Эволюция человечества

Сборник научно-фантастических рассказов лауреатов литературных конкурсов

Павел Соловьев

Я иду к тебе

Вечер накрыл пыльный купол Евротауна невидимым крылом. Свет звёзд пробивался сквозь серое небо, превращаясь в тусклое сияние. Прохладный искусственный ветер шевелил брошенную одежду, обрывки старых газет, втоптанные в высохшую землю, шуршал раздавленными картонными коробками. Они замерли причудливой грудой у самого края купола, спрессованные на высоком обрыве, под которым лежал мерцающий город. Ржавый джип пустыми глазницами смотрел на белёсую кирпичную кладку, раздробленную взрывом и забвением. Жухлые травинки шевелились, подобно червям, вылезшим из могилы, словно пытались утащить в мёртвую землю последние искры надежды.

Хамел Гримаски провёл узловатым пальцем по стенке купола и написал букву «Л», завершив формулу любви. Потом наклонился к девушке и сфокусировал все четыре глаза на её лице, придав телу палевый оттенок:

— Невери, я с ума сойду, пока дождусь нашей встречи на Красной Таре!

— Грими, нужно немного потерпеть. Зато потом время ничего не будет значить!

Невери тоже наклонилась, и её длинный раздвоенный язык быстро пробежал по лицу Хамела, оставляя влажные дорожки на его веках и губах. Он смутился, тело пошло карминовыми пятнами, глаза заметались по сторонам. Хамел суетливо расправил нашивку с буквой «А» на силиконовом комбинезоне девушки и нервно откашлялся.

— Милый, хватит смущаться, — заплывшие жиром глаза Невери превратились в маленькие щёлки. — Мы же с тобой знакомы с детства, а ты до сих пор…

— Я не смущаюсь, — ответил Хамел, и его обширное тело приобрело привычный землисто-серый оттенок. — Я… буду скучать, Невери.

— Глупенький, — ласково прошептала Невери. Запястье её вздутой руки вдруг завибрировало. — Ой! Мне пора на службу! — спохватилась она, выключая будильник.

— Я отвезу тебя, пожалуй.

Гримаски встал, включил электрокресло, на котором бесформенной кучей сидела Невери, поднялся на подножку и вырулил на дорогу, петлявшую между брошенных машин, коробок и гор старого тряпья. Невери благодарно улыбнулась:

— Ты мой герой!

Гримаски усмехнулся и засветился зелёным. Потом повернул гашетку, и они, набирая скорость, заскользили в полуметре от поверхности дороги. «Надеюсь, я сам не опоздаю на службу», — думал Гримаски, ловко лавируя между мусорными кучами. Он направлялся в Евротаун, переливающийся мириадами огней и дающий крышу — точнее, купол— таким же, как он, живущим теперь только одной мыслью: как можно скорее попасть на Красную Тару и остаться там навсегда.

* * *

К Дата-центру «16-БИС» стекались тоненькие ручейки сотрудников, спешивших на смену. Перед Гримаски маячили разноцветные коллеги по службе с такими же, как у него, нашивками «М» на всю спину. Сменщики смешно загребали мохнатыми ластами и деловито озирались по сторонам двойными парами выпуклых глаз. Особняком держалась элита дата-центра: их паукообразные тела с разнокалиберным количеством щупалец быстро двигались по лестнице ко входу с литерами «СА»: здесь пропускали только системных администраторов.

С некоторыми из них Гримаски был знаком. Вот и сейчас один жирный паук замедлил движение перед турникетом, взмахнул длинным щупальцем и отсалютовал Гримаски: в воздухе отчётливо послышался стрёкот многочисленных присосок. Хамел кивнул и поднял все четыре руки в приветственном жесте. Это был Окто, ведущий сисад ночной смены, не раз выручавший Гримаски из передряг, особенно на первом году его службы.

Даже если полумёртв —

Покупайте «Полиморф»!

За спиной заверещало, и на крыше здания яркой радугой вспыхнули неоновые буквы. Гримаски вздрогнул. Он так и не смог привыкнуть к грохочущей рекламе Полиморфа, хотя сам пользовался им с восьми лет, после первой операции по трансплантации. Первый раз таблетки подарил отец на день рожденья Гримаски: благодаря им он быстро развил способности к мимикрии. А на хамелеоновские глаза и ласты он потом заработал уже сам.

Быстро сняв с себя одежду и сунув её в индивидуальный ящик, Гримаски подхватил веник, щётки, совок и положил в уборочную машину, которая уже гудела, встав на рабочий режим. Привычно окрасившись в цвет серых стен Дата-центра и слившись с ночной сменой сотрудников, Гримаски выкатился из подсобки с надписью «Мусорщики» в длинный коридор. Впереди было двенадцать часов рутины, которая на полсуток приблизит его к заветной цели.

— Здаова, доужище! — пробулькал Окто, молниеносно перебирая щупальцами по бесконечным рядам кнопок на серверах.

— Привет, друг! — улыбнулся Гримаски, вкатываясь в зал.

Хранилища информации поднимались на стеллажах под самый потолок, и их стройные ряды терялись в полумраке компьютерного зала, уходящего в бесконечность. Гримаски ловко затолкал мохнатой ластой обёртку из-под орехового батончика в раструб мусоросборника. Окто обожал арахис в любом виде и, как все сисады, не обращал внимания на чистоту и порядок во время работы.

За любой сбой полагался вычет отработанных дней, а если это приводило к утрате информации — сисадам отрубали щупальца самым кощунственным способом: публично и топором. Стоило ли в таких условиях следить за мелочами? Тем более, рядом всегда есть мусорщики.

— Сколько тебе осталось, друг? — Гримаски задал привычный вопрос, прекрасно зная на него ответ: они виделись с Окто каждый день.

— Семнадцать лет, пять месяцев и восемь дней, — выпалил сисад, ни на минуту не отвлекаясь от датчиков базы данных. — Сущие пустяки.

Гримаски для попадания на Красную Тару требовалось намного больше. Его статус не позволял быстро набрать необходимые кредиты. Безусловно, Полиморф помогал их заработать, и новые выращенные способности сократили время ожидания с восьмидесяти до пятидесяти лет, но всё равно: разлука с Невери неизбежна.

Его девушка работала Анализатором на фабрике пищи. В её обязанности входило нюхать и дегустировать продукты перед отправкой в едальни и выбраковывать некачественный товар. Регулярный бракераж раздувал тела Анализаторов куда сильнее, чем повальное потребление фастфуда жителями куполов, однако никто не обращал на это внимания. Все жили мыслями о Красной Таре.

— Ты не забыл мою просьбу, друг? — спросил Гримаски.

Он на автомате чистил, протирал, подметал, убирал, стараясь не мешать Окто и не попадаться лишний раз на глаза, несмотря на мимикрию.

— Я буду показывать тебе Невеи каждый аз, когда ты попоосишь меня об этом, — прокартавил Окто, бегая по стеллажу на паучьих лапах, и для убедительности кивнул.

Гримаски расплылся в улыбке, отчего голова его распалась почти надвое, и он стал похож на квакшу. У всех жителей куполов были широкие рты: так удобнее было заглатывать бесплатный фастфуд, который выдавали на каждом углу.

— Спасибо, Окто, ты настоящий друг! — Гримаски осторожно коснулся суставчатой лапы Окто, но тот брезгливо поджал её под себя. — Ну, не буду тебе мешать! — поспешно добавил он. — Мне ещё нужно убрать в Спецприёмнике. Когда-нибудь и я…

Гримаски не договорил и выехал из цифрового зала, по-ковбойски оседлав уборочную машину. Ходить на ногах-ластах было неудобно, зато после тебя всегда оставался чистый коридор. Гримаски даже освоил специальную шаркающую походку, подглядев её у старых мусорщиков.

* * *

— Ты помнишь номер дата-центра, в котором я служу?

— Ты меня уже сто раз спрашивал об этом! — Невери обиженно надула губы и отвернулась, обдав Гримаски ароматом кунжутного семени и соуса «Терияки».

Они сидели на любимом месте: старой заброшенной свалке у южного свода купола. Отсюда открывался волшебный вид на вечерний Евротаун. Внизу кентавры загоняли стадо коров с чахлых пастбищ обратно в хлев. Гримаски в детстве тоже мечтал нарастить себе копыта, так как загонщики перебирались на Красную Тару значительно раньше: через каких-нибудь двадцать лет. Но оплатить трансплантацию семья Гримаски была не в состоянии, поэтому Хамелу досталась работа мусорщика. В общем-то, он к ней уже привык.

— Просто я хочу, чтобы ты не потерялась, когда мы… расстанемся.

— Пятнад… «шестнадцать-бис»! — не поворачиваясь, буркнула Невери.

— Видишь! — неопределённо воскликнул Гримаски и коснулся девушки четырьмя руками. — Я умру тут без тебя.

Невери быстро повернулась и тревожно взглянула на любимого. Потом сунула язык ему в рот и замерла, прикрыв маленькие глазки. Хамел обнял девушку, насколько смог дотянуться, и улыбнулся уголками рта. Шерсть на ластах встала дыбом: ему было приятно.

— Нет никаких симптомов для этого, — деловито сказала Невери, убрав язык. — Все жизненные показатели в норме… и хватит меня тискать! Я потею от твоих объятий.

— Но, милая, сегодня же последний наш день! — взволнованно ответил Хамел, нехотя выпуская Невери из рук.

— Пожалуйста, дотерпи до Красной Тары, — девушка сложила руки Хамела на его коленях. — Посмотри на моё тело: ты даже не найдёшь… — она с отвращением окинула себя взглядом.

Гримаски пошёл карминовыми пятнами. Он робко погладил толстый живот Невери, обтянутый фиолетовым комбинезоном, и прошептал:

— Обязательно дождись меня… там, на Красной Таре.

— Ты же знаешь, что оттуда я никуда не денусь, — Невери нежно провела языком по векам Хамела и быстро спрятала его обратно. — Мы сольёмся в неге сразу же, как ты получишь доступ на Красную Тару. Я обещаю.

— Пятьдесят лет… пятьдесят грёбаных лет! — патетически воскликнул Хамел и воздел руки к небу.

— Время — ничто, любовь — вечна! — откликнулась Невери и тут же скривилась: у обоих получилось фальшиво. — Отвези меня домой, милый. Я должна обнять родителей, — быстро добавила она.

Вытирая слёзы, Хамел крутанул гашетку, и они взмыли над дорогой выше положенного. Кресло тряхнуло, и Хамел поспешно выровнял курс.

— Я приду к тебе, — прошептал Гримаски и повёз любимую в последний путь.

* * *

Хамел, сидя на уборочной машине, нёсся по коридору Дата-центра на всех парах. Сегодня очередной сеанс связи с Невери, а он уже опаздывал на четыре минуты. Гримаски влетел в цифровой зал и пробежался взглядом по многочисленным мониторам, висящим на стене. Потом вскинул голову. Окто висел под потолком вниз головой и ковырялся в чёрном ящике, от которого шёл подозрительный запах. Хамел потянул носом: пахло палёным.

— Эй, друг! — Гримаски никак не мог унять волнение, которое поднималось снизу холодной волной. — Где Невери? С ней всё в порядке?

— Я здесь, — раздался мелодичный голос, и Гримаски растаял в улыбке.

Он неуклюже прошлёпал к дальнему экрану и слезящимися глазами уставился на любимую. В мерцании разноцветных искр стояла Невери. На этот раз девушка была нагой, и Гримаски млел, глядя на дивные изгибы её стройного тела.

— Любиимая, — Гримаски смахнул непрошенную слезу.

— Я ненадолго, — Невери покосилась куда-то вбок за пределы экрана. — Тем более, что ты опоздал, и меня уже ждут.

— Я так хотел тебя увидеть… а кто ждёт?

— Так… один знакомый. Ну, всё. Пока, Грими.

— Уже? Так быстро?! А как же… — Гримаски растерянно посмотрел на Окто, спускавшегося сверху с горелой серверной коробкой в щупальцах. — Значит, до завтра, Невери? Я не опоздаю, обещаю!

— Да, до завтра, — рассеянно ответила Невери и шагнула из поля видимости, утащив за собой сноп разноцветных искр.

— Пока, — тихо сказал Гримаски в пустоту экрана.

Невери не пришла в назначенное время, ни завтра, ни послезавтра, ни через три дня. Через неделю она появилась ненадолго, бормоча неубедительные оправдания, потом опять пропала и стала выходить на связь с большими перерывами. Окто иногда по десять минут искал её по всему эфиру, находя в самых непредсказуемых местах.

А потом не стало самого Окто. Гримаски так переживал из-за непостоянства Невери, что пропустил судьбоносный день в жизни единственного друга: Окто исчез в Спецприёмнике, так и не попрощавшись. Потом пару раз Хамел видел его по монитору: сильного, могучего, в металлическом скафандре, напоминавшего трансформера из ретрофильма, который крутили иногда по домашнему визору. Гримаски ни с кем из сисадов не сблизился так же, как с Окто, поэтому ему приходилось видеть Невери урывками — что уж говорить о поисках друга.

Самому Гримаски оставалось двадцать три года до вечности.

* * *

Годы ожидания слепились в один рыхлый ком, пульсирующий то отчаянием, то надеждой. За это время метаморфозы с телом человека превратились в рутину и стали значительно дешевле, но Гримаски не мог попасть в новую программу: он крепко сидел на «Полиморфе». Правительство выпустило более мощный аналог, несовместимый с предыдущими разработками. Новый продукт — «Метаморф» — просто убил бы его. В агрессивной рекламе поменяли буквы, и нелепый стишок продолжил насилие над разумом жителей куполов.

Гримаски так ждал дня старта на Красную Тару, что чуть не пропустил его, утонув в ежедневной рутине забот. В один из рабочих дней уборочная машина просто не включилась, а личный ящик не открылся. Гримаски подумал было о крупном сбое в дата-центре, когда в информере на его руке зажглась красная надпись: «Спецприёмник».

Гримаски заметался. Домой бежать бессмысленно: родители давно уже перебрались на Красную Тару, а те немногие вещи, которыми Гримаски пользовался в жизни, ему точно уже не понадобятся. «Значит, всё?» — испуганно подумал он и медленно опустился на пол. Он не знал, радоваться ему или плакать.

Спецприёмники находились в каждом дата-центре. Гримаски спустился на лифте на нулевой этаж и пошёл по привычному маршруту: он не раз убирал там, и на его памяти за это время сменилось несколько операторов. Но сейчас он продвинулся намного дальше — к двери с табличкой «Красная Тара», на которую раньше смотрел с некоторым благоговением.

— Ваше имя?

— Хамел Гримаски.

В пустой комнате стандартного серого цвета за единственным столом сидела женщина неопределённого возраста и перебирала бумаги, папки и карточки с невероятной скоростью. Гримаски начал считать количество рук оператора, но дважды сбился и бросил это неуместное занятие.

— Зачем Вам столько бумаг? — искренне удивился Гримаски. — Разве нельзя было занести все данные в компьютер и…

— Поумничай мне тут, — перебила женщина и недобро взглянула Гримаски в глаза. — Марш в сканер и не болтай!

Гримаски вошёл в кабину и повернулся. Напротив терминала сканирования Хамел увидел узкую дверь-амбразуру, к которой вёл небольшой конвейер. Над дверью была яркая наклейка известной сети фастфудов.

— Скажите, моё тело… вывезут через эту дверь?

— Ага. Через неё, — женщина на мгновение оторвалась от заполнения формуляра.

— А наклейка эта дурацкая там зачем? — неприятный холодок пробежал по спине Гримаски.

— Дык, тебя к ним и отвезут! У них и транспорт свой, — женщина удивлённо смотрела на Гримаски. — Иначе куда Вас всех девать? Не хоронить же! — она рассмеялась.

— Получается, что… — Гримаски не договорил, и его стало подташнивать. — Я думал, что… там говядина, коровы разные…

— «Гамбургер» из коровы, да, — оператор захлопнула увесистую книгу и щёлкнула выключателем: сканер, в котором стоял ошарашенный Гримаски, засветился зелёным. — «Биг Мак» тоже из говядины, а вот «Биг Мэн» — как думаешь, из чего? Отгадай с трёх раз.

Гримаски содрогнулся. «Биг Мэн» он выбирал чаще всего: ему нравился сладковатый привкус котлеты внутри сэндвича. «Интересно, — подумал Гримаски, стараясь не смотреть на дверь, — Невери знала об этом на своей фабрике по переработке?»

— У вас будет стандартный код «А», — сообщила оператор, следя на экране за процессом сканирования.

— А ещё какие бывают?

— Недавно ввели новый код «В», но ваших кредитов не хватит на перекодировку, — оператор вытащила из ячеистой коробки миниатюрную флешку и куда-то воткнула. — Ну всё, система готова. Ваше последнее слово?

— Сколько у вас рук? — выпалил Гримаски, хотя сказать собирался совершенно другое.

— Очень смешно, — скривилась оператор и нажала на кнопку. — Счастливого пути, мистер Гримаски!

В шею тут же больно кольнуло, и Гримаски стал проваливаться в липкую темноту. «Кто-то сожрёт теперь «Биг Мэн», а там…» — додумать он не успел, сполз по стенке кабины и умер.

* * *

Яркий свет лился из ниоткуда. Белое пространство окутывало Гримаски. Он посмотрел на себя со стороны: не было ни ног, ни головы. Вокруг ничего не было. Вообще. Не было даже «вокруг».

— Добро пожаловать на Красную Тару!

Обстановка изменилась мгновенно. К белой пустоте добавился канцелярский стол, заваленный папками и бумагами, за которым сидела та же женщина-оператор и натянуто улыбалась. Её бессчётные руки были обездвижены и спокойно струились по столу, свисая с края под неестественным углом, как варёные макаронины. Стол просто висел в воздухе, потому что пола тоже не было.

Гримаски почувствовал лёгкое головокружение в отсутствующей голове.

— Э… вы тоже умерли? За компанию? — Гримаски чувствовал себя дико неловко без тела, без всего.

— Делать мне больше нечего, как умирать вместе с вами за компанию. Я тут уже тысячу лет сижу! — женщина втянула пару рук и зашелестела бумагами. — Гримаски?

— Да, — ответил Гримаски, отчаянно пытаясь нащупать точку опоры для разума, готового вот-вот свихнуться от неопределённости положения.

— Да не висите вы, как куль с рапидастрой! — женщина достала древние счёты и бросила направо одну костяшку. — Примите уже какой-нибудь вид!

— Как принять?! — Гримаски не знал, что такое рапидастра, но остро почувствовал себя ею.

— Я долго буду тут перед вами изображать невесть что? — несколько десятков рук нервно забарабанили по столу. Вы кто по профессии?

— Мусорщик…

— Ну?!

И Гримаски вдруг мгновенно стал, кем был. Он с радостью рассматривал своё любимое тело: мускулистые руки, мохнатые ласты, лоснящийся толстый живот. Четыре глаза по отдельности изучали окружающий мир, в котором было пусто и бело.

— Ну, вот и славно, — женщина втянула руки, оставив только три, которые занимались бумагами Гримаски.

— А почему вы такая… — Гримаски неопределённо помахал рукою в воздухе.

— Ради вашей адаптации. Все привыкают не сразу, — женщина ощерилась. — Не могла же я сразу вам показаться в своём обычном виде.

Перед Гримаски тут же возник огромный дракон, который забил кожистыми крыльями и полыхнул пламенем в его сторону. Гримаски издал неприличный звук, и женщина тут же вернулась.

— Я чем-то могу ещё помочь?

— Как мне найти Невери?

Гримаски разволновался: он не встречался с ней последние несколько месяцев. Сисады никак не могли засечь её в кибернетическом пространстве Красной Тары.

— Почему именно её?

— Колесо Сансары, — торжественно ответил Гримаски.

— Ах, перестаньте! — отмахнулась женщина всеми руками сразу. — Меня отец в детстве тоже водил на это колесо обозрения… мне кажется, что алгоритм подбора идеального спутника жизни составляли криворукие программисты.

— Почему? Мне, например, с Невери очень повезло.

— Исключение на уровне статистической погрешности, — женщина пожала плечами. — А мой идеальный суженный заделался кентавром и стал драть коров, которых сам же и пас.

— Как это… — растерялся Гримаски.

— Я тоже удивляюсь, — женщина виртуозно скрестила три руки на груди. — Как ему это удалось? Он ведь только копыта себе нарастил…

Гримаски покраснел и стал ковырять ластой пустоту.

— Ла-а-адно… значит, Невери, — протянула женщина, вертя в руках ту же бумажку, что и минуту назад. — Ага… гидроминовый сектор. Вас туда доставить?

Гримаски кивнул, но тут же пожалел об этом: он не успел привести себя перед встречей в надлежащий вид.

— Сделано! — крикнула женщина и вмиг исчезла, а Гримаски провалился в воду.

Загребая ластами, он плыл к берегу, или к чему-то, сильно похожему на песчаную отмель. Выбравшись на сушу, он отряхнулся и, для проверки, сделался роботом-трансформером — почти таким же, как Окто. У него сразу всё получилось, как надо. Потом Гримаски материализовался, наконец, в том образе, который лелеял долгие годы. Глянув на отражение в воде, он удовлетворённо хмыкнул: «Да! Вот теперь я действительно красив!»

Оглянувшись по сторонам и внимательно осмотрев странный лес из лиан, напоминающих вьющиеся красные кактусы, Гримаски негромко позвал:

— Невери?

Около минуты стояла тишина, и кроме плеска волны ничего не было слышно. Затем Гримаски окружило марево из цифр и символов, которые дрожали вокруг него, как в голографическом кино.

— Грими?

— Невери? Где ты? — Гримаски завертелся волчком, благо, новые конечности позволяли ему сделать этот манёвр изящно и грациозно.

— Хорош! Чертовски хорош, — сказала Невери, и её голос сделался низким и грудным. — Всё, как ты хотел… правда, Грими?

— Я не вижу тебя! Где ты? Тут какие-то цифры вокруг, всё как в тумане…

— И не увидишь, — голос обречённо вздохнул. — У тебя примитивный код, а я переформатировалась в «В»-код четыре месяца назад. Прости меня, мой старый друг.

— Это значит, что ты меня видишь, а я тебя — нет?!

— Не только.

Пауза настолько затянулась, что Гримаски хотел снова окликнуть Невери.

— Мы с тобой несовместимы, Грими.

— А как же… слиться в неге? Предсказание Колеса Сансары?! Я ждал этого пятьдесят лет!

— Мир не стоит на месте, Грими. Красная Тара тоже развивается. «В»-код позволяет не только оцифровать человека, но и вырваться за пределы Земли. Представляешь, Грими?! Я не смогла устоять, тем более, у папы были кредиты. Так что…

— Послушай! — Гримаски забегал от волнения. — А если я заработаю… отработаю, в общем, тоже перекодируюсь в этот чёртов «В»-код, мы сможем быть вместе?

— Конечно, милый друг! — голос Невери потеплел.

— Друг… вообще-то я рассчитывал на большее, Невери. Мне ведь предсказали, что…

Символы вдруг сгустились, уплотнились, слились с новыми цифрами, которые, будто принёс ласковый ветер, и марево вокруг замерцало зелёными искрами. Гримаски услышал нежный вздох и звук сладкого поцелуя, словно… словно…

— Невери?

— Да-да, Грими! Конечно, Грими, — в голосе Невери послышались нотки нетерпения. — Всё, что тебе нужно сделать, это новую кодировку. И тогда… Ох, любимый!

Символы заискрились с новой силой, красные всполохи побежали снизу-вверх по зелёным огням, которые неистово кружились над головой Гримаски, и мир вокруг наполнился электрическими разрядами. Гримаски посмотрел на своё тело: волосы на нём встали дыбом и отливали зелёным огнём.

— И тогда? Невери, что тогда?

Короткие молнии, забившие вдруг из водоворота символов и цифр, отбросили Гримаски в воду. Он упал навзничь и закачался на поверхности. Цифровое марево разорвало алыми всполохами, которые сформировались в искрящийся шар. Он медленно поплыл вверх, переливаясь негой и любовью.

Гримаски поднялся на ноги: здесь было мелко. Ему всё казалось мелким и незначительным. Кроме Невери. Гримаски смотрел на пульсирующий шар, уносящий его мечту, и улыбнулся. Он теперь знал, что нужно делать.

* * *

— Опять ты?!

Рукастая женщина сидела за прежним столом, заваленным ворохом бумаг. Перед ней в воздухе колебалось что-то блёклое и нерешительное. Гримаски быстро подошёл по гранитному полу, который он материализовал миллисекунду назад.

— Где тут можно заработать кредиты?

— В дата-центрах, — машинально ответила женщина, косясь на новичка, безуспешно пытавшегося обрести себя.

— Здесь тоже есть дата-центры? — изумился Гримаски.

— Полно, — равнодушно пожала плечами женщина. — Здесь же цифровой мир. А тебе они зачем?

— Хочу перекодироваться.

— А… — женщина многозначительно кивнула. — Твоя Сансара увлеклась модными штучками?

— Невери. Мою Сансару зовут Невери! И она прогрессивная. Перенеси меня.

— Конечно! — скептически заметила женщина и зачем-то хлопнула в ладоши. — Сделано! — крикнула она и пропала вместе с новопреставленным бессмертным.

* * *

— А что вы умеете делать? — жирная блохастая гусеница ползла по яркому синему лучу, уходящему в бесконечность.

Таких лучей здесь было бесчисленное множество. Некоторые светились чистым сине-голубым светом, на единичных лучах образовались пятна и серая муть.

— Ну, в прошлой жизни я был мусорщиком, — Гримаски старался не смотреть на руководителя дата-центра, мирно ползущего в неизвестность.

— О! Мусорщик! То, что нужно! — по спине гусеницы пробежала волна, так что несколько блох свалилось на соседний луч, залипнув на нём серой мутью.

— А разве здесь есть что убирать? — удивился Гримаски, озираясь по сторонам.

— Конечно! Полно! Смотрите! — гусеница вдруг взмыла вверх, расправив нежные крылья, и приземлилась около тёмного нароста на луче. — Вот! Здесь надо чистить кэш, а вон там, — несколько взмахов крыльев, и гусеница плюхнулась на нижний луч, подёрнутый мелкой плесенью, — надо убрать куки, будь они неладны!

Пока блохи объедали нежные крылья руководителя, Гримаски бродил между лучей, дивясь, что его профессия оказалась востребованной даже в цифровом мире будущего.

— Вон там возьмите хозинвентарь и за работу, — деловито продолжила гусеница.

— Это же обычная метла! — Гримаски в недоумении вертел в руках архаичный инструмент. — У меня в реальной жизни и то была специальная машинка…

— Здесь тоже реальная жизнь, — гусеница обиделась. — Берите и метите, и вы быстро заработаете себе столько кредитов, сколько нужно!

— Мне нужен «В»-код. Родители мне дали десять кредитов. Сколько времени мне придётся мести ваш кеш?

— Это не мой кеш. Это общий кеш, — гусеница ещё больше помрачнела. — Начинайте работать, хоть вы мне уже не нравитесь. Думаю, что лет за пятьдесят вы управитесь.

— Пятьдесят лет! — воскликнул Гримаски и со злостью посмотрел на гусеницу.

— Что значит пятьдесят лет по сравнению с вечностью? — гусеница уползала вдаль по синему лучу, и её было едва слышно. — Ничто. Полное ничто.

Гримаски принял свой обычный вид, зорко оглядел хамелеоновскими глазами ближайшие места загрязнений и сжал метлу в жилистых руках.

— Невери, я иду к тебе, — сказал он и снова стал мусорщиком — теперь бессмертным.

* * *

Вторые пятьдесят лет дались Гримаски значительно легче. Цифровая форма существования допускала возможность мгновенного перевоплощения и перемещения. А уж сублимация приобретала поистине футуристические формы. За эти годы Гримаски наигрался вовсю: кем он только не был!

Первое время он искал Невери, и они даже встречались несколько раз, но это были странные свидания: он сидел в облаке из едва различимых цифр, а иногда и они были не видны, если Невери не хотела этого. Слепоглухонемая любовь.

Тогда Гримаски оставил эти попытки, целиком сконцентрировавшись на работе. Изредка он узнавал об успехах Невери, слухи о которых мгновенно разносились по Красной Таре. Невери увлеклась новым веянием: прыжками в космос. Когда ей удавалось добраться во Вселенной дальше всех, об этом гудел весь цифровой мир.

Но всему когда-то приходит конец. Даже здесь…

— Снова вы, — оператор приветливо улыбнулась.

На этот раз у неё было всего две руки: её земной двойник имел более человеческий облик.

— Я пришёл за «В»-кодом, — Гримаски волновался как тогда, в первый раз, когда отправился на поиски Невери.

— Вижу, что заработали, — женщина включила сканер: маленькую коробочку, размером с батарейку. — Сделано! Старый код будем сохранять?

— Это сколько-нибудь стоит?

— Три кредита.

— А что у меня осталось после перекодировки?

— Два кредита.

— Понятно. Тогда, естественно, не будем.

— Сделано! Старый код удалён. У вас «В»-код. Поздравляю.

— Спасибо, — Гримаски вздохнул. — Теперь найдите мне Невери.

— Я вам этого не советую.

— Вы что, женщина? Вы, вообще, в своём уме?! — Гримаски разозлился. — Сидите тут… только и знаете, что руками своими размахивать!

— Значит, вы просто не в курсе. Странно, уже неделю назад сообщили об этом.

— О чём?! О чём я не в курсе?

Оператор вывела информационное сообщение перед Гримаски, который, слушая, медленно оседал в пустоту:

— Команда космических джамперов недосчиталась лучших своих спортсменов, — голос звучал бесстрастно, словно читал прогноз погоды на завтра. — Невери и Кейт, достигнув полного слияния в атмосфере Венеры, не смогли вернуться обратно на Землю, попав в энергетические потоки, пришедшие из тёмной Вселенной. Они распались на атомы и рассеялись по обе стороны Млечного Пути. Красная Тара скорбит об ушедших спортсменах и передаёт…

— Этого не может быть, — Гримаски покачал головой и умоляюще посмотрел на оператора. — Разве не сохранилось копии?!

— Вы же знаете, что цифровые клоны «В»-кода на Красной Таре запрещены, — сухо ответила оператор. — Погодите… остался только её «А»-код — тот, с которым она пришла на Красную Тару, — она коротко взглянула на листок бумаги, потом на Гримаски. — Но там почти ничего нет: Невери всё перенесла на «В»-код. Остались только детские воспоминания и…

— Где она? — Гримаски решительно встал на ноги.

— Зачем вам это? — в голосе женщины послышалось участие. — Невери даже не вспомнит вас.

— Перенесите меня к ней!

— Сделано, — тихо сказала оператор и исчезла вместе с бумагами и столом.

* * *

Белокурая девочка лет двенадцати осторожно потрогала воду и тут же отдёрнула ножку, весело рассмеявшись. Несколько капель попало на платьице, и она быстро отряхнула его, украдкой взглянув на родителей.

— Пап! Мам! Ну, когда мы будем купаться?

— Невери, дорогая, давай в другой раз? Мы с папой немного устали, хотим просто полежать на травке и немного отдохнуть.

Небольшое облачко сгустилось над головой девочки и тут же рассеялось без следа.

— Ты можешь искупаться, Невери. Я прослежу, чтобы ничего не случилось, — раздался голос над её головой.

— О, ты снова со мной! — девочка посмотрела вверх, на синее небо, и ладошкой прикрыла глаза от яркого солнца.

— Я никогда не оставлю тебя, Невери.

— Ты так и не назвал себя, — девочка села на берег и обхватила коленки руками.

— Зови меня Грими, — голос прошелестел среди деревьев и легким ветерком коснулся локонов девочки. — Просто Грими.

Константин Волков

Паучара

Немного соли, едва уловимая перечная нотка и кубик льда; в этот раз кухонный синтезатор всё сделал правильно. Лизавета хотела отпить ещё один малюсенький глоточек, но тут помещение сотрясла мелкая дрожь и босая нога скользнула по мокрому после уборки полу. Неловкий взмах рукой, и густая красная жижа забрызгала сарафан.

— Дура криворукая! — в сердцах обозвала себя Лиза и шваркнула пустой стакан об стену. Если б ей сказали, что алые пятна, заляпавшие любимый наряд, — вовсе не конец света, что конец света случится чуть позже, минут за пять до полуночи, разве бы она поверила?

Стянув сарафан через голову, Лизавета беспомощно его осмотрела. Ужас! Ткань и так после многочисленных стирок сделалась сероватой, под мышками и вовсе приобрела стыдно-жёлтый оттенок, а оборки скрывали следы штопки, но для Лизаветы этот сарафан всё равно самый-самый лучший, потому что — она позволяла себе так думать — модный и, вдобавок, сшитый из натуральной ткани. Конечно, если можешь слетать за новым (пустяки, сто парсеков в один конец), тогда нет повода для расстройства! Но Лиза не могла. И никто на этой планете уже двенадцать земных или девять местных лет, не мог.

Дёрнул же чёрт нарядиться! Добро бы вечером, а сейчас перед кем красоваться? Перед детьми? Захотелось ей, видите ли, праздника! Вот и получила!

Лиза прижала скомканную одёжку к груди и всхлипнула. А наревевшись, поплелась в ванную. Пол вибрировал и неприятно леденил босые ноги, оттого она шла на цыпочках. Если бы только пол — всё убежище взбудоражено! Иногда начинают судорожно выгибаться стены, надуваются и с едва слышным чавканьем лопаются разноцветные пузырьки, насыщая воздух запахами свежести, цветов или разложившейся органики. Такое пузырение может говорить о чём-то важном, но, скорее всего, означает лишь, что убежище сегодня не в духе. В последнее время — обычное дело.

Лизавета запихала скомканный сарафан в зев стиралки. Та, хлюпнув, проглотила добычу, из утробы раздалось журчание.

— Молодец, — Лиза потрепала агрегат по макушке. Вырастили тебя для стирки, так стирай! И нечего пускать идиотские радужные пузырьки, трястись и прыгать. Лизавета жалобно попросила: — Ты уж постарайся.

Женщина вернулась на кухню. Намечается праздничный ужин, и, как всегда, ничего ещё не готово. Будь трижды дурное настроение, обязанности дежурного никто не отменял.

Сначала Лиза полюбовалась на полотёра, слизывающего остатки пролитой жидкости, а потом её взгляд зацепился за панораму внешнего обзора. Опять убежище своевольничает. Лиза должна была увидеть поросшую густыми травами степь, чёрную стену дикого, не желающего окультуриваться леса и зеленоватое, с розовыми облаками, небо. Вместо этого ей показали детский сектор.

Дети, каждый в своей комнате, занимаются важными детскими делами. Воспитатель за ними присматривает. Вот и славно!

Лизавета отвернулась. Показалось, будто подсмотрела что-то, для неё совершенно не предназначенное. Странное чувство. Каспер её сын. И Дашуля с Кирей будто родные. А с другой стороны… Ох, непросто в этом разобраться.

Нет, Лиза безумно любила ребятишек. И всё же временами корила себя за то, что, поддавшись на уговоры Юстаса, решилась стать матерью. Думала — справится… Оказалось — тому, кто лишился почти всего, и другим нечего дать. И никуда не денешь чувство вины, перемешанной с жалостью. Казалось бы, дети здоровы, но элементарные навыки у них так и не выработались. Кого винить: себя или обстоятельства?

Сегодня Касперу должно исполниться восемь лет, а у него до сих пор не выявлено даже зачатков симбиотических способностей. Хотя в Обитаемых мирах у воспитанников интернатов они возникают так же естественно, как умение одеваться, есть и говорить. И где те интернаты? Где миры, в которых можно хоть каждый день менять платья?

Лиза вздохнула, и разбудила кухонный синтезатор. А потом, кое-что припомнив, замерла.

Сердце лениво трепыхнулось почти что в горле, и понеслось галопом. Лизавета метнулась к панораме, вернее, к перемигивающемуся под ней разноцветьем огоньков пульту. Точно, не показалось! Вот он, матово-чёрный квадрат. Другие индикаторы, как им и положено, горят и мерцают, а этот будто умер. Значит, защитный барьер периметра отключен.

Лиза точно помнила: с утра она активировала защиту. Или это было вчерашнее утро? И, озарение — убежище хулиганит! Погасило индикатор, хочет, чтобы Лиза свихнулась…

— Не дождёшься! — злобно прошипела женщина. Ладони прилипли к холодной и резиново-упругой контактной панели. — Сейчас, сейчас!

Видимо, Лиза всё же перестала себя контролировать. Захлестнуло раздражение, в последнее время нередко возникающее, когда она входила в биотический контакт с убежищем. Убежище отвечало женщине взаимностью!

Ух, после такого симбиоза хочется с мылом вымыть и тело, и мозги! Раньше было не так. Чувство нечеловеческой, рвущей на клочки пространство и время мощи. Возможности симбиота, многократно помноженные на возможности Корабля. Наверное, у других ощущения от слияния с могучим рукотворным существом были иными, ведь и функции в этом симбиозе у каждого были свои.

А сейчас они пытаются склеить осколки прошлого. Беда в том, что половина этих осколков потерялась. Вместо Корабля кое-как отпочковавшееся от него полоумное убежище, уродливой опухолью расползшееся по чужой равнине. А сам Корабль умирает поодаль, в степи. Он больше не контактирует с людьми.

Шальная пылинка в межзвёздном пространстве, совмещение с материальным объектом в конечной точке нуль-прыжка. Какой смысл рассуждать о том, что вероятность события равна нулю, после того, как оно произошло?

Они дотянули до ближайшей звёздной системы. И, надо же, в семье планет, обращающихся вокруг жёлтого карлика, обнаружилась пригодная для проживания. Ещё раз о космических невероятностях: откопать бриллиант в грудах шлака проще, чем наткнуться на такой комфортный мир. Если бы не дикая биосфера, планета была бы идеальна. Что биосфера? Её можно изменить, в крайнем случае, заменить. Но терпящая бедствие команда оказалась способна лишь неуклюже плюхнуться на планету. Корабль истратил последние силы на выращивание убежища, потому что сам не мог больше защитить выживших симбиотов.

С тех пор состояние корабля остаётся стабильно плохим. Работают лишь аварийные контуры, обеспечивающие людям вторичные биотические связи, да энергоподпитка убежища. Но процесс регенерации полуразрушенного корабельного мозга так и не запустился. Люди делали, что могли: ухаживали, даже пытались ремонтировать. Технологам не всегда удавалось восстановить старые корабельные органы, а новые было не из чего выращивать — местная биосфера не поддавалась направленным изменениям. Иногда мелькал вдруг лучик надежды, казалось, Корабль пытается им что-то объяснить. Но каждый раз оказывалось, что они желаемое принимают за действительное.

Лизавета боялась, что Корабль умрёт, тогда погаснет и надежда. Чуть меньше Лиза беспокоилась, что может умереть сама. Без привычных биотических связей с человеческими телами стало твориться странное. Недавно женщина заметила появившиеся возле глаз подлые морщинки. А волосы Юстаса сделались серебристо-белыми.

Смерть случается, об этом все знают. Патрик мечтал подчинить агрессивную и непокорную биосферу планеты, его разорвали дикие звери. Андрей сгорел, пытаясь вынести из пожара, непонятно как вспыхнувшего на ферме, свежевыращенные кристаллы корабельного мозга. Но это беды непредсказуемые, про такие думается: «авось, обойдут стороной». А умирать от старости, умирать медленно и неотвратимо, каждый час, каждую минуту, каждую секунду — Лизавета и представить не могла, что с ней может произойти такое несчастье.

— Прекрати истерить, дорогая. Хватит! — отчитала себя женщина, и снова упёрлась ладонями в контактную панель. Вышло лучше, чем в первый раз. Получив контроль над убежищем, Лизавета попробовала включить защиту. Генератор отказался просыпаться, и ничего с этим поделать Лиза не смогла. Она вызвала Юстаса — тот лучше разберётся. И пусть поторопится, если не хочет, чтобы с ней, с детьми и с убежищем случилось что-нибудь нехорошее! Потому что — убежище дало понять это Лизе — к ним проник неизвестный биологический объект. Отставить истерики — в доме чужак! Опасен — не опасен, потом разберёмся, а сейчас надо проведать детей. Оружие, эй оружие! Сюда!

Хлюпнув, раскрылась ячейка, и оттуда выволокла рыхлое тельце белёсая тварь. Короткие лапки заскребли по полу, тварь подползла и уткнулась в Лизаветину ногу. Зверушка поскуливала от нетерпения и призывно щекотала коротенькими щупальцами босую ступню. У существа имелось какое-то мудрёное имя, но люди называли его разрушалкой.

— Молодец, хороший, — с почти искренней теплотой сказала женщина и заехала кулаком в податливый бок разрушалки. Та радостно хрюкнула и, опутав щупальцами запястье, приросла к руке. Так-то лучше! Когда у тебя появляется возможность движением пальца разложить на молекулы любую чужеродную органику, чувствуешь себя увереннее. Теперь к детям…

Панорама ехидно сделалась зеркалом, и в нём Лиза увидела себя — босая растрёпа в нижнем белье. Вместо кисти правой руки шевелящая щупальцами опухоль.

— Обалдеть! Это ты собралась чужака соблазнять? — и Лиза метнулась к шкафу за комбинезоном. Заодно проверила и там. Мало ли куда могла заползти инопланетная тварь?

* * *

Каспер сначала посмотрел под кроватью, а потом увидел, что створка шкафа приоткрыта и решил поискать там. Мало ли куда мог забраться сорванец. Мальчик распахнул дверцу, готовый радостно закричать: «Туки-туки, Киря!» Кирюши в шкафу не оказалось, зато там притаился кто-то другой. Каспер решил, что этот кто-то похож на самого страшного зверя на свете из рассказов воспитателя, и ещё немного — на самого воспитателя. Только воспитатель во-о-от такой большой, даже больше чем стол, ног у него шесть, а рук всего четыре. Хотя сразу и не поймёшь, то ли это руки, то ли клешни.

Кто-то когда-то обозвал воспитателя Паучарой, кличка и приклеилась. Поначалу, когда Паучара только превратился в няньку, Каспер не решался звать его обидным, как казалось, прозвищем, но потом понял, что тому всё равно. Значит, Касперу тоже всё равно, пусть будет Паучарой.

А гость, если сравнить с воспитателем, совсем крохотный, в сумку поместится. И ног у него много, столько, сколько Каспер сосчитать пока не может. Рук нет вовсе, зато есть усы. Сам зверь рыжий, и переливается разными цветами, словно пиратское сокровище.

Вот ты какой, таракан-таракан-тараканище! Почти как на картинке, только маленький. Ты что, детёныш? Взрослый тараканище должен быть больше всех других страшных зверей. Воспитатель не раз, заикаясь и поскрипывая (потому что он заика, а ещё он скрипит челюстями, когда говорит вслух), читал детям старую легенду про страшного усатого великана.

Каспер присел на корточки, чтобы лучше рассмотреть гостя, а тот взял, да и вывалился из шкафа. И вовсе он не страшный (никакой злобы от него не ощущается), а, наоборот, забавный: упал на спинку, а лапки смешно так шевелятся. Интересно, тараканище живой? Вот Паучара не живой. Вернее, живой, но не взаправду. Просто умеет двигаться и говорить. Так рассказала Даша. Она много знает, потому что, во-первых, на год старше, а во-вторых, умная. От неё Каспер и услыхал, почему Паучара не похож на человека. Потому что его вырастили не для воспитания детей. Паучара был исследователем. Когда народились дети, его специально переделали, чтоб мог приглядывать за ними. Потому что сами детишки много чего не умеют. Они не могут командовать помощниками, ведь те не понимают обыкновенных слов, а без слов, как у взрослых, — не получается. Вот и научили Паучару разговаривать.

Каспер протянул ручонку, чтобы помочь барахтающемуся на полу существу перевернуться. Существо зашипело и попыталось цапнуть ребёнка за палец. Такого мальчик не ожидал, ведь он не хотел ничего плохого, а потому немного испугался. А кто бы на его месте не отпрыгнул и не завизжал? Потом стало немножко стыдно, только делать нечего, как вышло, так и вышло.

Взрослым проще. У них внутри живут специальные помощники. Из-за них человек много чего может. Может, например, не сказав ни слова, позвать другого человека. А с детьми приходится разговаривать. Взрослых это раздражает.

А с воспитателем можно и поговорить, и поиграть… И ещё он всегда приходит на помощь, и его можно позвать. Каспер и позвал.

Когда входная мембрана с громким треском разорвалась, мальчик снова взвизгнул. Но в комнату ворвался вовсе не родитель маленького тараканища. Покачиваясь и замирая, будто раздумывая, какой ногой теперь шагнуть, приковылял, наконец, воспитатель. На его мягкой, покрытой тёплой шёрсткой спине, устроившись в специальной ложбинке, гордо восседал Киря, игрушечная шпага грозно сверкала в его руке. Даша высунула любопытный нос из-за спины Паучары.

— Чего кричишь? — спросила она.

— Тараканище! — Каспер указал пальчиком на чужака и шмыгнул за спину воспитателя.

— Этот жу-жу-жук не стра-стра-страшный. Не бо-ойся, Ка-а-аспер, — заскрипел Воспитатель. Хоть мальчик и был испуган, всё же заметил, что сегодня Паучара заикается сильнее обычного, намного сильнее. Наверное, тоже забоялся, решил Каспер, но потом вспомнил, что любимый воспитатель не боится ничего на свете.

Паучара занёс ногу над беспомощно шевелящим лапками созданием. «Сейчас ка-а-ак хрясть! — и в лепёшку», — подумал Каспер. Но воспитатель не торопился, замер, словно примериваясь. Видно, опасность придала тараканищу сил, и он сумел перевернуться. Туловище поднялось, челюсти открылись. Жук задрал передние лапки в бесполезной попытке защититься, а Касперу показалось, что он умоляет о пощаде.

— Не надо! — пожалел чужака мальчик. Раз жук не опасен, зачем его убивать? Каспер даже подумал, не броситься ли на защиту тараканища. Но не бросился, ведь воспитатель мог и ошибиться. Ничего себе, неопасный, чуть пальчик не отхватил!

А потом рукоклешня метнулась к пришельцу, и через мгновение тот оказался во рту Паучары. Несколько раз, довольно чавкнув, воспитатель замер.

— Слопал, — выдохнул Каспер.

— И ведь не подавился! — восхитилась Дашка, а Киря взмахнул шпагой и засмеялся.

— Я его спря-пря-прятал в кон-кон-контейнер для био-о-о-о-бразцов, — объяснил воспитатель. — Там ему бе-бе-безопасно.

И как только Паучара это сказал, появилась мама. Каспер уже думал о том, что воспитатель сегодня какой-то странный, но тут по-настоящему удивился! Даже не в том дело, что к маминой руке приросло жуткое оружие, которое зыркало по сторонам глазками-прицелами и шевелило щупальцами. Странным было то, что комбинезон, обычно плотно прирастающий к телу, наделся кое-как, один рукав задрался, застёжка на животе разошлась. А ноги-то босые, а волосы-то, волосы! Ну, круто! Если бы Каспер объявился в таком виде, изрядная порция занудных поучений в воспитательных целях, в первую очередь, конечно, от мамы, ему была бы обеспечена. А ей вот можно.

— Дети, вы в порядке? — выдохнула мама, пристально оглядывая комнату.

— Да, тёть Лиза, — отчеканила Даша, а Киря сполз, наконец, со спины Паучары, его заинтересовало мамино оружие.

— Не мешай, Кирюша, не пугай разрушалку, отцепись, кому говорю! — закричала мама и сунула шевелящую щупальцами руку Паучаре в морду. Тот попятился, и, будто защищаясь, воздел рукоклешни к потолку. Точь-в-точь как тараканище, когда умолял о пощаде. — Отвечай, чудище, правда, всё хорошо?

Воспитатель невнятно заскрипел, а Киря засмеялся и спросил:

— Мы будем иглать в войнуську?

— Что? — переспросила мама. Немного подумав, она оставила в покое Паучару и похвалила мальчика: — Это ты хорошо, Кирюша, придумал. Давайте играть. Слушай команду, бойцы! Будете охранять штаб. Штаб, если кто не знает, в этой комнате. И чтобы без моего разрешения не уходили с поста. А ты, Паучара, — и мама снова ткнула разрушалкой в воспитателя, — от детей ни на шаг. Не то голову оторву, ясно?

Не дожидаясь ответа, мама убежала. Каспер озадаченно посмотрел на затянувшуюся дверную мембрану и спросил:

— Это она чего?

— Иглает в войнуську, — пояснил Кирюша, и показал, как надо охранять штаб: шпага в вытянутой вперёд руке, а вторая рука прижата к бедру.

— Жу-ка-ка ловит, — проскрипел воспитатель, его рукоклешни бессильно повисли, и он перестал быть похожим на большого испуганного тараканище. — Хо-хо-хочет убить. У меня жуку бе-бе-безопасно.

— Сам ты бе-бе-бе! — передразнила воспитателя Даша. — И ме-ме-ме. Зачем ей не опасный жук?

Паучара ответил без слов. Потому что словами у него сегодня получалось только «бе-бе», да «ме-ме». А когда он хотел объяснить важные вещи, всегда говорил без слов. Его дети понимали.

А потом Каспер подумал, что если жук не сделал ничего плохого (это же не преступление, прийти в гости?) будет правильно, если они его спасут. Видно, и Кирюша подумал о том же. Он попросил воспитателя вынести тараканище из убежища. Это детей не пускают за охранный периметр, а Паучара может пойти, куда ему вздумается. Он же взрослый.

— Не-не-нет, — заотказывался воспитатель. — Есть прика-а-аз, охраняю-няю вас.

— Тогда мы пойдём с тобой, — нашла выход Даша. — Выпустишь тараканище, а заодно и нас поохраняешь.

— Не-нет, — снова заотказывался Паучара. — Прика-а-аз другой, вы охраняете-ете штаб. Я охраняю-няю вас.

— Ну, пожалуйста, Паучалочка, — заканючил Киря. А Каспер даже спорить не стал. Потому что приказы не обсуждают, их выполняют. Взрослые беспокоятся за детей, это понимать надо!

Но Каспер знал, что почти всегда из трудной ситуации находится выход, и он смирился, что почти всегда этот выход находит не он, а Даша.

— А если ночью? — спросила она. — Когда мы спим, мы не можем ничего охранять? Значит, приказ охранять штаб больше не действует?

Каспер не помнил, чтобы воспитатель так долго раздумывал, прежде чем поддаться на детскую провокацию. А потом дети поняли — их план одобрен.

— Ур-р-ра! — завопил Киря. А Каспер подумал, что день только начался, но сколько интересного уже случилось! С ума сойти! И ещё будет вечеринка в честь дня рождения, а это тоже весело и вкусно. А главное случится ночью. Ночью они пойдут в настоящую ночную экспедицию с приключениями.

* * *

С ума сойти! Не каждый год вываливает на голову столько неприятностей, сколько случилось за сегодняшний неполный день. Одна радость: удалось восстановить защитный барьер. Пусть он не стабилен, и остаётся надеяться лишь на выращенный наспех генератор, но лучше так, чем вовсе без защиты.

Лизавета чертовски устала. Она уселась на кровати, обхватив руками согнутые в коленях ноги. Внутри кипело. Надо бы выпустить пар, или она за себя не отвечает — ещё немного, и взорвётся! Заботливый и понятливый Юстас занят важными делами. Очень важными, чертовски важными! До Лизы изредка долетают его нерадостные мыслекомментарии по поводу того, что творится в убежище. Но, чёрт возьми, почему он не рядом, когда ей плохо?!

Люди вернулись домой задолго до вечерних сумерек. Она и не думала готовить обед, она про него даже не вспомнила. Растрёпанная и взбудораженная, Лизавета азартно обшаривала закоулки убежища в поисках чужака. Такому поведению не слишком удивились. Не то, чтобы привыкли к её эксцентричным выходкам; просто сегодня и без того случилось много странного.

Давно не приходящий в сознание Корабль, наконец, ожил, но лишь для того, чтобы выдворить людей из своего чрева. Обошлось без церемоний. Сначала завыла тревожная сигнализация, потом отсеки заполнил едкий дым, а непонятливых, всё ещё пытающихся разобраться в том, что происходит, прогнали органоиды — существа, обычно мирные, созданные для обслуживания корабельных внутренностей. Едва последний человек оказался за бортом, все входные отверстия наглухо заросли и корабль снова помер.

Какой уж тут чужак? Подумаешь, чужак — был, и нет! Да и был ли?

Конфуз с кухонным синтезатором случился ближе к вечеру. Обед совместили с праздничным ужином. Лизавета, помня, что люди голодны, расстаралась. Стол ломился от яств: огромный, в разноцветных розочках, торт, шипучий лимонад, игристое вино и всё такое. Еда изумительно пахла, жаль, что вкусом напоминала мокрый картон. Проглотить, если голоден, можно, но какой уж тут праздник! Свежие овощи и фрукты из оранжереи не сильно исправили ситуацию.

Веселье тоже не задалось: Паучара хотел исполнить коронный паучий танец, но в этот раз его ноги заплетались совершенно особенным образом, и вскоре он с грохотом растянулся на полу. Дети, позабыв про неприятности с угощением, радостно смеялись, остальные мысленно, чтобы не испугать ребятишек, чертыхались. Но было, было желание выбраниться громко, от души, чтоб самим сделалось неловко. Тогда бы хоть на миг полегчало.

Отовсюду стали поступать сигналы о неполадках, и праздник закончился. Лиза, уложив детей и дав наставления Паучаре, приковыляла в спальню. И теперь она сидит в одиночестве, проклиная всех на свете, и, в первую очередь, Юстаса.

Когда Юстас вспомнил про неё, Лизавета не обрадовалась. Если муж ТАК зовёт в детскую, вряд ли её там ждёт что-то хорошее.

Кроватки оказались пустыми, зато на дисплее, красным по жёлтому, светилась кривая надпись. Верхняя строчка, нацарапанная Дашей, убежала вверх, а нижняя, выведенная почерком Каспера, загнулась к низу: «Мы отнесём тараканище домой и вернёмся Не волнуйтесь с нами Паучарка».

В голове не осталось ни одной читаемой мыслеформы. Она спросила: «Что за тараканище, Юстас?», а ответа не дождалась. И представила, как по ночной степи ковыляет спятивший арахноразведчик (а в том, что Паучара спятил, спятил за компанию с убежищем, с Кораблём, с этой проклятой планетой, она не сомневалась). За ним, один за другим, бредут дети. А Паучара зачем-то играет на дудочке. Лизавета наконец разрыдалась.

И начался переполох. Вспомнилось, что воспитатель — боевой организм, хоть и с подправленными кодами. Побочным эффектом такого кустарного вмешательства стали хромота и заикание. И кто знает, что ещё?

Дальше — больше! Флаер объявил забастовку. Дроны по большей части отказывались подчиняться мыслекомандам, а взлетевшие, потеряв управление, садились где-то в степи. Многоног-внедорожник резво выбежал из ангара, и повалился на пузо. Вспахав голенастыми лапами землю, он едва не раздавил людей. А в полночь убежище погрузилась во тьму, наступил конец света. И кому теперь интересно, что там стало с Лизаветиным сарафаном?

Люди небольшими группами разбредались по степи.

Юстасу с Лизой выпало проверить сектор от убежища до Корабля, и при других обстоятельствах Лизавета бы порадовалась, что не нужно идти в ночной лес; там и днём не слишком уютно.

В ночной степи хотя бы красиво, если кому-то сейчас есть дело до красоты. А ещё светло. Две луны — одна большая оранжевая и тусклая, вторая маленькая, сияющая голубизной — и разлившийся по небу Млечный Путь освещают неживым светом пробегающие от дуновения ветерка по высокотравью волны. А ещё непонятный, забивающийся в нос запах чужих трав. Трели не то ночных птах, не то насекомых. И тысячи летающих, ползающих, прыгающих и мигающих разноцветными огоньками светляков.

Некоторые виды светляков могут пребольно куснуть. Беда не в том, что эти укусы долго ноют и зудят, а в том, что можно подцепить какую-нибудь неизвестную заразу. Ещё не было случая, чтобы кто-то из людей заболел. Но то взрослые, у них абсолютный иммунитет, а за детей страшно.

Подумав так, Лиза чуть не разрыдалась. Как они вообще могли доверить ребят дефективному монстру?! Она до него доберётся, будьте спокойны, доберётся… Хорошо, что оружие пока не устроило саботаж; разрушалка надёжно приросла к руке.

Через полчаса увидели едва различимые следы на одной из болотистых проплешин. Сначала Лизавета решила — они здесь уже проходили. Но Юстас объяснил, что убежище, едва подсвеченное сейчас тусклым аварийным освещением, всегда находилось за спиной. Не могли они так напетлять.

— Туда, — сказал Юстас и зашагал по найденному следу. Лиза молча пошла за ним. Туда, значит, туда. Какая разница, куда, если всё равно не известно, куда нужно?

Детей нашли в неглубоком овражке. Прижавшись плечиком к плечику, они грелись у пылающего почти как настоящий костерок походного обогревателя. Невдалеке, разметав многочисленные конечности, распластался Паучара.

В голове крутилась сотня вопросов, но самый главный Лиза поспешила задать Паучаре.

— Что ты хотел с ними сделать, урод!? — закричала она, и голос сорвался на визг. Лиза сунула в морду похитившему детей монстру разрушалку. Паучара лишь вяло поднял и бессильно уронил рукоклешни.

— Мама, не обижай его, — захныкал Каспер. — Ему и без тебя плохо.

— Он обкушался, — сказал Киря. — Теперь болеет.

— Он сказал, что живая ор-га-ни-ка лучше. А наша еда ему не нравится, — уточнила Даша. — Мы себе разогрели, потому что после вашего праздника животики сводит. И его бы накормили, а он светлячков налопался… Вот и мучается. Корабль недавно придумал сделать ему пи-ще-варенье. Корабль больше не сможет кормить помощников. Паучара теперь сам питается, правда, здорово? Только он пока не привык к новой еде. А когда привыкнет, хоть тараканище схрумкает.

— Только он талаканищу не слопал, тёть Лиза, — уточнил Киря, — он его сплятал, а показалось, что слопал.

— Мама, — всхлипнул Каспер, — ты его не ругай, ладно? Это мы уговорили его спасать тараканище. А потом нас позвал Корабль. И мы ходили попрощаться…

— В смысле, попрощаться? — переспросил Юстас.

— Дети, он что, куда-то собрался? — добавила Лиза.

— Нет, — ответила Даша. — Он хочет спать. Сильно-пресильно хочет. Вы же знаете, что он болеет и никак не может поправиться. А если поспит, то сможет. Он бы давно уснул, если бы не вы.

— А мы тут причём? — спросила Лиза.

— Плитом, — объяснил Киря. — Вы же непособые.

— Не-при-спо-соб-ленные, — поправила Даша. — Корабль говорил, что приспосабливать вы умеете, а приспосабливаться — нет. Он хотел научить, а вы не понимали. Вы же только друг друга слушаете, а другим приказываете… Ой, это Корабль так сказал, а на самом деле вы не такие. Вы же придумали научить Паучару разговаривать с нами. А потом Корабль придумал говорить с нами его ртом. Только мы не понимали, мы думали, это сам Паучара. А он научил нас. Когда он увидел, что мы уже можем за вами присмотреть, тогда и стал засыпать. А когда он проснётся, сразу отвезёт нас домой. Ждать придётся долго, только вы всё равно его не будите, ладно? О нём будут заботиться такие специальные зверьки, которые у него внутри. Знаете?

— Знаем, — мрачно ответил Юстас.

— А как же мы? — жалобно спросила Лиза. Она посмотрела на небо, которое теперь показалось страшно далёким и уже окончательно недосягаемым. Звёзды заплясали в хороводе, и женщина уселась в мокрую от ночной росы траву.

Разрушалка слезла с руки. Она, похрюкивая, устроилась под бочком у Паучары. Вот и всё, оружия у Лизаветы больше нет. Хуже того — Лизе вдруг показалось, будто она оглохла и ослепла. Вот дети, она их видит. Мокрые от росы штаны ощутимо холодят ноги. Но порвалась тысяча нитей, привязывающих её к миру. Даже Юстас перестал быть частичкой Лизаветы, будто сделался совсем-совсем чужим и далёким. Оказывается, быть симбиотом с разорванными биотическими связями ужасно! Бедные дети, они всю жизнь такие! Бедные-бедные мы!

— Он сейчас уснул, — сказал Каспер, — Мы теперь как древние-древние люди.

— Плавда, здолово? — спросил Кирюша. — Мы будем вам помогать. Колабль сказал, мы уже умеем.

— Корабль-корабль, дети, вы ничего не выдумали? — жалобно спросил Юстас. — Что он мог сказать? У него мозг не работает. Он не контактен!

— Эх вы, умники, — грустно сказала Дашка, — может, для всяких космических перелётов у него мозгов и не хватало. А зато хватило, чтобы сообразить, что вы и нас сделаете такими же, как сами. И кто тогда за вами присмотрит, раз и мы станем неприспособленными? У него мозги, быть может, и сломанные, а зачем тогда помощники? Вот Паучарка например. Уж его мозгами Корабль пользовался вовсю, чтобы сделать нас приспособленными.

— Мы можем, как волшебники из книжки, — гордо сказал Киря. — Нам паучок много книг читал. И пло волшебников, и пло талаканищ. Смотлите!

Мальчик поднял руку, и вокруг неё завёл хоровод рой светляков.

— Это Киря балуется, он же маленький. А на самом деле Корабль нас учил, как жить на этой планете. Она добрее, чем та, которая была у вас прежде. Только она не любит, когда вы пытаетесь ей командовать. Она согласна просто дружить.

Лизавета вздохнула:

— Мы ещё не поняли, что с нами случилось, а нам уже плохо, Юстас. Что же будет, когда поймём?

— Тяжело будет, Лиза. Но у нас есть дети. Правда, я не очень уверен, кто теперь дети, они или мы.

— Хотите бутерброд? — спросила Даша. — У нас есть с черничным вареньем. А ещё Паучарка приготовил какао. Он много чего приготовил для похода, потому что заботливый.

Лиза машинально взяла угощение.

— Пап, ты знаешь, что такое пила? — спросил Каспер. — А топор? Я вот не знаю, а Паучарка говорит, что это важно. Нам нужно своё жильё. Когда придёт зима, в убежище будет плохо. Ты потом у Паучары спроси, он много чего знает. И как переделать помощников, чтобы те научились разговаривать и снова вас понимали. И чтобы кушали, как Паучарка. Тогда вы снова будете с ними общаться, а они будут вам помогать. А ещё Паучара знает, как сделать пилу и топор. Сегодня Корабль отдал ему все-все знания.

Паучара поднялся на подгибающиеся ноги. Пара неверных шагов, и он, покачиваясь, навис над костром.

— Зрав-рав-равствуйте, — проскрипел он. — Де-е-ти, пора-ра-ра домой. Спать-пать. Завтра много дел.

— Ну, Паучалка. Давай ещё немножко посидим, — заканючил Киря. — А дела мы все-все пеледелаем. Мы уже начали. Уже договолились с талаканищем.

— Дети, — пробурчал Юстас, — я не знаю ни про какую пилу, ни про какой топор, но я обязательно узнаю. А сейчас объясните уже, кто такой этот ваш тараканище.

— Вот он, — Киря вытряхнул из сумки гигантского жука. Лиза вскрикнула и зажмурилась, потому что насекомое засияло ярким золотистым светом.

— Мы с ним подружились, — сказал Каспер, — он согласился побыть светильником. Правда, полезный?

— И доблый. А ещё класивый. Хотите погладить, тёть Лиза? — и мальчик протянул женщине шевелящее усами создание.

Лизавета отпрянула, бутерброд упал на свитер. Надо ли говорить, что он упал вареньем вниз? И надо ли уточнять, что это был самый модный, хоть и залатанный на локтях, вязаный свитер из натуральной шерсти? Другой такой взять негде, конечно, если ты не можешь слетать за ним. Ерунда — сто парсеков в один конец.

Александр Лепехин

Человек по подписке

Бернардо Суавес по прозвищу Бенито не любил бездомных.

Да какой нормальный человек в своем уме станет их любить? За что? За выдающийся экстерьер? За шикарные ароматы? За слезливую назойливость: «Сеньор, три дня не ел, сеньор, не кидайте в мусорку, отдайте мне, сеньор»? Тьфу! Вот и сейчас Бенито наблюдал за вкравшимся в автодверь типом и испытывал обиду за свой магазинчик.

Тип был натурально мутный. Все они, бездомные, с каким-то перекосом в голове. Кого войной пришибло, кто анимашек джаповских пересмотрел, кто не поймал баланс между студенческим разгулом и полным саморазносом. Короче, сами виноваты: нечего было странного желать. Вот он, Бенито, всегда сидел на своем месте и местом этим доволен. Ибо нефиг тут. Ясно?

Мутность типа выражалась в его походке. Словарный запас сеньора Суавеса не отличался богатством и не включал в себя термин «культура движений». Рекомый сеньор Суавес вообще затруднился бы ответить, что именно кажется ему «не таким» в этой неуклюжей, дерганой, развинченной фигуре, будучи внезапно пойман прямым вопросом. Но тип был мутным. И сеньору Суавесу он не нравился.

Бездомные обожали плащи. Спору нет, одежка практичная. Хочешь в дождь шлепай, хочешь — по зиме утепляйся, если флиску поддеть. Тип не был исключением. Разве что плащ у него оказался практически новым, темно-оливковым, с неизменным капюшоном, опущенным ниже подбородка. «Небось, украл где-то, не в помойке нашел», — подумал Бенито чуть ли не вслух, неприязненно морщась. Версия с «бездомным» начинала трещать по швам, но не теряла в привлекательности.

Непрошеный гость застыл между полок, капюшон развернулся в сторону висящего против стойки экрана. Передавали местные новости, и хозяин магазина понадеялся было, что в разделе криминальной хроники мелькнет фигура в плаще. Тогда стало бы можно с чистой совестью жать на тревожную кнопку, оправдывая ежемесячные «взносы» для полиции, которая «предоставляла свои услуги населению на основе гибкой тарифной сетки». А уже после — наслаждаться шоу… Но увы. Никакой уголовщины не случилось, пожарные в ролике снимали котенка с вышки беспроводной связи. Бенито украдкой сплюнул и чуть не отвернулся.

Чуть.

Потому что осознал вдруг, что именно привлекло его взгляд изначально. Кисти несуразно длинных рук, нелепо торчащие из рукавов, были разного цвета. Одна — в тон горького, горчайшего шоколада, словно обладатель прибыл не из Гарлема и даже не с Ямайки, а прямиком из Бенина или Ойо. Другая — белой. Нет, не смертельной бледностью альбиноса, но обычной, светлой, незагорелой. Усы Бенито поднялись.

«Ну, — пожал он плечами, рассуждая про себя, — теперь понятно. Чувак пережил какой-то крупный залет. Может, обгорел. Кожа-то явно пересаженная. Немудрено, что дерганый. И что морду прячет. А ты, Суавес, готов в каждом незнакомце чуять подвох. Нехорошо как-то. Что сказала бы мама?»

От воспоминаний о покойной родительнице на ресницы расчувствовавшегося латиноса навернулись крупные, искренние слезы. Смахивая их обратной стороной ладони, Бенито заморгал…

И слово «чуть» снова вмешалось в происходящее.

Черная рука дернулась. Как атакующая змея, двигаясь совершенно отдельно от тела, она впилась в груду соевых батончиков, лежащих на ближайшей полке, ухватила добычу — пару-тройку ярких, аляповатых упаковок, — и втянулась в рукав. Всю эту красоту Бенито чуть не пропустил.

Но не пропустил.

Подпрыгнув от неожиданности и возмущения, в момент сменив милость на гнев, он заорал, надсаживась и хрипя от недавних слез:

— Эй, cabrón! Ты что творишь, puto? Maricón de mierda, а ну отошел от товара!

Фигура сделала шаг в сторону — словно перетекла каплей дождя по стеклу. «Люди так не делают», — машинально подумал Суавес. Но вслух снова выкрикнул:

— Давай, давай, coño, вали из моего магазина. Пошел!

Тип снова замер. Только капюшон медленно поворачивался в сторону Суавеса, и снова это движение происходило как-то само по себе, не затрагивая плечи, спину, руки… Только когда ткань плаща начала морщиться и тянуться, ноги типа быстро переступили, разворачивая корпус. Скупо и экономно. «Киборг, что ли?», — кровь отлила от лица Бенито. Года два назад ходили слухи, что военные умудрились потерять контроль над парой боевых прототипов. Конца той истории никто не знал.

Совершенно не понимая, как ему следует поступить и что надлежит чувствовать в эти секунды, Бернардо Суавес сам застыл, как крыса перед гремучником. В голове почему-то настойчиво звучала слышанная в детстве песенка: «В одной из тюрем Нанта томился арестант…» И тут в наступившей тишине снова зашуршала автодверь.

— Hola, Бенито, что за шум? Все оукай? — офицер Джеймс Хван, поблескивая щелочками глаз, стряхивая дождь с рукавов и белозубо улыбаясь, прошел к стойке. Тут он тоже увидел фигуру в плаще. Нахмурившись, полисмен положил руку на кобуру мультигана. — Сэр, вы…

— Он ворует мой товар! — отмерз хозяин магазина, замахав руками. — Madre de Dios, я клянусь, Джимми! Слямзил с полки несколько «Слакерсов», пока я отвлекся. Обыщи!

— Тихо! — рыкнул Хван и отщелкнул застежку на кобуре. — Сэр, это правда? Поднимите…

Человек, знакомый со стандартной процедурой полицейского досмотра, мог бы предсказать, что произойдет дальше. Но именно этого и не случилось. Тип, слушавший диалог без малейших эмоций, вдруг как-то съежился, стал ниже ростом. Из-под капюшона, из тени, скрадывавшей лицо, сверкнула пара огромных глаз. Затем фигура сгорбилась, дернулась — и пронеслась мимо офицера…

Вышибив медленную автодверь.

Джимми Хван среагировал с похвальной скоростью. Он выскочил сразу же за плащом и, махнув напарнику, пережидавшему непогоду в штатном черно-белом ховере, припустил по тротуару. Плащ мелькал уже где-то ближе к углу блока, грозя исчезнуть с поля зрения, но полисмен наддал и, повернув, успел заметить фигуру, расталкивающую прохожих. В наушнике скрипнуло:

— Вызываю подмогу?

— Не уйдет! — обернувшись на парившую над кварталом машину, Хван еще раз махнул рукой, но теперь от себя, отрицательно, отказываясь от помощи. Напарник цокнул языком.

— Смотри, там склады…

— Вот с них и заходи, — отрезал Джеймс и прибавил ходу. Оружие он теперь держал наизготовку, выставив на шок-режим. Не убивать же воришку за сласти… Хотя судя по прыти, это был кто-то серьезный, и с полицией ему явно было не по пути. Стоило задуматься.

Фигура нырнула в переулок, офицер устремился за ней. Не шибко, впрочем, торопясь: карта, выведенная на запотевшие очки, подсказывала, что улочка закончится тупиком. Да и в памяти услужливо всплывала пара задержаний, которые он проводил неподалеку. Верно, вот задняя стена складского двора. И глухие, темные от дождя брандмауэры жилых блоков. Бежать некуда.

Тип в плаще остановился прямо в конце улицы. Он стоял к Джимми реверсом, и тот, приближаясь с мультиганом в вытянутых руках, успел поразиться. После такого забега, по идее, спина у типа должна была ходить ходуном, позволяя ребрам раздвигаться и растягивать легкие, накачивая кровь драгоценным и редким во влажном воздухе кислородом. Но плащ почти не колебался — ветра меж домов почти не было. Выглядело это как-то чуждо и неприятно.

— Руки за голову! — офицер рявкнул привычную фразу. — Лицом к стене! — он кашлянул, поняв, что сказал глупость. — Медленно опуститься на колени!

Капюшон качнулся. Воришка словно размышлял над словами полисмена. Потом он одним плавным движением развернулся, и у Джеймса Хвана перехватило дыхание.

Верхняя часть плаща сползла с головы существа. Оно не могло быть человеком, хотя по всем признакам подходило под формальное описание. Лысая, чуть вытянутая, с тонкой, просвечивающей кожей голова; широко разнесенные, большие, смотрящие в разные произвольные стороны глаза — один ярко-синий, другой карий; загорелый, курносый нос между бледных острых скул; подергивающаяся нижняя челюсть, словно вырезанная у одного человека и вставленная другому. Существо медленно подняло свои разноцветные руки и ломким голосом прошептало, едва слышно за шорохом капель:

— Не надо… Не надо…

Джимми понял, что его сознание отказывается вмещать эту новую картину мира. Он сжал рукоять мультигана крепче, палец скользнул по мокрому спусковому крючку…

И в то же мгновение, как парализующий импульс сорвался с эжектора, нечеловеческий человек перед офицером Хваном перестал существовать.

Тело воришки рассыпалось на части. Предплечья отломились от локтей, пальцы ладоней удлинились и, растопырившись, как паучьи лапки, спружинили при падении. Глаза вынырнули из глазниц, скользнув куда-то под ворот. Голова запрокинулась, челюсть дернулась сильнее и с влажным всхлипом вышла из ямок височной кости. Ноги подломились, а вся фигура за считанные секунды осела грудой мятой одежды.

Из-под шевелящегося тряпья энергично расползались и разбегались какие-то уродливые, жуткие тварюшки, отдаленно напоминающие человеческие органы и части тела. Они устремлялись к канализационным отверстиям и подвальным окошкам, мелко перебирая лапками или извиваясь, подобно змеям. Джимми начало мутить.

Когда же бравый полисмен справился с приступом тошноты, вспомнил устав и осторожно приблизился к валяющемуся на пласфальте плащу, внутри уже никого и ничего не было. На ткани остались следы вязкой жидкости, напоминающей слюну — Хван не стал дополнять ассоциативный ряд. Просто потому что.

Рядом мокла упаковка от соевого батончика. Она тоже была пуста.

* * *

Джедедайя Смит, не имевший прозвища, но охотно откликавшийся на обращение «Джед», если в кругу коллег или знакомых, к бездомным относился индифферентно.

Он в принципе максимально избегал оценочных суждений, если иного не подразумевала форма отчета. Факты и их трактовки: широко, но без субъективности. Это была его работа, это был его конек, это было его призвание.

Это нервировало всех, кому доводилось общаться с мистером Смитом по рабочим вопросам.

Человек, стоящий перед Джедом, опершись бедром на лабораторный стол, тоже нервничал. Но при этом уверенно сохранял лицо, плавно, округло жестикулируя в едином ритме с отрепетированной речью. Слушать его было приятно, смотреть — сродни наблюдению за опытным жонглером: умиротворяло и гипнотизировало.

— Вы ведь понимаете, мистер Смит… — ласково журчал оратор. Мистер Смит кивал и понимал. А еще запоминал, делал промежуточные выводы и готовил вопросы. В добивку к тем, что сформировал заранее.

— А если по существу? — бросил он где-то на середине речи. Собеседник по инерции шевельнул губами.

— Но ведь это и есть… по существу, — замешательство плеснуло в глазах. Джед любил этот провокационный ход: вскрыть оборону ложным залпом, заставив противника выдать огневые точки. Не все, конечно, и не сразу — особенно если тот опытен и терт, как старый лис из густого ельника. Но никто никуда не торопился.

— Я вас очень внимательно слушаю, — повторил мистер Смит. Руки человека дернулись.

— Однако… — он хохотнул, выдавая брешь в фортификациях. — Меня еще никогда не ловили на невнятице. Всегда считал, что могу донести любую сложную мысль простыми словами. В конце концов, это моя обязанность как руководителя…

— Господин директор, — тон Джеда оставался неизменно вежливым и ровным. — Я не биолог. Не медик. Даже не экономист. Я работаю на государство, и государство через меня задает вопросы, касающиеся безопасности. Объясните, пожалуйста: ваши новые протезы — они живые?

— В известном смысле да… — замялся директор, но потом взгляд его перестал нырять по углам и нацелился на подбородок Смита. — Хотя, почему в известном? Да, они живые. Прорыв в бионике. Никакого железа, алюминия, керамики или пластиков. Технически это человеческие руки, ноги и прочие органы.

— Совместимость? Отторжение? Иннервация и питание?

— А говорите, не биолог, — упрекнули в ответ. — Поверьте, работа была проведена колоссальная. С одной стороны, наши симбионты, — интонации подчеркнули слово, — подходят всем и каждому. С другой — мы не давили в них системы иммунного ответа, а просто… обособили. То есть, инфекция им не страшна. С третьей — никаких проблем с контролем: это не традиционный протез. Это, по сути, новые возможности для полноценной жизни. С четвертой — питание у них все-таки автономное. Естественное, если можно сказать, — и человек хихикнул. Джед едва заметно приподнял бровь.

— Естественное?

— Здесь мы возвращаемся к вопросу о том, живые ли они, — директор опять описал ладонями некую сглаженную фигуру. — Видите ли, из целого ряда соображений мы спроектировали наши протезы как почти полноценные организмы. Симбионты, я уже говорил. С неустанной потребностью помогать человеку.

Подумав секунду, Смит разрешил брови подняться еще чуть выше.

— Хотите сказать, что когда «запчасть» проголодается, она слезет с «рабочего места» и деловито поползет к мисочке с кормом?

Губы собеседника кривились, и было не очень понятно, что это означает — благосклонную улыбку или брезгливую гримасу. Он подбирал слова, аккуратно и осторожно.

— Если опустить профессиональный цинизм, приправленный естественной брезгливостью, то в общем вы угадали. Конечно, корма используются специальные, к тому же вряд ли этим будет заниматься конечный пользователь…

— Поясните? — позволив директору увидеть в себе обычного человека, не лишенного слабостей, Джед надеялся, что тот слегка размякнет. Совести государственному агенту иметь не позволялось, а вот навыки манипуляции котировались.

— Охотно, — оживились напротив. — Тонкость в том, что помимо рывка в науке протезирования, мы творчески подошли к экономической стороне вопроса. Наверное, вы уже в курсе: каждое наше изделие достаточно дорого в производстве.

— Допускаю, — нейтрально отозвался Смит. Фискальные данные он еще не изучал, но это и не было главным в деле. К тому же, не стоило тратить время там, где информацию могли упаковать и преподнести добровольно.

— Так оно и есть, — важно покивал директор. — И мы подумали: ведь не только обеспеченные люди нуждаются в наших услугах. Средства инвалидов подчас ограничены. Ни с гуманистической, ни с маркетинговой точки зрения это нас не устраивало. Тогда мы подумали еще — и перешли на радикально новую модель распространения. По подписке!

Выражение лица Джеда не изменилось. Триумфальный задор, с которым произносились последние слова, канул втуне. Помявшись от ощущения замаха, угодившего мимо цели, рассказчик продолжил:

— Понимаете, мы исходили из того, что здоровье — не продукт, а сервис. Быть способным работать своими руками, ходить своими ногами, разговаривать, используя свои связки. Возможно, не «двадцать четыре — семь», но чаще, чем никогда — и по вполне сходной цене. С доставкой в оба конца и обслуживанием.

— Доставка? — агент уточнил, исключительно чтобы собеседник не прерывался. Тот поиграл пальцами в воздухе.

— Малые транспортные дроны. Симбионт сам покидает контейнер, сам определяет нужную позицию, сам подстраивается и закрепляется. В обратную сторону все работает так же. Пункты хранения и обслуживания размещаются в оптимальных точках по всей агломерации, время в пути минимальное. Если вам когда-либо понадобится…

— Не понадобится, — отрезал мистер Смит. Ему на мгновение действительно стало мерзко. Что-то глубинное, примитивное, растущее из инстинкта самосохранения всплыло на поверхность, пробив рабочую скорлупу. Решив направить эмоциональный выплеск на пользу дела, Джед сделал шаг вперед и мерно, веско принялся излагать:

— На днях в одной из забегаловок прибрежного района человек совершил кражу съестного. У человека, по словам продавца, одна из рук была темной, другая — светлой, и двигался он так, словно у андроида слетела программа навигации. Оказавшийся на месте офицер полиции пытался задержать подозреваемого, но человек бежал. А когда понял, что его загнали в тупик, развалился на части. Судя по показаниям полисмена, а также по видео с его фиксатора — очень похожие на вашу продукцию. И эти разномастные куски тел не стали дожидаться никаких дронов. Попросту смылись от представителя власти — почти в буквальном смысле. Вам есть, что мне рассказать по этому поводу?

Тишина в лаборатории стала такой, что включившаяся по таймеру вентиляция заставила директора вздрогнуть. Он качнулся назад, лицо заблестело — выступили крохотные капельки пота.

— Слушайте, вы что, обвиняете меня в чем-то?

Смит двинул подбородком.

— Правительственный агент не имеет полномочий дознавателя или прокурора и не подменяет их собой, — баланс вернулся к нему, и голос снова стал ровным. — Но задавать вопросы я могу. И задаю. Если же вопросы возникли у вас — по поводу моих полномочий или границ их применимости, — то на этот случай есть документ.

Из-под плаща, точную копию которого наблюдали парой дней ранее Суавес и Хван, на свет потолочных панелей вынырнула добротная синтекожаная папка. Из папки выполз лист гербовой бумаги — архаичный и солидный, как вся государственная машина. Директор вцепился в него клещом.

— Та-а-к… — простонал он, ныряя в строчки носом. — Та-а-ак. А, значит, вас направил…

— Да, — прервал Джед, и рот собеседника поспешно захлопнулся. — Из этого вы должны понять, что мои инструкции, скорее, конструктивны. Я должен оказывать помощь, а не волочь на дыбу. Так что рассказывайте.

Человек напротив аккуратно положил лист на лабораторный стол. Потом сложил ладони вместе, прикрыл глаза и принялся кивать:

— Ах, какой был перспективный бранч… Вы не представляете. Хотя вы как раз, может быть, и представляете. Нет, нет, не надо опять вот этого: «Я не биолог…» — директор поднял веки, покачался с пятки на носок и принялся ходить по лаборатории. Потом воровато оглянулся, вытянул из внутреннего кармана электронную сигарету и сделал затяжку.

— Мы работали на перспективу. Знаете, не просто заменить утраченное. Не просто вернуть былое качество жизни. Но сделать человека быстрее, сильнее, ловчее… — он снова начал жестикулировать, но теперь движения рук были резкими, рубящими. — И одна из наших рабочих групп добилась существенного уплотнения нейронных связей в… ну, назовем это «мозгом».

— Вы создали ИИ? — флегматично потер переносицу Джед. — Массачусетский инцидент никого ничему не научил, как я посмотрю. С этим даже я не смогу помочь, если что. Вы же понимаете…

— Нет, нет! — ладони принялись резать воздух энергичнее. — Никаких признаков разумности! Вы же не считаете разумной кошку или пчелу? А они порой проявляют больше таланта и находчивости, чем некоторые люди. Так и тут: мы всего лишь улучшили быстродействие и добавили автономности.

— С автономностью полный порядок, — подтвердил Смит. — Я видел кадры. Что вызвало интерес наверху, а, следовательно, и мой — так это объединенная форма. Которая вела себя практически как человек.

Затянувшись еще раз, директор задумчиво выпятил нижнюю челюсть и постучал мундштуком по выступившим из-под губы зубам. Зрелище было не из приятных и Джед чуть дернул бровью, но следить за микромимикой собеседника не перестал. В работе с людьми важно было не упускать детали.

— Это, видите ли, озадачило и меня, — сознаваться нелегко лишь поначалу, а потом человека словно отпускает капкан хранимой тайны. — Рабочая группа доложила, что из хранилища пропал комплект новых образцов. Понимаете? Комплект. В сумме дающий полноценный человеческий организм.

— Значит, и голова тоже? — нахмурившись, агент выудил все из той же папки небольшой VR-проектор и запустил видео, предоставленное полицией. Директор замер, пристально изучая каждый фрагмент.

— Голова, кажется, нет… А, понял, — щелкнул он пальцами. — Со стенда уволокли. У нас есть «болванки», на которых проверяется работоспособность. Одна из них тоже пропала. Служба безопасности, конечно, в режиме полномасштабного поиска…

— Давайте вернемся к разумности, — перебил Джед. — Вы утверждаете, что это невозможно?

— Совершенно, — завертел головой собеседник. — Никаких предпосылок.

Тогда Смит запустил видео еще раз, теперь со звуком. Лабораторию заполнил мягкий шелест дождя, отдаленный гул городских улиц… И шепот:

— Не надо… Не надо…

У директора отвалилась челюсть.

* * *

Дрон-модуль спецназначения, модель «Eidolon-A Mk.VII», имел серийный номер гораздо короче, чем у аналогичных полицейских машин, что говорило о выпуске ограниченной партией. К бездомным он не относился никак, потому что лимитированный интеллект устройства не оперировал категориями «отношение» или «личная позиция». За это Джед его и любил, для удобства в работе обращаясь к дрону через псевдоним «Адсон».

Склады, возле которых офицер Хван потерял преследуемого, оказались настоящим лабиринтом. За годы и века своего существования портовый город непрерывно испытывал нужду в площадях для хранения, сортировки, фасовки и отгрузки самых разномастных товаров. Нужда эта росла вместе с городом, и теперь обширные территории ангаров, крытых стеллажей и площадок для контейнеров могли человека непривычного принудить плутать сутками.

Сутки у мистера Смита имелись. Даже не одни. Задача, поставленная ему сверху, не содержала формулировок «как можно быстрее» и «любой ценой». А вот слова «не привлекая внимания» и «максимально осторожно» в тексте приказа были. Приходилось соответствовать.

Безопасники компании оказались не совсем бесполезны. Им удалось установить, что маршрут объекта, как правило, замкнут. И замкнут именно складскими заборами. Логично было предположить, что где-то там у беглых протезов лежка. Нора. Убежище. В общем, место, где можно организовать засаду. Остальное было делом спецтехники.

Одинокий — чтобы не спугнуть пропажу раньше времени, — дрон, густо замаскированный под средний погрузчик, час за часом курсировал над блестящим от бесконечных дождей пласфальтом, делая вид, что страшно занят. Каждые двадцать минут он нырял в подходящее укрытие, где менял окраску, номер на корпусе и конфигурацию манипуляторов. Сканеры и детекторы при этом не переставали работать в нагруженном режиме, составляя подробную трехмерную карту тюков, штабелей и бухт, распиханных по всевозможным закуткам и закоулкам. Начальник порта, в чьем ведении находились складские дебри, умолял по окончании расследования передать эту информацию его ведомству — после цензуры, конечно же. Работа кипела, и это было хорошо.

Самым очевидным по плодотворности поисков был сектор, в котором сходилось больше всего возвратных траекторий объекта. Но Джед давно усвоил, что очевидное и фактическое чаще всего синонимичны чуть менее чем никак. Короче говоря, не все было так просто, как казалось поначалу.

Бездомные действительно облюбовали некоторые из ветхих старых построек. Пока их решили не трогать, но полиция уже готовила рейд. Естественно, не будучи в курсе, чем именно обусловлен богатый поток данных по целям. Офицера Хвана и всех иных причастных с повышением перевели в другие отделения, прочие информировались по остаточному принципу.

В заброшенном эллинге, примыкавшем к реке, на самой границе между активно использующейся и покинутой частью складов, обнаружился характерный химический след. Агент Смит снова вспомнил разговор с директором. Тот так до конца и не поверил в разумность своих «питомцев», однако результаты говорили сами за себя. Расположение логова было стратегическим и продуманным.

Действительно, искать в этом районе стали бы в последнюю очередь. Решили бы, что беглец побоится соседства с рабочими участками складов, где его могут заметить. С другой стороны, сюда свозили всякий мусор и утиль; горы хлама не нравились даже бездомным.

А помимо психологических факторов, эллинг имел удачные пути отхода — как по земле, так и по воде. Мистер Смит не склонен был недооценивать интеллект беглеца, и продуманность выбора не казалась ему случайной.

Внутри эллинга, на облупившемся и проржавевшем под краской стапеле покоился поперечный набор какого-то катера. Обшивка, если и существовала когда-либо, давно сгнила и осыпалась на пол. Балки, напоминая скелет с китовьего кладбища, уныло пронзали влажный воздух. Картина была мрачной, и по своей воле никто здесь селиться бы не стал.

Но воля порой диктуется обстоятельствами.

На втором этаже, в одном из концов верхней галереи находилась комната управляющего. Там было относительно сухо, сохранились стекла в окне и дверь, которую можно было даже запереть. Удивительно, но замок функционировал — надежная старая работа, чистая механика. А еще его кто-то неумело, но старательно смазал.

Джед изучал подробную голограмму, дополненную слоями рентгеновских, инфракрасных, длинно- и коротковолновых данных, и хмурился все сильнее. Создавалось впечатление, что объект эволюционирует. Учится. Его поведение усложнялось, он становился… человечнее. В чем-то даже превосходя среднего обывателя.

При сканировании комнаты внутри обнаружились несгораемые шкафы. Раньше в них наверняка хранились пластиковые распечатки, еще имевшая хождение в то время наличка и носители с важной документацией. Теперь в одном из них лежали всепогодный спальный мешок, армейская скатка и стопки разномастной одежды, очевидно добытой на барахолках. В другом громоздились банки консервов, протеиновые рационы, пара бутылей виталки — так называли питьевую воду, сдобренную электролитами и витаминами.

И стоял ящичек, плотно набитый медикаментами.

Значит, «экспериментальные образцы» действительно экспериментальны. Значит, что-то у них идет не так. Не срастается — Смит даже хмыкнул от двусмысленности этой фразы. Симбионты ищут способ остаться вместе, быть единым целым, и на этом можно сыграть.

От помощи в организации засады агент отказался. Впрочем, в полиции понимали, что чем меньше людей знают о происходящем, тем проще будет «продавать» официальную версию после. А безопасники компании, прикинув baculus к носу, сообразили, что в случае провала ответственность ляжет на участвовавших. И на эту, несомненно, важную роль претендовать не стали.

«Адсон» притаился у крыши эллинга, за кран-балкой. Он толково изображал какой-то потемневший от времени сервомеханизм, и Джед надеялся, что «композитор» — так он начал последнее время называть объединенную форму, — не обратит внимания на новое в обстановке. Сам агент решил прятаться на виду: лег под камуфлирующей накидкой среди раскрошенных бетонных блоков желоба. На ум приходили литературные аналогии.

Ожидание затягивалось. По расчетам аналитиков, объект возвращался к лежке под утро, раз в три дня. Отклонения от среднего составляли плюс-минус девять часов, максимум до полусуток. Но прошло уже гораздо больше времени, и Смит начинал уставать.

Наконец внешние датчики показали, что к ангару кто-то приближается. Это могли быть случайно забредшие рабочие или бездомные, но, осторожно запросив «Адсона», агент получил подтверждение: «композитор» близко. Стоило начинать приходить в себя.

Наплечная аптечка впрыснула коктейль стимуляторов. Дрянь, конечно, но пить кофе и делать зарядку сейчас было не с руки. Джед еле заметно дернулся, когда смесь проникла в вену, и тут же замер: осторожно скрипнула одна из дверей эллинга.

Через десяток секунд между кучами трудноопознаваемого хлама возникла фигура в темном. «Где он берет эти плащи?» — мысль мелькнула и была отложена на потом, за неактуальностью. Капюшон вновь укрывал лицо, покачиваясь из стороны в сторону. Непонятно было: то ли беглец рутинно проверял свое убежище, то ли что-то его насторожило.

Впрочем, еще через пару мгновений плащ колыхнулся в сторону лестницы. Это был единственный путь наверх — и единственный вниз. На сем факте строился весь план Смита. Он выждал еще немного, затем плавно встал и направил на «композитора» мультиган.

— Ты меня понимаешь? — спросил он спокойно, когда фигура рывком обернулась на шорох.

Глаза сверкнули. Наверное, сетчатка отражает свет, как у кошек. Значит, он еще и в темноте видит. К директору копились интересные вопросы.

Бесшумно спикировав за спину объекта, «Адсон» вывел свои шокеры на готовность. Теоретически цель не должна была услышать тончайший звук работы гравизеркал. Однако услышала. Плащ медленно, словно понимая, что резкие движения спровоцируют дрон, стал к нему боком…

И прыгнул через перила.

Этот ход был предсказуем. Ускоренный медикаментами, Джед выстрелил на опережение, но беглец оказался быстрее. Поднырнув под разряд, он перекатился и рванул вдоль стапеля. На видео с полицейского регистратора, кстати, подобной прыти отмечено не было. Тренировался? Потом, все детали потом.

Отправив «Адсона» в глубокий охват, агент устремился следом. Фигура петляла промеж мусорных холмов, целиться было трудно. Но дрон, обогнавший ее поверху, отрезал путь к воде, и «композитор», на секунду затормозив, дал шанс на удачный выстрел. Джед крутанул регулятор в максимум — накрыть всех симбионтов разом, не ловить потом глаз или ступню. Разряд загудел…

И плащ сложился, уходя в резкий нырок. «Адсон» же, вильнув следом, поймал корпусом весь пучок, потерял управление — и врезался в останки катера.

Балки набора перекосило. Агент затормозил на скользком бетоне, чуть не упав. Но нет, на этот раз не «чуть». Нога поехала на какой-то тряпке, мир запрокинулся, и последнее, что видел мистер Смит перед нокаутом — как металлическая громадина валится на него.

Потом было темно.

* * *

Не болело ничего. Джед поморгал и рывком сел. Осмотрелся.

Вздрогнул, увидев рядом лужу крови и чью-то раздавленную руку, торчащую из-под ржавого железа. Обломки костей, канатики сухожилий… Обрывки до странности знакомого рукава. Глаза агента Смита расширились.

Он понял.

Фигура в плаще стояла перед ним. Пустой рукав легко колыхался на слабом сквозняке. Не хватало той самой, черной, как предел Африки, руки. Той, что теперь была частью Джеда.

— Зачем? — спросил он. И поправился: — Почему?

— Мы должны… Надо, — шепот словно вторил сам себе. Как хор тихих ангелов. — Человек не может… страдать. Надо.

— Надо… — повторил Джед. Он встал, кинул взгляд на вырубившегося «Адсона» и запустил в нем программу очистки памяти. — Надо. Значит, так. Запоминай. Ночью доберешься до магазинчика Ляо, там, где порт переходит в Сити. Ты меня понимаешь?

Капюшон качнулся. Не будучи успокоенным, Джед хмыкнул и продолжил:

— Спросишь Мэй-Мэй. Скажешь — от Вильгельма. Она не будет задавать вопросов и вывезет тебя из страны. Дальше сам. Все еще понимаешь?

— Да, — снова шепот. Фигура развернулась и пошла к лестнице. Собирать свои нехитрые пожитки. Убегать. Начинать новую жизнь.

А Джед, уставившись на свою новую руку, все стоял возле рухнувшего катера. Он смотрел и думал, что разум всегда стремится к человечности. Где бы он ни был зачат: внутри симбиоза слишком сообразительных биопротезов…

Или в голове гомункула, созданного Массачусетской машиной. Гомункула, который когда-то взял имя Джедедайя Смит.

Татьяна Кривецкая

Мысли и чувства на Земле и в космосе

Часть 1

ОСНОВНОЙ

Я сижу за рабочим пультом. В иллюминаторе — привычная, изрядно надоевшая картина: планета, окружённая плотной, бледно-жёлтой кислотной атмосферой. Наша диспетчерская станция медленно движется по орбите против вращения планеты.

Моя задача — контролировать транспорт, доставляющий с Юпитера аммиак для нейтрализации сернокислых облаков. Автоматика иногда даёт сбои, и приходится на подлёте корректировать в ручном режиме траекторию челноков-цистерн. Ничего сложного, но надо быть внимательным и аккуратным, иначе челнок пролетит мимо или попадёт не в ту точку, и проку от него будет немного. Результаты нашей работы уже видны, кое-где в просветах облаков можно разглядеть освещённые солнцем бурые венерианские скалы.

В нашей команде кроме меня ещё трое: командир Шульц, инженер Моралес и стажёр Кнедличек. Работаем в две смены: я с Моралесом, а Шульц — со стажёром. Первое время мы были в одной смене с Кнедличеком, но потом я попросил командира разделить нас. Причина была весьма прозаическая: из-за малых размеров станции нам со стажёром приходилось не только вместе работать, но и спать в одном отсеке. Чёрт бы побрал проектировщика этого модуля! Экономить на людях — последнее дело! Нет, сначала всё шло нормально, даже приятно было общаться с наивным и жизнерадостным юношей, но через некоторое время он начал лаять во сне. Не храпеть и не пукать, а именно лаять, громко и заливисто. Когда собачий лай разбудил меня впервые, это показалось даже забавным — мало ли что может присниться человеку! Но через сутки всё повторилось, и потом стало повторяться снова и снова. Я посоветовал парню принимать что-нибудь успокоительное, он вроде бы попробовал какие-то пилюли, но их ненадолго хватило. Через некоторое время он уже не только лаял, но ещё и жалобно подвывал. При этом никаких проблем со здоровьем Кнедличек не испытывал, настроение у него всегда было хорошее, и аппетит отменный. Я же из-за постоянного недосыпа был на грани срыва. Пришлось поговорить с командиром, и мы со стажёром разошлись. Теперь каждый спит в своё время.

Мой нынешний напарник Моралес — полная противоположность весёлому и общительному Кнедличеку. Серьёзный и молчаливый. Не поймёшь, что у него на уме. Тот ещё фрукт. Впрочем, недостаток эмоций и отсутствие чувства юмора — нормальное состояние для существа третьего пола. Зато работник превосходный. Или превосходная. Или превосходное. Так поднаторело, что пульта даже не касается — направляет аммиачные снаряды в цель одним взглядом. Или силой мысли. Нам, обычным мэйлам и фимэйлам, такая виртуозность не под силу. Мы уж как-нибудь пальцем по дисплею. Или двумя пальцами.

Скучновато с ним. О себе ничего не рассказывает, на вопросы отвечает односложно, музыку не любит и даже в еде неразборчив или неразборчиво. Пихает в себя всё подряд: рыбные консервы с шоколадным кремом, яблочный штрудель с тушёнкой. Кефиром запивает. И на лице — отсутствующее выражение. Можно было бы принять его за андроида, но их производство прекратили ещё в прошлом веке.

На пульте загорается красная лампочка: приближается очередной караван. Последний в эту смену. Сейчас быстренько разгрузим его, и можно отдыхать.

Касаюсь дисплея, выстраиваю корабли в одну линию. Моралес напрягается и выпучивает зенки. Ледяные снаряды, сверкая на солнце, летят в атмосферу и взрываются в верхних слоях. Красота! Второй год я на станции, а всё не перестаю восхищаться. А Моралесу всё равно. Ни радость, ни тоска ему неведомы.

— Как дела, мальчики? — это командир Шульц вошла.

— Нормально, кэп! — отвечает «мальчик» Моралес. — Приняли двадцать один караван по сорок судов, количество снарядов пятнадцать тысяч семьсот пятьдесят четыре штуки, три челнока были недоукомплектованы, один — повреждён метеоритом и завис на орбите.

— Чёрт знает что такое! — возмущается Шульц. — Что за бардак у них там на Юпитере? Ну ладно, отправляйте повреждённый корабль в верхние слои от греха подальше и свободны.

— Не надо уничтожать корабль, кэп! — возражает Моралес. — Пробоина небольшая, можно подлететь и заварить. Давайте я сделаю!

— Нет, твоя смена кончилась, — не соглашается Шульц. — Нельзя нарушать трудовой распорядок. Отправлю стажёра, пусть набирается опыта.

Моралес уступает кресло Шульц. Появляется Кнедличек, как всегда в прекрасном расположении духа.

— Как спалось, дружище?

— Отлично! — улыбается во всю ширину рта. — Снилось Старе Место, ратуша, часы, Карлов мост. Пивечко плзеньске.

— Ну, хорошего дня!

Я удаляюсь, не дожидаясь, пока стажёр получит приказ о выходе в открытый космос. Вряд ли он ожидал такого сюрприза. Ничего, пусть привыкает.

После смены пора подкрепиться, принять душ и дать указания резервному телу.

ЗАПАСНОЙ

Каждый день, просыпаясь, я знаю, чем должен заняться сегодня. Тот, кто посылает мне программу действий, сейчас находится далеко в космосе. Выполняет тяжёлую и опасную работу. Каждому, кто несёт такую службу, по контракту положено резервное тело. Вдруг что-нибудь случится. Риск велик, поэтому для страховки космонавта клонируют.

Быть в резерве совсем неплохо. В мои обязанности входит наслаждаться жизнью на Земле и развлекаться на всю катушку, пока основное тело трудится на венерианской орбите. Вся информация, которой владеет старшее тело, скопирована и постепенно перенесена в мой мозг. Так что учиться ничему не надо, только отдыхать и развлекаться. Ежедневно мы со старшим телом обмениваемся через коннектор мыслями и чувствами. Если, конечно, нет помех на линии связи. У нас как бы один разум на двоих. Это не значит, что у меня здесь, на Земле, нет свободы действий, просто старшее тело слегка направляет меня. Оно опытнее, поэтому лучше знает, чем заняться. Никаких конфликтов не возникает, в сущности, мы — одно целое. Я передаю ему свои эмоции, и оно отдыхает и радуется жизни вместе со мной.

На Земле сейчас столько развлечений, что хватит на двоих с избытком. Рассказывают, что не так давно это была унылая грязная планета с плохой атмосферой и ужасным климатом. С трудом в это верится. Теперь, когда все вредные производства перенесены в лунные пещеры и марсианские пустыни, наша родная Земля превратилась в превосходную спортивную площадку и курорт.

Сегодня мне предлагается покататься на горных лыжах. Что ж, возражений нет. Приятное и полезное времяпрепровождение.

КРУЧЕК

Ночь. Прохлада. Дрожащий свет. Копать, копать! Сырая земля. Пролезть в нору! Бежать, бежать! Прочь от чужих людей!

Площадь. Булыжник. Сухие листья. Следы. Много следов. Нет, здесь — нет. Запах реки. Мост. Следы. И здесь нет. Надо вернуться домой, может быть, хозяин уже там. Узкая улочка. Запах кошки. Фу! Клумба. Вонючие цветы. Тёмное окно. Запертая дверь. Нет! Брошен, оставлен! Луна. Страх. Тоска. У-у-у-у!!! Ву-у-у!!!

Что это? Тепло в голове. Прикосновение. Он здесь, рядом! Хозяин! Я чувствую тебя! Но где ты? Почему я тебя не вижу? Позволь лизнуть твою руку! Я спокоен, спокоен! Пойдём гулять? Да, да, конечно, пойдём гулять! Ау!

ОСНОВНОЙ

Здорово покатались! Как же хорошо иметь на Земле своего двойника, на двадцать лет моложе, сильного, ловкого, не обременённого заботами. Такой релакс получил, настроения хватит теперь на несколько скучных смен. Пусть малыш побудет в горах ещё недельку, тем более что завязывается дружба с Катенькой. Милейшее существо! Коннект настроен идеально, спасибо инженерам.

Моралес, как всегда, спокоен и равнодушен. Не знаю, есть ли у него копия на Земле. Похоже, она ему и не нужна. Никакого интереса к жизни, чистая математика. Не дай бог такие «моралесы» станут преобладать в будущем, а ведь всё к тому идёт. Люди скоро совсем перестанут размножаться по старинке. Клонироваться и переносить информацию в новое тело гораздо удобнее. Вот уже и третий пол каким-то образом появился. Никто не понимает, как это произошло, научного объяснения нет. Согласно одной из гипотез бесполые потомки появляются, если оба родителя — клоны в третьем поколении, но серьёзных исследований проведено не было. Бесспорно, у Моралеса и IQ гораздо выше, чем у мэйлов с фимэйлами, и быстрота реакции, и профессионализм. Только зачем всё это, если ничто его в жизни не радует? Ведь он же всё-таки человек! Может быть, лучше применять таких ребят в передовых отрядах для освоения Вселенной, а на Земле всё оставить как раньше? Пусть люди смеются, плачут, влюбляются, разочаровываются, пишут стихи и музыку, сажают цветы? Ведь должен быть в нашем существовании какой-то смысл!

Ну вот, задумался и прозевал челнок. Хорошо, напарник подхватил его взглядом и направил в нужную точку. Посмотрел на меня укоризненно, мол, ты что, чувак, будь внимательнее! Всё-таки какие-то эмоции есть и у третьего пола.

ШУЛЬЦ

Это моя последняя командировка перед заслуженной пенсией. Двойственное чувство: с одной стороны, хочется наконец отдохнуть, заняться семьёй. Дочка выросла без матери, подрастают два внука. Льняные кудряшки, голубые доверчивые глазёнки, пухлые щёчки. Уютный домик, сад, розы, колбаски на гриле, имбирные пряники на Рождество. Как всего этого не хватает! С другой стороны — любимая работа. Бесконечное пространство, которое надо осваивать. Скоро здесь, на Венере, мы разгоним все облака, парниковый эффект прекратится, и на благодатной, удобренной солями аммония почве появятся первые растения. К сожалению, это произойдёт уже без моего участия.

Хотя, что это я? Почему нет? Моё резервное тело на Земле! Моя копия, которую я почти не использовала! Она в хранилище, в анабиозе, юная, полная сил. Я передам ей весь свой жизненный опыт, все знания. Она заменит меня здесь, в космосе, и всё продолжится! А моё старое тело полетит доживать свой век на Землю. Меня, то есть её, клонируют ещё раз, как всех космонавтов. И конца нам не будет.

ЗАПАСНОЙ

Катенька — чудо что такое! Отчаянная, настоящий чёртёнок! Что она вытворяет на своём сноуборде! Только снежная пыль летит! А какие глазищи! А волосы! Грудь тоже хороша. И бёдра. И вообще. Короче, я пропал. Мой двойник на орбите теперь работать не сможет. Надо бы договориться и временно отключить коннект.

Вот уже неделя как мы знакомы с Катенькой. Такое событие стоит отметить. Приглашаю девушку в ресторан, лучший на этом курорте. Покупаю букет красных роз, самый дорогой. Жалованье космонавта позволяет шикануть.

Ресторан в форме призмы, похожий на гигантский кристалл, прилепившись к скале, переливается всеми цветами радуги. Поднимаемся по винтовой лестнице и заходим внутрь призмы. Под ногами — невидимый пол, внизу — пропасть с замёрзшим водопадом. Катенька уверенно проходит над пропастью к нашему столику. Открытые плечи, струящийся шёлк вечернего платья, тонкий аромат духов «Эдельвейс». Всё как в наивном старом кино. Сейчас принесут шампанское.

Мы пьём за нашу встречу. Развеселившись, несём всякую чушь. За прозрачной стеной над пропастью выделывает кульбиты запущенный каким-то шутником дрон — клоун. Врезается раскрашенной физиономией в стену, лицо искажает уморительная гримаса. Мы с Катенькой хохочем и не можем остановиться. Продолжение вечера обещает быть грандиозным.

Подлетает наш заказ — блюдо с крылышками, полное всяческих деликатесов. Накладываем себе полные тарелки. Катенька аккуратно накалывает на вилку янтарный ломтик форели и направляет в рот. Нежные губки расплываются в улыбке.

— Попробуй, как вкусно!

Я таю вместе с форелью. Смешно, глупо, но как же прекрасно!

Вдруг Катенька как-то неестественно замирает, закатывает глаза и падает без чувств на прозрачный пол. Что это? Я бросаюсь к ней.

— Милая, что с тобой?!

Она неподвижна. К нам сбегаются люди. Кто-то машет салфеткой, брызгает в лицо Катеньке водой.

— Вызовите скорую!

Врачи появляются быстро, Катеньку забирают из моих рук, кладут на каталку.

— Ничего страшного, — пощупав её пульс, говорит мне пожилой доктор. — Это резервное тело, я таких сразу определяю. Видимо, основной, так сказать, организм, решил её отключить по каким-то причинам. Увозите!

Каталка с Катенькой уезжает. Подол платья волочится по прозрачному полу.

— Не волнуйтесь, с ней всё будет хорошо. Отправим в хранилище на консервацию, а там как уж владелица решит. Ничего, дело житейское!

Доктор подмигивает мне и, похлопав дружески по плечу, удаляется вслед за каталкой. Я остаюсь над ледяным водопадом с кучей недоеденных вкусностей. Но есть совсем не хочется. Хочется плакать.

СТАЖЁР

Это мой первый выход в открытый космос. Были, конечно, тренировки на стендах, но всё-таки это совсем не то. Понимаю, что страховка надёжная, но всё равно как-то не по себе. Нельзя подавать виду, что мне страшно. Улыбаться! В конце концов, у меня же есть новое тело на Земле, если что… Начну жить заново. Холка модроока, не сидавей у потока…[1] Ну, пошёл!

Ничего страшного. Вот он, повреждённый челнок. Вот она, пробоина. Только бы не выронить сварочный аппарат. Держать крепче. Господи, ну почему меня так крутит? Надо принять вертикальное положение. Головой вверх. Где тут верх, где низ? Где дом мой!..

— Кнедличек, соберись! — это капитан. — Не дёргайся, плавнее!

Легко ей говорить! Кручек будет тосковать без меня…

ОСНОВНОЙ

Кажется, что-то случилось! Выглядываю в коридор. Командир стучится в каюту Моралеса, а тот, судя по всему, не слышит, наверное, в душе. Нет, вышел. Вышло.

— Помоги, пожалуйста! — Шульц старается выглядеть невозмутимой, но видно, как она побледнела. И губы дрожат. — Он ещё и лазер включил, сейчас всех нас на куски порежет!

Все вместе бежим в пункт управления. Стажёр со включенным аппаратом кувыркается возле пробитого челнока. Как тот клоун в горах. Лазерный луч рисует замысловатые фигуры на чёрном полотне космоса. И смех и грех!

Моралес одним взмахом ресниц приводит бедолагу в нормальное положение.

— Порядок? — спрашивает капитан у Кнедличека.

— Всё нормально! — весело отвечает тот. — Не сориентировался вначале.

Стажёр ловко заваривает метеоритную дыру и как ни в чём не бывало возвращается на станцию. Доволен «боевым крещением». Похоже, он даже не понял, что это Моралес его выручил. Мы с капитаном облегчённо вздыхаем. Моралес равнодушен как всегда. Хотя какое-то подобие презрительной усмешки я замечаю.

МОРАЛЕС

До чего же убогая команда! Несовершенство этих людей поражает. Без использования электромагнитных приборов ничего не могут. Собственную энергию расходуют нерационально. Общение со своими резервными телами считают великим достоинством. Мне бы не составило труда управлять группой синхронисток или целой футбольной командой, и никакой коннект не понадобился бы. К сожалению, по закону нельзя иметь больше одной копии. Недоразвитым особям вроде моих коллег вообще бы не следовало их иметь. Если командир Шульц ещё проявляет некоторые задатки здравомыслящего человека, то эти двое — совершенные ничтожества. Иметь половую принадлежность — огромный недостаток. Эти рудименты должны отмереть полностью. По-моему, они просто мешают. Случайно увидел одного из них в душе. Где гармония, где пропорциональность, где золотое сечение? Надеюсь, природа вскоре исправит свои ошибки.

ОСНОВНОЙ

Отдых в горах испорчен. Паршивое настроение передалось от двойника мне и, кажется, при перемещении даже усилилось. Не знаю, что делать с моим клоном дальше. Может быть, тоже отправить на время в анабиоз, пока не натворил чего-нибудь похуже? Правильно делает Шульц, экономит силы и эмоции своей копии. Чисто немецкая практичность.

На Орбите Юпитера — ЧП. Очередной караван попал под метеоритный дождь, пришлось вернуть уцелевшие челноки на базу для ремонта и профилактики. Так что у нас вынужденные выходные. Это надолго. Крутимся вокруг Венеры, разглядываем в просветы облаков рельеф. Вершины гор, покрытые сверкающими шапками из кристаллов аммония и впадины, где в будущем появятся моря. От нечего делать смотрим кино. Ещё играем всей командой в настольные игры. Моралес постоянно побеждает. Даже противно, до чего умный. Умное. Грешным делом подглядел за ним в душе. Никаких намёков на определённые органы, даже сосков нет. Плоское и спереди и сзади, гладко обтёсанное, как Буратино.

С Кнедличеком снова приходится спать в одно время. Лает, гад! Не выдержал, потребовал объяснений. Всё, оказывается, просто. У парня это первая экспедиция, понятно, что клон его ещё находится во младенческом возрасте и не готов для полноценного коннектинга. А отдохнуть и развлечься юноше хочется, что вполне естественно. Поэтому в нарушение всех инструкций хитрый Кнедличек установил ментальную связь со своим псом Кручеком и по ночам гуляет с ним по родной Праге. Мозг собаки не столь сложен, управлять им можно даже во время сна. На днях собаку приютила какая-то сердобольная девица, так что Кнедличеку стало ещё веселее.

— Только не говорите командиру, пожалуйста! — просит стажёр, доверчиво глядя мне в глаза.

Не скажу. Пусть лает.

Часть 2

ЗАПАСНОЙ

Старший отправляет меня на Большой Барьерный риф. Чтобы я занялся дайвингом, успокоился и перестал думать о Катеньке. Поездка дорогая. «Ни в чём себе не отказывай!»

Вроде бы, всё хорошо, но почему на душе так муторно? Потому, что не могу её забыть? Наверняка там будут другие девушки, ещё лучше, ещё красивее, свет клином не сошёлся… Нет, дело не в этом. Гадко и тоскливо мне оттого, что я тоже резервное тело, которое можно в любой момент отключить, как Катеньку. Рано или поздно старший вернётся на Землю, и меня неминуемо отправят на склад. Пытаюсь убедить себя, что не надо этого бояться. Если так случится, я просто буду спать какое-то время и, наоборот, лучше сохранюсь. Сколько я буду спать? Год, десять лет, пятьдесят? Пока не умрёт основное тело? Тогда меня разбудят, и жизнь продолжится. Чья жизнь?

Кажется, я уже не смогу наслаждаться красотами кораллового рифа. Прости, старший!

ШУЛЬЦ

Думаю о том, как сделать нашу команду более сплочённой. Вроде бы и работаем мы слаженно, и со взаимовыручкой всё в порядке, но, тем не менее, — каждый как-то сам по себе. Вынужденный простой неожиданно обострил эту проблему. Оказалось, что кроме работы нам и поговорить не о чем. Молча смотрим старое кино или режемся в подкидного дурака на сладости, опять же каждый сам за себя. Моралес уже целую гору конфет выиграл. Скучно. Надо исправлять ситуацию.

— На Земле скоро Новый год, — как-то само собой вырвалось. Просто надоело молчать.

Кнедличек сразу оживляется:

— Вы не представляете, как прекрасна рождественская Прага! Это просто сказка! Там сейчас ещё и снежок выпал, всё сияет, искрится! Витрины, ярмарки, веселье! А ночью…! Эх!

— В Рождество везде красиво, — возражаю я. — В нашем маленьком Гамельне тоже очень мило.

— Да вы посмотрите только! — Кнедличек достаёт из кармана голографический альбом, сдвигает всторону игральные карты, включает. — Ну, что?

На середине стола возникает миниатюрная копия старинного города. Только картинка почему-то неполная: видны цоколи и нижние этажи зданий, а крыши теряются где-то в тумане.

— Кто же это так мастерски снял? — я не могу удержаться от улыбки.

Стажёр смущается, закрывает картинку.

— Барахлит что-то. Вот, взгляните на моего пса!

— Хорош!

— Красавчик!

— Скучает, наверное, без хозяина?

— Ничего, недолго осталось, мой резервный уже говорить начинает, скоро займётся Кручеком.

— А я своего на дайвинг отправил, — хмуро сообщает коллега Какалидзе. Сегодня он явно не в настроении. Ну что ж, резервные тела для того и существуют, чтобы приводить в порядок эмоциональный фон.

Я снова начинаю сомневаться, верно ли поступаю, держа свою копию в хранилище. Может быть, всё-таки пробудить её, да и слетать куда-нибудь на Карибы? Нет, это может помешать работе! У командира ответственности намного больше, чем у других членов экипажа.

— А Вы, Моралес? Ваше резервное тело активно? Если не секрет, конечно? — спрашивает любопытный Кнедличек.

Моралес нехотя включает свой голограф:

— Иногда занимаюсь спортом…

Маленькая фигурка в малиновом комбинезоне и смешной шапочке ловко съезжает на сноуборде по белоснежному склону.

— Это Швейцария? Или Кавказ…?

Я не успеваю ничего понять! Какалидзе с перекошенным лицом бросается на Моралеса и хватает его за горло. Оба падают, опрокидывая стол. Карты и разноцветные конфеты разлетаются во все стороны, маленький сноубордист укатывается куда-то в угол.

— Вас ист дас?! Прекратите! Немедленно прекратите! Кнедличек, да помогите же мне…!

ОСНОВНОЙ

Чёртово бревно! Сволочь бесполая! Так обмануть! Нет, как замаскировался, мерзавец! Мерзавка. Мерзав…? Кто бы мог подумать, что Катенька… А как же грудь? Накладная, наверное, или пластика. Тварь! Урод! Уродка! Уродище! Жаль, что растащили, а то бы убил гада. Гадюку. Га… Тьфу!

МОРАЛЕС

Шея болит. Этот идиот чуть было не задушил меня. Конечно, если бы не помешала Шульц, можно было в два счёта размазать этого психа по стенке, но, к сожалению, пришлось сдержаться. Неконтролируемая вспышка беспричинной агрессии очевидно вызвана длительным пребыванием в замкнутом пространстве. Я уже давно замечаю, что Какалидзе косо на меня смотрит. Явно завидует моим сверхспособностям. И половая энергия требует выхода. Ещё одно подтверждение неполноценности человеческих особей старого типа. Правильным было моё решение о консервации резервного тела, оказавшегося фимэйлом из-за какой-то досадной погрешности при копировании. До недавнего времени это обстоятельство не причиняло мне неудобств, но внезапно возник дискомфорт. Надеюсь, операция по устранению дефектов пройдёт успешно, в противном случае буду требовать нового клона и возмещения морального вреда.

СТАЖЁР

Какалидзе, наверное, спишут на Землю. Жаль. Настоящий друг, человек, которому можно доверить самое сокровенное. Ну, сорвался, с кем не бывает. Это всё от вынужденного безделья. Возможно, я в этом тоже виноват, слишком увлекаюсь общением со своим псом. Надо постараться вести себя по ночам потише. Но это очень, очень прикольно! Просто щенячий восторг!

Буду просить командира, чтобы не подавала рапорт. У Шульц строгий вид, но доброе сердце, попробую её уговорить. Готов поручиться за товарища. Скоро прибудет новый караван, начнём работать, и всё вернётся в привычное русло.

ЗАПАСНОЙ

Какая же здесь красота! И покой. Всё становится незначительным перед великой красотой жизни. Не всё ли равно, что будет со мной дальше? Здесь и сейчас я свободен и счастлив, паря между рыб и кораллов, почти в невесомости, сливаясь с окружающим миром, с космосом, с бесконечной Вселенной…

КРУЧЕК

Хозяин велел слушаться Маржинку. Идём гулять втроём. Я не вижу хозяина, но он здесь. Я чувствую его тепло.

Вечер. Узкая улочка. Тающий снег. Мокрый холодный булыжник. Осторожно! Осколки стекла. Лужица тёмной жидкости. Терпкий запах.

— Фу! Собаки не пьют пиво!

А хозяин сказал, что можно. И хозяин велел слушаться Маржинку. Что же делать? Виляю хвостом. Слушаться Маржинку? Да, хозяин, понял! На задних лапках пройтись? Кувырок? С удовольствием!

Что-то случилось с глазами, мир стал каким-то другим. Чётче, ярче. Это из-за пива? Нет! Это сделал хозяин. Немного страшно. У-у-у!

Идём вдоль реки. Всё как всегда, только край неба стал похож на мой язык. Большой собачий язык.

— Смотри, какой закат красный! — говорит Маржинка. — Завтра ветрено будет. Ах, да, ты же не видишь, ты же дальтоник! — смеётся.

Вижу. Красный закат. И над ним, в темнеющем небе — звезда, ослепительно яркая. И там — мой хозяин. Там и здесь…

Мария Леви

Коротышка

Коротышка обнаружился в дешевой забегаловке в самом центре Чайнатауна. Сидел один-одинешенек за крошечным столиком, выставленным прямо на мощеной грубым булыжником мостовой всего в паре метров от покрытой копотью двери в ресторан. Из заведения наружу просачивались весьма неаппетитные запахи, разносимые по району жарким и влажным сингапурским воздухом. Заказ уже принесли, и человечек азартно уплетал за обе щеки лапшу с заправкой, о содержании которой житель приличного района предпочел бы ничего не знать. Палочками коротышка орудовал умело, мастерски поддевая куски чего-то, наверняка обозначенного в меню как «мясо», и не давая соскользнуть на стол ни одной склизкой макаронине.

Заняв соседний столик, Акс подумал, что делать пятничным вечером в Чайнатауне коротышке решительно нечего. Ничто в досье, тщательно изученном Аксом неделю назад, не указывало на интерес к культуре или кухне йелов. Напротив, коротышка был явным обструкционистом, начисто отвергавшим не только идею общества homo terranis, но и прочие традиционные культуры. Урожденный терран в восьмом поколении, Акс обструкционистов не любил. Пару сотен лет назад Глобальное правительство всерьез взялось за них, запретив браки между лицами одной расы и введя ценз оседлости. Впрочем, дальше оно пойти не решилось — законопроект о принудительных абортах так и умер где-то в сенатских комитетах. Как считал Акс — совершенно напрасно. Побоялись расовых бунтов, затянули решение проблемы. И вот никого не удивляет, что в центре сингапурского Чайнатауна восседает типичный с виду вайт — жидкие светлые волосы, бледная кожа, к которой будто отказывается приставать тропический загар, одутловатое лицо, слегка тронутое щетиной, нелепые голубые глаза.

Вообще-то цвет глаз со своего места Акс разглядеть не мог, как не смог бы подтвердить и смехотворный по меркам двадцать четвертого века рост коротышки — жалкие сто семьдесят пять сантиметров. Фотографии в системе почему-то не было, лишь описание, но оно не оставляло места для сомнений. К тому же сигнал доступа в Сеть исходил именно с этого пятачка перед рестораном. Акс охотился за мерзавцем уже почти неделю, но тот не появлялся ни по одному из известных адресов, и даже отключил айпл. Интересно, как ему удалось продержаться так долго — без айпла не заплатить ни за транспорт, ни за еду. Наверное, залег в какой-то берлоге с запасом провизии, и вот теперь выбрался, когда та закончилась. У них у всех есть убежища. Можно подумать, если исчезнуть из Сети на неделю или две, проблемы рассосутся сами собой.

Неужели коротышка надеялся, что они просто забудут о нем уже через несколько дней после очередной выходки? Он же не тупой. Никто из них не глуп, иначе не оказались бы в Программе. Но ловить их до смешного легко. Может, это какой-то странный фатализм. Усталость. Или гордость, кто знает. Акс часто размышлял о том, что они делали те несколько дней перед тем, как он настигал их. Увы, рассказывать они не желали. Просто улыбались — снисходительно, чуть поджимая уголки губ, что его особенно бесило.

Как отреагирует коротышка? Акс решил, что позволит тому доесть. Чтобы не светиться, пришлось и самому сделать заказ, наугад ткнув в какую-то картинку из меню. Вышедший поприветствовать посетителя пожилой йел в некогда белом фартуке, покрытом пятнами жира, лишь озадаченно причмокнул и удалился внутрь ресторана, покачивая головой. Плевать, есть местную стряпню Акс не собирался. Делая вид, что всё его внимание приковано к огромной демопанели на фасаде соседнего дома, он украдкой разглядывал посетителей заведения.

Пара желтолицых йелов с бледно-серыми страйпами на рукавах синих рабочих комбинезонов, пара терранов в таких же комбинезонах, но со страйпами потемнее. Разумеется, за разными столиками, хотя, судя по логотипам на груди, вся четверка работала на одну компанию. Межрасовое панибратство не поощрялось, и начальник-терран не одобрил бы общения соплеменников с обструкционистами за пределами цеха.

Акс самодовольно покосился на рукав своей желтой куртки, украшенный бледно-синей полосой. Одежда курьерской службы — удачный выбор на сегодня. Статус вполне достаточен, чтобы без вопросов попасть в любое здание, но не вызывает вопросов, что его обладатель забыл в столь убогой тошниловке.

За столиком чуть поодаль устроилась стройная черноволосая терранка в грязно-розовом сари, время от времени подливающая себе в крошечную пиалу мутную жидкость из большого чайника с затейливым орнаментом. Акс не мог разобрать, что это, но внешний вид внушал ему отвращение. Неужели нельзя выбрать любой из сотен стерилизованных напитков в банках, как делают все нормальные люди? Аппарат прямо за ее спиной. Что за омерзительное место.

Коротышка отправил в рот последний ворох макарон и расслабленно откинулся на спинку стула. Повернулся к Аксу и подмигнул. Глаза у беглеца и правда оказались голубыми, и он совершенно не выглядел испуганным.

Помедлив, Акс встал из-за стола и не спеша подошел к вайту, нависнув над обструкционистом всеми двумя с половиной метрами роста.

— Дункан Айриш, я агент Акс Мо. Вы нарушили положения параграфа шесть Кодекса Программы. Поскольку это ваше третье нарушение, вам предписано подготовиться к переселению на Остров…

— Да вы присядьте, присядьте, — расслабленно махнул рукой коротышка. — Ишь какой серьезный. Мы же оба знаем, что никакой вы не правительственный агент. Потому что нет никакого агентства, которое следило бы за бессмертными вайтами. Потому что и никаких бессмертных вайтов нет. Иначе вышел бы занятный скандал на весь мир, правда?

Из дверей ресторана появился пожилой йел, осторожно держа перед собой поднос с кастрюлькой, накрытой крышкой. Аксу показалось, что крышка слегка подрагивает, как будто из-под нее пытается что-то вырваться. На секунду старик замер, потеряв из виду посетителя, но тут же заспешил к собеседникам, с явным неудовольствием плюхнув поднос на стол между ними.

— Балют! — осуждающе выплюнул йел, ткнув Аксу под нос служебный айпл.

Терран провел своим айплом в паре сантиметров от ресторанного, оплачивая блюдо, и уверенно нажал «Нет» в окошке с вопросом о чаевых. Поднимать крышку Акс не стал.

— Вижу, вы гурман, — насмешливо прокомментировал сцену Дункан. — Хоть знаете, что это?

— С каких пор вы любите йелскую стряпню? — ворчливо поинтересовался Акс, усаживаясь на стул напротив. — Думал, беляши и китаезы друг друга не выносят.

— И эти люди называют нас обструкционистами и расистами! — всплеснул руками коротышка. — «Беляши», «китаезы». Да одна фамилия «Айриш» чего стоит! Я, знаете ли, вовсе не ирландец, а англичанин. Лет четыреста назад в любом пабе на британских островах вам бы быстро объяснили разницу, будь вы хоть трех метров ростом.

— Псевдонимы вам выбираю не я, — недовольно откликнулся Акс, думая, что делать дальше. Собственно, его миссия была завершена. Уведомление передано, а оснований немедленно задержать коротышку нет. Тот знает правила — месяц на улаживание личных дел и явка в штаб-квартиру Программы для отправки на Остров. Если ослушается — ему предстоит встреча не с одним из очередников, а с куда менее приятными людьми, которых Программа использовала в подобных ситуациях. Но этот Айриш или как его там явно был настроен поболтать, а те же правила предписывали по возможности проявлять уважение к подопечным, даже оступившимся. В конце концов, Акс сам рассчитывал когда-нибудь стать одним из них.

— Вы очередник, верно? — будто читая его мысли, небрежно бросил коротышка. — Надеетесь сами стать бессмертным? Знаете, сколько поколений вашего брата я пережил? Бросьте эти мысли. Не светит вам вечная жизнь, модифицированный вы наш.

— Это просто техническая заминка, — неприязненно сказал Алекс. — Исследования ведутся постоянно. Еще немного, и терраны смогут становиться бессмертными…

— Ага, заминка в двести лет, — хихикнул вайт. — А еще говорят, терраны умнее людей. Вот же наглые враки.

— Я — человек, — побагровел Акс. — И куда больше человек, чем вы. Я свободен от груза нации и религии. Я быстрее и сильнее вас. Я не болею, не жалуюсь и не нарушаю правил…

— Ну вот видите, — покачал головой коротышка. — Это я — человек. А вы — функция. Полезный самообучающийся биомеханизм из пробирки. Придумают тоже — «люди». Помню, лет четыреста назад робособаку себе завел, одну из первых моделей. У нее и то свободы воли больше было, чем у вашего племени.

— Вы прекрасно знаете, как возникли терраны, — с огромным усилием Акс заставил себя успокоиться. — Ни в каких пробирках нас никогда не выращивали, это пропагандистская ложь обструкционистов. Мы — результат селекции. Обструкционисты тоже не гнушаются делать ЭКО. Разница лишь в том, что мы позволяем исправлять генетические дефекты до рождения ребенка. Именно это сделало нас следующей ступенью эволюции. А ваши виды проиграли битву за власть и теперь вымирают из-за глупого упрямства и предрассудков.

— Это кто тут вымирает? — удивился вайт. — Я-то пока что бессмертный. То, чего достигли многие из нас четыреста лет назад и что не светит вам. И как-то зелены вы рассуждать о власти перед человеком, который застал еще времена с двумя сотнями стран на карте.

— По крайне мере, я не профукал бессмертие за удовольствие растрепать о нем по пьяни проститутке, — мстительно заметил Акс. — Не меня теперь сошлют на Остров доживать свои дни без уколов сыворотки, продлевающей жизнь.

— Вы просто ее не видели, — мечтательно закатил глаза Дункан. — Какая кожа, а волосы…

— Ладно, — Акс резко поднялся с места, заканчивая разговор. — Можете выпендриваться, сколько хотите, только своей участи вам не изменить. Явитесь на Остров, как положено — получите терапию и проживете еще лет пятьдесят, если повезет. Нет — умрете через год в муках в какой-нибудь подворотне, если бригада ловцов не доберется до вас раньше. Надеюсь, вы попытаетесь сбежать.

* * *

Стемнело рано, моросящий дождь разогнал по домам обитателей зажиточного терранского квартала, но бредущие у кромки воды фигуры, казалось, его не замечали.

— Ну и зачем всё это? — Эта сердито семенила за боссом по набережной, поправляя на ходу непослушные черные волосы, разметанные вечерним бризом. — Вам просто нравится унижать наших? Хотели устроить бедняге собеседование — вызвали бы его через сенатора. К чему фарс с липовым побегом?

— Я среди прочего социолог, девочка, — лениво откликнулся Дункан, с наслаждением втягивая ноздрями влажный морской воздух. — Дергать людей за усы — моя работа. А эти очередники такие смешные. Правда верят в существование острова, куда нас ссылают в наказание за болтливость. В то, что нам нужно постоянно колоться какой-то дрянью, чтобы не стареть. А главное, в возможность своего бессмертия.

— Ишь ты, теперь мы люди, — съязвила терранка. — Не какие-то там «модификаты», не знающие правды, над которыми можно глумиться по поводу и без.

— Ну а что ты хочешь? — примирительно спросил вайт. — Вас девяносто процентов населения, амбалов по семь-восемь футов ростом. Придумала новый рецепт поддержания мира, не основанного на лжи? Единственное, что отделяет нас от геноцида — вера Глобального правительства в то, что у нас есть нечто уникальное. То, что они не могут отобрать с помощью грубой силы — секрет бессмертия. Предлагаешь рассказать всем, как именно человечество выжило во время Эпидемии? Как китайцы окружали города стенами и сжигали огнеметами всех, кто к ним приближался — больных и здоровых? Как у нас на островах кололи всем подряд непроверенную вакцину, от которой иммунитет получал один из тысячи, а остальные умирали в муках? Как через годы некоторые из выживших обнаружили, что перестали стареть? Как новые поколения боялись заходить в опустевшие города, потому что никто не мог быть уверен в том, что не заразится, и Эпидемия не добьет остатки человечества?

— Вы не можете вечно ссылаться на эти ужасы в оправдание своей лжи, — холодно заметила Эта. — Внушили нам, что мы результат смешения национальностей, какого-то мультикультуризма. Потомки метисов, не боявшихся экспериментировать с ДНК эмбрионов. А вам всего-то нужны были послушные рабы с иммунитетом к Вирусу и без родословной. Те, кто очистит города от трупов и запустит заводы по производству побрякушек, по котором вы так соскучились.

— Да не накручивай ты себя, — бессмертный уселся на скамью с видом на Марина Бэй и принялся усиленно растирать обеими руками лодыжки. — Давай еще и я поною о том, как двести лет назад эти «рабы» решили, что не желающие смешиваться и улучшать свою ДНК — низшие виды. У каждого свои обиды, но для тебя и для меня Интеграция — не пустой звук. Мы ведь хотим ужиться вместе. Когда разразилась Эпидемия, людей было больше девяти миллиардов, а что сейчас? Меньше ста миллионов «настоящих» да с миллиард терранов. Полно места для всех.

— Что думаете об этом Аксе? — неожиданно спросила Эта. — Вам не показалось, что…

— Что он подойдет? — хитро улыбаясь, подхватил коротышка, глядя на стоящую перед ним рослую спутницу. — Показалось. Горячего расиста обратить куда проще, чем лишенного воображения чинушу. Всё же очередники из Программы — лучший материал. Они хотя бы часть правды знают, им проще переварить остальное. Впрочем, этот уж очень переживает за свое бессмертие. Вот на кой черт оно ему? Что в его терранской жизни такого интересного?

* * *

Акс брел к площадке флайкаров, думая, почему коротышке удалось его задеть. Обычно беглецы не были такими агрессивными. Он даже собрался позвонить куратору и доложить об особо наглом вайте, но потом решил, что это могут счесть слабостью. Дело сделано, нужно выкинуть Айриша из головы. Вернется в приятную прохладу родного Санкт-Петербурга, сядет за работу. В конце концов мальчик на побегушках в Программе, созданной сотни лет назад Сенатом для контроля бессмертных — лишь скудно оплачиваемая халтурка. Коротышка прав — никакой он не агент. Просто посыльный с докторским дипломом, который вынужден мотаться на другой край света, чтобы озвучивать приговоры, выносимые кем-то другим. Приговоры, которые никогда не пугают жертв.

Арендованный флайкар взмыл в воздух, обещая шесть часов приятного полета из тропиков Сингапура до суровых берегов Балтийского моря. Акс меланхолично листал на экране свою недописанную монографию. «История вайтов». Как ему вообще пришло в голову взяться за такую тему? Коллеги единодушно предрекали провал, и были правы. О мире до Катастрофы вообще до странности мало что известно. Акс едва скользил глазами по вступлению в монографию, объясняющему ограниченность источников знаний.

Эпидемия, вымирание миллиардов людей, бегство уцелевших в сельские общины, десятки лет изоляции и деградации. Электромагнитный шок, стерший почти все цифровые записи. В этом месте Акс традиционно поморщился — никакого рационального объяснения этой напасти терраны так и не нашли. В кулуарах научных конференций шептались, что это вайты или йелы каким-то образом умудрились уничтожить грязные секреты, связанные со Старым миром.

Что любопытно, исчезла информация об истории, культуре, политике, зато технические справочники и инструкции обструкционисты сохранили, чтобы «великодушно» поделиться ими с терранами. Наверняка исчезнувшие знания — одна из причин лояльного отношения Сената к бессмертным вайтам. Возможно, те выторговали себе время, по частям сплавляя научную информацию, добытую предками.

Они ведь даже своих смертных предали. Всё, что осталось у нынешнего поколения «оригинальных», как они гордо себя именовали — изустные предания, искаженные версии каких-то исторических баек, почти анекдоты. Как историк Акс посвятил немало времени их изучению и знал, что девяносто процентов из них совершенно бесполезны. А ведь бессмертные вроде коротышки застали тот мир и могли запросто восполнить все пробелы.

Акс вспомнил, какое потрясение испытал три года назад, когда на него вышли из офиса сенатора Лот, отвечающего за Программу. Четырехсотлетние вайты, подумать только. Конечно, бессмертными их окрестили авансом. Скорее всего и они умирают от старости. Но лидерам терранов, редко доживавшим и до ста лет, мысль о вечной жизни крепко втемяшилась в головы.

Акс не знал, кто и зачем создал Программу. Контроль терранов за сообществом бессмертных в обмен на знания предков и обещание сидеть тихо? Обещание, которые бессмертные нет-нет да нарушали. И тогда в дело вступал некто, следящий за ними, и отправляющий вестников вроде Акса. Его куратор говорил, что Программе уже двести лет. Всё это время лучшие умы пытались понять, как вайтам удалось достичь бессмертия, и почему их сыворотка не действует на терран. Коротышка был прав — нет никаких гарантий, что открытие состоится при его жизни. Но он еще молод, он подождет.

Акс не был уверен в том, насколько его прельщает вечность. По сути статус очередника — лишь шанс стать одним из подопытных, когда появится препарат, достойный проверки на людях. Но историк, с детства помешанный на желании узнать хоть что-то о зарождении человечества, не мог упустить такой шанс. Может быть, если он вступит в клуб бессмертных, несмотря на терранское происхождение и ему откроются тайны прошлого.

Флайкар мягко приземлился на крыше его дома, и умчался вдаль на автопилоте, как только Акс покинул кабину. Погруженный в свои мысли, терран спустился в просторную квартиру с видом на Фонтанку, и лишь захлопнув за собой дверь почувствовал, что что-то не так. Запах. Тошнотворный запах йелской стряпни. На столе посереди гостиной стояла кастрюлька, которую он лишь несколько часов назад видел в Сингапуре. Рядом кто-то пристроил бутылку из мутного стекла с полустершейся этикеткой, на которой можно было разобрать лишь «Single Malt». А перед ними лежал странный прямоугольник из спрессованных листов. Книга. Предания гласили, что их было много в Старом мире, но даже профессор истории видел лишь несколько таких находок в музеях.

Аккуратно приподняв потемневшую от времени обложку, буквы на которой давно слились с фоном, Акс прочел на первой странице: «Рафаэлло Джованьоли. Спартак».

* * *

Дункан вышел из подъезда и с неудовольствием уставился на свинцово-серое небо, грозящее разразиться дождем. Вот бы и правда сдаться на милость терранов и уехать пожить на какой-нибудь тропический остров. Четыреста лет непрерывной борьбы за выживание… сколько из его собратьев по бессмертию сошли с ума? Сколько начали болтать лишнее, напиваться и устраивать истерики на людях? О, он точно знал, сколько. Семьсот двадцать два. Вайты и йелы… нет, черт, англичане, немцы, русские, китайцы. Люди, каждого из которых он знал лично. Каждого из которых он лично приговорил к заточению отнюдь не на райском острове, а в закрытой лечебнице в Альпах.

Три прокола. Всего три прокола на каждого за два века, что длится безумие Программы. Компромисса, создающего у Глобального правительства иллюзию контроля над бессмертными. Дающего терранам надежду раскусить секрет бесполезного коктейля, который им скормили под видом сыворотки бессмертия. Зато в обмен позволяющего Дункану работать над программой Интеграции.

А ведь он предупреждал, что давать терранам высокий интеллект и способность размножаться — большая ошибка. Первые партии больше сотни лет работали на износ и… умирали молодыми в своих бараках, не покушаясь на авторитет хозяев. Делали то, для чего были созданы — хоронили жертв Эпидемии да притаскивали хозяевам любые девайсы с памятью. И книги, конечно. Миллионы томов, запрятанных в тайных хранилищах по всей планете. Дубликаты просто пускались в переработку или сжигались — жуткое зрелище для образованного человека.

Но бессмертные тогда решили, что человечеству не нужна память. Что когда терраны расчистят планету и жители тысяч мелких общин, изолировавших себя во имя выживания, смогут вернуться в города, над ними не будут довлеть предрассудки религий и наций. Сменялись поколения, и для правнуков заставших Эпидемию рассказы о великих державах и битвах превратились в такие же легенды, как для него истории о Короле Артуре или богах Олимпа.

Вот только когда этих бедолаг начали переселять в города, уже освоенные терранами, они оказались не хозяевами жизни, а отсталым меньшинством. Всего пара поколений, и до бывших рабов дошло, что они вполне могут стать хозяевами. Уже двести лет, как терраны захватили власть и протолкнули законы, лишившие людей очень многого. Права на брак, свободный выбор места жительства, достойную работу. И это в обществе, которое бессмертные пытались воспроизвести как либеральную демократию. Обществе, в котором теперь правят цвет кожи, рост и страйпы на рукавах.

Может, уже тогда стоило спустить предохранитель — на сто процентов смертельный для терранов и абсолютно безвредный для людей вирус. Разработанный, как только первые отряды модификатов вошли в пораженные Эпидемией города. Забавно, но создатель вируса уже сотню лет томится в комнатке с видом на ледник. Он не нарушал правила трех проколов. Он пришел к Дункану как к лидеру просить уничтожить формулу. Что-то болтал о праве терранов на жизнь и про эволюцию, которая что-то там рассудила. Вместе с ним пришлось изолировать еще тридцать человек.

Конечно, уничтожать вирус Дункан не стал. Просто рассказал о нем терранам. Нет, не так — не рассказал, а показал. Три тысячи трупов на изолированном острове заставили их слушать.

Достав из кармана цветастого комбинезона айпл, Дункан пару секунд пялился на свое отражение на глянцевой поверхности маленького прямоугольника, и решительно нажал на цифру 3 в быстром наборе.

— Добрый день, сенатор. Да мне плевать, какое у вас там совещание. Мне стоит напоминать, почему вы вообще принимаете мои звонки? Я так и думал. У вас в Программе есть очередник — Акс Мо. Да, профессор истории, всё верно. Я его забираю. Третий за месяц? И что? Я их всех заберу, если захочу. И не только очередников, но и вашу секретаршу, если пожелаю. Исчезают? Никуда они не исчезают, сенатор. Я их убиваю. Да, и тех двоих убил. И четверых за месяц до того. А вы думали «не болтать» относится только к нашим? Если очередники не готовы принимать правду, они бесполезны. А если их тянет поделиться ею с братьями-терранами — опасны. Вы же не думаете, что это доставляет мне удовольствие? Ах думаете? Так даже лучше. Тогда вы знаете, что я за человек. Я совершенно согласен, что доктор Мо — хороший парень. Но, как говорили во времена моей молодости — это не профессия. Сын вашего старого друга? Тогда очень надеюсь, что он приживется в программе. Моей Программе. Той самой, что уже лет двести мешает мне разбить одну маленькую колбочку и вернуть Старый мир. Угроза? Геноцид? Сто миллионов настоящих людей уже две сотни лет прозябают в терранском рабстве. Хотя я могу прекратить их страдания щелчком пальцев, буквально. Так что не нойте мне тут о гуманности. Я вашего предка не для этого в пробирке выращивал. Всего хорошего, сенатор.

Отсоединившись, Дункан подошел к парапету набережной и уставился в гладкую черную поверхность воды. А может, он дурачит себя так же, как очередники дурачат себя мыслями о бессмертии. Его Интеграция — просто абстрактная идея, надежда вырастить новую элиту терран, знающую правду и более терпимую к homo sapiens. Чего он добился за две сотни лет? Того, что из трехсот сенаторов полсотни — выходцы из семей тех, кто почитает людей как предтечей, а не смотрит на них как на мешающие прогрессу отбросы? Сколько поколений потребуется для того, чтобы Глобальное правительство восстановило равные права людей? Пока же он выполняет малопочетную роль сводника для тех терран, кому готов доверить будущее планеты. Его протеже Эта из влиятельной семьи, да и профессор Мо не из низов. Кажется, он ей понравился. У них может быть много здоровых терранских детишек, которые через три-четыре десятка лет станут сенаторами, главами корпораций и научных институтов, полицейскими комиссарами. Вот только протянут ли люди достаточно долго, чтобы увидеть перемены?

Дункан Ли, бывший младший бухгалтер из Манчестера, Великобритания, обладатель четырнадцати докторских степеней, два века держащий в страхе Глобальное правительство, шел по Невскому проспекту, уворачиваясь от гигантов, презрительно глядящих на цвет его кожи и серый страйп разносчика. Он никогда не хотел быть лидером. Но природа не выбирает — среди трех тысяч переживших вакцину и доживших до этого века лишь немногие сохранили интерес к судьбе человечества. Для ста миллионов настоящих людей он и пара его друзей последнее, что отделяет их вид от рабства или геноцида. Последняя надежда на равноправие в мире, захваченном их созданиями. А для кого-то — просто еще один коротышка.

Наталья Судельницкая

Прецедент

Сегодня замечательный день! Сегодня утром на коммуникатор Свен Тас, пилота-ментала в запасе саргасианского флота, пришло подтверждение о назначении на «Звезду» — научный корабль Земной Федерации. Стоило признаться, что данное назначение было верхом счастья. Особенно для того, кто два года отчаянно боролся с собой, чтобы не повеситься от мысли о будущем. Собственно, после того, как ей раздробило часть позвоночника в последней миссии, думать больше не о чем было. А теперь у неё снова есть работа. Пусть не родной флот. Она согласна служить и на земных кораблях, где о ментальном управлении только слышали. Только чтобы остаться в профессии и быть полезной как пилот.

Мысль о переводе на земной корабль ей вложила в голову мама, превратившая палату дочери практически в свой мобильный офис.

— Я понимаю твою любовь к космосу, — говорила мать. — Ты в этом вся в нас с отцом. Но я очень не хочу тебя потерять, как и его. Вот я умру, и можешь рисковать своей жизнью, как хочешь, а до этого момента, будь любезна — живи, и желательно — целой. Иначе я тебя привяжу к кровати, и ты отсюда не выйдешь.

Не верить угрозам вице-адмирала торгового саргасианского флота было опасно. А потому Свен, как только смогла самостоятельно сидеть и выполнять минимальный набор движений, подала рапорт о переводе. Далее был долгий период реабилитации и общения с руководством родного флота, которое никак не хотело лишаться отличного пилота. Пришлось подключить маму, чтобы та потянула за свои ниточки. И вот наступил момент, когда Свен сообщили — «Звезда» прибывала для дозаправки и мелкого ремонта на планету Леба, где девушка восстанавливала здоровье, и ей приказано прибыть на корабль для знакомства со своим новым руководством и рабочим местом.

На рассвете назначенного дня Свен стояла в доке, пританцовывая от нетерпения. Дежурная вахта посмеивалась, глядя на девушку, но только появление старшего помощника позволило ей взойти на борт.

На трапе Андрей Палыч — девушка уже давно выучила имена своих непосредственных начальников — внимательно оглядел поверхность шлюза, вздохнул и, пробурчав что-то, смутно напоминающее «дакогдажэтозакончится», набрал на комме номер.

— Ванда. Твои пауки опять сбежали. Прямо над входом ищи гнездо.

— Андрей, я вам клянусь, что запирала их!

— Да, Ванда, ты мне это говоришь каждый раз, когда уходишь в увольнительную. И каждый раз мы сметаем паутину по всем углам. Я не хочу думать, как они сбегают. Я хочу, чтобы ты привлекла инженеров, если не можешь сделать это сама, и заварила паукам все выходы из аквариума.

— Но ведь я тогда тоже не смогу их выпускать…

— И это отлично, Ванда! — прикрикнул Андрей и дернул плечом. Потом несколько виновато глянул на Свен и как-будто извинился.

— Ненавижу пауков. Вот хоть кого мне покажите, хоть с аруйцами обедать могу сесть. А пауков не переношу.

Он еще раз вздохнул и, пригласив девушку следовать за собой, пошел в кабинет.

Должность, которую ей предложили на корабле, значилась как «ночной пилот первого класса». То есть, вроде и пилот опытный, и часов налетано достаточно, а работа тихая, по ночам (если это время корабельных суток можно, конечно, назвать ночью) зачастую никаких маневров не требовалось — спокойно долечивайся, следи за курсом и старайся не уснуть. Всего-то требовалось перестроить внутренние часы с саргасианских суток на земные.

Самым неприятным на новом месте службы, пожалуй, были обязательные медосмотры. Показывать физические различия рас было запрещено правительством Саргас. Поэтому для встреч с корабельным врачом она приходила в конце дня, практически перед своей сменой. Там руководитель медицинской службы Лео Мартинес выгонял всех лишних людей, надевал специальные, по регламенту общения с саргасианцами, перчатки, и приступал к осмотру, легко касаясь её тела.

На самом деле Мартинесу было абсолютно индифферентно, что там полагается по регламенту. Его не волновал даже тот факт, что ему нельзя прикасаться к девушке, лежащей перед ним на кушетке. Да, девушка красивая, скроена вполне по его вкусам — и темненькая, и грудь высокая, и мышцы проработаны красиво, не как у некоторых знакомых ему дам из флота, что раскачивались до таких размеров, когда уже женщиной назвать страшно. Ему интересно было, что у саргасианцев внутри. Он изучал их расу в университете на факультативных занятиях — на большее информации у лекторов не хватало.

Закрытая раса, запрещающая к себе прикасаться — вот практически всё, что земляне знали. Саргасианцы не болели на виду у землян, не разрешали себя сканировать. А эти их загадочные ментальные потоки! Сплошные экстрасенсы, изучать и изучать! Мартинес однажды слышал от спасенного саргасианцами, что у них и корабли изнутри странные. Никакой техники на виду, сплошные стены из неизвестного материала, и хоть как обстучи их, никаких кнопок или сенсорных панелей не найдешь. А зайдет местный, выслушает просьбу, глаза прикроет — и тут же всё появляется.

Увы, исследования были под запретом. А поэтому Мартинес в перчатках, препятствующих, если верить документации, осуществления «контакта», наощупь пытался понять, как ведут себя новые позвонки, попутно болтая обо всём на свете, чтобы лежащая на кушетке девушка расслабилась. С каждым осмотром у врача всё больше складывалось ощущение, что он не просто первый землянин, прикасающийся к Свен. Он вообще первое существо, которому это дозволили сделать! Но черт подери, как же ей делали операцию! А мать! У неё точно есть мать, он это знал. Неужели она никогда не обнимала девочку хотя бы в детстве? Чертовы странные инорасники!

С людьми, служившими…а впрочем, нет, работающими на корабле — Свен с удовольствием привыкала к гражданской терминологии — тоже всё складывалось отлично. На стоянках она звонила маме и с удовольствием рассказывала, как ей нравится работать, каждый раз недоумевая, почему настолько похожие в анатомии и, судя по всему, даже психике расы не летают вместе.

Мама на это всегда смеялась и говорила о традициях и разнице в ментальных способностях. Каждая раса летает сама по себе, не мешая естественному развитию других, но приходит на помощь при необходимости. И то, она помнит время, когда саргасианцы пролетали мимо терпящих бедствие кораблей с Новой Земли, поскольку руководства планет не могли договориться. Так что Свен, фактически, создала прецедент, и кто знает, может быть, их расы перемешаются на кораблях флота. Также она каждый раз напоминала, чтобы девушка не забывала носить специальное нательное бельё, сделанное из того же материала, что и перчатки врача.

* * *

Сигнал подъема прозвучал слишком рано. По крайней мере, организм сопротивлялся, не хотел вставать, натягивать очередной комплект белья и в полном сознании идти на мостик, куда её, собственно, и вызвали. Тело хотело кофе, мозг жаждал спать.

Реальность, однако, будила лучше всякого энергетика: первого пилота, вышедшего на смену после больничного, вновь увезли в лазарет из-за взорвавшейся панели управления. Корабль практически висел без движения черт знает где, и звёзды девушка совершенно не узнавала. Закралось сомнение, а была ли она здорова — нереально пролететь столько тысяч парсек за те несколько часов, что её не было на мостике. Но нет, корабельные часы подтвердили: проснулась она в тот же день, что и заснула.

Пока инженеры разбирали основную панель, она подключилась к резервной и обнаружила, что двигатели подают сигнал о частичном разрушении. Похоже, панель не просто сама по себе не выдержала, что дико, но теоретически можно принять за причину — сигнал пришел извне. В любом случае, это грозило проблемами побольше, чем травмы нескольких человек. Раз никто не летает внутри корабля, импульсные двигатели ещё живы, но реальной помощи от них мало — с их массой далеко на импульсе не улететь, да и разогнать инерционные двигатели тоже.

— Ну что, — к Свен подошел Андрей Палыч и негромко поинтересовался, — успела проникнуться? Видишь, в чем проблема?

— Я попробую озвучить, что вижу, — осторожно произнесла Свен, — а вы меня поправите, та эта проблема, которую видите вы, или я добавляю ещё одну к общему списку.

Старпом кивнул, и девушка приступила к изложению.

— Если я правильно понимаю, команда на подрыв была прошита ещё до выхода из порта. Единственную возможность сделать подобное я вижу во время ремонта на Лебе. Тогда вся команда получила увольнительные. Отвлечь дежурную смену — дело нескольких минут, заложить мини-взывчатку и вписать коды на подрыв, имея заготовленные шаблоны — тоже. Опять же, разобрать реактор, чтобы найти следы подрыва, мы не можем. Запустить его вручную не получится — чинить нужно снаружи, а у нас нет достаточного количества тяжелых скафандров. Ну и, конечно, уверена, что панель реактора тоже подорвана. Таким образом, мы не можем порыться в файлах, чтобы понять, когда был установлен новый код.

Старпом снова кивнул, задумчиво глядя на девушку.

— Всё верно, вплоть до взрывчатки. Богатый опыт у вас, я смотрю.

— Это всего лишь размышления. Возможно, всё было по-другому. Меня волнует больше то, что я не опознаю звёзды.

— А этого никто не может, — горько усмехнулся старпом. — Перед взрывом навигационная панель дала невнятные данные маршрута и сама же их исполнила, заблокировав все точки доступа к себе. Три часа в прыжке на пределе двигателя.

— Это как? — у Свен от удивления глаза округлились, как у терранской совы. — Это невозможно! Для изменения маршрута необходимо двойное подтверждение команды с капитанской и навигаторской панели, мы не на военном корабле!

— Военная серия, — коротко сплюнул старпом и пошел к навигатору, который сидел над бумажными картами и пытался сообразить, куда их занесло. Через пару шагов он, словно вспомнив что-то, развернулся снова к Свен. — Кстати. В связи с наличием у вас несомненного опыта боевых действий, вы назначаетесь исполняющим обязанности первого пилота. Тем более у нас опять недобор пилотского состава. Капитан уведомлён и согласен с моим решением.

После этих слов старпом оглядел девушку с видимым сочувствием и ушёл, впечатывая шаги в пол.

Несмотря на принадлежность к другой расе, Свен замечание о серии корабля поняла и выругалась. При высокой мощности человеческие военные корабли зачастую проигрывали в защите в угоду скорости реагирования. В том числе и защите управления. Если на пассажирском корабле каждое изменение текущей команды необходимо было подтверждать трем ответственным лицам, то на военных кораблях ответственность за поступки несли непосредственно исполнители. Так, пилот мог в бою лавировать, как он считает нужным, если капитан отвлекся на более важные задачи. Однако подобная автономия была ахиллесовой пятой.

Инженер на совещании подтвердил мысли старпома и новоиспеченного первого пилота. С помощью прописанных команд злоумышленники загнали корабль в неизвестный сектор, а потом подорвали панели управления. Навигаторы пытаются вручную просчитать возможный радиус и их местоположение относительно последней известной точки. Сейчас же остаётся только посылать сигнал помощи и надеяться, что кто-нибудь его получит до того, как экипаж задохнется, а также пытаться залатать обшивку, чтобы предотвратить утечку воздуха. Капитан Аддингтон подвел итоги, раздал задачи и предложил разойтись по местам, попросив Свен остаться.

— Вейлина Тас, — несколько нервно начал он с уважительного обращения, рекомендованного для общения с незамужними саргасианками, отчего Свен фыркнула, впервые за столько месяцев услышав это слово. — Простите мне мою настойчивость, но я обязан спросить. У вас лично врагов нет? Леба — крупная саргасианская станция, где людей не так много. Команда ремонтников состояла только из саргасианцев. И насколько я помню, у вас были проблемы с переводом на наш корабль. Ваше бывшее… руководство, — он хмыкнул, поправляя рукава кителя, — не очень радовалось.

— Не то слово, — девушка против воли рассмеялась, вспоминая долгие разговоры с бывшим капитаном. — Мне предлагали преподавать в летной академии, работать инструктором на корабле. Да хоть поваром, лишь бы не на земном корабле. Я подписала сотню бумаг о неразглашении саргасианских технологий, да и вы тоже, не правда ли? Вам запрещено узнавать подробности о «ментале», «контакте» и прочих непонятных для вас слов.

— Это да. — Свен с удивлением поняла, что Аддингтон замялся. Он покраснел! Вот это да. — Но дело в том, что мы с вами летаем не просто на старой военной разработке. Не так давно Новая Земля экспериментировала с подобным видом управления кораблем, как у вас. Наши ученые доказали, что развить экстрасенсорные способности можно, и сформировали несколько команд, склонных к данным… талантам.

— Капитан, — вкрадчиво произнесла Свен, сощурив глаза. — Не хотите же вы сказать, что из всех кораблей земного флота меня совершенно случайно направили на крейсер, где есть подобие ментального управления.

— Не случайно. — Капитан задумчиво кивнул головой. — По крайней мере, я так думаю. Мы не планировали ни ремонтироваться, ни заправляться на Лебе. Указание на эту станцию пришло по адмиральскому каналу. У нас были варианты лучше. Я решил, что причиной захода на станцию были вы — всё-таки, первый саргасианец на земном корабле, совместная работа и всё такое. И причиной взрыва, думаю, тоже являетесь вы. Кто-то так страстно не желает слияния рас, что готов подорвать корабль с соплеменником, лишь бы информация не коснулась чужих ушей и глаз.

У Свен перехватило дыхание, как от удара под дых. Мысль о том, что подрывали не корабль, подрывали ЕЁ, никогда в жизни не пришла бы в голову. Насколько нужно быть фанатиком, чтобы препятствовать даже такому малому общению рас. И сейчас земной корабль пострадал, пусть косвенно, но из-за неё. И люди страдают. Понимать и принимать такое было сложно.

По дороге на мостик она заглянула в лазарет и увидела, что информацию о состоянии пилота дали очень сжатую. Пробитые легкие, печень, несколько сломанных костей, и насколько она могла понять, практически оторванная по колено правая нога так просто не зарастут, тем более, что медкапсула, где находился сейчас пострадавший, работала в энергосберегающем режиме — основной двигатель стоял, а значит, генератор тоже скоро загнётся и капсула не сможет поддерживать жизнь.

Свен в отчаянии постучалась головой о стекло лазарета, словно это могло помочь найти решение проблемы. Да, вариант был, и он лежал на поверхности. Нужно рискнуть настроить ментал и подключиться к кораблю. Проблему починки основного двигателя это не решит, но она может в меру своих сил поддерживать генератор «в ручном режиме», и там, быть может, сигнал «sos» кто-нибудь услышит.

Чем ей грозит нелегальный и самопальный ментал, девушка понимала. В школе показывали менталистов с выжженными мозгами. Они могли дышать. Никаких управляющих функций организма мозг не имел. Становиться пускающей слюни в подушку очень не хотелось, но желание помочь людям пересилило голос разума.

— Лео, — она зашла в лазарет и села рядом с почерневшим от усталости врачом. — Скажи, вы проходили в своём университете проект Новой Земли о ментальном управлении кораблями?

— Саргасианских? Откуда? — удивился Мартинес.

— Нет. Земных. Вы же пробовали создать свою ментальную команду. Она летала на этом самом корабле, на «Звезде».

Врач скривился, будто съел лимон.

— Да, было дело. Вся команда спалила себе мозги в попытке провести общее слияние с кораблем.

— Но поодиночке они могли это делать, так ведь?

— Да. Все живые были.

— Они сделали ошибку, о которой не догадывались. Нельзя соединяться с кораблем, если ещё не было слияния друг с другом. Корабль — это одно сознание. Люди — другое.

— То есть? Множественное вторжение в сознание не понравилось кораблю? Какой бред, прости, конечно.

— Именно. — Свен поджала губы, отдавая отчет, о чём она собиралась рассказать врачу, но без него было не обойтись. — Чтобы войти в ментал, нужно провести контакт сначала между людьми. Всем. Даже если это несколько тысяч человек. Достаточно простого касания с менталистом, чтобы контакт произошел. Таким образом мы создаем некое общее поле пользователей, которых потом корабль считает одним целым. Наши корабли — сплошная чувствительная зона. Нам не нужно к чему-то подключаться или касаться. Достаточно сделать это однажды, чтобы корабль тебя принял в общем количестве. Это правило действует на всех кораблях и, по сути, оно единственное. Не должно быть третьего сознания.

Мартинес, которому открывалась одна из наиболее охраняемых тайн Саргаса, сидел, открыв рот и боялся перебить девушку, решившую вдруг пооткровенничать. Всё это дурно пахло, но он только не мог понять, почему вдруг сейчас.

— Теперь ты мне скажешь, что раз я узнал тайну, то должен умереть, — пропустил он нервный смешок.

— Наши фанатики подтвердили бы твою идею. Но рассказываю я это, чтобы ты мне помог. Состояние вашего ментального управления я не знаю, и нужен будет человек со стороны, который сможет следить за мной во время слияния.

— Какого слияния? Детка, ты слишком стукнулась головой о переборку? Ты же не можешь его совершить, потому и перешла на земной корабль. — Лео потянулся было ощупать голову девушки на предмет ушибов, но вдруг отдернул руку, словно вспомнив о перчатках.

— Лучше лишний раз не прикасаться, да, — бледно улыбнулась Свен. — Не уверена, что твое сознание сможет выдержать мой хаос. Я ещё плохо владею умением успокаиваться. У нас рекомендуют осознанный контакт с менталистами проводить не раньше достижения ими тридцати лет — это тот возраст, когда саргасианец овладевает истинным хладнокровием. А до двадцати лет это могут делать и вовсе только близкие члены семей. Остальные ходят в перчатках и специальном белье.

Она отогнула ворот и показала врачу знакомое ему уже бельё под формой.

— Вы обречены всю жизнь это носить?

— Ага, — по-простому ответила девушка. — Менталом быть не так просто и увлекательно, как кажется. Так ты мне поможешь? Думаю, что я в силах пообщаться с вашим кораблём.

— Возьмем Ванду, — решительно сказал Мартинес и поднялся, предлагая руку помощи Свен. — Она обожает своих пауков, но она отличный биолог, училась в том же университете, что и я. Так что подстрахует меня.

Свен не стала уточнять, как биолог сможет подстраховать врача. Она уже обдумывала, хватит ли сил пробудить ментал корабля. Подойдет ли он ей? На родных кораблях всё устроено для удобства ментала, вряд ли тут будет подобное. Ещё раз взглянув на медкапсулу, где лежал бывший первый пилот, девушка вызвала комм Аддингтона.

— Я готова.

— Кого попросили о помощи? — в проницательности капитану нельзя было отказать.

— Доктор Мартинес и, скорее всего, мисс Роджерс.

— Отлично. Тогда жду вас на третьей палубе, в библиотеке.

Свен посмотрела на Лео, который спешно вызывал Ванду.

— Ну что? Пошли. Раз уж я раскрыла важную тайну и на Саргасе меня ждёт смертная казнь, можно развлекаться до конца. Кстати, внутри мы такие же, как и вы. Вообще, мы — это вы. Ментал помог нашим кораблям пробить не просто пространство, но пространство времени. Правда, только в одну сторону. Поэтому мы живём сейчас и здесь. Но наши предки — это ваши потомки. Правда, смешно? А мы когда-нибудь встретим сами себя, только будем старше их как цивилизация — это ещё смешнее. И различаемся мы с вами разве что некоторыми разделами мозга. И то — менталисты. Если сдохну, можешь меня разрезать. Мне будет уже безразлично.

С этими словами она пошла к лестницам между уровнями, не дожидаясь врача, который пытался уложить новые знания в голове и одновременно с этим понять, что брать с собой, чтобы потом не бежать в лазарет.

В библиотеке на третьей палубе, как Свен и ожидала, не было книг. В просторном помещении, больше похожем на капитанский мостик, располагались четыре удобных на вид лежака рядом с мертвой панелью. Капитан, чертыхаясь, вводил одну команду за другой, выводя ментальное управление из заморозки.

— Выбирай любое место, — он махнул рукой на лежаки. — Они все равнозначны по доступу.

— Конечно, равнозначны. Разве можно сделать одну часть сознания важнее, а другую — нет. Долго вам будить корабль?

— Я почти закончил. Минут двадцать уже вожусь.

— Вы знали! — Свен недоверчиво посмотрела капитану прямо в глаза. — Знали, что я соглашусь.

— Я надеялся, что ты просчитаешь наши шансы на выживание без ментала. Двигатель накрылся, генератор живёт на импульсных и скоро остановится, пробоину не заделать, мы уже заблокировали отсеки. Людей слишком много для того количества воздуха, что у нас есть. Если мы не не попадем в точку, откуда нас смогут реально услышать, корабль умрёт вместе со всеми обитателями без шансов хоть кого-то спасти. Поэтому все надежда на ментал. И тебя. Корабль управляем, я сам тут служил во время эксперимента.

Покачав головой, девушка удалилась за перегородку, где сняла нательное бельё, оставшись только в форме. После она легла на крайний лежак, расслабившись и попробовав коснуться своим сознанием энергетического поля корабля, зовя его. Перед глазами тут же появилось неясное облако, которое обласкало девушку, приняв в свои объятия.

— Ого. Работает. — Мартинес подпрыгнул от неожиданности, когда почувствовал, что заработали маневровые двигатели. Стажёр с запасной панели не смог бы их включить, а значит, это она. Девочка смогла подключиться! Он внимательно посмотрел на спокойно вздымающуюся в дыхании грудь, приложил аккуратно датчик в районе сердца и сел рядом.

Свен слушала корабль, жалобы на то, что его не слышат, что приходил «чужой», что двигатель взорван, в обшивке дыры и защитное поле скоро сойдет на нет. Что до ближайшей планеты не долететь без прыжка. Она слушала и улыбалась, радуясь, что даже остатков её ментальных функций хватило на общение с кораблём. И как, черт возьми, она скучала без этого. Сейчас уже всё перестало быть важным. Только она и «Звезда» существовали в этом пространстве, и только от них зависело, что произойдет дальше.

Она попробовала просканировать пространство вокруг корабля. Нет ли где маячка саргасианцев, чтобы по нему дотянуться до помощи. Где-то на краю сознания маяк улавливался, но было слишком далеко. Пришлось отключаться.

— Я слышу маяк, но не могу до него дотянуться. Лео, мне нужна ваша лаборатория, чтобы сделать стимулятор, — она опять сбилась на вежливое обращение, хотя они давно уже перешли на «ты», после первой же вечеринки в баре в каком-то порту.

Она натянула перчатки и попыталась встать, немного при этом пошатнувшись. Мартинес, подхватив девушку за руку, потащил её обратно в лазарет — там была его личная вотчина, где Свен быстро разобралась и начала собирать в пробирке какой-то состав. Дважды она задумывалась на несколько минут, а одну часть вообще оставила, не решив её вливать в основную жидкость.

Полученные составы она набрала в шприцы и повернулась к Лео, внимательно всё записывающему.

— Так. Вот этот состав, — она показала на тягучий и красный, словно кровь, препарат, — поможет мне усилить способности. Усиление будет временным, откат от него, наоборот, долгим. Если я сама не проснусь через пару часов или соскользну в обморок, введёшь второй. — Другой шприц был наполнен, в пику первому, прозрачным, как слеза, составом. — Если за двое суток не проснусь, можешь останавливать сердце, мозг к тому времени сварится. И, пожалуйста, не надо меня жалеть и заставлять жить, хорошо? Я не хочу быть овощем, не вижу в этом смысла.

Она схватила блокнот, быстро написала там несколько строк на саргасианском и отдала вырванный листочек врачу.

— А это отдашь маме. Обещай.

Мартинес, будто только сейчас поняв, чем грозит девушке использование стимуляторов, держал бумажку как детонатор и во все глаза смотрел на Свен.

— Я не смогу тебя убить. Я врач. Я… я клялся, что пока буду в силах, буду спасать жизни.

— Ты и спасешь. Овощ — уже не жизнь. Это существование, которое мучает всех окружающих. Мозг — не сердце, не печень. Его не вырастить новый, не напечатать на медпринтере. Поверь, я видела сгоревших менталистов. Врагу не пожелаю такого существования. Поэтому ты просто остановишь мне сердце! Пообещай это прямо сейчас! Иначе я не соединюсь с кораблём и не рискну здоровьем, чтобы вызвать помощь.

— Хорошо. — Мартинес взял девушку за руку и начал стаскивать с неё перчатку. — Дай мне свою руку. Я хочу этого.

Свен, увидев в глубине черных, словно тьма, глаз врача какую-то неясную ей боль, позволила снять перчатки и взяла в свои руки ладонь Лео, заставив его сесть прямо на пол. Потом она закрыла глаза и потянулась своим сознанием к мужчине, совершая первый в своей жизни осознанный контакт, раскрывая себя. Показывая воспоминания детства, отца, глаза матери, родную планету, ужасно похожую на старую Землю, как её показывали в хрониках. Целый ворох отрывков памяти ошеломил мужчину настолько, что он отшатнулся и невольно глянул на часы, думая, что они провели в контакте почти час. Но нет. Только минута.

— Так вот как вы общаетесь, — он неосознанным движением потер руку.

— Менталы — да. — Свен улыбнулась какой-то солнечной улыбкой, совершенно преобразившей её лицо. — А ты теперь — мой жених.

— Что??? — понеслось ей вслед, но девушки уже не было рядом. Она взяла оба шприца и убежала обратно в «библиотеку». Мама была права, когда говорила подождать своего мужчину, чтобы не испортить первый контакт. В сознании Лео она увидела то, что он упорно прятал, в первую очередь, от себя — рождающееся чувство нежности и какой-то флёр любви, объектом которой была она. Только в таком случае контакт считался состоявшимся, и пару официально нарекали истинной. Скрыть сознание или обмануть в своих чувствах было невозможно — слияние сознаний сильнее любого полиграфа. И девушка улыбалась, зная, что, возможно, этот контакт был единственным в её жизни, да и жизни может не быть в будущем.

— Давайте начнём. — Она легким ветром ворвалась в помещение, запрыгнула на лежак и ввела в вену красный состав. Через полминуты, когда пришел врач, она уже ушла в ментал и стремительно тянулась сознанием к маяку, чтобы послать сигнал о помощи.

* * *

Саргасианский корабль, прилетевший на помощь, к изумлению капитана Аддингтона, оказался тем, где раньше служила Свен. Всех людей с земного корабля переправили на спасательский, а так и не проснувшуюся Свен на руках перенес Лео Мартинес, породив тем самым шепотки со стороны саргасианцев. Высокий, сероглазый и постоянно хмурый капитан Дрей Карс только хмыкнул, увидев это, решив никак не комментировать. Единственный вопрос от него звучал следующим образом:

— Сколько?

Прекрасно поняв, что он имел в виду количество дней, которое девушка не просыпалась, Мартинес ответил:

— Пятый день.

— Поздно. — Дрей покачал головой. — Нет шансов вытащить.

— Но я её слышу! — Мужчина осторожно положил девушку на появившуюся кровать, так и не отпуская руку, и глянул на капитана совершенно безумными глазами. — Она не говорит, но я вижу образы, постоянно её зову и она мне отвечает этими картинками.

— Что вы говорите? Отвечает? А вы кто, позвольте спросить? — шустрый невысокий саргасианец в белом костюме вклинился в разговор, одновременно с этим прикрепляя к девушке какие-то датчики и проводки.

— Свен сказала, что я её жених. Мы провели контакт.

— Как интересно. А случайно не помните составы, которые кололи ей?

Мартинес молча залез в задний карман своих брюк, достал бумажку, где записывал последовательность и наименования составляющих стимулятора и не подействовавшего лекарства.

— Вы просто молодец, — похвалил его, судя по всему, местный врач, и убежал к себе.

— Не отпускайте руку, — крикнул он уже из коридора. — Можете лечь рядом. И просите её вернуться. Невероятно, но это, скорее всего, поможет!

Капитана Карса уже не было в комнате. Лео, недолго раздумывая, расстегнул свой китель и осторожно прижал к себе девушку, чтобы контакт был наиболее полным. Эти пять дней он жил словно в двух мирах. Разум твердил, что он в сознании, он общался с окружающими, проводил необходимые действия, чтобы помочь пострадавшим. Но подсознание продолжало сливаться с девушкой. Образы наслаивались друг на друга, превращая общий вид в сюрреалистичные картины. Свен не хотела уходить, но не могла вернуться, изо всех сил тянувшись к своему человеку.

На следующий день проблема была решена. Саргасианец на основе списка Мартинеса изготовил новый состав, и образы, что он видел при контакте, стали медленными, тягучими и как-будто туманными.

— Всё правильно. Она спит. Как минимум сутки её не разбудить, телу нужно привести себя в порядок. Как у вас говорят? «Родные стены помогают лечиться»?

— Дома и стены помогают, да.

— Именно так. Вы можете прервать контакт, если умеете, и тоже отдохнуть. Знаю, что спать в таком состоянии очень непросто. Тем более вы как раса ещё непривычны к подобному.

— На самом деле, это… прекрасно. — Лео поднялся с общей кровати, которая тут же приняла размер одноместной, и оправил форму. — Состояние удивительное, это лучшее, что могла придумать природа для любящих людей. Никаких тайн, никакого обмана.

— Иногда ложь спасает. — Врач проверил показатели девушки и предложил Мартинесу выйти. — Думаю, вас уже ждут капитаны. «Элейна» укажет путь, а я пригляжу за вейлиной Тас. Хотя, уже не вейлиной, что же это я.

Капитаны, и, правда, сидели вместе. Они потягивали напиток, в котором смутно можно было угадать чай, и молчали. На большом экране во всю стену показывали собрание на Саргасе, судя по оживлению, подходящее к концу. Председатель собрания зачитывал документ:

«В связи со всем изложенным постановляем:

— Ириуса Фаргаса, обвиняемого в фанатизме и подрыве союзнического корабля Новой Земли «Звезда», подвергнуть смертной казни через укол вечности;

— Свен Тас, обвиняемую в раскрытии государственной тайны, оправдать в связи с героическим поведением во имя спасения союзнического корабля Новой Земли «Звезда» и в связи с получением истинной пары;

— Джули Тас назначить послом Саргаса на Новой Земле, а также руководителем Комитета по сближению рас. Поручить Комитету разработать проект документации по частичному раскрытию временного происхождения планеты Саргас и различию наших рас.

— Лео Мартинеса, главного врача союзнического корабля Новой Земли «Звезда», за беспримерную отвагу в попытках не отпустить пилота-менталиста Свен Тас, наградить орденом «Светоч» третьей степени. Разрешить брак с саргасианкой Свен Тас, как истинному партнеру».

Мартинес сполз в кресло и почувствовал, как ему в руку суют чашку с чем-то крепкоалкогольным. После первого же глотка сжимающая его сердце рука страха ушла, оставив только облегчение и какой-то восторг. Теперь он понял, что всё обязательно будет хорошо. Сегодня просто замечательный день!

Влад Нордвинг

Тонкая зелёная линия

Я смотрю в окно. Окна в этом автобусе маленькие, гораздо меньше, чем в нашем школьном. У самого окна сидит большеротый, вертлявый мальчонка, он прилип носом к окну, да ещё обе ладошки рядом положил и пальцы растопырил. И уши как локаторы торчат. Короче, мне мало что видно. Это бесит немного, ну да что поделать, мелюзга и есть! Мне через месяц шестнадцать исполняется, не буду же я скандал тут устраивать из-за какого-то окна.

Юлька сидит в самой голове салона, мне её отсюда плохо видно. Делает вид, будто смотрит в окно, только я знаю, что тоже злится. Ещё бы! Этот Уильям кого угодно из себя выведет! Он с нами попёрся, как Юлька говорит, «из политической целесообразности». Это значит — пыль в глаза журналистам пустить, чтобы все видели, что он весь такой в доску простой и близкий к народу. Он же большая шишка в разных там конторах. Как это, сейчас вспомню… Заместитель председателя спецкомитета Всеобщей Ассамблеи по миграционной политике, и одновременно Первый вице-президент некоммерческого консультационного агентства «Глобал Генетикс» при Управлении по делам внешних планет. Я ничего не напутал? Короче, такие, как он, обычно в автобусах не летают. Но ставки сейчас уж слишком высоки, следует производить благоприятное впечатление. Почему, вы думаете, нас такая куча репортёров на Фобосе провожала?

В салоне темно. Дети шушукаются и пялятся в окна. Мы идём на ровном киле, так что Энцелад виден и справа и слева. А в правые окна ещё видно, как из-за горизонта вылезает Сатурн. Все эти детишки в системе Сатурна впервые, им всё интересно. Мне тоже было интересно, когда я первый раз сюда попал, так что с пониманием.

На Энцелад у нас выделено два дня. Мы рано утром отстыковались от рейсового марсианского лайнера, он остался на высокой орбите, а мы идём на посадку. Два часа уже снижаемся по спирали, скоро будем на месте. В космопорту Геркуланума нас уже ждут. Потом будут лаборатории, реакторные блоки, гляциологические шахты, прогулки по поверхности, короче, полная программа развлечений. Там и заночуем, у них в городе гостиница есть. Завтра опять то же самое, а вечером лайнер вернётся в сектор синхронизации, чтобы нас забрать.

Большинство моих одноклассников в эти каникулы сидят у себя по домам на Фарсиде, или в Элизиуме. Некоторым повезло больше — улетели с родителями на Землю или на Луну. А я вот у Сатурна. А всё почему? А потому что директорату всегда нужен кто-то, кто присматривал бы за малышнёй на экскурсии! Нет, взрослые с нами тоже, конечно, есть. Но они всегда настаивают, чтобы с младшими школьниками летел кто-нибудь из старших. «Из педагогических соображений», как Юлька говорит.

Нет, я не жалуюсь. Во-первых, слетать лишний раз к Сатурну, почему бы и нет? А во-вторых… Ну, это ладно, не буду, тут личное…Только вот когда вернёмся, наверняка найдутся зубоскалы: «Ты что, типа, нянькой в детский сад устроился? Сопли вытирать да горшки выносить, ха-ха!?» Это неприятно. Может, придётся кое-кому и мозги вправить.

* * *

Все взрослые, которые с нами полетели, расположились в голове салона. Эмма с дочкой Самантой, Джек со своим сыном (кажется, его Ванькой зовут) и Мира с двумя девочками-близняшками. Продолжают там дискутировать с этим Уильямом зачем-то, хотя понятно, что он упёртый, как все политики. Ему всё равно, где соловьём разливаться — перед тремя скептиками в туристическом автобусе, или перед бюджетным комитетом Ассамблеи. Демократ, знаете ли. Опять же, близость с народом, всё такое…

— … и в конце концов, вопрос стоит о том, сумеем ли мы освоить весь доступный нам объём Солнечной системы.

— Мы, это ты подразумеваешь — примы? — саркастически уточняет Джек.

— Нет, — мягко поправляет Уильям и улыбается. — Ты повторяешь этот известный демагогический тезис, что человечество, дескать, для мощного рывка в космос создало самому себе франкенштейнов. Вот я, Франкенштейн, поглядите на меня! — и он весело смеётся, демонстрируя всем свой сияющий фейс. — Вам лучше воспринимать нас просто как ещё одну расу, только и всего!..

— По правде сказать, Уильям, нам сложно смотреть на вас как на ещё одну расу, — вмешивается Мира. — Люди всех обычных рас рождены людьми, а вы нет.

— Так что же из этого? Арабы лучше приспособлены к жизни в пустынях, а, скажем, алеуты — в Арктике. Это не расизм, а физиология, так устроено эволюцией. Ну, а мы лучше приспособлены к жизни в космосе! В чём же разница? Поймите, мы разные расы одного человечества, но когда речь заходит об освоении дальних фронтиров, вы почему-то склонны отказывать нам в обладании самыми базовыми гуманистическими ценностями, и даже чуть ли не подозревать нас…

Этот Уильям — прим, как все знают, но Юлька его терпеть не может за другое. Примы уже давно не редкость; у нас в школе, например, их штук двадцать учится, или больше. Родители рассказывали, что поначалу, когда они только появились, народ от них шугался. Теперь-то сколько лет уже прошло, их много везде стало. Обычные они в общем, почти как мы. Всей внешней разницы — у них нет пупка! Ну, мы же ходим с ними в бассейн, трудно не заметить. Они ведь вызревают в утеринах, на фабриках, а там эмбрионы получают питание не через пуповину, а как-то по-другому. Поэтому после «рождения» пупок не образуется. Это дико выглядит, я до сих пор привыкнуть не могу. Ну и красивые они, конечно, прям хоть обзавидуйся! И всё остальное — рефлексы там, выносливость, реакция, всё сильно лучше, чем у нас. По физо с ними можно не пробовать — уделывают играючи любого! За это они частенько от наших по морде получают. Да что уж поделать, такой геном, не виноваты.

Рядом с Уильямом на диване сидит его сынишка, Роджер — зашуганный, молчаливый мальчуган, который кажется не вполне понимает, как сюда попал. Ему хочется поглядеть в окно. Там интересно, там огромный Сатурн, и Энцелад совсем рядом! Он тянет шею, пытаясь хоть что-то разглядеть, но от дивана до окна далеко, и видно только кусочек неба. Просто встать и найти себе место в салоне без ведома отца ему, видимо, даже в голову не приходит. А отцу не приходит в голову его отпустить. Или он других детей боится, уж не знаю.

— Не спеши, не прыгай на другую тему, — продолжает допытываться Джек. — Мы говорили о сути позиции, которую ты так яростно отстаиваешь на слушаниях в подкомитетах Большого Совета Ассамблеи. Примы второго поколения не вполне приспособлены к широкой экспансии в дальний космос, которая уже прошла технические экспертизы и одобрена профильными комиссиями. И речь идёт о начале массового производства третьего поколения…

— Конечно! Всё именно так и есть! — Уильям опять широко улыбается и разводит руками, дескать, наконец-то его поняли. — Мы, представители второго поколения, и не претендуем на прорыв. Мы понимаем, что нам там делать нечего, потому что в физиологическом смысле мы недалеко отошли от вас. Но третье поколение — это качественный скачок! Качественный в диалектическом понимании!..

— Иными словами, речь идёт об окончательном разделении человечества как минимум на две полностью некомплементарные расы…

— И вот именно это вас пугает больше всего? Да, я сталкивался с такими суждениями. Что ж, давайте и это тоже обсудим. Это ключевая позиция, по которой мы должны…

Тут Юлька неожиданно отстёгивает ремни, поднимается с кресла и протягивает Роджеру руку:

— Уильям, ты позволишь?

— Э-э, что? — тот обрывается на полуслове и смотрит на неё, как на заговорившую рыбу.

Юлька молча выдёргивает парня с дивана и усаживает на своё место. Тот, обалдевший от такого поворота, с испугом смотрит сначала на неё, потом на отца, а потом — ура, наконец-то! — в окно! Там Сатурн уже почти вылез из-за горизонта и висит над Энцеладом. Малец тут же забывает обо всём вокруг.

Юлька затягивает его ремнями, а потом шагает по проходу, заметив свободное кресло. На лице у неё такая злость и отвращение, что только тронь — зашипит и врежет! Она может, я знаю.

— Да-да, конечно-конечно… — летит ей вслед. — Так о чём я говорил? Ах да, насчёт комплементарности…

Юлька учится в параллельном классе и общается в основном со своими. Занимается танцами и ещё чем-то девичьим, так что нам пересечься особо и негде. У неё в классе мальчишек сильно больше, чем девчонок. И этот тип, Томас Морган. Красавчик и отличник, а то как же! Активист, и всё такое. Постоянно его рядом с ней вижу… Но меня она знает и даже улыбается иногда в коридорах! Когда она смотрит на меня своими глазищами…Ну, это ладно, не буду…

* * *

До посадки ещё долго, я разглядываю Энцелад над ушами моего соседа и продолжаю вполуха слушать спор старших.

Вся суть реформ антропомодификации, которые продвигают политические круги Уильяма, состоит в начале массового выпуска примов третьего поколения. У них там в новой версии генома много всего предусмотрено. Всё больше для комфортной жизни в космосе. А одна из ключевых особенностей — их можно будет производить только в утеринах. На размножение естественным путём они не рассчитаны. Второе поколение, вот как Уильям, ещё могут: Роджер ведь его настоящий, родной сын, а не прим. Обычный пацан, как я. А третье поколение — уже нет. То есть, какие-то анатомические признаки у них предусмотрены. Чисто внешне… Ну, вы понимаете… Но уже никаких там беременностей. В дальнем космосе с материнством и младенчеством слишком много хлопот, как они говорят. Гораздо проще подогнать мобильную фабрику, да и наштамповать за какой-нибудь год население для целого астероида! Удобно же!

— …У тебя нет родителей. А у третьего поколения не будет ни родителей, ни детей, — это уже голос Эммы. — То есть у этих… у этих людей не будет ни опоры в прошлом, ни цели в будущем. Это уже не общество, не народ — это конгломерат индивидуумов, когда каждый сам за себя. А такое общество неизбежно разрушится изнутри. Для кого будут стараться эти люди? Для кого они будут завоёвывать новые миры?

— Есть универсальная идея такой цели, — басит Уильям, не желая уступать. — Познание мира и его законов. Наука, одним словом. И люди, и примы живут для того, чтобы саморазвиваться и познавать мир…

— Но наука должна же кому-то служить! Чистая наука — это пустое, холодное любопытство, не проносящее никому никакого блага, — голос Эммы доносится всё тише. — Но главное даже не это! Вот смотри, мы спускались от лайнера больше двух часов, и твой сын постоянно сидел рядом с тобой. Тебе не пришло в голову, что ему интереснее в окно поглядеть, чем наши споры слушать? Почему ты не нашёл ему место у окна?

— Ну, это другое! — вспыхивает Уильям. — Он мог и сам о себе позаботиться! Я его именно так и воспитываю — в самостоятельности! Мужчина должен…

— А любить его, стало быть, не надо, только воспитывать? — перебивает его Эмма и вздыхает. — Нет, Уильям. Вы пытаетесь построить общество, из которого вынута идея любви. Такое общество нежизнеспособно. Вы, примы второго поколения, ещё в силах это понять. А третьего — уже нет. Если этот проект будет реализован, человечество неизбежно расколется на две принципиально непонятные друга для друга, принципиально чуждые половины…

— Это очень спорный тезис, Эмма, — продолжает Уильям как ни в чём не бывало. — Его ещё нужно доказать и обосновать…

— Что ж, доказывать, рассуждать, вычислять — это ваша стихия. Вы, примы, живёте под звездой разума, а мы, люди — под звездой сердца. Не понимаешь?

— Ну, знаешь, такие термины — «звезда сердца» и всё такое, это не для серьёзных государственных вопросов. — Уильям вздыхает и разводит руками. — Это, скорее, для театра, что ли…

— Ну вот видишь! А говоришь «единое человечество»!

Нас начинает мягко бросать из стороны в сторону. Обычные предпосадочные маневры. Я мельком поглядываю на Юльку. Она в этой экскурсии со мной мало общается. Не интересен я ей, что ли? Может, жалеет, что я с ними полетел, а не этот Томас Морган, не знаю… Он покрасивее меня, конечно. Спортсмен, и вообще…

* * *

И тут… по автобусу что-то бьёт. Снаружи, сильно! У меня лязгают зубы, голова отлетает к подголовнику… Что за дрянь?! Перед глазами всё прыгает, в салоне визг, я аж глохну! Загораются тусклые аварийные лампы. И спереди, и сзади за кормой какой-то треск, какие-то стоны, будто железо рвут! По корпусу снаружи барабанная дробь, и опять удар! Автобус начинает бросать, как мобиль по буграм. Мы все то повисаем на ремнях, то плюхаемся в кресла. Потом нас переворачивает, я лечу вниз, в пропасть! Невесомость, мать её налево, двигатель выключился! Оп, снова включился! Во рту кровь — щеку, что ли прокусил, или зуб выбило… Вокруг всё мельтешит, малышня орёт!.. Мы попали! Мы вляпались в какую-то хрень, мы вляпались, ну надо же!..

Каботажные москитные вымпелы, такие как наш автобус, последний раз попадали в передряги неизвестно сколько лет назад. У них даже пилотской кабины нет, ни к чему — роботы рулят! И вот нате вам: нежданчик над Энцеладом! С туристическим автобусом, набитым детворой!

Я вцепляюсь в кресло, закрываю глаза. Считаю. Прихожу в себя. Автобус мелко трясёт, но сильных ударов уже нет. Ускорение обычное для посадочных маневров, значит, двигатель работает! Все продолжают истошно вопить. Я и сам, честно говоря, чуть не поддался… Сердце стучит прямо в горле, адреналин глаза захлёстывает… Так, ладно… Ладно, вдох-выдох. Вдох-выдох… Снова оглядываюсь. Так, порядок. Сейчас будем смотреть, что у нас тут…

Уши не заложило, дышать могу. Значит, салон герметичен. В воздухе сильно воняет горелым пластиком и ещё чем-то кислым. Чем пахнут пиродепрессанты? Не помню… Поднимаю руку и раскрываю телефон. Сферическая голограмма формируется над ладонью, и желудок у меня снова падает вниз, уже без всякой невесомости. «Разрушение днищевого щита… Взрыв и разгерметизация бытового отсека… Разгерметизация агрегатного отсека… Аварийная цементация мембран… Аварийный рестарт ВСУ…Ориентация… Потеря маяков приводной глиссады…»

Ладно, успокоиться! Не всё ещё плохо! Мы пока живы, это раз. Судя по ускорению, двигатель включился, это два. Ну и, конечно, инфосистема автобуса выжила, раз уж телефон хоть что-то показывает. Но непонятно, куда нас несёт, где мы упадём, и как упадём? Сможет ли покорёженный автобус мягко сесть, или грохнется, расплющив нас в блин?!

Следующие минут пять (а кажется, два часа!) мы бегаем по салону, успокаиваем малышей. Вектор ускорения постоянно меняется, нас то бросает на пол, то подкидывает к потолку — это парсер пытается выровнять кувыркающуюся машину. Перед глазами постоянно появляется кто-нибудь из наших. Юлька обнимает и гладит по голове бледную как смерть девочку… Джек держит за руки сразу двоих и очень серьёзно им что-то объясняет… Эмма приклеивает пластырь кому-то на лоб… Уильям кричит в свой телефон, от кого-то что-то требует… Ну ясно, должен же кто-то сообщить, что случилось. Хотя понятно, автобус уже и сам семафорит в эфир по всем каналам: «Спасите-помогите, у меня тут летучий детский сад погибает!»

Мало-помалу детвора перестаёт вопить, водворяется какой-никакой порядок. Одновременно нас перестаёт бросать — автобус выровнялся, и мы, кажется, снижаемся. Понять бы ещё, куда…

Пока мы мечемся по салону, мне в голову приходит правдоподобная версия, что с нами случилось. Южный полярный регион Энцелада. Ох, твою же мать налево трижды через коня! Это же южная полярная шапка! Гейзер, неизвестный гейзер! Не отмеченный на картах, неизвестный парсеру нежданчик, прорыв нового факела! И мы угодили прямо в него, так что ли?… Нет, не похоже. Если бы влетели прямо в центр струи, то остался бы просто ком рваного железа и фарш с кровью… Видимо, повезло — по краю чиркнули. Но этого хватило, чтобы мы вляпались по полной.

В космопорт мы уже явно не попадаем: по времени мы должны были уже начинать посадочное маневрирование. Похоже, мы перепрыгиваем через город, и теперь нас несёт куда-то в ледовые пустоши рытвины Кашмира. Есть там хоть какие-то посёлки поблизости? Если мы не разобьёмся в труху при посадке на необорудованную площадку, как быстро до нас доберутся?

Звучит сигнал «приготовиться к посадке». Я, весь липкий от пота, возвращаюсь к своему месту и затягиваю ремни. Поверхность Энцелада за окном напрыгивает на нас снизу. Меня вжимает в кресло и начинает бросать в стороны — это парсер выбирает ровную площадку на скалах. В салоне опять поднимается гул и визг. Все окна застилает грязно-белой метелью, за плотными тучами пыли и снега ничего не видно. Автобус мелко дрожит. Ну, кажется, уже немного…

И двигатель выключается. Всё, мы стоим! Немного криво, но — мы прибыли, ура!

Я вскакиваю, чтобы снова пройти по салону, всё проверить. Дети уже поняли, что полёт закончился, и резко все оживились: кому-то надо воды, кому-то надо в туалет, кого-то тошнит, кто-то уже отстегнулся и прыгает до потолка — на Энцеладе гравитация всего одна сотая «же», это почти невесомость! Решили, что можно уже беситься на радостях. Вижу, как Эмма и Мира выуживают кого-то из воздуха и водворяют обратно в кресла. Ещё вижу, как Ваня, сынок Джека, тащит бутылки воды из холодильника. Помогает отцу по мере сил, ну надо же! Самый большой и рассудительный из всего этого детсада. Юлька присела на корточки и ласково беседует с Роджером, сыном Уильяма. Он всё там же, куда она его усадила полчаса назад. А сам Уильям? Да вот же, на своём диване! По-прежнему кричит в свой телефон, чего-то требует и что-то выясняет. Эй, господин хороший, а ничего, что у тебя вообще-то сын есть, и его сейчас успокаивают чужие люди, пока ты с кем-то собачишься? Ну и тип, вообще-то!

Я летаю по салону, приводя в порядок наших подопечных. Интуиция подсказывает, что все должны сидеть по местам, а не шляться где вздумается, приключение ещё не закончено. И тут Эмма приглашает меня вниз. Вместе с Юлькой.

* * *

Вниз, это значит — в бытовой отсек, он на первом этаже, как раз под полом салона. Там гардероб с нашими вещами, кухня, разные служебные помещения. Но ведь он, вроде, разгерметизирован…

Мы втроём летим в хвост салона, там атриум люка и лестница вниз. Мембрана работает исправно. Внизу маленький шлюзовой отсек. А вот тут теперь не всё хорошо.

Мембрана в бытовой отсек зацементирована намертво. Бугры чёрного герметика выпирают из люка, вся стена в этой пузыристой плотной массе. С другой стороны мембрана в агрегатный отсек, и то же самое — он ведь тоже разрушен! Всё вокруг заляпано чёрными хлопьями. Внутренняя дверь шлюза пострадала меньше всего, а круглое контрольное окошко на ней почти чистое. Тут теперь тесно, втроём едва развернёшься, и воняет герметиком так, что хоть топор вешай!

Эмма поворачивается к нам.

— Ну вот что. Открывайте ваши телефоны, я даю вам токен полного доступа.

Эмма формально руководитель нашей экскурсионной группы, так что она может такими вещами распоряжаться. Её все хорошо знают, она член комиссии по образованию в городском совете, или что-то в этом роде, и постоянно у нас в школе мелькает. Иногда и уроки проводит. А ещё она мама своей маленькой Саманты, и они, похоже, никогда не расстаются.

Сферы наших телефонов наполняются всякой новой информацией — какие-то схемы, графики, горящие транспаранты… Я уже тянусь поглядеть, что там, любопытно же!

— Потом рассмотрите, сейчас некогда, слушайте, — продолжает Эмма, закрывая свою проекцию. — Бытовой отсек превращён в решето. Агрегатный, похоже, вообще оторвало. Двигательный на месте, иначе мы уже летели бы к Сатурну без шансов. Но вся система регенерации воздуха была в агрегатном, и её больше нет. Восстановители, поглотители углекислоты, резервные баллоны, всё было там. Поняли?

До меня доходит медленнее, чем до Юльки. Она тихо и медленно говорит:

— Значит что же… Весь воздух, который у нас есть, он сейчас в салоне? И в этом отсеке?…

— Да, — коротко подтверждает Эмма.

Мы потрясённо замолкаем, но она не даёт нам уйти в себя:

— Теперь дальше. К нам идут вездеходы. Из Геркуланума и из Неджефа, это посёлок на другой стороне рытвины Кашмира. Связь с командирами вездеходов найдёте в телефонах…

— А разве в Геркулануме нет своих автобусов? — спрашивает Юлька.

— Автобусы есть, да только как они тут сядут? Они же беспилотные, как наш. Их парсеры умеют только в космопортах садиться. А грохнуться так вот неприцельно, как мы — не вариант. Так что только вручную, а это значит — вездеходы.

— И когда они придут? — первое, что приходит мне в голову. Эмма поворачивается ко мне:

— Вопрос не в том, когда они придут, а в том, хватит ли нам воздуха их дождаться. Я сейчас запустила парсер автобуса на анализ, он посчитает скорость расхода кислорода и накопления углекислоты, соберёт статистику и выдаст прогноз.

И вот только тут до меня доходит, что дышать в самом деле стало труднее! Воздух тяжёлый и жаркий, тягучий какой-то. То, что герметиком воняет, это наплевать… Кстати, этот герметик при цементации тоже часть кислорода съел!..

— Нам надо всем лечь на пол и не двигаться! — заявляет Юлька.

— Правильно, — опять подтверждает Эмма. — Сейчас вы подниметесь наверх и поможете нам всех уложить. Надо постараться, чтобы кто-нибудь заснул. Возьмите из холодильника бутылки с водой сколько унесёте, чтобы поменьше самим вставать. Объясните всем, что шутки кончились. Расскажите, как себя вести. Дышать очень мелкими вдохами. Расслабиться, не истерить, не болтать… Уильям слишком много кричит, я постараюсь его угомонить, поговорю с ним.

Эмма смотрит на нас, а мы смотрим на неё. Мы как будто здесь и сейчас, прямо в эту секунду вдруг стали взрослыми. Будто какое-то реле сработало — щёлк, и детство выключилось. Мы сейчас можем умереть. Всерьёз, без игры.

* * *

И вот мы лежим на полу, стараемся не шевелиться и дышать через раз. Мы уложили детей попарно — девочки на креслах, мальчики на полу под ними. Дети сами всё поняли; лежат молча, дышат мелко, никто даже не хнычет. Стараются уснуть, но мало у кого получается. Смотрят куда-то в пространство… Мне кажется, у каждого из них тоже какое-то реле сработало. Если кто-то после этого скажет, что дети существа неразумные, дам в рыло, если выживу!

Я периодически открываю свой телефон и проверяю прогноз парсера. Нехороший прогноз. Вот график движения вездеходов. А вот вторая кривая — уровня витальности воздуха, или не знаю, как назвать… Ну короче, насколько воздух ещё пригоден для хоть какого-то дыхания. Интегральная характеристика, вычисленная парсером. Я пытался вникнуть в формулу, но бросил, голова уже не работает. Они очень близки, эти две кривые, фатально близки. Между ними узенький зелёный зазор… Эх, умирать-то не хочется, знаете ли…

…В средних рядах салона кто-то давится надрывным, сухим кашлем. Я пытаюсь сообразить, где это, но Мира уже поднимается и плавно летит туда.

Мира красавица. Она у нас танцы преподаёт. Она, кажется, всю жизнь танцевала, поэтому даже ходит как балерина. Сейчас на себя не похожа — губы тонкие, веки припухли, будто плачет, и глаза круглые, большие. Кажется, куда-то внутрь себя смотрит, будто чем-то очень сильно испугана, только старается держаться… А обычно она общительная и приветливая, даже с такими, как Уильям. Большинство девчонок её боготворят. Её близняшки лежат обнявшись рядом с ней; они, кажется, только в этом году в школу пошли…

…Я медленно соображаю и борюсь со сном. На лбу испарина, футболка вся прилипла к коже — у нас тут как в бане, чёрт её дери! Пальцы холодные и плохо слушаются. Воздух уже явно сильно отравлен… В конце салона опять кто-то хрипит, и Эмма проплывает надо мной, направляясь туда. Она тоже в другом мире, где-то не здесь: смотрит, а будто не видит, взгляд какой-то внутрь себя. Губы кусает постоянно, и пальцы дрожат, я заметил. Да и Джек тоже; я столкнулся с ним недавно, когда вместе укладывали двух пацанов — зубы стиснуты, желваки на скулах играют. Весь как будто готовится к чему-то очень важному. Что это с ними? За малышню волнуются, это понятно. Но как-то странно всё равно…

…Просыпаюсь, оглядываюсь. В салоне темно, горят две-три аварийных лампочки. Вокруг звуки тяжёлого дыхания, дети ворочаются и сопят… Включаю телефон. И холодею, несмотря на жару: два графика сомкнулись полностью. Зелёного зазора между ними больше нет.

Никакой особой реакции, как я ожидал. Будто пофигу всё — помирать, так помирать. Наверно, я уже так наглотался этой отравы… А может, оно и лучше: просто заснуть, и всё?! Чтобы без мучений… Да, так лучше было бы. Только вот Юлька… Чёрт, почему так горько, а?…

…Опять выплываю из забытья — телефон вибрирует на запястье, хочет что-то сказать. Вот уж вовремя! Не всё ли равно? Прохладный женский голос тихонько в ухо: «Вакуумирование входного шлюза…» Мысли тягучие, как смола: в шлюзе-то был воздух! И кто-то догадался его стравить обратно в салон! Ну, может быть ещё немного протянем. А что там на графиках? А на графиках тонкий промежуток, только не зелёный, а красный! Значит, вездеходы не успевают, уже совершенно точно не успевают! Почему же отрицательная динамика?… Герметик, что ли, продолжает цементироваться, у него есть какие-то остаточные процессы… Наплевать, неважно теперь. Кажется, дети вокруг уже начали терять сознание. Мы с Юлькой чуть повыносливее из-за возраста, ещё держимся… Юлька, эх, как же всё-таки тоскливо!..

Опять вибрация на запястье и женский голос в ухо: «Открыта внешняя дверь шлюза…» Прикольно. Кто ещё такое придумал, зачем?… Внешняя дверь…

* * *

И я рывком полностью прихожу в себя. Что?! Открыта чёртова внешняя дверь?!..

Я в холодном поту, в полном, кристальном сознании медленно поднимаюсь с пола — и натыкаюсь на взгляд Юльки. Она внимательно смотрит на меня.

— Я сейчас… — лепечу я невинным голосом. — В туалет…

И лечу в конец салона. Двадцать две тысячи чертей, только не это! Все святые угодники, какие есть, только бы не это! Что я там сейчас увижу, долбанный ты, распротраханный Энцелад с твоими гейзерами!..

Мембрана в полу открывается, и я ныряю головой вниз. От самого люка смотрю на круглое контрольное окно на внутренней двери шлюза. Наружная дверь открыта настежь, просто настежь! Она косо освещена резким солнцем. Ещё там видно близкий горизонт, серые ледяные торосы, чёрные скалы… Чёрное небо…

Сзади щёлкает мембрана. Я оборачиваюсь.

Юлька спускается так же, как и я, и круглыми глазами смотрит на окно. Я загораживаю его спиной и раскидываю руки:

— Юлька, стой!

— Отойди! Дай посмотреть!

— Не дам! Отойди, не надо! Юля, пожалуйста, не надо! Не подходи! НЕ СМОТРИ ТУДА!!

— Отойди, отойди, придурок!.. — она вцепляется в меня, я хватаю её в охапку и оттаскиваю подальше от двери. Она бьётся, кричит, царапает мне лицо, кусается (больно между прочим!), но я прижимаю её к бугристой, чёрной стене.

— Отцепись, убери руки! Ай! Не хватай меня, вот тебе, убери, гад!..

— Юлька, пожалуйста, не надо туда! Не смотри…

Мимо нас кто-то пролетает, и я оглядываюсь. Уильям, прямо от люка — к двери, и смотрит в окно. Долго смотрит. Потом оборачивается…

Такого лица я никогда не видел. И надеюсь, больше не увижу. Это так страшно, что я даже Юльку отпускаю! Её, правда, уже не нужно держать. Она сползает по стене с глухим женским воем, вся в слезах, размазывает их по щекам и задыхается.

— Ну что?!.. Ну что, мразь, ты всё понял?! — какой-то клёкот пополам с бульканьем вылетает из её глотки. Она плюётся словами в лицо Уильяму, а капельки слёз разлетаются и медленно падают на пол. — Ты всё понял, а?! Весь этот ваш разум, вся ваша эволюция, скоты!.. Нам на*уй не нужна такая эволюция! Вам нужна, так и валите подальше от Солнца, подальше от нас!

— Юля, замолчи, не надо…

— Ты будешь жить триста лет, а потом сдохнешь, не понимая, зачем жил! И никто из вас, биороботов, не поймёт! Тебе вот это, — она тычет рукой на дверь, — даже в голову не пришло! Какой же ты человек?! Вы все нелюди без сердца, разве не ясно?!..

— Замолчи! — я трясу её за плечи, но она не унимается, она уже не с собой.

— Ты не понял разницу между нами и вами? Да вот она, разница! Мы умираем, чтобы жизнь продолжалась, а вам зачем жизнь?! Ты даже повеситься не можешь, гад, в этой гравитации!..

— Заткнись! — я ору и хлещу её по щекам ладонями. — Прекрати истерить, заткнись сейчас же, воздуха мало! Юлька! У нас с тобой дети, забыла?! Если тебя развезёт, что я делать буду один?!

Оплеухи, кажется, приводят её немного в чувство. Она прямо на глазах приходит в себя, хотя и продолжает подвывать. Мелко, быстро кивает («да-да, мол, поняла, конечно!»), вытирается рукавом.

— Вот так, — я тоже выдыхаю, перевожу дух. — Хорошо. Иди наверх. Мы, наверно, всех разбудили. Иди, успокаивай их, я сейчас…

Она поднимается с пола, спешно стирает остатки слёз и лезет к люку. Мембрана открывается.

Я поворачиваюсь к Уильяму.

Он сидит на полу, подвернув ноги, как брошенная кукла. Это лицо, которое я теперь никогда не забуду… Слышал ли он хоть что-нибудь из того, что кричала ему Юлька? Неважно, сейчас это неважно.

— Билл, ты должен идти наверх. Ты слышишь меня?

Ответа нет. Он как будто умер, только пот струйками течёт по вискам. Я хватаю его за плечи и несколько раз что есть силы припечатываю об дверь:

— У тебя есть сын! Проснись, сволочь, у тебя есть сын! Ты ему нужен, иди наверх!

Это, кажется, действует. Уильям переводит на меня круглые, как пуговицы, омертвевшие глаза:

— Да… Да-да! Я… да, я… иду. У меня сын… Я сейчас иду!

Он начинает кивать и возиться на полу, подбирая ноги, чтобы встать.

Я бросаю его, и сам плыву вверх по лестнице к люку. У меня кружится голова, я задыхаюсь. Мы сожгли много воздуха, чёрт, слишком много!.. И целая орава детишек нам с Юлькой на двоих! Их сейчас надо как-то успокаивать, и при этом бодренько улыбаться. Близняшки, Ванька, Саманта… И что я им скажу?! О боже, что я им скажу?! Будь ты проклят, ледяной Энцелад!

* * *

Мы снова лежим на полу в тёмном салоне. Дети… кажется, просто спят. Уильям на своём диване обнимает сына и смотрит невидящими глазами. В глазах у него боль, и ужас, и буря непривычных мыслей, от которых его корёжит. Даже немного жалко.

Руки-ноги уже холодные, а сердце колотится, как угорелое. Включаю телефон. Плохо видно, в глазах уже темнеет… Один график, вездеходы. Они уже на подходе, близко, ещё чуть потерпеть. Второй график, прогноз витальности, или как его там. И между ними, как и вначале — тонкая зелёная линия…

Скорее всего, мы с Юлькой тоже отключимся. Уильям останется, ему всё это нипочём, но от него сейчас толку нет… Если они быстро вскроют дверь и дадут всем кислород, фатальной гипоксии можно избежать. Дети, похоже, все уже за гранью, но я знаю: необратимые процессы в тканях начинаются не сразу после потери сознания, можно успеть. Поваляются немного в госпитале, если будет нужно, ничего страшного. Сейчас от меня уже ничего не зависит. Надо заснуть.

Юлька всё ещё тихонько плачет. Уже промочила мне рукав футболки. Я сжимаю её узкую ладошку на своей груди, и мне сейчас всё по барабану: и осточертевший автобус, и бредущие где-то вездеходы, и этот равнодушный Сатурн, и Томас Морган.

Василиса Ветрова

Благодетели

Лиас вошел в класс и тут же споткнулся о длинный хвост Хасла. Благо, природная ловкость позволила удержаться на задней лапе и высоко подпрыгнуть. Лиас пролетел по высокой дуге через весь класс и оказался точно у своего места. Хорошо, что учителя ещё нет: непременно отчитал бы за такой кульбит. А ведь Хасл специально выставил хвост, чтобы посмотреть, как хвалёный отличник растянется на полу. Впрочем, паршивец всё равно достиг цели: весь класс улюлюкал и посвистывал. Но тут вошёл учитель Фенис, и все разом затихли. Старый ракас недовольно щёлкнул языком и наклонил голову:

— Хотя бы в такой день вы можете быть серьёзными? — он поводил мордой из стороны в сторону, обозревая учеников. — Сегодня мы должны показать Благодетелям, что их старания не были напрасны и что ракасы могут принять в дар их технологии и отплатить честным трудом. Триста сезонов назад они изменили нашу жизнь: принесли медицину, образование, истребили болезни, голод и положили конец войнам между племенами за место в горных поселениях. Сегодняшний экзамен определит достойных! Настал решающий день!

Лиас впился ногтями в учебный стол, заставив пластик жалобно скрипнуть. От волнения сердца забились вразнобой, и он сделал несколько глубоких вдохов-выдохов.

Фенис кивнул ученикам: все дружно включили компьютеры. Тихонько пискнул динамик, оповещая, что пришел файл с заданием от пришельцев. Итоговый тест, в отличие от промежуточных, они высылали сами. Даже учителя не знали, что там будет.

Лиас быстро пробежался глазами по монитору. Похоже, здесь всё, что успели пройти за шесть сезонов обучения: вопросы по физике, технике, геологии… а где же язык? Только простые команды для дроидов! Лиас знал, что большего от ракасов не требуется, но всё равно расстроился. Он-то собирался блеснуть, корпел над файлами по грамматике из расширенного курса. Перед сном старательно повторял заученные за день фразы. Надеялся, что включат материал посложнее. Ничего, придёт пора, и он поговорит с пришельцами на их родном языке!

«Ну, Кракс, помоги!» — помянул он старого бога и застучал всеми двенадцатью пальцами по клавиатуре.

* * *

Лиас вышел из школы совсем измученным. Вроде бы ничего тяжелого не делал, а усталость аж к земле пригибала. Он сел на песчаную дорожку перед школой и уставился на алеющее солнце. Скоро вечерняя буря. Одноклассники не спешили расходиться после экзамена. Переговаривались, косились на товарища.

— Что, Умник, уселся? Корабль Благодетелей ждешь? — раздались из толпы чьи-то голоса. — Увидят твои результаты — лично прилетят! Познакомиться!

Послышались смешки.

Лиас молча поднялся и направился прочь. Он уже давно привык к издёвкам одноклассников. В школе его не любили. Кому понравится, когда ты лучше остальных? Таким достаются только насмешки да придирки. В селении, впрочем, друзей тоже не было — мало ли, чего можно ожидать от внука шамана.

* * *

Когда щиты после бури опустились, уже наступила ночь. Лиас смотрел на звёзды сквозь стеклянный потолок своего тесного бокса.

«Завтра, — напомнил он себе. — Все закончится. Объявят результаты, и меня непременно возьмут в группу постройки космической станции для ракасов. А потом мы полетим к звёздам. И плевать на все насмешки родичей и недовольство деда».

Память болезненно отозвалась. Дед. Мать. Надо бы проститься. Даже самый ближайший из карьеров находился очень далеко от горного оазиса. Пешком не дойдешь. Сколько сезонов он не был в селении? Три? Четыре? Значит, завтра. От школы-то всего полдня ходу. Лиас свернулся калачиком, укрыв нос пушистой кисточкой хвоста. Пора спать. Предстоит тяжёлый день.

Ожидание длилось мучительно долго. Лиас несколько раз бегал к школе, а результаты никак не объявляли. Близилась утренняя буря. Если до неё переслать не успеют, помехи забьют связь на полчаса. Еще полчаса мучительного ожидания! Лиас мог бы сидеть перед школой, а не бегать туда-сюда, возвращаясь в свой блок. Но там перед табло толпились одноклассники. Сегодня они были взбудоражены и потому особенно едки на слова. Надоели! Но всё равно пора сходить проверить.

У входа стояла толпа. По тому, как она гудела, Лиас понял: результаты объявили. Завидев его, одноклассники расступились. Информационное табло пестрило символами. Он нашел свое имя в первой строке списка одобренных Благодетелями выпускников!

— Что, шаманёнок, рад? — раздался сзади недобрый голос. Лиас не успел обернуться.

— Вот ты где, — внезапно появившийся Фенис прямо светился от радости. Ещё бы, его любимый ученик обошел-таки всех на тестировании. — Пойдем, дам тебе карточки на распределение и личный коммуникатор. Где ты был? Все остальные, кто прошёл отбор на карьер, уже получили.

— На карьер! — сердца чуть не выскочили из груди.

— Да, дорогой мой, да, — учитель улыбнулся. — В этом сезоне только пять наших выпускников удостоились этой чести.

Фенис рассказал, что воздушный катер прибудет за ними через трое суток. Это время отведено, чтобы выпускники успели попрощаться с родными. Значит, пора наведаться в селение.

Сразу после дневной бури Лиас, захватив небольшой рюкзачок с личными вещами, покинул город. За пределами металлического полукруга взгляду открывались бескрайние просторы алых барханов. Лиас любил пустыню. И вовсе она не безжизненная! Это рядом с городом, конечно, да. Но только скроются за горизонтом угловатые здания и купола теплиц, начнут тихонько посвистывать лерпы, высовывая из песчаных норок чешуйчатые носы. Затаится катран, поджидающий зазевавшегося лерпа. Выпустят из нор свои красные листья артидии, чтобы напитаться солнцем перед бурей. И ещё много всяких обитателей, приспособившихся к переменчивому характеру Лейны. Пустыня полна жизни!

Лиас восторженно смотрел по сторонам, но шага не сбавлял. Надо торопиться, чтобы успеть в горный оазис до вечернего разгула стихии. Иначе придется закапываться в песок, задерживать дыхание. Удовольствие так себе. В городе не осваивали это искусство. И зря, уже было несколько случаев, когда кто-то из загулявшейся малышни погиб в бурю, не успев вернуться до поднятия щитов.

Но Лиас был внуком шамана и, естественно, его научили гибернации ещё в раннем детстве. Да он и не боялся пустыни, как городские. В какой-то степени это давало свободу.

Лиас спешил, как мог, под конец даже перешел на четыре конечности, выруливая на бегу хвостом. Но до бури всё равно не успел. Обидно, совсем немного осталось до горной гряды. Чуть подул ветер, и горизонт размыло. С виду почти ничего не изменилось. Но стоит промедлить ещё немного, и будет поздно: снесёт потоками шквального ветра, посечет обезумевшим песком. Лиас нашел удобное место между барханами и, сунув руки в песок, принялся рыть, быстро, как это умеют ракасы. Потом просунул в ход острую морду и, работая конечностями, стал выталкивать грунт наружу по бокам от себя.

Только он оказался под толстым слоем песка, Лейна завибрировала. Буря пришла. Лиас расслабился и почувствовал как дыхание и биение сердец замедляется. Хорошо. Он не стал входить в гибернацию полностью, чтобы услышать, когда закончится буря. Если дыхание совсем остановится, он может четверть сезона так пролежать, пока влага не попадет на нос. Раньше в голодную засуху предкам приходилось делать и такое.

* * *

Когда Лиас вошел в деревню, над ней уже лился мерный бой барабанов. Чуть-чуть опоздал на начало праздника. Кракс-Хари — сбор урожая и укладка запасов, конец года. Потом небо Лейны четверть сезона не прольет ни капли дождя. В городе уже не отмечают этот праздник. Зачем, если теплицы, построенные с помощью Благодетелей, дают урожай круглый год?

В полукружие гор раскинулись уже убранные поля, в центре долины сооружен алтарь Кракса. Все спустились из пещер и шли хороводом по краю поля, двигаясь под ритм барабанов. Лиас попытался разглядеть знакомые лица, но не смог. Он бросил свой рюкзак у большого валуна и пошел к родичам. Поток, подчиняющийся единому ритму, единому движению, и он часть этого. Вот чего ему так не хватало в городе! Этого всеохватывающего чувства слияния! Вместе!

Сколько продолжалась пляска, Лиас определить не мог. Уже стемнело, и повсюду горели факелы. Бой барабанов внезапно прекратился.

— Пророчество! Пророчество! — послышались крики.

Круг расступился, и оказалось, что Лиас стоит недалеко от алтаря. Он даже видит деда, расписанного ритуальной краской. На старого шамана направлены тысячи взглядов. Жизнь племени зависит от того, что он сейчас скажет. Как будет вести себя Лейна в следующем сезоне: много ли прольётся дождей, готовить ли укрепления от ветров, глубоко ли уйдёт вода?

Класах всмотрелся в лица соплеменников, взгляд его казался затуманенным из-за прикрытых вторым веком глаз.

— Грядёт большая буря, близится бойня за место в священных горах. Пустыня напьется кровью так, как не напивалась ни разу. Это месть Лейны за то, что сделали с ней пришельцы!

И тут, к ужасу Лиаса, костлявый палец шамана указал прямо на него.

— А тебе нет места среди ракасов!

Лиас почувствовал на себе сотни взглядов.

Что делать? За что дед так с ним? Он беспомощно огляделся и снова не увидел знакомых лиц. Все смотрели настороженно. Лиас растолкал соплеменников и бросился прочь.

Снова ударили барабаны, заходясь в бешеном ритме.

Выбежав за пределы поля, Лиас не сразу пришел в себя. Некоторое время ходил среди валунов, косился в сторону факелов. Сейчас они отпляшут, чтобы умилостивить богов, и улягутся спать. А завтра примутся обсуждать пророчество. Как после такого показаться на глаза родичам? Благодетелей здесь и раньше-то не жаловали: все, кто почитал пришельцев, давно ушли в города. Но никогда они не упоминались в Пророчестве. Никогда не было так страшно. Неужели сбудется?

С такими мыслями он вышел к валуну, где оставил рюкзак. Луны высветили сидящий на камне тонкий силуэт. Мать.

Она услышала шорох его шагов и встала.

— Почему? — спросил Лиас.

— Не знаю, — прошептала мать. — Ты же помнишь: видения шамана ему неподвластны. Дед не хотел тебя обидеть.

— Мне страшно, — признался Лиас.

— Мне тоже, никогда у нас не было такого пророчества. — Мать подошла и крепко обняла его. — Так давно я тебя не видела.

Они сели рядышком, прижавшись спиной к валуну. Смотрели на звёзды, сияющие над грядой гор, и молчали. Слова были лишними.

Кажется, Лиас уснул. Он не заметил, как стихли барабаны, как первые лучи солнца коснулись верхушек гор.

Мать повернулась к нему:

— Я боюсь за тебя. После всего сказанного, думаю тебе лучше уйти, пока племя не проснулось. — Голос её дрогнул. — Может, и вправду, твоя судьба — полететь к звёздам. Что бы там ни случилось, знай, даже если племя тебя отвергнет, в моем сердце всегда будет место для сына.

— Может, дед ошибся?

— Он ещё не настолько стар, чтобы требовался новый шаман.

Мать обняла Лиаса на прощание, несколько секунд их сердца бились в одном ритме. Потом она отстранилась и отступила на шаг, в желтых миндалевидных глазах затаилась тоска.

— Я пришлю тебе весточку. Ступай.

Лиас оглянулся только когда дошел до края долины. Она всё ещё была там: маленькая хрупкая фигурка у валуна.

* * *

Лиас много раз с восторженным трепетом представлял, что, как только он окажется на карьере, то чуть ли не сразу полетит к звёздам вместе с пришельцами.

Но его, как и других новоприбывших выпускников, отправили калибровать датчики для щитов, которые закрывали завод от бури. Да и то под надзором старших.

Пришельцев Лиас тоже не увидел. Всю работу по добыче и обработке руды выполняли дроиды, которых проверяли и обслуживали ракасы. Если что-то серьёзно ломалось, спускались другие роботы. Если что-то очень серьёзно ломалось — сами пришельцы.

Оно и понятно. Условия Лейны не подходили им, поэтому Благодетели посещали планету чрезвычайно редко и в специальных костюмах — скафандрах. Говорят, когда контакт только налаживался, пришельцы наведывались чаще. Но то давно было, родители Лиаса ещё не появились на свет.

Поэтому день, когда вспышка на солнце Лейны сбила настройки датчиков, и купол раскрылся прямо перед бурей, был для Лиаса настоящим праздником. Что-то там знатно расколотило — корабль с орбиты примчался, чуть только улеглась последняя песчинка. Из белого овального диска выбралось аж три пришельца.

Даже в защитных костюмах, было заметно, что Благодетели сильно отличаются от ракасов. Руки короткие, суставы на нижних конечностях выгибаются в противоположную сторону. Лиаса поначалу охватил ступор: он сразу припомнил файлы для обучения, где пришельцы изображались без скафандров. Отвратительное зрелище: выпученные глаза на гладкой, без чешуи, коже. С головы у многих свисали тонкие нитки-отростки. Брр.

«Но и мы, наверное, выглядим для них не лучше. А возятся с нами, не брезгуют», — решил он и пошел навстречу.

Никто из соплеменников и не подумал подойти. А у Лиаса был козырь в рукаве. Даже два. Он отроду ничего не боялся и отлично знал язык Благодетелей.

— Привет! — старательно выговорил он, приблизившись к трем фигурам в скафандрах. — Я могу помочь чем?

Все трое разом обернулись. Несколько секунд пришельцы и Лиас просто смотрели друг на друга. Слава Краксу, их лиц не было видно за зеркальным забралом шлема.

— Я выучил язык ваш! Могу говорить. Меня зовут Лиас!

Наконец, один из Благодетелей поднял руку в приветственном жесте, и раздалось хриплое шипение внешних динамиков.

— И тебе привет! Меня зовут Ник. Пока ничего не надо.

Пришельцы развернулись, проследовали вглубь купола. Лиас немного помедлил и пошёл за ними.

* * *

— Развезло, конечно, страшно. Хорошо, что остальное под землёй.

Хант повёл рукой со сканером.

— Понятно, почему не смогли дроидов отправить, как я и предполагал, половину датчиков для телепортера снесло.

— Ага, а машины из внутреннего контура выйти не могут, потому что замки системы заклинило. Оборудование старовато уже. Да, кто предполагал, что сюда набьется такая куча песка! Сейчас щупом попробую, — прозвучал в наушниках голос Карсела.

— Так, ну я пошел по периметру с датчиками, — доложился Хант.

А Ник глаз не мог оторвать от морковно-красных барханов. Вот, значит, она какая, Альфа-215. А больше всего он глазел на увязавшегося за ними аборигена. Создание было покрыто чешуёй кирпичного цвета, помахивало длинным хвостом с пушистой кисточкой на конце. Еще и скакало, как кузнечик. Голограмма ни в какое сравнение не идёт!

А что ему оставалось? Стоять и разглядывать аборигена. Увязался с инженерами посмотреть планету. И получить свою дозу радиации. Что там Карсел возится?

— Фух! Гнездо мало того, что песком завалило, ещё и обломками! Щупом не подлезешь. Хоть руками копай, да в этом скафандре не согнёшься, — пожаловался коллега. — Поспешили мы. Надо дроидов вызвать.

— Кто ж знал, что во второй контур так сложно будет пробиться. Там дроидов навалом, — вздохнул Ник.

— Придется ещё поторчать тут, а фонит-то не по-детски! — Карсел на секунду умолк, проверяя уровень радиации. — Н-да, недаром первая миссия от онкологии чуть не полегла.

— Погоди, вон чешуйчатый крутится! Давай-ка его попросим, — Ник включил внешний микрофон и призывно помахал рукой. — Зря мы их, что ли, учим. Этот смышлёный вроде.

* * *

Трое Благодетелей, казалось, не обращали на Лиаса внимания. Наверное, стоило уйти. Глупо было думать, что помощь какого-то ракаса понадобится пришельцам. Но тут один из них повернулся и взмахнул конечностью. Не веря своему счастью, Лиас в три прыжка преодолел разделявшее их расстояние.

— Нужна помощь, — пророкотал пришелец. — Видел такие на обучении?

Второй в скафандре вытянул перед ним восьмилепестковый щуп.

— Видел, — отозвался Лиас.

— Отлично. Вход завалило обломками и песком. Нужно прорыться вон под ту покореженную штуку и воткнуть щуп в гнездо под ней.

Половину слов было не разобрать: одно дело слушать файл обучения, а Благодетель говорил быстрее и непривычно искажал слова. Но, кажется, Лиас понял, что от него требуется.

Он быстро сделал подкоп и проложил ход прямо к месту стыковки. Затем принял щуп из рук пришельца и юркнул с ним в нору. Мягкий толчок — лепестки вошли в гнездо.

Лиас вылез из норы и принялся стряхивать с себя песок.

Внутри купола утробно загудело, и стены щита начали разъезжаться в стороны.

— Спасибо… — пришелец замялся.

— Лиас!

— Да, спасибо, Лиас! Ты молодец! — Благодетель снова взмахнул рукой и повернулся к собрату.

Из открытого купола покатились дроиды и тут же стали по-хозяйски орудовать во внешнем контуре: разгребать песок, вытаскивать покореженные элементы. Лиас знал, что пришельцы могут управлять дроидами со станции. Значит, связь восстановилась, и им здесь больше делать нечего.

Запоздало обернулся: медленной тяжелой походкой три приземистые фигуры шли обратно к кораблю.

* * *

Ник догадывался, что на станции его недолюбливают. Сынок одного из крупных акционеров компании «Спейс Энерджи», отправленный соглядатаем к руководству. Ещё один управленец, от которого толку чуть. Так думали про него коллеги. Ну и пусть. Он уже привык. Его дело следить, чтобы интересы «Спейс Энерджи» не были ущемлены. И пытаться не умереть от скуки в свободное время. С этим он, похоже, справился.

Ник покопался в данных Маркуса и обнаружил, что IQ ракаса Лиаса в 1,5 раза превышает предел, установленный исследователями. В принципе, как средний у людей, не подвергавшихся генетической корректировке. Скучно, должно быть, бедняжке среди соплеменников.

Идея насчёт аборигена только поначалу казалась сумасбродной. Всё прошло легче, чем можно было себе представить.

Ник нажал на браслете кнопку вызова, открывая защищённый канал.

* * *

В маленькую комнату-мастерскую, где работал Лиас, вошел старший по смене, Сиал.

— Говорят, ты вчера помог пришельцам?

Лиас кивнул.

— Сегодня с партией новых датчиков пришел тебе подарок.

Лиас аж подпрыгнул. Неужели!

— Где он? Что там?!

Сиал протянул на длинных пальцах маленькую коробочку. Сгорая от нетерпения, Лиас выхватил её из рук старшего. Открыл.

Там, утопленный в мягкую подложку, лежал белый ободок. Сиал не уходил и заинтересованно смотрел на вещицу.

— Что это?

— Это называется браслет. У нас такие же обереги носят шаманы, — ответил Лиас. — Разве вы не знали?

— Я родился в городе, — скривился Сиал.

Лиас достал ободок и обернул его вокруг запястья. Браслет пискнул, что-то в нём щелкнуло, и устройство село точно по размеру.

Они ещё с минуту смотрели на вещицу, но больше ничего интересного не происходило.

— Наверное, это знак благодарности, — предположил Сиал. Он еще немного постоял в комнате, огляделся, кивнул и вышел, притворив дверь.

Лиас чувствовал, что старший недоволен. Его можно понять: десять сезонов работает на заводе и Благодетелей в глаза не видел. А тут появляется какой-то новичок и сразу получает подарок. Лиас сам бы обиделся.

— Привет! — голос пришельца, а это был точно он, раздался прямо над ухом.

Лиас подпрыгнул и огляделся по сторонам, прежде чем сообразил, что звук идёт из браслета.

— Не узнал? Это Ник. У тебя на руке передатчик!

Лиас разобрал, наверное, только половину слов, но общий смысл понял.

— Привет, — выдавил он.

— Браслет может автоматически переводить на язык ракасов, — пояснил Ник. — Коснись трижды круга посередине и услышишь фразу ещё раз на родном языке.

Лиас понял инструкцию. Как же заносчив он был, полагая, что сможет общаться с ними на родном языке!

Ник словно прочитал его мысли.

— Ничего страшного, поначалу эта функция будет помогать тебе. А потом ты и сам освоишься. Отвечать можешь на нашем языке. Но если что, я тоже могу перевести.

— Понял. — Погрустневший Лиас трижды нажал на браслет.

— Мне кажется, что у такого любознательного юноши должно быть к нам много вопросов. У тебя есть возможность их задать, — пророкотал голос сначала на языке пришельцев, потом на лейнском.

Тысячи мыслей сразу мелькнули в голове. Как же выбрать?

— Эй, ты меня слышишь? — голос пришельца стал чуть громче.

— Да! — поспешил отозваться Лиас. — Расскажи, тяжело вам было осваивать космос?

— Разве этого не было в файлах обучения? — удивился Ник.

— Я о другом спрашиваю, — возразил Лиас.

Возникла небольшая пауза, наконец, пришелец ответил:

— Да, это был длинный путь. Мы тоже начинали с пещер…

Лиас общался с Ником не то чтобы часто. Может, раз в несколько суток. Но тот всегда рассказывал что-нибудь интересное. История племени пришельцев в его изложении не походила на скудные выжимки из школьного курса, в котором не было ни слова про то, что тысячи лет назад племя Ника тоже жило в пещерах. Не было про их войну с андроидами, которых они же сами и создали, надеясь облегчить труд в суровом космосе. Не было про то, что пришельцы научились изменять свои тела, чтобы жить очень долго. Ник, например, считался совсем молодым, ему было сто сезонов по летоисчислению пришельцев и двести по-здешнему. Это потому что Лейна вращается вокруг своей звезды в два раза быстрее Земли, родной планеты пришельцев. Ракасы редко проживали больше пятидесяти сезонов. Ник говорил, что это из-за излучения их планеты.

Пришелец помогал советами, объяснял, как устроены телепортеры и щиты. Это он научил Лиаса калибровать сразу несколько датчиков одновременно и быстрее проводить настройку дроида.

— Почему вы нам помогаете? — однажды спросил Лиас. Все его сородичи воспринимали это как само собой разумеющееся, Благодетели же. Но Лиасу этого было недостаточно.

Голос пришельца на секунду смолк.

— Я расскажу тебе одну историю. Непростую. Но ты сообразительный, должен понять. Только пусть это будет наша с тобой тайна. Никому ее не раскрывай.

Ник дождался подтверждения от собеседника и продолжил:

— Когда мы только вышли в космос, мы были еще очень молоды, как цивилизация. Были дерзки и агрессивны. Мы враждовали и между собой, и с другими планетами. Это случилось на Альфа-5, ее населяли племена, вроде вашего. Нам нужно было кое-что там, редкий металл. Вместо того, чтобы наладить контакт, мы просто решили взять необходимое. Аборигены были против, и… по сути, мы устроили войну за ресурс. Практически истребили целую цивилизацию.

У Лиаса вырвался испуганный возглас.

Ник прервался на секунду и продолжил.

— Сейчас мы — мудрая сильная цивилизация. И ошибки прошлого заставляют нас глубоко раскаиваться. Теперь мы помогаем молодым племенам, чтобы искупить вину перед жителями той планеты. Понимаешь?

— Да, — пробормотал Лиас. — Это вроде как шаман не смог уберечь ракаса в бурю и берёт в обучение его родственника, чтобы сделать шаманом.

— Вроде того, — согласился Ник. — Ну, хватит на сегодня, поговорили. Сейчас буря начнется, помехи будут. Тебе ещё на обход идти. До связи.

* * *

Ник опустил браслет. Да, Управление Федерации больше никогда не допустит повторения произошедшего на Альфа-5. Кто ж знал, что аборигены могут использовать своих симбионтов, как оружие? Пока разобрались, заразу уже приволокли на станцию. Обломки от неё до сих пор, наверное, на орбите болтаются.

Ник обвел скучающим взглядом однотонно-бежевые стены своего бокса и посмотрел на таймер — оставалось еще минут двадцать до сна. Он развалился в кресле и вызвал на экран сводки новостей.

Корпорация «РиалТек» сообщила о выводе на рынок усовершенствованных носителей. Ага, пусть попробуют пробиться, за такую-то цену. Восстание в колонии Альфа-10 подавлено. Давно было пора ввести войска Федерации. Чего ждали? О, всё-таки подняли налоги для владеющих собственностью на Земле. Давно грозились.

Ник прикинул свои доходы от экспедиции и недовольно цокнул языком.

Управление Федерации после Третьей мировой основательно взялось за то, что человечество чуть было не потеряло. Жёсткая программа по сохранению Земли — теперь добыча руды, тяжёлое производство и даже посадка больших кораблей были запрещены — превратила её в райский уголок. Остановиться там всего на несколько дней далеко не каждому было по карману. Не говоря уже о том, чтобы жить. Рай для элиты. Зелёный оазис посреди тёмного космоса. И в очередной раз ряды этой элиты решили проредить.

Расстроиться от этого факта Ник не успел. Следующая новость была гораздо поганее первой.

Запрет на использование ИИ третьей категории собираются приостановить для планет класса Бета.

Так! Какого чёрта он узнает об этом из новостей?! Ник хлопнул по столу.

Получается, зря он избавился от акций «Синтетик Лайф»? Ну, кто ж знал, что массовой истерии после войны с андроидами даже на пятьдесят лет не хватит! Кое-кто был в курсе, вот почему покупатель нашелся так легко. Теряешь хватку, старина.

Ник вырубил экран и плюхнулся на кровать. Теперь засни попробуй!

* * *

Алые холмы стали багровыми, скоро грянет вечерняя буря. Лиас места себе не находил. Наконец-то случится. Ещё в самом начале общения Ник пообещал ему показать станцию пришельцев. И сегодня ночью мечта сбудется!

— Привет, Лиас, — раздался в передатчике голос Ника. — Скидываю координаты места, откуда будем поднимать тебя на станцию.

— Ок, — уркнул Лиас, старательно выговаривая слова на резком клекочущем языке пришельцев. — Буду на месте обязательно. Инструкции помню, закопаюсь в песок и войду в полную гибернацию.

— Отлично, — Ник засмеялся. — Мы капнем тебе на нос воды, чтобы проснулся.

* * *

Поначалу общение с аборигеном было просто интересным опытом, Ник и не предполагал, как далеко всё это зайдёт.

Он секунду помедлил и снова набрал вызов. На этот раз связь устанавливалась долго.

— Слушаю? — наконец раздалось в наушнике.

— Привет, Боб. Всё готово к отбытию, — Ник чуть убавил громкость, но помехи всё равно били по ушам. Что поделать, всё-таки расстояние в сто световых лет — не шутка. — Основное уже упаковали. Дело за малым. Террариум подготовил? Данные по атмосфере и питанию я тебе скинул.

— Не вопрос, Ник, — скрипучий голос, перемежался с помехами. — Давно сделано. Жду с нетерпением.

— Окей. Тогда до скорого. При встрече сочтёмся, — Ник сбросил вызов.

Ну, вот и отлично. Пока все идёт планово. Ник взглянул на таймер и вышел из блока.

Вот-вот должно было начаться совещание. Последнее на орбите Альфа-215 или Лейны на языке местных. Через 24 часа станция должна была отбыть, приготовить последние партии груза для транспортировки в торговую сеть и отправиться на следующее место добычи. Вообще-то всё было уже решено и поделено, на сегодня остались только формальности.

Все уже заняли места за круглым столом. Ник плюхнулся рядом с Квином и поднял руку в жесте приветствия.

— Уже свернули работы? — поинтересовался он. — Вы сегодня бодро выглядите.

— Наконец-то выспался, — признался техник. — На редкость крепкая планетка попалась!

Ник кивнул. Мало того, песчаные бури бушуют четыре раза в сутки, так на этой богом забытой планете еще и фонит, как в аду. Ну, не даром здесь были такие богатые месторождения плутония. Не приспособь они местных под добычу, непонятно одобрили бы этот проект в Управлении. Столько дроидов нужно положить, чтобы дистанционно построить станцию? А чтобы их обслуживать? Да за один час люди в скафандрах набирали месячную дозу облучения! Был даже проект расколоть планету и заняться разработкой астероидов. Но слишком уж большие энергозатраты. Ещё и зелёные взбеленились, признав цивилизацию этих тушканчиков разумной.

Сначала совет директоров сомневался в том, что школы для аборигенов окупятся, но грант, полученный на изучение биологии планеты, покрыл все расходы, в итоге ещё и в полтора раза удешевил добычу руды.

Ник, размышляя, вполуха слушал управляющего станцией.

— Итак, двенадцать десятков рабочих дроидов компания «РиалТек» забирает в счёт…

— Только десять! — среагировал Ник. — Стоимость кредита «Спейс Энерджи» полностью покрывается десятью. Мы ведь подписывали предварительное соглашение, Кари?

Представитель партнёрской компании скривилась, будто лиманского ежа проглотила.

— Да, это какая-то неточность. Конечно, десять.

— Вношу в протокол, — спокойно продолжил управляющий.

Ник дёрнул плечами. Представители «РиалТек» всегда вели себя до крайности мелочно, пытаясь урвать как можно больше.

— Хорошо, принято, — кивнул он.

— Итак, остался последний вопрос, — прошелестел управляющий. — Щиты, которые закрывают селения аборигенов от бури, имеют в своем составе такие ценные металлы как титан, железо, вольфрам. Решение о целесообразности их подъёма на станцию остаётся за членами корпорации «Спейс Энерджи». Пожалуйста, обсуждение.

— Я считаю, щиты надо оставить. Это небольшая часть того, что мы выкачали из планеты. Для Земли этот объём значения не имеет, — отозвался Маркус, специалист по делам аборигенов.

— Они в анабиоз впадают при песчаной буре. Переждут, потом побегут обратно в свои пещеры, — пожала плечами Хиллоу, управляющий по экономическим вопросам. — Не вижу причин оставлять ценный металл на планете.

— По нашим подсчетам объёма пещер в горном оазисе не хватит на нынешнюю численность населения, которая резко возросла после основания городов, — вклинился Маркус. — Не могут же они целое поколение оставаться в анабиозе, пока…

— Маркус, вы уже обозначили свою позицию, — перебил управляющий. — Мы поняли, что вы против. Следующее мнение?

— Поднять щиты из действующего города — непростая задача, — покачал головой технический специалист Квин. — Мы не сможем настроить луч телепортатора настолько точно, чтобы не захватить фрагменты строений, почвы… аборигенов.

Все посмотрели на единственного промолчавшего представителя «Спейс Энерджи».

— Я поддерживаю Квина, — отозвался Ник. — Выковыривать щиты из города, пусть и силовым лучом. Потом обрабатывать их от местной фауны или чем там они успели обрасти. По мне, это трата времени на шелуху, когда орехи уже в кармане. Мы выжали эту планету досуха. Пора и домой!

Маркус поморщился, Хиллоу едва заметно улыбнулась.

— Щиты оставляем в виду дорогой себестоимости извлечения и дезинфекции, — припечатал Управляющий. — Через 24 часа отбытие.

После совещания Хиллоу подошла к Маркусу.

— Вступились-таки за аборигенов.

— Работая с ними нельзя оставаться совсем уж безучастными, — улыбнулся Маркус. — Как там говорится: «Мы в ответе за тех, кого приручили»? Может, со временем разберутся, как это устроено.

— Это будет им очень полезно, учитывая, что энергоносителей мы им оставили чуть больше, чем ничего, — Ник, проходя мимо, не удержался, чтобы не подколоть коллегу. Хиллоу спрятала улыбку в ладонь. — Ловко вы приспособили ракасов в качестве бесплатной рабочей силы. Хотя тут не обошлось без везения: хорошо, что основные залежи руды находились именно в пустыне, а не в горных оазисах. Копать под своими домами они вряд ли согласились бы. Тем не менее, вы молодец, Маркус, за удачное завершение проекта вам светит отличная премия! Сможете позволить себе пару недель отдыха на Земле.

Оценив недовольную мину Маркуса в 9 из 10, Ник подмигнул Хиллоу и вышел из конференц-зала.

«Отличная премия» полагалась и ему самому за зверушку, которую он привезёт Бобу. Жаль, небольшую часть денег придётся отдать. Чтобы чёртов террариум с песком телепортировали на корабль незамеченным, пришлось взять в долю Квина. Ну да бог с ним. Зато больше никаких экспедиций в захолустье вселенной. Хватит с него!

Виктор Виноградов

Цветные сны Agam

I. Рай в погребе

Со мной всё хорошо.

Поправка: иначе быть не должно. Иначе невозможно, нельзя, неправильно. Это надо густо подчеркнуть и повторять. Такая вот мантра.

Я счастлив, как весёлая бумажная марионетка, улыбающийся кусок пластика. Я бодр и здоров — это главное. Так сказал врач.

«Resqum» — вообще отличная штука, если подумать. Серия операций, предназначенная для «спасения» организма. Конечно, наше Спасение — троекратное ура, аминь и ах!

Тебе выжигают больные клетки, ставят протезы, чистят мозг от всякой гнили. И вуаля! — ты больше не умирающий кусок мяса. Ты кусок вполне живой. Ты даже лучше всех прочих кусков. Память, реакция, мелкая моторика. Будешь долго-долго ходить по свету, будешь неприлично счастливым.

«Resqum» — великолепный конвейер, каждый найдёт спасение. И с улыбками разбредутся по миру вечные жиды.

Будущее (Наверное, стоит произносить с придыханием?) наступило.

И меня от него тянет блевать.

Мокрый асфальт расцвечивают далёкие вывески. Под ногами пляшут бордовые, золотые и пурпурные полосы. Я сворачиваю на улицу № 4С. Тону в безумии цветов. Сонными китами выплывают розовые голограммы. Неоновые рисунки на одеждах прохожих слепят глаза. И бренды. Конечно, целая палитра пылающих надписей. На каждом здании, за каждым углом:

1. SHikO — сплетение зеленоватых теней, движущихся, как змеиный клубок.

2. Королева IegovaV — холодно-аспидная россыпь вокруг индустриальной башни Korp.

3. Apollo-Adolf — кроваво-красная мантия, стекающая по бесцветной глыбе комплекса «Iss».

Абсурдно-идиотские названия в абсурдно-идиотском мире. Бог умер, да здравствует Бог! Его священной волей я назван Agam. Не как «Адам», а как компания по продаже вкусного галлюциногенного дыма.

Со мной всё хорошо. Жопа миру.

Я иду в тумане из резких ломаных звуков и перемешанных отвратительно-восхитительных запахов. И думаю, что когда-то здесь ездили телеги и стучали по брусчатке копыта лошадей. Давно (я хочу сказать — чертовски давно!). До того, как Кремлеград переименовали в Pirr. Ещё раньше.

Я хочу сказать, настолько раньше, что Москва ещё называлась Москвой.

Сворачиваю прямо перед Apollo-Adolf. Погружаюсь в черноту переулка, оставляя цветастый шлейф вывесок за спиной.

Никто не опоздал. Все трое стояли в назначенном месте в назначенное время. Что тут скажешь? Пунктуальность и терроризм всегда идут рука об руку.

— Порядок? — спрашиваю Кацмана.

Он кивает, разбрасывая по плечам сальные, с проседью, патлы.

— Сомневаешься?

Я не сомневаюсь, конечно же. Трудно представить кого-то серьёзнее людей, объединённых общей ненавистью. Кацман с его безумным староверием. Bo, натерпевшаяся от зажравшейся верхушки. Ммарик (к слову, я понятие не имею, что именно им движет), который готов зубами прогрызть путь к цели.

И я. Потому, что жутко устал от чужих, пластмассовых мыслей. Потому, что так жить нельзя. Потому, что со мной всё отвратительно хорошо.

— О-па, — Кацман достаёт из сумки перевязь разномастных проводков; тускло отсвечивает металл в центре, — праздничный торт.

Поэтичное имя для бомбы. Собственно, Кацман знал толк только в двух вещах. Взрывы и пустозвонство. Как-то по пьяни он рассказывал, что его далёкий-далёкий предок входил в число людей, создавших ядерную бомбу. Фамилию, правда, не уточнил. Да никто и не спрашивал. Пусть это прозвучит печально, но Кацмана ценили не за болтовню.

— А вот свечки, — он кидает мне квадрат армированной стали. Тяжёлый.

— Импульс? — Ммарик поймал такой же.

— Может и он. Секрет фирмы, — Кацман отдаёт третий квадрат Bo, — главное установите, сенсоры их не унюхают.

Ммарик улыбается. У него это выходит хорошо. В смысле, очень хорошо. Проведи сотню операций, и едва ли выйдет так же. Есть в его улыбке что-то… творческое?

— Камеры мы им сварили, — говорит он, — пройдём, и никто не увидит.

Улыбка кажется такой неуместной. Взорвать целый комплекс, похоронить тысячи людей под обломками. Это — правильно. Так я себе внушал. Это весело? Едва ли.

— Хорошо, — разглядываю каждого по очереди, — заходим, устанавливаем и выходим. Друг друга не ждём. Ставите бомбы…

— Свечки, — поправил Кацман.

— Ставите свечки и уходите. Никто никого не ждёт. Они взрываются по таймеру.

— Импульс, — кивнул сам себе Ммарик.

— Мы разделимся, — продолжил я, — Кацман со мной, а вы…

— Хорошо, — Ммарик переглянулся с Bo. Она улыбнулась ему.

Конечно, улыбнулась — у него мистическим образом получалось внушать какую-то лёгкость, очаровывать.

Ммарик был всем тем, чем не был я.

— Chp? — кивнул Кацману.

— Да, конечно. Да… вот, — он достал два чёрных стержня размером с палец.

Один мне, один Ммарику.

— Ты же сказал, что их три.

— А не, я сказал, — Кацман изобразил возмущение, — про оружие вообще.

— Ну, и что тогда у тебя самого?

— Да чего за допрос? Chp хрен достанешь, я просто взял себе другую убивалку. И вообще…

— Ладно, — я отмахнулся. Если Кацман начнёт свою тираду — считай полдня убито. А у нас со временем не ладилось.

— За нами верх, — говорит Ммарик.

— Да.

— Быстро оформим.

— Хорошо бы. А теперь за дело.

Boкивает моим словам. Что она ещё может? Bo не говорит. Это не физический дефект, она просто молчит. Мы нашли её на задворках Pirr. Лицо — сплошной синяк, шея в крови. На ней было традиционное зелёное платье «ш» — обслуга богатых домов такие носит. На платье хозяева нашили золотым «Bo». Мы не знаем, как правильно произносить («во» или «бо»). Во, наверное.

Она — как это любят немые — не поправляет.

— За дело, — тихо повторил я.

Мы не вершим судьбы мира, не спорим с высоким Советом. Наш маленький бунт локальней. Это скорее ужасный, злой каприз. Выстрел в Милорадовича, пожар в гостинице «Impir», убийство любовника любовницы канцлера. Но мы верим в него, в этот плевок. Что ещё остаётся? Либо так, либо дальше гнить.

А я слишком давно гнию.

* * *

F411.

Если вы хотите умереть — стоит подумать над другим способом. F411 — это такая паршивейшая болезнь. Ты просто гниёшь изнутри, мозг мякнет, как мокрый хлеб. Плавится память. Привет, ты зомби, но чертовски чувствительный.

К кому-то F411 приходит на изломе жизни, а мне вот повезло. В пятнадцать лет я вернулся домой (мы тогда жили не в Pirr, тот мир был настоящим) и обнаружил, что носом у меня идёт что-то чёрное. Не кровь, а густая тягучая патока. Помню, нащупал в ней плотные комочки.

Меня вырвало.

Ссорились родители. Спорили: позволить ли мне умереть или дать кукольную жизнь мертвеца?

«Resqum» — вспомнить не удаётся. Белые стены, красные крики. Всё. Но я помню последствия. У всего есть последствия. Кто это сказал? Конфуций? Дж. Стоунлон? Плевать.

Представь, что тебя перекраивают, копаются в мозгу, меняют кости. И ты просыпаешься… как бы сказать?! Другим. Калеченным. Мастера знают всё о генетике, они художники в вопросах плоти. Но эмоции дело другое. Чувства никто не защитит.

И я забыл такие простые вещи. Солнечные лучи на лице, утренняя сонливость, томительное ожидание чего-то желанного. Прелесть простых, глупых разговоров, солоноватая боль, текущая по щекам. Даже запахи. Не пропитанные ядом ароматы Центра. Запах мокрой земли, запах сдобы, запах пыли — настоящие. Всё тепло, всё то, что можно назвать родным — вырвали с мясом.

Со мной всё хорошо.

Они калечат, а не забирают эмоции. Ненависть уже не отнять. На своих спасителей? Возможно. На себя? Да, кого ещё винить?! На судьбу? Разве что её. На мир, который я увидел новыми глазами. И он больше не блестел.

— Я чего подумал, — говорит Кацман, — хочу остаться внутри. Ну, когда рванёт — я останусь. Это конец моего пути.

Я знаю, что он не серьёзно. Может, подбадривает себя, может, хочет удивить. Надеется, что я начну отговаривать его. Нет, Кацман! Не нужно. Ты должен жить.

— Как хочешь.

— Ага, — он нервно облизывает губы, — так и хочу… да.

— Дело твоё.

— Ну, не то чтобы я…

— Что-что?

— Ну… — Кацман сжимает собственные пальцы. — Ну, может я и…

— Не хочешь?

— Я ж… Я такого не говорил. Просто…

— Тсс! — я жестом приказываю ему остановиться. — Пришли.

Глянцевый коридор обрывается. Дальше простирается огромная зала, подсвеченная густо-алым неоном. Стены обиты бархатной чёрной сосной. Под пухлым потолком висят жидкие е-огни, источают лазурный свет пополам с морозным паром.

— Мы разделимся, — сказал я, поворачиваясь к Кацману, — ты идёшь по правую сторону, я по левую. У кухонь встречаемся.

— Ага.

— Уверен, что взял дельное оружие?

Он закатывает глаза.

— Сколько ещё повторить?

Сколько потребуется. Кацман хороший парень, но иногда в нём вспыхивает детство. Сейчас, оставляя его самого, я сильно рискую. Он ценит старые традиции, а тут плотнейшее скопление типов с прямо противоположными идеалами. Зацепят, окликнут Кацмана и, чёрт его знает, что будет.

Я в ответе за них. Да? Это волнение? Так люди заботятся друг о друге? Уже и не вспомнить.

— Не привлекай внимание, — говорю ему.

— Ну, я же не в шляпе. Вот был бы я в шляпе, — и Кацман двинулся вперёд, продолжая бормотать, — шляпы, это да. В них ты, как на ладони. Вот шля…

Я тоже шагаю. Проваливаюсь на карнавал абсурда. Мельтешение цветов, для которых и название не подберёшь. Крики шутов с масками из плоти.

Там и тут девушки в бледно-розовых кимоно от «YO’KO» провожают весёлых гостей к столам. Я выхватываю из ароматного тумана всевозможные закуски. От холодных японских блюд XIII века до пылающего оленьего мяса на ja-подносе алой керамики. Ножи с фруцытным напылением вгрызаются в виноградный хлеб, шипят, пузырятся и вспыхивают ядовитой радугой коктейли «ki».

Я иду, и мне навстречу выплывают лица гостей. Искажённые, даже уродливые. С Т-образными хрящами в носу, квадратными двойными скулами, мутно-сияющими глазами. Некоторые расхаживают в прозрачной одежде от «Хрустал» или «moto», другие сияют под ворохом из фосфорной ткани.

— А она не может больше это есть, — говорил долговязый человек в жёлтой клёшке с синей надписью «S.K.A.F.». — Я говорю: ну блюй, гдолка тупорылая. А она… О!

Рядом с ним стоял толстяк. Странноватый толстяк, может впаял себе желудка три-четыре. Есть и такие любители.

— О, мой грустный-грустный друг, — подзывает меня, — не надо там самому бродить.

Тянет мне руку. Жуть — какая длинная. Вытягивал кости?

Расфуфыренные, явно при брендах. Уверен, этот мудак просто нашёл во мне новое развлечение. Разговор за жизнь с бедняком. Спасибо, барин.

— Я? — изображаю удивление.

— Давай-давай.

Толстый улыбается. Зубы у него белые, как кафель.

— У нас тут рисовая водка, — Длинный с любопытством разглядывает меня, — это то, что надо.

— Конпанья, понимаешь? — Толстый говорит слишком медленно. Издевается?

— Меня ждут. Я лучше…

— Откуда ж ты такой? — перебил Длинный.

— Я в другой раз…

— Откуда-а? — напевно. Этим ублюдкам плевать. Они привыкли, что прочие им жопы лижут.

— Из Меры. Потом переехал…

— Ты впей, — у Толстяка чудной говорок, — а потом рассказывай.

— Рисовая, — Длинный с блаженным лицом принюхивается, — кто тебя в Мере угостит?

Действительно. Как же мне так повезло на ровном месте. Надеюсь, хотя бы Кацман добрался без происшествий. Криков же не слышно. Не слышно? Тут не мудрено оглохнуть.

— В другой раз, — давай-давай, придумай что-нибудь весомое, — меня ждут.

Чёрт. Уже было.

— Так и мы тебя ждали.

— Да, — Толстяк подмигнул розоватым глазом, — мы дожидательно ждали третьего собутыля.

Он пьян или что? Ладно, просто идти.

Начинаю двигаться дальше. Медленно… Длинная рука хватает за плечо.

— Ну, это уже неуважение.

Я думаю достать Chp. Переломать урода в двадцати местах. Потом начать беспорядочно шмалять во все стороны. Интересно, скольких я убью, прежде чем прилетят дроны? Нет! Возьмут меня — возьмут и остальных. Нужно выкручиваться.

Стряхиваю его руку. Можно было бы накричать, но кто знает, что произойдёт — начнись скандал.

— Давайте без вот этого, — стараюсь говорить мягко.

— Ну, только не без уважения, — ворчит Толстяк, — мы уважительно, ты, как мы. Мм?

Липкая ситуация. Других слов нет.

— Давайте так, — начал я, — схожу к своим, предупрежу и вернусь к вам, а?

— Лучше все вместе пойдём, — Длинный уже сгрёб со стола свою рисовую водку, — большая компания она лучше… маленькой.

Глубоко завернул. Этого я как-то не учёл. Такие за тобой до дома потянутся. Скальпелем не отрежешь.

— А тут всё в порядке? — женский голос.

Я разворачиваюсь. Невысокая, лицо приятное и (о чудо) без хреновых изменений. И всё бы хорошо, но на ней синий мундир смотрящего. Весь пояс из серебристых шариков. Дроны.

Длинный шутливо отдаёт честь.

— Польщён вашим вниманием. Мы просто болтаем.

— Мы тут… да, — важно кивает Толстяк.

А потом она просто смотрит на меня. Серьёзно так, прямо в глаза. У неё тёмные, без неоновой подсветки. Военная строгость. Вот только рука. Я вижу на её бледной руке i-татуировку. Бело-розовый лебедь движется по кисти и останавливается на запястье. Потом взмахивает крыльями и повторяет тоже самое. Красиво.

— Да, — киваю ей, — мы отлично поболтали. Жаль, теперь нужно идти.

— Но… — Длинный ловит её взгляд и замолкает.

— А вы кого это сопровождаете? — спрашивает Толстяк.

— Мы тут с послом, — говорит женщина, — он…

Хорошо. У них разгорелся разговор, а мне следует поспешить. Вроде ничего не заметила, а это даёт какой-то шанс. Я почти улыбаюсь. Чудо, что тут скажешь?

Лебедь.

Вижу, как на молочной кости тащат сахарную голову леопарда. Пьют пурпурный дым из амфор. Хочется надеяться, что этот пир Валтасаров.

* * *

Выходит, из нас двоих облажался только я. Кацман ждал за кухнями, как договариваюсь.

— Что-то стряслось? — спросил он.

— Встретились два красавца. Едва устоял, чтобы не пойти распивать с ними рисовую водку.

— Кто-то же должен.

— Ставим?

Мы заходим в полутёмную комнату. Заброшенное ответвление кухонь или что-то в этом роде. Они устроили себе настоящий рай в этом погребе, но даже в раю есть ненужные места.

— Ну, конечно, ставим. У тебя другие идеи есть?

Остаться в Мере. Избежать F411. Утром выходить на балкон и смотреть, как солнце сияет на стеклянных крышах. Увидеть родителей. Когда-то я любил их. Помню, у отца были старинные часы со стрелками. Я брал их и разглядывал, в этом было какое-то волшебство. Помню, мама качала головой и удивлялась, что ребёнок из всех даров техники разглядел чудо в таком старье. В нашем доме пахло хлебом.

Но я больше не знаю, как это.

— Всё ещё хочешь остаться? — наверное, зря спросил. Теперь Кацман точно разведёт свой спектакль.

— Уже собирался, как вдруг страшно захотел съесть прожаренного мяса. В смысле, крепко прожаренного. Ты меня понимаешь?

Я улыбаюсь. Давно не доводилось, а тут…

Красная вспышка чертит резкую линию по стене. Сшибаю Кацмана с ног. Я бросаюсь на землю. Вижу в дверном проёме дрона. Уже не маленький шарик на поясе той девушки. Странная металлическая конструкция. Раскрытыми дроны становятся какими-то… лопоухими. Это, наверное, забавно, но только не когда в тебя стреляют.

Новая вспышка выбивает из стены здоровенный кусок. Каменная крошка брызжет на пол.

Я выхватываю Chp. Хорошо. Навожу. Очень хорошо. И…

Выплывает второй дрон. Он стреляет прямо у меня над головой. Я вижу, как Кацман корчится в пыли. На плитах шипит кровь.

Chp. Первого дрона разрывает мгновенно. Режут стены стальные осколки. Лицо обжигает горячий поток.

— Кацман? — не знаю, зачем я это кричу. Может, никакого смысла и нет. Просто так спокойнее.

Он медленно поворачивается на спину. Рука заползает в сумку.

Новая вспышка. Плита за моей спиной разлетается в щепки. Какой-то обломок проносится мимо меня. Плечо! Рукав разорван, кровь стекает по предплечью. Чувствую тепло на пальцах.

Дрон влетает в комнату серой кляксой. Зависает надо мной.

Его механическое жужжание перекрывает грохот. Резкий хлопок, словно что-то рвёт воздух. И снова.

В руку Кацмана чёрный кусок металла.

Стена рядом с дроном взрывается пылью, стальной каркас задевает, вспыхивают искры. Дрон разворачивается к Кацману. Готовится выстрелить.

Chp в моей руке вовремя разбирает его на детали. Искорёженный металл осыпается на землю, как разбитая ваза.

В воздухе висит тишина. Только мерное всхлипывание Кацмана нарушает идиллию. Я подхожу к нему. В дрожащей руке Кацман сжимает пистолет. Жутко древний. Я понятие не имею, где он такой откопал. Может это староверческая реликвия — дед отдал отцу, а отец ему. Плевать. Похоже, Кацман своё отстрелял.

— П-п-п… — бормочет он. — Па-а… па…

— Папа?

Кацман тычет пальцем в гравировку.

— Парабеллум, — прочитал я вслух.

— О-он самый. Вещь… В-вещь…

Кацман. Тот же болтливый, полноватый Кацман. Только весь в крови. У меня дрожат губы. Чёрт, что за безумие?

— Оч-чень плох… — он кивает на рану.

— Нет. Там… Та чиркнуло.

Обугленные лоскуты мяса выше груди.

«Уже собирался, как вдруг страшно захотел съесть прожаренного мяса. В смысле, крепко прожаренного».

Рвота подступает к горлу.

— Да-а, — протянул Кацман.

— Лежи, хорошо? Я только… сейчас… надо привести помощь.

Он тупо пялится. Глаза совсем телячьи.

— Лежи, всё хорошо.

Я достаю из его сумки «торт», выхожу в коридор. Стены заливают красные огни тревоги, ревёт сирена.

Похоже, Длуше Кацману действительно не суждено выйти из этого дома.

II. Розовые листья

(Два дня назад)

Не знаю, как Ммарику это удавалось. Каждый раз, когда он ставил перед собой какую-то задачу — она автоматически становилась важнейшим делом для всех окружающих. Искра разжигала нас, заставляла ловить каждое слово Ммарика, словно он был древним пророком, а мы боговерной толпой горожан.

Проповеди Ммарика.

— Зачем тебе это нужно? — спросил я у него.

— Затем же зачем тебе.

— Что?

Он улыбнулся, словно добрый дядюшка, растолковывающий мудрость нерадивому племяннику.

— Мне до одури всё это надоело, Agam.

— Но…

— Не знаю аргумента весомее. А ты?

Я знал. По крайней мере, так думал. Пустота его слов задевала мою трагедию. Но так было всегда. Там, где мы прорывались сквозь кровь и пот — Ммарик играл. Двигался со своим проклятым танцем среди наших калеченных тел.

— Моя жизнь, — сказал я, — то, что они со мной сделали. Чего лишили.

— И ты решил мстить?

Я осёкся. Так просто тут не ответить.

— Ну… не…

— Конечно, нет, — отмахнулся Ммарик, — кому мстить? Обществу, которое спасло тебе жизнь? Как по мне, полный бред.

Полный. Но как же? Я опустил взгляд. Подходящие слова не приходили. Что это — протест ради протеста? Ненависть ради ненависти?

— Я… теперь не знаю, как сказать.

— Ты удивишься насколько просто. Ну, вопрос прежний: есть ли у тебя аргумент весомей?

И тут всё раскололось. Стеклянный ливень из моих планов, идей, надежд.

Зачем я это делаю?

— Нет.

— Именно, — кивнул Ммарик, мол — урок усвоен, — всё дело в обычном капризе. Мне надоело, тебе надоело. В нашем маленьком раю появилась плесень, запахло гнилью. Ты будешь сидеть среди плесени и вдыхать гниль, Agam?

Я ответил не сразу. Просто стоял, разглядывая трещины в досках под ногами. Столько путей, развилок. Забавно. Вся наша жизнь — просто старая, затёртая и чертовски скрипучая доска.

— Мне снится только темнота.

— Что? — Марик вскинул бровь.

— Раньше. В детстве — сны были цветными.

— До «Resqum»?

— Да. Я не могу вспомнить — как это, но что-то… что-то там было. Настоящее. Даже когда я просто цепляюсь за эту мысль мне становится легче.

— А наше дело? Как сны с ним связаны?

— Ты говорил про месть? Это не она. Память? Да, я бы так это назвал. Ты сражаешься, потому что нужно что-то изменить. Я — потому, что что-то изменило меня.

Ммарик дал моим словам повиснуть в воздухе. Потом пожал плечами.

— Знаешь, есть таблетки. Они могут такое сотворить со снами…

Он продолжал говорить, но суть спора подошла к концу. Я знал, что Ммарик меня не поймёт, что для него существовала лишь одна точка зрения. И эта точка зрения почему-то никогда не резонировала с его целями и желаниями. Так даже лучше. Что не говори, а именно в этом детском неверии существовала вся магия жизни Ммарика.

* * *

Со мной всё хорошо.

Я несусь по мигающему коридору. Слышу мерное щёлканье за стенами, грохот за спиной. Мне страшно. Да, страх сильнее калечных эмоций. Сильнее всего. Древний исполин, живущий в нас с начала времён. Светящиеся в темноте глаза хищника, пришедшего сожрать кого-то из наших далёких предков. Или куча дронов, летящая за мной, ломаными поворотами. Страху плевать.

Наш страх немного Бог.

Сворачиваю у расплавленной двери. В тусклом свете плавают сожжённые перья. По полу разбросаны выпотрошенные подушки. В центре водяное кресло. Подле него обезглавленный труп. Чуть дальше ещё один. Этот почти добежал до запасного выхода.

— Где они?

Я вздрагиваю. Ммарик выходит из темноты, в руке он сжимает Chp. Рука у него, к слову, вся в крови.

— Где Во? — проверяю каждый угол, каждый закуток темноты.

Там за водяным креслом. Прислонилась к спинке. В полутьме разглядишь не сразу, но она же вся бледная. Да, кожа отдаёт синевой, лицо белое. Во взгляде Во я прочитал мольбу. Прочитал или это только так показалось?

— В неё попали. Задели артерию, я смастерил повязку, но крови она, конечно, потеряла прилично.

Когда-то Во заботилась о ранах Ммарика. Он не рассказывал, кого встретил на улице, но ночью пришёл весь избитый: с красными синяками, треснутыми рёбрами и тремя сломанными пальцами. Во просидела с ним всю ночь. Мы все переживали, но Во явно больше прочих. Конечно, он его любила. Не болтуна Кацмана, не меня — мертвеца с пластмассой в башке. Ммарика — ублюдка, улыбающегося, как святой.

Теперь он платил ей той же монетой.

— Ну! — крикнул он. — Что у вас случилось? Где Кацман?

И тут пришло осознание. Девушка внизу. Она нас вычислила, она позволила мне уйти, чтобы я привёл дронов к Кацману. А Ммарик? Неужели она знала и про него?! Нас съели с потрохами. Моё маленькое чудо оказалось расчётливой ловушкой.

Лебедь.

— Кацман мёртв. На нас вылетела пара дронов. В него попали.

— Да, — в голосе Ммарика не было сожаления, — значит нас трое. Бомба?

— Что? Какая бомба? Надо валить!

— Бомба, — голос Ммарика стал холоднее, — у тебя?

Я кивнул.

— Отлично. Мы тут отлично всё зачистили. Ставим и салют.

— Да что ты несёшь?!

— Спокойно, — он протянул руку, — давай. Рванём вручную. Хватит, чтоб всё здание провалилось. Эти цветные уроды разлетятся, как розовые листья.

Я отвожу руку с бомбой.

— Сдурел? Что ты собрался рвать? Кацман мёртв, Во подстрелили. Берём её и валим.

— Нет, Agam. Это ты сдурел, как мне кажется. Мы стольким пожертвовали, и теперь ты решил уйти…

— Я решил не умирать ради сраного взрыва!

Ммарик тяжело вздыхает.

— Вернёшься к своей великолепной калечной жизни? Ну? Пластмассовое счастье, а?

— Я…

— Тебе же так хорошо гниётся, почему бы не продолжить?

— Ммарик…

Коридор налился шумом. Дроны щёлкают совсем близко.

— Мы всё решили. Мы все знали куда идём, — он больше не улыбался, лицо стало непривычно серьёзным, — я назад не вернусь. А ты?

Пустые, стерилизованные мысли, ложные воспоминания. Мир в котором я не я. Так или… Зачем я это делаю? Это не месть, не ненависть? Зачем?

Да. Чтобы не возвращаться к своему калечному существованию. Только так, только здесь.

Ммарик действительно умел убеждать.

— Здесь Во, — умел, но только не сегодня, — мы не можем решать за неё. Нам сейчас нужно её вытащить.

— Так вот в чём дело? В Во?

Киваю.

— Да.

Я знал, что Ммарик меня не поймёт, что для него существовала лишь одна точка зрения.

Рука с Chp тянется в сторону Во.

— Что ты…

И эта точка зрения почему-то никогда не резонировала с его целями и желаниями.

Чёрный конус на долю секунды загорается красным.

Так даже лучше.

Во падает без крика. Только содрогается всем телом. Ломается, точно игрушечная.

Что не говори, а именно в этом детском неверии существовала вся магия жизни Ммарика.

— Я знаю-знаю, — шепчет Ммарик, — но ты должен понять — она бы не выжила.

Мои пальцы такие слабые. Не получается сжать их. Он вырывает бомбу. Праздничный торт, но на чужом празднике. Зачем бы мне чужое?

— Это всегда трудно. Но кому-то приходится быть уродом, чтобы другие…

Дроны замерли на местах. Не высовываются. Их наводчики знают, каков риск ошибки.

— От имени Совета, — женский голос. Я уже слышал его. — Прошу вас оставаться на своих местах!

— Видишь, — шепчет Ммарик, — выбора нет.

«Resqum» не настолько плох. Светлые стороны есть. Эта херня позволяет быстрее реагировать.

Ммарик не успевает отшатнуться. Я бью точно в челюсть. Его голова дёргается, ноги запинаются. Выхватываю бомбу из ослабевшей руки и что есть силы врезаюсь ему в грудь плечом. Глухой вздох. Протараненный Ммарик падает на спину. Бьётся затылком о плитку.

Я медленно поворачиваюсь. Дроны уже здесь. Окружают со всех сторон. Она тоже пришла. Мой проклятый Лебедь. Смело. Но ведь кто-то должен успокаивать безумцев, предотвращать катастрофы.

Пальцы сжимаются на бомбе. Забавно. Обычно она несёт смерть всем вокруг, но сейчас я жив только благодаря ей.

— Положи на пол, — у неё мягкий голос. Не умоляющий, но спокойный. Даже ласковый.

Ребёнок взял в руки нож, и мама пытается забрать.

— Я не… — осекаюсь под красным глазом дрона.

— Медленно.

Что за безумие?

— И тогда мы поговорим, — кивает она.

Да, завалимся в угловой ресторанчик и будем болтать про новую кофейную начинку и первых поцелуях. Если меня, конечно, не пристрелят.

Дроны скорее всего склоняются ко второму.

Кацман мёртв. Во мертва. Ммарик — грёбаный психопат. Наш маленький бунт сыграл по необычному сценарию. Наш херов бунт сыграл в ящик, если без иллюзий.

— Положи.

Я теперь один. Только я, Лебедь и сотни людей. Интересно, многих уже успели эвакуировать? Сомневаюсь. Такие огромные муравейники обычно медленно функционируют.

— Медленно, — ты, что пошла по второму кругу?

Какой тут может быть выбор? Умереть или УМЕРЕТЬ?

Я ходячий труп, картонная голова. Я не могу вспомнить даже на что похожи сны. Настоящие сны.

— Тебе нужно просто опустить её. Тебе никто не угрожает.

Зачем она всё это говорит? Неужели кто-то правда ведётся?

— Медленно положи, и мы…

А к чёрту!

* * *

Люди живут, люди умирают. Охренеть как банально, но что сделаешь?! Похоже, вся соль именно в мире. Он виноват. Он банален, а мы просто подстраиваемся. Подстраиваться — важнейшее качество.

Люди живут, люди умирают. Монетка подброшена. Крутится, крутится и всегда падает на нас самих, давит. Монетка падает, а я закрываю глаза. Какой смысл в этом жребии? Кто-то давно всё расписал за нас.

Мой Лебедь не соврала. В меня действительно никто не стрелял. Мы даже поговорили, хотя разговор получился слишком коротким, на мой взгляд.

Сейчас я отбываю свой счастливый финал в тюремной камере. Замечательная белизна стен. Навивает воспоминания о «Resqum». Но что поделаешь? Жребий.

Или всё же выбор?

Я… У меня была мысль по этому поводу. Ну, про выбор. Про эти самые трещины в доске нашей жизни.

Мир — хреновая шутка, так уж вышло. Для меня точно. Я лишний на этом странном, ужасно-прекрасном пути. Мы все были такими. Кацман, Во, даже Ммарик. Особенно Ммарик. Сиротливые, озлобленные уроды. Мы думали, что мир вокруг — враг, а мы в роли спасителей. Единственные, кто понимает всю ущербность окружения. Да, на этом мы построили наши догматы. За это мы готовы были погибнуть. Отчасти так и случилось.

Но сейчас я понимаю. На самом деле, удивительно, что раньше не понимал. Не мир был врагом. Это мы сами угрожали всем вокруг, даже самим себе. Не святые в городе безумцев. Лишние — вот и вся загадка.

Пора уже окончательно разобраться с этим.

Смертная казнь, по моему скромному мнению, — вещь отменная. По крайней мере, для меня. В ней есть что-то особенное. Что-то переходящее из эпохи в эпоху. Но не буду развязывать демагогию на эту тему.

Главное, что я день за днём жду назначенный срок. С благоговейным придыханием. Теперь я снова помню, что это такое.

Протезы «Resqum» в моём теле больше не работают. Их невозможно отключить сразу, но с каждой минутой ограничители слабеют. F411 я жду, как старую вздорную подругу.

Иногда мне становится грустно. Я вспоминаю всё светлое, всё настоящее.

В моей камере нет окон, цвет стен — пустота. Всё чисто до омерзения.

В моей камере нет окон, но я могу чувствовать запах мокрой земли, хлеба и дождя. Подставлять лицо лучам солнца. Плакать жарко, навзрыд.

А ночью, когда я устраиваюсь на простой, жёсткой кровати — приходят цветные сны. Как в детстве. Просто закрой глаза и…

Со мной всё хорошо.

Кристиан Бэд

Место, где падают деревья

Осенью здесь падали деревья. Они стояли голые, пока не пересыхали у самого корня. А потом налетал ветер, и в лесу начинался деревопад. Так было потому, что зима здесь длилась ровно четыреста дней, и каждый день был равен земному месяцу.

Я бы сказал тебе, что зима длилась здесь тридцать три земных года, но это будет весьма относительной правдой. Ведь она длилась тридцать три года, три месяца, три дня, три часа, три минуты, три секунды…

И вот так она делила всё на три, пока душа не остывала. Потому здесь, на Кайкго, положено зимовать только бездушным аппаратам.

Лишь однажды двое остались на этой планете на всю зиму. Он и она.

* * *

— Мне кажется, что осень никогда не наступит, — сказала Исель Ронсан.

Наван не ответил, он раскладывал по тарелкам овсянку. По двум тарелкам, хотя одна так и останется нетронутой.

Мегью, кошка сомалийской породы, надменная, медово-рыжая, с редкой тёмной остью по хребту, шумно фыркнула. Она по запаху знала то, чего люди не могут понять, даже глядя на календарь: лету пришёл конец.

Исель и Наван Ронсан были биоинженерами, они прилетели на Кайкго изучать револис аргис — живые камни.

Исель — невысокая, рыжеватая, как и её кошка, худощавая, с пухлыми вкусными губами. Наван — брюнет с короткой бородкой. Они были сработавшейся супружеской парой, активно делали карьеру и не тратились на сантименты. Особенно Наван. А Исель, ласковая от природы, с детства умела довольствоваться малым — случайным прикосновением рук, поволокой в любимых глазах. Она любила надевать его рубашки и не настаивала на большем. Но всё это было давно. Почти два года назад.

Наван сел рядом с саркофагом и подвинул чашечку с утренним кофе поближе к лицу жены, хорошо различимому за толстым стеклом. Медицинский агрегат был огромным. Исель могла там и есть, и спать, и даже сделать десяток шагов из конца в конец, но там же она была заперта. Только зима Кайкго могла сделать её свободной.

— Осень… — повторила Исель одними губами. Дыхание её было таким холодным, что не замутило стекла.

Наван кивнул, не поднимая тёмные глаза от чашки. Никто не знал, кому было тяжелее, ему или Исель — тонкой, хрупкой, но очень сильной.

Мегью, не выносившая томительные паузы этих утренних завтраков, требовательно замяукала, выпрашиваясь за дверь.

Наван встал и выпустил кошку. Крупных хищников на планете не было, они просто не переживали здешнюю зиму.

Разнообразие насекомых и растений уже угасало, опережая осеннюю непогоду. Но Мегью с удовольствием пугала последних жёлтых «бабочек», что липли на тепло атомной станции.

К полудню прилетел Сион Асмин, космобиолог со станции «Азорра». Её уже приготовили к консервации. Биологи улетали завтра.

Сион был высок, кряжист, совершенно сед. И весь он последние дни был как немой укор.

Он хотел, чтобы семья Ронсан тоже поднялась на орбиту, а потом, законсервировав и там жилые модули, отправилась с остальными к Марсу, где располагался сейчас основной форпост землян. Он полагал, что Наван задумал чушь, а Исель — и вообще нечего спрашивать, нужно просто погрузить её саркофаг на атомолёт. Ах, у вас ещё кошка? Ну а ту взять за шкирку и сунуть в багажный отсек!

Наван слушал и молчал. И в конце концов друзья перестали это обсуждать. Совсем.

— Я договорился, — сказал Сион, глядя под ноги. — На базовых спутниках оставят резервное топливо. На всех трёх спутниках. Если ты…

Наван кивнул.

— Если ты передумаешь… — Биолог замолчал и стал смотреть в окно на Мегью, решившую вдруг извести всех «бабочек» в округе.

Наван отправился в кухонный отсек жилого модуля нарезать консервированную ветчину. Они с Исель решили устроить сегодня «отгул» на пару часов, чтобы можно было напоследок напоить друга чаем и накормить вареньем из «оранжевых бусин». Местного, прошедшего все положенные биопроверки растения: терпкого, пряного, горького до сладости.

Кайкго была царством самых удивительных растений, семена которых приспособились расселяться по планете весной. Ведь мест для зимовки часто оказывалось не так уж много.

Тем не менее зимой планета не была безжизненной. Биоценоз организовывали револис аргис («живые камни»), становясь основанием пищевой цепочки для зимних видов животных — в основном это были насекомые и крошечные грызуны.

Наван любил сравнивать револис аргис с полыми холмами из английских сказок. Ведь именно рядом с живыми камнями в запредельные морозы теплилась жизнь. Но даже аппаратам была небезопасна температура Кайкго, а особенно её ледяные бури и внезапные холодовые провалы, когда едва ли не космический холод колодцами сходил на грунт.

Потому «холмы Кайкго» не были до сих пор изучены как следует. И наблюдение за ними всю долгую зиму могло принести науке огромную пользу. Если исследователям удастся выжить, разумеется.

— А кошка-то не замёрзнет? — спросил Сион, откусывая бутерброд.

Сладкого он не любил, но, не желая обидеть Исель, зачерпнул и варенье и заел им ветчину, стараясь не морщиться.

— Кошка, я думаю, замёрзнет в последнюю очередь, — заверил Наван.

Сион поднялся, скомканно попрощался. Ему было неловко и больно, но он должен был улетать.

Исель смотрела на экран компьютера, заменяющий ей окно, пока стосорокаметровая капсула атомолёта не растворилась в небе.

— Нам нужно универсальное горючее, — сказал Наван задумчиво. — Простое и экологически чистое. С тех пор как на Земле закончились углеводороды, мы слишком зависим от электричества. Но возьми условия астероидов или наши, на Кайкго, и остаётся лишь атом. Мы здесь не сможем зимой использовать лёгкие электрические машины. Слишком велики перепады температур.

Наван повторял хорошо известное, чтобы не говорить о текущем. И даже Мегью, просочившаяся в дом, когда уходил Сион, притворно зевнула.

— Да, — кивнула Исель, и динамик передал её голос ясно и без искажений. Наван сам настраивал его. — Я помню. Ты говорил, что процессы в живых камнях регулируют бактерии. Что именно они превращают жидкость, скапливающуюся в основании «каменных колоний», в некое биологическое топливо. Но мы искали одиннадцать лет и не нашли даже следов подобных процессов.

— Ничего, — сказал Наван. — У нас впереди целая зима.

Он посмотрел на часы, убрал со стола тарелки, аккуратно упаковал в плёнку остатки ветчины. Запасы были регламентированы, даже «овсянку жены» Наван привык доедать на ужин. Исель не ела обычной пищи, её питали специальные растворы, не разрушающие её гелеобразную кровь.

История болезни Исель Ронсан была причудлива, словно история человечества. Был момент, когда земляне всерьёз рассматривали замораживание своих тел как некий прорыв к продолжительности жизни. Тогда же был выведен вирус, превращающий кровь в сверхтекучий при низких температурах гель, и всё население Земли получало тогда прививки, внедряющие этот вирус в геном. Вирус должен был активироваться в момент смерти, совершенно меняя некробиоз человеческого тела. Затем тело охлаждали и отправляли на хранение. Предполагалось, что учёные уже близки к тому, чтобы сделать людей бессмертными, и скоро они разморозят тела, вновь вдохнув в них жизнь.

Эти времена давно прошли, теперь продолжительность жизни регулировалась иначе, однако фрагменты спящего вируса не так-то просто оказалось удалить из генома людей. Вирус маскировался и иногда просыпался сам.

Он не убивал, Исель могла вести полноценную жизнь, но… только при отрицательных температурах.

Так они и жили: +20 °C в модуле, где обитал Наван, и –20 °C — за толстым стеклом саркофага. Для Исель с Марса доставили специальный компьютер и медицинское оборудование, но лаборатория была, конечно, целиком на Наване.

Медики не смогли ответить на вопрос, что пробудило вирус в крови Исель после девяти лет жизни и исследований на Кайкго. Возможно, ретроболезнь проснулась сама по себе или причиной были стрессы, смена климата, межзвёздный перелёт…

Исель ругала себя лишь за то, что за девять лет брака они с Наваном не удосужились родить малыша. Мальчика или девочку. Супруги не думали, что останутся зимовать на Кайкго, и планировали завести детей уже на марсианской станции «Азимут».

На следующее утро прямо на золотые гроздья «бабочек» крупными хлопьями повалил снег.

Теперь Наван каждое утро начинал с похода к окну, за которым висел градусник.

Этот утренний ритуал он соблюдал неукоснительно: поход к градуснику, чтение метеосводки со спутника, чашка кофе, «завтрак» с женой, обмен улыбками через стекло, а потом уже — проверка датчиков, обзор работы наблюдательных модулей, программирование громоздких атомных роботов, строящих туннель к ближайшей колонии живых камней: долину всё сильней засыпало мягким и липким снегом.

Исель трудилась дома, систематизируя данные.

Сначала упали ниже нуля ночные температуры.

Но утром солнце быстро нагоняло градусы, и снег начинал таять. (Исель и Наван называли звезду Кайкго солнцем, это тоже была жёлтая, приветливая звезда.)

Наконец холод установился твёрдо. Просмотрев утренний прогноз погоды, Наван улыбнулся и даже сподобился добавить в кофе ложечку коньяка.

— Мы сможем прогуляться вместе! — сказал он торжественно.

Исель так и замерла. Два года она смотрела на мужа через стекло.

Конечно, Наван мог бы иногда входить в саркофаг, одевшись потеплее, но… кто потом будет чинить сложнейший агрегат, случись с ним чего от перепадов температуры?

На Исель были лёгкая шубка и термообувь, чтобы возможное тепло не пробралось к телу. Наван же был одет в куртку и тёплые ботинки с совершенно противоположной целью. Однако он вновь мог обнимать жену и держать её за руку, пусть эта рука и пряталась в перчатке.

Утренние исследования были переложены на плечи автоматов — Наван не мог наглядеться на Исель. Лицо её было так близко: он смотрел ей в глаза всего лишь через плотный тяжёлый воздух Кайкго и мельтешение падающего снега.

Рука об руку они дошли до колонии живых камней. Сначала по долине к ней вела промятая роботами тропинка, а там, где начинался поваленный лес, был построен уже туннель, чтобы с дальнейшим похолоданием людям было удобнее вести исследования у самых каменных «корней». Здесь Наван устроил основной наблюдательный пункт, оборудованный датчиками тепла, движения, камерами. Именно таким пунктам не удавалось ещё пережить зиму Кайкго.

Самые крупные камни колонии были с небольшое здание, самые маленькие — не больше Исель. Округлые, похожие на исполинские яйца, они торчали прямо из толстой лесной подстилки.

Роботам пришлось потрудиться, чтобы очистить вокруг камней достаточное для исследований Навана пространство и сформировать проход в упавших деревьях.

Исель шла с осторожностью. С непривычки она быстро устала. Ей хотелось опуститься на снег, такой приятный, мягкий и… тёплый на вид.

Она мысленно отметила этот феномен. Потом сняла теплоизолирующую перчатку и прикоснулась к снегу голой рукой… Тёплый!

Исель улыбнулась. Изучение собственной болезни очень помогало ей сохранять желание жить и работать. Она вела не только дневник исследований, но и дневник собственных реакций.

— Ну вот и моя выносная лаборатория! — выдохнул наконец Наван.

Он тоже слегка запыхался, но больше от волнения.

Супруги оказались в обширной снежной пещере у подножия большого камня и двух малых. Там у Навана стояли датчики, запустившие щупы глубоко в землю, ещё совсем тёплую. Снулых насекомых, которых всегда было много вокруг каменных колоний, Наван аккуратно смёл в кучку, чтобы не мешали.

Исель с осторожностью поднесла к каменному боку руку в перчатке.

— Мне кажется, или камни стали более упругими? — спросила она.

Наван снял перчатку, провёл пальцами по чуть влажной холодной поверхности.

— Нужно бы взять пробы… — сказал он с сомнением.

Но первый же соскоб даже без приборов, просто на глаз, уже подтверждал выводы Исель.

Наван нахмурился. Теперь ему не нравилось всё. Слишком долго земля под камнями сохраняла тепло, слишком быстро остывали сами камни…

— Что ты думаешь обо всём этом? — спросил Наван, когда они возвращались к модулю.

— Я думаю… — Исель остановилась, взяла его за руки — перчатки к перчаткам, поднялась на цыпочки и заглянула в глаза. — Я думаю: мой муж на пороге великого открытия! Я думаю… — Исель лукаво улыбнулась. — У меня — великий муж!

«И он разгадает не только загадки Кайкго, — подумал Наван. — Он найдёт и лекарство от ретровируса. У него есть кровь Исель и 33 года зимы на Кайкго. И никто здесь не сможет ему помешать поставить самый смелый эксперимент, если он будет нужен. Да хоть бы и на самом себе…»

Наван обнял жену, стараясь не дышать на любимое лицо. Его дыхание могло обжечь.

На глазах у Навана выступили слёзы, но Исель прижалась к его груди и не видела их. Сама она больше не умела плакать.

Наван проводил Исель, постоял, открыл дверь в модуль. Мегью, мяукая, выбежала ему навстречу.

В модуле было уютно. Его пространство свободно трансформировалось, можно было смонтировать любое количество блоков для отдыха и работы.

Сейчас зона отдыха была развёрнута всего одна. Почти весь модуль, даже места, предназначенные для жилой зоны, были перенастроены Наваном под лабораторию. Только в углу жался небольшой пузырь, где хранилась всякая всячина. Этакая холодная кладовка.

Квантовый компьютер встретил Исель урчанием. Пока Наван, раздав машинам задания, готовил ужин, она повисла над «пюпитром» — специальной рамкой, которая сканировала голос, мимику, движения рук, температуру тела, чтобы максимально достоверно перевести в машинные символы.

— Сегодня я впервые после начала болезни гуляла по снегу! — начала диктовать Исель.

Компьютер тут же отметил её возбуждение.

Основательно промёрзший Наван разогревал консервированный борщ и одновременно листал старые отчёты, раскатав один из мониторов на полстены. Изменения в камнях насторожили его. Ничего подобного он не замечал за 11 лет исследований.

И всё-таки он косился и на другой монитор, где компьютер просчитывал гипотезы по ретровирусу, поразившему Исель.

Наван не говорил даже Исель, что основные его исследования совсем не те, о которых он с такой горячностью заявил Всеобщему комитету космобиологии. Только здесь, на Кайкго, было достаточно тихое место для нерегламентированного и требовавшего массы специальных разрешений изучения ретровируса. Вряд ли ему дали бы заняться этим на Марсе.

Кайкго сгубила Исель, она же должна была и спасти её.

Мегью уже два раза подходила к пустой миске, потом демонстративно заскреблась у дверей… Но Наван и этого не заметил. Тогда кошка в два прыжка взлетела на стол, уселась прямо перед дверцей электропечки, откуда биоинженер планировал доставать свою порцию борща.

Он уже протянул руку, всё ещё бегая глазами по строчкам… и наткнулся на мягкую шубку Мегью!

Наван вскрикнул, кошка возмущённо шарахнулась и спрыгнула на аппарат Бюела, на дисплее которого неделя за неделей самописцы вычерчивали линию температуры грунта в районе каменной колонии № 1.

Строчка замигала и оборвалась.

— Мегью! — взвыл Наван.

Исель не могла не услышать крики Навана. Она с сожалением отошла от пюпитра, шагнула к прозрачной стене, разделяющей их миры, и не сразу сообразила, что же случилось.

Мегью? Она не смогла бы повредить тяжёлый аппарат Бюела, вокруг которого хлопотал Наван. Да и всё остальное было на привычных местах…

Но муж махал руками и апеллировал к кошке.

— Ты — безмозглое существо! — свирепствовал он.

Слово «безмозглый» в лексиконе Навана было самым страшным ругательством.

Исель уже хотела было спросить, а что случилось? И тут заметила, что температурная кривая погасла.

Она бросилась к компьютеру — может быть, только экран неисправен, а прибор продолжает работать? Но и в записях библиотеки мониторинга строчка коварно обрывалась. Это было скверно. Именно сегодня появились первые изменения в жизни колонии камней, и вдруг — такая неудача.

Исель внимательно оглядела модуль. Что-то ещё было не так…

— Борщ! — крикнула она. — У тебя выкипает борщ!

Наван распахнул дверцу печи, схватил незащищёнными пальцами край тарелки и едва не уронил её.

Мегью с возмущённым мявом забилась под единственную кровать. Она решила, что Наван хотел бросить свой невкусный борщ именно в неё.

Исель смотрела на аппарат Бюела, Наван — на всё ещё кипящий борщ, кошка из-под кровати насторожённо следила за его ногами.

— Мне придётся срочно лететь на склад консервации, — сказал Наван.

— Сначала нужно поужинать, — ответила Исель.

Наван вздохнул и сел за борщ, а Исель уставилась на экран.

— Какая ерунда! — вдруг сказала она громко.

— А ты откуда знаешь? — спросил Наван.

Вода выкипела из борща основательно, и теперь он казался биоинженеру жутко солёным.

— Подтверждения нет, — сказала Исель.

— В смысле? — Наван повернулся к экрану.

— Я вызвала тебе робота, чтобы лететь, но подтверждения нет.

Наван сунул в рот пустую ложку, укусил её, встал.

— Может, компьютер дурит?

Биоинженер вызвал сводку погоды. Покачал головой:

— Похолодало-то как, — хмыкнул. — Значит, компьютер работает. Но что именно вышло из строя? Снова канал сообщения потерялся? У нас вообще как со связью?

Исель молча переслала данные на его монитор. Она уже связалась и со спутником, и с одной из баз на орбите и получила ответы автоматов.

— Чертовщина безмозглая! — выругался Наван.

Он быстро набросил просушенную вешалкой одежду.

— Пойду гляну, что там… — буркнул он и выскочил за дверь.

Исель, саркофаг которой имел выход прямо во двор, тоже набросила шубку, вошла в шлюзовую камеру, а из неё шагнула в снежный вечер.

Небо было белым-белым, с просинью в самом центре, словно там пряталось холодное синее солнце. До темноты оставалось ещё часа два.

— Поеду-ка я на лыжах, — сказал Наван. — За час доберусь. Возможно, это временный обрыв связи, а я буду ждать тут невесть чего. Как только робот отзовётся — направишь его за мной!

Исель начала было возражать, но Наван уже достал специальную маску и включил стоящие прямо у порога электролыжи — одна широкая лыжина с электомотором на батарее. Настроен он был весьма решительно.

— Здесь езды-то — всего ничего. Если резко похолодает, я расконсервирую на складе резервного робота и вернусь на нём, не беспокойся! — крикнул он, уже разрезая снег лыжиной.

Исель помахала рукой маленькому блестящему пятнышку у горизонта и вернулась к себе в саркофаг.

Увидев, что Наван уехал, Мегью выбралась из-под кровати. Теперь она была полноценной хозяйкой модуля. Исель — не в счёт.

Кошка прошлась по столу, понюхала борщ, брезгливо потрясла мордой.

Исель могла только следить за её безобразиями. Она вздохнула и занялась проблемами связи.

Скоро она выяснила, что не отвечали только те агрегаты, что находились у самого подножья каменной колонии, которую они посещали сегодня с Наваном.

Что же могло случиться? Помехи? Магнитная аномалия?

Да и вышедший из строя аппарат Бюела передавал сигналы от этой же злосчастной каменной группы…

Ей нужно было заставить Навана провести хотя бы первичный анализ причин поломки. Дело могло быть вовсе не в хулиганстве Мегью…

Ну, ничего! Наван привезёт резервный аппарат Бюела, и всё выяснится. А с роботами… А что же у нас с роботами?

Исель переключилась на другую часть задачи.

Наван быстро скользил на электролыжах по склону долины, покрытому пышной периной свежего снега.

Он спустился в ложбину, снова поднялся и увидел вдалеке скалы. Нужная была пока неразличима в куче своих товарок.

Небо тем временем, вместо того, чтобы темнеть, становилось всё белее, и всё густела синяя проточина в самой его вышине.

Наван насторожился, лишь когда щёки его вдруг начали мёрзнуть даже под маской. Он притормозил, задрал голову: тёмная синева разрасталась, словно космос прокладывал себе дорогу вниз.

Но ведь метеопредупреждения не было? Что за чертовщина безмозглая?

Наван движением подбородка включил рацию. Нужно сообщить жене, что с ним всё в порядке. Просто на всякий случай. Вот уже и скала показалась, а в ней — схрон. Ещё пару минут!

— Исель! У меня всё в по… — успел прокричать Наван, и космос сошёл на грунт единой холодной волной.

Замолчала рация, перемёрзли провода электрообогрева, умерла литиевая батарея, замёрзла кровь. Только лыжи ещё какое-то время скользили по инерции, пока не уткнулись в сугроб.

Кошка безумствовала. Сначала она забилась под кровать, потом полезла прятаться в ящик с бельём, который Наван, как всегда, забыл запереть. Белья ей показалось мало, и она стянула с кровати плед, долго возила его по полу, пока не затащила поверх белья и не утрамбовала там. Видимо, её гормональные часы сломались: Мегью на старости лет решила, что беременна, и начала готовить себе гнездо.

Исель вздохнула. С роботами тоже творилось что-то малопонятное. Атомные роботы громоздки, но сверхнадёжны. Что могло нарушить связь с обоими сразу?

Камеры! А отчего же камеры не покажут ей роботов? Почему бы не переключить пару камер из режима сна в режим левитации и не отправить по туннелю на поиски?

Жалко батарей питания. Запас их не так велик, как хотелось бы, а в условиях здешней зимы они быстро выходят из строя… Но ведь и ситуация — явно из ряда вон!

Исель послала запрос и подняла в воздух сразу две камеры. Они заметались в снежном туннеле, пока она не догадалась задать им стандартную программу поиска, но с учётом помех от вездесущих веток. И камеры медленно, но верно двинулись по спирали: одна от туннеля к жилому модулю, вторая — в облёт камней.

Камера № 2 первой выполнила задачу, но роботов не нашла.

— Ещё раз! — приказала Исель. — Замедлить планирование. Круговой обзор!

Внизу что-то блеснуло… На снегу?

— Камера № 2 — ниже!

Что же это блестит? Похоже на ртуть…

Но откуда возле камней ртуть? Почему?

Исель без устали гоняла камеру, пытаясь с разных углов разглядеть, что за лужа натекла возле камней. Огромная блестящая лужа, слегка выпуклая, похожая на разлитую ртуть.

Рискнуть взять пробы?

Исель подогнала к «луже» вторую камеру, чтобы наблюдать за процессом взятия пробы. Приказала камере № 2 спуститься максимально низко и выпустить щуп.

Ой!

Изображение дёрнулось, «ртутная» поверхность пришла в движение, и камера… Камера буквально вскипела в воздухе, каплей рухнув в жидкость!

— Исель! У меня всё в по… — ожил динамик голосом Навана, и связь прервалась.

Исель взглянула через стекло, на контрольный монитор и увидела градусник, выведенный Наваном на экран пред отлётом. Температура за стенками модуля была –190 °C!

— Наван! — закричала Исель, позабыв, что микрофон и так достаточно усиливает её голос. — Наван, где ты! Что случилось? Наван!

Она кричала и видела себя со стороны. Как она кричит и мечется в своём прозрачном аквариуме.

У той, что металась, перехватывало дыхание, она судорожно набирала в грудь воздух и кричала опять. Другая, словно бы онемевшая, смотрела на неё издалека — из будущего или из прошлого. Она стала маленькой и чужой, а может быть, уже умерла от страха и одиночества.

Через двенадцать минут Исель прекратила кричать. Она сорвала голос.

Ещё через две минуты она нашла в себе силы подойти к пюпитру и запросить отчёт.

Связь со спутником была. Компьютер безропотно обозначил последнее местонахождение Навана. Муж почти достиг резервного склада. Ему не хватило тридцати четырёх метров.

Исель всхлипнула и села на пол. Так она просидела, пока голодная Мегью не выбралась из своего гнезда и не замяукала, встав перед стеклянной стеной. Кошку Наван так и не покормил.

Исель встала. Кошку надо кормить. Кошка не виновата.

А кто виноват?

Пискнул сигнал оповещения. Исель увидела запоздалое сообщение со спутника о холодовом провале, движущемся расширяющимся кольцом и по пути постепенно теряющем силу. Спутник сообщал также о магнитных аномалиях. Бесценная информация для метеорологов Марса. Уж они-то точно узнают, что случилось на Кайкго, когда вернутся сюда через 33 года!

Исель ещё раз всхлипнула в тщетной попытке вызвать слёзы.

Она надела шубку. Снаружи уже потеплело до –170 °C, холодновато, но не для неё. Да и шубка, наконец, будет служить, как надо.

С тех пор, как в крови Исель проснулся вирус, она больше не ощущала холода. Врачи предупреждали, что без инъекций специальных препаратов тело её онемеет, и она уснёт надолго-надолго.

Без Навана ей оставалось только уснуть.

Электролыжи, припаркованные возле модуля, перемёрзли и, кажется, вышли из строя, но в модуле имелись запасные — в технической части, отгороженной от основной. Здесь для неё тоже было слишком тепло, но если натянуть на лицо маску, а на руки — перчатки…

Замаскированная Исель как воровка пробралась в собственный дом. Лыжи она нашла. Но заметила сквозь стекло голодную Мегью.

К счастью, был в кладовке и запас кошачьего корма. Исель надорвала упаковку и вбросила пачку в двери модуля, как бомбу. Может, Мегью и обидится на такое кормление, но голод — не тётка.

Потом Исель встала на лыжи и поехала к горам, к складу. Ей нужно было отыскать тело Навана.

Стемнело, и пейзажи не отвлекали внимание Исель. Она ехала и думала о страшном.

О том, что заморожен Наван, наверное, быстро и качественно. Что в её крови есть ретровирус, который как раз и создан для правильной заморозки-разморозки человеческих тел. Что её опыта хватит, чтобы выделить этот вирус, даже если она сожжёт себе лёгкие тёплым воздухом в лаборатории. Хотя… почему бы не понизить температуру до какого-нибудь терпимого предела? Предел обычного охлаждения воды +4 °C, может быть, она выдержит столько достаточно долго, чтобы произвести необходимые операции?

А Мегью? А у неё на этот случай есть узурпированный ящик с бельём Навана!

Если у Исель ничего не получится, белье мужу больше не пригодится.

Исель не заметила, как доехала до нужной скалы. Увиденного она ждала, но всё равно едва не провалилась в ступор: тело Навана напоминало ледяную скульптуру, ноги были крепко вставлены в лыжи.

Термометр показал, что в схроне +10 °C. Исель понизила температуру, подождала, пока помещение охладится до терпимого. Главное — не спалить раньше времени лёгкие.

Пробравшись в ангар, поражающий своими размерами, она подошла к туше резервного атомного робота. Активировала едва тлеющий реактор, отметила время ожидания.

Ждать было тяжелее всего. Эти три часа были её тремя часами перед казнью.

Исель утаптывала снег, создавая вокруг тела Навана удобную площадку, потом диктовала список необходимого оборудования, включая и злополучный аппарат Бюела…

Наконец атомный гигант разогрелся и выполз из схрона.

Теперь нужно было отсоединить заклинившие лыжи. Отсоединить бережно и осторожно. Замёрзший Наван стал таким хрупким.

Исель справилась не сразу. Она ругалась, пыталась плакать. Потом догадалась вытащить из своих лыж работающую электробатарею и вставить её в лыжи Навана. Лыжи ожили, открыли крепления и отпустили своего мёртвого пленника.

Исель обернула тело мужа термоизолирующей плёнкой. Дала команду роботу.

Его щупы нежно взяли тело Навана и погрузили в отсек для оборудования. В режиме магнитной левитации — так на Кайгко перевозили редких насекомых, чтобы не поломать роскошь лапок и усиков.

Она зашла в полётную капсулу робота и направила его к жилому модулю. Всего несколько минут, и они будут дома…

Но Исель не была бы биоинженером, если бы не отправила робота в облёт ближайшей колонии камней.

Увиденное поразило её. Никакого снежного туннеля над камнями больше не существовало. Вся ложбина, когда-то заросшая лесом, была теперь заполнена плотной парящей жидкостью. Над ней висело облако снежной пыли, но локаторы робота давали довольно чёткое изображение: блестящая «ртуть» выделяла тепло! Видимо, это она растворила и древесные стволы, и приборы, и многотонных роботов!

Тело Навана Исель поместила в собственный саркофаг. Температуру отрегулировала так, чтобы постепенно повышать её до –18 °C. Помещение же жилого модуля она начала охлаждать, просто распахнув дверь!

Возмущённая Мегью долго выражала мяуканьем своё несогласие, а потом забилась в бельевой ящик.

Спустя какое-то время, Исель смогла войти в модуль и отрегулировать кондиционер на +4 °C. Усталости она не чувствовала.

Ей довольно много приходилось работать с кровью и вирусами, но не с ретровирусом. Она открыла библиотеку, чтобы познакомиться с темой, и заметила пометки Навана. Муж тоже интересовался ретровирусом и тоже с прикладной точки зрения.

Исель открыла последние файлы, с которыми работал муж, и едва не вскрикнула от изумления: ей не нужно было выделять вирус из собственной крови! Он давно обитал в стеклянном шкафу-холодильнике! Наван бился с ним, пытаясь найти средство, которое заставит иммунные клетки-киллеры разобрать его на белки и сожрать!

Только сейчас Исель поняла, что Наван вообще не умел сдаваться. Вся их совместная работа была очень мирной, но в любом исследовании он упорно стремился дойти до конца. Он остался на Кайкго не только из-за поставленной задачи по исследованию камней. Он хотел вылечить Исель.

Она прижала к щекам защищённые перчатками руки. Знал бы Наван, что эти исследования помогут спасти его самого!

Исель закусила губу. Главное — вирус у неё был. Теперь нужно было бережно довести температуру тела Навана до –18 °C и распылить вирус.

Две недели она почти не спала, каждые пару часов подскакивая и вглядываясь в экран компьютера — есть ли изменения?

Но изменения накапливались медленно.

Исель поняла, что сходит с ума, и надо себя занять. На пятнадцатые сутки она активировала робота и полетела к камням. Там нужно было установить на безопасном расстоянии новую следящую аппаратуру…

— Это потрясающе! — раздался голос Навана. — Я чувствую, что весь мозг у меня забит ватой!

Исель вскрикнула и проснулась.

Она спала на полу, на выломанной спинке дивана, прямо возле кровати мужа. Кровать-то в саркофаге была единственной.

— Что за безмозглая чертовщина! — ругался Наван, пытаясь выпутаться из проводков и датчиков, которые жена навертела вокруг него.

Исель вскочила. Неумытая, в измятой одежде. Измотав себя работой, она так и уснула вчера, не раздеваясь.

— Ты выяснила, что случилось с аппаратом Бюела? — спросил Наван, хмурясь и не очень понимая, где он и что с ним.

— Я заменила его, — покорно откликнулась Исель.

— А почему ты стоишь рядом? — Наван сел на кровати.

Он не мог вспомнить, чем же его удивляет близость Исель. Она же тихонечко опустилась перед ним на колени. Ноги не держали её.

Наван потянулся к жене, обнял, но слабость захлестнула его, и он потерял равновесие. Супруги упали на спинку дивана, Исель уткнулась в мужа, покрывая его лицо, шею торопливыми, неловкими поцелуями. Горячими? Холодными? Да какая разница!

Наван забрался ей под блузку, продолжая бормотать что-то про роботов, камни…

— А как же колония? Она пережила холод? — Ещё сумела расслышать Исель.

— Ты был прав, — бормотала она между поцелуями. — Бактерии… Мммм… Я… Я сумела взять пробы… Руками, милый. Эта дрянь не растворяет только живое. Насекомые просто плавают в ней. И мыши… Ага… Ум… Потому она выделяла изолирующую подстилку из геля, чтобы не растворить полпланеты. Я думаю, вокруг камней ты найдёшь своё идеальное топливо.

— А? — откликнулся Наван, отрываясь от её груди.

— Топливо, Наван…

— Какое топливо, любимая?

* * *

Ну что ты ещё теперь спросишь?

Про Мегью? Она прожила долгую кошачью жизнь. А потом они клонировали её, и она прожила ещё две, и ещё много осталось. У кошки ведь — девять жизней.

Победили ли они вирус?

У них было 33 года зимы на Кайкго, и холод им уже не был страшен.

А когда вернулся Сион Асмин… Да-да, люди будущего стали жить очень, очень долго. Он застал на Кайкго…

Но лучше ты сам догадайся, кого он застал?

Скажу лишь, что эти маленькие ручки сумели-таки наложить ему полную тарелку варенья из «оранжевых бусин». И Сиону пришлось съесть всё до последней ложки, да-да, а куда ему было деваться?

Владимир Яценко

Последний раб

Данкан Гор был настолько увлечён созерцанием Вилоры Дэвис, что не сразу заметил официанта, который остановился подле столика и заскрипел журавлиным клювом, что можно было расценить, как тактичное, на пределе слышимости, покашливание.

Гор с недоумением посмотрел на пернатое существо в униформе персонала ресторана «Сытый человек» и грубо осведомился:

— Что нужно?

— Послание, сэр, — высоким, горловым голосом проклекотало существо. И опустило поднос с конвертом ниже, чтобы Гор мог его хорошенько разглядеть. — Отправитель не посчитал нужным представиться.

Данкан взял письмо и небрежным жестом отправил курьера прочь. В учётной карточке гостя он указал, что предпочитает человеческое обслуживание, но передача письма — это всё-таки другое. Не стоило обижать посыльного. «Всего лишь неловкая фраза, — утешил он себя. — Да и вряд ли это создание настолько тонко разбирается в оттенках человеческой речи, чтобы услышать грубость».

Прежде чем распечатать письмо, он снова посмотрел в сторону столика, за которым обедала Вилора со своим большим другом. Но те, к немалому разочарованию Данкана, уже шли к выходу. Он покачал головой: Флинт был выше Вилоры на две головы и зауживал походку, чтобы ей не пришлось бежать. А она смешно тянула шаги, пытаясь приноровиться к тяжёлой поступи гиганта. Но через секунду Данкан вспомнил, что сама Вилора была заметно выше его самого, и ему стало не до смеха.

«Вилора старше меня на сто лет, — напомнил себе Данкан, — только поэтому крупнее. Но Флинт родился на тысячу лет раньше нас. Так что мы с Вилорой рядом с ним почти ровесники…»

Парочка скрылась за дверью, и Данкан нахмурился: у него не было никаких шансов. Обратная сторона вечной молодости — вечный рост. Ничего удивительного, что возрастная сегрегация так очевидна. Спрос на старших мужчин вечен, как сама жизнь. И более молодым с этим лучше смириться. Против природы не попрёшь: женщины ищут больших, сильных и состоявшихся. Данкану нечего противопоставить Флинту, кроме поглотившей его страсти. Вот только для современных женщин страсть — вообще не аргумент, — индустрия наслаждений располагает куда более эффективными провокаторами серотонина и адреналина, чем любовь.

Когда дыхание восстановилось, он перевёл взгляд на письмо, которое по-прежнему держал в руках. Это был обычный конверт, в котором портье оставляют записку или ключ-карту от номера для постояльцев.

Данкан открыл конверт. Всё-таки записка. От Ричарда. Короткая, всего несколько слов в телеграфном стиле: «Дуэль Флинта Шеффера. Завтра. Удачи».

Данкан поморщился от прямолинейности шефа. С другой стороны, срок аккредитации истекал, результаты по-прежнему не радовали, и на реверансы времени просто не оставалось.

Он отодвинул нетронутое блюдо с рыбой в сторону, и перевёл стол в состояние консоли. Уже через минуту Данкан был в курсе последнего скандала светской хроники Бландора. Землянин Шеффер нанёс жестокое оскорбление князю с непроизносимым именем из двух десятков букв («кто-то из местных», — решил Данкан). В чём состояло оскорбление, журналисту выяснить не удалось, но немедленные извинения человека приняты не были. Князь вызвал обидчика на поединок, позволив ему выбрать любое холодное оружие. Сам Светлейший будет отстаивать свою честь безоружным.

«Не иначе, как в приступе благородного бешенства», — подумал Данкан, пригубив бокал белого вина.

На следующей странице размещалось фото Светлейшего в полный рост, и Данкан признал необоснованность своих подозрений в благородстве. Чудовищу в панцире, с полным набором ядовитых рапир на каждой из восьми конечностей и вытянутыми, волчьими челюстями, полными мелких, острых зубов, оружие явно не требовалось. Оно у него было с рождения.

«Только топор», — решил Данкан, сочувствуя Флинту. Но, внимательно просмотрев тактико-технические характеристики расы князя, понял, что топор против этого монстра — не лучший вариант. Твари оказались исключительно шустрыми и подвижными: стометровку за шесть секунд и тройное обратное сальто — не самые впечатляющие трюки этих бестий. Учитывая вес и габариты Флинта, жить ему осталось не больше суток.

«Шеффер слишком громоздкий для такого противника. Тут нужен тренированный фехтовальщик, ловкий и лёгкий, обученный бою с двумя короткими мечами… мои вакидзаси подошли бы идеально!»

Данкан постучал пальцем по имени Шеффера в статье светской хроники, и подтвердил просьбу о связи.

Через минуту с экрана стола на него мрачно смотрел сам Флинт Шеффер.

— Моё имя Данкан Гор. Вы могли меня видеть в ресторане двадцать минут назад. Только что узнал о вашем завтрашнем поединке. Позвольте сделать вам предложение, которое может вас заинтересовать.

Флинт не стал жеманничать. Он согласился встретиться через час, так что у Данкана появилась возможность отдать должное обеду.

* * *

— Вы хотите отравить Светлейшего? — прищурился Флинт, недоброжелательно рассматривая Данкана.

Вилора прильнула к плечу гиганта, не сводя глаз с неожиданного визитёра.

— Ни в коем случае, — возразил Данкан. — Я хочу сразиться с ним.

— Но в дипломатической миссии вы числитесь помощником специалиста по ядам.

— По противоядию.

— Разница между первым и вторым очень тонка, — сказала Вилора.

Это были первые слова, с которыми она обратилась к Данкану. У неё оказался сильный низкий голос. Мягкий, чарующий. «Ничего удивительного в этом контральто, — отметил про себя Данкан. — С такой грудью…»

— Разница примерно такая же, как между врачом и убийцей, — с непринуждённой улыбкой сказал он.

— Если ваш трюк не в ядах, то в чём? — вернулся к теме беседы Флинт. — Как вы собираетесь выжить? Светлейший, знаете ли, в гневе чрезвычайно ядовит.

— А я холоден, ловок и быстр. А ещё возьму в каждую руку по короткому мечу. Изучению работы с холодным оружием я потратил не одну сотню лет. Не волнуйтесь за меня, я считаюсь очень хорошим специалистом. Во всяком случае, достаточно хорошим, чтобы рассчитывать на успех в схватке со Светлейшим.

— Не одну сотню? — скептически приподнял бровь Флинт. — Я бы вам больше сорока не дал. Похоже, ваш последний противник всё-таки вас превзошёл, если вам пришлось менять шкуру…

— Специфика работы, — спокойно ответил Данкан. — Кто-то собирает деньги, кто-то — биологические годы.

— Кто-то и то, и другое, — качнул головой Флинт. — Стоимость жизни нам хорошо известна: содержание в лунной филактерии клона, инфоперенос и реанимация. Назовите свою цену, и я решу, что мне обойдётся дешевле: купить ваши услуги или быть растерзанным на ристалище.

— Вы забыли о травматическом шоке, — мягко напомнил Данкан. — Процесс «растерзания» крайне мучителен. Воспоминания, как волочились по песку арены выпавшие из брюшной полости кишки или как разлетались в стороны конечности, отравят вам жизнь на долгие годы… Если не повезёт умереть быстро, вы готовы с криком просыпаться среди ночи первые сто лет?

— Я вижу, вы специалист в этих вопросах, — недовольно сказала Вилора.

— Можете не сомневаться, — поклонился ей Данкан. — Кроме того, вы забыли стоимость доставки в лунную клинику предсмертного скана мозга…

Данкан с удовольствием отметил, как Флинт рефлекторно поправил обруч сканера у себя на голове. С этой «короной» люди не расставались ни днём, ни ночью. И это дань не моде, а осторожности.

— Время доставки скана и время обратного перелёта с Луны на Бландор разрушит вашу карьеру, Флинт. Когда вы вернётесь сюда, на границу Галактики, на вашем месте давно утвердится другой человек. Вам придётся всё начинать сначала. Тысячелетняя забота по наращиванию биомассы тоже пойдёт прахом. Из клиники вас выпустят двадцатилетним юнцом: не выше двух метров и не тяжелее центнера. Вы не сможете доминировать в паре с возлюбленной.

— Я тоже могу задействовать своего клона, — вызывающе приподняв подбородок, возразила Вилора. — И мы стартуем ровесниками.

— Не «можете», а задействуете, — поправил Данкан. — Ваше «запасное» тело — это цена моей услуги.

Пауза тянулась долгую минуту. Данкан равнодушно следил за выражением лица гиганта, и не собирался без просьбы пояснять своё требование.

— Что за фантазии? — неприятным голосом осведомился Флинт. — Зачем вам тело моей жены?

— Она мне нравится, — пожал плечами Данкан. — Просить у вас биоматериал и самому вырастить копию Вилоры Дэвис — долго и ненадёжно. Даже если я включу в договор обязательство вашей жены пожить со мной двадцать лет, не факт, что подрастающий ребёнок примет все привычки и повадки оригинала. Поэтому в качестве гонорара предпочту готовый клон с инфоинвазией.

— Вы сумасшедший! — почти выкрикнула Вилора.

Флинт промолчал, и это молчание Данкан счёл хорошим знаком.

— Я вас не тороплю, — сказал он. — Регламент дуэлей Бландора допускает передачу сатисфакции третьим лицам за минуту до начала схватки. Так что у вас почти сутки на размышления. Если решитесь, зовите. Я буду рядом…

* * *

Она сама пришла. Вечером. Одна.

Данкан как раз закончил упражнения с мечами. Вышел к гостье из душа посвежевший, в своём любимом сатиновом кимоно цвета морской волны.

— Чтобы передать согласие, не обязательно было приходить самой, Вилора.

— Я не для этого.

— Вот как? — удивился Данкан. — Тогда для чего же? Присядем?

Он кивнул на плетёные из бамбука кресла в углу летней веранды. Между креслами стоял низкий кофейный столик, и Данкан мог не опасаться внезапного нападения или других неприятных сюрпризов.

Вилора молча уселась в одно из кресел, но Данкан не спешил последовать её примеру. В конце концов, в этих апартаментах он был хозяин. В любом случае этим обстоятельством не следовало пренебрегать.

— Чай, кофе? Или что-нибудь покрепче?

— Да хун пао, — сказала она. — В это время дня мы с мужем пьём только этот чай. Надеюсь, вы сумеете его правильно приготовить?

Данкан знал, что она солгала. Вилора с Флинтом действительно на закате третьего солнца пили чай, но этот сорт они заказали только сто лет назад. И будут ждать его ещё столько же.

— Разумеется, — улыбнулся Данкан. — Только тогда вам придётся задержаться. Тёмные улуны не терпят суеты. И будет крайним неуважением к чаю, если прервать процесс на второй заварке, когда лист, наконец, по-настоящему раскроется.

— Муж отпустил меня к вам до утра, — непринуждённо сказала Вилора. — Этого времени достаточно для семи подходов?

— Вполне, — ровным голосом ответил Данкан. — Вы забыли ответить. Для чего вы здесь, Вилора?

— Ничуть не забыла, — сказала она. — Я здесь, чтобы спрашивать.

— Это не совсем вежливо.

— Так выставьте меня за дверь!

Данкан улыбнулся. Настоящая Вилора Дэвис оказалась точной копией женщины, которую он когда-то себе придумал.

— Сперва послушаю вопросы.

— Вопрос первый. Как вы сохраняете навыки фехтования после инкарнации? Инфоперенос не связан с мышечной памятью. Смерть неизбежно отбрасывает вас к началу обучения.

— Верно, но только отчасти. В голове, — Данкан постучал согнутым пальцем себя по лбу, — есть всё, что нужно для восстановления навыков. Мне не нужен наставник, сэнсэй. Упорные ежедневные многочасовые тренировки пробуждают рефлексы. Пять-восемь лет, и почти достигаешь прежнего уровня мастерства.

— Тренировки? Это должно быть ужасно скучно.

— И больно, — поморщился Данкан. — Боль — тёмная сторона совершенства. Другого способа заточить новое тело под экстремальные нагрузки не существует. Особенно достаётся суставам и сухожилиям.

— А без боли никак?

— Почему же, можно и без боли. Мой шеф, к примеру, — фанат ковбойских перестрелок. Главное, первым выхватить оружие. У него ничего не болит. Разве что уши.

— И вы готовы принять десять лет боли и скучных тренировок в обмен за обладание моим клоном? Это не логично. Существует целая отрасль, которая занимается синтезом идеальных жён и мужей. Если вы угощаете меня самым дорогим в Галактике чаем, то вам по карману завести гарем. Почему я? Что во мне особенного?

— Вы существуете вне вселенной моего разума, Вилора. Вы — сами по себе, со своими привычками и капризами. И не забывайте, что опека клона не может длиться больше года. Это Закон. Цивилизованный космос отрицает любую форму рабства. Так что у меня будет всего год, чтобы завоевать вашу благосклонность. Я уже предвкушаю это упоительное время: изучить ваши капризы, и приспособиться к ним.

— Что хорошего в приспосабливании к привычкам чужого человека? — она в недоумении подняла брови. И вдруг её лицо посветлело: — Ах, да! Совершенство через боль. Вы — мазохист, господин Данкан Гор?

— Я — альтруист, госпожа Вилора Дэвис. Делать вас счастливой мне доставляет особенное удовольствие.

— Что-то не припомню случая, когда это предположение вы могли проверить на практике.

— Если вы здесь с согласия мужа, у нас есть возможность провести этот эксперимент.

— Почему нет? — усмехнулась Вилора, отставляя напёрсток-чашку для чайной церемонии в сторону. — Давайте-ка всё тщательно проверим прежде, чем совершим непоправимое… а потом будем пить чай. Если останется время.

* * *

— Это Ричард Мур, — представил своего шефа Данкан. — В случае неудачного финала поединка, прошу передать моё тело Ричарду.

— Вы родственники? — спросил Флинт, вглядываясь в лицо Мура.

— Все люди братья! — дружелюбно усмехнулся Ричард. — Если общие предки и были, то до эпохи звёздной экспансии.

Но Светлейший не принял игривого тона:

— Вы за одни сутки отыскали умелого бойца и сумели уговорить его выступить вместо себя на дуэли? — сарказм из «уст» собакопаука звучал немного комично, но на улыбку никто не отважился. — Я не верю вам, люди.

— Это личный долг, — пояснил Флинт. — Господин Гор сватается к моей жене.

— Дикие нравы, — вздохнул князь. — После общения с варварами мне неделю нужно отсиживаться в норе.

— А мне месяц откисать в ванной…

— Господа! — в один голос вмешались секунданты.

— Чем затевать новую склоку, не лучше ли уладить старую? — благоразумно предложил Ричард.

— Какова вероятность, Флинт, что жених вашей жены окажется мастером меча? — прорычал князь. — Вы только посмотрите на его движения! После поединка кому-то придётся мне всё объяснить…

— Я устал от разговоров! — заявил Данкан, досадуя, что разминался не дома, а здесь, на ристалище. Вилория так и не появилась, к чему была эта показуха?! — Светлейший князь пришёл учить этике варваров или защищать свою честь?

Светлейший пролаял что-то на своём языке, и на этот раз в его голосе не было ничего комичного.

— Прекрасно! — усмехнулся Данкан. — Что бы вы ни хотели сказать, это на извинения не похоже. Будем начинать?

— Нет, — сказал князь, неожиданно спокойно. — Не будем. Я тоже воспользуюсь правом выставить вместо себя бойцов.

— Бойцов? — заволновался секундант Флинта.

— Участник дуэли может выставить вместо себя любое количество бойцов, если их общий вес не превышает веса участника, — процитировал регламент дуэли секундант Светлейшего.

Данкан красиво отбросил в сторону куртку и вынул из-за пояса мечи:

— Давайте что-то делать, господа. Выдалась бессонная ночь, и я опасался, что буду здесь самым неповоротливым. Теперь вижу, что ошибался.

Ему никто не ответил. Светлейший со своим секундантом стремительным броском многоножки покинул арену. Люди побежали другую сторону. Со стороны Светлейшего послышалось нестройное гудение. Присмотревшись, Данкан понял, что против него выставили трёх бойцов.

Это были молодые особи. Возможно, даже дети самого князя. Но возраст не делал их менее опасными. Напротив, токсины их ядовитых желез убивали надёжней. Твари были поразительно юркими. И они летали.

Данкан стряхнул ножны с мечей, развёл их в стороны и опустил глаза. Прошлые схватки научили медитации перед порогом жизни и мгновенной концентрации на самом пороге. Бой на опережение, победа одним ударом. Главное, не мешать рефлексам и всегда двигаться навстречу противнику.

Они атаковали одновременно, каждый со стороны своего солнца. Если бы Данкан полагался на зрение, то умер бы до первого замаха мечом. Это как прислушиваться к комариному звону жаркой августовской ночью. Данкан опустил веки, спасая глаза от зноя, определяя положение противника на слух, благо, что «комары-переростки» давали полную тягу своим «моторам».

Кистевые движения рук делали двойную восьмёрку непробиваемой, а стремительный шаг вперёд превратил бешеный вентилятор в спираль атакующей циркулярки.

Позади тихо шлёпнулись части первой жертвы дуэли, но Данкан не мог отвлечься, он развивал успех в направлении более сильного гудения. Левый клинок дрогнул, встретив вместо воздуха тело противника. Левое запястье обожгла острая боль.

«Я ранен, — спокойно констатировал Данкан. — Значит, до окончания схватки остаётся несколько секунд, повезёт, если минута. Потом рука станет деревянной. Надеюсь, что не навсегда…»

Последний, третий противник атаковал с зенита, выцеливая жалом темя. Пришлось опрокинуться навзничь, чтобы встретить атаку сверху горизонтально, на спине. В таком положении позиция получилась почти классической. Ведь теперь нападающий метил в грудь, защите которой посвящена треть фехтовальных приёмов. При падении позвоночник встретился с чем-то твёрдым и колючим, но Данкану было не до таких пустяков.

Он отрубил последнему бойцу крылья, увернулся от него и вскочил на ноги. Его противник, напротив, тяжело воткнулся в песок, и жалобно заскулил, зажимая лапами сочащиеся жёлтым обрубки крыльев. Он тяжело ворочался, оставляя влажные пятна на арене. Данкан приблизился, чтобы добить, но обратил внимание, что у раненого нет короны сканера. Убить разумное существо навсегда, без возможности его реинкарнации, показалось неприемлемым.

Данкан осмотрелся, и сразу обнаружил два неприятных обстоятельства. Во-первых, жертвы, которых он прикончил минуту назад, тоже были без сканеров. А во-вторых, спиной он упал не просто на что-то твёрдое и колючее, — это были останки первого противника. И от того, что тот уже умер, яду на его теле не стало меньше. Так что жить Данкану оставалось всего несколько минут. Вполне достаточно, чтобы хоть кому-то сохранить жизнь.

Он подошёл к раненому и воткнул мечи в опасной близости от его тела. Противник замер, и Данкан свёл рукояти мечей. Раненый оказался замкнутым в тесном стальном треугольнике, из которого самостоятельно выбраться уже не мог.

Данкан сделал два шага назад, и только теперь позволил себе оценить собственный ущерб: почерневший рубец на левом запястье, порванная штанина над правым коленом и спина… Дьявол! Прострелы вдоль позвоночника казались невыносимыми. В глазах темнело. Все силы уходили на то, чтобы не закричать от боли.

Выждав положенную регламентом минуту на ногах, Данкан скользнул в блаженное небытие героем.

* * *

— Охрана Светлейшего не отдаёт тело Данкана Гора.

— Вы полагаете, что я могу как-то вмешиваться в действия княжеской охраны?

Ричард Мур в недоумении поджал губы.

— Это было прямое распоряжение покойного, — после небольшой паузы сказал он, — сделанное им незадолго до смерти при свидетелях.

— Вы мне не нравитесь, Ричард, — сказал Флинт. — Я живу две тысячи лет, и привык доверять своим инстинктам. То, что это дело нечистое, было понятно с самого начала. Но с вашим появлением у меня появилось ощущение, что я вижу источник грязи.

— Вы хотите меня оскорбить? — удивился Ричард. — Я не сделал вам ничего плохого, Флинт. Напротив, пришёл с хорошими новостями: вашей жене не нужно отдавать своего клона, а вам не придётся оставаться в одиночестве две сотни лет, пока Вилора слетает на Луну для инфомитоза и вернётся обратно.

— То, что вы считаете мои убытки, мне не нравится тоже, — холодно сообщил Флинт. — И я не получаю никакого удовольствия от общения с вами. Обратитесь к Светлейшему. Дальнейшая судьба тела Данкана Гора зависит только от его воли.

— Вы не понимаете, что происходит! — с отчаянием в голосе заявил Ричард. — Мне нужно тело Данкана! И как можно скорее.

— Складывается впечатление, что вы собираетесь посвятить меня в свои трудности, — проворчал Флинт. — Прежде чем вы скажете хоть слово, предупреждаю: наша беседа записывается, и у вас нет аргументов, чтобы я не обнародовал запись, когда сочту это для себя полезным.

— Да ради Бога! — Ричард понемногу выходил из себя. — Допускаю, что аргументов нет у меня, но уверен, что они есть у людей, спонсировавших мой проект. И эти особы достаточно влиятельны, чтобы вы помогли мне забрать тело Данкана у Светлейшего.

— Это очень странное заявление, — пожал плечами гигант. — Если вашим влиятельным особам так нужен Данкан, почему вы теряете время на бессмысленные споры, а не летите на Луну за клоном Данкана Гора с его сканером для инфоинвазии?

— Потому что у Данкана нет клона. А его «корона», которая, кстати, тоже у Светлейшего, — всего лишь бутафория. Это не сканер, а блестящая побрякушка, украшение. Самого Данкана тоже нет, и юридически никогда не было — незарегистрированный клон с имплантированным синтетическим сознанием. Данкан Гор — синтезированная личность, соответствующая темпераменту и пристрастиям вашей жены. Мы давно вели за вами наблюдение, Флинт. Ваш конфликт со Светлейшим — наших рук дело…

— Зачем?

— Вам придётся поверить мне на слово, но были испробованы все возможные способы взять пробу токсинов расы Светлейшего. Проблема в том, что яд у них вырабатывается только в бою. А мы с ними, слава Богу, не воюем. У нас не было выбора. Пришлось создавать Данкана и ссорить вас с князем. И мы добились своего! Остаётся только забрать тело.

— Какая чушь! — раздражаясь, бросил Флинт. — Здесь, на краю галактики, я готовлю плацдарм для прыжка к Туманности Андромеды, а вы усложняете мне жизнь поисками какого-то яда?

— Это не «какой-то» яд, Флинт, — снисходительно пояснил Ричард. — Это единственный яд, с которым не справляется иммунитет человека. Вся остальная патология для человека безопасна. Включая старость. Изучение этого яда может открыть новые возможности человеческой расы.

— Давайте-ка подытожим, — ровным голосом предложил Флинт. — Вы следили за мной и моей женой, а потом использовали нас в своих целях. Вы рисковали моей жизнью, работой и репутацией в своих интересах. А ещё создали раба, которого держали в тюрьме синтезированных мотивов, лишив его свободы воли. А потом убили своего раба мучительной смертью. Это уже не грязь, сударь. Это криминальное дерьмо!

Воцарилось долгое молчание, которое никто не спешил нарушить. Первым не выдержал Ричард:

— Пусть так. Мы — взрослые люди, и если называем вещи своими именами, то это только на пользу делу. Я ещё раз прошу прощения, что пришлось использовать вас и вашу жену. Но обстоятельства…

— Мне нет дела до ваших обстоятельств! — перебил его Флинт. — И ваши извинения меня не устраивают.

— Вы требуете сатисфакции? — удивился Ричард.

— Мне противно, что я дышу одним воздухом с рабовладельцем, — глядя в глаза Ричарду, ответил Флинт. — Хотелось бы с этим покончить, и как можно скорее. Назовите имя своего доверенного лица. Я попрошу его немедленно присоединиться к нашей беседе.

— Зачем секунданты, если у вас всё записывается? — осторожно возразил Ричард. — Дуэль, представьте, может оказаться прекрасным решением моей проблемы. Я предложу князю обменять ваше тело на тело Данкана. Уверен, что он согласится. В конце концов, оскорбили князя вы, а не Данкан. И ваш череп в два раза больше. Он послужит хорошим украшением обеденного зала Светлейшего, где, по слухам, развешены кости всех его обидчиков…

— Вы так уверены в успехе? — удивился Флинт.

— Больше, чем вы думаете, — невозмутимо ответил Ричард. — Коль скоро вы инициатор дуэли, то оружие выбирать мне.

Флинт согласно качнул головой и сделал приглашающий жест правой ладонью.

— Предпочитаю револьверы, — сказал Ричард. — Полный барабан и двадцать шагов вас устроит?

— Вы, наверное, удивитесь, но результат нашей беседы не стал для меня неожиданностью. Мне известно о вашем увлечении огнестрельным оружием. Коробка с револьверами в верхнем выдвижном ящике шкафчика справа от вас. Можете открыть и выбрать любой. Только осторожней: оружие дуэльное, и оно заряжено…

— Разумеется, — усмехнулся Ричард. — Я буду предельно осторожен.

Он вынул из коробки оба револьвера, направил их в грудь Флинту и спустил курок. Яркая бесшумная вспышка на мгновение затмила яростный блеск трёх солнц. А когда всё кончилось, ещё несколько минут мир казался тусклым и серым.

Флинт угрюмо посмотрел на кучку золы, которая осталась от кресла и посетителя, потом недовольно сказал:

— Я же предупредил, что револьверы дуэльные. Попытка выстрела без подтверждения готовности противника запускает самоуничтожение. Теперь ни револьверов, ни кресла. От вас, Ричард, одни убытки. Даже ваш сканер испарился. Какая трагедия! Прямо не знаю, что теперь делать.

* * *

— Ты сильно рисковал, дорогой.

— Не думаю. Ты следила за рисунком боя Данкана? Судя по всему, Ричард был поклонником Мусаши Миямото. А этот персонаж, кроме изобретения двумечного боя, знаменит пристрастием к удару в спину.

Вилора вздохнула и покачала головой:

— Я не заметила у Данкана подлости.

— Нельзя заметить то, чего нет. Данкана готовили специально для тебя, для твоих вкусов и пристрастий. Дизайнеры сознания отменно потрудились. Ты ещё долго будешь оставаться в плену его обаяния.

— Светлейший передал карту ДНК Данкана, образцы тканей и скан последней секунды жизни.

— Они сканировали на расстоянии, — кивнул Флинт. — Я это сразу понял, когда увидел бойцов князя без корон.

— Прогресс! — с воодушевлением воскликнула Вилора. — Просто жутко становится, как вспомню времена, когда корону могли позволить себе только состоятельные люди.

— Остынь, дорогая, — пренебрежительно фыркнул Флинт. — Прогресс-регресс-шмегресс… Не сомневаюсь, что в галактике немало медвежьих уголков, где аборигены настолько одичали, что даже не помнят, для чего короны нужны.

— И носят, как украшения?

— Или как награду.

— Кстати, о награде. Князь удовлетворён?

— Он высоко оценил благородство человека, который не убил разумного, не видя обруча сканера, — губы Флинта расплылись в самодовольной улыбке: — Светлейший согласился отдать периферийное скопление звёзд в направлении к М31. Мост к ближайшей галактике на треть готов! Я добился своего! Благодаря Данкану, конечно.

Его усмешка угасла. Он нервно дёрнул уголком рта.

— По всему, выходит, я ему должен.

Вилора положила руки на необъятные плечи мужа:

— Где мы будем его клонировать?

— Здесь, на Бландоре. Князь предлагает свою личную клинику. А я прошу твоего разрешения клонировать и тебя, повторно. Тоже здесь. Лунную филактерию не будем тревожить, сделаем для Данкана вторую копию. Только представь, как они придут в себя одновременно и в одном месте. Уверен, на эту встречу будет приятно посмотреть. Только инфомитоз сделай сегодня. Хочу, чтобы для девицы, которая очнётся через двадцать лет, вчерашняя ночь была вчерашней.

— Ты не ревнуешь, дорогой?

— Ужасно ревную, милая. И у меня всего двадцать лет, чтобы превзойти в твоём сердце этого выскочку — Данкана Гора. Ты представляешь, какой титанический труд мне предстоит? Вилора, мне нельзя терять ни минуты!..

Константин Чарухин

Кроличья ферма

Нет никакого рожденья, как нет и губительной смерти;

Есть лишь смешенье одно и размен того, что смешалось.

Эмпедокл

— Э-а-ай!

— Заткнись там!

С рассвета всё не так. Как начала она сниться, да такая живая, жгуче-желанная — «Пылающий июнь» Лейтона во плоти, — что больше вымотался, чем отдохнул. Впрочем, желание было не мужское, а какое-то… детское, что ли: чтоб взяла на руки, прибаюкала. Линии размыты, но оттенки красного сочны — сон во сне, перелётный, неведомо чей.

Проснулся, однако, от озноба: через приоткрытое окно цедился сизыми лоскутьями туман; казалось, дом мчится сквозь облака.

Август ткнул ноги в кроссовки, не завязал, накинул рубашку, не застегнул, вышел во двор с незажжённой сигаретой в зубах. Замер. Пахло яблоками, птицами, рекой, поцелуями — нимфами. Сказочными, то есть настоящими, вот тут, рядом, стоит обернуться…

…И ничего. Всё те же стены из бледного костяного дерева, низко нахлобученная чешуйчатая крыша — ферма. Тоскливая добровольная неволя. Поёжься, ссутулься, и за работу.

— Э-э-ай! — настаивает Пупсик.

— Кончай верещать, тупица! Сейчас я…

Нынче бэйб особенно беспокоен. Отвлекает. Ещё и девяти утра нет, а Август с ног уже сбился.

Из-за тумана, что ли, — да наверняка из-за него, феромонный сигнал от опустевших резервуаров не достиг магазина вовремя; заказ на сперму задержался, и половина «крольчих» сутки провисят порожние, хорошо, если не обесплодят окончательно. Да не может быть, чтоб из-за атмосферных условий — в таком веке живём! Просто кредит перебрал. Наверняка.

— Э-а-ай!

Август открыл было рот, но ругательство растворилось в целомудренном тумане. Взмахнул рукой и направился в крольчатник. Идея! Пока не поступит сперма, не залить ли им яичники просто протеиновым гелем? Голь на выдумки хитра.

Над медленным лабиринтом конвейера растянуты «крольчихи», на девять десятых состоящие из переразвитого вомероназального органа, плюс матка да удобные ушки для подвешивания; вместо кишечника — общий растительный симбиот-кормус. Вот и всё производство: нюхать команды, жрать, плодиться, созрев, шмякаться, подобно плоду, в жёлоб конвейера. Ничего личного. Ничего лишнего.

Август проверил уровень подачи питания. Слишком жирно для работы вхолостую, ведь ураново-белковые гранулы тоже недешёвы, а кредит-то… лучше не думать об этом. На дворе поднялся ветер. Туман развеялся, и первый взгляд солнца блеснул придирчиво, будто у инспектора, только-только вошедшего с ордером на обыск. Ферма вмиг опустилась из облаков на землю. Пахло лишь кровью да кормом.

Наработка за ночь плачевная. Килограммов пять. А обдерёшь слой «крольчатины», останется от силы два кило чистых вомеров. Но всё равно работа, причём ручная. От ногтей потом, несмотря на перчатки, попахивает. Ещё нужно почистить конвейер от экскрементов и плацент; за ночь, небось, подзасорился… Эх, ещё не давно это делала Дурёха!

Весь напрягшись, точно огромный наморщившийся нос, Август сил за очистку. Берёшь «крольчиху» на разделочный столик, нежным движением, держа за ушки, надрезаешь по экватору, вставляешь пальцы и, стараясь не забрызгаться, выворачиваешь. Затем нужно быстро-быстро посрезать сосуды и прочую мякоть, промыть, и протестировать извлечённый орган в ароматической колбе. Годен? Поскорее в упаковочный гель. Последняя модель вомера особенно нежная. Стандарту соответствуют три из пяти, а обрабатывать нужно резво, каждая секунда дорога. Дурёха с этим и близко не справилась бы, но хоть прибираться помогала и следила за подкормкой. Эх… Пока биодизайнеры из «Внутреннего мира» колдуют над чёткостью трансляции аппетита, оргазмов и боли, конкуренты делают ход конём — перешли с ароматического принципа на вирусоидный с фотонным ускорением. И от чьих услуг откажутся в первую очередь? Конечно, от фермеров-сдельщиков.

— Э-э-ай!

— К чёрту!

Пускай! Август почти хочет, чтобы банкротство развязало ему руки. Когда-то ж он мечтал заниматься искусством! Сам сочинять биокомпозиции — нимф, нет, сущих богинь, начинённых поэзией, а не дешёвых безмозглых кукол. А вот — кроликовод. Пускай мода и рынок заберут его ферму, его неволю. Сам-то он никогда не решится всё бросить. Эх, если бы не долг по штрафу! Тысячи людей занимаются пиратским биосинтезом, а попадаются единицы. Такие, как Август. Не исключено, что он вообще один такой, избранник, мать её, судьбы.

Та нимфа, Дурёха, причина штрафа, вышла слабоумненькая (из-за ускоренного роста по пиратской технологии), но для незатейливого житья на отшибе в самый раз, и со спины она смотрелась — вылитая «Большая одалиска» Энгра, и вынослива, как лошадь, и Пупсик её признавал. По вечерам сидели вместе у аквариума-камина, держась за руки, глядели на завораживающее колыхание огнетелок. Август потягивал печёночный самогон и с ленцой транслировал Дурёхе что-нибудь из воспоминаний, хотя давно не надеялся на её восприимчивость, а она расслабленно улыбалась, позёвывала и качала грязноватой ножкой. Почти как в женатые времена. Только когда Дурёха звучно пукала, самообман рассеивался.

Так донесли ж! У соседа закончился контракт с нимфой из лупанара «Иеродула», и та, прежде чем убраться подобру-поздорову на свой городской отстойник, завернула к Августу, наудачу, предложить услуги, а Дурёха возьми и отвори дверь. Сучка оказалась злобно-законопослушная, лицензионная же, и заглянув в затуманенные глаза одалиски, всё вмиг смекнула: «Ага, тут у нас пиратский вертеп!»

Подбежал Август, но незваная гостья, издавая почти ощутимый невооружённым носом сигнал тревоги, уже рванула с места на своём новеньком «пардусе» — не догнать, не объясниться, не подкупить.

Профсоюзная полиция подкатила через час на бесшумном ультрамариновом «целаканте», застав чету посреди открытой веранды за круглым ротанговым столом. На Дурёхе алело платье, самое юное из тех, что оставила, уходя, жена. Благоухая кроличьими экскрементами и женским секретом, нимфа с коровьей неспешностью жевала оладьи прощального завтрака.

После пятнадцатиминутного суда Августу пригрозили, что следующий раз он уже так просто не отделается: автоматически пойдёт год лишения потенции, как минимум. «Но пока кодекс гуманен. И не намерен лишать лицензионных работниц заработка!» — надменно улыбнулась широкозадая профсоюзная судья — одна в одну «Кампаспа» Годварда — с пушистыми по последней моде подмышками и явно подкупленная лупанаром. Деликатно уводимая под руки Дурёха одарила Августа влажным, но весёлым взглядом. Дурёха она и есть дурёха.

Покривившись, Август проглотил приговор, вкрадчиво сладкий во рту, а живот потом пучило до утра, пока химдокумент не усвоился, да ещё на давала спать мысль, что от любого контакта с нелицензионным хромосомным сырьём или просрочки штрафа у него сработает следующий этап наказания.

— Э-э-ах! — мается бэйб.

— Потерпи, придурок! — стонет Август. — Мне вон хуже!

К счастью, неоплодотворённых крольчих не пришлось накачивать гелем — они впали в оцепенение. Странно. В руководстве по эксплуатации ничего не говорится, что так можно; наоборот, строго-настрого велено не допускать простоя. Хоть что-то сегодня небезнадёжное!

— Вот он я! — Август распахнул дверь.

Бэйб удовлетворённо запузырился. Он всего-то и хотел, чтобы с ним посидели. Погладили по животу, поворковали. Гольдовым бэйбам только жратву подавай и родителей. За минуту с родителем что хочешь сделают. Если, конечно, хочешь то, что они умеют.

— По миру скоро пойдём, парень. Невдомёк тебе!

Пупс растёт, как квашня, уже чулан заполнил, того и гляди придётся перетаскивать его в спальню, а то ж в дверь скоро не пролезет. До самой смерти растут. И немного — после.

— Всё у нас заберут. Всё уйдёт. Как мама, да. Вот ферму с молотка пустят, и прощай, бэйби. Не везёт. Так и хочется вздохнуть по-вашенски: э-э-ай. Только никто не придёт утешить.

Невезуха Августу — решительно во всём. Особенно с Пупсиком по-идиотски всё вышло, с бэйбом.

Казалось бы, с женой подфартило: славная человечиха, розовая и томная, один в один «Рассвет» Бугро. Но человечиха, слишком человечиха! Как покорно поддавалась она моде! А мода шла как раз на бэйбов с синдромом Гольда. Хоть и полусонная по жизни, Анастасия (ох и немодное же имя!) всё ж решила проэкспериментировать ради искусства, ведь распространённейший научный предрассудок того времени гласил, что среди гольдовых бэйбов велик процент одарённых арома-композиторов; одного даже, по слухам, ввели в правление «Внутреннего мира», что заказывает у Августа вставные вомеры.

Вот и захотелось иметь дома своего вундеркинда. Жить ради него. Пусть творит. Раз уж ни один из них сам в художники не выбился.

Ну вот. Завели.

В первые месяц он был совсем как обычные, и плакал так же. Асси кормила модного младенца грудью. Потом он начал стремительно размякать, даже раньше срока. Но и феромонами жонглировать научился прежде сверстников. Не подвёл. Не виноват он, что и говорить.

Намучились с Пупсом, слов нет. Непроницаемый, ненасытный, недвижный, неблагоуханный. Потом мода возьми да и пройди, и и Асси — вслед за нею. Они, человечихи, понятное дело, от всех уходят… Но не все оставляют по себе такие сны.

Пупс, разумеется, остался у отца. На Пупса, как и на всех гольдовых бэйбов, одно время шло пособие, но уже два года как его отменили; вместо денег серьёзная, как грёзовский «Мальчик с учебником» — сочные губки, маленький носик, сонный взор, — инспекторша из тератологической поддержки предложила забрать бэйба в приют. «А пососи-ка…», — спокойно предложил ей Август. И без пособия прожить можно, вот только пришлось стать фермером, а значит, прощайте творческие планы.

Асси потом умерла, и что интересно, чуял же Пупс — верещал. Ещё до прихода первого феромонного сообщения. Вот так. Иногда человечихи уходят загодя. Перед тем как совсем уйти. Чтобы успел отвыкнуть, что ли? Но сны… А ещё снился Фабр на днях. Это мысль.

— Э-э-ай!

— Да, юноша, лучше не скажешь.

Банкротство, нищета и смерть где-нибудь в смрадной подворотне — это, конечно, выход. Самое то для истого художника. Но Август слишком давно в фермерах и к бэйбу привык. Поэтому следующим утром, ясным и нежарким, — ни клочка тумана — отыскал свежую рубашку, неуклюже, но старательно побрился, и долго принюхивался к ногтям, прежде чем на расхлябанном хрипящем «вульфиле» двинуть в город. Во «Внутренний мир», к начальнику отдела инноваций.

— Да, Пупсик, распоследняя наша надежда — доктор Фабр. Что стоит ему замолвить словцо куда наверх? У него, чай, знакомств, как у нас налоговых блох, — смущённо паясничал Август, морщась в зеркало. Бэйб, разумеется, безмолвствовал. Он был сыт и дремотен.

В студенческие годы Август с Фабром ходили в радикалах. Первенствовали на демонстрации в защиту права на некрогамию, устраивали кислородные голодовки в знак протеста против эксплуатации акефалов. Тогда многие мечтали об окончательной эмансипации природы, а их лозунг «Организмы всех видов, объединяйтесь!» представлял из себя ампутированную от контекста цитату из «Биостратегии» великого Гольда, ниспровергателя всех идолов и разработчика трёх синдромов. Эх, молодость!

На исходе их молодости Фабр подался в науку, в лабораторию кумира своего, Гольда. И пока Август маялся, проваливая один бизнес за другим, но всё по мелочи, лабораторию сотрясали открытия, окатывали премии, трепали шквалы славы и, в итоге, поглотило половодье скандалов. Однако, когда осела муть, изменившиеся времена и неизменная фортуна вынесли доктора Фабра на теперь уже твёрдую почву. Он бизнесмен. Тоже. Если Августа считать таковым. Они, можно сказать, коллеги. Один «Внутренний мир» у обоих, хотя они и на разной его высоте.

— Спасибо, что так быстро принял. Я был уверен, что придётся прождать год, как это обычно бывает у вас в компании… у нас, то есть.

— И тогда как раз исполнился бы десятилетний юбилей нашей последней встречи.

У Фабра самодовольное, точёное и при этом томное лицо триозоновского «Эндимиона», да и тело, наверняка, такое же — он всегда нравился мужчинам. Ещё он когда-то отличался чудовищной памятливостью, прослушанные лекции удерживал в голове вплоть до экзаменов, мог любого сделать в бридж, но брезговал игрой на деньги. Любимец профессоров и фортуны. И вообще, полная противоположность Августу. У него был один-единственный недостаток, причём неизвестно какой, но столь откровенно скрываемый, что все подозревали его огромность.

Фабр, рассеянно кивая, слушал сбивчивую автобиографию однокашника в течение десяти содержательных, как годы, минут, но на теме иссякающих кредитов и несправедливого штрафа прервал его вежливым покашливанием.

— Что? Неоперабельный случай? — Август опустил взгляд.

— Наоборот! Слушай. Я сам давно хотел тебя пригласить.

Август увлечённо разглядывал пол — плоский аквариум, густо заселённый исполинскими кишечнополостными незнакомых ему видов.

— Интересное дело с гольдовыми, знаешь? — продолжил Фабр, правильно поняв молчание, — Как мода прошла, как начали их сдавать в приюты, так их словно мор выкосил. Не могут без родителей. С тех пор давно уже химзакон действует против мутации, чтобы ни у кого больше не рождались такие чада. Чтоб не рождались и не страдали, понимаешь? Даже если кому и захочется.

Август вздохнул. Телеса в аквариумной толще задумчиво колыхались.

— Вот бы против таких как я химзакон выпустили! Чтоб не рождались такие невезучие.

Фабр одобрительно кивнул, затем, будто спохватившись, покрутил головой.

— Кто предугадает капризы моды! Вот граждане с синдромом Гольда опять востребованы, а их, опа, нет в природе! И закон так быстро обратно не дезинфицируешь.

— Понадобились? — Август поднял глаза.

— Да, — просто ответил Фабр.

— Мой тоже? — выказал догадливость Август, вновь потупившись. Пора разыгрывать идиота. Фабр поверит. Он никогда не считал Августа интеллектуалом.

— Хорошо, батенька, — причмокнул доктор, — Пойдём длинным путём.

В ресторане, лупанаре и после, отмокая в тонизирующей слизи микологической бани, приятели болтали, казалось бы, исключительно об общей юности. О науке. Женщинах. Смерти. И мире. Платил, разумеется, доктор. «Здорово было! Увидимся как-нибудь!» — попрощался Август. «До завтра!» — спокойно ответил Фабр.

Дома, поглаживая молчащего Пупсика, Август сложил обрывки давешнего разговора и не без самодовольства отметил, что несмотря на одуряющий вихрь удовольствий, ни словом не выразил однозначного согласия.

— Ха! За идиотов нас с тобой держит! Ты представь, он хотел…

* * *

«Чего?» — «Не читал о суде над Гольдом?» — «А, четвёртый синдром…» — «Нет. Эффект Фабра».

Небольшая генная правка, объяснял не пьянеющий Фабр, сделает кровеносную систему, да и весь организм гольдового окончательно пластичным. То есть тем, к чему его предназначил бы сам Гольд, продумай он свой синдром на шаг вперёд. В итоге бэйб не умирает, а разрастается, окончательно теряет человекообразную форму, выпускает побеги. Его мозг почкуется и даже, как бы это сказать, метастазирует. Он будет всё во всём, — втолковывал Фабр, перекрикивая фальшиво стонущую нимфу. Ведь единая сигнальная система уже готова, она растворена в воздухе, это потоки феромонов, плазмид и вирусоидов. Невзначай он подавит все мешающие химзаконы, у женщин пойдут рождаться другие гольдовые мутанты, много. Сколько нужно. Их не остановишь. Пример тому институт Гольда: уж где-где, а там точно поддерживалась образцовая герметичность, но всё равно случилась утечка — и надо же, прежде должной подготовки. Вхолостую. Ничего, кроме скандала и суда. Всю колонию подопытных бэйбов разделили и развезли по приютам, а команду экспериментаторов распустили. «Хорошо Гольд умер во время процесса, и никто до конца не понял с чем имеет дело. А мне — пожизненный запрет на контакт с генетическими материалами — пенитенциарная аллергия. Для кого как, а для меня это смертный приговор». И Фабр погрузился в грибную суспензию с головой на целую минуту. Но сами пузыри над ним шпокали, точно звонкие знаки препинания в красноречивом докладе.

Гольдовые способны срастись в единый организм, в своего рода ризому, но не станут. Они совершенно тупы, вернее, безвольны. «Мы — их воля. Ты. Он тебя любит. И он послужит, так сказать, ядром».

На всё Август отвечал недоверчивым смехом.

«Представляешь, — почти пел Фабр под аккомпанемент сушилки, — Ты станешь выше всех кодексов и законов. Сам будешь законодателем. Или освободителем. Кем пожелаешь. Я знаю твои слабости. Так вот, сможешь иметь каких угодно нимф… Создавай сам или бери готовых. Да что там — человечих, самых что ни на есть живорождённых! Сами придут. Не из страха и корысти; бэйб невзначай… убедит».

«А в чём твоя слабость?» — осмелел Август.

Доктор снисходительно улыбнулся.

«Я, признаться, очень умирать не хочу. Глубинный ремонт генома невозможен из-за аллергии этой, из-за запрета, а врождённый ресурс у меня не ахти, лет на пяток. В симбиозе с глобальной ризомой я протяну подольше. Ровно столько, сколько она сама». — «Целую вечность, что ли?» — «Ну, хотя бы половину».

* * *

— В общем, сказки какие-то, Пупсик, — беспокойно промолвил вслух Август, прервав получасовое безмолвие.

С реки снова наполз туман, пахнущий настоящими, сказочными, целомудренными нимфами. Пупсик уже беспробудно дрых. Или нет. Поди пойми его.

— Ладно. Пойду… — Август чуть не добавил «к маме».

На сей раз во сне всё было почти осязаемо, чётко. Возможно, из-за выпитого накануне, — рассудил, не выходя в явь, Август. Асси ворочалась на взбитом ложе, сопела, перебрала разок тонкими ногами. Она будто отзывалась на его прикосновения-взгляды и очень хотела пробудиться, ещё немного, вот-вот…

А утро началось резко, как вспышка, — с Фабра.

— Когда мне подъехать? — деловито осведомился он из сгустившегося облачка визиовирусоидов. Повеяло духами «Моби Дик».

Выпутавшись из всклокоченного одеяла, Август присел на кровати. На часах около пяти. Прохладно, сыро и совершенно непонятно, как быть.

— Куда?

— На ферму.

— Зачем это?

— Я не верю, что ты забыл. И что не понял. Значит так. Вчера я не услышал от тебя согласия. Но и отчётливого отказа не услышал. Хорошо, подумал я, дам ночь на размышления. Справочную литературу человек почитает, оценит перспективы. Я тебе не менее нужен, чем твой мутант — мне. Ну сдохну я через пять годков, но ты-то, поди, ещё раньше! В канаве! И Пупсик следом! Ладно. Обо всём же вчера было говорено. Пока. Свяжись со мной по прямому каналу, когда надумаешь. До скорого!

Визия распылилась.

— Нельзя так рано людей будить, — промямлил Август в слегка пахнущую дорогими мужскими духами пустоту.

В крольчатнике, куда он с нехорошим зудом в сердце ввалился через час, делать было особо нечего. Урожай по сравнению со вчерашним ещё на треть меньше. Август сшиб ногтем подвернувшуюся налоговую блоху, собрал паданцы, прошёлся с щёткой вдоль конвейера и сел за разделку. «Разыграть решил», — думалось об однокашнике. Крышу поклёвывали первые дождевые капли.

Когда Август загрузил свой необильный продукт в транспортный раструб, тот было судорожно сглотнул посылку, но тут же вытолкнул обратно. «Заказ отменен» — проступило сообщение.

«Давно?» — рявкнул Август. — «Сегодня в 5.15», — гласил ответ. — «Надолго?» — «Окончательно».

В холодильнике белело затхлое ничто. На денежном счету трепетали маленькие циферки, которых хватало едва-едва на погашение очередной штрафной выплаты. Зато ревизия кухонных шкафчиков дала обнадёживающий результат: несколько упаковок коллагеновых хлопьев с почти не истекшим сроком годности.

— Сегодня каша — и не вздумай блевать, придурок! А то продам тебя с потрохами! Во-от… Да-а… Ложечку за маму… Да-а…

После более-менее гладко прошедшего завтрака, Август вывалился на двор покурить. «Может, у соседа занять? Хотя сейчас всем кролиководам туго». Чудовищно невинная, пуссеновская синева небес побуждала заняться чем-нибудь разумным: прибраться во дворе, заложить зоомобиль.

На стене крольчатника вспыхнула и заворковала визия:

— Согласно обновлённым протоколам исполнения наказаний вся сумма штрафа должна быть выплачена единовременно до конца месяца.

— И когда это их обновили?

— Сегодня в 5 часов 35 минут.

— Ага, — сказал Август без удивления.

Сигарета раскрошилась в пальцах. Последняя, да.

— И? — предложил он никому.

Никто не думал мешкать. «Взнос за воздухоочистку увеличен…» — эта весть почему-то сопровождалась ароматом незрелой дыни. Резиной повеяла «Задолженность по медицинской страховке зоомобиля…»

Морщась от каждого нового сообщения, Август подмёл двор, постриг лужайку. Протёр окна в доме. Оставил их распахнутыми: пускай надышится ребёнок, пока не похолодало.

Бэйб слегка подёргивался, булькал, чувствуя чужое беспокойство и отзываясь на него. Вблизи отца он не издавал своих стонущих вздохов — злить, что ли, не хотел, поди его пойми.

— Фабр сумасшедший. Всё кончится очень плохо. Что делать-то будем… сынок?

До вечера поступило не меньше десятка требований от всех инстанций, способных хоть что-то потребовать. Даже налоговая пыталась журить фермера за совершенно неумышленное блохоубийство: «Но она утонула в протеине!» — «Вы допустили халатность, создали неблагоприятные для поглощения налогов условия!»

Наконец, отметилась служба тератологической поддержки: «Не передумали насчёт интерната? Тогда в пятницу к вам приедет наш инспектор для осмотра жилья. По обновлённым нормам для содержания детей с синдромом Гольда требуется специально оборудованное помещение. Ещё им предписываются прогулки». — «Но нужен не меньше как «элефант», чтобы эту тушу вывезти!» — «Именно, и надеемся, что вы предъявите инспектору указанное транспортное средство».

* * *

Дня через три, когда запасы хлопьев иссякли, Август попробовал готовить крольчатину. Он обрывал тушки, молол их в миксере и удивлялся приемлемому вкусу итоговых фрикаделек. Но Пупс отвергал кушанье с наипротивнейшим визгом.

— Знаешь что? — отчаялся Август, — В кормусе на неделю протеинового заряда. Я протяну к тебе конец. Не захочешь, пойдём сдаваться их милости Фабру.

Небо позеленело, как зацветший пруд, и зябкий узенький серп заставлял вспоминать «Вечер утраченных иллюзий» Глейра.

— Сынок, я понимаю, ты ни бельмес наших делах. Но ты принюхайся — чуешь, чего мне надо? Можешь? Навоняй так, чтоб… Напоследок, а?

В молчании бэйба и его мерном дыхании чудилось желание помочь. «Да, малыш, да?» И заботливо проверив подведённый кормус, Август помчался с ветерком в ближайшую деревню. Ветерок бодрил и внушал странную, похожую на щекотку, надежду. Хотя бы на нынешний вечер.

Выбрав бар по наитию (вывеска пахла морем), он взгромоздился за стойку рядом с кудрявой брюнеткой в облегающем, всюду закрытом и длинном, а от того ещё более дерзком, платье. Она тыкала заострённой соломинкой коктейль, в котором копошились, агонизируя, ароматические личинки, ёрзала и явно томилась неосознанным ожиданием.

Поэтому он сразу признался ей, что она копия, или даже оригинал «Венеры» Кабанеля и на его вкус совсем не зря эта картина победила «Олимпию» Мане на знаменитом парижском салоне 1863 года. Он поставил её в известность, что Киприда питала страсть к смертному фермеру Анхизу, и их сын потом основал Рим… Ладонь смертного ненавязчиво легла на твёрдое, как у скульптуры, колено.

Девица минуты три слушала, потом её тёмный вместительный рот разверзся, словно лопнув, и хохот забрызгал лицо Августа холодной изморосью слюны.

На полпути домой «вульфила» рухнул и забился в агонии, прижав ездоку ногу. До дому Август прихромал за полночь. Обиженный на сына, направился от входа прямиком в спальню.

— Ладно, — сказал он, сидя на всклокоченном ложе и шевеля пальцами пострадавшей ноги. — Завтра всё наладится.

Предутренний сон, как стало уже привычным, был полон Анастасией: она с открытыми глазами полулежала на канапе в позе «Венеры» Пьеро ди Козимо, вся бдительный покой, точно самоуверенная роженица в свой звёздный час. Она щурилась на аквариумный камин, на тягучий балет прохладных огней, а Августу было неловко за давешнюю вылазку, за клейкие комплименты чужой женщине, за Дурёху и всех других. «Но ведь я вдовец! Мне нужно… Или нет… Прости!»

Проснулся Август необычайно поздно, но с лёгкой головой. На потолке пристроилась смирная ленточница. Из открытой форточки струилась прохлада с молочным привкусом, будто напоённая облачной белизной.

— Сейчас я! — авансом огрызнулся Август.

Тишина показалась особенно мягкой. Всё наладится. Всё…

В тележке Пупса на матрасе блестела прозрачная плёнка. Она уже успела слегка подсохнуть. Сквозняк гонял по ней радужные волны и морщил поверхность. Вокруг кормусного соска плёнка утолщалась, мешая вытекать подпитке.

От отчаяния захотелось смеяться. И Август смеялся. Он обжирался смехом и захлёбывался им.

Похохатывая, он за гроши сбагрил соседу поломанный зоомобиль. Хмыкая, поглощал глоток за глотком дешевейшую водку. Едва на подавился, представив, какую гримасу скорчит Фабр, поняв, что всё лопнуло, ха-ха, сдулось! Шпок! Пф-ф! И уснул Август, не разуваясь, подрагивая от смеха. А она, конечно, не пожаловала в ночном видении, ни с утешением, ни с упрёками.

Очнувшись в полдень, он, прежде чем связаться с Фабром, решил поджечь ферму, чтобы разговор проходил на фоне пламени и долго слонялся по помещениям в поисках горючих предметов.

С крольчатником придётся повозиться: здесь влажно. Кормус набух. Всюду капает. В лотке — розовый комок. Последний. Точка.

Машинально Август подобрал паданец, сел за стол, поднёс скальпель. И замешкался. Это был не крольчонок. Это походило на… эмбрион человека.

В паху вмиг распустился цветок холода, и Август едва не обмочился. Сработал биохимический приговор, зачуяв в эмбрионе женский хромосомный материал. Сейчас и полиция не замедлит.

Август усмехнулся. Будто они ещё чем-то могут его напугать!

Он знал, что нужно делать, хотя и не знал — откуда. Так не делают. Это не сработает. Но смех снова взъерошил ему нутро, толкнул руки. В синтезатор его! Только быстро!

— Э-э-ах! — раздался едва уловимый звук. Нет, не «едва», а вообще неслышимый — как тополиная пушинка выдох-смешок. Откуда? Показалось? Звуки те же, а тембр… давно его не звучало. С тех пор как ушла Асси.

Пока синтезатор тикал, Август продолжал обход фермы, забыв о начальной цели. Он считал, нет, читал минуты, словно мантры, и «59» напоминала рожу гойевского «Сатурна», «88» казалась похожей на стопку фруктов с какого-то импрессионистского натюрморта. Каждые четверть часа он приближался к воротам, чтобы, когда приедут полицейские, затеять вязкую юридическую полемику и задержать их насколько получится. Больше ни о чём не думалось.

Полиция не приехала. И жутковатое онемение в паху вскоре рассосалось.

На закате тиканье прекратилось. Кожух автоматически расстегнулся, на пыльный пол закапала розоватая слизь.

Анастасия оказалась немного старше, чем помнил Август, немного бледнее, чем написал бы Бугро. Страшно будить.

«Совершенная копия, — устало и одновременно возбуждённо соображал Август, кусая губы. — Как ему удалось так рассортировать родительские гены, чтобы выделить её? Что он вообще такое, сынок наш, возродитель? Хотя она всего лишь копия. Да, копия?»

Асси дёрнулась, присела рывком, схватилась мокрыми пальцами за край и перегнулась — её стошнило водами. Моргая и булькая непрочищенным горлом, спросила:

— Где он?

— Э-э-ах! — звал он. Тихо-тихо. Но отовсюду.

* * *

Рассвет изукрасился потоком лаконичных сообщений. Кредит продлён. Инспекция откладывается. Они проговаривали это озадаченным тоном, будто сами впервые слыша, хоть и из собственных уст. Август не задавал вопросов. Он сидел рядом с женой, держал её за руку. Спокойная, она попивала бульон и поглядывала по сторонам. За годы её отсутствия здесь мало что изменилось. Чуть-чуть потускнела декоративная плесень на стенах. Семейный портрет — с грудным Пупсом — на том же месте. Рядом бледный прямоугольник, где прежде висела грамота за образцовое содержание дитяти с синдромом. Она молчала. Прислушивалась.

После завтрака у входа всхлипнул печально знакомый ультрамариновый «целакант». По причине, надо полагать, похолодания, офицерша была в жакетке, скрывающей модные подмышечные заросли, и говорила вежливо. Ноздри её раздувались.

— Вам потребуется немного холодной воды.

— У меня, знаете ли, гостья…

— Верю, а вода в доме есть?

Август на ватных ногах, как можно неторопливее, проводил визитёршу от ворот к дому. Не давая опередить себя распахнул дверь в гостиную. Анастасии не наблюдалась. В туалете? Но если офицерша вздумает осмотреть крольчатник…

— Возьмите воды и запейте.

— Ч-что?

— Вам амнистия. Её лучше запивать чистой холодной водой. Вот, получите. Честь имею.

* * *

До обеда Август всё думал и не мог решиться заговорить с женой. Нимфы ускоренного роста такие дуры получаются, такие тупицы. Если она не она… Но как она может быть она? Ведь её самость, её неповторимая личность разрушена, исчезла — давно и далеко. Но с другой стороны, кто знает, что такое личность и смерть? Фабр как-то мутно излагал.

Август курил на дворе почти безостановочно. Фортуна-то разгулялась не на шутку. Вот и сосед — подогнал починенный зоомобиль и большого труда стоило заставить его принять назад хотя бы ту сумму, что он дал намедни. Даже фискальные блохи как будто оставили ферму. Вот только новых заказов не поступало. Пока.

Скорее для того, чтобы отвлечься, чем с определённой целью, Август произнёс номер Фабра.

— Привет. Знаешь… это… Он лопнул. Это…

— Знаю, — оборвал Фабр, дрогнув скулой, как если бы это у него в голове вдруг лопнул некий сосуд.

— Откуда?

Фабр пожал плечами. Он выглядел обескураженно. Ни тени заносчивости.

— Тебе нужно что-нибудь?

— Уверенность. Что такое смерть. И что такое «я».

— А ещё?

— Ну, кредит. Заказы. Лицензию на дизайн нимф. Я бы такое мог! Вот только нужно точно знать…

От Фабра пахло теми же безупречными духами, но куда сильнее, чем на днях. Вроде как от именитого покойника, выставленного для прощания с благоговеющей нацией.

— Всему своё время, Август, — вздохнул доктор. — Тебе вредно философствовать. Иди-ка работать! Кроличья ферма — вот твой верхний предел. Удачи!

— Живём! — закричал Август, с нарочитым грохотом врываясь в гостиную.

С кухни выглянула Асси. Двумя пальцами она держала фрикадельку над чашкой бульона, в точности повторяя жест Клеопатры с жемчужиной. Тоже в синей шали. Тоже неизвестного мастера.

— Но где же он? — повторила она в сотый раз свой вопрос, дожевав. — Он обещал поскорее.

— Куда уж скорее, милая!

Если им дать дозреть, они получаются такими, такими…

Вячеслав Айканов

Кокон

В просторной гостиной зажёгся свет, и Хеймо увидел перед собой человек двадцать знакомых и родственников в пёстрых колпаках и париках. Нестройно выкрикнув «с днём рождения!», собравшиеся, улыбаясь, замерли в ожидании реакции именинника. Хеймо неловко улыбнулся в ответ. Рука с зажатым чипом от входной двери взметнулась вверх, будто дав отмашку к началу праздника.

Дни рождения в семье Дальберг были праздниками особого порядка. Торт со свечками и подарки предназначались каждому домочадцу при любых обстоятельствах. Даже в год, когда глава семейства долго не мог найти работу и Дальберги накопили кипу долгов по кредитам, дни рождения проходили без перемен, по многолетнему отточенному сценарию.

Сейчас по плану поздравления от родителей с объятиями от мамы и крепким рукопожатием отца. Потом тётя и бабушка приторными пожеланиями и ободряющими фразочками типа: «Мы всегда в тебя верили!», «Ты пример для всех!». Дальше соседи, пара коллег с работы, единственный школьный приятель и сестра. Сестру всегда приходилось искать на таких мероприятиях. Она терпеть не могла любые сборища и смывалась в любой укромный угол при первой возможности. И сейчас, едва появившись при встрече, она мгновенно пропала из поля зрения.

Гости кучковались у столика с закусками, поминутно выражая своё восхищение кулинарными способностями матери Хеймо. Тут спорить и в самом деле было невозможно. Клара была истинным Моцартом от кулинарии. Особенно по части сладостей. В детстве Хеймо больше всего на свете мечтал хоть раз попробовать невообразимо украшенные кексы и торты, которые готовились мамой на заказ и по важным семейным праздникам. Но его рацион, увы, таких роскошеств не предполагал.

Освободившись от приставучих рук и напутствий, Хеймо поднялся на второй этаж. Перевёл дыхание и прыснул в рот лекарством из крошечного ингалятора, который всегда лежал в кармане пиджака. Кто-то из пришедших определённо обильно полил себя духами, подумал Хеймо.

Сестра сидела у окна в конце коридора, перебирая пальцами картинки на экране планшета.

— Привет, именинник, — тихо сказала она, не оборачиваясь.

— Привет, Эрна. Ты как всегда в самой гуще событий.

— А ты как всегда плоско шутишь.

— Поздравлять меня будешь или попозже зайти?

— Приходи завтра, твой подарок всё равно ещё не доставили. И даже не заказали.

Мессенджер на руке Хеймо завибрировал. На экранчике высветилось сообщение: «Подписка на портал Visual Techlog активирована до 24.11.2108. Стоимость услуги — 5 999 еврокоинов».

— Сколько-сколько? — Хеймо уставился на цифру. — Это же куча денег, Эрна!

— Э… Они пишут цену, да? — сестра нахмурила брови. — Блин. Ну и ладно. Всё равно сюрприз удался. Вроде. Я подумала, тебе ведь нужны их материалы для обучения. А ты жмот и никогда бы на них сам не раскошелился. Вот, пользуйся. С днём рождения.

— Ты всегда умела найти правильные слова для меня. Спасибо.

— Ой, заткнись и иди уже сюда. Я буду обнимать моего постаревшего брата.

Объятия были долгими и крепкими. Дольше и крепче, чем того требовала ситуация. Хеймо отстранился и посмотрел на сестру.

— Что-то не так?

— Типа того. Есть разговор, — сестра, и без того не отличавшаяся весёлым нравом, стала ещё серьёзнее, чем обычно. — Я решила, что проще будет обо всём рассказать сначала тебе, а потом маме с папой. В общем, у меня скоро будет ребёнок.

Хеймо наощупь сел в кресло. Либо теперь уже ему надо поздравлять сестру, либо лучше пока тактично помолчать и подождать продолжения. Он выбрал второе.

— Да. Я давно на это решилась, и всё уже, так сказать, сделано.

Удивление Хеймо быстро превратилось в догадку.

— Как скоро?

— Буквально через пару недель. Подходит к концу восьмой месяц.

Она стояла перед Хеймо с такой же неизменной стройной худобой, какой с подростковых лет наделила её природа.

— Я просто подумала однажды: «Да какого черта»? Мне тридцать два, у меня есть любимый человек. Деньги, которых с лихвой хватает на всё необходимое. Я, блин, уже год, как ведущий научный сотрудник, в конце концов. Хочу сына и тихой семейной жизни.

— Значит, отец Курт?

— Курт? Нет. Мы проходили анализы, и у него багов в геноме ещё больше, чем у нас с тобой, вместе взятых. Мы с ним обоюдно решили, что риски нужно минимизировать. Да и процедура такая стоит астрономических денег. Так что редактировали только мою наследственность. Но должна заметить, биологический отец ребёнка чертовски похож на Курта. Брюнет среднего роста с карими глазами, прямые волосы, профиль — один в один. Я тебе покажу потом фотку, удивительное сходство. Мы долго подбирали.

Хеймо запрокинул голову и тяжело вздохнул.

— Прости, что я вот так на тебя всё вывалила. Да ещё в день твоего рождения. Но сроки уже подходят, и я не знала, когда увижу тебя лично ещё раз. Теперь вопрос на засыпку: как я буду говорить об этом родителям?

— Я понятия не имею. Отец будет в бешенстве.

— Хеймо! Эрна! Вы куда запропастились? Кто будет резать торт, дети? — с лестницы послышался расслабленный и слегка смешливый от алкоголя голос мамы.

— Мы идём! — в унисон ответили ей сверху.

— Они очень давно друг друга не видели, — будто извиняясь, обратилась Клара к собравшимся.

В гостиную, при выключенном свете внесли большой двухъярусный торт из риса с мелкими кусочками сухофруктов. Хеймо набрал воздуха в грудь.

— Только бы пронесло, — изящнее сформулировать желание, глядя на сестру, он не смог. Все свечи были разом потушены. Гостиная наполнилась аплодисментами и поздравлениями.

Хеймо разрезал торт.

Оставалось вытерпеть ещё пару часов праздника. О том, что за ним последует, лучше было вообще не думать.

* * *

Гости уже давно разошлись, оставив после себя длинные ряды тарелок и винных бокалов. Пожалуй, самый тяжёлый в жизни Эрны разговор подходил к точке кульминации.

— Капсула полностью имитирует организм матери. Мой организм. Плод развивается точно так же, как делал бы это в утробе. Просто исключена большая часть рисков: механическое повреждение, болезни, отравления, стрессы. Короче, всё из чего, в общем-то, и состоит моя повседневная жизнь. А самое главное, в момент зачатия из генома удаляют наследственные болезни и изъяны. Ну, или добавляют желательные признаки. Кому-то, например, нужен ребёнок-блондин или предрасположенность к музыке. Это уже, конечно, сложнее… И гораздо дороже. А кому-то просто некогда вынашивать ребёнка, и они прибегают к капсульному вынашиванию. Есть и такие. Но мам, пап, — Эрна сжала в замок дрожащие руки, — для меня это единственный способ быть матерью здорового ребёнка.

Отец покачал головой. Эрне сначала даже показалось, что он с ней согласится. Но мгновение спустя всё встало на свои места.

— Это просто немыслимо. Я слушаю и не могу поверить! Наша дочь без нашего ведома пошла на такое! Как тебе вообще подобное в голову взбрело?

Эрна посмотрела на Хеймо тем знакомым ему тяжёлым взглядом, который означал: «Ну, братец, опять я в дерьме».

— Где вообще гарантия, что родится нормальный ребёнок, а не какой-нибудь…

— Гарантия? Гарантии ходят перед тобой, папа. Каждый день. Методу уже почти сорок лет. Это даже обсуждать сейчас смешно. Миллионы людей по всему миру были выношены искусственно и являются не просто полноценными, а успешными членам общества. — Глядя на холодные лица родителей, Хеймо будто наяву услышал, с каким гулким звоном разбиваются о них любые его доводы.

— Так они вам и сказали правду. Им важны только деньги! Клиники не будут портить себе репутацию! Никто, слышите, никто не знает, чем грозит такое вмешательство в самое естество жизни. Человек не способен постичь всю полноту таинства рождения и зачатия. Не всё, что заведено Богом может быть понято человеком, — отец почти перешёл на крик.

В ссору включилась долго молчавшая до этого мать.

— Эрна, здесь ведь дело в не только в технике. Мы же не самолёты или дроиды. Нас нельзя собрать по кускам. Матери всегда носили ребёнка под сердцем. Пели ему, говорили с ним. Он слышал каждый вдох и стук материнского сердца. А здесь… Он же совсем один. Это ненормально.

— Ненормально? — решительность, с которой Эрна встала с дивана, подсказала Хеймо, что скандал сейчас выйдет на новый уровень. — Ненормально жить, боясь, что любой случайный ингредиент в твоём супе может стать причиной удушья! Ненормально всегда носить одежду из одного и того же материала! Таскать за собой повсюду ингаляторы и антигистамины ненормально! Вы двое, конечно, замечательно и высоко рассуждаете. Природа, Бог, тонкие материи. Здорово! Но я не хочу, чтобы мой сын мучился так же, как мы с Хеймо. Прости, Хеймо, но будем смотреть правде в глаза. Каждый наш день — это грёбаная полоса препятствий!

Слушая свою дочь, Клара в глубине души понимала, что ей нечем переубедить её. Она вспоминала, как немолодая доктор из центра планирования семьи медленно и подчёркнуто корректно объясняла ей, что вероятность развития у её потомства тяжелейшего синдрома аллергических состояний свыше шестидесяти процентов.

— Понимаете, Клара, вам уже за тридцать, и это тоже вносит свои дополнительные риски, — начала доктор. — Знаете, в начале столетия Всемирная организация здравоохранения объявила XXI век веком аллергии. Но никто тогда не предполагал, что ситуация зайдёт так далеко. Иммунная система каждого последующего поколения становилась всё более агрессивной и неразборчивой в условиях тотальной гигиены, употребления антибиотиков, гормональных препаратов и накопления наследственных сбоев. Список типичных аллергенов рос всё это время. И в последние пять-семь лет начали рождаться дети с болезненной реакцией на десятки, а иногда и сотни веществ. Их назвали — неофициально, разумеется, — «дети в коконе». Поскольку они лишены полноценного общения с миром.

К сожалению, полностью избавить от этого недуга возможно только на генном уровне. Мы просто отключаем или точнее, уменьшаем чувствительность тех генов, которые программируют иммунный ответ. Провести подобную терапию со стопроцентной гарантией можно только в случае искусственного вынашивания плода. Для этого нужна тонко регулируемая среда. Организм матери подобной биохимической настройке не поддаётся. Но этот плод будет развиваться из ваших с мужем генетических материалов. То есть это будет стопроцентно ваш биологический ребёнок. Избавленный от многих рисков, которые несёт наследственность.

— Довольно! — Клара хорошо помнила, как грубо и категорично она отвергла предложение доктора. Выходя из врачебного кабинета, она, ревностная протестантка, была полностью уверена в своём выборе. Что подумают коллеги и родственники, когда девять месяцев кряду она проходит как ни в чём не бывало, а потом вдруг в один прекрасный день муж привезёт её с первенцем на руках? Да и не привезёт её никакой муж. Подписать сейчас договор равносильно расторжению брака. К тому же, шестьдесят процентов вероятности плохого исхода — это не сто и…

Хлопнула дверь, вернувшая Клару к реальности. Её дочь вышла из дома не попрощавшись. Хеймо ушёл за сестрой.

Клара украдкой, боясь резких движений, посмотрела на мужа. Он был угрюм и неподвижен, будто с него собрался писать картину средневековый мастер. Его «нет» неизменным пронеслось через три с лишним десятилетия. В ту ночь, когда она, будто в шутку, надменно и торопливо пересказала мужу предложение доктора, у него было точно такое же выражение лица.

Хеймо, тем временем, догнал сестру у автомобиля. Она не торопилась уезжать. Сидела, сложив на руле руки.

— Смешно. Я не думала, что такие вопросы вообще могут ссорить людей в наше время. Больше всего меня бесит, что мне не всё равно. Это воспитание, это долбаное пуританство настолько глубоко во мне сидит. Боже мой, да о чём я вообще? Я испортила тебе день рождения! Приехала, устроила скандал и после всего этого хотела и ещё беспардонно свалить. Прости меня.

Хеймо усмехнулся.

— Знаешь, что самое паршивое?

— Что?

— Нам даже нельзя напиться, хотя ситуация, наверное, располагает. Мы даже не знаем толком, как это — «напиться». Надо были идти в монахи с таким-то врождённым аскетизмом.

— Монахи пьют вино. А тебе полбокала достаточно, чтобы опухнуть на неделю.

— И точно. Значит, я стал бы самым аскетичным монахом. Основал бы орден монахов-аллергиков. Звучит, а?

— Ты с детства обладал даром поднимать мне настроение глупыми репликами. Ладно. Я поеду. Включу автопилот, полежу, послушаю музыку. Возможно, успокоюсь. Напишу из дома. Пока.

— Пока. Всё будет хорошо. — Хеймо обнял Эрну и вышел из машины.

* * *

Спустя десять дней в мессенджере Хеймо появилось сообщение о рождении племянника. Эрна с ребёнком после этого должны была провести несколько дней в больнице под наблюдением. В день выписки уставшая, но сладко умиротворённая, она вышла из клиники, держа в руках пышный свёрток. Курт слегка придерживал её за талию. На улице под частым мокрым снегом стоял Хеймо, наряженный по случаю в безукоризненно сшитый под него костюм.

Эрна села в машину и первое, что она произнесла, был упрёк, брошенный будто сквозь Хеймо ко всему её родительскому дому.

— Я писала родителям, но они ничего не ответили.

Хеймо отвёл взгляд и до конца поездки никто в машине больше не проронил ни слова. Каждый использовал это молчание по-своему.

Эрне казалось, что именно сегодня она впервые взяла всю свою жизнь под собственный контроль. Это было захватывающее и страшное чувство. Миллионы людей до неё проходили через подобное. Но даже если что-то становится нормой для миллионов, это не перестаёт быть испытанием для отдельно взятого человека или семьи. Она думала и о родителях. Хотела злиться на них и даже намеренно искала в себе обиду, однако в глубине души поиски эти откликались только невероятной тоской и попытками встать и на их место.

Когда машина остановилась у ворот дома, Курт помог Эрне выйти, взяв на руки своего сына. Произнесённая в голове фраза «Мой сын» уколами прошлась по всему телу. Он никогда не говорил о том, чего так сильно боялся весь последний год. Боялся, что биология возьмёт своё и что «своим» он, не скрепя сердце, сможет назвать только единокровного сына. Зов крови оказался нем. Он молчал под натиском того, что пока ещё не научились ловить и передавать при помощи нанотехнологий и генной инженерии. Душа, дух, сознание — у каждого было своё название для этой не изученной человеком субстанции. Но это точно она, а не кровь делала из нас отцов и детей, успешных или неудачников, негодяев или героев. Этот простой вывод ему, взрослому мужчине, был недоступен без помощи маленького человека, увидевшего мир всего несколько дней назад.

Тускло мигнул чип на дверном замке. Потрясённый Курт с ребёнком в руках, переступил порог дома. Следом за ним вошла Эрна и в коридоре плавно зажёгся свет.

— С днём рождения, молодой Дальберг, — услышала она знакомый, очень тихий и хрипловатый голос. В этом голосе ясно читалась улыбка, придавленная слезами.

В мягком свете электрических ламп стояли её родители. Стояли так, будто всё то время пока её не было, они несли здесь почётный караул, охраняя каждую самую незначительную деталь её дома. Казалось, этим они хотели искупить и отбросить всё, о чём так горько жалели сами все эти долгие годы.

Ранним утром Хеймо привёз сюда родителей почти без слов. Не требовались долгие разговоры, объяснения и убеждения. Просто в какой-то момент всем стало понятно, что должно быть только так и никак иначе.

Хеймо стоял за сестрой в дверях. Она хотела обернуться и попытаться сказать ему хоть что-нибудь, но нужное как всегда не находилось. Хеймо опередил её.

— Ты его разбила. Кокон разбит, Эрна.

Маргарита Седяева

Паршивец

На вдохе раскалённый воздух врывается в легкие, опаляя грудь изнутри. В голове гудит, как в печи, раскочегаренной до предела. Тело страдает. Разум, наблюдающий за изматывающей погоней со стороны, пытается рассчитать, когда наконец тело не выдержит внутреннего накала, взорвется и разнесет ко всем чертям ненавистные улицы, город, мир. Одна вспышка в кромешной тьме. Всполох. Ничто. Однако заточённый в измождённом теле паршивец имел наглость проявить волю к жизни. Бессмысленное упрямство обреченного на смерть преступника, борьба за никчемную жизнь бесят разум. Бег продолжается. Чувства мешают наблюдать, думать, обнуляют вновь и вновь самые точные и досконально выверенные расчёты.

Силы на исходе. Мир окрасился в красноватый оттенок. С каждым ударом ступней о мостовую краски все более темные. Дома, улицы, небо — в крови. С каждым выдохом труднее лавировать среди грязных силуэтов стен, людей, редких деревьев. Каменная кладка. Веревка. Мертвый друг сдержал слово. Воспоминания из детства некстати кружатся в голове, мешают и без того ставшим почти никчемными глазам разобрать путь. Тело подводит на последних шагах. Паршивец даже не понимает, что рухнул посреди площади, или не хочет это принять. Огненный шар медленно приближается к распластавшемуся на брусчатке телу, изгибается, вытягивается, сжимается, принимает форму маленького человека. Огненный карлик наклоняется к без минуты покойнику, и горящее сморщенное лицо искажается от ужаса.

Ледяная боль внезапно пронизывает подреберье. Яркий искусственный свет сжигает кровь в пепел…

— Вставай, Паршивец, хватит дрыхнуть! — свой ор Ботинок сопроводил вторым ударом в бок.

— Оставь его. Мы своих не трогаем, время есть, — осадил Седой, староста отряда мусорщиков К987.

— Не трогаем, пока они нас не трогают, — Ботинок сплюнул. — Из-за него уже на прошлой неделе все получили. Не может заставить себя подняться, все снит себе чего-то.

— Не тронь, сказал, — тяжелый взгляд старшего не сулил длинноногому мусорщику с огромными ступнями ничего хорошего.

Ботинок плюнул в очередной раз и врезал по голени стоящему рядом Щуплому. Худое лицо невысокого молодого парня отозвалось виноватой улыбкой. Щуплый, как и каждое утро, склонился над тяжело приходящим в себя Паршивцем. Тело насильно вырванного из кошмарного сна мужчины не слушалось: холодные руки словно принадлежали другому человеку, ног он не чувствовал вовсе. Щуплый растер до боли худыми узловатыми пальцами уши и щеки друга, помял кисти и присел в ногах Паршивца, когда тот, ещё не получив полный контроль над своим телом, неловко брыкнул в его сторону и, срываясь, заплетающимся языком предложил убраться куда подальше.

— Да ладно, это не твоя вина, — очень тихо ответил на грубость вечно виноватый Щуплый. По-детски широко раскрытые глаза подчеркивали уродливость асимметричного лица с не по возрасту изрытой морщинами кожей.

— Отстань ты от меня, — с трудом поднимаясь, бурчал второй. Идеально ровная поверхность пола сбивала с толку ещё пару секунд назад нёсшийся по каменным улицам сна разум — ноги разъезжались.

— Всегда ты так, — обиделся Щуплый. — А что, если отстану? А что, если все?

— Что все? — отгавкивался Паршивец. Оперевшись о стену, он пытался устоять на все ещё ватных ногах.

— А что, если я возьму и умру. И все! — Щуплый расправил плечи, выпятил грудь вперёд. Все в комнате напряглись. Высокий сгорбившийся Паршивец нависал над расхрабрившимся Щуплым, как раненая хищная птица над загнанной мышью, и не мог ничего ответить на выпад обычно незаметного парня.

— Да ты не Щуплый, а Дебил, — вмешался Ботинок, в третий раз за это время обходивший небольшую лишенную предметов комнату. — Если б ты собрался сдохнуть, тебя бы уже психи давно учуяли и забрали. Единственная польза от этих тварей, что не приходится видеть, как вы все корчитесь перед смертью.

— А я и не собирался корчиться, — не унимался первый.

— Заткнитесь уже, — прервал Седой, передернулся, получив мысленный приказ, и продолжил, — стройтесь по одному, сначала тест.

— Опять тест! Третий за неделю! Психи совсем с ума посходили, — плюясь, сорвался на крик Ботинок.

Одиннадцать мужчин отряда К987 выстроились в колонну перед едва видимой щелью двери. Одиннадцать серых силуэтов прочертили линию от стены до выхода, разделив белую комнату на две равные части. Яркое освещение, исходящее от идеально выверенных стен и пола, ослабевало. Люди в незаметных униформах мусорщиков слились с серостью комнаты. Щель, пропускающая свет лифта, горела на ставшей темной стене.

— Наши врата ада, — гоготнул Беззубый.

Старый мусорщик лишился передних зубов в первые годы работы в отряде. Несчастные случаи на разнарядках происходили ежедневно. Горбатый Шрам рассек себе лицо. Хмурый лишился уха. Утильщики и мусорщики не имели ценности для общества. Безопасность гарантировалась высшим отрядам: профессионалам, интеллектуалам, психам, решателям.

«Оставаться на месте до лично адресованной команды!» — прозвучало в голове каждого.

«К987-11 на выход», — первый мужчина сделал шаг вперёд. Двери лифта открылись и закрылись сразу после пересечения Хмурым порога.

«Продвинуться на шаг. Оставаться на месте. К987-10», — Щуплый подошёл к лифту, обернулся, нашёл глазами Паршивца, зачем-то помахал рукой и слился с ярким светом открывшегося проема.

— Ну и дебил, — почувствовал затылком шёпот Ботинка Паршивец, сделал один шаг.

Через пять яркий свет заставил зажмуриться. Готовый причинить невыносимую боль голос внутри головы велел отправляться в пятую тестовую. Лифт. Безлюдный туннель отличался от комнаты размерами — никто из отряда не проходил ни один из проходов от начала до конца и не мог оценить их протяженности. Другим было и освещение: в туннелях подсвечивался пол. Ещё лифт. Два туннеля. Паршивец шёл среди сгорбленных от тяжелой работы утильщиков, таких же, как он сам, мусорщиков, спешащих на специальные задания профессионалов и чёрных распределителей, готовых в любой момент вмешаться, если кто-то выйдет из-под внутреннего контроля психов. Лифт. Переход. Каждый из туннелей на пути к тестовым ближе к поверхности. Паршивец проходит мимо словно расставленных на шахматной доске распределителей. Психи, они же сверхчувствительные, время от времени перебегают из комнаты в комнату. Пятая тестовая. «Ждать». «Войти». В небольшом помещении два стула напротив друг друга. На дальнем сидит псих. «Сесть». Паршивец нарочно громко рухнул на стул. Сверхчувствительный, казалось, не обратил внимания, продолжая тыкать толстыми пальцами в небольшой планшет. «Ожидать сканирования». «Приступаем».

Знакомые и неизвестные предметы, сооружения, люди, живые и не очень существа вспыхивали, горели, гасли, влетали, врезались, медленно проявлялись в сознании Паршивца. Играющие дети сменились картинкой с мертвым животным. За свои тридцать с небольшим лет Паршивец лишь несколько раз встречал детей и ни разу животных, но просто знал, что они существуют. Разукрашенный человек с бешеным оскалом. Дом. Дом на воде. Дом среди растений. Живой зверь. Мертвый. Мужчина. Мертвая женщина. При каждом сканировании Паршивец пытался оценить вызываемые картинками эмоции и с некоторым огорчением понимал, что не чувствует ничего, кроме раздражения от навязывания чужим разумом образов. Тест продолжался. «Обозначьте ваше чувство словом». «Опишите ощущения». «Расслабьтесь». «Разозлитесь». «Закройте глаза». «Смотрите на меня».

Светло-серые грязно-водянистые глаза психа вызывали у Паршивца отвращение. Сидящий напротив мужчина средних лет вряд ли за всю свою жизнь сделает по отношению к нему что-нибудь более низкое, чем то, что приходилось терпеть каждый день от Ботинка. Но К987-3 был своим, а обладающий одним из сверхразвитых чувств конкретный псих стоял намного выше по социальной лестнице и являлся чужим в доску.

Паршивец привык к тестам. В детстве проходил по несколько в день. С возрастом стало очевидным, что никакими способностями для получения профессии он не обладает, его семья, если и была таковая, не принадлежала к отряду решателей, да и сверхчувствительностью он не отличался, поэтому и тестов становилось меньше. В конце концов остались стандартные проверки низших слоёв на уровень личностной опасности для общества, проводимые несколько раз в месяц, а в последнее время вновь практически ежедневно.

Каждый вечер перед отбоем мусорщики перетирали тему сканирования.

— Лишь бы в утильщики не засунули, не хочу перетаскивать дохляков, — как всегда плюясь, ворчал Ботинок.

— А я каждый раз надеюсь, что во мне что-нибудь да найдут, может, я ещё чему- нибудь научусь или смогу делить сон с другими, как психосомы, — мечтал Щуплый.

— Ты дебил, — гоготал Беззубый, — ну иди покачайся посреди улицы, и чтобы каждый урод смог копаться в твоих мозгах.

— Да хрен они дадут нам выбраться из мусорщиков. Скорее в утиль свалят, как Седого в мусор запнули, — ехидничал Ботинок.

— А что Седой? — Щуплый, как и вчерашним вечером, и каждый раз до этого, сделал вид, что не знает истории старшего, желая вновь услышать его рассказ.

— Седой, Седой. Достали вы меня уже. Псих я был. Хороший. Сколько себя помню. Смерть чужую чувствовал, задолго. А потом заболел. Психов то ещё ценят, лечат. Вот и вылечили… До мусорщика, — К987-1 махнул рукой и отвернулся к стене.

— Так видел кто седых психов? Не видел? Да потому что нет таких, — умничал Ботинок. — В мусор их.

— А теперь что чувствуешь? — не отставал Щуплый.

— Чувствует, что ты, Щуплый, дебил, — за Седого ответил ржанием Беззубый.

— Не зря тебе, Беззубый, труба в рожу прилетела, — по-своему заступился за парня Паршивец. — Намекала, чтоб рот свой пореже раскрывал.

Одиннадцать мужчин смеялись друг над другом и над собой. Несколько минут до сна сидели, полулежали молча. Не имеющие права на имя, личное пространство, собственность, выбор пищи и работы мусорщики смирились с жизнью по команде. Подъем. Получить разнарядку. Сон. Быть благодарными. Не отвлекаться.

— … не отвлекайтесь, — обращаясь к Паршивцу, монотонно продолжил псих в пятой тестовой. — Ответьте на заданный вопрос вслух.

— Раздражённый.

— Ответьте на вопрос мысленно, снятся ли вам сны?

«Мне снится, как ты медленно поднимаешься на своих тонких корявых ногах, подходишь к стене и долбишься башкой, пока не сдохнешь».

— Тест окончен. Ничего нового, К987– 4. Покиньте помещение и ждите разнарядку.

«Первичная сортировка мусора. Отсек номер сто двенадцать. Прибыть к одиннадцати тридцати восьми. Доступен выбор пути. Выбор будет сделан? Ответьте вслух».

— Да.

«Туннель четыреста двенадцать. Туннель двести десять. Ваши баллы позволяют частичное перемещение по поверхности. Выбор!»

— Поверхность.

«Отправляйтесь. Обратный путь в комнату через туннель четыреста двенадцать».

— Да пофигу, — Паршивец знал, что психи контролируют каждый шаг и попасть на отличающийся от проложенного ими маршрута невозможно. В случае сбоя поджарят мозги или подключатся распределители.

Спешащие на разнарядки рабочие среднего уровня, болтающиеся по большей части без дела выходники, собравшиеся в группы психосомы не обращали внимания на ссутулившегося взлохмаченного мусорщика. Тяжелым взглядом провожал Паршивец идущих навстречу и теряющихся позади прохожих. Обходя психосомов, К987-4 чувствовал гул мыслей бледных раскачивающихся людей. От едва ощутимой вибрации, исходящей от них, по коже Паршивца пробегали мурашки.

Однажды он упомянул об этой своей «аллергии» на сверхчувствительных в комнате. В ответ последовали пинок Ботинка и мерзкое ржание Беззубого, а Седой предложил заткнуться — на неделю Паршивец был переименован в Дебила. Набрав пару лет назад достаточное количество баллов за точное выполнение разнарядок, он подумывал и самому подключиться к общему сну психосомов, слиться с беззвучным пением, но так и не решился, а баллы растратил на возможность добираться до работ по поверхности.

Проходя мимо жмущихся друг к другу сверхчувствительных, ожидающих или уже обслуживающих погруженных в сон клиентов, Паршивец сглатывал приступы раздражения. Чтобы не дать ненависти свести с ума, он останавливался, закрывал глаза и подставлял лицо внутреннему солнцу. Открыв глаза, морщился от яркого искусственного света туннеля, называемого «поверхностью». Говорят, были и верхние уровни, но бесполезный индивидуум его отряда никогда не получил бы доступа к ним.

Его «поверхность» отличалась от обычных туннелей мягким освещением. По обеим сторонам располагались сиденья, искусственные растения, небольшие кафе и киоски. Мусорщикам разрешалось движение только по центру искусственной улицы. Ровный пол, идеальная чистота, высокий купол потолка, шепчущиеся люди, распределители в чёрных униформах. Ради этого К987-4 раз за разом возвращался на поверхность — напомнить себе, как он ненавидит действительность, и с остервенением безумца окунуться после отбоя в вожделенный кошмар сна.

В конце дня, получив паёк и пройдя дезинфекцию, вернулся в комнату по четыреста двенадцатому. Занял ещё свободное место в дальнем углу и ждал отбоя. Последним перед командой «распределиться по комнате» вернулся Ботинок.

— Нет, ну вы только прикиньте. Три разнарядки того стоили! Один псих прямо в тестовой вдребезги разнёс себе башку, и, главное, ни один из этих придурков не просек, пока распределители не пошли на обход.

— Да гонишь ты! — гоготнул Беззубый.

— Да я сам его мозги отскребал! — доказывая свою правоту, Ботинок, как копытом, бил правой ногой об пол.

— Ясно гонит. Соскребать мозги — работа утильщиков, — махнул на него Кривой.

— Да они там так обделались, что собрали всех, кто был поблизости. Сейчас замнут дело. Ну вы только прикиньте! Бац! Бац!

Ботинок занёс руку вверх и, желая наглядно продемонстрировать, как псих разбивал череп о стену, искал взглядом подходящую голову.

— А где Дебил? — спросил удивленно Ботинок. Правая рука так и осталась поднятой над головой. Остальные сделали вид, что не слышали вопроса.

— Так ведь, я же это… По-любому, последний, — Ботинок бросился к двери, заколотил кулаками, пинал, пока ноги не перестали ощущать боль. — Верните Щуплого! Сволочи! Дебил!

«К987-10 показал положительные результаты на тесте и был переведён. Отойти от двери! Распределиться по комнате!»

Паршивец задержал дыхание, подавив крик ярости, отвернулся к стене и погрузился в сон.

Ведущие к площади улицы были заполнены людьми. Чем дальше, тем сложнее удавалось пробираться сквозь толпу. Солнце палило. Паршивца толкали, пинали, чуть не повалили на мостовую. Сделав первый точный удар в потное лицо урода, мешавшего продвигаться дальше, Паршивец уже не останавливался, удары приходились точно в цель: шея, затылок, ухо, глаз, нос, переносица. Люди, как бараны от волка, шарахались от пробивающего себе путь безумца с забрызганным кровью лицом, колотили, царапали друг друга, только лишь бы не попасть под удар смертоносного кулака. Центр площади был огорожен решеткой. Разгоряченное тело, казалось, зашипело от соприкосновения с железными прутьями. Толпа накатывала сзади волнами, вдавливая Паршивца в ограждение. Кожа рвалась. Кости трещали. С звериным ревом израненный мужчина, царапая и вгрызаясь в плоть стоявших рядом, взобрался поверх толпы. Немного вернувшись по головам назад, Паршивец развернулся, разбежался, перепрыгнул через заграждение и тяжело приземлился на брусчатку.

Над ним висело тело повешенного Щуплого. Широко раскрытые глаза уже не по- детски печально уставились вниз на бывшего друга. Впереди, на наскоро сколоченных подмостках, возвышался карлик. Кривая ухмылка окончательно обезобразила и без того уродливое лицо. В голове стоял гул, то ли от рева толпы, то ли раскаленная печь внутри снова грозила взорваться. Паршивец карабкался на подмостки, ногти врезались в необструганное дерево, ломались, вырывались. Кровь текла по рукам, капала на лицо, заливала глаза. Самодовольная гримаса не сходила с карликовой рожи. Только дотянуться…

Инородная боль судорогой прошла сквозь тело. Яркий свет, как битое стекло, врезался в глаза.

— Ты, — прохрипел вырванный из сна Паршивец, неуклюже возясь на полу.

— Ублюдок, — сплюнул и заржал Ботинок.

— Ты…

Лицо Ботинка исказил ужас. Он упал на пол и принялся расцарапывать свою правую голень, повизгивая от боли.

— Заткнись! — заорал Паршивец.

Ботинок вгрызся в ногу. Кровь, отчеканивая незамысловатый ритм, закапала на пол.

— Оставь его, — Седой тряс Паршивца за плечи. — Оставь, мы своих не трогаем. Оставь.

Ботинок взвыл, зажал руками раны и в ужасе пополз к противоположной стене. Первым пришёл в себя Хмурый. Разорвав штанину, помог перевязать ногу.

— Получил своё, Дебил? — Хмурый ровно наматывал лохмотья на ногу.

— Сам ты дебил, — нашёл в себе силы огрызаться Ботинок. — Но как?

— Так уж ты его достал, — заржал Беззубый.

— Мы же только вчера все были на тесте, — ужас все ещё повизгивал в голосе раненого.

— Так и были, что один псих башку себе в мясо размолотил.

— В пятой? Ты был в пятой? Долбаный Паршивец, это ты был в пятой? Помогите!!! — заорал Ботинок, пополз к двери, оставляя за собой кровавый след.

Хмурый заткнул ему рот, заломил руки за спину.

— Ну хватит. Вы уже разобрались. Он тебя не тронет. Здесь все свои. Не тронет? — обратился к Паршивцу.

— Только пусть заткнется.

— Но как? Ведь тест, — тихо поскуливал оттащенный в угол Ботинок.

— А вот так, — ответил Седой, — ни один тест не найдёт того, о чем не спросишь.

Паршивцу удалось подняться на ноги. Разум пытался вернуть контроль над телом, но что-то изменилось. В отличие от ставшего рутинным тяжелого пробуждения, в этот раз К987-4 все ещё не мог провести четкую границу между сном и реальностью. Перед глазами плыло. Суровые лица мужчин в пустой белой комнате сменяли картинки залитых солнцем раскалённых улиц сна. Солнечный свет улицы заставлял жмуриться — яркое холодное освещение помещения, усиленное белизной стен, резало глаза. Голоса Хмурого, Беззубого и Седого плавно переходили в гомон толпы и визг собак, а затем возвращались снова.

— Ты как? — спросил Седой.

— Я должен убить проклятую тварь, — глядя сквозь старшего, ответил Паршивец.

— Какую тварь?

— Там, — К987-4 указал на лифт, видя перед собой ржавые решетчатые ворота внутреннего города. — Карлик.

— А мне пофигу, карлик или нет. Я сам своими руками размозжил бы башку любого урода-психа, — гоготнул Громила.

Дверь открылась, в комнату ворвались распределители в чёрной униформе, повалили ближайших мужчин на пол. Паршивец видел перед собой залитую солнцем улицу. Легко расправился с выскочившей из скрипящих ворот городской охраной, вырвав одному сердце, швырнув другого о ворота и за пару секунд сломав шеи ещё двум стражникам. В комнате один распределитель мгновенно упал замертво. Другой с такой силой налетел на стену, что был слышен треск ломающихся костей. Ещё двое синхронно свернули друг другу шеи.

К987-4 вошел в лифт. Мужчины следовали за ним. Ботинок остался скулить в углу. Никому встретившемуся отряду из девяти человек не удалось выжить. Уличный Паршивец убивал каждого, до кого мог добраться. Бил, рвал, ломал. Жители в ужасе бежали прочь, спасая свои жизни, обрекали других на смерть. Толкали, пинали, топтали. Паршивец шёл к площади, оставляя за собой дорогу из трупов. Восемь сокамерников К987-4 с наслаждением добивали случайно избежавших гнева Паршивца в переходах и туннелях.

— Это туннель в машинное отделение. Нужно вернуться, — забеспокоился Беззубый.

— Нет, — отрезал Паршивец.

— Я думал, мы идём к психам. Вернём Щуплого, да и им зададим, — обратился Громила к Седому.

— Щуплый умер, — отозвался Паршивец.

С минуту шли молча.

— Но здесь только один выход: в машинное, — настаивал на своём Беззубый.

— Если не вернёмся, распределители нас здесь закроют и утилизируют, прежде чем мы успеем как следует отомстить этим уродам. Нам и так повезло, что психи пока почему-то не поджарили наши мозги, — поддержал Хмурый.

— Я не позволю, пусть сами себя поджаривают. Я теперь знаю. Мне нужен карлик. Остальное не имеет смысла, — ответил Паршивец.

— Ты сбрендил. Нет тут никаких карликов. Все в утиль пошли, — буркнул изуродованным ртом обычно молчаливый Шрам.

— Я чувствую его страх.

Улица, ведущая к площади, напоминала город призраков. Брошенные дома-чудовища беззвучно разевали двери-пасти. Пустые окна чернели как глазницы скелетов. На площади по-прежнему раскачивался труп Щуплого. На полуразвалившихся подмостках сидел в лохмотьях исхудавший карлик.

Отряд К987 вошёл в машинное отделение и остановился перед колоссальных размеров суперкомпьютером. Гул то усиливался, то стихал и внушал мужчинам благоговейный страх. Лампочки на миллионах панелей перемигивались, словно решая, что теперь делать с чужаками.

— Что тебе надо? — спросил карлик.

— Убить тебя, — холодно ответил в кошмаре Паршивец.

— Зачем?

— Ты убил моего друга.

— Я просто играл. А ты испортил мою игру! — карлик стукнул кулачком по доске.

В машинном отделении, схватившись за голову, корчился от боли Беззубый.

— Ты играешь людьми!

— Когда я умер, а потом не умер, мама сказала, что ей нельзя больше со мной оставаться. А человек сказал, что я теперь могу, что не мог раньше, и научусь ещё большему. Но мне было грустно, и я начал играть, — Карлик, приплясывая, переминался с ноги на ногу. — А потом мне надоело, и я научился играть по-другому: не как говорил человек, а как говорил ему я. Но не все хотели играть. Сначала они хотели сломать мою игру, пришлось сломать их. А потом и тех, кто ещё не хотел, но мог все поломать. Твой друг не хотел со мной играть, а потом он сломался. А ты не ломаешься, — загундел карлик и повис на руке Паршивца.

К987-4 упал на колени. Перед ним, в больничной палате, обвитый многочисленными кабелями, утыканный сенсорами, окружённый датчиками, как бабочка в объятиях паука, лежал мальчик лет трёх. Компьютер считывал и сохранял последние данные маленького умирающего мозга. Мать сгорбилась на неудобном стуле в углу темной комнаты. Мужчина, чьё лицо скрывала тень, положил ей руку на плечо.

— У нас все получится.

— Почему ты его просто не вылечил? — женщина закрыла ладонями лицо.

— Болезнь оказалась сильнее. Но мы сумеем оцифровать его мозг.

— Еще ни разу не получилось, — уже безразлично отозвалась мать.

— Он идеально подходит. Еще достаточно мал, чтобы полностью его картировать. С другой стороны, его личность достаточно сформирована, чтобы самостоятельно развиваться.

— Но я не смогу больше быть с ним.

— Кто знает. Сегодня мы учимся сохранять разум. Может, удастся создавать и новые тела.

— Но когда?

— Кто знает…

Мальчик открыл глаза и уставился прямо на Паршивца, сел в постели. Остальная комната потемнела, поплыла. Лицо ребёнка сморщилось, превратившись в физиономию карлика. Кровать, палата заплясали перед глазами мусорщика. Карлик прыгнул, как змея готовая нанести смертельный укус, и, соскользнув с руки Паршивца, опустился на подмостки покинутого города.

— Ты ребёнок, — прохрипел мусорщик, — ты ребёнок, ставший супермашиной. Но как давно ты…

— «Как давно, как давно», — дразнился карлик. — Я вечность сижу в этой клетке. Она становится все больше, но это все равно здесь заперт! А я хочу играть, играть, играть!

Шесть мужчин отряда К987 бились в предсмертных судорогах. Седой, чувствующий приближающуюся смерть каждого, рыдал и в кровь разбивал руки о кнопки, лампочки, экраны. Паршивец скрипел зубами. Ногти резали ладони сжатых кулаков.

Карлик подпрыгнул и повис на шее Паршивца. Голос мужчины из палаты произнёс в голове мусорщика:

— Я не смогу его отключить. У меня рука не поднимется.

— Но он вышел из-под контроля. Уже три смерти, — ответил другой голос.

— Они знали риски. Нам ещё никогда не удавалось зайти так далеко. Я не позволю.

— Слишком опасно. Тогда нужно его изолировать. Космос…

Карлик расцарапал Паршивцу щеку.

— Космос! Опасность! Смерть! — выл и танцевал на подмостках уродец.

— Ты монстр! — выдохнул Паршивец.

— Вы забрали меня от мамы и заперли здесь, а потом и выбросили вовсе… Потому что испугались. Оставили мне только пару игрушек… «Они позаботятся о нем»… Бе-е-е-е-е-е. Очень давно… Когда игрушек мало, их нельзя ломать. Их надо беречь… Задолго до тебя и ещё раньше… Пришлось научиться делать новые игрушки. По-твоему, сколько надо, чтобы все это выстроить? — плясал карлик вокруг Паршивца. — Выпусти меня-я-я-я!

Суховей гонял по площади обрывки бумаги, рваную одежду, мусор. Паршивец легко свернул карлику шею. Маленькое тело сжалось, ссохлось, истлело в пыль. Ветер подхватил лохмотья. Паршивец упал на колени на площади под трупом Щуплого.

В машинном отдалении гул машин сменился низким прерывистым свистом, как дыхание умирающего.

— Что теперь? — спросил К987-4.

— Тебе решать, — ответил Седой. — Ты что-то сломал. Если не сможешь починить, все разлетится к чертям в ближайшие минуты.

— Нельзя! Это неправильная игра, ее не начнёшь сначала.

— Теперь это твоя игра. Решай.

Седой, начиная с Беззубого, закрыл глаза мертвым товарищам. Лёг рядом с Хмурым и зажмурился.

Разум, оценив силу огненного гула внутри черепа, начал отсчёт. Внутренний паршивец, своими объятиями удерживающий печь от взрыва, развёл руки. Огромный корабль взорвался всполохом, за миллисекунды сожравшим самого себя. Ничто больше не нарушало темноту тишины.

Алена Лайкова

Перерождение

Дождь стучал по искрящейся мостовой, разбиваясь на тысячи капель. В этом изменчивом, постоянно развивающемся и стремящемся к идеалу мире дождь казался чем-то единственно вечным и неизбывным. Я представлял, как тысячи, десятки тысяч лет назад он так же ударял в ещё голую землю, заставляя наших диких предков прятаться под своды пещер. Времена проходят, рассыпаются пылью, одни города вырастают на месте других. Всё меняется, и только дождь остаётся неизменным.

Пройдя длинными, заасфальтированными грязепоглощающим покрытием улицами, я вышел на детскую площадку. С губ сорвался бесстрастный, сухой смешок. Между мной нынешним и детством, когда я играл на таких площадках, не зная ещё ни поражений, ни побед, лежала пропасть. Но кого это волновало? Когда взрослым нужно подумать, они идут на качели. Будто бы просят помощи у себя-ребёнка.

Я пришёл на ту самую старую, древнюю площадку, на которой играл когда-то. Её давно не ремонтировали; у качелей сломался механизм автоматического раскачивания, и они двигались только назад, всё выше поднимая над землей, но не качая. Отключив автоматику, я сел на холодное сиденье и по старинке, как в каменном веке, задёргал ногами. Спустя какое-то время моих неумелых усилий качели пришли в движение. Я медленно двигался вперёд-назад, бездумно глядя перед собой.

Как же так получилось? Известный композитор, автор саундтреков, сочинитель уникальной современной музыки бросает столицу, оставляет шикарный дом и приезжает в родной город? Великий композитор, чья слава увядает тем быстрее, чем больше людей говорят, что он потерял дар. Дар… Я боялся, что мне не хватит целой жизни, чтобы создать всё, что рождается в моей душе. А теперь мне не хватает души, чтобы наполнить эту слишком долгую жизнь. Я бы наверняка проклял эту дурацкую медицину, это долголетие, если бы ещё умел что-то чувствовать.

Качели тихо скрипели в такт движению. Они тоже отвыкли раскачиваться вручную. Уже в моём детстве качались только на механизме. Я был единственным из двора, кто ещё пытался шевелить ногами.

Под этот скрип воспоминания приходили сами собой, будто бы было в этом звуке что-то колдовское. Я закрыл глаза, и передо мной предстал тот самый день. Первый раз, когда мне продлили жизнь.

Мне было всего 32, и меня сбила машина. Такое случалось редко — оснащённые автопилотом и всевозможными защитными системами машины ездили как по ниточке. Но мне «повезло», и я попал под колеса идиота с неисправной защитно-тормозной системой. В больницу меня привезли почти мёртвым, переломанным и ослепшим, не способным даже говорить без клокотания крови в лёгких. Я был без сознания, и мой разум выгрузили на переносной носитель, чтобы получить согласие. Помню звенящий сигнал аппаратуры в голове, волнение примчавшейся любовницы и осознание, что не готов умирать в самом начале карьеры. Я ещё столько не создал! Но к жажде жить примешивался тягучий страх, с настойчивостью сторожевого пса треплющий мысли. Я знал, что предложат мне, на что спросят согласие, и страшился этого. Меня пугала необходимость пожертвовать частью себя ради своего же спасения.

— Ну-с, посмотрим, — начал доктор спокойно и деловито. — Вам повезло, мистер Делавер. Попали в лучший центр эмпатической медицины во всём мире. Ни обмана, ни халатности, всё строго по правилам, на лучшем оборудовании и с лучшим результатом. Расскажу подробнее, что произойдёт, если вы согласитесь на операцию. Мы удалим любую — какую пожелаете — эмоцию из вашего мозга. Должен предупредить, что действие необратимо. В вашем случае потребуется очень сильная эмоция, чтобы справиться с повреждениями. Мы преобразуем все нейронные связи, все гормоны, отвечающие за неё, в чистую регенерационную энергию и пустим на восстановление тела. Вы снова будете в порядке, как будто ничего и не произошло. Ни побочных эффектов, ни противопоказаний. Итак. Вы готовы, мистер Делавер? Вы даёте согласие?

Я долго выжидал, чувствуя, как борются во мне желание выжить и страх потерять часть себя. Настолько долго, что Нэнси начала нетерпеливо постукивать каблучком.

— Скотти, не тяни время! — наконец то ли испуганно, то ли капризно произнесла она. — Ты ведь умираешь. А я еще не готова искать себе нового дружка! Удали ненависть. — Она ахнула, как будто пришедшая ей в голову идея оказалась на редкость удачной. — Доктор, ненависти ведь хватит? Это достаточно сильная эмоция? Он спасётся?

— Безусловно, — подтвердил доктор. — Даже помолодеет немного.

— Отлично! — Нэнси радостно притопнула и подскочила к кровати, на которой лежали мои беспомощные останки. — Давай, Скотти! Кому нужна эта ненависть? От неё только душа горит. Избавься от неё! А я получу назад своего зайку. — Она кокетливо хихикнула, словно это была всего лишь игра. — Давай, Скотти. Соглашайся!

И я сдался. Под её игривым напором, под ощущением отсутствующего тела и писком в голове я согласился. Доктор отключил моё сознание, а очнулся я уже здоровым, сильным, бодрым, с помолодевшим лицом. Никакого следа аварии. Жизнь, вырванная из лап смерти.

С тех самых пор я не испытывал ненависти ни к чему живому или неживому. Я разучился ненавидеть врагов, садистов, живодёров, нацистов и даже самого себя. Первое время я чувствовал себя неполноценным. Понимал, что потерял что-то важное, необходимое для жизни.

Потом я забыл об этом.

Мне удалось хорошо раскачаться, и теперь ветер бил в лицо, выжимая механические слёзы, призванные лишь промывать уголки глаз. Мне на миг показалось, что такой же пронзительный ветер гоняет эхо по гулкой пустоте, царящей в моей душе. С того самого дня я столько раз продлевал свою жизнь. Столько всего нужно было успеть, сделать. И вот к чему это привело. Я превратился в пустышку, лишенную всяких чувств. Ещё сочинял музыку, но она выходила механической, безэмоциональной и никого не могла развлечь или обрадовать. Я разучился делиться с музыкой душой, потому что души больше не было. Честное слово, давно бы убил себя, если бы инстинкт самосохранения не оставался одним из немногих не удалённых чувств. Так что я просто жил дальше и раз за разом бессмысленно пытался создать что-то хотя бы похожее на моё прежнее творчество. Старик с лицом юноши, не знающий что делать со своей долгой жизнью. Старик, приехавший в родной город в надежде на спасение, которого не получит.

— Привет! Можно сесть рядом?

Я поднял взгляд от земли и увидел девушку. Она стояла рядом с качелями и показывала на соседнее незанятое сиденье. Это было прекраснейшее, нежное создание, девушка, не похожая на тех дамочек-долголеток, с которыми я виделся в столице. На вид ей было лет 25, и я понимал, что это, должно быть, её истинный возраст, потому что она улыбалась. Забытое искусство улыбки освещало юное лицо. Приятный голос звучал с лёгкостью, которой лишены пустышки людей. Я не мог испытывать к незнакомке ни восхищения, ни даже зависти, так как давно был лишён этих чувств. Вместо этого я чувствовал что-то странное, словно засохший росток, горшок которого поставили рядом с цветущими розами. Словно уродливый зверь, на которого упали лучи солнца. Здесь, под дождём, на старой площадке эта кутающаяся в дождевик кучерявая девушка сияла как бриллиант, и я чувствовал себя ещё более серым рядом с ней.

— Конечно, — ровно произнёс я. Девушка села на соседние качели и, оттолкнувшись, легко и умело взлетела вверх. Я наблюдал за ней, думая лишь о том, насколько редкое это зрелище для нашего времени. Неужели такие люди ещё бывают? И как скоро она тоже втянется в эту беготню за долголетием, теряя по дороге ребячью искренность?

— Меня зовут Нора, — крикнула девушка, пролетая мимо. Она качалась не очень высоко, но почему-то рядом со мной казалась мчащейся птицей. — А тебя?

— Скотт, — ответил я, отворачиваясь. Зачем она со мной разговаривает? Что ей нужно?

— Очень приятно, Скотт, — усмехнулась Нора. Я замедлился и снова покосился в её сторону, наблюдая, как легко она раскачивается. — У тебя что-то случилось, Скотт?

— Почему ты так думаешь?

Девушка пожала плечами, тоже замедляясь. Совсем скоро она снова спустилась с качелей и встала рядом, внимательно меня разглядывая. Взгляд у неё был взрослый, проницательный, полный чего-то, мне недоступного.

— А ты как думаешь, много людей сидят под дождём на качелях и качаются сами? Ты весь промок, — Нора аккуратно прикоснулась пальцами к моему плащу. — Я живу здесь неподалёку. Пойдём. Сделаю тебе горячий чай, а то простудишься.

Я покачал головой. Одежда действительно промокла, и холод пробирал насквозь, но заходить домой к девушке, с которой я только что познакомился, казалось чем-то диким и глупым.

— Нет, спасибо.

— Ох, перестань, — улыбнулась Нора, делая шаг назад. Разговор на «ты» с чужим человеком с улицы давался ей на удивление легко. — Я не предлагаю тебе ничего, кроме чая и возможности переждать дождь. Хватит мокнуть. Идём!

Вздохнув, я поднялся с качелей и пошёл вслед за новой знакомой. Она шла легко, обходя лужи и наступая в некоторые из них носками сапог. Я не понимал, почему слушаюсь её. Наверное, так и действовали демоны из древних сказок, искушая жертв — твёрдо, не давая времени на сомнения и не слушая отказов. До её дома мы добрались за две минуты.

В квартире Норы, светлой и обустроенной по последнему слову техники, не было даже слышно стука капель. Я остановился на пороге, неловко наблюдая, как с моего модного столичного плаща капает вода и не смея сделать и шага на чистые полы. Нора, скинув дождевик прямо в прихожей, легко пробежала по искусственному травяному покрытию и исчезла в комнатах. Оттуда послышался её звонкий голос:

— Проходи, не стесняйся, мойщик всё уберет.

Пожав плечами, я так же скинул пальто на пол и, разувшись, прошёл внутрь. Теперь вода капала только с мокрых волос. Чужая квартира казалась странной, непривычной, отличной от всего, что я видел раньше. Стены пестрели какими-то схемами, чертежами приборов, рисунками человеческих внутренних органов и листами с расчётами. Прикрепленные кнопками-невидимками, эти бумаги висели в самых разных местах и в самом хаотичном порядке, явно не подчиняясь никакой системе. Среди них попадались детские рисунки, странно контрастирующие с научными листами.

Пройдя по коридору со стоящими на подставках медицинскими моделями, я вошёл в кухню. Нора стояла у стола и разливала по кружкам горячий чай. Увидев меня, она пододвинула одну кружку.

— Вот, пей скорее. А я пока вытру твои волосы. А то ты мне весь стол закапаешь, — беззлобно подшутила Нора и достала из ящика полотенце. Я уже ничему не противился. Только одна мысль, застряв на повторе, не отпускала мозг. Она не знает, что я старик. Я слишком молодо выгляжу, и этот юный цветок не видит моей древней души. Думает, мы сверстники. Разве могу я так обманывать её?

— Нора, — тихо произнёс я, чувствуя, как тонкие пальцы сквозь ткань ворошат мне волосы. Будь я ещё человеком с сердцем, наверняка выжидал бы, боялся открыться, быть отвергнутым. Но я был таким, каким был, и сообщал правду без промедления. — Я гораздо старше чем кажусь. Не смотри на то, что выгляжу как твой ровесник. Я спустил всю душу на продление жизни, и теперь слишком стар и пуст для дружбы с такой, как ты.

Её ладони на мгновение остановились, и я замер в ожидании эмоций. Обиды, злости, раздражения. Любых эмоций. Мгновение ничего не происходило. И вот, когда я уже приготовился к вспышке чувств, вдруг послышался тихий, мягкий смех. Нора смеялась. Я непонимающе обернулся и встретился взглядом с её голубыми глазами.

— Я это знала с самого начала, — просто сказала она и, увидев немой вопрос в моих глазах, пояснила: — Тебя выдаёт взгляд. Его не скроешь.

— Значит, ты знала? — переспросил я. Это показалось мне странным. — Но зачем тогда позвала к себе?

— Хотела помочь, — пожала плечами Нора. — Ты был таким потерянным. Кроме того, — она слабо усмехнулась, — я тоже выгляжу моложе своих лет.

Я приподнял брови, не зная, как на это реагировать. Этого не могло быть. Слишком много в моей новой знакомой было жизни, слишком много тепла. Может, только начала?

— Ты хочешь сказать, что… — уточнил я.

— Да, — перебила меня Нора. — Я продлеваю жизнь уже очень давно. Поэтому, думаю, мы всё же ровесники.

Я недоверчиво всмотрелся в двадцатипятилетнее лицо и впервые за долгое время ощутил что-то, отдалённо напоминающее удивление. Отголосок чувства кольнул грудь неприятной резью. Опасно.

— Но как ты сумела, удаляя эмоции, остаться такой?

Нора загадочно улыбнулась и снова взялась за мои волосы. Теперь её голос доносился из-за спины, и казалось, что от девушки остался только он и нежные пальцы.

— Я знала, что оставлять напоследок, — легко пояснила невидимая Нора. — Этим и живу. Последней сильнейшей эмоцией. Итак, — она отняла руки, чтобы хлопнуть в ладоши, — открываем карты?

Я кивнул. Так знакомились все долгожители. И всё-таки в этот раз всё было иначе. По-другому.

— 217, — отрывисто, словно бросаясь в воду со скалы, назвал я свой возраст.

— 194, — прозвучало за спиной эхом.

Так мы и познакомились.

— Человечество эволюционировало. Это признано всеми странами. Мы научились жить долго, дольше, чем когда либо, справляться с любыми болезнями. Рождаемость упала, потому что люди занимаются саморазвитием, а не любовью, но с рождаемостью упала и смертность. Наступила эпоха гармонии, и длится она уже третье столетие. Люди живут долго, комфортно, безбедно, успевая всё, что им хочется, и уходя, лишь истратив всего себя. Казалось бы, вот оно счастье и процветание. Чего ещё нам желать? Мы научились побеждать смерть, нищету, войны, живём как в сказке. И всё-таки недовольны. Чего-то не хватает всем этим людям, в ногу со временем всё продлевающим и продлевающим жизнь. Они собираются вместе, с алчностью пожирают книги и фильмы, особенно старые, ищут острых ощущений. Зарождается индустрия смертельных наркотиков-чувств, за которыми старики тянутся с вожделением. У нас есть всё, но человечество несчастливо. Потому что ему не хватает эмоций.

Я сидел на софе, сделанной из инновационного ультраудобного материала, и слушал Нору со всем вниманием, на которое был способен. Она ходила вдоль стены своей квартиры и читала мне лекцию, как одному из своих практикантов в центре. По-моему, репетировала перед официальным выступлением. Я был не против.

— Мой центр занимается развитием традиционной медицины, той, о которой уже давным-давно забыли с приходом эмпатической сферы. В своё время я поняла — должен быть другой выход. Другой способ спасать людей от смерти. Исследования заняли больше времени, чем я ожидала. Именно поэтому мне самой и пришлось прибегнуть к продлению. Когда я поняла, что не успею закончить дело до своей смерти и придётся пользоваться изобретением противной индустрии, передо мной встал выбор. Какую эмоцию беречь больше всего? На какой держаться, если придётся спасать себя раз за разом? Я выбрала, и, как оказалось, не прогадала.

— И что ты оставила? — спросил я, вглядываясь в лицо Норы.

Та улыбнулась. Её глаза потеплели.

— Мечты, — пояснила она. — Я избавилась почти от всех чувств, присущих человеку, но оставила то, от которого многие избавляются в первую очередь. Самое важное, самое человечное, то, что заставляет нас жить и толкает вперёд. Мечты — это ещё не действия, но и действий без мечты не бывает. Те, кто фантазировали о крыльях, изобрели самолёты, кто грезил звёздами, создал ракеты. Даже продление жизни родилось из мечты о долголетии. Я живу, мечтая. Что смогу развить медицину настолько, чтобы люди перестали убивать в себе людей. Что когда-нибудь снова смогу чувствовать счастье и горе, печаль и радость. Я мечтаю, и это помогает мне жить, работать и сохранять в душе остатки человечности.

Нора замолчала и повернулась к стене, на которой в окружении медицинских бумаг висел рисунок цветными карандашами. Наверняка её детское творчество. Девушка задумчиво провела пальцами по листу, и вид у неё был одновременно уставший и полный какого-то светлого вдохновения. Я почти не видел её. Меня охватила странная задумчивость, и мысли всё больше закрывали от меня реальность. Что если бы и я оставил напоследок что-то настолько же сильное, тем самым продлив не только жизнь, но и способность чувствовать? Тогда бы всё было иначе?

Я покачал головой. Бессмысленно. Одного чувства слишком мало, чтобы что-то изменить. Оно лишь ненадолго запрёт в теле призрак былой души, чтобы под конец, ярко сгорев, оставить ту же пустоту. Никакой разницы.

Коротко выдохнув, Нора повернулась ко мне и улыбнулась. Для человека, у которого остались только мечты, она неплохо умела улыбаться.

— Пойдём прогуляемся? — легко предложила она. — Сегодня дождя нет. Не то что в день нашего знакомства. Я знаю прекрасный парк с настоящими деревьями. Там даже бывают птицы. Идём?

Я поднялся. Это было вполне в её стиле. Норе нравилось жить так, как жили прежде. А мне всё равно было не на что тратить дни.

— Идём.

И мы вместе вышли в улицу.

Мы стали встречаться часто, даже слишком часто. Это вошло у меня в привычку. Подставить утром чашку под допотопную телепатическую кофемашину в доме родителей, позавтракать сбалансированным, приготовленным индивидуально для меня меню и по неестественно искрящемуся асфальту сбежать в мир, где эволюция человечества признана ошибкой. В бесконечных спорах среди научных работ и последних новинок техники Нора часто называла нашу эпоху веком деградации. И иногда я с ней соглашался. Она посвятила меня в свои исследования настолько, насколько возможно объяснить медицину бывшему композитору. Рассуждала о времени, когда люди будут жить долго и при этом продолжать чувствовать, и говорила об этом с таким жаром, словно ей и правда было 25. Порой я специально провоцировал её на такие речи, только чтобы послушать её горячие рассуждения. Как будто мне нравилось это. У меня участились сердечные боли, и я никак не мог понять их причину. Я по-прежнему ничего не чувствовал, как и полагалось долгожителю. Но одного не отнять — я проводил всё своё ворованное у природы время с ней, и всё это время я слушал её. Мысли Норы, её идеи и стремление к человечности звучали во мне, и я жил ими. Это была не моя суть, не мои мечты, но напоминающая чёрную дыру пустая душа с готовностью поглощала их, и я всё больше напоминал робота, хранящего на своём механическом носителе памяти человеческие дышащие идеалы. Я снова попробовал написать музыку, и вновь у меня ничего не вышло. У меня снова получилась бездушная, механическая мелодия. Правда, теперь в неё вплетался странный перезвон колокольчиков, напоминающий приятный голос Норы, но даже это её не спасало. А Нора всё работала, заставляя целую толпу людей под своим началом искать тот самый выход. Я знал, что они уже очень давно исследуют человеческий организм в попытках отыскать способ избавиться от эмпатической медицины, и даже выработали какую-то теорию ускоренного деления клеток, но ничего не выходило. Нора билась над этой теорией уже больше полутора столетий, но так и не достигла желаемого результата.

Как будто эмпатия и правда была единственным способом.

И всё же она не останавливалась. А я был рядом — наблюдал, слушал, составлял компанию на прогулках, помогал коротать вечера в стерильной квартире, проводил с ней душные ночи. Без чувств, без иллюзий или лжи. Иногда ходили на детскую площадку и качались, как в юности. В такие минуты мы казались мне невозможно старыми, сентиментальными и, возможно, последними романтиками в мире. Какая глупость. Спустя какое-то время я и сам начал задумываться: действительно ли это продление жизни было благодатью человечества, или всё же его проклятием? Такой ли жизни мы хотели себе? Я всё чаще спрашивал себя, сколько ещё людей маются подобно мне без смысла к существованию, и сколько ещё жалеют о своём спасении? Я спрашивал себя, почти не ожидая ответа, словно уже в глубине своего мозга знал его. Возможно, я и не хотел его знать.

Стоило ли мне его узнавать?

Человечество купило себе долголетие и, казалось бы, должно было стать мудрее. Только людей ничто не исправит. И мы продолжали грешить нашей старой, самонадеянной чертой — мнить себя бессмертными.

Я знал, что у меня не осталось больше эмоций на продление. Я истратил все. К сожалению, впустую. Но я совсем забыл, что, когда больше не остаётся чувств, мы всё-таки умираем.

У Норы, в отличие от меня, были резервные годы в запасе. Я знал, что правильная и умная Нора переживёт меня, и в конечном итоге всего добьётся. Её искусственно продлённая жизнь будет в разы полезнее моей. Поэтому, когда мне позвонили из больницы и сказали, что моя подруга пострадала на работе и находится в тяжёлом состоянии, не испугался. И не только потому, что избавился от страха больше века назад.

Тем не менее я примчался в больницу на скоростном такси.

Нора была в сознании. Она казалась совсем слабой, но, как объяснила мне медсестра, запретила выгружать своё сознание на носитель. Вспоминая неприятный писк в мыслях, я даже её понимал.

— В центре альтернативной медицины произошла поломка системы электрокомфорта, и её ударило током. Сильный разряд, — пояснила медсестра, пока вела меня к палате. — Нам нужно немедленно получить согласие и начать операцию, но она велела вас дождаться.

Зачем-то стиснув зубы, я подошёл к кровати.

Увидев меня, Нора улыбнулась, как обычно. Я видел, что каждое слово даётся ей с трудом, но внешнее хранилище сознания по-прежнему оставалось выключенным. Не знаю, почему, но я напрягся.

— Привет, — тихо шепнула она. Я сел рядом, спиной чувствуя, как отходят в сторону доктор и медсестра. Как в дурацких старых фильмах.

— Привет, — отозвался я эхом. — Я приехал. Ты ждала меня, чтобы дать согласие? Вот я. Пора.

Нора хмыкнула и медленно покачала головой. Её глаза странно блеснули, наверное, от лихорадки.

— Я не дам согласия, Скотт. Я ждала тебя для другого.

Я вздрогнул. Понимание происходящего ещё не пришло ко мне, но всё равно мне стало не по себе.

— Почему? Ты умираешь, Нора. У тебя ещё остались мечты, ты можешь потратить их на продление жизни. Это я истратил все чувства, а ты ещё можешь выиграть несколько лет.

— Я не хочу этого делать! — отчаянным шёпотом выкрикнула Нора. Светодиодная лента над её кроватью тревожно мигнула, а по молодому лицу пробежала судорога боли. — Что от меня останется, если я откажусь от своей последней частички человечности? Пустая оболочка? И какой тогда смысл в ней будет, в этой продленной жизни? Я истратила всё, кроме своей способности мечтать. И с ней я расставаться не собираюсь.

Из её влажных глаз показалась маленькая капля воды, и я наконец понял, почему они блестят. Нора плакала. Это была настоящая слеза, которой я не видел уже сотню лет. Приборы тревожно запищали.

— Но ведь ты так и не нашла спасение для человечества, — произнёс я, не зная, что мне делать. Пустота внутри грызла душу как никогда сильно, пожирая меня самого, словно сердце силилось почувствовать то, чего было лишено. — Ты так и не завершила работу. И, если погибнешь, уже никогда не завершишь.

— Пусть так, — слабо улыбнулась Нора. Её лицо стремительно бледнело, и даже губы приобрели слегка голубоватый оттенок. И всё-таки она улыбалась. Улыбка сквозь слёзы. — Я всё ещё человек, Скотт. Пока у меня есть мечты — человек. А людям свойственно проигрывать. Я слишком долго боролась. Пришло моё время… проиграть. — Она уже еле шептала, но всё же продолжала говорить и держаться, словно бы на каком-то дурацком упрямстве. — Мне жаль, Скотт, но я исчерпала себя. Умереть… с остатками души всё же лучше, чем жить без неё.

Я молчал. В мокром от слёз лице Норы, в её уставших, но полных жизни глазах было столько решимости, что я и не надеялся её переубедить. И всё-таки я не хотел, чтобы всё закончилось так.

— Я же живу.

— И разве ты счастлив? — усмехнулась Нора. — Ты даже не помнишь, что такое счастье. — Бегущая по экрану линия её пульса становилась всё реже и реже. Она закрыла глаза. — Прощай, Скотт. Я… рада, что тебя встретила. Отключите меня от этих приборов!

Последняя фраза прозвучала властно даже несмотря на тихий, дрожащий голос. За спиной послышался вздох, и в поле зрения показался доктор. Подойдя к компьютеру, он нажал несколько кнопок и, повернувшись ко мне, виновато развёл руками. Панели и провода опустились на пол, датчики начали гаснуть один за другим. Я вздрогнул; Нора приоткрыла глаза и взглянула на меня, спокойно и немного жалостливо. И тогда, по какому-то наитию, долетевшему словно из другого мира я наклонилась над ней и прикоснулся губами к её холодеющему рту. Это был наш первый поцелуй, потому что все наши пустые, формальные ночи мы проводили без чувств, иллюзий и поцелуев. Она выдохнула мне в губы и замерла. Кардиограмма со старомодным писком превратилась в линию.

Домой я добирался как в тумане. Я брёл по сверкающей мостовой, и меня пошатывало из стороны в сторону, а проклятый блеск слепил глаза. Невыносимо болело сердце. Прохожие косили на меня кто с презрением, кто с завистью — кажется, принимали за пьяного. Я же ничего не соображал. Перед глазами всё плыло, и чистая образцовая улица сменялась лицом Норы, улыбающимся мне из пустоты. Мне казалось, что я до сих пор чувствую её дыхание. Как марионетка я приложил ладонь к двери, набрал код и вошёл в квартиру. Прихожая окутала мягким светом и фоновой музыкой не моего сочинения. И тут меня скорчило пополам.

Я рухнул на колени. Сердце отдавалось в груди острой резью, будто бы я умирал. Хотя почему «будто бы»? Я действительно умирал. Пустота внутри вякнула придушенным псом, а потом в изголодавшуюся душу хлынули совершенно новые, свежие, только что рождённые чувства, принося одновременно наслаждение и боль агонии. Я зарыдал. Рыдания гулко отдавались в пронзённой груди, а внутри кипели эмоции. Душа болела, наконец-то болела, и я тонул в потоке горя. Я вспоминал Нору, наши разговоры, её улыбки, чувствовал горячее дыхание, срывающееся с холодных губ, восхищался ею. Наконец-то мог её любить. Наконец мог тосковать о ней и страдать от утраты. Мог боготворить её. Сама того не зная и уже не имея возможности узнать, она заставила мою душу родиться заново — и теперь новые чувства выжимали из меня всю ту регенерационную энергию, что так долго спасала мне жизнь. Я умирал, убиваемый ожившей человечностью.

— Пусть так, — шепнул я, впервые за столько времени смеясь, пусть и смеясь сквозь слёзы. Превозмогая боль, я побрёл к письменному столу отца. У меня оставалось мало времени. Теперь я снова ценил время.

Ручка легла в дрожащую ладонь как влитая. Я схватил первый попавшийся лист — кажется, счёт за электроэнергию, — и начал писать.

— Людям не нужно долголетие, — шептал я, и ручка писала под диктовку моего срывающегося голоса. — Людям нужна душа. И время, которого будет не хватать и которое придётся ценить. Никакое долголетие не стоит того, чтобы жить без чувств.

Ноты лились на бумагу бесконечным потоком. Боль в груди разгоралась тяжёлым жаром, и я просто физически чувствовал, как слабеет моё тело. Но мне было всё равно. Из раны открывшихся чувств рождалась долгожданная мелодия, и я создавал её, заставляя плакать и хохотать, замирать и мчаться то в испуге, то в трепете надежды. Моя музыка чувствовала. Я дарил ей каждый с трудом вырванный вздох, каждый удар ноющего сердца, каждую обжигающую слезу. И улыбался, улыбался, словно навёрстывая упущенное.

Нора всё-таки открыла секрет спасения человечества. Завершила дело всей своей жизни.

А я завершил свою последнюю работу, дописав конечную ноту за десять минут до финального удара сердца.

Виктория Радионова

Остаться людьми

— Вот что я тебе скажу, Сопляк… — Старина Гарри принялся было нудеть, уставясь в одну точку остекленевшим взглядом, но осекся. Покосился на молоденького собеседника: белесые глаза, словно в чехлах из воспаленных, покрасневших век, казалось, не просто глядели, а сдирали с тебя шкуру. Паренек поежился.

— Ты ведь Бен-Сопляк?

— Сала… — голос предательски дал петуха, парнишка покраснел, родимое пятно в половину лица побагровело. — Салага, — взяв себя в руки, ответил он. — Мой позывной — «Салага».

Старший егерь криво усмехнулся. Вывернутая верхняя губа приподнялась на бок, обнажая остро спиленный клык.

— Один хрен! Так вот, слушай сюда, Сопля-га, — Гарри хихикнул собственной дурацкой шутке и продолжил. — Они не люди. Потому и относиться к ним надо, не так, как ко мне или к тебе, даже не так, как к бабам. Баба, она, все-таки, человек, хоть и второго сорта, конечно. А эти… Одно слово — дикие. Ни домов у них, ни одежды… Как говорится, ни ума, ни обуви.

Ты только слушай меня внимательно! А то нынче много знатоков этой темы развелось. Куда ни плюнь — всюду знающие, кто люди, а кто нет. Вот только за Городской стеной что-то ни одного из них не видел.

Пора выдвигаться. По пути все растолкую. Ну, что встал? Идем!

Гарри приподнял ворот камуфляжки, пряча шею в пятнах себореи от утренней прохлады. Вразвалочку, словно ему кол в зад вбили, направился к пропускному пункту.

Бен уныло плелся следом и вынужден был слушать всю эту муть. Путь был неблизкий, судя по настрою Гарри, Бена ждала основательная просушка мозгов. Гнусавый голос, и так довольно неприятный, спросонья был совсем невыносим, а уж тема, которую он мусолил, просто сидела в печенках.

Бен вообще предпочитал не заморачиваться такими вопросами. Но что ему оставалось делать? Надеяться, что случайный прохожий отвлечет внимание Гарри на себя, было попросту глупо. В это время все, согласно режиму, еще спали, во всяком случае, обязаны были находиться в Домах, а не шастать по улицам.

Может, хотя бы патрульные попадутся: проверят документы, предписание, собьют зануду с толку. Хотя, зная мерзкий характер Гарри, они скорее будут долго смотреть в другую сторону, делая вид, что не заметили парочку егерей. Да и какие патрульные под утро? Колокола к побудке зазвонят уже через четверть часа. Так что, придется страдать.

Старина Гарри отвратный тип. В Городе про него много гнусностей рассказывают. Хотя, это не показатель, так-то, ни о ком доброго слова не услышишь — люди любят сплетни. А вот глазами с ним, действительно, лучше не встречаться, после его взгляда вымыться хочется, и изо рта у него воняет пропастиной. Но, что бы ни говорили, лучший егерь, опыта у него как ни у кого другого в Городе. Поэтому Бен и упросил Командора определить его напарником именно к Гарри.

Бену скоро двадцать, а за душой ни коина. Пора подумать о будущем. Работенка у егерей опасная и грязная, народ не больно-то за такое берется. Но уже за сезон можно нехило подняться, даже встать на ноги, а там, глядишь, и дельце свое открыть. Бен мечтал о цирюльне.

Узнав, что какой-то молокосос станет таскаться за ним по пятам, Старина Гарри пришел в бешенство. Он ни на шутку разозлился на Командора: тот даже не спросил его согласия, просто отдал распоряжение. Однако потом до него дошло, что это свободные уши для развешивания лапши. Так-то, никто по доброй воле не собирался с ним разговаривать, тем более слушать его соображения по поводу диких. У всех дел полно и своего ума хватает. А вот Бен крепко попал.

— Животные! Тупые скоты! Ценное в них — только шевелюры. Видал, на скальпы какой спрос? В запрошлом годе Хью-Живодер на них целое состояние сколотил: в отдельном доме поселился, трех женщин себе забрал. Правда, плохо кончил. Даже не знаю, как так вышло: что там с ружьем у него стало, или шокер отказал. Разорвали его по частям и к Воротам кинули. Даже жрать не стали. Видно, у Хью не только характер дерьмовый был, но и сам он из этого самого состоял.

Гарри визгливо хохотнул. Бену было не до смеха. Он видел части Хью. Обязательно надо было напоминать подробности! Ком подступил к горлу. Утренний паек, клейкое месиво из овса, рвался на свободу. Напарник словно прочел его мысли.

— Я к чему все это говорю, чтобы ты мне на охоте не блевал, в обморок не падал и истерики не закатывал. Зверье они. Мутанты.

— Почему мутанты? — спросил Бен безо всякого интереса, просто, чтобы хоть как-то поучаствовать в разговоре, сделать вид, что он ловит каждое слово наставника, а не пропускает всю эту чушь мимо ушей.

— Да как почему?! Потому что никакая к ним зараза не липнет: ни золотой парши на них, ни лишая на головах. Плодятся, что наши кролики, и детеныши у них живучие. Не то что ребятишки у наших баб — из десяти едва половина доживает до получения имени, а уж до Посвящения и того меньше, два-три. Порой, и вовсе дитя на свет живым не явится, и мать в родах загнется. Черт знает, что творится! Уж и бараки бабам отапливаем, и от работ, те, что на сносях, освобождены, так полы помыть в Мужском Доме, и от женского долга… А они мрут как мухи. Дурные у нас бабы, никуда не годные. И на вид страшные — кривые, хромые да горбатые. От таких и детей наживать совсем не хочется. Вот и не проявляют мужики интерес. Коли так пойдет, вовсе вымрет Город. Была одна попригожее. Мэгги…

Он произнес имя, скрипуче пропев первый слог, словно проблеял.

— Так все к ней рвались скопом. Драки устраивали, до смертоубийства дошло. Идиоты! Надо было расписать график. Да разве ж Командор слушал меня, хоть когда-нибудь?! Вот и сбежала курва. Родила мертвого мальчонку и… Да что я тебе рассказываю, ты поди и сам к ней на расплод бегал!

— Никуда я не бегал! — огрызнулся паренек.

Ему хотелось, чтоб Гарри заткнулся. Он знал Мэгги. Рыжеволосая, зеленоглазая, двумя годами старше его, сколько себя помнил, была нянькой в Детском доме, целыми днями возилась с малышней, умела управляться даже с крикунами. У других от их визга начинались припадки: судороги, пена изо рта… А ей — ничего. Как зайдется кто из таких, она его на руки, рот ладошкой прикроет, чтоб крик унять, и шепчет что-то на ухо, если, конечно, тот не глухой с рождения. У крикунов это часто. Все они, мало что карлики, так одни не слышат, другие не видят. Вот и дала им природа способность криком всех укладывать.

С Первыми днями Мэгги перевели в Женский дом. А крикунам заклеили скотчем рты и выкинули за Городскую стену. Какой с них прок? Маета одна и проблемы. Работать на благо Города не могут — ростом с пятилетнего ребенка, да и умом так же. Хоть одному уже годков шестнадцать тогда было, все как дитя малое, сидит на полу да ложкой в миску колотит. А как забирать примешься ложку ту, ну не возможно же, честное слово, от стука голова просто взрывается, он в крик, а все в лежку.

Что там с ними дальше стало, неизвестно. Пожрали одичалые, или от голода загнулись? Они, скорей всего, и рты себе разлепить не догадались. Ну и ладно, проблемой меньше. Давно надо было от них избавляться. В этом Бен был полностью согласен с решением властей. А ведь были недовольные. Развели болтологию на форуме, вопили: «Это бесчеловечно!» Кривой Сэм их подогревал. Ну, его-то как раз понять можно, по слухам, один из крикунов — его отпрыск.

Правильно сказал Командор: «В первую очередь мы должны думать о людях». Сэм орал до хрипоты: «Они тоже люди!»

Вот тогда Командор все разъяснил. Бен подписался бы под каждым словом:

— Какие они люди? Уроды. Слепые, глухие, идиоты. В Городе и так беда. Куда ни глянь, кругом увечные — косолапые, горбатые, косые, у одного заячья губа, у другого волчья пасть… Но как отличить зерна от плевел? Пришла пора в этом разобраться. Эй, парень! — тут он указал с трибуны в толпу прямо на Бена. — Ты-ты, с пятном, как там тебя? Салага! Поди сюда!

У Бена чуть сердце не оборвалось. Он уже решил, что и его сейчас за человека считать перестанут, вслед за крикунами отправят. На негнущихся ногах он поплелся на зов Командора по коридору, образовавшемуся в толпе. Эти несколько шагов были самыми долгими в жизни.

— Поглядите-ка на него! — он крепко ухватил трехпалой рукой Бена за подбородок, разворачивая к толпе. — У парня мерзкое пятно в пол-лица, словно кровищей вымазали. Смотреть тошно! Но соображает он получше других. Сам на днях видел, как он помогал проводить ревизию припасов. Хоть и мал еще, сколько тебе?

— Четырнадцать!

— Слыхали? А трехзначные числа в уме множит! Как твое имя, малыш?

— Бен.

— Вот что, Бен, скажи-ка, сколько будет триста сорок два помножить, к примеру, на восемьсот девять?

На секунду Бену показалось, что от волнения он не скажет даже, сколько будет дважды два, но ответ, как обычно, просто высветился перед глазами.

— … Двести семьдесят шесть тысяч шестьсот семьдесят восемь.

Толпа восторженно загудела. Кто-то перепроверил счет и подтвердил ответ. Гул усилился.

— То-то, — продолжал Командор. — Вот он — человек, потому что разумный! А если каждого безмозглого выродка за человека считать, так вообще не понятно, во что превратимся. А нам нужно оставаться людьми! Расходимся!

Вот тогда Бен понял, Командор — не просто человек, он — Человечище! Думает о людях, знает о каждом, не гнушается руку подать. Столько лет прошло, а слезы и теперь наворачивались всякий раз, когда он вспоминал о том случае. И сейчас Бену не нравилось, что Старина Гарри недоволен Командором и его властью. Нет, Бен вовсе не собирался спорить с паршивцем. Больно надо! Закончит обучение и как-нибудь вечерком зайдет в Канцелярию сообщить кому следует. Еще посмотрим, как кое-кто будет щериться своей мерзкой ухмылочкой, когда его вышвырнут из Города без ружья и шокера, а затем просто забудут о его существовании.

Звон колоколов заставил Бена вздрогнуть.

— Эй, Салага, уснул, что ли? Люди ждут, показывай пропуск.

Спустя пару минут егеря оказались за Городской стеной. Лязг засова ударил по ушам — вот и все, что Город сказал им на прощание.

Город был щедр к своим жителям, внимателен и заботлив, давал все жизненно необходимое: еду, очищенную воду, одежду, жилище. Да, без излишеств, но нигде, кроме Города, и этого достать было невозможно.

Город укрывал от враждебного мира. Снаружи бесновалась природа, впадала в буйство, наступала со всех сторон, стремилась напасть, сожрать, поглотить — отомстить всеми способами ненавистному Царю-тирану за тысячелетия насилия. Так самый покорный раб становится неистовым борцом за свободу, лишь только почует слабину господина. А сейчас, не выдержав борьбы с самим собой, тиран повержен. Остатки цивилизации захлебывались в волне дикости, Стена Города сдерживала натиск хаоса.

В Городе царил порядок. Природа по-прежнему подчинялась человеку: растительность — в строго отведенных местах; животные обязаны людям жизнью и ей же расплачиваются за свое существование — человек питает их и питается ими, а не наоборот.

Главное, что давал Город, это возможность жить среди себе подобных, общаться, иметь женщин, продолжать род, вести осмысленное существование — приносить пользу. Устав гласил: «Гражданин, добровольно покидающий пределы Города, осознанно подвергает свою жизнь опасности, тем самым лишает Город своего вклада в общее дело сохранения и развития цивилизации».

Вот поэтому они, пренебрегшие Его дарами, возжелавшие для себя большего настолько, что готовы проститься и с миром порядка, и с собственной жизнью, не достойны иного прощания. Пусть последним Его звуком будет презрительно-холодный лязг засова.

Они еще вернутся с добычей, и Город великодушно простит их проступок, забудет прегрешения, распахнет врата, примет блудных сыновей своих. Обычно они возвращаются. Жаль только, что иногда по частям.

Они стояли около Городской стены, словно приросли к ней невидимой пуповиной и никак не могли оторваться, сделать шаг в раскинувшееся перед ними живое пространство — океан растений. По зеленой поверхности, пестрящей всеми оттенками, от привычного глазу цвета хаки, до невозможного изумрудного, перекатывались волны. Ветер будоражил травы.

Бен думал, как же они пойдут? Будут брести, разрывая своим телом спутанные стебли, или станут перешагивать, высоко поднимая ноги. А вдруг, там, внутри, кто-то живой шныряет, копошится, жрет сородича или сам становится добычей. И этот кто-то, кем бы он ни был, вцепится ему в ногу, прокусит грубую ткань штанов, прогрызет туго шнурованный ботинок, заберется под одежду, ужалит, впрыснув яд, или внесет инфекцию…

Тело тут же отреагировало на беспокойные мысли: появился зуд, ощущение, что кто-то уже ползает по обостренно чувствующей коже. Утренний ветер был напитан запахами. Казалось, все травы одновременно выпустили флюиды навстречу первым лучам солнца, маня к себе в порыве неистовой страсти миллионы насекомых, и в воздухе клубятся облака пыльцы, спор и едких запахов.

Стало трудно дышать. Из носа потекло, глаза слезились, кожа лица чесалась так сильно, что захотелось просто сорвать эпителий. Бен принялся безостановочно чихать, утираясь поначалу куском бинта, а после и вовсе рукавом. Гарри смотрел на это все, брезгливо морщась, потом задал вопрос по поводу антигистаминных, но напарник был настолько поражен приступом, что не мог ответить, вообще, едва дышал. Гарри порылся в одном из многочисленных карманов, и, особо не заморачиваясь, с размаху вколол уже заправленный шприц Бену в бедро. Тот взвыл, как ребенок, но Гарри уже совал ему под нос ингалятор. Спустя некоторое время они прорывались через заросли, утопая по пояс в траве.

Первое время Бен все оглядывался на Город. Тоскливо сосало под ложечкой. Внутри плескалось беспокойство, хотелось завыть от тоски. Кругом, куда ни глянь, никаких пределов, границ, глазу не за что зацепиться, слишком широко, слишком открыто. Это пугало. Бен чувствовал себя совершенно незащищенным, уязвимым, как таракан, которого застали врасплох посреди столешницы, напуганный до полусмерти светом, внезапно зажженной лампы. Хотелось так же метаться в поисках укрытия, со всех ног броситься назад, колотить в Городские ворота, свернуться в комок, обхватив колени руками, прижаться к бетону и не отрываться. Он едва держал себя в руках. Чтобы справиться с приступом паники, даже завел разговор с Гарри.

— Как думаешь, есть еще Города, или мы одни?

— Конечно, есть. Ты подумай, мир огромный, их не может не быть.

— А почему тогда все, кто ходил на поиски, вернулись ни с чем?

— Да все поэтому же. Мир слишком огромен. Не могут добраться до другого Города, погибают или возвращаются.

— А другие Города лучше или хуже?

— О чем ты?

— Ну, есть у них эти… машины, о которых говорили старики?

— Может, у кого и есть, а может, и похуже нашего дела.

— Ну, а если у кого и получше, что же нас все еще никто не отыскал?

— Вот вроде и хвалил мне тебя Командор, взахлеб рассказывал, какой ты умный. А я погляжу — полный придурок. На кой это надо вообще? Сам подумай, если кто и живет лучше нашего, так с чего он кинется искать себе приключений на задницу? Или ты думаешь, кто-то скучает по лишним ртам? Сидят себе ровно на заду и молят Господа Бога, чтобы их самих никто не нашел. И ты, вместо того, чтоб беду накликивать, лучше б о том же самом помолился. Это ж, не дай бог, если кто появится, у кого от Прошлого Времени кое-чего в запасе осталось. Уж нам тогда точно крышка. Так что, попридержи язык, Салага!

Идти было очень трудно. Бен никогда на здоровье не жаловался. Он был крепким парнем, природа отыгралась на лице, оставив неповрежденным тело. Глядя на изувеченных горбом, разбитых параличом горожан, Бен мысленно благодарил гены и радовался, что может передвигаться быстро, без каких либо затруднений, что у него здоровое сердце, печень и обе почки функционируют без сбоев. Была проблема, которая тревожила его и огорчала, но ее можно было решить за определенную плату. Препараты были в наличии и даже в ассортименте, хоть и стоили дорого. Но жить без этого, разумеется, можно, но… Всегда и во всем есть какое-нибудь «но», которое все портит. Ничего, он, собственно, за этим и отправился.

Сейчас с него семь потов сходит, и сердце колотится бешено, и трахею жжет, словно он глотнул сивухи, а язык, как наждак, разве только еще не скребет нёбо. Но потом, обменивая скальпы на коины, он будет вспоминать об этом с усмешкой. И Салли раз и навсегда перестанет насмехаться над его немочью. Прежде, чем заняться с ней делом, он двинет ей в зубы, чтобы разбитые губы не растягивались в снисходительной ухмылке. Бен сжал кулак представляя, как он с размаху попадает наглой бабе в челюсть. Даже сил прибавилось, как там говорят, открылось второе дыхание. Он стал двигаться быстрее, вскоре догнал ушедшего вперед наставника и даже смог идти в его темпе.

Внезапно Гарри резко остановился и попятился. Бен едва не наступил ему на пятки, но тот ловко перехватил его, утягивая за собой в заросли. Бен быстро сообразил, что от него требуется вести себя тихо и укрыться, а уж после станет ясно зачем.

Сквозь стрекотание, жужжание и писк насекомых ветер доносил новые звуки. Гарри весь обратился в слух. Бен не сразу понял, что это такое? Визг? Всхлипы? Крик животного? Нет. Похоже на смех. Только очень странный, высокий, пронзительный, заливистый. Явно детские голоса. Но разве дети могут смеяться? Они же не понимают шуток. Драки их пугают, а не вызывают взрывы хохота. Они могут робко посмеиваться от удовольствия, мерзко хихикать, сотворив какую-нибудь гадость, но вот так, смеяться, словно счастье вырывается изнутри, такого Бен ни разу не замечал. Точно, дикие.

— Слышал?

— Не глухой.

— Огрызнешься еще раз, пойдешь один.

Бен сразу извинился.

Потом, все потом. Бен-Салага умеет ждать. Сейчас нужно просто получить то, зачем он притащился в эти дебри. Гарри покажет, как лучше выследить одичалого, как ловчее набросить удавку и как снять скальп, не повредив драгоценную волосяную часть. А там… Всему свое время.

Они медленно ползли в густой траве к месту, откуда доносились смех и визги. Это было невероятно тяжело. Тело не привыкло к таким нагрузкам, от перенапряжения тошнило. Бен уже начал сомневаться, а действительно ли это дело стоит таких неимоверных усилий, но вскоре сквозь стебли впереди стали проглядываться двигающиеся фигурки.

Их было трое. Детеныши, лет пяти, с длинными, густыми волосами, отчасти прикрывающие их абсолютно голые тельца. Волосы были роскошные, медно-рыжие, кудрявые, у мальца покороче, до лопаток, а у девчушек, так чуть ли не до колен. Эти дорогого стоят! Барыги с руками оторвут. Детеныши мелькали в густой траве, перебегая по уже протоптанным тропкам от куста к кусту, прячась за ними, и с пронзительным визгом догоняли друг друга. Гарри наблюдал за ними какое-то время, пока одна из маленьких самочек не побежала прямо в их сторону.

Егерь сделал быстрый, точный выпад. Короткий визг прервался треском шокера. Самочка упала. Бен подскочил ближе. Двое других детей замерли, таращась на егерей большущими зелеными глазами. Их мордашки можно было назвать прехорошенькими, если б не застывшая гримаса ужаса. Спустя мгновение, детеныши сиганули прочь.

Удавка Гарри запела в воздухе и обхватила убегающую самочку. Петля затянулась поперек маленького тельца, Гарри, не теряя времени, стал наматывать веревку на локоть, притягивая рвущегося детеныша к себе. Мальчишка остановился, но, быстро сообразив, что не может ничем помочь сестре, бросился прочь.

— Давай за ним! — прикрикнул Гарри.

Детеныш оказался шустрым. Бен, взрослый мужчина, несся во все лопатки, и расстояние между ним и беглецом постепенно сокращалось. Но ему это давалось с большим трудом. Попытался бросить удавку, но мелкий засранец резко вильнул в сторону, и веревка скользнула по пустоте. Егерь замешкался и потерял детеныша из виду. Тот как сквозь землю провалился. Бен открыл было рот, чтоб выругаться, но чьи-то руки обхватили и сдавили горло. Бен дернулся, пытаясь высвободиться, но душитель ничуть не ослабил хватку. Инстинктивно Бен пытался оторвать руки от горла, но удушье уже отнимало силы. Он захрипел, в глазах потемнело.

Треск шокера, вскрик, и горло освободилось. Бен рухнул на колени, хрипя и кашляя. В траве рядом с ним лежала без сознания взрослая самка. Над ней, криво ухмыляясь, склонялся Гарри.

— Вы только посмотрите, кто это у нас такая!

Уняв приступ кашля, Бен пригляделся к лежащей. Первое, что бросилось в глаза, на дикой была одежда — платье бабы из Города, доведенное до состояния лохмотьев. Все в дырах, прорехах, с изорванным подолом, оно едва прикрывало наготу, но все еще являлось платьем, и это было совершенно невозможным. Если бы у нее были рога или хвост, Бен и то меньше бы удивился. Зачем дикарке это подобие одежды? Они носятся голышом даже в морозы, когда небо роняет редкие хлопья снега, а сейчас разгар лета.

— Вот и нашлась бегляночка.

Носком ботинка Гарри аккуратно повернул откинутую голову самки. Бен узнал Мэгги. По ее телу прошла судорога, голова дернулась. Рот приоткрылся в беззвучном крике. Бен на всякий случай попятился. Гарри расхохотался.

— Да ты, погляжу, в штаны наложил. Это ж Мэгги. Красотка Мэгги. А я уж думал, не свидимся больше — сожрали дикари, а она, погляди-ка, сама одичала, еще и детишек от них себе прижила. Господи, Мэгги. Да мы все думали, что тебе пришел конец. А ты, детка, неплохо устроилась. Обзавелась потомством.

Мэгги медленно приходила в себя.

— Как ты могла, Мэг? С дикарем? — Гарри терял самообладание. — Его ты тоже рвала зубами, как меня в тот раз?

Он дернул ворот камуфляжки, да так, что ткань затрещала.

— Гляди, Салага! Гляди, как эта тварь пометила меня на прощание.

На плече ближе к ключице синел шрам от укуса.

— Еще б чуть, она горло мне перегрызла бы. А я был ласков с ней. Слушай, браток, такое дело… мне бы поквитаться с ней надо. Ты бы сходил, поглядел, как там ее выродки. Одна-то в путах, никуда не денется, а вот вторая, похоже, сдохла…

Мэгги тоненько заскулила, попыталась приподняться на локте, но тело совершенно не слушалось: опорная рука дрожала, голова безвольно болталась на ослабевшей шее, взгляд блуждал.

— Я, честно говоря, поторопился тогда вторую заарканить, не проверил, — продолжал Гарри, — вдруг очухается.

Бен был даже рад, что его отсылают подальше. Быстрым шагом он отправился к месту, где остались девочки. Меньше всего ему хотелось наблюдать за тем, как Гарри сводит с Мэгги счеты.

Грязный ублюдок! Делом надо заниматься, а у него одно в голове. Как он может вообще с ней?! Она же одичала, и дети у нее от дикого. Сам же говорил: мутанты, животные. И кто он после этого? Скотоложец? Как же достала эта дичь! Надо брать добычу и поскорее топать обратно в Город, а не это все…

И тут Бену пришла на ум совершенно сумасшедшая идея. Он сначала ужаснулся ей, как весьма бесчеловечной, и погнал прочь, но идея вернулась, быстро и крепко обосновалась в уме.

А зачем, собственно, Гарри? Скальп он сам снять сможет. А за два рыжеволосых скальпа можно выручить столько коинов, что хватит на приличную экипировку и еще останется. Вот тогда никакой Гарри не нужен. Не надо просто делиться с этим выродком. А куда девать мерзавца? Ну, шокер еще никто не отменял. А там, посмотрим. В конце концов, всегда можно сказать, что его разорвали дикие. Та же Мэгги, почему бы нет. Бену она лично чуть шею не свернула. Значит, при желании и со Стариной Гарри совладать сможет. Если принести в доказательство часть от него, например, голову, тогда-то никто не усомнится, что это самое настоящее нападение дикарей. Скальп этой шлюхи тоже хорошо потянет, к тому же выйдет, словно месть за наставника.

Бену так понравился ход собственных мыслей, что он погрузился в них всецело и чуть было не прошел мимо пойманного детеныша.

Веревка глубоко врезалась в тело, передавив кровоток, ткани вокруг посинели. Увидев егеря, связанная малышка попыталась уползти. То, как она отчаянно извивалась всем телом, Бену показалось жутким и отвратительным. Почему они всегда так себя ведут? Цепляются за жизнь, суетятся, убегают, сопротивляются? Надеются на что-то, продлевают муки? Почему они просто не могут смириться и спокойно принять свою участь. Ему захотелось пресечь эти жалкие, беспомощные попытки спасения.

Издалека донесся пронзительный крик. Виски заломило. Какая же сволочь этот Гарри! Не может заткнуть Мэгги рот, или ему это доставляет удовольствие? Бен ненавидел крики. Наслушался в Детском доме. Хорошо, что связанная самочка молчала, только таращилась на него полными ужаса глазенками.

Бен достал шокер и потянулся к девчушке. Одного разряда вполне хватит, чтобы не было больше ни страха, ни боли, ни дикой жизни. Он просто хочет прекратить бессмысленные страдания, проявляет человечность. Он же не садист, не живодер, чтоб снимать скальп на живую…

Это было последнее, о чем он подумал, перед тем, как его повалили на землю, а жуткая, невыносимая боль в разорванной щеке вынесла из мозга все мысли, оставив только отчаянный зов: «Помогите!»

Он даже не понял, как это произошло, наверное, просто слишком глубоко ушел в свои мысли, вот и пропустил момент, когда выслеживающий его гаденыш подкрался и выскочил из травы. Так ярость и природная агрессия кидает пса на его жертву. Он и был не больше собаки, но энергии броска хватило, чтобы сбить с ног молодого мужчину, опрокинуть навзничь. Вцепившись зубами в лицо, он вырвал кусок щеки. Где раньше было родимое пятно, теперь зияла рваная рана. А он кусал снова и снова, рвал острыми, сильными зубами мягкие ткани, ухо, нос, губы, не обращая внимания на неистовые попытки орущей жертвы сбросить его с груди.

Бен отбивался из последних сил, но удары были слабы и неловки. Слишком сильная боль и великий ужас вместе лишали возможности сопротивляться. Захлебываясь собственной кровью, Бен судорожно запрокинул голову. Маленькая самка, та самая, которую следовало все же проверить в первую очередь, подскочила, и, улучив момент, ловко вцепилась в открывшееся горло, вырывая напрягшийся в последнем хриплом крике кадык.

Гарри не слышал воплей напарника. Кровь струилась у него из ушей, стекая по воспаленной шее за воротник расстегнутой камуфляжки. Тело сводили судороги, изо рта шла красная пена. Гарри откусил себе кусок языка.

Мэгги какое-то время безучастно смотрела, как ее мучитель бьется в конвульсиях. Потом, словно опомнилась, подошла к орущему крикуну и прикрыла ему ладонью рот.

Карлик обмяк, грузно осел на землю. Теперь его было почти не видно в высокой траве. Старина Гарри отключился. На поляну прибежали дети, громко кричали, смеялись, перекидывая друг другу что-то круглое и грязное.

Мэгги уткнулась в ладони. Ей хотелось вырвать себе глаза, чтобы не видеть, как ее перемазанные кровью малыши весело играют полуобглоданной человеческой головой. Она бы предпочла оглохнуть, как Старина Гарри, чтобы не слышать их радостных криков. Но Мэгги взяла себя в руки и, давя приступ ярости, поспешила к детям.

— Дай сюда! — рявкнула она на сына, пытаясь отнять добычу.

Детеныш рычал и вырывался. Дочери прыгали рядом, возмущенно поскуливая.

— Отдай, я сказала! Нельзя!

Она выкручивала ему руки, пытаясь разжать сильные пальцы, вцепившиеся в страшную игрушку. Но справиться с ним не могла.

— Посмотри на меня! — кричала Мэгги. — Посмотри!

Она села перед дерущимся с ней малышом на колени, обхватила ладонями его лицо и притянула к себе, прижимая разгоряченный лоб к своему. Они встретились глазами.

— Ты — человек! — зашептала Мэгги. — Ты — мой сын, мой ребенок! Я люблю тебя! Слышишь?

Глаза мальчика обрели осмысленное выражение и наполнились слезами.

— Отдай мне это!

Губы обиженно задрожали. Он швырнул матери мертвую голову, отскочил на два шага, плюхнулся в траву. Он сидел обняв колени, уткнувшись в них лбом и горько плакал. Сестры беспокойно ползали рядом на четвереньках, тихо поскуливая. Мэгги вздохнула. Подошла к сыну потрепала рыжие кудри, он сердито тряхнул головой. Она поцеловала его в макушку. Ему нужно было время.

Мэгги опустилась рядом, подозвала девочек к себе, принялась растирать и массировать следы от веревок на маленьком тельце, осматривала ожоги от шокера. Девочки льнули к матери, как детеныши к самке в поисках ласки. Она еще раз окликнула сына. Тот сердито мотнул головой.

— Адриан Брукс, ты ведешь себя, как дядя Джим! Какой пример сестрам?!

Это всегда работало. Малыш меньше всего хотел походить на карлика-крикуна. Джиму было все равно, что его приводили в дурной пример. Сейчас он внимательно смотрел, как божья коровка путешествует по его коротким пухлым пальцам.

Старина Гарри очнулся, завозился в траве, поскуливая жалобно. Увидя Джима с жуком, подобрался поближе, сел рядом, требовательно мыча, потянул руку. Джим улыбнулся и пересадил жучка на ладонь Гарри. Тот расплылся в идиотической улыбке.

Адриан последний раз шмыгнул носом и подошел к матери. Нежно обнимая сына, Мэгги снова принялась рассказывать о Самом Лучшем Человеке Иисусе Сыне Божьем, который запретил убивать людей, есть их мясо, и играть их головами. Девочки дремали, а Адриан внимательно слушал и листом лопуха старательно оттирал с рук запекшуюся кровь.

Примечания

1

Чешская песенка. — Прим. автора.

Content

Эволюция человечества

Павел Соловьев Я иду к тебе

Константин Волков Паучара

Александр Лепехин Человек по подписке

Татьяна Кривецкая Мысли и чувства на Земле и в космосе

Часть 1

Часть 2

Мария Леви Коротышка

Наталья Судельницкая Прецедент

Влад Нордвинг Тонкая зелёная линия

Василиса Ветрова Благодетели

Виктор Виноградов Цветные сны Agam

I. Рай в погребе

II. Розовые листья

Кристиан Бэд Место, где падают деревья

Владимир Яценко Последний раб

Константин Чарухин Кроличья ферма

Вячеслав Айканов Кокон

Маргарита Седяева Паршивец

Алена Лайкова Перерождение

Виктория Радионова Остаться людьми

Примечания