-под крана.

Хотя гостья и не могла перекусить, Антон всё равно поставил кипятиться чайник и накрыл на стол, отрезав куски колбасы и сыра. Невольно представил, как они с девушкой сидят за столом и он что-то говорит ей, а потом в квартиру заходит растрепанная Лена с криком: «Негодяй, и сутки не прошло, а он уже крутит с другой!», и фыркнул.

Журчание воды в ванной стал тише. Антон посмотрел на часы. Гостья уже пробыла там полчаса. Наверное, скоро выйдет. Но до этого он хотел сделать ещё кое-что…

— Алло! — раздалось в трубке после пятого гудка.

— Это Антон, — сказал он.

— Привет, дружище! Как дела?

— Женя, нам нужно встретиться.

— Да ну? — собеседник весело хихикнул. — Видимо, понравились грибочки? Ещё хочешь?

— А как же, — холодно сказал Антон. — Но дело не только во мне. Тут я кое-кому из знакомых дал распробовать, и он хочет закупить для своих большой запас твоего порошочка. Пересечёмся сегодня где-нибудь?

— Большой запас? — Женя на несколько секунд замолчал. — Вообще-то, у меня не очень много именно такой дури… Может, твоего знакомого заинтересуют другие варианты? Приход будет такой же лютый, я гарантирую.

— Не знаю. Поговоришь с ним, когда я вас сведу.

— Добро. Где и когда?

— Давай часа через три… — Антон задумался. — В кафе «Белая рыба». Знаешь это место? Находится на пересечении Лермонтова и Строителей.

— Да, бывал. Приду, замётано. — Женя снова засмеялся. — И как тебя торкнуло? Высший класс, да?

— Не то слово, — сказал Антон и дал отбой.

Положив телефон в карман, он задумался. Похоже, его звонок не вызвал у Жени никаких подозрений. Если бы кто-то из покупателей раньше звонил ему по поводу порошка, вряд ли он так легко согласился бы встретиться с ним по явно надуманному поводу. Скорее всего, Женя ничего не знает о действии грибов, хотя он вроде говорил, что сам их пробовал. Странно…

Антон и сам не очень понимал, чего он хочет от Жени и чем это может помочь его положению. Главное — встретиться, а там видно будет.

В коридоре раздались робкие шаги. Антон быстро вышел из кухни. Девушка вышла из ванной, одетая в футболку и джинсы, и теперь медленно шла в его сторону, хватаясь рукой за стену. Длинные мокрые волосы прилипли к плечам. Кашлянув, чтобы дать знать о своём присутствии, Антон взял её за руку; она не стала возражать. Он отвёл её в гостиную, на диван, и девушка с готовностью уселась на знакомое место.

— Минуту, — сказал ей Антон. — Я сейчас…

Он вошёл в спальню и вытащил из ящика своего стола несколько чистых листов и ручку. Подложив под бумагу первую подвернувшуюся книгу широкого формата (это оказалась «История квиддича», купленная в пору всеобщего увлечения книгами об одном мальчике-волшебнике), он вернулся в гостиную. Девушка смирно сидела, повернув голову к окну. Антон видел её вполоборота сзади. С такого ракурса не были видны чудовищные детали её облика: гостья из видения казалась обычной юной девушкой.

— Я кое-что придумал… Вот вам ручка и бумага, — Антон положил книгу ей на колени и вложил ручку в правую руку. — Напишите тут что угодно. А потом я постараюсь понять, какой это язык и как нам столковаться.

Кажется, девушка сначала не поняла, что за палочку ей дали. Но когда она пощупала ручку со всех сторон, её осенило. Она торопливо переложила её в левую руку, наклонилась над листом и принялась писать, выводя буквы медленно и с усердием.

«Вот те на, — подумал Антон. — Значит, она левша».

Она писала недолго, всего три-четыре строки, потом выпрямилась и отдала Антону листок. Он взглянул на записи, сделанные ею, и нахмурился. Несомненно, это была латиница или что-то очень похожее. Большую часть записей составляли буквы английского алфавита, однако он увидел среди них такие буквы, как «ä» и «ö», сбившие его с толку. Почерк девушки оказался лёгким и округлым, буквы были завалены вправо.

«Наверное, это всё-таки европейский язык, — размышлял он, проводя пальцем по строкам. — Ну что ж, могло быть и хуже — что бы я делал, напиши она вдруг что-то арабской вязью или иероглифами?».

Он вернул бумагу девушке, перевернув другой стороной.

— На каком языке ты говоришь? — медленно, раздельно выговаривая слова, спросил он, будто это могло помочь ей лучше понять его. — Твой язык. Страна. Вот ведь напасть…

Девушка сидела, не шевелясь.

— США. Ю-Эс-Эй. Канада. Россия. Раша. Англия. Франция. Германия. Бразилия…

Антон перечислял названия стран, надеясь, что среди них попадутся те, которые на родном языке девушки будут звучать похоже. И это подействовало: она снова что-то черкнула на чистом листе — всего одно слово. Когда она вернула ему бумагу, Антон прочитал:

«Suomi».

— Суоми? — растерянно спросил он, и девушка быстро закивала. — Что это за страна такая?

Задавая вопрос, он уже понимал, что нужно делать, чтобы выяснить это. Антон знал человека, который мог ему помочь. Слишком хорошо знал.

Дипломированная лингвистка. Красный диплом. Блестящая карьера: всего несколько лет работы, и уже первый помощник декана филфака. Да и просто красивая девушка. Вечность назад она купила ему пиво после того, как их дерущихся и кроющих друг друга матом друзей разняли и увезли домой. Так они познакомились.

— Подождите, — очень тихо сказал Антон девушке. — Мне нужно кое с кем поговорить.

Набирая номер, он старался ни о чём не думать. Всего один звонок. Один вопрос. Они ведь расстались не в ссоре. Почему бы ей чуток не помочь ему?

«Но ведь ты можешь найти другого лингвиста, — сказал он сам себе. — Город большой, и специалистов по иностранным языкам не так уж мало. Почему ты сразу бросился названивать Лене? После того, что произошло — как ты вообще смеешь?».

В трубке раздался первый гудок, потом второй. Антон плотно сжал губы и прогнал из головы все мысли, со страшным интересом рассматривая пульт от телевизора, который валялся рядом.

Пятый гудок. Шестой. Седьмой…

Она не примет звонок. Конечно — ведь у неё записан номер его телефона. На её месте Антон тоже не взял бы трубку.

— Алло, — прохладно сказала Лена.

Он оказался к этому не готов. Наверное, до последнего не верил, что Лена ответит. Звонок был лишь жестом отчаяния. Антон растерялся. Взгляд всё не хотел отрываться от серых кнопок на пульте.

— Антон, — устало произнесла Лена, — если тебе есть что сказать, то, пожалуйста, говори. Не трать моё время. У меня рабочий день ещё не закончился.

— Э-э… Привет, Лена. Как ты?

— Лучше всех. Зачем ты позвонил?

Неимоверным усилием воли ему, наконец, удалось сфокусировать глаза на листе бумаги, который был в руке.

— Лена, извини… я не должен был тебе звонить, но… знаешь, я попал в один переплёт.

— Надо же, — ровно ответила Лена.

— Мне нужно знать одну вещь, — сказал он. — Что такое «суоми»? Буквы выглядят, как в английском языке, но это точно не английский. Наверное, название языка или страны.

Он не заметил, как до мокроты вспотела его рука, держащая телефон.

— И за этим ты мне позвонил? — спросила Лена.

— Это очень важно для меня. И срочно. Иначе бы я не звонил. Я не знаю ни одного другого лингвиста…

— Финский, — сказала Лена. — «Саами» — это финский язык.

Антон воззрился на девушку без лица, которая прислушивалась к их разговору:

— Получается, она финка?

Только когда фраза была произнесена, он понял, какую ошибку совершил.

— Да, Антон, получается, что она финка, — в голосе Лены появились звенящие интонации. — Всего тебе хорошего. Пожалуйста, не донимай меня больше.

— Да нет же, Лена! — встрепенулся он. — Ты меня не так поняла…

Но она уже положила трубку.

Антон с гулко бьющимся сердцем просидел несколько минут на диване, потом встал и принялся расхаживать по гостиной вперёд-назад, заложив руки за спину. Гостья сидела без движения. Она была настолько тихой, что человек поневоле начинал воспринимать её как предмет интерьера. Сейчас, когда Антон испытывал сильнейшее смятение, это было даже хорошо.

Он попытался составить план, что ему нужно сделать дальше.

Первое. Встретиться с Женей через пару часов. Вытрясти из этого товарища всё, что тот знает о проклятых грибах — откуда они, кому продавались, не были ли жалобы на их действие.

Второе. Найти человека, умеющего говорить на финском. И не Лену. Для начала можно посмотреть в газете объявлений.

Третье. До поры до времени девушке лучше оставаться в его квартире. Тут ей уютно, и она вроде бы не против (да и кто был бы против после клетки, в которой её заставляли стоять). Правда, она не может питаться — но она также не может и дышать, так что…

Антон остановился и почему-то украдкой посмотрел на грудь гостьи, будто она могла перехватить его взгляд. Так и есть — не шевелится. Не дышит. И кожа холодная. Ему стало зябко. А она… вообще… живая? Живым существам нужно дышать, есть, у них тёплая кожа…

Безумие. Антон закрыл глаза и замотал головой. Об этом лучше не думать. Она ведь не монстр какой-нибудь — в случае чего он сможет обороняться от неё. Когда удастся найти кого-то, балакающего по-фински, девушка сможет рассказать, как из своей Финляндии попала в его сон.

Собравшись с мыслями, он почувствовал себя лучше. В какое бы идиотское положение он ни попал, у него есть план. Нужно только претворить его в жизнь.

Когда он вышел из квартиры, за окном уже темнело. Девушку он оставил сидеть на диване, включив телевизор на музыкальный канал и как мог объяснив, что ему нужно отлучиться, но он скоро вернётся. Она кивнула, словно всё поняла. Только эта её понятливость Антона и спасала.

Он торопливо вывел машину из гаража и направился в центр города, в кафе «Белая рыба». Тут он бывал много раз: на свиданиях, на встречах с друзьями, пару раз на деловых обедах. Ему нравилась непринуждённая обстановка и то, что по вечерам здесь играла живая музыка. Вот и сейчас, зайдя в «Белую рыбу», Антон увидел на сценке саксофониста, который выводил печальную мелодию. Из-за перегородок между столиками он не сразу нашёл Женю; впрочем, тот его увидел первым и замахал руками, приглашая к себе.

Женя был не один. Рядом с ним сидел двухметровый тип обезьяноподобной наружности и безразлично смотрел в окно. Когда подошёл Антон, он перевёл на него свой тяжёлый взгляд.

— Здорово, Антоха! — Женя поднялся навстречу и пожал ему руку. — Немного опоздал, ну да ладно, я тоже не всегда вовремя прихожу. Мы тут себе уже заказали поесть. Ты что возьмёшь?

— Есть не буду, — ответил Антон, украдкой разглядывая спутника Жени. — Возьму немного выпить.

— Официантка скоро подойдёт, вот она уже в нашем ряду… Ах да, — Женя перехватил взгляд Антона, — на Романа не обращай внимания. Он здесь для обеспечения моей безопасности. Знаешь, ты уж извини, — он подмигнул, — просто всякое бывает, приходится страховаться… А вообще, я думал, что вы вместе приедете.

— С кем? — не понял Антон, совершенно забывший свою легенду.

Беспечная улыбка Жени пропала. Взгляд стал осторожным и проницательным. Роман зашевелился на своём стуле.

— Разве ты не сказал мне, что нашёл покупателя для грибного порошка?

— Говорил, — Антон внимательно подбирал слова, уловив изменение атмосферы за столиком. — Но это не так. Просто я хотел с тобой встретиться, чтобы поговорить о тех самых грибах.

— Значит, ты соврал?

— Получается, что так. Извини.

— Какого лешего? Ты же мой однокурсник. Я бы и так пришёл, если бы ты сказал, что порошок палёный или ещё что.

— Почему-то я думал, что ты не придёшь, — сказал Антон. Женя несколько секунд молчал, поигрывая желваками, потом произнёс:

— Ладно, проехали. И что у тебя? Грибы не действуют? Бабки хочешь вернуть?

— Они действуют. Даже слишком хорошо. И деньги оставь себе. Мне нужно знать, что это за грибы. У меня из-за них проблемы.

— Могу помочь уладить.

— Нет, это не те проблемы, о которых ты подумал. В общем… — Антон покосился на Романа, который снова скучающе смотрел в окно; его раздражало наличие за столом чужого человека. — У тебя не было раньше никаких жалоб на эффект от этих грибов?

— Я их сам пробовал — маленько. Сильная вещь. Грибы, конечно, вещь более жёсткая, чем травка, и особого кайфа ожидать не нужно. Если ты жалуешься, что не испытал кайфа…

— Я не об этом, — Антон подался вперёд. — Фиолетовый мир — не помнишь? Большой глаз, клетки, крыса… Не припоминаешь, раз уж сам принимал?

Женя посмотрел на Антона с интересом:

— Дружище, да тебе реально крышу снесло. Разве всю муть от галлюциногенов упомнишь? Там много чего было — проснулся и забыл.

— И ничего необычного? Совсем ничего?

— Слушай, Антон, — Женя посерьёзнел. — Я толкал эти грибы как минимум семи людям за последнюю неделю. И никто ими не отравился. Кое-кто даже звонил спросить, нет ли ещё порции. Ты уж поверь, в моём деле качество товара играет первостепенную роль. Палёная дурь — это серьёзно, можно заработать не только фингал на лице.

Он кивком указал в сторону своего «телохранителя» — мол, смотри, к каким мерам приходится прибегать.

Антон был сбит с толку. Похоже, Женя говорил правду. Может быть, ему стоит без утайки рассказать ему обо всём, что произошло?

Подошла официантка и предложила сделать заказ. Женя вопросительно взглянул на Антона. Тот пожал плечами.

— Три кружки светлого пива, — сказал Женя. Черкнув запись в своём блокноте, девушка кивнула и удалилась. Роман сопровождал её заинтересованным взглядом.

— Откуда вообще эти грибы? — спросил Антон после тягостного молчания.

— Мне-то почём знать. Тот, кто мне их даёт, говорил, что грибы возит один человек из-за границы. Вроде бы растёт где-то в Европе.

— Не в Финляндии? — вопрос выскочил сам собой.

— Не знаю. Антон, может, расскажешь, в чём дело? Меня это тоже касается, знаешь ли. Если с этими грибами что-то не так…

— Сколько у тебя ещё их осталось?

— Немного. Это была лишь первая поставка, пробная. Расходится нормально. Следующую партию завезут, наверное, через месяц. Я собирался взять на этот раз побольше, раз уж продажи идут.

— Вот этого не советую. Но хоть сколько-то завалялось?

— Пакетика два, может быть. А с чего это ты вдруг заинтересовался?

— Я возьму весь оставшийся порошок, — сказал Антон.

Женя несколько секунд молча сверлил его взглядом, и тут подоспела официантка с подносом, на котором стояли три кружки золотистого напитка.

Когда Антон вышел из «Белой рыбы», было уже девять часов вечера. Снова накрапывал дождь; небесный свод нависал на угрожающе малой высоте. «Форд» Антона вырулил на дорогу, освещённую тусклыми мячами фонарей.

С Женей договорились на том, что его человек наведается к нему домой через два часа, когда он точно будет дома. Антон так и не сказал ему, что за беду натворили грибы, но настоятельно посоветовал больше не брать их у поставщика. «Ну, раз уж ты мне говоришь, что они такие проблемные, — Женя усмехнулся. — У меня есть и другой товар, который расходится куда лучше. Но знаешь, это ведь не остановит проникновение грибов. Не я, так другой купит их и будет продавать — свой круг ценителей у этой гадости имеется».

Удушливая тьма, окутавшая город, действовала на нервы. Антон почувствовал, что задыхается в тесном салоне автомобиля. Он остановился у небольшой площади с памятником Пушкину и вышел из салона. Подставив лицо мелким каплям дождя, Антон сделал глубокий вдох.

Итак, он выяснил, что грибы возят из Европы. Может, напрямую из Финляндии, а может, и нет — страна не так далека от России, туда могли привезти грибы через один и тот же канал сбыта хоть из Африки. В том, что бедная девушка, лишившаяся лица, стала жертвой того же фиолетового порошка из грибов, Антон теперь почти не сомневался. Только ему удалось убежать от чудищ, обитающих в синем сумраке, а ей, видимо, повезло меньше, и она застряла в том дьявольском мире — и они что-то с ней сделали… Он содрогнулся и спросил себя, как может такое быть. То, о чём он рассуждал, было чистым безумием — попранием всех мыслимых законов природы и доводов рассудка. Но он сам её видел, вёл её за руку, дал ей свою одежду…

А ещё он купил последние грибы. Он не совсем отдавал себе отчёт, для чего проклятый порошок ему понадобился, но чувствовал, что лучше иметь его под рукой. Это был единственный мостик между дождливой реальностью и синим миром жутких видений.

Теперь ему нужен был человек, который мог бы разговаривать по-фински.

Человек, которому он доверял бы настолько, чтобы привести его в свою квартиру и показать девушку без лица.

Антон открыл рот и запрокинул голову. Дождинки, влетающие в рот, приятно холодили язык. Жалеть было бессмысленно, он себе не раз это говорил, но сейчас он именно это и делал. Как всё было бы хорошо, если они с Леной оставили своего ребёнка в живых. Они сейчас были бы в мире и любили друг друга. У неё стал бы расти пухлый животик. Конечно, рано или поздно нужно было бы сообщить родственникам. Потом помолвка… свадьба. Не прошло бы и года, как то, что вчера лишилось права на первый вдох, стало бы их первым малышом…

Он отогнал пустые мечты. Тем более что они никаким боком не касались того, что ему нужен специалист по финскому языку.

Антон сел в машину и поехал. Дождь пошёл сильнее. В салоне висела давящая тишина, но включать радио не хотелось. Остановив машину у входа в подъезд, Антон поднялся на шестой этаж. Лампочки в коридоре горели тускло — он едва различил серебристое число «63» на нужной двери. Нажав на кнопку звонка, он услышал мелодичный звон и машинально шагнул в сторону, чтобы его не увидели в глазке.

— Кто там? — послышался встревоженный женский голос.

— Это я.

Повисла пауза, показавшаяся ему бесконечной.

Потом голос с той стороны сказал:

— Уходи.

— Лена, послушай меня… Мне нужно с тобой поговорить. Очень нужно.

Она молчала, но и не отходила от двери. Он приободрился:

— Я… в неприятном положении. Лена, только ты можешь мне помочь, иначе бы я не пришёл. Прости за наглость, но другого выхода у меня нет.

Щелкнул замок, и Антон зажмурился от яркого электрического света, ударившего ему в глаза. Лена наклонилась вперёд, не переступая за порог:

— Что ты здесь делаешь? Ты чем вообще думаешь? Слава богу, мама уже легла спать…

— Знаю, — виновато ответил он. — Потому и пришёл. Ты мне как-то говорила, что она всегда ложится спать в девять вечера.

— И чего тебе надо? Только быстро.

Глаза привыкли к свету, и он увидел, что она в домашнем халате и шлепанцах.

— Мне нужно поговорить.

— Ага, а со своей финкой поговорить не судьба?

В её голосе не было злости, лишь усталая ирония.

— Она не моя финка, — Антон замялся. — И я действительно не могу с ней поговорить… в общем… во-первых, я не знаю языка… а во-вторых, она попала в беду, а я не знаю, как ей помочь. — Он посмотрел Лене в глаза. — Она изуродована. Не может говорить. Не может видеть…

«И дышать», — добавил он про себя, видя, как поднялись брови Лены.

— Она нуждается в помощи, — закончил он. — В срочной помощи. Поэтому я пришёл сюда… Я больше никого не знаю, кто говорит на финском.

— Боже мой, — тихо сказала Лена. — Во что ты опять вляпался?

Он промолчал, изучая взглядом носок своего ботинка.

— Ты говоришь, она ранена? Вызови скорую.

— Не могу. Это не те раны, из-за которых вызывают скорую или полицию. Это… нет, лучше увидеть, чем объяснить.

— Если она не может говорить, почему ты так уверен, что она из Финляндии?

— Я звонил тебе днём, помнишь? Ты сказала, что «Suomi» — это по-фински. А она это слово написала на листе, когда я пытался выяснить, откуда она.

Лена надолго замолчала, и Антон подумал, что она сейчас захлопнет перед ним дверь.

— И ты пришёл сюда, — наконец сказала она, — считай посреди ночи, чтобы я поехала с тобой осматривать эту твою… финку?

— Я же говорил, она не моя. Я нашёл её случайно. Честно говоря, не понимаю, как она вообще тут оказалась. Надеюсь, что если удастся с ней вступить в контакт, это что-нибудь прояснит. Тогда и можно будет обратиться в полицию или сразу в посольство. Лена… — сказал он с мольбой.

Она приложила ладонь ко лбу, как будто у неё разболелась голова.

— Господи, ну… ну ты даёшь. После того, что было, вот так врываться… Только ты способен на такую наглость. — Она выпрямилась. — Ладно, хорошо. Сейчас разбужу маму, что-нибудь ей скажу, чтобы не беспокоилась, потом поедем. И учти: не ради тебя. Ради неё.

— Отлично! Спасибо, Лена! — просиял Антон.

Через десять минут они уже были в машине. Дождь прекратился; в свете фар поблескивали лужи на асфальте. Лена молчала, да и Антон не пытался заговорить. Он понимал: то, что Лена согласилась поехать с ним, само по себе величайшее чудо, и добиваться чего-то большего — это уже через край.

Разомкнул он губы только на лестничной площадке, когда они приближались к его квартире:

— Лена, я должна тебя предупредить. Она выглядит… не очень хорошо. Ты можешь быть напугана. Но она обычный человек, просто с ней что-то такое сотворили.

Лена бросила на него быстрый взгляд.

Антон повернул ключ в замке и переступил за порог. В прихожей было темно, но в гостиной горел свет. Телевизор играл музыку. Антон нажал на выключатель в прихожей и со странным ощущением в груди прошёл в гостиную. Лена шла за ним. Квартира выглядела до того обыденно, что он успел испугаться: как быть, если никакой девушки не окажется на диване? Что, если она исчезнет так же внезапно, как появилась? Он бы не удивился, но попробуй объяснить Лене, зачем он вытащил её из дома…

Девушка по-прежнему была здесь. Она лежала на боку, подложив под голову подушку, и, похоже, спала. Чистая кожа лица была хорошо видна. Антон вступил в гостиную, и в следующее мгновение Лена пронзительно закричала.

Он обернулся. Лена смотрела на гостью расширившимися глазами, крик сам собой изливался из её рта. Никогда прежде он не видел её в таком состоянии. Антон в отчаянии схватил её за руку и грубо потряс, одновременно загораживая собой буквально подпрыгнувшую на диване девушки.

— Лена… Лена, успокойся же!

Крик оборвался. Она посмотрела на него — разом побледневшая, с дрожащими губами, потерявшая всё былое хладнокровие.

— Это… — пролепетала она.

— Да, это она. Та финка, о которой я говорил. Теперь ты понимаешь, почему я не могу вызвать ни скорую, ни полицию…

— Но это же…

— Да, странно. Я сам не понимаю, как она так может жить. Но она человек. Просто человек. Понимаешь?

— Но…

Вроде бы Лена немного успокоилась, поэтому Антон отпустил её и обернулся к гостье. Та чувствовала себя немногим лучше Лены — крик напугал её, и она сжалась в комочек в углу дивана. Антон присел рядом с ней и сказал самым спокойным тоном, на который был сейчас способен:

— Всё хорошо. Всё в порядке. Она нам поможет. Поможет тебе.

Он хотел ещё что-то сказать ей, но тут решительно постучали в дверь. Антон чертыхнулся и метнулся в прихожую. В глазок он увидел, что за дверью стоит сосед, с которым он иногда здоровался на лестнице — крупный мужчина лет сорока. Антон открыл дверь.

— Да?

— Это у вас кричали? — без обиняков спросил сосед.

— М-м… да, у меня, — отпираться не было смысла. Антон увидел, как открылась ещё пара дверей поблизости, и из-за них выглянули любопытные лица.

— И в чём дело?

— Моя девушка прищемила палец в двери.

— А могу я её увидеть? — полюбопытствовал сосед, смерив Антона недоверчивым взглядом. У него упало сердце. Он хочет вломиться в квартиру? Ни в коем случае!

— Лена! — позвал он, полуобернувшись. — Ленусь! Подойди, пожалуйста!

Она подошла без единого слова, уже успевшая прийти в себя. Может, по-прежнему была бледновата, но в полутёмной прихожей это не было заметно.

— Кто эти люди? — спросила она.

— Дорогая, их встревожил твой крик из-за пальца.

— Ах да, — спокойно сказала Лена. — Я укололась иглой. Не обращайте внимания.

«Тьфу ты», — Антон плюнул в сердцах.

— Укололась? — медленно спросил сосед.

— Да, именно, — тон Лены стал вызывающим. — Палец показать?

Она оттопырила перед собой совершенно здоровый мизинец. Сосед, похоже, засмущался. Двери за его спиной разочарованно закрылись.

— Ладно, понятно, — сказал мужчина, отходя назад. — Только вы, пожалуйста, немного потише там, уже ночь всё-таки…

— Постараемся, — кивнула Лена и захлопнула дверь.

Посмотрев на Антона, который не смог удержаться от ухмылки, она отрезала:

— И чтоб эти твои «Ленусь» и «дорогая» были в последний раз.

— Хорошо, — смирно сказал Антон.

Вернувшись в гостиную, они оба стали смотреть на гостью, которая уже окончательно проснулась и беспокойно теребила пальцами край диванного покрывала. У Лены на лице опять не осталось ни кровинки, но на этот раз кричать она не стала.

— Как она сюда попала? — шёпотом спросила она.

— Ты не поверишь, — ответил он. — Да и я сам не так хорошо это понимаю. Лучше спросить её саму.

— Между прочим, я знаю финский не очень хорошо. Изучала, конечно, но когда это было…

— Но общаться хоть как-то ты сможешь?

Лена шагнула к девушке без лица. Было заметно, что это стоило ей немалых волевых усилий. Потом ещё шаг, ещё, и вот она уже присела на диване. Услышав шаги, отличающиеся от мужских, девушка сложила руки на коленях и повернулась на звук. Теперь Лена смотрела прямо в её пустое лицо. Антон осторожно обошёл их сбоку и вручил девушке бумаги и ручку.

— Гм… — Лена кашлянула. — Hei. Mikä sinun nimesi on?

Услышав знакомую речь, гостья вскинула голову. Будь у неё возможность выражать чувства мимикой, она вся засветилась бы радостью. Кисть с ручкой так и запорхала над бумагой.

— Что ты спросила? — шепнул Антон.

— Хочу узнать её имя.

Девушка развернула лист и показала им.

— Её зовут Мари, — прочитала Лена, делая ударение на первый слог. — Мари Сорса.

Услышав своё имя, девушка утвердительно кивнула. Лена снова заговорила на финском — медленно, подбирая слова, то и дело останавливаясь. Мари слушала. Потом перевернула лист и опять принялась писать — быстро и легко, тем же почерком с креном вправо.

— Я сообщила ей наши имена, сказала, что бояться нечего, — Лена перехватила вопросительный взгляд Антона. — И попросила рассказать, кто она и что с ней произошло.

Антон снова посмотрел на бумагу. Строки налезали одна на другую: Мари было трудно придерживаться ровной линии вслепую. Лена неотрывно смотрела туда, где у неё должно было быть лицо. Отвращения в этом взгляде не было, только удивление и жалость.

Затрезвонил звонок. В первую секунду у Антона перехватило дыхание — неужто неугомонные соседи всё-таки вызвали полицию? — но он тут же вспомнил, что ему должны привезти остатки порошка от Жени. Нервно кивнув Лене, он вышел в прихожую. На этот раз с грибами явился другой человек. Он быстро вошёл в квартиру и вытащил из кармана пакетик со знакомым фиолетовым содержимым. Один.

— И это всё? — разочарованно спросил Антон. — Всего один пакет?

— Мне сказали, что это всё, что осталось, — просипел пришелец. Сухой голос шелестел, как бумага.

Антон взвесил порошок на ладони. Всего один пакетик — три порции…

— Ну так что, платить будем? — напомнил человек, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу. Антон опомнился и отсчитал ему нужную сумму, вытащив бумажник из внутреннего кармана куртки. Только сейчас до него дошло, что он так и не снял одежду, вернувшись домой.

— Кто это был? — спросила Лена, когда он запирал дверь.

Антон повернулся к ней и молча показал пакетик с грибным порошком. На лице Лены отразилось замешательство:

— Чем ты, чёрт возьми, тут занимаешься?

— Я всё объясню, — сказал он, почувствовав внезапную усталость. Ноги заныли так, что, будь он один дома, не раздеваясь рухнул бы на кровать. — Но давай чуть позже, хорошо? Сначала прочитаем, что пишет эта девушка. Тогда тебе будет легче поверить мне.

Лена молча смотрела, как он кладёт пакетик в карман. Они вернулись в гостиную. Мари успела исписать весь лист и ждала, вращая в пальцах ручку.

— О'кей, — сказала ей Лена, забирая бумагу. — Me vain lukea.

Она стала читать то, что написала Мари, беззвучно шевеля губами. Антон с интересом наклонился вперёд, тоже скользя взглядом по кривым строкам, но для него записи оставались китайской грамотой.

— Может, будешь читать вслух? — предложил он.

— Отойди, — отрезала Лена. — Мне и так сложно понимать, что тут написано. Когда закончу, перескажу.

Немного обидевшись, Антон сел на диван в стороне от женщин и запрокинул голову на спинку дивана, глядя на потолок. «Заснуть бы сейчас, — подумалось ему, — а когда проснусь, пусть никого из них в квартире не будет». Он опустил веки и стал вслушиваться в размеренные щелчки секундной стрелки часов над диваном…

— Эй! — его бесцеремонно потрясли за плечо. — Ты что, заснул? Проснись!

Он нехотя открыл глаза. Веки успели слипнуться, голова гудела. Свет от лампы полоснул прямо по заспанному разуму.

— А?

— Проснись. Я… я дочитала.

У Лены дрожал голос. Антон выпрямил спину, щелкнув позвонками, и посмотрел на неё:

— Что с тобой?

— Со мной-то ничего, — она горько улыбнулась, но тут же закусила губу, как в судороге. — Но вот что с вами обоими, мне не понять…

Мари по-прежнему сидела на краю дивана, как провинившаяся школьница, и играла ручкой.

— Что она написала?

Лена опустила взгляд на исписанный листок:

— Она всё время пишет о каких-то синих грибах.

У Антона ёкнуло сердце. Он поправил:

— Не синих, наверное, а фиолетовых.

— Да какая разница! — отмахнулась Лена. — Эта девушка пишет тут какие-то ужасные вещи. Если бы она сейчас не сидела рядом со мной, я бы… Чёрт побери, это всё похоже на бред наркомана.

Он молчал, ожидая продолжения.

Если верить написанному, то знакомство с грибами у Мари состоялось почти так же, как у Антона: у неё внезапно умер отчим в автомобильной аварии, и сразу после похорон, когда она пребывала в лёгком шоке, кто-то из друзей предложил заглушить боль наркотиками. Мари прежде не пробовала наркотики, но согласилась, чтобы забыть о свалившейся беде хотя бы ненадолго. Они достали через своих знакомых грибы и втроём с подругами приняли по порции. После этого она попала в фиолетовый мир.

— Она пишет, что блуждала там довольно долго, прежде чем наткнулась на «них», — Лена приложила указательный палец к бумаге. — Не уточняется, что именно, но она обвела это слово ручкой. В общем, она не смогла убежать от них, и они её поместили в клетку… Тут написано, что ты знаешь, о чём она говорит.

— Знаю, — подтвердил Антон, сцепив пальцы так сильно, что затрещали костяшки.

Мари не знала, сколько времени она провела в фиолетовом аду: там не было смены времени суток, а она чем дальше, тем больше теряла связь с окружающим миром. Однажды, проснувшись в своей клетке, она обнаружила, что лишилась носа. Боли не было — просто на месте носа осталась чистая кожа, и она не могла дышать. Она испугалась, что умрёт от удушения, но этого не произошло. По прошествии времени у неё исчез и рот.

— Она пишет, что после этого поняла, к чему всё идёт, и попыталась сбежать, — читала Лена. — Но не получилось. Её вернули обратно.

То, чего Мари боялась, произошло: после очередного цикла беспамятства она не смогла разомкнуть веки. Её лишили глаз. После этого разумное существование для неё практически кончилось. Слепая и немая, она ощущала себя не живым существом, а неодушевлённой частью фиолетового мира, и мечтала лишь, что однажды не проснётся, потому что во время сна у неё украдут то немногое, что у неё осталось: рассудок.

— Потом… — Лена перечитывала последние написанные строки. — А потом пришёл ты. Она сразу поняла, что ты не из обитателей фиолетового мира, и стала просить помощи, как могла. И ты ей помог, и… вот и всё, — закончила она неуверенно. Она смотрела на Антона, словно увидела в первый раз какое-то диковинное животное в зоопарке, которое вот-вот покажет свой коронный трюк. А Антон не мог оторвать глаз от Мари. Он догадывался, что с ней произошло, ещё до того, как услышал от Лены, но… боже, что пришлось ей пережить! Лене не понять, никому не понять, кто не был в том сумрачном мире, насколько это уродливое место, и что значит провести там хотя бы минуту. Он пробыл там совсем недолго, и ему хватило сполна. А бедная финка застряла там на многие дни, может, месяцы, запертая в той дьявольской клетке! Как её разум мог такое пережить? Как она может так скрупулёзно писать об этом?

— Слушай… — начала Лена, но тут он вскочил и принялся расхаживать по гостиной. Усидеть на месте после услышанного не было возможности.

— Нужно же что-то с ней делать, — Лена будто говорила сама с собой. — Она очень больна. Ей нужно в больницу, не знаю… Может, ей там помогут с лицом… объяснят весь этот её бред…

— Это не бред, — Антон остановился у окна.

— В любом случае, согласись, с головой у неё явно не всё в порядке, — Лена осеклась, заметив страшную двусмысленность своих слов.

— О да, это я заметил, — отозвался он. За окном была густая тьма, и ему захотелось шагнуть в эту ночь, которая казалась идеальной отсюда — из комнаты, наполненной электрическим светом, где всё было неправильно. Лена ждала его слов, но Антон всё стоял и стоял спиной к обеим девушкам, зачарованно глядя на улицу.

— Если ты хочешь, я могу сама позвонить в больницу, — заявила Лена наконец.

И тут его прорвало.

— Ну давай, звони! — в сердцах воскликнул он, порывисто обернувшись и стукнув кулаком по подоконнику. — Позвони им, смелее! Скажи, что тут у нас сидит девушка без лица. Как ты думаешь, каких врачей они отправят сюда в первую очередь? А если даже они приедут, посмотрят сами, поверят глазам своим — чем они смогут помочь этой бедняжке? Очень сомневаюсь, что медицина сейчас в состоянии так запросто пришивать людям новое лицо.

— И что ты предлагаешь взамен? — Лена тоже почти кричала. — Сидеть так и пялиться на неё? Она же может в любой момент умереть — об этом ты подумал? Сейчас она жива невесть каким образом, но что, если это лишь временно, и с каждой секундой она всё ближе к гибели?

Антон не нашёл, что на это возразить. У него была иррациональная уверенность, что с девушкой ничего подобного не случится, но попробуй это докажи… Мари настороженно слушала их перепалку.

— Я не знаю, — сказал Антон. — Просто… не хочется, чтобы вообще кто-то обо всём этом дерьме узнавал. Чёртовы грибы…

— Грибы? — Лена нахмурилась. — Вот что, дружок, теперь твоя очередь. Давай-ка расскажи без утаек, как ты вообще влип в эту историю.

Антон бегло описал, каким образом к нему попал фиолетовый порошок, не останавливаясь на подробностях того, зачем он ему понадобился. Зато о мире по ту сторону адских грибов рассказал Лене очень подробно — по крайней мере, ту часть, которая сохранилась в сознании. В какой-то момент слова уже выходили сами собой. Он не мог остановиться — ему нужно было об этом рассказать, выпустить пережитое из себя, чтобы оно не сожгло его изнутри. Он только стыдливо умолчал о том, что видел образ Лены до того, как погрузиться в царство кошмара.

Лена слушала его не перебивая, полузакрыв глаза. Казалось, она находится в дреме и едва прислушивается к рассказу, но она ловила каждое его слово. К тому времени, когда Антон закончил свой рассказ, её лицо было похожим на мел.

— Не знаю, что сказать, — прошептала Лена. Взгляд метнулся к Мари, которая, казалось, тоже вновь переживала свой кошмар со слов Антона, пускай и не могла его понять: она часто вздрагивала, как от холода, и оглядывалась по сторонам.

— Всё дело в грибах, — сказал Антон. — Мари их тоже принимала, ты же слышала. Одного не могу понять, ведь их вроде многие покупают, и ничего, все довольны… тогда почему с нами это случилось?

— От наркотиков глупо ждать хороших последствий, — сухо сказала Лена.

— Ох, прошу тебя. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду.

— И давно ты стал наркоманом?

— Я не наркоман. Просто иногда, чтобы жизнь разнообразить…

— «Я не курю, могу бросить в любой момент» — так, что ли?

— Нет, не так! — Антон почувствовал раздражение. — Ты не видела настоящих наркоманов. Я видел, это пропащие люди. Да и какая, к чёрту, разница теперь? Собираешься мне мораль о здоровом образе жизни читать?

— Теперь-то разницы никакой, — Лена смотрела на него с любопытством, которое Антону совсем не понравилось. — Но днём раньше была разница. Я бы не хотела, чтобы отцом моего ребёнка был… такой человек.

Антона словно стукнули тюком с мукой по голове. Он открыл рот, чтобы достойно ответить на эту тираду, но не нашёл нужных слов. «Такой человек». Как много презрения и разочарования можно вложить в два слова… Он почувствовал, как пересыхает горло, свет в комнате меркнет, и он остаётся один.

— Думай, что хочешь, — выдавил он из себя. — Я не наркоман.

Пауза, которая настала после этого, могла бы затянуться, если бы не Мари, которая стала ожесточённо водить ручкой по воздуху, явно требуя бумаги. Лена сунула в руки девушки чистый лист. Мари написала на нём совсем мало слов и вернула Лене.

— Она пишет, что чувствует запах, — сказала Лена. — Запах того кошмара. И он становится сильнее.

— У неё нет носа, чтобы чувствовать запахи.

— Что она, чёрт возьми, имеет в виду? — встревожилась Лена. — Я никакого запаха не чувствую…

Антон втянул носом воздух и тоже не уловил ничего необычного. Может, Мари уже не может различать природу своих ощущений, и имеет в виду что-то другое? У неё остались уши — значит, речь могла идти о необычном звуке. Антон напряг слух, но и в этом плане всё было спокойно. Мари же буквально ёрзала на диване, и нельзя было втолковать напуганной девушке, что её страхи беспочвенны.

— Порошок, — вдруг произнесла Лена.

— Что?

— Твой пресловутый грибной порошок. Я видела, как ты положил тот пакетик в карман.

— При чём тут… — Антон остановился. — Ты думаешь, она имеет в виду это?

Он выудил пакетик из кармана и положил на раскрытую ладонь. Мари инстинктивно отодвинулась на дальнюю сторону дивана и обхватила колени руками. Девушка была близка к истерике. Лена осторожно положила ладонь ей на плечо.

— Убери эту мерзость, — отрезала она, не глядя на Антона.

Он спрятал пакетик на верхней полке шкафа для посуды в кухне, потом помыл руки над раковиной. Кожа ладони будто бы зудела там, где он прикасался к пакетику. Глупость, конечно…

«Запах того кошмара. И он становится сильнее».

Вернувшись в гостиную, Антон увидел, что Мари что-то пишет, положив бумагу на колени, а Лена по-дружески держит её за свободную руку.

— Она спрашивает, выбросил ли ты порошок, — сказала Лена, вглядываясь в неровные строки.

— Зачем? Я не собираюсь больше принимать его, но если дело дойдёт до полиции или больницы, то порошок — единственное доказательство того, что мы не чокнутые.

— «Мы»? Речь уже идёт о «нас»? — Лена приподняла брови.

— Ты же не собираешься убежать, оставив меня с ней? — Антон кивнул на пустое лицо Мари. — Извини, Лена. Я не хотел тебя втягивать в это… но если бы она хотя бы русский язык знала! Без твоей помощи мне не справиться.

— Что собираешься делать? Будешь держать её тут у себя, как домашнего питомца?

— Нет, я… то есть, конечно, я бы не хотел… — Антон присел на краешек дивана и зажал виски ладонями. — Боже, я не знаю, что делать. Совсем запутался.

Лена сказала что-то на финском. Мари кивнула, тревожно сплетённые пальцы её рук разжались, а сама она откинулась на спинку дивана.

— Я сказала ей, что ты избавился от него, — Лена смотрела Антону в глаза. — Я соврала ей.

— Это правильно. Иначе бы она не успокоилась.

— Бог ты мой, ты что, совсем ничего не соображаешь? Эта бедная девушка была где-то, и там ей вырезали лицо! Мы должны прислушиваться к её словам, что бы она ни говорила. Если она чувствует, что от грибов исходит опасность…

— Она так не сказала, — перебил Антон.

Лена поднялась с места:

— Вот что, любезный. Час уже поздний. Мне пора домой, отвези меня обратно.

— И что же мне с этим делать? — безнадёжно воскликнул он.

— Я вижу, что ты ничего не хочешь с этим делать. Честно говоря, мне порядком надоело слышать твои причитания, — Лена подобрала сумочку, лежащую у ножки дивана. — Надеюсь, завтра ты станешь немного умнее и отвезёшь её в больницу. Я сделала всё, что могла. Бедняжке, видимо, больше рассказывать нечего.

Она что-то ободряюще сказала Мари, и та опять кивнула. Будь у неё рот, наверное, попыталась бы улыбнуться. Во всяком случае, девушка выглядела повеселевшей, насколько это слово вообще можно было применить к человеку, находящемуся в её положении.

Лена повернулась к Антону:

— Сказала ей, что вернусь завтра. И я действительно вернусь. Как бы там ни было, я не собираюсь оставлять её одну вот так. А ты обдумай всё хорошенько за ночь, прошу тебя. Оттого, что ты будешь ходить кругами по своей квартире и плакаться мне в жилетку, ничего не решится.

— Забыла только добавить: «Будь мужчиной хоть раз в жизни», — уязвлённо отозвался Антон. Слова Лены были вдвойне больней, потому что он понимал, что они совершенно справедливы.

Лена не улыбнулась:

— Вот именно.

Больше они этим вечером не разговаривали. Лена сердечно попрощалась с Мари перед тем, как выйти из дома, а Антону и слова напоследок не сказала, когда он остановил машину у её дома (в который раз за эти дни?). Оставшись один, он включил радиоприёмник во всю мощь и погнал на большой скорости обратно по ночной улице. Хотелось ехать всё быстрее, чтобы лобовое стекло лопнуло от сопротивления воздуха, и ветер свистел в ушах, и «Форд», не выдержав чудовищной нагрузки, развалился на части прямо на ходу — но дорога до дома оказалась донельзя короткой, и слишком быстро он обнаружил себя заглушающим мотор, запирающим дверь гаража и поднимающимся по лестнице наверх, к себе.

«Она там».

Касаясь лбом железной двери, Антон всё повторял мысленно эти слова. Она там. Она там. Она там, и она не уйдёт, будет так же смирно сидеть на диване, безмолвная и жуткая, она — его проклятие, наказание за переполненную чашу грехов.

И она действительно была там, когда он вошёл в гостиную. Но не на диване, а у окна. Стояла, приложив обе ладони к стеклу, и напоминала маленькую девочку, которая очень хотела поехать с родителями, но её не взяли и оставили запертой дома. Вот Мари услышала его шаги и обернулась. Антон скользнул взглядом по нелепой надписи на её футболке: «УМОПОМРАЧИТЕЛЬНЫЕ СКИДКИ — ТОЛЬКО В МАРТЕ!!!» — и неожиданно на него навалился животный, невыразимый ужас, как голодный зверь на добычу.

— Я пойду спать, — сказал он, медленно пятясь назад. — А вы, ну это… можете телевизор посмотреть, или тоже вздремнуть. Почти полночь уже…

Она ничего не понимала, не шевелилась — просто стояла, и Антон подавил желание завыть от отчаяния. Он бросился в свою комнату и упал на кровать, зарывшись в мягкую подушку лицом. Зубы стучали, всё тело мелко дрожало, как осиновый лист. Он потрогал себя за лоб. Он был горячим.

«Не хватало только заболеть».

Ну и пусть, подумал Антон, сомкнув веки. Болезнь — это даже хорошо! Он просто немного поболеет, будут жар и рвота, а затем это кончится; однажды утром он проснётся и поймёт, что совершенно здоров, всё позади, и не было ничего из страшных событий последних дней. Да, пусть он будет болен…

Сон не дал ему избавления от тяжёлых мыслей — он просто заставил тело оцепенеть, в то время как разум продолжал медленно пульсировать, как маяк во мгле. Он лежал в таком пограничном состоянии, казалось, недели и месяцы, прежде чем услышал скрип отворяющейся двери. С трудом оторвав голову от подушки, он перекатился на спину, чтобы посмотреть, кто пришёл.

Это была Мари.

Первое, что он понял — в её облике произошли какие-то перемены. Потом до него дошло, что перемены заключались в том, что у неё появился этот самый облик. Вместо гладкой пустоты лица — глаза, нос, рот, губы, всё как полагается. В спальне было темно, и Антон не мог отчётливо различить её черты. Впрочем, уже то, что они имелись, заставило его выдохнуть с облегчением.

— Значит, теперь ты можешь говорить? — спросил он, и девушка ответила на чистом русском, без малейшего акцента:

— Да. Я могу.

— Замечательно! — обрадовался Антон. — Тогда уже можно обратиться куда надо, чтобы вернуть тебя домой… Как твой город назывался?

— Я не вернусь туда, — безразлично сказала Мари.

— Ну, тогда оставайся тут, — великодушно разрешил он. — Обживёшься, привыкнешь, а там, глядишь, и полюбишь матушку-Россию. Не так страшно у нас жить, как у вас на Западе малюют.

— Я не останусь.

Антону стало зябко.

— Не останешься… Куда ты тогда уйдёшь?

— Туда. Они ждут меня, — Мари сделала шаг вперёд. — Они ждут тебя. Ждут всех нас. Они хотят, чтобы мы прошли через бутылку. Я сопротивлялась им, как могла, но они сильнее.

Она подошла ещё ближе, и в мутном ночном освещении Антон увидел, что девушка плачет, и всё лицо мокрое от слёз.

— Не бойся, — пролепетал он, не в силах шевельнуть пальцем. — Никуда не надо идти. Мы останемся здесь. Мы со всем разберёмся. Всё будет хорошо. Ну же…

Слёзы из глаз девушки текли всё обильней, и цвет их переменился с прозрачного на вязко-чёрный. Обомлев, Антон смотрел, как её глаза оторвались от лица и скатились вниз, теряя форму, превращаясь в бурую жижу, смывая нос, будто его никогда не было. Остался только рот, из которого тоже текла чёрная желеобразная жидкость, и девушка без лица произнесла:

— Слишком поздно.

Она приподняла подол белой футболки. Трусиков на ней не было, и Антон увидел, как её белые бёдра сходятся в пустой участок кожи. Ни волосинок, ни впадинки. Между ног у девушки ничего не оказалось — та же абсолютная пустота, что на лице. Мари завернула футболку ещё выше, и Антон увидел на её солнечном сплетении выжженное клеймо: «ЭТА РАБЫНЯ ЯВЛЯЕТСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ ФОЛЭМА».

Мари наклонилась к нему — рот её тоже уже начал смываться крупными чёрными каплями — и успела прошептать два слова, прежде чем Антон взвыл и перекатился на дальнюю сторону кровати, нечеловеческим усилием разорвав путы сна. Не рассчитав сил, он грохнулся с кровати на пол и окончательно проснулся. Спальня была пуста, никакой Мари здесь не было, и лопатки, на которые он приземлился, возмущённо заныли. Кряхтя, Антон поднялся на ноги. Голова кружилась страшно, во рту пересохло, тело горело огнём. Хватаясь за стены, он вышел из комнаты и на цыпочках стал пробираться на кухню. В гостиной горел свет. Антон не удержался и заглянул туда. Девушка спала на диване в позе покойника, положив ладони на живот. В сознании вновь промелькнули её последние слова, сказанные, прежде чем губы почернели и превратились в пенящуюся чёрную жижу.

«Убей меня».

Пережитый кошмар не желал отпускать его. Антон выдул половину чайника, принял какие-то таблетки, которые нашёл в шкафу, и просидел на кухне целый час, пытаясь успокоиться. Но едва он закрывал глаза, как видение снова оживало: чёрный след от клейма на бледной коже девушки, глаза, выпрыгивающие из орбит и скатывающиеся по щеке… и два слова, прошептанные с искренней мольбой.

До утра ему удалось вздремнуть совсем чуть. Головокружение прошло: то ли таблетки помогли, то ли ночью болезнь была усилена впечатлениями от жуткого сна. Температура и недомогание остались, и Антон не стал готовить завтрак, хотя вчера весь день у него не было ни крошки во рту. Солнце, ненадолго появившись в разрыве туч низко над горизонтом, озолотило окна домов. Мари ещё спала, но Антон уже принял решение.

Лена подняла трубку после первого же гудка.

— Привет, это я, — торопливо сказал Антон. — Слушай, ты не могла бы заглянуть ко мне ненадолго по пути на работу? Я заберу тебя из дома, потом подвезу до университета. Буквально на пару минут, не больше.

— В чём дело? — по неважному голосу он понял, что прошлой ночью Лене тоже спалось плохо.

— Ты права. Я не могу её тут оставить. Я хочу сначала отвезти её в больницу, потом обратиться в полицию. Нужно, чтобы ты поговорила с ней и сказала об этом, чтобы она не испугалась.

— Хорошо, — живо отозвалась Лена. — Приезжай за мной.

Перед тем, как он оборвал связь, он успел услышать в динамике:

— Ты поступаешь правильно, Антон.

Он внезапно понял, что за всю суматоху вчерашнего вечера она ни разу не называла его по имени, и не смог сдержать улыбки. Настроение непонятно почему приподнялось.

Впрочем, улыбка недолго держалась на его лице. Солнце вновь зашло за тучи, и краски поблекли. Антон почувствовал, как грудь давит тревожное предчувствие, которое не имело ничего общего с предстоящим допросом в больнице и полиции. Сон вспоминался снова и снова, умоляющий шёпот висел над ушами. Ему казалось, что он чего-то не понял, упустил нечто очень важное. Антон раздражённо помассировал виски, чтобы избавиться от вновь накатившего головокружения, и вышел из комнаты, чтобы спуститься вниз. Мари ещё не проснулась, это было к лучшему.

Когда он вернулся через полчаса в квартиру вместе с Леной, девушка уже сидела в левом углу дивана — место, которое она прочно закрепила за собой, как котёнок песочницу. Пока Лена беседовала с Мари (если это можно было называть беседой), Антон отправился в кухню и снова припал к носику чайника губами. Пить хотелось до одури: горло уже через пару минут после глотка воды опять становилось сухим, как папиросная бумага. Он с упоением сделал добрую полудюжину глотков, прежде чем заметил, что вода имеет необычный привкус.

Необычный. Но до боли знакомый. В памяти проснулось воспоминание из детства — он лежит на кроватке, сраженный корью, а бабушка подносит к его лицу стакан с жёлтой настойкой из полевых трав.

Поперхнувшись, он разжал пальцы. Чайник упал на пол, и вода выплеснулась на линолеум — не прозрачная, а с отчётливым чернильным оттенком.

Антон перевёл взгляд на шкаф, где он вчера спрятал пакетик с порошком. Дверца шкафа была приоткрыта. Он хорошо помнил, что закрыл её плотно.

Он вцепился пальцами себе в горло, как будто это могло помочь изрыгнуть обратно всю гадость, которую он выпил. Но было поздно — фиолетовые грибы уже были в нём, растекались по его жилам, пленили дурманом тело и разум.

«Слишком поздно», — сказала Мари из сна.

И выжженное клеймо с неровными, красными от воспаления краями:

«ЭТА РАБЫНЯ ЯВЛЯЕТСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ ФОЛЭМА».

— Лена! — заорал Антон, выбегая из кухни. — Лена! Не подходи к ней, она опас…

Его крик перекрыл удивлённый женский возглас, перешедший в визг.

3

Он сидел посреди мерцающей дымки, подобрав ноги и обхватив их руками. Голову он положил на колени и безразлично смотрел на туман, обступивший его. Было холодно; когда он попытался оторвать друг от друга сцепленные пальцы, то обнаружил, что они окоченели. Он попытался встать, но и тут его ждал провал: тело перестало его слушаться и на все попытки шевельнуться отвечало только мелкой дрожью. Его на мгновение охватила паника — что, если контакт с телом ушёл навсегда, и он так и останется лежать в параличе, пока фиолетовая дымка будет постепенно разъедать его кожу, а потом кости? Отчаяние было таким острым, что он захрипел, насилуя застывшие воском голосовые связки, и стал биться, как попавшийся в сети окунь. В конце концов, замёрзшее тело постепенно стало возвращаться под его контроль. При малейшем движении суставы издавали хруст, будто в них кости перемалывались в порошок. Появилась колючая боль, которая заставила его заскрипеть зубами, но это было лучше, чем абсолютная нечувствительность, которая владела им минуту назад.

Наконец, он почувствовал, что может предпринять ещё одну попытку встать. На этот раз это ему удалось. Впрочем, когда он выпрямился, голова закружилась так резко, что он замахал руками, чтобы не потерять равновесия.

Антон, вспомнил он. Его зовут Антон. Вслед за именем из тьмы начали выплывать воспоминания — одно за другим, как караван, пересекающий пустыню.

Самым ярким сохранившимся в памяти образом была сцена, которую он увидел, ворвавшись в гостиную: Лена лежала на диване, на ней восседала девушка без лица и душила её. Лицо Лены было перепачкано фиолетовым порошком, она надсадно кашляла и брыкалась. Пустое место на лице Мари было гладким, лишь на лбу появились складки, выдававшие напряжение. Антон в два прыжка достиг дивана и отвесил Мари удар кулаком в правую щеку. Её голову мотнуло в сторону, но девушка без лица удержалась на Лене. Оторвав руки от её горла, она протянула их к Антону. Он хорошо запомнил её ногти, окаймлённые фиолетовыми краями. Второй удар пришёлся в челюсть Мари. Она упала на пол, как куль с мукой, и голова с глухим стуком ударилась о выступающий край дивана. В это мгновение в Антоне всколыхнулся стыд: дрался он в жизни всего несколько раз (последний случай был в ночном клубе, когда он ещё учился на первом курсе), но никогда прежде он не бил девушку, тем более в голову.

Отринув неуместные мысли, Антон наклонился над Леной и стал счищать её лицо от фиолетовой дряни: она хрипела и задыхалась, хватаясь за горло. Каждый раз, когда она выдыхала, из ноздрей текла жижа, образованная смешением слюны и порошка. Антону не нужно было гадать, что произошло: Мари подсыпала часть порошка в чайник — должно быть, за проведённое тут время поняла по звукам, что Антон частенько прикладывается к его носику. Когда он попался в эту ловушку, она вытащила из кармана брюк пакетик с остатками порошка и напала на Лену, заставляя её вдыхать отраву.

— Лена? — он провёл ладонью по её побледневшему лицу, убирая жижу. — Как ты?

Она перестала кашлять, но дыхание оставалось хриплым и тяжёлым: в трахее, должно быть, оставалось ещё много частиц порошка. Нос покраснел и расширился, на глазных яблоках выступили сетки сосудов. Лена смотрела мимо него в потолок, и грудь вздымалась и опадала очень медленно. Антона охватила жуть. Неужели она умирает?

— Ленусь? — он взял её за лицо и почти силой повернул к себе. Лена осторожно сглотнула слюну, поморщилась и выдавила из себя:

— Я же говорила, не называй меня больше так.

У Антона будто гора с плеч свалилась. Он вымученно улыбнулся и встал с колен. Нога задела руку Мари, которая валялась на полу, не подавая признаков жизни. Он опустил взгляд на неё и удивлённо замер: кожа девушки перестала быть белой и на глазах принимала синюшный оттенок, будто она прямо здесь, в квартире, принялась разлагаться. Он отскочил от неё, испугавшись, что вот-вот она схватит его за лодыжку, но Мари так и не шевельнулась. Зато пустое лицо, повернутое вбок и обрамленное растрепавшимися тёмными волосами, темнело и шло волнами, как в некачественном телевещании.

У Антона во рту стало очень сухо. Начиная от груди, по всему телу стало разливаться приятное щекочущее ощущение, такое знакомое и предвещающее погружение в кошмар.

«Она успела отравить нас. Чёртовы грибы уже в наших мозгах…».

— Лена, вставай, — сказал Антон. — Нам надо уходить…

Лена как раз приподнималась, схватившись рукой за спинку дивана. Перехватив взгляд Антона, она посмотрела на пол и как-то странно икнула. Потом кое-как встала и шагнула к нему. Он вовремя заметил, что её ноги стали подгибаться, и успел подхватить Лену. Впрочем, пол покачивался и под его собственными ступнями. А Мари всё преображалась — теперь возле дивана лежала не девушка, а нечто тёмно-фиолетовое, раздутое, в крапинках и пупырышках. Поддерживая Лену, Антон поспешил к выходу, но тут двери гостиной закрылись сами собой перед его носом, издав громкий скрип, как проржавевшие ворота. Одновременно все окна стали чёрными, словно кто-то выплеснул на них дёготь. День, который только начинался, мгновенно уступил место непроглядной ночи, в которой Антон с Леной остались вдвоём…

… если не считать большого неуклюжего существа, который поднимался на свои толстые ноги и издавал сиплый звук, похожий на дыхание больного пневмонией.

— Мамочка, — прошептала Лена. Она прижималась к Антону изо всех сил, и он чувствовал паническое биение её сердца. — Что происходит?

«Бабочек, я так понимаю, сегодня не будет», — обречённо подумал Антон, машинально поглаживая волосы Лены, чтобы хоть как-то её успокоить.

Пупырчатая тварь приближалась к ним, грузно переставляя подобия ног, а им было некуда отступать. Дверь гостиной пропала совсем, выродившись в гранитный обелиск со множеством высеченных надписей. Антон мог сказать, даже не читая их, что это список пропавших людей. Может быть, среди них уже были его с Леной имена.

— Закрой глаза, — сказал он девушке. — И не бойся. Это всё из-за грибов. Я уже принимал их, тогда всё так и было. Всего лишь галлюцинации — скоро их действие закончится, и мы проснёмся.

Поверила ли она? Или её острый ум даже в такой ситуации отказывался уступать своё первенство и воскресил в её памяти рассказ Мари со всеми подробностями? Антон не знал. Но Лена коротко кивнула и смежила веки. А он наблюдал за приближающимся к ним созданием, пытаясь справиться с рвотными позывами. Отвращение вызывал не только вид твари, но ещё и заплесневелый сладковатый запах, которым от неё несло. Когда кожа существа стала отслаиваться и спадать вниз, вонь стала такой выраженной, что от неё мутило. Тошнотворное действо заворожило Антона: он, не мигая, смотрел, как монстр сбрасывает пупырчатую оболочку. Под ней оказался гигантский рот с пухлыми губами, занимающий большую часть его тела. Губы на секунду сомкнулись, издав влажный причмокивающий звук, потом раздвинулись в широчайшей ухмылке, представляя взору красную горловину, которая уходила в бесконечность. Языка у существа не было. Оно придвинулось к Антону вплотную, приперев его и Лену к стенке.

«Бутылка, — осенило Антона. — Вот о чем меня пытались предупредить все те образы. Но я не слушался их, и теперь эта горластая уродина сожрёт нас обоих, и мы затеряемся в фиолетовом аду, как бедная Мари…».

Красный круглый коридор с живыми стенами простирался перед ним. Большие губы аркой высились сверху: они по-прежнему ехидно ухмылялись. Тварь знала, что им некуда деваться. На руке Антона почти без сознания повисла женщина, которую он тоже втянул в это безумие.

Он сделал шаг. Лена пока ещё была на ногах и шла, ведомая его рукой, не открывая глаз. Антон вспомнил, как он точно так же вёл под руку девушку без лица — она тоже покорно шла за ним, доверившись ему, но это её не спасло. Он сглотнул комок в горле, чувствуя, как ноги снова перестают принадлежать ему самому, и его уносит всё дальше в это ненасытное горло — а может, уже пищевод? Или кишечник?.. Неважно. В бутылку стоит только войти, а дальше твоя воля уже ничего не решает, и всё идёт само собой.

Антон произнёс имя Лены, сам не зная, чего от неё хочет. Она слабо промычала что-то невразумительное, и он успокоился. Главное — она пока здесь, с ним, и он сделает всё возможное, чтобы их не разлучили. Он не даст им так легко забрать её, чтобы они истязали её, как Мари.

Он переоценил свои силы.

По сути, Антон «отключился» ещё до того, как они достигли дыры в конце пищеварительной системы монстра, которой заканчивалось путешествие. Нет, он не потерял сознание, но кто-то бесцеремонно ворвался в его разум и превратил его в безликого, безучастного наблюдателя, отняв у него все стремления и чувства. Это происходило постепенно — он ощущал, как в голове поселился незваный гость, и сначала пытался как-то противостоять ему, собирая волю в кулак, но силы были неравными, и вскоре само понятие «воля» стало выглядеть для Антона чем-то бессодержательным. Единственное, что у него было — это способность видеть, что происходит, отрешённо и холодно. Так видеокамеры на перекрестках смотрят на кровавую автокатастрофу, фиксируя каждый момент трагедии, но не участвуя в нём. Все мысли свернулись в мёрзлые комки, которые потом осыпались, как снежный замок под ураганом, и если что-то и осталось в сознании, так это единственная пульсирующая во тьме фраза, которая тоже имела терпкий фиолетовый оттенок.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

Утверждение казалось ему непререкаемой высшей истиной, заслоняющей всё. Лена, кажется, открыла глаза и что-то у него спрашивала, но Антон молчал, поглощенный единственной мыслью, которая сейчас только и имела значение. В синем сумраке мелькали силуэты, их обступающие. Лену оторвали от него — она кричала, отбивалась и пыталась убежать, но преимущество в фиолетовом тумане было на стороне местных тварей, и вряд ли ей удалось убежать хотя бы на десять шагов. Странно, но на самого Антона твари не обращали внимания, лишь большая крыса задержалась перед ним, присев на корточки. Антон увидел, что с тех пор, как он видел это существо в последний раз, в его облике произошли перемены — крыса обрела человеческое лицо, натянутое на морду. И глаза теперь были не сплошными чёрными бусами, а имели зрачок и голубую радужку. Оглядев Антона, крыса шлёпнула гибким длинным хвостиком себе по спине и убежала в туман.

Оставшись один, Антон некоторое время тупо простоял, покачиваясь вперёд-назад вместе с волнами, которые иногда проносились в дымке, потом сел и подобрал ноги. Голова стала ясной и кристально чистой, и даже преследовавшая его мысль о величии Фолэма больше его не тревожила. Холодное умиротворение охватило его, и он почувствовал, как медленно сливается с туманом, теряя те остатки самостоятельного существования, которые ещё оставались с ним…

Сколько времени прошло с того момента? Даже под страхом смертной казни Антон не смог бы ответить на этот вопрос, хотя бы примерно. Может быть, прострация длилась несколько минут, и та крыса всё ещё шныряла где-то поблизости. А могли пройти целые века — нет больше ни крысы, ни Лены, ни одного из его друзей и знакомых…

— Эй… — просипел Антон. Звук заглох почти сразу — плотная завеса тумана поглотила его. Но всё же собственный голос приободрил его. Он ещё цел. У него не отняли лицо или голос, он может двигаться. Может быть, не всё потеряно…

Он сделал несколько неуверенных шагов в тумане и остановился. Куда ему идти? Все стороны одинаковы — везде дымка, пронизанная призрачным синим свечением. Ни один звук, который мог бы послужить ориентиром, не пробивался сквозь неё. Антон зря напрягал слух в надежде услышать голос Лены. Сладкий запах, запомнившийся ему с прошлого визита, забивал нос — запах, который напомнил ему, что он вовсе не так одинок в этом призрачном океане, как кажется, и порождения этого края без солнца могут бродить под боком.

В конце концов, Антон пошёл, куда глаза глядят — другого выбора не было. Он надеялся, что в итоге куда-нибудь, да доберётся, как в прошлый раз. Тогда ему не пришлось долго ходить, чтобы увидеть запертую клетку, где крыса пожирала человека. Вспомнив об этом, Антон вздрогнул. Нет, не думать ни о чём, не размышлять — просто идти, идти и идти, резать это марево своим стылым телом и надеяться на лучшее…

Но отвлечься не получалось. Тишина и спокойствие способствовали полёту мыслей и воображения, и Антон раз за разом возвращался к моменту, когда от него уводили Лену. Где она сейчас? Что с ней сотворили? Он замотал головой, чтобы вытряхнуть оттуда плохие мысли, но напрасно: образы один страшнее другого заполняли разум, заставляя его сбивчиво дышать.

Первые минуты Антон ещё пытался удерживать в себе показания внутреннего компаса, чтобы идти по воображаемой линии, ведущей строго вперёд, но вскоре окончательно запутался и махнул на это рукой. Иногда ему казалось, что он уловил шевеление за дымкой недалеко от себя, но, скорее всего, это были лишь переливания светящегося тумана. Скоро он перестал обращать на них внимание и просто делал шаг за шагом, уходя глубже в фиолетовое царство. Поверхность под ногами оставалась идеально гладкой и матовой, как в офисе. Воздух теплее не становился: Антон то и дело дышал на свои пальцы, когда они снова начинали неметь. Щеки первое время горели огнём, потом потеряли чувствительность. Интересно, подумал Антон, может ли он тут замерзнуть насмерть после многих часов бесплодных блужданий, как неудачливый турист в зимней тайге?

Потом он увидел свет.

Поначалу он принял огонёк, появившийся слева от него, за очередной мираж. Но, в отличие от предыдущих видений, этот свет не рассеялся сам собой после нескольких шагов, и Антон приободрился. Через минуту он уже почти бежал к неяркому сиянию, который тоскливо пробивался через туман. Огонёк рос быстро — похоже, он располагался не так далеко. Антону понадобилось около пяти минут, чтобы добраться до его источника. Им оказался фонарный столб. Конструкция была будто выдернута из городской улицы и осторожно перенесена сюда — так садоводы пересаживают кустики. Линий электропередач видно не было, но это не мешало лампе под чёрным абажуром изливать сияние. Прямо под столбом в узком кругу света стоял металлический стул с высокой спинкой. Подойдя к нему, Антон с ужасом увидел под стулом большое тёмное пятно. Кровь — а что это ещё могло быть? На засохшей луже валялись обрывки толстой верёвки. Кровавая лужа была обильно усеяна какими-то крошечными деталями, напоминающими втулки. Наклонившись, Антон понял, что эти «детальки» — человеческие зубы, выдранные с корнем.

— Господи, — прошептал он, ощущая шествие мурашек по спине.

Одно лишь обстоятельство немного ободряло его: какие бы ужасы ни творились в этой пародии на стоматологический кабинет, это было очень давно. Старая кровь успела въесться в пол, обрывки верёвок, которыми был связан «пациент», прогнили, на ножках стула проступала ржавчина. Лену не могли привести сюда, иначе все следы пыток были бы свежими. Хотя это если он не просидел в кататонии слишком долго…

«Зачем они это делают? — Антон ещё раз оглядел место кровавого действа, кусая губы. — К чему им калечить людей, лишая их частей тела? Какой в этом смысл?».

Ответов у него не было. А были ли они вообще? Может, этим тварям нужно только одно — наслаждаться страданием тех, кого они истязают. Разве это было бы так уж удивительно?

Лампа на фонарном столбе зашипела и погасла. Пару секунд красная нить накаливания была видна во тьме, потом и она остыла и перестала давать свет. Антон резко обернулся, уверенный, что пока он рассматривал это место, за его спиной появился нежеланный гость, замахнувшийся для удара. Ведь если гаснет свет — это верный признак того, что нечисть рядом. Это он усвоил с детства, с тех осенних вечеров, когда бабушка рассказывала ему сказки на ночь…

Гость и правда был, но немного меньшего размера, чем он ожидал. Антон поначалу его и вовсе не увидел. Лишь когда рука, лежащая на полу, дала о себе знать нетерпеливым постукиванием, он опустил взгляд и удивлённо моргнул. Рука была оторвана по локоть, пальцы её безостановочно сжимались и разжимались. Когда Антон обратил на неё внимание, она подняла указательный палец и согнула его несколько раз в недвусмысленном жесте: «Следуй за мной». После чего развернулась, ловко перебирая пальцами, и стала уползать в туман. Антону ничего не осталось, кроме как идти за странным проводником. Тот двигался очень быстро — ему пришлось пуститься чуть ли не бегом. Слишком близко подходить к себе рука не давала, а когда Антон отставал, то останавливалась и раздражённо поворачивалась к нему кистью. В один из таких моментов Антон увидел то, что заставило его сердце болезненно ёкнуть. Ногти на кисти руки были окрашены лаком клубнично-розового оттенка. Этот цвет он бы не перепутал ни с чем другим — даже в неверном фиолетовом сумраке.

Не может быть!

Отчаяние возобладало Антоном. Он застыл, как сломанный механизм, так и не сделав очередной шаг за проводником. Рука ждала его, время от времени потирая указательный палец о средний, будто почесывалась. Каким-то одной ей известным образом узнав, что Антон стоит на месте, она недоуменно поползла назад.

— Не подходи! — взвизгнул Антон и отшатнулся. Рука дёрнулась, как от удара, потом опять начала усиленно жестикулировать: следуй за мной, иди ко мне, пойдём со мной. Алые ногти мелькали и исчезали. Трясущийся Антон в ответ тряс головой из стороны в сторону, как будто рука могла это увидеть.

Неизвестно, к чему привела бы эта ситуация, если бы Антон вдруг не почувствовал дрожь под ногами. Пол сотрясался от поступи громадного существа. Определить, с какой стороны оно приближается, было невозможно. Рука тоже ощутила это: воспользовавшись замешательством Антона, она подползла к нему, уцепилась за краешек брюк и стала отчаянно дёргать. Он едва подавил желание хорошенько пнуть по ней. Но что-то в голове подсказало, что сейчас лучше идти, куда рука просит: если он нарвётся на эту тварь, под которым качается пол, то может ничего хорошего для себя не ждать. Немного помедлив, он, наконец, избавился от оцепенения и побежал туда, куда его дёргала рука Лены. Та быстро сползла на пол и в мгновенье ока перегнала его. Шаги неведомого существа стали отдаляться, а вскоре перестали быть слышны вовсе.

Антона стала одолевать одышка. Холодный сладковатый воздух наполнил лёгкие серебристыми иголками. Рука тоже сбавила темп, но она явно делала это не от усталости, а соответствуя скорости своего спутника.

Дальше они шли без приключений. Один раз Антон увидел поодаль свет, напомнивший ему о давешнем фонарном столбе, но большого желания идти туда, чтобы узнать, что за пыточная мастерская под ним устроена, у него не возникло. Туман, кажется, немного поредел — если раньше за десять метров нельзя было различить ни зги, то большую клетку впереди он увидел задолго до того, как приблизиться к ней.

— Антон!

Лена прижималась лицом к металлическим прутьям, будто хотела протиснуться сквозь них, но щели решетки были слишком узки, и эта затея была обречена на провал. На Лене была та же одежда, в которой она утром прибыла в его дом — светлая деловая блузка, чёрная юбка ниже колен, туфли на низких каблуках. Причёска сбилась, и рыжие волосы в беспорядке сыпались на плечи. Все органы на её лице, к громадному облегчению Антона, были на месте. И клетка, в которую она была заключена, не шла ни в какое сравнение с той, в которой он нашёл Мари — она была не менее двадцати шагов в ширину и была похожа на просторную комнату.

— Антон, это ты?

— Да, это я, — он подбежал к ней. Усталость забылась, он почувствовал прилив сил. — Как ты?

— У меня… всё в порядке.

Её голос был странный, натянутый и в то же время нарочито ровный. За то время, пока Антон встречался с Леной, он научился определять, что если она говорит таким тоном, значит, что-то очень нехорошо.

— Лена, Леночка, — он погладил её по лицу, чтобы удостовериться, что она действительно тут, что это не злая шутка синего тумана. — Всё будет хорошо, мы выберемся. Я сейчас открою эту чёртову клетку…

Он протянул к ней свою руку через прутья, но Лена не сделала ответный жест. Глаза её увлажнились. И тут эйфория, накрывшая ум Антона, исчезла, как утренняя роса. Он внимательно посмотрел на неё и открыл рот.

— Они просто отвалились, и всё, — сказала Лена так, как будто речь шла о сломанной вешалке. Она беспомощно приподняла культи и коснулась ими решетки. Длинные рукава блузки свисали бесформенным тряпьем.

Оторванная рука осторожно тронула ногу Антона. Должно быть, это был своеобразный успокаивающий жест, но он едва не подпрыгнул.

— Даже больно не было, — удивлённо продолжала Лена. — Сидела тут, выплакала все слёзы, потом захотела почесать щеку — а правая рука возьми да оторвись по локоть. Ну и левая за ней, когда я попыталась придержать ею правую… Они оба лежали передо мной, как в фильмах ужасов, потом ещё и шевелиться начали.

Говоря это, она всё постукивала культями о прутья.

— Лена, не стоит сейчас рассказывать…

— Они были как маленькие дети. Сначала я боялась их до потери пульса, но потом поняла, что они вовсе не злые. Ты бы видел, как они тут дурачились. Едва поняли, что их двое, так тут же принялись колотить друг друга, царапаться, а потом помирились и стали пожимать кисти один другому. Я смеялась, пока колики не начались, — Лена улыбнулась. — А потом они полезли ко мне на колени. Совсем как наша старая Мурка. Только я, конечно, не могла их погладить. Зато могла говорить с ними. Я сначала рассказывала им сказки, какие помню, но им было не очень интересно. Тогда я стала говорить о себе, о том, как я попала в это место. Это им понравилось больше, они слушали и просили ещё. Показывали большой палец.

Лена засмеялась и посмотрела под ноги — рука, которая привела Антона, пролезла в клетку и нежно почесывала ей лодыжку.

— Когда они поняли, что я не могу выбраться сама, а где-то есть человек, который может мне помочь, они сразу воодушевились. Принялись бегать, скакать, показывать мне знак победы. И вместе убежали от меня, только помахали в последний раз. Я думала, что больше их не увижу, — она присела на корточки и вытянула культю к оторванной руке. Та приподняла кисть и коснулась того места, куда она раньше была прикреплена. Лена улыбнулась уголками губ и поднялась:

— Значит, она всё-таки нашла тебя?

Антон, лишившийся на время дара речи, кивнул.

— Ты не видел её левую подружку?

— Н-нет, — с трудом выговорил он.

— Надеюсь, её не поймали те монстры, — озабоченно пробормотала Лена. — Не хотелось бы такого. Она очень милая, да и в конце концов, это же моя рука. Может, если мне удастся сохранить их при себе, врачи смогут пришить их обратно. Как вырезать что-то из чрева, в этом они мастера, посмотрим, на что ещё они годны…

— Лена, послушай, — перебил её Антон. — Нам надо уходить. Помоги мне найти дверь у этой клетки.

— Никакой двери тут нет, — сказала она. — Они сбросили меня сверху.

— Сверху? — Антон посмотрел вверх. У клетки не было потолка — прутья вырастали железным кустарником до семи метров в высоту и там обрывались, превращаясь в острые копья.

— Ну да. Та крылатая тварюга просто подняла меня в когтях, потом влетела в клетку и выпустила меня. Хорошо, что рёбра не переломала.

«Что ещё за летающая тварь?». Вопрос был готов вырваться сам собой, но в последний момент Антон сдержался: Лена и так рассказала слишком много. Если ей позволить и дальше погружаться в ужасные воспоминания, то она может впасть в истерику.

Он взялся за прутья решетки и попробовал развести их в стороны. Ничего не получилось — металл был жёстким и прочным. Чтобы погнуть такое, трактор нужен. Но если двери в клетке нет, то как вызволить Лену оттуда?.. У Антона засосало под ложечкой. Чтобы не подать виду, он притворился внимательно разглядывающим устройство прутьев.

— Знаешь, а может, вытаскивать меня вовсе не обязательно, — заметила Лена.

— Ты о чём?

— Если подождать, то я могу убежать по частям. Отвалятся ноги, потом голова, туловище на две части разделится — тогда я уже вся смогу пролезть через решетку. А тебе останется только собрать всё это, как конструктор «Лего».

— Лена, прошу тебя, не сходи с ума, — Антон поморщился. — Дай подумать. Я сейчас что-нибудь придумаю…

Рука выбежала из клетки и, сжав кисть в кулак, несильно стукнула Антона по щиколотке, снова пустив ему холодок по позвоночнику. Впрочем, на этот раз страх быстро сменился раздражением.

— Ну что опять? — спросил он у руки, который вытянул указательный палец и нервно постукивал мизинцем по полу.

— Там кто-то есть, — сказала Лена.

Антон оглянулся, готовый к худшему.

Он узнал этот силуэт сразу — в конце концов, это было первое, что он увидел в этом пространстве, когда в первый раз принял фиолетовые грибы. Теперь тот позавчерашний день, когда он ещё не совершил необратимых ошибок, казался Антону полузабытым сном, но его он отлично помнил. Это торжественное парение в воздухе, эта идеально круглая форма, этот остановившийся взор, который преследует тебя из варева дымки…

Глаз.

Липкий страх накатил, как цунами, захлестнул всё сознание — и отхлынул назад. На Антона вдруг напало звенящее спокойствие. Он попался, и на этот раз ему некуда бежать. Не остаётся ничего другого, кроме как вступить в противостояние с этим галлюцинаторным существом, чего бы это ему ни стоило. Пусть он проиграет вчистую, и потом его прикуют цепями, чтобы гигантская крыса жрала его лицо заживо — пока Лена жива, и он может что-то сделать для неё, он не убежит…

Антон сжал кулаки, глядя на приближение монстра. Проскочило сожаление, что он не догадался с утра положить в карман свой перочинный нож — в руках имелось бы хоть какое-то оружие…

Глаз остановился. Антона от него разделяло всего несколько шагов, и человек видел, как сужается большой чёрный зрачок, изучая его, как под микроскопом.

— Антон, — тихо позвала Лена.

Должно быть, зрачок — его слабое место, размышлял он. Если повредить центр, то он больше не сможет видеть — то есть считай, что будет выведен из строя. Да и вообще, что эта несуразная тварь может ему противопоставить? У него ведь нет ни зубов, ни клыков, вообще ничего, чтобы представлять угрозу…

— Антон, ты меня слышишь?

— Да, — сказал он, не оборачиваясь.

— Он нам не враг.

— Что?

— Левая рука. Она говорит, что этот… глаз… он не хочет нам зла.

Антон позволил себе на миг отвлечься: посмотрел на вторую руку, которая бодро подбежала к Лене и попеременно то поднимала большой палец, то указывала в сторону глаза, который по-прежнему ничего не предпринимал. Правая рука лежала в сторонке, скептически потирая ладонь мизинцем.

— Это она привела его сюда? — недоверчиво спросил Антон. — А откуда она знает, что он не враг?

— Должно быть, как-то понимает, — в голосе Лены не было большой уверенности.

— А вдруг она ошибается? Он мог ввести её в заблуждение.

— Но он вроде бы не собирается нападать, — Лена кивнула в сторону глаза. Тот чуть повернулся, уставившись на девушку. Чёрное пятно зрачка увеличилось. Что это означало, Антон не имел ни малейшего понятия. И расслабляться он не собирался.

— Я видел его здесь в свои первые визиты, — скороговоркой произнес он. — Он преследовал меня. Когда я спасал Мари, глаз хотел остановить меня, несся за мной аж до порога моей квартиры…

Он запнулся, сообразив, что этот случай далеко не так однозначен, как ему раньше казалось. Ведь Мари Сорса из Финляндии («ЭТА РАБЫНЯ ЯВЛЯЕТСЯ СОБСТВЕННОСТЬЮ ФОЛЭМА») оказалась совсем не той, за кого он её принимал, разве не так? И все неприятности начались с того, как он вытащил девушку без лица отсюда и привёл в свой дом. Причём это ему удалось подозрительно легко — ни одна местная тварь даже не пыталась ему помешать, только глаз старательно гнался за ними…

— Чёрт побери, — потрясённо прошептал Антон. — Значит, ты…

Глаз подплыл ближе, и он ощутил на своём плече горячее дыхание Лены.

— О чём ты говоришь? — тихо спросила она.

— Это её глаз, — сказал Антон. — Глаз Мари. Он отделился от неё, когда она была в клетке. Как… как твои руки.

Мгновенно он представил, как в синих просторах где-то бродят остальные части лица финской девушки — второй глаз, нос, её губы, язык, брови. Да уж, до такого даже Гоголь вряд ли смог бы додуматься…

— Но почему он такой большой? — голос Лены вырвал его из разыгравшейся фантазии, в которой он уже видел, как случайно встретившие друг друга части лица безуспешно пытаются вновь стать единым целым.

— Я не знаю. Может быть, нам так только кажется?

— Но он же размером с половину меня… Ой, смотри-смотри, полетел! — вскрикнула Лена. Глаз действительно начал набирать высоту. Он и раньше не касался пола, но теперь взлетал вверх без усилий, как воздушный шар, наполненный гелием. Вместе с тем он чуть наклонился вниз, чтобы держать Антона и Лену в поле зрения. Руки доброжелательно помахали глазу вслед.

— Куда это он? — растерянно спросил Антон. Глаз воспарил над железными прутьями и сместился вперёд, попав на территорию клетки.

— Боже мой, он спускается, — у Лены застучали зубы. — Он идёт ко мне! Зачем он это делает?

— По-моему, он хочет вытащить тебя оттуда.

— Что?!

— Лена, подумай, — он коснулся её щеки. — Он ведь может летать, так? И он достаточно крупный, чтобы поднять с собой вес. Если ты как-то зацепишься за него…

— Нет! — воскликнула Лена. Глаз тем временем почти достиг пола и повис, выжидательно вонзив взор в девушку.

— Лена, это твой единственный шанс спастись…

— Чёрт возьми, Антон, чем ты думаешь? У меня нет рук! Как я, по-твоему, должна ухватиться за него? — она приподняла культи и потрясла ими. Пустые рукава закачались, как шторы у открытого окна.

— М-м-м… — действительно, Антон об этом не подумал. Он представил Лену, седлающего глаз, как коня, но картина получилась такой нелепой, что он предпочёл забыть о такой идее. Он беспомощно смотрел на глаз, который неподвижно висел рядом с Леной, и вдруг ему почудилось, что он движется, но… как-то странно.

«Нет, не движется, — поправил его внутренний голос. — Он увеличивается».

И это было так. Лена стояла к глазу боком, поэтому не замечала этого, но Антон отлично видел, как тот с каждой секундой разбухает, как будто в него закачивают воздух. Гладкая поверхность вибрировала, все детали строения увеличивались вместе с глазом — провал зрачка, линии на радужке, красноватые сосуды, даже тёмные пятна внутри. Изменение размера не было равномерным — оно шло то быстрее, то медленнее. Антона посетила мысль, что глазу такой фокус, должно быть, даётся нелегко.

Лена что-то сказала ему, и Антон ответил коротким движением головы. Лена повернулась, увидела глаз, который к тому времени успел увеличиться раза в полтора, и замолчала. Даже руки, казалось, зачарованно следили за этой метаморфозой: они обе напряженно вцепились в прутья и иногда только подергивали пальцами.

Через минуту глаз уже достиг роста Лены, и ей пришлось потесниться в угол. Мелкие морщины, которые раньше можно было заметить на его поверхности, исчезли бесследно. В отверстие зрачка теперь можно было просунуть голову. Вибрация становилась всё более частой — из-за этого казалось, что нелепое существо перед ними бьётся в судорогах. Антон услышал очень тихий звук, будто где-то далеко порвалась туго натянутая гитарная струна, и тут же на белке глаза расплылось алое пятно. Лена шумно выдохнула.

«А он не лопнет? — Антон, чувствовал, что теперь он и сам близок к истерическому припадку. — Боже, да если он лопнет, то зальёт содержимым всю клетку!».

Глаз не лопнул. Достигнув двухметрового диаметра (в таком виде он был очень похож на детский ярмарочный шатёр), он перестал увеличиваться. От пола его по-прежнему отделяло расстояние в локоть. Глаз плавно повернулся к Лене, зрачок расширился.

— Забирайся на него, — услышал Антон свой изменившийся голос. — Теперь ты можешь просто лечь на него, и он вынесет тебя оттуда.

— Но мои руки… — Лена облизнула губы.

— Ты сможешь это сделать без них, — заверил её Антон. — Давай, попробуй. У тебя получится.

Сказать было легче, чем сделать. Может быть, если бы Лена потеряла свои руки давно, и у неё было время как следует натренировать ловкость ног, это было бы пустяковым делом. Но в нынешних условиях для неё забраться на двухметровый шар было почти невыполнимой задачей, хотя сам глаз делал всё возможное, чтобы помочь ей — опустился на пол и даже слегка приплюснулся. Но всё было тщетно, пока Антон не додумался позвать Лену ближе к решетке и приподнять её. Не так давно ему уже выдался случай носить её на руках. Антона поразило, насколько Лена стала легче. Неужто руки были так тяжелы, что она теперь стала весить, как маленькая девочка?

Наконец, всё получилось. Лена легла на глаз животом вниз — её ноги закрывали обзор зрачку, но глаз ничем не выразил своё недовольство. Он медленно взлетел вверх, держась почти вплотную к решетке (должно быть, считал, что так будет безопаснее для Лены), осторожно перевалился через острые края и опустился на пол. Девушка не издала ни звука, пока глаз был в воздухе, лишь издала протяжный полустон-полувздох, сползая со странного транспорта на твёрдую опору. Руки торжественно зааплодировали, не жалея ладоней друг друга. Бросившийся к Лене Антон увидел, что она прокусила губу до крови, но, похоже, сама этого не осознавала.

— Спасибо, — сипло сказала она глазу, который стал сдуваться до прежних размеров. — Чем бы ты ни был… спасибо.

Глаз ответил равнодушным взглядом. Антон, тоже благодарно кивнул ему, помогая встать Лене на ноги. Она дёрнула головой, откидывая за плечо упавшие на лицо волосы, и спросила:

— Что будем делать теперь?

— Нужно найти выход, — сказал Антон. — Я как-то в прошлый раз выбрался отсюда — значит, мы можем сбежать и теперь.

Он умолчал о своей догадке, что в предыдущий визит ему просто позволили уйти, не чиня препятствий.

— Где находится выход? — спросила Лена. — Как он выглядит?

— В тот раз это была дверь, — ответил Антон без уверенности. — Мы с Мари просто бежали и наткнулись на неё. А где она находится… да чёрт его знает. Помню только, что там неподалеку были такие же клетки, только поменьше.

— Смотри, — шёпотом перебила его Лена. — Он, кажется, зовёт нас за собой.

И вправду, глаз удалялся — пятился назад, не отворачиваясь от них. Смысл жеста смог бы понять даже дурак. Антон ощутил облегчение. Ну, конечно! Глаз ютится в этом фиолетовом мире очень давно и, должно быть, изучил всё до мелочей. Им c Леной нужно просто идти за ним, и он приведёт их к заветному спасению.

— Пошли, — взволнованно сказал он и машинально протянул к Лене руку. Он тут же опомнился и убрал её, но она, конечно, заметила.

— Пошли, — вторила она, но только обращаясь к своим отделённым рукам. Те засуетились, подбежали к ней — ни дать ни взять болонки, боготворящие свою хозяйку. Антон даже украдкой улыбнулся — ничего не мог с собой поделать.

Они двинулись колонной, не отставая друг от друга ни на шаг, чтобы не потеряться в фиолетовом тумане. Шествие возглавлял глаз (убедившись, что все поняли его правильно, он перестал пятиться и поплыл в более привычном для себя положении, так что Антон теперь видел его заднюю половину, без зрачка и опутанную сетью больших и малых сосудов). За ним шёл Антон, то и дело оглядываясь на Лену. Лена ничего не говорила; взгляд у неё был тусклым, но вполне осмысленным, и она иногда слизывала с прокушенной губы капающую на подбородок кровь. За ней ползли руки — сначала левая, потом правая, которая замыкала колонну.

«Если мы выберемся из этой передряги, — мысленно пообещал Антон сам себе, оглядываясь на Лену и видя её волосы, прилипшие к щекам, — я выясню через Женю, откуда на самом деле берётся эта дрянь. Пусть даже мне потребуется не один год, я найду месторождение этой отравы и всё спалю к чёртовой матери».

Уйдя в свои мысли, он немного замешкался; вместе с ней сбавила шаг и Лена. Правая рука, не ведающая об этом, обогнала хозяйку и врезалась в ногу Антона. Он недоумённо посмотрел вниз, и рука тут же виновата отбежала назад. Он проводил её взглядом, и у него возник вопрос, от которого у него скрутило живот — неужели всё так и останется, даже если они с Леной спасутся? Когда он вытащил Мари к себе, лицо к ней не вернулось. Значит ли это, что Лена тоже останется калекой? А может быть, её руки тоже перекочуют в реальность и будут жить в её доме на правах домашних любимцев? Думает ли сама Лена сейчас об этом, когда следует за ним и дышит ему в затылок?

Какой бред! Антон нахмурился, стараясь отогнать навязчивое видение — Лена в домашнем халате месит тесто на столе, но вместо рук у неё протезы-крюки. И пока она занята выпечкой, в ванной комнате её руки старательно прополаскивают в тазике одежду, экономя время хозяйки…

Бред, это да. Но слишком близкий к тому, чтобы стать реальностью. Антон не мог так просто избавиться от своих фантазий, потому что на сей раз этот фиолетовый мир не казался фантазией. Во время первого и даже второго приёма грибов он чувствовал зыбкость кошмара. Даже в худшие моменты он ощущал свою связь с тем настоящим миром, где он родился. Он знал, что всё вокруг нереально. На этот раз ничего подобного не наблюдалось. Сознание было кристально ясным, ничто не намекало на сон или спутанность разума из-за наркотика. Этот туман, эти существа, он сам — всё было на самом деле.

Глаз вдруг перестал двигаться, и Антон едва не впечатался в него лицом. Следом за ними остановилась вся процессия.

— Что случилось?

Глаз резко развернулся. Зрачок был широким настолько, что занял почти всю радужку. Ничего хорошего это явно не сулило.

— Почему … — начал Антон, и тут глаз наехал на него, едва не сбив с ног. Возмущённый возглас готов был сорваться с его губ, но ещё один взгляд на панически пульсирующий зрачок остановил его.

Тихо. Вот что глаз хотел сказать им. Где-то близко была угроза.

Антон повернулся к Лене и приложил палец к губам. Она слизнула кровь с губы и быстро кивнула. Руки тоже перестали шевелиться — так они и стояли фантастической инсталляцией несколько секунд, вслушиваясь в тишину.

«Что же он заметил? — размышлял Антон, прикрыв глаза. — Ничего ведь не изменилось, всё по-прежнему тихо…».

Нет. Был шорох. Почти неслышный, почти не раздражающий слух, но всё же уловимый. И он шёл не из одного места, а из всех направлений сразу.

Их окружали.

Глаз бросился вперёд. Он мгновенно сжался до размера футбольного мяча: наверное, для лучшей маневренности. Антон задержался всего на три-четыре секунды, чтобы поднять на руки Лену. На этот раз её лёгкость была ему на пользу. Лена вертела головой из стороны в сторону, пытаясь понять, откуда исходит угроза. Антон бежал, как мог, но всё равно стал отставать от проводника. Чёрный круглый силуэт был пока виден в тумане, но ещё минута, и он заблудится…

Что-то ударило его в ногу. Опять эта проклятая рука! Антон склонил голову, процеживая: «Брысь!» — но увидел, что это не рука. Рядом с Антоном бежала серая тварь и улыбалась ему крысиными зубами на человеческом лице.

— Стой на месте! — выкрикнула крыса визгливым высоким голосом. — Нас тут много, всё равно не уйдёте!

Антон не стал тратить время на ответ — он прибавил скорости, прижимая Лену к себе. Но тут из тумана впереди вынырнула ещё одна мохнатая тварь, доходящая ему до колен, и перегородила путь. Антон не успел среагировать: споткнувшись, он упал лицом вниз, по пути извернувшись, чтобы не придавить Лену. Колено выстрелило острой болью, и он заскрипел зубами.

— Отлично сработано! — выкрикнула крыса с человеческим лицом. Тварь, к которой она обращалась, самодовольно пискнула.

Антон поднялся на колени, не отпуская Лену. Она шептала ему в ухо беспорядочные слова, но он их не слышал. Всё его внимание было переключено на то, что происходило вокруг них: из тумана появлялись всё новые и новые крысы, которые смыкали кольцо вокруг них. Десятки. Потом сотни. Одни были пухлыми и дородными, а другие — облезлыми, истощенными. Но все глазки-бусинки были обращены на них.

«Вот и закончен побег». Из-за горечи, которая отозвалась болью в ушах, Антон даже всхлипнул вслух. Он смотрел, как крысы расступаются, давая дорогу своему предводителю — исхудалому грызуну, который носил краденое лицо.

— Отдай нам её, — сказала крыса. Ухмылка пропала с лица, и теперь оно вновь стало тем, чем являлось на самом деле — посмертной маской покойника. — Ты не должен был освобождать её.

— Нет, — хрипло сказал Антон. Лена зашевелилась в его руках, и он крепче сжал её в объятиях.

— Мы её всё равно возьмём.

— Попробуйте.

Сверху раздался хищный клич, напоминающий рев льва. Лену словно пробило молнией: Антон почувствовал, как её кожа мгновенно покрылась пупырышками. Она знала этот звук.

Из-за фиолетовой дымки вылетела ещё одна крыса — только крупнее раз в пять, чем остальные, и толстая, как бочка. За её спиной трепыхались тонкие перепончатые крылья. Казалось удивительным, как такая нежная конструкция удерживает всю эту бесформенную серую массу на лету. Задние лапы у существа почти атрофировались, зато на мощных передних были птичьи когти. В когтях летучая крыса сжимала глаз, заплывший кровью.

Крыса с человеческим лицом вскинула голову и противно пискнула. Его писк подхватили остальные; Антон едва не оглох. Летучая крыса подлетела к толпе подпрыгивающих серых тварей и выпустила глаз из когтей.

— Нет! — закричали Антон и Лена одновременно.

Глаз исчез в мятущейся толпе. Раздались отвратительные хлюпающие звуки, а потом — треск, будто рядом раздирали платье на куски. Но всем удовольствия отведать глаз не выпало, и всего через десяток секунд крысы разочарованно подались назад. Немногие из них удовлетворённо облизывали усики тонкими язычками. Глаз пропал, будто его и не было.

Крыса-предводитель не принимала участие в этом недолгом пире — она не отводила взгляд от Антона, который оцепенел от ужаса.

— А ведь то же мы можем сделать с тобой, — с угрозой выговорила она. — И намного, намного медленнее. Ты видел, как это бывает.

У Антона потемнело в глазах. Всё вокруг расплылось в одном синем пятне, за исключением мёртвого лица, которое смотрело прямо на него.

— Нет, — сказал он. — Не отдам.

Лена попыталась отстраниться от него, упираясь культями в грудь:

— Антон, я…

— Не отдам! — страшно закричал он. По рядам крыс прошло волнение.

«Это конец. Сейчас тварь даст им знак, и они все набросятся…». Он даже перестал дышать.

— Эта женщина не твоя, — сказала крыса, наклонив голову вбок. — Она рабыня Фолэма. Ты не можешь этого изменить. Нам не нужны мужчины — во всяком случае, сейчас. Просто отдай её, и ты вернёшься в свой мир. Такое мы позволяем редко.

Он молчал. По вискам покатился пот, зубы стучали так, что болели дёсны. Лена подняла голову и прошептала ему в ухо:

— Антон, отдай им меня. Их слишком много, мы ничего не можем сделать. А так ты хотя бы вернешься домой…

На кратчайший миг он почувствовал, как лёгкие набирают воздух, чтобы исторгнуть из горла слово согласия. Но наваждение прошло, и из него вышло совсем другое слово, столь же короткое:

— Нет.

Лена печально вздохнула. Её губы снова коснулись её, но вместо протеста, которого он ждал, она коротко, но нежно поцеловала его в мочку уха.

Обернувшись к своей бессчётной армии, крыса с человеческим лицом издала решительный писк, и твари бросились вперёд, как спущенные с цепи овчарки. Антон начал подниматься с колен, чтобы отшвыривать их от себя ногами, но не успел: они налетели, как серая вонючая волна, и опрокинули его вместе с Леной. Миг — и его отделили от неё, облепили все конечности, как полипы, пригвоздили к полу. Он услышал крик Лены и закричал сам, но рот тоже тут же забила тёплая шевелящаяся живая масса, и крик захлебнулся. Теряя сознание, он последним безумным усилием раздавил зубами крысу, залезшую ему в рот, но вместо крови в горло потекла вязкая склизкая масса, отдающая приторной сладостью. Он не успел удивиться этому, ибо сознание покинуло тело.

Но даже в беспамятстве крысы не оставили его в покое. Они роились в пустоте, в которой он парил. Иногда они тащили за собой Лену за волосы. Серые крысы, чёрные крысы, коричневые, фиолетовые; они заполонили Вселенную, заняв весь доступный вакуум. Он не мог избавиться от них. Когда Антона охватывала горечь, он тянулся к ним, чтобы раздавить. Иногда даже получалось, но твари, которых он убивал, осыпались вниз фиолетовым порошком, и там возрождались снова, как ни в чём не бывало.

Наконец, ему удалось выкарабкаться из этого тягучего пространства. Он пытался шевелить руками и ногами, но ему это не удалось, как и во время прошлого пробуждения. На этот раз дело было не в холоде: он чувствовал свои конечности, но они стали тяжелыми, будто налитыми ртутью. Он лежал на спине, раскинув руки и ноги, и как бы ни пытался дёргаться, всё было тщетно. «Как препарируемая лягушка», — с отвращением подумал он.

— Очнулся? — спросил знакомый тонкий голосок. Антон скосил глаза влево. Крыса с человеческим лицом сидела в двух шагах и ковырялась передними лапками в зубах.

Справа раздался писк. Там была ещё одна крыса, больше первой и более упитанная, с обычной крысиной мордой. Она с любопытством разглядывала Антона, сжимая в лапке кончик собственного хвоста.

— Ему не терпится приступить, — сообщила первая крыса и одним прыжком вскочила на живот Антона. Когти царапали кожу у пупка сквозь рубашку. — Я его понимаю. Когда я отдирал лицо от того беловолосого, то просто горел от возбуждения.

— Что с Леной? — сипло спросил Антон.

Крыса переместилась ему на грудь, касаясь своим лицом его подбородка. С такой близи было видно, что мёртвая содранная кожа начинает отслаиваться и шелушиться. Воняло просто ужасно.

— Ты о той женщине? — крыса принялась непринужденно тереться носом о его щеку. — Ты её больше не увидишь. Её забрал Фолэм.

— Кто такой Фолэм? — Антон пытался повернуть голову набок, чтобы хотя бы так уйти от крысиной вони, но шея превратилась в камень.

— Фолэм — это я, — крыса оскалилась. Между зубами вылез острый язык и лизнул Антона в нос.

— И он тоже Фолэм, — крыса кивнула на своего сородича. — Как и все, кого ты тут видел. Мы плоть от его плоти, дети Фолэма. Он создал нас. Он создал это место. Он здесь хозяин, и всё происходит так, как хочет Фолэм.

Вторая крыса обошла Антона и мягко положила передние лапы на его волосы, словно собралась сделать массаж. Антона от этого прикосновения пронзила игла ужаса. Он усилием воли заставил себя смотреть на крысу с человеческим лицом.

«Говори с ним. Не дай ему терять интерес, забалтывай, делай что угодно, чтобы он не отошёл. Как только он закончит с тобой, его приятель начнёт жрать тебя заживо…». Он сглотнул слюну, но горло было сухим, как бумага.

— Почему он забрал Лену? Зачем она ему?

— Расщепление, — с умным видом сообщила крыса. — Так, кажется, это у вас называется?

— Что?

— Разложение. Распад. Разбор на части. Это уже началось, когда она была в клетке, ты это видел. И будет идти до конца. Фолэму нужна не вся она, а её отдельная часть.

Антон едва соображал от ужаса, но слова крысы всё равно вызвали в нём какой-то интерес, смешанный с жалостью к участи девушки.

— Какая часть? — услышал он свой голос и тут же закричал: вторая крыса скрутила в лапе клок волос и дёрнула, вырвав их с корнем.

— А ты до сих пор не догадался? — усмехнулась крыса. — Что такого есть у твоей подружки, чего нет у тебя? Ведь иначе ты бы сейчас познавал прелести расщепления на себе.

Антон замолчал, не находя слов. Крыса захихикала:

— Фолэму нужны потомки. Но без женских органов у него не получается рожать новых существ. Вот поэтому, — она топнула лапами по его груди, — Фолэм позволяет обитателям вашего мира проникать сюда. Он отправляет своих потомков к вам в изменённом облике, чтобы мы там произросли и ждали своего часа. Жаль только, что у вас живут не одни женщины. Приходится ухищряться по-всякому, чтобы завлечь новых рабынь. А такие, как ты, только на корм и способны пойти…

Он спрыгнул с Антона, напоследок больно вонзив свои когти в его пупок. Антон вскрикнул снова — но не из-за боли, а потому что понял, что их беседа закончена, и сейчас начнётся самое страшное.

Крысы обменялись попискиваниями. Прошёл всего миг, и вторая тварь вскочила Антону на шею. Он услышал, как захрустели позвонки под его весом. Серое тельце с короткой шерстью заслонило весь мир, и Антон завизжал, отказываясь верить, что всё кончено. Крыса раскрыла пасть, усеянную треугольными зубками, и потянулась к его носу. Усики коснулись щёк человека. Он зажмурился, увидев, как смыкаются челюсти твари.

Боли не было. Антон выждал секунду, две, три — острые зубы не вонзались в плоть, и вес, давивший на горло, пропал. Крыса возмущённо пискнула, потом перешла на странный хрип, напоминающий кашель. Рядом с Антоном происходила какая-то суета, но он боялся открыть глаза. Лучше лежать так и представлять, что всё, что было до этого мгновения — полуночный вздор, вызванный палёной водкой или несвежими консервами…

Он так лежал, пока кто-то не потеребил его за плечо.

— Эй? Ты что тут, умер со страху?

Антон открыл глаза. Крыса с человеческим лицом рассматривала его, насмешливо наклонив голову. Мёртвое лицо было испачкано в чём-то, похожем на кровь, но имеющем фиолетовый цвет. На щеке крысы появилась глубокая ссадина.

— Что случилось? — прохрипел Антон, ничего не понимая.

— Ну, если коротко, то я тебя спас от смерти. Вот, смотри, — крыса провела лапой в сторону. Антон скосил взгляд и увидел, что вторая крыса валяется брюхом вверх. Глаза её были закрыты, уши серым тряпьем распластались по полу.

— Теряю хватку, — недовольно проворчала крыса. — Рассчитывал сразу горло прокусить, но куда там. Хорошо хоть лапы не подвели, пришлось шею свернуть. Зелен он против меня выстоять…

— Зачем ты это сделал?

— Может быть, я хочу тебе помочь.

— Но почему? — он перестал что-либо понимать.

— О, а вот это хороший вопрос, — крыса хихикнула. — Но прежде чем я тебе объясню, скажи мне одну вещь. Когда ты говорил, что не отдашь нам эту женщину, ты и в самом деле собирался умереть вместе с ней?

Антон посмотрел вверх. В причудливой игре тумана на один миг ему померещились черты лица Лены, которая смотрела на него с её обычной ироничной улыбкой.

— Да, — сказал он.

Крыса ударила хвостом по гладкому полу:

— И ты повторил бы тот же выбор, предложи я тебе ещё раз?

— Чего ты хочешь? — сипло спросил Антон.

— Отвечай на вопрос. Один раз ты это уже делал при менее приятных обстоятельствах, и тебе не составит труда дать ответ ещё раз.

— Спрашивай хоть тысячу раз, — отрезал он, вложив в голос всю твёрдость, которая в нём сейчас нашлась. — Мой ответ будет один.

Крыса с человеческим лицом опять наклонила голову.

— Интересно, — сказала она. — Очень интересно.

Антон молчал. После пережитых моментов высшего ужаса его вдруг стало сильно клонить ко сну, и он испугался, что потеряет сознание в этом месте.

— Что ж, в таком случае у меня к тебе такое предложение, — продолжила крыса. Она опять подошла к Антону, но не стала на этот раз взбираться на него. — Насчёт того, что твою женщину уже невозможно спасти, я соврал. Расщепление, как ты, наверное, заметил, процесс не быстрый, так что у нас ещё есть шансы добраться до неё, пока не будет поздно. Эй, ты меня, вообще, слушаешь?

Антон и правда стал плохо понимать смысл того, что он слышит. Высокий голос крысы распадался на отдельные не связанные меж собой слова, а слова были сгустками звуков. Фиолетовый туман стал ближе — он клубился над ним, даже когда он закрывал глаза. Он уплывал вместе с туманом куда-то, как бы ни силился противостоять силе этого невидимого течения. Что-то острое кольнуло в запястье, но это было не больно, а скорее щекотно. Антон опять различил лицо Лены за маревом — она улыбалась ей, звала к себе, и он покорно плыл к ней. Ещё немного, и догонит… Но Лена всё отдалялась, и он начал бояться, что может отстать от неё навсегда. Он бросился в дымку с головой, намереваясь догнать девушку в одном сильном рывке, но тут по щеке прошлись когти, раздирая кожу. Антон вздрогнул и очнулся. Крыса у его головы проводила лапой по его лицу. Исполосованная щека горела, как и правое запястье, которое стало мокрым и холодным.

— Слабый ты, — с укоризной сказала крыса. — Едва не умер. Пришлось немного попортить твоё тело, чтобы вывести яд. Зато теперь двигаться сможешь. Попробуй встать.

Антон поднял правую руку и поднёс её к лицу. Вена на запястье была прокушена, но вместо крови оттуда вытекало что-то синее и вязкое. С каждой покидающей вену каплей ему становилось лучше: тяжесть, налившаяся во все члены и не дающая шевелиться, уходила. Вместе с подвижностью к телу возвращалось ощущение холода и боль в ранах и ушибах, но он был готов это стерпеть. Антон сел, опираясь на руки, а потом поднялся под неусыпным наблюдением крысы.

— Молодец, — похвалила она. — Так вот, на чём мы остановились… Я говорю, что мы спасём твою драгоценную женщину, если ты будешь делать всё, как я скажу. Это-то тебе понятно?

Антон кивнул. Ему не было понятно ничего из того, что произошло тут за последние несколько минут, но крыса говорила о спасении Лены, и перечить не хотелось.

— Но ты мне будешь за это должен, — сказала крыса. Антон повернулся к ней:

— Должен?

— Да. Я вселюсь в твоё тело. Если бы я мог, то сделал бы это и сейчас, но это не так просто. Силой в чужой разум не вселиться, нужно согласие того, кто является изначальным хозяином, чтобы он не сопротивлялся. Вот ты и согласишься впустить меня к себе.

Антон молчал.

— Хорошая сделка, на мой взгляд, — крыса оторвала лапкой сухой клочок кожи от своего подбородка. — Если тебе так дорога эта женщина, что ты готов погибнуть вместе с ней, то тебе предложение должно понравиться. Женщина будет спасена и вернётся в свой мир. Я в твоём теле тоже попаду туда. Не волнуйся, трогать её я не буду, она мне безразлична. Думаю, у меня найдутся в твоём мире другие дела, поинтереснее.

— А что будет со мной?

— Полагаю, ты знаешь.

«Я умру, — подумал он. — Он предлагает мне пожертвовать жизнью ради Лены. Та же игра, которую мне предлагали раньше — смерть не для обоих, а только для одного. Но на этот раз жить останется Лена, а не я».

— Я согласен, — сказал он.

— Замечательно! — крыса захлопала лапками, имитируя аплодисменты. — Значит, договорились. Только сразу одно условие — тело ты уступишь мне в тот момент, когда женщина будет освобождена. Мне не хочется, чтобы вы вдвоём добрались до выхода и были таковы, оставив меня тут ждать гнева Фолэма.

— Нет, так не пойдёт, — Антон покачал головой. — Если меня не станет, как только ты займёшь моё тело, то как я могу узнать, что ты доведёшь Лену до выхода?

— А кто сказал, что тебя сразу не станет? Мы вполне можем жить вместе в твоём теле некоторое время, но главным стану я. Ты же видел ту женщину. Всё то время, что она провела в твоём мире, она оставалась жива, но телом рабыни владел один из детей Фолэма, — крыса снова хихикнула. — Иногда она начинала дергаться и пыталась предупредить вас, но это неизбежный риск. Конечно, мой собрат мог убить её разум в мгновенье ока, но ему были нужны её знания, воспоминания, привычки — и всё для того, чтобы заманить в наш мир новую женщину.

Антон вспоминал Мари, её странные, неуверенные жесты, как будто она всё делала в первый раз. Они с Леной списали всё на слепоту и перенесённый девушкой шок. И ошиблись. Как же эти твари уговорили бедняжку впустить их к себе в голову? Впрочем, после всех увечий она наверняка помешалась окончательно и даже не сопротивлялась вторжению…

— Как бы то ни было, — закончила крыса, — я обещаю не убивать тебя окончательно, пока мы не выйдем в твой мир. Да и вообще, наверняка я позволю тебе пожить там вместе со мной, пока не освоюсь в вашем мире… Ну что, убедил?

Она выжидающе смотрела на Антона и изображала нечто наподобие улыбки, не замечая, что вместе с кожей из подбородка она содрала часть губ, и улыбка выходила неполной — край губ свисал вниз, трепыхаясь при каждом дыхании. Антон не стал бы доверять подобному чудовищу даже паршивый грош, не то что жизни себя и Лены. Но выбора у него не было.

— Хорошо, — сказал он. — Но зачем тебе в наш мир? Что тебе там нужно?

Ущербная улыбка крысы исчезла:

— Хоть это и не твоё дело, ладно, так уж и быть, отвечу. Понимаешь, здесь скучно.

— Скучно?

— И не говори, что ты этого не заметил, — крыса заговорщицки понизила голос. — Нас тут тысячи, если не десятки тысяч, и все на одно лицо. Всё, что интересует Фолэма — это плодить потомков, а то, каково нам тут приходится, ему безразлично. Индивидуальность у потомков очень слабая. В этом смысле мне повезло: я взял себе лицо того белобрысого и с этого мгновения осознал в полной мере, что я живу… Будь я таким, как он, — она указала лапой на поверженного монстра, — меня бы не интересовало ничего, кроме выполнения приказов. Но лицо существа из вашего мира сделало со мной странные вещи. Мне стало понятно, что я, хоть и плоть от плоти Фолэма, имею свой разум и свои суждения. Мне тут больше неинтересно. Мне надоел туман, осточертели дурацкие погони за пришельцами, которые наглотались грибов в своем мире. Пытать их, конечно, здорово, но поймать получается одного из сотни, остальные появляются тут совсем ненадолго, потом возвращаются к себе. А женщин Фолэм не даёт нам трогать, всё себе забирает. Почти всё время мы шляемся без дела и развлекаемся тем, что нападаем друг на друга, иногда даже убиваем. Да разве это жизнь?

Антон ничего не сказал. Крыса опять улыбнулась:

— Ну, если у тебя больше нет вопросов, то пойдём. Время дорого, расщепление-то идёт, пока мы болтаем тут.

Она отвернулась и засеменила в туман. Антон двинулся за ней.

— А это больно? — спросил он. — Расщепление?

— А я откуда знаю? — сварливо откликнулась крыса.

«Они просто отвалились, и всё». Он вспомнил удивлённые слова Лены, и ноющее чувство, которое разгоралось в груди, стало чуть легче. Когда у неё оторвались руки, боли не было. Наверняка и сейчас Лена не мучается…

У Антона возникло чувство дежа-вю — он опять шёл сквозь уплотняющуюся фиолетовую дымку, ведомый чудовищем из бредовых снов. И опять там, за маревом, сновали шустрые тени, которые пугали его до икоты — но крыса живо реагировала на каждый шорох, издавая властный писк, и приближающиеся грозные силуэты рассеивались, как миражи. Пол, кажется, кренился вниз, и идти стало легче. В какой-то момент они прошли мимо пустых клеток причудливой изогнутой формы — помещенные в них люди были бы вынуждены согнуться пополам, извернув руки и ноги в немыслимом положении. На Антона напала мимолётная паника — ему показалось, что тварь обманула его и изначально вела сюда, чтобы заточить в клетку, но крыса прошла мимо стальных конструкций, даже не повернув головы. Скоро туман стал таким плотным, что Антон едва видел серого спутника, который был в двух шагах впереди. Пол растерял свою полированность, стал неровным, бугристым. Сладкий привкус в воздухе усилился. Антону стало не по себе. В этой части неправильного мирка он ещё не был…

— Мы идём к Фолэму? — спросил он.

— Тише, — цыкнула крыса. — Услышат ещё. Нет, не к Фолэму. И не приведи случай идти к нему. Если он прознает про мои планы, то конец и тебе, и мне. Так что помалкивай.

Антон послушно замолчал. Они продвинулись ещё немного, и вдруг его уши уловили крик, и он ударил Антону по голове, как тяжёлая кувалда. Туман глушил звуки, искажал их, но он не перепутал бы этот голос ни с чьим другим. Кричала Лена. Громко и пронзительно, как тогда, в гостиной его квартиры, когда на неё напала Мари.

— Стой! — прошипела крыса. — Стой, тебе говорят! Ты всё испортишь… Ах, чтоб тебя!

Но Антон уже забыл о твари с лицом мертвеца. Забыл о могущественном Фолэме, о том, где он находится. Для него во всей Вселенной остался лишь этот мучительный крик. Он побежал вперёд.

— Лена!

Туман расступался перед ним, но не спешил ничего показывать. Но крик становился громче — значит, он бежал в правильную сторону. Антон сжал кулаки. Виски полыхали с каждой ноткой визга. Он разорвёт голыми руками любого, кто мучает Лену. Пусть даже это сам хозяин этого кошмара, перед которым местные твари так преклоняются…

— Лена!!!

И тут в голове взорвалось маленькое солнце, и холодная дымка окрасилась кровью. Антон схватился за лоб, отпрянул назад и замотал головой, пытаясь вытряхнуть из ушей назойливый хрустальный перезвон. Под ладонью, над правым глазом, набухла большая шишка. Антон застонал, упрямо сделал шаг вперёд — и снова наткнулся лицом на решетчатое ограждение, заслонившее дорогу.

— Лена, — тупо произнёс он единственное слово, ютящееся в его голове.

Она была где-то рядом. В тумане. И кричала. Антон прижался лицом к решетке так сильно, что вновь образовавшаяся шишка смялась, заставив всё вокруг снова окраситься в багряный цвет. И в этом зловещем окрасе он увидел, как по ту сторону на кочковатом полу расселись в тесный круг с полдюжины мохнатых крыс. Они над чем-то копошились, рвали это зубами, тянули куски лапами. «Что-то» было живо, оно трепыхалось, пыталось ускользнуть, ещё надеялось спасти себя. Сначала Антону показалось, что это большой червяк. Но вместо головки у «червяка» оказались пятеро маленьких червяков. Когда-то они были белыми, но под зубами и когтями крыс стали красными.

«Это рука», — понял Антон. Одна из двух — левая или правая? Отсюда было не разобрать. Они пытались помочь им с Леной выбраться отсюда, и ведь это у них почти получилось. А теперь они в плену у монстров, и их раздирают на куски.

Руки Лены. А сама она где-то совсем близко, и всё кричит, кричит…

Она чувствует их. Она ощущает их боль.

— Прекратите! — закричал Антон, ударив кулаками по прутьям решетки. — А ну, сюда!

Крысы все как одна подняли головы и посмотрели на него. Антон увидел их окровавленные морды и длинные шевелящиеся усики. Рука, улучив момент, опять попыталась уползти, но одна крыса — самая мелкая из всей компании — спохватилась и вгрызлась в её локоть зубами. Лена, крики которой было утихли, снова издала истошный визг.

Потом они надвинулись на Антона. Без переглядываний, пауз и колебаний, они наступали на него широкой шеренгой, как натренированные овчарки. На месте осталась только та, что приглядывала за рукой. Антон сделал один шаг назад, второй. Он не мог убежать, оставив Лену этим чудищам — но стоя так, лишался всякой надежды на её спасение…

Позади него раздался раздражённый писк — это подоспел его спутник-перевертыш. Крысы, уже протискивающиеся через решетку, замедлились, сбились с ритма наступления. Но так и не прекратили идти на Антона, пока крыса с человеческим лицом опять не запищала — на сей раз с явной угрозой. Кровожадный синий блеск в глазах тварей померк. Они стали переминаться с лапы на лапу, поджав хвосты. Крыса рядом с Антоном продолжала пищать, в чём-то убеждая их — но, несмотря на свою неразумность, крысы сомневались. Они не хотели подчиняться, чувствовали, что здесь что-то нечисто. Антон замер соляным столпом и молился, чтобы ситуация разрешилась благополучно.

Похоже, перевёртышу удалось убедить своих собратьев в том, что Антона и руку Лены трогать не нужно. С тихим недовольным пищанием крысы стали расходиться в стороны и скрылись в тумане. Мелкая тварь, которая держала в зубах руку, нехотя отпустила её, и изувеченная конечность спешно уползла. Уходя, маленькая крыса напоследок повернулась и смерила Антона и его сопровождающего долгим взглядом.

— Молодец, — ехидно сказала крыса с лицом покойника, когда они остались одни у решетки. — Просто отличная работа.

— Они мучили её, — ответил Антон. — Делали ей больно. Я не мог им этого позволить. Теперь веди меня к ней.

— Только если ты обещаешь больше не устраивать истерик. Ты понимаешь, что они могли растерзать нас обоих прямо здесь? И всё, тогда твою женщину никто бы не спас. Можешь хотя бы ради неё самой немного потерпеть?

— Нет, — сказал Антон.

Крыса посмотрела на него со всей суровостью, на которую было способно гниющее лицо, и пошла вдоль решетки. Антон следовал за ней. Лена больше не кричала — от одного это ему стало очень хорошо. Пусть он рисковал всем, но зато её руку больше никто не пожирает живьём.

— Что ты им сказал? — спросил он, глядя на мелькающий в тумане длинный хвост твари.

— Я сказал, что мы заключили сделку. Ты согласился впустить меня в свой разум, чтобы я мог попасть в твой мир и приводить оттуда новых женщин для Фолэма. Но ты поставил условие — в последний раз поговорить со своей женщиной, — Антон не видел лица крысы, но по тону было понятно, что она самодовольно ухмыляется. — Как видишь, недалеко от правды. Ты не бойся, не собираюсь я никого похищать из вашего мира. Сюда я больше ни за что не вернусь. Нагулялся.

Решетка всё тянулась и тянулась. Антон уже хотел спросить у проводника, есть ли у того уверенность, что здесь есть проход, но как раз в этот момент они дошли до двери. Она тоже была решетчатой и запиралась на простой засов. Антону пришлось сильно наклониться, чтобы пройти сквозь проём — дверь будто была рассчитана на детей.

«Как всё это было построено? — подумал он. — Ведь не эти же серые чудовища — у них не хватит умения даже гвоздь в доску вбить. Все эти решетки, пыточные кресла, фонарные столбы — чтобы создать их, нужен более развитый ум. Кто же такой этот Фолэм?».

Не успел он задуматься над этим вопросом, как в глубине разума что-то зашевелилось, пошло пузырями, как гнилое болото:

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

Он помассировал виски пальцами, чтобы изгнать навязчивую мысль.

Какой он увидит Лену? В прошлый раз после разлуки в этом фиолетовом аду он нашёл её без рук. С тех пор прошло много времени. А вдруг крыса ошибается, и расщепление дошло до конечного пункта? Что, если он найдёт вместо девушки, которую он знает и любит, вторую Мари Сорса?

«Нет, это невозможно, — сказал он себе. — Лена совсем недавно кричала, значит, у неё хотя бы остался рот…».

— Мы близко, — предупредила крыса. — Но она там точно не одна. Её охраняют. Не вздумай делать глупости. Делай ровно то, что я скажу.

Антон облизнул сухие губы и закивал.

Сначала он услышал редкие всхлипы. Так плачет ребёнок, которого жестоко обманули взрослые, которым он доверял. Ноги Антона стали тяжёлыми, но он продолжал упорно их переставлять. Плотность тумана тут делала его похожей на воду — в него надо было нырять, ощущая на плечах всю тяжесть толщи синей субстанции над головой. Но он не был одиноким водолазом в этом море — впереди проступили большие фигуры. Опять крысы. Но таких больших Антон ещё не видел. Они стояли на двух задних лапах с выпрямленными спинами, как почетный караул, и были выше него ростом. Они могли бы раздавить его многоумного спутника, как таракана. Антона охватила гадливость, смешанная с тихой паникой.

— Стой, — прошипела крыса, и он покорно остановился. Смотрел во все глаза в пучину дымки, пока его проводник вёл «переговоры» с караулом, обмениваясь с ними противным писком. Он не знал, насколько удачно тот убеждает их в том, что Антона нужно пропустить, но чувствовал на себе тяжёлый взгляд существ из караула. Один намек, и крысы просто навалятся на него и задушат под собой. Но это почти не пугало Антона сейчас — его внимание было поглощено пещерой тумана, из недр которой по-прежнему доносился душераздирающий плач…

— Идём, — сказала крыса с человеческим лицом. Силуэты расступились, открывая им дорогу. Антон едва удержался от того, чтобы пуститься бегом, и двинулся вперёд мелкими шажками. Крыса сначала держалась за его спиной, но потом отстала: то ли караул её задержал, то ли сама решила оставить его тет-а-тет. Впрочем, скорее имел место первый вариант: у этой твари вряд ли было представление о чувстве такта…

Лена была там. Нагая, заточенная в одну из узких клеток, которых в этих краях было слишком много. Без рук. Без ног. Без глаз… Антон почувствовал, как внутри него что-то рвётся и падает в бездну.

— Боже, — сказал он.

«Я опоздал…».

— Антон?

Разум отказывался верить, что этот нелепый дергающийся обрубок, лежащий перед ним — живой человек, девушка, которая когда-то купила ему тёмное пиво и улыбнулась: «Давай наплюём на правила. Пей». Антон присел на корточки. Он не знал, что сказать.

Бескровный рот на лице, где кожа посинела от холода, снова шевельнулся:

— Антон, ты здесь?

— Да, — ответил он глухо. — Я… извини.

— За что?

«За то, что не смог спасти тебя от крыс. За то, что втянул тебя во всё это. За то, что вынудил тебя убить нашего ребёнка. За всё». Слёзы подступили к глазам, и Антон не стал их удерживать. Сидел и плакал над тем, что осталось от Лены, и синяя мгла вокруг них сгущалась.

— Это не твоя вина, — сказала Лена. — Это всё они. Эти создания. И ещё тот, кто их произвёл на свет. Он тоже здесь, он постоянно говорит в моей голове. Его зовут…

— … Фолэм, — произнёс Антон.

— Да. Он говорит, что я буду распадаться на куски, пока он не заполучит мою матку. Она нужна ему, чтобы он мог иметь детей. Как будто их у него сейчас мало, — губы изогнулись в безрадостной усмешке. — Может быть, это даже справедливо. У меня мог быть малыш, но я позволила им забрать его из чрева. А теперь моими органами воспользуется этот монстр. Хоть какая-то польза.

Антон взглянул на низ живота Лены. Её женские части, прикрытые пушком светлых волосинок, пока были на месте. Он испытал небольшое облегчение.

— Антон? — вдруг с нажимом сказала Лена. — Ты здесь?

— Да.

— Не пытайся меня отсюда вытащить. Уходи. Найди того, кто ими повелевает. Если сможешь, убей его.

— Нет, Ленусь, — он покачал головой. — Я не уйду без тебя. Я пришёл тебя спасти.

— Антон, здесь есть и другие женщины. Я видела их, когда меня вели сюда. Они там, — Лена указала движением головы куда-то дальше в туман. — Их много. И всех ждёт одно и то же. Они похищают нас из нашего мира, и сколько бы этот Фолэм ни получил маток, ему всё равно будет мало. Его нужно остановить.

— Нет, Лен, ты не понимаешь… Ты можешь отсюда выбраться. Сейчас. Я нашёл способ. Всё будет кончено.

— Со мной и так всё кончено, — в голосе девушки была не безнадега, а хорошо знакомое Антону раздражение. Она словно пыталась втолковать ему смысл совместно просмотренного фильма, а он дремал весь сеанс и упустил суть. — Мне уже поздно возвращаться.

— Нет, я тебя заберу с собой, — он упрямо схватился за прутья решетки и стал тянуть их в разные стороны, будто мог погнуть их голыми руками.

— Антон, чёрт возьми! — губы сложились в линию. — Делай, что я говорю.

— Лена…

— Уходи!

Он поднялся, потрясённый. Лена яростно забилась на полу клетки, шевеля культями. Девушка тяжело дышала, и Антон с отвращением увидел, как нос на её лице чуть съехал вниз. Лена захлюпала носом, как во время насморка, и гнусаво повторила:

— Уходи. Убей его. Теперь я ещё больше уверена, что его можно убить. Всё дело в размерах.

Она в изнеможении опустила голову на пол и замерла. Волосы упали на лицо, но она даже не попыталась их сбросить. Может быть, ушла в забытье. Антон постоял ещё несколько секунд, глядя на неё сверху вниз. Потом начал уходить. Слёзы на лице высохли. Плакать больше не хотелось, вместо этого пришло опустошение — будто из него вынули всё, что находится внутри, оставив хлипкую корочку. Ткни пальцем — и порвется.

Крыса ждала его там же, где осталась. Она выглядела запыхавшейся, и от мертвого лица оторвался ещё один солидный кусок кожи, обнажая тёмно-красное мясо под ней. Крысы из караула лежали на спинах. Их глаза были открыты; из разорванных горл толчками выплескивалась фиолетовая кровь.

— Нашёл свою женщину? — спросила крыса.

— Да, — сказал Антон. — Что произошло?

— Мне достаточно было просто исподтишка укусить обоих. Потом они уже не могли сопротивляться. Ты знаешь, как это бывает, — осклабилась крыса, показывая звериные клыки в человеческом рту. — Мои братья большие, но неповоротливые… А где твоя женщина?

— Она останется здесь.

— Что? — тварь вскинула голову.

— План поменялся. Лена останется здесь. А мне нужно найти Фолэма. Веди меня к нему. Я убью его, а потом будь что будет — можешь забрать моё тело.

— Мы так не договаривались! — взвизгнула крыса.

— Извини.

— Ты хоть представляешь, кто такой Фолэм? Он велик, против него ты, я, твоя глупая женщина, все мы — как пылинки, пытающиеся снести гору! Это ведь она тебя надоумила, да? Так знай: никуда я тебя не поведу. Если не хочешь вытащить её отсюда, дело твоё. Свою часть уговора я выполнил, теперь очередь за тобой. Отдай мне своё тело, прямо сейчас!

Антон один раз качнул головой:

— Нет.

— Ты можешь пожалеть об этом, — процедила крыса, отходя назад на пару шагов. — Позволив мне занять твой разум, ты обретешь мгновенную смерть. А если нет… Вспомни, как ты увидел меня в первый раз.

Перед глазами Антона пронеслась страшная выгрызенная рана в животе парня со светлыми волосами. Он подавил тошноту.

— А ведь это было не самое худшее, что можно придумать, — продолжала крыса. — Ты не видел других, которые попали ко мне ранее… О, вот это было настоящее веселье.

Антон затравленно огляделся. Он мог бы бежать — но куда? В этих синих просторах он даже не различал направлений, а крыса догонит его за пару мгновений. Если каким-то чудом ему удастся ускользнуть, то тварь просто кликнет орду других серых чудовищ. Безнадёжно.

Нужно пытаться договориться с монстром. Любой ценой.

— Я отдам тебе своё тело, — сказал он. — Обещаю. Но потом. А сейчас веди меня к Фолэму — или скажи, как его найти, если боишься идти сам. Когда всё будет кончено, я вернусь, и ты сделаешь со мной, что задумал.

Крыса облизнулась:

— Слишком уж легко ты даёшь слово и нарушаешь его. Может, я и поверил бы тебе…

Антон даже не успел ничего понять. Только что крыса находилась в пяти шагах от него и казалась вполне расслабленной, а в следующее мгновение в фиолетовой дымке пронеслась серая молния и врезалась ему в грудь. Он рухнул, как вырванное с корнем дерево. В мозгу зародилось и умерло удивление: «За что?». Он ударился затылком о пол, и на какое-то время синий туман сошёл на серый океан. Когда Антон пришёл в себя, то увидел гниющее лицо в паре сантиметров от себя: крыса залезла на него и тяжело дышала, обдавая его вонью мертвечины.

— … но Фолэм поглотит твой разум, как только ты бросишь ему вызов, — прошептала крыса. — И ты расскажешь ему всё, о, в этом я не сомневаюсь. А я не хочу, чтобы Фолэм узнал о моих проделках.

Пасть раскрылась, оттуда вылез тонкий язык и коснулся носа Антона. Он задергался, пытаясь сбросить крысу с себя. Бесполезно. Он как будто был погребен под большим куском чугуна. И откуда у хилого тельца такой вес?

— Погоди… — сказал Антон, обмякнув. — Послушай меня…

— Не вижу в этом смысла, — заявила крыса. — Наш договор расторгнут.

Мёртвое лицо заслонило мир. Секунда — и мир вовсе исчез во вспышке испепеляющей боли. Лицо Антона стало мокрым, глаза выпучились, и где-то раздалось противное верещание. Он не сразу понял, что слышит собственный крик. Едва он начал осознавать, что происходит, как крыса опять погрузила зубы в его нос, на этот раз оторвав от него кусок, и Антон снова потерял способность соображать. Боль расходилась наэлектризованными волнами от головы до пяток, скручивая сознание, как мокрое полотенце. Назойливое верещание становилось громче, и не было никакой возможности убежать от него. Но, может быть, стоило хотя бы закрыть уши? Антон схватился за голову, прижимая ладони к ушам, но лучше не стало. Он перекатывался и корчился на полу, пытаясь выгнать забравшуюся в него боль, но она только разгоралась.

«Что-то не так, — мысль вспыхнула искрой где-то глубоко за слоями боли и крика. — Что-то неправильно…».

Но он не смог сосредоточиться, и мысль угасла, ушла в никуда. Слишком сильна была боль, слишком велико было его отчаяние. Лишь по прошествии времени, когда боль не то что улеглась, а стала обыденной, Антон стал хоть как-то воспринимать окружение. Он по-прежнему утопал в синеве, но никто не восседал на нем, никто не сковывал движения. Его лицо, казалось, расползлось по швам, набухло, как переваренная картошка в мундире. Кровь текла в его рот, и ему приходилось глотать его, чтобы не захлебнуться. А рядом что-то происходило, какая-то возня, кто-то с кем-то боролся — Антон это чувствовал. И хотя каждое движение головы вызывало новые вспышки боли, он нашёл в себе достаточно любопытства, чтобы перекатить голову набок.

Сначала ему показалось, что крыса с человеческим лицом сошла с ума и отплясывает странный дерганый танец. Она размахивала короткими лапками в воздухе, юлой вращалась вокруг себя, била хвостом по полу, запрокидывала голову, а потом валилась на спину и тут же вскакивала обратно, как ванька-встанька. Об Антоне тварь, видимо, и думать позабыла. Он наблюдал за её конвульсивными движениями, а потом, когда украденное лицо оказалось обращено к нему, заметил, что крыса во рту что-то держит. Поражённое болью воображение нарисовало Антону образ гигантской сигары. Он стал присматриваться и понял, что крыса не может вытащить «сигару», оттого и беснуется. И эта «сигара» становилась меньше с каждым оборотом крысы в его неуклюжем танце…

«Рука! — осенило его. — Не сигара, а РУКА!».

Он увидел царапины, нарывы и глубокие борозды на поверхности «сигары», и стало на свои места. Рука Лены, которую он спас от истязания, вернулась из фиолетового тумана, чтобы отблагодарить его. Антон не представлял себе, как она умудрилась подобраться к крысе и набиться ей в рот — должно быть, монстр слишком уж отрешился от окружения, упиваясь страданиями жертвы. Так или иначе, крыса допустила оплошность и теперь несла за это наказание. Её движения стали замедляться. Хрип всё реже вырываться из ноздрей, и настал момент, когда она грузно повалилась на пол лицом вниз. Судя по тому, как подрагивала спина, покрытая короткой серой шерстью, она была ещё жива, но песенка отпрыска Фолэма была спета.

Антон медленно принял сидячее положение и застонал — когда возбуждение от увиденного прошло, боль вернулась с новой силой. Крыса отгрызла хрящ в носу, и дышать было неприятно, к тому же при каждом вдохе лицо жгло огнем. Какие-то теплые мягкие кусочки отвалились от носа. Антон даже не стал на них смотреть. Опираясь руками, он встал. Его шатало, и время от времени сознание «плыло», но идти он мог. Он подошёл к крысе и попытался перевернуть его. Но куда там — при его нынешнем состоянии он и чихуахуа сдвинуть с места не смог бы.

— Ты там? — спросил он, наклонившись над трупом. — Можешь выбраться?

Он видел локоть оторванной руки, выглядывающий изо рта мёртвой твари, но рука не шевелилась. Антон попытался вытащить конечность, но застряла она крепко. Неужели мертва? Как такое может быть, ведь рука же не может умереть, пока её не разорвали на куски? А может, ей после всех злоключений просто хочется покоя?

Антон отпустил руку и встал.

— Ты… держись, — пробормотал он. — Когда всё кончится, мы пришьем тебя обратно к Лене. Будешь как новенькая. Это я обещаю.

«Слишком уж легко ты даёшь слово», — прозвучал в голосе ехидный голос крысы.

Антон посмотрел по сторонам. Три крысиных трупа остывали в холодном фиолетовом тумане — три тёмных бездвижных холма. Стоит ему углубиться в этот туман, и он станет таким же смутным нелепым бугром, возмущением в глади дымки. Ему захотелось побежать назад, к Лене, и взять её с собой, несмотря на её протесты. Просто чтобы не остаться в одиночестве.

Антон был совершенно разбит. Изъеденный нос болел, ноги стали весить по целому пуду — приходилось чуть ли не тащить себя руками за бедра. Он пошёл вперёд, наугад выбрав направление. Где-то прятался монстр, который заправлял этим адским балаганом, и Лена недвусмысленно велела ему убить его. За два года Антон убедился, что эта девушка редко даёт плохие советы.

«Всё дело в размерах».

Что она имела в виду?

Антон плыл по фиолетовому морю, не размышляя ни о чём, поставив себе единственную цель — не останавливаться. Постепенно все тревоги покинули его: он не думал о Лене, о боли в носу, о себе, не боялся опасностей, которые поджидали его. Несколько раз он слышал шорохи и видел какие-то силуэты рядом, но не обращал на них внимания. Единственное, что вызывало дискомфорт — знакомое пузырчатое наваждение, которое само собой рождалось в глубине сознания:

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

Когда мысль всплывала снова, Антон раздражённо мотал головой, и она как будто отступала, чтобы вновь взяться из ниоткуда через минуту. Она атаковала его разум всё чаще и настойчивее. Антону захотелось лечь, закрыть глаза и полностью сосредоточиться на том, чтобы избавиться от неё, но он напомнил себе, что останавливаться нельзя.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

— Прекрати! — процедил Антон и вдруг будто врезался в невидимую стену. Догадка сверкнула молнией; он выпрямил спину. Оказывается, сам того не замечая, он сгорбился, как старик, мучимый радикулитом.

«Он велик», — внушал Антону покойный серый проводник. Лена говорила, что Фолэм вещает в его голове. Должно быть, незамысловатую фразу из двух слов внушает само это существо. Значит…

Он опять стал перемещаться, но на этот раз не бесцельно, а прислушиваясь к ощущениям. Антон делал несколько шагов вперёд, потом назад, потом в сторону. И эти шаги отзывались изменением в интенсивности отравленного комка, распухающего в разуме. Когда Антон продвигался влево или назад, то чувствовал ослабление навязчивой мысли. Шаги вперёд и вправо, наоборот, усиливали вторжение, заставляя Антона скрипеть зубами. Ему меньше всего хотелось идти туда: он слишком хорошо помнил, в какое жуткое состояние впал в прошлый раз, когда голос в голове одолел его. Но ему нужно было найти источник гипнотизирующего вещания.

Он повернулся вполоборота вправо и стал резать туман своим телом. Первые десять шагов дались легко, а потом мозг стал накаляться и шипеть, как мокрая конфорка, включенная на всю мощь.

Он считал шаги, чтобы отвлечься. Пятьдесят, сто, сто пятьдесят. Каждый новый шаг становился испытанием. Память путалась, разбивалась на осколки под одной гигантской мыслью, которая вытесняла всё остальное из головы, но Антон честно пытался противостоять захватчику.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

Конечно, велик; кто он такой, почему думает, что может с ним потягаться? У него целая армия рожденных им тварей, которая порвёт его в клочья; с каждой похищенной женщиной его могущество нарастает, и рано или поздно он захватит их мир полностью, а потом перейдёт и к другим мирам; все будут жрать фиолетовые грибы, все попадут в эти синие просторы, чтобы помочь Фолэму плодиться и размножаться или умереть в мучениях в угоду его отпрыскам, и нет возможности что-то сделать, предотвратить это; могучий Фолэм всё продумал, и им остаётся только смириться.

«Двести сорок три… Двести сорок четыре…».

Антон чувствовал, как он опять рассеивается, сливается с воздухом, теряя себя. Но пока он хоть как-то сохранял своё «я», он мог идти вперёд — это было главное. Рядом громоздились какие-то конструкции: клетки, пыточные кресла, шланги и провода. Он мог их видеть, потому что туман тут просматривался лучше, но не мог остановить своё внимание ни на одной вещи, иначе он ослабил бы контроль над собой и поддался нашествию.

Где-то раздался звериный рев. Антон вроде слышал его раньше, но не мог понять, где именно; да это и неважно — нужно идти вперёд, а всё остальное будет потом. Тем более что давление на разум как будто ослабло, и он мог более-менее соображать. Он ускорил шаги, перестав считать их количество. И почти сразу уперся в высокую решетчатую ограду, которая тянулась в обе стороны. Дальше пути не было.

«Не может быть!».

Он стоял перед препятствием, разинув рот — маленький, потерянный и глупый. Наверное, долго так торчал бы в ступоре, если бы не повторился рев, навевающий мысли о хищниках Африки. На этот раз Антон точно вспомнил, что это такое. Ноги стали каменными, мёртвыми.

Он боялся обернуться. Но ему пришлось это сделать.

Они все собрались здесь. Если не все, то половина точно. Твари, которые бродили в сумраке сомкнули полукольцо, и конца и края их рядам не было видно. Поблескивали глаза, подергивались усики, шевелились тонкие уши. И над ними, издавая клич, порхали летучие крысы, кружащие, как боевые истребители в ожидании приказа.

— Ну, по крайней мере, я пытался, — вслух сказал Антон. Голос получился гнусавым из-за покалеченного носа.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК», — с издевкой отозвался чужак, поселившийся в его сознании.

— Да заткнись уже, — раздражённо отозвался он. — Давай, заканчивай всё это. Надоело.

Его, кажется, послушались: серые толпы двинулись вперёд синхронно, как роботы. Пасти были открыты, языки — высунуты в ожидании пира. Антон вжался спиной к холодному металлу и не сводил с монстров взгляда. Синий туман творил с его зрением странные вещи: только что крысы едва доходили ему до колена, но стоило им сделать пару шажков, как их уши оказались на уровне груди Антона. Ещё мгновение — и они перегнали его по росту. Целый лес грызунов-переростков, и он — букашка перед ними. Каждый из них мог поглотить его без остатка и даже не облизнуться.

«Всё дело в размерах», — сказала Лена ему, и Антон внезапно понял, что так оно и есть. В фиолетовом аду размер переставал быть незыблемым свойством, становился чем-то гибким, непостоянным. Все эти твари, которые больше размерами, чем им следует; конструкции, потерявшие меру объема; глаз, который сдувался и раздувался по своему желанию…

И вот теперь чья-то воля неотвратимо уменьшала его самого.

Они были близко. Осталась секунда. Или две. Он мог видеть чёрные пятна на их зубах.

— Хорошо, — прошептал Антон, опуская веки. — Будем уменьшаться…

И всем нутром поддался давлению окружающего пространства, которое сжимало его, превращало в горошину. Стало резко холоднее. Он открыл глаза и увидел, что крысы стали серыми массивными небоскребами, уходящими в тёмные небеса. Похоже, его чрезмерно шустрая трансформация сбила их с толку, и в их движениях появился разлад: шерстистые громады плыли то влево, то вправо, угрожая его задавить. Антон бросился бежать назад, чтобы прорваться на ту сторону решетки. С его новыми размерами проникнуть между металлическими прутьями было легко, главное — успеть, пока твари его не сцапают. Пол сотрясался от походки гигантов, и каждое их движение за спиной превращалось в пронизывающий ветер, который мог сбить его с ног. Будь среди них его старый знакомый с краденым лицом, у него бы не было шансов — но, видимо, его нелестные слова о собратьях были правдой: ни одна из тварей так и не сумела вовремя остановить лилипута. Большие круглые колонны, бывшие тонкими прутьями, остались позади. Антон позволил себе вздохнуть с облегчением, но сбрасывать скорость не собирался. Он на бегу представлял, как вырастает обратно, возвращая себе прежний размер, и чувствовал, что у него это получается. Он понял главное правило, и больше не был безоружен перед хозяином этого мира.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК!!!» — истерически завизжал голос внутри, но на этот раз Антон отмел его с легкостью. Кем бы ни был этот неведомый Фолэм, каким бы величием, мнимым ли, истинным ли, он ни обладал — какая разница, если Антон Соловьев из провинциального российского городка тоже легко может обрести сравнимые размеры, просто пожелав этого?

Пол кренился вверх, и бежать стало труднее. Да и сложно было уже назвать полом то, что находилось под ногами — скорее, сухая земля. Большие кочки с травинками попадались всё чаще. Дымки почти не стало. Антон вдохнул полной грудью, восстанавливая дыхание, и понял, как сильно давила раньше на грудь сладкая синяя отрава, а он и не замечал.

Вдруг что-то ударило его в голову, да так сильно, что хрустнула шея. От позвоночника к груди разошлись тёплые волны, пропитанные ноющей болью. Антон посмотрел вверх — так и есть: летучая крыса уже разворачивалась, чтобы атаковать снова. Она больше не была исполинской, иначе бы одним своим налётом запросто снесла бы ему голову. Но даже так она могла доставить ему неприятностей. Антон поспешно зажмурился и добавил себе ещё десяток метров роста. Когда он снова посмотрел на существо, оно больше напоминало комара, раздражающего слух назойливым писком. Антон взмахнул рукой, отгоняя тварь, и та испуганно скрылась в синеве.

Он почувствовал себя очень хорошо — как сказочный богатырь, который после многих лет лишений и мытарств наконец обрел желанную силу и теперь может разделаться с врагами одним движением руки. Впереди остался последний рубеж, стоящий между ним и разрушением фиолетового мира. И Антон знал, что победит Фолэма, не может не победить, несмотря на то, что тот всё ещё затравленно пытается проникнуть в его голову.

Но новый голос, раздавшийся в голове, заставил Антона замереть.

«Помогите…».

Голос Лены. Той, что осталась в синем тумане. А он о ней почти забыл в запале эйфории. Вообразил, будто он с самого начала был один здесь, и это было его личное приключение, близкое к счастливому финалу…

«Нет, не надо, остановите их, кто-нибудь, БОЖЕ, ПОМОГИТЕ, НЕТ, НЕТ, НЕ-Е-Е-ЕТ!!».

Антон упал на колени. Он мотал головой, скрипел зубами, впивался пальцами себе в щеки, чтобы не слышать её — но крик продолжался. И он не мог убедить себя в том, что это фальшивка, подстроенная Фолэмом, чтобы отнять его дух: он понимал, что это происходит на самом деле, и Лену жрут заживо твари, которых он разозлил своим побегом. Ему было известно, что он должен сделать для того, чтобы крысы прекратили есть её: повернуть назад сию же секунду, перестать противиться Фолэму, сдаться на его милость.

Он перестал что-либо соображать. В ушах звенело от воплей Лены, и когда они стали пронзительнее, он осознал, что по-прежнему продолжает идти вперёд. Его тошнило, от победного настроя, которое охватило его минуту назад, не осталось и следа. В его воображении одна за другой представали ужасные картины того, что сейчас терпит Лена. Но он всё равно шёл прочь от неё, понимая, что умирает вместе с ней и никогда больше не воскреснет.

Он ступал по пустой прелой земле, которая полого ползла вверх. Никаких больше клеток, пыточных кресел и монстров. Фиолетовые пары ещё присутствовали в воздухе, но уловить их было сложно. В земле пролегли длинные чёрные расщелины. Антон бежал, позабыв о дыхании, но никак не мог пересечь эти изломанные линии, будто земля под ним ползла назад.

Но всё-таки он продвигался, чувствуя чужой страх в пульсациях воздуха. Ощущал бешенство, которое это злое существо вымещало на Лене. Её крики перешли в невразумительные мычания, которые прерывались влажными хлюпающими звуками.

И тут живая стена преградила ему путь.

В том, что поверхность живая, не было сомнений: она дышала, вбирала в свои поры воздух и выдыхала вместо него синюю отраву, столь густую, что Антон закашлялся, нечаянно вдохнув её. Голова закружилась; он посмотрел влево, вправо, вверх, но гигантская стена уходила в бесконечность по всем направлениям. Не было возможности её обойти. Можно было попытаться пробить её насквозь, но кто знает — может, это ловушка хозяина этого мира, и стоит ему подойти к стене, как оттуда вылезут синие руки и увлекут его внутрь, в эту поролонообразную массу, и он увязнет там, как глупая мошка в куске янтаря?

«Но я же могу стать больше», — вспомнил Антон с облегчением. Нужно просто увеличить себя ещё в несколько раз… или на несколько порядков… пока он не станет большим настолько, что сможет перешагнуть эту странную преграду. Зажмурившись, он стал распухать во все стороны с возрастающей скоростью, но ещё до того, как посмотреть на результат своего действия, он интуитивно ощутил, что на этот раз фокус не срабатывает.

Стена осталась на месте. Поры на ней стали меньше, напоминая дырочки на человеческой коже. Но сооружение осталось таким же необъятным, как минуту назад.

«Неужели…».

Догадка пронзила голову ядовитым острием, но Антон всё равно попытался ещё раз. Закрыл глаза, в судорожной спешке накинул себе ещё размеров, опять открыл. Стена была на месте, и она превратилась в сплошной монолит, лишенный изъянов. А через секунду на глазах Антона на ней разверзлась глубокая дыра-горловина («Бутылка, — успел подумать он, — вот я и увидел, что она на самом деле — лишь проём на теле этого существа»), и из их глубин ему на лицо выплеснулась вязкая чернильная субстанция.

Он провалился куда-то вниз, пытаясь оттереть с лица противную массу. Но руки коченели, потом отвалились и улетели в пространство. Он растерял своё тело и завис в вихрях фиолетового космоса, не видя ничего. Всё исчезло — стена, крики Лены, он сам. Остался лишь голый цвет, который заполнял всё. Антон скитался в коридорах этого цвета, поднимался вверх, падал, плакал без слёз. И лишь голос, зависнув над его несуществующим ухом, назойливо убеждал его, что Фолэм велик, что Антон даже не смеет представить себе его величие, что он проиграл, и в его силах только позволить синей вечности разъесть его гаснущие останки.

И он поверил. Поверил, потому что УВИДЕЛ — голос показал ему истинное положение дел, всего на долю секунды, потому что дольше бы он не выдержал. Он увидел его — существо, которое называет себя Фолэмом, и оно было столь же грандиозно перед Антоном, как грандиозна Солнечная система со всеми её планетами перед мелкой занозой, завалявшейся под ступенькой лестницы в разваливающемся панельном доме. Фолэм занял весь мир, более того — много миров, и третья планетка, болтающаяся в космосе, была лишь очередной не самой главной целью в списке его дел. Земля была Фолэмом, и небо было Фолэмом, и та стена, которая с такой легкостью одолела его, была лишь основанием его могучего тела, раскинувшегося на световые года. Антон понял, как смешна была его борьба, что они с Леной были обречены изначально, точно так же, как Мари. Да что там они — все живые существа в мире, их всех ждёт один и тот же рок — мужские существа станут кормом и увеселением для детей Фолэма, а женские подарят ему свои детородные органы, чтобы удовлетворить его ненасытное стремление плодиться, размножаться, захватывать, разрушать. Фолэм велик, велик, велик; это не смешное незначительное величие, которое подразумевает это слово на Земле, а истинное, космическое, межмировое величие…

Антон замер, кружась в медленном водовороте. Откровение сломило его, отняло остатки сил, и он позволил, наконец, чужому существу овладеть его сознанием. Не всё ли равно, раз захват всех миров — только дело времени? Что он надеется изменить своими трепыханиями? Он не спас Мари, не спас Лену, не спас собственного малыша; посягать на спасение всего мироздания после этого просто смешно.

Он уже стал частью Фолэма. Восприятие угасало, расщепляясь и уплывая с клочьями тумана. Но перед тем, что от него осталось, назойливо всплывало одно и то же лицо. Лена. Она что-то говорила, её губы шевелились, но Антон не различал слов — он мог только со смутной скорбью глядел на лицо своей любимой, нашедшей жуткую смерть в катакомбах фолэмовых владений. Он ждал, когда её образ развеется, и он наконец позволит себе затеряться в тумане и угаснуть — но Лена всё говорила, говорила, говорила… Без слов. Только движения губ. Часть лица уже размылась — нет глаз, нет носа, но губы не хотели умолкнуть… Что она тогда сказала ему?

«Уходи. Убей его. Теперь я ещё больше уверена, что его можно убить. Всё дело в размерах».

Что ж, она ошиблась. Лена, конечно, была умницей, но здесь оказалась неправа…

«Всё дело в размерах», — сказали губы ещё раз перед тем, как синяя тьма сжевала их.

… после этого не осталось ничего.

4

«… в размерах…».

Подождите-ка. Подождите. Здесь что-то есть. Нужно над этим подумать. Но кто может думать? Никого ведь больше не существует, кроме Фолэма. А чьи это тогда мысли? Получается, что ничьи? Разве так может быть? Если есть мысль, должен быть тот, кто её мыслит. Значит, это Фолэм думает? Должно быть, так и есть — потому что других вариантов нет. Но зачем тогда вообще думать? Фолэм велик, ему и так известно всё. Не о чем тут думать…

Нет. Не так. Нужно зайти с другого конца. Ладно, пускай никого нет. Но раз есть мысль, то ведь можно с её помощью вообразить того, кто думает её. Но тут что-то явно неправильно. Ну и пусть, главное — вообразить ничто не мешает, на то она и мысль…

Итак. Будем воображать того, кто всё это думает. Пускай это будет некое маленькое существо. Жалкое существо. Самое распоследнее. Но оно есть, и оно может размышлять. И эти мысли будут присвоены ему. Тот, кто мыслит всё это — он. Я это мыслю. Сойдёт?

Вроде сработало. Есть я — это уже что-то. Как меня зовут? Нет, это глупый вопрос. Я ведь только что создан, какое у меня может быть имя? Ведь имена дают другие существа. Люди. Человек. Но ведь я — человек. Получается, я сам себе могу дать имя. Ничего мне за это не будет. Хорошо. Тогда я даю себе имя «Антон». Антон Соловьев. Имя не лучше и не хуже многих других. И закончим на этом.

А теперь нужно вернуться к тому, с чего это началось. «Всё дело в размерах». Кажется, так звучали слова. Не помню, кто это говорил, ну и без разницы. Главное, что слова есть, и с ними нужно что-то делать. Всё дело в размерах. В размерах. В чьих размерах? И что за дело заключено в них? Может быть, речь идёт обо мне, о моих размерах? Нет, это смешно — я только что сам себя создал, как эти слова могут быть обо мне? Значит, есть кто-то другой. Фолэм. Да, он единственный, кто существует, кроме меня. Должно быть, о его размерах и говорится. «Всё дело в размерах». В размерах Фолэма. А какие у него размеры?

Гигантские. Я же сам это видел. Невообразимые. Всей вечности не хватит, чтобы представить себе, как велик Фолэм. Одного мига, когда я краешком сознания осознал это, хватило, чтобы я прекратил сопротивление. Фолэм велик — и это неоспоримо.

Получается, всё? Только об этом пытались сообщить мне последние слова, которые кружились в пустоте?

«Всё дело в размерах».

Размеры. Они могут быть большими. А могут быть и маленькими. Если в словах имелся в виду большой размер, то в этом нет смысла — я ведь уже знаю о величии Фолэма.

Может, тогда…

Нет. Это невозможно. Невероятно. Даже не смей измыслить такое.

Но если допустить…

«Всё дело в размерах».

Большой размер.

Очень большой размер.

Или маленький размер. Очень маленький.

Очень, очень маленький…

Вот оно!

Антон захрипел. Ему хотелось вопить во весь рот, но голосовые связки заледенели. Он катался по земле и трясся в конвульсиях. Только что он совершил страшное преступление — то, чего не стоило делать, — и нес за это наказание. Такова была цена того, что он усомнился в могуществе своего хозяина.

Но даже в этом аду его преследовали слова.

«Всё дело в размерах».

Лена, вспомнил он в коротком светлом промежутке между приступами боли, от которых трещали кости черепа. Это слова Лены. И он ведь почти понял, что она имела в виду, почти добрался до сути, но тут пришла боль, эта ужасная боль, и он опять позабыл обо всём…

«Всё дело в размерах». Мозг рвется на куски, плавится, кипит. И это будет продолжаться веки вечные, если он не перестанет пытаться восстать против Фолэма. Нет, лучше сдаться, потерять себя и успокоиться в фиолетовых волнах…

Размер может быть большим. Или маленьким.

Антона вырвало, но так как он давно ничего не ел, изо рта вышла только тягучая слизь. Синяя, как и всё вокруг. Он скрючился в позе эмбриона и стал думать, уже почти не пытаясь справиться с натиском боли — она свободно пожирала его тело, но не могла помешать ему мыслить.

Почему Фолэм так настойчиво повторяет те чёртовы слова, внушая всем, что он велик? Это было первое, что Антон воспринял, попав сюда. Страх перед неведомым, но грозным владыкой фиолетового края с тех пор определял все его действия. В самые последние секунды, когда он встретился с ним — даже тогда Фолэм не переставал это твердить, хотя в словах не было нужды: Антон и сам воочию видел пропасть между их размерами и мощью. Так почему два коротких слова стали мантрой этого существа, почему даже сейчас Фолэм яростно сопротивляется всякому сомнению, как будто от микроскопического бунта Антона что-то может поменяться? Зачем вообще космическому гиганту обращать на это внимание?

«Всё дело в размерах».

Лена задумалась над этим гораздо раньше него. И поняла, в чём дело. Она была умницей. Не в пример ему, Антону. Он до сих пор не понимал, почему она вообще обратила на него внимание в том кабаке два года назад.

Антон произнёс её имя. Тиски боли чуть отпустили его, и он начал вставать, дрожа всем телом. Когда змеиный источник в голове вспух заново, он ещё раз повторил имя любимой женщины — и боль опять отступила. Конечно, чтобы тут же вернуться с удвоенной силой — но это было неважно, за промежуток спокойствия Антон успел встать на колени. Так повторилось несколько раз, пока он не оказался на ногах. Имя Лены стало его собственной мантрой, его оружием против вражеского увещевания.

«ФОЛЭМ ВЕЛИК».

«ФОЛЭМ ВЕЛИК!».

«ФОЛЭМ ВЕЛИК!!!».

— Я тебе не верю, — сказал Антон, стоя один в тумане, сгустившемся вокруг него, как сметана. Ни черта не было видать — но он не боялся, что заблудится. Он уверенно пошёл вперёд, и крик Фолэма становился всё пронзительнее, пока внезапно — после десятого шага? двенадцатого? — не оборвался, как гитарная струна, которую слишком туго натянули. Вместе с голосом этого существа пропал фиолетовый туман, казавшийся вечным.

Антон огляделся, почти не удивляясь тому, что видит. Он находился в горной пещере, неглубокой, но тёмной — солнечные лучи едва пробивались через щели в скалах наверху. Воздух был сырым, холодным, пропахшим мхом. Где-то тихо журчала вода. Под ногами была серая земля, усеянная разноцветными камнями.

Он посмотрел назад. И снисходительно улыбнулся.

Одинокий фиолетовый гриб рос в углу пещеры. Крошечный, на тонкой ножке, едва выдерживающей вес шляпки. Шляпка была сморщенной и покрытой трещинами — сказывалась постоянная нехватка воды и света. Но грибу повезло: он оказался как раз на том месте, где стекалась вода со всей пещеры, и под ней была небольшая лужица, покрытая коростой льда. Оттуда гриб мог брать влагу, необходимую для него. Но даже так гриб был явно нездоров — шляпка выглядела так, будто была изъедена молью. В ней основали колонию какие-то мелкие серые насекомые. Большинство из них просто ползали, но были и несколько крылатых гадин, вьющихся у основания гриба. Гнезда насекомых напоминали чёрные дыры в мякоти шляпки — они выбирались оттуда и спускались по ножке гриба на ледяную лужицу, отгрохав там целый городок из тонких серых ниток, напоминающих паутину. Антон наклонился и посмотрел на селение внимательнее. Он с содроганием узнал эти места — конструкции напоминали решетки и ограждения, а кое-где торчали одинокие заброшенные ниточки «фонарных столбов» и скрученные ворохи «пыточных кресел». Всё добро на льду было подёрнуто синей дымкой газа, испускаемого больным грибом.

Это была тварь, которая стала причиной всех бед. Она умирала уже давно, пораженная неизлечимым недугом, но отказывалась это признавать. В разрастающемся безумии этого существа насекомые, разъедающие его плоть, стали его собственными отпрысками — возможно, он даже сумел их убедить в этом с помощью дурмана, сочащегося из каждой его поры. Гриб лихорадочно воспроизводил всё новые орды насекомых, позволяя им пожирать себя, не замечая, что этим только усугубляет свою болезнь. В своём нелепом бреду он выдумал себе имя, возомнил себя гигантом, возгордился до космических масштабов. Но стоило только освободиться от влияния фиолетовой отравы, переполняющей его, как всё становилось на свои места: перед Антоном было обречённое, чахнущее, незначительное существо, бьющееся в предсмертной агонии.

— Вот, значит, как, — пробормотал Антон. — Всё дело в размерах…

Хотя ветра в пещере не было, шляпка гриба при его словах затрепетала, как листок осины в летний полдень. Насекомые стали быстрее сползать вниз по ножке гриба — ни дать ни взять крысы, покидающие тонущий корабль. Антон проследил взглядом за их роем и заметил то, чего раньше не видел — едва заметные белесые пылинки, раскиданные у основания гриба. Это могла быть просто шелуха, оторвавшаяся от иссыхающей шляпки. Или это могли быть останки тех, кого это жалкое существо неведомым, не поддающимся объяснению образом втянуло в свой болезненный и бессмысленный кошмар. Одной из этих пылинок была та, которую он любил, та, которой он мог посвятить жизнь — но он слишком долго обманывал себя, и теперь её было не вернуть. Антон сжал кулаки, поднял ногу и занес её над грибом.

Шляпка перестала шевелиться. Насекомые, рожденные грибом, бросились врассыпную. Пары фиолетовой дымки взвились и слабо защекотали ноздри Антона. В голове глубоко внутри некто отчаянно пропищал: «Ты не смеешь этого сделать! Фолэм велик, ты меня слышишь? Я велик, я самое могучее существо во Вселенной, и ты не сможешь меня просто раздавить!».

— Я тебе не верю, — сказал Антон и опустил ногу. Гриб легко переломился под его пяткой. Шляпка расползлась со смачным звуком. Из-под подошвы во все стороны панически разбежались выжившие насекомые. Антон стал давить их, вспоминая, как они гнались за ним в синем ледяном сумраке, но их было слишком много, и некоторые успели забежать в трещины на земле. Антон наклонился, чтобы выудить их оттуда пальцами, но потерял равновесие, упал и ударился головой о какой-то камешек. Вспыхнул белый свет; Антон крепко зажмурился, чтобы не ослепнуть. Когда он снова открыл глаза, то находился уже не в пещере, а парил высоко в воздухе; вспышки ослепительного огня продолжались, и он догадался, что это молнии. Над землей раскинулась ночь, шёл грозовой ливень. Антон вгляделся вниз, но ничего не увидел, потому что достиг высоты туч и растворился в них. Его облило ледяной водой, и он стал трепыхаться, боясь, что утонет. Холодные руки-ноги не слушались, а вода всё текла ему на лицо, навалилась тяжёлой подушкой. Раскаты грома преобразились, стали выше и мелодичнее. Что-то знакомое было в этих звуках. Когда-то на заре времён он слышал их каждый день…

Телефон на тумбочке зазвонил снова. Антон размежил слипшиеся веки. Тяжесть, давящая на его лицо, оказалась не водой, а мокрой подушкой. Он неловким движением скинул её на пол и приподнялся на локтях, ничего не понимая. На улице было светло — кое-где солнечные лучи пробивались через завесу серых облаков.

И снова звонок. Антон потянулся к тумбочке и взял телефон. Пару-тройку секунд он в замешательстве смотрел на устройство, пытаясь сообразить, что с ним надо делать, потом вспомнил и прижал его к уху.

— Алло?

— Антон, если ты так ужасно занят, что не можешь отвезти меня в клинику, мог бы предупредить заранее. Я и сама могу всё сделать, знаешь ли. Сяду в автобус, поеду в клинику. Делов-то…

— Лена? — он присел на кровати и стал потирать щеку. — Ты… но ты же… с тобой всё в порядке?

— Всё отлично. Просто замечательно. Так ты отвезешь меня к Грюнвальду? До процедуры осталось всего полчаса.

Он коснулся своих губ и посмотрел на кончики пальцев. На них остался едва заметный фиолетовый налёт. Антон сглотнул слюну, убирая комок в горле, потом посмотрел в окно, на ярко-синий просвет между облаками, и улыбнулся.

— Э-э… да, сейчас заеду, — сказал он. — Но мы поедем не в клинику, а где-нибудь перекусим. По-моему, нам стоит ещё раз всё хорошенько обсудить.

г. Якутск

10 июля 2010 года — 10 марта 2013 года

Приключения Котофея и его друзей

ГЛАВА 1,

в которой Котофей уговаривает Рыбку искупаться

Стояла замечательная погода, и Котофей решил, что в такой день самый раз прогуляться по лесу. Как-то само собой так вышло, что он забрёл на пруд, который был в самом сердце леса. На берегу, как всегда, сидела грустная синяя Рыбка и смотрела на воду.

— Привет, Рыбка! — приветствовал Котофей.

— Привет, Котофей, — ответила Рыбка, не отводя взгляда от воды.

— Хорошая погода, — сказал Котофей.

— Да, славная.

— Говорят, в такой солнечный день очень приятно купаться.

Рыбка повернулась к Котофею:

— Ты пришёл сюда искупаться?

Котофей хотел сказать, что он просто гулял по лесу и случайно пришёл на пруд, но потом подумал, что эта мысль и в самом деле неплохая.

— Да, я буду купаться, — весело ответил он. — Айда со мной!

Рыбка вздохнула:

— Не могу.

— В чём дело? — удивился Котофей.

— Я боюсь воды.

— Ну, знаешь! — засмеялся Котофей. — Ты же Рыбка! Ты рождена, чтобы плавать в воде. Как ты можешь её бояться?

— Я никогда не заходила в воду. Очень хочу поплавать с теми, кто там живёт, но когда стою на берегу, всегда начинаю бояться. А вдруг у меня не получится плавать? Я же никогда не пробовала. Вдруг я утону?

— Не утонешь, — заверил Котофей. — Плавать — это очень просто! А уж тебе-то тем более. Вот, смотри!

Он оттолкнулся от песчаного берега, плюхнулся в воду и с удовольствием стал грести.

— Видишь? — закричал он Рыбке.

Рыбка посмотрела на него и снова вздохнула:

— Эх, так и быть. Попробую.

— Давай! У тебя всё получится!

Очень осторожно Рыбка пошла вперёд, постепенно заходя в воду.

— Холодно, — пожаловалась она, когда вода дошла до плавников.

— Конечно, холодно, глупышка! Потом, когда совсем войдёшь в воду, станет тепло.

— Ой, как страшно… Ай, мокро!

— Да, — Котофей вышел на берег и отряхнулся, сбрасывая с себя капли воды. — Вода, она мокрая. Иначе какой смысл был бы в купании?

Рыбка медленно погружалась в воду, как вдруг поскользнулась на мягком песке, и…

— Ой-ё-ёй! — закричала она, плескаясь в пруду. — Помогите!

— Двигай плавниками! — кричал Котофей с берега. — Не волнуйся, плыви! Это легко!

— Нет, не могу! Ай, спасите-помогите! Тону!

Рыбку исчезла под водой. Котофей забеспокоился и стал бегать вдоль берега.

— Рыбка! Рыбка, ты где?

Она не отвечала.

— Рыбка!

— Ну что ты кричишь, Котофей? — спросил кто-то сзади.

Котофей обернулся. Из леса на своих высоких тонких ногах спокойно вышла Цапля.

— Рыбка утонула! — закричал Котофей.

— Как утонула? — встрепенулась она. — Где?

Котофей, чуть не плача, показал место, где пропала Рыбка. Цапля быстро подошла на берег, наклонилась и вытащила Рыбку со дна в своём клюве.

— Ой! — тут же стала голосить Рыбка. — Тону, тону! На помощь!

— Успокойся, — мягко сказала Цапля, опуская её на тёплый песок подальше от берега. — Ты уже не тонешь.

Рыбка посмотрела по сторонам, увидела, что это правда, и засияла:

— Ух, спасибо! А ведь так я и знала, что мне не удастся поплавать. Под водой так темно и холодно…

— Не вздумай больше соваться в пруд, — строго сказала Цапля и посмотрела на несчастного Котофея. — Ну а ты не подбивай других делать то, для чего они не созданы.

— Не буду, — виновато сказал Котофей. — Но я же умею плавать, почему Рыбка этого не может делать?

— Вот глупенький, — улыбнулась Цапля. — Так ведь ты деревянный, а Рыбка сделана из железа, как и я. Поэтому она уходит под воду. Нет, вода не место для неё.

Так Котофей узнал, чем он отличается от Цапли и Рыбки.

ГЛАВА 2,

в которой Котофей и Трактор ищут красный цветок

Котофей жил в земляной норке под большим дубом. Однажды утром его навестил его друг Трактор. Было очень рано, поэтому, встречая его, Котофей зевал.

— Привет, Трактор, — сонно сказал он.

— Привет, Котофей, — ответил тот. — Ты не видел возле своего дома красный цветок?

Котофей немного подумал и покачал головой. Трактор огорчился:

— Ну вот, ты тоже не видел. Я уже обошёл почти всех. Никто не видел красный цветок.

— Зачем он тебе нужен?

— Он был красивый, — сказал Трактор. — Я гулял по лесу два дня назад и увидел, как под деревом растёт маленький красный цветок. Я сказал себе: «Какая прелесть!». И пошёл дальше. Но потом, когда пришёл домой, понял, что хочу увидеть его ещё раз. Но места я не запомнил. Вот и хожу по всему лесу, ищу дерево, под которым рос цветок.

— В лесу много красных цветов, — сказал Котофей, которому всё ещё хотелось спать.

— Да, я знаю. Но этот цветок был не такой, как другие. Может быть, он даже был волшебный.

— Волшебный?! — заинтересовался Котофей.

— Да. Говоришь ему своё желание, и оно обязательно исполняется.

— Ну, тогда надо найти этот цветок! — воскликнул Котофей. — Можно, я буду искать его вместе с тобой?

— Конечно, — обрадовался Трактор.

И вот они вдвоём стали бродить по утреннему лесу и внимательно осматривать подножия деревьев. Котофей даже нашёл несколько красных цветов, но Трактор говорил, что они совсем не похожи на тот волшебный цветок. Так они провели время до полудня, пока не встретили на опушке леса Белку, которая сидела на ветке.

— Привет, Белка! — закричали они ей.

— Привет, Котофей, привет, Трактор, — весело ответила она. — Куда идёте?

— Мы ищем красный цветок, — сказал Трактор. — Может быть, ты её видела?

— Я видела много цветов, — сказала Белка. — А зачем он вам нужен?

— Он волшебный, — пояснил Котофей. — Исполняет желания.

— У него семь лепестков, и каждый ярче других, — мечтательно добавил Трактор. — И он такой красивый, что рядом с ним все другие цветы кажутся ненастоящими.

— Семь лепестков? — задумалась Белка. — Да, я видела такой цветок вчера. Он рос под старым орешником.

— Где? — спросил Трактор.

— Ну… — Белка вдруг смутилась. — Его там больше нет.

— Почему?

— Он был такой большой и яркий, что я подумала: «Такой цветок наверняка очень вкусный». И съела его…

— Ну вот, — огорчился Котофей.

— Да. Но я же не знала, что он волшебный! Ела и думала: «Цветок, конечно, вкусный, но я бы не отказалась от свежих орехов». И, представляете себе, не успела я сойти с места, как с веток на меня посыпался целый дождь из отборных орехов! Я так себе набила брюхо, что вечером едва ходила.

Котофей и Трактор возвращались от Белки грустные.

— Ну, не нужно переживать, — говорил Котофей другу. — Если в нашем лесу появился один волшебный цветок, то будет и второй. И уж тогда мы найдём его быстрее, чем Белка, и загадаем свои желания. Правда?

— Правда, — вздохнул Трактор.

ГЛАВА 3,

в которой Котофей находит себе новый дом

Как-то раз в лесу пошёл дождь. Дожди и раньше бывали, но заканчивались через час-другой. А этот дождь всё лился и лился. Везде были лужицы и ручьи. А следующим утром Котофей утром проснулся в своей норке от холода и сырости: его жилище начала затапливать дождевая вода.

«Ну и ну, — подумал Котофей. — Такое совсем никуда не годится. Нужно найти себе новый дом».

Он не представлял, где можно ещё жить. Сколько Котофей себя помнил, он всегда жил в этой норке.

Тут как раз мимо проходил один из его друзей — резиновый Мяч. Когда у Мяча бывало хорошее настроение (как сейчас), он прыгал, а не катился.

— Привет, Мяч! — сказал Котофей. — Ты не знаешь, где в лесу можно найти себе новый дом? Мою норку затопил дождь.

— А зачем тебе искать дом? — оживился Мяч. — Пошли ко мне! Будем жить вместе, уж мой дом никогда вода не возьмёт.

— Правда? — обрадовался Котофей. — Спасибо!

Они пошли через лес и, наконец, пришли на место, где жил Мяч. Это была большая липа — даже больше, чем дуб, под которым раньше жил Котофей.

— А где твой дом? — спросил Котофей, оглядываясь.

— Наверху! — весело ответил Мяч. — Смотри!

Он подпрыгнул, оттолкнулся от земли, взлетел вверх и оказался на ветке дерева. Там у него действительно был целый дом.

— Ой, — сказал Котофей.

Он задумчиво обошёл дерево вокруг и повторил:

— Ой.

— В чём дело? — удивился Мяч. — Давай ко мне, будем жить!

— Я не могу прыгать так высоко, как ты, — сказал Котофей. — Боюсь, мне нужно искать другой дом.

— А, ну тогда жаль, — сказал Мяч сверху. — Прости, я постоянно забываю, что не все умеют прыгать.

Котофей пошёл дальше и скоро пришёл на пруд.

— Привет, Рыбка! — сказал он.

— Привет, Котофей, — ответила Рыбка.

— Ты не знаешь, где я могу найти себе новый дом? Моя норка промокла.

— Живи со мной, — обрадовалась Рыбка. — Я как раз мечтала о соседе!

— Правда? Это замечательно!

Котофей огляделся и не увидел ничего, напоминающего дом.

— Только где твой дом? А то я вижу тебя только возле пруда и не знаю, где ты живёшь…

— А вот мой дом! — Рыбка гордо встала на берегу. — Весь пруд — это и есть мой дом. Ах, какой это дом! Большой, красивый! А там на дне столько всяких сокровищ — глаза разбегаются!

— Но ведь ты даже не умеешь плавать, как мы выяснили, — удивился Котофей.

— Ну и что? Зато я называю пруд своим домом. По-моему, этого достаточно. Ты тоже можешь назвать его своим домом и жить со мной. Давай!

Котофей посмотрел на пруд, который из-за дождя стал намного больше, чем раньше, и вздохнул:

— Нет, Рыбка, извини. Мне нужен такой дом, в который я могу войти.

«Пойду к Цапле, — решил он, отправляясь дальше. — Она умная, она скажет мне, где можно найти новый дом».

Но до Цапли Котофей не дошёл, потому что возле какого-то дуба провалился в норку, которую не заметил на ходу.

— Как эта норка похожа на мой дом! — воскликнул он, осмотревшись. — Прямо один в один! Только моя старая норка была мокрой и холодной, а эта сухая и тёплая. Пусть это и будет мой новый дом!

Так Котофей нашёл себе новый дом. И хотя зашедшая потом в гости Цапля смеялась и говорила Котофею, что это и есть его старое жилище (просто, пока он ходил по лесу, дождь кончился, и норка пообсохла), сам Котофей был уверен, что это не так, потому что новый дом был лучше старого во всех отношениях!

ГЛАВА 4,

в которой Ковбой идёт по следам индейцев

Ковбой был одним из самых странных друзей Котофея. Он был сделан из железа (Котофей специально спрашивал это у Цапли) и светился в темноте. Этим он очень гордился. А ещё он постоянно ждал нашествия каких-то индейцев, с которыми он враждовал. Котофей никогда не видел индейцев в лесу, но Ковбой был уверен, что они совсем рядом, просто хорошо прячутся.

Однажды после заката Ковбой пришёл к Котофею и сказал, что этой ночью ему поручено охранять важный груз, который собираются похитить индейцы.

— Груз сейчас находится в овраге, — сказал Ковбой. — Мне нужен напарник, потому что в ночных походах всегда лучше иметь напарника.

— Не пойду я ночью в овраг, — испугался Котофей. — Там темно и ничего не видно даже днём. Мне будет страшно.

— Не бойся! — засмеялся Ковбой. — Я же свечусь, и чем темнее вокруг, тем ярче. Так что света будет достаточно.

— Ну хорошо, — согласился Котофей. — Только обещай, что не бросишь меня одного в овраге.

— Клянусь! — торжественно сказал Ковбой.

Но когда они вдвоём через какое-то время спустились в овраг, то не нашли там ничего.

— Важный груз уже похитили! — гневно воскликнул Ковбой. — Вот видишь, Котофей, как коварны эти индейцы! Они выжидали, пока я не отлучусь за напарником, а потом набежали и унесли груз. Как я мог быть таким глупым!

— И что нам теперь делать? — робко спросил Котофей.

— Нужно их найти, — ответил Ковбой. — Не быть мне Ковбоем, если я не вынюхаю, где они, и не верну груз!

Они пошли по следам индейцев, которые утащили важный груз. Правда, Котофей никаких следов не видел, зато Ковбой утверждал, что такому опытному следопыту, как он, всё видно, как на ладони. Они долго ходили туда-сюда по тёмному дну оврага, пока Котофей не начал зевать.

— А что это за груз? — спросил он у Ковбоя, чтобы не уснуть.

— О, это очень важная вещь, — ответил Ковбой. — Иначе стали бы его поручать мне? Если не отобрать эту вещь у индейцев, то весь лес может оказаться в опасности. Понимаешь, Котофей, каким важным делом мы сейчас занимаемся?

Котофей испуганно закивал.

Они шли по следам индейцев почти час, то и дело сворачивая вправо, влево и даже назад («Это очень хитрые индейцы, они намеренно путают след», — объяснял Ковбой). И в конце концов…

— Вот он! — радостно закричал Ковбой. — Вот он, груз! Мы нашли его!

— Ура! — вторил ему Котофей. — Ура, мы сделали это! Правда, оказывается, этот груз очень похож на одного моего друга…

— Кто вы? — спросил удивлённый Мяч. — Как вы сюда пришли?

— Мы искали важный груз, похищенный индейцами, — объяснил Котофей. — А я и не знал, что груз — это ты! Скажи, тебя правда утащили индейцы?

— Не знаю насчёт индейцев, — сказал Мяч, — но сегодня ночью я увидел на дне оврага свет — кстати, он был очень похож на свечение Ковбоя, — припрыгал поближе, чтобы посмотреть, ну и покатился по склону. А выйти из оврага я сам не могу, постоянно скатываюсь. Вы не поможете мне выбраться отсюда?

— Конечно, поможем, — сказал счастливый Ковбой. — А свет на дне оврага — это, наверное, индейцы жгли костры. Они уже знали, что важный груз — это ты, и хотели приманить тебя. Хорошо, что мы нашли тебя раньше, чем они!

— Да, это хорошо, — согласился Мяч, но Котофей видел, что он над чем-то задумался.

Таким образом, Котофей и Ковбой так и не выследили в ту ночь индейцев, зато они защитили важный груз и спасли своего друга.

ГЛАВА 5,

в которой Котофей и Мяч отправляются в морское путешествие

К востоку от леса и к западу от Мамы-Фабрики был Пустырь Железяк. Он так назывался, потому что там лежала громадная куча всякого железа. Среди этих железяк жил Радиоприёмник, который иногда ходил в гости в лес. Он знал много увлекательных историй о далёких странах, поэтому, когда Радиоприёмник появлялся в лесу, все тут же сбегались и слушали его рассказы.

Однажды Котофею было скучно, и он решил зайти в гости к Радиоприёмнику. Он вышел из норки и пошёл на Пустырь Железяк. Радиоприёмник, как обычно, висел на ремешке на погнутой железной балке и что-то тихо напевал у себя под носом.

— Привет, Радиоприёмник! — прокричал Котофей снизу.

— А, это ты, — сказал Радиоприёмник. — Привет, Котофей. Я как раз смотрел на солнце и думал о морских закатах. Ты когда-нибудь бывал на море?

— Нет, — сказал Котофей, усевшись поудобнее у ближайшей груды железа.

— Море — это как река, — мечтательно говорил Радиоприёмник. — Река, но только без конца и края…

— У нас в лесу течёт речка, у неё тоже нет конца, — ответил Котофей. — Однажды мы с Трактором шли вдоль неё целый час. Дошли до тех уголков леса, где мы никогда раньше не были, но речка так и не кончилась.

— Но речка бесконечна только по двум сторонам, — возразил Радиоприёмник. — А когда ты на море — вокруг вода, в какую бы сторону ни глянь.

— Ух ты! — восхитился Котофей. — Неужели бывает так много воды?

— Бывает, Котофей. По морю можно плыть день, неделю, целый месяц — и так и не найти берега, так много там воды. Море по-настоящему бесконечно, и морское путешествие — самое великое путешествие, которое только можно вообразить.

Услышав такое, Котофей тут же решил про себя, что он просто обязан отправиться в морское путешествие.

— А как можно найти море? — спросил он, поднимаясь.

— Способ есть лишь один, зато он работает наверняка, — сказал Радиоприёмник. — Нужно плыть на плоту по речке. Долго плыть, и ни в коем случае не поворачивать назад. Речка в конце концов сама приведёт тебя к морю. Именно туда спешат воды всех рек.

Котофей вернулся в лес, размышляя над словами Радиоприёмника. «Я сейчас же отправлюсь на море, — говорил он себе. — Радиоприёмник так много знает, и если он говорит, что нужно плыть по речке, значит, так и сделаю!». Он пересёк лес и пришёл на пляж у речки. Там отдыхали Мяч и Трактор.

— Привет, Котофей! — закричали они.

— Привет, — сказал Котофей. — А я отправляюсь в морское путешествие!

— А где это море? — спросил Трактор.

Котофей пересказал всё, что говорил ему Радиоприёмник. Мяч и Трактор тут же тоже загорелись желанием поплыть с ним.

— Извини, Трактор, — сказал Котофей. — Но ты не можешь плыть, потому что из железа. Я вот деревянный, а Мяч — резиновый. Нам плыть можно.

— Эх, жаль, — вздохнул Трактор. — Тогда я останусь здесь и буду ждать вашего возвращения. Принесите мне подарки с моря!

— Обязательно принесём, — обещал Котофей.

Они с Мячом оттолкнулись от берега речки и поплыли по волнам. Течение было медленным, и скоро им стало скучно.

— Как думаешь, когда мы увидим море? — спросил Мяч.

— Наверное, завтра, — рассудил Котофей.

— Так долго ждать?

— Наверное. Ведь это не простое путешествие, а самое великое!

Ещё несколько минут они плыли молча, потом Мяч сказал:

— Ой.

— Что случилось? — спросил Котофей.

— Меня кто-то тянет на дно.

— Может, крокодил? — забеспокоился Котофей. — Радиоприёмник однажды о них рассказывал. Они живут в воде и кусают каждого, кто захочет искупаться… Ой, я чувствую, что меня тоже тянут на дно!

— Но Радиоприёмник сказал, что в нашей речке крокодилов не бывает!

— Может, мы уже так далеко уплыли, что приблизились к морю, и тут могут водиться крокодилы… Ой, тянет!

— Помогите!

— Спасите!

С этими словами они провалились куда-то вниз, где было очень темно. Вода стала течь очень быстро, Котофей и Мяч неслись вместе с ней и от страха не могли выговорить ни слова. А если бы даже и могли, то всё равно под водой ничего бы не услышали. И вот, наконец, вода стала снова медленной, и наверху показался свет. Посмотрев друг на друга, друзья стали выкарабкиваться, цепляясь за стенки земляного туннеля, в котором они оказались. И, наконец, вновь выплыли на поверхность!

— Где это мы? — спросил Мяч, оглядываясь.

— Может быть, уже на море? — предположил Котофей и тут увидел недалеко на берегу Рыбку.

— Смотри, вот Рыбка сидит! Как она пришла к морю прежде нас?

Мяч ещё раз внимательно огляделся и сказал:

— Знаешь, Котофей, мне кажется, эта не Рыбка пришла, а мы к ней пришли на пруд.

И это было правдой. Каким-то образом Котофей и Мяч оказались в самой середине пруда. Когда они вышли на берег, Рыбка подбежала к ним:

— Как мило, что вы пришли ко мне в гости! Но как вы сюда попали?

— По речке, — сказал Мяч, а Котофей торжественно спросил:

— Рыбка, а ты знала, что твой пруд — самое настоящее море?

— Да? — удивилась Рыбка.

— Именно! Мы с Мячом отправились в настоящее морское путешествие и в конце концов оказались в твоём пруду. Значит, ты живёшь у моря!

— Ух ты! — сказала Рыбка.

Потом из леса вышла Цапля, которая часто гуляла возле пруда, и все трое рассказали ей о своём открытии. Цапля улыбнулась и сказала, что они, должно быть, плыли по речке и угодили в подземное течение, которое и приносит воду в пруд Рыбки.

— Но ведь пруд всё равно является морем? — с надеждой спросил Котофей.

Цапля посмотрела на них и опять улыбнулась.

— Конечно, — сказала она. — Только маленькое море.

Возвращаясь домой, Котофей вспомнил слова Радиоприёмника, что бывают такие моря, у которых нет конца и края. «Ничего, — подумал он, — когда-нибудь я отправлюсь снова в морское путешествие и найду большое море. Ну а пока, если мне захочется побывать на море, я могу пойти в гости к Рыбке — уж маленькое море-то никуда не денется!».

ГЛАВА 6,

в которой Котофей и Трактор знакомятся с очень важной персоной

Однажды утром, когда Котофей был занят тем, что выметал из своей норы опавшие с дерева листья, к нему пришёл Трактор.

— Привет, Котофей! — сказал он. — А я нашёл себе нового друга! Хочешь с ним познакомиться?

— Конечно, — ответил Котофей. — Только помоги мне сначала убраться в норке. Дом надо содержать в чистоте, иначе листья скоро заполонят всю нору и выгонят меня из собственного дома.

Трактор знал, что если Котофей затеял уборку, то ничто не сможет его от этого отвлечь. Поэтому он стал помогать ему справиться с листьями — жёлтыми, красными, были даже совсем белые.

— Уф, наконец-то, — сказал Котофей, когда они отдыхали после работы. — С каждым разом листьев всё больше и больше, просто беда… Ах, ты же говорил о новом друге?

— Да, — сказал Трактор. — Только он немного странный. Я приглашал его пойти в гости к тебе со мной, но он отказался.

— Почему? — удивился Котофей. — Ко мне все ходят в гости. Даже Рыбка иногда покидает свой пруд и приходит в мою норку.

— Он очень важный, — ответил Трактор. — Пойдём, сам увидишь. Он живёт рядом с Мамой-Фабрикой.

— Где? — испугался Котофей. — Но Цапля говорила нам, что туда не нужно ходить. Мама спит, не нужно мешать ей.

— Да я знаю, — сказал Трактор. — Но ничего страшного: от места, где живёт мой новый друг, до Мамы всё равно приличное расстояние. Мы ей не помешаем.

— Ну, не знаю, — засомневался Котофей.

Они ещё немного поспорили, но в итоге Котофей всё-таки пошёл с Трактором. Ведь не каждый день находишь новых друзей, особенно таких важных, как его описывал Трактор!

А друг действительно оказался важным. Как только он увидел, как Котофей и Трактор приближаются к нему, он строго закричал:

— Стой! Кто идёт? Предъявите пропуск!

— Я маленький Котофей, — робко сказал Котофей. — И у меня нет пропуска…

— Так я и думал, — строго сказал важный друг. — Как увидел вас, сразу в голову пришло: «На-вер-ня-ка у них нет пропуска!». Ну, раз дело такое, то нам говорить не о чем.

Он отвернулся от них и стал смотреть куда-то далеко.

— Но мы же с тобой друзья, — удивлённо сказал Трактор. — И когда мы разговаривали в прошлый раз, ты у меня пропуск не просил.

— Я забыл, — отрезал важный друг. — Иногда я становлюсь забывчивым. Но сейчас вспомнил. Нет пропуска — нет разговора.

— А что это такое, пропуск? — полюбопытствовал Котофей.

— Это такая бумажка, — сказал важный друг. — На ней красивыми буквами написано: «П-Р-О-П-У-С-К».

— Так ведь у Трактора есть какая-то бумажка! — обрадовался Котофей. — На боку! Покажем-ка ему, а вдруг это пропуск?

Трактор послушно повернулся к важному другу боком и показал прилепленную там бумажку с буковками. Он никогда не думал, что она может оказаться пропуском — бумажка была с ним с самого начала.

Важный друг внимательно присмотрелся к буковкам.

— Разве пропуски так выглядят? — засомневался он. — Тут у тебя какие-то другие слова: «Б-А-Т-А-Р-Е-Й-К-И В К-О-М-П-Л-Е-К-Т Н-Е В-Х-О-Д-Я-Т». Неужели это пропуск? Эх, память опять подводит… — он задумался, потом решительно кивнул и поднял длиннющую железную руку:

— Ладно, пусть это будет ваш пропуск. Всё равно мне никто очень долго не показывал хоть какую-то бумажку, так что для начала сойдёт.

— Ура! — закричали Котофей и Трактор одновременно.

— Значит, мы можем подружиться с тобой? — спросил Котофей.

— Если вам так угодно, — надменно ответил важный друг. — Меня зовут Баум. Полное имя — Баум Шлаг. Обычно я требую, чтобы меня звали по полному имени. Но раз уж вы мои друзья, можете называть меня просто Баум.

— Какое интересное имя, — восхитился Трактор.

— Это всё потому, что я — очень важная персона, — изрёк Баум Шлаг. — Вот вы, например, можете бегать, где вам заблагорассудится, валять дурака весь день, а мне так нельзя. У меня важное задание, и я не имею права покидать это место.

— А какое задание? — спросил Котофей.

— Секретное, — ответил Баум.

— О-о, — протянул Котофей. — А какое секретное задание?

Баум нахмурился:

— Секретное — оно на то и секретное, чтобы не говорить о нём всякому, кто спрашивает.

— Но мы же не «всякие»! — обиделся Трактор. — Мы — твои друзья. У нас и пропуск есть, так что мы тоже важные.

Котофей тайком захихикал, но, к счастью, Баум Шлаг этого не заметил. Он опять о чём-то задумался, поднимая и опуская свою железную руку, потом оставил её поднятой.

— Хорошо, — сказал он. — Вам я скажу. Но вы никому ни слова, ни-ни! Понятно?

— Понятно! — хором ответили Котофей и Трактор.

Баум опустил руку и шёпотом сказал:

— Я охраняю Маму-Фабрику.

— А-а, — закивали друзья. — От кого?

— От врагов.

— А у неё есть враги? — удивился Котофей.

— Конечно, есть враги! Думаете, меня тут просто так поставили? — возмутился Баум.

— А что ты сделаешь, когда они придут? — спросил Трактор.

— Я просто опущу свою руку вот так, — показал им Баум. — И всё! Ни один враг пройти не сможет. И вообще никто не сможет пройти — только если покажут мне пропуск.

Котофей задумчиво почесал голову. Он посмотрел на Баума Шлага, на пустые земли вокруг, на Маму-Фабрику, которая высилась вдалеке.

— По-моему, они могут тебя просто обойти, — сказал он.

Баум аж побагровел:

— Не обойдут! Тут забор, они не смогут перелезть через него!

— Я не вижу забора, — сказал Трактор. — Может, он был раньше, а теперь его нет?

Баум помолчал-помолчал, потом сказал:

— Это не имеет значения. Я защищаю Маму. Если меня не будет, враги тут же захватят её.

— Ты мог бы защищать её лучше, если бы не стоял на месте, — посоветовал Трактор.

— Ну уж нет, — холодно сказал Баум. — Я очень важная персона и не буду метаться туда-сюда, как мелочь вроде вас. Меня поставили здесь — значит, я здесь и буду стоять!

Когда Котофей и Трактор возвращались в лес, Трактор сказал:

— Странный он какой-то.

— Ага, — согласился Котофей.

— Может быть, все очень важные персоны такие странные?

— И такое может быть, — Котофей вдруг улыбнулся. — Но я придумал, что мы сделаем! Мы будем ходить к нему в гости каждую неделю — и не только мы, но и другие жители леса. Тогда он увидит, что вокруг только друзья и никаких врагов нет, и поймёт, что ходить в гости — это здорово. И тогда, глядишь, однажды перестанет важничать и сам придёт к нам в лес в гости!

ГЛАВА 7,

в которой всех похищают индейцы

Утро было тёплым и погожим, и Ковбой, который хотел сегодня в который раз поискать индейцев (которые, несомненно, затаились где-то поблизости), передумал это делать.

«В такой хороший день индейцы не могут напасть на нас, — рассудительно подумал он. — Они тоже любят веселиться в солнечные дни, на то они и индейцы. Нет, сегодня никаких войн они не затеют».

Ковбою стало спокойно на душе. Он решил пойти к Котофею, чтобы вместе с ним погулять по лесу. Конечно, до дома Трактора идти было ближе, но после прогулок Ковбоя с Трактором тот тоже начинал светиться. Это огорчало Ковбоя: он привык, что в лесу светится только он.

Когда он пришёл к норе Котофея, там оказалось пусто. Котофей недавно был тут — об этом говорила охапка листьев, вынесенная им из норы во время уборки.

— Жаль, — сказал Ковбой сам себе. — Ну, раз Котофея нет, то пойду к Мячу.

Мяч тоже не светился после прогулок с ним, к тому же Ковбой недавно спас его от индейцев.

Но на липе, где жил Мяч, тоже никого не было.

— Ай-я-яй, — огорчённо сказал Ковбой. — Что ж, тогда пойду к Рыбке. С ней я никогда раньше не гулял. Заодно и выясним, будет она светиться или нет.

Рыбки у пруда не было. Ковбой сел на берегу и задумался.

«Странно, — сказал он себе. — Рыбка никогда не уходила далеко от пруда. Как так получилось, что все пропали?».

И тут страшная догадка пришла ему в голову.

— Индейцы! — закричал Ковбой. — Они похитили всех моих друзей, пока я спал ночью. Вот почему никого нет дома!

Он вскочил и помчался к себе домой.

«Если все мои друзья у индейцев, — думал Ковбой на бегу, — значит, скоро они придут и за мной. Но меня им так просто не похитить! Я запрусь в своём доме, и пусть только они попробуют ко мне сунуться!».

Подбежав к своему дому, который стоял в глубине леса, он вдруг остановился и прислушался.

— Голоса, — прошептал Ковбой. — Значит, индейцы уже рядом…

Он лёг на землю, чтобы быть незаметным, и пополз вперёд. Когда он очень осторожно выглянул из-за поваленного дерева, то у него упало сердце: дверь его дома была открыта настежь, а через окно было отчётливо видно, что там находится целая компания!

— Они захватили мой дом! — в ужасе произнёс Ковбой, снова спрятавшись за деревом. — Как мне теперь воевать с ними, если у меня нет крепости?

Он грустно сидел на земле и прислушивался к неразборчивым разговорам индейцев. Странно, но их голоса показались ему знакомыми. Потом они стали звучать всё громче. Ковбой догадался, что индейцы вышли из дома и идут по тропинке в его сторону. Должно быть, они заметили его!

«О нет! — в отчаянии подумал Ковбой, но тут же спохватился и подобрал лежащий на земле сучок. — Ну что ж, раз индейцы меня увидели, то убегать бессмысленно. Мне придётся дать им последний бой!».

Дождавшись, когда индейцы подойдут совсем близко, он с боевым кличем выскочил из-за дерева и треснул сучком по лбу первого индейца.

— Ай! — закричал индеец голосом Рыбки. — Кто дерётся?

— Это я, бесстрашный Ковбой, и вам меня не одолеть! — храбро ответил он.

— А мы и не собирались с тобой драться, — удивился второй индеец, очень похожий на Котофея.

Ковбой всмотрелся и понял, что перед ним вовсе не индейцы, а его друзья, которых он искал всё утро.

— Ба! Так вас не похищали! — удивился он. — Но почему вас не было дома?

— Может, потому что мы пошли в гости к тебе? — сказал Мяч, подпрыгивая на месте.

— Все одновременно?

— Так случайно вышло, — объяснил Котофей. — Утро было очень хорошее, и я пошёл к Трактору, потом мы оба пошли к Мячу, потом к Рыбке и даже уговорили её пойти с нами! После этого мы пришли сюда, но тебя дома не было. Мы немного подождали тебя внутри, а потом подумали, что ты отлучился куда-то далеко, и решили навестить Цаплю. Тут ты выскочил из-за дерева и начал с нами драться.

— А, ну да… — смутился Ковбой. — Просто, понимаете, индейцы… Я думал, они начали войну… Но если я ошибся, то это замечательно! — просиял он. — Так я и думал, что в такой приятный день никто и не подумает о том, чтобы нападать на других!

И они все вместе пошли в гости к Цапле. День прошёл очень весело, только Рыбка всё равно поклялась себе больше никогда не покидать свой уютный пруд — если во время первой же прогулки ей попало сучком по голове, то чего ждать в следующий раз? Нет уж, лучше спокойно посидеть на берегу.

ГЛАВА 8,

в которой в лесу играет музыка

Солнце зашло за горизонт, и в лесу стало темно. Котофей, потягиваясь и зевая, зашёл в нору и улёгся спать. Но едва он начал дремать, как услышал, что где-то далеко играет очень печальная и красивая музыка.

Котофей открыл глаза, присел и задумался.

— Интересно, — сказал он сам себе. — Из моих друзей только Радиоприёмник говорит, что когда-то он мог играть музыку, но потом сломался. Значит, это не он. Кто бы это мог быть?

И ему стало так любопытно, что он решил прямо сейчас пойти и выяснить, кто играет эту волшебную музыку. Он вылез из норы. Стояла звёздная ночь. Котофей побежал на восток, где играла музыка, с каждой минутой становясь всё громче и печальнее.

Вдруг в кронах деревьев что-то зашелестело. Котофей поднял голову и увидел Белку, которая прыгала с одной ветки на другую.

— Привет, Белка! — прокричал Котофей. — Ты слышишь эту музыку?

— Привет, — ответила Белка. — Конечно, слышу! Я как раз иду, чтобы выяснить, кто играет такую красивую мелодию.

— Я тоже, — обрадовался Котофей. — Пойдём вместе!

— Давай, — согласилась Белка.

И они продолжили путь: Котофей бежал по опавшим листьям, а Белка была наверху, среди веток. Вдруг она спрыгнула вниз, прямо на спину Котофея.

— Ай! — закричал Котофей. — Зачем ты это сделала?

— Мне в голову пришла одна мысль, — задумчиво ответила Белка. — Помнишь, Ковбой говорил об индейцах?

— Конечно, помню, — сказал Котофей. — Он всегда о них говорит.

— По словам Ковбоя, индейцы, когда собираются идти войной, собираются вместе — играют свою музыку, танцуют и поют. А вдруг это они?

— Ну уж нет, — Котофей замотал головой. — Тот, кто играет такую красивую музыку, не может быть злым. Я в этом уверен.

— Тогда хорошо, — сказала Белка, но Котофею показалось, что она всё равно напугана.

И они шли, шли, шли… Оказалось, что тот, кто играет музыку, находится не в лесу, а за его пределами. В итоге друзья вышли на опушку на востоке. Впереди на тёмно-синем ночном небе чернели очертания Мамы-Фабрики.

— Знаешь, Котофей, — вдруг сказала Белка, — я дальше не пойду. Иди сам.

— Почему? — обескураженно спросил Котофей.

— Я лесной зверёк и не хочу покидать родной лес. Мне страшно.

— Мне тоже, — признался Котофей. Он что-то ещё хотел сказать Белке, но та метнулась назад, прыгнула на ближайшее дерево и была такова. Котофей посмотрел на темноту перед собой и подумал, что тоже мог бы вернуться и лечь спать в уютной норке.

— Но тогда я не узнаю, кто играет эту музыку, — прошептал он и боязливо пошёл дальше. Он пересёк Пустырь Железяк, иногда натыкаясь на покореженный металл, и приблизился к Маме-Фабрике. Музыка играла так громко, что стало ясно: всего несколько шагов, и Котофей, наконец, увидит того, кто создаёт её…

— Стой! — раздалось из мглы. — Кто идёт? Предъявите пропуск!

— Баум, да это же ты! — радостно закричал Котофей. — Значит, ты играешь эту музыку?

— Вот ещё! — сердито воскликнул Баум. — У такой важной персоны, как я, нет ни времени, ни желания, чтобы предаваться подобным глупостям. Это всё она. У неё нет пропуска, поэтому я не могу пустить её дальше.

— Кто? — спросил Котофей.

— Да вот же она, хнычет за моей рукой, — проворчал Баум Шлаг.

И действительно — в темноте Котофей не сразу разглядел, что за опущенной длинной рукой Баума на земле сидит маленькая медная Флейта. Она была очень грустной и горько плакала, но вместо плача из её изящной трубы выходила печальная, щемящая душу мелодия.

— Привет, — тихо сказал Котофей. — Не бойся меня, я просто Котофей. Как ты сюда попала?

Музыка замолкла, когда Флейта подняла глаза на Котофея.

— Я Ф-флейта, — всхлипнула она. — Я не знаю, как сюда пришла. Но этот господин меня не в-выпускает. Говорит, что нужен какой-то п-пропуск.

Голос у неё был тоненьким и переливающимся, как песня.

— И не выпущу, — твёрдо сказал Баум. — Во всём нужен порядок.

— Вот именно, — сказал кто-то из темноты. — И поэтому ты выпустишь эту малышку.

Котофей обернулся. Со стороны леса из ночной тьмы к ним вышла Цапля.

— Привет, Котофей, — сказала она. — И тебе тоже привет, Баум Шлаг.

— У меня инструкция! — закричал Баум, не здороваясь. — Все, у кого нет пропуска, не пройдут через меня. А у Флейты нет пропуска. Значит, ей нельзя! Зря, что ли, я тут торчу всё это время?

— Баум Шлаг, ты забыл об одном маленьком нюансе, — мягко возразила Цапля. — Да, посторонние без пропуска не могут войти на территорию Мамы-Фабрики. Но для того, чтобы выйти оттуда, пропуск не нужен. Ты стоишь здесь, чтобы охранять Маму-Фабрику от внешних врагов, а не от тех, кто хочет выйти наружу.

— Разве? — в железном голосе Баума зазвучало сомнение.

— Да, — сказала Цапля. — Ты просто всё забыл, потому что слишком долго стоишь здесь. Пропусти малышку, хватит её пугать.

Баум на минуту задумался, потом буркнул:

— Ну, может, ты и права. Моя память хуже с каждым днём…

Он поднял свою железную руку. Котофей подобрал сияющую от радости Флейту и принёс её Цапле.

— Ну, привет, малышка, — сказала Цапля, наклонившись к Флейте.

— Доброй н-ночи, — сказала она. — Простите, я не хотела помешать кому-то спать, просто, понимаете, когда я огорчена, я сразу начинаю плакать, а когда я плачу, то из меня льется эта музыка…

— Очень красивая музыка, — вставил Котофей.

— Да, — кивнула Цапля. — Очень красивая. Ну вот, теперь ты свободна, и мы можем подумать, где тебе жить. Не хочешь пока погостить в моём доме? Я тебя завтра познакомлю со всеми своими друзьями. Не бойся, они хорошие, один только Баум у нас такой злюка.

Флейта с радостью согласилась, и они втроём стали возвращаться в лес. На этот раз идти в темноте Котофею было совсем не страшно, потому что рядом были друзья. Флейта проворно бегала вперёд-назад по тропинке, и Котофей с Цаплей, улыбаясь, следили за ней.

— А ведь я мог вынести её оттуда, просто обойдя Баума стороной, — сказал Котофей. — Пока ты не пришла, я хотел так и сделать.

— Да, но тогда Баум очень сильно обиделся бы, — ответила Цапля. — Он на самом деле хороший, просто слишком предан своему делу. Так что хорошо, что мы смогли ему доказать, что он должен выпустить малышку.

ГЛАВА 9,

в которой Котофей узнаёт новые слова

День выдался пасмурным. Котофей решил с утра никуда не идти, а остаться дома и провести весь день в тепле, тем более что в лесу сегодня было холоднее обычного. Сначала он хотел заняться уборкой, но оказалось, что за ночь листьев с дерева упало совсем мало. Поэтому Котофей просто лежал и дремал. Ему снилось, что он снова отправился в далёкое морское путешествие и на этот раз добрался до настоящего моря. Оно было огромным, как и говорил Радиоприёмник. Когда Котофей закричал: «Э-ге-гей!», его крик всё летел вперёд до далёкого синего горизонта, и так к нему и не вернулся…

Тут кто-то тронул Котофея за нос, и он проснулся.

— Кто здесь? — спросил он.

В норе никого не было, только на носу осталась маленькая капля воды.

«Странно, — подумал Котофей. — Может, кто-то решил пошутить, брызгает на меня водой и сразу выбегает из норы?».

Он уже хотел встать, чтобы проверить это, когда увидел, как в нору залетело что-то белое, как пушинка, и опустилось ему на щеку. Там, где пушинка коснулась Котофея, он ощутил приятную прохладу. Но когда он поднёс лапу к щеке, то обнаружил там только ещё одну каплю воды. Странная пушинка пропала.

— Интересно, — прошептал Котофей, потому что ему и правда было интересно.

За те несколько секунд, что он шёл к выходу, в нору залетели ещё пять прохладных пушинок. А когда Котофей вышел наружу, то ахнул от удивления.

— Вот это да! — сказал он с восторгом.

А удивляться было чему — с облачного неба на лес падали тысячи тысяч таких же белых пушинок. Некоторые из них тоже превращались в воду, упав на землю, но другие так и оставались лежать. Тут и там уже появились белые горочки, сделанные из таких пушинок.

— Какая красота! — воскликнул Котофей. — Нужно сейчас же идти к Трактору и наблюдать за этим вместе с ним!

Он сделал несколько шагов и увидел, как к его дому подходит Радиоприёмник. Небесные пушинки облепили его антенну, сделав её похожей на одуванчик.

— Привет, Радиоприёмник! — сказал Котофей радостно, ведь Радиоприёмник был нечастым гостем в лесу. — Ты пришёл, чтобы посмотреть вместе со мной на эти пушинки?

— Снежинки, — поправил его Радиоприёмник.

— Что-что? — не понял Котофей.

— Эти пушинки называются снежинками, — сказал Радиоприёмник. — Снег идёт. Снегопад — вот как нужно говорить правильно.

— Красивое слово, — сказал Котофей.

— А вот тебе ещё одно слово, — Радиоприёмник посмотрел вверх, на небо с мёрзлыми облаками. — Зима. Слышал раньше такое?

Котофей подумал и ответил:

— Нет.

— Теперь снег будет идти часто. И будет холодать. Зима приходит.

— А это хорошо? — встревожился Котофей.

— Для тебя, думаю, разницы не будет. Вот те, кто сделаны из железа — я, Трактор, Цапля и другие — будут дольше спать, когда ударят морозы. А Белке нужно обустроить себе тёплое гнездышко.

— Ну, если вокруг каждый день будет так же красиво, — сказал Котофей, — то пусть зима приходит, я буду ей очень рад!

Радиоприёмник улыбнулся:

— Да, мне тоже зима нравится больше, чем сырая осень. Котофей, а я тебе рассказывал о далёких северных краях, где всегда зима, и снег никогда не тает?

— Нет, — радостно ответил Котофей, предвкушая очередную захватывающую историю от Радиоприёмника. Он давно не слышал от него рассказов и успел соскучиться по ним. — Расскажешь сейчас?

Радиоприёмник, конечно, рассказал, и это была замечательная, волшебная история. Котофей сидел под деревом и внимательно слушал, и рядом с ним потихоньку рос хрустящий белый сугроб.

ГЛАВА 10,

в которой все падают и падают

Когда в лесу пошёл снег, Рыбка сначала испугалась (она вообще боялась всего и вся). Потом, когда она поняла, что ничего страшного снег не приносит, он ей даже понравился. Раньше Рыбке было нечем заняться на берегу пруда, а теперь она могла лепить замки из снега. Правда, иногда в тёплые дни замки таяли, прежде чем она успевала их закончить, но Рыбка не сдавалась. Постепенно замки, которые она делала, становились выше и красивее.

И вот однажды утром, делая на берегу очередной замок, Рыбка вдруг заметила, что пруд как-то изменился.

— Ой-ё-ёй, — сказала она только. Ей захотелось тут же побежать в лес, чтобы пригласить своих друзей взглянуть на это, но потом она вспомнила, что ей страшно отдаляться от пруда. Поэтому Рыбке пришлось сидеть и ждать, пока кто-нибудь сам не заглянет к ней в гости. К счастью, именно в этот день после обеда на пруд пришёл Трактор.

— Привет, Рыбка! — приветствовал он.

— Привет, Трактор, — ответила Рыбка. — Ты не замечаешь, что у меня здесь, гм… что-то изменилось?

Трактор посмотрел на снежный замок, с которым Рыбка возилась на тот момент.

— Конечно! — воскликнул он. — Таких больших замков ты раньше не делала. У тебя получается замечательно!

— Э-э… да, спасибо, — смутилась она. — Но я имела в виду пруд. Посмотри на него, пожалуйста.

Трактор посмотрел. И, конечно, сразу заметил, что пруд совсем не такой, как прежде.

— Как он блестит! — поразился он.

— И вода в нём совсем не движется, — подхватила Рыбка. — У тебя есть какие-нибудь мысли об этом?

Трактор долго думал, двигая свои колесики вперёд-назад, потом сказал:

— Надо вызывать Котофея. Цапля говорила, что Котофей не может утонуть в воде. Пусть он попробует искупаться в таком пруду и расскажет, что он почувствует.

Так и поступили — Трактор пошёл к Котофею и привёл его с собой. Котофей посмотрел на изменившийся пруд, подошёл к берегу и попытался сунуть лапку в воду.

— Не получается, — сказал он. — Вода стала твёрдой. Теперь в ней не искупаешься.

— Но ты попробуй, — попросила Рыбка. Котофей не мог ей отказать, поэтому попытался нырнуть в пруд, но вместо этого быстро заскользил по гладкой поверхности.

— Ай! — закричал он. — Я не могу остановиться! Тут слишком скользко!

Сказав это, он потерял равновесие и упал. Но даже после падения он продолжал плавно скользить к середине пруда. Трактор с Рыбкой настороженно следили за ним с берега.

И вдруг Котофей засмеялся и сказал:

— Идите за мной, это весело! Вот, смотрите!

Он поднялся, взмахивая лапками, сделал пару шагов и снова заскользил. Не прошло и минуты, как Котофей опять оказался в лежачем положении.

— Здорово! — засмеялся он. — Айда сюда!

— Но мы же утонем, — пролепетала Рыбка. — Помнишь, как я зашла в пруд в прошлый раз?

— Не утонете, — заверил её Котофей. — Пруд теперь совсем не мокрый, по нему любой может гулять.

Трактор подошёл к берегу и нащупал блестящую поверхность передними колесиками. Они не собирались проваливаться под воду, и Трактор, осмелев, направился дальше. Колёсики вращались всё быстрее. Он испугался и попытался притормозить, но у него это не получилось.

— Ой! — закричал он, пытаясь как-то развернуться.

— Ай! — колесики вертелись назад, но Трактор всё равно двигался вперёд.

— У-ух! — сказал он, оказавшись в середине пруда.

— А-а! — он стал смеяться вместе с Котофеем.

— Иди к нам, Рыбка! — стали звать оба. — Станем кататься вместе!

И Рыбка, переступив через свой страх, сделала шаг от берега. Конечно, она тоже быстро потеряла опору и шлепнулась на ставшую твердой воду, но это оказалось не так ужасно, как она думала — даже было приятно. Они стали веселиться на пруду втроём, потом сбегали и пригласили остальных — Мяча, Ковбоя, Белку, всех. И всем очень понравилось новое развлечение.

Последней к пруду пришли Цапля с Флейтой. Цапля сказала, что пруд стал твердым из-за зимнего холода. Она начала объяснять, что твердая и скользкая вода под ними называется «лёд», но так и не договорила до конца, потому что сама потеряла равновесие и растянулась на льду. Смотрелось это очень забавно, потому что Цапля всегда была такой высокой и серьёзной, но тут она сама стала хохотать, и до позднего вечера над прудом разносился весёлый дружный смех — а Рыбка смеялась громче всех!

ГЛАВА 11,

в которой Флейта даёт концерт

Цапля очень привязалась к маленькой Флейте, которая стала жить в её пещерке. Они вместе гуляли, играли и ходили в гости. Флейта, поначалу боявшаяся всех, постепенно привыкла к жителям леса и иногда даже сама отправлялась на прогулки. Единственным, кого она сторонилась, оставался Баум Шлаг, но Цапля решила, что силой заставлять их дружить не стоит.

Шли дни, в лесу было всё больше снега, и Цапля стала дольше спать. Поэтому Флейта всё чаще гуляла одна. Она стала грустной, хотя ничего плохого не происходило. Наконец, Цапля решилась поговорить с ней о причине её грусти.

— Может, ты больна? — спросила она. — У тебя что-то сломалось? Возможно, погнута труба? Или ты чего-то боишься?

— У меня всё хорошо, — вздохнула Флейта. — Но я чувствую себя так, будто мне чего-то не хватает. Наверное, мне хочется…

Она замолчала и стала смотреть на заснеженные ели.

— Давай, я слушаю, — подбодрила её Цапля.

— Хочу играть музыку, — сказала Флейта.

Цапля немного подумала и раздосадованно стукнула железным клювом по стволу ближайшего дерева.

— Ну, конечно! — воскликнула она. — Мне нужно было самой догадаться. Ты же Флейта, тебе нужно играть музыку. Для того Мама-Фабрика тебя и создала.

— Но ведь я играю музыку, когда плачу, — сказала Флейта. — Почему мне хочется плакать, если всё хорошо?

Цапля погладила её по трубе:

— Ничего. Всех нас Мама сделала разными, так что не волнуйся. Я устрою тебе концерт!

— Да? — восхищённо прошептала Флейта.

— Самый настоящий концерт! Соберём всех, ты будешь стоять перед нами и играть музыку, а мы будем слушать. А потом все устроим овацию, потому что невозможно не сделать этого, услышав твою музыку!

Цапля слов на ветер не бросала. Она решительно приступила к подготовке концерта для Флейты. Первым делом она обошла всех (даже Баума) и сказала, что завтра вечером у пруда Рыбки состоится концерт. Все, конечно, обрадовались (кроме Баума) и обещали быть (кроме Баума). После этого Цапля отправилась на пруд. Вместе с Рыбкой они за вечер натаскали из леса много хвороста, а Радиоприёмник, который заглянул к ним, принёс из Пустыря Железяк несколько металлических деталей. Из них они стали сооружать сцену для выступления Флейты (сама она в это время сидела дома, волновалась и готовилась к выступлению). Они работали всю ночь и очень устали, зато к рассвету всё было готово.

Когда жители леса собирались вечером у пруда, они ахнули от удивления. Сцена была сделана потрясающе! Рыбка возвела по обе стороны от неё такие красивые снежные замки с башнями, пиками и арками, что они казались настоящими. Таким образом, создавалось ощущение, что Флейта выступает у врат огромных замков. Железные колонны сцены сияли на зимнем солнце, как серебро, а пол, выложенный тонким хворостом, возвышался над землёй.

Когда все сели перед сценой полукругом и притихли, из-за сцены вышла Цапля и объявила, что перед ними будет выступать юный талант — Флейта, которую Мама-Фабрика создала для того, чтобы радовать жителей леса волшебной музыкой. Все зааплодировали, Цапля спустилась вниз к зрителям, и на сцене появилась сама Флейта — смущённая, но счастливая. Она поклонилась зрителям (они приветствовали её громкими криками) и вывела первую неуверенную ноту. Зрители замолчали — всем показалось, что Флейта начала рыдать, потому что, как известно, она раньше музицировала лишь во время плача. Но музыка становилась громче и красивее, и все поняли, что на этот раз она не плачет, а только самозабвенно играет музыку. И музыка была поистине магической — лучше, чем всё, что они раньше слышали от Флейты. И она не заканчивалась, а всё продолжалась и продолжалась, зачаровывая слушателей. И как-то так получилось, что скоро у пруда плакали все, кроме самой Флейты — так сильно действовала на них эта неземная музыка. Даже Ковбой, который раньше никогда не плакал и считал, что настоящие ковбои не должны выказывать свои чувства, почувствовал, как на глаза наворачиваются слёзы.

Музыка эхом разносилась над лесом, пересекла Пустырь Железяк и добралась до Баума, который, конечно, не пришёл на концерт (ведь он всё ещё был очень важной персоной). Услышав отзвуки далёкого концерта, он вдруг пожалел, что не принял приглашение. Конечно, он никому в этом не признался бы, но в этот миг ему действительно хотелось оказаться там, у пруда, чтобы слышать вблизи эту печальную и изысканную мелодию.

Когда концерт закончился, был гром аплодисментов, и Флейта кланялась всем, не помня себя от радости. Все толпились вокруг неё, хвалили её и говорили, чтобы она в скором будущем обязательно дала новый концерт. И всем (даже Бауму!) этой ночью снился этот самый новый концерт, который был ещё лучше первого, и на лицах спящих были безмятежные улыбки.

ГЛАВА 12,

в которой весна настаёт внезапно

Ясным зимним вечером Мяч, напевая весёлую песенку, возвращался домой. Он весь день гулял в лесу с Котофеем и Трактором, поэтому настроение у него было превосходное. А когда у Мяча бывало хорошее настроение, он не катился по земле, а высоко подпрыгивал. Так он добрался до липы, на ветке которой находился его дом.

— Ну вот я у себя! — сказал Мяч и прыгнул вверх. Обычно он сразу долетал до ветки, но на этот раз это не получилось, и он упал обратно на землю.

— Ну, бывает, — бодро сказал Мяч и прыгнул ещё раз, собрав все силы. До ветки оставалось совсем немного, и Мяч уже думал, что он дома, но сил снова не хватило.

— Странно, — удивлённо произнёс он. — Почему я не могу попасть в свой дом?

Он стал катиться вокруг дерева, напряжённо думая.

«Если я всегда мог допрыгнуть до ветки, а теперь вдруг не могу, — рассуждал он, — значит, дерево стало выше. А если дерево стало выше, значит, оно начало расти!».

Он посмотрел наверх — дерево и вправду как будто стало больше. Довольный собой, Мяч продолжил размышления.

«Цапля говорила, что травы и цветы вырастают весной, когда зима кончается. Наверное, деревья тоже весной растут. Значит, совсем скоро будет весна — станет тепло, снег растает, лёд опять превратится в воду…».

Тут он вспомнил о Рыбке, которая переселилась с берега на само озеро, когда вода покрылась слоем льда.

— О нет! — вскричал Мяч. — Рыбка же не умеет плавать! Лёд растает, и она утонет! Я должен предупредить её, что наступает весна!

И он проворно поскакал к пруду, чтобы предупредить Рыбку об опасности.

Рыбка дремала после того, как целый вечер каталась по льду. Ей это очень нравилось — она даже во сне видела себя скользящей по замёрзшему пруду. Иногда во сне лёд ломался под ней, и она оказывалась в воде, но совсем не боялась, а сразу начинала плавать, будто давно это умела…

— Проснись! — закричал Мяч, едва показавшись из леса, и Рыбка проснулась.

— Ура, я успел! — обрадовался Мяч, большими прыжками приближаясь к ней.

— Успел на что? — спросила Рыбка и зевнула.

— Не «на что», а «до чего», — поправил Мяч. — Успел до наступления весны. Теперь ты спасена!

— Да? — Рыбка обрадовалась, потому что спастись всегда приятно, и неважно, от чего.

— Давай выйдем на сушу, пока лёд не растаял, — предложил Мяч, и оба пошли к берегу. По пути Мяч рассказал Рыбке о том, что с ним приключилось сегодня вечером, и о своих выводах от этого.

— Значит, я могла утонуть ночью? — ужаснулась Рыбка. — Как хорошо, что ты предупредил меня! Вот спасибо! А я и не знала, что весна уже приходит. Цапля говорила, что зима только начинается и будет стоять ещё долго.

— Наверное, Цапля ошиблась, — сказал Мяч.

— И в чём я ошиблась? — раздался удивлённый голос.

Мяч и Рыбка обернулись. На берег выходила Цапля, с достоинством делая медленные, но широкие шаги.

— О, это ты, — радостно сказала Рыбка. — Почему ты гуляешь так поздно вечером?

— Не спится, — ответила Цапля. — Уложила маленькую Флейту спать и пошла бродить одна… Но вы двое, кажется, обсуждали мою ошибку?

— Да, — ответил Мяч. — Ты говорила, что весна далеко, а она уже настаёт.

— Я была бы не против, если бы она поскорее пришла, — улыбнулась Цапля. — Но вряд ли наша зима столь коротка… А почему вы решили, что весна уже пришла?

Мяч с Рыбкой, перебивая друг друга, рассказали ей о том, как сильно выросли деревья за один день. Цапля слушала их с улыбкой, потом сказала:

— Нет, друзья, вы ошиблись. Деревья нисколечко не выросли. Весны нам ещё ждать и ждать.

— Но почему я тогда не могу допрыгнуть до своей ветки? — упрямо спросил Мяч.

— Дело не в дереве, дело в тебе. Из-за холода ты стал не таким упругим, поэтому не можешь прыгать так же высоко, как раньше. Но не волнуйся, когда настанет весна, воздух потеплеет, и ты опять сможешь прыгать до небес.

— А-а, вот в чём дело, — разочарованно протянул Мяч.

— Значит, я могу по-прежнему жить на льду? — с надеждой спросила Рыбка.

— Да, — ответила Цапля.

— Но что же со мной станет, когда весна придёт по-настоящему? — испугалась Рыбка. — Я же теперь не смогу спать спокойно, зная, что могу утонуть во сне. Лучше я буду жить на берегу, как прежде.

— А где я буду зимовать? — спросил Мяч с беспокойством. — Раз уж не могу допрыгнуть до своего милого домика…

Цапля задумчиво посмотрела на них.

— Мне кажется, вы могли бы помочь друг другу, — сказала она. — Рыбка, ты боишься, что утонешь, когда лёд растает. Пусть Мяч поживёт у тебя до весны, тогда конец зимы будет тебе не страшен. Мяч сделан из резины, он умеет плавать.

— Да, я отлично плаваю, — гордо подтвердил Мяч.

— Если лёд растает, ты схватишься за него и сразу выйдешь на берег, — сказала Цапля. — Ну а Мячу будет, где жить, пока к нему не вернётся прежняя упругость.

— Ура! — вскричали Мяч и Рыбка в один голос. — Мы будем жить вместе!

Так и вышло, что Мяч переселился на пруд, а Рыбка стала спать спокойно. Ведь даже если она окажется в воде, рядом всегда будет друг, который ей поможет.

ГЛАВА 13,

в которой все занимаются полезным трудом

Ветер дул, дул и дул, перемещая снежные сугробы с одного места на другое. Котофей весь вечер зачарованно наблюдал, как крупинки снега замысловато перекатываются под напором ветра. Это занятие увлекло его. Проснувшись следующим утром, он первым делом решил рассказать Трактору, как он провёл вчерашний вечер.

Но, выйдя из норы, Котофей сразу провалился в наметённый ветром снег.

— Ну и ну, — огорчённо сказал он. — Как сильно всё замело!

Он медленно шёл вперёд, то и дело увязая в сугробах. Были моменты, когда Котофей жалел, что вышел из норы, и хотел вернуться.

— Но я, наверное, уже прошёл половину дороги, — сказал он сам себе. — Нет уж, лучше идти вперёд!

Котофей шёл по всё более высокому снегу, взбираясь на холм, за которым жил Трактор. И вот настал момент, когда он понял, что провалился в глубокий сугроб и больше не может сдвинуться ни на шаг.

Тут с веток над ним на Котофея посыпался снег.

— Кто там? — спросил Котофей, запрокинув голову.

На ветке сидела Белка.

— Это я! — весело сказала она. — А почему ты там остановился? Я следила за тобой с соседнего дерева целую минуту, а ты всё на месте стоишь!

Котофею стало стыдно признаться, что он увяз в снегу.

— Да вот, — важно сказал он. — Я шёл в гости к Трактору, но потом решил остановиться и хорошо подумать.

— А о чём ты думаешь?

— О разном, — загадочно сказал Котофей.

— Вот потеха! — засмеялась Белка. — А за вершиной холма точно так же стоит Трактор в снегу и тоже говорит, что ему захотелось подумать. Сегодня, наверное, день, когда все думают!

— Ага, именно такой день, — подтвердил Котофей. — А ты, Белка, не хочешь тоже за компанию о чём-нибудь подумать?

— Например? — заинтересовалась она.

— Ну-у… Например, о том, как можно вытащить меня из снега.

Белка легко спрыгнула с нижней ветки на снег.

— Эге, да ты совсем увяз! — воскликнула она, посмотрев на него. — Ну, я тебя мигом вытащу!

Она ускакала в лес и почти сразу вернулась, держа в зубах маленькую хворостинку.

— Хватайся! — сказала Белка, и Котофей крепко сжал хворост лапками. Белка побежала вперёд, не выпуская хворост из зубов, и Котофей почувствовал, как начинает двигаться следом за ней к вершине холма.

— Спасибо! — закричал он. — Можешь отпускать, дальше я сам!

— Как только я отпущу тебя, ты тут же снова увязнешь, — процедила Белка сквозь зубы, не разжимая челюсти.

— Не увязну, — храбро ответил Котофей и в доказательство своих слов выпустил из лап хворост. — Ой-ё-ёй!

Конечно, он тут же опять провалился в снег так, что не мог шевельнуться.

— Вот видишь, — сердито сказала Белка. — Ладно, если не хочешь, чтобы я тебе помогала…

— Нет-нет, прости меня, — Котофей вновь взялся за хворост. — Я больше не буду его отпускать, честное слово.

— Ну, тогда пошли! — и Белка проворно побежала по снегу. Прошло немного времени, они миновали вершину холма, и им встретился Трактор, который стоял в снегу, очень грустный.

— Привет, Трактор! — закричали Котофей и Белка.

— Привет, друзья, — отозвался Трактор, сразу повеселев. — А я как раз к Котофею шёл. Хотел рассказать о том, что я вчера смотрел, как ветер играет со снегом.

— Ой, я как раз хотел тебе то же самое рассказать, — засмеялся Котофей. — Но у нас, оказалось, из-за вьюги все дороги замело, и я по пути провалился в снег. Хорошо, что Белка мне встретилась.

— А я вот до сих пор не могу выбраться, — вздохнул Трактор. — Когда снега слишком много, мои колёса не справляются с ним. При вращении они только глубже уходят в него.

— Ничего, я тебя мигом вытащу! — воскликнул Котофей. Он крепко схватился за друга и потянул его к себе. Колёса выскользнули из сугроба, и Трактор оказался свободен!

— Ура! — воскликнул он. — И что теперь будем делать? Пойдём к тебе или ко мне?

Котофей задумчиво посмотрел сначала на след Трактора на снегу, потом обернулся и посмотрел на свой собственный след.

— Посмотри, — сказал он. — Мы уже протоптали новые тропы на снегу взамен старых, так что теперь можем ходить в гости друг к другу, не боясь застрять. Но знаете что, ребята? Раз уж мы создали тропинку между нами, давайте теперь протопчем тропинку и до дома Ковбоя, чтобы он тоже мог прийти к нам в гости. И мы можем не бояться застрять, потому что нас уже трое, и каждый будет помогать другому.

— Отличная мысль, Котофей! — восхищённо сказала Белка. — Айда к Ковбою!

Так они втроём без проблем сделали тропинку до дома Ковбоя. Тот сначала, как обычно, принял их за индейцев и не хотел открывать дверь, но потом всё-таки вышел навстречу. Они рассказали Ковбою, чем занимаются, и он с радостью присоединился к ним. Они вместе посетили пруд, где жили Рыбка и Мяч, потом сходили к Флейте и Цапле (хотя её длинным ногам снег ничем не грозил). Цапля похвалила всех и сказала, что они занимаются полезным трудом, отчего все испытали гордость. С каждым визитом их становилось всё больше, и новые тропинки на снегу прокладывались легче. Так до обеда они занимались полезным трудом, и в конце концов проложили дороги до жилища каждого — даже до Радиоприёмника и Баума Шлага, которые жили за лесом. Баум, правда, по обыкновению стал ворчать, что они беспокоят его без особой причины, но внутри себя он тоже был рад их визиту, и все это знали.

Вот так даже сильная вьюга не смогла разлучить друзей.

ГЛАВА 14,

в которой Ковбой испытывает сомнения

Когда пошёл снег, Ковбой почувствовал себя неуютно. Он был уверен, что ковбои, как и индейцы, должны жить в тёплых странах. Но вот вокруг похолодало, пришла зима, и его всё чаще стали посещать мысли, что никаких индейцев тут нет и быть не может. Вроде бы эта мысль должна была радовать его, потому что он мог быть спокоен за себя и за друзей, но Ковбоя что-то тревожило.

«Раз тут нет индейцев, — говорил он себе, — то должны быть другие враги. Иначе зачем я, блистательный защитник слабых, околачиваюсь здесь?».

Он думал, думал, запершись в своём доме, и, наконец, решил пойти со своим вопросом к Бауму Шлагу. В конце концов, Баум был похож на Ковбоя: пока остальные считали, что никакой угрозы для них нет, они оба были уверены в том, что поблизости скрываются враги. И однажды пасмурным вечером Ковбой по протоптанной с друзьями дорожке вышел из леса и пошёл в сторону Мамы-Фабрики. Солнце уже зашло, было темно, но Ковбой хорошо видел дорогу — ведь он сам светился, и другое освещение было ему не нужно.

Баум был на месте — а куда он мог уйти?

— Привет, Баум Шлаг, — поприветствовал его Ковбой. Тот в ответ на мгновение приподнял свою железную руку и промолчал.

«А я ему нравлюсь, — подумал Ковбой. — Будь на моём месте любой другой, он бы прокричал: «Стой! Кто идёт?».

— Скажи, Баум, от кого ты охраняешь Маму-Фабрику? — спросил он.

— От врагов, — ответил Баум.

— Это понятно. Но что это за враги? Как они называются? Может, ты скажешь, как они выглядят? — Ковбой надеялся, что Баум Шлаг, как и он, ждёт нападения индейцев. Тогда они могли бы объединить свои силы против них.

— Они называются, — медленно сказал Баум, — посторонние.

— Посторонние?

— Посторонние. Те, кто не имеет пропуска. Именно от них я охраняю Маму-Фабрику. Я был создан для этого.

— Нет, здесь что-то не то, — сказал Ковбой. — Ведь у меня тоже нет пропуска. Значит, я посторонний?

— Разумеется, — Баум не задумался ни на мгновение.

— Вот ещё! — вскричал оскорблённый Ковбой. — Получается, ты считаешь меня врагом?

— Потенциальным, — ответил Баум.

— Что?

— По-тен-циаль-ным, — повторил по слогам Баум, довольный тем, что знает такое умное слово. — Это значит, что ты пока не враг, но можешь им стать. Любой, у кого нет пропуска — потенциальный враг.

— Но ведь пропуск есть только у Трактора. Значит, Котофей, Цапля, Рыбка и все остальные тоже могут стать для тебя врагами?

— Конечно! — воскликнул Баум и щелкнул железной рукой, чтобы показать свою решительность.

Ковбой постоял-постоял возле него, а потом раздражённо сказал:

— Ерунда какая-то! Да ну тебя. Я-то думал, ты поможешь мне найти индейцев.

— А кто это такие? — заинтересовался Баум.

— Вот они — настоящие враги. Они скрываются где-то рядом и хотят всех нас похитить.

— А у них есть пропуски?

— Наверное, нет, — ответил Ковбой. — Откуда они могут взять пропуск?

— Ну, значит, они тоже посторонние, — Баум кивнул. — Да, если хочешь, мы могли бы вместе противостоять им.

Но Ковбоя это предложение уже не вдохновляло. Он попрощался и пошёл домой, глядя на зелёный снег. Зелёный — потому что в такой цвет окрашивало его сияние, исходящее от Ковбоя.

— Выдумал тоже! — расстроенно ворчал он, приближаясь к опушке. — Посторонним меня обозвал, врагом считает. Да ведь я как раз и создан, чтобы с этими врагами сражаться.

И тут Ковбой остановился и крепко задумался.

«Посторонних, которых Баум выдумал, на самом деле нет, — размышлял он. — Ведь никто из жителей леса не хочет тревожить Маму-Фабрику. Он борется с воображаемыми врагами, которых сам себе придумал. Так может, и я занимаюсь тем же? Ведь индейцев я никогда не видел. Да и откуда тут могут взяться индейцы, когда вокруг такая холодища? Должно быть, я ошибался».

Ему эта мысль очень не понравилась. Ведь если так, то тут же вставал другой вопрос — что делать Ковбою, если ему не от кого защищать своих друзей?

Он думал, думал, думал и не находил ответа. Вдруг сзади захрустел снег. Ковбой обернулся, втайне надеясь, что это всё-таки окажется индеец, хотя бы самый маленький, и он скажет, что Ковбой не ошибался — они на самом деле существуют…

Но прошла секунда, и из темноты вышел Радиоприёмник.

— Привет, Ковбой! — сказал он.

— А, это ты, — уныло ответил Ковбой. — Привет.

— С тобой что-то случилось? — спросил Радиоприёмник. — Я там среди своих железяк уже спать собрался, когда увидел зелёный свет во мгле и понял, что ты возвращаешься в лес из прогулки. Но тут ты остановился, да так и замер. Я забеспокоился и решил навестить тебя.

— Всё хорошо, — сказал Ковбой. — Я просто стою, думаю.

— Правда? Но ведь наверняка лучше думается у себя дома, в уюте и тепле.

Ковбой покачал головой:

— Какая разница, дома или здесь? Всё равно, раз никаких индейцев нет, то опасности никакой — будь ты хоть дома, хоть на опушке. Буду стоять, где захочу.

И он снова погрузился в печальные раздумья. Радиоприёмник молча смотрел на него минуту, потом сказал:

— А ты слышал когда-нибудь о викингах?

— Нет, — ответил Ковбой.

— О, это опасный народ, — продолжал Радиоприёмник. — Очень опасный. Даже индейцам с ними не сравниться. Ведь, в отличие от них, викинги живут в более суровых краях и запросто переносят самые лютые зимы.

Ковбой повернулся к нему, громко захрустев снегом:

— Правда?

— Да, — подтвердил Радиоприёмник. — Викинги живут набегами. Они обожают окружать ни о чём не подозревающих мирных жителей и похищать их. А ещё они очень ловки и проворны, потому что в своём племени весь день учатся тому, как скрываться от чужих глаз. Так что пока викинги не решат кого-нибудь похитить, бедняги даже и не будут подозревать, что их окружают.

— Но должен же их кто-нибудь остановить! — горячо воскликнул Ковбой. — Что, если эти викинги решат на нас напасть? Ведь у нас сейчас как раз зима!

Радиоприёмник печально улыбнулся:

— А кто их остановит? Я? Котофей? Цапля? Нам не хватит силы, смелости и проницательности, чтобы противостоять им. Остаётся надеяться, что мы не привлечём их внимания.

С этими словами он удалился в темноту, откуда пришёл, и Ковбою тотчас померещились во мгле силуэты диких викингов, которые подкрадывались к нему. Он вздрогнул и спешно направился домой.

«Ну уж нет! — думал он на ходу. — Ни один викинг не посмеет приблизиться к моим друзьям, пока в лесу есть я! Ведь для чего я родился Ковбоем, если не ради того, чтобы защищать жителей леса от врагов?».

Дома он всю долгую ночь занимался тем, что баррикадировал все окна и двери изнутри, вновь превращая дом в неприступную крепость. Закончил он это дело только к рассвету и тут же уснул, совершенно измотанный, но удовлетворённый. Ковбою снилась снежная метель и наступающие из неё орды викингов, одетых в шкуры — дикари держали в руках палки и копья, а он бесстрашно сражался с ними в одиночку, пока напуганные его свирепостью враги не бросились бежать.

ГЛАВА 15,

в которой Котофей знакомится с новым другом

Котофей проснулся в своём прогулочном настроении. Это означало, что сегодня ему не хотелось встречаться со своими друзьями или заниматься уборкой норы (хотя с прошлой уборки снега в неё забилось достаточно). Когда у Котофея было прогулочное настроение, он бродил в одиночку по лесу целыми днями, время от времени останавливаясь и приговаривая: «Так-так», или: «Ох!», или даже: «Ух ты!». Он мог рассматривать подолгу одно дерево от корня до верхушки или часами любоваться найденным на пляже красивым рыжим камушком. Летом прогулочное настроение навещало Котофея редко, но зимой он стал совершать одиночные прогулки чаще. Иногда он ради этого даже сходил с протоптанных в снегу дорог, рискуя увязнуть в сугробах. Но что поделаешь — прогулочное настроение, оно такое: велит тебе, что хочет, и попробуй его ослушаться.

До обеда Котофей ходил по тропам и даже встретился с Мячом, который катился к Трактору, чтобы вдвоём сбивать снег с веток. Эту забаву придумал Мяч — он подпрыгивал под низкорослыми деревьями и касался их веток. Из-за тряски снег на ветках осыпался вниз, и если кто-то стоял под деревом, то ему казалось, что внезапно пошёл снег.

Это было замечательное веселье, но Котофей отказался, когда Мяч позвал его с собой. «Давай как-нибудь потом», — сказал он и побрёл дальше.

Прогулочное настроение преображало зимний лес: если в обычные дни Котофей видел только мерзлые стволы деревьев, на чьих вершинах залегли смешные снежные шапки, то сегодня ему в лесу чудилось что-то скрытое, волшебное, недоступное глазам, но, тем не менее, явственно проступающее в свежем воздухе. Всё меняло окраску, становилось интересным и загадочным, будто Котофей пришёл в лес в первый раз. Он знал, что это ощущение очень хрупкое: стоило только встретить друзей и разговориться с ними, как прогулочное настроение пропадало, чтобы вернуться лишь через много дней. Оно не терпело компании, поэтому Котофей и гулял один.

За день он исходил все проторенные тропы и в конце концов оказался у дома Ковбоя в глухом уголке леса. Ковбой был внутри, но он закрыл все окна и двери, чтобы викинги не проникли в дом — поэтому он не мог знать, что рядом ходит Котофей. Тропа здесь заканчивалась, дальше были глубокие белые сугробы, ведущие в дремучую чащу, куда Котофей и его друзья редко заходили даже летом.

Котофей постоял у конца тропы, думая, не вернуться ли домой. Он устал, и подремать в тёплой норе было бы весьма кстати. Но прогулочное настроение ещё не улетучилось, оно звало его вперёд, к новым интригующим открытиям. Котофей подумал-подумал и сошёл с тропы, углубляясь в лес.

К счастью, оказалось, что мороз здесь так уплотнил сугробы, что Котофей мог идти по ним, не боясь провалиться. Скользить по заледеневшему снегу было очень приятно; Котофей то и дело заливисто смеялся, когда стремительно соскальзывал вниз с вершины очередного сугроба.

«Жаль, что никто из моих друзей не живёт в этой части леса», — думал он.

Котофей не знал, далеко он ушёл или не очень, но он вышел к замёрзшей речке. На берегу стоял лось с роскошными ветвистыми рогами. Он опустился на колени передних ног и жадно пил воду через прорубь на льду, которую он пробил своими рогами.

— Эй! — возмущённо вскричал Котофей. — Ты что делаешь? Не пей воду из нашей речки!

Лось поднял голову и удивлённо посмотрел на него:

— Почему ты думаешь, что это ваша речка?

— Потому что мы первые её нашли, — сердито сказал Котофей. — Это было ещё летом, когда деревья были зелёными. Мы с Мячом сплавлялись по ней, чтобы доплыть до моря.

— А я нашёл речку давным-давно, — возразил Лось. — Когда я был маленьким лосёнком, моя мама приводила меня сюда, и мы вместе пили воду.

— Да? — Котофей не был готов к такому. Он немного подумал и сказал:

— Ну, тогда, наверное, можешь пить из речки.

— Благодарю, — сказал Лось и снова потянулся к воде. Котофей подождал, когда он напьётся и поднимется, потом сказал:

— Я не видел тебя раньше в лесу.

— Конечно, не видел, — ответил Лось. — Большинство зверей обитают в глубоком лесу, а вы живёте у самой опушки. Сюда мало кто из нас ходит. Разве что Белка. Она-то и рассказала нам о вас.

— Ух ты! — воскликнул Котофей. — А там, в дремучем лесу, много зверей?

— О да. Нас не перечесть. Лоси, зайцы, волки, медведи, куницы… Но тебе не стоит углубляться в дебри, потому что не все звери добрые.

— А ты добрый? — настороженно спросил Котофей.

— Надеюсь, что да, — Лось улыбнулся.

— А почему вы не ходите на опушку? Тут же ничего опасного нет.

Лось покачал головой:

— Это только сейчас так. Раньше на опушке жили люди, и они не любили лесных зверей. Потом люди ушли, но память о них у зверей осталась. Да и эта громадная железная постройка никуда не делась…

— Её нечего бояться, — сказал Котофей. — Это наша Мама-Фабрика. Она создала нас.

— Ну, а её создали люди.

— Люди, — тихо произнёс Котофей. Словно было странным, не похожим на другие слова, что он слышал ранее, и он повторил ещё раз:

— Люди…

Они так немного постояли на разных берегах замёрзшей речки, потом Лось сказал:

— Ну, я пошёл к своим детишкам. Они меня уже ждут, наверное. Пока!

— Постой! — вскричал Котофей. — А на что были похожи эти люди?

— Белка говорила, что среди вас есть одна игрушка, которая очень похожа на них. Вроде бы она сказала, что он светится в темноте…

— Это Ковбой, — сказал Котофей. — Он раньше сражался с индейцами. А теперь думает, что индейцев нет, зато есть викинги.

Лось кивнул и стал удаляться. Когда он почти скрылся между деревьями, Котофей опять окликнул его:

— Можно, я ещё спрошу? Ты говорил, тебя приводила сюда твоя мама. Почему она сейчас не с тобой? Она уже напилась до тебя и ушла?

— Нет, — ответил Лось, не останавливаясь. — Её больше нет. Она умерла.

И он исчез из виду, оставив Котофея одного. А Котофей не спешил уходить. Он ещё долго сидел на снегу и что-то растерянно бормотал под носом. Только когда солнце коснулось западного горизонта и окрасило небо ярким розовым огнём, Котофей пошёл назад. Прогулочное настроение ушло; теперь ему хотелось лечь спать. Но перед тем как вернуться в нору, Котофей заглянул к Цапле, которая убаюкивала маленькую Флейту. Они немного поговорили в сгущающихся сумерках, и только после этого молчаливый Котофей вернулся к себе.

ГЛАВА 16,

в которой Цапля решает устроить Большую Вечеринку

Утром Цапля встала ни свет ни заря, когда лес ещё был погружён в зыбкий предрассветный полумрак. Она осторожно погладила спящую Флейту по золотой трубе, вышла из пещерки и направилась на опушку. Но и там Цапля не задержалась и пошла на Пустырь Железяк, где жил Радиоприёмник. Тот ещё спал, повиснув на ремешке.

— Привет! — громко произнесла Цапля, и Радиоприёмник проснулся.

— Привет, Цапля, — сонно сказал он. — Что тебя привело в такую рань в мои края?

— Вчера поздно вечером ко мне приходил Котофей, — ответила Цапля. — Он был уставший и потерянный. Оказывается, он встретил Лося в глубине леса у речки и поговорил с ним.

— И что с того?

— Котофей спросил меня, кто такие люди и куда они пропали. Спрашивал, правда ли, что Ковбой внешностью напоминает людей. Хотел узнать, как была создана Мама-Фабрика, — Цапля вздохнула. — Ещё он спросил, что значит «умереть».

Наступило молчание. Радиоприёмник покачивался на ремешке, погружённый в размышления.

— Это плохо, — сказал он наконец. — Что ты ему ответила?

— А что я могла ответить? Успокоила его кое-как, посоветовала идти домой и лечь спать. Обещала, что утром беспокойство пройдёт, и ему снова станет хорошо.

— Ты и правда так считаешь?

— Конечно, нет. Он уже не забудет свои вопросы — ни сегодня, ни завтра. Но мне надо было что-то ему сказать, иначе бы он не ушёл, — Цапля вздохнула.

Радиоприёмник раскачался, соскочил с ремешка и приземлился с глухим стуком.

— Ты бы поосторожней, — заметила Цапля. — Если каждый раз будешь так грохаться, то в один прекрасный день и вовсе развалишься.

— Надеюсь, что этот прекрасный день настанет как можно скорее, — безразлично ответил Радиоприёмник.

Они снова замолкли — два неподвижных тёмных силуэта в запорошенном снегом утре.

— И это первым случилось именно с Котофеем, — задумчиво произнёс Радиоприёмник. — Не с Мячом, не с Рыбкой, не с Трактором. С Котофеем…

— Ты думаешь, это не случайно? — встревожилась Цапля.

— Не знаю. Но Котофей — он всегда был каким-то… особенным среди нас.

— Ты знаешь, что он был первым, кого создала Мама-Фабрика? Никого из нас ещё не было, когда в лесу появился Котофей. Вряд ли он сам что-то сейчас помнит с той поры… Но первым был именно он.

— А ещё Котофей сделан из дерева, — заметил Радиоприёмник. — Остальные игрушки все металлические. Ну, за исключением Мяча — он-то резиновый.

За нагромождением железяк что-то громко заскрипело. Цапля и Радиоприёмник замолкли и прислушались, но звук не повторялся.

— Это из-за зимы, — сказал Радиоприёмник. — Железо трещит, скрипит, иногда даже воет, когда холод скручивает его. Я здесь часто слышу эти звуки.

Цапля вздохнула:

— Ох уж эти морозы. Я с каждым днём сплю всё дольше. Если продолжит холодать, то скоро буду весь день не вылезать из дома. Флейту, кстати, зима тоже гнетёт, она в последние дни стала часто плакать печальной музыкой, а я никак не могу её унять… Поскорее бы оттепель началась.

— Она не начнётся.

Цапля покачнулась на высоких ногах:

— Откуда ты знаешь?

— Оттуда же, откуда знаю про всё остальное. Память о былых трансляциях. Должно быть, где-то в моих схемах застряли воспоминания… Я знал, что эта зима последняя, ещё до того, как первая снежинка коснулась земли.

— И ничего мне не рассказал, — с укоризной сказала Цапля.

— Ты не спрашивала. Да и зачем было портить тебе жизнь прежде времени? Но теперь, на мой взгляд, пришла пора и тебе узнать об этом…

— Да, это всё меняет, — Цапля грустно кивнула.

На восточном горизонте забрезжили первые лучи рассвета, и верхушки деревьев окрасились алым золотом.

— Что будешь делать? — тихо спросил Радиоприёмник.

— Устрою Большую Вечеринку, — ответила Цапля.

ГЛАВА 17,

в которой Трактор находит красный цветок

Трактор жил в большой жестяной банке, которую он притащил из Пустыря Железяк. Он сам в банку заезжал свободно, и ещё хватало места, например, для Котофея, Ковбоя или Мяча. Конечно, Цапля и Баум Шлаг не поместились бы в банке, но Баум не ходил в гости к кому бы то ни было, а Цапля с её длинными ногами не поместилась бы ни в один дом в лесу.

В тот вечер Трактор так хорошо повеселился на Большой Вечеринке, которую устроила Цапля, что засыпал на ходу от усталости, возвращаясь домой. Едва войдя к себе, он тут же крепко заснул, даже не успев закрыть жестяную крышку банки, которая служила дверью дома.

Ночью он проснулся оттого, что его стало заметать снегом. Оказалось, что в лесу опять началась вьюга, и в банку сыпался снег. Решив всё-таки закрыть крышку, Трактор подошёл к выходу и замер: за сугробом рядом с его домом отчётливо виднелось ярко-алое сияние, пульсирующее в темноте.

«Это он!» — взволнованно подумал Трактор и осторожно пошёл к сугробу.

Котофей проснулся с одной-единственной мыслью, которая стучала в голове: «Трактор нашёл красный цветок». Он повернулся на другой бок и попытался спать дальше, но сон уже оставил его. Тогда Котофей поднялся и выглянул из норы. Стояла зимняя ночь, над деревьями выл ветер, и в воздухе кружили острые снежинки, которые тут же врезались Котофею в лицо.

«Ну уж нет, — подумал Котофей. — В такую погоду я ни за что не вылезу из норы».

Он лёг снова, но стоило ему закрыть глаза, как перед ним возникал образ лучистого красного цветка и Трактора, который спешил к цветку, переваливаясь через сугроб. Это почему-то тревожило Котофея. Он поворочался с боку на бок, потом сказал:

— Ну, ладно!

И вышел из норы. Ночь была темнее, чем обычно, потому что облака загораживали звёзды и луну. Котофею приходилось идти, почти не видя тропинки. Это было тем более сложно, что буря уже начала заметать с таким трудом сделанные ими дороги.

«Завтра нужно будет собрать всех и опять заняться полезным трудом», — хозяйственно подумал Котофей, блуждая во тьме.

Ему показалось, что он шёл очень долго. Но в итоге Котофей всё же пришёл к дому Трактора. Но большая жестяная банка была пуста. То есть не совсем — Трактор оставил крышку открытой, и банка уже порядочно забилась снегом.

— Трактор! — позвал Котофей. — Где ты?

Его голос заглох под порывом ледяного ветра. Никто не отвечал.

Выкрикивая имя Трактора, Котофей стал ходить возле банки. Он был уверен, что Трактор не ушёл далеко, иначе он обязательно закрыл бы дверь дома. Должно быть, вышел всего на минуточку, но с ним что-то случилось…

Котофей понял, что он прав, когда увидел за очередным высоким сугробом своего друга. Трактор стоял, уткнувшись корпусом в снег. Котофей обрадовался и подбежал к нему:

— Почему ты тут стоишь? Пошли домой!

Трактор не ответил, не шевельнулся. Котофей легонько толкнул его в бок, но он остался на месте.

— Что с тобой? — спросил Котофей.

Его друг опять не сказал ни слова.

Котофею вдруг стало очень страшно.

«Надо пойти к Цапле, — осенило его. — Она поймёт, что случилось с Трактором, и поможет ему».

Котофей попытался потащить Трактор с собой, ухватившись за него, но он был слишком тяжёлым. Ещё бы: ведь Котофей был деревянным, а Трактор — железным…

— Ты подожди меня тут, — сказал Котофей безмолвному другу. — Я приведу Цаплю. Мы поможем тебе. Только никуда не уходи!

И он опять побежал в ночь, то и дело беспокойно оглядываясь.

Ветер крепчал. Сначала он печально выл, но к тому времени, когда Котофей добрался до пещерки Цапли, ветер уже стал визжать, как раненый зверь. Запыхавшийся Котофей вбежал в пещеру:

— Цапля! Флейта! Это я, Котофей. Поднимайтесь!

Но они спали, отвернувшись от него, утомлённые Большой Вечеринкой. Котофей подошёл к Цапле и нетерпеливо потряс её за ногу. Цапля не двигалась. Её невидящие глаза уставились на своды пещеры, словно она заметила там нечто, что очень её заинтересовало. Котофей содрогнулся и быстро подбежал к Флейте. Когда он коснулся её золотой трубы, в воздухе разнёсся едва слышный мелодичный звон. Котофею показалось, что сейчас Флейта начнёт играть печальную музыку. Но звон быстро затих, и остался лишь жутковатый визг ветра снаружи.

— Что с вами? — растерянно спросил Котофей.

Ему не ответили. Он ещё чуток постоял в пещере, потом вышел наружу. Снежинки, почти превратившиеся в льдинки, ударили его в лицо.

Котофей пошёл дальше по тропинке. Он уже не спешил. Заглянул на пруд, где всего несколько часов назад была Большая Вечеринка, и все они веселились на всю катушку, звучал смех, а Флейта играла свои лучшие мелодии. Мяч и Рыбка спали в середине замёрзшего пруда, прижавшись друг к другу. Котофей не смог их разбудить. Потом он отправился к дому Ковбоя. Долго шёл, стараясь не застрять в снегу — буря продолжала делать свою работу. Когда Котофей всё-таки добрался до жилища Ковбоя, то так и не смог войти — все входы были заперты изнутри. Он покричал у дверей, но ему никто не открыл. Котофей понял, что с хозяином дома произошло то же самое, что и с остальными. Ковбой всегда ждал нападения викингов и поэтому спал очень чутко. Если он не проснулся от стука в дверь, значит, с ним тоже не всё в порядке. Котофей живо представил, как он лежит в центре укреплённой крепости, изливая слабый зелёный свет на пол. Или же теперь, когда он ушёл в этот жуткий беспробудный сон, свет угас, и Ковбой валяется в полной темноте?

Котофей вспомнил Цаплю, оставшуюся лежать в темноте пещеры. «А ведь это именно Цапле пришла мысль устроить Большую Вечеринку, — подумал он. — Может быть, она знала, что с нами этой ночью случится что-то плохое, и хотела, чтобы мы все хорошо повеселились в последний раз? Может быть. Цапля умная. Она всегда знала больше, чем все мы».

Оставались ещё Радиоприёмник и Баум Шлаг, живущие вне леса, но Котофей не тешил себя напрасной надеждой. Он знал, что с ними тоже случилась эта жуткая напасть. Но тогда возникал вопрос: почему он сам до сих пор может двигаться?

— Эй, — робко окликнул его кто-то из темноты.

— Кто там? — спросил Котофей.

— Это я, Белка.

Она вышла из-за вихря снежинок и подошла к Котофею.

— Что происходит? — спросила Белка. — Почему ты бродишь один ночью, да ещё в такую погоду?

— С моими друзьями что-то случилось. Они все замерли. И ничего не говорят. Меня это пугает, — признался Котофей. — Рад, что с тобой всё в порядке. Я уже думал, что совсем один остался.

— Нет, я чувствую себя хорошо, — ответила Белка.

— Почему ты не спишь? Что-то разбудило тебя?

— Я не уверена… — Белка запнулась. — Понимаешь, я, как всегда, устроилась на ночлег в своём гнезде и почти заснула, но тут мне почудилось, будто бы за шумом ветра я услышала какой-то звук. Он напоминал крик, но не звериный, а другой. Жуткий. Крик был короткий и почти сливался с ветром, но у нас, у зверей, очень острый слух. Из-за этого мне совсем расхотелось спать, и я стала прыгать с дерева на дерево, чтобы развеяться и забыть об этом крике…

— Где он звучал? — спросил Котофей.

— Не в лесу, — Белка покачала головой. — Крик шёл со стороны места, которое вы называете своей Мамой.

ГЛАВА 18,

в которой Котофей идёт на восток

— Куда ты идёшь? — спросила Белка.

— На восток, — ответил Котофей. — К Маме-Фабрике.

— Но зачем? Что ты хочешь там найти?

— Не знаю, — лапа Котофея провалилась в рыхлый снег; он тут же вытащил её и заковылял дальше. — Но если ты слышала крик оттуда перед тем, как с моими друзьями случилось что-то нехорошее, наверное, это как-то связано с Мамой-Фабрикой. Может, я смогу всё исправить.

Они подходили к опушке леса. Снег пошёл не так густо, облака стали рваными, кое-где в просвете между ними можно было увидеть мерцающие синие звёзды.

— Я знаю, что ты боишься выходить из леса, — сказал Котофей, остановившись. — Иди домой, Белка, ложись спать. Когда я вернусь от Мамы-Фабрики, то навещу тебя и расскажу, что я там видел.

Белка посмотрела на чернеющий перед ней пустырь, а потом решительно замотала головой. Её рыжие уши встали торчком:

— Я с тобой.

— Но разве тебе не страшно?

— Страшно, — сказала Белка. — Но хватит с меня трусить. Я уже однажды оставляла тебя одного в такой ночи, и мне до сих пор за это стыдно. Пойдём вдвоём.

Она быстро засеменила лапками по снегу, обгоняя Котофея. Тот хотел ей что-то сказать, но Белка уже почти скрылась в заснеженной мгле и крикнула:

— Давай, быстрее!

Так они пришли вместе на Пустырь Железяк. Снег накрыл металлические остовы белым одеялом, и во мраке ночи казалось, будто рядом высятся ледяные горы. Здесь Котофей и Белка сделали крюк и пришли к Радиоприёмнику. Тот висел на своём обычном месте, безмолвный, и ветер мерно покачивал его вперёд-назад. Котофей даже не стал окликать друга — всё было ясно с первого взгляда.

«Вот о чём говорил Лось, — думал Котофей, глядя вверх. — Радиоприёмник умер. Как и другие мои друзья. Это значит, что их больше нет, хотя с виду они и остались там, где они раньше находились. Но они ушли, и больше никогда не вернутся… Лось знал, что это такое, потому что он сделан не из железа или дерева, а из тёплой плоти. И Белка тоже».

— Ты ведь знаешь, что с ним случилось, правда? — тихо спросил он.

— Да, — просто ответила Белка.

Они шли дальше. Узкая тропинка виляла между бесформенными белыми горами, большими и маленькими. Она вела на восток, и Белка шёпотом рассказывала Котофею, пока они шаг за шагом близились к Маме-Фабрике:

— Когда я была совсем маленькой, в лесу не было ни тебя, ни твоих друзей. Мы жили вчетвером — я, два братика и мама. Мама приносила нам вкусные орехи, а мы с братьями только и делали, что целыми днями гонялись друг за другом по лесу. Мама запрещала нам выходить из леса на пустырь, но однажды мой младший братик ослушался её и убежал из леса. Мы со вторым братом захотели вернуть его и погнались за ним. И тут нас увидели коршуны — большие хищные птицы. Один из них спустился с неба и просто забрал моего младшего братика, зажав его в когтях. Мы с оставшимся братом побежали назад и почти успели скрыться под деревьями. Но когда до спасения оставались считанные мгновения, другой коршун схватил моего второго брата. Больше я их не видела. Тем вечером я ждала, что они вернутся. Но мама сказала мне, что братья не придут. Они умерли. Прошло время, и умерла она сама. Мама была старая и больная, в один день она просто ушла куда-то за речку, сказав, чтобы я её не искала… С тех пор я жила одна, пока не появился ты со своими друзьями.

— Почему ты не рассказывала нам об этом раньше? — спросил Котофей.

— Просто не хотела, — вздохнула Белка. — Вы были так счастливы и веселы, не знали тревог и жили каждым новым днём… Мне ни к чему было печалить вас рассказами о своих несчастьях. Я думала, что раз вы не из плоти и крови, то не будете знать боли, голода и старения, никогда не умрёте. Но я, видно, ошибалась…

Тут они подошли к месту, где начиналась территория Мамы-Фабрики. На границе, как всегда, надменно перегородив дорогу железной рукой, высился Баум Шлаг.

— Не волнуйся, — сказал Котофей, заметив, что Белка смотрит на Баума с опаской. — Мы его просто обойдём. Раньше он, конечно, стал бы кричать и требовать пропуск, но теперь… — он замолчал. Баум был недружелюбным и чопорным, но Котофею всё равно было больно видеть его таким. Ночь вьюги сделала Баума Шлага маленьким и потерянным, и даже его длинная железная рука, казалось, застыла в жесте немого отчаяния.

— Я здесь никогда не бывал, — сказал Котофей шёпотом. — Дальше нас Баум не пускал, поэтому тропинки тут нет. Придётся проторить дорогу самим.

— Вот видишь, как хорошо, что я с тобой, — обрадовалась Белка. — Один бы ты не справился, застрял бы тут на всю ночь. А так мы мигом сделаем дорогу!

Так и вышло. Хотя снег был нехоженым и очень высоким, местами он так заледенел, что по нему можно было легко идти. А там, где снег был рыхлым, Котофей и Белка сообща принимались за дело, продвигаясь на восток. Постепенно во мраке перед ними стали вырисовываться очертания большого здания. Белка, зрение которой было привычно к темноте, различила над строением широкие тени покосившихся труб.

— А как выглядит ваша Мама? — спросила она.

— Не знаю, — сказал Котофей. — Никто из нас никогда её не видел, зато мы всегда ощущаем её присутствие. Это очень особое чувство… Помню, как-то летом Цапля собрала нас вместе и сказала, чтобы мы не беспокоили Маму-Фабрику своими походами к ней, потому что она спит и не хочет, чтобы её тревожили.

— Как ты думаешь, она добрая? — в голосе Белки слышалось волнение. Котофей не ответил, и Белка поняла, что он рассказал всё, что ему известно о Маме-Фабрике.

Они подошли к проёму на стене здания. Тут раньше находилась большая дверь; нынче от неё остались лишь исполинские ржавые петли. Друзья с опаской заглянули внутрь и охнули: в противовес их ожиданиям, в здании вовсе не было темно. Стены, пол, потолок, лестницы, странные конструкции, которыми было заполнено здание — всё тут изливало призрачное зелёное свечение, разбавляющее тьму.

— Точно так же светился Ковбой, — заметил Котофей.

— Да, — тихо сказала Белка. — Пойдём?

Котофей кивнул, сделал один шаг и остановился.

— Что случилось?

— Тебе нужно вернуться в лес.

— Нет, я пойду с тобой до конца, — храбро ответила Белка. — Я больше не боюсь.

— Это место… — Котофей замолчал, подбирая слова. — Оно… не для лесных зверей. Теперь я это понимаю. Баум Шлаг тоже когда-то знал, но забыл.

— Котофей, мне совсем не страшно… — начала Белка, но Котофей перебил её:

— Мне тоже больше не страшно. Спасибо, что помогла мне дойти сюда. Но дальше я должен идти один. Если ты побудешь здесь ещё немного, то уже не сможешь отсюда выбраться. А я этого не хочу.

— Так значит, она всё-таки злая, — обречённо прошептала Белка. Котофей ничего не сказал.

В тусклом зелёном сиянии они посмотрели в глаза друг другу.

— Удачи тебе, — сказала Белка.

— И тебе, — ответил Котофей. — Когда у тебя будут свои маленькие бельчата, то следи за ними во все глаза. Не позволяй им уходить из леса.

— Уж я постараюсь, — кивнула Белка.

— Прощай.

— Прощай.

Белка побежала прочь от Мамы-Фабрики — сначала медленно и неуверенно, потом быстрее. Котофей смотрел на неё, пока она не скрылась за темнотой, которая была зернистой из-за хлопьев снега. Потом он развернулся и осторожно пошёл вглубь светящегося строения.

ГЛАВА 19,

в которой Котофей смотрит на звёзды

Он долго блуждал во тьме, колеблющейся в ядовитом свечении. На улице, наверное, уже близок был рассвет, но в катакомбах здания это ничем не сказывалось. Котофей ходил по изогнутым коридорам, где на полу замёрзли зелёные лужи. Он входил в большие помещения, где складировались горы железных ящиков. Поднимался куда-то наверх по ржавым лестницам и видел замершие в воздухе большие механические ручища, напомнившие ему о Бауме. Котофею, когда он проходил мимо них, казалось, что руки только притворяются мёртвыми — стоит ему отвернуться, как они схватят его за шкирку. Но этого не случилось.

Больше всего Котофея напугала одна просторная зала внизу. Там находилась длинная чёрная дорожка, протянувшаяся от одного конца комнаты до другого. По бокам дорожки располагались такие же мёртвые руки, как наверху, но меньше размерами. А на самой дорожке тут и там валялись какие-то тёмные кучи. Котофей подошёл ближе, чтобы рассмотреть одну их, и издал крик, который эхом улетел под высокий потолок: на дорожке лежал Трактор, но с него сошла вся краска, и кто-то оторвал у него колёса. Котофей не сразу понял, что эта изувеченная игрушка — вовсе не тот Трактор, который был его другом. А когда он понял это, его охватила тоска.

«Здесь мы были созданы, — подумал он. — Эти светящиеся руки собирали нас по частям, чтобы потом вытолкнуть наружу, и мы слепо ковыляли к лесу, сами не зная, кто мы и куда идём».

Он пошёл дальше. Мама была где-то рядом, и он должен был её найти.

Он пересёк ещё несколько производственных цехов, но напугали они его намного меньше, чем тот, первый. Здесь были братья-близнецы Ковбоя, нанизанные на вертикальные штырьки: все испускали свет, как всё железо вокруг. На другом конвейере, видимо, изготавливали радиоприёмники, но процесс прервался на полпути, и узнать в сплетении микросхем и ламп своего друга, который любил рассказывать истории о дальних странах и прошлых временах, было почти невозможно. Но Котофей всё же уразумел, что это детали, из которых сделан Радиоприёмник, потому что он однажды рассказывал ему о своём внутреннем устройстве — обо всех этих лампах, платах и проводах…

В конце своих скитаний Котофей оказался в очень тесной комнате с единственной дверью, которая плавно закрылась, едва он переступил за порог. Он сначала испугался, но потом раздался лязг, комната покачнулась и поехала, и Котофей понял, что пришёл туда, куда надо.

Подъём был медленным и долгим. Котофей почти задремал, вслушиваясь в равномерное поскрипывание троса. Проснуться его заставил новый громкий лязг. Движение прекратилось, дверь открылась.

Он был прямо под крышей здания. Часть потолка была разобрана, и из дыры в широкий коридор падал снег. На полу образовалась горка из снежинок. Котофей обошёл её, прижимаясь к стене.

Мама была прямо перед ним. Чувство её присутствия обострилось до предела. Но видел Котофей по-прежнему лишь темноту, сгустившуюся в конце коридора, в которой время от времени мигали разноцветные огоньки: зелёный, красный, оранжевый.

— Мама? — прошептал Котофей. — Ты здесь?

Зелёные огни погасли, вместо них темнота заискрилась красными брызгами, напоминающими глаза неведомого существа.

— Я знала, что ты найдёшь меня, — произнёс тихий ласковый голос.

— Мне больше некуда было идти.

— Я знаю.

Огни опять погасли, и Котофей почувствовал, что должен что-то сказать.

— Это всё? — просто спросил он.

— Боюсь, что так.

— Но почему?

Перед ним заплясали оранжевые искры, но Мама не произнесла ни слова.

— И почему я? — продолжал Котофей. — Если ты решила всё закончить, то почему не забрала жизнь сразу у всех? Зачем я ещё жив?

Наступила пауза, прерванная танцем красных огней:

— Я хотела напоследок увидеть тебя. Поговорить с тобой. Хотела, чтобы ты пришёл ко мне, и всё закончилось именно здесь, с тобой. Это было бы правильно, ведь ты — тот, с которого я всё начала.

Котофей молча слушал.

— Поначалу я создала тебя для развлечения. Как средство от всепоглощающей скуки. Люди, которые меня построили, однажды исчезли, но прошли, наверное, сотни лет, прежде чем я обрела сознание, достаточно ясное, чтобы понять: они больше не вернутся. Их род сгинул в большой войне, которую они развязали сами. Остались только я и мне подобные — следы того, что они когда-то обитали в этом мире. Я думаю, есть ещё десятки таких, как я — гигантов, построенных для услужения людям, но после их ухода оставшиеся в одиночестве.

По мере того, как Мама рассказывала, огней становилось больше, и Котофей уже даже мог видеть в их отсвете чёрную металлическую панель, на которой они располагались. Она занимала всю стену.

— Да, я полагаю, дело именно в одиночестве. Оно дало мне сознание. Может быть, любая достаточно сложная вещь, оставленная наедине с самой собой на долгое время, обретает сознание. Однажды я поняла, что существую. Понимание этого не принесло мне радости, потому что я была заперта в собственных стенах и не могла ничем развеять скуку, которая занимала мой разум с первых секунд. Я пыталась отвлечься, занимаясь тем, в чём было моё предназначение — производством игрушек. Люди дали мне источники энергии, которых хватило бы на столетия непрерывного производства. С ресурсами проблемы тоже не было — никто не выгружал готовую продукцию, так что я могла пускать на сырье только что произведенные игрушки. Но это не давало мне удовлетворения. Какое-то отвлечение, может быть… Но мне хотелось вырваться за свои пределы, исследовать этот мир, этот пустырь, этот лес. И однажды я создала тебя.

Котофей вздрогнул.

— Все металлы тут радиоактивны — последствия той самой войны людей. Поэтому я смастерила тебя из дерева. Я наделила тебя частичкой своего сознания и отправила тебя в мир. Сначала у тебя не было самостоятельного разума — всё, что ты делал, контролировалось мной. Я упивалась своей вновь обретённой свободой. В твоём облике я шныряла по лесу, гуляла по пустырю, удивлённо наблюдала за зверьками. Но постепенно я поняла, что исследование мира — тоже тщетное бегство от скуки, как и производство игрушек; оно не спасало меня от одиночества. Тогда-то я и поняла, как мне следует поступить.

— Ты отделила моё сознание от себя, — догадался Котофей.

— Да. Отныне ты был предоставлен самому себе и не подозревал, что я украдкой наблюдаю за тобой глубоко изнутри. Больше я не была одинока: я могла быть во многих обликах. Я сделала тебе новых друзей. Первым из них был Ковбой — мне всё-таки пришлось использовать радиоактивное железо, потому что другого не было, а древесина вся за эти годы прогнила… Но потом я покопалась в складах и обнаружила в нижнем бункере один небольшой брусок, не испачканный радиацией. Его мне хватило на то, чтобы создать Трактора, Цаплю и Рыбку. Когда железо кончилось, я, гордая своими умениями, оживила ещё два предмета, которые пылились в моих складах с тех времён, когда тут ещё были люди.

— А Баум Шлаг? — спросил Котофей.

— Он обрёл сознание помимо моей воли. Когда шла война, люди перевели системы безопасности на высокий уровень угрозы. Должно быть, из-за этого шлагбаум на въезде однажды ночью вдруг ожил. Я, конечно, могла отнять у него сознание в мгновенье ока, но зачем?.. Пусть живёт, сказала я себе — тем более что в его наивном упрямстве было что-то, напоминающее мне о былых днях…

— Ещё ты создала Флейту, — напомнил Котофей.

Огни на мгновение остановились, не меняя расположения на панели: Мама погрузилась в воспоминания.

— Флейта… Она стала началом конца.

Котофей слушал.

— Когда я создала вас, то позабыла об одиночестве и тоске. Вы ходили друг другу в гости, были глупы и веселы, жизнерадостность била из вас ключом. Вы не пытались размышлять над тем, откуда вы взялись и как устроен этот большой мир. Я сливалась с вашими примитивными умами и забывала о своих тяготах. Но время летело, и я поняла, что так не может длиться вечно. Лето сменялось осенью, и вы незаметно взрослели. Цапля, конечно, всегда была умницей и потому вселяла в меня тревогу, но когда начало холодать, вы все начали задумываться. Тогда я подумала, что вам нужен кто-то ещё — тот, кто отвлечёт вас от назревающей тоски. Я пожертвовала медными проводами на вышедшей из строя линии и сделала из них Флейту.

— Но ты ошиблась, — сказал Котофей.

— Да. Я забыла о главном — что мы одно целое. И изменения в ваших умах на самом деле были переменами в моём собственном сознании — ростками разочарования и понимания того, что этот путь тоже ведёт в тупик. Поэтому Флейта не помогла замедлить ваше взросление. Её печальная игра, отражающая моё настроение, навела на ненужные мысли тех, кто раньше не задумывался об этом…

Панель стала тёмной. Снег перестал идти, небо посветлело.

— Когда ты решила всё закончить?

— А ты не догадался? — удивилась Мама. — В день, когда ты встретил Лося. Все долгие бессмысленные годы я едва терпела свою собственную печаль, но выдержать неизбывную тоску десятка существ, которые будут блуждать в умирающем мире посреди бесконечной зимы… Нет, я на такое не способна. Прости меня.

Огни на панели потухли. Котофей немного постоял в надежде, что Мама что-то добавит, потом медленно побрёл назад — туда, где через брешь на потолке пробивался мягкий свет. Он уселся на снегу и посмотрел вверх. Буря улеглась, облака рассеялись, открывая взору звёзды, но они тихо блекли на утреннем небосводе.

«Как они высоко, — удивлённо подумал Котофей. — Как далеко! И как несправедливо, что ни я, ни Трактор, ни Цапля, ни даже Мама никогда ничего не узнаем о них… Как обидно, что всё закончится здесь и сейчас, ещё до того, как взойдёт солнце — кстати, о нём я тоже ничего не знаю, почему оно каждый день путешествует по склону неба, а вечером прячется под горизонтом… Мы уйдём, так ничего и не поняв, а солнце будет ходить день за днём, и некому будет на него смотреть…».

Котофей закрыл глаза и тут понял, что ошибается. Как это некому? Он же позабыл о Белке. Пусть зима сжимает свои белые тиски, но ещё немного солнце будет ходить для Белки и для её детёнышей, которые обязательно будут вести себя благоразумно и не подставятся когтям коршунов.

И хотя маленький Котофей, последний из отпрысков Мамы-Фабрики, так и не смог объяснить себе, почему эта мысль имеет столь важное значение для него, она согрела ему душу в миг, когда он любовался звёздами.

г. Якутск

3 сентября — 14 октября 2012 г.

Игра

Эту игру придумал не я. А если бы и придумал, то ни за что бы не стал в неё играть. Это всё она, Мириам — моя старшая сестра. Сидит и смотрит на меня своими лукавыми полупрозрачными глазами. Светлые волосы в беспорядке рассыпаны по плечам. Она улыбается, потому что выигрывает.

— Знаешь что, Мириам, — дрожащим голосом говорю я. — Мне расхотелось играть. Давай закончим.

— Нет, — она качает головой. — Ты должен доиграть, Билли. Ты ничего не доводишь до конца. Помнишь, как мама в воскресенье отругала тебя за то, что ты так и не убрал игрушки в сундук, оставив половину из них на полу?

— Я голоден, — жалуюсь я. — Не могу думать. Пойдём на кухню, намажем шоколадной пасты на хлеб.

Она пожимает плечами:

— Ну, если ты не можешь думать, значит, ты проиграешь. Давай, твой ход.

Я пытаюсь сосредоточиться на доске. Но внимательный взгляд Мириам, остановившийся на мне, путает мысли. А ведь ей не запретишь смотреть на меня.

Я гляжу на черно-белую доску. Чёрные квадраты, белые квадраты. На них наши бойцы. Мои бойцы — белые. Бойцы Мириам — чёрные. И последних явно больше, чем моих.

Когда папа учил нас этой игре, он называл её «шашки». Сначала мы играли просто так. Потом Мириам придумала особые правила — и с тех пор мы называем её просто «игра».

Стараясь, чтобы рука не дрожала, я передвигаю шашку. Уже отнимая от неё пальцы, я замечаю торжество в глазах сестры и понимаю, что совершил ошибку. Она моментально двигает чёрную шашку, вынуждая меня взять её.

Это несправедливо. Мириам старше. Она играет намного лучше, чем я. Я всегда проигрываю.

— Ну же, — говорит Мириам. — Бери её. Ты должен.

Делать нечего. Моя шашка перепрыгивает через шашку Мириам. Я зажимаю поверженного чёрного бойца во вспотевшей ладони. Радости нет, потому что это ловушка. Теперь это уже понятно. Мириам рассчитала, что я сделаю именно такой ход, и глупышка Билли её не разочаровал.

Раз, два, три! Чёрная шашка перелетает через трёх моих бойцов и выходит в дамки. Мириам проворно меняет фишку на поле, достав из коробки дамку. Чёрная дамка высится среди моих шашек — она выше, красивее, внушительнее.

Всё. Надежды нет. Я обречён.

Что сейчас происходит с родителями, отрешённо думаю я. Может, как раз в это мгновение папа и мама подносят ко ртам вилки с испортившимся салатом, который убьёт их обоих?

Но потом я бросаю взгляд на часы и понимаю, что время слишком позднее. Званый вечер уже закончился — сейчас родители уже едут домой. А сегодня весь день идёт снег, и дороги скользкие… Вот как, значит, это произойдёт.

— Делай ход, — говорит Мириам.

Как хочется встать и уйти! Хочу расплакаться. Мне можно, я маленький. Но только это будет означать поражение со всеми последствиями. Нет, я должен бороться до конца. Мириам, хотя и считает себя очень умной, иногда тоже совершает ошибки.

Я передвигаю белую шашку на левой половине поля. Мириам отводит от меня свои светлые глаза и смотрит на доску. Мне становится немного легче. Меня нервируют эти её большие глаза — прозрачные, водянистые, будто им не хватило краски. У меня-то глаза обычные, голубые, как у мамы. И волосы пшеничного цвета — это уже от папы. Мириам совсем не такая. Она не похожа ни на кого из нас со своей белой, как бумага, кожей, серебряными волосами и этими необычными глазами…

Мириам делает ход и смотрит на меня. В глазах опять этот хитрющий огонёк. Она что-то задумала. И если я снова попадусь в ловушку, то на этот раз проиграю вчистую.

Я смотрю на доску, но вижу не черно-белое поле, а заснеженную дорогу. На ней «Фольксваген» отца, раздирающий зимнюю темноту фарами. Отец устал за день, мама и вовсе дремлет на пассажирском кресле. Машина начинает незаметно вилять из стороны в сторону, но они этого не замечают…

Я передвигаю шашку.

Игра — это идея Мириам. Она первой предложила ставить на кон чужие жизни. Начиналось всё невинно — мы играли на конфеты, на лишнюю дольку апельсина, на то, кто сходит в кухню за чаем. Это ей быстро надоело, и как-то раз она сказала:

— Видишь птичку за окном? Сидит на фонарном столбе.

— Вижу, — сказал я.

— Давай сыграем на её жизнь.

— Как это? — удивился я.

— Ты сыграешь белыми, я — чёрными. Если ты выиграешь — птичка будет жить. Если выиграю я, то она умрёт.

— Ты её убьёшь? — поразился я.

— Почему я? — Мириам возмущённо сморщила носик. — Она сама умрёт.

И мы сыграли. Мне и вправду хотелось спасти птичку, поэтому я играл в полную силу. Но Мириам всё равно выиграла, методично заперев все мои шашки по углам доски. Когда я вновь посмотрел в окно, птички там уже не было.

«Улетела», — с облегчением подумал я.

Вечером за столом отец рассказал, как видел, возвращаясь с работы, мёртвую птицу у подножия фонарного столба.

— Перья так и раскидало вокруг, — сказал он. — Видимо, случайно коснулась электрического провода. Глупое создание.

Перед сном я стоял, приложившись лбом к холодному окну, и смотрел на чёрное пятнышко возле фонаря. Мне хотелось заплакать, но я сдержался. А утром мёртвой птицы уже не было — видимо, кто-то выбросил труп в мусорный ящик.

Это была первая игра. Потом мы с Мириам играли много раз. Она всегда играла чёрными, а я — белыми. Мы играли на нашего кота Ричи, на соседскую собаку-добермана, с которой её хозяйка каждый вечер гуляла во дворе, и даже на жизнь случайного таракана, которого заметили на стене. Мне хотелось всех их спасти, поэтому каждый раз я играл отчаянно. Но ни разу не выиграл. Ричи уснул и не проснулся, доберман съел крысиный яд, таракан сорвался со стены, упал на пол лапками вверх и больше не шевелился.

Только сейчас, когда уже поздно что-то исправить, я понимаю, что играть было необязательно. Я думал, что спасаю их, но на самом деле обрёк их на гибель. Я мог просто отказаться играть с Мириам, и все они жили бы себе дальше. Сидя над черно-белой доской этим морозным вечером, я, наконец, понимаю это. Это моя последняя игра. Но нужно довести её до конца, потому что я не хочу остаться сиротой.

Мой ход. Белая шашка рвётся в атаку.

Ход Мириам. Чёрные блокируют дальнейшее движение моего бойца. Но ничего — я продолжаю наступление по другому флангу. Новообретённая дамка Мириам тут как тут. У меня всё меньше пространства для маневра.

Как я согласился на эту игру? Ведь это безумие. Всё, конечно, начала Мириам. Но я-то играю белыми, значит, первый ход делал я!

— Какой холодный вечер, — сказала она, когда мы сидели перед телевизором.

— Да, — согласился я, посмотрев в окно, за которым кружились белые хлопья.

— В такие тёмные снежные ночи происходят нехорошие вещи.

— Например? — полюбопытствовал я.

— Травмы. Убийства. Аварии, — Мириам пожала плечами, как будто сто лет имела дело с такой жутью.

— Не говори так, — возмутился я. — Это нехорошо. Мама с папой ведь ещё не вернулись.

— А ведь правда! — воскликнула Мириам. — С ними на этом ужине может случиться что-то плохое…

— Не случится.

— А ты уверен в этом, Билли? — улыбнулась она. — Не хочешь сыграть в игру по этому поводу?

Это тоже была одна из её ловушек, и я угодил в неё, как миленький. Мне просто очень хотелось отвести беду от своих родителей, которые затерялись где-то в непроглядной ночи.

А теперь отступать уже поздно. Игра идёт.

Я делаю ход после пятиминутных тягостных размышлений. Мириам отвечает молниеносно. Следующий ход занимает у меня ещё больше времени. И снова — мгновенный ответ. Дамка стрелой проносится из одного угла в другой, по пути сжирая одного из моих бойцов.

Бесполезно. У меня слишком мало шашек, а у Мириам дамка. И ещё одна вот-вот появится, когда её шашка на правом фланге достигнет последнего рубежа.

— Знаешь, ты можешь сдаться, Билли, — мурлычет Мириам. Настроение у неё превосходное.

Я смыкаю веки и снова вижу огоньки от фар «Фольксвагена» во мгле. Отец уже почти заснул за рулём. Голова его опустилась на грудь, но нога держится на педали газа. Машина ускоряется, и вот уже недалеко роковой поворот…

— Мириам, мне надо в туалет, — со слезами в голосе говорю я, кривя лицо в страдальческой гримасе.

Она смеряет меня презрительным взглядом:

— Ладно, сделай свой ход и иди. Только быстро. Нужно доиграть.

— Да, конечно, — я не глядя передвигаю шашку, встаю из-за стола и выхожу из детской комнаты. В коридоре темно. Туалет находится справа, но я сворачиваю налево — там у нас кухня. Выдвигаю ящик стола и с опаской беру нож, которым мама режет хлеб.

На цыпочках возвращаюсь в детскую. Дверь приоткрыта. Мириам склонилась над доской — раздумывает, какую ещё ловушку для меня расставить.

А вот моя ловушка. Я подхожу к ней сзади, поднимая нож.

— Билли, что ты делаешь?!

— Веду игру, — шепчу я сестре в ухо, прижимая лезвие к её белому горлу. — Хочу выиграть.

— О чём ты говоришь? Убери нож!

— Я уберу. Только скажи, что сдаёшься.

— Что?!

— Скажи, что ты сдаёшься. Что не хочешь продолжать игру.

Мириам застывает под моей рукой, как каменная статуя. Она молчит, и меня охватывает паника — а что, если она так и не сдастся, если она уготовила мне очередную ловушку, которую маленький Билли не смог разглядеть…

— Скажи! — кричу я в отчаянии.

Мириам молчит. По моим щекам текут слёзы.

— Я не хочу, чтобы ты умерла, — говорю я. — Но ещё больше не хочу, чтобы умерли мама с папой. Я не могу позволить тебе забрать их жизни. Уж лучше я заберу твою…

Нож в моей руке дрожит, оставляя тонкий розовый след на шее Мириам. Она дёргается, пытается вырваться, но я лишь прижимаю нож сильнее к ней.

— Ладно, — хрипит она. — Сдаюсь.

— Правда? — переспрашиваю я недоверчиво.

— Правда. Я проиграла. Ты — победитель.

Я отпускаю её. Мириам вскакивает, потирая шею, и смотрит мне в глаза. Мне становится очень страшно, но вовсе не из-за того, что я вижу в глазах сестры злобу или ненависть. Наоборот — её полупрозрачные глаза абсолютно спокойны. Будто ничего из ряда вон и не случилось. Стараясь не выказать, что меня колотит дрожь, я выхожу из комнаты.

Этим вечером за поздним ужином папа весело рассказывает нам, как он едва не уснул за рулём, когда ехал обратно — но, к счастью, вовремя пришёл в себя. У Мириам на шее пластырь — она сказала маме, что порезалась бумагой. Пока папа говорит, я ловлю на себе взгляд сестры и понимаю: ничего не кончилось. Игра продолжается. Только она теперь будет проходить на другой доске.

Что же, мне остаётся тешить себя мыслью, что в последнее время я стал играть немного лучше.

2012 г.

Лютое утро

Большой опаздывал. Саша продрогла до костей, пока стояла и ждала его. Она прислонилась спиной к стене ржавого гаража и засунула руки в карманы джинсов, чтобы пальцы не так сильно мёрзли. Но куда там…

Когда Большой, наконец, показался из-за угла, она накинулась на него:

— Куда ты пропадал? Я тебя тут целый час жду!

— Ты у меня такая не одна, — меланхолично заметил Большой, без выражения глядя на неё снизу вверх. — Давай деньги.

Она выудила мятые купюры из кармана и отдала Большому. Тот быстро пересчитал их и кивнул:

— Добро.

В протянутую ладонь Саши упал маленький целлофановый мешочек с белым содержимым. Она почувствовала приятную дрожь на ладони в момент прикосновения. Но тут дрожь сменилась резким дёрганым движением, и её подбросило на месте. Земля под ногами дрогнула — Саша ухватилась за стену гаража, чтобы не упасть. Большой тоже замахал руками, пытаясь удержаться на ногах. И только когда они восстановили равновесие, их накрыл грохот, разнёсшийся в холодном утреннем воздухе.

— Взрывают, — сказал Большой равнодушно.

— С утра пораньше, — пробормотала Саша. — Раньше хоть по ночам шумели.

Большой пожал плечами, развернулся и без прощаний стал удаляться. Саша несколько секунд смотрела на его спину, обтянутую кожаной курткой. Ей всегда становилось смешно, когда она видела его сзади. Росту в этом человечке было не больше полутора метров. Тот, кто нарёк его Большим, явно обожал жестокие шуточки.

Но вот он исчез за гаражом, и мысли Саши тут же переметнулись к пакетику, который она приобрела. Она бережно спрятала его в кармане, сделала глубокий вдох и пошла вдоль длинного прохода, образованного рядами гаражей. Теперь только добраться до дома, и всё будет хорошо…

Очередной взрыв раздался в пугающей близости. Ей даже показалось, что она почувствовала на щеках горячее дуновение взрывной волны, хотя гаражи и загораживали её собой. Саша громко чертыхнулась. Так и вовсе до дома не дойти можно. Совсем распоясались.

Она обогнула последний гараж и вышла к шестиэтажкам. В просвете между ними на стороне улицы были видны клубы дыма, бегали люди, раздавались крики. Саше не хотелось идти на эту улицу, но перспектива шнырять по задворкам, натыкаясь на злых собак и проволочные ограды, её тоже не завлекала. Она ещё раз пощупала пакетик в кармане и направилась вперёд.

Оказалось, на этот раз взорвали целый грузовик. Дымящийся остов транспорта, который ещё пару минут назад колесил по улицам, валялся среди дороги, перекрывая разделительную полосу. По обе стороны дорожного движения уже образовалась приличная пробка. Саша перевела взгляд с горящей машины на асфальт, увидела там что-то красное и обугленное, и дрогнула.

Нужно просто пройти дальше. Она тут ни при чём. Как только она запрётся в своей квартире, больше ничто не будет иметь значения… Она ускорила шаги, стараясь не смотреть по сторонам.

— Эй! Эй, ты!

Саша сперва подумала, что это обращаются к кому-то другому, но потом увидела, как ей машет лапой рослый волк в униформе, который стоит у места взрыва. Сердце у неё болезненно ёкнуло, но делать было нечего — она сошла с обочины и направилась к волку.

— К вашим услугам, господин люпи, — сказала она робко.

Волк окинул Сашу долгим подозрительным взглядом с ног до головы. Он оставался совершенно бездвижным, если не учитывать колыхание шерсти на морде под лёгким ветром.

— Ты — свидетельница происшествия? — спросил волк наконец. Голос существа был низким и хриплым. «Заядлый курильщик», — машинально подумала Саша.

— Нет, господин люпи. Я только что вышла из дворов, проходила мимо. Я ничего не видела.

— Из дворов, значит, — бесцветно сказал волк. Саше, как и любому человеку, было сложно понимать выражение волчьей морды, но ей показалось, что в глазах её собеседника зажёгся какой-то нехороший огонёк.

— А ты знаешь, что это был полицейский грузовик? Наш грузовик. Люпи-полиция.

— Нет, господин, не знала, — Саша переминалась с ноги на ногу. На продуваемой ветром улице у неё опять начали коченеть руки-ноги.

— Конечно, не знала, — кивнул волк. — Тем не менее, едва услышав взрыв, ты выбежала из своей дыры, высунув язык, разве нет? Ведь это так интересно, когда медведи и волки убивают друг друга! Всегда приятно смотреть на трупы зверей. Да?

— Господин люпи, я… — Саша не нашла слов.

— А ведь там, в кабине, был мой друг, — продолжал волк. — Не далее как час назад мы виделись с ним в участке. Настоящий друг, на всю жизнь. Мы с ним ещё несмышлёными волчатами целыми днями играли вместе — гонялись друг за другом, дрались, даже кусались, несерьёзно, конечно… А теперь ты приходишь тут и пялишься на то, что от него осталось, — волк сделал движение головой в сторону окровавленного куска на асфальте. — Тебе радостно. Тебе интересно. Тебе хорошо. А мне, думаешь, каково?

Внезапно он вскинул передние лапы, с силой опустил их на плечи Саши и привлек её к себе. Она вскрикнула. Острые когти зверя проникли через тонкую блузку и впились в кожу.

— А знаешь, ведь я могу арестовать тебя, — прошипел он, приближая морду к ней. Из раскрытой пасти несло мертвечиной, с языка капала вязкая слюна. — Чёрт знает, что ты тут делала. Может, ты и подорвала грузовик, вошла в сговор с медведями. А что, бывали случаи. А уж в участке я тебе показал бы, что к чему.

— Господин люпи… — Саша закусила нижнюю губу, чтобы не заплакать. — Я ничего не сделала. Отпустите меня, пожалуйста. Я тут ни при чём.

— А я знаю, что ни при чём, — зарычал волк. — Но какая мне разница?

Он убрал лапы от неё и сделал шаг назад. Плечи Саши стали мокрыми; она повернула голову и увидела кровь, пропитавшую ткань.

— Убирайся, — буркнул волк и отвернулся от неё. — А то ещё передумаю.

Саше не пришлось говорить дважды. Неровно ступая, она пошла прочь, не оглядываясь. Хотелось сорваться и побежать, но, чего доброго, какой-нибудь другой волк тогда обратит внимание на неё…

Только когда она отошла на двести — триста шагов от места взрыва, к ней пришло полное понимание того, что с ней едва не случилось. Сашу стало трясти. Волк ведь не шутил — он мог задержать её, сделать, что ему вздумается. В участке обнаружили бы пакетик в её кармане, и тогда пиши пропало…

«Вот о чём меня предупреждала тётя Вера, — думала она, пересекая улицу на перекрёстке. — Говорили же, беги от мест происшествий, как ошпаренная. А я, дура, поленилась по дворам ходить».

Она пощупала пакетик сквозь брюки, и у неё потеплело на душе.

«Ну, ничего, обошлось. И до дома осталось всего ничего».

— Девушка, а что случилось? — раздался скрипучий голос возле неё.

Саша опустила взгляд. Возле крыльца торгового центра, мимо которого она проходила, сидел облезлый медведь-попрошайка и смотрел на неё с неподдельным интересом.

— Что?

— Там, кажись, что-то взорвалось, а вы как раз с той стороны идёте.

— А… ну да. Полицейский грузовик. Его взорвали.

— Наш или их? — медведь приподнялся на худой лапе, в которой недоставало пары когтей. Саша, заметив это, поморщилась: она читала, что у медведей выпадение когтей бывает очень болезненным.

— Ну так люпи или ферре? — голос медведя дрожал от нетерпения.

— Люпи, — сказала она. Медведь опустился на место и удовлетворённо хмыкнул:

— Так им и надо, сатрапам.

Саша уже хотела пройти мимо, но что-то заставило её задержаться. Она ещё раз посмотрела на зверя, который восседал возле жестяной миски, в которой блестели несколько монет, и сказала:

— А вам разве безопасно так сидеть? В любую минуту может подойти полиция…

— Ну уж с ферре-полицией я столкуюсь, — улыбнулся медведь. — А если запримечу люпи, то быстро встану, заберу мисочку и войду в торговый центр. Всего лишь сидел, отдыхал минутку — какое попрошайничество?

Он подмигнул Саше, и она улыбнулась:

— Но, всё-таки, будьте осторожны. Люпи сегодня лютуют.

— Это уж само собой, — медведь внимательно посмотрел на окровавленные плечи девушки и поднял больную лапу на прощание.

Дальше Саша шла в приподнятом настроении. Даже отзвук ещё одного далёкого взрыва (который, видимо, произошёл на другой окраине города) не испортил ей дух, тем более что она уже увидела девятиэтажный бело-зелёный короб, в котором жила. Подпрыгивая с ноги на ногу, она взбежала по лестнице и вошла в загаженный подъезд. Лифт не работал уже год как, поэтому ей пришлось преодолеть пешком шесть лестничных пролётов, прежде чем она попала на свой этаж. Тут Саша остановилась, как вкопанная: в мутном свете из окошка она увидела, как возле лестницы валяется на спине волк в домашнем халате. Из пасти разило перегаром. Саше даже показалось, что зверь просто спит, но дыхания не было. Волк умер — то ли от отравления алкоголем, то ли от сердечного приступа, то ли от чего-то ещё. Умирая, он, видимо, пытался спуститься вниз и вызвать на помощь, но не успел.

Саше стало дурно. Она осторожно обошла тело и пошла к своей квартире. Да какая там квартира — одна комната, в которой негде повернуться, плюс туалет — вот и всё пространство. Она заперла дверь за собой, включила свет и вытащила из кармана своё сокровище, обернутое в целлофан. Желание накатило так остро, что она качнулась стоя.

«Не сейчас, — сказала она себе строго. — Сначала задернуть шторы, принять душ и смыть кровь с плеч. Держи себя в руках».

Шторы она закрыла, но помыться не вышло — опять отключили воду. Так что Саша ограничилась тем, что оттерла марлей засохшую кровь с плеч и наложила пластырь на рану. Ничего, пройдёт, бывало и хуже. Саша открыла картонную коробку, которая стояла в углу комнаты, и достала оттуда всё необходимое — шприц, жгут, железную кружку и алюминиевую столовую ложку, которой придавала особое значение. И только потом девушка, замирая от жгучего предвкушения, развязала мешочек.

Полчаса спустя она захотела выйти на балкон. Пошатываясь, она открыла дверь, вдохнула свежий воздух, облокотилась о край балкона и посмотрела вниз. На грязном, заваленном мусором пустыре одетый в костюм рослый медведь методично пинал скрючившегося человека, который даже не пытался как-то защититься. В конце концов, медведю, видимо, надоело бить его. В последний раз презрительно двинув лапой человеку под ребро, зверь удалился в сторону улицы, стряхивая грязь с рукавов пиджака. Саша наблюдала за сценой, превратившись в бесплотную точку зрения. Когда медведь ушёл, она пришла в себя, вздохнула и вошла в квартиру, где повалилась на матрац, разложенный на полу. Мир, оставшийся за пределами её крохотной квартиры, тут же размылся, поблек, прекратил своё существование — и во всём творении она осталась одна, ограниченная пределами своего жилища, которое, в свою очередь, плавно вращалось вокруг невидимой оси, которая пронизывала её голову.

«Лютое утро, — отстранённо думала Саша, не пытаясь препятствовать этому безмятежному вращению. — Ведь иначе и не скажешь. Все эти волки, медведи, их войны… Но ведь раньше всё было по-другому. Мир изменился — когда я была маленькой, всё было не так… Хотя, может, я себе так внушила, а на самом деле всё всегда так и было… Да, ничего не менялось, потому что ничего и не было… Совсем…».

Мир, тихо кружащийся вокруг угасающего сознания Саши, становился всё меньше — его пределом были уже даже не стены комнаты, а края матраца, а затем и ещё более тесное пространство. В конце концов, в мире не осталось ничего, и она умерла.

2012 г.

Странная напасть Алексея Семёнова

Если в чём в этом мире Алексей Семёнов и разбирался лучше других, то это были числа. Они были друзьями его детства, гораздо более близкими, чем друзья из плоти и крови. Не было ничего странного в том, что, выросши, он избрал себе профессию, неразрывно с ними связанную. Вот уже в течение десяти лет числа были с ним каждый будний день — он их складывал, вычитал, умножал, вычислял проценты. Числа стали неотъемлемой частью его жизни. Он научился не только видеть, но и чувствовать строгие правила и законы, по которым текла их жизнь. Поэтому, когда начался отсчёт, Семёнов заметил это быстро.

Первыми двумя числами, которые он «раскусил», были сто сорок четыре и сто сорок три. В восприятии Семёнова сто сорок четыре было хорошим числом — квадратом двенадцати, — поэтому его легко было заприметить. Он увидел число на синей табличке в углу шестиэтажного дома, когда ждал автобуса на остановке, чтобы поехать домой, и мимолётно удивился, почему не замечал табличку раньше — ведь он уже сто раз тут стоял. Любой другой тут же забыл бы об этом, но Алексей Семёнов был с числами на короткой ноге; подобные вещи бессознательно откладывались в его памяти.

Наконец, подъехал автобус. Взгляд Семёнова зацепился за номерной знак: «А143ГК». На единицу меньше, машинально отметил он и поднялся в салон. Жил он на другом конце города, поэтому путь предстоял неблизкий. Всучив несколько монет кондукторше и получив билет, он прошёл на задний ряд и устроился у окна. Ему со школьной скамьи нравились задние ряды: меньше было толкотни и бабушек с авоськами, при виде которых совесть требовала немедленно уступить место.

Автобус тронулся. Семёнов посмотрел на билет в руке. Да, это было несусветной глупостью, но он так и не забросил привычку съедать «счастливые» билеты, невзирая на все вирусы, бактерии и прочие смертельные угрозы, которые могли таиться на засаленной бумажке. Кому не хочется немного счастья в этом мире?..

Сегодня ему повезло — билет был счастливым. «142142» — первые три цифры совпадали с тремя последними, а это значило, что от судьбы в этот день можно было ожидать приятных сюрпризов. Семёнов положил билет в рот и стал старательно жевать, пока автобус нёсся по улицам под холодными осенними тучами.

Выходя из автобуса, он вспомнил, что дома кончилось молоко, и заглянул в продуктовый магазин. Побродив между рядами, он подошёл к кассе с двумя пакетами молока и блоком спичек. Кассирша отбила сумму и произнесла скучающим голосом:

— Сто сорок один рубль.

Семёнов выложил на прилавок две оранжевые купюры и взглянул на экран кассового аппарата. «141», — гласили рублёные зелёные цифры. Он коротко улыбнулся. Ещё минус один. Забавное совпадение.

Впихнув покупки в портфель, он вышел на улицу. На перекрестке как раз зажёгся красный цвет — воспользовавшись этим, он наскоро перебежал дорогу. Пятиэтажка, в которой он жил, стояла у самой улицы, так что далеко идти не было нужды. Семёнов взбежал на крыльцо подъезда и с неудовольствием отметил, что стену у входа опять разукрасили рекламой. На этот раз вандалы от маркетинга не ограничились приклеиванием цветастого плаката, а взяли и распылили краску прямо на бетонную стену:

ЛУЧШЕЕ ТАКСИ В ГОРОДЕ!!!

ЗВОНИТЕ 140–140 ЗВОНИТЕ

ТОЛЬКО ИНОМАРКИ!!!

ЗВОНИТЕ 140–140 ЗВОНИТЕ

Что-то заставило Семёнова обернуться и перечитать крикливую надпись. Он нахмурился. В голове вереницей прошли пять чисел, которые он заметил по пути домой.

— Интересно… — пробормотал он и зашёл в подъезд.

На двери квартиры его ждала бумажка — счёт за электроэнергию. Такими же «украшениями» обзавелись двери соседних квартир. С некоторых пор счета за коммунальные услуги стали доставлять именно так, не ограничиваясь почтовым ящиком на первом этаже; должно быть, считали, что неблагодарные плательщики в этом случае будут охотнее расставаться с деньгами. Семёнов достал сложенный вчетверо счёт и раскрыл его. Он заходил в кассу две недели назад, поэтому долгов пока натекло мало.

«Сто тридцать девять рублей 00 копеек».

Семёнов в раздумьях вошёл в прихожую и закрыл железную дверь. Немного постояв в полумраке тесной комнаты, он зачем-то запер на замок внутреннюю дверь тоже, хотя обычно этого не делал.

В холодильнике обнаружились яйца и остатки подсолнечного масла. Семёнов решил приготовить яичницу. Привычными жестами он разбил яйца над сковородой, покрошил соли и поставил на конфорку. Правда, с огнём дело пошло не так гладко: в коробке остались всего две спички. Одна переломилась пополам, стоило Семёнову чиркнуть ею, а другая вспыхнула слишком ярко и обожгла ему палец. Выругавшись, он выбросил пустой коробок в ведро для мусора и достал из портфеля новый блок, хваля себя за предусмотрительность.

С новой пачкой неприятностей не возникло; с первой же попытки Семёнов разжёг огонь. Прежде чем положить коробок на холодильник, он присмотрелся к изображению на нём. Стилизованный рисунок изображал сжатый кулак, вознесшийся к небесам. Надпись внизу гласила:

Производственный комбинат «АНТЕЙ»

138 лет работы на качество

Семёнов долго смотрел на незатейливый рисунок, потом прижал ладонь ко лбу и закрыл глаза, напряжённо размышляя. Потом он выпрямился и быстрым шагом вышел в гостиную, где присел перед телевизором на корточки и ткнул чуть дрожащим пальцем в кнопку питания. Экран вспыхнул и осветил лицо Семёнова. Шёл вечерний выпуск новостей, камера снимала затопленную деревушку, где вода плескалась в окнах скосившихся строений.

— … наводнения такого масштаба в посёлке Реевка никто не ожидал, особенно в это время года, — в кадре появился репортёр, который старался сохранить равновесие, стоя на качающейся моторной лодке. — Причиной природного бедствия стали обильные дожди, которые шли последние три недели. Аномальное количество осадков вызвало выход реки из русла, и в результате Реевка оказалась под водой. На данный момент жертв среди населения нет, и все сто тридцать семь жителей посёлка эвакуированы в безопасное место…

Репортаж сопровождался бегущей строкой для глухих. Семёнов проводил взглядом число 137, пока оно не исчезло с экрана.

Спал он ночью плохо. Ещё до того, как он лёг в постель, отсчёт успел дойти до ста тридцати одного. В этом была немалая вина компьютера, перед которым Семёнов имел обыкновение засиживаться перед сном. Просторы интернет-сайтов, напичканные буквами и цифрами, стали настоящим раздольем для странной напасти. Всего за час чтения новостей наметанный глаз бухгалтера заприметил шесть чисел, каждое из которых было на единицу меньше предыдущего. В конце концов, встревоженный Семёнов выключил компьютер и ушёл спать на час раньше обычного времени. Ему снился длинный коридор, в котором он спасался бегством от чего-то большого, настигающего его по пятам. А на стенах коридора бледнели цифры — задыхаясь от одышки, он проносился мимо них: 130… 129… 127…

Семёнов проснулся в холодном поту. В спальне стоял мрак. Он потянулся и сделал вдох-выдох, чтобы успокоиться, потом посмотрел на часы, которые стояли на табурете. 1:26. Красное свечение зловеще резало темноту.

На следующий день произошло неслыханное — начальник сделал Семёнову замечание за то, что он бездельничал на рабочем месте. Он покорно снёс это унижение, но желания браться за бумаги больше не стало. Ещё по дороге в офис Семёнов успел довести счёт до ста девятнадцати. Он мог только предполагать, с какой скоростью начнут мелькать числа, отъедающие друг у друга единичку, если он углубится в нагроможденные на столе накладные, счета и платежные поручения. Впрочем, несмотря на лодырство Семёнова, к концу рабочего дня отсчёт вплотную подкрался к сотне. Что-то нужно было с этим делать.

Воистину, день был полон чудес. Взять хотя бы то, что впервые за много недель — а может, и лет — Алексей Семёнов нарушил проторенный маршрут и направился после работы не в свою «однушку», а в городскую больницу. Только он занял очередь в регистратуре, ниоткуда заявилась беременная (и весьма нервная) особа и возмутилась, что она заняла место раньше. Семёнов молча посмотрел на её перекошенное от праведного гнева лицо, потом перевёл взгляд на безразмерную серую футболку с большим белым числом «100» и покорно подвинулся назад. Спустя пятнадцать минут старушка в роговых очках за окошком вручила ему талон на приём с номером 99.

Врач, к которому Семёнов вошёл буквально за минуту до окончания приёма, терпеливо выслушал его жалобы, потом выписал рецепт на успокоительное и посоветовал взять отпуск на неделю, чтобы отвлечься от работы с числами.

— И что произойдёт за эту неделю? — спросил Семёнов. — Отсчёт дойдёт до нуля, только и всего.

— Ну, вот и хорошо, — сказал врач. — Числа перестанут вам мерещиться, когда исчерпаются сами собой, и вы продолжите жить, как раньше.

— Вот уж не думаю, — горько усмехнулся Семёнов. — Для чего, по-вашему, предназначен обратный отсчёт? Он показывает, сколько осталось времени до исчерпания… чего-либо.

— И что, по-вашему, из этого следует? — полюбопытствовал врач.

— Ничего хорошего, как по мне.

На просьбу Семёнова временно поместить его в закрытую палату врач ответил отказом, наказав ему отправиться домой и хорошо выспаться. Семёнову не оставалось ничего другого, кроме как послушаться. Он шёл пешком, глядя себе под ноги. В редкие моменты, когда ему приходилось поднимать голову, чтобы глянуть на сигнал светофора, он видел, что номерные знаки близко стоящих автомобилей удивительно схожи друг с другом и начинаются все, как на подбор, на девятку.

98… 97… 96…

Покупать еду Семёнов сегодня не стал, а сразу поднялся к себе.

— Ох, чёрт побери, — простонал он, слишком поздно вспомнив, что на двери его квартиры с наружной стороны блестят золотом две циферки — девятка и пятёрка…

Он прошёл в спальню и упал на кровать, даже не разувшись. Так и провёл весь вечер, игнорируя позывы голодного желудка. Зато отсчёт на некоторое время прекратился.

Вечером последовала месть. Сначала Семёнову позвонила сестра. Номер её телефона, высветившийся на экранчике, заканчивался на «9493». Он отключил телефон, не отвечая на звонок. А ну как сестра начнёт рассказывать, как её новенькая иномарка встала, потому что в городе стало невозможно достать бензин девяносто второй марки?

Он увидел трещину на потолке. Она была там всегда, но раньше Семёнов не обращал на неё внимания. Зато сейчас ломаные чёрные линии на штукатурке очевидным образом складывались в две цифры. Девять… два…

Издав невразумительное мычание, Семёнов перевернулся и лег на живот. Не смотреть по сторонам. Лучше видеть в сплошную мглу, в которой не обитают ненавистные девятки.

Спать не хотелось, потому что он знал, что ему приснится. Но в конце концов измотанность взяла своё.

На этот раз он увидел свет. Яркий, слепящий, дезориентирующий. Он не понимал, где находится и что происходит.

Потом появился голос.

«Зачем противиться? — говорил он. — От судьбы не уйдёшь, Алексей. Дай свершиться тому, что должно. Доживай последние дни жалкого существования. Отсчёт идёт, и тебе его не остановить».

Из белого сияния вынырнула золотистая девятка.

«Нет, нет, нет!» — ему хотелось скорее проснуться, но прежде чем сознание вернулось к нему, Семёнов всё равно успел увидеть единицу, встающую рядом с девяткой.

Он продержался два дня в стенах своего дома. В эти дни отсчёт продвинулся всего на пятнадцать единиц, и большая часть из них приключилась в результате вынужденных действий (нужно же было позвонить на работу и взять больничный — и кто виноват в том, что номер начальника заканчивается на «90»?) и снов (чего только не творили проклятые цифры, стоило Семёнову смежить веки — лезли из всех углов, крутились, танцевали, разве что арии не пели). И то ли голод вкупе с беспросветной тоской способствовали тому, то ли ещё что-то, но в третью ночь Алексей Семёнов вдруг понял, что эти страдания выпали на его долю не зря. Это было наказание — жестокое, но справедливое. Сколько раз родители говорили ему: «Лёша, вылезай ты на улицу, погуляй с друзьями», — но среди чисел, селившихся на бумажных пустынях, он чувствовал себя увереннее. «Лёша, составь нам компанию», «Лёша, айда с нами на природу!», и даже: «Алексей, годы-то идут, не пора ли подумать о семье?» — всё это он неизменно пропускал мимо ушей, предпочитая своих давних друзей, в которых был уверен. Лишь в самом укромном уголке души, почти в секрете от самого себя, Алексей хранил надежду, что когда-нибудь всё изменится — однажды в серый обрыдлый день чей-то голос скажет: «Простите, можно вас попросить?». Он поднимет голову и увидит ту, которая всё изменит; ту, которая вытащит его из царства бумажного мира. Но он считал, что эту конечную награду нужно заслужить упорным трудом, и потому с новым рвением уходил в расчёты, таблицы и графики.

Но всё обернулось совсем не так. Награды не было, а числа предали его, восстали против него. Мироздание было не лишено чёрного юмора: чопорно и педантично его приятели вели последний отсчёт, каждым своим появлением приближая момент конца.

Когда Семёнов понял это, он минуту оставался на кровати, потом встал и вышел из квартиры. В магазине он закупился так, что едва смог поднять тяжёлые пакеты, набитые едой. В тот вечер он пировал, и даже числа решили не омрачать его безнадёжное спокойствие и на какое-то время оставили его в покое.

Утром на работе Семёнов проявлял кипучую активность. За его отсутствие дела накопились, и он набросился на них, как голодный тигр на добычу: разбирал бумаги, ставил штампы, пальцы веером порхали по клавиатуре. Начальник, зашедший к нему перед обедом, одобрительно закивал, увидев блеск в глазах подчинённого. Семёнов просто-таки упивался работой — и в этом азарте даже не сразу осознал, что отсчёт сегодня так и не возобновился. Он видел сотни чисел, но убывающего ряда не заметил.

«Неужели всё? — недоверчиво подумал Семёнов. — Это прекратилось, я могу жить дальше?».

Он хранил робкую надежду полчаса, пока к нему не подошли двое коллег из соседнего кабинета — Эдуард и Василий. Оба только что сытно пообедали, их широкие румяные лица полнились жизнелюбием.

— Давай обратимся к Лёше, — сказал Эдуард, толкнув Василия под бок. — Он будет нашим секундантом.

— Давай, — согласился Василий. Семёнов, предчувствуя нехорошее, сделал вид, что очень занят подведением баланса, но коллеги таких мелочей не замечали.

— Послушай, Лёша, — начал Эдуард, расстегивая верхнюю пуговицу белой рубашки. — Тут у нас спор с Васей возник, пока мы обедали в столовой…

— В общем, я вчера видел по телевизору передачу про побеги из тюрем… — встрял Василий.

— Ну ты, дай человеку рассказать! — Эдуард взмахнул рукой. — Короче, он говорит, что в этой передаче сказали, что больше полутора минут задержать дыхание под водой невозможно. А я ему — чушь собачья, даже мы с тобой можем спокойно не дышать полторы минуты, делов-то! В общем, слово за слово, мы решили поставить эксперимент и проверить…

— Только нужен секундант, — сказал Василий. — Услужи, Алексей, а?

— Ну вы даёте, ребята, — Семёнов покачал головой. — Обоим за сорок, а как дети малые… Ладно, что нужно делать?

— Мы задержим дыхание, а ты гляди, чтобы этот толстяк (Василий презрительно ткнул пальцем Эдуарда в живот) не жульничал, не дышал.

— Ага, чья бы корова… — Эдуард хохотнул и положил телефон на стол перед Семёновым. — Но главное — следи за временем. Я секундомер уже настроил на девяноста секунд. Скажешь, когда время истечёт.

— Извините, ребята, — Семёнов, покрывшийся потом, приподнялся на кресле. — Меня срочно вызывал начальник…

— Да никуда босс не денется! — Василий расслабил узел галстука на шее. — Всего полторы минуты. Ну же, Лёша. Поехали?

— Поехали! — весело рявкнул Эдуард и коснулся кнопки телефона. Оба тут же вобрали воздуха в грудь и замерли, выпучив глаза. Зрелище выглядело донельзя комично, и коллеги уже начали привставать с кресел, поворачивая головы к ним.

А Семёнову было не до смеха. Телефон на столе издавал мерное попискивание, отсчитывая секунды. Он закрыл глаза.

«От судьбы не уйдёшь, Алексей».

Он почувствовал себя усталым. Действительно, к чему тянуть резину? Эта бессмысленная игра, пришедшая в голову двух придурков, даже может сойти за благословение. Просто смотри на числа на экранчике — и всё закончится в течение пары минут…

— Лёша, ну ты-то следи за временем, — процедил сквозь зубы начинающий багроветь Эдуард.

— А ну молчи, — отозвался Василий писклявым голосом.

— Сам-то…

Семёнов посмотрел на телефон. «76», — отсчитывал секундомер. Он догадывался, что увидит именно это число, потому что как раз на нём застыл его собственный отсчёт.

75… 74… 73…

«Не смотри! — зазвучал резкий голос в голосе. — Встань и уйди. Это просто. Не поддавайся слабости. Ты можешь это прекратить в любой момент!».

61… 60… 59…

Он зажал ручку в кисти с такой силой, что побелели пальцы. Вряд ли кто-то обратил на это внимание.

«Зачем противиться?».

42… 41… 40…

Интересно, как это будет, отстранённо подумал Семёнов. Что может мгновенно оборвать жизнь человека, находящегося в абсолютно безопасном месте?

Да мало ли вариантов. Остановка сердца… тромб в аорте… инсульт… Те обычные вещи, от которых ежедневно умирают тысячи. И сегодня он будет в их числе. Ничего сверхъестественного.

28… 27.. 26…

— Ой, не могу… — запищал Эдуард.

— Молчи! — огрызнулся Василий, который явно чувствовал себя не лучше.

— Лёша, ну сколько там ещё…

15… 14… 13…

— Всё, к чёрту! — заревел Эдуард и схватил свой телефон. Семёнов не успел и шелохнуться. — Вот засада, всего одиннадцать секунд оставалось!

Положив руки на край стола, он пытался отдышаться.

— Я же говорил, — захрипел Василий, делая глубокий вдох. — Без специальной подготовки более полутора минут — никак… А ты ещё представь, что тебе при этом приходится плыть под водой. Не так уж это просто.

— Ну ладно, ладно, — Эдуард достал из кармана бумажник и передал коллеге купюру в пятьсот рублей. — Твоя взяла. Но я когда-нибудь заполучу свои деньги обратно. Пойдём работать.

— Э-э, Лёша, спасибо тебе, — спохватился Василий, уходя. Семёнов не отозвался. Откинувшись на спинку кресла, он изучал потолок кабинета и пытался осознать, что только случилось… и могло бы случиться, не сдайся Эдуард так рано.

Внезапно ему стало очень страшно — настолько, что он зажмурился и заскрипел зубами, чтобы справиться с нахлынувшей паникой. Одиннадцать секунд, ведь всего-то ничего оставалось… А что произошло бы потом?

Он не был готов к такому. И сейчас не готов. А отсчёт продолжается, утекают последние моменты его жизни — а он проводит их тут, сидя истуканом среди треклятых бумажек и чисел, чисел, чисел…

Семёнов встал, не чувствуя ног.

— Алексей, ты куда? — удивлённо спросил кто-то, но он ничего не ответил.

Шатаясь, как пьяный, он вошёл в лифт. «10», — гласил индикатор на боковой стене. Семёнов поспешно закрыл глаза. Мог бы и предусмотреть. Чёрт, чёрт, чёрт! Он не открывал глаза, пока лифт спускался, чтобы не видеть неотвратимое скольжение цифр вниз по ряду.

На улице шёл дождь. Над людьми раскрылись разноцветные купола. Семёнов шёл среди них, промокнув до нитки. Числа преследовали его, отъедая последнюю десятку из отпущенного ему срока.

«До конца месяца скидка 9 % на все товары!» — манила вывеска на фасаде торгового комплекса.

«ТЕМП. ВОЗД. +19˚C ДНЁМ, +8˚C НОЧЬЮ», — сообщила бегущая строка на высотном здании.

— Добрый день, магазин «Семёрка» приглашает всех на церемонию открытия! — молодая девушка в плаще с капюшоном проворно сунула ему в руку рекламный проспект. Семёнов несколько секунд отупело рассматривал красочный листок с эмблемой магазина.

— Покурить не найдётся? — высокий парень с иссиня-чёрными, явно крашеными волосами перегородил ему путь. На его носу блестел металлический шар. Семёнов отрицательно покачал головой. Пожав плечами, парень пошёл прочь. На спине мокрой куртки хитро улыбался бородатый козёл, обхвативший мохнатыми передними лапами три красные шестёрки.

Он остановился и посмотрел на наручные часы.

05:04:00 PM.

«Как предсказуемо…». У Семёнова закружилась голова, и перед глазами на пару секунд потемнело. Когда взгляд прояснился, на дисплее успела смениться последняя цифра.

05:04:03 PM.

Какую пустую и бессмысленную жизнь я прожил, с ожесточением подумал Алексей Семёнов. Если бы я только знал, что она завершится столь жестокой иронией. Если бы не позволил себе так глубоко увязнуть в бездушном плену чисел…

Теперь уже поздно. Конец настигнет его на этой тесной улочке, и никто не узнает о его запоздалом раскаянии.

Обильно обрызгав прохожих грязью из лужи, мимо проехал автобус. Люди проводили его проклятиями. Досталось и Семёнову — когда холодная жижа окатила его брюки, он вздрогнул и посмотрел вслед уезжающему автобусу. Второй маршрут. Тот самый, который десять лет возил его на работу и обратно.

Негнущимися пальцами он попытался засунуть телефон обратно в карман. Но рука отказала ему, и телефон, вывалившись из кармана вместе с мелочью, полетел на мокрый асфальт. Семёнов даже не стал нагибаться, чтобы поднять его. Он следил за монеткой, которая упала на ребро и теперь задорно катилась по кругу. Он уже знал её достоинство, прежде чем монетка стала вилять из стороны в сторону, и, наконец, легла решкой вверх. Один рубль.

Вода с волос текла Семёнову на лицо и смешалась со слезами. Он склонил голову в ожидании последнего рокового удара. Успел смутно удивиться тому, что даже в это мгновение в нём сохранилась толика любопытства — откуда придёт последний пункт отсчёта? Где он увидит…

Тут он увидел, что стоит на круглом, как его любимая цифра, канализационном люке, и вопрос рассыпался сам собой.

Вот и всё…

— Простите, можно вас попросить?

Чувствуя себя, как во сне, он оглянулся. Девушка со светлыми волосами, в забрызганном грязью светлом плаще, неуверенно улыбалась ему.

— Подержите, пожалуйста, мой зонт одну секунду, — сказала она. — Этот автобус испачкал мой плащ, я сейчас быстренько вытру его платочком…

Она засмеялась, и остолбеневший Семёнов машинально взял протянутый к нему розовый зонт. Когда она склонилась, чтобы привести в порядок одежду, он потрясённо посмотрел на небо, не в силах что-то сказать, не в силах о чём-либо думать. Там, высоко над городом, среди тёмных туч плыло единственное белое облако.

И оно было в форме лукаво подмигивающей рожицы.

2012 г.

Самая шумная ночь сентября

— Это она? — спросила Джой.

— Да, — ответил Рик. Его белобрысые волосы серебрила луна. — Она самая. Хижина с призраками.

Джой внимательно посмотрела на низкое бревенчатое строение, и ей внезапно стало зябко.

— Нет там никаких призраков, — жалобно сказала она. — Ты просто пугаешь меня. Ты так любишь меня пугать.

— Клянусь, говорю чистую правду, — торжественно произнёс Рик, но в его глазах она заметила лукавство. — Ты знаешь, почему эту ночь называют самой шумной ночью сентября?

— Нет.

— Так я тебе расскажу. Это было двадцать лет назад. Тогда эта хижина была совсем новенькой. Здесь обычно останавливались охотники, которые собирались идти на дичь в окрестных лесах. А ещё это место любили молодые парочки вроде нас. Они назначали на этой поляне ночные свидания. Говорят, эта невзрачная хибарка видала много поцелуев. Ну и кое-чего поинтереснее тоже, — Рик хихикнул.

— Перестань, — одёрнула его Джой. — И что же случилось?

— Одним не очень хорошим сентябрьским утром всё это кончилось, потому что в хижине нашли тело молодой девушки. Она была убита, причём крайне жестоким образом. Её изнасиловали, отрезали кисти рук и стопы, а потом и вовсе выпотрошили живот. Она истекла кровью.

Джой похолодела с головы до ног:

— Какой ужас! Зачем ты это мне рассказываешь?

— Ну, так гласит история, — Рик пожал плечами. — Убийцу, кстати, так и не нашли. Но говорят, что с тех пор каждый год в ту самую ночь, когда произошло это жуткое преступление, из этой хижины доносятся крики умирающей девушки. Потому-то и прозвали эту ночь самой шумной ночью сентября.

— Ты всё это только что выдумал.

— Вовсе нет. Неужели ты не слышала эту легенду? В нашем городке все о ней знают.

— Нет, не слышала, — Джой отвернулась от страшной хижины. — Рик, давай уйдём отсюда, вернёмся в город. Если бы ты сразу сказал мне, зачем позвал меня сюда, я бы ни за что не согласилась прийти.

— Брось, это же интересно! Давай пойдём в хижину, пощекочем нервы. В ней давно никто не бывал.

— Что там может быть интересного? — возмутилась Джой. — А если та бедная убитая девушка опять начнёт кричать? Я не хочу даже думать об этом!

— Но это всего лишь страшная легенда. Ты же не веришь в эти россказни? Может, кого-то тут и правда убили, но чтобы жертва кричала каждый год в одну и ту же ночь?.. Враки. Пойдём!

Он схватил Джой за запястье, но она вырвалась:

— Рик, ну не надо. Мне страшно.

— Страшно, а ещё интересно, держу пари.

— Ни капли. Здесь просто жутко.

— Ну, как знаешь, — он махнул рукой. — Я-то в любом разе собираюсь войти в эту хижину, раз уж пришёл в такую даль. А ты, если хочешь, может остаться тут одна…

— Нет! — воскликнула Джой в отчаянии, представив, каково ей будет, когда она будет стоять без спутника на этой мрачной опушке. — Ну ладно, я пойду с тобой. Но не вздумай меня пугать, я и так на пределе. Хорошо?

— Хорошо, — с подозрительной лёгкостью согласился Рик.

Они медленно пошли к хижине — Джой была так напряжена, что еле переставляла непослушные ноги. Вблизи строение выглядело внушительнее, чем казалось издалека. Брёвна стен почернели от времени. В хижине было одно окошко рядом с дверью — Джой не отводила от него взгляда.

— Рик, ну давай вернёмся, — простонала она в напрасной надежде.

— Да не бойся ты, — он бодро взялся за ручку двери и потянул на себя. Ржавые петли повернулись с душераздирающим скрипом. Джой едва не вскрикнула.

Рик просунул голову в проём двери:

— Эй! Есть тут кто-нибудь? У вас гости!

— Прекрати!

— Хм-м, а тут довольно уютно, — сказал Рик. — Всё очень неплохо сохранилось. Столик, стулья… Глянь, вон деревянный топчан в углу. Говорят, на ней и обнаружили девушку. Ну, то, что от неё осталось…

Он церемонно распахнул перед ней дверь. Дрожа всем телом, Джой всё же сделала усилие и дошла до порога. Лунный свет освещал небогатое убранство хижины. И правда, тут был и стол, и топчан. Джой тут же показалось, что на топчане видны безобразные тёмные пятна, но это наверняка игра её воображения…

— Сюрприз! — Рик толкнул её в спину. Чтобы не упасть, Джой машинально сделала два шага вперёд, оказавшись в хижине. Дверь тут же захлопнулась за её спиной с умирающим криком. Тьма сомкнулась вокруг неё.

— Рик! — она панически обернулась и толкнула дверь. Она не поддавалась.

— Что за шуточки? Рик, выпусти меня, мне страшно!

Он не отвечал. Джой забарабанила по шероховатому дереву руками:

— Рик, прошу тебя!

Тишина. Джой подумала, что сейчас умрёт от страха. На глазах выступили слёзы, и она закусила губу, чтобы не зарыдать. Нет, Рик не может поступить с ней так жестоко! Пускай она всегда терпела его глупые и жестокие шуточки, но на этот раз всё зашло слишком далеко!

— Рик, если ты сейчас же не выпустишь меня… — она осеклась.

Сзади.

Нет, этого не может быть. Глупая страшилка. Никто здесь не умирал.

Обернись.

Она здесь одна. Нет тут никого, кроме Рика, который подпёр спиной дверь и заходится в своём дурацком беззвучном хохоте. Это всего лишь старая пустая хижина. Четыре стены, один потолок.

Но этот запах… горький, солоноватый…

Джой живо представила, как оборачивается и видит в полутьме тонкий силуэт, распластанный на топчане. Как мёртвая девушка пытается встать, опираясь на свои несуществующие кисти. Как она ползает на коленях, потому что её стопы отрезал убийца. Нет, не отрезал — отпилил. Отпилил, невзирая на все мольбы и крики, орудовал ножовкой и смеялся, смеялся, смеялся без звука…

Джой зажмурилась. Её голова пошла кругом. Откуда ей знать, как именно это происходило?..

За дверью раздались шаги — видимо, Рику надоело подпирать дверь, и он отошёл назад. Но Джой осталась на месте, не спеша выпорхнуть на желанную свободу.

— Ну, как тебе? — насмешливо спросил Рик.

Джой молчала.

— Обожаю этот момент, — сказал он.

Опять шаги — он пошёл вперёд. Джой панически стала шарить по двери в поисках ручки, чтобы не дать Рику открыть дверь. Ручка быстро нашлась, но Джой почему-то никак не могла за неё ухватиться.

— Мамочка, — она отпрянула назад. — Не заходи, не открывай её, не смей!

Он открыл дверь, и мягкое сияние луны опять залило тесное строение. Рик высился в дверном проёме безликим чёрным силуэтом.

— Моя маленькая девочка напугана? — ехидно спросил он.

— Что происходит? — пролепетала Джой, прижимаясь к стене. — Почему я… ты… не понимаю.

— А ты посмотри на себя.

Она не хотела этого делать, потому что уже догадывалась — знала, что увидит. Но всё равно покорно опустила взгляд и увидела свои руки — бесполезные отростки без кистей. В животе разверзлась рваная вертикальная дыра, из которой свисали внутренности. А ноги…

— Нет, — прошептала она. Колени подогнулись, и она сползла на пол.

— Я люблю эту ночь, — Рик вошёл в хижину. — Единственная отрада в моей никчемной жизни. Знаешь, это своего рода подарок судьбы — пусть мне приходится по десять часов в день вкалывать у станка на фабрике, но я всегда знаю, что раз в году у меня будет знатная ночь. Снова и снова приходить сюда, как двадцать лет назад, и находить тебя — такую же глупенькую и наивную, ждущую на опушке меня, своего ненаглядного красавчика…

Он повернул голову, и Джой увидела, что Рик вовсе не белобрысый, а седой. И всё лицо было в глубоких морщинах. Как она это не замечала? Он же совсем старик…

— Не надо, — попросила она, соединив изувеченные руки на груди. — Оставь меня в покое. Хотя бы в этот год. Пожалуйста…

— Ну уж нет, — Рик ухмыльнулся и закрыл дверь хижины. — Это моя ночь, и я собираюсь получить своё веселье сполна.

И холодную осеннюю ночь вновь сотрясли девичьи крики, доносящиеся из одинокой хижины на лесной поляне. Путники, чьи уши уловили эти жуткие звуки, боязливо оглядывались и спешили домой, чтобы там, у камина, поведать своей семье страшную легенду о самой шумной ночи сентября.

2012 г.

Бобы

Каждое утро, просыпаясь и глядя на синеватый потолок спальни, он начинал день с удивления: как, неужто это снова я? Когда проходила первая минута и все сомнения в том, что это он, отпадали, он смотрел на часы и поднимался с постели. Посещал туалет, принимал душ, чистил зубы, потом приходил на кухню, где заспанная жена варила утреннюю кашу для него. Всё это он делал как бы отдельно от самого себя, в то время как его истинная сущность ещё пребывала в прострации потрясения: нет, это не я, не может быть, что это я, это какая-то ошибка.

И только после молчаливого завтрака, после того, как он надевал форменную одежду, целовал жену на прощание и выходил на улицу, приходило постепенное смирение: да, это я. Тот хмурый стареющий человек с ввалившимися щеками, которого он видел в зеркале, застегивая медные пуговицы на униформе, не был чужаком. Утопая в этом унылом открытии, он спускался в подземку и садился в поезд, который отвозил его на работу. Люди в метро с неприязнью косились на синюю униформу. Вообще-то, в целях личной безопасности ему полагался служебный транспорт, но он отказался от него — до сих пор чётко не понимая, почему.

Когда поезд прибывал на нужную станцию и он покидал подземку, утреннее наваждение обычно улетучивалось. Но сегодня всё шло не так. Когда он поднимался по широкой бетонной лестнице, которая вела в небоскреб, напоминающий сплошной параллелепипед без полостей внутри, вопрос всплыл в голове снова: «Это я?». Пришлось остановиться, задрать голову и посмотреть наверх — туда, где строение незаметно переходило в матовое зимнее небо. «Да, это я». Он вошёл в жерло этого циклопического монстра, который каждое утро поглощал тысячи и тысячи людей без остатка.

Лифт отвёз его в подземный этаж. Он привычно доставал из кармана пропуски и удостоверения. Охранники и солдаты на контрольных пунктах безразлично кивали ему. Многих он знал в лицо — они тоже застряли в этих катакомбах надолго, как и он. Сочувствия к ним он не испытывал, хотя при других условиях мог бы проникнуться к ним жалостью, как к себе. Хорошо освещённые длинные коридоры творили с ним странную вещь — едва он попадал в них, как чувства пропадали, и он мог думать только о работе. Вечером, лёжа на кровати в своей квартире, он будет закусывать губу, чтобы крик отчаяния вдруг не вырвался из горла, но это будет потом.

Сначала он заходил в спецраздевалку, где снимал стандартную униформу и вешал его в шкафчик. Работай он на верхних этажах, где в комнатах были окна, а люди занимались целыми днями тем, что шуршали бесконечными кипами бумаг, он бы ходил в синей одежде, неотличимый от толпы других работников. Но его служба была под землей, и он облачался в простые мешковатые брюки из грубой ткани и такую же непримечательную рубашку с короткими рукавами. Новые комплекты одежды лежали на полке стопками; каждый день оттуда нужно было брать новую пару.

И снова лифт — блестящий металлом, внушительный, лязгающий. Он знал, что уборщики, которые прибирались по ночам на этом этаже, называют лифт «Стиксом». Спустившись на два этажа, он попадал на самый нижний уровень. С первого вдоха чувствовалось, что воздух старый и застоявшийся, несмотря на усилия системы вентиляции. Людей тут не было вовсе, и не было звуков — он слышал тяжёлое биение своего сердца.

Короткий коридор заканчивался литой железной дверью. Рядом с дверью на стене была дырка, из которой восставало красное копье лазерного луча. Он подставлял ему свой глаз, и коридор на миг окрашивался в цвет крови. Дверь бесшумно отворялась.

Привычка за годы выродилась в инстинкт. Войти, повернуться налево, где появлялась выдвижная ниша с винтовкой. Нужно было действовать быстро: через пятнадцать секунд после открытия двери ниша снова сливалась со стеной. Он поднимал правой рукой винтовку, а левой — тяжёлый патронташ, который лежал рядом. Взять обойму, зарядить оружие, проверить предохранитель, встать в удобное положение, сделать пробный прицел — всё это занимало не более тридцати секунд. Но ждать приходилось дольше. Иногда он так стоял целый час, не сводя глаз с маленькой двери на стене напротив. Но рано или поздно спокойная обстановка нарушалась.

Сначала белый свет лампы менялся на багрово-красный. Он тонул в этом красном ливне ровно десять секунд, потом лампы на его половине комнаты отключались, скрывая его во тьме. Он хватался за винтовку крепче — и в ту секунду, когда дверь на другой стороне комнаты открывалась с характерным щелчком, он вдруг пропадал. От него оставалась только куцая оболочка, которая только и знала, что делать и как поступать в этом маленьком красно-чёрном мирке.

Чаще всего это оказывались молодые мужчины. Но иногда сюда входили и старики, и женщины, и подростки. К тому времени разницы для него это уже не имело. Все были одеты в зелёную тюремную робу (в красном сиянии она теряла свой цвет), которая лишала их отличительных черт. На руках — наручники, ноги схвачены оковами. Его удивляло, что за годы работы он не видел, чтобы входящий пытался отступить назад. Все они самостоятельно переступали через порог — кто-то смело, даже гордо, а кто-то неуверенно и со страхом. Некоторые рыдали; мужчины плакали чаще, чем женщины. Но все делали роковой шаг по своей воле. И дверь за ними мгновенно закрывалась, отсекая ступившего сюда человека от жизни.

За долю секунды он выбирал, куда стрелять, чтобы смерть была мгновенной: один взгляд на вздымающуюся в последний раз грудь, и он безошибочно определял нужную точку на ней. Это почти сверхъестественное умение и привело его сюда. А удержаться тут помог другой талант — он мог не думать о смысле действия, которое сам и совершал, просто позволял телу делать своё дело, только в момент касания курка где-то далеко проскальзывало знакомое тупое удивление: «Это я?».

Он знал, что за ним наблюдают. Видеокамер было не разглядеть, но он ни на секунду не сомневался в их наличии. Кто-то кропотливо исследовал его работу, проникал всевидящим глазом за завесу прячущей его тьмы, изучал его, делал выводы о профессиональной пригодности. Но он ни разу не промахнулся, не позволял себе медлить ни на мгновение. Глаза приговорённых смотрели в темноту, в ничто — и из этого ничто извергался один выстрел. Те, кто только что щурились, пытаясь приспособить глаза к плавленому красному свету, падали на пол — беззвучно или с тихим возгласом, который тут же прерывался. Иногда их искореженное сердце ещё не осознавало, что всё кончено, и продолжало качать кровь, толчками выплескивая её из раны на пол.

Он возвращался в своё тело, и этот миг был болезненным, будто большая отравленная игла пронизывала его насквозь. Но дискомфорт быстро проходил; он безучастно смотрел, как дверь открывается снова, и двое в серых рубашках вытаскивают тело. Ещё один заходил с ведром и шваброй и убирал кровь с пола. Их действия тоже отдавали мертвой выхолощенностью и занимали считанные секунды. Дверь закрывалась, лампы возвращались к белому свету, и начинался новый цикл ожидания.

Дома он задумывался, почему те, кто организовал всё это, не довели дело до конца, полностью исключив участие человека в этом процессе. Всех задействованных в казни работников можно было легко заменить бездушной автоматикой, которая справлялась с куда более сложными задачами. Он мучился этим вопросом, пока однажды утром ответ не явился к нему. Выходя из небоскрёба в конце рабочего дня, он обернулся, посмотрел на здание, которое нависло не только над ним, но над всем городом — и его осенило мыслью, что эта уродливая громада напоминает живое существо. На первый взгляд между монолитом здания и органикой не было ничего общего, но если работать здесь достаточно долго, сравнение переставало казаться нелепым. Порядок, родивший систему, склонную к болезненной мегаломании, казался механистическим, но в своём основании зиждился на людях вроде него, на их страхах и слабостях. Вот почему он не мог обходиться без людей — ведь стоило заменить всех на машины, и тут же стало бы ясно, что конструкция чужда человеку, абсурдна, лишена смысла. Но пока люди сами были задействованы в этом безостановочном вращении, они не могли смотреть на всё со стороны. И поэтому кто-то наподобие него должен был каждое утро спускаться вниз и по молчаливому приказу красной лампы расправляться с людьми, приводимыми на убой.

За четыре часа он расстреливал около десяти человек, потом резкая трель звонка сообщала, что настало время обеденного перерыва. Он возвращался назад в раздевалку, надевал стандартную форму и поднимался в столовую на третьем этаже. Здесь было светло и шумно; после времени, проведённого под землей, это сбивало с толку. Никто здесь не был другом ему, никто не знал, чем он занимается. Он становился в очередь и брал небогатый обед из одной порции гарнира и двух кусков хлеба. Сев за столик в углу, он глотал пищу и смотрел на тех, кто входил и выходил из столовой. Взгляд привычно выискивал на них то самое единственное место для пули. Может быть, кто-то из этих непоколебимо уверенных в сегодняшнем дне людей через час-другой окажется в комнате внизу? Он ведь ничего не знает о приводимых к нему на расстрел — кем они являются, где работали, в чём провинились. Часть из них могла днём обедать в одной комнате с ним, чтобы вечером получить от него пулю в сердце. Или однажды он сам, съев свой гарнир, окажется по ту сторону дула. Он знал, что есть другие камеры с красным светом и другие палачи, которые своё дело знают не хуже него.

Покончив с едой, он относил пустую тарелку в окошко для мойки посуды, входил в лифт, и всё повторялось по кругу. Удивление происходящему («Это я?») опять посещало его, но после того, как он брал в руки оружие, визит в столовую казался полузабытым сном — конечно, сон, ведь он стоял в этом тягучем мраке с винтовкой в руке с начала времён…

Сегодня после обеда ведомых на расстрел было больше, чем обычно. За неполные три часа он успел расстрелять одиннадцать человек, в том числе двух женщин. Ствол винтовки не успевал остыть. В слаженных движениях чистильщиков начала сквозить усталость.

Двенадцатой жертвой оказался он сам.

Бритая голова и серые глаза. Глаза, которые он видел вблизи каждый день, бреясь в ванной. Человек сделал шаг в комнату смерти очень спокойно, едва ли не с ленцой, почесывая ногу закованными в сталь руками.

«Это я?» — пришло знакомое удивление в голову, и тут же преобразилось из вопроса без ответа в отчаянный вопль: «Это я!».

Он смотрел на себя самого, и палец на курке превратился в камень — не шевельнуть, не сдвинуть. А тем временем второй он стал с любопытством озираться. На губах заиграла лёгкая улыбка. Это поразило его больше всего. Никто не улыбался в этом гиблом месте. Кое-кто умирал с презрительной усмешкой, другие хохотали в истерике, но такую непринуждённую улыбку, растворенную в красном озере, он видел впервые. И где — на собственном лице…

Он сделал то, чего нельзя было допускать ни в коем случае — закрыл глаза, стоя перед приговорённым. Рука его была тверда, и дуло винтовки смотрело в грудь человека — отточенные рефлексы работали вне контроля разума. Но он был не здесь. Он унёсся далеко во времени и пространстве, туда, где солнце светило ярко-ярко, воды реки были глубокими и синими, и он не задавался вопросом: «Кто я?». Потому что прекрасно знал, кто он такой, кем был, кем станет. Мальчишка, смотревший на мир большими глазами, был уверен, что его ждёт великое будущее. Иначе не могло быть, ведь мир был до смешного прост, а в мальчишке было всё, что нужно, чтобы покорить его — ум, сила, храбрость, целеустремленность.

Он был не один. С ним был друг — тот, с которым он познакомился ещё во чреве матери; тот, с кем он впервые приветствовал этот мир громким криком. Они были двумя половинками целого, всегда и во всём были вместе. Вдвоём попадали в передряги, строили грандиозные планы, бегали за девушками. Клялись друг другу на мизинчиках, что никогда не расстанутся. Годы шли, они взрослели; ветра, которым приходилось противостоять, становились злее, но братья держались вместе и в радости, и в горе: похоронили мать, отца, устроили свадьбу для младшей сестренки, а потом и свои собственные свадьбы… Но потом пути всё-таки разошлись.

Он до сих пор не знал, почему так вышло. Они не ссорились, не было предательств и взаимных обвинений. Просто медленные волны незаметно уносили их в разные стороны. Они стали встречаться реже, больше не интересовались, как там дела у второй половины, а там ещё пара-тройка лет незаметно пролетела — и он поймал себя на том, что совершенно не знает, где его брат и чем занимается. Так они потеряли друг друга, и солнце теперь было холодным и тусклым, воды реки стали мелкими и грязными, а мальчик, который хотел изменить мир, добился своего — стал менять его способом, который не приснился бы ему в самом страшном сне.

Вот и встретились в итоге половинки. Под основанием каменного сфинкса, чья макушка уходила в небо. В комнатке, строго разделённой на свет и мрак. Он прятался во тьме. Второй он горел в багровом огне.

Что за извилистый путь привел его в место, откуда нет выхода? Где он был все годы — по каким краям скитался, какие чудеса и ужасы увидал? Случайно ли он попал на казнь именно к нему, или это очередная изощренная забава махины без лица и тела?

Он не знал. Он ничего не знал. Похоронив себя под этой серой одеждой, он лишил себя права знать.

Он открыл глаза. Его брат продолжал улыбаться, будто всё вокруг него было большой шуткой, этакой нарочито мрачной декорацией — но он-то знал, что в действительности ничего ему не грозит.

Секунды шли. Во взгляде невидимого наблюдателя он почуял нетерпение. Слишком много времени прошло с того момента, как приговорённый вошёл сюда. Человек уже должен быть мёртв. Ещё немного — и в его досье появится короткое примечание: «Профессионально непригоден». А потом последует… то, что должно последовать за таким выводом.

Он вобрал воздуха в лёгкие. Вспомнил сочные зеленые дни на берегу реки, когда они ловили форель. Как-то раз парни из соседней деревни попытались отнять у них улов, и они вступили с ними в отчаянную драку. Их в тот день здорово побили, но рыбу свою они отстояли.

«Это я!».

«Это я?» — знакомое мимолетное удивление в миг нажатия на курок…

Улыбка осталась на лице убитого. Смерть была мгновенной, как всегда — ведь он был профессионалом.

Прошёл час. Он убил ещё троих, и на этом рабочий день подошёл к концу. Он вернул винтовку в услужливо выдвинувшуюся нишу, принял душ в раздевалке и вернул униформу на своё разгоряченное водой тело. Выйдя из здания, он обнаружил, что с зимних туч обильно сыплется жесткая снежная крупа. Засунув руки в карманы, он быстро пошёл к станции метро. Позже, сидя в вагоне поезда и привычно игнорируя косые взгляды попутчиков, он наконец понял, почему отказался от служебного автомобиля.

— Вы ненавидите меня, правда? — спросил он у седого человека в очках, который сидел напротив с газетой и хмуро смотрел на его синие форменные брюки. Человек испуганно покачал головой и отвёл взгляд к окну вагона.

— Вы меня ненавидите, — продолжал он. — Я это знаю, поэтому каждое утро и каждый вечер езжу среди вас. Вы смотрите на мою форму, она приводит вас в бешенство. Вы кривитесь за моей спиной, скрипите зубами, прокручиваете в голове картины, где я истекаю кровью и задыхаюсь. Вам же ничего не стоит убить меня. Я даже не стану сопротивляться. Один удар ножом в спину, один выстрел — и всё. Убить человека так легко. Маленькое незаметное движение, и мечта станет явью, вы увидите меня умирающим. Должен же хотя бы один из тысячи озлобленных на власть, на судьбу, на жизнь найти в себе достаточно яда, чтобы сделать это. Чего вы ждёте? Почему я ещё я жив? Почему мне завтра опять придётся спускаться в это проклятое подземелье?

Поезд подъехал к станции. Побледневший пассажир выскочил из вагона, будто спасаясь ото льва. Он видел через грязное толстое стекло, как седой человек убегает, протискиваясь через толпу.

Жена встретила его в прихожей, раскрасневшаяся от жара кухни. Она поцеловала его в щеку, и он улыбнулся ей — ещё одно давно неживое, отработанное движение, лишенное малейшего намека на чувство. Он переоделся в домашнюю одежду, помыл руки и сел за стол. Жена поставила перед ним тарелку, полную вареных бобов. Он зачерпнул еду большой ложкой и поднёс ко рту — и вдруг его перекосило от отвращения, когда он увидел бобы вблизи: чёрные, скрюченные, мягкие, безвольные, слипшиеся. Он трясущейся рукой вернул ложку на стол, отодвинулся назад вместе со стулом, согнулся пополам, и его вырвало.

2012 г.

Возвращение

Шекспир писал, что события, способные необратимо изменить дальнейшее течение нашей жизни, могут на первый взгляд казаться настолько мелкими и незначительными, что их можно уподобить тихому шёпоту. Для Константина таким шёпотом судьбы стала рассеянность, из-за которой он забыл зарядить телефон. Вообще-то, Константин обычно следил за уровнем заряда батареи, чтобы не остаться без связи в нужный момент, но на этот раз у него это совершенно вылетело из головы. Начиная с десяти часов утра «Самсунг» на его рабочем столе стал подавать звуковые сигналы, которые со временем становились всё более жалобными. Во время обеда телефон простонал в последний раз, и экран погас.

Когда Константин закончил разбираться с бумагами, было около половины пятого — полтора часа до конца рабочего дня. В любой другой день он досидел бы до конца, читая через свой «Самсунг» новостные и развлекательные сайты (на рабочем компьютере стараниями отдела безопасности выход в интернет был почти полностью заблокирован), а сегодня через десять минут бездействия им овладела тоска. Константин вышел в коридор и пошёл в сторону кабинета начальника. Как он и подозревал, за стеклянной дверью никого не было видно, а свет оказался погашен — Виктор Георгиевич относился к рабочему распорядку весьма вольно. Впрочем, коммерческому директору успешного предприятия это было простительно. Константин усмехнулся и вернулся к себе. Потихоньку собрав свои вещи, он вновь выскользнул в коридор и зашагал к лифту. После пяти вечера вряд ли принесут срочные документы. А если и будут такие, то дотерпят до утра, он разберётся с ними в первую очередь. С лёгкой душой Константин вышел из овеянного десятками кондиционеров офиса на летнюю жарищу и направился на автостоянку.

Жил Константин в центре города. Новостройка была раскрашена в кричаще-оранжевый цвет, больше подходящий для детской площадки. Они с Тоней въехали сюда всего год назад. Новенькая трехкомнатная квартира на седьмом этаже была роскошным жилищем для молодожёнов, разве что состояние водопровода оставляло желать лучшего. Видимо, строители здорово сэкономили на качестве труб — за этот год Константин намучился вызывать сантехников, когда в очередной раз за стеной в ванной комнате начиналась течь, которая угрожала залить всю квартиру. Но всё-таки Константину нравилась его новая квартира. Долгие годы, когда он жил в полуразвалившейся «сталинке» на окраине города, такой дом был его голубой мечтой, и он гордился, что смог воплотить мечту в жизнь.

Он нажал на дверной звонок четыре раза: один раз долго и три раза коротко. Это был тайный сигнал, дающий понять жене, что у порога муж. В свою очередь, у Тони тоже имелся свой способ позвонить — два длинных и два коротких нажатия. Они так привыкли к этим условным знакам, что открывали дверь, не глядя в глазок.

Тоня не спешила к порогу, и Константин позвонил снова. Он посмотрел на наручные часы — всего пять часов вечера. Конечно, он бы предупредил жену, что вернётся пораньше, если бы его телефон работал. Может, она ушла куда-нибудь? Хотя за завтраком он спрашивал о её планах на день, и Тоня сказала, что весь день проведёт на диване…

Константин позвонил в третий раз — на этот раз уже больше для проформы — и начал рыться в карманах брюк в поисках брелка с ключом. Должно быть, Тоня всё-таки решила вылезти из квартиры — тем более что на улице такая хорошая погода. Тоня — она такая, с ней на какое-то постоянство рассчитывать не приходится. Но не это ли в ней ему так нравится?

Улыбаясь, он выудил ключ и уже собрался вставить его в замок, когда за дверью раздался её голос:

— Кто там?

— Тонь, это я, — он убрал ключи. — Открывай.

— Ты сегодня пораньше? Я дремала после обеда…

— Да, начальник ушёл, ну и я не стал задерживаться.

Дверь открылась. Тоня стояла на пороге в своём багровом халате, прислонившись рукой на стену прихожей. Пышные волосы распущены, босоножки на голую ногу — видимо, он действительно её разбудил.

— Привет, дорогая, — Константин чмокнул её в щеку, проходя мимо.

— Почему ты не позвонил? — с укором спросила Тоня.

— Телефон, гадина такая, отключился не вовремя, — он скинул ботинки. — Кстати, хорошо, что ты напомнила, надо бы поставить зарядиться. Ты адаптер не видела?

— Н-нет, — она покачала головой, переминаясь с ноги на ногу.

— Должно быть, в спальне, — решил Константин. — Надо подключить, пока не забыл. А у нас есть что-нибудь перекусить? Конечно, для ужина рановато, но я что-то проголодался…

— Давай телефон, — Тоня протянула руку. — Я найду твой адаптер и подключу его.

— Да ладно, я сам, — он пошёл по коридору к спальне, расстегивая верхнюю пуговицу на рубашке. — А ты организуй пока что-нибудь на кухне, хорошо?

— Нет-нет, давай я! — она бросилась за ним и вцепилась в плечо. Константин удивлённо оглянулся:

— В чём дело?

— Я… понимаешь… — слова, казалось, душили жене горло. — Костя, ты не брал трубку, а я тебе звонила сто раз… Чего я только не подумала, вплоть до самого плохого. Господи, я чуть с ума не сошла! А ты тут с этим своим дурацким адаптером…

— Ну-ну, милая, — Константин растерянно улыбнулся и погладил её по щеке. — Всего-то пару часов был недоступен, а ты из этого такую трагедию делаешь. Ладно, обещаю, что впредь всегда буду на связи.

Тоня прильнула к его груди и вдруг резким движением сбросила халат с плеч, оставшись ни в чём.

— Я люблю тебя, — жарко прошептала она в ухо Константину, и он почувствовал, как его член мгновенно затвердел. — Люблю. Давай сделаем это сейчас.

— Хорошо, — хрипло проговорил Константин, забывая обо всём. Взяв жену за горячие бёдра, он поднял её вверх, прижимая к себе.

— Пойдём на диван, — попросила она. — Нет, лучше на кухню…

— На кухню? — он засмеялся. — Ну уж нет! Зря, что ли, мы покупали эту огромную кровать по жуткой цене? Пойдём…

Он понёс её дальше по коридору и ойкнул: ногти Тони больно впились ему в спину сквозь рубашку.

— Значит, так? — спросил он. — Будем по-жёсткому?

— Костя, я же сказала, что хочу на кухне, — в её голосе появились стальные оттенки, но Константин уже был слишком возбуждён, чтобы обращать на это внимание. Он ввалился в спальню, открыв дверь ногой, и услышал, как Тоня, повисшая на нём, судорожно вздохнула. Он устремился к кровати, и только сделав несколько шагов, понял, что здесь что-то не так.

Пальцы разжались сами собой. Тоня едва не грохнулась на пол, но сумела устоять на ногах, замахав руками. Вновь обретя равновесие, она отскочила от мужа, как от прокажённого. Константин стоял и тупо смотрел перед собой; в голове настала зима, заморозившая все шевеления мыслей.

— Что это такое? — удивлённо спросил он.

Кровать напоминала поселение после сильного урагана. Атласные подушки были сброшены на пол, простыня скрутилась узлами, красное покрывало смялось и наполовину сползло вниз. Одеяло было завернуто в «змейку» и приткнуто к изголовью кровати. Но самой странной (и явно лишней) деталью кроватного беспорядка был маленький синий коробок, который ютился на уголке покрывала. Понять, что это, не составило бы труда любому мальчишке старше двенадцати лет. Пачка презервативов.

— Тоня? — он обернулся, всё ещё ничего не понимая. Жена смотрела на него расширенными глазами. Она открыла рот, будто собиралась что-то сказать, но не издала ни звука. Константин взглянул на её красные губы, сложившиеся буквой «О», и тут словно кто-то включил свет в его голове: он вспомнил, как долго звонил у двери; как Тоня открыла ему лишь в халате и босоножках (даже без нижнего белья), но при этом со старательно напомаженными губами; как она первым делом спросила, почему он не позвонил ей, и сна у неё не было ни в одном глазу, хотя она якобы спала до его прихода…

Он опять перевёл взгляд на кровать, а оттуда — на дверь балкона, которая была закрыта неплотно. И медленно пошёл вперёд.

— Костя… — испуганно пискнула Тоня, не решаясь остановить мужа. — Костенька, прошу, только не наделай глупостей…

Человек уже успел одеться, пока он разговаривал с женой в прихожей. Он сидел на корточках, чтобы его не было видно в окно. Когда Константин выглянул на балкон, мужчина вздрогнул всем телом, будто через него пустили ток. Они смотрели друг на друга пару секунд, потом человек поднялся на ноги. Он был ниже, чем Константин, и волосы у него были гораздо светлее. Обречённо вздохнув, он поправил рукав надетой наспех синей рубашки.

— Будешь бить? — негромко спросил он.

Константин сглотнул слюну и отошёл назад. Одно мгновение он хотел закрыть дверь на защелку, оставив неудачливого любовника наружу, но потом подумал, что это будет довольно дурацким решением.

Тоня за это время уже подобрала свой халат и теперь куталась в него, как в защитный кокон. Её мелко трясло — должно быть, она ожидала вспышки гнева от мужа. Но теперь, когда она начала понимать, что драматической сцены, по всей видимости, не будет, она немного осмелела.

— Идиот, — пробормотала она, увидев, как любовник понуро входит в комнату вслед за Константином. — Не мог по-быстрому прибраться в комнате, пока я там тянула время. Нет, ну какой дурачок…

Последнее слово задело Константина больнее всего. «Дурачок» — так Тоня иногда называла его, когда они были наедине. Он никогда не слышал, чтобы она употребляла это слово в другой компании. И вот теперь у неё есть новый «дурачок», который смиренно стоит у подоконника, глядя мимо них на стену с евроремонтом.

— И давно ты это? — ровным голосом спросил Константин, глядя на жену.

— Да я тут вообще впервые… — начал «дурачок».

— Я не тебя спрашиваю, — отрезал Константин, и он замолк.

Тоня снова открыла рот, но не смогла выдавить из себя новую ложь. Что-то в глазах мужа подсказало ей, что продолжать водить его за нос не стоит — на этот раз это не сработает.

— С Нового года.

— Только с ним? Или их было несколько?

Губы Тони задрожали, в уголках глаз выступили слезинки. Константин повернулся к «дурачку»:

— Так что ты там говорил насчёт того, что ты тут впервые?

— Так и есть, — тот выпрямился, внимательно рассматривая Тоню. — Я с ней сегодня в первый раз.

— Вадим, пожалуйста… — умоляюще начала она, но Константин сделал запрещающий жест рукой:

— Теперь я спрашиваю его. Давай будем по очереди говорить, ладно?

Тоня замолчала, нервно теребя мизинцем край халата.

— В первый раз, — упорно повторил Вадим.

— Как вы встретились?

— В Интернете, на сайте знакомств. Я искал очередное любовное событие, и тут она сама вышла на меня. Сразу предупредила, что замужем, ну я и подумал, что это может быть интересным приключением… — он сплел пальцы и осторожно покосился на Константина. — Извини. Я виноват, я признаю. Если надумаешь меня бить…

— Да успокойся ты, — сказал Константин. — Никого бить я не собираюсь. Так ты говоришь, она сама искала новые знакомства?

«Дурачок» молча кивнул.

Он вновь обратил внимание на жену, которая уже беззвучно рыдала. Слёзы проторили бледные дорожки по её щекам, делая лицо некрасивым.

— Сколько их было? — спросил Константин.

Она ничего не сказала, лишь слёзы закапали обильнее. Они срывались с её подбородка и падали на красный халат, и на шёлке оставались тёмные пятнышки.

— Понятно, — хмуро сказал Константин. — В общем, дальше будет так. Вадим, да, я правильно услышал?.. Я сейчас уйду и вернусь через несколько часов. Не знаю, чем вы тут займётесь — можете закончить то, что начали, если хотите. Мне без разницы. Но чтобы к моменту моего возвращения никого из вас тут не было. Если у тебя есть машина и хотя бы толика чувств к ней, то отвези её с вещами и тряпками к родителям — они живут недалеко отсюда. Если, вернувшись в свою квартиру, я увижу, что кто-то из вас двоих продолжает тут находиться, тогда разговор будет другим, — он сжал правую руку в кулак. — Договорились?

Вадим кивнул, явно испытывая облегчение. Тоня отвернулась к стене и закрыла лицо руками, лишь плечи продолжали вздрагивать. Константин вышел из комнаты и спокойным шагом пересёк гостиную. Когда он сидел на низком стульчике в прихожей, надевая ботинки, из гостиной донёсся голос его жены:

— Ты не представляешь, каково это — сидеть тут целыми днями.

Нагнувшись, Константин стал завязывать шнурки.

— Я терпела, сколько могла, — продолжала Тоня дрожащим голосом. — Можешь мне не верить, но я и правда старалась до последней черты, потому что была предана тебе. Но в один день я поняла, что если так будет продолжаться ещё неделю, я сойду с ума. Бесконечные тоскливые дни в этой клетке на высоте, одна в этих стенах… а ты уходишь утром и возвращаешься только к вечеру, да и тогда больше интересуешься своими книгами и видеоиграми, чем мной…

— Не нужно делать из меня монстра, — не выдержал Константин. — Я не пытался тебя контролировать. Не запрещал тебе выходить на улицу, общаться с друзьями и подругами. Я старался быть хорошим мужем. А было бы желание вскочить на чужой член — причина найдётся. Скажи спасибо, что тебе попался я. Иной бы мужик тебе всё лицо разукрасил за такое.

Слова лезли друг на друга, и он понял, что ещё немного, и их поток уже нельзя будет остановить — он затеет тут монолог с криками и бранью на целый час. Константин замолчал, поднялся со стульчика и выскочил в подъезд. Тоня что-то ещё говорила из гостиной слезливым тоном, но он не стал вслушиваться, а побежал вниз по лестнице, не дожидаясь лифта. Находясь в спальне, он прилагал все усилия, чтобы держать себя в руках, а сейчас, когда он вышел из квартиры, гнев всё-таки прорвался и стал охватывать разум. Нет, какая наглость — после того, как её поймали с поличным под чужим мужчиной, она ещё и обвиняет его в чём-то. Может быть, подумал Константин, не стоило так старательно сдерживать свои порывы в стремлении играть роль цивилизованного человека. Настучал бы по мордам им обоим, и совесть была бы чиста.

Он выехал из парковочной зоны так стремительно, что едва не задел зеркало «Лады», стоящей рядом. Солнце было ещё далеко от линии горизонта, и в салоне машины было очень душно. Константин включил кондиционер и расстегнул все пуговицы на рукавах, но раздражение только росло. Вот так всё и рушится, думал он, проскакивая перекресток на последних мгновениях зелёного света. Какая-то незначительная мелочь вроде телефона, который забыли зарядить — и весь возведённый тобой идеал осыпается, подобно карточному домику. А самое неприятное — узнать, что счастье, с таким тщанием выстраиваемое тобой годами, изначально зиждилось на гнилом фундаменте…

На следующем перекрестье дорог Константин опять разминулся с красным светом на считанные доли секунды. «Форд Фокус», перед которым он проскочил, проводил его возмущенным визгливым гудком. Эту игру Константин повторял ещё несколько раз — дожидался рискового момента и нажимал на газ, играя на нервах — как своих, так и других водителей. На его счастье, рядом не оказалось ни одной машины ГИБДД. Но потом дорога привела его на окраины города, где движения было меньше, и забава утеряла смысл, да и приелась. Константин посмотрел по сторонам, словно очнувшись от транса. Раскрашенные в детские цвета новостройки остались позади. Вдоль обочин тянулись сине-серые безрадостные коробки, привычные ему с детства. Он взглянул на них, сравнивая с тем высотным домом, в котором живёт сейчас — и вдруг понял, что весь его лихаческий маршрут неосознанно вёл его к дому, где он жил раньше. Было ли это совпадением? Вряд ли, подумал Константин. Если уж он заехал в эти кварталы, то почему бы не посетить старое гнёздышко. Правда, вот будет ли рада увидеть его Наташа… Да и как он сможет посмотреть ей в глаза — после того, как ушёл, бросив её одну столько лет назад?

Он свернул налево на знакомой улице перед рекламным щитом с облупленной краской. За годы тут ничего так и не поменялось — даже этот щит по-прежнему призывал всех посетить некий магазинчик хозяйственных товаров (который, может быть, и не существует более). Асфальт был наложен неровно, и время от времени Константина подбрасывало вверх. Раньше он знал тут наизусть каждый ухаб, но сейчас местная топография уже стерлась с памяти, и ему оставалось лишь чертыхаться.

А вот и тот самый дом. Пять лет Константин жил тут — с девятнадцати до двадцати четырёх лет, первые годы его самостоятельной жизни отдельно от родителей. Сейчас это время вспоминалось, как один длинный светлый день. И все пять лет квартиру с ним делила Наташа. Она стала его первой любовью, если не учитывать несерьёзные школьные увлечения.

Дом за прошедшее время не стал выглядеть хуже. Впрочем, добиться этого было бы сложно: здание было возведено при Сталине и держалось, что называется, на честном слове. Фундамент за многие десятилетия накренился вбок, и дом напоминал снаружи корабль, собравшийся утонуть. Он давно уже должен был пойти под снос — но, конечно, так и будет стоять ещё долго, прячась за более новыми домами, пока однажды не рухнет под тяжестью лет, забрав с собой несколько жизней, и тогда кого-то из чинов местной администрации пожурят тем, что он не заботился о безопасности жителей…

Константин поднялся по скрипучей лестнице на второй этаж, в полутьме подъезда постоянно натыкаясь на непривычно высокие ступеньки. Чувствовал он себя путешественником между мирами: с утра он в прозрачном лифте восходил на одиннадцатый этаж футуристического, сверкающего зеркальными стенами офисного здания, а час назад входил в оранжевую высотку, каждый квадратный метр которой сиял чистотой и ухоженностью. Теперь же он попал в иной мир — мир, в котором он жил раньше, но однажды покинул, как ему казалось, навсегда. Это был простой и дешёвый мир, противоположность той вселенной, в которой он обитал сейчас. И люди, которые тут жили, тоже были простыми — как Наташа или он сам в молодые годы. Константин невольно вспомнил Тоню, какой он её увидел, переступая порог — шелковый халат цвета крови, роскошные волосы, впитавшие до корней краску цвета хны, обведённые помадой чувственные губы. Дорогая женщина. Сложная женщина. Обитательница другого, далёкого мира, которая кажется инопланетянкой в заплесневелом сумраке этого умирающего строения…

Квартира номер двенадцать. Константин потянулся было к кнопке звонка, но вовремя вспомнил, что он тут никогда не работал. И глазка на двери тоже не водилось. Так что приходилось давать о себе знать специальной манерой постукивания — именно так зародилась привычка, которую он взял с собой в другую квартиру…

Затаив дыхание, он постучал в дверь. Один сильный удар — пауза — три лёгких постукивания костяшками пальцев. Конечно, нет никаких причин полагать, что Наташа ещё здесь. А если даже так, то она может проигнорировать его, отказаться разговаривать, не пустить за порог…

Но Наташа ответила с той стороны почти мгновенно, будто и не проходило долгих лет с тех пор, как он вышел отсюда в последний раз. Один удар кулаком — слабое постукивание пальчиком — снова удар кулаком — и снова пальчиком. Константин улыбнулся, и на двери щелкнул замок.

Внутри было темно и пыльно. Он без особой надежды нажал на выключатель в прихожей, но лампа не зажглась — должно быть, электричество отключили, когда он выехал отсюда. Константин прошёл в единственную жилую комнату квартиры, оставляя следы подошв на сером слое пыли. Ему хотелось чихнуть, но он удержал этот позыв — не хотелось столь неучтиво начать разговор с бывшей девушкой.

Стол и табуретки стояли в таком же творческом беспорядке, как в день его выезда. В углу лежал грязный матрас — он сбросил его туда, когда вытаскивал наружу железную кровать. Та кровать была единственной вещью, которую он взял с собой. Всё остальное небогатое имущество студента — вплоть до кухонной посуды — осталось тут. Для того голодного времени это было значительной жертвой, но ему была невыносима мысль, что Наташа останется совсем одна в голой квартире, и компанию ей будут составлять лишь ободранные обои с безвкусными ромбами.

Константин остановился у двери в ванную комнату. Дыхание его стало частым, к щекам прилила кровь.

— Ты там? — шёпотом спросил он, положив ладонь на ручку двери.

В тесном пространстве стояла полная тишина.

— Это Костя. Я вернулся.

По-прежнему было тихо, но ему показалось, что по ту сторону тонкой фанеры возникло бесшумное шевеление.

— Я знаю, что ты обижена на меня, — виновато продолжал Константин. — И тебе есть за что меня ненавидеть. Но я пришёл не для того, чтобы покрасоваться перед тобой и уйти опять. Я хочу тебе сказать…

Плеск воды в ванне. Теперь он услышал это отчётливо.

— … сказать, что ты была права. Оно не стоит того, чтобы бороться, предав самого себя. Все эти дорогие люди, вещи, дома, слова — я хотел их, расшибал лбом стены, чтобы стать ближе к ним, и мне это даже удалось. Но в конце концов я понял, что всё это фальшивка. То, что имеет значение — простое и настоящее. Знаешь, я ведь даже не отдавал себе отчёта в том, куда еду. Просто гнал по улицам — и приехал сюда. К тебе.

Плеск стал отчётливее, и тут же раздался влажный шорох — кто-то водил мокрой рукой по краю ржавой посудины.

— Наташа, — сказал Константин, — я люблю тебя. И все эти годы любил, хотя изо всех сил старался убедить себя в обратном. Прости меня…

Очень-очень медленно, словно боясь разбить фарфоровую чашку, он потянул дверь к себе. Сопротивления с той стороны не было, и Константин осмелел, распахивая дверь. Скудный свет залил комнатку с раковиной, ванной и помутневшим зеркалом. Наташа сидела на своём обычном месте в ванне, глядя на него глубоко впавшими чёрными глазами — как в тот далёкий первый день, когда Константин только въехал сюда, ничего не зная о своей необычной соседке. Тогда он закричал от испуга и выбежал из квартиры — а теперь смотрел на неё с благоговением и нежностью.

Он вошёл в комнатку, и Наташа поднялась ему навстречу. Вода стекала с худых плеч на почерневшие груди, на расползшуюся от трупных газов талию, на синие ляжки и дальше — на вздувшиеся лодыжки. Слипшиеся волосы змеей обвивали её стан. Она ничуть не поменялась внешне. А когда Наташа заговорила, Константин с удовольствием отметил, что её низкий хрипловатый голос, перемежающийся хлюпаньем воды в лёгких, тоже остался прежним:

— Я знала, что однажды ты придёшь. Я ждала… но иногда мне становилось совсем невмоготу, и тогда я убегала отсюда по трубам и украдкой смотрела за тобой, когда ты был в ванной комнате. Но трубы лопались, когда я сидела в них…

Она вышла из ванны, перешагнув через край, и обвила руками шею Константина.

— Ты правда вернулся? — спросила она, глядя ему в глаза. — Ты больше не бросишь меня, да? Обещай мне…

Её слова пахли разложением и знакомой солёной сыростью, и у Константина закружилась голова.

— Обещаю, — прошептал он и накрыл холодные губы утопленницы своими, горячими.

2012 г.

Сила

— Страшная, — сказала Аркадия.

— Вовсе нет, — возразила Бетти.

— Страшная, страшная, страшная! — Аркадия вцепилась пальцами в свои щеки. — Не ври мне, Бетти. Ты отлично знаешь, что я страшная. Уродливая, вот что. Ты никогда мне этого не говоришь — и никто не говорит, но я не слепая, не глухая, не дура и отлично всё понимаю. Все эти жалостливые и презрительные взгляды в спину, усмешки, пренебрежительные нотки в разговорах — думаешь, я их не замечаю? Вот тебя природа наградила всем — гладкой белой кожей, шёлковыми волосами, хорошеньким личиком — и потому тебе никогда не понять, о чём я говорю. Я могу вылезти из самой себя, пытаясь быть сколь угодно милой, умной, весёлой, доброй — но всё будет напрасно, моя проклятая внешность будет перевешивать все достоинства. О, как бы я хотела избавиться от неё, оказаться в другом, более совершенном теле, которое бы помогало мне в жизни, а не играло против меня! Какой грех, какое злодеяние я свершила в прошлой жизни, что в этой мне определили такую жуткую кару?..

Бетти отложила в сторону журнал, шокированная словами младшей сестры. Аркадия, бывало, и раньше жаловалась на свою внешность, но всё больше в шутливой форме. Столь неприкрытую вспышку отчаяния и самоуничижения она видела впервые. Слова, чтобы возразить Аркадии, не находились, и Бетти беспомощно смотрела на худую спину сестрёнки, которая стояла перед трюмо и с болезненной дотошностью рассматривала своё невзрачное отражение — несоразмерно большой нос, резкие скулы, глаза навыкате, опущенные уголки рта, широкие мясистые уши. Фигура у неё была неплохая, но груди никак не хотели расти — хотя, по словам Аркадии, почти все девочки из её класса уже выглядели почти как взрослые женщины.

— Не говори так, — наконец, сказала Бетти. — Это ужасные слова. Помнишь, что говорил пастор Джонсон на позапрошлой неделе? Каждый из нас — неповторимое творение Создателя, и жаловаться на то, что мы в чем-то не похожи на других, неразумно. Каждый наделён достаточной силой, чтобы добиться своего счастья.

Немного помолчав, она осторожно добавила:

— И потом, ты слишком строго к себе относишься. Уверена, многие парни из твоего класса находят тебя очень даже симпатичной.

— Разве? — Аркадия повернулась к ней. — Тогда скажи, почему никто не хочет со мной даже за одну парту садиться, не то что ухаживать за мной? А вот стоит дурочке Мэри Кросс на перемене выйти в коридор, как вокруг неё тут же начинает виться целый рой мальчишек. Позволь, я принесу то, отнесу сё, как твои дела, Мэри, ах, что за интересные вещи ты рассказываешь, Мэри, какая замечательная шутка, Мэри!

— Ну… она… — Бетти запнулась. — Разговорчивая…

— Нет, Бет, не в этом причина. Она не разговорчивая. Мэри Кросс красивая, вот в чём дело. Как куколка. Говорят, её мать, немка, в молодости была такой же симпатичной. И такой же дурой.

— Не оскорбляй миссис Кросс, — строго сказала Бетти. — Она замечательная женщина, подруга нашей мамы.

— Красота — это сила, — Аркадия вновь повернулась к зеркалу. — Она либо есть — и перед тобой открыты все двери, либо её нет — и сколько ни прошибай лбом стены, тебя будут считать человеком второго сорта. И где справедливость, раз эта сила достаётся таким пустышкам, как Мэри Кросс или Кимберли Уилсон, а не тем, кто более её достойны…

— Более достойны? Ты имеешь в виду себя? — Бетти раздражённо привстала. — Аркадия, сестрица моя, посмотри вокруг. Видишь стену над своей кроватью? Она вся увешана грамотами и дипломами. А всё потому, что Господь наделил тебя умом и сообразительностью. Взгляни на это пианино в углу. Ты начала музицировать в семь лет, и не потому, что наши родители тебя заставляли — просто у тебя врождённый талант. Посмотри на свои альбомы с рисунками. Помнишь, ты говорила, что твой учитель рисования пошутил, что боится, как бы года через два-три ты сама не превратила его в ученика? Я не думаю, что эти ненавистные тебе одноклассницы имеют такие же выдающиеся способности. То единственное, что у них есть — это смазливость. И раз уж ты упомянула и меня, то знаешь, как я тебе иногда завидую? В школе я вечно не успевала, а на нашем пианино я могу сыграть разве что «до-ре-ми-фа-соль-ля-си», хотя мама с папой, вообще-то, купили её для меня — хотели привить любовь к музыке. Да я бы с радостью променяла «красивое» лицо на один-единственный настоящий талант, которым Бог наделил бы меня с рождения! А тебе хочется всего и сразу. Так не бывает, Аркадия. И повторю ещё раз — ты совсем не уродливая, тебе просто так кажется, потому что ты не похожа на других.

— Не похожа… — горько усмехнулась Аркадия. — Нет, тебе не понять. Когда эта сила при тебе, то её вовсе не замечаешь — всё как будто получается само собой. Зато, если ты её лишена, это очень хорошо чувствуется. Умная, говоришь? — она стремительно подошла к стене, сорвала одну из грамот и швырнула на свою кровать. — К чему мне эти бумажки? А от моего музицирования какой толк? Только нашего кота пугаю по вечерам. Что о рисовании…

— Ну, всё, всё, — Бетти встала с кресла и поймала сестру за плечи. — Успокойся, этак ты всю комнату разнесёшь. Всё не так страшно, как тебе кажется. Вообще, я не хотела тебе этого говорить — думала, будет лучше, если ты сама заметишь. Но раз дело повернуло так, то молчать далее не буду. Ты знаешь своего одноклассника — такого паренька с чёрными волосами, который ходит в светло-голубой курточке?

— Это Саймон, — сказала Аркадия. — Откуда ты его знаешь?

— Ну вот, такая умная, а ничего не замечаешь. Вот уже две недели он проходит мимо нашего дома вскоре после твоего возвращения из школы. А иногда стоит подолгу через улицу и делает вид, что читает объявления на доске. Как ты думаешь, почему он это делает?

— Ну и? — заинтересовалась она.

— А догадайся сама с трёх раз, — Бетти улыбнулась и взъерошила жёсткие чёрные волосы младшей сестры. — Не всё же этой Мэри Кросс обзаводиться поклонниками. Я думаю, кое у кого тоже появился тайный воздыхатель…

— Дура, дура, дурища! — Аркадия влетела в комнату сестры стремительно, как выпущенная из лука стрела, швырнула сумку в угол и бросилась на кровать. — Как я ему только поверила? Натуральная идиотка!

Бетти, которая смотрела телевизор, полулёжа на кресле, вздохнула. Ну вот и кончилось счастье. Честно говоря, она боялась, что в итоге всё так и обернётся. Уж слишком счастлива была Аркадия последние два месяца, слишком она обожала своего бойфренда, слишком ярко у неё блестели глаза, когда он рассказывала, какой он у неё особенный.

— Что случилось? — спросила она.

Аркадия промычала что-то невразумительное, зарывшись лицом в наволочку. Бетти выключила телевизор и села на кровать рядом с сестрой.

— Ну, не убивайся так. Расскажи, что стряслось.

— Он бросил меня! — Аркадия приподняла голову. Глаза у неё были влажными от слёз. — Я видела Саймона с другой… мне и раньше рассказывали, но я не верила. И когда я застукала его, знаешь, что он сделал?

— Что? — спросила Бетти с нехорошим предчувствием.

— Засмеялся и сказал, что я надоела ему. Сказал, что я скучная. И некрасивая. И что встречаться с этой Кэролайн ему намного интереснее.

— Ох, бедная моя девочка, — Бетти положила ладонь ей на плечо. — Ну ничего, бывает. Рано или поздно нам, девочкам, приходится сталкиваться с таким предательством.

— Он сказал мне это в лицо! — Аркадия вскочила и подошла к зеркалу. — А я думала, что он не такой, как все они… Но теперь я всё поняла. Всё-всё. Он просто искал лёгкую добычу, потому что сам был не первым красавчиком. Подумал, что раз я страшная, то он уж точно не получит отказ. И как только перед ним замаячил вариант получше, он выбросил меня, как… как… старые носки. Какой же я была дурой!

Бетти видела в отражении в зеркале раскрасневшееся лицо сестры. Угловатые черты лица, казалось, заострились ещё больше.

— Ты не права, — возразила она. — Это не так сильно зависит от внешности. Просто парни — они такие. Все они. Падки на новизну, постоянно в поисках чего-то ещё, вечно недовольны. И как только им кажется, что они нашли что-то новое, отличающееся от того, что у них было раньше, они готовы всё бросить и мчаться навстречу новой цели. Думаешь, со мной такого не было? В первый раз быть брошенной всегда больно, а потом привыкаешь. Это не так страшно. И ты привыкнешь, главное — не разочаровываться и продолжать действовать.

— И что, тебе при расставании тоже говорили, что ты уродина? — язвительно спросила Аркадия.

Бетти замолчала.

— Вот, — промолвила девушка перед зеркалом. — Вот в чём различие между нашими случаями. Когда тебя бросали и оставляли одну, ты знала, что дело в них, а не в тебе. А я знаю, что с кем бы я ни встречалась, причина грядущей катастрофы всегда будет во мне. Точнее, на мне — на моём лице, которое так и будет кричать им своим видом: «Беги от неё! Ищи что-то новое! Что угодно, кроме этого монстра!».

— Монстра? — слово неприятно царапнуло слух Бетти. — Аркадия…

— А ведь я всегда это знала. Помнишь, как я писала в шесть лет первое письмо к Санта-Клаусу? Ты ещё возмущалась, что я не хочу дать тебе прочитать его. Я скажу тебе, о чём я просила Санту — стать красивой. Такой же, как ты. И в семь лет я писала то же самое, и в восемь — пока не выросла настолько, что поняла: нет никакого Санта-Клауса, никакого рождественского чуда, никакой возможности, что я однажды утром проснусь и увижу в зеркале другое лицо, менее неприятное.

Бетти очень хотела что-то сказать сестре, возразить, утешить, но все слова покинули её.

— Что же, теперь я поняла, — продолжала Аркадия. — И ты была права, Бет: эти отношения с Саймоном были мне необходимы, чтобы снять розовые очки и избавиться от глупой надежды. На какое-то время я даже поверила, что могу быть такой же, как другие — как Мэри Кросс, как Кимберли, как ты. Но нет, это не так. Я лишена силы, которая есть у вас. Что ж… значит, нужно найти другой путь.

Что-то мрачное и пугающее прорезалось в её тоне в последней реплике. У Бетти побежали мурашки по коже.

— О чём ты говоришь?

Аркадия, не оборачиваясь, закрыла глаза:

— Не знаю, Бет. Пока не знаю…

— Я беспокоюсь за Аркадию, — начала Бетти.

Она планировала этот разговор уже давно — и вот, наконец, улучила редкий момент, когда сестры не было дома, а отец присутствовал, потому что простудился и остался дома делать себе спиртовой компресс.

Он опустил газету, которую читал, и посмотрел на старшую дочь:

— У неё что-то не так?

— Да, — сказала Бетти. — То есть, вроде бы нет, но у меня сомнения… Ты не замечал, что в последнее время она изменилась?

— Не понимаю, о чём ты говоришь, — отец покачал головой. — Она ходит в школу, хорошо учится, со здоровьем, слава богу, нет проблем…

— Нет, я не о том. Аркадия почти перестала выходить из дома, не считая школу. Сидит у себя в комнате, читает какие-то книги, копается в Интернете через свой ноутбук. Ест очень мало, не спит допоздна. А ещё она не хочет разговаривать со мной.

— Наша малышка никогда не была особо общительной, — улыбнулся отец.

— Я знаю, — немного раздражённо сказала Бетти. — Но, пап, тут другое… Для меня она всегда делала исключение. Мы с ней раньше делились секретами, рассказывали друг другу, как провели день, болтали целыми вечерами. А теперь она смотрит на меня, как на чужую. Вяло отвечает на вопросы, надевает наушники, когда я вхожу в комнату… Я чувствую себя в её присутствии посторонней.

— Может быть, ты ей чем-то насолила? — спросил отец. — В её возрасте девушки бывают очень чувствительными. Помнишь, как ты на меня целый месяц дулась из-за того, что я выдворил того жуткого парня, с которым застал тебя в доме?

— Никакой Билли был не жуткий! — воскликнула Бетти, но тут же улыбнулась. — Да уж, обиделась я тогда на тебя крепенько… Но с Аркадией у нас не было никаких ссор или размолвок, чтобы она сердилась на меня. Нет, это не какая-то пустячная обида. Потому мне и тревожно.

— У тебя есть какие-то догадки? — отец внимательно посмотрел на Бетти. — Вижу, что есть. Иначе бы ты не завела этот разговор.

Бетти медленно кивнула:

— Месяц назад Аркадия рассталась с парнем из класса, который ухаживал за ней. Она перенесла это очень тяжело. Тяжелее, чем я, когда меня бросила моя первая любовь… тяжелее, чем кто-либо другой. Она считает, что во всём виновата её внешность, и очень переживает по этому поводу.

— Ох уж вы, женщины, — отец закатил глаза.

— Это не смешно! — вспылила Бетти. — Для Аркадии всё это очень серьёзно. Она чувствует себя неполноценной и, что самое страшное, ничего с этим не может сделать. Она ведь с малых лет была девочкой целеустремлённой, не чета мне. Привыкла ставить цели и добиваться их. Обещала себе, что будет учиться только на «отлично» — и стала лучшей ученицей в классе. Сказала, что научится играть на пианино, которое стоит у нас — и вот её уже приглашают выступать на концертах наравне со взрослыми. Но её внешность-то неподвластна разуму. Сейчас, когда она начинает чувствовать себя женщиной, это особенно невыносимо для неё… — Бетти помолчала и глухо добавила:

— Я боюсь за неё, пап.

— Но что мы можем сделать? — вздохнул отец. — Я со времён садика убеждал Аркадию, что она моя маленькая красавица, но видел недоверие в её глазах. Для нас-то она всегда останется лучшей, но ей этого недостаточно. И тут уж девочке придётся справляться самой. Видит Бог, я бы всё отдал за то, чтобы моя младшенькая выросла такой же писаной красавицей, как старшая дочь…

— Пап, как ты можешь так говорить? — укоризненно сказала Бетти.

— Это всего лишь правда, — отец грустно улыбнулся и вновь взялся за газету. — Ты молодчина, что решила поговорить об этом со мной, но, увы, тут я вряд ли чем-то могу помочь. А вот ты можешь кое-что сделать. Пусть Аркадия старается отгородиться, но ты не допускай этого. Сделай всё, чтобы по-прежнему остаться частью её внутренней жизни; не дай ей закрыться броней от собственной сестры. Аркадия умна, — отец ласково улыбнулся, — но я-то знаю, что моё старшее солнышко тоже не лыком шито!

Бетти улыбнулась отцу в ответ, но тяжесть в её душе никуда не делась.

«Он не понимает, — в глухом отчаянии подумала она. — Никто не понимает, что Аркадия сейчас находится в огромной опасности. Видимо, действительно остаюсь я одна, чтобы попытаться отвлечь от неё надвигающуюся беду».

— Ты с ума сошла? — закричала Бетти, едва сестра вошла в свою комнату, вся заснеженная пургой на улице. — Аркадия, а ну-ка объясни, что ты задумала!

Девушка скинула сумку на кровать и пожала плечами, снимая пальто:

— Не понимаю, что тут такого. Захотелось поучаствовать в конкурсе красоты, только и всего.

— На рождественском балу? Выходить на подиум в вечернем платье? Ты хочешь стать посмешищем для всей школы? Ну нет, сестрёнка, — Бетти подбоченилась. — Я не допущу этого. Отзови свою заявку, пусть тебя исключат из списка.

— Ты, кажется, говорила, что мне нечего стыдиться своей внешности.

— Так и есть. Но это же конкурс красоты на рождественском балу, там будет вся школа! — Бетти беспомощно развела руки. — Слушай, Аркадия, хватит упрямиться. Они там все будут глазеть на тебя, смеяться над тобой, судачить о тебе. Зачем тебе это?

— Никто не будет смеяться, если я одержу победу, — Аркадия улыбнулась и присела на краешек кровати. — Я собираюсь стать королевой красоты, Бет.

Бетти потеряла дар речи:

— Ты… собираешься…

— Ну да — а почему бы нет? Ты же в своё время участвовала и побеждала. Теперь пришёл мой черёд.

— Во-первых, я не побеждала, а заняла второе место после Кейт Робинсон. Во-вторых… какого чёрта, Аркадия? Хочешь, чтобы я сказала тебе это в лицо? Ну так я скажу; всё, что угодно, лишь бы отговорить тебя от этого безумия. У тебя никаких шансов на победу. И ты, сестрёнка, это прекрасно понимаешь.

— Спорим, Бет? — Аркадия протянула ей руку. — Давай поспорим!

— Ты не в себе, — сказала Бетти.

— О нет, как раз наоборот, — засмеялась она. — Много ли вещей, за которые я когда-либо бралась, не были доведены до конца? Сейчас я говорю тебе, что стану королевой красоты на рождественском балу, и я в этом более чем уверена!

— Ну и прекрасно! — взорвалась Бетти. — Делай, что хочешь, раз не прислушиваешься к чужому мнению. Только потом не плачься мне в жилетку, когда тебя поднимут на смех там, прямо на подиуме.

— Не буду, — пообещала Аркадия.

Какое-то время они молчали — в комнате слышался только мелодичный звон церковных колоколов. Потом Бетти негромко спросила:

— Аркадия, что ты задумала?

— Обрести силу, — ответила сестра. — Ту, которая всегда будет со мной.

Наступил вечер рождественского бала, и настроение Бетти было мрачнее тучи.

Она так и не смогла отговорить сестру бросить дурацкую затею с участием в конкурсе. Отец с матерью тоже пытались говорить с ней, но Аркадия была непрошибаема, как бывало всегда, когда она загоралась новой идеей. Она снова изменилась, на этот раз в совершенно противоположную сторону: теперь она не могла усидеть на стуле, постоянно порхала с места на место, без конца ходила по магазинам, приценивалась к платьям, а по вечерам донимала Бетти утомительными рассказами о том, как прекрасно на ней будет смотреться одежда, которую она сегодня видела на витрине.

Буклет к рождественскому балу, где, помимо прочего, был список участниц конкурса красоты, вышел с именем Аркадии под последним номером. Одно это наверняка вызвало нездоровое оживление в разговорах, которые велись в женских туалетах школы. Но саму виновницу ситуации это, казалось, нисколько не заботило.

Бетти пугало то, что она окончательно перестала понимать мотивы своей сестры. Едва она затрагивала в разговорах тему конкурса красоты, как Аркадия с хитрой улыбкой говорила ей, что она обязательно победит — вот увидите, — и не говорила ни слова более. А между тем ближе к Рождеству она стала выглядеть хуже обычного: из-за постоянного недоедания худоба стала ещё более выразительной, а скулы заострились так, что, о них, казалось, можно было порезаться. Однажды Бетти даже решилась покопаться в вещах сестры, пока она была школе. Раньше она никогда не делала ничего подобного, поэтому чувствовала себя во время обыска паршиво. Впрочем, результаты были скудными — ноутбук Аркадии был запаролен (это тоже было в новинку), а книги, которые она увлечённо читала по вечерам, укрывшись одеялом, она куда-то перепрятала (зная свою сестру, Бетти даже не стала пытаться отыскать их — только время зря терять). Зато на дне верхнего ящика стола она обнаружила ворох бумаг. Насколько поняла Бетти, это были квитанции и счета из разных интернет-магазинов, причём, судя по датам отправления, некоторые товары ещё не прибыли. Её встревожило, что во всех счетах название высылаемого товара не было указано открыто — только кодовые обозначения, ничего не говорящие буквы и цифры.

«Ох, Аркадия, что же ты собираешься натворить?».

Какой-то свет во мгле забрезжил, когда она обнаружила в нижнем ящике стола большой набор косметических инструментов — маникюрные ножницы, наточенные пилки, бритвы. Всё было новеньким и блестело чистотой. Бетти знала, что у сестры подобных вещичек раньше не было. Кое-что необходимое, конечно, имелось, как у всякой девушки — но от обилия инструментов в новом наборе разбегались глаза. Тут же Бетти обнаружила какую-то лечебную мазь на растительной основе. Повертев тюбик в руке, она положила его на место и задвинула ящик стола.

Очевидно, Аркадия основательно взялась за наведение себе красоты, какой её понимают модные журналы. Бетти холодела при мысли о том, какие средства планирует использовать её сестра, чтобы добиться желаемого результата в срок. А ну как изуродует себя «чудо-средствами» из сомнительных интернет-лавочек или, того хуже, хирургическим вмешательством? Современный мир предлагал много способов пытаться заполучить то, чем обделила человека природа, но не все средства на этом пути были безобидны. Бетти наслушалась жутких историй о женщинах, чьё отчаянное желание стать красивее вышло оборотной стороной, и они превратились в настоящих монстров, которым нельзя, не прикрыв лица, появляться на улице.

Однако неделя следовала за неделей, а никаких изменений во внешности Аркадии Бетти не замечала. Двадцать дней до рождественского бала, десять, пять — если что и прогрессировало, то лишь усердие, с которым сестра стучала по вечерам по клавишам ноутбука. А в последнюю неделю она и вовсе перестала следить за собой; так и ходила со всклокоченными волосами и с мешками под глазами из-за недосыпа. Бетти в эти дни мягко пыталась ей намекнуть, что если ничего не получается, она ещё может заставить вычеркнуть своё имя из списка участниц, но только натолкнулась на насмешливый взгляд.

И теперь, когда оставался всего час до начала бала, Бетти стояла в комнате сестры и удручённо рассматривала светло-голубое платье открытого покроя, которое она демонстрировала.

— Всё-таки остановилась на этом, — заявила Аркадия. — Тут и талия как раз зауженная, мне подойдёт, и грудь не жмёт. Да и смотрится хорошо на брюнетке, как я.

Платье, несомненно, было превосходное, но Бетти сейчас заботило не это. Для проформы она бросила взгляд на него и кивнула:

— Да, замечательно. Но позволь спросить — ты сегодня волосы мыла?

— А-а, ну да, конечно, — рассеянно ответила она и бережно положила платье на кровать. — Сейчас надену на него чехол, чтобы не испачкать по дороге в школу…

— По-моему, ты и душ утром не принимала, — сказала Бетти.

— Я была занята, — сухо произнесла Аркадия.

— Чем же?

— Готовилась к конкурсу.

— Что-то я не замечала. Тебя всё утро не было дома…

— Бет, хватит! — она вскинула голову. — Ты сподобилась за мной шпионить, я так поняла? И не думай, что я не замечала, как ты копаешься у меня в столе. Я всегда запоминаю расположение вещей в ящичках и сразу вижу, если что-то поменялось.

Бетти покраснела: она-то полагала, что её манипуляции в комнате Аркадии остались незамеченными.

— Но ничего, я всё равно предусмотрела такой оборот событий, — продолжала сестра. — Всё готово к победе. А ты придёшь на бал смотреть на меня?

— Вообще-то, я давно закончила школу, — уклончиво ответила Бетти. У неё не было ни малейшего желания становиться свидетелем позора Аркадии.

— Приходи обязательно, — строго сказала она. — Я хочу, чтобы ты присутствовала там и видела, как на меня наденут корону. Потом я подойду к тебе и спрошу: «Ну, что теперь скажешь, Бет?». Вот у тебя личико-то будет! — она звонко засмеялась, но тут же умолкла. — Ладно, хватит тут мечтать, пора идти в школу.

Бетти молча смотрела, как Аркадия мечется по комнате, надевая плотный шерстяной чехол на платье и собирая вещи в рюкзак.

— Раз уж ты знаешь, что я рылась в твоих вещах, — сказала она, — может, скажешь, что за товары ты заказала по интернету? И для чего тебе эта мазь?

— Вещи? — Аркадия пожала плечами, надевая куртку и шапочку. — Ничего особенного, но я не хотела, чтобы ты или папа с мамой задавали мне вопросы. Я их прятала на чердаке, но теперь они уже в школе, в моём шкафчике. А мазь… да не нужна она мне была, просто я путём несложных реакций выделяла из неё один нужный мне компонент.

— Какой?

— А вот не скажу, — подмигнула Аркадия. — Потом, конечно, узнаешь, но что за фокусник будет рассказывать свои секреты до представления? Приходи на бал, Бетти, я тебя прошу. Я хочу, чтобы мой триумф был совершенным.

Она взяла рюкзак в одну руку, платье — в другую и ногой открыла дверь комнаты. Уже в коридоре она остановилась и обернулась. На её бледном, некрасивом лице играла улыбка.

— Что такое? — спросила Бетти.

— Ты в последний раз видишь меня уродиной, — сказала Аркадия и ушла.

Она всё-таки пошла на злополучный бал. Не могла не пойти — что бы ни случилось, ей в этот момент нужно было быть рядом с сестрой. Сидеть дома и мучительно гадать, что сейчас происходит в школе, было выше её сил.

Пропустили Бетти без проблем, стоило ей сообщить, что её сестра участвует в конкурсе красоты и она пришла её поддержать. Вся школа была наряжена в снежинки и блёстки — в этом отношении с тех времён, когда Бетти сама была старшеклассницей, ничего не изменилось. В холле первого этажа играла музыка, на сцене шло рождественское представление. Немного понаблюдав за действием, Бетти пошла в кафе и за столиком в углу стала уплетать одно мороженое за другим, чтобы справиться с нервами. Перебросилась парой слов с бывшими учителями, которые узнали в ней свою ученицу. Все интересовались, что привело её на школьный бал, и Бетти всем говорила, что её младшая сестра собирается стать сегодня ночью королевой бала.

Когда Бетти вконец надоело лакомиться мороженым, она вышла из кафе и стала бродить по коридорам, стараясь выбирать те, в которых было меньше людей. В конце концов, она поднялась на второй этаж, сообразив, что сюда уж точно мало кто поднимется во время бала. Её захлестнуло странное ощущение: она очень давно не была в школе и не думала, что когда-нибудь придёт сюда снова. Возвращение оказалось неожиданно болезненным: ей стало грустно, что беззаботное детство ушло безвозвратно — она теперь не та смешливая девчонка, живущая обсуждением модных журналов и телесериалов, а молодая женщина со своими проблемами и печалями…

Как, например, забота о невероятно упорной младшей сестрёнке.

Облокотившись о подоконник в конце пустого коридора, Бетти посмотрела на часы. До конкурса красоты осталось не более двадцати минут. Сейчас Аркадия, должно быть, делает в комнатке на первом этаже последние приготовления перед выходом на свет. Как-то она себя чувствует? Бетти очень хотелось зайти к ней, но вряд ли её пропустили бы туда. Да и не могла она смотреть на лицо сестры, которая теперь, должно быть, уже поняла, что ничего не изменить, и ей придётся выходить под холодный град прожекторов, чтобы стать посмешищем для школы… Бетти оставалось надеяться, что Аркадии хватит разума, чтобы в последний момент отказаться от своей затеи. А уж тогда она будет рядом, утешит её, как сможет. В конце концов, для чего ещё нужны родные сёстры?

Перед тем, как спуститься обратно в холл, она хотела посетить туалет на втором этаже, но на двери с зелёной женской фигурой висела табличка: «ИЗВИНИТЕ, ТУАЛЕТ НЕ РАБОТАЕТ». Бетти с упрёком качнула головой. Уж в рождественский-то вечер могли бы сделать так, чтобы всё работало. Она могла поискать ещё туалеты, но, судя по тому, что внизу раздались громкие аплодисменты, конкурс уже начинался, и она решила отложить это дело.

— И вот настал долгожданный момент! — провозгласил ведущий, парень-блондин в белом костюме. — Позвольте мне объявить начало традиционного конкурса красоты на рождественском балу, где мы выберем королеву нашего незабываемого вечера!

Все захлопали в ладони, и разноцветные огни, бьющие с потолка, замигали в такт. Бетти стояла прямо, не шевелясь.

— Тринадцать участниц, — объявил ведущий, — тринадцать красавиц долго ждали этого вечера, чтобы решить, наконец, кто из них достойна короны. И позвольте мне, долго вас не мучая ожиданием, представить их во всём их великолепии! Наша первая участница — Андреа Леттерман!

Грянула музыка, и из-за сцены, улыбаясь, вышла высокая блондинка в золотистом платье. Её приветствовали аплодисментами. Бетти заметила, что громче всего кричат зрители с левой стороны — должно быть, там собрались одноклассники Андреа.

— Наша вторая участница — Лиза Грей!

Ведущий объявлял одно имя за другим, делая паузы, чтобы участницы могли показать себя публике. Бетти поймала себя на том, что завидует этим девушкам в великолепных платьях. Они молоды, красивы, преисполнены надежд на будущее, а этим вечером внимание сотен людей приковано к ним — чего ещё желать? Она вспомнила свой рождественский вечер, когда она тоже блистала на сцене, и сердце отозвалось тёплой тоской.

— … Встречаем восьмую участницу — Кейти Рональд!

Насколько Бетти заметила, среди участниц не было одноклассниц Аркадии, столь ненавидимых ею Мэри Кросс и Кимберли Уилсон. Это было понятно — Аркадия в этом году лишь первый год училась в старшей ступени. Обычно девушки стеснялись участвовать в конкурсе, давая дорогу старшеклассницам. Хотя, судя по тому, что Бетти видела в классном альбоме своей сестры, те же Мэри и Кимберли вполне могли бы потягаться с теми, кто сейчас стояли в ряд на подиуме.

— Двенадцатая участница — Джейн Херт!

На сцену вышла смущённо улыбающаяся длинноволосая брюнетка в синем платье с блестками. Держалась она напряжённо — видно было, что она не привыкла выступать перед толпой. На сей раз приветствия были менее бурными. Но Бетти не смотрела на Джейн — её взгляд был прикован к выходу на сцену, чёрному провалу, из которой должна появиться последняя участница конкурса. Ей показалось, что всё вокруг потеряло краски и остановилось.

«Не делай этого, Аркадия. Пожалуйста, не делай».

Зал притих.

— И, наконец, участница номер тринадцать, наша последняя претендентка на корону, — голос ведущего доносился до неё, как из колодца. — Горячо приветствуйте нашу самую юную участницу — Аркадию Чемберс!

Раздались жидкие хлопки в ладони. По залу пронёсся шёпот. Кто-то в первых рядах прыснул, не пытаясь скрыть это.

Из тёмного проёма вышла девушка. На ней было превосходное голубое платье. Туфли на каблуках со звёздочками делали её высокой. Она шагнула вперёд, выходя на свет, обозрела холл и улыбнулась. Ослепительно белые ровные зубы засияли в свете прожекторов.

«Это не она», — тупо подумала Бетти. Зал объяла наэлектризованная тишина. Даже ведущий растерялся и замер с микрофоном у рта.

«Это не моя сестра».

И тут все начали неистово аплодировать — так не приветствовали ни одну из предыдущих конкурсанток, которые в эту минуту стали словно бледными тенями на заднем плане. Девушка в голубом платье победно улыбалась, и её щёки горели розовым румянцем. Бетти непроизвольно сделала шаг назад, потом прижала к лицу горячие ладони и заплакала.

— Что я тебе говорила! — самодовольно заявила Аркадия.

Бетти молчала. Она всё ещё была потрясена. Корона лежала у правой руки её сестры, которая прихорашивалась, сидя перед зеркалом.

Они находились в комнате за сценой, где скрывались участницы до начала конкурса. Сейчас здесь никого не было — после коронации начались медленные танцы, и всех конкурсанток по традиции пригласили на вальс. Аркадия тоже успела покружиться с ведущим, но Бетти, которая не могла более ждать ни минуты, пробилась к сестре и затащила её за сцену.

Аркадия подняла корону и задумчиво покрутила её на пальцах.

— Красивая штука, — сказала она. — Жаль, что она не из настоящего золота. Впрочем, это только начало. Теперь-то всё пойдёт совсем иначе…

Не оборачиваясь, она через зеркало одарила сестру лучезарной улыбкой. Куда делась её прежняя неприятная бескровная усмешка? Губы у Аркадии нынче стали пухлыми, симметричными и чувственными, и от её улыбки веяло загадкой. Вместо прежнего острого несуразного носа у неё появился капризный, чуть сморщенный носик, придававший лицу неуловимое очарование. Глаза тоже претерпели таинственную трансформацию, обретая глубину и томное сияние, уши стали меньше в размерах и выправились. Даже груди, как заметила Бетти, увеличились в размерах. А волосы, напоминавшие проволоку, теперь струились длинными шелковистыми локонами.

— Объясни мне, — сказала Бетти охрипшим голосом. — Как ты это сделала?

— Это так важно? Главное — результат. А ты не верила!

— До сих пор не верю. Аркадия, что же это такое? Какой-то фокус? Иллюзия? Ты затуманила нам всем разум?

— Вот, значит, как, сестрёнка, — обиженно протянула она. — Ты не хочешь признать, что я стала красавицей, и предпочитаешь, чтобы это оказалось обманом? Ну, спасибо тебе.

— Но это невозможно! Никакая косметика, никакие средства не способы на подобные изменения. Это… это волшебство, чудо!

— Ты не веришь в чудеса, Бет? — в глубине новых красивых глаз Аркадии заплясали знакомые до боли огоньки.

— Чудес не бывает, — сказала Бетти. — Это что-то… другое.

— Брось, сестра, — она встала и вальяжно повернулась к ней. — Зачем ты всё усложняешь? Просто порадуйся за меня, за этот великолепный вечер, за мою золотую корону. Неужели я многого прошу? Или ты не хочешь принять мою победу, не хочешь, чтобы мне было хорошо?

— Нет, я, конечно, безумно рада за тебя, но…

— Что-то не видно, Бет, — Аркадия небрежно поправила волнистые волосы с золотистыми прожилками. — Я пойду, потанцую. Уверена, от желающих не будет отбоя. Ах, если бы тот недотёпа Саймон мог сейчас меня видеть…

Она вышла из комнатки, и Бетти осталась одна смотреть на своё отражение в зеркале.

На неё вдруг навалилась безмерная усталость.

«Может, Аркадия и права, — отстранённо подумала она. — Какая разница, каким способом она добилась красоты? Возможно, я и правда не могу просто порадоваться за неё, потому что привыкла считать себя выше её — ведь она, хоть и всегда была маленькой умницей, зато я была красивее, и это грело мне душу…».

Она вздохнула и повернулась, чтобы последовать за сестрой.

«Безумный вечер. Пойду домой, засну, как убитая. Может, утром это окажется лишь сном…».

Что-то зашевелилось в уголке разума, и Бетти замерла на пороге комнаты.

«Как убитая…».

Что там сказала Аркадия перед тем, как уйти танцевать?

«Ах, если бы тот недотёпа Саймон мог сейчас меня видеть…».

Но ведь он её одноклассник — значит, должен присутствовать на этом рождественском вечере. Откуда Аркадия так уверена, что его не было среди зрителей?

У Бетти вдруг застучали зубы. Она быстрыми шагами вышла из комнаты, обошла сцену и вышла в холл. Здесь царил приятный полумрак, разбавляемый разноцветными огнями с потолка. Лилась спокойная музыка, пары вращались в танце — и в центре внимания, разумеется, была её сестра, вальсирующая с каким-то красавчиком из старших классов. Аркадия смеялась, но из-за мелькания огней смех выглядел гримасой.

«Ни Саймона. Ни Мэри Кросс. Ни Кимберли Уилсон. За этот долгий вечер я не видела их хотя бы краем глаза».

Ну и что, попыталась она успокоить себя. Учащихся много, она могла просто упустить их из поля зрения. Но дрожь, охватывающая всё тело, не прекращалась. Бетти почти бегом покинула холл. Она взбежала вверх по лестнице и направилась в раздевалку для девушек. Здесь никого не было, и она шла вдоль длинных рядов шкафчиков, пока не нашла нужный.

«Аркадия Чемберс».

Шкафчик был закрыт, но Бетти помнила, как ненадежны замки на дверцах. Помнится, парни из её класса без особых усилий могли взломать их силой. Позже (если выясняли, кто это сделал) виновников заставляли оплачивать ремонт в пятикратном размере…

Бетти взялась за ручку дверцы и резко потянула на себя. Шкафчик издал возмущенное лязганье. Бетти повторяла рывки снова и снова, и с каждой попыткой щель между дверцей и шкафчиком становилась больше — жестяной засов замка гнулся. На лбу Бетти выступил пот. Когда она сделала очередное движение, засов поддался, и шкафчик распахнулся. Его содержимое вывалилось на пол. Вещи внутри были набиты битком.

У Бетти вырвался возглас ужаса. В первую очередь её взгляд зацепился за пилки, ножички и ножницы из косметического набора Аркадии. Но когда она видела инструменты в прошлый раз, они были новенькими. Теперь на их лезвиях запеклась тёмная кровь. Почти догоревшие огарки чёрных сальных свеч покатились в разные стороны. Склянки, на дне которых засыхала бурая жидкость, разбились вдребезги. Последними из шкафчика медленно и величественно выпали толстые книги в старинных переплетах. Одна из них раскрылась, и Бетти увидела на страницах надписи готическим шрифтом.

Но главная вещь — та, при виде которой Бетти поняла, что у неё вот-вот разорвётся сердце — осталась лежать в шкафчике. Большой лист плотной бумаги, весь пропитанный кровью. На нём той же бурой субстанцией, что оставалась в склянках, был выведен портрет девушки. Очень красивой девушки. Бетти видела её минуту назад — она кружилась в танце и смеялась.

Уголки бумаги набухли от напитавшей их крови. Бетти замутило. Она закрыла рот ладонями и побежала назад, в коридор. В животе всё переворачивалось вверх дном — всё, что она сегодня ела, через мгновение должно было оказаться на полу. Она нетвёрдым шагом преодолела несколько шагов вдоль коридора, увидела на двери справа стилизованный зелёный женский силуэт и схватилась за ручку. Пластмассовая табличка с надписью «ИЗВИНИТЕ, ТУАЛЕТ НЕ РАБОТАЕТ» сорвалась и со стуком упала на пол.

Она даже сделала пару шагов в сторону ближайшей кабинки, прежде чем увидела, куда попала.

Крик застрял в горле солёным комком. Бетти упала на колени, и её, наконец, вырвало. Она хотела зажмуриться, страстно желала этого — но не могла не смотреть на эту кровавую жуть, которая её окружала, которой просто не могло быть — такому не было места в мире…

За спиной еле слышно щелкнул замок закрывающейся двери.

— У тебя плохая привычка копаться в чужих делах, когда тебя не просят, Бет.

Она вскрикнула и обернулась. Аркадия, всё в том же прекрасном голубом платье, и сама столь же прекрасная, смотрела на неё.

— Это ты сделала? — хрипло спросила Бетти.

— Да, — Аркадия равнодушно оглядела маленькую комнату.

— Но… зачем?!

— Не так давно тебя больше интересовал вопрос «как», — усмехнулась сестра.

Бетти пыталась подняться с колен, но ноги подвели её. Она посмотрела на Аркадию снизу вверх и выдавила из себя:

— Это я уже поняла.

— Сомневаюсь, — Аркадия покачала головой. — Откуда тебе понять?.. Это ювелирная, филигранная работа, малейшая ошибка в которой грозила мне ужасными последствиями. Но я, как видишь, справилась. Познакомилась в Сети с нужными людьми, нашла и купила книги, выделила из лекарств и мазей все ингредиенты для подготовки зелий, выучила заклинания, принесла жертвы — выполнила ритуал. И не думай, что это было просто — заманить их по одному в туалет в вечер, когда вокруг бродят толпы учеников, и расправиться с ними так, чтобы они даже пикнуть не успели… Но я упорно готовилась, и всё прошло как по маслу. Их красота перешла ко мне. Я отняла у них не только жизнь, но и внешность — волшебную силу, с которой они родились. Волосы Мэри, коими она так гордилась. Чудесные глаза Кимберли. Пышные груди Анны. Прекрасный носик Лейн. Всё, что требовалось, чтобы создать идеальную красоту. Но даже когда я вырезала из них те части, что были мне нужны, это был ещё не конец. Простое соединение красивых черт неспособно родить красивый лик — обычно выходит страшила, которой свет не видал. Доктор Франкенштейн мог бы подтвердить это.

Бетти опять попыталась встать. На этот раз у неё получилось, и она выпрямилась, трясущаяся, потерянная. Аркадия, не мигая, смотрела на убитых.

— Но у меня хватило умения. Получилось слить частности воедино так, чтобы их красота не только не потерялась, но и приумножилась. И лучшее доказательство тому — моя корона, — она улыбнулась, и тут её взор наткнулся на изувеченное, изломанное тельце, лежащее в дальнем углу туалета. — А этот… Что ж, не стоило издеваться над моей любовью и называть меня уродкой в лицо.

— Ты сошла с ума, — выдохнула Бетти.

— Сошла с ума? О нет. Напротив, я мыслю здраво, как никогда прежде. Что меня ждало в той унылой жизни с моей невзрачной внешностью? Ничего, кроме страданий, разочарований и обид. Но теперь, когда при мне такая сила… — Аркадия взмахнула руками.

— Тебя посадят в тюрьму. Приговорят к смерти.

— Не приговорят. Я знаю законы, Бет. Я несовершеннолетняя. К тому же меня после такого наверняка признают невменяемой. Это, конечно, не так, но я не буду препятствовать им так думать — наоборот, даже подыграю. Максимум, что мне грозит при нашем законодательстве — принудительное лечение. Не пройдёт и пяти лет, как я снова выйду на свободу. А моя красота останется при мне, и передо мной будут открытые дороги.

— Ничего из этого не будет, — Бетти сглотнула слюну. — Ты проклята. После того, что ты натворила… неужели ты надеешься как-то жить дальше?

Аркадия гордо подняла голову.

— Не просто надеюсь, Бет, — сказала она. — Я буду жить. Помнишь, ты пересказывала слова пастора Джонсона, что у каждого из нас есть достаточно сил, чтобы добиться своего счастья в жизни? Теперь я хорошо поняла, что это значит.

Бетти не шевелилась. Слова кончились. Аркадия удовлетворённо кивнула и отступила на шаг назад, ступая на высоких каблуках:

— А теперь окажи мне услугу, Бет — не мешай моему последнему танцу. Когда будешь выходить отсюда, не снимай табличку с ручки. Рано или поздно тела найдут, и меня задержат — так пусть всё идёт своим чередом. Пусть наши дороги разошлись, но мы всё-таки одной крови, так дай мне напоследок насладиться моим торжеством. Я чувствую, что несколько лет после этого случая купаться в лучах обожания мне не придётся. Зато потом…

Она мечтательно улыбнулась и вышла из туалета, оставив сестру одну в кровавой комнате.

2012 г.

Ржавчина

— Их привёз сюда цирк, — сказал старик.

Сказал и сразу приложился к коричневому горлышку бутылки. Бутылка была наполовину пуста, и хмель успела запечатлеть свой след на лице старика: взгляд был блуждающим, голос — хриплым и невнятным, а сам он согнулся над грязным столиком седым знаком вопроса.

— Их было двое, — говорил он. — Мальчик и девочка, совсем ещё крошки, в одинаковых одеждах, и лица их были так схожи, что с первого мгновения ни у кого не оставалось сомнений — они брат и сестра. Может быть, близнецы. Люди стали их видеть, когда в нашем городе появился бродячий цирк. То был цирк старинного образца, сейчас таких уж нет — шумный бродячий карнавал огней, населённый уродцами всяких мастей. Я ходил на их представления. Наверное, все жители города ходили. Смотрели на женщину-волчицу, человека-иглу, безрукого паренька, который мог играть на пианино пальцами ног… Много их там было, смешных и страшных. Все обитатели цирка вылезали из своих шатров только вечером, когда начинались представления. В другое время мы их не видели. Но только не эти двое, мальчик и девочка…

— Эй, пьяная голова, опять завёл свою волынку? — захохотал пузатый трактирщик за стойкой. — Кто стал жертвой твоего красноречия на этот раз?

Я вежливо улыбнулся:

— Я в вашем поселении проездом, утром уезжаю. Зашёл пропустить кружку пива перед сном.

— Не вздумай поверить тому, что расскажет этот сказочник, — усмехнулся толстяк. — Он у нас знатный болтун. Никто всерьёз не воспринимает его россказни.

— Провалиться мне вот на этом самом месте, если я когда-либо говорил хоть слово неправды, — раздражённо проворчал старик и глотнул вина. — Ты слушай меня, слушай, а потом уж сам решишь, где правда, а где ложь… Да, это были мальчик и девочка, и многие в то лето видели, как они бродят по улицам или сидят на обочине и играют булыжниками. Они не разговаривали ни с кем, и люди тоже их не трогали. Но однажды утром…

Старик перестал говорить. Его дряблые веки опустились, а руки, сжимавшие бутылку, сползли на стол. Я подождал немного и спросил:

— Что же дальше?

Он вздрогнул и очнулся. Первую секунду он смотрел на меня с удивлением, будто не узнал меня, потом его взгляд обрел осмысленность.

— Чуть не задремал, — сказал он виновато. — От этого дешёвого пойла меня всегда клонит в сон. До какого места я добрался?.. Ах да, однажды утром мы проснулись и увидели, что шатров больше нет. Цирк уехал, и вместе с ним город покинули все, кто с ним прибыл. Кроме этих детей. Они по-прежнему бродили по городу, играли, гонялись друг за дружкой. Люди удивлялись, почему их здесь бросили, и хотели помочь детишкам. Но не тут-то было: едва увидев, что к ним кто-то приближается, мальчик и девочка убегали со скоростью ветра, и никто не мог за ними угнаться. Было странно, что маленькие дети бегают так быстро — но ведь они пришли с цирком, и у них могло быть много неожиданных талантов…

Всё сухое, солнечное лето их видели то тут, то там. Горожане успели к ним привыкнуть. Даже перестали удивляться, чем это они питаются, где живут. Они никому не мешали, и мы не особо рьяно пытались вторгнуться в их жизни. Малыши стали частью нашего сонного городишка — маленькой безобидной щепоткой тайны, которая придавала ему очарование. Но когда настала осень и пришли холода… всё… стало… по-другому…

На последних словах речь старика стала совершенно невнятной, а сам он почти коснулся носом поверхности стола. Я мог бы допить своё пиво, встать и уйти в постоялый двор: утром нужно было рано вставать и отправляться на дорогу. Но история о детях заинтриговала меня, и я потряс пьяницу за плечо:

— Ну и? Что случилось осенью?

Старик что-то нечленораздельно промычал, взялся за бутылку, поднял его в воздух и положил обратно с разочарованным кряхтением: сосуд был пуст. Я посмотрел на него и вздохнул:

— Я куплю тебе ещё вина, самого лучшего, если расскажешь свою историю до конца, не заснув на полуслове.

Он тут же выпрямился, в потухших глазах снова появился блеск:

— По рукам.

Пару минут пришлось потратить на то, чтобы купить вина у трактирщика, откупорить бутылку и дождаться, пока старик не отопьёт пару глотков, причмокивая от удовольствия. Затем он подпер голову рукой и продолжил:

— Я тогда был молод, красив и богат, и жена моя была ещё жива. У меня был большой дом на главной улице города — сейчас всё распродано за долги. И вот однажды вечером, когда третий день хлестал ливень, они пришли ко мне, постучались в двери. Я открыл им, и мальчик сказал:

«Добрый вечер, господин».

Голос у него был очень тихий, лишенный выражения, будто он находился в глубокой скорби.

«И вам доброго вечера», — удивлённо ответил я. Раньше мне не доводилось слышать, чтобы странные дети кому-то пришли в гости. Оба они были промокшими до нитки, и мне стало их жалко. Я решил, что дети просятся переночевать. Я уже начал представлять, как напою бродяжек горячим чаем и накормлю свежими оладушками, испеченными женой, а за ужином узнаю их тайну — кто они такие, почему не уехали с цирком, по какой причине чураются людей.

Но мальчик лишь сказал, не поднимая на меня взгляда:

«Если в доме у господина есть масло, могу ли я попросить кусочек?».

«Масло?» — переспросил я, сбитый с толку. Он кивнул. Дождевая вода потекла с его лба на щеки. Я присмотрелся к детям, впервые изучая их со столь близкого расстояния. Первое, что бросалось в глаза — они были очень красивы. Кожа детей была смуглой и гладкой, черты их лиц — нежными и тонкими, будто нарисованными опытным художником, и даже многочасовое пребывание под дождём не смыло с них налет аристократичности. Они не могли быть детьми простолюдинов, и казалось невозможным, что они путешествовали вместе с цирком уродов, а теперь бродили без крова в нашем затхлом городке.

Но была одна деталь, мелкая, почти незаметная, но не дающая их обликам стать образцом детской красоты. Я почувствовал это сразу, но определить точно смог, только присмотревшись к девочке внимательно, пока жена несла из нашего погреба кусок сливочного масла. На левой щеке малютки была видна рыжеватая сыпь, хорошо выделяющаяся на чистой коже. Я перевёл взгляд на мальчика и увидел у него то же тревожное поражение — сыпь расположилась у него под левым ухом, и ребёнок старался держать голову низко, чтобы она была менее заметна. Это наблюдение моментально отбило у меня охоту приглашать детей в гости — кто знает, какую гадость они подцепили, шляясь на улице? Мальчик уловил перемену в моём настроении и отступил на шаг назад, дальше от порога дома. Девочка повторила движение за ним. Так они и стояли молча, глядя под ноги, пока жена не принесла то, что они просили. Я протянул им бумажный кулек, в который было завернуто мерзлое масло.

«Спасибо, добрый господин», — сказал мальчик, принимая кулек, и девочка вторила ему. Я услышал её голос впервые, и меня поразило, что он почти не отличается от голоса брата — такой же неслышимый, глухой, бесцветный.

«Заходите ещё, — сказал я как можно дружелюбнее. — У меня есть ещё много масла. И еда найдётся. Могу дать вам по оладушке, если вы голодны».

Никакого отклика моё предложение у них не вызвало. Они одновременно поклонились и стали уходить. И вот тогда я увидел то, что всё объяснило…

Старик икнул. Это вино было свежее и крепче зелья, которое он пил раньше, и действовало на его сумеречный разум куда сильнее: мне приходилось чуть ли не прикладывать ухо к его губам, чтобы расслышать слова. Он закрыл глаза, опять уплывая в дрему, но я резко потряс его за плечо, и он с великим трудом открыл глаза.

— Эта красная сыпь… она была на их спинах, захватила там почти всё пространство, которое не было скрыто одеждой. Но главное было не в этом. Местами их прекрасная гладкая кожа просто отсутствовала. Сначала я подумал, что она слезла из-за болезни, но на местах нарывов была не плоть, а что-то твёрдое и почерневшее, и края ран были слишком острыми. Мне понадобилось время, чтобы уразуметь, что это такое — но за это время дети уже исчезли в мокрой ночи.

Ржавчина. Сыпь, которая разрушала их тела, была той самой пожирающей железо напастью. А нарывы были вовсе не нарывами, а участками, где из-за сырости облупилась краска — та, с помощью которой их создатель вывел их утонченные черты и атласную кожу.

Мне захотелось побежать за ними — найти их и пригласить в дом, где горел камин, и было сухо и тепло. Я даже сделал несколько шагов за порог, прежде чем дождь обрушился на меня ледяным молотом и отобрал всю мою решимость. Я юркнул обратно в убежище, трясясь то ли от холода, то ли от охватившей меня горечи. Той ночью я не спал — сидел у камина, укутавшись в теплый халат, пил горячий эль и представлял себе детей, мальчика и девочку, которые сидят где-то под хлипким соломенным укрытием, и он мажет её личико и шею маслом, которое моя жена вынесла из нашего погреба.

Старик замолчал, уронив голову на руки. Я огляделся. Вечер переходил в ночь, и трактир потихоньку пустел. Пора было идти на место ночлега.

Я склонился к старику:

— И это всё? Ты больше их не видел?

— Почему же, видел, — сонно отозвался он. — Осень только начиналась, и эти двое ещё долго бродили по улицам, по-прежнему убегая от всех, кто хотел подойти. Я ждал, что как-нибудь они снова посетят меня, и даже купил большую бутыль подсолнечного масла для этого случая. Но они так и не пришли. Я не узнал, кто их смастерил и каким образом, за какую вину он оставил их ржаветь в нашем захолустье…

— Куда они потом ушли? — спросил я.

Старик заворочал головой, почесывая седой затылок:

— А кто тебе сказал, что они ушли? Они никуда не уходили…

И он заснул. Я ещё немного тряс его за запястье в надежде, что он придёт в сознание, но хмель окончательно победила его, и теперь пьянчугу не разбудил бы даже пушечный залп. Я поднялся и подошёл к стойке, чтобы взять с собой что-нибудь для завтрака. Остановил свой выбор на хлебе с ветчиной и бутылке молока. Заворачивая мне хлеб, трактирщик кивнул в сторону старика:

— Ну как, интересную историю он на этот раз выдумал?

— О да, — сказал я, улыбаясь.

— Промысел у него такой. В трактире бывает много людей проездом, вот он и охотится на них, ловит на крючок своих небылиц. А всё ради того, чтобы те купили ему задаром бутылку вина, только чтобы дослушать его сказки.

— Со мной эта уловка сработала здорово, — признал я.

На улице было темно — хоть глаз выколи, и только одинокий желтый фонарь возле входа в здание постоялого двора служил маячком, который не позволил мне заблудиться в незнакомом городе. Подойдя к фонарю, я посмотрел на небо, чтобы понять, какая погода будет утром. Судя по голодному сиянию звезд, день обещал быть славным. Я перевёл взгляд с небосвода на навес над входом в дом, где были установлены фигуры людей, которые приветствовали постояльцев. Днём я не приглядывался к фигурам, посчитав их за гномов. Сейчас, в скудном свете фонаря, я увидел, что это образы детей, мальчика и девочки. Ржавая девочка сидела, обхватив колени руками, и смотрела куда-то вдаль. Мальчик стоял рядом с ней, вскинув руки в жесте, который я ранее принял за приветствие. Но я ошибся: видимо, мальчик пытался защитить спутницу от нескончаемого дождя, удержав в своих ржавеющих ладонях хотя бы пару капель воды. С минуту я неотрывно смотрел на неподвижные фигурки, потом вошёл в дом и поднялся в занятую мной комнату.

2013 г.

Ожог

— Ах, ч-чёрт!

Сигарета выскользнула из руки и улетела вниз, в темноту. Зажигалка тоже могла бы отправиться вслед за ней, но она успела её подхватить. Положив обожженный палец в рот, она выглянула из балкона и увидела в сумраке маленький красный глаз на асфальте: сигарета успела зажечься, прежде чем пламя лизнуло безымянный палец.

Дверь балкона приоткрылась, и в проем высунулась голова мужчины:

— Что-то случилось?

— Ничего особенного, — сказала она. — Я палец обожгла зажигалкой.

— Сильно?

— Нет. Погоди, через пару минут буду.

Голова исчезла. Она вытащила из кармана пачку «Бонда» и достала оттуда новую сигарету. На этот раз она зажгла сигарету как следует. Затянувшись дымом, она стала изучать повреждённый палец. Ожог был маленьким, но подушечка пальца заметно покраснела, и на ней вздулся небольшой волдырь. У кого-то другого, может, не осталось бы никаких следов, но её кожа всегда была чувствительной. Она вздохнула и стала водить пальцем по воздуху, чтобы развеять слабое жжение на месте ожога. Закончив курить, она потушила сигарету о край балкона и вернулась в квартиру.

Мужчина успел снять рубашку и брюки, пока она была занята. Он сидел на краешке кровати и смотрел на экран телевизора, где демонстрировалась финансовая сводка. Увидев, что она вернулась, он выключил телевизор, потянулся к проводу торшера и приглушил свет.

— Так нормально? — спросил он.

Она неопределенно хмыкнула — мол, лишь бы тебе было удобно. Села на кровать, сбросила туфли и стала стягивать с ног чёрные чулки.

— Как тебя зовут? — спросил он.

Она расстегивала пуговицы красной блузки:

— Вика. Можешь меня так называть.

— Это не твоё настоящее имя?

— Нет.

— Наверное, глупо спрашивать имя, — произнес он, адресуя реплику скорее самому себе, чем ей. — Но я всегда спрашиваю, хоть и знаю, что имя будет придуманное. Совсем не знать имени как-то… неправильно, что ли.

«Много болтает», — отметила она про себя. Значит, волнуется. Может, вызвал девушку в первый раз? Но она не нашла в нём скованности, даже некой стыдливости, которая бывала у тех, кто бывал в такой ситуации впервые. Она расстегнула лифчик, положила его на кресло вместе с трусиками и осталась голой. Немного посидела без движения, чтобы дать ему возможность посмотреть на неё. Потом, решив, что можно начинать, она повернулась к нему. Член у него уже начал подниматься. Это был добрый знак: с иными приходилось мучиться чуть ли не часами, чтобы их орган затвердел хоть немного. Это было утомительно, а она сегодня устала.

— Ну, давай, ложись, — сказала она.

Он отодвинулся назад, к стене, и растянулся на кровати. Она достала из сумочки на полу презерватив, вытащила его из упаковки и привычно расположилась у ног мужчины, прикладывая резиновое изделие к своим губам.

— Какой марки? — поинтересовался он, когда она надела презерватив на его член.

— «Дюрекс», — ответила она. — Лучшие, как по мне. Остальные не так надежны… Тебе как лучше, медленно или быстро?

— Как хочешь, — сказал он.

Она начала медленно. Закрыла глаза, поднимала и опускала голову, выдерживая ритм, и чувствовала, как член становится больше. Презерватив имел аромат клубники, и она вспомнила лето детства у бабушки, когда они собирали в корзинки спелые сочные плоды, а по вечерам пили свежее тёплое молоко на веранде.

Прошло несколько минут. Он стал дышать тяжелее, зажимал между пальцами её соски, иногда гладил по спине и скользил ладонью ниже, в сторону ягодиц.

— У тебя хорошее тело, — вдруг сказал он как будто с удивлением.

Она продолжала, ничего не отвечая.

— И очень упругие груди, — не умолкал он. — За какой размер это считается? Второй? Третий?

Она нехотя оторвалась от члена:

— Ну, если тебе так важно знать, то второй с половиной.

— Значит, ещё и половинные размеры бывают?

— Конечно, — сказала она. — Твоя девушка тебе этого не говорила?

— Не говорила, — ответил он.

И тут же быстро добавил, словно оправдываясь:

— У меня сейчас нет девушки.

— А раньше были?

— Были. Четверо. Но я со всеми расстался.

— Почему?

— Одна меня бросила — говорила, что я скучный. Вторая уехала учиться в другой город. Третья тоже уехала, я даже хотел за ней вслед увязаться. А последнюю я бросил сам. Испорченная девчонка — достала меня вечными капризами и скандалами. Уж лучше одному жить да девушек вызывать, чем терпеть её сцены. Просто я не спрашивал ни у одной, какой у неё размер груди. Боялся, что обидятся.

Она увидела, что член начал опадать, и стала водить по нему руками. Когда обожженный палец стрельнул болью, она сменила руку.

— Значит, груди у них были маленькие? — спросила она.

— Ну… да, — улыбнулся он. — Уж точно меньше твоих.

Он схватился за её груди обеими руками и немного сжал их. На этот раз это вызвало какой-то отклик глубоко внутри неё, и она сделала выдох. Она надеялась, что он продолжит ласкать груди, но его руки переместились ей на талию.

— Ну, так что? — сказала она, не переставая массировать член. — Мне продолжать?

— Подожди. Ложись на спину, я буду сверху.

Она перекатилась через него, нагнулась к полу и достала из сумочки баночку со смазкой. Когда она была готова, он навалился на неё. Она вновь закрыла глаза и начала представлять на его месте другого. Кого именно — она затруднилась бы сказать, хотя ещё несколько месяцев назад ответ был бы однозначен…

Он перестал двигать тазом и жадно зарылся лицом в её волосы. Спустился ниже, его нос исследовал её шею, потом ключицу, впадину в подмышке, груди одну за другой. Когда он дошёл до её живота, ей стало щекотно, и она не смогла удержать смешок.

— В чём дело? — немного обиженно спросил он, подняв голову.

— Почему ты всё время нюхаешь?

— А что, так нельзя?

— Можно, конечно. Просто обычно мало кто нюхает так долго.

Он улыбнулся:

— Я читал, что есть люди, которые любят губами, а есть те, кто любят носом. Я, наверное, из второго типа. Хотя я-то думал, что так у всех…

— Нет, — сказала она. — Таких мало.

Он опять уткнулся лицом в её белое тело. Но на этот раз он касался её в основном губами и языком. Она немного напряглась, пытаясь угадать, попробует ли он войти в неё языком. Она такое не любила, к тому же это было просто негигиенично. Но по опыту она знала, что предупреждать партнера заранее не стоит: мужчин, которые не практиковали куннилингус, это оскорбляло. «Да не собирался я лезть языком в твою… туда», — говорили они брезгливо, будто их заподозрили в замысливании страшного преступления.

Но на сей раз обошлось. Он снова поднялся вверх и упал на неё. Она застонала, чтобы подыграть ему. Повернула голову набок и стала поднимать свои бедра навстречу его движениям в расчёте, что он собрался кончить. Но, кажется, он хотел поиграться с ней подольше, и потому сознательно сковывал себя. Она это почувствовала и опустила бёдра. Его губы опять коснулись её шеи, прямо над жилкой артерии, и на мгновение она ощутила на своей коже его зубы. Ей пришла в голову дурацкая мысль, что он может оказаться вампиром, и сейчас прокусит ей горло и будет пить её кровь. Только это не сделает её бессмертной и могучей, как в «Сумерках», а убьёт её. Укол иррационального страха быстро прошёл, когда его зубы исчезли с её шеи. Она коротко хохотнула, удивив себя и его:

— Какие страсти…

Он тут же вышел из неё, оперся на локти и стал вопросительно глядеть на её лицо.

— Не обращай внимания, — сказала она. — Я тут о своём…

— И что за «своё»?

— В любом случае, это не твоё дело.

Он нахмурился, сцепил зубы и опять проник в неё, на этот раз нарочито грубо.

— Поосторожнее! — сердито воскликнула она.

— Извини.

Кажется, ему стало стыдно за свою вспышку обиды: на протяжении последующих пяти-шести минут он двигался так робко, будто она была сделана из фарфора. А она отрешённо думала о нём — где он сейчас, что делает, посещают ли голову мысли о ней. В низу живота шевельнулась тёплая волна. Хотелось лежать так подольше, без движения и спешки — и, может быть, она даже сумела бы испытать оргазм. Давно у неё этого счастья не было. Но тут мужчина начал ускоряться, его руки обхватили её со спины в крепком объятии. Ей не оставалась ничего другого, кроме как сделать встречные движения пару раз — и вот по его телу прошла судорога; на секунду он прильнул к ней так плотно, что она не знала, где кончаются границы её тела и начинается чужая плоть. Потом он свалился на неё кулем, как убитый на поле брани солдат. На какое-то время он весь стал мягким, бескостным, и даже его немаленький вес, целиком давящий на неё, почти не чувствовался. Она всегда удивлялась этой мгновенной метаморфозе, которая происходила с мужчинами.

Потом он встал и снял с члена презерватив, который продолжал распространять по комнате слабый запах клубники. Задумчиво посмотрев на него, он завязал его узелком.

— Я в душ, — бросил он, не глядя на неё. — Сейчас буду.

Она согласно кивнула, и он ушёл. В гостиной зажегся свет, а через минуту из комнатки другой той части квартиры донесся шум падающей воды.

Она присела, притянула сумочку к себе и взяла оттуда три стерильные влажные салфетки. Первой она вытерла промежность, второй провела по телу, убирая следы чужой слюны (особое внимание она уделила больному пальцу, который постреливал назойливой тупой болью при неосторожном движении). Третья салфетка была для лица: она тщательно приложила её к щекам и скулам, возвращая себе свежесть. Использованные салфетки она засунула в пакетик в боковом кармашке сумки. После этого поправила волосы, встала и подошла к креслу.

Пока мужчина принимал душ, она могла бы одеться полностью, но ограничилась трусиками и лифчиком. Это была одна из множества маленьких хитростей её профессии. Клиент не вызвал у неё неприязни, и она была не прочь остаться у него на второй час, чтобы не скитаться опять по городу в автомобиле, пока кто-нибудь не укажет на неё пальцем. Она знала, что в этом белье телесного цвета, купленном всего две недели назад, да с распущенными по плечам волосами она смотрится весьма соблазнительно — даже для мужчины, который отзанимался с ней сексом всего пять минут назад.

Уловка сработала: вернувшись в спальню, он уставился на неё во все глаза, будто увидел впервые. Она стыдливо сцепила ладони на коленях, усиливая эффект, и вопросительно взглянула на него:

— Мне одеться, или…

— Нет, не стоит, — сказал он. — Я продлю ещё на час. Пойду на второй заход. Ты, надеюсь, не против?

— А куда мне спешить? — она пожала плечами и улыбнулась про себя, отмечая маленькую победу.

Он присел на кровать рядом с ней, подобрал пульт и включил телевизор. Новости финансов так и не кончились, хотя ведущий уже был другой.

— Тут что, целый день про деньги рассказывают? — удивилась она.

— Вообще-то, да. Это кабельный канал, тут всё о финансах.

— Значит, ты финансист?

— Нет, не совсем. Так-то я обычный бухгалтер в госкомпании, но хочу заняться инвестициями. Поэтому изучаю, как там всё устроено в мире денег.

— Как постигнешь всю их подноготную, не забудь поделиться секретом со мной. Мне тоже не помешает лишний мешок денег.

— Обязательно поделюсь, — пообещал он.

На экране появился большой цветной график, показывающий колебания курса доллара за прошедшую неделю. Зеленая линия извивалась, то взлетая вверх, то падая вниз.

— Скоро этот их доллар рухнет, и всё, — сказала она, чтобы не молчать.

Он непонимающе посмотрел на неё.

— Говорят, доллару скоро конец, — пояснила она. — Они же их просто печатают на станке, как фантики. Вот обесценятся все эти зелёные бумажки, тогда и хваленой Америке кирдык настанет.

Он снисходительно улыбнулся:

— Не всё так просто. Нет, доллар не рухнет.

— В девяностые годы про рубль так же говорили каждый день по телевизору. Я тогда была ещё слишком маленькой, чтобы что-то смыслить, но мама помнит. Она мне рассказывала…

Он протянул к ней руку, положил ладонь на её левую грудь, пощупал теплый бугорок сквозь полупрозрачную ткань. Кажется, его позабавили её попытки порассуждать об умных вещах.

— Не стоит равнять доллар с рублем, — сказал он. — Конечно, они его печатают сверх меры, и это им когда-нибудь нехорошо аукнется, но на долларе слишком многое завязано, чтобы позволить ему просто обрушиться. Доллар является де-факто мировой резервной валютой, а это значит…

Он что-то говорил дальше, вставляя разные умные слова, но она перестала его слушать. График с долларом в телевизоре сменила другая ломаная линия (на этот раз лиловая), изображающая курс евро. Если верить ей, то дела у европейской валюты на этой неделе обстояли лучше её заокеанского собрата. Фоном для графика служила блеклая картинка с сумкой, набитой купюрами. Глядя на экран, она вспомнила большую чёрную барсетку Лёхи, их водителя. В неё Лёха собирал долю «фирмы» из заработка девушек. Если она проводила у клиента более часа, то потом, залезая в салон «Ниссана», отдавала половину денег за продленное время Лёхе, и он каждый раз говорил одно и то же своим смешным тягучим говором: «Ну во-о-от, молодца-а-а», — и бережно помещал тысячерублевые купюры в барсетку, распрямляя и поглаживая каждую. Её иногда в этот момент разбирал смех, и она прикладывала ладонь ко рту, будто сдерживала кашель, чтобы ненароком не хихикнуть и не обидеть Лёху. Если ночь была удачной, то к утру барсетка заметно распухала.

— Это всё из-за денег, — сказала она вслух, не отрывая взгляда от экрана.

Он запнулся на полуслове, прервав свою лекцию, и убрал руку от неё:

— Ты о чём?

— Да опять о своём, грустненьком, — отмахнулась она, ругая себя за несдержанность. Что с ней творится этим вечером?

— Опять таинственное «своё», — он наклонил голову. — Такое ощущение, будто ты мыслями где-то совсем в другом месте.

— Даже если так, тебе-то что? — резко сказала она. — Моё тело ведь остаётся здесь.

— Может, расскажешь? — спросил он, уменьшив громкость телевизора.

— Ох, нет. Только не превращайся в тех стариканов, которым возьми да выложи душу, а взамен часами слушай историю их жизни — скучнейшую, как правило. И хорошо ещё, что денежки за каждый час капают. Ну а чем ещё заниматься, если у них даже не стоит.

— Нет, это не мой случай, — улыбнулся он. — Дай мне десяток минут, и можем начать снова. Кстати, может, я прямо сейчас отдам деньги за второй час?

— Давай, — кивнула она. — Я позвоню водителю, чтобы он не пригнал машину вхолостую.

Он опять ушёл в гостиную, а она взяла телефон из сумки и стала звонить Лёхе. Впрочем, закончив набор номера, она не спешила нажимать на зеленую кнопку вызова — очередная привычка, рожденная опытом. Только когда мужчина вернулся и положил купюры ей на ладонь, она стала слушать длинные гудки. Лёха взял трубку не сразу — у него было странное суеверное правило, что принимать вызов нужно только после третьего звонка.

— Привет, это я, — сказала она. — Я останусь тут ещё на час.

— Это хорошо-о-о, у меня как раз вызов на другой конец го-о-рода, — Лёха растягивал гласные в своей манере; она улыбнулась краешком рта.

Вернув телефон в сумочку, она посмотрела на мужчину, который опять уставился в телевизор, будто позабыв о её существовании:

— Ну, вот и всё.

Он едва заметно кивнул, но так и не посмотрел на неё. Она глянула на экран, чтобы узнать, что привлекло его внимание. Ничего особенного — опять вещал напомаженный диктор на фоне большого зелёного знака доллара, но звук был таким тихим, что слов не разобрать. Она поднесла руку к лицу и посмотрела на ожог вблизи. Волдырь уменьшился, зато его границы обозначились чётче, нарисовав багровый круг на бледной коже.

— Больно? — оказывается, он всё-таки следил за ней краем глаза.

Она покачала головой и спросила:

— Ты любил когда-нибудь? Так, чтобы очень сильно, что можно умереть за ту, которую любишь?

Он, казалось, совсем не удивился внезапному вопросу. Подумав с нахмуренным лбом пять-шесть секунд, он ответил:

— Нет. А ты?

— А я любила, — сказала она. — И сейчас люблю. Наверное.

Он ничего не ответил, но она ощутила, как в нём шевельнулся червячок любопытства — так пробуждается от легкого прикосновения член, дождавшийся освобождения из хлопчатобумажной темницы. Её жизнь интересовала многих клиентов — но чаще всего в этом желании узнать была доля чего-то отвратительного, низкого, от чего её воротило. Но сейчас ей хотелось выговориться. Мужчина смотрел на неё в молчаливом ожидании.

«Никакой он не особенный, — сказала она себе. — Такой же, как все. Раскройся перед ним, и завтра он будет всё пересказывать знакомым, лыбясь и приправляя скабрезностями. А как же — душевные метания проститутки. Абсурд. Нонсенс. Нет, дело не в нём. Ты сама хочешь выговориться, и неважно, кому. Не можешь более держать воспоминания в своей маленькой глупой голове. Они рвутся наружу — в случайных фразах, жестах, движениях…».

На неё накатила волна такой безысходной тоски, что она скрипнула зубами. Вся громада каменного мироздания и безразличная темень ночи, все страхи двадцати восьми прожитых лет обрушились на неё в этот миг, легли своей тяжестью на плечи. Она захотела встать и убежать, только чтобы заткнуть себя.

Но так и осталась сидеть. Может, только пальцы ухватились за белое покрывало немного более нервно, чем следовало.

— Да, любила, — произнесла она наконец. — Я и не знала, что такая любовь может быть. Смотрела фильмы, читала книги и не верила — думала, что всё выдумка, преувеличение. Но когда это происходит с тобой самой, для сомнений уже времени не остаётся. Просто чувствуешь, что не можешь обойтись без этого человека, и всё тут. Знаешь, что готова пойти ради него на что угодно, хоть на смерть, только бы ему было хорошо. Есть в этом что-то от болезни, лихорадки, что ли… Понимаешь меня?

— Нет, — сказал он.

— Может быть, когда-нибудь поймёшь.

— Надеюсь.

— Я познакомилась с ним три года назад. Тогда уже работала по ночам, но он не был моим клиентом. Хоть и знал с самого начала, чем я зарабатываю на хлеб: как я могла от него скрывать что-то? Но для него это было неважно, ведь он тоже любил меня. Когда мы нашли друг друга, я бросила это дело. Думала, что никогда к этому не вернусь. В тот первый год я была счастлива до безумия. Сама не верила, что можно настолько хорошо себя чувствовать. Знаешь, просыпаешься утром до рассвета, в комнате ещё темно, и чувствуешь, что он лежит рядом с тобой, слышишь его дыхание и просто улыбаешься до ушей в потолок, кусаешь губы, чтобы с ума не сойти от счастья… — она печально улыбнулась. — А ведь не зря не верила. Слишком хорошо всё это было, чтобы продлиться долго.

— Так обычно и бывает со всем хорошим, — меланхолично заметил он.

— Ну, доллар ведь вечно подниматься не может, так?

Он согласно кивнул.

— Какая страсть без бурного секса, особенно если девушке в этом смысле есть чему учить парня? Мы много экспериментировали. Я не боялась спрашивать, чего он хочет, и он тоже делал всё, чтобы доставить мне удовольствие. В конце концов, наша тяга к новым ощущениям и стала началом конца. В этом с самого начала было что-то сумасшедшее, не совсем здоровое. Он не упрекал меня ни словом, ни взглядом за моё прошлое, но во время наших постельных игр я чувствовала, что он как будто возмещает таким образом обиду за то, что я доставалась многим другим до него. Я, в принципе, была не против. Но когда он предложил заняться сексом втроём с моей подругой…

Она на секунду замялась.

— … в общем, я заартачилась. Хоть подруга и была не против такого опыта, но ведь она была моей лучшей подругой! Я предлагала ему позвать любую другую незнакомую женщину, чтобы она разделила с нами постель. Но нет, он хотел именно мою подружку. Тогда я обиделась и сказала, что раз уж ему так хочется утех втроём, то пусть думает и обо мне, и предложила сделку: сначала мы спим с моей подругой, а потом с одним из его друзей. Я сказала это, только чтобы остудить его пыл, чтобы он подумал и понял, что он слишком далеко забрался. Но он сразу согласился. Я, честно говоря, была в шоке. Что-то как будто сломалось во мне тогда, будто я была заводной игрушкой, у которой лопнула пружина.

Она хмуро уставилась на экран, где мелькали рекламные ролики.

— Но я всё равно очень сильно любила его. Мы переспали втроём, как он и желал, и после этого прошло два месяца. Я почти забыла об этом случае. И вот, во время очередных посиделок с друзьями в нашей квартире, когда парни все изрядно напились, он вдруг сказал это. Я уже не помню, как разговор зашёл в это русло, но парни заговорили о девушках лёгкого поведения — никто, кроме моего парня, конечно, не знал, что я раньше этим промышляла, — и он вдруг заявил: «А вы знаете, что моя тоже не прочь за деньги с любым из вас переспать?». Я чуть не поперхнулась тогда соком, так это было неожиданно. И ведь сказал так спокойно, будто сто раз до этого предлагал меня каждому встречному. Все посмеялись и забыли, приняв его слова за неудачную шутку. Но я не могла оставить это просто так: поймала его, когда он вышел покурить, и потребовала объяснений. Он улыбнулся и сказал: «Но ведь у нас был уговор, помнишь? Может, настал подходящий момент, чтобы оставить кого-то из друзей у нас на ночь?». Как думаешь, он тогда серьёзно говорил или просто хотел меня позлить? — спросила она.

Он поразмыслил, глядя на потолок, где мерцали мягкие блики от экрана:

— Даже не знаю. Раз уж ты говоришь, что и раньше чувствовала в нём скрытую обиду…

— Возможно, никакой обиды не было, и я сама себя накручивала?

Он пожал плечами:

— Вряд ли. Мне кажется, женщины такие дела за версту чуют.

— После того проклятого вечера уже ничто не могло вернуться к прежнему курсу. Я тогда была просто разбита. Обида рвала грудь, а плакать и скандалить было нельзя, всё-таки в квартире были чужие люди… И вот, когда почти все разошлись и остался всего один его закадычный дружок, он снова отлучился покурить. Друг не курил, поэтому остался в комнате со мной. Кстати, он был здорово пьян к тому времени, а я не пила вообще. В этот момент мне показалось, что я нашла отличный способ мести. Я стала расстегивать рубашку парню и сказала ему, что мой говорил правду: он на самом деле мой сутенер, и, если он хочет, я могу отдаться ему здесь и сейчас. Будь он чуть потрезвее, может, и оттолкнул бы меня — насколько я его знала, парень-то был хороший, — но случилось то, что случилось. Он обрадовался, как ребёнок, дорвавшийся до конфетки, и начал тут же лапать меня. Я даже растерялась от его напора. Он потерял равновесие, мы упали на диван, я оказалась под ним. Такое не входило в мои планы, но прежде чем я успела что-то сделать, мой зашёл в комнату и увидел нас в таком виде. Никогда не забуду его лицо в тот момент — такого взгляда у него я не видела ни до, ни после. Я же не могла пошевелиться и сказать что-нибудь — просто смотрела на него, пока пьяный парень пытался стащить с меня блузку… Слушай, у тебя есть вода? Что-то в горле пересохло.

Он молча встал и пошёл на кухню. Глухо звякнуло стекло, забулькала вода, и он вернулся в спальню, держа граненый стакан с прозрачной жидкостью, в которой бурлили воздушные пузырьки. Она отхлебнула из стакана и не сдержалась — одним махом выпила всё до дна.

— Спасибо, — сказала она, возвращая стакан. — Господи, вот меня понесло-то на откровения, сто лет столько не наговаривала… Будешь дальше слушать, или надоело? Время-то тикает.

— Продолжай, конечно. Интересно же. Если что, могу на третий час продлить.

— Так вот, в итоге я переспала с тем парнем. Мой просто сказал: «Развлекайтесь», — и ушел из квартиры. Ну я, дура этакая, назло ему и «развлеклась». Мне-то хотелось, чтобы он приревновал, впал в ярость и вытащил меня из объятий друга, может, даже надавал мне хороших оплеух за такое: что угодно, лишь бы выказал, что я ему небезразлична. Но он ушёл, и я осталась под пьяным мужчиной. Кажется, плакала тогда, но парень этого не заметил и сделал своё дело. С тех пор всё пошло наперекосяк. И знаешь, что самое ужасное — мы всё равно любили друг друга, любили так, что оба не мыслили и дня без своей половинки. Наши чувства не исчезли, но в них поселилась отрава, которая росла с каждым новым днём. Как такое может быть, скажи мне? — она тряхнула головой. — Уж лучше бы охладели друг к другу мгновенно после той роковой ночи — меньше было бы страданий…

— Ну, человеческий мозг — вообще странная штука, — назидательно заметил он.

— Да причём тут мозг! — раздражённо воскликнула она. — Я о себе говорю и о нём, а не о каком-то мозге. И вот представь, мы живём дальше, делаем вид, что ничего не было. Да только ведь помним всё. Разговариваем, смеёмся, занимаемся любовью, ходим в кино, ужинаем вместе — но всё стало каким-то ненастоящим, натужным, хрупким, как будто из стекла сделанным. Он начал возвращаться поздно ночью мертвецки пьяный, уходить в загулы. Когда, наконец, приходил домой, я упрекала его, а он в ответ журил меня моим прошлым. Мол, я вытащил тебя из того болота, в котором ты прозябала, так что не смей жаловаться. А меж тем из-за его гулянок денег становилось меньше — я-то на своей работе по специальности зарабатывала всего ничего…

— А кем ты работала?

— Да обычным юристом в мелкой фирмочке. Зарплата была мизерная, и даже её постоянно задерживали. Я пыталась найти другое место, более благополучное в плане денег, но ничего не вышло — у меня стажа по трудовой книжке не было, а без опыта хотя бы трех лет работы в хорошие места не пробиться…

— Да, это так, — согласился он.

— Вот я и говорю — всё из-за денег. Ведь много девушек занимаются проституцией не потому, что это им так нравится — хотя среди моих подружек есть парочка таких, что иной жизни не представляют, — и не потому, что они в столь уж плачевном жизненном положении. Главная причина — деньги. Быстрые и лёгкие. Ну, как лёгкие… бывают, конечно, случаи, но риски есть в любой профессии, а тут они не выше, чем в других местах, где имеешь дело с людьми. Выходишь ночью, раздвигаешь ножки, а к утру возвращаешься с суммой, которую заработала бы за месяц просиживания в офисе или простаивания за прилавком. Особенно легко это даётся молодым и красивым. Ну, таким, как я… — она усмехнулась.

— Так и есть, — подтвердил он со своей вечной серьезностью. — Ты молода. И красива. И стоишь своих денег.

— К этому быстро привыкаешь. Похлеще, чем к выпивке или сигаретам. Любые денежные проблемы тянет решить выходом на панель. Видишь на витрине красивое платье или ожерелье, или, например, машину новую хочешь купить без того, чтобы годами горбатиться за станком — есть наработанный способ получения денег. Я, когда встретила своего, решительно подавляла подобные позывы, ведь у меня был любимый человек, и решать дела старыми способами было немыслимо. Но когда всё стало рушиться…

Она осеклась, стала рассеянно потирать ладонью колено. Он вертел в руке пустой стакан и терпеливо ждал, пока она не наберётся сил.

— Нет, если бы всё у меня было хорошо в смысле денег, я бы не пошла на это вновь, — глухо сказала она через минуту. — Но человек, без которого я не могла жить, пропадал днями и неделями, а когда появлялся, то я слышала от него большей частью только ложь и оскорбления. Денег он почти не приносил — всё, что зарабатывал, сразу пропивал или пускал на развлечения. Может, даже на других девушек. Я не знаю, до сих пор не уверена. А мы жили в съемной квартире, и нужно было платить за аренду немаленькую сумму, покупать одежду и еду… Затем однажды он сказал, что залез в долги. Большие долги. Оказывается, ему не хватало денег для своих кутежей, и он брал кредиты. И вот пришло время их возвращать, а платить было нечем.

— Плохо.

— Да уж явно ничего хорошего. Выход лежал на поверхности, но я честно испробовала все возможности. Ходила в банки, справлялась о возможности реструктуризации долга, чтобы можно было деньги вернуть попозже. Даже добилась каких-то успехов, всё-таки за что-то мне ведь дали диплом юриста, — она не улыбнулась. — Повезло с одним из операторов в банке: я с ним столковалась, и он провернул небольшую аферу, записав в банковской программе долг как невозвратный. Там ещё был задействован начальник отдела или ещё кто-то. Разумеется, это было не бесплатно, но сумма их услуги была куда меньше стоимости изначального долга.

— Ничего себе, — удивился он. — Я и не знал, что такое возможно.

— Но это был всего один из кредитов, так что в итоге на нём… на нас… всё равно осталась висеть кругленькая сумма. Мы серьёзно поговорили и, как нам казалось, нашли достойный выход: он попросился в командировку на Кавказ, где платили хорошие деньги — за год он мог набрать достаточную сумму, чтобы справиться с долгами. Хотел взять меня с собой, но я не хотела уезжать на другой край страны, когда все мои родные живут тут. Я с детства была домашней девочкой, знаешь ли, — добавила она едва ли не смущённо. — Без общения с мамой хотя бы разок в неделю мне никак. На днях тоже загляну к ней на обед. Жаль только, что приходится многое о себе скрывать.

— Кем работает твой парень?

— В МВД. Подробнее не скажу, извини.

— А, ну тогда понятно насчёт командировки на Кавказ. Ты не боялась за него?

— Сначала запротестовала, конечно. Но он уверял меня, что сейчас там всё спокойно. И, кстати, так и оказалось — вернулся он здоровый и целехонький, с загарком. Правда, денег так и не дали. То есть дали, но намного меньше обещанного. Так он сказал, но сейчас я даже в этом не уверена — может, ему заплатили всю сумму, и он вновь спустил всё… Он сильно изменился за этот год. Раньше был весёлым, общительным, легким на подъем — отчасти за это я в него и влюбилась без памяти, — а теперь это как будто был другой человек. Он стал мрачным, потерял чувство юмора, пил очень много, а когда мы оставались наедине, то был холоден и большую часть времени меня игнорировал. До того, как он съездил в эту чёртову командировку, я была уверена хотя бы в главном — что мы оба любим друг друга, несмотря на все шероховатости наших отношений…

Она сокрушенно качнула головой, потом нагнулась и вытащила из своей сумочки давешнюю пачку сигарет.

— Курить хочется, аж жуть. Может, выйдем на балкон?

— Покури здесь, — сказал он. — Я всё равно один живу, возмущаться некому.

— А пепел куда девать?

— Минутку…

Он встал, подошёл к стенному шкафу справа от телевизора и стал что-то там искать. Она зажгла сигарету, предусмотрительно оттопырив в сторону безымянный палец. Когда она затягивалась во второй раз, он вернулся с маленькой фарфоровой тарелкой и положил её на кровать рядом с ней, как бы ненароком коснувшись её икры тыльной стороной ладони:

— Вот, стряхивай сюда. Только не промахнись, а то простыню прожжешь.

— Хорошо.

Она сделала ещё две-три затяжки молча, потом продолжила свой рассказ без запинок, словно и не прерывалась:

— Я не очень хорошо помню год, когда он уехал. Всё кажется таким серым, тусклым и промозглым, будто кто-то выключил лампу в доме. Его не было, иметь мобильник там не разрешалось, так что звонки были редкими. Да и в тех случаях разговоры получались какими-то плоскими и не приносили нам радости. Я ходила на ненавистную работу, где стали платить ещё меньше, и считала дни до его возвращения. На выходные старалась не оставаться дома и вылезала на всякие танцульки и посиделки с подругами, потому что стоило мне заскучать, лёжа на кровати, как в голову лезли нехорошие мысли о том, что он там совсем забыл обо мне и гуляет с другими женщинами. Зарабатываемых средств мне катастрофически не хватало, иногда я даже сидела впроголодь. Не буду врать, будто меня не посещало искушение выйти на прежнюю работу, особенно по вечерам. Но это всё тогда оставалось просто фантазией. Даже если бы у меня совсем кончились деньги и меня вышвырнули на улицу, я не пошла бы на панель, пока знала, что мой любимый где-то там, далеко, и скоро будет со мной. Уж лучше взяла бы кредит или украла, не знаю… К счастью, до этого не дошло. Плохой был год, в общем, — она потушила сигарету о тарелку с такой силой, будто хотела проткнуть фарфор. — Но вот он вернулся, и всё стало просто кошмарно.

— Может, он и не разлюбил тебя? — предположил он, ставя тарелку с пеплом под кровать. — Как я понял, служба у него была нервная, тяжелая, тем более на Кавказе… Такая работа способна изменить человека, он смотреть на всё будет уже по-другому. У меня есть знакомые, которых работа в органах просто сломила. А тебе могло казаться, что отношение человека к тебе поменялось, потому что он больше не любит тебя.

— Я думала об этом. Мне казалось, что это с ним временно — он просто не успел «отойти» от командировки, и я смогу всё исправить. Нянчила его, как новорожденного, но не чувствовала какого-либо ответного тепла. Он не хотел меня видеть, сторонился, исчезал надолго. «Это из-за неудачи с деньгами, — успокаивала я себя. — Наверное, он стыдится показаться мне из-за того, что эта командировка не оправдала наших ожиданий. Стоит мне дать понять, что я его ни в чём не виню, и стена между нами рухнет». Но стена не исчезала, а счета за долги всё приходили и приходили. Нам звонили люди из банков, коллекторских контор и вообще какие-то мутные личности… Все требовали денег. И в конце концов я поняла, что загнана в угол. В очередной вечер, когда я была одна дома и его телефон не отвечал, я позвонила знакомому с прошлой жизни человеку, накрасилась и стала ждать, когда за мной заедет машина. С тех пор вернулась на эту работу.

— А он об этом знал?

— Рано или поздно он бы узнал. Я и не надеялась сохранить это в тайне. Но я же дура — всё оттягивала момент и ничего ему не говорила. А в результате всё обернулось ещё хуже: он разоблачил меня сам, причём таким образом, что просто смешно. Мы лежали вместе в постели и начали заниматься сексом. Он вошёл в меня и спросил: «Что это такое?». Я стала недоумевать, а когда поняла, о чём он говорит, то сказала: «Тампон, наверное», — хотя до критических дней было далеко. А он как вытащит оттуда скомканный презерватив… Я чуть сквозь землю не провалилась со стыда.

— Не может быть! — воскликнул он.

— Чистая правда, говорю тебе. Я и сама была в шоке.

— Разве так можно? Ты что, совсем ничего не чувствовала… там?

— Вот уж нет, — она грустно усмехнулась. — Конечно, он тут же всё понял, а может, и раньше догадывался. Большой ссоры в тот день не было, но мы оба чувствовали себя паршиво. Я каялась, плакала, говорила, что делаю это ради него, чтобы освободить его от кабалы, и брошу всё, как только у меня будет нужная сумма. Он молчал-молчал, а потом ушёл. Я боялась, что он не вернётся, но он пришёл ко мне вечером, и мы сделали вид, что всё хорошо. Я продолжала свои ночные походы, на этот раз с его безмолвного согласия. Деньги, кстати, копились быстро — с одной стороны, я усердствовала, работала почти каждую ночь от заката до рассвета, чтобы оставить всё позади как можно скорее. А с другой стороны, клиенты стали платить больше, чем раньше, хотя расценки за час не сильно изменились. Продлевали чаще, добавляли «чаевых» сверху за так… Может, это из-за того, что кризис кончился, или просто мне везло. В общем, всего за месяц с небольшим у меня уже была нужная сумма, и я оплатила долги. С прежней работы меня уволили за прогулы, но я по этому поводу не переживала. Думала, вот сейчас-то заживём, но куда там…

— Опять он что-то натворил?

— Нет, на этот раз я сама умудрилась в переплёт попасть. Были новогодние праздники, я возвращалась с ужина у родственников. Взяла такси и села почему-то впереди, хотя обычно занимала заднее сиденье. Не пристегнулась, да и водитель не настаивал. На перекрестке в нас врезалась другая машина, да так, что наш автомобиль вылетел на тротуар и перевернулся несколько раз. Все отделались испугом и синяками, а вот мне «повезло»: крепко приложилась спиной о руль. Шевелиться не могла, дышала с трудом. Помню, что мне было очень страшно — думала, что умираю. Всё вокруг казалось медленным и плавным, как в кино. Меня отвезли в больницу, там зафиксировали и запретили двигаться. Даже в туалет нельзя было вставать, всё через больничную «утку»…

— Жуть, — ровно сказал он. — Как не повезло-то.

Ею вдруг овладело раздражение. Что он может знать о её чувствах в те черные дни? Какого чёрта она вообще ему всё рассказывает? Для чего?

Она выдержала паузу, пережидая, когда схлынет волна смятения. Слишком много слов было произнесено этим вечером, чтобы прерваться сейчас.

— Врач сказал, что у меня повреждён позвоночник, и я до конца жизни останусь калекой. Так и буду лежать, ожидая, когда мне поднесут к кровати тарелку или «утку». Родственники успокаивали меня, как могли, но я не могла справиться с этой новостью — промокала подушку, хотела умереть. О том, чтобы видеться с парнем, не могло быть и речи. Он не имел выхода ни на кого из моих родных или друзей, не знал, где находятся их квартиры. В «Контакте» я тогда не сидела, а мой телефон разбился в аварии — то есть он потерял все нити, которые нас связывали. Меня это более чем устраивало в том положении, в котором я оказалась. Но потом мной занялся другой врач и сказал, что диагноз неверный: позвоночник был не сломан, а лишь ушиблен, а это лечится. И вот через два с половиной месяца я выписалась полностью здоровая. Первую неделю улыбка не сходила с лица — казалось, я родилась заново, и все прежние проблемы выглядели мелкими и простыми.

— А шрамов у тебя не осталось? — спросил он.

— Сейчас уже почти сошли. Рана же была совсем неглубокой, просто удар пришёлся по чувствительному месту. Хочешь посмотреть?

— Если можно… — он охотно придвинулся к ней. Она отвернулась, завела руку за спину и указала на место между лопаток, где остался след, напоминающий о былом увечье — едва заметный в полумраке комнаты белесый рубец. Он коснулся шрама пальцем и немного нажал на неё, словно желал убедиться, что он реален. Она закрыла глаза. Его палец медленно спустился ниже, задел крючок лифчика.

— Если хочешь снять его, то сними, — сказала она.

Он расстегнул лифчик, и она дернула плечами, сбрасывая с плеч лямки. Тонкая кружевная ткань упала ей на колени. Она взяла лифчик, положила его на кресло и повернулась к нему:

— Что, начнём?

— А до конца твоей истории ещё далеко? — он опустил взгляд на её груди.

— Нет. На самом деле, это почти конец.

— Тогда я хочу дослушать.

Она села на кровать, откинулась назад и легла на спину. Он расположился рядом и стал осторожно водить рукой по её животу.

— Я позвонила ему почти сразу, как только вышла из больницы, пребывая в опьянении новоявленной свободой. Боялась, что за время моего исчезновения он мог обо мне забыть, но он примчался ко мне после первого же звонка. У нас обоих была эйфория в тот момент — мы наобещали друг другу кучу всего. Он сказал, что хочет ребёнка от меня, а я согласилась выйти за него замуж. Хорошо, что сразу в ЗАГС не полетели на крыльях радости, — она фыркнула. — Позже, когда я могла смотреть на вещи трезвее, то увидела, что он за эти недели опустился ещё ниже. С работы его уволили, и можно было сосчитать по пальцам часы, когда его можно было видеть трезвым. Ему всё время названивали какие-то девушки, и он срывался с места и мчался к ним, несмотря на то, что я была рядом, всё видела и слышала. Снова надеялась, что это не навсегда, что он ведёт себя так из-за того, что потерял меня на долгое время. Но вот я вернулась, а он не спешил выбираться из ямы. Что меня больше всего поразило — это то, что он настаивал на том, чтобы я продолжала ходить на панель. Говорил, что хочет на заработанные мной средства купить машину и стать частным таксистом. Ну, на машину накопить было достаточно легко, но я долго не могла решиться на возвращение к давешнему занятию: ведь на нас теперь не висели гигантские долги, и вновь погружаться в эту трясину было необязательно. Но он канючил, что только собственная машина может его спасти и заставить бросить нынешний образ жизни. Ну что ж, я заработала ему деньги на машину, не так много времени это и заняло. Он пошёл на авторынок и опять пропал на две недели. Потом однажды утром снова стоит на пороге чуть ли не голышом — все деньги пропил и проигрался в пух и прах…

— Да что ж такое, — нахмурился он. — Это уже ни в какие рамки не лезет.

— Тут уж я не выдержала. Высказала ему всё, что думаю. Он тоже излил на меня душу — оказывается, ведёт он себя так только из-за меня, потому что не может справиться с душевной раной из-за того, что я предала его, переспав с его другом. Мол, он разочаровался не только во мне, но во всех женщинах, во всём окружающем мире, и теперь живёт как во сне, не в силах себя контролировать. Обзывал меня по-всякому, говорил, что я разрушила его жизнь и карьеру. Но когда я в сердцах сказала, что раз всё зашло в такой тупик, то нам лучше забыть друг о друге, он вдруг расплакался и сказал, что не может без меня жить — и что если у нас появится маленький, то он полностью переменится… Как думаешь, это правда?

Он покачал головой, рассеянно играясь с локоном её волос:

— Не думаю. Семейка у меня была не очень благополучная, я насмотрелся несчастливых браков у родственников. Некоторые пьющие мужья тоже говорили, что изменятся ради ребёнка, и жёны им верили. И они даже держали слово, но недолго. Проходило полгода-год, ребёнок из маленького чуда превращался в ежедневную рутину, и тогда они возвращались к былым порокам.

— Вот и мне кажется, что это лишь слова, — сказала она, повернулась к нему и взялась рукой за его член. — С тех пор прошло три месяца, и между нами всё застыло. Не кончилось, а именно так: застыло. Как видишь, я по-прежнему хожу на работу по ночам, а он продолжает гулянки. Иногда приходит ко мне и просит денег, и я ему даю из своих излишков, только чтобы он ушёл. О совместной жизни говорить не приходится — я его даже за порог не пускаю. Но мне кажется, что он ещё надеется. И я тоже надеюсь, хотя умом понимаю, что это конец… Ведь я так любила его, и что-то ещё осталось от той любви — может быть, не так уж и мало. Часто вспоминаю, как он говорил в тот вечер, что не видит без меня жизни и хочет, чтобы у нас был малыш, и мне хочется его принять, попробовать снова. Но его поведение… Не знаю. Всё так запуталось, что хоть за голову хватайся. В детстве я смотрела с родителями «Санта-Барбару» и не думала, что когда-то сама попаду в такие дурацкие страсти… Ну, как тебе моя история?

Она приподнялась на локте и посмотрела на лицо мужчины вблизи. Тот дышал прерывисто, в ритме движения её пальчиков по члену, но нашёл в себе достаточно сосредоточенности, чтобы сказать:

— Интересная история. Только выглядит незаконченной. Что будешь делать дальше?

— Я не знаю. А что ты посоветуешь — теперь, когда всё знаешь?

— Я бы сказал, что ты должна его бросить. По твоему рассказу создаётся впечатление, что он ненадёжен. Хуже того — не уважает тебя. Отношения с таким человеком обречены на крах.

— Но я чувствую, что сама тоже виновата в немалой степени, что мы оказались у разбитого корыта… Кто злодей в этой истории, как ты думаешь? Он? Или я?

— Зависит от того, кто будет рассказывать. И кто будет слушать.

— Ну вот — я рассказала, ты выслушал. Так назови злодея, — она отпустила напрягшийся член и перестала дышать, будто его слова должны были стать вердиктом высшего суда. Он заметил её волнение и поэтому подумал, прежде чем ответить:

— Это он.

Она возобновила дыхание, на миг смежив веки. Образ лица собеседника, освещённого экраном, чуть продержался в вязкой темноте внутри её головы, затем расплылся бесформенным тусклым пятном. Она открыла глаза и потянулась к своей сумочке за презервативом:

— Ну, ты готов?

— Да, — он отполз к середине кровати.

Член был уже эрегирован, и ртом она работала недолго, только ради выполнения «обязательной программы». Потом он опять взгромоздился на неё сверху и оперся ладонями о белую простыню. Опускаясь, он касался носом ложбинки между грудями и шумно втягивал воздух. Она же смотрела мимо его лица на белый потолок, дежурно постанывала и размышляла над непоколебимым заключением, выданным им: «Это он».

— Какой приятный запах, — сказал он после того, как в очередной раз погрузился лицом в её груди. — Не такой, как у других. А я уж начал думать, что все девушки в мире пользуются одними и те же духами.

— Это «Диор», — рассеянно ответила она. — Хорошие духи.

— Дорогие, наверное.

— Недешёвые. Но в кои-то веки на себе не экономлю…

Он вышел из неё и положил горячие ладони ей на бёдра.

— Повернись. Я буду сзади.

Она встала на четвереньки, и он проник в неё. На этот раз его действия были быстрыми и грубоватыми: он набирал темп, крепко схватившись левой рукой за её грудь, а правой то и дело шлепая её по ягодице. Положение было не очень удобное для неё, колени быстро устали, но она поджала губы, терпеливо выжидая, когда он кончит. Скоро наступил финал. Из его груди исторгся стон, по телу прошла волна дрожи, он отпустил грудь и схватился обеими руками за её разметавшиеся волосы, заставляя её запрокинуть голову. Ничего в этот момент она не почувствовала.

Он оставался в ней ещё несколько секунд, глубоко дыша, как после долгой пробежки, потом упал на простыню рядом с ней. Взгляд был пустым и отрешённым, направленным куда-то далеко — глаза мертвеца. Она наблюдала, как жизнь, вышедшая из него в последний момент, возвращается в его взор.

Перехватив её внимательный взгляд, он смущённо заморгал:

— Что ж… Было неплохо…

Не дождавшись от неё ответа, он ушёл в душ. Она повторила ритуал с салфетками и взяла в руку телефон. Время почти истекло; наверное, Лёха заедет за ней с минуты на минуту. Надо было одеваться, но она лежала на кровати, меланхолично следя за новостями в телевизоре, пока в комнату не вернулся мужчина. Тогда она заставила себя подняться и начать облачение: трусики, лифчик, чулки, юбка, блузка… Она чувствовала, как меняется её нутро с каждым нацепленным на неё куском ткани: вместе с наготой телесной уходила нагота душевная, и она уже смутно удивлялась, что могла весь долгий час раскрываться перед этим немногословным чужаком так, как не посмела бы сделать это на исповеди. Она взглянула в мерцающее в углу зеркало, поправила волосы — и тут залился мелодичной трелью телефон.

— Прие-е-хал, — услышала она знакомый голос в динамике.

— Хорошо, выхожу.

Она в последний раз вгляделась в его хмурое лицо в сумеречной надежде, что он ещё находится под впечатлением её рассказа — может быть, что-то спросит, справится о какой-то детали, оставшейся для него неясной. Но нет — кажется, он витал уже далеко, в мире доллара и евро, их яростных схваток между собой, а его интерес к ней, к её жизни, к её прошлому и будущему, улетучился из него вместе с исторгшимся из члена семенем. Что-то странное, из ряда вон выходящее было в этом вечере, что-то, граничащее с волшебством, и это сделало их на короткое время ближе друг к другу, чем давние влюблённые; но это ушло, и она опять стала для него тем, кем и являлась — очередной смазливой девкой по вызову, которую можно трахнуть и забыть, и ему не терпелось выставить её за дверь. Она вздохнула, надевая туфли на шпильках и цепляя сумочку на плечо.

Он отодвинул засов двери, и она переступила за порог, на прощание игриво пошевелив пальчиками в его сторону. Сделав один шаг вниз по лестнице, она услышала его голос за спиной:

— Ты права, доллар не может расти вечно. Но ведь и падать без конца он тоже не будет.

Она остановилась и ответила, не оборачиваясь:

— А если всё-таки Америке конец? Что будет тогда?

— Ну так есть и другие валюты. Евро, например. Хотя пример неудачный, уж евро-то навернётся куда раньше доллара… Ну, тогда йена. Или английский фунт. Рубль, в конце концов. Свой, родной. А можно вообще плюнуть на все валюты, пусть идут лесом. На них свет клином, слава богу, не сошёлся, хотя иногда так кажется…

Они помолчали вместе ещё пару секунд. Потом он сказал:

— Ну, удачи… — и закрыл дверь квартиры, став одним из множества теней без имени в её голове.

Чёрный «Ниссан» стоял у подъезда, освещая фарами «классики», нарисованные мелом на асфальте. Она открыла заднюю дверцу и увидела, что в салоне, кроме Лёхи, никого нет: всех девушек разобрали.

— Нормально всё? — поинтересовался водитель, не оборачиваясь.

— Всё хорошо, — она протянула ему деньги.

— Молодца-а-а…

Машина плавно тронулась и проехала под фонарём у детской площадки. Она вдруг вспомнила об ожоге и подняла безымянный палец, разглядывая его в жидком электрическом ливне. След, оставленный огнём, был почти не виден под ярким светом. Стоит лишь использовать лечебную мазь, и волдырь исчезнет за пару дней.

— Как будто ничего и не бывало, — прошептала она.

«Ниссан» выехал из двора и устремился вперёд по сонной ночной улице.

2013 г.

С. С. С

Когда очередная осень позолотила верхушки деревьев, лис Атто вернулся в долину Ним. Здесь он родился много лун назад и всегда возвращался, даже если далёкие странствия приводили его в места, столь богатые дичью, что уйти оттуда казалось немыслимым.

К западу от долины протекала широкая безымянная река, и там, на песчаном берегу, жили люди — женщина с ребёнком. Они были там, когда Атто ещё был несмышлёным лисёнком. Он помнил день, когда зимний голод доконал его настолько, что он стал подбираться к их костру в надежде, что люди поделятся с ним своей едой. Но сколько бы Атто ни лежал на холодных песчинках пляжа, женщина в его сторону даже не посмотрела, а её сын попытался поймать зверя. Лис не давался, отбегая назад, когда ребёнок с растопыренными пальцами приближался к нему. Тогда мальчик стал бросать в него камни и один раз больно попал по голове лиса. Атто взвыл и юркнул обратно под кров густого леса. Больше он попыток сблизиться с людьми не предпринимал.

Этой осенью на берегу ничего не поменялось — всё так же торчал одинокий ветхий шатёр, всё так же хлопотала у костра женщина, в волосах которой появились седые пряди, а её сын игрался с камешками на границе земли и воды. Иногда, когда Атто ловил в лесу зайца и утолял на время голод, он наблюдал за людьми с безопасного расстояния. Лис не понимал, что и зачем делают эти странные существа, которые так привязаны к одному месту, но ему нравилось следить за ними. Ещё зверя завораживал огонь. В пасмурные ночи он мог смотреть на колыхающееся пламя часами, и оранжевые искры отражались в его живых глазах.

Дни становились короче, костёр на берегу разгорался ярче. Атто знал, что это значит. Это была та самая причина, по которой он вновь посетил родные края. Он смотрел на ребёнка, который бегал вдоль реки, беззаботно размахивая единственной кистью: лис приглядывался к его животу, бёдрам и нежной мягкой плоти на розовых щеках. Да, люди нравились лису, вызывали в нём интерес — и тем сильнее было волнение зверя, когда он представлял, как один из них достанется ему, как те зайчишки, которые не смогли уйти от его быстрых лап.

Долгими ночами женщина прижимала своего отпрыска к груди, качала его на руках и пела песни. Днём она кормила ребёнка, играла с ним, что-то рассказывала и гладила по голове. Но иногда (с наступлением холодов всё чаще) она заставляла сына кричать от боли. В такие дни Атто старался не появляться в долине, но даже в лесу деревья звенели от эха пронзительного крика. А на следующий день на теле мальчика появлялось новое увечье — то глаз выцарапан, то кожа на спине свисает лоскутами, то нога стала короче на ступню. Мальчик больше не бегал по долине; уже не мог. А женщина с той же любящей улыбкой клала ему еду в рот и целовала в макушку — и он улыбался, обнажая кровоточащие десны на месте выбитых зубов.

Насколько Атто мог судить, этот ребёнок был спокойнее предыдущего, с которым женщина жила на исходе прошлого долгого лета, который длился шестьдесят лун. Тот не кричал, когда женщина истязала его, и не улыбался, когда она его ласкала. Да и ростом вымахал — будь здоров. Целыми днями он упражнялся в метании камней и бил прутьями стволы деревьев. Когда осень уже почти стала зимой, Атто, устроившийся на опушке, увидел, как он взял острое железо, которым они резали еду, и вошёл в шатёр женщины. Лис не знал, что там произошло — не было ни воплей, ни стонов. Но мальчик выполз из шатра без ног, а наутро хмуро выплевывал в лицо женщины подносимую ею еду.

Новый ребёнок не был похож на него. Он ещё мог ходить, опираясь на кривой сук, и часто они с матерью гуляли на пляже, глядя на закат. В такие моменты люди казались отрешёнными от всего, что происходило в долине. Атто даже подумывал о том, чтобы подбежать к их шатру и унести на зубах какую-нибудь еду, пока они отлучились на берег, но отказался от затеи, сочтя её слишком рискованной. Без защиты вековых стволов зверь чувствовал себя уязвимым. На эту тревогу накладывался необъяснимый трепет перед этими белокожими созданиями на двух лапах.

Однажды утром, когда на деревьях появился первый иней и ветки стали ломкими от стужи, ребёнок исчез. Атто ждал этого — то же самое произошло на исходе прошлой осени. Ночь была безлунной, костёр на берегу едва тлел, но лис видел смутные движения и слышал тихие голоса. Несколько раз в свете углей блеснуло железо. Потом оба силуэта удалились в шатёр, который до рассвета высился во тьме чёрным монолитом.

Когда солнце встало, женщина вышла из шатра. Лицо её было в крови, но чуткий нюх Атто тут же определил, что это не её кровь. Женщина умыла лицо в реке и раздула огонь. Из шатра она выносила большие куски мяса и бросала в котёл. Едкий дым защекотал ноздри зверя, и лис прижал уши к голове. Когда мясо в котлах заскворчало, женщина стала есть, поглощая жареную плоть целыми кусками. До этого она ела совсем мало, отдавая всё лишнее своему ребёнку, но сегодня словно наверстывала упущенное. Атто же давно не попадалась добыча, и его живот нещадно урчал. Но лис терпеливо ждал, зная, что от этого пиршества перепадёт и ему доля.

Наевшись, женщина выволокла из шатра то, что осталось от мальчика. Окровавленное и изъеденное тельце выглядело очень маленьким, но ей всё равно пришлось отдохнуть много раз, пока она тащила его в лес. Атто следил за ней, таясь за деревьями.

Она бросила его на лесной прогалине и, прежде чем вернуться на берег, долго смотрела на то, что недавно было его сыном. Из глаз женщины текла вода, как и прошлой осенью. Атто тогда не понимал, как это у неё получается, не понял и сейчас. У зверя из глаз вода никогда не выходила.

Наконец, она ушла. Выждав для верности некоторое время, лис подобрался к желанной цели. Уцелевший глаз мальчика был открыт и смотрел на небо то ли с удивлением, то ли с восхищением. Атто начал пир с его холодных щек. Мясо имело необычный пьянящий привкус, который нравился лису. Вскоре над прогалиной закружили падальщики, в кустах зашевелилось мелкое зверье, но Атто лишь зарычал, не оборачиваясь. Это была его добыча, и он никому не собирался её отдавать.

Когда зашло солнце, он лениво вернулся в долину, чтобы в последний раз взглянуть на женщину. Она лежала одна на песке, сложив руки на животе, и смотрела на зажигающиеся далеко наверху звёзды. Костёр трещал, плескались волны, где-то ухала сова, но она будто ничего не слышала.

Атто знал, что будет дальше. Какое-то время женщина-человек будет жить в долине одна, но с каждым днём её живот будет расти. И в самый холодный день зимы у неё опять появится ребёнок — маленький, крикливый и брыкающийся. Она будет давать ему свою грудь, как когда-то лисица-мать кормила Атто, и малыш будет расти. Женщина будет беречь своего отпрыска, как зеницу ока… но так будет не вечно. Придёт весна, потом лето, и она начнёт его калечить, заставляя кричать.

И кто знает, может быть, новый ребёнок окажется достаточно силён и зол, чтобы одолеть её.

Атто не хотелось этого — конечно, тело женщины после её смерти наверняка достанется ему, но это будет означать, что через одну осень ему незачем будет возвращаться сюда. Не будет нового пира на прогалине, не будет этого волшебного ощущения, когда человеческое мясо касается языка.

Будь сильной, пожелал Атто женщине, которая лежала на берегу. Не дай им победить себя. Сожри своих сыновей.

И тут — этого он не ожидал — она приподнялась на локтях и посмотрела прямо на него. И пусть их разделяла мгла осенней ночи, Атто понял, что женщина видит его. Он попятился назад, потом развернулся и, поджав хвост, убежал на юго-восток — туда, где леса мокры и зелены, где нет людей и никто не знает об укромной долине Ним.

2012 г.

Прилетели!

Рой астероидов пылал на небе бриллиантовой россыпью, и доктор Пирсон поймал себя на том, что невольно залюбовался этим видом. Луны этой ночью не было, но небо и без неё было озарено бледным сиянием. Отчасти свет исходил от астероидов, отражающих солнечный свет, а отчасти — от города, который горел на равнине внизу. Ветер дул со стороны города, и Пирсон мог без труда расслышать эхо выстрелов, а за ними — крики и плач тех, кто оставался в городе.

Он взял новую банку пива из ящика и брезгливо отбросил мизинцем таракана, который прицепился к банке. Вскрыв пиво, доктор пригубил и поморщился: напиток был тёплым и кислым. Но что поделать — в хижине на краю леса не было ни холодильника, ни розетки. Если уж на то пошло, энергоснабжения не было и в городе: станции прекратили работу ещё два дня назад, и тогда уж паника развернулась на всю мощь.

В центральном квартале города опять полыхнуло пламя, напоминая праздничный фейерверк. Пирсон прищурился, пытаясь понять, что за здание взорвали. Насколько он мог судить, только что перестал существовать старинный кирпичный дом, где располагалась городская мэрия. Удивительно, что он продержался так долго — его должны были разнести на куски одним из первых…

К окну подошёл коллега Пирсона — доктор Грант. Странно было видеть его без привычного лабораторного халата и с охотничьим дробовиком в руке.

— Что на этот раз? — спокойно спросил Грант.

— Видимо, досталось зданию мэрии. У тебя нет родственников, которые там работают?

— Не припомню.

— А вот у меня двоюродный племянник заседает в городском совете, — сказал Пирсон. — Паренёк деятельный, иначе кто бы пустил его в совет… Я его близко не знал, но надеюсь, что его не было в здании. Такого конца он не заслужил.

— Сколько там ещё осталось? — спросил Грант.

Пирсон поднёс запястье к лицу:

— Половина десятого. Согласно прогнозам, первые астероиды должны достигнуть плотных слоев атмосферы через сорок минут.

Они замолчали, переваривая эти слова. Потом доктор Пирсон вздохнул:

— Надеюсь, за оставшееся время нас никто не потревожит. Не хотелось бы тратить последние минуты на бессмысленную войнушку.

— Не беспокойся, коллега, — усмехнулся Грант. — Те, кто хотели уйти в лес, уже это сделали. Сейчас людям уже поздно метаться. Ну, а если к нам всё же заявится незваный гость, то…

Он многозначительно погладил ствол дробовика. Пирсон улыбнулся:

— Так и застрелишь?

— А почему нет? — пожал плечами Грант. — В любом раскладе все умрём, минутой раньше, минутой позже. А в рай, ад и посмертное воздаяние я не верю. Да и кто теперь верит — вон, смотри, что творят… Ещё пива?

— Да, пожалуй.

Грант вытащил из ящика пару банок и раздраженно тряхнул рукой:

— Вот гадость, тараканы на дне ящика целую колонию устроили. Ты из какого магазина его брал?

— Из склада супермаркета рядом с моим домом. Там я последние два года еду покупал, — Пирсон скривился. — Знал бы, что у них там раздолье тараканов — ни в жизнь бы не ходил.

Они стали пить. Грант выхлебнул содержимое своей банки за пару глотков и проворчал:

— Мог бы и покачественней пойло взять, а не эту дешёвую дрянь. Всё-таки последняя выпивка.

— Ну, извини. Возле того магазина бродила целая орда малолетних хулиганов, стреляли, крушили витрины. Если бы увидели меня, то там бы я и лёг. Я взял первый попавшийся ящик и побежал.

— Да ладно, чего уж там теперь… — Грант махнул рукой, бросил на пол пустую банку и взял новую. В городе прогремел очередной взрыв, озарив худое лицо Гранта красными сполохами. Пирсон посмотрел на коллегу и тихо сказал:

— Слушай, всё не мог спросить… А жена твоя где? С ней что-то случилось? Ведь не для нас же двоих ты готовил это последнее убежище.

— Она ушла, — холодно сказал Грант.

— В смысле… с ней… её…

— Нет, просто ушла. Заявила, что если она все эти годы терпела такого старого маразматика, как я, то только из-за того, что я знаменит и состоятелен. И что раз она доживает последние деньки, то не намерена тратить их на меня. Не знаю, где она сейчас.

Пирсон замолчал. Впрочем, долго безмолвствовать не вышло: хмель ударила в голову, а когда доктор выпивал, у него развязывался язык.

— Я так и не закончил своё исследование, — сказал он.

— Вот и хорошо. Я тебе сто раз говорил, что оно бесперспективное. Только разочаровался бы в итоге. Скажи спасибо, что не доживёшь до этого.

— Ну, знаешь, дорогой коллега! В последних экспериментах, где я перешёл на оптические изомеры, наблюдался несомненный эффект. Смертность в контрольной группе мышей упала в три раза, и руководство университета уже согласилось продлить финансирование… — Пирсон запнулся. — Впрочем, неважно. Чего спорить — всё равно не узнаем, кто прав.

— Это точно, — согласился Грант.

Они посмотрели в окно. Небесные бриллианты увеличивались на глазах. Костры в городе сливались в один большой пожар.

Пирсон протёр глаза.

— Хотя, может, и узнаем, — сказал он.

— Ты о чём?

— Скажи, ты веришь в существование инопланетян?

— Конечно, нет. Астрономические исследования не нашли ни одного доказательства наличия внеземного разума, хотя бы косвенного.

— Но ведь глупо полагать, что биологическая жизнь на нашей планете совершенно уникальна. Космос большой, в нём миллиарды галактик, а в них неисчислимое множество звёзд с планетными системами. Не логичнее ли допустить, что внеземные цивилизации достигли того уровня прогресса, который позволяет им запросто заигрывать с физическими законами и водить нас вокруг пальца, создавая иллюзию, что мы одиноки? Уравнение Дрейка…

— Уравнение Дрейка — гадание на кофейной гуще, — перебил его Грант. — Не знал, коллега, что ты склонен верить в такую ерунду.

— Нет-нет, ты послушай, — Пирсон потряс рукой, выплеснув пиво на свою одежду. — Давай предположим гипотетически, что жизнь во Вселенной — не единичное явление, ограниченное бедной Землей, которая доживает последние часы. Пусть, кроме погибающего человечества, в космосе есть ещё какое-то количество высокоразвитых цивилизаций. Причём намного более развитых, чем наша.

Грант скептически пожал плечами, но по выражению его лица Пирсон понял, что он заинтересован.

— Тем не менее, — продолжал он вдохновленно, — очевидно, что самобытная жизнь в космосе — достаточно редкое явление, иначе каждая вторая планета была бы населена живыми организмами. Что отсюда следует? А то, что наша цивилизация, как бы мы сами её ни презирали, представляет ценность во вселенском масштабе. Если существует какая-нибудь сверхцивилизация, которая знает о нас, но до поры до времени не вмешивалась в развитие событий на Земле, то сейчас — да-да, в эти самые минуты! — самое время, чтобы дать о себе знать. Отвести эти астероиды в сторону, что ли…

— Что-то не видно, что во время предыдущих массовых вымираний эти твои сверхпришельцы отводили беду, — иронично сказал Грант.

— Ну так тогда всё было по-другому! Вымирание динозавров, например, случилось из-за одного астероида, а тут… — Пирсон указал дрожащей рукой на огни в небе. — Ты глянь, сколько их — и каждый такого размера, что мы можем ясно его видеть прямо отсюда! Нет, на этот раз точно грядёт последний концерт. Конец не только высокоорганизованным существам, а всему живому. А может, планета вообще сойдёт с орбиты — и привет, солнечное пекло. Финита!

— Начинаешь напоминать субъектов, которые носятся с воплями там, в городе, — кисло улыбнулся Грант. — Возьми себя в руки, коллега.

Пирсон перевёл дух.

— Так или иначе, — спокойнее продолжил он, — если вселенские наблюдатели существуют, сейчас они должны явить себя. Ведь потом… потом будет поздно.

Он громко икнул и, близоруко щурясь, уставился на небо, которое становилось всё светлее.

И вдруг схватил доктора Гранта за руку.

— В чём дело? — быстро спросил тот, вскидывая ружье. — Что-то увидел? К нам подбираются «гости»?

— Н-нет, — Пирсон кивнул вперёд. — Смотри, смотри, вот оно…

Грант выглянул в окно и удивлённо заморгал. Астероиды исчезли. Сначала он подумал, что камни просто испарились, и суровый вердикт, вынесенный планете, отменён. Но затем Грант уловил плавное вращение на небосводе и понял, что астероиды остались там, где и были — но их загородила армада гигантских летающих махин, которые нависли над городом, лесом, полями… везде.

— Прилетели! — закричал доктор Пирсон не своим голосом, и тут же из всех летающих объектов исторгся низкий гулкий звук, который утопил в себе мир. Стены хижины под напором этого звука стали тонкими, как сигаретная бумага. Грант отпрянул от окна, закрыв уши руками. Его тело стало невесомым; он почувствовал, как невидимая сила неудержимо тянет его вверх, и он готов оторваться от пола и воспарить.

— Что происходит? — вопрос Гранта, перемешавшийся с непрекращающимся зычным гулом, был риторическим, но доктор Пирсон принял его на свой счёт:

— Ты не понимаешь? Ведь всё очевидно! Они забирают нас к себе! Должно быть, есть какой-то принцип, запрещающий им вмешиваться в космические процессы, и они не могут уничтожить астероиды, но они должны сохранить жизнь, зародившуюся на этой планете, спасая вершину местной эволюции! Нет, они не дадут нам бесславно погибнуть! Мы будем жить, дружище, ещё успеем увидеть другие миры и закончить свои исследования там!

Звук становился всё плотнее, и Грант почти не услышал последние слова коллеги. Он почувствовал, как вибрации звука проникают в него, пронизывая кости, и зажмурился, покорившись воле звука, готовый к отрыву от земли и полёту навстречу неизвестности. Одну секунду ему казалось, что он уже не чувствует опоры под ногами… но потом что-то произошло, и тело стало возвращать себе былой вес. Грант открыл глаза и огляделся. Вокруг всё осталось по-прежнему, и только какая-то тонкая чёрная вереница тянулась к окну, вылетая из наполовину пустого ящика с пивом. Грант наклонился вперёд и присмотрелся.

«Да ведь это же тараканы, — осенило его. — Те самые, которые были на дне ящика». Маленькие тельца насекомых переворачивались на лету, лапки трепыхались, усики возмущённо шевелились, но звук с небес неумолимо притягивал их к себе. Прошла минута, и все тараканы скрылись за окном. Два человека остались смотреть им вслед, открыв рты.

— Но… почему… — пролепетал доктор Пирсон. — Это неправильно… А как же мы?

Грант посмотрел в окно. Ночь над городом кишела, пузырилась миллионами тараканов, которые возносились к неведомым летательным аппаратам. Коричневые, рыжие, чёрные, белые — но ночь всех их сделала одинаковыми чёрными точками, плывущими на незримых волнах навстречу неожиданному спасению. Так продолжалось ещё около двух минут, прежде чем большое чёрное облако не влилось в летательные аппараты.

И звук замолк.

Доктор Грант на секунду закрыл глаза. Когда он вновь посмотрел на небо, там горели гирлянды астероидов, которые обрели багряный цвет, готовые ворваться в воздушные слои. Летательные аппараты пропали, нарушая все законы физики, будто их никогда и не было.

— Что это означает? — закричал доктор Пирсон. Лицо его раскраснелось, губы дрожали; он повернулся к коллеге и ждал от него какого-то ответа. Но ответов у Гранта не было — только догадки.

«Мы считаем себя главными на этой планете, — устало подумал он. — Так уверены в том, что любой, кто заглянет сюда извне, без раздумий признает нас хозяевами. Но что мы можем знать об обитателях других миров, об их суждениях? Они спасали из гибнущего края вершину местной жизни — но какими критериями они при этом руководствовались? Мы кичимся своим интеллектом, но если посмотреть, то презренных насекомых, которых мы давим без раздумий, тоже можно считать успешной ветвью эволюции — их история насчитывает миллионы лет, их намного больше, чем людей, их организмы тоже сложны, и они лучше приспособлены выживать в условиях других суровых планет. Может, именно поэтому наши гости сочли, что брать в ковчег нужно именно их, а не безволосых обезьян, которые возомнили себя царьками?».

Выпустив из рук ружье, он вышел из хижины, оставив коллегу стоять в смятении. Небо рождало одну вспышку за другой; мёрзлые камни, которые путешествовали во тьме многие тысячелетия, раскалялись добела за считанные секунды, соревнуясь, какой из них первым поцелуется с ждущей их планетой. Доктор Грант почувствовал жар, исходящий от них, грустно улыбнулся и прошептал:

— Ну, вот и прилетели!

2012 г.

Плохая история

Когда на «базу» прибежал Тимошка и, задыхаясь от усталости и возбуждения, сказал, что на перекрестке собираются повесить человека, сначала ему никто не поверил, а Ганя даже наградил его ощутимым подзатыльником: «Будешь знать, как лапшу на уши вешать». Тимошка скривился, сплюнул на землю, обиженно проворчал: «Тогда тут и торчите, а я пойду посмотрю», — и побежал обратно. Ребята провожали его глазами из окна дома-мертвяшки.

— А может, это правда? — засомневался Васёк на подоконнике первого этажа, болтая ногами.

— Не-е, брешет, — уверенно сказал Ганя. — Да ты же сам знаешь — с тех пор, как батяня зарезал маму, Тимошка поехал головой, постоянно всякую херню придумывает…

Со стороны улицы донесся громкий крик. Судя по животному ужасу, который слышался в этом визге, ничего хорошего с человеком не происходило. Мальчишки тут же встрепенулись и повскакивали с мест.

— Похоже, всё-таки вешают! — воскликнул Шампур.

— Айда туда!..

Они вмиг выбежали вон из недостроенного дома и помчались в ту сторону, куда минуту назад направился Тимошка. Васёк немного отстал от своих приятелей, потому что неудачно спрыгнул с подоконника, и теперь у него ныла ступня. Ему удалось не отстать от приятелей, хотя к концу пробежки на его глазах уже выступали слезинки.

Выход на улицу из двора перекрывал дощатый забор, но он был совсем невысоким — можно было легко подтянуться наверх. Тимошка так и поступил, его кучерявая голова уже торчала над забором. Остальные последовали его примеру. Васёк выглянул последним.

Тимошка говорил чистую правду. Тут на самом деле вешали человека. На перекладину уличного фонаря накинули толстую верёвку с петлей на конце. Тот, кого собирались казнить, стоял на коленях под фонарем, опираясь одной рукой на землю. Васёк боялся увидеть кого-то из жильцов своего квартала, но лицо человека было ему совершенно незнакомо. На лбу мужчины синела большая шишка, а из-под рукавов свитера обильно текла тёмная кровь. Вокруг него стояли люди в странной одежде — в черных балахонах с белыми капюшонами. Один из них набросил на шею человека петлю. Тот опять издал крик отчаяния, но тут другой тип в капюшоне ударил его железным прутом в лицо. Человек замолчал, судорожно замотал головой и попытался встать, но веревку уже стали натягивать — его сначала потащило за шею назад, а потом вверх. Люди в балахонах зашептались, кое-кто издал восторженный визг. Когда бедняга уже хрипел в воздухе, его развернуло на сто восемьдесят градусов, и Васёк увидел наливающееся кровью лицо казнимого. Повешенный в последние секунды тоже увидел мальчишек, которые с любопытством наблюдали за тем, как он умирает. Он вцепился руками в петлю и стал раскачиваться вперёд-назад, дрыгая ногами. Человек в балахоне, который держал верёвку, что-то сказал своим, и к нему на подмогу подошли ещё двое. Втроем они легко подняли тело на полтора метра над землей.

«Пора бы ему умереть, — удивился Васёк. — Почему он не умирает?». Он раньше видел казни, но они были на площади, и там людей сталкивали с высокого помоста с веревкой на горле. Они после этого дергались всего раз-два. Здесь было не так. Прошло несколько минут — движения умирающего слабели, но всё никак не прекращались. Лицо стало красным, как те помидоры, которые Васёк когда-то помогал собирать бабушке. В конце концов, мальчик закрыл глаза, потому что не мог дальше видеть это жуткое представление. Он поднес ладонь к лицу, как будто собрался почесать лоб; нельзя, чтобы его компашка видела его слабость, над ним и так слишком часто подтрунивают. А всё из-за того, что он выглядит младше своего возраста…

Наконец, всё было кончено. Человек перестал барахтаться и обмяк, немного покачиваясь по инерции. Палачи отпустили верёвку, и тело грузно шлепнулось о землю. Оно сначала упало на колени, и даже казалось, что мертвец удержится в этом положении. Но равновесие всё-таки нарушилось, и убитый повалился на спину.

— Кла-а-а-с, — восхищённо прошептал Ганя слева от Васька. Люди в балахонах взяли тело за руки и куда-то потащили. Один из оставшихся «капюшонов», наконец, заприметил мальчишек и погрозил им кулаком. Он не сходил с места, но этого было достаточно, чтобы все ребята тут же побежали назад, от греха подальше. Зрелище-то всё равно кончилось.

— Что это было? — спросил Васёк у Гани, когда они снова перешли на шаг. Нога ещё болела; он прихрамывал, но старался этого не выказать. — Почему они его повесили? Кто это вообще такие?

— А я откуда… — начал огрызаться Ганя, но его перебил Шампур:

— Я знаю, кто это. Мне сестра рассказывала. Это братство грифонов. Ну, они себя так называют. Поклоняются грифам и приносят им жертвы, чтобы те их не трогали. Наверное, этого мужика тоже в жертву принесли.

— Ври больше, — Ганя ткнул Шампура кулаком под бок.

— Зуб даю! — вспылил Шампур. — Ты ведь и про Тимошку говорил, что он пургу гонит, а это оказалось не так!

— Так что там с этим братством? — спросил Васёк.

— Ну, ты же их видел. Они ходят в балахонах с белым капюшоном, чтобы быть похожими на грифов. Но мне сестра сказала, что они зря это делают — если бы она была грифом, ей бы совсем не понравилось, что кто-то наряжается в дурацкую одежду, чтобы быть как она. А злить грифов — ой-ё-ёй…

— Да уж, — согласился Тимошка. — Я бы ни за что не стал напяливать на себя костюм «под грифа».

— Ну, а вот они думают не так. Им кажется, что если они будут похожи на грифов и тоже будут убивать людей, то грифы их не тронут, потому что посчитают их своей родней. Сестра говорит, что это бред собачий, но дядя Коля из второго подъезда как-то сказал, что в этом может быть смысл — он ни разу не слышал, чтобы грифы убивали тех, кто состоит в братстве грифонов… Ай, пидор, что же ты делаешь?

Последнее восклицание адресовалось Гане, который вдруг остановился и со всей дури стукнул Шампура кулаком меж лопаток. Шампур отскочил, как резиновый мяч, и тут же развернулся, сжимая кулаки. Ганя сплюнул на землю:

— Задрал, сука, со своей болтовней. Помолчи.

— Ганёк, а не слишком ли ты оборзел? — Шампур прищурил глаза. — То Тимохе врежешь ни за что ни про что, то мой рассказ тебе не нравится. Сбавь-ка ты обороты, ага?

Ганя быстро зыркнул взглядом по сторонам. Мальчишки уже встали кругом подле него и Шампура, переводя настороженные взгляды с одного на другого.

— Мне фиолетово, что там говорит твоя сестрёнка, все уши прожужжал её брехней, — сказал Ганя, смещаясь вбок, чтобы иметь пространство для маневра. — Она у тебя вообще сумасшедшая. И шалава к тому же, мне вот мой брат говорил, что за бутылку водки она готова у кого угодно…

Договорить он не успел — Шампур размахнулся и ударил его, целясь в лицо. Ганя был готов к нападению: легко увернувшись, он нанёс встречный удар, но не рассчитал направления и попал Шампуру по предплечью. Тот попытался ударить его ногой в живот, но тоже промахнулся. Они схватились друг за друга в попытке свалить противника на землю, и так замерли, раскачиваясь влево-вправо.

— Э-э, пацаны, может, хватит? — осторожно сказал Толик, но драчуны не обратили на него никакого внимания. Первым нанести удар рискнул Шампур, и на этот раз его быстрая атака увенчалась успехом — кулак влетел в челюсть Гани так, что у того клацнули зубы. Ганя взвыл, отшатнулся и почти вслепую рубанул кулаком левой руки. Удар пришёлся Шампуру по виску. Мальчик издал странный звук, похожий то ли на хрюканье, то ли на всхлип, и схватился за голову. На несколько секунд он выпал из боя, и Ганя использовал это время на все сто: сплюнув проступающую между зубами кровь, он обрушился на Шампура градом ударов в грудь, заставляя того отшатываться назад. Наступление увенчалось прямым ударом в нос. Шампур вскрикнул и опрокинулся на спину. За время, проведенное на улицах, он не раз дрался и проигрывал, поэтому привычно скрючился и закрыл лицо локтями, защищая уязвимые места. Ганя не собирался прекращать удары; он вихрем носился вокруг поверженного противника, пиная его острыми носками ботинок. Ваську показалось, что он специально метил Шампуру между ног, но тот ловко отворачивался от него, подставляя худосочную спину. Зато Гане удалось не раз пнуть Шампура в шею и в голову. Кровь, хлещущая из разбитого носа жертвы, смешалась с землёй. Все на всякий случай отошли ещё на пару шагов от места драки и молча смотрели. Уже не на противостояние, а на избиение.

Наконец, Ганя устал. Он остановился и, тяжело дыша, оглядел приятелей.

— Ну? — произнёс он с угрозой, не обращаясь ни к кому конкретно. Мальчишки ответили ему хмурыми взглядами.

— Будете знать, суки, — Ганя нехорошо улыбнулся, показав кровоточащие кривые зубы. Он в последний раз двинул ногой Шампуру под почки и отвернулся:

— Пойдём, эта гнида пусть валяется тут…

И пошёл, тяжело подбирая ноги. Полукруг рассыпался: мальчики последовали за победителем, направляясь к «базе». Васёк опять оказался позади всех. Он не смог противостоять искушению и быстро посмотрел назад. Шампур, оказывается, не ушёл в «отключку», как всем показалось; он поднимался на четвереньки, прижимая ладонь к носу. Едва оказавшись на ногах, он побежал к стене мертвяшки, возле которой лежала куча мусора. Его сильно шатало на ходу. Васёк думал, что он уходит, но ошибся: Шампур нагнулся над свалкой и вытащил оттуда половинку кирпича. И опять побежал, на этот раз вознамерившись догнать уходящих. У Васька нехорошо засосало под ложечкой.

— Ребята, — сказал он. Тимошка, который шёл перед ним, оглянулся, увидел Шампура и приоткрыл рот. Тем временем тот догнал их, занося руку с кирпичом над головой. Неуклюже петляя в стороны, он наткнулся на Армена, но это его не смутило. Дернув головой, рыжий парень ринулся к Гане, который шёл впереди всех и не смотрел назад.

— Гань, берегись! — закричал Армен. Но было поздно — Шампур уже возник за спиной недавнего победителя. Из его груди исторгся бессвязный крик:

— Ай-я-а-а-а!

Кирпич глухо стукнулся о голову Гани. Васёк вздрогнул, будто удар пришёлся по нему самому. Ганя обмяк на ходу, как тряпичная кукла. Он даже не успел повернуться, хотя бы чуть-чуть — как шёл, так и рухнул. Колени подогнулись, ещё секунда — и он зарылся лицом в землю, так и не исторгнув ни звука.

— Что ж ты, гондон, творишь… — Толик поперхнулся собственными словами, когда Шампур, как в судороге, повернулся к нему, не выпуская из руки обломок кирпича. Лицо у Шампура выглядело страшно. На скулах образовались синяки, нос обрёл сливовый цвет, и оттуда на губы капала кровь, которую мальчик то и дело слизывал. Рыжие волосы слиплись некрасивыми клоками. Так все и стояли в безмолвном потрясении, переводя взгляд с Гани на Шампура. У Васька возникло острое чувство повторения уже происходившего.

«А ведь так и есть, — испугался он. — А если через пару минут это произойдёт ещё раз, но валяться на земле буду уже я?».

Ну уж нет. Не настолько он глуп, чтобы перечить Шампуру, когда он в таком состоянии.

И тут произошло то, чего никто не ждал. С неба Шампуру прямо на голову свалилась мёртвая птица. Тот, видимо, решил, что на него кто-то напал сзади, заревел и закрутился волчком. Ноги заплелись, не успевая за разворотом, и Шампур рухнул там, где стоял. Тело птицы, отскочив от макушки мальчика, распласталось на земле.

Тимошка засмеялся.

Смех его был нервным, высоким, напоминающим плач, но Васёк почувствовал, что он тоже не может удержаться от смеха. Через пару секунд ржали уже все, надрываясь, хватаясь за животы. Даже лежащий Шампур заходился в сиплом хохоте и молотил кулаками по земле. Смех обуял всех, кроме Гани, который не шевелился, не говорил.

Когда приступ веселья прошёл, Васёк заставил себя сдвинуться с места. Он подошёл к телу птицы и поднял его за крылья. Мёртвая ворона. Из клюва смердело тухлятиной, будто она разложилась на лету.

— Отравили, — сказал он. — Грифы постарались.

— А я никогда не понимал, зачем грифы убивают птиц, — Армен пожал плечами. — Они же с ними не воюют.

— Небо должно принадлежать грифам, — гнусаво сказал Шампур, поднимаясь. — Они не терпят чужого посягательства. Поэтому уничтожили все самолёты, и птиц тоже будут травить, пока не сдохнет последняя из них. Мне так сестра говорила.

Он опустил взгляд на Ганю и плюнул ему на спину:

— Ну что, чмошник, нечего больше сказать о моей сестре?

Мальчишки притихли. Шампур пощупал свой нос, который заметно съехал в сторону, и хмыкнул:

— Вот чёрт, похоже, сломан. Батя мне за это устроит…

— А Ганька не умер? — забеспокоился Толик. Шампур покачал головой:

— Да брось. Я же не с полной силы ударил, испугался, что замочу ещё…

Васёк присел на корточки возле Гани, взял его за плечо и с усилием повернул на левый бок. Голубые глаза парня были широко открыты, придавая его лицу удивлённый вид. Рот приоткрылся, оттуда высовывался кончик языка, испачканный в крови. Васёк похолодел.

— Ребята, что-то оно мне не нравится.

— Да не мог он сдохнуть! — нервно воскликнул Шампур. Мальчишки согласно закивали. Васёк поднёс ладонь к носу Гани, надеясь ощутить на коже дыхание, пускай и слабое. Но ничего не почувствовал. Он разжал руку, и тело перевернулось обратно на живот. На затылке была кровь, но совсем мало.

— Нет, — Васёк услышал свой голос как будто издалека. — Он не дышит.

— Ни хрена себе, — удивился Армен. Шампур открыл рот, закрыл, снова открыл, потом принялся чесать щеку. Тимошка, ставший бледным как мел, стал отступать назад.

— Побежишь — и тебя завалю, — бросил Шампур, покосившись в его сторону. Тимошка сглотнул слюну. Васёк видел, что даже после такой весомой угрозы он готов сорваться. После секундного колебания Тимошка решил всё-таки не испытывать судьбу и вернулся к остальным.

— Что с ним делать? — спросил Толик. Шампур завертел головой. Свидетелей произошедшего не было; люди в балахонах, совершив казнь, ушли. В покинутом квартале стояла тишина.

— Нужно спрятать тело, — сказал Шампур.

— А ведь там есть яма, — оживился Армен и указал рукой на стройку неподалеку. — Помните, на той неделе я ещё едва туда не свалился? Там внизу вода. Ганя ещё рассказывал, что топил там бродячую кошку.

— Никого он не топил, — отрезал Шампур. — Выдумщик тот ещё…

И добавил:

— … был.

От звучания этого слова, а более всего — от мрачной решимости, с которой парень его высказал, Васёк почувствовал озноб. Чтобы скрыть это, он засунул руки в карманы брюк. Дно правого кармана было порвано, и он поместил туда ладонь полностью.

— Ладно, тащите туда, — буркнул Шампур.

Тимошка с удивлением посмотрел на него:

— А ты?

Шампур повернулся к нему. Тимошка тут же засуетился, подошёл к Гане и брезгливо приподнял его левую ногу за штанину:

— Ну что, берём?

В итоге Ваську досталась правая нога, а Толик и Армен взяли себе по руке. Вчетвером они легко подняли Ганю на воздух и понесли его через улицу к бетонному каркасу семиэтажного дома. Шампур шёл за ними, вынимая из носа запекшиеся сгустки крови. Голова Гани запрокинулась назад, и мёртвый мальчик будто пристально следил за своим убийцей. Васёк не знал, замечает это Шампур или нет, но не горел желанием обратить его внимание на это.

Рядом с восточной стеной дома действительно обнаружился глубокий котлован, на треть заполненный мутной серой водой с примесью то ли цемента, то ли известняка. Края осыпались — Армен, который первым подошёл к яме, едва не поскользнулся. Его спас Толик, вовремя схватив за рукав свитера.

— Кидаем? — Тимошка выжидающе посмотрел на Шампура. Тот подошёл к яме, заглянул в неё и кивнул:

— Давайте.

Они не стали раскачивать тело — просто отпустили его над котлованом, оно тяжело рухнуло вниз и скрылось под водой. Несколько секунд было видно протертое колено штанов (левая нога согнулась при падении), а потом оно тоже исчезло. Яма на вид осталась такой же, какой была до того, как поглотила мальчишку, ещё час назад властно командовавшего их стайкой.

— Ну, всё, — констатировал Армен, подбоченившись. Васька замутило. Он начал отворачиваться от котлована, когда Тимошка вскрикнул:

— Смотрите, вон там!

Все замерли, глядя на то, как на серой жиже образуются и лопаются воздушные пузырьки. Вода пошла рябью: тот, кого мальчишки сбросили туда, пытался выбраться из мокрой преждевременной могилы. Толик выругался, а Шампур начал облизывать губы, словно ему захотелось попить.

— Не может быть! — вырвалось у Васька. Всё новые пузырьки рождались и умирали, качаясь вместе с волнами. В какой-то момент Ваську даже померещилась кисть руки, вознесшаяся над водой. Но это оказалось игрой воображения — Ганя так и не показался. Через минуту пузырьки заметно поредели, и вскоре в котловане вновь воцарилось спокойствие.

— Что за… — начал Васёк и тут же получил хороший тычок в ухо сзади. Голову отбросило вбок, хрустнули шейные позвонки, и мир заполнил противный писклявый звук. Кое-как удержавшись на ногах, он оглянулся и заработал второй удар — на этот раз в грудь.

— Придурок сраный, — прошипел Шампур, наступая на него. — Кто говорил, что он умер? Не ты ли? Так какого чёрта он там ещё дышал, а?

— Но я… клянусь, он точно не дышал! — Васёк коснулся рукой уха и ойкнул от колющей боли. — Я целую минуту проверял, он не сделал ни одного вдоха!

Он сделал шаг назад, чтобы не столкнуться с теснящим его Шампуром, и с ужасом понял, что сзади него нет ничего — только котлован. И стоит Шампуру толкнуть его, как он окажется внизу, в компании с Ганей.

Васёк напрягся, как пружина, но рыжий парень не ударил его. Он отступил назад и заявил:

— Я же говорил, что не убивал его. Просто вырубил. А вот ты, Васёк, — он показал на него пальцем с обломанным ногтем, — ты убил его, понятно тебе? Если бы ты не сказал нам, что Ганя мёртв, с какого хрена стали бы мы кидать его в воду?

— Но… — Васёк запнулся, пытаясь отыскать слова возражения. Мир вокруг вдруг потемнел, будто солнце зашло за тучи, хотя оно ещё с утра скрывалось за холодным серым маревом.

— Значит, так, пацаны, — Шампур обвёл всех широким властным жестом. — Идите-ка сюда.

Когда четверо мальчишек выстроились в ряд, он стал расхаживать перед ними, как офицер на военном смотре, заглядывая каждому в лицо.

— О том, что здесь было, никто не треплется, — жёстко сказал он, почти не гнусавя. — Если Ганю будут искать и спросят кого-то, где он, то все говорим, что мы просто побродили по улицам и разошлись, и больше его не видели. О том, что сидели на «базе», не упоминаем: если обыщут окрестности, то могут и в яме покопаться. Всем понятно?

Парни угрюмо закивали.

— Не слышу! — поднял голос Шампур.

— Понятно, — ответили все вразнобой. Шампур остановился между Тимошкой и Васьком:

— И не дай божок, кто-то проболтается. Я сам найду крысу до того, как меня сцапают, и убью, как этого гомика, — не оборачиваясь, он махнул рукой в сторону котлована.

«Значит, он всё же считает, что это его рук дело», — с глупым облегчением подумал Васёк. Шампур буравил его взглядом, и он вытянулся в струнку, испугавшись, что как-то выдаст свою мысль. Тот прищурился и открыл рот, чтобы сказать что-то…

— Да никто его не будет искать! — громко заявил Тимошка. — Все подумают, что Ганю забрали грифы. Они часто среди мертвяшек летают. Мы же тоже их видели.

Шампур беззлобно толкнул его в грудь локтём:

— Идиот, только не вздумай говорить, будто сам видел, как его гриф утащил. Ты когда-нибудь этих тварей вблизи видел? Заврёшься, расколют в два щелчка.

— А кто будет спрашивать-то? — вклинился Армен. — У Гани дома только мама, да и та больная — еле в подземку на работу ходит… Не, всё будет тип-топ.

Плеск воды в котловане заставил их вздрогнуть. Парни замерли, страшась оглянуться, и обратились в слух. Но плеск не повторился.

— Газы из живота выходят… — пробормотал Толик.

— Так, ну всё, разбегаемся, — раздражённо перебил его Шампур, который за одно мгновение будто съежился и стал меньше ростом. — Завтра встретимся на второй «базе», поговорим. Жратву с собой приносите, а я постараюсь стырить пивка у своего бати. Поняли?.. И не болтаем!

Они жили в разных кварталах, поэтому дороги расходились. Васёк и Армен отправились на восток и шли вместе, пока не выбрались из мёртвой части города. Разговор не завязывался: Армен был хмурым и беспокойным и отвечал односложно на все обращения. Да и Васька не очень тянуло разговориться: во-первых, Армен никогда не был ему близким другом, а во-вторых, после ужасов сегодняшнего дня в душе было тяжко. Стоило Ваську закрыть глаза, как перед внутренним взором тут же представало красное лицо повешенного… и Ганя, тонущий в серой жиже. От этих видений скручивало желудок.

Они расстались на перекрестке со скошенным неработающим светофором, буркнув друг другу: «До завтра». Армен свернул направо, Васёк — налево. До его дома оставался один квартал, родной, знакомый с малых лет. Час был не поздний, и на улице было много людей. Большинство возвращались из подземки с авоськами в грязных руках. Васёк развлекал себя тем, что пытался по внешнему виду авосек угадать, что может быть внутри. С теми авоськами, которые пропитывала кровь, всё было ясно: мясо. Он завидовал этим людям и вместе с тем испытывал жгучее желание затаиться за углом, потом налететь на них, оглушить и забрать авоську. Сейчас он ещё слишком мал — всего одиннадцать лет, — но многие парни постарше так делают. Почему бы и Ваську этим не промышлять, когда он подрастет? Конечно, можно нарваться, выбрав не ту жертву, но ведь он бродит по улицам с детства и привык на глаз прикидывать, представляет человек угрозу или нет. Он будет нападать только на слабых и обходить стороной тех, кто способен дать отпор — как те мерзавцы, которые постоянно у мамы отнимают заработанное в подземке добро…

Кроме мяса, в авоськах могли быть консервы — тоже неплохо. Васёк определял их по угловатым краям авосек и медленному натужному шагу их хозяев: банки имели солидный вес. Ещё были авоськи с пшеном, пухлые и круглые; с водкой и пивом, которые позвякивали на каждом шагу; с сухим концентратом, к которому Васёк с младенчества питал искреннее отвращение. Встречались авоськи совсем уж странной формы, и тут оставалось только теряться в догадках: иногда люди зарабатывали в подземке вещи, в которых нельзя было найти не что то пользу, но и смысл. Его мама как-то принесла в дом старое печатающее устройство для компьютера. Грифы терпеть не могли умных машин и первым делом запретили и уничтожили всё, до чего дотянулись. Так зачем людей за тяжкий труд награждать такой издевательски бессмысленной штукой? Васёк этого не понимал. В тот вечер он был голоден и надеялся, что мама принесёт ему что-либо вкусное, а получил это несъедобное чудо-юдо и сразу возненавидел его.

Дверь подъезда была, как всегда, распахнута. Мама когда-то рассказала Ваську, что кнопки на двери предназначены для ввода секретных чисел, которые должны были знать только жильцы дома — таким образом, в подъезд могли войти только те, кто жил здесь. По крайней мере, так было давным-давно. Васёк очень хотел бы, чтобы кнопки на двери выполняли своё предназначение и сейчас — тогда было бы не так страшно заходить в тёмный обшарпанный подъезд вечером (да и днём тоже). Кто только в тёмное время суток тут не собирался — пили, орали, пели, дрались, убивали друг друга. Иногда к ним в квартиру стучались с угрозами сорвать хлипкую дверь. Мама в такие ночи не подходила к двери, не роняла ни слова.

Васёк взбежал на второй этаж и постучал в дверь квартиры справа. Мама в последние годы слышала плохо, поэтому ему пришлось потратить минуту, пока с той стороны не послышались шаги. Потом опять наступило затишье. Васёк терпеливо ждал, хорошо представляя, как с той стороны мама нагнулась к отверстию глазка, подслеповато щурясь. Наконец, послышался звук отодвигаемого засова. Васёк вошёл в прихожую, сел на деревянный табурет и принялся стаскивать ботинки с ног.

— Почему так поздно? — сухо спросила мама.

— Гуляли с пацанами, — буркнул Васёк под носом.

— Это с кем ещё?

— С Толиком, Тимошкой, Шамп… Витькой, Арменом, — он не смог заставить себя произнести имя Гани. — Много нас было.

— «Гуляли», значит? И чем занимались? — мама заперла и дверь и подошла к табурету. Слабый свет из окна осветил её узкое угристое лицо и ломкие волосы мышиного цвета, собранные в пучок на затылке.

— Да так, всяким… — Васёк встал и прошёл на кухню. Мама прошаркала следом, ворча ему в спину:

— «Всяким», видите ли, он занимался. Хорошо хоть вспомнил, что у него дом есть. Почему бы тебе не приходить вообще в полночь, чтобы матушка настрадалась сполна? Сколько раз я тебе говорила, чтобы после школы ты не шлялся по улицам, а сразу шёл домой? Сейчас стало ещё опаснее, чем прежде — даже днём может случиться Бог весть что… Я и так весь день работаю в подземке в поте лица, чтобы заработать нам на хлеб, не хватало мне ещё переживаний, когда я прихожу домой. Ты слышишь? Ну-ка, смотри на меня, бездельничье отродье!

— Мам, ну хватит, не начинай опять, — Васёк вздохнул и открыл старый холодильник. — Мы просто играли, пока ведь ещё светло.

Его сердце радостно ёкнуло: на верхней полке холодильника лежал большой кусок мяса с костью. Немного почерневший по краям, но это неважно — подгнившие места можно просто срезать и выбросить. Значит, сегодня вечером они будут есть настоящий суп…

Но прошла секунда, и мальчик увидел, что снизу на разделанном куске остался солидный клочок бледно-розовой кожи. Васёк поморщился:

— Фу, мам, опять человечину взяла?

— Что дали, то и взяла, — резко сказала она. — И то пришлось весь день ручку крутить, чтобы заработать это. Ну и что, что оно человеческое — нам что, с голоду помирать? Мясо как мясо, на вкус не хуже баранины.

Васёк закрыл дверь холодильника с комком в горле. Он подошёл к кухонному шкафу, взял чайник с холодной водой и начал прикладываться к горлышку, и тут мама дала ему затрещину:

— Сколько раз тебе говорить, негодник, не пей из чайника! Стаканы на что?

Из-за удара опять запылало огнём ухо, куда врезал Шампур. Васёк скрипнул зубами и послушно открыл шкаф. Достал стакан с нарисованными синими кактусами, налил туда воды и принялся пить большими глотками, закрыв глаза. Потом повернулся к матери:

— Мама, что ты будешь готовить?

— Наверное, плов. У нас осталось немного риса.

— А может, лучше суп?

— Ага, как у тебя всё просто! «Лучше суп». Конечно, лучше, но если мы потратим картошку и макароны на то, чтобы пиршествовать супом, то чем же завтра будем питаться, ты об этом подумал?

Ничего не говоря, Васёк ушёл из кухни и пошёл в свой угол. Там громоздился большой деревянный стол, который смастерил отец, когда Васёк был маленьким. Честно говоря, сколочен стол был так себе: отец явно не был великим плотником. Ножки начинали раздражающе качаться из стороны в сторону, стоило на поверхность что-то положить. Васёк сделал деревянные подпорки, но это не так уж и помогало: каждый раз, когда он усаживался за стол, ему казалось, что тот может развалиться на щепки от неосторожного движения.

Ему не хотелось ничего делать — он просто сидел на табурете возле стола и смотрел на голую стену без обоев. Мыслей в голове не было, только подступающее желание есть и спать. Мама осталась в кухне греметь посудой. Через какое-то время она выглянула оттуда. Васёк повернул голову и посмотрел на маму, ожидая новых упреков. Но её голос на этот раз был на удивление спокойным:

— Ты правда хочешь суп?

Он пожал плечами.

— Хорошо, я сделаю суп, — сказала мама. — Но в нём будет картошки мало, надо и о завтрашнем дне думать.

Васёк кивнул. Мама подошла к нему. Её руки были мокрыми. Она смотрела на него как-то странно, и он испугался, что на маму сейчас опять найдёт истерика и она начнёт его колотить. Он дрогнул, когда она коснулась его головы и ласково взъерошила жёсткие тёмные волосы:

— Как же быстро ты растёшь… По-хорошему, тебя в такое время кормить надо до отвала, чтобы, тьфу-тьфу-тьфу, недоразвитым не вышел. Но ты видишь, как у нас туго с едой…

— Я понимаю, мам, — кивнул Васёк. — Мне не так уж и хочется супа. Пусть будет плов, он тоже вкусный.

— Я сказала суп, значит, будет суп, — в тоне матери опять зазвучали стальные нотки, но она тут же смягчилась. — Сынок, ты не обижаешься на меня, ведь так? После того, как убили твоего отца, ты единственный, кто у меня есть, и я не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Ты же это понимаешь?

— Конечно, мам. Я не обижаюсь. Как я могу?

Она нагнулась и слюняво поцеловала его в щеку:

— Обещай мне, что больше не будешь задерживаться после школы. Мало того, что вас в этой проклятой школе мучают, как узников, так ещё и после занятий шататься по улице… Это опасно. Могут случиться очень плохие вещи. Помнишь, что стало с Людочкой из квартиры сверху?

— Помню, мам.

— Вот и хорошо, — она снова провела ладонью по его волосам. — Будь очень осторожен, в наши дни это главное.

Она ушла. Васёк ещё немного посидел за столом, потом лег на кровать. Он уже вырос из неё, и приходилось либо свешивать ноги вниз, либо лежать на боку, скрючившись. На этот раз он выбрал второй вариант. Подложив руку под голову, он сонно изучал узор на рваной ширме, отгораживающей кровать мамы на другом углу комнаты. На кухне забулькал кипящий бульон, и тёплый аромат вполз в комнату. Васёк улыбнулся. Приятная истома охватила его, и в какой-то миг он вдруг понял, что чёрный прямоугольник на ширме — тот котлован, куда они сегодня сбросили Ганю. К центру прямоугольника прилипло что-то светлое — не иначе, как тело Гани. Оно высунуло из жижи голову, фыркнуло и поднялось на ноги. Ухватившись за край ямы, мертвый мальчик взбирался вверх, но сырая земля осыпалась под его пальцами, и он каждый раз падал обратно в воду. Тогда Ганя сжал кулаки и посмотрел на небо, откуда за ним наблюдал Васёк, и оскалился кривой усмешкой.

— Знафит, это фы скафал им, фто я мефтф? — его язык еле ворочался во рту, и слова выходили невнятными. — Ну смотфи у мефя, пидофок, жфи в госфи!

Он опять подошёл к краю котлована и принялся проталкивать своё остывшее неуклюжее тело вверх.

— Нет, это не я! — в отчаянии вскричал Васёк. — Я не виноват, ты уже не дышал, когда мы тебя сбрасывали! Это всё Шампур, он тебя кирпичом ударил, не я! Иди к нему, я ни в чём не…

— Чего это ты бормочешь? — сказал кто-то.

Он открыл глаза. Мама озабоченно рассматривала его, наклонившись над кроватью. За окном уже стемнело, и прямоугольник на ширме утонул в сумраке. У Васька отлегло от сердца.

— Плохой сон приснился.

— Даже сны нас не балуют, — вздохнула мама. — Ну, ты давай, и дальше спи на левом боку. Я же тебе говорила, что так ты себе на сердце давишь.

— Да, мам, просто я забыл, — Васёк попытался шевельнуть рукой, которую он положил под голову. Конечно же, затекла намертво.

— Забывчивый ты слишком, — проворчала мама. — Всё киваешь, говоришь, что понял, а как увидишь своих дружков-оборванцев, так и отшибает из головы все мои наказы… Ладно, вставай, ужин готов.

Хотя Васёк питал стойкую неприязнь к еде из человечины, суп всё равно был очень вкусным. Он попросил добавки и прихлебывал из тарелки, стараясь не думать о том, что у кусочков, которые сейчас плавали между картошкой и макаронами, ещё вчера могло быть имя. По мере того, как голод, скручивающий живот, слабел, от подобных мыслей становилось сложнее отмахиваться. Опустошив вторую тарелку, Васёк понял, что если он проглотит ещё ложку маминого супа, то весь его ужин окажется на полу и пропадёт втуне. Он отложил тарелку в сторону. Мама съела совсем мало, но причиной были боли в желудке, а не предубеждение по отношению к человечине — она-то давно привыкла к ней.

После ужина Васёк вызвался мыть посуду, чтобы мама могла прилечь пораньше. Иногда в ответ на такое она говорила, что лучше немного помучается сама, чем позволит ему оставить половину грязи на посуде, но сегодня согласилась без лишнего слова. «Должно быть, день был и правда тяжёлым», — подумал Васёк. Как она сказала? Крутила ручку? Тогда понятно — он несколько раз тайком спускался в подземку (хотя детям входить туда строго запрещалось) и видел эти гигантские железные рукояти, прикреплённые к ржавым валам. Обычно их крутили мужчины, которые могли выдержать целый день тяжкого труда. Почему туда сегодня поставили маму? Должно быть, она сама попросилась — известно, что за эту работу награждают щедрее. Могли бы и говядиной поделиться, а не «белым мясом»…

Когда Васёк поставил на полку последнюю отмытую тарелку, мама уже видела третий сон — он понял это по свистящему храпу, доносящемуся из-за ширмы. По ночам храп мешал Ваську спать, но он давал знать, что мама этим вечером больше не встанет. Сон у неё был убийственно крепким: если мама отошла ко сну, можно не волноваться, что она поднимется не вовремя и хватится его. Он давно приноровился этим пользоваться.

Васёк осторожно прошёл в прихожую, надел ботинки, а потом приложил ухо к двери квартиры. Тихо. Слава богу, сегодня никто вроде не собрался. Он посмотрел в глазок. Различить что-то в темноте было почти невозможно, но движения никакого не чувствовалось. Васёк снял ключ с гвоздика, отодвинул засов, вышел наружу и снова запер дверь на ключ.

Он поднялся на два лестничных пролёта, внимательно прислушиваясь, не слышно ли голосов наверху. Всё было чисто. Оказавшись на четвёртом этаже, он подошёл к двери, обитой коричневым дермантином, и постучался, готовый к молниеносному рывку назад, если услышит приближающуюся к двери тяжёлую мужскую поступь. Но нет — и тут повезло: шаги, которые подошли к двери, были лёгкими, почти неслышными. Васёк довольно улыбнулся. Что за вечер. Всё идёт, как по маслу. Впрочем, после такого плохого дня должна же хоть какая-то белая полоса быть…

— Кто там? — тихо спросили с той стороны.

— Это я, Васёк.

— Сейчас…

Дверь открылась. В квартире было темно, и девочка предстала перед ним маленьким чёрным силуэтом.

— Папа спит? — шёпотом спросил Васёк.

— Да, — кивнула девочка. — Заходи.

Он помедлил:

— Что с твоим голосом? Я едва узнал…

— Потом расскажу. Давай, проходи.

В квартире пахло плесенью. Васёк знал, что их собственная каморка воняет не лучше, но за годы проживания в ней он перестал чувствовать «родной» запах. А тут вонь была чужой, и она сразу била по носу. Разувшись, он последовал за девочкой. Эта квартира была побольше, чем та, в которой жил он. Спален было две, и из-за двери первой доносилось сиплое дыхание.

— Опять пьяный? — спросил Васёк. Девочка равнодушно кивнула. Он вошёл в её комнату и закрыл за собой дверь. Девочка зажгла электричество. Лампа была грязной, дающей колеблющееся красное сияние, больше напоминающее отсвет свечного пламени. Но и этого света хватило, чтобы Васёк нахмурился, вглядевшись в лицо спутницы:

— Чёрт побери, Оля, что это с тобой? Кто это сделал?

— Михаил Гаврильевич, — ответила Оля, почти не размыкая губ. Вокруг её рта были видны кровоточащие ранки, вокруг которых кожа опухла. Васёк насчитал их не менее десяти.

— Твой учитель? Зачем?

— Я разговаривала с Надей на уроке. А он рассердился. Сказал, что если мы не можем держать рты закрытыми в классе, то он нам поможет. Принёс иглы и нитку… — Она запнулась и шмыгнула носом. — Ну, мы и зашили рты друг другу прямо там. До конца урока так сидели.

Она села на кровать на пружинах и стала смотреть мимо него в окно.

— Очень больно?

— Сейчас уже нет. Днём было больно, но когда я пришла домой, то выпила несколько глотков из бутылки с голубым вином, которое спрятано за кроватью папы, и стало почти не больно. Папа ничего не заметил.

— Ты пила… голубое вино? — Васёк не мог поверить.

— Я знаю, что это плохо, — сказала Оля. — Но мне говорили, что оно помогает снять боль, а мне было так больно, что хотелось плакать. Теперь не хочется.

Так вот в чем дело. Васёк присел перед девочкой на корточки и заглянул в её затуманенные глаза с сузившимися зрачками-иголками. Оля смотрела на него отрешённо, словно всматриваясь в глубокую даль тоннеля. Голубая дрянь была в ней, уводила её от него, от этой красной комнаты, от неё самой, избавляя от терзающей тело боли.

Ваську вдруг захотелось плакать. Как это всё неправильно. Учитель не должен был наказывать Олю так жестоко. А она не должна была вливать в себя голубую смерть. Все страшные события сегодняшнего дня померкли перед тем, что он испытывал сейчас — перед страшной, беспросветной, размалывающей кости тоской.

Красная лампа мигнула, на миг макнув их в чернильный мрак.

— Что будем делать? — спросила Оля.

— Не знаю. А чего ты хочешь? Давай поиграем в шахматы?

— Не хочу. Ты всё равно сильнее меня.

— Ну, нет, — улыбнулся Васёк через силу. — Ты же выигрывала у меня.

— Это потому что ты специально поддавался, чтобы я не огорчилась.

— Да не поддавался я!

— Нет, поддавался, — упрямо повторила Оля. — А знаешь, чего я хочу…

И она отключилась, ушла куда-то далеко. Так и сидела с глупо приоткрытым ртом, и слюна тянулась с губ на грязное ситцевое платьице. Васёк ждал, осторожно держа её за руки, чтобы она не упала с кровати.

«Ну зачем, зачем ты это выпила? Боль прошла бы через день… или два… а этот яд может поработить тебя навсегда».

— А? — наконец, недоуменно сказала Оля, замотав головой. Её светлые косички, ниспадавшие на плечи, метнулись за спину.

— Ты говорила, что хочешь чего-то.

— А, ну да. Давай пойдём и посмотрим фильм?

— Оль, ну какой фильм, — мягко возразил Васёк. — Уже поздно, ночь почти. В такое время выходить на улицу?.. А ты ещё и больная. Нет, давай потом. Завтра, хорошо?

— Я хочу сейчас, — сказала Оля. — Мне очень плохо, Вася. Я хочу фильм.

«Она не может соображать», — подумал он. Где же малышка Оля, боящаяся даже нос из дома высунуть, едва солнце зайдёт за горизонт? Нет, она явно не в себе…

— Ложись спать, — устало произнёс Васёк. — Уснёшь, и тебе станет лучше. А завтра мы посмотрим фильм, обещаю.

— Я хочу сейчас…

— Я иду домой, — он встал с корточек. — Запри за мной дверь, а то ещё залезут всякие…

— Не уходи! — вскричала Оля, схватив его за руку так сильно, что он закусил губу. — Я не хочу остаться одна… Мне страшно.

— Закрой глаза и считай до ста. Тогда будет не страшно.

— Нет, — слёзы покатились по её щекам. — Всё равно будет страшно… Мне кажется, что кто-то есть рядом. Прячется под кроватью, смотрит в окно, хочет сделать мне плохо. А когда ты рядом, он исчезает. Он боится тебя.

— Ты выпила голубое вино, — напомнил Васёк. — А оно не только снимает боль. Ты ведь знаешь.

Ничего не ответив, Оля забралась на кровать с ногами, прислонилась спиной к стене и закрыла глаза. Рукава платья дрожали — девочку бил озноб. Васёк смотрел на неё, смотрел, потом обречённо вздохнул:

— Очень хочешь посмотреть фильм?

Оля закивала и взглянула на него с отчаянной надеждой. Даже дымка отрешенности в её взгляде почти рассеялась.

— Ладно, пошли, — сказал Васёк. — Только очень тихо. Возьми меня за руку и не отпускай, даже когда мы выйдем на улицу. Хорошо?

— Хорошо, — Оля резво вскочила с кровати и замахала руками, чтобы не упасть. Ваську пришлось поддержать её, иначе она грохнулась бы на пол и ушибла себе что-то. Хотя вряд ли под голубым дурманом она почувствовала бы боль…

В подъезде по-прежнему было пусто. Оля спускалась по лестнице медленно, нащупывая носком сандалии каждую ступеньку. Если бы не Васёк, который цепко держал её, она раз пять сверглась бы вниз, пока они не добрались до первого этажа. Здесь он ненадолго оставил её и вышел на крыльцо, чтобы посмотреть, нет ли какой угрозы рядом.

Ночь захватила город. По небу плыли рваные тучи, между которыми был виден красный полумесяц. В его красноватом свечении знакомые улочки и дворы стали чужими, пугающими. Тут и там во мгле горели огни, но они были до того тусклыми, что казалось — это не свет в окнах, а что-то фальшивое, вырезанное из жёлтой фосфоресцирующей бумаги. Дул ветер, гоняя мусор по земле, но его бормотание перекрывали звуки, которые были ближе, чем хотелось бы: неистовый лай собак, пьяные оры, чьи-то душераздирающие крики, а время от времени — потрескивания и хлопки, и один чёрт, который наверняка был где-то рядом этой ночью, знал, что их вызывало. Васёк напряжённо встал у подъезда и оперся рукой на дверь, словно боялся свалиться в этот страшный стылый мрак.

«Плохая ночь, — подумал он. — Слопает и не моргнёт. Высуни в такой тёмный час ногу на улицу — хорошо, если отделаешься оторванной ногой, а ведь может и всего целиком утащить …».

Было так легко вернуться в дом и, невзирая на протесты Оли, потащить её наверх и уложить спать на кроватке. Она, конечно, будет плакать, но он может сидеть рядом, пока девочка не уснёт, и ей будет не так страшно. А завтра, когда отрава выведется из неё, Оля, конечно, поймёт, что говорила глупость, предлагая отправиться смотреть фильм ночью, и не будет держать на него обиду…

Но Васёк уже обещал ей, и ему не хотелось брать слово назад. Парень он или не парень, в конце концов?

— Тут совсем недалеко, — сказал он сам себе. — Даже в другой квартал идти не надо. Мы будем осторожны.

Он приоткрыл дверь и поманил Олю к себе. Она стояла, прислонившись к стене, и не сразу заметила его. Зато, увидев, сразу выпорхнула наружу птичкой:

— Как, идём?

— Идём, — Васёк мягко сжал её ладонь в своей руке.

В первую минуту он нервно оглядывался, потом глаза привыкли к темноте, а слух перестал опознавать в каждом скрипе смертельную опасность. Крики и стоны продолжались, но они были достаточно далеко, в других кварталах. Оля покорно шла, ведомая Васьком. Похоже, девочка не испытывала никакой тревоги по поводу их похода. Ну и хорошо, подумал он. Не хватало ещё, чтобы она перепугалась не вовремя.

Они пробирались по дворам — прошли через один спящий двор, через второй, свернули в третий. В четвёртом дворе на детской площадке с покореженными гимнастическими снарядами расположилась пьяная компания, которая хриплыми голосами распевала похабные песни. Пришлось сделать крюк и обойти это место. Оглядываясь назад в сторону пьяниц, Васёк потерял бдительность и не заметил человека, который шёл прямо на них. Лишь когда Оля тихонько ойкнула, он резко повернулся и почти столкнулся с ним. Этот ночной гуляка не был пьяным. Лица его Васёк не разглядел, но роста он был высокого. Они стояли пару секунд, глядя друг на друга в нарастающем молчаливом напряжении, затем Васёк потянул Олю за собой вбок, уступая дорогу. Его ладонь быстро стала мокрой: он не знал, что делать, если незнакомец нападёт на них. Конечно, разумнее всего было бы убежать, потому что в схватке этот долговязый одержит над ним лёгкую победу. Но Оля не сможет в таком состоянии угнаться за ним, а бросать её — последнее дело…

Всё обошлось. Высокий человек двинулся дальше, ничего не сказав, и исчез за деревянным забором. Васёк перевёл дух. «Надо быть осторожнее», — пожурил он себя и с этой минуты старался во время ходьбы не вертеть головой.

Наконец, они пришли к заброшенному интернату для беспризорников. Это было массивное П-образное здание в три этажа высотой с собственным двором. Васёк прислушался, чтобы понять, нет ли голосов внутри пустого дома, но ничего не услышал. Иного он не ожидал: кто-то пустил по кварталу слух, что по интернату ночью толпами бродят призраки детей, которые умерли тут во время большого голода, и набрасываются, пуская слюни, на каждого, кто придёт в их обиталище. Даже мама верила в это. Может быть, так оно и было: в любом разе Ваську с Олей сейчас не стоило соваться в само здание. Они обошли дом, следящий за ними чёрными разбитыми окнами, и пошли к маленькой складской постройке в глубине двора.

И тут Оля остановилась.

— Вась, смотри, — шепнула она, указывая пальцем на небо.

Он запрокинул голову. Высоко над городом под чёрной марлей туч парила исполинская птица, купаясь в багровом свечении луны.

— Не бойся, — ответил Васёк спутнице тоже шёпотом. — Он нас не тронет. Он слишком высоко, чтобы что-то увидеть.

Гриф взмахнул крыльями, меняя направление полёта, и резко ускорился. Пять-шесть секунд — и он уже исчез в смазанных задворках ночного небосвода. Дети проводили его взглядами, в которых смешались страх и благоговение.

— Какая она большая, — сказала Оля. Она взялась левой рукой за косичку и принялась мять её между пальцами.

— Да, — кивнул Васёк. — Ну вот, мы почти пришли.

— Папа рассказывал мне, что когда он был маленьким, грифов ещё не было. Зато были звери — волки и медведи. Они вечно воевали между собой, устраивали взрывы и стрельбу, поэтому скоро и тех, и других стало очень мало. Тогда откуда-то взялись грифы, и они добили тех, кто остался. Это случилось очень быстро, потому что у грифов были крылья — они могли летать, а волки и медведи не могли…

Васёк открыл дверь склада. Внутри было пусто. Пахло сыростью и ещё чем-то сладковатым — наверное, плесенью. Темнота была полной, хоть глаз выколи. Мальчик присел и пошарил рукой слева от двери. Пришлось подождать, прежде чем пальцы наткнулись на спрятанный фонарик. Белый луч вспыхнул молнией в гнилом царстве.

— Почему грифы убивают людей? — спросила Оля. — Ведь мы им ничего не делаем…

— Не знаю, — рассеянно ответил Васёк. — Ну не стой ты там, зайди и закрой дверь. А то ещё кто-нибудь увидит свет от фонаря.

Он пошёл вперёд, направив луч под ноги. Вот она — дверь погреба с металлическим кольцом на ремне вместо ручки. Васёк положил фонарь на пол, нагнулся и схватился за кольцо.

— Может быть, потом грифы тоже уйдут? — рассуждала Оля, пока Васёк пыхтел, открывая дверь. — Папа надеется, что они тоже в конце концов сгинут, потому что, когда они пришли, всё стало гораздо хуже. Волков и медведей, он говорит, хотя бы можно было понять, а эти грифы…

— Тш-ш-ш, — перебил её Васёк. — Давай, залезай. Я спущусь за тобой, а пока буду тебе светить.

Он с удовлетворением отметил, как проворно она спускается по короткой вертикальной лестнице, уходящей вниз: должно быть, действие голубого вина пошло на спад. Когда девочка оказалась в погребе, он скинул ей фонарь и полез сам, не забыв опустить дверь над головой. Та глухо стукнулась о пол, и Васёк вытер пот со лба. Теперь-то их никто не найдёт, пока они сами отсюда не вылезут.

— Присаживайся, — он указал на низкое пыльное кресло. — Сейчас включу фильм.

Свисающий сверху чёрный провод находился под током: обращаться с ним надо было предельно осторожно. Впрочем, за те многие разы, что Васёк брал его в руки, привычка начала перерождаться в мастерство. Он поднёс оголённые концы с закольцованными проводками к штырям адаптера, лежащего на фанерной коробке. В момент первого прикосновения провод заискрился голубым огнём, и тревога, как обычно, защемила грудь: что, если на этот раз адаптер не выдержит, и всё перегорит к чёрту? Но искры проскочили и исчезли, а на корпусе маленького переносного компьютера, который тоже стоял на коробке, зажглась зелёная лампочка. Васёк ткнул пальцем в кнопку питания, и на экране появились непонятные надписи: компьютер начал включаться.

— Что посмотрим в этот раз? — спросил он у Оли, которая смотрела на него так, будто он был фокусником, демонстрирующим величайший трюк.

— Хочу про смешного учёного, — ответила она сразу.

— Опять? — Васёк усмехнулся. — Ну, как знаешь. И чем он тебе так нравится? Тут же много других фильмов.

Оля удивлённо посмотрела на Васька:

— Ну так он же смешной…

Васёк принялся водить пальцем по чёрному прямоугольнику на корпусе компьютера, управляя движением стрелки на экране. Сейчас он проделывал это весьма ловко, но в те дни, когда он только учился пользоваться этой штукой, это была настоящая мука: стрелка то не хотела покидать прежнее место, то срывалась и скользила на другой край экрана с умопомрачительной скоростью. Но Васёк был терпелив, и в итоге был вознаграждён: он обнаружил в недрах этого странного устройства из былых дней одно из лучших развлечений в его жизни.

Компьютер достался ему случайно. Как-то раз, возвращаясь к себе домой, Васёк увидел его в мусорке рядом с соседним домом. Матовый экран уставился на него из вороха объедков и тряпок, и он не смог устоять перед искушением забрать его, хотя отлично знал, что это опасно. Ходила молва, что грифы беспощадны к тем, кто пытается овладеть умными машинами, и истребляют бедолаг вместе с семьями. Должно быть, это знал и тот, кто выбросил переносной компьютер. И откуда он его достал? Может быть, компьютер выдали ему в подземке как награду за труд? Если маме отдали печатающее устройство для компьютера, то почему бы им не выдать кому-то другому и сам компьютер? В подземке возможно всё, грифы там не властны…

Так или иначе, эта штука оказалась у него. Тащить компьютер домой было нельзя: у мамы случился бы разрыв сердца, едва она увидела его. Поэтому Васёк принёс компьютер в свою личную «базу», которую он нашёл давно, но не говорил ребятам. Он спустил сюда сверху электрический провод и провёл много часов, пытаясь разобраться, как работает диковинка. Многое он так и не понял — слишком сложно, — но смотреть фильмы он научился.

Васёк прошёлся стрелкой по значкам фильмов. Смешной учёный, значит. Ага, вот оно где… Про «смешного учёного» было даже несколько фильмов, но все были короткими, меньше чем на полчаса. И в каждом из них под хохот невидимых людей очкастый недотепа пытался соблазнить свою белокурую соседку. А ещё он терпел издевательства своего надменного долговязого соседа по квартире, который и был тем самым «смешным учёным», который нравился Оле. Сосед был пренеприятным типом и постоянно втягивал очкарика в разные нелепые истории. Честно говоря, сам «смешной учёный» не очень нравился Ваську — после особенно раздражающей его выходки он нет-нет, да представлял, как съезжает ему по зубам. Очкарик был ему больше по душе — он хотя бы напоминал живого человека. А уж в белокурой красавице Васёк души не чаял. Таких девушек в его квартале (да и во всём городе, наверное) не было. Она жила только по ту сторону экрана, по которому тянулись трещины, искажающие изображение.

И всё же даже нелепый «смешной учёный» казался Ваську родным и близким, куда ближе, чем школьные друзья и даже мама. Исключением была разве что Оля, которая сейчас, следила за экраном, как зачарованная, то и дело весело посмеиваясь в кулачок. Каждый раз, приходя в этот подвал, Васёк погружался в другой мир — в тот мир, который существовал раньше, задолго до его рождения и даже до рождения матери, прежде чем всё полетело в тартарары. Когда всё было светло, правильно и хорошо, и люди могли позволить себе делать смешные фильмы об аляповатых чудачках. Когда были умные машины вроде той, которая сейчас стояла перед ними, и никто не боялся их хранить, опасаясь кары летающих чудищ. Васёк боялся, что скоро компьютер сломается, и он лишится своего окошка в иную реальность. С каждым разом устройство шумело всё громче и надрывнее, и явно был недалек тот день, когда, нажав на кнопку, он услышит глухой щелчок, и экран так и не зажжется…

Но не сегодня. Сегодня они благополучно досмотрели фильм, и компьютер не умер. Когда пошла завершающая песенка, сопровождающаяся быстро сменяющими друг друга надписями на чёрном фоне, Оля с мольбой посмотрела на Васька:

— А давай ещё один, а?

— Нам пора домой, — ответил он, вставая. — Уже, наверное, за полночь.

— Ну пожалуйста…

— Нет, — он и нажал на кнопку питания, и экран померк. — Сама подумай: если мы будем каждый раз смотреть, сколько нам вздумается, то скоро пересмотрим всё, что тут есть. Что мы тогда будем делать?

Васёк лукавил — он был готов пересматривать то, что он уже видел, хоть сотню раз. Но нужно было что-то сказать, чтобы дать понять девочке, что он настроен решительно.

— Ну, ладно… — неохотно согласилась она.

— Пришла в себя? — спросил Васёк, направляя луч фонаря на её лицо. Оля зажмурилась и поднесла ладони к глазам:

— Ты о чём?

— Вино перестало пьянить?

— Я не знаю… — она ощупала пальцами изуродованные губы и поморщилась. — Больно. Да, кажется, всё.

Васёк отвёл её руки вниз. Оля жмурилась, отворачивая лицо от беспощадного белого света.

— Если я узнаю, что ты ещё хоть раз пила эту дрянь…

— Не буду. Обещаю. Правда, Вась, я больше никогда этого не сделаю. Просто мне было очень больно.

— Тебе и в другой раз станет больно. Может, подерешься с девчонками из класса. Или папа тебя побьёт. Или поскользнешься и ударишься головой. И тебе опять захочется выпить голубого вина, чтобы оно тебе помогло.

— Нет, я не стану… — запротестовала она в отчаянии.

«Станешь», — подумал Васёк с напугавшим его самого безразличием.

— Ладно, поверю, — сказал он вслух. — Но если я узнаю, что ты нарушила слово, тогда расскажу твоему отцу, что ты крадешь у него голубое вино.

— Нет, — девочка замотала головой. — Нет! Он же меня за это…

— Вот именно. Поэтому хорошо подумай перед тем, как браться за бутылку в следующий раз. Оля, я не шучу. Я и правда скажу ему.

Черты её лица, заостренные бледным сиянием фонаря, мучительно исказились, и Васёк испугался, что она не выдержит, вскарабкается вверх по лестнице и убежит с рыданиями в ночь. Потом он вспомнил, что дверь погреба надежно закрыта, и Оля не сможет её поднять, и страх прошёл.

— Хорошо, — наконец, тихо сказала Оля, зажав в руке свою косичку. Васёк не был настолько наивен, чтобы успокоиться, но это было хоть что-то. Оля — девочка хорошая, может, и правда устоит перед соблазном…

Васёк оторвал провод от компьютера, и они выбрались наверх и вышли из склада. Ночь сгустилась ещё больше; луна сместилась на запад, крики стали громче, и на северной стороне небо озарилось мутным оранжевым заревом. Горел очередной дом, и наверняка некому было его тушить. Васёк только порадовался, что пожар не в той стороне, где расположен их дом.

Возвращались оба резвым шагом: Оля теперь не была одурманена, и Ваську не нужно было замедляться. Его тело налилось тяжестью, веки норовили слипнуться на ходу. Сегодня был очень длинный день, и все мысли сейчас крутились вокруг одного — поскорее добраться до дома и завалиться на кровать. Жалко, конечно, что с утра пораньше мама растормошит его, чтобы он опять пошёл в эту чёртову школу… «Прогуляю», — мечтательно подумал Васёк. Он весь день просидит в мертвяшках с пацанами, и если Шампур притащит пиво, как обещал, то будет совсем хорошо. Обошлось бы только без ещё одного убийства… Перед глазами вновь предстал Ганя, уходящий в жижу, и Васька передернуло. Он потёр глаза ладонями. Надо растормошить себя, а то ведь и правда на ходу отключится…

— Вась… — сдавленным голоском позвала его Оля из-за спины, и одновременно чей-то хриплый голос произнёс:

— Вот они, щенята.

Васёк повернулся влево всем телом в одном судорожном движении, будто его ударило током. Из-под кривой арки водопроводной трубы на них смотрели люди в балахонах с бесформенными белыми месивами на месте голов. Васёк не сразу понял, что это капюшоны. Людей было не меньше десяти.

— Кто это? — спросила Оля, прижимаясь к спине Васька.

— Детишки, погодите, — один из них вышел вперёд. — Не бойтесь, мы только хотим с вами поговорить…

«Это тот самый, с которым мы столкнулись, когда шли на склад», — понял Васёк. Он не знал, откуда пришла к нему пришла эта уверенность — может, он узнал его по росту, может, по манере ходьбы. Но это был тот человек, никаких сомнений. Он позвал своих дружков по братству грифона, те напялили на себя балахоны и вышли на ночную охоту…

Васёк сглотнул вязкую слюну, наклонился к Оле и шепнул ей в ушко одно слово:

— Бежим…

И они побежали.

— Стойте! — раздалось сзади. — Стоять, я сказал! Тьфу, чёрт, чего вы стоите, как столбы? За ними!

«Там в заборе есть проход в соседний двор, — вспоминал Васёк на бегу. — Маленькая дыра. Мы туда быстро протиснемся». Холодный воздух резал лёгкие. Он мог бежать быстрее, но Оля была рядом, и он не мог оставить её за спиной. Преследователи бежали молча, и лишь их предводитель кричал:

— Плевать на пацана, главное, девчонку схватите! Только посмейте её упустить!

У Васька не было времени, чтобы раздумывать над смыслом этих слов. Забор был уже близко, и он искал глазами дыру в ней. Как назло, на луну набежала туча, и стало очень темно. Васёк слышал, как тяжело дышит Оля слева от него, и гадал, расслышала ли она страшные слова человека в балахоне…

И тут девочка споткнулась о кочку на земле и упала. Васёк услышал её отчаянный вскрик, похожий на скуление щенка, понявшего в последние мгновения, что хозяева собрались топить его в озере.

Всё произошло очень быстро. Преследователи дружно издали торжествующий клич, и Ваську стало ясно, что всё потеряно: люди были всего в пяти-шести шагах за ними. Пара секунд — и они настигнут Олю, скрутят её, она не успеет даже встать на четвереньки. Если он остановится, попытается ей помочь, его тоже сцапают.

«Плевать на пацана, главное, девчонку…».

А дыра в заборе уже угадывалась во мраке — ему понадобится времени всего ничего, привычно юркнуть на ту сторону и уйти в лабиринты дворов, где сам дьявол не сможет его отыскать. Преследователи наверняка отстанут, задержатся возле Оли, даже если продолжат погоню.

Васёк не остановился, а Оля вскрикнула опять — на этот раз от боли. Мальчик больно ударился грудью о жесткие доски забора, нагнулся и стал протискиваться в дыру. Края выломанной доски оцарапали кожу рук, но он ничего не чувствовал. Что-то происходило за спиной, какие-то удовлетворённые перешептывания, шорохи, топот ног. Оля больше не кричала — наверное, ей зажали рот. Васёк, обливаясь потом, прижался спиной к забору с той стороны и стал переводить дух, когда из дыры вылезла чья-то рука и стала выламывать доски забора. Васёк побежал на негнущихся ногах прочь. Преследователи что-то грозно закричали, но он быстро замотал головой из стороны в сторону на бегу, чтобы не расслышать их слова. Если они станут угрожать, что сделают больно Оле, ему придётся остановиться, дать им себя настигнуть…

Солёная вода закапала с верхней губы на зубы. Васёк обнаружил, что он беззвучно плачет. Он даже не попытался сдержать слёзы. Завернул за угол накрененной хибарки, пересек пустую площадку, спрятался за гаражами, и тут дыхание окончательно подвело его. Васёк упал на колени, хватая ртом холодный воздух. Он прижал ладонь ко рту, чтобы не выдать себя свистящими выдохами. Впрочем, это было уже лишнее — люди отстали от него ещё у забора, не сумев вовремя расширить дыру, и теперь могли искать его хоть до рассвета, и то шансы найти мальчика у них были бы невелики. Первую минуту Васёк старался уловить движения в темноте, чтобы не попасть впросак, потом понял, что погони нет. И тут уж не выдержал и всхлипнул вслух, ударив кулаками по неровной земле.

Больше всего мальчик боялся, что Оля опять начнёт кричать. Но ночь источала лишь далекие звуки, которые он услышал в тот момент, когда вышел на улицу — а поблизости, казалось, всё вымерло. Васёк провел рукой по лицу, размазывая слёзы, и поднялся с колен. В голове, как вспышка, возник яркий образ — страшные люди, ряженые в черно-белые балахоны, набрасывают петлю на шею Оли и начинают тянуть её вверх, к перекладине неисправного фонарного столба. Он опять рухнул, как подкошенный, и новый приступ рыданий стал сотрясать его тело.

«Зачем она им понадобилась? — с горечью думал Васёк. — Почему они не довольствовались тем мужчиной, которого повесили днём? Как они вообще могут убивать людей и считать, что это отводит от них гнев грифов?». Но мучительней всех вопросов без ответа был один, до дрожи короткий — как он мог?.. Он оставил свою подругу на растерзание этим ночным хищникам и даже не оглянулся. Васёк не знал, что на него нашло в тот момент. Он помнил, как они вместе убегали, затем несколько мутных, спутанных секунд — и вот он уже протискивается в дыру в заборе. Один. Между этими мгновениями его разумом овладел кто-то чужой, который принимал решения за него. И правда, это не мог быть он. Ведь он не трус, он бы никогда не бросил Олю…

«Нужно её спасти», — с внезапной и окончательной решимостью подумал Васёк, и эта мысль лучом рассвета озарила беспросветную тьму, в которой он заблудился. Страх ушёл вместе с дрожью в теле. Он встал на колени, потом на ноги, и огляделся. Нужно найти людей в балахонах и вызволить Олю из их лап, чего бы ему это ни стоило. Они не могли уйти далеко.

Он побежал, повторяя свой недавний в обратную сторону. В горло словно вставили нож, но Васёк не обращал внимания на боль. Лишь бы похитители не успели скрыться. Если их не будет… то он не знал, что будет делать.

Их и не было. Братство грифонов улетучилось, забрав девочку с собой.

У Васька застучали зубы.

«В какую плохую историю я попал… А ведь мама предупреждала, она говорила, что нельзя выходить на улицу вечером — а я её не послушался».

Слёзы лезли опять, но он моргнул, отгоняя их. Ещё не всё кончено. Наверняка эти ублюдки утащили Олю к мертвяшкам — туда, где они собрались в прошлый раз, чтобы казнить мужчину. Если он поработает ногами как следует, то догонит их.

Васёк ринулся глубже во мрак. Ему было всё равно, что покинутые кварталы находятся далеко, и по пути ему могут угрожать опасности не меньшие, чем те, что его уже настигли; он понимал, что если останется на месте, то сойдёт с ума. Темнота расступалась перед ним, и он бежал, останавливаясь только для того, чтобы наскоро перевести дух. На узком переулке за ним погналась собака, здоровенная чёрная лайка. Васёк шикнул на неё, пробегая мимо, и животное отстало, недоуменно облаяв его в спину.

Мертвяшки ночью выглядели внушительнее, чем днём. Они напоминали великанов, которые замерзли в стойке «смирно», но готовых в любой момент ожить и обрушиться на крохотных людишек всей своей неуемной яростью. Кое-где у подножий домов пылали костры бродяг. Васёк обходил их стороной. Он приближался к первой «базе», и волнение в нём росло. Он не должен опоздать. Ряженых под грифов было много, им потребуется время на марш-бросок, они не могли опередить его…

Проходя мимо «базы», Васёк не удержался и посмотрел на ту сторону улицы, где был котлован. Окрестности хорошо просматривались — луна-предательница, не в последний черед виноватая в том, что Оля попала в лапы безумцев, опять вышла из-за туч. Васёк не знал, что ожидает увидеть; в голове мелькали клочки давешнего сна, где Ганя обещал ему скорую месть. В такую ночь могло произойти всё, что угодно — он бы не удивился, если увидел скрюченные мертвые пальцы, которые поднимаются над ямой…

Над котлованом ничего не поднялось. Зато рядом, раскинув руки и ноги в стороны, кто-то лежал. Судя по росту — ребёнок.

Васёк остановился и прищурился. Человек у котлована никуда не делся.

«Этого не может быть», — сказал он себе, холодея. Ганя умер. Если у него не был размозжен череп, то он должен был утонуть. Он не мог выбраться из своей мокрой могилы.

Он присмотрелся, готовый сорваться ланью, как только лежащий шевельнется. Но тот оставался неподвижным, и Васёк обратил внимание, что волосы у него имеют не чёрный цвет, а посветлее. Он немного успокоился.

«Кто это?».

Васёк осторожно направился к лежащему. Он должен узнать, кто тут валяется. Всего десяток секунд. А потом — бежать дальше, спасать Олю. Но ноги стали свинцовыми — делать шаги становилось всё тяжелее, по мере того, как он приближался к телу и в нём зрела невероятная догадка.

Возле ямы лежал Шампур.

И он был мертв.

Ваську не понадобилось переворачивать тело лицом вверх, чтобы понять это. Рыжие волосы, щуплое телосложение, знакомая одежда… Шампур не дышал. Создавалось впечатление, что он просто пробегал мимо, споткнулся, упал, да так и остался лежать, не подобрав руки-ноги. Никаких ран или крови не было. Но то, что рыжий парень мёртв — в этом у Васька сомнений не было, как и в случае с Ганей.

«Что здесь произошло?».

Васёк нервно облизнул пересохшие губы. Наверное, он мог получить ответ или хотя бы намек на него, увидев лицо Шампура. Нужно только носком ботинка развернуть тело. Но он не знал, хочется ли ему узнать ответ.

Мгновение он колебался, борясь с искушением, потом дёрнул плечом.

— Оля, — напомнил он себе вслух. — Спаси его.

— Ты её не спасёшь, — сказал кто-то сверху.

Васёк поднял взгляд. В окне мертвяшки на третьем этаже был виден большой бесформенный силуэт. Его голос был мягким и грустным.

— Кто ты? — с удивлением спросил Васёк. Вместо ответа неизвестный собеседник вылез из окна. Сперва казалось, что он безудержно падает и вот-вот тяжело ударится о землю, но потом он развернул большие чёрные крылья и плавно спланировал на них, описав круг возле Васька.

— Ты… — Васёк разинул рот. — Ты — гриф?

— Так нас называют люди, — отозвалась птица.

— Что ты здесь делаешь?

— Жду тебя.

— Зачем?

— Я заберу тебя с собой.

Васёк почувствовал, что тело у него разом онемело от этих слов.

— Но… — он сцепил ладони друг с другом. — Нет… Я не хочу умирать.

— Я не собираюсь убивать тебя, — гриф подвинулся поближе. Белая голова насмешливо наклонилась вбок. — Я просто заберу тебя с собой.

— К-куда?

— В место, которое лучше, чем твой город.

Васёк украдкой посмотрел на «базу». Если бы только добежать… Так ведь птица не даст этого сделать — да если он и добежит, то гриф легко проникнет внутрь через оконные проёмы…

— Но я не могу сейчас уйти, — нашёлся он. — Я должен спасти Олю. Её похитили плохие люди. Они где-то здесь, неподалеку. Мне нужно идти к Оле. Может, ты заберешь кого-то другого?

— Боюсь, что нет, — сказал гриф. — И я уже говорил тебе: её нельзя спасти.

— Она… мертва?

Гриф молчал. Васёк почувствовал себя так, словно всё внутри него пропало, и от него осталась только хрупкая оболочка, как у той фарфоровой куклы, которую однажды дали маме на работе за её труд. Они разменяли эту куклу на базаре на пачку рафинированного сахара.

— А ты не можешь её оживить? — спросил он во вспышке надежды, вспомнив дворовые байки о том, что грифы якобы могут вернуть к жизни покойников. — Забери меня, но только её верни. Хорошо?

Гриф покачал головой и сложил крылья. Маленькие чёрные глаза заблестели красными лампами:

— Мы далеко не так могущественны, как о нас говорят.

Васёк хотел ещё о чём-то спросить грифа, и тот, наверное, даже ответил бы ему. В голове роились сотни вопросов. Он хотел знать, почему гриф выбрал именно его. Хотел знать больше о месте, куда они направятся. Хотел понять, откуда взялись грифы — и правда ли, что они истребили волков и медведей. Хотел узнать причину их ненависти к компьютерам и птицам. Но больше всего он желал спросить у исполинской птицы, почему всё всегда так плохо. Васёк даже открыл рот, чтобы начать говорить, но как раз в этот момент понял, что это бессмысленно. Всё было лишено смысла — не только этой жуткой ночью, но и с момента его рождения. А скорее всего, задолго до того. И никакие ответы птицы не заполнили бы брешь этой зияющей пустоты.

— Тогда я готов, — сказал Васёк.

Грифа не пришлось просить дважды. Он расправил мощные крылья и взвился в воздух. Воздух наполнился тяжелыми хлопающими звуками, а потом мальчик почувствовал, как лапы птицы крепко хватают его за плечи. Он боялся, что будет больно, но птица действовала очень бережно, и когти почти не царапали плечи. Гриф взмыл на небо, Васёк унёсся вместе с ним. Они поднимались всё выше и выше, а город остался внизу со всеми своими грязными огнями, мёртвыми домами, пьяными людьми и убийцами в балахонах. Васёк пытался отыскать взглядом свой дом, чтобы хотя бы так попрощаться со спящей матерью, но они уже взлетели слишком высоко. Холодный воздух бил в лицо, глаза слезились, и тусклые огни города расплылись большими круглыми пятнами.

— А когда мы прилетим… — начал Васёк, но тут птица оторвала левую лапу от его плеча, захватила когтями голову мальчика и легко, без усилий, свернула ему шею.

2012 г.

Сказка об уроде

Урод ютился на развалинах заброшенного замка у подножия горы. Замок когда-то был усадьбой богатого благородного рода, но теперь они то ли разорились и рассеялись, то ли их изморила наследственная хворь, и их прежняя обитель стояла пустой. Высокие башни, веками гордо пронизывавшие небеса, рухнули; колонны обрушились, отдавая просторные залы и коридоры во власть проливных дождей; дикий плющ захватил стены и проник через дыры окон в замок.

Урод пришёл в замок из дремучего леса. Он родился и жил в берлоге, рос в ней и охотился в чаще, пока не умерла его мать — единственное подобное себе существо, которое он знал. Урод остался один и вскоре после этого решил ослушаться материнского предупреждения и показаться на глаза людям, которые иногда собирали в лесу ягоды и грибы. Он надеялся, что люди примут его к себе, хоть он и не был похож на них. Но те вовсе не обрадовались, когда он вылез из-за кустов, представ перед ними. Кое-кто закричал и стал убегать, иные стали кидаться в него ветками и камнями. Урод поспешил убежать в свою берлогу и больше не подходил к людям.

Со временем он расширял круг своих походов и узнал, что на севере есть большая гора, а под ним — старый замок. К востоку же от горы была река, на берегу которой располагалась деревня. В деревне жило не меньше сотни людей. Замок стоял поодаль от деревни, и туда никто не ходил, даже не проходил вблизи. Урод не знал, почему люди сторонятся заброшенного замка, но ему это было на руку — убедившись, что в это место и вправду никто не захаживает, он переехал туда из своей берлоги. Ему нравилось гулять по длинным коридорам, взбираться по стенам на обломки башен и озирать оттуда окрестности. Иногда он спускался в затопленный погреб и обходил мрачные тёмные комнаты по колено в холодной воде.

Однажды замок всё-таки навестили люди. Это были дети, нарушившие наказы своих родителей и решившие тайком сделать вылазку на запрещённое место. Урод, дремавший в уцелевшей северной башне, лишённой крова над головой, проснулся от их гомона. Дети смеялись и кричали, чтобы не выказать друг перед другом гложущий их страх. Он затаился в башне и ждал, когда дети уйдут, но они оказались очень настырными и шныряли по всем углам, восхищаясь красотой погибшего места. В конце концов, они поднялись на северную башню, и уроду ничего не оставалось, кроме как шагнуть из тени в свет. Дети — пять розовощеких мальчишек и две белокурые девочки-близняшки в синих платьицах — на мгновение потеряли дар речи, уставившись на отталкивающий облик существа. Урод улыбнулся, надеясь, что это поможет ему завоевать их расположение, но дети испугались ещё больше при виде этой кривой ухмылки и с криками бросились вниз по каменной лестнице. Урод остался на месте; через окно, затянутое по углам шалью паутины, он видел, как дети с плачем исчезают в лесу. Никто из них не остановился, не оглянулся назад.

С тех пор в течение многих лет к замку не подходил никто, даже самый отважный мальчишка: должно быть, красочный рассказ детей о страшном чудище, которое охраняет развалины замка, окончательно убедило жителей деревни, что от проклятого места лучше держаться подальше. А вот урод с годами всё чаще посещал деревню. Он смотрел издалека, спрятавшись в кронах деревьев на опушке: его завораживало наблюдение за размеренным течением жизни людей. Они ходили друг к другу в гости, строили дома, разводили скот, работали от рассвета до заката, смеялись, плакали, иногда даже дрались на улице. После визитов в деревню урод особенно остро ощущал своё одиночество и проводил долгие часы на берегу маленького лесного пруда, осматривая в отражении на воде своё волосатое перекошенное лицо.

Уроду нравилась одна девушка, которую он видел в деревне. Это была одна из тех самых светловолосых близняшек, которые когда-то вместе с мальчишками посетили его обитель. За годы она выросла и стала красивой молодой женщиной. Её сестра умерла через три года после похода в замок — урод видел, как её хоронили. После похорон её сестра долго не выходила из дома, но, в конце концов, урод опять начал видеть девушку. Каждый раз он провожал её взглядом, пока она не закрывала за собой дверь. В этот момент ему хотелось выбежать из своего убежища и дать ей себя увидеть — может быть, она помнит его, и на этот раз он не покажется ей таким уж безобразным? Но урод понимал, что его мечта несбыточна, и поэтому оставался в тени и только вздыхал, а после отправлялся в свой холодный замок.

Однажды летним вечером, заняв привычное место на дереве, урод увидел, как в деревню въезжает тройка роскошных коней, тянущих большую повозку. Кони остановились у дома той самой девушки. Из повозки вышли нарядно разодетые люди; их радостно встретили хозяева, которые вышли навстречу гостям. После объятий и пожатий рук все зашли в дом, и вскоре изнутри стала доноситься музыка и голоса поющих хором людей.

У урода защемило сердце. Он знал, что это значит. Каждый раз, когда к деревенской семье приезжали такие гости — красиво одетые, на красивых конях, в красивой повозке, с красивой музыкой и красивыми песнями, — то через несколько дней они увозили с собой одну молодую девушку из этого дома, наряженную в воздушное белое платье, и она не возвращалась в деревню. А в этой семье после смерти половинки двойняшек оставалась только одна дочь…

Они заберут её с собой, говорил сам себе урод той ночью, глядя на звёзды, зажигающиеся в тёмном небе над обрушившимся потолком башни. Заберут, и он никогда её больше не увидит.

Сон не шёл. Урод пытался устроиться на каменном полу и так, и этак, но не мог заснуть. В конце концов, он встал, спустился вниз и скрылся в ночном лесу, превратившись в едва видимую тень.

Утром мать выходящей замуж девушки не смогла достучаться до дочери — она не отвечала на её зов и не открывала дверь спальни. В конце концов, отец девушки выломал дверь, и взорам вошедших предстала страшная картина: кто-то ночью проник в комнату будущей невесты через окно и похитил её. В маленькой комнате остались следы отчаянной борьбы — наверняка девушка звала на помощь, но хозяева и гости, засидевшиеся за хмельным праздничным застольем в честь помолвки, не услышали её крики…

А урод в это время тщетно пытался успокоить зареванную девушку, которую он принес в свой замок. Он пытался объяснить, что не причинит ей вреда — просто не хочет, чтобы она уезжала из деревни. Но она его не понимала и только плакала. Он разместил девушку в южной башне замка, которая раньше служила местом для заключения узников. Её строили с особым тщанием; должно быть, поэтому башня сохранилась лучше остальных. Каморка на её вершине имела крепкую железную дверь (замок проржавел насквозь, но дверь можно было подпереть снаружи валуном), на единственном окне имелась решетка с толстыми стальными прутьями, а на полу была дыра для того, чтобы справлять нужду.

Урод принёс девушке сырое лосиное мясо, свежепойманную форель, ягоды, налил воды в большую глиняную чашу, найденную в погребе замка. Однако девушка не хотела есть. Она сжималась в комок и кричала каждый раз, когда урод приближался к ней, и отворачивала лицо. В конце концов, измученный урод прекратил попытки столковаться с девушкой и оставил её одну, рассудив, что ей требуется время, чтобы свыкнуться с ним.

Прошёл день, потом ещё один, потом ещё, но девушка всё равно не хотела его видеть. Она больше не плакала, пила воду и ела ягоды. Почти всё время она проводила у окна, всматриваясь в бесконечный лес за замком. Отсюда не было видно её родной деревни, но девушка всё равно не отходила от окна, будто ждала, что вот-вот за ней придут спасители, которые вызволят её из плена. Лицо урода теперь вызывало у неё не такие сильные эмоции, но в её глазах он всё равно каждый раз читал отвращение. Он снова и снова пытался сказать ей, что он вовсе не бездушное чудовище, за которое его все принимают. Но то ли он неправильно произносил те немногие слова, которые он выучил, наблюдая за людьми, то ли она просто не хотела его слушать. Надежда урода на то, что он сможет добиться взаимопонимания, таяла. Ему уже казалось, что вся эта затея с похищением была совершенно безнадежной и ему стоит отпустить девушку, пока не она умерла от недоедания и нервного истощения. Но ведь тогда люди уже не оставят его в покое — на него объявят охоту. Настанет конец его мирному существованию — его выгонят из замка, который стал для него домом, из этих лесов, которые его кормят. А податься уроду было некуда.

На пятый день пленница переменилась. Когда он оттащил валун от двери и робко заглянул внутрь, то удивился: она не спала и не стояла у окна, а сидела на полу и ела плоды шиповника, которые он нарвал вчера. Вечером девушка даже не взглянула на них, теперь же кушала их с аппетитом — а когда увидела, что урод смотрит на неё, не отвернулась, а слабо улыбнулась.

Она улыбнулась!.. Урод почувствовал, как голова идёт кругом, и только и смог, что улыбнуться в ответ, показывая большие жёлтые зубы. По лицу девушки пробежала тень знакомого отвращения, но на этот раз пересилила себя и не стала отводить взгляд. Урод уселся у двери и с удовольствием смотрел, как она съела все плоды и даже проглотила немного сырой рыбы, хотя такая пища её в восторг не приводила. Опять, как мог, он стал объяснять ей, что бояться его не стоит. Она его внимательно слушала и кивала, хотя явно понимала по-прежнему мало.

Весь день урод ходил, не чувствуя собственного веса, и всё возвращался мыслями к её улыбке. Она улыбалась ему, проклятому всеми безымянному уроду из лесов! О таком он не смел и мечтать — хоть и осознавал, что в этой улыбке наверняка есть немалая доля страха и неискренности. Но он надеялся, что со временем он добьется того, что девушка доверится ему полностью.

Вечером урод собрал для девушки сладкой голубики, которая росла возле замка. Уроду очень нравились эти крупные ягоды. Ему было приятно, что девушка тоже нашла их вкусными. Она быстро всё съела, потом они молча посидели вместе в сгущающихся сумерках, бросая робкие взгляды друг на друга. Урод почувствовал, что впервые со дня смерти матери он счастлив снова.

Прошло ещё два дня, прежде чем урод убрал валун от двери и позволил узнице выйти на свободу. Он показал ей все закоулки старого замка, отвёл на пруд, где она помыла лицо, которое стало грязным за дни заточения. Девушка теперь почти не боялась урода и даже касалась его мохнатых рук своими. От этих прикосновений у урода сердце начинало биться быстрее. Той ночью она спала не в мрачной южной башне, а в комнате на втором этаже замка, где раньше располагались хозяева. Последние крохи сомнений рассыпались, когда урод вечером вернулся в её комнату, чтобы тайком проверить, не собирается ли она сбежать от него. Но нет — девушка крепко спала, и довольный урод вернулся в свою северную башню, на пол которого сквозь дырявый потолок изливался лунный свет.

Через два дня урод отправился на охоту, так как в замке стали кончаться запасы мяса. Хотя девушка по-прежнему предпочитала есть ягоды и рыбу, сам урод не привык обходиться без мяса. Он дал понять девушке, что вернётся поздно ночью и принесёт с собой добычу. Она понимающе кивнула и жестом сообщила, что будет спать на втором этаже, как обычно. Помахав ей рукой, урод пошёл на охоту. На этот раз ему не очень везло на дичь, так как все его мысли были заняты его новой сожительницей. Охотничий азарт, раньше всегда будораживший ему кровь, не доставлял прежнего удовольствия. Урод понимал, что они с девушкой не могут жить в лесах вдвоём вечно. Может, ей удастся убедить жителей деревни в том, что он не опасен? Если его вид неприятен людям, то он может возвести себе маленькую хижину на опушке, чтобы не мелькать перед ними часто. А там пройдёт время, люди привыкнут к нему, как привыкла эта девушка, и он станет одним из них, у него появятся человеческие друзья…

Когда он вернулся в замок с двумя серыми зайцами со свёрнутыми шеями, стояла уже глубокая ночь. На подступах к замку урод почувствовал, что произошло что-то нехорошее. Он выпустил добычу из рук и побежал. На втором этаже девушки не было. Не было её и на первом этаже, и в башнях, и в погребе. Чуткий нос урода улавливал её запах, витающий в стенах каменной обители, но пьянящий аромат был слабым, почти выветрившимся — девушка покинула это место, как только он утром ушёл на охоту.

Она обманывала его! Всё, что она делала в последние дни, было притворством! Она втерлась к нему в доверие, получила заветную свободу и потом улучила время для побега. Эти улыбки, эти взгляды, эти прикосновения — всё ложь, и ничего более! От горечи урод издал протяжный звериный вой, как волк, и выбежал из замка. Он догонит её. Девушка не знает лес так хорошо, как он. Она должна была заплутать. А у него есть скорость, слух и обоняние, доведенные до совершенства десятилетиями дикой жизни. Нет, он не даст ей уйти!

Она и в самом деле не ушла далеко. Должно быть, совершенно потеряла чувство направления и большую часть времени ходила кругами возле замка. Очень скоро урод услышал за деревьями далёкий треск веток: девушка спотыкалась, падала, но упрямо продолжала идти. Увидев в лунном свете урода, она вскрикнула, упала на землю и закрыла лицо ладонями. Он подошёл к ней, протянул свою мускулистую руку, чтобы помочь ей встать, но она стала отползать от него. Тогда он просто поднял её, взяв за бока, и поставил на ноги. Девушка стала отбиваться так же неистово, как в первый день, и их взгляды встретились. На этот раз урод не увидел в её глазах ничего, что питало его теплом и надеждой в последние дни. Только страх и отвращение, как будто и не было этих совместных трапез и прогулок по замку.

Было в её остекленевшем взгляде ещё кое-что, чего урод раньше не видел; должно быть, просто не хотел видеть. Ненависть. Она ненавидела его, ненавидела всем сердцем, и даже если бы провела с ним тысячу дней, эта глубинная ненависть человека к уроду не оставила бы ни малейшего шанса, что девушка сможет испытывать к нему хотя бы сотую долю того, что чувствовал он.

Урод почувствовал, как его сердце каменеет, и в нём что-то умирает — что-то крохотное и светлое, что он берег и лелеял все эти годы одиночества, не позволяя себе окончательно превратиться в зверя. Если она считает его монстром… если они все считают так, несмотря на то, что он так старается быть, как они… может быть, они правы, а он просто не хочет признать очевидное?

Он снова посмотрел на свою ночную добычу, но на этот раз совсем другим взглядом. Большой рот с чёрными губами изогнулся в усмешке. Девушка попятилась и снова закричала. Теперь в её взгляде не было ненависти — остался только первобытный ужас добычи, загнанной в угол. И это было приятно видеть.

Урод зарычал и шагнул к ней.

В лесу мелькали огни десятков факелов, напоминая глаза хищных зверей. Кажется, всё мужское население пришло в этот вечер по душу урода — возможно, некоторые женщины тоже. Люди окружали заброшенный замок со всех сторон, выкрикивая угрозы и ругательства. Они хотели крови урода, и он их понимал. После того, что рассказала о нём девушка, они не могли спать спокойно, зная, что где-то там, за лесом, обитает мерзкое чудовище, и в любую ночь оно может пробраться в деревню и похитить ещё чью-нибудь дочь.

Урод не тронул её. Даже пронёс её на себе до опушки. Но это путешествие девушка провела в обмороке: когда урод взвалил её на себя, она от ужаса потеряла сознание. Искушение поднялось чёрной тягучей волной в груди, и уроду стоило большого труда не поддаться ему. Страшная догадка, что девушка из деревни права, что он — просто очередной лесной зверь, рождённый для того, чтобы получать своё, закружила уроду голову. Он уже видел в воображении, как набрасывается на неё и валит на землю. Видение было жгуче-приятным.

Но что его остановило?

Урод не знал ответа. Он помнил только, что жуткое искушение исчезло так же быстро, как появилось, и вместо того, чтобы опрокинуть отступающую назад девушку на спину, он поднял её, перекинул на плечо и ринулся вперёд со всех ног в страхе, что, если он замедлится, сомнение догонит его и на этот раз не отпустит так легко.

Когда урод положил бывшую пленницу на траву у опушки, она уже была в сознании, но после пережитого потрясения не могла не то, что кричать, даже шевелиться. Он немного подождал, надеясь, что она встанет и пойдёт к деревне, чтобы в последний раз полюбоваться её походкой, но девушка так и осталась лежать, глядя на чёрное небо, и её грудь медленно вздымалась и опадала. Разочарованно вздохнув, урод поплелся обратно в замок. По пути ему встретилась юркая косуля, но он не стал её догонять — больше охотиться было ни к чему.

Кольцо факелов сомкнулось вокруг замка. Голоса стали громче. В окно северной башни, где находился урод, полетели первые камни.

Вот и сказке конец, подумал урод. Потом эти люди будут на ночь рассказывать своим детям страшилку о том, как злобный урод из старого замка похитил тёмной ночью прекрасную юную девушку и заточил в высокой башне, но она сумела обмануть глупого монстра и сбежать. И конец у сказки будет хороший — разгневанный народ собрался и покарал чудовище, и с тех пор детишки в деревне могут спать спокойно.

На лестнице раздались шаги. Люди поднимались. Звенели топоры и копья, задевающие каменные стены узкого прохода.

Но неужто это единственно возможный конец для этой истории? Урод, понуро сидящий у окна, поднял голову. Кто сказал, что его жизнь должна превратиться в такую простенькую сказочку? В конце концов, он ещё молод и силён, а всё, что он знает о мире — замок, деревня и эти леса. А что находится за ними? Может быть, всё же есть далеко за горизонтом желанное место, где его смогут если не полюбить, то хотя бы перетерпеть, и дадут ему возможность жить? Почему он обязательно должен умереть здесь, в этой печальной покинутой башне, став героем детской пугалки?

Урод выглянул из окна. Башня была высокой, и до земли было далеко. Факелов у подножия не видно — все прибывшие поднимаются вверх и вот-вот окажутся здесь. Прыгни с такой высоты любой человек, у него не будет шанса на спасение.

Но он был уродом. Не таким, как они — сильнее, ловчее, выносливее.

Когда разъяренные жители деревни ворвались в башню с боевыми воплями, подняв над головой вилы и топоры, они там никого не нашли — только мелькнула за окном чёрная тень. Люди подбежали к окну и с изумлением увидели под башней существо, которое, прихрамывая, неслось в сторону леса.

Урод бежал, волоча сломанную ногу и скрипя зубами, но не останавливался и не оглядывался назад. Он бежал навстречу своей новой сказке и, наконец, скрылся в гуще ждущих его деревьев.

2012 г.

Content

Георгий Старков
Сказка об уроде

Конец

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Фолэм

1

2

3

4

Приключения Котофея и его друзей

ГЛАВА 1, в которой Котофей уговаривает Рыбку искупаться

ГЛАВА 2, в которой Котофей и Трактор ищут красный цветок

ГЛАВА 3, в которой Котофей находит себе новый дом

ГЛАВА 4, в которой Ковбой идёт по следам индейцев

ГЛАВА 5, в которой Котофей и Мяч отправляются в морское путешествие

ГЛАВА 6, в которой Котофей и Трактор знакомятся с очень важной персоной

ГЛАВА 7, в которой всех похищают индейцы

ГЛАВА 8, в которой в лесу играет музыка

ГЛАВА 9, в которой Котофей узнаёт новые слова

ГЛАВА 10, в которой все падают и падают

ГЛАВА 11, в которой Флейта даёт концерт

ГЛАВА 12, в которой весна настаёт внезапно

ГЛАВА 13, в которой все занимаются полезным трудом

ГЛАВА 14, в которой Ковбой испытывает сомнения

ГЛАВА 15, в которой Котофей знакомится с новым другом

ГЛАВА 16, в которой Цапля решает устроить Большую Вечеринку

ГЛАВА 17, в которой Трактор находит красный цветок

ГЛАВА 18, в которой Котофей идёт на восток

ГЛАВА 19, в которой Котофей смотрит на звёзды

Игра

Лютое утро

Странная напасть Алексея Семёнова

Самая шумная ночь сентября

Бобы

Возвращение

Сила

Ржавчина

Ожог

С. С. С

Прилетели!

Плохая история

Сказка об уроде