Избранное

НАМ КАО — ПИСАТЕЛЬ И СОЛДАТ

Шла вторая мировая война. Землю, охваченную смертоносным огнем, заволокло дымом пожарищ и пороховой гарью.

В те годы мы часто бродили по улицам Ханоя, затерянного, по тогдашним понятиям, где-то на краю света, в отдаленном конце Азии, у самого Тихого океана. Жизнь наша в ту пору складывалась из сплошных лишений и горестей. Смерть подстерегала повсюду. Смертью грозили громыхавшие рядом выстрелы и разрывы бомб. Люди гибли от голода. Умирали под пытками, которые с помощью последних технических новшеств были весьма усовершенствованы колониальной охранкой.

И все же мы были исполнены веры. Мы брели по пустыне, отравленной ненавистью, но сердца наши бились надеждой. Мы верили в конечное торжество справедливости. Верили, что Советский Союз разгромит фашизм и спасет человечество от гибели. Верили в неизбывную животворящую силу родной земли, в свою судьбу.

Оптимизм — исконная черта нашей вьетнамской нации — придавал нам силы; и как бы трудно ни приходилось нам, мы не разучились смеяться, не утратили бодрости духа. Поистине неистребимой оказалась любовь к жизни, унаследованная от предков, и велика была сила идей, вложенных в нас властной рукою времени.

Вот почему сегодня, думая о книгах Нам Као, я прежде всего вспоминаю, какими мы были в те годы. Да это и невозможно забыть. Худые, хилые, в заношенной до дыр одежде, с лицами, посеревшими от горя. Но дух наш стремился ввысь и мечты наши были прекрасны.

Жизнь наша, наши книги и наша борьба сплавлены были в единое целое. И Нам Као, чьим личным горем сделались мрак и боль, заполнившие его землю, стал писателем и солдатом.

* * *

Не счесть, сколько тяжких испытаний пришлось пройти человеку на планете Земля за последнюю половину столетия. Но, быть может, нигде могучие и свирепые волны этой грозовой эпохи не бушевали с такою силой, как на земле моей родины. Нас бросало в бездну тягот и скорби, возносило на гребень великой борьбы, и, пройдя между жизнью и смертью, мы вышли в сегодняшний день.

Пожалуй, деревенский мир Вьетнама со всеми его бедами, с его нищими, обездоленными людьми, изображенный в книгах Нам Као, это как бы символ целой страны, ее не столь уж и отдаленного прошлого. Читая прозу Нам Као, мы словно видим воочию ее автора, простого вьетнамца, — таким был тогда каждый из нас. Он родился и вырос в деревне, но жизнь заставила его бросить старую свою деревушку, скитаться из города в город, осесть на время в Ханое, потом в Сайгоне — в поисках средств к существованию. Но всякий раз он снова и снова вынужден был отправляться в дорогу — еще беднее и неприкаянней прежнего. И думал о том, что все-таки там, за чертой рокового круга, объявшей эти нищие улочки и дороги, все эти горькие месяцы и дни существует другая, устроенная по-иному жизнь. Ему казалось — ежедневно, ежечасно, — будто шагает он не по своей земле, будто вокруг него не родина, а чужбина. И думаю я, нет горше муки, чем на отчей земле чувствовать себя чужаком! От нее не скроешься, не спасешься даже в мыслях…

Вся жизнь становится подобной глухой, беспросветной полночи. Не случайно именно этим словом «Полночь» Нам Као назвал один из первых своих рассказов, где человек увядает и гибнет, как погибает опавший лист.

В нищете и тяготах жил не только простой люд, но и интеллигенты, вроде самого Нам Као. Чужим был для них даже лунный свет. Они ничего не хотели видеть и знать, им опостылела жизнь. «Ненужная жизнь» и «Лунный свет» — два других его рассказа тех лет.

Так, увы, только так жили люди. Обездоленные, лишенные даже надежды на счастье персонажи Нам Као ведут то же существование, какое в подлинной, непридуманной жизни выпало на долю его соотечественников, знавших одну лишь нужду, горе и слезы.

Но мрачные времена, но безрадостные судьбы не могли длиться вечно. Должны были прийти перемены, и они пришли. Во тьме засиял свет. Фашизм, раздавленный и уничтоженный, рухнул в пропасть. Над землей задули иные, новые ветры. Жизнь преображалась на наших глазах.

* * *

Персонажи Нам Као — это не только порожденье зримого материального мира, но и другого, невидимого, не всегда и не во всем ясного, но оттого не менее реального мира, который зовется человеческой душой; в данном случае — душой вьетнамца. Они стали как бы символами бытия, символами преломлявшегося в каждом из нас времени.

Близилась середина двадцатого столетия. Пожалуй, никогда еще вьетнамское общество не переживало подобной нищеты и упадка. С конца прошлого века, когда французы завоевали Вьетнам, страна изнывала под колониальным игом. Но после вторжения на нашу землю японских фашистов иго это стало и вовсе невыносимым, кошмарным бременем. В социальной и духовной сферах невозможно было сыскать и самую крохотную отдушину. По разграбленной дотла стране скитались тысячи и тысячи бесправных бездомных людей; они падали замертво, как подрубленные под корень деревья, как птицы с перебитыми крыльями. Согласно отнюдь не полным подсчетам голод только на Севере страны унес миллион человеческих жизней.

И это трагическое время нашло свое воплощение — вплоть до мельчайших, порой неправдоподобных штрихов — на страницах прозы Нам Као.

Он в ту пору запоем читал Доста (у нас, во Вьетнаме, чужеземные имена принято разделять на слоги: До-сто-ев-ский; как принято также людей дорогих и близких называть по одному слогу их имени). Шедевры русской классики, пусть тогда еще во французских переводах, пришли и к нам, в далекую страну на берегу Восточного моря[1]. Мы зачитывались «Преступлением и наказанием», «Братьями Карамазовыми», «Белыми ночами»; читали и перечитывали «Палату номер шесть» и другие чеховские вещи. Впервые была переведена на вьетнамский «Мать» Горького…

О книгах этих мы, помнится, яростно спорили. Огромный талант русских писателей раскрыл перед нами бескрайний бушующий мир; мы убедились, что и в других землях богачи — самые бесчеловечные и алчные стяжатели и убийцы, и такими они были во все времена.

Открытие это стало для нас озарением, и — что символично — пришло оно одновременно со светом путеводного огня, зажженного Коммунистической партией Индокитая. Партия поднимала массы на вооруженную борьбу, и благоприятнейшим фактором здесь стал приближавшийся крах фашизма.

В произведениях Нам Као, созданных до революции[2], мы находим выписанную с поразительной ясностью атмосферу тогдашней политической и духовной жизни. Полотна эти, говоря фигурально, писались со слезами и улыбкой; и пусть они пронизаны разочарованием, пессимизмом, но им чуждо отчаянье. В них, я думаю, с особой определенностью воплотилась вера писателя в жизнь, сила его духа, весь образ мысли художника, испытавшего на себе влияние идеалов самого гуманного общественного учения — коммунизма.

В центре рассказов и повестей Нам Као всегда обездоленный, страдающий человек. Крестьянин, медленно умирающий от голода и нищеты в глухой деревушке, безработный интеллигент, скитающийся по городским улицам, — каждый вроде бы существует в своем, обособленном мире, но человеческая сущность их, их судьбы одинаковы. Сходны их взгляды на жизнь и жизненные ситуации, в которых они действуют; точнее, в данном, конкретном обществе места в жизни для них нет. Потому-то всем им и присуще ощущение безысходности. Деревенский пария Ти Фео, мучимый тщетностью жалкого своего существования, убивает богача-советника. Оставшийся без места служащий-горожанин отдает последние гроши гадальщику и, уверовав в предсказанные ему успехи и богатство, погибает под колесами автомобиля. Вконец издержавшийся литератор находит утеху лишь в безмолвном любовании речной гладью и лунным сиянием, но, в общем-то, не замечает ни реки, ни луны; и думает он об иной жизни, вовсе не той, что открывается его взгляду…

Тяжелейшие, невыносимые черты нищеты и горя находим мы в персонажах Нам Као. Мы глядим вослед им, печально и понуро уходящим вдаль, и невольно задаемся вопросом: чем же в конце концов завершится эта жизнь? Куда ведет она?.. Вопрос этот, по-моему, и есть ключ, раскрывающий нам сущность целого мира, сотворенного опытом и воображением писателя.

Чем кончат все эти люди? Куда занесет их судьба? И не являются ли нескончаемые их страдания, заблужденья и беды ступенями, ведущими к двери, за которой начинается другая, несхожая с этой жизнь? Герои книг Нам Као, написанных до революции, не отвечают, вернее, не могут еще ответить на эти вопросы, но в глазах их, прямых и честных, мы читаем: «Нет, человек, изнемогающий под бременем бесправия, нищеты и горя, не может так жить вечно. Он должен восстать, и он восстанет! Бедность, насилье и гнет приведут не к гибели угнетенных, а к изменению и обновлению жизни! Владычеству мрака положен предел, на дальнем краю неба занимается рассвет…»

* * *

Писатели, такие, как Нам Као, отнюдь не стояли вне общества, они находились в самой его гуще.

И — мы это ясно видим теперь — присущие обществу в прошлом нищета и упадок, равно как и начавшиеся в нем перемены, нашли отраженье не только в книгах писателя, но и в его собственной жизни. Реальность бытия — общественного и личного, точнее, нераздельный сплав их, — была сущностью книг Нам Као и как бы главным их действующим лицом.

Приятие революции, участие в ней стали принципом его жизни.

Именно в способе отражения действительности, тяжелой и мрачной, не оставлявшей, казалось бы, человеку иного исхода, кроме смерти, родилось понимание главных черт будущего и метода художественного его воплощения.

Нам Као стал революционером еще со времен подполья, когда готовилась Августовская революция сорок пятого года.

Революция победила. И тотчас, как это всегда бывало в истории, столкнулась с неисчислимыми трудностями внутри и вне страны. Писатель Нам Као с первого же дня принял на свои плечи нелегкую ношу ответственности и трудов, которые достались нам в то решающее для государства и нации время. Верный солдат революции, он шел в передовых рядах. Вместе с трудовым крестьянством устанавливал он новую власть на местах, в уездах; потом поселился в деревне и стал председателем сельской общины. Когда началась война Сопротивления против французских колонизаторов, пытавшихся силой оружия восстановить старые порядки, Нам Као работает в ежедневной газете своей провинции. Он пишет статьи, сжатые и доходчивые, чтобы люди, знающие грамоту, читая их вслух неграмотным своим землякам, могли донести до них смысл происходящего.

В общем-то, начиная с сорок пятого года, Нам Као все время писал для газет, работал в редакциях — сперва на равнине, в своей родной провинции Ханам, потом в горных джунглях Вьетбака, опорной базе нашего Сопротивления. Потому что он был убежден: отныне, лишь находясь в самой гуще жизни, участвуя в борьбе, в боевых действиях, писатель сохраняет возможность и право творить. Он считал, что истинное, большое творчество рождается в делах, в труде, пронизанном ответственностью перед жизнью. Он брался всегда за любое, самое трудное поручение. О том, как сочетались в его жизни убежденья и действия, идея и ее воплощенье в дело, рассказывает его дневник «В джунглях».

Участвуя в войне Сопротивления против французских колонизаторов, Нам Као постоянно выполнял сложные и рискованные задания — в районах, временно оккупированных захватчиками, или непосредственно на участках боевых действий. Закончив работу в тылу врага, он тайными партизанскими тропами возвращался на базу в горах Вьетбака. В 1950 году Нам Као принимал непосредственное участие в крупнейшей операции Народной армии, результатом которой явилось освобождение нашей северной границы. Победа, одержанная тогда над войсками французского экспедиционного корпуса в провинциях Каобанг и Лангшон, открыла рубежи революционного Вьетнама, воссоединившегося тем самым с другими странами социалистического содружества в единую семью — от Юго-Восточной Азии до Центральной Европы.

Затем Нам Као тайно возвращается на равнину, во вражеский тыл. В один из вечеров по дороге к его родным местам, в болотистой низине Хоангдан, неприятель обнаружил плетеную плоскодонку, на которой партизаны переправляли Нам Као вместе с группой политработников.

Он героически погиб в этом последнем своем бою на краю поля, неподалеку от деревни, где родился и вырос.

Творческий путь его после революции был недолог. Большую часть времени и сил он отдал работе, которую мы бы сейчас назвали организационной. Писал он мало. Но энергия его, его труд стремительным чистым ручьем влились в огромную реку, сокрушившую препоны прошлого и устремившуюся в будущее.

Однако и немногими своими вещами, созданными после революции, такими, скажем, как его дневник «В джунглях», рассказ «Взгляд» и несколько других новелл, Нам Као воочию показал и читателям, и собратьям по творчеству, какими должны быть идеалы, личное мужество и ясный бескомпромиссный путь истинного таланта. Произведения эти учат нас: так и только так должен работать, мыслить и жить большой писатель. И поныне для каждого из нас рассказ Нам Као «Взгляд» остается творческим манифестом подлинно революционной литературы.

* * *

Прошло уже более полувека с тех пор, как зимой двадцать четвертого года первый вьетнамский коммунист, товарищ Хо Ши Мин, приехал в Советский Союз, в Москву. И проторенный им путь связал воедино наши народы и страны. Братская дружба наша выдержала испытание временем и огнем.

Но кажется, будто совсем недавно товарищ Хо Ши Мин прошел мимо забеленного снегом окна в Оболенском переулке. Ведь именно ему обязаны мы, вьетнамцы, нашим сегодняшним днем…

Я гляжу на русскую зиму — белоснежную, сверкающую, как мечта. И, дописывая это свое предисловие, вспоминаю Нам Као. Вспоминаю, как мы вместе бродили по ханойским улицам, как в самые нелегкие дни поддерживали друг в друге силы и веру и прозревали далеко впереди светлые горизонты.

Нам Као нет больше с нами. Но честный, ясный голос его сердца звучит сегодня и здесь, на земле Октября, открывшего человечеству путь к свободе и счастью.

То Хоай

Москва.

Декабрь 1977 г.

Перевод М. Ткачева.

ТИ ФЕО

Повесть

Он шел и ругался. Так бывало всегда: когда кончалось вино, он ругался. Вначале он проклинал небеса. Впрочем, не такой уж это большой грех. Небеса ведь никому не принадлежат, и никто за них в обиде не будет! Потом он начинал поносить весь род человеческий. Да только людям от этого ни жарко, ни холодно: ведь ругать сразу всех — значит никого не ругать. Придя от этих мыслей в ярость, он принимался бранить жителей деревни Вудай. Но ведь наверняка каждый из них слушал и утешал себя: «Ко мне-то его ругань, конечно, не относится». И все молчали. Хоть бы кто-нибудь поперек слово сказал! Так нет же, черт побери, будто воды в рот набрали. И без того тошно, а тут еще злость не на ком сорвать. Да и что толку ругать проклятых крыс, забившихся в свои вонючие норы. Хоть бы один дьявол попался на глаза! Никого! Где взять денег на выпивку?..

И наконец он спросил себя, какой трижды проклятый мерзавец породил его на свет божий, где на него валятся одни несчастья? Кто он, этот негодяй? Ответ на этот вопрос известен был только небу. Сам Ти Фео его не знал, не знали и остальные жители деревни Вудай.

Как-то раз много лет назад кто-то из крестьян отправился на рыбную ловлю и увидел на берегу реки, возле заброшенной печи для обжига кирпича, ребенка. Утро выдалось холодное, с обильной росой, и малютка, завернутый в старую юбку, весь посинел. Крестьянин подобрал его и отнес слепой вдове. Вдова продала ребенка бездетному ремесленнику, но тот вскоре умер, и мальчик остался беспризорным, скитался по деревне, нанимаясь то в один, то в другой дом на случайную работу[3]. В тот год, когда Ти Фео исполнилось двадцать лет, он батрачил у старосты, ныне господина советника, Киена. Ходили слухи, что третья жена старосты, несмотря на свою молодость, прихварывает и заставляет Ти Фео растирать себе ноги, живот, спину… Было также известно, что, когда господин староста направлялся в сельскую управу, вид у него был весьма грозный и вся деревня побаивалась его, однако дома он находился под башмаком у жены. Жена была в расцвете лет, пышная и розовощекая, а староста уже в годах и к тому же постоянно кряхтел от ревматизма. Что ему оставалось делать, как не бояться жены и не ревновать ее? Некоторые утверждали, что староста ревнует жену к молодому здоровому батраку, но молчит из страха перед ней. Многие были уверены, что батрак хорошо сумел использовать благосклонность своей госпожи и изрядно нагрел руки на хозяйском добре. Словом, каждый судил по-своему, и никто не знал, где правда. Только в один прекрасный день батрака схватили и отправили в уезд, а оттуда — в тюрьму. Неизвестно, сколько он там просидел, но лет через семь или восемь Ти Фео неожиданно появился в деревне. Его с трудом можно было узнать. Лицо темное, обветренное. Голова обрита наголо. Зубы белые, как у собаки[4]. Одно слово — бандит! Взглянешь на него — и кровь стынет в жилах. Одет он тоже был не как все: черный шелковый костюм и желтая рубаха нараспашку, а под ней видна голая грудь с татуировкой. Чего там только нет: драконы, фениксы… Руки тоже все расписаны. Посмотришь — сразу умрешь от страху!

На следующий же день Ти Фео появился на базаре и с полудня до самого вечера пил вино, закусывая собачьим мясом, а захмелев, вооружился пустой бутылкой и двинулся к дому советника Киена. Около ворот он остановился и во всю глотку принялся поносить хозяина самыми страшными ругательствами.

Самого советника дома не оказалось. Перепуганная насмерть старшая жена приказала второй выйти и отогнать негодяя от ворот, та перепоручила это третьей, третья — четвертой… Но никто из них не посмел и слова вымолвить. Пьяному ведь море по колено. Стоит, орет, да еще бутылкой размахивает… А в доме одни женщины, где уж тут справиться! И они поспешили запереть ворота. Теперь пусть ругается, одной бранью правды не докажешь! Собаки с ним потолкуют! И псы с лаем выскочили на улицу. Что тут началось! Три злющих зверя против разъяренного пьяницы… Соседи едва не оглохли от шума, но в душе злорадствовали: прежде жены советника ругали всех, послушаем-ка теперь, как их самих честят. Да еще как! Отродясь никто не слышал такой отборной брани.

«Осрамил он советника и его сынка-старосту на всю деревню, теперь будет стыдно в глаза людям смотреть, — говорили крестьяне, — поди, предки их в гробу переворачиваются!»

Более спокойные и осмотрительные замечали: «Счастье его, что господина старосты нет дома… — Старостой был теперь Кыонг, сын советника, славившийся высокомерием и презиравший всех жителей деревни. — Будь староста дома, он бы ему показал…» — И они как в воду глядели. Староста не заставил себя ждать.

— Ты что здесь безобразничаешь?.. Бродяга безродный!.. — послышался грозный окрик. — Чего орешь?

— Староста вернулся! — раздалось в толпе. — Староста здесь! Ну теперь будет потеха, только держись… Ух ты! Вот это оплеуха. Э, другой тоже в долгу не остается. Намнут же они друг другу бока! Смотрите, смотрите… Бутылкой по воротам хватил! А ругается как и вопит, будто его режут… На помощь зовет!

— Люди, спасите!.. Люди! Этот выродок пырнул меня ножом! Зарезал! Люди!..

И все увидели, как Ти Фео, окровавленный, с воплями катается по земле и режет себе лицо осколком бутылки… Собаки, захлебываясь от лая, прыгали вокруг. Староста Кыонг побледнел, его губы скривились в презрительной усмешке. Такой низости он никак не ожидал. Ведь это просто провокация, чтобы навлечь неприятности на их семью. Доказать властям вздорность его обвинений будет, конечно, нетрудно, но за это придется платить. Вот, оказывается, зачем он сюда притащился.

К месту происшествия со всех сторон сбегались любопытные. Ужас сколько народу вдруг вынырнуло из темноты деревенских улочек и тропинок. Шум поднялся, как на базаре. Жены советника, ободренные присутствием старосты, теперь тоже прибежали и все разом набросились с бранью на Ти Фео. Их разбирало любопытство, что же будет дальше. Судя по всему, происшествие не сулило их супругу ничего хорошего.

Но вот появился и сам советник.

— Почему собрался народ? — Громкий голос советника звучал уверенно и властно.

Со всех сторон послышались почтительные приветствия, и люди расступились. Ти Фео вдруг вытянулся на земле, продолжая стонать, будто его и впрямь зарезали.

Советник сразу понял, что происходит. Недаром он столько лет служил старостой, а теперь стал начальником тонга[5]. Такие истории были ему не в диковину. Первым делом он цыкнул на жен, которые, завидев мужа, стали вопить и суетиться еще больше.

— Марш домой! Ох уж эти бабы, только и знают, что орать да руками размахивать!

К жителям деревни он обратился более вежливо:

— Ступайте по домам, почтенные люди, незачем вам было собираться!

Народ стал молча расходиться. Одни из уважения к советнику, другие из осторожности: дураки они, что ли, торчать здесь? Еще, чего доброго, в свидетели потянут!

Наконец не осталось никого. Советник подошел к Ти Фео и легонько потряс его за плечо:

— Ну зачем так шуметь, старший брат?

Ти Фео приоткрыл глаза.

— Умираю, — простонал он, — вы с сынком меня доконали. Но теперь придется раскошелиться, да еще в тюрьме посидеть.

Советник как ни в чем не бывало рассмеялся. Никому и в голову не пришло бы заподозрить, что этот смех вынужденный. Не зря, видно, говорили, что он стал влиятельным человеком главным образом благодаря уменью владеть собой при любых обстоятельствах.

— Тоже скажешь! С чего умирать собрался? Кто тебя трогал? Человек не лягушка, не просто его убить! Да ты, я смотрю, пьян. — И тут же совсем другим голосом спросил: — Когда вернулся в деревню, почему сразу к нам не зашел? Ну, пойдем в дом, выпьем чаю… Однако Ти Фео не двигался с места.

— Вставай же! Попьем чаю, не торопясь все обсудим… Зачем шуметь, народ собирать? Злым языкам на потеху? Вот незадача, — продолжал советник, — был бы я дома, разве случилось бы такое? Мужчины всегда сумеют договориться. Во всем виноват этот мальчишка, мой сын. Горячится, болтает первое, что на ум приходит. А ведь вы с ним дальняя родня.

Ти Фео в жизни не слыхал о таком родственнике, но слова советника ему польстили. Он медленно приподнялся, всем своим видом давая понять, как ему больно пошевелиться. Советник понял: Ти Фео сдался. Он подмигнул сыну и гаркнул:

— Ты еще здесь?! Натворил дел, черт бы тебя побрал! Что стоишь, дубина? Распорядись, чтобы приготовили чаю, живо!

Советник помог Ти Фео встать, повторяя ласковые слова, а тот в это время соображал, стоит ли принимать неожиданное приглашение. Хмель уже изрядно выветрился. Вокруг стало тихо, никто не шумел, не кричал, и у Ти Фео пропала охота скандалить.

От ласковых речей советника Ти Фео расчувствовался. Куда девалась его недавняя воинственность! Один на один со своим врагом Ти Фео чувствовал себя неуверенно. Смутный страх, связанный с воспоминаниями далекого прошлого, внезапно закрался в душу. Он понял, что хватил через край. Подумать только, с кем связался! С самим советником Киеном! Ведь еще прадед его управлял деревней и всем тонгом. Потом дед и отец… Несмотря на страх, Ти Фео ощутил прилив гордости. В самом деле, кто он такой, чтобы тягаться с Киеном, человеком известным и уважаемым не только в деревне, но и за ее пределами? Ведь у него, у Ти Фео, в деревне нет ни родных, ни друзей — никого, кто мог бы за него вступиться! И вот он не побоялся бросить вызов влиятельному богачу. Хотелось бы знать, кто из односельчан, а их здесь целых две тысячи, решился бы на такое? Нет, он не станет раскаиваться, даже если бы ему пришлось ответить головой…

Впрочем, голове его, по всей видимости, ничто не угрожало. Советник, этот огнедышащий дракон, не только проглотил оскорбления, но еще раздобрился, приглашает Ти Фео в дом. «Что ж, — подумал Ти Фео, — можно и пойти…» Но затем снова заколебался: а если ему подстраивают ловушку? Может, старая лиса нарочно заманивает в дом, чтобы рассчитаться с ним? Киену ничего не стоит подсунуть Ти Фео какие-нибудь вещи или украшения жен, а потом созвать народ и при всех обвинить в краже. Ти Фео скрутят и изобьют до полусмерти. Что тогда? Киен старая каналья, с ним держи ухо востро. Только дурак добровольно полезет в пасть тигру. Не лучше ли все-таки остаться здесь? Можно еще покататься по земле и поорать во все горло… Но, поразмыслив, Ти Фео решил, что проку от этого не будет. Ведь только что по первому слову советника народ тотчас же разбежался по домам. Кричи не кричи, никто и носа не высунет. Да и на трезвую голову не очень приятно резать стеклом собственную физиономию. «Ладно, — сказал себе Ти Фео, — пойду, а там — что будет. Если уж рисковать головой, так лучше в доме советника, чем на улице. В крайнем случае посадят в тюрьму, а к тюрьме не привыкать… Была не была, схожу!..»

Однако, войдя в дом, Ти Фео убедился, что страхи его напрасны. Советник и в самом деле захотел пойти на мировую. Долгий жизненный опыт научил советника, что опасаться следует, во-первых, людей с сильным характером, а во-вторых, бродяг, которым все трын-трава. Ти Фео опасен потому, что терять ему нечего. Так стоит ли связываться с проходимцем? Главное — уметь лавировать. Когда можно — нажать, а нельзя — уступить. К каждому человеку нужен особый подход. Кто этого не понимает, да еще волю чувствам дает, очень скоро останется без гроша… Вот истина, которую советник постоянно внушал сыну. И если бы не отец, не бывать Кыонгу старостой, потому как характер у него был резкий и вспыльчивый. Советник был уверен: умри он сейчас — и недруги отнимут у сына должность.

Говоря по правде, даже ему самому, с его опытом и знанием жизни, не так-то просто быть начальником тонга. Народу больше двух тысяч, до города далеко… Что далеко — это, конечно, хорошо: руки развязаны. Но только простаки могли думать, что начальник знай себе сидит на циновке, а денежки ему со всех сторон так и несут.

Однажды, это было давно, забрел к ним бродячий гадальщик и сказал, что жителям деревни суждено вечно враждовать между собой, потому что изображение их полей на листе бумаги весьма похоже на стаю рыб, вырывающих друг у друга добычу. Сказано было правильно: на должность старосты зарились почти все местные богачи — любители чужого добра, это было тепленькое местечко. Встречаясь на улице, они любезно раскланивались, хотя в глубине души каждый желал своему сопернику всяческих бед, мечтая подчинить его своей власти.

Деревня была разделена на несколько враждующих группировок. Как знать, не подослал ли Ти Фео кто-нибудь из врагов советника?

Если бы не железная выдержка и не смекалка Киена, неизвестно, чем бы кончился этот скандал и сколько денег пришлось бы заплатить, чтобы его замять. С крестьянами вести дело нетрудно: схватишь за волосы, и все. А как прикажете поступать с бывшим каторжником, этой бритой башкой? Засадить Ти Фео обратно в тюрьму проще простого, но ведь рано или поздно он выйдет оттуда… А что тогда? На всю жизнь запомнил советник историю с Нам Тхо, она послужила ему хорошим уроком.

Это случилось, когда Киен только что вступил в должность старосты. В деревне трудно было отыскать кого-нибудь более строптивого и упрямого, чем Нам Тхо. Мерзавец позволял себе открыто пререкаться с ним. Староста долго искал повода, чтобы избавиться от смутьяна, но это оказалось не так-то просто. И вдруг, на радость Киену, Нам Тхо арестовали. Оказалось, на него пало подозрение, что он участвовал в грабеже. Вот тут староста принял все меры, чтобы смутьян остался за решеткой надолго. Но кто мог подумать, что наглец, побывав в тюрьме, осмелится вновь показаться в деревне и смотреть людям в глаза? Киен так радовался, избавившись наконец от него… До тех пор пока в один прекрасный вечер, когда староста сидел один и приводил в порядок бумаги, Нам Тхо не ворвался в комнату, размахивая здоровенным ножом.

— Ни с места, а не то прирежу! — гаркнул он и загородил спиною дверь.

Оказывается, негодяй бежал из тюрьмы. Теперь он требовал, чтобы староста выдал ему документы на чужое имя, да еще сто донгов[6] в придачу.

— Мне терять нечего, — угрожающе заявил Нам Тхо. — Сделаешь, как я велю, больше на глаза не покажусь. Не сделаешь, прикончу на месте.

Выхода не было, пришлось повиноваться. А бандит слово сдержал — навсегда исчез из деревни.

Однако, как известно, все возвращается на круги своя. Когда бамбук старится, от корней тянутся молодые побеги. Мерзавцы и негодяи в этом мире тоже, видать, никогда не переведутся. Не успел староста отделаться от Нам Тхо, как появился солдат Тьык. С ним тоже пришлось порядком повозиться.

Когда-то этот Тьык был смирным, слово вымолвить боялся. Прозвище «Ком Глины», которым наградили его односельчане, вполне ему подходило. Что ни прикажешь — все выполнит безоговорочно, прикрикнешь на него — в штаны наложит с перепугу. Когда собирали налог, ничего не стоило получить с него лишний донг. При нем приставали к его хорошенькой жене, а он и пикнуть не смел, только дома срывал на ней злость.

Известно, чрезмерное смирение всегда граничит с глупостью. А дураку всякий норовит сесть на шею. Вот Тьык и работал круглый год, не разгибая спины, но ни разу в жизни не поел досыта. Каждый, кто хотел, помыкал им — Тьык всех слушался. Но в конце концов и его терпение лопнуло. Плюнул он на всех и ушел в солдаты. И что же? Было ему плохо, стало еще хуже. Пока жил в деревне, хоть жена была, пусть и приходилось иной раз уступать ее другим. Теперь же Тьык и вовсе ее потерял. А женщина она была хоть куда! Задорный взгляд, на щеках румянец… И такая красотка вдруг осталась без мужа! Кто не позарится на спелый плод, когда он, можно сказать, сам в руки просится!

Дом солдатки стоял неподалеку от дороги. Туда частенько захаживал и помощник старосты, возвращаясь домой после ночной игры в карты, и начальник стражи во время обхода. Заглядывали и другие. Даже убеленный сединами член сельской управы Диен и тот посещал гостеприимную солдатку. Вскоре ночные визиты к соломенной вдовушке стали развлечением для всей деревенской верхушки. Сам староста, хотя к тому времени он уже имел трех жен, не упускал удобной возможности. Мало того, он умудрялся еще и поживиться на этом деле. Каждый раз, когда жене Тьыка надо было ехать в город получать деньги за мужа, она шла к старосте просить, чтобы тот удостоверил ее личность[7]. В подобных случаях ни один староста не обедает за свой счет. Оно и понятно. Но Киен не ограничивался подношением, которое она приносила, он сам отвозил ее в город. А там они кутили…

В результате от нескольких донгов, которые причитались солдатке, ничего не оставалось. На следующий день дети получали конфеты или, в лучшем случае, пирожки со свининой.

Неизвестно, прослышал солдат про все это или была другая причина, только, отслужив свой срок, он не вернулся в деревню. Вскоре пришла официальная бумага: задержать и доставить властям преступника Чэн Ван Тьыка. Староста в ответ донес, что означенное лицо в бегах, потому в деревне не проживает. Но едва было отправлено донесение, как заявился Тьык. Староста послал за ним стражника с приказом немедленно явиться. Тьык не заставил себя ждать, однако пожаловал почему-то с женой и детьми. Прежде чем староста успел что-либо сказать, он выхватил огромный нож, каким режут свиней, и заговорил сам:

— Меня осудили за убийство. Если вы не сжалитесь надо мною и выдадите властям, жена и дети умрут с голоду. Так уж лучше я их сам убью, прямо сейчас, а потом отправлюсь в тюрьму.

Староста похолодел. Бывший солдат был страшен: налившиеся кровью глаза, нож, зловеще поблескивающий в руке… Такой и впрямь может убить, не только жену и детей зарежет, но и еще кого-нибудь заодно. Прикинув все это в уме, староста уговорил Тьыка вернуться домой и принял все необходимые меры: он не выдал беглеца властям и на каждый новый запрос отвечал, что означенное лицо по-прежнему в бегах и в деревне не показывалось. Между тем Тьык преспокойно жил у себя дома. Жена его — в этом все могли убедиться — вернулась на путь истинный: стала заботиться только о муже. Старосте, его помощнику и всем прочим ее почитателям пришлось оставить ее в покое. Продолжать шашни при муже было бы публичным скандалом. В общем все вели себя как полагается, кроме, пожалуй, солдата, — Тьыка стало не узнать: он наотрез отказался платить налог за сад, а когда его пытались усовестить, то бранился и угрожал советчикам, если же вбивали кол, налагая на землю арест, то, не задумываясь, срубал его. И не было на него никакой управы — ведь в случае огласки старосте грозили неприятности за укрывательство беглого преступника… Но этот наглец все равно был недоволен. И однажды вновь заявился к старосте с ножом в руках.

— Пока я служил в солдатах, жене моей должны были выплатить около сотни донгов. Не знаю, куда они делись, может, жена их прокутила, только сейчас в доме ни одного медяка не осталось. Я допросил жену, она говорит, что боялась держать деньги у себя и все отнесла к вам на хранение. Может, надуть меня хочет, подлая тварь, так я ее на всякий случай связал. А теперь вот покорнейше прошу вас посмотреть, все ли деньги целы. Надо же мне как-то детей кормить. Если хоть донга не хватит, я кое с кем посчитаюсь…

Староста понял намек и, криво усмехаясь, ответил:

— Вот какое дело, солдат: деньги эти давно израсходованы…

— Какая же сволочь на них позарилась? — перебил его солдат, сверкая глазами.

— Но если тебе нужны деньги, — поспешил докончить староста, — ты скажи, что-нибудь придумаем… А какой толк убивать жену — этим денег не вернешь, только грех на душу возьмешь.

Сказав это, староста открыл шкатулку и протянул солдату пять донгов. Тот подхватил их и, вежливо кланяясь, убрался, продолжая держать нож в руке. С этого дня он стал очень почтителен со старостой и охотно брался за любое его поручение, но взамен старосте пришлось взять его на содержание. И это тянулось долго, вплоть до минувшего года, когда Тьык наконец умер.

А теперь вот на голову советника свалился Ти Фео. Когда-то он тоже был смирным и тихим парнем. Советник сам видел однажды, как юный Ти Фео растирал ноги его третьей жене, дрожа от робости и смущения. А кем стал он теперь? Отпетым головорезом, такой зарежет — не поморщится.

Как же теперь с ним поступить? Перегибать палку опасно. Эту истину советник усвоил хорошо. Прижмешь человека так, что ему деться некуда, выживешь из родных мест, а он, подлец, через некоторое время снова объявится в деревне. Возвращаются почти все нахальные, набравшиеся самомнения. Так лучше не доводить человека до крайности. Столкнуть его в воду надо умеючи, чтобы он не заметил, кто это сделал, и потом его же вытащить, тогда он, по крайней мере, будет тебе благодарен за спасение. Или, к примеру, во время сбора налогов: перевернешь в доме все вверх дном, заберешь свои пять донгов, а потом непременно брось хотя бы пять хао и скажи при этом: «Это тебе на твою бедность». Да, к каждому человеку свой, особый подход нужен. Легче всего справиться с теми, кто позажиточней, у кого детишек много и жена красивая. Такие дрожат перед властями. А вот с бедняками и особенно со строптивыми одиночками, с теми труднее, им терять нечего. Только шуму наделаешь и авторитет уронишь, на радость своим врагам. Конечно, всегда можно подговорить кого-нибудь разделаться с упрямцем, но это рискованно. Соперники начеку. В деревне у каждого богача свои люди. И у самого Киена, и у отставного сержанта Тао, и у бывших чиновников Дама и Тунга. Богачи находят общий язык, когда нужно прижать крестьян, а в остальное время только и думают, как бы покрепче насолить друг другу.

Советник знал: безответные труженики гнут спины, чтобы кормить богачей, но и богачам порой приходится раскошеливаться, чтобы откупиться от заядлых головорезов, которые за бутылку вина кого хочешь отправят на тот свет. Впрочем, и свою жизнь они ни в грош не ставят.

Как бы туго ни приходилось советнику, он никогда не жаловался, зная, что пользы от этого не будет. Другое дело крестьяне, послушное стадо налогоплательщиков. Они только и умеют, что ныть да стонать, потому-то всю жизнь и работают на других. Советник не позволял себе падать духом ни при каких обстоятельствах. Хочешь не хочешь, думал он, а без головорезов не обойтись. Как, к примеру, справиться без них с другими головорезами? Советник умел взять верх над своими противниками именно потому, что хорошо понимал, к какому человеку как надо подойти. И не стеснялся иметь дело с подонками. Эта братия, которая не боялась ни смерти, ни тюрьмы, знала свое дело. Сам черт им не страшен. За выпивку они согласны утихомирить любого, а кто ерепенится, того убьют или дом подожгут. Ну, а кто труслив — с теми еще проще. Подбросят ему бутылку самогона, и достаточно: можно притянуть к ответу за самогоноварение. А то скандал перед домом устроят: катаются по земле, вопят, что их убили, созывают народ на помощь… Без таких скандалов деревенский староста — с этой должности начал свою карьеру советник — чувствовал бы себя очень неуютно. Ведь когда все тихо и спокойно, с крестьян ничего не урвешь, разве самую малость, когда налоги собирают. А налоги собирают раз в год. Если только на них рассчитывать, то хоть могилы предков продавай, все равно не возместишь тех денег, которые приходится тратить на подношения и угощения, чтобы заполучить в свои руки медную печать деревни…

Ти Фео вышел от советника очень довольный. Вместо ловушки, которой он так боялся, ему устроили роскошный прием. Советник Киен специально для него приказал зарезать курицу, послал за вином, а на прощанье дал ему денег на лекарство от ран. Ти Фео брел, слегка шатаясь, и ухмылялся: «Очень мне нужна какая-то мазь! Да я и трех су за нее не отдам!» В тюрьме он узнал про такие средства, о которых здесь отродясь никто не слыхал. Приложить несколько листьев — и его лицо будет в полном порядке. Ну, а на эти деньги лучше выпить…

И целых три дня Ти Фео не переставая пил. А на четвертый, когда кончились деньги, заявил хозяйке винной лавки, сверкнув глазами:

— Дай-ка еще бутылку… в долг. Вечером рассчитаюсь…

Хозяйка заколебалась. Тогда Ти Фео вытащил из кармана коробок, чиркнул спичку и поднес ее к соломенной кровле. Хозяйка с паническим воплем выдернула загоревшийся пучок и затоптала пламя. Затем, охая и причитая, вынесла бутылку. Тыча ей пальцем в лицо, Ти Фео заорал:

— Ты дурака не валяй! Я покупаю, а не выпрашиваю! Думаешь, зажилю? Спроси в деревне, случалось ли когда, чтобы я долги забывал? А денег у меня хватит! Я отдал их на хранение советнику. Вот схожу вечером к нему, и ты свое получишь.

— Не смею сомневаться в вашей честности, — всхлипывая и вытирая нос подолом, ответила хозяйка, — но у меня так мало наличных…

— Ладно, заткни глотку! Сказано, вечером уплачу. Сдохнешь, что ли, сию минуту без денег?

Ти Фео забрал бутылку и вышел из лавки. Он сорвал в чьем-то саду несколько еще незрелых бананов и, запустив руку в корзину проходившей мимо торговки-разносчицы, прихватил оттуда щепотку соли. Зеленые бананы с солью показались очень вкусными. Впрочем, к вину всякая закуска казалась ему вкусной.

Опорожнив бутылку до конца, он утер губы и нетвердым шагом побрел к дому Киена, уведомляя каждого встречного, что идет требовать с советника долг. Глаза Ти Фео налились кровью, губы нервно дергались. Едва взглянув на него, советник понял: жди опять скандала, еще слава богу, что в руках у Ти Фео нет пустой бутылки.

— Куда это ты собрался, Ти? — с важным видом спросил советник.

— Мое почтение, господин! — хрипло приветствовал его Ти Фео. — Явился вот. Хочу кое о чем потолковать.

Голос его звучал довольно зловеще и не предвещал ничего доброго, хотя держал себя Ти Фео пока вполне пристойно. Почесывая то затылок, то за ухом, он продолжал:

— Помните, вы отправили меня как-то в тюрьму? Так вот, мне там очень нравилось… Да, да… Разрази меня гром, коли вру. Мне там было совсем неплохо! Хоть кормили исправно… А в деревне что? Ни клочка земли у меня нет, палку и то воткнуть негде. Чем жить — не ведаю. Вот и пришел я проситься обратно в тюрьму.

— Опять пьян! — заорал на него советник. Он всегда начинал в таких случаях с крика, чтобы прощупать противника, узнать, что у того на уме.

Одним прыжком Ти Фео очутился рядом с советником, выпучил глаза и угрожающе потряс кулаком.

— Капли во рту не было! Просто желаю в тюрьму — и все!.. А не отправите, так я… я… — Ти Фео сунул руку в один карман, потом — в другой, выхватил ножик и вскинул его над головой, — прирежу кого-нибудь, и, может быть, не одного, — прошипел Ти Фео сквозь зубы. — Тогда уж волей-неволей придется отправлять меня в тюрьму…

И Ти Фео принялся с вызывающим видом полосовать ножиком поверхность дорогого полированного стола. Советник громко рассмеялся, — ничем он не гордился так, как своим уменьем смеяться в нужную минуту, — совсем как Цао Цао[8]. Потом встал и похлопал Ти Фео по плечу.

— А ты, смотрю, горяч! Что ж, раз тебе так хочется зарезать кого-нибудь, за этим дело не станет… Сержант Тао задолжал мне пятьдесят донгов. Попробуй-ка получить их. Будет тебе за это сад!

Сержант в отставке Тао, человек солидный и состоятельный, получал приличную пенсию, имел кучу друзей и родственников, пользовался в деревне большим влиянием и потому уже доставлял кучу неприятностей советнику Киену. Давным-давно этот Тао занял у советника полсотни донгов, а теперь наотрез отказывался платить потому, что сын советника, видите ли, став старостой, не соизволил сделать ему по этому случаю никаких подношений. Это надо же так обнаглеть! При одной мысли о сержанте Тао советника начинала душить ярость. Но здесь он был бессилен — солдат Тьык, его верный слуга и единственный человек, которого можно было бы натравить на сержанта, помер год назад. И вот теперь судьба посылала советнику Ти Фео. Отчего же не попробовать? Управится Ти Фео с сержантом — прекрасно! А сломает себе на этом деле шею — тоже хорошо! Все советнику на руку.

Ти Фео, не раздумывая, зашагал прямо к дому сержанта и еще по дороге принялся поносить его на чем свет стоит. В другое время это могло бы печально кончиться, потому что сержанту ничего не стоило убить человека. Но, к счастью для него, а скорее к счастью для Ти Фео, в этот день сержант лежал в горячке и не мог подняться. Возможно, он вовсе не слышал, как Ти Фео ругает его, потому как пребывал в беспамятстве. А жена сержанта Тао, едва завидев пьяного Ти Фео, сразу догадалась, зачем он пожаловал, и, даже не спросив мужа, поспешила выслать советнику злосчастные пятьдесят донгов с одним из слуг. Таковы женщины: спокойствие им дороже всего. Любой ценой они желают прежде всего избежать скандала. Впрочем, жене сержанта была хорошо известна история этих денег. Да и что значат полсотни донгов для их семьи? Скандал мог бы обойтись куда дороже!

Так Ти Фео совсем неожиданно оказался победителем. Его прямо распирало от гордости. «Кто из здешних может тягаться со мной?» — думал он. Советник тоже остался доволен. Шутка ли сказать! Без всякой тяжбы ему удалось заполучить свои кровные денежки. Ти Фео тут же был вознагражден: советник дал ему целых пять донгов и сказал:

— Ты заслужил все пятьдесят, но я не даю тебе их сразу, ведь за три дня все спустишь… Вот тебе на вино, а на остальные купи у меня сад, ведь без земли не прокормишься, сам говорил. Верно?

Ти Фео кланялся и благодарил. А через несколько дней советник велел передать Ти Фео жалкую хижину и участок в несколько шао[9] на берегу реки — этот участок в свое время был у кого-то конфискован за неуплату налога. Вот так у Ти Фео на двадцать восьмом году жизни появился наконец свой дом.

Впрочем, Ти Фео всегда был человеком без возраста. Никто, в том числе и он сам, не знал, сколько ему лет. Может, тридцать восемь или тридцать девять. А может, уже далеко за сорок. На вид невозможно определить — Ти Фео выглядел не молодым и не старым. Лицом он напоминал какое-то животное, а по морде животного, известно, не скажешь, сколько ему лет. Землисто-серое, вечно опухшее лицо Ти Фео было все в шрамах. Видать, он не раз резался осколками бутылки, чтобы собрать вокруг себя народ. Он не помнил, сколько учинил за свою жизнь скандалов и драк, сколько нанес ударов ножом, скольких людей искалечил в угоду своему хозяину.

Бесконечные пьянки, дебоши, скандалы и поножовщина заполняли всю его жизнь, ничего, кроме них, в его жизни не было. Он даже не знал, сколько лет прожил на свете, в какой год и в какой месяц родился, потому что ни в каких книгах это не было записано.

В официальных донесениях вышестоящим властям он обычно значился бродягой, скитающимся неизвестно где и в деревне уже многие годы не проживающим. Ти Фео еще смутно помнил, что, когда угодил первый раз в тюрьму, ему было двадцать, а когда вышел оттуда, ему, кажется, было двадцать пять. После этого для него больше не существовало ни дней, ни месяцев, потому как он вечно был пьян. Пьяным ходил, пьяным спал, пьяным просыпался, пьяным бился головой о стену, царапал себе лицо, выкрикивал отвратительные ругательства и угрозы и снова начинал пить, чтобы еще больше захмелеть… Он никогда не был трезв настолько, чтобы задуматься о своей жизни, и, видимо, даже не подозревал, что стал настоящим проклятьем для всех жителей деревни Вудай, их злым демоном. Разве знал он, сколько раз нарушал мирный крестьянский труд, сколько семей лишил счастья и радости, сколько слез пролили из-за него честные люди? Да и откуда ему было знать об этом, если он всегда был пьян и, выполняя чужую волю, никогда не задумывался над тем, что делает. Все боялись его и, встречаясь с ним на дороге, спешили отвернуться. С уст его то и дело срывалась отвратительная брань, часто без всякого повода. Во хмелю люди обычно поют, а Ти Фео ругался. К своему несчастью и на горе окружающим, петь он не умел. И в тот памятный вечер он тоже ругался…

Он ругал небо и людей. Ругал деревню. Ругал каждого, кто не хочет ругаться с ним. Задыхаясь от злобы, проклинал того, кто произвел его на свет, где никому нет до него никакого дела. Именно это и бесило его больше всего. Но что толку ругаться, когда рядом никого? И он решил во что бы то ни стало сорвать злобу на первом попавшемся. Не важно на ком… Сейчас он расквитается с людьми, сейчас он отомстит. Свернет на ближайшую тропинку, зайдет в первый попавшийся дом и начнет все крушить и ломать или кататься по земле. Вот и тропинка. Сюда, скорее…

Но в этот момент выплыла луна, круглая и большая, и залила своим серебристым светом дорогу. А на дороге смешно прыгало что-то черное и уродливое. То вправо метнется, то влево, то сожмется, то снова распластается, то вдруг разорвется на мелкие части прямо под ногами. Что это? Ти Фео остановился и стал смотреть. Вдруг он расхохотался. Он хохотал до колик в животе, до полного изнеможения, и брань, которую он только что извергал потоками, казалась волшебной музыкой по сравнению с этим диким хохотом. Уродливое существо на дороге оказалось его тенью. Ти Фео долго хохотал, совершенно позабыв о мести, и не заметил, как миновал тропинку, на которую собирался свернуть. Теперь перед ним была уже другая тропинка, и она вела к дому Ты Данга, деревенского знахаря, старика с жиденькой бороденкой. Ти Фео вдруг почувствовал непреодолимое желание ворваться в его лачугу и вдребезги разбить его дан[10]. Знахарь не только людей врачевал, но еще и свиней кастрировал. Даже визг свиньи под ножом было легче слышать, чем треньканье старого дана, струны которого перебирал старик, услаждая свой слух по вечерам.

Однако, войдя во двор, Ти Фео увидел, что знахарь пьет вино, сидя на циновке и поглаживая свои усы, а голова старика так и мотается из стороны в сторону. Мысли Ти Фео сразу приняли новое направление. Он постоял немного, глядя на эту картину, и старик показался ему милым и симпатичным. Сказать по правде, ему всегда нравились те, кто пьет! И Ти Фео захотелось выпить самому. Да еще как захотелось! Казалось, в глотке у него полыхает пламень… Не долго думая, Ти Фео подошел к старику, выхватил у него бутылку и прямо из горлышка залпом выпил содержимое. Старик ничего не сказал, лишь вытянул свою тощую шею, похожую на шею ощипанного цыпленка, и молча уставился на Ти Фео. Говорить он не мог, потому что уже успел опорожнить бутылку более чем на две трети и язык у него еле ворочался. Допив остаток, Ти Фео от удовольствия крякнул и причмокнул в знак того, что не прочь бы продолжить. Затем он схватил старика за редкую бороденку, задрал его лицо к луне и захохотал. Старик тоже захохотал, и оба повалились друг на друга, обнявшись, как закадычные друзья. Немного погодя Ты Данг вынес из дому еще две бутылки. Да, у него оказалось в запасе целых две бутылки, и он пригласил Ти Фео выпить вместе с ним. Пить так пить! Старик жил один. Жена его умерла лет восемь назад, дочь согрешила с кем-то, забеременела и убежала из деревни. Старик, оставшись в одиночестве, был сам себе хозяин — никто не стоял над его душой, пей сколько влезет! Так пей же и ты, друг, заблудившийся путник, спустившийся на землю прямо из лунных чертогов! Плюнь на все и пей! Пей, пока вино не потечет из ушей, из носа! Чего стесняться? Всем конец один. Даже от самых богатых и знатных после смерти ничего не останется, кроме богато украшенной могилы. А могила — она и есть могила. Так не все ли равно, как помереть — пьяным или трезвым. Пей до дна, не бойся!

Еще никогда Ти Фео не было так хорошо. И как он прежде ни разу не выпивал с этим стариком? Они пили долго и много, очень много. Можно подумать, вся деревня отказала себе в вине, чтобы собрать им на такую выпивку.

Когда вторая бутылка подошла к концу, Ты Данг ползал по двору, словно краб, и вопрошал Ти Фео, на что люди опираются, когда им нужно встать. Ти Фео перевернул его на спину, погладил по бороденке и, шатаясь, поплелся к себе в логово. По дороге он почувствовал зуд. Чесались грудь, шея, уши и голова. Иногда ему приходилось останавливаться и принимать самые причудливые позы, чтобы как следует почесаться. Вконец измученный, он вдруг вспомнил про небольшую речку с прозрачной спокойной водой, протекавшую прямо возле его сада, и направился к ней. Берег был засажен тутовыми деревьями. Ветер колебал их мягкие изогнутые ветви, которые переплелись друг с другом. В глубине сада, где росли только бананы, стояла крохотная хижина Ти Фео. Развесистые бананы отбрасывали черные округлые тени, их широкие, слегка изогнутые стебли казались в лунном свете влажными. Время от времени по ним пробегал легкий ветерок, и они, точно живые, чуть слышно шептались, будто встревоженные чем-то.

С тупым любопытством поглядывая на бананы, Ти Фео спустился в сад и, не заходя в дом, направился к воде. Ти Фео решил окунуться, чтобы прошел зуд, а потом прямо в саду завалиться спать. Чего лезть в душную хижину? Что ему страшиться росы и ветра, если он не боится хватиться головой об стену или раскромсать лицо осколком бутылки.

Ти Фео подошел к берегу и вдруг застыл в изумлении: возле воды кто-то был. Ти Фео вгляделся повнимательнее: точно, человек, и к тому же женщина! Сидит себе, развалясь, между двумя кувшинами, прислонившись спиной к стволу банана. Да, это женщина! Длинные распущенные волосы ее ниспадают на обнаженные плечи и грудь, руки как-то беспомощно вытянуты вдоль тела, голова запрокинута, рот широко открыт. Словно женщина смотрит на луну. Не поймешь, спит она или мертва. Ноги ее покоятся на земле, задравшаяся рубашка обнажает полные бедра. Ярко светит луна, и женское тело, купающееся в ее лучах, кажется призрачно белым. При свете луны все видится прекрасным.

У Ти Фео пересохло во рту. Он судорожно глотнул и почувствовал смутную тревогу. Дрожь пробежала по всему телу. Что это с ним? Ведь если кому и следует дрожать, так это ей, глупой женщине. Ишь, вздумала спать здесь, рядом с его домом, да еще в таком непристойном виде!

Однако удивляться было нечему. Тхи Но могла бы посостязаться в глупости с любым дураком из народной сказки, а уродлива была так, что сам черт при встрече с ней испугается. Природа точно посмеялась над ней: голова у нее была приплюснута сверху, от чего лицо казалось непомерно широким, но щеки были впалыми. Будь они хоть полными, ее лицо смахивало бы на свиное рыло, а это, пожалуй, лучше, потому что подобные лица нередки. Толстый, шероховатый, как апельсин, и вечно красный нос Тхи Но нависал над самыми губами, тоже толстыми и мясистыми, словно они старались превзойти размерами нос и от этих стараний растрескались. Огромный рот выглядел еще больше, потому что был темно-красным от бетеля. Впрочем, нет худа без добра: это хотя бы скрывало природный серый цвет губ. Зубы выросли огромными, будто нарочно, чтобы не так бросались в глаза безобразные губы.

Глупость Тхи Но была для нее особой милостью небес: будь она наделена разумом, она была бы обречена на страдания с того самого дня, как купила свое первое зеркало. Женщина была бедна, поэтому никто на ней не женился, иначе на свете было бы одним несчастным больше. Осталось еще сказать, что в роду у нее были прокаженные. Этим и объяснялось ее вечное одиночество. Парни шарахались от нее, как от змеи. Тхи Но перевалило уже за тридцать, а в деревне Вудай девочек выдавали замуж в восемь лет, в пятнадцать они рожали. Редко встретишь двадцатилетнюю женщину, которая бы еще не стала матерью. У Тхи Но не было никого, не только мужа, но и родственников, — одна только старуха тетка, старая дева. Женщины жили вместе. Так уж записано в книге судеб: никто в этом мире не должен быть одиноким.

Тетка служила у торговки бананами и бетелем и сопровождала джонки с товаром в Хайфон, а иногда в Хонгай и Камфу. Тхи Но ходила на поденную работу. Они ютились в бамбуковой хижине, от сада Ти Фео их отделяла только небольшая дамба. Жилище Ти Фео стояло на берегу, а их — ближе к деревне. Может быть, поэтому Тхи Но и не боялась Ти Фео, перед которым трепетала вся деревня. Ко всему, что рядом, привыкаешь, даже к самому страшному. (Вот рассказывают, что сторожа зоологического сада про тигров и пантер говорят, будто те смирны, как кошки.) Да и с какой стати ей было бояться? Никто еще не покушался на уродство, бедность или глупость, а Тхи Но ничем другим и не обладала. К тому же Ти Фео весь день где-то шатался, возвращаясь домой, только чтобы поспать. Ну а во сне, как известно, никто не опасен.

Тхи Но дважды в день, а то и трижды проходила через его сад, где была небольшая тропинка, ведущая к реке. Раньше все ходили этим путем за водой или стирать. Но с тех пор, как здесь поселился Ти Фео, благоразумные люди предпочитали окольную дорогу. Одна глупая и упрямая Тхи Но продолжала поступать по-своему. По лени или по привычке она ходила к реке прежней дорогой. Один раз даже заглянула в хижину Ти Фео попросить огня, в другой раз — немного водки, чтобы растереть ноги. Разбуженный Ти Фео сердито пробурчал, что водка в углу, пусть берет сама, сколько нужно, а его оставит в покое. Словом, Тхи Но не могла понять, почему люди так боятся Ти Фео.

В этот вечер Тхи Но, как обычно, отправилась к реке за водой. Можно подумать, луна никогда еще не светила так ярко. Легкая рябь на реке вспыхивала великим множеством золотистых искр. На эту красоту можно было бы смотреть без конца, если бы глаза не уставали. Прохладный ветерок, словно опахало, овевал уставшее тело, и Тхи Но потянуло ко сну, веки ее отяжелели. С нею такое случалось часто — где бы она ни находилась и что бы ни делала, она засыпала прямо на ходу и справиться с собой уже не могла, за что тетка звала ее соней и недотепой. Тхи Но сладко зевнула и подумала: «Вода от меня не убежит. Поставлю-ка я кувшины да отдохну немного». С полудня и дотемна Тхи Но мотыжила твердую, как камень, землю. А часто ли оказываешься в таком укромном местечке? Тхи Но сняла блузу, опустилась на землю и привалилась к стволу. Позу ее нельзя было назвать скромной, но Тхи Но понятия не имела о приличиях. Такие люди, как она, не задумываются о столь отвлеченных вещах. К тому же вокруг не было ни души. Ти Фео еще не вернулся, а вернется вдребезги пьяным, сразу завалится спать. С какой стати являться ему сюда? А если даже явится, что из того? Ни разу за всю жизнь на Тхи Но никто не посягал, и потому она никого не боялась. Женщина сидела, чувствуя, как сон все сильнее овладевает ею. «Ладно, — решила Тхи Но, — посплю немного. Что здесь, что дома, все одно — где спать. Так уж лучше на бережку. Тетка меня не хватится, она уехала с товарами и вернется дней через пять, не раньше». И Тхи Но уснула, уснула крепко и безмятежно.

Некоторое время Ти Фео обалдело смотрел на женщину, потом вдруг на цыпочках подкрался к ней — впервые, с тех пор как Ти Фео вернулся в деревню, он крался на цыпочках, — тихонько переставил кувшины и опустился рядом с ней на землю.

Тхи Но вздрогнула и очнулась — мужчина навалился на нее. Она инстинктивно попыталась освободиться, потом, уже окончательно проснувшись, узнала Ти Фео и, тяжело дыша, стала отпихивать его.

— Пусти!.. А то закричу… Народ созову… Слышишь? Пусти!..

В ответ Ти Фео захохотал. Как? Она хочет созвать народ? Но ведь до сих пор он один вопил на всю деревню, собирая любопытных. А она вздумала оспаривать его право?

И тут, совершенно неожиданно, он дико заорал, призывая на помощь. Он кричал так, будто его режут, но не выпускал из своих объятий женщины. Тхи Но широко открыла глаза от изумления и перестала сопротивляться. Чего это он кричит? Ти Фео не унимался. Однако люди, слава богу, давно привыкли к его воплям: обругают Ти Фео спросонок и снова заснут. Что, в самом деле? Одному нравится петь, другому — кричать; ну и пусть орет на здоровье. Только потревоженные собаки заливаются в ответ яростным лаем.

Вдруг Тхи Но рассмеялась. Она продолжала ругаться и колотить Ти Фео по спине, но теперь уже ласково, и все крепче и крепче прижимала его к себе. Вскоре они уже смеялись вместе…

Младенцы засыпают, насытившись материнским молоком, взрослые — натешившись ласками. Они спали рядом, и, казалось, так крепко, как никогда раньше. А над ними по-прежнему бодрствовала луна, по-прежнему легкая рябь воды вспыхивала мириадами золотистых искр.

Но вот Ти Фео проснулся и приподнялся на локте. Его тошнило, он ощущал такую слабость в теле, будто не ел три дня. Вздувшийся живот немного болел. Ти Фео понять не мог, что с ним стряслось… Ну конечно, живот схватило! Боль становилась все острее, Ти Фео даже скорчился. От дуновения ветерка его бил озноб. Ти Фео хотел подняться, но не смог и громко застонал от боли. Стоны раздавались все чаще и чаще…

Ти Фео засунул два пальца в рот. Сперва шла только слюна, потом наконец его вырвало. Тхи Но проснулась, села и с недоумением уставилась на Ти Фео. Она туго соображала и не сразу вспомнила, что с нею произошло.

Ти Фео в изнеможении опустился на землю, и снова его начал бить озноб. Глаза его помутнели…

Только теперь Тхи Но все поняла. Она положила руку на грудь Ти Фео и спросила:

— Не легче тебе?

На какое-то мгновенье Ти Фео задержал свой взгляд на лице женщины, затем снова бессмысленно уставился в пространство.

— Домой пойдешь?

Он попытался кивнуть головой, но не смог, только ресницы его слегка дрогнули.

— Ну так вставай!

Однако об этом и думать было нечего. Сильные руки Тхи Но обхватили Ти Фео и помогли ему сесть, потом с трудом поставили его на ноги. Ти Фео обнял ее за шею, и так они добрались до хижины. Кровати не было. Тхи Но уложила его на бамбуковый топчан и укрыла валявшимися на полу рваными циновками.

Ти Фео согрелся, перестал стонать, как будто бы даже задремал. Тхи Но тоже стало клонить ко сну, но проклятые москиты не давали покоя. Тхи Но подумала о блузе, оставшейся на берегу, и отправилась за ней. Надевая блузу, она увидела кувшины и вспомнила, что собиралась принести домой воды. Тхи Но наполнила их и понесла к себе в хижину.

Луна еще не зашла, и до утра было, наверное, далеко. Тхи Но решила, что можно еще поспать, и улеглась в постель. Однако удивительные события минувшего вечера никак не давали ей покоя. Вспомнив все как следует, она рассмеялась и долго ворочалась с боку на бок — сон как рукой сняло…

Когда Ти Фео проснулся, в хижине было невыносимо душно, а из сада доносилось щебетание птиц. Судя по всему, солнце поднялось уже высоко, но в его хижине без окон даже днем царил полумрак.

Очнувшись после долгого пьянства, Ти Фео чувствовал себя опустошенным и разбитым. Во рту была горечь, руки, ноги онемели, сердце щемило от смутной тоски. Может, похмелиться? Однако даже мысль о вине приводила его в содрогание и вызывала тошноту. Теперь он боялся вина, как отравившийся человек боится пищи. До чего весело щебечут птицы. Громко смеются крестьяне. Они идут на базар. Слышен стук весла — это лодочник гонит рыбу в сеть. Почему до сегодняшнего дня он ничего этого не слышал? Боже! Какая тоска!

«Как выручка?» — «Сегодня на три су меньше». — «Значит, прибыли никакой!» — «Уметь надо, тогда на каждом куске по пяти су можно заработать…» — «Конечно, но все же…» — беседуют проходящие мимо женщины; одна из них, торговка материей, должно быть, только что вернулась из Намдиня.

И опять сердце у Ти Фео болезненно сжалось. На него повеяло чем-то очень далеким, забытым… Ведь было время, когда он мечтал о семье: сам батрачит, а жена ткет и ведет хозяйство. Потом можно скопить денег, купить небольшой клочок земли…

Сейчас он впервые подумал о том, что уже стар и все еще одинок. Да, нерадостная у него жизнь! И за что ему досталась такая судьба? Впрочем, разве уж он так стар? Около сорока… Не так уж это и много, однако семьей теперь не обзаведешься, поздно. Прожито больше половины. Ничто его до сих пор не могло сломить, таким он был крепким, а тут надо же, заболел. Значит, жизнь здорово его потрепала. Так вот в конце осени холодный ветер с дождем как бы предупреждают: зима не за горами. Ти Фео впервые подумал о надвигающейся старости: болезни, холод, переносить который в дырявой хижине с каждым годом будет все труднее, и, что всего страшнее, одиночество.

Невеселые мысли его были прерваны приходом Тхи Но. Если бы не она, Ти Фео, пожалуй, совсем бы раскис и даже расплакался. Тхи Но принесла корзинку, в которой стоял горшочек с дымящейся луковой похлебкой. Так и не уснув, она решила, что своего дерзкого соседа, хоть он того и не стоит, надо пожалеть: шутка ли, корчиться от боли в животе, когда вокруг ни души и подойти к тебе некому! Ведь не окажись она минувшей ночью рядом, он бы, чего доброго, и помер! Тхи Но с гордостью подумала, что спасла человека от смерти. Она думала о Ти Фео с нежностью не только потому, что считала себя его спасительницей, но и потому, что он одарил ее своей милостью. А такие люди, как она, добра не забывают. Могла ли она сейчас бросить его одного? Это было бы неблагодарностью. Ведь они с Ти Фео спали вместе, как муж с женой. Мысль об этом смущала ее и в то же время была приятна. Разве не мечтала эта несчастная о замужестве? А может, близость с Ти Фео впервые разбудила в ней неведомые доселе чувства?

Тхи Но не терпелось поскорее увидеть Ти Фео и напомнить ему о том, что произошло минувшей ночью. Вот смеху-то будет! И откуда только берутся такие бесстыжие типы? Сидишь себе, ни о чем таком не помышляя, а он тут как тут, да еще орет во всю глотку, чтобы перекричать, когда начинаешь звать на помощь. Расскажи ей кто другой о таком деле, она бы ни за что не поверила. Вот прохвост, погибели на него нет! И чего он орал? Ну ладно. Теперь небось надолго запомнит, как его под утро скрутило. И поделом ему! А все равно жаль! Отнести бы ему чего-нибудь поесть. От всякой хвори лучше всего луковая похлебка помогает: пропотеешь — и сразу полегчает.

Едва рассвело, Тхи Но побежала добывать рис. Немного луку у нее нашлось.

Когда Тхи Но принесла похлебку, Ти Фео в себя не мог прийти от изумления, а потом расчувствовался до слез. Впервые в жизни о нем заботилась женщина. Раньше никто ничего не делал для него по доброй воле, он все добывал угрозой или силой. И от этой чашки супа ему снова стало тоскливо.

Тхи Но украдкой наблюдала за Ти Фео. Вдруг лицо ее расплылось в улыбке. В этот момент она показалась Ти Фео почти миловидной. И действительно, от нахлынувших на нее чувств Тхи Но уже не выглядела такой уродливой. Тоска в сердце Ти Фео сменилась радостью, и в то же время он почувствовал что-то похожее на раскаяние — это так естественно: когда человек немощен и уже не в силах грешить, то начинает каяться.

Тхи Но сказала, что похлебку надо есть горячей. И Ти Фео послушно поднес чашку ко рту. О небо! Что за аромат! Вдыхать его было неземным блаженством. Ти Фео отхлебнул глоток. А вкус какой! И как это так за всю жизнь он ни разу не пробовал луковой похлебки?

Но ведь ему никто никогда не готовил. Он не знал, что такое заботливые женские руки. Вспомнилась Ти Фео третья жена советника Киена, проклятая ведьма, которая заставляла его растирать себе ноги… Ей требовалось лишь одно — удовлетворить свою похоть, разве любила она Ти Фео? Ему было тогда двадцать. В двадцать лет человек, конечно, не камень, но ведь плоть не самое главное в жизни… А что связывало с этой женщиной его самого? Только стыд и унижение испытывал тогда Ти Фео, оставаясь наедине со своей госпожой. Он задрожал от страха в ту минуту, когда понял, чего она от него хочет. Но разве мог он отказать ей, полновластной хозяйке дома? И все же Ти Фео не мог решиться.

«Ну и дубина же ты! — рассердилась госпожа, — не поверишь, что тебе двадцать лет. Одно слово — старик!»

Он все еще притворялся, будто ничего не понимает.

«Ты думаешь, я позвала тебя только затем, чтобы растирать мои ноги?» — спросила она напрямик, пожирая Ти Фео взглядом, и потом обрушилась на него с грязной бранью.

Страх и стыд — это все, что он испытал от первой встречи с женщиной. А позднее его тоже никто не любил. Вот почему чашка похлебки, принесенной Тхи Но, так его растрогала. И Ти Фео впервые подумал, что человек человеку не обязательно враг, люди могут быть и друзьями.

Когда Ти Фео покончил с супом, Тхи Но взяла у него из рук чашку и снова наполнила ее. Ти Фео почувствовал, что весь покрылся испариной. Он вытер рукавом пот с лица, шмыгнул носом и, улыбнувшись, снова принялся за еду. Сокрушенно качая головой, Тхи Но с жалостью смотрела на него. На Ти Фео нахлынули воспоминания далекого детства, ему захотелось, как малому ребенку, покапризничать перед Тхи Но, ему, который только и умел скандалить, биться о стенку головой да бросаться на людей с ножом. Трудно было поверить в это. А может быть, где-то в самых дальних тайниках его души всегда жили порядочность и доброта? Или это болезнь сделала его таким? Немощные люди часто оказываются добрыми, потому что жестокость — преимущество сильных. А где теперь его сила? Внезапная болезнь сломила Ти Фео, и им все более овладевала смутная тревога. Что станется с ним, когда он не сможет ни угрожать, ни грабить? Как тогда жить? Ведь он только потому и берет верх над другими, что способен на преступление, на подлость. Но когда-нибудь сила ему изменит, что же станет с ним? Какое это счастье быть порядочным человеком, как все! Тхи Но поможет ему. Они будут жить вместе, мирно и дружно, и тогда Ти Фео перестанут считать злодеем. Честные люди не будут его сторониться и примут в свое общество, где все решается по справедливости. Ти Фео с волнением глянул на Тхи Но. Она по-прежнему молчала и улыбалась. У Ти Фео отлегло от сердца.

— Хочешь, будем жить вместе? — спросил он.

Тхи Но ничего не ответила, только ноздри ее, толстые и красные, раздулись, от чего нос показался еще толще. Однако у Ти Фео это не вызвало неприязни.

— Перебирайся-ка ко мне, вдвоем веселее будет! — добавил он тоном, против которого, как ему казалось, было невозможно устоять.

В ответ Тхи Но с притворной строгостью сверкнула глазами. Ти Фео звонко рассмеялся. Когда он бывал трезв, смех его не был таким страшным, а Тхи Но нашла его даже приятным. Луковая похлебка подействовала благотворно. Ти Фео ободрился и ущипнул Тхи Но, да так, что она подскочила.

— Вчерашнее-то помнишь, а?..

Тхи Но ответила тумаком, давая понять, что не потерпит вольностей. Ти Фео нашел это очень забавным и загоготал во все горло — такая рожа, а еще ломается! — и изо всей силы ущипнул ее повыше колена. Тхи Но не выдержала, с воплем бросилась на Ти Фео, обхватив его за шею, повалила на землю. О, они отлично обходились без поцелуев, да и кому охота целовать губы, растрескавшиеся, как земля на рисовом поле во время засухи, или лицо, похожее на изрезанную вдоль и поперек кухонную доску? У народа есть множество других, более действенных способов выразить свои чувства: например, ущипнуть или дать хорошего тумака. Это куда проще и понятнее… Словом, они решили, что из них выйдет прекрасная пара.

Пять дней и пять ночей провела Тхи Но в хижине Ти Фео, покидая ее лишь ненадолго, чтобы подработать на пропитание. Отвращение к вину у Ти Фео прошло, но он старался пить поменьше, отчасти ради экономии, а главное, потому, что новое чувство вытеснило прежнюю страсть. Ведь женщина тоже опьяняет. Однако на шестой день Тхи Но вдруг вспомнила, что у нее есть родная тетка, которая как раз сегодня должна вернуться домой. И она решила: любовь любовью, но сперва надо узнать, как посмотрит на это родственница.

Вначале тетка смеялась, потому что думала, что племянница шутит. Но потом ей стало страшно: Тхи Но на все способна. Она выйдет замуж за этого бандита и опозорит весь их род и память предков. При этой мысли тетка содрогалась от злости. А может быть, ей просто стало обидно за свою долгую и одинокую жизнь старой девы! На Тхи Но обрушился поток брани. Поневоле сохранившая добродетель тетка беспощадно поносила беспутную племянницу. Какое неприличие! Уже за тридцать, а все никак не остепенится! Кто на четвертом десятке ищет мужа? Кто? Скажи на милость! И потом, разве вымерли все мужчины в деревне, что надо брать в мужья безродного бродягу? Слыханное ли дело?! Выходить за хулигана и скандалиста! Силы небесные! Позор-то, позор какой! Тетка вопила как помешанная, взывая к душам предков, и, тыча пальцем прямо в лицо племяннице, бросала ей ядовитые упреки:

— Раз уж до сих пор обходилась без мужа, то и дальше как-нибудь проживешь. Нашла за кого идти, за Ти Фео!

Тхи Но слушала, и в ней закипала ярость. Но спорить с теткой нельзя, она старшая. И потом тетке, в ее пятьдесят лет, и подавно нечего мечтать о муже.

Не находя выхода, злость душила Тхи Но. Она чувствовала, что должна ее сорвать, и помчалась к хижине своего любовника. Ти Фео с тоски пил: он не привык ждать и заплетающимся языком стал ругать Тхи Но за то, что та долго не приходила. Из-за этого он и взялся за бутылку. А стоило ему напиться, как брань сама слетала с языка. Тхи Но разозлилась еще пуще. Что она такого сделала? За что он ругает ее? И какое он вообще имеет на это право? Женщина затопала ногами и даже подскочила. Ти Фео показалось это забавным, и он рассмеялся, добродушно покачивая головой. Ах, так он еще смеется! Издевается над ней! Не помня себя от ярости, Тхи Но подбоченилась и, высокомерно вскинув голову и выпятив свои толстые губы, выкрикнула ему в лицо все то, что сама только что услышала от тетки. В первый момент Ти Фео был ошеломлен, но потом пришел в себя и все понял. Он сидел молча, неподвижно, с окаменевшим лицом, на какое-то мгновенье ему почудился запах луковой похлебки… Ярость Тхи Но нашла наконец выход. Женщина чувствовала себя удовлетворенной, ее красные ноздри раздувались победоносно. Покачивая бедрами, она вышла из хижины и отправилась к себе домой. Ти Фео окликнул ее. Как же, жди! Станет она возвращаться! Или она еще не все ему сказала? Ти Фео побежал за Тхи Но, пытаясь ее удержать, но она оттолкнула его с такой силой, что он потерял равновесие и упал. И тут же заорал благим матом: сказалась многолетняя привычка. Подобрав обломок кирпича, он хотел раскроить себе голову, но одумался, был еще недостаточно пьян для этого. Что толку шуметь здесь? Надо идти прямо к этим потаскухам! Расправиться с обеими, а главное, с этой ведьмой — теткой. Если же не выйдет их прикончить, вот тогда и разбить себе голову, созвать народ. А для того, чтобы все хорошо получилось, надо еще выпить, бутылку хотя бы… Но странное дело, Ти Фео пил и совсем не пьянел, только острее ощущал тоску. Ему все время мерещился запах луковой похлебки, и даже винный дух не мог перебить его. Закрыв лицо руками и содрогаясь всем телом, Ти Фео рыдал, потом снова брался за бутылку. Наконец он напился так, что собственное тело стало чужим и непослушным.

Заткнув за пояс нож и бормоча: «Я должен прикончить эту сволочную бабу, должен прикончить», — Ти Фео вышел из хижины, но что-то помешало ему свернуть на тропинку, ведущую к дому Тхи Но. Сумасшедшие и пьяницы часто забывают собственные решения.

Была сильная жара, и Ти Фео никого не встретил. Он шел и шел, продолжая ругаться, и все кричал, что «убьет эту сволочную бабу». Сам того не заметив, Ти Фео очутился около дома советника Киена и решительно свернул на дорожку, ведущую к нему. Семья советника работала в поле, а сам он отдыхал, укрывшись в тени. Услыхав голос Ти Фео, Киен почувствовал раздражение. С самого утра у него болела голова, и он был не в духе. Так хотелось, чтобы чья-нибудь прохладная рука легла ему на лоб. А может быть, главной причиной дурного настроения были слишком продолжительные отлучки четвертой жены? Кто знает, где она шляется? Ведь она еще молода! И выглядит неплохо, хотя ей скоро сорок, — пожалуй, даже слишком хорошо! А зачем ей быть молодой и красивой, если сам он перешагнул шестой десяток! От этих мыслей советнику становилось еще горше. Да, жена по-прежнему молода, красива и легкомысленна, будто ей двадцать. Смотреть на нее, конечно, одно удовольствие, но и досадно. Все равно что кладут перед тобой сочный кусочек, а у тебя и зубов нет, чтобы разжевать его. Киен живо представил себе ее блестящие, слегка прищуренные глаза, свежие чувственные губы, с которых не сходила лукавая улыбка, и розовые щеки. О, как он ненавидит молодых повес, которые увиваются вокруг нее, хотя по возрасту годятся в сыновья, ненавидит их плоские вульгарные шуточки, дурацкую привычку вечно хохотать по любому поводу. Не желают считаться ни с его возрастом, ни с положением. Проклятье!.. Засадить бы их всех в тюрьму!

Когда одолевают подобные мысли, трудно сохранить хорошее настроение и выдержку, а тут еще принесла нелегкая Ти Фео. Не иначе как явился клянчить на выпивку. Советник решил бросить ему пять хао, чтобы поскорее убрался, но при этом не выдержал и крикнул:

— Опять притащился! Пора бы знать свое место, здесь тебе не банк!

С этими словами он с размаху швырнул монету прямо на землю.

— Забирай и катись, чтобы духу твоего не было, живо! Сколько раз говорил: научись жить честно!

Глаза Ти Фео засверкали от ярости, и, подняв руку, он наставил палец прямо в лицо советнику.

— Возьми их себе! Я пришел не затем, чтобы клянчить у тебя пять хао!

Советник испугался.

— Ладно, ладно, бери, больше у меня нет, — добавил он уже более миролюбивым тоном.

— Сказано тебе: не за деньгами пришел, — гордо вскинув голову, ответил Ти Фео.

— О небо! Впервые слышу от тебя такое! Чего же тебе надо?

— Хочу стать порядочным человеком, — отчеканил Ти Фео.

— Надо же придумать такое, — не выдержав, расхохотался советник, — что же, в добрый час, хотя и поздновато. От всей души желаю тебе успеха на радость всей деревне.

— Не выйдет! — Ти Фео тряхнул головой. — Как мне стать теперь порядочным? Кто сотрет с моего лица эти шрамы? Жизнь прошла! Понятно?.. Теперь мне осталось одно! Только одно!! Сейчас ты узнаешь, что именно!!!

И, выхватив нож, Ти Фео бросился на советника. Тот в страхе привстал, но успел крикнуть только один раз. В слепой ярости Ти Фео наносил удар за ударом и орал во все горло, созывая народ. Однако соседи давно уже не обращали внимания на его вопли. Когда же наконец они явились, то увидали Ти Фео распростертым на земле в луже крови рядом с трупом советника. Глаза Ти Фео вылезли из орбит, рот его судорожно дергался, будто он пытался что-то сказать, из раны да шее все еще текла кровь.

Деревня гудела, как потревоженный улей. Только и было разговоров, что об этом невероятном событии. Некоторые радовались втайне, другие открыто. Осторожные говорили уклончиво: «Небо все видит…» Те, кто посмелее, рубили напрямик: «Если о ком и жалеть, то не об этих двух… Никто тут не виноват, сами, наверное, прикончили друг друга!» Но больше всех радовались деревенские богатеи. Они приходили в дом Киена будто для того, чтобы выразить соболезнование, в действительности же им не терпелось злорадно и вызывающе взглянуть на старосту, сына убитого. Сержант Тао, которому не было нужды опасаться, ораторствовал прямо на базаре:

— С папашей покончено, ну а с сынком тоже скоро кое-кто разделается!

Все понимали, что этот «кое-кто» и есть сам сержант. Те, что помоложе, тихонько говорили:

— Уф, теперь без старого кровопийцы хоть дышать станет полегче.

Однако люди поопытнее с сомнением причмокивали губами:

— На смену старому бамбуку идут молодые побеги. Один умер, другой остался. Уж мы-то от этого ничего не выиграли…

Тетка Тхи Но торжествовала:

— Счастье твое, дура, — говорила она неразумной племяннице, тыча ей пальцем в лицо. — Хороша бы ты теперь была, если бы бросилась ему на шею!

Тхи Но засмеялась и ничего не ответила. А немного погодя сказала:

— Вчера писали протокол. Говорят, старосте это обошлось около сотни. И отца у него убили, да еще и денежки потерял…

А про себя добавила: «Странно, ведь Ти Фео мог быть кротким, как овца».

Ей вспомнились счастливые дни их близости. Она украдкой взглянула на тетку, потом на свой живот: «А вдруг я беременна, что тогда?»

И тут она подумала о заброшенной печи для обжига кирпича, что стоит в стороне от дороги и человеческого жилья…

1941

Перевод И. Быстрова.

РАССКАЗЫ

ПОЛНОЧЬ

В его имени ничего примечательного не было. Имя как имя: Жи, Ле Ван Жи. Он был начальником деревенской стражи, и потому его еще называли начальником Жи. Когда же он стал заниматься грабежом, ему дали кличку «Громобой». И вот как это случилось.

Всякий раз, как бандиты собирались на совет, Жи обычно молчал, налегая на еду и вино. Напившись и наевшись, он принимался, тараща глаза, ковырять в зубах. Ждал, пока ему что-нибудь поручат. А дождавшись, бросал зубочистку, поднимался со своего места, подтягивал штаны и шел, как говорят, на дело. Существует поверье, что дух Грома никого не убивает по собственной воле, если нет на то приказа неба. Жи тоже был убежден, что нужно убивать лишь по приказу. За это кто-то и назвал его в шутку Громобоем. Прозвище так прилипло к нему, что в деревне Вудай все забыли его настоящее имя. Никто толком так и не знал, за что ему дали эту кличку. Одни считали, что за дерзость и горячность, другие — за зычный голос. Действительно, стоило ему заговорить, как все невольно вспоминали о раскатах грома. К тому же он часто сердился и кричал, а потам долго не мог успокоиться, точь-в-точь как дух Грома.

Свою грозную кличку Жи получил, когда ему уже перевалило за тридцать. У него была темная, как обуглившаяся головешка, кожа, обезображенное оспой, изможденное лицо с широкими скулами, низкий, сдавленный у висков лоб, изогнутые и мохнатые, как гусеницы, брови, короткий вздернутый нос.

Волосы его торчали во все стороны, блестящие, точно совьи, глазки все время бегали, челюсть сильно выдавалась вперед, а зубы были желтые и щербатые.

Словом, страшилище, да и только.

Дети, завидев его, начинали орать, словно их резали. Он был для них пугалом. «Замолчи сейчас же, — кричали матери. — Перестань реветь, а то отдам тебя Громобою!..» Откуда он взялся, из каких мест происходил — никто не знал. Родители его никогда здесь не жили. Совсем маленьким его усыновила Тхить — богатая и еще молодая вдова, славившаяся на всю округу своей добротой. Однажды к ней пришел незнакомый человек с маленьким ребенком на руках. «Это сын одной несчастной женщины, которая живет подаянием, — сказал тот человек вдове. — Она не может сама его вырастить и потому оставила у меня. Сделайте доброе дело, возьмите его на воспитание. У вас ведь нет своих детей?» Тетушка Тхить согласилась. Она лелеяла мальчика, как родного, хотя злые языки утверждали, будто отец его осужден за убийство, а мать просто бросила ребенка. Говорили даже, что она живет теперь с другим мужем, совсем недалеко, в каких-нибудь нескольких днях ходьбы отсюда. Но тетушка Тхить не хотела верить этому. Мало ли что люди болтают.

Она очень любила мальчика. Он рос удивительно быстро, но так же быстро росли в нем грубость и злость. Он никогда не любил тетушку. Ребенком часто плакал, но какими-то недетскими, злыми слезами. А когда подрос, целыми днями сидел свирепо насупившись, словно обдумывал, как бы всадить нож в спину злейшему врагу. Потом он захотел стать стражником, чтобы убивать бандитов. И, наконец, сам стал бандитом, чтобы убивать стражников и тех, чей покой они оберегают. Однако быть стражником или бандитом — это все равно что писать романы, стихи или играть в карты — таким ремеслом не прокормишься. Я лично не знаю ни одного бандита, стражника или поэта, который бы разбогател. Это просто своего рода страсть. А страсть, как хорошо известно, к добру не приводит. Человеку нужна настоящая профессия. Это каждому ясно и понятно. И Громобой пошел на бойню. Столь ужасная работа пришлась ему вполне по душе. Ему доставляло наслаждение смотреть, как трепещут под ножом живые существа, как хлещет кровь и с бульканьем стекает в лохань. К тому же теперь не было недостатка в закуске — кроваво-красной похлебки с мелкими кусочками мяса на бойне всегда было вдоволь. Похоже, он просто уродился кровожадным.

Но, как ни странно, этот человек чувствовал красоту. Оказывается, для этого вовсе не обязательно обладать нежным сердцем! Жи хотелось, чтобы у него, как у всех порядочных людей, была жена, и не какая-нибудь, а красивая. И он женился, вернее, силой взял себе в жены любимую дочь одной вдовы, торговки шелком. Жи увидел девушку на улице, когда она возвращалась с базара, и не замедлил явиться к ее матери, с которой у него произошел следующий разговор:

— У вас есть красивая молоденькая курочка. Отдайте ее мне!

Вдова испугалась: «Чего ему надо? Наверно, за деньгами пришел. Дам ему несколько донгов на вино, пусть только убирается — все от греха подальше». Женщина достала из-за пазухи несколько бумажек, разгладила рукой, положила на поднос и, подобострастно улыбаясь, протянула Жи.

— Кур не держим, господин начальник, но я вдова, дочь моя сирота, некому нас защитить, одна надежда на вас, так уж не обессудьте, что мало, возьмите…

Жи расхохотался.

— Мне ваших денег не надо — курочку давайте!

На этот раз вдова, кажется, поняла, о чем идет речь, но виду не подала. И молчала, не зная, что ответить. Жи снова расхохотался.

— Вот бестолковая! Ну ладно, окажу прямо: я петух и ищу себе курицу!

Делать нечего. Пришлось вдове ответить:

— Вот незадача, вот жалость. Ведь курочку, которая вам приглянулась, я другим продала.

Он рассвирепел:

— Черт бы тебя побрал! Знай: что мне нравится — я покупаю, не могу купить — краду, а нет — беру силой. Решай, что тебе больше подходит. Только я не отступлюсь, помни это.

И он ушел. Не иначе злой дух наслал на них проклятье! Такая уж, видно, доля у ее дочери. Ничего не изменишь. Остается лишь слезы лить.

На следующий день вдова пришла к тетушке Тхить. Обе женщины одинаково рано овдовели и потому симпатизировали друг другу. Но разве здесь можно было чем-то помочь! Тетушка Тхить могла только с болью в сердце выслушать укоры, а несчастной вдове ничего не оставалось другого, кроме как смириться и отдать дочь. Они вместе оплакали судьбу юной и цветущей девушки, которая была достойна лучшего мужа, честного и доброго, а заодно и свою судьбу. Слезы женщин не Тронули черствого сердца злодея, и несчастная девушка, которой едва исполнилось двадцать, вынуждена была отдать этому кровожадному зверю свою красоту и молодость.

Однако мучиться ей пришлось недолго, потому что вскоре после замужества бедная женщина погибла.

В тот день не успела она приготовить обед, как муж вернулся откуда-то с бутылкой вина. Аппетитную уху из щуки как раз разливали по тарелкам. Жи не стал никого ждать, сел и сразу же наполнил стакан вином. Тетушка Тхить с невесткой поспешили сесть рядом с ним, а то, чего доброго, обругает, поднимет шум и все перебьет. Ткнув палочкой в кусок рыбы, лежавшей у него на тарелке, он рассвирепел. Он осмотрел кусок со всех сторон: так и есть — голова. Свиную голову, по обычаю, отдают старосте села. Но рыбью голову ни один староста есть не станет. Еще бы, сплошные кости. И как только смела жена подсунуть ему такую дрянь! Выходит, она его презирает! Он отшвырнул злосчастный кусок и заорал:

— Пусть твой отец жрет эту голову, мне ее не надо!

Тетушка Тхить поспешно переложила рыбью голову в свою тарелку, а Жи отдала свой кусок.

— Отца ее уже нет в живых. Возьми вот это…

Ах так, они заодно! В этом доме, оказывается, слова не скажи! Все понятно. Зла на них не хватает. А эта дрянь, жена, уставилась в пол, головы не поднимает, того и гляди, заревет. Еще обиженной себя считает. У, рожа! Дать бы ей хорошенько!

Жена действительно заплакала. Жи распирало от злости. Словно изголодавшийся зверь, бросился он на жену, схватил за волосы, пригнул к полу и стал душить. «Люди, спасите, он убьет меня!» Убьет? Вот и хорошо! Получай, что хотела. Тетушка Тхить цеплялась за полы его одежды, пыталась удержать. Он отшвырнул ее и с еще большим ожесточением принялся за жену — бил по лицу, по голове, пинал в живот, в спину, в грудь, царапал, щипал, душил. Несчастная была беременна. Когда он наконец остановился, женщина лежала растрепанная и обмякшая, в луже крови. Умерла, прожив с этим чудовищем два ужасных года. Так окончилась ее жизнь.

В деревне эту страшную весть потихоньку передавали из уст в уста. А Громобой по-прежнему пил вино, торговал мясом и время от времени шел на дело. Староста тоже был бандитом — ему было мало того, что он взял власть над людьми и прибрал к рукам их имущество, он решил так их запугать, чтобы и пикнуть не смели. Все его боялись, потому и выбрали старостой. А он что хотел, то и делал. Деревня была большая — три хутора и три тысячи налогоплательщиков. Хорошо еще, что он не драл семь шкур, как другие, когда и драть-то уж больше было нечего.

Бандиты все заодно. И глава совета старейшин решил скрыть убийство. Что же, скрыть так скрыть. Жители села не любили скандалов: свою жену ведь убил, не чужую. Но люди побогаче, поразмыслив, испугались: а что, если староста и Громобой объединятся? Камня на камне не оставят, все пойдет прахом.

Итак, Громобой по-прежнему оставался на свободе. И все же люди не забыли о том, что он убил жену. Пусть его не осудили, да ведь из жизни такого не вычеркнешь. И разве найдется дура, которая пойдет за убийцу? Но представьте — нашлась. Да еще молодая и хорошенькая, нисколько не хуже его первой жены. Как во времена варварства люди приносили себя в жертву, так и она вошла в дом Жи. Она была слишком боязлива, чтобы умереть сразу: все, что угодно, только не смерть! Хоть несколько годков пожить!

Надо отдать должное всевышнему: он весьма изобретателен и не любит повторения историй, как какой-нибудь заурядный писатель. Вторая жена тоже мучилась, но по-иному. Она не умерла, хотя тоже была беременна. На этот раз умер Громобой. Нет, его не зарезали, не сгноили в тюрьме, не повесили, хотя многие желали ему такой кончины. Он умер на собственной постели, на руках у жены. И нашлись даже люди, которые его оплакали. Иначе и быть не могло. Смерть — это возмездие. Мертвых почитают, ведь они уже никому не могут причинить вреда. Перед лицом смерти все бессильны, она не щадит и убийц. Вот почему покойников оплакивают всех без разбору. Оплакивали и Громобоя. И тетушка Тхить, желавшая смерти своему приемному сыну, и жена, посылавшая мужу, когда он был жив, страшные проклятья, сейчас рыдали над его мертвым телом. Поистине непонятная вещь — слезы!

* * *

Через три месяца вдова Громобоя родила мальчика. Родила и будто избавилась от чего-то нечистого. Ей так хотелось начать новую жизнь, узнать настоящую, светлую любовь. Ее сердце, которое, казалось, давно зачахло, вновь расцвело, словно орошенное благодатным дождем. Вдове шел всего двадцать третий год, она была хороша собой и еще не знала настоящего чувства. Перед ней была вся жизнь, быть может, нелегкая, и оставаться одной было нельзя. Сосед, молодой парень, тайно любил ее. Он всегда раньше жалел ее, когда она плакала, и сейчас наконец мог открыться. Парень сказал, что только и ждал случая, чтобы освободить ее из клетки, в которой она жила. Такого случая он бы никогда не дождался, если бы не смерть ее мужа. Вдова хорошо это понимала, но ни словом не укорила юношу. Она верила ему. К тому же он полюбил впервые, а она была уже женщиной, да еще матерью. Любовь у них была особенной. О такой только в романах пишут, возможно, тут сказалось влияние книг, которыми когда-то зачитывался парень, работая на прядильной фабрике. Вскоре молодые подрядились на работу в Сайгон и уехали, бросив ребенка на произвол судьбы.

Тетушка Тхить пожалела малыша, и снова в ее сердце ожила надежда. Она любила этого мальчишку еще больше, чем его отца. Мальчик был тихим, послушным, и тетушка наконец почувствовала себя счастливой. Ей казалось, что в мальчике нет ничего отцовского. Но как можно разглядеть в нежном личике пятимесячного малютки грубые черты сорокалетнего мужчины, если бы даже между ними было сходство! День и ночь молилась тетушка, чтобы мальчик вырос хорошим человеком, и верила, что богородица услышит ее молитвы. Мальчик будет ей утешением в старости. Теперь она не может умереть, пока не вырастит его. Тетушке в ту пору было уже шестьдесят.

К этому времени она обеднела. Да и какое особое богатство могло быть у простой деревенской женщины! Больше половины сбережений пустил по ветру приемный сын, да и дружки его как следует пощипали тетушку, а те крохи, что остались, отобрали враги, которых у него было немало. Вот когда тетушка Тхить поняла, что с плохим сыном нехорошо, но без него еще хуже. Зато без денег было куда спокойнее. В глухой деревне, где на защиту правосудия рассчитывать не приходится, одинокой вдове лучше быть старой и бедной.

Единственное, что осталось у тетушки, — это небольшой сад с огородом, как говорится, последняя кость, которую еще можно глодать. Доходов, правда, он не приносил, но кое-какие овощи все же были. Тетушка постоянно возилась там с усердием, которому могла бы позавидовать любая молодая женщина. Старые и слабые люди часто подолгу сохраняют способность трудиться. Быть может, потому, что это единственная и последняя радость в их жизни. А может, всевышний посылает им силы, чтобы не оставить на старости лет совсем беспомощными. Но когда от усталости у тетушки темнело в глазах, в ушах звенело и нестерпимо ныла спина, ее охватывал страх. Ведь наступит же момент, когда все силы будут истрачены на этот тощий клочок земли, когда она упадет, как перезрелый банан, и не сможет больше подняться. Что станется тогда с ее мальчиком, ее бедным послушным Дыком?[11] Она назвала его так в надежде, что он будет добродетельнее и счастливее отца. Найдется ли человек достаточно великодушный для того, чтобы взять к себе сына Громобоя? Каждый день с ребенком на руках выходила тетушка на улицу попросить молока у кормящих матерей и много раз убеждалась в том, что люди ненавидят несчастного ребенка, в жилах которого течет кровь убийцы. Одни отказывались давать молоко, другие из жалости соглашались покормить его, но потом с брезгливостью торопились вытереть и тщательно вымыть грудь. Увы! Многие, видимо, считали, что из ротика этого младенца сочится яд.

Тетушка Тхить очень страдала. Эта добрая женщина в конце концов возненавидела весь свет. Иногда она жалела о том, что сын ее умер. По крайней мере, было бы кому защитить невинного ребенка. Часто даже самые добродушные люди становятся жестокими, и счастье, что не у всех хватает сил проявить свою жестокость. Иначе человечество давным-давно уничтожило бы себя.

Дык рос здоровым ребенком, гораздо здоровее тех детей, которых кормили их собственные матери. Он был таким пухленьким, гладеньким, хорошеньким. И очень тихим — такими обычно бывают дети в бедных семьях. Утром, напоив Дыка молоком, тетушка сажала его в большую корзину стоявшую на кровати, и уходила. Он некоторое время возился там, как червячок, потом засыпал, а когда просыпался, снова начинал тихонько возиться в корзине. В полдень возвращалась тетушка, стряпала и кормила мальчика, разжевывая ему пищу. Ел он хорошо, с аппетитом, тетушка не успевала подкладывать. Когда он съедал чашку риса, животик его раздувался, (как шарик, глазки делались сонными, и он засыпал. Дети обычно плачут, чтобы обратить на себя внимание взрослых, плачут долго, пока не надоест. Дык даже этим не был похож на других малышей. Плакал он редко, похнычет немножко — и перестанет. Тетушка нарадоваться на него не могла и все благодарила бога. Ну есть ли еще на свете такое дитя! Дык почти не болел. Раза два слегка прихворнул, и то первый раз сам выздоровел, а уж во второй раз она отпаивала его настоем из подорожника и побегов бамбука.

Мальчик развивался быстро, как почка на дереве. Что ни день — он другой. Вот только ум его словно застыл на месте. Ему шел уже четвертый годок, он быстро бегал, а говорить совсем не умел, даже «баба» не мог оказать. Наевшись, он сразу засыпал, а когда просыпался, тупо смотрел по сторонам, зевал и опять спал или ел, ни смеха его, ни плача слышно никогда не было. Дурачком будет, говорили люди, и еще говорили, что отец его забрал все счастье, капли сыну не оставил. Ребенок не в отца, больно тихий, чересчур даже.

* * *

Время шло незаметно. Дыку исполнилось пятнадцать лет, ростом он вышел на все двадцать, но вот лицо у него по-прежнему оставалось тупым. Говорить он в конце концов научился, но говорил медленно и был несловоохотлив. За целый день он мог перекинуться с тетушкой всего несколькими словами, и то за едой. Тетушка уже совсем состарилась и стала похожа на кошку. И голос у нее сделался хриплый, как у старой кошки, а лицо сморщенное, словно бумажный фонарик, склеенный неумелым школьником. Она с трудом передвигала ноги, но ходила без палки и все еще ковырялась на своем огороде. Желудки у бедняков часто отдыхают и потому остаются крепкими до старости. Зато и руки должны быть крепкими, надо же как-то прокормить себя. Тетушка ела теперь очень медленно, жевать ей было нечем, каждый кусочек приходилось размачивать. Работать стало невмоготу. Она уже не вскапывала землю, а лишь слегка рыхлила ее, но и на это не хватало сил.

Внук заменил ее. Он работал с охотой. Работал, как буйвол, от зари до зари, не зная усталости и все время молча. Только лицо еще больше тупело. Кончив работу, он ложился спать или сидел, бессмысленно глядя по сторонам. Дык никуда не выходил, зная по опыту, как это опасно. Однажды, когда ему было лет десять, он осторожно вышел на улицу и пошел к собору поиграть с ребятишками. Но ребята, увидев его, разбежались, и он остался один. Детям запрещали играть с сыном Громобоя. В людях все еще жил страх. Мальчик, конечно, потише отца, но очень уж странный, кто знает, что придет ему в голову? Еще изобьет, искалечит ребят.

Как-то раз ребята стали дразнить Дыка:

— Громобой, Громобой, проткнул брюхо ногой! Громобой, Громобой, проткнул брюхо ногой!..

Дык поначалу было чуть не рассмеялся, но тут же инстинктивно почувствовал, что его обидели, и схватился за щеку. Лицо его искривилось, на глазах появились слезы. Он помчался домой, к тетушке, обнял ее и заплакал. Впервые он был так ласков с ней. И, несмотря на острую жалость к мальчику, тетушка все же чувствовала себя счастливой. Никогда еще он не был ей так дорог, как сейчас! Он так нуждался в ней! Тетушка успокоила Дыка и посоветовала ему не водиться больше с этими ребятами. С тех пор он все дни проводил в саду, играл с соцветиями бананов, а то делал из банановых листьев «корзинки», набирал в них землю и «продавал» эту землю апельсиновым деревьям, будто покупателям. И тетушка решила: пусть приучается работать в саду.

К пятнадцати годам Дык уже великолепно справлялся со своей работой, намного облегчив жизнь тетушки. Конечно, прежнее богатство не вернулось к ним, но они уже не так мытарствовали, как раньше. Теперь, по крайней мере, они ели по два раза в день, а иногда еще и вечером, если оставались вареные бататы или другие овощи.

Что говорить, теперь им жилось лучше. Одно лишь омрачало счастье тетушки: внук постоянно молчал, а иногда принимался вздыхать и тогда вздыхал тяжело и подолгу. Она отдала бы полжизни, только бы узнать, что у внука на душе. Тетушка очень тосковала и чувствовала себя совсем одинокой.

Время шло быстро. Дыку уже исполнилось восемнадцать лет. Он сильно вырос, но по-прежнему был молчаливым и все так же часто вздыхал. Глаза у него были сонные, а выражение лица такое, словно он только что видел во сне что-то хорошее, но никак не может вспомнить, что именно. Работал Дык старательно, хотя делал все машинально. Оно и не удивительно: при такой работе голова не требуется, нужны только крепкие руки. Но, как ни странно, и в этом, казалось бы, бесчувственном человеке все же была крупица души.

Соседи считали Дыка дурачком, глупей малого ребенка, но дразнить боялись. Ведь и смирное животное может взбеситься, лучше уж не рисковать. Парень был крепкий, здоровый, его охотно нанимали на работу, и тетушка была этому рада. Пусть на людях побудет. Вот узнают ее внука, увидят, какой он прилежный да тихий, смотришь — и невеста найдется. Пора бы уж ему семьей обзавестись. Хотя вряд ли кто-нибудь в их селе согласится отдать свою дочь дурачку, да еще сыну Громобоя, а сватать невесту из другого села денег нет. Неужто ее Дык так и останется бобылем? Хоть бы какая-нибудь согласилась выйти за него, пусть некрасивая, уж тетушка раздобыла бы денег для свадьбы. Обидно, что ее внука считают каким-то чудовищем. Пусть почаще работает у людей, может, ему посчастливится встретить хорошую, добрую девушку? И тетушка велела Дыку соглашаться на любую работу. А он, надо сказать, слушал свою бабку и никогда ей не перечил, хотя радости особой при этом тоже не выказывал.

Шло время. Тетушкина мечта сбылась. Дык встретил девушку. Но что из этого получилось! Все пошло прахом именно с того злополучного дня. Нет, если человек уродился не таким, как все, лучше ему не влюбляться. Женщина существо особое, ею нужно уметь управлять, все равно что железнодорожным составом: пока катится по рельсам, все хорошо. Но стоит сойти с рельсов — и сама разобьется, и другим навредит.

* * *

Вся беда была в том, что девушка эта сама нашла Дыка. Ей захотелось поиграть с ним, словно с куклой. Мог ли кто думать, что у этого глуповатого парня тоже есть сердце, что он, как и всякий человек, может любить и страдать! И вот Дык влюбился.

Девушку звали Ни. Она была из бедной семьи и воспитывалась в богатом доме, где часто работал Дык. Между служанкой и воспитанницей почти нет разницы: одна продает себя на несколько лет, другую продают навсегда. Родители получают за нее определенную сумму, и она становится чьей-нибудь собственностью…

Девятнадцатилетняя Ни была некрасивой, пожалуй даже отталкивающей, зато чрезвычайно пышнотелой. Руки и ноги были такими толстыми, что казалось, ей и шевельнуть ими обременительно. Лицо заплыло жиром, нос вырос таким большим, что ноздрей будто и вовсе не было, для глаз, казалось, не осталось места — такими они были крохотными, веки толстые, точно губы, рот до ушей. Но, несмотря ни на что, Ни была веселой хохотушкой и даже ругалась не зло, а весело. Дыку она очень нравилась, и с каждым днем все сильнее и сильнее.

Каждый полдень Ни приносила поденщикам чай и бататы: так они с Дыком познакомились. Первый раз они не оказали друг другу ни слова. Ни молча поставила чайник и чашки на землю, положила рядом несколько бататов и ушла. Дык отряхнул руки, отер рукавом пот со лба, выпил чашку чая, съел батат, выпил еще чашку и снова принялся за работу. Он даже не осмелился прямо взглянуть на Ни, потому что часто смотрел на нее украдкой, так всегда бывает. Но однажды Ни принесла еду в сад и не ушла, как обычно, а осталась. В этот день они как будто были одни во всем доме — можно было немного отдохнуть. От смущения Дык даже не решился налить себе чаю. Ни засмеялась и голосом сдавленным, словно ему с большим трудом удалось пробиться через толстый слой жира на шее, сказала:

— Попей чаю. Хватит тебе работать.

Из груди Дыка вырвался вздох, похожий на стон, и, глядя куда-то в сторону, он подошел к чайнику, стоявшему перед Ни. Девушка сидела на земле, вытянув ноги и наклонившись так, что почти закрывала собой чайник. Дык совсем растерялся и не знал, сесть ему или взять батат и есть стоя.

— Садись. Успеешь поработать. Больше не заплатят, ты ведь поденно получаешь. Лучше чаю попей. Очень надо надрываться! Все равно никто не пожалеет.

Дык не знал, что ответить, и снова вздохнул. У него был такой глупый вид, что девушка невольно рассмеялась и ей захотелось подшутить над ним.

— Ну, чего не садишься?

Дык отвернулся, весь как-то съежился и медленно опустился на землю, не смея оторвать глаз от батата. Девушка искоса поглядывала на него, едва сдерживая смех. Наконец Дык робко взглянул на девушку, но сразу же, с быстротой мыши, прячущейся в порку, отвел взгляд. Ни не выдержала:

— Ты почему такой тихий, Дык?

Дык засмеялся. Засмеялся первый раз в жизни! Во всяком случае, Ни еще не слышала, чтобы он смеялся, и ей это очень понравилось.

— Женился бы ты, парень! — заметила она.

Дык опять засмеялся, запрокинув голову и пряча глаза от Ни. Да он застенчивее девушки! Ни смеялась до слез.

— Мне нравится, что ты такой тихий. Возьмешь меня замуж, Дык? — трещала она.

Дык, смеясь, отвернулся. Ни хохотала на весь сад. Никогда еще она так не веселилась.

Сегодня она чувствовала себя совсем свободной, и от этого ей было особенно весело.

Дык с этого дня переменился, стал проворнее, в глазах появились огоньки, иногда он тихонько чему-то посмеивался. Тетушка заметила эту перемену в Дыке, встревожилась: может, не к добру? Однажды он даже спросил у тетушки, как можно разбогатеть. Он хочет много работать и копить деньги, а потом возьмет в аренду небольшое поле. Ведь сдают же землю в аренду? И буйвола надо непременно купить, чтобы было на чем обрабатывать и свое поле, и чужое. Тогда они с тетушкой быстро станут на ноги. Хорошо бы еще свиней завести. Тетушка теперь старенькая, работать ни в саду, ни в поле не может, вот она и присматривала бы за…

Тетушка Тхить лукаво улыбнулась и перебила внука:

— За свиньями, чтобы они жирели? А потом ты себе жену найдешь, да? Ай-ай-ай, какой же ты у меня глупенький!

Дык засмеялся.

— Женюсь — хорошо, а нет — свиней продать можно. Деньги всегда нужны.

— Да разве я говорю, не женись! Я ведь совсем плоха стала, а будет у тебя жена и дети, хоть умру спокойно. Есть у тебя кто-нибудь на примете?

Дык захихикал, но ничего не сказал, хотя Ни в то время уже целиком завладела его сердцем и он никогда не упускал случая встретиться с нею и поболтать.

Все шло хорошо, пока никто ничего не подозревал. Но как только слух об этом прошел по деревне, поднялся невообразимый шум, хотя сначала никто не верил. Последним узнал эту новость приемный отец Ни, мелкий чиновник, господин Хоа. Обычно о делах своей семьи люди чаще всего узнают от посторонних. Это-то и хорошо, иначе людские рты были бы заняты всегда только двумя делами: едой и питьем.

Когда-то господин Хоа служил капралом и в память о прошлом завел у себя в доме солдатские порядки. Когда один из деревенских сплетников рассказал ему про Ни и Дыка, он, хлопнув себя по лбу, воскликнул: «Бон!»[12]

Это означало, что Хоа все понял. Побагровев от злости, он нетвердыми шагами вошел в дом, швырнул шляпу на кровать и в раздумье почесал затылок. Потом, словно его током ударило, заорал:

— Ни, ты где?

— Здесь, — послышался голос из кухни.

Ни шла, чувствуя, как бешено колотится у нее сердце. С чего это он разорался? Посуды она не била, мебель всю протерла, в доме подмела. Но не успела Ни войти, как приемный отец стал хлестать ее по щекам, да с такой силой, что она закачалась из стороны в сторону. Ударит и выругается:

— Скотина! — Еще ударит и еще выругается: — Дрянь!

И ни разу не сбился, словно телеграмму выстукивал. Девушка молча терпела. Она хорошо знала характер своего приемного отца: будешь кричать, он еще больше обозлится. Наконец у господина Хоа устала рука, и он остановился. Хорошо, что Ни была такой здоровой, а то бы у нее наверняка пошла кровь из носа. Щеки ее были разукрашены багровыми полосами. Она дрожала и беззвучно плакала. Хоа опустился на стул, одну руку положил на стол, другой ухватился за подбородок и грозно спросил:

— Ты понимаешь, что ты натворила?

Ни молчала.

— Ах, не понимаешь?! Тогда слушай, я зря не бью. Ты, оказывается, испорченная девчонка. Кто тебе позволил так вести себя? Отвечай!

Понизив голос, он пересказал все, о чем только что услышал. Девушка по-прежнему была нема как рыба. Она не чувствовала себя виноватой, но по опыту знала, что лучше не перечить. Пусть уж сразу накажут. К чему выказывать свою обиду? Между тем Хоа едва сдерживал ярость: надо было как следует избить эту девчонку.

— Ты грязная тварь! — кричал он. — Жила бы у себя дома, делала бы что хотела. Но в моем доме я такого не потерплю. Ты опозорила меня перед людьми. Бесстыжая! Так-то ты мне платишь за мою доброту! — Помолчав немного, он спросил: — Может, ответишь мне, почему ты такая дрянь?

Ни молчала.

В этот момент вернулась хозяйка.

— Что случилось?

Муж грубо выругался:

— Ничего особенного! Просто эта красотка стала шлюхой!

Хозяйка вытаращила глаза, словно увидела привидение.

— Кошмар! Дорогой, расскажи все по порядку.

Слово «дорогой» хозяйка переняла у горожан, поселившихся в их деревне, и теперь она только так и называла мужа.

— Какой ужас! Какая распущенность! — запричитала она.

Вопли «матушки» и ее скривившаяся, выражавшая полное презрение физиономия с вытянутыми трубочкой губами переполнили чашу терпения Ни. Девушка заплакала в голос и закричала так громко, словно хотела, чтобы все ее слышали:

— Я думала… Я думала, все так…

Хозяйка даже подскочила. Она набросилась на бедную девушку, схватила ее за волосы, тыча пальцем в глаза. Она ругала Ни, била ее по щекам и визжала так, будто ее самое били. Хозяин заскрежетал зубами.

— Хватит! Замолчи, а то соседи сбегутся!

Он прилег на постель и закашлялся, как будто захлебнулся душившей его злостью. Хозяйка терпеть не могла, когда муж кашлял, но сейчас решила промолчать. А то совсем рассвирепеет, попробуй тогда уйми его.

— Ты мне больше не нужна! Сегодня же убирайся! — тяжело дыша, крикнула она Ни.

Ни давно хотела уйти, но решила подождать, пока выйдет замуж. Терпела же она без малого десять лет, еще два-три года потерпит. Ведь уйдешь — разговоров не оберешься. Но теперь ждать больше нечего. Ни убежала на кухню, забилась в угол и, уткнувшись лицом в колени, разрыдалась.

Хозяйка покосилась на мужа и, увидев, что он все еще зол, прошипела:

— У, черт лупоглазый!

Она знала, что теперь муж будет пилить ее всю ночь…

* * *

Тетушка не сразу заметила, что Дык стал хмурым и раздражительным. С его лица не сходило злое выражение, нижняя губа постоянно была оттопырена, брови нахмурены, а глаза выпучены — кажется, вот-вот лопнут. Он снова стал молчалив, но временами его словно прорывало, и тогда он срывал злость на чем попало: на собаке, кошке, корзине, овощах, крыше, мотыге, но чаще всего — на тетушке. Он разбивал вдребезги все, что попадало ему под руку, и, глядя на него, старушка дрожала от страха. Вот она, отцовская кровь! Но что поделаешь… Тетушка решила молчать. Она слишком хорошо помнила его отца. Уговаривать и стыдить бесполезно, а станешь ему поперек дороги — еще убьет. Тетушка места себе не находила. Что стряслось с ее тихим, молчаливым Дыком? И что еще будет? Накаркали злые языки! С самого детства он был нем как рыба и вот недавно вдруг стал болтлив, как сорока, а теперь ни с того, ни с сего начинает злиться. Нет, неспроста это. Наверняка кто-то его сильно обидел.

Бедная старушка! Она оказалась куда наивнее внука! Неужели она ничего не знала, не слышала, о чем судачили в деревне?

Господин Хоа остриг Ни наголо, вымазал ей голову известью и выгнал из дому. С тех пор ее больше не видели. Некоторые, правда, поговаривали, что никто ее не выгонял, а она сама сбежала, потому что была беременна. Только такое вряд ли могло случиться — у хозяина в округе все знакомые и ее непременно поймали бы и доставили в деревню. А поймают — три шкуры сдерут, шутка ли! Ведь за нее деньги уплачены. Другие, у кого воображение побогаче, рассказывали целую историю, будто Хоа выдал Ни за негра и запрятал подальше, чтобы ее родители не узнали об этом.

Кое-кого эта история очень заинтересовала. Эти теперь спали и видели, как бы выдать своих дочерей за негров — и чадо свое осчастливить, и двести серебряных монет в карман положить. Один только солдат Тао готов был биться об заклад, что все это ложь и выдумка, что негры не станут жениться на ком попало. Вон в городе какие девицы: разряженные, напудренные, красотки, точно феи, и по-французски понимают, так даже на них негры смотреть не хотят.

В общем, разное болтали. Но толком никто ничего не знал. Одно было ясно: в доме господина Хоа Ни уже нет, потому что он нанял новую служанку. Сам же господин Хоа и его супруга на все вопросы в один голос твердили: «Испорченная девчонка, мы знать ее не хотим», — и тут же переводили разговор на другую тему.

Дык был вне себя от волнения, хотя и страшно злился. Не могла сказать хоть несколько слов на прощанье! Разве женщин поймешь? Смеются над ней, что с сыном Громобоя связалась, вот и сбежала от срама. А что Громобой! Его и в живых не было, когда Дык на свет появился. В глаза Дык его не видал. Чем же он виноват? Дык вспомнил, как Ни однажды сказала ему: «Я выйду за тебя только потому, что ты тихий. А были бы у другого такие родители, ни за что не пошла бы, хоть озолоти. Ты не сердись, но вот что я тебе скажу: ни одна девушка не пойдет за человека, у которого отец убийца, а мать потаскушка: ведь не успел ты родиться, как она убежала с другим, даже не стала ждать, пока земля на могиле мужа подсохнет. Но ты не такой, я знаю, и очень мне нравишься, — поспешно добавила она, видя, что Дык вконец расстроился. Дык промолчал, лишь тяжело вздохнул. — Не бойся, я непременно выйду за тебя! Так что припаси, что нужно. Только бы хозяева согласились, они ведь мне приемными родителями считаются. А кто скажет чего — рот заткну! Не бойся».

Дык тогда успокоился. Но что случилось потом? Почему она сбежала? Может, поняла, что рот никому не заткнешь, или решила, что люди правы и что нельзя ей выходить за него? От этих мыслей Дык вконец измучился и переколотил все, что было в доме. После этого ему вроде бы полегчало, и он снова стал молчаливым и угрюмым. Работал он теперь без всякой охоты, ел тоже без охоты, лениво двигая челюстями и уставившись в одну точку. Пока съест чашку риса, бог знает сколько времени пройдет. Поев, Дык сразу уходил из дома и бродил до позднего вечера. Бывали дни, когда он крошки в рот не брал. Сна он совсем лишился. Все ворочался да вздыхал по ночам. От всего этого он сильно похудел и осунулся.

Наконец и тетушка Тхить узнала, что стряслось с ее внуком. Она была зла на весь мир. Делать им нечего, что ли? Зачем в чужие дела нос совать? И она, в который раз, вспомнила то время, когда отец Дыка был жив. Тогда никто не смел сплетничать! Попробуй скажи слово — зубов недосчитаешься. Жи был страшнее черта, а жены попались одна другой краше, что цветочки. Сами не шли — силой взял. Вот и Дыку надо бы так. Посмотрела бы она тогда на ту, что ему откажет! Силой он бы любую девушку взял! А в этом мире иначе, видно, нельзя — везде нужна сила. Тогда пикнуть никто не посмеет, а протянешь руку, просить станешь — никто тебе не подаст.

Однажды тетушка попробовала заговорить с Дыком.

— Сказал бы мне, что хочешь жениться, нашла бы тебе невесту, ну не в нашем селе, так где-нибудь подальше…

— Замолчи! Кому нужна твоя болтовня, — перебил ее Дык.

Тетушка обиделась, но замолчала, незаметно смахнув непрошеные слезы. С тех пор она больше не заговаривала с внуком о женитьбе и целыми днями возилась в саду, чтобы как-то прокормить его и себя.

Однажды ночью тетушка вдруг проснулась и увидела, что Дык стоит у ее постели. Днем он уходил куда-то и вот теперь вернулся. Тетушка решила, что Дык хочет с ней поговорить, и выжидательно смотрела на него. Но Дык, ни слова не говоря, протянул ей четыре бумажных донга, а когда тетушка открыла рот, чтобы о чем-то спросить, указал глазами на деньги, повернулся и ушел.

На следующий день кто-то сказал тетушке, будто Дыка видели в конторе по найму — он нанялся кули в Сайгон.

Что тут началось — передать трудно. Одни говорили, будто Дык разыскал Ни где-то в провинции и они сговорились ехать в Сайгон. Другие утверждали, что видели их вместе в конторе по найму. Третьи клялись, что Дык уезжает к своей матери, которая якобы разбогатела и прислала за ним человека. Словом, мнения выражали самые разнообразные; только в одном все сходились — что отныне род Громобоя в деревне Вудай прекратится.

— Я сама еще ничего не знаю. Чтоб им пусто было, болтунам! Бездельники проклятые! — сердилась тетушка.

Ее терпению и добродушию пришел конец.

Она обеднела, ей не на кого было надеяться и приходилось из последних сил трудиться, чтобы скопить хоть семь донгов себе на гроб. Тетушка все чаще думала о смерти; как она одинока! Пустой сад, пустой дом. Некому будет даже глаза закрыть и позвать святого отца, чтобы отпустил перед смертью грехи. А кто прочтет над ней молитву, спасающую душу от адского пламени?

* * *

Но, видно, не суждено было тетушке умереть одинокой. И хворала она тяжело, едва богу душу не отдала, и гроб уже себе припасла, но не умерла. Жизнь ее то угасала, то снова вспыхивала, словно пламя светильника, дрожала от каждого порыва ветра. Нет, старому, слабому да одинокому не жизнь, а мука…

Много воды утекло с тех пор, как исчез Дык, его уже стали забывать в деревне, но он неожиданно приехал и привез с собой жену и большой сундук. Только что с ним стало, с Дыком? Его никто и не узнал поначалу. Лицо худое, темное, щеки будто провалились, скулы торчат. Глубоко запавшие глаза так и бегают по сторонам, не то что прежде. И все же хоть и отощал он сильно, а с виду казался крепким. И одет был щегольски: ярко-красная рубашка с отложным воротником, заправленная в черные шелковые брюки, рыжий, европейского покроя пиджак, застегнутый на одну пуговицу, черная фетровая шляпа, матерчатые ботинки на каучуковой подошве и — в довершение ко всему — золотые зубы. На жене белая кофточка и черные шелковые брюки, волосы закручены узлом. Ни платка на голове, ни длинного платья, как у деревенских женщин. И, похоже, богатая, на каждом пальце по кольцу. Видно, польстился Дык на ее богатство, иначе зачем бы ему жениться на старой да некрасивой? Ни хоть в теле была, а эта — тощая, высохшая, лицо злое, противное, кожа вся в пятнах, как у утопленника, глаза выпученные, наглые.

Супруги почтительно поклонились тетушке, а Дык сказал:

— Я уж боялся, вас в живых не застану, слава богу, застал…

Тетушка была счастлива, хотя невестка ей не понравилась. Дык рассказал, что очень уж ему тогда было тошно и он решил попытать счастья в Сайгоне. Работал на каучуковых плантациях, потом скопил денег и занялся торговлей. Они с женой постарались — и скопили немного денег…

— Муж думал, что вас уже нет в живых, и не хотел возвращаться в пустой дом. А я его уговорила. Мало ли что случится на чужбине, дома все же спокойнее…

Тетушка похвалила невестку. Не прошло и недели, как она поняла, что все ее надежды тщетны. Как-то утром ее разбудили громкие крики: Дык ругался с женой. Тетушка рассердилась: глаза бы на них не глядели. Так, видно, и придется ей до самой могилы мучиться. Она лежала, тихонько охая. Пусть как хотят. Но крики невестки заставили ее вздрогнуть:

— Грабитель проклятый! Убийца! В тюрьме тебя сгною, только тронь!

— Сама убийца!

Ругань, треск рвущейся ткани, шум падающих предметов, звон. Они рвали друг на друге одежду, швыряли на пол все, что попадало под руку, били посуду, а тетушка лежала и плакала.

Весь день потом супруги дулись друг на друга, и тетушке пришлось сидеть голодной. Лучше бы совсем не приезжали, думала она, но к вечеру они помирились, невестка пошла за вином, потом зарезала курицу, и супруги сели к столу.

— Ты уж прости меня, — сладко разливалась невестка. — Я как рассержусь — себя не помню, что хочешь наговорю. Да и ты погорячился.

— Ладно уж, чего там! Прости и ты меня, — пробурчал Дык.

— Бог с тобой!

И они принялись за еду. Время от времени они ласково поглядывали друг на друга, смеялись и шалили, как молодожены. Тетушка тоже смеялась, думая про себя: «Дети малые, да и только». И у нее снова появилась надежда: может, теперь «молодые» не будут больше ссориться. Но на следующее утро повторилось то же самое. А потом еще и еще. Не жизнь, а кромешный ад. Правда, после каждой ссоры они сразу же мирились, каялись, часто даже плакали, но через минуту снова начинался скандал. Бывало, что даже не успевали сесть за стол и отпраздновать очередное примирение.

Однажды, вернувшись с базара, жена привела с собой девчонку лет одиннадцати, такую же уродливую, наглую и худую, как она сама, и, радостно улыбаясь, заявила:

— Будет нашей приемной дочкой. Чья она, я не знаю, да и сама она не знает, говорит, потерялась еще совсем маленькой. Приемная мать так ее била, что она убежала и несколько дней бродила по дорогам. И вот иду я с базара, а она ко мне, обняла, плачет и не отстает.

Дык не поверил жене, но, чтобы не ссориться с ней, согласился взять девочку. С тех пор жизнь пошла совсем невыносимая. Жена баловала и лелеяла девочку, не давала Дыку пальцем ее тронуть и, чуть что, поднимала крик.

Она и прежде была груба с мужем, но теперь это перешло уже всякие границы. Поминутно лицо ее менялось, а глаза порой становились такими злыми, что дрожь пробирала. Однажды ночью Дык проснулся и увидел, что она сидит рядом и пристально на него смотрит. Волосы ее были распущены, глаза в темноте зловеще сверкали. Дык похолодел от страха, замер, боясь пошевельнуться, и даже зажмурился. Но жена как ни в чем не бывало улеглась рядом. Догадалась ли она, что муж не спит?

Может, она и не человек вовсе, а нечистая сила, посланная ему в наказание? Дык стал ее бояться. Да и не мудрено: в таком глухом месте, как их деревня, каждый человек чего-то боится. Вокруг тихо и пустынно. Бамбуковая роща, дремучая как лес, по вечерам таинственно шумит, сады похожи на кладбище. А их в деревне много, что ни дом — то сад, поэтому от жилья до жилья бог знает сколько идти надо. Вот и домик тетушки Тхить, крытый соломой, стоял одиноко в саду, где густо росли бананы. Недалеко от дома — часовня, но служба там шла всего две недели в году, а остальное время царила мертвая тишина, лишь изредка нарушаемая угрожающим треском рассохшегося дерева. Кто долго жил в глухом, безлюдном месте, знает, что стропила и балки часто ни с того ни с сего начинают скрипеть — словно стонут от горькой обиды или под тяжестью, которая давит на их старые плечи.

После цветущего, солнечного юга родная деревня показалась Дыку особенно мрачной и угрюмой. И зачем только он вернулся сюда? Там он страха не знал. И хотя видел множество смертей, с нечистой силой ему не приходилось встречаться. Да и люди там смелее, не то что здесь. Им все нипочем — не верят ни в грех, ни в счастье. Со всех концов издавна тянулись на юг отверженные, и немало было среди них людей отчаянных, но никакого вреда они Дыку не причинили. Уехать бы туда, где побольше народу, ну хотя бы на шахты. Там он и счастье свое найдет, и с любой нечистью справится. Сидя дома, не станешь храбрым, это он понял, поездив по свету. И еще понял: хочешь жить — борись, не жалея крови. А в деревне какая жизнь! Тут в тряпку превратишься.

Такие мысли часто приходили Дыку в голову, и однажды, когда жены не было дома, он сказал тетушке: «Я и не знал, что она такая. Увез ее в деревню, думал, человеком станет, а она за старое. И меня в грех ввела. Отвезу-ка я ее обратно. Там у меня с ней разговор короткий. А то, чего доброго, подумает, что я ее боюсь».

Тетушка Тхить ничего не ответила, лишь вздохнула. Она решила не вмешиваться в их дела.

Тут в дом влетела невестка.

— Бандитское отродье! Чертов Громобой!

Дык заскрежетал зубами. Он терпеть не мог, когда вспоминали его родителей. Тварь такая! Дык грозно нахмурился, ноздри его раздувались от гнева. Он был страшен. Пусть еще что-нибудь скажет! Пусть только попробует! Он убьет ее, разорвет на клочки! Попадись ему под руку нож, он зарежет эту гадюку.

Но жена села на землю, закрыла лицо руками и стала плакать.

— Господи! За что ты покарал меня! Я все бросила, пошла за ним, а он издевается. Человека из-за него убила, а теперь он меня порешить хочет!

Дык поморщился и весь как-то обмяк, всю свою злость выразив в одном тяжелом вздохе. Плача и охая, жена поднялась и прошла в дом.

С самого утра они ничего не ели. Жена лежала, уткнувшись лицом в стенку, и плакала, девчонка вертелась около. Дык почувствовал что-то похожее на угрызения совести и уже хотел пожалеть жену, как вдруг услышал какие-то странные звуки: она не то смеялась, не то рыдала. Господи, уж не рехнулась ли она? Дык вбежал в дом. Кажется, она и впрямь сошла с ума. Мыло, нитки, синьку, носки, перчатки — словом, все, что носила на рынок, она бросила в корзину с солью и рыбным соусом. Потом села на постель и палкой стала выбрасывать все из корзины и раскидывать по комнате. Увидев Дыка, она громко захохотала.

— Иди сюда, послушай, что я скажу тебе! Я все выбросила!

Он покачал головой.

— Пусть никто не ходит торговать! Слышишь? А мы с доченькой скоро уйдем. — И она расхохоталась как безумная. Потом заплакала. Девчонка тоже заплакала. Жена Дыка сразу же вытерла слезы и закричала: — Не реви! Куда я пойду, туда и ты. Буду я сыта, будешь сыта и ты. А стану умирать, и тебя убью.

Девочка испуганно умолкла. Видя, что Дык стоит как в столбняке, жена взяла его за руку и усадила рядом с собой.

— Садись, хочу с тобой потолковать… Думала, приеду сюда, все забуду, что было. Но ты… из-за меня столько горя хлебнул и до сих пор все мучаешься. Уж лучше мне уйти.

Дык вздохнул. Она взяла его за руку и со слезами на глазах начала ласково уговаривать:

— Мы не можем больше жить вместе. Прости! Разреши мне уйти.

Дык сидел неподвижно, словно не слышал ее слов.

— Я ничего не возьму: ни денег, ни драгоценностей. Да и тебе они не нужны. Выбрось все в реку.

— Что же ты, прямо сейчас и уйдешь? А жить как будешь? — опомнился наконец Дык.

Она покачала головой.

— Ничего. Как-нибудь проживу, милостыню буду просить!

— Что же ты сама себя губишь? Оставайся.

— Нет.

— Тогда и я пойду с тобой.

— Нет! Нет! — испуганно вскрикнула она.

Дык замолчал.

— Ты не думай, никого у меня нет, одна я ухожу, — добавила она, угадав его мысль.

— Ну, как хочешь. Не могу же я тебя привязать, — огорченно ответил Дык.

— Я чистую правду тебе сказала. Пожалей и отпусти меня с миром. — И, подумав немного, добавила: — Если я смогу забыть… Если смогу стать другой, тогда, может, вернусь… — Она заплакала. — Но ты не жди… Я никогда, никогда…

Вдруг она вспомнила о корзине с рыбным соусом, в которую побросала вещи, засмеялась, толкнула ее ногой, вывалила все на пол и принялась топтать, визгливо выкрикивая: «А, пропадай все пропадом! Отродье Громобоя!» — потом повернулась к девочке и позвала: «Пошли!»

Они вышли из дома и направились прямо по дороге. Дык взглядом, в котором уже начинало сквозить безумие, смотрел им вслед.

* * *

— Громобой, Громобой, проткнул брюхо ногой! Громобой! Громобой!.. — кричали дети, хлопая в ладоши и приплясывая. Они ждали, пока он разозлится, чтобы пуститься наутек. Дык оглянулся и удивленно посмотрел на них. Дети испуганно отбежали в сторону, но, видя, что он не двигается с места, закричали еще громче: — Громобой, Громобой, проткнул брюхо ногой!

Дык грозно насупился и поднял палец вверх, к небу. Дети засмеялись, он тоже захохотал, широко раскрыв рот. Тогда дети еще громче засмеялись, но Дык неожиданно подкрался к ним и схватил одного за ногу. Ребята с криком бросились врассыпную. На бегу они падали, сбивая друг друга с ног, норовя спрятаться в какие-нибудь ворота. Дык поднялся с земли и с удивлением посмотрел на детей. Одежда на нем висела клочьями, он был весь в грязи, словно только что вылез из какой-то ямы. Не замечая никого вокруг, он гордо поднял голову и пошел дальше.

С тех пор как ушла жена, он целыми днями бродил по улицам. Иногда останавливался, подолгу смотрел на небо и чертил что-то в воздухе или начинал вдруг пронзительно кричать, грозя пальцем дереву:

— Громобой! Громобой!

Увидев первого встречного, он начинал рассказывать:

— Громобой убивал людей, как лягушек! Вон сейчас его могила горит. Однажды я выкопал там трех змей. Страшных таких, две вцепились головами в глаза и хвостами в носы, а третья обвилась вокруг и пускала яд им в рот. Я поймал двести змей, они все у меня в сундуке… В сундуке много денег, а еще три золотых кольца, пять яшмовых камней и куча брильянтов. Пусть только попробуют их украсть — там двести змей колечками свернулись…

Потом он вдруг начинал совсем о другом:

— Моя жена — ведьма, у нее хвост знаете какой? Длиннющий! Она его вокруг ноги обвязывает… Как только дотронешься до нее, она язык высовывает — вот так!

И он высовывал язык, шипел, как змея, и хохотал. Потом опять принимал серьезный вид, качал головой, кривил губы и вертелся во все стороны, будто на самом деле чего-то боялся.

— Это Ни, приемная дочка Хоа… очень белая, — говорил он с хохотом. — Теперь она жена надсмотрщика Тая, я содрал с нее кожу.

— Значит, она умерла?

— Почему умерла? Жива! Толстая такая! — сердито отвечал он.

— А почему же ты говоришь, что содрал с нее кожу?

Дык на мгновение умолкал с озадаченным видом, потом говорил:

— А зачем она попрекала меня тем, что я сын Громобоя? Кто ей мешал пойти за меня? Она еще подговорила Тая меня избить…

И, пританцовывая, он тоненьким голоском, подражая женскому, кричал:

— Пусть подыхает! Пусть подыхает! Так его! Так его!

И он уходил, покачивая бедрами и размахивая руками, точь-в-точь как ходят женщины.

* * *

И опять деревня Вудай, обычно такая спокойная, зашумела.

— И у неба глаза есть, сестрички!

— Соленое ел отец, а жажда мучит сына.

— Не чини зла другим, сам от него не уйдешь!

Все были уверены, что это возмездие. Тетушка Тхить, растирая по ночам больную спину, думала о внуке и тяжело вздыхала:

— Господи, господи! За всю жизнь никому зла не сделала, почему же теперь, когда я уже одной ногой в могиле, нет мне покоя?..

1941

Перевод И. Зимониной.

МОЯ ТЕТУШКА ХАО

Хао была приемной дочерью моей бабушки. Отец ее давно помер, а родную мать Хао, вдову мелкого чиновника, которую все односельчане звали чиновницей Ван, я хорошо знал, — она славилась на всю деревню Вудай своим уменьем печь лепешки, которые я очень любил в детстве.

Возможно, уже в момент рождения мне было предопределено небесным владыкой прожить без богатства и блеска, зато он щедро наделил меня любовью к дешевым кушаньям бедняков. Когда я родился, наша семья еще не считалась бедной, но я и тогда предпочитал круто сваренный грубый рис, приправленный овощами и соевым соусом, белому, рассыпчатому, с мясом, а вкусно приготовленные лепешки из темной муки казались мне в тысячу раз лучше лапши, пускай белой и мягкой, но совершенно пресной. Каждое утро, зажав в ладошке два су, полученные от матери, я отправлялся под присмотром служанки на маленький деревенский базар, располагавшийся прямо на обочине у дороги, — торговля здесь шла всего час. Еще издали можно было заметить толпу женщин в выцветших юбках, обступивших чиновницу Ван, которая бойко торговала лепешками, разложенными на большой круглой крышке от корзины. Она едва управлялась с покупателями, однако, завидев меня, сразу же подхватывала четыре лепешки, аккуратно заворачивала их в банановый лист и протягивала мне с приветливой улыбкой. Вовсе не потому, что она питала ко мне особую симпатию. Просто она помнила, что должна моей бабушке деньги. А с внуком кредитора не мешает быть поласковее… Я расплачивался с нею и возвращался домой, прижимая сверток с лепешками к груди. Чиновница всегда отпускала по лепешке на медяк и никогда не уступала, даже если у нее покупали сразу помногу. Да и лепешки у нее были не такие большие, как у других торговок. Зато и вкусные же! Мука самого мелкого помола. Извести положено в меру — столько, сколько надо, чтобы тесто поднялось как следует, но запаха не осталось. С каким наслаждением я уплетал эти лепешки вместе с высушенной мелкой рыбешкой, разламывая на кусочки и макая в соус из сои и креветок. Впоследствии мне всякого пришлось испытать в жизни. Случались тяжелые времена, но иногда приходило везение, и тогда я мог позволить себе всякие изысканные блюда. Однако не помню ничего вкуснее, чем эти простые лепешки. До сих пор при воспоминании о них у меня слюнки текут.

Только как пошел разговор о лепешках, то надобно сказать и о чиновнице Ван.

Она рано овдовела, оставшись с двумя малыми детьми на руках — мальчиком и девочкой, которая была года на три старше брата. Мать ходила торговать, а девочка присматривала за малышом. Но в один прекрасный день чиновница решила, что сын уже достаточно подрос и может оставаться один, играя во дворе возле сторожевой собаки. А девочку лучше всего отдать в богатую семью, в услужение. Пусть сама зарабатывает себе на рис и на платье… Да и в доме станет ртом меньше, легче прокормить мальчишку. И чиновница принялась расспрашивать, не нужна ли кому девочка. Желающих долго не находилось. Тем временем чиновнице Ван снова пришлось вспомнить о покойном муже. В каком положении она оказалась, когда тот умер! В доме ни медяка! Вдова обегала всю деревню, брала в долг везде, где только могла, но не собрала и десятка донгов. Едва хватало на похоронную церемонию, на траурное платье детям, на белую вуаль себе. А ведь полагалось еще угостить соседей чаем и бетелем. На гроб истратили только три донга. Нетрудно представить себе, что это был за гроб! Из дрянных дощечек, сколоченных кое-как, и весь изъеден жучком, нажмешь посильнее — трещит, того и гляди, развалится. Надолго ли такого гроба хватит? А ведь если считать по пальцам, после погребения прошло уже лет пять или шесть. Давно пора устроить вторичные похороны[13] и выставить соседям угощение, иначе просто неприлично. Но где взять денег?

Чиновница привела свою дочь к нам в дом. Моя бабушка недавно приняла христианство и была весьма ревностна в делах веры. Ее соблазнила мысль спасти заблудшую душу, направить ребенка на путь истинный. Бабушка решила взять девочку в услужение, сделать своей приемной дочерью и заняться ее воспитанием. Это был достойный способ умножить семью детей Христовых. Да и чиновница не возражала против обращения дочери в христианство.

Однако чиновница Ван, отдав дочь, получила наличными всего семь донгов, да еще пять или шесть бабушка по доброте душевной списала со старого долга. Но часть долга по-прежнему оставалась за ней. Чиновница Ван не больно торопилась с уплатой: каждый раз при встрече с бабушкой долго рассыпалась в извинениях, просила еще немного подождать. Бабушка, конечно, сердилась, но бранила ее больше для порядка, тяжбы не затевала. Это потому, что помнила, как сама ходила в должницах.

Когда бабушка бывала в настроении, она любила рассказывать нам о давних временах, как дед проигрался однажды в пух и прах и сбежал из дома, оставив больше ста донгов долгу. И пришлось бабушке работать в жару и ненастье, от зари до зари, круглый год, не зная отдыха, но денег не хватало даже для уплаты процентов по дедушкиным долгам. Она боялась выходить из дому. Если ей удавалось раздобыть мало-мальски приличное платье или горсть рису, она дрожала от страха, как бы у нее их не отняли. Однажды она купила себе риса на одно хао, а маленькой дочурке — моей матери (в ту пору ей только что исполнилось три года) — комок клейкого риса и, завязав покупки в полу одежды, хотела незаметно улизнуть с базара, но, на свою беду, повстречалась с торговкой, которой много задолжала. Бабушка упала ей в ноги, с плачем умоляла об отсрочке, но женщина, славившаяся своей жестокостью и грубостью, даже не удостоила ее ответом. Без лишних слов отняла бабушкины покупки, бросила их себе в шляпу и хотела уйти. Хорошо, базарный метельщик, видевший эту сцену, не выдержал и вступился за бабушку: «Ну взяла рис, и довольно! Еду для ребенка можно оставить. Девочка с самого утра плачет, надрывается, а ты последний кусок забираешь. Будто у самой детей нет. Совсем совести лишилась!»

Торговка презрительно скривила губы: «Тебя, болтливая обезьяна, кто просит нос совать? Жалеешь эту тварь, так и угощай ее на здоровье!»

Метельщик назло торговке дал бабушке два хао. «Вот, возьмите. Вернете, когда сможете. Это те, у кого мошна тугая, за грош готовы удавиться!»

Базарные кумушки сразу же пустили сплетню, будто метельщик неравнодушен к бабушке. Но бабушка говорила, что с того случая он всячески избегал встреч с нею, а когда бабушка вернула ему долг, скромно принял его, не вымолвив слова. И вообще всегда держался от нее подальше, словно побаивался. Уже позже бабушка рассчиталась с кредиторами, и ей удалось даже кое-что скопить, а про дедушку по-прежнему не было слуху. В ту пору многие сватались к ней, причем люди достойные, однако она всем отказала. «Если бы я и собралась замуж, — говаривала бабушка, — то пошла бы только за метельщика. Однако я решила жить ради дочери и оставаться верной мужу».

Человек, испытавший нужду, часто становится расчетливым, даже скупым. Но с нашей бабушкой такой беды не случилось. Она помнила, как жестоко обходились с нею кредиторы, и не хотела причинять людям подобных страданий. Впрочем, с чиновницей Ван поступала так мягко отчасти ради Хао.

Сперва Хао все плакала, наверное, дней десять подряд. Хоть и была она сыта, обута, одета, но никак не могла забыть душной, убогой хижины, где, голодная и оборванная, жила вместе с матерью и маленьким братом. Вскоре, однако, обжилась, успокоилась, стала ходить с моей мамой в церковь слушать, как читают Библию, учить наизусть молитвы и запоминать обряды, надобные для «спасения души». Ей нравилось быть христианкой. Она узнала, что есть бог, который сотворил небо, землю, все живые существа и, наконец, нас, людей. Ей рассказали, что единый бог сущ в трех лицах, что во втором лице он возродился к жизни и наречен был Иисусом, что Иисус принял мученическую смерть на кресте за грехи всего рода человеческого. Тот, кто в это свято верит, будет спасен, а кто не верит, попадет в преисподнюю, где души несчастных грешников, рыдая и скрежеща зубами, корчатся в адском пламени. Надо сказать, что к рыданиям и скрежету зубовному Хао привыкла: ее малый брат ревел целыми днями, а когда бывал болен, то по ночам еще скрипел зубами; так что этого Хао ни капельки не боялась. Она страшилась адского огня, в котором навечно обречены гореть души грешников. Ведь такого и святой не вынесет! Рассказы про ад моя новоявленная тетушка слушала, раскрыв рот. Она верила каждому слову взрослых и скоро стала ревностной католичкой. С утра до вечера мы с нею читали молитвы и распевали псалмы.

Постепенно Хао отвыкла от своей прежней семьи и даже начала чувствовать себя там чужой. Родная хижина казалась ей отныне пристанищем всякой нечисти. Все реже навещала она мать, и ей было неприятно подходить к алтарю предков, стоявшему в темном углу и словно скрывавшему какую-то тайну. Позднее, и это было печальнее всего, сама мать стала ей неприятна. Особенно с тех пор, как чиновница Ван на старости лет вдруг увлеклась ворожбой. Каждый месяц в дни новолуния и полнолуния она надевала свое лучшее платье, повязывала голову какой-то особой шалью и отправлялась к деревенской ворожее по имени Ок, с которой они вместе ворожили. Хао сердилась на мать и старалась всячески выказать ей свое осуждение, мать тоже в долгу не оставалась. Постепенно у обеих пропала всякая охота видеть друг друга.

Господи! И чего только не случается с людьми, если голова у них забита разной чепухой! Чем люди невежественнее, тем легче ссорятся из-за ерунды.

Теперь Хао признавала только приемную мать, мою бабушку. Она привязалась к моей маме, а уж меня любила так сильно, как ни одна тетка на свете не любит своих племянников. Она ходила за мной по пятам, ни на минуту не выпуская из виду. Говоря откровенно, в ту пору я был не так уж мал и вовсе не требовал присмотра, но был единственным ребенком в семье, как в свое время мама у бабушки. А в зажиточных домах с детьми нянчатся дольше, чем в семьях бедняков. Хао считала меня еще маленьким, потакала любому моему капризу, даже лазала в сады к соседям — воровать для меня плоды ой. Сколько раз во время дальних прогулок, когда ей казалось, что я устал, она таскала меня на спине, это «чтобы у малыша ножки не покривились». И смешно, и грустно вспомнить об этом! Я восседал у девочки на спине, а ноги мои свисали почти до земли. Тетушка тащила меня, согнувшись в три погибели, красная от напряжения, обливаясь потом, но не позволяла мне идти пешком, даже когда я сам того требовал.

Беззаветная преданность Хао очень трогала меня. И когда я начал учиться, а тетушка села за ткацкий станок, мы по-прежнему были привязаны друг к другу. Я любил готовить уроки, усевшись возле ткацкого станка. Тетушка не переставая хвалила меня. Слушая, как я читаю нараспев: «Ля-гуш-ка ква-ка-ет… Со-ба-ка ку-са-ет», — она восхищалась моими способностями. Хао была уверена, что слоги, которые я зубрил, не что иное, как священные заклинания, обогащающие разум, и бормотала их следом за мной. Постепенно она выучила наизусть все мои уроки и иногда даже ухитрялась мне подсказывать. И здесь тетушка оказалась полезной!

Когда с уроками бывало покончено, тетушкина пряжа обычно тоже кончалась. Она стряхивал с юбки нитки, потом обнимала меня, гладила по голове и прижимала к груди. В эти минуты я чувствовал себя словно в объятиях матери.

О моя тетушка Хао! Я хорошо помню тот день, когда ты рассталась со мной и ушла в дом мужа.

В воздухе висел густой туман. Уже смеркалось, когда из дома жениха пришли за невестой. Людей собралось не так уж много, со стороны жениха — человек десять, а со стороны невесты и того меньше: бабушка разрешила сопровождать Хао лишь нескольким подружкам, даже мне велели остаться дома.

«Никакого угощения не будет, — сказала мама, — ведь у них в доме траур, поэтому подадут лишь чай и бетель».

Но разве я беспокоился об угощении? Просто хотелось быть рядом с моей тетушкой. Ведь до сих пор она никуда без меня не ходила. И все же мне не разрешили ее сопровождать. Я плакал, сердился на родителей, на бабушку и даже на мою тетушку Хао. И чего это ей вздумалось выходить замуж? И именно сейчас? Позднее, став уже взрослым, я тоже не раз сожалел об этом замужестве, только уже по другой причине. Если бы она осталась у нас, навсегда осталась просто моей тетушкой, от скольких бед и страданий она была бы избавлена!

Но моя тетушка вышла замуж и отдала мужу свою любовь, которая прежде безраздельно принадлежала мне. А этот человек принял все как должное и ничего не сделал, чтобы оказаться достойным такой любви.

Он не любил Хао. Да, не любил! Ничуть! Более того — он презирал ее. Презирал за то, что она выросла в чужой семье. А сам он, видите ли, был благородного происхождения, хотя за душой у него не было ни гроша. И работать он не собирался — пусть жена кормит, не зря ведь он женился. Тетушка Хао безропотно покорилась судьбе. Руки у нее были золотые, и она приносила в дом не меньше двух хао в день. Пять су уходило на еду, и вдвое больше пропивал муж. Но тетушка не была на него в обиде и даже чувствовала себя счастливой. Жизнь, в общем, ладилась, пока по злой воле небес тетушка не стала матерью. Роды оказались неудачными. Ребенок умер, а Хао разбил паралич. Она не могла больше работать. Муж начал хмуриться. Ведь каждый день болезни жены лишал его двух хао дохода. И он считал, что она сама в этом виновата! Пока в доме еще оставались кое-какие сбережения, он молчал. Скоро ему пришлось ограничивать себя в выпивке, потом и на рис стало не хватать. И уж тут-то муж не выдержал, и из уст его полился поток бессвязных ругательств. Вначале он ругал богачей, потом свою злосчастную судьбу, а затем взялся за жену. Как он только не поносил несчастную женщину! Он ругал ее безостановочно и когда был пьян, и когда ему хотелось выпить.

Тетушка молчала, стиснув зубы, старалась не заплакать, но слезы все равно текли ручьем, а из груди вырывались рыдания. Знай она, что ее ждет впереди, не стала бы так безрассудно тратить слезы. Потому что муж в конце концов бросил ее больную и отправился бродить по свету в поисках легкой жизни.

Но можно ли упрекать его в жестокости? Еда, выпивка, женщины — ничего этого тетушка не могла больше ему дать, а ничто другое его не интересовало. Вот он и ушел. Нет, тетушка ни в чем не винила этого бессердечного человека. И не осуждала мою бабушку за то, что та ей почти не помогала. От бабушкиных денег ведь тоже ничего не осталось. Бабушка была старая, больная и такая же несчастная. Она снова стала бедной, как в молодости. Состояние, нажитое ее упорным трудом, зять пустил на ветер, неудачно занявшись торговлей. Немало пришлось уплатить за обучение внуков, а внуки, получив образование, разлетелись кто куда. Все, что могла бабушка принести своей больной приемной дочери, было одно су в день, горькие слезы да нескончаемые жалобы на судьбу.

Но в один прекрасный день тетушка выздоровела — болезнь оставила ее, как злодей, который выбился из сил, терзая свою жертву. И тетушка опять начала трудиться. У нее снова завелись деньги, и она затосковала по мужу: ведь некому было проедать и пропивать то, что удавалось ей заработать.

Что ж, долго ждать ей не пришлось, муж вернулся. Он был одет по-европейски — в черных брюках и желтой рубашке, в карманах звенели деньги, и с ним явилась новая жена — форменная потаскуха. Тетушка сперва удивилась, потом рассердилась, но в конце концов решила смириться. В ее положении это было самое разумное: не все ли равно — страдать от того, что нет мужа, или от того, что он объявился со второй женой?

И вот муж снова стал хозяином хижины и трех шао земли, унаследованных им от предков. Он по-прежнему был убежден, что ничего не обязан делать, только есть и пить. А наевшись и напившись, на радостях начинал хохотать как безумный.

Новая жена оказалась на редкость наглой и бессовестной особой. Ее и женщиной-то нельзя было назвать: делать она ничего не умела, целыми днями орала непристойные песни, пила водку, курила, носила мужскую прическу и щеголяла в мужских белых брюках. Сердце тетушки сжималось от тревоги: эта женщина наверняка погубит душу ее мужа, увлечет ее прямо в ад. Горе! Душа его обречена на адские мучения!

Однако самого мужа это ни капельки не беспокоило: он был без ума от новой жены, называл ее ласкательными именами, а когда она болела или притворялась, что болеет, покупал для нее сгущенное молоко по шести хао за банку.

И тетушка снова покорилась своей судьбе, на все закрывала глаза, стараясь ничего не замечать. Она молчала и, стиснув зубы, тайком плакала, когда они веселились, туже затягивала пояс, когда они пировали. Тетушка сникла, ссутулилась, стала похожа на ободранную голодную кошку. Однако это еще не был конец!..

Однажды, проснувшись после попойки, милые супруги обнаружили, что денежки у них кончились. А вместе с деньгами исчезла и любовь. Тетушка быстро догадалась, в чем дело, потому что целых три дня они были трезвыми. Новая жена ходила с опухшей физиономией, без конца плевалась, бранилась. У мужа ввалились щеки; в ярости он раздувал ноздри и, щурясь, обливал женщину потоком грязных ругательств. Та вскакивала, в бешенстве хлопала себя по ляжкам и отвечала такой же отборной бранью. Кончилось все потасовкой: они сцепились, сыпались удары, пинки, слышались пронзительные вопли, брань — все смешалось!

Тетушка в ужасе убежала подальше в огород и взялась за работу. Она полола с остервенением, словно настроение супругов передалось ей.

К вечеру жилище имело такой вид, будто ведьмы справляли в нем свой шабаш. Младшей жены нигде не было, муж тоже исчез. Все в доме было перевернуто вверх дном. От горшков и кувшинов остались одни черепки. О небо! Где взять денег на покупку новых?

Через некоторое время вернулся муж. Он вернулся один, держа бутылку в руке. В глазах его вспыхивали злобные огоньки. Он молча, с жадностью опорожнил бутылку, потом разбил ее вдребезги и принялся ругаться. Он проклинал судьбу, проклинал женщин, проклинал свою младшую жену. Тетушка плакала.

На другой день муж снова исчез. Тетушка Хао удивилась, потом рассердилась, но в конце концов решила и на этот раз примириться с судьбой. В ее положении это было всего разумнее: не все ли равно от чего страдать — от ругани мужа или от одиночества?..

1941

Перевод И. Быстрова.

НЕНУЖНАЯ ЖИЗНЬ

Ти несколько раз поднимала голову и смотрела на Хо — хотела заговорить с ним, но не решалась: он так был увлечен чтением! Густые, слегка изогнутые брови сошлись на переносице, блестящие, навыкате глаза жадно устремлены в книгу. На высоком лбу собрались легкие морщинки. В этот момент его изможденное лицо с глубоко запавшими щеками, торчащими скулами, туго обтянутыми кожей, и длинным, прямым, чуть лоснящимся носом казалось суровым, почти злым, и, глядя на него, Ти испытывала страх.

Ти была женщиной мягкой и покорной. Она любила мужа верно и преданно, как собака любит своего хозяина. И видела в нем не только мужа, но и своего благодетеля. Он снизошел к ее горю, протянул ей руку помощи в самую тяжелую минуту жизни, когда любовник бросил ее с ребенком на руках. Ти совсем уже отчаялась, но Хо взял ее слабую нежную руку в свою и поддержал бедную женщину. Весь пыл своего первого чувства, всю себя отдала Ти коварному возлюбленному. Она верила в него как в бога и радовалась, узнав, что у нее будет ребенок. Но этот человек предал ее, обманул самым отвратительным и жестоким образом, как раз в тот момент, когда Ти больше всего нуждалась в помощи, в том, чтобы он защитил ее доброе имя. Ти была потрясена до глубины души. Она не хотела верить случившемуся. А когда все поняла, стала плакать и плакала несколько дней подряд, прижимая к груди малютку. В доме нечего было есть. Но у кого искать помощи? Кроме слепой и хворой матери, у Ти никого не было. А чем могла помочь ей старуха мать? Только слезами, которые она еще не выплакала сама. И мать рыдала вместе с дочерью. Такая уж им, видно, была предназначена судьба: изойти слезами и умереть.

Но неожиданно пришло спасение: Хо женился на Ти, избавив ее от позора. Он усыновил ребенка и взял на себя заботу о престарелой матери, а когда мать умерла, устроил ей приличные похороны. Вот сколько добра он сделал Ти! И женщине казалось, что никакой любовью, никакими жертвами не сможет она отблагодарить мужа, даже если станет его рабой на всю жизнь…

Ти была послушной, преданной и бесконечно любящей женой. Что еще нужно для счастья? Однако Хо недолго чувствовал себя счастливым.

За свое благородство он был вознагражден нежной любовью, но в то же время на плечи его легло бремя забот.

Хо был писателем, очень взыскательным к своему труду. Скудного заработка, который приносила его неблагодарная кропотливая работа, едва хватало на одного. Но человеку одинокому бедность не страшна. Что значили голод и холод для юноши, опьяненного прекрасными идеалами! Его душа была полна возвышенных устремлений. Он презирал житейские заботы и думал лишь о своем призвании, мечтая найти ему достойное применение. Он дни и ночи читал, размышляя над прочитанным, искал новые пути в литературе. Воображение его не знало границ. Литература в ту пору была для него всем, ничего остального не существовало. Он мечтал написать книгу, которая затмила бы все произведения современников.

Хо женился. Надо было кормить семью. Он узнал тогда цену денег, понял, какой позор для мужчины, когда его семья бедствует. Теперь почти все его время поглощали бессмысленные, раздражающие мелочи, без которых нельзя было прожить. Ради денег ему пришлось публиковать сделанные наспех вещи. Он вынужден был писать статьи, о которых забывают тотчас же после прочтения. И всякий раз, когда Хо попадалась на глаза подобная книга или статья, подписанная его именем, он краснел, хмурился и, стиснув зубы, рвал ее в клочья, обзывая себя в душе ничтожеством. Какой позор! Он просто презренный тип, потерявший всякую совесть. Быть в любом деле поверхностным — это бессовестно, а в литературе поверхностность граничит с подлостью!.. О небо! Что он пишет? Какие-то бесцветные, серые, банальные произведения, которые не способны никого заинтересовать по-настоящему и рассчитаны на самый невзыскательный вкус. Нет, он не внес в литературу ничего нового и оригинального. Значит, он бесполезный, никому не нужный человек. Литература не нуждается в ремесленниках, стряпающих модное чтиво. Писатель должен мыслить глубоко, видеть то, чего не замечают другие, и создавать что-то новое, свое…

От этих мыслей Хо становилось тоскливо. Что может быть горше, чем разочарование в самом себе? Человек чувствует, что предназначен создать великие творения, которые должны стать целью и смыслом его жизни, а обстоятельства вынуждают изо дня в день растрачивать силы и талант в погоне за куском хлеба. Может быть, оставить семью, чтобы развязать себе руки, бросить жену и детей на произвол судьбы? Оправданна ли такая жертва во имя служения искусству? Он не раз задавал себе подобный вопрос и не раз вспоминал изречение какого-то философа: «Чтобы стать сильным, нужно научиться быть жестоким и беспощадным». Нет, этот путь не для него! Допустим, он пожертвует любовью, любовь эгоистична, но можно ли отбросить жалость? Вероятно, он слишком мягок, слабохарактерен, даже зауряден, но он ведь человек… Человек, а не животное. Нельзя думать только о себе. Сильный не тот, кто ищет, на чье бы плечо опереться, а тот, кто подставляет собственное.

«Ну какой я мужчина, если не в состоянии прокормить жену и детей? К чему такой человек может стремиться, на что надеяться?» Он старался утешить себя: «Ничего. Пусть я потеряю несколько лет, зато скоплю денег, и Ти сможет начать какое-нибудь дело…»

Нет! Никогда не будет у Ти даже крохотного капитала. Очень уж нелегка их жизнь. Но дело не только в деньгах. Не успел подрасти первый ребенок, как родился второй. Малыши вечно плакали, постоянно болели, и им надо было без конца покупать лекарства. Забота о детях отнимала у жены все время и силы, где уж тут было думать о том, чтобы она занялась каким-нибудь делом! Хо из кожи вон лез, стал очень раздражительным, но свести концы с концами никак не удавалось. Его приводил в бешенство детский плач, от которого он не знал ни минуты покоя, не мог ни читать, ни писать. Постепенно он стал ворчливым и злым, был груб с женой, с детьми, с посторонними, сердился на самого себя. Часто, не в силах выносить гнетущей атмосферы в доме, Хо вскакивал и, подавляя рыдания, с глазами полными слез, выбегал на улицу. Он бесцельно бродил по городу, а когда свежий ветер охлаждал его разгоряченную голову и приступ отчаяния проходил, Хо сворачивал в первую попавшуюся винную лавку, выпивал там стакан пива или лимонада и, разыскав кого-нибудь из друзей, заводил с ним разговор о литературе, о новых книгах, о начинающих журналистах, чьи имена лишь недавно появились в газетах и журналах. Хо излагал приятелю свои планы, которым — он сам это прекрасно знал — никогда не суждено осуществиться. После этого он умолкал, погрузившись в мысли о книге — мечте своей молодости, — он задумал ее много лет назад. В такие минуты Хо выглядел мрачным, замкнутым, словно каторжник, что проводит вечер в одиночестве и, глядя на клубы табачного дыма, тоскует о родных краях.

Хо вспоминал о чем-то очень далеком — о своих юношеских мечтах, о горделивом стремлении завоевать любовь и поклонение читателей. Теперь эти радужные мечты рассеялись, как дым. Хо грустно качал головой, повторяя: «Это конец, я сломлен!» — и с горечью думал, что имя его постепенно тускнеет среди новых блестящих имен.

Смятение и гнев в его душе сменялись безграничной грустью. Подавленный и обессиленный, возвращался он домой.

Последнее время Хо все чаще и чаще напивался. После этого он обычно спал где-нибудь у дороги полдня, а возвратившись домой, как был в платье и ботинках, падал на постель и снова засыпал. Дождавшись, когда дети уснут, Ти на цыпочках, чтобы не разбудить их, подходила к мужу, развязывала ему ботинки, стягивала брюки, подсовывала под затылок подушку и укладывала поудобнее. Но не всегда Хо сразу заваливался спать. Бывало, пошатываясь, он заявлялся домой, мрачный, как туча, грозно сверкая глазами, подходил к Ти и, тыча ей пальцем в лоб, будто малому ребенку, начинал орать:

— Завтра… Слышишь? Завтра я выгоню всех вас из дому! Никого не оставлю, даже Тхао, хоть он и послушный. Убить всех! Что они умеют? Жрать да реветь! И мамочка хороша… Да, да, ты! Тебя тоже надо пристукнуть! Ваша порода только и знает, что жрать да кудахтать возле своих драгоценных деток, словно наседка вокруг цыплят. Взяться бы тебе за какое-нибудь дело и подработать. Так нет, где там! Все на мою голову. Один я должен все везти на себе!

Накричавшись, он умолкал, продолжая с яростью смотреть на жену. Ти слушала молча, опустив голову, как провинившаяся девочка, не смея вымолвить ни слова. Поэтому ярости Хо хватало не надолго. Сорвав злость, он стягивал с себя штаны, рубашку и валился на постель. Потом развязывал ботинки и швырял их куда попало. Случалось, что он спьяну сбрасывал со стола попадавшиеся под руку вещи и начинал ругать жену за то, что в доме беспорядок. Наконец, выдохшись, он засыпал. Лишь после этого на цыпочках Ти относила его костюм на вешалку и подбирала вещи, разбросанные по всему дому.

В первый раз Ти была ошеломлена такой внезапной вспышкой. Она не могла понять, что случилось, и думала, что муж наслушался каких-то сплетен и приревновал ее… Ти проплакала всю ночь, придумывая фразы для предстоящего объяснения. Но наутро муж вел себя так, что никакого объяснения не понадобилось. Он смущенно признался, что выпил лишнего, шутя расспросил о своих вчерашних выходках, затем попросил прощения и как примерный отец расцеловал детей. Он торжественно обещал больше не пить и довольно долго держал слово, но затем снова напился и повел себя ничуть не лучше, чем в первый раз. Подобные сцены стали повторяться все чаще и чаще. Ти привыкла и больше не сердилась: она смутно догадывалась, что муж переживает какие-то душевные муки, и подозревала, что причиной этому она сама. Ужасно сознавать, что из-за тебя страдает любимый человек. Но что могла Ти сделать? Забрать детей и уйти? Эта мысль не раз приходила ей в голову. А может быть, ей лучше оставить детей и идти на заработки? Словом, бедная женщина готова была на любую жертву. Однако, слабая и нерешительная, она так ничего и не предприняла. Как большинство женщин, Ти прежде всего чувствовала себя женой и матерью. Она обожала мужа, знала, что и муж любит ее, нуждается в ней. Стоило Ти заболеть, как Хо менялся в лице и не спал ночами, ухаживая за ней. К детям он тоже был очень привязан и, если уезжал на несколько дней, сильно по ним тосковал. Его трогало до слез, когда дети, радуясь его приезду, с визгом бросались к нему навстречу, теребили, тормошили, а он без конца целовал их. Разве будет Хо счастлив один, без семьи? Так думала Ти, но даже если бы она думала иначе, у нее все равно не хватило бы сил покинуть мужа. При одной мысли о разлуке слезы навертывались ей на глаза, и она с трудом сдерживала готовые вырваться рыдания. Нет, только не это! Лучше она станет еще более кроткой и внимательной, чтобы быть достойной любви Хо. В доме всегда было чисто прибрано. Ти отказывала себе во всем, только бы уходило поменьше денег, главное же — она старалась, чтобы дети не шумели, боялась лишний раз заговорить с мужем. Вот и сегодня, видя, как он увлечен чтением, Ти не осмелилась нарушить молчание и снова склонилась над ребенком, лежавшим у нее на коленях…

Вдруг Хо оторвался от книги, поднял голову и задумался. Лицо его светилось радостью: прочитанные строки показались очень удачными. Он встретился глазами с женой, но прошло некоторое время, прежде чем осознал, что смотрит на нее. Хо улыбнулся. Ти тоже улыбнулась.

— Знаешь, Ти, — сказал он, — говоря по справедливости, я вовсе не заслужил всех этих лишений, но что поделаешь, приходится терпеть. И ведь сам виноват — все из-за книг. Но предложи мне сейчас какой-нибудь богач поменяться с ним местом в жизни, как мне ни тяжело, я вряд ли бы согласился. Ради счастья понимать такие великолепные вещи можно отказаться от любого, даже самого вкусного блюда. Да, на мою долю выпало великое счастье! Откуда берутся в мире такие талантливые люди, как этот писатель? Ты только подумай! Тремя, всего тремя фразами здесь описана тоска героя по родине. Ты понимаешь?.. Тремя совсем простыми фразами… но до чего великолепно!

Хо прочел по-французски понравившееся ему место вслух и перевел его Ти, а потом попытался растолковать ей смысл прочитанного. Ти мало что поняла, но верила каждому слову мужа и слушала с серьезным видом, пытаясь скрыть ласковую улыбку, вызванную его горячностью. Хо умолк. Ти выждала некоторое время и сказала как бы невзначай:

— Да, кстати. Сегодня, кажется, второе или третье по западному календарю?

— Ну да! Третье… А я бы и не вспомнил, если бы ты не спросила… Ведь я никуда не выхожу.

— Потому-то я и встретила сегодня сборщика квартирной платы, — воспользовавшись случаем, сказала Ти.

От радостного настроения Хо не осталось ни следа. Деньги… За все нужно платить! Квартира, стирка, лекарство, рыбный соус… В прошлом месяце уже после десятого не было наличных. Хорошо еще, что пока дают в кредит.

Хо с неудовольствием вспомнил, сколько денег он сам растранжирил в начале прошлого месяца из-за того, что напивался несколько раз подряд, не в силах совладать с тоской. Ти не единым словом не упрекнула мужа, хотя весь месяц она и дети жили впроголодь. Завтрака у них не было, днем часто обходились без риса, ограничиваясь рисовым отваром. Хо корил себя за невоздержанность и решил до следующего жалованья совсем не выходить из дому, чтобы избежать лишних расходов.

Одеваясь, он решил: «Сегодня никуда не пойду. Получу деньги — и сразу домой».

Но Ти, как на грех, сказала:

— Будешь в городе, поешь где-нибудь. В доме ничего нет, осталось лишь немного рису для детей. Я не хочу больше брать в долг, завтра рассчитаюсь, тогда еще возьму. Так что накормить тебя будет нечем…

Хо нахмурился. Он боялся заходить в ресторан: встретит там друзей — и тогда забудет и о семье, и обо всем на свете. Выпьет, начнет строить воздушные замки, а потом пойдет бродить по улицам до глубокой ночи. Подумав, Хо сказал:

— Ладно, я куплю чего-нибудь и принесу домой. Поедим вместе.

— Не выдумывай! Я накормлю детей отдельно и уложу их пораньше спать.

— Зачем же? Дождитесь меня. Я скоро вернусь. Дети весь месяц голодали, пусть сегодня хотя бы полакомятся. Я ведь получу жалованье.

— Вечно что-нибудь выдумаешь, — улыбнулась жена.

Хо подошел к ней, наклонился, взял ручку ребенка в свою и ласково окликнул его. Его лицо оказалось совсем рядом с лицом жены, и он слегка дотронулся губами до ее щеки, а Ти на мгновенье привлекла к себе мужа, делая вид, что стряхивает пушинку у него с рукава. Супруги ласково взглянули друг на друга. Хо погладил жену по щеке и ушел.

Из редакции Хо сразу отправился в лавку. Он решил купить на несколько хао жареного мяса и хлебцев, чтобы взять их домой. Настроение у него было приподнятое. Он представил себе, как голодные дети набросятся на мясо, будут запихивать его в рот целыми кусками и перемажут губы жиром. Такая обыденная и вместе с тем волнующая картина! Глядя на детей, он будет радостно улыбаться, а у Ти от счастья и жалости заблестят слезы на глазах.

У входа в лавку Хо остановился и с опаской огляделся по сторонам: Хо очень не хотелось, чтобы кто-нибудь из знакомых увидел его в тот момент, когда он будет запихивать сверток с мясом в карман.

Но поблизости как будто бы никого не было. Правда, в самой лавке Хо заметил красивую молодую женщину… Придется обождать. Он стоял, заложив руки за спину, и смотрел на соседний дом с таким видом, будто ждал зашедшего туда на минутку друга. Вдруг кто-то хлопнул его по плечу. Хо вздрогнул и обернулся. Он увидел насмешливо улыбающегося Чунга, а рядом с ним Мао, который, смеясь, протягивал Хо руку.

— С чего это у тебя такой дурацкий вид? Музой какой-нибудь залюбовался?

— А, это вы! — растерянно отозвался Хо.

— Уж не красотку ли поджидаешь?

— Ну, в этом он не нуждается! Поэты ведь никогда не стареют и потому не торопятся расстаться с девственностью.

— К счастью, я не поэт!

— Так, значит, все-таки девицу караулишь?

— Вовсе нет.

— Ну тогда не побрезгуй мужской компанией, пошли!

Хо с опаской посмотрел на приятелей.

— Это еще куда?

— Да так просто…

— Нет уж, увольте, мне нужно успеть домой, пока трамваи ходят.

В ответ Чунг скорчил пренебрежительную гримасу:

— Вот олух! Спешить домой в такой чудный вечер, когда на улицах веселье в самом разгаре!

Но Хо твердо стоял на своем:

— Хватит шуток, у меня дома дела.

— Ну, тогда конечно… Ничего не поделаешь, возвращайся! Впрочем, постой… Ты еще ничего не знаешь?

Хо снова обернулся к другу.

— «Обратный путь» Кюйена переводят на английский. За право издания — три тысячи донгов!

Хо вытаращил глаза и замер от изумления. Лишь минуту спустя он вновь обрел дар речи.

— Это правда?

— Ну конечно! Кюйен сам показывал нам договор.

Но Хо все еще не мог поверить.

— Быть такого не может… Кому как не мне знать… Впрочем, зайдем, выпьем по стакану пива! Куда спешить!

О том, что дома его ждут, Хо уже забыл. Им владело единственное желание: узнать поподробнее о новости, сообщенной Чунгом. По дороге в пивную Хо без конца задавал приятелям вопросы. Они зашли в одно из заведений на берегу озера Возвращенного Меча, а когда выпили, уши у Хо налились кровью, и он, мрачно постукивая по столу пивной бутылкой, принялся разглагольствовать:

— «Обратный путь» интересен только одним, понятно вам это или нет? Там изображены местные нравы и обычая. Читателям это нравится, потому книгу и переводят. Но, по существу, произведение это поверхностное и очень посредственное. Оно не затрагивает серьезных проблем. А для подлинного произведения искусства нет национальных рубежей и границ, оно становится достоянием всего человечества. И в нем должно быть нечто великое и могучее, выстраданное, но полное оптимизма. Оно должно быть проникнуто идеалами гуманизма, воспевать человеколюбие и справедливость, помогать людям лучше понять друг друга. Вот что такое подлинный шедевр! Понятно вам или нет? Я еще не потерял надежды, вот увидите! Пусть я за всю жизнь напишу только одну книгу, но она получит Нобелевскую премию и будет переведена на все языки мира!

Чунг кивал головой и тихонько посмеивался. Мао хохотал во всю глотку. Только Хо оставался серьезным. Он все больше распалялся, речь становилась бессвязной. Когда на улицах зажглись фонари, Чунг с Мао стали собираться домой, но Хо удержал их:

— Погодите, куда спешить! Надо еще выпить… Деньги у меня есть!..

Когда утром Хо проснулся, тело у него ныло, будто его избили, голова была тяжелой, во рту он ощущал горечь. В горле пересохло, и его мучила жажда. Хо потянулся за чайником, стоявшим на столе. Чайник был полон до краев, и вода в нем была еще теплой. Хо понял, что это жена снова позаботилась о нем, и на душе у него стало невыносимо тяжело. Как Ти заботится о нем! Он смутно помнил, что прошлой ночью вернулся пьяный, устроил скандал, кажется, ударил Ти, выгнал ее на улицу, а потом запер дверь и завалился спать. Хо в панике вскочил с постели, растерянно огляделся… Слава богу, жена дома. Наверное, был так пьян, что не сумел даже дверь запереть…

Так оно и было. Ти с ребенком на руках стояла на улице, пока он не заснул, а потом вернулась в дом. Сейчас она дремала в гамаке, положив рядом малыша. Обычно Ти поднималась рано, но в эту ночь ей, видно, совсем не пришлось уснуть, и она была так измучена, что до сих пор не проснулась. Голова ее склонилась набок. Одна рука беспомощно свисала — слабая, нежная рука. Вся поза женщины выражала бесконечную усталость и страдание. Стыд и раскаяние охватили Хо, он почувствовал острую жалость к несчастной. Ну почему судьба уготовила ей такие мучения? Даже во сне с ее лица не сходила тревога. Хо вспомнил, что моментами жена казалась ему очень некрасивой, непривлекательной. Это бывало, когда он долго и пристально смотрел на нее. Его охватило неудержимое желание взглянуть на Ти. Он, как был босиком, тихонько подошел к гамаку и опустился на корточки. Стараясь не дышать, он внимательно рассматривал жену. Мертвенно-бледное лицо, поблекшие, бесцветные губы, опухшие, с синевой веки, под глазами мешки. Щеки ввалились, и от этого резко обозначились скулы. Хо тяжело вздохнул и грустно покачал головой. Потом нежно взял худенькую руку Ти. Под бледной, почти прозрачной кожей резко выделялась вены. Запястье было совсем тонким, как у ребенка. Хо вдруг понял, сколько горя, страданий и забот выпало на долю этого нежного, слабого и доброго существа, понял, как нуждалась жена в покровительстве, защите и утешении.

А что он сделал, чтобы облегчить ей жизнь? Слезы брызнули из глаз Хо, будто сок из лимона, когда его с силой сожмут. Он плакал. О небо! Он беззвучно рыдал, крепко прижимая к груди маленькую ручку жены. Ти проснулась и, взглянув на мужа, сразу все поняла. Она была растрогана до слез и ни о чем его не спрашивала, лишь обвила его шею руками и прижала его голову к своей груди. Хо рыдал все сильнее и сильнее.

— Я… я… жалкий… презренный человек!

— Нет! Ты просто несчастный! И в этом я виновата.

Ти еще крепче обняла мужа. От волнения она сама была готова разрыдаться. Ей захотелось склонить голову на плечо мужа, но в этот момент громко заплакал проснувшийся ребенок. Ти выпустила Хо из объятий, склонилась над сыном и сквозь слезы принялась успокаивать его:

— Мама здесь, сынок, с тобой! Ну чего ты испугался? Полно же… Мама тебя любит…

Хо отодвинулся, чтобы не мешать Ти раскачивать гамак. А она баюкала малыша и напевала:

Кто заставил дым подниматься к небу?

Послал дождь на землю и обрек людей на разлуку?

Кто отделил Юг от Севера и послал в мир слезы,

Чтобы потоки слез туманили взоры людям?

1941

Перевод И. Быстрова.

ЛУННЫЙ СВЕТ

У Диена было четыре стула, все из индийского тростника, — единственная ценность в его доме. Диен не покупал их. Он терпеть не мог самое слово «купить». С того дня, как у него появилась семья, Диен купил только одну вещь — кровать пампельмусового[14] дерева, которая раньше принадлежала его бедной родственнице. Родственнице понадобились деньги на лекарство для мужа. А Диен в то время пришел к убеждению, что его семье нужна еще одна кровать. В марте жена родила сына. Теперь у Диена было двое ребятишек. И всей семье приходилось укладываться в одну постель. В холодное время года это было вполне сносно: все четверо прижимались друг к другу, чтобы немного согреться. Но в жару… К тому же надо было подумать и о гигиене.

Как бы то ни было, но гигиену соблюдать необходимо — так считал Диен. Надо вам сказать, что он был довольно образованным человеком. Он даже служил три года учителем в частной школе, откуда, кстати, и ведут свое происхождение вышеупомянутые стулья. Но в прошлом году та самая школа, в старших классах которой преподавал Диен, получая за свой труд двадцать донгов ежемесячно, неожиданно закрылась, закрылась потому, что несколько комнат, которые она занимала, понадобились для какого-то другого и, как считали власти, более важного учреждения. Диену следовало двухнедельное жалованье. А плата за обучение в последний месяц так и не поступала. Директору не хотелось обижать товарища, и он не знал, что делать. Если бы удалось наскрести хоть немного денег, он выложил бы Диену его десять донгов и оба остались бы довольны. Но денег не было. И все же Диен не должен из-за этого страдать.

— Ладно, тогда… тогда… — неловко улыбаясь, проговорил директор. — Ладно! Знаете что, господин Диен? Если вас это устраивает, возьмите себе вон те стулья из индийского тростника. Этот мошенник, хозяин харчевни, дает мне всего по семь хао за штуку. А я недавно за перетяжку сидений у двух стульев заплатил целый донг. Продать их так дешево — просто грех. А у вас в доме пока еще нет стульев…

Диену стоило немалых усилий сдержаться и не скорчить кислую мину. Говоря по правде, нервы у него были взвинчены и ему было не до стульев. Да и что это были за стулья! Одно название. У одного спинка перекосилась, у другого — ножки шатаются, и все они потрескались, будто кожа у прокаженного. Диену и так было тошно, потому что пришлось занять семь хао на билет. Хоть самому как-нибудь добраться до деревни, а тут еще вези с собой эту рухлядь. Значит, опять надо влезать в долги. Но отказаться было неловко. Директор мог подумать, что Диен обиделся, а Диену вовсе не хотелось огорчать собрата по несчастью. И так слишком много неприятностей принесла им обоим эта история со школой. Так стоит ли еще досаждать друг другу! Но Диену очень не хотелось брать стулья, и он придумывал какой-нибудь удобный предлог для отказа.

— Поезжайте пароходом, — продолжал между тем директор. — Это будет стоить дороже всего на пять хао. Пять хао и еще пять су носильщику — значит, всего пять хао и пять су лишних. Если даже с вас возьмут за провоз стульев, то ничуть не дороже, чем в поезде. Зато ехать будет удобнее: на один стул сядете, а на другой ноги положите. Словом, будете чувствовать себя как дома. А в поезде толкотня, теснота…

Мысль в самом деле неплохая. Не надо будет работать локтями, пробиваясь к железнодорожной кассе, а в вагоне пристраиваться на чье-то колено или терпеть кого-то на своем. Это не говоря уже о запахе пота и свиного навоза, которым обычно благоухают вагоны четвертого класса, — ведь чего только не возят с собой пассажиры, поспешающие на рынок… Да, но все же… все же…

Директор был предусмотрителен и, не дожидаясь ответа Диена, продолжал:

— Пусть вас не беспокоит, как доставить стулья к пристани. Я прикажу мальчику связать их по два и отнести на коромысле к пароходу. А там на месте любой подросток за пять су или одно хао донесет их вам до самого дома.

Диен подсчитывал в уме: в худшем случае он потратит донг с небольшим. То есть на каких-то два хао больше. Получить четыре стула из индийского тростника за два хао! Какими бы они ни были, это баснословно дешево… И Диен согласился. Вот при таких обстоятельствах четыре директорских стула из индийского тростника, которые этот мошенник, хозяин харчевни, хотел купить по семь хао за штуку, отплыли на пароходе в родную деревню Диена.

Итак, в доме Диена появились четыре стула из индийского тростника. Он не знал, сколько стоили эти стулья, когда были новыми, но полагал, что за них заплатили приличную сумму. Да и теперь за каждый стул дали бы, пожалуй, донга по три, даже по четыре. Три-четыре донга за штуку! Это значит без малого двадцать донгов! Ни у кого во всей округе не было такой дорогой мебели. Жена Диена наглядеться не могла на стулья. Для нее было сущей мукой наблюдать, как какой-нибудь деревенский гость, почмокивая, похваливал стул («Хорош, мол, ничего не скажешь!») и опускался на сиденье, отчего под его солидным задом тростник угрожающе прогибался, затем устраивал на сиденье грязные ноги и потом откидывался всей своей буйволиной тушей на спинку, которая безвольно подавалась назад. Да будь стул железным, он и то развалился бы на части, а что же говорить о стуле из индийского тростника?

— Послушай, дорогой, эти деревенские — настоящие хамы. А нам надо беречь свое добро. Может быть, лучше убрать стулья, иначе их скоро придется выбросить: ведь каждый, кто бы ни вошел, влезает на них с ногами.

Сначала Диен рассмеялся, подумав о женской скупости. Женщины шьют платья, чтобы подальше припрятать их. Покупают стулья и не дают на них садиться. Но, поразмыслив, решил, что жена права. Как бы там ни было, а хозяйство все на ней, не говоря уже о том, что сейчас он вообще живет на ее иждивении. Даже пять су, необходимые ему, чтобы сходить к парикмахеру, должна откуда-то доставать она. Поэтому было бы несправедливым не считаться с ней. В любой момент она может сказать: «Конечно, тебе ничего не жаль, не ты ведь платишь». И с этого дня стулья хранились на перекладине в пристройке. Диен доставал их оттуда лишь в исключительных случаях, когда к ним в дом жаловал важный гость.

Но лунными вечерами, даже если не было гостей, Диен выносил стулья во двор и звал жену с детьми. Жена с младенцем на руках усаживалась на один стул. Старшая дочурка на другой, а сам он брал себе два стула, чтобы можно было положить ноги. Так всем семейством они ждали появления луны. Если же еще младенец не плакал, а старшая девочка не капризничала, то счастье бывало полным. Легкий ветерок, казалось, уносил заботы, изгонял горечь из души. При ласковом мирном свете луны все казалось прекрасным. У жены исчезали со лба морщины, и она выглядела моложе, по крайней мере, лет на десять. Какой милой и ласковой бывала она в эти минуты! Диен просто не мог узнать в ней той вечно хмурой женщины, которая открывала рот с единственной целью — обругать каждого, кто попадет под руку: детей, и девочку-няньку, и даже кошку. Целыми днями в доме не прекращался крик и плач.

Но сейчас… Жена тихо склонилась над младенцем, потом с любовью взглянула на старшую девочку и наконец улыбнулась Диену. Да, в эти лунные вечера Диен чувствовал себя безмерно счастливым и улыбался луне. И в этом не было ничего удивительного. Как и для всякого человека, увлекающегося поэзией, луна была для Диена чем-то прекрасным, возвышенным — сверкающим серпом среди россыпи звезд, серебряным блюдом на бархатном небесном ковре… Луна рождает мечты, ее тихий, волшебный свет приносит успокоение измученным жаждой душам. Луна, о луна! Ты вдохновляла поэтов во все времена!..

Родители ничего не жалели, чтобы выучить сына, продали сад и поле. Им хотелось, чтобы Диен стал господином секретарем или господином советником, жил в достатке. И горько было им узнать, что сын, как говорится, взобрался на арековую пальму, но плодов[15] ее так и не отведал. Диен был слаб здоровьем, и на государственную службу его не приняли. Родители решили, что зря учили сына — деньги истрачены попусту, можно сказать, в реку брошены.

Однако Диен думал иначе. Правда, полученные им знания не помогали ему зарабатывать на жизнь, зато он мог читать книги, понимал, почему прекрасны ветер и луна. Диен очень жалел таких людей, как… как, например, его жена, для которой лунный свет был хорош лишь тем, что не надо зажигать лампу, — и так светло!.. Что поделаешь? Мировая война — горе для бедняков. Теперь арахисовое масло стоило два донга литр, и вечером жена зажигала лампу всего на несколько минут, но и за это время сгорало на два су арахисового масла. А в лунные вечера два су можно было сэкономить. Два су, конечно, пустяки, но десять раз по два су — два хао!.. Ох, ох, ох. Тот, кто вечно считает деньги, отравляет себе существование, — так думал Диен, не подозревая, что сам, как и его жена, страдает этой слабостью. Даже сейчас, когда он любовался луной, стараясь забыть все мелкие заботы, мозг его лихорадочно работал, что-то подсчитывая. Глядя на необъятную ширь неба, на мириады звезд, Диен вдруг вспомнил, что кто-то из поэтов Запада сравнил небо с полем. Какое бескрайнее поле! А Диену нужен всего-навсего крошечный клочок земли, такой, как за их домом. Тогда не было бы у него больше забот. Землей занялась бы жена, а он смог бы целиком посвятить себя своей мечте — литературе.

Было время, когда он много читал и пробовал сам писать. Стать писателем было его заветной мечтой, ради этого он готов был на любые лишения и невзгоды, выпадающие на долю писателя в его стране, а друзьям говорил не раз, что отказался бы от самого высокого места, пусть даже оно приносило бы ему сотни донгов ежемесячно, если бы удалось заработать пером хотя бы пять донгов. Но прошло несколько лет, а он не заработал и донга. Между тем надо было как-то жить. Семья Диена обнищала. Братьям и сестрам пришлось бросить школу. Вслед за нищетой в семью пришел разлад: отец ушел из дому, а мать, чтобы прокормить двух самых младших, стала наниматься подносить товары. Старшие пошли в люди: девочка нанялась нянькой, один из братьев пас чужих буйволов, а другой, чтобы не умереть с голоду, ходил по дворам, выпрашивая цветы банана или горсть бататовых листьев, относил их на дальние базары и таким образом зарабатывал себе несколько су. Диена стала мучить совесть. Честолюбивые помыслы ни к чему не привели. Теперь его долгом было позаботиться о семье. Пришлось расстаться со своими мечтами и зарабатывать деньги. Диен стал учителем, получал двадцать донгов ежемесячно. Мать считала это великим счастьем. Она подыскала для Диена невесту из хорошей семьи, польстившуюся на его образованность. Вскоре после женитьбы появился ребенок. Диен не в состоянии был обеспечить мать с младшими братьями и сестрами, а тут появилась собственная семья. Ежеминутно приходилось думать о деньгах. Постоянные заботы совсем одолели его. Диен все реже и реже вспоминал о своих прежних мечтах и при этом тяжело вздыхал. «Вот скоплю немного денег и снова возьмусь за перо!» — утешал себя Диен, хотя знал, что писать больше не сможет, потому что денег у него никогда не будет.

В этот вечер, как и в другие, на небе появилась луна. Но Диен вынес во двор только два стула — для себя. Девочка-нянька по случаю семейного праздника отпросилась домой, и жена весь день хлопотала по хозяйству. Сначала надо было выткать кусок материи, чтобы продать завтра на базаре и заплатить ростовщикам проценты по старым долгам. Потом она побежала взять немного денег, которые ей кто-то был должен. Когда же вернулась, то застала дома все в ужасном беспорядке — вещи разбросаны по полу, малыш ревел во все горло, а старшая дочь сидела чумазая с ног до головы. Нянька еще не возвращалась. Жена рассердилась, затопала ногами и стала призывать всевышнего. Затем она дала затрещину дочери, прикрикнула на малыша, швырнула веник в угол, пнула ногой корзину и, усиленно жестикулируя, принялась ругать всех на свете. Малыша она уложила раньше обычного, девочке надоело хныкать, и она быстро заснула.

Диен в одиночестве сидел во дворе. Он старался сохранить спокойствие, но чувствовал, что лицо его окаменело и он не в силах шевельнуть ни единым мускулом.

Диен был в отчаянии. Жена, конечно, любит его, но почему-то считает, что человеку нужны только еда, одежда и лекарство. Ради этого она выбивается из сил, готова голодать, ходить в лохмотьях, продать с себя все, вплоть до нагрудника и кофты. И думает, что муж счастлив с нею!.. Но, увы, это не так. Для настоящего счастья нужны и страсть, и нежность. А вечно злое лицо жены, грубая речь и уж очень бесхитростная, пожалуй, даже примитивная любовь вызывали в Диене какое-то мучительное чувство. Всем своим существом Диен ощущал убожество своей духовной жизни. Он не знал любви. Что же будет с ним дальше? Постепенно бесчисленные мелочные заботы иссушали его сердце. И вместе с этим иссякал бесценный родник поэзии. А ведь Диен все еще мечтал, что настанет день и его талант разольется полноводной рекой…

Между тем в небе беззаботно плыла луна, она напоминала Диену девушку, полюбившую в первый раз. Легкий, как искусный танцовщик, ветер ласкал деревья. Серебряные от лунного света, едва заметно колыхались листья банановых пальм. Мечты далеко унесли Диена. Ведь есть же на свете красивые женщины, думал он, которые ничего не делают, а, приняв ароматную ванну и накинув халат из голубого шелка, сидят в кресле-качалке и отдыхают.

Диен и сам не знал, почему ему в голову пришли такие мысли. Но он вдруг стал мечтать о благоухающих волосах, свежей коже, ласковых руках. Да, есть на свете красивые женщины, искушенные в любви, но они красивы лишь потому, что хорошо едят, элегантно одеваются и не знают никаких забот, кроме заботы о своей внешности. Но Диен теперь и не помнит таких женщин. Что и говорить! Жена, конечно, чересчур груба. Она не достойна ни любви, ни жалости. Чтобы не загубить свой талант, Диен должен уехать. Он согласится на любую работу, лишь бы как-то прокормиться. И тогда всего себя посвятит литературе. Слова у него будут красивыми, а мысли — чистыми и возвышенными. Он воплотит в произведениях все свои чувства и мечты. Истинное искусство — это волшебное сияние луны, которое облагораживает и делает прекрасным все, даже самое пошлое, самое безобразное.

И вновь перед мысленным взором Диена возникли образы грациозных красавиц, небрежно откинувшихся на спинки кресел. Эти женщины будут читать его произведения, будут влюбляться в него и присылать письма на прекрасной надушенной бумаге. Потом он сам полюбит одну из них. Мечты Диена были так же иллюзорны, как лунный свет.

Вдруг из дома донесся плач девочки и сердитый голос жены. И тотчас же луна утратила все свое очарование. Диен смущенно опустил голову, точно провинившийся ребенок.

— Ну, что там еще с тобой? — раздраженно спрашивала жена.

— Животик болит, — плаксиво отвечала девочка.

— О небо! Что попало тянешь в рот. Смотри, умрешь. Чего раскричалась?..

Девочка испуганно притихла, продолжая корчиться от боли и чуть слышно стонать. Потом не выдержала и снова стала громко плакать. Диену показалось, что дочку рвет, но он сидел не двигаясь с места. Ему было очень горько. Боль подступила к сердцу, тисками сжала горло, железным обручем сковала голову. На глаза у Диена выступили слезы…

Жена наконец убаюкала младенца, осторожно опустила его в колыбель и, захватив нож, отправилась в огород. Она нарезала имбиря, вымыла его и растолкла в ступке, выжала в имбирь половину лимона (этим средством бедняки лечились от всех болезней) и, зачерпнув в кружку воды, подошла к больной девочке. От лекарства исходил такой резкий запах, что девочка плотно сжала губы и ни за что не хотела выпить его. Тогда мать положила ее к себе на колени. Одной рукой она держала ребенку голову, а другой пыталась влить лекарство.

— Сейчас же открой рот!

Девочка заревела, и тотчас же смесь имбиря с лимоном оказалась у нее во рту. Девочка задергалась, извиваясь, словно пиявка, и выплюнула лекарство матери на кофту. Мать рассердилась, шлепнула дочку по спине и бросила, словно котенка, в кровать.

— Черт с тобой! Подыхай, если хочешь!

Малыш, лежавший в колыбели, вдруг вздрогнул и заплакал. А девочка бормотала сквозь рыдания:

— Мамочка! Очень горько… Мамочка! Печет ротик…

— Заткнись сию же минуту, не то выпорю.

Но ребенок не унимался. Мать грозно двинулась к кровати.

— Замолчишь ты или нет?

Девочка притихла, продолжая чуть слышно всхлипывать.

Диену до боли стало жаль дочку, и в это мгновение он понял, что не сможет бросить семью, не сможет быть счастлив, если несчастны его дети. Боже! А как прелестна луна! Нежная, ясная, безмятежная. Но в этих обветшалых хижинах, которые кажутся такими милыми при лунном свете, столько мучений, стонов, печали! Столько горя и несчастий! Нет! Он не имеет права жить мечтами. Он не будет писать для праздных красавиц! Слишком жестока действительность! Диен хотел уйти от нее, но куда? Страдают его жена, дети, его мать и отец. Страдает и он сам. А сколько вокруг таких же несчастных! Стоны раздаются над землей. Нищета губит в человеке добрые чувства. Нет, искусство — это не призрачный свет луны, оно не должно лгать людям. Только такое искусство может быть близко Диену, которое отражает жизнь страдающих и обездоленных. Он не имеет права уходить отсюда. Он должен остаться и писать правду об этих нищих, измученных, страдающих людях…

На следующее утро Диен сидел и писал. Плакал ребенок, бранилась жена, на краю деревни кричал ростовщик, требуя у кого-то долг. Громко ругался сосед, у которого ночью пропала курица.

А Диен писал…

1941

Перевод Н. Никулина.

СМЕХ

Он знал, что мальчишке надоест реветь. Так оно и случилось: вконец измученный плачем, ребенок уснул. В комнате стало тихо. Лишь монотонно поскрипывала люлька, — казалось, что тикают гигантские часы.

«Отличный у меня парень, — подумал он. — Не ушел появиться на свет, а уже дерет глотку, как заправский журналист».

Он подумал так потому, что природа наделила его жизнерадостным характером и он любил пошутить, правда, лишь наедине с самим собою. Он постоянно находил в жизни и в людях что-нибудь забавное и смеялся, смеялся один. Особенно нравилось ему смеяться и шутить, когда он бывал зол. Ведь если человек обуян гневом, выражение злобы появляется на его лице, злость комом подступает к горлу и разливается желчью по всему телу. Но стоит человеку улыбнуться, и всего этого как не бывало: лицо становится приветливым, голос ласковым, дыхание ровным, — человек молодеет. Смех излечивает опухоли, отлично действует на сердце и селезенку, смех удивительно полезен для желудка, печени и почек. Словом, нет такого органа, на который смех не оказывал бы целебного действия. Чудесное, волшебное средство! Оно легко превращает стариков в юношей. И при этом, заметьте, вы не тратите ни единого су. Надо только слегка раздвинуть уголки губ и сделать это как можно непринужденнее… Почему бы нам и вправду не смеяться? Смейтесь же, смейтесь чаще!

И потому он смеялся. А вместе с ним смеялась луна, удивительно напоминающая женское лицо, полное, круглое и открытое, с блестящей глянцевитой кожей, луна, которая посылала на землю покой и безмятежность, чей голубоватый свет действовал на него, словно крем на огрубевшую кожу. Луна была кроткой, нежной, тихой и ласковой, как самая совершенная женщина в мире. Она несла утешение, и он любовался луной, предаваясь своим мечтам.

Больше всего на свете ненавидел он детский крик и женскую ругань и поэтому часто думал, как несовершенны люди, до чего ж им далеко, к примеру, до животных. Взять хотя бы птиц. Слышал ли кто-нибудь, чтобы птенцы плакали? Они тихонько пищат, нежно и мило. Птицы заботливо высиживают и выкармливают своих детенышей, чирикают, воркуют, любовно чистят перышки. И птенчики не лезут то и дело к матери и не докучают ей своими капризами. А мать никогда не ворчит на птенцов. Мир и счастье осеняют их гнездышко. О, если бы дети знали, в чем их истинное назначение! Они не стали бы тереть глаза и заливаться в плаче, доводя отца до сумасшествия, а лепетали бы, смотрели на мир широко открытыми любопытными глазенками, улыбались, играли бы в «иди, птичка, на базар», «лети, аист» и в другие такие же глупенькие игры. А женщины! Они дарили бы мужьям улыбку, ласку, нежные слова, от которых исчезает усталость, и никогда бы — ни днем, ни ночью — не бранились, не ворчали, не хмурились…

Только ни его ребенок, ни его жена не могли понять этих простых вещей. Чуть что, мальчишка начинал реветь, а жена, заслышав его плач, тотчас принималась кричать, проклиная ребенка, а заодно и свою собственную судьбу. В такие минуты он готов был вцепиться жене в горло. Ему хотелось перебить все, что было в доме. Но разобьешь — потом покупать надо, а теперь даже поганый глиняный горшок стоит два хао. И он смирял свой гнев. Выскакивал на улицу и бежал подальше от дома, заткнув уши, как это делают дети, ожидая взрыва хлопушек. Однако он никогда не сердился долго, зная, как это вредно для здоровья. Не слишком ли большая роскошь злиться и зря расходовать силы? Ведь заболеешь — все деньги уйдут на пилюли да микстуры. Поэтому, когда его душила злость, он спешил найти себе какое-нибудь развлечение.

Так было и сегодня. Он любовался луной и смеялся…

Успокоившись, он вернулся в дом. Ребенок уже безмятежно спал, а жена лежала, погрузившись в свои думы. Женщины любят мечтать — что ж, пусть помечтает, пусть… хоть на минуту оставит его в покое. Но жена вовсе не мечтала. Она подсчитывала расходы. Какой уж тут покой? Он осторожно лег в постель. Он лежал на спине, расслабив руки, и дышал медленно, ровно: такое упражнение очень полезно для кровообращения и нервной системы. Каждый вечер перед сном он делал двадцать вдохов, затем закрывал глаза и начинал твердить: «Я вполне здоров, я очень весел, я счастлив, моя жена удивительно милая женщина…»

Говорят, если все время повторять одни и те же слова, то они непременно сбудутся. Это называется самовнушением. И он верил, что в один прекрасный день окажется вполне здоровым, веселым, счастливым, а жена его удивительно милой женщиной. Надо только верить, и слова обретут магическую силу.

«Я вполне здоров, я очень весел, я счастлив, моя жена… Что такое?..» — последние слова он произнес уже вслух.

Дело в том, что поток его мыслей был неожиданно прерван. Ему послышалось, будто жена опросила о чем-то. Он нахмурился, и голос его прозвучал сердито. Жена заворчала:

— Ты что, оглох? Тебя спрашивают, сколько риса продавать завтра: пять корзин?

Пять корзин? Тогда останется всего двадцать. Не густо… С такими запасами им надо будет протянуть до нового года или, может быть, до летнего урожая, потому что от октябрьского урожая ждать нечего, к тому же еще неизвестно, будут ли в октябре деньги на покупку риса. Эта женщина, видно, спятила. Он чувствовал, как закипает в нем злоба, но старался сдержать себя. Он молчал. Молчал — значит, сердился. Но на что, собственно, он сердился?

— Ну так как же? — спросила жена нарочито спокойным тоном.

— Не знаю. Сколько хочешь, столько и продавай. Хоть все. Только не спрашивай меня.

«Как глупо! — подумала жена. — Из-за чего ссоримся? Но раз ему так хочется — пусть злится».

И она не без ехидства сказала:

— Можно, конечно, ничего не продавать. Но как тогда я расплачусь с долгами? И еще проценты набежали!.. Нас просто растерзают! Я уже не говорю о куче мелких долгов, о жалованье сторожу, о налоге, о лекарстве для малыша… У меня голова кругом идет… Ты вот сидишь дома и понятия ни о чем не имеешь, думаешь, осчастливил меня и ребенка. А я, как приду на рынок, такого наслушаюсь! До каких же пор мне терпеть?

— Да кто тебе что говорит! Продавай хоть весь рис и дом в придачу, мне наплевать.

— Наплевать, наплевать!.. Каждое твое слово будто пощечина. Ничего хорошего никогда не скажешь. Небось думаешь, я проматываю деньги, перевожу добро и живу в свое удовольствие. А я день и ночь маюсь.

— Кто же тебя заставляет маяться?

— Жизнь заставляет. Муженек попался непутевый, да еще и бессердечный…

Ссора разгорелась. В довершение ко всему проснулся малыш и принялся орать во все горло. В доме началось что-то невообразимое. В конце концов жена угомонилась. Муж тоже замолчал, но успокоиться уже никак не мог. Он не спал до поздней ночи, ворочаясь с боку на бок. И вдруг случайно он поглядел в открытую дверь, а там… Там по-прежнему улыбалась луна. Ему почему-то стало стыдно, и он отвернулся. Но через минуту снова уставился на луну. Смотрел и улыбался ей…

На следующее утро, проснувшись, жена увидела, что муж ее уже встал и успел принарядиться.

— Пойду в город, — сказал он.

Жена помрачнела. Опять за свое! Каждый раз после ссоры он на несколько дней исчезал и на последние деньги кутил.

«Никто не пожалеет — так хоть сам себя пожалею, — оправдывался он перед собственной совестью. — В самом деле! Неужто человек живет только для того, чтобы мучиться!»

А если в доме не было ни су, он отправлялся к кому-нибудь из знакомых и оставался там на несколько дней. Друзья любили этого чудака, который не утомлял их заумными разговорами, был интересным собеседником. К тому же никому из них в голову не приходило, что он ходит по гостям ради еды, хотя все знали о его бедности. Словом, ему везде были рады. Он мог бы уйти из дому на неделю или даже две, не рискуя умереть с голоду. И этим он пользовался, чтобы припугнуть жену. Чуть что, тотчас же заявлял:

— Пойду в город.

— Ступай, куда хочешь, — сердито отвечала жена…

Но сегодня он не стал грубить ей в ответ, лишь посмотрел на нее укоризненно и печально. Сегодня он не собирался ждать, пока пройдет злость, как это бывало прежде, когда, измученный и усталый, он жаждал хоть какой-нибудь перемены. Нет, на этот раз в нем не было злости. Размышляя всю ночь, он понял, что жена его не заслуживает упреков. Разве виновата бедная женщина в том, что голова ее вечно забита мыслями о долгах, что ее одолевают сотни забот, что весь день, не зная отдыха, она хлопочет по хозяйству и не может ни поесть, ни поспать спокойно, потому что ребенок либо плачет, либо терзает ее грудь. Конечно, тут никакого терпения не хватит, поневоле станешь сварливой. Ведь раньше она не была такой. Да и сейчас, если облегчить ей жизнь, избавить хотя бы от части забот, дать немного отдыха, она снова станет спокойной и веселой. Но для этого нужны деньги. Значит, надо искать работу. До каких пор он будет слоняться без дела? Врачи говорят: «Вам надо некоторое время пожить в деревне». Но стоит ли слушать советы этих господ? Да и чего бояться смерти, особенно больному человеку. Опостылевшая жизнь куда страшнее.

К вечеру, совершенно обессиленный, он вернулся домой. Зато на сердце было легко. Он дал себе слово не сердиться, даже если ребенок будет плакать, а жена ворчать. Но в доме было тихо. Он остановился у двери и прислушался. Мать играла с малышом.

— Маленький, позови папу. Папа! Где папа? Папа! Позови его… Папа, наверное, улыбается сейчас какой-нибудь моднице…

Голос жены звучал ласково и печально. Должно быть, она в этот момент с нежностью думала о муже, и ей приятно было произносить любимое имя. От волнения на глаза у него навернулись слезы. Он толкнул дверь и вошел. Женщина вздрогнула, и в глазах ее вспыхнула радость.

— Ты вернулся?!

Но она тут же застыдилась и опустила голову, вероятно вспомнив об утренней ссоре. Он виновато улыбнулся. Жена тоже улыбнулась и шутливо погрозила ему пальцем.

— Дорогая, ты не будешь больше огорчаться. Скоро я получу место, — сказал он.

— Какое место?

— Место учителя.

— А-а… Но это невозможно. У тебя слабое здоровье, отдыхай, пока окончательно не поправишься. Да и здоровому я бы не разрешила тебе взяться за такую нервную работу.

— Перестань выдумывать.

— Как выдумывать? А врачи что говорят?

Он громко рассмеялся.

— Врачи, врачи… Я очень их уважаю, но мне нужны деньги. Я вернусь в город и опять буду работать учителем.

— А я тебе говорю, что не…

— Какие могут быть разговоры? Через три дня я ухожу, вот и все.

— Никуда ты не пойдешь.

— Нет, пойду!

— Я скорее умру, чем отпущу тебя!

— Ну и умирай!

— Ах вот что! Ты, значит, смерти моей хочешь?

— Да, хочу. Мне надоели твои обезьяньи ужимки!

Кровь бросилась жене в голову. Конечно, муж не мог сказать такого всерьез, но ей все равно стало очень больно. А может быть, он высказал свою затаенную надежду? Комок подступил к горлу женщины, она лишилась дара речи, но в следующее мгновение на мужа градом посыпались упреки:

— Ты прав! Уж лучше умереть, чем жить, как я живу! Думаешь, я стану молить небо послать мне долгую жизнь? Нет! Но ты забыл, что я еще не старуха!

Жена все больнее и больнее укоряла мужа. Пусть знает, на какие жертвы она идет ради него! И это была сущая правда. Он задумался. Ему стало тяжело, невыносимо тяжело. Небо покарало его: больной и ни на что не годный, он живет за счет жены. Он и сам остро чувствует свое горе, а тут еще жена донимает его своими укорами. Неужели она хочет унизить его? Это слишком жестоко…

— Хватит, не будем больше… — дрожащим голосом произнес он. — Ты не должна говорить так… Я и без тебя знаю…

— Что? Что знаешь? — не унималась жена.

Они не переставали оскорблять друг друга, и каждый считал себя правым. Им и в голову не приходило: будь они сдержаннее, они бы славно жили, потому что любили и жалели друг друга. И вот теперь они выискивали самые обидные слова, чтобы как можно больнее задеть один другого. В конце концов жена, схватив ребенка в охапку, всхлипывая, выбежала в соседнюю комнату. А муж продолжал сидеть, обхватив голову руками и плотно сжав губы. Злость бушевала в нем. Ох, как бушевала!

И вдруг он рассмеялся. А что, если жена настолько пристрастилась к ссорам, что без них жизнь кажется ей и вовсе безотрадной? И он решил остаться дома, чтобы время от времени тешить жену ссорами, раз это ей так необходимо. Здесь как в теннисе или фехтовании: кто кого!.. Он расхохотался.

Ведь смех — это испытанное средство от всех бед…

1941

Перевод Н. Никулина.

ПАРА СВИНЫХ НОЖЕК

Даже имя его звучало странно. Что стоило назвать человека Кео, Кот или Ха или, на худой конец, Донг. Все было бы лучше. Так нет, его нарекли Чать Ван Доань. Не имя, а пушечный залп. Громыхает прямо в ухо.

И физиономия у него была преотвратная, вся какая-то перекошенная. Скулы торчали угрожающе. А щеки словно нарочно ввалились, выпячивая скулы. Нос, сдавленный у переносицы, брал свое, расплющиваясь книзу, чтобы усесться на изрядном черном полумесяце — ни дать ни взять буйволовы рога. Но это были усы. Они то шевелились и подрагивали, то застывали неподвижно. Зубы росли вкривь и вкось, раздвигая губы, будто собравшись вцепиться в первого встречного, точь-в-точь как у собак, скалящихся друг на друга. Все это еще бы можно было ему простить. Кто знает, не виновата ли здесь повивальная бабка? Хуже, что и глаза его — а в них отражена душа человека — тоже внушали отвращение. Узкие, маленькие, они бегали по сторонам, подмаргивая и поблескивая, словно насмехаясь над всеми и презирая всех и вся. То уставятся на вас нагло, то косятся с ехидцей. Они взирали на мир с гордостью и самодовольством, словно очи славного мужа, чье единое слово может сдуть человека прочь, как пушинку. И глядеть-то на них было тошно!

Даже волосы Чать Ван Доань стриг не как все люди. По особенной моде. Сам он свою прическу называл «спереди прогресс, сзади бонза». Со лба несколько длинных прядей зачесывались кверху. А выскобленный бритвой затылок напоминал здоровенный грейпфрут. «Для чистоты», — пояснял он, щелкая языком. Это — будучи в хорошем настроении. В дурном настроении он ничего подобного не говорил. Да и вообще он не любил говорить о себе. Пусть, мол, толкуют о нем что угодно; он все одно поступит по-своему. Зачем еще объяснять да оправдываться?

И ел, и одевался он на свой лад. Ну, о еде распространяться нечего. У себя в дому всяк ест и пьет, как ему нравится. Сосед — по-одному, я — по-другому. У каждого свой уголок, где ему хорошо и вольготно, это хоть немного облегчает нам жизнь. Запри за собой дверь и выделывай что угодно, тут уж тебе на всех начхать. Зато на улице всякой свободе конец. Изволь приодеться да вести себя поприличней. И все это — ради посторонних глаз. Именно ради них; и хотелось бы мне отыскать человека, который не жаждет им угодить хоть самую малость. Ну, а если кто желает ублажить их в полную меру, это, скажу я вам прямо, только к лучшему. Но Чать Ван Доань был не таков. Едва речь заходила о его манере одеваться, люди вспоминали зиму. Когда же, как не зимой, иные люди напяливают на себя что ни попало — не красоты ради, а чтобы согреться. Так и Доань: всю зиму напролет расхаживал он в пардесю[16], буром, как собачья шкура. Он приобрел это свое одеянье, еще когда был солдатом в Европе, и отдал за него в то время тридцать семь франков. Сукно — первый сорт! С тех пор, почитай, миновало годков тридцать — не меньше. Подкладка давно изодралась. А верх хоть бы что. И грело пардесю жарче десятка стеганых телогреек. Он не снимал пальто ни днем, ни ночью; в нем ел и спал, прогуливался и занимался делами. Жаль, осталось оно без единой пуговицы. Но он пришил к каждой поле по здоровенному куску толстого крученого шнура. Шнуры эти походили на весла. И, шагая по полю за плугом, он стягивал их узлом на спине. Прочно и на вид прилично, не хуже шитого пояса. На прогулке же или по дороге в динь[17] он развязывал шнуры, и они болтались под длинными полами. А он знай вышагивал с невозмутимейшим видом. Кто бы посмел в такой миг утверждать, будто в этом пардесю пашут землю?! А если и окажут, что с того?

* * *

По словам деревенских старичков и стариц, Чать Ван Доань был сыном одного полоумного старика. Тот промышлял рыбною ловлей. Заработает донг-другой и тотчас пропьет. Все потому, что не было у него жены; вернее, была, да померла. Вот только оставила ему сына. Сынок весь пошел в отца: подрос и стал рыбаком да горьким пьяницей. Жили они оба в шалаше у реки. Люди что ни вечер, проходя мимо, слышали, как они хохочут, словно одержимые. Небось упились вконец. А человек во хмелю забывает все тяготы и заботы. Короче, считает себя счастливцем.

Но однажды студеной зимней ночью старик неведомо как свалился в реку и утонул. Течение здесь быстрое. И тело его унесла вода. С тех пор в маленьком шалаше у реки не слышно было безумного смеха. Сын вскоре затосковал.

Он бросил свою деревню и пошел бродить по свету. Обошел всю Южную землю[18].

Ему нипочем были лесные чащи и горные выси. Он побывал и в Лаосе, и в Камбодже. Забредал даже в Сиам. Но страны эти близко — рукой подать. А ему хотелось отправиться далеко-далеко. И вот он в один прекрасный день записался в солдаты, чтобы поехать в Европу. Было это в году миль неф сант каторз[19].

Потом война кончилась, его посадили на пароход и отправили восвояси. Он остался цел и невредим. Ни бомбы, ни пули его не задели. Как-то приятель его, в прошлом премудрый конфуцианец, рассказал ему об одном знаменитом воине Танской империи. Удалец этот десятки раз был на грани смерти, но смерть его не брала. Чать Ван Доань слушал и похохатывал: уж больно похож был он сам на этого молодца. Выходит, и ему смерть нипочем. Тут он уверовал в свою судьбу. А человеку со счастливой судьбой на все наплевать. Ему ни в ком нужды нет.

В деревню свою он воротился женатым, с большими деньгами (по тем временам и сто донгов серебром считались крупною суммой) и великой амбицией. Он раскошелился, велел забить быка и свинью и выставил угощение всей деревне. Люди собрались, попировали и стали с тех пор величать его господином. Это его-то, безродного, чей отец-рыболов сдуру утоп в реке, его, что, бросив свою деревню, ошивался бог знает где на чужбине, возвели прямиком в старейшины! Да кто же такое вынесет? А он сразу сел отцам деревни на шею, им теперь и головы не поднять. Ну, да все это одни словеса. Разве что им и впрямь пришлось потесниться, чтоб отвести ему место на устланном циновкою почетном возвышении в дине. Потесниться ради этакого проходимца, который даже родителя своего не схоронил как положено! Позор, да и только! Каково почтеннейшим старостам с этим смириться? И они порешили между собой ни в чем не давать ему воли, а буде откроет рот, пусть подавится собственным языком. Настрадался он с ними немало. Завидят его на крыльце диня — и ну изводить придирками да насмешками. Начнут, бывало, с головы — она, мол, вся у него в космах, как у утопленника (это намек на позорную смерть родителя), а кончают пардесю, дырявым и драным, как старая верша (здесь намекалось на рыбацкую снасть). Не забывали они ни кривых зубов его, ни растительности на лице, ни самого лица, задранного к небесам. Но Доаню, спесивому и упрямому, все было нипочем. Он знай себе ухмылялся да посмеивался. И не удостаивал взглядом ни самих старост, ни шелковых их одеяний, пропахших кислятиной. Но зато он вникал все глубже в темные их делишки. И вот в один прекрасный день он заставил четырех почтенных старейшин держать ответ в уезде за присвоение общинных наделов. В другой раз он притянул еще кого-то из них за растрату общественных денег. Потом он вывел на чистую воду… Затем… И снова… Раз пять или шесть терпели они убытки и поношенье. Оно и понятно: злодейства их не сосчитать, как листья в лесу. И пусть все прочие были слепы, он-то слеп не был. Доань раскрывал преступленья старейшин одно за другим, решив во что бы то ни стало изобличить их до конца. Старост обуял страх. Пришлось им примириться с Доанем. Они собрались уж совсем заткнуть ему рот лакомыми кусками. Только он на наживку не клюнул, знал: заглотишь приманку, да и угодишь к дьяволу в петлю. Впрочем, он согласился не затевать больше тяжб. Едва отцы деревни начали трепетать перед ним, он проникся презрением к ним. И глядел на них как на забаву для детворы. Разве что высмеет их с пьяных глаз…

* * *

В прошлом году справляли деревенский праздник. В последний день его закололи свинью, и решено было, совершив жертвоприношенья, задать пир на весь мир. Слова «на весь мир» здесь означали «для старост». Потому как, если простому люду охота попировать, для него вокруг диня понаставлены лавчонки да пивные.

Всю церемонию жертвоприношенья господин Доань проспал дома. Он не был сведущ в этих делах, да и не желал менять свое пардесю на широченный торжественный халат с длинными рукавами. Отцы деревни охотно ему это прощали. Зачем, мол, ему затруднять себя: они на него и не рассчитывали, пусть себе отдыхает в доме. Им же, старостам, легче!

Но он не усидел дома. Едва завершилось жертвоприношенье, все узрели Доаня: сунув руки в карманы бурого пардесю и задрав голову к небесам, он шагал в сторону диня. И издалека-то на него смотреть было тошно! Но разве прогонишь его назад? Отцы деревни сладко заулыбались, приветствуя и приглашая его:

— О-о, господин Доань!.. Милости просим… А мы уж совсем заждались… Сюда, сюда пожалуйте. Будьте подателем наград…

Но он замахал руками, не вынимая их из карманов. Полы захлопали, разошлись раз… другой, выставив на обозренье веслоподобные шнуры. Это означало отказ.

— Что вы, что вы, почтеннейшие! Не беспокойтесь из-за меня. Развлекайтесь. Мне, солдату, привычней пройтись прогуляться, чем восседать в раздумьях.

Он подмигнул им несколько раз кряду.

— Да уж знаю я вас! — с понимающим видом молвил один из старост. — С виду вы пожилой, а сердцем молоды. Решили небось на девиц глянуть.

— Ваша правда!

Но господин Доань не пошел глядеть на девиц. Он постоял тут, постоял там. Потом приблизился к двум кухарям, раскладывавшим угощенье, и уставился на блюда. Поглядел и давай помогать им делить порции. Где возьмет лишний кусок, куда доложит, одну долю уравняет с другой. А старосты, видя такую его простоту, посмеивались втихомолку. Что взять с невежды? Делить яства — дело кухарей. Ему ли в это встревать? Зря только руки марает.

Вскоре все увидали, как он громогласно толкует о чем-то под баньяном. Минуту-другую спустя он уже хохотал с ордой деревенской детворы, глядя куда-то в ржавый бинокль. Кухари в положенный срок подали угощенье. И старосты послали кого-то чином пониже за господином Доанем. Тут лишь он устремил свои стопы, точнее — громыхающие туфли к диню. А там заварилась суматоха. Отцы деревни допрашивали кухарей, куда подевались две свиные ножки. Ведь их должно быть четыре. Какую свинью ни возьми… Четыре ножки — четырем виднейшим мужам. Таков обычай деревни издревле и доныне. И пусть ни один из четырех не сохранил зубов, чтоб управиться со свиной ножкой, отказываться от нее никто не желал. Легко ли — единственный кусок на всю деревню!.. И ничего не придумаешь!.. Если осталось две ножки, кто удостоится чести, кто — нет? Все это кричали они кухарям. Те побелели. Потом стали честить друг друга. Каждый валил вину на другого: тот, мол, недоглядел. Ну, да старостам кто ни виновен — все едино! Недоглядели — пусть выставляют честной компании бетель и выпивку!.. Лишь господин Доань не промолвил им слова. И знай себе ухмылялся: уж он-то где только не побывал, навидался вещей похлестче этих свиных ножек. Они и слова-то доброго не стоят. Эко диво, с чего было шум поднимать?!

* * *

Старосты покончили с выпивкой, кухари убрали посуду. Снова певцы завели песни. И господин Доань теперь уж уселся раздавать награды.

— Старайтесь-ка, да получше, — сказал он музыканту, — иначе дело не выгорит. А уж кто мне угодит, за наградой не постою.

— О да, ваша милость! — ответила за того певица.

Потом обе певицы, уверовав в щедрость господина Доаня, стали: одна по правую от него руку, другая — по левую… Песня закончилась, музыкант опустил свой дан, певицы уронили на бедра руки, державшие фать[20]. Господин Доань встал, погрузил руки в карманы пардесю, бурого, как собачья шкура, и объявил:

— Уж если я что обещал, непременно исполню. Жаль только, деньги все вышли. Жалую вам дары, они, пожалуй, подороже денег…

Тут он извлек из кармана руку со свиной ножкой и дал ее музыканту. Затем вынул другую руку — опять со свиной ножкой, и отдал ее певице. Покончив с этим, он обернулся и сказал:

— Привет вам, почтеннейшие! Вы уж позвольте мне, невеже…

И повлек свои стучащие туфли сквозь толпу простого люда, который приветствовал его взрывами хохота, громыхавшего, точно телега на ухабах.

1942

Перевод М. Ткачева.

СЛЕЗЫ

Человек представляется злым

Лишь сухим глазам эгоизма,

Влага слез — это дивная призма,

И в ней мир предстает нам иным.

Франсуа Коппе[21]

Пропели первые петухи. Диен открыл глаза, но из постели вылезать не хотелось. Почти всю ночь он не спал. Малыш до утра метался в жару. Он болел уже несколько дней, и жена не отходила от него ни днем ни ночью — совсем измучилась и стала раздражительной. Диен старался помочь ей чем мог — подавал лекарство, воду. И сейчас, после бессонной ночи, он чувствовал себя вконец разбитым.

Диен с трудом сел на постели и спустил ноги на пол. Светало. Жена и мальчишка-слуга уснули, видимо, совсем недавно. Диен не хотел никого тревожить и, чтобы не возиться с завтраком, решил не есть вовсе. Лучше пораньше выйти, чтобы не упустить часы утренней прохлады. Умывшись, он подошел к шкафу, оделся, сунул в карман бумажник, затем запер шкаф и тихонько положил ключ жене в карман. Но она сразу же проснулась.

— Уже уходишь?

— Да.

— Разбуди мальчишку, пусть приготовит тебе поесть.

— Не стоит, провозишься с завтраком, придется идти по солнцепеку.

— Смотри, раньше вечера не вернешься, разве можно весь день быть голодным?

— В городе поем, получу деньги и зайду в харчевню.

Диен направился к выходу, но жена снова окликнула его:

— Да, чуть не забыла! На обратном пути зайди к лекарю и возьми у него лекарство.

— Так ведь Тюен еще этого не выпил.

— Не для него, для Хыонг! У нее на лице опять сыпь.

— Ерунда! Дай какого-нибудь отвара, и все как рукой снимет! Сейчас за самое дешевое лекарство берут не меньше донга. Если от каждой болячки глотать лекарства, скоро есть нечего будет!

— Ну и пусть! Лекарство нужнее. Я уверена, что это снова лишай. Запустишь — пойдет по всему телу, тогда несколькими донгами не отделаешься. Помнишь, как было в прошлый раз?

— Тогда она была совсем крошка, а после пяти лишаи разве бывают?

— И у восьмилетних бывают, еще как бывают! Так что денег не жалей, здоровье дороже! Слышишь? Купи непременно.

— Ладно, куплю. Одному лекарство, другому лекарство… Из-за этих лекарств по миру пойдем.

Продолжая ворчать, Диен вышел. Жалованья его едва хватало на еду, он мог позволить себе лишь самые необходимые расходы, и каждую трату приходилось тщательно рассчитывать. Лекарств, сколько ни покупай, все мало, уж кому-кому, а ему это хорошо известно. Диен сам часто болел и ненавидел лекарства. Пользы от них никакой, только желудок расстраивают. Одному богу известно, сколько он их выпил. А что толку? Денег ухлопал уйму, а болезни как были, так и остались. Наконец, разозлившись, он решил не брать больше в рот ни микстур, ни таблеток. И ведь не умер! Напротив, бросив глотать всю эту пакость, стал чувствовать себя гораздо лучше. Да что говорить! Если бы лекарства обладали той силой, которую им приписывают, богатые жили бы вечно, а бедняки давно бы уже все вымерли. А госпожа Хан Хынг, которая ссужает ему деньги из расчета десяти процентов? Разве оставалась бы она бездетной? У нее в доме небось полно женьшеня, корицы и других снадобий. Или взять Дак, у которой были неудачные роды. Ей давным-давно пора бы покинуть этот мир, а она все живет и иногда заходит к ним, скрюченная, едва волоча ноги, чтобы выпросить пять су на лепешки…

Подобными рассуждениями Диен утешал себя всякий раз, когда нужно было сэкономить деньги. Неизвестно, верил ли он в них сам, но жена его, во всяком случае, думала иначе. Для нее вся жизнь заключалась в детях. Ради детей она готова была голодать и ходить в лохмотьях, могла унизиться перед чужими людьми. Ей ничего не стоило продать кухонную утварь или заложить сад, лишь бы раздобыть денег на лекарства. Она сходила с ума, если кто-нибудь из детей простуживался, а когда они кашляли, сама ощущала боль в груди — совсем как героиня из старинного европейского романа.

«Все женщины таковы, и нечего на них сердиться, — говорил себе Диен, шагая по дороге в город. — И они должны быть такими». Будь его жена равнодушна к детям, он первый осудил бы ее и стал презирать. Раздражение быстро прошло, и Диен стал подсчитывать предстоящие расходы. Всего он получит тридцать донгов, семь должен аптекарю, да еще три придется отдать за новое лекарство, один донг уйдет на еду — это уже одиннадцать. Если прибавить еще проценты по долгам, взносы в кассу взаимопомощи, то почти все тридцать уйдут. А на что жить целый месяц? Где брать деньги на еду, стирку, парикмахерскую, чаевые почтальону, когда тот приносит письма или газеты? Снова занимать! Диен вспомнил о старых долгах, о книге, которую мечтал купить уже много месяцев, о выставленной в витрине швейной мастерской рубашке, которая дорожала из месяца в месяц… И вот сейчас он снова должен выбросить десять донгов на лекарство. Будет ли когда-нибудь конец его мучениям? Горечь наполнила сердце Диена. Но он больше не сердился, лишь тяжело вздохнул, думая о своей несчастной судьбе.

К десяти часам Диен добрался наконец до почтового отделения. Солнце палило нещадно. Ноги Диена были в пыли, рубашка намокла от пота, лицо раскраснелось. Прежде ему не приходилось лично получать письма на этой почте. Костлявый почтмейстер, прочитав имя в предъявленном ему паспорте, даже рот от изумления разинул. На это имя поступало много писем, газет, бандеролей, и его здесь хорошо знали. Адрес обычно бывал напечатан на машинке, а письма — на форменных бланках, поэтому почтмейстер был уверен, что Ле Кы Диен из Фуниня богатый и важный господин. И вот теперь этот господин стоял перед ним — тощий, как зубочистка, молодой человек в дешевом костюме, старой белой шляпе, которую давно не чистили, и босиком. Осмотрев своего клиента с ног до головы, почтмейстер спросил:

— На чем, мосье, вы так рано приехали из Фуниня?

— Я пришел пешком, — ответил Диен.

— Так быстро? Впрочем, до нас не больше двадцати километров. Вероятно, в ваших краях трудно достать рикшу?

— Рикш сколько угодно, но я предпочитаю ходить пешком. Рикши мне не по карману.

Столь прямого ответа почтмейстер не ожидал. Смущенный тем, что поставил Диена в неловкое положение, он попытался загладить оплошность шуткой:

— Ну и молодец! Эти рикши дерут с нас три шкуры. Будь все такими, как вы, им пришлось бы умерить свои аппетиты. Да, те, кто презирает студентов, говоря, что они и пешком-то ходить не умеют, могут попасть впросак.

Чувствуя доброжелательность, Диен улыбнулся:

— Я еще дома решил, что весь путь проделаю пешком, поэтому опасность со стороны рикш мне не угрожала. Слава богу, я еще не старик! Сами подумайте, уж если рикша может без отдыха везти меня из Фуниня сюда, то я и подавно могу проделать тот же путь один, без груза.

— Конечно! Конечно!

Почтмейстер с готовностью закивал головой, улыбаясь Диену в то время, как тот расписывался в ведомости. После этого он радушно предложил ему немного отдохнуть и выпить стакан воды. Диен сразу согласился — он очень устал, и его мучила жажда. Но едва он поднес стакан к губам, как в комнату вбежал сынишка почтмейстера, и Диен замер от ужаса: правила приличия требовали дать мальчику несколько хао, а у него в кармане было пусто. Залпом проглотив воду, Диен поспешно встал и начал прощаться с гостеприимным хозяином.

— Куда же вы? Отдохните!.. Сейчас самая жара…

— Прошу прощения, меня ждут неотложные дела…

— Ах, у вас, наверное, еще денежный перевод? Тогда не смею задерживать! Сын! Как тебя учили прощаться со старшими?

Диену стало мучительно стыдно. В такие минуты он особенно остро чувствовал, что бедность унизительна, Опустив голову, Диен выбежал на улицу, бормоча что-то себе под нос. Почта осталась позади, а щеки Диена все еще горели от стыда. Конечно, почтмейстер решил, что он бессовестный скряга или не знает приличий. Диен шагал, сердито причмокивая губами.

Пустой желудок все более настойчиво напоминал о себе. Земля, словно раскаленное железо, жгла босые ноги. От усталости ломило тело. Диену хотелось плакать. Отчего? От голода или усталости? От того, что почтмейстер мог о нем дурно подумать? Стоит ли обращать внимание на такие мелочи! Надо быть выше их! Но тщетно Диен старался настроить себя на философический лад. Чувство тоски все сильнее охватывало его.

На главном почтамте пришлось долго ждать. Желающих отправить или получить деньги было много. Диен терпеть не мог толкаться в очередях, но другого выхода не было. Он сразу убедился, что хорошие манеры здесь, на почтамте, никому не нужны.

— Прошу вас, господин, не откажите в любезности, — начал было Диен, протягивая кассиру документы, но тот грубо оборвал его:

— Какая тебе еще любезность? Жди!..

От неожиданности и смущения Диен даже поперхнулся. Почему он так груб? Диен раскаивался в том, что был так вежлив с этим хамом. Ни на кого не глядя, кассир продолжал быстро строчить пером, насупившись и бормоча что-то себе под нос. Казалось, он ненавидит всех, кто пришел за деньгами и доставляет ему хлопоты.

Напустив на себя высокомерный вид, Диен молча ждал… Наконец кассир поднял голову. Сразу же к его окошку потянулись десятки рук с документами. Кассир хватал паспорта и один за другим швырял на стол. Затем, все еще ворча, развернул их все и приготовился выплачивать деньги. К счастью для Диена, его извещение о переводе лежало сверху. Кассир сделал отметку в ведомости, списал номер паспорта и бросил его Диену. Вслед за паспортом полетела пачка замусоленных и рваных ассигнаций. Диен поморщился: в деревне не любят рваные бумажки. Он проверил пачку: ни одной целой банкноты. Конечно, нечего и думать получить все новые, но пусть заменят хоть одну, разорванную в трех местах и залитую чернилами. Однако кассир энергично замотал головой:

— Ничего не знаю! Ничего не знаю!

Диен взорвался и, побагровев от возмущения, бросил деньги обратно в окошко.

— Разве такие деньги возьмут в лавке? — крикнул он.

Тут кассир вскочил с места и набросился на Диена:

— Ты как разговариваешь? В тюрьму захотел?

Диен вспомнил о своей убогой шляпе, изношенном костюме и понял, почему кассир с ним так обращается. Поэтому он решил перейти на французский язык:

— Вам следует быть повежливее и не забывать, за что получаете жалованье. Вам платят за обслуживание клиентов, а вы обращаетесь с ними, как с нищими, которые пришли за милостыней, — сказал Диен каким только мог внушительным тоном.

Кассир был ошеломлен. Слова застряли у него в горле, лицо стало кирпичным. Он грузно опустился на стул, но затем подобрал деньги и снова швырнул их Диену.

— Не возьмут в лавке — выбросьте!

Струя воздуха от большого вентилятора под потолком увлекла одну из ассигнаций. Диен поспешно выбрался из толпы людей, нетерпеливо оттолкнувших его от окошка, и устремился за бумажкой, но при этом сбил с ног ребенка лет пяти, который пришел сюда с матерью. Диен поспешил поднять мальчика, отряхнул и поправил на нем одежду, но за это время ассигнации и след простыл…

У Диена был настолько растерянный вид, что стоявшие вокруг захихикали. Досадуя, что попал в дурацкое положение, Диен стремительно выбежал на улицу и зашагал прочь, не смея поднять головы. Лишь выйдя из города, он замедлил шаг. Итак, целый донг потерян! Злость душила Диена. Он ругал кассира, ругал самого себя! Конечно, он сам тоже виноват. Надо было взять эту злосчастную бумажку, отнести в банк и там обменять! Мысли Диена упорно возвращались к потерянному донгу, и чувство досады не проходило. Чтобы возместить потерю, Диен не стал обедать и поплелся прямо домой.

Когда Диен добрался наконец до своего жилища, уже смеркалось. Он едва волочил ноги от усталости и даже слегка хромал. Но не успел он войти во двор, как навстречу раздался голос жены:

— Лекарство принес?

Тут только Диен вспомнил о данном ему поручении. Ни слова не ответив, он подошел к чайнику, налил себе воды и жадно выпил. Он пил стакан за стаканом, не обращая внимания на заструившийся по всему телу пот. Напившись в конце концов, он тяжело вздохнул:

— Забыл!

У жены даже дух занялся от негодования.

— Забыл! Всю жизнь забываешь… Деньги пожалел, вот что! Забыл!.. Да как можно забыть такое? Ребенок болен, а он… Это же подло!..

Диен с трудом удержался, чтобы не схватить жену за горло. Бессовестная! Он столько вынес за сегодняшний день, а она еще смеет ругаться, хочет доконать его.

— Замолчи! Заткни глотку! — рявкнул Диен с перекошенным от ярости лицом.

— Молчать?.. Чего захотел! Да ты взгляни на ребенка. У нее все личико распухло от сыпи, даже глаз не видно.

Лицо у девочки действительно сильно распухло. Диен посмотрел на дочь, и жалость комом подступила к горлу. А жена продолжала кричать на весь двор:

— Деньги… деньги пожалел! Погоди, вот она умрет, тогда все деньги тебе останутся!

И снова Диена охватила ярость. Глаза его налились кровью. Дрожа от гнева, он заговорил, брызгая слюной, подкрепляя каждое слово энергичным взмахом руки:

— И пусть умрет! Пусть! К чему ей жить, если она вечно болеет? Сама мучается и людей мучает. Пусть лучше умрет! Эй, Бинь, — позвал он слугу.

Ответа не было.

— Куда запропастился этот поганец? — сердито спросил Диен у дочери.

— У него опять разболелся живот, и он отправился домой — запинаясь, ответила испуганная девочка.

— И этот еще! Чтоб ему тоже сдохнуть! Работать — так не заставишь, вечно со своим животом…

Диен вошел в комнату, сорвал с себя одежду и в изнеможении упал на постель, тяжело дыша, будто загнанная лошадь. Он все еще был во власти гнева и чувствовал себя настолько разбитым и несчастным, что готов был позавидовать любой бездомной собаке. С самого утра он ничего не ел, сбил в кровь ноги, обгорел на солнце. Чтобы сэкономить деньги, он отказался даже от чая, а сколько пришлось вынести унижений! Разве все это не ради семьи? Но жене на все наплевать. Ни одного слова благодарности и утешения. Не успел прийти, как она подняла скандал. И все из-за проклятых лекарств. Скажите пожалуйста! Не верит, что он забыл. Пусть бы и вправду хотел сберечь деньги. Ну и что же? Разве это дает право поносить его, как последнего негодяя? Зачем он экономит, ради кого мучается, отказывает себе в любой мелочи? Сколько раз жена сама говорила, что надо сшить ему новую рубашку? Он поддакивал, а у самого и в мыслях не было согласиться. В конечном счете все деньги идут на нее и детей. А теперь, видите ли, его называют бессовестным, деньги он жалеет… Для кого, спрашивается? «Довольно, — с горечью думал Диен, — нечего больше о них заботиться, уйду куда глаза глядят. — С каждой минутой он чувствовал себя все более несчастным. — Дети умрут? Пускай! Тогда жена хлебнет горя, поймет, как она была неправа!»

Его угрюмые мысли прервал голос жены, донесшийся со двора:

— Поди узнай, будет ли отец ужинать. Если он голоден, я что-нибудь приготовлю.

Диен проглотил слюну. Голод давно его мучил, но сейчас это доставляло даже какую-то горькую радость. Ему хотелось страдать еще сильнее. Поэтому, когда дочь вошла в комнату и робко спросила, хочет ли он есть, Диен сердито крикнул:

— Не буду я ужинать!

Девочка едва не расплакалась и выскочила во двор. Пошептавшись о чем-то с матерью, она снова подошла к отцу:

— Папа, ты, может быть, хочешь фасолевого супу? Мама сварит…

— Не хочу!

Видя, что муж рассержен не на шутку, жена сама вошла к нему в комнату.

— Разве ты уже поел сегодня? — ласково спросила она.

Диен не отвечал. Помолчав немного, жена продолжала:

— Но если ты и поел в полдень, то сейчас наверняка опять голоден. Или так устал, что рис в глотку не лезет? Давай я тебе что-нибудь другое приготовлю?

— Сказал, не буду, значит, нечего приставать!

Жена ничего не сказала и пошла укладывать ребенка. Ее расстроенный вид доставил Диену мрачное удовольствие. Но в этот момент он услышал, как по кирпичной дорожке застучали деревянные башмачки. Потом все стихло, а еще через мгновенье до Диена донеслись звуки, похожие на всхлипывание. Он догадался: это маленькая Хыонг обежала вокруг дома и остановилась за стеной напротив его кровати. Что она делает? Сморкается или плачет? Диен прислушался. Ну конечно, девочка плачет. Внутри у него будто что-то оборвалось. Горькие и злые мысли, еще мгновенье назад державшие его в своей власти, исчезли без следа. Диен представил себе опухшее, все в сыпи личико дочери, которая тщетно старалась сдерживать слезы. Еще совсем маленькая, она уже научилась плакать тайком и каждый раз старалась забиться подальше в укромный уголок, чтобы никто не услышал. Диен ощутил острую жалость. Несчастный ребенок! Мало того, что все время хворает, так еще с утра до вечера мать бранит ее, часто без всякой причины. Но удивительное дело! Думая об этом сейчас, Диен нисколько не винил жену. Ведь она горячо любила детей, потому и ругала их, не могла оставаться спокойной, когда что-нибудь случалось. Да и он сам сейчас обидел жену по той же причине. Поистине страдания ожесточают сердца. Люди ведь не святые, особенно те, кому тяжело живется. Кто может сохранить спокойствие и не стать сварливым и раздражительным, изнывая под бременем забот и тягот, которым нет конца? Если сам оказался жертвой несправедливости, чаще всего срываешь злость на близких. Никто не станет скандалить просто так, без всякой причины… И с женой он поссорился сегодня совсем не случайно.

И еще он подумал, что нельзя винить кассира на почтамте, который так грубо обошелся с ним. Наверное, у этого кассира огромная семья и он так же беден. После целого дня работы, с головой, распухшей от цифр, счетов, невыполненных поручений, этот человек, усталый и издерганный, возвращается домой. Но и дома ему нет покоя. Старшие дети орут и дерутся, младшие ревут, жена молчит и дуется либо закатывает истерику, а ночью рассказывает о своих бесчисленных заботах. Кредиторы приходят требовать уплаты долгов. Он вынужден вникать в десятки хозяйственных дел, изыскивать деньги… Наконец он засыпает… И видит во сне, что он выиграл по лотерее, а утром просыпается с горьким чувством разочарования, снова идет в свою осточертевшую контору и снова видит лица опостылевших клиентов. Каждый норовит пролезть к окошку и получить деньги первым…

Диен вдруг вспомнил мелкого чиновника, бывшего соседом в ту пору, когда он еще работал учителем одной из частных школ в пригороде. У чиновника была большая семья: пятеро детей, жена, мать, теща и сестра. Он вечно ходил в потрепанном костюме, в рубашке, пестревшей заплатами, с воротником, протертым насквозь. Вот уж кто действительно не знал, что такое тишина. В доме у него вечно плакали дети, свекровь ругалась с невесткой, сестра подпускала шпильки обеим. И каждый винил в своих бедах другого. Должно быть, поэтому чиновник не очень-то спешил домой по вечерам и возвращался, когда на улицах уже зажигались фонари. Он усаживался и, ни на кого не глядя, поспешно съедал несколько чашек риса. Потом брал зубочистку и ложился, но отдохнуть ему никогда не удавалось. Теща донимала своим брюзжанием, жена — плачем и жалобами, обе старались привлечь его на свою сторону. Не зная, за кого вступиться, бедняга молчал со страдальческим выражением лица, недвижно, как мертвец, и на глаза его часто навертывались бессильные слезы.

Однажды Диен встретился с ним в харчевне. Чиновник вошел, осторожно пробрался к столику в самом дальнем углу и уселся лицом к стене. Заказав пять котлет по-сайгонски, он с наслаждением принялся их уплетать. Затем поднялся и тихонько выскользнул на улицу. Лицо его сияло от счастья. Был конец месяца, и государственным служащим, очевидно, только что выдали жалованье. Диен ясно представил себе, как этот человек пришел сюда полакомиться тайком от жены и детей.

Уныние и тоска сжали сердце Диена. Теперь он уже сочувствовал кассиру, затеявшему с ним утреннюю стычку. Бедняга наверняка испортил себе настроение на весь день. Ведь и самому Диену не раз приходилось расстраиваться из-за пустяков. Господи! Разве мало забот у обоих? Так если они не в силах помочь друг другу, зачем же причинять новые неприятности? Диен горько раскаивался в своей несдержанности. Жалость вытеснила из сердца все другие чувства. Ему было жаль жену, детей, жаль всех, кто страдает, подобно ему. Ему хотелось прижать к груди и утешить всех несчастных.

Глаза Диена стали влажными от слез.

— Хыонг, поди сюда, детка, — ласково позвал он дочку.

Быстро вытерев слезы, девочка прибежала и робко остановилась возле кровати.

— Что, папа?

— Ложись здесь, я буду обмахивать тебя веером.

Видя, что муж больше не сердится, в разговор вступила жена:

— Идите лучше сюда. Пусть Хыонг ляжет с братом. Он уже уснул, и ты будешь обмахивать сразу двоих, а я пойду достану немного риса и поставлю варить. Оставшийся от завтрака рис я отдала детям — ведь я тоже с утра ничего не ела.

1942

Перевод И. Быстрова.

КАК Я КУПИЛ ДОМ

Дорогой Ким!

До чего я зол был в тот вечер, проводив тебя и других друзей на пароход! Зол на самого себя! Не могу простить себе, что так легкомысленно позвал вас всех в гости.

Не сердись на меня за эти слова, я все отлично понимаю. Разумеется, наша дружба превыше отлично сшитого костюма, модных туфель или первоклассного автомобиля. Мы ценим и уважаем друг друга не за богатство. И, уж конечно, тебе совершенно все равно, какой у меня дом — просторный или тесный. Древние мудрецы не осуждали человека за то, что он скудно ест и скромно одет. Все мы знаем, что благородный муж не стыдится пить простую воду вместо чая и спать без подушки, подкладывая руку под голову. Это так, и все же не могу простить себе, что выставил напоказ свою нищету. Разве я не предстал перед вами жалким ничтожеством? И поделом мне, я действительно жалок!..

Но прошу тебя, пойми меня правильно. У тебя в гостях я видел удобные модные кресла, с мягким сиденьем и высокой спинкой, которые, казалось, сами зовут расположиться в них. В гостях у До мы сидели в китайских креслах, отделанных цветной мозаикой из мрамора. В доме Фунга была мебель черного дерева, инкрустированная перламутром. Минь пригласил нас отдохнуть на европейских кроватях. Даже у дядюшки Ли нам расстелили на вымощенном кирпичном дворике цветную циновку, и мы сидели на ней, любуясь луной.

А чтобы войти в мою мрачную тесную хижину, моим друзьям пришлось согнуться в три погибели. Ваши ноги сразу ощутили сырость земляного пола, и в нос ударил спертый воздух… Моя старшая дочурка с ночи мучилась животом. Она лежала в гамаке, который был натянут через всю комнату и загораживал проход. Штаны и рубашонка на ней были из самой дешевой материи, — ваши служанки отказались бы от таких. Под гамаком виднелась большая лужа: девочку все время рвало. Мое лицо полыхало от стыда. А когда ты подошел к ней и заговорил, я почувствовал комок в горле. Ты вел себя безупречно, дорогой Ким, твоя рука не дрогнула, когда ты дотронулся до руки ребенка. Сострадание к другу помогло тебе сохранить выдержку. Но наша профессия приучает к наблюдательности. Пусть лишь на мгновенье у тебя дрогнули ресницы, замерла рука и окаменело лицо. Для опытного взгляда и этого достаточно.

Не стоит возражать, дорогой друг! Мы должны уметь говорить правду в глаза. Я догадался обо всем. Я прекрасно знаю, что, пожав руку ребенку, ты сразу подумал о мыле и тазе с чистой водой… Поверь, я не обиделся бы, скажи ты об этом прямо. Но ты сдержался.

«Твой дом не так уж плох. Здесь можно жить вчетвером, даже впятером», — сказал ты, оглядывая мое жилище. Что оставалось мне на это ответить? Ничего. И я улыбнулся. Пока я искал, куда бы усадить гостей, жена унесла ребенка к соседям. Я поднял противомоскитную сетку, и гости смогли усесться на кровати. Двоим, однако, пришлось остаться на ногах.

После недавних ливней вечер, к счастью, выдался сухой и теплый. Ужинать мы могли прямо на дворе, и я разостлал на земле циновку, но чтобы сесть на нее, вам пришлось снять туфли и даже брюки.

«Не беда! Аппетит не пропадет!» — говорили вы, и каждый старался держаться как можно непринужденнее. Вы делали это во имя дружбы, желая утешить меня. Убогое жилище не стоит, мол, того, чтобы из-за него огорчаться. Я и сам пытался убедить себя в этом, однако не мог. Всю ночь я не спал, терзаясь раскаянием и осыпая себя упреками.

«Видимо, мне еще долго придется страдать, — думал я, — потому что неизвестно, когда я смогу построить новый дом, хоть немного чище и просторнее!» Я буквально надрывался на работе. Я медленно убивал себя, чтобы скопить денег. Но человеческие силы имеют предел, а цены растут беспредельно. Бамбук и доски становятся дороже изо дня в день, из месяца в месяц. И цель моя отодвигается все дальше. Сначала я решил израсходовать на покупку дома двести донгов, но не успел скопить и половину этой суммы, как цены выросли. Теперь уже требовалось не меньше трехсот. Взять в долг под проценты я не решался, зная по опыту, чем это кончается. И без того половина заработка уходит у меня сейчас на уплату процентов по старым долгам. Влезешь в одни долги, не успеешь рассчитаться, глядь, уже появляются новые… Нет, это равносильно гибели!

Но вот случилось непредвиденное. В первых числах сентября налетел тайфун, и нам пришлось покинуть дом, чтобы укрыться в безопасном месте. Дочурка, еще не совсем оправившаяся от болезни, сидела у меня на спине. Жена с малышом брела сзади. Ветер валил с ног, струи ливня, словно бичи, хлестали по лицу. Большим ножом я обрубал ветки на упавших поперек тропинки деревьях, но что можно было поделать с острыми шипами? Они были повсюду: под ногами, справа, слева, казалось, даже валились с неба. Шипы вонзались в ноги, царапали нам щеки, но скоро мы перестали их замечать. Мы шли и шли, онемев от холода, от усталости, не понимая, живы мы еще или уже мертвы. Жена несколько раз падала. Наконец, совершенно обессиленные, мы добрались до дома ее родителей. К этому времени девочка наша посинела от холода, а мы с женой так закоченели, что не могли вымолвить слова. На наше счастье, в доме уже развели огонь, и мы сразу подсели к очагу. Старики тем временем хлопотали и суетились вокруг детей. Прошло немало времени, прежде чем мы обсохли и отогрелись.

К утру ветер утих. Оставив малышей у деда с бабкой, мы вернулись к своему жилищу. Дома больше не было! Он рухнул на землю, словно древний старик, которого не держат больше ноги. Разве заставишь такого подняться? Да и что можно требовать от бамбуковой хижины, к тому же старой и ветхой, которая на своем веку знала еще до меня трех хозяев? Она была вправе рухнуть от первого сильного ветра, что уж говорить о тайфуне! Да, наш дом служил нам верой и правдой, пока у него хватало сил, — было бы неразумно требовать от него большего. Я все прекрасно понимал, но легче от этого не становилось. Ведь есть же, думал я, старики, которые боятся смерти, потому что знают, что детям не на что их похоронить. Почему же наш дом не вспомнил об этом? И надо же ему развалиться именно сейчас, когда у нас так трудно с деньгами. Жена разрыдалась. На мои глаза навернулись слезы. Мне вдруг стало жаль дома. Такое чувство, наверное, испытывает муж, потерявший нелюбимую жену. Впрочем, это я говорю так, для красного словца. В действительности же мне было жаль самого себя. Неожиданно я оказался бездомным. Мало того, от сада тоже ничего не осталось. А ведь сколько денег было потрачено, сколько пота пришлось пролить, чтобы вырастить бетель и сахарный тростник! Все пошло прахом!

Но, как говорят, не бывать бы счастью, да несчастье помогло. Эта мысль утешила меня после нескольких дней уныния. Что бы ни случилось, а жить надо… Как ни верти, а крыша над головой нужна. И нечего роптать на небесного владыку, тем более что он не очень-то прислушивается к нашему ропоту.

Я заставил себя улыбнуться и сказал жене: «Ну ладно, погоревали, и хватит. Рухнул — туда ему и дорога. Может, это к лучшему. Иначе мы никогда не соберемся построить новый. Теперь, по крайней мере, другого выхода нет».

И это была сущая правда. Нельзя же в самом деле жить под открытым небом. Мы подсчитали, во сколько обойдется покупка бамбука и оплата рабочих. Придется, видимо, занять под проценты. Если другого пути нет, значит, нечего и раздумывать. Буду работать еще больше, только и всего. Что же, скорее умру. Годом раньше, годом позже — не все ли равно!

Все мы смертны. И смерть приходит всего раз. Так стоит ли дрожать над каждым днем?

Итак, я решился на рискованное предприятие. И оказалось, что после тайфуна немало других людей, доведенных до крайности, тоже готовы на все. Вот почему мне неожиданно удалось купить готовый дом, и очень дешево, дорогой Ким. Деревянный дом, и всего за три сотни. Настоящая цена ему не меньше пятисот! Мне здорово повезло. Мы подсчитали, что бамбуковая хижина и то обошлась бы нам в двести донгов.

Человек, который его мне продал, был вдовец, обремененный маленькими детьми и кучей долгов. К тому же игрок. Накануне он проиграл около двухсот донгов, и его осаждали кредиторы. В другое время он сумел бы расплатиться, продав урожай с нескольких шао сахарного тростника, но тайфун все уничтожил. Бедняга сам разыскал меня и сказал:

— Я слышал, вы собираетесь строить дом, но сейчас даже бамбуковая хижина обойдется не меньше чем в двести донгов. Добавьте немного и купите у меня настоящий дом.

— Сколько же вы за него хотите?

— Ровно три сотни!

Цена была до смешного низкой. Но человек не шутил, и я почувствовал себя неловко.

— Зачем же вы его продаете?

— Надо, и продаю!.. В картах здорово не повезло, но я им еще покажу! С деньгами это совсем не трудно. Продам дом, и, когда в кармане будет несколько сотен, тогда мы еще посмотрим, кто кого!..

«Безумец, — подумал я, — на что он надеется! Я иду на риск потому, что мне негде жить, а он — ради сомнительных шансов на выигрыш. Купить у него дом — значит погубить его. Но если этого не сделаю я, то найдется другой. Этот человек все равно обречен». Понимая это, я не решался первым вонзить в безумца нож и, сам не знаю, искренне или просто для очистки совести, попытался отговорить его:

— Я думал, вы хотите начать какое-нибудь дело или вам дом не нравится… Если же вы собираетесь играть на вырученные деньги, то лучше воздержитесь. Ведь неизвестно, повезет ли вам. Вдруг снова проиграете? Игра — это такое дело…

— Ну, это как сказать, — возразил он. — Мне не везло только потому, что я играл по маленькой. А с крупными ставками ни за что бы не проиграл! Знаете, почему я пришел именно к вам? Потому что знаю, что вы уже кое-что скопили. А коль не хотите, могу предложить другому!

Я задумался. Раз уж он твердо решил погибнуть, пусть гибнет. Какое я имею право запрещать? Ведь действительно, не продаст мне, продаст другому. Только дурак может упустить такой случай. И я решился.

Немало пришлось мне побегать в поисках денег. В одном месте я брал в долг из расчета пяти процентов, в другом соглашался платить шесть. И, наконец, рискнул даже на восемь… Через день нужная сумма была у меня в кармане. Мы оформили сделку, и я уплатил деньги. Жена тотчас же отправилась нанимать рабочих, чтобы на следующий же день разобрать дом и перенести его на наш участок.

Но найти рабочих оказалось не так-то просто. После тайфуна плотники были нарасхват. Прошло несколько дней, а дом по-прежнему стоял на месте.

— Вам нужно поторопиться, — сказала одна из наших дальних родственниц, зайдя как-то вечером в дом моего тестя, — у этого типа уже ничего не осталось. Как только он вышел от вас, его окружили дружки, — они пронюхали, что он получил деньги за дом, и в первую же ночь нагрели его на сотню, если не больше. Этот тип кругом в долгах, еще удерет куда-нибудь, не расплатившись с кредиторами. И если вы к тому времени не перевезете дом, у вас могут быть неприятности.

Родственница была права, такое действительно могло случиться. Помедли я еще немного, и дома мне не видать. Документы, правда, уже оформлены, но денег не осталось ни гроша, и если начнется тяжба, нечем будет платить издержки. Надо торопиться…

На другой день, когда я вместе с рабочими пришел в мой новый дом, его бывший хозяин валялся на бамбуковом топчане, покрытом рваной грязной циновкой. Возле отца прямо на земле сидел его сынишка и, вцепившись в ножку топчана, громко стонал. С утра у него болел живот. Сестра, которая была постарше, ругала брата, сопровождая каждое слово громким шлепком. Я поздоровался. Хозяин, почти не разжимая губ, нехотя ответил. Мы искоса взглянули друг на друга, словно два врага. Отчего же это? Я не смел посмотреть и на его детей. Мне было стыдно за себя…

— Не могли бы вы поторопиться с перевозкой вещей, рабочие должны приступать к разборке, — сказал я, не поднимая глаз.

— А что тут, собственно, перевозить? — горько усмехнулся бывший хозяин. — Разве что эту кровать? Выбросьте ее на улицу и приступайте к делу! Ну-ка пошевеливайтесь! — приказал он детям. — Ступайте к дяде Ви, он приютит вас на ночь!

Пинки и окрики сестры возымели наконец свое действие. Мальчик с трудом вскарабкался ей на спину, и она поплелась с ним к дяде, продолжая что-то сердито ворчать себе под нос, а братишка не переставал реветь. Плотники полезли на крышу и начали первым делом сбрасывать кровлю. Я уселся во дворе, наблюдая за их работой.

Через некоторое время девочка вернулась одна без брата и стала смотреть, как разбирают дом.

Я разглядел ее поближе. Она казалась такой худенькой и болезненной: руки и ноги — совсем тоненькие, хмурое лицо было не детски серьезным; передние зубы торчали, приподнимая верхнюю губу. Я почувствовал щемящую жалость, вздохнул и, сам того не желая, заговорил с нею:

— Ты ела что-нибудь сегодня?

Девочка ничего не ответила, лишь понуро покачала головой. Казалось, она о чем-то напряженно думает. Глаза были прищурены, на лбу собрались морщины, точно от солнца. Но мне казалось, что ее лицо скривилось от ненависти ко мне. И я опять стал твердить самому себе: «Если бы не я купил этот дом, его купил бы другой…»

Между тем кровля была снята, и плотники принялись за стропила. Сухое дерево стонало и скрипело, и эти звуки, казалось, проникали мне прямо в мозг. Девочка вдруг покраснела и плотно сжала губы, щеки ее слегка надулись.

Не говоря ни слова, она повернулась и побежала к соседям. Что с ней? Я почувствовал смутную тревогу. И в этот момент до меня донесся ее громкий плач и пронзительный крик: «Мама!..»

Мое сердце на миг замерло, а потом учащенно забилось. Я почувствовал головокружение. Теперь мне уже никуда не спрятаться от укоров совести.

Я жесток! Очень жесток! Ничего не поделаешь, пришлось сознаться в этом самому себе…

Не правда ли, я был жесток, мой друг? Я не могу забыть об этом. Угрызения совести последуют, словно незримые тени, за мной в мой новый дом, просторный и чистый. И в холодные зимние вечера, когда я услышу сухое пощелкивание ящерицы, нашедшей убежище на потолочной балке, мне будет чудиться в этих звуках все то же слово: «Жестокий!.. Жестокий!..»

Впрочем, хватит об этом, дорогой Ким! Зачем напрасно терзать себя? Ведь счастье в нашем мире — все равно что узкое одеяло: один укроется, другому не достанется. Разве хотел я так поступить? Но у меня не было иного выхода. Почему, скажи, люди так безжалостны друг к другу? Кто виноват в этом? А как было бы хорошо построить свое счастье, не причиняя никому вреда!

1942

Перевод И. Быстрова.

СВАДЬБА

Зан пробудилась еще в полной темноте. Декабрьские ночи долгие… Петухи пропели давно. И как всегда, громко и бестолково. Сознание цеплялось за какие-то смутные образы, как бывает, когда человек силится вспомнить подробности своих сновидений. Далекие отголоски петушиных криков тонкими ниточками прошивали сон и явь. Наконец Зан проснулась совсем. Может быть, ее встревожил короткий клич молодого неоперившегося петушка из соседского курятника, который только входил в голос и срывался, но кричал пронзительно. В нем угадывалась сила. Зан опять представила себе куцехвостого переростка с прорезающимся ярко-красным гребешком, с длинной голой шеей, голенастого, порывистого и неуклюжего, как шестнадцатилетний мальчишка. Привлеченный кучей золы и мусора, этот молодец повадился на их сторону, правда, с немалым риском для себя, так как Зан всегда была готова запустить в дерзкого нарушителя увесистой палкой.

Зан приподнялась со своей соломенной подстилки, ощупью выбралась из темного закутка и вышла во двор. Досветный туман сразу облепил ее, пробрал до костей, и она расчихалась. Нужно было двигаться, начать какую-то работу, чтобы согреться. В такую рань, да еще стоять нахохлившейся цаплей — совсем закоченеешь. Она машинально подцепила метлу и занялась двором и дорожками. Впрочем, так начиналось каждое утро и независимо от того, грязно во дворе или нет. Это вошло в привычку у Зан в последние годы, которые она провела в чужом доме.

Зан отдали в услужение, когда ей еще не было и двенадцати. На детской головке с пробором посередине смешно торчали две маленькие косички. Она только научилась держать в руках метлу и едва могла определить степень готовности риса в маленьком чугунке. Ее мать, из семьи потомственных бедняков, всего боялась и рассуждала так: «Растет Зан, пора ей набираться ума-разума. Дома девочка совсем обленится, хозяйство у нас неважнецкое, весь огород — две грядки, ни поля, ни ткацкого станка, по-настоящему нечем и заняться. Так и будет слоняться без дела, играть в кости да в классики с детворой. Не лучше ли отдать дочь в хороший дом, где ее изрядно погоняют, но зато научится всему? Которая девка без сноровки, то за что ни возьмется — все из рук валится; станет хвататься то за черпалку, то за рассаду, то за пряжу, да все без толку. А уж такую ни на что не годную девку только тигру на обед оттащить». И мать положила идти дочке в услужение, чтобы росла труженицей и рукодельницей. Но был и другой расчет: на одного едока в семье станет меньше и двум маленьким братьям Зан будет чуточку посытнее. А если Зан станет зарабатывать хоть самую малость, так еще лучше. Ну, не получит деньгами, так дадут какую-нибудь одежонку, штаны и рубаху. Пока нет помощи от дочери, так хоть не надо будет думать о ее содержании.

И Зан попала в услужение к госпоже Лиеу, супруге начальника тонга. У госпожи Лиеу было около десятка ткацких станков. Зан вместе с двумя другими девочками убирала в мастерской и следила за веретенами. В первый год весь заработок составил один донг, простые штаны, блузку с коротким рукавом и пояс. В придачу госпожа пообещала прибавку к жалованью за скромность и послушание. Что касается еды, пунктуальная госпожа не обошла и этот вопрос еще при найме, хотя сама не знала, бывают ли сыты ее работники: утром горсть риса, три полных чашки риса на обед, вечером бататы. Для ребенка этого было, по-видимому, достаточно.

Мать считала, что Зан повезло. И правда, разве дома Зан ела три раза в день? Обходилась обедом. И редко когда на обед было три чашки риса — обычно только две. Иногда одна. Иногда ни одной — обед заменяли клубни бататов. Тем более девочке будет хорошо у госпожи. Можно сказать, великое счастье привалило. Нашему брату бедняку немного рису — сразу мясом обрастает. И мать улыбалась про себя: месяца через два-три Зан улучит денек, приедет на побывку домой, чтобы поиграть с малышами, и все вдруг увидят, что она гладкая, как перепелка, белая и красивая, настоящая взрослая девка.

Мечты… Зан действительно вскоре приехала, но все такая же худая, точно щепка, и вся зареванная. Просила оставить ее дома с малышами, соглашалась на любую работу и пищу, лишь бы не возвращаться к госпоже Лиеу. Да, горек рис богатого благодетеля. И если нет ему от тебя корысти, то он свое и обратно из глотки вырвет. А Зан сложения хрупкого, много ли с нее возьмешь! Вот девочка и голодать готова, лишь бы в родном доме, в семье остаться. Только мать и слушать не хотела! Жалела ее в душе, а уступить не могла, боялась погубить родное дитя. Какой ребенок не рвется от чужих людей к отцу с матерью? А пришлось жить в людях, то выполняй свой урок. Не будешь справляться с работой, введешь хозяина в ущерб — не ленись выслушивать жалобы да попреки. Обругают, прибьют — и это почитай за счастье, потому что без крепкого слова и колотушек человеком не вырастешь… И мать приговаривала: «Что заработала, то и получай. А и поколотят, я жалеть не стану. Хочешь жить, иди обратно к госпоже, а не то убирайся на все четыре стороны, мне кормить тебя нечем…» Увы! Больше года, как умерла матушка. Часто вспоминая ее, Зан втихомолку плакала: она понимала, чего стоила матери тогда эта притворная холодность.

Выпроводив дочь, мать закрыла лицо руками и заплакала. И говорила мужу: «Сердце разрывается от боли. Но что поделаешь? Наша бедняцкая доля — никогда сытым не быть. Знаю, что ребенку лучше дома впроголодь, чем на довольствии у госпожи. Но ведь не век Зан быть с нами. Еще два-три года, а там приглянется кому — и уйдет, разве удержишь? А в чужой семье не будет везде поспевать, разве кто простит? Вся жизнь впереди, а не научится покорности и покладистости, сама себя изведет. Не ради нескольких донгов в году, ради нее самой пусть побудет в услужении».

Отец только вздыхал. Тоскуя по дочери, он стал рассеянным, невнимательным. Обо всем этом Зан узнала позже, от малышей. Боясь причинить горе родителям, она, как ни было ей тяжело, переносила все без слез, сцепив зубы, не смея думать о возвращении домой. И постепенно привыкла. Жизнь не стала легче. Но если уже решилась терпеть, с любой бедой сживешься.

Прошлой осенью в уборочную страду мать заболела животом, но дома не высидела, вышла на поле. Работа под дождем и солнцем после перенесенной болезни оказалась ей совершенно не под силу. Она снова занемогла и вдруг умерла, и отец остался один, вдовец с двумя сопливыми мальчуганами. (Если бы живы были их старшие братья, родившиеся один за другим сразу после Зан, то сейчас было бы кому сварить обед и подмести в доме. Но они давно умерли, так же один за другим, от оспы.) Отец еле дождался конца года, пришел к госпоже и забрал дочку. Теперь Зан ходила за малышами, смотрела за огородом, а он работал по найму. Так они жили вчетвером, судорожно уцепившись друг за друга. Дети бедняков быстро взрослеют. Зан в пятнадцать лет постигла науку домашнего очага, кропотливые расчеты и ни в чем не уступала заправской хозяйке.

Казалось, само небо противилось тому, чтобы отец с детьми получили передышку. Жить становилось все труднее, рис дорожал, на кукурузу и бататы денег не хватало. Даже соль в доме стала в редкость — лавочники отказывались выдавать соль за мелкую монету: деньги обесценивались. А рис все дорожал. И хотя заработки вроде бы выросли, легче не становилось. Раньше один человек зарабатывал полтора хао в день, и было достаточно, чтобы прокормить всю семью. Нынче получали и по три хао в день — в два раза против прежнего, — но этого едва хватало одному едоку. Это в рабочий сезон, а как жить в остальное время? И рис все дорожал. И еще ураганы, наводнения, летом засуха… Богачи уже не доверяли бумажным деньгам и гноили зерно по складам. Цены на рис все росли. Как жить?

В эту ночь состоялся разговор, определивший дальнейшую судьбу злополучного семейства. Отец, вздыхая, начал издалека:

— Если так сидеть, с голоду помрем, да и только. Уже сил никаких нет, а что же будет весной? Надо что-то придумать. Зима на исходе.

— Вы спрашиваете, как быть? — вздохнула Зан. — Мы батраки. Уборочная закончилась. Сейчас работы не будет.

— Вот я и говорю, надо решать. Была бы работа, и разговоров бы не вели. Когда есть чашка супа, с голоду не помрешь. А вот когда ничего нет… Что же? Отправлюсь на заработки в джунгли.

— Ах!

— Вот тебе и «ах». Против прежнего там работать много легче стало. Народу, как на базаре. Вон у начальника деревенской стражи господина Хоана вся родня вернулась с набитыми кошельками.

— В джунглях да на море не́долго до горя. Там деньги трудные.

— Всё легче, чем дома с голоду пухнуть. А не пойдешь, как еще выкрутишься?

Да, это была правда, Зан нечего было возразить. Несколько минут оба молчали. Вдруг Зан спросила:

— Мы пойдем с вами?

— Сперва я один.

— Нет! — вскрикнула Зан. — Мы с вами. Мне страшно дома…

Она страшилась того дня, когда будут съедены последняя горсть риса и последний клубень бататов.

— Я уже все прикинул, — сказал отец. — Малыши остаются, я попрошу дядюшку Лы присматривать за огородом. Здесь двое прокормятся. А не хватит, так ведь я скоро вернусь.

А как же она, Зан? Наверное, отец решил отправить ее к госпоже Лиеу или в какой другой дом. «Ну и пусть, — подумала Зан. — Много ли мне надо? Но вот горе — семья рассыпается. Отец оставляет детей одних. Дети разбредутся, расползутся меж чужих людей, как мышата». И Зан собралась было возражать, плакать, как вдруг отец опередил ее:

— А тебя я отдам замуж.

Зан растерялась. Она не знала, что и сказать. Отец продолжал:

— Рано или поздно, а этого не миновать. Что ж тянуть? Уже несколько раз приходили свататься. Я все откладывал из-за траура после смерти твоей матери, но они уж больно торопят. У них у самих дочка на выданье, народу мало. Не возьмут сейчас невестку в дом, то и некому будет хлопотать по хозяйству. Ко мне они пришли по-хорошему, не уважить неудобно. Вот я и поддался на уговоры.

Зан возмущенно отпарировала:

— Поддался! Чего же вы поддались? Сказали бы, что мы без матери, что малыши еще глупые, что, кроме меня, некому ни риса сварить, ни воды принести.

— Я так и говорил. И слушать не хотят.

— Слушать не хотят? Ну, а заставить не имеют права.

— Известное дело, не имеют. Они и не думают заставлять. Только пристают да уламывают. Клянусь тебе: мать жениха не раз в слезах умоляла меня: дескать, войдите в наше положение, вам тяжело, а мне вдвойне — муж умер, а сын у меня один. Как было отказывать?

И отец продолжал уже шепотом:

— Когда твоя мать померла, у нас не было ни копейки, и взять неоткуда, пришлось занять двадцать донгов в счет будущей свадьбы. Они дали деньги, а в конце прошлого года потребовали свадьбу. Я отложил. Но не станешь оттягивать без конца. Скажут, обманываю. В последний раз сговорились на январь месяц. Вот и январь уже. Как ни крути, а придется тебя выдавать. Конечно, малыши без присмотра останутся. Вот и решил я оставить их на людей, а самому попытать удачи в джунглях. Если устроюсь там, заберу их к себе. Твоей будущей свекрови я сказал: «Раз такое дело, то хоть сейчас». Она мне: «Как вы добры — и к сыну моему, и ко мне! Всю жизнь буду помнить я широту вашу. Все наши достатки на виду, обе семьи бедняцкие, и дети от того еще дружнее будут. Вы только скажите, что нам справить к свадьбе для дочки вашей, какое нужно угощение, а уж мы…» Ломал я голову, что просить для тебя, так и не решился. До нарядов ли? Одно платье с шароварами обойдется не меньше тридцати донгов. А много и не попросишь: где им взять? Залезут в долги, так потом вам же тяжелее будет. Пришлось совсем отказаться: вы, мол, сами смотрите, да только мне ничего от вас не надо. А она мне: «Свои люди, с полуслова понимаете. В такое злое время на десять домов хорошо, если в одном еще шьют к свадьбе, большинство же как были в простых штанах, с заплатами, так и женятся. Нашим семьям одинаково бедовать. Длинные брюки тюнг и платье зай для невесты — выброшенные деньги; больше одного дня не поносит, а других праздников много ли будет? С вашего разрешения, подарю я ей рабочую пару: рубаху и короткие брюки. А если на свадьбу надеть нечего, то я дам и свои брюки тюнг, и платье зай, чтобы она по молодости не очень горевала. А на следующий день будет уже ходить по-будничному. Платье зай спрячем. Когда в семье мать и дочь, одного платья зай вполне достаточно. Нужно матери выйти из дома, мать наденет. Собирается дочь куда, дочь надевает, мать дома посидит. Так что с одеждой решено. Что скажете насчет угощенья?» Здесь она хотела узнать, требую ли я вина, бетеля, денег и сколько будет гостей. Решил махнуть рукой. «Уважаемая хозяюшка, — успокаиваю ее, — недаром говорят: уж пир, то на весь мир, а если не до пира, то и не до мира. Говорите-ка вы день, приходите вдвоем с женихом, забирайте дочку, а в провожатые я дам обоих малышей. Вот и все. Кому какое дело до бедняцкой свадьбы? Что же до денег… не следовало бы мне просить у вас ни донга — те двадцать донгов, что взял у вас, как умерла жена, из головы у меня не идут — да есть горькая пословица: богатый продает собак, а бедный своих детей. Попрошу у вас несколько донгов, чтобы покрыть то, что я занял у других на похороны матери невесты. Это будет как бы взнос от Зан в исполнение дочерней обязанности, а я тут вроде ни при чем». Пришлось соврать, мне пока не до уплаты долгов, а деньги понадобятся, если в конце месяца идти в джунгли…

Зан снова переживала весь этот ночной разговор, бессмысленно царапая облезлой метлой утоптанную поверхность крошечного дворика. Да, именно сегодня будущая свекровь уведет ее из родного дома. Ночью, когда малыши уже заснули, Зан долго плакала и уже не помнила, как задремала. Видимо, ненадолго, потому что теперь все ее тело ломило от усталости.

Наконец Зан бросила метлу: на востоке вставало солнце. Сперва лучи пробуравливали вязкую завесу тумана и разрывали ее на мелкие куски, затем они уже хлынули потоком, и сразу стало совершенно светло. Зан пошла к пруду, долго умывалась. Вернулась в дом и увидела, что семья проснулась: малыши притиснулись к отцу, уцепившись за его штаны. Он сидел с припухшими глазами и клевал носом. Зан отвернулась, она поняла, что ночью он тоже плакал. Наклонилась и все шарила: «Где же эта метла?» — хотя знала, что оставила ее снаружи, а другой в доме нет.

Отец сказал:

— Ты бы сходила на базар, дочка.

— Чего еще?

— Купила бы немного свежего чаю, ареков. Люди придут, положено угощенье.

— Еще чего. Ишь, пустые разговоры.

— Отчего же пустые? Иначе никак нельзя.

Зан злорадно хмыкнула. Вдруг братишка, который постарше, упершись одной рукой в бедро, вытянул другую и, скорчив рожу, стал дразниться:

— Ай-яй-яй! Ай-яй-яй! Невеста-невеста! Ай-яй-яй!

Лицо Зан исказилось от гнева и стыда. Отец, чтобы успокоить дочку, наградил малыша подзатыльником и повысил голос:

— Молчать! Не дают слова сказать. Так вот, дочка, купи щепоть чаю на два су…

— На два су! Какой лавочник станет возиться из-за двух су… — грубо возразила Зан и тут же принужденно усмехнулась, чтобы скрыть смущение.

Отец виновато улыбнулся и спросил.

— На два су нельзя, так на сколько дают?

— Самое малое на пять су. Иначе у них не будет сдачи.

— Ну, так и возьми. Пять су — сколько же это чаю?

— На один раз.

Глава семьи никогда не ходил на рынок и не знал цен на чай. Помнил, что в прежнее время одного су хватало на заварку. Теперь же надо целых пять су, чтобы приготовить приличный чай. От удивления он даже высунул язык.

— Всего-то?

— Не больше. Голову мне отрежете, если вру. Нынче чай дорогой, как женьшень.

— Что же делать! Купить надо. Чаю на пять су и два арека повкуснее.

— Хорошие ареки по восемь-девять су за штуку.

— Так кусок готового бетеля обойдется в три су?

— Ага. Не меньше трех су.

— О небо! Когда это было видано! За самую малость — столько денег! Вот я и говорю: в такое время нечего церемониться, куда ни сунешься, всюду деньги. Если соблюсти все положенные пятнадцать обрядов, то им надо ухлопать не меньше пятидесяти донгов. Охотники на дармовщину всегда найдутся. Но я еще сам ни разу в жизни сытым не был, так и с людей брать совестно. Лучше нам отказаться от всякого угощения с их стороны.

— Как же это — от всего отказаться? Значит, отдать меня просто так?!

— И так можно. Твоя мать тоже шла за меня без всякого выкупа. Но жили мы душа в душу, народили вас, да и жалели друг друга, не то что другие, которые гонятся за пышными обрядами. Да, еще! Не забудь купить ароматических палочек. Сегодня день твоей свадьбы, пира не будет — не страшно, а вот не зажечь палочек — это уже грех.

Мысль об ушедшей в иной мир повергла обоих в грустную задумчивость. Глаза у отца стали влажными, он удрученно вздохнул.

— Я сказал этой женщине принести что-нибудь для поминовения твоей матери. Живые обойдутся, но для мертвых…

Зан еле сдержалась от слез. Она с усилием выдавила из себя:

— Я пошла на базар… — и бросилась бежать.

Уже во дворе ее догнали слова отца:

— Иди, дочка.

Только к вечеру пришла та женщина со своим сыном. Оба одеты просто. Жених держал в руке небольшую гроздь плодов арековой пальмы. Зайдя в дом, он смущенно топтался на месте, не знал, куда деть свою ношу. Тогда будущая свекровь обратилась к Зан:

— Нам блюдо какое-нибудь, дочка.

Зан покраснела. Наблюдавшие сцену малыши захихикали. Девушка выскочила в сени и стояла окаменевшая, долго не возвращаясь в дом. Отец сам взял арековые плоды из рук жениха и положил перед домашним алтарем. Затем громко оказал:

— Дочка, завари гостям чаю.

И, не слыша ответа, добавил, обращаясь к старшему малышу:

— Беги за сестрой, пусть ставит чай.

Отец собственноручно стал готовить ритуальное угощение: специальной лопаточкой намазывал известью листья бетеля и плотно их скручивал. Мать жениха трещала без умолку:

— Уважаемый хозяин, уж как благодарны мы вам за доброту вашу и моему сыну, в вечном долгу перед вами, вам положены подарки да подношения, а вы ведь от всего отказались великодушно, все простили нам, недостойным. Уж я-то понимаю, что не так, ох, не так следовало бы принимать в дом невесту. Но небом и землей клянусь! Я ли не рада всей душой оказать вам положенную честь, да богу, видать, угодно, чтобы и десятой доли, чего хочу, не смогла вам дать. Вашему же снисхождению конца не видно, избавитель вы наш. Ведь другим-то отцам то подай, да это принеси, да столько заплати — ну, думаю, вековать сыночку моему бобылем бесталанным. Да счастье подвернулось, нашли тестя доброго, значит, помнит еще о нас небо, сжалилось над моей вдовьей долею.

А теперь, после всех ваших благодеяний, примите скромное подношение да разрешите помянуть благословенный род, предков ваших, вашу покойную супругу, позвольте сыну моему засвидетельствовать вам свое почтение, как отцу невесты. Конечно, ни свинины, ни риса, ни денег у нас нет, тем более — яств особых. Но все от чистого сердца!.. Соблаговолите отпустить дочь вашу в наш дом…

Воспользовавшись паузой, отец просто пригласил гостью сесть и отведать чаю и бетеля. Повысив голос, он кликнул:

— Готова ли вода, дочка? Подавай сюда!

Затем сам устало опустился на циновку. Тоскливо на душе. Сейчас они уведут Зан. Эту ночь он уже останется один с малышами, в доме будет тоскливо, как в первое время после смерти жены. А потом и он оставит малышей, уйдет в джунгли. Что же это такое? Сил нет, какая тоска… Руки-ноги отнимаются. Он уже не вслушивался в длинные речи новоявленной родственницы. А она все более распалялась. Входила в раж. Очень редко в жизни случается человеку по-настоящему блеснуть красноречием. Ей же судьба представила одну-единственную возможность (ведь у нее был только один сын). Разве легко заполучить невестку? Да еще в бедную семью. На это нужна особая изворотливость. Пока не ввела в дом молодую, не жалей сладких речей, пусть хоть судорогой челюсти сводит. А ее дело уже на девять десятых выиграно. Осталось еще чуточку порадеть. Невелик грех, если для верности немного пересластить. Люди отдают дочку, да к тому же и отдают-то за так, без всякого выкупа, надо хоть речами их успокоить, ублажить болтовней.

К вечеру свадебная процессия отправилась в дом жениха. Состояла она из представителей обеих семей, а всего было шесть человек. Отец невесты вначале думал не ходить. Но мать жениха настаивала, и ему пришлось идти, да и малышей одних отпустить было невозможно, а дочка еле сдерживалась, чтобы не разреветься.

Зан не захотела надевать свадебного платья, которое ей одолжила услужливая гостья, и той пришлось нести его назад, перебросив через плечо. В коротких залатанных брюках, в коричневой блузке, один рукав которой поистерся и был обрезан почти до подмышки, невеста, всхлипывая, плелась рядом с будущей свекровью. Жених вел за руку одного из малышей, другого отец взял на закорки. Участники свадебного шествия отрешенно ковыляли в холодном сумеречном тумане, будто семья слепого бродяги в поисках ночного пристанища.

Когда пришли в дом жениха, хозяйка предложила отцу невесты чаю и бетеля. Затем была зарезана курица и приготовлено угощенье с рисом для гостей. Зан было грустно и стыдно в своей новой роли, и она отказалась от пищи. Отец и малыши ели молча. Съев немного риса, отец отставил тарелку и, ожидая, пока наедятся малыши, принялся ковырять в зубах. Было уже поздно, и он торопил их в обратный путь. Старший спешил набить полон рот рисом и время от времени давился. Когда малыши наелись, отец велел им выпить воды, затем гости встали и попрощались с хозяйкой. Отец взял старшего сына за руку, а младшего посадил за спину. Зан ждала их во дворе. Чувствуя, как от жалости подкатывает ж горлу комок, отец быстро посмотрел на нее и сказал участливо:

— Ладно. Иди в дом, доченька.

Зан громко разрыдалась. Братьям уже было не до шуток. Старший сморщил рожицу, собираясь зареветь. Младший, ничего не понимая, таращил глаза. Отец растерянно ворчал:

— Ну будет, будет…

Свекровь услыхала плач невестки, выбежала во двор. Отец заторопился, он махнул рукой и зашагал прочь. Зан побежала следом за ним:

— Отец!.. Папа…

— Будет!.. Мне пора. Успокойся.

— Отец, ты не ходи в джунгли…

Еле сдерживаясь от плача, он машинально бормотал:

— Ладно, ладно. Ну, будет. Эх ты…

1942

Перевод В. Ремарчука.

РАССКАЗЫ, КОТОРЫЕ НЕ ХОТЕЛОСЬ ПИСАТЬ

То и дело кто-нибудь из моих близких друзей упрекал меня:

— Да что с тобой стало? О чем это ты все пишешь? Ну как тебе, право, не совестно!

И точно, совестно. Я и сам себе столько раз это говорил. Но как быть? Ведь я дал слово — никогда не писать о себе, мое «я» заслуживает разве лишь снисхождения. Конечно, для меня не секрет, что многие из моих коллег, весьма почтенных особ, вовсе не придерживаются такого мнения. Всю жизнь они только и занимаются тем, что говорят о себе. Исследуют свою душу. И это совсем не так уж бесполезно, как может показаться. Но одно дело — они, другое — я. Самое опасное в нашем писательском деле — это, как говорится, завидев, что кто-то жует батат, бежать в огород. Если человек пишет о себе, значит, наверняка ему есть что сказать. А мне сказать нечего! Внутренний мир мой, скажем прямо, не так уж глубок. И в жизни тоже нет ничего примечательного. Мое «я» весьма и весьма средненькое. Потому что сам я таков — середнячок.

Всю жизнь я заботился только об одном — как бы не умереть с голоду. Признайтесь, после этого останется ли вас на то, чтобы помышлять — скажем так — о чем-то грандиозном? О чем я мечтал, спросите вы? Да о том, как сделать, чтобы у жены хватило денег на рис и рыбный соус, ну и еще осталось три су на лекарство, которым она смазывает головку нашему малышу от коросты.

Ни о чем больше я и не мечтал. Хотя постойте, утверждать так было бы некоторым преувеличением. Если говорить откровенно, была у меня мысль, была… Эдакое тайное тяготение, желание сделать что-то в литературе. Но и в нем, в самом желании этом, скрывалось что-то… как бы это сказать… низменное, что ли. Мне хотелось и искусству послужить, и денег нажить — ведь надобно семью содержать. Иными словами, до дела я был охоч, писать мне просто не терпелось. Но мои опыты не принесли мне ни су, и мое желание значительно поостыло.

Вот оно каково на самом деле мое «я» — мелкое, ничтожное. Так зачем же мне писать о себе? Не поискать ли лучше какой-нибудь другой темы, о которой и в самом деле стоит рассказать?

Для начала я сочинил рассказ о женатом человеке. Это был совершенно обычный, каких много, и никому не известный мужчина. Им мог быть сам я, могли быть и вы или любой другой женатый человек. И, однако, один из моих приятелей, непонятно отчего, принял все на свой счет. Он набросился на меня с укорами, будто я нарочно вывел его в рассказе, и заявил, что его мне совет: не нести свой опус издателю. И что если я все же отнесу, он набьет мне физиономию… Какого же я в свое время свалял дурака — не научился приемам самозащиты! Что ж, пусть будет, как ему хочется…

Потом я написал рассказ про черного пса. Могу поклясться, что это на самом деле был просто рассказ про черного пса. Но едва его опубликовали, как дорогу мне преградил грозно таращившийся на меня пьяница. Глаза у него были невыносимо мутные. Хриплым голосом он спросил: почему я утверждаю, что он пес? И тут же — я и опомниться-то не успел — пьяница грубо обругал меня. Поначалу я было расстроился. Но потом меня разобрал смех. Я пошел домой, положил перед собой чистый лист бумаги и принялся писать рассказ о пьянице.

Вот это был пьяница так пьяница! Он только и знал, что хлестать вино и браниться. Поносил всех и вся. Казалось бы, ну чем он не похож на других таких же забулдыг? И все же нашлась целая компания убежденных трезвенников, которая подняла шум, обвинив меня в намерении выставить на всеобщее посмешище и их, и их родичей… Каких только бедствий они на мою голову не накликали! О господи!..

Ну что мне оставалось делать, о чем писать? Кто-то из приятелей, помнится, посоветовал мне никого в своих рассказах не задевать. Писать ну хотя бы об ареке, бананах, о комьях земли, что ли, а то о первых лучах зари или на худой конец о свиньях. Но почем знать, что это пройдет безнаказанно? Я все еще, признаться, побаивался. Боялся, что снова отыщется кто-нибудь, кто будет убежден, что плод арека, банан, ком земли, луч утренней зари или свинья, о которых я пишу, — это он, и останется этим недоволен. Вот потому-то мне и пришлось поступиться своим нежеланием и начать писать о себе. Так, по крайней мере, все будет спокойно.

* * *

Итак, я начал писать о себе. Это были рассказы, которые мне совсем не хотелось писать. Потому что все, что когда-либо происходило со мной, выглядело весьма печально.

Судите сами: ну разве такое вот, к примеру, не печально? Я возвращался из Ханоя в родное село, где стоял мой дом. Как я тосковал по жене и сыну! Как мечтал: вот только увижу их, и сразу на душе легче станет! На ходу в нетерпении представлял себе, как это случится. «Еще пятнадцать минут, и я буду у самых ворот. Наш щенок зальется пронзительным лаем. Я прикрикну на него. Сын услышит отцовский голос и радостно залепечет. Жена с ласковой улыбкой на устах выйдет мне навстречу…»

Жена действительно вышла мне навстречу. Но отнюдь не с ласковой улыбкой на устах. Напротив, вид у нее был что у разъяренной тигрицы. Похоже было, что она просто клокочет от злости. Ноздри ее гневно раздувались, брови сердито сошлись к переносице, а глаза!.. Казалось, еще немного — и они выскочат из орбит. Что такое! Она еще и челюсти сжала так, что только зубы скрипнули.

Лоб у меня мгновенно покрылся холодной испариной. Глаза сами собой поползли к носу, нос уныло навис над губами, и губы изобразили жалкую гримасу. Вот оно, мое «я», — все тут, какое есть. Нет того чтобы хоть раз решиться и взглянуть опасности прямо в глаза. Мое «я» в такие моменты всегда умудряется опустить взор долу. Точно в поисках, не найдется ли какой лазейки, чтобы ускользнуть. За червяка себя считает, что ли?

Лазейка, конечно, не нашлась. Да если бы и нашлась такая, все равно не удалось бы ею воспользоваться.

Мне не оставалось ничего другого, как застыть на месте. Это еще больше разозлило жену. Она просто зарычала, приподняла обеими руками подол юбки и двинулась ко мне — осторожно, точно крадучись. Оказавшись рядом со мной, она подскочила на месте, ни дать ни взять — бойцовый петух, и, размахивая перстами перед самым моим носом, издевательским тоном вопросила:

— Где это тебя столько носило?! Лучше бы совсем сгинул! Глаза бы мои на тебя не глядели! У-у, рожа бесстыжая!..

Ну все, пропал! Видно, она откуда-то узнала про то, что в Ханое я побывал у актрис. Интересно, кто из моих «доброжелателей» успел так быстро ей нашептать? Вот негодяи! Без ножа зарезали. И что за незадача такая. Ну нет, этого я им так не оставлю. Провалиться мне на этом месте, если до нынешнего случая я хотя бы знал, где его искать, этот квартал актрис! Клянусь, что попал туда впервые и вовсе не потому, что мне так захотелось, а единственно из желания уважить одного из моих почитателей, чрезвычайно щедрого человека.

День начался с того, что я по какому-то незначительному поводу заглянул в издательство. Редактор, господин В., протянул мне визитную карточку, на которой стояло совершенно ничего не говорящее мне имя.

— Этот человек просил встречи с вами, дело как будто важное…

Я набрал помер телефона, обозначенный на визитной карточке. Где-то далеко нежный голосок проворковал:

— Мой хозяин сейчас, к сожалению, занят… Мой хозяин очень надеется, что удостоится чести принять вас сегодня же, в семь вечера… Очень важное дело, да, мой хозяин подчеркнул, что важное…

Я пришел в семь, вернее, мы пришли — я и Шен, мой друг, так, на всякий случай. Важное дело, оказалось, в общих чертах можно было описать так: господин Х. ознакомился с моими сочинениями. Прочитав их, он решил, что я, очевидно, славный малый, как он изволил выразиться, и пожелал со мной встретиться. Встретиться и познакомиться. Ну, а раз знакомство состоялось, нам надлежало немедля отправиться в квартал Кхамтхиен и там усладить себя беседой об изящной словесности.

О господи! Такая малость дружеского участия — и в результате — такая ужасная, непоправимая неприятность! Тем более обидно, что доверие жены я обманывал, так сказать, в течение всего лишь каких-нибудь двух-трех часов. Я принял приглашение господина Х. Так в тот вечер мы, мой весьма неискушенный друг Шен и я, и оказались, совсем неожиданно для себя, в «Гроте нимф». Но господин Х. может засвидетельствовать, что мы пробыли у актрис не более пятнадцати минут. Музицировать мы обучены не были. В арбузных семечках толка не знали. Коньяк пить не умели. Актрисы же оказались весьма жестокими созданиями. С высоты своего величия — изысканных туалетов и мудреных причесок — они потешались над нашими неуклюже искромсанными деревенским цирюльником головами. Я сгорал со стыда. К тому же там были еще и другие гости господина Х., все как один богатые крупные торговцы, китайцы. Эти тоже поглядывали на нас с откровенной усмешкой и словно старались припомнить: не мы ли это приходили к ним с робкой просьбой получить место приказчика или писаря? Лица у нас обоих сразу стали вымученными, тело точно деревянным, неповоротливым и неловким. И потому, едва только начались возлияния, мы оба встали, извинились и ушли. Да пусть меня господь покарает, пусть у меня рука отсохнет, если я этой самой рукой успел хотя бы коснуться кого-нибудь из тамошних девиц! А вот поди ж ты, отыскался какой-то подлец, из такой ерунды раздул целую историю, да еще поспешил донести моей жене! Ну как мне теперь оправдываться? Я так и остался стоять с вытянутой, точно на похоронах, физиономией. Между тем жена снова, уже в который раз, ткнула пальцем мне в лицо и заявила:

— Прошлялся столько времени! И где тебя только носило?! А теперь вот явился, не запылился! Мог вообще не возвращаться! И так по твоей милости последнего талона на пряжу лишились!

Ах, вот оно что… Я пришел в себя, отер со лба холодный пот и, окончательно воспрянув духом, спросил:

— Какой талон? Огорошила с ходу, в толк что-то никак не возьму…

Жена издевательски усмехнулась:

— Ах, какой талон?! Разрешение на покупку пряжи! Понял теперь? Нам и так всего один дали, не забрали вовремя, вот другой и оттяпал!

— Позволь, как это так — оттяпал? Ведь талон на мое имя!

— Ну и что? Он-то утверждает, что это его! Ты Као, и он Као! Прикажешь с ним драться?!

Я растерялся. Я почувствовал, как во мне поднимается злость на отца. Ну что ему стоило наградить меня каким-нибудь редким именем и уберечь от подобных совпадений? Но дело, как говорится, сделано, ничего тут не изменишь!

— Что же, — со вздохом сказал я. — Оттяпал так оттяпал, шут с ним. За весь прошлый год мы вообще ни одного талона не видели. Ткацкий станок даже плесенью покрылся без дела, однако же с голода мы как будто не умерли… Пусть тот тип подавится эти талоном.

Жена не удостоила меня ответом. Она только скривила губы и бросила в мою сторону полный укоризны взгляд. Я усмехнулся. Ведь я и сам знал, что говорю так из одного лишь упрямства. Разве это можно принять всерьез? Всякому ясно, что из-за отсутствия талона на пряжу ноги не протянешь. Да, ноги протянуть нельзя, но вот отощать до предела можно. Если признаться честно, в нашем доме и так все отличаются худобой. То, что костляв я, — естественно, я такой всегда. Малыш у нас худенький, но на то ведь он и мой сын! А вот жена… Когда-то она была, что называется, женщина в теле, а за последнее время очень сдала. Постоянное недоедание, что же тут удивительного! Я взглянул на жену. Мое сердце сжалось от сострадания, и я попытался хоть как-то утешить ее:

— Ладно, пусть его… Нет у нас пряжи, и не надо, станешь внаем прясть. Ну, не заработаешь на рис, так на похлебку-то достанет! А я прямо сейчас же сажусь и буду теперь целые дни писать. Ссуду мы почти до конца выплатили, все забот меньше. Нам бы только как-то с едой выкрутиться…

Губы жены снова скривились, и она опустила голову:

— Оттого и тяжко!.. Кажется, и после смерти мы с этими долгами не расквитаемся.

— Станем отдавать постепенно и расквитаемся, — ласково сказал я. — Успокойся!

— Да уж, от моего беспокойства ничего не изменится. Мое дело — со всем мириться. Только ведь будем без денег — малыш голодным останется. А мне что сделается, мне не привыкать…

— Ладно, ладно, положись на меня.

— Ты только на словах горазд!

Она не пожелала больше со мной разговаривать и вконец расстроенная побежала к соседям. Нет, славная она женщина — сердится, а ведь пошла занять рису. Знает, что я проголодался. Я растрогался. Во мне поднялось жгучее желание писать: заработать денег и избавиться от долгов. Я снял башмаки, пиджак и уселся за письменный стол. Нельзя терять ни секунды драгоценного времени. Начну прямо сейчас, и к тому моменту, когда поспеет еда, у меня уже будут в заделе донгов двадцать — тридцать…

Я призвал свое вдохновение. Внешний мир потускнел, стал понемногу стираться… Мысли что те же пчелы — поначалу они редки, потом их все больше и больше, и вот их целый рой. Они бродили у меня в голове, как молодое вино, столько суеты, напряжения и беспокойства в них было! «Вот-вот, — ликовал я, — я найду им дорогу и выпущу их на волю, на кончик своего пера…»

И тут вдруг раздался пронзительный крик жены:

— О господи! Ну где еще такое видано?! Не успел явиться, как опять бездельничает! Ничем его не прошибешь! За малышом и то приглядеть не может, ребенок чуть не убился во дворе!..

1942

Перевод И. Зимониной.

СТАРЫЙ ХАК

Старый Хак раздул соломенный трут и от него зажег лучину. Я прочистил трубку, набил ее лаосским табаком[22] и предложил старику сделать первую затяжку. Но тот отказался.

— Пожалуйста, господин учитель, вы уж первым покурите, — настаивал он, протягивая мне лучину, — прошу вас.

Я взял лучину, прикурил и затянулся несколько раз. Затем снова прочистил трубку и передал кальян старику. Старый Хак набил трубку, но курить не торопился. Он взял лучину и произнес в задумчивости:

— Наверное, господин учитель, я продам все-таки собаку…

После нескольких затяжек голова кружилась, я чувствовал легкое опьянение и, поглядывая на старика сквозь отяжелевшие веки, делал вид, что слушаю его внимательно. Говоря по правде, мне было безразлично, о чем говорит старик, и разговор тяготил меня. Я знал: старик говорит, лишь бы говорить, и собаки он все равно не продаст. Ну а если действительно ему придется продать, так что из того? Стоит ли из-за какой-то собаки так волноваться?

Старик еще раз затянулся, поставил кальян и с наслаждением выпустил облачко дыма. Несколько затяжек лаосским табаком дурманит голову курильщика, и вот старик уже погрузился в пьянящее молчание, стараясь продлить как можно дольше это небольшое удовольствие. Я тоже молчу, думаю о пяти последних, самых любимых книгах, которыми я дорожил, кажется, больше, чем пальцами собственной руки.

Когда в Сайгоне я тяжело заболел, мне пришлось продать почти всю одежду, но продать хотя бы одну книгу я не посмел. После болезни я вернулся в родную деревню, и весь мой багаж тогда состоял только из чемодана, доверху набитого книгами. О, мои прекрасные книги! Я дал себе слово беречь их всю жизнь как память о беспокойном, бурном времени, как символ веры и надежды. Каждый раз, открывая книгу и не прочитав еще ни строчки, я чувствовал, как душа моя озаряется небывалым светом и в ней возникает образ прекрасной, чистой юности, умеющей любить и ненавидеть… Но трудности в нашей жизни возникают не единожды. Жизненные обстоятельства не раз вынуждали меня продавать почти все вещи, пришлось продать и некоторые книги. В конце концов у меня осталось всего пять книг, и тогда я поклялся: лучше умру, а книги эти не продам! Увы, продать их все же пришлось. Не так давно, чуть больше месяца назад, сынишка мой заболел дизентерией и болезнь измотала его вконец. Ах, старик-старик! Разве мог я оставить что-нибудь для себя?! Да, ты действительно дорожишь своей рыжей собакой, но, видимо, не больше, чем я своими пятью книгами…

Вот такие мысли нахлынули на меня. Ну, а ты, старик, о чем думал в эти минуты? И вдруг, словно прочитав мои мысли, он ответил мне:

— Вот уже целый год, господин учитель, как нет вестей от сына…

Вот о чем думал старый Хак — о своем сыне, который пять или шесть лет назад уехал на заработки на каучуковые плантации. Когда я вернулся в деревню, у него к тому времени уже истек срок контракта. Старик принес мне письмо от сына и попросил прочитать его. Сын писал, что хочет продлить контракт еще на один срок…

И вот теперь старик поспешил объяснить мне, почему завел разговор про собаку:

— Ведь это собака моего сына, он ее купил. Надеялся вырастить, откормить, чтобы, когда придет день свадьбы, приготовить отменное угощенье…[23]

Вот такая-то она штука — жизнь. Сначала мы намереваемся что-то совершить в жизни, а потом понимаем, что никогда не сможем осуществить своих желаний.

Сын старика полюбил девушку из своей деревни, между ними возникла нежная любовь. Родители девушки знали об этом и были согласны выдать дочь замуж, но запросили за нее слишком много: только наличными деньгами потребовали около сотни донгов, а еще надобны угощения — плоды арековой пальмы, водка… Если посчитать все свадебные расходы, то парню нужно было выложить больше двухсот донгов. Старый Хак вовремя не побеспокоился о деньгах на свадьбу. Тогда сын решил продать земельный участок, но старик не разрешил: кто же продает земельный участок, чтобы жениться? Куда потом жену приведешь, чем жить будешь? И если уж говорить откровенно, то, продав даже участок, денег на свадьбу все равно не наберешь. А родители невесты стояли на своем, не думали уступать. Старик понимал все, но что он мог поделать? Старый Хак не был суровым отцом и потому старался объяснить сыну, что положение безвыходное, советовал ему смириться, не думать больше об участке, просил немного подождать, может, найдется другая невеста и требования ее родителей не будут такими суровыми… И чего сын торопится, неужто боится остаться бобылем, будто уж девушки на деревне все перевелись… О боже милостивый! Он был хорошим сыном, — сразу понял отца и о свадьбе больше не заговаривал. Только стал после того мрачный, словно в воду опущенный. Старик понимал — сын по-прежнему сохнет по своей любимой, и ему до боли было жалко несчастливого парня. Только что тут поделаешь? В октябре того же года девушку выдали замуж за другого, сына деревенского богатея. Узнав об этом, сын старика страшно переживал, а через несколько дней после того события уехал в провинциальный центр. Там он отправился на вербовочный пункт, отдал паспорт и законтрактовался работать на каучуковых плантациях…

— Перед отъездом, господин учитель, он дал мне целых три донга. Не знаю, получил ли он эти деньги в залог за паспорт или нет, но так или иначе он принес мне их и сказал: «Хочу подарить вам, отец, три донга, чтобы изредка вы могли хоть чем-нибудь порадовать себя. Уж так исстари повелось, что дети заботятся о родителях, когда они дома. А когда уезжают, ведь тоже кто-то должен заботиться о них… Вы, отец, и на своем участке работаете, и к другим нанимаетесь, так что с голоду не помрете. Я уезжаю, чтобы заработать, как только скоплю достаточно денег, сразу вернусь к вам. Без денег ох как плохо, как тяжко жить без денег у нас в деревне!» Я только плакал, слушая его. Ну чем я мог ему помочь?! Паспорт его теперь хранится у них, вот фотографию мне его переслали. Деньги он у них взял и теперь им принадлежит. Теперь он уже не мой сын…

* * *

Ах, старый Хак, я понимаю, почему ты не хотел продавать рыжую собаку. Это она помогала одинокому старику забыть о своей печальной доле. Уже и старость пришла, и день стал похож на ночь — один-одинешенек прозябал старик. Как же тут не загрустить? Но в эти безрадостные минуты рядом была собака, и сразу становилось легче старику, и не такой уж печальной и тягостной казалась ему жизнь. Собаку старик звал Солнышко — вот так называют матери долгожданного ребенка, которого годами вымаливают у господа бога. Иной раз, когда старику нечем было заняться, он выискивал у собаки блох или же водил ее на пруд купаться. Еду ей старик подавал в чашке, словно был богачом. Чтобы старик ни ел, он всегда делился едой с собакой. По вечерам старик любил выпить чарку. Сидел, пил и поглаживал лежащую у ног собаку. Старик подхватывал палочками кусочки пищи и протягивал собаке, как малому ребенку. А потом в шутку начинал ссориться с собакой, ругать ее, — можно подумать, будто он с малышом разговаривает.

— Ты помнишь своего отца? Давненько нет от него писем. Больше трех лет… Да, почти три года прошло… Не знаю, вернется он домой к концу этого года или нет? А когда вернется — женится, и конец твоей счастливой жизни! Вот какая участь ждет тебя!

А собака по-прежнему лениво задирала морду вверх, безмятежно глядела на старика, не выражая ни капли беспокойства. Старик, грозно глядя ей в глаза, продолжал стращать:

— Вот вернется и порешит тебя! Знаешь ли ты об этом? Ну, берегись!

Собака понимала, что хозяин сердится, поэтому приветливо виляла хвостом, чтобы успокоить старика. А тот пугал ее пуще прежнего:

— Ластишься, да? Хвостом виляешь? Виляй, виляй, а он все равно тебя порешит. И конец тебе наступит, так-то!

Собака продолжала вилять хвостом, выжидающе поглядывая на старика. И тот хватал собаку, прижимал ее голову к своей груди и успокаивал, легонько похлопывая по спине:

— Нет, нет! Нет же, нет! Никто тебя не убьет! Ты у меня самая послушная собака. Я никому не позволю убивать тебя, я буду ухаживать за тобой…

Старик отпускал собаку, выпивал очередную чарку и тяжко вздыхал. Потом начинал беззвучно шептать, чуть шевеля губами: это он считал деньги, которые приносит ему участок.

После отъезда сына старик часто себя успокаивал:

— Это участок моего сына. Когда его мать еще жива была, — трудолюбивая, экономная женщина была покойница, — собрала пятьдесят донгов, чтобы купить земельный участок. В те времена все стоило дешево. Она купила землю для сына. Когда он попросил продать участок, я не позволил, потому как для него хотел землю сохранить, — иначе чем кормиться? У сына не было денег на свадьбу, он рассердился и ушел из дома. А теперь вернется только тогда, когда накопит денег, чтобы можно было жениться. Все эти годы я возделываю участок, чтобы сохранить его для сына. Вот когда он вернется, станет готовиться к свадьбе, если ему вдруг не хватит денег, я добавлю, дам молодым денег, сколько смогу, чтобы у них для начала хоть какой-то капитал был…

Старик нанимался на работу в чужие дома и так зарабатывал себе на жизнь, а все деньги, которые выручал за урожай на участке, откладывал для сына. Он был уверен, что к тому времени, когда сын вернется, у него скопится добрая сотня донгов…

* * *

— Хочешь того или не хочешь, а деньги все вышли, господин учитель, — обращаясь ко мне, сказал старик, с грустью покачав головой. — Только однажды меня свалила болезнь, и болел я ровно два месяца и восемнадцать дней… И за эти два месяца и восемнадцать дней я не заработал ни одного су, а сколько пришлось потратить на лекарства, да и на еду тоже!.. Попробуйте, господин учитель, прикиньте, сколько денег на это ушло?..

После болезни старик сильно ослаб, исхудал и не в силах был выполнять тяжелую работу. В деревне уже никто больше не делал ниток, поэтому ткачество пришлось бросить. Многие женщины сидели без работы. Вот так старый Хак оказался не у дел. Ко всему еще буря беды наделала: все посевы овощей погубила. После стихийного бедствия старик ничего не продал со своего участка, а цены на рис без конца повышались. Старик и собака съедали в день риса на три хао, и очень скоро в доме старика стало голодно.

— А собачка-то моя, господин учитель, оказалась попрожорливее меня. Каждый день на рис для нее я трачу по полтора-два хао, — где напасешься таких денег? Если же кормить плохо, собака быстро похудеет, придется задешево ее продать. Сейчас она упитанная, за такую можно дорого запросить, очень многим покупателям нравится моя собака…

Старик приумолк на мгновенье, прищелкнув языком от огорчения.

— Нет, видать, надо сейчас ее продавать. Сколько дадут, столько и будет. Нынче у меня каждый хао на счету, и делаю я это ради своего сына. Если я сейчас буду много тратить, то погублю сына. Нет, ничего теперь не поделаешь…

* * *

На следующий день старый Хак пришел ко мне домой и сразу с порога выпалил:

— Все, господин учитель, продана моя собачка, кончено с ней.

— Ты продал собаку?

— Да, ее уже поймали и унесли.

Старик бодрился, но его улыбка походила на плаксивую мину, да и в глазах блестели слезы. Мне хотелось обнять старика, подбодрить его. Теперь мне вовсе не жаль было тех пяти книг, как прежде. Мне было жалко старика, и я спросил его, чтобы хоть как-то поддержать разговор:

— Как же они ее поймали?

Лицо старика вдруг сморщилось, глубокие морщины сошлись на переносице, из глаз потекли слезы. Голова его склонилась набок, рот скривился, еще мгновенье, и он громко зарыдал.

— Ох, несчастье, господин учитель! Не знаю, догадывалась ли она? Я позвал ее, она тотчас же прибежала, стала вилять хвостом. Я дал ей поесть. Когда она уплетала похлебку, этот недотепа Мук выскочил из дому, схватил ее за задние лапы и быстро поднял вверх. Так вот этот Мук вместе со своим дружком Сиеном в один момент связали бедную собачку. Тогда-то она поняла, что пришел ее смертный час! Ох, господин учитель! Она ведь у меня из умной породы. Все молчала, словно осуждала меня, потом скулить стала, смотрит на меня, будто сказать хочет: «Ах, вот ты какой подлый старик! Мы с тобой вместе ели-пили, а ты вон как со мной поступил!» Стар я стал, потому собаку и обманул… Ведь она подумала, что я ее предал…

Я стал утешать старика:

— Это тебе так кажется. Собака ничего не понимает. Да и выращивают собак разве не для продажи? Если ее убивают, так ведь судьба у нее такая. Вот она и перерождается для другой жизни…

Старик запричитал:

— Правильно вы говорите, господин учитель. Судьба собаки тяжелая, и мы поступаем с ней так, чтобы она переродилась для другой жизни, чтобы сотворить судьбу человека. Коли повезет, то, может, и посчастливится… Человеческая судьба, как моя, например…

Я посмотрел на старика и перебил его:

— Такова судьба любого, старик. Ты думаешь, я счастливее?

— Тяжкая судьба у человека! Как же мы должны творить свою судьбу, чтобы достичь подлинного счастья? — Старик рассмеялся и тяжело откашлялся.

Я обнял его и ласково сказал:

— По-настоящему счастливых судеб не бывает, но есть в жизни она замечательная вещь. Ты посиди немного здесь на топчане, отдохни, а я пойду сварю несколько клубней батата и приготовлю крепкий чай. Поешь, выпьешь чайку, покуришь лаосского табаку… Вот тебе и счастье.

— Да, вы правильно говорите, господин учитель. Именно в этом для нас счастье. — Старик промолвил это и замолчал, затем вежливо рассмеялся. Хотя смех его был принужденным, в нем чувствовалась искренняя доброжелательность.

— Ну что? Не так ли, старик? Ведь верно же я говорю. Ладно, посиди здесь, а я приготовлю еду и чай принесу.

— Вы все шутите, господин учитель. Не надо, лучше в другой раз…

— С какой стати мы будем откладывать на другой раз? Никогда не надо откладывать счастливые минуты. Я очень быстро все приготовлю.

— Так и быть, но прежде мне хотелось бы спросить вас, господин учитель, об одном деле…

Лицо старика стало серьезным.

— Что же это за дело?

— Позвольте, я вам его расскажу подробно, господин учитель. Но это долгий разговор.

— Ну что ж, я слушаю.

— Значит так, господин учитель… — И старик начал рассказ.

Он говорил долго и тихо. Сказал, что уже стар, а его сын, отправившийся на заработки, не имеет ни жизненного опыта, ни денег. Найдется ли человек, который смог бы за ним присмотреть, помочь ему возделывать участок и как-то прокормиться. Меня же он считает человеком образованным, знающим и много повидавшим в жизни. В деревне, дескать, я пользуюсь уважением, и посему старик хотел бы попросить меня присмотреть за тремя шао земли, принадлежавшими его сыну. Старик заранее приготовил необходимые бумаги, чтобы ни одна душа не могла заподозрить меня в чем-то нехорошем. После возвращения сын получит этот участок, несмотря на то, что он записан на меня, лишь бы я согласился присмотреть. Потом старик сказал, что стал немощным и не знает, когда смерть приберет его. Сына в доме нет, а когда придет смертный час, не уверен, сможет ли кто-нибудь проводить его в последний путь. Он желает помереть спокойно, не хочет доставлять лишних хлопот деревенским. Старик накопил двадцать пять донгов, да плюс еще пять донгов, полученных от продажи собаки, всего тридцать. Поэтому старик хочет попросить меня, чтобы в печальный час прощания с жизнью я принес эти деньги и рассказал односельчанам, пусть все знают, какую сумму он дал, а какую надо просить у них…

Выслушав старика, я рассмеялся.

— Стоит ли беспокоиться о том, что еще не скоро произойдет? Ты крепок, не лежишь при смерти, так чего же бояться! Трать-ка ты лучше эти деньги на еду и будешь жить в достатке до самой смерти! Зачем же сейчас голодать, а деньги копить на будущее?!

— Ну, господин учитель, если я сейчас истрачу все деньги, их неоткуда будет взять, когда смерть придет. Потому и надо заранее побеспокоиться…[24] Такие вот дела, господин учитель. Если ни о чем не побеспокоиться, да еще и участок продать, то на что же жить тогда? На колени падаю перед вами, господин учитель, умоляю вас… Вы видите, что я уже дряхлый старик, вы жалеете меня, но я прошу вас, господин учитель, постарайтесь выполнить мою просьбу…

Поняв, что старик может долго умолять и валяться у меня в ногах, я вынужден был согласиться. На прощанье я спросил его:

— Говоришь, что урожай собрал со своего участка, а на что же жить будешь?

Грустно улыбнувшись, старик ответил:

— Ничего, не беспокойтесь, господин учитель, я все рассчитал. Все будет в порядке.

Я видел, старик питается одними бататами, но вскоре и они кончились. Тогда он стал есть все подряд — и клубни бананового дерева, и плоды дерева шунг[25], и другие плоды диких растений, не брезговал даже улитками. Я попытался поговорить со своей женой, но та была непреклонна.

— Пусть подыхает! С деньгами — голодать! Сам себя голодом морит. Мы живем не лучше, чем же помочь ему? Наш ребенок тоже голодает!..

Если взглянуть на некоторых людей, окружающих нас, то мы увидим их глупость, невежество, жадность, плохой характер и так далее, то есть те черты, которые являются причиной их жестокости. Ни разу еще мы не говорили, что такие люди заслуживают сострадания, никто и никогда их не жалеет… Моя жена не жестокая, однако тяжелая жизнь сделала ее такой. Если человек страдает от боли, разве станет он думать о страданиях другого?.. В тяжелые минуты жизни мы думаем только о собственных горестях и трудностях, а прекрасные человеческие чувства уступают место эгоистическим заботам и нашим переживаниям. Понимая это, я только грущу. Иногда тайком от жены я помогал старому Хаку, но мне всегда казалось, что старик знает о том, что моя жена не одобряет этой помощи. Он отказывался от всего, что я ему предлагал. При этом он казался надменным. Постепенно старик все больше отдалялся от меня…

Я думал, он не понял меня, и от этой мысли мне становилось еще грустнее. Бедные люди обычно очень самолюбивы и легкоранимы. Им очень трудно угодить… Однажды я беседовал о жизненных неурядицах со своим соседом, солдатом Минем, который промышлял воровством и посему весьма недолюбливал старого Хака за его честность.

— Старикашка просто важничает! — говорил мне Минь. — На самом деле он очень хитрый и скрытный человек. Совсем недавно попросил у меня яда для собак…

От удивления я уставился на Миня, но тот продолжал уже шепотом:

— Старик сказал, пусть только какая-нибудь собака посмеет забрести к нему на участок. Уж он для нее приготовит яство повкуснее. А ежели попадется, обещал вместе бутылочку распить…

Эх, старик Хак! Вот и пришел час, когда ты показал всю свою жестокость и бессердечность, подобно другим… Вот ведь какой ты человечишко! И это он плакал из-за того, что пришлось обмануть собаку!.. И это он отказывал себе в еде, собирая деньги на похороны, лишь бы не зависеть от односельчан… И этот достойный человек ради куска хлеба пошел по стопам солдата Миня!.. Действительно, жизнь приносит одни только разочарования…

* * *

Нет, жизнь еще не так безнадежна! Конечно, случается всякое, но мы не все понимаем так, как нужно это понимать.

Спустя некоторое время после разговора с Минем я услышал взволнованные голоса, доносившиеся из дома старого Хака. Я поторопился туда. В доме старика громко кричали прибежавшие раньше меня односельчане. Я кинулся в дом: на кровати корчился, извиваясь в конвульсии, старый Хак, волосы у него были всклокочены, обезумевший взгляд блуждал. Старик дико вскрикивал, изо рта шла пена, иногда по телу пробегала судорога. Двое здоровых крестьян с трудам удерживали его на кровати…

Старик промучился до двух часов, а потом умер. Это была ужасная кончина, и никто не мог понять причины мучительной и внезапной смерти. Ее знали только я и солдат Минь. Нужно ли сообщать ее другим…

Эх, старый Хак! Тебе не стоит ни о чем беспокоиться, твой участок я сохраню. А когда твой сын вернется, я ему скажу: «Ради этого участка твой отец пожертвовал собственной жизнью. Он предпочел умереть, лишь бы не продавать твою землю».

1942

Перевод А. Соколова.

СЫТНЫЙ ОБЕД

Всю ночь старуха кляла сына. Всякий раз, как ей приходилось туго, она проклинала его. Ведь из-за сына она нынче должна голодать. Это ли не святая правда? Муж ее помер, едва сын родился на свет. И она, затянув потуже пояс, кормила его и пестовала с колыбели. Само собою, надеялась — в старости, когда силы ее оставят, сын будет ей опорой. Но не успел он помочь ей хоть малость, взял да в одночасье и помер. Вот и пропали труды ее втуне.

Ну, а невестка ее — та и вовсе на человека не похожа. Разве такая пожалеет старуху мать! Едва закончился траур, тотчас выскочила замуж. А дочку свою — ей минуло пять лет — оставила старухе. Вот и изволь, когда тебе под семьдесят, маяться, хлопотать да растить ихнее дитя. Вся иссохла, изболелась ради сына и внучки. На что ей теперь надеяться?

Растила старая внучку семь лет, покуда же стукнуло ей двенадцать годков, а там отдала богачам в приемные дочки за десять донгов. Восемь из них пришлось выложить за перенос праха[26] девчонкиного отца. А остаток — два донга — пустила в оборот, приторговывала по мелочам, на выручку кормилась. Всю юбку обтреплет, бегаючи по окрестным базарам, глядишь — заработает когда три, а когда и пять су. Невелико счастье! Но владыка небесный и тут не оставил ее в покое. Наслал на нее в прошлом году смертельную хворь. Все до гроша тогда издержала. Помереть-то она не померла, но обессилела вконец. Стали у нее трястись руки и ноги. Случалось — от усталости с места не сдвинется. Сидит — ничего, а встанет — голова идет кругом. По ночам позвонки ноют, словно дергает их кто да сжимает. Пройдет немного — ноги отказывают. Где уж ей торговать? Как вспомнит про зной да ветер, дрожь пробирает.

А есть-то ей надо. Господи! Если б люди могли обходиться без пищи, то-то вышло бы им облегченье! Ведь кусок сам в рот не полезет. Надо его сперва заработать. Но ей, слабосильной да хворой, тяжкий труд теперь не под силу, и не вынести ей непогоду. Вот и пришлось идти в услуженье. А в деревне что для старухи, что для малой девчонки одна работа — нянчить младенцев. Поначалу многие нанимали ее охотно. Каждый думал: старухи, они внимательней и чистоплотней, да и смекалистей девчонок; к тому же в их годы едят понемногу, перекусят слегка разок-другой — и сыты; а не наедятся, все одно смолчат, не станут артачиться, как мелюзга, не ославят хозяев на всю деревню… Да только кто ни нанимал ее, вскоре раскаивался. Всяк убеждался: нанять девчонку сподручней. У девчонки башка выбрита. Если в сердцах пожелаешь щелкнуть ее разок по башке, бей в свое удовольствие. Никто не завопит: «Злодей!» А у старухи голова седая. И, хоть ты лопни от злости, не нагнешь же ее почтенную голову, не врежешь ей щелчок. Даже бранью душу не облегчишь. Обругаешь разок-другой, и готово — прослыл грубияном. У старухи память дырявая, все-то из рук у нее валится, ноги еле таскает. Ходит на ощупь, как слепая. Чашку с рисом ко рту поднесет, и то руки ходуном ходят. Рис рассыпается. Соус по подносу расплещет, себя зальет, да и младенца — он у нее на руках лежит — обольет с головы до ног. Погода ли переменится, она вся в болячках да хворях. Ночь напролет вздыхает, кряхтит, стонет, взывая к небесам. А не то заплачет в голос и давай клясть сына. Слушать невмоготу. Разве такое стерпишь? Конечно, искали предлог, чтоб ее уволить. Потом она ловчила, нанимаясь в другой дом… Года не прошло, а старуха сменила пять или шесть хозяев. И с каждой переменой падала плата. Сперва нанималась она за харчи и один донг в месяц. Затем за харчи и пять хао в месяц. Затем за харчи и четыре донга в год. Затем жалованье убавилось до двух донгов. Наконец, ей и вовсе перестали платить деньгами. Но она выводила из себя и людей с адским терпеньем. Последний хозяин велел как-то старухе принести два кувшина воды. Но она заявила: могу, мол, нести лишь один. Хозяин взорвался было, но смолчал. Только дело с кувшином на этом не кончилось. Едва она, зачерпнув из пруда полный кувшин, ступила с мостков на берег, как вдруг неведомо отчего грохнулась наземь, разбила кувшин и покалечила руку. На крик ее прибежал хозяин и помог ей дойти до дому. Кормить всех задаром — рису не напасешься. Хозяин выдал старухе пять хао и отправил ее на покой. С того дня прошло уже месяца три с лишним.

Три месяца с лишним старуха питалась одними коржами из рисового да кукурузного крошева. Поначалу съедала в день три коржа. Напоследок не осталось ни одного. Деньги все кончились. По утрам старуха шла на базар и просила милостыню у людей. Да у кого хватит добра — подавать изо дня в день! И милосердию положен предел. Вот уж который день старуха ничего не ела. Потому-то она и стала вновь проклинать сына. Честила его последними словами. Она кляла его всю ночь. И плакала — чуть все глаза не выплакала. К утру у нее не осталось сил плакать. Она лежала ничком на циновке и думала. Говорят, от голода мысль человечья бывает особенно ясной. Может, так оно и есть. Потому что старуха вдруг придумала верную уловку. И вышла из дому…

* * *

Всякий раз, пройдя немного, старуха садилась передохнуть. Отдыхала она долго, покуда сердце не переставало колотиться, затихал звон в ушах, таял застлавший глаза мрак, и ей становилось полегче. Она останавливалась и отдыхала раз пять или шесть. И наконец около полудня подошла к тому самому дому, куда она направлялась: это был дом госпожи Тху, жены помощника старосты, приемной матери байстрючки. Так старуха звала с малолетства свою внучку, дочь ее сына, который унес с собой в могилу все ее труды и заботы, а сам обрел покой; и дела ему нет, что бы там ни творилось на свете. Не надо ему маяться, как ей нынче.

Она думала о сыне, завидуя легкой его доле, когда ноги привели ее к переулку госпожи Тху; здесь она и присела отдохнуть напоследок. У входа в переулок высилось огромное дерево шунг. Старуха прислонилась спиной к его стволу. Отсюда до дома госпожи Тху надо было еще пройти двое ворот. Если крикнуть погромче, может, в доме и услышат. Да только где взять силы? Голоса у нее не хватит. Как ни тужься, его еле слышно. И собаки у богачей злющие. А у госпожи Тху целых три здоровенных откормленных пса. Когда их холостили, под кожу насовали толченого стекла. Раны-то зажили, но внутри остались стекляшки, без конца причинявшие им боль. Такая уж выпала им мука. Они маялись, злились, ярились и, завидя чужих людей, тотчас кидались на них, норовя вцепиться в ноги и, выдрав клок мяса, потешить свою злость. О небо! Псы госпожи Тху — сущие чудовища. Старуха, как вспомнит про них, сразу пугается до смерти. В тот раз, когда она привела сюда байстрючку, из дома госпожи Тху вышла их встретить служанка с огромной палкой. Но псы примчались со всех ног. Они метались вокруг старухи, разъяренные видом ее драного платья. И каждый, ощетинясь и выгнув спину, разевал черную пасть, откуда торчали, поблескивая, белые острые клыки. Натыкаясь на палку служанки, они еще пуще злились, метались и прыгали. Они грызли изгородь, пытаясь перескочить через нее и напасть на людей сзади. Псы так раскачали изгородь, словно задумали обрушить ее на ненавистных пришельцев… У старухи с девчонкой от страха отнялись руки-ноги. Внучка прижалась к бабке, бабка к служанке. А та знай орудовала палкой: то справа ударит, то слева, спереди стукнет, потом сзади; и кричала да ругалась по-страшному. И все же один пес умудрился пролезть под палкой и чуть не вцепился старухе в ногу. Благо успел лишь ткнуться мордой в тощую ее икру. Да тут со страху помрешь!.. Разве посмеешь кого окликнуть? У псов-то ушки на макушке и лапы скорые. Что, если накинутся все трое! Старуха решила пока посидеть, дождаться удобного случая. А ну как байстрючка с малышом придет поиграть в переулок… Или кто из домашних выйдет по делам… А не то мужчина покрепче явится к госпоже Тху, и старуха войдет вместе с ним… Вот она и сидела, перебирая в уме эти счастливые возможности. Об одном лишь она не подумала: что, если сама хозяйка выйдет из дому или будет откуда-нибудь возвращаться восвояси? Так и случилось — госпожа Тху шествовала домой с базара. Приметив старуху еще издалека, она приняла ее за нищенку и насупилась:

— Кто там еще? Чего расселась? Собаки набросятся, выпустят кишки! Ишь какая отчаянная.

Старуха обернулась и заулыбалась:

— Вы, госпожа, никак, с базара?

Госпожа Тху выпучила свои красные глазищи и уставилась на старуху. Наконец она признала в ней бабку байстрючки. Тотчас госпожа Тху наклонила голову в раздумье. Что надобно здесь этой старухе? Деньги небось будет клянчить? А старуха, закряхтев, уперлась руками в колени, с трудом разогнулась и встала.

— Куда это вы собрались? — спросила госпожа.

Старуха опять заохала прежде, чем ответить. (Она охала, начиная разговор, точь-в-точь как иные вздыхают. Такая была у нее привычка.)

— Я, госпожа, пришла навестить внучку. Уж очень давно не была она дома, вот я и соскучилась.

— Ах ты, боже мой! Раскисла, как мокрая крыса! Девчонка должна работать, некогда ей разгуливать с вами. Этак и рису не наберешься, чтоб кормить ее после прогулок. Хотите миловаться с ней, забирайте сразу домой; сами кормите ее и любуйтесь друг дружкой хоть год, а надоест — присылайте обратно. Я ее не держу. Думаете небось, я с ее трудов разжилась, разбогатела?

Госпожа Тху этой грозной речью решила заткнуть старухе рот, чтоб та не смела попрошайничать. И старуха, ошеломленная ее словами, вконец растерялась. Она понурилась, как воровка, застигнутая стражей у чужих снопов. А госпожа Тху покудахтала, прочищая горло, задрала голову к небу и сказала:

— Придумают же — гулянки! Помню, привели девчонку — хуже дохлого червяка, грязную, драную; вроде тогда никто не рвался с ней погулять! Теперь отъелась на моих харчах, стала хоть на человека похожа, и нате вам! Вообразили: тут завелось бесценное сокровище! И я вцеплюсь в нее обеими руками!.. О господи! Да кому она здесь нужна? Хотите взять ее и отдать в другую семью? Милости просим. Думаете, заплачем? Только деньги верните!..

Старуха заплакала. Вот горе-то, да у нее и в мыслях ничего подобного не было.

— Ах, госпожа, — заговорила она плаксивым голосом, — за что ж вы меня обижаете? Небеса попустили мне дожить до преклонных лет, неужто я стану теперь кого-то обманывать. Господь свидетель: если хотела я забрать внучку да отдать другим людям, пусть убьет меня на месте! Прошу вас только, позвольте увидеться с девочкой, побыть с ней хоть немного. Я ведь скоро умру; может, последний раз…

— Некогда ей прохлаждаться с вами. Никаких гулянок! А вы, коль уж пришли, заходите; так и быть, покормлю вас. Да чтоб в другой раз без этих обезьяньих нежностей! Я в моем доме такого не потерплю. У меня у самой сын в Ханое учится, что же, прикажете ездить к нему гулять да попусту время тратить!.. Надо же — гулянки!..

И она укоризненно причмокнула губами…

* * *

Внучка, увидев старуху, обрадовалась, засуетилась. Она смеялась и плакала, не зная, как быть. Но колючий взгляд госпожи Тху словно обдал ее сердце холодной водой. Девочка застеснялась и сникла. Она не смела больше обнять бабушку. Опустив голову, она спросила тихонько:

— Вы зачем пришли, бабушка?

— Да вот пришла просить госпожу, не накормит ли меня обедом. Уж больно я голодна!

Эти правдивейшие слова старуха произнесла шутливым голосом. Как говорится, в каждой шутке — половина правда. Но сейчас, пожалуй, тон не скрывал, а раскрывал смысл. Девчонка — на руках у нее был младенец — вывела старуху в боковую комнатку, подальше от чужих глаз…

— Бабушка, зачем вы пришли?

— Сказано ведь, пришла поесть, и все тут!

Девочка снова не поверила. Но больше об этом не спрашивала. Она просто глядела на бабушку…

— Как вы плохо выглядите, бабушка! Отчего вы так похудели?

— Все от голода, внученька. Не от чего больше.

— А вы теперь у кого живете?

— Да ни у кого не живу.

— Значит, снова ходите торговать?

— Откуда у меня деньги на торговлю? Да и будь я при деньгах, все одно — сил не осталось. Очень уж я ослабла.

— Что ж вы тогда едите?

— Все больше голодаю, есть-то ведь нечего!

Тут разговор их оборвал пронзительный голос хозяйки.

— Куда она подевалась с ребенком? — вопрошала госпожа Тху.

Это значило: она вот-вот позовет девочку. И та, опустив малыша на землю, сказала:

— Бабушка, подержите его, пожалуйста.

Потом она сняла безрукавку и достала маленькую сумочку. В сумке звякнули медяки. Она отсчитала два су и протянула старухе…

— Это вам, бабушка, купите себе коржей. А сейчас вам лучше уйти.

Снова послышался голос хозяйки. Теперь в нем звучал приказ:

— Эй, байстрючка, ты где?! Ну-ка, неси сюда малыша! Потом подметешь пол и собирай обедать.

— Да-да, слышу!

Она схватила ребенка на руки и убежала. Старуха, боявшаяся собак, поплелась следом. Хозяйка увидела их и пришла в ярость.

— Вы что, прилипли к ее заднице?! — завопила она на старуху. — Сядьте и сидите на месте, пока не позовут обедать. Вот горе на мою голову!

— Да-а…

Будто не слово вырвалось у старухи, а стон. Она вошла в дом и села на пол, притулившись в углу. Хозяйка взяла ребенка. А старухина внучка сбежала вниз по ступенькам. Вскоре послышался звон посуды…

— Ступайте-ка вниз, — сказала старухе хозяйка, — и поешьте.

Она вышла из комнаты с ребенком на руках. Старуха пошла за нею. Стучавшие где-то ткацкие станки умолкли. Молоденькие ткачихи — все дочери госпожи Тху, родные да приемные, — уселись на земляном полу, вокруг большого деревянного, подноса, и тотчас взялись за дело. Одна набирала рис в чашку, другая накладывала себе овощи, третья подливала рыбный соус. Старуха, не дожидаясь чьего-нибудь приглашения, сразу уселась рядом с внучкой, дрожащей рукой взяла палочки и давай ковыряться в стоявших на подносе блюдах. Преотвратное зрелище! Хозяйка едва не вырвала у нее палочки. Но сдержалась. Она лишь цокала языком и сердито косилась на гостью. Девочка, замечавшая все, от смущенья не поднимала глаз. Она очень сердилась на бабушку. Сказано было ей, чтобы шла домой, нет ведь — не послушалась.

Госпожа, не проронив ни словечка, взяла чашку с рисом и начала есть. На лице ее так и застыло неудовольствие. Тут все разом — и родные дочери, и приемные, и служанки — по этому знаку торопливо принялись за еду. Промедлишь хоть малость — хозяйка так отругает, до смерти не забудешь! А не то и швырнет чашку с рисом прямо в лицо. Старуха огляделась неспешно и тоже подняла чашку:

— Прошу вас, госпожа…

Но, едва она открыла рот, лицо у хозяйки перекосилось от злости.

— Ладно! — закричала она. — Ешьте себе! Нечего церемонии разводить!

Старуха заторопилась, начала есть. Но остальные ели очень уж быстро. Все молчали, склонясь над чашками. Только палочки мелькали: вверх-вниз. Дружно, без остановки. Старухины руки мельтешили над подносом; она никак не могла улучить мгновенье, чтоб обмакнуть овощи в соус. Пальцы ее дрожали, и она расплескала соус по подносу. Хозяйка снова нахмурилась и закричала:

— Налейте-ка соус в чашку и поставьте возле нее!

Одна из девушек тотчас исполнила приказанье. Теперь старухе стало полегче. Но не успела она доесть вторую чашку риса, как хозяйка бросила на пол свою чашку и палочки. Через какой-то краткий миг все закончили трапезу. Они сделали это разом. Могло показаться, что «матушка» подала им какой-то особый знак. На самом деле — так уж было заведено — каждая съедала по три чашки риса. Но ели они наскоро, чтоб успеть еще поработать. А старуха жила в бедной семье — как бог на душу положит; откуда ей было знать, что в домах, где полно рису и денег, ограничивают себя в еде. Она догадывалась, что богачи привередливы в пище. Голодному что ни дай — все сойдет, а на сытого не угодишь. С голодухи, известное дело, никак не наешься. Ну, а тому, кто всегда ест досыта, ни к чему набивать брюхо. Вот старуха ела и ела. Решила наесться до отвала. Коль уж ешь на глазах у всех, все одно скажут: отобедала, мол, в свое удовольствие. Зачем же зря упускать случай? И она снова ела и ела. Байстрючка чуть со стыда не пропала; вытянула шею и, тараща глаза, как цыпленок, глотающий лягушат, отправила в рот остатки риса. Потом опустила чашку с палочками.

— Съешь еще, милая, — сказала старуха внучке. — В котле ведь остался рис. Дай-ка чашку, я тебе положу.

Девочка не успела ответить, а хозяйка давай разоряться вовсю:

— Оставьте ее! Она больше есть не будет! А вы ешьте сколько влезет!

Так, значит. Лишь теперь старуха смекнула, в чем дело. Все, оказывается, давно уже встали со своих мест. Она одна сидела за подносом и ела, да еще госпожа Тху восседала рядом и злобно пялила на нее глаза. А старуха никак не могла утолить голод. Да и жалко оставлять рис в котле. Что за прок ходить по гостям, если не наедаться от живота. И она ела, как ни в чем не бывало. Когда она решила, что вроде сыта, рис в котле кончился. Лишь самая малость прикипела ко дну и по краям. Ей и того было жаль. Она потянула котел к себе, прижала его к груди и, глянув внутрь, сказала внучке:

— Там еще рис остался; жалко, засохнет ведь. Соскребу-ка я тебе последки. Доешь, чтоб добро не пропадало, ладно?

— Да оставьте вы ее в покое! — тотчас, еле сдерживаясь, перебила старуху хозяйка. — Хотите доесть — доедайте, а к ней приставать нечего. Она больше есть не будет. Зачем нажираться, пока брюхо не лопнет?

Что ж, старуха и сама доест. Она со скрежетом выскребла котел. Взяла соус. Полила им поскребки. До чего ж хорошо! Вот она и сыта. Она поняла вдруг, что, пожалуй, объелась. Живот у нее вздулся. Она чуть распустила пояс, чтоб перевести дух. Потом откинулась назад и оперлась спиной о стену — все вроде полегче. Ее прошиб пот. Потом навалилась усталость. Внутри у нее гудело и урчало. Ей бы сейчас завалиться на боковую, да боязно — люди засмеют; и она крепилась через силу. О горе! Нет хуже старости с хворью. Голодному худо, и сытому худо. Не поешь — того и гляди, преставишься. А поешь — маешься пуще, чем с голодухи. Вот горе-то!..

* * *

Лишь к вечеру она добралась до дома. «Вернусь-ка попозже, по холодку», — говорила она себе. На самом деле она просто отяжелела — еле сдвинулась с места. Вдобавок она выпила слишком много воды. Но жажда, сколько б она ни пила, все не проходила. Живот и вовсе раздуло. Ночью старуха долго ворочалась — никак не могла уснуть. Она гладила свой живот, давила его и мяла. В нем что-то булькало и бурлило, как в кипящем котле. Он напрягся и затвердел. Старуха еле дышала. К полуночи она ощутила слабую боль. Со временем боль стала яснее и злее. Вскоре старуху совсем скрутило. Началась рвота. Потом ее пронесло. О горе! Вон как обернулось-то угощенье. У нее потемнело в глазах.

С той ночи ее слабило и проносило без удержу. Все нутро сводило от боли. Она не могла проглотить и крошки. Так продолжалось полмесяца. Потом она померла. Госпожа Тху, узнав эту новость, объявила: «Старая умерла от обжорства». И самую смерть старухи обернула полезным уроком для всех своих дочек — родных и приемных.

— Вот видите, — поучала она. — Человеку, сколько б ни голодал он, смерть не грозит, а объелся один лишь раз — и умер. Остерегайтесь, не лопайте рис целыми мисками!..

1943

Перевод М. Ткачева.

ПРЕЗЕНТ

Грабитель, ежели он намерен совершить налет, непременно все заранее разнюхает. Вот и Хану предстоит совершить нечто похожее. И посему сперва нужно как следует разведать обстановку.

Пожалуй, для начала стоит взять велосипед и пройтись с ним у ворот диня. Здесь собираются все именитые люди деревни. Циновки их расстелены прямо на земле, в одном из углов двора. Так, значит, отец Тэ уже здесь, а вон и свекор ее, да и брат мужа тут же. Ладно, хватит на них глаза пялить. Хан сделал вид, что рассматривает бумажные лодки, слонов, коней, которые были выставлены на обозрение в центре, а потом, все так же ведя велосипед за руль, неторопливо двинулся за околицу.

Там запускают воздушных змеев, и потому туда уже собрались все местные парни. Одни держат самих змеев, другие — бечеву, третьи — катушки с бечевой. Здесь все носятся как угорелые. На бегу разлетаются полы одежды, полощутся длинные или куцые штанины, трепещут развязавшиеся, сбившиеся набок головные повязки, то тут, то там мелькают и вовсе простоволосые головы, и везде — раскрасневшиеся, мокрые от струящегося пота лица. Вся эта толпа безостановочно бегает, суетится, размахивает руками, давит чужие ноги в погоне за змеем, дерет горло до хрипоты, орет, бранится, гомонит, точно носильщики на прорвавшейся дамбе. Зрители выглядят более пристойно. У них и одежда, и головные уборы в порядке; с зонтиками и веерами в руках они сидят в тени бамбуковых зарослей, посматривают вверх, на небо, и переговариваются между собой.

Небо прозрачно, жара обжигающа. От слепящего зноя приходится защищать глаза веером или просто рукой. Бумажные змеи, чисто белые или же с широкой красной полосой посредине, летают высоко в небе, и, чтобы разглядеть их, нужно изрядно напрячь зрение. Змеи недвижно парят, подобна листу на озерной глади в тихую погоду, или порхают, легонько покачиваясь, или же по-озорному рыскают из стороны в сторону, а то пикируют резко вниз. Вот этим приза, конечно, не видать. Их хозяева, заядлые участники состязаний, оскорбленные несправедливой раздачей призов в прошлом году, нынче норовят зацепить бечевой чужого змея и запутать его. И когда у какого-то змея обрывается бечева, соперники с бранью бросаются в драку, орут и гоняются друг за дружкой, точно кликнули клич: «Держи вора!..»

Откуда только берутся столь безжалостные к своему собственному здоровью типы, подумалось Хану. И конкуренты, и болельщики в его глазах одинаково выглядели глупцами, не лучше морских черепах. Первые суетятся так, будто приз — кстати, вовсе не окупающий затрат на змея и бечеву — должен быть именно у них, и ни у кого более. Вторые, сморщившись, как мартышки, подставляют солнцу свои физиономии только для того, чтобы поглазеть на воздушных змеев, которые уж никак не могут быть в диковинку. К чему все это? В такую духотищу он предпочел бы поваляться дома, в прохладе. За какие грехи столько мучений? Нет, он согласился на такое испытание только ради Тэ.

* * *

Прежде Тэ была возлюбленной Хана. Прошлым летом Хан проводил каникулы дома, и вот Тэ как-то раз зашла к ним за листьями тутовника. Тэ всегда покупала листья тутовника у них, так что тут ничего удивительного не было. Ничего удивительного не было и в том, что в доме у них как раз в это время никого не оказалось. Все ушли, кто на рынок, кто в поле, только Хан валялся, задрав ноги и почитывая книжицу, один из тех романов, кои наперебой рассусоливают о любви городского парня и деревенской девушки. Героини таких романов всякий раз оказываются столь прекрасны, нежны и чисты, что Хан не на шутку размечтался о подобной красотке… Потому-то, выйдя во двор, чтобы отогнать лаявшую на Тэ собаку, он просто впился в девушку взглядом. И надо же было гостье оказаться такой прехорошенькой! Тэ глядела на него томно, точно голубка, и улыбалась свежим ротиком, при этом щечки ее мило алели. Она застенчиво поздоровалась с Ханом, и девичья робость вызвала у него умиление. Он почувствовал, будто все в нем перевернулось. «Вот и твоя книга романа начинается», — сказал он себе. Ему захотелось произнести что-нибудь необыкновенно цветистое, но все разом вылетело из головы, и он с трудом выдавил приветствие. И оттого вышло, будто Тэ первой завела беседу:

— Простите, госпожа Кыу дома?

— Да, да!.. Мама дома. Проходите, пожалуйста…

Он выпалил это довольно складно, первое замешательство прошло. А уж стоит неповоротливому нашему языку разразиться какой-нибудь мало-мальски связной фразой, как он тут же обретает удивительную гибкость. Хан мигом сообразил, что он, сын уважаемых людей, учится в городе, одет с иголочки, носит европейские башмаки, а его напомаженная голова начинена великими познаниями… Одним словом, у него есть все, что может сделать его предметом мечтаний местных девиц, и посему нечего так робеть. К нему сразу вернулось все его красноречие, может быть, чуть излишнее, чем приличествовало бы для подобного случая, а потому слегка смахивающее на речи во хмелю.

— Прошу вас, входите. Я прогоню собаку… Пожалуйста, идите вперед, а то как бы она вас не покусала.

— Извините за беспокойство…

— Что вы, что вы…

Тэ, чуть приподняв край одежды, двинулась первой. Хан с улыбкой наблюдал этот милый жест. Во дворике перед домом Тэ остановилась и вежливо кашлянула: штора на двери оставалась плотно опущенной, и девушка так хотела предупредить хозяйку. Хан понял и, притворившись, позвал:

— Мама, у нас гости!

Никакой мамы, конечно, не было, и ответа не последовало.

— Верно, она на пруд вышла, — поспешил сказать Хан, — заходите, посидите, пожалуйста, минуточку, пока я за ней сбегаю.

— Нет, нет, — остановила его Тэ. — Не стану вас утруждать… Я пойду соберу листья тутовника, а когда она вернется, мы с ней обо всем договоримся…

— Хорошо, как хотите. Значит, вы покупаете у нас тутовый лист? — обрадовался Хан.

— Да…

— Тогда идите прямо в сад, я сейчас прогоню собаку.

— Ах… нет, не надо. Раз я уже в доме, собака не тронет.

— Я пойду с вами, на всякий случай. Собака у нас злая, не ровен час исподтишка укусит.

— Вот как! Простите, а где ваша сестра?

Хан понял: Тэ намекает, что лучше его младшей сестре заняться собакой, и поспешил ответить:

— Сестренка в поле…

— Ах, вот почему ее не слышно!

— Да, если она дома, такой стрекот стоит! Я все время ее за это ругаю; нельзя быть такой болтушкой. Но она никого не слушается!

Они были уже возле тутовых посадок. Тэ опустила свою корзинку на землю и, оглядевшись, произнесла:

— Собаки нет, так что возвращайтесь домой, тут ведь жарко.

— Не беспокойтесь. Я постою, посмотрю, как вы обрываете листья. Поучите меня немного?

— Что вы! Я плохо обрываю, у меня никакой сноровки. И потом, чему тут учиться? Собирать любой может, что тут особенного?

— Нет, не скажите! Конечно, если просто обрывать листья, так кто их не оборвет? Однако на умелого сборщика просто загляденье посмотреть. А у вас, я вижу, это удивительно красиво получается!

Тэ щурилась и смеялась, прикрывая рот ладошкой и зажатыми в ней сорванными листьями тутовника. Щеки ее еще сильнее заалели, и в голосе появилось чуть побольше тепла:

— Ах, ну что вы!

— Нет, в самом деле! — весело настаивал он. — У вас все движения такие изящные. Вот любуюсь на вас и чувствую, как мне самому хочется стать тутовником, чтобы…

Хан запнулся, увидев, каким строгим сразу же сделалось лицо Тэ. Она притворилась, что ничего не слышала, и перевела разговор:

— Уже запустили тутовник, всего несколько лишних дней, а он чересчур густой стал.

Хан промолчал. Вид у него был смущенный. Наверное, Тэ заметила это и пожалела его, потому что она снова затеяла разговор:

— Что же вы не поможете мне, так быстрее будет. Одной и к обеду не управиться!

— Ох, простите! Конечно, помогу! — бурно обрадовался Хан. — Только вы не подумайте, что я…

— Я заплачу вам за труд!

— Нет, нет, никакой платы! Только уговор: давайте не будем на «вы». Мы ведь ровесники. Вам сколько лет?

— Простите…

— Нет, не «простите»…

Тэ, прикрывая рукавом смеющийся рот, кокетливо спросила:

— Так как же мне к вам обращаться?

— На «ты»… — проронил он и, чтобы избавиться от смущения, даже попробовал рассмеяться.

Тэ покраснела, однако тоже улыбнулась и перечить не стала. Он понял, что рыбка клюнула, и решил попытаться быть смелее:

— Скажи, сколько тебе лет?

— Сколько ты дашь?

— Восемнадцать?

— А вот и нет! Семнадцать!

— Как хорошо! Мне восемнадцать! Прямо как в пословице: парню пристало постарше быть. — И засмеялся.

— Вот еще! — Тэ сделала было вид, что разгневалась, но тут же сама разразилась смехом.

Так, слово за слово, их беседа зашла настолько далеко, что отпала необходимость в каких-то намеках. Завершилась она тем, что Тэ сказала:

— Об этом нужно моих родителей просить… А я не знаю, что и сказать…

Что означало: мою склонность ты и так завоевал. Не настолько он был дурак, чтобы не понять. И если бы он заикнулся матери, чтобы сосватали для него Тэ, то, скорее всего, они стали бы мужем и женой. Однако он постеснялся это сделать. Кстати, он не мог припомнить ни одного романа, где развязка выглядела бы столь банальной. К чему думать о браке: Хан мечтал только о любви. А чем их любовь была не хороша? Итак, он не стал просить мать взять ему в жены Тэ. Он попросил у нее только денег — на медную трубку, из каких стреляют по пернатым. Потом он наделал из глины маленьких пулек, высушил их, обжег, набил ими полные карманы и целыми днями стал пропадать на охоте. Чаще всего он караулил птичек за пагодой. Никто ничего и заподозрить не мог, благо птиц там было видимо-невидимо. А между тем рядом с пагодой были и заросли тутовника, притом очень хорошие, и каждые четыре-пять дней Тэ отправлялась туда на сбор листа. Раз за разом в этой книге романа прибавлялись все новые и новые страницы. И вот когда летние месяцы подошли к концу, Хан презентовал Тэ на память белый шелковый надушенный платочек с сиреневой каемочкой и вышивкой — сидящая на цветочке бабочка, а рядом сплетенные вензелем инициалы — «Х» и «Т». Платочек Хан заказал в городе, потом сам надушил его, завернул в глянцевую бумагу и преподнес Тэ…

У нас в деревнях есть такое поверье: стоит парню и девушке дать друг другу слово, как у них сразу все разладится. Верно ли это? Судите сами. В феврале Хан получил известие о том, что его возлюбленная вышла замуж. Ее отдали за отпрыска некоего Зиа, сподобившегося пройти только первый тур на конкурсных экзаменах[27]. Дом Зиа считался чуть ли не нищим. Сыну его сравнялось пятнадцать, однако по виду больше тринадцати и дать нельзя было, такой был заморыш. Личико сморщенное, не поймешь, то ли мышонок, то ли еще какой звереныш. Одним словом, ни рожи, ни кожи. И взял себе в жены такую красотку, как Тэ. У нас говорят про урода, женившегося на красавице: сыч на ветке цветущей сливы. Хан был вне себя от бешенства. Тэ винить было нечего, Хан понимал, что ее принудили к браку родители. И конечно же, спустя некоторое время до него дошли слухи о том, что Тэ бросила мужа и бежала из дому. Ее поймали, и родной отец, за волосы прикрутив к пальме, зверски избил ее кнутом, потом велел обрить наголо и обмазать известью, да еще пригрозил, что проволочет с позором под треск колотушек по селу, ежели она станет упорствовать и отказываться вернуться к мужу. Куда тут денешься! Хан с ужасом представлял, сколько слез пролила Тэ, и молил случая на несколько дней заглянуть домой — уговорить мать внести за Тэ выкуп. Однако мать, выслушав, воззрилась на него в неподдельном испуге: неужто девки в селе перевелись, что приспичило мужнюю жену отбивать?! Хан умолял, настаивал, угрожал, наконец, выкрасть Тэ. Мать не заставила себя ждать с ответом — мигом женила его на другой.

Снадобье это могло бы оказаться целебным, будь жена Хана красивой и ласковой. Женщине не стоит больших усилий вытеснить из памяти мужа соперницу. Однако, на беду, жена Хана оказалась большеротой и потливой. Хана раздирали досада и ярость. Даже говорить ни с кем не хотелось. Он молча собрался и уехал в город, казалось, что со случившимся он примирился. Однако тогда уже он был полностью поглощен обдумыванием некоего весьма дерзкого плана…

* * *

Хан наконец увидел мужа Тэ. Вон он, стоит там, этот недоросток, крысеныш. Пялится, задрав стою жалкую физиономию и хохоча во все горло, на то, как продавец тянучек забавными припевками зазывает покупателей. Хан смотрел на него взглядом, полным презрения. Черт побери! Кого-кого, а уж такого сопляка он запросто одним пинком на тот свет отправит. Снова взявшись за велосипед, Хан вышел на дорогу и свернул к высокому баньяну. Прислонив велосипед к дереву, он постоял немного, размышляя о чем-то и обмахиваясь полой белого аозай[28]. Могло показаться, что он просто прячется здесь в тени. Однако это было не так. Хан наблюдал за девушками и женщинами, собравшимися сюда с намерением полакомиться разными яствами.

Их было довольно много. Оплывшие, бесформенные матери семейств со своими чадами, чьи головенки, только что наголо обритые и лоснящиеся, очень напоминали плод быоя. Тучные старухи, напялившие на себя одну поверх другой множество разных одежек. Грациозные и тоненькие молодые девушки. Все они стояли небольшими группами, человека по три-четыре, и увлеченно болтали о чем-то или же, присев перед лавчонками, с наслаждением уплетали вермишелевую похлебку и пирожки баньдук. Что это было за зрелище! Становилось просто страшно, с таким аппетитом, упоением, даже жадностью они все поглощали, алчно уставившись в свою пиалу, на свой кусок, бросая быстрые взгляды то на соседок, то на порции, разложенные перед торговками… Казалось, они прикидывали на глазок: своим я, пожалуй, не наемся, вон соседке повезло больше, если б не деньги, взяла бы себе вон тот и вон тот кусочек, да и вон еще тот тоже, пожалуй, бы съела. Горка пирожков баньдук таяла на глазах. Тогда они начинали есть помедленнее, смакуя каждый кусочек. Лишь когда от всего оставались одни только пустые зеленые листья, в которые заворачивали пирожки, они с большим сожалением опускали палочки для еды, но тут же тянулись налить пополнее в пиалу похлебки с крабами, съедали и это и только после всего, опершись руками на колени, отдуваясь, тяжело поднимались с земли, предварительно еще раз бросив тоскующий взгляд на круглые крышки корзин, на которых раньше лежали пирожки…

Хан простоял так, наблюдая, как они едят, чуть ли не несколько часов, совсем позабыв о цели, что привела его сюда. Но ведь не затем же в самом деле появился он здесь, чтобы глазеть, как они объедаются. Нет, он пришел с намерением разыскать Тэ, отвести ее куда-нибудь в сторону, туда, где народу поменьше, высказать ей все, на что решился. И если Тэ еще любит его, если у нее осталось еще мужество, он уведет ее за собой. Они сами построят свою жизнь, а там будь что будет! Эту мысль Хан вынашивал целых три месяца, после чего и преисполнился отваги. Лица, которые он только что наблюдал в дине — неприступное его собственного отца и ненавистное отца Тэ, — только прибавили ему решимости. А об омерзительной физиономии мужа Тэ и говорить нечего. Он-то воображал, что его волю ничто не в состоянии поколебать. Но сейчас…

Господи! Ведь если б Тэ была здесь, она наверняка вот так же попросила бы торговку дать ей на три су пирожков баньдук и на су похлебки. Точно таким жестом поднесла бы она пиалу ко рту и, причмокивая, похлюпывая, принялась бы за еду. И ее губы, полные, свежие, кораллового цвета, стали бы такими же мокрыми, как у остальных, и похлебка точно так же стекала бы ей на хорошенький точеный подбородок, оставляя на нем жирные потеки и кусочки пищи, и она вот так же рукавом вытирала бы его… О господи! Где она, та красота, что привиделась Хану? Он вдруг почувствовал такую невероятную слабость во всем теле, что вынужден был присесть у баньяна прямо на землю. Его охватила тоска. Он не в состоянии был понять, что с ним творится. Такого смятения чувств он еще не переживал. Постепенно в этом хаосе как будто начало нечто вырисовываться. Многочисленные мечты развеялись, как дым. Остался один конфуз и капелька стыда, но любви — любви уж точно не оставалось никакой. Недолговечность — вот что губит пылкое юное чувство! Только человек решил жизни не пожалеть ради любимой, и на тебе — выясняется, что это лишено всякого смысла.

Хан устало поднялся.

Внимание его вдруг привлекли девушки, стоявшие неподалеку, — в разговоре они упомянули имя Тэ. Он глянул на них повнимательнее. Одна из девушек разворачивала белый платочек, остальные, разглядывая его, болтали:

— Тэ наверняка его где-то нашла. С чего это ее муженьку пришло бы в голову такую вещь покупать?

— Конечно!

— Сколько ты отдала?

— Два хао.

— Всего? Дешево.

— Конечно, дешево. Только я бы на него ни за что не польстилась. На что мне вышитый?..

— Может, ты и права… Ну а я вот сразу его схватила, ведь почти даром! Ну и что, чем я рискую? Луен запросто на него соблазнится, продам ей, пусть пофорсит. И три хао запрошу — все дешево покажется. Мне целое хао останется, куплю пирожков баньдук!

Куплю пирожков баньдук!.. Опять эти пирожки!.. Господи! Значит, этих прелестных, нежных, наивных созданий больше всего заботит еда. Им не часто удается всласть поесть, и в пище они нуждаются, по-видимому, больше, чем в любви. Не для того ли продала Тэ его подарок, чтобы поесть пирожков баньдук?

Щеки Хана залились краской, он понял, насколько оказался смешон! Нет, он не станет помнить зла и не будет казнить ее своим презреньем. Отныне он начнет жить с открытыми глазами…

Каким безумием было мечтать увести ее! Какое это мальчишество: думать, что можно быть сытым одной любовью!..

Ах, милые, дорогие девушки, надо, оказывается, заботиться и о вашем пропитанье! Спасибо вам, вы научили Хана уму-разуму!.. Теперь он наконец будет знать: прежде чем запечатлеть поцелуй на цветущих губках возлюбленной, накорми ее.

Может, такая мысль покажется не столь поэтичной, но что поделаешь — жизнь не щадит наших увлечений, в которых чересчур много поэзии…

1943

Перевод И. Зимониной.

ГОРЕ РОЗОВОЩЕКИХ КРАСАВИЦ

Всю ночь доктор Нгуен Ван Тхинь[29] не мог уснуть. Скажите, читатель, могли бы вы спать спокойно, зная, что завтра утром вам предстоит вступить в брак? Думаю, что нет, будь вы даже богом. А доктор Нгуен Ван Тхинь не был богом. Жениться, правда, он на следующий день не собирался, зато должен был давать присягу перед французскими чиновниками. На первый взгляд в этом не было ничего особенного. Почему же, спросите вы, он так взволновался? А потому, что «особенному» надлежало произойти потом. Сразу же после принятия присяги доктор Тхинь должен был стать премьер-министром и министром внутренних дел. Вы понимаете, что это значит? Премьер-министром и министром внутренних дел! Нгуен Ван Тхинь едва не сошел с ума от радости.

— Премьер-министр и министр внутренних дел… Премьер-министр и министр внутренних дел, — в упоении твердил он, хихикая и разводя пухленькими ручками. — Премьер-министр и министр внутренних дел!.. Премьер-министр и министр внутренних дел!.. — томно прикрыв глаза, стонал он, будто юнец на груди у возлюбленной. — Премьер-министр и министр внутренних дел!.. Премьер-министр и министр внутренних дел!..

Так, с закрытыми глазами, пролежал он несколько минут. Можно было подумать, что доктор устал и решил немного отдохнуть. Но вдруг Тхинь подскочил — пружины матраса взвизгнули и сбросили его с кровати. Он подбежал к стоявшему в углу зеркальному шкафу и увидел собственное отражение: толстенький человечек с довольной физиономией улыбался и шевелил губами: «Премьер-министр и министр внутренних дел!» Слова эти звучали для Нгуен Ван Тхиня подобно божественной мелодии, и он без конца повторял их.

В шкафу стопками были сложены рубашки. Тхинь перебрал их все, одну за другой, вытащил три, придирчиво осмотрел и положил обратно. Затем вытащил четвертую, развернул и долго любовался ею, откинув голову. Рот у Тхиня растянулся до ушей, глаза превратились в щелочки.

— Да, это то, что нужно! Именно эта рубашка подойдет… Премьер-министр и министр внутренних дел! — пробормотал он, одобрительно кивая головой.

И вдруг доктор Тхинь вздрогнул и побледнел. Ему показалось, что раздался звонок у входной двери. Кто бы это мог быть? Да еще так поздно! Доктор похолодел, на лбу выступил пот. Послышались шаги, видимо, проснулся слуга.

— Бой! — крикнул доктор.

— Да, мосье!

— Вьен си![30] Что случилось? — не спросил, а выдохнул Тхинь. — Что случилось? — повторил он.

— Звонят…

— Кто?

— Не знаю… Сейчас посмотрю.

— Постой… — Нгуен Ван Тхинь схватил боя за рукав и зашептал: — Не открывай, пока не узнаешь кто. Слышишь? Эти бандиты на все способны…

— Слушаюсь!

Пряча презрительную улыбку, бой вышел. Нгуен Ван Тхинь опустился в кресло, тяжело вздохнул и в горестном раздумье прикрыл глаза рукой. Что за странный, упрямый народ!.. Почему они не хотят стать европейцами! Упорствуют и еще гордятся — они-де вьетнамцы!..

Вернулся слуга.

— Мосье, к вам какой-то высокий человек в офицерском мундире, увешанном орденами. Говорит, что он полковник…

— Полковник? — Нгуен Ван Тхинь вздрогнул. — Вьетнамец или француз?

— Не знаю, похоже, что вьетнамец…

— А, это, наверное, полковник Суан[31], — сказал Тхинь. — Проси!

Он был встревожен. Зачем понадобилось Суану являться за полночь? Может быть, французские покровители передумали?

Слуга не преувеличил, сказав, что полковник высок ростом и грудь его увешана орденами. К этому еще следовало добавить, что всем своим видом он напоминал укротителя Та Зуи Хьена, когда тот, стоя на арене цирка с бичом в руках, гоняет тигров через горящие обручи.

Не успел полковник войти, как Нгуен Ван Тхинь, даже не поздоровавшись, спросил:

— Плохие новости? Почему так поздно?

— Есть дело, очень важное… Вы переодевались? — удивился Суан, заметив, что одежда Тхиня в беспорядке, а на стуле брошена рубашка. — Собираетесь куда-нибудь?

Тхинь смутился.

— Да нет… Видите ли, мне просто хотелось примерить костюм для завтрашней церемонии и прорепетировать речь. Нужно запомнить декларацию, чтобы не заглядывать в листок. А собьешься — еще засмеют. Ведь как-никак премьер-министр. У всех на виду.

— Боже! Если б вы знали, что случилось!..

Тхинь вздрогнул.

— Случилась?.. Что случилось?

— Французы решили не допускать нас к присяге.

— То есть как не допускать? Может, они боятся, что мы чересчур преданны?

— Вот именно! Совершенно верно. Взять хоть меня. Кто не знает, что я им предан как собака! Когда против них поднялись все вьетнамцы, я оказался единственным, кто во всем помогал французам и даже учил их сражаться.

Нгуен Ван Тхинь подумал, что полковник Суан, очевидно, желает занять пост премьера, иначе зачем бы ему перечислять все свои заслуги? Тхинь решил не оставаться в долгу:

— Я в десять раз больше им предан. Я был предан им даже тогда, когда они сами себе изменили. Как только сюда пришли японцы, жены высокопоставленных французских чиновников стали искать знакомства с ними, и я старался как можно лучше услужить этим дамам, изменявшим Франции.

— А теперь, выходит, мы не нужны. Мы действуем в открытую, как профессиональные шлюхи, а им, видите ли, желательно, чтобы шлюху принимали за законную жену.

— Да, вы правы… — поддакнул доктор, но тут же осекся, поняв, на что намекает полковник.

Он побагровел. Казалось, его сейчас хватит удар. Хорошо, что в этот момент Суан оказал:

— На наше счастье, только мы им и преданны. Погодите, они еще будут уговаривать нас.

— Бот именно! — Тхинь хлопнул себя по колену и расхохотался. — Пусть найдут вьетнамцев, которые больше, чем мы, не хотели бы быть вьетнамцами. Знаете, что было с моим коллегой? Французы требовали, чтобы он поддержал идею создания Намки. Чего только они не делали — и подкупить его пробовали, и угрожали, а он взял и скрылся. Со злости они сожгли его дом. Так что не бойтесь: таких, как мы с вами, не так-то легко найти!

— Разумеется! Однако не будем хаять наших друзей французов. Останемся преданны им до конца…

Нгуен Ван Тхинь умоляюще протянул руки к полковнику, словно призывал его в свидетели.

— Да, да, конечно! Клянусь, я так им предан! Я скорее умру, чем посмею нелестно отозваться о них. Ну, да вы же знаете!

Полковник Суан устало улыбнулся.

— Это я хорошо знаю. Но я пришел за тем, чтобы спросить, все ли приготовлено для церемонии?

— Все готово, — ответил Тхинь.

— Флаг?

— Есть. Они дали мне образец.

— На желтом фоне две белые и три голубые полосы?

— Да, ведь вы были при этом…

— А вам понятно значение этого флага?

— Конечно! Вы, наверно, не слышали, что французы тогда сказали? Желтый цвет — цвет Вьетнама…

— Но какие же мы вьетнамцы?

— Не знаю, но раз они говорят, значит, так надо. Три голубые полосы — река Меконг.

Суан покачал головой.

— По-моему, они надули нас. Возможно, желтый действительно цвет нашей страны, это цвет золота, но голубой — это, скорее всего, цвет глаз француженок.

Будущий премьер-министр задумался.

— А гимн! — продолжал Суан. — Пожалуй, композитор тоже решил нас надуть. Вы только послушайте:

В дни,

когда ураган будоражит море

и пыль спиралями неба касается,

горе,

горе нам,

розовощеким красавицам…[32]

Ведь это вопль девки, которая из-за общественных беспорядков лишилась клиентуры!

Премьер, все еще о чем-то размышляя, вздохнул и поднял голову.

— Да, черт возьми! Как же нам быть?.. Скажите, а вам не хотелось бы стать заместителем премьер-министра и министра внутренних дел?

Суан усмехнулся и, оставив вопрос премьера без ответа, оказал:

— Я пошутил. Французы, конечно, правы, они не могут ошибаться. Наше дело слушаться их. Я забыл сказать, что без вашего ведома пригласил певцов из театра Фу Нюана. Они завтра исполнят гимн.

— О! — Тхинь испуганно вытаращил глаза и замахал руками.

— В чем дело?

— Ведь все певцы родом с Севера!

Суан нахмурился и ударил кулаком по столу.

— Ну и что? Пусть только посмеют… Прикажу солдатам быть наготове. Тогда им придется требовать единого Вьетнама на том свете. Ясно? — В ярости Суан брызгал слюной, выпученные глаза его метали молнии.

Тхинь побледнел.

— Да, да, — с деланным смехом сказал он. — Совершенно ясно! А вы могли бы посостязаться с Гитлером!

Они пожали друг другу руки, и Тхинь, торжествующе улыбаясь, ткнул себя в грудь:

— Премьер-министр и министр внутренних дел!

Суан тоже ткнул себя в грудь:

— Заместитель премьера и министра внутренних дел!

Оба расхохотались.

— Свободный и автономный Намки!

На следующее утро в Сайгоне состоялась торжественная церемония. Народу собралось много. Шесть тысяч десять человек приняли присягу: десять господ членов правительства и шесть тысяч агентов, охраняющих покой зоны Сайгон-Шолон. Там были еще вокальный квартет, французский танковый отряд, пулеметчики и несколько высокопоставленных французских чиновников.

В точно назначенное время генерал Леклерк[33], улыбаясь, вывел на трибуну доктора Тхиня и полковника Суана. Народные массы, то есть тайные агенты, застыли в безмолвии; каждый косился на соседа: не выражает ли он признаков недовольства? Молчание затянулось. Солдаты вскинули винтовки, навели их на толпу.

Прозвучала команда:

— Аплодисменты!..

В ту же секунду раздался взрыв рукоплесканий и приветственных криков.

Полковник Суан гордо выпятил грудь, увешанную орденами. Доктор Тхинь улыбался, хотя глаза его беспокойно бегали по сторонам. Снова раздалась команда:

— Отставить аплодисменты!..

Мгновенно все стихло. Теперь винтовки были направлены на певцов. Заиграла музыка, раздался жалобный плач «розовощеких красавиц». Славно платок из ящика фокусника, стало медленно подниматься вверх желто-голубое знамя.

Вдруг, откуда ни возьмись, появился запыхавшийся Нгуен Ван Там, бывший начальник уезда Кайлай в провинции Митхо, ныне заместитель министра политики. В руках он держал большую шкатулку.

— Господа, господа! Я, конечно, опоздал, но я должен был во что бы то ни стало разыскать эту драгоценность, — воскликнул он, потрясая шкатулкой.

Все удивленно смотрели на заместителя министра и его шкатулку.

— Что там?

— Жемчуга?

— Ценные бумаги?

Нгуен Ван Там засмеялся и покачал головой.

— Нет, господа. Вы не угадали. Это муравьиное гнездо. Да, да, муравейник. Подарок тем, кто все еще упорствует, помышляя о единой родине!..

Народные массы, то есть тайные агенты, захохотали. Нгуен Ван Там сверкнул глазами.

— Кто смеется? Повесить! Напустить муравьев в штаны да завязать покрепче!.. — Тут он вспомнил, что перед ним подчиненные, и запнулся, однако тотчас же нашелся и заорал: — Идиоты! Нашли время зубы скалить! На улице демонстрации, каждый третий ратует за единый Вьетнам, а вы не можете схватить хотя бы нескольких баб, чтобы испробовать на них муравьев!

«Народ» одобрительно зашумел. Самые расторопные агенты бросились выполнять приказ и вскоре вернулись, ведя за собой десяток шикарно одетых женщин. Нгуен Ван Там ринулся к ним, как зверь, почуявший лакомую добычу, но тут же замер, широко разинув рот. О небо! Уж не померещилось ли ему? Перед ним стояли супруги Нгуен Ван Тхиня, Нгуен Ван Суана, Чан Ван Таня, Нгуен Тхань Лапа, Бао Тоана, Нгуен Тхань Виня — жены всех членов правительства автономного Намки… И среди них — о ужас — была и его собственная жена! Неплохую шутку сыграли эти негодяи с заместителем министра!

Нгуен Ван Там сначала рассвирепел, потом гнев его сменился страхом. Он покосился на французских чиновников, растерянно огляделся по сторонам, словно ища повод улизнуть, и не нашел иного выхода, как обрушиться с руганью на не в меру усердных агентов.

— Так они же были на демонстрации! — закричали агенты, перебивая друг друга. — Они за единый Вьетнам!

— Собаки проклятые! Вы что, не знаете, что это жены министров? — взорвался Нгуен Ван Там.

Агенты в замешательстве смолкли. Однако тут вперед выступила его собственная жена и храбро сказала:

— Да, мы ваши жены, но вы — предатели родины, и мы не желаем разделять с вами позор. Мы привыкли есть рис и не желаем питаться падалью. Мы считаем Намки Вьетнамом, а жителей Намки — кровными братьями вьетнамцев Севера и Центра. Нам противно участвовать в вашей грязной игре в «автономию», мы не станем предавать родину и наших братьев…

Заместитель министра Нгуен Ван Там остолбенел. Жизнь, казалось, покинула его тело, — о, как он был похож в этот миг на великого Ты Хая[34], что стоя принял смерть в бою!.. Подошла машина, и беднягу увезли в больницу…

1945

Перевод И. Зимониной.

ОЖИДАНИЕ

Льеу тихонько сунула в руку дочке веер и уложила ее в кроватку рядом с малышом. Затем повернулась к другой кроватке, где, разбросав руки и ноги, крепким сном спал пятилетний Куан. Головка ребенка склонилась набок — казалось, он смотрит на дверь. Присев у изголовья, Льеу положила руку малышу на лоб. И лоб, и волосы были влажными. Мать осторожно вытерла капельки пота и принялась обмахивать мальчика веером, шепча ласковые слова. Льеу наслаждалась уютом и покоем, мысли ее рассеянно блуждали. Не часто удавалось ей спокойно посидеть возле детей и потому хотелось, чтобы эти счастливые минуты тянулись подольше.

Но сон скоро сморил ее, и она зевнула. Сквозь бамбуковую штору в комнату проник легкий ветерок, и Льеу ощутила приятную прохладу.

Сегодня она обработала всего несколько грядок. Проклятые французы наведывались трижды, и каждый раз приходилось бежать прятаться, не удивительно, что к вечеру она едва держалась на ногах от усталости. Хотелось прилечь хоть на минутку, но Льеу гнала от себя эти мысли, потому что знала: стоит лечь — и сразу уснешь. А спать нельзя. Надо наверстать потерянное время и при свете луны вскопать участок у входа в дом, а то днем, когда с минуты на минуту могут нагрянуть французы, много не наработаешь. Конечно, хорошо бы нанять кого-нибудь, но где взять денег? А детей кормить надо.

Некоторое время Льеу еще сидела, рассеянно поглаживая головку сына, потом решительно встала, потянулась и вышла во двор. Ярко светила луна. От развесистых бананов на землю ложились причудливые тени. Лунные блики играли на широких банановых листьях, которые временами едва заметно покачивались, казалось, медленно и неохотно, будто тоже устали за день. Лунный свет и ночная прохлада сразу прогнали дремоту. Льеу быстро подошла к дереву и, взяв прислоненную к стволу мотыгу, начала рыхлить не законченную днем грядку.

Мотыга равномерно поднималась и опускалась, с сочным чавканьем вонзаясь во влажную землю. С соседних участков, а если прислушаться, то и с дальних, тоже доносились удары мотыг. Во время полнолуния никто в деревне не спал, все торопились наверстать упущенное время: днем по нескольку раз приходилось отсиживаться, скрываясь от врага, в лесу. Каждый старался не отстать от соседа. Ведь нужно позаботиться не только о своем участке, но и об участках тех, кто сражается. Льеу улыбнулась, вспомнив слова, которые знали и старый и малый: «Увеличим урожай!» Главное сейчас — урожай! Удары мотыг, что слышались с разных сторон, зазвучали вдруг для нее как эхо этого слова: «Урожай!»

Луна медленно поднималась. Ночь вступила в свои права, все в природе умолкло, лишь удары мотыг нарушали тишину.

Вот луна уже совсем высоко. Глубокой ночью безмолвие почти ощутимо. Слышен даже шелест листвы в бамбуковых зарослях. Стук мотыг стал постепенно смолкать, значит, то на одном, то на другом участке кончали работу. Сон подкрался незаметно и набрасывал на деревню свой покров. С каждой минутой становилось тише.

Льеу без конца зевала. Движения стали неуверенными. Но у соседей еще работали. Значит, и ей рано спать! У кого нет детей, тем, конечно, можно работать днем, до самой последней минуты, пока французы не подойдут совсем близко. А у нее трое, мал мала меньше! Ей первой надо прятаться. Много ли наработаешь днем? Вот и приходится гнуть спину по ночам. «Днем высплюсь», — утешала себя Льеу.

Но вот и у соседей закончили работу. Руки Льеу совсем онемели. Тело стало каким-то чужим и непослушным, каждое движение стоило усилий. Она уже с трудом поднимала мотыгу. Глаза слипались, мысли путались.

Одиноко звучали неровные удары. И неоткуда ждать поддержки и утешения. Как плохо человеку, когда он одинок!

Луна висела теперь прямо над головой. Тени бананов и бамбуков подобрались к самым стволам уснувших деревьев.

Льеу вздохнула, перехватила мотыгу и направилась к дому. Посидев немного на пороге, чтобы остыть, она забрала одежду и пошла к пруду. Прохладная вода освежила ее и вернула силы.

Вернувшись, Льеу услышала негромкое пение:

Сумерки опустились на зеленое поле.

Девушка несет на коромысле рисовые снопы

Своему любимому, ушедшему бить врага

В ту осень, когда заговорили пушки…

Льеу сразу узнала голос Нян. Девушка так часто пела эту песню, что Льеу с ее голоса запомнила все слова наизусть.

Нежный голос, звучавший в ночной тишине, проник в самое сердце Льеу. Увидев посреди двора кое-как одетую после мытья подругу, Нян удивилась:

— Ты еще не спишь?

— Только что работать кончила.

— Да здравствуют женщины, борцы за урожай! — задорно воскликнула Нян.

— А ну-ка потише, подружка! — Льеу сделала предостерегающий жест. — Людей разбудишь!

— Какая же я недогадливая, — спохватилась девушка. — А что, малыш больше не плачет, привык оставаться по ночам с сестренкой?

— Теперь война, ко всему надо привыкать. Не привыкнешь — с голоду умрешь! Ты только сейчас с занятий?

— Занятия давно кончились, собрание было.

— А почему так долго?

— Вырабатывали программу патриотического соревнования.

Нян внимательно посмотрела на Льеу и взяла ее за руку.

— А ты совсем извелась, одни кости остались. Так и в старуху недолго превратиться. Смотри, муж вернется, не узнает!

Льеу рассмеялась:

— Мне что бояться. У меня трое детей, слава богу. Вот незамужним действительно стоит побеспокоиться!

Нян смутилась.

— Подумаешь! Я тоже не боюсь.

Льеу ласково взглянула на подругу. Нян была невестой ее младшего брата. Льеу сама их сосватала. Но началась война, и свадьбу не успели сыграть. Дыонг в первые же дни ушел в партизаны, потом на фронт…

— Муж пишет? — спросила Нян.

— Нет, он никогда не пишет писем.

— Сухарь он какой-то, — в сердцах сказала девушка, сочувственно глядя на подругу.

Льеу улыбнулась. Нян, как, впрочем, и все остальные, плохо знала ее мужа. Киена все уважали, но почему-то считали плохим семьянином. В свое время ему пришлось долго прожить в городе, и с тех пор деревенская молва подозревала его в склонности к образованным городским девицам. На самом же деле мало кто любил свою жену так, как Киен. Жизнь Льеу после замужества была нелегкой, но среди подруг она чувствовала себя самой счастливой, потому что муж любил и уважал ее. Ни разу в жизни не обидел он ее грубым словом. В делах мужа Льеу не очень разбиралась, но ей нравился его характер. Что бы он ни сделал, она считала правильным. Она любила то, что любил муж, и ненавидела то, что он ненавидел, никогда ничего от него не требовала и ни в чем ему не перечила.

Через неделю после начала войны Киен вернулся из города. Всегда общительный, он вдруг стал избегать встреч с товарищами и даже не хотел, чтобы о его возвращении стало известно. «Эти несколько дней должны быть нашими, только нашими», — сказал он жене. Киен готовился в далекий путь. Он знал, что война будет тяжелой. Возможно, враг вторгнется в деревню и разорит ее. Льеу с детьми придется эвакуироваться. Как они будут жить, оторванные от родной земли? Денег у жены нет, да и торговать она не умеет. Стоило Киену задуматься о будущем, как ему казалось, что все беды, какие только есть на свете, обрушатся именно на его семью. Но он не мог не откликнуться на зов партии. Партия была для него священна и неотделима от жизни. Он и помыслить не мог о том, чтобы нарушить ее приказ. Стране нужны бойцы, в это трудное время придется многим пожертвовать, а жертвы невозможны без страданий…

В последнюю ночь перед тем, как расстаться, Киен и Льеу почти не сомкнули глаз. Они уложили детей, а сами пролежали без сна почти до рассвета, обмениваясь лишь короткими фразами. В эту ночь Льеу почувствовала в полной мере, как любит ее муж, но к счастью примешивалась горечь предстоящей разлуки.

Откуда-то издалека доносились выстрелы. Огонь то усиливался, то ослабевал. Прислушиваясь к звукам перестрелки, Льеу ощущала теплое дыхание лежавшего рядом мужа, и в ее душе горячей волной поднималась щемящая нежность. Как мало нужно человеку для счастья! Но и это немногое отбирают безжалостные руки врага. Они разрушили мирную жизнь и принесли людям разлуку, унижения, страдания, смерть!

Никогда еще Льеу так ясно не понимала смысла того, о чем постоянно твердил муж: «Пока мы не выгоним тэй[35] с нашей земли, нечего говорить о счастье. Ведь мы живем хуже собак».

«Ох, и хлебнешь ты горя, — грустно говорил тогда жене Киен. — Плохой я муж. В такое трудное время оставляю тебя одну с тремя малышами. Ты не сердишься?»

Льеу ничего не ответила и ласково погладила его по голове. А Киен продолжал: «После победы, если останемся живы, вернемся в нашу деревню и снова найдем друг друга. Верно?»

Представив на мгновенье, что они могут и не встретиться, Льеу похолодела и едва не разрыдалась, но, стиснув зубы, сдержала себя. Киен легонько взял ее за руку, нежно, как в первые дни после свадьбы, и они наконец уснули, тесно прижавшись друг к другу.

На другой день Киен ушел. Прощаясь, он старался смотреть в сторону. Льеу знала: боится заплакать, не выдержав детских взглядов. Сама она держалась бодро, шутила и даже поддразнивала мужа: «Твоя зимняя одежда совсем прохудилась, выглядишь в ней стариком, смотреть на такого не хочется!» Но, проводив Киена, Льеу почувствовала, что ее душат слезы. Она отослала детей играть и разрыдалась…

Нян подумала, что подруга сердится на мужа, и поспешила ее утешить:

— Ну-ну, ничего! Сейчас, конечно, всем нелегко, я понимаю, зато после войны все будем счастливы, а твой-то муж наверняка станет большим человеком.

Льеу покачала головой.

— Зачем мне это? Я мечтаю лишь о том, чтобы после войны мы снова были вместе. Вместе легче. Тогда дети смогут учиться. А муж мой вовсе не стремится выбиться в начальство, ему нравится скромная жизнь.

— Вот если после победы он останется работать у нас в деревне, — откликнулась Нян, — мы быстро управимся со строительством.

И подруги стали вспоминать лунные вечера, когда молодежь собиралась в доме Киена поговорить, поспорить. Киен любил помечтать о будущем: «Вот построим возле деревни оросительный канал. Около сотни гектаров засушливых земель станут плодородными, и мы будем получать десятки тысяч донгов дохода в год. И чтобы никаких карт, попоек, драк и мотовства! Будем работать со смекалкой, используем все бесполезные сейчас водоемы. Разведем в них рыбу или насадим лотосов, а вдоль дорог высадим фруктовые деревья. Посевы хлопчатника тоже надо расширить. Сколько, по-вашему, потребуется времени, чтобы деревня стала на ноги? От силы три года! И дороги нужно вымостить. Непременно. А еще две школы построить, собственный клуб, где обязательно будет хороший радиоприемник, и библиотеку завести… Вот тогда-то все захотят вступить в наш кооператив!»

Нян даже причмокнула.

— Проклятые французы. Одна у них забота — как бы взять нас покрепче за горло. Да только ничего не выйдет!

Как бы в ответ на ее слова где-то вдали послышались выстрелы и взрывы ручных гранат.

— Говорила же я, — оживленно воскликнула девушка, — наверняка это парни из нашей деревни. Здорово научились воевать! Я слышала от партизан, что сейчас второй этап войны, и главная задача теперь — уничтожить опорные пункты врага.

Льеу не совсем понимала, что значит «этап», но все равно обрадовалась. Она и сама чувствовала, что первый шаг уже сделан и теперь они ближе к победе.

— Ничего, выдержим, — отозвалась она. — Небось в эту ночь они многих недосчитаются и завтра опять к нам пожалуют, чтобы расквитаться… Значит, утром снова прятаться. А что они сумеют нам сделать? Разве что дома пожгут. Так теперь лето, можно и под открытым небом прожить.

Женщины помолчали, потом Льеу тихо сказала:

— Пойдем спать.

— Да, завтра рано вставать. Не забудь меня разбудить. А то последнее время я сплю как убитая.

Нян жила одна. Родных у нее не было, одна только престарелая бабушка, да и та давно эвакуировалась. Нян осталась присматривать за садом. Ночевать она обычно приходила к Льеу, чтобы перекинуться с ней словечком и помочь, когда нужно было быстрее собрать детей и уходить с ними в лес.

Женщины вошли в дом. Лунный свет косыми лучами падал на кровати. Старшая дочь спала, уткнувшись лицом в плечо братишки.

— Ты только посмотри, — со смехом воскликнула Льеу. — И чего это она уткнулась в него? В такую-то духоту?

Нян посмотрела и тоже засмеялась:

— Давай положим ее на другую кровать.

Она бережно взяла девочку на руки и осторожно, чтобы не разбудить, перенесла на другую кровать.

— До чего тяжелая стала! Совсем взрослая. На свадьбу скоро позовете?

— И не стыдно напрашиваться?

Льеу склонилась над сыном и поцеловала его. Ее щека коснулась старой рубашки мужа, лежавшей на постели, мягкий шелк был прохладным и приятно щекотал лицо. Проводив Киена, она ни на одну ночь не расставалась с этой рубашкой.

Льеу зажмурила глаза и прошептала:

— Бедный мальчик! Мать ушла, бросила тебя на сестру… Плохая у тебя мама! Но это все из-за проклятых тэй!

Она прижала сына к груди и попробовала представить себе лицо мужа: радостное и улыбающееся…

Вот он, долгожданный день Победы, день Независимости!

Мысленно она уже видела, как сын бежит навстречу отцу. А тот смотрит на него и глазам своим не верит: «Неужели это мой сын, такой большой? Вот здорово!»

Дорогие образы постепенно стираются, мысли путаются. Льеу засыпает.

1948

Перевод И. Быстрова.

ВЗГЛЯД

— Вот где живет господин Хоанг, — проговорил деревенский парень, указывая на стоящий неподалеку каменный дом. — Идите по этой тропинке.

— Спасибо. Я еще зайду к вам, — ответил я и, похлопав его по плечу, направился к невысоким кирпичным воротам.

— Подождите, — спохватился вдруг парень. — Пожалуй, мне лучше пойти с вами, там большая злая собака.

Я широко раскрыл глаза, чуть не ахнув от удивления, и сразу вспомнил, как приходил к Хоангу в Ханое. Всякий раз, нажав кнопку звонка, я слышал яростный лай, и мне приходилось дожидаться, пока хозяин выйдет в прихожую и, взяв за ошейник громадного, размером с теленка, европейского пса, привяжет его под лестницей. Лишь после этого решался я войти в дом и быстро проходил в комнаты мимо торчавшего из-под лестницы собачьего хвоста. Как же я боялся этой свирепой немецкой овчарки!

Но однажды, зайдя к Хоангу, я не услышал знакомого лая, и хозяин с глубокой грустью сообщил мне о смерти собаки. Я постарался придать лицу сочувственное выражение, но, сказать по совести, новость эта нисколько не огорчила меня.

Собака околела во время страшного голода, о котором, верно, долго еще будут с содроганием вспоминать наши потомки. Но она подохла не оттого, что хозяин плохо кормил ее. Хоанг был не только писателем, но и весьма ловким дельцом, связанным с черным рынком.

Поскольку издательства в то тяжелое время перестали выпускать книги и покупать рукописи, большинство писателей очень бедствовало. А Хоанг по-прежнему жил припеваючи, и овчарка его всегда получала мясо. В те дни трупы умерших с голода валялись прямо на улицах, и собака, скорее всего, отравилась, наевшись мертвечины, впрочем, она могла подохнуть и от чего-нибудь другого. Так или иначе, злая судьба не миновала ее.

И вот сейчас, направляясь к Хоангу, который эвакуировался с семьей в деревню, за сотни километров от Ханоя, я вдруг узнаю, что он завел себе нового пса! Я даже рассмеялся. Мой провожатый тоже обнажил зубы в улыбке, хотя и не понимал причины моего веселья.

Мы подошли к усадьбе, и парень громко окликнул хозяев. В ответ на зов раздался дробный стук деревянных сандалий по вымощенной кирпичом дорожке. Мальчуган в черном берете и сером свитере выглянул из ворот и, окинув меня внимательным взглядом темных блестящих глаз, радостно закричал:

— Папа! Да это дядя До! Дядя До пришел! Папа!.. — и, даже не поздоровавшись со мной, сынишка Хоанга опрометью бросился в дом.

— Что такое, Нгы? Что случилось?! — услышал я грудной, немного сердитый голос Хоанга.

Когда Хоанг разговаривал с сыном, в его голосе всегда появлялись суровые нотки.

Мальчик что-то ответил скороговоркой, я не разобрал слов, и сразу молодой звонкий голос жены Хоанга распорядился:

— А ну-ка, Нгы, привяжи поскорее собаку!

Наконец ворота открылись, и в них появился Хоанг. Все такой же толстяк, он выступал степенно и важно, делая при ходьбе плавные движения чересчур короткими, напоминавшими ласты руками. Манера Хоанга держаться, его медлительная походка еще в ту пору, когда он жил в Ханое и носил европейское платье, придавали ему внушительный вид. Сейчас, в зеленой пижаме, полнота его особенно бросалась в глаза, а натянутый поверх пижамы шерстяной белый свитер, казалось, сдавливал грудь, затрудняя дыхание.

Хоанг стоял в воротах, откинув голову и приоткрыв рот, протягивая мне пухлую руку, и я не мог разобрать, то ли он удивлен, то ли обрадован. Присмотревшись, я заметил в его внешности кое-какие изменения — над верхней губой появилась жиденькая щеточка усов.

— Боже мой! Да неужто это ты?! Ну как же я рад! — воскликнул он низким воркующим голосом и повернулся к дому. — Жена, это действительно До! Подумать только, пройти такое расстояние по скверной дороге, чтобы повидать нас!

Из дому выбежала молодая женщина, застегивая на ходу длинное терракотовое платье. Видимо, она спешно переоделась по случаю прихода гостя. Жена Хоанга встретила меня с неподдельным радушием:

— А мы все время вас поджидали. Но когда сын влетел в дом с криком, что вы пришли, муж не поверил, решил, что мальчик ошибся. Ведь от поселка до нашей деревни, верно, километров пятнадцать, а то и двадцать.

Хоанг взял меня под руку и слегка подтолкнул к дому. Жена уже ушла накрывать стол.

Почему они так приветливо встречают меня? Мне даже стало неловко при мысли, что со времени Всеобщего восстания[36] я часто дурно думал об этом человеке.

Тогда, после восстания, Хоанг вдруг резко переменился ко мне. Я несколько раз к нему приходил; меня интересовало, как сказались на нем великие перемены, произошедшие в жизни вьетнамского народа, как он воспринял их. Но мне никак не удавалось его застать. Двери дома были всегда на запоре. Мальчик-слуга, изучая меня в глазок, каждый раз дотошно расспрашивал, кто я такой, а минуту спустя неизменно говорил, что хозяина нет дома. Так повторялось несколько раз, и я заподозрил неладное. Однажды, подойдя к двери, я, прежде чем позвонить, прислушался и явственно различил голоса Хоанга и его жены. Однако слуга уверял, что хозяева еще позавчера уехали за город. Тут я наконец догадался, что Хоанг просто-напросто больше не хочет видеться со мной. Чем это вызвано, мне было неясно, но ходить я к нему перестал. С тех пор, встречаясь на улице, мы лишь холодно здоровались и, обменявшись несколькими учтивыми фразами, расходились в разные стороны. Я и раньше слышал, что Хоанг может ни с того ни с сего внезапно изменить отношение к друзьям, даже совсем с ними порвать. Иногда причина была в том, что книга друга хорошо встречена критиком, который в свое время плохо отозвался о работах Хоанга. А порой это случалось и без всякого повода. Пока живешь в глухой провинции и твои связи с Ханоем ограничиваются публикацией статей и корреспонденций в столичных газетах, Хоанг считает тебя другом; но стоит перебраться в столицу и завести знакомства с другими литераторами, как Хоанг теряет к тебе интерес, — ты для него больше не существуешь. Объяснялось это, видимо, тем, что Хоанг догадывался, какое нелестное мнение сложилось о нем в литературных кругах Ханоя.

Что касается меня, я долго недоумевал, почему к нему относятся с таким презрением, и в какой-то мере уяснил лишь после того, как мы разошлись. Окончательно я во всем разобрался гораздо позлее. Когда гоминьдановские войска пришли во Вьетнам для разоружения японцев, девицы легкого поведения в угоду пришельцам переоделись в китайское платье. А Хоанг угодничал тогда перед каждым компрадором, если у того были деньги, и реакционные газеты чуть ли не ежедневно помещали за его подписью ругательные статьи. Он поносил всех, в том числе и своих друзей. А это были прекрасные люди, которые ничем его не обидели. Но о них хорошо отзывалась пресса национально-освободительного движения, и это приводило моего бывшего приятеля в ярость. В сердцах он называл их жалкими пролетарскими писаками, шайкой оборванцев, вообразивших, что настало их время и они сумеют теперь всех накормить и одеть, — словом, осчастливить мир.

Мне было грустно и смешно. Не то чтобы его злобные выпады задевали меня. Нет, нисколько. Но сознавать, что во Вьетнаме еще находятся писатели, готовые использовать свое перо в корыстных, конъюнктурных интересах, было тяжело. В общем, Хоанг оказался махровым консерватором, противником каких бы то ни было перемен, и я считал, что старые добрые отношения наши никогда уже не восстановятся.

«Но почему же он так приветливо встречает меня сегодня? — недоумевал я. — Быть может, он все же переменился, осознал, что вел себя недостойно? Или же война и героическое сопротивление вьетнамского народа вправили ему в конце концов мозги?» Я даже волновался, ожидая, что-то он мне скажет.

— Знаешь, — начал Хоанг, — не проходило дня, чтобы мы не вспоминали тебя. А все потому, что, просматривая местную газету, я наткнулся на твою статью и сразу подумал, что тебя направили на пропагандистскую работу в нашу провинцию. Позднее я повстречал в деревне знакомого репортера и послал тебе с ним записку, приглашая в гости. Но я не был уверен, что моя весточка дойдет до тебя. Кроме того, хорошо представляя себе, как ты загружен, как много работаешь, я не слишком рассчитывал, что ты сумеешь выбраться к нам. И вот вдруг — ты здесь! Какая приятная неожиданность! Но вид у тебя, надо сказать, утомленный, неужели шел всю дорогу пешком? И как это тебе удалось разыскать нашу деревню?! Когда мы сюда приехали, я первое время плутал буквально в нескольких шагах от дома. Столько здесь улочек и переулков, и все они так друг на друга похожи! Выйдешь иной раз в поле, а потом долго ищешь дорогу домой…

Дом, в котором жил Хоанг, показался мне довольно просторным. Три комнаты, не считая кухни, широкая веранда; крашеная ограда окружала мощеный двор, небольшой тенистый сад, огород. Все выглядело опрятно, красиво. Но самое главное — семья Хоанга занимала весь дом. Его владелец торговал в Ханое, в свое время частенько пользовался кредитом и другими услугами супругов Хоанг и теперь в благодарность предоставил свой дом в их распоряжение, а сам переехал в соседнюю деревню, к отцу.

Сообщив мне все это, Хоанг продолжал:

— Если б не наш приятель, торговец, я и не знаю, что бы мы делали. Я видел, в каких тяжелых условиях живет большинство эвакуированных, где только не приходится им ютиться! Мне недавно рассказывали, как один горожанин поселился с семьей у младшего брата. Но когда тот заметил, что невестка на сносях, он выгнал ее из дома[37], и бедной женщине пришлось рожать в шалаше, на огороде!

Я согласился, что у здешних жителей еще сохранилось много предрассудков.

— Допустим, что так, — в голосе Хоанга звучали горечь и сдержанный гнев. — Допустим, но какие могут быть предрассудки сейчас! Да и не в них дело! Видя, как туго приходится старшему брату, младший, вместо того чтобы посочувствовать и помочь, напротив, попрекает, что тот раньше слишком широко жил, сорил деньгами. «Когда были деньги, ты и не думал откладывать сколько-нибудь на черный день, а все растранжиривал. Вы только и делали, что лакомились куриным да собачьим мясом. А ведь торговля твоя приносила хорошие барыши, и я не раз советовал: пришли деньжонок, я куплю тебе земли. А ты что отвечал? Не надо мне, мол, в деревне земли, хватит с меня дома в городе. Вот и живите теперь в своем городском доме, зачем вы оттуда уехали?» Все это отвратительно. Как будто в человеческой жизни обязательно должны случаться катастрофы, подобные нашим! Неужели, если есть деньги, надо во всем отказывать себе? Много ли найдется людей, которые согласятся целыми днями гнуть спину, работать как буйволы, не решаясь ни хорошо одеться, ни сладко поесть, лишь бы сколотить денег и купить клочок земли?

— Здешние жители всячески стараются нам досадить, — подхватила жена Хоанга. — А ведь девяносто девять человек из ста были убеждены, что французы нас только запугивают и никогда не решатся начать военные действия. Я и сама до приказа об эвакуации считала, что все это не более как пустые угрозы. И вдруг — война! Пришлось бежать, и разве могли мы в такой обстановке думать об имуществе? К счастью, удалось захватить немного денег и кое-какие вещи, находившиеся в загородном доме. Если скромно жить, может, на год и хватит. Я со страхом думаю о будущем! А здесь над нами только подсмеиваются. В нашем нынешнем положении если и захочешь съесть курицу — побоишься купить: коли об этом узнают, сразу начнутся гнусные разговоры, сплетни… Люди так безжалостны!..

— И ведь все вроде бы очень заняты, — усмехнулся Хоанг, — и тем не менее находят время совать нос в чужие дела. Зарежешь сегодня курицу — завтра уже всей деревне известно. Вот и сейчас — ты только пришел, а я уже вижу, как за нами подсматривают, стараются заглянуть в окна. К вечеру по всей деревне только и разговоров будет, что о тебе. Эти сплетники начнут склонять твое имя, определят твой возраст, какого ты роста, подсчитают, сколько родинок у тебя на лице и даже сколько дыр на твоей левой штанине.

Я улыбнулся и объяснил ему, что уж такое нынче время и люди должны обращать внимание на каждого постороннего, появившегося в деревне. Я не сомневался, что, если за мной и подсматривают, делается это по поручению деревенского комитета или отряда самообороны.

— Вот от этих-то господ из деревенского комитета да отряда самообороны никакого житья и нет! Уж так они любопытны, так назойливы! Женщина беременна, а им кажется, что она запрятала в брюки гранаты. А как важничают! Сами едва грамоте знают, каждую бумажку чуть не целый час по складам разбирают, однако куда бы ты ни пошел, у тебя всюду требуют документы. Выйдешь иной раз за деревню, вдруг хватишься — шапку дома забыл; возвращаешься за ней, а они уже тут как тут со своими вопросами. И так постоянно. Только двинешься — сразу: куда? почему? Сдается, эта игра в документы доставляет им огромное удовольствие.

Хоанг рассмеялся, затем, окинув меня испытующим взглядом, проговорил:

— Вот ты долго жил в деревне, а можешь ли, положа руку на сердце, сказать, что постиг крестьянскую душу, крестьянскую психологию? Объясни мне, пожалуйста, почему этих людей так трудно понять? Раньше, живя в Ханое, я знал крестьян только по твоим рассказам, а теперь в деревне вижу, что жить среди них просто невыносимо. Просто невыносимо! — И, не в силах скрыть своих чувств, Хоанг презрительно скривил губы и сморщил нос, словно его преследовал дурной запах.

Еще долго супруги наперебой рассказывали мне разные истории о местных крестьянах. Если им верить, выходило, что все деревенские жители — невежественные тупицы, грубияны, эгоисты, скряги, словом, подлецы, да и только. Они непорядочно поступают даже со своими родителями, братьями, сестрами, не говоря уже о прочих родственниках. А молодежь, да и женщины тоже просто смешны. Писать толком не научились, а туда же, о политике рассуждают. Чуть откроют рот, только и слышишь: «предложения», «требования», «критика», «предупреждение», «колониализм», «фашизм», «реакция», «социализм», «демократия», «революция», — и обязательно в мировом масштабе!.. А уж если за кого примутся, так спастись от них можно разве только на небе! Хочешь не хочешь, будут часами тебя агитировать.

— Может, они считают, — предположил в заключение Хоанг, — что жители Ханоя, как, например, мы с тобой, отсталые, несознательные люди и необходимо, не теряя времени, проводить с ними разъяснительные беседы? Но какая же это, к черту, пропаганда!

Хоанг помолчал, затем, сердито выкатив глаза, снова начал:

— Я расскажу тебе одну историю, хотя ты, может, и отнесешься к ней с недоверием. Но умереть мне на месте, если я хоть малость привру. Отправился я однажды на уездный рынок. Подробно разузнал в деревне, как туда добираться, но, когда дошел до развилки трех дорог, никак не мог вспомнить, по которой же надо идти. Остановился и жду какого-нибудь прохожего, чтобы спросить. Долго я так стоял, наконец вижу: идет высокий парень, а на плече у него большая связка бамбука. Поздоровался я с ним и говорю: «Будьте добры, скажите, пожалуйста, как пройти на уездный рынок». Он вытаращил на меня глаза, словно увидел свалившегося на землю марсианина, и ничего не ответил. Тут я, конечно, догадался, в чем дело, вынул документы, подал ему и повторил вопрос. Вернув мне бумаги, парень ответил: «Идите, господин, вот по этой дороге до большого баньяна, там повернете направо и вскоре увидите слева небольшое поле; вы пересечете его и выйдете на дорогу у деревни Нго, обогнете слева общинный дом, за ним повернете направо, а там недалеко и рынок». Не ручаюсь за точность, но примерно так звучал его ответ. Помню только, что парень часто останавливался, путаясь в бесконечных «налево» и «направо», пока не заморочил мне окончательно голову. В заключение он посоветовал подождать, пока подойдет еще кто-нибудь, кому тоже надо на рынок, и отправиться вместе с ним. Я согласился, что так, в самом деле, будет вернее. «Ну вот и хорошо, — сказал, улыбаясь, парень, довольный собой. — До свиданья, господин, я пойду. Вы извините, но я тороплюсь. Мне надо поскорее доставить бамбук в Тхыонг; он необходим для диверсионной операции, имеющей целью задержать продвижение механизированных частей противника. Наша длительная война Сопротивления, как известно, должна пройти три этапа: этап активной обороны, этап равновесия сил и этап всеобщего наступления. Этап активной обороны означает…» И парень долго еще говорил, повторяя, словно попугай, вызубренный урок, пока не выложил всех своих знаний.

Жена Хоанга заливалась смехом, я тоже смеялся, но смех мой звучал не очень искренне, и Хоанг, видимо, это заметил, но, не понимая причины, снова поклялся в правдивости рассказа.

— Умереть мне на месте, если я соврал, — воскликнул он. — И уверяю тебя, я в тот момент совершенно был ошарашен и, конечно же, не смеялся, хотя большей нелепицы в жизни своей не встречал. Да и не осмелился бы я тогда засмеяться — еще, чего доброго, накличешь беду на свою голову. С тех пор я снова завел собаку, велел жене постоянно держать дверь на запоре, и мы почти целыми днями сидим дома.

Я выдавил из себя подобие улыбки. Мне многое хотелось сказать Хоангу, но я промолчал, зная, что он меня и слушать не станет. В его представлении я был всего-навсего мальчишкой, и мнение мое его интересовать не могло. Да если бы я даже убедил его последовать моему совету — обойти хоть несколько деревень и повнимательней присмотреться к крестьянской жизни — это все равно не принесло бы никакой пользы. У него был свой собственный, крайне ограниченный взгляд на жизнь и людей, взгляд односторонний. Он заметил, что парень повторяет заученный урок «О трех этапах», но не обратил внимания на то, с какой готовностью тащит он на плече тяжелую связку бамбука, чтобы помешать продвижению вражеских сил. Он увидел только внешнюю сторону, но не разглядел прекрасных ростков нового, не разглядел, что юноша претворяет урок в дело. Если смотреть на жизнь так однобоко, тогда, сколько ни ходи, сколько ни наблюдай, она будет вызывать лишь раздражение и недовольство!

Отлично зная, что в глазах своих старших собратьев я всего лишь желторотый птенец, начинающий литератор, я не посмел высказать своих мыслей вслух.

— Конечно, в деревне нам многое чуждо, — заговорил я примирительным тоном. — В каком-то смысле крестьяне все еще остаются для нас тайной за семью печатями. Хоть я уже давно живу среди них и всегда относился к ним сочувственно и с любовью, меня тоже охватывает порой отчаяние, особенно когда я вижу, как они в подавляющем большинстве своем невежественны, отсталы, как рабски принижены, безмерно терпеливы. Именно поэтому относился я с недоверием к разговорам о «силе масс», считал, что пройдет не одно тысячелетие, прежде чем крестьяне — то есть большинство населения Вьетнама — созреют для революции. Я полагал, что времена Ле Лоя и Куанг Чунга[38] давно прошли и больше не повторятся. Но когда началось Всеобщее восстание, все во мне перевернулось. Оказывается, крестьяне моей страны могут, как и прежде, совершать революцию, да еще делают это с огромным энтузиазмом. Я шел вместе с крестьянами и вместе с ними воевал на юге страны и на севере… С каким мужеством сражались эти люди, у которых гноятся от трахомы глаза, а зубы выкрашены по старинке в черный цвет! Пусть не могли они правильно выговорить слово «граната», а боевую походную песню пели заунывно, словно молитву, зато они никогда не жаловались и молча переносили все тяготы войны, затаив в душе тоску по дому. Глядя на доблестных воинов, трудно было поверить, что еще совсем недавно, всего несколько месяцев назад, сегодняшние бойцы покорно терпели бесконечные унижения. А когда стражники у них на глазах бесстыдно посягали на их жен, молча отворачивались и уходили прочь, втайне проклиная обидчиков, а потом вымещали злость и ревность на не повинных ни в чем женщинах…

Хоанг нервно дернул губами и с досадой сказал:

— Но не станешь же ты отрицать, что они по-прежнему тупы и невежественны? Я не раз видел, как бойцы отрядов самообороны и даже солдаты Народной армии из простого любопытства разбирали заряженные ружья или гранаты и по собственной глупости гибли сами или убивали других. Многие из них, получив винтовку, носят ее как попало, не умеют даже стрелять. Да и откуда же им уметь, если они никогда раньше не держали в руках оружия? Долго еще надо им воевать, чтобы научиться прилично стрелять! А в таких условиях энтузиазм их совершенно бесполезен! Ну да ладно, пусть уж они воюют против французов, но зачем же назначать нам на горе таких невежд в разные комитеты! Взять, к примеру, председателя нашего районного комитета в Ханое. До войны он торговал супом из свиной требухи. Разве может он что-нибудь смыслить в работе районного комитета? Тем не менее его взяли и выбрали председателем! А здешний председатель деревенского комитета! Посмотрел документы моей жены, увидел непривычное имя, Нгуен Тхун Хиен, и решил, что она позаимствовала их у какого-то мужчины, — по его мнению, женщине не подобает носить такое имя.

Жена Хоанга так и покатилась со смеху; она хохотала до слез, а затем, вытерев глаза платочком, покачала головой и промолвила:

— Вы тоже нашли бы немало поводов посмеяться, если б жили здесь. Представьте себе, этот вот председатель неоднократно обращался к мужу, умоляя его то заняться преподаванием в здешней народной школе, то помочь ему организовать агитационную работу.

— Конечно, я скучаю без дела, — вздохнул Хоанг. — Но, посуди сам, разве можно работать с этими людьми? Нет уж, увольте, пусть считают меня реакционером…

— Вы, верно, много пишете, раз у вас столько свободного времени? — перебил я, чтобы переменить разговор.

— Ничего я теперь не пишу, у меня здесь даже письменного стола нет. Однако писать действительно необходимо. Должны же мы отразить в литературе современную эпоху. Если заняться этим как следует, можно создать кое-что вроде «Удачника» Ву Чонг Фунга![39] Будь Фунг жив, он показал бы нам, как это делается!

Время за разговором текло незаметно, и, когда мы кончили обедать, пробило четыре часа. Хоанг предложил пойти навестить знакомых, тоже эвакуированных из городов. Как выяснилось, это были: отставной губернатор провинции, бывший инспектор учебных заведений, уволенный за совращение школьниц, и старый колониальный чиновник, промышлявший в свое время взятками в суде. Их общество не доставляло Хоангу особого удовольствия — разговаривать ему было с ними не о чем, ни в литературе, ни в искусстве они не смыслили и большую часть времени проводили за карточной игрой. Но Хоанг находил нужным поддерживать знакомство — ведь надо же с кем-то общаться, а жили они по соседству.

Все это сообщил мне Хоанг, пока мы с ним медленно шагали по улице, поджидая его жену. Он говорил вполголоса, изредка наклоняясь к самому моему уху, чтобы сообщить какие-нибудь пикантные подробности о глупости и пошлости своих новых знакомых. Вскоре нас догнала раскрасневшаяся от кухонного жара госпожа Хоанг.

— Надо было испечь к ужину батат, — сказала она извиняющимся тоном. — Здесь ведь изысканные блюда готовить не из чего, едим, что достанем. Завтра я постараюсь купить несколько хороших стеблей сахарного тростника и сделаю специально для вас ароматный соус.

Я поблагодарил любезную хозяйку.

Вскоре мы подошли к высоким кирпичным воротам, увитым плющом, и Хоанг дернул шнурок. Зазвонил колокольчик. Из ворот выбежал мальчишка и вежливо поздоровался.

— Господин Фам дома, малыш? — спросил Хоанг.

— Никак нет, уважаемый господин, он отправился к господину инспектору.

— Так почему же мне говорили, что господин инспектор с утра сидит у вас? — удивился Хоанг.

— Не могу знать, уважаемый господин. Я не видел сегодня господина инспектора.

Мы свернули на извилистую дорожку, которая привела нас к другим кирпичным воротам. У забора стояла нянька с младенцем.

— Здравствуйте, господин, здравствуйте, госпожа, — проговорила она, низко кланяясь.

— Что, господин инспектор дома? — осведомился Хоанг.

— Господина инспектора нет, уважаемый господин, он ушел к господину губернатору.

— А там нам сказали, что господин губернатор у вас, — настаивал Хоанг.

— Нет их дома, уважаемый господин! — уверяла нянька.

Хоанг пожал плечами, и мы повернули обратно.

— Эти господа опять засели за карты, — тихо сказал он жене. — Держу пари, что госпожи Иен тоже нет дома, да и сынок ее, верно, с ними — четвертым партнером. Они или здесь собрались, или у Фама и велели слугам никого не принимать.

Жена промолчала, и Хоанг обратился ко мне:

— Ну не прискорбно ли? И это называется интеллигенция! Что уж тут говорить о простом народе…

В душе я возмущался Хоангом. Ну зачем якшается он с этими подонками, причисляющими себя к интеллигенции? Почему не пошел в армию или в один из агитационных отрядов писателей? Участвуя вместе с другими литераторами в войне, он встретился бы со студентами, борющимися в рядах Народной армии, с врачами, самозабвенно работающими в госпиталях и больницах, с писателями, художниками, артистами, которые с увлечением идут в массы, неся им просвещение, культуру, и сами учатся у народа, черпая в общении с ним творческое вдохновение.

— Послушаешь вас, и на душе тоскливо становится, — невесело усмехнулся я. — Если все так плохо, то, выходит, мы и войну проиграть можем?

Хоанг ухватился за мои слова.

— Да-да! Я мрачно смотрю на вещи, — вскричал он с жаром. — Когда внимательно наблюдаешь за тем, что творится вокруг, легко прийти в полное уныние. Но я еще не совсем пал духом, ибо верю в нашего Старика. Я считаю, что, если нынешняя война Сопротивления завершится, как и Августовская революция, победой, это произойдет только благодаря нашему руководителю. Такой талантливый человек, как Хо Ши Мин, мог бы без труда спасти любую страну, но у нас и ему тяжко приходится. У французов тоже есть свой символ освободительного движения — некий де Голль, но ему далеко до нашего Старика, а ведь Франция — четвертая держава земного шара!

Я напомнил Хоангу о других героях французского Сопротивления, не менее заслуженных и известных, чем де Голль. Но он только покачал головой.

— Да разве может кто-нибудь из них сравниться с Хо Ши Мином! Заслуги его огромны. И я убежден, что даже с таким темным народом, как наш, Старик сумеет преодолеть все трудности и добьется независимости страны. Когда шестого марта было заключено предварительное соглашение, все были поражены, даже американцы и те не могли прийти в себя от изумления и поняли, что Старика не перехитришь. А что такое французы? Это просто ничтожества! Если бы американцы не подстрекали их, они никогда не посмели бы нарушить соглашение. Впрочем, по-моему, оно французам очень выгодно. Им следовало бы свято соблюдать перемирие…

Вечером мы поужинали печеным бататом и, напившись чаю, отправились спать. Поскольку я прошел свыше пятнадцати километров и провел целый день в разговорах, Хоанг полагал, что мне пора отдохнуть. Я еще спать не хотел, но возможность забраться под теплое одеяло и укрыться под москитной сеткой от комаров представлялась очень заманчивой. Хоанг тоже решил лечь.

Две кровати стояли почти рядом, разделенные узким проходом. На ночном столике лежали возле пепельницы душистые сигареты и спички. От белейшей москитной сетки исходил легкий, приятный аромат.

Когда мы легли, госпожа Хоанг принесла большую лампу и достала бутыль с керосином.

— Ты хочешь зажечь эту лампу? — спросил муж.

— Ну да, я только подолью керосину.

— Скажи, До, а нравится тебе «Троецарствие»?[40] — обратился ко мне Хоанг, докуривая сигарету.

Я откровенно признался, что как-то листал эту книгу, но читать ее мне не довелось.

— Очень жаль, это серьезное упущение. «Троецарствие» и «История княжеств Восточного Чжоу»[41] — мои любимые книги. Китайские романы — бесспорно лучшие в мире, а эти два — самые увлекательные. «Речные заводи»[42] тоже хороши, но много слабее. Знаешь, другие вещи разок прочтешь, а перечитывать не хочется. Но «Троецарствие» и «Историю княжеств Восточного Чжоу» можно читать без конца, и каждый раз словно впервые.

— Эти книги у тебя здесь? — удивился я.

— Увы, «История» пропала в Ханое. Я очень тогда сокрушался. Но «Троецарствие», к счастью, осталось в загородном доме, и его я привез. Если бы и эта книга погибла, мы, наверно, умерли бы с тоски. — Хоанг затянулся сигаретой, стряхнул пепел и продолжал: — Я спросил, нравится ли тебе «Троецарствие» потому, что у нас вошло в привычку каждый вечер читать его перед сном. Но если ты предпочитаешь беседовать, мы не станем сегодня читать, а просто поговорим. Это тоже доставит нам удовольствие.

Будучи гостем, я, разумеется, просил супругов не нарушать обычай.

— Ну, если ты разрешаешь, — обрадовался Хоанг, — мы почитаем, пока спать не захочется. Только боюсь, ты очень сегодня устал и скоро уснешь, а свет тебе будет мешать.

Я ответил, что в типографии мне приходилось спать при свете, да еще под грохот машин, а здесь, в мягкой теплой постели, я, конечно, так крепко засну, что пушками не разбудишь, хоть над самым ухом стреляй.

Хоанг рассмеялся своим рассыпчатым, гортанным смехом, будто в горле у него кудахтала курица.

— Ну тогда будем читать. Жена, давай сюда книгу!

Женщина подошла к шкафу и сняла с полки толстенную книгу в добротном переплете с кожаным корешком.

— Кто из нас будет читать? — спросила она мужа.

— Читай ты, — отозвался Хоанг.

Госпожа Хоанг поставила лампу на ночной столик, разделась и легла рядом с сыном, давно уже забравшимся под одеяло.

— Где же мы вчера остановились, — проговорила она, припоминая. — Кажется…

— Это не важно, — нетерпеливо прервал Хоанг. — Прочти-ка нам, как Цао Цао разгромил войска Гуань Гуна.

Женщина нашла нужную страницу и принялась читать приятным мелодичным голосом.

— Ну что? — осведомился спустя некоторое время Хоанг. — Как ты находишь, талантлив Цао Цао?

— Да, говорят, талантлив… — неопределенно отозвался я, не желая углубляться в разговор.

— Он очень талантлив, очень!.. Это самый талантливый полководец во всем Троецарствии! И откуда только такие берутся!

Чтение продолжалось. Хоанг внимательно слушал, куря сигарету. Время от времени он хлопал себя по бедру, восклицая:

— Вот уж действительно талант! Такое и представить себе невозможно! Ай да Цао Цао!

1948

Перевод Е. Глазунова.

В ДЖУНГЛЯХ

Фронтовой дневник

19.10.47. На большой дороге, примерно в трех километрах от нас, изредка слышится гул моторов. Там проходит вражеская техника. Население покинуло эти места, попряталось в труднодоступных горных районах. Не закричит петух, не промелькнет человеческая фигура. Молчит заброшенная водяная мельница. Не слышно трещоток, которые обычно надевают на шею пасущимся на воле буйволам. Монотонное журчание стремительного ручья, кажется, только усиливает впечатление окружающего нас безмолвия.

В нашей работе по транспортировке и укрытию оборудования и припасов наступила короткая пауза. Три дня подряд мы до изнеможения таскали на себе грузы. Вчера так и заночевали в джунглях. Проснулись утром: открытые места на теле у всех сочились кровью от укусов — лесные пиявки!

Но нам было не до пиявок. Тут же, возле потайного склада, устроили четвертьчасовое экстренное совещание (необходимости в долгих дискуссиях никто не испытывал), на котором все решилось быстро и просто: основная часть нашего учреждения немедленно отправлялась на заранее подготовленную отдаленную базу. Небольшая группа из трех человек (Ань Ты, Кханг и я) оставалась, чтобы продолжать действовать в этих местах, но уже по новой программе.

* * *

Решение принято, мы стали готовить рюкзаки, чтобы подняться к манам. Этот горный народ для нас пока неведомый мир. Пробовали узнать про обычаи манов от их соседей — тхо, деревни которых почти примыкают к поселениям таинственного племени. Но даже из стариков народа тхо мало кто бывал в манских деревнях. За исключением местного уполномоченного от патриотического фронта, человека, свободного от предрассудков межплеменной розни, нередко бывавшего у манов, все знакомые на наши расспросы реагировали одинаково — ответы выражали одновременно чувства страха и презрения: «Маны?.. О-о!.. Они едят и спят прямо на земле, не как все люди. На теле полно вшей, а в доме у них ползают змеи. Лопочут по-своему — не разберешь. Всегда себе на уме. К ним лучше не ходить — живым назад не воротишься!..»

Ань Ты, в задачу которого входило подыскать удобное место для типографии, уже поднимался к манам. Он жестом указал на гору с немыслимо крутым склоном. Ничего похожего на дорогу или хотя бы тропу. И полное безлюдье вокруг. Лишь еле приметные следы в густой траве да на опавших листьях будут нашими единственными и ненадежными ориентирами. Нигде ровного места, хотя бы шириной с лезвие ножа, чтобы можно было сесть и перевести дух. Сплошная отвесная стена. Шесть километров нам ползти вверх и чиркать носом о «дорогу».

Трудности предстоящего подъема поглотили все наше внимание. Страх перед горцами отступил на задний план. Да и чего их бояться, этих манов? Чем они отличаются от тех же тхо или от нас самих, жителей равнин? Быстрее ходят по горам, да удивительно ловко ориентируются в лесу, даже мышиную тропу на поляне и ту не пропустят. Живут они, конечно, в крайней нищете и заброшенности. Но что касается их кровожадности, то это представляется недоказанным и маловероятным.

* * *

Надо заметить, что наши ноги, избалованные мостовыми ханойских улиц и площадей, чувствовали себя весьма неуютно в горах. С непривычки мы продвигались очень медленно. Опасаясь обычных для октября в этой местности холодов, каждый оделся потеплее. И все же мы здорово замерзли, когда пришлось переходить вброд горный поток. Зато потом, на подъеме, были вынуждены сбросить всю верхнюю одежду. Лезли с раскрасневшимися лицами, обливаясь потом, задыхаясь от натуги. Ну и жара!.. Страшно хотелось пить. На уровне моих глаз видна была только пятка впереди идущего, однако его учащенное дыхание, можно подумать, раздавалось рядом, над самым ухом. Иногда вздох прерывался зубовным скрежетом. Каждый шаг требовал усилий тяжелоатлета. Сделав несколько сот шагов, мы останавливались, согнув одну ногу в коленке, другую вытянув прямо. В этих комических позах мы замирали, чтобы отдышаться, и, поглядывая друг на друга, с трудом удерживались от смеха. Я несколько раз ощупывал мышцы ног — мне все чудилось, что они увеличиваются с каждым новым шагом.

Лес становился гуще, и пробираться извилистыми ходами было все труднее. Деревья стояли стеной, заросли казались непроходимыми, но если приглядеться, то открывалось сразу несколько просветов, каждый из которых можно было принять за тропу. Несколько раз мы сбивались с пути, теряли направление. Над головами по-прежнему сплошная масса листвы, через которую иногда пробивается свет. Заметно потемнело. Что это? Вечерние сумерки? Определить невозможно. А вокруг никаких признаков жилья, и не у кого спросить дорогу. Наш товарищ уже дважды поднимался сюда, но, видимо, на этот раз мы все-таки заблудились. И вот приходится возвращаться на прежние позиции, чтобы снова начать карабкаться вверх. Когда силы наши были уже на исходе, ноги потеряли всякую чувствительность, а спина гудела и горела огнем, мы вдруг увидели человека. Ань Ты радостно вскрикнул:

— А! Нинь Пин!

Перед нами оказалась девушка. Про таких обычно говорят, что они крепко сбиты и твердо стоят на земле. У Нинь Пин круглое лицо, гладкий блестящий лоб, а под красным платком, расшитым белыми нитками, виднеется бритая голова. Одета девушка совсем обычно, как и женщины тхо, в длиннополую рубаху и темно-синие брюки, только одежда на ней сильно поношена. Шею девушки украшает бронзовый обруч, на руках бронзовые браслеты. Вообще горянки питают особенную слабость к украшениям.

Больше всего меня смутил расшитый красный платок. В этих узорах мне мерещилось что-то таинственное, варварское и потому страшное. Подобную робость я испытывал и в детстве, когда видел на базарах колдуний в из пестрых одеждах.

Однако ничего варварского или таинственного в горянке не оказалось. При виде Ань Ты она покраснела, а губы и глаза ее заулыбались. Совсем как девушки равнин, она в смущении прикрыла ладонью рот. И когда Ань Ты спросил на ее языке: «Ки лай пи?» («Сколько тебе лет?»), она еле слышно пролепетала: «Нам тяк» («Не знаю»).

Нинь Пин возвращалась с горного поля. За спиной у нее была корзина с еще не обрушенными метелками риса, в руке она держала неизвестный нам крупный плод, напоминающий дыню. Девушка вытащила из-за спины нож, разрезала плод и протянула нам. Ань Ты взял половину. Мы изнывали от жажды и поэтому вожделенно косились на угощенье. Но странное дело, что-то нас удерживало. Какое-то чувство брезгливости. Отчего же? Плод явно был только что сорван. Может, нам неприятно брать пищу из немытых ручищ этого дитя природы? Здесь, в горах, мы все еще не расстались с городскими привычками и смотрели на местных людей глазами столичных жителей. Но вот Ань Ты уже вгрызается с наслаждением в аппетитный кусок, и мы тоже не заставляем себя упрашивать, делим остаток и поглощаем каждый свою долю. По размерам плод вроде арбуза, но оказался более жестким и семечки — в сердцевине, как у дыни. Когда же мы утолили жажду и насытились, то вдруг ощутили какой-то кисловатый привкус, отчего плод уже перестал казаться как прежде вкусным.

Мы снова двинулись в путь, но только к вечеру пришли к дому, в котором жил старик. Одинокое строение из неотесанных жердей вперемежку с расщепленным бамбуком — и это уже считается деревней и имеет свое собственное название. В самом доме отгорожен угол для свиней и кур, рядом с людьми. Воняет пометом. Только вся скотина и птица «эвакуирована», как выразился хозяин дома, то есть спрятана в лесу.

Поужинав, мы повалились на землю вокруг очага. Старик предложил нам единственную в доме лежанку, но мы вежливо отказались. Тогда он молча подбросил хворосту в огонь, потом разжег еще один очаг (у манов очаг двойной — для приготовления пищи людям и животным), хотя было и без того тепло. Приятный запах дыма заглушил зловоние свинарника. И несмотря на то, что головы наши оказались в непосредственном соседстве от него, мы тотчас крепко заснули, подстелив под себя плащи и укрывшись нашими летними куртками. Сказались холодные и бессонные ночи да еще длительный, трудный переход, когда полдня спускаешься и поднимаешься, а плечи гудят от тяжеленных рюкзаков с рисом и прочей поклажей.

Однако среди ночи я проснулся и чуть приоткрыл глаза. Огонь горел все так же равномерно. У очага сидела молодая женщина. Когда мы пришли сюда, в доме были только двое: мужчина и женщина — значит, муж с женой, подумали мы. Бросалась в глаза разница в возрасте. Мы решили, что это вторая жена старика, и обменялись между собой обычными на этот счет шуточками. Ложась спать, я отметил про себя, что старик ушел за перегородку, а женщина одна легла на кровать, поджав под себя ноги. Видимо, ей стало холодно вдали от огня и без одеяла, и теперь она сидела рядом с очагом. От пламени лицо ее разрумянилось, и были на удивление прекрасны похожий на плод мелии нежный овал лица, маленький, безукоризненно очерченный рот и удлиненный разрез глаз.

Глубокая ночная тишина прерывается лишь храпом поверженных усталостью мужчин, спящих мертвым сном. И среди них одинокая женщина у огня. Что подняло ее среди ночи? Осенний холод или забота о покое странных пришельцев? Пламя разгорается. Его дерзкие красноватые блики продолжают бесконечную игру с мятущимися тенями, и я вдруг чувствую, как моим сонным сознанием вдруг овладевает легкая непонятная грусть.

20.10.47. Утром хозяин дома отправился к водосточному желобу неподалеку от дома, принес и подогрел нам воды. Мы умылись. Старик высокого роста и поэтому ходит пригнувшись, будто боится задеть за бамбуковые своды чердачного перекрытия. Движенья его неторопливы, у него кроткое, приветливое лицо. Он то и дело улыбается и что-то бормочет на своем языке. Благообразный старец вызывает у нас безотчетную симпатию, а Кханг, художник по профессии, восхищенно разглядывает его, даже прищелкивая языком от удовольствия, и мысленно уже набрасывает его портрет. Он хочет попросить старика позировать, но не знает, как тот отнесется к рисованию и как ему все это объяснить, потому решает подождать, пока обе стороны, художник и модель, привыкнут друг к другу.

Я вышел во двор, чтобы осмотреться. Джунгли — вокруг трава выше человеческого роста и в трех шагах от дома лес. Еще совсем недавно мы слышали беспорядочную стрельбу, видели бегущих в панике людей. Здесь же полная безопасность, и, хотя по-прежнему доносятся довольно отчетливо звуки выстрелов, ощущение непривычного покоя утвердилось в душе. Для того чтобы сунуться в горы, врагу сперва нужно вернуть свою прежнюю власть над восставшим народом. А это уже невозможно. Да, мы смело можем обосноваться здесь надолго и беспрепятственно выполнять наше боевое задание.

Вдруг впереди промелькнула тень. Я вздрогнул от неожиданности. Из травы вынырнула мужская голова в синей матерчатой повязке — крупные черты лица, раскосые глаза, выражение физиономии свирепое и вместе с тем комическое, напомнившее мне китайского болванчика, куклу из теста, каких в детстве нам покупали для забавы у торговцев-эмигрантов. Я гляжу и пытаюсь определить возраст приближающегося человека. По собранным на затылке в пучок волосам предполагаю, что он еще молод. Раскосые глаза незнакомца округлились при виде меня.

— Здравствуйте, товарищ! — сказал он важно, но в голосе чувствовалось искреннее радушие.

Я ответил на приветствие. Тогда голова, качаясь, как лодка на воде, поплыла по волнующемуся травяному морю навстречу мне. Наконец из травы вышел человек низкого роста, плечистый. Тяжелая корзина пригибала его к земле. Из-под короткой синей рубахи торчал живот. Штаны держались на бедрах.

Он вошел в дом, опустил корзину на пол, высвободил руки от веревочных ручек, выпрямился и шумно с облегчением вздохнул. Затем вышел к воде, вымыл ноги, вернулся и подсел к огню. Мы сгрудились у его корзины: десяток крупных плодов, среди них несколько тыкв.

— Продаете?

— Не нужно денег. Ешьте так.

Мужчина держался непринужденно, как в собственном доме. Оказалось, что он и в самом деле у себя дома и доводится зятем старику хозяину. Молодая женщина, сидевшая ночью у огня, старикова дочь. Сам старик, которого зовут Нян, давно овдовел. Имя зятя звучит как из старинного романа — Чиеу Ван Хыонг. Но что самое удивительное: ему уже за сорок.

21.10.47. Неожиданно выяснилось, что Ань Ты считает нашу стоянку недостаточно конспиративной и поэтому временной. Сегодня он собрался показать мне и Кхангу другое место, чтобы можно было обсудить и принять окончательное решение. Едва мы успели позавтракать, как пришел наш проводник — ман. За спиной ружье. На вид ему лет тридцать. Голова повязана платком, волосы собраны в пучок. Светлым лицом и изысканно-учтивыми манерами он напоминает средневекового послушника, вроде студента времен Нгуен Чая[43].

Правда, одет наш проводник как самый последний оборванец: куцая, дырявая рубаха и какие-то лохмотья вместо штанов, едва прикрывавшие мускулистые, грязные ноги, икры которых покрыты болячками. Товарищ Куан, как сообщил нам Ань Ты, заменит отсутствующего начальника деревни товарища Тяна и поможет нам в поисках удобного места для базы.

Новый переход занял около часа. Нам то и дело приходилось вброд переходить горные ручьи, углубляться в лес, продираться сквозь заросли дикого сахарного тростника, банановые кусты, потом мы снова попадали в лес, протискивались сквозь скальные щели, шли в обход, карабкались на уступы, лезли по стволам деревьев — и все это без остановок, без передышек, не обращая внимания на лесных пиявок.

Наконец мы увидели Вангкхео. Еще одна деревня: три хижины подобно голубятням прилепились к вершине горы. С широкой площадки открывается вид на великолепный, исполненный света простор. Горы сияли. Волнистые громады сменяли одна другую, упругими гребнями выгибались к небу. И казалось, что во всем мире нет ничего, кроме гор и неба.

Представляю, как картина эта подействовала на нашего Кханга, влюбленного в цвет и в свет. Кое-где склоны гор одеты в пестрые праздничные одежды. Там — ярко-желтые, еще не скошенные поля, здесь — пожухлая стерня с высохшей соломой. И повсюду, куда ни глянь, зелень. Несчетное число оттенков зеленого.

В горах меня поражает, как в течение суток меняется один и тот же ландшафт. По утрам занимаются гребни вершин, вспыхивают ярко-красным свечением. Заполнивший долины и ущелья туман подобен сказочному океану, среди которого плавают скалистые острова.

Вечером горный пейзаж напоминает декорации на гигантской сцене. Прямые лучи света гаснут один за другим, как будто постепенно выключаются театральные софиты, что придает иллюзорную подвижность всей картине. Этот эффект заметил Кханг; он сделал даже обстоятельную запись, чтобы когда-нибудь использовать подобную смену освещения на сцене ханойского театра.

Лунная ночь. Одинокое, потерявшее листву среди вечнозеленого моря дерево чертит изломанный силуэт на синем бархате ночного неба, являя собой красоту простоты и лаконизма. Вдали горы. И луна мирно покоится на мягком ложе недвижных облаков.

* * *

Нашего нового хозяина зовут Ким. Все время он проводит на поле или в лесу. Жена его ночует далеко от дома, в небольшой хижине, сооруженной в лесу рядом с горным полем. С того момента, как мы поселились у него, Ким тоже остается на ночь в лесу. Наведываясь в дом, он обычно притаскивает большой кусок бананового стебля. Укрепив его в наклонном положении, он усаживается верхом и, обеими руками взявшись за ручку длинного и узкого ножа, с поразительной быстротой начинает рубить жесткий ствол банана, при этом не выпускает изо рта бронзовую трубку с бамбуковым мундштуком. Затем он собирает накрошенную массу в котел, заливает водой и ставит на очаг, потом варит в течение целого дня до полного размягчения. Этого варева хватает свиньям дней на пять. В качестве приправы перед самой кормежкой в бурду добавляется несколько пригоршней рисовой шелухи. Нельзя сказать, чтобы животные довольствовались такой диетой. Поэтому они вечно роются в грязи, грызутся из-за помоев и нечистот.

В этой местности население страдает от нехватки соли. Мы раздали каждой семье по чашке соли, и для них это было настоящим праздником. Зато здесь очень много меда. Как-то раз наш связной наткнулся в лесу на пчелиное гнездо, завернул его в листья и принес с собой. Мы купили находку целиком. Свежий мед прямо из гнезда необыкновенно вкусен. Иногда намешиваем меду в рис. Манский табак, пропитанный медом, приобретает очень тонкий аромат. Мы с Кхангом уже прочно завоевали славу заядлых курильщиков.

Но истинное наслаждение здесь получаешь от купания. Серебристый, а местами золотистый галечник поблескивает в недрах стремительного ручья. Круглые, отшлифованные водой валуны служат удобным сиденьем. В одном месте валуны расположились по окружности и образовали удобную небольшую купальню. Вода удивительно прозрачна. Несмотря на холодный сезон, я каждое утро прихожу сюда и после небольшой гимнастики распластываюсь по дну ручья, и струи потока омывают меня с головы до ног.

Несколько сот метров от дома до ручья составляют довольно крутой и изнурительный подъем, но я не унываю. Для моих мускулов это хорошая тренировка. Вообще я в последнее время с радостью берусь за дела, требующие физических усилий. Революция заметно изменила мой образ мышления. А в период войны Сопротивления я не только набрался ума, но и окреп физически. Ясно, что домой вернусь совсем другим человеком!..

1.11.47. В ожидании прибытия рабочих, которые должны наладить печатный станок, мы с Кхангом занялись литографией. Однако через неделю вернулся Ань Ты и предложил нам перебраться в дом товарища Тяна — оттуда легче наладить связь с теми, кто действует в долине.

И опять в течение двух дней мы таскаем на спине рис, соль, одежду, печатные формы. Я становлюсь заправским носильщиком. Теперь я знаю свои возможности, знаю, что мне по силам все, что могут другие.

* * *

Часто вспоминаю семью. Думая о сыне, я теперь не боюсь, что он окажется в самом водовороте событий. Знаю, жизнь закалит его быстрее и лучше, чем могу это сделать я сам. Он станет сильным…

Думаю о Лиен, своей жене. До сих пор ей ни разу не приходилось покидать родные места. Но когда наша деревня была захвачена врагами, она бросила дом, хозяйство, взвалила на спину кое-какие пожитки и отправилась с малыми детьми далеко прочь. Обиделась ли она, когда мне пришлось оставить ее на произвол судьбы, среди чужих людей? Несмотря на всю мою жалость к жене, я уверен, что она не пропадет, не умрет от голода и лишений, а выстоит и переродится, как выстоял и переродился я сам. Человек, пока не упадет в воду, не узнает, что он может плавать…

3.11.47. Ребенок Тяна нездоров. Худой, как лягушонок, вялый, как опавший лист, он висит за спиной у бабки, которая не расстается с ним целый день, продолжая хлопотать по хозяйству.

Самому Тяну лет двадцать восемь, но выглядит он гораздо старше. С начала военных действий Тян почти каждый день кого-нибудь принимает в своем доме или отправляется сопровождать в лес.

Его брату, товарищу Бао, двадцать два года. Он лучше всех своих сородичей понимает по-вьетнамски. С помощью старшего брата овладел грамотой. Совсем недавно его сильно поцарапал медведь — мы видели еще не затянувшиеся раны.

Однажды через деревню проходила группа людей из долины. Их пустили ночевать. Они наперебой стали требовать у манов то одни, то другие продукты, даже затеяли перебранку между собой. Потом каждый, забившись в угол, жадно поглощал свой ужин. Наевшись, они вылезли во двор и нагадили вокруг дома. Отправляясь в путь, некоторые прихватили кое-что из хозяйской посуды. Когда шумная ватага ушла, Бао покачал головой:

— Везде одно и то же — есть люди хорошие, есть плохие. У манов тоже встречаются мерзавцы. Во время подпольной борьбы находились такие, что выдавали революционеров колонизаторам. Да, все дело в сознательности.

6.11.47. Ночью плакал хозяйский ребенок, и мне стало так тоскливо… Казалось, я слышу голосок своего сына.

Утро было пасмурное. Когда сделал зарядку и искупался, закрапал дождь. Сегодня я закончил читать книгу о Советском Союзе. Какое это великолепное и величественное здание — первая в мире Страна Советов!

13.11.47. Мы с Кхангом начали печатать листовки. Продукцию передаем связной, которую здесь в шутку прозвали Зубастая. Зубы у нее действительно слегка выдаются вперед, но женщина она мягкого, покладистого нрава, хрупкого сложения и бледная. Она из образованной семьи, всегда энергична и инициативна в работе. Обладает природным чувством такта в отношениях с людьми. Одна из первых среди кадровых работников отважилась подняться в эти горные районы Севера. Местное население ее очень уважает.

Отодрав первый оттиск с печатной формы, Кханг удовлетворенно хмыкнул:

— Красота! А буквы одна четче другой!.. То-то Зубастая обрадуется.

В голосе его явно слышалась теплота. Впервые я заметил за ним такое. Сколько его знаю, ни разу не заговаривал этот тридцатилетний художник о женщинах и явно избегал любви. Он даже никогда не рисовал женщин. В их обществе он замыкался и лицо его холодно поблескивало, как стершаяся монета. И вдруг этот непонятный, непроизвольный жест. Одиночество ли тому виною или что другое? Я усмехнулся про себя…

Легли рано, перекидывались вялыми фразами. Огонь в очаге погас, а вставать не хотелось. Но без огня стало так тоскливо, что я поднялся, раздул пламя, подбросил сучьев, затем свернул папироску, закурил и задумался.

Совсем близко в лесу закричала косуля. Что за дикие, душераздирающие вопли!.. Которую ночь она кричит. Хоть бы кто подстрелил ее…

20.11.47. Однажды я спросил Бао:

— Тигры здесь водятся?

— В прошлом году убил одного, — ответил охотник. — С тех пор не видать.

— А почему не видать?

— Не знаю. Недавно, говорят, в Пиккае застрелили тигра. Он было унес корову.

— А медведи есть?

— Много.

— Где же они?

— Сейчас холодно. Медведь в берлоге. На тропу не выходит.

— Чем же питается?

— Он сейчас не ест. За сезон много жиру нагулял.

Через несколько дней я услыхал, что в деревне собрались идти на медведя. Я спросил:

— Где?

— На поле у товарища Куана, — ответил мне Тян. — Медведь таскал кукурузу и угодил в ловушку. А вы разве не замечали? Он с гор ходил на поле Куана все мимо вашего дома.

— Откуда ты знаешь?

— Следы видел. Сколько напроказил… Каждую ночь кукурузу жрал.

Мы решили: впредь ночью не вылезать во избежание осложнений с местной фауной. Но уже через несколько дней про уговор забыли и опять бесстрашно выходили среди ночи. Да и чего бояться? До сих пор не было ни одного случая, чтобы тигры или медведи наносили потери личному составу Освободительной армии.

23.11.47. Мы с беспокойством отмечали, что выпуск газеты затягивается. Наконец прибыли Ань Ты и Тэм. Вместе с ними прибыли: живая утка, мешок сушеных ростков бамбука, пачка писем, новые книги. Но самыми радостными были новости. Победы нашей армии у реки Ло. Сбитые самолеты противника в Каобанге. Успехи на остальных фронтах. Мы с радостью узнали, что наши товарищи благополучно перешли на новую базу и сразу приступили к работе. В близлежащих районах враг оставил часть укреплений. Удерживая некоторые позиции, он перешел к тактике обороны и уже не осмеливается наступать. Связь с тылами поддерживает исключительно посредством авиации.

При таком положении дел нецелесообразно долго оставаться на месте: это приводит к распылению сил и потере времени. Ань Ты полагает закончить в течение недели сборку оборудования. И тогда нам предстоит спуститься вниз: там работа пойдет быстрее. Эту же базу мы оставим в резерве.

Предчувствуя близкий конец нашему отшельничеству, Кханг ходит все свободное время со своим мольбертом на этюды.

30.11.47. Сегодня вечером в доме около очага собралось почти все население из окрестных деревень…

Мы рассказывали манам о жизни в долине, о Ханое, о героических днях восстания. Нам хотелось, чтобы люди поняли, как велика наша страна, сколько в ней народов, городов, чтобы они осознали свою сопричастность могучему народному движению. Говорили и о мировых проблемах, о разгорающемся революционном движении в Азии и Европе, старались подобрать слова точные и простые. Особенно охотно слушали они рассказы о Хо Ши Мине. С гордостью вспоминали, что Хо Ши Мин еще до революции, будучи в подполье, побывал в этих местах. Значит, он тоже пробирался горными тропами, по запутанным лабиринтам в лесной чащобе?

Говорили увлеченно. Глаза наших собеседников оживились, лица светились. Их дремучие лесные души будто пробуждались ото сна. Тян и Бао запели песню. Братья решили между собой, что после победы справят праздничные одежды и спустятся с гор, чтобы посмотреть на мир. Тут и Чиеу Ван Хыонг пришел в крайнее возбуждение. Он гудел на весь дом, как подстрелит косулю, сошьет из шкуры новую куртку и отправится погулять по Ханою.

2.12.47. Вчера мы спустились с гор. Наши друзья внизу очень нам обрадовались после месяца разлуки. Теперь мы им кажемся кем-то вроде буддийских аскетов, у которых уже полумедвежий облик — такие мы длинноволосые, бородатые, черные, как головешки, и порядком ободранные и обносившиеся. Вокруг нас непривычно оживленный, благоустроенный, удивительно цивилизованный мир, населенный красивыми, изысканно одетыми людьми. Мы осторожно ступаем по дорогам, по обочинам рисового поля: местность предгорий кажется нам непривычно ровной.

Сегодня раздобыли машинку для стрижки волос, сделали друг другу прически. Сразу полегчало. Спустились к большому потоку, вымылись. Из воды вылезали посиневшие от холода, но бодрые. Облачились в чистую одежду и пошли назад легкие как перышки. Навстречу — возглавляемая почтенным старцем цепочка местных красавиц. Не иначе, как потянулись в горы, на временную стоянку. Здороваемся. Старик важно кивает. Девицы защебетали, приветствуя. Одна громко выпалила:

— Какие вы красавцы-то…

Последовал взрыв задорного смеха. Я почувствовал, что краснею от удовольствия. Пожалел, что не ношу с собой зеркала и давно не видел себя, захотелось сразу удостовериться в справедливости игривого замечания. Вечером Ань Ты разочаровал нас, сказав, что более половины наших работников, практически каждый, кто попадался на глаза местным девушкам, здесь ходят в «красавцах».

(Надо сказать, мы старались держаться с достоинством и благопристойным образом жизни сумели завоевать расположение населения. Нас открыто хвалят за примерное поведение, вспоминая произвол французских солдат, которые требовали, чтобы из окрестных деревень в укрепления к ним поставляли красивых девушек. В обязанности несчастных входило всячески ублажать оккупантов, да еще и обмахивать их опахалами во время сна. Доверие обязывало, и мы, невольно заглядываясь на местных горянок, ограничивались шутками и безнадежными воздыханиями.)

2.3.48. Газета налажена, и теперь стало не до дневника. Да и писать вроде уже не о чем.

Ежедневно корплю над заметками. Задача состоит в том, чтобы и передовица, и статьи, и даже мелочи подавались сжато и просто. Написанное даю на прочтение нашему связному (он тхо по национальности), чтобы удостовериться в доступности текста. Непонятные места переписываю, подбирая слова попроще.

Еще раньше я мечтал о небольшой газете для малограмотных, то есть для большинства населения нашей страны. Незадолго до войны Сопротивления я оставил Ханой, чтобы в отдаленной провинции осуществить свое намерение. Не хватило средств. Возможность осуществить задуманное ранее предоставилась только теперь. Я с большим увлечением и усердием взялся за дело, до которого ни за что бы не «снизошел» лет пять назад. Тогда я писал в надежде прославиться. Хотел создать нечто вечное, что составило бы мою посмертную славу. Я искал похвал литературных друзей, знатоков, знаменитых критиков. Их мнение было для меня все… О простых людях я не вспоминал. Зачем им читать? Что им литература? Они грубы и невежественны. Их можно вывести из отупения лишь азартной игрой, бутылкой вина или куском жареного мяса. Им нет дела до книг и уж наверняка нет дела до того, кто этот писатель.

В центре всех моих помыслов был тогда только я сам, собственной персоной. Но после Августовской революции мне вдруг стало ясно, что мое индивидуалистическое «я» само по себе ничего не значит. Ибо оно начинает приобретать хоть какое-то значение только тогда, когда судьба моя соединяется с судьбами окружающих меня людей.

7.3.48. Идет дождь. В это время года он не прекращается. Пиявки заползают уже в дом. Я подвернул брюки до колен, натянул плащ, взял палку и отправился в соседнюю деревню. Заменяя временно отсутствующего Ань Ты, я собирался провести там беседу о внешнем и внутреннем политическом положении.

В кружке политграмоты старики и молодежь — всего около двадцати человек. Тут и тхо, и маны. Среди них один очень внушительный мужчина лет за пятьдесят, своим видом напоминает начальника тонга. Большинство с трудом объясняются на нашем языке. Как быть? Страшно обрадовался, когда увидел, как прояснилось лицо пожилого, напряженно слушающего меня человека. Ну, значит, понял…

9.3.48. Продолжаю занятия с кружковцами. Сегодня подсел к огню, закурил, завязалась беседа. Жалуются, что в детстве не пришлось учиться…

— Сейчас скажешь, что не учился, никто не верит. Не учился, так откуда знаешь грамоту, как стал кадровым работником? Но кадрам-то, когда им было учиться? В детстве — пастухи, выросли — пошли в носильщики, в батраки, налоги-то надо платить. Учились только дети чиновников и богатеев.

Так говорил один из моих слушателей. (В основном они здесь самоучки. Многие пасли буйволов и тут же на земле чертили первые буквы. Так и овладели грамотой.)

— Сынки богачей едут на учебу, так только болтаются, за несколько лет азбуки не осилят.

Я удивленно поглядел на собеседника, а тот даже рассердился:

— Правду говорю. Есть такие глупые… Они даже за девками ухаживать не могут, просто покупают жен за деньги.

18.3.48. Хриплым прокуренным голосом марионеточное радио сообщило сегодня утром: вчера они подписали договор пяти стран. В преамбуле договора идут рассуждения «о моральных ценностях, о свободе личности в обществе»… Слушаешь и чувствуешь, будто загоняют в мозг бамбуковый колышек. Будто это гнусные тюремщики, которые издеваются над заключенными, вымогая у них последние деньги, ныне лицемерно разглагольствуют о своих «наследственных добродетелях». Я невольно выругался.

19.3.48. А дождь идет. Особенно невыносимо ночью. Я проснулся от того, что вода через москитник лилась мне прямо на лицо. Перевернулся, лег головой в противоположную сторону, сжался, чтобы избежать падающих сверху капель. Долго не мог заснуть. Дождь обрушивался порывами, словно морской прибой. Шум воды то нарастал, то затихал. Это уже не барабанная дробь по листьям. Слышно, как мощные потоки хлещут по упругой лиственной массе. Внизу образованная порогом запруда прорвалась, подобно фурункулу, и под дощатым настилом в темной хижине зажурчали ручьи.

Вот еще напасть! Из драного ватного одеяла полезли невидимые твари, от укусов горит лицо, зудит шея. Тут уж не до сна. И опять вспоминаю жену, детей. Вспоминаю, когда еще был в моей жизни такой дождь. Пожалуй, дождь преследует меня всю жизнь. По крайней мере, во все дни сколь-либо знаменательных событий моей жизни. Дожди расставания… Дожди, дожди!.. Помню тот дождь в тростниковой лодке…

* * *

Когда ливень затихает, слышны оружейные выстрелы. Перестрелка началась еще вчера. Несмотря на дождь. Несмотря на непогожую ночь, стреляют как ни в чем не бывало. Что вам непогода, о, стальные неумолкающие стволы! Обращаюсь мысленно и к вам, бойцы Народной армии! Вы ведете огонь днем и ночью, под проливным дождем. Знаю, как скуден ваш солдатский паек. Но знаю и силу вашего духа. Никакие дожди не способны ослабить эту силу. Я стыжусь своего слабодушия, своей незакаленности. Я обращаюсь к вам, безымянные воины! Братья! Научите меня самоотверженности, невозмутимому хладнокровию, равнодушию ко всему личному. Научите меня воевать и жертвовать жизнью. Пусть свет ваших глаз осветит мою душу, пусть тепло ваших сердец согреет ее. Ибо душа моя еще блуждает в потемках. Хмурые тучи прошлого застят мне горизонт. Разгоните тучи! Навсегда! Да здравствуют свет и возрождение!..

А стрельба не умолкает. Напрягаю слух, слушаю резкие хлопки винтовочных выстрелов. А вот громкий заливчатый смех автомата. Вчера в Футхонге два француза перешли линию огня и сдались в плен. Где им выдержать дождливый мрак джунглей, полуголодное существование… Так пусть же долго не стихает этот дождь! Лей, хлещи, дождь! Враги будут сдаваться еще и еще…

1948

Перевод В. Ремарчука.

НАМ КАО

(Биографическая справка)

Нам Као (настоящее имя — Чан Хыу Чи) родился 29 октября 1917 года в деревне Дайхоанг подпрефектуры Линян в провинции Ханам (совр. Ханамнинь).

В этих краях пахотной земли мало, и вся она находилась в так называемом общинном пользовании, то есть, по сути дела, принадлежала местным богатеям. Чтобы прокормиться, крестьяне издавна стремились найти другой промысел, и потому в здешних краях были распространены ткачество, гончарное мастерство, садоводство. Многие уходили на заработки в город.

Семья, в которой родился Нам Као, была, как и большинство других, бедной и многодетной. Отец будущего писателя долгое время держал в Намдине, провинциальном центре, лавку, торговал изделиями из дерева, но разорился и вернулся в деревню. Нам Као, единственному из всех детей, удалось, пока жили в Намдине, закончить школу, где он впервые познакомился с произведениями великих французских писателей, пробудивших в нем острую жажду знаний и наделивших его романтическими мечтами. Стремление лучше узнать окружающий мир звало Нам Као в новые края, и вскоре он вместе с одним из родственников уехал в Сайгон. Здесь Нам Као прожил три года, перепробовав за это время много разных профессий. Он брался за любую работу; вел счета в портновской мастерской, долго жил среди кули и лодочников, работал санитаром в больнице.

В Сайгоне произошло первое знакомство Нам Као с революционным движением. Многие из его новых друзей, кули и лодочников, принимали самое активное участие в создании Демократического фронта Индокитая. В те годы часто проходили открытые судебные процессы над политзаключенными, и Нам Као старался не пропустить ни одного. Пламенные речи революционеров, произносившиеся в суде, оказали сильное влияние на формирование его мировоззрения.

Все три года в Сайгоне Нам Као упорно занимался самообразованием. Как и многие его соотечественники, он мечтал устроиться юнгой на пароход, идущий во Францию, чтобы там обрести новые знания. Юноше хотелось «в полную силу служить своему идеалу; здоровье не позволяет держать в руках оружие, что ж, значит, нужно сражаться пером…» — так написал он впоследствии в автобиографическом романе «Изношенная жизнь».

Здесь, в Сайгоне, Нам Као начал писать — сперва незрелые юношеские стихи, потом прозу — рассказы, очерки, даже пьесы. Все это под разными псевдонимами рассылалось в сайгонские газеты или ханойские журналы. Однако большинство ранних произведений Нам Као так и не увидели свет, единственный дошедший до нас рассказ того времени, «Шляпа», был опубликован в одном из номеров ханойского журнала «Тиеу тхюет тхы бай» («Субботний роман») за 1937 год.

Три года напряженного труда, лишений и нужды в конце концов подорвали здоровье Нам Као, у него обнаружили болезнь сердца. Он решает вернуться в родную деревню, где его встретили нужда и голод, — год выпал неурожайным, у большинства семей не было даже чашки риса, чтобы поесть хоть раз в день, люди умирали с голоду.

Через некоторое время Нам Као сдает экзамены, получает право на преподавание и уезжает в Ханой, где родственник его открыл частную школу. Однако учителем Нам Као пробыл недолго — после поражения Франции во второй мировой войне началась японская оккупация Вьетнама, и школу закрыли, ибо помещение понадобилось оккупантам под конюшню.

Нам Као много пишет, рассылает рукописи по разным издательствам, однако печатают его редко, и, чтобы как-то просуществовать, он снова вынужден работать учителем. К этому времени относится его знакомство с То Хоаем, тогда уже достаточно известным писателем. Нам Као живет в доме у То Хоая, с которым его связывает дружба на долгие годы до самой гибели.

В 1940 году Нам Као пишет повесть «Заброшенная печь для обжига кирпича» (впоследствии названная «Ти Фео») и отправляет рукопись в издательство «Дой мой» («Новая жизнь»). Рукопись пролежала там около года, и Нам Као, привыкший к неудачам, решил, что и это произведение не увидит света. Однако в 1941 году рукопись случайно попала на глаза новому редактору и тотчас была издана, правда, под другим названием: «Достойная пара». Повесть восторженно встретили и читатели, и критика, и с этого времени Нам Као становится постоянным автором крупнейших еженедельников и журналов, таких так «Тиеу тхюет тхы бай», «Чунг Бак тю нят» («Воскресные новости Севера и Центра») и другие. «Тиеу тхюет тхы бай», например, ежемесячно печатал два рассказа Нам Као.

1941—1943 годы принесли Нам Као славу одного из лучших новеллистов страны — именно в это время созданы самые лучшие рассказы, которые вошли в настоящий том.

В 1944 году рассказы Нам Као были изданы наконец отдельной книгой «Полночь».

Начало сороковых годов — самый плодотворный период в творчестве Нам Као, он пишет не только рассказы, но и создает роман и несколько повестей.

Автобиографический роман «Изношенная жизнь» (1943—1944), посвященный трагедии интеллигента в те страшные годы в оккупированном японцами Вьетнаме, по существу являлся обличительным документом против правительства и Японии и потому был запрещен цензурой. Роман увидел свет лишь после революции. В 1944 году в журнале «Чунг Бак тю нят» была опубликована повесть Нам Као «Рассказ о соседях». Сохранились сведения, что в этот период Нам Као написал еще четыре крупных прозаических произведения: «Жизнь одной женщины», «Пиала», «Храм» и «Наводнение», однако рукописи этих повестей затерялись в издательствах после того, как были запрещены цензурой.

Нам Као пишет цикл рассказов для детей, большинство их издано отдельными книжками: «Смех» (1941), «Кузнец» (1942), «Кот Яшмовые Глаза» (1942), «Три приятеля» (1942), «Отверженные» (1942), «На дороге у рынка» (1942), «Приключения» (1943) и другие. В этих маленьких книжицах писатель стремился научить детей верить в справедливость, жить честным трудом, ненавидеть всякое угнетение.

С 1943 года Нам Као принимает непосредственное участие в революционном движении — ближайший друг, То Хоай, привел его в ханойскую ячейку нелегального Союза деятелей культуры за спасение родины, и Нам Као сразу включился в работу Союза. Но вскоре охранка напала на след организации, и ячейка была разгромлена. Нам Као вернулся в родную деревню, чтобы вести там революционную пропаганду.

В период Всеобщего восстания 1945 года Нам Као с оружием в руках освобождал родной уезд Линян, а вскоре после победы революции был избран волостным председателем. В конце 1945 года его направили в Ханой, где он исполнял обязанности ответственного секретаря редакции журнала «Тиен фаунг» («Авангард»), органа Союза деятелей культуры за спасение родины. В журнале напечатаны его первые послереволюционные рассказы, памфлеты, очерки: «Как искали шампанское» (1945), «Революция» (1945), «Горе розовощеких красавиц» (1945), «Дорога на юг» (1946) и другие. Одновременно Нам Као сотрудничает в газетах и журналах, выходящих в провинциях. Когда французские империалисты начали осуществлять свой план «автономии Юга», пытаясь отделить его от всей страны и оставить своей колонией, Нам Као был направлен пропагандистом на Южный фронт. Потом вел пропагандистскую работу в различных провинциях, особенно долго был в освобожденных районах Севера страны, участвовал в боях за освобождение пограничных районов.

В 1948 году Нам Као вступает в Коммунистическую партию Индокитая.

Нам Као ведет большую партийную и журналистскую работу. С 1948 года заведует литературно-художественным отделом газеты «Кыу куок» («Спасение родины»), становится ответственным редактором журнала «Ван нге» («Литература и искусство»), членом подкомитета по делам литературы и искусства при ЦК КПИ. Он продолжает писать рассказы, очерки, литературно-критические статьи («Ожидание» (1948), «Взгляд» (1948), фронтовой дневник «В джунглях» (1948), «В четырех километрах от вражеских укреплений (1948), «Эти красивые руки» (1948), «На дорогах Вьетбака» (1948), «Новый вьетнамец» (1948), «От верховьев к устью» (1949), «Пограничные рассказы» (1950) и другие, а также цикл статей «Несколько слов о литературе и искусстве» (1948).

До последнего дня своей жизни Нам Као боролся за дело партии. Сбылась его мечта — своим пером он сражается за общее дело освобождения страны, за справедливость. Новое в его жизни, в жизни всей страны нашло отражение в последних произведениях, ставших зеркалом тех коренных изменений, которые произошли в мировоззрении писателя после революции. Об этом прежде всего говорится в рассказе «Взгляд» и во фронтовом дневнике, где Нам Као под именем Ань Ты изобразил своего давнего друга, писателя То Хоая.

Нам Као погиб недалеко от родных мест в конце ноября 1951 года в схватке с неприятелем, когда вместе с группой пропагандистов направлялся во вражеский тыл.

«Нам Као погиб, отомстим за него! — писала газета «Кыу куок» 28 декабря 1951 года. — Мы потеряли Нам Као, но его произведения, пример героизма и мужества, живут в нас».

При жизни писателя, уже после революции, второй раз, в 1946 году, увидела свет повесть «Ти Фео» (сборник «Борозда»). В том же году вышла книга «Смех», собравшая рассказы, написанные до революции. Уже после смерти писателя, в 1954 году, была издана книга «Взгляд», куда вошли фронтовой дневник «В джунглях» и несколько послереволюционных рассказов. Автобиографический роман «Изношенная жизнь», ранее запрещенный колониальной цензурой, был впервые опубликован в 1956 году. Бережное отношение к творческому наследию замечательного писателя позволило выпустить в 1960 году том «Избранных рассказов» Нам Као, затем в 1963 году книгу рассказов «Свадьба», а в 1975—1977 годах благодаря кропотливой работе большой группы писателей и литературоведов, разыскавших многие из считавшихся ранее утраченными произведений Нам Као, было осуществлено издание двухтомного Собрания сочинений Нам Као.

Изучению творчества Нам Као, его влиянию на развитие новой вьетнамской литературы посвящены многие исследования вьетнамских литературоведов, среди которых выделяется обстоятельная монография Ха Минь Дыка «Нам Као — выдающийся писатель-реалист» (Ханой, 1962).

В нашей стране произведения Нам Као переведены на русский язык и многие языки народов СССР; они публиковались и отдельной книгой — «Ожидание. Повести и рассказы» (М., «Художественная литература», 1963), и в различных сборниках: «Рассказы вьетнамских писателей» (М., Гослитиздат, 1956), «Тетушкин пирог» (М., «Наука», 1963), «Вьетнам в огне. Военные рассказы вьетнамских писателей» (Ташкент, 1968), «Крылья» (М., «Художественная литература», 1970), «Человек из предместья» (М., «Художественная литература», 1975).

И. Зимонина

Примечания

1

Восточное море — старинное название Тихого океана.

2

Имеется в виду Августовская революция 1945 года.

3

Обычай продажи детей был широко распространен в дореволюционном Вьетнаме. Бедняки, не имея средств уплатить долги или прокормить всех детей, передавали их «на воспитание» в богатые семьи, где они, считаясь формально «приемными детьми», выполняли роль домашней прислуги.

4

Нормальный цвет зубов, по понятиям того времени, должен быть черным от жевания бетеля, который содержит красящее вещество.

5

Тонг — территориальная единица в старом Вьетнаме, объединявшая несколько деревень.

6

Донг — основная вьетнамская денежная единица, равная 10 хао или 100 су.

7

В старом Вьетнаме большая часть населения не имела документов. Многие, особенно женщины, не имели даже определенного, твердо установленного имени.

8

Цао Цао (155—220) — китайский полководец, поэт, позже император, основатель династии Вэй; в романе «Троецарствие» образ Цао Цао — воплощение хитрости и жестокости.

9

Шао — единица площади, равная 360 квадратным метрам.

10

Дан — музыкальный инструмент, похожий на балалайку.

11

Дык — добродетельный.

12

Хорошо! (искаж. фр.).

13

По вьетнамским обычаям, полагается через три года после похорон извлекать кости и вторично хоронить их в другом гробу, меньших размеров, из обожженной глины.

14

Пампельмусовое дерево — из семейства цитрусовых; ствол дерева достигает большой высоты и толщины; идет на различные поделки.

15

Из плодов арековой пальмы приготовляют бетель, распространенный на Востоке вид жвачки, непременное праздничное угощение.

16

Пардесю (от фр. «pardessus») — верхнее платье, пальто.

17

Динь — общинный дом.

18

Южная земля — старинное название Вьетнама.

19

Тысяча девятьсот четырнадцатый (фр.).

20

Фать — старинный музыкальный ударный инструмент.

21

Коппе Франсуа (1842—1908) — французский писатель, автор ряда стихотворных сборников, пьес, рассказов. Первые переводы на русский язык опубликованы в «Отечественных записках» в 1870 году.

22

Лаосский табак — сорт крупного табака темного цвета; курят его обычно через кальян, набивая в трубку малыми порциями.

23

Во Вьетнаме существует обычай приготовлять праздничные блюда из собачьего мяса.

24

По-видимому, в тексте пропущена фраза. (Примеч. вьетнамских составителей книги.)

25

Шунг — высокое дерево с красновато-коричневыми плодами.

26

Согласно древнему учению геомантов, душа покойного, погребенного в «счастливом» месте, успокаивается и оказывает покровительство потомкам. Поэтому часто менялось место захоронения усопших.

27

Ранее во Вьетнаме существовала система конкурсных экзаменов, разбитых на отдельные туры, сдача которых обеспечивала определенную чиновничью должность.

28

Аозай — вид национальной одежды, напоминает длинный халат с застежкой на боку и стоячим воротником.

29

Нгуен Ван Тхинь — бывший лидер Индокитайской демократической партии. В 1946 году, до начала официальных переговоров между правительством ДРВ и Францией, французы провозгласили автономию Намки (Южной части Вьетнама, бывш. Кохинхины) и создали там марионеточное правительство во главе с Нгуен Ван Тхинем. В 1947 году доктор Тхинь покончил жизнь самоубийством.

30

Иди сюда! (искаж. фр.).

31

Полковник Суан — Нгуен Ван Суан, политический и военный деятель, в 1946—1949 годах занимал ответственные посты и возглавлял марионеточное правительство, созданное французскими колонизаторами на оккупированной территории Вьетнама.

32

Слова гимна марионеточного государства Намки были взяты из известной поэмы вьетнамской поэтессы Доан Тхи Дием (1705—1748) «Жалобы солдатки».

33

Леклерк (1902—1947) — французский генерал, главнокомандующий французскими силами на Дальнем Востоке в годы второй мировой войны; командовал французской армией в Кохинхине.

34

Ты Хай — храбрый воин и мудрый полководец, герой поэмы «Стенания истерзанной души» («Кьеу») великого вьетнамского поэта XVIII века Нгуен Зу.

35

Тэй — кличка европейцев, французов; от вьетнамского слова «tây» — запад.

36

Всеобщее восстание — Августовская революция 1945 года.

37

По вьетнамским поверьям, если в доме родит чужая женщина, это приносит хозяевам несчастье.

38

Ле Лой — руководитель борьбы вьетнамского народа против китайских захватчиков в XV веке, основатель династии Ле, умер в 1433 году. Куанг Чунг — один из руководителей восстания Тэйшонов (1771—1801).

39

Ву Чонг Фунг (1912—1939) — популярный вьетнамский романист.

40

«Троецарствие» — китайская историческая эпопея Ло Гуань-чжуна (ок. 1330—1400 гг.), в которой рассказывается о борьбе Трех царств в III веке н. э.

41

«История княжеств Восточного Чжоу» — средневековый китайский роман, описывающий политические события VIII—III веков до н. э.

42

«Речные заводи» — героический эпос Ши Най-аня, обработавшего народные сказания о крестьянских повстанцах XII века.

43

Нгуен Чай (1380—1442) — великий вьетнамский поэт и государственный деятель.

Content

Избранное

НАМ КАО — ПИСАТЕЛЬ И СОЛДАТ

ТИ ФЕО Повесть

РАССКАЗЫ

ПОЛНОЧЬ

МОЯ ТЕТУШКА ХАО

НЕНУЖНАЯ ЖИЗНЬ

ЛУННЫЙ СВЕТ

СМЕХ

ПАРА СВИНЫХ НОЖЕК

СЛЕЗЫ

КАК Я КУПИЛ ДОМ

СВАДЬБА

РАССКАЗЫ, КОТОРЫЕ НЕ ХОТЕЛОСЬ ПИСАТЬ

СТАРЫЙ ХАК

СЫТНЫЙ ОБЕД

ПРЕЗЕНТ

ГОРЕ РОЗОВОЩЕКИХ КРАСАВИЦ

ОЖИДАНИЕ

ВЗГЛЯД

В ДЖУНГЛЯХ Фронтовой дневник

НАМ КАО (Биографическая справка)

Примечания