Василий Криптонов

По ту сторону Алой Реки 3

Солнцеворот

I

Покровительница

1

Когда-то давно у него было настоящее имя. Имя, которым его звали отец и мать, которое выкрикивали ребята на улице, когда звали играть. Этим же именем его называли люди, которых он считал друзьями. Из-за которых он, в конце концов, оказался там, где всё началось. Он оказался в тюрьме, и судья, зевая, вынес приговор: смертная казнь.

У всех пожизненных и смертников имена пропадали вместе с Солнцем, перестающим освещать их жизни. Вместо имен выдавали клички. По древней традиции кличками служили названия птиц. Считалось, что в последний миг Солнце простит своих непутевых детей, и они, обернувшись птицами, отправятся в полет к великому светилу, оставив бурлить от негодования лишившуюся жертвы Алую Реку.

Так он стал Зябликом.

Смешное имя принесло удачу: Зяблик действительно отправился в далекий полет. Правда, не светило в конце пути Солнце. Скорее уж наоборот — сама Алая Река струила зловещие свои воды. Но пока Зяблик наслаждался полётом. Наслаждался жизнью, которой у него не должно было быть.

Он ютился среди лежащих вповалку заключенных на самой нижней палубе. Ниже были только трюмы, где жалобно всхрапывали кони. Сладковатый запах навоза просачивался сквозь доски палубы.

Завтра Зяблика вновь будут гонять, изматывать до предела, но это будет завтра. Очередной день, который нужно пережить. Сейчас же он лежал и ковырял ножом бортовую доску. Свет лился со второй палубы, стекал по ступенькам и падал как раз на рисунок.

Положив ладонь на доску, Зяблик чувствовал могучий рокот моря. Доска дрожала. Дрожал и Зяблик, думая, что он — все они! — ютится в утлой скорлупке, за которой бушует равнодушная и всесильная стихия. Чего ей стоит взять, да и разбить вдребезги этот корабль? Все корабли? Все эти сотни забитых воинами и заключенными кораблей? Зяблик, словно пытаясь умилостивить море, подобно какому-нибудь дикарю, пытался его изобразить. Острие ножа ковыряло и ковыряло доску, вниз сыпалась деревянная крошка.

Волны, по ним скользит кораблик с мачтой и парусами — над ним Зяблик работал дольше всего — а сверху, между кораблем и Солнцем, летит птичка.

Он залюбовался своим творением, подправляя и подрезая то тут, то там. С детства любил вырезать по дереву, и с детства получал за это нагоняи от отца. «Опять время тратишь? Нож тупишь? — кричал тот, застав сына в сарае с ножом и дощечкой. — Ступай лучше в лавке помоги. Заработай денег!». И Зяблик шел в лавку своего отца, зарабатывал деньги на сладости. Чем старше он становился, тем злее кричал на него отец за неподобающее мужчине занятие. «Кто заплатит за твои деревяшки? Прекрати тратить время!». И Зяблик учился скрываться, учился прятать свое занятие.

Здесь же слово «деньги» давно позабыли. Здесь в цене были табак и чаррас, запасы которых подходили к концу, но Зяблик никогда не дымил, и ему не к чему было стремиться. Он делал свою работу, как мог, убирал за лошадьми, драил трюмы и палубу, выполнял нелепые упражнения, давился ухой, которой здесь неизменно кормили, а перед сном вырезал картинку. Никто не обращал внимания на Зяблика, никому не было дела до его занятий. Все засыпали мгновенно, устав от тяжелого дня.

Или не все.

Сначала Зяблик лишь поморщился, увидев упавшую на кораблик тень. Глупо отмахнулся от нее, как от досадной помехи. Отмахнулся рукой с ножом, и запястье обхватили грубые сильные пальцы. Сдавили так, что кости затрещали. Зяблик рывком повернулся и замер с раскрытым ртом. Схватившему его человеку свет керосиновой лампы сверху бил в спину, но Зяблик его узнал. Узнал по длинным черным с проседью волосам, увязанным в хвост, по зловещёму блеску одного глаза. Ворон прилетел с верхней палубы, и взор его обратился на затрепетавшего Зяблика.

— Совсем не устал? — Хриплый голос Ворона звучал тихо, но Зяблик различал каждое слово. И почему-то был уверен, что ни одна живая душа, кроме него, этих слов не услышит. — Тебе мало работы, или мало тренировок? Скажи мне, я постараюсь помочь.

Твердые злые пальцы не отпускали. Зяблик глупо забился, пытаясь прикрыть рисунок спиной, как будто вновь прятался от отца. Но Ворон, сидя на корточках, равнодушно глянул на изрезанную доску, перевел взгляд на руку Зяблика. Пальцы правой руки коснулись лезвия, потянули. Зяблик вцепился в рукоятку изо всех сил.

— Это мое! — горячо шепнул он. — Мой…

— Твой нож? — Ворон перестал тянуть. — А для чего он тебе?

Ворон отпустил руку, отпустил лезвие, и Зяблик шарахнулся от него, прижался спиной к стене, закрывая рисунок. Перевел дух.

— Нож — инструмент убийцы. Ты — убийца?

Зяблик мелко дышал, глядя в глаза настоящего убийцы. Того, чьё имя гремело на все княжества. Того, которого не могли поймать без малого десять лет, а когда поймали и потащили на площадь казней, прискакал вестовой от князя Торатиса и сказал, что казней больше не будет. Княжеству потребен каждый его житель, независимо от того, светит ему Солнце, или шепчет Река.

Зяблик слыхал, что Ворон хрипло рассмеялся в озадаченные лица конвоиров, в искаженные яростью лица собравшихся людей — друзей и родственников убитых им. «Даже смерть меня боится!» — каркнул Ворон и отправился обратно в каземат, ждать своего часа. Зяблику повезло попасть под начало этого человека. И этот человек ждал от него ответа.

— Если ты убийца — покажи. Бей, — сказал Ворон.

Зяблик успокоил сердце, глубоко вдохнул и попытался объяснить:

— Я… Мне нужно… Я им просто, тут, ну…

— Не слышу. — Ворон поднес к уху согнутую ладонь. — Ты убийца?

И Зяблик обреченно выдохнул:

— Нет…

Ворон вздохнул, опустил голову, и у Зяблика создалось обманчивое впечатление, будто тот ему сочувствует.

— Видишь, в чем дело, — тихо произнес Ворон. — Я отвечаю за порядок на этом корабле. С меня за всё спросят. За жизнь каждого из вас — особенно. Убийца имеет право на нож, потому что знает, что делает. Убийца не позволит смерти нарушить уклад. Убийца не убьет без нужды. А ребенок, завладевший ножом, может сделать с ним какую-нибудь глупость и доставить всем нам неприятности. Доставить неприятности мне. Ты хочешь доставить мне неприятности?

Шершавая широкая ладонь протянулась к Зяблику, будто предоставляя тому выбор. Будто не могла одним движением убить Зяблика. И Зяблик понял, что выбора у него нет. Опустив взгляд, он протянул нож рукоятью вперед. Миг спустя лезвие выскользнуло из пальцев.

— Умный ребенок, — кивнул Ворон и встал. Нож коротко сверкнул, крутнулся в его ладони и исчез в складках черного одеяния убийцы. — Ложись спать. Завтра трудный день. Я присмотрю за тобой.

Шагал Ворон беззвучно. Тенью поднялся по ступенькам на вторую палубу и опустил крышку. Зяблика окутала тьма. Свернувшись калачиком, он всхлипнул. «Присмотрю за тобой»… Что может быть хуже, чем попасться на глаза Ворону? Зяблик знал, что бывает с теми, за кем Ворон «присматривает». Сама жизнь начинала испытывать их на прогиб и не отступала, пока те не ломались пополам. А потом из обломков сшивались новые, покладистые, раболепные существа.

2

Непрошеными пришли, навернулись на глаза слёзы. Зяблик всхлипывал, закрыв рот ладонью, глуша рыдания. Нож… Это был его нож! Единственная в мире его вещь, по-настоящему его! И единственный грех.

Тьма расцветилась воспоминаниями. Зяблик будто со стороны видел себя в повозке, запряженной четверкой лошадей. Глупого, зевающего, щурящегося на Солнце. Он ждет друзей, которые попросили помочь перевезти вещи. Вот и они. Бегут, вдвоем согнувшись под тяжестью свертка. Бросились в повозку и хрипло кричат: «Пошел! Пошел!» — будто извозчику. Зяблик хмурится, Зяблик хочет спросить, что случилось, и почему такая спешка. Но один из друзей, поняв, что прыти от Зяблика не дождешься, бьет его по голове чем-то твердым, тяжелым.

Очнулся Зяблик всё в той же повозке. Открыл глаза и встретил равнодушный взгляд начальника городской стражи. «Глянь-ка, живой! — удивился начальник. И тут же, вздохнув, отвел взгляд. — Э-э-эх…».

Друзей Зяблик больше не видел. Только на суде ему удалось из витиеватых речений судьи вызнать, что обвиняют его в ограблении. Не то из дома княжеского казначея, не то из едущей к нему повозки украли золотую статую. Всё бы ничего, но это была статуя, изображающая юную жену казначея, которую тот любил больше жизни. Выяснилось, что девушка его обманывала и сама вступила в сговор с злоумышленниками. Дело вышло государственным и серьезным, его старались решить быстро и тайно.

Зяблика никто не слушал. А жену казначея он увидел один лишь раз, на том же суде. Её спросили, знает ли она этого человека, и девушка — действительно очень красивая, — зло сверкнув глазами, выпалила: «Да!». Зяблик промолчал. Во взгляде девушки он увидел свою судьбу. Она тонула и готова была утянуть с собой на дно любого, лишь бы не одной погибать.

Так Зяблик оказался в каземате. Однажды стражники увлеклись беседой, и один из них спиной оперся о решетку. Зяблик, затаив дыхание, выдернул у него из-за пояса нож и спрятал за пазуху. Если уж казнь — так хоть согрешить! Казнят за кражу — так украсть! Чтобы не так обидно было смерть принять. Чтобы, ожидая удара топором, думать об этом ноже и вспоминать, как в полумраке исступленно вырезал на грязных вонючих нарах лицо супруги казначея и подписал: «Шлюха». Потом изобразил двух «друзей». Что с ними сталось — Зяблик так и не понял. Не то их стражники убили, не то казнили без суда, не то просто отправили в другой каземат.

Этот нож Зяблик протащил с собой и на корабль. Унес с собой свой страшный грех, который заслужил, на который имел право. А теперь — его забрали. И Зяблик больше ничем не отличался от грязных измученных смертников, храпящих вокруг. Поэтому слезы душили его. Ворон унес грех, и впервые за многие дни Зяблик подумал: «Меня вообще не должно было здесь быть! Я должен был управлять лавкой отца, может, жениться на Наирри. Но не плыть на овеянный мифами Запад, воевать с вампирами, которых месяц назад ещё не существовало!».

Он представил себе войну. Широкое поле. С одной стороны — сброд безоружных смертников, с другой — уходящая за горизонт армия ужасных чудовищ, лишь отдаленно напоминающих людей. С их клыков капает кровь, глаза пылают, из глоток рвется рычание. Зяблик едва удержал стон. Будь у него нож, он бы лелеял надежду убить себя раньше, избежать этого кошмара. Теперь и последней надежды нет.

Рыдания прорывались наружу. Вот-вот кто-нибудь заворочается, даст ему пинка, хрипло скажет: «Эй, заткнись, там! Дай поспать!». А потом поползет слух, что Зяблик плакал, и над ним начнут глумиться ещё больше, чем раньше. Его ведь окружали настоящие злодеи. Те, для кого Алая Река — единственная госпожа.

Что-то коснулось щеки. Зяблик дернулся: вот оно, началось!

— Тс-с-с, — прошелестело над ухом. — Всё хорошо.

Зяблик ждал злости, но незнакомец говорил успокаивающе, чуть ли не нежно, и эта нежность напугала Зяблика. Знал, что некоторые из окружающих его людей могут совершить самое страшное, куда хуже убийства. То, от чего не отмоешься и не отмахнешься. То, что превратит и самую жалкую жизнь — в ежесекундный кошмар. Даже на самой нижней палубе было ещё, куда падать — в дальний её конец. Туда, где ютились те, кого презрительно звали «девочками» — несчастные, показавшие слабину не тем, кому следовало. Ах, если бы был нож…

Прохладные губы коснулись щеки, соскользнули ниже. Зяблик рванулся. Он не позволит сотворить с собой такого, лучше уж смерть. Лучше пусть его убьют в драке!

— Тс-с-с! — Сильные руки прижали его к палубе. — Я заберу твою боль, не бойся.

Что-то кольнуло шею, и тело Зяблика превратилось в безвольную куклу из мяса и костей. Он не мог шевельнуться, не мог даже закрыть рот и глаза. Таращился в темноту и чувствовал сладкую усталость, бесконечную слабость, заполняющие всё его существо. А ещё — уходила боль. Уходило горе, высыхали слезы. Судорожно, прерывисто Зяблик вдохнул. Выдохнул. И чужие губы отстранились от его шеи.

— Вот и всё, — прошептала незнакомка. Да, голос был женским, просто сразу Зяблик этого не понял. И губы были тонкими, нежными, и руки, прижимающие его к доскам. И запах… Тонкий аромат, в котором переплелись цветочные нотки с чем-то непередаваемым и неописуемым, разбивающим последние сомнения.

— Засыпай, — приказал шепот. — А утром ты улыбнёшься, и всё будет хорошо.

Всё уже было хорошо. Ворон, нож, война с вампирами — всё это сделалось далеким и неважным. Как можно переживать из-за такой ерунды? Зяблик представил, как поднимется на верхнюю палубу, вдохнёт морской воздух, посмотрит на бескрайнюю водную гладь…

Он протянул руки к своей невидимой гостье, но лишь коснулся края её одеяний. Она уходила — беззвучно, не колыхнув воздуха, и уже таял её дивный аромат.

— Покровительница, — прошептал Зяблик одними губами. — Спасибо… Покровительница.

Ему почудилась её невидимая улыбка. Улыбнулся и он. Сами собой закрылись глаза, и светлые, счастливые видения наполнили его сон.

3

Сон неохотно отпустил Зяблика. Кто-то тряс его за плечо. Морщась, Зяблик открыл глаза, и только тут услышал ленивый покрик: «Па-а-адъём!». Человек, имени которого Зяблик не помнил, вышагивал между спящих тел, раздавая пинки налево и направо. Керосинка стояла у основания лестницы, и свет достигал до самых дальних углов палубы.

Зяблика растолкал Нырок. Он, как обычно, проснулся раньше всех, сходил на верхнюю палубу и встретил рассвет. А теперь вернулся и спасал друга от пинка смотрящего. Зяблик поднялся и сел, растирая лицо. Минувшая ночь урывками всплывала в памяти. Лицо Ворона, его вкрадчивый голос, нож, Покровительница… Покровительница!

— Ты чего лыбишься? — нахмурился толстый смотрящий, остановившись возле Зяблика. — Что, жизнь слишком прекрасна для тебя? Или бабу во сне увидал?

Ответить Зяблик не успел. Смотрящий отвернулся, отыскал кого-то взглядом среди копошащихся сонных людей и крикнул, указывая на Зяблика:

— Этого к лошадям. Распорядились.

Вот и присмотр Ворона. Не забыл, одноглазый, не обманул. Зяблик сжал губы и кивнул, стараясь не выказать недовольства. Смотрящему, судя по всему, хотелось проучить Зяблика за что-нибудь, но ни в лице, ни в позе его он не нашел ничего, заслуживающего взыскания, и пошел дальше, покрикивая, высматривая, все ли живы.

— Когда это ты успел? — вполголоса спросил Нырок.

Они остались одни, ждали своей очереди подняться на свежий воздух. Остальные смертники, сбившись в привычные группы, тянулись наверх, получать завтрак.

Зяблик быстро объяснил, как попался на глаза Ворону. Говоря, он смотрел себе под ноги. Нырок присвистнул:

— Эк его принесло-то не вовремя. Но ничего, перебесится, забудет.

Они двинулись к трапу, и Зяблик понял, что ничего особенно страшного с ним не произошло. Ворон мог точно так же распустить когти над любым другим, и от сердца отлегло. Что ж, уберет за конями, ничего страшного. Работа как работа, притерпится.

— А чего довольный-то такой? — легонько толкнул его локтем Нырок. — Как будто помиловали во сне.

Зяблик сообразил, что опять улыбается, и спешно натянул на лицо бесстрастное, чуть угрюмое выражение, какое носили все смертники. Они знали, что нельзя показывать своих чувств. Покажешь радость — отберут или изгадят. Покажешь печаль — расковыряют и уничтожат. Кругом — звери. Звери с птичьими именами.

— Подбодрил ты меня, Солнечный Мальчик, — сказал Зяблик. Рассказывать о Покровительнице он не собирался. Кем бы ни была — настоящей волшебницей, или сонным мороком, — она принадлежала лишь ему. Воспоминание о ночном касании холодных губ грело сердце.

Нырок хохотнул, услышав свое прозвище. Он единственный на этом корабле — кроме, быть может, капитана и команды — продолжал стоять службы Солнцу. Поднимался раньше всех, выходил на верхнюю палубу и встречал рассвет, шепотом читая молитвы. Лишь когда первый луч падал на него, Нырок улыбался и шел обратно. Спеша, чтобы никто не увидел его за этим занятием. Слухи все равно ползли, но слухи — это слухи. А увидь кто из Потерявших Судьбу, как заядлый вор поклоняется Солнцу, и не миновать травли.

— Куда собрался? — Смотрящий, выставив руку перед собой, остановил Зяблика. — Тебе ж сказали — к лошадям! Пока до блеска всё не вылижешь…

— А завтрак? — крикнул Зяблик срывающимся от возмущения голосом.

— Завтрак — вишь, какая штука, — вздохнул смотрящий, притворяясь сочувствующим. — Завтрак — он от запаха навоза может в обратку выскочить. И придется тебе не только дерьмо, но ещё и харчи убирать. О тебе заботимся, Зяблик. Ведро внизу, ступай, работай. Как закончишь — ко мне подойдешь. Усвоил?

— Усвоил, — буркнул Зяблик и поплелся к тщательно закупоренному ходу в трюмы. Спиной чувствовал взгляд Нырка. Друг сочувствовал ему, но разве он мог хоть что-то сделать? Разве его Солнце могло сделать хоть что-то? А Река здесь помогала другим — сильнейшим.

* * *

Зяблик родился и вырос в городе, и то, что царило внизу, называл зловонием. Деревенские лишь чуть морщили нос. Полторы сотни лошадей валили кучи целыми днями и ночами в закрытом помещении и недоуменно ржали, когда кто-либо к ним спускался. Будто хотели спросить, что всё это значит и когда закончится. Подвешенные на лямках, спускающихся с потолка, они бестолково перебирали копытами, но лишь вскользь касались подковами досок.

Зяблик обмотал лицо тряпкой, прикрыв рот и нос, чтобы хоть немного перебить запах. Взял помятое ведро и приступил к работе, стараясь не думать о том, что делает.

Надежда управиться быстро оставила Зяблика после первой ходки. Поднявшись наверх, он вывалил ведро за борт и украдкой огляделся. Редко доводилось улучить минутку, постоять на палубе, посмотреть на море, на корабли.

Во все стороны, сколько хватало глаз, тянулись и тянулись суда. На палубах суетились люди, ползали по мачтам, семафорили флажками, что-то передавая с корабля на корабль. Пучились от ветра разноцветные паруса — желтые, красные, синие, зеленые. Зяблик поднял голову вверх. Их паруса были черными. И много ещё таких черных пятен виднелось среди судов. Корабли смертников рассеяли, перемешав так, чтобы каждый шел в окружении. Чтобы в случае бунта можно было мгновенно потопить корабль залпами из пушек. Зяблик мог бы гордиться: слева от него шел самый главный корабль — корабль Князя Князей Торатиса. Поговаривали, что на этом же корабле двое вампиров. Хотелось бы их повидать, думал Зяблик. Узнать, с кем иметь дело там, куда плывем.

Говорили, что один из вампиров — мальчишка, а второму столько лет, что он ещё помнит, как вампиры правили всем миром. Сколько Зяблик ни вглядывался в корабль с красно-желтыми парусами, среди ползающих по нему людей он не замечал никого особенного, кого можно было бы назвать вампиром.

— Чего застыл? — Подзатыльник от смотрящего едва не сбросил Зяблика за борт. — Хочешь князю пожаловаться на жизнь горькую? Прыгай, плыви.

Зяблик вспомнил имя этого жирного, наглого вора. Здесь, на корабле, его звали Чибис. Склонив голову, Зяблик побежал с ведром обратно. Чибис! Лучше бы Павлином назвали. Хотя Павлин, говорят, есть на другом корабле.

Под конец работы в глазах у Зяблика темнело — и от вони, и от усилий. Спину ломило, хотелось завалиться на залитую солнцем палубу и с минутку полежать. Но Чибис оказался тут как тут.

— Дерьмо убрал? Теперь помой там всё, да чтоб блестело. Кони-то живые?

Зяблик молча кивнул в ответ и сбросил за борт ведро на веревке, чтобы набрать соленой воды. Краем глаза заметил Нырка, с преувеличенным усердием натирающего палубу. Слева и справа от него смертники занимались тем же самым. Заключенные рангом повыше сгрудились на корме, где, под руководством Орла, приседали, отжимались, поднимали друг дружку. «Заключенный не должен сидеть без дела, — в первый же день сказал им капитан. — Заключенный, у которого нет дела, — это заключенный, который думает. Но заключенный на корабле не должен думать. Он должен добраться живым до места и сделать то, чего от него ждут. Поэтому вас будут наказывать, и наказывать сурово за безделье и за убийства. Никто никого не убивает, ясно? За каждое убийство я лично отхлещу кого-то своей любимой плеткой. А потом оставлю болтаться на рее под ярким солнцем вверх ногами. Но я так поступлю не с тем, кто убил, а с самым главным смотрящим. Угадайте, что он потом с вами сделает. И не получит за это никакого взыскания». С этими словами капитан указал на Ворона, и по толпе заключенных пронесся ропот. О Вороне ходили легенды. У Ворона не было имени. Его звали Вороном задолго до того, как он угодил за решетку.

Ещё с десяток ходок туда-сюда с полным ведром. Закончив, Зяблик снял с лица повязку и глубоко вдохнул, стоя среди лошадей. Не то привык, не то правда — навозом почти не пахнет. Тихонько поставив ведро в углу, Зяблик поднялся на верхнюю палубу. Был соблазн завалиться на нижней и вздремнуть. Но если найдут так — мытьё конюшен сказкой покажется. А наверху всегда можно затеряться, найти себе какое-нибудь дельце, или его видимость.

Я присмотрю за тобой.

Зяблик споткнулся о ступеньку, когда корабль качнуло на волне. Ворон. Ворон никогда не говорит ради красного словца. Зяблик чувствовал его взгляд сквозь доски палубы. Зоркий единственный глаз, от которого не спрячешься.

Но что если поговорить с ним, объяснить, зачем нож? Что ему, жалко, что ли, будет? Ну, не вернет, так хоть простит, забудет, отвернется. Ворон ведь человек, а с любым человеком можно найти общий язык.

Окрыленный этой мыслью, Зяблик пошел наверх. На палубе продолжалась обычная ежедневная суета. Команда что-то непонятное делала с канатами, парусами, поднимали флаги. Заключенные занимались кто чем. Снова Зяблик увидел Нырка — он натирал палубу, кажется, в том же самом месте, прекрасно сознавая, что в его действиях нет ни малейшего смысла. А мрачная фигура Ворона маячила за его спиной. Ворон стоял у левого борта, заложив руки за спину, и смотрел куда-то — не то на корабль Торатиса, не то дальше — за горизонт.

Пригнувшись и съежившись, стараясь стать как можно более незаметным, Зяблик двинулся к нему. Палуба мерно покачивалась под ногами. Поначалу, когда плавание только началось, многих тошнило от этой качки, от самого осознания, что нет твердой земли под ногами. Теперь привыкли. Корабль стал домом.

Зяблик обогнул Нырка по широкой дуге, чтобы тот не вздумал переброситься словом, не привлёк внимания. До неподвижной фигуры Ворона несколько шагов. Зяблик пошел быстрее и… со всего маху врезался в жирное брюхо Чибиса. Корабль как раз качнулся, и Зяблик, взмахнув руками, упал.

— Одурел? — Чибис смотрел на него сверху вниз, не опуская головы. — Соображаешь, к кому подкрадываешься?

Про этот обычай заключенных — никогда не подходить сзади — Зяблик забыл. Считалось, что с добрыми намерениями можно подходить только прямо, спереди, глядя в глаза. А если подходишь сзади — значит, напасть хочешь. За такое человек, к которому подходишь, мог и убить. Поэтому когда такие, как Ворон, не хотят говорить, они поворачиваются спиной, и никто в здравом уме к ним не сунется. Кроме глупого маленького Зяблика.

— Мне поговорить нужно, — промямлил Зяблик.

— Поговорить с Вороном? — скривился Чибис. — Сомневаюсь. Тебе нужно драить палубу, если хочешь заработать обед.

Вспомнив про упущенный завтрак, Зяблик сглотнул слюну. Зловонные конюшни забылись, и аппетит вернулся. Но отступать просто так Зяблик не собирался. Не с Чибисом ему нужно было решать, а с Вороном, и только с ним.

— У меня с ним дело, — упрямо заявил Зяблик, вставая.

— Подумал, что сказал? — Чибис упер в Зяблика злобный взгляд. — Если я сейчас спрошу, и он не подтвердит — что с тобой сделать?

Зяблик мысленно заорал в отчаянии. Никогда, за всю жизнь он не запомнит всю эту арестантскую премудрость. «У нас с ним дело» — значит, что вместе собираются что-то украсть, или убить кого-то, или ещё какую-то гнусность сделать. Ничего другого «делом» не называют.

Краем глаза Зяблик заметил, что Нырок смотрит на них, притворяясь, будто отжимает тряпку.

— Ночью Ворон отобрал у меня нож, — сказал Зяблик, пытаясь выдержать взгляд налитых кровью глаз Чибиса. — Я хочу поговорить об эт…

Договорить ему помешал кулак Чибиса. Удар был сильным, как и следовало ожидать. А вот такой скорости от этой туши Зяблик не ждал. Покатился по палубе, не соображая, где верх, где низ. Остановился, врезавшись спиной в надстройку. Трясущейся рукой провел под носом — на пальцах осталась кровь.

Тень упала на Зяблика. Послышался голос Чибиса:

— Ты — отребье, и никакого ножа тебе не полагается. Будь тебе положен нож, ты бы его не потерял, а потерял — значит, нож у тебя был по ошибке. Теперь берешь тряпку, ведро и замываешь все то дерьмо, что тут развел.

Зяблик увидел дорожку кровавых капель и хлюпнул разбитым носом.

— Понял меня, или тебе руку сломать, чтоб работалось веселее? — наклонился над ним Чибис. — Или ногу, чтоб прыгал смешно? Давай-ка я для начала сломаю тебе палец.

Чибис потянулся к руке Зяблика, но тут на плечо ему легла чья-то рука.

— Спокойно, — прохрипел страшный голос Ворона. — Он понял тебя, больше не будет.

— Да я только… — возразил Чибис.

— Не марайся, — приказал Ворон. — Время не то. — Он кивнул в сторону капитанской каюты, и Чибис отступил. Вместе, говоря о чём-то, они ушли прочь.

«Надо же, со спины ведь к нему подошел, — с обидой думал Зяблик. — Этим, значит, всё можно, а мне…»

— На.

Зяблик вздрогнул. Рядом с ним стоял Нырок и протягивал почти чистый платок.

— Держи! — Нырок нетерпеливо тряхнул платком. — Останови кровь и начинай мыть. Дурак…

4

На воле Зяблик привык к тому, что завтрак бывает рано утром, потом — полдник, следом за ним — обед, и уже глубоким вечером, перед сном — ужин. Сидя в камере, он был в таком ужасе, что не замечал, как и когда его кормят, не всегда даже хотелось есть. А здесь, на корабле, аппетит вернулся. И здесь Зяблик с возмущением выяснил, что в день ему полагается лишь два приема пищи: завтрак и обед. Первый — рано утром, как на воле, а второй — поздним вечером, перед сном.

«На сытое брюхо заключенный работает с ленцой, — говорил капитан в первый день. — Сытый заключенный может сделать глупость от сытости. Поэтому жрать вы будете лишь столько, сколько необходимо, и тогда, когда нужно. Утром — чтобы не сдохнуть на работах, и вечером — чтобы не сдохнуть во сне. Если вам, птички мои, это не нравится, так летите во вчерашний день и не попадайте в казематы».

Оставшийся без завтрака, Зяблик не умер. Они с Нырком драили палубу, пока Солнце не перевалилось за зенит. Тогда о них вспомнил Чибис и пинками погнал на нос корабля — чинить какую-то доску. Им выдали молотки и гвозди, и друзья, не сговариваясь, наколотили в палубу гвоздей раз в десять больше, чем нужно. «Для надежности». Потом просто сидели, смотря с умным видом на палубу. Рулевой, положив руку на штурвал, глядел на них с явным презрением, но молчал — и на том спасибо.

— А ты вампиров видел? — спросил Зяблик.

Остатки хорошего настроения, принесенного Покровительницей, давно рассеялись без остатка, и Зяблик потянулся к другу в поисках беседы.

Нырок покачал головой, полируя большим пальцем шляпку утопленного в дереве гвоздя.

— Вампиры — порождение Реки, — сказал он. — Ни к чему их видеть.

— Но нам ведь сражаться за них…

— Сражаться! — горько усмехнулся Нырок. — Ты посмотри, как нас держат. И посмотри, как живут воины на других кораблях. Правда думаешь, что нам дадут оружие и доспехи, обучат фехтованию?

Зяблик именно так и думал, но промолчал. Этому его успела научить жизнь на корабле: молчать вместо того, чтобы говорить глупости.

— На убой нас пошлют, — вздохнул Нырок. — И остальных тоже. Если кто выживет, так это Ворон и такие, как он.

Нырок взял ещё один гвоздь и со злой силой вогнал его в палубу в совершенно неподобающем месте. Потом поднял голову и, сощурившись, улыбнулся Солнцу, будто против воли растянул губы.

— Ты не поклонился Реке, Зяблик?

Зяблик вздрогнул и мотнул головой. Рук он не резал, не пускал себе кровь, принося эту жертву Реке.

— Это правильно. Говорят, по поверьям вампиров, после смерти человек отправляется на Ту Сторону Алой Реки, и она становится чуть сильнее. А мы полетим к Солнцу и сделаем сильнее его.

Зяблик молчал. Он не хотел никого делать сильнее. Он хотел жить, хотел вернуть свою по глупости утраченную жизнь.

Нырок был вором. Он попадался бессчётное число раз. Отделывался плетьми, иногда проводил в каземате месяц-другой. Но в последний раз ему сказали выбирать: либо отрубят правую руку, либо — пожизненное. Нырок был из тех, кто предан Солнцу и знает о нем всё. Нырок не боялся боли, не боялся остаться калекой. Но он верил в то, что любое членовредительство — это кровавая жертва Реке, приносить которую он не намерен. Нырок выбрал пожизненное. И Зяблик до сих пор не мог понять, как мог человек, чья вера сильнее, чем у жреца сурии, сделаться вором.

— Скучаете? — выскочил откуда ни возьмись Чибис. — Отчего не позвали? Там целая прорва канатов, которые нужно перемотать и доложить о малейшей прорехе. Докладывать мне, я передам команде. Бегом, бегом, бегом!

Лишь ближе к закату над ними сжалились и «позволили отдохнуть» — выгнали на корму весь молодняк и заставили отжиматься до потери сознания. Зяблик, падая на палубу, не в силах ещё раз выпрямить трясущиеся руки, чувствовал, что жизнь из него уходит. Нырок был прав.

— Э, ты уснул? — гаркнул над ухом Чибис. — Или руки устали? Так ты о бабах подумай, глядишь, и без рук отжиматься получится.

Вокруг Зяблика разразился хохот. Зяблик, стиснув зубы, уперся в палубу и заставил себя выжать ещё раз.

Я не выдержу, не выдержу больше ни дня здесь.

И тут Зяблик вспомнил Покровительницу. Если придет ночью это волшебное существо, то он выдержит ещё один день. И ещё, и ещё, и ещё.

Зашло, наконец, неумолимое Солнце, и заключенные вернулись на нижнюю палубу. Разговоров почти не было слышно, все вымотались и хотели поесть и поспать. Вот, наконец, спустился по ступенькам огромный лоснящийся Чибис, помахивая половником. Следом за ним, пригибаясь под тяжестью огромного котла, плелся безымянный заключенный. Если он споткнется, еду придется слизывать с пола, так уже раз случилось. Потом незадачливого носильщика лупили половину ночи, но и это послужило слабым утешением голодным мужикам.

— Подходить по одному, — гаркнул Чибис. — Не толпиться. Увижу толкотню — унесу обратно.

Странно, думал Зяблик. С чего это Чибис встал на раздачу? Обычно кого-то из них назначают, а Чибис лишь присматривает вполглаза. Сам-то он, как Ворон и Орёл, и остальные серьезные зэки, убийцы, разменявшие не один десяток жертв, и просто высоко стоящие в иерархии воры, ел на средней палубе. Там у них были мягкие тюфяки, еда получше, и порой, говорят, перепадало даже вино.

Сегодня из котелка тянуло гороховой похлёбкой. И после стольких дней ухи Зяблик едва не подавился слюной. Влез в очередь впереди Нырка, случайно задев его плечом, почти оттолкнув. Нырок подчинился, встал сзади. Зяблик хотел извиниться, но не мог отвести глаз от вкусно пахнущего котла. И потом, разве Нырок не понимает? Он, Зяблик, остался без завтрака, ему сейчас хуже всех. У него даже деревянная миска в руках дрожит, и как он будет подносить ложку ко рту — сам пока не знает.

Целая жизнь пролетела, пока дошла очередь. Зяблик, давясь слюной, протянул миску. Он не сразу понял, что ему что-то говорят.

— А? — поднял он взгляд на сытую рожу Чибиса.

— На! — рявкнул тот. — Не задерживай. Плохо работал, говорю. Завтра подходи.

И, прежде чем Зяблик успел что-то сказать, Чибис пнул его в грудь. Легкий, истощавший Зяблик кубарем улетел к борту под сдержанное хихиканье заключенных. В полный голос хохотал только Чибис. Остальные либо ели, либо пожирали взглядом еду. И все слишком устали, чтобы злорадствовать.

Зяблик плакал, прижимая к груди пустую миску. Не соображая, что делает, он поднес её ко рту и принялся глодать край. Дерево впитало отголоски вкуса ухи, и вскоре Зяблику померещилось, будто он ест.

— Дай сюда, — вырвал кто-то у него миску.

Зяблик дернулся, но замер, увидев, как в миску его льется густая похлебка. Нырок щедро отполовинил ему от своей порции. При этом он сидел спиной к Чибису, закрывая от него то, что делал.

— Ешь быстро, не светись, — шепнул Нырок, и сам отправил в рот ложку. Знал, что если Чибис увидит, то и у него пайку отберёт, не только у Зяблика.

Зяблик набросился на еду. Мало, до обидного мало, но — куда лучше, чем ничего. Вылизав дочиста миску, Зяблик почувствовал, как на место отчаяния приходит злость.

— Я поспрошал, — шепнул меж тем Нырок. — Завтра-послезавтра с тебя слезут. Ты, главное, веди себя смирно. В глаза не смотри, не дёргайся, подчиняйся.

Завтра-послезавтра Зяблик так бы себя и повел, без подсказки. Но теперь, когда в желудке переваривалась горячая еда, он не мог унять злости. «Я им покажу, — думал он. — Они у меня ещё посмотрят!».

Что покажет, что посмотрят, и кто «они» — об этом Зяблик старался не думать. Ему казалось, что от одного храброго злого взгляда враги разбегутся. Но это будет завтра, завтра. А сегодня — пора спать.

5

Ночь укутала заключенных одним на всех покрывалом, и вскоре стихли шепотки, перестали ворочаться измученные тела. Зяблик не спал, прислушиваясь к дыханию спящих. Внутри него всё то горело, то схватывалось льдом. О сне не могло быть и речи.

«Надо, надо поспать, — шептал голос разума. — Как ты выдержишь завтра такой же кошмар, если ещё и не выспишься? Завтрака опять не будет, а на верхней палубе Нырок не сможет с тобой поделиться». И Зяблик закрывал глаза, начинал считать вдохи и выдохи, но холодная ярость разгоралась внутри, и его начинало трясти. Дыхание становилось резким, прерывистым, а глаза без толку пялились в темноту.

Может быть, Покровительница лишь померещилась ему. Может быть, зря он сейчас надеется, ждёт. Может, не стоит и думать об этом, а лучше ещё разок постараться уснуть, и тогда она привидится снова.

Как будто холодком повеяло в помещении, где ветру взяться было неоткуда. Зяблик содрогнулся, и в следующий миг ощутил прикосновение. Легкое, почти неразличимое — губы скользнули по шее, потом укол и — блаженство. Зяблик тяжело выдохнул в темноту. Какое, должно быть, глупое, блаженное выражение сейчас на его лице! Веки стали смежаться. Но вдруг сладкий «поцелуй» прервался, и Зяблик услышал ласкающий ухо шепот:

— Тебя лишили еды? Тебя обижали?

Его затрясло. Воспоминания об обиде, о злости рвались из глубины души, но тело Зяблика превратилось в кисель, оно не могло не только вскочить, сжать кулаки. Оно не могло даже заставить сердце биться чаще. Дремота тянула Зяблика на дно, но он всё же разлепил губы и шепнул:

— Да.

— Нехорошо, — прошептала она. — Ты должен есть. Скажи мне их имена. Из-за чего тебя обижают?

Зяблик ощутил себя смертельно уставшим путником, стоящим у начала долгой дороги. Немыслимо сделать и шаг, а от него ждут путешествия. Назвать имена… Рассказать про нож…

Но оказалось, говорить не обязательно. Покровительница опять коснулась губами его шеи, снова почти неразличимый укус пронзил тело сладкой болью, и Зяблик ощутил удивительное. Он словно воочию увидел Чибиса, нагло улыбающегося рядом с котлом, а потом он вытянулся, исказился и, будто струйка неопределенного цвета, утёк к Покровительнице. А вместе с ним утекла и боль, которую он причинил. Потом появился Ворон, прячущий в складках одежды его нож.

Я присмотрю за тобой.

И сам Ворон, и его слова улетели вслед за Чибисом. Зяблик едва слышно застонал, когда «поцелуй» закончился, но тут же Покровительница наградила его настоящим — коснулась губами лба.

— Спи. Завтра всё будет хорошо.

Как ни сказочно было это обещание, Зяблик ему поверил. Ведь сама Покровительница была сказкой. Непонятной, но прекрасной. Зяблик засыпал, мысли путались, но одна из них сияла, будто написанная золотыми буквами на покрывале ночи: «Теперь Покровительница присмотрит за мной».

6

Выспаться не получилось. Крики, топот ног, возбужденные голоса. Зяблик с трудом разлепил веки. В чем дело? Ведь побудки ещё не было.

От лестницы растекался жидкий керосиновый свет, в котором метались тени. Зяблик сощурился и увидел, что место Нырка пустует.

«Убийство», — услышал он.

«Прямо на верхней палубе», — услышал он.

Зяблик вскочил. Ноги подкашивались, качка, слабость и дурнота едва не повалили его обратно. День без еды сказывался, но Зяблику казалось, что это не всё. Что-то ещё вытянуло из него силы, что-то, о чем он пока не хочет и думать. Сейчас нужно думать об убийстве, прямо на верхней палубе. И о том, что Нырка рядом нет.

Зяблик побежал к лестнице, взлетел на среднюю палубу. Оглядываться нет времени. Он лишь заметил, что тюфяки старших пустуют. Увидел бочонок из-под вина, учуял запах настоящего мяса. Но всё это — мимоходом. И лишь потом, вспоминая, Зяблик удивился тому, как разглядел всё это в полумраке, как учуял крохотную нотку запаха в царящем на корабле зловонии. Впоследствии Зяблику пришлось немало узнать о себе и не только о себе. Сейчас же он нёсся на верхнюю палубу, подгоняемый сложной смесью чувств.

Ему хотелось увидеть труп, как и любому человеку хочется увидеть нечто страшное и отталкивающее, чтобы потом говорить себе: «Ну, у меня-то всё ещё не так плохо». Ему хотелось убедиться, что это — не Нырок. Ему хотелось, чтобы это был Нырок, и он представлял, как оплачет друга. Хотелось посмотреть, как Ворона повесят на рее вниз головой и отходят плетьми. Хотелось, чтобы такого не случилось.

Ещё одна лестница, верхняя палуба. Здесь не пришлось долго думать, куда бежать. Толпа собралась у левого борта, и оттуда же доносился зычный голос капитана:

— Я что, мать вашу, недостаточно понятно объяснил? Вы, засранцы, слишком расслабились? Если вы думаете, что можете здесь спокойно решать свои дела, то жестоко ошиблись. У вас нет никаких дел. Вы, помои, можете лишь гнить и вонять. Этим и занимайтесь, если не хотите, чтоб я пригласил на корабль солдат. Будете засыпать, наслаждаясь наконечниками копий в задницах. А теперь — кто это сделал? А? Кто этот сукин сын? Выходи сюда задницей вперед, потому что я собираюсь жестоко тебя покарать за то, что ты рылся в княжеских помоях!

Зяблик рванулся сквозь толпу. Думая, что он собирается сдаться, его пропускали, удивленно приподнимая брови. Но Зяблик, оказавшись в первых рядах, замер. У борта лежал в сером утреннем полусвете Чибис. Его лицо, выражающее нечто среднее между ужасом и восторгом, смотрело в небо. Крови не было. Если не считать царапин на груди и огромном животе.

Капитан стоял у головы трупа, сунув руки в карманы брюк. От заключенных его отделяли вооруженные матросы, но уже было очевидно, что бунтом не пахнет. Все заключенные с удивлением смотрели на Чибиса.

— А может, он сам? — предположил кто-то. — Гля, рожа какая. Вышел отлить за борт, огляделся, увидел, красотища какая, вот и подох на радостях.

Неуверенный смех прокатился по толпе. Капитан поднял голову, посмотрел в сторону шутника.

— Оборжаться, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — Ворон! Сюда выйди.

Как будто тень отделилась от толпы и выплыла вперед. Ворон остановился у ног Чибиса, равнодушно глядя единственным глазом на мертвеца.

— Как будешь оправдываться? — рыкнул капитан.

Ворон молча опустился на колено, приподнял голову Чибиса, потом — его тяжеленную тушу, заглянул под спину. Встав, пожал плечами:

— Его не зарезали и не пристукнули, никаких следов. Не будь царапин, было бы похоже, что помер сам. Но его исцарапали. Людей, которые могут убить, не оставляя следов, на борту нет. Я бы знал.

Ворон посмотрел на капитана. Тот сплюнул за борт.

— Волшебство! — крикнул он. — Это, мать её, русалка выскочила из моря и высосала из этого бугая душу, так?

В этот раз смех был более дружным и громким. Не смеялись лишь трое: Зяблик, Ворон и капитан.

— Может, и так, — сказал Ворон, когда смех утих. — А может, правда сам помер. Бывает такое. Шёл-шёл человек, вдруг упал и помер. Кто уж разберет, что там внутри него приключилось.

— А царапины? — не отставал капитан.

— Русалка в страсти расцарапала! — выкрикнул давешний шутник. — Эх, мне б так помереть! Всё лучше, чем на чужбине с неведомой бедой рубиться.

— Трупы царапать нам не запрещали, — мрачно изрёк Ворон. — Это письмена ведь? Прочтете? Сам-то я научиться не удосужился.

Капитан обошел тело, встал рядом с Вороном, взмахом руки велев команде оставаться на месте. Предрассветные сумерки становились светлее, и теперь Зяблик тоже видел, что царапины на Чибисе складываются в письмена.

— «Живёт он очень много лет, но, несмотря на возраст, чёрен, хранитель тайн, предвестник бед, мудрейший и коварный… Верни чужое, моего не тронь». Чушь какая-то. Я бы даже с перепоя такого не написал. За борт тело! Пока терплю, Ворон, но если ещё одна такая загадочная смерть — ты помнишь, что я обещал.

Двое матросов подступили к трупу, но Ворон каркнул:

— Погодите! — и они остановились.

— Что, оплакивать будешь? — хмыкнул капитан.

— Осмотрю. Сброшу сам. Не тревожьтесь.

Капитан, цокнув языком, посмотрел через борт на княжеский корабль.

— Там вампиры, а они, бают, глазастые, — пробормотал он в задумчивости и обратился к Ворону: — Нам тут разборки не нужны. Куском не скидывай, порежь и заверни во что-нибудь. Пусть думают — мусор выбрасываем.

Сделав знак команде следовать за ним, капитан удалился. Ворон присел опять возле трупа. Теперь он исследовал его шею, ощупывал, поворачивая мёртвую голову туда и сюда. Заключенные расходились, не желая, видимо, смотреть, как Ворон разделает труп. Только Зяблик всё ещё стоял, завороженно глядя на Чибиса и нависшего над ним Ворона.

Вот пальцы Ворона остановились, нашли что-то. Он замер. Потом медленно повернул голову, и Зяблик встретил его мрачный взгляд. Другой раз он бы отвернулся, а то и вовсе убежал, но сегодня… Сегодня он улыбнулся Ворону.

Зяблик знал загадку, написанную на брюхе Чибиса, и догадался, что это — «моё» и «чужое».

— Моя Покровительница присматривает за мной, — сказал он и, развернувшись, пошел к корме, чувствуя, как бешено колотится от восторга сердце, как сверлит спину взгляд Ворона. Кто бы мог подумать, что на корабле, идущем в никуда, в окружении смертников можно чувствовать себя счастливым.

7

Будь на корабле обычные люди, убийство всколыхнуло бы их надолго. Все другие разговоры бы иссякли на день, а то и на неделю. Но для преступников, многим из которых приходилось не только видеть, но и делать трупы, ничего особенного в произошедшем не было. Только интересно, кто же это так чисто сработал. Но и этот вопрос отступил, когда толпа зевающих заключенных, скитаясь в ожидании завтрака, обнаружила на корме Нырка. Он замер, стоя на коленях на подстеленном коврике и, обратив лицо с закрытыми глазами к оставшемуся далеко позади Востоку, ждал первого луча.

— Вот оно как! — выкрикнул Кречет, не веря в такую лакомую добычу. — Други, да он, кажется, улететь хочет. К Солнышку, мать его.

В голосе Кречета, помимо издевки, слышалась злость на человека, который осмелился сохранить истинную веру. Как будто в грязный вонючий вертеп, где все, плюхаясь в грязи, наливаются дешевым пойлом, вошел вдруг чистый, хорошо одетый человек и спросил кувшин воды.

— Хочет, да! — подтвердил Сокол. — Я слыхал, рулевой кому-то сказывал, что они с Зябликом трепались про такое. Мы, мол, все в Реке потонем, а они — к Солнцу полетят.

Нырок не шелохнулся, не взглянул на задирающих его обозленных людей. Быть может, только челюсти его сжались крепче.

— Надо перышки почистить, — решил Бекас. — Дело-то серьёзное, к Солнцу лететь.

Он первым подошел к Нырку и пнул его в плечо. Нырок качнулся, но продолжал сидеть. Бекас сжал кулаки и, подзуживаемый насмешками товарищей, пнул сильнее, на этот раз — в голову.

Нырок повалился на палубу, тут же поднялся и сел как прежде. Даже улыбнулся. Наверное, думал в этот миг, что рад испытаниям, которые лишь закалят его веру.

— Ты помой его, — хохотнул Кречет. — Сразу встрепенется.

Бекас, наклонившись, харкнул в лицо Нырка.

— Да кто ж так моет! — поморщился Кречет и отстранил друга. — Глянь, как надо.

Встав позади Нырка, он принялся развязывать тесьму на штанах. Его поддержали смехом.

— Ой, кажется, дождь пойдет! — проорал Кречет. — Всё небо в тучах, не дождемся Солнышка-то…

Все, затаив дыхание, смотрели на Нырка, ждали, как изменится его лицо, когда по нему потечет вонючая моча. Поэтому не заметили, как подошёл Зяблик.

Зяблик не просто так шатался. Он знал, где найти друга, и шёл к нему, обеспокоенный. Обычно в такое время все ещё спали, разве что кто-нибудь из команды делал обход. Чем занять толпу заключенных, никто и днем-то не знал, поэтому до свету их не будили. И Нырок, упорный в своей вере, мог в тишине и одиночестве встретить первый луч и уйти, не показавшись никому на глаза.

Но убийство подняло всех, и корабль ожил раньше обычного. Об этом и думал Зяблик, шагая к корме. Сердце его, только что трепещущее от восторга, болезненно сжалось, когда Зяблик увидел десяток заключенных, собравшихся вокруг кого-то, молчаливого и беззащитного. Он услышал слова Кречета про дождь и сообразил, что к чему. Этого он допустить не мог.

— А ну, отстали от него!

Зяблик сам поразился тому, как прозвучал его голос, обычно тонкий и смешной. Сейчас он прогремел, будто раскат грома, и все повернулись. Даже Кречет, торопливо завязывая штаны, уставился на Зяблика. Но быстро сообразил, кому принадлежит этот голос, и руки его замерли.

— Ошалел, что ли? — фыркнул Кречет. — Иди проспись! А то сам под дождик попадёшь.

Остальные смотрели зло, с вызовом, и Зяблик понял, что этой выходки ему не забудут и не простят. Мало было воронского «присмотра», теперь ещё и эти начнут поколачивать. Оставалось два пути — вверх и вниз. Зяблик, сжав кулаки, принялся карабкаться вверх.

— Если я под дождик попаду — ты рядом с Чибисом ляжешь, — сказал он.

— Ты, что ли, душу у него высосал? — усмехнулся Бекас. — Мы тебя тогда в Русалку переназовём. Работы прибавится, мне первому показывать будешь.

Зяблик вспомнил шёпот. Вспомнил прикосновение холодных губ к шее.

— Покровительница тебе покажет, — улыбнулся он Бекасу.

Улыбка вышла страшноватой, Зяблик и сам это почувствовал. Воспоминание о Покровительнице наполнило его душу спокойной уверенностью и холодной страстью. Зяблик не ведал, что именно это чувство до него испытывали сотни и тысячи людей, именуемых фаворитами вампиров. Но в этот самый миг он догадался назвать вещи своими именами. Сначала произнес это мысленно и, не найдя в сердце ужаса — только сладкую истому — повторил вслух:

— Она — вампир, и она меня защищает.

Бекас, Сокол и Кречет, как и все остальные, расстроенные закончившейся забавой над Нырком, заключенные, слышали сказки о вампирах. Знали, что сказки стали явью, и что двое из этих непонятных тварей ответственны за их поход на Запад. Знали, что на Западе вампиры почти уничтожили людей, и поэтому необходима война. Но вот чего они никогда не слышали, так это чтобы вампиры защищали тюремных птенцов.

На Зяблика двинулась хмурая толпа. Он стоял, мелко дыша от страха, и прикидывал, как сильно его изобьют, и сможет ли он после такого работать. Зяблик не сомневался, что Покровительница отомстит, но это будет после. Днём он почти не ощущал её силы, только слабое присутствие где-то в недрах корабля.

Кречет шёл первым, разминая кулаки. Он уже занес руку для удара, когда вдруг замер и уставился на что-то за левым плечом Зяблика. Остальные тоже остановились.

«Покровительница!» — возликовал Зяблик и быстро обернулся, надеясь увидеть свою возлюбленную… Но увидел Ворона. Одноглазый убийца подкрался, как всегда, незаметно.

— Разбежались, — процедил он сквозь зубы.

— Ворон, да ты слышал, что он брешет? — возмутился Кречет. — За такие слова…

— Пальцем его не тронешь, если шкура дорога, — перебил Ворон. — Всех касается.

Он положил руку на плечо Зяблика и улыбнулся:

— Малыш теперь под моей защитой. Пока. Разбежались, сказал.

И заключенные, переварив услышанное, прыснули в разные стороны. А Ворон подтолкнул Зяблика:

— Иди к своему другу. Ты ведь к нему шёл.

Зяблик, не чуя под собой ног, шагнул вперед. В этот миг край Солнца появился над горизонтом, и коленопреклоненную фигуру Нырка озарило сияние. Он расправил плечи и, казалось, вдохнул первый луч. Встал, поклонился светилу и свернул коврик.

— Эй! — шепнул Зяблик, оглядываясь. Ворон отошел в сторону, они остались одни. — Ты слышал? Нам теперь…

— Нам? — в полный голос переспросил Нырок, не глядя на Зяблика.

— Ну, в смысле, мы…

— Какие «мы», Зяблик? — Теперь Нырок смотрел ему в глаза, и взгляд его жёг душу. — Нет больше «мы».

Впервые Зяблик чувствовал от друга холод отчуждения.

— Но почему? — воскликнул он. — Почему? Ты ведь слышал!

— Слышал, — кивнул Нырок. — Всё до последнего слова слышал.

— И что? Ты хотел, чтобы этот… — Зяблик грязно выругался, чего раньше никогда не позволял себе в присутствии друга. — Что бы он отлил на тебя?

— Если бы этим я мог вернуть тебя…

— Но я здесь!

— Нет, — покачал головой Нырок. — Ты поклонился Реке.

— Неправда!

— Кто твоя Покровительница?

Зяблик промолчал. Нырок кивнул и прошёл мимо Зяблика. Тот обернулся ему вслед, но встретил лишь насмешливый взгляд Ворона.

— Добро пожаловать в мир сильных, — каркнул тот.

Зяблик остался в одиночестве на опустевшей корме. Солнце всходило, и лучи его резали глаза.

8

Новости и слухи разлетались по кораблю стремительно. Уже когда расселись на палубе к завтраку, вокруг Зяблика образовался широкий круг. Одни побаивались, потому что слышали историю с Покровительницей. Другие опасались, потому что до них долетели слова Ворона: «Малыш теперь под моей защитой». Третьи, судя по взглядам, прикидывали, нельзя ли с Зябликом подружиться и выгадать чего полезного. Но эти не торопились. Они знали, что когда кто-то стремительно взлетает, он нередко ещё быстрее падает, увлекая за собой тех, кто подошел слишком близко. А ещё знали, что в далеком детстве остались те времена, когда можно было просто подойти и предложить дружить. Теперь нужно что-то предложить, доказать, что дружба с тобой — полезна.

Пока же Зяблик оставался в одиночестве. Его это полностью устраивало, если бы не два огорчающих обстоятельства. У него не было ножа, чтобы вырезать картинку. У него не было друга, которому можно было бы на это пожаловаться. Нырок сидел, скрестив ноги, поодаль. Зяблик видел, как Кречет, проходя мимо, пнул его миску, и добрая половина похлебки выплеснулась в лицо Нырку. Тот замер на мгновение. Потом, отерев лицо, посмотрел на Солнце и силой заставил себя улыбнуться, как делал всегда.

Зяблик отвёл взгляд. Зачем нужна такая вера, если сам себя заставляешь радоваться? Другое дело — Покровительница. От одной мысли о ней внутри становится так хорошо. Вот оно, настоящее чудо. А Солнце… Что оно, как не глупый жаркий шар, которому ни до кого нет дела? Крутится себе да крутится, то зайдет, то взойдет.

Шум выливаемой воды привлек внимание Зяблика. Он повернул голову и увидел Орла, стоящего с пустым ведерком над мокрым Нырком. Орёл занял место Чибиса. Он, крепкий, мускулистый вор, был вторым на корабле после Ворона, но до сих пор его обязанности ограничивались проведением тренировок с самыми сильными из заключенных. С теми, кому, может, действительно дадут на Западе оружие и доспехи. Говорили, что Орёл служил в княжеской гвардии, но вылетел оттуда за пьяный дебош. Сразу покатился по наклонной, несколько раз попался на воровстве, а под конец зарезал двоих стражников, пытавшихся его задержать. Тут-то судья и вынес приговор: пожизненное заключение. Служба в гвардии спасла Орла от виселицы и топора палача.

— Чистота должна быть на корабле! — Орёл отшвырнул ведро к борту. — Ты, смотрю, поел? Хватай щётку, приводи палубу в порядок. Как закончишь — дуй в трюмы, сегодня на тебе лошади, Солнечный Мальчик.

Зяблик не успел отвернуться, встретил-таки взгляд друга. Покраснел, сделал вид, будто не заметил. Откуда Орёл прознал это прозвище?! Может, сам выдумал, конечно — не так уж сложно. А может, подслушал кто. Да только для Нырка теперь всё так, будто это Зяблик его подставил.

А ведь так и есть. Не пожалуйся он Покровительнице, не погиб бы Чибис. И Нырок бы незамеченным закончил свое стояние на корме. Они бы остались друзьями. Зяблика бы помурыжили, да оставили. А теперь он вскарабкался на какую-то продуваемую всеми ветрами площадку и сидит там, в одиночестве, ёжась от холода.

Зяблик решительно зачерпнул ложкой похлёбку. Нечего страдать без толку! Отстали от тебя? Отстали. Боятся? Боятся. Вот и радуйся, пока можешь! Достаточно уже по углам ползал, стараясь на глаза никому не попасться. Сами все это заслужили.

Кроме, конечно, Нырка…

— Как нужно отвечать, когда старший обращается? — Орёл, склонившись над Нырком, орал, брызгая слюной.

— Есть, привести палубу в порядок! Есть, лошади! — отозвался Нырок.

— То-то же, — буркнул Орёл, явно недовольный, что Нырок сходу распознал, что от него требуется. — Ты, говорят, пташка ранняя. Значит, мало устаёшь. Посмотрю, что можно для тебя сделать.

Зяблик изо всех сил старался не смотреть в их сторону и встретил взгляд Ворона. Он хищной черной птицей шел к борту, чуть согнувшись под тяжестью чего-то, завернутого в холщовую материю. Зяблик знал, где она лежит, потому что сам тысячу раз ходил туда, оторвать новую тряпку.

Два больших свертка полетели в море, и Зяблик похолодел. Чибис отправился в последнее плаванье.

Ворон ушёл и вернулся со свертками полегче. Один, два, три, четыре… Похлебка не желала лезть в горло, ложка тряслась в руке. А больше никто не смотрел на Ворона, все вычищали свои миски. Разве что Орёл всё видел, но этот лишь ухмылялся каким-то своим мыслям.

Ворон подошел к Зяблику, отряхивая руки, как человек, хорошо потрудившийся.

— Я там намусорил, — сказал, будто извиняясь. — Прибраться бы. Мне-то, сам понимаешь, не по чину.

Зяблик представил залитое кровью помещение и чуть не упал. Нет, ни за какие блага он туда не войдёт больше! Лучше — за борт и утонуть.

— Понимаю, — осклабился Ворон и повернул голову. — Орёл! Скажи юнге, пусть зайдет на склад. Вымыть надо, пока не впиталось.

Орёл кивнул и тут же отвесил пинка Нырку, который вернулся со щёткой:

— Медленно шевелишься! Бегом на склад, чтоб через десять минут там блестело всё!

Зяблик пропихнул в горло последнюю ложку похлебки. Вокруг него уже вставали, попытался встать и Зяблик.

— Куда? — Тяжёлая рука Орла, опустившись ему на плечо, бросила обратно.

— Работать! — пискнул Зяблик.

— Не сегодня. Сегодня ты отдыхаешь. Ты же вчера мало ел? Эй, раздавала! Тащи сюда котел, вторую порцию этому.

— Я не хочу, мне не надо! — запротестовал Зяблик.

— Молчать, — велел Орёл. — Ты теперь важный человек. Упаси Река — помрешь от недоедания. Кушай хорошо, отдыхай.

В миску Зяблика плюхнулась новая порция похлебки.

Весь день он ничего не делал. Брался за щётку — щётку отбирали. Шёл к канатам — там уже работали другие. Зяблик скитался по кораблю, не зная, чем себя занять. А ещё он изо всех сил старался избегать Нырка. Это у него получалось до самой ночи. Здесь они не могли не встретиться — заключенные не менялись местами.

Молчали, ожидая ужина. Зяблик чувствовал, что лицо его красное, как закатное Солнце. Ему было стыдно. Но отчего, почему?!

— Это неправильно, — выдавил он из себя, когда налили похлебки и все увлеклись едой. — Они специально всё это, против меня.

— Такова Река, — отозвался Нырок, чем заставил Зяблика вздрогнуть. Он-то думал, друг с ним теперь и не заговорит. — Река даёт то, чего тебе больше всего хочется, но так, что тебя от этого тошнит. И забирает всё светлое.

Зяблик покачал головой:

— Это всё Орёл. И Ворон. Если они не перестанут, я скажу Покровительнице, и она…

— Не нужно, — оборвал его Нырок. И, помолчав, добавил: — Крови на складе не было. Почти. Так, пара капель.

Зяблику опять положили добавки. Он хотел поделиться с Нырком, но тот отвёл миску в сторону.

— Не нужно, — опять сказал он.

— Но я тебе должен, — вспомнил Зяблик одно из многочисленных правил заключенных.

— Хочешь долг вернуть — откажись от Покровительницы.

Зяблик вспомнил холодные губы. Вспомнил голос, проникающий в самую душу.

— Я не могу, — прошептал он.

Нырок промолчал.

Когда устраивались спать, на нижнюю палубу спустился Ворон. Подошел к лежащему Зяблику, присел у его правого бока, уставился блестящим черным глазом.

Зяблик вздрогнул, когда в руке Ворона появился нож. Его нож, тот самый. Лезвие хищно метнулось к горлу, и Зяблик закрыл глаза. Быстро и мелко дышал, ощущая у кадыка острую сталь. Понял вдруг, что его могут убить. Просто так взять и убить, порезать на куски и сбросить за борт. И ему уже будет всё равно, отомстит ли Покровительница.

Превращаясь в вечность, текли секунды. Зяблик молил о помощи мысленно. То Реку, то Солнце, не зная, кому верит больше. Под конец взмолился Покровительнице.

— Береги себя, мальчик, — послышался хриплый голос.

Лезвие исчезло, что-то шлепнулось на живот. Зяблик медленно, с опаской открыл глаза. Ворона не было. На животе лежал нож.

II

Воронье гнездо

1

Алые лучи заходящего Солнца били в спину Орлу и в лица выполняющим присед заключенным. Бывший воин, а теперь — презренный вор, пожизненный заключенный, обретший призрачную надежду на новую жизнь, смотрел в искаженные от натуги лица и улыбался. Пожалуй, из этих ребят выйдет хорошее мясо. Мясо, способное сражаться.

— Достаточно, — велел Орёл. — Взять оружие.

Оружием на корабле служили деревянные палки. Орёл заставлял считать их мечами, рубить и колоть.

— Разделиться на две вражеские армии!

Уставшие, обливающиеся по́том заключенные выполнили приказ. Судно было достаточно широким даже в кормовой части, чтобы у левого и у правого бортов выстроилось по полсотни человек.

— Ваша задача, — говорил Орёл, — добраться до противоположного борта. И не пропустить армию противника. Победители получают двойной паёк, всё как обычно. Но если будет хоть один труп…

Орёл выдержал паузу, чтобы каждый в полной мере оценил невысказанную угрозу. Потом махнул рукой и, развернувшись, пошел к мачте. Самой высокой. Он не знал, как она называется. Матросы вечно общались на каком-то будто бы чужом языке. Рифы, гроты, бизани, шкоты… В бытность свою гвардейцем, Орёл, как и все его сослуживцы, презирал матросню. От казематов их отделял только корабль. Пьяницы, не способные ни к какому другому делу, кроме как ходить под парусом, прикладываться к бутылке и орать песни. Теперь же они поглядывали на Орла свысока.

Однажды Орёл поцапался с матросом. В тот же день Ворона позвали в капитанскую каюту. Тем же вечером Ворон позвал Орла «прогуляться» на верхнюю палубу после обеда. Надолго Орёл запомнил эту прогулку. Тогда же узнал разницу между воином и убийцей. Воин — воюет, а исход войны под большим вопросом. А убийца — убивает, вот и весь сказ. И если он в последний миг остановил руку, это ещё ничего не значит. Убийца остаётся убийцей.

Корзина в верхней части мачты была одной из немногих корабельных премудростей, название которых запомнил Орёл. Да и кто бы не запомнил? «Воронье гнездо» она называлась. И днем туда обычно поднимался какой-нибудь расторопный матрос, чтобы наивно посмотреть, нет ли земли на горизонте. Плыть ещё предстояло месяца два, не меньше. А если вдруг штиль — так и все три. Но и доплыть — ещё пол дела. Дальше придется лавировать реками, и вот тут старший вампир, говорят, грустно качал головой. Судоходства на Западе не было, и он не мог сказать, по каким рекам смогут пройти корабли, а по каким — нет. Если сядут на мель, то придется идти пешком. Очень и очень долго.

Сейчас, на закате, в «вороньем гнезде» сидел Ворон, нисколько не смущаясь тем, что залез в чужое гнездо. Каждый вечер он теперь забирался туда, смотрел на закат единственным глазом и думал о чём-то. Вот Орлу и захотелось узнать, о чём это он размышляет.

Путаясь в веревочной лестнице, он принялся подниматься. На середине пути опустил взгляд, вздрогнул и едва не разжал руки. Высота показалась чудовищной. Орёл заставил себя поднять голову и сосредоточиться на днище корзины. Ничего, если этот падальщик может, то ему, Орлу, и вовсе труда не составит. Стиснув зубы, он продолжил взбираться, тряся ногами, когда те запутывались в веревках.

— Зачем прилетел? — хрипло поинтересовался Ворон, когда голова Орла показалась над краем корзины.

Орёл ответил не сразу. Знал, что быстрый ответ выдает раболепие, а Орёл не хотел стелиться перед Вороном. Он поднялся чуть выше, оперся локтем о край корзины и поглядел на Ворона:

— Почирикать хотел. Без лишних ушей.

— Без ушей? — усмехнулся Ворон, и Орёл заметил, что тот поигрывает ножом. — Это можно.

Орёл заставил себя усмехнуться в ответ.

— Бекас и Кречет сегодня вповалку лежат, — сказал он. — Погнал их на работу — давай в обморок падать. А этот твой Зяблик нос выше парусов задрал и ходит, как хозяин.

— Знаю, — только и сказал Ворон.

Здесь, наверху, ветер завывал, глуша слова, и приходилось почти кричать. Орёл почувствовал, что немеют пальцы от холода — мнимого, настоящего ли? Спуститься бы потом… А ещё малейшая качка ощущалась тут втрое сильнее.

— Знаешь, — повторил Орёл. — А кто у нас смотрящий — знаешь? Шепотки идут, мало ли чего. Кто-то отчаянный может и подставиться, чтоб смотрящего сменили.

Ворон обратил лицо к Орлу и оскалил в улыбке желтоватые, но крепкие зубы.

— Так ты вот почему прилетел. Сам тут посидеть хочешь. А оно тебе надо, Орёл? Это только со стороны кажется, что хорошо. А на деле? Сам смотри. Штормит, продувает, а самое главное — падать, случись чего, очень высоко.

— Но ты ведь лезешь сюда каждый день, — принял игру Орёл.

Ворон вновь посмотрел на Солнце, почти уже скрывшееся за горизонтом. По морю до самого флота стелилась алая дорожка. Казалось, будто корабли идут по Алой Реке. Орёл на миг забыл о цели своего визита. Смотрел на эту красоту и, кажется, немного понимал Ворона.

— Одни люди рождены бороться с ветрами, — промолвил Ворон. — Другие — нет.

— Ты, значит, рожден, да?

Ворон покачал головой.

— Нет, Орёл. Я рожден таиться в тенях, жалить насмерть и скрываться.

— Так зачем же…

— Захотел понять, что чувствуют те, кто сидит высоко. И каково это, когда снизу к ним кто-то ползет жаловаться на жизнь. Теперь я готов, Орёл. Оставь меня.

Орёл запутался в словах. Он потряс головой и, сдвинув брови, взглянул на собеседника.

— Ты мне ничего не ответил.

— Я не отвечаю словом. Я отвечаю делом. Жди дела и перестань досаждать мне. Солнце уходит, время теней близко.

Орёл, бросив последний взгляд на «Алую Реку», поспешил спуститься. Вниз не смотрел, и, когда ноги коснулись палубы, вздрогнул от неожиданности. Но уже через десяток шагов походка его стала уверенной, на лицо вернулась нагловатая полуулыбка.

Одна армия стояла у правого борта. С кровоподтеками, синяками, многие скрючились в три погибели. Но они радовались, и эта радость проглядывалась даже сквозь злость и усталость. У левого борта царило уныние.

Орёл поздравил победителей. Потом заставил всех собраться вместе и пожать руки друг другу.

— Это просто тренировка, — сказал он. — Чтобы вы почувствовали себя воинами. Но вы — воины, бьющиеся за одно дело. Помните об этом. Завтра я перемешаю армии. А теперь — обед. Веселее! — Он хлопнул в ладоши, и заключенные бросились к спуску на нижнюю палубу.

Орёл вздохнул. Посмотрел на идущий справа корабль Торатиса. Алая вечерняя заря таяла на его бортах. Корабль с белыми парусами погружался во тьму.

Подняв голову, Орёл уже не разглядел «вороньего гнезда». Время теней наступило. Что ж, Ворон, лети. Лети в ловушку, из которой если и выпутаешься, то не иначе как обломав крылья.

2

Ворон был не из тех, кто любит говорить о себе. В мире, в котором он жил, успеха добивались те, чьим языком было молчание. Поэтому Ворона не могли поймать больше двадцати лет. Поэтому не осталось в живых никого из тех, кто знал бы Ворона. Где он родился и вырос? Что выгнало его в царство теней? Как он потерял глаз? Когда и почему взял первый заказ? И, самое главное, каково его настоящее имя?

Как над Алою Рекою черный ворон пролетал

На Ту Сторону стремился, крыльями махал

Когти чёрные сжимали удалого молодца

Не узнать мне поцелуя, не прочесть мне письмеца…

Такой песенкой заклинали смерть. Тоскливыми голосами тянули её девушки, когда их возлюбленные уходили на войну с соседним княжеством. Этой же песенкой любил отвечать Ворон на вопросы о себе, только пел её иначе, быстро и весело, будто шуточную. Поговаривали, что именно поэтому прикрепилось к нему имя Ворон. Ах, если бы он мог летать…

Но летать Ворон не умел. Он сноровисто спустился с мачты по веревочной лестнице, незамеченным прошел мимо рулевого к носу корабля и встал там, вглядываясь в темноту. Ветер притих, и ход кораблей замедлился. Ворон смотрел на княжеский корабль, превратившийся в черное пятно. Пора!

Рулевой, услышав плеск, встрепенулся, закрутил головой. Никого на палубе. Тишина. Он опять смежил веки, доверившись чутью, которое никогда его не подводило. Они далеко в море, и единственная здесь опасность — шторм. Можно, конечно, столкнуться с соседним кораблем, но… На то ведь и чутьё.

Ворон плыл стремительно и беззвучно. Весь отдался движению, ни о чем не думал. Ворон знал, что иногда мысли могут быть тяжелее камня, острее кинжала. Мысль может убить. Поэтому, когда решился на дело, требующее действия, нужно прекратить думать. Потом будет время.

Ворон бы удивился, узнав, что где-то на Западе есть вампир, который с ним бы согласился. «Сначала дело — потом страх», — любил говорить этот вампир. Страхом он называл мысли и сомнения. Но Ворон не знал страха, он просто хотел вцепиться в борт корабля. И когда его пальцы коснулись скользкого сырого дерева, Ворон перевел дух и улыбнулся.

Оставить безоружным того, кто рождён убивать, нельзя. Само его тело — оружие, но иногда его бывает мало. Из складок одежды Ворон достал «когти». Четыре загнутых, остро отточенных лезвия, соединенные воедино. Четыре — на одну руку, четыре — на другую. Вонзая их в борт, он подтягивался и забирался всё выше. Опять долой любые мысли, они лишь тянут вниз. Быстро. Сильно. Тихо. Окажись кто на палубе, он, должно быть, услышит звуки. Как будто когти постукивают по дереву. Как будто ворон прилетел в такую даль поживиться падалью.

Ворон перевалился через борт и затаился в тени. Теперь несколько секунд на то, чтобы отдохнуть и почувствовать корабль, проникнуться им. Это — чужой мир, здесь своя, особая жизнь. Переть через неё напролом — удел глупцов вроде Орла. Ворон искал тени, среди которых можно незаметно скользить.

Палуба пустовала. У штурвала наверняка кто-то стоит, но корабль длинный, а Ворон взобрался ближе к корме. Несколько дней, внимательно наблюдая за княжеским плавучим домом, он выяснил, что каюта его — где-то здесь. На этом корабле всю широченную корму занимали надстройки. Здесь не повоюешь толпа на толпу. Здесь матросы ходят на цыпочках. Здесь… Ворон потянул носом воздух и ухмыльнулся: здесь недурно пахнет. Ни тебе лошадей, ни немытых смертников. Сплошь приличные люди, не считая матросни.

Ворон посмотрел вверх. Мачта — черный крест на фоне луны. Не разобрать, сидит ли кто в «вороньем гнезде». А если сидит — с чего бы ему таращиться вниз, на палубу? Ворон решился. Он перебежал к надстройке и остановился в её тени, невидимый. Если кто смотрел сверху, то, должно быть, видел мелькнувшую в лунном свете черную птицу.

Ворон взялся за ручку двери. Дождавшись, пока судно качнет, он слегка приоткрыл ее, как будто само собой так вышло. Увидел через щель узкий коридор. Слева, справа — двери в каюты. Общим числом — четыре. Ворон прикрыл глаза, думая. Сколько на этом корабле важных персон? Сам князь — раз, вампиры — два и три. Кто ещё? Капитан, старпом? Здесь они, или в носовой части? Должно, в носовой, чтобы приличных людей не смущать. А, да, ещё княжеская стража. Эти уж точно здесь, чтоб по первому пику прибежать. Стало быть, что? Из четырех дверей за тремя — смерть. Недурной расклад. Приходилось Ворону бывать и в таких ситуациях, когда смерть была везде. Но он и сам был смертью, поэтому получалось договориться.

Ворон пошел вдоль стены. Надстройка упиралась в борт, и ему пришлось распластаться, ступая по узенькой дощечке. Чуть качнет — и полетит вниз. Тут и «когти» не воткнуть — сразу забеспокоятся, что там за птица. Остановившись, Ворон заглянул в первое из круглых окошек.

Светло. Пяток стражников режутся в карты, смеясь и попивая вино. Ворон ухмыльнулся и, пригнувшись, ухитрился проскользнуть под окном. Глянул в следующее. Такая же большая каюта, но сидит здесь всего один человек. Не князь. Седой мужчина за столом. Горит свеча. Он разглядывает листок с каким-то рисунком. Губы шевелятся, будто говорит что-то. Задумался. Бывает. Не тревожься, вампир, сегодня Ворон не по твою душу.

В самом конце надстройки обнаружились бруски, прибитые к стене на манер ступенек. Ворон не заставил себя упрашивать: вскарабкался на покатую крышу и перепорхнул на противоположную сторону. Спустился по таким же брускам и осторожно приблизился к третьему окну. Темно. Плохо. Если и в четвертом темно, то придется выбирать между двумя. А хотелось бы знать наверняка. Но Ворон уже рассудил, что, если гадать, то выберет каюту напротив стражи.

В темноте что-то появилось. Белое пятно, всколыхнувшись внутри каюты, приблизилось к стеклу, и Ворон отпрянул. Застыл, держась одной рукой за брус и считая удары сердца. Досчитав до десяти, начал двигаться. Он уже узнал всё, что нужно. В пятне получилось опознать мальчишечье лицо, а десяти ударов сердца всегда хватало человеку, чтобы решить: показалось, или нужно поднять тревогу.

Мальчишка не кричал. Может, он просто решил посмотреть перед сном в окошко. Ворон его не потревожит.

Обратный путь он проделал по крыше. Добрался до начала надстройки и беззвучно спрыгнул на палубу. Теперь самое сложное. Войти в княжескую каюту и заткнуть княжеский рот. Ворону не так много слов надо сказать, главное, чтобы князь их услышал. А если он орать начнёт — может не разобрать чего-нибудь. Так что это — забота о князе, ничего более. Ворон усмехнулся. Приговоренного к смерти — чем напугать? Приговоренный к смерти свободен и храбр. Даже если при жизни был трусом, чего за собой Ворон не замечал.

Ворон схватился за ручку двери. Пора.

Дверь открылась ему навстречу.

— Не спится? — тихо спросил мальчишка в красном кафтане.

На беду, Ворон уже успел выбросить все мысли, приготовился к действию. Сердце дрогнуло от жалости к парнишке, но руки делали дело. Разрезать глотку, заткнуть рот, подождать, пока душа покинет тело, закатятся глаза. Потом — дверь справа, князь…

Ворон никогда не имел дел с вампирами, поэтому немного удивился, почувствовав, что «когти» чиркнули по воздуху, а сам он летит назад. Только грохнувшись на палубу, покатившись по ней, он ощутил боль от удара в грудь. Хороший удар, добрый. Не каждый мужик так саданет, а тут — мальчишка.

Голоса. Крики. Топот. Плохие звуки, означают одно: пора бежать. Не трудясь выпрямиться, Ворон метнулся к борту на карачках. Но вот — будто чьи-то крылья хлопнули над головой. Миг — и сильная ручонка прижимает его к палубе. Ворон шумно выдохнул — так тяжко парень давил на спину, что в глазах темнело.

— Что тут такое? — послышался голос, несомненно, князя.

— Он заглянул ко мне в окно, — объяснил мальчишка. — Потом пытался войти. У него ножи.

Ворона окружили, теперь не сбежать. Он поморщился. Придется оправдываться и взывать. Долго, скучно. Куда веселее было бы, прокравшись в каюту, заткнуть князю рот и, глядя в перепуганные глаза, веско ронять слова.

— Отпусти, — велел князь. — Вы — поднять его.

Ворон уловил в голосе князя грядущую бурю. Достанется страже за такой промах.

Стальные руки мальчишки исчезли. Взялись стражи, рывком подняли, поставили на ноги, заломили руки.

— Он мокрый, — сказал кто-то, видно, желая хоть немного выслужиться. — Вплавь добрался, не здешний.

Торатис всмотрелся в лицо Ворона. Стражник услужливо держал фонарь.

— Убить меня хотел? — спросил Торатис, как будто даже с сочувствием.

— Не, — оскалился Ворон. — Поговорить. Рассудил, что нескоро в кабаке за кружкой пива встретимся, решил так.

Ударили в поясницу сзади. Скверный удар. После такого, бывает, кровью мочиться приходится.

— Дигор! — нахмурился князь. — Не нужно. Ты с какого корабля?

Ворон мотнул головой в ту сторону, откуда прилетел.

— На корабле у тебя есть капитан. Все вопросы ты решаешь с ним.

— Ну, князь-батюшка… Тут вопрос личный, к капитану с таким не сунешься. У нас на корабле…

— Молчать, — тихо сказал князь. — Ты, отребье, получил шанс на жизнь и сам предпочёл утопить этот шанс в море. Перегните его через борт. Меч мне.

Ворона швырнули в сторону. Он кашлянул в черную пучину моря. Вот и отлетал своё.

Лезвие меча коснулось шеи.

— Последнее слово? — спросил князь.

— Бей, князюшка, — прохрипел Ворон. — С людьми-то тебе не с руки разговаривать. Иное дело — с вампирами. Они по ночам в бабские платья рядятся и людей убивают так, что капли крови не остаётся.

— Рехнулся, — сказал тот, кого звали Дигор. — Или забалтывает.

Лезвие исчезло. Князь молча занес меч.

— Лети к Солнцу, или плыви на Ту Сторону.

Ворон зажмурил единственный глаз. Вот и вышел срок. Ну, что ж, всё когда-нибудь кончается. Посмотрим, что там, с Той Стороны. Там многие ждут…

Как над Алою Рекою черный ворон пролетал

На Ту Сторону стремился, крыльями махал

Когти черные сжимали удалого молодца…

— Стойте! — Это выкрикнул мальчишка.

Жизнь продолжалась. Мальчишка подошел ближе. Перегнулся через борт, заглянул в лицо Ворона. И приказал князю:

— Пусть его отпустят.

3

Ворон сел, прислонившись спиной к борту, и сделал несколько глубоких вдохов. Сердце колотилось неистово. Близость смерти всегда будоражит, а близость своей смерти…

— Что ты хотел сказать? — Мальчишка опустился на корточки перед Вороном. За его спиной застыли стражники с обнаженным оружием. Ворон оскалился. Когда ж эти дети чему-то научатся? «Когти» по-прежнему у него на руках. Одно движение — и конец мальчишке. Второе — и упорхнул Ворон за борт. Только потом эти увальни сообразят, что нужно мечами махать. Вот и Орёл такой же. Вроде умный мужик, а…

Но Ворон не шелохнулся. Бежать всё равно было некуда, земля неизвестно где, а на кораблях вечность не пробегаешь. К тому же мальчишка показал, что на него просто так не рыпнешься, он сам за себя постоять может. Вон, даже оружия до сих пор не взял. Уверенный. Сильный.

Свет фонаря падал на его лицо, и Ворон хмыкнул:

— Да у тебя, парень, Солнце в глазах?

— Иногда. — Ни один мускул не дрогнул на лице. — А иногда — Река.

Глаза заволокло чернотой, посередине вспыхнули алые огни. Ворон изобразил улыбку:

— Когда двум господам служишь, оступиться легко. Был у меня друг. Пошел он как-то в казематы, на конях кататься. Да решил сразу четырёх оседлать. Мне, говорит, всё нипочем. И что думаешь? Порвали на куски.

Солнце вернулось в глаза мальчишки. Он нахмурился. Видно, шутку не понял.

— Как так?

— Да привязали его, к каждому коню. А тем возьми, да и приспичь в разны стороны тянуть.

Ворон не сомневался, что сейчас его снова перегнут через борт, а потом меч князя отделит голову от шеи. Так отчего бы не посмеяться напоследок! Говорят, кто с шуткой умирает, тем на Той Стороне весело живется.

— Он говорит о казни четвертованием, — влез князь, испортив Ворону веселье. — И заговаривает тебе зубы.

— А табачку-то не найдется? — спросил Ворон. — На суше перед смертью затянуться предлагают.

— Обойдешься! — фыркнул Дигор.

— Ты не умрешь, — сказал мальчишка.

— Левмир! — повысил голос князь. — Как ты можешь…

— Это по моей воле они здесь. Позволь мне за них и отвечать.

— Человек, покусившийся на жизнь…

— Он не покушался. Он пришел говорить.

— А ножи?

— Это чтобы карабкаться на корабль. Не оружие.

Тут парень немного сбился, но Ворон не стал его поправлять. «Когти» были оружием, да ещё каким. Конечно, глотку по-тихому перерезать — лучше простой нож взять. Но если драка случится, то «когти» очень даже хороши.

Ворон слушал и запоминал. Лишь глупцы думают, что убийца только и делает, что убивает. Острый глаз (хотя бы один), чуткое ухо и крепкая память — вот его главные друзья, а вовсе не нож. Сильнее ножа бывает слово, но чтобы узнать это слово, надо слушать, смотреть и запоминать.

Парня зовут Левмир. Он перебивает князя, и тот ему спускает вольность. Левмир явно главный, но не стремится этого показывать при стражниках. Парень добрый, сильный. Гнетёт его что-то. Будто вина. И эту вину он без толку искупить пытается. Вот и Ворон под раздачу попал: не в жилу почему-то Левмиру его смерть. Опять обратил он солнечные глаза свои к Ворону.

— Что за ерунду ты говорил? Про женские платья?

Ворон прокашлялся и начал рассказывать. Про то, как поучили уму-разуму Зяблика, мальца безголового, что нож на борт пронес. Про то, как умер Чибис, про письмена на его теле. Про то, как странная хворь стала наваливаться на всех, кто косо смотрел на Зяблика или его дружка. Проснувшись утром, люди даже встать толком не могли — бледные, слабые, с трясущимися руками. И все, как один, уверяли, что ночью к ним приходила девушка. И, разумеется, о Покровительнице рассказал Ворон.

— Я ещё с Чибисом сказку детскую вспомнил, — говорил он. — Про вампира, что к девке по ночам являлся. Шею ощупал — точно, ранки от клыков. А потом, когда резать его начал на куски, заметил, что крови в теле нет.

— Что делать начал? — сдавленным голосом спросил Дигор. — Ты, скотина полоумная, сам-то понял, что сейчас сказал?

Ворон с недоумением посмотрел на него:

— Так ведь приказ капитана. Как я ослушаюсь? Нам про пушки всё очень хорошо рассказали. И два других трупа тоже я разделывал, мне-то не привыкать. Да только не нравится мне это дело. Уж решили убить — так казните по-человечески. А если мы вам нужны — так отстаньте, житьё у нас там и без того не мёд-пиво. А вот это — по ночам, тайком, да девкой притворяясь — это уж срамота сплошная. Вот о чем, князь, я с тобой поболтать хотел.

Ворон лишь мельком взглянул на князя, а так — на Левмира смотрел. Лицо парнишки странно изменилось. Ворон, признаться, ждал, что тот смутится, или разозлится. Но он скорее взволновался. С жадным интересом слушал рассказ, иногда хмурясь.

— И как это понимать? — Теперь князь обращался к Левмиру, и голос его сделался грозным. Ворон затаил дыхание. Неужто схлестнутся? При страже, при нём? То-то потеха выйдет…

Левмир поднялся на ноги.

— Не знаю, — сказал он, глядя в сторону корабля смертников. — Но очень хочу узнать. Возвращайся.

Ворон склонил голову набок, посмотрел на Левмира.

— Это я-то?

— Плыви обратно на корабль. Я тебя услышал, мы выясним, в чём дело, обещаю.

Князь молчал, Дигор тоже. Ворон не стал спорить. Встав, он всмотрелся в лицо парнишки. Не любил Ворон таких. Вечно им какая-то великая цель весь мир застит. И смотрят будто сквозь тебя, и живут будто не здесь. А если у таких ещё и сила есть — беда. Нечем давить, ничего не боятся. И подкупить тоже нечем — ничего им не нужно. По крайней мере, ничего такого, что есть у Ворона.

— Обещаю, — повторил Левмир и протянул руку. Ворон её пожал, стараясь не выказать удивления.

— Смотри, — бросил он напоследок. — Ты сказал.

Прыгнул за борт, с легким плеском вошел в теплую волну и превратился в движение. Мысли — потом.

— Глянь-ка, живой прилетел! — услышал Ворон, перевалившись через борт своего корабля.

Огляделся. Орёл, Бекас и Кречет сидят, курят самокрутки.

— Убежали отсюда, — прохрипел Ворон.

Не шелохнулись. Наглость.

— Да вот добьем — и спать, — сказал Орёл. — Ты расскажи, как слетал-то? Решится чего? Эх, дожились — свои вопросы через князя решаем…

Ворон махнул «когтями». Самокрутка, выбитая из расслабленной руки Орла, улетела за борт. Орёл вскрикнул и посмотрел на глубокую царапину на пальце.

— Убежали. Отсюда, — тихо повторил Ворон. — Утром будет разговор.

Теперь услышали, встали, исчезли с глаз. Ненадолго, но удалось вернуть утраченное было уважение. Однако семена посеяны, и почва плодородная. Ворон со вздохом посмотрел вверх, на «воронье гнездо». И даром бы не сдалось, а придётся теперь за него руки пачкать.

III

Клятва

1

Давно потерялся счет дням. Варготос сожгли не то в прошлой жизни, не то десяток жизней назад. Иногда Ирабиль ещё вспоминала, как стояла в окружении призраков и смотрела на погибающий город, но воспоминание это становилось всё тусклее и тусклее. Да и воспоминание ли? Может, просто фантазия? Одна из детских глупых фантазий, вроде той, что папа любит её, и что человека можно насильно сделать счастливым. На самом деле нет ничего, кроме бесконечного пути.

Степь. Лес. Сгоревшая деревня. Лес. Степь. Лес…

Иногда кто-нибудь — как правило, Роткир, — приставал к ней и спрашивал, не устала ли она. Ирабиль кивала, и они устраивали привал. Поначалу она пыталась объяснить, что ей не это нужно. Что устала она где-то невыносимо глубже, и, полежав на мягкой траве, силы не восстановить. Но Роткир не слушал ее. Махал рукой, зевал и уходил заниматься своими делами. А Кастилос…

Кастилос всё понимал, и от этого было лишь хуже. В его глазах Ирабиль видела ту же самую бесконечную потерянность и усталость, граничащие с отчаянием. Они не могли помочь друг другу, оба тонули в одном болоте, а Роткир этого даже не замечал. Он, опытный в темных делах, считал, что «всё пройдет, вот только погоди!».

И всё же Ирабиль была ему благодарна. Без его непринужденной болтовни и шуточек их с Кастилосом путь был бы вовсе невыносимым.

Шли в направлении Кармаигса, как утверждал Кастилос. Сама Ирабиль под страхом смерти не смогла бы сказать, где они находятся и куда идут. Кастилос же был уверен. Говорил, что Левмир обязательно придет туда же, и они встретятся. Левмир — вот ещё одно имя из сказки. От этого имени продирала дрожь, а на глаза наворачивались слезы. Было ли всё, что пытается подсунуть память? Или это лишь морок, созданный Алой Рекой? Ирабиль помнила, что когда-то не мыслила себя без Левмира. Брала его за руку и бежала вперёд без оглядки. Они были единым целым, и казалось, что так будет всегда. А теперь — кто она? Зачем она? Бессмысленный осколок зеленого стекла. Красив, пока блестит на солнце, но вдави его сапогом в грязь, и вся красота закончится.

Последние два дня шли по степи. Поднялись на пригорок и там остановились, глядя вниз, на очередную лесную чащу, простертую перед ними. Ирабиль молчала. Ей хотелось сказать, что они будто кругами ходят. Одно и то же.

— Наконец-то, — тихим, каким-то непривычно серьезным голосом произнес Роткир. — С этим местом связана одна древняя легенда.

Ирабиль и Кастилос повернулись к нему. Роткир выдержал паузу, продолжая созерцать лес, потом вздохнул:

— Правда, я не успел её придумать. Но легенда была бы очень интересная. Обязательно с красивой девкой, и чтоб из-за нее поножовщина всякая. И проклятие там какое-нибудь.

Ирабиль изрядно пожила среди людей и шутников встречала немало. Обычно они шутили напоказ. Скажут чего — и в рот заглядывают, ждут, засмеешься ли. Если долго не смеяться, рукой махнут и уйдут другого слушателя искать. Роткир же был не такой. Шутил он всегда с серьезнейшим выражением лица, и ему было сто раз плевать, засмеется ли кто, поймет ли хотя бы. Он будто бы как мыслил, так и говорил. Вот и сейчас: Кастилос отвернулся молча, Ирабиль попыталась улыбнуться, но Роткир на них не обратил внимания. Он подзатянул пояс и, пощурившись на заходящее солнце, сказал:

— Врать не буду: легенда страшная, и в этом лесу наверняка всякая напасть обитает. Можно тут, на холме заночевать. Оно и обзор хороший, если враги нападать начнут — сразу увидим. Лично я — так даже во сне увижу, у меня глаз на врагов намётанный… О, ты, я вижу, всё решил? Ну и правильно, что нам та напасть, мы отважные, отобьёмся.

Кастилос, не слушая, двинулся вниз. За спиной его покачивался громадный меч императора Киверри, отца графа Ливирро. Плащ вился на ветру, как и темные волосы, отросшие до плеч. Ирабиль пошла следом, Роткир не отставал. Только вдруг перешёл на шепот:

— Слушай, рыжая, ты вот чего. Как тьма начнётся, ты сразу пищи. Мол, ой, матюшки, я боюсь, я устала, холодно, жрать охота. Он тебя послушает, зуб даю. А если я пищать начну — наоборот, он мне в зубы даст. Сечёшь разницу? У костра посидим, крысу какую сожрём, если поймаем. Я легенду расскажу — помрёшь со страху. Начало уж придумал.

Ирабиль улыбнулась. Роткир не зря беспокоился. Кастилос, уйдя в глубокую задумчивость, мог и сутки прошагать без отдыха. А Роткир для него был лишь досадной помехой. Ирабиль думала, что Кастилос давно бы взял её на руки, превратился в стаю летучих мышей и долетел до самого Кармаигса, если бы не необходимость после этого пить кровь.

Крови не было, ни одной пробирки. И за всё время пути они не встретили ни одного человека. А пить её кровь — Ирабиль знала наверно — Кастилос больше не станет. Потому что она — красивая кукла, которую жаль испортить. Осколочек. Знамя.

— Ры-ы-ы-ыжая! — протянул Роткир. — Завязывай молчать. Идёт тут, загадочную из себя строит. Щас как ущипну пониже спины — то-то заголосишь.

— Не хочется мне говорить, — ответила Ирабиль, вняв угрозе.

И опять она была благодарна Роткиру. Тот, хотя на словах и соглашался с Кастилосом, на деле не выказывал принцессе никакого пиетета. Может, просто не умел, но Ирабиль казалось, что он понимает: ей не хочется быть куклой. Она хотела быть как все. Ну, может, чуточку лучше, но из того же теста. Сейчас — особенно, когда не осталось в жизни ничего, что раньше делало её исключительной. Ни вечности, ни Левмира, ни даже её золотых с серебром волос — рыжая краска, казалось, пропитала волосы насквозь и навсегда изменила их цвет.

— Да мне тоже не хочется, — развел руками Роткир. — А вот ущипнуть — это пожалуй. Веришь — так рука и тянется. Я уж её оттаскиваю, оттаскиваю, а она, гадина…

Пришлось замедлить шаг, пропустить вперед Роткира, одной рукой удерживающего другую. Он понимающе усмехнулся, но спорить не стал. Так и шёл чуть впереди, треща без умолку, пока не углубились в лес. Тут он резко сменил тему:

— Не люблю я леса. Вот как есть — так бы и повырубил к чертовой матери. И понастроил бы взамест городов побольше. В городах — благодать. Хочешь — воруй, хочешь — кради… Серьезно, мне нужен хороший город, чтобы в нём красть! Где этот ваш хренов Кармаигс? Пошли быстрее!

Кастилос замер и повернулся к нему. В темноте его глаза показались принцессе чёрными. Но скорее всего только показались.

— Следи за языком, — сказал Кастилос. — Она и без тебя уже столько всего переслушала.

— Не могу, — развел руками Роткир. — Я как устану, как проголодаюсь — мне надо чем-то рот занять. А то до беды дойдет.

— Сучком себе рот заткни.

Ирабиль приблизилась к ним, обнимая себя руками. Она не притворялась, с заходом солнца действительно похолодало резко.

— Я устала, — сказала она. — Можно устроить привал?

В который раз пожалела она о своей утерянной природе. Будучи вампиром, она видела в темноте едва ли не лучше, чем днём. Сейчас же взгляд Кастилоса оставался для нее загадкой.

— Точно, — пробормотал Кастилос, будто с трудом вытаскивая себя из какого-то другого мира. — Прости, я опять увлёкся. Говори, когда устаёшь, хорошо?

— А можно я за неё говорить буду? — встрял Роткир. — Я-то поговорить страсть как люблю, а рыжуля всё больше в задумчивостях пребывать изволит. Вас двоих, если не попинать, так вы всю землю кругом обойдёте и не почешетесь. И всё голодом.

Кастилос не ответил. Направился куда-то в сторону. Роткир толкнул Ирабиль локтем:

— Щас пожрём, верняк.

2

На полянке разложили костёр, чтобы отпугивать диких зверей. Кастилос ушел на охоту — с голыми руками, вооруженный одной лишь вампирской силой и скоростью. Ирабиль и Роткир сидели, глядя в огонь.

— Слушай, — толкнул И неугомонный Роткир. — А каково это…

Она вздрогнула. Подумалось вдруг, что он спросит, каково это, когда из-за тебя сожгли целый город, перебили несколько тысяч людей. Молодых и старых, детей и взрослых, плохих и хороших… Но Роткир умудрился её удивить:

— Каково это — быть принцессой?

— Чего? — выпучила на него глаза Ирабиль.

— Ну, вот просыпаешься ты за полдень, спальня — что твой Варготос размером, и всё из золота. Потянулась, встала, напялила золотое платье…

— Погоди, ты что сочиняешь? — возмутилась И.

— Ну, так я ж не знаю, вот и спрашиваю, — не смутился Роткир. — Я ж раньше с принцессами — ни-ни. Они, бывало, целым табуном под окном выстроются, да все канючат: ну Ро-о-о-откир, ну пошли погуля-а-а-аем, ну в Кармаи-и-и-игс! А я им: а ну, пошли вон, окаянные, занят я, шашни с вами крутить. Тут воровать надо, рук не покладая, а они — «погуляем».

Шутку Ирабиль уже по привычке пропустила мимо ушей. Ею вдруг овладело возмущение:

— Во-первых, спальня не из золота. Ну, там были золотые украшения везде, но не так много.

Тут она запнулась. Вспомнила гостиницу в Варготосе, дома в посёлке старателей. Нигде не было украшений из золота. Как объяснить Роткиру, что они ничего не значат? Ему, который, утянув золотой завиток от рамы зеркала, смог бы месяц жить безбедно?

— Потом расскажешь, где покучнее, — кивнул Роткир, видимо, пришедший к тем же мыслям. — Ну, как доберемся. Мне просто любопытно.

— Во-вторых, — продолжала Ирабиль, — платье никакое не золотое. Платья у меня простые были, но из хорошей материи. Но… — Тут она опять помешкала, поймав себя на противоречии. — Но некоторые были расшиты золотыми нитками. Но ведь… Они ведь не из золота?

Роткир ответил на её растерянный взгляд улыбкой.

— Нет, — покачал он головой. — Нет, конечно, это просто цвет такой. Платья-то в спальне, в шкафу висели? Много их таких, с незолотой вышивкой?

Ирабиль рассмеялась. Роткир был первым в её жизни человеком, который умудрялся сказать «нет» так, что слышалось «да», и наоборот.

— Спальня небольшая была. Не больше комнаты в гостинице, где на нас волки напали. Даже и поменьше. И просыпалась я всегда рано утром, даже когда…

«Даже когда всю ночь, до рассвета гуляла с Левмиром», — хотелось сказать, но слова отчего-то застряли в горле. От воспоминаний по телу прошла дрожь.

— А на кой? — зевнул Роткир и потыкал палочкой в костер. — Я понимаю — если дело есть, тут да, тут можно и до свету встать. А так-то? Дрыхни себе да дрыхни.

Ирабиль пожала плечами. То, что раньше казалось ей очевидным, сейчас она не могла объяснить даже себе. Зачем вампирам, существам, чей пик могущества — ночь, подниматься с первыми лучами солнца?

— Вампирам не так нужен сон, как людям, — принялась говорить Ирабиль, больше сама с собой. — А если нужен, то ложатся, когда нужно. День, ночь — не важно. Меня старались растить как человека, потому что я родилась мёртвой, вот и…

Роткир глухо закашлялся, сделал вид, будто дым угодил ему в лицо. Ирабиль замолчала, осознав, как прозвучали её слова. Вздохнула.

— Понимаешь, у вампиров рождение и смерть вообще неразрывно связаны. Когда вампир производит потомка, он сперва убивает человека, а потом дает ему свою кровь и делает вампиром. А если у вампира рождается ребёнок, как у человека, то этот ребёнок забирает все силы у матери, и она… Умирает. — Последнее слово Ирабиль прошептала, вспомнив портреты своей матери, её скульптурное изображение в Храме.

— У меня мамаша тоже, говорят, умерла, — подбодрил Роткир. — Сам не помню, рос где попало, вообще не знал, что такое бывает — «мама».

Теперь Ирабиль взяла палку и поковыряла ею горящие сучья.

— Их мало было, таких детей, — сказала она. — Но, вроде, у всех у них бились сердца сразу. А у меня — нет. Я несколько месяцев пила лишь кровь, не росла. Пока Акра не помогла мне запустить сердце. Говорят, она помогла, да. И вот, после того, меня растили как человека. Сердце всё равно часто останавливалось само, обычно ночью. Но теперь я знала, как его запустить. Иногда — наоборот, остановить не могла. Оно было как непонятная, сложная игрушка, пока…

«Пока не встретила Левмира, и тогда стало понятно, что делать с сердцем».

Роткир странно молчал. Должно быть, он хотел услышать о совсем другом. О балах, торжественных приёмах, прогулках в карете. Всё это было, да, но для Ирабиль — было обычной жизнью, по которой она совсем не скучала. Скучала по Акре, по тренировкам с Аммитом, по ночным прогулкам. Но об этом — разве расскажешь…

— Мне и теперь кажется, что я на самом деле не человек, — говорила И, глядя в пламя. — Просто снова разучилась останавливать сердце. Но Кастилос так же думал. Мы пытались остановить… Ну, тем вечером, перед волками. Без толку. Наверное, я не справилась.

— С чем? — пробормотал Роткир.

Ирабиль метнула на него быстрый взгляд. Роткир зевал и тёр глаза, едва борясь со сном. И чего это он вдруг? Раньше ей казалось, он вообще не спит. Всегда бодрый, всегда с шуткой наготове.

— Со своей вечностью. — Ирабиль запустила палкой в костер, подняв сноп искр. — Игралась ею, игралась, вот и поломала.

Как будто что-то изменилось. Ирабиль вдохнула и ощутила, как нечто, похожее на ветер, всколыхнуло её волосы, коснулось лица. Огонь оставался огнем, но был… другим. Языки пламени, только что располагающиеся вот так, в мгновение ока расположились по-другому. Словно кто-то наспех создал мир, точь-в-точь такой же, как настоящий, но немножко другой.

Послышался звук падения. Ирабиль повернула голову. Роткир лежал на боку и, закрыв глаза, тихонько посапывал.

— Эй! — возмутилась Ирабиль и, наклонившись, потрясла его за плечо. — А защищать меня кто будет? Если волки нападут?

— Не нападут, Солнышко. Волки знают, на кого нельзя, на кого можно.

Ирабиль вскочила с часто и тяжело бьющимся сердцем, сжала маленькие, бесполезные кулаки.

С другой стороны костра, у самого огня примостилась старушка. Крохотное съежившееся создание, закутанное в рваное старое тряпье непонятного цвета, она тянула к теплу костлявые руки и улыбалась беззубым ртом. Глаза блестели.

— Ты! Вы… Вы кто? — спросила Ирабиль.

Она искала в себе страха, но не находила, и от этого становилось страшно. Будто кто-то украл у нее страх, чтобы ловчее заманить в ловушку.

— Я-то? — лукаво сощурилась старушка. — Да кто я, Солнышко… Живу тут. Дай, думаю, с путниками побеседую, у огня согреюсь. А хочешь, милая, я тебе свой домик покажу? Тут рядом, только вперёд шагнуть.

3

«Что я делаю? Куда я иду?» — в ужасе спрашивала себя Ирабиль, но, шаг за шагом, продиралась вслед за старушкой через заросли кустов. Перед той ветки будто сами расступались, а принцессе приходилось несладко.

Поначалу она оглядывалась, ловила взглядом мелькающий огонёк костра. Там остался внезапно уснувший Роткир, там осталась её жизнь, свет, крохи надежды. А здесь её окружила тьма. И сгорбленная старушонка шла через эту тьму. Кто она? Человек? Вампир? Мудрая, или сумасшедшая? Вспомнив прорицательницу в Варготосе, которая пыталась предсказать ей будущее по ладони и умерла, Ирабиль встала, как вкопанная. У чего-чего, а остаться с мертвецом в тёмном лесу ей хотелось меньше всего на свете.

— Боишься, Солнышко? — Старушка тоже остановилась, повернулась к Ирабиль. — Это потому, что ты не светишь. Не хочешь светить. Впотьмах блуждать предпочитаешь.

«Почему я её вижу?!» — в испуге подумала Ирабиль.

Ночь. Луна бледной лепешкой тускнела где-то в небе, но, скрытая ветвями, почти не давала света. Тьма окутывала принцессу, однако старушку она видела. Сморщенное её лицо, странные, желтоватые глаза, как у Левмира.

— А он тебя почему видел? — улыбнулась старушка. — Когда ночью приходила. То-то же. Судьба приходит — её и с закрытыми глазами увидишь. Судьба человека — ему как звёздочка в небе светит. А судьба мира — она как Солнце для всех.

Почему-то сразу стало понятно, что под «он» старушка понимает Левмира. Их стародавние встречи на полянке у ручья. Будто кто-то впихнул в голову это осознание. Ирабиль попыталась отступить.

— Стой! — Впервые старушка повысила голос. — Назад шагнуть всегда успеешь. Ты вперед шагни.

— Куда? — Голос принцессы дрожал. — Мы уж сколько идём. Кто вы?

Старушка улыбнулась. От её улыбки в саму душу лилось спокойствие. От этого спокойствия хотелось кричать, бежать.

— Сколько же в тебе страха, — шепнула старушка. — Бедное дитя… Но тучи разойдутся. Я — твоя сказка, я — твоя жизнь, я — твой путь. Узнаешь меня раз — узнаешь покой. Узнаешь два — найдешь свою силу.

— Силу? — Сердце принцессы на мгновение замерло. — Мою настоящую силу?! Вы про ту, что Река забрала?

Старушка покачала головой.

— Ничего у тебя Река не забрала. Она лишь приумножила, а Солнце обогрело.

— Я не понимаю, — прошептала И.

— Шагни вперёд, Солнышко. Один лишь шаг, прошу.

Старушка, отвернувшись, сама шагнула вперед и исчезла.

— Где вы? — воскликнула Ирабиль.

Теперь, оставшись в одиночестве, она всем сердцем потянулась к своей загадочной проводнице. Та что-то знала, и вредить ей точно не собиралась. В этом мире если кто хочет навредить, так он приходит и убивает. Слава его величеству, великому королю Эрлоту.

— Один лишь шаг, — повторила Ирабиль и сделала этот шаг.

Снова, будто художник поставил один мир вместо другого. Быстро, похоже, но — иначе. Не то ветви расположились по-другому, не то воздух сделался прозрачнее.

— Вот и домик мой, — сказала появившаяся чуть впереди старушка. — Никто злой сюда не попадёт, а добрый человек всё, что нужно, найдет. Ты заходи, ты друзей приводи. Я-то вас не стесню. Я всё блуждаю, да хожу, всё смотрю, что в мире творится. Дома-то некогда сидеть. Уж рассвет скоро, а столько всего переделать надо.

Вот что самое главное изменилось. Впереди появилась поляна, посреди которой расположился деревенский дом. Он немного напомнил принцессе домик Левмира. Крылечко, сенцы, на черепичной крыше приземистая труба. Три окошка…

— Ночью-то спать полагается, — сокрушалась старушка. — Сил набираться. Нехорошо это, ночью работать. Но мы должны. И ты, и я, все твои друзья. Если мы ночь не поработаем — кто тогда на рассвете проснется?

В словах её слышалась горечь, и принцесса с удивлением посмотрела на старушку. Что она пыталась ей сказать? Почему не скажет прямо?

— Потеряют тебя, — вздохнула старушка. — Возвращайся, Солнышко. Будет время — отдохнешь и ты, а пока — трудись. А пока — свети. Некому больше, двое вас осталось, и оба блуждаете. А в доме моем зеркал много. И себя, и других рассмотреть хватит. Главное смотреть правильно и видеть нужное. Иной в зеркало заглянет, а сам — внутрь себя смотрит. А иной — наоборот, глядит внутрь себя, а там — зеркало…

— Я ничего не понимаю! — воскликнула Ирабиль.

Старушка покачала головой. Потом с улыбкой молвила:

— А вернуться-то просто. Достаточно назад шагнуть.

Как будто ветром толкнуло принцессу в грудь. Она пошатнулась, отступила на шаг, и пропал домик, пропала старушка, лес снова стал другим. Ирабиль перевела дух. Закрыла лицо ладонями, приходя в себя. Так. Что бы то ни было, сейчас нужно вернуться. Найти путь к свету, к костру. К Роткиру… А что если это его, спящего, волки сожрут?!

Она развернулась на пятках и бросилась было бежать, но тут же остановилась. Перед ней стоял кто-то, окутанный тьмою.

Принцесса завизжала, но чья-то рука закрыла ей рот. Лишь короткий писк вырвался наружу.

4

— Тихо, — приказал знакомый голос. — Ты что тут делаешь, балда?

Рука исчезла, и принцесса, издав слабый вздох, упала на грудь Кастилоса, обняла его дрожащими руками.

— Дурак, — всхлипнула она. — Зачем так подкрадываться?

Справа что-то шерстяное, твердое и неприятно пахнущее касалось лица принцессы. Она поморщилась и отвернулась.

— Подкрадываться?! — возмутился Кастилос. — Это ты на меня свалилась из не пойми откуда.

— Угу, я такая, — улыбнулась принцесса.

Она отстранилась от Кастилоса, тыльной стороной ладони вытерла слёзы. Сердце успокаивалось. Ирабиль глубоко вдохнула и, прищурившись, вгляделась в неясный силуэт Кастилоса. Она не могла его видеть, как видела старушку. Да и была ли та старушка? Что это ещё за домик в лесу, что за непонятные речи, от которых голова кругом идет? Может, приснилось всё, а она во сне в лес ушла?

— Поймал кого? — спросила Ирабиль.

— Поймал, — проворчал Кастилос и, развернувшись, двинулся через заросли уверенным шагом. Обрадовавшись этой уверенности, И побежала за ним.

— А кого поймал?! — Впервые за последнее время Ирабиль вновь ощущала себя двенадцатилетней девчонкой, которая могла себе позволить быть смешной, наивной, назойливой. В сердце отчего-то зазвучала музыка, хотелось прыгать и танцевать.

— Козленка, — буркнул Кастилос все так же недружелюбно. — Видно, из хозяйства Ливирро. Была у него где-то тут потайная деревня.

Козленка он тащил на плече, это принцесса теперь видела в свете луны, изредка пробивающемся сквозь ветви. Значит, это его голова тыкалась ей в лицо.

— Козленка я ещё не ела, — сказала Ирабиль. — Сварим, или поджарим?

Кастилос продирался сквозь заросли. Впереди уже виднелся огонек костра.

— Ну чего молчишь? — возмутилась Ирабиль. — Я…

— Извини, — перебил Кастилос. — Я просто не хочу срывать злость на тебе.

— За что злость? — не поняла принцесса.

— За то, что нашел тебя в глухом лесу одну. Поэтому позволь мне пока помолчать.

Немногим позже она кляла себя последними словами за то, что пропустила сказанное мимо ушей. За то, что улыбнулась, не рискнув рассмеяться, и беззаботно шла за Кастилосом. За то, что позволила, наконец, упасть цепям, сковавшим сердце, и вдохнуть полной грудью, заполнить всё своё существо жизнью и радостью, невесть откуда взявшимися в этом умирающем мире.

Час назад она понимала Кастилоса, понимала его молчаливую замкнутость. Но теперь его угрюмость казалась ей смешной. Причину мысли принцессы обегали стороной, с непостижимой ловкостью. Ну чего он насупился? Всё ведь прекрасно: они живы, они идут к Кармаигсу, и скоро, должно быть, встретят Левмира. И Аммита, и Сардата — те ведь тоже знают, куда идти. А потом — придумают что-нибудь.

Глупо переживать из-за прошлого, решила принцесса. Из-за будущего — тоже. А настоящее всегда терпимо. Сейчас она даже спокойно могла произнести про себя имя Айри — той странной девушки из сна, чей портрет, сделанный знакомой рукой, не раз и не два являлся воображению. Всё казалось сносным в этот вечер, ставший отчего-то волшебным.

Выйдя к костру, Кастилос бросил на землю козленка со свернутой шеей и встал над похрапывающим Роткиром.

— Значит, так, — произнес Кастилос.

Лишь сейчас принцесса почувствовала укол тревоги. В голосе Кастилоса звучала приближающаяся буря. Из крохотного своего опыта жизни Ирабиль знала, что самое ужасное существо — это человек, который не может нанести удар настоящему врагу и, в отчаянии, бьёт друзей. Ужаснее может быть лишь вампир в такой ситуации. Вампир, чья страсть, как оказалось, — защищать её.

Поздно, слишком поздно эти мысли пришли в её голову. Одновременно с тем, как ботинок Кастилоса врезался в беззащитный живот Роткира.

От удара Роткир проснулся, вскрикнул. Его отбросило на край полянки, к толстой уродливой сосне. Миг — и Роткир оказался на ногах. Одной рукой он держался за живот, другой нащупывал рукоятку меча. Часто моргал, видно, с трудом стряхивая сон…

Сон! Конечно, это ведь наваждение.

— Перестань! — крикнула принцесса, но её никто не слушал. Оба её спутника смотрели друг на друга и видели врагов.

— Я велел тебе охранять ее, — сказал Кастилос, медленно приближаясь к Роткиру, который так и не обнажил меча. — Ты позволил себе уснуть.

Роткир тряхнул головой, провел ладонью по лицу, словно пытаясь снять залепившую глаза паутину.

— Это старушка! — продолжала Ирабиль. — Она пришла к костру и усыпила его. За ней я пошла в лес. У нее есть домик, и она…

Кастилос повернулся к ней, и в глазах его полыхнуло алое пламя.

— Хочешь сказать, здесь был кто-то чужой?

— Д-д-да, — пролепетала принцесса.

Роткир вскрикнул — Кастилос оказался рядом с ним, схватил за горло, приподнял и прижал к стволу дерева.

— Отпусти! — прохрипел Роткир, вцепившись в руку Кастилоса. — Не видел я никого! Сам не знаю, как сморило.

— Не видел, да? — Голос Кастилоса был спокойным, и от этого спокойствия у Ирабиль дрожали колени. — Так была старушка, или нет?

— Нет! — каркнул Роткир.

Ирабиль не знала, что сказать. Она видела, видела эту старушку, шла за ней, говорила с ней, но кто она была? Куда делась? Зачем приходила? И откуда, откуда, во имя Великой Реки, взялось это сказочное настроение, которое теперь грубо втоптано в грязь? Всё казалось таким нелепым сейчас.

— Нет, — всхлипнула Ирабиль. — Пусти его, это я виновата.

— Даже если ты, разбежавшись, ударилась бы в дерево головой, виноват в этом был бы он, — заявил Кастилос. — Можешь сколько угодно меня ненавидеть, но больше я не оставлю тебя с тем, кому не доверяю.

Быстрым движением Кастилос выдернул нож из-за пояса Роткира.

— Мне надоело слушать твои бесконечные шуточки и похвальбу. Тебе всё нипочем, ты из любой грязи выйдешь, улыбаясь, любую потерю переживешь. За это тебя ценил твой отец, но не я. Сейчас и здесь мне нужен боец, которому я могу доверить самое дорогое.

Роткир, все это время пытавшийся вырваться, выкрутить руку Кастилоса, замер. Глаза его сощурились.

— Отец? — прохрипел он.

В его сердце вонзился нож. Глаза широко распахнулись, но почти сразу поблекли и закатились. Безжизненное тело рухнуло на траву.

5

— Странный лес, — сказал Кастилос, усевшись возле костра. — Дикого зверья вообще нет. Как будто вывел кто. Если Эрлот умудрился ещё и такое провернуть — я в восхищении. В Кармаигсе сейчас, должно быть, истинный свинарник.

Принцесса, раскрыв рот, переводила взгляд с Кастилоса на мертвого Роткира и обратно. Что… Что сейчас произошло? Как такое может быть?! Она что, с ума сошла?!

— Ты что сделал? — прошептала она.

— Просто шел и шел. Увидел козленка, убил его. Вот как он умудрился тут выжить? Что, здесь нет волков? Нет медведей? Тут даже птиц нет, ты заметила?

Ирабиль подняла руки и обнаружила, что они трясутся. Как ни старалась, она не могла остановить дрожь. Всю её колотило, в глазах помутилось.

— Что ты наделал?! — завизжала она.

Бросилась к Роткиру. Ноги не слушались, одна зацепилась за другую. Упав на колени, принцесса поползла. Когда ладони коснулись рубашки Роткира, Ирабиль застонала.

Не может быть. Не бывает такого!

Мысли о Кастилосе ушли, растворились в более страшном открытии, чем безумный вампир: Роткир мертв. Этот назойливый веселый парень, бесстрашный и бесстыдный, никогда больше не будет шутить и смеяться, не улыбнется, не рассердится. Он — мертв.

Ирабиль выдернула нож из-под ребра. Положила окровавленное лезвие на запястье, но не успела сделать разрез. Вспомнила, что не может остановить сердца, что она — лишь жалкий, бессильный человечишка.

— За что?! — простонала она. — Прошу тебя, Река, один только раз, дай мне силы вернуть его!

Река молчала. Река молчала всегда. Канули в веках те времена, когда она, говорят, отвечала перворожденным.

Нет. Не будет никакой силы, не будет чуда. Река не делает подарков, она принимает жертвы и отвечает на них, лишь на них. Но какую жертву могла предложить Ирабиль?

— Я не буду больше, — по-детски прошептала она, сквозь слезы глядя на бледное лицо Роткира. — Никогда не буду перечить. Клянусь! Пусть я буду осколком стеклышка, безделушкой, в которую все верят. Пусть со мной носятся, сколько угодно, пусть бьются за меня, а сама я — шагу не ступлю. Я согласна, что больше я — никто. Ну нет у меня лучшей жертвы. Ты ведь знаешь, что мне это — хуже смерти!

Река молчала. Должно быть, и не слышала сбивчивого лопотания принцессы. Зато с кое-кем другим Река заговорила впервые в жизни.

Роткир моргнул.

Ирабиль поспешила отереть слезы, чтобы убедиться: глаза её не обманывают.

Роткир моргнул ещё раз. Ладонь скользнула по рубашке, нащупала окровавленную прореху.

— Жив! — выдохнула Ирабиль.

Роткир поднялся рывком. Он все так же держал руку на груди, будто прислушиваясь.

— Сердце не бьется, — сказал он.

— Пожалуйста, — буркнул Кастилос. — Если нож больше не нужен — брось сюда, сниму шкуру с козленка.

Роткир его будто и не слышал. Приоткрыв рот, он повернулся к принцессе. Кончики клыков, выглядывали из-под его верхней губы.

— Что со мной? — прошептал Роткир.

«Река приняла мою клятву, — хотела ответить Ирабиль. — Теперь я — ничто, но ты будешь жить».

— Ты вампир, поздравляю, — ответил вместо нее Кастилос. — Запусти сердце как можно скорее, но помни, кто ты есть. Ливирро — твой отец. Твоя мать была человеком. Поэтому ты получился таким странным, всегда ходил по грани между тем и этим. Но сейчас не время ходить по грани. Мне не нужны люди, которым я не могу доверять. Быть может, как вампир, ты будешь ответственнее. Тебе не так сильно будет хотеться спать. А теперь — передай, пожалуйста, нож.

* * *

Никто, кроме Кастилоса, не стал есть.

Никто, кроме Кастилоса, не смог уснуть этой ночью.

Ирабиль не хотела представлять, о чем думает, глядя в звездное небо, Роткир, так непривычно молчаливый.

Сама она думала о себе. О том, как легко дала клятву, как легко растоптала всё, что в ней оставалось своего, согласилась стать красивой безделушкой. Ради Левмира она не приносила таких жертв. Когда он пытался её уберечь, спрятать, защитить, она рвалась вперед, несмотря ни на что. Да, пусть тогда все было иначе, но… Она не принесла такой жертвы. Но принесла её ради Роткира.

Почему?

Почему?!

Почему?..

IV

Знак доверия

1

Сагда тыкала сухим пером в лежащий на столе чистый лист бумаги. Кончик пера оставлял крохотные вмятинки, и девочке нравилось думать, что с обратной стороны лист как будто бы мурашками покрылся. Как кожа, когда холодно или страшно. Перепуганный лист. Замерзший лист. Дрожит и плачет. Сагда улыбнулась этой глупой детской фантазии и отложила перо. Хватит, она уже достаточно взрослая, пора перестать заниматься ерундой. Вот Унтиди — та ещё ребенок. Она без задней мысли, высунув язык от усердия, что-то вычерчивает на своем листе карандашом. Как всегда, получатся непонятные каракули, которые из сострадания к художнице можно будет назвать узорами. Но вечером Унтиди соберет вокруг себя целую толпу — не только детей, но и взрослых — и, глядя на каракули, расскажет новую сказку.

Сагда заставила себя улыбнуться. Она часто заставляла себя улыбаться, не задумываясь, что на такой поступок способны не все даже взрослые, не говоря о детях. Сагда помнила день, когда они познакомились. Это был первый, страшный год правления его величества Эрлота. Она, Сагда, коротала время в бараке, строя башенку из камней, а Унтиди — совсем ещё кроха — плакала над ворохом измятых листов. «Сказки», которые подарили им, детям из старательского поселка, какой-то Левмир и какая-то И. Сагда до сих пор не могла взять в толк, как может быть такое имя, из одного лишь звука. Это ведь жутко неудобно! Не поймешь, когда тебя зовут, а когда про что другое говорят.

В тот день Сагда сумела успокоить малютку Унтиди, подарить ей крохотную надежду. Рассказала о школе, где научат читать, и получится воскресить сказки, которые казались погибшими. В тот день Сагда взяла Унтиди под крыло, она защищала её от остальных, пару раз подралась из-за нее. Сагда собой гордилась.

Но в последние годы всё изменилось. Тогда Унтиди было шесть лет, а Сагде — десять, и обе они были детьми, только Сагда — сильнее и старше. А теперь Унтиди было десять, а Сагде — почти четырнадцать, и с каждым днем становилось яснее: дружить, как прежде, не получается. Унтиди казалась смешной и глупенькой, её слова и поступки нередко смешили, а то и злили Сагду. Она всё чаще искала одиночества или компании сверстников. Ей начинали нравиться мальчишки. Теперь, когда жизнь в бараках сделалась терпимой, думать о таких вещах стало возможно и нормально. Каждый вечер Сагда замечала, как её ровесницы или девочки постарше выходят на прогулки с тощими нескладными мальчишками, слышала их веселый смех и разговоры.

Однако и это было не всё. Самое страшное Сагда прятала на самом дне своей души и даже не хотела называть это скверное чувство, за которое ей было стыдно. Унтиди стала главной. Непонятно, как это произошло, когда, но, видимо, началось в тот вечер, когда она дрожащим голоском рассказала сказку про двух драконов, и все население барака — изголодавшиеся, умирающие люди — собралось вокруг. Унтиди говорила — её слушали. Она показывала пальчиком, и люди шли туда. Она шутила — они смеялись. А самое скверное — она знала, что говорить и что делать. Не лепетала всякую чушь, как другие дети. Нет, Унтиди то и дело поражала Сагду «взрослостью» суждений и мудростью. Легко разнимала драки, судила в спорах, делила неделимое. И даже самые свирепые и злые мужики порой таяли под её грозным взглядом из-под насупленных бровей.

В бараке был староста, назначенный смотрящим вампиром, и Сагда то и дело видела, как он без зазрения совести ходит к Унтиди, и они о чем-то шепчутся, держат совет.

Было время — и Сагда радовалась, что подруга приобрела такое влияние, ведь и ей стало легче жить под её крылом. Но теперь в глубине души у нее поселилось это ужасное чувство. Несправедливо! Это ведь она тогда подошла к плачущей малютке, она её спасла от одиночества и отчаяния. Так почему же теперь она, Сагда, взрослая, почти девушка, осталась в тени, а эта мелкая девчонка купается в лучах славы? Люди что, с ума посходили, что прислушиваются к ней?

Унтиди подняла голову от рисунка, взглянула на Сагду, улыбнулась и помахала рукой. Сагда ответила на улыбку подруги. Заставила себя, как заставляла всегда. И, наученная опытом, сделала следующий шаг навстречу, чтобы заколотить это ужасное чувство понадежнее. Бросила взгляд на листок и спросила:

— Будет новая сказка?

Унтиди кивнула. Её глаза сияли, будто маленькие звездочки. Сагда улыбнулась вновь, и на этот раз заставлять себя не пришлось. Улыбка принесла ей облегчение.

В классе — в бывшей гостиной герцога Кастилоса — становилось шумно. Ученики переглядывались и перешептывались, удивленные задержкой начала урока. Беспокойство подогревали слова Чевбета. Он, старый и надежный, как каменная стена, бывший дворецкий Кастилоса, за минувшие годы научил их всему, чему только мог. Начали с чтения, письма и счета. Потом настал черед истории, и дети, раскрыв рты, слышали о событиях времен столь древних, что их даже представить себе было нельзя. Слушали имена тех, кого и сегодня можно было увидеть воочию. Эрлот, Атсама, Каммат, Олтис… Казалось невероятным, чтобы это были те же самые вампиры, что за их плечами такая сумасшедшая древность. Что они — не только сволочи, уничтожившие их жизнь, но — герои, спасшие их предков от полного вымирания.

«Завтра, — сказал вчера Чевбет, прежде чем отпустить детей, — урок проведу не я. У вас будет новая учительница, и я надеюсь, что у вас хватит достоинства принять её благосклонно. Полагаю, вы достаточно взрослые, чтобы я мог оставить вас наедине с нею. Она сможет рассказать вам такое, чего я не сумею».

Ну и где же эта учительница? Кто она? Почему опаздывает? Чевбет никогда не задерживался, он начинал урок тотчас, как последний ученик заходил в класс. Дети не привыкли ждать, и сейчас они начинали возмущаться. Некоторые смеялись. Мальчишки затеяли шуточную драку. Унтиди же не обращала внимания ни на что. Она упоённо покрывала каракулями лист.

Но вот скрипнула дверь, и в классе сделалось тихо. Чевбет их к этому приучил. Одного его взгляда дети боялись больше, чем грозного окрика смотрящего вампира. Те, кто сидел ближе ко входу, заметили фигуру дворецкого. Он стоял, вытянувшись, будто перед внезапно вернувшимся Кастилосом, и держал открытой дверь.

Скрипнула половица, послышались шаги. Сагда не заметила, как начала грызть краешек пера. Кто же, кто же там будет?! Остальные ученики затаили дыхание…

Учительница вошла в класс. В её взгляде, брошенном на сидящих детей, было столько же потаенного страха и настороженности, сколько в их взглядах. Но она старалась вести себя достойно. Прошла к столу, положила на него книгу и ворох бумаг, которые принесла с собой, и повернулась к классу.

— Здравствуйте, — прозвучал её тихий голос. — Сегодня я проведу ваш урок. Меня зовут…

— Ты?!

Сагда вздрогнула, услышав этот голос. Повернула голову, увидела, что Унтиди отложила карандаш, обеими руками вцепилась в стол и сверлит учительницу взглядом, полным ненависти.

Учительница на мгновение прикрыла глаза. Потом сжала кулаки и, отважно заглянув в глаза Унтиди, ответила:

— Да. Я. Если кто-то из вас не знает, меня зовут Арека. Давайте начинать.

2

Чевбет дожидался её в библиотеке. Стоило Ареке переступить порог, старый дворецкий наполнил чашку чаем и приоткрыл вазочку с сахаром. Арека постояла в дверях, прижимая к груди кипу бумаг. В голове царила благословенная пустота. Скоро она поредеет, уступит место мыслям, и вот тогда начнется кошмар. Уже сейчас подрагивали руки и ноги.

— Они дети, — сказал Чевбет. — Не судите их строго.

Арека тряхнула головой, подошла к книжному шкафу, сделанному из темного лакированного дерева. Вернула на место книгу, которую взяла для урока. Книгу, которая так и не пригодилась.

— Я не сужу, — тихо сказала Арека. — Это они меня судят. За что?

— Множество причин. — Чевбет подвинул чашку. — Но давайте сначала разберемся, что произошло.

Арека не хотела пить чай, но всё же уселась в кресло и взяла чашку. Хотя бы с Чевбетом ей нужно было сохранить хорошие отношения.

Старый дворецкий её пугал. Взгляд его казался порой жестоким, но выражение лица неизменно оставалось доброжелательно-равнодушным. «Он и убивал бы меня с таким же лицом», — думала иногда Арека. Однако в Чевбете ощущалась некая сила, враждебная той, другой силе, что собиралась уничтожить мир. И Арека хотела подружиться с нею.

Глотнув обжигающий губы напиток, она принялась рассказывать, заново переживая всё, что произошло в классе.

Чья это была идея, теперь уже невозможно было сказать. Той страшной ночью, когда в её спальне появилась Атсама с пеплом Мальчика на руках, они говорили до утра. Герцогиня выложила всё, что знала. И, хотя знала она немного, услышанное повергло Ареку в ужас. Много ночей потом снился ей Кармаигс, тонущий в крови, заваленный истерзанными трупами, и над ним раскатывался смех Эрлота, безумный и счастливый.

«Нужно что-то делать!» — это точно сказала Арека. И они начали думать, строить безумные планы, пока, наконец, Атсама не заявила: «Умрут почти все, смирись. Но кое-что можно успеть урвать, это и есть политика. За маленький кусок — маленький спрос, а вырасти из этого куска может очень многое». Арека не сразу смирилась с этим. Залитый кровью Кармаигс с каждым днем становился реальнее. Но и пепел Мальчика тоже был реальным, реальнее некуда.

Иногда кошмар нельзя предотвратить. Но можно спасти от кошмара хоть кого-то.

Атсама отказалась участвовать. «Как ты себе это представляешь? — спросила она. — Я должна войти в барак Эрлота и сказать детям, чтобы пошли за мной? А если они не пойдут, то что? Тащить их силой по одному? Гоняться за ними? А как потом убедить их сидеть на месте?»

Она была кругом права. Она ждала, что Арека склонит голову и признает поражение, так ей было бы легче. Но Арека подняла голову и сказала: «Хорошо. Тогда я».

Она помнила, как впервые вошла в барак и попыталась заговорить с кем-то из томящихся там мальчишек. Принесла еды из кухни. Мальчишка посмотрел на нее дикими глазами и ушел в дальний конец барака. Поднос с нетронутыми пирожками тем же вечером оказался снаружи, на земле, и пара бродячих псов расправилась с угощением.

«Бесполезно, — подвела итог Атсама. — Смирись. Зря я тебе рассказала».

Арека не смирилась. Они спорили, ругались, обсуждали, и в результате родилась эта идея. Арека пришла к Чевбету одна, и они долго говорили. Дворецкий казался ей грозным, непрошибаемым, и Арека потеряла всякую надежду. Когда в конце её сбивчивых объяснений Чевбет сказал: «Хорошо», — она долго смотрела на него, раскрыв рот. Тогда Чевбет вымучил для нее улыбку и добавил: «Я разрешу вам провести урок. Но не знаю, что из этого получится. Вы ведь не хотите мне рассказывать, в чем опасность».

Получилось из этого то, о чем Арека предпочла бы забыть навсегда. Она несколько ночей не спала, думая, что за урок может преподать детям, чем их заинтересовать. А на мысль её натолкнула всё та же Атсама. «Старик, верно, учил их по книгам Освика, — предположила она. — По тем, что он написал для людей. Вряд ли Освик обезумел настолько, чтобы обучить истинному языку своего дворецкого. Двое таких сумасшедших в одном городе — это слишком». Она выразительно посмотрела на Ареку, и та расцвела в улыбке. Действительно! Она ведь едва ли не единственная из людей, кто знает письменность вампиров!

Ей казалось, что дети, затаив дыхание, будут впитывать неизвестную премудрость. Но фантазии потерпели крах, лишь только Арека вывела на доске первый символ. Сложный, состоящий из четырех переплетающихся линий, сходящихся и расходящихся. «Это означает „доверие“, — сказала Арека, внося последние штрихи. — С этого символа начинается любая книга, любой документ, написанный вампиром. Вычерчивая этот символ, вампир обязуется сообщать только правду. А читатель, увидев этот символ, дает согласие верить написанному. Это не просто правило, это — один из законов, и…»

Она не договорила — в спину ей что-то стукнуло. Не сильно, ей не хотели навредить, но Арека почувствовала удар. А когда обернулась, увидела катящийся по полу комок бумаги. В классе стояла тишина. Сердце Ареки быстро заколотилось, кровь прилила к щекам. Она не знала, что делать, и поэтому наклонилась, подобрала комок. Развернула его, увидела асимметричные карандашные узоры, и улыбнулась. «Очень красиво», — сказала она. Одна из учениц, кажется, самая младшая, презрительно хмыкнула и отвернулась к окну, сложив руки на груди. У нее одной не было на столе бумаги. На нее одну смотрели все. И, как только отвернулись, в их взглядах Арека увидела неприязнь.

Час тянулся, как год. Арека чувствовала себя опустошенной. То и дело приходилось одергивать себя, чтобы не закричать, не вступить в борьбу. Нет, ведь это — не враги. Этих детей она хочет спасти от смерти, остальное — неважно. Вновь и вновь она поворачивалась к доске и смотрела на символ доверия. Становилось немного легче, но всё же, когда закончился час, Арека вздохнула с облегчением. Дети вылетели из класса, не прощаясь.

— Полагаю, больше вы не придёте, — сказал Чевбет, глядя в противоположную стену, также уставленную шкафами с книгами.

— Ещё как приду, — произнесла Арека сквозь стиснутые зубы.

Дворецкий взглянул на нее с любопытством.

— Можно узнать, что же вас заставляет?

— Нет.

Арека сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и снизошла до объяснений:

— Если кто-то вас укусит, ему не составит труда увидеть, что вам известно. Убьют вас, меня, всех детей. Вы не умеете скрывать правду в крови.

— А вы, значит, умеете?

Арека кивнула. На мгновение она перенеслась туда, где таились её секреты. Там стояла скамейка под звездным небом, там звучала свирель.

— За что они меня ненавидят? — спросила Арека.

Чевбет откашлялся, поставил чашку на стол и надолго задумался. Арека не прерывала его молчания, но встрепенулся дворецкий лишь когда под окнами заслышался цокот копыт и поскрипывание оси кареты.

— Это, надо полагать, за вами.

— Но вы не ответили.

Чевбет поморщился:

— Вы — фаворитка Эрлота. Вы живете с вампирами, дружите с вампирами. А кроме того… Кроме того, вы одно время зачем-то интересовались мальчиком по имени Левмир.

Арека нашла в себе силы остаться спокойной.

— И что же?

— Ключ ко всему — Унтиди, — сказал Чевбет, видно, решившись выложить правду. — Эта девочка пришла из далекого северного поселка, где она встречалась с Левмиром. Он стал её героем, она день и ночь ждет, когда он придёт и перебьёт всех вампиров, она заразила этой идеей остальных. И, что самое интересное, она — их предводитель, ей доверяют, её любят. А вы — вампирская прислужница — зачем-то хотели увидеть Левмира. Посягнули на то, к чему не должна прикасаться скверна. Если ваши намерения действительно так чисты, как вы говорите, то я могу дать вам лишь один совет. Хотите, чтобы дети вам доверяли — ищите доверия Унтиди.

В дверь снизу заколотили — громко, требовательно. Арека поднялась, расправила складки на платье.

— Было бы у меня на всё это время, — вздохнула она.

— Придется найти. — Дворецкий снова стал суровым и, бросив последний взгляд на Ареку, уставился в пустоту. Арека вышла, церемонно поклонившись. Да, замашки «вампирской прислужницы» у нее были, никуда от них не деться. Но сам-то Чевбет кому прислуживал всю свою жизнь?

3

— Иди и постучи, — приказала герцогиня Атсама.

Кучер свалился с козел, а герцогиня нервным движением поправила шляпку. Одно дело — случайно увидеть на улице фаворитку Эрлота и подобрать, а другое — стоять под окнами и дожидаться. Ну, получит она за это ожидание!

Кучер заколотил в дверь. Атсама выглянула в окошко кареты, огляделась. Улица пуста. Дом Освика стоял на отшибе, до ближайшего жилища — в нём сейчас расположились баронеты — пешком идти минут десять. Никого… Но кому надо — тот видит. Или, вернее, кому не надо.

Атсама заставила себя успокоиться. Чего ей, в конце концов, бояться? Да, их дружба с Арекой — это опасно и неправильно, но ни для кого уже не секрет. Пальцы герцогини с силой смяли темно-красную ткань платья и тут же расслабились. Будь что будет.

Карета качнулась — кучер вернулся на место — и Атсама увидела в окно идущую к ней Ареку. Приоткрыла дверь перед нею и успела придать лицу бесстрастное выражение.

— Прости, задержалась с дворецким, — сказала Арека, заставив герцогиню скрипнуть зубами. Не могла, что ли, заговорить о своем уроке, взахлеб начать делиться впечатлениями? Атсама бы выслушала её с ледяным спокойствием, а потом высказала бы претензию за задержку.

— Полагаю, это было необходимо, — процедила Атсама сквозь зубы.

— Да. Я пила чай.

Яростный взгляд герцогини встретился с насмешливым — Ареки. Кучер пустил лошадей шагом, карета качнулась, правое колесо принялось поскрипывать. Неужели это слышит только она? Неужели надо разорвать кому-нибудь горло, чтобы колесо починили?! Как видно, да, иначе до людей просто не доходит. Сегодня же вечером. Плевать на запрет Эрлота, это — её люди, и сегодня она назначит виновного, а его обескровленный труп покажет остальной челяди в назидание.

В который раз Атсама поймала себя на этом нехитром самообмане. Ведь плевать ей на колесо. Это Арека разозлила её так, что хочется перегрызть ей горло, но Ареку нельзя тронуть, она — фаворитка Эрлота. Вот и приходится убивать других, не таких ценных. Да ещё и это письмо, что будто бы жжет карман…

— Рассказать, за что я тебя люблю? — выпалила вдруг Арека.

Атсама вздрогнула. Слов «я тебя люблю» она не слышала ни от кого и никогда, а если и слышала, то почему-то не придавала значения. Зато сейчас они будто расплавленным металлом окатили нутро.

— У каждого человека всегда было хоть одно неотъемлемое право — право распоряжаться своей жизнью. А у меня теперь нет даже его. Даже захоти я поднять на себя руку — рука начинает дрожать, ведь я — собственность Господина. Передо мной лорды готовы расстелиться, лишь бы заслужить милость Эрлота. А ты — убьёшь меня, как только захочешь, и плевать тебе на последствия.

Атсама успела отвернуться, чтобы не показать Ареке свою растерянность. Права девчонка, тысячу раз права! Не её сомнительный статус останавливает герцогиню, не страх перед гневом Эрлота. Страх лишиться единственного живого существа, которое можно назвать другом. Подругой…

— Не говори ерунды. Я тебя не убью.

— Даже если Эрлот прикажет?

Воскресла в памяти ночь охоты, насмешливый взгляд Эрлота, улыбка Мальчика… Вспышка. И пепел на руках. Остывающий пепел на бледных дрожащих ладонях.

— Не хочу говорить об этом.

Они ехали через площадь. Из окна Атсама увидела гигантское сооружение — деревянную бочку, стоящую на металлической конструкции. К бочке вела лестница. Лестницу отделали особенно тщательно: ступеньки и перила отполировали, даже балясины были резными, а не просто палки. Ещё бы, ведь по этой лестнице взойдет на престол Смерти великий король Эрлот. Когда настанет час.

— Как там твоя глупая затея? — проворчала Атсама.

Она была готова ощутить улыбку Ареки, но вдруг почувствовала горечь. Быстро повернулась и впилась взглядом в лицо подруги. Арека отвела взгляд.

— Возможно, и правда глупая, — пробормотала она. И рассказала о первом уроке.

— Они тебя не слушались? — Герцогиня кипела. — Бросили бумагой? В тебя?! В фаворитку короля?! И почему, позволь спросить, ты это терпела? Надо было перегрызть глотку этой мелкой дряни, и тогда остальные…

Атсама осеклась, когда в глазах Ареки появились смешинки.

— Ну, во-первых, я не вампир, — сказала Арека, пряча улыбку.

— Это мы ещё когда-нибудь исправим.

— А во-вторых, я пришла туда не за тем, чтобы убивать, а наоборот.

— Когда протягиваешь человеку руку, а он её кусает, нужно бить этой же рукой, — заявила герцогиня и вновь отвернулась к окну.

В следующий миг она вскрикнула и отдернула руку. На тыльной стороне ладони отпечатались следы зубов. Атсама, не веря глазам, провела пальцами по покрасневшей коже.

— Ты что сделала?!

— Бей! — засмеялась Арека. — Этой же рукой.

Атсама остановила сердце, испугавшись выдать свое смущение. Но Арека, похоже, разгадала её маневр — засмеялась снова и ткнулась головой в её плечо. Герцогиня захлопнула створку окошка, чтобы никто не увидел этого позора. И, лишь только самая возможность чужого взгляда пропала, обняла Ареку за плечи.

— Сумасшедшая девчонка.

— Нормальная давно погибла. С башни спрыгнула и разбилась — помнишь? А поймала ты уже сумасшедшую. Вот и мучайся теперь.

Вот и мучайся, да уж. Целыми днями терзаться вопросами. Кто я? Кто она? Как себя вести? Что делать? Куда бежать?.. Иногда Атсама хотела просто убежать, оставить за спиной и Ареку, и Эрлота, и обреченный Кармаигс. Если бы Эрлот, в великой мудрости своей, не обескровил мир, она бы так и сделала, но сейчас все бродячие вампиры тянулись в Кармаигс. Выжить можно было только здесь. Или на Востоке, куда, говорят, сбежал Эмарис. Его Атсама теперь понимала. Не понимала лишь, зачем он возвращается. Неужели действительно надеется одолеть Эрлота, впитавшего войну из вод Алой Реки?

Карета остановилась.

— Приехали, госпожа, — раздался приглушенный голос кучера.

Вот он спрыгнул на землю, подошел к дверце кареты и помешкал. Атсама нахмурилась. Что бы это ещё значило? Предупредил заранее, ждёт, будто даёт им возможность привести себя в подобающий вид. Будто у него, у этого бессмысленного человечка, в голове какие-то не те мысли.

Арека отстранилась от Атсамы, провела ладонью по волосам. Герцогиня поправила в очередной раз шляпку. Дверь открылась. Кучер стоял, не глядя внутрь, и дергал ногой, будто пытаясь стряхнуть что-то с сапога. Может, она просто надумала лишнего? Не так уж сильно он задержался. Да и это «Приехали, госпожа» — разве он не всегда так говорит, даже когда везет её одну? Или лучше убить его нынче вечером, на глазах второго кучера, и сказать про колесо? Ах, сколько вопросов, сколько проблем!

4

Арека первой спрыгнула на землю и огляделась. Узнала эту часть города, недалеко от въезда. Пустые дома с распахнутыми дверьми — их всё меньше становилось в Кармаигсе, вампиры стягивались сюда целыми толпами, прибывали караваны графов, путешествовавших в сопровождении баронов и баронетов. Последних теперь отличали друг от друга так: у барона был свой дом с бараком, тогда как баронеты жили по трое-четверо в одном доме. Каждый день новых баронетов приписывали к какому-нибудь барону и отправляли в тот или иной полк. Эрлот продолжал пополнять армию, которая, на взгляд Ареки, уже была огромна.

Несмотря на то, что население Кармаигса день ото дня росло, у окраины баронеты селиться избегали. Чуяли, что битва начнется здесь. Нет, конечно, они придут на сражение, но дом — дом должен быть там, где безопасно. Даже если «дом» — это лишь временное пристанище, которое приходится делить с другими. Зато потом, когда всё закончится, настанут совсем другие времена. Лорд Ринтер, новый глашатай воли Эрлота, разливался соловьем, живописуя аппетитные картины триумфального прихода вампиров на Восток. Целый мир, переполненный кровью. Мир, готовый принять новых хозяев. Мир, у которого не осталось защитников, его можно будет просто взять и — разделить. Даже самый распоследний баронет станет там бароном, обзаведется хозяйством.

— Рабочие ушли на обед, но скоро вернутся, — сообщила Атсама. — Я ждала, что ты выйдешь раньше, так что надо торопиться. Не хочу, чтобы нас видели тут.

— Мы ведь только посмотрим, — тихо сказала Арека. — Это быстро.

Но понимала, что не сможет просто окинуть равнодушным взглядом место, где сотни людей обречены будут пережить то, что пережить невозможно. Сотни глупцов, сделавших неверный выбор. Поверивших, будто у них есть этот выбор. Верящих, будто выбора нет.

Стальные ворота валялись на земле неподалеку от кареты. Рабочие как раз установили раму, в которую их предстоит вделать. Арека осмотрела массивный засов. С руку толщиной, из стали на крови вампира. Считается, что её невозможно сломать, даже если речь идет о тонкой полоске, вроде меча.

— Отсюда не будет выхода, — послышался голос Атсамы со стороны ямы. — Ворота не сломать, а со всех сторон их будет сдерживать земля. Должно быть, через несколько часов они обезумеют настолько, что начнут жрать друг друга. А когда ворота откроют…

Герцогиня была бледна, но сердце её билось. Арека научилась отличать такие вещи. Остановив сердце, Атсама говорила иначе. Из голоса исчезали человеческие нотки, движения делались резче, расчетливей. И взгляд… Конечно, менялся и взгляд.

— Поверить не могу, что тебя так тревожит судьба людей, — сказала Арека и подошла к герцогине.

Широкая и глубокая яма обзавелась внутренней отделкой из камня. Должно быть, разобрали несколько близлежащих домов. Вниз уводили деревянные ступени. Помещение внизу было небольшим, квадратным, с низким потолком. Однако Арека, видевшая, как утрамбовывали бараки на первых порах царствования Эрлота, знала, что там разместится сотни две-три. А если они будут только стоять, то и все четыре. И это — лишь одна яма из множества.

— Это безумный план, — сказала Атсама. — Но, похоже, единственный, который может привести к победе.

— Хочешь сказать, армия Эрлота настолько слаба…

— Хочу сказать, что армию Востока ведет Эмарис. Тот, кого все помнят, как короля, последние тысячи лет. Если он идет с войной — он знает, что делает. И, думаю, когда дойдет до дела, многие решат переметнуться. У Эрлота есть только сила и обещания, а Эмарис уже себя показал и показал хорошо. Если он пообещает реформы… Фавориты, охота. Тогда у нас останется одна сила, на которую можно положиться. — Атсама похлопала по стальной раме для ворот.

Арека пошла по ступенькам вниз, герцогиня спустилась за ней.

Холодные каменные стены. Тишина и пустота. Арека закрыла глаза, пытаясь представить, каково здесь будет. Как будто со всех сторон тебя стискивают бездыханные тела. Как будто терзает неутолимый, страшный голод. И тьма постепенно становится багровой.

Получилось представить так живо, что Арека в страхе распахнула глаза. Вот он, солнечный лучик, светит в подземелье сверху. Открыта дверь, и вокруг никого. Только Атсама стоит рядом, смотрит молча.

— Что тебя тревожит? — спросила Арека.

Атсама усмехнулась, окинула взглядом темницу.

— Издеваешься? Вот это меня беспокоит.

— Не поверю, будто тебе до такой степени жалко людей.

— Ну конечно. — Герцогиня, похоже, решила обидеться. — Я ведь беспощадная тварь, убийца.

Она ждала возражений и извинений, но Арека редко давала подруге то, чего та ждала.

— Так и есть, — сказала она. — Пока дело не доходит до тех, кого ты любишь. Себя. Меня. И пока, наверное, всё. Мне что-то грозит? Вряд ли, ты бы сказала. Или уже пыталась бы меня спасти. Значит, беда у тебя. Что случилось?

Они смотрели в глаза друг другу, окруженные молчанием. Атсама отвела взгляд первой. Она сделала вид, что это лишь потому, что ей надо было достать письмо из кармана. Протянула Ареке сложенный вдвое лист бумаги.

— Сможешь прочитать? Госпожа учительница.

Арека развернула бумагу. Читать было особо нечего, лишь два символа украшали листок. Один, символ «Доверие», который Арека только что рисовала на доске, украшал первую сторону. Перевернув бумагу, Арека нахмурилась над вторым.

Этот был посложнее, но Арека его встречала. «Вознаграждение». Символ обладал множеством значений и их оттенков. «Приказ явиться к отправителю, как только представится возможность», «добровольная явка», «награда за добрую службу», «присвоение нового титула», «предложение союза». Но и завитушка, означающая «союз», тоже несла два значения. Перемирие врагов, либо…

— Я получила это сегодня утром, — сказала Атсама. — Не думаю, чтобы он захотел ждать долго.

Арека кивнула и протянула письмо обратно. Рука немного дрожала.

— И что? Ты… Согласишься?

Атсама отвернулась, пряча в карман письмо.

— Мы обе знали, что этот час настанет.

Арека вздрогнула. Ей хотелось закричать, заплакать, потребовать, чтобы её утешали. Но она выбрала быть взрослой и, не издав ни звука, коснулась руки герцогини. Теплые пальцы Атсамы стиснули её ладонь.

Луч солнца пока ещё струился вниз, в яму, предназначенную для тьмы и смерти.

V

Засада

1

Зяблик, зевая, сидел на борту и смотрел на море. Его завораживало, как оно меняет цвет с черного на синий, пока восходит солнце. Море может себе позволить быть и черным, и синим, и зеленым, и алым, и даже искрящимся всеми цветами. А человека раз покрасят в один цвет — и сиди, обсыхай. Можно перекраситься, конечно, только поначалу старую краску отодрать приходится — а это больно. А потом новой краской по свежим ранам — того больнее. Отчего такая несправедливость?

Поначалу Зяблик радовался своему преображению. Никто его пальцем не трогал, после того как ещё двое глупцов поплатились жизнями после Чибиса. Зяблик не хотел им смерти. Покровительница забирала его боль и узнавала имена — сама. А дальнейшего он предотвратить не мог. Да и не хотел. В конце-то концов, был ли на этом корабле, кроме него, хоть один невиновный? Воры, убийцы, насильники. Они уже заслужили смерть, иначе не оказались бы здесь.

Работать Зяблик перестал. Просто не мог — слишком уж слаб он бывал после ночных визитов Покровительницы. Целый день ходил бледной тенью, чуть не падал, и лишь к вечеру оживал. Стараниями Орла ему давали усиленное питание, накидывая добавки за каждого мертвеца. И до сегодняшнего утра Зяблик упивался победой. А сегодня утром его ни свет ни заря разбудила тоска.

Нырок встал, как обычно, утром и поплелся на верхнюю палубу встречать рассвет. Зяблик пробудился от шороха и лежал, таращась в темноту. Грудь сжимала стальными клешнями непонятная грусть. Откуда она взялась, почему? Может, потому что этой ночью Покровительница не пришла?..

«Где же ты? — беззвучно шептал Зяблик. — Не бойся, я тебя не выдам».

В этот миг Зяблик забыл, что Покровительница могла, не оставив следов, убить взрослого мужчину. Ему она казалась прекрасной напуганной девушкой, которой почему-то приходится скрываться на корабле. Только ему, Зяблику, она открылась, и его долг чести — сохранить тайну. Путались мысли в голове, а из глаз текли слезы.

Зяблик заставил себя подняться и выйти на палубу. Сел у борта и так и сидел, вдыхая морской воздух, наблюдая рождение утра. Вот на княжеском корабле началось движение. Кто-то ловко взобрался в «воронье гнездо» и начал махать флажками. И Зяблик, и другие заключенные давно поняли, что это — такая хитрая азбука, с помощью которой корабли между собой общаются. Кто-то пытался разгадать значения флажков, но тщетно — слишком уж быстро махал ими семафорщик, а капитану потом что-то докладывал за закрытыми дверьми каюты.

Обычно каждое утро семафорил их корабль, а человек на корабле князя смотрел и, коротко махнув — мол, понял, свободен — спускался на палубу. В этот же раз всё было наоборот, и Зяблик озадачился. Повернул голову, выгнул шею, пытаясь рассмотреть того, кто стоял в их «вороньем гнезде». Но матрос уже не стоял, он спускался, и его лицо, мелькнувшее в переплетении канатов, показалось Зяблику озабоченным. Что-то будет…

— Не понял! — Обзор Зяблику перекрыл подкравшийся Орёл. — Это почему мы завтрак пропускаем?

— Не хочется, — буркнул Зяблик, отвернувшись. Княжеский семафорщик тоже быстро спускался с мачты. Показалось, или корабль стал ближе?

— Ну нет, малой, — возразил Орёл. — Так не пойдет. Ты, значит, с голодухи сдохнешь, а нас потом ночью всех поубивают? Сиди тут, сейчас тебе завтрак принесут, со всеми церемониями, как княжеской доченьке.

Доска палубы скрипнула под сапогом Орла.

— Сказал, не хочу! — взвизгнул Зяблик, обернувшись.

Есть он и правда не хотел. Его мутило. Хотелось спать, но и спать толком не хотелось. Хотелось, чтобы настала ночь и пришла Покровительница, забрала непонятное, гнетущее чувство и дала взамен покой.

Орёл смотрел на него, уже не скрывая ненависти. В прищуренных глазах пылала жажда убийства.

— Завтракать очень важно и полезно, неужели мама тебе не говорила? — прошипел он сквозь зубы.

— А я не буду! И сдохну, если захочу. И пускай вас всех ночью поубивают. Ясно? Не заставишь ты меня жрать, а заставишь — сам первым сдохнешь, ясно?

Орёл быстро огляделся. Зяблик знал это движение, он ведь вырос на улицах. Когда человек так оглядывается — значит, сейчас ударит или убьёт. Орёл шагнул к Зяблику, опустился на корточки рядом с ним.

— Знаешь, недоносок, я бы с тобой тут не цацкался, если бы не Ворон, — прошипел он. — Знаешь, что я думаю? Думаю, голову тебе повернуть, чтоб пятки свои увидел, и за борт.

— Покровительница…

— Ага, ага. Только тебе уже все равно будет.

— Но ты же умрешь! — Зяблик вытаращил глаза. Ему казалось немыслимым, чтобы кто-то, зная, как предотвратить смерть, взял и сделал наоборот. Зачем? Что может быть важнее жизни?!

— Так все ж помрем, рано или поздно, — оскалился Орёл. — Вопрос лишь в том, за что. Я вот не хочу помирать где-то там, воюя не пойми с кем, не ясно за кого. А помереть, выдавив такой мерзкий прыщ, как ты, — это, считаю, почётно.

Его руки дернулись к Зяблику, но тут на плечо Орла опустилась ладонь. Орёл замер.

— Не надо, — тихим хриплым голосом произнес Ворон. — Рук не марай. Без нас решат.

Зяблик перевел дыхание. Он уже приготовился умереть, таким страшным и решительным был взгляд Орла.

Орёл вскочил на ноги, повернулся к Ворону. Неужели подерутся? Вот эти двое, сильных и страшных? Зяблик на всякий случай отодвинулся.

— Ты мне, что ли, указывать будешь? — прорычал Орёл.

Если бы он зарычал так на Зяблика и так же на него посмотрел, тот бы задрожал и сделал все, что угодно. Ворон же смотрел на Орла спокойно и насмешливо.

— Хотя бы и я, — сказал, не повышая голоса. — Я тут пока смотрящий, а ты подо мной ходишь. Вот и не забывай…

— Смотрящий? — перебил Орёл. — Хорош смотрящий, чуть припекло — полетел князю плакаться. Нас теперь тут всех…

— Я не с князем говорил, а с вампиром, — перебил в свою очередь Ворон. — Пусть они меж собой решают. У вампиров — свои дела, у нас — свои. А у нас с тобой, Орлёнок, дела особенные. Почирикаем ещё, не уходи далеко.

И Ворон, хлопнув Орла по плечу, удалился.

Зяблик поспешил отвернуться, чтобы не встретить взгляд Орла. Если тому что не понравится — кинется ведь!

Княжеский корабль приблизился, теперь никаких сомнений. Да и корабль смертников слегка изменил курс. Флот шёл так же, как и всегда, и лишь два корабля сближались.

Я не с князем говорил, а с вампиром.

Зяблик вспотел от нехорошего предчувствия. Что-то теперь будет?!

Он впился взглядом в корабль князя и вздрогнул, заметив, что на борту кто-то сидит, свесив ноги над морем. Парнишка, лет шестнадцати. Кто это? Уж не один ли из вампиров? Скорее всего, иначе зачем ребенка брать на борт? Хотя, может, сын кого из князей? Но ведь корабль-то — Торатиса, зачем он тут?

Когда мальчишка поднял голову от альбома, в котором что-то рисовал, Зяблик понял, что сомнений быть не может. Кожа мальчишки светлее, чем у любого другого, в кого ни ткни. Глаза другие, да и самый цвет глаз…

— Здравствуй, — сказал Человек с Солнцем в Глазах, когда корабли сблизились настолько, что можно было бы, при желании, пожать друг другу руки. — Это тебя называют Зябликом?

2

Левмир начал новую сказку в первый день путешествия. Вид идущей по морю армады вдохновил его, и листы альбома, подаренного Айри, покрылись сценами войны. Посматривая на разгуливающих по палубе солдат, Левмир срисовывал их оружие, облачение, стараясь, чтобы новая сказка вышла как можно более настоящей. Как можно менее «сказкой». В этот раз всё реально. Это не какие-то выдуманные драконы.

Казалось, одна эта реалистичность сделает новую сказку лучше предыдущих, но вот странность — выходило наоборот. Левмир тщательно выписывал битвы, изображал страшного Эрлота на вершине высокой башни, себя, сражающегося с ним и побеждающего. Но когда пересматривал картинки, с трудом удерживался от зевоты. Почему-то реальность превратила захватывающую дух историю в скучный пересказ неинтересных событий. Почему-то те наивные фантазии, которые изобретали они с И, отогревая пальцы дыханием, сохранились в памяти куда более живыми, искренними и настоящими.

Однако Левмир не сдавался. Скоро он закончит сказку и отдаст её людям, как делал раньше. Пусть они смотрят на будущие свои свершения, пусть понимают, что их ждет… Но Левмир уже сейчас знал, как все будет. Им понравится сказка, они пролистают её с улыбками, они вдохновятся на бой. Но ни в одном глазу не блеснет слеза. Никто не забудет о том, что пора на обед. И не будет той, что, пролистав сказку, сощурит зеленые глаза и скажет: «А давай…». Давай всё переделаем, давай начнем с начала, давай потратим месяц, но сделаем сказку, от которой будут замирать наши сердца. Пусть будет страшно. Пусть армия потерпит поражение. Пусть торжествует Эрлот. А потом — потом прилетят драконы!

Ради нее Левмир готов был начинать с начала хоть целую вечность. Снова и снова падать, оступаться, вставать, идти, бежать, ползти. Но теперь всего этого было не нужно. Теперь он — один из предводителей величайшей силы, какую когда-либо видел свет, а не жалкий деревенский мальчишка. Река исполнила сокровенное желание. Теперь Левмир был достоин принцессы Ирабиль. Но он сидел на корабле, не мог ничего сделать и рисовал сказку. Самую скучную сказку из всех, что когда-либо у него выходила.

Однако даже эта сказка помогала отвлечься от волнения, терзающего сердце с тех пор, как Ворон рассказал о «Покровительнице». Если это не глупая байка, которую выдумал заведшийся на корабле убийца, то… Левмир представлял, как маленькая серая летучая мышка днями и ночами, сквозь бури и штиль несется с погибающего Запада на Восток, к нему. Как, оказавшись на флоте, вдруг видит отца и, испугавшись, решает спрятаться, разобраться, подумать… Единственное, что не укладывалось в эту фантазию — убийства. Зачем Ирабиль убивать людей, пусть даже те — подонки, хуже которых она не встречала? Убийство в бою — это одно. Хладнокровное убийство под покровом ночи — совсем другое. Для этого нужно позволить себе быть убийцей.

Левмир вспоминал, как убивал вновь и вновь в казематах князя под пристальным взглядом Эмариса, и понимал, что он себе дал такое разрешение. Он изменился тогда, когда позволил себе приносить жертвы во имя цели. В тот день он стал настоящим вампиром. Возможно ли, чтобы так же изменилась И? Девочка-видение, с которой они танцевали на купающейся в лунном свете полянке, смеялись и плакали, шли, поддерживая друг дружку, навстречу гибели. Если и она стала настоящим вампиром, то найдут ли они опять друг в друге то, что раньше связывало их воедино? Вот какие мысли удержали Левмира от того, чтобы в первую же ночь прилететь на корабль смертников и позвать по имени свою судьбу.

Ночью он молил Реку. На рассвете — заклинал Солнце. Просил, чтобы Ирабиль осталась прежней, где бы она ни была. Просил, чтобы Кастилос сохранил её, чего бы ему это ни стоило.

Солнце молчало. И только Река, кажется, негромко смеялась в ответ. Река не слышит мольбы, не выполняет просьбы. Река одаряет достойных.

Чтобы усмирить в душе эту бурю, Левмир рисовал сказку. Вкладывал всего себя в картинки, такие настоящие, что из них рвались вопли погибающих вампиров, заглушаемые звоном стали.

Левмир слышал голоса. Чувствовал волнение и смятение человека, чувствовал его взгляд. Но он не позволил себе отвлечься до тех пор, пока не провел последнюю линию на рисунке. Только тогда, убедившись в совершенстве созданной картины, он поднял взгляд и увидел напротив, на вплотную подобравшемся корабле, приоткрывшего рот парня.

Он был старше Левмира. Ему должно было быть лет двадцать пять, или даже больше. Но он так скукожился, такое детское выражение лица у него было, что Левмир почувствовал себя кем-то вроде старшего брата. Человек смотрел на него с ненавистью, страхом, уважением и нелепым детским вызовом.

— Здравствуй, — сказал Левмир. — Это тебя называют Зябликом?

Корабли продолжали сближаться, того и гляди стукнутся бортами, зажмет ноги. Слева началась суета, с борта на борт перекинули трап. Левмир встал и одним шагом переместился на корабль смертников «Утренняя птаха». Бегающие по палубе матросы покосились с неодобрением, но промолчали. Скакать так запросто с корабля на корабль, видимо, было здесь дурным тоном. Но все знали, что Левмир не человек, и никто не решился сделать замечания. А может, промолчали из-за цвета глаз.

Зяблик, как только Левмир оказался рядом с ним на палубе, шарахнулся. Черные его глаза дико блестели, неестественно бледная кожа совсем посерела. Показалось даже, что седина тронула черные волосы. Левмир понял, что с ним происходит. Эмарис рассказывал об этом Айри, когда говорил о фаворитах. Люди, которых кусает вампир, привыкают к хозяину, и если тот их оставляет на некоторое время, у них начинается болезнь. У этой болезни много проявлений. Одно из них — постоянный страх, доходящий до паники. Страх, усиливающийся при появлении рядом другого вампира. То яд в крови трепещет, боясь оказаться вытесненным и замещённым. Этого парня кусали, тут не может быть сомнений. Левмир чувствовал в нем отголосок, тень силы Реки.

— Я поздоровался с тобой, отчего ты не отвечаешь? — спросил Левмир.

Он не старался приблизиться, напротив, сложил перед собой руки с альбомом, всем видом показывая добрые намерения. Даже улыбнулся, хотя в голове и в сердце бушевал хаос. К надежде и страху примешалась ревность. Почему она выбрала этого жалкого трясущегося от страха подонка в фавориты?

Когда Зяблик раскрыл рот, заговорил не он, а яд в крови:

— Не хочу говорить с тем, от кого прячется Покровительница.

Лишь отзвучали слова, на лице Зяблика появилось удивление. Но оно тут же сменилось жестокостью, когда он увидел выражение лица Левмира. Левмир чувствовал себя так, будто его с силой ударили по голове кувалдой. Он покачнулся, с губ сорвался негромкий вздох. Сомнения в этот миг рассеялись.

— Почему же она прячется от меня? — пробормотал Левмир, борясь с искушением остановить сердце.

Голос Зяблика окреп, да и сам он распрямился, встал. Кожа обрела нормальный смуглый оттенок. И в этот раз он говорил сам, не слушая свою кровь:

— Она меня выбрала, ясно? Меня! Она защищает меня, и я буду защищать ее, чего бы мне это ни стоило. Ты не сможешь отнять её у меня, ясно тебе, вампир!

Последние слова он выкрикнул. Он, наверное, ждал, что Левмир смешается и поникнет от его натиска, но произошло обратное. Левмир смотрел на Зяблика и ощущал внутри страшную пустоту. Он смотрел на себя, двенадцатилетнего мальчишку, который так гордился тем, что в его серую, обычную жизнь вошла самая настоящая сказка. Была ли хоть крошечная его заслуга в том, что Ирабиль решилась связать с ним свою судьбу? Нет, он был тем, кем родился, кем воспитали его родители.

— Нельзя отнять то, что тебе не принадлежит, — тихо сказал Левмир. — То, что приходит само, однажды само уйдет, и тогда останешься только ты. А вокруг тебя — тот мир, который ты создал. Какой мир создал ты, Зяблик?

«Какой мир создал я?» — спросил себя Левмир.

Несколько минут назад он знал, что он — предводитель величайшей армии, которая одолеет Эрлота. Но сейчас, будто посмотревшись в зеркало, усомнился. Разве он не тот же мальчишка, каким был? Мальчишка, вкусивший крохи от того, чем кормились лучшие и сильнейшие мира сего. Забери у него эти крохи — что останется? Без силы Реки, без любви принцессы?

Левмир посмотрел на альбом в своих руках. Перелистал мысленно сказку. Вот это останется? Захотелось бросить в воду разрисованные листы, ставшие вдруг ненавистными.

— Покровительница меня не бросит, — заявил Зяблик.

Левмир покачал головой.

— Я тоже так думал.

С этими словами он перепрыгнул обратно на «Князь князей», оставив за спиной Зяблика. Столько времени идти вперед, чтобы вдруг столкнуться со своим отражением и понять, что все это время бежал на месте… В сердце Левмира поселился ненасытный червячок, готовый грызть плоть и расти вечность. Благо вечность эта у него была.

3

Эмарис Виллеран сидел в капитанской каюте за круглым столом. Рядом с ним сидел Торатис. Князь хмурился и то и дело барабанил пальцами по столу. Вампир же был неподвижен, будто статуя, или мертвец, хотя сердце его билось. Перекачивало кровь — ту же, что тысячи лет назад. Струились по венам мысли и воспоминания, вновь и вновь собираясь в причудливые сочетания, заставляя внутри всё то ликовать, радоваться достижениям, то сжиматься от боли потерь, то терзаться стыдом. Наружу не прорывалось ничего. Эмарис знал, что такое быть правителем. Даже больше: он знал, что такое быть правителем вампиров.

Капитана корабля из каюты выгнали, не для его ушей разговор, который тут пойдет. Торатис ждал этого разговора со все возрастающей тревогой, и ему было отчего тревожиться. Нет, Эмарис не думал, что Торатиса посетили те же мысли, что и его. Просто князь всегда беспокоился, когда речь заходила о вампирах. Сказалась длительная фамильная переписка с Освиком, который, желая призвать на помощь военную силу, лишь посеял панику. Эмарис разрешил себе улыбнуться, вспомнив старого друга, с его наивной верой в возможность равноправного сосуществования вампира и человека. Улыбка быстро исчезла. В какой-то мере именно Освик был повинен в том, что сейчас происходило. Освик создал Кастилоса, которого Эмарис был вынужден сделать герцогом в обход Эрлота. Освик заронил в голову Эрлота мысль о Востоке. Освик написал опасную книгу, которая привела Эрлота в бешенство. Всё это вместе дало Эрлоту основание для возрождения безумной страсти. И вот, мир пришел в движение. Скоро ему предстоит расколоться на две части, а тем, кто выживет, будет суждено веками стараться сшить части воедино.

Левмир хотел присутствовать при разговоре, но Эмарис велел ему остаться снаружи. Слишком легко в солнечных глазах мальчишки читалась глупая надежда, застилавшая ему здравый смысл. В ту ночь, когда на «Князь Князей» — так переименовали «Стремительного», на котором путешествовал Торатис — прилетел Ворон, Левмир прибежал в каюту к Эмарису и долго, путанно рассказывал о некоей Покровительнице. Потом спросил, сколько времени Эмарис летел с Запада на Восток. В мыслях своих Эмарис грустно усмехнулся. Люди и дети могут бесконечно пытаться встать вровень с вампирами, но в такие моменты разница становится очевидной. Вообразить, будто принцесса Ирабиль прилетела сюда и затаилась на корабле смертников? Глупый мальчишка, она же принцесса! И потом, как бы она отыскала флот в море? Она ведь даже не знает, что такое «корабль», никогда их не видела.

Эмарис скорее готов был поверить, что во флот просочились лазутчики Эрлота. И так он и думал, пока не выяснил, что «Покровительница» взяла под защиту одного забитого заключенного и убивает его врагов. Теперь оставался единственный вариант, и Эмарис недоумевал, как такая простая мысль не приходит Левмиру в голову. Подростки могут предугадать логичные, разумные поступки взрослых, но друг для друга и сами для себя они остаются загадками. Хотя и Торатис ещё ни о чем не догадался, иначе его взгляд был бы другим. Не таким цепким, не таким сильным.

В дверь стукнули.

— Капитан «Птахи» прибыл, мой князь! — послышался голос Дигора.

— Пусть войдет! — отозвался Торатис.

Дверь открылась, и в каюту вразвалочку вошел мужчина с загорелым, обветренным лицом. Он невнимательно поклонился, не вынимая рук из карманов, пинком закрыл дверь за собой, и лишь тогда преобразился. Выражение лица перестало быть надменным, сделалось обеспокоенным. Повторный поклон вышел низким. Князь нетерпеливо махнул рукой:

— Сядь, хватит церемоний. Ты знаешь, о чем мы будем говорить, не тяни время.

Капитан кивнул, сел напротив Эмариса и Торатиса. Скользнул по вампиру быстрым взглядом, но пялиться не стал.

— Кинар, — сказал Торатис, — я высоко ценю то, что ты вообще согласился на это безумие. Я знаю, чего тебе стоило пустить на свой корабль толпу головорезов. Но ты помнишь, о чём мы условились.

Кинар потупился, кашлянул. Эмарис смотрел на его руки, сцепленные на столе. Руки вели себя спокойно.

— Виноват, князь, — тихо сказал он. — Я должен был доложить уже о первом убийстве…

— Именно так. — Голос Торатиса сделался суровее.

— Но уже тогда я понял, что люди так не убивают. Я оказался в сложной ситуации. Я не знал, зачем вампиры делают то, что делают, не знал, насколько вы осведомлены. Этим тварям ведь необходима кровь, и надо понимать, что откуда-то они будут её добывать во время путешествия…

Тут он покосился на Эмариса и поправился:

— Этим существам.

Торатис хмыкнул. Видно было, что такое объяснение капитанского молчания ему в голову не приходило. И ещё было видно, что он его принял.

— Эти твари запросто могут обойтись без крови, если не останавливают сердец, — вмешался в разговор Эмарис. — Чем мы с моим маленьким другом и занимаемся. Мы едим человеческую пищу, пьём воду и вино. Но вот скрываться на корабле с бьющимся сердцем непросто. Нужно остановить сердце, притвориться туманом, или крысой. Но тогда нужна кровь, и тогда вампир выходит на охоту. И это не один из нас.

Самую малость лицо Кинара побледнело. Чуть сильнее сжались сцепленные в замок пальцы.

— Значит, кто-то третий, — кивнул он.

— Именно. И мы собираемся его поймать. Могу ли я рассчитывать на твою помощь, капитан Кинар?

— Что я должен делать? — развел руками тот.

Эмарис изложил план. Лик капитана побледнел на этот раз ощутимо.

— Вы предлагаете мне рискнуть жизнью?

Его взгляд метнулся с Эмариса на Торатиса, но князь молчал, и по его лицу нельзя было прочитать ничего.

— Посмотри мне в глаза, Кинар, — попросил Эмарис. — Кого ты видишь перед собой? Я почти ровесник этому миру. Один из сильнейших и мудрейших. Если ты боишься доверить свою жизнь мне, то знай: более надежной защиты не найдешь.

Кинар вновь метнул взгляд на князя, но, не получив от того никакого знака, нехотя кивнул.

— Постарайся не вызывать подозрений, — сказал Эмарис. — Накажи всех. Всех, кто хоть немного виноват.

Кинар молча встал и, поклонившись обоим правителям, вышел из каюты. Уже на пороге его походка вновь стала развязной, руки скользнули в карманы. Эмарис улыбнулся ему вслед. Ему нравились люди, которые понимали необходимость меняться.

— Зачем ты ему солгал? — спросил князь. — Ты ведь говорил мне, что убить проще, чем защитить, и тут даже у самого неопытного вампира шансов может быть больше, чем у тебя.

— Все так, — кивнул Эмарис. — Но это в том случае, если вампир хочет убивать.

— Эта «Покровительница» убила уже троих. По-твоему, она не хочет убивать?

— По-моему, все трое были преступниками и, возможно, несли в душе что-то ещё, чего не знали судьи. Но не Кинар.

— И, тем не менее, он рискует жизнью.

Пустой разговор наскучил Эмарису, и он выбрался из-за стола.

— Когда доберемся до места, Торатис, жизнь человека будет стоить не дороже спичечной головки, и так же легко будут вспыхивать и сгорать дотла люди. Считай сегодняшнюю охоту легкой разминкой. Или положись на моё слово и спи спокойно.

Эмарис вышел на палубу, оставив Торатиса в одиночестве, среди своих демонов, которых скоро станет больше.

4

Последним звуком, умирающим в тишине и темноте, были всхлипывания Зяблика. У него болело всё тело, живот сводило от голода, но самое гадкое терзало его сердце: бессильная ненависть пополам со страхом. Минуту назад кто-то ещё посмеивался над ним, но вот и этот насмешник уснул. Только Зяблик продолжал глушить рыдания. Губы его шевелились, беззвучно призывая Покровительницу.

Всё началось рано утром. После разговора с Левмиром Зяблик почувствовал себя сильным. Ему казалось, что он поверг в бегство вампира, что Покровительница дала ему власть даже над ним. Зяблик решил позавтракать. Вразвалочку подошел к группе заключенных, которые сидели на палубе и тщательно выскребали миски, поглядывая с любопытством на «Князь князей».

Но когда Зяблик под пристальным взглядом Орла получил миску с похлебкой, начался кошмар. Кто-то отвесил ему сильного пинка, так, что часть похлебки выплеснулась на палубу. Кипя от гнева, Зяблик повернулся и увидел капитана. Имя Покровительницы замерло у него на губах.

«Ты наработал на жратву?» — прорычал капитан.

Ответить Зяблик не успел — одним ударом капитан вышиб миску у него из рук, другим разбил губы в кровь. Зяблик шлепнулся в лужицу похлебки, среди предупредительно расступившихся заключенных. Капитан, взглядом пригвоздив Зяблика к месту, отвернул голову.

«Где Ворон? Подвесьте его!»

Зяблик с жадностью смотрел, как страшного Ворона хватают матросы, связывают и подвешивают вниз головой на рее. Один матрос сдернул его одежду, обнажив худощавое, испещренное шрамами тело. Другой вложил в руку капитана девятихвостую плетку.

Заключенные потрясенно молчали, только один рассмеялся и что-то сказал соседу — Орёл. Он, оскалясь, смотрел на висящего Ворона. А вот лицо Ворона оставалось спокойным. Ни страха, ни смущения, ни злости.

«Вы, мрази, видимо, решили, что я с вами шутки шучу, — сказал капитан, прохаживаясь по палубе и похлопывая плеткой по ноге. — Вы подумали, что капитан Кинар попусту сотрясает воздух языком. Пришло время напомнить правила».

Девять хвостов плети со свистом разорвали воздух и ударили в спину Ворона. Тот криво улыбнулся в ответ и нашел взглядом Зяблика. Зяблик в ту же секунду отвернулся.

«Эта облезлая курица летит на корабль князя и рассказывает там сказки про какую-то чертову Покровительницу!» — Новый удар заставил Ворона поморщиться, с хвостов повисшей плети закапала кровь.

«Знаете, что мне сейчас сказал князь? Он сказал, что не хочет слышать обо всём этом дерьме. Чтобы я сам с ним разбирался на своем корабле. Я! Я должен разбираться с вашим дерьмом, отродья! Мало того, что вы пропитали своей вонью мой великолепный корабль, мало того, что я каждый день вижу ваши ублюдочные рожи, так я ещё должен ковыряться в ваших испражнениях?»

Вновь свистнула плеть, и на этот раз даже Зяблику стало нехорошо. Он различил треск рвущейся плоти.

«Но ведь я с самого начала объяснил, как у нас всё будет. Для того над вами и поставлен этот смотрящий. Но поставить мало, надо подвесить, так?»

Хохотнул Орёл, и новый удар заставил Ворона скрипнуть зубами. Интересно, закричит он в конце концов?

«Или, может, смотрящего надо сменить? Может, Ворон не справляется со своими обязанностями, а? Вы скажите, не стесняйтесь!»

«За борт его! — со смехом крикнул Орёл. — Будет знать, как князьям плакаться!»

«Слыхал, Ворон? — Капитан наклонился, заглянул в перевернутое лицо убийцы. — Вот оно как бывает-то!»

«Я все слышу, что нужно, — прохрипел в ответ Ворон. — Просто ума хватает, чтоб молчать до поры».

«Ума-то тебе, смотрю, не занимать, — кивнул капитан. — А вот смелости… Кого ты испугался? Этого?»

Капитан быстрым шагом приблизился к сидящему на палубе Зяблику и с размаху пнул его по лицу.

«Этот сопляк напел сказок про какую-то ссаную Покровительницу, и ты затрясся от страха? Хорошо, Ворон, я тебе помогу. Ты не виноват, понял? Это я отдал приказ, я велю тебе вздрючить это ничтожество так, чтоб оно выло и плакало, мечтало сдохнуть. Но не убивать, ясно?! Увижу ещё один труп на корабле — тебе конец, а твое место займет Орёл. Делай дело, ублюдок. А если Покровительница захочет сегодня ночью отсосать, то я прямо здесь, на палубе, пьяный и злой, как тысяча чертей. Запомнил?»

«Да», — каркнул Ворон.

«Снять его!»

Лязгнула сталь, свистнул рассекаемый воздух, и Ворон тяжело повалился на палубу. Морщась, встал, подобрал свою хламиду, надел, будто не замечая сотен пар глаз, жадно смотрящих на него. И вдруг протянул руку капитану.

«Позволите?»

«Что, понравилась? — усмехнулся капитан и отдал Ворону плеть. — Это моя любимая, чтоб вернул, ясно?»

«Ну какой разговор! Поиграю и верну, я ж не вор, капитан», — и Ворон страшно подмигнул единственным глазом.

Прежде чем плеть обрушилась на него, Зяблик успел заметить хмурое выражение на лице Орла. А потом раздался свист…

Ворон тенью ходил за ним весь день. Не давал есть, не давал присесть, отдохнуть. Зяблик снова чистил трюмы с лошадьми, драил палубы, а за ним неотступно порхала плеть, превращая спину в кусок сырого мяса. Однажды Зяблик лишился сознания, но пришел в себя от ведра морской воды, выплеснутого на спину. С воем подскочил и бросился работать, обливаясь кровью, потом и слезами, под нервный смех заключенных.

Несколько раз ловил сочувственный взгляд Нырка, но тот не мог утешить, не мог даже подойти — его грубо отпихивали прислужники Ворона. Вот глупец! Когда у Зяблика была сила, он от него отвернулся, а теперь, когда его готовы разорвать на части, вспомнил о дружбе!

Но всему приходит конец, завершился и этот день. Когда солнце коснулось горизонта, Ворон сполоснул плетку в ведре и свернул ее, тяжело вздохнув:

«Умотал ты меня, мальчик. Нелегкое дело — капитанскую волю выполнять. Я уж с ним поговорю, может, хватит меня, старого, мучить. Авось завтра и отдохнем».

И как ни хотел Зяблик, он не мог злиться на Ворона, потому что не видел в его лице удовольствия. Ворон лишь делал то, что должен был, чтобы сохранить то, что имеет. А капитан… Зяблик вспоминал взгляд капитана, когда тот выбивал миску из его рук, бил ногой в лицо. Капитан ненавидел его. Капитан хотел причинить ему боль. Ничего, он ещё узнает силу Покровительницы!

Но ведь… Но ведь смерть капитана — это смерть корабля! Лишь только известие дойдет до князя, «Утреннюю птаху» расстреляют из пушек в щепы, а выживших добьют стрелами в воде!

Мысль была страшная, но Зяблик заставил себя её отбросить. Покровительница разберется. Покровительница знает, что делает…

И когда она пришла, когда её голос — наконец-то голос, не шепот! — дрогнул, спрашивая: «Кто это сделал?!» — Зяблик в ответ прошептал одно слово:

— Капитан!

Потом Покровительница забрала боль и подарила сон. Спокойный и глубокий сон, в котором не было ничего, кроме плавного колыхания алых вод.

5

«Соберись. Почувствуй её».

«Может, я буду учиться потом, когда мы закончим?»

«Вечность расслабляет. Дарит иллюзию того, что может быть „потом“. А что если тебя убьют сегодня ночью?»

«Тогда тем более, зачем мне это учение?»

«А зачем тебе вечность, если ты не собираешься употребить её на учение? Научись с пользой тратить минуты, и однажды поймешь, что не зря проживаешь годы. Я учился всю жизнь и думал, что выучил достаточно. Но, встретив тебя, не преминул усвоить новый урок. Так что соберись и почувствуй черту. Ты должен её видеть, слышать, обонять».

Левмир отрешился от того, что его окружало, и погрузился во тьму. Представил себе алую черточку, пересекающую черноту, вглядывался в нее внутренним взором.

«Не пытайся представить. Почувствуй! Чувство идет от голода, сосредоточься на нём».

Две летучие мыши — одна побольше и будто седая, другая меньше и черная — висели вниз головами на рее «Утренней птахи». Редкий глаз смог бы различить их. Они различали всё. Поскрипывание мачт, трепет парусов, биения сердец заключенных и команды, пьяное ворчание стоящего у штурвала капитана. Он взял себе вахту на всю ночь.

А ещё летучие мыши чувствовали, что капитан трезв. Он притворялся так, что ни один человек не сумел бы его раскусить. Так же, как притворялся злобным любителем подвешивать на рее и пороть плетью. Капитан Кинар был другим человеком, давним другом Торатиса. Князь говорил, что запросто доверил бы ему свою жизнь. Левмир и Эмарис кивнули в ответ, но Левмир подумал, что Торатис не так уж высоко ценит свою жизнь. Судя по легкой усмешке, Эмариса посетила схожая мысль. А сейчас крохотный мозг летучей мыши не мог думать о таких вещах. Он мог только чувствовать и беспорядочно метаться мыслью. Эмарис же требовал от Левмира сосредоточенности.

Ладно! Голод. Не тот голод, от которого режет в желудке, а рот наполняется слюною, а другой, больше похожий на жажду. Голод, от которого весь мир накрывает алой пеленой, глаза чернеют, а посреди них загораются огни. Голод пока ещё не пришел, но Левмир ощущал его предвестия. Вцепился в них мыслью и… Странное это было чувство. Как будто замкнулся некий круг. Ничего подобного Левмир никогда раньше не ощущал. Возможно, Эмарис видел то же самое как черту, но Левмир вообразил другое. Он стоял в лесу, маленький мальчик, только что потерявший семью. Жался спиной к дереву и смотрел в глаза приближающемуся волку. Волк остановился. За спиной его стояла стая. А Левмир глядел в глаза зверю по имени Голод и знал: стоит только моргнуть, и он бросится, разорвет.

В этот миг пришло облегчение. Левмир не боялся более, что Голод его победит. Что придется пить кровь у кого-то из заключенных. Как только он почувствует, что вот-вот моргнет, сию секунду обратится в человека, запустит сердце. А волк и его стая останутся ни с чем.

Обретя этот новый навык, Левмир ощутил ликование. Оно было слишком огромным для крохотного тельца летучей мышки, и она расправила крылья, делясь с миром своим восторгом.

«Молодец, — похвалил Эмарис. — А теперь приготовься. Начинается».

Левмир отвлекся от черты Голода и перенес внимание на корабль. Что-то изменилось. Одно из сердец, которые он слышал, забилось спокойнее. А по верхней палубе скользило нечто. Не человек, сгусток тумана. Вот капитан, вполголоса напевавший печальную морскую песнь, запнулся и повернул голову. Если и заметил легкое облачко, то не придал ему значения. Устремил взгляд вперёд и выругался.

Облачко подплыло вплотную к капитану.

«Сейчас!»

Летучие мыши разжали когти, рухнули вниз и, захлопав крыльями, помчались к капитану. Из туманного облачка собралась человеческая фигура в серой накидке с капюшоном.

Левмир увидел, как в далеком-далеком лесу Голод оскалил клыки и зарычал. Черта приближалась. В полете Левмир изменил облик и, едва ноги коснулись палубы, запустил сердце. Первый же его удар принес в голову оглушительную мысль: «Что я сделал?!»

Фигура в капюшоне, почувствовав приближение врага, развернулась, и в грудь Левмиру врезался кулак. Удар отбросил его на пару шагов, Левмир не удержался на ногах и упал бы, но спиной врезался в стену надстройки. Увидел, как Эмарис, на миг став собой, взял капитана за плечи, что-то ему сказал, и оба исчезли в тумане. Фигура в капюшоне, развернувшись, убедилась, что жертвы нет, и издала рычание. Голосок был, вне всякого сомнения, девичий.

— Это ты? — Левмир оттолкнулся от надстройки. — Зачем ты это делаешь?

В голос просочился страх. Левмир боялся не за себя, не за капитана и других возможных жертв. Он боялся, что стоящая перед ним девушка отбросит капюшон и в зеленых глазах её сверкнет что-то злое и безжалостное, то, чего раньше там не было и быть не могло.

Фигура вздрогнула, отступила на шаг.

— И, — сказал Левмир, вытянув руку.

Он думал, что, услышав свое детское милое имя, она поймет, что натворила. Но девушка сначала замерла, потом, дернув головой, набросила капюшон ещё ниже и… Бросилась к борту.

— Стой! — заорал Левмир, кидаясь ей наперерез.

Требовалась скорость, недоступная человеку, и он остановил сердце. Обострившимся слухом услышал лязг стали. «Только защищаться!» — скомандовал он себе, и рука выхватила из ножен меч на крови Эмариса.

Клинок ударил в клинок. Двое вампиров застыли у самого борта. Левмир силился разглядеть лицо под капюшоном, но видел лишь черноту. Хоть бы там осталось ещё что-нибудь! И куда, спрашивается, подевался Эмарис? Боится взглянуть в глаза дочери, которую предал? Хорош воин!

Девушка толкнула меч, всем телом помогая движению. Левмир отступил и едва успел уклониться от колющего удара. Теперь он разобрал, что в руках у девушки — изогнутая сабля. Сабля, которая едва не проткнула его насквозь. Ирабиль хочет его убить?! За что?

Сабля засверкала, отражая лунный свет. Девушка орудовала ею так же легко, как ивовым прутиком. Только каждый взмах нёс смерть. Левмир не уступал в скорости, клинок его меча оказывался на пути лезвия сабли вновь и вновь. Звенела сталь, удары тяжело отдавались по рукам, и не было слышно дыхания. Левмир вспомнил свою сказку, и внезапный холодок проник в его сердце. Как будут чувствовать себя воины, когда их боевой азарт натолкнется на ледяную глыбу вампиров, остановивших сердца? Вампиры не будут кричать, не будут дышать тяжело в горячке боя, они даже ничего не скажут. Сколь многие из воинов, столкнувшись с таким, начнут волноваться и совершать ошибки? Коли уж сам Левмир, бездыханный, боится того неведомого, что сокрыто под капюшоном.

Девушка сообразила, что лобовой атакой ничего не добьется, и легко взвилась в воздух. Подпрыгнула, но казалось, будто взлетела. Удар обрушился на Левмира сверху. Он едва успел подставить меч, и, отведя удар, махнул наугад сам. Лишь на мгновение забылся, попытался уязвить соперника, но тут же вспомнил, с кем бьется. Меч дрогнул. Девушка не преминула этим воспользоваться.

Удар, разворот, приближение… Бей она саблей, Левмир бы отразил удар, но девушка, блокируя саблей меч, наотмашь ударила кулаком в нижнюю челюсть. Левмир не устоял и повалился на палубу. Не успел попытаться встать, а сабля, отражающая лунный свет, полетела к нему, норовя врубиться в грудь. Левмир выбросил навстречу меч. Плашмя, одной рукой придерживая лезвие и понимая, насколько глупую вещь делает. Но времени на раздумья не было, а смерть была слишком близко.

Удар. Лезвие меча пропороло ладонь, окровавленная рука соскользнула. Меч шлепнулся на грудь, придавленный саблей, сверху опустилась нога в маленьком сапожке, и сверкнуло ещё что-то.

Это был нож. Серебристое лезвие хищно метнулось к горлу Левмира и замерло, слегка вдавившись в кожу. Это был не кинжал, а метательный нож. Левмир, широко раскрыв глаза, смотрел на него. Глаза видели подобие, но глаза могли обмануться. Обмануть же кровь было нельзя. Лезвие подернулось багровыми сполохами, ощутив близость своего создателя.

— Ты?! — прошептал Левмир.

Ему хотелось плакать от обиды и одновременно смеяться от облегчения.

Нож и вправду казался живым, будто маленькая расторопная змейка. Вот он дернулся и укрылся, такой стремительный и смертоносный. А сжимавшая его рука потянулась к капюшону.

— Вот так, значит, ты собираешься драться с вампирами, братишка? — улыбнулась княжна Айри.

Левмир лежал на палубе, а она сидела на его груди, и её длинные черные волосы, освобожденные из-под капюшона, щекотали ему лицо. Он пытался что-то сказать, но слова замирали, не решаясь вырваться. Мысли сначала путались, потом вовсе разбежались, осталась лишь пустота. Левмир смотрел в смеющиеся черные глаза и понимал, что не знает, с чем обратиться к Айри. Сначала она была ребенком, потом превратила себя в безжалостную убийцу, которая наводила ужас на трущобы, пытаясь заполнить бездонную пустоту в душе. А приняв дар, княжна Айриэн вновь изменилась. Теперь она весь мир считала своей игровой комнатой. Играла она и сейчас.

— Браво, княгиня, — раздался голос Эмариса.

Айри соскользнула с Левмира, развернулась. Левмир увидел Эмариса, преспокойно сидящего на надстройке. Интересно, давно он наблюдает? Наверняка видел всю битву и не подумал вмешаться.

— Здравствуй, Эмарис! — воскликнула Айри. — И зачем ты спрятал этого подонка?

— Этот подонок действовал по моему приказу, чтобы вытащить тебя наружу. Так что если хочешь мстить кому-то за своего фаворита, можешь бросить вызов мне.

Секунд пять на палубе стояла тишина, нарушаемая лишь скрипом мачт, да шелестом волн. Как будто Айри всерьез взвешивала такую возможность. Потом послышался её тихий смех:

— Да, каюсь, я поддалась чувствам. Что теперь со мной будет? Отправишь домой?

По голосу было ясно, что никуда она не отправится, и Эмарис понимал это как никто. Он спокойно покачал головой.

— Кто я такой, чтобы приказывать княгине, или наказывать ее? Ты вольна поступать так, как считаешь нужным, пусть лишь правила приличия связывают твои действия. Так, было бы прилично поговорить со своим отцом, командующим флотом. Он с удовольствием выслушает новости из родных земель. Он, кстати, ждёт нас. Почему бы не нанести визит сию минуту?

Этот удар Айри пропустила. Левмир не увидел, но почувствовал, как она вздрогнула. Голова поникла, но тут же воспрянула.

— Хорошо, идём, — сказала Айри; вся шутливость исчезла из её голоса. — Только мне нужно кое-что забрать.

— Без глупостей, ладно? — попросил Эмарис.

Коротко кивнув, Айри исчезла, туман просочился сквозь щели между палубными досками.

Левмир встал, загнал в ножны меч, уставился на кровоточащую ладонь. Нескоро заживет, хотя кровит уже меньше.

— Она права.

Левмир посмотрел на Эмариса. Тот задумчиво глядел на его ладонь.

— Права в чём? В том, что убивала…

— Боец из тебя преотвратный. Я думал начать этот разговор позже, но… Думаю, именно сейчас ты готов по-настоящему меня услышать. Думать забудь о том, чтобы сразиться с Эрлотом и одолеть его. Он уничтожит тебя, даже не заметив.

VI

Заколдованный дом

1

Лес густел с каждым днем, и тропинка в нем то и дело терялась. Лишь Кастилос, шедший впереди, умудрялся различать нужное направление по каким-то неясным приметам. Ни принцесса Ирабиль, выросшая во дворце, ни Роткир, которого воспитали улицы Варготоса, даже не пытались задуматься, куда идут. Кроме того, им было всё равно.

Ирабиль то и дело с тревогой смотрела на Роткира. После того как Кастилос раскрыл его природу, парень изменился, и принцесса боялась, не понимала того нового Роткира, что шагал, понурившись, рядом с ней. Он молчал так же, как она прежде, смотрел под ноги. Бледный, задумчивый. Без постоянной его болтовни мир затопило зловещей тишиной. Ирабиль то и дело поеживалась. В тишине ей мерещились шепоты и шорохи, взгляды и тени. В конце концов она приспособилась смотреть на Кастилоса. Пока тот шел, пробивая дорогу в зарослях, все было хорошо. Если замирал, к чему-то прислушиваясь, значит, надо тоже замереть. Вот и вся премудрость: есть рядом опытный вампир — доверься ему. Вампир видит, слышит и чувствует гораздо лучше любого человека. А такой вампир, как Кастилос, ещё и способен защитить от любой напасти.

Не от любой.

Вспомнились глаза Эрлота во время их кровавого танца в Варготосе, его пьяный счастливый смех. Эрлот шутя разделался с Кастилосом и мог бы собственноручно уничтожить весь город. Сложилось впечатление, будто ему было попросту лень трудиться. Принцесса содрогнулась.

Но разве Эрлот будет прятаться в тенях в лесу, чтобы напасть исподтишка? Нет, этот выйдет навстречу, улыбаясь, и в его улыбке будет смерть.

— Хочешь пить? — Ирабиль протянула Роткиру фляжку.

Фляжки, котелок, походные мешки и запас пищи они взяли в сторожке, в ночь гибели Варготоса. Всё заготовил заботливый Ливирро. Неизвестно, правда, для кого. Предполагалось ведь, что Кастилос с Ирабиль, снабженные запасами крови, полетят к Кармаигсу, а не будут долго-долго идти, почти повторяя путь, которым три года назад прошли двое детей, верящих в Алую Реку.

Роткир покачал головой так медленно, будто шел под водой. Ирабиль посмотрела на его пояс, где висела такая же фляжка.

— Тогда дай мне.

Добилась своего — Роткир посмотрел на нее с недоумением. Принцесса, серьезно глядя ему в глаза, перевернула свою фляжку и постучала по донышку. На землю упала капля.

Несколько секунд Роткир думал о чем-то, глядя на Ирабиль, потом отвел взгляд. Руки медленно отцепили деревянную фляжку от пояса. Принцесса приняла молчаливое подношение. Тряхнула флягой — та была полна под завязку, даже не булькала. А ведь ручей миновали вчера утром.

Отпив немного, Ирабиль покосилась на Роткира. Уж не остановил ли он сердца? Но глаза нормальные, человеческие, да и дышит вроде. Ну и Кастилос бы обратил внимание, если что. Так ведь?

— Тебе нужно найти свою страсть, — заявила Ирабиль, вернув флягу.

В ответ получила ещё один озадаченный взгляд и отважно улыбнулась.

— Вампира определяет его страсть, — продолжала она словами Аммита, своего любимого учителя. — Некое благородное стремление к определенному совершенству, которое можно оттачивать вечно. Например, у моего отца страстью была власть, у твоего — наука, у Эрлота — война, победа в ней. У Атсамы — выживание. У Аммита — жизнь. Ну, он так говорил, я сама пока толком не понимаю, как может быть страстью — жизнь.

— А у тебя? — спросил вдруг Роткир таким непривычно тихим голосом, что Ирабиль вздрогнула и смешалась.

— У меня?.. Я… Ну, я — не вампир, — нехотя признала она. И впервые почувствовала облегчение от этой мысли. Будь она вампиром, вопрос озадачил бы её надолго.

Действительно, что за страсть у нее? Раньше — и Монолит подтвердил это — её страстью был Левмир. Это было, конечно, странно: испокон веков Вечные заключают союзы, но сохраняют свои страсти. А у них с Левмиром даже союза толком не было. Хотя они и погрузились одновременно в воды Реки, хотя их и связали незримые узы, это всё было далеко от жутковатого ритуала, который необходимо было провести, чтобы объявить себя перед Вечностью единым целым.

Что же осталось теперь? Она не могла толком представить лица Левмира. Хотела увидеть его и боялась. А наутро после обращения Роткира проснулась с кристально-прозрачной и жуткой мыслью: любовь осталась в прошлом. Долго она изо всех сил раздувала внутри себя этот огонь, но вот силы иссякли. Как можно любить того, кого нет рядом? Того, кто изменился совершенно и теперь стал совсем другим? Ирабиль любила отважного мальчишку, глаза которого загорались при виде нее, а щеки розовели. Который был рядом и заражал её своей безумной мечтой. А теперь он — кто? Вампир, причем, один из могущественнейших. Ирабиль помнила то чувство, когда он вышел из Реки. Левмир взял в себя столько силы, что неизвестно, что осталось от него самого, кроме той силы. И можно ли это любить?

Наверное, можно. Раз появилась во сне какая-то Айри, чей портрет он рисовал там, на Востоке. Да, это был сон, но Ирабиль верила в него и до сих пор иногда плакала по ночам. Как мог он допустить такое? Неужели она, Ирабиль, сделала бы нечто подобное? Неужели она бы позволила какому-нибудь парню приблизиться к себе настолько, чтобы просочиться в его сны?!

С болью в упрямо бьющемся человеческом сердечке Ирабиль понимала разницу между Союзом Вечных и человеческой любовью. Чувства людей проходят. Чувства Вечных — как и их страсти — живут, пока течет Река.

— Я б с тобой махнулся, — сказал Роткир, прервав стремительный поток беспорядочных мыслей принцессы.

Ирабиль нахмурилась, пытаясь понять сказанное. Слово «махнулся» отдавало чем-то пошлым, в ответ на что полагалось возмутиться и обидеться. Но Роткир был слишком понур и мрачен, чтобы заподозрить его в таких мыслях.

— Поменялся бы, — пришел он ей на помощь. — Вечно тебе всякая похабщина в бошку лезет. Тоже мне, «принцесса».

Услышав этот слабый отголосок прежнего Роткира, принцесса едва не расплакалась, но сдержала себя.

— Будь тем, кто ты есть, — хрипло сказала она, глядя в сторону. — Вечность — великий дар, но, быть может, понадобится вечность, чтобы его понять и оценить.

Ей было тошно слушать саму себя. Сколько у нее было «вечности»? Неполных четырнадцать лет?

— Просил я этого дара, — ворчал Роткир.

— Не просил, ты с ним родился.

Как и я…

Ирабиль сбилась с шага и прищурилась на Роткира с новым интересом. А ведь правда, они были очень похожи. Даже теперь оба переживали одно и то же: привыкнув быть кем-то, пытались смириться с тем, кем стали.

— Вот бы обратно отродиться, — проворчал Роткир и остановился, потому что впереди замер Кастилос. Ирабиль едва не налетела на его спину.

— Что там? — шепнула она.

Кастилос вглядывался в переплетение ветвей. Солнце почти зашло, и при всем желании Ирабиль не смогла бы ничего разглядеть. Но вдруг услышала голоса. Отдаленные, злые и — много.

— А вот и папа, — все так же мрачно сказал Роткир. — Пойти, что ль, права заявить? Давай, мол, развалины Варготоса поделим. Тебе от левого края до потрошенного трупа на крыше котельной, а мне оттуда — и до сломанной башни.

Кастилос повернулся к принцессе:

— Ливирро там. И ещё не меньше десятка вампиров. С ними люди.

— Так пойдем же к ним! — воскликнула И.

Попыталась воскликнуть. С губ успел сорваться лишь первый звук, и тут же рот ей заткнула ладонь. Кастилос, посмотрев за спину принцессы, одобрительно кивнул.

— Полагаешь, он нам обрадуется? — прошептал на ухо Роткир. — Руку убираю, орать не вздумай.

Принцесса с яростью вытерла губы и посмотрела на Кастилоса.

— Это же Ливирро, — вполголоса сказала она. — Ты сам ему доверился. Он присягнул мне…

— Это было до того, как из-за нас с тобой сгорел Варготос.

— Из-за нас с тобой? — В глазах Ирабиль потемнело; страшное чувство, которое она так долго давила, прорвалось, будто фурункул. — Надо было позволить меня убить, а не нести бред про всякие стеклышки! За каким чертом я теперь нужна? Чтобы ты из-за меня на всех подряд с ножом кидался, потому что я сама шагу ступать не должна?

Она замолчала, вспомнив клятву. Глупую клятву, после которой Роткир открыл глаза.

Пусть я буду осколком стеклышка, безделушкой, в которую все верят. Пусть со мной носятся, сколько угодно, пусть бьются за меня, а сама я — шагу не ступлю. Я согласна, что больше я — никто.

Ирабиль наклонила голову.

— Прости, — услышал удивленный Кастилос её шепот. — Я не хотела так говорить, мне просто до сих пор страшно от той цены, которая заплачена за мою жизнь.

Кастилос вздохнул. Да, ему тоже нелегко было все это пережить. И теперь принцесса почувствовала, как между ними вновь образуется та связь, которая была раньше. Восстанавливаются ниточки доверия.

— Хочешь пойти к нему? — спросил Кастилос.

Ирабиль покачала головой, пожала плечами:

— Сам решай. Я… Не знаю.

Три долгих вдоха и выдоха стояла тишина. Потом Кастилос повернулся к зарослям.

— Идем, — сказал он. — Вечным трудно разминуться, готов спорить, что Ливирро уже нас почувствовал.

Ирабиль шагнула за ним, прикрывая лицо от веток. Шла и думала, что они делают глупость. Ведь если Ливирро их почувствовал, но не вышел навстречу, значит, не хочет их видеть. А если не хочет их видеть, значит, не хочет делать того, что будет должен сделать, увидев. Но Ирабиль была лишь осколком стёклышка. Это всё, что она могла, будучи человеком.

2

На поляне вокруг костра ютились бледные, обессиленные люди. Ирабиль насчитала пятнадцать человек. Вампиров было столько же, и они держались поодаль, прячась в тенях деревьев. Как будто стыдились чего-то, или им приказали отойти и не вмешиваться. Пятнадцатый вампир стоял у костра, спиной к пришедшим, и в руках его вздрагивал человек. Юноша немногим старше Ирабиль. Безвольные руки его колотили по спине бывшего графа, но вот повисли, будто из них исчезли кости. Ливирро отстранился от парня, позволил ему с тихим стоном повалиться в объятия товарищей.

— Ты ведь мог просто пройти мимо. — Голос графа звучал непривычно. В нем слышались звериные, рычащие нотки, его переполняла сдерживаемая ярость. Пока ещё сдерживаемая.

Кастилос, выйдя на поляну, остановился, глядя в спину старого друга. Слева от него стоял Роткир, перебрасывая меч из руки в руку. Справа замерла Ирабиль. Она кусала губы, видя перед собой того, кому обязана была даже одеждой.

— Но ты пришел сюда, — продолжал Ливирро. — Почему? Зачем?

— Потому что не привык бежать в страхе от тех, кого называю друзьями, — тихо ответил Кастилос.

Ливирро развернулся. Лицо его, обычно такое доброе и простодушное, сейчас напоминало лик мертвеца, погибшего в схватке с заклятым врагом.

— Зря ты произнес это слово.

Он рассыпался в стаю летучих мышей. Кожистые крылья захлопали, а миг спустя стая исчезла. Граф появился напротив Кастилоса, и тот согнулся от удара в живот. Следующий удар Ливирро нанес ему в лицо. Кастилос рухнул наземь. Ирабиль заметила, что он даже не пытался защититься. Кастилос надеялся, что Ливирро, выместив гнев, успокоится. Кастилос забыл, что имеет дело с вампиром, а не с человеком.

Ирабиль дрожала, как никогда ощущая свою беззащитность. Если Ливирро сейчас бросится на нее, разве успеет Кастилос сделать хоть что-нибудь? И когда взгляд графа, в котором не осталось ни капли былой нежности, устремился на нее, Ирабиль сделала крохотный шаг назад. Само её тело, отчаявшись получить от разума нужный приказ, отступало.

— Здравствуй, папа, — раздался будничный голос Роткира. — Это слово тоже зря?

Ливирро развернулся, освободив принцессу от своего взгляда, и уставился на Роткира. Тот, казалось, вовсе не боялся. Все так же поигрывал мечом и с кислой улыбкой смотрел на своего бывшего повелителя.

— Я-то всё гадал долгими ночами. Отчего ко мне столько внимания? Из петли вынули, обули, одели, подняться помогли, до дворца допустили. И все вроде так гладко, так ровненько, что никто и не чухнул неладного. Только меня вот всё глодало и глодало…

Плечи Ливирро поникли. Он повернулся к Кастилосу, который сидел на земле, не спеша подняться.

— Ты открыл ему…

— Прости, — кивнул Кастилос. — Я думал, что ты мертв. А мне он нужен был соратником, а не бессмысленным грузом.

«Как я, — подумала принцесса. — Вот что он хотел сказать, но удержался».

— Тебе нужен, — повторил Ливирро. — Как всегда, речь лишь о том, что нужно тебе, и ни слова, ни мысли о последствиях. Тебе нужна одежда и пища — ты идешь ко мне. Нужна армия — идешь ко мне. Нужна девка — обрекаешь на смерть мой город. Нужен соратник — убиваешь моего сына…

— Слышь! — повысил голос Роткир. — Вот не надо тут сейчас ля-ля про сына. Ты бы принял меня как сына — это один разговор, а я при тебе шавкой был, добро твое охранял, да на злодеев гавкал. И ты же, мразь, мне то и дело в морду тыкал, из какого дерьма, мол, меня за ни за что вынули, и как я благодарен должен быть. Ты мне врал каждым словом и жестом, а этот урод, — Роткир кивнул на Кастилоса, — хотя бы честный.

Принцесса перевела взгляд на спутников графа. Они собирались в центре поляны, у костра, и выражения их лиц не нравились Ирабиль. Все четырнадцать вампиров жадными глазами пожирали её. Человека. У одного было сильно обожжено лицо, и ожог не торопился зарастать. Другой придерживал руку — видимо, раненую. Да и все они, молчаливые мужчины неопределенного возраста, выглядели изможденными, чудом пережившими смерть.

А как ещё они должны были выглядеть, вырвавшись из того кошмара, что обрушил Эрлот на Варготос? Ирабиль вспомнила огненный вихрь над городом, полчища летучих мышей.

Ливирро шагнул так, чтобы оказаться между Кастилосом и принцессой. Кастилос немедленно вскочил. Лица его Ирабиль не видела из-за спины графа, но слышала, как изменился голос:

— Ливирро, не надо.

— А я думаю, надо, дорогой мой друг. Чтобы ты понял, каково это — потерять самое дорогое по вине того, кому доверял. А потом я повернусь к тебе, сделаю покаянное лицо и назову другом. Мы обнимемся и пойдем дальше вместе. Как тебе такое предложение?

Что-то мелькнуло, взвыл рассекаемый воздух — Кастилос взял меч императора Киверри. Граф не дрогнул. Он тоже совершил быстрое движение, и в его руке оказался короткий меч.

— Взять девчонку, — крикнул Ливирро, и у принцессы потемнело в глазах.

3

Пусть избитые, раненые и уставшие, вампиры все-таки были бойцами. Получив команду, они рассеялись. Четверо бросились прямо на принцессу, двое полетели к ней же, обратившись летучими мышами, остальные избрали туман и волчьи обличья.

— Лежать! — рявкнул Роткир и толкнул Ирабиль в плечо. Она упала на спину и замерла: Роткир встал над нею, держа наизготовку меч. Как и тогда, в номере гостиницы, он инстинктивно нашел единственный способ дать ей наилучшую защиту. Ведь Ливирро не сказал «убить», он сказал «взять». А взять принцессу можно было теперь лишь одним способом: убрав Роткира.

Его могли бы схватить, его мог бы свалить волк, его могли бы, наконец, сжечь. Но первую протянутую руку он отрубил, потом волк получил мечом поперек пасти, а огонь, вспыхнувший было в ладонях одного из нападающих вампиров, тут же погас. Убить сына графа Ливирро?..

Их окружили. Ирабиль не смела шелохнуться. Она не просто блюла клятву, она всем своим трепещущим сердцем надеялась, что эти двое, взявшиеся её опекать, сумеют что-то придумать, скажут, что делать, и в конце концов всё разрешится.

Вампиры ходили кругами, их пылающие глаза скользили по Роткиру и Ирабиль, выискивая слабое место. Но Роткир встречал их взгляды. Будучи человеком, он не уступал в бою иному вампиру, а теперь, когда не билось сердце, он стал ещё опаснее. Кровь третьего поколения перворожденных. С внезапным удивлением Ирабиль осознала, что Роткир, пожалуй, и впрямь может войти в число сильнейших вампиров. И его давешняя попытка защитить её от Эрлота уже не казалась такой нелепой.

Звон мечей привлек её внимание не сразу, сначала она заметила черноту, заливающую глаза Роткира, ухмылку вампира, который пытался прирастить отсеченную руку. В сердце прокрался холодок.

Кастилос бился с Ливирро, и принцессе пришлось вывернуть шею, чтобы увидеть бой. Короткий меч Ливирро порхал стремительно, и Кастилосу, с его огромным двуручным оружием, приходилось несладко. Он почти не нападал, лишь отражал удары.

— Что, дорогой друг, кажется, меч не по руке? — смеялся Ливирро.

В ответ Кастилос провел серию быстрых ударов, черное лезвие вспыхнуло, и граф отскочил, спасаясь от смерти.

— Этот меч не для битвы, он для убийств, — отозвался Кастилос. — А я не хочу тебя убивать.

— Атакуйте! — крикнул Ливирро, и сам вновь перешел в наступление.

— Ох, рыжая, врасти в землю, да поглубже, — успел прошептать Роткир.

Ему пришлось вертеться волчком, отражая удары. Выбил у кого-то меч, умудрился подхватить его и принялся орудовать двумя. Вампиры отпрянули было, но тут же вернулись. Теперь они не лезли на рожон, они по очереди делали выпады и отскакивали, будто вовсе и не старались ни одолеть Роткира, ни заполучить принцессу. Ирабиль видела, как тухнет пламя в их глазах, как замедляются движения. А Роткир, напротив, двигался все быстрее, и глаза его пылали ярче.

Ирабиль до крови закусила губу. Да неужели ни один из них не соображает, к чему всё идет? Ладно Роткир, но Кастилос… Хотя что он может сделать… Крик «Отдайте меня им» замер на губах. Ирабиль лежала, глядя в небо, слушала звон мечей и повторяла, повторяла про себя клятву, которая осталась единственной силой, определяющей её существование, единственным смыслом в ставшей бесполезной жизни.

— И это что, всё? — рявкнул Роткир.

Осмелев, он сам перешел в атаку, на мгновение оставив Ирабиль без защиты. Она не смотрела туда, лишь слышала вскрик, да на лицо её легли отблески вспышки — похоже, у Роткира получился огонь. Как же он силен и сообразителен… Ирабиль помнила, скольких трудов стоило Аммиту научить её выращивать в ладонях огненные цветы.

Роткир вернулся к ней, отразил ещё пару ударов. Лицо побледнело, заострились черты. Вампиры сделались осторожнее. Больше они не наступали, лишь стояли вокруг, держа мечи наизготовку. Клинки подрагивали, будто сердца вампиров бились. Будто они старались сохранить силы.

Ирабиль содрогнулась, услышав три удара сильнее всех прежних. Опять вспышка, сдавленное рычание Кастилоса, смех Ливирро.

— Пожалуй, всё, — объявил граф, и меч лязгнул, опускаясь в ножны. — Отходим!

Вампиры безмолвно отошли к костру. Ирабиль приподнялась, и Роткир помог ей встать, одной рукой держа меч. Второй, добытый им, лежал на земле, и принцесса бездумно в него вцепилась. Клятва клятвой, но оружие в руках добавляло уверенности. А воспоминание о том, как она прикончила в гостинице волка, наполняло душу справедливой гордостью.

Одного вампира Роткир действительно сжёг. Вместе с графом их осталось четырнадцать, что, кажется, полностью устраивало Ливирро. Он улыбался, глядя на Кастилоса.

— Уходи, — сказал он. — А когда вспомнишь обо мне и будешь проклинать, вспомни Варготос, и проклятия станут тебе поперек глотки. А ты! — Ливирро ткнул пальцем в сторону Роткира. — Ты сделал свой выбор, и мне тебя не жаль. Вампиры выбирают путь и идут по нему, не требуя подачек. Я твой путь уважаю.

— А с твоего пути мне блевать охота, — оскалил клыки Роткир. — Куда ползёте-то? Эрлоту ниже спины лизнуть? Восток в той стороне! — Роткир большим пальцем указал влево.

Судя по тому, как изменилось лицо графа, Роткир в общих чертах угадал его чаяния. Он рассмеялся и покачал головой:

— Ну да, папаня, вот не думал, что ты со страху ума лишишься. Думаешь подмазать короля пятнадцатью бурдюками с кровью, которых, к тому же, высосал чуть не досуха?

На лицо Ливирро вернулась ухмылка, только теперь она была страшнее.

— А у тебя, сынок, и столько нет. Уходи. Пока я не отдал приказ и вправду вас уничтожить.

Он махнул рукой и отвернулся, забыв о всех троих. Быстро, отрывисто заговорил, приказывая одним вампирам идти на охоту, другим — наломать дров, третьим — добыть побольше лапника, чтобы людям было удобнее спать. Ирабиль во все глаза смотрела на это диво: вампиры прислуживали людям, как господам. Вампиры берегли людей. И в то же время в грош их не ставили.

— Идем, — потянул её за руку Роткир. Кастилос потянул за другую. Ладони их были ледяными.

Осталась за спиной полянка. Шли быстро и долго. Ирабиль спотыкалась, падала, но её тут же ставили на ноги. Наконец, Кастилос бросил Роткиру свой громадный меч — чтобы закрепить его за спиной, нужно было останавливаться и мудрить с разрезанной веревкой — и подхватил принцессу на руки.

— Испугалась? — улыбнулся он, заметив слёзы на лице Ирабиль.

— Я и сейчас боюсь, — прошептала она, одной рукой стискивая меч, другой обхватив Кастилоса за шею.

— Всё закончилось.

— Нет. Всё только началось.

Они до сих пор не понимали, что сделал Ливирро, и принцесса заставила себя замолчать. Пусть так будет как можно дольше. Пусть они будут вместе, пока можно. Прежде чем начнется настоящий кошмар, который убьет и её, и их.

4

Долгим кружным путем вышли на прежнюю тропу. Стало ясно, что Ливирро не слукавил, он и вправду их отпустил. И только тут Кастилос задумался над тем, почему так случилось.

Он поставил принцессу на землю, отстранился от нее, коснувшись лба рукой. Мучительно зажмурился, обнажил клыки и отвернулся. Роткир стоял неподалеку, глубоко дыша — без толку гонял туда-сюда воздух в мертвой груди. Меч своего деда он прислонил к стволу сосны.

— Так, мужик, — прохрипел он, — давай рассказывай, как мне теперь обратно вернуться.

А вернуться-то просто, — вспомнилось принцессе. — Достаточно назад шагнуть.

И она сделала шаг назад, поднимая меч.

Кастилос с рычанием отдернул руку от лица. Глаза его были всё теми же — голодными глазами вампира. Посреди черноты полыхали алые огни, и свет их стал, казалось, ещё ярче.

— Нужна кровь, — сказал он. — И немало.

На Ирабиль ни тот, ни другой не посмотрели, и она сделала ещё один крошечный шажок назад. Она не хотела бежать, оставлять единственных друзей, которые у нее были. Но человеческое тело терзал страх, и оно отступало.

Роткир с озабоченным лицом захлопал по карманам.

— Слушай… Прикинь, чё-то не завалялось. Погодь! А, не, это шишка. У самого-то нет?

Кастилос покачал головой.

— Ну пошли, что ль, поищем, может, где на кусте выросла.

— Ливирро специально нас измотал, — сказал Кастилос. — Знал, что крови взять неоткуда. Единственные здесь люди — это те, кого он тащит с собой, а к ним мы не прорвемся. Варготос мертв, все деревни Эрлот выжег заранее.

Ирабиль видела, как понимание, будто мячик в детской игре, перелетает от одного к другому. Но, в отличие от мячика, оно увеличивалось в размерах при каждом броске.

— Не единственные, — тихо сказал Роткир и посмотрел на принцессу.

Видеть его черные склеры и алые радужки было непривычно и страшно, но во взгляде Ирабиль не почувствовала угрозы. Роткир просто нащупал стены той тюрьмы, куда его бросил отец.

Кастилос перехватил его взгляд и стремительно переместился, встал между ним и принцессой.

— Только попробуй. Речь не о паре глотков! Ты новопробужденный, тебе столько нужно, что и человека может не хватить. Сколько силы ты выплеснул? Ты ведь сжег вампира?

— Не, он сам загорелся, я просто рядом стоял, — беспечно отозвался Роткир. — А что курил — так то совпадение, начальник. — Но тут же в голос проникла злость: — Чего ты её от меня защищаешь? Я тебе что, зверь, что ли? Просто вот об этом Ливирро и говорил, что ты будешь его проклинать и вспомнишь Варготос. Ублюдок хотел, чтоб мы её напополам порвали с голодухи. Я просто понял первым, потому что ум во мне быстрый и острый, а не то что у тебя. Деревенщина. Ладно, кончай пыхтеть, давай думать. Как быть-то? Долго это выносить можно?

«Выносить…» Ирабиль вспомнила это чувство. С трудом, но вызвала в памяти жуткий голод, когда нутро будто охвачено пламенем, взор застилает алой пеленой, и хочется кинуться на первого попавшегося человека, утолить голод, и будь что будет. Так мучилась она в колодце, истощенная длительным напряжением сил, держа на весу и себя, и Левмира. Как ей хотелось тогда напиться его крови, ощутить последний удар его сердца… Она знала, что нельзя пить кровь людей до пятнадцати лет — от нее невозможно оторваться, особенно такому несмышленышу, как она.

— Не знаю, — сказал Кастилос.

«Вечно», — сказал Аммит в памяти принцессы.

«Вы сможешь терпеть голод вечно, если захотите. Но я не собираюсь отбирать у вас вечность на это испытание. Я всего лишь хочу, чтобы вы продержались сутки. Когда опять взойдет солнце, я вернусь и хочу гордиться вами».

Он закрыл дверь. Принцесса осталась одна в глухой комнате замка. Ей было десять лет, её сердце не билось. Полночи она под руководством Аммита отрабатывала трансформации и огонь. Обычно Аммит то и дело подсовывал ей пробирку с кровью, но не сегодня. Сегодня он выяснял пределы её сил — и не обнаружил. Лицо принцессы бледнело, глаза пылали ярче пламени, но по команде она превращалась в волчонка, в летучую мышь, в туман. По приказу зажигала огонь, который испепелял её силы. Наконец, Аммит удовлетворился увиденным и привел её сюда.

Пустая комната без окон, где ребенку предстояло провести сутки. Голодному ребенку.

Впрочем, комната была не совсем пустой. В ней, например, было кресло и была кровать. А ещё — круглый столик посередине. На столике горела свеча, и её огонек отражался в стекле пробирки. Бронзовая голова дракона, венчающая сосуд с кровью, казалась живой из-за игры теней. Она корчилась и гримасничала, будто смеялась над принцессой: «Ты и минуты не выдержишь! Ты ведь так голодна, так жаждешь…»

Ирабиль фыркнула и отвернулась, сложив на груди руки. Постояла так. Потом походила вокруг столика, демонстративно не глядя на пробирку.

Она не знала, сколько времени прошло. Знала лишь, что свеча догорела, но её собственные глаза полыхали достаточно ярко, чтобы видеть гадкую голову дракона, которая ухмылялась ей в темноте.

Принцесса взяла пробирку и вгляделась в нее. Ну кровь и кровь, ничего особенного! Однако желудок свело судорогой, и палец потянулся к тому выступу, на который достаточно было нажать, чтобы кровь выплеснулась из драконьей пасти. Внутри бушевал пожар, залить который можно только кровью.

Принцесса закатила пробирку под кровать и уселась сверху. Потом легла, попыталась уснуть, но все мышцы до единой были напряжены.

«Да сколько я уже здесь сижу? Лет пятьсот точно!»

А что если про нее забыли? Что если что-то случилось? Быть может, папа разозлился на Аммита и прогнал его, а тот не успел рассказать, куда запрятал его дочь? Тогда она просто глупышка, что не выпьет крови и не вырвется отсюда!

Ирабиль с сомнением покосилась на дверь, обитую сталью на крови вампиров. Аммит называл такую «нерушимой».

Принцесса попыталась сделать проверку — обратиться летучей мышью. Эта трансформация давалась ей легче всего. Но в этот раз не вышло. Значит, снаружи всё ещё день… Но какой день? Пятый? Сто пятый? Или всё же первый?

Пробирка под кроватью мучила ее, и Ирабиль перекатила её под кресло. Легла на кровать и отвернулась к стене. Сама не заметила, как принялась глодать руку. Отдернула её и заплакала. Что-то страшное творилось с ней. Она не могла управлять собой! И не могла исполнить своё желание — это она-то! Та, что привыкла к беспрекословному, мгновенному осуществлению любого каприза.

Принцесса пыталась дышать, без толку наполняя воздухом легкие, но о том, чтобы запустить сердце, не могло быть и речи.

Она металась по комнате, разговаривала сама с собой, рассказывала сумасшедшие истории, смеялась и плакала кровавыми слезами, а потом слизывала капли с рук. Она то и дело пыталась превратиться в летучую мышь.

В какой-то момент она обнаружила, что сидит посреди комнаты, на столе, держит в руке пробирку и таращится в драконьи глаза. Показалось, будто пробирка пуста, и принцесса пискнула от страха, выпустила её из рук. Расстроить Аммита она боялась пуще всего на свете. Аммит был хорошим, и она хотела, чтобы он ей гордился.

Упав на каменный пол, пробирка покатилась к стене. Ирабиль жадно прислушалась к звуку. Нет, полная. Полная!

Когда Аммит открыл дверь утром, на рассвете, то обнаружил висящую под потолком нахохлившуюся летучую мышь. Она зацепилась коготками за почти неразличимую трещинку в камне. В углу комнаты громоздились вещи. Принцесса стащила туда всё, что у нее было: сперва бросила столик, придавила его креслом, а сверху навалила кровать. Аммит расставил мебель по местам. Под столиком обнаружилась нетронутая пробирка. Только борозды от клыков на стекле говорили о том, с чем пришлось бороться узнице.

«Я горжусь вами, ваше высочество», — сказал Аммит и вытянул руку.

Летучая мышь спикировала ему на палец и взвизгнула. Аммит улыбнулся, погладил безобразную голову зверька.

«Что ж… Пойдемте, посмотрим, чем можно вас накормить. А лишь только зайдёт солнце, вы получите столько крови, сколько захотите. Но помните это испытание, помните эту комнату. Здесь вы узнали, что способны вынести, и это знание сделает вас сильнее».

А теперь принцесса испытывала лишь человеческий голод, от которого всего-то приходит отупение и слабость. Но даже в этом боялась признаться, потому что тем, кто шагал рядом с ней, было стократ хуже.

5

— А может, слетаем куда? — предложил Роткир.

Остановивший сердце, он вновь напоминал себя прежнего, и Ирабиль понимала, почему. Никаких чувств — ни ужаса, ни отчаяния, ни боли, ни грусти, — ничего, кроме страсти, которую он ещё не воспитал. Так просто жить и быть самим собой. Если бы не голод.

Роткир и Кастилос шли впереди, плечом к плечу, а Ирабиль тащилась за ними, шагах в пяти. Прошла уже половина ночи, но ни о каком привале речи не было. Ирабиль еле передвигала ноги, но молчала. Что она могла предложить? Развести костер и смотреть друг на друга голодными глазами? Рано или поздно дойдет и до такого, но по своей воле приближать ужасный миг она не собиралась.

— Куда, например? — проворчал Кастилос.

Он обернулся, скользнул взглядом по принцессе и кивнул. Так он делал постоянно, притворяясь, будто проверяет, идёт ли она. Но Ирабиль не давала себя обмануть. Она слишком хорошо помнила, как сидела на столике, глядя на пробирку.

— Да хоть куда-нибудь! — разозлился Роткир. — Мы сейчас куда идём? На что надеемся? Это ты наученный, привык рогом упереться и ломить до Алой Реки, а я человек простой, мне надо — я беру. И вообще, Река не в ту сторону. Вот и полетели бы людей искать.

— Хочешь сказать, ты бы сумел вот так запросто выпить кровь из первого попавшегося человека? — спросил Кастилос.

— А хочешь сказать, нет? Мужик, ты забыл, с кем разговариваешь. Я вырос там, где, чтобы выжить, нужно у голодающих корки хлеба изо рта выдергивать. А потом уже учиться сытых бить, да мясо отбирать. Это тебе не в деревне коров за сиськи дергать.

Кастилос промолчал, но Ирабиль почувствовала, что очередное упоминание о деревне было ему неприятно. Кастилос сделал всё, что мог, чтобы оставить прошлое в прошлом. И она привыкла к нему такому: сильному вампиру, умеющему вести себя изысканно и готовому умереть, спасая от смерти ее. Однако у прошлого есть одна отвратительная черта: что бы ты ни делал, оно уже случилось, и его не перепишешь. И где-то там, внутри, Кастилос навеки останется деревенским мальчишкой, повстречавшим в лесу охотницу Эмкири. А она, Ирабиль, останется сумасшедшей девчонкой, сбежавшей из дома, чтобы спасти Левмира.

Боишься, Солнышко? Это потому, что ты не светишь. Не хочешь светить. Впотьмах блуждать предпочитаешь.

Ирабиль содрогнулась, так явственно услышала голос старушки. Завертела головой и показалось, будто увидела среди деревьев силуэт, который тут же растворился в темноте.

— Эрлот собрал всех людей в Кармаигсе. Всех, кого не убил, — сказал Кастилос.

— Знаю. И чего? Мы так и так в Кармаигс собирались. Вот и полетели, заодно пожрем. А если этот твой Эрлот чего-то предъявлять затеет, так мы ему сами предъявим: ты, мол, нам в Варготосе сколько крови попортил? Вот и давай, делись теперь, а то ножиком под ребро пощекочем, чисто смеху ради. Серьезно, мужик! — Роткир остановился и повернулся к Кастилосу. — Либо ты мне рассказываешь сейчас, на что надеешься, либо я точно полетел. Э, рыжая! Научишь, какие заклинания шептать, чтоб летучей мышью обернуться?

Ирабиль кивнула с кислым выражением лица, но Кастилос не собирался отпускать Роткира.

— Я думаю! — сказал он. — В отличие от тебя. Знаешь, как всё выглядит в Кармаигсе? Представляешь, что такое бараки, которые охраняют вампиры? Ты там ничего не добьешься, только привлечешь к себе внимание, и тебя убьют. Впрочем, допускаю, что у тебя хватит расторопности сбежать, и вернешься ты — сюда. После чего мне придется иметь дело с тобой, окончательно обезумевшим от голода. Так что закрой, наконец, рот и иди!

Кастилос двинулся дальше, и Роткир пошел за ним.

— Вот уж хрена! — говорил он. — Я тебя предупреждал: когда голодный — не заткнусь. Так что думай быстрее и давай что-то решать. Пока ночь и обернуться можно.

— Есть один вариант, — словно бы нехотя произнес Кастилос. — Заткнет тебе рот и решит вопрос с кровью. Но я пока не готов его применить. Подождем.

— Сколько ждать? — Веселья в голосе Роткира не осталось, даже притворного. — Есть тема — давай делать, готов не готов — пустой треп. Сначала делаешь, потом думаешь, привыкай, тут тебе не деревня, где над каждой коровой по часу размышляешь, пока пристроишься.

Ирабиль остановилась, у нее перехватило дыхание. В отличие от Роткира, она поняла, о чем говорил Кастилос. Вампиры могут пить кровь не только людей, но и вампиров.

Иссушенный труп Роткира останется на заросшей тропинке, а она с Кастилосом пойдёт дальше, стараясь забыть, выбросить из головы ещё одно предательство, ещё одну жертву во имя зеленого стеклышка. И клятва, принесенная над пораженным в сердце другом, пропадет втуне.

Ты заходи, ты друзей приводи.

— Стойте! — позвала принцесса.

Кастилос и Роткир остановились, повернулись к ней. Глаза Кастилоса нехорошо вспыхнули. Он был уже на грани, не говоря о Роткире, того просто перекосило. Он-то всю дорогу старался не смотреть на принцессу.

— Устала, — кивнул Кастилос. — Надо остановиться, да. Сейчас разожгу костер, и мы с Роткиром сходим на охоту.

Значит, он хочет сделать это подальше от её глаз. Что ж, и на том спасибо. Ирабиль знала, что если бы она не висела на его шее, Кастилос никогда бы не выбрал такой путь. Это из-за неё он всё глубже опускается во тьму и однажды окажется там, откуда нет возврата, там, где его с улыбкой поприветствует Эрлот.

Но был ведь свет! Пусть какой-то странный и непонятный, но — был.

Судьба человека — ему как звездочка в небе светит. А судьба мира — она как солнце для всех.

Принцесса Ирабиль сошла с тропы и двинулась в чащу.

— Куда ты? Стой!

Оба шли за ней, и принцесса с трудом проглотила комок, застрявший в горле. Они вынуждены преследовать её, и в любой миг инстинкты могут возобладать над разумом.

Шагни вперед, Солнышко. Один лишь шаг, прошу.

Вновь показался призрак старушки впереди. Ирабиль глубоко вдохнула.

— Шагните за мной, — попросила она. — Только не останавливайтесь, прошу. Один шаг за мной, и…

Договорить она не успела, перехватило дыхание. Вновь изменился мир, будто одну картину в спешке заменили другой. Шагнув сквозь кусты, Ирабиль вывалилась на полянку и едва не упала. Вдохнула и выдохнула с полустоном. Посреди полянки стоял домик, купаясь в лунном свете.

— Что это было? — спросил сзади Роткир. — Как будто…

Ему не хватило слов, чтобы выразить невыразимое, удивление пока ещё пересиливало голод.

— Как будто мы попали в другой мир, — тихо сказал Кастилос, и в его голосе Ирабиль услышала нечто иное. Удивление — да, но удивление иного рода. Голос Кастилоса дрожал, хотя не билось его сердце.

Это было удивление человека, вернувшегося в прошлое, которое почитал сгоревшим дотла.

6

Никто злой сюда не попадёт, а добрый человек всё, что нужно найдет, — сказала принцессе старушка, и слова её пока сбывались. Войдя в сенцы, они увидели черный сундук, обитый медными полосами. И Кастилос, и Роткир бросились к нему — их вело чутье. Когда открылась крышка, принцесса успела заметить ряды пробирок с головами драконов и отвернулась. Почему-то ей не хотелось видеть лихорадочную трапезу друзей. От одной лишь мысли об этом становилось тошно, и Ирабиль предпочла познакомиться с домом.

Она толкнула дверь, вошла внутрь. Большая комната полонилась тенями и светом луны. Глядя на это царство ночного покоя и безмолвия, Ирабиль ощутила, как внутри становится тепло. Она глубоко вдохнула, выдохнула, прислушиваясь к ударам сердца — с него будто упали оковы.

— Я — человек, — прошептала Ирабиль. И повторила, внимая собственным словам: — Я — человек…

Впервые она произнесла это без внутренней горечи, без страха. Напротив, принцесса почувствовала благодарность Реке за то, что может сейчас повалиться вот на эту кровать, уснуть, сбросить с плеч усталость, а утром проснуться, исполненной новых сил, которые предстоит истратить за день. Наконец-то она ощутила непонятную разницу между человеком и вампиром. Человек создан, чтобы повторять один день снова и снова. День, месяц, год… Устал — отдохни, и утром попробуешь снова. Вампир же напоминал пущенную из лука стрелу. Лететь прямо, пока не закончатся силы, или не встретится мишень. Так и она пыталась лететь до сего дня, и недоумевала, почему не получается. Но вот пришло осознание:

— Я — человек!

У печи лежала кучка дров и огниво. Ирабиль, наученная жизнью в поселке старателей, развела огонь и минуту посидела перед ним, наслаждаясь теплом и представляя, как она выглядит в рыже-алых отблесках. Улыбалась и смотрела в огонь, который был таким уютным и добрым, человеческим, а не вампирским, который мог лишь разрушать.

Кастилос и Роткир всё ещё сидели в сенцах, видимо, приходя в себя. Ирабиль поднялась на ноги, стащила сапоги, дав отдых натруженным ногам, и принялась обследовать дом дальше. Кроватей было три. Не кроватей даже, а так, лежака деревянных, но и то куда лучше голой земли. Широкий круглый стол, три стула с резными спинками, а вдоль стен — множество шкафчиков, полочек. Принцесса не спеша их осмотрела. Обнаружились свечи и подсвечники, банки со всяческими приправами, и даже еда. Полоски вяленого мяса на полке, сушеные грибы на ниточке, на такой же ниточке — сушеные рыбки. И крупа, название которой Ирабиль даже не пыталась вспомнить, но из неё точно варили что-то съедобное в поселке.

Больше всего принцессу обрадовал погребок, на который она наткнулась случайно, запнувшись о металлическое кольцо в полу. Вроде три раза тут прошла, и был совершенно гладкий пол, а тут вдруг — кольцо. Спустившись вниз по скрипящей лестнице, Ирабиль увидела лари с картошкой и морковью, ещё какие-то неизвестные овощи, с которыми можно будет разобраться потом. Пока хватит и картошки! Ирабиль набрала полные руки, прижала к себе, не думая о том, как испачкается, и поползла наверх, с трудом удерживаясь на лестнице.

Когда дверь открылась и в дом вошли бледные и мрачные Кастилос и Роткир, принцессе казалось, что она живет тут всю жизнь. Она зажгла три свечи, закрыла ставни, в казанке помешивала очередной кулинарный шедевр под названием «Черте что из всего подряд».

— Когда ты успела? — спросил Роткир с удивлением.

— Так вы сколько там просидели, — засмеялась Ирабиль, тряся ложкой над казанком.

Роткир хмыкнул и переглянулся с Кастилосом. У того выражение лица было — мрачнее некуда.

— Нам нужно уйти, — сказал он, и чувствовалось, что нелегко ему даются эти слова.

— Нам нужно поесть, — сказала Ирабиль. — И выспаться. А утром поговорим.

Она была человеком, он — вампиром. И он нахмурился:

— Здесь опасно находиться, я знаю этот дом.

— Я тоже знаю. — Ирабиль на него даже не посмотрела. — Возьми тарелки там, на полке. И ложки. Роткир! Помоги притащить котёл.

«Котлом» она назвала казанок.

— И! — Кастилос положил руку ей на плечо. — Я понимаю, ты устала, ты измучена. Но здесь мы не останемся. Это нехорошее место. Выведи нас отсюда обратно, и я тебе всё расскажу.

Роткир молчал. Когда запустилось его сердце, он вновь помрачнел, ушел в глухую задумчивость. Тем не менее, взял полотенце и, обхватив через него казанок, перенёс его на стол под грозным взглядом Кастилоса.

— Это — хорошее место, — заявила Ирабиль.

В глаза Кастилосу она не смотрела — чувствовала, что вот-вот разревется от обиды, и тогда он победит.

— Что же в нем хорошего?

— А что плохого?

— Ну, для начала, его вообще не должно было быть. Оно должно было сгореть дотла.

— Да? — Теперь она набралась смелости пронзить Кастилоса взглядом. — Меня вот тоже не должно было быть. Я должна была сгореть дотла. Но кое-кто рассудил иначе.

Кастилос отвел взгляд. Он сдался. И принцесса, наравне с триумфом ощутившая вину, поспешила солгать:

— Я не знаю, как отсюда выбраться.

Кастилос развернулся. Ирабиль испугалась, что сейчас он уйдет, но Кастилос подошел к шкафчику, не глядя взял оттуда три тарелки, брякнул ложками. Так, будто делал это тысячу раз. Будто жил здесь…

— Погреб уже появился? — спросил он, сев за стол.

Ирабиль посмотрела на кольцо в полу. Проследив за её взглядом, Кастилос кивнул.

— А дверь пока не открывается, — добавил он утвердительно.

Дверь? Теперь принцесса проследила за его взглядом. Она могла чем угодно поклясться, что раньше там была стена! Но в стене появилась дверь. Подойдя к ней, Ирабиль подергала ручку — глухо. Как будто с той стороны на задвижку заперто. Но с какой «той стороны»? С той стороны — всё, там полянка, а за нею — лес!

— Что это? — полушепотом спросила Ирабиль.

Кастилос издал невеселый смешок.

— Что ж, садись. Ты имеешь право знать, в какую тюрьму угодила.

VII

Готовься к войне

1

Закончился обед. Сагда и Унтиди вышли из барака и сели на одну из немногих скамеечек. В последнее время они часто так сидели, глядя на занятия воинов. Вампиры учились сражаться как вампиры. Сегодня был «интересный день». «Скучными днями» девочки называли тренировки в фехтовании, когда воины разбивались на пары и бились друг с другом. Порой бились стенка на стенку (это Сагда так называла, но лишь про себя; она подозревала, что у вампиров есть какое-то другое, подходящее выражение, а не то, к которому она привыкла в деревне), и было немного веселее. А в «интересные дни» вампиры осваивали магию огня.

— На клинок не смотреть! — доносился окрик командира. — Врагу в лицо смотри. Мне в лицо смотри! Пока ты смотришь на клинок, я тебя уж пополам порву.

Сегодняшние бойцы — баронеты из тех, что каждый день прибывали в город со своими господами — не могли знать, откуда пошли эти покрикивания. А вот Сагда с Унтиди помнили, как командир ещё сам был бойцом, одним из многих. А перед ним стоял его величество король Эрлот.

«Не нужно смотреть на клинок, — мягко говорил он. — В бою нужно смотреть только на врага. Если бьешься на кулаках — а вы, деревенский сброд, наверняка не раз позволяли себе эту забаву, — ты ведь не смотришь на кулак. Нет, кулак — часть тебя, и ты знаешь, где он и что делает. Так же и меч — он часть ваших тел, часть ваших душ. Если в душе есть пламя — оно воспламенит клинок. Любая кровь откликнется на зов. В каждом из вас частичка Алой Реки. Те из вас, кто меня не понимает, сделайте шаг вперёд».

Из строя вышли три баронета. Лица их были тупыми, и мечи они держали как палки. Эрлот кивнул. Он вынул из кармана плаща черный платок, завязал себе глаза и обнажил меч. Вспыхнул клинок, будто кто его керосином облил и кресалом чиркнул. Унтиди ахнула, и Сагда закрыла подруге глаза руками.

«Убери! Убери, я хочу смотреть!» — пищала маленькая.

Сагда опустила руки. Какой смысл закрывать детям глаза на ужасы, если ничего, кроме ужасов больше не будет? Слепота не принесет спасения.

На земле дотлевали шесть кучек пепла. Меч Эрлота погас, он убрал его в ножны и с улыбкой избавился от платка.

«Так заканчивают те, кто смотрит на меч, — произнес он всё тем же голосом, в котором не было ни единой нотки гнева. — Они сгорают, разрубленные пополам тем, кто смотрит в лицо врагу».

«Но вы же не смотрели на них!» — воскликнул кто-то.

Эрлот обернулся. Ни Сагда, ни Унтиди не видели его лица, но видели, как исказилось лицо подавшего голос вампира. Видели, как его затрясло.

«Я сказал: в лицо врагу, — повторил Эрлот. — Это — не враг. — Он кивнул в сторону пепла. — Враг — тот, кто хочет тебя уничтожить, отобрать то, что принадлежит тебе, завладеть тем, чем хочешь завладеть ты. Смотри ему в лицо без страха и однажды победишь».

И хотя вампир смотрел с недоумением, Эрлот всё равно назначил его командиром отряда. Видно, остальные смотрели ещё тупее.

Вампиры быстро учились не смотреть на клинок во время битвы, управлять им, как частью тела. Но вот заставить лезвие гореть, не глядя… С этим приходилось биться дольше.

Поначалу девочкам нравилось фехтование, но потом надоело. Одно и то же — взмахи мечами, звон, крики. А вот вампирское пламя почему-то завораживало, глядеть на пылающие клинки можно было вечно.

— Интересно, какой в этом смысл? — думала иногда вслух Унтиди. — Ведь даже если просто так мечом рубануть — это ведь всё равно насмерть.

Сагда думала о другом. Ей было интересно, чьё лицо видел Эрлот, когда завязывал глаза. Девочка фантазировала, представляла неведомых воителей в развевающихся белых одеждах. Тайна эта манила так же, как вампирский огонь. Она будто прикасалась к неведомому, таинственному, закрытому для неё миру. Миру, закрытому для людей.

Вспыхнули несколько мечей, послышались восторженные возгласы, но командир глядел на бойцов, морщась. Что-то всегда было не так, и он то и дело поправлял:

— Опять таращился. Пока смотрел — тебя убили.

— А чего побледнел весь? Гаси давай, он же тебя досуха высосет.

— Ровно держи! Тебе им драться ещё, а у тебя уже тухнет.

Наконец, выделились четверо бойцов, которым удалось выполнить упражнение отбора: воспламенить клинок, замахиваясь им на бегу, и обрушить удар на стоящее бревно. Четыре бревна превратились в пепел. Командир заставил четверых отойти, а остальным велел принести от барака ещё бревен. Сагда и Унтиди втянули головы в плечи. Хмурые баронеты, проходя мимо них, бросали настороженные взгляды. Девочки старались выглядеть глупыми и потрясенными уже тем, что видят так близко самых настоящих вампиров. А, мол, то, что на тренировках происходит, это за пределами их понимания. И не думают они вовсе насмехаться над неудачливыми вояками.

Но когда баронеты двинулись обратно, неся специально заготовленные бревна, Унтиди не удержалась — показала язык их спинам.

— У огня есть три назначения, — говорил командир, заложив руки за спину. — Первое: он устрашает людей.

Унтиди фыркнула, показывая, как она устрашена, Сагда улыбнулась. Ну что за глупость? Какая ей разница, нападает на нее вампир с огненным мечом, просто с мечом, или вообще без меча? Ей, Сагде, всё равно не защититься. Но командир продолжал, а вампиры слушали. Четверо стояли против брёвен, остальные — поодаль, ровной шеренгой.

— Второе: сила. Да, вы сильны. Да, лезвие на крови вечных крепко и остро. Но те, кто пойдёт против вас, тоже поднимут мечи, они будут одеты в металлические одежды.

Теперь фыркнула Сагда, представив металлические одежды. Что за глупость? Как в них двигаться-то?

— Когда клинок воспламенён, его направляет ваша воля, которая должна быть гораздо сильнее ваших тел. Именно волю вы будете воспитывать под началом Мэролла. Не тратьте усилий, когда горит клинок, представьте, что режете масло.

Тут Сагда заметила, что брёвна не простые — они обиты железом.

— И третье! Огонь увеличивает дальность поражения клинка. Встать от брёвен на расстояние клинка и вытянутой руки! Шаг назад!

Когда бойцы выполнили приказ, Сагда услышала цокот копыт и направила взгляд вдаль, к воротам крепости. Въехала повозка герцогини Атсамы.

— По команде воспламенить клинки и ударить. С места не двигаться! Вы поняли, что меч — это часть вас, но теперь надо понять, что меч не заканчивается там, где заканчивается сталь. Смотрите в глаза врагу и бейте!

Карета остановилась неподалеку от входа в замок. Кучер сверзился с козел и открыл дверь. Помог выбраться герцогине, а вслед за той сама спрыгнула на землю Арека.

— Пошли! — рявкнул командир.

Четыре меча взметнулись вверх, загорелись и обрушились. Три бревна не шелохнулись, а вот четвертое пересекла огненная черта. Черта превратилась в полосу, и миг спустя бревно вспыхнуло.

Арека и герцогиня остановились, глядя на тренирующихся бойцов. Унтиди отвернулась, задрала нос и стала делать вид, будто рассматривает облака в прозрачном летнем небе. Сагда же упрямо смотрела на Ареку, её даже не увлекали более вампирские огни. Лишь краем уха слышала слова командира, поздравлявшего бойца и предрекавшего ему блистательную службу под началом какого-то Мэролла.

— Интересно, она теперь всегда будет у нас преподавать? — пробормотала Сагда.

— Больше мы к ней не пойдем, — заявила Унтиди.

— Не пойдем в школу? — Сагда удивилась. Школа была единственным местом, где они чувствовали себя свободными, где на них не смотрели, как на скотину в загоне. А теперь…

— Ты не понимаешь, да? — В голосе Унтиди звучала неподдельная горечь. — Они всё уже забрали. Свободу, жизнь — всё! А теперь хотят отобрать нас у нас же! И подослали свою …

Унтиди выплюнула такое страшное ругательство, что Сагда вздрогнула. Пожалуй, она и правда не понимала. У нее-то не было никогда той «свободы», о которой говорила Унтиди. Сагда росла пусть и в отдаленной, но в деревне, и всегда знала, что есть вампиры, милостью которых она жива, и есть люди, которым позволяют жить, пока они полезны. Старатели на севере жили иначе. Они мнили себя вольными людьми и поставляли вампирам золото в обмен на еду. Они не сдавали кровь. Они не слабели, но становились сильнее.

Арека и герцогиня скрылись в дверях замка. Будто почувствовав это, Унтиди опустила взгляд, посмотрела на вампиров. Но там уже закончилось всё интересное. Командир рассказывал, кому куда идти и что делать. Тренировки с огнем всегда были короткими, потому что забирали много сил и требовали возмещения кровью.

Глаза Унтиди блестели так, будто она вот-вот заплачет, и Сагда отвернулась. Она не знала, как её утешить. Как маленькую? Как ровесницу? Поэтому отвернулась. А Унтиди была сильной и справилась сама.

— Пообещай! — Маленькая рука легла на ладонь Сагды. — Что не пойдешь в школу.

Подпрыгнула и унялась гордость, подавленная волей девочки. Сагда вздохнула и пожала руку Унтиди.

— Я — как ты, — сказала она. Заставила себя сказать.

Но ответ Унтиди заставил её устыдиться колебаний.

— Спасибо, — шепнула она.

Да, Унтиди могла верховодить всеми, но ей нужна была поддержка Сагды. Ей нужно было плечо, на которое можно опереться. Ведь Унтиди была ребенком, и сама это понимала.

Сагда улыбнулась, глядя на расходящихся вампиров. На душе сделалось солнечно.

2

Говорят, раньше в крепости жили только зимой, но вот уже который год Эрлот не покидал её. Арека не задавала вопросов — игрушка не должна беспокоить хозяина своими игрушечными мыслями — но догадывалась о причинах. Крепость была укреплённым военным строением. И пусть против вампиров укрепление не многого стоило, но Эрлот ждал нападения не от вампиров.

Арека хотела бы посмотреть дворец, в котором некогда жила принцесса, жил король, а когда-то давно — королева. Арека пыталась — и не могла представить себе огромный дом, выстроенный только ради того, чтобы поражать роскошью. Который даже не сдержит натиск армии, и потому пустует. Невольно Арека вновь и вновь представляла себе ту, виденную один лишь раз, вздорную девчонку с разноцветными волосами, вспоминала, как легко и стремительно менялось выражение её лица: от злости к любви, от горя к радости, и всё через десятки других, неясных оттенков. Иногда, подходя к крепости после отлучки, Арека представляла возвращающуюся с прогулки принцессу Ирабиль и видела, как в её зеленых глазенках гаснет веселый огонек.

Крепость давила ещё снаружи, а стоило зайти внутрь, и она выжимала из души всё светлое, оставляя лишь холод и страх. Особенно невыносимо было зимой. Сейчас же, когда медленно шло к закату жаркое лето, ещё удавалось забыться и дышать полной грудью.

«А ведь мы могли бы подружиться с тобой, — нехотя думала Арека. — Раз уж я иду сейчас рядом с той, что убила мою семью… Мы могли бы подружиться и с тобой. Будь у нас возможность. Будь я умнее. Будь ты старше».

Тоненький голосок той, прежней Ареки, которая казалась теперь такой далекой и несуразной, пытался докричаться до Ареки нынешней, напомнить ей всю ту боль, что причинила ей принцесса. Но Арека видела себя на скамейке, слышала волшебную свирель, смотрела на звезды. Потом — пепел на дрожащих руках Атсамы. Видела — и понимала, что боль находится внутри. Никто не сможет её принести. Люди и вампиры делают то, что считают нужным, и каждый волен выбирать, что по этому поводу чувствовать.

Арека выбирала ненависть.

Арека выбрала любовь.

Любовь оказалась сильнее.

А на месте тех, кого она должна была бы ненавидеть сейчас, оставалась пустота. Эрлота не существовало более, была лишь пустота, в которую каждый день текла кровь Ареки. Пустота, которая что-то говорила, что-то делала.

Атсама толкнула дверь, вошла в замок. Арека скользнула следом. Она направилась к лестнице, собираясь переодеться у себя в комнате и передохнуть. «Удачи!» — едва шепнула, даже не повернув головы к герцогине, зная, что та услышит.

— Госпожа фаворитка!

Арека замерла у первой ступени, шагнула назад, посмотрела в сторону дверей тронного зала. Теперь там всегда стоял один баронет, если в зале находился Эрлот. Парню было лет примерно столько, сколько Ареке, и смотрел он всегда дружелюбно, с легкой усмешкой. Придумал называть Ареку «Госпожа фаворитка», что поначалу раздражало, а потом начало смешить.

— Чего тебе, господин привратник? — улыбнулась Арека.

Атсама подошла к двери и застыла в ожидании, пока баронет откроет ей дверь. Тот — наглец! — не торопился. Он вообще не смотрел на герцогиню, лишь на Ареку.

— Его величество велел вам зайти, как вернётесь. Вам и герцогине, обеим сразу. Не порознь, а сразу. Его величество приказывает — я выполняю. И вам бы поступить так же.

Арека дрогнула. Ноги сами несли её к дверям тронного зала, но душа металась, душа трепетала.

— Там же совет, — процедила сквозь зубы Атсама. — Для чего на совете человек?

— Того не знаю, — отозвался баронет. — Но приказ был весьма конкретным. Не изволите ли подчиниться?

Взгляды Ареки и Атсамы встретились лишь на миг. Герцогиня отвернулась, резким движением будто оборвав нить. Это движение всё сказало Ареке. Если будет на то воля Эрлота, её постигнет та же участь, что и Мальчика. А потом Атсама доведет её дело до конца, как сумеет.

Арека глубоко вдохнула, задержала дыхание и выдохнула. Простучало в висках и притихло до поры сердце. Привратник отворил дверь…

* * *

Это был совет лордов. Последний «малый совет», как узнала Арека от герцогини. Графы прибывали в город, и караваны, следующие за ними, тянулись бесконечными вереницами. Люди, скот, скарб, вампиры… Скоро все графы присоединятся к совету, скоро из них выйдут новые лорды. Скоро, совсем скоро не успевший состариться безумный мир рухнет, и на его место придет новый, тот, которому смерть не будет грозить до тех пор, пока течет Алая Река.

Эрлот восседал на высоком троне рядом с таким же, пустующим. В неизменных черных одеждах, с всегдашним спокойным, будто ленивым выражением лица, которое могло превратиться в маску смерти в любой миг. Ниже стояли кресла. Заняты были три из них: Каммат, Олтис и новоиспеченный выскочка Ринтер внимали королю, даже не повернувшись на звук открытой двери.

— …запустить вновь центры донации, — услышала Арека мягкий голос своего покровителя. — Прогоните через них каждого, как в старые времена. Если будет время и возможность — прогоните дважды. Трижды. Как и прежде, король должен получить свою долю. Всё, что останется вам, необходимо спрятать, и под «спрятать» я имею в виду надежное место, а не подвал вашего дома. Где это место — должны знать вы и я. Когда закончится война, мы, всего вероятнее, окажемся в стесненном положении, и на первое время будет необходим запас крови.

Эрлот замолчал. Он не сделал ни жеста, но лорды почувствовали, что им дают возможность высказаться. Заговорил Олтис. В этом не было ничего удивительного. Арека привыкла, что этот лорд не самый мудрый, и к тому же — вечно чем-то недовольный. Каммат более спокоен и рассудителен, а Ринтер, хотя и глуп, как пробка, и злобен, как побитый пёс, слишком подобострастно смотрит на Эрлота, чтобы выказать сомнения в его действиях.

— Этих проблем можно избежать. — Олтис привычно оглядел всех, кто находился в зале, не исключая и остановившихся в дверях герцогиню и фаворитку, но ни у кого не нашел сочувствия. Только взгляд Эрлота сделался ласковым и жалостливым. — Я продолжаю настаивать на пересмотре плана битвы.

— Напомни, что является твоей страстью, — попросил Эрлот.

Олтис запнулся, замолчал, будто с трудом и неохотой вызывая в памяти давние неприятные происшествия. Арека ничего не знала о лордах, и сейчас — возможно, слишком поздно — подумала, что не худо бы расспросить о них Атсаму.

— Стоять над людьми, — почему-то шепотом отозвался лорд.

Что-то дрогнуло в сердце Ареки, когда она услышала эти слова. Секундным видением мелькнуло искаженное ненавистью, залитое кровью лицо Олтиса-человека, над которым смеялись, которого били и гнали… Быть может, он в чём-то походил на Атсаму. Но если та взрастила в себе страсть к сохранению жизни любой ценой, то Олтис мечтал лишь об одном: чтобы кто-то дал ему силы и право вознестись над обидчиками. А обидчиком стал весь человеческий род.

— Верю, что ты достиг в этом совершенства, — кивнул Эрлот. — Напомни мою страсть?

— Война. — Голос Олтиса окреп, он нашел силы посмотреть Эрлоту в глаза.

— И у меня были тысячелетия, чтобы достичь в ней совершенства. Зачем ты досаждаешь мне своими словами?

Арека готова была спорить, что Олтис смолчит, он всегда терялся, когда против него выходили в открытую. Он мог спокойно и твердо говорить лишь с теми, над кем возвышался. С равными он выходил из себя. С теми, кто стоял над ним, он терялся.

Но Олтис ответил:

— Мы сами себя загоняем в угол. Для чего такая сила? Её цена будет слишком велика. Я не сомневаюсь, что так мы сметем врага и не понесем сколько-нибудь значимых потерь, если говорить о военной силе. Но, ваше величество… — Тут Олтис внезапно опустил голову, выражая смирение и почтение. — Ваше величество, я не понимаю, к чему превращать еду в оружие.

Король молчал. Арека бросила на него робкий взгляд и обнаружила, что Эрлот смотрит в пустоту со странным выражением лица. Он замер, будто внезапно налетевший ледяной вихрь заморозил его, превратив в безжизненное изваяние. Едва ли он даже расслышал последние слова Олтиса. Когда Эрлот раскрыл рот, он тихо сказал:

— Зато я сомневаюсь…

Он смотрел туда, где восходит солнце, и Ареке стоило немалых усилий подавить дрожь, готовую охватить её всю, от души до кончиков пальцев. Там, на востоке, если верить словам Атсамы, был Левмир. Мальчишка, в которого когда-то она влюбилась. Парень, страсть к которому чуть не испепелила её всю. Страсть эту взрастил Эрлот, и лишь недавно её удалось победить. Но полностью такие раны не заживают.

Левмир на Востоке? Там, куда тысячи лет не забредал ни один вампир? Как такое могло случиться?

Левмир — во главе многотысячной армии? Тот мальчишка, с которым она ходила на рыбалку, который смущался и краснел, когда она его поцеловала? Сумасшествие!

Левмир дошел до Алой Реки, принял от неё дар и стал вампиром?!

Арека многажды переспрашивала Атсаму, но та не могла ничего прибавить. Только то, что сказал Эрлот перед охотой, то, что он поведал перед смертью Мальчика, и те выводы, которые можно было сделать из его слов.

— Ты рада?

Голос Эрлота заставил Ареку встрепенуться. Господин смотрел на нее со своей обычной легкой улыбкой, которая не означала ровным счетом ничего. За ней с равным успехом могла таиться смерть или жизнь.

Арека спохватилась и сделала реверанс под испытующими взглядами лордов.

— Каждый мой день рядом с вами — радость, — робко произнесла она.

Я не здесь, не здесь, я сижу на скамейке и смотрю на звезды, а вокруг меня плывет мелодия свирели.

— Я не об этом. — Эрлот покачал головой. — Твой возлюбленный идет сюда. Не притворяйся, будто подруга ничего тебе не рассказала, у вас ведь нет секретов, да?

Его глаза полыхнули алым. Арека вновь вспомнила ту ночь, когда рыдающая герцогиня с испачканными пеплом руками, задыхаясь, каялась во всем. Эрлот знает, — говорила она. Знает, что Арека поведала о бегстве Эмариса.

Что ответить? Арека заставила сердце уняться. Только ночь, звезды, свирель и тепло человека рядом. Вот она, Арека настоящая. Но кем она должна быть для Эрлота? Соратница? Бред! Единомышленница? Едва ли он подразумевает в ней хоть какую-то мысль. Игрушка. Смешной плюшевый зверек. Даже не живой зверь, нет, ей полагается играть отведенную роль, и не больше. И Арека дала единственно правильный ответ:

— Я места себе не могу найти. Если мне будет дозволено увидеть его перед смертью…

— Это я могу обещать, — кивнул Эрлот. — И верю, что ты не находишь себе места. Потому что… — Он встал, спустился по каменным ступеням и подошел к Ареке, минуя поднимающихся с кресел лордов. — Скажи, разве школа для грязных сопливых детишек — подходящее место для фаворитки короля?

Арека почувствовала на себе ещё один взгляд. Ринтер. Он ухмылялся, глядя на неё, как мальчишка, сделавший пакость.

— Что, твой щенок всё не оставляет попыток хоть как-то мне насолить? — сказала Атсама.

Лицо Ринтера исказилось страшным образом. В мыслях он, должно быть, разорвал герцогиню на куски, а после сжег, но в действительности побоялся даже посмотреть ей в глаза.

Эрлот рассмеялся, и Арека поняла, что нет смысла отвечать на его вопрос. Господин не нуждался в ответе. Запретит ей ходить в школу… Что ж, это ожидаемо, но жаль, что так скоро. Придется на ходу выдумывать новый план. Арека представила, как вечером Атсама проникнет в её комнату, и вместе они станут выдвигать и отвергать идеи. На душе потеплело. Лишь бы Эрлот не отобрал этого.

— Ринтер… — Атсама покачала головой и, обойдя Эрлота (что было грубейшим нарушением этикета!), устроилась в кресле. — Ты слишком долго жил в тени Ливирро. Забыл, как обстоят дела на самом деле. Чтобы задеть меня, нужно бросить вызов и успеть перед смертью нанести хоть один удар. А не шпионить за людьми, с которыми мне нравится убивать время. Чего ты ждал? Что папочка меня отшлёпает? Или заставит её убить?

Она подняла ладонь на уровень глаз и сотворила пламя. Алые языки плясали меж пальцами. Глядя на огонь, Атсама будто провалилась в пучины размышлений.

— Да, страшная кара, — пробормотала она с хорошо рассчитанной толикой безразличия и щепоткой усмешки.

Эрлот всё это время смотрел на Ареку, и та под его взглядом то краснела, то бледнела.

— Простите, господин, — прошептала она.

Ее ноги дрогнули. Наполовину добровольно, наполовину от накатившего бессилия она чуть не упала на колени, но Эрлот подхватил ее. Арека обнаружила себя в его объятиях, и дыхание на миг перехватило.

— Не за что извиняться, — прозвучал над ухом голос, исполненный жуткой нежности. — Даже людям нужны развлечения. Быть может, в особенности людям. Я благодарен за то, что ты не стала досаждать мне этой идеей и устроила всё сама. Ты не нарушила моих запретов. И за хорошее поведение я тебя вознагражу.

Эрлот оставил Ареку, повернулся к лордам. Они, за исключением Атсамы, погасившей, наконец, огонь, всё ещё стояли.

— Раз уж здесь прозвучало имя Ливирро, уделим ему пару слов. Граф умудрился выжить. Он с небольшим отрядом людей и вампиров движется сюда. На объявление войны это позорище не слишком похоже. Должно быть, хочет покаяться и предложить свои услуги, в которых нет нужды. Союзник, которому нет веры, опаснее врага. Каммат, я хочу, чтобы ты с этим разобрался.

Седая нечёсаная голова склонилась, выражая согласие и покорность.

— И последнее. — Эрлот опустил взгляд на Атсаму и протянул ей руку. — Герцогиня Атсама! Я предлагаю тебе создать Союз Вечных. Присоединиться ко мне на вершине мира. Что ответишь?

Каммат вздрогнул, но едва ли кто-то, кроме Ареки и, может быть, Эрлота заметил это. Олтис простодушно выпучил глаза. Ринтер посерел и приоткрыл рот, но тут же потрудился придать лицу бесстрастное выражение.

Атсама встала. Арека хорошо знала подругу, научилась с легкостью ориентироваться в десятках её личин и обличий. Знала, что где-то там, глубоко внутри, она оставалась девчонкой Анитти из рыбацкой деревни. Каких усилий ей стоило не бросить на Ринтера торжествующий взгляд! Арека сделала это за неё.

Герцогиня выглядела безупречно: польщенная, чуть взволнованная, сознающая честь и ответственность.

— Разумеется, я отвечу согласием, — сказала она, коснувшись ладони Эрлота. И добавила, уже не как герцогиня и будущая королева, но как давняя знакомая Эрлота: — Долго же вы думали, ваше величество.

— Дела, — улыбнулся Эрлот. — Заботы.

Он поднес к губам ладонь Атсамы и поцеловал её пальцы.

— Половина всего, чем я когда-либо буду владеть, принадлежит тебе, — сказал он. — То есть, половина мира. Но, по давней традиции, я хочу сделать тебе ещё один подарок в честь заключения Союза. Арека, подойди.

Не смея поверить услышанному, Арека сделала два крохотных шага вперед. Вот и её рука оказалась сжатой ледяными пальцами господина. Он свел вместе ладони Ареки и Атсамы.

— Она твоя.

Атсама захлопала ресницами, изображая удивление.

— Правда?

— Как только проведем ритуал, и при одном условии, которое мы с тобой обсудим наедине. Потом ты сможешь делать с ней все, что угодно.

— Все-все? — прищурилась Атсама.

Эрлот кивнул:

— Если захочешь, я велю одному из перворожденных графов дать ей кровь.

Арека подавила все, что могла, наружу вырвалась легкая дрожь и робкая улыбка. Лишь одна неприятная мысль червячком вгрызалась в сердце. Что это за условие, о котором Эрлот не пожелал говорить вслух? Что он заставит сделать Атсаму? Что-то такое, после чего радость превратится в боль?..

3

В тот день, когда началась служба Мэролла, он услышал от новоиспеченного короля обидные слова. Эрлот бросил его в числе других баронетов в атаку на Храм, и когда останки «воинства», разбитого берсерками, вернулись, сказал, что все они допустили одну большую ошибку: приняли дар. Многие тогда опустили глаза, но не Мэролл. Возможно, отчасти поэтому Эрлот назначил его командиром сброда и отдал единственный приказ: стоять лагерем у Храма и ждать, когда оттуда выйдет принцесса.

Потянулись дни, в течение которых Мэролл надеялся выслужиться. Он не спал, смотрел в сторону Храма и порой видел на его крыше крохотную фигурку с развевающимися злато-серебряными волосами. Но дни прошли, и потянулись месяцы.

Месяцы, в течение которых Мэролл сходил с ума от безделья, срывал злость на подчиненных, душил бунты, мало чем отличающиеся от привычного времяпрепровождения, и однажды заметил, что поползли годы.

Он злился, он смеялся, сомневался и верил. Он понимал, что Эрлот попросту забыл о нем, вышвырнул, как ненужную вещь. Но все же хотел верить, что стояние у Храма — испытание. Так сильно хотел верить, что поверил.

Каждое утро, до рассвета, Мэролл вставал против берсерка и смотрел на него, пытаясь проникнуть за черту, понять его сущность. Ведь когда-то это был человек, потом — вампир, и, наконец, стал берсерком. Существом без разума, без воли, лишь с одной страстью, возведенной в абсолют: страстью выполнить приказ. Когда шли дни, берсерки казались страшными. Дошло до месяцев, и они превратились в досадную помеху. А теперь, когда настал черед лет, Мэролл вдруг решил у них учиться. Их бросили так же, как его, но разве они от этого перестали быть силой, с которой нельзя не считаться?

Однажды Мэролл, обнажив клинок, пошел в сторону Храма. Вслед ему кричали, полагая, что командир утратил разум. Но командир обретал разум. Он думал: вот уж больше года прошло, а ни один берсерк не шелохнулся, не говоря о том, чтобы выпить крови. А ведь в последнюю битву они показали такое, от чего до сих пор дрожь пробирала. Выдай Мэролл хоть десятую долю того, его бы измучила жажда. Если бы он сумел выдать такое…

Значит, они берут пищу иначе!

Мэролл шел прямо на берсерка, смотрел в его пустые глаза. Пустые черные глаза, без той алой точки, что выдает голод вечного. Но алая точка появилась, когда Мэролл перешел некую черту. Он тут же остановился и, склонив голову, смотрел.

Никаких чувств, вот что он понял. Берсерк не злился, не раздражался, не наслаждался. Он был лишь оружием, и вот-вот что-то приведет его в действие. Должно быть, то же самое, что питает его. А что это — невидимое, непостижимое, подвластное лишь немногим достойным, и несущее столько крови, что выпить её всю не удастся и за вечность?

«Алая Река», — произнес Мэролл, и ему показалось, будто огонек в глазах берсерка вспыхнул ярче.

Мэролл вернулся в лагерь, где за минувший год сменилось множество воинов. Кого-то учил он, кто-то учил его. Но сегодня Мэролл получил урок, который нужно было осмысливать долго, и ни с кем не поделишься знанием — сочтут безумцем.

«И что это было? — с ехидцей произнес один из бесконечно сменяющихся безымянных адъютантов. — Думали прорваться к Храму в одиночку?»

«Хотел посмотреть в лицо врагу», — отозвался Мэролл.

«И что?» — заинтересовался вампир.

«Посмотрел», — сказал Мэролл, прежде чем скрыться в палатке.

Там он долго сидел неподвижно, глядя на пробирку с кровью. Жажда нарастала. Мэролл закрыл глаза и представил, как умел, Алую Реку. Ощутил запах крови…

Когда не бьется сердце, глаза закрыты, а мысли подчинены воле, трудно следить за временем. Мэроллу казалось, прошло несколько минут, и жажда притихла. Неужели всё так просто?! Он, Мэролл, разгадал секрет берсерков!

«Ваше благородие?»

Кто-то появился на черном берегу. Мэролл дернулся в его сторону, чтобы убить негодяя, и очнулся в своей палатке с мечом в руке. Адъютант шарахнулся.

«Чего тебе?» — спросил Мэролл, убирая меч в ножны.

«Построение», — пробормотал адъютант.

Построение? Сейчас?

Оттолкнув вампира, Мэролл вышел из палатки и прищурился — лучи встающего из-за Храма солнца ударили по глазам. Он пробыл в палатке половину дня, вечер и ночь. Но ведь… Ведь он был не в палатке.

Шли месяцы. Мэролл осторожно нащупывал границы своего открытия. Порой он удалялся из лагеря, оставив адъютанта главным. Уходил в пустынную местность и укрывался за каменной насыпью. Просиживал там дни и недели, неподвижный, безмолвный. В первый раз его нашел-таки адъютант и едва не поплатился за это жизнью. Но, придя в себя, Мэролл ощутил к нему благодарность. Вот о чем он не подумал: как самому вернуться?

В другой раз он отошел дальше и вонзил меч в землю. Загадал, что каждый раз, как тень от меча коснется его лица, он будет прозревать. И вот он вновь на черном берегу, стоит и смотрит на бескрайнюю Алую Реку. За красноватой туманной дымкой — смутные очертания Той Стороны, где живут все погибшие, живут вечно и безбедно, в своем маленьком счастье.

Мэролл шагал вдоль берега, подумывая о том, чтобы найти исток Реки, узнать, правда ли там сердце Дракона? Но стоило произнести мысленно слова, как он увидел сердце — огромный красный ком, сокращающийся и издающий ритмические постукивания.

Настоящая Река исчезла, заменившись воображаемой. Мэролл покачал головой и заставил мысли улечься. Заставил течь спокойно и бесцельно, как воды самой Реки. Нет, не воды — кровь. Крови… Мэролл усмехнулся, выдумав это слово. Перед ним текли крови Реки. И не было у Реки ни начала, ни конца, и Той Стороны не разглядеть. Только Река. Только течение. Сила. Воля.

Тень упала на его лицо, и Мэролл очнулся. Сутки прочь. Голода больше не стало.

Мэролл уставился на крупный валун, лежащий у основания насыпи, устроенной невесть когда, непонятно кем. Этот валун — враг. Сказав себе так, Мэролл вновь закрыл глаза и остановился на берегу.

Врага он увидел тут же — это был берсерк, тот самый, которому Мэролл смотрел в глаза. Берсерк шел прямо на него через Реку. Откуда шел? Неважно. Это был враг, вот и все.

Вот он погрузился по пояс, по плечи, но продолжал идти. Мэролл нахмурился. Нет, это не то. Что ему, бездыханному, безжизненному и бессмертному, утонуть в крови?

Берсерка снесло течением, и Мэролл проводил взглядом его, превращающегося в точку на алом покрывале Реки. Враг исчез в вечности.

Когда тень от меча вновь коснулась лица, Мэролл открыл глаза. Валуна не было.

Он вскочил и обежал вокруг насыпи. Валун исчез! Обратился ли он в песок, или улетел куда-то далеко, куда не доставал глаз? Да и так ли это важно? Враг уничтожен, а голод… Голод сильнее не стал.

Когда Мэролл вернулся в лагерь, его ждал Эрлот. Король сидел в его палатке и смотрел спокойно, непроницаемо.

«Мне доложили о твоих отлучках, — сказал он. — Мне доложили, что ты ведешь себя странно. Я пришел выяснить, сошел ли ты с ума, или стал мудрым».

Мэролл выложил всё. Река шепнула, что Эрлоту можно довериться безоглядно. И Река не обманула.

«Ты и вправду мудр, — заметил Эрлот. — Пожалуй, мудрее, чем многие…» — Тут он осекся и, пристально поглядев на Мэролла, изнывающего от желания задать сотню вопросов, сказал:

«Река дает тебе силу, но забирает волю. С каждым разом тебе будет все труднее возвращаться, и однажды ты останешься там. Станешь берсерком. Но берсерком, который лишь оберегает свое уединение. Это — страсть, с которой ты входишь в Реку, и которую она умножает. Те берсерки, что стоят вокруг Храма, управляются другой волей, волей Эмариса, который приказал охранять дочь. В них есть смысл. В тебе, если ты не вернешься из отлучки, смысла не будет».

В глазах короля Мэролл увидел свою смерть и кивнул.

«И ты должен пить кровь. Кровь — это воплощение Реки в нашем мире. Отвергая ее, ты уходишь из нашего мира. Поэтому важно пить кровь каждый день».

И вновь Мэролл кивнул. Осмелился задать вопрос:

«А вы? Вы всегда умели это?..»

Король улыбнулся:

«А как, по-твоему, я пережил тысячи лет без войны, без утоления своей страсти?»

В этот миг Мэролл почувствовал, что между ними наладилась некая связь. Они с королем понимали друг друга и уважали.

«Придет время, и ты возглавишь армию, — сообщил Эрлот, когда они вышли из палатки и остановились, любуясь Храмом в лучах заходящего солнца. — Если хочешь — можешь вернуться в крепость и…»

«Нет, — покачал головой Мэролл. — Благодарю вас, ваше величество, но я бы предпочел остаться здесь. Здесь… Спокойнее».

Эрлот кивнул. Он понял.

Когда до лагеря дошла весть о том, что в Храме принцессы нет, все думали, что лагерь свернут. Но Мэролл остался, получив на то соизволение Эрлота. Ему нравилась пустынная местность, где высился Храм, нравились неподвижные фигуры берсерков. Мэролл чувствовал родство с ними.

Он думал, что теперь все разбегутся, ведь не было больше великой цели — убив принцессу, заслужить лордство. Но вышло иначе. В отряд Мэролла стремились попасть все, потому что Мэролл стал лучшим. Он выносил с берегов Реки знания и умения, которые, казалось, были у него всегда, лишь пробуждались теперь.

«Похоже, мы разделили страсть», — заметил однажды Эрлот, понаблюдав за поединком Мэролла.

В ответ Мэролл крепче сжал рукоять меча. Теперь всё стало на свои места. Ну конечно. Война! Война — его страсть.

Оглядываясь назад, Мэролл видел себя прежнего, глупого юнца, мечтающего лишь выжить в творящемся вокруг хаосе. Теперь он улыбался, вспоминая. Теперь он изменился.

— Ваше благородие?

Мэролл открыл глаза. В палатку просунулась голова адъютанта, который задержался в отряде так надолго, что Мэролл запомнил его имя.

— Чего тебе, Диррэл?

Возвращение с берегов Реки далось легко, Мэролл научился управлять собой в совершенстве.

— Новобранцы прибыли и ждут вас.

— Сколько их?

— Четверо.

— Да уж…

Мэролл знал, что в Кармаигс стекаются полчища баронетов, но до него доходили единицы. Те, кто сумел управиться с магией огня. Остальных обучать не имело смысла. Есть разница между вампиром и человеком, получившим дар.

Мэролл вышел из палатки и посмотрел на четверых баронетов, которые, завидев его, вытянулись и замерли.

— Приветствую вас в отряде лучших, — проговорил Мэролл, подмечая, что его интонации сделались почти такими же, как у Эрлота. — Здесь вы научитесь побеждать самого страшного врага. Обернитесь и поглядите на него.

Они обернулись. Они посмотрели на берсерков. Берсерки смотрели на них, сквозь них, мимо них черными пустыми глазами. Берсерки были ключом ко всему: к победе, к поражению и к пониманию мира.

VIII

Тьма

Во тьме плавали голоса.

Иногда они что-то хотели от него, и тогда становилось тяжело. Приходилось вслушиваться, потом будто ломом поднимать пласты воспоминаний, ворошить кочергой угасающие уголья мыслей и давать ответ. Но в основном голоса довольствовались друг другом, и Сардат переставал их замечать. Тьма так легко сливалась с тишиной, а вместе они наполняли сердце покоем. В темноте и в тишине не было страданий, не было боли.

Иногда Сардат думал: «Кто я?»

Раньше он был зрением. Он видел мир вокруг себя и понимал себя в нем. Сейчас он видел тьму и не понимал себя. Не хотел понимать. Быть может, он сам был тьмой, после того, сколько черного пламени пронеслось через него во время той битвы в ущелье? Но что-то мешало ему полностью раствориться во тьме, стать ею.

Голоса?..

Поначалу была боль на месте глаз. Эта боль ярким белым пятном напоминала Сардату о былом. Но шли дни, невидимые и неразличимые, и пятно погасло.

Потом были воспоминания. Сардат перебирал их, будто вор, рывшийся в украденной сумке. Хватал одно, другое, примерял и тут же отбрасывал. Улыбка И, слезы Сиеры, её поцелуи в темноте той единственной ночи, что была им дозволена. За это воспоминание Сардат цеплялся до последнего. О нем и сказал в тот день Учителю: «Она здесь. А больше ничего не существует».

Но померкло и оно, и Сардат без сожалений позволил ему кануть во тьму. Всё теряло смысл, и Сардат ждал того мига, когда остатки смысла потеряет само его существование в мире, превратившемся в горстку голосов и смутных ощущений.

Чьи-то руки держали его, вели. Назойливые голоса говорили, куда повернуть, когда остановиться, где присесть. Ему толкали в руки еду, и он пережевывал мясо, не чувствуя вкуса. Проглоченная пища падала во тьму и исчезала навеки. Какой в ней смысл?

— Это бессмысленный риск. — Знакомый голос разорвал внезапно тьму, заставив Сардата морщиться, будто от яркого луча, ослепившего спросонок.

Говорил Аммит.

— Мы только что положили без малого сотню бойцов, чтобы вытащить тебя. И что теперь? Хочешь уничтожить остатки?

— Полегче, Учитель! — Это Милашка. Она сидела справа от Сардата, и, кажется, ниже. На полу? Да, верно, на полу, тогда как сам он сидел на скамейке. Видно, в какой-то хижине. Голос Аммита раздавался слева:

— Грядет война, о которой вы так долго мечтали. Нам нужно поторопиться к Кармаигсу. К чему эта нелепая вылазка?

Смешок. Правее Аммита. Это тот самый Ратканон. Сардату не довелось его увидеть, он сразу стал голосом во тьме. Должно быть, они с Аммитом сидят за столом, друг против друга.

— Ты называешь нелепой мою вылазку, а я называю нелепой твою войну, — прогудел мощный бас. — Что ж, ты сумеешь биться наравне со всеми, ты даже превзойдешь их. А я? Я, сильнейший из людей, по-твоему, отрублю голову Эрлоту? Я не маленький мальчик, не нужно утешать меня сказками. Я видел, на что способны воины-вампиры, а не тот сброд, который мы рубили допрежь. В той войне меня прикончат раньше, чем я успею поднять топор. Но здесь я ещё кое-что могу. Я не один год нападал на караваны и освобождал пленных. Пусть я не убью Эрлота, но хоть ослаблю. Хоть немного. Позволь мне наслаждаться своим малым вкладом в твою победу.

Скребнули ножки стула по полу — Аммит резко встал.

— Я остаюсь здесь лишь по одной причине: ты дорог принцессе, которая для меня все равно что дочь. По этой же причине Река велела мне разыскать тебя. Но теперь я вижу, что ты — лишь камень на моей шее. Я искал бойца, а нашел шлюху.

Грохот, звуки борьбы. Удары, рычание, вскрик.

— Я научу тебя следить за языком, кровосос, — прогудел Ратканон.

— Ого! — Голос Аммита прозвучал сдавленно, едва узнаваемо. Как будто его схватили за горло и прижали к стене. — Я вижу остатки гордости. Какие милые, дай поглажу, пока не сдохли окончательно.

Последнее слово он проглотил — должно быть, Ратканон усилил хватку.

— Мне нужны люди, чтобы отбить пленников у конвоиров. Но людей у меня больше нет. Поэтому я обращаюсь к вам.

— Я человек! — Этот голос справа, правее Милашки. Сардат напрягся, чтобы вспомнить имя: Саспий. Да, точно, тот парень, которому он дал копье.

Шум, будто что-то упало — Ратканон отпустил Аммита? Должно быть — голос Учителя прозвучал отчетливей:

— Ты просишь меня о помощи? Давай называть вещи своими именами.

— Ну что ж… Раз Река свела нас вместе, пусть будет так. Прошу.

— Что взамен?

— А чего ты хочешь?

— Все просто: я помогу в твоей войне, а ты потом поможешь в моей. Возьмёшь свой здоровенный топор и изо всех сил постараешься отрубить голову Эрлоту.

Тишина. Дыхание. Шумное сопение Ратканона, легкое и чуть слышное — Милашки. Глупое сопение Саспия. Аммит не дышал, его сердце остановилось в тот миг, как на него напал Ратканон.

— Пару недель назад я говорил этой милой девушке, что люди не должны соваться в разборки вампиров, что мы сами решим все свои вопросы, а людям останется лишь лечь под победителя. Но она доказала мне, что люди — это не просто мясо, по недосмотру Реки обретшее разум. Доказала, что люди — это сила, которую не так-то легко одолеть. Я — Я! — поверил ей. После всех тех тысяч лет, что прожил на свете, я поверил соплячке, которой едва минул третий десяток. Я жизнь свою поставил на эту веру — мою и её. Я вырвал тебя, сукиного сына, с Той Стороны. И ради чего? Ради того, чтобы ты сейчас мне рассказывал, что ты, самый сильный из людей, — жалкое ничтожество, способное лишь разорять никому не нужные караваны?

Тишина. Темнота.

Сардат недоумевал, почему вдруг голоса ворвались в его разум. Так было хорошо, когда они шелестели под покровом тьмы. Он пытался утопить их обратно, но не мог. Получалось наслаждаться лишь короткими вспышками тишины. А потом — вновь голоса. Вонзались в душу раскаленными иглами.

Милашка молчала. Сардат был ей благодарен за это. Её голос ранил больнее всех. Наверное, потому, что она была ему ближе остальных. Она — его дочь по крови. Но против воли Сардат волновался. Если она молчит, если не защищает Ратканона, значит, где-то в глубине души она согласна с Аммитом. Конечно, Аммит прав, ведь из всех здесь собравшихся он видит дальше и больше. Но правота — далеко не всё. Бывает так, что с правым нужно не согласиться. И сейчас Милашка должна была спорить, должна была вскочить и броситься на Аммита с копьем. Но Сардат слышал лишь её прерывающееся дыхание.

Пожалуйста, не уходи во тьму. Не теряй надежды. Знаю, в тебе лишь моя кровь, а это — так себе дар, одна отрава. Но что-то же есть в тебе своего? Что-то неизменное, что ты сможешь сохранить? Храни это!

Как больно. Как тяжело! Тьма, забери меня обратно!..

— Отобьем людей — и я пойду за тобой к Кармаигсу, — сказал Ратканон.

— Не так просто, — тут же ответил Аммит. — Мне недостаточно твоей туши, великан. Поклянись, что твое сердце отправится к Кармаигсу.

Вздох. Милашка задержала дыхание.

— Клянусь, — проворчал Ратканон.

Хлопок. Пожали руки? Или Аммит хлопнул великана по плечу?

— Значит, идем вчетвером, — заговорил Ратканон уже другим голосом. Деловым, суровым. Он будто пытался забыть свою слабость. — Ты, я, Ринайна, Саспий. Конвоиров — восемь. Я бы хотел сделать всё быстро…

— Эй, папаша! — Милашка толкнула Сардата в плечо. — Тебя тут под лавку задвигают, а ты молчишь. Биться-то сможешь?

— Он слепец! — возразил Ратканон.

Милашка начала спорить, вступил Аммит, но голоса постепенно утонули. Сардат возликовал. Тьма, отступившая было, вновь приняла его в объятия. Теперь лишь покой…

Ты не можешь уйти!

Сардат встрепенулся. Кто это? Чей ещё голос? Какая боль! Этот голос не снаружи, он будто пришел из самой тьмы, родился из самой тишины.

Тонкий голосок, девчоночий какой-то.

Ты обещал меня защищать!

Кто ты? Кого защищать? Я никому ничего не обещал.

Обещал! И не смей уходить, пока не защитишь меня.

Сардату хотелось выть, так больно сделалось от этого голоса. Он казался знакомым, таким знакомым, что зубы сводило. Где же, где он слышал его?

Во тьме больше не было покоя. Во тьме поселилась непонятная девчонка. Вот она, идет к нему издалека, и кто это держит её за руку?

Вспышка пламени, и перед ним появилась Сиера. Улыбнулась. В сером своем платье, с развевающимися темными волосами. Протянула руку. Пойдем?

Но куда?..

Сиера махнула рукой, и в её ладони появился меч. Она сделала рубящее движение и задержала лезвие в пустоте. Улыбнулась, кивнула.

Сардат встал. Меч покинул ножны, свистнул рассеченный воздух. Лезвие остановилось.

Крикнула Милашка, ахнул Саспий.

— Недурно, — сказал Ратканон.

Он говорил, и по клинку шла дрожь. Клинок замер у горла великана, Сардат чувствовал, как ходит его кадык.

— Я не слепец, — сказал Сардат.

Сиера положила ладони на его руку, мягко отвела клинок. Помогла убрать его в ножны и толкнула обратно, на лавку. Сардат сел. Больше он не хотел спорить с Сиерой. Больше — никогда.

— Впятером, — произнес Аммит. — Что ж, не самый плохой расклад. Приятно видеть тебя живым, мальчик.

Губы Сардата улыбнулись. Он и сам не знал, почему.

IX

Кто я?

1

Краткий перелет с корабля на корабль показался Левмиру блаженством. Можно было просто молчать — и всё. А теперь, когда они с Айри остались наедине в его каюте, когда встретились их взгляды… Левмир вдруг понял, что совсем не рад её видеть. Как будто Айри бесцеремонно вломилась в его душу, поломала там что-то важное и осталась, полагая, что без нее тут никак. Именно об этом говорил её взгляд. Айри искала затаенной радости встречи, не находила, но не смущалась. Она продолжала искать.

Левмир отвернулся, подошел к столу. Пальцы пробежались по разбросанным листам, покрытым рисунками, вздрогнули, когда пришло воспоминание о портрете Айри во внутреннем кармане, у сердца. Рука дернулась достать его, смять, выбросить, но разум её остановил. Нет. Айри не виновата, что в душе творится такое…

— Зачем ты это делаешь? — спросил Левмир.

С минуты на минуту вернется Эмарис, приведет князя, и этот вопрос будет задан вновь. Айри надеялась, что наедине они обсудят что-то другое. Во всяком случае, молчала она слишком долго.

— Восток и Запад слишком разные, — отозвалась она. — Тебе не понять, что это такое — потерявшие судьбу. Ты был мне предсказан, и я пойду за тобой. Когда судьба обретается вновь, нельзя отступить, нельзя отпустить.

Айри сидела на койке Левмира, на коленях держала прямоугольный кожаный сверток. Левмир быстро посмотрел ей в глаза и, заметив там решительный блеск, отвернулся. На душе чуть-чуть потеплело. Если бы он в таком тоне заговорил с И, в её зеленых глазах появились бы слёзы, или, по крайней мере, обида. Она бы отвечала иначе, и было бы неважно, что говорит. её нужно было бы простить и утешить, позабыв, хотя бы на время, о причине недовольства. Айри была настолько непохожа на И, да и на других девчонок, которых встречал Левмир, что с ней можно было позволить себе даже грубость. В конце концов, она теперь его сестра.

Но память никуда не делась. Та неистовая ночь, и жар её тела, и грубая страсть, стон и дыхание.

Левмир вздрогнул, тряхнул головой. Нет, тщетно. Прошлого не изменить, с ним просто нужно учиться жить дальше. И было бы куда проще научиться, не сиди сейчас здесь это черноглазое напоминание о глупом, но таком необходимом тогда поступке.

— Ты могла объявиться сразу.

— И вы бы послали меня обратно. Вы и сейчас можете. Но теперь я хотя бы могу соврать, что не найду дороги. А вообще, я хотела объявиться через недельку, когда будет стоянка.

— Стоянка? — нахмурился Левмир.

— Тебе не понравится, — махнула рукой Айри. — Давай сейчас не об этом. Пока не пришли отцы, ничего не хочешь сказать?

Отцы! Мысленно Левмир усмехнулся. Где-то в глубине души он и сам давно воспринимал Эмариса, как своего отца, хотя лицо настоящего сохранилось в памяти. И его голос, все слова, произнесенные им перед смертью. Перед смертью, которую принес Эмарис.

— Я могу понять эту ерунду про судьбу, — сказал Левмир. — Но ты убивала людей.

Он смотрел Айри в глаза, и вдруг оказалось, что он действительно не поймет никогда эту «ерунду про судьбу», и того, насколько различны Восток и Запад.

— Никогда! — отчеканила Айри. — За всю жизнь я не убила ни одного человека. Только давила гадов, потерявших судьбу, тех, от кого отвернулось Солнце. И когда сама была такой, как они, и теперь, когда стала вампиром.

Левмир не знал, что сказать, молчание затягивалось. Но на помощь уже спешили шаги за дверью каюты. Айри не отвела взгляда, и это пришлось сделать Левмиру. Он трусливо отвернулся, притворившись, будто увлечен бумагами на столе.

— Айри! — Возглас князя и стук распахнувшейся двери о стену раздались одновременно. — Ты?.. Что ты здесь делаешь?

Странное чувство посетило Левмира. Ему показалось, будто для разговора с отцом Айри надела маску. Маска облегла её всю — её тело, душу, голос. Говорила с Торатисом — маска.

— Путешествую всего лишь. Я прожила на свете почти семнадцать лет, но не видела ничего, кроме нескольких княжеств. А мир столь огромен.

Шаги. Левмир стоял спиной к княжеской семье, но понимал, что Торатис приблизился к дочери. Остановился все же на почтительном расстоянии.

— Путешествуешь… Но ведь княжество осталось без присмотра. Министры знают свое дело, но они лишь выполняют работу. Это наш дом, Айри, наше княжество! Кто-то из нас должен быть там!

— Ну, я оставила дочурку присмотреть одним глазом. Она умненькая, справится.

— Дочурку? — Это уже вступил Эмарис. — Что ты натворила? Я ведь говорил…

— Ах, Эмарис, я нарушила приказ отца и скорблю об этом, неужели ты готов возложить на меня раскаяние ещё и за эту мелочь? Рикеси — моя лучшая и единственная подруга, и я рассудила так.

Вновь устами Айри говорила маска. Развязный, слегка капризный тон, сама наверняка откинулась на спинку стула, закинула ногу на ногу. Левмир повернулся, чтобы удостовериться. Оказался прав. Айри ещё и покачивалась, переводя бесстыдный взгляд с Торатиса на Эмариса.

— Рикеси?! — взревел Торатис. — Служанка? Девка из борделя?! Рабыня освобожденная?!!

Князь задыхался, не в силах отыскать слов, вампир же был внешне спокоен.

— Ты ставишь меня в неудобное положение, — произнес он. — Я думаю, все мы здесь достаточно взрослые, чтобы говорить без обиняков. Ты отказалась считаться дочерью своего отца, и у тебя были на то причины. Ты бросила княжество и таким образом сама лишила себя титула. И ты не человек, а значит, не можешь отвечать перед человеком. Здесь — твой отец по крови, и здесь — я, тот, кому подчинится каждый вампир в мире. Мы вправе спрашивать, и мы с тебя спросим. Тебе придется отвечать, девочка, и я не буду лгать, скажу прямо: твоя жизнь зависит от твоих ответов.

Левмир покосился на Эмариса. В отличие от Айри, тот маски не надел, говорил как на духу, сверля княжну взглядом. Он даже не остановил сердца — пока что.

— Ты нарушила самый главный запрет — создала себе подобную. Тебе это кажется каплей в море, но я знаю, на что способны капли. Вернись на Восток спустя год, и тебе понадобится десять лет, чтобы искоренить последствия своего поступка. С тобой поступили так же, но на то были причины — Левмир боролся за твою жизнь, кроме того, он принял ответственность и объяснил тебе все, что знал сам. Как оправдаешь себя ты?

Левмир был уверен, что Айри смешается и потупит взгляд, но она лишь склонила набок голову и с хитрой улыбкой посмотрела на Эмариса:

— Скажу, что солгала.

Эмарис опешил, голос его наконец дрогнул:

— Что? В каком смысле, «солгала»?

— Никого я не обращала. Солгала, чтобы напугать его, — кивнула она на Торатиса. — А ты поверил?

И Айри показала Эмарису язык.

— Или ты лжешь сейчас? — нахмурился Эмарис.

— Не знаю. А ты знаешь?

— Я могу послать летучую мышь туда.

— Только вот в море они не водятся. Через неделю мы пристанем к берегу и, возможно, там ты найдешь какую-нибудь зверушку, что ответит на зов твоей крови. А возможно, и нет. Даже если найдешь летучую мышку, даже если она доберется до дворца, она увидит там Рикеси. Повезет ли ей застать её за кровавой пирушкой? Если бы я обратила ее, я бы, наверное, объяснила, как и где следует питаться, и почему нужно внимательно следить, чтобы никто её не видел. Но ведь я не обращала!

Айри прижала руки к груди, как бы умоляя, чтобы ей поверили. Казалось, её забавляет эта роль — несправедливо обвиненного ребенка. Играя, она чересчур подалась вперед, и с её колен соскользнул сверток. Глухой удар отчего-то привлек внимание Торатиса — остальные продолжали смотреть на Айри, но князь наклонился поднять сверток.

Айри рванулась наперерез, и, несмотря на всю свою нечеловеческую — ещё до обращения даже — скорость, не успела. Торатис поднял сверток. Резкими, злыми движениями его пальцы распустили тесьму, развернули лоскуты кожи.

— Книга Солнца, — покачал головой Торатис. — И почему я не удивлен… Если уж ты решила уничтожить княжество, так почему бы не похитить самую главную его святыню.

— Что значит, «похитить»? — Айри подпрыгнула от возмущения и тут же оказалась на ногах. — Я вроде хозяйка, и уж над сокровищницей была властна! Там полно всяких драгоценных штук осталось, а эту я взяла с собой, чтобы Рикеси сдуру не продала. Но не только. — Она выдернула книгу из рук отца, и Левмир увидел переплет, отделанный золотыми узорами. Узоров было столько, налеплены они были так густо, что на расстоянии казалось, переплет выполнен из цельного куска золота. Айри грохнула книгу на стол, заставив вздрогнуть князя.

— Вас это несомненно заинтересует! — Айри ткнула пальцем в Эмариса, затем — в Левмира. — Я давно, ещё когда впервые увидела эту вашу И, подумала, что кого-то она мне напоминает. Но кого? Эта мысль меня измучила. И вот, перед самым отлетом я вспомнила!

Левмир уже перестал разбирать, где заканчивается маска и начинается настоящая Айри. Княжна, будто ветром гонимый листок, металась от одной ипостаси к другой. Только что она смеялась в глаза отцу и Эмарису, была наглой и дерзкой, теперь вдруг стала увлеченной и доброжелательной, весь её тон пронизан чувством сообщности, желанием внести какую-то лепту в общее дело. Как будто позабыла о глупостях, которые натворила. Как будто все позабыли.

— Это недалеко от начала, — шелестела страницами Айри. — Тут перечисляются люди Солнца. Об этом вскользь рассказывают в суриях. Река, отчаявшись извести людей при помощи чудовищ извне, решила уничтожить их изнутри. Она сотворила Алую Бурю, которая дурманила людям рассудок и заставляла отправляться в путь на север. Но Солнце предвосхитило поступок Реки и… Тут говорят по-разному. В книге написано, что Солнце сотворило людей из своего света, в суриях говорят, что оно просто коснулось лучами некоторых сердец. Но все сходятся в одном: все эти солнечные люди отправились к Реке, приняли её дар и… Ничего такого не случилось. Они должны были не то помочь людям в борьбе с вампирами, не то вовсе не допустить этой борьбы, то ли уничтожить саму Реку… Но больше про них ничего не написано, и никто о них не слышал.

— Не все приняли дар Реки, — проворчал Торатис.

— Да-да, конечно, почти не все, — странно сказала Айри и открыла нужную страницу. — Вот портрет моей прародительницы, Великой Айриэн. Она сумела противиться зову Реки и навеки осталась среди людей, молилась Солнцу, а когда пришел её смертный час, завещала положить себя в корзину воздушного шара. С тех пор это — традиционное погребение в нашем роду. Было. До недавних пор.

Левмиру сделалось не по себе. Он смотрел на страницу, где, выцветший, пожелтевший, но все такой же, как и тысячи лет назад, четкий красовался портрет. Женщина лет тридцати с пронизывающим взглядом черных глаз. Если стереть различия, обусловленные возрастом и рукой художника, то Айри была её точной копией.

— Любопытно, — пожал плечами Эмарис.

— Очень! — кивнула Айри; глаза её горели. — Тогда, перед войной, верующие в Солнце разделились. Одни считали, что Айриэн — богиня, существо нечеловеческое, ниспосланное Солнцем, чтобы вести людей за собой. Они ей поклонялись, вверяли ей свои сердца и души. Они ей молились, полагая, что она скорее услышит мольбы, чем высокое светило. Думали, что их просьбы она передаст прямо Солнцу. А её отречение от Реки почитали величайшим подвигом. Но были и другие. Эти считали, что Айриэн предала Солнце, отказавшись принять дар Реки. Ведь её же создали ради этого! Не ослушайся она, не было бы ни Реки, ни вампиров, ни Алой Бури, которая раз в несколько лет налетает на наши земли и сеет безумие в людях. Айриэн винили во всех бедах. Однако, когда вампиров изгнали с Востока, эти, вторые, постепенно извелись. Трудно ненавидеть кого-то, кто виноват в беде, которой нет.

— «Вампиров изгнали с Востока», — усмехнулся Эмарис. — Помилосердствуйте. Когда мы шли на Запад, вас даже не заметили. Не до того было.

— Не удивлена, — дернула плечиком Айри. — Меня лично тогда в помине не было. Но это неважно. Важно другое. Забавно, что именно я, наследница рода, приняла в конце концов дар.

Левмир вздрогнул. А ведь и правда. Солнечный Лучик коснулся алых вод и отразился от них, преображенным.

— И ты решила, что раз так, значит, тебе на роду написано изничтожить вампиров — и бросилась догонять флот? — продолжал насмехаться Эмарис. — Айри, это древняя сказка. А солнце — просто жаркий круг на небе.

— Замолчи. — Айри вновь удивила Левмира, теперь она собралась, стала похожа на лезвие ножа, готовое вонзиться в горло врагу. — Я три года жила без Солнца и думала, что промерзла до самого дна души, но лишь приняв дар, ощутила тепло! Поняла, что холода не существует. Хочешь потешаться над этим? Тогда сейчас я буду смеяться над тобой.

И Айри перевернула страницу.

Левмир не удержал возгласа. Руки сами собой взметнулись вверх, ладони зажали рот, но было поздно. Айри торжествующе смотрела на него.

— Не может быть! — Эмарис схватил книгу, жадно впился взглядом в портрет. — Это… Это ты нарисовал? — посмотрел он на Левмира.

Левмир только и смог, что покачать головой. Айри залилась смехом:

— Не сочиняй ерунды! Ты посмотри! Этому портрету тысячи лет, видно же.

Айри выдернула книгу из ослабевших рук Эмариса, вернула её на стол, и Левмир вновь увидел знакомое — и чужое — лицо.

Нет, это была не принцесса И. Теперь он понимал, что перед ним — её мать. Но — те же зеленые глаза, те же изумительные волосы с чередующимися золотыми и серебряными прядками, та же хитрая улыбка, прячущаяся в уголках губ. Женщине на портрете чуть больше двадцати лет. С содроганием сердца Левмир, наконец, понял, как выглядит его возлюбленная теперь. С треском разбился вдребезги образ маленькой девочки, с которой он шел к Алой Реке. Его место заняла взрослая девушка, красота которой завораживала и пугала. Представив её рядом с собой, Левмир покачнулся. Все было напрасно. И долгий путь к Реке, и собранная армия, и грядущее победоносное сражение. Рядом с таким существом он всегда будет чувствовать себя грязным деревенским мальчишкой, но теперь, повзрослев, не сумеет закрыть на это глаза. Да и сама она — захочет ли оставаться рядом с ним?

Как будто того было мало, Айри продолжала:

— Нивиэн. Так её звали. Она была из тех, кто откликнулся на зов, и после этого о ней не слыхали. Подобно остальным людям Солнца, она появилась из ниоткуда и исчезла в никуда. Всё, что осталось, — портрет и имя.

— Нивиэн? — пробормотал Левмир. В голове всё перемешалось, и из этой каши не спешили вылепливаться связные мысли.

— Река стерла ей память, — объяснила Айри. — Об этом же говорили в сурии, помнишь?

— И Река дала ей настоящее имя, — прошептал Эмарис.

— Всё ещё будешь смеяться над древней сказкой? — улыбнулась Айри.

Эмарис с трудом оторвал взгляд от портрета, посмотрел на княжну. Голос его прозвучал спокойно, но Левмир, успевший хорошо узнать старого вампира, мог представить, каких усилий ему стоит это спокойствие при бьющемся сердце.

— Всё, что я вижу, — портрет и имя. Я видел Реку. Я видел тех, кто дошел до нее и вернулся. Но убедить меня в том, что бездушное светило создает жизнь по своему усмотрению, эта книжка не смогла.

Эмарис вышел. Левмир не ожидал от него такого. Если бы слова Эмариса соответствовали его мыслям, он бы остался, несмотря на то, что портрет причинял ему боль. Но Эмарис предпочел покинуть каюту. И когда дверь за ним закрылась, оказалось, что Торатис исчез ещё раньше. Тихо, незаметно. Левмир и Айри остались наедине, а между ними лежала книга с портретом Нивиэн. Матери Ирабиль.

Айри мельком взглянула в глаза Левмиру, но, не найдя там того, что искала, потупила взор. Стояла молча, не знала, что делать и говорить дальше. Левмир отвернулся от рисунка. Руки сами начали действовать, а разум присоединился к ним лишь тогда, когда все листы «сказки», разбросанные на столе, оказались в папке. В этот миг руки дрогнули, замерли. Но разум отдал приказ, и пальцы завязали тесьму. Левмир открыл пустующий ящик стола, бросил папку туда и закрыл.

— Что будет с Зябликом?

В гнетущей тишине голос Айри прогремел громом. Левмир пожал плечами, не сводя глаз с лакированной поверхности стола.

— Несладко придется, когда все узнают, что Покровительница пропала.

— Я прошу перевести его на другой корабль.

— Он ведь потерял судьбу. С чего вдруг такая забота?

— Я тоже теряла судьбу. И обо мне позаботились. Он, как и я, потерял судьбу не по своей воле.

— А остальные? Те, кого ты убила?

Айри посмотрела на Левмира, теперь её глаза вновь пылали.

— Я не хотела их убивать. — Тихий голос контрастировал с взглядом. — Хотела лишь напугать и ослабить, ну и поесть. Но ты знаешь, что с укусом чувствуешь человека. И то, что я чувствовала в них…

Левмир кивнул, отошел от стола.

— Попробую что-то сделать, поговорю с князем. А пока тебе нужно где-то устроиться.

Айри фыркнула:

— Я могу отоспаться на рее вверх ногами. Или облачком тумана в трюме. Я не доставлю хлопот.

Левмир уже взялся за ручку двери, но, различив горечь в словах княжны, замер.

— Нет… Ложись на мою койку.

— Спасибо за предложение, но…

— Это не ради тебя, Айри. Почему-то так надо мне.

Молчание. Айри думала, искала подходящие слова.

— А ты?

— Я проведу ночь снаружи, все равно не усну. Если вернусь — не потревожу. Спокойной ночи.

Теперь он отворил-таки дверь, но прежде чем ушел, в спину ему прилетело:

— Извини. Я знала, что тебе будет тяжело узнать.

— Знала? — повернулся Левмир. Айри кивнула с серьезным видом:

— Конечно. Я ведь знаю, что ты дурак. Но рано или поздно Солнце прольет свет на твой разум, и ты удивишься, в какой тьме жил до того часа. Спокойной ночи.

Левмир оставил её одну, ничего не сказав в ответ.

Она покачала головой, отвернулась.

2

«Князь князей» стал фарватером. Вскоре после появления Айри Торатис отдал приказ вывести корабль в арьергард армады. Эмарис полагал, что князь хочет одиночества, но на корабле слишком много людей. Поэтому он делает одиноким корабль. Ещё там, в оставшемся за кормою княжестве, Торатис просил Эмариса передать ему дар. Тогда Эмарис считал это нелепой блажью, но теперь, видя, как грузная фигура застывает в неподвижности на носу корабля и смотрит за горизонт, туда, где поджидает смерть, он понимал, что в глубине души Торатис давно был вампиром. Тем, кто пьет кровь и жизнь других ради собственной силы. И все же Эмарис не хотел обращать его, сам не зная, почему.

Эмарис стоял у правого борта, сложив на груди руки, и смотрел вдаль. Глаз человека пока ничего не смог бы различить, но вампир видел на горизонте бежевую полоску земли. Месяц морского пути, месяц непрерывной качки. Когда люди увидят землю, они взволнуются, побросают всё. Поэтому пока что курс изменили незначительно. Эмарис подумал о том, что ждет их на земле, во время этой стоянки, о которой говорили ещё в княжестве, стараясь, чтобы слова не достигли ушей Левмира. Тогда Эмарис возражал.

«Это глупость, — говорил он, — такая же, как ваш дурацкий обычай резать руки над серебряными чашами».

«Что ты говоришь, умный старик! — скалился князь Абайат. — Такая глупость, что совсем бесполезна? И ты проведешь нас мимо стража глубин?»

Эмарис молча морщился, потому что ему не верилось и в существование стража глубин. Он встречал некоторых существ, порожденных Рекой. Тех же волколаков. Они, в отличие от вампиров, не стремились жить с людьми. Им хватало и животных, поэтому они уходили в леса и возглавляли пищевые цепочки. Но та тварь, о которой говорили князья, ссылаясь на древние книги и поверья, была слишком огромной. Такая тварь не могла жить тысячелетиями без еды, а считать едой морскую рыбу попросту глупо. её бы давно не осталось в морях. Или она перестала бы подплывать к монстру. И монстр двинулся бы в путь, он не стал бы сидеть на одном месте. Но пальцы князей упрямо указывали на одно и то же место в старинных картах, и Эмарис поднял руки, сдаваясь.

Это люди. Пусть они творят какие угодно глупости, лишь бы делали то, что требуют от них вампиры. Ничего не изменилось в миропорядке и не изменится никогда. Эрлот пошатнул лодку, возможно, борт ещё зачерпнет воды, но после всё придет к тому, с чего начиналось.

— Я чувствую себя подлой, — проворчали за спиной.

Эмарис улыбнулся. Девчонка определенно делала успехи. Умудрилась подкрасться к нему, остановив сердце, так, что он ничего не почувствовал и не услышал. Конечно, он задумался, но все же.

— Значит, получилось. — Эмарис, не глядя, вытянул руку назад.

— Не знаю, зачем тебе это. — В ладонь легла папка. — Он и так меня ненавидит отчего-то. А когда узнает…

— Возненавидит ещё больше, — перебил Эмарис.

Айри шагнула вперед, встала рядом с ним, заглянула в лицо.

— Зачем?

Эмарис распустил тесьму, открыл папку. Придержал рукой листы, которые тут же начал жадно перебирать бриз.

— Он ненавидит тебя за то, кто ты для него — напоминание о грехе, шаг в сторону от цели. Чтобы исправить это, надо стать кем-то иным.

— Воровкой, — буркнула Айри.

— Ну, для начала.

Он просмотрел несколько рисунков, очень похоже изображающих воинов, идущих на штурм Кармаигса. Город выглядел узнаваемо, только вот крепость почти не напоминала настоящую. Но Левмир никогда её не видел, и это можно было простить. Похоже, крепость он рисовал с чьих-то слов. Со слов тринадцатилетней девчонки, которая, размахивая руками, рассказывала, какая мрачная и страшная громадина служила ей домом каждую зиму.

Эмарис захлопнул папку.

— Живой тем и отличается от воспоминания, что продолжает удивлять. Он придёт к тебе. Ты нужна ему сильнее, чем он может представить.

И Эмарис отправился в сторону собравшихся на корме солдат, оставив Айри в одиночестве размышлять над его словами.

3

Левмир выходил из каюты поздно. Он поздно ложился, поздно засыпал, поздно просыпался. Ещё на Востоке он обнаружил, что теперь, когда жизнь его не связана с природой и хозяйством, ему куда больше нравятся тишина и уединение ночи, нежели суета и гомон дня. А может, дар, принятый от Реки, принес перемены.

Дар изменил многое. Теперь Левмир мог управлять собой, и искусство это с каждым днем давалось ему все легче. Он не боялся уснуть за рисунком, не ворочался с боку на бок, ожидая, пока невесомый сон соизволит коснуться его волшебным крылом. Если было нужно, Левмир мог бодрствовать неделю, месяц и, надо думать, гораздо дольше. Усталость лишь скапливалась где-то внутри и ожидала возможности выскочить и нанести подлый, внезапный удар. А когда хотелось забыться, Левмир закрывал глаза и приказывал себе: «Спи!» — после чего мгновенно погружался в глубокий сон без сновидений.

И все же большую часть ночи он предпочитал бодрствовать. Бродил по палубе, прислушиваясь к скрипу мачт, хлопанью парусов. Если напрячь слух, то из кают доносилось дыхание и сонное бормотание команды. Можно было расслышать, как несущий вахту у штурвала капитан ворчит, раскуривая трубку. А можно было сказать себе: «Тишина». И звуки пропадали. В полной тишине серебрила морскую гладь луна. Иногда в рябящей поверхности воды Левмиру чудилось родное и чужое одновременно лицо. Тогда он спешил отвернуться, боясь и стыдясь себя.

Иногда на палубе появлялась Айри. Эта девчонка, привыкшая к ночной жизни в трущобах, тоже не любила рано ложиться. Она, понимая чувства Левмира, не пыталась с ним встретиться. Взлетала одним прыжком на самую высокую мачту, устраивалась там, стоя на рее или сидя в «вороньем гнезде». Тоже о чем-то думала, кого-то вспоминала. Левмир гнал от себя простую мысль, что Айри думает о нем, о своем названном брате.

Ни разу с той ночи, когда Айри показала портреты в Книге Солнца, они не разговаривали, и Левмир даже не знал, куда поселили княжну. Одно было ясно: она оставалась на «Князе князей», тихая и незаметная большую часть времени. Иногда она издали ловила взгляд Левмира, но он отворачивался. Ни с кем не хотелось говорить, и каждый миг, приближающий армаду к Западу, обрушивал на сердце ещё одну груду камней. И единственному, с кем отваживался говорить Левмир, он то и дело задавал один и тот же вопрос:

— Кто я?

Порой вопрос звучал величественно, с вызовом. Порой — обращался вглубь. Но чаще он лишь был последним звеном в цепи суждений. Айри — богиня, исполнившая веление Солнца. Ирабиль — подобна ей. Эмарис — великий правитель. А кто я?.. Кто я?!

Глядя внутрь себя, Левмир отвечал: никто.

Первые дни опускались руки, но постепенно Левмир раздувал внутри себя искру гнева. Того самого гнева, который однажды заставил его дойти до Реки, переломить свою природу и стать вампиром. Оказалось, этого было мало.

Левмир забросил карандаши, мысленно со злостью обозвав все это детскими забавами, и начал искать в себе взрослого, сильного человека, мужчину. Или вампира? Без разницы. Того, кто может встать рядом с принцессой и смело глядеть в глаза каждому встречному. Искал, не находил и мрачнел все больше. Но в этот день что-то внутри прорвалось.

Левмир пропустил завтрак и намеревался пропустить обед. Не занимаясь тяжелой работой, он ограничил себя в пище, полагал это справедливой карой за свою никчемность. Лежал в каюте, глядя в потолок, и все думал, думал. Потом решил пройтись.

Ярко освещённая палуба заставила его поморщиться. Левмир ничего не имел против солнца и даже находил интересным поклонение светилу. Но когда в душе потемки, яркий свет лишь раздражает. Он чужой. А необходимо отыскать собственный свет и с его помощью выбраться из мрачной чащи.

На корме собрались солдаты. Как и заключенных, их каждый день заставляли выполнять упражнения до упаду, потому что командиры знали: вооруженные военные люди на крохотном куске дерева посреди бескрайнего океана от безделья могут натворить бед. Уставший солдат — мирный солдат. Но сейчас привычных выкриков «Раз-два, раз-два!» — не было слышно. Солдаты вели себя тихо и как будто собрались вокруг кого-то. Левмир с интересом приблизился.

— Ну чего там? — подпрыгивал невысокого роста солдатик, оттесненный друзьями на зады. — Хорош картинки глядеть, читай дальше.

Ему ответил из толпы размеренный басок командира:

— А ты не спеши. Терпения наберись, а не то я тебе зубы в глотку вобью — как жрать будешь? То-то же. Извечно вы наперед не задумываетесь, лишь бы языком трёхнуть.

Солдаты расхохотались, а Левмир, у которого сердце сжалось от внезапной догадки, начал протискиваться к центру собрания. Солдаты, оглядываясь на него, с улыбками расступались. Но ещё прежде чем увидеть покрытые рисунками листы, Левмир услышал голос командира. Тем же тоном, которым отчитал низкорослого солдата, он продолжил чтение:

— «Навстречу доблестному воинству Востока — это нам, то есть, нас он так именует, — из крепости вышла огромная армия вампиров. Солнце зашло, и вампиры обрели настоящую силу. Стаями летучих мышей налетели они на бесстрашных…»

— Дай сюда! — Левмир, прорвавшись-таки к сидящему на палубе со скрещёнными ногами командиру, выдернул у него из рук листы со своей сказкой. — Кто вам позволил? Откуда…

Он сообразил, что сейчас разревется, да и вообще говорит, как обиженный ребенок, и осекся, проглотил горькие слова, рвущиеся наружу. Солдаты переглядывались, видно, тоже почувствовав слабину в «молодом вампирчике», как его прозвали за глаза на корабле. Левмир видел нерешительные улыбки. Впоследствии он мысленно благодарил командира, приземистого усача с глазами навыкате.

Командир вскочил, всплеснул руками, потом склонился, прижав правую ладонь к сердцу.

— Не взыщите, господин! — пробасил он. — Мы ж не знали. Мы-то полагали, что с вашего дозволения…

Страх, озабоченность столь явно слышались в его голосе, что и остальные солдаты перестали улыбаться. Левмир понимал, что ему протягивают руку, но в гневе ударил по ней:

— Моими вещами распоряжаюсь только я! Вы не должны были брать их! — кричал он, позабыв, что сотни раз представлял, как его «сказку» прочитают солдаты, позабыв, что для того и рисовал ее. — Кто взял?.. Кто украл это? — Левмир потряс в воздухе кипой листов.

Командир выпрямился, но руку от сердца не убрал, и лицо его всё ещё было серьезным, даже немного напуганным.

— Уж из наших-то никто бы не полез, господин Левмир. Мы, воины, честь понимаем. А подошел господин Эмарис, он и подал. Вот, почитайте, говорит, а если понадоблюсь — я у себя в каюте.

Издав рычание, Левмир бросился к надстройке с каютами. А командир, не меняя выражения лица, повернулся к солдатам:

— Ну? Съели, дурачье? Орать громче надо было: «дальше, да скорее, да картинки не смотрите». Вот и кончилась сказочка. Да и у вампиров теперь чего будет… Ох, как бы драку не затеяли… Это ж сразу корабль на дно пойдет…

Так, заразив воинов тревожным предчувствием, командир приказал строиться. Предчувствия предчувствиями, а служба службой.

4

Эмарис слышал обостренным слухом перебранку на палубе, но не прислушивался. Он смотрел в задумчивости на ящичек, который стоял на столе. На левую ладонь Эмарис намотал один конец длинной цепи, другой её конец венчался карабином, а в ящичке лежали различные снаряды, которые можно было прицепить к карабину. Незадолго до отплытия Эмарис придумал это оружие и отдал приказ его изготовить. Скорее из интереса, нежели для битвы. Твердый меч — продолжение руки, полетит вслед за нею, послушный воле бойца. А цепь… Ей нужно время, чтобы изменить направление движения, да и сыграть ею на лету не так-то просто. Особенно когда речь идет о битве с вампирами.

Однако Эмарис не пожалел собственной крови, смешав её с расплавленной сталью. А значит, в руках у него не просто оружие, но кое-что пострашнее. И разобрать его достоинства и недостатки получится лишь в бою. Эрлот наверняка собрал огромную армию. А огромные армии не состоят из отборных бойцов. Вперед выплеснут помои — тех, кого не жалко. Нужно будет разобраться с ними без потерь, сохранить силы. В начале битвы точность ударов будет не так важна. А вот огненная цепь, с ревом разрывающая воздух, плодящая пламенные смерчи — самое то.

На выбор в ящичке лежали: гладкая гирька, шипастый шар размером с два кулака, «звездочка» из четырех соединенных лезвий, подобных метательным ножам Айри, и якорь. У Эмариса закончились идеи о том, что ещё можно использовать в качестве оружия, и он попросил кузнеца изготовить небольшое подобие якоря. Кузнец подошел к делу обстоятельно, и якорь, получившийся в результате, выглядел как настоящий. Не будь он таким легким, его можно было бы использовать для небольшой лодчонки.

Пальцы Эмариса пробежались по снарядам. С палубы уже доносился топот ног — Левмир несся со своими возмущениями. Глупый ребенок… Но ведь он и вправду ребенок. Если вспомнить о том, что в глубине души ему всего тринадцать.

Эмарис выбрал якорь, и в тот миг, когда карабин защелкнулся, дверь распахнулась. На пороге стоял Левмир, сверкая солнечными глазами, потрясая кипой изрисованных листов.

— Ты рылся в моих вещах! — завопил он.

— Прости. — Эмарис не удостоил его и взглядом, он любовался блестящим якорьком, покачивающимся на весу.

Левмир сбился с мысли. Он, видимо, ждал насмешки, оправдания поступка, но нарвался на извинение и смешался.

— Зачем ты это сделал? — В голосе уже меньше эмоций. Хорошо. Учится мальчишка. Пусть и нехотя, но пытается усвоить урок.

— Ты уже неделю мучаешь себя вопросом. Я хотел помочь тебе на него ответить. Не вышло. Прости.

Левмир швырнул листы на заправленную койку.

— Это не ответ. Глупость и баловство, не больше.

— Я так и понял. — Эмарис на пробу махнул цепью, якорек описал в воздухе блестящую дугу. — Но ведь не попробуешь — не узнаешь.

Левмир молчал. Наверняка уже сожалел о своей вспышке, думал, не вернуть ли «сказку» солдатам. Эмарис остановил вращение цепи, улыбнулся. Идеально!

— Должно быть, ты хочешь попросить меня о помощи, — предположил Эмарис и, наконец, обернулся к Левмиру. Тот встретил его взгляд, кивнул:

— Научи меня сражаться.

Как же обидно и стыдно ему стало, когда Эмарис расхохотался. Бессильно повисшая цепь с якорьком звенела и покачивалась, а Эмарис всё смеялся, не заботясь о слезах, что уже потекли по щекам. Наконец, справившись с собой, вытер лицо платком.

— Сражаться… О, великая Река! Ну что ж, идем, посмотрим, что из этого выйдет.

5

Не один лишь Левмир задавался вопросом «кто я?». Айри тоже посещали подобные мысли, но она, без суеты и раздражения, гнала их прочь. Думать ей больше не хотелось — надумалась уже на сто жизней вперед. Отчасти поэтому она так легко отважилась на бегство из княжества. Правительнице неизбежно придется думать и принимать решения, от которых будут зависеть жизни множества людей. Но дар, принятый Айри, нашел внутри нее и пробудил от трехлетнего сна контуженную частичку беззаботного подростка, даже ребенка.

Айри понимала, что она отныне — сумасшедшая. Порой её саму пугало то, как легко она сбросила тот тяжкий груз, что пригибал к земле её душу, и полетела к звездам, вслед за своею судьбой. «Кто ты?» — несся вослед чей-то крик.

«Я — Солнечный Лучик», — вот и все, что могла ответить Айри. Ни сожалений, ни раздумий. Только вперед. Как и подобает лучу Солнца.

Закутавшись в серую накидку с капюшоном, Айри висела вниз головой, согнутыми в коленях ногами зацепившись за рей. Медленно покачивалась, позволяя ветру прогонять через голову бессвязные и умиротворяющие мысли. Айри наслаждалась ветром, солнцем и морем, наслаждалась тем, что от нее не зависит ровным счетом ничего. Тем, что она в безопасности и принадлежит сама себе. Лишь одно отравляло ей душу.

Левмир вышел на палубу и, обнажив меч, встал напротив Эмариса. Айри прекратила раскачиваться, замерла, с интересом наблюдая за обоими. Если бы кто-то сказал ей сейчас, что на далеком-далеком Западе долгие три года назад принцесса Ирабиль любила висеть вот таким же образом, кверху ногами, Айри бы немедленно соскочила на палубу. Меньше всего на свете хотелось ей встать между Левмиром и его судьбой. Потому она и доверилась Эмарису — в который уже раз. Древний вампир был не в пример мудрее любого человека, когда-либо попадавшегося Айри.

Эмарис взмахнул цепью. Солнечные блики бежали по сверкающим звеньям, отражались от якоря. Что за безумное оружие? — Айри беззвучно усмехнулась. Руки ее, укрытые под накидкой, сжимали метательные ножи — просто на всякий случай. В левой руке — обычные. Они полетят в Левмира, если он вознамерится убить Эмариса и сколько-нибудь преуспеет. В правой — ножи на крови. Эти для Эмариса, если в опасности окажется Левмир.

Цепь прянула вперед, якорь устремился к голове Левмира. Левмир поднырнул под него, бросился на Эмариса, выставив вперед меч. Он двигался так быстро, что любой из чемпионов двадцати княжеств лег бы мертвым в тот же миг. Но Эмарис был быстрее. Он повернулся боком, пропуская Левмира, и пинком повалил его на палубу. Айри вновь усмехнулась и прислушалась. Отсюда она могла разобрать разговор.

— Итак, первый урок. Пока лежишь — не вставай, прошу, отдохни! — подумай вот над чем. До места нам плыть месяца два, может, больше. Пусть будет сто дней. Сотню дней, без сна и отдыха, я могу учить тебя тому, чему сам учился… дай подумать… ну, скажем, сто лет. Сможешь ли ты меня одолеть в конце пути?

Сто лет! Айри качнулась на рее, выражая безмолвное восхищение. Она, от природы наделенная ловкостью и скоростью, за три года достигла таких высот, что многие воины не смогли бы выстоять против нее, особенно если речь шла о метании ножей. Как многого можно добиться за сто лет, обладая силой вампира? Сладко заныло забившееся сердце. Айри с трудом удержала восторженный писк.

Левмир что-то ответил, когда она отвлеклась. Айри услышала лишь слова Эмариса:

— Забудь тот бой на кладбище. Захоти я тебя тогда прикончить — прикончил бы. Река распорядилась иначе: ты должен был принести мне жизнь. Ты принес, и я благодарен. Однако это не меняет главного. При всех твоих огромных и загадочных силах, ты — мальчишка. А времена, когда вампиры смотрели на мальчишек со снисхождением, прошли. Тебя встретят как врага. И за сто дней, скажи, ты сумеешь достичь таких высот, которых достиг я? Пускай ты ответишь утвердительно. Но как насчет Эрлота? Я тренировался сто лет, он — тысячи лет. Моя страсть — власть, и я учился защищать ее. Его страсть — война. Он повергал противников, с которыми я не мог ничего поделать. Считаешь меня могучим? Нет, Левмир. Разочарую. В битве я уступлю не только Эрлоту, но даже Аммиту. Не уверен даже, сумею ли одолеть Атсаму.

— Тогда почему же ты стал королем?! — воскликнул Левмир, все ещё лежа на палубе.

— Потому что когда я говорю — меня слушают, — отвечал Эмарис. — Именно таким должен быть король. Власть — не война. Там нужны совсем другие умения. И моих умений, как ты справедливо заметил, не хватило даже на то, чтобы быть отцом. Так скажи теперь, зачем ты хочешь встать на этот путь? Зачем ты хочешь учиться у меня тому, чего я не умею, чтобы через сто дней обнаружить, что не годишься даже слизывать дерьмо с подошв моих ботинок? Если ты так бездарно готов потратить сто дней, то скажи, что ты собрался делать с вечностью?

Айри лениво подумала о собственной вечности. Мысль наполнила её сладким предвкушением. Умрет отец, умрут все, кто помнит о её падении. Она сможет начинать и заканчивать новые и новые жизни, играть новые и новые роли. Отправится в путешествие по миру, влипнет в тысячу неприятностей… Эх, из первой бы неприятности выпутаться! Что там за страшный Эрлот?

Но Левмир упорствовал. Он не хотел думать. Наверное, он не хотел думать ещё сильнее, чем не хотела Айри, кричал даже на ветер, что прогонял мысли сквозь его голову. Вот он вскочил, повысил голос:

— Так зачем тогда мы всё это затеяли?! Какой смысл в войне, если ты заранее проиграл её в своей голове?

В лицо Левмиру полетел якорь. Левмир отшатнулся, но не учел длины цепи, и якорь ударил его в лицо. Айри закрыла глаза и мотнула головой. Судя по звуку, Левмир запнулся о бухту каната и снова шлепнулся. Прямо под реем, на котором покачивалась Айри. Чуть взгляд поднимет — увидит. Как можно не увидеть того, кто может в любой миг рухнуть на тебя и располосовать в лоскуты?! Но Левмир не видел.

— Не смей на меня орать. — Голос Эмариса сделался ещё мягче. — Я и без того многое тебе позволяю. Однако говорить на повышенных тонах я привык лишь с теми, кто готов меня убить, или с теми, кого готов убить я.

Левмир, гневно сопя, поднимался на ноги. Айри приоткрыла один глаз, щурясь, смотрела вниз.

— Я не проиграл битву, Левмир, — продолжал Эмарис. — Я лишь здраво оцениваю силы. Да, в битве с Эрлотом один на один у меня будут шансы, но невеликие. Потому я не собираюсь ставить всё на поединок. Я ставлю на то, что бок о бок со мной встанут Аммит и Кастилос. Я уповаю на ту армию, что мы ведем за собой. Но больше всего я полагаюсь на берсерков, охраняющих Храм. Они подчинены мне, и когда я отдам приказ, они его исполнят. Исполнят… — Эмарис задумался, помахивая цепью. — Берсерки — неодолимая сила. Вот, Левмир, ты видел и слышал — короля. Того, кто взвешивает возможности и строит планы. Это — то, в чем я хорош, непревзойден. То, что наполняет меня жаждой жизни. А что наполняет жаждой жизни тебя? Быть может, битва?

Не только Айри услышала вызов в голосе Эмариса. Левмир шагнул к нему, нанося широкий размашистый удар. Но цепь повела себя странно. Руки Эмариса не шевельнулись, тогда как цепь поднялась, брякнула звеньями и опутала меч. Эмарис дернул на себя, и Левмир остался безоружным. Отлетев далеко назад, меч воткнулся в лакированные перила борта «Князя князей».

— Уходи, — сказал Эмарис враз поскучневшим голосом. — Не мне тебя учить. Хочешь научиться сражаться как человек — обратись к Айри. А ко мне вернешься, когда сумеешь одолеть ее. Если захочешь.

Смотав цепь, Эмарис пошел к надстройке с каютами, но остановился и повернул голову.

— Кстати, это она выкрала твои дурацкие рисунки. По моей просьбе.

Айри задохнулась от возмущения. А Эмарис поднял взгляд и подмигнул ей. Подлец! Омерзительный подлец! Но и сама хороша. Пора уже определиться, кто для нее важнее. Может, старый хитрый вампир и её испытывал? Что ж, вот тебе тогда! Тут и думать нечего! Левмир, каким бы ни был, — судьба. А Эмарис — просто старый друг. Глотку она ему не перережет, но помогать в кознях против Левмира не станет. А если Левмир захочет перерезать ему глотку и попросит о помощи?

Айри задумалась, глядя в белое трепещущее полотнище паруса. Для этого ей пришлось выгнуться назад так, что заныла от напряжения спина.

— Значит, такова судьба, — сказала Айри парусу. И улыбнулась.

X

Подобающее одеяние

1

— Мне было лет пятнадцать, не больше, когда я сюда попал. Я жил в деревне, к югу от Кармаигса. Однажды отправился на охоту с ребятами. Мы разделились, и я остался один. Шел по лесу, с самострелом, прислушивался к звукам, присматривался к следам… Вдруг меня негромко окликнули: «Эй, мальчик!» Я обернулся, за спиной у меня стояла она. Не знаю, как её описать. Сегодня я мог бы сказать, что она была вампиром, перворожденной, и в этом было бы всё. Вы бы меня поняли. Вы знаете, что вампиры, особенно перворожденные, отличаются от людей внешне, они кажутся безупречно красивыми. Но эти слова — ложь на лжи. Я был глупым мальчишкой, который не видел в жизни ничего прекрасного. И передо мной появилась она. Сказка, чудо.

Она была одета в волчьи шкуры, но я их не замечал. Я видел её обнаженные руки, прикрытые до колен ноги, и этого хватало, чтобы представить её обнаженной полностью, знать, каково её тело под диким нарядом. А ещё я видел её глаза, которые будто светились. Видел её улыбку и темно-русые волосы, которые, если она не хотела, не колыхал даже ветер. Такой она осталась в моей памяти — стоящей меж двумя мирами: высшим, недоступным, сказочным миром, до которого немыслимо дотянуться, и низшим, развратным и пошлым, в который так хочется и так страшно упасть безвозвратно. Она была и тем, и тем одновременно, и когда я смотрел ей в глаза, я понимал, что между этими мирами нет никакой разницы.

Ты помнишь Левмира, Ирабиль. Помнишь вашу первую встречу. Да, ты не была ни старше, ни мудрее его, но теперь ты можешь понять, что испытывал он, встречаясь с тобой. Ты рвала в клочья его крохотный мирок каждым своим появлением. Он должен был погибнуть, но сумел выстоять, переломить себя, измениться — лишь ради того, чтобы стать достойным тебя. Потому что ты давала ему такую возможность. А мне… Мне было уготовано стать игрушкой в могущественных руках.

«Как тебя зовут?» — спросила она.

«Санат», — отвечал я.

«Неправильное у тебя имя. В нем мудрость и свет, а сам ты глуп и тёмен. Иди за мной».

Она развернулась и пошла в чащу. Так, будто где-то тут, в двух шагах, был источник мудрости и света, к которому мне разрешат приложиться. Она не оглядывалась, потому что знала: я не могу не пойти. И я пошел. Сделал этот роковой шаг, когда она исчезла, и оказался на полянке перед домом, в котором мне предстояло прожить год.

Сначала в домике были лишь сенцы и одна комната. Но с каждым днем помещений становилось больше. Когда я бежал отсюда, в доме было уже три этажа, а снаружи он выглядел всё той же халупой, что в самом начале.

Может показаться странным, но я почти не задавал ей вопросов. Спросил лишь, как её имя. Мне оно было необходимо, чтобы шептать беззвучно в ночной тишине, выводить пальцем на досках пола, чтобы связать с ней слово, которое я мог бы повторять и вызывать в памяти её лицо. Я спросил перед тем, как она впервые ушла. Она рассмеялась и сказала: «Зови меня Эмкири, это не худшее имя».

Конечно, я знал сказки об Эмкири-охотнице. Разумеется, тут же вспомнил их все. Но сотню вопросов, возникших немедля, задавать было уже некому. Эмкири ушла, оставив меня одного в заколдованном доме, в зачарованном мире, в котором была хозяйкой.

Ее не было дольше недели. Я готовил себе еду, засыпал, просыпался, бродил по дому, который каждый день показывал мне что-то новое. Я находил комнаты, похожие, как мне теперь ясно, на королевские покои. Огромные помещения, с потолками, теряющимися в вышине. Огромные кровати, сокрытые полупрозрачными пологами. Попадались библиотеки с тысячами томов, которые я не мог прочитать, потому что не разбирал ни единого символа, начертанного в них. Огромные столовые с длинными столами, сервированными на множество людей. Золото и серебро повсюду. Однажды я спросил Эмкири, почему мы с ней обедаем только в этой комнатушке. Она усмехнулась и сказала: «У нас разные причины. Я переросла роскошь, а ты до нее не дорос. Окажись мы в той столовой, мне было бы скучно, а тебе — странно. Спроси ещё, почему мы не спим в одной из тех спален».

Я хотел спросить о библиотеке, о тех символах, которыми написаны книги, но её слова застали меня врасплох. Должно быть, я покраснел и совершенно точно отвёл глаза. Эмкири смеялась до слез, задыхаясь и пряча лицо в ладонях.

«Глупый мальчишка! — воскликнула она. — Не торопи смерть, она ведь придёт. Удели пока время жизни».

Ни до, ни после я не встречал никого, подобного ей. Потому что до сих пор не знаю, о чем она думала на самом деле, кем был для нее я. Эмкири была слишком мудрой, чтобы раскрыть все свои помыслы. И, безусловно, слишком мудрой, чтобы быть жестокой. Она играла со мной, признаю, но в чем был смысл этой игры — не знаю, да теперь уж и не узнаю.

В её первую отлучку я пытался бежать. Прошло пять дней, и на шестой я проснулся с тяжело бьющимся сердцем. Где я? Что я здесь делаю? Уж не сошел ли я с ума — бросил семью, друзей, людей, с которыми прожил всю жизнь, и всё лишь потому, что какая-то закутанная в волчьи шкуры женщина поманила меня за собой. Я взял самострел, набил мешок припасами и побежал.

Я помнил, откуда мы шли, помнил, в какой стороне дом. Я ведь не впервые гулял в лесу и знал, как ориентироваться. Но я шел и шел, а лес всё не заканчивался. Больше того, я не видел ни одной памятной ветки, хотя, по всему, далеко уйти мы не могли. Лес был чужой. Те же деревья, та же трава, те же птицы поют, но — другие. Чем дольше я бежал, тем труднее было отгонять от себя странную мысль: здесь нет людей. Пробеги ещё хоть час, хоть месяц, хоть год — ничего не изменится. Лишь бесконечный лес и хижина охотницы Эмкири.

На исходе третьего дня, обагренная закатным солнцем, навстречу мне вышла она.

«Нагулялся? Идем домой».

Взяла меня за руку, улыбнулась. Я не мог сопротивляться. Я слишком устал, я был изумлен её появлением, и я был так счастлив её видеть, что лишь улыбался в ответ.

Вслед за ней я шагнул за кусты шиповника и замер. Мы оказались на полянке, а перед нами стоял дом.

«Я в ловушке», — подумал я.

«Ты дома», — ответила она.

И поцеловала меня.

Гораздо позже я понял, что после каждой отлучки, вернувшись, Эмкири давала мне новую роль. Сначала я был кем-то вроде домашнего питомца, теперь стал кем-то вроде сына. Эмкири играла со мной, учила меня. Она показала, как без промаха стрелять из лука, она учила убивать зверей ради пропитания. Да, я ходил с друзьями на охоту, но до сих пор не убил ни одного зверя. Оказалось, мне это было страшно и тяжело. Эмкири научила меня сворачивать голову зайцу и утешала меня, когда я плакал.

Добрались мы и до книг. «Язык вампиров», — так она назвала письмена, показавшиеся мне столь непонятными. Они ничего общего не имели с человеческой грамотой. Здесь каждый росчерк нёс своё значение, и значения эти, переплетаясь, рассказывали целые истории тем, кто мог и хотел понимать.

Только тогда я задумался, кто такая Эмкири. И, будто бы почувствовав это, она осознанно совершила оплошность — позволила застать себя с пробиркой, из которой пила кровь. Заметив мое изумление, Эмкири сказала лишь: «Похоже, мне пора уйти вновь».

Лежа в постели той ночью, пытаясь уснуть, я ощутил её присутствие. Она склонилась надо мной, прошептала: «Отдыхай, малыш. Взрослей и жди меня».

Впервые меня укусил вампир. Яд Эмкири был сладок и невыносим. Я тянулся к ней, надеясь продлить эту пытку вечно, но она отстранилась, шепнув: «Позже, малыш. Расти».

Впоследствии я узнал, что такое болезнь фаворитов. Но у людей она развивается, когда их кусают ежедневно. У меня всё это началось сразу. Я бредил ею, меня лихорадило и казалось, что я не смогу прожить и дня. Но я прожил неделю. Я смог одолеть себя, смог заставить себя не думать. Я буквально за шкирку вытаскивал себя из дома и ходил по лесу вокруг, уже не пытаясь сбежать — знал, что не получится. Пока гулял, думал о том, чтобы шевелить ногами и не падать. Когда уставал, думал о том, чтобы упасть в постель и забыться.

Когда Эмкири вернулась, я задал ей один вопрос: «Зачем ты так со мной?»

И вновь она улыбнулась в ответ: «Я с тобой играю. Ты — мой».

Теперь я стал кем-то вроде фаворита.

Она делала со мной всё, что хотела. Могла обескровить и оставить так на весь день. Я лежал, не в силах пошевелиться, смотрел на неё и думал лишь об одном: почему у меня до сих пор бьется сердце?

«Можешь меня ненавидеть, — напевала Эмкири, — но придется меня любить».

Потом она выхаживала меня, как тяжело больного, кормила бульоном с ложечки, помогала вставать, когда было надо. Она купала меня, но уже не как ребенка. В её глазах я видел приближение нового, и всё моё существо трепетало в ожидании. Яд Эмкири дурманил мой разум, но не меньше дурманила её улыбка, её глаза, её тело, её дразнящие прикосновения.

В ту ночь, когда она собралась уходить, всё свершилось. Я достаточно окреп и порядочно обезумел её стараниями. В свете луны она сбросила одежды, раздела меня и уложила в постель.

Мне казалось, что я умер, потому что жизнь просто не могла подарить такого. А ещё казалось, что впервые я живу, по-настоящему живу.

«Дождешься меня», — прошептала на прощание Эмкири.

Она исчезла, а я стал ждать, считая каждый вдох.

Но Эмкири всегда давала достаточно времени, чтобы справиться с ней и остаться наедине с собой. «Не торопи смерть, — вспомнил я спустя четыре дня её слова, — она ведь придёт». И тут я понял, что произойдет дальше. Я был зверюшкой, был сыном, фаворитом. Мне предстоит месяц или два пожить в качестве её любовника. Эмкири показала то, что меня ждет, и понимала, что я не сумею устоять. Не теперь, не тогда, когда она уничтожила мою душу, покорила мой разум. После всего этого останется одно — смерть.

Три дня я задавался вопросом, готов ли умереть от её руки. Два дня я отвечал: «Да». На третий день что-то внутри заставило меня сказать: «Нет».

Иногда бывает так, что прямого пути не существует. Ты идёшь, кружишь, блуждаешь, и внезапно оказываешься в таком месте, о котором и не подозревал, находишь нечто, о существовании чего и не догадывался. Я нашел внутри себя гордость. На дне той выгребной ямы, в которую меня опустила Эмкири, там, где даже солнце не светило, я нашел гордость…

Я поднялся наверх, в библиотеку, и собрал с полок книги. Весь день без устали я рвал страницы, мял их и наполнял ими спальню. О, я прекрасно знал, с кем имею дело. Я видел силу и скорость Эмкири, понимал, что она чует, как волк, видит, как орел, и слышит, как летучая мышь. А ещё она прожила на свете столько, что глупо было и думать о том, чтобы одолеть её.

А ещё я любил ее. И представлял, как в этой спальне она снимет с себя волчьи шкуры, воображал, как сверкнут её глаза. Я плакал, но не позволял слезам попадать на сухие страницы. Они должны были оставаться сухими.

Тогда я придумал правило, которому подчинил жизнь: «Сначала дело — потом страх». Я рвал бумагу и повторял эти слова, вновь и вновь, не давая себе думать ни о чем другом. Я ждал того мига, когда смогу, убежав в лес, упасть без сил и рыдать, проклинать себя всласть. Но эту честь ещё нужно было заслужить.

Эмкири вернулась через два дня. У меня было достаточно времени, чтобы приготовиться, достаточно возможностей всё убрать и раскаяться. Но я затаился в спальне и ждал. В полной темноте я слышал, как внизу отворяется дверь, хлопает. Легкие шаги, которых не различить было, даже находясь рядом, я теперь слышал так, будто сам стал вампиром. Я перестал дышать, мое сердце перестало биться, лишь одна мысль вопреки смерти удерживала меня По Эту Сторону: «Сначала дело — потом страх».

«Санат!» — позвала она, и в её голосе я различил недовольство. Моя госпожа недовольна мною! Кровь звала к ней, вниз, но я стоял неподвижно, закрыв глаза, и ждал.

Эмкири позвала ещё несколько раз, потом начала искать. Она напевала, и сначала мне сделалось дурно. Она ведь ни о чем не подозревает, а я нанесу ей такой удар в спину! Потом сделалось страшно — а что если все мои приготовления ничего не значат? Что если она лишь улыбнётся, погасит огонь взмахом руки и позовет ужинать? На смену страху пришла надежда. Но я продолжал ждать, а она — искать.

Я слышал, как она бродит по второму этажу. Я чувствовал, как она заглядывает в библиотеку. Знала ли она, как я старался сокрыть следы своего преступления, ставя на полки пустые переплеты? Нет, не знала. Эмкири не задержалась там, пошла дальше.

Вот скрипнули ступеньки лестницы под её ногами. Если бы я мог дышать меньше, чем не дышать вообще! Я ждал, ждал, ждал и молил Реку заставить её уйти. Пусть она просто уйдёт. Почему бы вечной вампирше вдруг не подумать, что ей осточертел этот дом, этот мальчишка, да и эта половина мира. Пусть возьмёт, да и улетит прочь! Почему не сейчас?..

Но Эмкири шла, звала меня нежным голосом, и вот толкнула дверь в спальню. В ту самую спальню.

У меня закружилась голова, перед глазами поплыли разноцветные пятна, и показалось, будто я вижу её глазами. Вот она стоит на пороге спальни, заваленной грудами мятой бумаги. Свечи горят в канделябрах. В постели лежит человек, с головой накрытый одеялом.

«Санат? — удивилась Эмкири. — Что ты здесь устроил, глупый мальчишка? Что это — мои книги? Такое у людей представление о романтике?»

Бумаги зашуршали у нее под ногами. Вот она подошла к кровати, протянула руку, коснулась одеяла, дёрнула на себя…

Я вдохнул и выдохнул.

Я толкнул дверь и шагнул вперёд.

Я поднял самострел.

Эмкири слышала за спиной моё движение, но не успела среагировать. Сначала она увидела свернутую кучу простыней под одеялом. Потом поняла, что одеяло подалось слишком уж тяжело. Успела ли она сообразить, что к нему были прикреплены нити? Нити, которые тянулись к канделябрам.

Эмкири сама обрушила свечи, и пламя взвилось до потолка. Она повернулась, чтобы бежать, но в дверях стоял я.

«Сначала дело, — сказал я себе, спуская тетиву. — Потом — страх».

Эмкири научила меня стрелять без промаха, и стрела пробила ей грудь. Она упала на кровать, которую уже захватывал огонь.

Я спешно сменил стрелу. Руки начали дрожать, но я понимал: нужно время. Нужно ещё немного времени, чтобы огонь успел сделать то, чего я сделать не смогу.

Я выстрелил, когда она приподнялась, и стрела пробила ей лицо. Только тогда я захлопнул дверь и подпер её самострелом так, чтобы открыть изнутри было нельзя.

Бросился вниз. Схватил мешок с припасами. Вылетел наружу, добежал до края поляны и обернулся.

Маленький одноэтажный домик горел. Дым и языки огня вырывались из окон. Пламя гудело, что-то обрушивалось внутри, и… Я слышал крик. Далекий, беспомощный, одинокий крик той, что стала моей первой любовью и первой жертвой. Той, чей яд всё ещё жил в моих венах и отзывался, вопил в унисон госпоже.

Я пятился до тех пор, пока дом не пропал из виду, потом развернулся и побежал.

Бежал всю ночь, плакал, смеялся, но не остановился ни разу.

А к утру, когда взошло солнце, я выскочил из леса в родную деревню. Эмкири умерла, — понял я в тот миг. И её волшебство закончилось. От этой мысли, от усталости, от того безумия, что прошло через мою голову, я потерял сознание, и меня подхватил на руки человек, который проходил мимо. Кузнец. Его звали Ратканон.

* * *

Кастилос замолчал. Ирабиль кусала губы, думая, что бы сказать, как утешить, и будет ли уместно хотя бы коснуться его лежащей на столе ладони.

— Значит, — сказал Роткир, — ты разок таки кувыркался с Эмкири-охотницей?

Кастилос и принцесса посмотрели на него. Ирабиль пыталась заставить себя не верить ушам: ну не мог же он на самом деле сморозить такое!

Роткир одобрительно кивнул:

— Уважаю, что сказать. Мужик.

Потом он зевнул и поднялся из-за стола. Добрел до одной из коек и рухнул на нее. В мире Роткира не существовало сложных чувств и переживаний. Самое сложное, что он испытывал, — это внезапное превращение в вампира. А вся история Кастилоса была для него пустым звуком. Любил Эмкири? Ну, у вас же было, так что все отлично. Убил ее? Ну, она же убила бы тебя, так что ты прав. Дом сгорел, а теперь стоит на месте, как ни в чем не бывало? Ну, стоит же. Главное, чтоб не сгорел, пока мы здесь.

Кастилос тоже встал. Молча собрал посуду со стола, пошел к выходу.

— Погоди, — пролепетала Ирабиль. — Давай, я…

— Не нужно. Хочу побыть один. Ложись спать, ты устала.

Когда дверь за ним захлопнулась, принцесса ещё раз огляделась. Была здесь и лохань, и несколько котелков, в которых можно было бы нагреть воды. Она углядела даже веревку, на которую можно было бы повесить простыню и помыться, не боясь привлечь чужих глаз. Но стоило лишь подумать обо всех этих хлопотах, как глаза начинали слипаться.

«Завтра, — пообещала себе Ирабиль. — Завтра — всё, а пока — спать».

Она забралась на тёплую печь, свернулась там клубочком и тут же уснула. Успела лишь подумать, какое же это великое благо, данное людям: усталость. Можно просто закрыть глаза и провалиться в небытие. Без мыслей. Без снов. Без страха.

2

Ирабиль думала, что проснулась раньше всех. Серенький полумрак ещё только стряхивал с себя черноту, позволял раздевать себя тонким лучам, проникающим сквозь щели в ставнях.

Они жили здесь уже неделю, и каждый день дом менялся. Появлялись двери, ведущие в новые комнаты. Потемневшие от времени, рассохшиеся доски превращались в новые, желтые, благоухающие смолой и приятные на ощупь. Порой принцессе казалось, что она сходит с ума, и она бы уверилась в этом, если бы не рассказ Кастилоса.

За ночь печка подостыла, но подстилка, на которой уснула Ирабиль, ещё позволяла нежиться, продлевая ночное забытье. Надо вставать… Затопить печь, приготовить завтрак, помыться, прибраться… Припасы заканчиваются, надо бы придумать что-нибудь… Как-то сам собой водоворот дел, знакомых со времен старательского поселка, закружился в голове. И никаких тебе войн, никаких целей — дойти во что бы то ни стало. Только жить, день ото дня, совершать одни и те же действия, наблюдать, как день сменяет ночь, зима — лето, смерть — жизнь…

Пугала ли смерть людей? Пугала, Ирабиль знала точно, но явно страх был не таким острым, как у вампиров. Из-за чего грустить человеку? Что не найдется, кому урожай собрать? Так для того детей плодят, всегда руки отыщутся, чтоб подхватить. Что не успел чего-то? Но чего?.. Вот она, вся жизнь, от зари до зари. Лишь те, кто уходил в города, надеясь вырвать или выклянчить кусок повкуснее у вампиров, должно быть, по-настоящему боялись смерти. Этим людям завтра могло принести все, что угодно: удачу, крах, любовь, смерть… И ещё бродяги, те, что без своего угла скитаются, тоже боятся — что не дойдут куда-то, не поспеют.

Вот как они.

Ирабиль вздохнула. Если бы сейчас кто-то спросил, хочет ли она всю жизнь провести в этом домике, забыв об остальном мире, она бы промолчала. Лишь по одной причине: все существо её вопило: «Да!», и даже сердце заходилось восторженным боем, но тоненький голосок в голове упрямо твердил: «Нет!» — и размытое, неясное тлело в памяти лицо Левмира.

Вот бы он пришел сюда… Левмир, в глазах которого постоянно горела жажда дойти, успеть, достичь. Но чего достичь? Они ведь смотрели в Монолит. Всё было достигнуто ещё тогда, и не надо было вовсе тащиться дальше. Ради чего? Три года — прочь из жизни, оказались по разные стороны земли, да ещё и ролями поменялись. Она теперь — человек, он — вампир…

За этими мыслями Ирабиль прятала от самой себя бездну, в которую боялась погрузиться. Бездну, в которой безумные, пьяные горели глаза Эрлота, и целый город замирал в ожидании своей судьбы. Снова и снова. Ирабиль видела это во сне каждый раз, как ей удавалось забыться, но этой ночью снов не было. Это означало лишь одно: память навалится среди дня. Обязательно. Налетит, подомнет, разжует и проглотит. Значит, надо бежать!

Ирабиль спорхнула на пол, легкая и стремительная, как когда-то в прошлой жизни. Босые ноги беззвучно коснулись досок пола, которые не посмели и скрипнуть. Печь. Дрова. Завтрак. Вода. Вода… Вечером воду она брала из кадки и вычерпала до дна. Надо выйти к колодцу. Прохладно там, наверное… Эх, сглупил Кастилос, не так видел он себе возвращение в Кармаигс! Вместо всех этих дурацких платьев и блузок надо было хорошую куртку кожаную попросить, а проще — купить на базаре.

Ирабиль выскочила с ведерком из дома, опрометчиво хлопнув дверью. Сама же поморщилась от резкого звука — точно сейчас кто-нибудь проснется… А может, и к лучшему? Всё приятнее, чем с собой и своими мыслями. Роткир начнет какую-нибудь пошлую чушь нести, можно будет делать вид, что слушает, кивать и улыбаться.

Кастилос стоял на крыльце, уперев руки в бока, и смотрел на небо, сереющее в ожидании солнца. Ирабиль едва не налетела на него, замерла с ведерком в руке. Роткир, видно, и вправду ещё спал — чье-то дыхание она слышала в домике. И вот, теперь впервые осталась с Кастилосом наедине. Сердце заколотилось, кровь прилила к лицу. Хотелось куда-нибудь спрятаться, но прятаться было бы глупо.

— Эмарис ошибся, — произнес Кастилос, не оборачиваясь.

Лес впереди шумел, тревожимый ветром. Пересвистывались редкие птицы. Лишь теперь Ирабиль заметила, что здесь, в этом лесу есть птицы! Открытие взволновало её куда сильнее, чем сказанные Кастилосом слова. Имя отца казалось далеким и ненастоящим. Хоть эта рана, не дававшая покоя всю жизнь, перестала тревожить.

— А я его подвел… — Голова Кастилоса покаянно опустилась.

И тут в сердце принцессы зашевелилась злость. Давно она её не ощущала — этого дивного чувства, что позволяло кричать на Левмира с Сардатом, когда те начинали нести чушь.

— Повезло тебе, что я до колодца не дошла!

Кастилос будто не слышал. Все парни в такие минуты одинаковые, что люди, что вампиры. Придумал себе речь печальную, и пока не произнесет — не успокоится. И плевать ему, что вокруг творится, он ведь несчастный.

— Эмарис просил меня сохранить жизнь принцессе. А ты, по моей милости, превращаешься в домработницу…

Ирабиль размахнулась. Деревянное ведро с гулким стуком и чуть слышным хрустом обрушилось на голову Кастилосу. Тот шарахнулся с крыльца, развернулся, чуть не упал и уставился на принцессу изумленным взглядом.

— А то бы сперва водой окатила, — добавила та, покачивая в руке ведерко. — В кого я превращаюсь — мое дело. Хоть в кого-то превращаюсь — и на том спасибо, собой быть уже сил никаких нет. Ты куда-то собрался?

Она заметила, что Кастилос тщательно зашнуровал ботинки, на плечо повесил какой-то мешок.

— Попробую раздобыть еды. Раз уж мы здесь застряли, придется как-то выживать…

— Еды — это хорошо, — милостиво разрешила принцесса. — Надолго? Кровь взял?

Пробирок в ларе было множество, и Кастилос с Роткиром старались их лишний раз не трогать. Но Ирабиль прекрасно понимала, что Кастилосу придется остановить сердце, чтобы поймать какую-нибудь дичь. У него ведь ни лука, ни стрел.

Кастилос невесело усмехнулся.

— Вот о чем я и говорю. «Надолго? Кровь взял?» — я как будто снова в своей деревне оказался. Если не считать слова «кровь», конечно. Ты не замечаешь, не понимаешь этого, но я-то вижу. Вижу, что всё, к чему я прикасаюсь, становится простым и человеческим. Мне не дано сохранить волшебства. Я могу лишь сжигать его, или обращать в… — Он покачал головой. Не то слова подобрать не мог, не то подобранное слова оказалось слишком грубым. — Знаешь, я умею учиться на ошибках. Для меня не проблема, зайдя в тупик, отступить и пойти в другом направлении. Но только теперь я задумался: а что если весь мой путь был ошибкой? Что если не нужно было его начинать? Я должен был остаться человеком и умереть в каком-нибудь вонючем бараке, не зная, не ведая таких…

— Слушай, надоел! — Ирабиль замахнулась ведерком, но это уже была просто шуточная угроза, и Кастилос не шелохнулся. — Мне что делать?! Приказать, чтоб ты мне трон сколотил, сесть и приказы раздавать? Где мне «принцессой» быть? Пойти, к Эрлоту в падчерицы попроситься, так тебе легче станет?

И она, и Кастилос чувствовали, как дальше и дальше отходит от них то, о чем хотели бы поговорить. Без криков, без размахиваний ведрами. О том солнечном дне в Варготосе, когда их судьбы, такие простые и понятные, изменились раз и навсегда. Но оба они были слишком горды и изломаны, чтобы раскрыть души хотя бы друг другу. И оба, добравшиеся до Алой Реки, знали, что не обязательно все внутри ставить на полочки, чтобы продолжать путь. Знали, что даже мертвый может упрямо шагать к выбранной цели. Надо лишь выбрать ее, и всё станет проще.

Кастилос отвернулся, Ирабиль потупила взгляд.

— К вечеру вернешься?

— Обещаю.

Ирабиль пошла на задний двор, где был вырыт колодец. Почти такой же, как тот, в котором начался её путь той страшной ночью в Сатвире. Принцесса столкнула крышку. Задрожали руки, вцепившиеся в края сруба. Несколько слезинок упали в колодец, в черноту воды.

— Перестань, — прошептала Ирабиль своему далекому отражению с темным, неразличимым лицом. — Прекрати, я приказываю. Вода. Завтрак. Уборка.

Слёзы исчезли, только в глазах по-прежнему щипало. Ирабиль швырнула ведерко вниз и перевела дыхание.

3

За неделю жизни в таинственном домике Ирабиль ни разу не задумалась о той старушке, что показала ей дорогу сюда. Какая разница, кто она, и зачем появилась, если здесь можно отдохнуть и не думать? Однако из-за дурацких слов Кастилоса в голову полезли тяжелые мысли, и, чтобы отвлечься, Ирабиль начала думать о старушке. Перебирала в памяти сказанные ею слова, вертела так и эдак, но всё упиралось в один вопрос, на который принцесса не могла найти ответ.

Вампир или человек?

Старушка была необычной, это точно. Она как будто знала Ирабиль, да и в лице её таилось нечто смутно знакомое. И как-то же она разведала путь к этому домику, который назвала своим. К дому Эмкири, вампирши. А что если она — подруга, или какая-нибудь прислуга Эмкири? Решила отомстить Кастилосу, заманить его в ловушку таким хитрым образом?

Но что за ловушка? Ведь она же объяснила, как отсюда выйти. Или знала, что Ирабиль не откроет друзьям этого секрета до поры? Откуда знала…

Вампир? Или человек?..

Хоть какой-то магией владеют лишь вампиры. Правда, у всех она почти одинакова. Огонь, превращения. В стародавние времена, говорят, могли силой мысли вещи двигать. И, кажется, до сих пор некоторые могут. Из осколков памяти Кастилоса, которые Река пронесла через её голову, Ирабиль знала, что тот поднимал целый паровоз. Но смог сделать это лишь раз, да и то скорее случайно.

Люди же не владели магией в принципе. Хотя… Как-то же старик Кабур в старательском поселке чуял вампиров. Что это, если не магия? Но ведь больше он ничего не умел. А старушка…

Стоп. Но что такого умела старушка? Прийти сюда и уйти отсюда? Это теперь и Ирабиль может, и научит кого угодно, если надо. Вот и старушку, скорее всего, научила однажды Эмкири. Может, когда старушка ещё не была старушкой, а была маленькой девочкой.

— Осторожней, рыжая, — буркнул Роткир. — Палец прихватишь. Оно, конечно, с мяском-то веселее пойдет, но в носу потом ковырять несподручно.

Ирабиль очнулась, обнаружила, что, кромсая морковку, и вправду чуть не резанула себе по руке. Роткир придержал лезвие двумя пальцами, на миг остановив для этого сердце.

— Ох… Спасибо, — улыбнулась она.

На душе полегчало. Тяжелые мысли сменились интересной загадкой, а теперь и Роткир, весь день угрюмо молчавший, подал, наконец, голос. Взгляд его на мгновение затуманился, тут же разжались пальцы — сердце забилось. Роткир задумчиво уставился на руки принцессы. Она теперь старалась резать аккуратно, не отвлекаться на бесполезные мысли. Но теперь она отвлекалась на взгляд Роткира.

— Я больше не буду резать пальцы, честно, — улыбнулась через силу.

Взгляд никуда не делся. Роткир давно расправился с луковицей (с ножом он обращался куда как ловчее принцессы) и теперь просто сидел и смотрел. Молча. Так, что хотелось ему тоже врезать ведром по голове.

— Знаешь, странно, — заговорил он, и принцесса вздрогнула. Ни единой насмешливой нотки в голосе. Что сейчас прозвучит? Ох, лучше б не узнать…

— Что странно? Я же аккуратная на самом деле. Задумалась просто.

Роткир не принял игру. Он, если и играл, то на своих правилах. А когда на что-то нацеливался, то шел напрямую, без обиняков.

— Вампиры по-другому мир видят, — сообщил он. — Ну, или я просто по-другому вижу. Или с головой у меня чего-то не того…

Вновь принцесса подавила дрожь. Вампиром она была всю жизнь, и лишь последние месяцы жила как человек. Да, она могла понять Роткира. Мир раньше был полон красок, запахов и звуков, в которых можно было купаться, как в теплой воде. Особенно когда останавливалось сердце, и внимание прекращало рассеиваться, подчиненное воле. Деревья, листья, пыльная дорога, блик солнца на клинке — всё наполнялось непередаваемой внутренней красотой.

И люди.

— Мне, в общем, как-то погано в последнее время, — продолжал Роткир. — Вообще не пойму, кто я, зачем и почему. Жил да жил себе, мир — до фонаря, на себя полагался, знал, что, куда ни пойду, я есть я, и дело с концом. А теперь… Получается, что всё, чем я был, — ложь.

Ирабиль невпопад улыбнулась. Последнюю морковку она уже дорезала и теперь проходила по второму разу, превращая в месиво ровные кусочки.

— Почему же ложь? Ты и есть ты, просто теперь ты получил новые возможности, — лгала она ему, лгала себе. И её крохотный опыт, и знания, что вбил ей в голову Аммит, говорили об обратном. Нет, вампир — это не человек. Стать вампиром — это как родиться заново. И кто-то должен воспитать новообращенного, кто-то, кто знает, что делать, и умеет… Это должен был быть проклятый Кастилос, но он погрузился в ненависть к себе. Это могла быть Ирабиль, но она — человек, и она… Погрузилась в то же дурацкое болото, что и Кастилос. И что же теперь?..

— Поначалу вообще не знал, куда ткнуться, — говорил Роткир. — Потом как-то на привале на тебя посмотрел, пока спала. И, знаешь, вроде бы легче стало.

По третьему разу доставалось морковной каше от ножа, но Ирабиль не могла остановиться. Вот, вот что теперь! Кто другой, слабый и глупый, стал бы обычным баронетом. Но Роткир-то вампир от рождения. Он сильный. Он умный. И, несмотря на уличное воспитание, какое-то внутреннее благородство в нем просматривалось. Кровь Ливирро — это не шутки. Роткир сумел отыскать один из множества путей, по которым может и должен идти вампир. Единственный путь, от которого Ирабиль всем своим трепещущим человеческим сердцем хотела бы его оттолкнуть, но было уже поздно.

Вампир определяет свою страсть. Наполовину это его выбор, наполовину — выбор Реки.

Что Роткиру война? Что ему Эрлот? Ему, уличному воришке. Да и воровать на улицах — тоже не та страсть, которая способна вести за собой вечность. Его страсть будет другой, непонятно пока, какой именно, но возвышенной. Сейчас же он увидел то единственное, что показалось ему достойным стремлений. И, конечно, ему стало легче.

Не стало легче только принцессе. Кастилос сокрушался, что уничтожил в ней волшебство, а вот Роткир, наоборот, это волшебство в ней открыл. Было ли оно в ней на самом деле? Неважно. Не время.

— Слушай, а помнишь, тогда, в Варготосе, — сменил вдруг тон Роткир, — я порезался, а ты мне палец облизнула. Зачем ты это сделала?

Руки Ирабиль замерли. Она подняла на Роткира взгляд, чувствуя, что краснеет.

Что ему сказать? Что ответить, когда сама не может себе объяснить многих своих поступков, и этот, дурацкий, в первую очередь! Ах, если б Кастилос вернулся! Ну что ему, трудно, что ли? Ушел черт-те когда, а солнце, вон, закатится скоро. Левмир бы уже всех зверей в лесу перестрелял, а этот…

Река услышала мольбу принцессы — скрипнула дверь.

— Кас! — воскликнула Ирабиль, вскочив с табурета. Так быстро, что это вряд ли показалось Роткиру естественным. Но принцесса сейчас не могла думать о его чувствах — её чересчур одолели свои.

Она шагнула было навстречу Кастилосу, но, сделав шаг, замерла. А миг спустя рядом с ней оказался Роткир, напряженный, готовый к бою.

Потому что в дом вошел не Кастилос.

4

— Пришла-таки, Солнышко? — улыбалась старушка, возясь в дверном проеме. — И друженьку привела? Ну и правильно, нечего по лесам-то шастать. Время нынче дурное, ох, скверное время! Отродясь, сколь живу, такого не видела. Раньше-то от рассвета до заката не покладая рук трудишься, а нынче и ночку прихватишь, да и той не достаёт. Кушать готовите? Ой, без мясца-то не дело…

— Кастилос на охоту пошел, — брякнула Ирабиль, и её тут же толкнул Роткир.

Повернувшись, она встретила его взгляд. Изумление, остережение. Вспомнила, что Роткир-то старушку не видел. Он тогда уснул.

— На охоту? — фыркнула старушка, вешая на крючок у двери свою непонятную накидку. — Ох, и наохотится он там. Давно ушел-то, добытчик? С рассвету, поди, бродит, стыдно нос домой показать. Ох, беда, детки, беда с вами. Никаких сил не напасешься. Ну, дай-ка я уж сделаю, да побегу, работы ещё — начать да кончить. Чтоб вам потом было, где брать…

Она бормотала и бормотала. То, казалось, обращалась к принцессе, то просто бубнила себе под нос. Как и той ночью, говор старушки зачаровывал. Будто река журчала, или шептались деревья на ветру. Под верхней одеждой у нее оказалось чистое белое платье-сарафан с ярко-красными узорами.

— Вы, мамаша, простите великодушно, кем будете? — подал голос Роткир. Он поглядывал в угол, где лежало оружие: его короткий меч и огромный меч Кастилоса. Прикидывал, успеет ли добраться. Ирабиль вдруг ему позавидовала: уж он-то наверняка чувствует, вампир перед ним или человек.

— А ты, покуда не напакостил, прощения не проси, впрок не напросишься, — отмахнулась от него старушка и уселась за…

Ирабиль ахнула. В углу, где только что не было ничего, кроме лишней табуретки, появилось… Что-то. Что-то такое, что заставило принцессу, наивно полагавшую, что уж она-то людей знает, ощутить себя гостьей в чужом мире. Устройство состояло из деревянных рамок, ниток, палок, подвешенных на веревках, и на первый взгляд представляло собой беспорядочное нагромождение. Однако стоило старушке усесться на табуретку, вся эта груда начала шевелиться. Старушка ловко бросала деревянные челночки на натянутые белые нитки, постукивала какой-то рамой, нажимала ногами на доски снизу, и на колени ей, будто по волшебству, сползало сотворяемое из отдельных нитей белоснежное полотно.

— Не, это, конечно, сильно, — заговорил невозмутимый Роткир. — Ткацкий станок и украсть-то непросто, чтоб никто не заметил, а уж принести за пазухой, да поставить — это и вовсе низкий поклон. Только вы, бабуля, правильно заметить изволили: время тяжелое, все друг друга режут почем зря. Так что вы б назвались, что ли, да объяснили, какого рожна вам надо.

— Это её дом, — прошипела Ирабиль, в свою очередь толкая Роткира локтем. — Это она меня сюда привела!

— А! — Роткир и не подумал смущаться. — Ну, так бы и сказали. Другой расклад, тогда уж сидите себе, тките на здоровье. Мы вам тут не помешаем?

И, поскольку старушка молчала, сосредоточенно хмурясь на свою работу, Роткир тем же тоном продолжил:

— Хотя если по уму раскидать, то Эмкири-то наш парень почикал, а дом — ейный был. Так что чей он теперь — это вопрос, конечно. Решаемый, так-то. Но и решить по-всякому можно. Вы б глянули хоть, а то я обидчивый, а как обижусь — резкий, того гляди пырну. Потом каюсь, конечно, рыдаю, аж по карманам шарить тяжело становится, ну да уж сделанного не воротишь.

Ирабиль хотела вмешаться, но ощутила, как Роткир крепко сжал её ладонь, и замолчала. Он знал, что делает, и головы не терял. Да и сама Ирабиль понимала: Роткир пытается «прощупать» старушку, найти её слабину, найти границы её силы, понять, кто она. Так же он вел себя с ней и Кастилосом, когда вел к графу в гости. Так он жил, так понимал жизнь, и понимал куда лучше неё, принцессы, которая тринадцать лет прожила в роскоши, на всем готовом.

Старушка вдруг остановилась и уставилась на Роткира, ткнула в его сторону сухоньким пальцем.

— Ты! Знаешь про дурака?

— А то ж, — не растерялся Роткир. — Вам про какого любопытно? Был у нас на киче один, барона обокрал и пошел тут же рядом на рынок торговать. Стражники, говорят, час стояли у прилавка, слушали, как товар нахваливает, и рыдали. Так до него и не дошло, где ошибся, на судьбину всё жаловался.

Вернувшись к работе, старушка заговорила. Речь её постукиваниями станка делилась на ровные ритмичные доли. Казалось, она читает стихотворение или поёт песню:

— Жил да был один дурак. И нашел он однажды меч. Шёл-шёл привычной дорогой, смотрит — меч. Обрадовался дурак, взял меч домой, на стенку повесил, да всё любовался. Так и помер.

А был другой дурак. Тоже меч нашел. Давай им хлеб резать — неудобно. Мясо — несподручно. Свистульку вырезать хотел — порезался. Разозлился дурак, пошел к кузнецу и говорит: обточи ты мне эту железяку дурацкую! Кузнец посмотрел, говорит: и впрямь, дурацкая, коль дураку досталась. Взял, да сделал нож из меча. Побежал дурак домой довольный — свистульки резать, да хлеб кромсать.

А то ещё третий был. Нашел меч, да сходу и порезался. Эх, говорит, плохой меч! И я дурак. Вырыл яму, бросил туда меч, сам рядом лег и орёт: заройте, мол. А народ ходит, посмеивается. А дурак плачет.

Вот видишь, ребенок, дар-то у тебя с рождения. А ты им и не пользовался толком, так, крал его у себя по капельке, когда нужно было. А тут-то тебе целиком его показали, ты и упужался, с виду храбришься, а сам так и думаешь, где б кузнеца сыскать.

А ты, Солнышко? Был у тебя дар, ты и радовалась, горя не знала, всё забавлялась, да любовалась, и пред другими хвастала. А как забрали, так и заплакала, закручинилась. Того не понимаешь, что если б не забрали — и померла бы, не проснулась. Время трудное пришло, никто уж ничего не дарит, всё самим брать приходится, а возьмет лишь тот, кто знает и умеет, у кого руки выдержат.

А дружочек ваш, что в яме рыдает? Вот собрались у меня три дурака, один другого краше, сидят, уразуметь не могут, почему трава зеленая. Говорят иные: пущай себе помрут, раз дурачьё. А я — тоже дура, всё надеюсь, надеюсь чего-то…

Говоря, старушка закончила ткать и принялась шить. Руки её двигались медленно, а ткань, казалось, превратилась в свет. Она переливалась в сморщенных руках, теряла форму, струилась и перетекала. И мерный голос старушки, и эта игра света погрузили принцессу в странное состояние. Она позабыла, как дышать, замерла и всё глядела, глядела на свет, который будто пытался напомнить о чём-то важном, но сокрытом за тонкой завесой тьмы.

— Подь сюды, Солнце мое ясное, — проворковала старушка. — Вот тебе подобающее одеяние. Сейчас примерь — большим покажется, а как час придёт — так впору станет.

Ноги принцессы сами понесли её к старушке. Та встала, взмахнула руками, и принцессу накрыло золотое сияющее облако. Она судорожно вздохнула, подняла руки, опустила и посмотрела на себя, наклонив голову. Рыжие волосы огненными завитками лежали на ослепительно-белом платье. Оно казалось сотканным из облаков и снега, из света и воздуха. А присмотреться — нитки, и каждую видно. В узоры сплетаются, за которыми пока проследишь — состаришься, больно замысловатая вязь. Лучше сморгнуть — тогда вновь свет, вновь облако. А под этим великолепием Ирабиль ощутила себя — маленькую и съежившуюся.

— Сама не спеши, — продолжала старушка. — Поторопят другие. Тяжело на рассвет смотреть, когда к закату клонит. Всему свой час придёт, и он не за горами.

Ее шершавая рука коснулась ладони принцессы, погладила и что-то оставила. Маленький кусочек металла, теплый и гладкий. Ирабиль скосила взгляд, попыталась разжать пальцы, но старушка сжала ей кулак обеими руками. Ирабиль вскинула голову, встретила теплый взгляд, в котором, как в книге, прочла: «Не время. Не спеши».

— Не признаешь меня? — шепнула старушка. — Милостивая госпожа. Уж не моею ли кровью вас выпоили, когда вы мёртвенькая родились? Уж не я ли вот так же наряды на вас надевала, да кудри вам заплетала?

Как и странное одеяние, лицо старушки расплылось перед глазами, а потом вновь собралось, но стало немножко другим. Какие-то незначительные черточки изменились, чуть иначе сощурились глаза, добрее и проще стала улыбка. У принцессы подкосились колени.

— Акра?! — выдохнула она. — Ты? Как?!!

Старушка придержала её за локти. У принцессы кружилась голова, в глазах темнело, звуки исчезли. Лишь отдалённо стучало сердце, да переливался тихий смех Акры. Служанки, с которой Ирабиль не расставалась все годы жизни в Кармаигсе. И вот… И вот она здесь.

Вампир?

Или человек?..

5

Лань замерла меж деревьев и смотрела на Кастилоса круглыми черными глазами, как бы недоумевая, что он тут забыл. Кастилос медленно вдохнул носом воздух, только чтобы учуять запах. В этот миг ему показалось, что он уже схватил животное. Он слышал дыхание лани, биение её сердца, обонял источаемые ею запахи, некоторые из которых говорили о любопытстве, но ни один — о страхе.

Их взгляды встретились, и Кастилос сделал маленький шаг вперед. Лань не шелохнулась. «Вот и стой, — говорил он мысленно. — Не нужно бояться. Просто жди меня…»

Он приближался, больше не дыша и не моргая. Запечатлевал в мыслях свою жертву. Каждый её напряженный или расслабленный мускул, каждое пятнышко на красивой шкуре. Что-то можно будет сделать и из этой шкуры…

Он встречал таких же ланей у себя на родине, в южной деревушке, названия которой предпочитал не вспоминать. Там они водились в изобилии, но охотники нечасто били красивых животных. Все предпочитали кормиться со своей земли, своим скотом, а на охоту шли ради веселья. Или когда совсем тяжело становилось, в неурожайные годы.

Откуда эта зверюга взялась тут, на севере? Откуда… Оттуда же, откуда тот козленок, которого повезло поймать несколькими днями раньше. Козленок боялся, больше того — он недоумевал. А вот лань — та будто стояла у себя дома и смотрела на гостя, в ожидании, когда тот поклонится и объяснит, зачем пожаловал.

Кастилос приблизился на расстояние прыжка, но решил сделать ещё один шаг, чтобы наверняка. Чтобы у лани не было даже половинки шанса. И тут, когда он уже начал это последнее робкое движение, лань, так и не выказав никакого страха, прыгнула через заросли можжевельника и исчезла. Ей попросту наскучило ждать.

Выругавшись шепотом, Кастилос сбился с шага, тут же прыгнул следом, прорвался сквозь кусты и остановился на поляне. Пусто. Тихо. Как всегда.

Лес кишел зверьми. Кастилос чувствовал их, слышал, иногда даже видел, но стоило броситься по следу, как всё исчезало. Лань была единственной, кого получилось рассмотреть так близко. Поначалу он винил свою нерасторопность, но когда солнце добралось до зенита, остановился и сжал кулаки.

— Ты, тварь, — прошептал он. — Даже с Той Стороны надо мной насмехаешься?

Красивое лицо Эмкири, улыбающееся, с озорным прищуром, встало перед внутренним взглядом. Выплыло из того закоулка памяти, в который Кастилос не заглядывал уже лет десять.

И руки задрожали, пальцы разжались. Кастилос устало привалился к стволу дерева, закрыл глаза.

Впервые за долгое время он понятия не имел, что делать. Не так давно жизнь была простой и понятной: дойти до Кармаигса, дождаться армии с Востока и уничтожить Эрлота. И вдруг всё потеряло смысл. Дойти-то можно было в одну ночь — долететь. А потом? Вряд ли Эрлот совсем упустил их из виду. Если ему захочется прийти и убить их, кто помешает? До сих пор они живы лишь его прихотью.

Кастилос почувствовал, как его продирает дрожь. Эмкири! Всё началось с нее. Она пробудила в его душе столько непонятных, невероятных для человека чувств. В их числе — странную гордость и запредельную рассудительность. Помимо боли, Кастилос вынес из горящего дома желание стать сильным. Он не желал больше становиться чьей бы то ни было игрушкой. Вот что заставило его броситься в ноги вампирам, устроившим в деревне «суд». На глазах Ратканона, лишившегося семьи. Кастилос понимал, что поступает ужасно, что в глазах всех, даже собственных родителей, он навеки предатель, ничтожество, подхалим.

Плевать. Они не знают, каково это — смотреть на свою возлюбленную снизу вверх. Не знают, каково это — быть игрушкой в её руках. И убить ее, чтобы сохранить свою игрушечную жизнь.

Постепенно память тускнела, оставалась лишь вера в цель. Кастилос жил в доме герцога Освика и с каждым днем больше узнавал о вампирах, по крупицам собирая сведения. Он боялся услышать об Эмкири, ведь убийство вампира — самое страшное преступление, и если его раскроют… Но ни от Освика, ни от его гостей он ни разу не услышал её имени. Эмкири была глупой человеческой сказкой, которую не обсуждали в гостиных перворожденные господа.

Наконец, свершилось обращение, и Освик начал посвящать Кастилоса в свои идеи. Долгими ночами длились беседы, порой переходящие в жаркие споры, и в их пламени сгорала прежняя, человеческая страсть. Кастилос заражался новой страстью, и, чтобы до конца понять её и обрести силы для её утоления, отважился на паломничество к Алой Реке. В водах её утонули последние воспоминания об Эмкири. Она умерла окончательно.

Почему же теперь всё возвращается?..

Неужели виноват Эрлот, вновь заставивший Кастилоса почувствовать себя безвольной игрушкой в руках судьбы? Или всё из-за вверенной ему принцессы, которую он не сумел ни защитить, ни даже обеспечить подобающими условиями? Столько сил потратил на то, чтобы она доверилась ему, а как только что-то получилось, Эрлот разрушил его собственную веру в себя.

И даже крохотную её часть по крупицам не восстановить.

Ирабиль привела его сюда, спасла от окончательного падения. А он не может добыть пропитания! Позор…

И этот заколдованный лес. Как отсюда выбраться? Опять поджечь дом? Что ж, это несложно. Но что дальше? Голова шла кругом, и нигде Кастилос не видел даже намека на выход. Ловушка, внутри и снаружи. Крепчайшие путы стянули его душу, не давая не то что взлететь — шелохнуться. Все, что он мог — брести по лесу в надежде, что Река сжалится над ним и позволит настичь хоть какую-нибудь тощую крысу.

Оторвавшись от ствола, Кастилос зашагал дальше, стараясь ступать бесшумно. Он не дышал, не билось сердце, и острый взгляд замечал любое шевеление, слух разбирал каждый шорох.

Но солнце склонилось к закату, а ни одно живое существо так и не показалось. Кастилос наподдал ногой по кусту и, осушив третью пробирку, запустил сердце. Пора было возвращаться. Он и без того не считал прекрасной идеей оставлять наедине Роткира и принцессу — парень явно не привык долго с девушками разговаривать. А уж подарить им ночь наедине — и вовсе глупость.

— Вот и вся польза от меня, — проговорил Кастилос, двигаясь к дому. — Стоять пугалом между этими двумя. Хоть на что-то я ещё годен… Спасибо тебе, Река.

Хуже всего было от мысли, что Ирабиль его не осудит за неудачную охоту. Что она — поймёт и простит, потому что чувствует себя обязанной за свою жизнь. Хотя оба понимали — нельзя было платить такую цену, и до сих пор не могли осмыслить того, что произошло в последний день Варготоса. Зачем и ради кого? «Спасение» убивало обоих с медленной жестокостью, и можно было позавидовать жителям города, встретившим мгновенную смерть в магическом огне.

В сумерках Кастилос различил темную фигуру, притаившуюся на скамейке у домика. Она? Сердце на мгновение сжалось, но Кастилос заставил его биться ровно. Пусть так. Если она его ждет — они поговорят сейчас. Быть может, она сумеет указать ему путь. Быть может, он укажет путь ей. Живые мертвецы должны помогать друг другу.

Но Кастилос подошел ближе, и стало ясно, что ничего общего со стройной фигуркой принцессы у этой бесформенной кучи нет. Кастилос ускорил шаги. Куча зашевелилась, выпростала руку из складок темной одежды. Старая, сморщенная рука, такое же лицо. Старушка? Та загадочная старушка, о которой говорила Ирабиль?

Сердце заколотилось, и Кастилос перешел на бег. Уж со старушкой-то он как-нибудь управится, лишь бы поздно не было.

— Вернулся, добытчик? — прокрякала старушка. — Нагулялси?

Будничный тон заставил Кастилоса остановиться. Он стоял в трех шагах от старушки и смотрел, как та покачивает в воздухе ладонью. Казалось, к пальцам привязаны невидимые нити, которые заставляют плясать двух жирных серых зайцев. Зверьки подпрыгивали, суетились, бегали друг за другом, но не могли — или не хотели? — отойти от старушки.

— Ты кто? — тихо спросил Кастилос. — Где…

— В доме красавица твоя, не бойся, ничего ей тут не сделается, — улыбнулась старушка. — Я уж ухожу, дел-то у меня невпроворот. Посижу вот на дорожку, да и поползу потихоньку. Годочки-то мои древние…

Зайцы плясали и плясали. Иногда рука старушки опускалась, и тогда они замирали, позволяли себя гладить, прижимали уши и что-то лопотали на своем заячьем языке.

Кастилос заставил себя отвести взгляд, посмотрел на лицо старушки, сокрытое в тенях. Будь перед ним вампир, он бы почувствовал. И он чувствовал что-то отдаленно похожее на вампира, и столь же отдаленно — на человека.

— Кто… Вы? — прошептал Кастилос, и старушка улыбнулась:

— Не признал, милый? Ну ничего, Река принесёт — Солнце обсушит. Вспомнишь. А пока — возьми-ка, порадуй сестричку.

Старушка протянула ему обоих зайцев, которые замерли в её руках, будто всю жизнь готовились к этому моменту. Кастилос принял дар. Глядя старушке в глаза, двумя быстрыми движениями свернул две крохотные шейки, почувствовал, как дрогнули и обмякли тела.

— Вона какой стал, — прошелестел голос старушки из глубокой тени, скрывшей её. — А раньше — плакал…

— Стой! — выкрикнул Кастилос, шагнул вперед, вытянул руку, но ладонью лишь разогнал непонятную тьму. Прянул на скамейку лунный свет. Старушки не было.

— Ты чего кричишь? — В окно высунулась принцесса Ирабиль в каком-то непонятном белом одеянии, сверкающем в свете луны. — Ого! — Увидев зайцев, она улыбнулась, и глаза её засверкали. — Получилось? Здорово! Давай сюда. Да ты заходи, я тебе такое расскажу! Акра жива, представляешь?

— Акра? — переспросил Кастилос, отдав зайцев.

— За-хо-ди! — велела принцесса и скрылась в окне.

Кастилос вдохнул, заставляя биться сердце, и пошел к двери. Того, что он сейчас чувствовал, не смог бы объяснить даже сам себе. Тревожно было. Как будто собиралась буря.

XI

Прикажи им

1

Атсама сказала, что церемония заключения Союза пройдет во дворце, и Арека не могла скрыть от самой себя благоговейного трепета. Да, она уже несколько лет жила в крепости, в комнате самой принцессы. Но дворец — это нечто иное. Крепость возвышалась посреди пустоши символом угрозы и силы. Дворец утопал в зелени садов. Арека лишь раз видела его издалека, упросила Атсаму пройти мимо. Внутрь тогда не пошли — дворец охранялся, а Атсама не торопилась лишний раз мозолить посторонним глаза своей «дружбой». Но даже этого взгляда издали хватило, чтобы запечатлеть в памяти необычное здание, увенчанное, будто короной, цилиндрическим строением, блестящим в солнечных лучах.

«Там проводили советы, — пояснил Атсама. — Там когда-то приняли решение сделать Кастилоса герцогом. И кое-кому это не понравилось…»

Разок они обсуждали, как бы всё сложилось, предоставь Эмарис возможность Эрлоту стать герцогом в обход Вэссэлота. Атсама пожимала плечами:

«Никто не знает Эрлота. Даже он сам себя не знает. Может быть, он бы притих ненадолго, но потом обязательно устроил бы что-то этакое. А может, нет… Не знаю. Эмарис его понимал. Иногда мне кажется, что он всегда готовился именно к такому исходу. Во всяком случае я бы на его месте не засыпала спокойно, пока рядом дремлет такая змея».

Покачиваясь в карете, Арека поймала себя на мысли, что такие вот рассуждения легко захватывают её и уносят куда-то в дальние дали. А думать сейчас надо о другом. О том, что наоборот, отталкивает, заставляет морщиться и стонать сквозь стиснутые зубы.

«Прикажи им», — говорила Атсама. Но Арека упрямо мотала головой. Она сама была ребенком и знала, что детям нельзя приказать. Это взрослый, взвесив все варианты, выберет послушание, а ребенок, если не плюнет в лицо открыто, то сделает вид, что подчинился, а сам, в глубине души, останется свободным.

Нужно было чем-то заинтересовать их, склонить на свою сторону. И Арека, проворочавшись ночь без сна, приняла трудное решение: приоткрыть дверь в душу. Если Левмир для них (или хоть для этой Великой и Могучей Унтиди) — такой великий герой, то она расскажет им о Левмире. О мальчишке, бок о бок с которым росла в деревне. О том, как в детстве бегали, играли в догонялки вместе, о том, как однажды защитила его от злобной псины, притрусившей в деревню невесть откуда. О том, как однажды Левмир защитил её от другого мальчишки, который кинулся с кулаками… Не было ничего особенного в этих случаях. Так же росли все вокруг, падали и поднимались, иногда поддерживая друг друга, иногда ссорясь, и неуклонно взрослея. Но память — портниха, умеющая сшить из лоскутков воспоминаний покрывало истории.

— Приехали! — Кучер постучал по крыше кареты. Будь рядом Эрлот или Атсама, он бы спрыгнул на землю, открыл дверь и поклонился. Но перед одной фавориткой — чего представляться? Конечно, можно было пожаловаться кому-нибудь, и кучеру объяснили бы, какого обхождения она заслуживает, но…

Арека открыла дверь сама. Из окон дома Кастилоса видно карету, видно, как она выходит. Пусть посмотрят: не такая уж Арека и великая госпожа. Хотя, если подумать, их-то в каретах не катают…

Воспользовавшись дверным молотком, Арека постучала трижды, и, едва отзвучало эхо от третьего удара, брякнул засов. Петли скрипнули, приоткрылась дверь, явив Ареке печальное лицо Чевбета.

— Госпожа… — Он поклонился и явно хотел что-то сказать, но Арека бесцеремонно толкнула дверь и вошла внутрь. Сейчас, пока она исполнена решимости, не надо её отвлекать. Потом они поговорят, потом она извинится за грубость. Сейчас же важно донести в целости себя.

— Госпожа, постойте, — забежал вперед Чевбет.

— Не теперь, — отмахнулась Арека. Она обошла дворецкого и начала подниматься по лестнице. — Я знаю, что им рассказать.

— Я просто хочу сказать, что сегодня не лучший день…

— Никогда не лучший день. Сегодня — не хуже других.

— Возможно, хуже…

Арека не стала вникать. Она уже толкнула дверь в классную комнату и, глубоко вдохнув, переступила порог.

Дворецкий вошел следом. Казалось, он был смущен, возможно, впервые в жизни. Во всяком случае Арека ещё ни разу не слышала столько человеческих эмоций в его голосе.

— Прошу прощения, мне очень неудобно, я сам узнал буквально час назад…

— Где они? — Арека оторвалась от созерцания пустующего класса и посмотрела на Чевбета в упор. Тот потупился:

— Во дворце…

— Где?!

— Не принимайте на свой счет, прошу! Дети вправду собирались на урок, но его величество Эрлот приказал отправить их во дворец, и…

— Да на кой черт им во дворец?! — воскликнула Арека. Пеплом осыпались годы пребывания в статусе фаворитки короля, перед дворецким, уперев руки в бока, стояла самая что ни на есть деревенская девушка.

— Насколько я понял, его величество ждёт, что они произведут уборку и украсят дворец к церемонии заключения Союза…

— И поэтому они не пошли на урок?!

Чевбет развел руками, улыбнулся. Постепенно самообладание возвращалось к нему.

— Дети, госпожа. Им интересно всё новое.

— Я помню времена, когда они сбегали на твои уроки вместо того, чтобы ходить в театр! — едва ли не прорычала Арека. — А теперь предпочли уборку сидению за партами?

Чевбет пожал плечами:

— То было другое время и другое дело. И я не сразу завоевал их доверие. Вам же придется ещё долго стараться…

Арека мотнула головой.

— У меня. Нет. Времени, — произнесла она сквозь зубы. — И у них тоже. И вообще ни у кого. Если бы хоть кто-то из нас был поумнее…

Она не договорила — просто не сумела придумать, чем закончить — и бросилась вон из класса, побежала вниз по лестнице. Чем ниже она спускалась, тем выше поднимала голову гордость и тянула за собой злость. «Вы у меня ещё увидите! — грозила мысленно Арека. — Я вам устрою!»

— К герцогине! — рявкнула она на кучера и захлопнула дверцу, отрезав себя от кланяющегося на прощание дворецкого.

Зацокали копыта, закачалась карета, и в полумраке Арека продолжала скрипеть зубами. Старалась гнать подальше мысль, что просто завидует детям, которые увидят дворец изнутри задолго до неё, фаворитки короля.

2

Трудно вести себя, как взрослая, когда по-детски хочется прыгать от восторга. Сагда ненавидела вампиров. Сагда надеялась, что однажды все эти твари издохнут, а те, что останутся, будут жить в клетках, и каждый, кому захочется, будет смотреть на них и смеяться, показывая пальцем: «Вот, вот эти выродки когда-то держали в страхе всех людей!»

Сагда не сразу научилась этой ненависти. Она преклонялась перед вампирами с далекого детства, так было принято, так полагалось. Потом, оказавшись в бараке, потеряв отца и мать, она горевала, но в глубине души верила, что вампиры знают, что делают. Что так зачем-то нужно. Это ведь они — большие и умные, они — хозяева. А она — маленькая глупая девчонка, которая только и может, что собирать пирамидки из камешков.

Но уже тогда, слушая тихие, вполголоса, разговоры, она обнаруживала и у себя в душе ростки недовольства и злости. Зрело разочарование. Мир, в который она верила, предал ее. Ничто больше не работало, как прежде, и нужно было найти нечто новое, неискоренимое, незыблемое, во что можно верить.

И судьба подкинула ей Унтиди. Перепуганную девчонку, вцепившуюся в ворох измятых бумаг с рисунками. Откуда взялось в малышке столько смелости? Поначалу эта смелость пугала Сагду. Как можно решиться ненавидеть вампиров?! Но прошло не так много времени, и живая, звенящая ненависть нашла путь к её душе, пролилась слепящим светом на крепнущие росточки недовольства, и теперь там стоял лес.

Ненавидеть врага проще и приятнее, чем искать оправдания тому, в кого веришь.

Но враг опасен, и он всегда может нанести удар. Внезапный, незаметный, непредсказуемый, и оттого невыносимо подлый удар. Вечером, накануне, староста барака вернулся с собрания и заявил: «Его величество отдал приказ дворец отдраить. Там, на ямах, кто не занят, — дуйте с утра пораньше к воротам, отвезут. Бабы — все…»

Он что-то ещё говорил, но его уже не слышали — поднялся крик. Услышав слово «дворец», все дети, даже Сагда, позабыли о минувших голодных годах, о погибших друзьях и родных, о тяжелом труде и непонятном будущем. Они вновь стали детьми, которым рассказали сказку. И, хотя споры затянулись за полночь, они выбили себе разрешение.

«Только смотрите мне, — снова и снова повторял староста, тряся пальцем. — Баловаться не вздумайте. Там одну тарелку кокнешь — всё, сразу бошку оторвут, а остальных заставят кровь смывать».

Когда Сагда засыпала, на её лице мечтательная улыбка то и дело сменялась злобной гримасой. Она понимала, что её «купили», не желая покупать. Но говорила себе: «Это просто дворец. Я просто хочу посмотреть. Его ведь построили люди…». И ей казалось, что все те, кто ходил в школу, сейчас думают так же. Чувствуют себя немножко предателями, немножко преданными, и самую чуточку — детьми, которые с нетерпением ждут сказки.

Только Унтиди не боролась с собой. Всегда прямая и непреклонная, она и сейчас только хмурилась. Унтиди ждала драконов, которые испепелят вампиров. И чаще всего выражение её лица говорило: «Ну что же они так долго?»

Койки Сагды и Унтиди соприкасались изголовьями. Когда погасили свет, Сагда протянула руку и коснулась плеча подруги. Сердце успело торопливо стукнуть пять раз, прежде чем Сагда ощутила ответное прикосновение. Слов не потребовалось, обе поняли, что они вместе. Хотя и не могут испытывать одинаковых чувств всегда.

Наверное, Унтиди предпочла бы утром отправиться в школу — никто ведь не заставлял её работать — но в этот день занятия должна была вести Арека. Выбирать между пустым дворцом и вампирской прислужницей долго не пришлось.

И вот наступило утро. Баронет, зевающий у ворот крепости, прекратил зевать и вытаращил глаза на идущую к нему толпу. Повернулся и что-то сказал мужику, поправлявшему сбрую у лошади. Тот побежал передавать приказ. Повозок нужно было больше. Сборы затянулись, но когда шесть повозок отправились в путь, унося галдящую ребятню в сопровождении пары десятков хмурых взрослых, солнце ещё только заползало на небо.

Мёртвый город заставил всех примолкнуть. Зрелище было тяжелое, страшное. В молчании добрались до площади, полюбовались огромной бочкой, к которой вела лестница.

— Зачем это? — удивилась Сагда.

Унтиди пожала плечами, но по глазам было видно, что она уже представляет, как эту дрянь спалят огнем драконы.

Бочка осталась позади, вереница повозок повернула, слушаясь приказа баронета, скачущего впереди, на лошади. Немного извилистых улочек. Дома сделались богаче, красивее и живее. Рядом с ними громоздились такие же деревянные пристройки-бараки, как у его величества. Люди выходили оттуда и смотрели на проезжающих. Дети махали руками, но их провожали пустыми взглядами. Может, думали, что везут их на смерть?

Наконец, дома закончились, и дорога углубилась в лес. Наверное, лес. Очень уж он был ровный и ухоженный, деревья будто по веревке высаживали. Сколько Сагда ни смотрела, так и не смогла понять, что же ей в этом «лесу» не нравится. Наверное, то, что его устроили по указанию вампиров. И дорога была слишком уж неестественной. Каменная, с аккуратными бортиками, не дающими фальшивому лесу подступиться. Однако доро́гой, видно, давно никто не занимался, и в одном месте Сагда заметила трещину в камне, через которую пробивалась весёлая зелень травы, торжествуя над серым камнем. Эта мелочь подняла Сагде настроение. Улыбнувшись, она повернулась к Унтиди и встретила её взгляд, с ответной улыбкой. Кажется, она тоже увидела травинку. Все-таки они на многое ещё смотрели одинаково.

Дорога вильнула, впереди забрезжил просвет. Не одна Сагда — все привстали, вытянули шеи, торопясь разглядеть обещанное диво. Настоящий дворец, как в какой-нибудь сказке! Лишь Унтиди, да ещё несколько ребят из старательского поселка сидели, насупившись. У них не было сказок про дворцы, а когда появились, в них дворцы разносили в щепки драконы.

Дворец возникал постепенно. Сначала Сагда увидела резные колонны, блестящие на утреннем свету. Потом — стены. Поначалу в голове даже не отложилось, из чего они. Внимание привлекли огромные окна первого этажа. Взгляд устремился вверх, к окнам поменьше, задержался на венчающем здание цилиндре из голубого мрамора. Цилиндр сиял, слепя глаза, и Сагда, заморгав, поспешила отвернуться. Теперь её внимание привлекли лестницы. Она слышала о том, что ко дворцу ведут четыре лестницы, по числу сторон света, и теперь видела две из них. Со сторонами света у Сагды было трудно, поэтому она для начала прикинула, в какой стороне крепость, потом вспомнила, куда тыкал пальцем Ринтер, голося о страшной угрозе с востока, и, мысленно повернувшись так и этак, пришла к выводу, что они подъезжают с северной стороны, а слева, стало быть, восточная лестница.

Повозки свернули, не доезжая лестниц. Сагда проводила взглядом дивное строение. Всё ещё не верилось, что им дозволят туда войти, пусть даже и ради уборки.

Баронет остановился посреди небольшой площади, по краям которой стояли приличного вида, но все же простые, человеческие домишки и постройки. Стрельнув взглядом, Сагда отметила, что здесь, видно, были конюшни и жилища слуг, и ещё всяческие хозяйственные помещения.

— Флигеля пооткрываю, — заявил баронет, бренча ключами. — Сами ищите тряпки, вёдра — всё, что надо. Вода там, — махнул он рукой в сторону дворца. — У восточной лестницы пруд есть. Давайте поживее тут, до темноты вернуться надо.

Кто-то из взрослых присвистнул, видимо, представив, сколько работы в таком огромном дворце.

Началась сутолока. Даже в флигели слуг короля рвались попасть все подряд. Не только из-за ожившей сказки, к которой подступали исподволь, а потому, что сами уже позабыли, каково это, по-человечески жить. Некоторые взрослые женщины не смогли сдержать слёз, увидев аккуратно заправленные постели, столы, покрытые холщовыми скатертями, ровные стопки чистых тарелок. Здесь жили люди, старались, изо всех сил старались угодить господам. Так почему же, за что у них отняли эту жизнь?!

Сагде с Унтиди вёдер не досталось, им вручили лишь по тряпке, разорвав простынь. Сагда не возражала. Уж чего-чего, а прибираться во дворце ей не очень-то и хотелось. Хотелось в нём ходить и бегать. А может, даже стоять, или сидеть, разглядывая невероятные, непередаваемые красоты, которые даже вообразить-то нельзя.

Десяток женщин, несмотря на их ворчание, оставили тут. Надо было привести в порядок и кухню, для грядущего торжества. Как знать, вдруг кому-то из высокородных гостей захочется человеческой пищи.

Вслед за баронетом толпа подошла к северной лестнице. Сагда и Унтиди, шагавшие в числе первых, поднялись по мраморным ступенькам, держась за руки, как держались всегда, в волнительные моменты. Сагда чувствовала, что её рука дрожит и потеет, тогда как ладошка Унтиди остается холодной и неподвижной. Надежной. Опять она, старшая, полагалась на младшую. Но сейчас было не до угрызений по этому поводу. Двери распахнулись.

Внутри оказалось темно. Свет, пробившийся через раскрытые двери, недалеко убежал вперёд, обозначив коридор с висящими на стенах картинами, и алую линию, выложенную на полу из неизвестного камня. Дети опасливо топтались на пороге тьмы.

— Там, в зале, шторы, — проворчал баронет. — Отдёрнуть надо, светлее будет. А там со свечами посмотрим, как… Ну, я что, сам буду шторы дёргать? Четверо со мной!

Он пошел вперед, ворча, и четверо мужчин, переглянувшись, двинулись следом.

— Сразу бы подожгли, да и дело с концом, — чуть слышно сказала Унтиди. Её голос подрагивал, но не от эмоций, а от усилий остаться голосом, не сверзившись в шепот.

— Это точно. — Сагда и Унтиди вздрогнули, услышав чужого. — И работы меньше.

С перепугу Сагда тут же вспомнила имя оказавшегося рядом мальчишки — Никкир. Лет ему было столько же, сколько и ей, но раньше они никогда не разговаривали. Хотя бы потому, что Никкир редко разговаривал вообще. В школу ходил, и когда Чевбет задавал ему вопрос, он поднимался, лениво, чуть ли не с зевотой отвечал, потом садился и вновь погружался в молчаливое наблюдение мира. Казалось, он постоянно испытывает мир, спрашивает, почему ему, Никкиру, должно быть на этот мир не плевать. Мир изо всех сил старался подтаскивать доказательства, и иногда в глазах Никкира появлялось вялое удивление: мол, надо же, эта помойка ещё шевелится.

Сагда приоткрыла рот. Она уже подбирала слова, чтобы разубедить Никкира, мол, ничего такого Унтиди не имела в виду, просто болтает глупости, прибираться не хочет. Но Никкир внезапно посмотрел ей в глаза, и слова как-то сами собой умерли. Никкиру было плевать. Он пожал плечами, будто подтверждая это открытие Сагды, потом опустил взгляд и посмотрел на руки девчонок. Увидел тряпки и махнул жестяным ведерком.

— Возьмёте к себе?

— Конечно! — выпалила Унтиди, и Никкир кивнул опять. Он утратил интерес к разговору и смотрел теперь, как тьма постепенно уползает из коридора. Далеко впереди, в зале, раскрывали огромные окна, впускали внутрь солнечный свет.

Двинулись к залу. Сагда ревниво косилась на Никкира, которого с такой охотой приняла Унтиди. Что ж, хорошо, конечно. Работать так и так заставят, а без воды много не наработаешь. Вон, пылюга какая повсюду, аж картин не разобрать. А тут — пожалуйста, ведерко, и ещё таскать самим не придется.

Но все равно, присутствие Никкира отчего-то беспокоило. Какой-то он был… Слишком надежный, что ли, несмотря на то, что надеяться-то было особо не на что.

Добрались до зала, посреди которого стояло пыльное кресло, обитое красной кожей. Покосившись на него так и эдак, Сагда решила, что это, верно, и есть то, что называется «троном». Тут же захотелось присесть. И, судя по тому, как вел себя баронет, возможность такая будет. Морщась и то и дело сплевывая, он брезгливо переступал по каменным плитам, безо всякого интереса смотрел по сторонам. Ключи побрякивали на поясе.

— Полы, стены, — говорил он, не заботясь о том, слушает ли его кто-то. — Потолки тож, наверное. Там, вернётесь, гляньте, стремянки должны быть и швабры длинные. Окна обязательно, снутри и снаружи. С картинами осторожно! Сухой тряпкой обмахните, а то с вас станется помыть. Я, если понадоблюсь, буду у пруда, предаваться благородной тоске и созерцанию небесной чистоты.

Лишь только он исполнил угрозу, люди принялись за работу. Неспешно, с раскачкой, ворча и перешучиваясь, почесывая в затылках. Зашуршали щётки, выметая пыль с пола, заскрежетала деревянная лестница — решили снять тяжёлые шторы и, если не выстирать, так хоть поменять на другие. Сагда и Унтиди, не сговариваясь, бочком двинулись к одной из двух лестниц, ведущих наверх.

— Вот, — возник как из-под земли Никкир и поставил полное ведро на ступеньку. — Пруд — красотища, только зарос весь, кабы тоже чистить не погнали. Здоровенный, зараза, потопнуть запросто можно.

Сагда смерила парнишку уничижительным взглядом. Тоже, любитель чистоты выискался. И чего притащился со своей водой, пока не окрикнул никто? Поднялись бы наверх, посмотрели, да потом, через часок-другой, глядишь, и поработали бы немножко. А теперь…

Унтиди первая погрузила тряпку в ведро, достала, тщательно отжала и, когда струйки перестали стекать, негромко сказала:

— Смотрят.

Никкир кивнул — мол, а я о чем? Сагда метнула взгляд в сторону тронного зала и обнаружила, что и вправду одна худосочная сморщенная женщина с вредным лицом не сводит глаз с их тройки. Сагда раньше видела её лишь мельком — она жила в соседнем бараке — и даже имени её не знала.

Пришлось протирать перила, так гладко отполированные, что на них ни пылинки не задерживалось. Зато гладить их было — одно удовольствие.

— Красиво тут, — простодушно болтал Никкир, глядя по сторонам, на золоченые рельефы стен и причудливый мраморный рисунок ступеней. — Хотя, как по мне, неуютно. Дома должно быть тесновато, чтоб дом чувствовался. Вот как кошка — видала? — она ж всегда норовит в закуток какой забиться, в ящик, чтоб стены, значит, чувствовались. Почему и дома с углами строим — чтоб каждый мог забиться куда-нибудь.

Услышав это «видала», Сагда удивилась. Никкир, кажется, обращался именно к ней. Странно это было. Обычно все предпочитали болтать с Унтиди, а к Сагде если и обращались, то всё равно будто разрешения у малявки спрашивали, косились то и дело. Обычно Сагду это злило, но вот теперь, дождавшись к себе внимания, она растерялась и грубо сказала:

— У нас кошка на печи всегда валялась. А без углов — попробуй, построй.

— Кошка — дура, — тут же согласился Никкир. — Супротив природы прёт. А без углов — и пытаться нечего, мудро всё придумано. Я ж к чему? К тому, что в таком домище ежели жить, это ж каким уродом быть надо. Хуже той кошки. Ни угла тебе, ни закуточка, всё только просторы, просторы. Просторы — они там, на улице. Вышел в поле — радуйся, по лесу прогулялся — хорошо. А дома-то на кой такое?

Столько слов от Никкира Сагда не слышала ещё ни разу. То и дело косилась, удивлялась, шоркая по одному и тому же месту перил.

— Может, у кого-то душа огромная, — тихо сказала Унтиди. — Тогда и в таком дворце тесновато станет.

Сагда перевела дух. Теперь Никкир заговорит с Унтиди, так всегда бывает. Сама она чувствовала себя неуютно, не привыкла с чужими болтать.

— Скажешь! — усмехнулся Никкир. — Откуда у вампиров душа огромная, коли они — упыри? У них на простор разумения не хватает. Вон, чуть чего, всех в тесные бараки загнали. Город пустой стоит, а эти сидят, по норам своим, трясутся. Но как строить — это давай хоромы, чтоб заблудиться можно. Ты погодь, я сам подвину.

Сагда поднялась на пару ступенек и потянулась было за ведром, но Никкир его перехватил, поднял и поставил ближе к ней. Унтиди приходилось тянуться — лестница была широкая.

— Ну так вот, — сказал Никкир, вновь сунув руки в карманы и вспоминая, на чем остановился. — Я ж о чём? Дурни! На кой тебе столько места, если ты ни жрать, ни спать толком не нуждаешься? А всё потому, что своего ума нет. Вот они всё у людей-то и покрали, а чтоб выпендриться — делают то же самое, но больше и с драгоценностью всякой.

Сагда повернула голову, проверить, нет ли рядом лишних ушей. На подобные разговоры, конечно, давно смотрели сквозь пальцы, но Никкир все-таки чересчур разошелся. И предчувствие не обмануло Сагду. Неслышной тенью к лестнице приближалась та самая сухопарая женщина. На лице её ясно читалось желание выяснить, что в мире есть хорошего, и поскорей уничтожить.

— Тс! — быстро прошипела Сагда, чтобы не заметила, не услышала женщина.

С Унтиди они понимали друг дружу не то что с полуслова — с полужеста, и коротенького «тс», на которое никто не обратил бы внимания, хватало ей, чтобы разом лишиться дара речи. Но каково же было удивление Сагды, когда Никкир едва заметно кивнул и тем же ровным голосом продолжил:

— Тетька одна, что в господских домах прибиралась, всё, говорит, никак уразуметь не могла, как лучше. С полов начнёшь — на мебеля пыль ложится. Мебеля протрёшь — на пол всё летит. В людских-то домах чего? смахнул, помыл, да и хорошо. А тут, говорит, драишь, драишь, смотришь — пылинка лежит. И только ты ее, аккуратнетько, тряпочкой, а вокруг — десяток!

— Вы куда это отправились?! — противно проскрежетала женщина с неприятным лицом.

— Лестницу моем, — отозвалась Сагда. — А что?

— Лишнюю работу делаете, вот что. Я, думаешь, первый день на свете живу, не вижу, что вы только вид создаете?

— Ну как же? — удивился Никкир. — У нас ведерко, вон. Ух, вода грязная какая… Пойду, сменю.

Вода была чистейшая, но Никкира это не остановило. Как только он ушёл, Унтиди перевела спокойный взгляд на женщину.

— Что же нам делать? — спросила она.

Женщина хмуро покосилась на нее, на замершую с тряпкой Сагду.

— Болтайте меньше. И сверху начинайте. Пыль-то вниз летит, думать надо!

Не найдя, к чему ещё придраться, пользуясь положением взрослой, женщина удалилась, а Сагда и Унтиди с торжеством переглянулись и побежали вверх по ступенькам. Пролеёт, ещё пролёт…

— Ого себе! — воскликнула, не сдержавшись, Сагда.

Приглушенное коврами эхо разнесло её крик по залу.

Если нижний зал был сравнительно невелик — много места заняли ведущие к нему галереи — то этот, казалось, тянулся бесконечно. Шторы успели раскрыть и здесь, и через пыльное окно пробивалось достаточно света. Нет, Никкир, конечно, был прав. Вряд ли можно счастливо жить в таком месте. Да тут, как стемнеет, со страху умрешь! Но Сагда и не собиралась жить здесь, она просто бегала и срывала покровы с резных стульев, кружилась под огромной люстрой, тоже укрытой полупрозрачной материей, разгадывала узоры на коврах (их-то как чистить???), трогала золочёные канделябры, вделанные в стены и стоящие на длинных ножках.

Унтиди, освободив один из стульев, стоящий спинкой к лестнице, шлепнулась на обтянутое кожей сиденье, подтянула ноги к подбородку.

— Всё, — заявила она. — Не собираюсь я кровососам чистоту наводить.

Сагда только усмехнулась. Знала подругу. Сейчас подуется минуту, а потом возьмется за работу, никуда не денется. Не для кровососов это, а для своих же, для людей. Пусть многие из этих людей вредные, как та женщина, или странные, как Никкир. А вот и он, кстати, тащится с ведром.

— Богато, — оценил он зал. — Тут, видно, обжираловка будет. Может, и нам чего перепадет.

Унтиди презрительно фыркнула и отвернулась. Сагда пожала плечами. Уж про что про что, а про еду она сейчас совершенно не думала.

— А за дверями что? — заинтересовался Никкир.

До дверей Сагда ещё не добралась. В таком огромном зале хотелось бегать и бегать, затеять какую-нибудь игру, влезть с ногами на гигантский стол. Но Никкир, верный своей мысли, искал какой-нибудь закуток. И Сагда, тоже заинтересовавшаяся, подскочила к первой двери одновременно с ним.

Дверь была заперта. Золочёная замочная скважина намекала на то, что проникнуть внутрь не удастся.

— Спальни, наверное, — проворчала со своего стула Унтиди. — Должны же они где-то уединяться.

Подошли ко второй двери — та же история. Только скважина была не золоченой, даже с точками ржавчины.

— Сейчас вернусь, — сказал Никкир.

Подхватив ведерко, он бросился к лестнице.

— Ты ведь только что принес! — крикнула ему вслед Сагда.

Тот же вопрос, наверное, задала ему вредная женщина на лестнице. Сагда услышала возглас Никкира после её неразборчивого бормотания:

— Да там пылищи этой — жуть! Туда бочку целую надо, куда ведерко!

Вдруг что-то плеснуло, стукнуло и раздался душераздирающий женский вопль. Сагда в страхе замерла, Унтиди подскочила в кресле. А вопль сменился отчаянной бранью вперемежку с суматошными извинениями Никкира. Когда и то и другое начало затихать, Сагда услышала тихий звук: Унтиди рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. Она отчего-то хитро посмотрела на Сагду и, заведя руки за спину, принялась ходить по залу.

На стенах тут тоже висели картины, изображающие непонятные сцены из неизвестных войн, а также застывших в величественных позах вампиров. Унтиди, подпрыгивая, стягивала с картин покрывавшие их легкие ткани, задерживалась у каждой на пару секунд и шагала дальше. Ничто здесь её не интересовало, она попросту тянула время. Сагда почувствовала легкое касание совести. Она, старшая, должна бы чем-то увлечь ребенка, убедить хорошо поработать, превратить всё в игру, но… Вампиры, люди, люди, вампиры — всё так перепуталось, что Сагда понятия не имела, как сегодня поступать правильно. Может, имело смысл, как обычно, доверяться Унтиди. Она интуитивно отыскивала в жизни дорогу, которую считала верной. И если ей сейчас скучно, то так и правильно. Иногда скука — это лучшее чувство, которое может испытать человек.

Никкир прилетел скоро, принёс половину ведра.

— И что же там такого случилось? — спросила Сагда, с усмешкой кивнув на лестницу.

— Там? Да, споткнулся, воду пролил, а тут эта сорока любопытная подвернулась, — сообщил Никкир. Он поставил ведро у стола и, бренча ключами, подошел к двери. — Я ж о чем говорил? Когда домик маленький — осторожно ходить привыкаешь, чтобы никого не обидеть ненароком. А из такой домины выбраться — это ж бежать нужно со всех ног, сердце просит! А когда под ноги ещё всякие куры кидаются…

— Ты украл ключи у баронета? — вытаращила глаза Унтиди.

— Нет, просто взял, — возразил Никкир. — Они ему зачем? Он у пруда, небо созерцает, ему там открывать совершенно нечего. А я поиграю — и верну. Я ж ребенок.

Сагда подошла к двери, то и дело косясь через плечо на лестницу. Никкир спокойно, один за другим, пробовал вставлять ключи в золоченую замочную скважину.

— Вон тот, наверное, — нетерпеливо ткнула пальцем Унтиди в серебристый ключик.

Никкир не стал возражать. Ключ легко вошел в скважину и почти бесшумно провернулся.

— Если нас поймают… — пробормотала Сагда.

— Убьют, — зевнул Никкир. — Месяц раньше, месяц позже — какая разница? Так хоть вампиры убьют, а не свои же, люди, только с Востока.

Умирать Сада была пока не готова. Если бы ей предложили выбор, она бы, не задумываясь, выбрала месяцем позже. Но выбора не было — Унтиди вслед за Никкиром уже входила в полутемный коридор. Позволить Унтиди умереть без неё Сагда не могла и, со вздохом покинув зал, прикрыла за собой дверь.

* * *

Здесь было всего-то три комнаты, отстоящие друг от друга. Сагда поёжилась: всё это напоминало какой-то загон для скота. Прав был Никкир: вампиры обладали свободой, но что с ней делать — понятия не имели. Огромные залы, предназначенные для посторонних глаз, сменялись глухим коридором, в котором жили, спали, одевались и, должно быть, безудержно тосковали повелители мира. Первая из открытых комнат вообще поразила своей пустотой. Простейшая кровать, стол, да роскошное кресло, наподобие тех, что в зале, — и всё. Не было даже ковра на полу.

— Этак и в деревне можно устроиться, — фыркнул Никкир. — Стоило дворец городить…

— Может, убрали всё, когда переезжали, — пробормотала Сагда, из непонятного ей самой желания «защитить» вампиров.

Но следующая комната показала, что она ошибается. Здесь на полу лежал ковёр, на окнах золотились шторы, столик был мраморный, с золотой каймой. У стены, под пологом, обнаружилось огромное зеркало в золотой раме, в нём разом отразились все трое — Сагда, Унтиди и Никкир. Они побродили по комнате, повыдвигали ящички многочисленных комодов. Там обнаруживались то всякие склянки, то бумаги, покрытые непонятными письменами. Сагда догадалась, что это — тот самый язык вампиров, которому хотела их научить Арека. На мгновение в ней проснулись любопытство и страх — а вдруг Арека обидится, что они не пришли на урок? — но Сагда заставила себя позабыть и то, и другое. Не нужна ей вампирская грамота. Вампиры все поперемрут, и никому никакого дела не будет до выдуманных ими закорючек.

Третья, последняя комната отличалась от первой лишь тем, что в ней было множество… кукол. Сагда никогда прежде не видела их столько сразу, да таких! В деревне у неё была тряпичная куколка, из старой отцовой рубахи. Некоторые делали из соломы, а самым счастливым родители привозили из города кукол, сделанных настоящими мастерами. Но все они не шли ни в какое сравнение с теми, что загромоздили собой целый угол комнаты. Эти были большими — некоторые ростом до бедра Сагде, другие — по колено. Лица их были фарфоровыми, и Сагда ужаснулась: как же в них играть? А если разобьются?! Но самое главное — волосы. Нет, это были не нитки, которыми украшали своих кукол даже городские мастера. Волосы казались настоящими. Возможно, только казались, но…

Сагда спохватилась, сообразив, что единственная сидит на корточках и с дурацкой улыбкой гладит по голове черноволосую куколку. Никкир осматривался всё с тем же скучающим видом, а Унтиди удостоила кукол лишь беглым взглядом — взялась за ящики под зеркалом.

Сагда встала, стараясь придать лицу отрешенное выражение. Тоже, дитё малое! Она отошла к письменному столу, но взгляд то и дело возвращался к кукле. Сагде казалось, что она станет счастливее, если заберет её с собой. Зачем она тут? Кому?..

— Это, видать, комната принцессы, — сказал Никкир. — Слыхал про неё. Говорят, в тот год, когда всё началось, она пропала. Кто думает, в Храме прячется, а кто — что с каким-то деревенским пацаном сбежала.

— Принцесса с деревенским пацаном? — Сагда не сдержала смешка. — Она ж вампир! Зачем он ей? На перекус?

— Наверно на перекус, — легко согласился Никкир. — А иные, бают, любовь…

— Дуры всякие, — проворчала Сагда.

Она смотрела в окно, на заросший зеленью пруд, у которого на скамейке полусидел-полувозлежал баронет. Он, кажется, вовсе уснул с бьющимся сердцем. Мелькнула озорная мысль забиться в постель принцессы и проспать весь день — всё равно сюда никто не зайдет, побоятся — а потом выйти и сделать вид, что работала. А что? Их трое, и комнат — три. В кои-то веки полежать на мягком…

Дикий вопль прервал мысль Сагды. Она подпрыгнула, обернулась и вытаращила глаза на Унтиди. Та стояла посреди комнаты, держа в трясущихся руках… расчёску. Никкир, приподняв бровь, смотрел на неё от выхода.

— Что? Что случилось? — выдохнула Сагда.

— Это она! Она! — взвизгнула Унтиди, чего за ней раньше не водилось. Казалось, она сейчас с ума сойдёт от восторга.

— Да кто она? Где?

Вместо ответа Унтиди подпрыгнула к ней и сунула расчёску под нос. Сагда сфокусировала взгляд. В расчёске застряла парочка волосков. Один — как будто из золота. Другой — из серебра. Медленно-медленно, смутно и неопределенно шевельнулось воспоминание о чем-то, что рассказывала Унтиди. Но та не хотела ждать и подтолкнула воспоминание:

— Она приходила к нам в посёлок! её звали И, и с ней ещё был Левмир. Это они делали сказки! Это она драконов обещала. Она… Принцесса!

Впервые за все годы дружбы, глядя в светящиеся глаза Унтиди, Сагда не смогла заставить себя даже улыбнуться. Унтиди радовалась, что та, в кого она верила, оказалась вампиром. Да не просто вампиром, а дочерью бывшего вампирского короля. Сагда хотела спросить: «Почему?!».

Унтиди поняла её быстрее неё самой. Но радости в ней было столько, что она не могла не поделиться. И бросилась на Сагду, обняла её, сильно-сильно стиснула своими ручонками.

— Теперь всё будет замечательно, — услышала Сагда её шепот.

Будто в поисках спасения Сагда перевела взгляд на Никкира. Тот пожал плечами и улыбнулся — чему-то своему.

3

Герцогиня Атсама примеряла уже третье платье, когда снаружи послышались звуки подъезжающей кареты.

— Ну и кто бы это мог быть? — пробормотала Атсама, вертясь перед зеркалом. — Если принять во внимание, что Вечного я не чувствую…

— Госпожа, это фаворитка короля, — прощебетала, желая выслужиться, одна из двух служанок, помогавших герцогине с примеркой.

— Неужели?! — закатила глаза Атсама. — Правда-правда? Самого короля? О, какая честь… Вон отсюда. Обе.

Девушки уставились на госпожу, как скоты перед убоем.

— Брысь, сказала! — повысила голос герцогиня. — Скройтесь там, где существуете, и обсудите что-нибудь такое, что через полсотни лет не будет иметь никакого значения, равно как и вы сами.

Служанки исчезли. Атсама не могла не вспомнить, что полсотни лет назад служанки скрылись бы раньше, чем она раскрыла рот. Теперь же приходилось повторять дважды. Дело, разумеется, не в людях, дело в ней…

— Теряешь хватку, — заявила Атсама отражению, слушая, как быстро, зло стучат по подъездной дорожке каблуки Ареки. — Когда ты в последний раз убивала?

Память отозвалась, показав хромого мальчишку в лесу. Атсама скорчила болезненную гримасу. Она извлекла из потайной складки платья кинжал, с которым не собиралась расстаться даже на церемонии и после нее — мало ли что может прийти в голову Эрлоту? А с оружием она будет чувствовать себя куда более спокойно, потому что умеет с ним обращаться, быть может, не хуже того же Эрлота, — и резко повернулась ко входу.

Дверь распахнулась, Атсама взмахнула рукой. Свистнув в воздухе, кинжал вонзился в косяк, на полпальца разминувшись с головой Ареки. Та лишь запоздало отмахнулась, как будто ей докучал комар.

— Они не пришли! — выпалила фаворитка, глядя в лицо герцогине.

— Кто? — поинтересовалась та, переводя взгляд со своей ладони на торчащий из косяка кинжал.

— Никто! — Арека всплеснула руками.

— Поразительная наглость. Я их всех испепелю сей же ночью.

— Кого? — озадачилась Арека.

— Никого, — пожала плечами Атсама. — Ты что, совершенно не испугалась, когда я бросила кинжал?

— Ой, да отстань ты со своими глупостями! — Арека застонала, прошла к стене и упала в кресло. — Испугалась. Ты — страшная и беспощадная. Довольна?

Атсама покачала головой. Чем тут быть довольной? Конечно, Ареку можно не принимать во внимание, она всё-таки её п… подруга. Даже в мыслях Атсама с трудом произнесла это слово. Как интересно бывает. Иногда говорить легко, а сделать сложно. А иногда всё уже сделано, а сказать — язык не поворачивается.

— Ладно. Кто там к тебе не пришёл? Кстати, я недовольна. Ты не должна так ко мне врываться. По крайней мере, пока Эрлот торжественно мне тебя не подарил.

— Дети, — скрипнув зубами, откликнулась Арека. — Сегодня должен был быть урок, а они не явились.

— Должно быть, поехали во дворец, — безмятежно предположила Атсама. Она вновь вертелась, рассматривая платье, и морщилась. Всё было не то. Подобрать тот необходимый баланс между распущенностью и целомудрием никак не удавалось.

Арека вскочила с кресла, покраснев от возмущения и всё ещё кипящей злости.

— Так ты знала?!

— Знала, что на сегодня назначена уборка. Но не придала этому большого значения. Не думала, что детишкам будет интересно слоняться по грязному пустому дворцу. Это ведь ты у нас знаток детских душ, а я — безжалостная убийца, которая из непонятного любопытства помогает любимой зверушке. Какое же выбрать?! Подай, пожалуйста, вон то, сиреневое, — попросила она Ареку, кивнув в сторону одного из кресел, где валялась груда отвергнутых платьев. — На церемонию соберется орава графов и прочий сброд, мне бы хотелось создать правильный образ, но беда в том, что я пока так и не сообразила, какой образ правильный.

— Да прекрати ты болтать о тряпье! — Арека взмахнула руками, кажется, едва удержавшись, чтобы не схватить герцогиню за ворот бежевого платья. Что ж, удержалась — и на том спасибо. — Как ты не поймёшь? Если они сегодня не придут, то сообразят, что можно и в следующий раз прогулять, теперь безо всякой причины. И я не сумею найти к ним дорогу, и тогда… Тогда — всё.

Последние слова она произнесла тихо, глядя в пол, будто лишь сейчас вспомнила, ради чего всё затевалось. Забыла о попранной гордости.

— Н-да, — согласилась Атсама. — Пожалуй, ты права. Сиреневое — не достаточно торжественно. Пока что это — в самый раз, мне только не нравятся рукава. Прикажу переделать. Может, оставить руки открытыми, или это слишком женственно? Я ведь всё-таки буду владычицей мира, мне нужно являть некоторую непреклонность. Вот если мы всё это переживем, я обязательно введу правила одевания на все случаи жизни, для всех титулов, чтобы ни у кого не болела голова о таких вещах.

Поймав в зеркале страдальческий взгляд Ареки, Атсама закатила глаза.

— Ну чего ты от меня хочешь? Решение проблемы у тебя под носом, а ты таращишься на меня. Это дети из бараков Эрлота, я не могу им приказывать. А ты — его фаворитка.

— Хочешь, чтобы я попросила его… — Арека широко распахнула глаза.

— А почему бы и нет? Всё равно, когда он разберётся, мы обе своё получим. Хуже не сделаешь. А если Эрлот захочет тебя побаловать — ведь ты и его любимая зверушка — то он это сделает.

Арека мялась, пряча взгляд.

— Если ты согласна — скажи, и я сама обращусь к Эрлоту, — смягчила тон Атсама.

— Это неправильно, — заявила Арека. — И они меня возненавидят. Но иначе я не знаю, что делать.

— Поговорю с ним сегодня, — кивнула герцогиня.

Вытянув руки перед собой, она ещё раз окинула их критическим взглядом и решила, что рукава оставит. Просто велит переделать их в более облегающие.

XII

Убейте и сдавайтесь

1

Интересно, ночь сейчас, или день? Сардат плёлся по размытой дождями дороге, корявым посохом ощупывая каждую пядь пути. Далеко-далеко слышался перестук копыт, да поскрипывание осей повозок. Шел караван из Туриудса в Кармаигс, возможно, последний. И почему-то Сардату было до этого дело. Как и до того, ночь сейчас или день.

Он покачал головой и попытался сосредоточиться на тьме. Тьма — спокойная, тьма — надежная. Всё можно отобрать, кроме тьмы; она-то у каждого есть, хоронится до поры, часа своего ждет.

Иногда цвет тьмы менялся. Обычно она была черная, но порой становилась синей, как глаза Сиеры, или белой, как лица тех вампиров, что стояли на берегу и смотрели, стояли и смотрели… Лишь красной ей нельзя было стать. Сардат помнил, как единожды уступил этому соблазну, и лишь благодаря чуду, да хладнокровию Аммита не убил всех своих.

Шаг, ещё шаг. Посох стукнул по чему-то твердому. Сардат остановился, постучал ещё. Корень. Здоровенный. Значит, к обочине сместился, плохо. Надо возвращаться на середину, а то караван мимо проедет — то-то задача будет. А до сердца уже долетали отголоски того странного и жутковатого чувства — приближались Вечные.

Сардат взял левее, начал глубоко дышать. Вдох-выдох, вдох-выдох. Я — человек. Меня окутала тьма, мне страшно, я не знаю, куда пойти, так хочется есть… Маленькая хитрость, подсказанная Аммитом, работала. Сардат в полной мере ощущал себя человеком. Как будто отрезало все, чем он был. Всю его жизнь, память, привычки. Остался только этот трясущийся комок плоти, ползущий по дороге навстречу судьбе. То самое, что и принято называть человеком в этом нелепом мире.

Приготовься.

Перед ним появилась Сиера. Опять она сжимала в руке меч, смотрела спокойно и немного грустно.

— Забери меня, — прошептал Сардат, на миг забыв о маскировке.

Она покачала головой, и где-то за нею, далеко-далеко замаячил крохотный силуэт той девочки, что уже раз потревожила покой Сардата.

Никуда ты не уйдешь, не смей! Он убьет меня!

— Кто? Кто тебя убьет? Кто ты такая?

Он слабый и злой, но сильнее меня. Он идёт ко мне. Мы стоим на холме, мы видим его. Он идёт и улыбается. Он убьёт нас, если ты не придёшь.

Из груди Сардата вырвался стон. Слова девочки будто ножами полосовали его сердце. Что-то они затрагивали там, в глубине души. Что-то, чему была небезразлична судьба неизвестной девчонки… Со смутно знакомым голоском. Где он мог его слышать? Когда?..

«Пора». — Девочка исчезла, теперь вновь говорила Сиера. Не говорила даже, а как-то давала понять.

Сардат кивнул. Звуки, издаваемые караваном, изменились. Наверное, так вышло потому, что караван появился в поле зрения. Между ним и Сардатом не осталось ничего, кроме воздуха. А воздух легко было сжечь, или распороть взмахом клинка.

— С дороги, шваль! — заговорил кто-то, будто недовольно мяукнула потревоженная кошка. Такой ленивый голос, так растягивает звуки: «С да-а-а-ароги, шва-а-аль!». Сардат дал себе зарок, что этого выродка, позорящего звание мужчины, убьет сам, лично, вдоволь наслушавшись, как тот визжит от боли и ужаса.

Сардат остановился, поднял руки, в одной из которых держал посох. Руки подрагивали, и вампиры не могли этого не заметить. Осадили всхрапнувших коней, кто-то негромко выругался.

— Да растопчем его, и всё! — продолжал капризничать тот, который назвал Сардата швалью.

Но кто-то предпочел поговорить. Сардат услышал, как подошвы его сапог чавкнули в грязи, когда он спрыгнул с облучка. Подошел ближе. Сардат продолжал дышать: «Я — человек. Мне страшно. Мне больно…»

— Что у тебя с глазами? — Этот голос был грубым, слова бросал резко, зло. Он почти понравился Сардату, стало немного жаль убивать его первым. Того, капризного, попробуй найди ещё, когда всё завертится.

Сиера улыбнулась. Найдёт.

— У меня нет глаз, — ответил Сардат.

— Это я вижу.

— Тогда тебе повезло больше, чем мне.

В тишине мерзко хихикнул капризный. А этот, что стоял напротив Сардата, — на безопасном, правда, расстоянии, — молчал. Думал, осматривал и наверняка держал руку на эфесе. Так же, как и Сиера.

— Кто тебя ослепил?

— Я сам.

— Сам? Зачем?

— Потому что не хотел больше видеть. Ничего хорошего в мире не осталось.

Вампир усмехнулся. Рука на эфесе расслабилась. Рука Сиеры осталась напряженной.

— Тут с тобой не поспоришь. Зачем встал на пути? Куда идешь?

— Мне без разницы. — Сардат опустил руки, перебросил посох в левую ладонь. — Туда, где есть кусок хлеба. Хотелось бы ещё немного пожить. Есть у вас какая тюрьма, или барак? Столько рассказов наслушался, аж самому захотелось.

Вампир снова засмеялся. Кажется, Сардат тоже ему нравился. Возможно, они бы подружились.

— Мы идём в Кармаигс. Трястись ещё долго, паёк мелкий, и лишнему рту соседи не обрадуются.

Сардат сбросил с плеча мешок и показал его вампиру.

— У меня тут есть кой-чего. Протяну на своих харчах.

— На чём? — озадачился вампир.

Сардат мысленно выругался. Предупреждал ведь Аммит, не болтать лишнего. Легко срезаться на северном словечке, какого тут не употребляют.

— Алыча, — вспомнил он название южного дерева, созвучное произнесенному слову. — Ну, желтая такая…

В мешок ему, ради достоверности, действительно положили припасов, но вот алычи среди них не было. Так что если решат проверить… Ну, тогда всё начнется раньше. И раньше закончится. Умрут люди, которых хотели спасти.

— Ладно, бурдюк с кровью. Полезай в фургон. Эй, вы двое! Отведите его! — вампир щелкнул пальцами.

— Сотур, ты серьезно? — опять влез капризный. — Зачем нам этот оборванец? Думаешь, его величество нас за него похвалит?

— Ты полагаешь, будто его величеству до нас есть какое-то дело? — равнодушно спросил вампир. — Даже если мы вовсе пропадем, он об этом, скорее всего, и не узнает. Не кисни, Паскар. Покажешь себя на войне, я уверен, его величество отметит твою отвагу.

Сардат подавил усмешку. Да, жаль, что жизнь свела их так, они бы точно нашли общий язык с Сотуром.

Но тот уже отвернулся, Сардат почувствовал это по тому, как расслабилась рука Сиеры.

С двух сторон его грубо схватили, отобрали посох, ощупали мешок, потащили. Сардат осторожно прислушался сердцем — вампиры. Оба. Аммит, ночью летавший посмотреть на караван, говорил, что охраны там — восемь вампиров на один фургон. Сотур и Паскар, очевидно, главные, а остальные даже не особо разговаривают. Посчитать их слабейшими? Нет, не стоит, эта ошибка может дорого обойтись. Сиера кивнула в ответ на мысли Сардата. В темноте появились смутные силуэты — пока что четыре. Когда дойдет до дела, Сардат безошибочно отыщет их.

Можно было напасть на караван сразу. Аммит бы без труда перебил четверых вампиров даже в одиночку, а при поддержке зрячей Милашки — и вовсе детская задачка. Но людей везли не в повозках, а в фургоне, так же, как и Ратканона. Это говорило о многом — и ни о чем конкретно. Везти могли кого угодно, как отпетых негодяев, так и неизвестных героев, готовых сражаться с вампирами до тех пор, пока держат ноги. А сегодня грань между героем и негодяем тонка, как никогда.

Но Аммит указал на ещё одно. Если их везут так же, как Ратканона, то, возможно, и охраняют так же. То есть, в фургоне сидит ещё один вампир. И в случае чего он перебьет подопечных в мгновение ока, лишив смысла всю затею. Этого вампира следовало убрать заранее.

— Пошел! — рыкнул один из вампиров-сопровождающих.

Сардата толкнули вперед, он едва успел выставить руки. Врезался в стальной бок фургона. Торопливо ощупал — нашел скобы.

— Вверх, — подтвердил догадку вампир. — Поживей, слепошарый.

Слабые, бесконечно слабые. Ни один сильный не будет вымещать столько злобы на беспомощном слепце.

Сардат полез на крышу. Рядом что-то пролетело, по лицу скользнул порыв ветра — один из вампиров взлетел на крышу. Грохнуло, брякнуло.

— Эй, там! — Голос вампира отдавался гулом — он говорил внутрь фургона. — Принимайте ещё одного.

Снизу ответили. Сардат разобрал только бранное слово. Он уже взобрался на крышу и стоял, покачиваясь, в ожидании дальнейших распоряжений.

— Старший приказал, — пояснил вампир. — Ему претензии. С новичком аккуратнее, он опасен. Как увидит чего не того — сразу убьет.

Вампир заржал над собственной шуткой и обратился к Сардату:

— Чего встал? Полезай в дыру, обалдуй.

Сардат опустился на колени, пополз, ощупывая стальную крышу фургона.

— Да сюда, Река тебя утопи! — простонал вампир и дернул его за рукав. — Ну? Лестницу чуешь? Ой, молодец, порадовал. Давай, ступенечка, ещё одна, спокойной ночи!

Грохнуло над головой — закрылась крышка, брякнула щеколда. Сардат попал внутрь и перевел дыхание.

Воздух здесь был спертым, но дышать было можно. Сардат слышал сопение пары десятков носов. Он стоял на полу, одной рукой держась за лестницу.

— Здравствуйте, други, — тихо сказал, когда тронулся фургон. — Я — слепец. Укажите мне, прошу, куда сесть, чтобы я ненароком кого не задел.

Тишина. Потом кто-то откашлялся. Не потому, что в горле запершило, а чтобы привлечь внимание.

— И на кой эта шутка? — спросил глухой голос, сопровождаемый звоном цепей. — Эй, начальник, отпусти человека. Не доводи до беды.

— Ты мне бедой грозишь? — рыкнул сильный бас в ответ. — Пасть закрыл и сидеть. Я, вроде, велел тебе прочесть тысячу молитв к Реке за спасение своей бесполезной жизни. Сколько сделал?

— Две, — признался глухой голос. — После сбился.

Шорохи, движения, негромкое дыхание. Сардат представил фургон, заполненный всеми этими людьми. Пожалуй, единственное место, куда он мог сесть, было там, где он стоял. Сиера плавным движением опустилась на пол, подобрав под себя ноги. Сардат повторил за ней. Положил ладони на колени и задумался.

С ним не стали говорить. Почему? Неужели все люди, сидящие здесь, такие равнодушные? Странно. Кто-нибудь бы проворчал что-то, протянул папироску, или хотя бы попытался отобрать мешок. Но эти будто вовсе не воспринимали его. Люди, которых вот-вот освободят. Люди, которым вот-вот придется доверить нечто большее, чем жизнь. Времени все меньше, надо бы в них разобраться. А может, лучше будет их убить?

Сардат вновь услышал звяканье цепи и ухватился за этот звук.

— Круто вас спеленали, — сказал он в темноту. — Чего натворили-то? Неужто графу на стене дома матное слово написали?

Тишина. Кто-то фыркнул. Наконец, один голос, словно бы нехотя, ответил:

— Два слова. После сбились. Так-то тысячу хотели.

— А… — начал было Сардат, ободренный услышанной шуткой, но его оборвал все тот же обладатель глухого голоса:

— Ты б заткнулся. Здоровье побереги. Которое осталось.

— Зачем его вообще сюда скинули? — проворчал ещё один, новый голос. — Может, мы хорошо себя вели и заслужили?

В несколько глоток грянул смех. Сиера нахмурилась, и её настороженность передалась Сардату.

— Башкой подумай, — прорычал тот, который приказывал читать молитвы. — Откуда в такое время в этом месте слепой бродяга на дороге?

Тишина.

Что за люди высокомерно молчат, когда к ним обращается беспомощный слепой?

— Наверное, не случайно он там оказался, как думаешь?

Что за люди называют слепого человека наградой за хорошее поведение?

— Так это… — нерешительно начал обладатель глухого голоса.

Вампиры!

Сардат вскочил.

— Вампир! — ахнули сзади.

На горло легла цепь, звенья вдавились в кожу. Сардат, не пытаясь избавиться от удавки, прыгнул назад, надеясь повалить соперника, но ударился спиной в лестницу. Враг стоял за ней, просунув руки меж прутьями.

— Сидеть! — прорычал надсмотрщик, и ребра Сардата захрустели под его ударами. — Все сидеть!

Цепь пропала. Сардат опустился на пол, хрипло дыша. Нет, он никак не выдал себя, ещё не все потеряно.

— Вы… — просипел он. — Вы чего, братья? Какой я вам вампир?

— Поглядим, как запоет, когда его друзья подыхать начнут, — сказал надсмотрщик. К Сардату снова никто не обращался, но он чувствовал тупую враждебность, направленную на него с разных сторон.

Ловушка. Они ждали нападения.

— Начальник, — снова глухой голос, — ты бы кандалы снял? Мы ж с понятием. Самим подыхать неохота. Отобьемся — замкнешь сызнова. Ну сам суди, куда нам бежать? Во всем мире ни капли крови, так и так в Кармаигс. А там его величество помилует.

— Надейся, — фыркнул кто-то.

— Помилует! — повторил глухой. — Ему воины-то нужны. Зачем нас убивать, а? Мы ж с понятием.

— Обождешь, — бросил надсмотрщик. — Пока фургон вскрывать не начнут, посидите в кандалах. Наши, глядишь, и так справятся.

Ратканон и Аммит будут вскрывать фургон. А оттуда на них бросится сама смерть.

Брякнуло стекло, стукнуло дерево.

— Дойдет но нас — каждый выпьет по пробирке, — сказал надсмотрщик. — Там — кровь графа Кэлпота. Мы даже целую армию порвем с ней, если надо будет.

Ну да. Были уж такие, с пробирками, видел их Сардат, прежде чем лишить себя глаз.

Спокойно. Обдумай всё. Они считают его вампиром, но не уверены. Они ждут нападения. Что можно сделать? Можно продолжать изображать беспомощного слепца. Когда они отвлекутся на звуки снаружи, он начнет их убивать. И плевать на предостережение Аммита. Он, Сардат, — один, а этих тут — двадцать могучих, которые к тому же насосутся крови графа. От одного монстра проще убежать, чем от двух десятков.

Есть и другой вариант — перебить их уже сейчас. А чего ждать-то? Потом, когда снаружи начнется веселье, выйти, помочь добить оставшихся, прикончить капризного ублюдка и объяснить Аммиту, что всё это было ловушкой.

Или, как говорил тот же Аммит, попытаться мыслить по-человечески? Например, прыгнуть, выбить крышку и — сбежать. Свои увидят, что он бежит, и не бросятся в атаку. Караван пойдет своей дорогой, они — своей, и все довольны.

Но можно, конечно, рассудить и по-другому. Не все так просто в этом фургоне. Пока одни сидят в цепях, а другие ими помыкают, великой дружбы между ними не будет.

— Вот оно как, значит, — тихо сказал Сардат, усаживаясь в прежнее положение. — Вампиры своих же в цепях возят.

— Заткнулся, пока жив, — рыкнул надзиратель, но Сардат не обратил на него внимания.

— И чего вас ждет, ребята? Выставят впереди армии, чтоб скорее передохли, заслужив прощение и благодарность короля?

Надзиратель, шумно сопя, поднялся на ноги. Остальные молча слушали.

— Будете сражаться за эту драгоценную возможность? Или перейдете в другую армию, ту, что победит? У нас не носят цепей, братья.

Удар Сардат почувствовал ещё до того, как надзиратель как следует замахнулся. Перехватил ногу в тяжелом ботинке и, остановив сердце, мгновенно переломил её в двух местах, дернул на себя. Надзиратель подавился криком, а Сардат пробил его плоть. Рука, царапаясь о ребра, проникла в горячее, мокрое. Пальцы сжали бешено пульсирующий комок.

Сардат вырвал сердце из груди надзирателя на глазах у двух десятков пленных вампиров. Подержал его в руке, прислушиваясь к последним биениям, и швырнул на пол.

— Что, больше никто не станет душить меня цепью? — тихо сказал он. — Хорошо. Значит, вы меня услышали. Кто скажет, где у этого ублюдка ключи?

Ответил ему всё тот же глухой голос, уже казавшийся старым знакомым:

— А нет у него ключей. Ключ у Паскара, крысы этой скулящей.

Прежде чем Сардат успел обдумать услышанное, снаружи послышался крик. Лязг. И крик ещё более страшный — тот, с которым умирает человек.

2

Паскар медленно протер платком лезвие меча. Бросил испорченную тряпицу, и она алой кляксой упала на грязную землю. Меч блестел. Минуту назад он пронзил брюхо слепого, который всерьез собрался отобрать у Паскара ключи, а то и убить. Наивный глупец. Хотя, вот, например, Сотур мертв. Эту груду дымящегося мяса не стоит даже пытаться оживлять. Уйдет ведро крови, а получится тупо мычащее животное. Паскар уже видел такое. Он много чего повидал за свою невеселую жизнь.

Сотур был молод и глуп, когда ему предложили поиграть командира, он с восторгом согласился. Не знал, что главных стараются убить в первую очередь. Так и получилось. Аммит превратил его в фарш за пару секунд, вызвав у Паскара восхищение.

Аммит! После всех этих лет увидеть его — это было нечто большее, чем исполнение детской мечты. Паскар вплотную подошел к утолению своей страсти, и сейчас руки его слегка дрожали. Что будет, когда Аммит умрет? Что будет с ним, Паскаром? Не почувствует ли он себя вновь перепуганным мальчишкой, бегущим через лес, несущим за плечами шум погони? Его предупреждали, что нельзя иметь такую страсть, которая утоляется. Как будто бы он мог выбирать…

Стоны и ругань из перевернутого фургона. Да, этот великан-Ратканон действительно могучий человек. Страшно представить, что будет, если обратить его. Но всем известна его ненависть к вампирам. Он скорее умрет, чем согласится принять дар. И умрет он сегодня же.

— Поднять фургон, — приказал Паскар. Теперь его голос звучал не так, как запомнил его Сардат. В нем остались женственные нотки, но не было и следа манерности.

Шестеро оставшихся в живых вампиров бросились исполнять приказ. Из фургона что-то гневно завопили, и наружу вышвырнули труп надсмотрщика.

— И скажите, там, чтобы наши выходили, — добавил Паскар.

Представление закончилось. Пора было начинать то, ради чего и затеяли этот караван.

Внутри поставленного на колеса фургона зазвенели цепи. Послышался чей-то задыхающийся, изумленный вопль. Да, жизнь научила Паскара, что это — один из самых тяжелых ударов для человека или вампира. Что-то, сопоставимое с предательством: узнать, что твой собрат по несчастью, не просто притворялся таковым, но что он — твой враг.

Наружу выбрались десять вампиров, потирая запястья. Спрыгнули на грязную землю. Им тут же поднесли оружие, подвели коней — из тех, что вели за фургоном, в запасе.

Итак, семнадцать вампиров, отборных бойцов. У одного в руках — саквояж с кровью. Слепой, вероятно, сейчас рассказывает своим о крови графа Кэлпота. Что ж, пускай он в это верит. Только в пробирках — кровь Эрлота. Весь этот караван вообще не имел к графу никакого отношения, разве что заключенные были — с Юга, но о них можно и вовсе забыть.

Паскар нахмурился, увидев пробоину в стене фургона. Там, внутри, мелькнуло чье-то лицо. Когда и как это получилось? Должно быть, когда та девица саданула копьем и промахнулась. Пробила сталь на крови. Значит, копье — тоже кровавое. Но даже на копье всего не спишешь. Нужны силы. Значит, девица тоже вампир.

Аммит, тот слепец, и эта дамочка с копьем, наверняка недавняя партизанка. И такой человек, как Ратканон. Вот и вся армия…

Паскар остановился у перерубленного пополам тела мужчины. Глаза безжизненно смотрели в небо, рука всё ещё сжимала копье. Он, наверное, и удивиться не успел, когда из-под днища фургона с бешеным лязгом вылетели широкие лезвия. Девица успела прыгнуть, слепец был в фургоне, Аммиту перерубило икроножную мышцу, а Ратканон, кажется, отделался царапиной. Одному лишь не повезло. И зачем они его потащили в атаку? Да уж, нашли великого бойца.

— Фургон готов, — доложили Паскару. Тот кивнул, все ещё глядя на труп. Наклонился, разжал мертвые пальцы, поднял и осмотрел копье. Так и есть, наконечник на крови, хоть и слабенькой. Должно быть, того барона, о котором ему говорили. Модора.

— Великолепно, — сказал Паскар. — Я хочу, чтобы вы подожгли лес вокруг деревни, в которой они укрылись. Пусть поймут, что бежать некуда.

— Лес? — озадачился вампир. — Но как мы остановим пожар?..

— Я что-то говорил насчет того, что пожар нужно останавливать?

Молчание.

— Я велел поджечь. Исполняй приказ. Запеки для меня этих цыплят.

И Паскар, бросив, наконец, в ножны меч, подошел к своей лошади.

3

«Ты всё сделал правильно», — сказал этот голосок, обладательницу которого хотелось придушить.

Нет, не хотелось. Это тьма говорила в нем, алая тьма, багровая тьма. Тьма всех оттенков красного — и черного.

Вдох-выдох. Спокойно. Несмотря ни на что — спокойно.

«Что сделал? — заговорил мысленно Сардат. — Я ничего не сделал».

«Ты сдержался ради меня».

«И из-за этого погиб человек».

Она промолчала. Кажется, это была умная девчонка, она не отвечала на глупые речи. Саспий погиб в первые же секунды нападения, потому что, переполненный верой в собственные силы, полетел в атаку, очертя голову. Вампиры казались такими неопасными. А вот механизм, выбрасывающий лезвия, что неизвестные мастера прикрепили под днищем фургона, оказался смертоносным.

Сардат ничего бы не смог поделать. Он мог лишь отомстить. Когда он выбрался наружу, месть казалась спасением. Какая разница, жив Саспий или мёртв, если можно уничтожить всех. Всех вампиров, всех людей, весь мир!

Багровая тьма поднималась со дна души, готовая затопить Сардата, сделать его чудовищем во второй раз. Но он не позволил ей этого. Он смотрел на Сиеру, которая, сделав несколько шагов в темноте, присела и призывно глянула на него. Сардат спрыгнул с крыши фургона, подбежал к ней. Когда положил руку туда, где лежала её ладонь, ощутил эфес меча.

«В фургоне — вампиры!» — сказал он, вступая в битву.

Вспышки, лязг, скрежет, крик, удары.

«Отступаем!» — прогудел Ратканон.

И они убежали, поджав хвосты, будто бездомные псы.

Теперь они вновь в той же избенке, в которой планировали атаку, только вчетвером. Кажется, плакала Ринайна. Ни единого звука не издавая, сидела в одиночестве, в дальнем углу, и лила слезы. Сардат чувствовал их, будто собственные, которым уж не суждено никогда показаться.

— Это я тебе и пытался объяснить. — Голос Аммита. — Вампиры — не то же самое, что люди. Мы не были созданы для великих войн. Для нас каждая стычка — это что-то личное, иначе мы стоим в стороне. Всё замешено на страсти, тупая твоя голова. Победить в войне было бы проще, чем отбить этот фургон. Мы однажды сделали невозможное благодаря этому парню и заплатили полусотней жизней. В этот раз обошлись одной. А теперь я бы, на твоем месте, думал о том, как быть, когда эти твари придут сюда.

Сардат встал и, неслышно ступая следом за Сиерой, прошел в дальний угол. Ринайна сидела на сундуке. Сиера опустилась рядом с ней, посмотрела на Сардата, кивнула и исчезла. Сардат занял её место.

— Уйди, — процедила сквозь зубы Ринайна. — Я знаю, что ты не мог помочь, не сможешь и теперь.

Сардат молча сидел. Видел он и горе, и слезы, и смерть. Теперь его окружала тьма, но в самом мире ничто не изменилось. Надо лишь немного подождать, прежде чем вскрыть гнойный нарыв.

— С чего бы им за нами гоняться? — ворчал непривычно тихий Ратканон.

— С чего бы им везти два десятка вампиров в фургоне? — возразил Аммит. — Если это не ловушка, то я готов переспать со свиньёй. А если это ловушка, то ловили нас. И теперь знают, где мы. Когда мы бежали, лес следил за нами.

— Лес?

— Волки. Летучие мыши. Обычные мыши. Я не знаю, сколько из них — вампиры, тайком сопровождавшие караван, а сколько — звери, подчиненные их воле. Важно не это. Если сюда придет порядка тридцати вампиров — что мы им противопоставим? Мы ведь даже сбежать не захотим, потому что на нас — целая деревня женщин, детей и беспомощных стариков.

Сардат вздрогнул. Завеса тьмы отступила на мгновение, освободив память. Тогда, в тот бой в ущелье, пошли не все. Самых слабых оставили в лесу, а потом за ними вернулись, впятером. Выслушали крики, плач и проклятия. А потом повели их дальше через лес, даже не пытаясь тешить надеждой.

— Я должна была обратить его, — прошептала Ринайна. Аммита она будто не слышала.

— Он этого хотел? — спросил Сардат.

Едва ощутимое колебание воздуха — Ринайна качнула головой.

— Значит, не надо было. Сама-то чуешь? Человеком быть — иначе. Не хотелось ему меняться. И не принял бы он дар, тем более от тебя.

С шумом поднялся на ноги Ратканон. Что-то Аммит ему сказал такое…

— Да ты рехнулся, кровосос?! — От баса великана затряслась хлипкая избенка. — Ты мне такое предлагаешь? Мне?!

— Прости, — как всегда спокойно заговорил Аммит. — Ты меня не совсем правильно понял. Я не предлагаю, а показываю единственный выход. Пока ты человек, ты — разменная монета, не более. Если мы хотим выйти из этой ситуации с гордо поднятыми головами, надо чем-то очень сильно удивить врага.

— Да из какой ситуации? — не сбавлял тона Ратканон. — Может, хватит бояться собственной тени? Я не слышу…

— А ты прислушайся.

В наступившей тишине Аммит с шумом потянул воздух носом.

— Чувствуешь?

Сардат чувствовал. Пахло дымом. Пахло горящим лесом, живым, сырым, даже мокрым после затяжных дождей. Лес не хотел погибать в огне, стонал и сопротивлялся, но жгло его не человеческое пламя.

XIII

В чем моя вина?

1

Айри сразу предупредила, что учительница из нее не ахти. «Меня никто не учил, — заявила она. — Я просто смотрела, как делают другие, и повторяла. А потом было много практики».

Они выбрали для тренировки предрассветные часы, чтобы меньше было вокруг досужих глаз. И всё же они были. Слухи разлетались стремительно, и корабль в этом отношении мало чем отличался от деревни, как с горечью отметил про себя Левмир. Люди выглядывали из-за надстроек, глазели в круглые оконца кают, с высоких мачт, а то и просто стояли на палубе, раскрыв рты. Первая тренировка из-за этого прошла скомкано.

— Не надо стесняться того, что ты чему-то учишься, — сказала Айри перед началом второй.

Левмир, вертя в руке меч, подумал, что он бы скорее стеснялся, что его учит драться девчонка. Если бы он вообще стеснялся. Но чувство, не дававшее ему сосредоточиться, было другого толка.

— Давай! — Айри вскинула саблю. — Просто отражай удары.

Учительницей она и вправду была отвратительной. Левмир подозревал, что в фехтовании есть какие-то приемы и техники, какие-то правила, которые крайне важно соблюдать хотя бы на первых порах. Однако все, что могла сказать Айри, — это: «Просто отражай удары». Вряд ли она и сама осознанно пользовалась какими-то приемами. Айри просто жила текущим моментом и, как истый вампир, вытягивала из него всё. Где-то в глубине души она была такой ещё до обращения.

Левмир сосредоточился на порхающей сабле, клинок которой то и дело вспыхивал, ловя луч восходящего солнца. С тех пор как злая судьба выгнала его из дома, Левмир постоянно чему-то учился, для него это уже вошло в привычку. Учился валить деревья, охотиться, выделывать шкуры, учился разбивать цепи и убивать вампиров. Учился выживать в лютый мороз в лесу. Учился промывать песок в поисках золота. Учил свое глупое человеческое сердце любить без оглядки. И вот теперь он учился правильно размахивать мечом.

Удар, ещё удар. Клинки сшибались со звоном, от которого поначалу замирало сердце, а потом он превратился в привычный шум, на который обращаешь внимания не больше, чем на шепот моря за бортом. Лезвие сабли постепенно покрывалось зазубринами, меч же, пропитанный кровью Эмариса, оставался ровным и безукоризненно острым.

— Неплохо, — вскользь бросила Айри между ударами. — Теперь немного неожиданности…

Следующий удар Левмир отвел далеко в сторону, и Айри, быстро подскочив к нему, врезала головой в лицо. Левмир вскрикнул от резкой боли в хрустнувшем носу, шлепнулся на бухту каната и с недоумением посмотрел на Айри.

— Прощелкал, — спокойно заявила та. — Вставай, будь внимательней.

— Я думал, мы фехтуем! — возмутился Левмир.

— Ты это скажешь Эрлоту, когда он порвёт тебя голыми руками? Поднимайся, продолжаем!

Полтора десятка ударов спустя Левмир вновь полетел на палубу от стремительной подсечки.

— И как я должен был «отразить» этот удар? — воскликнул он, стараясь не обращать внимания на чей-то приглушенный смешок.

— Мог бы подпрыгнуть, — удивилась Айри. — Или отступить. Или перерубить меня пополам.

— Так ты бы умерла!

— А разве не в этом цель сражения?

Видимо, Левмир выглядел абсолютно недоумевающим. Айри смягчилась и протянула ему руку со словами:

— Не бойся меня ранить. Поверь, я всегда успею что-то придумать. И потом, я ведь вампир. Что может со мной такого страшного случиться?

Левмир поднялся сам, будто не заметив протянутой руки. На Айри теперь смотрел совершенно другой человек. Закрытый, злой. Ненавидящий.

— Твои чувства не имеют никакого значения, — сказала вдруг Айри, и Левмир недоуменно нахмурился.

— Что это значит?

— Ты полагаешься на чувство. На ненависть. Ты ждешь, что ненависть направит твою руку и сокрушит врага, но этого не будет. Ненависть может помочь тебе лишь против запуганного неумехи или ребенка. Настоящий бой никак не зависит от рож, которые ты корчишь, и от слов, которые кричишь вслух или мысленно. Важно лишь то, что делает твоё тело. А тело направляет разум. На чём ты его сконцентрируешь? На чувстве, или на битве? Выбор за тобой.

— Как я могу приказать своему разуму, о чём думать?

Левмир действительно недоумевал. Разум был чем-то сродни ветру, или реке. Мысли просто неслись через голову, те или иные. Одни казались мудрыми, другие — нелепыми, одни — правильными, другие — страшными. Были и вовсе непонятные мысли, сильнее всего тревожащие душу. Мысли, которые не хотели окрашиваться ни в белый, ни в черный. И таких было большинство.

— Наверное, никак, — пожала плечами Айри. — Но ты можешь выбирать, что из того, что приносит поток, нужно выловить и удержать. Это — твоя воля.

Левмир смотрел на нее с сомнением, и Айри вздохнула.

— Ладно, — сказала она, будто нехотя. — Останавливай сердце. Так тебе будет легче понять, о чем я говорю.

Несколько мгновений промедления, и тело наполнилось пустотой и покоем. Исчезло дыхание, развеялись сомнения. Взгляд сосредоточился на изготовившемся к битве враге.

— Начали! — Айри порхнула вперед, будто стремительная птица. Сшиблись клинки.

Левмир попытался быстро перехватить инициативу, но Айри оказалась быстрее. Крутнувшись, в приседе, ушла от удара, и её сабля вылетела с неожиданной стороны. Левмир заметил атаку поздно, отразить бы уже не успел, поэтому — прыгнул.

— Отлично! — Айри отскочила подальше в сторону и замерла, выставив перед собой иззубренное лезвие сабли. — Что ты чувствовал?

Левмир прислушался к себе.

— Ничего. Я ведь остановил сердце. Почему было сразу так не сделать?

— А что если тебе понадобится сосредоточиться на любви? Или ненависти?

— Я ничего не понимаю! — Левмир почувствовал, как даже в мертвом сердце начинает зреть раздражение. — Ты ведь сказала, что это не имеет никакого значения в битве!

— Быть может, нужное чувство направит твою руку вернее разума. Это только тебе решать, Левмир. Но — именно тебе! Если за тебя начнут решать чувства, ты пропадешь. Помни, кто держит поводья. Научись управлять собой с бьющимся сердцем. Научись чувствовать то, что необходимо, когда сердце не бьется. Сделай это сейчас. Я жду твоей атаки.

Левмир прикрыл глаза. Как будто выбирая фрукты из корзины, он взял несколько тех странных мыслей, что его тревожили. Скажи, Река, что с ними делать? Сейчас они лишь замедляют клинок.

Алая Река приходила к нему по первому зову, появилась она и теперь. Омыла выбранные мысли, и мысли стали черными. «Убей ее, — прошелестела Река. — Убей, и они исчезнут».

Глаза Левмира распахнулись, руки крепче сжали рукоять меча. Айри прищурилась, почувствовав что-то новое в сопернике, едва заметно изменила позу, кончик сабли опустился ниже.

Вперед!

Левмир прыгнул, разворачиваясь в прыжке, чтобы меч ударил сильнее. Чтобы переломилась сабля, чтобы тонкая девичья фигурка разлетелась на две брызжущие кровью половинки.

Айри ушла от удара, распластавшись по палубе. Лишь только меч свистнул над её головой, она вскочила, и Левмиру пришлось отразить парочку её выпадов, прежде чем удалось вновь перейти в атаку. Теперь он не размахивался широко. Движения стали скупыми, точными и настолько быстрыми, что клинок порой, казалось, исчезал, чтобы появиться там, где его встречала сабля.

Улучив момент, Левмир бросил взгляд на лицо Айри. Оно было напряжено, глаза смотрели в одну точку, не утруждаясь лишними движениями. Значит, ему удалось её серьезно озадачить. Что ж, отлично. Она сама этого хотела!

Левмир ускорился. Айри не успела отвести очередной удар, и ей пришлось резко отпрыгнуть. Меч, который мог бы уже вгрызться в плоть, прорубил воздух, и Левмир издал негромкое рычание. Айри запрыгнула на крышу надстройки, той самой, где находились каюты. Левмир последовал за ней. Воздух выл, терзаемый сталью. На клинке вспыхивали огоньки пламени, и Левмир чувствовал, как его глаза заливает чернота. То же происходило и с глазами Айри.

Она вновь оказалась быстрее. Когда Левмир уже практически загнал её на край, за которым было лишь море, Айри вновь прыгнула, одновременно швырнув три ножа. Левмиру пришлось отбивать их, и когда он развернулся к Айри, та была уже далеко — стояла на рее, одной рукой держась за мачту.

— За что ты меня ненавидишь? — крикнула она оттуда. — В чём моя вина?

Он сам потом не мог вспомнить, как преодолел немалое расстояние от надстройки до мачты. Не то превратился во что-то, не то прыгнул. Казалось — пролетел. Мачта была далеко, и вот — рядом. Меч был занесен над головой, и вот — опущен. Запахло деревом. Мачта скрипнула, накренилась и начала падать, перерубленная у основания. Она запуталась в парусах и канатах, что-то заскрипело, застонало вокруг…

Левмир вскинул голову. Айри покачнулась, пытаясь удержаться на рее, но, поняв, что падает, оттолкнулась ногами, завертелась, держась рукой за соседнюю мачту. Левмир прыгнул вслед за ней, располосовав мечом преградивший дорогу парус. Увидел близко-близко широко раскрытые глаза Айри. Удар, звон, искры — она умудрилась отразить атаку и взмыла ввысь, оттолкнувшись, казалось, от воздуха.

Левмир повис на мачте, обняв ее одной рукой. Айри стояла на одной ноге на самой её верхушке. Взгляды их встретились.

«В чем моя вина?» — спрашивал её взгляд.

«В том, что ты сейчас здесь», — отвечал его.

«Такова моя судьба».

«Она пересекла мою».

Левмир бросил тело вверх. Айри не позволила ему поравняться с собой, метнула вниз ещё пару ножей. Левмир замешкался, и вот в лицо ему прянула сабля, он чудом успел защититься. Айри всё так же стояла на крохотном срезе мачты, а Левмир висел чуть ниже, вцепившись в мачту одной рукой и упираясь ногами.

— Я хотел вернуть всё назад. Хотел искупить вину и вернуться домой таким же, каким был до встречи с тобой.

— Ты никогда не вернёшься назад! — прокричала Айри. — Как и я! Мы прошлые — мертвы. Покончили с собой, или нас убили. Всё, что у нас есть, это мы, такие, как сейчас.

Левмир махнул мечом. Айри прыгнула, сделав сальто назад, и остановилась на верхушке третьей, последней мачты. Под ней надувался огромный парус. Айри направила саблю на Левмира:

— Хочешь всю жизнь быть маленьким мальчиком, невинным и слепо бредущим за мечтой? Смирись ты уже! Ты вырос, ты стал чудовищем, которого боятся миллионы живущих. Ты делал и сделаешь ещё много такого, чем не будешь гордиться, и всё это будешь ты. Но твоей веры, твоей любви никто не сумеет отобрать у тебя, кроме тебя самого!

Несколько секунд было тихо, даже матросы внизу перестали суетиться вокруг перерубленной мачты. А потом Левмир сказал:

— Кого волнует любовь чудовища?

Айри показалось, будто сверкнула молния средь ясного неба. Но это был меч, брошенный с невероятной силой и скоростью. Отразить его, увернуться уже было невозможно. Всё, что успела Айри, это шепнуть:

— Тебя. — И на губах выступила кровавая пена.

Меч вонзился ей в живот. Бросок был настолько силен, что Айри отбросило далеко назад. Она летела, раскинув руки, смотрела в небо широко раскрытыми глазами и ждала удара о палубу. Но вместо этого её поглотило море.

Сердце Левмира заколотилось в тот же миг, как меч выскользнул из руки. «Что я сделал?» — в ужасе подумал он. Но было поздно что-то менять — безжизненное тело Айри, подняв тучу брызг, скрылось в воде.

Левмир заставил себя остановить сердце и прыгнул. Выставил руки над головой, рыбкой вошел в воду. Сразу же увидел кровавую нитку, тянущуюся снизу к поверхности. Поплыл вдоль нее, будто вдоль Алой Реки, которая чуть слышно смеялась у него в голове. «Добей ее, — разобрал Левмир шепот. — Добей, и сможешь стать прежним».

Что-то двигалось наперерез. Левмир повернул голову и вскрикнул, выпустив несколько больших пузырей изо рта. Гладкая, будто стальная, тварь с острым носом и острыми зубами, усеявшими огромную пасть, плыла к неподвижной княжне. Две секунды, и всё закончится навсегда.

«Тебе даже не придется ничего делать, — шептала Река. — Просто смотри…»

Левмир вложил в бросок сквозь толщу воды всю силу, какая была. На миг ему удалось опередить чудовище. Руки обхватили скользкую морду, заставили сжаться огромные челюсти. Зверюга принялась биться, заметалась из стороны в сторону. Левмир застонал от натуги. Другого оружия не было, и он вонзил в шкуру монстра собственные клыки, до смешного короткие и бесполезные сейчас.

Но пока он сражался с чудовищем, Айри тонула. Либо море похоронит её навсегда, либо острые зубы превратят в кровавую кашу.

«Уйди!» — заорал Левмир. Попытался зародить огонь, но в воде добился лишь крохотной вспышки. Чудовище продолжало бороться. Оно хотело жрать.

Но вдруг мощное тело содрогнулось, замерло. Левмира обдало волной крови, целым потоком. Он разжал руки, и челюсти чудовища безвольно раскрылись. Оно перевернулось и стало медленно всплывать распоротым брюхом вверх. Внизу оказалась Айри. Меч Левмира всё ещё торчал у неё из живота, но саблю в руке она держала крепко.

Глаза княжны закатились, она вновь начала тонуть. Теперь Левмиру не мешал никто. В два гребка он добрался до Айри, подхватил ее. На корабль. Как можно быстрее — на корабль!

Солнце ударило по глазам. Левмир завертел головой и увидел корму удаляющегося «Князя князей». На крыше надстройки стоял Эмарис. Увидев Левмира, он поднял моток веревки и бросил в воду, удержав конец в руке. Левмир схватился за веревку…

* * *

Прежде чем кто-то успел увидеть Айри, Эмарис выдернул меч у нее из живота, отер кровь платком, который тут же выбросил за борт, и протянул меч Левмиру.

— Я не хотел, — бормотал тот. — Я… Я просто…

— Молчи.

Кинжалом Эмарис разрезал свое запястье, поднес к губам Айри кровоточащую рану. Секунду казалось, что ничего не произойдет, но вот Айри вздрогнула и начала пить, жадно, быстро. Вскоре Эмарис отнял руку и поправил платье княжны так, чтобы не было видно раны.

— Сидеть можешь?

Взгляд Айри был ещё мутным, но она кивнула.

— Не запускай сердца.

К ним поднялся Торатис с бледным, застывшим лицом.

— Айри, — прошептал он. — Что с ней?

— Боюсь, нам придется наказать, и наказать примерно, тех, за кого мы отвечаем перед Рекой, — сказал Эмарис.

Айри села и уставилась куда-то мимо отца. Левмир не знал, куда спрятать взгляд.

— Она в порядке? — продолжал волноваться князь. Задать вопрос дочери он боялся и подавно не мог себя заставить подойти ближе и осмотреть её лично.

— А что с ней может случиться? — как будто удивился Эмарис. — Она — вампир, как и этот безголовый щенок. Дети порезвились, едва не разнесли корабль в щепки. Они ведь молодые и сильные, им никто не указ. Так?

Левмир поднял голову, встретил взгляд Эмариса и покаянно кивнул.

— Мы, — хрипло начала Айри и, прокашлявшись, продолжила уже почти нормальным голосом. — Мы убили акулу. Она где-то там плавает. Можно выловить. Надеюсь, это как-то загладит нашу…

— Вашу вину загладит с честью выдержанное наказание, — оборвал её Эмарис. — Научитесь сперва быть людьми, а потом посмотрим, какие из вас получатся вампиры. Торатис, мне нужно, чтобы ты отдал приказ, потому что у меня нет никаких прав, кроме права силы, которую я не желаю применять без нужды.

— Что именно? — Торатис успокаивался, его лицо вернуло обычный цвет.

— Отправим их пожить недельку на кораблях с заключенными. На разных. И чтобы ни одной остановки сердца. Узнаю об укусах — а я узнаю — и тогда применю силу.

Левмир вдруг почувствовал, что не может запустить сердца. Это его напугало. Впервые оказалось недостаточно силы Реки. Впервые ему действительно понадобилась кровь.

— Княжеская дочь на корабле смертников?! — возмутился Торатис. — Это неслыханно! Немыслимо!

— Княжеская дочь стала вампиром, — возразил Эмарис. — И она давно нуждается в воспитании. Кто даст ей это воспитание, спрашиваю я тебя? Может, это будешь ты? Или позволишь мне поступать так, как нужно?

Подумав, князь склонил голову.

— Да будет так, — сказал он и спустился на палубу.

Как только он ушел, Эмарис схватил Левмира за мокрые волосы и со всей силы приложил лицом о крышу надстройки.

* * *

Час спустя, в пустом лазарете на «Утренней птахе» Эмарис, склонившись над лежащей на столе Айри, медленно зашивал страшную рану. Княжна не двигалась, только по щекам её текли алые слезы.

— Не плачь, — угрюмо велел Эмарис. — Теряешь кровь.

Но она продолжала плакать.

— Лучше бы я вообще никогда не рождалась.

— Не лучше.

— Почему он не дал мне умереть тогда, на воздушном шаре?!

— Потому что он маленький дурак. Это объясняет все его действия с самого начала. Ни один человек в здравом уме не отправился бы к Алой Реке. А теперь маленький дурак превратился в большого дурака. Ему страшно, и он мечется.

Эмарис перерезал нитку и велел Айри повернуться на бок. Она послушалась. Слёзы высохли, оставив бурые подтеки на лице.

— А я тогда кто? — тихо спросила она.

— Тебе решать. Судьба — это лишь дорога. Найти её — великое свершение, но вот как по ней пройти — другой вопрос.

Игла вонзилась в кожу спины, Эмарис принялся зашивать второй разрез. Айри смотрела в деревянную стену лазарета и молчала.

2

До тех пор, пока Покровительница не исчезла из его жизни, Зяблик не знал, что такое «плохо». На следующее же утро после её исчезновения — а он почувствовал, что на корабле её больше нет — к Зяблику подошел сам капитан. «Ты, мелкий засранец, — заговорил он, держа Зяблика за глотку и дыша в лицо горьким запахом курева, — соображаешь, чего теперь твоя жизнь стоит? Ты с княжьей дочкой спутался. С девки спроса нет и не будет, а с тебя, сучонок…»

«Но я же ни в чем не виноват! — верещал Зяблик. — Она сама…»

«Людей по чьей указке валили?»

«Они сами ви…»

Капитан отпустил его горло и врезал под дых. Зяблик скрючился на полу трюма.

«Вот как, да? — слышал он далекий голос капитана, доносящийся через океаны боли. — Она виновата, они виноваты. Все, …, виноваты, только не ты. Что ж, молись Реке, чтобы сейчас мне не приказали сбросить тебя за борт. Потом молись, чтоб никто не сделал этого сам, без приказа. Тебя теперь все лю-у-у-убят!»

Капитан отошел. Зяблик увидел десяток заключенных, которые спокойно стояли и ждали своей очереди. «Не на…» — только и успел выкрикнуть он. Первый удар в лицо грязной пяткой настиг Зяблика ещё прежде, чем капитан вышел из трюма. Капитан знал! И не было больше никакой, даже крохотной защиты.

Били сильно, но недолго. Вдруг удары прекратились. Зяблик повернул окровавленное лицо, в поисках спасителя — или спасительницы? — но увидел лишь замерших в задумчивости заключенных.

«Слуште, ребята, — сказал один. — От него ещё девкой пахнет».

«Дочуркой княжеской, — хихикнул другой. — Она, говорят, сладенькая…»

Зяблик с визгом попытался убежать, но с одной стороны была стена, а с другой — они. Они схватили его и, хохоча, принялись стаскивать штаны.

«Отошли прочь, или я разобью это кому-нибудь об голову!»

Снова отпустили, снова передышка. Зяблик вытянул голову в поисках неведомого спасителя. Им оказался Нырок. Он стоял возле лестницы на верхнюю палубу и держал швабру. На конце её болтался масляный светильник.

Заключенные молча и медленно двинулись на Нырка. Тот шаг за шагом отступал, но на лице его не было и тени страха. Он лишь выигрывал время. Улучив момент, когда в просвете между смыкающимися плечами врагов появилось лицо Зяблика, он кивнул. И Зяблик, запретив себе думать об участи друга, рванулся к выходу. Он уже поднялся на три ступеньки, голова его уже была там, на относительной свободе, когда вновь чья-то грязная пятка ударила его в лоб, и Зяблик покатился по полу.

Вниз спускался Орёл. Лицо его выражало крайнюю степень недовольства. При появлении помощника смотрящего все замерли и попытались сделать вид, что ничего не происходит. Однако Орёл явно родился не вчера, ему и беглого взгляда хватило, чтобы оценить ситуацию.

«Ты! — сказал он, ткнув пальцем в сторону Нырка. — Лампу в одну руку, швабру — в другую. Наверх поднялся — лампу поставил. Масла пожёг — без завтрака остался. Понял меня?»

Нырок кивнул и, потушив лампу, попытался выйти, но Орёл не пропустил его просто так. Для начала с размаха ударил кулаком в грудь. Даже Зяблик вздрогнул от этого удара. А у Нырка вместе с хрипом выступила на губах кровавая пена.

«Ещё раз возьмёшь что-то у старших — будешь учиться разговаривать с акулами».

Зяблик бы обязательно начал объяснять, что его поступок был необходим, и… Получил бы ещё раз десять. Нырок же кивнул и, опустив голову, выскользнул по лестнице в открытый люк. Орёл перевел взгляд на десяток ухмыляющихся заключенных. «Что стоим? Что завтрак пропускаем? Сытые? Понятно. На корму бегом марш! Упор лёжа и пошли палубу трахать! Если когда я приду, хоть один от пота блестеть не будет — спрошу у капитана плётку. Выполнять!»

Орёл злился непонятно на что и срывал злость на всех подряд. Зяблик трясся, предчувствуя, что ждёт его, самого виноватого. И вот Орёл повернулся к нему.

«Свезло тебе, крысёнок. Княжна за тебя просит. Собирай манатки, перейдёшь на другой корабль».

Зяблик оглядывался под присмотром Орла. Всех «манаток» у него было — один только нож, спрятанный под одеждой. Который он и не подумал, побоялся вытащить против напавших мерзавцев. Поднялся на верхнюю палубу. Спустился в приготовленную шлюпку, где сидел с потухшей самокруткой во рту один здоровенный матрос. Так и не поговорил напоследок с Нырком, даже не увидел его. Зато увидел Ворона, когда шлюпка отошла на расстояние десятка гребков. Одноглазый убийца поднял руку и помахал Зяблику. Кажется, он улыбался.

«Счастливого пути! — крикнул он. — Передай привет от Ворона новым друзьям!»

Сказав эти слова, привнесшие нехорошее предчувствие в душу Зяблика, Ворон от него отвернулся, будто забыл сразу же. Посмотрел в сторону. Там, на корме, где изнемогали утренние обидчики Зяблика, стоял Орёл. Его внушительная фигура замерла без движения, будто высеченная в камне статуя. Орёл тоже смотрел на Ворона. Зяблик отвернулся.

Предчувствие не обмануло. Какими-то хитрыми путями весть о Зяблике опередила его. Новый корабль, «Летящий к Солнцу», на первый взгляд отличался от «Утренней птахи» только расположением надстроек и тем, что заключенные здесь были злее, страшнее и грязнее. А может, это только Зяблику так показалось, потому что к прежним он привык.

Впрочем, было и другое существенное отличие. Капитан здесь мало чем отличался от заключенных. Всклокоченная борода, красные, навыкате, глаза, и — вонь, которая всюду его сопровождала. Когда матросы — которые выглядели и пахли не лучше — втащили Зяблика на борт, капитан икнул и сказал: «В трюмы засранца».

Так Зяблик узнал, что, оказывается, нижняя палуба — это ещё не предел. Оказывается, можно было жить вместе с лошадьми, теряя сознание от невыносимой вони.

Когда Зяблик спустился туда, его толкнули на пол. В тёмном тесном помещении его толкали и пинали, пока он не остановился на крохотном пятачке, освещённом тусклым полусветом, падающим сквозь щели меж досок палубы. Высокий худощавый заключенный, насвистывая, мочился в кучу лежалой соломы. Закончив, с улыбкой поглядел на Зяблика. «Ваше ложе, княжич! — сказал он. — Как выспитесь — милости просим за уборку».

Зяблик стоял, беспомощно глядя на солому.

«Что, выспался? — хихикнул худощавый. — Э! Ведро этой шмакодявке!»

Зяблику надели на голову ведро. Сняв его, он поспешил выполнять приказ. Весь день он ползал в трюмах, пытаясь навести хоть какой-то порядок. А заключенные стояли и сидели тут же. Смеялись, толкались, били его. Тут же испражнялись, как лошади, и звали его убирать. Оказалось, что на «Птахе» всё было прекрасно. Здесь же заключенные превратились в животных. Они даже не использовали птичьих кличек, называя друг друга какими-то совершенно дикими прозвищами.

К вечеру Зяблик закончил с уборкой, но не обнаружил, оглянувшись, следов своих усилий. И единственное место, которое ему не позволили прибрать, — это оскверненная постель. Его так и заставили лечь туда, под дружный гогот.

Потянулись дни. Зяблик осваивался на новом месте, и порой ему хотелось пустить в ход нож. Вспороть себе брюхо и, претерпев немного мучений, отправиться на Ту Сторону.

В трюмах сидели самые отбросы — в этом «Летящий» не отличался от «Птахи»: чем ниже, тем хуже — которым не позволялось даже выходить. Исключение делалось для человека с ведром. Как бы там ни было, капитан понимал, что если не выносить дерьмо, то придётся выносить трупы, в том числе — трупы лошадей.

Внизу сложилось двойственное и малопонятное Зяблику отношение к должности «уборщика». С одной стороны, копаться в дерьме, своём и чужом, считалось позором, но не слишком… «позорным». Посмеивались, и только. С другой стороны, ради нескольких минут на свежем воздухе каждый норовил побегать с ведром. В результате слабейших — к коим немедленно причислили и Зяблика — нещадно использовали. Их заставляли наполнять вёдра нечистотами, а уже наверх бегали другие, по заранее оговоренной очереди, либо победив в драке.

«Смотрящих» тут не было. Авторитеты взлетали и падали порой по два-три за ночь. Как жили на верхних палубах, Зяблик не знал, зато быстро понял, что боятся тут капитана и старпома, которые лично наводили порядок в случае чего. Обычно же они ограничивались тем, что открывали крышку люка и гундосо орали, зажимая носы: «Не передохли ещё, мрази?» В ответ нёсся нестройный гул, обозначающий жизнь. Иногда наверх вытаскивали труп-другой. Иногда вниз скидывали кого-то из провинившихся «верхних». Те сразу пытались «подняться» и объяснить «трюмовым крысам», кто здесь хозяин. Иногда получалось. Иногда в первую же ночь уснувший «верхний» погибал от чьей-то заточки. А в целом, всем было наплевать, кто ими командует. Уж эти-то люди прекрасно понимали, что плывут навстречу смерти. Что ещё могло их ждать в конце такого пути?

Кормили здесь же. Раз в день открывалась крышка, и вниз спускали на верёвке ведро с горькой вонючей похлебкой, от которой крутило живот. Жрать приходилось руками из одного ведра, к которому не всегда удавалось протолкаться. Однажды трюмовые решили «закрысить» ведро, посмотреть, что будет. Получилось не очень — похлебку на следующий день в люк попросту вылили.

Зяблик с тоской вспоминал распрекрасное житье на «Утренней птахе». Теперь уже по ней он скучал, а не по воле. Казалось счастьем получить пинка от Орла, или сызнова услышать хриплый голос Ворона.

Ко всему прочему, он с каждым днем всё больше страдал без Покровительницы. Иногда он не мог заснуть, хотя днем терял сознание от усталости. Сердце тяжело колотилось, перед глазами плавали разноцветные круги, звуки то и дело приглушались, становились далекими, непонятными. Тогда в памяти воскресал шепот Покровительницы, её тонкий аромат, её легкие прикосновения. И тело вздрагивало от воображаемых укусов.

Иногда он стонал по ночам, и тогда его будили тычками и пинками, грязно вышучивали. Зяблик делал все, что мог — терпел, лаская тайком рукоятку ножа. Одно движение, и все закончится. От этой мысли становилось легче.

Вспоминая Нырка, единственного своего друга, Зяблик трясся от непонятной злобы. «Тебя бы сюда! — думал он. — Посмотрел бы я, как ты тут Солнцу бы помолился!». Но понимал, что Нырок — молился бы. Может, он бы давно погиб здесь, но испустил бы дух, глядя на восток. И за это Зяблик ненавидел его ещё сильнее.

И вот, однажды, что-то изменилось. Открылась крышка люка, и голос старпома — какой-то странный, растерянный — повелел:

— На выход! Все.

Их даже не обозвали мразями…

И вот все заключенные выстроились на палубе. Зяблик впервые увидел тех, с кем делил трюм уже, казалось, целую вечность. Бледные, неживые лица, странно блестящие глаза щурятся на непривычное Солнце. Все сразу притихли. Смирно стояли, обнимая себя руками, трясясь от легкого ветерка, танцующего над морем.

— Ну и чё? Где эти ваши вампиры? Куда бить-то? — дрожащим голосом, пытаясь храбриться, крикнул тот самый худощавый парень, что в первый день мочился на постель Зяблика.

— Здесь, — ответил ему спокойный голос.

Из-за спин понурой команды с капитаном во главе вышел тот самый парень, с Солнцем в глазах. Зяблик вспомнил его и задрожал пуще прежнего. Взгляд парня нашел его, выделил из толпы и побежал дальше.

— Меня зовут Левмир, и я поживу немного на вашем корабле.

— О, не сто́ит, господин, — ворчал капитан, бросая на затылок Левмира такие взгляды, что казалось, убил бы его при первой возможности. — У нас тут не так чтоб уютно.

Левмир будто не услышал его слов. Он продолжал смотреть на заключенных.

— Как часто вы поднимаетесь сюда?

Молчали, косясь на капитана и старпома, корчащих зверские рожи.

— Никак, — усмехнулся самый смелый — всё тот же худощавый парень. — Вообще нечасто, начальник. Дел у нас по горло, не до прогулок.

— Вы тренируетесь?

— Конечно! — фыркнул худощавый. — Я так каждый, два раза левой рукой, два раза правой.

Заключенные робко заржали, но смех тут же стих, потому что на лице Левмира не появилось ни улыбки, ни смущения. Он смотрел будто из другого мира, и его никак не могла задеть хоть вся вместе взятая грязь мира этого.

Поначалу казалось, ничем это всё не закончится. Их отпустили обратно, но крышку люка не закрыли. Через неё вниз проникал свет, и в трюме царила тишина, нарушаемая лишь редкими шепотками, да озадаченным лошадиным ржанием. Где-то через час вниз полетели ведра. Три, четыре, пять, десять…

— Уборка! — рявкнул злой голос старпома. — Час на всё! Потом проверю!

Взяв ведра, десять заключенных гуськом потянулись наверх, ожидая окрика, побоев… Но нет, их всех выпустили наружу, позволили зачерпнуть воды и вернуться.

— За час не уложитесь — приду с плетью! — орал старпом.

За уборку взялись всем скопом. Работали быстро, на совесть, даже на разговоры не отвлекались. И через час Зяблику показалось, что в трюме впервые стало возможно дышать.

Чудеса на этом не закончились. Старпом действительно спустился и, морщась, осмотрел помещения. Нашел лошадей в преотвратном состоянии и долго сквозь зубы ругался не пойми на кого. Потом приказал подниматься на обед. Подниматься!

На верхней палубе всем раздали деревянные миски и ложки. Красный от ярости старпом прошёелся и плюхнул каждому по половнику похлебки, да такой, что её можно было есть. Зяблик с удивлением обнаружил в тарелке мясо. Правда, на вкус оно было странноватое. Акулье, что ли?..

Заключенные со второй и третьей палуб тоже выглядели удивленными. Команда ходила как в воду опущенная. А чудеса продолжались.

Когда перевалило за полдень (до тех пор заключенным разрешили бродить, где вздумается), Левмир скомандовал построение на корме.

— Кто из вас служил в солдатах? — спросил он, оглядывая нестройные ряды оборванцев.

Трое человек выступили вперед. Зяблик ни одного из них не знал, все они были с верхних палуб.

— С сегодняшнего дня вы будете отвечать за подготовку бойцов. Они должны быть здоровыми и сильными, они должны быть в состоянии драться. Это — армия Востока.

Трое вышедших заикнулись было что-то возразить, но Левмир отвернулся, давая понять, что разговоры ему не интересны. Новоявленные командиры повернулись к подопечным.

— Так! — гаркнул один из них. — На первый-второй-третий — рассчитайся!

Их поделили на три смешанные группы и повелели запомнить номер. После чего каждый из «командиров» взял себе по группе и выбрал время, чтобы не толкаться всем одновременно. Группе Зяблика достался низкорослый командир с бледным печальным лицом и — вечерние часы. Тело быстро вспомнило привычные нагрузки, и в душе поселилась радость.

Заключенные, к которым вдруг начали относиться как к людям, поначалу дичились, но пару дней спустя привыкли. Распрямились плечи, разогнулись спины. Люди перестали дрожать на ветру. Еды стало больше, и она стала вкуснее (говорили, что корабельного кока разжаловали, заменив самым тупым матросом, который готовил лучше, но наверняка не знал никто), трюмы мыли ежедневно, а в свободное время разрешалось гулять по палубе.

«Надо же, — услышал как-то, засыпая, Зяблик. — Вампир учит людей вести себя по-человечески».

Перемены, однако, пришлись по вкусу не всем. Матросы скорее обрадовались, когда у них с души упал груз. А вот капитан и старпом мрачнели с каждым днём всё больше. Потому что Левмир совал нос повсюду. Он менял график дежурств, обнаружив, что самые тяжелые смены достаются самым третируемым матросам; он вытаскивал на свет тщательно спрятанные запасы круп и солонины; он заставлял ловить рыбу.

На пятый день душенька капитана не выдержала. Средь бела дня, когда Зяблик привычно уже сидел у борта, стараясь казаться незаметным, на палубе появилась ошалевшая лошадь, которая на каждом шагу издавала изумленное ржание. На спине у неё восседал, шатаясь во все стороны, мертвецки пьяный капитан. В одной руке он держал бутылку темно-зеленого стекла, в другой — саблю.

— Пирррраты! — орал он. — Это мой, сука, корабль, и никому не будет позволено здесь, пока я — тут!

Тут он неосторожно махнул саблей, попал по лошади. Порезать не порезал — сабля была тупая — но напугал. Лошадь взвилась на дыбы, и капитан грохнулся на палубу. Захрапел он, кажется, ещё в полете.

Левмир, перед которым всё это происходило, с интересом досмотрел представление. Потом тихо засмеялся и, приласкав лошадь, потрепав её по шее, повел обратно в трюм. Как капитан в таком состоянии умудрился справиться с подвесом и вывести лошадь по крутой лестнице, не знал никто. Даже сам капитан, проспавшись, не смог ничего по этому поводу сказать. Собственно, он и вовсе не вспомнил своей отчаянной битвы с пиратами.

После этого случая капитан, уронивший свой авторитет, старался заключенным, да и матросне, на глаза не попадаться, и руководил большей частью старпом. Пьяный капитан на перепуганной лошади ознаменовал собой окончательный перелом в жизни «Летящего к Солнцу». Дикие звери начали превращаться в людей. Появилось такое понятие, как «дружба». Вспомнили такое слово, как «гордость». Убийства прекратились, драки сошли на нет. Да и некогда было заниматься ерундой — на тренировках выматывались так, что лишняя минутка без движения была ценностью, с которой только дурак согласился бы расстаться.

Одно осталось неизменным: Зяблика не любили. Нет, ему больше не мочились на «постель», его не били, не оттирали от ведра с едой (у него, как и у всех, была теперь деревянная миска и ложка). Но — сторонились, поглядывали косо, не разговаривали и старались рядом не стоять. Очередным испытанием для Зяблика стало одиночество.

Одиночество и подтолкнуло его однажды утром, после завтрака, к Левмиру.

Человек с Солнцем в Глазах сидел на носу корабля, будто одна из тех деревянных фигур, что крепили туда не то для красоты, не то для устрашения врагов. Зяблик, опасливо косясь, прошмыгнул мимо рулевого, который благополучно дремал, держась за штурвал.

— Ну, здравствуй, Зяблик, — сказал Левмир, бросив на него равнодушный взгляд через плечо. — Чего-то хотел?

Зяблик с трудом сглотнул комок.

— Я… Да я просто хотел… Ну, узнать. Может, надо чего? Я бы сразу…

— А что ты можешь?

Вопрос был задан просто, без подвоха, но Зяблик немедленно опустил голову. Не мог он практически ничего. Но вдруг что-то внутри него раскрылось, и, едва ли не задохнувшись от собственной наглости, Зяблик сказал:

— Разбавить одиночество.

Левмир засмеялся — так же тихо и по-доброму, как над пьяным капитаном.

— Одиночество меня не тревожит, Зяблик. Когда рядом нет того, кто нужен, одиночество лучше, чем сотня «друзей».

Зяблика затрясло. Он, выросший на Востоке, слышавший о вампирах только из уст сказочников и безумных старух, не знал толком, что с ним происходит. Не знал, что яд вампира, попав в кровь, выходит оттуда далеко не сразу. И пока он там, сердце будет стремиться к вампирам. Поэтому Зяблик, лишившись Покровительницы, подошел к Левмиру, не понимая, на что надеется. Поэтому когда-то давно мальчишка Санат, расправившись с Эмкири, убежал прислуживать в дом герцога Освика. И, возможно, поэтому Арека подружилась с убийцей своих родителей, герцогиней Атсамой. Но Зяблик не знал ничего этого и просто дрожал, глядя на затылок Левмира, будто голодный пёс, ожидающий подачки. А правая рука сжимала под одеждой рукоять ножа. Если подачки не будет, он кинется на Левмира и вонзит в него нож.

— Я так не могу, — всхлипнул Зяблик. — Меня все ненавидят! Я… Меня вообще здесь не должно было быть, я не крал ту дурацкую статую!

— Статую? — Левмир с любопытством повернулся к Зяблика. — Ты о чём?

И Зяблик, к которому впервые за неделю обратились с простым вопросом, выложил всё. Левмир слушал внимательно, потом улыбнулся и перевел взгляд вперед, туда, куда стремился флот Востока.

— Понимаю. Меня здесь тоже не должно было быть. Я должен был умереть не меньше восьми раз.

— Тебе-то повезло, — с подвыванием сказал Зяблик. — А я… У меня была Покровительница, а ты даже её отобрал!

Пальцы потянули нож. Левмир не оборачивался. Он держал перед собой ладони и смотрел в них, будто видел что-то такое, что человеческому глазу не показывалось.

— То, что дается задаром, не делает тебя счастливым, Зяблик, — тихо сказал он.

Слёзы брызнули из глаз. Надо же! Этот мальчишка с золотыми глазами, этот могущественный вампир в княжеских одеждах рассказывает ему о том, что достается даром!

— А у меня никогда не было ничего другого! — прошептал Зяблик, вытащив нож полностью. — И никогда не будет.

Он уже сделал шаг, уже начал поднимать руку с ножом, когда в ладонях Левмира что-то ослепительно сверкнуло и раздался тихий щебет. Зяблик замер, подняв нож на уровень груди. Рот приоткрылся, глаза только что не вываливались из орбит.

В руках Левмира, нахохлившись, сидела маленькая серая птичка и пищала.

— Понимаю, — прошептал Левмир. — У меня тоже ничего нет. И не было. И не будет. А то, что было, я собственными руками утопил в грязи.

Он взмахнул руками, и птичка полетела, обгоняя корабли, на Запад. Мгновения не прошло, а она уже превратилась в крохотную точку, после чего вовсе исчезла.

— Долети, — несся ей вслед шепот. — Об одном прошу — долети!

Зяблик не успел спрятать нож. Так и стоял с ним, побледнев от ужаса, когда Левмир повернулся. Но Левмир лишь смерил Зяблика равнодушным взглядом и прошел мимо.

— Если жизнь действительно невыносима — попробуй умереть, — бросил он через плечо. — А если боишься, значит, за что-то держишься. Найди это. И не отпускай.

Шаги Левмира стихли, и Зяблик встрепенулся. Запрятал подальше нож. Потом — всё той же незаметной тенью проскользнул мимо дремлющего рулевого и растворился в море смертников, унося с собой воспоминание о маленькой птичке, вылетевшей из рук Левмира.

3

Закатилось алое солнце, на небо выкатилась луна со свитой из звёзд, и море причудливо зарябило в их свете. Княжна Айри неслышно прошла по корме, где ещё недавно предавались тренировкам заключенные «Утренней птахи», и остановилась, опершись на борт. Глаза её смотрели на восток. Там, на небольшом расстоянии, тащился следом «Летящий к солнцу». Корабль, на котором жил Левмир.

Сердце ныло круглыми сутками и, даже не будь нелепого запрета Эмариса, Айри не стала бы его останавливать — не хотелось. Шестнадцать лет она была человеком, а вампиром — всего пару месяцев. И сейчас, когда так манила возможность заглушить чувства, остановив ток крови, Айри чувствовала, что это было бы обманом.

А ещё болела рана. То и дело Айри, оставшись наедине, ощупывала безобразный рубец. Он уменьшался, ещё несколько дней — и без следа исчезнет, а вскоре пройдет и боль. И сердце будет ныть в одиночестве…

Раздались тихие, крадущиеся шаги. Айри повернулась. Луна как раз укрылась за тучей — должно быть, ночной гость как раз ждал этого момента — и ничего не было бы видно человеку. Сама же Айри видела прекрасно. Различив мужскую фигуру, она содрогнулась. Наплевав на всё, решила, что это Левмир. Подойдёт, обнимет, извинится, объяснит всё, и всё вернется. Они опять будут друзьями, сестрой и братом, как условились.

Мужчина согнулся под тяжестью ноши. Он тащил на плече внушительных размеров мешок, несмотря на который, ступал мягко и, для человеческого слуха, почти беззвучно. Остановился у борта, в трёх шагах от Айри. Аккуратно положил на палубу мешок, растянул горловину…

И тут тучу унес ветер. Руки мужчины замерли, как и он сам. Медленно поднял голову, окинул взглядом единственного глаза ссутуленную фигурку, неподвижно стоявшую рядом.

— Княжна Айри! — Мужчина поклонился.

— Здравствуй, Ворон, — вздохнула Айри. — Прости, если помешала. Ты не ждал тут никого увидеть.

— Ну что вы, госпожа… — Ворон в смущении почесал бороду. — Как вы можете помешать? Это ведь целиком ваши владения. Я тут — птица залётная.

Он стоял в глубоком раздумье и теребил край мешка.

— А я тут — курица безмозглая, — зло сказала Айри. — С подрезанными крыльями.

Осознала вдруг, как же сильно хотелось выговориться кому-то, но некому было. Даже Эмарис её покинул, едва зашив рану. Да, конечно, вампиры — одиноки. Они сами решают свои проблемы. Но Айри-то была человеком…

— Расскажите мне, что вас тревожит, госпожа, — добродушно предложил Ворон. — На сердце полегчает.

И Айри начала рассказывать. Плюнув на все приличия, забыв о смущении, и о том, кто перед ней. Путанно начав с воздушного шара, то и дело сбиваясь на историю людей и вампиров, расписывая красоту королевы — а значит, и принцессы — Ирабиль. Говорила и говорила, подбираясь постепенно к тому поединку, после которого оказалась здесь.

Ворон кивал, издавая порой звуки, которые означали заинтересованность: «ага», «хм…», «вот оно как», «ну ничего ж себе». Руки же его тем временем ныряли в мешок, доставали свертки и бросали за борт. С негромкими всплесками море принимало ещё одну тайну.

— И теперь, — заканчивала Айри рассказ, — я не понимаю: за что он меня ненавидит? Нет, я привыкла. Я всегда была одна. Я и сейчас вспомню. Но как я смогу отвернуться от своей судьбы?! Мне предначертано идти туда, куда и он. Я думала, пойду с ним, как соратница, а выходит, придется тащиться сзади, как… Не знаю…

Ворон, кряхтя, вытащил самый большой сверток из мешка, бросил в воду. Потом понюхал мешок, скривился, но выбрасывать не стал — аккуратно сложил. Тут только заметил, что княжна молчит и, более того, плачет, опустив голову. Похоже, от него требовалось что-то сказать…

— Ну, госпожа моя, вот что я тут скажу, — начал он. — Если б я к бабе шёл, а за мной бы другая увязалась — я б её тоже, думаю, пырнул. Ну, если б слов не поняла и кулака не испугалась.

Айри с удивлением посмотрела на Ворона. Не так она представляла себе «утешение». Ворон же, ободрённый вниманием, продолжил:

— Баба — что? Баба — существо неразумное, к рассуждению неспособное. А две бабы — это как кошка с собакой. Вцепятся друг в дружку, потому как природа у них такая. И если я, допустим, перебрал и зашел случайно не к той бабе — это дело обычное, чего уж там. Оно, как говорится, «Доброе утро, меня зовут Ворон, приятно было познакомиться» — и до свидания. Смекаете, госпожа? Моё дело, сам решу, куда меня сердце зовет. Чего пониже сердца — оно-то всё зовет туда, куда глаза смотрят. А сердце — оно знает, куда надо. И вот когда я туда иду, нечего за мной увязываться всякой шалаве, которую я вчера, в канаве заблёванной…

— Ты с ума сошел? — закричала Айри. — Я — княжна!

Ворон, кажется, сообразив, что и вправду увлекся, замолчал. Хмыкнул, поскреб ногтями бороду.

— Это простите, — сказал он. — Личное. Детство вспомнил.

Айри чувствовала, что на смену тоске пришла злость. Чувство это было привычным и вполне её устраивало.

— Что бы там ни было между нами, — говорила она, сжимая перила борта до боли в пальцах, — теперь всё не то. Во мне его кровь, я не помешаю, я ведь просто хочу исполнить судьбу! А судьба моя — где-то там. Зачем-то я нужна на этом вампирском Западе.

— Прошлое-то никуда не девается, — возразил Ворон. — Вам вот кажется, вы — вот такая. Стоите тут, маленькая, тоненькая, слёзки под луной проливаете. А загляните внутрь — там у вас бездны целые, там одной памяти столько, что за год не переберёшь, и всё это — вы. А для стороннего человека? Для него — своя память, и хоть он вас сестрой признал, а голова-то другое помнит. Это одно. А второе — вы ж и сами всё понимали сразу, потому и прятались у нас тут.

Айри опустила голову. Ворон был прав. У неё было много причин скрываться, но главной, той, в которой себе не признавалась, была именно эта.

— Я ж тому сопляку когда про нашу «Покровительницу» рассказывал, по глазам смекнул — угадал он там кого-то. Да, видать, неправильно угадал. Не вас он ждал, госпожа моя, потому расстроился. Это как если бы я, к примеру, шёл к человеку за деньгами, а тот мне вместо монет — бутылку вина и бабу голую. Оно, конечно, хорошо, да только я, мил человек, денег жду, потому как договорённость у нас была, и ты от меня не отбрешешься, а будешь орать, я тебе глотку-то…

— Спасибо! — оборвала Айри вновь увлекшегося Ворона, который, возможно, тоже впервые в жизни с кем-то так откровенно говорил. — Я поняла. Поняла, что в твоем мире женщины подобны животным. Ну или так ты к ним относишься.

Ворон, с устрашающей улыбкой, развел руками:

— Тут, госпожа, не от мира зависит. Просто вот такие мы, мужики, дураки. Всегда у нас баба виновата. Либо не та, либо не там, либо не то. А ежели вы по-другому хотите, так не будьте бабой. Пусть он в вас другое увидит. Но таких сказок я, признаюсь, ещё не слыхал…

И, хотя лицо Айри сохраняло ещё злое выражение, сердце её успокоилось. Получилось глубоко вдохнуть полной грудью, и даже шрам не напомнил о себе. Пусть по-дурацки, но Ворон, кажется, был прав. Предстояло создать новую себя. Как всегда — из пепла прежней.

— Спасибо тебе, — сказала Айри и протянула руку Ворону.

Тот с недоумением посмотрел на тонкую гладкую ладошку. Айри не одумалась, не отдернула ее. Тогда Ворон осторожно пожал её своей едва ли не чёрной, грубой, покрытой порезами лапой.

— Кстати! — прищурилась Айри. — Кого ты тут выбрасывал? Что, думаешь, я не вижу ничего?

Ворон досадливо откашлялся, отняв руку, но тут же улыбнулся с хитрецой.

— А на этот счет, госпожа, загадка есть. Вот, попробуйте:

С ним я спорить не хочу,

Ему горы по плечу!

Два могучих есть крыла

У царя всех птиц…

Айри расхохоталась, а миг спустя к ней присоединился Ворон. Вышедший с обходом капитан замер, увидев стоящих рядом и заливающихся смехом княжну и матёрого убийцу. Хотел было вмешаться, но вспомнил, что Айри — вампир, и остановился. Покачал головой, махнул рукой и пошел себе дальше.

XIV

Руины

1

Если не считать Аммита (который был всё-таки вампиром) и Левмира (который появился значительно позже), то единственным человеком, которому безоговорочно доверяла принцесса Ирабиль, была служанка по имени Акра. Эта женщина вкралась в самые первые воспоминания, она всегда была где-то рядом. Если Аммит и остальные учили принцессу быть вампиром, то Акра — как теперь понимала Ирабиль — учила её быть человеком.

И вот, оказалось, что Акра — … Кто? Этого принцесса не знала. Но если раньше она могла позволить себе задирать нос перед Акрой, то сегодня ощутила странное. Что Акра — взрослая и сильная, а она — маленькая и ничтожная песчинка.

Если бы в тот момент, когда с лица старушки упал морок, в домике оказалась Арека, она бы лишилась чувств. До сих пор она помнила, как прозвучали из окна эти страшные слова, произнесенные грубым мужским голосом: «Она умерла. Просто, как все». А потом, придя в себя, Арека долго, стоя на коленях, просила бы прощения за все те глупые, гордые слова, которые говорила, опьянённая ядом Эрлота. Сбивалась бы и запиналась, боясь, что времени опять окажется слишком мало, что смерть опять подведет черту…

Но Ареки не было в домике, и она так никогда и не узнала, что служанка непостижимым образом жива. Для нее Акра умерла тогда, когда и должна была, заронив в душу нужные семена. Ушла, уверенная, что всё будет сделано правильно и без её участия.

А принцессе Ирабиль не в чём было каяться. Она никогда не обижала Акру, не говорила ей резких слов. Разве что в далеком детстве, в порыве чувств, но этого не сохранила ни её память, ни, верно, память Акры. Кто помнит лепет несмышлёных детей? И что в нём смысла?

Поэтому Ирабиль, лежа без сна в постели на втором этаже одноэтажной хижины, не терзалась угрызениями совести. Нет, у нее тоже были мрачные чудовища, пожирающие душу, но звали их иначе. Это была грусть, тоска по себе прежней. Злость на себя, лишенную сил и бесполезную. И — страх. Не перед Эрлотом — что он мог, кроме как убить? — а перед собой. Перед теми нежными ростками, что поднимались в глубине её души, и которым она пока не отваживалась дать названия. Надеялась, что они погибнут раньше, чем созреют, что палящее Солнце Востока испепелит их, потому что Алая Река их только питала.

Но и не об этих ростках сейчас думала Ирабиль. Она, с детства владевшая искусством забывать обо всём, кроме того, чем увлечена — искусством, за которое дорого бы заплатили многие взрослые, — вертела в руках маленький металлический ключик, который тайком сунула ей в руку служанка. И думала о дверце внизу. Единственной, которая была заперта в доме.

До сегодняшней ночи, несмотря на то, что дом рос и открывал перед ними всё новые пространства, трое путников не покидали единственного помещения, которое казалось им настоящим и безопасным. Но после того как пришла старушка, страх куда-то делся. И принцесса сумела убедить половину своих защитников расположиться с бо́льшими удобствами.

На втором этаже дома обнаружились просторные спальни. Войдя в одну из таких, Ирабиль едва сдержала возглас: «Я дома!». И вправду, это была настоящая дворцовая опочивальня. Принцесса прыгнула на кровать, размером с памятную землянку Ратканона, и тихонько запищала от восторга. Ничего более мягкого, тёплого и уютного ей не попадалось це́лую вечность. Даже кровати в гостинице Варготоса, тоже неплохие, не шли ни в какое сравнение с этим чудом.

Кастилос занял спальню дальше по коридору. А вот Роткир наотрез отказался. «Вы как хотите, — сказал он, стругая ножом деревяшку, — а я лучше тут перекантуюсь. И мне привычнее, и за входом присмотрю. А то сегодня — старушка, завтра — дедулька, послезавтра — хрен о двух головах. Проходной двор, мать его».

Ключик блестел в лунном свете, падающем в окно. Ирабиль гладила пальцами гладкую поверхность и думала. Думала, спит ли уже Кастилос, или сидит у окна, с грустью вглядываясь в ночь. Наконец, любопытство пересилило. Ирабиль отбросила одеяло и беззвучно опустила босые ноги на тёплый ковёр. Акра никогда не причиняла ей зла, так зачем бы начинать? Если она дала ключик, значит, за дверью ждет что-то важное, что-то, быть может, просто необходимое!

Ирабиль старалась унять свою фантазию, которая рисовала ей то сверкающий меч, от одного вида которого превратится в прах Эрлот и всё его воинство, то Левмира, то отца с матерью. Домик был волшебным, и от него можно было ожидать любых чудес.

Ирабиль наскоро оделась и одним пальцем осторожно толкнула дверь. Коридор встретил темнотой и тишиной. На цыпочках принцесса двинулась по нему, умоляя доски не скрипеть. Доски, похоже, были сегодня к ней благосклонны. Куда благосклоннее, чем оказалась в свое время Река.

Ступеньки лестницы тоже молчали, хотя днём, помнится, так и пели на разные голоса, стоило шагнуть. Ночь диктовала свои условия, и в домике было тихо. Наконец, закрыв дверь на лестницу, Ирабиль перевела дыхание. Теперь Кастилос уж точно не услышит, а услышит — подумает на Роткира. Роткир же спал, его спокойное дыхание Ирабиль слышала. Прищурившись, рассмотрела его самого — вот он, на том же лежаке, полностью одетый, на груди сжатая в кулак рука с ножом.

Принцессу передёрнуло. Роткир ей нравился, но иногда, застав его в миг, когда он о ней не думал, она понимала, что Роткир — один из самых опасных людей, что ей встречались. Он был опасным задолго до того, как осознал себя вампиром. Убивал и грабил, не прикрываясь никакими высокопарными словами: чтобы жить, и только.

Ирабиль показала спящему Роткиру две ладошки — мол, успокойся, всё нормально, спи дальше — и повернулась к стене. Шаг, другой — половицы всё ещё на её стороне — и вот она, дверь из плотно пригнанных друг к другу досочек. Крохотный врезной замок, и не скажешь, что такой сильный — потряси за ручку, дверь и не шелохнется.

С шумом переведя дыхание, Ирабиль потянулась к скважине ключом…

— Ага, — раздалось сзади, над самым ухом.

Ирабиль визжала не меньше минуты, пока сообразила, что визжит в ладонь Роткира, почти беззвучно.

— Не оглохла? — заботливо поинтересовался он, убрав руку. — Чего орать-то так? Знаю, что страшный, потому сзади и подкрался.

Слова его и вправду слышались приглушенными. Ирабиль помотала головой, надеясь так вернуть слух. Толкнула Роткира в грудь, закричала на него шепотом.

— Тс! — шикнул тот. — Орёшь, как на пожаре. Давай уже, открывай!

Ирабиль осеклась, искоса посмотрела на Роткира. Почему-то думала, что он станет её отговаривать, предупреждать о возможной опасности. Хм… Видимо, с Кастилосом перепутала. Что ж…

Шепнув Роткиру, что он дурак (Роткир кивнул, безоговорочно принимая условия), Ирабиль вставила ключ в замочную скважину. Сердце постепенно успокаивалось. Роткир своим появлением перевёл её нарастающий страх в сиюминутный испуг, а кроме того, стоя плечом к плечу с не самым слабым вампиром, бояться было как-то глупо.

Замок щёлкнул мягко, Ирабиль едва расслышала звук, только почувствовала пальцами, как где-то внутри что-то сместилось, и дверь как будто «расслабилась». Вынув ключи, принцесса потянула на себя ручку. Петли провернулись так, будто их смазывали ежедневно. А за дверью обнаружилась темнота.

— Щас! — шепнул Роткир, и лишь по движению воздуха принцесса поняла, что он отошёл. Вернулся с тлеющей щепкой в руке и двинулся вдоль стены. Оказалось, на стенах в изобилии висят канделябры со свечами, и Роткир одну за другой поджигал их все. Ирабиль же стояла на пороге, пытаясь понять, что видит.

Было непросто, потому что ничего подобного ей в жизни встречать не приходилось. Комната была необычной формы — полностью круглая — и Роткир уже несколько раз задумчиво хмыкнул, присматриваясь к стенам. Стены были сложены из досок. Доски изгибались, подчиняясь воле неведомого строителя, будто и не деревянные были.

Но стены — это лишь стены. Самое странное было в самой комнате. По мере того как загорались свечи, высокие и плоские предметы, стоящие на полу без всякого видимого порядка, раскрывали свою природу. Зеркала. Комната полнилась зеркалами. Без рам, без подпорок — простые прямоугольные зеркала стояли, развернутые под разными углами, смотрели друг на друга, в центр комнаты, на стены… Но только к выходу не было обращено ни одно.

— И… Что это? — Ирабиль решилась обнаружить своё невежество.

Роткир как раз закончил обходить комнату и остановился рядом с ней. Пожал плечами:

— Может, гадальня какая?

Ирабиль не знала, что такое «гадальня». Вспомнила лишь страшную гадалку, что держала её за руку в Варготосе перед смертью, и содрогнулась. Здесь, однако, не было никого живого, а зеркал принцесса бояться не привыкла. Подошла к ближайшему и замерла в изумлении.

Роткир тенью двинулся за ней, и, если бы принцесса не была так увлечена зрелищем, заметила бы, что он сунул щепку в рот, чтобы потушить. Зашипела слюна, и огонёк погас. Роткир остановился за спиной принцессы, помахивая обугленной лучинкой.

— Вот это да! — Опять его спокойный голос помог принцессе сохранить рассудок, не взорваться криками. — Надо остальные посмотреть, может, где какую купальню найдём.

Но он замолчал и никуда не пошёл, заметив, что на ресницах Ирабиль дрожат слезинки. Дрожала и её рука, когда она коснулась холодной поверхности зеркала.

— Знаешь этих детишек? — предположил Роткир.

Ирабиль сделала невнятное движение головой. Знала ли? Да, знала. Одну из них, Унтиди. Но знала её совсем малюткой, а теперь видела такую же девочку, которой привыкла воспринимать себя, разве что чуть помладше. Вторая, старшая девочка, была ей незнакома, но Унтиди с ней явно дружила. Не узнала Ирабиль и мальчишку, который был с ними и деловито помахивал ключами. Но не из-за Унтиди перехватило дыхание и расплылось всё перед глазами.

— Это моя спальня, — прошептала Ирабиль.

— Да ну? Вот та самая, о которой говорили? — тут же сообразил Роткир и едва ли носом не воткнулся в зеркало. — Чего-то маловато золота. Что ты за принцесса такая?

— Такая вот… дурацкая принцесса, — отозвалась Ирабиль ещё тише.

Она не смогла бы никому объяснить, почему эта комната заставила сердце так болезненно сжаться. Вроде давно отринула старую жизнь, столько пережила, сколько не каждому вампиру на долю выпадет. Но вот — увидела пыльную детскую комнату и не смогла удержать слёз. Кровать — не просто «какая-то», а та самая, её кровать. Её столик, её ковер, её куклы, её бюро с ящичками, в которых теперь роется Унтиди. Вот она вытащила расческу и, прыгая от восторга, бросилась ко второй девочке. Что-то показала ей, потом — обняла.

Одновременно Ирабиль почувствовала руку Роткира у себя на плече и не нашла сил отстраниться. Напротив, прижалась.

— Ты не переживай, — ласково шепнул Роткир. — Если там — вши, или гниды, так это ж ерунда. Ну, с кем не бывает. Вылечим! Вычесать такую гриву, конечно, не выйдет, ну так острижём до лысины. Обрастёшь, какие твои годы!

До встречи с Роткиром Ирабиль и не представляла, что можно настолько искренне и от души одновременно плакать и смеяться. Казалось бы, говорил он постоянно глупости и пошлости, но делал это, в отличие от многих других, с полным сознанием. Будто признавался открыто: да, я — вот такой, это не оговорка.

И сама принцесса вела себя с ним как-то глупо и пошло. Смеясь, оттолкнула, сказала: «Да ну тебя, дурак!». Только потом, задним числом, призадумалась: зачем оттолкнула, зная, что — не уйдёт? Надеясь, что не уйдёт.

Роткир далеко и не пошёл. Сохраняя всё такое же серьезное выражение лица, он двинулся меж зеркал, заглядывая в каждое. То молча проходил мимо, то задерживался, задумчиво хмыкая. Ирабиль заставила себя пойти за ним, оторвала взгляд от зеркала, показывающего спальню, из которой уже вышли дети. Что ж, если зеркало показывает правду, значит, Унтиди хотя бы жива. Значит, тогда их немощный отрядик дошагал аж до самого Кармаигса. Пока она, Левмир и Сардат погибали, стремясь к своей кровавой мечте, Унтиди пришла в самое логово Эрлота. Как она там теперь? Кто она? Зачем? Почему?..

— Сколько воды! — ахнула принцесса, замерев возле следующего зеркала.

Вверху было небо, а внизу — вода. Воды было так много, что она уходила до самого горизонта. Как будто вся снежная бесконечная равнина, устилающая путь от мира до Алой Реки, вдруг растаяла.

— Ты где там воду увидала, рыжая? — Роткир оказался рядом, бегло заглянул в зеркало. — Развалины одни, глаза промой.

Ирабиль моргнула. Теперь и вправду вода исчезла. Вместо неё — торчащие из земли штыри, обломки камней, досок, чья-то… рука. Над этим всем курится легкий дымок. У принцессы свело желудок, и она отошла в сторону. Но взгляд на следующее зеркало не принес облегчения. Ирабиль застонала, увидев то, что осталось спустя три года от поселка старателей. Пустырь. И скелеты, глядящие в небо пустыми глазницами.

— Где интересное? — тут же возник Роткир и, едва не оттолкнув Ирабиль, посмотрел в зеркало. — А… Ну-ну, знаю. Ливирро знатно матерился, когда узнал, что его золотодобытчиков попилили подчистую.

— Ничего подобного! — хриплым шёпотом произнесла Ирабиль. — Это они… Это мы там всех убили. Даже одного лорда.

— Может, и так. Да только артели-то по итогу нет. А Ливирро до звезды, кто герой, а кто покурить вышел, если дело не делается.

Они бродили по круглой комнате, то вместе, то разделяясь. Зеркала вели себя непредсказуемо. То показывали одно и то же обоим, то — каждому своё. Например, то огромное количество воды ещё дважды попалось принцессе, но Роткир видел в том же зеркале лишь отражения. А потом вода исчезала и появлялись руины. И, как бы ни хотелось принцессе обратного, со временем она стала узнавать эти руины.

— Сообразила? — буркнул Роткир. — Ладно, не заморачивайся, дело прошлое.

«Дело прошлое» — лучше про павший Варготос и не скажешь. Город, нелепый в своей кучности, многолюдный и — пусть лихорадочно, но живой, — более не существовал. Лишь груды камня, битое стекло, обгоревшие остовы и полчища воронья, пирующего чудом уцелевшим человеческим мясом.

— Тут вот гостиница ваша была, — вздохнул Роткир, остановившись перед очередным зеркалом.

— Которая из двух? — Ирабиль не могла понять, каким образом Роткир что-то распознает здесь. Казалось, развалины абсолютно одинаковые, во всех зеркалах. Наверное, надо было родиться и вырасти на улицах Варготоса, чтобы узнавать в нём каждый камень даже теперь.

— Вторая, нормальная которая! — фыркнул Роткир и ткнул пальцем в зеркало. — Не видишь, что ли, камня сколько? Тот-то клоповник деревянный был… Опа…

Палец, вместо того чтобы коснуться стекла, прошел насквозь. Роткир выдернул его обратно, и лицо его приняло заинтересованное выражение.

— Не больно? — вырвалось у принцессы первое, пришедшее на ум.

— Не, только странно. На-ка, понюхай.

Роткир сунул палец под нос принцессе, и та отпрянула. Палец пах гарью.

— Вот оно как бывает, значит, — пробормотал Роткир и коснулся поверхности зеркала всей пятерней. Рука так же беспрепятственно прошла насквозь.

— Мы можем зайти туда, — сказала Ирабиль.

— Мочь-то, допустим, можем. — Видно, такая мысль в голову Роткира уже приходила. — А вот как обратно? Думаешь, там так и будет зеркало стоять? Хорошо, коли так. А если нет? Я опять всеми этими лесами-полями тащиться не обрадуюсь.

«А вернуться-то просто, — прозвучал голос старушки не в памяти даже, а как будто она рядом стояла и нашёптывала. — Достаточно назад шагнуть».

— Я знаю, как вернуться, — твердо сказала принцесса. — Ты идёшь?

— Э, э, осади! Я, вообще-то, отвечаю за тебя, а там, может, опасность какая…

— Ну так защити меня, — улыбнулась принцесса и, качнувшись, лёгким движением скользнула сквозь стекло.

Успела услышать половину грубого слова, которое выкрикнул Роткир, а вторая его половина будто заглушилась пуховой подушкой. В ноздри ударил смрад сгоревшего города. Так, наверное, пахла сама смерть. Ирабиль стояла с закрытыми глазами и пока не решалась их открывать. Ей хватало запаха, от которого внутренности поднимались к горлу.

Но всё-таки… Всё-таки ей было нужно сюда. Крохотная надежда обрести частичку себя настоящей оправдывала любые тяготы и испытания. И принцесса училась дышать смертью, чтобы обрести жизнь.

2

Запах гари и смерти казался невыносимо удушающим только первые несколько секунд. Подул ветер, и принцесса вдохнула полной грудью. Обоняние привыкало к зловонию. Открылись глаза.

Взгляд терялся среди обнаженных костей города. Труп Варготоса раскинулся под ярко светящей луной, протянул к небу изувеченные, изломанные конечности. Где-то сохранилась каменная стена. Где-то торчал покосившийся фонарный столб. Может быть, с тем самым фонарем, который зажёг взглядом Кастилос, когда Ирабиль стояла у окна гостиницы и плакала, думая, что в мире не осталось больше света.

А землю покрывала истерзанная плоть города. Черные, обугленные камни местами расплавились от яростного пламени нападавших вампиров. Казалось, ничто не могло уцелеть в этом безумии. Но попадались взгляду и некоторые чудом сохранившиеся предметы. Рука, которую Ирабиль заметила ещё через зеркало. Левее и дальше — череп. Тоже чёрный, с проломленной макушкой, грустно таращивший пустые глазницы в темноту. Рукоятка меча с куском лезвия. Что представлял собой эфес — уже не разобрать, огонь превратил его в чёрную головёшку.

Развалины гостиницы — если, конечно, Роткир не ошибся, и это были именно они, — занимали внушительную площадь, но то, что хотелось отыскать принцессе, совершенно точно было здесь. Она чувствовала слабый, далекий зов, на который её кровь отзывалась. Пусть слабо, слишком по-человечески, но — отзывалась. Глубоко вдохнув, Ирабиль шагнула туда, откуда слышался этот едва различимый не то звук, не то образ, не то просто каким-то непостижимым образом текущее в воздухе чувство.

Шагнула — и вскрикнула. Нога ступила на острый обломок. Ирабиль отступила, потеряла равновесие и, взмахнув руками, принялась падать на спину. В глазах заранее потемнело. Страшно даже представить, на что придётся падать.

Но падать не пришлось — сильные знакомые руки подхватили ее.

— И она меня ещё дураком называет, — проворчал Роткир. — Надо было додуматься — в такой … босиком переться! На, бестолочь!

Перед принцессой шлёпнулись её сапоги.

— Спасибо! — вздохнула Ирабиль и поспешила обуться.

Теперь, когда ноги оказались защищены, она почувствовала себя более уверенно. Обернулась, посмотреть, как выглядит место, из которого они с Роткиром вышли. Оно выглядело… Никак. Те же развалины, зловеще обрисованные лунным сиянием. Роткир смотрел в том же направлении с унылым выражением лица.

— Ну, если побежим, то, может, успеем, пока Кастилос не проснется раз, эдак, в пятнадцатый. Только, чур, бежать попеременке будем. День ты бежишь — я сплю, а день я сплю, а ты — со всех ног.

На поясе Роткира Ирабиль разглядела ножны с мечом и вспомнила, зачем сюда пришла.

— Помоги мне.

Она двинулась к одной из многочисленных груд обломков, тщательно выбирая, куда ставить ногу. Сапоги были крепкими, удобными и — единственными.

— Помочь как? — поинтересовался Роткир, пробираясь следом. — Пинка дать, чтоб не лезла, куда ни попадя?

— Убери это всё! — Ирабиль взмахнула руками над кучей камней, из-под которой явственно долетал отзвук. Сама не поняла, как в её голос и жесты прокралась та, маленькая, избалованная принцесса, которой она была в прошлой жизни. Может, увиденная в зеркале спальня сдвинула что-то в голове?

Роткир покосился на неё, но о чём он подумал — этого Ирабиль не узнала. Может, расстроился, что она себя так повела. А может, подумал: «Дура, что ли, в мусоре копаться?». Однако ничего не сказал и, сопя, взялся за кусок, судя по всему, колонны. Отвалил в сторону, потянул на себя хорошо сохранившуюся половину стойки, за которой сидел человек в красном костюме, отмечающий постояльцев. А вот и пиджак…

Ирабиль замутило. Она отвернулась от человеческих останков, которые вытаскивал из-под завала Роткир.

В тот момент, когда её взгляд скользнул по видневшемуся вдалеке тёмному массиву леса, оттуда донёсся вой. Странный и страшный, будто безумный человек пытался притвориться волком. Ирабиль обернулась к Роткиру, в надежде, что тот мрачно и пошло пошутит, и окажется, что бояться нечего.

Но Роткир её расстроил. Он замер, держа двумя руками за шиворот смердящий труп.

— Собаки? — робко произнесла Ирабиль то, что должен был решительно произнести он. — Или волки?

— Или люди. — Тон Роткира был жесток и не допускал иллюзий.

Труп шлёпнулся на место, а меч Роткира покинул ножны.

— Рыжая, — процедил он сквозь зубы, — давай-ка выметаться отсюда, если знаешь, как. Если не знаешь — глазки ушками прикрой и сиди, молись — авось, поможет.

— Да кто это? — воскликнула принцесса и тут же об этом пожалела. Вой повторился, но стал ближе. Существо вышло из леса, и сделалось ясно, что оно идёт сюда, причём, очень быстро. Что оно — не волк и не собака. И что оно — не одно.

— Двое, не меньше, — определил Роткир. — Рыж… Ты чего, головой ударилась?!

Ирабиль, задержав дыхание, схватила труп под мышки, с отвращением чувствуя пальцами кашицеобразную массу, стараясь не думать о том, что это — человеческая плоть. Страшным усилием мертвеца получилось отвалить в сторону, при этом что-то в нём разорвалось с отвратительным треском. И принцесса не сдержалась. Постаралась лишь упасть на колени подальше от трупа.

— Извини, что волосы тебе не придерживаю, — процедил сквозь зубы Роткир, слушая, как принцессу выворачивает наизнанку. — Всё-таки романтики во мне мало содержится. Ты как закончишь — скажи, я повернусь. И свалим домой.

Последнюю фразу он произнёс с нажимом, будто заранее отвечая на сбивчивые возражения принцессы.

— Мне нужно… Найти… — пролепетала Ирабиль, подползая к нагромождению камней.

— Спятила? — рявкнул Роткир. — Нас порвут через минуту!

Руки принцессы дрожали до этого окрика, а тут вдруг обрели силу. Ирабиль сама удивлялась, глядя, как легко её тонкие пальцы выдергивают из завала закопченные каменья. Так же, как, должно быть, удивлялся когда-то Роткир, на пороге смертельной опасности обнаруживая в себе нечеловеческие силу и выносливость.

— И! — выкрикнул вдруг Роткир.

Ирабиль вздрогнула, услышав своё прозвище, которого никогда не открывала Роткиру. Так непривычно было слышать его из уст этого человека. Она вскинула голову. Роткир смотрел на нее.

— Это волколаки. Помнишь? Больше некому.

— Ты же говорил, они тут больше не водятся! — воскликнула Ирабиль. Картинку в книге она помнила лучше, чем хотелось. Омерзительное чудовище, покрытое шерстью, с не то волчьей, не то медвежьей мордой, с руками-лапами, волочащимися по земле…

— Я даже извинюсь на коленях, что такое сказал! Только позволь мне принести тебе эти извинения, пока ты ещё жива. Я так и не научился оплакивать мертвых.

— Разрешаю. — Принцесса вернулась к раскопкам. — Защищай меня, пока я не закончу.

За всю жизнь Ирабиль ни разу не слышала в свой адрес таких слов, какие произнёс в ответ Роткир. Наверное, стоило не просто обидеться, а раз и навсегда вычеркнуть из памяти и сердца человека, способного сказать такое девушке… Да хоть кому! И «девушке» очень этого хотелось. Но малютка И, вызванная из прошлого всё тем же Роткиром, прекрасно понимала, что он не хотел её обижать. Он лишь пытался привести её в чувства таким образом, потому что бить по щекам времени уже не было.

Волколаки взревели настолько близко, что от их голосов хотелось умереть. Раз и навсегда лишить себя возможности слышать такое.

Но, пока в глазах темнело, а сердце металось в груди, руки продолжали ворочать камни.

3

Слушая приближающийся рёв, Роткир мечтал все свои вампирские способности променять на возможность раздваиваться. Как было бы удобно! Один Роткир дерётся с двумя волколаками, а другой хватает эту рыжую пакость за волосы и ка-а-ак…

Домечтать Роткир не успел. Из-за куска каменной стены выскочили две тени. Двигались резко, дёргано, как будто непривычно им было ходить по земле, как будто сам воздух не понимал, что с ними делать, и то смыкался вокруг них плотной подушкой, то отступал вовсе, и твари делали быстрые движения, казавшиеся неуклюжими.

Однако неуклюжесть эта была обманчивой. Роткир не впервые сталкивался лицом к лицу с врагом, и привычки недооценивать у него не было. За неуклюжестью скрывалась сила, за нелепой резкостью — скорость. А то, что двигались твари необычно, означало лишь то, что драться придётся с непривычным соперником.

За спиной ворочались камни — Ирабиль упрямо разбирала руины гостиницы. Даже дохляк её не остановил. Чего ради, спрашивается, упёрлась? Нет, то, что её высочество — упёртая и себе на уме — это Роткир знал и раньше. Но тут прям любопытство взяло. Ради чего же она ставит под угрозу не только свою, но и его, Роткира, жизнь? Насколько он успел изучить Ирабиль, она скорее в полымя бы очертя голову кинулась, чем подвергла опасности того, кого считала другом. Случай с Кастилосом не в счёт — тогда у неё выбора не было, да и не от неё зависело. Так почему же — сейчас?

Роткир вдруг вспомнил плюшевого зайца, которого выиграл в тире и подарил ей. Наверняка же в гостинице и остался. Вот будет номер, если его вытащит!

Волколаков Роткир встретил дурацкой улыбкой. Однако пора было сражаться. Опять…

Остановилось сердце. Мгновенное неудобство, крохотный страх перед смертью и — готово. Перед монстрами стоял вампир, готовый к бою. И меч на крови графа Ливирро пришёл в движение.

Волколаки разделились. Их огромные косматые головы могли быть сколь угодно глупыми, но вот про «пожрать» соображали отлично. Поняли, что людей двое, и разделились. Один, размахивая руками, будто взбесившийся ветряк, налетел на Роткира, второй прыгнул в сторону, чтобы мгновение спустя огромными когтями разорвать пополам хрупкое тельце принцессы. Нет уж, — успел подумать Роткир, — больно красивое тельце, самому нравится.

Он крутанулся на месте. Клинок со звоном отбил когтистую лапу, и Роткир понял, что не прогадал. Рука чудовища была напряжена совершенно по-дурацки. Она как ветка, растущая из ствола дерева. Но волколак, каким бы большим и тяжёлым ни был, все-таки отличался от дерева. Для начала — он бежал. И от удара его понесло в сторону. Тяжело ухая, волколак промчался мимо. Миг-другой можно о нём не думать.

Роткир продолжал движение, заканчивал оборот. Вот увидел принцессу, которая отваливала очередной камень. Увидел, как широко раскрылись её глаза и замерли руки. Увидел волколака, занёсшего лапу над рыжим ужином. Эх, не успеть сталью-то, придётся силы тратить.

По лезвию, подчиняясь воле владельца, пробежал огонь. Роткир действовал по наитию, как и всю жизнь, только теперь наитие вело его гораздо дальше человеческих пределов. Он закончил движение чуть раньше, вывел клинок вверх, с небольшим усилием, как будто разрубил волколака пополам, а не просто вспорол воздух.

Но волколак остановился. Мускулистое туловище, так похожее на человеческое, если бы не шерсть, перечеркнула огненная полоса.

Роткир не терял времени. Уверенный в том, что после такого не выживают, он завертел мечом, пытаясь уязвить второго волколака. Это оказалось непросто. Тварь махала лапами, словно отбиваясь от полчища комаров. Лезвие со звоном отскакивало от когтей, раз даже почудились искры. Насколько же крепки кости этой твари? Если их не перерубишь даже…

Визг сзади подтвердил страшную догадку. Та, другая тварь не мертва. Соперник Роткира пошёл в атаку, не давая ни единого шанса оглянуться, оценить обстановку. А времени, судя по визгу, не осталось.

Роткир прыгнул. Сделал сальто назад, осознанно подставляя под удар ноги. Но — обошлось. Время в прыжке как будто замедлилось, и благодарить за это стоило остановившееся сердце. Роткир увидел опалённого, но живого волколака, воздевшего обе чудовищные лапы; успел заметить съёжившуюся на груде обломков девчонку (она все ещё пыталась что-то достать). И рубанул наудачу.

Удача в этот раз благоволила. Удар, нанесенный из чёрт знает какой позиции, кверху ногами, в движении, угодил в шею, и, кажется, лезвие нашло путь между двух позвонков.

Рука знает, когда удар хорош. Вот и сейчас Роткир удовлетворенно цокнул языком, почувствовав, как сталь рассекает хрящ. И волколак завизжал. Лапы метнулись к шее, но было уже поздно. Клинок исчез. Роткир приземлился на ноги, даже не покачнувшись. Увидел, как болтается голова монстра. Перерубленная шея больше не держала, но могучие мышцы ещё сопротивлялись.

Роткира передёрнуло, когда волколак схватился за голову. Он, верно, пытался исправить, починить поломанное, но со стороны казалось, будто тварь норовит оторвать себе голову окончательно.

Взревел второй. Похоже, человеческое начало в нём перевесило звериное, потому что он даже не взглянул на аппетитную рыжулю (а может, она ему шибко тощей показалась? Так ведь Роткир тоже не жирный, а эта хоть не кусается) и сразу бросился на защиту своего друга.

Беда была в том, что пробежать ему так и так предстояло через Ирабиль. А когти на нижних конечностях были ничуть не хуже, чем на верхних.

Роткир кинулся навстречу. Взмахом меча окончательно обезглавил полубезголового, прыгнул, толкнул ногами издыхающую тушу, приземлился на неё на корточки, прянул вперёд…

Поздно. Живой волколак уже в одном шаге от принцессы. Великая везуха будет, если просто покалечит, да и то — лучше б не везло. Навидался Роткир таких «везунчиков», что ни пожрать, ни оправиться сами не могут, зато — живые. Не знают потом, кого молить о смерти.

Но вдруг взметнулась рыжая копна волос. Ирабиль резко выпрямилась, и в руках у неё что-то сверкнуло. Быстро, без криков и паники, она повернулась к надвигающейся смерти и выбросила вперёд руки. Сабля вонзилась чудовищу куда-то в область сердца.

Только остановить такую махину девчонке было, конечно, не по силам. Волколак снёс её, как сухую травинку, и повалился сверху. Благо, у рыжей хватило сноровки пропустить рукоять справа от себя, упереть в землю.

Роткир уже не мог изменить траекторию собственного прыжка. Он кувыркнулся через волколака с торчащим из-под мохнатой лопатки алым изогнутым лезвием, приземлился и тут же бросился обратно — туда, откуда доносился истошный визг.

Схватить косматую башку (а во́лос-то на ней — человеческий…), оттянуть на себя, подвести меч под огромный кадык, резануть поглубже, до кости, чтоб наверняка уже…

Тварь затихла. Вторая грустила неподалеку, суча́ конечностями и подыхая. Роткир отвалил с принцессы тушу. Пришлось поднапрячься — саблю эта грозная воительница не выпускала. Так и лежала, сжав рукоятку, тяжело дыша и глядя в небо огроменными зелёными глазами.

Роткир многое хотел ей сказать. И не только сказать — кулак так и тянулся поучить уму-разуму. Но вой, донёсшийся с той же стороны, откуда пришли эти двое, заставил переменить планы. Роткир схватил принцессу за руки, рывком поставил на ноги.

— Всё нашла? — рявкнул он ей в лицо. — Или ещё где пуговичку от блузки поищем?!

Захотелось взвыть хором с волколаками, когда она опустила ошалевший взгляд к воротничку блузки.

— Колдуй давай, пошли домой!

Ирабиль очнулась, в глазах мелькнуло что-то осмысленное. Вырвалась, наклонилась, подняла ножны и спрятала в них окровавленную саблю. Её дрожащая ладонь нашла руку Роткира.

— На счёт «три», — еле слышно пролепетала она. — Шаг назад. Раз, два, три!

Роткир сделал шаг назад одновременно с ней, запоздало подумав о том, что сзади полным-полно всякого хлама, и можно споткнуться, упасть…

Но он не споткнулся. Не упал. После лунного света нестерпимо яркой показалась комната, освещённая свечами. Уставленная зеркалами комната…

Кто-то без слов, резко схватил Роткира за плечи, рванул в сторону. Это уж точно было зря. Нападать с голыми руками на человека, который только что двух волколаков прирезал — да это ж сущее безумие!

Роткир сделал сложный кульбит, вывернулся из хватки, перекатился и встал, пырнув на удачу мечом, как ножом. Меч неведомая сила тут же вырвала из рук — он звякнул об пол — и Роткир оказался лицом к лицу с разъярённым Кастилосом.

— А, это ты, — вырвалось у Роткира.

— Тебя сколько раз убить надо, крысёнок, чтоб в башке что-то сдвинулось? — прорычал Кастилос.

Роткир прикинул, как всё выглядит для Кастилоса, и согласился, что зрелище не очень. Подопечная принцесса пропадает среди ночи с каким-то висельником, потом появляются оба в кровище и дерьмище… Ну что тут скажешь?

Кто другой завопил бы: «Сама виновата!» — и был бы прав. Но улица — она всех по-разному учила. Роткиру, вот, такие учителя попались, которые говорили, что каждый сам в ответе за то, куда голову суёт, даже если то — петля. Мол, не решил бы в петлю — так и воровать бы не пошёл. А раз пошёл — значит, выбрал судьбу, живи с оглядкой, жди расплаты.

— Давай так, — вступил в переговоры Роткир. — Я за «крысёныша» промолчу, а ты, громко топая, спать пойдёшь. И вроде как все довольные, и убивать никого не на-а-а…

Роткир захрипел, когда пальцы Кастилоса сжали ему горло. Дышать-то не требовалось, сердце всё стояло. А вот договорить не дал — обидно. И держит-то, скотина, крепко. Тут либо брыкаться без толку, либо из захвата выходить, да в ответку, и уж лупить наверняка. А когда два вампира всерьёз сцепятся — известно, что бывает (тут Роткир вспомнил драку Кастилоса с Эрлотом).

Можно, конечно, и просто сдохнуть. Это, с какой-то стороны, даже справедливо будет. Но что Роткиру та справедливость, когда у него, окромя жизни, ничего не было, нет и не будет? А Та Сторона никуда не денется. Там дождутся.

С этой мыслью Роткир выпустил из рукава нож. Через миг он ударит Кастилоса в локтевой сгиб. Потом ногой в пах, или в живот, в челюсть коленом, ножом наотмашь… Тут бы с человеком всё и закончилось, но с вампиром будет сложнее. Придётся хватать меч и сразу поджигать…

— Отпусти его, Кас! — На том самом локтевом сгибе повисла принцесса. И пальцы Кастилоса разжались. — Мы ведь… Просто… Ну, гуляли.

Роткир отступил к стене и хрипло закашлялся, стараясь унять смех. Смех разбирал даже несмотря на остановившееся сердце.

— Гуляли? — переспросил Кастилос и рывком развернул принцессу к зеркалу. — Серьезно?!

— Ой, …! — крикнула рыжая, шарахнувшись от собственного отражения.

Было от чего. Волколака-то крайнего Роткир прям над ней зарезал, хлестало как из ведра. Там, впотьмах да впопыхах, не до того было обоим, а тут… Залило принцесску основательно. Блузку только выкинуть, хотя пуговки на месте. Остальное отмоется… Часа за два.

— Да-а… — протянула Ирабиль, осторожно касаясь покрытого бурой подсыхающей кровью лица. — П… Перегуляли.

Роткир, уже не скрываясь, заржал. У принцессы вырвался истерический смешок. А вот Кастилос шутку не оценил. Нет, тут без вопросов, конечно, шутка непростая, даже глупая, и строго под ситуацию, не каждый смекнёт, где смеяться. Но вот так молча выходить, дверью хлопнув, — тоже не дело.

Тут принцесса как будто расслабилась резко — трястись начала, ноги подогнулись.

— Так, тихо, спокойно! — Спрятав нож, Роткир шагнул к ней, прижал к себе, не давая упасть. — Всё закончилось, понимаешь? Мы живые, они — мёртвые. Что ещё для счастья надо?

— Кастилос! — всхлипнула принцесса, прижимаясь окровавленным лицом — вот спасибо-то! — к рубахе Роткира.

— А ты что думала, он тебе самовар поставит на радостях?

— Но… Мы ведь живые! Он бы хоть спросил, что там…

— А то ему не видно, что живые, — вздохнул Роткир. — Не потому он бесится, рыжуха. Тут другое.

— Ка… какое?

Она подняла голову, заглянула в глаза. Роткир замешкался. Ну, вот и шанс наставление папаши исполнить. Сколько в жизни таких моментов было, и не захочешь, а распознаешь. Наклониться чуток, припасть к устам сахарным — даром что волколачья кровь на них, потерпеть можно! — и понеслось, полетело, по известному маршруту.

И ведь, что самое обидное, нравится она ему, с каждым днём сильнее, каких бы глупостей ни творила. А обидно от того, что маршрут известный. Всё уж хожено-перехожено. Нет бы ей руку протянуть, да за собой повести, туда, где сказочно, волшебно, где чудеса сбываются. Так нет же, ему сейчас доверилась. Веди, мол, Роткир, куда скажешь.

Ну и отведёт. В первый раз, что ли? Уж и плакали из-за него, и проклинали, и вены резали — кто себе, кто сопернице. Самому по итогу мерзко будет, хоть в петлю. Но момент-то есть, не упускать ведь! Как сам перед собой оправдываться будешь?

— Мойся иди, — с удивлением услышал Роткир свой голос. — А я с твоим брательником перетру кой-чего.

Отстранил от себя живую, настоящую принцессу и пошёл прочь. Уже в дверях подумал: «Я что сейчас сделал, а?». Но ответить не смог.

4

Кастилос вышел из дома, но этого ему показалось мало, и он удалился на задний двор. Там был колодец, накрытый крышкой. «Ну и куда, по-твоему, они направятся за водой?»

Сжав кулаки в карманах ставшего ненавистным плаща — подарка графа Ливирро — Кастилос торопливо зашагал в сторону леса.

Сердце билось. Он не мог позволить себе такой расточительности, как кровь. Пусть пробирок было и предостаточно, но для них найдётся лучшее применение, чем утоление жажды неудачника, не умеющего управляться с собственными чувствами.

Кастилос остановился, когда дом скрылся из виду. Оперся рукой о тополь, закрыл глаза.

«Забери, забери всю мою боль, все мои черные мысли, все страхи и сожаления… Сделай меня вновь лёгким и беззаботным, верни простую жизнь, где было добро и было зло, и я точно знал, на чьей стороне и против кого сражаюсь. Ту жизнь, где я ещё сражался, а не сидел бесполезным сторожем при двух подростках, презирая сам себя».

Когда Кастилос открыл глаза, он обнаружил, что тополь был сухим, мёртвым. Был ли он таким сразу, или послушался, попытался забрать боль и чёрные мысли?

— Хм… — озадачился Кастилос. — Прости, друг… Ежели чего.

— Да замяли, бывает, чего там, перекрыло маленько, — послышалось из-за спины.

Кастилос резко развернулся. Роткир стоял перед ним, задумчиво и как бы смущённо ковыряя ноготь большого пальца на правой руке.

— Я, это… Поговорить хотел. В смысле, ты бы мне объяснил кой-чего, только словами, так, чтоб железками друг дружку не пырять. Или так не принято? Я просто новичок тут, в вампирстве, многого не знаю.

Кастилос сложил руки на груди. Знал прекрасно, что тон Роткира — напускной, что он специально старается вызвать у него чувство вины. Но виниться было за что. Кастилос понимал, что, покинув Варготос, нередко вёл себя отвратительным образом. Себе он мог признаться, но этому… Надо ли?

— По главной теме, — начал Роткир, ободрённый молчанием и неподвижностью Кастилоса. — В зеркало твоя принцесса случайно провалилась, я не знал, что так бывает. Сколь живу — зеркала твёрдые, и всё одну и ту же рожу кажут. Так что я прибалдел, конечно, но сориентировался — следом пошёл. Как выяснилось, правильно сделал. На нас там волколаки напали.

— Где — «там»? — переспросил Кастилос.

— Ну, в Варготосе. На его развалинах, точнее. Сначала двое — мы их кое-как одолели. Потом ещё — кровь почуяли, видать. Но от этих мы только вой слышали — слинять успели. И я чего спросить-то хотел — они какого тут забыли? Вроде испокон веку только в сказках и жили, чего вдруг нарисовались-то?

Кастилос опустил руки, закрыл глаза. Он вспоминал одного единственного волколака, которого довелось видеть и даже убить. Эмкири помогала ему, направляла его руку, и тогда это значило куда больше, чем какое-то чудовище.

— Алая Река выходит из берегов, — негромко произнес Кастилос. — Она ведь предупреждала нас, сразу. А мы поняли так, как нам хотелось. Просто Алая Река, наконец, собралась затопить весь мир. И Варготос был лишь началом.

— А, — кивнул Роткир с умным видом. — Ну, я как-то так и думал. Ладно, низкий тебе поклон за объяснения. Ещё одну тему уточню: ничего у нас не было. Ну, с рыжей.

Кастилос вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Роткир безошибочно угадал причину его злости. То, как сближаются они с принцессой, не заметил бы только слепой.

— Но вечно так не будет, — предупредил Роткир.

— Именно так вечно и будет.

— Не, мужик, — покачал головой Роткир. — Так не бывает. Нас с тобой тут двое — и она промеж нас мечется. Так что надо решать, и решать — нам. Она-то решить мало что может, ей бы сейчас наоборот — покориться, даром что принцесса.

— Она не твоя и не моя, — отрезал Кастилос и двинулся к дому. — Не нам с тобой решать такие вещи, и не ей даже.

— А кому тогда? — Роткир пошел следом. — Алой Речке, что ли?

— Нет.

Кастилос остановился и посмотрел на Роткира впервые совершенно открытым взглядом.

— Не знаю, кому. Знаю, что так должно быть. Наверное, есть что-то, чего я не понимаю, не вижу, не знаю, но — чувствую. Она должна быть с ним. Почему-то так надо. И если ты сделаешь лишнее движение… — Глаза Кастилоса полыхнули красным. — Я тебя убью.

XV

Второй урок

1

Всё было как в прошлый раз. Точно так же Эрлот сидел на троне, а по левую руку от него, на таком же троне развалилась Атсама. Они являли собой власть. Силу, обузданную и направленную волей. Жестокость, усмиренную разумом. Добросердечие, закованное в цепи долга.

И точно так же в зале стояли графы. Точно так же среди них не хватало одного Ливирро, теперь уже навсегда. Конечно, подтверждения смерти бунтаря Эрлот так и не дождался, поэтому вполне возможно, что мятежный граф забился в какую-нибудь нору и оплакивает свой драгоценный Варготос. Но вряд ли у него получится потревожить короля и, тем более, он никогда не встанет рядом с теми, что сейчас преклоняют колена, подтверждая принесенную присягу.

— Благодарю вас, встаньте, — молвил король и, когда графы поднялись, поочередно взглянул в лицо каждому. — Я рад приветствовать вас в Кармаигсе. Понимаю, что обстоятельства нашей встречи могли быть и лучше. Понимаю, что путь сюда вряд ли был легким и приятным. Но вы здесь. И это значит, что каждый из вас почувствовал то, что почувствовал я. А некоторые, возможно, даже сделали выводы.

— Река неспокойна, — мелодичным голосом произнес граф Масгиарл. — Она тревожится и набирает силу. И наши силы растут вместе с её. Что-то похожее было в Первую Великую Войну. Нас ждёт повторение?

Эрлот кивнул:

— Ты мудр, Масгиарл, и я мог бы ничего не добавлять к твоим словам. Но всё же вам следует знать. То, что уже долетело до вас в виде непроверенных слухов. Люди Востока движутся на нас войной.

Смех пролетел по залу. Люди — войной… Какой бы ни была та армия, собравшиеся в зале графы могли расправиться с ней без чьей-либо помощи, пусть это и заняло бы годы. Вампиры — они не были привязаны ни к чему. Сами себе — величайшая драгоценность и страшнейшее оружие. Придется оставить города? Подумаешь. Лишиться удобств? Вампир способен сладко выспаться в сырой земле. Весь мир — арена битвы и дом для вампира, чья жизнь не знает срока. Сама природа на стороне вампира, она даст приют волкам и летучим мышам, если дойдет до такого. Люди, идущие войной на вампиров, — глупцы или безумцы, или и те, и другие сразу.

— Как бы весть эта вас ни забавляла, — повысил голос Эрлот, — вы помните, кто здесь воин, вынесший эту страсть из Алой Реки. И я говорю вам: битва будет жаркой. Возможно, нам придется вспомнить не только Первую, но и Вторую Великую Войну.

Говоря, Эрлот испытывал странное, совсем не подходящее к случаю чувство гордости. Ещё бы, это ведь он, он устроил эту войну! Выносил и бережно взлелеял, будто слабенького младенца. И Алая Река шептала ему слова благодарности.

Наконец-то кто-то вспомнил, чего она хочет, зачем она создавала все свои творения, венцом которых стали вампиры.

— Поэтому вы здесь, — сухо сказал Эрлот и, мельком глянув на чопорно молчащую герцогиню, перешел к следующей вести: — Когда закончится война, мы оставим это место с теми немногими из людей, кто выживет. Сами уйдём на восток, туда, откуда пришли когда-то. Там будет наш новый дом на ближайшее тысячелетие.

И снова заговорил Масгиарл, выражая мысли всех графов:

— Что ж, пора вспомнить вкус крови восточных смуглянок. Признаюсь, я по нему скучал.

Графы улыбались. Эрлот вглядывался в их лица и не находил признаков бунта. Хотя… Они ведь пришли сюда, покинув насиженные места. Пришли со всем своим скарбом. Со своими воинами. Последнее и было самым опасным. Воины. Нет, Эрлот не боялся, что его убьют, не боялся переворота. Но не вовремя предпринятая попытка такого переворота могла серьезно помешать войне. Меньше всего хотелось бы встретить армию людей, грызя друг другу глотки. В конце концов, это попросту недостойно вампиров.

— Мы с вами ещё не раз сойдемся, обсуждая тонкости предстоящего. Поэтому не буду вас утомлять сейчас, время есть, и его, хвала Реке, предостаточно. Некоторые из вас уже пользуются моим гостеприимством, для других готовы покои в этой крепости…

— Эй, Эрлот! — с панибратской насмешкой выкрикнул граф Кэлпот. — А отчего ты не живешь летом во дворце? Там куда удобнее.

Эрлот позволил себе тепло улыбнуться, и тон его сделался едва ли не извиняющимся:

— Я не привык к роскоши, мне бесконечно чужды все эти красоты, которые создаются руками людей по эскизам выживающих из ума вампиров. Крепость мне понятна, и здесь я чувствую себя дома. А дворец… — Эрлот развел руками всё с той же виноватой улыбкой. — Он несколько лет простоял в запустении. Впрочем, сейчас его подготавливают к торжеству, на которое все вы приглашены.

Слева пошевелилась Атсама, принимая более величественное положение. Эрлот, не глядя, протянул руку к ней и ощутил холодное пожатие.

— Мы заключим Союз. Перед вами будущая королева Атсама. Та, что разделит со мной бремя власти, тяготы ответственности. Та, что доказала свой ум и свою беззаветную преданность. Если вы принимаете мою власть, то склонитесь и перед нею, потому что уже скоро мы с ней станем единым целым.

Графы молча склонились, приветствуя будущую королеву…

…— Мне кажется, ты счастлив, — заметила Атсама, когда графы покинули зал. — Это пугает.

Эрлот вздрогнул, что напугало Атсаму ещё больше. Она никогда не видела, чтобы он задумался так сильно. Так, чтобы забыть о реальности. И никогда не видела у него такого взгляда — мечтательного, отрешенного.

Эрлот быстро взял себя в руки, постарался отчасти вернуть на лицо обычное, бесстрастное выражение. И уже с высоты этого выражения улыбнулся своей будущей жене.

— Ты видела, как они восприняли новости? — сказал он. — Великолепно, не правда ли? Графы помнят. Они никогда не забудут ни Великие Войны, ни то, кто мы есть на самом деле. В отличие от наших бестолковых лордов, которые если и отличаются от людей, то не так уж сильно.

Атсама улыбнулась в ответ. Не потому, что того требовали обстоятельства, но потому, что поняла Эрлота. Ей тоже было приятно увидеть в глазах графов спокойствие и уверенность. Они не впадали в истерику, не ломали головы, как бы сохранить нажитую роскошь. Они, как и подобает вампирам, знали: время — Река, и она течет. Лучшее, что ты можешь сделать, — это выучиться плыть по её течению. Иногда можно встать на дно, но противиться течению воды вечно — не выйдет.

— Надо отдать Эмарису должное, — сказала герцогиня. — Он знал, как распределить власть. Наиболее достойные получили графства. А те, кого нельзя было обойти, но и не стоило баловать доверием, сидели здесь, под присмотром.

Эрлот молча смотрел на нее, и улыбка его становилась… другой. Атсама забеспокоилась. Мысленно повторила то, что произнесла только что, и у нее потемнело в глазах.

— Как и мы с тобой, Атсама, — подтвердил её опасения Эрлот. — Будь у меня графство подальше отсюда, я бы уже давно устроил войну. Меня нужно было держать на цепи, что Эмарис и делал.

— А я? — Атсама вдруг почувствовала себя неуютно на троне покойной королевы. — Как думаешь, почему графства не дали мне?

— Потому что великая ненависть и великая любовь не так сильно отличаются друг от друга, как принято думать. Любовь может уничтожить мир — как и ненависть.

— Не понимаю тебя.

— Возможно, поймешь, когда выскажешь просьбу, с которой пришла сюда сегодня.

Атсама отвернулась, стараясь не скрежетать зубами. Откуда он знает о просьбе? Что это — очередной соглядатай в её доме? Или просто Эрлот настолько проницателен? Однако не стоило долго думать. Атсама попыталась высказать просьбу как можно более небрежно:

— У девчонки возникли проблемы в школе.

— Я знаю, — удивил её Эрлот. — Никто не хочет учиться у вампирской подстилки. Поверь, это не такая уж проблема. Я, конечно, не человек, но мне кажется, когда-то я слышал такую человеческую поговорку: глупо красить забор перед тем как сносить. Объясни ей, что ждёт детей. Пусть это успокоит её амбиции.

— Она знает. — Атсама решительно вступила в новую игру, в которой не понимала и половины правил. — Но ей хочется развлечений. Обидно, когда игрушки ведут себя не так, как полагается.

Эрлот откинулся назад, прикрыл глаза. Атсама внимательно изучала его бледное лицо. Сейчас, полностью расслабленное, оно казалось красивым. Хм… А ведь раньше Атсама не задавалась таким вопросом, даже не думала о том, что Эрлот — красив. Его окружало столько тьмы и грубой, не знающей преград, силы, что безупречные черты лица казались не столь важной деталью.

— «Хочется развлечений», — повторил Эрлот. — Да, она уже ведёт себя как вампир. Возможно, из нее получится кто-то вроде Освика, или этого — Кастилоса. Но с твоим воспитанием она будет правильнее смотреть на свои потуги. Но давай покончим с делами. О чем ты хотела просить? Чтобы я приказал детишкам слушаться мою фаворитку?

— Я, конечно, понимаю, что время сложное, готовится война, и…

— Всегда можно найти время на развлечение. Иначе зачем жить? Я исполню твою просьбу, Атсама. Но ты прямо сейчас дашь мне ответ насчет Ареки. Я говорил, что передам её тебе при соблюдении одного условия. Вот оно…

…Атсама вышла из зала, и только тут позволила себе запустить сердце.

— Тварь, — прошептала она одними губами, не колыхнув воздуха. — Сука.

Кровь ударила в голову, запылало лицо, хотелось выть и молотить кулаками безучастные стены. Но слово было дано, и всё, чему до́лжно, исполнится.

— Вашему высочеству нехорошо?

Атсама чуть не подпрыгнула. Развернулась на каблуках туфель, подняв полами платья целый вихрь, и уставилась на привратника, застывшего у двери. С его извечной наглой ухмылкой.

— А, да, — пробормотала герцогиня. — Забыла про новую мебель. У Эрлота совершенно отсутствует вкус. Когда стану здесь хозяйкой, велю вышвырнуть на помойку это уродство.

Она пошла к выходу, с удовольствием отметив беспокойство, сверкнувшее в глазах вампира.

2

За три дня дворец отмыли до блеска, расставили столы и стулья и украсили все помещения, в которых должны будут присутствовать гости. Натащили столько цветов, что от их аромата кружилась голова.

— И зачем они сейчас? — недоумевала Сагда. — Завянут же. Свадьба ещё когда…

— Новые принесём, — заявила упрямая Унтиди.

— Так сейчас-то зачем?..

— Пусть привыкает!

Иногда Унтиди было невозможно понять. Она как будто выпадала из реальности и принималась вещать из какого-то таинственного мира, куда никому, кроме неё, хода не было. Даже Сагде.

«Пусть привыкает!». Кто? Дворец, что ли? Сагда понимала, что так и есть. Найдя пару каких-то волосков на расческе, Унтиди переменилась в мгновение ока. Теперь дворец был для неё домом этой самой И, сочиняющей сказки. Унтиди превратилась в самую ревностную на свете работницу. Впервые распространив свою смешную детскую власть за пределы привычного детского круга, она подчинила себе и взрослых. Те сначала с улыбкой подыгрывали, когда маленькая девчонка принялась раздавать команды и тыкать пальцем в пыльные углы. Но прошел час, и никто уже не сомневался в её праве приказывать.

Сагда хотела крикнуть: «Да что с вами? Опомнитесь! Сколько можно ей потакать!». Сагда хотела разрушить, растоптать их дружбу. Ради чего? Почему? Толком и сама не могла понять. Знала лишь, что была счастливее всех, когда Унтиди, маленькая и беззащитная, сидела на полу в бараке и, заливаясь слезами, прижимала к груди изжульканые листы. Тогда Унтиди была её подопечной; Сагда держала её за руку и вела за собой, показывая страшный мир, ставший им новым домом. А теперь Унтиди показывала ей мир. Огромный, непонятный. Мир, в котором есть какая-то И — «вампир, но хорошая, потому что принцесса!». И ладно бы она показывала этот мир только ей. Но ведь Унтиди тащила за собой всех! Всех, без разбору. В её новом выдуманном мире для каждого находилось местечко.

Сагда чувствовала себя одинокой, и в этом одиночестве её неожиданно поддержал Никкир.

Сагда ускользнула из дворца на третий день, укрылась в зарослях парка, куда не добрались ещё садовые ножницы. Там обнаружились качели. Сагда смахнула пыль и почерневшую листву с мягкого сиденья, уселась и попробовала покачаться. Сверху чуть скрипнуло, и Сагда поморщилась. Не хотелось привлекать внимание кого бы то ни было. Особенно не хотелось объяснять Унтиди, почему она сидит тут одна, вместо того чтобы украшать Распрекрасный Вампирский Дворец Принцессы И.

— Тоже коробит со всего этого? — послышался голос.

Сагда вздрогнула. Из кустов вышел Никкир и, позёвывая, подошел к качелям. Сагда недовольно фыркнула и отвернулась, принялась считать облака. В раздражении она оттолкнулась ногой от земли, и качели заскрипели. Да и плевать, всё равно уже этот притащился, от него запросто не отделаешься.

— Жалко мне её, — вздохнул Никкир. — Так обрадовалась, будто саму эту принцессу встретила. А мне так в той комнате аж жутко было. Стоишь — и будто кто смотрит на тебя. А вокруг всё старое, мёртвое какое-то.

Сагда перестала раскачиваться, посмотрела на Никкира с любопытством.

— Ты тоже почувствовал?

— Ну, — дёрнул плечами тот. — Она пищит от радости, а мне убежать охота.

— Понимаешь, что она понапрасну радуется, — подхватила Сагда.

— Потом поймёт, что ничего не будет, и так… Больно будет.

Сагда остановила качели. Они с Никкиром долго смотрели друг другу в глаза. Странное было чувство. Такое простое и такое сильное. Чувство, что можно ему довериться, что он всё поймёт.

— Унтиди — ребёнок, — заявила Сагда. — И взрослеть она не желает. А придётся.

— А надо?

Никкир присел на корточки, сунул в рот травинку и задумчиво смотрел на Сагду. Та нахмурилась.

— Что за «надо»? Конечно! Как же иначе?

— Ну, вот мы с тобой повзрослели. Сидим тут, грустим. А она — веселится. А вечером один пёс в тот же барак, спать. Что нам с той взрослости?

Все взрослые слова-возражения куда-то разом подевались, и Сагда оглянуться не успела, как губы выпалили:

— Дурак!

— Это есть, — кивнул Никкир.

Сагда злилась. Никкир, казалось, никогда не выходил из себя. Всегда спокойный, рассудительный, и обидеть его невозможно. Оттого и стыдно сделалось.

— Извини, — буркнула Сагда.

— Да ладно тебе. Вот, хочешь леденец? Во флигельке откопал. Старинные, но вроде нормальные, я один слопал, мелкой дал.

«Ну чего ему от меня надо? — с тоской думала Сагда, принимая красный прозрачный комочек. — Зачем он тут, с этими разговорами и леденцами?».

Зачем-то Никкиру она была нужна, в чём Сагда и убедилась нынче же ночью, сгорая от страха и ненависти. Потому что перед этим произошло страшное и небывалое.

Они закончили приводить дворец в порядок. Во всяком случае, баронет сказал, что детей назавтра сюда не повезет. Работы на третий день было немного, и дети из рабочей силы превратились в головную боль. Носились повсюду, шалили, разбили тарелку. Одна девочка шлёпнулась в пруд и, хоть не утонула, но пищала так, что всех на уши поставила. На беду, ближе всех оказался всё тот же баронет, и ему пришлось, позабыв о своем высочайшем статусе, лезть в воду на глазах у сотни людей, спасать бестолковую малявку. Поставив её на берег, он торжественно поклялся, что, пока то в его власти, больше ни один ребенок не приблизится к дворцу на расстояние полёта стрелы.

Возвращались домой весело, с песнями и шутками, когда солнце ещё только клонилось к горизонту. Мёртвый город теперь выглядел живым. За последние дни в Кармаигс прибыло немало караванов, и многие дома оказались заняты. Причем, не только вампирами. Впервые за три года в домах жили люди. Правда, во дворах, как цепные псы, сидели мрачные баронеты — сторожили. Без смеха на эту чепуху смотреть не получалось, и дети хохотали, едва не падая с повозок. Взрослые вели себя сдержанней, только усмехались в сторону.

И всё же что-то тревожное ощущалось во всём этом. Сагда чувствовала, как натягивается невидимая нить. Ничто из того, что она видела, не делалось надолго. Всё носило на себе отпечаток временности. Вот-вот что-то сломается, порвется, и даже этот чудовищный в своей несуразности мир разлетится окровавленными осколками.

Во дворе крепости едва успели соскочить с повозок, как навстречу вышел вразвалочку почти не знакомый баронет. Он, кажется, служил в крепости, не то охранял там что-то, не то… Кто его знает, какой ерундой занимаются бесчинные вампиры. Может, он там в стену смотрит, наклонив голову, или воду из стакана в стакан переливает — мало ли важных дел.

— Дети, — сказал он. — За мной. Все, кто в школу ходит.

Он уже было развернулся, но, не почувствовав, что за ним готовы бежать, замешкался и добавил:

— Его величество король Эрлот желает вас видеть.

Сагда поймала взгляд Унтиди. Он стал, наконец, привычно жестким, колючим. Исчезла эта раболепная поволока, порожденная воспоминанием о беглой принцессе.

Никкир старался держаться рядом с Сагдой.

— Как думаешь, сразу убьют, или для начала выпорют?

Сагда не нашлась с ответом. Она вообще потеряла дар речи. Потому что вдруг сообразила, что впервые король требует к себе кого-то из людей. Что она сейчас посмотрит ему в глаза, и… О, Великая Река, что ему может прийти в голову?! Зачем самому королю стайка бесполезных детишек?

В панике Сагда повернулась к повозкам. Разве не должны взрослые беспокоиться? Конечно, сделать они ничего не смогут, но хоть пойти следом, хоть спросить…

Повозки опустели. Мужчины и женщины, устало переговариваясь, брели к баракам. Некоторые с любопытством смотрели на детей, которых будто стеной отделило от остальных. А ведь были здесь и их дети, дочери и сыновья, племянники и племянницы. Но никто не сказал и слова. Воля вампиров сделалась для людей законом.

— Зачем нас зовёт король? — выпалила Унтиди в спину баронета.

Тот, не сбавляя шаг, покосился на нее через плечо.

— Вот как зайдешь — так сразу и спросишь. А я, уж, прости, не удосужился.

Если дворец поражал холодной, вычурной красотой, то замок казался просто холодным. Никакой красотой здесь не пахло. Голые каменные полы и стены, громоздкая мебель, высокие потолки. Всё здесь давило, высасывало жизнь, и Сагда впервые с жалостью вспомнила Ареку. Как ей-то здесь живется? Она ведь человек, какой-никакой. А замок был вампирским жилищем, от и до.

Мысли Сагды тут же подтвердил Никкир:

— Вот же ж выстроили, не́люди! Тут же зимой топить — умучаешься. Экая домина, а живут — раз-два и со счету сбился. Нам-то в бараке и то приятнее, там хоть стены деревянные. Дерево — оно своё, человеческое, в обиду не даст, зимой согреет.

Баронет повернул налево, к двери.

— Зимой девка греть должна, а не дерево, — заметил он. — Вот ты, пацан, чем языком трепать, взял бы, да завалил ту доску, что рядом идёт. Глядишь, детей бы настругали, всё жратвы больше.

Сагде показалось, будто в лицо кипятком плеснули. В глазах побелело от ярости пополам с обидой, навернулись слёзы. Унтиди сжала её левую ладонь, стало чуть легче. А потом Сагда услышала голос Никкира, всё такой же ленивый, скучный:

— Дык, ещё ведь не зима.

— Дык, тренироваться надо начинать, — передразнил баронет, остановившись перед дверью.

— Ну, уболтал, веди к своей мамке, буду тренироваться. Только рядом будешь стоять, брюхо ей придерживать, а то, боюсь, раздавит, пропаду почем зря.

В этот миг, казалось, замер без движения весь мир. Никкир говорил вроде бы так, как обычно, но Сагде почудилась сдерживаемая злость в его голосе, отчаянное желание уязвить, сделать больно, о… отомстить?..

Баронет медленно повернулся, смерил Никкира безразличным взглядом. Посмотрел на Сагду. Усмехнулся чему-то и — молча открыл дверь.

— Ваше величество! — крикнул он туда. — Дети прибыли, согласно вашему приказанию.

Из глубин невидимого пока помещения раздался тихий голос, исполненный силы. Голос единственного существа, которое с полным правом могло назвать замок своим домом.

— Пусть войдут.

3

Над ним можно было хихикать, прибираясь в далеком дворце. Его можно было ненавидеть в темноте спящего барака. От него можно было даже презрительно отвернуться, когда он показывал приемы битвы на мечах баронетам. Но когда он смотрел на тебя, можно было лишь трепетать и молить Реку, чтобы всё осталось как есть, чтобы он не уничтожил тебя, не смахнул, как крошку со стола.

Эрлот молчал, пока собравшиеся в тронном зале дети дрожали от страха. Он сидел на троне, они — стояли на подкашивающихся ногах. Он заглядывал в каждое лицо по очереди, и каждое лицо бледнело, каждое сердце замирало от этого взгляда, который давил, выворачивал наизнанку.

На Сагду Эрлот взглянул лишь мельком, и за это она была ему благодарна. За это она малодушно простила ему в тот миг и бараки, и смерть родителей. А вот на Унтиди взгляд Эрлота задержался. Сагда с беспокойством покосилась на подругу и вздрогнула.

Пусть и бледная, но смотрела Унтиди дерзко, с вызовом. Зубы стиснула, нахмурилась, стала похожа на мелкого хищного зверька, изготовившегося к атаке на волка.

Эрлот улыбнулся и отвёл взгляд.

— У кого из вас есть живые родители? — тихо спросил Эрлот. — Поднимите руки.

Сагда повернула голову. Поднялось пяток рук. Потом — ещё три, робкие — это были те, у кого осталась одна мать, или один отец. Наконец, вскинул руку мальчишка, у которого остался один немощный дедушка. Дедушка не мог работать, и мальчик делил с ним свой паёк.

— Прекрасно, — сказал Эрлот. — Завтра к закату они будут мертвы. Вас заставят собраться во дворе, и из ваших родителей высосут всю кровь, до последней капли. Возможно, я сам поучаствую. Возможно, мне будет не до того. Но это произойдёт.

Сагда забыла, как дышать. Она не верила услышанному, но и сомневаться не могла. Эрлот не угрожал, не злился. Он просто рассказывал, что будет, и рассказывал так, что было ясно: если ему захочется, всё произойдёт хоть сейчас.

— Потом, — сказал Эрлот, — вас разделят. Вы пойдёте в услужение к графам и лордам, в качестве фаворитов. Среди них есть те, кто любит человеческий молодняк. Впрочем, я надеюсь, вы достаточно взрослые для того, чтобы понять, какие смыслы я вкладываю в слово «любит». Отношения господина с фаворитом не вправе контролировать даже я, это — их личное дело. Сколько вы там проживете, и проживете ли, будет зависеть лишь от вашего везения, и, возможно, самую чуточку от вашей гибкости. — Тут Эрлот усмехнулся каким-то своим мыслям.

Сагда стискивала руку Унтиди так сильно, что той, наверное, было больно, но она молчала, понимая чувства подруги. Сагда представляла, как всё будет, и крохотные волоски на её руках начинали приподниматься, кожа покрывалась пупырышками. Почему-то ей явственно воображалась ночь. Она лежит голая, в огромной, мягкой постели. Сверху наваливается что-то, неразличимое во тьме, закрывает рот холодной ладонью, острые клыки скользят по шее… Но страшнее всего даже не это, а то, что она — одна, совсем одна! Нет и не будет рядом Унтиди.

Нет, даже не это самое страшное, а осознание, что где-то с Унтиди сейчас происходит то же самое, а скорее всего даже хуже. Ведь эта дерзкая девчонка не станет молчать. Нет у нее этой «гибкости», о которой говорит Эрлот. И трусости нет, чтобы смолчать…

— Гордишься, что с маленькими справился, да? — тонко и одиноко прозвучал её голосок, и Сагда захотела провалиться сквозь каменный пол, в землю, к самому её центру, лишь бы не видеть последствий.

Эрлот опустил взгляд на Унтиди. Равнодушный, бесстрастный, непоколебимый. В этом взгляде лениво плескалось само время. Скольких таких маленьких девочек видел Эрлот? Сколько из них превратились в старух и развеялись прахом? И что для него теперь этот пищащий кусок мяса с парой стаканов крови?

— Нет, вовсе не горжусь, — сказал он. — Просто выполняю обещание. Ну и ещё, мне это просто нравится. Смотреть, как люди и вампиры дёргаются, пытаясь выжить. Смотреть, до чего они способны дойти, лишь бы сохранить себе жизни. При чём тут гордость?

Эрлот встал, спустился с возвышения, на котором стоял трон. Сагда затрепетала, когда Эрлот оказался рядом. Но на нее он не смотрел. Не смотрел и на шарахнувшихся в разные стороны детей. На месте остались лишь трое: Сагда, Унтиди и Никкир, которому, наверное, было просто лень бояться.

Пальцы Эрлота схватили подбородок Унтиди заставили поднять голову и смотреть ему в глаза.

— Я бы мог оторвать тебе голову прямо сейчас, и все остальные сделали бы то, что я хочу. Но они — просто мясо, и меня они не интересуют. Мне интересна ты, отважная Унтиди. Ты прямая, как клинок меча, и почти такого же роста. Как будешь ты жить, зная, что кровь и слёзы твоих друзей — твоя вина? Что лишь твоя нелепая прихоть послужила причиной кошмара.

— Чего тебе надо? — невнятно проворчала Унтиди — Эрлот крепко держал её челюсть.

Сагда не могла не поразиться силе духа подруги. Она-то смогла бы лишь пищать, глядя в глаза такому чудовищу. А то и пищать бы не получилось. Задохнулась бы.

Эрлот легонько оттолкнул девочку, отвернулся. Шагая обратно к трону, он вынул платок из кармана плаща и обтер руку.

— Моя фаворитка хочет играть с вами в школу. Завтра, в обычное время, она будет ждать вас на урок. Если она вернется в дурном настроении, до заката вы узнаете цену моему слову. Игра закончится. Очень жаль. Но если она вернется счастливой… — Эрлот опустился на трон и с улыбкой окинул перепуганных детей взглядом. — Тогда мы поиграем ещё. Только уже не с вами. Убирайтесь. Времени на то, чтобы всё обдумать, у вас полно.

Никкир дёрнул Сагду за руку. Хорошо, что дёрнул, иначе она бы не смогла пошевелиться. А так — ноги сами собой зашагали куда-то. Будто сквозь мутное стекло виднелись каменные стены, дверь, улыбка баронета-привратника. Кажется, он что-то сказал Никкиру — придумал ответ на шутку, не иначе.

Во дворе лёгкий ветерок привёл Сагду в чувства. Она обнаружила, что все они стоят тесным кружком, в центре которого — насупившаяся Унтиди.

— Завтра мы пойдём на урок, — процедила она сквозь зубы, глядя в землю. — И вот что там будет…

…А ночью случилось вот что. Сагда лежала, глядя в потолок невидящими глазами и не могла уснуть. Даже Унтиди перестала уже гневно сопеть, дыхание её сделалось лёгким, незаметным. Вдруг в окошко тихонько стукнули, и у Сагды кольнуло сердце.

Ещё один тихий стук. Все спят. Никто не шелохнётся. Кому стучат-то? Она одна не спит.

Сагда встала и, крадучись, прошла к двери, вышла в тёплую ночь.

— Так и думал, что не спишь, — раздался из темноты шепот Никкира. — Я ещё днём хотел… Ну… Там случая не было. Ты, в общем, спрячь главное, чтобы эти не увидели. В общем… Ну, пока.

Он убежал, сунув что-то в руки Сагде. Та присмотрелась. Ладонь коснулась волос — совсем настоящих, — в лунном свете показалось фарфоровое лицо. Кукла! Та самая кукла из покоев принцессы, которая так Сагде понравилась.

Обнимая эту куклу, Сагда уснула, и, хотя сердце переполняла тревога, было в нём и что-то тёплое, что-то хорошее. Вряд ли так уж сильно связанное с куклой.

4

Один за другим ученики вошли в класс, уселись за парты, приготовили листы бумаги и карандаши. Арека сидела за столом учителя и старалась не выглядеть слишком изумленной. Почему-то ей хотелось верить, что дети проявят упорство, что Эрлот не сумеет заставить их слушаться. Тогда она бы придумала какой-нибудь новый план, новый способ достучаться до них.

Но ученики были здесь и молча смотрели на Ареку, ожидая начала урока.

Она встала, откашлялась, пытаясь собраться с мыслями.

— Здравствуйте. Я… очень рада, что вы пришли, как бы то ни было. Потому что это на самом деле очень важно.

Она говорила и, слыша себя, мысленно морщилась. Как глупо и фальшиво звучат слова! Но кроме слов не было ничего, и Арека вцепилась в них, заставляя себя говорить и говорить, запрещая себе думать.

Думать надо было раньше. А теперь приходилось действовать.

— Очень важно знать те вещи, которые записаны языком вампиров. Только то, что записано этими символами… — Туту она повернулась и показала на доску, где вновь, глумливой насмешкой, красовался знак «Доверие». — Является правдой. Здесь вас учили человеческой грамоте. Но всё, что написано на человеческом языке, написано для людей.

Арека помолчала, затаив дыхание. Она ждала вопроса, возражения, выкрика — хоть какой-то реакции. Но дети молча смотрели на нее, приготовив карандаши. Стеклянные, бессмысленные глаза.

Незаметным движением Арека обтерла вспотевшие ладони о платье и, глубоко вдохнув, шагнула в бездну:

— Вы наверняка слышали про императора Киверри, про то, как его убили здесь, в Кармаигсе. Здесь была его земля, и, опустошив её, он отправился на Восток, разоряя и порабощая людские поселения. Он уничтожил бы весь мир, если бы не Эрлот, Эмарис, Атсама… И другие. Те, что сегодня — лорды и графы. Об этом говорится открыто. Но кое-о-чем умалчивают все человеческие книги. О том, как император, осознав, что поражение неминуемо, начал обращать людей…

Она говорила, и слова её будто тонули в вате. Наплевав на осторожность, Арека почти открытым текстом рассказывала то, к чему надеялась подвести детей осторожно. Им нужно было сделать лишь один крохотный шажок навстречу, хотя бы прислушаться и подумать… Но они не хотели думать. Они смотрели на нее и ждали, когда она скажет записывать.

И Арека сдалась. Схватив со стола книгу, она переписала на доску ещё несколько значков. Велела сделать то же самое на листах, и дети выполнили приказание. К концу урока на каждом листе бумаги было написано одно и то же. Слова, которые произносил обезумевший император Киверри, претворяя в жизнь один из самых страшных своих планов.

«Кровь моя. Дети мои. Сегодня Алая Река выходит из берегов».

* * *

Внизу, в гостиной, через которую неизбежно выходили ученики, был накрыт стол. Арека принесла из замка печенья и пирожные. Арека знала, что поначалу в школу ходили, чтобы поесть, истребляя запасы кладовых Кастилоса. Но голодные времена прошли, и ученики молча покидали здание, даже не взглянув на угощения. Когда за последним из них закрылась дверь, Арека заплакала.

Она стояла у основания лестницы, прислонившись к увенчанному полированным деревянным шариком столбику, и заливалась слезами. Пыталась спрятать их в ладонях, но какой в этом был смысл, когда рыдания разносились по всему дому?

— Я бы посоветовал крепкий черный чай, — сказал невесть откуда взявшийся дворецкий Чевбет. — Ну и сладости. Вон их сколько, мне всё не съесть.

Подумав, что он издевается, Арека бросилась к двери. Уничтоженная своим провалом, она хотела лишь одного: исчезнуть. Плевать, будь что будет, они сами отвергли её дважды!

— Стой, — приказал Чевбет, и ноги Ареки послушно остановились. — Скажи, чего ты хотела добиться от детей? Доверия или знаний?

Арека медленно повернулась к сидящему за столом дворецкому. Тот, откинувшись на спинку стула, держал чашку у самого лица и дул, сгоняя пар в сторону. Вторая чашка стояла на столе.

— Доверия, — прошептала Арека.

— Тогда зачем пыталась внушить им знания? Когда я хочу пить чай, я наливаю в чашку чай. Когда хочу молока — наливаю молоко. Но налить молока и плакать, что чай неправильного цвета — это глупо.

— Если кто-нибудь узнает, что я рассказывала людям такое, меня убьют! — выкрикнула Арека. — Что, этого слишком мало для доверия?

— Никто тебя не убьет, девочка, — вздохнул Чевбет и отхлебнул из чашки. — Захоти ты поднять восстание среди людей — у тебя силенок не хватит, а будешь пытаться, Эрлот ограничится подзатыльником, и ты успокоишься. То, что ты задумала, кажется тебе великой войной. Но на самом деле это — крохотный жест, призванный очистить твою душу. Вот что они видят, когда ты забиваешь им головы этими непонятными письменами. То, что ты хочешь покоя для себя. Ты, вампирская подстилка, как они называют тебя шепотом за глаза.

Арека дернулась, услышав эти слова, но продолжала стоять на месте. Она понимала, что её не пытаются оскорбить.

— Как же ты добился их доверия? — спросила она.

— Очень просто. Я был таким же, как они, и мне было, что им дать.

— Но ведь я…

— Не такая, как они. Нет, девочка. Ты совсем другая. И если ты не найдешь внутри себя замученного в бараке ребёнка, все твои попытки пропадут без следа.

Арека вытерла слёзы рукавом платья, вздохнула.

— Я так долго училась быть сильнее ребенка…

— И правильно делала. Ты уже сильнее, этого не отнять. Однако всегда быть сильной нельзя, это ломает даже сильнейших. Я стал тебе доверять лишь теперь, когда увидел, как ты плачешь, не сумев добиться доверия от детей. Твои слёзы шли от сердца. А твои слова на уроке…

Чевбет постучал пальцем себе по голове и улыбнулся. Арека несмело улыбнулась в ответ.

XVI

Убитые

1

Лес, кольцом окружающий безымянную деревеньку, готовящуюся умереть во второй раз, пылал. Люди, поначалу высыпавшие из домов, попрятались обратно. Должно быть, надеялись, что стены защитят их от дыма.

Паскар, сложив руки на груди, стоял на въезде в деревню. За его спиной единственную дорогу перекрывал фургон.

— Командир! — крикнул оттуда один из заключенных. — Жарковато.

Паскар молчал. Он, хмурясь, смотрел на два тела, лежащие между домами. Отсюда нельзя было толком различить лиц, но размеры совпадали. Паскар час назад выдвинул условие, на котором людей оставят в живых. Сардат и Аммит должны сдаться. А в доказательство своих намерений — принести жертву.

Две жертвы.

— Командир! — Опять этот глухой голос. — Сам-то подумай? Запечемся тут!

Паскар нахмурился. Жар от горящего леса шел чудовищный, солнце припекало, и фургон наверняка раскалился неимоверно. Тягловые лошади начали хрипеть, но, послушные погонщику, не двигались с места.

— Вперед, — сказал Паскар, — за мной.

Тронул своего коня, направляя к распростертым на земле телам. Следом с грохотом покатился фургон. Остальные вампиры из сопровождения двинулись следом.

Сердце то и дело срывалось в галоп. Паскар заставлял его остановиться, успокоиться, но оно вновь и вновь нарушало запреты. Такое возможно? Вампир, теряющий власть над собственным сердцем?

«Аммит, — шептало оно. — Аммит, Аммит, Аммит…»

Сердце шептало это имя долгие годы. Иногда шепот делался тише, иногда казалось, что кроме него все звуки исчезли. С самого детства Паскар повторял это имя, то про себя, то шепотом. А иногда даже кричал, когда знал, что никто не услышит, или слышащий умрёт.

Он часто представлял лицо Аммита на месте лица врага, и после убийства становилось легче. А сегодня Река преподнесла настоящий подарок. Сегодня Аммит умрёт по-настоящему. И закончится этот кошмарный сон, который Паскар привык называть жизнью.

Он помнил камень. Он помнил кровь на камне.

Нагнувшись, Паскар поднял камень с земли и сжал его так, что острые края впились в ладонь, разрезали кожу.

Эти двое стояли в тени, возле сарая. Им до такой степени хотелось стать незаметными, что они почти достигли желаемого. Паскар остановился и остановил сердце. Хватит, хватит колотиться! То, что они сдались, ещё не значит, что перестали быть опасными. На что способен слепец, Паскар видел, и слепотой не обманется. На что способен Аммит, Паскар знал всю жизнь. Нельзя недооценивать того, кого назначаешь своим врагом.

— Поднимите высоко руки, — сказал Паскар, и звук собственного голоса ему понравился. Голос командира, владыки.

Двое подчинились. Паскар не удержался, впился взглядом в лицо Аммита. Оно почти не изменилось, разве что впервые на нем появилось такое выражение: растерянно-угрюмое. Что, не до насмешечек теперь, да?

— Погаси огонь, — глухо сказал Аммит. — Перекинется на деревню…

Паскар не смог удержаться. Сердце стукнуло, рука размахнулась, и окровавленный камень полетел в лицо Аммиту. Удар. Голова вампира дернулась, на скуле образовался разрез.

— В цепи обоих, — отрывисто приказал Паскар. — Подвесьте в сарае. Мне с ними нужно поговорить. Людей согнать к фургону. Лошадей, скот — всё, что представляет ценность.

Подчиненные бросились выполнять. Действовали быстро и очень осторожно, не позволяя себе встать в опасную позицию. Впрочем, Аммит и этот слепец позволили цепям стянуть их руки и ноги безропотно. В сарай их утащили волоком.

Паскар закрыл глаза, сосчитал до десяти, потом — ещё раз. Он тянул время, надеясь, что не похож на ребенка, который несется домой, радостно смеясь, потому что…

Дядя Аммит принёс новую игрушку!

Хватит!

Паскар открыл глаза. Детство закончилось, и прошлое — в прошлом. Сегодня он отправит туда последние уголья и пойдёт дальше, в будущее.

Подойдя к телам, Паскар усмехнулся. И проверять было нечего. Всё ясно. Ратканон, этот непримиримый враг вампиров, погиб, допустив вампиров в друзья. Брюхо распорото, кишки вытащены наружу. Для людей, которые это видели, Аммит и слепец, должно быть, стали вероломными тварями. Но Паскар-то понимал, что они просто сделали сложный выбор. Что, убив одного, спасли десятки.

Рот великана приоткрыт, выпученные глаза таращатся в небо. Мертв. Мертв Ратканон! Пожалуй, стоит приволочь его тушу в Кармаигс, бросить на площади, созвать людей… Впрочем, его величество не одобрит. Придется сжечь на месте.

Женщина — та самая, что пробила копьем бок фургона — лежала рядом, её голова — чуть поодаль. Эта ещё может ожить, хотя, если она из недавних, то вряд ли. Но всё равно, огонь довершит дело.

Паскар вытянул руку над телами, почувствовал, как огонь поднимается из самых глубин его существа, усиленный кровью Эрлота. Кончики пальцев начало покалывать…

— Закончили с этими!

Паскар перевел взгляд на шестерых вампиров, выстроившихся перед сараем.

— И что встали? Люди. Скот. Шевелитесь!

Проводив их взглядом, Паскар опустил руку. Позже. Может, он ещё заставит Аммита посмотреть на тела. Возьмет изломанные руки слепца и погрузит их в разрезанное чрево Ратканона. И уже тогда…

2

Тьма опять окружала его.

Благословенная тьма, спокойная тьма. Тьма, забирающая все мысли, все чувства, все тревоги. Какой смысл о чем-то беспокоиться, куда-то стремиться, если всё равно мир окутан тьмой, и хоть ты в лепешку разбейся, а ничего не изменишь.

Это природа мира, её не изменить.

Изредка алыми сполохами прорывалось воспоминание о том, что он сделал с Милашкой. Да, она сама его о том просила, заливаясь слезами. Но он-то знал, что не благодеяние совершает. Потому что другая, багровая тьма рвалась из груди его наружу. Больших трудов стоило её подавить.

Ради чего?.. Чтобы не подвергнуть опасности Аммита и жалкую горстку людей, на которых ему плевать?

Звук привлек его внимание. Лязг стали. С таким звуком клинок покидает ножны, Сардат слышал его неоднократно за последний месяц. Этот звук был сигналом — не к битве, так к готовности. И Сардат против воли приготовился.

— Помнишь меня? — дрожит, срывается голос Паскара. Теперь в нем нет тех манерных интонаций, за которые хотелось убить. Тогда Паскар играл, сейчас — тоже пытается играть, но уже иначе. Сейчас он играет в себя настоящего, которого не существует.

— Извини, малыш, — отвечает ровным голосом Аммит. — Я давно живу на свете и видел столько лиц, что упомнить их все не смог бы, даже если бы захотел. Должно быть, я тебе где-то насолил, и ты мне сейчас будешь жестоко мстить?

Шаги. Взмах. Удар. Звук, с которым сталь пробивает плоть. Аммит хватает воздух ртом.

Сардат пошевелился. Руки заведены за спину, скованны цепью, которая жжется, чуть только приложишь к ней усилие. Цепь на крови вампира. Такой же когда-то они связали Сиеру…

Стоило вспомнить, и — вот она. Стоит, сумрачно смотрит из-под нахмуренных бровей. Недовольна им. Но почему? Что он опять сделал не так?

— Деревня Здайкир. — Голос Паскара окреп, теперь слова лились куда свободнее, горло не сжималось, не пыталось в страхе остановить их. — Мою мать звали Эника. Ты жил с ней, как мужчина с женщиной, на глазах соседей, почти год. А потом тебя «позвал путь», и ты ушел навсегда.

Звон цепей, хлюпанье — клинок покидает тело Аммита. Тот выдыхает.

— Эника… Это я, разумеется, помню. Если мужчина забывает имена и лица женщин, с которыми спал, значит, жизнь прожита как-то не так…

Удар кулаком по лицу. Сардат так погружен во тьму, что несколько секунд пытается сообразить, кого ударили — его или Аммита? Вроде бы Аммита. Но тут же после удара рядом с Сиерой появилась девчонка. И у нее тоже укоризненный взгляд.

— Знаешь, что с ней случилось, когда ты ушел? — Паскар сорвался на визг.

— Понятия не имею. Скорее всего, она состарилась и умерла. Но даже если произошло что-то ещё, то вины моей в этом нет. Я не оставил ей ни детей, ни болезней, оставил лишь деньги и налаженное хозяйство.

— Её побили камнями до смерти. А меня заставили смотреть. За то, что жила с вампиром. Мою мать убили, ты понял? На третий день после твоего ухода. Вытащили её за волосы во двор, дом сожгли, а её — забили камнями! Всей деревней швыряли камни, пока…

— Я не понимаю тебя, малыш, — перебил Аммит. — Я сделал твоей матери столько добра, и ты мстишь мне. А те, кто её убил, спокойно прожили свои жизни.

Девчонка упирает руки в бока. Поза до такой степени серьезная, что хочется смеяться.

«Вместо того чтобы тут висеть, нужно идти ко мне!» — заявила она.

— Куда и зачем? — прошептал Сардат.

Почувствовал какое-то движение. Похоже, Паскар повернулся к нему. Но слова Сардата никак нельзя было соотнести со словами Аммита, и Паскар вновь обратился к своему заклятому врагу.

— Ты ведь знал, как в деревне на вас смотрят. Знал, чем всё закончится, и всё равно ушел.

— Я не мог оставаться долее. Мне… стало скучно.

Паскар зарычал. Меч вновь пронзил Аммита, на этот раз хрустнули кости — похоже, клинок вошел в грудную клетку.

«Он убьет его, — сказала девчонка. — А один ты не дойдешь».

Сардат дернулся — ему передалось её беспокойство. Нехотя ожили мысли, заметались в голове. Что… Что происходит? Почему они висят и терпят побои? Почему убиты Ратканон и Ринайна?

Тьма, которую благословлял Сардат, сделалась ненавистной. Она скрывала память. Сардат замотал головой, рыча сквозь стиснутые зубы.

— Что-то не нравится, Орлиный глаз? — произнес Паскар. — Не волнуйся, про тебя я тоже помню.

Удар в лицо. Трещат кости, рвутся кожа и мышцы, боль достигает даже несмотря на остановившееся вовремя сердце. В голове звенит. Образ девчонки меркнет, и на её месте образуется Сиера. Так же молча, как всегда, она хмурит брови. Показывает на какое-то место во тьме… Оттуда идет ощущение угрозы, там движется воздух.

Сардат посмотрел туда и направил огненную силу — совсем чуть-чуть, чтобы не сорваться вновь, как в ущелье.

Паскар вскрикнул, что-то упало и покатилось.

— Что я поджег? — тихо спросил Сардат.

— Дубинку, — хрипло отозвался Аммит. — Дубинку с набитыми в нее гвоздями. Тебе ею только что прилетело в голову. Как ощущения? Выглядишь уныло.

— Зачем ты убил Ратканона? — В памяти не было ответов, и Сардат решил получить их из первых рук. — Зачем я убил Ринайну?

Аммит на миг замешкался, и когда заговорил, в голосе его, едва различимое, слышалось удивление.

— Мой старый друг Паскар попросил их тела в обмен на жизнь остальных людей и нашу с тобой. Мы решили, что цена приемлема. Ринайна не хотела жить, она слишком много потеряла, а Ратканон… Ты видел, каким он стал. Не тем человеком, за которого мы сражались в ущелье.

Он лгал. Непонятно где, непонятно зачем, но — лгал. И говорил слишком много и часто.

— Что ж, время открыть вам правду, — вновь заговорил Паскар дрожащим от сдерживаемого волнения голосом. — Я солгал. Нет, о людях можете не беспокоиться, они доберутся до места бойни. А вот вы двое подохнете. И я не откажу себе в удовольствии растянуть это как можно доль…

Смех Аммита прервал его. Слишком громкий, нарочитый смех.

— Вспомнил занятную штуку. Тогда, когда ещё жил с твоей матерью, я как-то отправился в город и купил там у одного умельца игрушку. Два кузнеца лупят молоточками по наковаленке. Тебе так понравилось, ты так заигрался, что не заметил, как наложил в штанишки.

Паскар взревел. Удары сыпались один за другим, но Аммит, будто безумный, продолжал хохотать.

Потому что с улицы слышались странные звуки. Кто-то быстро двигался. Рвалась и вспыхивала плоть. Чей-то приглушенный возглас, оборвавшийся свистом рассекающей воздух стали.

Аммит издал булькающий звук — Паскар перерезал ему глотку.

— Что, прям кучу навалил? — включился в разговор Сардат, стараясь говорить как можно громче. — Да быть не может. Игрушка-то дурацкая.

— Паскар… не был умным ребенком, — прохрипел Аммит.

— Оно и видно. Того гляди снова обделается. Вырос, а простого урока не усвоил: пока ты играешься с двумя кузнецами, твои штанишки наполняются сзади.

Распахнулась дверь от чьего-то пинка. Сардат почувствовал движение Паскара. Он повернулся — быстро, зло — чтобы прогнать того, кто помешал ему играть.

— Я же велел ждать снару… А, это как?..

Тихий, добродушный как будто смех Аммита был ему ответом.

3

Кайсер сидел у пробитого бока фургона и равнодушно взирал на трупы, лежащие на земле. Он понятия не имел, что и зачем здесь происходило. Знал только, что при любом исходе ничего хорошего не будет. Не польётся кровь с небес, как говаривали в кругу друзей Кайсера.

— Как думаешь, — сказал, подсаживаясь поближе и выглядывая в отверстие, один из таких же заключенных, имени которого Кайсер не знал, — чего там этот слепой брехал насчет армии?

Кайсер окинул взглядом обладателя глухого голоса. Худой, с длинными волосами серого, землистого цвета. Пустой взгляд блеклых, белесых глаз.

— Я пока никакой армии не вижу, — отозвался Кайсер. — А когда за задницу взяли — можно и не то сбрехать.

Собеседник кивнул, но вдруг в глазах его сверкнул интерес.

— Погляди, — шепнул он. — Вот это тонко…

Кайсер вернулся к созерцанию трупов. Один из них, огромный мужчина, начал шевелиться. Руки слегка дрожали, складывая потроха в разрезанную брюшину.

— Больно, — прошептал Кайсер. Его передернуло. Он и представить себе не мог этой боли. Даже не боли — чего-то за пределами её.

Огромный мужчина стянул вместе края разреза и несколько секунд лежал неподвижно. Похоже, догадался Кайсер, резали обычной сталью, не на крови. Когда великан встал, на месте раны виднелся лишь сочащийся сукровицей шрам. Злое, бородатое лицо великана было бледным. Глаза пылали красным из черноты склер.

— Ратканон, — проговорил собеседник. — По идее — заорать бы.

Кайсер его понимал. Он слышал вопли людей, которых вытаскивали из домов. Вампиры отвлеклись, не видели, как встают мертвецы. Видели только заключенные. Вот уж все они сгрудились у дыры в стене фургона и по очереди смотрят…

Великан достал из-за пояса нож, резанул себя по запястью. Сердце не билось, и лишь несколько капель крови неохотно сорвались с дрожащей руки на срез шеи женщины.

Огромные руки бережно взяли голову, приставили на место.

«Вставай, — услышал Кайсер шепот, едва переродившийся из мысли, почти неразличимый в рёве подступающего к деревне огня. — Вставай, Ринайна! Мы ещё не закончили».

— Не хочет, — шепнул собеседник Кайсера.

Около минуты и вправду не происходило ничего. Но вот по телу женщины прошла судорога. Взметнулись руки, ощупали голову, и с губ птицей сорвался стон. Ратканон зажал ей рот ладонью.

Слава о Ратканоне гремела давно и далеко. Раньше Кайсер лишь посмеивался над этими детскими страшилками о большом и сильном человеке, который убивает вампиров. Сейчас стало не до смеха.

Но если Ратканон собирает свои кишки с земли и встаёт, значит, не такой уж он и человек теперь. А раз так — значит, бьётся не против вампиров, а против… Эрлота? И, коли так, есть ли смысл предупреждать своих тюремщиков об опасности?

В фургоне было тихо. Ни одно сердце не билось. Десять вампиров, закованных в цепи, видели одно и то же, и думали одинаково.

Ратканон тихо переговорил с Ринайной. Та обреченно кивнула, сидя на земле. Ровная линия разреза на шее быстро бледнела. Женщина, как вампир, была старше Ратканона, и раны её заживали быстрее.

Великан помог ей подняться. Вместе они пошли к фургону. Взрослая женщина казалась рядом с Ратканоном девчонкой-подростком.

— Ну, сохрани Река, — выдохнул Кайсер, отпрянув от стены.

Огромные ручищи вцепились в края пролома и, будто бумагу, разорвали сталь. Красные глаза сверкнули в полумрак.

— На чью сторону собираетесь встать? — Голос Ратканона гудел низко, заставляя вибрировать пол фургона.

— А цепи снимешь? — протянул руки тот, с землистыми волосами.

Вместо ответа Ратканон схватил цепи и легко, одним движением разорвал их. Обрывки звякнули об пол.

Следующим к великану приблизился Кайсер.

— Их семнадцать, — сказал он. — Паскар — тот, что в сарае — самый сильный. Эти — так, бойцы обычные. Если крови не насосались, конечно…

— Этой крови? — произнес хриплый женский голос.

Ринайна, только что отошедшая, появилась рядом с Ратканоном и брякнула на пол фургона саквояж с пробирками. Губы Кайсера растянулись в улыбке.

— Ага, — сказал он. — Той самой.

4

Ты молодец. Ты выжил.

Она стояла во тьме, улыбалась, но почему-то по щекам её текли слёзы. Сардат смотрел на неё молча. Он устал спрашивать, устал недоумевать, устал жить. Но понимал, что эта мелкая вредина не отцепится от него просто так, не отпустит за Реку, пока он не исполнит её желания.

Поскорей бы…

Сардат стоял на границе деревни, перед тропой, окруженной с двух сторон лесным пожаром. Он не дышал, но чувствовал запах дыма. Приятный запах, но не тогда, когда от него задыхаешься.

За спиной кашляли люди. Там же негромко переговаривались освобожденные вампиры. Преступники. Убийцы. Те, что вели охоту на землях Эмариса. Те, что пытались утаить людей от лап Эрлота не ради людей — ради себя. Они грабили, убивали, насиловали, не желая склоняться ни перед одним режимом. Но, возможно, теперь до них, наконец, дошло, что осталось лишь две стороны, и только на одной их жизни будут что-то значить.

Кто-то приблизился.

— Надо идти. — Сардат с трудом узнал тихий голос Ратканона. Вспомнил, как ещё несколько минут назад тот ревел, превращая тело Паскара в горстку неприятных воспоминаний. Теперь великан был тих и угрюм.

— Ты правильный выбор сделал, — сказал Сардат. — Не думай об этом больше.

Ратканон долго молчал, потом пошел вперед быстрым шагом. Сардат двинулся следом, ощущая, как за ним тянутся остальные. Аммит и Ринайна, десяток вампиров и — люди. Притихшие, озадаченные, не знающие ещё, как относиться к перемене, случившейся с тем, в ком привыкли видеть родного отца.

Сиера догнала Ратканона и шла с ним рядом, оглядываясь на Сардата. Тот ускорил шаги и, как только занял место Сиеры, она исчезла.

— Я понимаю тебя, — всё так же тихо произнес Ратканон. — Понимаю, зачем ты вырезал глаза. Только мне хотелось бы вырезать себе сердце.

Сардат молча наклонил голову. Тьма обступала его. Баюкала и обещала покой. Вот только — пройти ещё немножко. Сделать ещё капельку…

XVII

Жертва

1

На сорок первый день пути справа по борту появилась земля. Семафорщики поднимались в «вороньи гнезда» и передавали приказы. Флотилия перестраивалась, готовясь пристать. На всех кораблях царило радостное возбуждение, даже на «Князе князей», где иные жили получше, чем на твердой почве.

Торатис, стоя в одиночестве у борта, опустил подзорную трубу. Он один не веселился. Его душу грызла чёрная тоска, которая с каждым днем становилась всё чернее. В который уже раз князь вспоминал слова, сказанные Эмарисом ещё на Востоке, дома: «Там, на Западе, лишних смертников не будет. А такая тварь, как ты, пригодится всегда. Тварь, готовая сдохнуть без рассуждений».

Неужели это и есть единственный достойный путь того, кто отрекся от Солнца, выбрал Реку, а потом пошел и против неё? Каждый шаг, каждое принятое решение приближали душу к бездне отчаяния. Он не мог больше сделать ничего светлого. Любой правильный поступок отныне обернется кровью и страданиями. Ненавистью к себе. И взглядом дочери, в котором давно уже плещется нечто неимоверно хуже презрения. Чувство, находящееся за гранью человеческих возможностей, доступное лишь вампирам.

— Хочешь добиться успеха — пусти кровь! — послышался сзади веселый голос, одновременно вкрадчивый и насмешливый. Так змея в басне подбирается к зазевавшейся птичке.

Торатис обернулся, окинул взглядом своего «дорогого гостя». Абайат выглядел так, как требовала его дикарская натура. Бритый череп сверкал на солнце, а пучок волос, торчащий из его середины, вздымался вверх, поддерживаемый неведомыми силами, и ниспадал до затылка черным фонтаном.

Абайат был раздет по пояс и вооружен. Палаш, кинжал, ножи… Как будто сам собирался сражаться.

— Рвёшься в бой? — поинтересовался Торатис, вновь обращаясь к созерцанию лесистого берега.

— Совершенно нет. Настоящий мужчина должен показать Солнцу, что он его не боится и готов сражаться за свою веру.

Торатис хмыкнул. Если подумать, то Абайат и его люди действительно днем выходили неохотно, а если выходили, то — во всеоружии. Раньше Торатис списывал это на недоверие к матросам, но правда оказалась смешнее.

— Солнце убоялось, — сказал Торатис. — Ещё часов двенадцать — и закатится от ужаса.

— Э-э-э, дорогой мой князь! — покачал головой Абайат. — Для того ли я подошел, чтобы шутить с тобой шутки? Совершенно нет. Шутки мы будем шутить, когда одолеем Рубеж. Но я смотрю на твоё лицо и вижу там борьбу. Ты сражаешься сам с собой, как подобает мужчине. Внутри тебя бьются Солнце, Река и трусливый человек…

Рука Торатиса вцепилась в горло Абайата.

— Ты кого трусом назвал, педераст?

Абайат лишь оскалил зубы.

— Сильная рука одинокого мужчины, да, — прохрипел он. — Но ты ведь боишься, Торатис. И я боюсь вместе с тобой. Боюсь, что в нужный момент ты не отдашь нужный приказ. Если мы не отдадим жертву берегу — в десять раз больше с нас спросит море. А моря нам не обойти, дорогой мой князь.

Торатис опустил руку и, понурившись, отвернулся.

— Ты прав, — признал он. — Мне отнюдь не нравится то, что предстоит.

— Так зачем же ты мучаешь своё большое и глупое сердце, дорогой мой князь? — Абайат прижал к груди обе ладони. — Доверь плохое дело тому, кто любит плохое дело. А сам займись хорошими делами. Займи своих вампиров, сделай так, чтобы они пировали и забыли обо всём. А когда придёт утро, и Солнце посмотрит на окровавленный берег, возопий: «О, горе мне, если бы я знал, что замыслил этот подлый педераст Абайат!».

Торатис скрипнул зубами. Змея свивалась кольцами вокруг птички. А у птички не было крыльев, чтобы улететь. Осталось лишь польститься на уговоры.

— Делай, — приказал Торатис. — Я распоряжусь настрелять дичи и устроить поистине княжеский пир этой ночью.

— И пускай будут музыканты, — кивнул Абайат. — Я тоже приду на твой пир, раз уж я гость на твоем корабле. Приду и буду весёлым, буду танцевать и смеяться.

Абайат ушел, а Торатис ещё долго смотрел на приближающийся берег.

— Прости меня, — шепнул он, и сам не зная, к кому обращены его слова.

2

Корабли поворачивали, флот двигался к берегу. Первая земля за сорок с лишним дней бескрайнего океана. Левмир сидел на носу «Летящего к солнцу», как это вошло у него в привычку, и смотрел на густые леса, устилавшие незнакомую местность. Издалека, своим нечеловеческим зрением, он видел там, между деревьев, мелькающие силуэты птиц и зверей. Показалось, мелькнула пятнистая шкура оленя, но тот слишком быстро скрылся.

Левмир поёжился. Было раннее утро, и над морем гуляли прохладные ветры. С каждым днём становилось немного холоднее, а это значило, что приближался Запад. Пожалуй, около половины пути позади. Можно было бы спросить у капитана, но… Левмир усмехнулся, вспомнив гордое появление капитана на коне.

Сзади послышалось движение, и Левмир прикрыл глаза.

— Опять ты? — спросил он, стараясь не выдать голосом презрения к существу, стоящему у него за спиной.

— Я, — всхлипнуло существо.

Левмир обернулся. Выглядел Зяблик прескверно. Поначалу, когда Левмир только начал внедрять новые порядки на «Летящем», заключенные забыли свои дрязги. Но всему выходит срок, в том числе и затишью на море. Зяблик смотрел на Левмира с трудом. Один глаз заплыл так, что даже не открывался, второй превратился в узкую щелочку. Всё лицо напоминало хорошо отбитый кусок мяса; одежда, и прежде ни на что не похожая, висела лоскутами. А ещё от Зяблика пахло. Вернее — смердело, мочой и дерьмом. Он стоял, обнимая себя руками за плечи, трясся на слабом ветру и хныкал, будто ребенок.

— Почему ты снова приходишь ко мне? — Левмир поднялся на ноги и посмотрел в лицо Зяблику. — Чего ты хочешь? Чтобы я приказал им не трогать тебя? Да тебя тогда убьют, и всё.

— Нет, — хлюпнул Зяблик разбитыми губами. — У… Убей их. Пожалуйста.

Левмир почувствовал, как его лицо меняет выражение. Он уже не мог сдержать ту черную, страшную злобу, которую вынес из колодца, в котором прятался с И, пока вампиры чинили кровавую расправу.

— Что ты сказал? — прошептал он.

— Ты ведь вампир! — проныл Зяблик. — Ну что тебе стоит? Не всех, конечно, но… Я скажу, кого. Они — твари, их… Они… Они не достойны жить!

— А кто достоин? Может быть, ты? — Левмир прошел мимо Зяблика, стараясь не слушать, как тот начинает выть.

* * *

Не дожидаясь, пока спустят шлюпки, Левмир прыгнул с борта в воду и поплыл к берегу. Не мог больше находиться на одном судне с Зябликом. Не мог и объяснить себе, почему тот вместо жалости вызывает у него такое отвращение. Это был очередной вопрос, от которого Левмир предпочёл сбежать.

Пологий берег встретил его настороженной тишиной. Чуть поодаль, шагах в двухстах, стоял лес. Левмир отплевался от соленой воды и двинулся к стеной вздымающимся деревьям, приминая босыми ногами жесткую траву.

Тишина постепенно распадалась на части. Она состояла из шепота листьев, чириканья птиц и жужжания насекомых. Левмир остановился, принюхался — ничего. Он не ощущал присутствия человека, не ощущал даже воспоминания о нём. Яркая птичка подлетела к самому его лицу, зависла на одном месте, суматошно хлопая крыльями, и улетела, видимо, не найдя ничего интересного. Левмир с улыбкой проводил её взглядом.

Насколько же огромен этот мир! Как живущие в нём существа умудряются найти повод для ненависти и сражений? Не нравится тебе сосед — отойди в сторону, построй дом и живи в своё удовольствие. Что может быть проще?

За спиной плюхались в воду якоря, шлепали вёсла — люди стремились к земле. Суда, везущие лошадей, обладали более высокой посадкой и подбирались ближе. Животных было необходимо выпустить на волю, дать им хоть денек попастись, вспомнить, что жизнь — другая, она не заколочена в тесных трюмах.

Ещё будет нужна вода. Левмир прикрыл глаза и на мгновение остановил сердце, чтобы умолк гул крови, бегущей по венам. Как только настала внутренняя тишина, он «нащупал» в глубине леса едва различимое журчание. Тут же пустил сердце полным ходом и, не оборачиваясь, двинулся в чащу.

Этот лес мало походил на те леса, в которых сбивали ноги Левмир и Ирабиль. Там встречались тропинки, здесь за каждый шаг приходилось сражаться с природой. Человек был здесь чужд природе, так же, как и вампир.

Журчание с каждым шагом делалось всё громче, и вот, наконец, отодвинув колючие ветви кустарника, Левмир увидел ручей. Он тёк в неглубокой ложбине, начало его и конец терялись среди деревьев.

Левмир опустился перед ручьем на колени, зачерпнул воду рукой, отпил, сколько успел, пока вода не ушла сквозь пальцы. Холодная — зубы сводит. Живая, настоящая вода. Не то, что та, на корабле. Стоялая, вонючая, начинающая тухнуть. Надо будет сказать матросам, чтобы хорошо вымыли бочки, прежде чем налить новую воду, а то с них станется…

Движение привлекло внимание Левмира. Он вскинул голову и замер. На противоположном берегу ручья стоял олень. Левмир сразу узнал характерную морду и расцветку, его не сбило с толку даже отсутствие рогов. Ратканон говорил, что рогов не носят самки.

— Привет, — тихо сказал Левмир. — Мы вторглись в твои владения, да?

Олениха переступила ногами, продолжая смотреть на Левмира круглыми блестящими глазами. Она, должно быть, пришла к ручью напиться и очень удивилась, обнаружив незнакомое существо, стоящее на двух ногах.

Левмир опустил взгляд, нашел посреди ручья камень, верхушка которого выглядела сухой, и легко перескочил на него. Олениха не шелохнулась, в черно-коричневых глазах её не было ни намека на страх. Левмир, улыбаясь, вытянул руку, и животное мордой потянулось к нему, черный нос зашевелился, улавливая незнакомые запахи.

Вот пальцы коснулись мохнатой морды, погладили, двигаясь вверх…

Вдруг что-то свистнуло. Олениха встала на дыбы, издала страшный крик. Повернулась, попыталась бежать, но свистнуло ещё раз, и она рухнула на бок. Последние судороги сотрясли её тело, и вот животное застыло мёртвым. Постепенно мутнеющий глаз смотрел в небо с недоумением и немым вопросом: «Что случилось? За что? Почему?..»

Левмир медленно повернул голову и увидел Ворона. Старый, страшный человек выходил из леса, опуская лук. Он улыбнулся Левмиру, кивнул, будто старому знакомому, и одним прыжком перескочил на тот берег. Закинув лук за спину, он достал нож и присел над тушей.

— Дичь хорошая, непуганая, — сказал, будто продолжал давний разговор. — Отъедимся хоть, а то от похлёбки той уже блевать тянет, да и солонина тож…

— Ты зачем это сделал?

Ворон, бережно вырезающий стрелу из туши, поднял взгляд на Левмира.

— Кушать хотелось, говорю же.

— Ты видел, что я подманил её.

— «Её»? — Ворон посмотрел на олениху. — И что? Я вам испортил романтический момент? Уж простите великодушно, мы люди простые, к таким изыскам не приучены. Для нас животное — жратва, и только.

Он перевернул олениху на спину и ловким движением распорол брюхо. Левмир почувствовал тошноту, когда увидел струйку крови, впадающую в ручей, красящую его в алый цвет.

— Она мне доверилась, — сказал Левмир тихо, позабыв уже про Ворона.

У него начали дрожать руки, а в глазах появились слёзы. Что-то важное произошло только что и продолжало происходить. Что-то, к чему несчастная олениха не имела уже никакого отношения.

— Ну, не ты ведь её убил, — заметил Ворон, выгребая из туши кишки. — Ты хороший, правильный мальчик. Это я негодяй. Я — убийца.

Левмир развернулся, перепрыгнул на землю и пошел в сторону берега. Надо было бы остаться, проследить за заключенным. Выяснить, в конце концов, где он раздобыл лук. Но Левмиру было плевать. Он побежал, глотая слёзы, потом, оставшись один в глухой чаще, остановился. Дыхание с тяжелыми хрипами вырывалось из груди, а правая рука сжимала рубаху там, где бешено колотилось сердце.

— Дурак, — прошептал Левмир и, сжав левую ладонь в кулак, что есть силы ударил по стволу дерева. — Дурак проклятый…

3

В дверь каюты постучали.

— Кто? — не вставая, крикнул Левмир. После происшествия на берегу ему не хотелось видеть никого.

— Великий князь Торатис в третий раз смиренно просит вас присоединиться к пиршеству, — отозвался приглушенный голос с той стороны.

— Передайте великому князю, что я благодарен, но хочу побыть один.

Звуки пиршества даже здесь достигали его ушей. Внизу, на второй палубе, играли музыканты и возбужденно гудели, переговариваясь, люди. Прислушавшись, Левмир мог услышать даже звяканье кубков и тарелок.

— Вообще-то, — вмешался голос Эмариса, — это — смертельное оскорбление. И, кроме того, кто позволил тебе занять каюту на «Князе князей»? Насколько помню, твоё место — на «Летящем к Солнцу».

Скрипнув зубами, Левмир соскочил с койки и распахнул дверь. Слуга князя, ссутулившись, переминался с ноги на ногу, а Эмарис стоял рядом, сложив руки на груди, и надменным взором глядел на Левмира.

— Слушай, — заговорил Левмир, с трудом сдерживая злость, — я понял твоё наказание. Ты лишил меня всех удобств и заставил жить с настоящими животными, чудовищами. Но сейчас их там нет! Все заключённые на берегу, и…

— И ты побоялся остаться в одиночестве?

Левмир осекся. Он был готов спорить, доказывать, но Эмарис, казалось, вовсе не торопился ему возражать. Напротив, он будто изучал его, в самом деле пытался вникнуть, понять.

— Может, и так.

— Пиршество на нижней палубе точно избавит тебя от этого страха.

Левмир понял, что возражать бессмысленно, и, вздохнув, сдался.

* * *

Поразительно, сколько ненужной роскоши умудрились взять с собой эти люди. Именно эта мысль первой посетила Левмира, как только унялось раздражение от громкой музыки и пёстрых цветов. Доски палубы устилали разноцветные ковры, по которым ходили, на которых восседали. Под потолком висели летающие фонарики — из тех, что поразили Левмира ещё во дворце князя. В помещение плавал сладковатый дым — некоторые князья и их приближенные курили через странные побулькивающие устройства, которых Левмир раньше не видел.

Слуги, пригибаясь, дабы подчеркнуть своё низменное положение, носились, будто тараканы, подавая господам кубки с вином, кружки и чайники, блюда со сластями и мясом. Общего стола не было. Вернее, общим столом был пол, и каждый мог легко встать и перейти в любое другое место, подсесть к любой другой компании, вклиниться в чужой разговор.

— Выпей, — посоветовал Левмиру Эмарис. — Позволь себе расслабиться и забыться, иногда это идет на пользу.

Сказав это, Эмарис удалился. Левмир посмотрел ему вслед, но тут же отвел взгляд, потому что увидел, что тот подошел к Айри. Княжна сидела поодаль, держала кубок с вином и разговаривала с тем смешным князем, что носил тюрбан и ругался, что ему не разрешают взять на Запад боевых слонов.

«Я должен извиниться», — подумал Левмир.

«Нет, не должен, — прошептала Река. — Это она должна была остаться дома. Пусть знает, каково это — идти против моей воли».

Левмир закрыл глаза, тряхнул головой. Река всё чаще говорила с ним, и теперь он уже с трудом отличал, где его мысли, а где её голос.

— Кого же, наконец, лицезрят мои глаза! — послышался вопль. — Это тот самый ловкий мальчишка, который сумел победить меня, будто мальчишку.

Левмир увидел князя Абайата, голого по пояс, и с неизменным палашом. Абайат, улыбаясь во весь рот, расставив руки, будто для объятия. Но в каждой руке у него было по кубку, и в последний момент, когда Левмир уже приготовился увернуться, князь попросту сунул ему под нос кубок с ароматным вином.

Левмир принял подношение и отпил немного. Вино было крепким, неразбавленным.

— Хорошо, хорошо! — скалился Абайат, похлопывая Левмира по плечу. — Не соблаговолишь ли присоединиться к нам? Погляди, какой вкусный у нас фазан, посмотри на эту прохладную воду, только что с берега!

Левмир сел, неумело скрестив ноги, и оказался в обществе не самых приятных личностей. Пятеро князей были адептами Алой Реки, они сидели мрачно, пили молча, и только один Абайат веселился вовсю.

— Ты ведь должен хорошо знать моего любезного друга, князя Бинвира, — сказал Абайат, усаживаясь рядом и протягивая руку к своему соседу. — Он много рассказывал, как ты победил его чемпионов и отобрал деревню.

— Ну, деревенька-то теперь моя, — проворчал Бинвир, усмехаясь.

— Вай, да забудь ты про эту вонючую помойку! — замахал руками Абайат. — Три тысячи раз прав был мудрейший старый вампир: земли на Западе интересны гораздо больше.

— Их ещё взять надо, — продолжал бухтеть Бинвир. — А до тех пор дойти. А не примет Река жертву…

— Молчи совсем, чем нести ерунду! — воскликнул Абайат и подвинул к Левмир одно из блюд. — Пей, дорогой мой гость. И отведай этого распрекрасного фазана.

Фазан походил на самую обыкновенную курицу. Аппетита у Левмира не было, но он из вежливости отломил ножку. Глотнув ещё вина, вдруг подумал, что, коли судьба свела его с такими людьми, можно с ними и поговорить.

— А скажите мне, — попросил он, — Река с вами разговаривает?

Тут одновременно произошло три вещи, и Левмир так и не сумел понять, была ли между ними какая-то связь. Во-первых, он почувствовал, как вино неожиданно сильно и резко ударило в голову, и перед глазами всё поплыло. Во-вторых, музыканты прервались все разом и внезапно, как будто кто-то махнул им рукой. И, в-третьих, два князя, на которых смотрел Левмир, прекратили жевать и напряглись.

Но вот снова заиграла музыка — на этот раз другая, спокойная и немного печальная. Абайат привычно ощерился и пододвинулся ближе к Левмиру.

— Река постоянно говорит с нами, о великий воин Левмир. Я закрываю глаза и слышу, как она шумит, как она течет в моём теле.

Руки Левмира, казалось, не слушались, жили своей жизнью. Вот они вновь поднесли кубок к губам. Глоток, другой, кубок опускается, и в него вновь льется вино. Кто его наливает? И зачем?.. А в ушах шелестит голос Абайата:

— Тебе придется услышать много лжи, и много ты уже услышал, но твой любезный друг Абайат скажет тебе истинную правду. Абайат знает, почему так сильно не дружат Река и Солнце, и Абайат тебе расскажет. Солнце — всего лишь светящийся шар, он умеет дать тепло, он умеет порадовать сердце. Но разве может свет сделать сердце? Конечно же, нет. Алая Река создала всех на свете людей, всех на свете тварей. Алая Река сделала счастливых людей и счастливых тварей. Они бродили в лесах, они наслаждались едой и совокуплялись друг с другом, они танцевали от счастья и пели песни без слов. А что сделало это глупое Солнце?

Усилием воли Левмир заставил себя сосредоточиться на улыбающемся лице Абайата. Лицо оказалось слишком уж близко, а рука князя покоилась на плече Левмира.

— Глупое Солнце поселило в сердцах людей свой глупый свет, и люди начали страдать. «О, — восклицали они, — почему я такой дурак, что хожу голым и сплю в поганой норе?». И люди шили себе одежды, женщины скрывали свою красоту под гнусными покровами, что не давали мужчинам восхищаться ими. Люди строили дома и хотели, чтобы каждый дом был лучше, чем у соседа. Люди придумали войну. Люди придумали страшнее, чем войну — они придумали науку. Они стали записывать свои мысли, чтобы и дети их, прочитав, тоже могли страдать от неутолимого голода и чувствовать себя ущербными. Вот! Вот что натворил солнечный луч с человеческим сердцем!

Левмир обнаружил, что допивает кубок. Отбросил его от себя, будто ядовитую змею. В глазах и ушах всё перемешалось… Остановить сердце? Но почему-то вспомнился запрет Эмариса. Хоть за что-то казалось важным зацепиться, хоть какую-то грань не переступить.

— Я предал её, — сказали губы Левмира. — Я предал себя. Но сейчас я не сдамся.

— И-и-и, как тебя мучает Солнце! — воскликнул Абайат. — То самое, про что говорю я своим языком. Ты спросил меня, великий воин, говорит ли со мною Река. Я отвечаю: она говорит с каждым. Её голос велит нам есть и пить, её голос убеждает нас любить друг друга под покровом ночи. Река — наша плоть и кровь. А Солнце — наше испепеляющее проклятие.

— А как же… Те люди… Что созданы Солнцем? — Левмир едва ворочал языком.

Что-то изменилось. Он куда-то шел, а Абайат придерживал его за плечи.

— И где они? Покажи мне своим драгоценным перстом, где хоть один такой замечательный человек? Они все погибли, потому что не могли жить совсем. Их мучило собственное существование. Ты хочешь показать мне пальцем на драгоценную княжну Айриэн, дочь моего дорогого друга Торатиса. Но разве Солнце сделало её, скажи мне? Разве не плоть от плоти она своего отца и своей матери, которую тоже исторгла из чрева мать её? Да, в ней гораздо более света, чем в другом человеке, таком, как я, но делает ли её этот свет счастливым? У Абайата большие уши. Абайат слышит, как княжна Айриэн плачет и говорит, что лучше бы ей было умереть. Как может хотеть умереть счастливый человек?

Закрылась какая-то дверь, Левмир оказался в полумраке. Абайат оставил его. Покачнувшись, Левмир чуть было не упал. Вернее, он упал бы, но сзади оказалось что-то мягкое. Койка? Нет, больше, тут настоящая кровать, огромная, как… как…

— Конечно, Река требует жертву, — продолжал Абайат, и Левмир понял, что тот зажигает свечи. — Но что с того? Река требует малую жертву. Чтобы ты доказал ей свою верность. Солнце же требует всего тебя, и ему ещё и мало. Ты всю жизнь должен тяжко трудиться и мучить себя, чтобы стать достойным Солнца! А Река примет тебя таким, какой ты есть. Река поможет, если ты просто отдашься течению. Например, сейчас. Ты спросил, говорит ли со мной Река, о великий воин, и я отвечаю: разве она не говорит и с тобой сейчас? Разве ты не слышишь, как её воды несут тебя всё дальше?

Левмир чувствовал, как сильные руки быстро, но аккуратно расстегивают пуговицы на его кафтане и понимал. Понимал слова Абайата. Его действительно будто несло куда-то стремительной рекой.

— Зачем Река и сделала вампиров, — шептал Абайат. — Вампиры должны были заставить людей понимать, что такое быть счастливыми. Что такое жить в природе и любить свою жизнь, любить друг друга, есть и пить, и лишь приносить малую жертву… Разве малая жертва — это чересчур слишком для большого счастья?

Вспомнилась жизнь в Сатвире, и Левмир понял, что Абайат прав опять. Разве не был он там счастлив? Разве не были счастливы все люди в этой деревне? Были. До тех пор, пока Эрлот не сжал Сатвир в стальном кулаке. Зачем, зачем он это сделал?!

Быть может, он тоже приносил жертву? Но ради чего можно приносить такую жертву? В сравнении с чем она может казаться «малой»?

Вертелись и прыгали образы и воспоминания. Чьи-то руки нежно касались обнаженной груди. Эти же руки толкнули Левмира, и он упал на кровать, почувствовал, как с него пытаются стянуть штаны…

Жертва. Жертва… Жертва…

Это слово настойчиво, будто в такт ударам сердца, вспыхивало перед глазами. Оно не давало покоя, оно заставляло барахтаться и плыть против течения.

И Левмир остановил сердце.

* * *

Эмарис почувствовал это, но не подал виду. Оставив кубок на полу, он поднялся и, вежливо улыбнувшись печальной княжне, которая тщетно пыталась развеселиться разбавленным вином, удалился. Стоило покинуть зал, как шаг вампира ускорился.

Проглядел всё-таки, когда этот разговорчивый выродок с хвостом на голове увлёк отсюда Левмира. А теперь — остановившееся сердце. Чего можно ждать от деревенского парнишки, который обнаружил, что с ним едва не сотворили нечто, не укладывающееся в голове?

Или даже сотворили…

Дверь, дверь, дверь — не то, но близко. Ах да, вот. Нет времени на приличия.

Эмарис выбил дверь ударом ноги и остановился. Посреди огромной комнаты, уставленной горящими свечами, лежал, держась за горло, голый князь Абайат. Он был жив, но глаза его закатились, а на губах застыла блаженная улыбка.

Над ним возвышался Левмир, обнаженный по пояс. Глаза его пылали алым, и этот яростный взгляд достался Эмарису весь, без остатка.

— Ты знал? — послышалось рычание, совершенно не похожее на мальчишеский голос.

— Прости, я не подумал, что он до такой степени обнаглеет, — повинился Эмарис. — Но — да, о склонностях князя Абайата слухи…

— Ты знал о жертве?! — взревел Левмир.

Помедлив, Эмарис кивнул.

— Почему не сказал?

— Потому что ты сделал бы то, что собираешься сделать сейчас.

— Хочешь мне помешать?

Эмарис думал секунду, потом мотнул головой.

— Нет.

— Почему?

— Потому что так будет правильно, и я с самого начала это чувствовал.

4

— Нет, мне, дураку, не понять. Вам что, так нравится жить в трюмах?

— Да ты помолчи и послушай, что человек умный говорит!

— Этот, что ли? Его кто умным назначил — ты? Вона, лес! Тут конвоиры бы стояли — так сама Река велела их ножом по глотке и бежать. Но ведь и конвоиров нет, а мы…

— Сядь, сядь, брат. Вот, выпей!

— Не буду я их ви́на распивать! Тоже мне, задобрить решили.

— Почто такой гордый? Или ты, коли сами дают, — брезгуешь?

Парень — который, как наверно знал Зяблик, угодил в смертники за несколько жестоких изнасилований, — молча кинулся на сидящего с кружкой бородача. Завязалась драка. Вялая, как все предыдущие, и быстро закончившаяся. У других костров рассмеялись, искрами перелетели от толпы к толпе несколько скабрезных шуточек, и вновь всё вернулось к ровному гулу голосов.

Зяблик, приткнувшись в тени дерева, в одиночестве вырезал из деревяшки фигурку волка, ловя отблески ближайшего костра. К костру его, само собой, не допустили — куда там, с уважаемыми-то людьми рядом сидеть! Но Зяблик был даже рад остаться, наконец, в одиночестве. Он не понимал этих людей. Жили столько времени, вповалку лёжа друг на друге в тесном вонючем трюме. А как оказались на просторе — тут же снова друг к другу прилипли и грызутся, грызутся.

Да и вообще, многого сегодня Зяблик не понимал. Почему они все здесь? Днём всё казалось более-менее правильным. Людей вместе с лошадьми выгнали на выпас, кругом были солдаты, бдительно следящие, чтобы никто не улизнул. Некоторым, самым доверенным заключенным, позволили охотиться в лесу, и сейчас от костров тянуло ароматом мяса. Зяблик сглотнул слюну. Повезет, так когда уснут — косточки обгложет. Хотя и за косточки небось драться придется — не один он тут такой умный.

Днём всё казалось правильным. А когда Солнце начало клониться к закату, лошадей загнали обратно на корабли. Потом — выкатили бочки с вином. Разрешили заключенным переночевать под открытым небом. И… ушли.

Сейчас на берегу пировало несколько тысяч заключенных-смертников и не было ни одного вооруженного солдата, ни одного захудалого матроса. Разумеется, тут же возникли разговоры о том, чтобы дать дёру, но пока оставались разговорами. Те, кто выступал с предложениями, сами не решались бежать и требовали одобрения остальных. А остальные… Одним не хотелось подводить людей, которые им доверились, другие не умели выживать в дикой природе и не собирались менять верную миску баланды на возможный успех в охоте. Третьи, потрясая кружками с вином, говорили, что теперь всё изменится, что на Западе они будут вровень с солдатами княжеских армий, что уже заслужили прощения, проделав столь трудный путь.

Зяблик сделал последнее движение ножом и полюбовался на получившегося волка. На славу вышел, красавец. Покрасить бы ещё чем.

Сам Зяблик о побеге и не думал. Один точно не справится, а с кем-то… Нет уж, спасибо, на корабле его жизнь хоть чего-то стоит. Может, хоть пинка дадут тому, кто его прибьёт. Вот если бы надежный друг был…

Зяблик спрятал под лохмотья нож и фигурку, встал и, держась в тени, отошел от «своих».

— Да смысл-то бежать? — услышал он краем уха. — Ты знаешь, что вампиры летать умеют? Обернется летучей мышью, или туманом — куда ты убежишь? Вот потому-то никакой охраны и не оставили — знают, что деваться нам некуда.

Неслышно ступая, Зяблик слонялся от костра к костру, разыскивая заключенных «Утренней птахи». Иногда сердце его сладко сжималось от мысли, что он может хоть сейчас наклониться над одним из гогочущих пьяных подонков и перерезать горло. Конечно, он бы не сделал этого — слишком страшно — но ведь мог. Сознавать это было приятно.

А кто достоин? Может быть, ты?

Зяблик вздрогнул, услышав этот голос из памяти, и всё удовольствие, всё чувство превосходства — испарились. Он был всего лишь жалким куском дерьма. Прав, прав был Левмир, задавая свой вопрос. Такие, как Зяблик, не достойны жить на кораблях смертников. Здесь совсем другие люди нужны, а такие, как он — только в городе могут считаться достойными. Но город остался далеко, и возврата к нему нет. А жизнь продолжалась, и оборвать её не поднималась рука.

Зачем-то Зяблик всё ещё хотел жить.

Отойдя подальше от костра «Летящих к Солнцу», он вздохнул свободнее. Здесь его уже не знали и можно было идти не таясь. Но стоило найти костёр «Утренней птахи», как Зяблика признали.

— О! — послышались возгласы. — Гля, какие гости. Зяблик прилетел. Что, соскучился по нам?

Пока не трогали, только смеялись, бросались обидными словами. Зяблик, опустив голову и стиснув зубы, шел между сидящими людьми, которые брезгливо отодвигались. Нырок обнаружился неподалеку от костра. Лежал спиной к огню и, казалось, спал. Зяблик присел рядом и потрогал друга за плечо.

Тот открыл глаза, совершенно ясные, сна там не было и в помине.

— Чего тебе?

Зяблик это мужественно проглотил. Ему-то казалось, что после долгой разлуки друг будет рад его видеть. Но не разворачиваться же теперь.

— Поговорить, — прошептал Зяблик.

— Не о чем мне с тобой разговаривать. — Нырок вновь закрыл глаза.

— Я хочу бежать! — Зяблик наклонился к самому его уху.

— Хочешь — так беги.

— Я не справлюсь один.

— А я не справлюсь с тобой. Ради Солнца, Зяблик, научись уже сам отвечать за себя. Перестань тащить за собой всех, до кого можешь дотянуться.

Нырок отвернулся к костру. Зяблик сидел на корточках и глупо смотрел в спину бывшего друга. Пытался найти какие-то слова, но понимал, что слова тут не помогут. Слова могут лишь отразить внутреннюю правду, а никакой правды внутри Зяблика не было.

Взрыв смеха неподалеку заставил Зяблика вздрогнуть. Он посмотрел в сторону, увидел Ворона, сидевшего с другой стороны огромного костра. Он разговаривал с другими заключенными, лиц которых Зяблик не мог разобрать из-за языков огня. Они о чем-то разговаривали, но слова их сделались вдруг далекими и неразборчивыми, потому что вдруг тихо-тихо заговорил Нырок.

— Вот чего я только не пойму — отчего те, кто отдал душу Реке, столь плохо знают её излучины.

— А? Ты о чем? — встрепенулся Зяблик, жадно ловивший каждое слово.

Нырок помолчал, потом заговорил — медленно, нараспев, будто читал из книги, которую видел только он:

— Что бы ни замыслил ты — жертву Реке отдай. Начинаешь путь в сто шагов — один шаг посвяти Реке. Любишь сто человек близких — одного убей. Хочешь сто дней прожить невредимым — в день первый отвори свою плоть, напои Реку своей кровью. Берешь с собой сто тысяч воинства — тысячу отдай Реке. Иначе не видать тебе счастья, не достичь победы, не познать блаженства…

Далеко-далеко в лесу раздался вой. Сперва он был одиноким, но вот к нему присоединились другие. Волки, подумал Зяблик. Но это были не волки. Так страшно выть мог лишь человек, или нечто до отвращения на него похожее.

Смолкали разговоры. Заключенные один за другим поворачивали головы к лесу, над которым висела надкушенная луна. Луна была не совсем желтой, её будто красная дымка накрыла, будто алая вуаль раскинулась над нею.

— Волки! — с деланным спокойствием произнес кто-то. — Сюда не сунутся. Народу вона сколько, да костры горят.

Несколько вялых смешков раздалось вокруг. Вой повторился ближе. Не одна глотка надрывалась. Пять, шесть, семь… Дальше голоса сливались и путались.

Зяблик вскочил на ноги. Часто-часто билось сердце. Он повернулся к морю и увидел тёмные громады кораблей. Когда они успели отойти так далеко?! И шлюпки. Ведь шлюпки-то были здесь, Зяблик сам помогал вытаскивать одну на берег. Когда они успели исчезнуть?

Необычный звук привлёк внимание Зяблика. Он опустил голову и задрожал: Нырок смеялся. Он повернулся на спину и, глядя в лицо Зяблику, трясся от сдерживаемого хохота.

«Что смешного?» — вопрос застыл на губах.

— Беги, Зяблик! — воскликнул Нырок. — Беги к ним, только без меня. Я не иду к Реке. Если Реке я нужен — пусть сама за мной приходит, ночью, как и положено бесчестной твари, которая боится схватиться с Солнцем в открытую. Беги! А не можешь — так выпей вина. Поболе выпей. Теперь уже можно. Ты — жертва, и тебе можно всё!

Вой раздался ближе и перешел в рычание. Зяблик щурил глаза, вглядываясь во тьму, но там, где люди расположились у самой кромки леса, видел лишь мельтешение теней. И слышал крики. Сперва — испуганные, удивленные. А уже миг спустя в этих криках зазвучала истерика.

— Бегите! — завизжал кто-то оттуда. — Волкола… — крик захлебнулся и умер.

Тяжелой волной поднялось людское море. Хлынуло к кораблям от неведомой опасности, но остановилось. Далеко, очень далеко.

— К кораблям не лезть! — каркнул Ворон. — Стрелами положат.

Зяблик мельком увидел его лицо — серьезное, сосредоточенное. Весь хмель разом слетел. Но больше Ворон ничего не мог сделать для своих людей. Кроме, пожалуй, одного:

— В оборону встали! Факела!

Крик разлетелся по берегу, приказ подхватывали и повторяли. Костры расхватывали, и тьма усеялась сотнями маленьких огней.

Зяблик дернул Нырка за руку, заставил того встать — иначе его бы затоптали. Нырок всё ещё смеялся, даже слёзы вытирал грязным рукавом. Но стоило Зяблику заглянуть в лицо друга, как он понял, что слёзы — не от смеха. У Нырка была самая настоящая истерика. Он плакал и смеялся, задыхался от невыразимого отчаяния. Нет, не смерти он боялся, не волколаков — чудовищ из сказок — а смерти во славу ненавистной Реке.

Наконец, Зяблик увидел их. Быстрые тени, дергано мечущиеся среди людей. С огромными лапами и горящими в темноте красными глазами. Десятки, сотни этих тварей. Они вгрызлись в людское море, подобно тому, как нож входит в бок запеченного поросёнка.

Многие всё же бросились в воду, предпочтя такую смерть. Другие пытались бежать в лес, навстречу новым и новым полчищам чудовищ. От криков закладывало уши, повсюду били в небо и стремительно иссякали кажущиеся черными фонтаны крови.

Зяблик пятился к морю, увлекая за собой друга. Чувствовал, что губы шевелятся, но не мог понять, что говорит. Прислушался сам к себе, разобрал: «Мама, мама, мама…» Бессильный скулёж обреченного.

Один из волколаков оказался неподалеку. Пламя костра осветило его клыки, его невероятно мускулистый мохнатый торс. Сверкнули стальные когти.

— На, сука! — подскочил к нему кто-то из заключенных «Птахи» и сунул горящую ветку.

Огонь успел лизнуть волос на груди чудовища. Волколак, заревев, махнул лапищей, и голова смельчака взлетела в воздух. Туловище, размахивая руками, побежало прочь и рухнуло в костёр.

Кто-то рядом завизжал, позабыв остатки достоинства. Зяблик почувствовал, что ноги больше не шевелятся. Тело вообще отказывалось повиноваться, лишь рука всё крепче цеплялась за руку Нырка. Тому, наверное, было больно, но он молчал. Понимал, что терпеть осталось — секунды.

Алые глаза твари нашли Зяблика. Волколак бросился вперед. Зяблик заорал. Ничего ужаснее ему не приходилось видеть никогда прежде. Волколак будто исчезал в одном месте и тут же появлялся в другом. Двигался зигзагами, не по прямой, но из каждого места, где он оказывался, безошибочно находил свою жертву взглядом.

Свист.

Зяблик увидел, как стрела вонзилась в грудь волколака, заставив его остановиться. Тут же свистнуло ещё раз — вторая стрела пробила горло и вылезла из шеи.

— Да сколько ж тебе надо? — послышался на удивление спокойный голос.

Зяблик повернул голову и увидел Ворона, накладывающего на тетиву третью стрелу.

Эту волколак отбил на подлете. Зарычал, вытаскивая другую из горла. Ту, что торчала из груди, не то обломил, не то обрезал взмахом когтистой лапы. Могучее тело напружинилось. Три прыжка до Зяблика, четыре — до Ворона. Сколько раз успеет стукнуть сердце? Раз или два?

Тварь дернулась. Но прежде чем успела переместиться, воздух наполнился хлопаньем крыльев и мельтешением черных тел. Стая летучих мышей рухнула между Зябликом и волколаком, исчезла, и на этом месте появился Левмир.

Волколак налетел на него, не успев сообразить, что за преграда оказалась на пути. Вспыхнул алым пламенем меч, рассек воздух огненной дугой…

Зяблик, наконец, сумел закричать и отпрыгнуть, когда ему под ноги упала верхняя половина туловища волколака, отрубленная наискось. Она ещё дергалась, она тянула страшные лапы и рычала, а снизу из неё хлестала кровь.

Нижняя половина чудовища пробежала несколько шагов и упала, подергиваясь. Левмир повернулся и бросил взгляд на Зяблика. И, хотя глаза его полыхали ничуть не хуже глаз волколака, Зяблик почувствовал, как в сердце проникает покой. Больше он не был жертвой. За него вступились.

6

Страх, ненависть, злость на всё и вся — вот что позволило Левмиру одним ударом разрубить невообразимое чудовище. Волколак — монстр, которого не видел никто из ныне живущих людей. Абайат знал его лишь по картинке в древней книжке, которую рассматривал в детстве. Настоящий волколак мало походил на тот смутный образ, который впитал Левмир вместе с кровью развратного князя.

Дикая помесь волка и человека. Они носились по залитому кровью берегу, издавая рычание и то и дело завывая. Но вой их почти тонул в человеческих криках.

Немногие собрались дать отпор чудовищам. Основная масса заключенных предпочла бегство. Они кидались в море и плыли к своим тюрьмам-кораблям. Многие не умели плавать и шли ко дну. Никто и не думал их спасать. В воде началась давка, и заключенные сами топили друг друга, трупами устилая себе путь к спасению.

— Всем стоять! — раскатился над берегом громовой голос.

Левмир содрогнулся от неожиданности — рядом появился Эмарис.

— Вас не возьмут на корабль! — крикнул он ещё громче. — Нужно убить этих тварей!

В руке его сверкнул меч, когда одна из тварей бросилась в атаку. Удар — когтистая лапа встретила его. Сноп искр от стальных когтей. Эмарис двигался со скоростью летучей мыши, Левмир даже не разглядел его движений. Ошеломленный волколак попятился, размахивая лапами. Эмарис усилил натиск. Брызнула кровь. Волколак взвизгнул и открылся. Мига хватило лезвию меча, чтобы пронзить мохнатую грудь. Следуя за мечом, Эмарис приблизился к чудовищу и махнул другой рукой, с кинжалом. Успел выдернуть меч и отскочить, когда из рассеченного горла хлынула кровь.

— Оружие! — закричал кто-то. — Оружие, оружие нам! — подхватили голоса.

Но оружия людям дать было некому.

Левмир больше не смотрел на то, что происходит в море, он сосредоточился на волколаках. Странные и страшные твари, они, казалось, вобрали в себя всё самое несуразное из двух миров: человеческого и звериного. Волки охотились стаями. Волколаки шли толпой. Отличить одно от другого не составляло труда. Волки — взбреди им в голову напасть на такую прорву людей — отрывали бы по кусочку. Окружали одного-двух людей и убивали, а потом — шли дальше.

Соберись люди напасть на людей — пошли бы строем, давили бы, загоняя в море.

Но волколаки просто бестолково носились, одержимые лишь одним инстинктом — жаждой крови, а в море люде гнал лишь страх.

«Безумцы, — подумал Левмир. — Они ведут себя как безумцы».

А значит, не было смысла пытаться понять их, разобраться в их поведении. Можно было лишь бить, бить и снова бить в надежде, что однажды они просто закончатся.

Краем глаза он заметил, как Зяблик вытащил свой злополучный нож и бестолково сжимает его, надеясь защитить друга. Ворон вновь натягивает лук, который умудрился умыкнуть после утренней охоты. Если эти сообразили, что бежать нельзя, значит, найдутся и другие.

Подняв меч, Левмир бросился в бой.

Второй волколак оказался спиной к нему — бежал вслед за визжащим от страха пареньком. Левмир рубанул его по шее, и лезвие прошло с трудом и лязгом. Безголовое туловище повернулось и напало на Левмира. Пришлось увернуться.

Туловище бежало, размахивая лапами, и первый же попавшийся на пути человек вскрикнул и упал, искромсанный стальными когтями. Волколаки, даже мертвые, продолжали убивать.

— Пошел! Сдохни! Сдохни! — орали неподалеку.

Левмир поспешил туда. Пожилой бородатый мужчина тыкал в морду волколаку здоровенной пылающей веткой. Монстр выл и прыгал в разные стороны, норовя обойти преграду.

Взмах, удар… Заметил, гад! Взметнулась лапа, отбила лезвие. Волколак повернулся к Левмиру, а заключенный, бросив ветку, побежал. Чудовище накинулось на Левмира, дико воя и молотя лапами воздух. Левмир пятился, уворачиваясь. Наконец, улучил момент. Меч порхнул к незащищенной плоти волколака. Ещё миг, и…

Слишком поздно Левмир понял, что допустил промах. Увлёкся поединком, забыв обо всём вокруг. А волколаки, хоть и не охотились стаей, иногда, видимо, всё же приходили друг другу на помощь. Либо же второй волколак просто позарился на легкую добычу, занятую его собратом.

Смрад из разверстой пасти ударил в ноздри. Рык ворвался в уши. Вот-вот кривые желтые клыки вонзятся в горло, даже в туман обратиться не успеть…

Пылающие молнии прорезали мрак, и монстр с визгом откатился. Левмир прыгнул в сторону, попытался оценить обстановку.

Волколак катался по земле, пытаясь сбить охватывающее его пламя, но тщетно. Огонь уже вгрызся в плоть, и лакомство ему понравилось.

Появившаяся на поле боя тонкая фигурка, закутанная в плащ, сделала ещё одно резкое движение, и огненный веер полетел в бывшего соперника Левмира. Метательные ножи пробили глаза, грудь и живот. Волколак с визгом присоединился к своему собрату, который уже обратился в прах.

— Держи! — Айри сбросила плащ и что-то швырнула Левмиру.

Он поймал самострел — один из тех, что изготавливал Эмарис, с цилиндром, заряженным стрелами.

— Запас! — Левмир поймал тяжелую сумку, в которой побрякивали такие же цилиндры.

Айри раскинула руки, и из двух груд праха, только что бывших страшными чудовищами, выскочили метательные ножи. Кровь отозвалась на зов, оружие вернулось к хозяйке.

— Не стой на месте! — прикрикнула Айри, и Левмир встрепенулся. После. После все рассуждения, а сейчас идёт битва.

7

— Что они делают?

Голос Нырка, спокойный, но удивленный, привел Зяблика в себя. Он посмотрел на друга, которого всё ещё держал за руку.

— Зачем? — недоумевал Нырок. — Река сражается с Рекой.

Один за другим появившиеся трое вампиров налетели на волколаков, как хищные птицы. Стремительные, яростные, они порождали огонь и обагряли сталь. Теперь волколаки казались жертвами, невзначай оказавшимися на пути вампиров.

— Нужно спрятаться, — проговорил Зяблик, крутя головой.

Где тут спрячешься? Разве в костер встать. Можно, конечно, по примеру других, в воду залезть. Но если шальные волколаки полезут туда? Кто сказал, что они не умеют плавать? А в воде «убежать» будет куда как труднее.

— Безумцы! — хохотал Нырок, едва не прыгая от непонятного восторга. — Птицы бьются с воздухом. Рыбы сражаются с водой!

Зяблик потянул его за руку, в сторону от костра. В отличие от диких зверей, волколаки совсем не боялись огня. Напротив, они кидались к нему и неизменно находили там людей. Люди жались к кострам, надеясь найти там защиту, но там их находила смерть.

Никто не мог сражаться с чудовищами, кроме вампиров. Стрелы, выпущенные Вороном, почти не причиняли вреда. Даже раненный в глаз волколак продолжал бежать и размахивать руками.

А троих вампиров было слишком мало, чтобы сдержать полчища этих тварей, продолжающих выбегать из леса.

Преодолевая животный, нечеловеческий страх, Зяблик пятился во тьму и увлекал за собой друга. Тьма дышала смертью. Тьма хрипела и смеялась.

Только отошли — к костру подскочил волколак. Он заметался, задрал голову и взвыл, не найдя добычи. Зяблик замер с тяжело бьющимся сердцем.

— Я не хочу! — раздался звонкий, громкий голос Нырка. — Не желаю покупать свою жизнь у Реки и быть ей обязанным.

— Заткнись! — сдавленно прошипел Зяблик.

Поздно. Волколак повернул голову и пылающие алые глаза увидели их. Издав гортанный булькающий рёв, монстр бросился в атаку. Зяблик завизжал, бросился в сторону. Нога зацепилась за что-то, и Зяблик полетел на землю.

А за спиной хрустело и булькало. За спиной хлестала кровь и рвалось мясо, трещали кости. Поскуливал от наслаждения волколак.

Зяблик повернулся, сел. В отблесках костра тряслась и стонала отвратительная тварь, запихивая в пасть куски человеческой плоти. Куски Нырка. Друга. Единственного человека, которого Зяблик мог так назвать.

Куда-то пропал страх. Слёзы, навернувшиеся на глаза, не имели к страху никакого отношения.

— Сука, — прошептал Зяблик, и правая рука перехватила нож. — Скотина вонючая.

Это было легко — встать. Ноги тряслись и подкашивались, но шагали. Рука ходила ходуном, но поднимала нож. Так легко, так правильно — вонзить лезвие в шею этой мрази и умереть, понимая, что хотя бы последний миг своей жизни прожил не зря.

— Дай сюда!

Как будто черным крылом кто повёл, и пальцы Зяблика разжались. Ворон, завладев ножом, подскочил к волколаку и ударил по окровавленной морде горящей веткой.

Волколак завизжал, вскочил. Страшные когтистые лапы взметнулись к глазам в таком человеческом жесте.

Ветка полетела на землю. Ворон бросился с ножом на врага. Лезвие вонзилось в плоть, пропороло наискосок незащищенное брюхо. Хлынула черная кровь, наружу повалились комья внутренностей. Были, должно быть, среди них и куски Нырка…

Зяблика вывернуло. Он умудрился остаться на ногах, но выблевал столько, сколько, казалось, за всю жизнь не съел.

— Задачу понял?

Подняв голову, Зяблик часто заморгал, пытаясь понять, что ему суют под нос. Оказалось — ветку. Ту самую. Руки некрепко взялись за шершавую кору.

— К спине. Так и стой. Орёшь — и в морду. Если я увижу — я заору.

Зяблик понял задачу. Он стоял, прижавшись спиной к спине самого страшного человека из всех, когда-либо виденных. Когда очередная косматая тень бросилась к нему, Зяблик заорал и, сделав шаг навстречу, ткнул веткой вперёд и вверх, и тут же откатился.

Ворон довершил остальное.

— Отличный нож, — сказал, вытирая лезвие о штанину.

— С-с-спасибо, — пролепетал Зяблик, глядя на сучащую лапами тварь.

— Встал к спине!

Битва продолжалась, и Зяблик в ней внезапно оказался одним из сильнейших бойцов.

Вдруг что-то изменилось. Сердце сжалось от странной, непереносимой радости, ноздрей достиг знакомый лёгкий аромат, и, прежде чем Зяблик успел самому себе объяснить что-либо, прозвенел весёлый голос:

— Эй, Ворон! «Когти» забыл.

На миг показалась она. Казалось бы, девчонка девчонкой, годилась Зяблику в младшие сёстры. Но язык бы не повернулся назвать её так. На языке вертелось другое слово:

— Покровительница, — прошептал Зяблик.

Она и не взглянула на него. Бросила Ворону свёрток и исчезла.

— Ай, спасибо, дочка, — прохрипел тот, и миг спустя нож вернулся к Зяблику. — Береги. Сгодится.

Убрав нож, Зяблик покосился на руки Ворона и вздрогнул. Стальные когти были пострашнее, чем у волколаков.

— Жги! — не своим голосом заорал Ворон и шагнул в сторону.

Зяблик позабыл испугаться. Развернулся, врезал что есть силы по уродливой морде, поднял сноп искр и отскочил. Ворон бросился на ослепленного волколака. Взмах, ещё один, третий — обезображенная туша, корчась и брызжа кровью, упала прямо в костёр.

— Заживём теперь, — проворчал довольным голосом Ворон, и тут же хрипло рявкнул: — К спине!

Зяблик поспешил подчиниться. Работы предстояло ещё очень много.

8

Первый «цилиндр» Левмир опустошил разом, дав залп в голову волколака. Голова взорвалась, как перезрелый плод, разбрызгивая мякоть. Вслед за восторгом пришло раскаяние: слишком уж много врагов, чтобы позволить себе такую расточительность.

Вокруг кипела битва. Заключенные, осознав, что бежать некуда, оскалились и показали когти. Бывалые мужики, знавшие толк в драках и убийствах, не привыкли рыдать перед лицом смерти, и бойня постепенно превратилась в бой.

Кто-то размахивал пылающей веткой, кто-то спешно острогал палку, у многих оказались самодельные ножи. Айри, то и дело обращаясь стаей летучих мышей, металась по берегу, оказываясь там, где было хуже всего. Её пылающие ножи не знали промаха, а сабля, казалось, не успевала обтечь от черной крови.

Эмарис раскрутил свое диковинное оружие — цепь, на которой теперь висел утыканный шипами увесистый шар. Нескольким волколакам удалось разбить головы, но очередной неудачно махнул лапой, и цепь обвилась вокруг когтей. Тогда Эмарис пустил по ней огонь и, достав меч, довершил начатое.

Левмир начал стрелять одиночными, стараясь поражать волколакам нижние конечности. Метил в колени. Довольно быстро стало очевидным, что задумка работает неплохо. Хромающие волколаки превращались в легкие мишени для заключенных. Некоторых умудрялись одолеть даже голыми руками.

В очередной раз сменив цилиндр, Левмир бросился туда, где раздался отчаянный вопль. Превращение далось без усилий, он даже сам не понял, что случилось. Просто заметил, что пространство очень уж быстро пролетело мимо, и вот он уже стоит, целя в распахнутую пасть чудовища.

Стрела пробила горло, вылезла из шеи. Левмир увернулся от когтистой лапы и, забросив самострел за спину, выхватил меч. Теперь уже не растрачивал силы на огонь, просто рубанул сперва по коленям, потом — по животу, выпуская кишки наружу, и, когда волколак упал, опираясь на руки, одним ударом обезглавил его. Косматая голова покатилась в костёр.

Праздновать победу времени не было, и Левмир, убрав меч в ножны, опять доверился инстинктам. Инстинкты вампира вытесняли человеческие, что-то внутри необратимо менялось.

Левмир подпрыгнул так высоко, что с воздуха сумел окинуть взглядом всё поле битвы. Время будто замедлилось. Руки вскинули самострел, и стрелы полетели одна за одной, поражая волколаков, нападающих на людей. Стрелы пробивали головы, били в грудь, в живот, пронзали глаза, колени, впивались в «ладони» за миг до того, как удар страшных когтей обрушивался на очередную жертву.

Наконец, «цилиндр» опустел. Левмир быстро заменил его, но время оказалось потеряно. Земля стремительно рванулась навстречу, и Левмир встретил её обеими ногами. Побежал, выискивая цели в мешанине тел, выслушивая самые страшные в переплетении криков.

Увидел перекошенное лицо Зяблика. Перед ним валялась переломленная пополам догорающая ветка. Ворон сражался с двумя волколаками сразу при помощи своих «когтей». Его суровое лицо было сосредоточено, но скорость и бестолковая сила первых порождений Реки побеждали.

Левмир выстрелил трижды и, отбросив самострел, опережая стрелы, бросился в атаку с мечом. Первого волколака он рубанул просто чтобы добраться до второго. У второго отсёк лапу, которая едва не успела обрушиться на Ворона.

Добили волколака они вдвоём и, на миг замерев в круговороте битвы, посмотрели друг на друга. Левмир ничего не сумел прочитать в единственном черном глазу убийцы, но короткий кивок заметил и понял. Ворон был благодарен. Ворон, пожалуй, даже извинялся за то, как повёл себя утром.

Левмир ответил таким же движением. Ему тоже было за что извиниться — не перед Вороном, так перед собой и ещё кое-кем. Но это уже после, после. А пока — найти самострел, сменить «цилиндр» и — в бой. Убивать рычащих и визжащих тварей, защищать людей, которых больше защитить было некому. Людей, которые должны были умереть на совсем других берегах, в совсем другой битве.

9

Сколько тысячелетий назад ты в последний раз уставал от битвы?

Такая мысль то и дело одолевала Эмариса, была то почти веселой, то грустной, то тревожной. Ведь действительно, это несуразное побоище — его первое сражение за целую вечность. Если не считать некоторых совсем уже мелких стычек.

Да, несмотря на то, что сердце остановилось, Эмарис устал. Азарт первых минут боя давно испарился. Волколаки были тупыми тварями, неспособными думать дальше своего носа, и их убийство быстро превратилось в рутину.

Вспомнились старые времена, ещё до Первой Войны, когда их, будто самых обычных диких зверей, истребляли, теснили, гнали прочь от людских селений. И люди с охотой расплачивались за эту услугу толикой крови. Наконец, волколаки поняли, что у мира появились новые хозяева, и отступили.

Так вышло и в этот раз. Волколаки давно уже перестали огульно нападать на людей. Бродили кругами, выбирая момент поудачнее и — подставлялись под удары вампиров. Айри без устали метала огненные ножи, Левмир, растратив стрелы, крушил чудовищ мечом. Эмарис тоже не давал своему мечу скучать без дела. И когда над морем забрезжил рассвет, по рядам волколаков прокатился заунывный вой. Твари начали отступать под покров леса.

Один из них метался, прижатый Эмарисом к самому морю. Отпустить его?.. Нет, много чести. Да и чего он добьется, совершив этот «благородный» поступок? Отпустит тварь, созданную, чтобы убивать.

Эмарис поднял меч…

— Они уходят! — рядом появился Левмир, стал по правую руку. По левую образовалась Айри. Оба смотрели в сторону леса, и только Эмарис, не отрываясь, глядел на тушу волколака.

Кровь, теперь, в набирающем силу рассвете, казавшаяся алой, а не черной, вытекала из его ран и бежала извилистой дорожкой…

Дружный вопль потряс неприятный берег. Заключенные орали, празднуя свою первую победу. Несмотря на трупы, усеявшие землю, победили — они. И трупов волколаков было все-таки гораздо больше.

Левмир улыбался — что ж тут удивительного. С его постоянной верой в людей, верой, граничащей со слабоумием, сейчас самое время улыбаться. Даже хорошо, что улыбается, вспомнил, наконец, кто он такой и зачем. Перестал терзать себя мыслями ещё более глупыми, чем его же глупая страсть, дать имя которой Эмарис пока затруднялся.

Айри позволила себе лишь слабую улыбку. Эта девочка в свои годы повидала, быть может, побольше Левмира, кроме того, она была дочерью князя. И сейчас уже подсчитывала потери и прикидывала, как их дурацкая выходка отразится на дальнейшем.

Кровь волколака добежала до моря. Так торопилась, будто несла какую-то весть. Накатила волна и окрасилась алым. Море лизнуло, попробовало кровь и принялось жадно пить. Только, наверное, не того вкуса оно ожидало. И вот далеко-далеко раздался рокот.

— Что это? — спросил Левмир, повернувшись к Эмарису.

Эмарис молчал. Левмир проследил за его взглядом, прищурился, глядя в бескрайнюю морскую даль. Тщетно. Ничего он там не увидит, наивный мальчишка, а когда увидит, будет уже поздно. Но. Ничего он там не увидит, наивный мальчишка, а когда увидит, будет уже поздно. Но нет пути назад, а на этот путь Эмарис благословил его сам.

— Побереги радость до лучших времен, — тихо сказал Эмарис и, присев, сполоснул в морской воде лезвие меча. — Если они настанут…

Рокот повторился и стал громче. Казалось даже, по земле пробежала дрожь. Как будто что-то огромное ворочалось в глубокой норе, просыпаясь от тысячелетней спячки.

10

Давно уже отгремел своё пир, и усталые князья с приближенными разошлись по каютам. Торатис, так и не притронувшийся к вину этой ночью, стоял на верхней палубе «Князя князей» и смотрел в подзорную трубу на далекий берег. Лицо его было бледным и будто окаменевшим.

Услышав справа шаркающие шаги, Торатис оторвался от созерцания пляшущих на берегу смертников и повернул голову. Князь Абайат тоже был бледен, но по другой причине.

— Мальчишка, — прохрипел он. — Хороший. Но слишком… Горячий…

Торатис промолчал. У Абайата с собой тоже была подзорная труба, и, прильнув к ней, он присвистнул:

— Вот теперь-то уж точно: да хранит нас Алая Река!

Словно в ответ на его слова, далеко на западе послышался грозный гул. Как будто само море недовольно ворчало, обещая дерзким людишкам всевозможные беды.

Князья переглянулись, и Торатис так же молча удалился. Абайат ещё долго стоял, опершись руками о борт, и тяжело дышал, борясь с дурнотой.

— Лошади, — пробормотал он. — Надо будет поместить лошадей в другие корабли…

И, будто найдя в этой мысли цель и утешение, Абайат кивнул и направился разыскивать адмирала флотилии.

XVIII

Светлая страсть

1

Эрлот, не мигая, смотрел на сияющее в небесной дали солнце. Он стоял здесь, на вершине крепости, так давно, что светило казалось более подвижным, чем он. Но вот сзади послышался тихий звук приближающихся шагов, и Эрлот развернулся, чтобы встретить лицом к лицу графа Кэлпота. Тот поклонился:

— Ваше величество хотели меня видеть?

Эрлот кивнул и сделал неопределенный знак рукой, после чего уселся на один из каменных зубцов, венчающих крепость. Граф Кэлпот правильно истолковал жест. Улыбнулся и, подойдя к краю, посмотрел вниз.

— Давно мы не разговаривали наедине, Эрлот. Я уж было подумал, что ты задрал нос, как говорят люди.

— У тех, кто поднимается высоко, становится слишком много забот, чтобы обращать внимание на бездельников, озабоченных лишь сохранением привычных связей, — медленно проговорил Эрлот. — Про таких говорят: «задрал нос». В чем-то ты прав. Став королём, я постарался разорвать всё, что связывало и определяло моё бытие прежде.

— Не из пустой же заносчивости, полагаю? — Граф Кэлпот повернул голову и посмотрел на профиль Эрлота.

— Ты полагаешь правильно. Мне предстоит великое и страшное деяние, на которое может отважиться только один вампир в целом свете. Былые связи лишь мешали бы мне, сковывали движения.

— И, тем не менее, я тут. — Кэлпот похлопал рукой по камню и тут же запрыгнул на соседний зубец. — Полагаю, это как-то связано с нашим последним разговором?

Эрлот улыбнулся. Он помнил этот разговор. Тысячи лет назад, вскоре после падения императора Киверри.

— Тогда всё было очень просто, — заговорил Эрлот, медленно и неохотно приоткрывая душу постороннему. — Отгремела большая война, в которой я одержал победу. Не делай выводов, Кэлпот. Я не из тщеславия говорю «я». Просто война — это моя страсть, и только я определяю своё бытие, исходя из неё.

— Это мне понятно, — наклонил голову Кэлпот.

— Мне известно многое, чего я не должен был знать. Например, как все вы собрались за моей спиной и выясняли, стоит ли оставить меня в живых. — Эрлот повернул бесстрастное лицо к Кэлпоту. — Известно мне и то, как проголосовал каждый из вас. Кому я сейчас должен быть благодарен за то, что сижу здесь, а не По Ту Сторону.

Кэлпот не отвёл взгляда, и даже легкая полуулыбка не сползла с его лица. Эрлот кивнул:

— Ты, Освик, Атсама… И ещё кое-кто, чьё существование до сих пор озадачивает и пугает меня.

Кэлпот поёжился:

— Смелое признание в такое время. Впрочем, понимаю.

* * *

— Ну и где этот Освик?

Эрлот пнул по развалинам крепостной стены, и огромный кусок с грохотом обрушился вниз. Атсама, копошившаяся неподалеку, подняла на Эрлота укоризненный взгляд.

— Зря вышел, рана опять разошлась.

Эрлот посмотрел вниз. Сквозь зажатую пальцами рану сочилась черная кровь. Уже неделя минула с тех пор как он поверг императора Киверри, а рана так и не затянулась толком. Нужна была кровь, много крови, но в этих проклятых землях нет людей. Кроме тех, которых сумел укрыть Освик, этот загадочный друг Эмариса, которого никто никогда не видел. Аммит отправился за ним и пропал, а Эрлот, пострадавший более всех, скрипел зубами от боли и жажды уже семь дней.

— Я чувствую приближение кого-то из вечных, — заметила Атсама.

Она развлекалась раскопками. Из-под развалин крепости удалось вытащить немало хорошего оружия, свитки и книги. Все это она сложила неподалеку, на большой плоский камень.

— Потому я и вышел, — отозвался Эрлот. — Чувство такое сильное, будто близится легион вампиров. Если это не Освик…

Атсама замерла. Такая мысль ей в голову не приходила. Слишком сильно было ощущение победы, чтобы допустить возможность появления ещё одного врага. Эрлот уже не боец, Эмарис вообще еле жив, остальные слишком далеко, и если бежать за ними, то сейчас. Но, побежав, она оставит двух друзей без защиты. Как свои собственные, читал Эрлот её мысли.

— Вы, наверное, очень сильно страдаете, — раздался над ухом звонкий голос.

Атсама отскочила, разворачиваясь в прыжке. На ладони уже вспыхнуло пламя, готовое сорваться и поразить врага, но… Разве это может зваться врагом?

На куске каменной стены сидела девушка, не старше Атсамы и улыбалась. Такая чистая и светлая улыбка, будто у ребенка. Платье напоминало ручеек — такое же гладкое и струящееся. Но удивительней всего — волосы девушки. Причудливо перемешавшиеся золотые и серебряные пряди блестели на солнце. Зеленые глаза, сияя, смотрели то на Атсаму, то на потерявшего дар речи Эрлота.

— Ты кто? — спросила Атсама.

Девушка спрыгнула с камня, пошла к Эрлоту.

— Ирабиль, — сказала, проходя мимо Атсамы. — Я шла за вами с Востока, а нагнала только сейчас. Так жаль, что не могла помочь в бою. Столько достойных погибло…

Подойдя к Эрлоту, который будто застыл при виде нее, Ирабиль обняла его.

— Возьмите мою кровь, ни к чему так страдать.

Атсама облизнула губы, учуяв аромат крови — клыки Эрлота пронзили тонкую кожу на шее Ирабиль. Он пил долго, но оторвался раньше, чем утолил жажду.

— Я благодарю тебя, — прохрипел герой. — Но мой друг нуждается не меньше.

— Эмарис, — улыбнулась Ирабиль, чьи глаза нисколько не потускнели. — Да, я много слышала о его деяниях. Для меня честь оказать ему помощь. Где же он?

Эрлот указал в сторону одного из чудом уцелевших флигельков.

— Премного благодарна.

Ирабиль сделала реверанс и побежала по развалинам к флигелю. Долетел веселый мотив, который она напевала без слов. Когда фигурка девушки скрылась в домике, Эрлот опустил взгляд на рану. Кровотечение остановилось, да и глаза вернули обычный цвет. Можно бы запустить сердце…

Но он этого не сделал.

* * *

Всё чаще в последнее время вихри воспоминаний подхватывали Эрлота и уносили в далекое прошлое. Усилием стальной воли он оборвал эту нить и соскочил с каменного зубца. Посмотрел в глаза графу Кэлпоту.

— Киверри был абсолютно безумен, но в своём безумии он сотворил нечто такое, что удивило меня и поразило тебя. Битва могла бы закончиться раньше. Ты помнишь тот удар, от которого он не успел защититься. Но удар этот лишь рассек облако тумана. Тогда как над головой у меня — я помню это доподлинно — солнце светило так же, как сейчас. Потом ты поклялся, что разузнаешь, как ему это удалось. Таким и был наш последний разговор, и сейчас я к нему возвращаюсь. Мне нужен ответ, Кэлпот.

И вновь Кэлпот не удивился, разве что улыбка его стала чуть более грустной.

— Светлая страсть, — сказал он. — Так я это называю.

— Поясни. — Теперь уже Эрлот приказывал. Он оказался слишком близок к решению загадки, которая не давала ему покоя тысячи лет.

— Охотно. Так я называю то, что мешает вампиру пребывать в полной силе днём, как ночью. Видите ли, ваше величество, — безошибочно уловил Кэлпот изменившийся тон беседы, — мы — странные существа, бытующие на узкой границе меж светом и тьмой.

— Нас создала Река. Откуда вообще взялся свет?

— Если мне будет дозволено, я бы хотел обратиться к записям покинувшего нас Освика, чтобы подтвердить свои догадки…

— У тебя будет такая возможность. Что за догадки?

— Я не думаю, что нас создала Река.

Эрлот долго смотрел на Кэлпота, и тот спокойно выдерживал его взгляд.

— Думаешь ли ты, о чем говоришь?

— Думал тысячелетиями, ваше величество. Все мы видели созданий Реки. Волколаков… А потом — сразу вампиры? Совершенство? Нет, это не представляется мне убедительным. Наши тела слишком уж человеческие, в них слишком много указаний на то, что нас зачали мужчины и выносили женщины. У нас было детство, Эрлот. Мы были детьми. Бегали и играли в дурацкие человеческие игры. Быть может, мы даже дружили тогда. С ума можно сойти, думая об этом, но таковы мои преждевременные выводы.

Эрлот отвернулся, прошелся по площадке. Ветер развевал его волосы и надувал полы плаща.

«Оскорбляет ли меня такая мысль? — думал он. — Я был человеком… Нет, это ничего не меняет. Важно не то, кем мы были, важно то, кем мы стали. Кем мы становимся на всем протяжении своего существования».

— Не так давно, — продолжал Кэлпот, — я вновь получил свидетельства о превращении днём. Как и в случае с Киверри, речь шла о безумии. И этот случай помог мне понять важное.

Граф тоже соскочил с зубца и подошел к Эрлоту, застывшему на противоположном конце площадки.

— Чтобы обрести полную силу, вампиру нужно избавиться от кое-чего в собственной душе. От того, что, возможно, не зря называют «светом». Тогда из сердца изливается тьма и она может затопить весь мир. Но, ваше величество… Позволено ли мне спросить, почему это так вас тревожит? Обращение средь бела дня — безусловно, ценный навык, но в грядущей войне он вряд ли окажет существенную помощь. Даже если мы с вами сумеем достичь такого, это — мелочь. На обучение армии уйдут годы. Столетия.

Эрлот закрыл глаза, погрузившись во тьму. Сказать? Или не стоит раскрываться так сильно перед тем, кто однажды может обратить знание в оружие? Но путь избавления уже найден, и путь верный. Эрлот чувствовал это. Чувствовал, как тьма в его душе закипает, готовая вырваться наружу.

— Меня не интересуют превращения, Кэлпот. Превращения — лишь свидетельство того, что вампир не привязан к человеческой природе. Но вот свет… — Эрлот положил руку на своё веками молчащее сердце. — Свет испепеляет душу, когда ты готовишься погрузить мир во тьму.

2

Он позволил завязать себе глаза и связать руки. Позволил забрать меч. Десяток солдат, избранных для демонстрации, нерешительно топтались на месте — Мэролл слышал их, пожалуй, даже «видел». Он знал их.

Все остальные образовали широкий круг и молча смотрели, предвкушая зрелище. Однако Мэролл не собирался их развлекать, он пытался учить.

— Вы не люди, — громко сказал он. — Вот что нужно запомнить в первую очередь: вы — не люди. Забудьте о своей человеческой жизни, забудьте свои человеческие привычки. Вам уже должно быть знакомо чувство приближения вечного. Вы ведь ощущаете, когда к вам приближается вампир с остановившимся сердцем. Это — чувство, неподвластное людям, оно — наше. И, научившись как следует к нему прислушиваться, вы раскроете новые его оттенки. Зрение — опора человека, но вы в состоянии обойтись и без этой опоры. А теперь — нападайте. Постарайтесь меня убить.

Секундное затишье, и вот — будто налетает порыв ветра. Мэролл легко ушел от него, согнув колени. Услышал одобрительный ропот своих подопечных, когда клинок пролетел у него над головой.

Сталь засвистела, рассекая воздух, со всех сторон. На крошечный миг Мэроллу стало страшно. А что если он не сдюжит?! У него ведь даже меча нет! Десяток слабаков с десятком острых железяк — они могут просто случайно ударить так, что у него не останется пространства для ухода.

Присел, подпрыгнул, отклонился, упал и перекатился… Одно движение переходило в другое — плавно, легко, красиво.

Соперники входили в раж, это становилось опасным. Мэролл всё ещё знал их движения ещё до того, как они зарождались, но знание не всегда означает безопасность. Вкрадчивый шепот Реки уже бередил душу. Мэролл мог в любую секунду сделать тот самый шаг во тьму, очутиться на черном берегу… А потом очнуться и обнаружить вокруг себя десять дымящихся кучек пепла. Но эти ребята — не враги, их нужно не убивать, а учить.

Ну, вот вам и урок: не путай врага и жертву.

Сам ветер мог бы позавидовать Мэроллу, когда он переместился за спину одного из бойцов, слишком широко размахнувшегося, и надел кольцо из связанных рук ему на шею. Быстрое движение, крохотное усилие, и тело с переломленной шеей падает на землю.

Падение, перекат — пальцы скользят по деревянной рукояти меча. Теперь Мэролл вооружен. Меч вспорхнул навстречу собратьям, отводя удары, разя и защищая. Удар. Вскрик. Звон падающей стали. Звук падения.

Тишина.

Мэролл вонзил меч в землю и, поднатужившись, разорвал путы на руках. Стянул повязку с лица и посмотрел на копошащихся вокруг поверженных бойцов.

— Будь это меч на крови — вы были бы уже мертвы, — сказал он.

— А тот из них, кто не остановил бы сердца, убил бы тебя, — произнес с легкой издевкой знакомый голос.

Мэролл резко повернулся и немедленно преклонил колено.

— Ваше величество…

Король Эрлот стоял неподалеку, положив руку на загривок вороного коня, и улыбался, наблюдая за тренировкой. Как он сумел подобраться незамеченным? У Мэролла глаза были завязаны, но ведь и остальные будто только что его заметили, пучат глаза и падают на колени.

— Поднимитесь, — приказал Эрлот. — Мэролл, ответь на вопрос. Как бы ты поступил, если бы дрался с людьми?

Выпрямившись перед королем, Мэролл ответил:

— Точно так же, ваше величество. Разве что не стал бы тратить время на танцы и убил их гораздо быстрее.

Он помнил, как манил его этот шаг к Реке, после которого всё бы закончилось быстро и страшно.

Эрлот кивнул в легкой задумчивости.

— Значит, в какой-то мере люди — более опасные соперники… Что ж, справедливо. Когда ты собираешься обучить этому остальных?

— Этому не получится обучить, — развел руками Мэролл. — Я показываю им путь, а как далеко по нему зайти — это лишь от них зависит. Сражения вслепую — первый шаг.

Во взгляде Эрлота промелькнуло одобрение. Король отстегнул от пояса ножны с мечом и бросил Мэроллу. Поводья передал ближайшему из вампиров.

— С твоего позволения, я тоже преподам один урок. Не скажу, что его смогут понять все, но если хотя бы ты разберешься, что происходит, я буду считать урок удачным.

Мэролл поклонился. Он не столько соглашался с Эрлотом, сколько показывал, насколько он, Мэролл, ничтожен, чтобы спрашивать у него разрешения на что-либо.

Однако Эрлот не стал ждать. Всколыхнувшийся ветром плащ его застил на миг солнце. Мэролл выпрямился и сдвинул брови в недоумении.

Эрлот шел к Храму. Один, без оружия, быстрым шагом. Шел навстречу верной смерти, навстречу берсерком, уничтожающим без разбора всех и каждого, кто смел приблизиться к непонятной этой святыне.

Вампиры сгрудились вокруг Мэролла, с молчаливым благоговением наблюдая за деянием короля. Многие здесь помнили, каково это — сражаться с берсерками. Другие хорошо знали их рассказы.

Вот Эрлот переступил ту незримую черту, и случилось то, чего ждал Мэролл. Берсерки пришли в движение. Редкая цепь, окружившая Храм, резко сжалась. Что это было? Полёт? Бег? Не понять. Как будто чья-то рука, столь же гигантская, сколь и незримая, переместила берсерков, и вот они уже стоят все против одного Эрлота.

Он остановился. Стоял на таком расстоянии от них, на котором смерть уже была неминуема. Но смерти не было. Казалось, Эрлот что-то говорит берсеркам. А может, просто стоит? Не разобрать отсюда.

Вдруг они опять зашевелились. Дернулись и поплыли, будто незримое течение увлекало их.

— Мать твою, — пролепетал кто-то над правым ухом, и Мэроллу оставалось лишь согласиться.

Берсерки плыли над землёй, не шевеля ногами. Они приближались.

— Что делать, командир? — волновались над левым ухом.

— Ничего, — сказал Мэролл.

Им — ничего. Он, возможно, сумеет пережить атаку берсерков, но не они. А ещё Мэролл не хотел верить в то, что Эрлот нанесет такой удар. Доверие к королю было одним из столпов существования Мэролла.

— Разойтись!

Вампиры прыснули в стороны, армия раздалась, пропуская вперед отряд берсерков. Они проплыли мимо. Пять десятков живых мертвецов с пустыми глазами и лицами, похожими на мраморные. Вечностью пахло от них. Силой и какой-то запредельной свободой.

Многие с облегчением выдохнули, когда берсерки удалились в направлении города. Но не Мэролл. Он, едва проводив взглядом последнего, повернулся к Храму и успел заметить, как далекая черная фигурка исчезает в дверях.

— И что значит урок, командир? — спросили у Мэролла.

Он помолчал, сомневаясь, стоит ли давать ответ. Мэролл понимал, что и как сделал Эрлот и восхищался им. Ему хотелось бы разделить восхищение с целым миром. Но кто из этих вчерашних людей сумеет понять, оценить произошедшее? Долго придется разъяснять, долго придется учить, прежде чем до них дойдет хотя бы тень откровения.

Пока же Мэролл сказал лишь:

— Он — один из них. Сильнейший из берсерков, сохранивший разум.

3

Эрлот поставил ногу в черном ботинке на белую ступеньку Храма и на мгновение остановился, любуясь этим контрастом. Сколько времени потеряно, сколько тревожных мыслей зазря терзали голову и душу. И кто бы мог подумать, что разговор с Кэлпотом так резко расставит всё по местам.

«Всё слишком легко, всё слишком неправильно!» — надрывалась его душа до последних мгновений, пока разум, лишенный узды, готовился изменить мир раз и навсегда. Эрлот не был повелителем с рождения. Он мог отдавать приказы, он мог вселять ужас и вызывать уважение, мог даже плести интриги и стравливать подданных между собой. Но при всём при этом он не чувствовал себя истинным лидером, за которым пойдут лишь потому, что он такой, а не потому, что он помахал перед носом пробиркой с кровью.

Эмарис был и остался настоящим королем. Эрлот убил бы любого, кто сказал бы так — просто потому, что это необходимо — но сам спокойно себе признавался в этом. Эрлот — не король, Эрлот — воин. Даже не полководец — воин. Его настоящее место — в первых рядах. Упоение битвы, кровавые вихри и огненные смерчи.

Но битвы не было, и её стоило придумать. Эмарис замкнулся в себе и перестал двигать подчиненный ему мир вперед. Эрлот первым почуял опасность и сделал свой ход. А как только сделал — с ним заговорила Река.

Он поднялся по ступеням, миновал колоннаду и прошел внутрь Храма. По белому мрамору растянулись разноцветные пятна от витражей. Они тянулись к центру помещения, но, не доходя до изваяния, прерывались, будто боясь осквернить своей аляповатостью облик прекраснейшей из женщин.

Эрлот шагал, глядя в такие живые глаза статуи, и сердце его билось едва ли не впервые за тысячелетия… Нет, не впервые.

Он сбился с шага, пораженный воспоминанием, которое не посещало его давно, которое он вырезал из памяти.

* * *

«Зачем ты это сделал? — спрашивал Эрлот снова и снова, с удивлением вслушиваясь в звук собственного голоса и не понимая смысла произносимых слов. На руках у него надрывалась новорожденная девочка, унаследовавшая имя матери. — Зачем, Эмарис?»

Король молчал. Король не мог заставить себя взглянуть на дочь, и Эрлот качал её на руках.

Беременность держалась в тайне. Девять месяцев королева пряталась от досужих взглядов — не так уж долго для тех, кто живет с начала времен. Новость застала Эрлота врасплох. Гонец вырвал его из дома, отказавшись что-либо объяснять. Эрлот кипел от гнева, но увидел окровавленные простыни, и в душе стало пусто. Принцесса Ирабиль лежала на его руках, заливаясь слезами. Нелепый сморщенный комок плоти.

«Ты ведь знал, что так все будет, Эмарис!» — кричал Эрлот, пытаясь разбудить в себе хоть что-то — гнев, ненависть, скорбь… Ничего. Тогда, в нелепом порыве, запустил сердце. С первым толчком крови слезы потекли из глаз, вымывая из сердца невыносимую боль.

Горе оказалось слишком сильным, и Эрлот вновь запретил сердцу биться.

«Нужна кровь, — сказал он, не глядя на друга. — Она не справится с пробиркой. Приведи кого-нибудь из прислуги. Пусть прихватят острый нож…»

«Можно дать ей молока», — прозвучали первые слова отца о дочери.

«Эмарис, не сходи с ума! — Эрлот повернулся к нему. — её сердце не бьется, её глаза черны, как уголь. Она мертва, и неизвестно, сможем ли мы когда-нибудь научить её жизни. Что она будет делать с этим молоком?»

Эмарис, шатаясь, пошел к двери выполнять приказ своего лорда. Убедившись, что дверь закрыта, Эрлот поднял девочку на вытянутых руках. Смотрел на сморщенное бледное лицо, на искорки, вспыхивающие в глубине черных глаз. Принцесса Ирабиль… Хотелось свернуть шею этому нелепому существу, а потом бросить в камин. Сжечь последнее напоминание о королеве, и будь что будет.

«Малютка И, — прошептал он. — Ты явилась в этот мир, убив самое прекрасное из его созданий. Чем ты теперь возместишь нам утрату?»

Девочка кричала. Она не хотела ничего возмещать. Она хотела крови.

* * *

— Тебе стоило тысячу раз подумать, прежде чем покидать этот мир.

Слова Эрлота зловещим эхом разнеслись по Храму. Подойдя к статуе, он ударил её ногой. Изваяние рухнуло на пол.

Он ждал грохота. Ждал грома, который сотряс бы самые основы мироздания, поменял верх и низ, Восток и Запад. Но статуя разбилась с глуховатым, нелепым бряканьем. Как будто кто-то уронил мешок камней — и только.

Там, где только что стояло изваяние, остался туман. Облачко, переливающееся золотом и серебром, неспешно приняло человеческие формы и… перестало быть туманом. На Эрлота смотрели зеленые глаза. Алые губы улыбались знакомой отрешенной улыбкой. Королева Ирабиль всегда будто бы находилась в двух мирах одновременно, и о втором мире никому, кроме неё, не было известно.

— Я подумала сто тысяч раз, — прозвенел её голос. — И не пожалела ни разу.

Могло бы показаться, что она настоящая, что она — из плоти и крови. Но Эрлот был далёк от иллюзий. Он видел, как свет пронзает насквозь полупрозрачную фигуру.

— Меня мало интересуют твои сожаления. Я здесь потому, что ты мне мешаешь, а следовательно, тебя нужно убрать, вот и всё. Но перед этим мне хочется задать один вопрос: зачем? Ради чего ты затеяла всю эту чушь? Дочь. Храм. Семнадцать лет на Этой Стороне, вопреки зову, которому невозможно противиться. Во имя чего, Ирабиль?

Она улыбнулась, потупив взор. Эрлот сжал кулаки. Как же он ненавидел эту её манеру изображать из себя скромную девочку.

— Во имя моей страсти, конечно же.

— И какова твоя страсть?

— Такая же, как у тебя. Безумие. Но — другое. Светлое и радостное. В ночи можно творить любые глупости, но когда настанет утро, они покажутся далекими и несерьезными. А представь, что сойдёт с ума солнце? Сможет ли кто-то забыть это чудо?

Как всегда, несёт абсолютную чушь. Такой её и запомнил Эрлот. Сколько раз он удивлялся Эмарису. Такой спокойный и уравновешенный — как он умудрялся делить вечность с этой взбалмошной девицей? И как эта девица, купающаяся в жизни, как бабочка в солнечном луче, сумела заставить себя умереть?..

Эрлот достал из ножен кинжал, повертел его в руке, любуясь отблесками на безупречно гладком и остром лезвии.

— Наша беда — я имею в виду нас, вампиров, — в том, что некому рассказать о нашем происхождении. Домыслов и легенд немало, но что есть истина? Река сотворила людей первыми? Солнце сотворило людей? Река сотворила людей, а Солнце пролило в них свет? Сначала были вампиры, а потом пришли люди?.. Река и Солнце не разумны в том смысле, в котором говорим о себе мы. Это две стихии, способные на нас воздействовать. Но если люди, пусть неосознанно, слышат оба гласа, то вампиры в полной мере открыты лишь Реке. И так было до тех пор, пока не появилась ты.

Ладонь Эрлота протянулась к призраку, но прошла насквозь, не коснувшись щеки. Эрлот улыбнулся и убрал руку.

— Твоё бестолковое присутствие нас смущало и тревожило, но было в чем-то необходимым. Ты показывала нам, что есть ещё и Солнце, о котором мы старались забыть. Смешно подумать, но это именно ты держала в своих нежных ладонях целый мир.

— В каждом из вампиров есть толика солнечного света, — возразила Ирабиль. — Я лишь напоминала…

— Не в каждом.

Она молчала долго, мрачнея под тяжелым взглядом Эрлота.

— И верно. В тебе света нет.

— Моим светом была ты. С тех пор, как я вкусил твоей крови, я знал, что мне есть ради чего обуздать Реку внутри себя. Но ты ушла, и именно тогда началось то, что я вскоре собираюсь закончить навсегда. Солнце погаснет, и Алая Река станет нашим единственным миром, вечным блаженством. Ты первая, кому я говорю об этом, остальные довольствуются сказкой о землях Востока.

— Но ты лукавишь, — улыбнулась Ирабиль. — Даже с моим уходом всё не закончилось. Ты встретил мою дочь, и она жива. И потом — ты здесь. Значит что-то ещё не дает тебе покоя. Твоё солнце всё ещё слишком ярко.

— Я пришел его погасить, — вздохнул Эрлот.

Лезвие кинжала легло на запястье и скользнуло по венам. Убрав оружие, Эрлот опустил раненую руку и принялся сжимать и разжимать кулак. Кровь текла на ладонь. Кровь капала на белый мрамор.

— Почему ты ушла, Ирабиль? Какой в этом был смысл?

Она закрыла глаза.

— Потому что нельзя примирить огонь и воду. Нельзя любить и хотеть убить одновременно. Нельзя спать и бодрствовать в один миг. Наш мир был разодран на две половины, а все мы были слишком старыми и слабыми, слишком глупыми и самовлюбленными, чтобы сшить нечто новое. Мы пировали на руинах. Ни тебя, ни меня это не устраивало. Ты хотел кровавого ливня и океанов крови, а я мечтала о золотистом солнечном дне вечность длиною. Рано или поздно мы бы схватились за наши мечты, и я бы погибла — я знаю. Но теперь, Эрлот, судьбу мира будут вершить другие. Те, кому ведомы обе его половины. Те, кому под силу их уничтожить и создать нечто новое. Прямо сейчас ты совершаешь выбор: жить или умереть. И я не стану больше ничего тебе говорить. Потому что твой выбор мне уже известен. И я о нем скорблю.

— Какая претенциозная чушь, — покачал головой Эрлот. — Ни жизнь, ни смерть тебя ничему не научили. А теперь ты потеряла и вечность.

Окровавленная ладонь метнулась к королеве, и в этот раз пальцы крепко сжали горло. Исказились черты прекрасного лица.

— Прощай, — прошептал Эрлот, вплотную подойдя к Ирабиль, умирающей во второй раз. — Теперь уже навсегда. Тогда мы не успели с тобой попрощаться.

Он остановил сердце. Черное пламя поднялось со дна души и вырвалось наружу, окутало призрак королевы. Ещё мгновение, и он исчезнет навеки…

Что-то громыхнуло. Эрлот вскинул голову и отшатнулся — ему под ноги упала каменная плита. В потолке Храма зияла дыра. Солнечный луч, зримый и, казалось, осязаемый, скользнул внутрь и, коснувшись призрака, потушил пламя. Миг ещё Эрлот видел скорбный взгляд зеленых глаз, а потом — будто рой золотых и серебряных бабочек взлетел вверх по лучу.

Стало темно. Солнце закрыли тучи, и разноцветные пятна витражей исчезли. Только алые пятна крови на мраморе напоминали, что в мире есть ещё цвета.

4

Мэролл видел, как крышу Храма пробил луч, как что-то сверкнуло в нем, ярче самого света, и как в тот же миг солнце закрыли невесть откуда взявшиеся средь ясного неба тучи. Видел и молчал, потрясенный.

Ему казалось, что он далеко продвинулся по пути познания Реки, но теперь, понимая, насколько далеко ушел Эрлот, он понимал, что сам лишь топчется у начала тропы.

Сердце терзали неясные чувства, и при всем желании Мэролл не сумел бы объяснить их кому-то. Он лишь знал, что в Храме только что свершилось что-то бесконечно важное, и что его величество король Эрлот вышел победителем из схватки… Схватки кого и с кем?

Начал накрапывать дождь. Мэролл заставил себя вернуться в реальность, оставил на время мысли. Сзади него стояли вампиры — армия лучших из лучших — и он должен был им что-то сказать. Они беспокоились, они задавали вопросы.

— Алая Река выходит из берегов, — произнес Мэролл. Или, вернее, Река произнесла это его устами. — Она сильна, как никогда. И всем нам выпала честь служить ей.

В наступившем молчании Мэролл ощутил нотки благоговения.

Из Храма вышел Эрлот и быстрым шагом двинулся к стану армии. Мэролл преклонил колени перед величайшим из великих, и все воины последовали его примеру.

Однако Эрлот почему-то был не в духе — должно быть, битва его измотала. Он не обратил внимания на приветствие. Лишь вскочив в седло и уже развернув коня в сторону Кармаигса, бросил вполголоса:

— Уничтожить Храм. Чтобы камня на камне не осталось.

Мэролл, поднявшись, долго смотрел ему вслед. Лишь когда фигура Эрлота исчезла из виду, он повернулся к Храму. Что-то ушло из этого строения. Оно казалось теперь нелепым, хрупким и безнадежно древним. Дунь — и рассыплется. Храм уже был уничтожен. Оставалось объяснить это глупым камням. И Мэролл пошел выполнять приказ.

Глава следующая

Однажды здесь будет следующая глава. Правда-правда, будет. Да не одна, а много, ведь там впереди ещё столько всего! Будет бой с кракеном, свадьба Эрлота, Кастилос, наконец, перестанет прокрастинировать и размахнется мечом-кладенцом, рубя в капусту всяких нехороших врагов. Да и граф Ливирро, наконец, перестанет гонять гусей и поймёт, что Эрлоту он на фиг не сплющился, а вот Кастилосу пригодится.

Короче, много чего тут еще будет. Если вам действительно интересно, вы немного подождете. Я так вот готов ждать, потому что мне интересно. Я особенно жду финала. Там столько будет кровищи… Словами не передать. Честно скажу: финал будет жестоким, и сладенького хэппи-энда не получится. Может быть, будет горький хэппи энд, а может, вообще не хэппи. Не, я-то знаю, что там будет, просто вам не скажу.

Вам, наверное, интересно узнать, почему надо ждать. Почему я, написав половину книги, беру перерыв. Тут всё просто: я беру не перерыв, а супер-мега работу. Пишу роман. Другой, абсолютно. В популярном жанре. В кратчайшие сроки. Если роман «взлетит», уделю время продолжению. Если нет — тоже уделю, но позже.

Не поймите меня неправильно. Я очень люблю вас, тех, кто читает «Солнцеворот». Вы — все десять человек — мне очень дороги. И это не сарказм. Я понимаю, что мне сказочно повезло. Первый том «Реки» был неумелым и детским. Второй — непослушным и подростковым. Третий стал, кажется, взрослым и серьезным, что по стилю, что по сюжету. Ей богу, чтоб через всё это продраться и дойти до этой вот главы, надо быть особым человеком. Уникальным. Сродни тому сперматозоиду, который прорывает латекс и находит яйцеклетку, несмотря на противозачаточные таблетки, уж простите мне такое сравнение. Я уверен, вы не обидитесь, потому что человек, дошедший досюда, обладает действительно впечатляющей широтой мысли и вряд ли впадет в истерику из-за слова «сперматозоид», скорее просто улыбнется. Да и, раз уж на то пошло, разве каждый из нас не возник из слияния Инь и Ян, яйцеклетки и сперматозоида?

Впрочем, я охотно готов признать, что это читают и представители внеземных цивилизаций, возможно, даже небелковые формы жизни. Если так — простите, я не хотел вас обидеть.

Трилогия, в частности, почему не проста? Потому что я одной из задач ставил — показать мир, в котором никто не знает, как оно на самом деле, а на самом деле оно как-то есть. Есть какая-то Алая Река. Кто она, что она — никто толком не знает. Нет официальной религии, скажем так, а мифы сочиняют — кто во что горазд. И до сих пор неясно, кто создал людей? Как и почему появились вампиры? Чего хочет Река? Столько теорий было высказано. Есть ли среди них истинная?

Есть, как не быть. Версия Абайата мне представляется наиболее близкой к истине, если убрать из неё эмоциональную окраску. А вообще — каждый сам волен делать выводы. Может быть, вам даже захочется поделиться своими мыслями в комментариях. Я понимаю, мы, уникальные люди, зачастую мало склонны к общению, нам по уши хватает собственных богатых внутренних миров, и мы с неохотой оттуда выползаем. Но иногда всё же выползаем, чисто оглядеться, воздухом подышать. И — опять в богатый внутренний мир, как драконы на груды золота.

Да! Драконы. Драконы прилетят. Верьте.

Так, я отвлекся. Почему я пишу другой роман? Писать для десяти человек — это, повторюсь, безусловно почётно. Но у меня разгорелся профессиональный интерес. А смогу ли я писать для тысячи человек? Десяти тысяч? Сотни тысяч?

Пока я чувствую в себе такие силы — я должен попробовать. Тут, ребята и девчата, многое замешано… И здоровье лучше не становится, и материальное благополучие вызывает одни слёзы, и жизнь проходит, и остался влажный след в морщине старого утёса… Впрочем, я опять отвлекаюсь.

Хотя, чего отвлекаться? Всё сказал вроде. И не знаю толком, зачем говорил. Странно, наверное, читать эпическую сказку о вампирах, перелистнуть страницу и увидеть такой вот странный текст про сперму и старый утёс, да со спойлерами. Как будто автор набухался.

Но автор не набухался. Просто блоги писать надоело, а как-то подытожить хотелось. Вот я и подумал: напишу для тех десяти человек, что читают. Может, семеро психанут и сольются, останутся трое. Элита из элит. «Роллс-ройсы» из чистого золота, покрытые бриллиантами, а потом снова облитые золотом.

В общем, у меня всё. Ждём проду. Ждём подписку на проду. Ждём новый интересный проект. Улыбаемся и пашем.

До новых встреч!

Ваш Джордж Мартин Василий Криптонов.

Content

Василий Криптонов
По ту сторону Алой Реки 3
Солнцеворот

I Покровительница

II Воронье гнездо

III Клятва

IV Знак доверия

V Засада

VI Заколдованный дом

VII Готовься к войне

VIII Тьма

IX Кто я?

X Подобающее одеяние

XI Прикажи им

XII Убейте и сдавайтесь

XIII В чем моя вина?

XIV Руины

XV Второй урок

XVI Убитые

XVII Жертва

XVIII Светлая страсть

Глава следующая