Каринцев Николай Александрович

В сердце Африки

С 11-ю рисунками

«ДОЛОЙ НЕГРАМОТНОСТЬ»

Типография и Словолитня "КРАСНАЯ ПРЕСНЯ", М. Грузинская ул., Столярный, № 5-7

Туда, где живут чернокожие

Африка — страна чернокожих. Страну эту завоевали европейские капиталисты и превратили в свою колонию.

Еще сто лет тому назад Африка обратила на себя внимание европейских капиталистов. Рассказы об этой стране были полны чудес. Много говорили о сокровищах, которые хранятся в недрах ее гор, о диких слонах и хищных львах, чьи клыки и меха так дорого ценятся. Но больше всего говорили о черных людях — сильных, выносливых и крепких. Путешественники говорили, что эти люди идут на любую работу за самое ничтожное вознаграждение, — даже за разноцветные стеклянные погремушки.

Это больше всего прельщало европейских капиталистов. Они достаточно пограбили своих рабочих в Европе. Теперь очередь дошла до черных рабов: пора приняться за них.

Но как? От Европы до Африки было далеко. Ничего достоверного об этой стране неизвестно. Необходимо ее сначала исследовать, а затем захватить. Европейские капиталисты никогда не жалели денег, когда надо было завоевывать новые земли, чтобы увеличить свои богатства. Для этого им надо было послать туда сначала исследователей, а лотом войска. Исследователи и путешественники должны были разузнать, как живут в стране и чем она богата. А войскам оставалось завоевать новые земли. Все путешественники были людьми смелыми. Они готовы были встретить любую опасность, если только она поможет им открыть новые тайны.

И именно эти путешественники делали обычно самые важные открытия. Эти открытия имели очень важное значение не только для капиталистов, но и для пауки. Они обогащали знания человечества о новых странах и населяющих их людях. Эти путешественники были истинные герои науки, и об одном из таких — Густаве Нахтигале — мы и расскажем в этой книжке.

Доктор по образованию Нахтигаль от сильного переутомления нажил чахотку. Единственное спасение для него был переезд на далекий юг. Ему посчастливилось получить место врача в Северной Африке, в городе Тунисе. В этом городе Нахтигаль научился арабскому языку и познакомился с историей разных африканских государств. В свободное время он читал путешествия по Африке. По этим рассказам он полюбил новую для него страну и все чаще и чаще стал думать о том, как бы самому ознакомиться с ней. Он хотел сам поститься в путешествие. Может быть, из этого ничего не вышло бы, если бы не помог случай.

Нахтигаль служил в Тунисе у очень важного чиновника, близкого к тунисскому султану (местный король). И вот этому султану понадобилось задобрить какого-то другого султана, жившего далеко в Судане, в малоизвестной еще стране. Туда попасть можно было только через пустыню Сахару. Чтобы задобрить, надо было послать подарки. Но с кем? Немного было смельчаков на такое рискованное предприятие.

Тут султану пришел на помощь его чиновник, который знал, что Нахтигалю очень хочется посетить Судан. Он знал, что Нахтигаль ждет только случая, чтобы пуститься в странствие.

Да и денег это будет стоить не очень много. Нахтигаль — человек скромный — говорил чиновник.

Султан охотно согласился. А убедить Нахтигаля взяться за это дело не стоило никакого труда.

Однако прошло немало времени, прежде чем Нахтигаль отправился в путь. Ведь надобно было хорошенько все обдумать, снарядиться, а, главное, найти подходящих спутников и слуг.

Но и это скоро уладилось. В Тунисе Нахтигалю случайно подвернулся итальянец Джузеппе Вал-преда — повар. В городе Триполи к нему заявился старый знаток пустыни Мохамед Эль-Катруни из арабского племени туарегов. Он не раз водил путешественников в Тимбукту и служил им проводником во время путешествия в Сахару. Мохамед не прочь был сопровождать нового путешественника.

Он купил 6 верблюдов и нанял в качестве слуг трех негров, из которых один назывался Саад, а двое других оказались оба Али. Тот же Эль-Катруни закупил на базаре все необходимое для долгого странствования по пустыне. Особенное внимание он обратил на большие меха для воды, которые называются «кирба». Меха эти изготовляются из дубленых козьих шкур. Ведь вода самое важное, что необходимо иметь в пустыне, где один только песок.

Рис. 1. Выступление каравана.

Наконец, Нахтигаль покинул Тунис. Большую часть груза составляли подарки султану Омару.

Денег у Нахтигаля было так мало, что он не мог купить себе лошадь и ехал на верблюде. Человеку непривычному такая езда — дело не легкое. Верблюд шагает так, что его седока скоро укачивает. Нахтигаль долго страдал от качки, пока не привык к ней.

В песках Сахары

Чтобы пробраться в Судан из Туниса, Нахтигалю надо было сделать большой путь. Он должен был пройти через Триполи. Затем надо было пересечь обширную страну Фецан с главным городом Мурзук. Дальше к югу простиралась пустыня Сахара. Чтобы добраться до Судана, расположенного вокруг озера Чад, надо было пройти не менее полутора тысяч верст по Сахаре.

Прежде думали, что Сахара громадная, песчаная и безводная пустыня. Предполагали даже, что вся она лежит ниже океана. Нашлись даже люди, которые предлагали прорыть канат и затопить пустыню морской водой. Этот план пришелся по душе европейской буржуазии, так как это облегчило бы ей завоевание Африки.

— Тогда, — говорили они, — исчезнет препятствие для торговли, и корабли с европейскими товарами будут свободно проникать в самое сердце Африки.

Но путешествия многих исследователей доказали, что это неверно.

Среди этих путешествий особенно интересным было путешествие Нахтигаля. Оказалось, что большая африканская пустыня вовсе не низкая равнина, заваленная сыпучим песком. Это довольно ровная местность с каменистой почвой, с высокими мрачными горами и темными ущельями.

Навстречу путешественникам почти ежедневно попадалось много черных рабов. Их гнали на север, в колонии, где европейцы нещадно их эксплоатировали. Иногда мимо них пробегали почтовые верблюды, перевозящие в 18 дней письма и посылки из Мурзука в Триполи.

Особенно тяжело приходилось путешественникам, когда в пустыне подымался ветер. Среди высоких холмов сыпучего песка, делавших пустыню похожей на взбаламученное море, ветер вздымал и крутил песок. На путников то набегали крутящиеся вихри, то песок сыпался, как мелкий бисер, и отдельные песчинки кололи, точно тысячи иголок, обнаженную кожу.

Часто громадные серо-желтые столбы песка подымались по пустыне и чуть не засыпали путников. Весь воздух был до того наполнен мелким песком, что на привале нельзя было ничего взять в рот: песок хрустел на зубах. Кто ложился отдохнуть, просыпался почти засыпанный песком. Из песка же приходилось выкапывать сваленные с верблюдов тюки.

Измученные путники не могли разбить палатку, потому что ветер мог сорвать ее и унести в пространство, как большую подстреленную птицу. Они ложились лицом в песок и проводили мучительные часы ожидания, так как не было видно дороги. Ветер во мгновение ока заметал следы песком. На небе нависали темные тучи, сквозь которые не видно было солнца. День можно было отличить от ночи только потому, что воздух был пропитан сухим удушающим зноем.

Легко представить себе, как обрадовались путники, когда после тридцатидневного странствия они оставили за собой пустыню и вступили в страну Фецан, где лежит Мурзук. Здесь Нахтигалю предстояло прожить несколько месяцев. Дело в том, что путешествие в Судан возможно только не в одиночку, а целым отрядом (караваном). Обыкновенно купцы дожидаются в Мурзуке, пока их наберется много. Маленькая же кучка людей ни за что не решится пересечь пустыню из страха попасть в плен жителям пустыни — тубы и туарегам. Нахтигаль попал в такое время, когда большой караван только что ушел на юг. Пришлось ожидать. Время для него проходило бы очень скучно, если бы его не занимали любопытные правы жителей и их быт.

Рис. 2. Разрушающаяся скала в пустыне

Жизнь в Мурзуке

Заброшенный среди пустыни городишко Мур-зук, столица Фецана, насчитывал в то время около 3.500 жителей. Столько же обитало в хижинах среди садов за стенами города. Главная улица разделяла город на две равные половины и вела на площадь, где находился базар. Все дома и домишки похожи видом на кубики. Они слеплены из глины и при первом хорошем ливне расползлись бы в кучи грязи. Но дождь падает здесь крайне редко. Росы также не часты, так что растительность всюду самая скудная. Обработка земли возможна только там, где из почвы бьют ключи. Таких ключей в окрестностях Мурзука немало, потому что город лежит во впадине. Но жители не умеют воспользоваться ими, и вода расплывается в стороны.

Как и всюду, в Мурзуке были богачи и бедняки. К первым относились, главным образом, завоеватели турки, разбогатевшие благодаря торговле рабами. Торговля рабами была уже запрещена законом, так что невольников не продавали открыто на базаре, как скот. Тем не менее турецкие купцы все еще пригоняли из Судана целые толпы черных невольников, которых прятали по закоулкам города. А паша (местный начальник города), которому купцы платили с каждого раба по 3 рубля, делал вид, что ничего не знает.

Богатые турки имели немало земли. Плодородные участки ее были покрыты финиковыми пальмами, под слабой тенью которых зрели нивы пшеницы и огородные овощи. Тут были томаты, лук, бобы, тыква, дыни и огурцы, а также тощие фиговые, гранатовые, миндальные деревца и яблони. Сады и огороды разбиты на небольшие квадраты, и каждый из них раз в неделю затопляют водой. Без такого орошения ничего не росло бы в Фецане.

Финиковая пальма истинный благодетель страны, потому что она не нуждается в искусственном орошении. Кроме того, она дает тень, под защитой которой укрываются от зноя все остальные растения. Она единственный источник существования для бедняков. Пальма дает финики в таком количестве, что бедняки торгуют ими. Ствол идет на всякие деревянные поделки — мебель, посуду и прочее; из луба вьют веревки, канаты, а громадные перистые листья служат чуть ли не для всего: ими кроют хижины, огораживают поля, раздергивают на волокна и плетут из них корзины, короба, сандалии, рогожи, а черешки листьев идут на топливо.

Хорошая пальма дает иной раз до 10–11 пудов фиников а пуд их стоит на рынке 50–60 копеек на наши деньги. Сбор фиников производится осенью, и тогда в оазисы собираются из пустыни кочевые племена, которые либо прямо грабят с деревьев плоды, либо обменивают их на скот.

Бедняки Фецана поедают громадное количество фиников. Но одними ими нельзя прокормиться; непременно надо еще какую-нибудь пищу. Жители пустыни целыми месяцами питаются ими, да верблюжьим молоком. Кони их, а особенно верблюды и козы, охотно едят финики; даже собаки не брезгают ими.

Зелень пальмовых рощ и полей — вот единственное, на чем отдыхал взор путешественника в этом городе пустыни. Все остальное кругом было вечно подернуто мутно-желтым цветом, на всем лежала пыль. Небо, даже в ясные дни, не теряло своего темного цвета. Каждый день, по мере того, как солнце поднималось выше, вместе с жарой задувал ветер, наполнявший воздух мелким песком.

В эти долгие часы жители прячутся по домам. Время текло бы невыносимо скучно, если бы не базар, где путешественник мог наблюдать самые любопытные сцены. Сюда с утра тянутся из окрестных садов продавцы плодов и овощей, мясники пригоняют верблюдов, коз и баранов, женщины предлагают печеный хлеб, разносчики расхваливает свои товары: спички, табак, сласти из Триполи и Константинополя, чашки для кофе, посуду, трубки, бритвы, иголки, зеркала, браслеты, бусы. Здесь же можно приобрести готовую одежду, фески (шапочки), бурнусы (плащи), ковры, седла, уздечки, узорчатые туфли.

Рис. 3. Оазис в пустыне

Словом, базар завален всякими продуктами. Среди них мечутся и кричат на бесчисленных наречиях люди всевозможного цвета кожи, от белого до самого черного, в самых различных одеждах. Вот с важным видом в сознании своего превосходства гордо шествует араб или бербер. Возле него виден серьезный и медлительный туарег, мрачный тубу. Чернокожие негры кричат и спорят, уступая дорогу знатному турку. Везде пестрые восточные одежды, люди, верб поды, лошади, груды фиников и плодов, гам, крик, споры. А несколько часов спустя базар пуст. Город опять словно вымер и безжизненно дремлет под палящими луча ми солнца.

К вечеру, после ужина, все население опять просыпается для новой жизни. Кучки молодежи собираются на улицах возле домов. В каком-нибудь доме празднуется семейный праздник, и хозяин впускает всех во двор принять участие в веселье. А то просто любители музыки собирают вокруг себя толпу. Один бьет в бубен, другой колотит в барабан в виде сахарной головы, третий дудит в волынку. Женщины и девушки подпевают их нестройной игре, выдумывая тут же слова то в похвалу, то в укор или в насмешку хозяину дома или кому-нибудь из присутствующих. Иногда несколько женщин выступают вперед и начинают двигаться. Они собирают в складки свои шали и делают различные движения, заменяющие здесь пляску. И так время проходит до глубокой ночи.

Наш путешественник скоро ознакомился со всеми особенностями быта туземцев и уже начинал скучать. Утро он проводил обыкновенно на базаре. Потом Нахтигаль занимался дома, изучал язык жителей Судана или составлял заметки. В середине дня он посещал и принимал больных, а вечера проводил в занятиях и чтении.

Наконец, наступило время отправляться в путь. Надо было пройти через пустыню и попасть в город Кук, африканскую столицу, лежавшую у озера Чад. Для этого путешествия необходим был хороший проводник, знающий пустыню, как свои пять пальцев. Таким мог быть только представитель племени тубу.

Никто не советовал Нахтигатю связываться с тубу, но путешественник смотрел на дело не так мрачно. Его местные друзья познакомили его с представителем племени тубу по имени Коло-коми. То был мужественный человек лет сорока, с темнобронзовой кожей. Грязная одежда его была в лохмотьях, но это не мешало сыну пустыни держаться с большим достоинством.

Нахтигаль заключил с Колокомп договор, по которому он обещался провести его через всю пустыню в город Куку и обратно в Фецан за 80 махабуб (около 120 руб.). Половина должна была быть выплачена перед путешествием, остальное — по окончании его.

— Смотри, будь осторожен с Колокомп, — шептали Нахтигалю знакомые горожане, — мы знаем его. Он, правда, из лучших, но ведь все тубу не любят белых.

Нахтигаля сопровождали Джузеппе, Саад, Али и Мохамед с женой и восемнадцатилетним сыном.

Мохамеду, несмотря на все уверения Колокоми, очень не хотелось участвовать в экспедиции.

Рис. 4. Проводник каравана.

— Ну, если ты не хочешь, — сказал ему Нахтигаль, — оставайся здесь ждать меня.

Но тут в этом сыне, пустыни проснулся его настоящий дух.

— Нет, — ответил Мохамед Эл-Катруни с решительным негодованием, — я обещал твоим друзьям в Триполи благополучно провести тебя в Куку, как водил твоих братьев Абу Эль-Керима и Мустафу. Мы достигнем этой цели. До этого я не покину тебя, и если у тубу с тобой случится что-нибудь неладное, я разделю твою участь.

Рис. 5. Негрская деревня в Западной Африке.

На краю гибели

Вскоре путешественники тронулись в путь.

В последней деревушке Фецана путешественники остановились на несколько дней. Надо было запастись пищей для верблюдов, перед тем как пуститься через пустыню.

Путь по пустыне был ужасен. Колодцы встречались редко, а поэтому, несмотря на зной, путники страшно торопились. Полузасыпанные кости верблюдов и людей белели в песке. У одного колодца Нахтигаль с ужасом заметил почти засыпанные песком трупики детей с остатками их ситцевого платья. Лохмотья одежды теребил ветер пустыни. Вероятно, эти трупы остались здесь после прохода каравана невольников из Судана. Изможденные матери-невольницы с плачем оставляли своих несчастных младенцев медленно умирать на горячем песке под знойными лучами африканскою солнца. Сами они плелись дальше, может быть, навстречу той же участи. Сухой воздух пустыни сушит трупы, и со временем от этих жертв человеческой жестокости остаются только белеющие кости. Наши путники часто двигались по ночам, которые в противоположность жарким дням, были тихи, ясны и прохладны.

Вскоре они стали приближаться к цепи высоких гор Тюммо.

Через несколько часов пути по скалистым пустынным долина и ущельям они добрались до пяти колодцев с превосходной водой. За этим хребтом лежала долина под названием Афафи, а за ней и озеро Чад, где лежит красивый город Кука?.

— Вот пройдем два дня, будем в Афафи, — уверял проводник. — Я знаю, я был там. Дорог тут нет, но я знаю местность.

Действительно, на гладком песке пустыни не виднелось ни малейшего следа человека или вер-блюда, ни какого-либо знака. Вечером на стоянке Колокоми стал беспокоиться.

— Пейте меньше воды, — советовал он.

— Что так?

— Ничего, мы не иного сбились.

Известие было неутешительное, тем более, что три меха из шести были уже пусты.

Весь следующий день путники шли по каменистой пустыне. Колокоми не давал им отдыха, а поспешно торопил людей и животных вперед и вперед. Наступила ночь, но проводник и не думал об отдыхе. Поведение его навело Нахтигаля на мысли, что Колокоми или не рассчитал расстояния или вовсе сбился с пути.

Стоял июль месяц. В это время года провести два дня в пустыне без воды — верная смерть. К вечеру лучи заходящего солнца обрисовали вдали очертания горы, но она была еще очень далеко. Ночью путники наткнулись на другую цепь гор. Когда же в 3 часа стало светать, они увидели, что отклонились во мраке в сторону и сделали крюк. Так наступил третий день, который они встретили, имея всего полмеха воды. Надолго ли хватит ее?

Верблюды истомились до того, что час спустя после восхода солнца они стали и не могли двигаться дальше. Путники остановились в знойной впадине и выпили остаток воды. Но и она не утолила их жажды. Затем они поднялись и двинулись дальше по песку. Их продолжала мучить жажда, и томил страх гибели.

Каждый шел молча, закрывая литамом[1] рот и нос и устремляя беспокойный взор на проводника. Колокоми часто взбирался на возвышенные точки и внимательно обозревал окрестность. Каждый раз возвращался он с безнадежными словами:

— Ма цал! (еще нет).

В полдень после короткого отдыха караваи двинулся в путь. Истощение людей и животных достигало уже крайней степени. Вот один из спутников стал и опустился на песок. Его с трудом поднимают и гонят дальше. Другой пригнулся и копает песок, как-будто надеется найти под ним воду. Третий воет и молит Джузеппе дать ему хоть каплю воды, потому что итальянец приберег ее немного.

Наступило утро четвертого дня, а в ушах путешественников все еще звучало жестокое «ма цал!» Колокоми. Когда рассвело, оказалось, что в составе каравана нехватило двоих: слуги Волла и Галма отстали где-то в темноте.

— Вот что! — сказал Колокоми. Надо бросить все вещи, сложить их на видном холме и двигаться дальше на верблюдах.

Путники сложили вещи. Перед тем, как взобраться на верблюдов, Джузеппе разделил между всеми остаток воды. Каждому досталось полстакана. К удивлению Нахтигаля, Колокоми не стал пить свою порцию. Он сполоснул водой рот, глотку и выпустил драгоценную влагу струей на воздух.

— Я еще не чувствую жажды, — заметил он Нахтигалю, подавая ему пустой стакан, — и удивляюсь, что вы — люди воды[2] — не можете обойтись без нее такое короткое время.

Сухой и крепкий, как кремень пустыни, стоят Колокоми перед европейцем. Бу-Сеид, Бирса и старый Мохамед подобно ему испытывали мучение жажды слабее. В словах сожалений, которыми они утешали европейцев и двух негров, чувствовалась насмешка.

Колокоми и Бу-Сеид поскакали вперед на своих легконогих верблюдах и вскоре скрылись от взоров остальных. Они медленно двигались вперед на своих истомленных животных. Утром на пятый день они очутились в сухой долине. В глубине ее у подножья черных скал должен был находиться спасительный источник. Все ободрились, когда заметили на песке, где еще недавно струилась вода, следы. Это было многочисленные следы верблюдов, ослов и антилоп.

Вскоре солнце, этот жестокий враг умирающих от жажды, поднялось выше. Оно обливало знойными лучами черные бока ущелья и песчаное дно его. Путники чувствовали себя точно в раскаленной печи: со всех сторон их обдавало жаром горячих солнечных лучей. Мучения жажды стали ужасны. Нос, рот и глотка стали сухи. Виски и лоб сжимало, точно железным обручем. Воспаленные глаза горели невыносимо, и истощение охватывало все тело.

К довершению несчастья там и сям из песка подымались отдельные кусты акации. Эти деревца своей тенью притягивали к себе верблюдов. Дело кончилось тем, что верблюд Нахтигаля, несмотря на все усилия седока, влез в колючую чащу кустарника и ни за что не хотел покинуть тенистое место. Остальные верблюды последовали примеру своего вожака. Вскоре весь караван застрял в кустах, как корабль на мели. Не оставалось ничего, как остановиться здесь до вечера и затем сделать попытку добраться до источника. К тому же все надеялись, что Колокомп и Бу-Сеид вернутся к тому времени.

Полдень еще не наступил, и часы ожидания текли среди невыносимых мучений. Скоро негры стали впадать от жары и зноя в безумие и осыпали градом ручательств эту проклятую страну. Вдруг Джузеппе вскочил на ноги и с диким ревом на устах и пистолетом в сжатой руке кинулся вперед. Он ревел, что не хочет помирать жалкой смертью и либо найдет воду, либо рассчитается по-своему с этим плутом Колокомп. Один только Мохамед был спокоен и пытался успокоить своих спутников.

Но вот солнце стало спускаться к горизонту, а воды, все еще не было. Сам Нахтигаль потерял уже надежду на спасение. Кругом в знойном безмолвии лежала мрачная, безжалостная пустыня. Ни одно дуновение накаленного воздуха не шевелило листьев, не вздымало песка.

— Неужели так быстро кончится мое путешествие по Африке? — думал несчастный путешественник.

Но мысли ползли все ленивей и ленивей. На смену им потянулись какие-то бессвязные мечты и видения. Вдруг глаза умирающего широко раскрываются от ужаса: громадная коза скачет на дерево. На козе сидит человек, — да, человек. Это было не видение, а Бирса, на верблюде с двумя мехами воды. Один вид спасительной влаги вызвал слезы радости на глазах умирающего и призвал его к жизни.

Вода сотворила чудеса. Во мгновение ока Нахтигаль, Саад и Али проснулись от зловещего сна. Они тянули «драгоценнейший из напитков», но не пресытились. В то же время Мохамед вытащил из сумки несколько сухарей, размочил их в воде и проглотил, затем сунул порцию табака в рот и закусил его куском соды[3]. Вода была грязна до того, что в другое время они с отвращением отвернулись бы от нее. Напившись, путешественник погрузился в сон, в самый крепкий, здоровый, освежающий сон, какой он когда-либо испытывал в жизни.

Его разбудили прибывшие Колокоми и Бу-Сеид. Они привезли еще немного воды и неприятную новость, что источник почти иссяк и надо искать другой, потому что кроме людей ведь и верблюды погибали от жажды. Покинув тенистое местечко около акации, путешественники вскоре отыскали и привели к жизни Воллу и Галму, лежавших без сознания на песке. Горячий Джузеппе в своем сильном гневе тоже умчался недалеко: Бирса нашел его лежащим под утесом. Он смочил несчастному голову, напоил его и привел под дерево. Здесь решено было оставаться, пока Мохамед, Бу-Сеид и Бирса не доставят сюда покинутую в пустыне поклажу.

В африканской столице

Большой город Кука является столицей страны Борну, которую арабские жители северной Африки завоевали несколько сот лет тому назад.

Город лежит к западу от озера Чад и делится на две части — восточную и западную. В восточной части живут султан и его приближенные, а западная сплошь населена местными жителями. Число их доходило во времена пребывания Нахтигаля в Куке до 60 тысяч.

Дома туземцев представляли из себя низкие глиняные постройки, которые в дождливое время сильно страдали от ливней. На ряду с ним жители ютились в соломенных и камышевых хижинах, которые имели внутри очень уютный вид. Трудолюбивые туземцы страны обнаруживали большую любовь к чистоте и удобствам.

Весь город от «дворца» султана до большой площади, где по понедельникам происходила ярмарка, прорезывала широкая главная улица — Дендал. В эту улицу выходили узкие и кривые переулки, делившие город на кварталы.

Пребывание среди жителей Куки не представляло опасности и давало возможность пытливому путешественнику проникнуть во все области жизни. Стоило ему только выйти на Дендал, как глазам представлялась полная жизни и разнообразия деятельность этого негритянского города. В дождливое время улица была покрыта большими лужами и грязью. Но это не смущало никого: пешеходы и всадники спокойно шлепали по воде, а дети даже купались в ней. Нахтигаль заметил в такой луже маленького крокодила, неизвестно как попавшего сюда.

Уличная толпа пестрела разнообразными типами. Тут были вольные горожане. Они гордо расхаживали по улицам с бритой головой и в трех-четырех одеждах, которые они навесили на себя из тщеславия, несмотря на тропическую жару. Черные красавицы в расшитых рубахах с затейливыми прическами и куском красного коралла, вставленным в ноздрю, вертляво двигались в толпе, стараясь привлечь к себе внимание прохожих.

Купцы, погонщики, рабы, крестьяне и кочевники из окрестностей дополняли пестроту толпы. В стороне виднелись ремесленники за работой. Тут толпа рабов чинила развалившийся дом, там корзинщики расположились с грудой прутьев, цирульник брил местных жителей, кузнецы стучали молотками по маленьким наковальням. Никто не обращал внимания на разных продавцов с лотками, которые с криками двигались на базар. Множество слепых нищих осаждали прохожих. Попрошайничали и «нищие студенты», которые являются в этот город из всех соседних стран.

Рис. 6. Крокодил

Эти студенты были одеты большею частью в козьи, леопардовые или гиеновые шкуры, едва прикрывающие их наготу. Они разгуливали по городу, опираясь на посох, к которому подвешена чашка из тыквы дня сбора подаяния. На поясе у них болталась деревянная доска для писания и глиняная пли тыквенная чернильница с воткнутым в нее грубым камышевым пером.

Рис. 7. Негры-кузнецы

Днем они шатаются, выпрашивая милостыню. Иному удается примазаться к семье знатного лица в качестве домашнего учителя, иной исполняет мелкие поручения или мелкую работу. Для ученья им остается свободной только ночь, когда они собираются возле костра вокруг какого-нибудь учителя и зубрят на разные голоса Коран (священная книга арабов). Научившись с грехом пополам читать эту священную книгу и делать из нее выписки, «нищий студент» превращается в «моаллемина» или в «фукаху», т. е. ученого. Он возвращается на родину и пользуется там некоторым уважением, используя не без выгоды для себя невежество темных масс.

Но самую любопытную картину представляла еженедельная ярмарка, происходившая каждый понедельник на площади в конце Дендала. Торговые базары бывают на разных площадях Куки ежедневно, но только ярмарка привлекает множество народу из окрестностей. На ней скопляется масса товаров, заготовленных разными ремесленниками за неделю, пригоняются гурты скота и появляются иноземные купцы с самыми разнообразными товарами.

Особенно отвратительное зрелище представляет рынок невольников, на который приводились для продажи жители разных племен и всех возрастов. В то время рабство процветало в Африке и поддерживалось завоевателями — белыми.

Рядом со стариками и старухами здесь сидели на земле в ожидании своей участи дети, юноши, красивые девушки и люди в полном цвете сил. Покупатели ходили вокруг них, ощупывали, осматривали и торговались, как-будто перед ними был скот. Наибольшую ценность представляли мальчики в возрасте 12–15 лет — «седаси. По ним торговцы расценивали остальной товар. Если кто хотел узнать цены на рабов, то он спрашивал: почем седаси?» И по цене их соображал, в какой цене стоят другие «сорта» рабов. Дороже «седаси» продавались молодые девушки, которых горожане покупали себе в жены. Это обходилось им дешевле, чем женитьба на свободной женщине.

Положение раба здесь ужасно. Но не лучше положение свободного бедняка, так как и он живет под вечным страхом произвола властей. Но все же рабы предпочитали убегать, и многие из них гибли при охоте за ними и во время перегонов с рынка на рынок. Восстания и борьба туземцев против рабства все же несколько сократили аппетиты работорговцев.

Кроме рабов, другой ценный товар составляли тогда страусовые перья и слоновая кость, которые покупались в большом количестве для доставки в Европу. Купцы сильно наживались на этой торговле, потому что по прибытии в Триполи они продавали, например, слоновую кость втрое дороже, чем купили ее в Куке.

Нахтигаль провел в Куке несколько месяцев. По окончании дождливого времени улицы города стали подсыхать, и тогда-то обнаружилось — какими опасностями грозит населению уличная грязь. Разный мусор, падаль, объедки, которые валялись на земле, попадали в лужи и там разлагались. От этого происходило множество заразных болезней.

Положение было бы еще хуже, если бы коршуны и собаки не очищали до известной степени город. Как только грязь подсохла, и ветер стал разносить пыль, в Куке объявились зловредные лихорадки. Всюду, особенно по ночам, звучали плач и стоны женщин по покойникам. Смерть ходила из дому в дом и не щадила ни знатного, ни нищего, ни раба.

Народ обращался за помощью к попам и монахам, которые отлично зарабатывали деньги. Они обманывали темный народ, продавая направо и налево молитвы и заклинания. Нахтигаль, хотя сам был врач, но не мог исследовать природы этой заразы. Он охотно помогал всем, кто к нему обращался, но пользы от того было мало, потому что у него не было лекарств, да и больные не очень доверяли белому врачу.

Город в это время сильно изменился: люди избегали ходить друг к другу, реже показывались на улице, в торговле был застой. Груды умерших, особенно рабов, закапывали за городом кое-как. Гиены и шакалы легко разрывали могилы. Зараза благодаря этому только усиливалась и распространялась по окрестностям.

Наконец, болезнь стала ослабевать и вскоре прекратилась сама-собой, унеся множество жертв. Нахтигаль начал уже подумывать о дальнейшем путешествии. Не зная на что решиться, он колебался. Однажды он увидал на улицах Куки целое племя кочевых арабов (переезжающих с места на место). Они прибыли сюда для продажи верблюдов и корзин с финиками. Эти арабы принадлежали к племени Аулад-Солиман, которое жило когда-то в Фецане, на берегу Африки, а затем удалилось через Сахару в Судан.

Нахтигаль очень подружился с некиим Хацацом из племени Аулад-Солиман, много беседовал с ним о разных странах. Во время этих бесед он узнал, что его соплеменники собираются теперь в страну Борну. Это путешествие пришлось по душе Нахтигалю. Он надеялся исследовать на этом пути окрестности озера Чад и собрать сведения о знаменитой реке Ниле. Решив это, он стал узнавать, что такие за люди Аулад-Сочиманы и можно ли им довериться.

— Правда, эти арабы непрочь и пограбить богатых купцов, — говорили Нахтигалю его друзья, — но тебя они не обидят. Хацаца все здесь знают, и ему ты можешь довериться больше, чем кому-либо из Аулад-Солиманов.

Но на какие средства ехать? Деньги почти все вышли у нашего путешественника, из Европы же он не получал ничего. Много ходил он по купцам и другим богатым людям, пока один из них, наконец, не согласился дать ему взаймы 200 талеров, да и то с тем, чтобы Нахтигаль выдал ему расписку на 500 талеров, по которой он мог получить долг в Триполи.

С этой ничтожной суммой (около 750 р.) надо было как-нибудь обернуться. Оставив часть денег на пропитание слуг и содержание лома, Нахтигаль закупил необходимые товары и припасы. На его счастье друзья прислали ему на прощанье трех верблюдов и палатку.

Утром, на заре, скромный караван путешественника вышел из ворот Куки, где Нахтигаля поджидал Хацац. Вот звучат последние слова прощанья, и провожающие Нахтигаля поворачивают назад. Впереди неизвестный путь, позади остается город, радушных жителей которого Нахтигаль уже успел полюбить.

В тылу гражданской войны

После долгого утомительного странствования арабы-кочевники вместе с Нахтигалем достигли, наконец, страны Борну. Бедняки ожидали кочевников с большим нетерпением, так как видели в них своих защитников от богачей и властителей страны. Последние же ненавидели кочевников, так как те отбирали от них их богатства и распределяли между бедняками. После ухода кочевников богачи мстили беднякам за все, что им приходилось вытерпеть. Тем не менее, они научились смотреть на Аулад-Солиманов, как на «друзей» и радовались их приходу в надежде хоть на некоторое время отдохнуть от гнета богачей.

Аулад-Солиманы разбили свою стоянку в пальмовой роще. Финики еще не созрели, и кочевники задумали поход на соседнее богатое племя. Они сговорились со своими друзьями из Барну, и весь отряд на лучших верблюдах исчез из лагеря.

По уходе воинов в лагере воцарилось тревожное ожидание. Ведь не всякий поход кончается успешно. Все зависит от случая. Каждый должен быть готов потерять свободу и жизнь.

Две недели не было никаких известий. Однажды в полдень Нахтигаль услыхал в арабском лагере ужасные крики. Выскочив из шатра, он увидел душу раздирающую сцену: арабские женщины со стопами и воплями метались из стороны в сторону. Они шатались, приплясывали, ломали руки, рвали на себе волосы, платье и посыпали голову песке м. Вскоре к ним присоединились другие женщины, и весь лагерь наполнился воплями.

Нахтигаля поразило, что крики и движения, выражавшие горе, производились в известием порядке: стоны и вопли походили на песни, а движения — на пляску. Никто не мог сказать толком, что случилось. Говорили, что разнесся слух, будто весь отряд, отправившийся в набег, уничтожен врагами. Оставшиеся дома мужчины повскакали на коней и полетели в соседние селения узнать правду. Вести, доставленные ими, оказались не так ужасны, но все же не сулили ничего хорошего. Вот что узнал от них Нахтигаль.

Выступив в поход, партия вскоре разделилась пополам, чтобы напасть на врагов с двух сторон. Отряд наших Аулад-Солиманов проник в соседнюю долину, где им посчастливилось отбить у богатых земледельцев большое стадо верблюдов. Выбрав из своей среды 24 человека слабых и больных, они поручили им отвести стадо в укромное место и стеречь его там. Но те не послушались и погнали добычу домой.

Враги проследили их, напали врасплох, — кого избили, кого взяли в плен, а добычу вернули обратно. Скоро стали известны имена убитых и взятых в плен. Вместе с этим в лагере убавилось воплей и стонов. Но все же крики и плач раздавались то здесь, то там.

Особенно допекала Нахтигаля соседняя палатка, где жила семья одного погибшего в этой схватке араба. Жена и дочь днем и ночью издавали вопли и стоны. Жалобы их звенели в тишине и уединении ночи, как тихая песнь, прерываясь время-от-времени дикими вскрикивания ми и завываниями.

Через несколько дней в лагере появились спасшиеся беглецы, которые подтвердили печальные вести. А еще через две недели явились вражеские послы и предложили отдать пленных за хороший выкуп: за богатых они требовали 10 верблюдов, а за бедных довольствовались меньшим числом. К удивлению Нахтигаля, в числе пленных оказался и тот араб, о смерти которого так сильно горевали его жена и дочь.

Конечно, Нахтигалю не очень нравилась жизнь среди повстанцев пустыни, живущих в постоян-ных стычках со своими врагами. Он даже пытался убедить их жить более «мирно» и зарабатывать свой хлеб трудом.

Но на это он получал всегда один ответ:

— Да, мы с тобой согласны! Не худо бы жить мирным трудом. Но мы видим, как те, кто это делают, попадают в кабалу либо белых хищников, либо своих же богатеев. Нет, мы лучше будем бороться с этим злом, пока его не искореним. Конечно, не обходится без крови, по немало крови проливают и твои соплеменники и наши рабовладельцы. Уж лучше быть против них, чем с ними!

Ко всем неприятностям, которые перенес Нахтигаль, присоединялись еще лишения голода: запасы зерна приходили к концу, припасы стоили дорого, а одними финиками не пропитаешься. Даже кочевники не могут жить одной этой пищей.

Несчастные туземцы Борну, обобранные своими богачами, рыскали всюду, как голодные животные, в поисках пищи. Путешественник вполне изучил быт кочевников и туземцев, беседуя с ними изо дня в день. Иногда Нахтигалю удавались съездить куда-нибудь в интересное место. Однажды он посетил уединенное ущелье в горах, где лежало местечко Тарака. Посреди селения возвышался громадный утес с отвесными боками. Этот утес служил жителям единственной крепостью. При вражеском нашествии они взбирались на вершину его по длинной лестнице, связанной из пальмовых стволов.

Большую часть времени Нахтигаль проводил в пальмовой роще возле своей палатки и мечтал о времени, когда Аулад-Солиманы пустятся в обратный путь. Хотя он прожил с ними немало времени, однако по вполне понятной причине не мог чувствовать себя в полной безопасности, — ведь все же он был белый.

Возвращение

Походы, о которых Аулад-Солиманы шумно совещались по целым дням, оказались неудачными. Им не удалось ни достаточно наказать богачей, ни помочь своим друзьям — беднякам. В Борну им нечего было больше делать.

Нагрузив верблюдов, они потянулись через пустыню назад. Это странствие показалось Нахтигалю томительно долгим: он сильно страдал от утомления и голода. Шли кочевники не торопясь, останавливаясь подолгу на хороших пастбищах и рассылая разведчиков. Если те открывали по-соседству богатый купеческий караван, сейчас же начинались совещания, как бы удачнее и легче овладеть им.

Через несколько недель кочевники добрались до озера Чад. Здесь путешественник опять мог любоваться множеством разных животных и птиц, оживлявших его берега. Только среди гиппопотамов ходила какая-то заразная болезнь, потому что много трупов их валялось по берегам. На отмелях там и сям виднелись больные звери вокруг которых в неподвижной печали стояли другие.

Рис. 8. На верблюде.

Еще несколько дней утомительных переходов, и, наконец, Нахтигаль достиг Куки. Торопливым шагом проходит он Дендал, поворачивает в знакомый переулок и… но где же дверь в его квартиру? Правда, он пробыл в отсутствии год, но не мог же забыть за это время входа в дом. Где же этот вход? Перед ним была стена. Путешественник стучит, кричит и, наконец, слышит за стеной шаги.

— Здесь квартира табиба (врача)?

— Здесь, — только хозяин замуровал дверь; обойди кругом.

Отсутствие Нахтигаля длилось так долго, что хозяин уничтожил пролом, который был сделан нарочно для удобства путешественника.

У входа его встретил изумленный и обрадованный Мохамед Эль-Катруни.

— Ведь это же табиб! — воскликнул старик. — Эль-хамдлиллах (слава богу)! повторял он без перерыва, провожая в дом вернувшегося Нахтигаля.

У себя Нахтигаль нашел кое-какие перемены, но в общем все обстояло благополучно. Правда, исчез один попугай, все обезьяны умерли от какой-то болезни, зато подаренная ему султаном лошадь имела прекрасный вид. Старый туземец, которому Нахтигаль оставил деньги и поручил заботиться о слугах и вещах, добросовестно исполнил его просьбу. За целый год он истратил на содержание всего только 30 талеров (около 60 рублей), из чего видно, как дешева жизнь в Куке. Он сообщил Нахтигалю, что уже не думал о его возвращении. В городе разнесся слух, будто Нахтигаль погиб в Борну в каком-то походе арабов, в котором он принимал участие.

На другой день начались неизбежные посещения, поздравления, угощения, от которых трудно было отказаться. А между тем Нахтигаль сгорал от нетерпения получить присланные ему за время его отсутствия вещи и, особенно, деньги. Ведь от этого зависело его дальнейшее путешествие.

Понемногу он получил от купцов вещи, но денег… увы. Привезший деньги купец мог только сказать:

— Хадж Брахим сказал мне в Мурзуке, что если тебя не будет в Куке, я могу пустить деньги в оборот. Я и поступил: купил рабов и товары, потому что все здесь говорили, что тебя нет больше в живых.

Так оправдывался купец, смущенный печальным выражением лица Нахтигаля.

— Да и денег-то немного, всего 300 талеров. Я отдам их тебе понемногу.

Эти деньги выслал Нахтигалю один его друг в Европе, который с трудом собрал их по подписке через газеты.

Вещи тоже далеко не оправдали ожиданий путешественника. Из писем он узнал, что берлинская академия послала ему 500 талеров, но где эти деньги, Нахтигаль так и не мог доискаться. Из другого письма он вычитал, что итальянский консул в Триполи поручил одному уехавшему оттуда в Борну купцу выдать Нахтигалю столько денег, сколько тот потребует. Но купец приехал в Куку и умер.

Таким образом, Нахтигаль, только что вернувшийся из тяжелого путешествия, оказался опять почти без всяких средств. Имевшаяся у него сумма должна была уйти на уплату разных долгов.

Как ни тяжело было положение Нахтигаля, он не пал духом, решил продолжать свои странствования и не возвращаться в Европу.

В сердце Судана

Несколько времени Нахтигаль прожил в Куке. Ему было очень тяжело на чужбине — без близких, без средств. Но все-таки он не отказался от мысли, проникнуть еще глубже в сердце Судана, чтобы посетить места, где еще не ступала нога европейца.

Больше всего его увлекала мысль посетить негритянские селения Вадаи. Правитель города Куки — шейх Омар не одобрял этого намерения.

— В этой стране я не могу оказать тебе покровительства. Тамошний султан не любит иноземцев. Подданные его ненавидят европейцев. Я боюсь, что твое посещение их страны кончится для тебя очень печально. Не забудь, кроме того, что там идет теперь междоусобная война с Багирми.

То же говорили и другие знакомые Нахтигаля. Тем не менее Нахтигаль решил отправиться в путь.

Но как пуститься в путь без денег? Сколько ни ломал себе Нахтигаль голову над этим, сколько ни ходил по знакомым богачам и купцам, умоляя ссудить ему деньги, он долго не мог добиться ничего. Они бы и готовы были помочь ему, но сами не имели денег, а предлагали товар — рабов и верблюдов, от продажи которых моя по выручить деньги.

Но Нахтигаль, конечно, на это не согласился. К счастью, в это время в Куку прибыл один купец из Марокко. Он согласился дать Нахтигалю 150 талеров с тем, чтобы тот дал ему расписку на 300. Нахтигаль с радостью согласился, хотя не знал, как он обойдется с такой малой суммой. Начальник города (шейх) Омар дал ему в слуги двух юрких и расторопных негров, — двенадцатилетнего мальчика Билму и семнадцатилетнего Мохамеда. Нахтигаль закупил необходимые вещи и в феврале тронулся из Куки в сопровождении небольшого каравана.

На этот раз путь лежал на юго-восток, по южному берегу озера Чад и по реке Шари. Это была плодородная страна, густо населенная разными негритянскими племенами.

Нахтигаль с удовольствием наблюдал новые для него вещи. Все привлекало его внимание. Особенно нравились ему растения, из них он особенно ценил пальму «делеб», дынное, масличное дерево и ваточник. Ваточник — громадное дерево; продолговатые плоды его, длиной в четверть, трескаются при созревании и выпускают пух, похожий на вату. Между прочим, местные войска негров одеваются в такую одежду, которая набита именно этим пухом.

Здесь же Нахтигаль познакомился с маленькими мучителями тропических стран — муравьями и термитами. Горе путешественнику, который необдуманно разбил свою стоянку вблизи муравейника или глинистого холмика термитов. Маленькие насекомые несметными толпами нападали на лагерь. Муравьи опасны тем, что кусаются.

— Лучше дать себя высечь крапивой и потом посыпать кожу солью и перцем, чем подвергнуться нападению этих существ, — говорил один путешественник по Африке.

Термиты не менее опасны своею прожорливостью. Они нападают на тюки с вещами и припасами, и проедают в тысячах местах обертывающую их кожу. Даже деревянные ящики не могут защитить вещи от этих животных. При этом термиты покрывают объеденные и поврежденные ими места коркой, которую приготовляют из особой жидкости и земли. Чтобы спасти от них вещи, путешественники вешают их на такие деревья, куда термиты еще не нашли дорогу.

Негры обитали в деревнях и отличались друг от друга во многом, начиная с внешности и кончая нравами. В общем это были сильные, трудолюбивые люди, спокойные, добродушные и смышленые. Они в те времена еще не слыхали о европейцах, которые не успели пробраться к ним, и потому путников встречали ласково и гостеприимно. Однако, это случалось не всегда и не везде. Если не европейцы, то арабы-богачи успели ввести здесь свои хищнические приемы хозяйства, а потому население деревни нередко пускалось наутек, едва вдали показывался караван: они опасались, как бы их не похватали, чтобы продать в рабство.

Рис. 9. Суданский негр.

Нахтигаль остановился на некоторое время в городе Лагоне. Он был похож на другие суданские города и отличался от них только лучшими постройками. Жители его, стройные негры мусго, отличались своим умственным развитием.

Вместе с тем, Нахтигаль был поражен также и суеверием, которое царило среди отсталых негров. Властитель их, царек Мааруф, никак не мог решиться допустить Нахтигаля к своей особе. С одной стороны, царьку очень хотелось посмотреть на невиданного белого, с другой — было очень страшно, как бы тот не околдовал его. Несколько раз царек назначал Нахтигалю время для свидания, но всякий раз отменял. Он колебался между страхом и любопытством.

Наконец, царек принял Нахтигаля на дворе своего дворца, но при этом сам не показался. Он сидел в беседке из циновок, невидимый глазам путешественника, и вел разговор через переводчика. После этого он хотел назначить еще личное свидание, но в последний момент испугался и отменил его.

Чем дальше на юг, тем все более исчезали признаки городской жизни и начиналась настоя-щая негритянская Африка. В поселении Губугу Нахтигалю пришлось иметь дело уже с настоящим негритянским вождем, который встретил гостей очень сухо. Вместо хижин он указал им для стоянки место под громадным развесистым деревом.

Не успели они расположиться там, как разразилась ужасающая гроза и промочила насквозь людей и вещи. Не имея воды для питья, ни дров для огня, путешественники провели под деревом скверную ночь и должны были еще слушать наставления негров, которые кричали им из темноты:

— Слушайте, вы, люди! Вы чужие, кто вас разберет. Не знаете места и людей и пришли к ночи. Поэтому сидите тихо под вашим деревом и не суйтесь в деревню. Завтра утром вождь примет и угостит вас.

Утром пришел посланник вождя-почти голый стройный негр, по имени Буссо. Жирно смазанная кожа его блестела на солнце, на ногах звенели кольца с острыми шпорцами, а длинная бородка его кончалась цепочкой нанизанных на нее ярких бус. Вообще, видно было, что Буссо — первый щеголь в этом черном царстве. Он рассмотрел, какие подарки проезжие приготовили его властелину; одни одобрил, из-за других поторговался и затем ускакал с ними к своему вождю.

«Его черное величество» Гедик Сомран сидел на корточках посреди двора своего «дворца». Его окружали придворные, когда путешественник приблизился к нему на коне в изорванном бурнусе, красной феске и синих очках. Очки Нахтигаль надевал нарочно, чтобы внушить больше почтения к себе. Буссо, ломаясь и кривляясь, служил переводчиком. А толпа напирала со всех сторон и, выпуча глаза, смотрела на белого. Вечером «его величество» прислал дары — корову, сосуд с пивом, курицу и коробку меду, а Буссо попросил: «нет ли каких модных бус для украшения бороды».

Узнав, что проезжие везут ружья, порох и пули, «его величество потребовал, чтобы они отправились с ним в поход против одного соседнего племени. За помощь он обещал подарить 12 рабов. Нахтигаль отказался и вскоре уехал из страны черного властелина и его щеголя-министра.

Африканский тиран

После многих тяжелых дней пути Нахтигаль вступил в новую для него страну. В этой стране в то время шла междоусобная война. Негритянское племя Багирми восстало против жестокого тирана султана Абу-Секина.

Проживая при дворе султана, Нахтигаль понемногу познакомился с нравами людей Багирми. Он узнал, как султан обирал свой народ и как этот народ до сих пор безропотно переносил все несчастия.

В течении 14 лет Абу-Секин царствовал в богатой стране, как хотел, занимаясь больше всего грабительскими походами. Он был известен, как беззаботно-легкомысленный и жадный правитель. Но этого было мало. Он был, кроме того, нерасчетлив, коварен, мстителен и жесток. Жизнь Абу-Секина превратилась в отчаянную борьбу с его же народом. Его изгоняли из одной области в другую, и всюду он со своей шайкой придворных вселял к себе ненависть. В плодородной стране шайка его могла не бояться голода, зато у него не было денег. Он, однако, не унывал и надеялся раздобыть себе деньги тем же способом, каким их добывают все властители Судана: ловлей и продажей в рабство негров.

При дворе Абу-Секина было непрерывное веселье. Султан и его приверженцы не теряли надежды на успех. Султан грабил пока у населения съестные припасы. В лагере варили много туземного пива, которым упивались и старый и малый. Напившиеся придворные, их жены и слуги веселились и бесчинствовали самым гнусным образом.

Нахтигаль избавлялся от этого зрелища только тем, что уезжал в соседние негритянские сечения. Там обитали мирные, трудолюбивые негры. Среди их простой обстановки путешественник забывал о наглом блеске султанского двора. Эти негры были подданные Абу-Секина. Султан и его войско без зазрения совести отбирали у них все, что им были угодно, а те были довольны тем, что султан по крайней мере не трогал их самих.

Дальше в округе жили племена, которые не признавали власти султана, и вот на их-то счет султан и его приверженцы рассчитывали пополнить свою пустую казну. Особенно прельщало султана независимое племя округа Кимре, которое ему хотелось поработить. Эти негры имели запасные жилища на вершинах громадных ваточных деревьев. Как только показывался неприятель, они забирались в свои гнезда с семьями и животными.

Султан и его войско чувствовали себя бессильными против непокорных воздушных жителей, но это именно и раздражало их. В то время, как Нахтигаль прибыл в лагерь султана, там шли совещания, как овладеть воздушными крепостями и их обитателями. Поход против них был уже решен, и Нахтигаль присоединился к отряду в качестве зрителя. То, что он увидал, безмерно возмутило его.

Так же, как в Европе

Отряд выступил в поход на восходе солнца. После нескольких часов пути по нивам и рощам воины султана приблизились к лесу Кимре. Над лесом там и сям подымались столбы дыма, которыми жители давали друг другу знать о приближении неприятеля. Прежде чем вступить в лес, начальник отряда обозрел свое войско, которое состояло из 60 всадников и 400 человек пеших, вооруженных копьями. Кроме того, к грабителям присоединилось столько же туземцев-добровольцев из числа наиболее богатых, шедших избивать бедняков своего же племени.

Рис. 10. Ткач-негр.

Осмотрев воинов, "фатча (генерал) взял из рук раба что-то вроде жезла и знамени и помахал ими при громких криках воинов в воздухе. Затем вся толпа кинулась в лес. В чаще его попадались поляны и возле них хижины негров. Но они были пусты, потому что со времени прибытия султана жители жили на деревьях.

Вскоре воины султана открыли их там. Они сидели высоко в своих гнездах и довольно равнодушно поглядывали на приближавшихся врагов. Деревья-ваточники подымались выше всех других деревьев леса. Их большая высота, прямой ствол и широкие ветви, расположенные очень густо, делали ваточник очень удобным для устройства воздушной крепости. Обыкновенно гнездо располагается у второго или третьего венца ветвей.

Сначала на нижних ветвях были устроены хижины, в которых хранились съестные припасы, кувшины с водой, лучшее добро и даже находились втащенные туда козы и куры. Над хижиной устраивалась вторая площадка с крепким плетнем. Здесь сидят вооруженные воины, которые отражают нападающих, если тем удастся взобраться на дерево. Обыкновенно на одном дереве спасается несколько семей. Ночью под покровом мрака осажденные спускаются с дерева за водой и припасами.

О каком-нибудь правильном нападении на обитателей деревьев не было и речи. Воины султана окружали деревья и стояли внизу. Они угрожающе махали оружием, в то же время заботливо прикрываясь щитами от снарядов, которыми осыпали их осажденные. Другие рассеялись по лесу. Они надеялись изловить оставленных внизу коз или кур, отыскать яму со спрятанным в ней зерном или схватить какого-нибудь несчастного негра, не успевшего спастись на дерево.

Беспомощно стояли кругом воины султана, не решаясь лезть на деревья, потому что тем, кто решился бы на это, угрожала неизбежная смерть. Срубить дерево не было никакой возможности. Стрелы и копья не долетали до осажденных. Правда, в войске было несколько человек с ружьями. Но, к счастью, они не умели стрелять и скорее могли повредить своим, а не врагам. Они пытались поджечь хижины пучками соломы, но осажденные легко тушили пламя запасенной водой.

С молчаливой радостью смотрел Нахтигаль на безуспешные попытки нападающих. Он думал уже, что бедные негры благополучно выдержат осаду, как дело приняло вдруг дурной оборот.

Абу-Секин и его люди несомненно потерпели бы неудачу, если бы им не удалось поджечь лес и прилегающее к нему селение. Тщетно обитатели его пытались погасить пламя. Несмотря на все усилия их, оно разгоралось все больше и шире, и к полудню на месте деревьев и хижин дымились груды угольев. Тогда негры, забрав жен и детей, отступили в самую густую чащу рощи, в надежде пробить себе дорогу сквозь кольцо осаждавших. Несколько раз повторяли они эту попытку, но тщетно. Судьба их была решена. Между тем, люди султана, увидев, что победа остается за ними, уже приступили к грабежу.

Они выволакивали из леса раненых и добивали их, охотились по чаще за спрятавшимися женщинами и детьми и ожесточенно дрались между собою из-за добычи. Нахтигаль, потрясенный до глубины души всем происходившим, видел, как попадали в плен несчастные дети. Он видел, как грабители вырывали за руки или ноги грудных детей друг у друга или у обезумевших от ужаса матерей.

В два часа дня после десятичасового боя судьба осажденных была решена. Жалкая кучка уцелевших воинов объявила, что сдается и готова предстать перед фатчей (генералом), если он обещает нм пощаду.

Фатча готов был сделать это, но уже не в его власти было остановить озверевших воинов: только двух сдавшихся он успел спасти от избиения; прочие, видя, что пощады не будет, предпочли лучше погибнуть в геройском сопротивлении. Они пали все до единого в неравном бою, после отчаянной попытки прорвать плотное кольцо врагов.

Наступило последнее действие борьбы. Селение, лишившись всех защитников, лежало открытым для грабежа. Жадные люди Багирми смело бросились теперь в чащу для охоты за притаившимися еще там женщинами и детьми. Картина грабежа бича еще отвратительнее, чем зрелище зверского боя, потому что жадные победители дрались и спорили из-за добычи, как стая голодных зверей вокруг павшего животного.

Рис. 11. Султан Багирми.

Их взаимное озлобление, яростные крики, рев, толкотня и драка принесли хоть ту пользу, что многие спрятавшиеся негры уцелели. Победите ли обратили свою ярость друг на друга и забыли о неприятеле.

Нахтигаль, невольный зритель всех ужасов этого дня, тоже пострадал. Он как-то выдвинулся слишком вперед и не заметил, как попал в свалку. Спасаясь из нее среди боевых криков и размахиваемого оружия, Нахтигаль потерял свои последние туфли, феску и знаменитые синие очки. В поспешном бегстве он еще упал в канаву, поранил себе ногу и с трудом добрался до своей свиты. С сердцем, переполненным негодованием и печатью, с головой, обернутой для защиты от солнца какой-то тряпкой, Нахтигаль объехал поле битвы, считая убитых. В глубине рощи на дымящемся пожарище он насчитал не менее 27 полу-обгорелых трупов маленьких детей. Эти трупики матери в отчаянии побросали в пламя, чтобы избавить их от мучительной смерти в плену у рабовладельцев. Картина эта, разумеется, не произвела никакого впечатления на ожесточенных и жадных победителей. Ликуя, они тронулись, наконец, в обратный путь. Султан и его люди разбогатели на сотню-другую рабов и залили кровью и огнем до того счастливую и мирную местность.

Ночь Нахтигаль провел в наскоро разбитом лагере, ухаживая под проливным дождем за ранеными. Многие из них умерли в ту же ночь.

Султан и его воины вернулись с богатой добычей, но Нахтигаль и его люди остались без всего, так что путешественник должен был укрываться от беспрерывных ливней в шалаше из древесных ветвей.

Дождь лил почти каждый день, так что невозможно было высушить вещи: одеяла и одежда оставались постоянно влажными, кожаные вещи быстро портились, а железные вещи ничем нельзя было уберечь от ржавчины. К тому же в этом месте оказалось мало топлива, а ходить за ним подальше было опасно вследствие враждебного настроение туземцев. То же было со съестными припасами.

Устроившись в своей новой временной столице. Абу-Секин начал собирать дань с туземцев. Обыкновенно дань выплачивается в Судане самым ходким и ценным товаром, т. е. рабами. Скоро лагерь оказался до того переполненным этими несчастными, что для сковывания их нехватало железных цепей, и их стали заменять кожаными ремнями. Скудное питание, тоска, страх, побои и другие ужасы рабской доли привели несчастных в такое подавленное состояние, что они стали заболевать и умирать. Теснота, грязь, небрежное погребение умерших и жизнь впроголодь вскоре распространили в лагере заразу, от которой рабы умирали десятками.

Как ни крепился Нахтигаль, но вскоре болезнь эта свалила и его. Присоединилась еще лихорадка. Силы его падали с тревожной быстротой; вместе с ними угасала и энергия. Только одно желание теплилось еще в его изможденном теле — вырваться как можно скорее из лагеря смерти. Иногда он приказывал слугам посадить его на коня и ехал, поддерживаемый ими, качаясь от слабости в седле, к султану просить отпустить его домой. Но Абу-Секин не хотел расставаться с гостем так скоро, — очевидно, он держал его на всякий случай в качестве заложника.

— Но ведь я на краю могилы, — говорил ему Нахтигаль, — мне хотелось" бы умереть на руках своих друзей.

— Если судьба обрекла тебя смерти, белый, — ’ отвечал в таких случаях султан — то решительно все равно, умрешь ли ты здесь, на родине ли, или по дороге к ней.

Все доводы путешественника разбивались о жестокость султана.

Дни тянулись за днями в мучениях голода и болезни, в тоске и нужде. В этом состоянии Нахтигаль дошел, наконец, до того, что решил покинуть лагерь без разрешения султана. Но всякий раз, как вещи его оказывались навьюченными, приходил посланный от султана и приказывал сложить их снова в хижину. Наконец, Абу-Секин уступил настойчивым просьбам путешественника. Он подарил вьючную лошадь, дал ему в провожатые одного из своих придворных" и послал вперед гонца с письмами к старшинам разных городов и селений, чтобы всюду пропускали путешественника и его вещи.

Нахтигаль должен был сделать вид, что расстался с Абу-Секином дружелюбно. Но все, что он пережил за четыре месяца пребывания в гостях у черного повелителя, наполняло его душу отвращением к черному варвару.

Наградой за опасности и лишения служило путешественнику лишь то, что он проник глубоко внутрь Африки. Он прочитал еще одну страницу из жизни населяющего землю человечества, и той борьбы, которая постоянно ведется между сильными и слабыми.

Обратный путь

Нахтигаль благополучно ускользнул из страны палача-султана. Но это еще не означало, что он избавился от всех опасностей и отвратительных зрелищ, которые мучили его в лагере Абу-Секина.

Первая неприятность заключалась в том, что Нахтигаль опять, как в первые два путешествия, возвращался оборванным скитальцем, почти нищим. Средства его почти истощились, — между тем съестные припасы были дороги, и их не всегда можно было достать.

Второе было то, что вместе с ним в Куку двинулся целый караван с невольниками, которых гнали туда на продажу. Эти бедняги уже в лагере Абу-Секина страдали от голода и болезней. Когда же начался утомительный путь, они стали умирать, как мухи. То и дело один или другой из них падали от изнеможения, и никакие удары плетью из кожи гиппопотама не могли принудить их подняться и брести дальше.

Нахтигаль даже втайне радовался за них. Он думал, что брошенный по дороге раб возвращается к свободе и как-нибудь да оправится среди роскошной и родной для него природы. Он как-то даже поделился свою мыслью с Хаму, своим слугой. Тот принялся хохотать над простодушием Нахтигаля.

— Вот погоди, свалится который-нибудь из них, ты отстань и посмотри, что будет, — смеялся Хаму.

Смех и речи его так задели Нахтигаля, что тот решил воспользоваться первым же случаем. Этот случай, разумеется, представился очень скоро. Несколько времени спустя он заметил в стороне дороги одного из своих странников в общем довольно простодушного жителя Борну. Этот купец хлестал молодую негритянку, которая от усталости и болезни свалилась и не могла подняться. Нахтигаль проехал было мимо, но вспомнил слова Хаму и оглянулся. То, что он увидел, подняло дыбом волосы на его голове: несчастная валялась уже на земле в луже крови, а добродушный торговец спокойно вытирал свой окровавленный нож. Онемев от ужаса и негодования, путешественник безмолвно пропустил мимо себя палача, который, как ни в чем не бывало, заметил ему:

— Да, да, европеец, от этих проклятых негров не добьешься верности, — одни только убытки.

Оказалось, что торговцы и погонщики живого товара спокойно убивали всех изнеможденных и больных рабов, чтобы другим неповадно было притворяться. И эта жестокость оказывала свое действие. Ведь толпы рабов состояли из молодых женщин и подростков, которые всеми силами молодой души цепляются еще за жизнь, потому что не потеряли веры в лучшую участь.

Долго стоял путешественник недвижим в ужасе и в глубоком негодовании. Наконец, очнулся и поскакал вперед. Раньше, когда он встречал толпы исхудалых рабов в Сахаре, он не подозревал, что они представляют лишь малую и самую выносливую часть тех несчастных товарищей, которые погибли от руки подлых и жадных торговцев. Усталость, голод и опасности пути казались Нахтигалю ничем в сравнении с чувством бессильного негодования, которое он ощущал перед лицом таких злодеяний. В конце концов жестокость и варварство торговцев рабами не приносит им никакой выгоды. Ряды невольников редели с каждым днем от истощения, голода и болезней. Уцелевшие напоминали скорее движущиеся скелеты, чем людей. У кого еще были силы, — а такими чаще всего, оказывались подростки, — те пользовались всяким случаем и убегали с единственной целью избавиться от изнурительного шаганья и отдохнуть.

Случаи для побегов представлялись всякий раз, как только караван проходил через какое-нибудь селение. Улучив момент, когда надсмотрщик или хозяин отходили подальше, невольники убегали в стороны и забивались в первую удобную хижину. Хозяин её, вместо того, чтобы выдать беглеца, прятал его, потому что беглый оставался его рабом.

Если принять, что из сотни рабов только двадцать доходят до рынка исхудалыми от голода, полуживыми от утомления, все же остальные восемьдесят погибают в пути, то можно себе представить, как выгодна для одних эта торговля, и сколько несчастий она приносит для других.

Покинув лагерь Абу-Секина больным, чуть не умирающим, Нахтигаль быстро оправился в дороге. Уже через несколько дней пути лихорадка оставила его, и скоро стали возвращаться силы, несмотря на то, что дорога была убийственная. Тропические ливни размыли глинистую почву и образовали на ровных местах настоящие болота. Тяжело-навьюченные лошади, изнуренные невольники и наш путешественник ежеминутно скользили в липкой грязи и падали.

Раз караван несколько дней подряд употребил на переход болотистой местности: лошади и люди утопали в почве по брюхо. Едва животное падало, — а это случалось то и дело, — как люди должны были снимать с него вьюки и тащить их на своих плечах дальше, а лошадь вытягивали из трясины за хвост и гриву.

Так добрался Нахтигаль до Лагона. Здесь бегство невольников стало почти поголовным. Жители сами сманивали и прятали их. А когда, по жалобе собственников, местные власти обходили дома обитателем и заставляли клясться на священной книге в том, что в доме не скрывается невольник, хозяева с легким сердцем выполняли эту формальность.

Переправившись здесь через реку на плотах, которые жители устраивали из жердей и пустых тыкв, Нахтигаль двинулся дальше и после долгого странствования добрался, наконец, до Куки.

Здесь его ждало много печальных и неприятных известий. Купцы из Мурзука сообщили, что тамошние приятели Нахтигаля скончались. Бедуин из племени повстанцев, с которым Нахтигаль скитался по пустыне, пал в стычке с работорговцем. Из Европы не было ни писем, ни денег.

Но как ни грустны были эти обстоятельства, они не могли смутить предприимчивого путешественника. Он уже привык к ним и угадывал, что и теперь выпутается из беды, как и раньше. Конечно, он мог бы возвратиться немедленно домой по старой дороге на Мурзук, если бы у него были деньги. Но их отсутствие заставило его предпринять еще одно путешествие, только после которого он мог вернуться обратно в Мурзук. Оттуда ему уже удалось после долголетнего отсутствия переправиться к себе на родину.

Вопросы по прочитанному

1. Как удалось Нахтигалю снарядить караваи в Судан?

2. Какие трудности встретил Нахтигаль на своем пути?

3. Как вы теперь представляете себе пустыню Сахару?

4. Как орошаются ноля в Фецане?

5. Почему финиковая пальма является истинным благодетелем страны?

6. Что вы узнали о быте туземцев?

7. Как управляются негритянские племена?

8. Почему среди них так часты междоусобные войны?

9. Что любопытного увидел Нахтигаль в негритянской столице страны Борну?

10. Что испытал Нахтигаль при обратном возвращении?

Словарь малопонятных слов

Бегемот — травоядное, толстокожее, млекопитающее животное; водится в реках Африки; клыки его заменяют слоновую кость, а кожа идет на бичи.

Бурнус плащ из белой шерстяной материи, носимый арабами.

Оазис — место в пустыне, где растут пальмы.

Термиты — особый вид муравьев; живут в жарких странах обществами; причиняют страшные опустошения в жилищах.

Тиран — жестокий человек.

Триполи — страна в Африке, итальянская колония.

Тропические ливни — дожди, выпадающие между тропиками в определенное время года.

Туареги — арабское племя.

Финиковая пальма — дерево из семейства пальмовых, дающая сладкие, очень питательные плоды.

Финики — плоды финиковой пальмы.

Циновка — соломенный коврик.

Шейх — начальник племени.

Примечания

1

Конец чалмы.

2

Так называют европейцев.

3

Жители африканской пустыни имеют привычку жевать табак, сдабривая его с куском соды.

Content

Каринцев Николай Александрович В сердце Африки

Туда, где живут чернокожие

В песках Сахары

Жизнь в Мурзуке

На краю гибели

В африканской столице

В тылу гражданской войны

Возвращение

В сердце Судана

Африканский тиран

Так же, как в Европе

Обратный путь

Вопросы по прочитанному

Словарь малопонятных слов

Примечания