Юнус Чуяко

Сказание о Железном Волке

Роман

ОБ АВТОРЕ

Юнус Гарунович ЧУЯКО родился 27 июля 1940 года в ауле Гатлукай Теучежского района. В 1958 году поступил в Адыгейское педагогическое училище. После окончания училища работал воспитателем детского дома, а затем учителем в школе. С 1963 по 1966 год служил в рядах Советской Армии. Затем работал слесарем на предприятии, секретарем комсомольской организации ГПТУ № 17. Окончил Ростовский государственный университет, отделение журналистики.

С 1970 года работал собственным корреспондентом в областной газете «Социалистическэ Адыгей», старшим корреспондентом отдела партийной жизни, зав. отделом культуры и быта той же газеты, главным редактором литературно-художественного альманаха «Дружба»…

Печатается с 1961 года. Вышли на адыгейском языке: в коллективном сборнике «Мелодия далеких гор» — цикл рассказов, повесть «Чужая боль», романы «Возвращение всадников», «Кинжал танцора», «Красный дом» и др.

Его рассказы опубликованы на русском языке в журнале «Смена», альманахе «Истоки», газете «Литературная Россия». Отдельные рассказы переведены на языки народов СССР. Ю. Г. Чуяко — участник VII Всесоюзного совещания молодых писателей.

Г. Немченко

«ПАМЯТНИК ИМПЕРАТОРУ АЛЕКСАНДРУ II, СООРУЖЕННЫЙ В ОЗНАМЕНОВАНИЕ ПОКОРЕНИЯ КАВКАЗА В УРОЧИЩЕ МАМРЮК-ОГОЙ…»

Я переводил роман Юнуса Чуяко о Кавказской войне, работа подходила к концу, но нам с ним не хватало этой поездки — на то самое место, где в 1861 году, летом, император Александр II встречался с абадзехскими старшинами, с адыгским воинством.

За станицей Новосвободной — называлась она раньше Царская — когда переехали через обмелевший к осени Фарс, дорога пошла все в гору и в гору, и вскорости, преодолев долгий и пологий тягун, мы оказались на просторной равнине — ее хорошо было видать даже из машины. А какою она открылась, когда вылезли и хорошенько огляделись!

Широкое и длинное плоскогорье слегка — вроде бы только для того, чтобы видны были его контуры — приподнималось над местностью, а дальше, за окружавшими его со всех сторон низинами, снова возвышались покатые холмы, кое-где крытые кустарником, либо меченые купами серых, сбросивших лист деревьев, уходили все вдаль и вдаль, но было ясное ощущение, что за голубой дымкой над ними должна возвышаться цепочка снеговых гор с острыми ледяными пиками… Видны они были в тот день?

Императору со свитой? Черкесским джигитам?

«Тут стоял его бюст, — сказал Юнус, когда мы остановились в нескольких шагах от пролома, бывшего когда-то входом в часовню. — Когда я приезжал сюда лет пятнадцать назад, ни стволов от пушек, ни цепей между ними — ничего этого, конечно, уже не было, не было головы, но плечи с эполетами, грудь еще оставались на постаменте — т-такая бронза, еще и тогда сверкала. Теперь снесли… варвары!»

Внутри развалин рос занесенный когда-то птицами шиповник, краснели одинокие плоды на высоком и тонком кизиловом деревце…

Через пролом в противоположной стене вышли к неубранному полю: высокие, один к одному, давно сухие подсолнухи стояли с опущенными к земле крупными шляпками, и вид у них был такой, словно перед этим кто-то их в чем-то укорил, и в общем смущении все они дружно понурили головы.

«Варвар этот Александр! — вдруг громко сказал Юнус, и голос у него дрогнул. — Т-такой народ погубить… разметать по белому свету! Тут как раз они и собирались тогда, где сейчас подсолнухи. На этом месте!»

Он тоже абадзех, Юнус… Так и стоит тут до сих пор?

Среди них. Уже невидимых.

Или ту кровавую жатву и, в самом деле, можно было предотвратить?

Ведь стоило им сказать только слово, всего лишь единственное слово… Но народ так и не смог его вымолвить: да.

Народ ли?

Или, как и теперь, громко говорит кто-то один, а расплачиваться по-прежнему приходится всем.

«Мы не можем обойтись без Черного моря. И я предлагаю вам дать согласие на прокладку через ваши земли трех дорог к Черному морю: к Анапе, Новороссийску и Туапсе. Казна моя выплатит за это вознаграждение тем аулам, которым придется переселиться с территории, отведенной под эти дороги.

Вы должны признать подданство русского царя, но это не лишит вас самобытности: будете жить и управляться по своим адатам, сохраните неприкосновенность религии, никто не будет вмешиваться в ваши дела».

Над понурым, давно потерявшим цвет полем из конца в конец носились то припадающие совсем низко к подсолнухам, а то скачками взмывающие вверх серые воробьиные стаи, но они не оживляли его — придавали сиротства.

Россия не могла позволить себе отступления: слишком далеко все зашло. Уже два века жила к тому времени под ее защитой христианская Грузия, к России жались единоверцы армяне и осетины, за полудружеской, так полностью и не поддавшейся исламу Кабардой, среди чеченцев, как на острие ножа, продолжали селиться гребенские да терские казаки… Не стесненное природными границами врастание друг в дружку длилось тут уже половину, если не все тысячелетие… при чем тут, и правда, эти — сидящая на своем дальнем острове, но распустившая щупальца по всему миру Англия и таскающая для нее каштаны из огня заморская Турция?

Но как, как должно было поступить им, нам всем, чтобы душевный мой друг не глядел сейчас с тоской в ту сторону, где за перевалом, ведущим в Абхазию, плескалось Черное море и откуда вновь неслись выстрелы… Отголоски той войны? Или всего лишь — ее продолжение? Или начало так старательно разжигаемой новой: доселе еще невиданной?

«Царское слово крепкое, и я торжественно заявляю, что эти мои слова тоже будут святы и нерушимы».

Это говорилось глаза в глаза.

Но поверили приносившим слухи чужеземным лазутчикам…

Солнце над нами словно прибавило света — раздвинулась осенняя даль, ярче стала и выше сделалась прозрачная, без единого облачка синь. Неизвестно откуда в душе явилось предчувствие тонкого журавлиного клика, и я невольно задрал голову: пролетят в самом деле?.. Или над этими долинами всегда чуть слышно звучат похожие на журавлиный клик тревожные голоса покинувших родину махаджиров?

Странно вообще-то: в дни стотридцатилетия окончания Кавказской войны никто потом в Москве не написал об этой поляне, никто не вспоминал об этой встрече — пожалуй, и в самом деле предначертавшей грозный ход мировой истории.

Конечно же? этот мемориальный, как бы сказали нынче, комплекс — окаймленный стволами замолкших, скованных его высочайшею волей пушек, бюст императора и часовня за ним — должен был воплощать в себе военную и духовную мощь единой и неделимой России… Где это нынче все?

Черкесы слишком хорошо понимали, что именно стоит показать денно и нощно ищущему над Кавказом власти русскому царю и выбрали для этого удивительное место, которому, убежден, еще предстоит стать одним из центров паломничества… Есть на земле такие точки, откуда далеко видать не только в смысле географическом. Черкесские старейшины, назначавшие встречу императору именно здесь независимо от исхода переговоров, одним только своим выбором, завещали это место всем будущим насельникам: для размышлений о вечной красоте мира и непрочности бытия человеческого.

…В нем было много символов, и кто-то нынче находил бы в памятнике одно, другой — иное.

Но среди прочих, не сомневаюсь, был бы и этот: каменная твердость черкесского характера. Отвага.

Которых так пока не хватает тихо распродающей себя нынче России.

Гарий НЕМЧЕНКО

В. Распутин

КАК ДОЛЖНО В НАШЕ ВРЕМЯ ЛЮБИТЬ СВОЙ НАРОД

В этой книге, в сущности, нет сюжета, той событийной канвы, того остова, который обрастает художественной плотью и являет законченную каноническую фигуру романа. Читатель, встречаясь с такой «законченной фигурой», чувствует себя спокойно: если она интересна, умна, духовно богата — он наслаждается ею, испытывает эстетические чувства от общения, испытывает и нравственное удовольствие от красоты поступков. Если же она неинтересна — знакомство всегда можно прервать. Но в любом случае у читателя складывается свой «физический» образ романа, который с чего-то начинается, проживает за определенный отрезок времени определенную последовательную жизнь и во имя какой-то морали, какого-то нравственного урока заканчивается.

В романе, который теперь перед вами, многое не так. Начинаясь, «как положено», с завязки, с приезда в адыгейский аул ленинградского ученого-археолога и его студента, уроженца этого аула, на раскопки кургана, который в скором времени уйдет на дно очередного рукотворного моря, они получают анонимное предупреждение: коснетесь священного кургана — вам несдобровать. Начало — лучше некуда для принятой ныне литературы. Однако этим его остросюжетность, да и вообще сюжетность в строгом смысле, и заканчивается. Вольно или невольно это случилось, не берусь судить (да это не так и важно), но, начав повествование о жизни одного аула своего народа, о жизни, как принято говорить, на крутом ее изгибе, автор отдался этой жизни без всяких литературных правил и повел ее быстро, взахлеб, в каком-то выверенном беспорядке и подкупающей небрежности, словно от начала и до конца боясь, что ему почему-либо не дадут дорассказать, и все же успевая и умея говорить и вдохновенно, и подробно, и точно, и красиво. Это одновременно и прерывистое, и мощное повествование, трагическое и радостное, печальное и счастливое, историческое и современное, локальное и масштабное; оно все соткано из легенд, сказок, песен, традиций, обычаев и устоев народа, из поверий, сказаний, примет и «родимых пятен» его; язык романа — звуковой, интонационный, «слышимый»; герои — не столько действуют, сколько являют себя, создают строй ликов, рисующих вечное и живое чело нации.

Жанровое обозначение — роман — здесь условно; это страстная песнь своему народу, страстная любовь к нему и страстная тревога за его дальнейшую судьбу. Не помню, чтобы мне приходилось читать более «национальную» книгу, т. е. обращенную в себя, в свои природные и духовные начала, в свое родословие. Понятия «национальное сознание», «национальная память» здесь оживотворены, к ним никто не взывает, словно к спасительному знамени, а среди них существуют так же естественно, как среди родной земли. Уважение к себе — это уважение к другим, знание себя — жажда познания других, национальная исполненностъ и состоятельность — первое условие всечеловечности всякого народа.

Вот так, как в этой книге, давно следовало нам представляться друг другу в «семье единой», чтобы друг друга понимать, уважать и быть истинными братьями.

Но не напрасно роман называется «Сказание о Железном Волке» — о чудовище, безжалостно пожирающем аулы и выедающем сердца людей, способных затем попирать, предавать, забывать, торговать древней своей землей и отеческими святынями. Если говорить о России, «железный волк» — то, что он собой олицетворяет, за последние десять-пятнадцать лет уничтожил во имя «благодеяний» более ста тысяч деревень и во имя «свободы» не просто охолодил, а наполнил злобой друг к другу сердца миллионов и миллионов людей. Теперь это чудовище уже не прячется, а действует открыто и откровенно, и нет народа, которому бы оно не угрожало гибелью. Юнус Чуяко, автор этой книги, почувствовавший опасность для своей, казалось бы, национально благополучной Адыгеи, бьет тревогу, имея определенный запас прочности народного сознания; у русского народа этот запас, как мне представляется, гораздо меньше. И физическая величина народа — маленький он или большой, решающего значения в этом сокрушительном процессе «выветривания» и «охлаждения» людской породы не имеет: мы все одинаково стоим перед трагическим выбором, чем нам быть завтра — самими собой или безликой потребительской массой, которую из нас старательно выпекают.

Хочется надеяться, что Юнус Чуяко пропел не прощальную песнь своему народу и что этот красивый и мужественный народ, призвав на помощь все огромное богатство своей национальной жизни и своего прошлого, выстоит — как должно стоять и выстоять всем нам вместе.

В конце своего маленького слова хочу поблагодарить русского писателя Гария Немченко за то, что он взял на себя немалый труд и выполнил его, насколько я могу судить, блестяще — труд, во-первых, перевода этой книги на родной мне язык, и, во-вторых, невольного упрека, как должно в наше время любить свой народ.

Валентин РАСПУТИН

Сказание о Железном Волке

РОМАН[1]

«…И это горестное страдание, накопившееся в продолжение ужасных веков, терзаемое тело, из которого, под влиянием солнечных лучей, сочатся растаявшие капли и падают постоянно на Кавказские горы…»

Цицерон — о Прометее

«Трудно стать человеком. Трудна жизнь смертных, трудно выслушивать истину.

Никогда в этом мире ненависть не прекращается ненавистью, но отсутствием ненависти прекращается она».

Поучения Гаутамы

Часть I

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВСАДНИКОВ

Глава первая

ВЕСТЬ ИЗ ПРОШЛОГО

Может, не с этого надо было начинать, а с описания того, как в тот вечер над аулом садилось солнце, как уже трещали сверчки, а на кургане из-под ног у меня все еще так и порскали кузнечики… Август! В тернах на самой макушке вдруг что-то тяжело ворохнулось, резко ударило. Туго хлопнули крылья, оттуда шарахнулась большая сова и понеслась низко над степью.

Мне вдруг очень понадобилась куртка, которую я оставил висеть на сучке акации — я еще не понял, зачем именно, а уже спускался с кургана: понадобилась, хоть режь!

Это в родных местах, подумал я, все еще живут детские наши страхи… Меня уже нет здесь, я теперь далеко отсюда, они же остались тут навсегда, а нынче я вернулся — они и рады, и вот они… Эх, какого стрекача я задал бы, небось, мальцом! От совы. А тут, видишь, куртка нужна…

Я степенно, нарочно степенно — ну, а как же? — спустился с моего кургана и поднялся на взгорок — к акации, на которой висела куртка.

Тут и увидал эту обложку от тетрадки — свернутая гармошкой, торчала из кармана.

Вообще-то я не раз слышал, что так делают, когда хотят, чтобы по почерку потом не нашли того, кто писал, ну, или как тут — кто выклеивал.

На голубоватом поле плотно сбились вырезанные из крупных газетных заголовков черные буквы: «БУДЕШЬ КОПАТЬ ДВА СКЕЛЕТА — НАЙДУТ ДВА ТРУПА. УБИРАЙТЕСЬ ВОН! НЕ ВЗДУМАЙ ЖАЛОВАТЬСЯ: ИЛИ ТЫ УЖЕ НЕ АДЫГ?»

Я давно понял, что с кургана повернул вовсе не из-за совы: давно ощущал на себе чей-то взгляд.

Слишком уж неуютно я себя почувствовал, когда стоял с курткой под мышкой и с обложкой от тетради в руках. Как будто кто-то не только внимательно следил за мной… может быть, даже целился?

Волосы на загривке шевельнул холодок уже совсем другого страха, и тут я выпрямился, сложил обложку и аккуратно, не торопясь разорвал ее на маленькие кусочки — пусть видит тот, кто следит!

Клочки хотел бросить под ноги, уже и рукою повел, но вдруг остановился: зачем же сорить, верно?.. Я ведь не турист какой-нибудь, я — археолог! Надеюсь, тот, кто следит за мной, это-то поймет правильно?

Сунул клочки в карман и куртку на плечо бросил. Сперва с удовольствием, до хруста в груди потянулся, потом стал руки в боки и глянул на полоску заката, которая высветила верхушки тополей да карагачей над аулом.

Громче затрещали сверчки… Что я кому плохого сделал?

Может, не было записки?.. Действительно, какая-то чепуха. По-русски: наваждение. Это я хорошо знаю — любимое словечко Вильяма. А по-нашему как?

Вот-вот!.. Ты уже сначала по-русски. Или ты уже не адыг?!

Забавная штука, как Вильям говорить любит: ведь я мог бы сказать себе, или тому, кто следил за мной, тем, если он там не один. В чем дело, собственно, э?.. Я, Сэт Мазлоков, здесь выросший, знающий тут каждую травинку — уже пятикурсник, между прочим, да не где-либо, а в Ленинградском университете… в Петербургском! Стипендию получаю повышенную, по чистому недоразумению на именную не вытянул. Но впереди еще экзамены и, если поможет Аллах, — аспирантура. Потому-то и отпустили меня в практики, потому-то и доверили самостоятельные раскопки и дали «открытый лист»… Да вы хоть знаете, что это такое — «открытый лист»?

Тут я вдруг сорвал куртку с плеча и лихорадочно проверил карманы: записку положили, а ничего хоть не взяли?!

И документы из Ленинграда, и эти несколько отпечатанных на машинке листков, которые дал мне Ереджиб Батович Дышеков, мой школьный учитель истории, были на месте.

…Так вот, потому-то и приехал со мной преподаватель, да не абы какой, а профессор, да-да! Без пяти минут академик. Что они — так по аулам и разъезжают — без пяти минут академики? Бремя им некуда девать?! Другое дело — Шиблокохабль. Значит, посчитал нужным сюда приехать! И студенту своему честь оказал, которую не каждый заслуживает, да. И всем нам, Мазлоковым. И всему нашему аулу, если разобраться, чего там!

Убирайтесь вон!

Это ведь и ему. Профессору Вильяму Викторовичу Оленину, известному всей стране ученому. Ему и мне. Нам двоим.

Э, а-енасын[2], так мы кого-то и послушались — адыг я пока, адыг!

Петербургский университет — это уже потом, между прочим, а сперва я в армии отслужил, три года отбухал сапогами от звонка до звонка, но не только этому там нас учили — ногами пыль поднимать. Ну ладно, не в том дело, что где-то я успел побывать и что-то увидеть. В каком веке живем, как говорится?.. В какое время?

И вдруг — опять: или ты уже не адыг?

Как на хороший крючок ловишься — не сорваться.

Самая болевая точка нажата. В тебе вдруг начинает просыпаться нечто такое, что намного старше всего, о чем только что рассуждал: армии, университета, той науки, которую ты теперь пытаешься грызть… Что-то древнее, глухое, тревожное: как будто, усталые и голодные, в намокших бурках, как всегда, мы сидим вокруг костра, и высокие языки пламени освещают черные деревья, а вокруг — темь, хоть глаз выколи, темь веков, тишина тысячелетий— только пофыркивают наши нерасседланные кони… Уже неделю не снимали с них сбруи и не треножили, но вот завтра наконец решающее сражение, шашки будут глухо звенеть и сабли яростно сверкать, но сегодня — сегодня вдруг: «Среди нас есть изменник!.. Это Мазлоков Сэт, сын Бирама…»

Сын передового тракториста, сын лучшего комбайнера из колхоза имени ХХ-го партсъезда, а-енасын, и чего только в голову не придет, когда тебе вот так, насчет адыгства… Может, на это и рассчитано?..

Гость — лицо священное, разве нет?.. Может быть, — уже нет?

Мы с ним в ауле всего два дня. А ведь положено три дня ни о чем не спрашивать даже случайного путника, который остановился вдруг в твоей кунацкой… Кто из нас в таком случае и что нарушает?.. Кто из нас не адыг?

Краем сознания я все возвращался к записке: неужели ее сунули в карман у меня за спиной, пока я к кургану подходил, пока поднимался на вершину?.. Навряд ли. Спрятаться вокруг особенно негде, только если приникнуть к земле, притаиться за кустом? Да нет, точно нет. Выходит, сунули где-то перед этим, а здесь я уже заметил записку — только и всего.

День был жаркий, и куртку я прихватил лишь для того, чтобы не таскать с собой папку или портфель — в карманах лежало и командировочное удостоверение, и этот самый открытый лист: я думал, успею забежать в сельсовет, но проторчал в школе возле Ереджиба Батовича… Не он же мне подсунул записку!

Ереджиб протянул мне давно пожелтевший большой конверт с полустершимся штампом районо — еще из тех времен, когда район наш назывался иначе: «Будет спокойная минута — посиди и хорошенько подумай над этим!..»

Я стал было доставать сложенные вдвое листки, но учитель остановил меня: «Потом, потом — это не то, что можно прочитать на бегу!»

Дело было к вечеру, и я не стал уже торопиться в сельсовет: пожалуй, Ереджиб прав — лучше появиться там вместе с профессором. Только как бы перед этим Вильяма предупредить, чтобы он о своей давней, слишком давней любви к солнечной Адыгее — не очень-то…

Интересно все-таки, как меняется многое в зависимости от места, где ты находишься: оттуда, из Ленинграда, все виделось чуть иначе…

К Оленину мы попали на третьем курсе, и сперва он как бы не замечал меня. Да и с чего бы это вдруг — замечать?.. Все началось, когда я сдавал ему «раннее средневековье» — зачет по зарубежке. Это его конек, как говорится, все знали, но меня вдруг понесло: вместо того, чтобы пересказывать его лекции, я вдруг начал с баек родного дедушки Хаджекыза… А он вдруг рот раскрыл. Где вы, говорит, могли обо всем об этом прочитать?.. Я смеюсь: прочитать об этом нигде нельзя. Почему? — спрашивает. Да потому, говорю, что мой дедушка Хаджекыз писать не умеет — его можно только своими ушами услышать.

Сперва он поставил мне свое каллиграфическое «отл.», чем очень, признаться, удивил, потом спрашивает:

— Откуда вы родом, студент Мазлоков? — и еще раз глянул в зачетку — видимо, не хотел ошибиться — Сэт?..

— Сэт, да, — сказал я. — А родом… Вы, конечно, не слышали: есть такой аул — Шиблокохабль. В Адыгее.

— И… по национальности вы?..

Разговор шел дружеский, я разулыбался:

— Черкес!

— В самом деле черкес?.. Или все-таки — адыг? Извините, Сэт — адыгеец?

— Адыгеец, да.

— И далеко ваш аул… Шиблокохабль?.. Далеко он от Майкопа?

— Километров восемьдесят, пожалуй. Если напрямую… Вообще, как ехать!

— А к Ленинграду привыкли?.. Адыгея — солнечная страна…

Конечно, меня это подкупило: страна.

— Да в общем-то привык… К Питеру.

— Н-ну, если к Пи-итеру! Тогда уж свой в городе. В гости ходите? Дружите с питерцами?

Оленин и сам с карточками работал, и нас пытался приучить. Достал из папки крошечный листочек из полукартона, написал номер телефона.

— Позвоните?.. Буду ждать в гости. Сразу скажу: в Майкоп ваш я собираюсь лет этак десять, а то и больше… Больше, больше! Позвоните мне?

Пожалуй, я чуть смутился.

— А знаете что, Сэт? — сказал он, взглянув на часы. — Пойдемте-ка чай пить нынче!

Там-то, дома у него, я и увидел эту старую, наклеенную на картон, как это раньше делали, фотокарточку: красивый кавалерийский офицер с лихо закрученными усами — на левое плечо углом накинута бурка, правая ладонь опирается на рукоять шашки в ножнах; шашка, видимо, стоит на камне или на пне, а может, как водится у фотографов, на скамеечке.

На обороте ровным и твердым почерком красными чернилами было выведено: «Даховский отрядъ».

— Прапрапрадед, — сказал Оленин с грустной улыбкой. — Служил на Кавказе… в те годы. Сложные то были времена, сложные…

О Даховском отряде я тогда ничего не знал — да и он наверняка. Иначе — может, с этого наше знакомство не начинал бы?

И я больше для приличия вздохнул, соглашаясь: да, мол, что да, то да — сложные!

— Забавная штука! — сказал Вильям Викторович. Сузил глаза, лоб сморщил, и нижняя губа подперла пышные светлые усы, они вытянулись и сделались уже. Вид у него при этом стал примерно такой: вот, мол, — хочется пошутить, да что-то не выходит!

— На Кавказе он служил, понимаете?.. Пра-пра-прадед Глеб Петрович Оленин, поручик Тверского драгунского полка… Сам-то я только проездом на море бывал: стоял на перроне. Фрукты покупал… Но вот есть какая-то неосознанная душевная потребность… очень глубокая, понимаете, Сэт?.. Побывать в тех местах.

Прощаясь в тот вечер, мы назвали друг друга кунаками — оно, конечно, вроде и в шутку, и в то же время очень даже всерьез: тогда я уже хорошо знал, когда профессор шутит, а когда — нет… Серые глаза его, словно омытые каким-то сердечным чувством, сделались влажными… Отчего-то растрогался — не шутит.

С тех пор у меня появился в Питере старший друг. Настоящий, да.

О многом я догадывался только потом — по прошествии какого-то времени, но он и в самом деле и наставлял меня — без скучных назиданий, и чему-то постоянно учил — исподволь; и защищал — втайне от меня… Ему почему-то хотелось, чтобы я был среди отличников, чтобы остался потом в аспирантуре. Конечно, я и сам был не прочь потверже стоять на земле… Мой отец… тот все считает, что не смог удержать меня на земле. И мне, честно говоря, не хотелось получать из дома отцовские переводы — хватит посылок маминых!.. Конечно, двадцать пять лет то время, когда пора, давно пора слезть с родительской шеи.

Грузчики на сортировочных станциях здоровались со мной за руку, многих я знал по именам, и Вильяму это понравилось, когда случайно услышал. Но он считал, что зарабатывать на жизнь я должен научиться в первую очередь не побочным, но прямым своим трудом, а это была пока учеба…

Может быть, зря я все-таки рассказал тогда про Даховский отряд? Да еще кому — Арамбию!

Вообще-то любопытно: сам он — инженер-пищевик, а работает на каком-то складе либо на продуктовой базе. Несколько лет уже, нарушая, как я понимаю, все сроки, учится в аспирантуре и скоро будет кандидатом наук по экономике. История, как говорится, не его профиль, но я не уверен, что уже нынче мог бы с ним потягаться. Имею в виду нашу — историю адыгов.

Или это все еще дает себя знать аульская моя биография?.. Арамбий-то Хачемук— майкопчанин! А у них, что там ни говори, другая жизнь.

Разве мог бы я, предположим, уже несколько лет подряд ездить в Питер, чтобы просто проветриться?.. Арамбий, правда, называет это гораздо грубей.

Ему, видите ли, нравятся в Питере девчата и нравится пиво: оно там, говорит не хуже майкопского. Вообще нравится Питер, и в самом деле, похожий на Майкоп четкой планировкою и прямизною улиц. С другой-то стороны ясно, что наш маленький уютный Майкоп может быть похож на «Северную Пальмиру» точно так же, как карлик — на великана… Но для Арамбия это не имеет значения.

— Аспирантура, если на то пошло, это повод потратить деньги в Питере! — откровенничает со мною иногда этот «вечный аспирант» Хачемук. — Если они у человека водятся, деньги, то это его право — тратить их там, где он хочет… А я, если ты можешь… по молодости… это понять, ощущаю духовное родство с Питером, — и заканчивал с пренебрежительною ухмылкой, похожей на зевок всем довольного, удачливого кота. — Н-н-ничего аул… ничего!

Прошлым летом мы снова вместе ехали в Питер, ну и стояли, болтали в тамбуре. Так, обо всем. Я, конечно, все больше слушал, а он меня, естественно, поучал. Не помню уж, к чему это, но я ему говорю:

— Дружу с преподавателем… Русский, да.

Он так, между прочим, говорит:

— Кто же с русскими дружит?

— В каком смысле? — спрашиваю.

— Ну, ладно, — он говорит. — Ладно — дальше давай…

— Его прапрапрадед, — говорю, — служил в Даховском отряде…

— Ну во-от, ну во-от! — Арамбий хотел уже сплюнуть на пол, но потом все-таки наклонился и плюнул в выбитое окно. — А я тебе что?.. Ну, ты даешь, дядя: нашел с кем дружить!.. Есть такая книжка: «Дневник Даховского отряда». Ты хоть держал ее в руках?..

— Н-нет, — признался я.

— Ясно-ясно!.. — ответил сам себе Арамбий. — Откуда она в твоем Шибздикохабле?

Если бы меньше знал его и был бы старше — ударил… Но это был такой человек… какой-то такой!

Спросил его как можно строже:

— Ты знаешь, что за это бывает?

— Знаю, — сказал он: совсем о другом. — Знаю, что бывает: десятку дадут не глядя, если у тебя эту книжку увидят. Уж там-то этих соплей нет: насчет добровольного присоединения к русским. Там другое: как они нас жгли… Причем, представляешь, сволочи: летом не идут в горы… Дадут урожай собрать, а как зима, самый холод, они тут как тут!.. Сжигают аулы дотла… куда зимою пойдешь? Ну, а кого не убили — тот замерз… Это военный дневник, понимаешь?.. Который вели в этом отряде. По числам… Я бы этим двум каменным дуракам, что в Майкопе стоят… в честь четырехвековой дружбы, которую водой не разольешь… Русскому и адыгу. Я бы и дал им в руки эту книжонку: вот-вот!.. Ее только и можно читать, если ты — каменный!

Прежде всего я тогда почему-то подумал, что говорит это Арамбий с чужих слов… Но с другой-то стороны… какое это имеет значение? Важно, что есть такая книга.

И надо мне было, конечно, все-таки поискать ее, все-таки прочитать, чтобы хоть самому себе на что-то ответить… Тем более в такое время, как нынче: вроде и не хотел бы так думать, но ведь опять, опять рушат адыгейские аулы и вырубают сады, опять мы должны переселяться — сколько, и в самом-то деле, можно?! Когда оно еще будет, проклятое Кубанское море, — волны его в душе у адыгов подняли уже такой шторм!

И одно дело — я адыгеец, черкес, если хотите, потомок вольнолюбивых наездников, которые яростно ненавидели русских, дружу теперь с потомком царского офицера, гяура из Даховского отряда, и мы с ним, бывает, бродим по бережку Финского залива — Балтийского моря… И другое — когда оба мы теперь здесь — у берега этого будущего рукотворного моря, всколыхнувшего вдруг такие темные глубины, такие темные!

Все-таки посоветоваться бы… а, может, с Биболетом Баковым?.. Ничего, что он всего лишь «гаишник». Зато, по-моему, «гаишник» такой, что любого инспектора угрозыска за пояс заткнет! Недаром же его слово — закон, на дороге он — царь и бог, один Анзор Тыхов, Барон — тоже наш одноклассник, его не слушает. Но тут уж ничего удивительного: Барон не слушает вообще никого, и не только в ауле — вообще нигде… По-русски «оторви да брось» — вот кто такой наш Барон. Оторви да брось на дороге: он — водитель-дальнорейсовик. Брось где-либо от Шиблокохабля подальше — чтобы тут, в ауле, вздрагивать от него перестали.

А с Биболетом нас в один день провожали в армию… Потом, правда, я все-таки решил ехать учиться, а он зеленую солдатскую форму сменил на синюю, да и остался в ауле.

В прошлом году, когда я приехал на каникулы, мы с Биболетом стояли под большой акацией в центре аула, рядом с нашей шашлычной у перекрестка.

— Слушай, — говорю ему, — давай отойдем: откуда-то бензином сильно попахивает!

— Сейчас, — отвечает, — сейчас отойдешь, если не переносишь запаха.

— Давай, говорю, отойдем вместе: хотел тебя расспросить еще кое о ком из наших ребят…

Он рассмеялся:

— Ну, тогда терпи: бензином-то — от меня!.. Я сегодня гнался тут за одним лихачом, и камнем из-под заднего колеса ударило в бак… Представляешь, какая сила?.. Там, правда, уже была вмятина, а тут пробило — слышу, на колено течет, уже в сапог набирается… Но ничего — догнал я его!

— А чего не сходишь переодеться?

— Сегодня на кирпичном заводе — наш день, понимаешь? — начал он объяснять. — Весь Шиблокохабль сегодня возит кирпич, — видал, какие дворцы строят?

— А ты знаешь, что в прошлые века у адыгов считалось неприличным иметь дворец?

— Иди ты! — не поверил Биболет. — А почему это?

— Считалось, что саклю с крепкими каменными стенами строят для своей семьи только трусы, — начал я рассказывать Биболету о том, о чем сам недавно узнал. — А у настоящего черкеса вся его защита — острая шашка!.. Считалось так.

Биболет покачал головой, поулыбался задумчиво, но ответил как-то уж больно прозаически:

— Просто тогда, я думаю, негде было кирпич красть… А сейчас везут — каждая вторая машина — краденая, представляешь?.. Как можно на это равнодушно смотреть? Вот и стою тут, ловлю.

— Обратно отправляешь?

— Зачем? — рассмеялся Биболет. — На кирпичном заводе я зарплаты не получаю — пусть они там сами свои убытки считают. А я тут, знаешь, что придумал? Ну, какая очередь в детский садик, тебе рассказывать нечего. А новый строить пока не собираются… Уже было и место отвели, а потом: нет средств. Нету денег!.. Тогда я попросил в аульском Совете показать мне это самое место, где должен быть садик. Туда теперь машины с ворованным кирпичом и заворачивают! Да там уже целая гора — скоро будет выше, чем Ошхомахо[3]. А потом приду и скажу: вот, пожалуйста, — кирпич есть! Стройте.

— А потом табличку прибьют: «Детсад имени лейтенанта милиции Биболета Бакова»… так, что ли?

Но Биболет отмахнулся:

— Тебе хорошо шутить — ты вон пока один, даже жены нет, не то что детишек… С меня хватит, если они мою дочку в садик возьмут! В порядке очереди — да-да, Сэт!

Я и тогда ему позавидовал, и теперь тоже испытал что-то похожее на зависть: у него четкие обязанности, и он знает, чего хочет… Пожалуйста, вот: считай, подарит аулу детский садик. А что полезного ждать моим землякам от меня?.. Валяет дурака — курганы роет!

Домой я пошел мимо автостанции, чтобы заглянуть в опорный пункт, куда заходит иногда Биболет — может, мне невольно хотелось подзанять у старого дружка и его решительности, и надежности?..

Дверь в комнату была приоткрыта, на тяжелом двухтумбовом столе с продранным посреди столешницы дерматином лежала милицейская фуражка…

Я перевернул фуражку, положил ее дном вниз: а то деньги у Биболета не будут водиться… Семья у него и в самом деле уже большая, живут тесно, а много ли в милиции платят?

Достал из кармана куртки пакет, который мне вручил Ереджиб… вид у него при этом был какой-то необыкновенно значительный!

Вытащил из конверта листки — изжелта-серые, видимо, очень старые… Заголовок с подзаголовком напечатаны большими буквами:

«ПЕРЕД НАЦИОНАЛЬНОЙ КАТАСТРОФОЙ.

ПРИЕЗД ЦАРЯ АЛЕКСАНДРА II К АБАДЗЕХАМ»

Надо ли объяснять, что в текст я прямо-таки впился:

«Осенью 1861 года далеко разнесся слух о приезде в Хамкеты русского царя для переговоров с представителями абадзехского народа. Об этом эпизоде я слышал, и не раз, от абадзехских стариков, но наиболее полным и красноречивым был рассказ моего дяди Магомчерия Магометовича Азаматова-Бгуашева, который слыл за правдивого и интересного рассказчика. Он говорил, что ему в ту пору было 20 лет и что он — один из множества черкесских юношей, прискакавших на столь знаменательное зрелище.

Народу было видимо-невидимо. Пешая масса стояла по кругу, ее замыкали всадники, внутри был свободный круг. Впереди стояли народные представители; это были самые известные, самые уважаемые люди.

Был тихий, ясный день.

Вдали показалась кавалькада, ехавшая по направлению к собравшемуся народу. Через некоторое время можно было ясно различить всех всадников…»

За окном пронеслась ватага мальчишек, они что-то закричали.

Я на секунду оторвался от текста, и тут вдруг припомнилось видение давних дней… конечно же, это те листки!..

Еще, пожалуй, в девятом классе дома у нашего историка я увидал их на столе, придавленные книгами… Две-три строки невольно прочитал и стал отодвигать книги:

— Что это, Ереджиб Батович, — можно глянуть?

Учитель спохватился:

— Ей, тебе это рано, рано!..

По моему виду понял, что поспешность, с которой он спрятал тогда листки, меня обидела и мягко произнес: «Запомни: будет день, когда я сам предложу тебе это прочитать, Сэт!.. Договорились?»

Выходит, этот день настал?

Оттого и вид был у Ереджиба такой значительный?

Не стану больше делать никаких отступлений… И приведу текст целиком: он нам потом еще пригодится.

«Впереди ехали трое всадников: царь на высокой английской чистокровке, справа от него генерал Лорис-Меликов, слева — главный переводчик при особе царя полковник князь Мамат-Гирей Лоов, а далее — группа генералов и высших чинов со своими ординарцами, позади всех — почетная охрана, эскадрон драгун. В этой группе были и знатные горцы — офицеры, которые состояли на царской службе. Из всех выделялся Лоов. Это был кадровый офицер с военным образованием (окончил кадетский корпус), горский князь из знатной абадзинской фамилии. Он прекрасно говорил на русском и черкесском языках. Своим внешним видом он бросался в глаза: роста выше среднего, с выразительными энергичными чертами лица, с маленькой черной бородкой. Ему было 40–45 лет. Одет был изысканно, но просто: на нем была черкеска серого цвета, оружие в сауре, пояс, кинжал и газыри червленые, на голове высокая каракулевая папаха, на ногах — горские сафьяновые ноговицы и чувяки, тесно облегающие ноги, без галунов.

Он был самым заметным человеком во всей царской свите: своей изящной фигурой, красивым лицом и уменьем держаться с достоинством.

Собрание большого количества людей на лугу напоминало огромный муравейник: все жило, двигалось, говорило.

Народный глашатай призвал всех к порядку и тишине. И все замолкло и затихло в ожидании.

Царь подъехал совсем близко и спешился, спешилась и вся его свита. Народ расступился, и царь со своими спутниками вошел в круг. Круг замкнулся. Царь сказал: «Здравствуйте, абадзехи!»

Стоящая перед ним группа уполномоченных для ведения переговоров ответила древневосточными словами: «Баракат — босын! Желаем тебе блага!»

Затем царь заговорил: «Я к вам прибыл не как враг, а как доброжелатель и друг. Я хочу, чтобы ваши народы сохранились, чтобы они не бросали родных мест, чтобы согласились жить с нами в мире и дружбе.

Россия — большое государство, перед которым стоят великие исторические задачи. Нам необходимо укрепить границы, приобрести моря для выхода к другим странам. Наша торговля должна идти через моря. Мы не можем обойтись без Черного моря. И я предлагаю вам дать согласие на прокладку через ваши земли трех дорог к Черному морю: к Анапе, Новороссийску и Туапсе. Казна моя выплатит за это вознаграждение тем аулам, которым придется переселиться с территории, отведенной под эти дороги.

Вы должны признать подданство русского царя, но это не лишит вас национальной самобытности: будете жить и управляться по своим адатам, сохраните неприкосновенность религии, никто не будет вмешиваться в ваши внутренние дела. Администрация и суд будут из ваших выборных людей.

Вы много десятков лет воюете храбро, но ваши лучшие люди гибнут и вам не отстоять самостоятельности потому, что моя армия велика и сильна. Уже ясно виден конец. Кавказ будет русским. Нет никакого разумного основания и дальше губить людей…

Если вы прекратите войну, ваш народ сохранится и ему будет лучше жить. Русское государство будет охранять вас от врагов и блюсти ваши интересы, залечатся раны, утихнет вражда, забудутся обиды, и через полвека вы будете жить государственной жизнью и управляться по справедливым законам.

Ваши дети и внуки воспримут грамоту и культурные навыки в ведении хозяйства, и им жить будет легче, чем вам. В этот решительный час я прошу вас понять неизбежность покорения русскими Кавказа и принять мои условия, при которых ваш народ сохранится в наибольшей целости и будет иметь возможность жить и развиваться себе на пользу и благоденствие.

Если же мои условия будут вами отвергнуты, я буду вынужден приказать своим генералам закончить войну в ближайшие годы, несмотря ни на какие жертвы, и царский приказ будет исполнен, но это принесет вам неисчислимые бедствия и истребление народа… Будьте благоразумны и примиритесь с исторической неизбежностью!

Царское слово крепкое, и я торжественно заявляю, что эти мои слова тоже будут святы и нерушимы — все я подтвержу царским указом».

Полковник Лоов, выслушав слова царя в почтительной позе, повернулся лицом к абадзехским депутатам и на чистом, образном, черкесском языке начал переводить роковые, грозные слова…

Народ слушал в гробовой тишине. После того, как Лоов закончил переводить, несколько секунд стояло общее молчание. Потом Хаджи Хаджемуков, которому заранее было поручено сказать первое слово, подвинулся вперед и заговорил: «У меня любовь к родине так велика, что я был бы согласен любой ценой сохранить ее для наших детей. Предки долго боролись за родину и до наших дней сохранили ее нам. Но теперь я вижу, что у нас не хватает сил оружием отстоять свои земли. Пришло время, когда мы должны войти в одно из соседних государств. Нам ближе по религии Турция, но она не хочет оказать нам военной помощи… Русских много, нас мало, силы неравные, и нам не устоять!.. Мое мнение — принять предложение русского царя, покориться судьбе, за это Бог не осудит нас»…

В задних рядах прошел какой-то шорох, который затем стал усиливаться и вылился в мощный ропот…

Царь побледнел и спросил у переводчика, о чем говорил этот старец. Когда слова Хаджемукова перевели, царь сказал: «Старец прав, но видно, что народу эти слова не понравились!»

Вторым и последним выступил Тлиша Шуцейско Цейко.

Это был высокий и сухой старик с небольшой седой бородой, с суровым мужественным лицом.

Цейко был известен как выдающийся оратор и человек, который никогда и никого не боялся, всегда открыто говорил, что думал.

Он оглядел сборище, повернулся к царю и начал: «Русский царь сказал то, что должен был сказать по своему долгу, его я не осуждаю, но мои слова не совпадают с его желанием. Народ, как и отдельный человек, он развивается, стареет и умирает. Самый большой век человека — сто лет, а народ живет тысячелетиями. Нет ничего вечного под солнцем. Русскому царю понравился Кавказ, и вот уже шестьдесят лет он ведет войну за его покорение. Но и нам люба наша родина-мать, и мы, не жалея жизней, защищаем и отстаиваем ее. Мы должны будем дать ответ своим предкам и Богу за это священное дело.

Нас никто не упрекнет, что мы щадим себя. Нет, мы обильно проливаем свою кровь и кладем свои головы… Мы гибнем, но лучше гибель, чем рабство.

Русский царь нам обещает неприкосновенность религии и адатов.

Но разве это возможно?

Бросьте горсть соли в кадку воды и посмотрите, что случится с солью — она растает. Маленький народ, покоренный большим народом, должен раствориться в нем. С окончанием нашей свободы окончится и наша самобытность, иначе и быть не может. Мы храбро и беззаветно должны продолжать борьбу. Бог не в силе, а в правде. Будем биться до конца. Если и погибнем за родину, за народ, за веру, за честь, то позора нам не будет. Может быть, Кавказ и станет русским, но черкесы не будут рабами русского царя, пока в их жилах течет кровь.

Русский царь называет себя нашим доброжелателем. Как это странно: наш «доброжелатель» шестьдесят лет безжалостно проливает нашу кровь!..

Нет, Кавказ будет или нашей любимой колыбелью или нашей могилой, но живыми мы его не отдадим. Лучше гибель, чем рабская жизнь. Не опозорим воинской славы наших предков и не забудем их первейшей заповеди — будь героем или умри!

Считается неприличным в лицо царям говорить горькую правду, но не могу не сказать, что русский царь нам вовсе не друг, а исконный и непримиримый враг и кровник. И напрасно он нас призывает к покорности. Сильные духом умрут, но не покорятся, ну, а если слабые духом, как Хаджи Хаджемуков, и покорятся, то это не опозорит лучшей героической части черкесского народа. Тлебланы, смерть нашим врагам-завоевателям. Да живет и развивается газават! Слава героям!»

Старец замолк. Несколько человек из ближайших рядов крикнули: правда, правда! Эти слова подхватили сотни и тысячи, и скоро все поле огласилось грозным, устрашающим кличем.

Царь испуганно озирался вокруг, его свита волновалась, опасаясь ярости народной.

Но Шуцейско Цейко сделал знак рукой, и постепенно все утихло. Тогда Цейко сказал: «Царь в настоящее время — наш Гость, а Гость — священная особа, и пусть никто не подумает, что абадзехи способны нарушить долг гостеприимства. Пусть народ расходится и ждут указаний своих уполномоченных!»

Народ сразу стал расходиться. Царь попрощался с уполномоченными и уехал в свою ставку.

Уполномоченные в количестве двадцати восьми человек переехали в ближайший Курджипский аул и приступили к обсуждению вопроса о войне.

Записал со слов Сиюхова Сафербия Хакушевича Махмуд Карабатырович Хуажев. Записано в городе Краснодаре: декабря двадцать пятого…»

Глава вторая

КИНУТ КАМНЕМ — ОТВЕТЬ СЫРОМ

Вечером Оленина не было — заночевал в Майкопе.

Утречком я маленько помог по хозяйству дедушке Хаджекызу. Он попытался было разговорить меня — как, мол, дела? — но я помалкивал… Как ему все, в самом деле, объяснишь? Он перестал меня расспрашивать, только поглядывал как-то уж больно внимательно, а под конец сказал: «Если долго смотреть на молоко, покажется, что это кровь… не забыл?»

На том мы с дедушкой и расстались.

Потом я снова сбегал домой к старику Осману Челестэну и опять его не застал, а когда вернулся, профессор уже был дома. И первым, что я от него услышал, было:

— Студент Мазлоков, вы — не адыг!

Ничего себе: я ломаю голову над тем, как все это от него скрыть — и содержание записки, и все, что с этим может быть связано…

— Это почему же, Вильям Викторович?..

— Сейчас я вам популярно объясню, Сэт Бирамович!

Он остановился, как обычно останавливался вдруг, когда расхаживал во время своих лекций, меж большим пальцем и сложенною в кулак ладонью зажал подбородок.

— Итак!.. Что такое настоящий адыг?.. Кто такой?.. Острый меч — прежде всего. Сладкий язык — так?.. Так! И — сорок столов! А, Сэт Бирамович?

— Все правильно, — поддержал я. — Храбрость, Красноречие. Щедрость.

— Ну, щедрость пока оставим в стороне. Кызыу Адамовна уже успела тут меня закормить… Отнесем это, конечно, на ваш счет, Сэт Бирамович!..

Только тут я оценил картину, которую представлял из себя стол: среди стопок книг на нем, а то и на самих книгах, в том числе и на раскрытых, стояли тарелки и тарелочки: с пирогами, с пышками, со сметаною, с медом…

Я невольно улыбнулся, и он повел в сторону стола подбородком:

— Это уже жалкие остатки, Сэт Бирамович, да — было втрое больше. Так что не об этом речь, нет. Вот о чем: где ваше красноречие?.. «Сладкий язык» — он-то где?! — и он опять пошел вокруг меня. — Если бы вы его проявили… свое красноречие… тогда бы ваш учитель, Сэт Бирамович… приехал бы в ваш аул, в Адыгею еще несколько лет назад…

Глядя на меня с нарочитым осуждением, Вильям покачал головой и вздохнул.

Повернулся к столу, отломил от лепешки, макнул в мед и, покручивая кусочек в пальцах, понес ко рту — как мы в детстве, когда не хотели, чтобы капнуло на рубаху или голую грудь… Наклонился туда-сюда, повел головой над столом, и я подумал было, что он ищет, чего бы еще съесть — но нет: он рылся в книжках и сладко урчал уже вовсе не от того, что ему понравился мед — ворковал над раскрытыми страницами:

— Так-так… Где же это?.. Вот: ты гость в наших краях — бей первым!.. А?.. Или вот: самые смелые джигиты отличались скромностью, говорили тихо, не хвастали своими подвигами, готовы были каждому уступить место и замолчать в споре… а?! Так… где же эта история, как молодой человек участвовал со старшими в большой охоте, но его забыли пригласить вечером в кунацкую… Вышли утром, а он стоит запорошенный снегом… с инеем на ресницах… Его спросили: почему же ты не вошел? «Какие мелочи! — ответил молодой человек — Мне было приятно послушать, как вы там, в кунацкой, пели, а заодно подышать свежим воздухом…» А, Сэт Бирамович?.. Что вы на это скажете?

Мне не хотелось ничего говорить: я любовался своим учителем — вдохновенным его лицом, горящими и молодыми глазами.

Может быть, впервые его вдохновение передалось мне, когда там, в Питере, я взялся рассказывать ему о кузнецах?..

Пили чай в его кабинете, сплошь заставленном книгами: их не было только на потолке. Там и тут, подпирая шкафы и полки, лежали штабельками на полу и стопками на подоконниках, торчали стоймя в холщовых, со строгой вышивкой, кармашках на дверях. С моей легкой руки, как говорится, Вильям Викторович тоже стал называть эти кармашки газырями.

Я встал, пошел по кабинету между пачками книг:

— Давно хотел рассказать вам одну аульскую историю, Вильям Викторович. Вернее будет вот как: в ауле ее рассказывают… Но она гораздо шире, она наверняка представляет интерес…

Я запнулся, подыскивая нужные слова, а он поощрил:

— Так-так… слушаю.

И тут — надо же такому случиться! — я взялся за подбородок так же, как это обычно делает он: зажал между краем кулака и большим пальцем… Поймал себя на этом жесте, смутился и начал нести ну такую околесицу!

— Не подумайте, — говорю, — что если все это случилось в нашем ауле, то это не может быть настолько значительным, чтобы и другим не было интересно… Тем более у нас, в Адыгее. Я не говорю, конечно, об исторической науке вообще. Но для истории Адыгеи…

— Так-так, слушаю.

Тогда я впервые отметил в нем это странное сходство с моим дедушкой, с Хаджекызом. Он тоже, когда беседуем: «Та-ак!.. Хорошо…» Потом вдруг: «Ы?..» Что, мол, там дальше?

— Дело было в семнадцатом веке…

— Та-ак?..

— Было два рода… то есть они и сейчас есть… перед вами представитель одного из них: рода Мазлоковых. Другой род: Челестэновы… И в том и в другом роду были знаменитые кузнецы, но два из них особенно славились…

Тут-то он, оставаясь на диване, за журнальным столиком, за которым мы пили чай, протянул ко мне ладонь — словно сделал заявку на продолжение:

— И оба они ковали такие сабли, что потом, когда сабля была готова, она надвое разваливала наковальню и тут же вслед за этим перерубала на лету овечью шерстинку, так?.. Закаливали такие сабли соком ядовитых растений и кровью врагов, лично убитых в сражении, так?.. Если такую саблю вынимали из ножен, то ее уже нельзя было обратно вложить — до тех пор, пока враг оставался живым… И она наносила незаживающие раны, но исцеляла друзей — стоило только приложить лезвие к телу. Во время битвы такая сабля пела, а если где-то очень далеко шло сражение, на клинке у нее выступали капельки крови… Такую саблю положили в могилу с храбрым наездником, которому она принадлежала, но она сама пронзила толщу земли и наутро уже была в руках у верного друга этого джигита… И воин с такой саблей в конце битвы падал обычно не от ран, нет!.. Он падал от усталости… а, Сэт? От изнеможения…

И я зачарованно глядел на него и радовался…

Не было в речи у него ни гордости за свое знание, ни хвастовства, нет… Был как бы пример, что ли. Было приглашение: иди за мной, следуй тому, что говорю тебе, учись — и ты тоже все это будешь знать, и будешь знать больше, чем я — только иди, не сдаваясь и не останавливаясь, иди вперед и вперед!..

Правда, случилось так, что мне было чем ответить ему… Но это уже не моя заслуга — заслуга тех двоих кузнецов. Челестэнова и Мазлокова.

— Они сваривали кольчуги, Вильям Викторович, — сказал я, приободрившись. — Говорят, такая кольчуга весила не больше пяти килограммов. Обычно — до пяти, чаще — четыре с половиной. Умещалась в двух горстях, представляете?.. Но самое любопытное, как тогда кольчуги испытывали…

— Та-ак? — спросил он явно заинтересованно.

— Когда приезжал воин, заказавший кольчугу, то кузнец надевал ее на себя… А заказчик пока заряжал мушкет…

— И потом?

— И потом с нескольких шагов заказчик стрелял…

— В свою кольчугу?

— Да, в свою кольчугу… В кузнеца, на котором она была надета. И только потом уже платил за работу.

— Если оставалось кому платить?

— Да, если было кому.

— Слушай, — вздохнул Вильям Викторович — Нам бы нынче эти порядки, а?.. Я имею в виду не оружие — наоборот как раз… Строгие эти правила: в Индии, например, врача, позволившего себе заболеть, сжигали на костре — какой же ты врач?.. Не можешь сам себя вылечить — как ты будешь лечить других?.. Их ты ведь знаешь хуже, чем самого себя! В лучшем случае прогоняли в джунгли… В каком-то смысле — не справедливо ли?

Почему-то хорошо помню: мы с ним, как двое мальчишек, очень долго изощрялись, придумывали, где бы такие порядки нынче ввести, потом Оленин позвал свою старшую сестру, вечную кормилицу мою, Аиду Викторовну… Попросил меня рассказать ей о том, как «отдел технического контроля» работал в мрачные дни средневековья.

Потом он спохватился:

— Так это любопытно, видишь, что мы уже забыли, ради чего ты начал рассказ…

И я стал досказывать: оба кузнеца были мастерами непревзойденными — трудно было кому-то из них отдать предпочтение… И они сами знали об этом, и так верили друг другу, что, когда приезжали заказчики, Мазлоков, бывало, надевал на себя кольчугу, сработанную Челестэновым, а Челестэнов напяливал на себя стальную рубаху, выкованную Мазлоковым, и оба они, улыбаясь, стояли под дулами мушкетов, направленных в их сердца… Мастера нельзя убить, нельзя убить мастерство: пробуйте, уорки, пробуйте, князья!.. Пробуйте, чужестранные витязи!.. Крымчаки, что хотите стать нашими повелителями, — стреляйте!

И однажды приехали крымчаки, заказавшие две кольчуги, приехали два хана. И старший из ханов сказал: это правда, будто вы так доверяете друг другу, что не делите работы — один готов жизнью ответить за честь другого?..

Мастера только улыбнулись, обмениваясь кольчугами…

Но вот прозвучали два выстрела разом, и один кузнец только покачнулся, а второй упал как подкошенный… Челестэн упал!

Пуля одного из приехавших ханов пробила кольчугу, сваренную Мазлоковым.

Вот уже два столетия пуля крымчака, убившего Челестэна, поколение за поколением ранит Мазлоковых!..

Не было в нашем роду завистников! Не было предателей и обманщиков! Не было безруких, чем бы ни занимались Мазлоковы — ковали железо, пасли лошадей или сеяли кукурузу!..

Но предание говорило иначе…

А может, и не стоит называть преданием пущенную кем-то злую молву, о которой один род столько лет пытался забыть, а другой не забывал напомнить ему?

Эта злая молва уверяла, будто крымчак, убивший Челестэна, вскричал:

— Ты предал своего друга, кузнец!.. А предавший друга достоин смерти!

Он выхватил из ножен кривую саблю и отсек Мазлокову голову — кольчугу Челестэна снимали с него, когда он уже лежал без головы.

Кузнеца Челестэна приезжие ханы велели похоронить по обычаю предков, со всеми почестями, а труп Мазлокова бросить у него в ногах, чтобы Мазлоков и на том свете угрызался от сделанной подлости и прислуживал Челестэну в загробном царстве… Жители аула не хотели этого делать. По их понятиям, предатель недостоин был лежать и в ногах преданного им товарища, но крымчаки сказали: так будет!.. И если кто потом возьмет в руки заступ или лопату, чтобы разрыть курган, — того ждет страшная кара…

Говорят, что кто-то из жалости поставил рядом с Мазлоковым кувшин с целебным медом: уж если он обречен прислуживать — что ж, пусть будет всегда в силах делать это хорошо — чтобы хоть чуть да оправдаться в мире ином.

Крымчаки уехали, но жители аула, которые никак не могли оправиться от потрясения предательством Мазлокова, решили, что он все-таки не должен лежать рядом с настоящим адыгом, рядом с героем…

Никто не брал в руки лопаты, никто не брал в руки заступа.

Несколько недель копали землю концами шашек и рыли курган кинжалами и относили землю в полах бешметов. Женщины приходили сюда с домашними ножами и таскали землю в подолах платьев, а маленькие мальчики тоже ковыряли его своими кинжалами и отбегали от кургана с землей в ладонях.

Труп Мазлокова бросили на съедение диким собакам и воронью.

Около кувшина с целебным медом с утра до вечера роились пчелы: через несколько дней он был пуст, а мед из него вновь запечатан в ячеи на рамах аульских ульев.

— И ты? — медленно начал Вильям Викторович, когда я перестал рассказывать. — Ты хочешь?.. Хочешь…

— Я хочу раскопать курган, да!

— Он сохранился? Ты знаешь, где он?.. Знаешь, что это именно тот курган?

— Он на краю аула, в низине. А существует еще и потому, что его охраняет старик Челестэн.

— Покровитель кургана? Мифический старик?..

— Да нет — самый настоящий! Живой старик — Осман Челестэн, — и тут я снова замялся.

Не хотелось бы говорить о нем: злой старик. Сказать, что вредный — тоже не совсем так… Тем более, что всякую весну, когда начинают пахать, он чуть ли не переселяется к своему кургану — на соседней горке даже балаган поставил. И каждую осень, если пашут под зиму… Это мне отец говорил: как-то они сильно задержались, пахали уже по холодам, но старик Осман все равно жил в своем балагане…

Ну, не хотелось мне об этом говорить!.. Не хотелось порочить старика…

Да и как все это объяснишь, если весь аул толком ничего не может понять. Дедушка Хаджекыз как-то сказал об Османе: «По-моему, то, что в нашем шиблокохабльском кургане лежит предок Челестэна — это может казаться единственной правдой в его жизни… Во всем остальном сам джиннэ не разберется!»

— А он, извини, даст тебе раскопать курган?

— Старик Осман?.. Челестэн?

— Как понимаю, фамильный курган.

— Фамильный, так. Но фамилий-то две. Кузнецов было двое. Двое!.. Иначе бы не было и этой легенды… предания этого. И еще неизвестно, что там, в кургане. А старик… он как бы присвоил его, что ли.

— А ты надеешься, что оба кузнеца там, под курганом?

— Я-то в этом уверен… Не только я — все Мазлоковы! Правда, вспоминают об этом все меньше и меньше… Для моих братьев это вообще не имеет значения — они отмахиваются от меня, когда я начинаю говорить о кургане. Да и сестра… вообще вся родня. Весь род. Только вот мой дедушка Хаджекыз — он часто вспоминает об этом.

— Вы что-то не досказали, Сэт? — вмешалась вдруг Аида Викторовна, женщина, очень далекая от истории, от археологии — вообще от всего, чем занимается ее младший брат — работала заведующей производством громадной фабрики-кухни.

— Есть еще, конечно, много подробностей, но все они — почти такие же спорные, — пожал я плечами.

Аида весело и беспечно махнула ладошкой, как бы выражая этим свое отношение к многомудрой науке:

— Я не о том, вовсе не о том!.. Мне кажется, вы пропустили рассказ о женщине… о прекрасной девушке. О невесте!.. Была девушка? Невеста была?

— Прекрасная девушка просто обязана присутствовать в каждой мало-мальски авторитетной легенде, — хотел отшутиться было Вильям.

Но сестра его опять махнула ладошкой.

— Ай, брось ты — как всегда, ничего не понял!.. Ну, Оленин, ну, Оленин — что с тобой дальше будет?.. Курганы… раскопки… кости. Я говорю о девушке Сэта, понимаешь? О вашей, Сэт, невесте — была она? Или есть?

И я чуть не бросился ей на шею… То есть, у нас в обычае такого, конечно, нет — бурную радость либо благодарность выражать таким образом… Но не палить же из ружья, которого у меня к тому же и нет. Не только с собой, вообще нет.

Короче, тогда-то я очень хорошо наконец понял смысл русского выражения бросаться на шею. Проникся, как говорит в таких случаях Оленин.

Фамилия Суанды была Челестэн.

Была, да.

До того, как она вышла замуж.

Но как они разводили нас, когда мы любили друг друга и дружили — водой не разольешь, как рвали сердце ей, как безжалостно разбивали мне!

И если я еще хоть как-то мог… не то чтобы оправдать… понять, что ли?.. Вернее, мог допустить, что такое возможно, когда речь идет об этом сумасшедшем Османе, дядьке Суанды или о Талибе — полусумасшедшем ее отце… Но мои-то, мои отец и мать! Тят и нанэ.

Как знать, — может быть, и то, что я твердо решил учиться, что уехал в Ленинград, отчасти связано с этим… Как бы я после всего, что они с нами сделали, остался в Шиблокохабле?.. С нашими сердцами, я имею в виду. С нашими чувствами. С душой каждого из нас…

Одно меня утешало: они ведь не желали мне зла. Да и Суанде — наверняка тоже. Более того, они собирались предотвратить зло, которое могло случиться в результате нашей женитьбы.

Оленин, с расставленными руками, прямо-таки паривший над столом с книгами, выбиравший, как ястреб, страничку, на которую можно сверху накинуться, обернулся теперь ко мне:

— Вот что, студент Мазлоков!.. Не знаю, найдем ли мы под курганом ваших — не обижайтесь, студент! — полумифических кузнецов, — тут он вдруг выпрямился, заговорил другим тоном. — Да, Сэт!.. Был у старика Османа?.. Как его, кстати, по отчеству, а то мы так — старик, старик…

— Стыдно, но я не знаю…

— Узнайте непременно… Так были вы у него?

— Я-то ходил к нему, но Османа дома не оказалось.

— Надо сходить еще раз… Может, вдвоем?

— Нет-нет, я сперва один!

— Только поскорей — без этого неловко начинать копать, — и он опять переменил тон — Так вот!.. Я не знаю, найдем ли мы ваших кузнецов, найдем ли разгадку или нам удастся только приоткрыть тайну — в аспирантуре вы займетесь другим!

Уже и в аспирантуру меня определил…

— Да-да, вникайте в то, что профессор говорит! — все больше вдохновлялся Оленин. — Вы понимаете, что «Адыге хабзэ», скажем грубо — «Адыгейский кодекс поведения» — это великое нравственное богатство?

— Да! — поддержал я радостно. — Это так, так!

— Сэт! — сказал он вдруг тихо и очень по-дружески. — Вот где клад, Сэт!.. В этих книгах, сборниках, статьях, рукописях… в записях воспоминаний стариков — тут чего только не дали мне с собой ваши историки!.. Если выбрать отсюда все, что касается этики… Ну, понимаешь?.. Свод правил и отдельно — как бы хрестоматийные примеры… сборник историй, а? Бывших и не бывших. Но таких, что люди хотели, чтобы они были…

Раздался робкий стук в дверь, она начала приоткрываться медленно-медленно. Еще не показываясь, Кызыу, нанэ, еле слышно спросила по-русски:

— Куам можна?

Ой, мама-мама!.. Ей, нанэ!

Я ее не понимаю, когда она по-русски говорит: бедный Вильям! Он и вовсе ничего не разберет.

— Да, конечно! — быстро откликается Оленин.

— Входи, мама! — поддерживаю я его по-русски. И для верности добавляю по-адыгейски — Двери открыты!

В комнате сперва появляется тарелка, на которой лежит очень большой розовый помидор — он один занимает ее почти всю. Когда мама прикрывает за собой дверь, она тут же берется поддерживать тарелку и второй рукой — невольно кажется, будто это не потому, что так полагается подать гостю угощенье — двумя руками, а потому, что одной рукой тарелки не удержать: такой гигантский, и правда, этот помидор.

— Ай, Сэт, скажи нашему гостю, что этот помидор называется «Бычье сердце», но наше сердце становится таким же большим и делается очень открытым, когда в доме дорогой гость!..

Я пытаюсь все это достойно перевести. Вильям Викторович, держа тарелку в одной руке и другую приложив к груди, все кланяется маме, потом просит:

— Переведи, пожалуйста, Сэт: пусть в вашем огороде, Кызыу Адамовна, уродится столько больших и сочных помидоров, что пришлось бы позвать родных и соседей — собрать их!

Я перевожу, заранее посмеиваясь, а когда заканчиваю, мама и в самом деле сперва закрывает ладошками глаза и счастливо смеется, а потом убирает руки и спрашивает меня почти с испугом:

— Аль, Сэт, откуда он по-нашему знает?!

— Вильям Викторович не знает по-адыгейски…

— Откуда знает, что так надо говорить?!

Конечно, мне это приятно — чего там!.. Всем бы нам, и правда, переводить такие добрые слова, всем бы нам только такие вещи и растолковывать!.. И я, конечно, важничаю чуть-чуть, когда передаю маме то, что говорит Оленин.

— Просто наш гость — ученый историк… И в одной умной книжке он уже успел прочитать, как у адыгов принято благодарить…

Нанэ чуть ли не с испугом протягивает палец к книгам на столе:

— И в них даже написано, что надо говорить, когда тебе дают большой помидор?!

Когда я ему перевожу, Вильям Викторович тоже смеется, весело поглядывая на маму.

Мама-мама!.. Потом она, может быть, даже решится Оленина расспросить: не для того, чтобы лишний раз поговорить о войне и пожалеть, всех сирот, оставшихся без родителей, и всех родителей, потерявших детей… К Вильяму и к его сестре, к их покойной матери у нее особенный интерес.

Как она плакала, когда я впервые рассказал ей историю Олениных!

«Неужели я тебя правильно поняла, сынок?.. У нее было четверо детей, почти ровесники, но она решила кормить только двух из четырех?.. Понимала, а-ей, что всех не прокормит все равно!.. И она кормила двух младших, да? Твоего учителя и его старшую сестренку. А двое самых старших, тоже брат и сестра, так и померли с голоду, и мать всегда плакала о них, а потом все-таки не выдержала?.. Все-таки сказала?.. Все-таки упрекнула!.. Я кормила не тех!.. Так она сказала? Как будто они, маленькие, просили ее об этом, э?!. Ей, война-война!.. Что ты сделала с людьми? Что ты сделала с этой бедной женщиной, у которой было четверо детей!.. Можно так решить, как она, ыйт?.. Можно так сделать? Но пережить это нельзя, нет — конечно, она должна была сама себе порвать сердце и умереть от тяжелых мук!»

— Ты должен хорошенько расспросить нашего гостя, а потом сказать мне, — говорит мама. — Чтобы я знала: что он любит есть?.. Что ему нравится? Что он хочет?

Может, она пытается залечить Оленину старые душевные раны — таким вот нехитрым способом…

Нанэ вдруг делает нарочно строгое лицо, очень строгое.

— И скажи, чтобы наш гость не приезжал больше один!.. Только с сестрой! Я еще не видела, но уже люблю ее, Сэт, — так и скажи!.. Пусть и одна приезжает. Так и скажи, Сэт. Мы ее очень ждем в нашем доме. Только чтобы она имела ввиду: нельзя к нам приезжать в мае, когда я буду держать уразу… Обязательно скажи про май и про уразу, Сэт.

Оленин сперва не понимает: при таком настойчивом приглашении — и вдруг условие, да еще такое строгое.

— Да-да, ни в коем случае нельзя в мае, ей! — обеими руками машет моя нанэ. — Когда держу уразу, я не только не ем до вечера, я ведь и ничего не пробую, когда готовлю!.. Могу недосолить, но это ведь еще не так страшно — хуже, если переложу и соли, и перца.

— Ты это не переводи маме, Сэт! — просит Оленин, когда до него наконец доходит. — Но нашу Аиду только в мае, только во время уразы, и можно отпустить сюда, а?.. Разве нет?

Со времен блокады Аида на еде помешалась. Отсюда кстати и ее профессия. Раз в несколько месяцев, а то, бывает, и чаще, Аида вдруг просыпается среди ночи и, не сознавая себя, бредет к холодильнику… Устраивается прямо около него и не отходит до тех пор, пока он не опустеет. Оттаскивать ее, говорит Вильям Викторович, бесполезно, станет хуже: депрессия, которая всегда потом следует, будет еще страшней и еще продолжительней.

— Нет, переведи-ка, Сэт, — говорит вдруг Вильям. — Я думаю, что именно в мае ей и надо приезжать!

— Почему далекий гость так считает? — спрашивает нанэ, как бы заранее уже ожидая какой-то своей оплошности.

— Я думаю, что в мае, когда вы не притрагиваетесь к тому, что готовите, волей-неволей вы особенно стараетесь?..

— Да, пожалуй, так, — серьезно говорит нанэ.

— А если такая мастерица, как вы, Кызыу Адамовна, да еще и постарается, а?

— Ыу! — почти постанывает моя нанэ и снова радостно закрывает руками глаза. Но прежде, чем она это делает, я вдруг замечаю, как на лице у нее разглаживаются морщины.

— Это мы тоже занесем в хрестоматию по «Адыгэ хабзэ?» — спрашиваю я Вильяма Викторовича. — Мама просто помолодела от ваших благопожеланий!..

— Так ведь для того они и существовали, чтобы, выслушивая их, люди молодели душой! В этом как раз и есть сила этикета… Ты, Сэт, не смейся, ты готовься, я ведь это очень серьезно тебе говорю… Или мой научный авторитет для тебя, выходит, — ничто?.. — Опять начинает профессор насмешничать. — Тогда подумай о практической пользе, Сэт: ты только представь, что хотя бы в одном случае из ста кто-то, прочитав твою адыгскую хрестоматию, уже не скажет в любимом тобою Питере: куда прешь, корова!.. Всего лишь промолчит, а, Сэт?.. Я вижу, ты задумался?

Да! Только по другому поводу.

Я сперва не понял, с чего это вдруг во мне возник мотив старой любимой песни, и только теперь уловил негромкое пение за окном…

Выскочил из чащи лесной петух, моя Адыиф,

конь отпрыгнул — ты упала, моя Адыиф!

Е-о-ой-и, е-о-ой, моя Адыиф,

конь отпрыгнул — ты разбилась, моя Адыиф…

В соседнем огороде, который очень хорошо видно из окна второго этажа, Тагангаш, младшая сестра моего друга, Пацана, собирала помидоры и тихонько напевала себе… Впрочем, себе ли?

Мне ее видно сбоку, над невысоким, подвязанным к колышку кустом нагнулась, так что ее роскошные волосы достали до стоящего рядом ведра с помидорами, вся в работу ушла. Но оклика моего словно ждала: стоило мне крикнуть ей, как огненные волосы взметнулись сперва сами, потом она их обеими руками откинула и выпрямилась уже ко мне лицом. Остроглазая, конопатая, скуластенькая, с оспинками на щеках — они у нее всегда словно присыпаны отрубями… Худющая, с такой талией, что не знаю, можно ли и впрямь обхватить ее двумя пальцами, но уж четырьмя на двух руках — тут и говорить нечего… куда ей, такой тонюсенькой, эта роскошная прическа?.. Но стоило ей слегка отставить ножку, ткнуть руку в бочок и царственно повести головой — и вся преобразилась… А представить, что уже взяла в руки свою любимую гармошку?

Если Тагангаш еще и с гармошкой — тут ей нет равных, уж поверьте!..

— Ты что пугаешь добрых людей? — негромко, низким своим, зычным голосом спрашивает сестра Пацана.

Я ложусь грудью на подоконник — чтобы в комнате было не очень слышно:

— Так уж тебя и испугаешь?

— Сердце готово выскочить!

— По-моему, оно уже выскочило!.. И лежит на тарелочке, которую только что принесла нам сюда Кызыу!

— Ах, вот ты о чем? — чуть небрежно говорит Тагангаш. — Плохой помидор, что ли?.. Может быть, он кому-то не нравится?

— Представь себе, что кому-то это может и точно не понравиться! — приподнимаю я палец.

— Ко-му-у? — тянет Тагангаш, и лицо у нее — сама независимость.

— Вот кому! — говорю я.

Приподнимаюсь с подоконника и начинаю покачивать перед собой согнутыми кулаками — кручу невидимую баранку, и, если у Тагангаш вид независимый, то у меня на лице появляется чуть ли не презрение — как у Пацана, у ее братика… С таким лицом сидит он всегда за рулем своей белой «Волги», когда везет в Москву помидоры.

Сперва Тагангаш небрежно вскидывает ладонь с растопыренными пальцами, и это можно понять: боялась я его, э?!

Но она его, по-моему, все-таки боится, своего брата-близнеца, который постоянно подчеркивает, что он старше, потому что родился вторым… У адыгов раньше считалось так: только старший может отправить младшего поглядеть, каков мир, где им суждено жить… Вот он и послал Тагангаш, и именно с тех пор, пожалуй, только тем и занимается, что придумывает для нее работу, и хлопоты, и всякого рода поручения, на которые он большой мастер.

Я тоже приподнимаю ладонь, но моя не раскрыта: ладно-ладно, мол, мы-то все знаем!

И тогда она уже кричит:

— Ну, уехал твой друг, уехал!

— Туда? — кивнул я на север, куда-то, где, вероятно, и в самом деле должна быть Москва, — ведь именно туда кивает уже не одно поколение шиблокохабльцев. Правда, в том же направлении и Краснодар находится, но если речь идет о нем, то кивок делают и короче, и куда небрежней.

— Куда же еще? — говорит Тагангаш, и на лице у нее появляется такая усмешка, будто быть однокашником этого дельца более предосудительно, нежели родною сестрой.

Вильям Викторович все хлопочет вокруг Кызыу, но то и дело коротко поглядывает в сторону окна, и я приглашаю его взглянуть на нашу соседку:

— Вот кто выращивает такие помидоры, Вильям Викторович!

Он кланяется Тагангаш:

— Извините, что мы тут — наверху… Как вы понимаете, наше сердце там…

Он запнулся, и я выручил, договорил за него:

— У ваших ног!

— Да-да! — облегченно подтвердил Вильям. — Спасибо вам за этот подарок — и правда, я таких никогда и не видел… Это вы тут недавно играли на гармошке?

— Да, немножко репетировала! — опустила голову Тагангаш: вот уж не думал, что она такая скромница!

— У вашей гармошки удивительное звучание, поверьте! — непривычно для меня говорит Оленин: при всем моем преклонении перед ним, мы с ним обычно друг над дружкой насмешничаем.

— Ай, спасибо! — вскидывает свои огненные волосы и снова рывком опускает голову Тагангаш.

— Пусть вашу замечательную гармошку слухом слышит, когда играете, весь аул, а сердцем — вся Адыгея!

Ну, разве можно сказать Тагангаш что-либо более приятное?

Точно так же, как мой отец считает, что кроме самой земли, над которой люди должны гнуться с утра и до вечера, на свете нет ничего путного и интересного, так и Тагангаш думает, что лучше и притягательнее ее гармошки ничего на земле не может быть.

Из-за этого она никак не может и замуж выйти.

Тагангаш не только работает в нашем аульском клубе, но и не отказывается, когда ее зовут поиграть на чьей-либо свадьбе. И тут, дома, и в соседнем ауле, и на каком-нибудь русском хуторе — друзей у нее хватает всюду. Как она всегда играет, когда осенью ребят провожают в армию! Будто плачет за всех тех аульских девчат, которые без женихов тут останутся…

И она умеет ладить с людьми, а где надо, умеет и покомандовать ими, даже старшими. Заводная сама, она и людей обычно умеет завести так, что уже и праздник давно закончился, а они все его вспоминают и вспоминают — чуть не до следующего праздника…

И подобно тому, как искусного врача почитают и зовут в каждый дом, так и ее, дочь Мазаовых, каждый считает за честь к себе пригласить. Бывает, и своего рода очередь к ней устанавливается: желающих ведь немало, а она, как говорится, одна!.. Особенно весною и ранней осенью гармонь ее — нарасхват. Некоторые даже свадьбы откладывают — а что делать?

Не только в нашем ауле идет такой разговор: у Мазаовой Тагангаш легкая рука, а у ее гармошки музыка не простая — чуть не волшебная. Если она играла на свадьбе, молодые и жить будут хорошо, и детишки у них пойдут здоровые да красивые… Верь — не верь — это твое дело. Но ведь — говорят!

Вот почему сама Тагангаш вынуждена выбирать себе будущего мужа так тщательно — это не каприз, нет… Кто из женихов даст ей потом свободу, кто из них из-за пустячного мужского самолюбия, которое, однако, ломает столько судеб, не потребует, чтобы она рассталась со своей любимой гармошкой…

Когда к ней приходит очередной жених, всякое сватовство или как бы только прикидка его превращается в такой спектакль… Конечно же, Тагангаш умеет и подзадорить парня, и разогреть его своим хорошо подвешенным язычком так, что на иного и смотреть жалко — начинает маяться от любви, словно от зубной боли… Дело человеческое, как говорится, — иному джигиту, прежде чем встать, приходится уже снять пиджак, небрежно бросить на левую руку и, как бы между прочим, прикрыть штаны — пока он, запрокидываясь, будет осушать стакан холодной воды: чтобы остудить любовный жар, как говорится…

Скромность у адыгов ценится очень высоко, но ничуть, пожалуй, не меньше ценится и то, что называем естеством. И ценится понимание этого и деликатное к этому отношение, которое, бывает, и грубовато прикроется безразличием, либо — наоборот — вниманием, в такой замысловатой форме выраженным, что тут обо всем другом забыть впору, пока будешь до сути добираться…

Язык, которым говорят и во время ухаживания, и особенно во время сватовства, тоже не так-то прост… Думаете, парень, выпивший стакан воды, перед этим так и сказал: «Дайте мне, пожалуйста, попить?» Э-э-э!.. Ну, или по-нашему: а-е!..

Он примерно так скажет: «Так сильно в печке горит, что сажа может загореться, а то и весь дом!»

А девушка может ответить вопросом на вопрос: «Думаешь, стоит слегка погасить огонь?..»

«Что ж, можно, пожалуй, и погасить!» — как бы соглашается парень.

И только в результате таких вот непростых переговоров, которые другой раз, к веселью собравшихся, могут тянуться чуть ли не часами, появляется этот самый стакан холодной воды…

Сперва, пока не задумываешься, это кажется тебе естественным… А что, мол, разве бывает как-то иначе?

После, когда поживешь, как я, вдалеке от родины, это может показаться даже смешным, и только потом…

Потом, когда я в Ленинграде первое время часами лежал навзничь на своей койке в общежитии и думал о Суанде, вообще обо всем, что с нами тогда произошло, я вдруг понял: да ведь неплохо, когда эти разговоры длятся часами — пусть длятся они по всей моей Адыгее, у всех очагов зимой и под виноградниками в беседках жарким летом и осенью!.. Пусть поможет этому Аллах — чтобы они длились и длились… Ведь так, наверное, будущие муж и жена учатся понимать друг друга?

Гордым движением головы Тагангаш вдруг откидывает свои роскошные волосы и слегка откидывается сама — вид у нее опять становится вызывающий.

— Послушай, Сэт! — говорит она по-адыгейски. — Сосватай меня за него, а?

Глаза у нее и невинны, и одновременно бесстыжи, но и за тем и за другим такая вдруг прорывается боль…

Вообще-то могла бы кричать потише: вон как насторожилась нанэ… Делает вид, что ничего не слышала, но как ей хочется и еще что-то по этому поводу услышать!.. И по лицу видать, что слова молодой соседки ей по душе: прямо-таки не может скрыть радостную улыбку.

Я невольно обвожу взглядом и наши дворы, и огороды за межой; а больше никто не слышит?.. Выходит, волнуюсь за Тагангаш больше, чем она сама за себя?

— Если хорошенько попросишь, — негромко отвечаю русским выраженьем по-адыгейски.

— Я тебе за это сказочку расскажу! — смеется Тагангаш.

— Добрую?

— Это ты сам решишь… Знаешь, о чем?.. Как птица кричала и билась в клетке, дверца которой была открыта…

— Открыта?.. Дверца?

— Ну да… дверь, Сэт!

— Что она там, что? — прямо-таки бросается к окну Кызыу. — Это о нашем госте соседка говорит?

Оленин поглядывал то на меня, а то на Кызыу.

— Тагангаш хочет как-нибудь сыграть для нас, — сказал я. — Для вас, Вильям Викторович…

Ну, что я — плохой переводчик?

И тут меня вдруг снова кольнуло: «БУДЕШЬ КОПАТЬ ДВА СКЕЛЕТА — НАЙДУТ…»

Все старался не думать о записке, но как о ней не думать?

Я ведь за него действительно отвечаю, за Вильяма… Хоть по адыгским законам, хоть по русским — да хоть по каким!

— Тогда будем надеяться на Сэта? — спрашивает Вильям Тагангаш. — Пусть он устроит нам такой праздник!

— Хорошо, мы с ним договоримся, — машет мне рукой Тагангаш. — Слышишь, Сэт?.. Ты у нас будешь отвечать за праздник. Вечер адыгейской народной песни, так? Смотри, Сэт, не подведи!

Она по-городскому покачивает ладонью — мол, чао!.. Подхватывает ведро с помидорами и, петляя между кустами, идет к дому. Тагангаш так изгибается, бедная, что очень хочется броситься вниз и помочь ей, такой тоненькой, такой слабой…

Гляжу на Вильяма Викторовича и невольно вдруг вижу, что он испытывает примерно такое же желание.

— Он говорит, ему все нравится, — быстро начинает говорить нанэ по-адыгейски. — Особенно молоко — говорит, корова у нас хорошая… Я сказала ему: нравится корова — отдам корову, такой обычай — пусть везет далеко в свой город и там пьет с сестрой вкусное молоко… А, может, он собирается жениться?.. Это будет мое приданое для него. Пойдут детишки — будут пить наше молоко… А, может, корова, которую я ему подарю, останется в нашем Шиблокохабле — он сюда переедет?.. И я буду за его коровой присматривать. Вместе со своими. Такую невесту ему найдем — да вон хоть наша соседка, ы?.. Чем не пара — так раньше всегда женились: чтобы она моложе, он — старше!.. Ты скажешь это ему?.. Скажи, как надо, тихонько, а я пойду…

Нанэ уходит, я начинаю как можно деликатнее это переводить… Она ведь наверняка так долго все это говорила ради одной своей заботы: наша соседка. Насколько нанэ не любит Пацана, настолько хорошо относится к Тагангаш. С их матерью она не только соседилась, как принято у русских говорить — очень дружила. И дружбу эту перенесла нынче на Тагангаш.

Пытаюсь говорить как можно шутливее, но Оленин на этот раз не принимает моего тона: черты его становятся все мягче и мягче, серые глаза заметно влажнеют.

— Позволь вернуть тебя к «Адыге хабзэ», — говорит он вдруг, когда я заканчиваю пересказывать, что тут пыталась сообщить ему наша нанэ. — Мне хотелось, чтобы ты уже сейчас начал размышлять… посели это в себе, а?.. И пусть живет, зреет. Потом ты поймешь, как это важно… Понимаешь, я только что приехал. Я, считай, только два дня назад увидел твоих — дедушку, маму, отца, братьев… вообще всех, кого успел тут увидеть… Второй раз я вижу вашу соседку — первый раз увидел мельком. Первый раз говорил с ней. Но ты понимаешь, Сэт… У меня было совсем другое детство — но я как будто вернулся в свое детство. У меня другая родина — но я как будто вернулся на родину… Мне кажется, я так понимаю тут всех, а они понимают меня. Но это ведь еще и потому, что я понял кое-что из вашего этикета… Мы к этому еще вернемся, вернемся!

Он вдруг неожиданно смолк, прищурился и даже желваки заходили на посмуглевших за летний сезон скулах. Молчал, но явно что-то хотел договорить…

— Хотите сказать — вернемся к этой теме?..

Его словно прорвало:

— К обычаям!.. К традициям народным… К лучшему из того, что в них тысячелетиями было накоплено… В них — наше спасение!.. Ну, для чего мне, извини, этот кодекс строителя коммунизма, если есть такое великое нравственное богатство. И ведь в каждом народе, ты понимаешь?.. В каждом.

Оленин протянул ко мне руку.

— Может, я слишком круто?.. О моральном-то кодексе?.. О коммунистическом? Ты уж, Сэт, правильно пойми. Мы с тобой — ученик и учитель. И все, что знаю, я постараюсь передать тебе… насколько это вообще возможно. Но мы с тобой еще и товарищи — мне кажется так…

— Спасибо!

— И тебе спасибо, Сэт, — дело не в этом. Я о другом. Мы с тобой товарищи, и в этом смысле оба учимся в одной школе, и школа эта — странная наша… и страшная, страшная, Сэт!.. эта наша экспериментальная жизнь… Понимаешь, я просто кожей ощущаю иной раз это отторжение от нее. В такие минуты, как сегодня — особенно… Понимаешь, мне очень тепло и хорошо, когда я чувствую искренность и простоту… понимаешь?.. Искренность, которой несколько тысяч лет… сердечную простоту, которой — века и века. Но я ведь к ним припадаю, как к роднику, еще и потому, что мне вот как, — он почти яростно провел рукою по горлу, — вот как, Сэт! — надоела эта наша искусственная, синтетическая, как нейлоновая рубаха, мораль… Или ты об этом — еще никогда?

— Наверно, больше пока — душой…

Он направил на меня палец:

— И когда произойдет-таки окончательное отторжение, Сэт, наше общее спасение будет лишь в этом, поверь — я предсказываю!.. Запомни это: я, историк, предсказываю это — спасение наше будет в возвращении к народной нравственности… Лишь бы мы не успели ее забыть! Потерять…

«…НАЙДУТ ДВА ТРУПА— мелькнуло вдруг у меня. — УБИРАЙТЕСЬ ВОН! НЕ ВЗДУМАЙ…»

— Да, — сказал я, — да… Это действительно интересно…

— Посели в себе! — приказал он. — «Адыге хабзэ»… Ты чем-то расстроен… опечален?.. Ну хорошо. Я потом попробую предложить тебе какой-то порядок, — как будто слегка успокоившись, а больше, может, остыв от своих непростых речей, сказал Вильям. — По прочтении всего, что мне дали в Майкопе… Но одну штуку я тебе сейчас дам — она совсем небольшая…

Оленин наклонился над столом, приподнимая книжки, достал сложенные вдвое листки… Я развернул страницы, сколотые вверху давно поржавевшей скрепкой. В глаза бросился крупный заголовок:

«ПЕРЕД НАЦИОНАЛЬНОЙ КАТАСТРОФОЙ»

— А?! — спросил Оленин, когда я все еще стоял, глядя на бумагу, а на самом деле соображал, что же мне сказать ему… Как мне ему сказать?! — Прочитаешь — поговорим.

Бывает же так: не скажешь почему-либо сразу, а после ловишь момент, чтобы сказать, но возможность сделать это искренне, без натяжки все отдаляется и отдаляется, а твоя мелкая оплошность начинает тебе казаться уже чуть ли не злым умыслом… Так и тут.

Когда я спустился вниз, мне встретился дедушка Хаджекыз. По его виду я почему-то решил, что он ждал меня.

— Хорошо, что я тебя встретил, Сэт!.. А то вдруг ты опять убежишь.

— Я тебе нужен, тэтэж[4]?

— Да, очень нужен… Стар становлюсь! — приподнял он одну руку — вторая осталась на его кизиловой палке. — Или память уже подводит?.. Начало пословицы помню, а… как дальше?

— Что за пословица?

— Ну, эта! — небрежно сказал он. — Если в тебя кинут камнем… э?

— Ответь сыром, тэтэж…

— Вот! — сказал он. — Очень мудрая пословица, не находишь?.. Хорошо, что ты не забыл ее там, где, наверно, очень много камней и совсем нет такого, как у нас, сыра, э?..

И я невольно рассмеялся:

— Это уж точно!

Дедушка Хаджекыз положил на палку и вторую ладонь, расправил плечи и приподнял подбородок. Вид у него сделался очень значительный, почти торжественный:

— Объяви нынче всем уважаемым людям, что завтра в честь дальнего гостя, но близкого нам человека мы…

Дедушка будто ненароком сделал паузу.

— Мы! — повторил он потом. — Мазлоковы!.. Устраиваем хачеш[5].

— Ха-чеш?! — переспросил я с удивлением вполне понятным: не только сам никогда не был на хачеше — я даже никогда не слышал, чтобы кто-то его когда-то в нашем забытом Аллахом ауле устраивал…

— Да, — сказал дедушка Хаджекыз. — Хачеш!..

Глава третья

КРОВЬ ДЖЕГУАКО[6]

Тем, что поступил в университет и вот уже теперь скоро заканчиваю, обязан я ему, дедушке Хаджекызу…

Когда отец сказал последнее слово «нет», настолько твердое, что я бы уже и не смог, пожалуй, еще раз к разговору об истфаке вернуться, меня вдруг поддержал он.

Он незаметно возник тогда в моей комнате. Неизвестно почему оборачиваюсь, а он сидит себе на табурете около стеночки, недалеко от двери… Ладони одна поверх другой лежат на кизиловой его палке, но локти не висят, а слегка приподняты, так что обе руки словно подчеркивают и ширину развернутых плеч, и то, как ровно он держит голову, как строго приподнял подбородок…

Интересное дело: никогда не помню его кряхтящим либо расслабленным — всегда такой: сухой, жилистый, крепкий, с высокой шеей и слегка оттопыренными ушами, с крючковатым, чуть, может быть, бо́льшим, чем полагается на одного, но тонким носом, с глубокими глазницами, упрятанными под мощные надбровья… У адыгов есть такая пословица: спрятать что-то, скрыть в своих бровях. Какое-то слово, тайну… Так вот, было где у дедушки Хаджекыза прятать — не брови, а два крыла, правда, уже не совсем черных — слегка с серебром.

Усы у него были сплошь серебряные, но очень густые, и почти такими же густыми оставались волосы, которые еще давным-давно раз и навсегда остановились в росте: зачем, в самом деле, расти, если Хаджекыз никогда не расстается с войлочной шляпой такого же, как и волосы, пепельного цвета… Но главное, конечно, — темно-карие дедушкины глаза. Хоть и пытался он глядеть мягко, смиренно даже, во взгляде у него нет-нет да и возникал вдруг такой острый и такой загадочный блеск, что я однажды о нем подумал: было у него не только где скрывать— было еще и что.

Заметил, что я увидал его, и молча встал.

Друг друга понимать с полуслова мы с ним привыкли давно — да что там: с тех пор, как я помню себя, и научились…

Встал я со своей кровати у окна и пошел за ним.

Во дворе он остановился около чувала с рушеной кукурузой. Это был даже не чувал, а матрас, только полос на нем для этого не хватало, а по размеру такой же, если не больше… Чувал этот, который купили несколько дней назад, стоял себе на попа в углу сарая — так получилось, что я всего несколько минут назад в сарай случайно заглянул и хорошо помню, что он был там… Неужели дедушка один вынес его оттуда? Чтобы мы вдвоем теперь его на место поставили…

Когда поговорить нам надо было по мелочи, он и работу подготавливал соответственно небольшую: в цыганскую иголку вдеть дратву, подержать под уздцы лошадь, пока он посмотрит ей копыта… Нынче же, выходит, разговор предстоял нам нелегкий…

— А скажи-ка, Сэт! — начал дедушка, когда мы снова поставили мешок на попа в том же углу сарая, где он только что стоял перед этим. — Можешь ответить мне на один серьезный вопрос?..

— Угу! — сказал я и закашлялся — все еще не мог отдышаться.

— Кем ты сможешь работать, когда закончишь это свое ученье? — спросил дедушка.

— Ну, во-первых, я могу преподавать историю в школе…

— Как этот мальчишка Ереджиб?

Конечно, Ереджиб Батович войну прошел, но для дедушки он — все равно мальчишка, потому что сам дедушка, как он уверяет, прошел восемь войн. Финская и события на Халхин-Голе не в счет, там он не был, но дедушка уверяет, что у каждого мало-мальски уважаемого мужчины, кроме войн общих, должны быть еще и три-четыре свои…

— Как Ереджиб Батович, да, — подтверждаю я, уже начиная про себя посмеиваться: с какой, любопытно, стороны начнет он Ереджиба развенчивать?..

Дедушка любит Ереджиба, я это знаю, но вот почему он в разговорах со мной считает нужным над ним посмеиваться?..

Потом-то уж до меня дошло: может быть, таким немудреным способом дедушка заставлял меня защищать своего учителя и тем самым к нему привязывал?

— А разве для того, чтобы болтать, как Ереджиб, надо учиться? — спрашивает дедушка. — И долго он учился, этот мальчишка?.. И кто его учил?.. Где?

В который раз я начинаю объяснять, что такое сложное было время, успел закончить только первый курс института, как началась война. Ереджиба взяли на фронт, а после ранения он закончил школу политруков…

Когда я пытался объяснить это дедушке Хаджекызу в первый раз, он, помню, сказал:

— Знаешь, есть такая птица — соловей?..

— Да, она хорошо поет…

— Эти птицы тоже учатся в школах политруков, э?.. Иначе как бы они смогли так красиво петь?

Политруков он явно не любит — может, потому-то и Ереджиба до сих пор, несмотря на привязанность к нему, все-таки не жалует?..

Как-то несколько лет назад на покосе дедушка взялся, как всегда, над Ереджибом подшучивать: «А скажи, Ереджиб, почему ты стал на войне политруком?.. Адыгство предписывает мужчине быть храбрым, щедрым и красноречивым… Ясно, что щедрым на фронте быть трудно, даже если ты устроился на полевой кухне. Но можно выбрать что-то из двух: быть храбрым либо ловким на язык… Почему, скажи, Ереджиб, ты выбрал второе?..»

Прежде чем ответить, Ереджиб поднялся с телогрейки, на которой сидел у костра. Сказал негромко, но твердо:

— Я уважаю тебя, Хаджекыз, и потому скажу: мне пришлось выбрать красноречие только для того, чтобы стало больше отчаянных… Но сам я тоже был не только сладкоголосым, ты это знаешь…

— Знаю, Ереджиб! — согласился дедушка. — А-ей, достойный ответ — хорошо!

Но посмеиваться над нашим историком он так и не перестал — может, виноваты в этом были совсем другие политруки?..

— Ты едешь учиться далеко и будешь учиться долго, — как будто сам с собой размышлял дедушка Хаджекыз. — Значит, это серьезное ученье?.. Кем ты еще сможешь стать после него?

— Преподавать в институте, если закончу хорошо.

— Учить других, чтобы они учили других и так без конца?..

— Примерно так.

— А еще кем ты сможешь стать?..

— Кем бы ты хотел, дедушка?

— Самым большим начальником в ауле ты сможешь стать?..

— Конечно, смогу… если захочу, если постараюсь… Ты же сам мне рассказывал про трудолюбивого муравья…

Дедушка приподнял правую руку с выставленным вверх указательным пальцем, и палец этот, почти такой же темный, как и кизиловая палка, зажатая в ладони, стал словно продолжением палки.

— У муравья всем нам есть чему поучиться!

— Я это помню, тэтэж.

— А самым большим начальником в районе? Смог бы ты стать?

— Смогу, если постараюсь…

Голос дедушки все набирал значительности:

— И даже в Майкопе, э?.. И там?

— Если буду очень много трудиться, то и там, да… Мне это ни к чему, но раз ты спрашиваешь: и там — тоже.

— Если работаешь — будешь есть вяленое мясо, так! — согласился дедушка.

— Не ради же вяленого мяса я хочу поехать учиться!

— Эй, кто это говорит? — удивился дедушка. — Просто мы рассуждали о начальниках, а они всегда едят вяленое мясо! Или не так?

Он даже слегка подался к моему уху, и весь вид его словно говорил: ты же понимаешь, насколько это серьезно, если дед твой нарушает обычай — не тебя пальцем поманил, сам наклонился!

— А в Екатеринодаре? — спросил он еле слышно и нарочно сквозь зубы.

— Что — в Екатеринодаре?

— Самым большим начальником можешь стать?

Я уже понял, что он давно издевается надо мной, ответил, пожалуй, резче, чем надо было:

— Ну, могу, могу!

— А-енасын! — закричал вдруг дедушка на весь двор.

Поднял вверх сжатые кулаки — в одном из них тряслась кизиловая его палка.

На нашей кухне торопливо толкнули раму, створки окна раскрылись:

— Что случилось? — спросила мама испуганно.

Окно распахнулось и на втором этаже, оттуда показалась Роза, жена моего брата Асхада:

— Нужна моя помощь, князь наш старый?..

— Нужна! — уже чуть тише заговорил дедушка Хаджекыз. — И твоя помощь, Кызыу!.. И твоя, наша младшая невестка… Есть у нас пустые сапетки?.. Много? А куда высыпать кукурузу из большого полосатого мешка, э?

— Сейчас я спущусь вниз! — тут же пообещала Роза. Тогда она еще мало знала дедушку Хаджекыза.

Мама, уже успокаиваясь, спросила:

— Зачем тебе так много сапеток?.. Зачем этот бездонный мешок — его не поднять даже трем мужчинам!

— А-енасын! — закричал дедушка и опять воздел руки. — Наш Сэт станет в Екатеринодаре самым большим начальником — куда мы деньги будем складывать?

Но разве можно было на дедушку обижаться?..

Он вдруг отчего-то вздохнул и заговорил очень искренне и очень серьезно:

— Я все понимаю, мальчик!.. Если ты и в самом деле будешь стараться, ты многого добьешься. Даже если я спрошу тебя, сможешь ли ты стать самым большим начальником в России, ты и тут скажешь: смогу!.. И будешь очень стараться… Но я хочу знать другое, понимаешь?.. После этой своей долгой и серьезной учебы… сможешь ты стать простым аульским джегуако?

Я старался найти слова — вот что мне хотелось сказать ему: «Значит, сам ты ни читать, ни писать не умеешь, но джегуако ты был, да еще, говорят, каким, а я — если окончу исторический факультет университета, да еще какого, какого!.. Что же я тогда — не смогу?»

Такое у нас с ним бывало: пока я пытался подобрать слова, чтобы ответить вежливо и достойно, как и подобает отвечать не только родному дедушке, но и вообще уважаемому пожилому человеку, он вдруг уже схватывал мою мысль, уже сам пытался мне отвечать…

— Раньше были другие времена, Сэт!.. Совсем другие.

Читать на бумаге он не умел — выходит, с лица считывал?..

— А как же, Сэт?.. В старое время можно было нигде не учиться и ничего не заканчивать, как теперь, но быть очень хорошим джегуако. Таким, как Пакэ, которого всегда будут помнить, пока люди будут ценить острое слово. Но эти времена давно прошли — да, Сэт! Я знаю, что говорю. Если Аллах поможет, ты это хорошо поймешь. Потом, Сэт! А пока мы должны решить: этот твой…

Он замялся, и я сказал:

— Факультет…

— Да, он… Поможет он тебе потом, если ты решишь стать джегуако?.. А ты решишь, Сэт! Кровь тебя позовет… Моя кровь! Наша кровь, Мазлоковых.

Не знаю, о чем они говорили с отцом, но утром тят буквально набросился на меня… Еще не рассвело, я спокойно себе спал, когда он громко заговорил, стоя посреди комнаты:

— Ты что, потому и выбрал это ученье, что там можно вставать после обеда?.. Я ухожу на работу, боюсь, что уже опоздал, а ты храпишь себе!.. Нет, мальчишка!.. Уж если и учиться — то учиться так, как люди на земле работают, не разгибаясь с утра до вечера! Вставай, лентяй! Хватит спать. И передай матери, чтобы к вечеру она собрала тебя…

Когда возле автостанции Биболет уже сажал меня на попутную машину до Белореченска, дедушка Хаджекыз отозвал в сторону. Повел на меня подбородком, негромко сказал:

— Кровь…

В суете я сперва не понял: провел рукой по щеке, пальцем мазнул под носом, поглядел на руку.

— Кровь джегуако! — торжественно сказал дедушка Хаджекыз. — Не забывай о ней! Слушай, когда она говорит… Слушай ее внимательно, Сэт. Учись понимать и успокаивать… Не делай так, как она говорит — сперва сто раз подумай. Пока не выучишься…

О самом дедушке Хаджекызе говорили, что он родился с шичепшинэ[7] в руке — он мог бы стать таким же знаменитым Джегуако, каким был в свое время Пакэ.

Ему еще не было и шестнадцати, а ему заказывали песни, и все шкуры от съеденных на праздниках быков и баранов отдавали уже только ему — он сам потом делил их между музыкантами и певцами, которые были на двадцать, на тридцать лет старше его… Потом началась германская война, и дедушке пришлось бросить шичепшинэ и взять в руки винтовку… Но выстрелы на свадьбах и на других джегу[8] нравились ему, видно, больше, чем перестрелка в окопах — домой он, когда началась революция, вернулся с георгиевским крестом, завернутым в носовой платок, но без винтовки.

— Пусть они сперва разберутся, в кого стрелять! — якобы говорил дедушка.

Он был ранен в ногу, прихрамывал, и это давало ему возможность отказываться от мобилизации — хоть от белой, а хоть и от красной… Он попробовал было снова взять в руки свой верный шичепшинэ, но не те пошли времена… Нынче справляли свадьбу, и он пел песню в честь жениха, а завтра жениха ставили за амбаром к стенке и долго не разрешали потом хоронить. Люди злые и неумелые, те, над кем он еще недавно смеялся в своих куплетах, сделались вдруг чуть не князьями, стали притеснять аульчан и требовали, чтобы он, Хаджекыз Мазлоков, сочинил песню о трех кунаках: о Ленине, о Буденном и об их верном боевом товарище, председателе комитета аульской бедноты, каком-нибудь Кериме Бадыноке, да…

— Я не знаю, кто такой Ленин, и не знаю, кто такой Буденный, но я хорошо знаю этого бездельника Бадыноко, — якобы говорил дедушка. — И если они — его кунаки, то надо от всех них держаться подальше!

Однажды на джегу в честь начала пахоты он высмеял сторожа сельского совета — не только известного, но даже знаменитого, пожалуй, лентяя — его знали не только в нашем ауле, но и по всей Адыгее, по всей Большой Кабарде, а, может, даже и в Малой. Дедушка говорил в своей песне, что теперь, после революции лентяй этот попал на то место, о котором всю жизнь мечтал: делать целыми днями ничего не надо, спи себе, зато с большою ложкой — ты первый, очередь занять уже успел, еще бы: ты ведь и ночуешь не дома, а тут — в сельсовете…

Сторож был и в самом деле такой бездельник, что, может, поленился бы к дедушке приехать, но его подбил председатель… Он и держал дедушку сзади за локти, а сторож все пугал дедушку револьвером, пока он наконец не рассердился и снова не запел эту свою песню, из-за которой все и началось.

Те двое поменялись местами: теперь сторож держал дедушку, а председатель бил его по зубам до тех пор, пока дедушка половину из них не выплюнул.

Когда и где это было видано, чтобы так поступали с джегуако — с народным певцом?..

Дедушке пришлось уйти в горы, и он пристал там к табунщикам, которые хотели переждать, чем внизу дело кончится, но как переждешь?..

Однажды дедушка сидел у костра, когда появился небольшой конный отряд красных. Они окружили дедушку, главный из них спросил:

— Тут недавно проезжали всадники… ты их видел?

— Глаза пока есть! — сказал дедушка.

— По какой тропе они поскакали? — спросил главный. — Быстро. Говори, не то получишь пулю!

— Только будь справедливым — в правую ногу, — попросил дедушка. — В левой пуля у меня уже есть!

— Отвечай, о чем тебя спрашивают! — закричал главный. — Куда поскакали эти сволочи?

— Они поскакали вон по той тропе! — показал рукой дедушка. — Говорю это с чистым сердцем, потому что вам никогда их не догнать…

— Ну, это мы еще посмотрим!

Главный ударил лошадь, они понеслись…

А через неделю они снова остановились у костра, слезли с лошадей, и главный уже с интересом спросил:

— Почему, скажи, ты решил, что они уйдут?

— А ты заметил, как я концом кнута ломал катяхи из-под твоего коня? — спросил дедушка. — Вот так же я ломал катяхи, когда тут на минуту остановились те, за кем вы гнались… И я видел, что они кормят коней овсом, а вы больше кормите плеткой… Но едешь не на плетке, а на коне. Если он ел овес.

— Собирайся — поедешь с нами! — сказал главный. — Пока идет мировая революция, ты будешь ломать катяхи под красными лошадьми, на которых товарищ Троцкий посадил красных пролетариев… Ты будешь ломать катяхи и выводить на чистую воду обозников, которые меняют овес на самогон. А когда мировая революция с победой закончится, тогда ты пойдешь учиться в коммунистическую академию и станешь самым большим ученым по катяхам!

— Я не хочу быть большим ученым по катяхам! — сказал дедушка. — Я хочу быть маленьким табунщиком!

Но они не стали его слушать. Они забрали с собой дедушку, а вместе с ним забрали и весь громадный табун — якобы для того, чтобы дедушка без него не скучал.

Может быть, дедушка Хаджекыз и в самом деле стал бы потом большим ученым, но этот красный отряд вскоре разбили. Часть его, однако, ушла и увела самых лучших коней из табуна.

— Мы хотим догнать эту сволочь, отобрать коней и вернуть их тебе! — сказал дедушке теперь уже белый офицер. — Надеюсь, ты понимаешь, что должен помочь нам — кто лучше тебя знает эти места!

Но всякий раз, когда они настигали красных, потом выяснялось, что это не те красные, за табуном приходилось гнаться снова и снова, и дедушка решил, что добром это не кончится, тем более, что насчет академии по катяхам белые ничего ему не обещали…

И однажды ночью, когда все спали, он стал растреноживать лошадей и связывать в длинную цепочку: уздечка — к хвосту, уздечка — к хвосту… Он говорит, что это очень простая работа и можно очень быстро связать хоть две, хоть три сотни — были бы подходящие ремешки, а у него они как раз были.

И по козьей тропе он увел в горы, конечно, меньше коней, чем было в том табуне, за которым они гонялись, но все-таки достаточно, чтобы раздать их потом и по нескольким красным коммунам, и каждому из нашей родни — по лошадке, за что всех Мазлоковых потом, дедушка говорит, чуть не раскулачили — хорошо, что к этому времени кто-то научил его четко выговаривать по-русски два волшебных слова: красный партизан.

Не знаю, может, это питерская погодка, с дождичками да туманами, заставляла меня частенько вспоминать дедушку Хаджекыза… Закрою глаза в метро или забудусь на лекции, и вот уже видится: рядком сидим на застеленной мешками широкой доске в самом передке брички — дедушка всегда садился так близко, что мог достать до лошади кнутовищем — просто положить его на круп или по нему слегка поскрести, а больше он кнутом никак и не пользовался… Сам он, правда, говорил, что это не так, что однажды-таки ему пришлось пустить в дело кнут, но это было сразу после войны, когда объездчик Нурбий, человек, о жестокости которого в ауле ходили легенды, плетью выбил глаз своей кобыле…

— Что случилось? — будто бы спросил Нурбия дедушка, вечером на конном дворе, когда увидел сплошное месиво на месте глаза у лошади.

— Эта дура не хотела идти! — крикнул, соскочив на землю, еще не остывший Нурбий.

— Она не хотела скакать за ребятишками, чтобы ты отобрал у них кошелки с колосками? — спросил дедушка.

— Не твое дело, Хаджекыз!

— Да, это дело не мое, — согласился дедушка. — Но год назад твоя кобыла заступилась за меня — она укусила за плечо бригадира, который хотел было поднять на меня руку!..

— Давай, давай!.. Как русские говорят: плети, Емеля!.. Плети, Хаджекыз!

— Теперь моя очередь заступиться за нее, — сказал дедушка. — Проси у гнедой прощения!.. Так и скажи: прости меня, гнедая, прости!

— Ты что, с ума сошел?!

Но дедушка уже ударил его по ногам кнутом и бил, не давая объездчику убежать, до тех пор, пока тот не крикнул: «Прости меня, гнедая!.. Прости, будь ты проклята!»

— Будь ты проклята — этого не надо говорить, — попросил дедушка и снова ударил — рассказывали, что это цыгане, когда он еще очень давно дружил с ними, научили его хорошо держать кнут.

— Прости, гнедая!

— Она прощает тебя! — сказал дедушка. — Иди!.. Но больше не подходи к ней, понял?.. Попроси себе другую лошадь — не такую добрую, как эта!

Как ясно я все это представлял, когда лежал в общежитии на своей койке за шкафом и ничего не видящими глазами глядел в потолок…

Этим обычно заканчивались грустные мои размышления о Суанде: когда уже сердце, казалось, готово было лопнуть от горя и боли, тут и начинал потихоньку звучать голос дедушки Хаджекыза, начинала постукивать его бричка…

Рядком сидим за застланной мешками широкой доске в самом передке, где теплый запах лошадей и дегтя на конской сбруе мешается с холодноватым запахом пыли, которую кони поднимают копытами…

Начинает накрапывать мелкий дождичек, и дедушка слегка привстает сам, потом начинает шутливо подталкивать меня в плечо — чтобы я привстал тоже и он бы вытащил из-под меня концы обоих мешков.

Один он протягивает мне:

— Делай себе башлык!

Почему-то я стеснялся надевать себе на голову капюшон из тяжелого мешка, от которого пахло то немытой овечьей шерстью, то источенными мышами кочерыжками от кукурузных початков. Всякий раз медлил, и дедушка видел это и пускался на хитрость.

— Вот! — говорил он, протягивая мне свой мешок. — Твой башлык уже готов, а мой — еще нет, э?..

И я быстренько заканчивал сворачивать второй треугольник: как же не стараться для дедушки?

— Ничего-ничего! — начинал он, когда мы снова сидели рядышком уже в «башлыках». — Нарты[9] ведь тоже, когда их заставал в пути дождь или холодный ветер, надевали такие башлыки — и ничего!.. Никогда не надо стыдиться бедности, Сэт!.. Надо стыдиться богатства, которое нажито не тем путем, на который указывает Аллах. А бедности никогда не стыдись — пусть она не мешает тебе высоко держать голову…

— Как нарты?

— Да, как нарты.

— Но неужели у них не было настоящих башлыков?

— Почему?.. У них были очень хорошие башлыки, очень!.. Остальной дунэй[10] таких и не видел, какие были у нартов. Но потом они износились в труде… истрепались в походах. А так как нарты всегда были заняты и никогда не бездельничали, им некогда было заниматься своей одеждой… Разве дело в том, как ты одет, верно? — и дедушка указывал на грудь. — Важно, что у тебя — вот здесь, э?..

Так как беседовали мы уже в сотый, а может, в тысячный раз, я его об этом не спрашивал — говорил сам:

— У нартов тоже бывали всякие времена!

И дедушка охотно подтверждал:

— Истинно так, Сэт!.. Истинно так. То, что имеет начало, имеет середину и имеет конец. У него есть подъем, есть также вершина и есть спуск… И потом снова бывает начало и снова начинается подъем. Да — у всех бывают всякие времена. Главное, как ты переживаешь их. Как ты их перетерпишь…

— А нарты умели терпеть!

— А-енасын! — конечно! — выкрикивал дедушка. — Они умели сражаться, умели работать, но и терпеть они тоже умели — запомни это, запомни, мой маленький Сэт!

Всякий раз это была у нас как бы некая психологическая разминка — дальше начинался урок, который часто тут же переходил в экзамен.

— Слушай! — начинал вдруг дедушка нарочно вкрадчивым голосом. — Я забыл: какой породы твой конь?

— Мой Дуль-Дуль?

— Так его зовут? — словно себя, а не меня проверял дедушка.

— Дуль-Дуль, да.

— Хорошее имя для лошади, ы?.. Хорошая кличка. Должно быть, и конь у тебя хороший — так называли только богатырских нартских коней!

Потом-то, уже в Питере, когда Вильям Викторович достал для меня Коран, я вычитал, что так звали белую ослицу, на которой любил разъезжать пророк Магомет. Знал ли об этом дедушка, когда предложил мне кличку для чалого?.. Навряд ли.

Но, может быть, эта кличка перекочевала потом из Корана и в наш эпос, очень сходный с осетинскими нартами: я все собирался проверить, есть ли Дуль-Дуль у них, у христиан?

— Конечно, хорошая кличка! — обычно отвечал я. — Потому что хороший конь.

— Пусть он будет всегда с тобой! — желал дедушка. — Куда бы ты потом ни поехал, когда станешь взрослым джигитом. Куда бы ты потом ни пошел… Пусть твой Дуль-Дуль всегда вынесет тебя из беды! А какой он породы — я забыл?

Всякий раз надо было называть не ту, о которой говорил накануне — какую-то из остальных, но сколько их было…

Русская — «урысыш», донская — «къэзэкъыш», адыгейская — «адыгэш». Эта последняя густо ветвилась и по названиям местности — темиргоевская, кабардинская или «крымшокал» — карачаевская, и по назначению своему — кубанская равнинная, горная, и по фамилиям старых, дореволюционных коннозаводчиков — Хагундоковых, Абуковых, Кудене-товых, Трамовых, Шеджароковых, Ачатыровых: «хагундоко»… «ачатыр»… «шеджароко».

Но к какой бы породе ни принадлежал мой только в наших с дедушкой разговорах существующий конь — желательно, чтобы масти был чалой.

— Почему? — добивался дедушка Хаджекыз. — Почему он у тебя — чалый, э? Почему ты выбрал его?

— Потому что у чалых лишняя косточка, которой нет у других — из-за нее он будет бежать быстрей…

— Так, — говорил дедушка. — Так… а сколько лет сейчас твоему чалому, э?

Лошадиная жизнь не такая длинная — редко какая живет больше пятнадцати годков… конечно, можно было сказать, что моему коню уже десять лет, но насколько бы это сократило нашу беседу, верно?..

Иногда мне хотелось этого: когда дедушка поднимал меня слишком рано и я еще не успевал хорошенечко проснуться… Но он всякий раз это чувствовал и потому сам же подсказывал ответ:

— Год твоему чалому? Только год? Так?

— Ему только год…

И дедушка совершенно искренне радовался:

— Правильно, молодец!.. Ему только год. Где он у тебя?

— Пока в табуне. Пасется в лесу.

— Скоро зима… может, лучше забрать его домой?

— Зачем?.. Пусть там так и пасется — крепче будет!

И дедушка не выдерживал:

— Хорошо… хорошо! А то потом может случиться так, что зимой ты его оставишь в лесу, сам уйдешь… мало ли куда мужчина может уйти?.. Может, на праздник, может, к девушке… а, может, в разведку, верно?.. И вот тебя нет и нет — что он будет делать, если привык нежиться в стойле?.. Через неделю ты придешь, а твоего коня уже склевали, верно?.. Зачем такой конь?.. А если он вырастет в табуне, копытом расчистит снег, разроет землю — любой корешок себе достанет!

— Может, еще и мне корешков оставит…

— Так! — горячился дедушка. — Так!.. Если он почувствует, что ты заболел или тебя ранили, конечно, он добудет для тебя корешок… но что для этого надо?

— Надо, чтоб он любил меня. Чалый. Чтобы понимал, что я говорю… Чтобы я понимал, что он говорит. Чего хочет… может, просит чего.

— Предупреждает! — поднимал дедушка палец.

В воину, рассказывал дедушка, кони обязательно предупреждали его о бомбежке или об артиллерийском обстреле, и он всегда успевал перевести их куда-нибудь в безопасное место.

Потом, когда ему наконец поверили, казачье соединение, в котором он по старости служил фуражиром, почти всегда уходило из-под огня, но однажды…

Об этом он очень не любил вспоминать, но именно этот его рассказ я запомнил сразу: однажды его послали в соседнюю артиллерийскую часть, где заболели кони-тяжеловозы. Он уже посмотрел коней, сказал, как их лечить, и на мотоцикле его повезли обратно. Но на середине пути мотоцикл сломался, и дальше он пошел пешком… Еще издали, еще за несколько километров услышал, как страшно ржали кони, и побежал. Потом он услышал гул немецких самолетов, быстро разделся до брюк, стащил с себя сапоги и снова рванул туда, откуда исходило ржанье.

Он бежал так, что носом у него пошла кровь — когда его, раздетого и окровавленного, нашли потом среди развороченных взрывами лошадиных трупов, думали, что и его убило, осколком… Но его только оглушило.

Как ни спешил тогда дедушка Хаджекыз, он все же опоздал — добежал до стреноженных коней как раз в тот момент, когда бомбежка уже началась.

Об этом он рассказывал уже не мне — рассказывал старикам, когда я вертелся у забора, под которым они сидели: «Не дай Аллах никому это видеть и слышать — как кричат и как под бомбами падают, как бьются пять сотен стреноженных коней!..»

— А когда ты возьмешь его из табуна, своего чалого? — продолжал расспрашивать меня дедушка.

— Будет четыре года — возьму!

— И что — сразу небось пойдешь с ним к кузнецу?

Я прямо-таки горел возмущением:

— Зачем?!.. Ни в коем случае….

И тут я говорил самые сладкие для дедушки слова:

— Или не ты мне помогал выбирать жеребенка?! У него ведь копытца стаканчиками!

— Та-ак…

— И мясо у него не выходит за край. Не висит… Осторожненько подрежу ему край копыт… И начну гонять! По быстрой воде! Навстречу течению! Чтобы твердо ставил ногу и закалял подушечки.

— Та-а-ак… э?

— И по бережочку!.. По мелким камешкам.

И дедушка Хаджекыз таял:

— Та-а-акьхь!..

Аллах! Зачем мне надо было все это знать, зачем?

Но как это потом грело мне душу в большом чужом городе!..

А пока мы сидели рядком на застланной мешками широкой доске или сидели уже в башлыках из мешков, и бричка наша тихонько поскрипывала, постукивали барки, устало били по грунтовой дороге копыта тощих колхозных лошадей, не подкованные совсем по другой причине — дедушка и взял их себе, чтобы хоть чуть подкормить да обиходить — и кони задирали хвосты и роняли в пыль либо на раскисший чернозем тугие круглые катяхи, по которым дедушка Хаджекыз чуть было не стал академиком…

— А как ты чалого начнешь объезжать, э?

И я рассказывал, как начну объезжать, как стану приучать его к седлу, как стану купать, как холодной водой мыть гриву, а кожу сливочным маслом смазывать, а дважды в год — в самые холода и в самую жару — буду держать его в стойле и все двенадцать месяцев, чего бы это ни стоило, кормить лишь июльским — только июльским! — сеном…

— А перед набегом?

Или он рассказывал мне далеко не все из своей молодости?.. И в руках мог держать тогда не только шичепшинэ, не только поводок от уздечки?.. Недаром же он дружил с цыганами — с чего она, эта дружба, началась?

А, может, он старался разбудить дремлющую во мне прапамять предков? Но я уж только потом до этого додумался. А тогда я чуть не вскрикивал:

— Ну, какой набег, тэтэж… Ну, что ты придумываешь?!

Он вдруг делал вид, что позабыл, о чем мы только что говорили:

— А что я сказал, э?

— Ты сказал: набег.

— На-а-абег?.. Откуда ты это взял? Может быть, я сказал: пробег?.. Как ты будешь чалого кормить перед пробегом?.. До Москвы. Ездят еще джигиты?.. Как перед войной?.. Чтобы пожелать товарищу Сталину здоровья?

Но, думаете, один дедушка Хаджекыз меня воспитывал?.. Тят — тоже. Отец. И я говорил дедушке:

— Он и так всегда здоров — товарищ Сталин.

— А ты знаешь, что я помогал Нану Чамокову готовить полный набор нашей адыгской одежды для подарка твоему товарищу Сталину? — спрашивал дедушка.

— Почему он — мой?.. Он наш — общий.

— Общйй, да, общий, — почему-то отмахивался дедушка — Вот кто знает лошадей — Нану Чамоков!

— А что вы приготовили для товарища Сталина, тэтэж?

— Это он готовил. Я только советовал и потом смотрел, как все сделали, — и дедушка снова упорно поворачивал на любимую тему. — Нану Чамоков так хорошо знал лошадей, что однажды…

— Тэтэж! — просил я. — Что вы все-таки приготовили для товарища Сталина?

— Ну, хорошо, хорошо: тогда запоминай. Шапка была невысокая, средняя. Папаха. Сама черная, и верх черный, из такого же материала, как и черкеска, цые — из домотканого белого сукна, да… Газыри были из черненого серебра. Под цые был кэптан из белого атласа. Стоячий воротник под горло. Застегивался на мягкие пуговицы — из черной тесьмы сшила сестра Нану. Галифе диагоналевые, черные. Хромовые кавказские сапоги. Обычно они без каблука, но для товарища Сталина все-таки сделали высокий каблук… Бышлык тоже был белый, как молоко. Катанный. Из очень тонкой кошмы. И был старинный кинжал. В серебряных ножнах. И старинный наборный пояс — тоже серебряный. А какую плеть сделали для товарища Сталина, ей!.. Настоящая шу-камыщь — плеть наездника.

— Расскажи про шу-камыщь, тэтэж!

— Это теперь все заменил тряпочный кнут, — презрительно говорил дедушка Хаджекыз. — Всякий может себе сделать и для всякой животины он пойдет… Раньше — нет! Для быков были одни кнуты и совсем другие — для лошадей. И плети были разные тоже, одно дело — плеть табунщика, которой можно достать жеребца и через Кубань…

— Через Кубань? — сомневался я. — Можно достать?

— Можно, можно! — уверял он — Если ты ловкий — все можно!

И я вздыхал:

— Это — да!

— И другое дело: шу-камыщь! Она чуть больше метра. Сначала из терна вырезали ручку — сантиметров пятьдесят — шестьдесят. Из терна потому, что он гибкий — даже если дугою в руках согнуть, он не сломается. Вдруг товарищ Сталин вздумал бы попробовать: хорошо ли эти адыгейцы делают плети?.. По всем правилам?.. Или будет не в себе и станет ломать плеть в руках. Или о чем-то сильно задумается, а сам гнуть будет… и все равно не сломается! Терновая ручка оплеталась ремнями и сверху к ременному чехлу ушко приделывалось — так было и на той плетке… Чтобы она с руки не упала, осталась бы висеть, если товарищу Сталину надо будет срочно на всем скаку доставать винтовку из чехла или револьвер, или шашку. А внизу, в конце ручки, был кожаный махор, из которого выходили уже одни ремни… Ай, что раньше были за ремни, Сэт! Сказать из бычьей кожи — этого мало… Кладеный это или не кладеный бык, бугай, да… Гуляет он или еще нет, а если гуляет, то много ли успел погулять в тот сезон или он еще в полной силе… ый, Сэт!.. Это и люди теперь, как птица ворона, едят мертвечину и думают, что они едят мясо!.. Раньше за такие штуки прогнали бы из аула того, кто держал бы у себя такое мясо, и того, кто вздумал бы его есть. Чего можно ожидать от такого человека?.. Одного — беды. Детей кормили только свежим бычьим мясом, а если кто болел, тому давали мясо не только здорового, но и сильного быка. Ты понял, мальчик?.. Боюсь, правда, что если так дело пойдет, это тебе никогда уже не пригодится, но все-таки ты запомни! — и он вскидывался. — Так о чем мы тут с тобой?

— О плетке для товарища Сталина, тэтэж!

— Ах да!.. От махра опускались одни только ремни — каждый тоньше спички, так раньше резали ремни. А как они были сплетены!.. Можно было часами смотреть — так красиво. А как прочно!.. А на самом жале у шу-камыщь, у плети наездника висел тхап — кожаный листок. Размером с коробок для спичек. Тонкий-тонкий!.. Плеть, у которой на конце тхап будет хорошо стрелять — хлоп!.. Товарищу Сталину не придется тратить для этого много сил, но всем будет ясно, чего он хочет. Если человек стреляет, значит, он спешит — это ясно… А если какая лошадь у них в Кремле недогадливая, тогда он не станет ее сильно бить — тхап только пощекочет ей брюхо, и она уже все поймет. А если при этом ей сказать волшебное слово…

Он нарочно замолчал, и я торопил его:

— Какое, какое волшебное слово, тэтэж!

— Не будешь резко бегать — вернешься на бригадный стан в колхоз «Путь Ленина», ы?.. И там тебе даже кукурузные бодылки будут давать только по красным дням, только по большим праздникам… Разве это не волшебное слово?.. Можно лошади есть кукурузные бодылки, скажи!

— Нельзя, тэтэж, конечно, — нет…

— Так, а чем же ты будешь кормить своего чалого Дуль-Дуля перед пробегом?

И я начинал говорить и про подсушенное просо, и про то, как буду в это время избавлять чалого от лишнего жирка — по нескольку раз в день мыть ему ледяной водой ноги под пах и мыть брюхо…

Кончалась наша длинная беседа о лошадях всегда тем, что дедушка вроде бы виновато говорил:

— Что-то я забыл твой рассказ о слепом волке?

Мой рассказ, да. Который он мне столько раз пересказывал, пока я его наконец хорошенько не запомнил.

— Правда забыл, тэтэж?.. Или ты шутишь?

И я начинал:

— Жил-был слепой волк. Он дожил уже до глубокой старости, но был такой мудрый и такой опытный, что до сих пор водил стаю на охоту, и все его слушались и советовались с ним…

— Хорошо… так!

— Вот однажды стая напала на табун, и жестокие волки стали резать молодых лошадок… Это увидал табунщик, вскочил на коня и погнался за стаей. Когда он был уже совсем близко, слепой волк спросил: «А какой масти под ним лошадь?» Ему ответили: «Вороной!» — «Тогда поворачивайте на пахоту!» — приказал слепой волк… Волки повернули на пахоту, и табунщик тут же начал отставать от них.

— А-енасын, так! — горячился дедушка. — Дальше что было?

— А дальше они снова напали на табун и снова зарезали несколько молодых лошадей… И снова за волками погнался табунщик. Он был уже совсем рядом, волки слышали, как он грозится их всех перестрелять из охотничьего ружья… Он уже стал поднимать ствол, и тут слепой волк спросил остальных: «А на какой лошади этот табунщик, что он хочет догнать нас и застрелить?» — «На гнедой!» — сказали ему остальные волки. «Тогда нам надо уходить от него по лесным вырубкам!» — приказал слепой волк.

Стая понеслась через пни, и гнедой конь под табунщиком тут же стал спотыкаться и отставать…

— Э, так!.. Дальше, дальше?

— И снова они потом напали на табун, и снова погнался за ними табунщик. Он даже успел уже один раз выстрелить, когда слепой волк закричал: «На каком он коне?» — «На мышастом!» — ответили ему молодые волки. «Так почему же вы до сих пор не повернули против солнца?!» — грозно спросил их слепой волк.

— Так было!.. И потом, э?..

— Была зима, волкам очень хотелось есть, и они снова напали на табун. Когда они снова потом убегали и послышался близкий топот коня, слепой волк забеспокоился: «А на каком коне этот, на каком?..» Молодые волки ему ответили: «На чалом!..» И слепой волк закричал: «Тогда прощайте!.. Встретимся на базаре, где будут продавать наши шкуры, а-енасын!»

— Хорошо, хорошо… только волк не мог сказать: а-енасын!

— Но ты же, тэтэж, говорил!

— Правильно, это говорил я, а не волк!.. А он только сказал про шкуры и про базар… Как-как он сказал?

— До встречи на базаре, где будут продаваться наши серые шкуры!

— Хорошо сказал волк… А хорошо: где будут продавать наши серые шкуры, а-енасын!..

Бывало, что на этом месте дедушка говорил:

— Аль, молодец, Сэт!.. За то, что ты так хорошо про все рассказал, я спою тебе одну песню, называется «О верном товарище».

Тягучим хрипловатым голосом он начинал одну из своих бесконечных песен о лошадях.

Другие назывались у него так же возвышенно: «Песня о боевом друге», «Песня о честном коне», «Песня о смелом воине», «Песня о добром сердце». И еще песня о долге, песня о мужестве, песня о чистой совести. И все это было о лошадях.

…И я все это вспоминал, и мне становилось легче на душе, а в трудные минуты я всегда призывал на помощь моего Дуль-Дуля, еще в детстве подаренного дедушкой во время наших бесконечных бесед тогда еще совсем малым жеребенком и теперь уже выросшего, хорошо обученного, ухоженного…

«Вывози, Дуль-Дуль! — иногда шептал я. — Вывози!»

И в горький час он меня всегда выручал.

Бывало, правда, что ему, рожденному для великих подвигов в дальних походах, приходилось исправлять мои мелкие ошибки да жалкие промахи: то я догонял на нем трамвай, когда однажды проспал и опаздывал на экзамен, то потом всю ночь добирался на нем из одного конца города в другой, когда задерживался у молодой женщины, очень похожей на Суанду — так мне сперва показалось… И я спал потом, греясь у теплого бока моего Дуль-Дуля, пока холодной мартовской ночью ждал у Невы, чтобы ранним утром свели наконец мост… Всякое, конечно, бывало!

Но умный, все понимающий Дуль-Дуль — только и того, что говорить не умел! — великодушно прощал мне эти мелкие грехи: в ожидании наших общих больших дел.

Всякий раз, когда я приезжал на каникулы, дедушка Хаджекыз справлялся о моей лошади, и я, когда бывал в настроении, на ходу придумывал подробности ее жизни в далеком северном городе.

Однажды он так упорно расспрашивал меня, что я не выдержал:

— Зачем тебе столько знать о моем Дуль-Дуле? Уж не собираешься ли ты сочинить песню и о нем?

— Она скоро будет готова, и я спою ее тебе, — очень серьезно, чуть ли не с укором ответил дедушка Хаджекыз. — Надеюсь, твой Дуль-Дуль не обидится, если что-нибудь в ней будет не так?

— Нет-нет, — сказал я по-прежнему беззаботно — Он не обидится!

Может быть, я спешил в тот раз?.. Занят был своими заботами?

Дедушка вдруг помрачнел и разом будто состарился — никогда я его еще не видел таким старым.

Совсем тихо сказал:

— Что делать, Сэт?.. Ты выучишься, и тогда Мазлоковы, может быть, снова станут петь о людях… о настоящих адыгах, о героях. Ведь раньше все было просто: белое было белым, а черное черным… Хороший человек был хорошим, а плохой плохим. И мы так и пели. Но нынче стало так сложно: надо очень много учиться, чтобы знать о ком петь и что о нем петь. Иначе тебе револьвером выбьют зубы или сломают шею, как после революции… Или что-нибудь совсем тихое и неслышное придумают: как сейчас. Как петь?.. Какие сочинять песни?.. Чтобы тебе не было потом стыдно перед земляками, если хорошую песню сочинил о плохом человеке, а настоящего джигита унизил в угоду большим начальникам!.. Может, потом еще и настанут времена, когда белое опять станет белым… Но пока… Пока — учись, Сэт, старайся, как старается муравей! Не забывай, что в тебе все равно когда-либо заговорит кровь джегуако… Народного певца, понимаешь? Что ты тогда будешь делать?

И тут у меня чуть слезы не брызнули из глаз: я понял наконец, почему мой дед, мой дедушка Хаджекыз, сколько я его слышу, все время пел только о лошадях…

Глава четвертая

ХАЧЕШ

Может, дедушка ходил гадать в табор к своим любимым цыганам, и это они сказали, что в августе я получу эту дурацкую записку, а ему придется большой хачеш устраивать: иначе откуда у него три кадушки первоклассной бузы, да и все остальное, чем надо достойно встречать дальнего дорогого гостя… А, может, он и сам давно умеет гадать? Теперь я уж и не знаю, чего он только не умеет…

Единственное чего он не смог — это, по-моему, морально подготовить Асхада, старшего брата, к роли самого младшего в семье. Этот самый младший должен стоять у двери, одною рукой держась за крючок на вешалке, в постоянной готовности выполнить не только желание гостя, но и услужить любому, кто пришел на хачеш.

Конечно же, у двери должен был стоять я, но коли уж меня решили отнести если не к самым почетным гостям, то хотя бы к разряду лиц, почетного гостя сопровождающих, то мог бы и Эдик постоять, если на то пошло. Два года разницы — подумаешь!.. Отстоял бы как миленький, ничего бы с ним не случилось. Как говорят в Питере: не облез бы.

Но дедушка недаром всегда говорил, что у Эдика нюх лисы: Эдик накануне слинял. В колхозе у него нашлись очень срочные, видите ли, дела, очень ответственные: все-таки не какой-нибудь тебе тракторист — ученый-агроном!..

Отдуваться пришлось, как всегда, Асхаду. Он, бедный, уже измучился, и, когда я в очередной раз глянул на него, чтобы хоть чуть подбодрить, он боком повернулся к столу, за которым мы все сидели, и показал мне здоровенный кулак.

Тут, конечно, не обойтись без того, чтобы хоть коротко рассказать о трех аульских стариках — на хачеш пришли Чемаль Чатоков, оба брата, Даут и Урусбий Юсуфоковы, — а также о четвертом, Рамазане Кукове, по прозвищу Умный Человек: так его звали и в глаза и за глаза тоже — интонация при этом, правда, была несколько другая…

Чемаль Чатоков — портной, специалист по папахам, шапошник, проще говоря, но какой!

Не только у нас на Темиргоевщине не было человека, который бы не слышал о Чемале Чатокове — таких наверняка не было и в соседней Бжедугии, и у абадзехов, и у шапсугов такого не было… да что там!.. Слава о Чемале Чатокове гремела и в бывшей Малой Кабарде — и в Черкесии, и в Большой Кабарде, в самом Нальчике. Да, а вы думали?!.. Подойдите там к какому-либо из местных на улице и спросите: «Вы не знаете Чемаля Чатокова?..» От неожиданности любой человек на минутку задумается — что ж тут такого? Но потом — потом любой из Нальчика уточнит: «А-ей, это вы о том замечательном мастере, который шьет настоящие адыгские папахи?»

Шьет он их из каракуля семидневного ягненка — глаз от такой папахи не отвести. Если за сотни километров так думают, то уж в Шиблокохабле и подавно уверены: у кого нет такой папахи — тот не адыг… На свадьбе или на похоронах на всех мужчинах чатоковские папахи. Но это — только начало, считает старик Чемаль, это — только начало…

Хорошенько прикинув количество своих возможных заказчиков, старик Чатоков решил разориться и подарить областному музею специально сшитую им для этой цели папаху… Представляете, как он при этом старался?.. Как он не выпускал потом творение из рук по дороге в Майкоп, как торжественно вручал свое несравненное рукоделие в музее…

И что бы вы думали?.. Говорят, посетителей с тех пор в музее стало гораздо больше: все идут и идут полюбоваться настоящей адыгейской папахой, которую сшил замечательный мастер Чемаль Чатоков из аула Шиблокохабль.

Но ведь не только те, кто живет в Майкопе, ходят в музей, не только приезжие аульчане… Думаете, там не бывает зарубежных гостей?.. Ну, да!.. Где бы они увидели такую папаху? Только за этим и едут они теперь в Адыгею.

В Шиблокохабле нынче рассказывают, что недавно у Чемаля побывал один адыг из Иордании: видел, говорит, в музее творение ваших рук — не могли бы вы и мне сшить такую же?..

Было это совсем недавно, поэтому зарубежные заказчики не стоят пока в очереди… Вполне понятное дело: те, кто увидел папаху на иорданце, еще только собираются, только оформляют документы — в мире ведь все не так просто… Но что будет потом, когда соберутся наконец приехать и иорданские адыги, и те, кто живет в Йемене и в Сирии: иорданский заказчик уверял Чемаля, что он часто бывает и в этих странах.

Нет-нет, без работы знаменитый шапошник из Шиблокохабля никогда не останется — другое дело, что иногда он оставляет свое занятие и подолгу сидит задумавшись… И, знаете, над чем?

Когда после переписи населения Чемаль Чатоков подсчитывал число потенциальных клиентов, то из общего числа адыгейцев ему пришлось вычитать не только приблизительное количество женщин и детей, но и кого бы вы думали еще?.. Все правильно: служащих. Так называемую адыгейскую городскую интеллигенцию.

Всего навидался на своем веку старый мастер Чемаль Чатоков и все, кажется, научился понимать к семидесяти годам… Одно оставалось для него неразрешимой загадкой: психология этой самой интеллигенции!.. Услышишь ли какую городскую знаменитость по радио, увидишь ли по телевизору, а то и прочитаешь, что он там напишет в газете или даже в журнале — и все он об одном: о традициях, о старых обычаях, о высокой нравственности, которая была в них заложена, об адыгском характере, полном гордости и достоинства… Все правильно! Все так. Если знать, что красноречие для адыгского мужчины дело далеко не последнее, то как не подумать обо всех этих говорунах: вот кто настоящий адыг!.. Вот кто настоящий мужчина!

Но тогда ответьте, пожалуйста, почему же ни один из них еще не приехал в аул Шиблокохабль к шапошнику Чемалю Чатокову?.. Никакой бумаги не надо оформлять — это не из Саудовской Аравии ехать, а совсем недалеко. Времени уйдет на это тоже немного… Нет, не едут!

И где их случайно ни увидишь — хоть в общественном месте, а хоть на празднике, хоть на похоронах, а хоть на свадьбе — везде они летом в соломенных шляпах, а то еще теперь в этих каких-то из сетки, с дырочками, а осенью и весной — в фетровых да велюровых…

Ну, надел такую шляпу, так держись в ней, терпи!.. Нет. Холода прижмут — начинают меховые шапки надевать.

Каждый, конечно, волен носить на своей голове то, что ему заблагорассудится, это ясно. Ты хоть воронье гнездо надень — дело твое. Но врать-то, врать зачем?! Что ты — адыг. Настоящий…

Когда хачеш только начался и гости только что, согласно старшинству, уселись за стол и дедушка сказал хох в честь дорогого гостя, все — тоже по старшинству — стали задавать Вильяму Викторовичу вопросы о его здоровье, о самочувствии в наших местах, о тех краях, где он вообще живет, и о тех, откуда только что приехал… Не мог же старик Чатоков остаться в стороне от этого разговора?

— Скажи своему учителю, Сэт, что я хорошо знаю, какой большой город Ленинград, где живет наш гость, твой, Сэт, учитель… И спроси: а видел ли он в своем городе такие папахи, как у меня… Если их там и немного… должна же быть хоть одна!

Я перевел это Вильяму Викторовичу, и он улыбнулся старику Чатокову, с которого давно уже, я заметил, не спускал глаз — глядел на него не только внимательно — по-моему, чуть не влюбленно.

— Да-да!.. Знаете, у кого я видел такую же папаху?.. Ну, точь-в-точь! У Эсамбаева! Дело в том, что…

— Помню! — не дав договорить Вильяму Викторовичу, радостно отозвался Чатоков. — Был у меня этот Осман Бабаев, был, да!.. Смотри, как далеко он заехал!

Все это старик на радостях произнес по-русски, мне нельзя было ничего ни добавить, ни убавить, как говорится… Пацан уже раскрыл было рот, и я прямо-таки услышал наглый его смешок. Но как обо всем догадался мой тэтэж?.. О знаменитом танцоре Эсамбаеве он никогда не слышал, тут я уверен. Просто он успел уловить и некоторую растерянность, которую Вильям Викторович тут же попытался скрыть, и то, как насмешливо сверкнули глаза у Пацана.

И Хаджекыз выбросил над столом палец, ткнул им по направлению к Пацану и строго проговорил как приказал:

— Да, помнишь, ты еще подвозил его к дому Чатоковых, Калаубат!

Пацан поперхнулся и вдруг скис:

— Э… да, да.

— Аферэм! — все еще очень серьезно одобрил дедушка. — Молодец, что ты его подвез тогда…

И только когда неловкость прошла — сам старик Чатоков ничего и не заметил, — Пацан, нагнувшись над столом, прошипел мне:

— Действительно, далеко пошел этот Осман Бабаев!

Ой, Пацан, Пацан!..

Братья Юсуфоковы чуть ли не дедушкины ровесники. Урусбий старше Даута на несколько лет, но жизнь сыграла с ним такую штуку — гораздо старше выглядит Даут, младший, и дедушка часто говорит по этому поводу: вот, мол, что город делает с человеком! Посмотрите, сколько лет отнял он у Даута Юсуфокова, если с ним теперь с первым здороваются на улице, когда братья идут рядом, а незнакомые люди долго потом оглядываются им вслед: почему же младший из них идет справа, на месте старшего, а старший тащится слева?.. Может, в этом Шиблокохабле забыли обычаи дедов, и здесь теперь совсем другие порядки?..

Но я не стану нарушать традиций: прежде расскажу о старшем Юсуфокове, об Урусбие…

Сколько я себя помню, все его звали Тлепшем… Ну, Тлепш и Тлепш. Ясное дело: потому что кузнец. Был такой нарт-кузнец. Но почему с таким почтением?.. С какой-то даже таинственностью, которая мелькала иногда в глазах у взрослых…

Так вот, Урусбий Юсуфоков был кузнец, каких поискать. Когда еще техники было мало, каждая машина была в диковинку, а о запасных частях еще и слыхом не слыхивали, в Шиблокохабль, говорят, приезжали не только из-за Кубани, из Екатеринодара, но, бывало, что и донские наведывались — чуть ли не из-за Ростова: привозили какую-нибудь завернутую в тряпицу сломанную деталь и просили выковать точно такую же.

Говорят, что всякий раз Урусбий сперва очень долго вертел деталь в корявых пальцах, потом небрежно бросал в кучу всякого железного хлама, который был навален в углу… Молча упирался ладонью в грудь пришедшего или двумя — если их было двое, а то и руки расставлял, если приходили сразу несколько человек… И всех сразу выталкивал на улицу и очень тщательно закрывал двери изнутри. Приезжие ничего не понимали, но шиблокохабльцы начинали радостно объяснять: «Так он говорил: твоя-моя сделает… Сделает наша, сделает!.. Только твоя надо ждать и наша дверь нельзя подходить… у-у!»

Но тут уж ничего не поделаешь: такая штука — ремесло кузнеца. Недаром же бог железа и покровитель всех кузнецов Тлепш, первый из нартов, кто взял в руки молот, кто закалил на огне самого Саусруко и выковал для него потом оружие и доспехи, никогда и никому не позволял заглядывать в свои рукава!.. Когда без меры любопытные люди обманом все-таки это сделали — все-таки заглянули ему в рукав, гордый Тлепш отбросил в сторону молот и навсегда оставил свое таинственное ремесло…

Когда началась война, Урусбию дали «бронь» — броню: дедушка Хаджекыз, посмеиваясь, говорил, что Юсуфоков своими руками ее себе выковал, эту защитившую его от первых месяцев войны «бронь»… Не колхозная кузница стояла на краю Шиблокохабля — цех запасных частей… Урусбию это не нравилось, говорят, он уже добился освобождения от брони, о которой другие только мечтали, и поехал попрощаться со старым своим отцом, который всеми правдами и неправдами, несмотря на возраст и старые раны, сумел определиться в добровольный казачий корпус, формировавшийся тогда на Кубани. Разве Урусбию было не стыдно сидеть с этой самой бронью в своей кузнице, если его старый отец так или иначе уже служил, уже был в армии?..

И Урусбий поехал с ним попрощаться куда-то под Армавир, у него еще был на это денек. Там он вместе с отцом ходил по лагерю, вместе с ним грустно цокал языком, когда они видели либо стариков да мальчишек, а То и вовсе, стыдно сказать, — девчат… А откуда же было взяться казакам, откуда было взяться удальцам-черкесам, настоящим джигитам, если и те и другие уже порастеряли лучших по бесчисленным дорогам гражданской войны, многие поумирали в тридцать третьем, а те, кто еще оставался в силе, ушли на фронт, и уже почти все успели погибнуть.

Но это бы ничего, утешал, говорят, Урусбия отец. Позвал джигитов Аллах — значит, были ему нужны. Плохо другое: какие шашки отбирали еще недавно у адыгейцев в мирное время, какие шашки!.. А поглядеть теперь: какие на войну идти выдали?

Урусбий попросил отца показать ему, и когда тот отдал свою шашку нашему шиблокохабльскому кузнецу, своему сыну, тот переломил ее в трех пальцах правой руки… Переломил и закричал как раненый зверь… Так и подумали, сперва те, кто сбежался на голос: поранился адыгеец!..

Но пальцы у Урусбия были в порядке — непросто поранить такие, как у него, задубевшие, как панцирем покрытые пальцы… Поранил он себе душу…

— Нет, тят! — только и кричал Урусбий. — Нет, тят!.. Так нельзя, валлахи!.. Так нельзя!

В кузнице у него оставалась сталь, которую с разных концов и в разное время навезли заказчики, и теперь он взялся за дело…

Никто не знал, когда он ел и спал: жена приносила ему еду и тут же уходила. Звон стоял над кузней и день, и ночь. Туда попробовали было заглянуть любопытные, но первую выкованную шашку Урусбий положил на большой пенек рядом с наковальней и всем велел передать, что тут же срежет уши любому, кто осмелится открыть дверь в кузницу. Когда за ним приехали из военкомата, переговоры он так и вел, через дверь.

Только отец потом зашел к Урусбию, когда с казачьими начальниками приехал на тачанке за шашками.

Начальники просились в кузницу тоже, чтобы пожать Урусбию руку, но он сказал, что не надо было так близко пускать немцев — теперь ему некогда, руки заняты…

Одну шашку он оставил себе, снова положил на пенек, и снова из кузницы понесся яростный звон.

И следующий, кто решился открыть дверь в кузницу, говорят, был уже немецкий солдат.

Урусбий схватил шашку, уже замахнулся и наверняка снес бы ему голову, если бы это был какой-нибудь краснорожий бандит… Но перед ним стоял почти мальчик: очень тонкий и в каких-то странных очках — они и смутили Урусбия…

Но клятва есть клятва: кузнец начал знаками объяснять, что ему, Урусбию, придется-таки срезать немцу уши, если он немедленно не уйдет… На их общее счастье, парень оказался студентом, который изучал русский язык. Он все понял и ответил примерно так: о, я-я!.. Спасибо, что вы предупредиль меня. Это есть рыцарский поступок — предупредить. Великая Германия трепаль уши, маленький Кавказ — резаль уши… Конечно, я покидаль ваш частный владений, ваш маленький завод… О, тайна кузнец — есть великая тайна!

Немец, а все понял.

Не то что эти наши, что все Тлепшу в рукав заглядывали…

Конечно, же, речь немца я передаю не дословно: уже обкатал ее, так сказать, в своих размышлениях, когда вспоминал шиблокохабльские истории в далеком Питере… Но если бы вы знали, как похоже рассказывал мне об этом дедушка Хаджекыз, как он точно на немецкий лад коверкал слова — знать, не один раз, не два возвращались они с Урусбием к этой истории, когда в дождливые дни сидели на лавочке у забора под своим навесом из шифера!

То, что немец оказался таким понятливым и по достоинству смог оценить рыцарское великодушие Урусбия, позволило не уронить чести шиблокохабльскому кузнецу. Он оставался в кузнице до позднего вечера, доделывал, что еще не успел.

Ночью последние несколько шашек, которые уже были готовы, он завернул в мешок, пришел наконец-то домой, поел там и даже пару часов поспал: пока жена собирала ему гомыле — еду для дальней дороги. Как раньше считалось, для похода. Копченый, хорошо просушенный сыр, который годами не портится и крошка которого, если ее хорошенько разжевать, сразу придает столько сил!.. При одном, конечно, условии: что в это время, когда медленно и долго жуешь, думать будешь о своем далеком ауле, о своей маленькой Адыгее с великой ее непроходящей печалью… Горький дымок родных очагов донесется до тебя, пока будешь, не торопясь, размалывать зубами и мять языком копченый сыр, и поднимет тебе упавший дух… Солнце, ветер и соль ощутишь ты в вяленом мясе. Родное солнце, выжимавшее из тебя соленый пот, и родной ветер, сушивший его, ощутишь ты, когда будешь ждать, пока совсем не растворится во рту ниточка вяленого мяса, а-ей!..

И тогда можно снова в путь.

Вот что такое гомыле: мать или хорошая жена соберет его за несколько минут на много, на много лет…

Так все и было с Урусбием Юсуфоковым: и дальняя дорога, и поход через перевал к своим. И долгий и кровавый поход потом — до Берлина…

И через несколько лет Урусбий Юсуфоков вернулся в Шиблокохабль весь в орденах, а еще через полгода в каком-то, один Аллах ведает, каком, архиве нашли донесенье — дедушка Хаджекыз уверен, что именно так эти бумаги и называются… Но подумать: разве уж так он далек до истины?.. В донесенье, написанном кем-то из тех военкоматских молодцов, что приезжали за Урусбием, когда он ковал свои шашки и не мог оторваться от работы, было сказано, будто он из-за закрытой двери сеял панику и говорил о превосходстве врага в живой силе и технике.

Эту фразу дедушка Хавджекыз тоже цитировал, так сказать, наизусть, когда рассказывал мне потом о Юсуфокове. Она у него прямо-таки от зубов отскакивала, эта фраза, должно быть, хорошенько вчитался в нее на допросах и вдумался потом Урусбий, что и полуграмотные его товарищи навек выучили!..

Не только русский язык, но и географию адыгейцы могли бы учить совсем по другим источникам, но что делать?.. Урусбия отправили на холодную Печору… Правда, он так тепло о ней всегда говорил: печорка… Ну, чуть ли не печурка.

Может, потому, что пробыл там не очень долго?

Может, потому, что сидеть ему выпало среди хороших людей?.. Урусбий уверял, что люди на Печорке были такие, будто туда специально отбирали самых порядочных… Говорят, что раньше, рассказывая о них, он так увлекался, что начинал выкрикивать: «Как жаль, что вы не знаете этих моих товарищей, валлахи!.. Жаль, что вам не удалось побывать на Печорке!..» И лишь когда кто-либо из стариков сплевывал на землю и уходил, а другой начинал пристукивать палкой, Урусбий, словно опомнившись, останавливался: «Что это я говорю, ыйт?»

Правда, пробыл там Урусбий не полные десять лет: говорят, что его младший брат, Даут, хлопотал за него и написал письмо самому Сталину.

Дедушка Хаджекыз был однако уверен, что Урусбию помогло совсем другое:

— Главное, по-моему, знаешь что?.. Настоящие зубные врачи не могли сделать начальнику лагеря железные зубы, а Урусбий взял и сделал!

— Зубы? — не поверил я, когда услышал в первый раз. — Зубы — кузнец?!

Но дедушка Хаджекыз меня не понял.

— А кто, по-твоему, кует железные зубы?.. — спросил строго. — Разве это — дело плотника, ы?

Младший из братьев Юсуфоковых, Даут, тоже родился в Шиблокохабле, но укатил в Екатеринодар еще задолго до войны. Ездил оттуда учиться на какие-то курсы в Ростов, стал, говорят, большим начальником, таким большим, что ему не надо было, подобно Урусбию, ковать себе «бронь» — в армию его и так не взяли. Отсюда его привычка: все ожидать, что вот-вот придет за ним машина.

Сперва у него умерла жена, потом он сильно заболел сам, очень долго лежал по всяким больницам, пока Урусбий не поехал и не забрал его снова в Шиблокохабль. Квартиру в Екатеринодаре Даут детям оставил, оставил там все. Единственное, что он взял с собой в Шиблокохабль, так это начальственную привычку машину выглядывать… Куда тут в ауле и зачем на ней ездить?

Из-за этой городской привычки над ним, конечно, давно посмеивались, многие так и считали, что Даут просто не в себе, как говорится, чтобы не сказать больше. Но когда я однажды спросил о нем у дедушки Хаджекыза, он заговорил таким тоном, словно просил меня о чем-то для него очень важном: «Я не знаю, мальчик, чего хочет от Даута Аллах, но я верю, что от нас он ждет, чтобы мы над Даутом не смеялись… Ты это запомнишь, Сэт?..»

«Ты это запомнишь» — говорят у нас, когда хотят подчеркнуть важность какого-либо сообщения или необходимость непременно знать что-то, что знают все: разве можно не знать, например, что ласточки носятся низко над землей перед дождем?.. Я очень хорошо помню, как дедушка, говоря о приметах, всякий раз подчеркивал: учти на всю жизнь, никогда не забывай…

Я думал, он и тут что-то такое сообщил, что я должен буду запомнить, но дедушка только задумчиво произнес: «Даут обмолотил свою старую скирду!..» У Даута ничего больше не осталось вереди. Никаких запасов. И никакой надежды. Все — в прошлом. Проще говоря: Даут — неудачник.

Мы жили в одном квартале с Юсуфоковыми, и я, когда шел, бывало, из школы, останавливался на углу, откуда мне хорошо было видно и лавочку под навесом из шифера возле нашего забора, на которой уже сидели друзья дедушки Хаджекыза, и штабеля кирпича, которые возвышались перед двором Юсуфоковых в проулке слева… Кирпич лежал там сколько я себя помню: говорили, его купил Даут, чтобы построить себе небольшой дом на той половине двора, которую отдал ему Урусбий. Но кирпич все лежал и лежал, менялся лишь иссушенный солнцем, оборванный ветром толь на нем сверху и по краям, а Даут все жил и жил в доме у брата…

На углу я обычно начинал приплясывать и размахивать портфелем: мол, видите?.. Вот он я!.. И отсюда мне очень хорошо глядеть во все стороны, и я прекрасно вижу, что делается около двора Юсуфоковых!

Потом я подходил к скамейке, на которой они сидели, со всеми здоровался и говорил: «Я смотрел, Даут, вашей машины нет еще!..»

Он всегда как-то жалко переминался и молча опускал голову, и тогда дедушка Хаджекыз говорил вместо него:

— Что тебе стоит, мальчишка, добежать до угла?.. Посмотри еще раз! Внимательно посмотри!

Иногда мне хотелось побеситься, а может, отомстить Дауту за эти мои бесконечные возвращения на угол, возвращения неизвестно зачем. И я, дойдя до угла, сперва делал вид, что тщательно всматриваюсь во что-то, а потом удивленно вскидывался и начинал на виду у них красться: да, что-то, мол, там такое я заметил… Теперь-то мне, конечно, за это немножко стыдно, но что делать: что было, то было, как говорится…

Но с каким нетерпением всякий раз поджидал Даут Юсуфоков моего возвращения!

Плохо быть большим начальником, плохо!.. Куда счастливее те, кому нечего терять! Но если Аллах хочет, чтобы над Даутом не смеялись… Если этого хочет мой дедушка Хаджекыз?

Ну, и последний из самых старших за нашим столом — Рамазан Куков… Помню, как он буквально потряс меня, когда однажды вечером на скамейке у нашего забора негромко сказал в разговоре со стариками:

— Один умный человек из Майкопа говорит: в старое время русские пожгли наши аулы и сколько наших прогнали за море!.. Они разорили Адыгею… И пусть теперь хорошенько поработают, да, а мы должны набраться сил. Он говорит, даже лозунг такой есть: никто не забыт, ничто не забыто. И надо хорошенько всем отъедаться, пока есть такая возможность…

Это было уже в десятом, осенью, я как раз листья сгребал около двора, чтобы их сжечь, но тут замер с граблями: ну, дела!.. Ничего себе. Что ж ему старики на это скажут? «Ты что, Рамазан?.. Разве забыл, что мы — интернационалисты?.. Что русские — это наши старшие братья, ым?!»

Но вместо этого я услышал другое:

— Что ты тут шуршишь, как мышь… Не даешь старшим поговорить. А ну-ка, иди во двор, мальчишка!

И Хаджекыз приподнял с кизиловой палки правую руку и сделал пальцами примерно такой жест: а ну, мол, — кыш отсюда!..

Несколько дней я носил это в себе, потом все-таки решился: от Ереджиба Батовича у меня не было секретов, тем более, что именно он все тверже направлял меня по историческому, как он шутил, пути.

Конечно же, мне пришлось кое-что присочинить: недавно я, мол, стоял недалеко от автобусной остановки, и в это время с проходящего автобуса сошли двое нездешних адыгейцев — перекурить и размяться… И вот, мол, пока они разминались и перекуривали, я все это случайно и услышал: зачем же уши затыкать, верно?..

И Ереджиб для начала вздохнул:

— Я понимаю, что вам всем уже примелькались слова, которые я не устаю повторять…

Он посмотрел на меня со значением в глазах. Он как бы предлагал мне угадать, что это за слова, но я только плечами пожал: как тут угадаешь?.. По-моему, Ереджиб Батович все любил повторять. По нескольку раз. Все, что знал.

— Тогда слушай!

— Слушаю, Ереджиб Батович…

Он поднялся из-за стола, и я тоже стал приподниматься из-за ближней парты, за которой сидел во время нашего разговора, но учитель даже шагнул ко мне:

— Нет-нет, Сэт, ты сиди!

Видимо, так ему было удобней или так он уже привык — как на уроке.

Он прошелся передо мной туда-сюда, потом остановился напротив. Левую руку сунул в карман брюк, а правую протянул ко мне, подался грудью, а голову слегка приподнял:

— Исторический залп крейсера «Аврора» возвестил миру о начале новой эры!..

Меня словно отпустило — я понял, на кого он похож… Не хватало только броневика, с которого должен был говорить наш Ереджиб! Да-да!..

— Часто ли мы задумываемся, будущий историк Мазлоков Сэт, скажи мне: что такое эта новая эра?

Ну, и тут он принялся объяснять то, что я, честно признаться, к этому времени мог бы изложить ему уже не хуже, чем он — мне: новая эра прежде всего означает новые отношения между народами. Старые обиды исчезли навсегда. Теперь у нас общая судьба, общие надежды. И правда одна на всех. Мы уже не раз доказали миру, что на свете нет ничего крепче, чем дружба народов-братьев. И докажем еще не раз — и в труде, и, если придется, в бою…

Говорил он очень долго, я уже и не рад был, что вызвал его на этот разговор… Ну, что нового он сказал?..

Ереджиб по моему виду, наверное, понял, что новая его попытка придать примелькавшимся словам их первозданный смысл может окончиться явной неудачей.

И тогда он вдруг рассмеялся:

— Ты можешь подумать, что не к месту — извини учителя, Сэт Мазлоков!.. Там за окном мелькнула высокая папаха, и я вдруг вспомнил один случай… Я не стал бы его рассказывать, потому что этот человек старше меня, но когда с ним случилось то, о чем я хочу рассказать, он был куда моложе, чем я сейчас… Как ты думаешь, дает мне это право слегка пошутить?

Еще бы я не обрадовался:

— Конечно, Ереджиб Батович!..

— Много лет назад, еще при Хрущеве… этот человек пришел в наш сельский Совет и говорит председателю — тогда им был Нух Джамирзок: вам не звонили из Майкопа?.. Они говорят, я мог бы стать у нас депутатом. Нух говорит ему: да, мне звонили. Но это одно. А сами-то вы как думаете?.. Есть у вас для этого вес?.. Этот человек и говорит: да, семьдесят килограммов. Нух Джамирзок улыбнулся и говорит: это вместе с папахой? Или без нее?..

Ереджиб не произнес ни имени человека, который приходил к Нуху Джамирзоку, ни его аульского прозвища, но всякому и так было бы ясно: кто же еще это мог быть, кроме Рамазана Кукова — Умного Человека?..

В компании дедушки Хаджекыза он был самый маленький, но упрямо считал, будто бы то, что не додала ему природа, с лихвою может дать знаменитый шапошник Чемаль Чатоков. Умный Человек заказал ему шапку такой высоты, что она была ничуть не ниже доброй печной трубы и очень немногим меньше трубы весила — если бы вы видели, как она расширялась кверху!

Говорят, Чемаль Чатоков отдавал эту шапку Умному Человеку бесплатно, только с одним условием: чтобы тот никому не говорил, что это детище Чатокова — лучшего шапошника на всем Северном Кавказе. И в конце концов Рамазан Куков заплатил ему впятеро дороже — лишь бы только иметь право называть фамилию мастера.

Как ни странно, шутливый этот рассказ нашего историка подействовал на меня куда убедительней: уж если Ереджиб знает куда больше, чем я для начала сказал ему, может быть, так же хорошо он знает и все остальное?

Как видите, рассказывая об Умном Человеке, Рамазане Кукове, я почти рассказал вам и о Ереджибе Батовиче, так что последний из пожилых людей, о котором я еще должен рассказать, — это мой отец, наш тят…

Вот скажите мне: почему в жизни так получается, что самые сложные отношения вдруг возникают у тебя не с кем-либо из чужих людей, беспощадных и заведомо злых, кто в дядьки джиннэ годится, в дядьки самому сатане… А все вдруг становится предельно запутанным с родным, давшим тебе жизнь отцом, с человеком, добрее которого и порядочнее, может, и нет в нашем Шиблокохабле.

Так мне всегда хотелось сказать ему: давай сядем, тят, и спокойно поговорим. А пока… Пока он затем и привел с собой на хачеш двух моих одноклассников, чтобы еще раз мне показать: вот, пожалуйста, — уважаемым человеком можно стать и тут, в Шиблокохабле, и для этого вовсе не надо за тридевять земель уезжать.

Они так и сидели рядом с ним — Кызар Бечмизоков и Урусбий Карауков, работавшие вместе с ним трактористами.

С Кызаром, правда, учились мы всего один год: наш класс догнал его, вечного второгодника, в шестом. Когда мы перешли в седьмой, Бечмизоков остался снова.

Таким образом благодаря великой усидчивости Бечмизокова — почему-то именно в шестом классе — чуть ли не каждый в Шиблокохабле, кому еще не было тридцати, мог теперь с полным правом сказать, что он с ним учился, с Бечмизоковым… Кызар как бы всех нас объединил — все поколение.

Чтобы навек запомнить однокашника и навсегда с ним подружиться, года хватало, как говорится, за глаза: ну, не счастливцы ли наши учителя, многие из которых бились с ним по десять, по одиннадцать лет, пока он не ушел наконец в армию — все-таки из шестого класса, упрямец!

Аттестат об окончании средней школы, десятилетки, появился у Кызара, когда у него уже был собственный дом, жена и трое детишек: после армии он будто наверстывал все, что упустил перед этим.

Отец, мой тят, уверял, что младший Бечмизоков — прирожденный тракторист, каких теперь и днем с огнем не сыщешь, его дело — земля, которая всегда на заботу о себе ответит щедростью, но все эти разговоры, по-моему, только подогревали мечты нашего Однокашника… С кем только он не говорил, к кому только за советом не обращался! И вскоре перед ним с новой остротой и силой встал вопрос: кем быть?..

Врачом-отоларингологом или астрономом-наблюдателем?

Дело в том, что Барон, обещавший помочь нашему Однокашнику, не взял на себя ответственность за единоличное решение, а, может, и поленился, а потому в Баку, куда он часто ездил на своем рефрижераторе, купил сразу два диплома о высшем образовании. И Бечмизоков задумался, словно богатырь на перепутье: по какой дороге ему поехать?..

Диплом врача стоил на полсотни рублей дороже, но ведь нельзя же все на деньги переводить: разве дело только в цене?.. Кызар говорил в те дни, что душа его буквально рвется на части: так хотелось ему стать и астрономом, и доктором, тем более, что знания его в обеих этих областях были примерно на одинаковом уровне.

Говорят, что времена энциклопедистов давно прошли… Но так ли это в действительности?

И в конце концов Бечмизоков не только оставил у себя оба привезенных Бароном диплома, но заказал ему и еще один. Что ж тут удивительного, если живем мы в стране мечтателей, стране ученых?.. И надо прежде всего быть мечтателем, как Бечмизоков, — тогда уж и до ученой степени недолго… Дело в том, что Однокашник не забыл, конечно, же, насмешек Дышекова и назло ему решил теперь и сам стать историком. А так как человек он очень настойчивый, я думаю, мы еще увидим его с университетским дипломом в кармане: лишь бы только Барон не вздумал жениться да уйти наконец из «дальнобойщиков».

Ну, и последний из гостей, пришедших на хачеш, — Карауков Урусбий… эх!

По внешности — полная противоположность мне: если я, скорее всего, высокий, с темно-карими глазами брюнет, то Урусбий — тот самый «соломенного цвета» блондин: рыжий голубоглазый коротышка… Но в остальном, во всем остальном!

Может, для моего отца он заменил меня? «По-дай-ка мне, сынок, перчик!..» Это ему — Урусбию. «Вот тот, с полосками поперек, да… он самый горький будет… спасибо, сынок!» Отец откусывает кончик стручка и на секунду прикрывает глаза… Действительно, горько!

Но если бы ты знал, тят, как несладко от этого и у меня на душе!..

А хачеш, как я понимаю, в самом разгаре…

На столах, составленных в один, стоят три пузатых графина с узким горлышком и два высоких с широким… У густой бузы — цвет молодого меда, она и тянется из горлышка в конце почти так же: сразу видать, какие отборные лесные груши сушил дедушка Хаджекыз, как тщательно размалывал их потом, чтобы настоять на кукурузном солоде… Не успевают графины опустеть, не успевает кто-либо из гостей сказать очередной хох в честь знатного гостя, как молчаливая, но быстрая Тагангаш тут же ставит на стол уже наполненные… Тут и там возвышаются горки из краснощеких помидоров из огорода Мазаовых. И какой только нет на столе зелени, каких только овощей! Изжелта-белая пастэ, поделенная на квадратики либо, словно пирог, порезанная узкими треугольниками, лежит в глубоких тарелках. И какой только подливы не приготовила к ней нынче нанэ — и очень острой, и кисленькой, и чуть сладкой… Ломтиками сыр лежит — и мягкий, и сушеный, и специально поджаренный — кояжь. Четлибжь, лищипс, лилибжь, шипе, джормэ — все это сейчас не только ласкало мой слух и будило воображение, чем и кончалось обычно дело в Питере… Нынче все это ласкало глаз, вот оно — протяни руки, положи себе на тарелку, отщипни кусочек, отправь в рот и посиди потом, на мгновенье притихнув…

Помню, какое напряжение установилось в нашем старом доме, когда решили строить этот, в котором сидим, и отец надумал ломать стоящую посреди двора старую адыгскую печь с высокой, увенчанной чугунком с выбитым дном, трубою… Зачем, мол, она нынче?.. Отжила свое — хватит!.. Если дедушка Хаджекыз вынужден другой раз слезть с брички и переставить задок так, чтобы за печку не задеть, что тогда говорить о грузовиках, которые придется загонять во двор во время стройки?..

Они не кричали, не спорили — у нас этого не бывает, но я прямо-таки ощущал грозовой заряд, повисший тогда над нашим двором…

И все-таки дедушка не позволил печку ломать: пусть стоит. Пригодится. Если на ней теперь редко варят, редко пекут — пусть греет душу: тем, у кого она есть.

И вот пригодилась старая печка, пригодилась!.. Как колдовал около нее дедушка Хаджекыз, как летала потом вокруг нее и чуть ли не над нею нанэ!

Зато нынче у нас будет еще и блюдо, о котором, говорят, уже забыли адыги… Как бы это на русский перевести?.. Баран целиком. Баран в собственном соку. Так как-то.

Даже старики уважительно головами покачивали, когда узнали, что дедушка такого барана приготовил. И только Пацан, Пацан… Но уж таков он, этот Пацан: скажи ему сейчас, что нанэ приготовила также костный мозг молодого оленя с медом и с толчеными орехами — тут же ответит, что в московском ресторане «Националь» ему только что пришлось отпробовать кушанье нисколько не хуже…

«Неужели нынче настало такое время, что люди совсем разучились краснеть и вместо них это делают помидоры, которые растут у этих людей на грядках? — рассуждал прошлым летом на своей скамейке под навесом дедушка Хаджекыз, когда мы с Пацаном проходили мимо стариков — спешили в клуб на французский фильм. — И, представляешь, какая история?.. Чем бесстыдней хозяин, тем краснее у него помидоры!..»

Тогда у меня это в одно ухо влетело, а из другого вылетело — почему вдруг вспомнил об этом нынче?..

Гости уже заметно повеселели и раскраснелись, да и пошумливать стали чуть громче, чем у адыгейцев принято за столом, когда говорит другой…

— Скажи твоему учителю, Сэт! — обращается ко мне старик Рамазан Куков — Скажи по-русски: он — умный человек…

— Дальше что сказать? — прошу, чтобы уж сразу…

— Ты сперва это скажи, — приказывает мне Куков Рамазан, поглядывая при этом на дедушку Хаджекыза и как бы собираясь пожаловаться ему, если я вдруг откажусь переводить… Ох, Умный Человек, Умный Человек!

Конечно, он и сам мог бы что хочешь перевести, но он из тех хитрецов, которые предпочитают делать вид, что не понимают по-русски… Тот, кто в это поверит, невольно расслабляется, начинает как бы размышлять вслух: скажи досточтимому человеку то-то, Сэт… или нет?.. Нет, пожалуй: скажи-ка лучше иначе… вот как скажи!

Оно, как у русских говорится, что в лоб, что но лбу, но нашему хитрецу радости от этого, радости!.. Будто и в самом деле ему открылось куда больше, нежели хотели сказать. А что касается уважения? Будешь калякать сам, никто на тебя и внимания не обратит, а если ты с переводчиком, на тебя в ауле уже глядят почти как на Брежнева — разве это не так, ыйт?..

— Этот почтенный человек, Куков Рамазан, говорит, что вы — умный человек, Вильям Викторович, — говорю я очень значительно, и у Кукова невольно вырывается:

— Аферэм!..

— Спасибо, — благодарит Вильям. — А что это он еще сказал?

— Сказал, что я очень хорошо перевел речь этого уважаемого в ауле человека…

И Умный Человек снова ловится:

— Аферэм!

О, Аллах, милосердный и всемилостивый!.. Простишь ли мне этот маленький грех?

Дедушка Хаджекыз, кажется, простил, но все-таки предупредил глазами: в последний раз!

— Твой учитель, Сэт, умный человек, да… Большой ученый, — глядя то на меня, то на Вильяма, взялся продолжать Куков Рамазан — В таком случае он должен знать все наши законы… Так? Так! И если, предположим, человек не хотел покидать свой дом на земле, но его заставили это сделать, переселили в городскую квартиру, в большой-большой дом, где с утра и до вечера стоит шум и один другому с балкона плюет на голову и бросает окурки, то должен ли человек за эту квартиру еще и платить?.. Умные люди говорят, что тут бы надо еще и ему доплачивать, ыйт?..

— Ты, Рамазан, подъезжаешь издалека, — словно через силу улыбнулся Ереджиб Батович: как-никак он чувствовал себя коллегой Вильяма Викторовича и как бы наравне со мной отвечал за душевное спокойствие моего учителя. А разве неясно, куда клонит этот Куков?

— Как всякий умный человек, ты подъезжаешь издалека, — да, — повторил Дышеков. — Но ты только о квартирной плате хочешь спросить или еще о чем-то другом?

Вильям Викторович уже все понял:

— Вероятно, вы о будущем море?

— У адыгейцев есть такая сказка, Вильям! — громко сказал Юсуфоков Урусбий. — О Железном Волке… Этот Железный Волк поедает… В сказке он жрет целые аулы… Один раз мы уже это пережили… Много наших аулов пропало, много! Но мы думали, что все это позади. И вот теперь, в мирное время… Кому надо, чтобы снова вздыхали наши старики и плакали матери?

— Ты говоришь так, Урусбий, как будто Вильям — начальник из Краснодара, а не наш гость из Ленинграда! — снова вступился Ереджиб.

— Да в общем-то это не имеет значения, — грустно сказал Оленин. — Нам всегда твердили, что мы хозяева своей земли… Что мы в ответе за нее. Но очень трудно отвечать за то, что делают другие — поймите меня, пожалуйста, правильно!

— Раньше они тоже хотели копать это море! — уверенно заговорил Урусбий. — Но когда бумаги попали к Сталину, он сказал: кому это могло прийти в дурную голову, хотел бы я знать?.. Эти несчастные адыгейцы очень сильно пострадали до революции, от России они видели много горя, но вы бы видели, как они потом дрались с немцами!.. И они не пошли за своим Султан Клыч-Гиреем когда тот появился у них при немцах на белом коне. Они не стали предателями!.. И Сталин даже не стал писать на бумажке «отказать» — он просто порвал эти бумаги и сказал, чтобы об этом море забыли думать!

Пока кузнец говорил, Оленин все посматривал на меня: мол, видишь?.. Как глупые нынешние решения поддерживают легенды о мудром, добром вожде?.. При рождении такой легенды ты присутствуешь, Сэт!

— Нет Сталина на них! — поддержал старик Чатоков Чемаль.

— А спросить хотите теперь с наших ученых! — попытался пошутить Ереджиб. — С наших, понимаете, ленинградских гостей!

— Ничего-ничего, все правильно! — остановил Дышекова Вильям Викторович. И обернулся ко мне. — Какой день мы с тобой находимся в Шиблокохабле, Сэт?.. Если я верно считаю, пятый?.. Три дня, когда нам нельзя было трудных вопросов задавать, уже прошли…

— Если старшие позволят мне сказать, — начал я. — Вильям Викторович совсем недавно был в экспедиции на Севере и плавал там по одному водохранилищу, Рыбинское называется… На том месте тоже когда-то суша была, стояли села…

— Города! — обе руки вскинул Оленин.

— Стояли города, да…

— Умные люди в Майкопе тоже говорят! — будто очнувшись наконец от глубокой задумчивости, громко произнес Рамазан. — Был бы Сталин жив!.. Был бы Сталин! И что же он там видел, твой учитель, Сэт?

— Грустное зрелище! — задумчиво проговорил Оленин и смолк.

Подбородок его был слегка приподнят, но глаза глядели вниз: словно сам в себя пытался всмотреться, что-то увидеть в прошлом.

— Я стоял на носу и смотрел на воду, — негромко продолжал Вильям Викторович. — Увидел впереди бакен… Ну, что-то вроде железной бочки с треугольником. А потом показалось, что странный какой-то бакен… Наверху не треугольник, а крест… Подплыли поближе, и вдруг я понял, что это — церковная маковка с крестом. Сама церковь на дне. Стал всматриваться в воду — вода чистая… город внизу! Вы понимаете? Затопленный город!..

— Вот тут ты мне и скажи, — уже по-русски обратился к Оленину Рамазан: старик явно пытался выиграть время — как бы не дать профессору собраться с мыслями. — Мы говорим: надо затопить аулы — приказали русские… А вам кто приказывает?.. Русским? Разве вы не хозяева?.. Или есть кто-то главнее русских?.. Я давно это хотел узнать: скажи мне, Уильям!

— Железный Волк все подряд жрет! — громко сказал Урусбий. — Что адыгейский аул, что русская деревня — ему все равно!

— Есть у вас такая сказка? — добивался Рамазан у Оленина. — Скажи мне, Уильям, есть?

— Сказки такой нет, — грустно улыбнулся Оленин. — Но сам Железный Волк есть — уж это точно!.. И сколько он съел у нас только за последнее время!

— Раньше мы все говорили о железных лошадях, — начал мой отец. — Еще перед войной я называл свой трактор: мой железный конь, мой конь… Неужели эти кони подвели нас?

Оба молодых тракториста почти одинаково вскинулись по обе стороны от отца.

— Дожнем, Бирам, я тебе говорю! — сказал Кызар даже не как равному — словно младшему сказал.

Отец глянул на Урусбия Караукова:

— А ты, сынок?.. Не надоело тебе делать работу, которая, говорят, уже никому не нужна!.. Убирать поле, которое уже почти под водой?

— Нам еще спасибо за это скажут!

Урусбий не назвал имени отца, но глянул на меня виновато: вот, мол, — при тебе и так, и так неудобно… Сказать: Бирам, я ведь не такой наглец, как этот Кызар. А сказать — «отец»…

— «Спасибо» нынче разучились говорить, — будто проворчал дедушка Хаджекыз. — Никто не благодарит ни друг друга, ни Аллаха!

— Позволь мне тоже хох сказать, Хаджекыз! — попросил старший Юсуфоков.

Дедушка немножко помедлил. Я думаю, только затем, чтобы молодые поняли: вот как люди всегда вели себя за столом! Тем более, что это хачеш…

— Говори, Урусбий. Все просим тебя: скажи нам доброе и разумное слово…

— Не знаю, насколько оно будет разумное, — медленно заговорил Урусбий. — Но не я буду виноват, потому что говорить хочу как раз о вещах не очень разумных… Мы тут мусульмане. Но Бог один для всех. И я думаю: как можно оставить под водой церковь?.. Что она будет думать о тех, кто оставил ее?.. И что будет думать ваш Исса?.. Что Христос будет думать?.. Много лет церковь помогала людям в самые трудные дни… Она охраняла их, берегла, защищала… Но они предали ее… это так? Я верно говорю?

— Да, так, — сказал Вильям. — Спасибо вам, Урусбий… Вы очень хорошо говорите…

— Мы тоже многое предали, — сказал Урусбий. — Но всему есть своя мера… Бирам Мазлоков не захотел отдать поле, на котором всю жизнь трудился… Разве можно, чтобы бульдозер содрал своим ножом пшеницу, наш хлеб?.. А что нам скажет потом Аллах, если на земле будет голод, и мы спросим Аллаха, зачем он допустил его?.. А он скажет: потому и допустил, что вы предали то поле, на котором росла пшеница… Я верно говорю, Бирам?

— Спасибо тебе, Урусбий! — мягко сказал отец. Давно уже я не видел его таким растроганным — Пусть Аллах продлит твои дни… Пусть твоя осень будет мягкая и солнечная!

— Старики говорят, когда наши уплывали в Турцию и поселились там, то кладбища появлялись раньше, чем аулы — так люди тосковали по родине!

— Так говорят! — негромко сказал дедушка Хаджекыз. — Так…

— И вот снова кладбища появляются теперь раньше… Правда, люди не умирают, слава Аллаху, они живут. Но они переносят могилы предков — разве можно, чтобы они остались под водой, чтобы над ними, привыкшими к ветру и к солнцу, к щебету птиц и к негромкому разговору мужчин, вдруг появилась Псыхогуаша[11]…

— Русалка! — тихонько подсказал я.

— Уильям рассказал нам, как он увидел под водой церковь… Не хотел бы я увидеть затопленный минарет!.. Мечетей не было в тех аулах, что теперь сносят. Их давно разрушили, когда кричали, что Бога нет… Но что подумают о нас молодые адыгейцы, когда плыть будут по этому морю и вдруг увидят внизу в воде затопленные курганы, на которых будет лежать речная грязь… «Они бросили своих героев!» — вот что подумают о нас молодые адыгейцы!

— Та-ак! — печально сказал дедушка Хаджекыз — Так, так!

— Многие видели, сколько курганов раскапывают сейчас на том месте, где будет потом вода… А эти двое — гость из Ленинграда, ученый, и младший Мазлоков хотят спасти от боды наших героев… Чтобы о нас потом не сказали, что мы их предали. И наш долг — помочь им, сделать все, что им нужно будет, что они попросят у нас… Это я говорю, Юсуфоков Урусбий, и на эти мои руки вы всегда можете рассчитывать!

Какие у него, и в самом деле, были руки!

Я глядел на поднятые невысоко над столом пятерни нашего аульского Тлепша, и мне казалось, что это тот древний Тлепш, покровитель кузнечного ремесла и сам — первый в этих местах кузнец, и благословляет меня, и обещает свою помощь…

Посмотрел на Вильяма Викторовича — он уже поднимался со стаканом бузы в руке.

— С Мазлоковым Сэтом, моим учеником, которого я ценю… и в будущее которого я очень верю, мы ехали сюда, чтобы сделать все, что от нас зависит, — сказал Оленин растроганно. — Сделать, как говорится, все возможное… Но после тех слов, которые сказал нам сейчас уважаемый кузнец, о котором, я знаю, в ауле ходят легенды, хочется сделать и невозможное тоже… Спасибо вам и за дружеские слова, Урусбий, и за обещание помощи. Присоединяюсь к Бираму Хаджекызовичу: да продлит Аллах ваши дни. Долгой и спокойной вам осени!

Старики медленно, с достоинством кивали, а товарищи мои поглядывали на меня, и в глазах у них я читал одобрение… Не подкачал мой учитель!

— Ты хорошо сказал, Уильям, — первым одобрил вслух Рамазан. — Но я все жду, когда ты ответишь на мой вопрос: русские приказывают адыгейцам… Они всем нам приказывают, недаром же говорят, что русские — это наши старшие братья… Но кто им самим приказывает?.. Почему они заливают не только аулы, но и свои села и города, и даже свои церкви, ым?.. Над ними тоже есть кто-то старший?.. Ты ученый человек, Уильям, — ответь мне!

— У нас есть что-то вроде поговорки, Рамазан Шумафович, — сказал Оленин задумчиво и вместе с тем так вежливо, что Умный Человек даже плечи расправил. — Такое выражение: не могли бы вы спросить меня о чем-либо полегче, Рамазан Шумафович…

— Почему ты мне нравишься, Уильям! — весело одобрил откровенность Оленина Умный Человек. — У тебя на будке антенна есть… Я правильно говорю?

— Как, как вы сказали? — растерялся профессор.

Мне показалось, я перестал дышать — соображал, что делать: перебить Рамазана?.. Или пусть выговорится?

— На будке антенна есть, — начал объяснять Умный Человек. — Не только сам говоришь — других можешь принимать… А то ведь в больших городах есть такие люди: сделают харю лопатой…

— К-как? — изумился Оленин — Как?.. Почему — лопатой?..

И тут все-таки не выдержал, прыснул Пацан:

— А-енасын!.. Пусть Мазлоковы побьют меня — это его Барон разыграл! Сказал, что умные люди так сейчас говорят в большом городе!

И теперь все молодые начали посмеиваться, уже не стесняясь: громче, громче.

Дедушка постучал костяной ручкой вилки по графину.

— Забыли, где вы находитесь?.. Что смешного — соврать уважаемому человеку?.. Что смешного, я тебя спрашиваю, Мазаов Калаубат?

— Я-то тут ни при чем, — начал Пацан — Это все Барон, это его штучки…

— Просто я хотел проверить его еще раз! — оправдывался Рамазан. — Адыгеец он все-таки или цыган?.. Адыгеец не может так поступить!

— Какие они цыгане, Тыховы? — спросил Урусбий Юсуфоков — Другое дело, что вырос он без родителей…

— Даже если адыгеец растет без родителей, таким он стать не может! — уверял теперь Рамазан — Я точно знаю: он цыган!.. Достаточно посмотреть, во что он свой дом превратил… Забор уже упал, а он не может наклониться, поднять его и, как все люди, подпереть… Я точно говорю вам: цыган!

— Встречу я его на улице, встречу! — пригрозил дедушка.

И не успел он еще это договорить, как у страдальца Асхада за плечом в дверях появился Тыхов Анзор собственной персоной, как говорится… но что с ним случилось, что?!

Приложив правую руку к левой стороне груди, как делали в старину всадники, он с достоинством поклонился Оленину:

— Твой намыс[12] еще выше да будет, тот, кто в жантэ[13]… Гость адыга в крепости сидит!

— Спасибо вам! — обе руки приподнял Вильям Викторович.

Барон уже кланялся остальным:

— Старости вам счастливой!

Бедные наши старики запереглядывались, а дедушка Хаджекыз проворчал:

— У тебя, видно, хороший слух, Анзор!.. Потому ты тоже заспешил с улицы в крепость!

— Я на минутку, Хаджекыз…

— Садись, Анзор!.. Во-первых, раздели с нами радость, а во-вторых, раздели пищу…

— Спасибо, Хаджекыз, — я недавно ел…

— А ты знаешь, Барон, как цыган от индюшки отказывался?

— Н-нет, Хаджекыз…

— Цыган пришел в дом к людям… Так же, как ты пришел… И ему сказали: садись, цыган, поешь с нами!.. Нет, он говорит: не хочу!.. Да это ведь индюшка, цыган!.. Недаром ведь она называется у адыгейцев богокурица. Богиня всех куриц!.. А цыган опять: не хочу!.. Тогда хозяин говорит: пусть двое его держат, а я ему буду в рот куски класть!.. Вот двое держат цыгана, а хозяин индюшку подает. Вдруг цыган начал вырываться. Что такое, цыган?.. А он говорит: пусть один держит, а двое в рот куски кладут — один не успевает…

Мои племянники уже притащили табуретку, и Асхад нашел местечко, примостил ее у стола рядом с Карауковым Урусбием… Тагангаш поставила тарелочку и стакан рядом, положила вилку и почему-то посмотрела на Оленина… Он словно ждал этого ее взгляда — так вскинулся, так радостно улыбнулся ей…

— Так что садись, Анзор, ты не первый отказываешься! — закончил дедушка.

Барон чему-то улыбнулся и руки потер:

— Меня-то не надо держать, Хаджекыз!..

— Пусть все трое куски подкладывают? — очень серьезно поинтересовался дедушка.

И тут-то наконец все дружно рассмеялись: Барон еще и не успел понять толком, почему…

Глава пятая

ЗАГАДКА СТАРИКА ОСМАНА

Я уже начал было следующую главу, о Железном Волке, но тут вдруг понял, что о тех событиях, которые произошли на следующий день после хачеша, надо отдельно рассказать.

Когда я подходил утром к своему кургану, то еще издали услышал мощный рокот. Потом этот рокот сделался тише, зато, показалось мне, различимы стали что-то гневно кричащие голоса… Все это происходило за курганом, и, чтобы не обегать его, я бросился на вершину. С макушки открылась мне такая картина: у подножия стоял бульдозер с выбитым лобовым стеклом, мотор его работал, а около бульдозера незнакомый мне рослый парень, схватив за руки старика Османа, пытался повалить его на землю…

Я кинулся через заросли терна, побежал вниз.

— Эй, что ты делаешь?!

Парень, видно не слышал. Осман повалился набок, и парень наклонился над ним, удерживая старика на земле. Схватив парня за плечи, я рванул его на себя. По-моему, он отшатнулся больше от неожиданности…

Парень был незнакомый, с виду скорей всего армянин: стоял теперь, готовый броситься уже на меня — выставил растопыренные пальцы и сгорбился, у гнул голову.

— Только попробуй! — грозно, как мне показалось, предупредил я. — Попробуй — тебя и свои потом не узнают.

Он вдруг что-то закричал, и я почувствовал удар в челюсть: в глазах у меня поплыли круги… Сквозь вату в ушах я услышал чей-то стон.

Будто выныривая из воды, тряхнул головой и тут увидел, что бульдозерист стоит, глядя на свою окровавленную руку, под ногами у него валяется небольшой топор, а старик Осман, пошатываясь, идет от кургана…

Сперва мне показалось, что с Османом случилось что-то еще более ужасное, чем с этим парнем, потому что он вот-вот упадет, уже падает, падает…

Но тут старик рухнул на колени, воздел руки к небу и медленно повел ими, приближая ладони одну к другой, вниз, прикрыл ими лицо и так замер. И лишь когда он снова начал поднимать дрожащие ладони, я понял, что Осман молится.

Я бросился к бульдозеристу:

— Он тебя, что ли?.. Осман?

— Ты с-спасибо с-скажи! — сквозь зубы проговорил парень.

Но я сперва ничего не понял — только смотрел на его предплечье. Рана была под пробитым рукавом, красное пятно разошлось на нем стремительно, словно на промокашке — чернильное… Хорошо еще, что рукав был туго закатан, это, видно, смягчило удар — кровь текла теперь от локтя к запястью.

— Аптечка есть? — спросил я.

— Была у собаки хата! — сказал он и громко выругался. Русский, на армянина только похож.

— Чем же тебе… чем же, — начал я.

— Эх! — сказал он вдруг весело. — Придется добро тратить — ну надо же!..

— Какое добро… ты о чем?

— Слушай! — сказал он — Там у меня черная сумка. Под ногами. В сумке старый свитер, да?.. А в свитере бутылка замотана — ты достань. Токо ты сперва топор в кабину забрось! Кто его знает, чего он там делает, может, у Аллаха помощи просит… А потом возьмет да и опять кинется…

Я поднял с земли маленький топорик, очень остро, как у всякого заправского плотника заточенный, и положил на железный пол кабинки… До сумки не дотянулся — пришлось за ней лезть.

Взял с пола сумку. Достал замотанную в драный свитер бутылку, взялся за металлический язычок, сорвал головку — хорошо хоть, не «бескозырка» попалась.

Бульдозерист протянул мне скомканный носовой платок:

— Токо старайся не очень, а?.. Две-три капочки… Ну, самое большее — пять-шесть…

— Чего жалеешь? — говорю. — Глянь, что там у тебя! Как тебя звать?

— Вовка меня… А тебя?

— Сэт, — говорю.

— Как-как?..

— Сэт. Сэ-эт!

— Адыгеец, что ли?

— Черкес, ну!

— Здешний?

— Из этого аула, да…

Краем глаз я глянул на старика Челестэна: казалось, весь он ушел в молитву.

Намочить водкой пришлось мой платок — все-таки был почище, а его платком, сложив накрест, привязал тампон к руке.

— Ты ее подними, — говорю ему, — и держи неподвижно, а вторую наоборот сжимай внизу и разжимай — чтобы кровь от раны отхлынула… Пусть бульдозер тут пока, пойдем к нам, — зову его. — Мы недалеко живем…

— А как твоя фамилия… Сэт тебя… или Смит?.. Как ты сказал?

— Да ты чего — Смит? Сэт.

— Дак как фамилия, как?

— Мазлоков, — говорю. — Сэт Мазлоков.

Володя мой расплылся в улыбке:

— Дак это я к тебе, выходит, и ехал?

— Почему это — ко мне?

— Ну, если ты Мазлоков?

— Да, Мазлоков…

Он вдруг сильно поморщился:

— Давай травку найдем?.. Чебрец — знаешь?.. Богородская травка!..

— Должна быть, давай поищем, — говорю— А зачем тебе?

— Дак занюхать. Закусить нечем же!

Пока я искал чебрец, снова посмотрел на сидевшего спиной ко мне старика Османа: сбитые каблуки на сапогах, заплата на штанах, пиджак, порванный по шву на спине, — виднелась белая полоска подклада, старая-престарая шляпа… Но сколько в прямой его фигуре было непримиримости и вместе с тем спокойной значительности!

— Сам уже нашел! — окликнул меня бульдозерист.

Поставил бутылку в ногах, зажал между грубыми башмаками и только потом осторожно наклонился к земле.

— Дак будешь?.. Давай тогда первый!

— Нет, Володя, спасибо, у меня работа…

— Ну, ты даешь… а у меня что?

— Ну, может, ты привык…

— Я?! — воскликнул он искренне. — Привык?.. Ну, ты, братуха, даешь!

Я отвернулся, чтобы не смотреть, как станет из горлышка пить, и снова посмотрел на него, когда он уже шумно втягивал ноздрями воздух — до меня, казалось, тоже донесся запах размятого в пальцах чебреца…

— Дак слушай! — сказал он, отдышавшись. И тут же вдруг вскинулся, завертел головой. — Где ж он?

Я тоже посмотрел кругом — старика Османа нигде не было видно.

Не знаю почему, но я первым делом заглянул в кабину бульдозера — топора тоже не было там, куда я его совсем недавно положил.

Володя понял:

— И топор унес?

— Нету топора!

— Ты представляешь?.. Во дает дед!.. Я ж тебе говорил, у Аллаха помощи просит… Ну, дак слушай!.. Еду я… Ну сколько там?.. Час назад, может. Или полчаса. А тут гаишник. Раз — и тормознул… Ну, я ему и то, и это, а он: так, сразу за аулом найдешь Мазлокова Сэта, поможешь ему курган раскопать… Мазлоков, правильно?

— Курган? — удивился я. — Бульдозером?!

— Ну!.. А он вчера еще меня на крючок взял. Гаишник. Мне тут сказали, амбар один надо раскидать, он посреди поля стоит, а там еще не скосили… Ну, мужик меня за грудки. Черкес. Давай трясти… Двое молодых подскочили и тоже давай блажить…

Я вытянул руку в ту сторону, где за неглубокой балкой, в низине, было поле отца:

— Тот амбар?.. Там? Один черный и большой, а другой рыжий маленький… молодые?

— Да вроде… Ты ее сеял, чтобы давить?.. Ты ее сеял?! Кричат… Я плюнул — нехай растет!.. Жалко, что ли?.. Прямиком в аул, помог тут кой-кому, на пару бутылок сшиб, — тут он меня и тормознул…

— Лейтенант?

— Ну, да. Давай, говорит, помоги нашему ученому, — и бульдозерист впервые глянул на меня хоть с некоторым интересом. — Дак ты ученый, что ль?

— Будущий… если Аллах поможет.

— Приехал, а тут никого… Какой, думаю, курган?.. Да, наверно, — от этот!..

Володя повел головой, и только тут я увидел черную полосу, которая тянулась у подножья кургана.

— И ты уже срезать начал?!

— Как учили!

Я сперва не понял:

— Где тебя этому учили, где?!

— Как где — в стройбате!

И только тут я опомнился: да ведь это просто поговорка — так, мол, учили!

— Начал раскапывать — и что?..

— Да что-что?.. Начал, а тут этот… Дедок-то ваш, навстречу бежит. Камень схватил с земли — я ж тут навыворачивал… И в стекло! Хорошо, хоть не задел. Я выскочил, а он руку за спину. Гляжу, а там у него топор… Давай его отымать, а тут ты!

— Так ты топор, выходит, отнимал?

— А ты думал?.. Повалю и отыму, думаю.

— Мне-то не видать топор было.

— А полез! Как же тебе видать бы, если он у него за спиной был. Под пиджаком. Токо топорище из-под пиджака высовывалось, я его-то и увидал.

— Ну, извини, — говорю ему, — Володя!.. Мне старика жаль стало, думал, ты его ударишь… Извини!

Когда он уже запустил мотор и бульдозер взревел, Володя высунулся из кабины. Поднес к скуле кулак и закричал мне вниз:

— Дак ты не обижайся, Сэт!.. Не обижаешься?

— Да ладно! — закричал я. — Ладно!.. Правда, я не понял, за что…

— Чего-чего? — он прокричал.

— Не понял, за что!..

— Не понял? — закричал Володя. — Да ты чё?!.. Если бы ты не отлетел, он бы тебе — как раз по башке… Он тебе по башке и метил! Дедок.

— Мне?! — закричал я сквозь грохот.

— Ну, а то кому еще?! — орал Володя. — Он на меня и не глядел, когда топор подымал… Ну, все, думаю. Я ж тебя с левой ударил!.. Он мне по ней и рубанул!.. Ты отлетел, а… Пока! — заорал он.

И подмигнул: лицо смуглое, волосы как вороново крыло, и глаза почти черные — на русского и не похож вовсе. Но тут уж, на Кавказе у нас, часто одного от другого и не отличишь толком — на то он и Кавказ.

Бульдозер зарокотал еще громче, взревел, рывком взял с места…

И только тут до меня стало доходить: выходит, я заново родился?.. Что ж я стою, как истукан, даже не поблагодарил парня как следует, даже внятного слова не сказал, не то что душевного.

Владимир обернулся на миг в прыгающей на ухабах кабинке, вскинул правую руку: привет, мол, привет — держись!.. Бульдозер бросило в сторону, и это словно подтолкнуло меня, я кинулся вслед за ним.

Но вот, видно, парень снова положил руку на рычаг: машина выровнялась. Потом, уже по дороге бросилась с такой скоростью, что нечего было и думать — догнать ее…

И я остановился и все стоял с поднятой рукой: вдруг, думаю, новый мой знакомый, спаситель мой, обернется еще разок?..

Нашел потом свою лопату, которую оставил в тернах — на макушке, взялся размечать контуры будущего раскопа, но что-то мне не работалось… Нет-нет, да и замирал я, поставив ступню на штык: что ж это в самом деле творится, что?.. Не дай мне хорошенько Володька в скулу — и…

Хоронят у нас без музыки, но мне почему-то представился траурный марш — именно на том месте, когда раздается торжественный и печальный удар медных тарелок, и вслед за этим снова всхлипывают и громче начинают рыдать примолкшие было трубы… Но ладно, если бы я! Погиб. А пришел бы сейчас сюда вместо меня Вильям Викторович?

На помощь старику Осману он был наверняка бросился — как иначе?.. Старика обижают!.. Это при коренном-то питерце…

Но ударить его Володька, конечно же, не решился бы. И что было бы, что?!

Поехал к любимому ученику! В солнечную Адыгею… Аллах!

О, великий и милосердный: и в самом деле, да что ж это?

О, старый добрый Зекотх, самый главный из древних богов, покровитель путешественников, всадников, богатых витязей и бедных студентов! О, Ауджэдж, который, как у русских святой Георгий, помогает примерно тем же добрым людям!.. Вы только что не дали меня в обиду — неужели не поможете дальше?!

Хотел было уже зашвырнуть лопату и идти к Осману немедленно, но потом сообразил все-таки: а может, пусть он маленько в себя придет?.. Пусть опомнится. Пусть поймет, что он мог натворить.

Потрогал челюсть, которая все больше прибаливала, взялся за работу чуть ли не с яростью: все сделаю, размечу, а к старику пойду уже после обеда. Готовься к нашей встрече, Осман Челестэнов!

Я расскажу ему и про научную ценность здешних наших раскопок, и объясню, что вовсе не хочу унизить ими род Челестэновых, а Мазлоковых — возвысить… Да нет же, нет! Ну, при чем тут?.. Прав как никто Юсуфоков Урусбий: лежавшие под курганом кузнецы такие же наши предки, такие же родственники, как те, кто лежит на аульских кладбищах… нет разве? И не дело, конечно же, не дело оставлять их под водою, как на севере России оставили под водою церкви…

Все согласно старой традиции: длинный турлучный дом Османа Челестэнова стоит торцом к улице, крыльцом к югу… Видал он всякие времена и слегка выпирает даже бок, обращенный к аулу, к людям — что тогда говорить об остальных стенках… Но красная жестяная крыша блестит ярко, чуть ли не вызывающе — не хочет сдаваться старый дом!

С улицы он огорожен высоким штакетником, а с остальных трех сторон — плетнем… Вдоль плетня, через узкий проулок мы всегда спускались к реке Хашхоне: двор Османа отделяет от нее совсем почти заросшая татарником да полынью тропинка и пыльная дорога, по которой только брички ездят.

Когда-то за этим двором на реке было любимое наше место, со всего аула шли сюда купаться. Его так и звали, это место: Челестэнова яма.

Напротив дома тянется плетень с высокими кольями, отгораживающий дворик от огорода, — на кольях и сейчас висят перевернутые кувшины, все эти банки-склянки… Вдоль плетня по огороду в два ряда растут вишни, а посреди картошки да кукурузы высоко взметнулись две раскидистые яблони: под одной из них конусом вкруг ствола, как индейский вигвам, составлены почерневшие от непогоды доски разной длины, а под другой яблоней и сейчас стоит старая деревянная кровать Кацу, покойной дочери Челестэнов…

Помню, как она печально посмеивалась: что ж, что она не может встать — тут лежать хорошо, яблоки падают прямо в руки… Какие, и правда, были яблоки! А, может, особенно вкусными они казались после того, как целый день пролежишь в горячем песке или на теплой траве, целый день проплаваешь в нашей быстрой и холодной Хашхоне?

Словно в громадный, обтянутый жестью барабан гулко ударило яблоко, сорвавшееся почти с такого же высокого дерева за домом, с грохотом покатилось по крыше, и я вздрогнул…

«Межа — ваша, а середина — моя, потому что со мной Аллах!» — вспомнилось бабушкино выражение, с которым она учила входить в незнакомый двор, чтобы была удача. И я вдруг суеверно и торопливо прошептал это.

Из дальних дверей, расположенных напротив летней кухни, вышла Хан, жена Челестэнова.

— Я хотел видеть Османа, — сказал я не только вежливо, но как бы и с просьбой в голосе. — Нет ли его дома?

Хан сухая и высокая, словно хорошо стесанная со всех сторон турлучина. Полинялое фланелевое платье явно велико и висит на ней колоколом. Лицо тоже сухощавое, рябое, будто присыпанное золой. Из-под тонкого белого платка выбиваются седые волосы… Только правильные черты лица, до сих пор хранящие следы миловидности, свидетельствуют о былой красоте… Ей бы глаза хоть чуть повеселей, Хан, — но нет: карие зрачки запали слишком глубоко и не выражают теперь ничего, кроме затаенного, привычного страха. Скулы ее остры, словно края деревянной чесалки, и это тоже подчеркивает постоянное напряжение и замкнутость.

— Добро войти, — промолвила она сухо, но все же многочисленные морщины слегка разгладились. — Только что возился, ходил тут… Сейчас, наверно, обеденный намаз творит.

— Можно я подожду его?

— Пойдем! — разрешила она. — Подождешь там.

Кивком поблагодарив ее, пошел следом, и взгляд мой невольно упал на ее темные, в глубоких трещинах пятки на стоптанных задниках старых, совсем истончившихся чувяк…

«Да она намного моложе меня! — говорила обычно соседкам моя мать, когда они собирались вечером семечки пощелкать да посудачить. — Просто сильно постарела и, как щепка, высохла… Чего другого ждать за Османом?» Хан чуть-чуть, лишь бы только можно было войти, приоткрыла для меня дверь, но сама не вошла — тихонько и кротко замерла на пороге…

Осман вдруг показался мне дряхлым облезлым коршуном… Хоть сухой корпус согнут, голову держит не только прямо, но как будто даже заносчиво. Простоволосый, в выгоревшей, с разводами от частой стирки рубахе, в мятых штанах в полоску, заправленных в белые шерстяные чулки, сидит он на выцветшем намазлыке[14]. Проживший долгий век старый степной стервятник сидит на земле и перед ним будто лежит с таким трудом добытый теперь кусок мяса… Не спеша, как будто для него уже не существует ни страха, ни волнения, почти торжественно наклоняется он над своей добычей и отрывает от нее кусок за куском. Поднимет потом облезлую голову на исхудавшей морщинистой шее и терпеливо ждет, пока очередной кусок протащится через старое его, к победному клекоту привыкшее горло.

Вот старик снова стал медленно разгибаться над намазлыком, поднял сухое морщинистое лицо, медленно повернул его в мою сторону… Глаза на мгновенье расширились, но челюсть продолжала двигаться — Осман все шептал про себя неслышные, не для земли предназначенные слова.

Что-то в его лице всегда казалось мне странным, это же ощущение пришло и сейчас, и тут я вдруг понял: брови!.. Брови старика!

Над жесткими его, колючими глазами одна густая бровь была совершенно прямою, зато вторая изгибалась вопросительным знаком правильной, почти идеальной формы… Странное лицо! Посмотрит вполоборота, и сперва тебя поразит беспрекословное твердое отрицание, как бы решительное несогласие со всем миром, и только потом уже, когда увидишь все лицо, различишь на нем этот немой вопрос: а почему он так непонятно и так жестоко устроен, земной мир?.. Почему?

Взгляд Османа сделался вдруг не то что колючим — откровенно враждебным… Я подумал, он сейчас закричит, мне даже уже послышалось предваряющее крик хриплое глухое бульканье…

И вдруг глаза старика попригасли… неужели, показалось мне, подобрели? Еле заметным кивком указал на стул: мол, присядь пока. Отдохни.

Почему я сразу сказал себе, что он похож на стервятника, клюющего свою степную добычу?.. Не выразил этого вслух, но, может, все равно уже оскорбил?

Старый человек молится в своем доме. Усердно творит намаз. Старый человек со своей исстрадавшейся душой: и вечная человеческая тайна в ней, и его, Османа Челестэнова, собственная загадка — наверняка, непростая.

Прости меня, добрый человек, прости, молящийся за нас за всех усердный старик! Прости за то, что, войдя в твой дом, я забыл о почтении к тебе!

И как только я это про себя произнес, на сердце у меня сделалось легко и свободно.

В доме было прохладно, пахло травами — не только сухими, но и свежей, разогретой солнцем степной зеленью: глазами я даже поискал ее по углам… Устойчивый этот дух, казалось, пропитал и стены, и простую прочную мебель, и нехитрую утварь, и все, какие тут были вещи… К нему примешивался кисловатый запах сгоревшего кизяка: видно, по вечерам тут жгли сухой коровяк либо лошадиные яблоки — от комаров… как от них иначе избавишься — Хашхона рядом…

Я и расслабился, и понемножку стал остывать не только душой. Накаленная полуденным солнцем спина перестала о себе напоминать.

Неизвестно почему я все поглядывал на самодельный, с прямой спинкою стул, строгостью своей и торжественностью похожий на царский трон. И вдруг в фигурной резьбе на нем различил два как бы сросшихся полумесяца, подобие красиво написанной буквы «х»… Фамильный герб Челестэнов!.. Родовой знак.

Когда это было?..

Пожалуй, в десятом классе, когда мы с Суандой, еще не успев сказать ни тех длинных и затейливых слов, которые говорят у нас по обычаю, ни других, более коротких и ясных, какие одинаково произносят теперь небось по всей России, уже твердо знали, что мы любим друг друга, однажды ночью, с электрическим фонариком в руке я пробрался на кладбище и срисовал этот знак…

Вырезанный из оцинкованной жести, он прикреплен был к надгробью на могиле Кацу. И я сперва, чтобы доказать себе, что моя любовь сильнее любого страха, долго переносил его очертания на кусочек картона, целыми днями потом искал на реке синюю глину — почему-то ее, непременно синюю! — чтобы вылепить из нее форму. Потом с величайшим трудом — трижды пришлось ходить в соседний аул! — достал чистого свинца… Герб дорогой мне девушки, услады моего сердца, будущей верной жены моей — и вдруг отлить из какой-нибудь искореженной перепачканной мазутом прокладки?.. Да никогда и ни за что!

С каким ужасом мать вышвырнула этот герб в окно, когда увидала потом у меня на столе! Как будто я змею принес в дом и положил на свои школьные учебники…

И вот я сижу у Челестэновых.

Суанда не такая близкая родня старику Осману, но разве он не знает грустную историю наших отношений?.. И вот сижу.

Я, Мазлоков.

У них. У Челестэновых.

Во дворе-то бывать мне приходилось. Мальчишкой.

Кацу была еще жива, и всякий раз, когда спешил на Хашхону, около двора Челестэновых я невольно замедлял шаги, начинал красться вдоль плетня… Только потом уже я догадался, что со своей кровати Кацу замечала меня еще издали, видела сперва через штакетник и только потому ей удавалось выследить меня, когда неслышно пробился в траве за плетнем.

— Аль, думаешь, вода сегодня теплая? — говорила она всякий раз неожиданно, хоть я уже заранее знал, что она заговорит.

Я только пригибался и ускорял шаги.

— Какие мы гордые, ей! — негромко говорила она уже в следующий раз, и я пускался наутек.

Как она видит через плетень, как?.. Ну, не колдунья же она — такая молодая и такая красивая!

Какое белое у нее было лицо! Какие черные были волосы!

На ней почти всегда что-то вроде ночной рубашки. И она словно пыталась вылезти из нее, когда тянула голову, чтобы посмотреть по сторонам… Какие печальные были у нее глаза!

Она провожала ими всякого, кто шел мимо их двора, но почти никогда не заговаривала… Может, со мною она просто играла?

— Думаешь, я тебя не вижу? — начинала вдруг, как всегда, неожиданно.

Я продолжал молчать.

Только однажды заговорил от неожиданности.

— А я знаю, как тебя звать! — почти скороговоркой прошептала она, когда я на цыпочках пробирался совсем рядом с плетнем.

— Как? — не поверил я.

— Сэт, Сэт — дай кисет… вот как!

Но в тот раз я снова убежал.

Не знаю, почему я наконец решил, что должен непременно побывать у Кацу в гостях, но к визиту своему начал готовиться… Нашел пузырек с широким горлышком, хорошенько его вымыл и высушил на солнце: перед этим уже был случай, когда кузнечики почти в таком же пузырьке из-под лекарств у меня отравились и все подохли.

На этот раз я долго принюхивался, но пустой пузырек только слегка отдавал речным илом — в горах накануне, видно, прошли дожди, в воде была одна глина, но мы все равно упорно не вылезали из Хашхоны, грязь с наших подбородков, когда подсыхали, можно было отколупывать ногтем…

Целый вечер я гонялся за светлячками и перестал ловить их только тогда, когда они уже сидели один на другом: конечно, светить мой пузырек будет ярче, но зато не так долго — светлячки могут и передавиться, и друг о дружку оботрут свои брюшки…

В этот день, когда с пузырьком, завернутым в лопушиный лист, шел к реке, я не смотрел во двор к Челестэновым… Зачем?

Пусть Кацу меня окликнет, пусть что-нибудь скажет, пусть опять позовет, как звала уже несколько раз — теперь мне есть что подарить ей, чем обрадовать.

И я шел вдоль плетня, нарочно шурша ногами в траве… Что ж тут такого?

Дедушка Хаджекыз давно уже называет меня хагрей[15]: если до богатырей я пока не дорос, то спутником своим меня взял бы уже любой витязь. «Они бы из-за тебя дрались, а-енасын!» — говорит он под хорошее настроение.

И я шуршал травой, одним большим пальцем на ноге сшибал то какой-нибудь зонтик на верхушке стебля, а то шмеля с цветка подфутболивал: пожужжи давай, посердись!..

Давно уже прошел мимо и того места, где Кацу обычно заговаривала со мной, но никто на этот раз меня не остановил, остановился я сам…

Остановился, потом вернулся. Постоял напротив плетня и наклонился к щели между сухими палками.

Что-то белое шевелилось у Кацу на постели, слегка подпрыгивало, вздрагивало. И тогда я поднялся над плетнем и во все глаза стал смотреть на кровать под яблоней: что там такое, что такое?!

Слез я так и не услышал — Кацу безмолвно билась на своей постели… Как она билась!

Вот откуда-то из-под прикрывавших ее белых тряпок вынырнула голова Кацу, задергалась, скатилась на край, и черные ее волосы рассыпались и повисли до земли… Голова Кацу моталась по кровати, и волосы ее пошевеливались, приподымались и снова волной падали вниз.

Может, она без памяти?..

Что-то обожгло мне руку, в которой я сжимал пузырек, и я сперва подумал, крапива — это я хорошо помню… Отдернул руку и только потом посмотрел на нее… А еще хагрей!

Разве хагрей плачут?

Хорошо хоть, что никто не видел! И я подолом майки утер лицо.

— Кацу! — позвал ее негромко. — Мардж, Кацу!.. Я тут, тут!

Голова ее замерла на кровати.

— Сэт-кисет! — сказал я, сам понимая, что это глупо, но нравилось мне это, нравилось, что я говорю это для Кацу!

Она зашевелилась, и я понял, что Кацу утирает слезы.

Потом она села на кровати, спиной ко мне, тряхнула волосами и совсем тихо попросила:

— Подожди немножко, а?.. Подожди.

— Да хоть до вечера! — сказал я.

По-моему, я всю траву возле плетня вытоптал, пока ждал, когда она снова заговорит.

— Ты не бойся, тята дома нет! — сказала она наконец.

— А я и не думаю бояться!

— Лезь тогда сюда…

Я перебрался через плетень и сперва пошел, пригибаясь, но потом выпрямился.

— Вот! — сказал я ей. — Это тебе!

Она сцепила ладони и прижала их к груди:

— Что это?

— А ты не видишь? — победно спрашивал я. — Ты не видишь?.. Ближе посмотри, ближе!

— И ты их догнал, Сэт?

— А как же!

— И поймал для меня?..

— Да ты ведь тут и вечером сидишь, так?..

— Последнее время я тут и сплю… На улице очень тепло сейчас. Только страшно чуть-чуть…

— Страшно? — удивился я. — А чего тебе страшно?..

Она долго смотрела на меня, потом совсем тихо спросила:

— А ты знаешь, что я совсем не Кацу?

Какая она была уже большая. Совсем почти взрослая.

Недаром ведь о ней так и говорили: «Кацу уже невеста… Вечная невеста, да!»

Может, сказать ей, что я-то не боюсь на ней жениться?..

— Так ты понял, Сэт, что я совсем не Кацу?..

— Ты не Кацу, — сказал я серьезно, — я не Сэт, а это не светлячки, а, может, тараканы, ыйт?

— Глупенький! — сказала она— Ты очень добрый, Сэт!.. Я знала, что ты придешь ко мне поиграть… Спасибо, что ты пришел… Но только и правда я не Кацу! Ты понимаешь, Сэт?.. Почему-то я это чувствую, и мне снится чуть не каждый день, что я совсем другая девушка, а никакая не Кацу…

— Как про это может сниться — что ты говоришь? Почему же мне никогда не снится, что я не Сэт?

— Потому что ты Сэт.

— А ты не Кацу?

— Знаешь что? — сказала она. — Ты мне лучше скажи: ты плавать уже умеешь?

— Да как рыба! — уверил я.

— Знаешь что: ты можешь переплыть на ту сторону Хашхоны и нарвать там цветов? — попросила Кацу. — Всяких-всяких!.. Очень красивых!.. Разных-разных?!

— Чепушня! — сказал я по-русски. — Это для меня — чепушня!

— Потому что я не Кацу, понимаешь?.. И мне все снится, снится.

Какая колдунья — она сама заколдованная!.. Разве нормальному это приснится, что он — это не он?..

А, может, если я сплаваю на тот берег Хашхоны и нарву для нее цветов — самых разных, самых красивых… Может, я расколдую ее?!

Но расколдовать Кацу мне не удалось: мать взяла меня за ухо и повела к плетню… У плетня она потянула мое ухо вверх и мне показалось, что она приподняла меня и поставила на высохшие прутья… Конечно, надо было вскакивать с земли и бежать, но я упал, замешкался, и она снова взяла меня за ухо.

Молча мы пересекли улицу, прошли еще квартала два-три, и тут мать словно заметила, что штаны у меня сзади в пыли, а может, в известке. И давай пыль выбивать!.. Она все шлепала и шлепала меня по ягодицам, но пыли не убавлялось, наоборот! Уж лучше, может, сразу бросила бы меня в стирку?!

Дело шло, видно, и правда, так медленно, что ее наконец-то прорвало: «Сколько раз я говорила тебе, сколько раз?!.. Чтобы не вздумал приходить к Челестэновым, не вздумал там играться! Сколько раз говорить — я весь аул уже оббежала?!..»

И все равно, пожалуй, пыль еще вилась за мной вслед…

Во дворе я тут же юркнул за сарай.

Отец работал топориком, что-то подтесывал, на меня не обратил никакого внимания. И мне вдруг показалось, что он сейчас заступится… Сам он никогда меня и пальцем не тронул!

— Тот, который пришел с войны, — называла нанэ его полностью, как повелось у них на радостях в сорок пятом.

Потом-то она уже звала его как бы сокращенно: тот, который вернулся, и люди малознакомые спрашивали ее потихоньку: так, мол, вы расходились?.. И сколько жили врозь?

«Четыре года, ей! — счастливо смеялась моя нанэ. — Целых четыре года!..»

— Ты представляешь, тот, который пришел с войны! — повторила нанэ, официальным и чуть торжественным обращением как бы подчеркивая, что дело случилось из ряда вон выходящее. — Я весь аул оббегала, ты представляешь?.. И где его нашла — у Челестэновых!.. Ты представляешь?.. Он ходит к тем, кто не знает, с какой стороны наша калитка открывается! Такого ребенка у нас еще не было, валлахи!

— И абреков не было в нашем роду! — негромко, даже как бы не отрываясь от дела, буднично и деловито сказал отец. — Того, кто будет нарушать клятву предков, выгоню вот этой рукой!

И в следующий раз я встретил Кацу только через год. Я тогда ходил уже в третий класс, шел ко второй смене, и вдруг, не доходя до дома Челестэновых, увидел шедшую посреди улицы большую толпу мужчин…

Стояла глубокая осень. День был холодный и пасмурный. Кругом грязь. И с дороги я сошел на тропинку, потом и с нее убежал: взявшись рукой за штакетину, пытался удержаться на бугорке у чьего-то забора, но ноги мои то ли скользили, то ли подгибались, мне казалось, что я сейчас съеду и упаду перед молчаливой черной толпой…

По улице, по которой ни разу не ступала ее нога, высоко на носилках несли на кладбище накрытую буркой Кацу…

В школе я еле высидел — у меня разболелась голова. А когда я вернулся домой, увидел несколько женщин: рассказывали нанэ, как прошли похороны, какое потом было угощение…

Помню, я совсем близко подошел к ним, повернулся спиной и слушал:

— Веселых похорон не бывает, это ясно, но такие грустные тоже бывают редко…

— На выданье была!

— На выданье. И кто ее за себя взял?.. Псэхэх!

— Псэхэх взял, да!.. Ангел смерти.

— А какая красивая была!

— Муж пришел с похорон и рассказывал, что Осман закрылся в старом сарае и кричал… Так кричал, что не знали, что делать…

— Чтобы труп его вынесли из этого сарая, окаянный! Разве это отец?

— Ни отец и ни муж — он сам и есть псэхэх, этот Осман!

— А была невеста, да… Говорят, все просила перед смертью, чтобы принесли ей цветов… А где ты в это время достанешь цветы?..

Я бросился в огород, спрятался за кучей кукурузных бодылок. «Почему ты больше не приходишь ко мне, Сэт-кисет?.. Разве я тебя хоть чем-то обидела?..»

И я зарыдал, как маленький… Давно это было!

«Почему ты больше не приходишь ко мне, Сэт-кисет?..»

Давно!..

«Разве я тебя хоть чем-то обидела?»

Какие яблоки мы находили в траве, когда возвращались с Хашхоны!..

И все думали, что это они сами нападали с дерева… Но старая яблоня стояла так далеко!

И они перестали падать, как только Кацу не стало.

Не умевшая ходить, она научилась ловко бросать…

Не потому ли, что то была единственная ее радость?.. Не потому ли, что то было единственное, что она могла сделать для других?

Единственная радость, да… Знала, что мы подбираем и едим эти яблоки, которые падают к ней прямо в постель. И я, предавший ее, тоже нахожу их и ем…

Прохладно в комнате, хорошо и спокойно. Хватит обижать друг друга, хватит!

Хватит друг друга предавать…

Я уже успел забыть, как приятно пахнут сухие конские катяхи, когда вечером курится над ними синий дымок от комаров… Те самые катяхи, по которым мог стать академиком дедушка Хаджекыз, мой дедушка… Давно это было! И сухая трава как хорошо пахнет… Он наклонился совсем близко: одна бровь прямая, а другая как вопросительный знак: «Как ты своего чалого назвал, Сэт?»

— Дуль-Дуль я назвал своего чалого…

— И хороший конь?

— Еще бы — ему цены нет!

— Но что-то я не видел, чтобы ты приезжал на нем охранять курган наших кузнецов!.. Или это дьявольский конь?

— Нет-нет?.. Почему дьявольский?

— Потому что его не видать. Понимаешь?.. Или его там не было? Возле кургана наших кузнецов.

— Был, был!.. Я часто на нем из Питера приезжал!

— Ночами?..

— Все больше ночами, да!

— Потому я и не видел тебя с твоим Дуль-Дулем?

— Потому и не видел!

— А где были все эти казенные сторожа?.. Которые вслед за тобой повторяют теперь в райкоме: ценность… историческая ценность… ценность, да! У них тоже дьявольские кони?.. Которых глазом никому не видать?.. Охранял один я, понимаешь, я!.. А вы теперь набросились, как шакалы… что шакалы понимают в научной ценности? Шакал он и есть шакал, валлахи! Чем бы ни занимался. Это тебе ясно, Сэт Мазлоков?

Пробую ответить и не могу: язык прилип к небу, во рту ком… Словно сунули туда комок овечьей шерсти… Куда они меня понесут?..

Но он снова наклонился: «Как ты назвал своего коня, как?..»

— Дуль-Дуль мой конь!

— А ты знаешь, что так звали любимую белую ослицу пророка Магомета — Дол-Дол? Ты и еще многого не знаешь, дурной и злой мальчишка, растущий в дурном и злом чужом городе!.. Ты думаешь, загадка кузнецов — в кургане, и ты копаешь курган. А эта загадка высоко над ним… Или от него далеко. А, может быть, загадка кургана — в старом Османе?.. Как ты меня будешь копать, ыйт?.. А придумаешь, как копать, станешь это делать — ничего не найдешь. Потому что загадка старого Османа в других людях, которые далеко, а все загадки, все тайны вместе высоко над нами. Почему не хочешь этого знать?!

«Я хочу знать! — пытаюсь я крикнуть, но у меня ничего не получается, мешает комок овечьей шерсти. Недаром в старые времена так затыкали рот ночным пленникам, захваченным во время набега. — Хочу знать, хочу!..»

Вскочить? Убежать?

Но я сижу. Так удобно сидеть… С трудом я открываю глаза, но овечья шерсть застряла теперь в ушах, приходится сунуть палец в одно ухо и легонько потрясти, в другое ухо…

И теперь слышно, как клацает коршун своим крепким клювом… Цак-цак-цак!..

Опять коршун?!

Нет-нет, это старый добрый Осман продолжает шептать свои молитвы: «Алла-ох акбар рахи-им, бисмилахи рахмаани рахим!..»

О, Аллах, будь милосерден ко всем мусульманам, дай им покой и мир!

Покой и мир…

Высокие решетчатые ворота, которые захлопнул за собой Осман Челестэнов, когда переступил мирской порог, чтобы наедине с Аллахом поговорить, все еще накрепко закрыты…

Покой и мир… Всем, всем!..

И в самом деле забудешь в этом Питере, как пахнет дымок от кизяка, которым комарье отгоняют… Но откуда в августе комары, в августе их уже почти нет… Или это курится уже не кизяк, а какая-то трава… волшебная трава, ым? В прохладной комнате курится в углу, ее там не было… Никто сюда не входил. Кто поставил там железную плошку, на которой сладко дымится степная трава? Надо будет потом спросить у Османа, что это за трава, которая так сладко пахнет… Ее, пожалуй, хорошо вдыхать перед сном, крепко будешь спать потом, крепко!..

Я гляжу на стул Османа, похожий на трон… Гляжу на дверцу старого шкафа — среди резьбы на ней тоже можно различить родовой знак Челестэновых. И на тумбочке такой же знак, и на полке под зеркалом… Где же еще я видел такие знаки?..

Когда у Асхада родился Ромик, первый сын, наша нанэ выговаривала невестке: «Мало того, что вы не захотели жарить пшено на меду, чтобы мальчик не вырос толстяком, теперь привезли эту новую люльку!.. Разве ты не видишь, из чего она сделана?.. Эта люлька — из бузины, и тот кто будет лежать в ней, вырастет не только с кривыми ногами, но и с кривыми мыслями — он никогда не будет ни джигитом, ни мудрецом, а будет лесным пеньком, жалким увальнем, валлахи, ну, почему молодежь теперь этого не знает!»

И с чердака достали старую-престарую люльку, в которой мы все, Мазлоковых дети, выросли… Что ж, что она теперь была вся в пыли и паутине — и то и другое можно вытереть. Зато она, эта люлька, сделана из самого здорового и доброго, какие только есть на свете, дерева — из боярышника. И боярышник этот не переносили через реку, нельзя — иначе он потеряет все ценные свои свойства… Эту люльку прямо в лесу и сделали и потом уже через реку перенесли — это можно. Это уже не имеет значения — готовую вещь переноси сколько хочешь.

Те, кто растет в люльке из боярышника, становятся умными, сильными, добрыми и долго живут. У них все идет потом по закону предков: до пяти лет — птенец, до пятнадцати — козленок, до двадцати пяти — волк, до тридцати пяти — лев, до сорока пяти— вол… Кому тут что неясно, а-енасын?!

И когда мальчик будет спать, будет играться в такой люльке, то до пятидесяти пяти он будет самым надежным попутчиком и самым мудрым советчиком, до шестидесяти пяти станет общую волю выражать, общие мысли, заступаться за весь аул и говорить от имени всех адыгов, и до семидесяти пяти его потом будут приглашать на народное собрание, на хасэ, а если после всего этого он только и будет способен еле ходить и копошиться — что ж, хорошо и это — разве никого не найдется помочь адыгу, который прожил такую славную жизнь, а-ей?!

И старую люльку сначала обмели веником, потом хорошенько вымыли и поставили посреди двора — чтобы ее просушило солнышко и обдал ветерок… Замечательная эта люлька, в которой выросли все дети Мазлоковых: из боярышника сделаны и все четыре стойки, и все, какие есть, перекладины, и дуги тоже. Две нижних дуги, на которых люлька качается, и две верхних — чтобы она красивой была и высокой: тогда ребенку будет чем дышать, если летом придется накинуть что-нибудь легкое поверх люльки, чтобы будущего джигита мухи не беспокоили.

Только дно у люльки из дуба, но это уже можно — пусть дети крепкими растут, как это дерево!..

Боковые стенки у этой люльки Мазлоковых из чинара, а торцы плетеные, да…

И я смотрел на эти плетеные торцы: никто этого раньше не замечал?.. Никто не видел? Не понимал?

Или не хотел видеть?.. Не хотел понимать?

Между нижней дугой из боярышника и верхней во весь рост красовалась буква «х» — два тонких, соединенных спинками полумесяца… Выше дна они и были заплетены тонкими прутиками, но так искусно, что родовой знак Челестэновых как будто нарочно подчеркивали… или это не имеет значения, поскольку полумесяц ведь тоже из боярышника?..

А на старой деревянной посуде?

Ведь старик — и плотник, и столяр, и вообще — мастер на все руки: чего-чего он только не делает!..

Или это как бы не в счет, если делает он вещи, без которых нельзя обойтись, и если продает их за Османа кто-то другой?..

И опять надо мною склоняется лицо с этими странными бровями: одна прямая, а другая дугой… Опять смотрят на меня строгие внимательные глаза: «Ты должен знать старую пословицу о ленивцах и бездельниках: у него вол падет — мясо!.. У него арба поломается — дрова!.. Неужели и ты такой?.. И этот… учитель твой!.. Профессор, о котором в ауле только и говорят. Уж он-то — и точно! Это — о нем пословица, о нем. Потому что вол для него — чужой вол. Потому что арба для него — чужая арба. Ы?..»

— Не понимаю, о чем ты?

— Не понимаешь!.. Люди это хорошо придумали: не понимать!.. Как что — так сразу: не понимаю!.. Я что — по-немецки говорю?

— По-адыгейски говоришь!..

— Тогда ответь!

— О чем ты все-таки?

— О кургане наших кузнецов. Ты радуешься, что его затопит это море, которое придумал шайтан?.. И радуется твой профессор? Уж не он ли придумал: затопить наши места, чтобы была причина перед этим раскопать все могилы наших предков?.. Запомни: Аллах не простит этого, нет!

— Все не так! — кричу я. — Этот курган имеет огромную научную ценность. И дело не только в нас — Челестэновых и Мазлоковых!.. Дело во всей нашей Адыгее! Во всех тех, кто зовется на этих землях: адыге.

— И для кабардинцев? — совсем миролюбиво вдруг спрашивает Осман. — И для черкесов?

— Вообще: для всего Северного Кавказа… Да что там — для всей России! Для всех адыгов, что живут за рубежом.

— И для них — тоже?.. Запомни, — говорит он уже очень строго и значительно — Вчера я был в Пшахабском лесу… Я очень устал, и на краю леса присел под дерево отдохнуть. И тут мне показалось, будто по дороге, идущей между двумя полосами проса, едет Удачливый Всадник. Другие никогда не видят его — а я и до этого видел его часто… На этот раз был он хмур и невесел. Поравнявшись со мной, натянул поводья и остановил коня… Только тогда я быстро поднялся и с почтением направился к нему, чтобы взять под уздцы. Мне показалось, что он хочет спешиться… Но он натянул поводья и отвернул коня в сторону: мол, не трогай меня, не до того!.. Я убрал руки и тут он показал за спину камчой: «Ты видишь?..» Вот одно слово, которое он сказал. Больше ничего. И когда я посмотрел, куда он ткнул камчой, увидел вдалеке на дороге двух наездников. Это они были. Это были кузнецы. Челестэн был. И Мазлоков. Рядом. Но все же я хотел спросить Удачливого Всадника: правда ли это?.. Глянул, а его и след простыл… Понимаешь? Тогда я обернулся на двух наездников, но их уж и в помине не было… Понимаешь?

— Н-нет, — сказал я — Ничуть я не притворяюсь, я и в самом деле мало что понимаю.

— Время понимать у тебя будет. А пока слушай.

— Слушаю.

— Всадники вернутся. Но сможешь ли ты увидеть их?.. Потому что впереди будет Удачливый Всадник, а его видят только самые отважные, самые добрые и самые достойные люди… Ты увидишь?

— Я попробую, попробую…

— И еще: мне показалось, что Удачливый Всадник, когда сперва собирался спешиться, наклонился вправо!

— Что это значит?

— Это и значит, что он хотел слезть с коня, хотел спуститься на землю с правого стремени…

— Что это значит?

— Заладил, валлахи! — тон Османа резко изменился. — Будет время понять! А покуда убирайся, мне некогда, некогда…

— Дай проснуться! — попросил я.

— Я тебе говорю, некогда!.. Трава дотлела: все равно ты скоро проснешься — убирайся… Уходи… Потихоньку возвращайся, откуда пришел…

Ноги я еле передвигал, голова падала на грудь, только потом я как бы очнулся: свет резанул глаза… Но кто это меня под руку поддерживает?.. Неужели Хан?

Да, она, Хан, открыла калитку и помогла мне выйти на улицу… Ярко-красная крыша, два ряда вишен, широкие кроны яблонь… Кукуруза покачивает султанами над пустой деревянной кроватью, где когда-то лежала она… Кацу…

— Ох, не нравится мне, что Удачливый Всадник собирался слезть с коня с правого бока! — сказала Хан совсем тихо — не только задумчиво, но и как бы с заботой обо мне. — Будь осторожен, сын Мазлоковых — ох, не нравится! Чаще Ауджэджа вспоминай!.. Почему он обо всех о нас думает, а вы о нем — нет? Только он тебе и поможет, запомнишь?..

И я шел от дома Челестэновых, пытаясь попадать ступнями на эти бугорки на тропинке, по которым обычно шагают в непогоду. Меня пошатывало, и я думал, пытаясь собраться с мыслями: «Не забыть бы, не забыть: Ауджэдж!»

Глава шестая

ПРОЩАНИЕ

Возле кургана я проторчал до позднего вечера и так успел наработаться, что ночью мне снилось одно и то же: надавливал ступней на оковку лопаты и швырял потом землю, надавливал и швырял… Остановился на минутку, чтобы попробовать разогнуть давно затекшую спину, и тут как раз услышал насмешливый голос: «Вставай, городской бездельник!.. Вставай!»

Это я-то!.. Ну, не обидно ли?

Не мешайте человеку работать!

Попробовал прикрыть ухо краем одеяла, но голос зазвучал не только громче, но на этот раз куда строже: «Или ты забыл?.. Забыл, что летом надо позавтракать до того, как откроет рот птица удод?.. Ты забыл, что с тобой может случиться, если птица удод опередит тебя?!»

В последний раз я швырнул землю и воткнул лопату рядом со своими башмаками: пусть-ка и она отдохнет…

Теперь бы и в самом деле спину разогнуть.

— Ты забыл, белоручка и лежебока, что сегодня мы на лошадках поплывем по будущему морю?

— Все, тэтэж, все — я уже встал, встал…

Синь за окном была еще почти не размыта, и, пока я сидел несколько секунд, привалясь плечом к шкафу рядом с диваном, мне привиделось, как мы с дружками по темной улице спешим вниз, к Хашхоне… Куда мы шли?.. На рыбалку или за ягодами?

— Учителя своего ты разбудишь сам?.. Или…

— Скажи ему, тэтэж, скажи…

— Что ему сказать?.. Что лошадки уже ждут?.. Мы собирались пораньше выехать…

— Скажи ему про птицу, тэтэж!..Скажи про удода!

— Ты думаешь, что такой большой ученый, как твой учитель, Сэт, не знает, что может случиться, если птица удод прокричит раньше, чем мы успеем переломить хлеб?

— Предупреди его, тэтэж!.. Надо срочно предупредить!

Оленину, видно, это подняло настроение: за столом он сиял, что называется:

— Спасибо, Хаджекыз, спасибо!.. Непременно говорите мне, предупреждайте о таких вещах…

Чтобы сделать приятное профессору, дедушка обратился ко мне.

— Вильям сразу понял, аферэм!

— Должно быть понятно всякому, кто думает о своем честном имени, — словно благодарил дедушку Оленин. — Кто заботится о том, чтобы его намыс был выше…

— Аферэм! — радовался дедушка: конечно же, Оленин делал успехи!

Кого из адыгов оставит равнодушным это понятие: намыс?.. Если, конечно, — это настоящий адыг.

Или ты уже не адыг?!

При воспоминании об этом душу мне легонько защемило тревогой… Не хотелось думать о чем-то плохом, когда все у нас было так хорошо!.. Посмотреть на дедушку с Олениным: они были как два старых друга, понимающие один другого не то чтобы с полуслова — вообще без слов. А ведь я, признаться, переживал: а вдруг они почему-либо не сойдутся?.. Два очень дорогих для меня человека.

— Это прекрасно, Хаджекыз, — говорил Оленин уже серьезно, но по-прежнему растроганно. — Что понятие о чести тем самым внушается мальчику с детства: вставай… Если не успеешь позавтракать до того, как удод прокричит, тебя в чем угодно напрасно обвинят… Имя свое доброе береги!

— Вставать неохота, — поддержал его Хаджекыз. — А надо вставать, надо работать… Если не приучили с детства — потом поздно.

И тут до моего слуха и в самом деле донесся этот глухой звук: как будто где-то далеко дули в бутылку.

— Тихо! — поднял я палец. — Пожалуйста, тихо… слышите?

— Это птица? — с детским интересом спросил Вильям прислушиваясь. — Удод?

Фу-фу-фу! — снова прерывисто дунули вдалеке.

— Она! — значительно сказал Хаджекыз.

— Как по заказу, Вильям Викторович!

Он грустно улыбнулся:

— По просьбе трудящихся, да, — и вдруг почти испуганно вскинулся. — Но мы ведь с вами и в самом деле не успели пока к еде притронуться… ай-ай!

Я хотел было пошутить, сказать, что, мол, да — страшное дело, что теперь с нами со всеми будет, но на лице у Оленина была до того искренняя печаль…

Это с ним бывало и раньше: вроде бы ни с того, ни с сего такая горечь появится вдруг в серых глазах!.. Раньше я всегда думал, что это — воспоминание о прошлых его несчастьях, но в тот раз у меня вдруг впервые мелькнуло: неужели это предчувствие беды?.. Правда, имел я в виду, конечно же, угрозы в этой дурацкой записке, а не то, что потом и в самом деле произошло.

Но кто же такое вообще мог предположить? И все же готов поклясться: что-то такое смутное я тогда ощутил — недаром же мне расхотелось шутить.

Может быть, и дедушка это почувствовал?

— Пусть моя рука добром тебя коснется, Вильям! — мягко сказал он, дотронувшись да плеча Оленина. — Когда я буду сегодня делать намаз, когда буду с Аллахом разговаривать, я скажу ему, что ты еще не знал этой приметы… Ты и так, наш дорогой гость… дальний гость, который стал такой близкий… Ты и так уже многое знаешь и многое стремишься понять, мы это видим… Если бы все мы так заботились друг о друге… так хотели поддержать старый обычай…

— Спасибо, Хаджекыз! — сказал Оленин растроганно.

— Ей, почему твой учитель ничего не ест? — тихонько спросила расстроенная Кызыу у меня за спиной. — Я думала, вам может не хватить кислого молока, твой учитель полюбил его, Сэт… А вы еще и это не тронули!

— Мы заговорились, нанэ. Сейчас мы, сейчас…

— И скажи твоему учителю, Сэт, что Умный Человек приходил вчера два раза… Просил напомнить ему про тот золотой курган, о котором он будто бы вам рассказывал…

— Расскажи лучше нашему гостю, невестка, чем ты заквашиваешь молоко, которое, говоришь, ему понравилось! — сказал Хаджекыз, поглядывая на меня.

— Мама просила напомнить вам, что вчера дважды приходил Умный Человек, — сказал я Вильяму Викторовичу. — Хотел напомнить о том самом кургане, о котором он рассказывал, помните?.. Золото валяется, мол, даже вокруг него…

— А-енасын! — легонько взмахнул пятернями Хаджекыз. — Валяется точно так же, как опилки вокруг могилы Тлепша… все усыпано! Довезут ли наши лошадки мешки с золотом?.. Самим придется обратно пешком, ым?

— А дедушка говорит, пусть лучше мама расскажет вам, чем она молоко заквашивает…

— Чем, чем же? — глянул на маму Вильям Викторович.

— Не только невестка — весь аул, — поправил Хаджекыз.

— Весь аул, да. Заквашивает молоко побрехушками Умного Человека…

— То есть? Что значит побрехушками?

— Расскажи, нанэ! — попросил я по-адыгейски. — Как ты его заквашиваешь…

Мама поднесла к губам сморщенную ладошку, тихонько зашептала:

— Иди сюда, вся брехня Рамазана, иди сюда, собирайся — вся ты тут?.. Бросаю тебя в наше молочко — неужели от такой брехни ты не скиснешь? — Оторвала ладошку от губ, затрясла ею над кувшином, который только что принесла: — Скисай, скисай, никуда ты не денешься — скисай!

Я переводил, а Оленин все смотрел радостными глазами — то на меня, то на Кызыу.

— И оно… скисает?

— Если заквасить его брехней — скисает даже в ту единственную в году ночь, когда оно не должно скисать! — с нарочитой уверенностью объяснил Хаджекыз.

— А… есть такая ночь?.. Одна в году, говорите?

— Самая короткая, да… В июне, — сказал Хаджекыз. — Та самая, будь она проклята!

— Ах да, да, — нахмурился и Оленин. — Понял, я понял… Двадцать второе!

— А видишь, Вильям, как мирно называется она у адыгейцев: ночь, когда молоко не успевает скиснуть…

— И только, значит, от… побрехушек нашего Рамазана? — грустно улыбнулся Вильям.

— Никакое молоко его брехни не выдержит. Даже в самую короткую ночь успеет скиснуть!

Когда мы выехали из нашего двора, и по спящей улице бричка покатилась к Хашхоне, около одного из домов торопливо стукнула калитка и старик Рамазан заспешил наперерез лошадям:

— Подождите, — кричал Рамазан. — Я вам что-то должен сказать, постойте!

Дедушка попридержал лошадей, но останавливать не стал. И Рамазан шел рядом, взявшись за грядку. Для этого ему пришлось сильно задрать руку, и только могучая его папаха возвышалась над высокой бричкой дедушки Хаджекыза… слишком высокой, ох!

— Без меня вы ничего не найдете! — торопился Рамазан, совсем забыв, что накануне он старательно делал вид, будто с трудом говорит по-русски — Этот курган расположен в таком хитром месте: шайтаны хорошо позаботились… Набит золотом, набит!.. Один умный человек откопал там кувшин с золотыми монетами… И что бы вы думали, ым?.. Бросил работу, зачем ему теперь? Одну монетку вытряхнет и едет в Екатеринодар, да… Зубному врачу продаст — полгода потом гуляет… Тпру, тпру!.. Останови, Хаджекыз!

— Я вижу, Ереджиб не нашел тебя вчера? — со значением спросил дедушка, слегка помахивая кнутом с другого бока.

— Ереджиб?

— Мы решили, что все вместе поедем на твой курган через неделю… А сегодня ты остаешься за главного на Челестэновом кургане, он тебе не сказал?

В тоне у Рамазана послышалось сомнение:

— Может, меня дома не было?

— Во-от! — протянул Хаджекыз. — А он там может один не справиться… дети! Ох, эта молодежь! А туда сегодня должны приехать ученые из Майкопа… выручи, Рамазан!

— Ереджибу Батовичу привет, — не очень уверенным голосом поддержал Хаджекыза Оленин. — Спасибо, что проводили нас, Рамазан!

— Передам! — уже охотно пообещал Умный Человек.

Снял пятерню с грядки, тут же отстал и уже откуда-то издалека послышалось:

— Не волнуйтесь, Куков из заставит работать!

Зато перед Бароном дедушка остановил бричку, как перед важной персоной.

Картинно натянул вожжи, и в интонации у него, когда прикрикнул на лошадей, послышалось удивление: вы, что, мол, мои коняшки, разве не видите, что за человек ждет на дороге?

Прежде чем влезть в телегу, Барон протянул мне две завернутые в газету бутылки:

— Где у вас там продукты, Сэт?.. Положи, чтобы не разбилось!

— А что это, что? — спросил наблюдавший через плечо Хаджекыз.

— Тормозок! — словно отмахнулся Барон.

Между первым и вторым сиденьем тяжело перевалился через грядку и развалился на соломе поперек брички: в один край уперся плечами, а на второй положил свои тяжелые, с «тракторною» подошвой, башмаки.

— Привет честной компании… Можно, Хаджекыз, ехать!

— Как, как ты назвал? — переспросил Хаджекыз, когда кони уже тронули. — Тормозо-ок?..

— Тормозок, Хаджекыз. В дороге закусить.

— И не мог бы ты мне сказать, Анзор?.. Не мог бы сказать, сколько денег этот тормозок… затормозил в твоем кармане за последний год… за два года?

Барон лежал на сене у нас с Олениным в ногах, обе ладони заложив под голову, и в губах у него подрагивала сухая травинка.

— Сколько тебе дают за одну поездку до Москвы?.. С помидорами?

— А-а… два куска.

— Два куска чего?..

— Денег два куска, Хаджекыз… По тысяче в каждом.

— Ну, и куда ты их деваешь?

Барон как будто икнул — так дернулась его голова на сложенных под затылком ладонях.

— Х-ха!.. Да как будто оба куска мои?..

— А чьи, Анзор?

— Ну, во-первых, пятьсот с каждой ходки даю директору автобазы. За фуру расплачиваюсь. За то, что отпустил меня.

— Та-ак, — знакомо сказал дедушка.

— Пятьсот легавым.

— Кому?! — Хаджекыз даже приподнялся на переднем сиденье и передвинулся так, чтобы лучше видеть Барона.

— Ну, гаишникам, Хаджекыз… Посчитать, сколько их по всей трассе…

— Пятьсот рублей? — переспросил Хаджекыз.

— Ну! — говорил Барон почему-то радостно. — В основном-то они тут и остаются… на Кубани. Чем дальше от нас, тем, конечно, меньше даешь. Там люди посознательней — не то что наши шкуродеры!.. Там майору пятерку кинешь — он тебе под козырек возьмет. И счастливого пути пожелает, да!..

— Счастливого пути? — нарочно удивился Хаджекыз. — За пятерку?

— Да, Хаджекыз… В том-то и дело. «Счастливого пути!» — говорит…

— Товарищ Тыхов! — не удержался я.

— Зачем? — искренне удивился Барон. — Так и скажет: «Счастливого пути, Анзор!»

— Анзор?! — не поверил я.

— А ты думал?.. Ну, или… так и скажет: «Счастливого пути, Барон!»

— Хочешь сказать, знают тебя по всей трассе?

— А что я — последний человек?.. И я их знаю. Понравится… да хорошо улыбнется, мало ли! И я ему — ящик помидоров: ешь — не хочу! Мне не жалко!..

— А забор дома поднять, ым?

Дедушка спросил вроде невпопад, и Барон опешил:

— А при чем тут забор?..

— У доброго человека не должен на земле лежать…

— Да у меня двор — последний… На Хашхону выходит.

— И за Хашхону тянется, — сказал Хаджекыз.

— Это почему?

Дедушка Хаджекыз помолчал:

— Недаром тебя — Барон, а?.. Знаешь, как цыган сына ругал?.. Вон! — кричит. — С моего двора!.. И — кнутом по ногам. Ну, сын один раз отпрыгнул. Цыган опять: вон!.. И — по ногам. В третий раз. В пятый. В десятый. Давно уже за табор прогнал. И все — вон с моего двора!.. Сын уже стоит на краю леса. И говорит: «Отец!.. Ты бы сказал, где твой двор кончается?..»

— Хорошо! — беззаботно хохотал Барон, и кудлатая голова его подергивалась на сцепленных под затылком ладонях. — Что правда, то правда… На днях соседская корова зашла в огород…

— Сама зашла? — справился дедушка.

— А как еще?

— Да как?.. А то не знаешь?.. Как у цыгана спрашивают: «Ты куда это чужую корову ведешь?..» — «Корову? — спрашивает цыган. — А где она?..» — «Как где?.. За тобой на веревке идет!..» А цыган обернулся да как закричит: «Ты глянь, и правда, — корова!.. А я по дороге иду — веревка лежит. Дай, думаю, подберу — вдруг да пригодится в хозяйстве. Кто ж знал, что за нее корова привязана?»

Мы с Олениным тоже посмеивались. А дедушка разошелся!

— Ничего, Анзор, ничего!.. Еще одну-две коровы съешь, а там, глядишь, они перестанут к тебе во двор заходить… бояться будут. Дикие звери забредать начнут. Сперва на кабанов будут люди в твоем огороде охотиться, а потом, глядишь, — и на медведей. Так что не поднимай забор!.. Дать майору ящик помидоров — это куда важней!

— Ну, не нашим же мне давать, Хаджекыз! — запротестовал Барон. — Полста берет. Старшина… И еще морщится: обижаешь, мол, черкес!.. Мало даешь!

— А если адыгейцы?.. — простодушно допытывался дедушка. — Адыгейцы-гаишники… такие же?

— Ещ-ще хуже! — Барон даже голову приподнял. — К-козлы!..

Чтобы смягчить неловкость перед Олениным я неопределенно сказал:

— Ну, ты уж!..

— А что — нет?! — снова вскинулся Барон. — Тот же твой Баков!.. К-козел.

Дедушка усмехнулся — слышно по интонации:

— Сейчас козел, да А если что случится?..

— Ну, что случится? — вскинулся Барон.

— Как цыган через лошадь перешагивал, знаешь?.. Судят его за то, что лошадь украл, — начал дедушка. — Ну, расскажи, мол, как было дело?.. Да как?.. Хотел, говорит, через дорогу перейти, а она лежит. Лошадь. Пройти мешает. Дай, думаю, переступлю через нее. То-олько хотел перешагнуть, а она как вскочила… как меня понесла!.. Это спасибо товарищу милиционеру, что он остановил лошадь, а то я верхом ездить не умею, еще упал бы!

Никак не мог забыть дедушка, что он когда-то был джегуако, таким же знаменитым, как сам Пакэ!.. Нет, не мог.

За что его дедушка так любит? Барона.

Когда я его однажды чуть ли не с ревностью об этом спросил, он сперва задумался. «Ты еще молод, чтобы это понять… Или дело не в молодости?.. Потому что проще всего сказать: он — не наш. Он — не адыг. Ему все можно — цыган!..»

Лошади вдруг стали, наступила не нарушаемая ничем тишина — может, Хаджекыз хотел, чтобы мы к ней прислушались?

Только тут, когда общий разговор, поддерживаемый дедушкиными насмешками над Бароном, угас, меня вдруг догнали уже давно сопровождавшие нас звуки: постукивание кованных копыт и хруст гравия под колесами, поскрипыванье сухого дерева в пазах брички и сытый шелест в хорошо смазанных ступицах…

— Тхагаледж![16] — громко сказал Хаджекыз, и голос его прозвучал в тишине неожиданно горько. Уронил голову, плечи у него опустились, но почти тут же он выпрямился, серая его войлочная шляпа легла краем на спину — дедушка смотрел вверх.

Я сперва тоже невольно задрал подбородок, глядя на кучку облаков над синей линией горизонта — вот-вот они должны были вспыхнуть от первых солнечных лучей… Чем не трон для божества, в самом деле, — зажжется сейчас удивительными красками, ослепит всех, глядящих вверх. Зато самому ему, восседающему на небесных подушках, так удобно будет глядеть на освещенный до самой малой травинки мир внизу… Но почему у Хаджекыза голос как на похоронах?

— Тэтэж?

Может, от того, что не знал, как точнее спросить его, ощутил себя снова сидящим рядом с ним на бричке мальчишкою?.. Или это такие знакомые запахи унесли вдруг в прошлое?

Одна из дедушкиных лошадок, пользуясь, видно, остановкой, взялась справлять свои утренние дела — крупные яблоки из-под нее мягко попадали на дорогу и теплый запах конского нутра, такой естественно-чистый и такой мирный что-то вдруг очень важное затронул… Не то, чтобы покоя душе придал — он словно напомнил: а ты не забыл, мол, что есть такая великая и счастливая штука: когда на душе покойно?

— Тхагаледж! — снова громко повторил Хаджекыз и уронил голову.

Только теперь я увидел, куда направлен кончик кизилового кнутовища в руках у дедушки… кузнечик!

Очень большой, чуть ли не с палец, он сидел на грядке, на боковине брички, и из-за необыкновенной величины его казалось, будто он искусно сделан из тонкой жести и умело раскрашен в маскировочные, под осеннюю степь, цвета — серо-зеленый и светло-коричневый…

Голос дедушки еще набрал скорби:

— Крестьянский помощник!

— Бог плодородия? — с любопытством спросил Оленин. — В образе этого прыгуна?

— Скорее, покровитель землепашцев, — сказал я.

— Был покровитель! — выдохнул дедушка. — Стал бездомный калека!

Панцирь у кузнечика кое-где был сильно помят, а то и продавлен, одна большая нога неловко отставлена — кончик ее висел на ниточке… Весь он был в капельках росы, и от нее исходил какой-то будто неживой холодок.

Хаджекыз медленно повел кнутовищем перед собой:

— Уходит отсюда!.. Ему теперь нечего тут делать!

Я смотрел на округлую грядку дедушкиной брички: обтертая мешками с зерном, обшмыганная навильниками сена да кукурузеньем, отполированная его, Хаджекыза, ладонями, на них она и стала похожа — и цвет такой же темный, будто у лесного каштана, и эти заглаженные трещины, и неровности от стесанных когда-то сучков — как одеревеневшие мозоли… Может, это и есть настоящий-то трон для покровителя заскорузлых, замурзанных тяжелой своей работою землепашцев?..

— Потом сюда придет Псыхогуаша, — говорил Хаджекыз. — Вместе с водой… А пока хозяйничает псэхэх. — И он снова широко повел кнутовищем. — Вот что он тут наделал!..

Кони остановились на взгорке перед спуском, и с нашей брички хорошо было видать уходившую к горизонту просторную низину. Несмотря на ранний час в расстилавшейся под нами картине не было тихой благости — все встопорщено, взъерошено, вздыблено, там и тут сквозь темную зелень виднелись либо черные проплешины земли, либо остовы каких-то уже бесформенных построек… Кое-где вился дым, но и он с виду не был утренним, — затяжно, нехотя догорало, чадило что-то давно зажженное, и вся местность впереди была похожа на обширное поле какого-то бессердечного и бессмысленного сражения, цель которого — уничтожение не того, что находится на земле, а будто — самой земли.

Только слева, тоже теряясь в дымке, аккуратно желтело уже убранное с краю поле пшеницы, по которому один за другим медленно ползли в глубине два комбайна…

Видно, дедушка тоже глянул туда:

— Бирам! — сказал он. — Этот мальчишка все еще держится…

Я кивнул на искалеченного кузнечика:

— Может, он хотел вернуться?.. Иначе зачем же он запрыгнул на бричку!

— Возьми его, — приказал дедушка. — Бросишь потом, когда выедем в степь.

На развилке Хаджекыз еще взял влево. Тут тоже был гравий, и вскоре мы увидели машину впереди. Судя по тому, как ее бросало из стороны в сторону, неслась на полном газу.

Хаджекыз взял вправо и попридержал лошадей, наша бричка замерла на обочине. Встречный «ЗИЛ» промчался, не сбавляя скорости, и кони испуганно заперебирали ногами. Зашуршал гравий, два-три камешка ударили в задок брички, и Барон только теперь приподнял голову над грядкой.

— Ну, джигит!..

— Обижаешь джигитов, Барон, — вздохнул дедушка. — Ты что, считаешь всех джигитов придурками?..

Проехали немножечко молча, и дедушка остановил лошадей. Длинно вздохнул, только потом повел кнутом на дорогу:

— Там зерно, гляжу?

— Да есть! — жизнерадостно откликнулся Барон.

— И много зерна?

— Да много!

— Чему ж ты радуешься? — не вытерпел дедушка.

— Что глаза у вас, Хаджекыз, еще хорошие!

— Глаза-а! — презрительно поморщился дедушка.

Бричка свернула на стерню, и по тому, что комбайны впереди почти тут же замелькали между лошадиными головами да гривами, я все понял… Разжал пальцы и подержал руку за краем брички, но кузнечик не хотел выпрыгивать, и тогда я с силой подбросил его и посмотрел потом на ладонь… Капли, которые остались на ней, были зеленоватого цвета… не выживет Тхагаледж! Нет, не выживет.

Оба комбайна остановились раньше, чем к ним подъехала бричка.

Они уже ждали нас внизу, на стерне: худющий, прямо-таки высохший за лето отец, а по бокам от него — громадный Кызар и коротышка Урусбий. Лица у них у всех отчего-то были заранее виноватые, и я невольно вытянулся, пытаясь сбоку поглядеть на Хаджекыза: неужели смотрел так грозно?

Дедушка как будто почувствовал мой интерес, через плечо приказал:

— Не вылезать, скоро поедем!

Лошади стали, и все трое трактористов заулыбались — словно наперебой. Неужели опять — в ответ на улыбку Хаджекыза?

— Ехали мимо! — громко сказал дедушка. — Наш ученый гость предложил: расскажи адыгейскую сказку, Хаджекыз!.. А я ему говорю: чтобы сказка не пропала даром… чтобы не только для науки полезная была, поедем к моему сыну?.. И к тем, кого он там крестьянскому труду учит…

— Рассказывай, тят! — сказал отец не только смиренно, не только с почтением, но как бы и с просьбой о прощении…

— Было так, что однажды Тхагаледж приболел, — громко начал дедушка, — и не успел убрать весь урожай… Зиму он кое-как перебился, но пришла весна…

Странная картина: мне вдруг почему-то пришло в голову, что я присутствую при каком-то не только необычном… необыкновенном событии… как бы это сказать? Вот мы с Олениным копаем курган… Не только мы: Ереджиб привел теперь туда чуть ли не всю нашу школу. Копаем для того, чтобы восстановить прошлое, оживить его образы, наполнить их смыслом, который важен для нас и нынче. Но не тем ли самым занимается дедушка Хаджекыз?

— Пришла весна, настала пора сеять, а сеять нечем… Что делать?

Хаджекыз снова замолчал. Однокашник с Урусбием терпеливо перемялись по бокам от отца, а потом и сам он переступил с ноги на ногу и чуть наклонил голову: мол, слушаем дальше.

— И Тхагаледж решил пойти к Саусруко и попросить семян у него… Но Саусруко был не в духе… Он часто бывал не в духе, не всегда помогал… Что Тхагаледжу делать?..

Тут отец приподнял голову, но посмотрел почему-то на меня, а не на дедушку… так грустно посмотрел!

— Долго Тхагаледж думал… долго!.. А потом встал и начал править свой плуг. Поправил и взвалил на плечо. Взвалил на плечо и пришел с ним к дороге, по которой осенью люди возили на арбе снопы с просом…

Рядом со мной заерзал на мешке, покрывавшем доску для сиденья, Оленин, молча наклонился к сидящему вполоборота Хаджекызу: и мне, мол, интересно, что дальше.

— Он запряг в плуг верного своего вола, любимца Рябуху, и приказал ему идти по дороге… Рябуха тянул в сторону, хотел в поле, но Тхагаледж прикрикнул на него. И они пахали дорогу до тех пор, пока не взошла звезда Темир-Казак…

— Казак? — шепотом переспросил у меня Оленин, воспользовавшись новой паузой Хаджекыза.

— Темир-Казак… или Одинокая. Полярная звезда, в общем.

— Весь аул возил снопы с просом по этой дороге, — продолжил дедушка. — И осенью Тхагаледж собрал на ней такой урожай, какого еще не знали в стране нартов.

— Спасибо, отец! — негромко сказал мой тят. — Я уже понял.

— Хороший хабар вы нам рассказали, Хаджекыз! — поспешил Однокашник.

— Это не хабар, — приподнял кнут дедушка. — Это то, что когда-то было… Может, весной тут не будет моря, ым? — спросил Хаджекыз, снова повышая голос. — И Бирам Мазлоков со своими орлами будет пахать дорогу, по которой мы сейчас ехали?.. И получит еще один орден, ым?.. За высокий урожай пшеницы?.. На гравийной дороге? А, мальчишка?!

Почему отец снова поглядел на меня очень печальным взглядом?.. И я отвел глаза: я не должен был за него заступаться. Нельзя встревать в разговор старших — тем более, такой разговор.

— Ты ведь знаешь, отец, вчера я ходил к Тлишевым просить Аслана, чтобы он помог нам… Выехал бы сегодня зерно возить.

— А Аслан сказал, что ты слишком мало работал у них дома, пока Аслан пареньком баклуши бил… Сидел с сигареткой на Хашхоне, так, мальчишка, скажи?!

— Не совсем так… ты же знаешь это, отец!

Он прикрыл глаза и, показалось мне, пошатнулся… А, может, это все — для меня?.. Для всех нас, для молодых?.. Ну, и немножко — для Вильяма: вот так, мол, мы их тут воспитываем, своих сыновей, в ауле, — это вам не ваш хваленый Питер! Старший — всегда старший, сколько бы лет ни было младшему. Кем бы он ни был…

Дедушка шевельнул обеими вожжами и тут же натянул одну правую: кони стали послушно разворачиваться.

Я приложил кончики пальцев к глазам:

— Все нормально, тят?..

Мне показалось, что он обрадовался, голос у него потеплел:

— Нормально, сынок… нет! — улыбнулся мне и покачал головой. — Нет-нет, все нормально!

Как бывало в детстве, я положил подбородок дедушке на плечо:

— Может, отдохнешь, тэтэж?

Голос у Хаджекыза смягчился:

— Наверно, ты уже забыл, где я отдыхаю, ыйт?

— А-а, да-да, — вспомнил я, — да, тэтэж… Тогда: дай мне немножко отдохнуть?

И дедушка мой прямо-таки растаял:

— Это другое дело!

Придержал лошадь, и мы с ним поменялись местами. Барон теперь сел рядом со мною.

Хоть и делал вид, что с вожжами не хотел расставаться, Хаджекыз, конечно же, давно хотел сесть рядом с Олениным. Начал теперь к профессору приступать:

— Почему так живем, Уильям, ты скажи?

— Адыгейцы, да, — тут же вставил Барон. — А то когда-то наделали там в своем Ленинграде шороху, а мы тут до сих пор расхлебываем!

— Если бы только мы… только адыгейцы, я бы не стал к тебе, Уильям, приставать, — перехватил дедушка. — А-енасын!.. Да если бы только мы!.. Адыгейцы расхлебывать привыкли… Они умеют расхлебывать. Последние сто лет только этим и занимаемся! Но я согласен и еще сто, если бы знать, что расхлебываем за всех. Кто в России живет. За весь Советский Союз… Было бы счастье для адыгейцев: за всех расхлебывать. Чтобы остальные жили по-человечески. Но расхлебывают все… Разве не так, Уильям?

— Ленинградскую кашку, — снова вставил Барон.

Наскучался в кабинке своей фуры — тянет поговорить?.. Или на дальних своих дорогах и в самом деле совсем уже растерял остатки наших обычаев: перебивает старшего.

— Ты слышал, Уильям? — спросил дедушка. — Ты слышал?.. Не нам теперь разбираться, за нас это сделает Аллах!.. А вот то, что он умного ничего не привозит из дальней дороги… Одни только глупые разговоры да одни дурацкие шутки. Это очень плохо, понимаешь меня, Уильям?

— Хорошо понимаю, да-да, — сказал Оленин, и рука его скользнула между мной и Бароном — до него дотронулся, ясно. — Вы меня, конечно, извините, Анзор… Пусть моя рука — добром, как говорится…

— Да хрена ли мне? — беззаботно ответил этот наглец.

— Вот-вот! — как будто даже обрадовался дедушка. — Раньше пожелание было у черкесов: удачи тебе в дальнем набеге! В дальнем, ым?.. Но зато что привозил джигит из дальнего набега: какие шашки и какие кинжалы! Тот гурду[17] привез, а тот — «Ереджиб»[18]… Золотые газыри!.. Серебряный пояс!.. А каких коней пригоняли, каких коней, о Аллах!.. Какие на них были седла и какие уздечки, ей!.. То были времена!

Дедушка так зажегся, что помолодевший его, набравший силы и власти голос увлек и меня.

— Времена, тэтэж, когда старшие еще упрекали? — обернулся я к нему. — «Бездельник!..»

И Хаджекыз подхватил — словно сверкнувшую гурду из ножен выхватил:

— Бездельник!.. Ты хочешь добывать хлеб по́том, а не кровью?!

У меня даже мурашки прошлись по спине: откуда это у него все-таки?

Не было уже в его время дальних набегов. И ближних не было… Так ярко представлял себе по рассказам старших?.. Или ему досталась душа Хаджирета, одинокого всадника… потом одинокого? Ставшего одиноким? И она частенько уносит его в прошлое. И он живет там… Чудится ведь мне иногда: усталые и голодные, в намокших бурках, от которых поднимается парком кисловатый запах овечьей шерсти, мы сидим вокруг небольшого костра, дающего больше надежду на тепло, чем само тепло, и языки пламени освещают корявые и черные мокрые деревья, а вокруг темь — хоть глаз выколи, темь веков, тишина тысячелетий — только пофыркивают наши нерасседланные кони… Уже неделю не снимали с них сбруи и не треножили, но вот завтра наконец решающее сражение, шашки будут глухо звенеть и сабли яростно сверкать… Не прогремит ли направленный в самое сердце «Ереджиб»?

— Ыйт, Анзор? — уже совсем другим тоном говорит дедушка. — Скажи нам теперь, скажи: а что ты перед этим привез из своего дальнего набега? Который теперь у вас называется: рейс?..

Барон сделал вид, что сердится:

— Не скажу!

— И правильно делаешь, что не говоришь!.. Как такое сказать?.. А то ходит по аулу герой героем!.. Ты кого это привез Анзор?.. Пчелку, говорит!

Барон даже обернулся назад:

— Ка-во?!

— Опять приезжает не один… кого ты привез, Анзор?.. Опять говорит: пчелку!

— Да ладно! — запротестовал Барон. — Ну, правда — привозил… Сперва одну… Ну, жалко мне стало, молодая совсем. Она только вышла на дорогу, еще и правил не знала… заговорилась, может. Ну, свою границу проехала. Дак эти старые дешевки мало того, что когтями разукрасили — они ее били ногами, Хаджекыз, ты бы видел!

— Где бы я, скажи, это видел? — вздохнул Хаджекыз. — Ну, где, Барон, где?..

— Да что правда, то правда! — хохотнул Барон.

— Ты ее, наверное, и привозил сюда, чтобы наш аул посмотрел на большую жизнь, которая, слава Аллаху, обходит Шиблокохабль пока стороной!

— Дом-то пустой стоит! — защищался Барон. — Пусть, думаю, отлежится, маленько отойдет… Да хоть подметет в доме.

— Когда ты первый раз сказал «дом», я думал, ты ошибся, Анзор! — в голосе у дедушки послышалась нарочитая задумчивость. — Но вот ты опять повторяешь: дом. Ты думаешь, эта развалюха, в которой ты живешь, по-прежнему может называться домом?.. Рядом с этими дворцами, которые повырастали в Шиблокохабле на помидорных грядках… Руку протяни — и сорвешь. А ты не можешь…

— Могу, могу! — взмолился Барон. — Ну, некогда мне — просто некогда!

— Тогда бы уже говорил: нам.

— Кому это?

— Тебе и Брежневу — двое самых занятых. Один в Шиблокохабле, другой в Москве… И тоже небось упал забор и хату подмазать некому — все только о нас заботится, как ты — о своих бедных «пчелках»… Одну привез, потому что жалко — стала для него зиусхан[19]. И вторая зиусхан. Так увлекся, что третья и в самом деле отдала ему свою болезнь… Вот что привозят теперь из дальних набегов — как будто ближе ничего нет!..

Барон невольно вздохнул — наверное, воспоминание о третьей «зиусхан» и в самом деле было тяжелым.

— Вам-то хорошо, Хаджекыз, смеяться…

— Старый адыг смеется только тогда, когда ему хочется плакать… Только тогда и смеется черкес, когда слезы уже не может сдержать… ей, Вильям!.. Наверно, ты это понимаешь чуть лучше, чем этот большой ребенок, который никак не может оторваться от соски, другое дело, что она у него теперь — на поллитровой бутылке!.. И если бы только он — все! От мала до велика. От бедного землепашца и до самого большого начальника… Отдали за бутылку все, что знали, и все, что умели, и все, что еще хоть немножко помнили от предков, — все отдали за нее, уже почти все!..

— У вас это еще не так заметно, Хаджекыз, — со вздохом возразил Оленин.

— Когда-то адыг увидал на дороге несколько семян проса, которые осыпались со снопов, и сочинил эту сказку про Тхагаледжа, — печально продолжал дедушка. — Но вот пришло такое время, когда можно и в самом деле пахать дорогу — на ней зерна и правда больше, чем в амбаре… чем в закроме. Это как, ей?!

— Недаром ведь у нас и песня есть, Хаджекыз, — печально усмехнулся Оленин. — Мы рождены, чтоб сказку сделать былью!.. Вот: сделали. Хотя бы тут.

— А виноват Анзор Тыхов! — вставил Барон.

Но Хаджекыз уже оставил его в покое.

— Почему мой сын, фронтовик, который чудом остался живой, а не сгорел в своем танке, — начал дедушка, и я вдруг ощутил, что голос его звучит как бы в одном ритме и с легким постукиваньем копыт, и с говорком колес нашей брички. — Почему мой сын, у которого ордена не только за войну, а за урожай… Почему этот мой сын должен ходить по кабинетам и сперва доказывать, что поле нельзя бросать, и должен выпрашивать для него семена?.. Потом, когда оно вымокло, он должен опять идти и доказывать, что надо пересевать. Потом, когда урожай уже созрел — вот он! — он должен ходить и доказывать, что его надо убрать, а не пустить под бульдозер… А когда ему разрешили убрать, он теперь должен ходить по дворам и просить мальчишку, чтобы тот выехал на колхозной машине — зерно из-под комбайна отвезти…

Шелестел на дороге мелкий гравий, тихонько хлябали на дедушкиных лошадях изношенные, давно истончившиеся постромки, о сухое дерево бренчали болты.

— Он вернулся с войны и, не успел отдохнуть — уже пошел по дворам, — продолжал дедушка. — Я ему: ты куда?.. У тебя нет дела дома?.. Я тебе найду дело!.. А он: я клятву Аллаху дал. Там. На войне. Если живой останусь, буду ходить по дворам тех, кто погиб!.. Помогать тем, кто без хозяина остался… Этот мальчишка, наш Сэт, молоток научился держать в чужом дворе. Пилу держать, так?..

— Так, тэтэж…

— Ты это помнишь?..

И опять, как в детстве, голос у него был такой, словно он хотел сказать: не хочу, чтобы ты забывал.

— Помню, тэтэж. Это помню…

— Не забывай! — попросил дедушка. — Но плохо, что это забыли те, кому он помогал… Этот бездельник Тлишев Аслан, который высыпал зерно на дорогу, должен бы теперь ходить за Бирамом и то и дело спрашивать: тебе не надо хоть чем-то помочь, Бирам?.. Может, ты в чем-то, Бирам, нуждаешься, — я готов!.. Столько тогда помогал Бирам, когда они с братом остались крохами одни. Ты это помнишь, мальчишка?

— Да, тэтэж, помню!

Может, оттого в самом деле и были у отца такие глаза, что в ауле уже давно обо всем об этом забыли? Ведь даже я, признаться, об этом не вспоминал. И Хаджекыз, пожалуй, догадывался об этом — недаром же в голосе у него вместе с печалью прозвучала насмешка:

— Хорошо, хоть ты помнишь!..

— Тлишевым мы с отцом сарай строили… как же, большой сарай!

— Но теперь Бирам опять стоит под калиткой у Тлишевых и просит… Просит этого ветродуя Аслана выйти на работу! Зато у них везде висит лозунг, который придумали в Екатеринодаре. «Хлеб всему голова», — сказал дедушка.

— Это не только в Екатеринодаре! — деликатно возразил Оленин.

— «Будет хлеб — будет и песня…» — это теперь везде у них висит, — продолжал дедушка. — А что это за песня?.. Как у вас, Уильям, говорят: петь на кутние, ым?..

Хаджекыз помолчал, а когда заговорил, в голосе у него снова послышалась обычная его, словно чуть простодушная хитреца:

— А ты, мальчишка, мог бы ответить, куда много-много лет назад девался Саусруко?..

Барон понял, что это к нему, переспросил:

— Как это — куда?.. Должно, помер!

— Такие, как он, не умирают! — наставительно сказал Хаджекыз и заговорил уже мягче — Но его нет… В Адыгее нет. На всем Кавказе… Чем мы ему не компания, ыйт?.. Поглядеть какие на бричке богатыри!.. Почему бы ему на своем Тхожие не ехать рядом?.. Нет, не едет! Почему?.. Да потому, что он не может домой вернуться! А почему не может?.. Потому что он сам сказал, когда в последний раз собирался в дорогу: вернусь только тогда, когда Тхожий мой потеряет подковы!.. И тогда Тлепш первый сказал ему: «Прощай!.. Прощай, Саусруко, навсегда!..» — «Почему — навсегда?» — удивился Саусруко. «Потому что твое слово — твердое, — ответил Тлепш. — Но оно не крепче подков, которые я отковал для твоего Тхожия… Прощай!»

— И он с тех пор так и ездит? — спросил Оленин таким сердечным тоном, словно хотел поблагодарить дедушку за очередную его сказку.

— Почему мы мальчишками собирали подковы? — продолжил вместо ответа Хаджекыз. — Да потому что первым делом хотели узнать: не вернулся ли Саусруко?.. Не его ли это подкова?

— Да скоро уж так и будет, — снова начал ухмыляться Барон. — Если кто подкову на дороге найдет — знать его, Тхожиева подкова… Саусрукова! Чья еще?.. Коней-то больше нема ни у кого!.. На колбасу за границу продали. Вот эти твои два, Хаджекыз, пошли им Аллах здоровья, подохнут…

— Ы-ыйт! Глаза твои — соль, ж… твоя — железо, как говорят… — укорил огорченный дедушка. — Ничего ты, Анзор, не понял!.. Я только хотел спросить: долго бы не было человека, который пообещал бы вернуться тут же, как раскуется его лошадь?.. В наше время. Далеко бы он от своего аула отъехал?.. А Урусбий Юсуфоков так и остался Тлепшем: можете вы это понять, негодные городские мальчишки, от которых пахнет бензином, а не лошадкой?..

— Бездельники! — напомнил я. — Которые хотят зарабатывать хлеб потом, а не кровью!

— Уже и по́том не хотят, — печально сказал Хаджекыз.

Скорее всего, что это ясный солнечный день брал свое: голос дедушки у меня за спиной звучал все умиротвореннее. А когда он после очередной своей истории, словно отдыхая, помалкивал, слышно было, как очень тихонько, почти про себя, принимается напевать без слов Вильям Викторович — будто всякий раз пробует поймать один и тот же ускользающий пока от него мотив… Было в нем что-то очень знакомое, я в очередной раз прислушался и невольно обернулся к Оленину.

— Прицепилась с утра, — будто оправдываясь, заговорил Оленин. — Как это случается, не могу отвязаться… Но и вспомнить не могу: что за песня?.. Где я ее…

— Ыйт! — отозвался я тоном Хаджекыза. — Мы тут думаем, что Вильям Викторович адыгейский фольклор успешно осваивает…

— Адыгейская песня? — удивился Оленин.

— Да, Тагангаш пела, соседка наша, вы помните?

— Ах, вот оно что! — обрадовался Вильям. — А что за слова у этой песни?

— Адыиф, — сказал я. — Это по имени девушки: «Адыиф». Так песня называется.

— Парень… джигит!.. Невесту украл, — начал пересказывать песню дедушка. — Скакал с нею через лес, но тут на тропинку лесной петух выскочил…

— Фазан, — подсказал я.

— Да, фазан… Конь испугался, шарахнулся в сторону, и парень выронил девушку. Она упала и убилась — это он уже над ней поет: что же мне теперь делать?.. Как мне быть? Схоронить тебя здесь — лесные звери тебя съедят. Привезти в свой аул — там меня засмеют. Отвезти тебя домой — твои братья горячи… Что же мне делать?

— Грустная, да, — сказал Оленин. — Очень грустная песня… Отсюда и этот прекрасный мотив…

— Очень хорошая песня, — согласился Хаджекыз.

— Но ее ведь, как понимаю, должны петь парни… мужчины?.. Почему тогда ее пела ваша… Тагангаш?

Мне слышно было, как дедушки хмыкнул:

— Если раньше джигит, украв девушку, и то не смог ее до своего аула довезти, Уильям?.. Это раньше! Чего теперь ждать?.. Он же ее одной рукой на коня не втащит, а не то что…

— Началось, — вздохнул Барон.

— Адыгейским невестам сейчас не на кого надеяться! — посмеивался дедушка. — Тем более такой девушке, как Тагангаш… Сама жениха не украдет — так и будет до конца жизни в девках сидеть…

Мне вдруг вспомнились недавние слова Тагангаш: «Сосватай меня за него… Я тебе сказочку расскажу!.. Знаешь, о чем?»

— Моя старая тоже любила ее петь! — дедушка попытался сказать это как можно веселей, но это ему, по моему, не очень-то удалось.

— А вы, Хаджекыз… вы…

«…Я тебе сказочку расскажу!.. Знаешь, о чем?» — звучало во мне все настойчивей.

— У нас с ней так было! — тут голос у него действительно повеселел. — Уже почти зима, холодно… Река уже начала льдом покрываться — не вся, на середине еще нет, а с берегов уже лед. И вода большая, представляешь — никак не падает… Я к берегу подъехал на своем Шидахе… на Красавчике. Конь был!.. И крали его у меня в Гражданскую, я его находил. И отбирали — сам домой прибегал… Смотрю, а на той стороне девушка белье полоскает. Такая стужа, а она… Огонь, думаю, наверно!.. Красавчика тронул, чтобы на бугорке стать. На самом обрыве… Тогда кричу ей: с лицом, как луна, скажи!.. Где тут брод?.. А она выпрямилась и кричит: если парень — настоящий джигит, какое это для него имеет значение?.. Ты мое положение представляешь, Уильям?

«…Я тебе сказочку расскажу!.. Знаешь, о чем?» — отозвалось вдруг во мне стуком сердца: чего-то я тогда не уловил?.. В словах Тагангаш. Чего-то важного для себя не понял?

«Как птица кричала и билась в клетке…»

— И я ударил Красавчика второй раз в жизни! — торжественно выдохнул Хаджекыз.

— Плетью?

— Шу-камыщь, да… настоящая у меня была плеть!

— И что Красавчик? — благодарно допытывался Оленин.

— Спас меня второй раз! — снова торжественно выдохнул дедушка. — Первый раз от пули: я ударил, он взвился — выстрел мимо… Второй раз — от позора!.. Какой бы конь еще бросился с трехметрового обрыва на лед, ей?! Красавчик бросился… Как она закричала!

Оленин не понял, спросил удивленно:

— Кто?

— Старая! — почти отмахнулся дедушка. — С лицом, как луна… Разве она могла подумать, что Красавчик оттуда выплывет, ей?.. И она кричала так, что из аула прибежали мужчины с ружьями, много мужчин! Это были настоящие мужчины!.. Настоящие черкесы!.. Настоящие адыги, ей!

Последние слова он произнес почти на крике и с такою значительностью, что Оленин прямо-таки не мог не спросить:

— Почему, Хаджекыз?..

— Потому что они поняли, какой подо мной конь и стояли молча — не помогали советами.

Хаджекыз замолчал, и Оленин решил, что он должен как бы подтолкнуть дедушкин рассказ:

— Вот как?..

— Кроме нас самих там только Аллах мог помочь!.. И еще… Знаешь, Уильям, почему они были настоящими мужчинами?.. Настоящими черкесами!

— Да?..

— Когда я потом бросил Красавчика, своего Шидаха, прямо на них на всех и на скаку подхватил старую…

Дедушка снова неожиданно смолк, и мне захотелось продолжить за него: с лицом, как луна… Но продолжил Оленин, это он послушно сказал:

— …С лицом, как луна!

— Да! — порывисто подхватил дедушка. — Да!..

Что за тайна у этих его рассказов — и Барон ерзал рядом со мной на покрытом мешком широком сиденье. Ему тоже наверняка хотелось и переспрашивать, и подхваливать, и продолжать с полуслова дальше, но по тону дедушки ясно было, что это — привилегия, а не что-нибудь, участвовать в его рассказе, и на этот раз, при всем добром отношении к Барону, — она не для него, нет — для дальнего гостя…

— …На скаку подхватили, Хаджекыз…

— Украл у всего аула на виду!

— …На виду у всего аула украли…

— И никто не выстрелил у меня над головой — все только вверх!.. Даже ее жених. И все они кричали: пыуала-урсын!..[20] Не забудь нас позвать на свадьбу, ха-хай!.. Это — черкесы! Это по-нашему, да, — уже почти буднично сказал Хаджекыз. — И пятьдесят два года потом это лицо, как луна… светило, кх-м…

Голос его стал тише и глуше и потерялся вдруг, как ручеек в песке…

У меня щипнуло глаза вроде бы от жалости к нему, дедушке, и тут же я поймал себя на том, что это — жалость к самому себе… Да вот же, вот!

«…Как птица кричала и билась в клетке, дверца которой была открыта!»

Конечно же, это о Суанде — как я тогда не понял!.. Конечно же, Тагангаш вызывала меня на разговор о ней… Или что-то хотела передать? От Суанды? От нее? От самой Суанды?! «Птицы в клетке» — ну, конечно, она, она!.. Но почему «открыта дверца»… что это значит?

— Эй, мужики, эй!..

Наперерез нам бежал к дороге какой-то плохо одетый человек, махал руками. Я натянул вожжи, лошади стали. И только тут я разглядел, только тут понял, что мы давно уже ехали вдоль того места, где совсем еще недавно стоял аул. Я принял его сперва за разоренный колхозный сад, и только теперь увидел сложенные там и тут бревна в известке, и кучки старых досок, и горки битого кирпича с черными от сажи боками вперемешку с кусками штукатурки. Но что там было дальше, за крайними садами, откуда выскочил этот человек?

Он так и бежал, отставив руку с перевязанным пальцем: мол, вон я откуда. Уже взялся правой за грядку, а левую все так и держал, вытягивая тряпочный колтун на указательном пальце.

— Мужики!.. Может, хоть у вас домкрат есть?!

Лицо у него было то ли чем-то испуганное, а то ли просто-напросто глупое — Барон решил не упускать своего:

— А запаска мазовская тебе, кентуха, не нужна?.. а то говори сразу… давай заказывай!

— Не, я серьезно, — вяло возразил подошедший.

— А я что? — и Барон обернулся к дедушке. — Чего у тебя еще есть в комплекте, Хаджекыз… Лошади вон у тебя какие гладкие — может, ты их насосом накачиваешь?..

— Бросьте, мужики! — потерянно сказал этот, с перевязанным пальцем. — Там человека задавило… По-моему, насмерть!

— Шоферюгу?! — вскинулся Барон.

— Да нет, — устало сказал человек — руку он так все еще и держал отведенной назад. — Там!..

Все, что произошло потом, не смогу пересказать последовательно. Кони взяли рывком, бричка наша, срезая угол, покатилась по бурьяну, и краем глаза я теперь замечал гораздо больше, чем тогда, когда, слушая Хаджекыза и думая заодно о своем, глядел на разоренный аул пустыми глазами… Срубленные и уже засохшие деревья, лежавшие около пней самой разной величины — рубили кто во что горазд — и кастрюли с проржавевшими днищами, сплющенные старые ведра, собачья будка, лежавшая на боку в пустом, стертом с лица земли дворе, и спокойно, по-хозяйски, даже как бы с достоинством сидящая около нее большая собака… И грустный голос этого плохо одетого человека — теперь-то я понял, что просто он в рабочем, — прерываемый тряской: «Да как?.. Кто хочет, может сам разбирать… Кому стропила, а кому вдруг и черепица нужна… А если нет — ямку рядом с домом экскаватор выбухал, а потом бульдозер подошел — столкнул в нее хату и заровнял… У кого новые дома — конечно, жальче!» Я все пытался вспомнить, как называется аул… и все никак не мог вспомнить и думал лихорадочно: аула нет — и памяти о нем уже нет… Неужели это так и бывает?

Но, может, это уже потом человек этот рассказывал Оленину, как в аулах ломают дома. Может, это потом уже и я пытался вспомнить, как назывался этот аул… А сперва мы все примолкли, даже Барон. Все вглядывались туда, куда еще недавно показывал сидевший теперь с нами на бричке незнакомый мужчина.

За аулом была сухая довольно глубокая балка. Мы поехали по ней, повернули, и тут, за пыльным проселком внизу нам открылась странная картина. Первым делом я подумал: раскоп?..

Но почему тогда ямками истыкано пространство между громадными плитами из бетона? Неправильной формы, они лежали там и тут, и под ними тоже кое-где виднелись подкопы разной величины — где только большая нора, а где и пещера с нависавшим над ней бетонным козырьком.

— Кладбище! — горько сказал дедушка у меня за спиной.

— Кладбище?!

— Ну, им же говорили… предупреждали, — зачастил, словно оправдываясь этот, с колтуном на указательном пальце. — Забирайте своих покойников, кому надо… До кого не дошло, а кто подумал: да ладно!.. А потом кинулись — а тут уже бетон лежит. Ну, чтобы не размыло потом, когда будет море… и началось: кто из своего аула едет копать, а этот, видишь, издалека…

На краю кладбища стояли несколько запыленных самосвалов и два новеньких «москвича», и тот, и другой с раскрытыми на обе стороны дверцами. Несколько мужчин с лопатами в руках толпились у окончания длинной и широкой бетонной плиты… Мы подошли почти вплотную, и только тут, когда стоящие кружком расступились, стало видно ушедший глубоко в землю, надвое разломившийся бетонный козырек. В том месте, где он отломился от остальной плиты, сиротливо торчала короткая и тонкая арматурина, а вторая, вспоровшая край отпавшего куска, под острым углом тянулась вниз.

Стоящие громко переговаривались:

— Надо ж было подпорки ставить, как в шахте…

— Где ты их тут — подпорки?

— Да рядом вон — смотри, сколько добра.

— Дак чем пилить, чем?.. У него вон — ничего с собой!

— А зачем тогда ехал, если ничего не захватил?

— С Сахалина ехал!..

— Спешить надо, братцы!..

— Да то! — чуть ли не хохотнул длинный парень, на голове у которого была свернутая из газеты пилотка. — Спеши — не спеши — ему там давно небось хана!

Когда к нему успел подойти Хаджекыз?

Раздался звук тяжелой глухой затрещины, голова у парня мотнулась, газетная пилотка полетела на землю… Никогда я у дедушки не видел таких глаз!

Казалось, они сожгут каждого, кто не успеет отвести от них взгляд. Приподняв руки, он раз и другой властно выбросил вперед пальцы, и все молча задвигались, стали отступать от обвалившейся бетонной плиты. Он все отодвигал толпу без единого слова, и лишь когда все уже были метрах в пятнадцати от края кладбища, остановился и очень тихо заговорил. Так тихо, что надо было наклониться к нему, чтобы услышать, — и все наклонились:

— Даже если ты точно знаешь, что человек умер, он еще долго будет жить… А вы живого хороните! Убиваете дурными словами… Добиваете раненого? Это мужчины? — еще тише спросил Хаджекыз. И только после паузы в голосе у него впервые послышалась насмешка: — Му-жи-ки-и?

Я тоже перемялся вместе со всеми, тоже вздохнул.

И только тут он твердо и как-то уже очень деловито спросил:

— Кто там?

— Это наш, наш, — сказали рядом по-адыгейски. Я отступил от говорившего, плотного и коренастого крепыша в спортивных брюках. Отступил и только тут рядом увидал с ним старого своего знакомого — как он тут оказался?.. Слегка приподнял подбородок и кивнул мне Арамбий Хачемук, тот самый Арамбий, с которым мы уже не раз вместе ехали в Питер.

— Зачем бы тут чужой копал? — по-адыгейски тоже ответил дедушка. — Чей он?

— Ханоковых! — заторопился этот, в спортивных брюках. — Митых, мой двоюродный брат…

— Митых? — переспросил дедушка.

— Ну, так они его… Он летчик, полковник.

— Служит?

— На Сахалине, да.

— Кого хотел увезти отсюда?..

— Мать тут у него… нанэ. Моя тетя.

Там, около провалившегося в яму бетонного козырька присевший на корточки Барон выпрямился и за руку стал приподнимать с земли Оленина… не уходили оттуда?.. Отряхивая ладони, деловито пошли к нам. Оленин что-то тихонько сказал дедушке, и Хаджекыз согласно кивнул. Барон уже отобрал у стоявших полукругом парней три лопаты, одну все также молча швырнул мне и повелительно кивнул: мол, пошли.

— Оставайтесь пока тут, не надо мешать! — приказал дедушка остальным. — Когда устанут, я позову…

Кто-то из парней первым опустился на траву. Крепыш-адыгеец и Арамбий вслед за дедушкой пошли с нами к придавленной бетонным козырьком ямке.

— Тихонько, ым? — негромко спросил дедушка у Оленина.

— Еле слышно, да, — отозвался Оленин. — Но это стон, да, я не мог ошибиться…

— Живой… стон? — спросил дедушка.

Оленин с интересом глянул на дедушку и виновато развел руками:

— Тут я, Хаджекыз, признаться…

— Не надо кран ждать, как эти ребята говорят?

— Нет-нет, что вы, краном тут никак — тут только навредить можно краном!

— И как раз тут копать?.. В этом месте? — допытывался дедушка, показывая пальцем на уходивший в землю край бетона — к нему, лежа на боку, уже пристраивался с лопатой Барон.

— Тут, тут! — уверенно проговорил Барон, коротко и ловко вышвыривая землю из-под плиты.

— Возьми у него сигарету — не могу смотреть! — сказал мне по-адыгейски Хаджекыз.

Я присел рядом с Бароном, и тот сам вытолкнул окурок из губ — мне в ладонь.

— Почему ты считаешь — тут, Уильям? — опять негромко спросил дедушка.

— Как бы вам поточней, Хаджекыз… Наверное, профессиональное — мы ведь много копаем. Это чутье.

— Ну-ну, — одобрил дедушка. — Помоги Аллах, чтобы ты не ошибся.

Лицо у Оленина сделалось вдруг испуганное, я проследил за его взглядом и тоже невольно сжался: Барон там, откидываясь назад, долбил с такой силой…

Оленин бросился к нему:

— Дайте-ка, прошу вас, Анзор, дайте-ка мне!

— Да вы чё? — возмутился Барон. — Я не устал еще!

— Я вижу, вижу, — заторопился Оленин. — Но вы начните-ка лучше здесь…

Барон с неохотою стал с лопатою чуть поодаль, а его место занял Оленин… Как он мог копать, как копал!.. Я опять, как это не раз было в поле, невольно залюбовался скупыми и точными его движениями, однако на этот раз кроме сдерживающей силу осторожности не только во внимательном лице его, но как бы и во всей напряженной фигуре было и еще что-то, незнакомое мне… Показалось вдруг, что ту же работу, которую только что делал Барон, Оленин освятил и состраданием, и милосердием, что ли: так работают на экране кино хирурги и санитарки. В жизни, слава Аллаху, мне их видеть пока не привелось.

За спиной у дедушки Хаджекыза полукругом выстроились поднявшиеся с земли ребята, тоже с интересом глядели на Оленина и только переглядывались молча…

Я присел рядышком:

— Дайте сменю, Вильям Викторович…

— Направление ты видел, Сэт…

Кажется, я только успел приноровиться, как вдруг услышал у себя за спиной задумчивое, с закрытым ртом звучание дедушкиного голоса… Собирается петь?..

Это густое звучание все набирало силы, и вдруг вырвалось наружу и полилось: я даже замер с отведенной в руках лопатой.

У бесстрашного наездника есть рубаха,

Из которой он после сражения вытряхивает пули,—

пел дедушка…

Что за песня?.. Никогда раньше я не слышал от него этой песни… Не только от него — вообще не слышал!

Голос Хаджекыза окреп, в нем появились и горечь, и мужество:

У кого нет такой рубахи,

У того достают потом пули из тела, — ей, терпи!

Я вдруг спохватился: почему бездельничаю?!

Лихорадочно заработал лопатой, и где-то краем пронеслось: эх, обернуться бы — поглядеть на дедушку!.. Но нельзя, нельзя.

Ко мне вдруг что-то такое пришло: каждый из нас занимается сейчас своим делом!

Что-то странное пришло: очень древнее, что проникло вдруг в меня и стало моим.

Мурашки прошлись у меня по спине от той интонации, которая послышалась в голосе у дедушки…

— Ей, терпи! — выкрикнул Хаджекыз пугающе властно и вместе с тем будто бы с болью, которую и он тоже сейчас ощущал — ощущали мы все.

Ей, терпи!

Герой не тот, у кого есть рубаха,

Которую ему сделали белые джинны!

Герой тот, кто без страха терпит,

Когда из него пули достают!..

Как под эту песню работалось — она словно придавала сил!

И вдруг, как это бывает, все происходящее показалось мне нереальным…

Я, приехавший копать курган Челестэна… курган шиблокохабльских кузнецов, свой курган, лежу на незнакомом кладбище и пытаюсь откопать незнакомого мне человека… стоп!

А что это за рубахи, из которых после сражения вытряхивают пули?.. Уж не кольчуги ли?.. Кто эти белые джинны, которые делают такие рубахи — уж не мои ли кузнецы: Челестэн да Мазлоков?.. Ей!

Отчетливый стон — тяжкий и долгий раздался вдруг под плитой, где-то впереди меня, совсем рядом, и сердце у меня остановилось, я напрягся… Мокрую от пота рубаху приподнял вдруг неизвестно откуда прилетевший ветерок, омыл спину…

И снова стон: долгий мучительный, словно это стонала сама бесконечно обиженная земля…

С какой древней мощью, с какой неистребимой верой снова зазвучал голос Хаджекыза.

Ты еще не добыл себе в бою рубаху,

Из которой потом вытряхивают пули!..

Но ты умеешь терпеть, ей,

Значит, ты герой — ей!

— Дай-ка мне теперь, Сэт! — нагнулся надо мной Вильям Викторович. И совсем как дедушка когда-то добавил: — Дай-ка мне теперь, мальчик!..

Никогда он меня еще так не называл!..

Теперь мы стояли с Арамбием. Я отдыхал, а он говорил и говорил — чуть небрежно как всегда, но все же с заметным вдохновением… или с надеждой?

Пожалуй, что он и тут все-таки изображал передо мной «настоящего адыга» — разве тот будет суетиться около пострадавшего родственника, если рядом есть еще люди?.. У нас ведь любят рассказывать эту историю — как жена прибежала на задний двор, где возился с лошадьми ее муж, и закричала, что их единственный сын упал в колодец… «А соседи наши дома?» — спросил ее муж. «Дома, дома!» — кричала она плача. «Хорошо, что они дома, — сказал отец мальчика, спокойно продолжая работать… — Сейчас я закончу чистить лошадей и пойду резать для них овцу!» А разве не так вообще-то должно быть?!

Если соседи дома.

Если они — настоящие соседи.

Иначе кто вытащит мальчика, когда его родителей не будет во дворе?

Но Арамбия ведь надо еще и знать. Хоть маленько.

— Твой-то Шибздикохабль где-то рядом? — небрежно спросил меня, морщась.

— Если на машине, то чуть дальше, а на бричке — совсем рядом… Прямиком.

— Все равно, я так и думал: помогу родне, а потом к тебе заскочу…

Еще бы мне не удивиться: такая важная птица — и вдруг…

— Ко мне?!..

— Ну, не совсем к тебе… К шефу твоему, — и все так же небрежно кивнул на Оленина. — Он, что ли? Большой ученый? Просили передать ему кое-что. Тоже… большой ученый. Дядька мой. Узнал, что еду в эти края. Поможешь, говорит, Митыху, а по дороге в аул потом заскочишь в Шибздикохабль…

— Ладно, Арамбий!

Но зубы у майкопчанина все никак не переставали болеть. Снова на Оленина кивнул:

— Русский?

— Да.

— Ясно. А кто: татарин?.. Хохол? Или еврей?

— Говорю: русский.

— Ах да!.. Я забыл, что ваш Шиб…

Мне показалось, я глянул на него слишком выразительно. Но он всего лишь смилостивился:

— Ну, ладно, ладно, Шиблокохабль… Центр интернационализма. Вот дядька и говорит: поможешь, — и тут Арамбий не удержался, все-таки вздохнул, — ему…

— А он… тебе кто?

— Он старше-то всего на год, но тоже дядя… это черкес! Характер, скажу тебе. Майора получил чуть не в двадцать пять — ас!.. Как он сам о себе: хаджирет. Небесный хаджирет, да… А тут обиделся: старший брат в больнице, сестра как раз тоже заболела, а ему не стали сообщать. Что решили своих под бетоном оставить — тут весь край… А когда получил от них письмо, сразу телеграмму дал: ждите!.. И пошло: как хотите, мол, а маму тут не оставлю. Старший тогда: давай покажу, а он — и сам помню. Начал копать, а бетон… р-работнички, видишь! — Арамбий повел подбородком на торчащую из надломленной плиты арматуру. — Или спешат, или экономят… Экономисты хреновы!

— При тебе?

— Он крикнул… так, коротко. Митых. А треск я как бы даже потом услышал… Хоть откопать бы, пока наши не приехали — старший дядька и муж сестры. С ними его жена сюда просилась…

— С женой прилетел?

— С женой. Она у него, правда, русская… И сын. Шесть лет Шамсудинчику, представляешь?.. Если все это тут застанут…

Арамбий замолк, и я поглядел, куда он так внимательно смотрит.

Оленин выбрался из углубления, которое мы уже выкопали, глянул на второго адыгейца — тот стоял рядом с Хаджекызом:

— Рубаха… зеленая на нем?.. Это рубаха?

Тот бросился к бетонной плите.

— Военная, да!

Арамбий снова совсем по-детски вздохнул и тоже шагнул к подкопу.

Когда летчика наконец вытащили из-под плиты, показался кран, а уже у самого кладбища его обогнала «скорая»… Я теперь отошел в сторонку — рядом с носилками суетились племянники… И вдруг раздался истошный женский плач — он словно бросился мне на плечи:

— Ми-и-итя-я!..

И тут же словно вторящий матери детский полузадавленный выкрик:

— Папка!.. А-а-а!..

Не успела отъехать «скорая»!

Жену летчика оторвали от носилок, повели к «волге». Рядом несли мальчика — он кричал и брыкался… Стали там рассаживаться по «москвичам», и я вдруг вспомнил, что Арамбий что-то хотел отдать для Оленина. И тут же мне стало неловко: о чем в такую минуту забочусь?!

Но Арамбий и сам, видно, вспомнил. Подошел ко мне и сунул крест-накрест перевязанный тесемкой большой пакет из белой бумаги.

— Спасибо я ему сказал, профессору твоему… на, отдашь!

— И тебе спасибо… что не забыл.

— Я ему сказал: стол за мной.

— Да ну, ты нашел о чем!..

— А что?.. Мы черкесы… так всегда было. Как там дальше, неизвестно… но я приеду. В твой Шиб…

И через силу улыбнулся:

— Ну, ладно, ладно… Скажи ему еще раз спасибо. Что помог…

Арамбий пошел к машине, а я снова с той и с другой стороны, поглядел на пакет и на белоснежной бумаге увидал длинный мазок — черное с розовым… Земля и кровь. Арамбий руку поранил?.. Или это его, так нелепо придавленного в родительской могиле, так издалека прилетевшего сына нашей маленькой земли… Невыносимо грустно мне было смотреть на этот пакет!

И вместе с тем: так вот, перемазанным кровью передать Оленину?

Они там все стояли, провожая машины, и я развязал тесемку и развернул пакет. В нем была довольно объемистая, необычно большого формата книга в новенькой красной обложке из какого-то неизвестного мне, наверняка дорогого материала. В глаза бросились тисненные золотом буквы:

«ДАХОВСКИЙ ОТРЯД НА ЮЖНОМ СКЛОНЕ КАВКАЗСКИХ ГОР В 1864 ГОДУ»

…Вот оно что! Но неужели книга так хорошо сохранилась?!

Развернул книжку на середине — книжка была машинописной. Первый экземпляр. На очень хорошей бумаге.

И я не выдержал: пока страница была еще далеко от глаз, наугад ткнул пальцем в строку и только тут поднес книжку поближе… что там?..

«Уже две недели, как лошади в отряде не видели сена. У артиллеристов и драгунов еще оставалось немного овса; офицерским и казенно-подъемным лошадям приходилось кормиться полусгнившими папоротниками, снятыми с крыш горских саклей. Кто на фуражировке найдет связку соломы, считает себя особенно счастливым. Сожжено несколько десятков аулов, и фуражиры привезли скудный корм для коней…»

Только теперь я открыл обложку над титульным листом: «Материалы для описания войны на Западном Кавказе. Даховский отряд на Южном склоне Кавказских гор в 1864 году». Посредине: «Сергея Духовского». И совсем внизу: «Санкт-Петербург. Типография департамента уделов, Литейная, № 39, 1864 год».

Тот год.

Тот когда, когда…

Дедушка Хаджекыз часто говорил мне: примечай, мальчик!

Если Аллах полюбит тебя и увидит твой искренний интерес к чему-то, он сам начнет давать тебе пищу для твоих глаз, для ушей, для ума — чтобы ты верно размышлял, и не прошел мимо истины… Слава Аллаху, хорошо!

Но вот я стою рядом с забетонированным кладбищем, где только что придавило человека… Сын, который не хотел оставлять под водой прах матери… Стою рядом с разоренным, стертым с лица земли аулом, и вдруг мне дают книгу, и я ее открываю наугад — словно погадать хочу: а что будет с маленькой моей Родиной дальше?..

А вот то и будет! — книжка говорит.

То и будет, что уже было?!

Неужели Аллах, который стал помогать мне, именно это и хотел подсказать: мол — гляди!

Опять донесся знакомый голос, я прислушался:

— Ну, ты чио!.. Чи-о?! — орал Барон. — Мы уже трогаемся, ты остаешься, што ли?

Как ни противился дедушка Хаджекыз, я все-таки своего добился: из ведерка, которым он поит лошадей, полил ему на ноги… Сидя на бугорке с закатанными штанинами старого галифе и разминая сморщенные свои пальцы, сказал мне уже расслабленно: «Хорошо, хорошо!.. Я потом тоже тебе полью: когда ты будешь такой орел, как я теперь, а я буду совсем маленьким!..»

— Правда, хорошо! — понял я. — Ты мне отдашь потом, тэтэж, да…

— Я тебе отдам, та-ак!

Пожалуй, можно было и приступать, я спросил:

— Почему я раньше не слышал эту песню, тэтэж!.. О рубахе, из которой вытряхивают пули…

Он нахмурился:

— Разве эта песня — о рубахе?..

— Нет-нет, тэтэж, песня о другом — она о герое, который умеет терпеть, — взялся я оправдываться. — Но меня интересует…

— Потом! — сказал Хаджекыз. — Потом!

Видно, уже настраивался на разговор с Аллахом.

— Что-то я раньше не слышал от тебя эту песню…

Он спросил уже насмешливо:

— А что ты вообще слышал, ей?

Потом я полил ему на руки, после амдеза[21] он взял с брички намазлык и молча приступил к намазу.

Барон уже отогнал в сторонку выпряженных коней, уже, поглядывая на нас с Олениным свысока, стоя опорожнил возле брички стакан водки и лежал теперь на спине, закинув руки за голову и покусывая травинку… Может, он и не курил бы, если бы всегда жил дома, когда под ногами всегда есть живой либо засохший стебелек?.. Но он сам, как засохшее перекати-поле, все катился и катился по бесконечным, залитым пятнами бензина асфальтовым дорогам.

Оленин, сидя на земле, что-то записывал в большой свой полевой блокнот, и вид у него был задумчивый и печальный… Что он пишет?

Пакет с книгой я завернул в свою куртку и спрятал пока в рюкзак, где до этого лежали кульки и мешочки с едой, которую нам дала с собой Кызыу. Все это я выложил теперь на кусок брезента — можно есть… Вот только освободится каждый из нашей компании.

В ведерке еще оставалось чуть ли не половина, но я выплеснул воду, взял второе, побольше, снова подошел к роднику. Расположен он был в ложбинке — замшелый сруб из старых дубовых досок, широких и толстых, черпак — из прибитой к деревянному держачку консервной банки. Держак на конце имел загогулину, чтобы вешать на гвоздик, вбитый в стойку над срубом. Почему-то мне показалось странным, что все это еще сохранилось… Какой раньше был порядок у родников!.. Об этом всегда любил дедушка говорить — тоже в том смысле: ты, мол, запомнишь, мальчишка, что так это должно быть?.. И вот не будет скоро ни этого ручья, ни этой ложбинки с покатыми, заросшими терном боками…

Крупные ягоды призывно синели, я попробовал одну: есть можно. Если, конечно, хорошенько при этом знать, какой он бывает вкусным, терн, когда ягоды уже пристукнет морозцем.

Стал срывать ягоды, стараясь, чтобы были покрупней, и невольно выбрался наверх совсем недалеко от того места, где замер на своем намазлыке дедушка… Хорошо, что он стоял на коленях вполоборота ко мне и не мог меня видеть. А я даже слегка прикрыл глаза козырьком ладони — чтобы он взгляда моего не почувствовал.

Почему-то мне не хотелось уходить, и я сам не знал, почему. Что-то такое было во всей фигуре дедушки — смотрел бы и смотрел. Потому что радостно и спокойно становится от этого на душе… Вдруг он чуть повернулся, я увидел счастливое лицо — так и было, как тут иначе скажешь?.. Мне вдруг показалось, что он смеется… Но разве можно смеяться, когда ты стоишь на коленях на намазлыке и разговариваешь с Аллахом?..

И тут я понял, что тэтэж плачет…

Плачет?..

Дедушка?

Хаджекыз?!

Никогда дедушка не плакал. Всю жизнь он только смеялся.

Может, потому это в конце концов и стало для него — одно и то же?

Ме-едленно, очень медленно набирал я консервной банкой на деревянном держачке оба ведра, с которыми пришел… Сидел на корточках, ждал, глядя на прозрачную, как слеза, воду, пока окончательно успокоится ее зеркало, осядет всякая песчинка, и ключик опять закипит так четко, что тебе станет виден узор, в который он свивается, чтобы тут же вновь развернуться…

Когда с двумя ведрами в руках я поднялся из ложбинки и медленно пошел к тому месту, где мы расположились на обед, они уже сидели рядком — Оленин и дедушка Хаджекыз… Близко наклонясь друг к другу, о чем-то мирно беседовали.

Само собою, я следил за тем, чтобы вода в ведрах не расплескалась, и шел поэтому очень тихо. Да и потом: какие у нас, у четверых, включая Барона, есть секреты?..

Конечно же, я и представить себе не мог, что через минуту-другую услышу такое, что и в самом деле на долгие годы станет для меня мучительной тайной, с которой к тому же не ко всякому обратишься… Я сам с собой сперва боялся об этом разговаривать. Выходит, боялся размышлять?

Но уж больно непривычно было для меня то, что услышал.

Судя по тону, Оленин переспрашивал:

— То есть сперва произошло то же самое, что должно было произойти по обычаю…

— Так! — дедушка подтвердил это даже с некоторой горячностью. — Если я убил у матери ее сына, но потом прибежал к ней тайно в дом и успел дотронуться губами до ее груди…

— Как младенец, как ее…

— Сын ее, да!.. И я становлюсь им. Вместо убитого… Я им становлюсь для нее. Как он.

— М-да… м-да, — в задумчивости протянул Оленин, качнув головой.

— Но тогда я должен стать настоящим сыном, ыйт!.. Ты понимаешь, Уильям? А они обняли Россию, она простила, что ее детей убили, она поверила… А они полезли у нее по сундукам… по карманам полезли! Как Урусбий Юсуфоков говорит: отняли медные пятаки, которыми у русских прикрывают глаза…

Что это?.. О чем?!

Я ведь не стоял — я тихонько шел. Ударил теперь носком ботинка по задеревеневшему стеблю конского щавеля, и дедушка первый обернулся:

— Ты, мальчишка?..

Тон у него был примерно такой же, каким он прогонял меня обычно от лавочки возле нашего забора — под навесом из шифера… Может, это и там уже говорилось, если Хаджекыз упомянул кузнеца Юсуфокова?.. Но кто тогда — они? Кто — они?!

Но дедушка вдруг решил еще и уточнить:

— Когда подходишь к старшим, не забываешь, мальчишка, заткнуть уши?

У меня вырвалось невольно:

— Я тут задумался, тэтэж…

— Это о чем же может думать такой мальчишка, как ты? — насмешливо спросил он. Но какие у него стали при этом глаза!.. Совершенно ясно в них можно было прочесть: даже если ты все слышал — не вздумай спрашивать!

Не знаю: все это время я почему-то не глядел на Оленина, что-то мешало мне, и я никак не мог понять — что?..

Зато он, Вильям Викторович, даже и глядел на меня будто бы теплее и ласковей… Бывает так?.. Вот он сказал тогда, когда лопату отдавал: мальчик. И будто что-то новое началось в наших отношениях… Как я боялся это разрушить!

За обедом Барон все-таки настоял, чтобы все мы по капельке выпили: пусть Аллах поможет выкарабкаться этому летчику — видно, он неплохой человек. Пожалуй, что и правда — настоящий черкес, если могилу матери не захотел оставлять на волю Псыхогуаше…

Выпили, стали закусывать, и я вдруг вспомнил о терне в своем кармане… Достал горсточку и положил на брезенте среди снеди, которую дала нам с собой Кызыу.

Вильям Викторович взял ягоду и почти тут же радостно скривился:

— Кислинка хороша, ох!

— Раньше считалось, терен — гомыле тех, кого некому в дорогу собирать, — задумчиво сказал дедушка.

Барон вдруг перестал жевать и долго-долго глядел на синие ягоды. Все-таки вздохнул:

— Не поверишь, Хаджекыз — всегда вожу с собой…

— Я об этом и говорю, Анзор, — мягко сказал дедушка.

И Барон вдруг прерывисто вздохнул — тоже длинно и, как ребенок, беззащитно.

— Терен в бардачке и воды всегда беру… родниковой.

— Удивительная вода! — откликнулся Оленин.

Дедушка сказал многозначительно:

— Инал — что ты хочешь!

— Вода такая?.. Сорт, как у минеральной?

— Князь был. Инал, — начал дедушка как всегда неторопливо. — Есть такое учение… мнение?

— Ученое мнение? — подсказал я.

— Пусть будет, мальчик, по-твоему… Да: такое мнение, что черкесы — потомки древних кочевых рыцарей… из Аравии. Много-много лет назад они сперва пришли в Турцию, оттуда переправились в Крым, а из Крыма шли на Кавказ… Вел их князь Инал. И все родники, которые они еще тогда… где только приметили и оставили посуду… где выкопали, чтобы легче вода текла… самая вкусная вода… они ведь знали толк — в Аравии жили. В пустыне. Все лучшие родники от Тамани до Кабарды — Инал звать. Это — с тех пор… Может, поехали?.. Я ведь привез вас, чтобы попрощаться с черкесами… С настоящими, настоящих черкесов мало осталось! Поехали, пока они еще живые, ым? Пока это море, что к нам идет, не погубило их…

Снова мы сидели на бричке, опять я правил лошадьми, постукивали барки, нашептывали что-то ступицы, и пахло разогретой травой, теплым конским потом и катяхами…

И все же что-то вокруг было не так, что-то не так… Оводы, зеленоватые «дзыки», которые могли бы и посидеть на крупе лошадки, пока я не прогоню их кнутом, на самом деле отлетали от конских спин, еще не успев присесть на них. Зато пчела, которая должна была тут же подняться с моей руки, сидела на ней долго и как будто понуро. Когда свернули на проселочную дорогу, на ней показались впереди два жаворонка, и я обрадовался — будут бежать и бежать сейчас впереди, словно показывая дорогу, словно куда-то приглашая… нет!

Жаворонки заторопились навстречу, разбежались по сторонам, юркнули в придорожную траву и снова вместе показались уже за нашей бричкой — когда я, догадавшись почему-то об этом заранее, оглянулся назад… Так они торопились? Куда?..

И бабочки по сторонам от брички летели быстрей обычного. И даже стрекозы, эти вечные, признанные всеми бездельницы тоже куда-то спешили — будто бы даже деловито.

Может, все они тоже ощущали беду, которая надвигалась на них на всех?.. Может, тоже куда-то старались перелететь, перебраться?.. Поменять «место жительства»…

Большой черный шмель с такой силой ударился о грудь Барона и так сердито, прямо-таки угрожающе при этом зажужжал, что Барон невольно отпрянул, сказал с интересом:

— Тю на тебя!.. Повалить хотел — ты гляди!

Впереди послышалось тонкое дрезжание пилы и глухой перестук топоров — я даже вытянул шею: что там?..

Дорога вывела на бугорок, и я невольно натянул вожжи. Впереди лежал тоже порушенный, как бы на кучки — куда черепицу и железо, куда стропила и балки, а куда синие оконные рамы и двери — разобранный аул, в котором теперь, почти везде по дворам, словно торопясь, рубили деревья… Там и тут подрагивали по садам кроны яблонь и начинали медленно клониться к земле. Рушились еще недавно стоявшие вдоль заборов акации, ломали бока и безмолвно распластывались на земле…

— Спешат? — спросил Оленин с ноткой невольной вины в голосе.

Дедушка молчал.

— Опоздали с этим делом, а тут сказали небось — начальство едет, — предположил Барон.

Я показал кнутом на аул и обернулся к дедушке:

— Нам туда?

Глаза у дедушки были плотно зажмурены, я отвернулся. Только потом он положил мне руку на плечо и повел ею в сторону от дороги:

— Видишь, дуб?.. Давай прямиком!

Довольно долго ехали молча… Может, зря мы эту поездку затеяли?

Совсем рядом с бричкой шумно выпорхнула из травы перепелка — даже я невольно напрягся.

— Это она крыльями? — спросил Оленин обрадованно. — Удивительно: как выстрел…

— Любимица Саусруко! — прежним голосом заговорил было дедушка Хаджекыз и почти тут же смолк: я почти ощущал, как он переламывает себя. А что Оленин? Не решался заговорить?..

Все-таки переспросил мягко:

— Любимица?..

— Беззащитная птица, а Саусруко ее любил… Чем помочь?.. И он сказал: пусть твои крылья хлопают, как плеть богатыря-нарта. Пока твои враги будут разбираться, что это — ты далеко улетишь…

— Это уж точно, — благодарно отозвался Оленин.

— К зайцу он тоже хорошо относился и сказал: ты будешь прыгать, как мой конь Тхожий, когда у него путы на задних ногах… Волку сказал: когда ты будешь нападать, у тебя будет сердце мужчины. Но стоит тебе побежать — оно тут же станет сердцем женщины, ей!

Как, видно, дорого было дедушке все, что он знал!.. Как увлекало его! Как защищало?.. Потому что вон как снова помолодел и окреп его голос.

— За что он ворону наказал? — спросил я.

И он ответил уже почти лихо:

— Ну, это у нее надо спросить, что она такого сделала сверх того, что вообще — противная птица… Но это с тех пор, да… Уильям!.. Чтобы снести яйцо, она ложится на спину и оно у нее вылезает через рот…

— Вот как?

— Представь, Уильям!

Не Оленин утешал дедушку — Хаджекыз утешал Оленина.

— А сове он сказал, Саусруко: чтобы днем я тебя и близко не видел!

— Любопытно, в самом деле: почему?

— Рожа больно наглая! — сказал Барон: тоже, видно, все-таки решил внести свой вклад в хитрую науку мифологию.

Дедушка снова положил пальцы мне на плечо, и я понял: хочет, чтобы придержал лошадей. Я натянул вожжи.

— Черкес! — громко и торжественно сказал тэтэж. — Вот он стоит: черкес!..

В сотне метров рос большой раскидистый дуб, и хоть стоял он еще достаточно далеко от нас, я слегка туда и сюда повел корпусом: где там прячется черкес за толстым стволом, с какой стороны?..

Барон, тот прямо спросил:

— Иг-де?..

— Мальчишки! — с осуждением в торжественном голосе сказал дедушка Хаджекыз. — Вы никогда ничего не знали, а что знали, уже успели забыть в этих своих каменных, вонючих от бензина очень больших аулах!

Он помолчал, а когда начал говорить, стало ясно, что мы с Бароном больше не существуем для дедушки, нас нет рядом с ним, все — остался один Оленин.

— Посмотри на этот дуб, Уильям!.. Мог ли он вырасти таким в густом лесу, где деревья толпятся, толкаются, держат один одного и мешают друг другу… Нет, не мог! Только тут, на воле, где никто не мешает, где весь ветер — твой, и все солнце твое, и дождик, который посылает с неба Аллах, достается только тебе… Ему не надо тянуться вверх, чтобы быть выше других — ему и так все достанется. Но он должен быть крепким, он должен глубоко пустить корни, чтобы никакая буря его не свалила… Это русские стали называть такие дубы черкесами, Уильям. Казаки так стали называть… Потому что они лучше всех остальных знали: кто такой настоящий черкес… ым, Барон?

Анзора, значит, простил: ну что ж, оно и понятно — Барон мог этого и не знать, с него, как говорится, взятки гладки — рос все больше один. Но я то, я!.. Мне должно быть, и действительно, стыдно… Или дедушка никогда мне этого не говорил?

— Тронь немножко! — попросил дедушка: и меня простил. — И скажи, Сэт, Вильяму Викторовичу, сколько таких деревьев было вокруг вашей школы?.. Когда ты учился…

— Пять-то точно… Ну, шесть-семь.

— Сколько мальчишек должны были взяться за руки, чтобы обхватить такое дерево?

— Ну, десять, наверное. Помню, что мы… нет-нет! Больше, больше!

— Тебе не стыдно, мальчик? — и снова я перестал для него существовать — говорил Вильяму. — Когда я уходил на войну, около школы… считалось, это центр… в центре. Было двадцать таких деревьев… Двадцать старых черкесов охраняли аул!.. Но когда я пришел, Уильям, в колхозе не было лошадей, чтобы привезти дрова из леса… ничего не было!.. Их срубили, чтобы нашим детишкам было зимой тепло, чтобы они не замерзли, пока мы воевали. Только пять черкесов стояли теперь вокруг школы. Не было самого большого, только восемнадцать ребят могли его обхватить… Желуди… чушкам… отвозили в станицу мешками, меняли на махорку, всему аулу хватало на месяц курева… Тоже срубили, Уильям!

Теперь мне стало… ну, не то чтобы стыдно — пожалуй, чуть обидно за себя: почему это я и в самом деле не помню подробностей, которые мог знать не хуже него?.. Ведь в школе после войны учился я — дедушка только проходил мимо школы или проезжал на своей бричке…

— Останови-ка, Сэт!

Какой и в самом деле он был красавец!

Пожалуй, метров двадцать пять в высоту, не больше, но крону дуб имел вдвое шире, и это придавало ему уверенную и мощную соразмерность… А ведь и правда: рос он на воле, никто не подстригал его, как в городе, никто не придавал нужной формы, никто ничего не подправлял… Может, это самое главное условие и силы, и красоты, расти на воле?

Дедушка даже как бы сглотнул в восхищении:

— Это — черкес!.. Наш!

Как много, оказывается, в этом слове, когда его вот так произносят!

Наш!

Мы слезли с брички, медленно пошли к дереву. Я тихонько шагал последний — вел лошадей. Подходили к нему все ближе, и он просыпался и оживал, черкес… А ведь верно!..

Тут было тихое местечко, островок, не раздавленный пока ножами бульдозеров. И под горячим небом, изрядно после полудня выцветшим, он, не потерявший свежих красок, все еще, несмотря на свои триста или четыреста лет, темно-зеленый, стоял гордо, неприступно, величественно, и крепкие резные листья его были как пластинки единой, сплошной кольчуги: готовы ко всему, но безмолвны… И только когда мы оказались уже как бы внутри дерева, под кроной его, под просторным шатром, стало видно, как здесь и там листья подрагивали или тихонько покачивались… Что-то зашелестело, пробило листву, под ноги мне упал литой, как пуля, крупный желудь — неизвестно отчего, я тут же потянулся за ним, поднял с земли. По желудю торопливо полз большой муравей… Успел на него взобраться в траве?.. Или это из-за него и упал желудь — созревший не выдержал и такой тяжести… Дуб и в самом деле жил, жил!

— Смотри! — сказал дедушка Хаджекыз Оленину, указывая на белый зонтик чахлого, с тонким длинным стеблем и узкими листочками растеньица у себя под ногами. — Это собачья петрушка, Уильям! Только собакам и нужна, они ею лечатся… Но и она тянется к Богу, она хочет поговорить с ним о своей жизни… Но кто ей даст? Бог один: для человека, для зверя, для птицы… И для этой собачкиной петрушки — тоже, и для всякой травки, какую мы топчем на земле… Ты не видел, как начинается буря в степи, Уильям?.. Каждая малая травинка бежит тогда под ветром сюда, к этому дубу. Каждый кустик клонится… И он собирает в себе все желанья и начинает кряхтеть и постанывать: хочет за всех с небом поговорить… И когда он уже совсем разбушуется, над ним появляется Шибле[22]. Разрывает небо, и очи его сверкают, и громовым голосом он спрашивает: ты хотел говорить?.. Говори — я все передам. Богу, который над нами всеми…

Набравший силы голос дедушки разом оборвался, тэтэж опустил голову, стоял молча… Смотрел на остатки кострища под ногами?.. На битое стекло, на пустые бутылки, на давленые консервные банки, промасленные тряпки, клочки бумаги…

Видно, местечко это, под вековым дубом, давно уже облюбовали здешние шоферы, создатели «рукотворного» моря…

— Но бывает, что темной ночью, Уильям!.. — словно очнулся дедушка. — Такой темной, что прячется и звезда Темир-Казак… Такой темной ночью, Уильям, черкес тихонько свистит, и в ответ слышится радостное ржанье. Это ему отвечает его конь Дуль-Дуль, который всегда стоит в подземелье…

Я невольно встрепенулся:

— Дуль-Дуль?!

— Да, Дуль-Дуль, он, — сказал дедушка несколько другим тоном — как бы только мне одному. — У каждого должен стоять в темном подземелье такой конь… обязательно в темном. — Словно собираясь с мыслями, помолчал и снова голос его помолодел. — В подземелье всегда его ждет Дуль-Дуль, конь хаджиретов… «Шыу закъу» — конь одиноких всадников… Глаза его привыкают к темноте, и потом за одну только ночь он может унести тебя куда угодно и вернуться к рассвету: чтобы никто никогда не узнал, где был одинокий всадник и что он делал… Кого наказывал. Чьи слезы утер… Кому помог одним своим видом, э?.. А утром он снова здесь.

Что сегодня с дедушкой, что с ним?.. Дедушка в ударе как никогда. То ли Вильям Викторович этому причиной: где ты еще найдешь такого внимательного, такого понимающего, такого благодарного слушателя?.. Или причина в другом?.. Ведь мы едем по тем местам, где скоро будут волны гулять, и тэтэж, конечно, прощается с ними… А, может быть, ко всему тому в нем взыграла та самая кровь?.. Кровь джегуако. Недаром же его речь, та интонация, с которой он говорит, вот уже который час тихонько покачивают и мою душу…

— А это дерево ты, мальчишка, может быть, не забыл?

Я вглядываюсь: вон каким путем, оказывается, мы едем — дуб Исламия!

Этот дуб — особенный, это — дерево моего детства… Только ли моего, а-ей!.. Что если бы подсчитать, сколько народу перебывало возле него, когда наши приходили сюда встарь, чтобы поблагодарить Чиггуаще — богиню лесов за все те плоды, которыми она угощала в лесу, а Мазитха — бога охоты — за меткий выстрел в «многорогого» оленя или за то, что мимо промчался, не задел лесной кабан — «усами пашущий». Сколько пряталось в тени его во время покоса, сколько перебывало под ним во время нехитрых крестьянских праздников — и первой борозды, и последнего снопа… Какие мы на нем устраивали качели и сколько раз обрывались тут украденные на конюшне гнилые веревки… Кому-то из парней пришло в голову: собраться около дуба всем аулом… Сначала посчитались, как перед игрой: все мальчишки здесь?.. Все! И только потом полезли на дуб — весь аул уместился, висели на нем как грачи!..

Какой он все-таки большой, этот дуб!.. Или два, два дуба, которые постепенно срослись — так говорит легенда. Верно, пожалуй, говорит — они так и остались: и вместе, и вроде порознь. И давно друг с другом сплелись — и до сих пор один от другого отталкиваются. Это дерево иногда называют еще «Два брата». Неужели в самом деле и братья так живут: и совсем рядом, и — порознь?..

И все же для Исламия это обернулось добром — вон какой за свои пятьсот… это только представить: пятьсот! — лет вымахал. Пожалуй, чуть побольше остальных в высоту — метров тридцать. Но зато и крона у него обширней — раздалась за счет того, что два дерева постоянно одно от другого отталкивались… Этот дуб не так соразмерен, как тот, что мы видели перед этим, но из-за этого в нем словно побольше земной мощи и побольше воли небесной: и правда что — как хочет, так и растет!

Дедушка опять положил пальцы мне на плечо, я натянул вожжи.

— Расскажи учителю, Сэт!

Да ведь верно — это-то я хорошо знаю!.. И я начинаю, как тэтэж:

— Давным-давно в этих местах жил «шыу закъу»… одинокий всадник, которого звали Исламий. Он защищал добрых людей и наказывал злых. Никого на свете он не боялся и предпочитал ездить один. Но когда черкесам надо было выступить против общего врага, его звали стать вместе со всеми, и он никогда не отказывался. Это был удивительно храбрый наездник. И вот в одном…

— Храбрый? — переспросил дедушка. — Только храбрый — и все?..

— Отважный…

— Вот я и спрашиваю: и это все, что теперь помнят о нем, ым?

И тут меня словно кольнуло что-то такое… А-ей, как это в самом деле можно забыть?!

— Это был благородный джигит.

И на меня повеяло моим детством:

— Та-ак! — как бывало раньше, когда хотел похвалить меня, сказал дедушка, и мне показалось, что положит сейчас ладонь мне на макушку, проведет по волосам: по душе погладит. Ведь душа, как известно, у человека в волосах…

— В последнем сражении один из джигитов крикнул ему: «Что ты делаешь, Исламий?.. Может быть, ты ранен?.. Может, ослеп?..» — «Почему ты так решил?» — спросил Исламий. «Да потому что твоя шашка не так повернута — бьешь тупым концом!» — закричал джигит. «Плохо видишь ты, а не я, — сказал ему Исламий. — Сколько уже мы рубились рядом с тобой, и ты впервые видишь, как я всегда держу свою шашку!» — «Но — почему? — закричал джигит. — Почему?..» — «Я так держу шашку потому, — сказал Исламий, — что иначе она убивает слишком много противников…» И вот в этом сражении Исламий был тяжело ранен. Из двух бурок — из белой и черной — для него сделали носилки и повезли в родной аул. Когда проезжали здесь, папаха Исламия упала на землю, а кони сами остановились… И все, еще не подходя к носилкам поняли, что Исламий скончался от раны и что его надо похоронить здесь. Тут его и похоронили. А носилки так и забыли между деревьями. Оба дуба постепенно срослись, но носилки так и остались стоять между ними. Долго еще видать было, как из-под коры выглядывал старый войлок — белый и черный…

Пока я все это рассказывал, Барон успел спрыгнуть с брички, проломиться через заросли и вернуться обратно с полной кружкой воды в руке… Все тут известно: наши места!

Протянул кружку Оленину и, шумно схлебывая капли с мокрых своих толстых усов, кивнул мне снизу:

— А ты помнишь?.. Как войлок все искали?

Еще бы не помнить! Сколько счастливых — как теперь понимаю издалека — и безмятежных минут провели мы около дуба в горячих спорах!

— Ну, видишь? — начинал кто-либо еще на подходе к нашему «Исламию». — Ну вон же, вон!

— Где?

— Да вот, гляди! Вот!

Подходили чуть не вплотную к дубу, чуть не утыкались носами в глубокие, словно плугом пропаханные борозды на его коре:

— Ну, вот, можно даже пощупать, а он не видит!

— Кто его домой поведет, пацаны, — он ослеп!

— Сам пойдет, с палочкой!

— Не вижу, пацаны!..

— Ну, как же ты не видишь?.. Вот… это шерсть с бурки, гляди!

— Да это небось бык почесался!

— Сам ты, Калаубат, — бык!..

Хорошо, что прозвали-то его в итоге Пацаном, а не каким-нибудь «упрямым быком» — все ведь как раз и было около Исламия… Лучшие часы мы здесь провели, лучшие в нашей жизни часы!

— Теперь-то, может, и совсем заросло… Это сколько с тех пор? — спросил теперь Барон — А мы с тобой еще застали, Сэт… Еще можно было выщипнуть кусочек бурки!

— Вот вы и выщипали, что стало ничего не видать! — укорил дедушка.

А любопытно: всех нас, пожалуй, можно было тогда разделить по этому признаку — кто видел бурки, а кто — нет…

— Может, маленько посидим под ним? — предложил Барон.

Пошел впереди лошадей и уже под кроною, когда я и сам хотел остановить бричку, поднял вдруг над плечом растопыренную пятерню. Но это означало еще и другое: подождите, мол!.. Не слезайте!

Слегка согнувшись, он пошел к толстому корявому стволу, остановился, вглядываясь, — как тогда, в детстве… А ведь в самом деле как вспахано!.. Такие борозды на стволе, — можно сеять… Но что там ниже поперек ствола?.. Исламий наш как будто перепоясан рыжей старой бечевкой — точно такой же, какие мы воровали на качели…

А Барон там еще потряс пятерней и медленно пошел потом вокруг дуба. Появился с другой стороны, пальцами правой держась за бок дерева, стал и отвел было руку, сжал в кулак, будто хотел по нему ударить, а потом вдруг повернулся к дубу, бросил на него обе ладони, ткнулся в них лицом, но туг же отшатнулся и, угнув голову, пошел к бричке…

И я наконец все понял.

Анзор тяжело перевалился через грядку:

— Не надо… поехали!.. Хуже ментов, суки… Обпилили вокруг и бросили. Тогда уж сразу вали… руби сразу!.. Не можешь, так не берись. Гони, Сэт, — не надо нам, не надо туда!

Было бы куда гнать…

Ехали мы как с похорон. Никто больше ничего не говорил, все молчали. И дорогу дедушка указывал тоже молча: подтолкнет слева или справа — и все. Остановил лошадей я сам: долго мы смотрели издалека еще на один дуб. Искореженный, он уже лежал на земле, и две его очищенных от мелких сучьев больших ветви торчали, как два обрубка — две культи…

Последний дуб, который мы видели в тот день, был расколот, развален, разрублен, рассечен надвое. И мы, не слезая с брички, долго смотрели, пытаясь понять: какая невероятная сила смогла такое сделать?.. Что это за новый способ нашли строители так безжалостно расправляться с деревьями?..

И вдруг заговорил дедушка Хаджекыз. И голос его, пока он говорил, набирал и боли, и вместе с тем какого-то непонятного мне сперва почтительного уважения:

— Если бы они могли… эти черкесы!.. Они бы ушли отсюда, как уходили когда-то махаджиры!.. Но они не могут уйти — как уйдет тот, кто за всех разговаривает с Богом?.. И тогда этот дух-великан попросил бога грома Шибле, чтобы Шибле избавил его от позора. И тот ударил. Это удар Шибле. Это — настоящий черкес!

Опять ехали молча, пока Оленин не спросил мягко:

— А что это за легенда, Хаджекыз?.. О Железном Волке — вы начали было рассказывать…

Дедушка сперва вздохнул и немного помолчал:

— Он был весь из железа, этот Волк. Из пасти у него вырывался огонь, а ноздри его дымились. И он жрал аулы, этот проклятый Железный Волк, съедал их целиком. Заходил снизу по реке, начинал с самого большого. И так шел вверх, пока не добирался уже до самого маленького в горах, и никому в аулах не было пощады… Люди знали об этом и очень боялись Волка, но ничего не могли с ним поделать.

Снова помолчал, опять вздохнул и начал уже бодрей: словно решился наконец на неблизкий путь.

— В одном горном ауле жили старик со старухой. Были они очень бедные, а дети у них были маленькие, потому что Аллах долго не давал им детей, и теперь они их очень любили… И когда они услышали, что Железный Волк уже съел соседний аул и теперь отдыхает, чтобы потом напасть на ихний аул, старик и старуха решили спрятать своих сына и дочь… Он выкопал большую, как подвал, яму, а старуха приготовила много всякой еды, чтобы они там могли просидеть как можно дольше… Посадили своих детей в эту яму, положили туда еду, а дырку заложили хворостом и завалили дровами…

И вот пришел Волк, съел уже всех в ауле, в том числе и старика со старухой… Но ему все было мало, и вот когда он рыскал по пустому аулу, услышал под землей детские голоса: сестричка плакала, а братик ее утешал… Что стоило Волку их откопать, если у него были железные лапы и железные когти на них?.. Он откопал детей и положил их на краю ямки, а сам спустился в нее и стал сначала жрать то, что для них оставили отец с матерью.

В это время мимо пробегала старая корова, искала, где спрятаться. Увидела сироток и пожалела: «Садитесь мне скорее на спину, ей, я унесу вас отсюда!» Но Волк увидел это, стал догонять старую корову, и тогда она сбросила детей, а сама побежала дальше. Железный Волк снова посадил детей на край ямы, а сам спустился вниз — доедать то, что еще осталось.

Тут как раз мимо пробегала старая кобыла… чалой масти. Чалая пробегала, да. Ей тоже стало жалко братика и сестричку, она сказала: «Садитесь побыстрей мне на спину — я спасу вас!»

«Старая корова тоже обещала спасти нас, но когда Волк стал догонять ее, она нас бросила!» — сказали дети.

«Вы что, не видите, какой я масти? — спросила у детей кобыла. — Такие, как я, никогда в беде не бросают!..»

Тут дедушка умолк — может, как раз для того, чтобы все мы оценили слова чалой кобылы?.. А я подумал: интересно бы эту сказку найти. Что, кобыла там действительно чалая?.. Или это уже сказалась дедушкина любовь к чалым?

— Железный Волк выскочил из ямы, погнался за чалой кобылой, которая уносила детей, и стал догонять — пламя из его пасти уже доставало до ее задних ног… была бы она чуть моложе, ей!.. Но все же она собрала последние силы и закричала: «Держитесь, дети, крепче — придется мне прыгать в реку!..» И она прыгнула, поплыла, а Волк остановился на берегу, и от реки пошел пар — так жарко дышал Волк…

А старая кобыла еле вышла из воды — когда прыгала, она сломала ногу… И теперь она сказала детям: «Хоть это для вас не так просто, но вам придется прирезать меня… Покуда будете есть мое мясо, вы вырастете, а дальше вам придется самим…»

«Как же мы сможем тебя прирезать, если ты спасла нас?» — стали плакать дети.

Но чалая кобыла их не слушала: «Режьте меня скорей, а мои кости не забудьте закопать на поляне под кизиловым деревом! А через три недели вы обязательно должны проведать меня!» И она упала на передние ноги, чтобы брату было легче ее зарезать.

Они сперва поели ее мясо, потом отнесли кости под кизиловое дерево и там закопали, а через три недели пошли туда снова — как им наказывала чалая кобыла… И на том месте, где они закопали чалую, лежали три большие собаки, дети назвали их: «Тяжелая земля», «Тот, от кого земля стонет», «Тот, кто землю трясет»… И тут они зажили! Ни одна лань не могла уйти от этих собак. Брат выкормил сестру мозгами оленей — она быстро выросла и стала красавицей!

Как-то брат снова отправился с собаками на охоту, чтобы убить для нее оленя, а она пошла на Лабу постирать брату одежду, которую он испачкал на охоте…

А Железный Волк давно уже подглядывал за братом с сестрой!..

Тут голос дедушки прозвучал так, словно тэтэж всех нас хотел предупредить: берегитесь, мол, этот страшный и безжалостный зверь постоянно следит за нами за всеми!..

— И вот она подошла к Лабе и стала стирать, а Железный Волк обратился в стройную девушку и подошел к берегу напротив. «Боже мой, как мне перейти через эту речку — за мною гонится Железный Волк!» — сказал оборотень тонким голосом.

«Мне жалко тебя, но чем тебе помочь, я не знаю!» — крикнула сестра.

«А, может, ты достанешь из кармана у брата платок и бросишь его на воду?» — попросил оборотень.

Сестра достала платок из кармана брата, бросила его на воду, и он превратился в медный мост… На этот мост и вбежала стройная девушка, но уже на середине моста она снова сделалась Волком… И Железный Волк клацнул своими челюстями, и шерсть его из стальной проволоки ощетинилась, из пасти пыхнул огонь, а из ноздрей повалил дым.

«Все те олени, которых убил для тебя твой брат, станут теперь мои — я сейчас съем тебя!» — сказал Волк.

Но сестрица даже не заплакала, нет!..

Дедушка помолчал, давая понять, что подошел к главному:

— Она не уронила ни слезинки, ей!.. Она только сказала: «Не ешь меня, я буду твоей женой!» Железный Волк задумался и спросил: «Хорошо, я женюсь на тебе!.. Но за это ты мне поможешь съесть твоего родного брата!»

И она сказала: «Я согласна, я тебе помогу!..» Ты слышишь, Уильям?

Что-то очень знакомое прозвучало в голосе дедушки — пожалуй, как раз таким тоном обращался он и ко мне, когда хотел, чтобы я непременно запомнил его слова… И очень знакомо отозвался Вильям Викторович — я даже улыбнулся невольно:

— Да-да, Хаджекыз, я слушаю, слушаю!

Может, это само собой?.. Что сперва мне подумалось о превосходстве дедушки, и только потом я вдруг ощутил: да это ведь означает еще и совсем другое: родство… или что-то похожее на него?

На зрительную память я никогда не жаловался, в голове у меня это засело:

«У артиллеристов еще оставалось немного овса; офицерским и казенно-подъемным лошадям приходилось кормиться полусгнившими папоротниками, снятыми с крыш горских саклей».

Родство?..

Но что же, что же тогда, если не оно слышалось в голосе дедушки Хаджекыза?

Странные я открывал для себя вещи, странные…

— Понимаешь, Уильям! — говорил дедушка, обращаясь теперь только к Оленину. — Это длинная сказка — о Волке, который поедал адыгейские аулы… Сперва там сестрица роет яму на пороге дома, где они ютились, и прячет Волка туда, но три собаки, которых вместо себя оставила Чалая, ложатся на порог и ломают Волку три его железных ребра… Но на следующий день сестра выкопала яму уже у постели брата, посыпала ее сверху пахучей травой, а на нее положила коврик, но три собаки оттащили коврик, разбросали траву, улеглись прямо на землю и катались по ней до тех пор, пока не сломали еще три железных ребра Волка… Ты понимаешь, Уильям?

— Да-да, я слушаю, Хаджекыз!.. Пытаюсь понять…

— Во-от! — прибавилось в голосе у дедушки значительности. — Ты правильно делаешь, Уильям!.. Тогда слушай дальше: на третий день Волк предложил сестре развести костер на той яме, куда она его спрятала… Он железный, ему ничего — теплей будет, а собаки побоятся огня. Но три собаки — недаром их оставила детям Чалая, Уильям! — опрокинули казан, который висел над огнем, похлебка залила огонь, и собаки снова стали мять Волка… Но и это еще не все, Уильям!

— Да, да, — задумчиво поддакивал Оленин.

— И вот когда я был маленький, но уже умел соображать…

— Подросток! — подсказал Оленин.

— Да, подросток… потом уже парубок, как об этом возрасте у казаков говорят… Я все думал, Уильям: почему вместо того, чтобы каждый раз рассказывать, как Железный Волк съедал новый аул, мой дедушка — мир праху его!.. Да не обидит его никто в райских садах Аллаха! — вместо этого опять и опять рассказывает, как сестра пошла на новое предательство… Ведь она могла остановиться, Уильям, ты понимаешь?.. Но она предавала брата снова и снова…

И Оленин зачастил точно так же, как, бывало, подбадривал нас во время ответа:

— Вот-вот-вот…

— И я понял, Уильям — почему, — торжественно сказал дедушка. — И многим стал объяснять… кто не хотел понимать… или не мог… ты слышишь, Сэт?.. Ты, Анзор, слышишь? И расскажите это своим дружкам — другим неразумным пока мальчишкам!

— Да, тэтэж?..

— Что такое аул? — спросил дедушка. — Его можно построить заново… Я не тебе, Уильям — я мальчишкам!.. Вы понимаете, ым?..

— Да, тэтэж…

— Но когда Железный Волк первым делом выест в человеке его живое сердце, ым?.. Я спрашиваю?

— Да, тэтэж…

Но дедушка снова уже говорил с одним Олениным:

— Тогда можно родного брата предать… Ты понимаешь, Уильям?.. Спасут его собаки, а не сестра, которую он выкормил мозгами оленей… а, Уильям?.. Это собаки будут зубы себе обламывать и вырывать с мясом когти, когда станут рвать на куски Железного Волка!.. А сестру, у которой он успел съесть ее сердце, родной брат повесит потом за косы посреди хаты, которую он для нее построил. И будет сидеть на пороге и гладить раненых собак. И очнется только тогда, когда ноги его промокнут от слез сестры — они хлынут уже через порог. И он пожалеет ее: продаст кумыку за штуку сукна… Думаешь, Уильям, адыгейцы такие жестокие, что так закончили эту сказку, ыйт?.. Но как, скажи, можно жить рядом с человеком, у которого Железный Волк съел сердце?.. Тогда и родного брата можно предать… И залить водой землю, где люди рождались и умирали… Где их качали в кизиловой люльке и где над их могилой висит полумесяц, — залить водой! Тогда можно проглотить язык и не возражать начальникам в Екатеринодаре, а только в рот им заглядывать: что ж, давайте зальем Адыгею, если кому-то очень хочется. А екатеринодарским начальникам, если им и жалко этой земли, тоже остается только молчать перед московскими начальниками. Все молчат, если Железный Волк успел сожрать сердце!.. Тогда все можно, если сердца уже нет. Погубить землю… даже если это такая, как эта — райская земля… Понимаешь, Уильям?!

Почему стали лошади? Сами…

Я было шевельнул вожжами, чтобы вожжи тихонько прошлись по крупам да по лошадиным бокам, попробовал было стронуть бричку, но кони только перемялись на одном месте. Заупрямились?

Сложил губы и легонько причмокнул: вперед, мол, вперед! Но они опять лишь перемялись — только и того, что на этот раз как бы в явном каком недоумении.

— Оставь, ей! — сказал дедушка. — Пусть маленько отдохнут… посиди!

Был тот самый вечерний час, когда солнце, которое уже коснулось земли, на глазах плавилось и жаркою малиновой полосой растекалось в обе стороны по горизонту… Темь спускалась словно откуда-то сверху, но чем ниже, тем была она голубей, а само солнце окружала тонкая и нежная зелень. Вслед за малиновыми полосками она тоже продвигалась по сторонам, высвечивая черные верхушки деревьев…

По причудливым, что-то близкое напоминавшим очертаньям я вдруг понял: это оно садится над нашим аулом, солнце…

Мы ехали без дороги, по целику, где скорее всего был выпас, и остановились на пологом, длинном пригорке, похожем на размятый каталкой старый курган… Кто его раскатал так? Время?

Что-то тихонько позванивало вокруг, шуршало, попискивало, потрескивало… То ли к ночи готовились невидимые степные обитатели, а то ли к дальнему пути — подальше, подальше от этих мест.

Степь все еще дышала зноем, но вот к духмяному запаху трав прибавился еще один, напоминавший мне о дедушкиной академии. И я вдруг понял, что лошадки тут всегда отдыхают, а дедушка в это время сидит на бричке и молча смотрит на наш Шиблокохабль.

— Действительно, райская земля! — негромко сказал Оленин — Особенно в этот вечерний час…

Я уже достаточно хорошо знал Вильяма Викторовича: по-моему, он хотел произнести одно из своих любимых слов — сокровенный час…

— А ты знаешь, что это за час? — вдохновился дедушка Хаджекыз. — Я тебе скажу, Уильям. В давние-давние времена Сатаней, мать Саусруко, и один молодой шорник поспорили. Она сказала: сошью до заката сай… Это для женщин… одежка у них такая. Вот поспорили они, каждый взялся за дело… Шорник ловкий и молодой — что ему?.. Хоть кавказское седло сделать… черкесское седло, сложная работа. Все равно он уже закончил ее и сел отдыхать. А Сатаней все спешила, но времени у нее не хватало, и тогда она взмолилась: о, мое солнце!.. Если бы ты хоть на минутку остановилось!..

— Вот оно что! — как бы поблагодарил Оленин.

— Да, Уильям, оно остановилось!.. И Сатаней успела дошить свой сай… И молодой шорник, с которым она поспорила, сказал: это настоящая работа, ыйт! И с тех пор солнце, когда садится, всегда немножко задерживается: а все ли на земле успели сделать?

— И верно: сокровенный час! — все-таки сказал Вильям Викторович. И мне отчего-то сделалось и радостно и чуть грустно.

— Но у меня есть и свое мнение, Уильям!

— Отчего солнце в эти минуты задерживается?

— Да, Уильям… Тут надо тебе сказать, почему адыги получили эту землю… или ты знаешь?

— Пока нет! — сказал Оленин.

Неужели я ему не рассказывал?.. Или профессор не хотел останавливать дедушку?

— Когда Бог на весь дунэй… на весь белый свет объявил, что он будет делить землю, адыгейцы послали за ней настоящего наездника… ей! Это был джигит!.. Он первым успевал к дележу, но тут на пути ему встретился больной старик, который нес в свою саклю вязанку хвороста… Что было делать, мардж!.. И джигит довез старика до его сакли, разжег в очаге огонь и поделился со стариком своим гомыле… А когда он прискакал наконец к Богу, тот уже все раздал, представляешь, Уильям?.. Кое-кто стал смеяться над адыгейцем, но тут Бог сказал — он ведь все видит и все знает: я видел, как ты спешил, и я знаю, почему ты опоздал… За то, что ты не нарушил обычай предков… не прошел мимо старого больного человека, я отдаю тебе ту землю, которую я тут оставлял… оставил было, понимаешь, Уильям?.. Которую оставил он для себя! Но с тех пор он, конечно, очень переживает за эту землю. И в конце дня, когда все дела бывают сделаны уже и у Аллаха, хотя дел у него столько, что никогда их не переделать, он останавливается и тихонько сидит… Как мы сейчас, Уильям!.. Как мы. Сидит и смотрит на эту райскую землю, которую он когда-то отдал адыгейцам… Какая она теперь, в этот тихий час перед закатом?.. Что стало с этой землей?

— Это вы придумали… извините… это вы, Хаджекыз, сами?..

Оленин, кажется, окончательно сбился, но дедушка убежденно сказал:

— Что тут придумывать, Уильям?.. Я это понял. Это так было, и я это понял. Потому что видел другие земли и знаю свою. И немножко стал понимать, чего хочет от нас Аллах.

— Да, да! — горячо сказал Оленин — Удивительная земля!..

— И Он вечерами смотрит… перед закатом. Но что он сегодня видит, Уильям?.. Есть такая горская присказка. Однажды горец пошел на свой участок земли… Но прежде, чем поработать на нем, он решил перекусить — дорога до этой его делянки была очень длинная. И вот он скинул бурку на землю, достал гомыле… А когда поел и встал с пенька, думает: а где же моя делянка?.. Где моя земля, куда делась? И только когда поднял с земли бурку, чтобы идти искать свою землю, понял: да вот же она, тут… на месте! Вся уместилась под его буркой. Ты понимаешь, Уильям?.. Куда ведет бывший аульский джегуако?.. Скоро уже и вся наша Адыгея уместится под одной буркой!..

Оленин только глубоко и горько вздохнул…

А я почему-то вдруг вспомнил ту собаку в разоренном ауле — сидела рядом с опрокинутой своей будкой… но с каким она сидела достоинством!

Как, интересно, звать эту собаку? — подумал я.

Тот, кто землю трясет?

Тот, от кого земля стонет?

Или — Тяжелая земля?

Глава седьмая

«ЧТОБЫ ВСЕ ДЕРЖАВЫ БЫЛИ ВРАГАМИ РУССКИХ…»

(«Даховский отряд на южном склоне Кавказских гор в 1864 году»)

Если Аллах полюбит тебя и увидит твой искренний интерес к чему-либо, он сам начинает давать тебе пищу для твоих глаз, для ушей, для ума — чтобы ты верно размышлял и не прошел мимо истины…

* * *

«Сведения из гор, собранные ранней осенью, были такие:

«Абадзехские старшины возвратились из Константинополя с письменными увещеваниями к горцам от Магомет-Эмина и Карабатыра не изъявлять покорности русскому правительству, не переселяться в Турцию, убеждая, что в самом непродолжительном времени объявится европейская война, в начале которой будут отправлены турецкие войска на восточный берег Черного моря. Сильный десант подкрепит всех враждующих с русскими горцев и поможет им занять свои места, завоеванные в настоящее время русскими. В этих же письмах Магомет-Эмин, для большего убеждения в справедливости своих обещаний, сообщает, что те из горцев, которые отправились в нынешнем году на переселение в Турцию, остановлены турецким правительством в Трапезонде, где собраны турецкие войска, из которых предполагают отправить десант в Сухум-Кале или же в Новороссийск. В ожидании распоряжения, войска совершенно готовы к выступлению с большим запасом провианта и боевых припасов.

Иностранный офицер, сошедший с парохода, пристававшего к берегу Черного моря, на сборе убыхов сообщил, будто он прислан от своего правительства для убеждения горцев, чтобы они держались против русских во враждебных отношениях, и что в самом непродолжительном времени все горцы, оставившие свои земли, увидят себя на прежних местах, которые им помогут возвратить союзные армии, дав им войско и все необходимое для ведения войны с русскими. Сообщив эти сведения убыхам, офицер возвратился обратно к пароходу в сопровождении партии и самого хаджи-Догомукова[23].

Вследствие этих обстоятельств, горцы, вдохновенные надеждами, приостановились переселением в Турцию, и все отправившиеся через Туапсе, в настоящее время, в ожидании результата распространенных слухов, остаются на берегу, не продолжая своего путешествия в Турцию».

«Натухайский народный эфендий Куштануков, находившийся в Турции, возвратился через Джубгу обратно к месту своего жительства и со своей стороны подтвердил увещания народу, абадзехам и шапсугам, не покоряться русским и не переселяться в Турцию, а оставаться во враждебных отношениях к русским, на сколько позволит возможность; не обессиливать себя военными действиями в больших размахах, а держаться лишь в оборонительном положении. Он же уверял народ, что от правительства турецкого выдан для горцев порох, 160 ящиков, который принят им и сложен в Трапезонде и в скором времени будет доставлен в горы; в доказательство же справедливости своих слов показал народу ключ, под которым будто бы хранится порох».

«В ожидании возвращения Магомет-Эмина, убыхи устраивают мехкеме[24], собирают старшин, для приведения всего в порядок к его приходу…» и т. д.

Сведения эти препровождены были командующим войсками Кубанской области, в числе прочих лиц, и начальнику действовавшего в горах даховского отряда, полковнику Гейману, при следующем предписании от 29-го августа 1863 года, № 1, 425:

«Из прилагаемой при сем копии сведений из гор… ваше высокоблагородие усмотрите, как серьезны меры противодействия, подготовляемые нашим неприятелем, под влиянием внешнего вмешательства. Теперь больше чем когда-нибудь нам нужно стремиться быстро осуществить предположенные предприятия, а потому я счел себя обязанным, призвав ваше внимание к настоящему положению дел, просить обратиться с полною энергиею к исполнению указанных мною действий и, не теряя благоприятного еще времени, не жалея труда, спешить окончанием предположенных движений, работ и других предприятий. По моему мнению, каждая потерянная теперь минута будет искупаться впоследствии дорогою ценою, если только быстрыми и настойчивыми действиями мы не успеем обставить себя таким образом, чтобы быть вне всякой зависимости от слагающегося противодействия».

В подтверждение и дополнение к приведенным сведениям, командующему войсками и начальнику даховского отряда доставлялись разного рода воззвания и письма, полученные и распространенные в горах в конце лета и осенью 1863 года. Они исходили частью от прежних выходцев из гор, живших в Турции, частью от различных, и преимущественно убыхских, старшин.

Вот более интересные из них: а) Письмо к абадзехам из Турции. Перевод с арабского:[25]

«Всем обществам абадзехским, ученым и разумным людям и прочим мусульманам почтение!

Я действительно уже вступил в суждение о ваших делах, т. е. относительно оставления за вами земель, на которых вы живете. Мусульмане! если вы желаете опустошить ваши земли, то переселяйтесь в Турцию; если желаете быть покорными неверным, переселяйтесь к ним. Но если не желаете ни того, ни другого, то подождите, пока мы увидимся с вами лицом к лицу. Мы прибудем к вам скоро, если угодно будет Богу. Уже в совете держав положено: а) чтобы русские держались в прежних границах и оставили бы черкесам занятые ими места; б) чтобы черкесы вошли в состав подданных турецкой державы и в) чтобы все державы были врагами русских.

Итак, если одолеют русских, то заставят их уступить вам все ваши земли; но если русские останутся победителями, то тогда уже, конечно, они сделают с вами что захотят, без всякого участия со стороны держав. В скорости увидим что будет! Откроется война или нет, но мы все-таки приедем к вам; до того же времени не спешите, мусульмане, не забывайте свои стесненные обстоятельства! Если русские будут идти с войском к вашим деревням, чтобы овладеть ими, то удаляйтесь от них далее в ущелья и на вершины гор. Клянемся великим Богом, что земля ваша останется вам. Если вы этому не верите, то клянемся истинным Богом, что все сказанное нами, без сомнения, сущая истина. Будьте уверены в этом так, как уверены в том, что единство Всемогущего Бога несомненно.

Сообщите о всем вышесказанном русским властям, когда они будут заключать с вами договор. Они все это знают, однако продолжают воевать с вами. Все их поступки очень ясно известны всем державам. Неужели вы не понимаете, что ни одна из держав не может ничего сделать без согласия других?

В заключение извещаем вас, что все просьбы наши и желания приняты на совете держав, занимающихся обсуждением ваших дел, и уже утверждены общим подписом. Если начнется война, то вы не торопитесь кончать дел с русскими и старайтесь продлить их на год или более, потому что поддержать вас — это есть общее желание всех держав, и это дело — дело великое! Как же вы так поспешны и нетерпеливы, что не хотите подождать до нашего к вам прибытия? Бог сказал: не отторгайтесь от милости людей! Я вездесущ и бойтесь Меня! Я окажу вам милость, и вы увидите ее; Я воззову к вам, и вы услышите зов Мой; Я дам вам ум, и вы будете мудры.

Мы не замедлим подать вам помощь, не раньше как через месяц. Русские уверяют вас, что воевать с вами им разрешено всеми державами; не верьте этому: это не правда и сущая ложь».

Печати нельзя было разобрать.[26]

б) Перевод с арабского письма старшин из Турции к убыхам:[27]

«Любезные братья! юноши и старцы народа убыхского! посылаем вам наше приветствие.

Уведомляем вас, что мы старались и стараемся непрестанно о том, что для нас полезно и что может избавить нас от врагов наших.

Мы представляли жалобы великим державам, министрам и агентам всех дворов; посылали депутатов в Париж, Лондон и Египет. Мы не забываем, ни на один день, ваших стеснительных обстоятельств и не можем забыть их. И если мы писали державам о том, что видели и слышали, прося средств к нашему избавлению (в чем встретили полное сочувствие), то не для того только, чтобы узнали об этом народы. Мы не можем вам выразить, с какою готовностью были приняты всеми дворами наши просьбы. Результат наших стараний превзошел наши ожидания.

Итак, братцы, мы скоро нагрянем к вам и принесем с собою все то, что полезно для нас и может успокоить нас в этой жизни. Все державы уже слышали о вашей отличной храбрости и мужестве; о вашем желании сохранить земли и жилища и быть независимыми от русских; вашу любовь к войне, стеснительные обстоятельства ваши; знают о том, сколько лет вы проливали кровь свою безызвестно, без всякого участия и помощи со стороны других держав. Им известны силы русских и ваши как нельзя быть лучше. Теперь эти державы подадут вам скорую помощь, дадут возможность открыто воевать для того, чтобы избавиться от врагов ваших и быть независимыми. Не полагайте своих надежд на русских, как это делали вы прежде; не уходите в чужие земли до тех пор, пока мы придем к вам. Вы увидите скоро чудо от Бога.

Настанут времена нашей славы: придет день, когда русские дадут тыл и обратятся в бегство. Вы увидите, что мы сделаем для вас в этой жизни, при помощи милосердного Бога! Не переставайте же быть мужественными против врагов ваших.

Желаем вам здоровья и избавления от всех бед. Печати приложили: Карабатыр, Хассан, Кам-Гирей, Сулейман (фамилии неизвестны), Измаил — Абреков и Беслан — Азазиев».

* * *

Большая часть писем и воззваний, распространяемых по горам, сообщалась полковнику Гейману еще на дороге из Турции или от старшин и потом неслась и раздавалась по назначению.

В действительности, разумеется, поддержка горцев извне была далеко не такова, какою ее выставляли подстрекатели. В августе 1863 года командующий войсками Кубанской области был извещен по телеграфу, что из Константинополя вышел пароход с баржею, который везет оружие и авантюристов для высадки к кавказским берегам. Сделав распоряжение о посылке крейсеров для воспрепятствования высадке и поступления с пароходом согласно утвержденной для крейсерства инструкции, он поручил полковнику Гейману, в случае, если упомянутому пароходу удастся достигнуть своей цели, узнать: а) что за люди прибывшие и в чем начала проявляться их деятельность; б) сколько привезено оружия и припасов и каких именно, и в) что с оружием и припасами делается. Через несколько дней (27-го августа) в ответ полковник Гейман послал графу рапорт (№ 1414), следующего содержания:

«Через верных лазутчиков получены мною следующие сведения:

Пароход с баржею прибыли на убыхский берег, однако чуть не попались в руки наших крейсеров. Убыхи встретили их с пальбою и радостными криками.

Из восьми авантюристов шестеро поляки и французы, седьмой их слуга и восьмой турок, который прежде здесь проживал. Все они живут у Баракая[28], который с ними приехал, и обещают, что приедет много войск к ним на помощь, что им будут отданы все земли и что Россия не справится потому, что со всеми державами будет иметь войну. Сколько и какое привезено оружие, а также снаряды и мундиры, нельзя пока узнать, потому что они сложены в больших сундуках и под замком у Баракая.

Пушек привезено пять: две большие, которые можно возить только по хорошей дороге, две горные и одна совсем маленькая; как говорят, последние три можно на лошади возить, на вьюке. Все они совершенно снаряжены для действия.

Оружие пока не раздается.

Ключи от сундуков находятся у Баракаева, который женат на дочери хаджи-Догомукова. Брат ее обещал мне украсть ключи и доставить по одному экземпляру оружия и снарядов к пушкам, а также мундир и шапку, привезенные из Константинополя.

Убыхи всеми силами стараются восстановить против нас абадзехов, но пока в этом еще мало успевают».

Вообще положение дел в горах к концу лета 1863 года, видимо, было такое, что без сильной поддержки, при энергических действиях с нашей стороны все оставшееся горское население должно было пасть скоро. Но, повторяем, при энергических действиях с нашей стороны.

К этому времени на северном склоне оставалась только часть абадзехов; из них верхние абадзехи, жившие прежде от Фарса до Белой, по Белой до Майкопа, по всему течению Курджипса, верхним течениям Пшехи, Пшиша и между этими реками, были стеснены в особенности сильно: течение Пшехи было занято даховским отрядом до Маратуковского поста; на этой реке строились станицы: Самурская, Ширванская, Апшеронская и другие ниже по реке; на Пшиш пшехский отряд доходил до Хадыжей и возводились станицы: Тверская, Кубанская и другие. С севера были заняты низовья Пшиша, а с запада наши войска доходили близко к Псекупсу.

Видя себя в крайне стесненном положении, абадзехи начали вести переговоры, а некоторые из них стали выходить в Турцию. Но, подстрекаемые извне убыхами, они колебались, избегали всякого решительного шага и только тянули время.

* * *

Когда распустится лист, начнут подниматься хлеба, явится подножный корм, все оживет и средства горцев к войне удесятеряются. Леса дают им защиту; теплое время дозволяет иметь убежища вне селений; скот для пищи отправляется, и его можно держать при себе. Зимою, напротив того, уничтожение запасов и селений действует гибельно; горцы остаются совершенно без крова, с меньшими средствами для защиты и крайне стеснены в пище.

Кроме того, оставляя свою прежнюю землю раннею весною, переселенцы имеют возможность устроиться на новых местах еще до лета, а к осени могут получить свой собственный хлеб. Имея это в виду, всякий, конечно, скорее решится на выселение раннею весною, чем летом.

Далее: сношения с нами партии противников войны не могли понемногу не открываться. Партия эта, довольно многочисленная, для своей безопасности нуждалась в помощи русских и молила о скорейшем наступлении.

Наконец, если бы, под влиянием современных политических событий, разыгралась внешняя война, то она началась бы весною и летом 1864 года, и, следовательно, к этому времени полезно было бы сделать свободными несколько лишних десятков тысяч штыков.

Вот что говорил между прочим влиятельнейший из шапсугских старшин в письме (получено 12-го февраля 1864 года, в лагере у поста Мирного, на Пшише) полковнику (тогда уже генерал-майору) Гейману:

«Одним словом, по всему видно, что от поспешного вашего действия все придет в ужас в этих местах и никто не решится встать на дороге противоречия, потому что убеждены в своем бессилии; если же что будет против своего же благополучия и спокойствия, то это нисколько не помешает. Теперь убедительнейше просим поспешить прийти к нам и успокоить весь край…» и т. д.

Также один из шапсугских старшин в письме к графу Евдокимову (в начале 1864 года)[29] говорил:

«Если вам благоугодно будет знать о нашем положении, то я скажу вам следующее: если только вы пойдете на Туапсе, то, не встречая сопротивления, вы можете спокойно прийти и расположиться. Но не нужно медлить, потому что с весною, когда распустятся деревья и вырастет трава, последний горец, не имеющий ни черкески, ни рубашки, и тот подымется, тогда как все это можно покончить в марте месяце…» и т. д.

Вот почему поход на южный склон необходимо было начать сколь возможно раньше, и, если можно, даже еще зимою.

Действия на южном склоне были возложены на отряд даховский[30], состоявший под начальством полковника, а со 2-го января 1864 года генерал-майора — Геймана.

Сначала предполагалось начать наступление в январе: но обстоятельства заставили исполнить это месяцем позже, так что войска перешли через перевал только 20-го февраля.

Такое промедление было следствием двух причин:

С одной стороны, весь январь и начало февраля погода стояла весьма суровая. В горах выпал снег, в эту зиму особенно глубокий и морозы доходили до с лишком 25 град. Войска, утомленные действиями в ноябре, декабре 1863 года и в начале января 1864 года, замечательными по трудностям, требовали хотя небольшого отдыха.

С другой стороны, только 1-го февраля кончался срок, данный абадзехам: надо было выждать, как они исполняют обещание. Если бы абадзехи оказали сопротивление и не стали выселяться, пришлось бы, может быть, поход на южный склон отсрочить еще, а войска даховского отряда направить на время к верховьям Псекупса, для содействия находившемуся там отряду пшехскому.

* * *

5-го февраля 1864 года на левом берегу Пшехи, против станицы Ширванской, на широкой поляне, покрытой глубоким снегом, собрались, после трехдневного отпуска, войска даховского отряда[31]. Лагерь, или, правильнее, бивуак, вытянулся большим полукругом, открытою стороною к Пшехе. Днем черная полоса на ярком фоне белом, ночью множество бивуачных огней виднелись с окрестных высот издалека. В середине полукруга оставлено было просторное место для молебствия. Артиллерия поместилась в исходящей части дуги; штаб стал в центре.

Все были уверены, что в последний раз досталось им выступать в экспедицию; все были уверены и в том, что эта последняя экспедиция потребует огромных трудов и вызовет большие лишения. Нетрудно было предвидеть что предстоит отряду: на южном склоне местность и так особенно пересечена, тропы и так весьма трудны, а тут приходится двигаться в самое суровое время. Ни овса, ни сена, ни соломы найти негде. Штаб-квартиры и ближайшие населенные места останутся на сотни верст сзади. У жителей южного склона запасы сена и хлеба, ничтожные и в обыкновенное время, теперь, когда от абадзехов, главной их житницы, нельзя было получить ничего, не существовали вовсе.

* * *

19-го февраля, в день вступления на престол ныне благополучно царствующего императора, в лагерь даховского отряда, под укрепление Гойтх, прибыл командующий войсками Кубанской области, генерал-адъютант граф Евдокимов, и с ним кабардинский стрелковый батальон, 1-й дивизион Тверского драгунского полка, три сотни 6-й бригады Кубанского казачьего войска, две сотни кабардинской милиции. Тогда же в состав отряда зачислен находившийся в гарнизоне укрепления Гойтх 5-й батальон Кубанского пехотного полка. Таким образом, даховский отряд увеличился до 13,5 батальонов, шести орудий, двух эскадронов и пяти сотен. По прибытии графа, все эти войска должны были двинуться за перевал, к берегу Черного моря.

Все нагорное пространство около водораздела, верст на 15 по южному склону и верст на 35 или 40 по северному, было покрыто глубоким и рыхлым слоем снега. Войскам предстояло двинуться по узкой и трудной горной тропе, след которой был заметён совершенно. Чтобы уменьшить хотя сколько-нибудь предстоящие трудности, 19-го числа, с утра, выслано из лагеря 600 человек рабочих с лопатами и рота саперов — раскапывать снег. К сумеркам успели тропу расчистить версты на четыре.

Ночь с 19-го на 20-е февраля была ненастна: шел то сильный дождь, то частый снег; с гор дул сильный холодный ветер. Поляна, где был лагерь, обратилась в слой вязкой грязи, где пешеход вязнул четверти на полторы, а местами выше колена. Палатки у офицеров и одежда у людей, в полном смысле, пропиталась насквозь дождем и грязью. Можно представить себе, каково было собраться и вьюкам и людям.

13,5 батальонов, шесть орудий и семь эскадронов и сотен для горной войны отряд очень большой. Горные тропы обыкновенно так узки, что надо вытягиваться в одного человека и в один конь. Весьма часто обойти стороною, обогнать впереди идущих нет возможности: с одной стороны обрыв, с другой высь; какой-нибудь ординарец или посланный с приказанием задерживает целую колонну. Но это бы еще ничего, что задержит: только отряд будет долго тянуться; а дело в том, что продвигаться приходится всегда потихоньку, шаг за шагом. То надо лезть круто в гору, останавливаться после нескольких шагов перевести дух, то спускаться с опасностью ежеминутно оборваться в кручу. А к тому же у пехотинцев за спиною ранец с сухарями дней на шесть, котелок, шанцовый инструмент и проч. Необходимость ограничивать количество вьюков заставляет навьючивать людей более обыкновенного. Какой бы ни был мороз, после нескольких верст похода, люди все в поту, точно будто на двадцатиградусной жаре. Про вьюки же и говорить нечего: быть назначенным в коноводы к вьюкам солдаты считают большим наказанием: «тянешь, тянешь, — говорят, — лошадь, а она тебя в обрыв тащит». Да на каждом шагу, то с одной стороны о скалу, то с другой о дерево вьюк ударится и свернет в сторону или совсем свалится: возись с ним, а сзади все стой и дожидайся. Обрыв лошадей вьючных в кручу и потеря вещей здесь дело весьма обыкновенное. Одним словом, тот, кто привык к походным движениям по ровному месту, не может себе представить, что это такое поход в горах. Зато люди, привыкшие к горным походам, когда выйдут на плоскость, как например, войска кавказские, из горных отрядов попав на холмистые предгорья левого берега Кубани, делают легко переходы по 80 верст в сутки и нисколько не считают их форсированными.

Но как ни тяжел поход по горам, летом он все легче и, в особенности войсками привычными, выносится без больших невзгод. При такой же обстановке, при которой приходилось производить движения даховскому отряду в начале 1864 года, трудности превосходят всякие описания. Иногда так круто, что и по сухому люди едва тащились бы, а тут нога скользит по грязи или проваливается в снег. То вдруг целая глыба снегу, где была прежде набита тропинка, оборвется и ринется вниз вместе с людьми, или, в особенности для арьергарда, тропу истопчут и изомнут так, что каждый раз, чтобы сделать шаг, надо с усилием вытянуть ногу из грязи. Обувь облипает со всех сторон тяжелыми массами грязи, весь с головы до ног перепачкаешься, а сверху целый день льет частый дождь или валит густой снег.

Начальник отряда имел в виду перевести на истоки Туапсе через перевал все войска разом. Один вид громадной массы войск уже действует панически на горцев. Движения отрядов видны с высот отлично, иногда за несколько верст: «несметное количество русских идет», говорят горцы; целый день тянутся, тянутся — конца нет.

По той же причине и на ночлегах бивуаки, если можно, разбиваются пошире, пораскидистее, да костров по ночам приказывают раскладывать побольше.

* * *

Чем дальше поднимался отряд, тем больше встречалось препятствий. На рассвете пошел густой мокрый снег, залепляющий глаза, и поднялась стужа. Спуски в некоторые балки были так круты, что по тропам надо было нарезывать в снегу ступени. Многие предпочитали этим ненадежным ступеням сесть на снег и просто скатиться. На одно из деревьев, в густом лесу, возле тропы, все невольно обращали внимание: наверху, на сучке, сидел замерзший горец. Обнаженная, бритая голова его свесилась вниз, точно будто уснул он, а косматая папаха валялась внизу на снегу. Оборванная черкеска едва прикрывала замерзшее тело, ноги были голы совершенно. Это был, вероятно, один из пикетных, наблюдавших за русскими. Но вот наконец снег перестал и начали показываться ущелья, направленные к югу, следовательно, ущелье бассейна Туапсе. Одна за одной открывались впереди ярко-белые, то тупые, округленные, то остроконечные вершины гор южного склона. Вдруг где-то впереди раздался выстрел — это горцы сигнал дают — он повторился несколько раз в окрестностях, и долго слышны были вдали протяжные дребезжащие крики. Поднялась у неприятеля тревога. Вскоре на ближайших высотах показались группы людей, небольшие партии горцев.

Перевал Гойтхский, от Пшиша на Туапсе, вообще говоря, хорош; у горцев сообщение по нем производилось весьма деятельное, и нет сомнения, что со временем здесь будет один из самых важных трактов на Кавказе. Путь этот соединяет устья Туапсе, средину кавказского берега, с Майкопом и много сокращает дорогу от моря на Ставрополь и Кубань. И с той и другой стороны подъемы на перевал относительно невелики; можно провести путь так, что почти не заметишь, когда пройдешь перевал. С перевалом Хакучинским (с Пшехи на Псезуапе), Пшехинским (с Пшехи на реку Шахе), Белореченским (с Белой на Шахе), Малолабинским (Псегашко, с Малой Лабы к Мзымту) и дальнейшими к востоку его невозможно сравнить. Вообще, чем дальше к востоку, тем перевалы труднее. Последний Туапсинский (Гойтхский), где можно поддерживать сообщение круглый год и нетрудно устроить колесную дорогу. У горцев движение здесь прекращалось только во время больших снегов, на месяц и даже менее. В феврале 1864 года он был в таком положении, хуже которого едва ли бывает когда-нибудь.

* * *

Ночь с 20-го февраля на 21-е была еще хуже предыдущей. Дождь все время лил ливмя. Все промокло. Между тем, в отряд очень мало к кому успели подойти вьюки с вечера, мало кому удалось поесть на ночь теплого. Солдаты мочили сухари и глодали их. Даже костры развести было трудно: мокрый лес едва горел. Первое желание у людей, конечно, было осушиться. Но это оказалось невозможным: сушит солдат грудь, у костра сидя, а спина, только что перед тем просушенная, уже снова замокла. Аммуниция, ранец, одежда, за что ни возьмись, из всего выжимаешь воду. Полушубки, верхнее платье нижних чинов, сделались мягкими до крайности. У иного полушубок был до колена, а тут вытянулся до пяток. Под полушубком рубашка, нижнее платье, все пробрало водою насквозь. А глядя на ноги нельзя было определить, какова обувь: так много у каждого на ногах было грязи.

Прибытие в один переход большого отряда на Туапсе произвело желаемое действие. К вечеру 20-го же числа в лагерь явились старшины окрестных шапсугов, с изъявлением полной покорности. Жители пришли в ужас. Большинство, видя громаду, которая ломит в их землю, невзирая ни на что, не думали уже драться, а спешили вывозить свои семьи и имущество. Старшины просили дозволить им беспрепятственный проезд к берегу моря и отправление в Турцию. Им назначен последний срок, но прибавлено, что если ночью и поутру, по примеру целого дня 20-го числа, горцы будут стрелять в лагерь, то завтра же окрестные аулы уничтожатся дотла. Все эти переговоры ведены были, по поручению командующего! войсками, начальником отряда. Генералу Гейману лучше чем кому-нибудь было известно положение дел в крае. Издавна уже, действуя с отрядом в полосе северного склона, ближайшей к водоразделу, он беспрестанно вступал в сношение с влиятельнейшими людьми и старшинами южной стороны гор. Да и горцам он был знаком больше чем кто-нибудь.

* * *

Непривлекателен был первый бивуак русских на Туапсе. Поляна, на которой раскинулся кругом отряд, занесенная снегом, вскоре по приходе войск сделалась грязна и топка не менее, как было на Гойтхе. Растоптанный снег перемешался с рыхлою пахотною землею. Спустишь ноги с постели, чтобы стать в середине палатки — и завязнешь на четверть, на две. А места получше, где бы разбить палатку, решительно не найдешь. Можно представить себе, в каком положении в зимних походах было небогатое имущество офицеров. По полу палатки по всевозможным направлениям текут потоки грязной воды, а сверху целую ночь, целый день и опять целую ночь барабанит частый, крупный дождь. Если бы еще был мороз, как обыкновенно зимой, можно бы выкопать в середине яму и наложить туда с костра жару. А тут и сырость и стужа, а ничего не поделаешь. Думаешь, что, прийдя на бивуак, отдохнешь, сбросив промокшее платье, ринешься на постель — вдруг оказывается, что она насквозь пропиталась водою; дорогою вьюк или в реку упал, или просто дождем промочило его совсем. Поневоле ни день, ни ночь не выходишь из сырости и мокроты. Если бы подобная обстановка продолжалась несколько дней или недель, все бы нипочем. Но в том-то и дело, что ей почти не видно было конца. Уже несколько лет, на западном Кавказе, отряды находились в горах, в крае суровом и безлюдном, на сотни верст от жилых мест, бессменно и зиму и лето. Приехать в станицу, поместиться в скверной курной избе офицеры считали блаженством; там сухо и тепло, что в походе зимою случается редко.

* * *

Итак, 21-го февраля, отряд должен был оставаться на месте; в окрестности лагеря назначено движение тремя колоннами, для уничтожения туземных жилищ. Первая колонна, подполковника Клюки-фон-Клугенау — 13 рот и две сотни казаков; вторая, майора Щелкачева — семь рот с дивизионом драгунов и милицией; третья, майора Попова-Азотова — одиннадцать рот. Первые две переправились через Туапсе и пошли по ущельям правых притоков; третья направлена в ущелья левого берега. Им кстати велено запастись фуражем. Уже две недели как лошади в отряде не видели сена. У артиллеристов и драгунов еще оставалось немного овса: офицерским и казенно-подъемным лошадям приходилось кормиться полусгнившими папоротниками, снятыми с крыш горских саклей. Кто на фуражировке найдет связку соломы, считает себя особенно счастливым. Сожжено несколько десятков аулов, и фуражиры привезли скудный корм для коней.

Потери в войсках не было.

Вечером 21-го числа снова приехали к генералу Гейману старшины, прося подтверждения вчера данного срока и обещая впредь строго следить за точным соблюдением обещания. Действительно, ночью на 22-е число уже не стреляли по лагерю.

* * *

«Завтрашний день дойдем до моря», — было только и разговора в отряде весь вечер 22-го числа. Завтрашнего дня все ожидали с нетерпением. «И что это такое за море?» — спрашивали солдаты своих товарищей. «Слыхать слыхал, а видать никогда не видал», — отвечали большей частью. «И как это воды столько, что конца ей не видно?» — возражали иные. Да и как было не интересоваться морем! Большинство, не только нижних чинов, но и офицеров в отряде, никогда не бывало на берегу моря. Но не столько новость предмета всех занимала, как каждому хотелось освободиться от тяжелого, давящего вас, если так можно выразиться, влияния гор. Уже столько времени даховский отряд находился безвыходно в горах. Куда не оглянешься, крутые, суровые свесы, глубокие обрывы, глухие ущелья, замкнутые со всех сторон котловины. Не верилось, что перед нами представится ровное, безграничное, отовсюду открытое пространство. Море в умах всех представлялось чем-то заветным, казалось, с достижением его, будет положен конец всем бедствиям, сопряженным с горным походом.

* * *

Ночлег с 22-го на 23-е февраля был уже в той прибрежной полосе, где снегу почти не бывает. Бивуак первой колонны помещался в котловине, представлявшей собою один большой сплошной сад, с множеством ореховых и других фруктовых деревьев. На рассвете, когда пробили генерал-марш, все было подернуто легкой изморозью. Батальоны собрались и выстроились как-то особенно скоро. Вьюки также на этот раз не заставили дожидаться. На лицах всех можно было прочесть если не радость, то по крайней мере полное спокойствие и удовольствие. Видно было, что настоящий переход выдается из прочих.

* * *

Еще рано поутру человек тридцать почетных шапсугских старшин, в парадных одеждах и на лучших своих конях, выехали навстречу. Они были представлены генералом графу и, следуя все время потом в конвое начальника отряда, сами показывали дорогу. С детским любопытством разглядывали недавние наши враги теперешних спутников.

Но вот наконец сделан последний поворот по ущелью и завиделось вдали давно желаемое море. Горы не позволяли раскрыться разом большому пространству: сначала показалась только частица в глубине длинного ущелья Туапсе. Все вдруг повеселели; начальник отряда въехал на ближайший бугор и остановился подождать батальоны. За ним последовал штаб, и один за другим поздравили генерала с занятием моря, а друг друга с совершением события, которого все ожидали с нетерпением. Это была одна из минут, которые забываются нескоро. Небольшой, в ту пору, штаб, составленный исключительно из коренных чинов даховского отряда, испытывал как бы семейное, домашнее празднество. Многие прослезились; все искренно сочувствовали делу. «Так вот наконец к морю пришли», — сказал начальник отряда. «Мы не сами пришли, а вы нас привели», — отозвался кто-то. Шапсугские старшины, видя всю эту сцену, слезли с лошадей и, подойдя к генералу, протягивали руки и так же поздравляли. «С чем же вы-то поздравляете?» — возразил он. «Нам приятно, что ты, а не кто другой пришел к нам первый», — отвечали шапсуги. Подошел головной, севастопольский стрелковый батальон. Перед каждой ротой были впереди песенники. Звонкая русская песня, с бубнами и кларнетами, раздавалась по ущелью Туапсе. При виде моря громкое «ура!» заглушило звуки и полетели вверх папахи. Радость была общая, непритворная.

Хаджи-Каспулат, с ассистентами, выехал близ самого моря. Масса сопровождающих начальника отряда туземцев чем дальше, тем становилась больше.

Через час устье Туапсе и бывший форт Вельяминовский были в наших руках.

* * *

27-го числа погода установилась и море сделалось тихо. 28-го, рано поутру, к общему удовольствию, на туапсинский рейд прибыла из Новороссийска эскадра из четырех паровых шхун. Два сигнальных выстрела из горных орудий известили об этом весь отряд. Лагерь ожил. Явились новые лица; привезли сухарей, муки, патронов, артиллерийских зарядов. Приехал маркитант со всякой всячиной. Графу Евдокимову прислано известие о производстве его в чин «генерал от инфантерии». Старику-ветерану было особенно приятно получить весть о милости царской именно в такой обстановке. Десантного батальона на этот раз не было. Для вооружения береговых постов привезены четыре орудия: два облегченных и два легких, с зарядными ящиками, прислугою и всею принадлежностью, но без лошадей. На взморье началась сцена, до тех пор в отряде невиданная. Наскоро устроили на козлах пристань. К пароходам и от пароходов беспрестанно сновали баркасы. Надо было сгружать с них кули с провиантом, ящики с патронами. Множество солдат суетились, толкали друг друга, не знали, как взяться за работу. Огромные толпы любопытных совались со всех сторон. Никакими средствами нельзя было водворить порядок. Весь груз сначала складывали на берегу. Куда ни оглянешься, везде были груды. Там бочки какие-то и возле них хлопочет торговец-грек; здесь колесо от лафета, зарядные ящики без колес. В третьем месте денщик складывает офицерские вещи, в четвертом офицер выходит из себя, распределяя рабочих перетаскивать груз со взморья наверх, на пост, в магазин. В первый раз людям отряда пришлось производить выгрузку. Очень многие пришли только взглянуть на пароходы; иных невозможно было отогнать от берега: так они были заняты зрелищем. Интересные замечания были слышны отовсюду. «А как же это, сказывали, море-то Черное, — говорил, например, какой-то солдатик, — вишь оно совсем не такое». Никто не разрешил ему его недоумения. В тот же день, к вечеру, в недавно занятом Вельяминовском стояли бунты с провиантом; перед ужином то там, то здесь кричали «ура!», роты пили водку и ром. Офицеры прибывали к скудному походному столу своему кто что успев захватить из провизии, доставленной откуда-то купцом-аферистом.

* * *

Между тем, занятый край понемногу очищался. Срок, данный шапсугам на выселение, исходил, и они исполняли данное слово. Табор на берегу, где приставали турецкие кочермы, с каждым днем разрастался и ко времени выступления отряда дошел до огромных размеров. Сроки шапсугам назначались самые короткие. Впрочем, горцы были к тому приготовлены. Еще осенью с северного склона им давали знать несколько раз, что, при наступлении войск, от тех, кто не оставит края заблаговременно, будет требоваться немедленное выселение. В то же время, как к берегу собирались массы шапсугов, приходили с северной стороны гор целые толпы абадзехов. Срок, данный им осенью, окончился 1-го февраля, и пшехский отряд уже действовал в верховьях Псекупса. Переселенцам дозволено, в ожидании отправления останавливаться на пространстве на две версты от устья Туапсе вверх по течению и на версту в стороны. Кто мог и успел, устроил себе из досок балаганы. У самого места нагрузки на суда ежедневно собирался многолюдный базар.

С каждым днем новые кочермы нагружались и отходили за море. Почти всегда, как только отходит от берега кочерма, начинается стрельба пассажиров из ружей. Это горцы прощаются с родиною, где проливали кровь их отцы и братья. Некоторые, выстрелив в последний раз вблизи кавказской земли, с отчаянием бросали дорогие ружья свои в море.

Решившись однажды на выселение в Турцию, горцы спешили прибыть на новые места заблаговременно, чтобы весною вспахать и засеять земли. Кочермы, эти небольшие суда, которые, кажется, при первой сильной качке рассыпятся, были привилегированным способом для переезда горцев. Только их они и видывали прежде у своих берегов, только им поэтому и вверялись. Горцам говорили о пароходах, которые должны были, согласно с контрактом, заключенным с керченским купцом Штейном, вскоре прибыть; но они не хотели и слушать. Между ними был слух, что пароходы их повезут силою во внутрь России, а там тотчас же всех отдадут в солдаты. Едва ли не турки-кочермщики выпускали подобные вести. Цель достигалась: охотников на кочермы была бездна. Цены на проезд были различные, иногда довольно высокие. На кочерму перевозчики, желая выручить поболе денег, сажали огромное количество пассажиров. Кажется, судно едва подымает несколько десятков людей, а туда набьют 200, 250, 300 человек, да еще с багажом. Как усядутся на палубе один возле другого, так и надо сидеть все время. Нет места не только пройтись, даже лечь, протянуться. Матросы рассказывали, что когда, при противном ветре, достается быть в море дней пять или шесть, на палубе воздух становится так тяжел, что они поневоле взлезают на мачты и сидят там. Можно представить себе, что делалось с такими судами в море, когда поднимается буря.

* * *

Молодежь все еще хорохорилась. Уже многие семьи поспешно уехали в Турцию, а старшины не решались выезжать с покорностью: не имели полномочия от своих обществ. К тому же убыхи, последнее непокорное племя, пределов которого до сих пор не касалось русское оружие, подстрекали оставшихся шапсугов. Как народ более промышленный, умный, убыхи по возможности силились удержать перед собою стену из соседних племен. Они называли шапсугов бабами, грозились убить хаджи-Каспулата и клялись умереть все до единого, а не пустить русских в свою землю. Небольшие партии убыхов бродили по шапсугской земле.

* * *

Более тысячи семейств пожелали выйти на Кубань; им тотчас же были выданы билеты на свободный проезд.

* * *

С первого же шага можно было увидеть, что покорившиеся шапсуги были далеки от мысли изменить своему слову. Старшины, каждый в своем районе, окруженные толпами местных жителей, выезжали навстречу и провожали отряд. Они просили только не трогать, до истечения срока, их селений, семейств и имущества, что, конечно, исполнялось бы и без их представления.

* * *

В селениях шапсугских, по дороге, жителей почти уже не было. В некоторых был выставлен белый парламентерский флаг. К трем часам пополудни отряд благополучно достиг устья реки Псезуапе и занял бывший форт Лазарев.

И тут, не успел отряд стать бивуаком, показалась масса всадников. То были представители шапсугского общества Гои, соседнего с убыхами, жившего по низовьям Псезуапе и Шахе, и во главе их статный, красивый старшина Заурбек.

Шапсуги слезли с коней и подошли к генералу. На многих ярко горели широкие галуны нарядных черкесок и блестело облитое серебром и золотом дорогое оружие. Старшины здесь, на Туапсе, и выезжая дорогою, говорили, как будто заранее согласившись, все сходно. Они начинали с силы и могущества русских, с успехов на северном склоне, говорили об абадзехах, об их жалкой участи, следствии неблагоразумного упорства, о ничтожестве и бессилии племен южного склона без северного и кончали заявлением, что считают уже землю, на которой живут, не своею и просят только о целости семейств и имущества.

* * *

Знакомство с убыхами начальства и войск Кубанской области началось задолго до вторжения в их землю. Да и как было не интересоваться убыхами, когда от них исходили все поддержки, как нравственные, так и материальные? Про убыхов и горцы отзывались с особенным уважением; убыхи и русским войскам, когда они подходили к ним с юга, показали себя немалосильными. Неужели в самом деле племя это так страшно? — вот вопрос, который желательно было разрешить с самого начала знакомства с убыхами.

* * *

Между тем материальной силы у убыхов было немного. Они одни, отдельно, по численности и средствам, не только не были в силах противиться неприятелю, столь настойчивому и сильному, как русские, но даже не могли бы существовать. С покорением абадзехов и шапсугов, они лишились хлеба и скота. Хорошо понимая свое положение, убыхские старшины постоянно заботились, чтобы по возможности дольше поддерживать закрывавшие их от русских племена. Иногда они сами принимали начальство над партиями абадзехов и шапсугов, по временам высылали на помощь большие и малые партии. Разумеется, в партиях участвовал цвет населения. На глазах у соседей самолюбивые убыхи действительно сражались отлично; оттого приобрели громкую известность, как храбрецы и наездники, несмотря на то, что масса народа, как оказалось, вовсе не такова. Но убыхи не столько поддерживали соседей, сколько подстрекали их. Всевозможные, ходившие по горам, письменные воззвания, слухи и извещения распространялись и выпускались убыхами. Наконец, видя, что абадзехам и шапсугам становится плохо, убыхи первые хватаются за последнее средство: ищут помощи за границей. Письма и обещания от разных личностей прежде всех получались убыхами и от них уже расходились. Авантюристы-европейцы, прибывавшие к кавказскому берегу, получали пристанище у убыхов. На их же берегах ждали горцы высадки какого-то европейского войска.

* * *

Чем ближе подходили русские к убыхской земле, тем более беспокоились убыхи. Но беспокойство это проявлялась различно. Люди умные видели, что русских не пересилить; они понимали, что сопротивление с оружием в руках поведет только народ к разорению, а исход дела не изменится, и потому более и более склонялись против войны. Но заявлять гласно о необходимости покориться без боя не решался никто: это прямо противоречило понятиям о самолюбии и о чести. Большая часть таких людей молчали и выжидали. Некоторые действовали гораздо эгоистичнее: не заботясь о народе, думали о себе, вступали тайно в сношение с нами, вызывались устраивать дела в пользу русских и нахально просили себе за то платы.

* * *

«Посылаем вам подателя сего письма с тем, чтобы вы успели уничтожить все их замыслы против вас. Мы также можем противодействовать, если получим от вас за это плату. Тогда мы разделили бы эти деньги между теми старшинами, которые стараются вредить вам в делах с нашим народом, и тем заставили бы их молчать и не принимать никакого участия в народных делах и совещаниях…» и т. д.

Подобного нахального продажничества не встречалось ни в одном из племен горских.

В письме, посланном им в ответ 30-го сентября 1863 года, между прочим, сказано:

«Вы, я думаю, знаете, что воина украшает слава, а не деньги; поэтому победа, купленная деньгами, есть для воина бесчестье, и Бог никогда не благословит его оружия…» и т. д.

* * *

Молодежь убыхская составила партию с противоположными убеждениями. Она только кричала о войне. Она думала, что одно имя убыхов уже значит много, а сил их достаточно для удержания русских. Впрочем, некоторые из партии войны говорили: если действительно русские пересилят, сдадимся тотчас же, чтобы не допустить себя до разорения. Но как же покориться, не померившись силами?

Тотчас по приходе отряда на Псезуапе, 5-го марта, к убыхам послано было следующее письмо на арабском языке:

«От начальника русских войск, генерала Геймана, убыхскому народу приветствие.

Вы очень хорошо знаете, что народы абадзехский и шапсугский безусловно покорились нашему оружию и свободно переселяются в Турцию; те же, кто пожелал, выходят к нам и получают землю на Лабе и Кубани. Теперь, убыхи, вы остаетесь последние. Если хотите знать наши требования относительно вас, то вот они: немедленно выдать всех русских пленных; сейчас же, без означения срока, те, кто желают идти в Турцию, должны собраться табором на берегу моря, в трех пунктах: 1) у устья Шахе, 2) у Вардане и 3) у устья Сочи. Туда переносить все имущество и, у кого есть, хлеб. За безопасность вашу тогда я отвечаю. К этим пунктам могут приставать турецкие кочермы и пароходы, на которых вы можете ехать в Турцию. Лишние ваши вещи можете продать войскам — это будет дозволено. Те же, кто хочет идти к нам, должны сейчас же выселяться на Кубань, где им будет отведена земля. На свободный проезд я дам билеты. Если вы этого не захотите и с вашей стороны будет сопротивление, тогда да рассудит нас Бог.

Я знаю, что между вами есть люди умные и вы не допустите себя до разорения, как абадзехи, потому что силою оружия я освобожу ваших холопов, закрою путь в Турцию, и вы будете поселены на берегу Азовского моря. Вспомните, что вы подняли против нас абадзехов и заставили несчастный народ дойти до нищеты».

6-го марта, после обеда, в ответ на письмо, приехали для переговоров до 15 убыхских стариков. Почти все они жили по соседству с шапсугами, около низовий Шахе; следовательно, должны были обрушиться первые удары нашего оружия. В главе был один из Берзеков, Эльбуз-Хапакхе; с ними приехал и другой Берзек, хаджи-Бабуков.

Начальнику отряда заранее сообщили, что они приехали не с изъявлением покорности, а только для переговоров, имея в виду выговорить отсрочку для вторжения в их землю русских войск. Им нужно было дотянуть до лета: тогда будет во сто крат более шансов на успех войны, и, может быть, они думали, при успехе согласятся оставить убыхов на занимаемой ими земле. Генерал Гейман, зная лучше чем кто-нибудь о настоящем положении дел у убыхов, решился с первых же слов поубавить их гордость, показать им, что в глазах русских убыхи не только не страшны, но ничтожны и даже презренны. Для убыхов, как оказалось впоследствии, не могло быть удара сильнее.

— Ну что же, убыхи? — сказал, выходя к старшинам, генерал. — Зачем вы пришли ко мне? Где же войска ваши в европейских мундирах, о которых вы столько кричали? Где нарезные орудия и снаряды? Где союзники ваши?

— Мы уже убедились, — отвечали старшины, — что все наши надежды на постороннюю помощь — мечта; мы видим, что остались одни, и все, кто прежде заискивал в нас, отворачиваются. Но мы все-таки остаемся убыхами, мы все-таки целый народ и, кажется, можем для своего блага вступать в сношения и заявлять свои требования».

* * *

…Неужели Аллах, который стал помогать мне, именно это и хотел подсказать: мол, гляди!

И — думай, конечно. Думай!

Часть II

ИДУЩИЙ В НОЧИ

Во имя Аллаха милостивого, справедливого!

Это восемьдесят шестая сура Корана, напомню:

«Клянусь небом и идущим ночью!

А что даст тебе знать, что такое идущий ночью?

Звезда пронизывающая.

Поистине, над всякой душой есть хранитель…»

И дальше Сэт Мазлоков наверняка принялся бы рассуждать, чем этот хранитель души нашей занимается и что больше всего остального его заботит — мне ли не знать Мазлокова Сэта!.. Ведь пока я от его имени обо всем тут рассказывал, сам, конечно, стал Сэтом, потому что был им до этого… В каждом из нас живет не один человек, всякий это поймет, если хорошенько к себе прислушается, а когда окончательно к этой мысли привыкнет, ему уже никогда не придет в голову жаловаться на одиночество. Это, конечно же, большое преимущество, да. Но есть в этом и своя печаль: если поймете, что, несмотря ни на что, вы не одиноки, то вам чуть сложнее станет принимать решения, тем более, если это решения непростые… Но пока я вот о чем: не это ли с нами случилось — со мною и с Мазлоковым Сэтом?

Вы уже прочитали, что было перед этим, вы все уже знаете.

Рассказ наш лился неторопливо и обстоятельно, и одно удовольствие, как говорится, было нам с Сэтом, с понятливым этим студентом размышлять над прошлым — для того, чтобы попытаться угадать, что с нами со всеми станет дальше. Это было сказано задолго до нас: кто владеет прошлым — владеет будущим. И по мере сил мы пытались им овладеть, нашим прошлым, но тут произошло что-то такое…

Случилось ли это с самим Мазлоковым Сэтом, который, столь тщательно припоминая события своей жизни и не без тайной грусти, которую вы скорее всего заметили, размышляя над ними, с каждой новой страницею становился все старше и все опытней?.. Случилось ли это со мною, писателем-адыгейцем, потомком гордых абадзехов, которые сто тридцать лет назад отвергли предложение русского царя… Иногда мне теперь кажется, что эта встреча в Хамкетах во многом определила не только будущее Кавказа — ход мировой истории. Погодите-ка скептически улыбаться: мы еще к этому вернемся.

Но пока я о другом: с кем-то из нас произошло нечто такое, что заставило наше повествование остановиться… Напрасно мы оба чутко прислушивались к себе и с горячей верой ждали сокровенной подсказки… Ярэби[32] — нет и нет!

Не только Мазлоков Сэт, я тоже когда-то долго работал с археологами, и теперь нам обоим стало казаться вот что: если то, чем ты занят, не случайная работа, не какая-либо жалкая безделица, то Аллах наверняка заметил твой труд, заранее оценил его результат, уже увидел его завершенным, а, значит, тем самым и определил окончательную его форму — ведь создатель сущего только Он, мы — всего лишь скрипучие перья в его деснице… И вот продолжение твоего начатого дела, если только оно окинуто оком Всевышнего и, выходит, благословлено им — да простит Аллах нам с Мазлоковым Сэтом эту доставшуюся от самонадеянной юности уверенность! — уже существует, уже есть в будущем, и тебе остается лишь верно угадать таинственные его очертания… Может, это в самом деле похоже на археологическую раскопку, которая почему-то идет не днем, не при ярком солнце — идет темной ночью при свете дальних зарниц… Как вдруг они безмолвно блеснут! Сколькое тогда ясно видится!

Но вот опять погрузится во тьму все вокруг, и кажется тебе — погрузился мир. Будь теперь осторожен!

Неверным движением не разрушь того, что тебе предстоит открыть.

Скоро ли опять озарит бездонную ночь короткая вспышка надежды?.. Ведь без нее нет смысла двигаться дальше.

Это известно от пророков: то, что расколола земля, собирает небо. Тому, что земля укрыла и спрятала, небо возвращает новую жизнь… Не ошибись! Неужели напрасно именно ты стал в этом ему помощником?

Все чаще мне представлялись странные эти раскопки при свете дальних зарниц, но дело наше не двигалось. Зарницы пылали все беспокойней и, может быть, от этого я ничего не различал у себя под руками… Они полыхали уже вполнеба, но я так ничего и не видел кроме напряженно притихшей земли окрест. Зарницы словно ослепили меня… а потом я услышал далекий гул.

Сперва мне показалось, что это гром, но он продолжался слишком долго и больше похож был на лязг, на скрежет железа… То и дело он истончался либо прерывался совсем, но тут же что-то соединяло, скрепляло, как будто бы сшивало его четкою, хоть и неравномерною строчкой.

И вдруг я понял, что это за строчка…

И почти тут же различил едва слышный, но очень внятный голос дедушки Хаджекыза — ведь Хаджекыз был моим родным дедом, только потом уже я познакомил их с Сэтом, и они друг к другу буквально прилипли.

«Мальчишка, ей! — вдруг строго заговорил тэтэж. — Наконец-то ты догадался, в чем тут дело… Может быть, теперь ты многое возьмешь на себя? Или опять скажешь — не виноват? Разве ты забыл, что нельзя звать лесную собаку?.. Помянешь о ней — а она уже на пороге… Теперь до тебя наконец дошло, откуда этот железный грохот?! Через перевал он доносится из земли наших братьев-абхазов!»

Может быть, я давно уже ожидал этих слов — обращенных в том числе и ко мне? И долгое ожидание лишь усилило теперь толчок сердца? Меня словно застали-таки там, где в любую минуту могли застать… И застали, несмотря на это, врасплох.

«Но ведь ты сам рассказывал мне эту легенду о Железном…»

«Бисмиллях! — уже погромче прервал меня дедушка Хаджекыз. — Всем вам я рассказывал о железной лесной собаке, ты припомни хорошенько, припомни! И если бы ты не забыл, как именно я рассказывал, ты бы не уподобился этим жирным московским молокососам и этим девкам с бесстыжими глазами, которые с утра до вечера эту лесную собаку зовут по телевизору в наши дома — стоит ли дом в большом городе или в маленьком ауле. Хотел бы я на них посмотреть, когда бы они и в самом деле увидели ее, будь она проклята, не на чужом пороге — на собственном!.. Представляю, как сразу бы поубавилось у них спеси, как сразу подобрели бы и сникли высокомерные беззаботные голоса… Представляешь, ыйт?! Судя по их лживым глазам, им совсем не стыдно, что они прокаркали такую страну, которую даже в каком-нибудь маленьком горском ауле называли держава… Разве можно их после этого уважать? А то, что их ленивые и распутные отцы зачинали их как раз в наших местах, когда их тут подлечивали врачи, которые поднимут и мертвого, это, они считают, дает им право рассуждать о Кавказской войне так, как будто и они в ней участвовали и самого великого имама… ты понимаешь, ыйт? Самого великого имама похлопывать по плечу, как будто это какой-нибудь маршал Шляпников…»

И тут я наконец облегченно вздохнул: «Что-то ты разговорился, тэтэж!.. А я так долго и так внимательно слушал, как будто позабыл, что тебя давно с нами нет…»

«Нет?! — переспросил дедушка как будто насмешливо, но в голосе у него послышалось еще и что-то такое, отчего у меня ознобило затылок. — Нет?! — переспросил он. — Куда же я, по-твоему, делся?!.. Или ты и впрямь очень невнимательно слушал меня и никогда, выходит, не понимал?.. Запомни-ка: если человеку однажды выпало быть, то он будет потом всегда, будет вечно… ты это понимаешь?!»

И пока я, притихнув, пытался угадать, что же это такое, звучащая во мне речь — галлюцинация?.. Странная, доселе неизвестная мне явь?.. Или мой внутренний голос? — дедушка Хаджекыз вдруг строго и с явным осуждением спросил: «Опять был в русской церкви?»

Я дал понять, что чувствую вину: «Ты же знаешь, почему я там был!»

Голос его слегка смягчился: «Бедный Уильям, бедный Оленин — что вы с ним сделали!»

Не то чтобы защищаясь, а словно продолжая раздумывать обо всем, я переспросил: «Почему это мы, тэтэж?.. Кто это — мы?»

В тоне у него снова появилась насмешка: «А что этот городской выкормыш, наш Сэт, стал и в самом деле большой ученый?»

«Да! — сказал я горячо — Это так, да. Он один из самых способных и самых порядочных наших ученых, а то, что говорят о нем…»

И снова у меня ознобило затылок, когда он резко сказал: «Порядочный человек никогда не забудет отца!»

«Тэтэж! — чуть не закричал я, — тэтэж!..»

И тут же я вдруг понял наконец: кровь джегуако!

Вот что заговорило во мне голосом моего деда Хаджекыза: он ведь предупреждал меня! Он все знал заранее.

То ли снова он, дедушка Хаджекыз, то ли это уже я сам спросил себя: ты готов?

Верно услышать голос крови, иногда еле различимый, и без ошибки передать его — не боясь непонимания и пренебрегая осуждением… Но это, это: порядочный человек никогда не забудет отца. Разве я и в самом деле забыл его?

Глава восьмая

ГОЛОС ВЕЩЕЙ ПТИЦЫ

Так я хотел назвать восьмую главу — о нем, об отце, еще когда мы с Сэтом рассказывали обо всем не торопясь, когда оба мы, как, впрочем, и многие другие тут, на Кавказе, думали: для того, чтобы хорошенько поразмышлять над прошлым, впереди у нас еще целая вечность.

А тогда я неизвестно отчего проснулся посреди ночи и словно к чему-то внутренне приготовился… И тут над нашим домом громко заплакал сыч — кукумяу.

В безысходно-жалобном его крике не было угрозы, была скорее вина — глазастая маленькая птаха словно оправдывалась. По одному из вас, пророчила она, вы будете завтра лить слезы, но мне приходится плакать уже сегодня, эта моя обязанность, моя печальная доля — разве я виновата, что Аллах создал меня такою?

Но почему меня разбудил не крик — разбудило его предчувствие?

Отчего-то я был уверен, что все наши также не спят, также прислушиваются к голосу вещей птицы, и Оленин тоже не спит…

Мне припомнился давний случай, когда во время раскопок под Новгородом мы с ним спали в одной палатке, и мне приснился вдруг страшный сон — до того страшный, что я резко приподнялся на подушке и замер, прислушиваясь… Как он догадался, Оленин? Раздался вдруг его добродушно-сонный чуть хриплый голос: «Ничего-ничего… Грозен сон, да милостив Бог! Ты запомни это, Сэт, ты запомни…»

Летучее это воспоминание снова вернуло мне спокойствие, уже в полудреме я подумал, что сыч этот, кукумяу, скорее всего не наш, не шиблокохабльский — жил себе, видно, в каком-то из аулов, которые собираются затопить, и тоже лишился теперь гнезда, когда разрушили дома, спилили деревья… Сыч-переселенец!.. То-то и плачет.

Уже сквозь сон я расслышал, как встал отец, вышел во двор и тронул сосок рукомойника под моим окном, проверяя, как всегда, есть ли вода… Поднял-таки глазастый вещун отца! Наверняка часа на два раньше. Теперь ой умоется, слегка перекусит, выведет из-под навеса свой старый велосипед…

Мне вдруг остро захотелось встать и проводить отца… сделать это хоть сегодня, хоть раз… Неужели это было бы и правда впервые в жизни?

В первый и последний раз…

Как мне в этот день работалось!

Иногда, когда Оленину приходилось уезжать в Майкоп, чтобы подбодрить нас, оставшихся печься на солнце, он обычно полушутливо говорил: «Хорошо, что не забыл, да: старую свою спутницу — удачу я оставляю с вами… Следите, чтобы она не осталась без дела, Сэт!»

В этот раз она действительно поработала!

Перед полуднем, когда я уже поглядывал то на часы, а то на помогавших нам школьников, собираясь дать им команду перекусить, ко мне неслышно подошел Ереджиб Батович, считавший своим долгом не только руководить, но и наряду со всеми махать лопатой… Подошел и знаками поманил за собой. Учительская привычка и тут давала себя знать: не будем, мол, мешать остальным — пусть трудятся.

Рядом с ним я сперва присел на корточки и тут же вскочил… Опустился на четвереньки, почти ткнулся носом в целенький ободок глиняного кувшина с забитым землей широким горлом, на котором виднелись обрывки сопревшей кожи, и опять меня подбросило вверх. Видел бы все это профессор Оленин! Я будто услышал его насмешливый голос: «Никак не пойму по вашим телодвижениям, Мазлоков Сэт: вы кто?.. Будущий большой ученый либо уже состоявшийся заурядный кладоискатель?»

Но ведь тут особое дело!

Под ногтями у меня опять стало черно, но уже через несколько минут в руках я держал тяжелый крутобокий горшок, а учитель мой пересохшими от волнения губами шептал, как мальчишка: «Как ты думаешь, Сэт?.. Все-таки в нем, должно быть… должно быть, а?» Трудно сглатывал и отчего-то не решался договорить, снова начинал спрашивать: «Ты-то как думаешь: что там?..»

Откуда посреди раскопа взяться пчеле?

На много метров вокруг только черный грунт, земляные полки на разных уровнях да идущий по траншее в самый центр кургана плохонький транспортер, установленный-таки колхозным механиком…

Но она вдруг прожужжала коротко и сердито, пчела: опустилась на окаменевшую поверхность чего-то, что находилось в горшке, деловито прошлась туда и сюда и тут же словно принялась за собственные раскопки… Конечно, это случайность! Появление пчелы…

Но для меня вдруг сразу, в единый миг открылось все, до чего нам еще только предстояло докопаться: никто не выбрасывал из могилы горшка — в горшке мед, мой предок Мазлоков не был предателем, шиблокохабльские кузнецы лежат вместе…

— Ты сделал меня счастливым историком! — негромко проговорил Ереджиб. — Конечно, теперь ты — ученик русского профессора, но ведь еще недавно ты был моим учеником, а, Сэт? Надеюсь, ты не откажешься, мальчишка?!

Кто из нас тогда был больше мальчишкой?.. Он ли, Ереджиб Дышеков, — в своем притворно-искреннем самоуничижении?.. Я ли — в нарочитом своем величии: ведь надо же было во что-то вылиться радости, которая буквально распирала меня!.. И мне уже было мало, что аульские наши ребятишки, эти примолкшие вдруг школяры, глядели на меня теперь с восхищением — того же я немедленно потребовал от своих сверстников, когда они вдруг появились рядом с нами: Кызар Бечмизоков и Урусбий Карауков.

— Мы за тобой приехали, Сэт! — негромко сказал Кызар, и Урусбий поспешил вслед за ним:

— Да-да, тебе домой надо!

— Всем домой надо, всем! — нарочно весело отвечал я, стараясь почему-то не вслушиваться в ту горькую интонацию, с которой оба они говорили — Когда люди на славу поработали и уже, а, Ереджиб Батович?.. — уже сделали серьезное научное открытие…

— Нас послали за тобой! — снова выдавил Урусбий и длинно, как мальчишка, вздохнул. И теперь уже Кызар словно попытался догнать его:

— Дома тебя очень ждут, да…

— Всех нас очень ждут дома! — продолжал я валять дурака. — Как, юные шиблокохабльцы, считаете: нас ждут?.. Разумеется, с победой.

Может, это была самозащита?.. И речь шла уже вовсе не о том, как продлить радость…

— Председатель прислал за тобой свою «волгу», Сэт! — очень грустно вдруг сказал Ереджиб и снял свою шляпу в дырочках. Приподнял было руку, чтобы обтереть пот, но на полдороге задержал ее, медленно опустил и тут же уронил голову. — Тебе надо срочно домой, мальчик!..

И самозащиту мою пробило наконец: закрыл лицо руками, повернулся и вслепую пошел к дороге. Кызар и Урусбий подхватили меня с боков под локти, сказали снова один за другим:

— Осторожно — надо беречь себя…

— Мужайся, Сэт. Всё по воле Аллаха…

Прошло уже столько лет, и многое в памяти почти стерлось, многое уже забылось совсем, но эти прорвавшиеся сквозь мучительный стон слова нашей матери, Кызыу, полоснувшие тогда меня по сердцу, наверняка буду помнить, пока жив: «Тот, кто вернулся с войны, ушел от нас!»

И все, что происходило потом в нашем доме, в нашем дворе, по дороге на кладбище и уже там — все это так навсегда и осталось для меня словно нанизанным на этот острый мамин крик… И громкие причитания, и молчание, которое недаром называется гробовым, тихие разговоры и распоряжения шепотом, виноватые речи друзей отца и даже тут бодрые фразы районных начальников — все соединили собой и всему словно придали особый смысл слова матери — простые, как жизнь. Горькие — как смерть.

Не знаю, что во мне сильней было: боль от утраты, которую с каждым часом обильней подпитывала запоздалая и никому не нужная теперь жалость, или чувство вины. Впервые я ощутил его так явственно — оно как будто съедало меня изнутри… Может, я в самом деле — неблагодарный сын?

Студент-историк, будущий ученый… И вдруг как будто дурной нарыв во мне прорвало — всего лишь год назад: «Сколько можно, отец?! Ходить по чужим дворам и поправлять крыши, чинить заборы… В конце концов я не нанимался копать им ямки под новый «скворечник» или подпирать старый!»

«Да-да, извини, сынок! — откликнулся он вдруг виновато. — И правда: при чем тут ты?.. Я ведь, как ты говоришь, нанялся, когда тебя еще не было на свете… при чем тут ты? Да и работы там не так много… Я один схожу, я — один!»

Временами вина давила мне сердце с такой силой, что после, когда что-то отвлекало меня от тяжелых мыслей, я испытывал не только облегчение, но будто какую-то печальную просветленность. Тогда краем глаза замечал Чемаля Чатокова, деловито переходящего от одной группки вполголоса беседующих людей к другой — тоже в высоких папахах, и кто-то словно подсказывал мне с горькой усмешкою, что этим он и занят здесь больше всего — осмотром собственных достижений… Иногда видел Рамазана Кукова, который с горящими глазами что-то доказывал незнакомым мне молодым мужчинам, и с печалью вдруг думал, что Умный Человек и тут остался самим собой…

Будто каменные изваяния замерли трое стариков: сразу постаревший, осунувшийся вдруг, но ставший от этого как будто еще более величественным дедушка Хаджекыз, который время от времени прикрывал глаза, словно стараясь что-то припомнить, и двое братьев Юсуфоковых по бокам от него — Даут и Урусбий…

Ко мне подошел Ереджиб — как никогда растерянный, в той же шляпе с дырочками, в которой он с нами работал, в старом костюме: по-моему, в нем же он расхаживал перед учениками все годы, пока учил мой класс. Тем более шикарно выглядел рядом чем-то очень похожий на него человек, одетый с иголочки: новенькая шляпа из велюра с узенькими, как у молодых модников, полями, новенький темно-серый костюм, черные лаковые туфли — невольно мне бросилось в глаза, что они на высоком каблуке.

— Это Сэт, — представил ему Ереджиб. — Тот сын, о котором я тебе говорил… А это мой брат Гузир — он на два года старше. Они уходили вместе с твоим отцом…

— К-как мы уходили, ты скажи, Ереджиб, к-как! — горячо заговорил старший Дышеков. — Молодежь должна знать, должна это помнить… к-как мы верили тогда! Укладываю вещевой мешок… к-какие там тогда мешки!.. Так, к-котомка!.. Мать наша подошла, кладет в нее алюминиевую ложку. А я выхватываю ее из котомки и — в окошко! Так и вышвырнул!.. Мы, кричу, не хантхупс хлебать, не шипе жевать едем — едем фашистов бить!.. А вечером, уже в Краснодаре, все едят, а я сижу, слюнки глотаю — у меня ложки нет. А попросить стыдно! Мы такие были: для меня легче было с девушкой договориться, чем у ровесника попросить закурить — такие мы были гордые… и тут! Лучше с голоду помереть, чем у кого-то ложку просить. И вдруг подходит Бирам… Подходит твой отец, мальчик!.. Протягивает мне ложку: возьми, Гузир! Ешь. Как догадался?.. К-как?! Вот он такой был, Бирам Мазлоков! Говорить ничего не надо — все сам видит. Даже мелочь какую-нибудь — все равно. Есть такие люди: не глазами видят, а сердцем… Ей, мало остается таких людей!..

Мне показалось, Дышеков скрипнул зубами, и этот неожиданный при его таком респектабельном виде звук отозвался во мне новым приступом жалости к отцу и вины перед ним.

— Ты не уходи, ты послушай! — попридержал меня Гузир Дышеков. — Бирам был скромный человек. Не то что не любил хвастать — он просто не умел это делать… Ему и в голову не приходило рассказывать о себе… Ты знаешь, как он плясал в Берлине?

Я и в самом деле удивился:

— Наш отец?! В Берлине?

— И-эх! — совсем как русский покачал головой Дышеков. — Молодежь! Что вы знаете?.. Но ты должен знать. Ты должен это сыну передать… Ты понимаешь? Внуку передать должен: к-какие мы тогда были!.. Даже если адыгейцы вдруг почему-то такими больше не будут, эту память мы должны сохранить: к-как мы верили!.. Ты слушай: когда отец раненым попал в плен и маленько отошел от контузии, знаешь, что он первое сделал?.. Стал насвистывать! Да-да!.. Он ходил по лагерю и потихонечку песню-гыбзэ[33] насвистывал — «Адыиф». Знаешь? «Лесной петух перебежал через тропу, конь рванулся, и ты упала, моя Адыиф…» Представляешь, как печально звучал его свист за тысячи километров от родного дома… И вот один подскочил с земли: ты — адыг? Второй поднялся от костерка: ты черкес?.. Кабардинец?! И он нашел пять человек своих, понимаешь?.. Наших… И все остальные в лагере тоже были наши, но эти — наши из наших… Так будет по-русски?.. И они договорились бежать, и бежали — это Адыиф вывела их из немецкого лагеря!

— Отец что-то такое рассказывал, — и в самом деле стал я припоминать. — Но я тогда понял так, что это было совсем с другим человеком…

— Он хвастать не любил, Бирам. Он был настоящий адыг. Ты это понимаешь, Сэт?

— Да, Гузир, понимаю, да…

— Ты слушай, слушай — тебе это надо знать: к-как мы тогда верили!.. Разве он домой побежал тогда?.. Он сам пошел в этот особый отдел, чтобы его поскорей проверили и он снова мог сесть за рычаги своего танка, ты понимаешь, Сэт?.. Его проверили, и все сошлось, и он снова забрался в свой танк, из которого перед этим еле выскочил, но мы тогда были такие, Сэт — ты это…

— Да, — сказал я, тяжело вздохнув, — да, Гузир, конечно, понимаю.

— А теперь: кто такой Дышеков?.. Гузир Батович. Я. Кто такой?.. Я хорошо в разведку ходил, и меня за это любили… Дышеков Гузир от скромности не умрет — он это прямо говорит. Любимец был, да. Не скажу, что любимец Бога, как у нас говорят, но комбат меня любил, а на войне он, знаешь, если и ниже Бога — то самую малость. Чуть-чуть. Ты это понимаешь, Сэт?.. Комбат меня любил и позволял такие штучки, какие бы другому никогда не простил. А у меня такая мечта была, когда еще в техникуме учился в нашем Майкопе: духовой оркестр собрать из студентов. А сам, думал, буду на барабане играть. Очень мне, знаешь, Сэт, нравился тогда барабан — молодость! Но жили бедно. Откуда инструменты возьмешь?.. А тут, когда стали отступать, гляжу — там ноты в грязи валяются, а там тромбон… совсем новенький! Я все жалел, что не взял его, а потом как-то говорю комбату, Печурину Василию Карповичу… Вот командир был! К-какой офицер!.. Одно слово: сибиряк. Я говорю ему: мы, говорю, отступаем, но придет время, когда будем наступать, и нам тогда очень нужен будет оркестр… Такой оркестр, чтобы, когда он заиграет потом в Берлине, и по всем нашим аулам на Кавказе, и по всем селам в вашей Сибири слыхать было!.. Печурин говорит: правильно рассуждаешь, сержант Дышеков! Молодец!.. Вот однажды мы на разведку пошли… в поиск. Неудачная была разведка, двоих потеряли. Но я не знал сперва этого. Отдельно был. Я свое сделал: отвлек огнем. А тут на обратной дороге — как по заказу!.. Разбитый автобус, и в нем, ты представляешь, — барабан! Громадный новенький барабан, да — как ты его бросишь? Взвалил я его на горб — с ним в батальон вернулся. А комбат себе места не находил: людей потеряли. Кивает на барабан: что это?.. Музыкальный инструмент для будущего оркестра! — отвечаю. Барабан! А как ты думаешь, Дышеков, — он говорит, — у кого шкура будет толще?.. У тебя? Или у этого барабана? Думаю, у него! — отвечаю. А он выхватывает из кобуры тэтэ — бах!.. бах!.. бах! По барабану. Представляешь, — говорит, — что в следующий раз с твоей шкурой будет?

— Так прямо? — начал было я, но собеседник мой тут же предварил все вопросы.

— Война!.. Это, сынок, война. Там все бывает!.. А через год, когда мы уже и правда стали наступать, вызывает меня наш комбат — он уже командиром полка стал. В землянку захожу, а там офицеров как в большой тыкве — семечек. Совещание у них только закончилось. Со спиртом… Налил он мне почти полный стакан и говорит: хочу тебе, Дышеков Гузир, отдать небольшой должок. При всех. А то ведь такое дело — война, такое дело — фронт. Тут стреляют, и не всегда — в белый свет… Не хочу, чтобы за мной остался этот должок: бери!.. Подходит к нарам, плащ-палатку откинул, а там — представляешь, Сэт?! Громадный барабан — еще больше того, что он вместо меня тогда расстрелял. Бери, говорит, Гузир — твой!.. А вам, — к офицерам обращается, — приказываю помогать младшему лейтенанту всем, чем только сможете: он будет полковой оркестр собирать — играть в Берлине.

— И вы играли? — спросил я, но Дышеков впервые надолго смолк. Стоял, задумавшись, потом негромко проговорил:

— Он как знал!

И снова замолчал.

— Кто, Гузир Батович?

— Командир полка, — сказал он. — Печурин… Утром прямое попадание в наблюдательный пункт, а он как раз там был — перед атакой… светлая память. Совсем как наш был, сибиряки — они, ну чистые адыгейцы, Сэт, да-да, это я тебе говорю! Я и ему это говорил, и он всегда смеялся, а тут… Когда его хоронили, я бил в барабан. Представляешь, Сэт?.. Один барабан — тоскливо так: бух!.. Бух! Офицеры наши попросили: бей! Пусть слышит. Он знал, что погибнет. Пусть теперь знает, что мы все поняли и что мы его не забудем… А наш оркестр… По-моему, фашистов били мы уже между делом, хотя били по-прежнему будь здоров как… Если бы я надел свои ордена, Сэт! Но главное для нас стало: собирать трубы для оркестра, учить людей, дирижера искать… Но зато к-какой это стал оркестр, когда мы дошли наконец до Берлина! Какой большой оркестр, я вообще таких больших больше потом не видел, а главное — как он играл! Все, что тогда играли — это само собой. Но по моей просьбе наш дирижер — я тебе потом о нем отдельно расскажу — сам заготовил ноты, расписал по партиям, и наш оркестр выучился играть исламей… ей, Сэт! Как мы его играли!.. И в Адыгее, я уверен, было слыхать! Только никто тут, конечно, тогда не понимал: откуда это доносится родная музыка… А это мы играли на большой площади перед рейхстагом. Я помахал рукой дирижеру: будь другом — пора!.. И на площади разлился и забил наш исламей… Ты бы видел, Сэт!.. Как в разных концах площади, там и тут, зашевелились солдаты и стали пробираться поближе к оркестру… Наши шли: адыгейцы, черкесы, кабарда… Но первым меня окликнул твой отец, Сэт!.. Я дернулся и тут же понял: мне нельзя — я играю. Умри, но играй — закон! Я стал кивать ему, а он мне, и оба мы плакали и смеялись сквозь слезы, а потом… если бы ты только видел это, Сэт!.. Мы с ним устроили такой хеч-хас[34], что на берлинском асфальте перед рейхстагом долго еще были ямки, которые выбухали своими солдатскими сапогами два молодых и здоровых адыгейца — к-какие мы были, Сэт!.. Тогда он и рассказал мне, как насвистывал в лагере «Адыиф»… Смеялся: ты, конечно, оказался хитрее меня, Гузир! Твоя музыка будет чуть громче моего свиста!.. А к нам все подходили и подходили наши, с Кавказа. «Кто?..» — «Лезгин!» — «Кто?..»- «Абхаз, я абхаз!»- «Кто?..»- «Твой брат грузин!»- «Ты кто?..» — «Абаза я, абаза!»- «Этот сразу видать: армян!..»- «Ты?..» — «Кумык!» — «А ты?..» — «Азербайджан» — «Я аварец!..» — «А мы — осетины!» Весь Кавказ был там, Сэт, — весь Кавказ! Подошли два кубанских казака, просят: сыграйте еще раз этот танец! И вот, представляешь, Сэт? Что там было!.. Сперва плясали кавказцы, а потом все, кто там был — вся площадь танцевала наш исламей!.. Палки от барабана я отдал Алесю, был у нас сын полка, белорус, а сам тоже пошел помогать ребятам… И мы все смеялись и плакали… к-как шальные! А когда наконец остановились, ко мне подошел старый солдат и говорит: «Я ногай!.. У нас не принято хоронить с оркестром. Но я попрошу, чтобы меня провожали с музыкой: она напомнит этот великий день…» И все кавказцы вслед за ним тоже стали говорить: закажу себе музыку. Когда помру. И я закажу!.. На память обо всех нас… О нашей общей победе, о Берлине, который мы все-таки взяли…

Или я чего-то всю жизнь не понимал, а этот Дышеков что-то знает от своего брата — моего учителя и друга отца…

— Ты все понял, Сэт? — словно настаивал Гузир Дышеков, и только тут я догадался, чего он от меня хочет: на противоположной стороне улицы стоял запыленный автобус, и в нем, несмотря на жару, все еще сидели музыканты с трубами в руках — видно, старший Дышеков предупредил их, чтобы пока не выходили.

— Воля отца — закон для меня! — сказал я как можно тверже.

Скорее всего музыканты понимали, что случай и в самом деле — особый. Как сперва очень тихо прокрадывалась в сердце их музыка, как потом у всех его сжала!

А может быть, по дороге в аул старший Дышеков рассказал им эту историю — и о том, как почти без надежды отец насвистывал «Адыиф» в немецком лагере и как бросился потом в Берлине на родные звуки исламея…

И снова меня полоснуло это очень простое и горькое: «Тот, кто вернулся с войны, ушел от нас!»

Или это не только по нему, по моему отцу, Бираму Мазлокову, рыдали трубы — это был плач по всем погибшим тогда в войну и умершим от ран уже после нее адыгейцам… Общая гыбзэ — по ним всем.

Но это было уже потом, чуть позже. А тогда и в нашем доме, в нашем дворе и по соседским дворам, и на улице все еще собирался народ… Сколько пришло людей! Сколько приехало из других аулов и из Майкопа — и наши родственники, и знакомые, и те, кого я видел впервые…

Нет-нет да и пытался я увидать, где там Оленин, не надо ли ему чем помочь, и в один из таких своих поисков глазами заметил вдруг парня, лицо которого показалось мне очень знакомым. Где-то мы с ним встречались — правда, тогда он был без этих фиолетовых синяков, которые затянули ему оба глаза.

Если пришел на похороны, выходит — близкий человек, хороший знакомый? Но по виду его ясно, что чувствует себя неуютно. Исподлобья оглядывается вокруг и снова низко опускает голову: не то что кого-то стесняется — пожалуй, боится… Что за парень?

Оленин стоял среди наших аульских, и я, не подходя к ним, на миг прислушался к разговору: он снова был о последних минутах отца.

— Бирам был солдат и остался солдатом до конца…

— Да, так не стыдно умирать!

— А, может, он перед этим уже потерял сознание?

— Что ты говоришь! Зачем у покойника отбирать мужество — оно всегда у него было, другое дело — он никогда о нем не кричал…

— Аллах говорит: «Мир вам за то, что вы терпели!» И Бирам получил наконец этот мир…

Говорили по-русски — конечно же, из уважения к профессору: гость и на похоронах — гость.

— Если он уже потерял сознание, его комбайн шел бы только прямо, и бульдозер успел бы увернуться… Но он ударил его!

— Бирам шел на таран, да!.. Он помнил до конца, что он — танкист!

— Прежде всего он — крестьянин!

— Прежде всего он — адыг!

— Это и есть настоящее мужество: за маленькое зернышко, которое об этом никогда не узнает, но без которого умрет человек, он пошел на таран!

Снова у меня невольно брызнули слезы: какая в самом деле обидная нелепость!

Почему солдат, прошедший всю войну, не однажды горевший в своем танке, не раз раненный — это надо видеть, как исполосованы у него и грудь и бок, и нога от самого бедра до ступни… И почему этот солдат, не раз погибавший за свою родину, должен был теперь умереть за право убрать урожай, который своими руками вырастил, ыйт?!

На том самом поле, за которым он ухаживал, как за малым ребенком, должны были поставить вагончик для бетонщиков и что-то еще, и вот комбайн отца докашивал хлеб, а по этому самому хлебу уже шел навстречу ему бульдозер — ровнять площадку…

Когда они столкнулись, бульдозерист, говорят, успел заглушить двигатель, но у комбайна, когда прибежали люди, мотор все еще работал, и отец лежал грудью на баранке, разбросав руки и свесив голову — сердце у него уже остановилось…

— Наш Кызар чуть не убил этого несчастного бульдозериста! — снова раздался голос в кружке аульчан, в котором стоял Оленин.

— Надо было убить того, кто отдавал этот дурацкий приказ!

И тут я понял!

Тот самый бульдозерист, с которым я познакомился тогда на своем кургане, — конечно он!.. И это он стоит теперь тут с заплывшими от фиолетовых синяков глазами, и вид у него совершенно затравленный…

Вот оно как: меня этот парень совсем недавно спас — от топора старика Османа.

А отца моего он убил.

И раз, и другой я обернулся, но парня уже не было там, где он только что стоял.

Все-таки я пошел туда и уже оттуда снова стал искать его глазами.

Возле остановился Асхад, старший брат. Не глядя на меня негромко сказал:

— Этим городским ребятам из оркестра надо будет, пожалуй, сказать, чтобы они тут сейчас играли — потом ведь наши быстро пойдут!

— Старший Дышеков, наверно, скажет им… проследит за всем.

— Проеледит-то проследит, — совсем тихо почему-то сказал Асхад… Вот кто был и в самом деле любимец отца! Или… или?

— Ты не видал? — спросил я. — Тут только что стоял такой парень…

Не дослушав, Асхад махнул рукой на наши пристройки.

Что-то отвлекло меня, а когда я выглянул наконец из-за сарая, увидал такую картину: на травке, обняв друг дружку за плечи, сидели под стеночкой Кызар с этим русским парнем, и оба молча давились слезами…

Подойти к ним?

Что-то подсказало мне, что буду лишним.

Плечи Кызара перестали трястись, он поднял кулак, сквозь шмыганье носом проговорил, задыхаясь на каждом слове:

— Падлу эту… которая на пшеницу тебя послала… из-под земли найду!

И мне показалось, что это наш Барон, наш хаджирет, наш одинокий всадник, что он нынче не в дальнем рейсе, а здесь, на похоронах Бирама Мазлокова — они с отцом и правда любили и понимали друг друга… Эх, отец!

Тот, который вернулся с войны, ушел от нас!

Как неожиданно, как нелепо ушел!

Или прав дедушка Хаджекыз, сказавший за все это время всего одну горькую фразу: «Убили его еще там, на Отечественной… А тут, в ауле, он держался, как умеют держаться адыги, если они — настоящие адыги, а на этом пшеничном поле он только упал наконец, как сноп… Только своим любимцам Аллах посылает такую смерть — мне остается своему сыну только завидовать!»

А когда он сам был убит, наш тэтэж?

Ей, подожди, не падай пока, дедушка!

Я вдруг столько понял за эти дни — нам еще о многом надо будет с тобой поговорить!

Потверже обопрись на свою кизиловую палку, тэтэж, переживший любимого своего сына, — не падай, мой тэтэж. Продержись еще несколько осенних лет: как умеют, говоришь, держаться в роду Мазлоковых… не падай!

Тихо, совсем тихо, как будто очень издалека, робко и несмело начал оркестр. Ударило сердце, обозначая начало прощания… Ударило еще и еще раз — все сильней и сильней, и вот нарастающий стук его словно вырвался из груди и превратился в этот громкий, как из-под тугой колотушки, звук… Что это?

Бьет барабан старшего Дышекова, выбросившего ложку, когда его собирали на Отечественную войну?

Или это тяжелый обушок топора подгоняет сырую дубовую доску, чтобы навсегда закрыть отца в последнем его земном пристанище?

Бухает барабан, бьет обушок.

Уже не слышно женского плача — женщины не должны переступать границу кладбища…

И раздаются лишь негромкие голоса мужчин:

— Он сделал то, что должен был сделать каждый адыг!

— Это так, да, но зачем идти на смерть безоружным?

— Говорят же: они думали, что в танке никого нет, и там они и найдут оружие…

— А там его ждала смерть!

— Одного убила и осиротила двоих…

— Сам рос без отца, и детишки его тоже будут расти сиротами…

Почему — без отца?.. Нас не двое, если на то пошло… И при чем тут танк?

Какой, какой танк?! Прислушиваюсь к тому, что говорят вокруг. Прислушиваюсь к самому себе. Так чутко, как не может прислушаться современный радар, новейшее хитрое устройство, созданное руками человека — может только сам человек.

Бьет тугой барабан…

По дубовой доске колотит тяжелый обушок.

Может, эти звуки означают совсем другое?

Реальность недаром называют жестокой: вот она, почти на ваших глазах пробивает хрупкую стенку вымысла… Или так распорядилась судьба?

Чтобы на том самом аульском кладбище в Гатлукае, за этим высоким холмом, похожим на шляпу великана, где покоится мой отец, ставший в этой книге также отцом Сэта Мазлокова, хоронили потом погибшего в Абхазии моего земляка, хоронили Адама Хуаде…

Низко опустив головы, стоят рядом Кызар Бечмизоков и Урусбий Карауков, постаревшие не за эти прошедшие двадцать лет — за те несколько недель, что находятся в Абхазии их сыновья.

Задумчиво звучат голоса переживших моего отца аульских стариков — среди них и сильно сдавший за последнее время мой учитель Дышеков.

— Если хорошенько подумать, какая судьба у наших Хуаде: отец Адама рос сиротой — почти не знал своего отца, но был весь в него!..

— Такой же честный — слова неправды не мог сказать…

— Вот что значит: одна кровь. Она растит человека. Она воспитывает.

— Это самое главное: какой человек крови.

— Адам был по крови — настоящий адыг…

— А-енасын, если бы у него было оружие!

— Эти городские ребята говорят, они поставили около бывшего обкома табличку, что Шеварднадзе — фашист!

— Обкома теперь нет — есть Белый дом…

— Не нравится мне это…

— Тебе обком нравился, ей?!

— Не нравится, что везде теперь — Белый дом. Почему везде должно быть одно и то же?.. Все как у обезьян. Если в Москве у них нет гордости, у нас она еще осталась!

— Теперь другие времена!

— Какие, скажи, пожалуйста, другие, если ребята гибнут, как тогда на войне? Если раньше фашисты были в Берлине, а теперь ты сам говоришь, плакат висит: они в Тбилиси!.. Тогда их так и не пустили за перевал, а теперь они — уже там!

— Не все грузины фашисты, далеко не все…

— Ясно, что народ ни при чем.

— Нашего Адама ведь тоже грузин похоронил в Сухуми…

— Как он его похоронил?.. Прикопал!

— И тело несли потом к вертолету: грузин нес, казак и двое наших…

— Там жило много казаков: когда их тут раскулачивали-размулачивали, они бежали в Абхазию, абхазы давали им приют, давали работу…

— Народ везде хороший — правители дурные.

— Ребята говорят, он плакал, когда рассказывал… старик этот. Грузин… Он видел со своего этажа, как Адама пуля ударила, как он упал, как несли его, как он приказывал оставить. Я, говорит, понимал, что он приказывает оставить, а самим уходить. Они его между гаражами оставили. Старик все смотрел на него, а когда стрельба прекратилась — он вышел… Потом уже поднялся за лопатой.

— А эти, что Адама звали в Абхазию, приехали из Майкопа?

— Ученые?.. Тут они, тут.

— Раньше на войну призывал военкомат… Почему теперь — ученые?

— А кто кроме них знает, за что теперь стоит воевать, а за что не стоит?

— То, что абхазы — наши братья, это мы знали и без них!

— Но ты же не знал, что к ним надо срочно ехать, помогать им… А они знали. Этот полковник сказал в Сухуми, что у него найдется сто тысяч грузин, чтобы вырезать девяносто тысяч абхазов… Но наши ребята к этому времени были уже там!

— И все-таки это мне не очень понятно — с учеными. Они читают много умных книжек, но они не знают, как живут простые люди в аулах…

— Там ведь это все затеяли тоже непростые люди. Потому-то простые не разберутся: как мы с тобой… Что мы знаем?

— Затеяли миллионеры, ей, а погиб наш Адам, у которого лишних штанов, говорят, не было — сиротой рос…

— Когда мы уходили в сорок первом, нас не миллионеры посылали на войну!

— Но затеяли-то ее тоже миллионеры! Или ты забыл? Империалисты-миллионеры.

— А теперь, выходит, свои?

И я тоже поглядывал на группку этих людей в шляпах и в городских костюмах, которые и тут стояли тихим кружком, словно все продолжая о чем-то советоваться.

Поискал глазами и увидел стоящего ко мне спиной Сэта Мазлокова, одного из ведущих наших историков… Почему он так сгорбился?.. Голову опустил так низко, что велюровая его шляпа вот-вот свалится… Или переживает больше других?

Ведь с тех пор, как Оленин перед своим арестом прислал ему письмо, в котором была и коротенькая записка к одному из старых друзей ленинградского профессора, к известному грузинскому историку, Тбилиси стал для Сэта вторым родным домом. О чем бы с ним ни заговорил, все сворачивал на эту дорожку — в Грузию. Стыдится теперь?

Или он, Сэт, как и я, все думает, все продолжает думать и думать над теми словами Хаджекыза о нашем Бираме: «Убили его еще там, на Отечественной войне, а на этом пшеничном поле он только упал наконец как сноп…»

Как сноп, упал и Адам Хуаде, подкошенный очередью из танка на одной из улиц Сухуми…

Но кто его и в самом деле убил — еще перед этим?

Где?!

— Наши старики говорят, что он не стал брать оружие в милиции. Они там приняли такое решение в Министерстве внутренних дел республики.

— Звучит-то как!.. Как звучит!

— Дело бы шло, ей! А то уже одних министров вон сколько посадили на свою шею…

— А ты хотел, чтобы на ней по-прежнему сидели чужие министры?

— Какое, говоришь, решение они там приняли?

— Активистов «Адыгэ хасэ» не должно быть среди офицерского состава милиции. Так же, как из Конфедерации[35]… Они говорят, у Мусы плохой характер.

— У Шанибова?.. С ним разговаривать непросто.

— А они хотели, чтобы Конфедерацией руководила девушка?

— То же самое и с казаками. Одному атаману пришлось уйти из милиции.

— Еще эта чесотка давно к нам не приставала: казаки!

— Тоже воюют в Абхазии…

— А куда они денутся?

— С волками жить — по-волчьи выть: их пословица!

— Насчет волка. Который на гербе у чеченцев.

— И на знамени… Одинокий волк под луной.

— Помогают они в Абхазии или нет — гяур есть гяур.

— Не все казаки — гяуры…

— Ты скажешь!

— Почему же не сказать, если ты этого не знаешь?.. Среди казаков всегда были буддисты — калмыки, пожалуйста!.. Буряты. И были муслимы. Башкиры, татары — это само собой. Но еще и кавказцы…

— Я знаю, что осетины — казаки, но они тоже гяуры…

— Так что этот волк?.. Одинокий волк под луной…

— Зубами он хорошо клацает.

— Я как раз не о том. Филологи на днях докопались… Как по-чеченски «волк»… Борз!.. Они теперь стали автоматы выпускать: «борз». А слово-то это — славянское!

— И что обозначает?

— А вспомни: борзая собака. Быстрая. И, понимаешь, о чем речь: о взаимном проникновении. О влиянии. Культуры, истории. Как все переплелось: на чеченском знамени — борз…

— Но грузины, грузины!.. У меня, говорит, найдется сто тысяч наших боевиков, чтобы вырезать девяносто тысяч абхазов!.. И это — учителя демократии!

— Тут есть один печальный секрет: абхазы схватили этого полковника и надругались над ним… Лишили возможности иметь потомство! А, думаешь, почему его и назначили командующим?.. Ему есть за что мстить.

— Потому-то его над уголовниками и поставили, конечно!

— Они ведь не хотели Адама отдавать!.. Тело не отдать — это как?.. Пусть, говорят, придет сюда новенькая последняя модель «волги» — тогда отдадим!

— Неужели до этого дошло?

— А ты не слышал?.. Наш президент позвонил Шеварнадзе, спросил: вы в курсе?.. Это с вашего ведома идет такая торговля?.. И тот сказал: забирайте, не будем чинить препятствий.

— Все равно он — подлец!.. Позорит всю нацию.

— Всегда от «старшего брата» защищали. Всегда поддерживали. Первые начали борьбу за суверенитет…

— Надо еще разобраться, что это такое, в конце концов, — суверенитет твой!

— А все-таки давай рассудим: осетин Сталин дал большие послабления Грузии — разве нет?.. Не при нем ли она стала на ноги, Грузия?.. И первая, кого грузины не пощадили, — Осетия!

— Теперь все можно говорить!.. Но тогда-то мы этого не замечали. Имперских этих замашек.

— Там наши ребята были. Самбо, дзюдо — борцы. А после первенства Якуб наш на день на два задержался… Ехал потом во Владикавказ на такси, а водитель — грузин — ему и говорит: скоро придем — освободим вас наконец!.. И займем свои исконные земли!.. Это какие же? — Якуб спрашивает. Водитель ему: от Сухуми до Анапы!.. Это все наши исконные земли — там раньше грузины жили!

— Хорошенькое дело, а?.. А где жили убыхи? И где шапсуги? Якуб ведь сам — шапсуг?

— Шапсуг. Коблэ!.. Старая фамилия — Коблев. В «Дневнике Даховского отряда» несколько раз упоминается…

— Махаджиры?.. Или остались?

— Как у многих: кто тогда ушел, кто остался…

— И что Якуб наш ответил этому грузину, который захотел в Сочи?

— Он и сказал ему: да нет, генацвали!.. На берегу всегда жили наши да абхазы. А рядом с ними убыхи, которых теперь больше нет… Но это наши братья! Жили там, где сегодня Сочи. А от Сочи и до Анапы — шапсуги!.. Адыги!

— А таксист?

— Почесал, говорит, в затылке и говорит: может, и жили. Убыхи ваши. Но все равно это — исконные грузинские земли!..

— А ты знаешь, что кроме карты Великой Черкессии есть также карта Великой Армении? Тоже — до Ростова?

— История повторяется.

— Какая именно?

— В девятнадцатом году грузины уже пробовали пройти до Анапы, и тогда Деникин, хоть у него совершенно не было сил, все-таки послал два полка казаков, и они отбросили их обратно за Сухуми…

— А знаете, что наши филологи говорят?.. Наши «язычники»?.. Что в грузинском языке нет даже слова «волна». Если они никогда не видели моря, откуда же у них быть слову «волна»?

— Он ведь тоже занимался у Якуба, Адам?

— Якуб говорит, что он, может быть, потому и не достиг высоких спортивных званий, наш Адам. Он щадил противника…

— Великодушие выше храбрости?.. По «Адыге хабзэ»?

— Он был крепкий парень, чего там!

— Этот старик — грузин — рассказал: ему видно было, как Адам складывал руки на животе — готовил себя к смерти.

— Несмотря на боль, да… Сознательно приготовил, как настоящий мусульманин. Перед смертью…

И то, чего не договаривали наши интеллигенты, которые и нынче еще решают: как им быть?.. во что верить?.. в кого? — досказывали за них аульские старики.

— Приготовился ко встрече с Аллахом…

— Но кого он накажет за то, что дети Адама опять будут расти сиротами?

— Тамга будет расплачиваться! Он за все ответит!

— Что Тамга?.. Когда Тамга начинал, он, говорят, хотел добра людям…

— Аллах судит не по тому, чего ты хотел. А что ты наделал. Что ты натворил!

— Разве можно перечислить, что он натворил?

— В Пчегатлукае старики говорят: хороший хозяин сам скотину метит… И знает потом. Помнит, где у него какая…

— А эта скотина уже пришла к нам с тавром, да!.. А кто ее таврил? Кто клеймил? Где…

— Инджилизы[36] его таврили — кто еще?.. Съездил туда один раз, другой раз — стал как шелковый…

— Они всегда хотели быть здесь, инджилизы.

— А кто здесь не хотел быть?..

— Из скольких стран приезжают махаджиры?.. И все говорят в один голос: лучшего места нет на земле!

— Лишь бы у нас у всех хватило ума сохранить эти места!.. Это раньше люди убивали друг друга, но все вокруг оставалось цвести. А нынче люди изводят все вокруг даже в дни мира… Что тогда может случиться в дни войны? Этот костер у нас на Кавказе будут разжигать до тех пор, пока не настанет удобный момент посадить на него Россию… Так, чтобы она больше не встала… Где ты еще разожжешь костер? Только тут!

— Можно подумать, что сам ты при этом не загоришься! Или ты уже в Турции, ым?

— Я не знаю, где я. Раньше знал: в Советском Союзе. А теперь они как будто смеются надо мной по телевизору: в бывшем Советском Союзе. Как можно жить в бывшем государстве?.. Это все равно что жить на кладбище!.. Но тут не живут. Тут покоятся.

— Иногда уже подумаешь, что лучше бы покоиться, чем так жить…

— Аллах осудит за эти слова!

— Но разве это неправда?.. Когда была война, наши старухи столько не стояли по очередям…

— Потому ты и захотел в Турцию?

— Нет, я хочу жить только в Адыгее!.. Но Аллах распорядился так, что мы всегда были между Россией и Турцией…

— Верные слова — живем как на канате, который они туда-сюда перетягивают!

— Турки — муслимы. Этим все сказано!

— А если вспомнить, что Аллах эти места оставлял для себя и только потом отдал адыгам?.. Может быть, Аллах и сам хотел находиться между Россией и Турцией — чтобы беды не было. Но на этой земле поселились адыги — теперь многое легло на их плечи. Им есть теперь о чем позаботиться!

— Не много ли возьмем на себя?

— А разве Аллах не смотрит, сколько ты берешь?.. Что ты делаешь?.. Как решаешь?.. А потом уже думает: помочь тебе или нет?

— Может быть, ты и прав, что у адыгейцев судьба особая. Давай вспомним, что Исса, сын Марийам — тоже посланник Аллаха. Он — Его слово. И дух Его. Как Россия между востоком и западом — так мы между Россией и Турцией!

— В сорок втором году, когда пришли немцы, нашлись старики, которые уговаривали царского генерала Клыч-Гирея: настал час посчитаться с русскими!.. А что он сказал?

— Сказал, что рано?

— Он сказал: я с немцами пришел, я с ними уйду. Вы жили с русскими рядом — вы с ними останетесь жить.

— Памятник надо такому человеку!

— Конечно, памятник!.. Карачаи потом в Казахстан поехали. Ингуши в Казахстан поехали…

— Балкарцы и чеченцы, ей!

— Теперь все что хочешь можно об этом говорить, но то, что у адыгейцев душа осталась чистая и руки остались незамаранные — разве в том нет заслуги этого человека?

— Говорят, его потом расстреляли?

— Нет, повесили!.. Его страшно повесили — на крюк!.. Инджилизы продали его Сталину вместе с генералами-казаками, и их повесили вместе…

— Эти кого хочешь продадут и купят!

— Недаром на каждом углу теперь: рынок!.. Рынок! Вот и будет удача тому, кто всю жизнь, как инджилизы, продавал: товарищ — не товарищ… друг — не друг…

— Теперь мы все — господа!

— Рынок есть рынок: родного брата продадут!..

— Такие люди, как наш Адам, все равно останутся: такую душу, какую дал им Аллах, нельзя купить!

— И кому, как не старшим знать: что можно продать, а что нет — даже если тебе кинжал к горлу приставили…

— В Коране сказано: пусть сражаются на пути Аллаха те, которые покупают за эту жизнь, что мы тут живем, другую — на небесах…

— Адам купил ее своей жизнью!

— Потому мы и здесь.

— Потому все это и говорим: посеянное на кладбище хорошо всходит…

Посеянное на кладбище хорошо всходит…

И быстро растет!

Созревшие плоды, несмотря на их горечь, целебны и врачуют людские болячки.

Но если их приложить больше, чем надо, и оставить надолго, можно растравить рану…

Кому в самом деле Аллах даст зрение разглядеть меру?

Ведь только у Него, говорит пророк, всякая вещь — по мере.

Человек же создан вечно колеблющимся. Коснется его зло — и он грустен, и готов разделить твою печаль. Настанут добрые времена, и он вдруг делается для всех недоступен…

Только молящиеся могут быть постоянны в своей молитве… Ты молишься?

Чтобы услышать разглядевшего меру.

— Тяжело это сознавать, но, судя по всему, это лишь самое начало конфликта…

— Добавь: одного из многих. Которые готовы вспыхнуть здесь, на Кавказе.

— Кто бы написал этой дикторше на телевидение?.. Она постоянно утверждает, что Нальчик — это Закавказье…

— Худенькая мышка, которая сама себя боится?

— Если бы дело только в ней!

— В июле был в Москве, в исламском центре… Там были эфенди из Турции, из Иордании… Прекрасно по-русски говорят. Особенно иорданский эфенди — он сам чеченец, член парламента, шейх… Спрашивает: неужели Россия выберет тот путь, который ковром расстилает перед нею Америка?.. Есть там свобода?.. Да, есть. Но какая это свобода?.. Свобода миллионера оставить все свое состояние любимой собачке, когда тысячи людей умирают от голода? Это вы называете свободой?.. Демократией? Плюрализмом? Правами человека?..

— Очень дельная речь!

— Справедливая, еще бы!.. Он говорит: есть нынче путь, который предлагают арабские страны. В Эмиратах, например, продавца, который обманул бедняка, не только лишают лавки вместе с товаром — лишают жизни!

— Об этом многие наши махаджиры рассказывают…

— Тогда бы завтра у нас по всей громадной стране…

— Ты еще скажи: наша страна.

— А чья ж еще?

— В Москве они говорят теперь почти все: в этой стране. Как будто не имеют к ней отношения…

— А ты не знаешь, кто это говорит?.. Даже не догадываешься?

— Семьдесят пять лет наша идеологическая машина ехала, можно сказать, на топливе, которое называлось: родимые пятна капитализма. Все наши недостатки на это сваливали. А нынче ее заправляют вот этим топливом: ошибки Сталина в национальной политике.

— А знаешь, какая разница между тем и другим топливом?

— Ы?..

— То было отечественного производства. А это — зарубежного. Качают из ЦРУ — по прямому трубопроводу.

— Приболела матушка-Россия, сильно приболела…

— Теперь она не «приболела» — теперь Россия смертельно ранена!

— А не только Россия, нет!.. Передел мира идет полным ходом.

— «Процесс пошел»?.. Как говорит Тамга. Самый почетный «немец»…

— Посмотри по телевизору, что творится в Южной Америке. Или в Африке… А что вдруг вспыхивает в счастливой нынче Германии?.. В Сан-Франциско?.. Сразу думаешь: какие там права человека?.. Это — «цивилизованный путь»?!

— В Коране есть сура, которая называется «Предвечернее время»… Видно, это — о нашем времени!..

— Поверьте: Россия смертельно ранена…

Куда и в самом деле денешься от пророчеств?

«Мы сотворили человека лучшим сложением, а потом ввергнем его в нижайшее из низших состояний души: кроме тех, которые уверовали и творили добрые дела — им награда неисчислимая!»

Вот он-то — с соизволения Аллаха — и делает эту черную работу: ввергает в «нижайшее из низших состояний души»…

Вернее, она. Лесная собака.

Железный Волк!

Глава девятая

ПЕТР — ЗНАЧИТ «ТВЕРДЫЙ КАК КАМЕНЬ»

Вспоминаю Оленина часто, бывает — подолгу размышляю и о нем, и обо всем том, чему он пытался научить меня и что не успел мне досказать…

Но встречаемся мы с ним, как правило, в церкви. И началось это лет десять назад, когда я случайно, как мне тогда казалось, оказался в нижегородских лесах.

Вышло так, что но дороге в Москву мы разговорились с нашим художником Феликсом Петувашем — работы его я очень любил, но самого видел, как говорится, больше издалека. Как это часто бывает в дороге, мы вдруг быстро сошлись, в Москве стали перезваниваться, чтобы вместе сходить в музей или на выставку. Потом он раз и другой затащил меня в мастерскую к русскому художнику, с которым они вместе учились. И тут-то Феликс однажды и предложил мне: «Хочешь посмотреть на российскую глубинку?.. На нижегородские леса?.. Алешка едет туда денька на три-четыре, я тоже решил с ним съездить. Айда вместе!»

Сперва проехали по старинным городам со знакомыми названиями — Суздаль, Владимир, Муром. Потом пошли имена незнакомые, но как бы узнаваемые, вроде этого — Кулебаки, и узнавание веселило меня и сообщало уверенность, что и мы с Феликсом, хоть и далеко от дома забрались, здесь — не чужие…

И на «жигульке» Алексея заехали мы в конце концов в глухие дебри под Городцом, в котором умер, возвращаясь из Золотой Орды, Александр Невский…

Втроем мы уходили в лес, и художники мои оставались на какой-нибудь симпатичной полянке. А я, чтобы не скучать, делал круги вблизи нее, собирал грибы и, словно охотничий пес, вспугивал больших и маленьких птиц.

Осваивая таким образом территорию этой самой российской глубинки, на второй день я заблудился, заночевал в лесу, и неизвестно, чем бы дело закончилось, если бы рано утром я вдруг с пригорка не увидал крест над светло-синим куполом церкви…

Надо ли объяснять, что после неуютной ночевки я спешил на этот крест как на спасительный маяк… Успел уже выйти на край деревни, а все стремился вперед, к спасительному своему ориентиру. И только потом вдруг заметил, что иду по совершенно безмолвной, вымершей улице, и если окна в избах не заколочены, то только потому, что тут и заколотить-то их было, пожалуй, уже некому.

Ускорил шаги, и еще издали увидел, что церковь стоит целехонькая, и двери в нее открыты…

Конечно же, через порог я заглядывал с опаской… И тут увидел горевший в глубине огонек… свеча!

Попросив, как всегда, у Аллаха прощения я вошел и остановился напротив этой свечи — один-одинешенек среди старых потемневших икон… Если горит свеча, значит, тут кто-то есть?

За резными этими створками, царскими вратами, увидал вдруг неторопливое перемещение тени и понял, что священник — там и что он скорее всего уже увидел меня… наверное, выйдет?

Но одновременно я ощутил и чье-то присутствие рядом с собой. Невольно поглядел туда и сюда, но кроме меня в церкви никого не было.

Когда раздался неподалеку скрип старых половиц, я снова обернулся, уверенный, что пришел наконец кто-то из прихожан… никого!

Но половицы скрипнули теперь в другом месте: так явственно! Кто-то ходил вокруг, кто-то тщательно меня разглядывал — невидимый сам.

— Спаси Господь, путник, что не прошел мимо храма Божьего!

И я облегченно вздохнул и невольно наклонился: из царских врат вышел батюшка… Какой он был старый!

Медленно приблизился ко мне, негромко и как-то очень буднично сказал:

— Мои прихожане разболелись, а двое отпросились на покос… Начнем службу.

Я дернулся было что-то сказать ему, что-то объяснить, но он уже отвернулся от меня, приготовившись к молебну…

Как молодо зазвучал вдруг его голос:

— Благословен Бог наш!..

Тут я похолодел, как говорится: одно дело стоять в храме среди толпы, где добрая половина, бывает, не крестится, и совсем другое, когда ты с батюшкой один на один, что называется… а может быть, один на один с самим Господом?

Старенький батюшка вдруг обернулся и поглядел на меня как на малого своего внука — с лаской и пониманием…

Он словно разрешил мне быть самим собой, и я это с благодарностью понял, все мои проблемы враз отступили, я расслабился и стал вслушиваться в те слова, что произносил священник. Иногда я оборачивался на скрип половиц, но теперь уже с иным чувством. Что же это? Та самая память неодушевленных предметов, о которой говорят нам теперь хитроумные японцы?

Много-много лет подряд в этот день собирались в храм толпы народа, расходились тут по своим привычным, по любимым местам… И вот — никого! Но старые половицы помнят, они тихонько поскрипывают… Или тут совсем другое?

Всего лишь напоминание не то что об одушевленности — о вечно живом высоком Духе… Как он там только что хрипловатым голосом пропел, старенький батюшка?

«Силы бесплотные…»

Не они ли со мною рядом?

Но как мне спокойно, как уютно, как радостно было стоять посреди этой древней деревянной церквушки и постоянно ловить скрип половиц!..

Я твердо знал, что я тут не один. Что тут я — как свой среди своих.

«Входите, ей! — шептал я про себя, уже не оборачиваясь на скрип. — Если что, потеснюсь… кеблаг[37]… Всем хватит места!»

Может быть, эта необычайность моего положения рядом со старым батюшкой, неукоснительно исполнявшим службу по полному, как я понял, чину и почти в полном одиночестве истово и горячо творившим молитву, — может, это она, нереальность всего происходящего, кольнула вдруг сердце острой жалостью: как мало осталось от России!

Батюшка снова медленно закрыл за собой резные врата, но почти тут же открыл их и вынес что-то вроде обтянутой желтой материей конторки. Я сделал движение, которое означало, что готов помочь ему, и старый батюшка понял это, но снова почти неуловимым жестом освободил меня и от этой обязанности. Вынес толстую книжку, надел, наконец, очки и с нарочитой строгостью поглядел на меня поверх выпуклых стекол.

— Недавно мы чтили память святых первоверховных апостолов Петра и Павла. А сей день чтим память ревнителя православия князя Андрея Боголюбского!..

Теперь я стоял буквально напротив старого батюшки, и мне ничего не оставалось, как не спускать с него внимательных глаз. Но почти бессонная ночь, проведенная в лесу, и навевающий спокойствие и благость запах ладана, которым священник посчитал нужным меня обильно окуривать, пожалуй, сделали свое дело: временами я отключался и тогда уплывал в какие-то полузнакомые дали…

И вдруг голос священника вернул меня к действительности:

— Благоверного князя, — сказал он, как показалось мне, громче обычного, — погубили, сговорившись, между собой жидовин и кабардинец…

Одиннадцатый век! Считай, начало русской государственности… Из какой дали все это тянется, из какой полутьмы веков!

Но разверзлась не только глубина прошлого — распахнулась вдруг высь у меня над головой.

Кто-то и в самом деле бесплотный, спускался ко мне… Как пишут в старых книгах, нисходил. Потом невидимое движение закончилось и обратилось в явственный, хоть и неслышный тоже, голос: «Спаси Господь, что пришел. Спаси Господь, Сэт!.. Ты приходи иногда… Помнишь Хашхону?..»

А на Хашхоне, в те редкие минуты, когда мне удается посидеть на бережке, вырвавшись из Майкопа, я вспоминаю теперь старенького батюшку: как он кормил меня в своей бедной избе, а я все торопился рассказать ему об Оленине… Как я уснул потом на телеге, когда сидел на скамейке в передке рядом с батюшкой — как когда-то с дедушкой Хаджекызом…

Мы все ехали, ехали, и я, отняв свою голову от батюшкина плеча, услышал его такой искренний, такой радостный голос:

— Вот и хорошо, что поспали!.. Ох, как все на свете славно по Божьему промыслу устроено!.. Теперь я буду молиться за вас, покуда жив. А отойду от земных трудов, я и оттуда помогать в делах ваших стану!

Приподнял совершенно белую бороду, кротко глянул вверх и перекрестился:

— Славно все устроено, славно!

У меня будто пелена спала с глаз и на душе вдруг сделалось светло и легко: выходит, в старой церквушке я еще толком не понял ничего, главное только теперь до меня дошло!

«Как мало осталось от России!» — подумал я тогда.

А тут вдруг так явственно открылось: как много!

А на Хашхоне тогда все как-то неладно началось и очень грустно закончилось…

То ли это Пацан уговорил Арамбия Хачемука приехать в аул, то ли Арамбий сам попросил своего шиблокохабльского друга составить компанию, но однажды в полдень у нашего двора выстроились три «волги»: две белых, Арамбия и Калаубата, и третья какого-то неопределенного зеленовато-серого цвета — ее, как мне с усмешкою объяснил Пацан, прислал Биболет.

После похорон отца я все еще никак не мог прийти в норму, настроение у меня сто раз на дню переменялось, и, чтобы не наговорить Пацану чего-нибудь лишнего, я только махнул рукой: его дело, в конце концов!.. Если Арамбий старался для Оленина, к которому хотел потом в Питере обратиться за помощью — он прямо об этом предупредил, как любит Оленин говорить, «с солдатской прямотой», — то Калаубат наверняка пытался поддержать меня в эти дни — другое дело, что и поддерживал он по-своему. Как умел. Вернее — как считал нужным… Ну, да на то ведь он и Пацан!

Я первый вышел на улицу, и тут услышал, как Пацан отчитывает пожилую женщину с другого конца нашей улицы:

— Ты соображаешь?.. Мне надо везти русского профессора, а я его брошу и повезу твою внучку к зубному врачу! Что у нее — ног нет?

— Она дороги от слез не видит, Калаубат! — сказала женщина, явно пытаясь разжалобить Пацана.

— Вот ты и покажи ей. Дорогу…

— Я тоже плачу, когда вижу, как ей больно!

— Я же тебе сказал: везу русского ученого!

— Если он ученый, он что — умеет ездить в трех машинах сразу? — насмешливо спросила она уже другим тоном — Тогда разреши мне, Калаубат, остаться и поглядеть: как он это сумеет сделать?

— Слушай, ыйт! — разозлился Пацан. — Если не ошибаюсь, ты уже четвертый раз просишь меня отвезти твою внучку к зубному врачу!

— Но ты ни разу так и не отвез! Я думала, у тебя сердце — как у всех остальных людей, Калаубат!.. Пришла первый раз, ты только начинал грузить свои помидоры, но сказал: «Много загрузил! Не разгружать же теперь?..» Пришла второй раз и сперва заглянула в твою машину, она пустая была, но ты…

Голос у Пацана сорвался:

— Хватит, я сказал!

— Может, я бы отвез девочку? — по-русски спросил парнишка, давно уже вылезший из последней «волги».

— По-адыгейски знаешь? — спросил Пацан.

— Дружки у меня… маленько знаю!

— Пусть отвезет! — вмешался я. — Спасибо тебе: отвези!

— Еще чего! — Калаубат взвился так, будто я его попросил о чем-то невозможном. — Ты сам ему права вернешь?!.. Или Биболет?.. А Биболет ясно сказал ему: сопровождать русского профессора!

— Ты что это? — начал было я. — Хочешь и в самом деле сказать…

Но теперь Пацан буквально взмолился:

— Тише, ыйт!.. Не забывай, что у тебя гость!

Оленин и Арамбий уже вышли из-под виноградного полога возле дома, уже приближались к забору — я невольно смолк.

Но как мне было тоскливо, когда, сидя с Пацаном во второй машине, я нет-нет да и оглядывался на третью!

Парнишка ехал один, а над задним сиденьем лежали четыре шляпы — все дорогие, все новенькие…

Ничего, что все четыре принадлежали Пацану — специально достал из своего гардероба, чтобы люди понимающие кое-что оценили… Кому надо в ауле — поймет! Сам не увидит — ему передадут. Уж что-что, а это сработает без осечки.

С грустной усмешкой припомнил я древний обычай: если к князю приходил гость с просьбой и выпрашивал в помощь себе работника, дело оставалось за малым… Князь незаметно давал знак своим нукерам, и несколько джигитов тут же вылетали на ближний перекресток. Ловили первого, кто попадал под руку. Нужен тебе работник — бери! Да только хорошенько гляди, чтобы не убежал…

Так же и Биболет: для друзей чужой машины не жалко. Придрался к чему-либо и отобрал у парня права: доложишь, мол, потом, что все сделал, как велено — получишь права обратно… Или это уже не наше, не адыгское?

Наживное, как Оленин говорит среди своих обо всех этих безобразиях. Невольно вспомнил о Бароне… Может, потому что самому мне не хватило его прямоты. Ведь он не только бы, не раздумывая, погнал к зубному врачу многотонную свою фуру — на то он и Барон! — но и врезал бы как следует Пацану за эти штучки: «русский профессор»!.. «Русский ученый»!

Но почему я-то промолчал?

И наказание за мое предательское молчание последовало тут же: Пацан понял, что взял верх, и все глубже и все прочнее запутывал меня, буквально выхода не давал из двойственного положения, в которое я попал не только по его воле — больше, пожалуй, по своей собственной…

Сперва он вручил топор этому русскому парню и по-адыгейски приказал нарубить дров для костра, потом выдал пузатую флягу — привезти воды из дальнего ключа, непременно из дальнего — из Инала…

Только потом уже, когда мы снова вернулись на Хашхону поздней ночью, уже вдвоем, Оленин с грустью спросил:

— Этот парнишка… с третьей машины? Все-таки не адыгеец?

И мне стало непереносимо стыдно: словно это не услужливый Биболет — сам я отловил на дороге этого неблагородного «пшитля»[38] — доброго и безотказного парнишку, которого Пацан с Арамбием на несколько часов в самом деле закрепостили…

Конечно же, недаром Пацан возил в Москву самые отборные помидоры, а Арамбий Хачемук заведовал продовольственной базой! Сама скатерть-самобранка не могла бы явить такого изобилия, которое они вдвоем обеспечили! Вокруг бутылок с армянским коньяком появились нежно-румяные персики и такой крупный виноград, какой, по-моему, я до этого видел только на полотнах итальянских мастеров в Эрмитаже. Красная и черная икра, копченая рыба, балыки… Адыгейский сыр всех возможных сортов и привезенный из столицы знаменитый «рокфор», о котором Пацан давно уже мне все уши прожужжал. Не говорю о колбасе «салями» и о колбасках «охотничьих» — тут были и бастурма, и соленая баранина, и сушеный курдюк… Может, думал я с грустной усмешкой, сейчас мы также попробуем мозги молодого оленя с медом и с лесными орехами?

— При всем моем уважении ко всем Ивановым — анекдот! — объявил Арамбий. — Для общего образования, как говорится… Для сведения.

— Давай! — разрешил Пацан. — Тут все правильно поймут.

— Раздается звонок, — начал Арамбий, заранее посмеиваясь. — Это база?.. — База! — А кто говорит?.. — Иванов! — Это что — военная база?!

Мне показалось, Оленин смеется от всей души… что ж!

Разве могли мы тогда предполагать, что настанут времена, когда в самом большом дефиците окажется именно то, что хранится как раз на военных базах, и что этот самый Иванов — где доведенный до ручки, а где не выдержавший искушения богатством соседей — тоже начнет своим страшным товаром спекулировать, а там, где он откажется это делать, у Иванова начнут отнимать это силой…

Но это все потом…

А пока еще так мирно, так спокойно, так благостно было кругом.

Или все это нам только казалось, и застой, о котором потом столько всякого было сказано, должен был когда-либо в самом деле взорваться…

А пока рядом со всем этим богатством, которое уже разложили на брезенте, Пацан — неизвестно зачем и для кого — вытряхнул из бумажного пакета килограмма два курамби, знаменитого не только на всю Адыгею сладкого печенья… Или он что-то знает, подумал я?

Может, на нашем столь пышном торжестве будут не только джигиты?.. После, когда поднимем по первой, и каменные сердца «мужчин черных, железноглазых» сделаются хоть чуть мягче, то появятся и прекрасные гурии…

А вдруг Пацан снизошел до того, что пригласил сюда сестру, Тагангаш, а Тагангаш… нет-нет!..

Тагангаш — это ладно, это, как говорится, еще куда ни шло, но та, о которой я вновь подумал…

Перед похоронами мне надо было зайти в аульскую больницу, и как раз Тагангаш, ни на шаг не отходившая от нашей Кызыу — только теперь я все это вдруг сложил! — именно Тагангаш устроила так, что идти пришлось как раз мне… Когда поднимался по ступенькам, мимо скользнула Суанда в белом халатике и в высоком белом чепце.

— Беру твою печаль на себя, Сэт… — шепнула она негромко. — Пусть Аллах даст ему место в раю…

Пусть даст Аллах! Но это всегда должно оставаться моим: горькая память, горькие размышления о том, кем же я был для отца на самом деле.

Разве может Тагангаш привести с собой на берег Хашхоны женщину, которая только что от мужа ушла?..

Оленин, которого наша Кызыу каким только сыром не закормила дома, протянул руку к нашей самобранке, с шутливой уверенностью спросил по-адыгейски:

— Ко-яжь?..

— О, да мы делаем успехи! — дурашливо заорал Пацан.

— Действительно! — тут же подключился Арамбий. — Теперь вы знаете чуть ли не самое главное. Остальное мы вам сейчас — за пять минут… А ну, Калаубат!

— Ускоренные курсы адыгейского языка?

— Для нашего дорогого гостя… Как будет по-адыгейски «налей сто грамм»?

Напирая на окончание слова, Пацан охотно отозвался:

— У-важь!

— Подай икорки? — подбросил Арамбий.

— На-мажь!

— Фотография?

— Па-хожь!

— Ссора с женой?

— Мя-тежь!

— Воровство в колхозе?

— Де-лежь!

— Разговор с начальством?

— Ску-лежь!

— Светлое будущее?

— Ми-ражь!

— Дебаты на партийном собрании?..

И Пацан и тут не споткнулся… И не постеснялся: ляпнул грубое слово.

Оленин деликатно посмеивался, но в глазах у него я уловил смущение и просьбу.

— Да хватит вам! — поспешил я к нему на помощь.

Но эти разошлись не на шутку.

— Выучить названия аулов тоже не составляет труда, — с нарочитой серьезностью объяснял Арамбий. — То, что мы с вами находимся в ауле Шибздикохабль — это вы, надеюсь, уже усвоили… Рядом находится другой не менее досточтимый аул: Понижешукай!

— Ну, хватит вам, жеребцы, хватит!

И Оленин быстро подхватил:

— Совсем недавно я где-то прочитал: когда на адыгейском говорят женщины, это похоже на щебет птиц. А разговор мужчин походит на звук, который издают кинжалы, когда их точат один о другой…

— За сказанное! — закричал Пацан, небрежно поднимая рюмку с коньяком и будто нарочно расплескивая ее над всем нашим изобилием… может, и в самом деле — нарочно?

Среди прочих деликатесов на нашей самобранке неожиданно обнаружился добрый шмат копченого сала, и Пацан поинтересовался с грозою в голосе:

— Эт-та еще что?!

— Опять она перепутала, — отмахнулся Арамбий. — Кладовщица… Ничего нельзя поручить…

Пацан замахнулся, намереваясь бросить сало в Хашкону, но Арамбий поднял руку:

— В принципе это для гостя, но ты сперва попробуй!.. А потом уже я кину его в речку, а ты будешь лазить по воде — искать его!

Пацан обиженно хмыкнул, но сало все-таки положил на место.

— Я был на первом курсе, — начал рассказывать Арамбий. — Приехал на весеннюю сессию, а ко мне в общежитие вваливается Япон, вечный студент из наших, и спрашивает ну прямо как прокурор: сегодня ел сало?! Да что ты, говорю. Как можно?.. На завтра он опять: признавайся, ел сало?! Да что ты пристал, говорю ему, со своим салом?.. А он вдруг: третий день во рту ни крошки, с голода падаю. Не жмись — дай кусочек!

— А нынче? — мягко спросил Оленин — Позволяете себе? Или теперь — нет?

— А зачем? — искренне удивился Арамбий. — Нынче я могу позволить себе не только курицу, но и куриную богиню, богокуру-индейку!.. Не говоря уже о барашке — это само собой…

Сказал — и ни капельки не смутился этим признанием: что позволяет ему то либо другое вовсе не вера — кошелек!

Когда подошла очередь шашлыка, над которым размахивал куском фанерки наш бедный пшитль — я уже успел тихонько положить ему в машину и бутылку водки, и диковинной в наших краях столичной закуски — Арамбий якобы неожиданно припомнил ленивым голосом:

— Да-а… это вы все, конечно, знаете — кому тут говорить? Все ученые… Так вот: когда Александр Второй посетил Грузию, благодарные грузины смиренно поднесли ему шашлык-монстр… так? В целом быке был запечен баран, в баране — индейка, в индейке — курица, в курице — перепелка… Исторический факт!

Мы еще не успели этот «исторический факт» по достоинству оценить, как Пацан сказал:

— Говорят, что такой же шашлык наши адыгейские лизоблюды уже начали готовить в Хамкетах, но старик Шуцейско Цейко все карты им перепутал…

— Ну и зря!

Пацан буквально опешил:

— Что — зря?

Но я уже завелся, как говорится:

— А то!.. Что уважаемый Цейко — а я и в самом деле отношусь к нему с уважением! — перепутал тогда карты не только тем, кто шашлык для императора готовил!.. Но перепутал, если хочешь, всем нам… всем!.. Что говорить об убыхах, которых просто не стало?.. Шапсугам, абадзехам, всем остальным он сослужил дурную службу!

Пацан, хоть и остался сидеть, как бы увеличился в объеме и словно навис надо мною:

— Что ты несешь, опомнись!

— Если бы адыги дали императору разрешение на строительство этих трех дорог до Черного моря, о которых он просил…

— На коленях просил, да… та-ак?

— А ты не издевайся!.. Неужели никогда не задумывался, что все могло бы обернуться для нас иначе?.. Мы бы и не знали, что такое махаджирство!.. Не были бы рассеяны, как теперь по всему свету, а жили бы вместе — какой мощный, какой сильный был бы народ!.. Разве не расцвели за это время осетины?.. А ведь они были в худшем положении — их было куда меньше! Или даже наши родные братья кабардинцы, которые к тому времени давно уже бросили воевать с русскими… Шли с Даховским отрядом… Скупали оружие, которое шапсуги да абадзехи почти бросали на берегу — они-то знали ему цену!

— Т-а-ак? — все удивленнее растягивал Пацан.

— Представь себе!.. Даже чеченцы!.. Как они в последнее время поднялись! Это в какие такие времена они были на Кавказе в лидерах?!.. Кто это помнит?.. Но вот поди ты!.. Посмотри, как окрепли — и это несмотря на высылку в Казахстан, на многое другое, что пришлось испытать… А мы?! Сколько нас было?.. И сколько осталось?.. Цейко наверняка был храбрым воином, храбрым солдатом, как бы сказали нынче… Но мудрости вождя ему, извини, явно не хватило!.. Ответственности, если хочешь.

— Вильям Викторович?.. А что думает об этом официальная наука? — до сих пор молчавший Арамбий спросил это таким тоном, будто на суде истории, о котором так часто к месту и не к месту поминаем, он, Хачемук, призывал Оленина к ответу.

А я теперь окончательно убедился: ну, вот!.. Ради этого, конечно, и затевали эти двое свои «шашлычки» — чтобы вывести русского ученого «на чистую воду». Я же своей горячностью скорее всего подставил профессора.

— Может, сначала — еще по одной? — сжалился над профессором Пацан: как-никак давал возможность собраться с мыслями.

В голосе у Оленина я вдруг уловил интонацию, которая в университете всех нас заставляла заслушаться… Зря я за него волновался?

— Немецкий ученый Миллер как-то сказал, что настоящий историк не должен иметь ни веры, ни отечества, ни друзей… То есть, вера у него одна: факт! Он для него — отечество. И единственные верные товарищи — только и только факты… Прислушаемся… к знаменитому историку? Или решим все-таки, что это — академический изыск либо даже и некоторое самолюбование?.. Ни то и ни другое. На самом деле это — кредо, оставленное своим ученикам… Другое дело: легко ли этот завет великого немца выполнить?..

Пацан невольно приподнял плечи и крутнул в руке рюмку, что тоже у него вышло похожим на некий знак солидарности с Олениным.

— Я — православный человек, — развел руками профессор, словно что-то раскрывая и оставаясь беззащитным — перед всем миром.

Но тут же поднял к груди напряженные кулаки:

— Отечество мое — Россия!

Вот она, защита Оленина! Опора его. Его надежда.

— А мой ученик… несмотря на его молодость, — один из самых верных моих друзей… Почему я должен обо всем этом забывать?.. Он мусульманин, мой ученик. Его родина — эта прекрасная страна. Адыгея. А среди своих верных товарищей он наверняка числит и меня.

— Да! — горячо воскликнул я.

— Но в данном случае мой ученик… мой верный единомышленник… с излишней легкостью отозвался на некорректную постановку вопроса, а потому и сам тут же впал в исторический нигилизм. Как мы смеем судить ушедших?.. Единственное, что мы можем — это постараться понять их. Но вас, как я ощущаю, волнует нечто другое…

Внимательно и дружелюбно он поглядел на Калаубата, и тот снова слегка пожал плечами и придал вращательное движение содержимому своей рюмки.

— Вы предлагаете мне принять участие в игре, которую иначе как вариантным романтизмом не назовешь… А что было бы. Так? Разве это наука, Сэт?

— Но все-таки? — приподнял палец Арамбий. — Один-два наиболее возможных варианта?

— Хотя бы один, да, — поддержал его Пацан.

— Ну, хорошо: предположим, обеим сторонам хватило бы тогда мудрости договориться. Черкесские старшины наверняка были бы щедро вознаграждены и приближены ко двору. И вся Адыгея ответила бы на это такой верностью, которую впоследствии не смогла бы подточить даже весьма изощренная пропаганда большевиков… Не говоря уже о силе: в случае замирения и добровольного присоединения… В случае дружеского согласия в Хамкетах, российский юг стал бы несокрушимым, а ведь именно такого оплота и не хватило впоследствии царю… императору Николаю Александровичу…

Я вспомнил наши долгие вечера в кабинете у Оленина дома: выходит, этим мы все-таки иногда занимались?.. Вариантным романтизмом, который Вильям Викторович называл всегда детскою игрой…

— Не хотите ли вы сказать, Вильям Викторович, что черкесы, проиграв сражение где-нибудь под Туапсе в 1863 году, тем самым нанесли поражение Корнилову либо Деникину — в Гражданскую?

— Н-ну, если принять правила игры — несколько раньше…

— Еще в Хамкетах?

— Считайте, так, Сэт Мазлоков!

Пацан многозначительно свистнул: вон, мол, куда заехали!

— Один из моих учителей свято верил, что существует закон исторического возмездия, — сказал Оленин, вновь посерьезнев. — И Россия, которая обрекла адыгов на махаджирство, сама предопределила исход лучших своих сыновей… В двадцатом. В двадцать втором, когда Гражданская уже закончилась, было выслано столько известных ученых… И это случилось всего лишь через шестьдесят лет… через шестьдесят!.. После встречи в Хамкетах.

— То есть: в Хамкетах Россия решала собственную судьбу? — попробовал заключить я.

— В какой-то мере — так…

Пацан нарочно вздохнул:

— И тут черкесы виноваты!..

— Тогда вина американских индейцев перед Соединенными Штатами еще больше, — усмехнулся Арамбий. — Не так ли, Вильям Викторович? Почему же тогда эти проклятые капиталисты и нынче живут себе припеваючи, а мы все барахтаемся в дерьме?

Оленин не принял его тона:

— В Священном писании говорится, что для Господа тысяча лет — как один день, и один день — как тысяча лет. Так что у американцев все еще впереди. Поверьте, что спросится с них за все — еще спросится!.. Мы же делим все-таки общую судьбу. И барахтаемся, как вы говорите, вовсе не потому, что нам этого хочется. Не потому, что мы ленивы либо ни на что неспособны — нет!.. Это место, о котором вы только что упомянули, определено для нас борцами за мировое господство. Другое дело, чем эта борьба закончится…

— А ваш прогноз?

— Не знаю, есть ли на этот счет похожая пословица у адыгейцев, а русская говорит: Господь долго терпит, да больно бьет…

— Призываете терпеть? — переспросил Арамбий. — Вместе с вашим Господом?

— Почему же с моим? Господь един. А умение терпеть — и в самом деле непреходящая ценность, уж поверьте. Недаром тут, на Кавказе, по-моему чеченцы говорят, что терпение — стан победы…

— А я не могу больше! — закричал Пацан дурным голосом. — Терпеть!.. Не могу… Как говорит один мой дружок в Москве: трубы горят… поднимем?

— Если уже и в Адыгее трубы начинают гореть — совсем плохи наши российские дела! — грустно сказал Оленин.

— Мы часто поднимаем тост за сказанное, особенно не вдумываясь в него, — заговорил Арамбий так медленно, как будто подчеркнуть хотел, что сам-то он, конечно же, к таким людям не относится. — Но то, над чем заставляет нас размышлять наш гость и в самом деле стоит хорошего тоста…

И все-таки водка сделала свое дело.

Вскоре Арамбий снова взялся за свое: то прикидывался вдруг дурачком, а то начинал открыто Оленина подначивать.

Когда профессор отошел к берегу помыть руки, Пацан и Арамбий нарочно заговорили по-адыгейски:

— Конечно, этот ученый гяур делает вид, что очень жалеет несчастных адыгейцев, и все-таки нашему Сэту надо быть с ним осторожней!

— Имейте совесть! — попросил я тоже негромко.

Но они словно не замечали меня.

— Неужели Сэт и в самом деле верит, что эти гяурские кресты, которые они откопали в кургане, попали туда вместе с шиблокохабльскими кузнецами?..

— Да ну! Тут не надо университета заканчивать, чтобы ясно было: христианские кресты подбросил этот ученый гяур…

— Конечно! Привез с собой из этой колыбели революции, да…

— А почему мы говорим колыбель, ей!

— А надо как?

— Надо гнездо. Кукушкино гнездо, да…

— Кукушкино?

— А разве нет?.. Эти русские выкормили чужого птенца, но сами об этом до сих пор не подозревают. Более того — они еще и нас учить пытаются…

— Ты думаешь, что этот ученый гяур подбросил в курган кресты потому, что хочет, чтобы мы опять начали жрать свинину?

— Ну, это мелочи!

— Думаешь, мелочи?

— Смотри глубже: он докажет нам, что черкесы еще тогда умирали за веру, за царя и отечество и заставит и дальше плясать под русскую дудку…

Я и сам люблю пошутить. И верю в справедливость нашей пословицы: кого Аллах хотел наказать, того лишил умения понимать шутку… Но ведь всему есть предел!

Пытаясь в самом деле обратить все в шутку, я откинулся назад и нащупал под рукой булыжник побольше:

— Если вы сейчас же не прекратите этот «высокоученый» спор…

Профессор уже возвращался от реки — они замолчали.

Рядом с Пацаном лежали несколько освободившихся шампуров, и Калаубат взял один из них в правую руку, а в левой зажал кусок хлеба и счистил им с шампура жир, а развалившийся от этого кусок швырнул через плечо… Взял другой шампур, новый кусок хлеба и проделал то же самое.

Я вдруг увидел, с каким удивлением глядит на Калаубата Оленин…

Вот он открыл было рот, явно что-то хотел сказать, но русые усы его слегка дернулись — он трудно сглотнул и только беззащитно поглядел на меня… мол, разве такое можно?!

Пацан положил рядом очередной вычищенный шампур, закинул за спину еще кусок хлеба.

Оленин протянул к нему ладонь, как бы останавливая своим жестом:

— Калаубат!.. Я так понимаю, что вы пригласили нас сюда не только ради меня, дальнего гостя, как говорит наш уважаемый Хаджекыз… Но и для того, чтобы хоть немножко отвлечь своего друга от горьких дум… От печальных мыслей о преждевременной кончине отца… Вспомним его! Помянем… Бирам Хаджекызович был настоящий хлебороб и умер именно потому, что слишком хорошо знал цену…

— Ха-хай! — крикнули неподалеку — Вот вы где?!

Я тоже обернулся на крик.

Среди высокой травы то и дело мелькала детская головка, а над нею, как перископ над подводной лодкой, возвышалась маленькая ладошка с зажатым в ней листком бумаги.

— Нашему гостю телеграмма! — на бегу кричал соседский Русик. — Даже две, две телеграммы!

Он бежал к нашей скатерти-самобранке, и Арамбий уже доставал из заднего кармана брюк кошелек.

— Такому джигиту, как ты, за добрую весть полагается рубль! — сказал громко, когда мальчишка остановился, немножко не добежав до Оленина. — Если весть и действительно — добрая…

— Роза сказала, добрая, добрая — я проверял! — тут же выдал себя маленький хитрец. — Гостя в Ленинград зовут, а его сестра женится — два рубля!

— Если сестра, то — выходит замуж, ей! — укорил его Арамбий. — Бери свои два рубля, аферэм!

Русик тут же пошел к Арамоию, но тот остановил его жестом:

— Сперва отдай телеграммы нашему гостю!

Оленин протянул руку, и пальцы его дрогнули.

Он все никак не мог успокоиться, и перед сном, уже поздней ночью, мы решили немного пройтись…

Белая «волга» Арамбия все еще стояла у ворот дома Мазаовых, окна на первом этаже были открыты, и сквозь густую черную стенку увитой виноградом беседки щедро пробивал яркий свет.

Послышались вдруг тихие и оттого особенно печальные звуки гармошки.

Тагангаш, видно, только что пришла — уж такая у соседки нашей работа — и Пацан приказывает ей сыграть для гостя что-либо веселенькое, а она все медлит, и гармошка ее вздыхает и жалуется.

Вдруг звуки ее надрывно повеселели, усилились, за окном раздался азартный мужской вскрик.

— Не для нас? — грустно усмехнулся Оленин.

Не сговариваясь, мы с ним вернулись к Хашхоне, уселись на высоком бугре. Луны еще не было, но поверхность реки блестела… Неужели от света звезд?

Сцепив руки на коленях, я откинулся назад и, как мальчишка, попробовал было удержаться на пояснице, но потом повалился на спину и заложил руки за голову. Рядом опустился в траву Оленин. Глубоко вздохнул и затих.

Мне снова пришло это — из школьных лет:

Открылась бездна, звезд полна:

звездам числа нет, бездне дна.

Раньше я думал, что звезды над всей землею одни и те же… нет!

Только когда поездил по северным русским местам — тогда как бы заново оценил эту ни с чем не сравнимую красоту ночного неба здесь, на юге… недаром же Аллах оставлял эти места для себя.

Среди наполненной тихим, словно от угольков в костерке мерцанием чистой глубокой синевы коромыслом пролегла дымчатая полоса. Млечный Путь — от горизонта к горизонту…

Оленин, видно, тоже мысленно по нему путешествовал.

— Соломенная дорога! — сказал негромко.

И я невольно откликнулся:

— Путь доброй женщины…

Может, это название — древняя попытка связать нравственный закон в человеке с высокими звездами над его головою: божественно чистыми, недоступными, строгими, но вместе с тем никогда не отталкивающими тебя — наоборот! Они влекут твой взгляд и влекут… Обещанием чистоты и гармонии?

А может быть, недавно обретшим новую жизнь словом — космос — мы заменяем древнее как мир слово Бог? Бывшее прежде мира. Его началом.

— Путь доброй женщины! — негромко повторил Оленин. — Общей нашей матери… Владычицы земли. Царицы небесной?.. А, Сэт?

— Путь самой доброй женщины? — переспросил я. — Марийам?

Выходит, учитель мой тоже над этим размышлял, пытался связать закон в нас с этими бесчисленными мирами над нами, которые на самом деле есть — одно целое.

Снова мне вспомнились сказанные час назад, когда мы сидели в его комнате, горькие слова Оленина: «У адыгейцев был древний обычай, ты о нем, конечно же, слышал… Если кто-то случайно либо даже намеренно убьет человека, но успеет потом прикоснуться губами к груди его матери — тот сам становится ее сыном. Со всеми вытекающими, как говорится, последствиями — в данном случае это все, именно все сыновьи обязанности. Они убили лучших сынов России. И бросились ей на грудь — так!.. Но вместо того, чтобы покаяться и сделать потом все, что сделали бы для матери верные ее сыновья, они стали и в самом деле карманы у России обшаривать!.. Не только фамильные драгоценности с нее поснимали, не только перстни с руки — они понаходили, они подаставали, они повыхватывали из рук уже и старушечьи платочки с медными пятаками, оставленными на храм, на свечку перед иконой, на подаяние нищим… Они уже и это все украли у России, чьими сыновьями сперва притворились!»

Он еще не договорил тогда, а я уже понял: вот о чем они толковали с Хаджекызом, когда мы ездили прощаться с любимыми полянами дедушки и дубами-черкесами!

Это пришло уже потом: удивление от того, что они вдруг так хорошо, выходит, друг друга поняли и одинаково оценили то, что с Россией произошло: профессор истории из Питера и аульский старик…

Во мне возник страх. За себя? Пожалуй, нет. За Оленина?.. А может, это был даже не страх, а больно кольнувшее душу предчувствие беды?.. Которая случится потом с Олениным…

«Честно говоря, я бы удивился даже одной телеграмме — с кафедры, — с горькой усмешкой говорил мне дома Оленин. Он как будто размышлял вслух. — Зачем я так срочно нужен — неужели до первого сентября нельзя обождать?.. Но когда эта телеграмма приходит вместе с той, в которой Аида сообщает об обыске…»

«А вдруг Аида Викторовна и вправду собралась замуж?..»

«Нет, Сэт: тогда бы она сообщила об этом каким-то иным образом… иным текстом, ты понимаешь?..

Когда мы договаривались об этом, она сказала: все они могут проверить, братик. Кроме сердца человеческого — его не обшаришь. Неужели в нашем громадном и бестолковом городе не может найтись человека который предложил мне если не сердце — хотя бы руку?.. А кто он — это уже будет моя тайна, братик!»

«И вы согласились?.. Что если Аида Викторовна дает вам такую телеграмму, это значит…»

«Что в квартире был обыск, да!..»

«И что они могли найти?»

«Статьи, Сэт. Мои статьи… Суть которых как раз и сводится к размышлениям, очень похожим на наши размышления с Хаджекызом по поводу древнего обычая адыгов… Ничего не поделаешь: история. Вариантов много, но суть одна. Бесконечное повторение одного и того же. Но раньше приходилось пить кровь врага… Чтобы стать таким же сильным, каким был побежденный враг… То есть собственно, стать им. Варварский обычай, не так ли?.. Другое дело — ты переселился в квартиру расстрелянного русского академика. И тут же стал русским академиком. Занял кафедру, которую оставил тебе эмигрировавший русский профессор — стал русским профессором. И точно так же — с писателями, со всей русской интеллигенцией: выставил ее за дверь — и сам тут же объявил себя русской интеллигенцией… Все, Сэт!.. Не будем об этом — рвется душа!»

Конечно же, мне хотелось знать больше, но расспрашивать Оленина понастойчивей я стеснялся… Захочет — расскажет сам. То, что сочтет нужным.

Но он вдруг заговорил о том, о чем я до тех пор не очень, признаюсь честно, задумывался: «Ты, конечно, можешь упрекнуть меня, Сэт, что за пример я взял греческого историка Прокопия, который одновременно писал два варианта событий: для императора и для тех, кто будет жить после него. Историю на продажу, за которую всегда хорошо платят власти предержащие; и историю для потомков, которые, как мы с тобой, еще и сомневаться начнут: а достойное ли это дело, эти самые две истории?.. Нет, Сэт! Ведь и началось-то с того, что я отправил несколько весьма откровенных статей — в одну редакцию, в другую, в третью… И я пытался никогда не врать. Дело в другом. В том, что правда — такая штука, до которой надо идти и идти… И я пока не думаю, что уже пришел. Что мне известна та самая истина в последней инстанции. Если бы я решил так — восстал бы. Точно так же, как восстал твой отец, Сэт!.. Ведь он столкнулся с вещами совершенно очевидными, однозначными и потому, может быть, еще более страшными… Тысячелетний крестьянский опыт… нравственный закон столкнулся с этой жесткой системой подавления любого инакомыслия — в том числе и того самого, которое проявлял твой отец. Нравственный закон столкнулся с государственной системой — он старше, Сэт, он — сильнее!»

Об этом он говорил тогда не один раз: Бирам Мазлоков бунт поднял. И защищал он не только свое пшеничное поле — всю родную для него адыгейскую землю, которой предстояло уйти под воду… Таранил он вовсе не того мальчишку, который выполнял чью-то чужую неразумную волю.

Бывший танкист Бирам Мазлоков, адыгейский колхозник, пошел на таран всей государственной машины…

Но когда нас с Олениным подслушали?.. Кто?.. Из нашего дома это не вышло бы. Но кто-то обо всем этом услужливо настучал? И куда?

«Не знаю, миленький Сэт, ничего я не знаю! — говорила Аида Викторовна, когда уже через много лет я приехал наконец в Ленинград. — Не знаю, миленький, — но это им словно придало сил!.. Дело, кажется, уже шло к тому, что Виля скорее всего пожурили бы, да и только, но тут вдруг откуда-то появилось новенькое: говорил о каком-то бунте адыгейских крестьян против государственной системы. В связи со строительством этого самого вашего — или чье оно там теперь? — моря якобы подбивал адыгейцев на вооруженное выступление, и ему даже удалось уговорить одного бывшего танкиста…»

Но что она и в самом деле могла понять из скупых вопросов, которые задавал ей следователь?

Да и мало что осталось от той веселой Аиды, которая когда-то угощала чайком младшего друга своего братика-профессора — почти откровенно его, бедного студента, подкармливала…

Провожая меня, соседка шепнула, что Аида почти не встает — поднимается с постели только иногда по ночам, чтобы по старой своей болезненной привычке подсесть к холодильнику, да только в холодильнике ничего больше нет…

Недели две или три у меня потом болела рука — так саданул я по чугунной решетке, чтобы болью физической умерить другую боль… Сидя в скверике, плакал, словно мальчишка, и клялся себе, что очень скоро вернусь в Питер и увезу Аиду в аул… Вот когда бы ей пригодились заботы нашей Кызыу!..

Если бы наша Кызыу была жива. Ничего я не успел! Ничего.

Но на Хашхоне — это я помню точно — о бунте против системы мы уже не разговаривали. Почти все к тому времени уже было сказано.

Я попробовал было, правда, убедить Оленина, что не стоит мне разводить всю эту писанину насчет перевода в Тбилисский университет — лучше приехать самому, но тут профессор проявил твердость, ему — казалось мне до того — не свойственную:

— Считай, что я запретил тебе это, Сэт. В Питер тебе нельзя возвращаться — поверь интуиции, моих друзей она выручала уже не раз!.. Если выяснится, что наша тревога — ложная, тут же вернешься. А пока… Я уж тут, грешным делом, думал: может, тебе липовую справку достать?

Кто ж тогда знал, что липовая не понадобится — очень скоро у меня будет множество настоящих справок из аульской поликлиники, заключений майкопских врачей, рентгеновских снимков, сделанных в Краснодаре… Но это уже потом…

А пока мы лежали в прохладной черной траве, смотрели на яркие звезды над нами и молчали…

Мне вдруг показалось, что Оленин чему-то улыбнулся.

— Может, и правда, Вильям Викторович? — спросил я, как бы давая понять, что чувствую перемену его настроения. — Как вы говорите: страшен сон, да милостив Бог… Может, так?

— Я не о том, Сэт! — сказал он, легко отрывая плечи от земли и усаживаясь рядом. — Будем считать, что метод, испытанный еще Антеем, жив и сегодня, а?.. И твоя родная земля придала сил не только тебе, адыгейцу, но и мне, так полюбившему ее гяуру!

Я тоже уже сидел, скрестив под собою ноги.

Укоряя его сказал:

— Что это вы?

Он вдруг переменил тон:

— Я завещаю тебе, Сэт, непременно побывать в Хамкетах. Тихонько посидеть и еще раз обо всем хорошенько подумать. Об адыгах и о русских… обо всех нас. Обещаешь?

— Слово учителя для меня…

— Спасибо! — перебил он. — Спасибо… и еще. Мы с тобой как-то говорили о чем-то вроде хрестоматии к правилам «Адыге хабзэ». Пойми, Сэт: не только Адыгее нужна эта книга. Больше — России. Маленькая Адыгея еще станет для нее добрым примером, поверь… Когда исстрадавшаяся, заблудившаяся… запутавшаяся во многом Россия решит вернуться наконец к своим истокам. К народным корням…

Я невольно мотнул головой:

— Уж так и пригодится ей пример адыгейцев!..

— А ты поверь учителю!.. — горячо откликнулся Оленин. — Россия — особенная страна. И ее убивают нынче тоже особым способом. Убивают победами. Победа революции. Победа в Гражданской войне. Победа коллективизации. Индустриализации. Электрификации… Интернационализма — чего душенька твоя пожелает. Победа идей марксизма-ленинизма, если коротко. И все — одни победы… Это первый случай в истории, Сэт, когда такую великую страну буквально душат под убаюкивающие речи о бесконечных победах… Но когда-то она очнется наконец!.. И тогда ей нужен будет горький опыт испытавших поражение, Сэт, — ведь излечивает лишь он!.. И русский с адыгейцем еще обнимутся как настоящие братья — поверь!

— В это я верю.

— Видишь ли! — воскликнул он горько. — Даже это: Вильям! Или моя сестренка: Аида. К сожалению, я не успел расспросить хоть кого-то из своих предков. Что это было?.. Наши с сестренкой имена. Вера в то, что англичане хоть когда-либо смогут в самом деле стать друзьями не однажды преданной ими России?.. Или это только маскировка? Хитрость… Охранная грамота — для таких, как я, Сэт. Для осколков старой русской интеллигенции. Ведь с иностранными именами в России, к несчастью, куда легче выжить, чем с именами братца Иванушки и сестрицы Аленушки… Хорошо, что соседка, с которой дружила бабушка, рассказала мне, когда умирала от голода в сорок втором, в самое трудное время блокады: крещен с именем Петра.

Тогда я еще не очень во всем этом разбирался. С удивлением спросил:

— Вы?!

— Ну, конечно же, Петр Оленин, да… Петр Викторов, как раньше говорили, Оленин.

— А Вильям?..

— Дань моде… кличка… Дело не в этом, ладно: вернемся, Сэт, к моей просьбе. Эту хрестоматию к правилам этикета… к кодексу чести, должен делать очень добрый, очень хороший и честный человек. Оставайся таким…

— Я бы перебил вас, — забормотал я. — Не думал, что все это — обо мне…

— Ты послушай меня, послушай! — приказал он. — Все мы — заложники своего времени. Заговор против России меняет формы, но суть его на протяжении сотни лет — одна и та же. Каждого из нас хотят превратить в разменную монету. И каждый, кто забудет о нравственном законе в себе, этой монетой станет… кто забудет о том, что есть Господь Бог… От каждого из нас только и ждут, чтобы он стал отступником… подлецом, убийцею, спекулянтом, лжецом… Сколько на это работают, мальчик!.. Чтобы мы стали отступниками. И цель всяк живущего — не поддаться. Не изменить себе. Имея ввиду, что создан ты по образу и подобию. То есть, не изменить Господу, который для всех — един… Какие звезды над нами, Сэт!

…Потом, уже через много лет, когда нам удавались эти короткие свидания с Олениным, я все хотел спросить у своего учителя: как самому ему это удалось — сперва в тюрьме, после — в лагере?..

Не изменить Создателю.

И только много спустя я узнал, что Петр — это значит твердый как камень.

Глава десятая

ЧАПЩ[39]

Майкоп красив во все времена года… Что там говорить о весне, когда улицы его, будто снегом, заметены облетевшим яблоневым цветом — молочно-белым, либо абрикосовым — избела-розовым… Но такое чудо, какое увидел я нынче, может случиться, конечно же, только осенью.

К вечеру вдруг похолодало. Поднялся ветер, задул сильней и сильней, гулко раз и другой ударил, закружил, все смешал, потянул ровно и сильно, и вот над улицами, над малыми постройками и большими домами густо понеслись сорванные листья, а в небе над ними закувыркались, замельтешили, рванулись туда сюда стаи птиц.

Я невольно остановился посреди двора в центре города, стянул под горлом края воротника, глянул вверх, и на моих глазах ветер захватил стаю воронов, сбил ее в кучу, швырнул вниз, и вороны свалились на асфальт, сложили крылья, потеряли цвет и уменьшились, и вот уже замерли в углу обыкновенным ворохом серых листьев.

С удивлением я глядел на это превращение…

Но главное было впереди.

Не успел я осмыслить, что произошло, как новый порыв ветра шевельнул листья, подхватил, пустил по кругу вверх, качнул в сторону, и вот уже не они, а стая сизых голубей косо пронеслась над шиферной крышей и стала стремительно набирать высоту…

На всем Кавказе давно победили «ястребы», в ярости делят власть, а тут как будто сама природа без устали обращает ждущих падали черных воронов в мирных голубей, которым достанет и хлебных крошек на детской ладони, и на аульском току — зерна…

Где вы еще такое увидите?

Только у нас, у адыгейцев. Только в Майкопе.

Ночью светила полная луна, заглядывала в окно, и я перестал от нее отворачиваться, остановил глаза на размытой фигурке мальчика-пастушка…

Много-много веков назад, а, может, и много тысяч лет тому он пас в горах овец, но злые разбойники отняли их у него, а самого его бросили в расщелину. И мальчик лежал там и в тоске неотрывно глядел на луну, на которой тогда еще не было пятен — это ведь лежащий в глубокой расщелине пастушок на ее поверхности потом и отпечатался.

Можно, конечно, предположить, что сначала пятно это было очень бледное, его едва удавалось различить. Но, к великому сожалению, в мире не прибывало добра, а зло постоянно увеличивалось, и каждый очередной мальчик, оказавшийся в положении бедного пастушка, всякий несчастный человек, с печалью глядящий на луну, как бы подновляли и закрепляли очертания первого маленького страдальца…

Не бойтесь поэтому луны, мальчики, глядите на нее открыто, добрые люди: дайте ей всех вас запомнить, а когда пятно станет совсем отчетливым, мы хорошо увидим как бы общий наш портрет — всех, кто тут, на земле, плакал и мучился, различим лик страдания.

Вот также он лежал тогда в ауле со сломанной ногой, Сэт, когда Хаджекыз, чтобы поддержать их обоих, его и Оленина, решил устроить настоящий чапщ…

Разве можно и в самом деле забывать один из самых старых и самых главных адыгских обычаев?!

Когда ты ранен — на охоте либо в бою — или серьезно болен, самое печальное дело — остаться со своею болью один на один, самое страшное — ощутить в такое время, что ты не нужен никому на земле. Кроме нее, кроме боли.

Когда тебе даже мимоходом говорят: «Сэт, беру твою боль!» — тебе уже становится не так одиноко…

А что, если в дом к тебе, в комнату, где лежишь, вваливается целая компания, которая с этой-то целью и пришла: отбить тебя у боли, отнять у нее и больше не отдавать ей — ни днем, ни ночью.

— Послушай-ка, парень! — насмешливо и громко сказал Хаджекыз, когда вошел в палату, где среди таких же бедолаг с лубком на ноге либо на руке лежал Сэт. — Надеюсь, ты уже поблагодарил Аллаха за то, что так легко отделался?.. Ударили по голове, а сломали ногу — не повезло ли тебе?.. Уж это лучше того, если бы саданули по ноге, а голова отлетела — разве я не прав, ым?..

Хаджекыз глядел на Сэта, но видел он меня, ей!..

Потому что это мне пришлось побывать в больнице тем летом, когда разрушение аулов и уничтожение всего, что их окружало, которое тогда почему-то громко называлось строительством, вплотную подошло и к нашему Гатлукаю, и со мною тогда случилось то, что случилось в повествовании с Сэтом, и это для меня дедушка Хаджекыз устраивал чапщ… Ей, тэтэж!

Как часто я вспоминаю теперь все то, что испорченный городом, как и любимый обоими нами Сэт, считал в тебе мальчишеством… Валлахи!

Пусть и я останусь до конца дней таким же мальчишкой, каким оставался ты, дедушка!

Пошли мне, Аллах, такую судьбу — вели вслед за дедом моим — аульским джегуако — хранить обычаи предков, благодарить земляков своих за добро и смеяться над злом…

И ты помоги мне, тэтэж!..

Не уходи! — кричу.

Не уходи, дедушка Хаджекыз!

— Ты чего разоряешься, дед? — приподнялся на койке русский парень, попавший сюда видимо, со стройки. — В больнице мертвый час, а ты даешь на полную громкость!

— Потому и даю, что в больнице не должно быть мертвого часа! — сказал Хаджекыз. — Мертвый час может быть на кладбище, а здесь — здесь все должно быть только живое: каждый час, каждая минута… Или я что-то не так сказал?

— Так-то оно так, дед!

И парень повыше положил подушку, привалился к ней спиной: решил, что спать он будет потом, а пока посмотрит, что будет дальше.

А было вот что.

— Как?! — удивился дедушка Хаджекыз, когда увидел, что я остался в том же положении. — Ты еще не собрался?.. Или тебе не известна история о достойном юноше, который получил в бою смертельную рану?.. Его воспитывал аталык[40], и он еще никогда не видел отца, но перед смертью захотел его увидеть… Отцу передали, он прискакал, и когда сын услышал возле кунацкой разговор, он попросил своих товарищей поднять его с постели и встретил своего отца стоя — как и полагается молодому адыгу, если это настоящий адыг!

Русский парень одобрительно покачал головой:

— Даешь, дед!

Дедушка Хаджекыз слегка приподнял свою палку и ткнул в меня пальцем:

— Слышишь, ыйт?.. Отец молодого наездника сел и принялся глядеть на своего сына, но вскоре приподнялся и горько сказал: я не насмотрелся на моего мальчика, валлахи!.. Но я уже вижу, что это настоящий джигит, и он не сможет опуститься на кровать, пока я в доме!.. Пусть мой сын приляжет — я ухожу… Ты никогда, мальчишка, не слышал этой истории?..

Палата была большая, и все наши ходячие давно уже сидели на своих койках, а теперь начали привставать: с такой насмешкой поглядывал на них дедушка, пока рассказывал свой хабар.

Русский парень кивнул на стойку, которая поддерживала на весу мою загипсованную ногу, сказал уже куда уважительней:

— Видишь, дедушка, — он на привязи?

— Для настоящего джигита и стальная цепь — не привязь! — как будто всех сразу укорил тэтэж.

Провожала меня вся палата: два «самолетчика», у которых предплечье в гипсе было вровень с плечом, с двух сторон поддерживали меня здоровой рукой, а позади тянулись хромые — несли кто что: полиэтиленовый пакет с электробритвой да с мыльницей, сложенные стопкой рубахи да майки, книжки, а также большую подушку, которую мать передала мне из дома.

Когда я уже из последних сил подтянулся на высокую грядку дедушкиной брички, а вся эта инвалидная команда сообща забросила на нее наконец мою гипсовую ногу, на пороге больницы появилась Суанда, в белом халате и в белом чепчике. Всплеснула руками и быстро сбежала вниз, остановилась перед дедушкой Хаджекызом, который еще стоял рядом с бричкой и разбирал вожжи.

— Вы такой уважаемый человек! — заговорила звенящим голосом. — Но разве можно так поступать?

Дедушка Хаджекыз вдруг опустил голову так низко, что войлочная шляпа его закрыла подбородок. Постоял молча, выпрямился и медленно сказал:

— Ты права, внучка: делать то, что я собираюсь, по старому закону, и в самом деле нельзя. Ты знаешь, что в доме у нас траур по Бираму и знаешь, кто он нам был… Но для несчастья не существует ни радости в доме, ни траура. Разве то, что случилось с этим парнем не несчастье?.. И я не хочу оставить его в больнице, где боль заглушают водкой или сладкими уколами, которые приводят потом к горькой жизни… Это не ты, внучка, делаешь больным такие уколы?

Суанда явно смешалась:

— Я делаю, да… Но без этих уколов почти невозможно терпеть боль!

— Затем мы и устраиваем в доме чапщ, чтобы наш парень терпел боль без уколов и без водки… Терпел бы так, как умели раньше терпеть адыги. Но в доме у нас траур, и потому на нашем чапще не будет ни танцев, ни веселых песен. Поэтому, внучка, я не приглашаю тебя к нам плясать и петь под гармошку нашей соседки… Но если ты придешь для того, чтобы успокоить сердце… убедиться, что с твоим больным ничего не случилось — наши двери открыты для тебя, внучка Челестэновых!

— Спасибо, тэтэж!.. Хорошо…

И теперь Суанда вдруг низко опустила голову.

— Кто из вас будет нудиться в палате, как в тюрьме, тот пусть тоже приходит к нам, хотя веселья у нас не будет, — задумчиво проговорил дедушка — Наш чапщ — это не праздник… Скорее, это поминки и по нашему сыну, и, может быть, по старому обычаю, который раньше всегда был в таком почете у адыгейцев: раньше они умели терпеть!

Зачем он снова подчеркнул это? Для кого?..

И инвалидная команда завздыхала — хоть и грустно, но вместе с тем и как бы слегка приободренно.

У входа в дом, над чистилкой, Асхад подвешивал какую-то железяку: натягивал тонкий тросик, перекинутый через железную трубу на виноградной беседке, и железяка то поднималась вверх, то снова опускалась.

— Ты что это мастеришь, братик? — остановился я, когда Оленин с Эдиком вели меня от брички.

Асхад пожал плечами:

— Может, тебе лучше знать?

Перевел взгляд на профессора, и про себя я как бы дополнил его вопрос: мол, кто из нас ученый — ты или я?

— Во-он что, — догадался я. — Лемех?!

— Так тебе лемех и найдешь сразу, — ворчливо проговорил Асхад. — Но это в общем-то от него, — и повернулся к дедушке. — Может, монтировку положить рядом? Или все-таки молоток?

— Все-таки молотком поудобней, — решил дедушка. — Давай молоток, Асхад!..

Как она потом зазвенела, эта тяжелая железяка от лемеха!

Надо было уметь ударить, чтобы показалось вдруг: над всем аулом поплыл густой и медленный звон — как от колокола… Или дело совсем в другом?.. У джегуако чистая душа!.. Разве не святой человек — наш дедушка?

Также потом должен оповещать лемех о появлении доброго гостя.

Совсем иначе зазвенит он под рукой плохого человека — звоном своим предупредит хозяев… Или никто плохой к нам не придет? Да что там — не посмеет прийти!

И вот наконец раздался звон — почти такой же чистый, как после удара дедушки, и такой же длинный… еще длинней?

Словно прекращая его, раздался коротенький, явно неловкий удар: в комнату где, обложенный подушками, сидел я на широкой кровати, входили Юсуфоковы.

Эдик поставил рядом с кроватью длинную скамейку, и братья уселись на нее и пригласили Оленина.

— Кузнеца звали не только Тлепш, — неторопливо заговорил Урусбий. — Он же часто был заодно и хаким — врач… Я тебе пока не принес, Сэт! Но люди всегда у меня просили — обмыть рану или повязку мокрую приложить.

Я сперва не понял:

— Что люди просили, Урусбий?

— Воды, воды!.. Из той бочки, где я закаливаю то, что кую… Это особая вода! Она дает силу и крепость железа.

— У кузнеца всегда все было крепко! — подтвердил дедушка Хаджекыз. — Не только то, что держит в руках — даже то, что слетает с языка… Недаром ведь раньше, когда хотели поклясться, люди просто поминали старшего из кузнецов: Тлепш!.. Скажет так человек — и все!

— Это была клятва? — переспросил Оленин.

— Как сегодня — честное слово, — подтвердил Урусбий.

— Ей, не скромничай! — укорил его дедушка. — Какое нынче честное слово? Кто ему верит? А если говорили Тлепш — на это можно было твердо рассчитывать!

— Когда-то я тоже сказал себе: Тлепш! — неожиданно горячо заговорил Даут Юсуфоков. — Я знал, что тверже нет клятвы!

— Тебе надо забыть это, брат! — мягко сказал Урусбий.

— Разве это можно забыть?! — удивился Даут.

— Я не говорю, что можно, — согласился Урусбий. — Я говорю: нужно. Это ведь не одно и то же, как ты думаешь, Хаджекыз?

— Нужно сильнее, чем можно! — согласно кивнул дедушка.

Милые мои аульские мудрецы!

Послезавтра Оленин должен был улетать в Ленинград. Билет ему уже купили, но он задержался, как понимаю, по просьбе дедушки, которому хотелось, чтобы мой учитель увез с собой память о том, что такое у адыгейцев чапщ…

Поговорили они с дедушкой по душам?.. Рассказал ему хотя бы в общих чертах о смысле этих двух телеграмм Оленин? Но то, что дедушка, несмотря на безрадостное свое настроение последних дней, стал по отношению к моему учителю еще внимательней и еще заботливей — факт…

Потом я все думал: а может, опытною душой дедушка предчувствовал многие из тех несчастий, которые доведется Оленину пережить, и хотел, чтобы он умел это не хуже адыгов: переносить боль?

Но все это потом, потом…

А пока профессор слегка наклонился к младшему Юсуфокову:

— Вы постоянно о Тлепше помните еще и потому, что вы кузнец, уважаемый Урусбий. А остальные адыгейцы?.. В народе, как мы говорим. О нем помнят?

И кузнец приподнял свои мозолистые пятерни:

— Валлахи!.. Еще бы — нет!.. Разве можно забыть, что он сделал! Правда, с тех пор, как он ушел…

— Он ведь ушел, да! — припомнил Оленин, но интонация, с которой это сказал, давала понять, что на этом знания его и заканчиваются, а он хотел бы знать куда больше.

— Я скажу! — охотно откликнулся Урусбий. — Ты-то, Уильям, наверняка можешь вспомнить, сколько для адыгейцев Тлепш сделал… Как он клещи придумал. Придумал молоток. Потом — серп… Раньше убирали руками. Складывали зернышко к зернышку. Как и теперь хороший хозяин, на уборке работали днем и ночью. Поэтому очень важно было, чтобы светил месяц… Но однажды месяц исчез. Что такое?.. Тлепш, который тоже помогал убирать просо, пошел искать его, и обнаружил далеко за горой. Черный мужчина из другого народа работал этим месяцем: за один конец держал его, а другим срезал стебли… «Верни месяц на небо, нам без него ничего не видать!» — велел ему Тлепш. «А чем я буду работать?» — спросил незнакомый черный мужчина из другого народа: раньше все люди знали язык друг друга… Тогда Тлепш сказал: «Дай-ка мне месяц на один день!..» И выковал для черного мужчины подобие месяца, чтобы тот и дальше срезал им просо, а месяц вернул на небо, чтобы он по-прежнему светил адыгейцам… И только потом Тлепш подумал: интересное получается дело! Этот незнакомый черный мужчина из другого народа косит тем, что я сделал для него, а наши по-прежнему собирают просто по зернышку… Куда это годится, ей?.. Ушел с поля в свою кузницу и больше не возвращался, потому что ему стало некогда: ковал и ковал серпы… Один край он теперь заострял, чтобы можно было насадить ручку, а другой зазубривал, как клюв у гуся…

— А как же он ушел, Тлепш? — спросил Оленин.

— Да-да, — охотно переключился Урусбий — Однажды он пожаловался Сатаней-гуаще: «Я сделал для всех людей столько нужных вещей, что уж и не знаю, чем мне теперь заняться… Не можешь мне посоветовать?..» И Сатаней-гуаще ему ответила: «Люди больше живут на одном месте и редко думают — а есть ли на земле край света?.. И если есть, далеко ли он? Или близко?.. Не мог бы ты, Тлепш, разобраться с этим делом?.. Отыскать край света и сказать всю правду о нем?..» И тогда, по совету Сатаней-гуаще, Тлепш отковал для себя стальной посох и железные чувяки и отправился в путь… Понимаешь, Уильям?

С каким интересом слушал он Урусбия!.. Как будто наш шиблокохабльский кузнец мог добавить что-то новое ко всему тому, над чем уже успели поломать голову столько ученых мужей из самых разных стран… Или его, как и наших стариков, как и меня — несмотря на явный мой студенческий скептицизм — завораживала горячая уверенность, с которой все это говорилось: Урусбий Юсуфоков повествовал обо всем так убежденно, будто знал об этом не от кого-либо — от самого родоначальника кузнечного ремесла, от своего учителя — Тлепша.

— Те, кто не знает, как все было на самом деле, — продолжал Урусбий, — уверяют, будто в одном дальнем лесу есть могила Тлепша, и ее легко отыскать, потому что вокруг нее и сейчас еще земля усыпана железными опилками и растет такая трава, по которой нельзя ходить босиком — режет ноги… Но это совсем не так… Почему?

Кузнец медленно оглядел всех, как бы давая каждому время подумать, но оставляя все-таки за собой право на последнее слово.

— Да потому, что если бы Тлепш нашел край света, он непременно вернулся и рассказал бы о нем, — почти торжественно сказал Урусбий. — Ведь за тем он и ходил!.. Но мы пока ничего об этом не знаем… Что ж, что летают теперь не только самолеты, но уже и спутники, а любой школьник теперь знает, что земля круглая… Но он пошел искать не край земли, иначе бы он давно уже вернулся — пошел искать край света. Где он?.. Люди пока не знают! А это значит, что Тлепш все идет и идет: недаром же чувяки у него железные, а посох стальной!.. И люди видели его не только на Кавказе или в Крыму… Его встречали в Турции и в Ливане…

— В Иордании! — подсказал дедушка Хаджекыз. — В Сирии, в Египте. И в Ираке тоже.

— Везде, где есть теперь наши! — подтвердил Урусбий. — Потому что чужие могут ведь его не узнать… мало ли? Идет себе человек в железных чувяках и со стальным посохом. Идет и идет… Мало ли теперь на белом свете развелось чудаков?.. И только наши знают, что это — Тлепш…

— В тридцати шести странах! — с неожиданной твердостью сказал вдруг старший Юсуфоков. — В том числе и в Палестине… Около святых мест особенно много наших.

— Брат прав — согласился Урусбий, и в голосе у него я чуть ли не впервые уловил не только радость, но как бы даже и гордость за Юсуфокова-старшего. — И там особенно часто видят Тлепша, да… Потому что где же, если не в святых местах и можно узнать всю правду о том, где край белого света и когда наступит конец его?

— Скоро наступит, скоро, — пообещал дедушка Хаджекыз. — Если так жить будем. Когда это было видано, чтобы в мирное время, как партизаны, сидеть под мостом, а потом ударить сзади палкой по голове…

Все примолкли, все глядели на меня выжидательно, даже почему-то Оленин. И я вдруг понял, что настал мой черед что-то сказать о причине моего печального сегодняшнего положения.

— Мелочи! — беззаботно сказал я. — Голова уже совсем не болит. А нога — что нога?.. Заживет, как на собаке!

— Это, и правда, хорошо, что эту штуку из гипса надели тебе на ногу, а не на голову!

Оленин опять вернулся к предположению, которое высказывал в ауле:

— Может в самом деле кого-то из своих поджидали?.. И потом: день зарплаты…

Я снова возразил:

— Да не строители это!

— Докажи нам! — охотно предложил дедушка. — Если не они, тогда — кто ударил?

— Дай мне подумать, тэтэж!.. Докажу.

Но странное дело: думать над всем тем, что связано было с моим теперешним положением, мне вовсе не хотелось! Может, это был способ самозащиты после пережитого потрясения?..

Что там ни говори, а получить палкой по кумполу и очнуться под мостом со сломанной ногой, ползти потом по крутому берегу Хашхоны на дорогу…

Чего мне пока думать?.. Остался жив и в общем-то почти невредим… А после: «Потерпите, больной!.. Можете потерпеть?»

Я бы и сутки терпел, и вторые, и третьи — лишь бы Суанда все стояла надо мной и таким же прерывающимся от нежности и тревоги голоском все спрашивала: мол, потерпите?..

И не такое бы терпел… Но к вечеру мне стало заметно хуже. Может быть, сказался этот переезд на телеге, а, может, и там, в больнице, боль сделалась бы такой же почти невыносимой. Мне показалось, впервые я понял смысл выражения: тянуть жилы.

Кто-то невидимый проникал в ткань под голень, перебирал сухожилия — так же бесцеремонно, как мы детишками делали это с отрезанными лапками гуся либо индюшки — и начинал подергивать и потягивать…

К вечеру я сделал открытие: когда тихонько постанываешь, становится легче… Но только я решил этим открытием воспользоваться, и тихонько, пока никого не осталось в комнате, постонать, как Роза втолкнула в дверь моих племянников, которые до этого пропадали на улице и лишь теперь, чуть ли не с помощью подзатыльников, пришли дяде посочувствовать, но главное, конечно же, — поучиться тому, как надо переносить боль…

И мне пришлось шутить с ними и делать по очереди козу — до тех пор, пока у входа не раздался наконец какой-то странный, похожий больше на дребезжанье, звон нашего лемеха.

— Чего это ты халтуришь? — спросил я Пацана, когда он вошел. — Не можешь стукнуть как следует?

— Ты уже глядел на эту штуку, которую испекла твоя мать Кызыу? — спросил меня Пацан.

— Притащи поглядеть! — попросил я.

Калаубат пошел на кухню и вернулся в сопровождении Кызыу. Мама несла большое блюдо, на котором лежал круглый, из цельного теста пирог с острыми, как у пятиконечной звезды, концами — правда, концов было раз в пять больше. Посредине пирога была дырка — в нее проденут потом ремень, на котором подвесят цельдао над столом. Те из молодых мужчин, кто решится принять участие в этом непростом соревновании, сядут в кружок, а ведущий с силой качнет цельдао: налетай!..

Но налетать разрешается только ртом, только — зубами…

— Он совсем еще теплый, сынок, — еле слышно сказала мама.

Я смотрел на острые зубцы пирога, на крепкую даже на вид, хорошо поджаренную корочку.

По детской привычке протянул руку — попробовать пальцем — и на тыльную сторону ладони упали несколько острых капелек…

Я задержал руку, глухо сказал, не поднимая головы:

— Что ты, мама?

— Совсем плохая стала, зиусхан, — также тихо ответила она, глотая слезы. — Не смотри на меня. Пройдет!

— Где Хаджекыз, где? — нарочно громко спрашивал Пацан. — Дал бы мне ремень, я б пока повесил эту штуку на крюк… Но играть с ней — извини-подвинься!

— Не будешь? — спросил я.

— Пусть играет тот, кто уже вставил себе стальные зубы! — дурашливо закричал Пацан. — А у меня пока — свои…

Зачем согласился потом играть Оленин?!

Может, им двигало, как часто бывало раньше, любопытство исследователя? Или поддался на горькие шутки Тагангаш, которая перед этим все говорила, что вот, профессор уже и уезжает, так и не послушав ее соловья, ее гармошку, но это не беда, нет — беда в том, что аульские девчата не поняли: почему он не боится старых костей, но боится молодой кожи?.. Неужели у всех ученых такое робкое сердце: сначала надо истлеть, чтобы потом он взял тебя за руку?

Скорее всего прав дедушка Хаджекыз!

«Он уже предчувствовал свою судьбу! — говорил потом дедушка. — И не хотел уклоняться от нее, как не уклонялся от нашего цельдао!»

Я и нынче, бывает, зажмуриваю глаза, когда вдруг представлю рассеченную, как у боксера, бровь, капельки крови на царапине, перечеркнувшей щеку, и кровь на нижней губе… Жестокая игра!

Когда они с дедушкой подвесили цельдао на крюк, на котором раньше висела люлька, и переставили стол, Пацан сбегал домой и вернулся с пластырем крест-накрест в уголке губ: о какой игре можно вести речь, если человеку трудно рот раскрыть?!

Пластырь, конечно же, не помешал Пацану быть ведущим: он и накручивал ремень, чтобы цельдао не только стремительно летел, но при этом еще и вращался; и останавливал игру, если ему казалось, что пирог качается слишком медленно.

Но Оленин!

Мне показалось, никогда я еще не видел его в таком азарте… может, правда он на что-либо загадал?

Кызар Бечмизоков привел с собой ребят с другого края аула, и с ними был высокий и широкоплечий парень с резкими чертами лица: сказали, бригадир монтажников, который стал на квартиру в Шиблокохабле, чтобы не ездить в свою Яблоновку под Краснодаром… Он и начал задавать тон игре.

— Слабаки играют до первой царапины! — сказал громко и посмотрел, как мне показалось, на Оленина…

Может быть, таким же растерянным было у него потом лицо на допросах?..

Или в наше время там уже не били и не зажимали пальцы в дверях — с «политическими» расправлялись исключительно уголовники: так, как расправились они потом с Олениным, начавшим и в лагере защищать слабых и отстаивать справедливость?..

Кызар тоже успел поцарапать себе скулу, но в отличие от Вильяма Викторовича выглядел героем: видно было, что он и сам себе нравится…

Оленину же стало явно неловко, он уже наверняка жалел, что ввязался в эту старинную адыгейскую игру, но, конечно же, не мог теперь бросить — «новенький», Айтеч Хмызов, все продолжал повторять это свое презрительное: «Слабаки до первой царапины, да…»

Самому ему уже удалось отломить кусочек цельдао, он смачно жевал, и вид у него был при этом такой, как будто он только разогревает себя, только разминает мощные свои челюсти, чтобы покончить потом с пирогом единым махом…

Снова взвизгнули на скамейке в углу девчата, а боль во мне снова переместилась из правой ноги куда-то в низ живота — так дернулся от удара явно зазевавшийся Оленин… Думал о чем-то совсем другом? Под усами у него почти тут же появилась кровь, профессор попробовал слизнуть ее, но потек уже успел перебраться на нижнюю губу, скользнул к подбородку.

— Зубы береги, Уильям, зубы! — посочувствовал дедушка Хаджекыз.

Оленин беспомощно поглядел на дедушку, приподнял было руку над столом, чтобы стереть кровь, но в это время тяжелый пирог снова прошелся краем зубца у него по лицу.

— Кровь — слезы мужчины… — снова негромко сказал дедушка. — Пусть бежит!

Я вдруг с острой жалостью и с виною подумал, что для дедушки этот чапщ, может быть, нужнее, чем для меня — разве не ранен он неожиданной и нелепой, что там ни говори, смертью своего сына…

Айтеч проглотил еще кусочек цельдао, нарочно подвигал челюстями:

— С-слабаки!.. Слабаки могут…

И в это время по лемеху саданули с такой силой, что он, бедный, обиженно запел на разные голоса. Все головы враз повернулись к двери… Барон!

Вернулся наконец наш хаджирет, из долгого набега вернулся наш одинокий всадник.

— Барон! — заорал я. — Ну, наконец-то!.. А тут о тебе уже…

— Панихиду заказали? — спросил он со смехом: так спрашивают небось русские его дружки.

Не стал жать руку, а только по-кавказски прошелся по моей ладони коротким резким шлепком… Шлепок этот тоже был небрежным, зато глаза у Анзора были, глаза!

Может, он немножко постоял во дворе у раскрытого окна и многое успел разглядеть, многое расслышать?

— Ей, Хаджекыз! — обратился он к дедушке, заодно подходя к Оленину и чуть не силой высаживая его из-за стола — Могу я сыграть за Ленинград?..

— Можешь, можешь! — обрадовался дедушка.

Пацан опять будь здоров накрутил ремень, на котором висел цельдао, и все же Барон с первого раза умудрился поймать пирог ртом.

Не обращая ни на кого внимания, он перехватывал его и ломал зубами, крушил с хрустом и все вгрызался в него — глубже и глубже…

Когда он наконец отпустил цельдао, от того отвалился большущий кусок, и пирог стал похож на полумесяц.

Пацан пробовал перевязать ремень так, чтобы снова можно было пустить цельдао в игру.

Айтеч, неотрывно глядя на Барона, сглотнул наконец слюну: так аппетитно жевал и так сладко морщился Анзор Тыхов.

Не вытерпел наконец:

— А может, у нашей хозяйки есть запасной пирог?

— Есть, есть! — уверенно сказал Барон и обернулся в сторону кухни. — Кызыу!.. Кызыу!

Мама вышла в ту же секунду — конечно же, стояла за приоткрытой дверью.

— Я знаю, что у тебя еще есть такой же пирог, тетя Кызыу! — с необычной для него лаской, которую он хотел спрятать за насмешливостью своей, сказал Барон. — Ведь есть?.. Есть! Но я прошу тебя, не отдавай его этим аульским нахлебникам, Кызыу!.. Лучше подари мне. Я привяжу его над лобовым стеклом и в дальней дороге буду помаленьку откусывать.

— Ей, Анзор! — ласково корила его Кызыу.

— А что?.. Да я бы, Кызыу, чего только не отдал за такой пирог!

— Ей, Анзор!

— И был бы это мой гомыле!..

Мама сказала по-адыгейски:

— Ты погляди хорошенько, Анзор, кто сидит на этой скамейке у стены! Погляди хорошенько: может, ты наконец что-то поймешь?

Барон встал из-за стола, как незрячий вытянул руки и шагнул в ту сторону, где рядом с Тагангаш сидели две ее подружки — такие же, как она, уже переспевающие невесты.

— А кто ж это там сидит? — громче спросил Барон и потряс пятернями.

На край скамейки, словно отделяясь от девушек, не бывших замужем, пугливо отодвинулась Суанда: мол, я вообще ни при чем — я на работе!

А Барон все шире расставлял руки:

— Дак кто же у нас там, кто?!

— Там у нас сидят слепые, глухие, немые, хромые! — торжественно сказал дедушка Хаджекыз, приподнимая кизиловую свою палку и расставляя руки, подобно Барону. — Там сидят безрукие, ей!.. И сидят тупые… Уильям?

— Да-да? — откликнулся Оленин, уже вернувшийся с улицы: на лице его теперь не было крови, остались только царапины.

— Ты слышишь, Уильям?

Голос дедушки все набирал торжественности:

— Запиши это в книжку о черкесах: сидят на выданье слепые, потому что они умеют не замечать того, что умной жене не надо видеть! Глухие потому, что лишнего не слушают. Немые — не говорят худого слова!.. Хромые — не ходят куда не надо. Безрукие — не возьмут ни лишнего, ни чужого… Тупые — не лезут, куда их не просят… Чем плохие невесты тут сидят, ым?..

— Выбрать можно! — сказала Кызыу по-адыгейски. — И Уильяму будет, и нашему Анзору останется, и еще найдем, — какие у нас в ауле невесты есть!

— Думаете, им будет в радость жить со мной?.. Потому-то и хочу жениться на всех сразу, чтобы одна не надорвалась передачи носить — будут по очереди!

Дедушка сразу понял:

— Где, Анзор?.. Где это случилось? По дороге что-нибудь натворил — потому долго и не было?

— Да нет, дорогу я хорошо прошел! — беспечно сказал Барон. — А это уже тут, в нашем ауле… А сидеть придется где-нибудь в Краснодаре, а, может, в Белоречке. На химии…

— Что опять натворил?

— Творю не я, Хаджекыз. Они творят! Да простят мне все наши слепые и глухие за грубое слово: эта подлюка Баков!

— Ей, Анзор! — всплеснула руками очень не любившая дурных слов Кызыу.

— Права отобрал? — попробовал угадать Кызар. — Штраф припаял?

— Не беспокойся! — поднял свою лапу Барон. — Тут другое.

— Что у этой полосатой палки может другого быть? — проворчал Кызар.

— В прошлом году это? — спросил Барон. — Начал говорить, что машины с ворованным кирпичом заворачивают на площадку, где детский сад будут строить, так?

— Знаю эту площадку — был там! — откликнулся я.

— Был там… Знаешь, где ты был, Сэт? На площадке, где Баков строит себе дворец! Вот где ты был.

— Да брось! — не поверил я. — Ты это точно?

— Точней некуда! Сейчас какой-то пацаненок из соседнего аула, малявка… которому он свою полосатую палку дал, остановил меня: «Срочно отвезешь трос лейтенанту милиции товарищу Бакову — ему трос нужен…» — «Где?..» — «На участке, где он строится!» Я ему говорю: «А, может, я ему отнесу этот трос?.. Пешком! Чего такую махину гнать — а ну, фура!..» — «Нет, надо срочно!» — и Барон потер свои навсегда пропахшие соляркой ладони. — Ладненько!.. Подъезжаю, значит, а он там командует наверху — полтора этажа выгнал, говорят, за несколько дней… Забрался я наверх, спрашиваю: «Что это будет, Биболет, — детский сад?.. Или детский дом?.. Что ты там говорил?..» А он мне: «Вы тут, в ауле, шуток не понимаете!..» Мы тут, в ауле. А он где?.. Взял я его и спихнул вниз…

— Как это — спихнул? — не понял даже Кызар.

Барон сперва приложил громадную свою пятерню к груди, потом оторвал ее и кинул перед собой:

— О-от так!

— И он упал? — все переспрашивал Кызар.

— Да палка у него есть, а крыльев-то нету! — как бы даже посочувствовал Барон. — Сидит потом на заднице на земле, задрал морду: ты что наделал?.. А я ему говорю: шутка!.. А ты и не понял?

— А если он к врачам пойдет? — вздохнул дедушка. — Возьмет справку?

— Потому и говорю: надо будет, чтобы кто-то носил мне передачи! Не Кызыу же мне просить!

— Ей, Анзор! — качала головой мама. — Ей, Анзор!

— Клянусь Аллахом, который позволил нам с тобой беседовать, Хаджекыз! — заговорил Барон горячо. — Разве бы я ему не помог?.. Разве это у адыгов не принято — собраться всем аулом и помогать?.. Ты позови на эту самую помощь. Но зачем же нам всем мозги компостировать?

— Пусть хранит тебя Хакусташ, Анзор!

— Кто это? — не понял Барон.

— Покровитель волов, — грустно усмехнулся дедушка Хаджекыз. — И таких работяг, как ты…

— Вот-вот! — проворчал Барон с нарочитым недовольством. — А дать что-нибудь кроме этого цельдао, с которым я все-таки проглотил, по-моему, свой единственный вставной зуб…

— Пойдем, детка! — запричитала Кызыу, открывая дверь на кухню. — Пойдем!.. Аль, Анзор — надо сразу было сказать!.. Совсем плохая стала, совсем!.. Ведь тебя ждет пирожок — пойдем, детка!..

Когда он уже поел и сходил перекурить, Барон подсел ко мне на край кровати:

— Ну, как ты тут, копатель курганов?..

— А ты, «детка»?

— Может, все-таки тебя долбануло молнией… помнишь?.. Станешь курган копать, и тебя тут же…

— Ну, и как ты съездил?

— Пожалуй, была лучшая моя поездка…

— Так уж и лучшая?

— Представь!

Указательным я потер большой палец:

— В смысле этого?

Барон презрительно поморщился:

— Да ну!.. Ты за кого меня держишь?..

— А что тогда? — спросил я, так и не дождавшись.

— Что? — переспросил Барон. И сунул пятерню под рубаху. — Мне все кажется, понимаешь, что отсюда у нас что-то уходит и уходит… Помнишь, Хаджекыз тогда нам сказку рассказывал?

Я вспомнил любимую дедушкину сказку:

— Про муравья?

— Нет! Про волка… Про Железного! А я ехал потом и всю дорогу размышлял. Вот он выходит на дорогу…

— Лесная собака!.. Волк?

— Городская собака. Мент… Выходит на дорогу со своей палкой: что ему — жрать нечего, извини? Дети дома от голода пухнут? Нет, брат!.. Он выходит меня ограбить. А почему?.. Да потому что убежден: перед этим я сам уже ограбил наших аульских — три шкуры содрал с них за свою фуру… Или ограблю потом ленинградцев… вологодцев… да мало ли! Понимаешь? Что грабим друг друга! Я — тебя, он — меня!

— Ну, и бросил бы это дело.

— А на какой другой работе не так?.. Или в другом ауле?.. В ауле Шиблокохабль или в ауле Москва?.. Да где хочешь! И везде одно и то же: открытый грабеж!.. Ты сам как-то показывал мне в книжке, может, помнишь?

— Что я тебе показывал?

— Ну, это: про настоящего черкеса… Что крепкие стены для него — это его шашка.

— А, да! Считалось — так. Раньше.

— Вроде бы жестокий закон, да? Но ведь закон!.. И шашка охраняла чистую душу — несмотря ни на что. Пусть дикую, но в то же время верную. А теперь?.. Каменные стены сложат в два кирпича — как эта подлюка Биболет!.. И за стенами за этими будет скрываться обыкновенный шакал со своей стаей. Падаль в дом будет приносить… трешки эти, пятерки. Если бы он при этом жизнью рисковал или еще что-то, понимаешь?

— Потому-то у тебя и был, говоришь, лучший рейс, что ты до всего до этого…

— Погоди! — остановил меня Барон. — Помнишь, профессор твой говорил, что у Александра Македонского копье было — из кизилового дерева?.. Как у нашего Хаджекыза, ым?.. Палка его. Как у всех наших аульских стариков, понимаешь?

— Нет пока, — признался я.

— Да ведь Александр! — приподнял Барон толстый свой палец. — Македонский… Весь мир был у его ног, как говорится… Что он, не мог бы себе какое-нибудь там золотое копье сообразить?.. Из слоновой кости, предположим… Мог? Мог!.. Но, значит, не хотел. А зачем ему?.. Если есть очень прочное дерево. Как железо. И копья у твоих воинов — из него. Пусть и у меня будет такое!

— Да что с тобой в самом деле? — удивился я. — И правда можно подумать, что все это время ты не за баранкой сидел, а слушал где-нибудь курс лекций…

— А за баранкой, думаешь, нельзя слушать?

— Кого?..

— А всех, с кем до этого разговаривал… Может, невнимательно слушал. Или, может, пропустил что. Не так понял… А потом один едешь: а давай?.. Поповой послушаем: что он там нам пытался внушить?..

— Хорошая у тебя работа!

И Барон вздохнул:

— Ты вот: почему рейс удачный? А, знаешь, почему?.. В прошлую поездку я обломался как раз напротив детского дома. Только из Ленинграда выехал!.. Под ним сразу. В кабинке заночевал, а утречком давай чиниться. Что-то такое мне надо было — открыл фуру и двери бросил: пусть, думаю, протянет ветерком. Хоть мало-мало подсохнет… Там у меня помидоры давленые. Ну, знаешь, сплошная каша. А убрать не успел. Потом, думаю, — стану где-нибудь у речки. Или уже в ауле: дам пацанам десятку… Гляжу: мальчишки из детского дома вышли. Я сперва-то не знал, что это детдом!.. Походили… позаглядывали, потом двое — уже постарше — залезли и давай меньшим передавать… чуть не кожуру, веришь!.. Те стоят, давятся, а тут — я: «Вы что делаете?!..» Эх, как они бросились!.. Отбежали, а потом один и говорит: «Дядечка!.. А неужели вам жалко?..» Жалко?.. Мне?! Мне не жалко — да только от этого и помереть недолго: разве можно эту гниль рубать?.. А один: «Вы не думайте, дядя!.. Мы не помрем — мы привычные!.. Можно?»

Барон вдруг взялся за карманчик на рубахе, где у него торчал край пачки с сигаретами, встал, хлопнул по коробку спичек в брюках… Движения его все убыстрялись — к двери он, что называется, метнулся. Уже закрывал дверь, когда я увидел: прежде спичек Анзор выхватил из кармана мятый платок.

Как это случается, может, именно это подействовало на меня больше, чем сам рассказ…

Рывком обернулся к стенке и почти тут же почувствовал на своем плече легкое прикосновение ладони… Когда она успела, Суанда?

Или все это время она не спускала с меня глаз?

— Может, чем-то могу помочь?

Как скажешь, что больше всего болит у тебя душа… Но тут — кто поможет?

— Уважаемый Хаджекыз! — громко сказал Барон, когда вернулся в дом, почему-то вместе с Олениным— Наш гость завтра уезжает, Хаджекыз, но вот сейчас сказал мне, что так и не услышал сказку о маленьком муравье… Чему он в таком случае будет учить своих студентов, ым?.. В том числе и нашего шиблокохабльского олуха?

Невольно я заметил, как вытянул шею и напрягся Кызар: привык небось за долгие годы, что если — олух, то — непременно он.

— Это совсем коротенькая сказка! — вздохнул дедушка. — Такая же крошечная, как сам муравей… Возьми ее от меня на память!

— Спасибо, Хаджекыз! — растроганно сказал Оленин.

— Маленький муравей тащил по дороге зернышко сарацинского пшена…

— Рисовое? — переспросил Оленин.

— Да, рисовое… Это увидал один знаменитый в то время наездник. Он взял маленького муравья на ладонь и спросил его: «Зачем оно тебе? Зерно. Куда ты его тащишь?..» — «Как? — ответил маленький муравей. — Я собрался в дальнюю дорогу, а это мой гомыле. Рисового зернышка мне хватит на год». — «На год? — переспросил знаменитый наездник. — А ну-ка, мы это проверим!» Открыл свой пустой газырь и стряхнул туда маленького муравья вместе с его рисовым зернышком… Прошло два года!

Последние слова дедушка Хаджекыз произнес так значительно, что Оленин охотно переспросил:

— Не один, а два?

— Не один, а два, да… И знаменитый наездник вдруг вспомнил про маленького муравья. Решил, что он давно умер. И решил свой газырь почистить… Открыл его, тряхнул, а оттуда вывалился на ладонь живой-здоровый маленький муравей! Из всех сил он пытался удержать около себя две четвертушки рисового зернышка… «Ты меня обманул! — строго сказал маленькому муравью знаменитый наездник. — Говорил, что одного зерна тебе хватит только на год. Прошло уже два, а половина зерна еще осталась!.. Как это понимать, ым?..» — «Видишь ли! — тихо отвечал маленький муравей. — Когда ты посадил меня на ладонь и стал спрашивать, я внимательно поглядел на тебя и про себя подумал: этот хвастун наверняка давно уже не заглядывает в свои газыри… Так же забудет и про меня, и мне придется сидеть не один год, а два, а то, может быть, три… И я сразу разделил зернышко на четвертушки. Но ты оказался чуточку серьезней, чем я о тебе подумал! — сказал маленький муравей знаменитому наезднику. — Ты вспомнил обо мне всего лишь через два года — потому-то две четвертушки еще целы… Теперь ты понимаешь, кто кого обманул? — спросил у знаменитого наездника маленький муравей. — И больше не будешь меня испытывать?..»

— Беру на память, беру! — рассмеялся Оленин. — Очень мудрая сказка.

— Это — моя любимая! — с подчеркнутым удовольствием признался дедушка. — И другим она тоже нравится…

— Хорошая, хорошая сказка! — откликнулся Барон. — Тоже взял бы ее на память… Дашь и мне, Хаджекыз?

Дедушка царственно повел ладонью: бери, мол, и ты — бери!

— И ты, копатель курганов, тоже положи ее в свой пустой газырь, эту сказку! — сказал Барон, снова опускаясь со мною рядом.

— Ладно-ладно, ты мне зубы не заговаривай, — сказал я. — Что было дальше?.. С теми ребятишками?

Барон вздохнул и чуть помолчал:

— Если бы одни ребятишки!.. Потом пришли поварихи, понимаешь?.. И они собирали все это в таз… в ведро: «Это — на борщ… Это — на салат». А потом пригласили меня в свою столовую…

— Пошел?

— А почему же не пойти?.. Они от чистого сердца.

— Ясно, что от чистого!

— И я посидел вместе с ребятишками, поел. А потом встал и говорю: «Меня Анзор зовут. Тыхов моя фамилия. Бабушка была Догомукова… Черкес я! Адыгеец. Вы знаете, ребята, какие у нас места! Рай. И какие на моей родине помидоры? Красные-красные. А вкусные!.. Слово даю: слово черкеса!.. Через две недели мы с вами будем тут сидеть, и перед каждым будет лежать на столе — от-такой вот! — помидор…»

— Потому и спешил потом?

— В том и дело. Нет, ты когда-нибудь видел, скажи?.. Чтобы в столовке сидели сто пятьдесят ребят и девчонок… бледных, знаешь, как ростки от картошки-синеглазки… Ты бы поглядел на них!.. И перед каждыми в самом деле — от-такой помидорище… А в дверях кухарки стоят, стоят воспитатели и лица у них… лица…

— Ладно! — сказал я — Иди ты, Большой Черкес, знаешь куда?

— Пойду! — сказал он, торопливо поднимаясь с кровати. — Пойду!

…Нет, не все еще съел в нас Железный Волк!

В краснодарский аэропорт Оленина повез Пацан на своей белой «волге». Сначала, правда, брался за это Барон, уверял, что на фуре оно как-то даже солиднее, но все решили, что на легковой все-таки удобнее…

Может, в дороге они с Олениным разговорились, подумал я, и наконец-то друг друга поняли?.. И Оленину удалось пробить кислый скептицизм Пацана и обратить его, по крайней мере, на время дороги — в свою веру? Как бы то ни было — из Краснодара Калаубат вернулся, что называется, просветленным.

Но задуманное им до этого уже набирало ход, уже неслось, убыстрялось — словно камень с крутой горы…

Вечером, в самый разгар чапща, он вдруг стал обходить группки парней и девчат и всем вполголоса говорить одно и то же: «Не пропустите — смертельный номер!.. За стариком Даутом пришла машина. Сейчас, сейчас!..»

Дедушка Хаджекыз с Урусбием как раз отлучились, Даут сидел между Умным Человеком и Чемалем Чатоковым…

В это время открылась дверь, вошел молодой сержант милиции, по-адыгейски сказал:

— Я приехал, Даут!

Старший Юсуфоков настолько внимательно слушал Умного Человека, что сперва ничего не понял.

— Ты приехал? — переспросил удивленно— И что теперь, ым?

— Ты все спрашивал про машину, Даут! — громко подсказал Пацан. — Вот она и пришла за тобой!

Старик вдруг резко поднялся, изменившимся голосом спросил:

— Где она?!

— Вон, можешь глянуть! — кивнул Пацан в сторону окна. — Ждет у ворот!

В распахнутое окно мне тоже было видать стоявшую под самым фонарем большую машину: черный «воронок», который хорошо знал весь район — на нем отвозили в вытрезвитель алкоголиков…

Но что случилось со стариком Юсуфоковым?!

Он буквально прилип спиною к стене и в окно осторожно и медленно глянул через свое плечо: так обычно глядят во всех этих детективных кинофильмах, когда ждут в окно выстрела, а то и автоматной очереди…

— Такая машина тебя устроит, Даут? — заботливо спросил Пацан.

Вжимаясь спиною в стенку, старик торопливо заскользил от окна, дошел так до угла, а оттуда бросился вдоль другой стенки к подоконнику, обеими руками толкнул створки.

Створки у нас там обычно не открывались, были закрашены, но он вдруг ударил с такой силой, что послышался треск замазки.

— Даут?! — удивился Пацан.

— Я только соберусь! — дрожащим голосом заговорил старик. — Мне только вещи взять, только вещи!

С подоконника он чуть было не упал, и стоявший ближе всех молоденький сержант бросился к нему на помощь, но это словно придало Юсуфокову сил. Старик вывалился в окно, привстал там, шарахнулся по грядкам с фасолью, потом затрещали бодылки кукурузы — он буквально ломился через наш огород.

— Калаубат? Ты можешь объяснить?! — громко потребовал Чатоков.

Пацан поднес палец к виску:

— Наверное, совсем уже!.. Не понимает шуток!

— Разве можно шутить с таким достойным человеком? — осудил и Рамазан Куков. — Не слишком ли много ты позволяешь себе, сын Мазаовых?

— Да ведь на то и чапщ! — оправдывался Пацан.

— При чем тут чапщ, ей! — наседал Рамазан. — Ты что-то сказал ему?

— Да все слышали, что я сказал!.. Он все машину ожидал… подтверди, Сэт! Сколько мы себя пацанами помним, все за машиной нас посылал…

— Нашел с кем связываться! — укорил наш Однокашник, Кызар. — Что тебе, Пацан, пошутить больше не с кем?

— Я могу ехать, Калаубат Исхакович? — вежливо спросил молоденький сержант.

Издалека послышался женский крик, и все в комнате сначала притихли. Но крик вдруг резко усилился, и Тагангаш первая сказала:

— Это Нура кричит!.. Жена Урусбия.

Крик раздался вновь, такой безысходный, что все вокруг заторопились на улицу. В комнате я остался совсем один, и мне вдруг сделалось не по себе, когда Нура заголосила опять.

В раскрытом окне показалась голова Однокашника.

— Кыза-ар!.. Что там в самом деле? Там тебе слышней…

— Кто-то, говорит, руки на себя наложил.

— Руки на себя?!

— Ну, да.

— Да кто, кто?!

— Стоп! — он зачем-то приподнялся на цыпочках, мне было видно — тянет шею. — Даут — он младший у Юсуфоковых?.. Ну, значит, он!

— Даут?! Как это — он?

— Она так кричит: твой младший брат убил себя, мой несчастный муж!

— Да ты ведь только видел его… как бы он успел?!

Но Даут Юсуфоков и в самом деле успел.

— Темное дело! — говорил мне дедушка Хаджекыз поздно ночью, когда все уже разошлись.

Конечно же, это было не по правилам, но Хаджекыз решил, что побудет со мной один.

Не везло нам с чапщем: не успел пройти траур в нашем доме, как черные дни наступили у Юсуфоковых. Асхад и Эдик предлагали перенести в комнату, где я лежал, дедушкину кровать, но он решил, что ему хватит и раскладушки.

Раскладушка, накрытая серым байковым одеялом с откинутым возле подушки белым треугольничком простыни, стояла у стены, ждала дедушку, но он все сидел около меня на стуле. Прямой, как всегда, неторопливый, а сегодня вновь — задумчиво-строгий.

— Темное дело, ты понимаешь, Сэт? — спрашивал он с той печалью, которая окрашивает обычно торжественность. — Кто мог в самом деле ожидать, что он все это помнит?.. Что он все ждет и ждет этой машины… Когда приехал врач и Даута уже увезли в больницу, мы сидели с Урусбием и все думали и думали: что это с ним было? Болезнь?.. Страх? Ни то и ни другое, Сэт… понимаешь?.. Конечно, он боялся!.. Но больше всего боялся, что не выполнит своего слова. Что не успеет!.. Руки на себя наложить… Он ведь не только за брата заступился, за Урусбия — заступался за многих… И однажды большой начальник позвонил ему среди ночи и сказал: «Ты нам надоел!.. Хватит — собирай вещи!.. Помнишь, я показывал тебе ордер на твой арест?.. Так вот, я отдаю его конвойным и посылаю машину…» Пауки в банке, ыйт!.. Змеи в змеятнике… Как он с ними работал, Даут? Как жил?!.. И тогда Даут сказал большому начальнику: «Хорошо! Пусть машина едет! Надо же будет потом кому-то забрать мой труп…» — «При чем тут труп? — спросил начальник. — Ты нам живой нужен!» — «Нет! — сказал Даут. — Тлепш!.. Живого ты меня не увидишь. Как только машина станет под окнами, я нажму на курок…»

Я слушал дедушку, и в меня вселялось странное чувство: где все это происходит?..

Неужели действительно в нашем давно забытом богом Шиблокохабле, где на соседней улице тлел, оказывается, и тлел подожженный когда-то совсем в другом месте бикфордов шнур длиною в несколько лет…

— И Урусбий знал, где лежит револьвер?

— Пистолет! — деловито поправил меня дедушка.

— Знал, где пистолет?

— Еще бы, бисмиллях!.. И Нура тоже знала — Урусбий предупредил ее на тот случай, если самого его вдруг не окажется дома.

— Как чувствовал?

— И правда — как знал… Но Нура очень боялась всего этого, и Урусбий на всякий случай вытряхнул из патронов порох и снова загнал их в обойму. Но Даут не тронул ее…

— Обойму?

— Даут, видно, понял, что младший хочет перехитрить его. Но он был боевой офицер… Настоящий разведчик, да. Он ведь не отсиживался в тылу — сходил на войну!

— Сходил?

— Сходил и вернулся, да. Ему повезло. Два ранения и оба — в мякоть… Но это заставляет о многом подумать, ей — когда ты ранен!.. И он думал, Даут. Он вообще много думал… конечно, он много думал, и его можно было перехитрить в других делах, но в этих нет — никогда, и он отдельно держал один-единственный патрон…

— Нура сказала?

— Что Нура?.. Разве она поняла что-нибудь?.. Она только услышала несильный хлопок: он не хотел ее напугать, поэтому забрался в катух, где у них обычно барашки, и плотно прикрыл дверь…

Меня все не покидало ощущение нереальности происходящего… Это тут?.. У нас? Звучит выстрел, который должен был прозвучать когда-то очень давно… В овечьем катухе спущен курок, который должен был ударить в городской квартире за много километров отсюда. На много лет раньше…

— Хотя бы в комнате, — сказал я. — Овечий закуток… катух!

— Об этом он думал меньше всего, — укорил меня дедушка. — О том, где тело будет лежать… Он думал о душе!.. А ее он сохранил. Огонь и железо…

— Огонь, тэтэж…

— Огонь в душе. Потом ты это поймешь, — печально сказал дедушка Хаджекыз — Все это и есть Тлепш… Огонь в душе. И железо в ней. Крепость железа… сталь! И он нам доказал это. Одним-единственным патроном, который для этого и оставлял…

Среди ночи ударили в лемех — мне показалось, в ту единственную минуту, когда я наконец уснул. Зато теперь я никак не мог выплыть из полузабытья: карабкался и обрывался обратно, — в сон, и снова карабкался. Усилия мои были так ощутимы, что первым делом потом я отер с лица пот…

— Ты?! — с удивлением спросил в сенях дедушка.

— Я, Хаджекыз!

Очень знакомый голос… кто это?

— Проходи, проходи…

— Я подумал, если у них висит железка, прийти можно в любое время!

Голос у дедушки стал слегка виноватым:

— Так бы оно и было, да!.. Но ты же знаешь: у нас черные дни.

— Я был тогда на кладбище, Хаджекыз…

— Я видел, Осман…

Осман?!

Невольно я потряс головой и начал подтаскивать подушку повыше… Не к дедушке же он пришел, Осман Челестэн! Ясно, что ко мне, если по лемеху ударил!..

Лемех! Ведь это он и должен был выдать Османа!.. Глухим своим звоном предупредить, что в дом хочет войти недостойный или злой человек… Как он звучал, лемех?

Задним числом я словно пытался теперь поймать улетевший в ночную глубину звон лемеха… Не забыть бы спросить потом у дедушки — не забыть!

Но почему мне кажется, будто проснулся от очень чистого и ясного звона?.. Может, это мне только приснилось?

— Не приподнимайся, сын Мазлоковых…

Он ведь знает, как меня звать… Почему же сын Мазлоковых? Чтобы нашу фамилию произнести?.. Фамилию рода?

Что он этим хочет сказать?

Внимательно поглядел на меня дедушка Хаджекыз. Ясно — спрашивал: побыть мне тут?.. Помочь тебе?.. Или мне лучше уйти — как ты считаешь, ым?..

Я еле заметно кивнул ему: мол, все в порядке — можешь не волноваться за меня, тэтэж!

— Пойду подниму Кызыу — пусть придумает что-нибудь…

— Я не за тем пришел, Хаджекыз!

— Понимаю, Осман… Понимаю!

Как странно оба они выговаривают имена друг друга!.. Так странно, как будто заново учатся произносить их.

Дедушка вышел, а Осман, опершись на палку, подался ко мне лицом… Эти его густые брови!.. Совершенно прямая правая и левая, которая изгибается вопросительным знаком, как будто старик в постоянном споре с собой.

Или это не внутренний спор — не с самим собой… Что тогда?

Спор со всем остальным миром?

Так мне казалось раньше, когда размышлял над своим приходом в дом Османа… Почему тогда его глаза не колят меня сейчас?

— Наверно, ты знаешь, что раньше кузнецы всегда были еще и врачами? К несчастью, кузнечное ремесло ушло от меня… так бывает.

— От нас оно тоже почти ушло, — сказал я.

— Вместе с твоим отцом, ты хочешь сказать?

— Он ведь умел с железками… стучал понемножку молотом.

— Бирам не только это умел!

— Спасибо, Осман!

— Но есть то, что живет вечно, ты это уже понимаешь, ым? Сам дух ремесла. Для меня этот дух вошел в дерево. Как для Хаджекыза он вошел в слова… Во все то, что он умеет как джегуако. И он тоже врач — он лечит душу.

— Спасибо, Осман!

— С душой — тут сложней… это мне не всегда удавалось… Бывает, что человек не только не умеет другому душу лечить — он еще и себя ранит так, что годами потом не может отойти…

Старик замолчал, но мне показалось, что я не должен его расспрашивать.

— Один умеет одно, другой — другое… Я немножко понимаю, как лечить травой и как править кости. Я потом посмотрю, если ты позволишь…

— Конечно, Осман, я прошу об этом…

Глаза у него под его странными бровями вдруг стали такими чистыми!

— Вы говорили, когда были мальчишками: «Вот я тебя поймаю!..», «Я тебе дам!»

— Ну, конечно, говорили…

— Но ловим не мы…

О чем это он?.. Что-то знает? О тех, о ком не знаю я: кто меня ударил?.. Столкнули меня или я упал сам?

О чем он?

Глаза его слегка попригасли:

— Ты видел мою Хан?.. Старуху мою.

Я попробовал скрыть удивление:

— Видел, да… Когда приходил. Вообще — видел…

— Знаешь, какая она красавица была? Перед войной. Я ее погубил. И себя. Бывает так? Я ее погубил. Она — меня. Так бывает?

— Н-ну…

— Зато вместе мы…

Осман вдруг уронил голову и надолго задумался.

— Да, Осман? — потихоньку напомнил я о себе.

Старик молчал.

Я уже стал потихоньку ворочаться: может, кровать скрипнет? Или позвать дедушку Хаджекыза?.. О чем-либо его попросить?

— Пожалуй, расскажу тебе! — вскинулся вдруг Осман… Осман?! Он ли это? В чистых его глазах стояли детские слезы.

— Она красавица была, да… Но ведь и я… Как бывает: мне самому казалось, что я тоже — парень не промах. Но вот что: я это понимаю, а она — нет!.. Ну, хоть тресни, вот какое дело: я понимаю, а она — нет и нет!.. Вот что бы ты придумал, скажи?

— Н-не знаю! — сказал я вполне чистосердечно.

— Самому казалось, что хоть и тюремщик, но богатырь. Когда фрицы разбомбили тюрьму… я куда побежал — в военкомат! Но в армию меня не взяли… Арестант! Как ты ей докажешь? А очень просто: я пришел к немцам и сказал…

— К немцам?..

— Ну, а куда ж еще?.. Если своим не нужен!.. Пришел и сказал, — старик оставил палку в коленях, а пальцы обеих рук ткнул себе в грудь. — Полицай!.. Я буду — полицай!.. Я хочу. Новый порядок — я, я, я!.. Понимаешь?..

— Как вам сказать…

— А так и говори: не понимаю!.. Думаешь, я сам понимал?.. Валлахи! Понимал один! Тот, кто над нами.

— А, да, — неопределенно сказал я.

Но старик как бы даже одобрил:

— Я ведь был куда старше тебя. Да, мне было сорок, но я сам только потом все понял!.. Спасибо лагерям…

— Спасибо?!

— А как же? — удивился Осман. — Как и за все, что было в моей жизни!.. Но это уже потом — лагеря.

— Когда вернулись наши?

— Ну, конечно, — это все потом!.. А сперва главное: они мне дали автомат. Немцы… Хороший автомат. Я сразу почувствовал себя настоящим джигитом… И я пришел к Хан и говорю: теперь ты полюбишь меня? А она говорит: предателя?

— Так и сказала?

Старик опять чему-то улыбался:

— Так и сказала, у-у!.. Она была тогда!..

Слов он так и не нашел, но руку, сжатую в кулак, приподнимал медленно и приподнял высоко — конечно же, я все понял.

— Мне как раз сорок стукнуло — раньше считалось, самое время жениться… Пришел к ней в немецкой форме — очень шла мне, ты знаешь!

Он так просто это сказал, что я невольно переспросил:

— Шла?

Старик так чистосердечно вздохнул:

— Оч-чень! Пришел и говорю: теперь ты меня полюбишь, Хан?

Чему он все время радовался, Осман?

Он словно вглядывался в прошлое, и тогда застывал от радостного какого-то, вовсе непонятного мне теперь удивления… Скажет — и молчит. И только улыбается от какого-то словно полузабытого счастья…

— Ну, а она?

— Хан?

— Да! Хан — что она?

— Да что? — весело сказал старик. — Она же дурочка была. Комсомолка!

И опять удалился в свое прошлое — ну, как вышел в другую комнату.

— Дурочка была?

— Ну, да!

— И что говорит?

— Кто?

Может, он издевается надо мной, Осман?

— Вот вы пришли к ней в немецкой форме… Хан увидела вас. И что сказала?

— Да что?.. «Предатель ты», сказала!.. И не только Хан!.. Многие это говорили, а еще больше это думали: не успел выйти из тюрьмы и тут же к немцам!.. Но я, ты знаешь, не унывал… Сидел по глупости — мало ли людей только потому и сидят… Зато теперь хороший автомат у меня был!

— Пригодился?

— Автомат-то?.. Ну, еще бы!.. И вот, слушай, как он мне пригодился. Слушай! Однажды в наш аул приехала большая крытая машина… очень большая!.. И с ней несколько мотоциклов с колясками… Позвали меня и назначили эту машину охранять, а сами зашли в комендатуру, достали шнапс, закуску… А я сразу понял, ты знаешь!.. Я еще звуков не услышал, а уже знал: в машине — дети!

— Дети?

— Какие они были маленькие, ей!.. Какие больные и какие усталые… Я потом таких беспомощных птичек видел на Севере!.. И только я успел это понять, как из комендатуры вышел офицер. По-русски он плохо говорил, а я плохо тогда понимал, но я все сообразил…. Он спросил меня: «Ты настоящий джигит?..» И я расправил плечи: «А разве не видать?..» — «Видать, сказал он, видать, я это сразу раскусил. А машину ты умеешь водить?» — «Чуть-чуть умею». — «А умеешь стрелять?..» — «Ну, еще бы!» — «А лопаткой копать?..»— «Да я с лопаткой в руках родился!..» — «Аферэм! — сказал он. — Карашо! Тогда так: отвезешь этих маленьких евреев. Выкопаешь яму. На краю постреляешь всех и закопаешь. Ты понял?..» — «Понял», — говорю. «Выполняй, джигит!»

— За это вас и держали в лагере?

— А за что ж им было меня держать? — сказал Осман веселее прежнего… Ох, не нравилось мне это его веселье!

Мне послышалось, что раздался хруст, когда я трудно сглотнул. Осман согнулся над палкой и плечи его мелко затряслись… Не выдержал-таки, убийца!.. Заплакал.

А я уже хотел крикнуть дедушку Хаджекыза — не подушкой же мне в него бросить!

Вот он откуда и в самом деле, этот вид старого стервятника!

— Дальше! — потребовал я, слегка успокаиваясь, и сам услышал в своем голосе интонации неподкупного судьи. — Давай дальше, Челестэн!

Может, надо было добавить: гражданин?

Осман приподнял голову, стал утирать слезы на глазах — глаза его смеялись, в них светилась такая радость, какой я никогда не видал не только у него — может быть, не видал вообще… Что же это за чудовище столько лет живет тут рядом — в нашем ауле!

— Сел в кабинку, — снова начал старик. — Завел машину и тронулся… Подъехал к дому Хан, затормозил и полез в кузов. Выбрал мальчика… хороший такой был мальчик, ей!.. Посадил его сюда, на левую руку, а правой постучал к ней в дверь… Она приоткрыла — так, знаешь, я даже носок сапога не мог просунуть — спрашивает: «В чем дело?..» Я говорю: «Пусть ты меня не любишь — что делать?.. Но ребенка от меня хочешь?..»

— Ты так сказал?!

— А как я должен был сказать?.. Хочешь? Ребенка! Она говорит: «Дурак!..» А я ей: «Да ты сперва посмотри на него, а потом решай — хочешь или не хочешь?..» Она выглянула и прямо-таки рванулась навстречу: «Давай», — говорит!.. «Ей, нет! — говорю. — Ты сперва скажи: хочешь?..» — «Хочу!» — она чуть не кричит. «Тогда — на!» Отдал ей мальчика и вернулся к машине. Взял двух девочек — они были рядом… Пришел, говорю ей: «Хан!.. А девочек хочешь?..» — «Хочу!» И она заплакала, Хан!

— Заплакала?

— И знаешь… знаешь. Стыдно признаваться… Какой из меня джигит?.. Я тоже заплакал!.. Да, и вот знаешь: несу еще одного — и плачу. Опять несу — опять плачу… В лагере потом один чудак мне сказал: от нервов плакал!

— И вы носили их…

Мне показалось, в голосе у Османа послышалась тоска:

— А куда б я их дел?.. Носил и носил!.. Она сперва храбрилась: «Хочешь еще?..» — «Хочу!..» — «Хочешь?» — «Хочу!..» А потом уже: «Куда мне их столько?..» А я ей говорю: «Ей!.. У тебя что, родни нет?.. Или у тебя нет знакомых добрых людей?.. Или мы вообще не адыгейцы?..»

— И она всех взяла?!

— Взяла всех.

— И куда… куда они потом?

— Кого тут же ночью родня забрала — моя родня и ее… Кого отдали в другой аул… А двух я отвозил ой далеко!.. Хан попросила — разве мог я ей тогда отказать?.. У нее была тетя, которой Аллах не давал детей — я повез… Еле вернулся к утру, знаешь!..

Меня все подмывало спросить — спросил наконец:

— А автомат, Осман… автомат?

— Да! — вспомнил он. — Когда я носил детей из машины, сосед Хан за нами стал подглядывать… Вредный был старик, пусть простит меня Аллах, — очень вредный! Если тебе интересно, что там у соседей — выходи помочь, разве не так?.. А он приоткроет занавеску, а как я увижу — раз вот так! И задернет… Я взял тогда и дал очередь в окно…

— Из автомата?

— Не из лопаты же, ей!.. Ха-роший был автомат!

— А сосед?

— Что сосед?.. Перестал выглядывать — пошел штаны замывать…

— И ничего потом… никому?

— Молчал, как рыба!.. Наши пришли…

— Наши? — переспросил я быстро.

Осман удивился:

— А чьи?.. Конечно, наши… Пришли, а он и тут молчит. Меня забрали — молчит. А потом говорит Хан: «Пойдешь ко мне в любовницы — выручу Османа…» Но Хан ты уже знаешь…

— А что Хан?

— Она же дурочка была. Комсомолка.

— Ну, и что, что?..

— «Предатель!» — говорит ему. И все. И я отбухал от звонка до звонка.

— А остальные, кому вы отдали детей?.. Сколько их было?

— Пятьдесят шесть их было…

— Пятьдесят шесть? — удивился я.

— Я же тебе говорю, сколько было возни: мы с Хан еле управились… Молодые были, ей!.. Не то что теперь…

— Так почему же никто из тех, кому вы раздали этих детей, не заступился за вас?

— А зачем? — спросил старик, спокойно так спросил.

— Как это — зачем?.. К-как?!

— А ты подумай хорошенько — и все поймешь…

— Да что тут думать?.. Человека несправедливо осудили…

— А ты подумай, подумай!..

— Да тут и думать нечего!

— Это сперва кажется — нечего, — сказал Осман. — И я так сперва думал, когда меня на Север привезли… А потом, знаешь!.. Так интересно мне стало: обо всем этом думать! Я только этим и занимался: думал… Ну, кроме того, конечно, что лес пилил: мне ведь повезло, ей!

— С чем вам повезло?

— Если бы шахта или что другое — может, я и пропал бы. А лес я всегда любил. Дерево… И хоть это были другие деревья, они меня выручали… Они мне силу давали. Ты думаешь, почему я выжил?.. Да потому и выжил, что оно погибает под пилой… под топором погибает, а мне силу отдает, потому что видит: я жалею его… Особенно сосны я жалел, бисмиллях!.. Жалел и понимал… Ты знаешь, сколько я там над деревьями плакал?.. Разве это можно было не заметить, ей?.. И они тоже все поняли, и они хранили меня, оставляли мне свою силу и даже еду давали…

— Еду?

— А шишка, шишка?.. Кедры я тоже очень любил, и они меня любили… Никогда кедровые орешки не ел?

— Не пришлось как-то…

— Очень жаль, ей!.. Купи как-нибудь в России — и вспомни тогда меня!

Опять глаза Османа лучились — опять он был в своем далеке: неужели на этот раз грели его воспоминания о Севере?

— Вы сказали, Осман, Что стали думать и поняли…

— Да! — откликнулся он охотно. — Конечно, я понял!.. Сам посуди: я что — отбил этих детишек у немцев в бою?.. Я что — дрался за них? Как говорится: кровь проливал?.. Нет!.. Умеешь машину водить? Чуть-чуть!.. Ну, и бери — все! Это понимаешь?..

— Н-ну, в общем да…

— Или этот немецкий офицер… Он что — очень хотел, чтобы я этих маленьких ребятишек пострелял?.. Ей, нет!.. Тогда бы он придумал, как их пострелять. Но он умылся!

— Как умылся?

— Не стал сам стрелять — умылся!.. Это мне один ученый человек подсказал, когда мы с ним на нарах друг другу рассказывали, кто за что сидит… Он мне говорит: понимаешь, Осман?.. Немец умылся!

Я догадался наконец:

— Может, он сказал, что немец умыл руки?

Старик вдруг начал привставать, все опираясь на свою палку:

— Ей, так! Истинно так!.. Умыл руки, да!.. Аферэм, Сэт, — теперь я тебе верю!.. Ты стал такой ученый, что понимаешь, о чем мы говорили на нарах… Там были большие люди! Что суд?.. Они судили-рядили. Вот я и стал тогда понимать… Понимаешь: главное!

— И что, по-вашему, это главное?

— А то, с чего я начал наш разговор… Все в руках Аллаха. Он все знает и все видит. И потому не надо суетиться, не надо ронять себя… так я сказал?.. Это опять — как там, на нарах. Не надо дергаться. Надо всегда оставаться человеком… Каким создал тебя Аллах. Не изменять Ему, понимаешь?.. Остальное Он все берет на себя.

— Но почему же Аллах в таком случае не позаботился о тебе, Осман?

— Слава Ему! — воскликнул старик, поднимая обе руки. — Аллах знает, о ком Ему сначала заботиться — прежде всего Он заботился о детях! О тех, которых мы с Хан раздали добрым людям… Кому было хорошо, Он так и оставил у адыгейцев… Кто из родителей плохо искал своих детей — тоже оставил. Кто хорошо искал — тому вернул. Тут у Аллаха, да простит Он меня, милостивый и милосердный, тоже было много возни: все-таки это не один ребенок, не два!..

— Выходит, вы с Хан пятьдесят шесть человек спасли. Пятьдесят шесть…

— Ты так ничего и не понял? — перебил Осман. — Спас Аллах… Нашими руками. Вот этими — гляди!

Осман зажал палку между колен и свел пятерни вверх ладонями. Верхушка палки оказалась между кистей, по краям обтрепанных его рукавов — они были одного и того же красноватого цвета, палка и его пятерни, одинаково были обшмыганы и казались одинаково твердыми…

— Ты бы поглядел на руки Хан! — печально сказал Осман. — Уж ей досталось куда больше моего: ведь она дура была, я же сказал, она оставила у себя самых больных и самых слабых детишек, и они у нас умирали и умирали…

Меня пронзило наконец, словно тонкою спицей:

— Ей, Осман!.. И Кацу?.. Она — тоже?!

— Самая большая боль была — наша Кацу, — глухо сказал старик. — И тоже все по дурости Хан… Родственники Кацу нашли ее сразу, тут же увезли в Ленинград, но очень скоро обратно привезли. Они сказали: девочка так больна, что ни один врач ее не вылечит, и лучше ей лежать в вашем ауле на чистом воздухе и пить козье молоко… Они привезли и дали Хан очень большие деньги… И тоже умылись… аль, как ты там? Помыли руки. Она не тратила эти деньги на других, она оставляла их нашей Кацу на приданое… Какое приданое, валлахи!.. Я был в лагере, а тут реформа прошла.

— Не успела поменять?!

— Она их так берегла, эти деньги!.. Так их сама от себя прятала, что нашла уже только потом, когда реформа закончилась… А, может, это было еще одно испытание, которое послал нам Аллах, ым?

— Не слишком ли много испытаний, Осман?

— Да ведь не всякого Аллах, любит!.. Не всякого так испытывает… Я не о себе, о себе так грех — я о Хан…

— И никто из этих спасенных вами детей… никогда…

Я еще не договорил, но старик понял меня… А, может, понял куда больше, чем я хотел спросить его?.. Понял и коротко сказал:

— А зачем?

Глаза его лучились добром, и я невольно спросил:

— Как это — зачем?

— Разве милость Аллаха — это не главное?.. Тогда не нужна ничья благодарность.

— Тогда в чем же эта милость, Осман?.. Неужели в одних только испытаниях?

— Говорили, ты хорошо учишься — теперь я буду верить, — сказал Осман.

Мне стало радостно и чуть смешно — удостоился!

— Спасибо вам, Осман… Но скажите: среди этих сплошных испытаний разве не хочется какого-то знака… какого-то подтверждения, что вы — на верном пути… на пути Аллаха… Что Он не покинул вас. Не оставил…

— А разве не было знака? — искренне удивился Осман. — Уж какой был осторожный, какой был хитрый этот Даут Юсуфоков — разве нет?.. Теперь все это увидели — разве он не перехитрил всех?.. Тоже с помощью Аллаха — разве он не любимец Бога?.. Вот мы сидим на лавочке в центре аула, и Даут говорит: «Какие они разные, погляди, Осман, ым?.. Этот Хачемук из Майкопа, который больше всех кричит, что он — настоящий адыг!..»

— Хачемук?!

— «И наш аульский Урусбий Карауков, который всегда молчит… Разве он не больше нас с тобой адыгеец, ым?..»

— Осман! — почти закричал я. — Вы хотите сказать, Осман… что оба они… Арамбий Хачемуков и Карауков Урусбий… оба?

Но старика словно прорвало — не слышал меня:

— Даут говорит: «Этот кладовщик двух маток сосет… Ему хорошо: в Майкопе — он свой, и в Ленинграде он — свой, там кровь давно уже связала его…»

— Да откуда это знал Даут? — почти на крике спросил я.

— Как — откуда? — опешил старик. — Ты спросил меня о знаке, который мог подать мне Аллах. Разве мы не об этом говорим?.. А Даут помог мне освободиться — послал какие-то бумаги куда надо, меня перевели сначала в Краснодар, и он стал вызывать меня и допрашивать снова… Сколько мы с ним проговорили, ей. А потом это его несчастье, когда они хотели съесть его, начальники Даута. Но он все знал, все понимал — разве это не знак?.. И разве этого мало, ым?..

— И все-таки, Осман, — попросил я. — Ответьте мне на несколько вопросов. Об этих ребятах. Выходит, Арамбий Хачемук…

Старик посмотрел на меня очень внимательно, и я вдруг ощутил знакомый запах горящего кизяка… Не мог же он зажечь кизяк — я бы видел!.. Или это припомнилось мне странное мое посещение дома Челестэновых?.. Старик на намазлыке, его молчаливые поклоны и слова потом, обращенные ко мне… Были они? Не были?..

Почему же словно слышу их и теперь: «Ты думаешь, загадка кузнецов — в кургане и ты копаешь курган. А эта загадка высоко над ним… Или далеко от него. А, может быть, загадка кургана — в старом Османе?.. А загадка старого Османа — в других людях, которые далеко, а все загадки, все тайны вместе высоко над нами?..»

Мне хочется его о многом спросить, но в горле у меня снова застревает комок овечьей шерсти. Недаром в старые времена так затыкали рот ночным пленникам… Но чей я пленник?.. В доме отца. В доме дедушки. В своем доме?

— Я сказал тебе ровно столько, сколько тебе надо знать! — проговорил старик как будто бы с лаской в голосе, но вместе с тем с твердостью, которая исключала вопросы… Может, это и лучше? Потому что мне трудно о чем бы то ни было спросить его — в горле у меня, и точно, овечья шерсть…

— Посмотри на луну за окном… Ты видишь, какая она полная?

Ответить я не могу, лучше кивну…

— Вот и хорошо, смотри на нее, внимательно смотри!

И снова я послушно киваю.

— Эти русские доктора напридумывали много такого, что человеку вовсе и не нужно, — говорит Осман. — Понимаешь?.. А черкесам было достаточно знать, какого червяка посадить на рану, чтобы он хорошенько протер и загладил все своим брюшком. Потому у черкесов было много хромых, но не было, как у русских, безногих — наши ноги не резали.

Я дергаюсь у него под рукою, и старик говорит:

— Ты-то что?.. Ты-то будешь скакать… Смотри внимательно на луну, видишь, какая полная?.. Сейчас немножко поболит, ей…

Кольнуло голову, жаром опалило грудь… Может, хорошо, что во рту у меня — овечья шерсть, иначе я закричал бы, как бы я закричал!

Тишину вдруг нарушил надтреснутый голос дедушки Хаджекыза. Он пел:

…У бесстрашного наездника есть рубаха,

Из которой он после сражения вытряхивает пули…

Потому он и появился, бесстрашный наездник?

То ли я лежу на полянке посреди леса, то ли он едет по комнате.

Он очень большой, бесстрашный всадник, но еще больше комната… Или это степь?.. Бескрайняя степь, на которой виднеется вдалеке одинокий дуб — черкес.

Может быть, это — наш «Исламий» — дуб Исламия?.. А едет сам Исламий, он жив, он ведь никогда не умрет — такие, как он, не умирают…

У кого нет такой рубахи,

Тому достают пули из тела — ей, терпи! —

напряженно дрожит голос дедушки.

— Ему уже не больно, Хаджекыз! — громко говорит Осман, который никак не хочет отпустить мою ногу.

— Я хочу, чтобы он запомнил нашу песню, Осман! — говорит дедушка.

— Давно я не слышал этой песни, Хаджекыз!

— Я рад, что ты ее вспомнил, Осман!

Как будто и в самом деле заново учатся выговаривать имена друг друга. А голос дедушки становится громче:

Ей, терпи!

Герой не тот, у кого есть железная рубаха,

Которую ему сделали белые джинны!

Герой тот, кто без страха терпит,

Когда из него пули достают!

— Хорошая песня, Хаджекыз!

— Спасибо, что ты пришел посмотреть нашего парня, Осман!

А бесстрашный наездник все едет и едет. То метелки проса прошелестят по его ноговицам, то конь заденет копытом мягкую сурочью нору, то выпорхнет из-под него, ударит крыльями перепелка… Какая большая наша комната!

— Он нашел в кургане два русских креста, а крест был тогда знаком верности…

— Так, Осман, так!

— Потом знаком верности стал у нас полумесяц…

— Так, Осман, так!

— На нашем родовом гербе их два… Они как два воина, которых нельзя победить, потому что они стали спиной друг к другу…

— Челестэны? — негромко спросил Хаджекыз.

— И Мазлоковы, да…

— Ты сам скажешь парню?

— Это откроет ему Удачливый Всадник, Хаджекыз!

Вот кто это едет по степи, по чистому полю, подъезжает к ближнему лесу…

Пшахабский лес!

За Удачливым Всадником должны ехать наши кузнецы: Мазлоков и Челестэнов. Челестэн и Мазлок.

Всматриваюсь в знойное марево погожего дня, но всадников не видать: жужжат пчелы, ползают по яблокам, на красных боках которых осы выели дырки…

— А ты знаешь, что я вовсе не Кацу? — слышится такой знакомый мне голос.

— Ты не Кацу, — шепчу я. — Я не Сэт, а в банке это — не светлячки…

— Спасибо, что ты пришел ко мне поиграть… Но только и правда я не Кацу! Почему-то я это чувствую, и мне снится чуть на каждый день, что я совсем-совсем другая девушка, а никакая не Кацу!

— Как про это может сниться, что ты говоришь! Почему же мне никогда не снится…

— Потому что ты и есть ты…

— А ты не Кацу?

— А я не Кацу, нет…

Как же ее звали на самом деле, как звали — надо будет спросить об этом несчастного Османа… Почему же несчастный, ей!.. Или спросить у Удачливого Всадника, для которого нет на свете секретов…

Уже давно вечер, уже наступила ночь, а он все едет и едет, а мы все ждем его, мы все ждем…

— Теперь он спит, все! — говорит обо мне старик Осман, который перестал наконец крошить на моей ноге гипс.

Но я не сплю, нет. Разве можно в такую ночь спать?..

Усталые и голодные, в намокших бурках, от которых поднимается парком кисловатый дух овечьей шерсти, мы сидим вокруг небольшого костра, дающего больше размышление о тепле и память о нем, чем само тепло… Языки пламени освещают корявые и черные мокрые деревья, а вокруг темь — хоть глаз коли, темь веков, тишина тысячелетий — только пофыркивают наши нерасседланные кони… Не прирастут ли к их спинам наши седла с бархатными подушками, ей!.. Почти месяц не снимали с них сбруи и не треножили… За кем гнались мы? Кого мы догоняли?!..

Но вот завтра наконец решающее сражение. Шашки будут звенеть дамасской сталью, как звенят ею речи наших мужчин… Казаки придумали для этого особое слово: говорить по-черкесски — джерготать. С нами они на этот раз или нет, казаки?

Яростно будут сверкать сабли.

Громом прогремит старый верный «ереджиб» — лучшее из ружей, какие умели делать адыгейские мастера, и горячая его расплавленная пуля закачается над миром, как эта полная красная луна…

Глава одиннадцатая

КАВКАЗСКИЕ ГОРЫ

После обеда позвонил Сэт: мол, надо увидеться. Срочно!

Время у меня было, я только спросил: где?

— Может быть, давай у меня? — предложил он. — Попьем в кабинете чайку…

И я невольно улыбнулся:

— В твоей «конюшне»?.. Ну, что ж. Заваривай чай!

— Какой тебе? — спросил он. — У меня есть хороший турецкий…

— И у тебя, Брут, — уже турецкий.

Оба мы посмеялись, и кончилось тем, что я ему сказал: пойдет любой чай — лишь бы с сахаром… Тоже шутка не из веселых.

— Включаю самовар, — предупредил он. — Давай!..

Несколько лет назад в центре он получил двухкомнатную квартиру на втором этаже, как раз над прикрывавшим подъезд просторным бетонным козырьком, и долго сперва не знал, куда деваться от любопытства мальчишек, устраивавших на козырьке свои игрища. Но Сэт лишь роптал — не выдержала Суанда. Когда однажды он вернулся с научной конференции в Тбилиси и увидел за окном леса, он только обреченно спросил:

— Теперь там будут жить постоянно?

— Постоянно, да, — сказала Суанда.

— Не знаешь, кто? — потерянным голосом спросил Сэт: как истинный ученый он готов был к любому неудобству.

Разве не так и должен жить в маленькой Адыгее доктор наук — где же ему еще жить? Не во дворце же — в одном из тех, чьим владельцем не отказался бы стать любой арабский эмир.

И Сэт переспросил:

— Человек хоть хороший?

Представляю, как убежденно она его уверила:

— Очень хороший. Очень!

Он потом сам рассказывал, как у него упало сердце — с таким вдохновением его женушка все это выдавала.

— Ты что… давно его знаешь?

— Очень давно! — веселилась она. — Очень!..

— Ты так говоришь, — укорил Сэт, — как будто вы в каких-то… извини меня, теплых отношениях… так?

— Так! — сказала Суанда. — Ведь я за ним замужем!..

Тогда он тоже позвонил: мол, надо посоветоваться.

Эту выгородку на бетонном козырьке я увидел еще снизу, и потому, когда вошел, брякнул:

— Что это еще у вас там за конюшню надумали строить?

И Суанда неожиданно расхохоталась:

— А разве не так?.. Это и будет конюшня!.. Тот, который[41] у нас дома, вот уже много лет ворчит — ему ведь некуда поставить белого коня, по кличке Дуль-Дуль…

Теперь я понимающе глянул на Сэта:

— Чалого?..

— Разумеется, чалого!

И мне одобрить пришлось:

— Это другое дело!

— А я что говорю? — разулыбалась Суанда. — Так как в обозримом будущем Дуль-Дуль наверняка останется единственным транспортом для всей нашей семьи…

— Самый надежный транспорт! — упрямо сказал Сэт.

Суанда удивилась:

— А кто спорит?.. Именно потому-то мы и должны его беречь!

С величайшим трудом они получили наконец разрешение главного архитектора города на этот импровизированный кабинет…

Сэт протянул мне какой-то бланк.

— Тебе будет любопытно, погляди…

Я надел очки и тут увидел, что держу в руках постановление о реабилитации «доктора исторических наук, профессора Оленина В. В.»

— Откуда оно у тебя?

Вместо ответа он протянул мне еще один листок:

— Здесь немножко, прочти.

В верхней части черными чернилами было написано: «Для Сэта».

Я догадался:

— Его почерк?.. Оленина?

Он кивнул утвердительно:

— Прочти…

Ровный спокойный почерк — мне показалось, он словно излучал дружелюбие:

«Старшина Гехинского аула Монты рассказывал: «Я из пленных солдат взял к себе одного по прозванию Фидур (Федор). Он находился у меня три месяца. Работал больше и лучше, чем от него можно было ожидать и требовать. Все мои домашние его полюбили и обращались с ним как с родным. Но он был постоянно мрачен и грустен. Как только он не работал и бывал наедине, заставали его в крупных слезах…

Я, узнавши об этом, призвал его к себе и спросил:

— Фидур, почему ты часто плачешь? Кто тебя обижает? Может быть, тебя, помимо твоего желания, заставляют работать, или кто-нибудь тебя пугает?.. Скажи правду…

— Меня никто не обижает, не пугает и не принуждает работать… А плачу потому, что надо плакать.

— Почему же тебе надо плакать? — спросил я.

— А вы, — сказал он, — почему воюете и проливаете кровь свою?

— Гм, гм! — заметил я. — Мы проливаем свою кровь из-за того, что вы, русские, не боитесь Бога и хотите уничтожить нашу религию и свободу и сделать нас казаками.

— Что правда, то правда, — продолжал он, — вот и я столько же люблю свою родину и религию и за них плачу. Если бы я не попал в плен, то скоро получил бы отставку и в своей деревне со своими родными ходил бы в церковь молиться Богу, а здесь… — он не договорил и слезы потекли ручьями из его глаз, и цвет лица изменился.

Сцена эта так сильно тронула меня, что… я не мог удержать слез и в ту же ночь посадил его на коня и поехал с ним до Урус-Мартановской крепости и, не доезжая четверть версты до ворот, я приказал ему слезть с лошади и отправиться в крепость, прося его говорить всем, что он сам убежал от меня.

Таким образом, я, с большим удовольствием обняв Фидура, простился с ним. Он, от глубины души поблагодарив меня, как стрела пустился в крепость, а я чуть свет вернулся назад».

Муса-паша Кундухов. Мемуары, гл. 4, журнал «Кавказ», № 4/28, Париж 1936, стр. 20».

Теперь-то это была довольно известная штука, но я понимал, что здесь важнее другое.

— Когда он мог это для тебя написать?

— Знал бы — сказал.

— Да! — спохватился я. — А как попало к тебе, как попало?

— И последнее, — сказал Сэт. — Она коротенькая…

Из школы, видно, вернулась старшая его дочка, Сусанна. Глазом заботливой хозяйки окинула стол и тут же на нем появилось все то, о чем забыл хозяин «конюшни»: сахар, ваза с вареньем, розетки, чайные ложки…

Узенькая полоска бумаги с этой же надписью наверху: «Для Сэта». Теми же черными чернилами, тем же почерком было аккуратно выведено:

«…И это горестное страдание, накопившееся в продолжение ужасных веков, терзаемое тело, из которого, под влиянием солнечных лучей, сочатся растаявшие капли и падают постоянно на Кавказские горы…

Цицерон — о Прометее».

Грустная у нас была с Мазлоковым беседа. Я сказал:

— Постоянно капают, видишь!..

— В том-то и дело! — откликнулся он. — Разве не ко времени?.. Ко Христову дню!

— И кто это тебе — ко Христову дню?

— Пацан! — коротко сказал Сэт, и я невольно переспросил:

— Пацан?!

— Калаубат, да… Калаубат Исхакович, — горько усмехнулся Сэт. — Господин Мазаов… Они! Собственной персоной, как говорится…

— А откуда — у него?..

— Говорит, сидел в гостинице в Питере, когда к нему постучал человек и подал конверт: не могли бы, мол, доктору Мазлокову передать?.. Он не хотел… конверт заклеен — мало ли, мол, что там?.. И этот человек распечатал конверт — показал Пацану… господину Мазаову, да. Вот эти три бумажки… для меня. Откуда они — тот отказался сообщить… Кто он сам такой — тоже. Передайте — и все!

— А откуда этот человек мог знать, что Пацан приехал в Санкт-Петербург… что вы знаете друг друга, в конце концов?..

— Спроси меня о чем-то полегче! — усмехнулся Сэт. — Потому я тебе и позвонил… Душа раздваивается, понимаешь?

— А у кого она нынче в целости? — спросил я.

Сэт усмехнулся еще горше:

— Разве нет таких, ей?.. Да тот же господин Мазаов, извини!..

— Давай-ка напрямую…

— Тогда придется отбросить все эти сказки насчет этого человека, который якобы постучал в номер гостиницы… якобы вошел…

Зная Пацана… господина Мазаова, прошу простить, я тоже усмехнулся:

— … и якобы конверт специально для него и распечатал?.. Чтобы он мог с содержимым ознакомиться.

— Скорее всего, что они поймали его на крючок, когда приезжали хоронить…

Я все понял, невольно поддержал:

— Скажи: с почетом хоронить.

— Да… хоронить Даута Юсуфокова. Даут им был не очень нужен — это нынче бы они его как героя… Но раз уж так вышло — Мазаова-то они к своим делам приобщили…

— И эти бумажки — из дела Оленина, ты так думаешь?

— А что мне еще остается? — печально сказал Сэт. — Правда, остается еще клясть себя, что я так и не собрался сам потребовать это дело… Теперь это можно. Сам бы занялся судьбой Оленина… видишь: я так и не успел. А успел бы — глядишь, сейчас бы для нас многое было поясней…

— Тогда остается, что он и нынче на кэгэбэ работает?.. Пацан?.. Господин Мазаов, прошу простить?

— Остается думать: работает.

— Время оборотней, — задумчиво сказал Сэт. — Пойми тут: кто чего хочет… от кого. Гнусное время!..

— У тебя еще что-нибудь?..

— Да нет, все к тому же: уж больно нажимал Пацан на эти слова Цицерона, понимаешь?.. Хотя в чем-то он и прав… Ну, понимаешь, в том, что мы ведь в самом деле мало задумываемся, что все это было тут — с Прометеем… Что прикован он был к Эльбрусу — к нашему Ошхамахо… Сколько тут?.. Какие-то две — две с половиной сотни километров?.. Рядом, совсем рядом! И что он здешний был, понимаешь? Что огонь для человечества добыт был на Кавказе… Понимаешь, где мы живем?.. Огонь для человечества… Для всего!.. Добыт был на Кавказе — тут…

— Людьми кавказской национальности? — невинно спросил я.

— Вот именно! — хмыкнул Сэт. — Именно ими…

— В свободное от торговли в Москве время?

— Примерно так…

— И тебе об этом — все он, Пацан?..

— Нет, он несколько другое, — словно сам с собою говорил Сэт: хотел, чтобы я помог ему в его размышлениях, но все как будто оставался один…

Как всякий из нас.

Неужели каждый из нас — и в самом деле всегда один? Неужели это наш удел — одиночество?.. И даже двое нас лишь тогда, когда мы бываем раздвоены…

Грустные и правда что времена! Грустные…

— Это правда, что Пацан теперь — один из самых богатых в Адыгее людей? — спросил я.

— Выше бери! — отозвался Сэт.

— На Северном Кавказе?..

— И еще выше!

— Да ну тебя, ладно! — не поверил я вполне искренне. — Шутишь, что ли?

— Кто из нас должен кого учить? — спросил Сэт. — Я, историк, тебя — писателя?.. Который по роду профессии должен знать все. Как хороший разведчик…

— Да кое-что знаем, — поддержал я не только престиж своих коллег — больше свой.

— А если знаешь, стоит ли тогда тебе объяснять, что по всему Кавказу комендантский час и только у нас пока — тишь да гладь, но в этой тиши и отмываются все те деньги…

Он замолчал, опять задумался.

— Хочешь сказать, что самая страшная борьба — борьба под ковром?

— А сам ты не знал этого? — спросил Сэт.

— И Пацан — один из самых сильных…

— Зачем? — перебил меня Сэт. — Господин Мазаов давно уже не борец, он — судья! И он же — владелец ковра, под которым все это… Он говорит, что история повторяется…

— Это не только он говорит. Это все знают.

— Ты дослушай. История с Прометеем — тоже… Ты понимаешь?

— Нет пока, — признался я. — В каком смысле?..

— Да в том же самом!.. Когда-то мир получил отсюда огонь, который обогрел человечество… Дал ему свет. В том числе и духовный, понимаешь? Но потом, как это случается, человечество снова погрузилось во тьму…

— Во-он оно! — Начал я угадывать. — И свет…

— И свет опять отсюда придет, с Кавказа… Тут будет добыт.

— Это Пацан?

— Представь.

— И он уверенно говорит: свет?.. В самом деле, свет, который путь озарит, а не огонь, который всех нас… который никого не пощадит?..

— Огонь из пасти Железной лесной собаки?

— Завтра мы с ним едем в Хамкеты…

— В Хамкеты?.. С Пацаном?!

— Я думаю, не только с ним… Наверняка будет его охрана. Не знаю, правда, — в той же машине… Не знаю, как он нас разместит — ведь на одной машине он не ездил еще вон в какие времена!

Над кем он издевался, Сэт?.. Надо мной?.. Над собой?.. Над всеми нами?!

— И ты согласился? — спросил я.

— А почему бы мне не согласиться?.. Разве это плохая мысль?.. Сама по себе. Побывать на том месте, где действительно было решено: куда оно повернет, колесо истории…

— Думаешь, только нынче мы и начинаем понимать это?

— Это во-первых. А во-вторых, Оленин ведь завещал мне — побывать, и я потом съездил… Почти сразу, как все это с ним случилось. Но потом о Хамкетах словно забыл.

— Сколько туда?

— Вообще-то рядом. Километров шестьдесят. До Новосвободной, а там на гору… Пацан знает. Он говорит, что возил туда недавно наших из Иордании…

— Господин Мазаов бывает там, видишь, — сказал я с укором обоим нам: и Сэту, и в первую очередь — себе. — И там, и на берегу этого кубанского болота, которое все выносит на берег кости наших предков. Можно подумать, что у него болит душа, а у нас с тобой — нет… И вообще: кто из вас историк — ты или он?..

— Ему проще! — с горькой усмешкой сказал Сэт. — Его «мерседес» чуть быстроходней…

— Твоего Дуль-Дуля?

— Вот-вот. Когда мы с тобой туда еще соберемся?.. В Хамкеты. При нынешнем положении с бензином…

Зазвонил телефон. Сэт сразу заговорил на адыгейском, и как я ни пытался отвлечь себя, чтобы разговора не слышать, все стало ясно мне еще до того, как друг мой положил трубку.

— Так это что же — с Хамкетами? — поддел я его. — Спецпоездка, что ли?.. Только для миллионеров?

— Он будет на своей машине… Хачемук. У него сейчас тоже гость — из Йемена. Гость хотел заказать шапку… Не знал, говорит, что Чатоков умер давно… А у Пацана, оказывается, гостят сейчас двое из Израиля…

— Потому-то он и зовет тебя?

— И тебя тоже, — усмехнулся Сэт.

— Чтобы под твои академические речи и под мои хабары веселей было шашлыки жевать?

— Твой «Даховский отряд» у тебя дома? — спросил Сэт.

— Нет — у кого-то гуляет. Старший сын отдал почитать…

— Тогда посиди минутку, я свой поищу… Калаубат просит захватить.

Опять зазвонил телефон. Сэт с дочерью о чем-то посовещались и Мазлоков подошел ко мне с «Даховским отрядом» в руках:

— Ты побудешь немножко у нас?.. Погляди пока. Оживи в памяти… Сусанне надо бежать на репетицию, а Суанда позвонила, что в очереди стоит — не может Заура из садика взять. Ключ у нас один, да и потом тут ее родня ходит по городу — просили быть дома, они с покупками…

Знакомое дело: майкопская жизнь адыгейского интеллигента первого поколения.

Столичная жизнь.

— Побуду, — пообещал я. — Иди!

Поглядел за окно «конюшни» сказочного Дуль-Дуля, в которой мой друг устроил временный свой кабинет, и положил на колени этот хорошо знакомый томик в такой же, как у меня, ярко-красной обложке — видно, наша типография делала их тогда по одному и тому же образцу.

«ДАХОВСКИЙ ОТРЯД НА ЮЖНОМ СКЛОНЕ КАВКАЗСКИХ ГОР В 1864 ГОДУ».

И снова я провалился в прошлое — как в сон:

«— Ну что же, убыхи? — сказал, выходя к старшинам, генерал. — Зачем вы пришли ко мне? Где же войска ваши в европейских мундирах, о которых вы столько кричали? Где нарезные орудия и снаряды? Где союзники ваши?

— Мы уже убедились, — отвечали старшины, — что все наши надежды на постороннюю помощь — мечта; мы видим, что остались одни, и все, кто прежде заискивал в нас, отворачиваются. Но мы все-таки остаемся убыхами, мы все-таки целый народ и, кажется, можем для своего блага вступать в сношения и заявлять свои требования.

— Вам ли, убыхам, переговоры вести? Победите нас, прогоните войска. Ведь вы сильны, могучи.

— Трудно теперь нам надеяться на победу. Мы можем биться до крайности, можем нанести вам много вреда, но, конечно, разоримся сами. Чтоб избавиться от подобных невзгод, мы желали бы покончить дело мирным путем. Мы хотим только срока месяца три; мы все желаем выйти в Турцию; у нас есть больные, есть имущество; многие живут далеко от берега. А до тех пор мы просим не вводить войск в нашу землю.

— Об участи вашей вы знаете давно от шапсугов. Кто хотел, успел приготовиться к выселению. О вреде русским я не беспокоюсь: здесь ведь нам не будет труднее, чем когда мы покоряли абадзехов и шапсугов. Но о милости и жалости к вам вы и не думайте. Кто, как не вы, бесчеловечно, безжалостно поступал с абадзехами? Кто поджигал их на войну с русскими? Кто рассказывал им басни и распускал ложные слухи? Ваши жены и дети были спокойны, ваше имущество цело; а на то, как, по вашему научению, попусту лилась ручьями кровь ваших единоверцев, вы смотрели хладнокровно. Вам, убыхи, несчастные, нищие теперь, разоренные дотла абадзехи должны сказать спасибо за все. Если бы не вы, они спокойно, в довольстве давно уже жили бы в Турции. Так стоите ли вы хотя какой-нибудь милости? Знайте же, что более переговоров с вами я не хочу вести никаких. Требования мои я сказал вам в письме, а не хотите исполнять — я с войсками приду помогать вам.

— Мы знаем, — заговорил Эльбруз, — что требования русских мы должны исполнять. С теми, кто победил Шамиля, кто подчинил своей власти весь Дагестан и Чечню, кто покорил многочисленных абадзехов и шапсугов, нам не по силам сражаться. Мы и теперь народ уже падший, но, лежа, просим у вас милости. Великодушию и благородству свойственна милость.

— Нечего рассказывать сказки! Я знаю вас насквозь, ничтожные и надменные убыхи! Вы еще счастливы, что я не сейчас иду к вам: еще есть время всем выйти на берег. А кто не знает, как идти к берегу, пусть спросит у шапсугов и абадзехов. Уступок с моей стороны нет и не будет вперед. Мало того: денег от меня никто из вас не получит ни гроша; я помогал и давал награды людям честным и верным, а не таким, как вы.

Убыхские старики понурили головы и сконфузились. Они привыкли видеть, что с ними обращаются как с людьми важными и именитыми, ласкают и лелеют их и тем, как говорится, подливают в пламя масло, а тут выражаются так круто. В довершение же всего, когда генерал отвернулся и ушел, Заурбек, старшина шапсугского общества Гои, сказал им:

— Напрасно, убыхи, вы еще хорохоритесь. Ничего вы не сделаете с вашею глупою спесью. Вздумаете драться — будет вам худо: вспомните мое слово. Вы знаете, что в свое время, когда было нужно, я был всегда впереди вас, первый против русских. То время прошло, и я без стыда покорился. Я достаточно приобрел себе славы военной, чтобы стыдиться своим поступком, а между тем спас целость семейств и имущество всего общества. Не думаете ли вы, что если убьете двести, триста русских солдат, сделаете тем вред правительству? Вместо их пришлют тысячи. Тех истребите вместе с начальниками, вышлют опять еще больше, а от вас не отстанут.

Картина переговоров была необыкновенно эффектная; группа почетных убыхов, и впереди их хромые от русских пуль Эльбруз и еще какой-то старик, была весьма живописна. В осанке, во взгляде каждого читались яркими буквами сознание полного достоинства и необузданная свобода. Ни капли унижения, ни капли боязни. Между тем было ясно, что такие минуты, быть может, в первый и в последний раз у них в жизни. Видно было, что они задеты за самую слабую струну — за самолюбие. Гордые и богатые, зашитые в галуны и серебро убыхи вынуждены были признать себя гласно бессильными.

Из предложенного убыхам в приведенном письме чувствительнее всего была угроза освободить холопов. У многих было их по нескольку сот: понятно, что людям разумным и расчетливым это приходилось не очень-то по нутру. Холопам, конечно, хотелось войны, и потому сначала они были на стороне молодежи. Но потом им объявлено, что если владельцы сражаться не будут, а они поднимут оружие, им нечего и думать об освобождении.

По отъезде убыхских старшин, остался один Бабуков. Он просил дозволения у генерала переговорить о собственных делах. Войдя в палатку, он понизил тон совершенно. Он говорил, что не сомневается в успехе нашем против убыхов, что бы они ни предприняли; повторил, что он лично будет содействовать всему в пользу нашу, и просил дозволения отправить имущество для продажи через Белореченский перевал в станицы. Все же, что возьмет с собою в Турцию, он намерен был вывезти на берег моря и просил, если войска застанут его транспорты еще в движении, не трогать их. При этом Бабуков между прочим высказал, что из аула к морю лучший путь не все вниз по Шахе, а через средоточие убыхской земли к прибрежью общества Вардане. На Шахе же — он говорил — около впадения Чесмая, при большой воде, вниз по реке остается доступною одна только тропа по горам, столь трудная, что вьюков провезти невозможно. Да и для разработки нужно много времени: все скалы да скалы. Сведение это, потом проверенное на месте, послужило одною из причин для изменения впоследствии общего плана военных действий.

* * *

…Генерал Гейман намеревался: отходя назад, к посту Вельяминовскому, очистить пространство между второстепенным хребтом и морем; на посту Вельяминовском запастись провиантом и присоединить к отряду несколько вновь назначенных из других отрядов батальонов; потом подняться вверх по Туапсе до Мевабу, нагорною полосою пройти до верховья Псезуапе и оттуда спуститься к устью этой реки.

Движение начато было поутру 7-го числа. В гарнизоне поста Лазаревского, как сказано, оставлено три батальона без стрелковых рот. Таким образом, свободных войск было только пять батальонов (2-й севастопольский, кабардинский, 21-й, 3-й свободные стрелковые и 2-й черноморский), три стрелковые роты (5-я Севастопольского полка, 1-я Черноморского и 1-я Бакинского полков), четыре горных орудия, с эскадроном драгунов (Тверского Его Императорского Высочества Николая Николаевича Старшего полка).

Продовольствие велено взять на три дня; остальное, как и лишние тяжести, приказано оставить на посту Лазаревском.

7- го числа войска отошли до реки Макопсе. Отряд двигался двумя колоннами:

Левая, майора Калинина: десять рот, четыре орудия, кавалерия и весь обоз, шла намывною береговою дорогою.

Правая, подполковника фон-Клугенау: пятнадцать стрелковых рот, направлена горами.

Последняя выжгла селения по низовым притокам реки Ашше. Жителей, где их заставали, выводили предварительно с их имуществом. Многие шапсуги, видя движение отряда, бежали с семьями в горы. Ночлег был при впадении Макопсе в море. Из левой колонны, прибывшей ранее, перед вечером отряжено шесть рот, под начальством майора Попова-Азотова, в прикрытие фуражировки. Когда фуражиры возвращались, горцы пустили в колонну несколько выстрелов.

8-го марта отряд дошел до реки Шепсы. Переход небольшой, с той целью, чтобы успеть очистить пространство не торопясь. Здесь береговой хребет отходил от моря далее. Поэтому отправлены были три колонны.

Правая, подполковника Клюки-фон-Клугенау — одиннадцать рот стрелков — поднялась вверх по Макопсе, очистила верховые притоки этой реки, перевалила под второстепенным хребтом к истокам Шепсы и спустилась вниз той же реки к лагерю.

Средняя, майора Попова-Азотова — шесть рот — выжгла аулы по отлогому склону берегового хребта.

Левая, майора Калинина — восемь рот, четыре орудия, кавалерия и весь обоз — прошла прямо берегом.

На ночлег, у низовий Шепсы, последняя колонная пришла рано; первая же стянулась едва к поздней ночи. Когда смеркалось, горцы с высот опять тревожили арьергард выстрелами.

9-го числа подполковник фон-Клугенау со стрелками (одиннадцать рот) направлен был легчайшим береговым путем. Он составил левую колонну, с артиллерией, кавалерией и вьюками всего отряда.

Средняя колонна, майора Калинина (четыре роты), прошла нагорною прибрежною полосою, а правая, майора Попова-Азотова (десять рот), между хребтами береговым и второстепенным.

Уже совсем стемнело, когда весь отряд собрался под пост Вельяминовский.

Таким образом, в первые три дня движения выжжено было дочиста все пространство между второстепенным хребтом и морем. Оставлены только для переселенцев аулы, ближайшие к берегу и к местам сбора. Время было посредственное, хотя 8-го и 9-го, и днем и ночью, шел дождь. Ни в людях, ни в лошадях, ни в оружии потери не было. С мест сборов несколько кочерм уже отплыли в Турцию; многие нагружались.

* * *

…Начальник отряда и его штаб остановились на каком-то кургане: нельзя было сыскать даже ровной площадки под палатку генерала. Тут же, по обыкновению, пристроилась команда конвойных казаков. К счастью, случился, поблизости, в овражке, небольшой горский хутор. Крыши с хлевов и амбаров, почти сгнившая солома да папоротник, тотчас разобраны нарасхват: это был единственный корм для коней. Плетневые стены служб и заборы сейчас же сломаны для костров. Осталась одна небольшая ветхая сакля. В нее набилось человек двадцать казаков. Они развели огонь в камине, стали варить себе пищу и сушить башлыки и черкески. Шашки, кинжалы и ружья закрыли собою все стены. На полу разостлали сплошь бурки, и на них отдыхал кто управился.

Проходя мимо сакли, всякий невольно засматривался: кто это так беззаботны и веселы? Шум, говор, смех, споры раздавались далеко. Нет признака недовольства; нет тени ропота.

— Так неужели и взаправду бывают походы труднее? — спрашивает молодой, стройный казак, сидя у огня, возле пожилого, с умным лицом и огромною бородою, который мешал деревянною ложкою варившийся в висячем котле суп.

— А ты думаешь как, — возразил тот, — что трудность только горы да горы?.. Не в том она. Мало ль мы с тобою и снегу летом видали и карабкались по скалам, и не ели по суткам, а по месяцам глодали сухарь… Не в том она, трудность-то, а в непривычке. Вот бы сюда на три дня кто не привык, кто все по ровному месту ходил: накричался бы, и на словах-то насказали бы, и на веки веков себя прославили бы. А мы вот за десятый год маемся: ничего — и не жалимся. Так вот она, трудность-то. Зато сказано: за одного битого двух не битых дают.

12-го марта отряд спустился на реку Ашше. Главная колонна с обозом прошла 8,5 верст. Подполковник Клюки-фон-Клугенау опять с четырьмя батальонами обошел влево ущельем реки Тхаценако, а майор Щелкачев с кабардинцами — правее, другим притоком Ашше. В этот день уничтожено более ста аулов.

* * *

…В военном журнале даховского отряда от 7-го по 20-е марта движение это закончено следующими словами:

«Во все время описанного движения войска даховского отряда показали новый пример полной готовности по первому требованию переносить самые тяжелые труды, самые большие лишения. Девять дней без дневок, с тяжелою ношею, они, выходя на рассвете, двигались по местности, замечательной своею суровостью, и стягивались на бивуаки уже в темноте, к позднему вечеру. От дождей одежда людей промокла насквозь, а осушить ее было некогда. Обувь от грязи и частых переправ поизносилась. Ночлеги в горах, под открытым небом, при непогоде, не давали возможности отправиться. Между тем, все чины до последнего солдата исполняли обязанности свои с примерным усердием…»

* * *

…Авантюристы-европейцы, понимая, что слишком мало шансов на исход, успешный для горцев, собрались к отъезду с Кавказа: уложили привезенные ими доспехи и перевезли часть их к корчме, готовой к отплытию в Турцию. Только одно наиболее тяжелое орудие, нарезное, железное, системы Армстронга, с принадлежностями, опущено в воду в реку Лос, перед мостом, где был аул хаджи-Баракаева. Орудие это впоследствии было вынуто из воды нашими войсками и отправлено в артиллерийский склад укрепления Константиновского. Оно оказалось совершенно исправным. Но, приготовясь к отъезду, авантюристы не уезжали. Они все еще надеялись, что, может быть, по оплошности или по какой-нибудь другой причине, русские не займут убыхской земли раннею весною. В таком случае отдалилась бы цель поездки их на Кавказ. В партии ни один из европейцев не участвовал: тогда кредит их в глазах горцев уже упал и на нарезные орудия немного рассчитывали.

Вообще экспедиция восьми авантюристов-европейцев в горы Кавказа была одним из самых неудачных предприятий. Разумные, хорошо понимавшие дело горцы говорили потом сами, что приезд европейцев только ускорил падение их и авантюристы принесли пользу не горцам, а русским. Известно, что чеченцы сражались отлично до тех пор, пока у них не появлялись орудия. То же самое было и здесь. Когда есть пушки, горцы все надежды полагают на них: можно лично самим уже быть осторожнее, не к чему лезть вперед с прежнею смелостью. В первое время по прибытии Баракаева с иноземцами все внимание горцев обратилось на новинку. Баракаев в глазах всех много вырос; все хлынули к нему, и партия хаджи-Догомукова значительно ослабела. Между тем не было у убыхов предводителя лучше, чем Догомуков, не было личности, которая бы с большею настойчивостью, чем он, проповедовала отстаивать до последнего независимость. Дело кончилось тем, что Баракаев и Догомуков сделались врагами, и убыхи, как одно целое, пошатнулись еще более. Впрочем, и в глазах партии Баракаева авантюристы не были в особенном почете. Надо было слышать, с какою едкою иронией горцы смеялись над не внушающей уважение наружностью большинства пришельцев, над их дурным оружием, плохими лошадьми, некрасивою ездою верхом. «Нет, нет, — говорили про них, — это не джигиты, не наездники». Но лучше всего положение пришлых европейцев в горах характеризуется тем, что генералу Гейману несколько раз предлагали принести головы всех их за 200 рублей серебром. Так ценили спасаемые своих спасителей!

* * *

…По прибытии на Чухукх явились с покорностью местные шапсугские старшины. В то же время от Эльбруза-Хапапхе, старшины убыхов, живущих около низовий Шахе, получено следующее письмо:

Перевод с арабского:

«От почетного старшины Эльбруз-бека начальнику русских войск генералу Гейману. (Да продлит Бог великий дни его жизни до будущего пришествия и да наградит его в этом мире самыми лучшими дарами).

Первое мое желание послать тебе это письмо состоит в том, чтобы ты не считал нас виновными в теперешнем собрании горцев из народа убыхского и общества Ахчипсху, которые все поклялись умереть, но сражаться с вами. Что касается до меня и живущих в моем участке, то мы совершенно согласны на твои предложения и не поступим подобно первым. Доказательством этому служит то, что я готов теперь с моими родственниками выйти на берег моря и явиться к вам с семействами, но не раньше, как когда вы придете на реку Шахе. Раньше не в состоянии выселиться, потому что остальной народ старается разъединить наши семейства и смотрит на меня злонамеренно.

Но я надеюсь видеть в тебе верного заступника и поручиться в деле моем, потому что ты видишь и знаешь все лучше нас. Писавший эти строки, Исхак-эфенди, также уже в полной готовности отправиться в счастливый путь, как он сам хорошо понимает, что это остается последнее.

Как я, так и он, решились не идти против своих обещаний. Когда же вы придете на Шахе, я хочу поговорить и посоветоваться с тобою о своем деле. Итак, приветствую тебя счастливым успехом надежд твоих».[42]

Подписал Эльбруз-бек.

Это было первое официальное заявление хотя частью убыхов полной покорности. Ему (Эльбрузу) тотчас же отвечали:

«Почетному старшине убыхского народа Эльбруз-беку от начальника русских войск в горах, генерала Геймана, приветствие.

Кто поступает честно и крепко держит свое слово, тот всегда может рассчитывать на все доброе с моей стороны. Сегодня убыхи и ахчипсхувцы, которые поклялись умереть, дрались с нами. Многие из них умерли, а остальные постыдно бежали, вероятно, умирать дома. Желающие драться с нами пусть дерутся: это не остановит моих действий. Я буду тоже сражаться и уже не пощажу их как тех, кто не хочет исполнять мои требования.

Я на Шахе буду послезавтра, и мне приятно будет видеть тех, кто следует моему совету…»[43]

* * *

…Партия, наиболее ненавидевшая русских, партия войны, расшаталась, и происки хаджи-Догомукова не имели успеха. Молодежь, проученная, слушалась его неохотно. Люди богатые отказались от войны, и многие, в том числе и Бабуков, начали выходить к берегу моря. Наконец несколько сот прибрежных семейств, понимая, что каждый лишний день войны может породить только кровопролитие, наняли кочермы и поспешно отправились за море. Эльбруз и товарищи говорили, как велики последствия от того, что хаджи-Догомуков опоздал к делу, опоздал к тому времени, когда разбитая наголову партия, разбежавшись в разные стороны, навела всюду ужас, и уверяли, что убыхский народ теперь в таком положении, что если войска русские вступят в его землю сейчас же, то падение его неизбежно. Этого мало: приезжие убыхи просили, как милости, не откладывать наступления. «Нас, — говорили они, — народ обвиняет за преданность русским; нас считают виновниками теперешнего положения дел. Отправиться сейчас же мы не можем: мы рискуем, что жены, дети и имущество наше подвергнутся грабежу своих же ожесточенных единоплеменников. Все, кто выходит к морю — а таких уже становится немало — того и гляди будут разорены; придите защитить и спасти нас»…

* * *

«В Тифлис, графу Евдокимову.

18-го марта убыхи наголову разбиты на реке Годликхе, в развалинах монастыря. У нас потери: убитых 1 офицер и 7 солдат; ранены 1 офицер и 14 солдат. Убыхи постыдно бежали. 19-го занято, без выстрела, Головиновское. Все покоряется. Убыхи с вершин Шахе уже тронулись к морю. Не позже 26-го буду в Сочи, а потом растяну кордон от Вардане до вершин Шахе. Надеюсь, что к Пасхе все падет к ногам нашего Государя. Поручик Пущин через Поти везет вам журнал, карту и рапорт о причинах, почему не по Шахе будет кордон…»

* * *

…24-го марта остальные войска очистили пространство до реки Дагомыса и на этой реке ночевали. Движение производилось опять тремя колоннами: 1) подполковника Дове — три батальона с обозом — шла берегом; 2) полковника Позене — три батальона с двумя орудиями — вдоль берега, по возвышенности; 3) подполковника фон-Клугенау — еще левее. Сопротивления опять никакого: жители выходили заранее. У устий рек войска заставали таборы переселенцев; во многих местах нагружались кочермы. Погода, по-прежнему, состояла ненастная.

Когда подходили к ночлегу, хаджи-Догомуков выслал к начальнику отряда несколько старшин и почетных убыхов — просит позволения выехать самому.

Через несколько минут из ущелья показалась группа убыхов, все в бурках и башлыках. Она медленно приближалась навстречу.

— Здравствуй, хаджи, — сказал начальник отряда, когда Догомуков подъехал и несколько секунд простоял молча — очень рад с тобою познакомиться.

— А я, по правде сказать, очень не рад знакомству с тобою, — отвечал тот.

— Ты, я слышал, хотел быть у меня[44], да ведь вы, убыхи, больно спесивы: так я сам первый приехал.

— От таких гостей нам очень, очень невесело, — отвечал Догомуков.

— Что же ты скажешь? С чем ты приехал теперь? — спросил генерал.

— Мы желаем оставить нашу землю, — отвечал Догомуков, — хотим ехать в Турцию; нам нужно собрать имущество, продать скот.

— А чем же вам кормить войска, которые приедут на помощь из-за моря? — спросил генерал.

— Какие войска теперь! — со злостью проговорил гордый горец.

Дождь, разом усилившийся, заставил прекратить разговор; все двинулись к месту, где была назначена ставка генерала, и там слезли с коней. Через несколько времени беседа возобновилась.

Догомуков, от имени убыхского народа, изъявил полную покорность и был готов исполнить все, что только прикажут. Некогда грозный и сильный, бывший руководитель абадзехов, тот, перед которым дрожали целые племена, теперь просил, как милости, несколько дней срока для выселения. Много грустного и неприятного, но вместе правдивого приходилось ему выслушать.

— Помнишь, хаджи, — говорили ему, — не дальше, как два года назад, когда всем предлагали окончить дело мирным путем, помнишь, как ты уговорил всех не слушать и решил перед графом Евдокимовым: «Так пусть рассудит нас Бог»? Вот Бог рассудил нас. Кто же выиграл, кто проиграл?

Слова эти закончили переговоры горских старшин осенью 1861 года и затянули войну еще на два с лишком года. Эти же слова были повторены в письме к убыхам, приведенном нами выше, в своем месте.

— Ты знаешь, хаджи, — также говорили ему, — до чего в последнее время дошли абадзехи: богатый народ разорился до крайности. Кто тут виноват больше всех? Ты, хаджи. Кто больше всех подстрекал их к войне, кто их обманывал, обнадеживал разными баснями? Ты был источник всего. Так тебе больше всех они должны быть благодарны.

— Нет, — возразил на это Керендук-Догомуков, — они меня не слушали, и в том-то все горе. Если бы они делали так, как я их учил, было бы совершенно иное. Вот и здесь должна бы литься кровь ручьями, а теперь ни с кем ничего не поделаешь!

Таким образом, убыхи, как отдельный народ, пали. Страшные только из-за абадзехов, они, когда остались одни, лицом к лицу с войсками, завоевавшими огромные и густо населенные пространства северного склона, сами сознали свою ничтожность. Итак, 18-го марта 1864 года, в день пятидесятилетней годовщины взятия союзными войсками Парижа и окончания кровавой драмы 1812, 1813 и 1814 годов, суждено было быть последней открытой борьбе горцев против русских, последнему вздоху умирающего, непокорного Кавказа…

* * *

…К приезду Его Высочества приказано было собраться всем старшинам племен, изъявивших покорность российскому императору. Приехали шапсуги, гои, убыхи, джигеты и несколько старшин ахчипсхувских. Тут были Заурбек, Догомуков, Бабуков, Эльбруз, Геч-Решид и Монарха.

Ставка начальников, помещенная на этот раз в середине бывшего форта, разрослась. С каждым пароходом прибывали новые личности. 31-го числа приехали начальник Натухайского военного округа и бывшего адагумского отряда, генерал-майор Бабич, и атаман Кубанского казачьего войска, бывший начальник распущенного джубгского отряда, свиты Его Величества генерал-майор граф Сумароков-Эльстон.

Войска с нетерпением ждали, когда покажется пароход под великокняжеским флагом. К сожалению, подул свежий ветер, море заколыхалось, и обстоятельство это, конечно, должно было замедлить прибытие Его Высочества. Наконец, поутру 1-го апреля, еще издалека была замечена, по большим кожухам над колесами, императорская паровая яхта «Тигр». Вот как рассказано о поездке Великого Князя к даховскому отряду в газете «Кавказ», № 28-й, 9-го апреля 1864 года:

«В Сухум (по приезде туда Его Высочества) получено было положительное известие, что отряд генерала Геймана уже занял устье реки Сочи (бывшее укрепление Навагинское). Относительно убыхов сведения были совершенно разноречивы: по одним — народ этот готовился к сбору для ожесточенного сопротивления нашим войскам, по другим — они совершенно покорились своей участи, спешат распродавать свое имущество и все идут к берегу, чтобы отправиться потом в Турцию. Противоречия эти могли быть разъяснены только на месте, а потому Его Высочество в тот же вечер отплыл к устью реки Сочи.

Прибой от зыби заставил простоять на якоре почти целые сутки, в одной миле от берега и в виду нашего отряда, который частью занимал бывшее укрепление, частью расположен был вокруг него бивуаками. Отряд этот состоял из 13 батальонов, эскадрона драгунов, одной сотни казаков и четырех горных орудий. Утром 2-го числа прибой настолько уменьшился, что уже представилась возможность спустить с берега баркас, и командующий войсками Кубанской области, генерал-адъютант граф Евдокимов, вместе с начальником отряда, генерал-майором Гейманом, явился на пароход и доложил Его Императорскому Высочеству, что после поражения, которое было нанесено партии убыхов 18-го марта, у развалин монастыря на реке Годликх, народ этот отказался от всякой надежды на успех сопротивления; что старшины убыхские явились в наш отряд с изъявлением полной покорности и что примеру убыхов последовали также джигеты и ахчипсхувцы, старшины которых ожидают в лагере прибытия Его Императорского Высочества, чтобы просить только об одной милости — назначения некоторого срока для выселения из гор.

Отпустив графа Евдокимова к отряду, Его Императорское Высочество в полдень изволил сесть на катер и, несмотря на довольно сильный еще прибой, благополучно вышел на берег, в сопровождении начальника главного штаба армии, кутаисского генерал-губернатора, командующего войсками в Абхазии и других лиц, составлявших свиту его.

Здесь Его Высочество был встречен командующим войсками Кубанской области, начальником отряда, наказным атаманом Кубанского войска, начальником Натухайского округа и начальником артиллерии Кубанской области. Отряд был выстроен в линию колонн на поляне, у подошвы высоты, занимаемой укреплением.

Его Императорское Высочество, объехав войска сперва вдоль фронта, потом в середине между рядами колонн, благодарил всех за службу и подвиги, обняв перед фронтом генерал-адъютанта графа Евдокимова и генерал-майора Геймана и затем пропустил все части войск мимо себя церемониальным маршем, благодаря еще раз каждую из них. Милостивые слова высокого начальника, казалось, изгладили в солдатах и самые воспоминания перенесенных трудов. Смотря на стройное движение колонн под звуки музыки, в эту минуту трудно было представить, что это были те самые люди, которые совершили в феврале переход через главный кавказский хребет, а в течение марта прошли почти безостановочно от Туапсе до Сочи, то поднимаясь к снеговым горам, то спускаясь к морю по тропинкам, считавшимся доселе недоступными для регулярных войск. Ряды батальонов, правда, были не сильны числом; но нельзя было без особого уважения смотреть на них, нельзя было не видеть, что не в числе их сила, а что если б перед этими людьми встал новый Кавказ, они не остановились бы перед ним…»

* * *

…С 17-го по 26-е апреля даховский отряд находился на отдыхе в лагере при устье реки Сочи. Войска заблаговременно позаботились заготовить для праздника пасох, куличей и что было возможно; кто, пользуясь случаем, послал в Новороссийск, кто в Гагры, кто в Сухум. У начальника отряда приготовлен был походный завтрак для разговения офицеров всего отряда. В страстную пятницу, в то же время, как из гор к посту Даховскому подходили войска, с моря приближались военный пароход, барказы и нанятые турецкие кочермы с разного рода провизией. Вечером и на другой день, несмотря на усталость, все хлопотало и суетилось, готовилось к празднику праздников.

На рассвете, в первый день Пасхи, войска даховского отряда, почистившись и принарядившись как могли, построились покоем на той самой поляне, где встречали три недели назад графа Евдокимова и Великого Князя. В середине у походного аналоя поместился, с крестом и евангелием, отрядный священник. Далеко не в первый раз отцу Василию приходилось встречать светлый праздник под открытым небом, среди бивуаков и лагерей. Он говаривал: «Вот уже десять лет, как я не встречал никого, зато сколько раз провожал в вечную жизнь павших на брани християн православных». Редко можно встретить духовного отца, который пользовался бы большим уважением своей паствы, как отец Василий. Он участвовал в походах еще в Чечне и Закавказье и со времени образования даховского отряда находился при нем безотлучно; под ним убита лошадь, сам он контужен ядром, и не раз, не два доставалось ему быть в самых жарких делах и перестрелках.

Началась служба. Солдаты набожно крестились, по русскому обычаю один за одним выходили и, низко кланяясь, клали возле аналоя кто копейку, кто две, а кто и более. Наконец в долине Сочи раздалось православное «Христос воскресе!» Стали христосоваться. Начальник отряда вызвал георгиевских кавалеров; их, против ожидания, оказалось весьма много. Священник со святою водой пошел кропить куличи и пасхи. Позади батальонов, как обыкновенно кругом церкви, расположены были длинным рядом все принадлежности разговенья; усатые артельщики и каптенармусы, почти все кавалеры, заменяли здесь молоденьких, красивеньких хозяек. Солдаты из рядов посматривали на яства своей роты, помышляя о том, как вместо скудной кашицы и сухих сухарей они будут закусывать мягким, вкусным куличем. Кончилась обедня. Пошли по домам. Начальник отряда, кроме офицеров отряда, пригласил к себе моряков с прибывшего накануне на рейде Сочи парохода. Они явились в полной форме, в шитых новых мундирах, белых жилетах и треугольных шляпах. Офицерам отряда было и стыдно и странно смотреть на них. Если у кого и сохранился в походе новый мундир, то он, наверное, так измок и измялся, что сделался хуже старого; большинство же было в том самом поношенном платье, в котором постоянно карабкались по горам.

После разговенья в лагере вскоре все стихло.

Первый день праздника в отряде прошел спокойно и скромно. Ни визитов, ни форменных поздравлений здесь некому делать. Офицеры собирались, толковали о том, о другом, ходили к берегу взглянуть на море, и вечером, когда смеркалось, поужинав, удалились по палаткам. Нижние чины также держали себя тихо; даже не было песен. Зато в последующие дни люди расходились. После тяжелых и долгих походов, неделя отдыха, при изобильном подвозе провианта и рому, показалось блаженством. Под конец недели праздник удвоился: генералу Гейману привезли георгиевский крест третьей степени. Насколько начальник отряда радовался за отряд свой, когда 2-го апреля Великий Князь наградил многих на месте, настолько подчиненные были счастливы настоящею наградою своего генерала…

* * *

…21-го мая глухое урочище Кбаада с раннего утра закипело жизнью. Войска чистились и одевались, готовились к параду; то туда, то сюда сновали адъютанты и офицеры за приказанием: задолго до назначенного срока отовсюду сходились к месту молебствия линейные унтер-офицеры: им еще накануне указаны места, и они боялись, чтобы как-нибудь не сбиться. В большую диковинку были в ту пору войскам, в особенности Кубанской области, смотры и парады. В походе и в деле они видели себя дома, а тут суетились, не знали как и за что взяться. Небо было сумрачно; густые серые тучи беспрестанно закрывали снеговые вершины громадных хребтов, которые, как ширмы, со всех сторон окружали котловину урочища; точно будто горам этим тяжело было смотреть на рать, одолевшую их. Временами падал то крупный, то мелкий дождь; только к концу торжества показалось солнце и погода разгулялась.

В одиннадцатом часу тронули батальоны. Войска даховского отряда заняли фас большого каре. В чистых, опрятных мундирах, с белыми как снег чехлами на шапках, с распущенными знаменами, они имели вид красивый и стройный. Северный фас каре занял малолабинский отряд, восточный — псхувский, южный — ахчипсхувский. Аналой поставлен в середине, на высоком кургане.

Начался церковный парад. Пробили, по обыкновению, на молитву и вышли вперед знамена. Батальоны, сотни казаков, дружины грузинов и мингрельцев и все, что было вокруг, обнажило головы; только кой-где команды туземной милиции да пришедшие посмотреть любопытные джигеты и ахчипсхувцы, оставались в своих высоких папахах. Несколько священников в ризах, возле аналоя, развевающиеся наклоненные знамена, Великий Князь главнокомандующий и пять, шесть генералов на верху кургана, да многочисленная толпа офицеров и с ними вновь награжденные георгиевские кавалеры вокруг возвышения, а далее со всех сторон стройные густые колонны со сверкающими штыками и непокрытыми головами — все это образовывало группу, достойную того, чтобы вид ее оставался бессмертным на вечные времена. Запели «Тебе Бога хвалим», и в окрестных горах раздались выстрел за выстрелом; отдаваясь тысячами эхо, каждый из них обращался в продолжительный громовой раскат.

По окончании службы, священники окропили ряды батальонов святою водою; знамена, при звуках барабанов и музыки, отнесены по местам. Его Высочество объехав войска, благодарил всех за совершенное «трудное и великое дело», и затем начался церемониальный марш. Нечего греха таить: глаз, привычный к безукоризненным гвардейским парадам, здесь много на чем мог бы остановиться. Сколько ни хлопотали начальники, солдаты суетились, старались и, разумеется, тем портили дело. Нередко старые, храбрейшие, известные своею неустрашимостью воины, тут и смотрят как-то пугливо и выступают робко, словно барышни. Равнение, разумеется, местами прихрамывало; случилось даже, от излишнего рвения, сбивались с ноги. Но не в этом было дело. Горы, ущелья и пропасти, куда ни оглянешься, уже все были наши и от изъяна в параде не придут назад горцы, не возьмут назад своих диких трущоб. Все батальоны удостоены громкого великокняжеского «спасибо!» и долго потом солдаты одни перед другими кичились: нам, мол, сказали «отлично» и прибавили «молодцы», а вам просто «славно, ребята». В штабе даховского отряда, между прочими чинами, на этот раз случился офицер прусской службы.

— Вам, может быть, странно, после ваших молодых и красивых, обученных до совершенства солдат, смотреть на наш незатейливый парад? — спрашивали его.

— Напротив, — отвечал он, — я с особенно приятным чувством смотрю на это сборище войск не показных, не парадных. Это воины, истинные кавказские воины, собрались отпраздновать вместе свою победу.

В тот же день, по окончании большого официального обеда у Великого Князя, в даховском отряде ударили по возам и пробили сбор. В четверть часа отряд был готов к выступлению. Даховскому отряду пришлось покинуть урочище Кбаада раньше других и выступить вниз по Мзымте к берегу моря и далее к Сочи. Еще 10-го числа войскам отряда, оставшимся на убыхской линии, на работе, послано приказание: стянуться немедленно к устью Сочи, для встречи там Его Высочества главнокомандующего. 2-й батальон черноморский был направлен туда же.

Надев походные сапоги и ранцы, да скрутив шинели через плечо, солдаты выступавшей с Кбаада колонны, увидели себя в своей сфере…

* * *

…Необыкновенное зрелище представлял вновь покоренный край в конце мая, в июне и после. Случалось, смотришь с высокой горы во все стороны: видно множество чудных долин, хребтов гор, рек и речек; среди старых, похожих на лес фруктовых садов то там, то здесь следы бывших жилищ. Но все это было мертво, нигде ни души. Местами свежие всходы хлебов еще свидетельствовали о недавнем присутствии населения; но большею частью пахотные поля заброшены и заглохли, и только обрезки стеблей прошлогодней кукурузы указывали, что и здесь некогда жили и работали люди. Не хотелось верить, чтобы на громадном пространстве, на сколько видит глаз сверху высокой горы, не было никого; между тем это было так, и все живописные виды и роскошные дары богатой природы, обезжизненные, невольно производили на зрителя впечатление более тяжелое и грустное, чем приятное.

При объезде края Его Высочества главнокомандующим, земля убыхов и вообще район, пройденный даховским отрядом, был пуст; оставались не уехавшими в Турцию только очень небольшое число семейств, преимущественно больных горцев; но и те были собраны к берегу моря. Несколько иначе было к востоку от Сочи. Джигеты и псхувцы почти не начинали выселяться; ахчипсхувцев ушло немного.

* * *

Впрочем, в то самое время, как на горах и в долинах в районе, пройденном войсками, не было ни души, в трущобах под главным хребтом, куда до наступления лета нельзя было и думать пуститься, встречались люди, которые, по выражению горцев же, «сами не знали, чего хотели». Без крова и без постоянного убежища, они бродили с места на место и поддерживали себя, вырывая из земли запасы, зарытые прежними жителями. Бродяги эти были остатки шапсугов, ахчипсхувцев и преимущественно абадзехов; но ни одного убыха, ни одного джигета. Два последние племени выселились как нельзя более добросовестно, можно сказать разом. Наконец, в верховьях реки Псезуапе, в котловинах, обставленных со всех сторон горами, суровыми в высшей степени, оставалась не выселившеюся небольшая масса хакучей.

* * *

Хакучи в то время заинтересовали всех в отряде; особенно много расспрашивали и рассказывали об их оригинальной жизни и обстановке. Впрочем, трудно было добиться до сведений подробных и верных. «Вот выложи хакучинцу хоть сто рублей, да все мелким серебром, — говорили, бывало, шапсуги и убыхи, — он и тогда не решится передать, что и как у них делается». Обстоятельно знали только то, что хакучи вовсе не составляли самостоятельного племени: это был сброд отовсюду с гор людей, которые, по разным причинам, не могли ужиться в прежней среде. Здесь было много беглецов абадзехов, шапсугов, наших казаков и солдат. Удалившись в котловины, обставленные горами, суровее которых трудно себе что-нибудь представить, они издавна образовали как бы отдельное гнездо и жили совершенно особою жизнью. С соседями сношений дружеских у них не было никаких; напротив, вечная вражда беспрестанно выражалась кровавыми столкновениями. Но и столкновения эти были не лихие набеги, не открытая борьба, а разбойничьи выходки. Убыхи, шапсуги и абадзехи утверждали, что против хакучей они держали кордон более бдительный, чем против русских, и до того ненавидели их, что давно упрашивали двинуть в землю хакучей войска, многие вызывались сами, безвозмездно, быть проводниками и заранее высказывали удовольствие при виде хакучей побежденных и разоренных. Вообще, не участвуя в войне против русских, не вступая ни с кем ни в какие союзы, они тщательно соблюдали строжайшую замкнутость: не выходя сами из пределов своих, никого и к себе не впускали. Не христиане, не магометане, они в одно и то же время ставили на полях и на кладбищах кресты и исполняли различные магометанские, даже языческие обряды. Одним словом, чтобы охарактеризовать хакучей, достаточно сказать, что убыхи, шапсуги и абадзехи называли их «хищниками», «голыми».

Понятно, что, при такой обстановке, у хакучей не могло быть особенного влечения в Турцию, тем более, что они опасались там мщения бывших соседей-горцев. Выйти же на плоскость, на Кубань или на Лабу, т. е. променять добровольно разбойничью жизнь на мирную, гражданскую, казалось для них большим стеснением. Понятно также, что, пока мы имели дело с многочисленными и важными племенами, хакучи не могли и не должны были обращать на себя большое внимание.

* * *

Горцы в испуге всюду бежали от войск, забирая с собою все, что успевали, для пропитания. Сначала, рассыпавшись в одиночку, они, как только представлялась возможность, открывали огонь; но потом, как было известно по сведениям, большинство отказалось защищаться. Впрочем, отсутствие между ними единства, полное разномыслие, недоверие одних к другим, подстрекательство и угрозы различных личностей, преимущественно беглых, были причиною, что общего намерения прекратить вооруженные действия не могло проявиться, и во все время движений посылались в войска с разных сторон выстрелы. Наконец в последние дни движений начали выходить понемногу целые семейства к морю, с изъявлением желания оставить горы; они сообщали, что до сих пор многие не решаются выходить, боясь кары за то, что не выселились весною, вместе с другими.

Общая потеря в колоннах, производивших движения, от 25-го июля по 18-е августа, была 11 человек убитых и 24 раненых…

Приведем теперь слова военного журнала даховского отряда от 15-го июня по 18-е августа:

«Таким образом, последнее гнездо горцев на западном Кавказе, бывшее притоном людей, наиболее склонных к грабежам и разбоям, рассеяно, и на месте его водворен русский гарнизон. На всем пространстве от Туапсе до Бзыби едва ли где-либо ныне имеются обитаемые горские аулы. По вековым лесам и глухим ущельям еще бродят люди, издавна привыкшие к скитальничеству. На местности, выгоднее которой для укрывательства едва ли можно создать другую, они почти неодолимы. Только ближайшие жители могут знать все убежища; только те, кто давно привык лазать по обрывам и скалам, в состоянии проникать в них. Поэтому только с введением в горы постоянных наших обитателей могут окончательно искорениться эти остатки бывшего полумиллионного населения. Войска, что было возможно для них, исполнили. Дальнейшее преследование повело бы только к излишним потерям и изнурению, а результаты теперь, пока тепло, пока скот можно иметь при себе всюду, едва ли могут проявиться существенные. Я (генерал Гейман) не сомневаюсь, что к зиме значительная часть скитающихся в горах выселится. Для того же, чтобы не дать остальным устроить себе вновь на зиму убежища, я считаю необходимым, когда спадет лист, наполнить все нагорное пространство командами охотников и приказать им, исходив его по всем возможным направлениям, содействовать очищению края.

Во все время описанных действий против хакучей, на Соче, на Мзымте и на всем остальном пространстве было совершенно спокойно. Команды войск, отделявшиеся от лагерей на десятки верст, не встречали ни одного человека».

Под осень войска даховского отряда, батальон за батальоном, стали отходить на северный склон, к станицам и штаб-квартирам. Усилившаяся на прибрежье Черного моря болезненность заставила поторопиться спуском частей. С тех самых сумрачных гор, на которые, бывало, указывали казаки и казачки, вспоминая об убитом отце, брате, сыне, об увезенной сестре или дочери, с тех самых гор спускались наши войска. С песнями вступали они в станичные ограды, набожно, многие с глазами, полными слез, крестились, снимая шапки, перед куполом Божьего храма, и с несказанною радостью расходились по казачьим домам, под крыши, которых иные не видели в течение целых лет.

— Добро пожаловать, милости просим, господа кавалеры, походные люди, — встречали их ласковою речью хозяева-станичники».

От Сэта я вышел, когда закатное солнце снизу подожгло висевшие над горизонтом темно-синие тучки и подпалило бока белых облаков над самой головою, в зените… Над городом вдруг разлился прощальный осенний свет, явившийся сюда из окрестных покрытых полураздетыми лесами долин…

К вечеру похолодало, опять поднялся ветер, задул сильней и сильней… Гулко раз и другой ударил, все смешал, потянул ровно и сильно, и над улицами, над малыми постройками и большими домами густо понеслись сорванные листья, а в небе над ними закувыркались, замельтешили, двинулись туда и сюда стаи птиц.

Я остановился посреди двора, стянул под горлом края воротника, глянул вверх, и на моих глазах ветер захватил стаю голубей, закружил и потащил вниз. Голуби упали на асфальт, сложили крялья, сбились в кучу, потеряли вдруг цвет, уменьшились, и вот уже замерли в углу обыкновенным ворохом покоробленных листьев… Что вдруг за превращение, что?!

Но не успел я как следует вглядеться, что там происходит в углу, как новый порыв шевельнул листья, завертел, приподнял, кинул вверх, пустил в сторону, понес и понес. И вот уже не они, а стая черных воронов стала медленно набирать высоту…

Подождать?.. Может, упадут вниз и снова станут темными листьями… Снова потом взовьются вверх сизыми голубями?

Сизый голубь и черный ворон…

Или все это мне почудилось, все — только игра воображения… Но отчего душу так щемит и щемит?..

Раздвоен, говорит Сэт.

А сколько мы не договариваем! Друг другу. Брат брату. Народ — народу?..

Ей, дедушка Хаджекыз!.. Как мне быть, тэтэж?!

Всем нам.

Многие говорят, что она ранена. Россия. На этот раз и в самом деле — смертельно…

И неужели некому устроить для нее чапщ? Но придет ли кто, чтобы ударить по лемеху?.. Чисто ли он при этом зазвучит?..

Будет ли кому спеть эту песню:

Ей, терпи!

Герой не тот, у кого есть железная рубаха,

Из которой после сражения вытряхивают пули…

Герой тот, кто без страха терпит,

Когда из него пули достают!

Ей, терпи!

Всегда считалось, что она умеет терпеть, Россия… Выдюжит ли на этот раз?

Или умрет в одиночестве, когда ее непокорные дети разойдутся: каждый — по своим делам.

Могут ведь быть у них, ставших взрослыми, свои дела?

И осудит ли кто маленькую Адыгею, если она не придет, не ударит по лемеху, не запоет, не расскажет свой очередной хабар — и веселый, как жизнь, и — грустный… Тоже — как наша жизнь.

Или сердце ее не выдержит, и она не сможет не прийти?

Ей, дедушка Хаджекыз!..

Я слушаю — отзовись!

Дай знак.

Р. Хаджебиёков

СЛОВО, КОТОРОЕ ДАРИТ ЖИЗНЬ И СВЕТ

С чего начать рассказ о моей Республике? Каким должно быть первое слово? Найти бы такое, что задало бы верный тон разговору, искреннему и задушевному, ясному и доброму…

А надо ли долго его искать? Оно рядом. Короткое, как взмах крыла птицы, точное и стремительное, как стрела, летящая к цели. Слово, которое несет жизнь и свет. И слово это Мир. Не случайно пишу его с большой буквы. И пишу так именно сейчас.

Я принадлежу к тому поколению советских людей (слово «советский» ведь тоже исторический факт, и от него никуда не уйти), которое родилось и выросло после Великой Отечественной войны. И понятие мир для всех моих сверстников никогда не было понятием исключительным. Во всяком случае таким, что его надо было писать с заглавной буквы. Для нас война была историей, прошлым, трагическим, но полным высокого героизма. Нас так воспитывали, и это мы восприняли как истину с малых лет, — что войны никогда не будет, так как слишком долго не заживают страшные раны прошедших битв. Люди будут помнить о них и не допустят нового военного кошмара. Поэтому борьбу за мир мы воспринимали как некую абстракцию.

Теперь мы живем в такое время, что мир для многих народов России и бывшего великого Союза, в том числе — Северного Кавказа, желанная, но не всегда достижимая мечта. На древней земле адыгов царит мир, столь нужный всем нам, но столь хрупкий, что разбить его легко, поэтому и хранить надо, как редкий драгоценный сосуд.

Адыгея, Кубань именно в наше время являются точкой центростремительного движения всех миролюбивых сил Юга России. Этот феномен еще предстоит изучить историкам. Мы же, политики, на практике стремимся делать все, чтобы многонациональный народ Адыгеи жил в мире и согласии. И люди понимают это, в основном поддерживая меры, принимаемые Президентом, Правительством и Парламентом для стабилизации обстановки, для того, чтобы в это тяжелое для всех россиян время жить было чуточку легче, чтобы надежда на лучшее не покидала людей.

Многие представители зарубежных государств, приезжающие в Майкоп, в Адыгею, зная ее географическое положение и представляя себе Кавказ как арену кровавых междоусобиц, признаются, что не ожидали до приезда на нашу землю увидеть мирный цветущий край. И уезжая, оставляют здесь свое сердце.

Знаю это по встречам с представителями зарубежной адыгской диаспоры, которые год назад съезжались в Майкоп на второй Конгресс Международной Черкесской Ассоциации. Эти же мысли и чувства высказывали участники заседания «Круглого стола» по правам человека, проведенного под эгидой ЮНЕСКО в Майкопе в июле нынешнего года. Они, представители 11 стран европейского, азиатского и африканского регионов, видные общественные деятели, прекрасно знающие о проблемах сегодняшней российской действительности, не скрывали своего восхищения нашей землей, нашими прекрасными дружелюбными и гостеприимными людьми, которые общими усилиями сохраняют мир и спокойствие в республике.

Нельзя сказать, что такое положение устраивает всех. Тенденция нарушить мирное равновесие существует, но пока здравый смысл берет верх.

Разве не пытались определенные силы разыграть карту Кавказской войны, 130-летие со дня окончания которой отмечали в конце нынешнего года как день скорби, день поминовения погибших все российские и зарубежные адыги, все народы Северного Кавказа? Пытались. И почва для таких попыток, к сожалению, есть. Это так называемые белые пятна в истории долгой и гибельной для народов Кавказа войны, а, значит, белые пятна российской истории.

Наше время позволило открыть запретную до сей поры тему Кавказской войны и дать объективную оценку событиям прошлого. Ученые-историки только начали разрабатывать неизведанные пласты архивных материалов. Они обсуждали их на Кошехабльском, Майкопском и Краснодарском научных форумах. А писатели уже создали произведения об этой сложной эпохе. В романе «Жернова» лауреат Государственных премий СССР и РСФСР народный писатель Адыгеи Исхак Машбаш первым предпринял попытку на документальном материале воссоздать в художественных образах трагическое прошлое.

Предложенное вниманию читателей «Роман-газеты» произведение известного прозаика Юнуса Чуяко «Сказание о Железном Волке» впервые в истории адыгейской, да и всей российской литературы знакомит нас с таким правдивым и таким бесстрастным документом, как «Дневник Даховского отряда».

История — связующая нить между прошлым и будущим, между поколениями. Живые носители исторической правды — наши ветераны, наши дорогие старики — люди чести, доблести и геройства. Они всегда придут на помощь, когда Родина, народ в беде. Они заслонили грудью родную землю в сорок первом. Они, вернувшись с войны, построили мирную жизнь, которая царила на российской земле без малого 50 лет. И сейчас они, ощущая нравственную катастрофу, разразившуюся в стране, хотят помочь заблудившейся в эпохе перестройки и реформ молодежи, показывая, что дружба и братство между народами — это не пустые слова, это вся их жизнь.

Уже дважды в этом году: сначала на земле Адыгеи накануне Дня памяти жертв Кавказской войны, а потом на Кубани в честь 200-летия одной из старейших казачьих станиц Дядьковской встречались за круглым столом старики Всекубанского казачьего Войска и старейшины-адыги.

В первой встрече принимали участие кунаки — Президент Адыгеи Аслан Джаримов и тогда еще глава администрации края, но уже и федеральный Министр Николай Егоров. Они совершили старинный адыгский обряд куначества, то есть стали братьями, на вечере Дружбы (еще одно слово, которое всегда хочется писать с большой буквы) народов Адыгеи и Краснодарского края.

Адыгея расположена на живописных северных склонах Кавказского хребта, спускающихся к плодородной Прикубанской равнине. Это овеянное легендами историческое место, где проходил в средние века знаменитый Шелковый путь из Европы в Азию. Здесь предки адыгов создали известную в мировой археологии Майкопскую культуру. Десятки курганов, связанные между собой легендами, загадочные дольмены, характерные только для Северо-Западного Кавказа, являются как бы музеем под открытым небом и свидетельствуют о расцвете ярчайшей культуры древних кавказцев в далеком прошлом, их тесных связях с Европой и Востоком.

Совершая экскурс в историю взаимоотношений адыгов и русских, нужно остановиться в XVI веке. Это было время, когда адыги (черкесы) вошли в политическую жизнь России, став родоначальниками князей Черкасских. Мария Темрюковна, кабардинка по происхождению, став женою русского царя Ивана Грозного, основала столь славную для российского дворянства фамилию. Это было время расцвета династии, время мирного сотрудничества и добрососедских отношений адыгских племен с Россией.

Но проходят века, наступает очередной период раздела мира между великими державами. Меняется политическая обстановка на Кавказе. Судьба нашего народа достигает трагической кульминации. В XIX веке Адыгея оказалась в центре политических интересов двух империй: Османской и Российской. Началась Кавказская война, которую некоторые историки пытаются представить как религиозную борьбу мусульманства и христианства. На самом деле мусульманство не пустило крепких корней. Война адыгских племен носила не религиозный, а национально-освободительный характер. В ходе этой войны наш народ был буквально перемолот жерновами истории, большей частью уничтожен или изгнан с родной земли.

Сейчас потомки этих невольных изгнанников составляют более чем двухмиллионную адыгскую диаспору, вторую по численности после русской за рубежом. Основная их часть живет в Турции, Сирии, Иордании, Израиле. Время разбросало адыгов по всему миру: это Германия и Австралия, Америка и Саудовская Аравия. Во многих из этих стран им запрещается носить свои имена и фамилии, говорить и писать на родном языке. Из сознания людей вытравляется память об исторической родине. Но они остаются верными земле предков, стремятся сохранить язык, культуру и традиции своего народа.

Республикой в составе Российской Федерации Адыгея стала в 1991 году. 3 июля парламент России принял закон о преобразовании Адыгейской автономной области в Республику. Адыгея приняла Декларацию о суверенитете. Был избран Президент Республики, Парламент, сформировано Правительство. Первым Президентом Адыгеи стал кандидат экономических наук Аслан Джаримов. Главой первого Парламента — Адам Тлеуж.

Выборы в Парламент заслуживают большого разговора. Но если сказать кратко — на первых выборах был достигнут паритет. И таким образом представители коренной национальности — адыги, несмотря на то, что их численность в республике составляет всего 23 %, получили половину депутатских мандатов в прежнем Верховном Совете, а теперь — в Законодательном Собрании (Хасэ) — Парламенте Республики. Это редкий случай в мировой практике. Наверное, потому он вызвал интерес у зарубежных коллег, с которыми мне в марте нынешнего года довелось работать на международном Зальцбургском семинаре по теме: «Мировой опыт федерализма и урегулирования конфликтов в многонациональных государствах». Я подробно рассказал о ситуации, которая ко времени выборов сложилась в республике, пояснив, что необходимо было достичь согласия всех политических сил и общественных движений. Это удалось и позволило выработать верную политическую линию, в спокойной обстановке создавать и укреплять государственность молодой республики.

Парламент утвердил основные атрибуты государственности: флаг, герб, гимн. Звуками этого гимна начинает свои утренние передачи Адыгейское республиканское радио, которое в течение многих лет вело вещание на двух языках: адыгейском и русском. Совсем недавно адыгейская редакция, увеличив время вещания на страны Ближнего Востока, где проживает большая часть адыгской диаспоры, по просьбе зарубежных соотечественников начала вести передачи на адыгейском, турецком и арабском языках, значительно расширив круг своих слушателей.

Флаг Адыгеи — не надуманный современный символ. Это знамя конфедеративных князей Черкессии.

Долгий путь становления государственности Адыгея прошла в качестве автономной области в составе различных территориальных образований Юга России, а с 1937 года — Краснодарского края. Можно говорить о мягком выходе области из состава края, так как было достигнуто полное взаимопонимание по всем вопросам. Если и были трудности, то скорее экономического характера. Край и область развивались как единый комплекс, как сама Россия в составе Советского Союза на основе специализации и концентрации производства. Трудности эти преодолеваются сообща. С руководством края сохраняются добрососедские, дружеские отношения.

Политическая самостоятельность, обретенная Адыгеей, позволила играть республике, ее руководству свою роль на федеральном уровне, иметь собственную позицию по многим вопросам. И позиция эта миротворческая. Президенту Адыгеи Аслану Джаримову была присуждена премия «За содействие миру на Кавказе» за выдающийся вклад в дело сохранения и укрепления мира, в урегулирование грузино-абхазского конфликта. В тяжелое время беженцы из Абхазии нашли приют и гостеприимство на адыгской земле, в том числе — и грузинские семьи.

И сейчас, когда достигнут мир, Адыгея шлет Абхазии гуманитарную помощь, участвует в восстановлении разрушенного войной народного хозяйства. Такую же помощь получает население, пострадавшее в ходе осетино-ингушского конфликта. Так в трудные для всех россиян времена, народ, правительство Адыгеи стараются не забывать о тех, кому труднее всего, тех, кто втянут в кровавые межнациональные конфликты на Кавказе. Помогают братским республикам и делают все для того, чтобы погасить очаги военных столкновений, принести мир всем народам региона. Мир, который царит в Адыгее, несмотря на всю тяжесть пореформенной эпохи. Мир, который позволяет людям спокойно жить и трудиться на родной земле.

Большинство из них заняты в пищевой промышленности. Это производство мясных и плодоовощных консервов, кондитерских, макаронных и винно-водочных изделий, масла из цветков роз и шалфея и другой продукции. Адыгейский консервный комбинат — одно из крупнейших предприятий России, акционерное общество «Фабмай», майкопская кондитерская фабрика производят продукцию высокого качества, пользующуюся большим спросом не только в России, но и за ее пределами. В 17 зарубежных стран экспортируется продукция предприятий республики и агропромышленного комплекса. Возрождается коневодство — некогда забытая отрасль хозяйства. Специалисты Майкопского конезавода и Госплемконюшни занялись спортивным коневодством, которое дает возможность вложить капитал в выращивание первоклассных скакунов.

Благоприятное сочетание неповторимых ландшафтов, климата, минеральных источников, экзотических природных зон Кавказского заповедника создают уникальные условия для активного отдыха и лечения, развития санитарно-курортной базы и туризма. В самых красивых местах гор и предгорья расположены турбазы и приюты, действует конный маршрут.

Лагонакское нагорье уже более четверти века привлекает горнолыжников и туристов. Снежный покров здесь сохраняется до июня. Особый рельеф местности дает возможность создать на левобережье Курджипса более 20 лыжных трасс, трамплины, санные трассы, катки. Поэтому мы планируем построить горнолыжный комплекс и гостиничные корпуса в районе Кавказского заповедника.

Не раз приходилось читать и слышать: Кавказ — наборный пояс России. Хороший образ. Но тем, кто любит произносить эти слова, надо бы постоянно помнить, что наборный пояс — не только принадлежность мужского костюма и тем более — не украшение. Как наконечники его остались символами висевших когда-то на поясе у джигита различных приспособлений для того, чтобы добыть огонь, наточить шашку или кинжал, оставить знак на бумаге или порошком из целебной травы присыпать рану, так весь наборный пояс и ныне означает готовность к ратному труду и к любым жизненным испытаниям. И как бы хотелось, чтобы эти испытания искусственно не создавали нашим народам некоторые политики, никак не желающие понять, что добывать звание победителя на полях военных сражений ценой крови своего народа бесчестно. Хочется сказать им: остановитесь и вспомните уроки истории. Ведь даже если войну назвать конфликтом, суть ее не изменить. Она всегда несет горе, сеет смерть. Поэтому самым главным уроком истории для всех нас должен стать урок необходимости согласия, преодоления всех противоречий только политическими средствами, путем переговоров и компромиссов. Сделать шаг навстречу друг другу иногда нелегко, но очень нужно для достижения мира, который дает всем людям земли свет и покой.

Заместитель председателя кабинета министров правительства Республики Адыгея, министр национальной политики, печати и внешних связей Р. ХАДЖЕБИЁКОВ

Уважаемые читатели!

В 1994 г. в «Роман-газете» были изданы следующие произведения:

1. Н. Ульянов. АТОССА. Исторический роман.

2. В. Кожинов. ТЮТЧЕВ.

3. В. Астафьев. ПРОКЛЯТЫ И УБИТЫ. Роман.

4. В. Личутин. РАСКОЛ. Исторический роман.

5—6. Ф. Скотт Фицджеральд, НОЧЬ НЕЖНА. Роман. Перевод с английского.

7. В. Белов. ГОД ВЕЛИКОГО ПЕРЕЛОМА. Роман. Часть 3-я.

8. Н. Скатов. ПУШКИН.

9—10. В. Пикуль. ИСТОРИЧЕСКИЕ МИНИАТЮРЫ.

11. КУЗНЕЦКАЯ КРЕПОСТЬ. Сборник.

12. В. Успенский. ТАЙНЫЙ СОВЕТНИК ВОЖДЯ. Роман-исповедь. Книга 5-я.

13—14. Д. Балашов. СВЯТАЯ РУСЬ. Часть 3-я. Куликово поле.; Е. Поселянин. СКАЗАНИЕ О СВЯТЫХ ВОЖДЯХ ЗЕМЛИ РУССКОЙ.

15. В. Солоухин. СОЛЕНОЕ ОЗЕРО.

16. Н. Берберова. ЧАЙКОВСКИЙ.

17. С. Алексеев. СЕРДЦЕВИНА. Роман.

18. ВЕЛИКИЙ МАРШАЛ — ГЕОРГИЙ ЖУКОВ. Сборник.

19. К. Р. (Великий князь Константин Романов). Сборник.

20. ЗАБЫТЫЙ ИСПОЛИН — ПЕТР СТОЛЫПИН. Сборник.

21. Б. Зайцев. ЗОЛОТОЙ УЗОР. Роман.

22. Ю. Сергеев. КНЯЖИЙ ОСТРОВ. Роман.

23. Ю. Козлов. ГЕОПОЛИТИЧЕСКИЙ РОМАНС. Повесть; В. Дегтев. КРЕСТ. Рассказы.

24. Ю. Чуяко. СКАЗАНИЕ О ЖЕЛЕЗНОМ ВОЛКЕ. Роман. Перевод с адыгейского.

Предлагаем вам подвести итоги 1994 года.

Пожалуйста, назовите наиболее интересные, на ваш взгляд, произведения из числа опубликованных в этом году.

Ответы просим направлять по адресу:

107078 Москва, Ново-Басманная, 19. «Роман-газета».

С пометкой на конверте: «ИТОГИ-94».

Валерий ГАНИЧЕВ — главный редактор, директор издательства,

Александр ЖУКОВ — заместитель директора издательства,

Виктор МЕНЬШИКОВ — заместитель главного редактора

РЕДАКЦИОННЫЙ СОВЕТ: Михаил АЛЕКСЕЕВ, Сергей АЛЕКСЕЕВ, Лариса БАРАНОВА-ГОНЧЕНКО, Юрий БОНДАРЕВ, Семен БОРЗУНОВ, Олег ВОЛКОВ, Геннадий ГОЦ, Владимир ГУСЕВ, Владимир ДУДИНЦЕВ, Сергей ЗАЛЫГИН, Валерий ИСАЕВ, Владимир КРУПИН, Феликс КУЗНЕЦОВ, Валентин КУРБАТОВ, Александр МИХАЙЛОВ, Василий НОВИКОВ, Петр ПРОСКУРИН, Валентин РАСПУТИН, Юрий СЕРГЕЕВ, Николай СКАТОВ, Дмитрий УРНОВ, Леонид ФРОЛОВ, Леонид ХАНБЕКОВ

Примечания

1

Перевод с адыгейского Г. Немченко.

2

Восклицание, выражающее сожаление.

3

Гора Эльбрус.

4

Дедушка.

5

Торжественное застолье в честь уважаемого гостя.

6

Ведущий праздник, певец, сочинитель народных песен, обличитель, пересмешник, народный мудрец.

7

Национальный музыкальный инструмент.

8

Праздник.

9

Мифические богатыри, по преданию, предки некоторых кавказских народов.

10

Мир, белый свет.

11

Богиня рек.

12

Честь, достоинство горца.

13

Почетное место в сакле горца.

14

Коврик, на котором совершают намаз — мусульманский религиозный обряд.

15

Сопровождающий.

16

Бог земледелия.

17

Шашка особой стали.

18

Имя знаменитого ружейного мастера.

19

Буквально: возьму твои болезни на себя.

20

Возглас удивления, сожаления.

21

Омовение перед началом намаза.

22

Бог грома.

23

Один из наиболее влиятельных на народ убыхских старшин.

24

Народные сборища для совещаний.

25

Получено в лагере отряда на р. Шекодзь 24-го августа 1863 г.

26

У мусульман часто к письмам вместо подписей прилагаются печати с изображением имени и фамилии.

27

Получено в лагере на р. Шекодзь 30-го августа 1863 года.

28

Один из убыхских старшин.

29

Копия с этого письма доставлена начальнику отряда в начале января 1864 года.

30

Даховский отряд получил свое название летом 1862 года, после занятия долины общества Дахо, ключа к завоеванию самой трудной части западного Кавказа — наиболее возвышенного и сурового пространства по обеим сторонам водораздельного хребта, от верховьев Пшиша к востоку. Вследствие особого ходатайства начальника, отряд сохранял это название до роспуска его. В период времени от занятия Дахо до наступления на южный склон, отряд занимался очисткою части упомянутого пространства по северную сторону водораздельного хребта, действуя главным образом против верхних абадзехов.

31

Отряд был в составе 11,5 батальонов и 6 горных орудий. Начальник отряда генерал-майор Гейман; квартирмейстер отряда генерального штаба капитан Духовской; дежурный штаба офицер капитан Тимофеев. — 3-я рота кавказского саперного № 2-го батальона — штабс-капитан Бирюков; 1-й батальон Севастопольского полка и при нем 5-я стрелковая рота — командир подполковник Дове; 2-й батальон Севастопольского полка — командир майор Калинин; 3-й батальон Севастопольского полка — командир подполковник Лутохин; 1-й батальон Кубанского полка — командир майор Эльснер; 21-й стрелковый батальон — командующий капитан Пригара; свободно-линейный стрелковый № 3-го батальона — командир подполковник Клюки-фон-Клугенау; 1-й батальон Черноморского полка — командир майор Попов-Азотов; 1-й батальон Таманского полка— командующий штабс-капитан Аристов; 2-й батальон Таманского полка — командир майор Подрез. Оба батальона Таманского полка состояли под начальством командира полка полковника Габаева, 1-й батальон Бакинского полка — командующий капитан Меркульев; 6 орудий горной батареи 19-й артиллерийской бригады — командир батареи полковник Казиков.

32

Восклицание, выражающее сожаление.

33

Поминальная песня, песня-плач.

34

Известный из эпоса вид борьбы, при которой противники «вбивают» друг друга в землю.

35

Конфедерация горских народов Кавказа.

36

Инджилизы — англичане.

37

Приглашение: добро пожаловать.

38

Пшитль — крепостной, раб.

39

Обычай собираться в доме больного человека для игр, развлечений, чтобы он легче переносил боль.

40

Учитель, который забирал маленького мальчика из дома и возвращал его родителям уже юношей.

41

Иносказание: муж.

42

Получено вечером 18-го марта 1864 года, в лагере у устья реки Чухукх.

43

Послано 18-го марта 1864 года, из лагеря у устья Чухукх.

44

Хаджи-Догомуков письменных сношений с начальником Кубанской области не имел никаких, но несколько раз на словах передавал генералу Гейману, что желал бы вступить в сношения с ним.

Content

Юнус Чуяко
Сказание о Железном Волке

ОБ АВТОРЕ

Г. Немченко «ПАМЯТНИК ИМПЕРАТОРУ АЛЕКСАНДРУ II, СООРУЖЕННЫЙ В ОЗНАМЕНОВАНИЕ ПОКОРЕНИЯ КАВКАЗА В УРОЧИЩЕ МАМРЮК-ОГОЙ…»

В. Распутин КАК ДОЛЖНО В НАШЕ ВРЕМЯ ЛЮБИТЬ СВОЙ НАРОД

Сказание о Железном Волке

Часть I ВОЗВРАЩЕНИЕ ВСАДНИКОВ

Глава первая ВЕСТЬ ИЗ ПРОШЛОГО

Глава вторая КИНУТ КАМНЕМ — ОТВЕТЬ СЫРОМ

Глава третья КРОВЬ ДЖЕГУАКО

Глава четвертая ХАЧЕШ

Глава пятая ЗАГАДКА СТАРИКА ОСМАНА

Глава шестая ПРОЩАНИЕ

Глава седьмая «ЧТОБЫ ВСЕ ДЕРЖАВЫ БЫЛИ ВРАГАМИ РУССКИХ…»

Часть II ИДУЩИЙ В НОЧИ

Глава восьмая ГОЛОС ВЕЩЕЙ ПТИЦЫ

Глава девятая ПЕТР — ЗНАЧИТ «ТВЕРДЫЙ КАК КАМЕНЬ»

Глава десятая ЧАПЩ

Глава одиннадцатая КАВКАЗСКИЕ ГОРЫ

Р. Хаджебиёков СЛОВО, КОТОРОЕ ДАРИТ ЖИЗНЬ И СВЕТ

Примечания