Захар Прилепин

Истории из лёгкой и мгновенной жизни

© Захар Прилепин

© ООО «Издательство АСТ»

Первые деньги, последняя строчка

Я учился в школе и писал стихи. За окном наблюдалась перестройка.

Перестройку я запомнил, как непрестанную осень: словно природная и умственная слякоть объяла всё. Люди бегут по леденеющим лужам, взбивая грязный, отвратительный снег. Ужасно болит голова: от шума, от гама, от топота, от грохота, от всего сущего.

Моя семья жила в хрущёвке, на пятом этаже, где за вечно закрытыми шторами, обложенный книжками стихов и виниловыми пластинками, обитал я.

Читал и слушал, слушал и читал.

К отцу приходили друзья – я помню то странное и удивительное время, когда советские люди заходили друг к другу без звонка, и даже не по причине наличия бутылки того или иного напитка, а просто в силу желания поговорить, поспорить, поделиться новостями.

Как минимум трём отцовским друзьям я пел под гитару песни – Башлачёва, Летова, Гребенщикова, Кинчева и свои. В 1989 году люди отцовского – первого послевоенного – поколения таких песен знать не знали. Им странным образом нравилось. Они выпивали – я в этом не участвовал – и снова звали меня: а спой.

Я с удовольствием пел. Хотя не очень умел.

Но стихи у меня получались ничего так. Я мечтал стать поэтом.

Тогда ещё существовала такая профессия – «поэт». Поэты были элитой. В газетах и журналах за одну публикацию им платили месячную зарплату рабочего. Книжки даже самых средних поэтов раскупались. Книжки поэтических звёзд – а их было на страну десятка два-три – продавались теми тиражами, которыми сегодня продаются здесь «50 оттенков серого», а то и бо́льшими.

Поэтом я хотел быть вовсе не по причине тиражей и не из детской зависти к оглушительной славе какого-нибудь Евтушенко, – а просто меня больше ничего так не интересовало, как поэзия, как музыка, как сочетания слов, которые вдруг дают поразительный или поражающий эффект.

Короче, как-то раз, без моего ведома, один из отцовских товарищей взял несколько моих стихотворений и передал редактору одной местной газеты.

Вернулся я из школы, а меня этот самый отцовский друг встречает у дома, счастливый донельзя: «Поздравляю с первой публикацией!»

Не знаю, как сейчас люди воспринимают первую публикацию, – а тогда это было что-то из области недосягаемого: увидеть свои буквы, свои слова – пропечатанными.

Сам статус не только книги, не только журнала, но даже газеты – был феноменально высок.

Вспомните, что Владимир Семёнович Высоцкий, собиравший стадионы на своих концертах, сыгравший в тридцати фильмах, работавший в самом популярном театре на Таганке, имевший второй на весь СССР «Мерседес» (первый был у Брежнева, а третьего не было ни у кого), женатый на французской актрисе, имевший возможность выезжать и выступать за границей, – этот самый Высоцкий всю жизнь горевал, что его стихи не публикует советская пресса.

Какие-то, тьфу, газетки! Какие-то, боги мои боги, нелепые, бумажные журналы! Что это вообще – на фоне его небывалой, аномальной, невозможной, немыслимой, аналогов не имеющей славы и удачливости? Вообще ничего! И, тем не менее, горевал.

Советская власть приучила людей верить в необычайную силу печатного слова.

(Постсоветская, забегая вперёд, вообще разучила верить в печатное слово, – и это, увы, тоже достижение.)

Но я ничего такого в пятнадцатилетнем возрасте даже предположить не мог, и пришёл от новости в полный восторг.

Мои! Стихи! В газете!

Вида, конечно, не подал – но внутренне был преисполнен ликования.

По осенней слякоти мы сначала ехали в какой-то недалёкий городок на рейсовом автобусе, а потом шли пешком.

Я даже забыл название этого городка, вот ведь.

В редакции я сразу увидел эту газету, и стремительно нашёл свои стихи: верней, одно.

И тут же, естественно, прочитал.

И сразу пришёл в ужас: там было вырезано последнее четверостишие – и вместо моих строк кто-то – видимо, редактор – сочинил другой финал.

Отцовский друг смотрел на меня, улыбаясь; я с трудом сдержался, чтоб не заорать от бешенства и не разорвать газету в клочки.

Редактора на месте не было, и отцовский друг ушёл его искать. Я вышел из журналистской комнатки, и присел в коридоре, спиной к стене.

Закусив губу, я завязывал развязавшиеся и пропитанные грязной влагой шнурки.

Внутри у меня саднила бешеная обида, что со мной так поступили. Они переписали мои стихи. Как они посмели!

По сей день это чувство не истаяло во мне.

Если я однажды приду домой, и увижу, что вор роется в моих чемоданах, – я не испытаю подобного бешенства. Ну, подумаешь, вор. Может, у него жизнь тяжёлая.

У меня однажды своровали машину из гаража – не застрахованную – то есть, пропажа была невосполнимой; но я точно помню, что это огорчило меня куда меньше, чем финальное, подшитое к моей голой коже, четверостишие.

Я всё ещё сидел у стены и ковырялся в шнурках, – кажется, они ещё и оборвались, и потому никак не завязывались, – когда подошёл приветливый редактор и подал мне руку.

Помню, что я протянул ему руку, не вставая. Жест этот с моей стороны носил явно хамоватый характер, и у меня было время об этом догадаться, – но я нарочно не встал.

Рука моя была мокрая и чуть грязная – от песка, налипшего на шнурки.

Сидеть дальше, впрочем, не имело смысла, и я пошёл вослед за редактором в его кабинет.

Мои ботинки оставляли ужасные, грязные следы. Они обладали уникальной способностью накапливать в себе множество воды и потом расходовать её в течение нескольких часов на любых сухих и вымытых поверхностях. Такие ботинки нужно выдавать солдатам – вместо фляжек. Думаю, один такой ботинок даёт чайник воды. Два ботинка – два чайника.

Я топтался в кабинете редактора и время от времени поводил ногами, мстительно оставляя разводы вокруг себя. Мой приход должен был потребовать впоследствии генеральной уборки.

Редактор – мужик лет сорока пяти – сразу обо всём догадался, и сказал мне с чуть снисходительной улыбкой, что моя образность ему нравится, но она чрезмерна, – здесь он на память процитировал есенинские строки про избу, жующую челюстью порога мякиш тишины.

Он мне намекнул, что Есенин мог позволить себе такие штуки, а мне ещё рано, мне надо попроще себя вести.

«Ну, не настолько же попроще!» – подумал я возразить, но не стал. Финальной строкой моего стихотворения – вместо придуманной мной строки, – теперь была вот эта, цитирую: «Жизнь без веры, что дом без окна».

Чтодомбезокна, чтодомбезокна, чтодомбезокна – повторял я эту патетичную банальность, как самое гадкое ругательство. Мне хотелось плакать: теперь все прочитают эти стихи и подумают, что я банальный тип, а никакой не поэт.

Отцовский друг, впрочем, ничего так и не заметил.

Мы взяли несколько номеров газеты и поехали обратно.

Гонорар мне пришёл через неделю или полторы. Он был вполне себе весомый – на него можно было бы купить литров шесть-семь разливного пива. Гонорар составлял, кажется, одну десятую от отцовской учительской зарплаты.

Отец сказал матери: видишь, ему пятнадцать лет, а он заработал свои первые деньги. Отец был горд.

Газеты эти я выбросил сразу. Надеюсь, что весь тираж того номера исчез безвозвратно.

С тех пор я работал грузчиком, могильщиком, постовым милиционером, командиром отделения ОМОН, журналистом, рекламным агентом и креативным редактором в рекламном агентстве, потом был военным, потом – советником главы одного государства, и снова военным, я снимался в кино, я сочинял музыку, я много чем занимался.

Но, положа руку на сердце, я хочу сказать, что больше всего, как и прежде, я люблю поэзию, и хочу, чтоб платили мне именно за это: за стихи, за романы, за рассказы. За написанное мной.

Только не переделывайте последнюю строку, пожалуйста.

Возможно, в последней строке было что-то очень важное.

Стихи те я утерял. А саму строку забыл. Кто теперь мне её подскажет.

Не проси, а то дадут

Помните – если вы, конечно, помните, – в советской школе были в ходу опросники. Как правило, девочки этим занимались.

Бралась толстая тетрадка в клеточку, и там фломастерами на каждой примерно пятой странице большими буквами записывались вопросы.

Тетрадку пускали по партам, чтоб желающие отвечали.

Твой любимый фильм, твой любимый вид спорта, твоя любимая книга, твой любимый школьный предмет, и – ради чего всё и затевалось – нравится ли вам какая-нибудь девочка в нашей школе?

Был в числе прочих и такой вопрос, – это к нему я так издалека веду, – кем бы ты хотел стать после школы?

Помню, в классе, кажется, седьмом отвечал я на такой опросник.

Грамотно обошёл все углы, которые могли сослужить мне в коллективе дурную службу, никаких девочек не назвал, – хотя она была, – но на вопрос «Кем ты хочешь быть после школы?» – вдруг, совершенно неожиданно сам для себя – накатал целый список: поэтом, писателем, публицистом, артистом театра, кино, – и ещё там что-то было, – запамятовал, что именно.

Никаких книг я в седьмом классе не писал, сколько-нибудь заметных признаков врожденного артистизма не проявлял, что означает слово «публицист», вообще понимал туманно; как, впрочем, и сейчас.

Одноклассники дружно посчитали, что я валяю дурака. В том числе и потому, что на вопрос о любимой девушке я вписал завуча – крупногабаритную даму одесских кровей, в раздел «Любимая книга» – школьный журнал, а в графу «Любимый предмет в школе» – длинную перемену.

После школы я не пошёл ни во ВГИК, ни в Литинститут.

Ни актёром, ни писателем я быть больше не хотел.

Когда настала пора выбирать профессию, пошёл я в омоновцы.

Служил я достаточно долго, чтоб забыть про написанное в опроснике навсегда.

Дальше свою жизнь я пересказывать не буду, а то увлекусь.

Скажу только, что жизнь моя ходила кругами, только с каждым кругом брала всё шире.

Стоило ли городить весь этот огород – учиться в университетах, прочесть несколько тысяч книг, мотаться по миру, – чтобы спустя двадцать лет вновь оказаться в том же качестве, что и в юности: в какой-то момент я переоделся в хаки и вновь стал человеком с ружьём.

Офицером армии одной непризнанной республики.

Но однажды вдруг пришло мне письмо: Захар, так, мол, и так, не хотите ли сыграть в спектакле?

Сложно, говорю, сыграть мне в спектакле, потому что где спектакль – и где я. Долго это всё и нервозатратно. К тому же у меня память плохая и я роль выучить не смогу.

Нет, говорят, мы быстро всё обустроим, нам только один день нужен, а спектакль такой, что вы просто будете ходить с места на место, и текста у вас совсем мало. Тем более что мы первый показ устроим прямо там, где вы сейчас живёте и служите, говорят мне.

Ладно, говорю, приезжайте.

Репетировать мне было некогда, на спектакль я приехал прямо с позиций, и разобрался, что к чему, буквально за час до показа.

Во время самого спектакля ко мне приставили специального человека, который выталкивал меня на сцену в нужный момент, а потом знаками звал обратно, даже если я не хотел уходить.

Зрителям понравилось: в финале они аплодировали стоя и подарили мне цветов больше, чем всем остальным участникам спектакля вместе взятым.

Так я стал театральным артистом.

А следом приходит ещё одно письмо: Захар, так, мол, и так, хотим снять вас в фильме.

Сложно, говорю, снять меня в фильме, потому что где фильм – и где я. Долго это всё и нервозатратно.

Нет, говорят, мы быстро, нам только два дня нужно, фильм документальный, вы просто будете ходить с места на место, а текст мы потом наложим сверху и даже прочитаем его сами.

Ну, ладно, говорю, называйте вашу цену. Назвали они свою цену, и я вылетел к ним.

О смысле и сюжете этого фильма я узнал непосредственно на месте, за пятнадцать минут до съемок, сценарий читать не стал, просто попросил: вы говорите, куда мне идти и где останавливаться.

Они так и сделали: включают камеру и приказывают: иди туда! Стой! Смотри! Разворачивайся! Иди обратно!

Увлекательная, между прочим, работа. Главное, не упасть.

За два дня мы проехали сквозь Чечню и Дагестан.

Жена моя пишет смску: ты в Донецке?

«Нет, – пишу ей. – Еду из Грозного в Махачкалу».

Она говорит: ну да, по местам боевой славы отправился – скоро, милый муж, в России мест не останется, где ты не шлялся бы с автоматом наперевес.

В общем, походил я туда, походил сюда, побродил по любимому Пятигорску, купил магнитик с изображением Лермонтова, выпил нарзану и улетел назад, к своему батальону.

Так я попал в документалистику.

И вновь приходит письмо: Захар, так, мол, и так, хотим снять вас в кино.

Сложно, говорю, снять меня в кино, потому что где кино – и где я. Долго это всё и нервозатратно.

Нет, говорят, мы быстро, нам только два дня нужно, кино хоть и художественное, и роль у вас главная, но мы всё остальное снимем без вас, а вы просто будете ходить с места на место, и реплик у вас очень мало.

Ну, ладно, говорю, присылайте сценарий, буду в роль вживаться. Прислали мне сценарий, оказалось, что по сюжету я играю офицера армии Донецкой Народной Республики.

Жена мне пишет смску: чем ты там на этот раз занимаешься?

Пишу: вживаюсь в роль офицера армии Донецкой Народной Республики.

Она мне: ты год уже служишь, сколько можно вживаться.

Нет, говорю, это для кино надо.

Она мне только и написала: «Женя, Женя».

Потому что по паспорту я Евгений. Захар – это мой позывной, который стал литературным псевдонимом, а потом снова позывным.

Встретились мы со съёмочной группой, их было сто человек, и все они бегали вокруг с разными звуковыми, осветительными и ослепительными приборами.

Ко мне приставили сразу двух девушек, которые всё время носили мне чай, кофе и соки, что твои ординарцы.

Работали мы с восьми утра до полуночи, каждую сцену играли – для того, чтоб снять её с пяти разных ракурсов, – по десять раз.

Работу эту я возненавидел уже в первый день, тем более что я был невыспавшийся и уставший, и очень переживал о том, как там мой батальон без меня.

В итоге режиссёр мне шёпотом сказал: как прекрасно, что я такой невыспавшийся, уставший и злой, потому что именно это и было нужно ему в кадре.

Все были рады тому, какой я прекрасный артист и как я мощно вживаюсь в роль. Мне очень помогало то, что по сюжету я пользовался телефоном, – вот я им и пользовался, переписываясь со своим начальником штаба, который рассказывал мне, какой у нас кошмар творится с батальоном.

Далее по сюжету я ездил туда-сюда на разбитом и простреленном «уазике», с автоматом и в разгрузке, время от времени принося те или иные неприятности людям, которые делали то же самое, но с другой стороны позиций.

Отснявшись в фильме, я вернулся в своё подразделение, надел разгрузку, взял автомат, ну и далее по сюжету.

Когда люди меня спрашивают, как же я всё успеваю, – я даже не знаю, что ответить.

Я не делаю вообще ничего, чтоб успеть хоть куда-то. Я только вспоминаю завет из одного хорошего романа: не ходи и не проси, сами придут и всё дадут.

И ещё я думаю: что такое происходит со мной? Зачем это происходит со мной?

Это мои мечты сбылись? Или это проявление лёгкой иронии Того, Кто над нами?

Он говорит: всё, что хотел, парень, я тебе дам, мне не жалко, и ровно в том виде, в котором ты этого заслуживаешь.

Но самое главное: я никак не вспомню, что́ в том опроснике ещё успел понаписать.

Помню, что ответ мой был абзаца на полтора, и то, что я перечислил выше, – далеко не весь список, а только в лучшем случае половина.

Несколько неважных слов в течение дня

Хорошие родители – это счастливые родители.

Хороший отец – счастливый отец.

Дети будут любить любого отца… ну, почти любого.

Вырастут и простят – и вспыльчивость, и пристрастие к горячительным напиткам, и долгие пропадания в неведомых командировках. Потому что: отец.

Но лучше было бы для всех, если б отец не мучился, не страдал, не искал утешения где попало, а был бы доволен своим местом на земле.

Улыбчивый и спокойный отец – самая большая опора и надежда для ребёнка. Получив улыбчивое и спокойное детство рядом с таким отцом, ребёнок на этом топливе проедет ещё десяток-другой лет, если не всю жизнь.

Недополучив этого – будет сам ломаться, тормозить, съезжать в кюветы, и там подолгу стоять, ржавея. Думать: отчего так?

А из-за того, что отец был поломан, и по этому образцу он невольно построил себя.

Если ты, отец, недоволен своим местом на земле, – сделай так, чтоб твой ребёнок этого не знал. Постарайся хотя бы. К чему детям твои душевные метания, страсти, вся твоя бытийная суета.

Отец должен быть как восход солнца: неотменимый, постоянный, убедительный, горячий.

Наверное, отец должен научить ребёнка чему-то такому, чего не может никто: ведь папа может всё что угодно.

К несчастью, у меня нет, или почти нет таких навыков.

То, чем я зарабатываю на жизнь, – это не преподаётся. Только чудаки думают, что можно научить быть писателем, или хотя бы журналистом.

Примитивную практику можно дать – но успешными писателями или журналистами становятся единицы; а неуспешных и без моих детей хватает. К чему им портить жизнь.

Сын хочет быть психологом, другой – кулинаром, дочка – ветеринаром, младшая поёт всё время. Ну, отлично. Писателей мне не надо.

Поэтому я просто приучил их читать; этого достаточно.

Я мог бы научить детей обращаться с оружием, и сказать им, что тело бренно, и в этом нет большой беды, особенно, если рисковать жизнью – часть твоей работы.

Но оружия я дома не держу, ему там не место, что же касается взаимоотношений с твоей собственной жизнью – их тоже преподавать незачем: по крайней мере, пока твой сын не вырастет, и не попадёт в первую перестрелку.

В итоге я просто живу, стараюсь быть рядом с детьми как можно чаще, и никогда ничему не учить их, пока они сами об этом не спросят.

Я присутствовал при родах всех своих детей: им, я видел, было сложно.

Во всех дальнейших сложностях они могут положиться на меня, но преодолевать всё предназначенное им всё равно придётся самим.

Никто за нас не проживёт нашу жизнь.

Единственное, что может сделать отец для детей, – прожить свою отцовскую жизнь по-человечески. И чтоб дети это заметили.

Мой отец прожил жизнь так, что, как минимум, я никогда не усомнился в его мужественности и достоинстве. Этого мне хватило на всю прожитую мной до сих пор жизнь, и ещё осталось.

Я не говорю, что такой принцип воспитания универсален – но никакого другого я не знаю.

Лучшее воспитание – твоя совесть и твоё ежедневное поведение.

Отец никогда не устаёт. Отец никогда не теряет присутствия духа. Отца ничего не может напугать.

Отец будет сидеть рядом с тобой всю ночь, если ты заболел.

Отец проснётся в любое самое раннее утро, если тебе страшно, и ты его позвала.

Отец бросит всё и приедет за тобой, если тебе плохо.

Отцу ничего не жалко для тебя.

Надо ли говорить, что отец не унизит и не предаст тебя – или это и так очевидно?

Лучшего воспитателя, чем любовь, – не бывает.

Поэтому всё у нас обстоит так.

Я сейчас живу в деревне на берегу реки, со мной четыре ребёнка. Наша мама отдыхает от нас, и правильно делает.

В семь утра просыпается самая малая. Она кричит:

– Папа! Я встала!

– Иди ко мне! – зову я её с первого этажа. Я уже проснулся и пью чай на кухне. Надо не забыть спрятать шоколад, а то они его немедленно сожрут.

Она умывается, я её расчёсываю. Насыпаю ей хлопьев в молоко.

Потом мы идём с двумя нашими собаками к реке – поить их. Собаки – Шмель, огромный сенбернар, и Зоя, бассет-хаунд, – счастливы.

В девять утра просыпается вторая дочка.

Она может приготовить себе завтрак сама.

Её задача – подмести крыльцо, почистить и расставить всю обувь, убрать вольер, расчесать и протереть глаза собакам.

Потом они уходят вчетвером – две девочки и две собаки – гулять в лес, часа на полтора.

Часам к десяти просыпаются пацаны и, допустим, завтракают макаронами с сыром и овощами – папа позаботился, накрыл им стол.

Кровати за собой они убрали, теперь должны помыть за всеми посуду.

Когда девочки вернутся – дам поручение сыновьям: ещё час-полтора погулять с младшей девочкой. Она должна нагуляться перед дневным сном.

В час я её кормлю кашей, и мы идём с ней читать. Книжку она выбирает сама. Книжек у нас несколько сот. Книги есть во всех комнатах нашего дома.

Она уже умеет читать сама, но у нас есть ещё один год, когда папа и мама читают ей вслух.

Если и есть какое-то другое воспитание помимо родительского примера – то вот: чтение вслух. В книгах всё есть, что мы, суетливые взрослые люди, пытаемся поспешно формулировать.

Я отдыхаю от работы, когда я готовлю.

Готовлю я быстро и примитивные блюда: в обед, допустим, пюре и зверски пожаренная свинина с луком, под сыром и помидорами.

Обедаем мы все вместе, за большим столом, после дневного сна младшей. Сыновья приходят со своего вечного футбола, потные и задорные.

Дело сыновей: после обеда собрать и вынести мусор, сходить в соседнюю деревню за продуктами, если они кончились. Та деревня в двух километрах от нашей.

Они возвращаются и разбирают продукты, расставляя их в холодильнике.

После этого мы можем сыграть несколько партий в шахматы.

(Младшая в это время рисует.)

Или сходить искупаться.

(Все дети по очереди присматривают за младшей.)

Плавать я их в своё время научил, всех троих старших; за младшую примусь в следующем году.

Компьютеров дома нет, айфоны и айпады они оставили в городе, телевидения тоже нет, но раз в день они идут посмотреть какой-нибудь фильм на диске: их закуплено вдоволь на всё лето. Впрочем, они чаще пересматривают что-нибудь полюбившееся.

Вечером мы идём гулять с дочками и собаками. Потом все вместе ужинаем, скажем, омлетом.

Дело старшей дочери: приготовить собакам еду.

Она готовит еду, и мы вместе идём смотреть, как собаки едят. Почему-то мне очень нравится это честное зрелище.

Следом она поливает цветы на участке, а младшая бегает за ней и всё комментирует.

В сущности, за весь день я могу перекинуться со своими сыновьями двумя-тремя предложениями: как настроение, во что играли, что будешь есть, тебе мат, что такое, неужели мне мат, спокойной ночи, сынок.

Ну, в крайнем случае: почему не вымыли посуду, немедленно за дело.

Впрочем, старший начал читать Библию и прочёл всю за два дня. Я задал ему несколько вопросов о прочитанном. Он ответил. Ответом я был удовлетворён.

С дочерьми мы говорим больше, в основном о пустяках… хотя не только.

Та, которая старшая, примерно десять раз в день слушает одну и ту же пластинку – изданный мизерным тиражом на исходе советской власти винил с песнями Ирены Сасси и Мирослава Савина на стихи Георгия Иванова, Адамовича и Бунина.

Дочка иногда спрашивает: а почему там поётся именно про 17-й год? А почему «по снегу белому домой»? Я объясняю. Потом вдруг узнаю́ у мамы, что ей она уже задавала эти вопросы. Видимо, сверяет ответы родителей.

Иногда мы садимся вместе с дочками в машину и катаемся по лесу, слушая песни на стихи Есенина (я собрал целый диск, самых лучших), и на стихи Маяковского (собрал целый диск, самых лучших), и на стихи Цветаевой (да, самых лучших).

На ночь я снова читаю младшей дочери.

Старшая читает сама, примерно по книге в день-два.

Дети иногда молятся – но это сфера деятельности и влияния моей жены, я не имею к этому никакого отношения.

У меня нет никакой уверенности, что я хороший отец.

Девять десятых работы по воспитанию наших детей – заслуга моей жены.

Но я точно – отец, в этом у меня нет никаких сомнений.

Хождение по счастью

Дружба – наивысшая стадия бескорыстных отношений.

Родитель и ребёнок – тут всё понятно. Муж и жена, любовники, сёстры, братья – всё это тоже объяснимо.

И вдруг – дружба.

Два, по сути, посторонних человека вдруг рады друг друга видеть, хотя не связаны никакими узами. Бросаются друг другу на помощь, звонят друг другу ночами, тратят друг на друга последнее, ну и тому подобное.

Чаще всё это касается, простите, мужчин.

Не знаю, как в иностранных языках, а в русском даже сами определения личностных отношений между мужчинами и между женщинами звучат с на удивление разным наполнением. Вслушайтесь и сравните: «подруги» – «друзья».

Наивысшая форма дружбы – это, естественно, воинская служба. Служили два товарища, три товарища, четыре мушкетёра.

Замените всё это на женский род, и умилитесь: как вам кинокартина «Служили две подруги» или роман «Три подруги»? Как-то сразу не верится, что там пойдёт речь об удивительной дружбе. Какие-то совсем другие ожидания от произведений с такими наименованиями.

В «Трёх подругах», после пылкого периода дружбы и удачных замужеств, героини обязательно разойдутся по своим делам – длить и длить женскую дружбу нет никакого смысла; зачастую это противоестественно.

«Четыре подруги двадцать лет спустя» или «Четыре подруги тридцать лет спустя» – это просто кошмар какой-то: я б и не рискнул такую книгу открыть.

Женская дружба уживается, как правило, в форме родства – отсюда «Три сестры» Чехова и «Сёстры» Алексея Н. Толстого (первая, и лучшая, часть «Хождения по мукам»).

Женщины дружат с детьми и мужьями. Женщины ждут их.

А мужчины к жёнам и детям – возвращаются: разница.

Женщины вполне могут никого не ждать, желая сохранять свою свободу, – ну, тогда к ним никто и не вернётся.

Можно сколько угодно сердиться на мой мужской шовинизм, но проверяется сказанное мной до банального просто. Мужчина, отдавший жизнь за друга, – это обыденность, таких случаев – тысячи, они увековечены в мировой мифологии, истории, поэзии, об этом написаны тома книг.

«Отдать жизнь за други своя» – признак высшего состояния мужского (человеческого) духа.

Женщина, которая жертвует жизнью за свою подругу, – это алогизм, моветон, это нелепица какая-то. Зачем ей вообще было этим заниматься – у её подруги, что, не было парня, чтоб пожертвовать собой?

Если хорошенько порыться в мировых литературных сокровищницах, то, конечно, можно найти примеры и на этот счёт – но зачем? Лично мне категорически не хотелось бы, чтоб женщины занимались такой ерундой, как самопожертвование, измеряя свою дружбу мужскими категориями. У женщины много других занятий, где они дадут фору мужчинам.

Если вы по-прежнему категорически не согласны со мной, то вспомните одну песню вроде «Если друг оказался вдруг…», только про женщин. Или хотя бы строчку наподобие «Друга я никогда не забуду, если с ним повстречался в Москве…».

Если вспомните – буду счастлив.

Но вы не вспомните, потому что поэзия не врёт.

Мужская дружба – поэтична, женская годится только для фривольного сериала.

Мужчинам, говорю, лучше всего дружить на войне; но вообще можно встретить друга в горах, как в песне у Высоцкого, или в Москве, как в другой вышеприведённой песне, или в тайге, или у чёрта на куличках.

Труднее всего дружить во времена, когда достаток и успех стали понятиями определяющими, а вернее – подминающими любую суть.

Проще всего дружить либо когда у друзей нет ничего, зато есть радость о бытии (иногда оборачивающаяся тоской о несделанном), – либо когда у друзей есть всё, плюс радость о бытии (но и она тоже иногда оборачивается тоской о способах уже достигнутого ими).

Не позавидуешь мужчинам, которые пребывают в состоянии соревнования – один богаче, другой бедней, один талантливый, другой не очень, один забравшийся наверх, другой задумчиво расположившийся внизу. Какая уж тут дружба – для поддержания таких отношений нужно иметь крепкие нервы.

Мужской дружбе претит дух соревнования. Едва он появляется, в мужской дружбе неизбежно проступает что-то женское. Когда мужчина дружит, он не должен оглядываться на своё отражение, проходя мимо любой стеклянной поверхности, и вообще задумываться о том, как выглядит.

Настоящий мужчина всегда лучше всего выглядит, когда он равен себе. В то время как для женщины это – единственный вид роскоши, который может не прибавить ей шарма.

В советские времена (сейчас несколько читателей хмыкнут) мужская дружба была куда более демократична, чем сегодня. В нашем деревенском доме за одним столом, вокруг моего отца, сидели председатель колхоза, поэт из большого города, комбайнёр, собиратель краеведческого музея, водитель с овощной базы. Сам отец был директором школы. Все товарищи отца были равны.

Ничем особенным друг для друга они не могли быть полезны.

Дружили за так и помогали товарищам просто так: исключительно из чувства душевного родства.

На мой вкус, возможность таких отношений – и есть главная демократия, все остальные демократии от лукавого.

Помимо демократии, для дружбы необходим некоторый излишек свободного времени – и он тоже имелся: восьмичасовой рабочий день – штука крайне важная.

Ещё для дружбы нужна музыка – музыка звучала.

Помню, у мамы был день рождения, тридцать лет, а отец забыл купить ей подарок – впал в состояние непобедимой дружбы за неделю до праздника, и забыл из него выйти.

Утром, когда пришло время накрывать праздничный стол, отец вдруг понял, что ситуация критическая. Выйдя покурить на крыльцо, он попросил друга – того самого водителя с овощной базы – съездить в город и купить большое зеркало: у нас не было, а мама хотела на себя любоваться.

Ситуация усугублялась тем, что водитель, равно как и папа, в этот момент находился в бодрой и радужной степени алкогольного опьянения. Вдобавок к тому – он имел уже два прокола в правах, и третий прокол оставил бы его без работы.

Но это ему не помешало сорваться на своём грузовике в город.

В городе выяснилось, что сегодня выходной – а советские магазины имели обыкновение по воскресеньям закрываться. Друг проявил до сих пор скрытые способности детектива и нашёл директора магазина – могучую женщину с бетонным характером.

Невиданными обещаниями – впрочем, овощная база предоставляла некоторые возможности, – уговорил её открыть магазин на пять минут.

Денег не хватило – и он оставил в залог свои часы, перочинный нож и обручальное кольцо.

Купил, или, в некотором роде, обменял зеркало.

Дальше ситуация совсем вышла из-под контроля. Его едва не поймали работники государственной автоинспекции – они помчались вслед, когда грузовик не остановился на взмах волшебной палочки, и почти уже нагнали правонарушителя, но там, где дорога с асфальта свернула на просёлочную, милицейские «жигули» влезли в грязь и временно погибли.

Ладно бы только это! Зеркало друг моего отца положил в кузов грузовика – даже не закрепив его: мужчины не склонны думать о таких мелочах. Всю дорогу, включая погоню и бешеную езду по осенним лужам и прочим буеракам, зеркало летало по кузову взад-вперёд и наискосок.

Но не разбилось. Мужская дружба сохранила его.

Друг практически подвески королевы доставил в урочный час моему отцу – разве это не прекрасно?

У меня ещё сто подобных историй хранится в памяти.

Да, дружбы имеют обыкновение прекращаться – в том числе и мужские. У мужчин не настолько много здоровья, как им кажется. Здоровье периодически заканчивается непосредственно в процессе дружбы.

Иногда – насовсем.

И тогда, наконец, приходит черёд женским дружбам.

Все, кто сидел у моего отца за столом, – умерли. Зато живы жёны этих друзей, наши матери.

Теперь они дружат за мужей. Теперь они дружат – про мужей.

Музыки стало чуть меньше, бравады несравненно убавилось, не звучит отцовский аккордеон, и никто не катается по деревне на грузовике, пугая кур.

Но всё перечисленное присутствует незримо в нас, рядом с нами и над нами.

Теперь я привожу в деревню своих новых друзей. Жёны моих друзей присматриваются друг к другу.

Всё сбылось

В паспорте написано, что я родился в деревне Ильинка Скопинского района Рязанской области. Это не совсем так. Семья моя действительно жила в Ильинке, и там я провёл детство. Но родили меня в роддоме городка Скопин, в десяти километрах от моей Ильинки, где роддома не было.

Это случилось 7 июля 1975 года; три семёрки в дате моего рождения, считаю, чуть иронизируя над самим собой, время от времени приносят мне удачу.

В Скопине в своё время родились автор песни «Эх, дороги…» композитор Анатолий Новиков, маршал СССР Бирюзов, кинорежиссёр Лукинский, философ Хоружий, в том же городке жил и учился будущий российский политик Владислав Сурков.

Я был крещён вскоре после рождения в церкви села Казинка – это соседнее с Ильинкой село, откуда происходил родом мой дед по матери.

Отец мой, Николай Семёнович Прилепин, преподавал в соседней с Ильинкой деревне Высокое историю и одновременно был директором школы. В летние каникулы он брал заказ на ремонт школы и вдвоём с каким-нибудь приятелем красил здание, менял окна, штукатурил и тому подобное. Он всё умел делать, в том числе виртуозно играл на гитаре и баяне, и как баянист (если был аккордеон – то как аккордеонист) был званым гостем на всех свадьбах; рисовал, в том числе на заказ, но чаще дарил свои картины за так, или за «банку вина», как он это называл. Практически все его работы, за исключением нескольких, утеряны.

Отец научил меня ценить живопись: более всего Константина Коровина и Петрова-Водкина.

Отец был под метр девяносто ростом, во всех компаниях, где я его видел, он всегда был самым сильным и самым умным. Рядом с ним я никогда и ничего не боялся.

В юности отец хотел стать художником, и музыкантом он тоже хотел быть, и, кажется, ещё поэтом – я видел несколько его стихов, в рубцовском стиле написанных; потом они тоже потерялись.

Никем из перечисленных отец не стал, и это его со временем надломило. Он выпивал, как и многие мужики в те времена, но выпивал безжалостно к самому себе.

Впрочем, пока он был молод и полон сил – это не было так заметно.

Мы держали в Ильинке небольшое хозяйство: кур, уток; у нас был огород.

Огород отец вспахивал сам: запрягал лошадь – и пахал; я смотрел на это.

Крестьянский труд, как и любой другой, давался ему легко.

Родом отец происходил из села Каликино Добровского района Липецкой области – до появления Липецкой области село числилось в Тамбовской губернии. В Каликино я проводил бо́льшую часть лета с самого раннего детства до шестнадцати лет, и считаю эту деревню своей родиной в поэтическом смысле. Там, на окраине деревни, есть высокие холмы, куда я уходил и сидел там целыми днями, не зная зачем, глядя на простор и заходящее солнце.

Деда моего звали Семён Захарович, он тоже был высок, белёс, степенен, необычайно силён физически, имел басовитый голос, слышимый за целую улицу. Великую Отечественную он начал артиллеристом, командиром орудия, летом 1942 года, отвоевав полгода, попал в окружение и в плен, и сидел в немецких лагерях до конца войны. Освободили его американцы. Когда его выпустили – он весил 47 килограмм. К своим он пошёл пешком. Деда допросили и отпустили восвояси.

Со своей женой – моей бабушкой – он поженился ещё до войны, и она, не получив от него ни одной весточки, кроме письма в 1942 году, ждала его всю войну – и дождалась.

Письмо это я видел и читал. Там дед писал, что был в страшном бою, они отражали танковую атаку, но теперь всё хорошо и он просит жену ждать его.

Бабушку звали – Мария Павловна, она была настоящая русская женщина, богомольная, терпеливая, никогда и ни при каких обстоятельствах не повышавшая ни на кого голоса. Читать она едва умела, и в школе училась то ли класс, то ли два. Бабушка была, как и дед, каликинская.

Письмо деда тоже потерялось. Оно было на открытке.

Позже добрые люди провели исследования и восстановили мою родословную по отцу до XVII века. Выяснилось, что Прилепины происходили из однодворцев: было такое сословие, набираемое из боярских детей, казачества и монастырских крестьян для охраны окраин государства. Прилепины не были детьми боярскими – они происходили из монастырских крестьян. Предки по линии бабушки тоже были из однодворцев – удивительно, но даже после двух с лишним десятилетий советской власти, в силу традиции, бывшие однодворцы всё равно заключали браки внутри своего сословия.

Кто-то из Прилепиных, согласно документам, ещё в XVII веке ходил в походы на Крым; это, в силу некоторых обстоятельств моей биографии, кажется мне забавным и знаковым.

Мать моя, Татьяна Николаевна, в девичестве – Нисифорова, работала в сельской ильинской больнице. Рядом с больницей стояла не разрушенная, но ещё не открытая тогда церковь. Я часто гулял вокруг этой церкви. Она казалась мне высокой и загадочной.

Напротив церкви стояла двухэтажная школа – потом её разрушили, – где я начал учиться.

Моего деда по матери звали Николай Егорович Нисифоров, они с бабушкой жили в пригороде Скопина – в пору моего детства это место называлось совхоз им. Мичурина. Потом совхоз переименовали в село Успенское.

Дед с бабушкой (мы называли её бабукой) были хлебосольны, постоянно собирали гостей, устраивали огромные застолья. Держали хозяйство: две коровы, несколько свиней, кролики, утки, гуси, куры.

Дед был охотником.

Ещё он научил меня косить. Всё лето я и мой двоюродный брат Колёк, будущий герой многих моих рассказов, занимались крестьянским трудом; думаю, это пошло мне на пользу.

Дед прошёл почти всю войну: начал воевать под Сталинградом и встретил победу в Венгрии. Он был пулемётчиком, и потерял только вторых номеров пять или шесть человек. Вообще же, из его пулемётного расчёта погибло более двух десятков солдат. Когда они форсировали Днепр, снаряд попал в плот, на котором они плыли, и все погибли, деда выбросило в воду – он не был ранен, но и плавать не умел, чудом уцепился за какое-то бревно и доплыл.

В 1946–1947 годах дед дослуживал на территории Западной Украины, и всю жизнь ненавидел бандеровцев; «бандера» – с маленькой, потому что это произносилось как синоним «негодяя» или потенциального предателя, – было у него одним из самых ругательных слов.

Когда дед вернулся с фронта, мать его не узнала; на него ещё в 1942 году пришла похоронка. Писем домой он всё это время не писал. Говорил, что тогда он едва умел писать. В школе он тоже учился то ли один класс, то ли два.

На самом деле, сильно контуженного в боях под Сталинградом деда подобрала какая-то баба, и он у неё сначала оклемался, а потом ещё жил какое-то время – дрова, говорит, рубил.

В общем, когда он вернулся, его во второй раз оформили на службу – уж не знаю, как он исхитрился объяснить, куда он делся на несколько месяцев. Видимо, по этой причине дед старался не попадаться никому на глаза и даже писем домой не писал.

Он был награждён медалями «За отвагу» и «За взятие Будапешта».

Родители моего деда работали на даче у наркома Ворошилова и видели Сталина. Надеюсь, что в каких-нибудь документах рано или поздно обнаружатся садовники Нисифоровы – это мои.

Бабушку мою, жену деда, звали Елена Степановна, она была родом из-под Воронежа; говорила, что казачка, и навела меня на мысль почитать книги про Степана Разина – она сама читала романы и Чапыгина, и Злобина. Чапыгин ей нравился больше.

Мать моей бабушки, моя прабабка, родом из центральной Украины – и говорила исключительно на суржике; фамилия её была Толубеева, звали Марией. Я её не застал, она умерла молодой, но бабушка так рассказывала.

В конечном итоге я считаю себя одновременно и рязанским, и липецким, и тамбовским, и воронежским. И заодно немного малороссом.

Бабушка знала песни на украинском и пела их иногда.

Они устраивали с моим отцом концерты – он на семиструнной гитаре, она на балалайке; играли «Страдания» – это было бесподобно.

Когда отец и бабука играли вместе – так выглядело моё счастье.

В Ильинке у нас был проигрыватель грампластинок, на котором мы непрестанно, целыми днями, крутили два первых диска Александра Дольского, которые отец привёз из Рязани. Пластинку Дольского «Государство синих глаз» 1980 года я до сих пор считаю чудом. Много позже я встретил Дольского и сказал ему об этом. Он был первым поэтом, которому я дал почитать свои стихи. Дольский перезвонил мне и сказал, что я талантлив. Я до сих пор благодарен ему за это.

Мы прожили в Ильинке до 1984 года и переехали в Дзержинск тогда ещё Горьковской области, где у матери жил брат, писавший ей, что в городе дают молодым работникам бесплатное жильё и можно найти хорошую работу.

Сначала в Дзержинск переехал отец и устроился преподавателем в ПТУ номер 44 на проспекте Дзержинского.

Потом приехали мы всей семьёй: мать, старшая сестра и я. Мать устроилась в Дзержинске на завод «Корунд». Мы жили в общежитии на проспекте Дзержинского, 36, это был последний дом в городе, дальше начиналась заводская зона.

В Дзержинске, в возрасте девяти лет, я впервые открыл синий томик Сергея Есенина, хотя мама читала мне его вслух ещё в Ильинке, и я, к примеру, был тогда уверен, что «хатывризахобраза» – это одно волшебное слово.

В доме нашем имелось много другой поэзии, отец любил и собирал стихи, но Есенин был, как и я, рязанский, и это повлияло на мой выбор. Я начал читать его сам – и едва не потерял от чего-то неизъяснимого рассудок. До сих пор я могу продолжить любую строчку из стихов Есенина по памяти и сказать, в каком году эти стихи написаны.

В том же году мне попалась в нашей библиотеке книга писателя Злобина «Степан Разин», вся пожелтевшая, в переплёте, сделанном из жёлтой в чёрную крапину занавески, – про этот роман мне говорила бабука, теперь я прочитал его, и был совершенным образом потрясён.

Немногим позже я нашёл романы о Разине Чапыгина и Шукшина, они мне тоже нравились, но Злобин больше всех. В детстве я перечитывал эту книгу, быть может, двадцать или тридцать раз. Она тронула меня больше, чем «Остров сокровищ» или «Робинзон Крузо».

Хотя, конечно, два американца – Лондон и Твен, два британца – Конан Дойл и Киплинг, и два француза – Дюма и Жюль Верн, – доставили мне много удивительных минут: лучшее из написанного ими – в чистейшем виде волшебство.

Другой моей любовью был Аркадий Гайдар. Помню: я болею, простыл, и мама мне читает «Школу» Гайдара – прекрасно.

Я стал тем, что я есть, благодаря этим книжкам, моему деревенскому детству и моим трудолюбивым, незлобливым, щедрым старикам. Все они – Семён Захарович, Мария Павловна, Николай Егорович и Елена Степановна – очень сильно повлияли на меня, я всех их очень и по-разному любил.

В девять лет я начал писать стихи.

Первое из написанных мной стихотворений завершалось так: «Люблю я Русь, клянусь». Ничего принципиально нового я с тех пор не придумал.

Учились мы с сестрой в школе номер 10 на площади Маяковского. Из школьного коридора был виден отличный памятник Маяковскому. Напротив моей школы был роддом, в котором, скорей всего, родился в 1943 году Эдуард Лимонов, но тогда я ещё об этом не знал.

К тринадцати годам я был совершенно сдвинут на поэзии Серебряного века. Целыми днями я читал стихи и едва не бредил ими. Отец подарил мне печатную машинку – и я понемногу собрал антологии русских футуристов, символистов и акмеистов, перепечатывая их собственноручно, двумя пальцами.

Если стихи Маяковского и Каменского (футуризм), Блока и Брюсова (символизм), Городецкого и даже Ахматовой (акмеизм) были доступны, то Мережковского, Белого, Сологуба и Бальмонта, Хлебникова и Бенедикта Лившица, и тем более Гумилёва найти было куда сложнее.

Но я находил.

Во-первых, в разнообразных советских поэтических антологиях, где почти все вышеназванные появлялись время от времени.

Во-вторых, у нас было советское собрание сочинений Корнея Чуковского, и там были, о, чудо, в отличной статье о футуристах – множество примеров футуристических стихов, иные даже целиком; ещё там была статья про Фёдора Сологуба, тоже с целыми стихами в качестве примеров; там я обнаружил блистательную статью про Игоря Северянина – и странным образом влюбился в его стихи, которые собрал в отдельную, собственного изготовления, книжку. Почти всего классического, начиная с «Громокипящего кубка» и года до 17-го Северянина я знал наизусть (сейчас я думаю – с некоторой, быть может, печалью, – что это очень средний поэт).

В-третьих, какие-то редкие издания перечисленных поэтов я обнаружил в запасниках дзержинского Дома книги, где иногда сидел целыми днями, понемногу прогуливая школу; а что-то к 1987 году начало появляться в периодике.

В любом случае, когда отец прошил и переплёл собранные мною антологии символистов, футуристов и акмеистов, – их в России не существовало вообще: собрали их и начали издавать только лет десять спустя.

Двоюродная моя сестра Саша училась на филфаке – и носила туда мои антологии, потому что других учебных пособий по теме русского модернизма начала века просто не было.

В 1989 году я увидел в кинотеатре работу Алана Паркера «Сердце Ангела» с Микки Рурком в главной роли, и пересмотрел его несколько десятков раз, будучи поражён эстетической безупречностью фильма и явственным ощущением чего-то потустороннего. Рурк там играл гениально.

У сестры Саши был парень – Геннадий, носивший прозвище Ганс, – Ульянов. Он был музыкантом. Музыка стала новой моей страстью.

В пятнадцать лет я начал учиться играть на гитаре и сочинять песни – скажем, песню «Вороны» я придумал в 16 лет, записал на аудиокассету, а спустя 25 лет извлёк, немного переделал текст и записал: её исполнил рок-бард Бранимир.

С Геной мы были неразлучны года четыре подряд. Я нещадно прогуливал школу, мы целыми днями слушали музыку, пили пиво и мечтали о скорой славе.

Стены моей комнаты в квартире на улице Терешковой, 10, полученной матерью от завода, где она работала, были украшены плакатами с изображениями Александра Башлачёва, Бориса Гребенщикова, Виктора Цоя и Константина Кинчева. Чуть меньшее пространство занимали Вячеслав Бутусов, Дмитрий Ревякин, Михаил Борзыкин и Александр Скляр.

Тогда же я начал слушать и собирать все записи «Cure», «A-HA», «Depeche Mode». Многие годы любимейшим моим исполнителем был Марк Алмонд, удивительными казались поздний Брайн Ферри и ранний Крис Айзек; пару лет спустя в моей фонотеке появился и утвердился на многие годы Игги Поп.

По-прежнему и я, и мои родители много слушали Александра Дольского, очень любимого моей матерью Владимира Высоцкого и открытого для меня отцом Александра Вертинского, которого я обожал.

К 1990 году мы сочинили с Гансом штук тридцать песен, некоторые из них мне до сих пор кажутся очень хорошими. В том же году наша с ним группа впервые начала выступать на рок-фестивалях, хотя сам я на сцену ещё не выходил.

Если говорить о литературе, то в тот год я начал узнавать греческую поэзию XX века, которую люблю по сей день, особенно мне близки Яннис Рицос и Тасос Ливадитис. Восхищают они меня нисколько не меньше, чем ключевые фигуры столетия вроде Хэма или Экзюпери.

В прозе я тогда же открыл для себя Гайто Газданова, пожалуй, любимого моего писателя по сей день. Все девяностые я был увлечён сочинениями Генри Миллера.

В эти годы я вдруг начал, как остервенелый, качаться, и за пару лет достиг каких-то удивительных результатов: я мог целыми днями отжиматься и подтягиваться, бегать по лесу с гантелями, бить боксёрскую грушу, и находил это крайне увлекательным.

Ещё в 1990 году я прочитал Лимонова. В Скопине, на книжном развале, я увидел книгу «Это я, Эдичка» – и, зная, что автор из Дзержинска, купил. Лимоновский роман стал для меня потрясением, в чём-то даже сравнимым с первой реакцией на есенинские стихи. Но там я был ещё ребёнком, а тут уже вытянулся в подростка. Лимонов был отличным писателем до тюрьмы и в тюрьме, а потом расхотел, но это уже его дело.

В периодике тогда мне стали попадаться антиперестроечные статьи Лимонова – и я сразу безоговорочно им поверил.

Отец мой был настроен консервативно, хотя в бесконечных политических спорах той поры не участвовал. Тогда все вокруг нас поголовно были демократами, – а отец, ни с кем не споря, уходил что-нибудь читать, закуривая по дороге «Астру».

19 августа 1991 года мы с моей сестрой, по дороге из российского ещё Крыма, попали в Москву, – я помню, как весь день бродил по городу и, встречая колонну демократических демонстрантов, испытывал явственное чувство отторжения.

Закончив школу, я пошёл на филфак. Учиться там я не любил, латынь и языкознание еле сдавал, и всё надеялся, что вот-вот мы с Гансом станем известны, и мне можно будет оставить мой университет в Нижнем – кажется, Горький тогда уже переименовали в Нижний Новгород. Филфак располагался сначала на площади Минина, а потом переехал на Большую Покровку.

Но вместо музыки, неожиданно для самого себя, я занялся совсем другим.

Наверное, на меня очень сильно повлияла смерть отца, – он умер в 1994 году в возрасте 47 лет.

Ещё в 93-м вышел странный указ Бориса Ельцина о пополнении рядов МВД учащимися вузов. Студенты, начиная с третьего курса, могли, прослужив полгода в армии, устроиться на разные должности в милиции.

Прослышав об этом, я решил подать документы: возьмите и меня.

Помню, что в милицию я пришёл с длинными волосами – я же был музыкант. И ещё с серьгою в ухе, в виде крестика. Удивительно, но принимавший документы подполковник не выгнал меня вон.

В итоге, когда таких, как я, набралось достаточное количество, для нас создали в лесу на реке Линда специальную воинскую часть. Я взял академ в университете и пошёл служить. Это был 94-й год.

Для нас специально подобрали армейских, а не милицейских, командиров, которые должны были из студенчества стремительно выбить гражданскую дурь – тем более что служить нам предстояло не положенные тогда полтора года, а куда меньше.

Нас начали терзать бесконечной строевой, ночными построениями и уставщиной, но хватило командиров только месяца на полтора – ввиду того, что самих их никто не проверял, они начали бесконечно пьянствовать; в итоге наша служба постепенно превратилась в нечто невообразимое – потому что мы тоже, естественно, пили, тягая водку из соседних деревень. Офицеры прятались от нас, мы от них. Даже не могу понять, что напоминала мне моя служба.

Закончилось всё, впрочем, благополучно – после этого приключения я отучился в милицейской учебке, попал в патрульно-постовую службу, и оттуда поскорей перевёлся в ОМОН: тогда как раз началась первая чеченская, в Нижегородском ОМОНе и в местном СОБРе уже были потери.

Я точно знал, что мне туда надо.

Примерно в те годы я бросил писать стихи, и с тех пор написал их не более пяти – семи штук, по случайности.

В марте 1996 года наш отряд поехал в командировку в Грозный, который как раз тогда брали в очередной раз местные сепаратисты при поддержке мирового ваххабитского движения и добровольцев из отдельных бывших республик СССР.

Отряд наш провёл множество зачисток, в которых я тоже, естественно, участвовал, мы сопровождали разные опасные грузы, охраняли офицеров высшего звена, участвовали в нескольких боях, брали в плен и вывозили за пределы республики «полевых командиров». Мародёрством не занимались категорически, пленных не избивали и не пытали – короче, всё, что потом вешали на «федералов», прошло мимо меня, ничего подобного я никогда не видел.

Помню, мы подсчитали, что за весну того года в отрядах особого назначения, что работали в Грозном, погиб каждый двадцатый боец. Убивали тогда каждый день – и добавляли новые фамилии в фойе ГУОШ (штаб округа) на специальной траурной доске. Мы там как раз стояли, в центре Грозного.

Теперь я не узнаю Грозный – он был изуродован и развален; нынче всё иначе.

В конце 1996 года в Дзержинск приехал Эдуард Лимонов. В Дзержинске он не был с детства.

После встречи с читателями я подошёл к Лимонову и сказал, что я из ОМОНа, и тоже хочу антибуржуазной революции. Ельцина и демократию тех времён я за власть не считал; хотя думал об этом, в сущности, мало.

Лимонов дал мне свой адрес и телефон. Спустя пару недель написал ему письмо. Там было про то, как я люблю его книги, особенно «Дневник неудачника». И ещё два моих военных стихотворения были в письме.

Он ответил мне. Хотя Лимонов терпеть не мог, когда ему присылали стихи, он написал мне: «Стихи у вас отличные, мы дадим в “Лимонке”. Одно». Ещё там было про партийные дела.

Я написал тогда заявление о вступлении в партию, но оно затерялось, в итоге я вступил в Национал-большевистскую партию чуть позже.

В 1997 году я встретил свою жену Машу и вскоре, по безумной любви, женился.

Помню, что месяцы моей влюблённости совпали с тем, что я наконец раздобыл сборник поэзии Анатолия Мариенгофа – и читал его ранние стихи и поэмы взахлёб. До 1924 года он был очень оригинальным поэтом.

В 1998 году у нас с Машей родился первый сын.

Ещё помню, как вместе с женою мы читали «Иосиф и его братья» Томаса Манна – это невозможная и величественная книга, в мире таких несколько, я перечитываю их раз в десять лет – эту, «Тихий Дон», «Анну Каренину».

В 1999 году, летом – осенью, в начале второй чеченской, мы ездили в командировку в Дагестан, стояли в Махачкале, и снова катались туда-сюда, сопровождали грузы и охраняли всякое начальство, но толком не воевали, хотя несколько критических ситуаций имели место быть.

Соседствующим с нашим отрядом подразделениям попало очень сильно – с кем-то из них мы общались, и несколько историй потом вошли в роман «Патологии», где, впрочем, остальные герои списаны с бойцов нашего отряда.

В ОМОНе я работал четыре с лишним года: начал с рядового бойца, потом стал командиром отделения, затем, недолго, заместителем командира взвода. Я уже готовился стать офицером, но должность заместителя оружейника, которую мне предлагали, не устраивала меня.

На службе я чувствовал себя отлично – это моя среда, я был там на своём месте. Но тогда нам платили слишком мало – в силу очередного кризиса. Не дождавшись офицерской должности, в самом конце 1999 года я ушёл, даже не предполагая, где буду теперь работать: недавний омоновец, едва ли не более всего размышляющий на тему, кто всё-таки важней – Иосиф Бродский или Юрий Кузнецов.

Помню, явился однажды к зданию ФСБ в Нижнем Новгороде и некоторое время стоял там, у входа, раздумывая: заходить или нет. Что-то меня остановило (Бродский или Кузнецов?), я развернулся и ушёл. Мог бы, думаю, сейчас быть офицером в этой структуре. Подполковником, скорей всего, уже стал бы. Неприятие происходившего в стране никогда не означало в моём случае отрицание государства как такового.

Попал я в итоге в газету, она называлась «Дело»: начал как журналист, но вскоре стал редактором. Потом под моим началом было ещё много разных газет.

Начался период политический. На взгляды мои наибольшее влияние оказали работы Сергея Кара-Мурзы, Вадима Кожинова и Александра Панарина.

Тогда же, с некоторым запозданием, я открыл для себя Александра Проханова, которого почитаю за одного из своих учителей, и не только литературных; да, с какого-то момента ему надо было перестать сочинять новые романы, но «Иду в путь мой», «Дворец» и «Надпись» – это прекрасные книги.

В те же годы я пожизненно влюбился в поэзию Бориса Рыжего.

Следующим моим запоздалым открытием был советский писатель Леонид Леонов, чьё собрание сочинений мы приобрели с женой в букинистическом – куда по бедности ходили радовать себя хоть чем-то, покупая отдельные книги за рубль, а собрания – рублей за пятнадцать. У Леонова более всего нравится роман «Дорога на океан», кажущийся мне огромным и таинственным.

Из музыки: с какого-то времени мы очень много слушали Михаила Щербакова; это великолепный тип, и, думаю, недостижимый для его коллег по ремеслу мастер. Даже не знаю, как он угодил в наше время из какого-то своего.

Главным и самым любимым художником нашей эпохи был для меня тогда и является по сей день Гелий Коржев.

Первые лет семь нашей совместной жизни с женой были очень бедными, жили мы в буквальном смысле впроголодь, но всё равно родили второго ребёнка, а потом и третьего.

Самый конец девяностых и «нулевые» были временем активной моей работы с Национал-большевистской партией, впоследствии запрещённой. Помню себя на площади Маяковского в Москве, во время огромной драки с милицией, помню ведущим колонны нацболов в Нижнем Новгороде по Большой Покровской и наши митинги на площади Минина. Задержания, допросы и всё такое стало моим бытом – из человека в форме я превратился в полную свою противоположность: смутьяна и революционера. Меня вполне могли посадить в тюрьму, всё к тому шло. Книжки про Степана Разина и юность Аркадия Голикова явно сказались на моём характере.

По взглядам я был безусловно «красным», «левым»; к тому же на те годы пришёлся очередной виток моей влюблённости в советскую литературу: в первую очередь я имею в виду мовистскую прозу позднего Валентина Катаева, Алексея Н. Толстого периода двадцатых, а также поэзию Павла Васильева и Бориса Корнилова. В этом ряду стоит назвать и чуть позже прочитанного мной Владимира Луговского.

Вообще же, в нацболах парадоксальным и органичным образом соединялось «левое» и «правое», «анархистское» и «консервативное». Глобализм и либеральное двуличие мы ненавидели как чуму.

Нацболов, опередивших время на двадцать лет, большинство воспринимало тогда как маргиналов и дикарей. Страна на тот момент была по большей части аполитична и варилась в русофобской и антисоветской похлёбке, не замечая этого.

Оставленные Россией военные базы в Лурдесе и в Камрани, сброшенная из космоса станция «Мир», – всё это не оставляло во мне иллюзий касательно того, какой видит себя страна в ближайшем будущем. Я не хотел жить в такой стране. Я хотел реванша и возвращения утерянного моим государством.

В 2001 году (после разовой публикации в 1997-м) я начал публиковаться в газете «Лимонка» – одна из первых, если не первая статья моя называлась «Я пришёл из России».

В том же году я начал писать роман «Патологии», который был закончен в 2004 году и опубликован сначала в журнале «Север», потом в «Роман-газете», которой руководил Юрий Козлов – отличный и не оценённый по достоинству русский писатель, умный и парадоксальный. Он стал одним из первых читателей моего романа.

В 2005 году «Патологии» вышли отдельной книжкой в издательстве «Андреевский флаг».

В том году мне исполнилось тридцать лет – странным образом до этого года я никогда не отмечал свои дни рождения, но 7 июля в офис моей газеты на проспекте Гагарина, окна которого выходили во двор СИЗО, пришёл нацбол Илья Шамазов, мы отметили с ним мою днюху вдвоём, и с тех пор десять последующих лет были практически неразлучны. Илья появляется в качестве персонажа в нескольких моих рассказах.

Три года подряд я ездил на литературные семинары в Липках, где, в числе прочих, познакомился с очень важным в моём становлении и в жизни моей человеком: Леонидом Абрамовичем Юзефовичем. Многие годы я почти безрезультатно пытаюсь научиться у него меньше говорить, не умничать, ничего не предсказывать, никогда не позировать, думать больше о поэзии и не стараться быть правым в каждом споре.

Другим современником, чуть позже поразившим моё воображение, станет писатель Александр Терехов, которого я считаю исключительным, аномальным явлением в русской литературе и в русском языке.

В Липках начало формироваться наше литературное поколение, которое некоторое время именовали «новыми реалистами»: Сергей Шаргунов с тех пор мой ближайший соратник и товарищ.

Второй мой роман – «Санькя» – о нацболах, вышедший в 2006 году, принёс мне известность.

Я сразу поставил себе цель публиковаться и в «Новом мире», и в «Нашем современнике» – тогда противостояние патриотов и либералов имело значение, – но я решил, что заставлю иметь со мной дело представителей любых групп и кланов. В сущности, так и получилось.

Я успел увидеть Валентина Григорьевича Распутина и лично сказать то, что считал самым важным, и пожать руку, которая помнила тепло рукопожатия Леонова, дальше это тепло шло к Горькому, к Льву Толстому, к Тургеневу, к Гоголю, к Пушкину. Несколько раз мне звонили от Распутина и передавали его слова обо мне и о моих книгах, которые я помню по сей день и никому не скажу.

Из очередных встреч и удивлений: я прочёл роман «Благоволительницы» Джонатана Литтела и ошалел. Потом мы с ним познакомились и некоторое время дружили. Затем наша дружба как-то сошла на нет. Он хороший парень, но, как почти все европейские интеллектуалы, считает Россию ужасной. К тому же, мне кажется, что Джонатан психически не совсем в себе; впрочем, это как раз нормально для людей нашего круга.

На Западе меня больше всего переводили во Франции и в Сербии – я был в этих странах десятки раз; судьба свела нас с Эмиром Кустурицей, чьи «Аризонские мечты» – один из любимейших моих фильмов; я часто бывал у него в гостях.

Ещё меня много переводили в Италии. Вообще, мои книги переведены примерно на 25 языков; но это ничего особенного не значит.

Много лет подряд я был умеренно пьян каждый день, это было моим нормальным состоянием; до сих пор, если я вдруг слышу свои старые интервью на радио, я могу определить, сколько выпил – пятьсот или уже семьсот грамм, реже когда триста; помню, как я некоторое время колесил по США в одной весёлой компании, всегда, неизменно, находясь под градусом; во всякий свой приезд на Кубу я тоже пил, как заводной, и был рад этому; короче, я так жил, и бросал пить, только когда месяцев на пять уезжал в свой домик в керженских лесах, где сочинял новую книгу.

В 2010 году мы вновь встретились с Геннадием Ульяновым, с которым толком не общались предыдущие лет пятнадцать, заново собрали группу, назвав её «Элефанк», и записали несколько музыкальных альбомов. Большим удивлением стало для меня, что подпеть нам соглашались люди, чьи изображения двадцать лет назад висели на стенах моей комнаты: Борзыкин, Кинчев, Ревякин, Скляр. Я стал выходить на сцену как исполнитель. Мы дали дюжину концертов в разных концах страны, в том числе на огромных площадках; это был забавный опыт для меня.

Я увлёкся рэп-музыкой, в которой впоследствии разочаровался; тем не менее многие годы я слушал ребят вроде 5 °Cent и Eminem, а ещё Мано Чао и Дамиана Марли. (Хотя и Свиридова тоже, и многих композиторов сталинского времени: Соловьёва-Седого, Блантера, Милютина, Хренникова; мне кажется, это было эпическое и недосягаемое время, в том числе и с музыкальной точки зрения.)

Мы записали несколько совместных песен с группой «25/17» и с рэп-музыкантами Вис Виталис и Хаски. Андрей Бледный и Ант из «25/17» сделали спектакль по моему роману «Обитель», а я снялся в паре их клипов.

У меня был недолгий период относительного сближения с теми людьми, которых я ненавидел последние двадцать лет, – российскими либералами. Повлияла на это по большей части кинорежиссёр Дуня Смирнова, с которой мы отлично дружили. Она хотела познакомить меня со своим будущим мужем, но тот отказался, сказав: «Эти люди совсем недавно хотели меня убить». В чём-то он был даже прав.

После моей статьи «Письмо товарищу Сталину», которая была опубликована в 2012 году и вызвала ужасный скандал с обвинениями автора в ксенофобии, история сближения с либералами благополучно завершилась.

С какого-то момента моим самым близким товарищем стал молодой музыкант Рич, мы сделали несколько совместных работ, самая нашумевшая из которых песня под названием «Пора валить тех, кто говорит “Пора валить”».

Я сыграл в нескольких фильмах, среди прочего в моём багаже – главная роль в фильме «Гайлер» и собравшая множество призов короткометражка «Дежурство». Это был ещё один забавный опыт.

Зимой 2013 года в Киеве начался Майдан – я был к этому готов, и уже полгода как делал разные заметки по украинской проблеме, где прямо говорил о возможности скорого государственного переворота, который возглавят либералы, а проведёт «правая», неонацистского окраса, массовка.

Весной 2014-го началась война, которую я тоже предсказал за несколько месяцев до её начала.

В ту весну я объявил личное перемирие российской власти – появились куда более важные дела.

С апреля месяца мы, нацболы, в том числе через мою нижегородскую газету, занимались поставками так называемой «гуманитарной помощи» на Донбасс – на самом деле, мы загоняли всё необходимое ополчению в Донецк и Славянск; тогда же началась вербовка добровольцев – для этого мы запустили движение «Интербригады».

Вопрос о создании своего подразделения жёстко встал в середине лета – в ЛНР уже воевал взвод нацболов, который я с какого-то момента курировал; но этого было мало – особенно учитывая то, что мы перегнали на Донбасс сотни людей, попавших в итоге в самые разные подразделения, но не в наше. Понимая, что «снизу» в сложившейся обстановке подразделение уже не создать, я начал искать пути создания своего отряда «сверху». В конце июля 2014-го я познакомился с Олегом Царёвым, на тот момент занимавшим должность главы Парламента Новороссии; мы должны были зайти на Донбасс вместе с ним; но он стремительно потерял там свои позиции.

В итоге, не найдя никаких коротких путей, я начал работать в ДНР и ЛНР в качестве военкора (в сентябре-октябре мои заметки публиковала «Комсомолка» и множество других изданий) – хотя эта работа мало устраивала меня, тем более, что там и так отлично справлялись ребята вроде Семёна Пегова, с которым мы тут же задружились.

В первых числах сентября 2014-го я познакомился в Донецке с Арсеном «Моторолой» Павловым, и готов был идти к нему в «Спарту», он меня брал, – но тогда мне пришлось бы похоронить тему с нашим батальоном.

В октябре 2014 года я познакомился всё там же, в Донецке, с одним из отцов «русской весны» – Андреем Пургиным, и предложил ему свой батальон – с меня были бы люди и весомая часть обеспечения, с него – возможность работать в структуре создаваемой тогда армии ДНР.

Но и Пургин вскоре потерял своё положение и все свои должности.

Не оставляя своей идеи, в течение 2015-го я многократно посещал Донбасс в качестве поставщика гуманитарной помощи – на этот раз самой настоящей, для мирных жителей. У меня и моей команды было множество разных приключений, пару раз меня могли убить, ещё несколько раз – посадить за контрабанду, но в итоге мы помогли даже не сотням, а тысячам жителей Донбасса, – и это главное.

Наконец, зимой 2015-го моему товарищу Александру Казакову, работавшему советником Главы ДНР Александра Захарченко, понадобился помощник – и он предложил мне поработать с ним вместе.

Сначала я был консультантом по информационной политике при администрации ДНР, но вскоре получил должность советника и офицерское звание.

С Захарченко мы виделись едва ли не в ежедневном режиме, объездили по много раз все передовые позиции, и много о чём переговорили при самых разных обстоятельствах; я хорошо знал и очень сильно любил этого красивого и мужественного человека.

Вопрос о создании своего батальона я поднял месяца через три совместной работы с ним – когда понял, что мне в самом широком смысле доверяют. Захарченко кивнул, но ничего конкретного на первый раз не сказал.

Мы тогда крепко сдружились с Арсеном Моторолой, и снова вернулась тема: а не пойти ли мне в «Спарту», правда, теперь уже на офицерскую должность; несколько раз мы говорили с ним об этом.

Однако в мой день рождения, который мы в компании Главы ДНР и нескольких офицеров из хулиганства справляли на передовой, в виду украинских позиций, 7 июля 2016 года, Захарченко утвердил создание нашего батальона.

Мы получили приказ собирать своё подразделение.

В октябре 2016-го батальон начал работу.

В том же месяце диверсанты убили Моторолу. После смерти отца, это одна из главных потерь в моей жизни. Арсен был удивительный.

В ноябре наш бат получил первое боевое распоряжение.

В том же месяце Захарченко личным приказом присвоил мне звание майора.

В подразделении я занял должность заместителя комбата, в прессе меня именовали то комиссаром, то политруком, но к подобной работе я не имел никакого отношения, и необходимости в этом не было. Круг моих задач был самым широким. Батальон, по сути, подчинялся мне – и это не особенно скрывалось.

В последующий, 17-й, год батальон занимал передовые позиции в районе Коминтерново; в районе Пантелеймоновки – под Горловкой, напротив Верхнеторецкой; а также в районе посёлка Сосновка. Мы откровенно доминировали в районе Верхнеторецкой: в результате нескольких операций, продуманных в том числе и мной, и при моём непосредственном участии, мы принудили ВСУ оставить часть своих позиций у Верхнеторецкой.

На донбасских фронтах я познакомился и подружился с лучшими, на мой взгляд, людьми в России. Характерно, что многие из них, родившись на Украине, в самой России не были никогда – но едва началась война, выбрали русскую сторону. В отличие, кстати сказать, от огромного количества моих бывших литературных и музыкальных московских приятелей, которых я могу только презирать.

По итогам трёх своих военных кампаний я был несколько раз награждён.

Первые полгода я жил в Донецке один, без семьи, а потом ко мне приехала жена и привезла детей, включая самую младшую дочь – четвёртого нашего ребёнка.

Жена хотела привезти и нашу огромную, породы сенбернар, собаку – Шмеля. «Как он доедет, наш старик?» – сказал я. «Ты-то доезжаешь», – ответила жена.

Время от времени ко мне в гости приезжали и пели бойцам нашего батальона такие отличные люди, как Вадим Самойлов, Дмитрий Ревякин, Вадим Степанцов и Юлия Чичерина.

Помню Ревякина, поющего у меня на донецкой кухне: как будто мне снился сон, а потом я проснулся – а всё так и есть, как во сне, только по-настоящему.

Это был ещё один важный опыт, и, несмотря на всё случившееся, я был по-настоящему счастлив на Донбассе.

До и после донецкой войны мной были написаны пять романов («Патологии», «Санькя», «Чёрная обезьяна», «Обитель», «Некоторые не попадут в ад»), четыре книги рассказов и повестей («Грех», «Ботинки, полные горячей водкой», «Восьмёрка», «Семь жизней») и четыре литературно-биографических сочинения («Подельник эпохи: Леонид Леонов», «Непохожие поэты: Мариенгоф, Луговской, Корнилов», «Взвод. Офицеры и ополченцы русской литературы», «Есенин. Обещая встречу впереди»).

Я хотел бы написать ещё несколько книг, хотя в моей жизни всё уже сбылось, причём по несколько раз.

Но я всё-таки надеюсь однажды вернуться в город Киев, ведь это русский город.

Тем более, что мы столько раз собирались это сделать с теми, кого уже нет на этой земле.

Остальное у меня уже есть. А если что-то понадобится по мелочи, мне подарят.

Или, может, отнимут: как сложится.

Город Горемыка, дзержинская птица и прочие псевдонимы

На этот вопрос я отвечал бессчётное количество раз.

Безо всякого преувеличения: не сотни, а тысячи раз я слышал этот вопрос, и отвечал на него.

Сам виноват, жаловаться не на кого.

Обычно это бывает так: человек, знакомящийся со мной, вдруг начинает добродушно, но чуть хитро улыбаться, как будто знает обо мне что-то такое, что не известно никому, или известно очень ограниченному кругу лиц.

«Меня не проведёшь, мы тут справочку навели», – примерно такой вид у человека.

И он, не убирая улыбки с лица, со знанием дела задаёт вопрос: слушайте, а почему вы назвали себя Захаром?

Как воспитанный человек, я не могу сказать вопрошающему то, о чём уже написал здесь выше: что примерно три или четыре тысячи раз я отвечал на этот вопрос, причём происходило это публично, в дюжине телепрограмм, в ста радиопередачах, в тысяче интервью для газет и журналов. И в паре своих книг я тоже об этом сообщил.

Но зачем, повторяю, ставить человека в неудобное положение – никто ж меня не заставлял имя менять. Сам поменял – и сам объясняйся.

Объясняюсь.

Удивительна, однако, во всей этой истории не моя привычка из раза в раз честно объясняться. Несколько озадачивает то, что вполне, казалось бы, образованные люди смотрят на сам факт наличия псевдонима как на нечто из ряда вон выходящее.

Но, друзья мои, я, к примеру, учился и долгое время жил в городе, который назывался Горький.

Имя город получил в честь величайшего мирового писателя, который подписывал свои книги: Максим Горький. Звали его на самом деле Алексей Пешков.

Я читал много текстов Горького, и, к слову сказать, не помню ни одного его интервью, где у него спрашивают: «Слушайте, а почему вы Максим, вы же Алексей? Да и фамилия у вас другая. Вы что-то скрываете?»

Для образованных людей той эпохи наличие псевдонима у литератора было вещью обыденной.

Русский дворянин, поэт, писатель, философ Андрей Белый – на самом деле Борис Николаевич Бугаев.

Сын русского портного и русской крестьянки, поэт, писатель Фёдор Сологуб – на самом деле Фёдор Кузьмич Тетерников (отец Сологуба был внебрачным сыном дворянина).

Польский шляхтич по отцовской линии и русак, внук коллежского секретаря по материнской, писатель Александр Грин – на самом деле Александр Стефанович Гриневский.

Дочка русского дворянина, писатель Тэффи – на самом деле Надежда Александровна Лохвицкая.

У поэтического кумира начала века Игоря Северянина, родившегося в семье офицера-аристократа, настоящая фамилия была – Лотарёв.

У соавтора «12 стульев» и «Золотого телёнка» Евгения Петрова – фамилия Катаев, и он тоже сын русского дворянина.

Автор «Мухи-Цокотухи» и «Доктора Айболита» Корней Иванович Чуковский – это Николай Корнейчуков. Был Коля, стал Корней, чего бы и нет. Разве какой-то Коля мог написать про Бармалея? Только Корней Иванович, не иначе.

Великий русский писатель, святой голос русского народа Андрей Платонов – на самом деле Андрей Климентов.

Автор романа «Живые и мёртвые» и стихотворения «Жди меня» Константин Симонов – тоже никакой не Константин, а Кирилл Симонов.

Симонов был бесстрашным военкором, близко общался со Сталиным, заработал пять Сталинских премий, с Брежневым так вообще пил порой ночь напролёт; он оставил очень серьёзные и глубокие мемуары, но нигде там не написано, как однажды Сталин, нацелившись в Симонова своей дымящейся трубкой, вдруг с характерным, наводящим ужас акцентом, спросил: «А почему товарищ Симонов вдруг решил поменять себе имя?»

Почему не написано? Потому что этого не было и быть не могло.

Во-первых, Сталин был начитанным и образованным человеком.

Во-вторых, он сам носил другую фамилию; равно как Ленин или Троцкий. Или Демьян Бедный, который по рождению – Ефим Придворов.

Все они были не просто профессиональными революционерами, но и пишущими людьми, и псевдонимы выбирали себе не только из конспирации, но и в силу определённой русской литературной и журналистской традиции.

Потому что началось всё это, естественно, не с Максима Горького, а куда раньше.

Скажем, современник Пушкина, писатель, декабрист и блистательный воин Александр Александрович Бестужев, подписывал свои тексты: Марлинский.

У нашего современника, поэта и увлекательного мемуариста Станислава Куняева я прочёл, что псевдонимы в русской литературе распространились в связи с нашествием литераторов из черты оседлости (поэт Саша Чёрный – на самом деле Гликберг, поэт Эдуард Багрицкий – на самом деле Дзюбин, автор Штирлица Юлиан Семёнов – на самом деле Ляндрес).

Но всё это, скорей, преувеличение. Куняев, очень уважаемый мной человек, исследователь Есенина, и сам отлично знает о том, что один из товарищей Есенина, замечательный поэт Александр Ширяевец – по рождению Абрамов, что другой поэт есенинского круга – Иван Приблудный – на самом деле Яков Петрович Овчаренко, что ещё один поэтический гений и соратник Есенина – Велемир Хлебников – по паспорту был Виктором Хлебниковым, да и сам Есенин поначалу пытался публиковаться под псевдонимом Аристон.

Когда Максим Горький выбирал себе псевдоним, он хотел поначалу назваться не Горьким, а Горемыкой – это подошло бы его ранней прозе больше. Но, видимо, юный Алексей Пешков ознакомился с текущей литературной ситуацией – и вдруг выяснил, что на тот момент у нас работали, не поверите, сразу тринадцать сочинителей под псевдонимом Горемыка – в основном литераторы-народники: из бедных русских крестьянских или мещанских семей. Каждый пытался псевдонимом подчеркнуть свою несчастную долю.

Может, оно и к лучшему, что Пешков сделал иной выбор, – иначе Нижний Новгород назывался бы долгое время – город Горемыка. Вообразите себе объявление в поезде: «Железнодорожный вокзал Горемыка. Станция конечная!»

Выходить не захотелось бы.

Помимо литературной истории, у псевдонимов есть ещё и другая – музыкальная. Отчасти она позаимствована в американской и английской рок и рэп-культуре, потому что, как мы понимаем, Стинг – не совсем Стинг, Эминем – не совсем Эминем, 5 °Cent – точно не, в переводе на русский, 50 копеек, а певица Пинк – тоже не очень Пинк.

Поэтому, едва ли открою какой-то секрет, если сообщу, что отца русского панк-рока, лидера группы «Гражданская оборона» Егора Летова звали на самом деле Игорь Летов. Что культовый рэп и рок-музыкант, фронтмен группы «25/17» Андрей Бледный – на самом деле уроженец Омска Андрей Позднухов. Что молодой, но тоже имеющий уже статус культового, рэпер Хаски – это Дмитрий Кузнецов из Улан-Удэ. Что уроженец Криворожской области Типси Тип – это Алексей Антипов. Что киевский уроженец Джанго – совсем не цыган, а русский человек Алексей Поддубный. Что нижегородский рок-бард Полковник никаким Полковником не был, и звали его Алексей Хрынов. Что Чиж, уроженец города Дзержинска Горьковской тогда ещё области, – не птица, а великий русский блюзмен Сергей Чиграков.

К слову сказать, ещё один знаменитый уроженец Держинска – сочинитель Эдуард Лимонов – на самом деле Эдуард Савенко.

Есть, наконец, и четвёртая составляющая у истории с псевдонимами – помимо литературной, революционной, музыкальной. А именно: военная.

Понятно, что Че Гевара – на самом деле, Эрнесто Гевара Линч; но мы сразу перейдём к нашим временам.

Имеющие уже культовый статус, вошедшие в песни и в книги, Арсен Павлов и Михаил Толстых известны миллионам именно под своими позывными – Моторола и Гиви.

С Гиви мы были просто знакомы, а с Моторолой дружили. И я вам скажу, что Арсена все, а не только однополчане, называли «Мотор», а близкие – «Мотик». И я точно не могу себе представить, чтоб кто-то у него спросил: слушай, а что ты Мотор, Мотик, ты же Арсен?

Есть и другие примеры, но этих, думаю, достаточно.

Что до меня, то, ни в коем случае не сопоставляя себя ни с кем из вышеназванных, хочу в очередной раз объясниться. По паспорту я Евгений Николаевич Прилепин, сын Николая Семёновича Прилепина и Татьяны Николаевны Нисифоровой. Крещён был как Евгений.

Прадеда моего звали Захар Петрович Прилепин, в советские годы имя Захар было крайне редким, и оттого оно меня с самых ранних лет удивляло своим непривычным звучанием. Да и не только меня: одноклассники и друзья моего отца тоже называли его Захаром; я это слышал в детстве, был удивлён и очарован.

Поэтому, когда я работал в ОМОНе и ездил в командировки на Кавказ, я немедленно взял себе позывной «Захар».

Поэтому, когда я был оппозиционером и нацболом, я подписывал свои статьи в революционной «Лимонке» – Захар.

Поэтому, когда я создал свою музыкальную группу, и начал петь и сочинять песни, я тоже пел их и сочинял, как Захар.

Поэтому на Донбассе, где я служил заместителем командира батальона спецназа, у меня тоже был позывной «Захар».

Поэтому на обложке моих двадцати с лишним книг (и десятков их переводов на мировые языки) значится «Захар Прилепин».

Я привык к этому имени, и меня все зовут Захаром, помимо детей, которые зовут меня «папа», матери, которая зовёт меня «сын», и жены, которая не скажу, как меня зовёт.

В основе всей этой истории: русская литература, русские революционеры, русская музыка и русские полевые командиры. Ничего сложного и ничего нового.

Это вообще не стоит вопросов. Но если меня спросят ещё раз – я отвечу, мне не сложно.

Только не знаю, с какого места начать – с Горького, с Джугашвили или с Моторолы.

Впрочем, когда меня сегодня с утра спросил младший сын, который занимается футболом, отчего на поле пацаны во время тренировок или игры всегда зовут друг друга по прозвищам, когда есть имена, я вспомнил другой ответ.

Кажется, эта привычка уходит в древнейшие времена, когда охотники и бойцы брали себе второе имя, чтоб отвести удар и спастись, пока демоны ищут не его, а кого-то другого.

Кажется, в этом тоже что-то есть.

Ополченец, монах и некоторые другие

Ополченцы внешне зачастую похожи на монахов.

Сложно не обратить на это внимания.

Можно переодеть их в монашеские одеяния – и они станут, в сущности, неразличимы.

Объяснение этому – простое.

Отправляющийся на войну человек, даже предполагающий, что его минует и он останется жив, в любом случае кладёт на чашу весов самое главное, что имеет, – жизнь.

Ополченец лишает себя так называемой личной жизни: вести таковую на позициях, в сущности, невозможно.

Отсюда прекрасное определение воюющих людей стариком Хэмом: «мужчины без женщин». Очень точно. Женщины, конечно, попадаются, но подавляющее большинство бойцов живёт в аскезе. Молодые, между прочим, полные сил мужики.

Ополченец, ставя жизнь на кон, первым делом лишает себя, прямо говоря, сексуальной жизни – или как минимум сурово ограничивает её, даже если это не входило в его планы.

Одновременно он лишает себя, хотя бы временно, права на продолжение рода.

Есть, конечно же, всякие исключения, но вообще большинство ополченцев – молодые ребята, не имеющие ни жён, ни детей, и в принципе не занимающиеся решением этих вопросов. Другие, даже если находятся в браке или в отношениях, жён и подруг своих не видят за их географической отдалённостью: у кого-то любимая в России, у кого-то – на Украине.

Ополченцы, как правило, не поддерживают и всех прочих семейных отношений: их матери и отцы, бабушки и дедушки, дяди, тёти, племянницы и крестники находятся где-то там, в другой жизни.

Помимо этого, ополченец лишает себя основных мирских прихотей: он не смотрит бокс, футбол и хоккей за неимением телевидения, не посещает спортивных мероприятий, городских праздников, не ходит по грибы и по ягоды, не принимает гостей, не катается на лодке по заливу, не жарит шашлыки с товарищами (если только то или иное животное не подорвётся на мине).

Ест он, как правило, одно и то же, без изысков.

С книжками, кстати, тоже проблемы: я сам за первые полгода службы в составе армии ДНР в лучшем случае дочитал одну, что ли, книгу, в то время как до переезда в Донбасс читал три книги в неделю.

То есть ограничивается и интеллектуальная жизнь: она, пожалуй, даже мешает.

Ополченец не имеет возможности посидеть вечером в кафе за интеллектуальной беседой – он проводит почти всё своё время среди себе подобных, обсуждая по большей части снабжение и питание, тактико-технические качества вооружения, в самом лучшем случае – погоду, но и то в связи со службой.

Кроме того, ополченец – как правило, хотя и не всегда, – лишает себя карьеры и прочей «вертикальной мобильности»: большинство из них теряет за годы войны многочисленные стартовые возможности – они не учатся и не строят бизнес. Они воюют. Или, в лучшем случае, ожидают очередного обострения на своём посту.

Ополченец выполняет плюс-минус одинаковые действия, связанные с физическим трудом и перенагрузками. В сущности, он лишён того, что в нынешнем мире именуется замечательным словом «комфорт». Ему почти всегда некомфортно. Тот или иной дискомфорт – его образ жизни.

Ополченец куда чаще гражданского человека теряет друзей в самом прямом смысле: эти друзья исчезают физически и навсегда. Цена его одиночества и его хандры несколько более высока, чем в мирной жизни.

Ополченец переживает другие нервные перегрузки, соприкасаясь с кровью и разрывами предметов, могущих нанести ему смертельные ранения.

Ополченец не копит, не строит свой дом, у него ничего нет – зарплата в 16 тысяч позволяет только питаться и не рассчитывать более ни на что.

Церковную – физически, признаем, утомительную – службу ополченец так или иначе воспроизводит в нарядах с их ночным бдением и своеобразной солдатской обрядностью.

Всё это он делает совершенно добровольно.

Неприязнь городской снобистской публики ко всем этим ополченцам, в сущности, ясна: для них ополченцы – антилюди, которые живут антижизнью.

При этом я вовсе не говорю, что ополченцы хороши и являются для всех примером.

Нет, равно как и монахи, они никакого примера не являют – никто не обязан, а многие и не в силах воспроизводить такой образ жизни (хотя иногда всё-таки не помешало бы).

Но определённую долю уважения всякий народ должен иметь: и к своим солдатам, и ко всем облачённым в монашеские одежды.

Смеяться и тыкать пальцем в монаха или монахиню – дурной тон, не правда ли? Называть его недоразвитым по той причине, что многие реалии современного мира для него элементарно неясны, тоже ведь не стоит?

При всём том что никакому ополченцу, равно как и монаху, не выдаётся индульгенция на пожизненный сияющий ореол над его головою.

Да он и не обязан быть хорошим для всех вас: а зачем?

Может – и должен ли – в послевоенной жизни воевавший человек остаться тем же, что и был на войне?

Нелепо этого требовать: в равной степени мы не можем ждать этого от монаха, оставившего своё монашество, или священника, не имеющего сана.

Он – любой из них – свободен от своих обязанностей.

Снял форму – и стал таким же, как остальные.

Свободен той самой свободой, за которую «воюют» взрослеющие городские дети на столичных площадях.

Но всё-таки ополченец воевал за какую-то другую свободу.

Если точнее, он и был свободен.

Потому что свободен тратящий, теряющий и нагой.

Фото с автоматом

Иной раз посмотришь – ни одного нормального мужика вокруг, одни хипстеры.

В другой раз приглядишься – одни мужики повсюду, ни одного человеческого лица.

В третий, то ли пятый заезд с гуманитарной и прочей помощью в славный город Луганск – промёрзший, полутёмный, с отсутствующими рекламными плакатами, с вооружёнными людьми на улицах и редкими прохожими, – я получил охрану – двух молодых, но давно уже воюющих ополченцев, Илью и Димку.

Илья был местный, из Луганска, у него погибли родители и сгорел дом вместе со всеми документами. Он воевал без паспорта и прописки.

Дмитрий до всех этих событий был контрактником в российской армии, демобилизовался, поехал к родным в Краматорск погостить, но тут всё вокруг заполыхало, и он, поговорив с местными и убедившись в правильности своего выбора, пошёл в подразделение ближайшего полевого командира.

«Ты кто?» – спросили его.

«Пулемётчик», – ответил он. Ему дали совершенно новый пулемёт, в смазке.

Я прибыл тогда на своей красивой, набитой битком, машине – мне предстояло много всевозможных поездок.

Когда тебя сопровождают два ополченца, на блок-постах всё решается гораздо быстрее, и вообще передвигаться можно в обход многих правил дорожного движения. Включаешь аварийку – и вперёд.

В те месяцы передвигающийся слишком медленно автомобиль рисковал быть подбитым из «зелёнки». Вдоль трассы тогда стояло много сгоревших машин, никуда уже не торопившихся.

В Чечне в своё время было примерно то же самое: федералы – ну, то есть, мы – так же разъезжали как хотели, а если кто-то торчал на дороге, мешая проезду, – могли дать очередь в воздух. Аварийку, правда, включать никому в голову не приходило. Объяснение простое – в чеченскую кампанию партизанская война непрестанно шла в городах, и машина с аварийкой была идеальной мишенью для любого «ваххабита» на крыше. В Луганске и Донецке городской партизанской войны не было.

…Возле разрушенного артобстрелом здания магазина «Эльдорадо» в Луганске мы однажды остановились сфотографироваться на память.

Димка сказал мне:

– Хотите с автоматом?

Я засмеялся:

– Нет, фото с автоматом у меня уже есть.

Он хотел как лучше, понятно.

Но в эту минуту я задумался о том, какое серьёзное количество мужчин желает иметь это самое «фото с автоматом». Может быть, не в конкретном Луганске, не в конкретном Донецке, не в конкретном Грозном, и, возможно, даже не совсем с автоматом – а в принципе.

Мужской мир с некоторой долей условности можно поделить на три части. Тех, кто страстно доказывает свою мужскую состоятельность; тех, кому это уже не нужно, потому что их состоятельность и так очевидна; и тех, кого все эти темы вообще не волнуют, в силу того, что у них категорически другие приоритеты.

Начнём с последних.

Не знаю, как вас, но меня очень мало заботят пацифисты и экологи, герои светских раутов и завсегдатаи модных кафе, представители богемы или те, кто сбежал в деревню от шума городского с целью быть ближе к земле (к горе, к норе, к воде, к Белому морю, к Тихому или Атлантическому океану и так далее).

Кому, наконец, придёт в голову предъявлять претензии врачу – который делает свою работу, или к портному, или к пекарю, или к пахарю, или к токарю. Люди равны самим себе – это самое важное.

Я готов уважать их труд (и образ мыслей) – и, допускаю, что лучшие из них готовы уважать чужой труд (и чужое мировоззрение – хотя бы до тех пор, пока оно не становится угрозой для них).

Им не нужно фотографироваться с автоматом – они могут сфотографироваться в своём белом халате с красным крестом, на фоне своей горы и норы, с мольбертом, с компасом посреди Антарктиды («чёрт, где здесь юг?»), непосредственно у токарного станка. Или вообще не фотографироваться.

Куда больше меня забавляют те, кто идут в нашем списке первыми, – вид распространённый и назойливый, все эти мужики высшей пробы, гордые, как дорогой коньяк, с челюстями, кадыками, костяшками кулаков и повадками вожаков прайда.

Мужской тип, с утра до вечера несущий свою звероватую мужскую состоятельность, – мало чем подтверждённую, или подтверждённую откровенно не тем и не так, чем её стоило бы подтверждать, – самый отвратительный.

Я любого бледнотелого пацифиста прижму к сердцу как родного, лишь бы не видеть всю эту публику – на понтах и распальцовках: городскую гопоту, ставящую целью заплевать гектар, на котором они встали на три минуты покурить; барыг с кирпичными лицами; обладателей блатных номеров на сногсшибательных тачках – любителей подрезать всякого поперечного; набыченных бройлеров из спортивных залов, ежемесячно сжирающих детское питание целого детского сада; ну, не станем продолжать, там ещё много подвидов.

Поймите правильно: мы здесь ни разу не пытаемся доказать, что ополченцы лучше всех перечисленных. Речь совершенно о другом: если ты хочешь выглядеть как викинг или ковбой – будь викингом и ковбоем. А если ты хочешь просто выглядеть – то ты понторез, и ничего более.

А есть ведь ещё особый подвид «железного человека» – полубоги и киборги социальных сетей, боевые тролли и спесивые снобы.

Те, что зовут всякого встречного на поединок: «Приходите, я вас зубами порву!» – и мчат, верхом на мышке, сняв забрало, в атаку на любого противника, а то и целой группы противников сразу.

Знаю дюжину случаев, когда этих скрежещущих монстров тем или иным образом находили и выводили за тонкий хоботок на белый свет из их прокисших комнат. На поверку все они оказывались сутулыми, боящимися солнечного света юношами от пятнадцати до пятидесяти лет, с плавающей улыбкой объясняющие, что «…это же паутина… это же всё не всерьёз… вы же понимаете… ай, не надо…».

Мужчина может быть мужчиной в любых обстоятельствах – да, моему сердцу милее солдат и монах, врач и рабочий, художник и поэт, учитель и учёный – из числа разделяющих судьбу своего народа, – но никто не может отказать в состоятельности всякому человеку, являющемуся тем, что он есть, а не пытающегося жить за чужой счёт, или оболгать того, кем он сам хотел бы стать, но не смог.

Мужчина вправе выбирать себе территории и обстоятельства, где он точно является мужчиной: будь то дизайн, шахта, исследовательское бюро или кабина дальнобойной машины. Хуже, когда дальнобойщик делает вид, что он дизайнер, а шахтёр выдаёт себя за инженера.

Встретил тут своих знакомых, и они давай мне рассказывать, как они – взрослые мужики под сорок – играют в пейнтбол, две команды; никто из них никогда не воевал, но вот уже лет десять, по два раза в месяц, они репетируют захваты и освобождения заложников.

Приходи – говорят гордо – к нам. Потом – говорят, подмигивая, – постреляем из «Сайги». Мол, мужиком себя почувствуешь. Как мы.

Представляю, как они там наряжаются в разгрузки перед зеркалом. С какими чугунными лицами и свинцовыми желваками они там ходят по пустым бетонным коробкам, как ловко стреляют шариками с краской, как кувыркаются, как бесстрашно выпадают из окна второго этажа на снег… как потом пьют пиво и похохатывают, преисполненные чувства собственного достоинства. Самцы! Самцы же!

И десять – дес-сять! – лет подряд одно и то же. Они ни одного котёнка не спасли за это время, только готовятся.

Да у меня дворник во дворе, пенсионер хромоногий, гоняющий малолетних придурков со шприцами с детской площадки, больший мужик, чем весь ваш «спецназ» с пластмассовыми пейнтбольными яйцами.

Я могу вам устроить настоящий пейнтбол, пацаны, обращайтесь.

Будет у вас своё фото с автоматом.

Послушать картину, посмотреть стихи

Мой отец рисовал. Писал картины.

Он был самоучкой и не был большим художником. Хотя мог бы стать очень хорошим. Настоящим рисовальщиком.

На самом деле, я речь веду не об отце, а о ремесле вообще.

Научиться можно много чему, но искусство начинается тогда, когда ты вдруг обретаешь, простите, свободу. Только не в том банальном современном смысле, в котором это слово используется сегодня разными возбуждёнными гражданами.

Свободу даже не духа, а жеста.

Отец лучше меня играл на гитаре – но он играл только по нотам, а я уже в пятнадцать лет мог импровизировать; я помню, как его это обрадовало и удивило. Он спросил: а как ты это делаешь? А я сам не знал как. Ну, то есть, я гнался за каждым аккордом, и разбирал его на ноты на разных ладах, и эти ноты пересыпал по наитию, и получалось забавно, а иногда даже хорошо.

Свобода у меня уже была, но мастерства не было – я поздно начал заниматься музыкой, и потом вовсе забросил; и только недавно к этому занятию вернулся. Но в сорок лет великими музыкантами уже не становятся.

Однако свобода жеста у меня до сих пор имеется; поэтому я могу себе позволить написать песенку – и предложить мне подпеть настоящей, патентованной рок-звезде, и они соглашаются. Они в тысячу раз профессиональнее меня, но, насколько я могу догадаться, их подкупает то, с каким, к примеру, изяществом я использую даже свои весьма банальные музыкальные навыки.

Какой-то неуловимой, как мне кажется, свободы не хватает и большинству литераторов, и большинству художников.

Волею судьбы мне приходится много перемещаться по миру – и по России, естественно, тоже.

Я лично знаю добрую сотню поэтов, и столько же писателей, и примерно столько же художников.

Никого не хочу обидеть, но некая заданность – она чаще всего чувствуется. И в стихах, и в песнях, и в картинах.

Как будто человек «знает, как надо». Это хорошо, что он знает. Плохо, что он знает только это.

Человек, скажем, пишет среднерусские пейзажи – и может их сделать тысячи: весьма удачных.

И видно, что он умеет это делать; я только всё равно не понимаю, почему бы, создавая очередной пейзаж, не поместить в центр, или с края, что-нибудь не совсем ожидаемое, или совсем неожиданное.

Пусть там сидит, в углу, грустный инопланетянин. Пусть там, по среднерусской берёзке, ползёт огромный жук, а лучше – доисторический змей. Пусть там из-под земли кто-нибудь выбирается.

Ну, хотя бы на одном пейзаже!

Меня сейчас упрекнут в том, что я хочу постмодернистской чепухой испортить старания русских художников. Полноте: постмодернисты такие же, сплошь и рядом, банальные; к тому же, зачастую они и рисуют похуже. А все их круги, углы, осколки лиц и фаллические символы характеризуют ровно то же самое: отсутствие свободы. Просто они догадались о том, что свободу можно имитировать.

А имитировать ничего нельзя. Всё равно потом люди догадаются, что ты напёрсточник.

И здесь наступает самое сложное в любом деле: будь то музыка, стихосложение или изобразительное искусство.

Самое сложное в том, что слом канона должен быть абсолютно органичен.

И если у вас на среднерусскую возвышенность садится змей – он должен быть не намалёван сверху, а вырасти изнутри.

А ещё лучше, и это уже высший пилотаж, – это когда на картине даже змея нет, а ты точно знаешь, что он должен появиться. Змей, или что-то ещё, хуже, чем змей, – совсем не земное. Не бабёнка с коромыслом, и не дед с посохом, а иное – потустороннее, неизъяснимое.

Я не знаю, как этого эффекта достигают художники, но я могу сказать, как схожего эффекта достигают великие поэты.

Садится, скажем, простой рассейский парень и пишет лирическое стихотворение про свою деревню. Делает он это примерно так.

Вскидывает глаза к потолку и записывает: «О тёмном вечере задумалась дорога…»

И сам собой восхищён: а хорошо же получилось! Смотрит в окно и записывает следующую строчку: «Кусты рябин в окошке мне видны» – потому что там кусты рябин ему видны.

Прислушивается, и ему приходит третья строчка, и сразу четвёртая: «Я слышу, кот скребётся у порога, не нарушая в моём сердце тишины».

А что, поэтично же? Хоть сразу в календарь.

Но вот как то же самое делал Сергей Есенин.

«О красном вечере задумалась дорога», – писал он, потому что только чудаки думают, что вечер тёмный, на самом деле он от заката – красный.

«Кусты рябин туманней глубины», – пишет Есенин дальше; хотя, казалось бы, какой ещё такой «глубины» и почему именно «туманней»? Однако так наступает волшебство: потому что ничего ещё не ясно, а чувство уже возникает таинственное и… точное.

И дальше у Есенина совсем невозможное: «Изба-старуха челюстью порога / Жует пахучий мякиш тишины».

Какой мякиш? Какой челюстью? Отчего изба стала старухой?

Пожалуй, я на эти вопросы даже отвечать не стану, а просто скажу, что поэтическая жестикуляция Есенина была свободна в абсолютной степени, и для него, как в любом великом искусстве, живопись, музыка и поэзия были слиты воедино.

Потому что стихи его не только написаны – они ещё и видны! Они ещё и звучат – как мелодия.

В отличие от тысяч и тысяч работ тех людей, которые думают: раз они любят деревню и берёзку, как Есенин, – значит, у них и написать об этом получится так же хорошо, и нарисовать это не менее пронзительно.

И они пишут, они рисуют – но их стихи только написаны, зрительно они не воссоздаются, а их картины – только нарисованы: слушать их или читать – увы, нельзя.

…У отца, я не договорил, такие вещи иногда получались.

Рязанский пейзаж, или нижегородский пейзаж – всё, казалось бы, просто, но… что-то эдакое… томящее и радующее одновременно… вдруг приходило к тебе.

И ты сидишь, и смотришь на картину, и ждёшь, когда птица взлетит. Она должна взлететь.

Ты даже знаешь, кто её спугнёт.

Вот он уже приближается.

Эколога, или Трубка дзержинского мира

Наша семья приехала в город Дзержинск в 1984 году.

Мы оставили рязанскую деревню, где я родился и провёл детство, и перебрались в крупнейший химический гигант на территории Европы.

Вскоре мы получили квартиру, бесплатную. Даже две квартиры.

Заметил ли я, что в городе хуже дышалось, чем в деревне?

Нет, не очень заметил.

Иногда, может быть, раз в полгода, один из заводов что-то «выбрасывал»: и тогда по утрам, когда я шёл в школу, был смог, и в горле першило.

К обеду, впрочем, всё уже развеивалось.

Зато я неизбежно заметил другое. Город был поделён на юношеские группировки, и непрестанно дрался. Несколько раз я был свидетелем жестоких побоищ.

Сначала во дворе собиралась пацанва – лет по 13–14, – и они начинали страшно орать, будто заводя себя.

Вооружившись палками, кольями, обломками кирпичей и железными прутьями, они бежали к соседнему двору. Но там уже знали про их намерения, и оттуда им навстречу неслось такое же бешеное стадо. Происходила короткая, минуты на две, стычка. Кому-то пробивали башку, кто-то оставался лежать со сломанным ребром и стеная.

Однажды я прочитал в газете, что по уровню юношеской преступности наш милейший город занимает третье место по Советскому Союзу – после Казани и Йошкар-Олы.

Гопники носили трико со вшитыми лампасами, плевались, были агрессивны и дики.

«Откуда?» – я помню этот вопрос из детства. Ты идёшь вечером, тебя останавливают двое или трое, и спрашивают. Нет, они не интересовались, откуда и куда я шёл. Вопрос означал: из какой ты группировки, за кого «впрягаешься».

Я не впрягался ни за кого, в нашем классе никто ни за кого не впрягался, как-то так вышло. Гопники, судя по всему, были прямым свидетельством того, что с экологией в городе имелись проблемы. Лица у многих из них были дегенеративны, а поступки – аномальны. Раз в три месяца в городе обязательно кого-нибудь убивали. В школе шептались: «универсамовские» забили «петрищевского»; или наоборот.

В четырнадцать лет я связался с другими ребятами: это были дзержинские музыканты. Панки, хиппи и прочие рок-н-рольщики.

Их в Дзержинске – и здесь таится другой парадокс – было огромное количество.

Здесь вырос Чиж – Сергей Чиграков. Чижа я не застал, я был слишком юн, когда он уже стал звездой и уехал. Но Чиж сочинял песни с Димой Некрасовым – его я знал, – и с гитаристом Быней – которого я тоже знал.

У нас была своя компания: Ганс, Данила, Маугли, Абрамчик. Мы непрестанно музицировали и пили пиво. Местные Дворцы культуры благосклонно и бесплатно предоставляли нам свои студии для репетиций и записей.

Иногда кого-то из нашего круга ловили на улице гопники и били за длинные волосы, либо за серьгу в ухе. К пятнадцати годам у меня уже были длинные волосы и серьга в ухе. Я демонстративно ходил по городу в поисках проблем. Так сложилось, что проблем у меня никогда не было. Хотя – могли бы случиться; но не было.

В Дзержинске начали проходить рок-фестивали, в них участвовали десятки разнообразных команд, приходило великое множество публики.

Видимо, и здесь сказывалась экология – только аномалия имела эффект противоположный. Город не только дрался и грыз семечки – но и пел, играл на всех музыкальных инструментах, сочинял.

Хиппари и панки воображали, чтоб гопники однажды исчезли как вид.

Хэви-металлист Данила, стоически ходивший по городу с копной длиннейших волос, помню, мечтал, что настанет однажды страшный судный день, и гопники, поражённые некоей проказой, начнут лопаться как пузыри. Идёт гопник – раз! – и взорвался. Только брызги на асфальте. Идёт другой – бах! – и пропал: только лёгкая влажная радуга висит в воздухе.

В шестнадцать лет я начал качаться, и оставил круг музыкантов; у меня появились иные увлечения.

Когда, годы спустя, будучи двадцатилетним, состоящим из одних мышц младым человеком, я устроился в ОМОН, вдруг стало ясно, что Дзержинск перестал быть городом гопников – они доживали свои последние стыдные дни.

Гопники, казавшиеся мне пять лет назад непобедимым и ужасающим злом, стремительно превратились в вялые группы сутулых, никому не страшных подростков.

Помню, однажды во время рейда, в гаражах, я один задержал сразу пятнадцать этих малоумков, и выстроил их вдоль стены, предварительно надавав тумаков. Они стояли – жалкие, тонконогие, напуганные, и я думал удивлённо: неужели эти хилые существа могли наводить ужас на целый город?

Потом с улиц исчезли штаны с лампасами.

Следом, в одной из омоновских командировок в «горячие точки», у нас случился момент истины: один из бойцов проколол себе ухо и повесил серьгу. Командир был не очень доволен, но стерпел. Бойцы, выросшие в дзержинских дворах, и вроде ещё помнившие о том, что серьгу носить не по понятиям, что за это могли в детстве проломить голову, вдруг сошлись на том, что, пожалуй, в этом есть свой прикол. Что это неплохо. Бородатый боец с автоматом и серьгой – он выглядел отлично.

Этим бойцом был не я. Свою серьгу к тому времени я уже снял.

Всё менялось как в калейдоскопе.

Заводы останавливались один за другим. Их с бешеной скоростью разворовывали.

Наш омоновский отряд периодически ставили на охрану того или иного предприятия, откуда осатаневшие без зарплат рабочие, невзирая на риск, тащили всё, что могли.

Но потом и эта история закончилась.

К тому моменту, когда в российских и мировых СМИ начали спорадически, время от времени, целыми пачками выходить статьи о том, что страшней Дзержинска города в природе нет, – от прежнего Дзержинска осталось очень и очень мало.

Заводские трубы почти не дымили, и смог по утрам не разъедал лёгкие.

Я уволился из ОМОНа, и вдруг стал писать книги. В связи с этим меня начали приглашать за границу, в лучшие европейские города.

Там я с удивлением обнаружил, что у них случается смог куда тяжелее нашего. Что деструктивного элемента с дегенеративными лицами хватает и там. И что – это меня особенно поразило – реки, текущие через многие европейские города, чудовищно грязны. В этих реках давно никто не купается. Там никто не ловит рыбу; да её и нет, скорее всего.

Но в Дзержинске мы спокойно купались! И выходили из воды без радужных химических пятен! Местные рыбаки постоянно ловили рыбу – и мы ели её, она была вкусна.

Я не знаю, права или нет разнообразная статистика, – я просто помню, как всё было.

В моём классе не было никого с врождёнными или приобретёнными болезнями. Ни у кого не было никаких аллергий.

Все мои одноклассники оказались пригодны к службе в армии.

Много позже в Дзержинске родился мой первый ребёнок, сын.

Он подрос и пошёл в школу – уже в другом городе, в Нижнем Новгороде.

И когда он учился, я в какой-то момент узнал, что в его классе у каждого третьего та или иная аллергия, и ещё несколько мальчишек – бесплодны: у них никогда не будет детей.

Можно ли делать из моего личного опыта какие-то выводы?

Нет, конечно: это просто мой личный опыт.

К тому же, я видел, как стремительно, за какие-то десять – пятнадцать лет, меняется всё: исчезают казавшиеся непобедимыми субкультуры, рушатся цивилизации и антицивилизации.

Хиппи перевелись. Гопники полопались. Заводы продали.

Но недавно я проезжал мимо Дзержинска – и вдруг увидел, как одна из труб, которая так раздражала меня в юности, вновь задымила.

И почувствовал такое счастье внутри, такую ностальгию: надо же, дымит.

Милая моя, дыми.

Трамвай на Свердле

Помню всё это в юношеской, чуть поправленной пивом, дымке. (Пиво было – из пластиковых бутылок, разливное, за ним нужно было отстоять огромную очередь; водки я тогда не пил и ничего не курил.)

Это конец восьмидесятых.

Это Горький (или уже Нижний Новгород?).

Сутолока, суета, но в любое время года – всего слишком много, как положено в ранней юности: летом совсем-совсем солнечно, зимой ужасно промозгло, осень грязная до неприличия, весна хохочет в лицо и распускается каждой веткой с неимоверной скоростью, на глазах, как в ускоренной съёмке. И всё это – под рок-н-ролл.

Помню, как мы идём на концерт Чижа. Концерт происходил в ДК Свердлова.

Знаете ли вы ДК Свердлова? Нет, вы не знаете ДК Свердлова.

Там, под громыхающие трамваи (они в те годы громыхали куда сильнее) и неподалёку от памятника Свердлову, на прошлой и будущей Покровке (тогда эту улицу мы называли Свердла) – проходили лучшие минуты нашей юности.

Чёрный бюст Свердлова воспринимался мной как рок-н-рольный бесстрастный божок. Одним он даровал удачу, другим – нет.

Выбор его не всегда поддавался разумному объяснению.

Чиж уже был в трёх шагах от славы.

Кажется, он выглядел почти так же, как и сейчас: маленькая собака до старости щенок. Наверное, на лице его вовсе не было морщин, и он был чуть похудей.

Зато на акустической гитаре он и тогда уже играл лучше всех, кого мы знали. Лёгкой левой рукой ловил незримую мошкару на грифе, правой цеплял золотых пескарей за хвосты.

Пел голосисто, раскатисто, с неподражаемой своей хрипотцой.

Самое смешное: им тогда исполнялись те же самые песни, что и сегодня.

То есть, прошло без малого тридцать лет, но, попав недавно на выступление Чижа, я вдруг понял, что первые пять песен он спел те же, что и на первом его концерте в моей жизни.

(На десятом, кстати, звучали они же.)

Все в зале считали Чижа своим, хоть он и уехал тогда уже из Горьковской области. Но вырос-то он всё равно в соседнем Дзержинске.

Мы тогда не были знакомы, но на концерт я всё равно прошёл бесплатно – в компании с моим другом-басистом Генкой, которого Чиж знал.

Чиж подошёл ко входу и запустил нас обоих.

Я сидел в зале и внутренне подрагивал от гордости, думая, кому я про это первому расскажу: «Ходил на концерт Чижа тут… Сам меня провёл на концерт… Да нет, не очень знакомы… Но земляки ж!»

В зале был Полковник – рок-бард Алексей Хрынов. В какой-то момент Чиж вызвал его на сцену. Тот спел две песни. Кажется, «Горькие люди горького города» и точно «Здравствуй, друг, прощай, трезвый день».

Полковник еле умел играть на гитаре. В четырнадцать лет я играл лучше.

Чиж чуть позже придумал шутку: «Полковник сходил на концерт Ал Ди Меолы и забросил гитару». Ал Ди Меола – это такой великий гитарист. Смысл шутки в том, что до концерта Ал Ди Меолы Полковник думал, что он тоже играет на гитаре, не подозревая, что бывает как-то иначе. Ну, вы поняли.

Однако песни время от времени у Полковника получались, и очень крутые; мы потом даже в Чечне их пели.

После концерта Чиж и Полковник пошли пьянствовать; нас не позвали. Сели на трамвай и поехали: всё тогда было просто.

Трамвай в итоге развёз Чижа и Полковника очень далеко.

Полковник потом умер; бывает.

Помню концерты группы «Новые ворота». Пел и сочинял музыку у них Александр Яковлев: неземной красоты парень, наполовину цыган. Песни его казались сколками волшебства: «Ольга», «Колокольное шоу», «Когда мы вдвоём»…

Стихи для «Новых ворот» писал Нос – Илья Куртилин: огромный, носатый человек, с большими зубами, с редкими прилизанными волосами, с уникальным чувством юмора, панк по жизни. Он ничем не походил на поэта.

На поэта походил Яковлев – даром, что был рукопашник и ездил на соревнования драться.

Мне было пятнадцать, я сидел в зале. Саше Яковлеву было двадцать или чуть больше. Отвыступав, он вдруг появился в зале, уселся рядом, и как ни в чём не бывало заговорил со мной – хотя мы не были знакомы.

Мне казалось, что это полубог оказался рядом – лёгкий, очаровательный, полный сил. Я замер и едва отвечал.

Он рассказал, что песню про «Ольгу» сочинил в трамвае: перестук колёс дал ей ритм. Яковлев тут же, на коленях, отбил ритм и напел песню. Получилось очень красиво. Костяшки его кулаков были сбиты до белизны.

Потом мы подружились; но дружба и собутыльничество не стёрли во мне памяти о том удивительном чувстве, о том восторге.

Когда я вырос, после долгих лет жизни, проведённых в казармах и вне музыки, меня угораздило пойти в журналистику. И тут, уже в нулевые, откуда-то объявился Нос – буквально из прошлой жизни – я ведь не видел его лет десять. Он спрыгнул с трамвая и подбежал ко мне.

В сущности, он был всё такой же, только начинал спиваться. Я взял его на работу в газету, которую возглавлял.

Потом он тоже умер; бывает.

Трамвай на Свердле иногда подрабатывал катафалком.

А Саша Яковлев с тех пор даже не изменился. Разве что поседел. Но песни поёт всё те же.

Помню концерты группы «Хроноп».

Главный «хроноп» – Вадим Демидов – был такой луноликий, отстранённый. Я даже думал, что он высокомерный сноб.

Но мы всё равно тогда считали, что «Хроноп» – это такая же группа, как «АукцЫон», «Алиса» и «Наутилус», ничем не хуже, просто чуть менее известная.

Но скоро будет такая же известная – у Чижа ведь получилось.

Много позже мы познакомились с Демидовым и стали дружить. Я вскоре понял, что он очень ранимый и волнующийся человек.

На сноба он походил исключительно от волнения.

Демидов с тех пор совсем не изменился.

Зимой носит смешные детские шапки и варежки. Мне кажется, что варежки у него на резинках, вдетых в рукава.

Разве что он понял, что точно не станет звездой. Где-то в мироздании заела какая-то шестерёнка, и трамвай, который должен был его подвезти на Олимп, не открыл двери, а проехал эту остановку.

Зато, стартовав на Свердле, трамвай подсадил братьев Кристовских из группы «Uma2rman».

С братом Сергеем Кристовским в прошлой жизни мы тоже приятельствовали.

Он, как вы уже догадались, нынче совсем не изменился.

Сергей почти всегда появлялся в компании своей крупной красивой жены. У неё были большие губы, и вся она была такая плотоядная. Кажется, Сергей ее подбешивал своей невозмутимостью.

Теперь у него другая жена.

Момента появления Володи я не заметил. Володи тогда ещё не было поблизости. Володя, наверное, был маленький.

Братьев вдвоём я увидел уже в телевизоре, где бесконечно крутили песню про «Прасковью». Кажется, там тоже ездит трамвай, в клипе. Либо прямо в кадре, либо неподалёку.

А ещё был – Дмитрий Некрасов. Он рос в Дзержинске вместе с Чижом, и они вдвоём сочиняли песни в местном лесу.

Я даже знаю, где был этот лес. Сейчас его вырубили и там стоит заправка.

Несколько из сочинённых ими вместе песен Чиж поёт до сих пор. К примеру, «Я на лесоповале сорок пил затупил…».

Или песня «Расстели мне поле» – одна из лучших в репертуаре Чижа и безусловный шедевр. Это некрасовская песня.

Всего их шесть или семь – совместных или чисто некрасовских песен на альбомах Чижа.

Можно было б на заправке повесить табличку: «На этом месте Чиграков и Некрасов сочинили несколько великих рок-н-рольных песен». Была бы не простая заправка, а особенная.

Некрасов потом собрал группу под названием «ДНК», и они играли лучше всех на свете.

Когда Некрасов пел, воздух будто трескался, и повсюду летали маленькие молнии.

Он был натуральной звездой на сцене и полным раздолбаем по жизни.

Однажды они пели в маленьком нижегородском баре, как раз на трамвайной остановке, и вдруг в бар зашёл, заехавший зачем-то в Нижний Новгород, Чиж.

Он увидел старых товарищей – и, конечно, тут же оказался на сцене.

О, какой концерт они отыграли! Бармен едва не погиб от счастья.

Это ведь не американское кино – это наша жизнь: она была.

Мне казалось, что трамвай на Свердле не просто должен остановиться ради Некрасова, а, как в той песне Гребенщикова, съехать с рельс, и пойти напрямую к точке встречи.

Долгое время я жил в уверенности, что после питерской и свердловской рок-н-рольной волны – следующая будет наша, горьковская, нижегородская.

Что мы накроем всю Россию.

Возможно, в какой-то другой реальности так и случилось.

Хотел бы я разок взглянуть на этот трамвайчик: едет там живой Полковник, Саша Яковлев, Дима Некрасов, Вадим Демидов, и ещё несколько славных ребят, – а на остановке, под дождём стоят: Юрий Юлианыч Шевчук, мокрая борода, глаза тоскливые, Васильев в своём вечном сплине, весь «АукцЫон», толпой в сорок музыкантов, «Чай-Ф» опять же – Шахрин с удивлёнными, навыкате, глазами.

И все машут руками: а мы? а нас?!

А эти, в трамвае, смеются и никого не замечают. Им вечером петь на полумиллионном стадионе.

Оглянуться и не расплакаться

Люди иногда оглядываются назад и вдруг ужасаются. Не просто удивляются, а именно что ужасаются.

Моё поколение отправилось в люди четверть века назад: страшно молвить. Почти как в книге про трёх мушкетёров. В 1991 году я окончил школу.

Выходя на центральные улицы главных российских городов, я наблюдал.

Люди возбуждёнными колоннами маршировали взад-вперёд.

Тогда были в моде молодые демократы, глашатаи перестройки, сторонники – о чём тогда говорили на каждом углу? – «бригадного подряда», «гласности», «открытых границ», «невидимой руки рынка», «покаяния».

Втайне предполагаю, что две трети тех, кто тогда ходил по Москве и по всем остальным городам России, выкрикивая демократические лозунги и агитируя за Бориса свет Николаевича, – ныне не стремятся об этом рассказывать внукам. Самые честные – горько стыдятся; большинство делает вид, что этого не было, потому что быть не могло.

Но ладно ещё – политика. Здесь, как говорит один мой бывший добрый товарищ, «можно спорить». Я и другие вещи помню.

Когда вижу сегодня огромные очереди желающих припасть к святым мощам или поклониться иконе Богоматери, я гоню от себя мысль о том, что добрая половина этих людей в своё время заряжала воду в трёхлитровых банках под руководством экстрасенса Чумака и лечила почки, печень и поджелудочную, слушая проповеди экстрасенса Кашпировского.

Половина страны сидела у экранов, расставив вокруг себя банки, плошки и бутылки.

Гуляя, скажем, в августе 91-го по Арбату, даже я, шестнадцатилетний подросток, удивлялся: как, каким образом моя вполне себе просвещённая страна дошла до такой степени… чего? Чего же?

Да всего чего угодно: разнузданности, лихости, глупости, подлости, открытости, искренности. У меня просили подпись за восстановление монархии, мимо проходили люди, напевавшие «Харе Кришна!», навстречу им шли язычники с витиеватыми солнцеворотами, между них сновали люди со значками «Хочешь похудеть – спроси меня как», здесь же играли в напёрстки, чуть дальше проповедовали свою веру адвентисты, сайентологи, баптисты, телепаты, кастраты, неряшливо одетые люди спасали Россию от сионистского заговора, интеллигентно одетые люди в очках спасали Россию от всероссийского погрома, дата которого им была известна с точностью до минуты – причём погром курировали генералы КГБ, также известные поимённо, студенты звали страну к топору – хотя сами явно никогда никаких топоров в руках не держали, иные находили избавление от всех проблем в обливании себя ледяной водой, что демонстрировали здесь же, оставляя после себя сырость, третьи, осуществляя круговорот жидкости в организме, пили такое, о чём в приличном месте говорить не принято, и других пытались угощать, четвёртые же пили всё подряд – и казались самыми здоровыми на этом празднике жизни.

Но если бы только столица сошла с ума, попав в перекрестье десятков модных трендов!

Можно было не ездить так далеко. Достаточно было зайти в любой – городской или сельский – клуб, где молодые люди, мои ровесники, проводили свой незатейливый досуг. Нормальные пацаны вшивали в трико красные полосы – и так ходили, целыми городами, с лампасами: новейшие индустриальные казаки? Просто остолопы? Кто они были? А эту раскраску девичьих лиц вы помните? Помните их удивительные причёски? То, в какой цвет красили волосы старшеклассницы? Самые дикие джунгли, самые хитрые животные джунглей не смогли бы отразить те великолепные цвета. Если б старому мудрому хамелеону предложили спрятаться в причёске старшеклассницы нашей страны эпохи перемен – он сошёл бы с ума! – он перепробовал бы все свои возможности, включил бы режим «осеннее дерево», «ярко-жёлтая листва», «спина бегемота», «грязи вселенские», «труха», «застывшая лава», «ночной пожар», «соломенная крыша», «я банан, просто банан», «вернулось всемирное похолодание, выпал первый, не самый удачный снег за двести тысяч лет», «хорошо, хорошо, теперь я змея, я сохраняю покой» – и на очередной попытке разорвался бы к чертям. Чем они поливали свои гривы? Как они их завивали? Где они находили помады и тушь, чтоб довести себя до такого состояния?

Демоны! Они были как заблудшие демоны.

Ещё я помню девушек в ботфортах – этих гренадёрских сапогах, символизировавших тогда смелость и просвещённость; помню, как певица Валерия в них выступала, пела народную песню; в университете иные мои сокурсницы тоже ходили в этих сапогах, по крайней мере до тех пор, пока в такие же сапоги дружно не переоделись девы лёгкого поведения, ищущие удачи вдоль освещённых трасс. Теперь, предположу, такие сапоги даже в публичных домах стесняются надевать: разве что в какой-нибудь совсем бесподобной ролевой игре вроде «Мадам гренадёрша и её дрессированный провинившийся солдатик».

А слушали – что мы слушали, какую, с позволения сказать, музыку?! (Верней, не мы – а они; я не слушал и наговаривать на себя не обязан.) Начали с группы «Мираж», что уже было дичью; следом перешли к «Ласковому маю», будто полвека нас не воспитывали на песнях Утёсова, Вертинского, Бернеса, Георгия Виноградова, Отса, Кристалинской и Магомаева – а держали нас всё это время в самом несчастном детдоме, на пшённой каше без сахара, а все нас обижали: няньки, воспитатели, истопник Фёдор.

Поэтому: бел-лые розы, бел-лые розы, беззащитны шшшипы! Ы! Ы!

Ладно бы ещё одни малолетки западали на Шатунова – нет, его слушала милиция, сельские администрации, учителя средних и высших учебных заведений, на концерты «Ласкового мая» приходили почётные пенсионеры. Где нашли этих пенсионеров, где их держали все предыдущие восемьдесят лет? В лесу? В зоопарке? Они смогли бы победить в самой страшной мировой войне под такие песни? Отчего они себя не спросили об этом?

Впрочем, следом пришло такое, что и Шатунов стал казаться вполне себе милым и приличным парнем. Явились какие-то гнусавые малоумки, то с огромным количеством зубов, то вовсе без оных, представители третьего пола, радужные птицы с перьями в области поясницы, силиконовые губы, гуляющие сами по себе, в отсутствие головы, другие части тела, казалось бы, не приспособленные для пения, дуэты разных частей тела, квартеты представителей третьего пола и пола, ещё не изведанного никем, кроме представителей третьего пола. О, пора открытий! Пора свободы.

В моём классе, знал я в том самом 91-м году, не пробовал наркотики ещё ни один ученик. Но тремя классами младше, к 95-му году сложно было найти того, кто не пробовал хотя бы раз. От барбитуры до метадона – во всём разбирались даже ученики начальной школы. Это была всем модам мода.

Учителя, которые учили многих из нас, – они, видимо, тоже что-то скрывали от мира долгие годы. В городке, где я родился, в конце девяностых единственная школа неизменно закрывалась с 12 до 14 часов: учителя не могли пропустить очередную серию какого-то сериала, то ли про богатых, которые тоже плачут, то ли про рабыню Изауру, – и вместе с учениками, торопясь и толкаясь, бежали следить за судьбой метиски, или мулатки, или полностью, непоправимо, чернокожей героини. А потом возвращались – и преподавали детям историю, русский язык, Достоевского, основы государства, права, здравого смысла. Неужели это было с нами?

Сегодня, как нам кажется, накал страстей уже не тот. Кончилась краска, которой несчастные девушки красили свои гривы. По Арбату ходят взад-назад вполне приличные люди. Учителя если имеют наклонности к просмотру латиноамериканского «мыла», то скрывают их. Молодые люди уже не стремятся перепробовать все «колёса» на свете: многие в курсе, что так можно уехать слишком далеко. Фрики занимают положенное им место и возбуждают только свой тихий круг, а не многомиллионные аудитории телеканалов.

И всё-таки. Прежде чем увлечься чем-нибудь, ну, не важно чем: пирсингом, дайвингом, шопингом, лизингом, петтингом, ауткоммингом, дауншифтингом, – на секунду остановитесь и спросите себя: «Со мной всё в порядке? Не чересчур ли я модный?»

Сосчитайте до ста. Или хотя бы до десяти. Всё в порядке? Вперёд.

Не трогай море – моменто море

Земля священна не в метафорическом смысле. Она просто священна, и всё. Это данность. Здесь нет никакой мистики, никакой поэзии. Если случится война – она может быть лишь за общее. Общее у нас одно: земля, память, язык. Три слова через запятую, но они нерасторжимы. Память и язык тоже живут на земле.

Дающая жизнь всему живому, подарившая жизнь твоему роду, спрятавшая всех тех, кто был здесь до тебя, – земля. Отправляясь на бой, в дальний край, или в путешествие без надежды на возвращение, люди брали с собой горстку родной земли.

Всякий, кто смеётся над этим, – выказывает, что он просто глуп.

Когда люди всерьёз решают, что им принадлежат леса, реки, озёра и горы, это лишь забавляет.

По сути, выкуп в личное пользование национальных богатств – ровно то же самое развлечение, что и покупка участков на Луне. Нет, даже на Солнце.

Такой маленький человек, живёт такую маленькую жизнь, – но уселся на кочку, сидит, держится за неё двумя руками, приказывает считать себя главнее этой кочки.

Или забрался в лужу – и отдал распоряжения почитать себя за местного водяного.

Кто-то остроумно подметил, что владение общенародными богатствами, водами и лесами – такая же нелепость, как владение крепостными.

Думаю, что даже бо́льшая.

Иные люди даже желают, чтоб их отдали в рабство. С удовольствием подпишут все бумаги и осмысленно переведут себя на общее содержание с домашним скотом.

Но кто спросил мнение у дерева? У озера? У моря? У самой большой горы? У самой глубокой впадины? Вы что, сами её вырыли? Сами насыпали?

Или у вас просто оказалось много денег, и вы имеете право их потратить? Ну так постройте себе на отдельном участке гору из денег. Или нору.

…Я вырос в одной чернозёмной области, в маленькой деревне.

Рядом с деревней были пруды, рыбное хозяйство; мы всё детство ходили туда купаться.

Потом детство, вместе с коммунистической властью, закончилось, и я ушёл во взрослую жизнь.

Вернулся спустя несколько лет, собрались с моими двоюродными братьями, посидели, поговорили; поехали, говорю братьям, на пруд. Там, отвечают мне братья, теперь есть свой хозяин, а у него охрана; но ничего, договоримся.

– Какая ещё охрана? – спросил я.

Братья посмеялись; мы сели на «козелок» и примчали на пруды.

Знаете, мне даже понравилось, что там никого не было: тишина, кувшинки качаются, водомерки бегают туда-сюда.

Минут через десять к нам подошёл невысокий, но крепкий охранник, в форме, и с ним ещё какой-то тип, то ли стажёр, то ли у местного начальства мальчик на побегушках.

Охранник нас осмотрел, оценил свои шансы скромно (вернее сказать, разумно) и сказал:

– Вы только мусор приберите за собой.

Мы так и сделали.

В общем, братья рассказали, что бывший глава местной деревенской администрации вовремя подсуетился, и теперь имеет… что он, кстати, имеет? Все пруды? Или всю деревню?

А он ведь хороший мужик был. В семидесятые у него была единственная машина в деревне, и он на ней начавших рожать баб возил в районный роддом. Мчался и смешно шутил. Мог и роды принять, если что.

Теперь у него автопарк и водный парк. Поднялся! Зоопарк, наверное, тоже есть.

Но с тех пор, когда я слышу, что в советское время «тоже было неравенство», я молчу и ничего уже не говорю. Что скажешь; можно только табуреткой бросить куда-нибудь.

Когда через год мы с братьями снова собрались, и я предложил снова съездить на пруд, братья сказали: вряд ли, теперь уже точно не получится.

Я им не поверил и сел за руль.

Увы, да, не получилось: пруд был обнесён заборами, блок-постами, бетонными плитами и колючей проволокой. Одним взводом не возьмёшь – в лучшем случае ротой, и то при поддержке с воздуха.

Ладно, я могу в другом месте искупаться; но я так и не понял, отчего деревенские ребята теперь не ходят на пруд? У них же теперь будет совсем другое детство.

А у кого другое детство – у того иная жизнь.

Люди привыкают жить у забора.

И целую жизнь мечтают забор сломать.

Вы скажете: это они от зависти.

А я скажу: а то, что у вас выкуплено общее в частную собственность, – это от наглости.

И на всякую наглость неизбежно заведётся зависть.

И посмотрим ещё, кто в итоге победит.

Беда ведь не только в том, что вы отняли у настоящего времени – в частности, у этих голоногих пацанов. Вы же ещё и на будущее нацелились.

Но будущее всегда сильнее. Оно явится за своим и сделает всё как было.

Придётся вернуться к тому, что: общее важнее частного, а народ больше, чем человек.

Потому что начинается с того, что «человек – мера всех вещей», а заканчивается тем, что этих людей вдруг оказывается ограниченное количество, а мы должны на них любоваться.

И, наконец, самое важное.

Общее – вовсе не означает «ничьё». Общее означает – наше, наших предков и наших внуков.

Когда что-то у вас забирают, помните – что забрали сразу и у твоего прадеда, и у твоего правнука.

Хотя, если вам всё равно, я вообще не с вами разговаривал.

Кач-кач до Москвы

Помню, у меня росли дети, – а у меня долго росли дети, лет двадцать примерно, потому что детей четверо, и они очень долго растут, никак не могут вырасти. И пока мои дети росли, первые лет семь мы с женой никуда не ездили вообще. Дома сидели, детей растили.

В том числе и потому не ездили, что денег элементарно не было. А потом – как-то даже в голову не приходило: дети маленькие, чего их таскать туда-сюда. Накатаемся ещё.

Первый раз мы поехали куда-то в сторону Сочи на восьмой год брака, младшего сына оставив на нянь и взяв с собой старшего, семилетнего.

Дальше, собственно, мы продолжали ту же традицию. Пока детям не исполнится шесть-семь лет – они сидят дома. Никаких перелётов, горячих пляжей, заграниц.

Основной причиной такого подхода была уже не материальная.

Во-первых, мне жалко терзать и мучить детей: ничего они до пяти лет не поймут и не запомнят, только будут ботинки стаптывать, нагоняя неугомонных родителей.

Во-вторых, мне по-человечески неудобно во всех этих поездах и самолётах за своих разнообразных младенцев. Никому мои семейные проблемы не нужны: плач этот, перебежки групп младенцев по салону взад-назад, броски стаканчиками через головы, удары ногами в спину впереди сидящему усталому человеку, только наконец заснувшему.

Жена мою сверхщепетильность разделяет. Она сама такая же, даже хуже.

За двадцать лет мы с женой только однажды нарушили своё правило.

Тогда у меня еще была жива бабушка по отцовской линии – Мария Павловна Вострикова, ей было 90 лет, и я подумал, что это моя обязанность: привезти ей всех правнуков в полном составе. Чтоб они увидели её, и она увидела их.

Младшей нашей дочери был тогда годик. Старшей дочери пять. Младшему сыну семь. Старшему двенадцать.

Мы купили билеты на утренний поезд и поехали.

Я знал, что моя цель – истинная, но даже в тот раз мне было неуютно: моя младшая изводила вагон своими попискиваниями и будто нарочной бессонницей.

Жена тоже места себе не находила.

Молча, даже не сговариваясь, мы с ней решили больше таких экспериментов не повторять.

Не скажу, что я имею личные претензии к тем, кто таскает за собой повсюду детей. Но иногда я всё равно несколько, что ли, озадачен.

Одна моя дальняя знакомая полетела за мужем в Африку на неделю, взяв с собой двухмесячного младенца – при том, что никакой необходимости в этом сопровождении не было: знакомая просто боялась, что муж ей изменит, – а тут она рядом, младенец, – двойная гарантия верности. И вот они таскали двухмесячного ребёнка в Африку и назад, а он орал по дороге, потому что точно знал, что конкретно ему это было не надо.

Я много езжу по стране, и постоянно наблюдаю в самолётах и поездах разнокалиберных младенцев, которые иной раз рыдают от перегрузок и турбулентности целыми ночами на самые разные голоса.

«Куда они все едут? – думаю я. – Что у них за дела такие?»

Сегодня утром я, в утреннем поезде на Москву, снова столкнулся с той же самой ситуацией.

Молодая мама, годовалый ребенок. Сели, поехали. Он минут пятнадцать поспал, потом начал неистово голосить.

Мать, впрочем, тянуть не стала – тут же вышла в тамбур.

Я и забыл про неё.

Потом смотрю – а она от Нижнего до Владимира так и стоит в тамбуре, качает дитя.

Мне, признаться, стало немножко стыдно.

Я ещё помню, каково это – час ребёнка качать на руках.

Вот, думаю, почувствовала, что многие желающие отдохнуть перед сложным днём в Москве из-за её дитяти не выспятся, – и покинула вагон.

А чего покинула-то? Кому не нравится – пусть едут на личном транспорте.

Как моя бабушка говорила, когда я спрашивал, не сложно ли ей в пять утра вставать, чтоб заниматься хозяйством: «Умру и высплюсь».

Та самая бабушка, к которой мы, слава богу, съездили вовремя и успели.

Цивилизация возвращается

Счастье выглядело так: чипсы «Московская картошка», двадцать, к примеру, пачек. Есть и запивать колой.

Была уверенность, что этим наесться нельзя никогда. Год-то был какой-нибудь 1987-й.

Хотя и тогда подростковое моё сознание, не ведавшее таких понятий, как «патриотизм» и «космополитизм», вовсе не готово было безоглядно капитулировать перед «тлетворным Западом».

«Буратино» и «Тархун» я любил больше.

Росли мы в деревне, и я помню, как привозили в сельмаг лимонад.

Это было ещё раньше – в самом начале восьмидесятых, Брежнев только умер (учительница плакала; говорили, что будет война, но я не очень верил).

Нужно было найти две пустые бутылки и ещё, кажется, доплатить какие-то копейки. За такую ерунду тебе выдавали настоящее чудо: полную бутылку лимонада.

Мы с пацанами рыскали вокруг магазина, мне было лет шесть, поэтому за прошедшие с тех пор почти сорок лет я позабыл цену пустой тары, но помню, что какие-то бутылки – из-под водки или шампанского – стоили ещё дороже, а другие, не помню из-под чего, вообще не принимали.

Досадно было, если на горлышке скол, даже самый маленький. Если не принимали – это казалось почти трагедией; впрочем, поправимой. Снова мчались на поиски. Бутылки всё равно находились.

Раньше такого мусора, как нынче, не наблюдалось – всех этих броских пакетов, несгорающих обёрток, разноцветных упаковок и прочего. Мужики пили, закусывая тем, что съедалось без остатка; на месте распития оставалась разве что золотистая обёртка плавленого сырка. И бутылки – их было видно издалека.

И вот ты получаешь своё счастье.

Особенная удача, если лимонад оказывался залит по самую пробочку: это несколько, два или три, дополнительных глоточка.

Случались бутылки, где, наоборот, был существенный недолив… но и это ничего, переживаемо.

Открывали о железную оградку – шла пена, тут же начинали отхлёбывать, обливаясь и смеясь.

А потом цедили понемножку, замирая от счастья.

…или мороженое.

Пломбир, сразу три порции; я ностальгирую по этим бумажным стаканчикам; хотя да, в вафельном было ещё вкуснее.

Однажды мы пришли к лотку, а мороженщицы уже не было. Начали зачем-то ворошить бумажные упаковки, в которых привозили мороженое, и – чудо! – под ворохом упаковок обнаружили целый ящик нераспроданного мороженого. Наверное, мороженщица что-то спутала.

Мороженое, конечно же, растаяло и являло собой месиво… но подтаявшее мороженое – оно же гораздо вкусней.

Мы испытали приступ небывалого восторга.

Если б Дед Мороз однажды оказался реальным, нас бы это не обрадовало так сильно. Мороженое было нежнейшим, свежайшим, сладчайшим, молочным.

В молоке мы все знали толк – наши бабушки держали коров. Мы росли на молоке.

Котлеты опять же мать делала из настоящего мяса.

Я помню, как прибегаешь с речки, и не пара котлеток на сковородке лежит, как сейчас жарят, а штук тридцать – полная сковорода; и ещё в холодильнике, в огромной тарелке, накрытые другой тарелкой, холодные.

Холодные почему-то казались особенно вкусными.

Возьмёшь оттуда пару котлет, они в такой как бы изморози, хлеба отрежешь чёрного, посолишь его, огурец из лукошка немытый, – и снова к тебе счастье приходит.

К чему вся эта история: когда мы переехали в город и в нашем городе открыли «Макдональдс», мне даже в голову не пришло туда пойти. То есть у меня уже водились какие-то деньги, мне было лет, наверное, пятнадцать или восемнадцать, но я даже не зафиксировал, когда «Мак» появился, – до такой степени было всё равно.

Никаких особенных политических взглядов у меня не имелось, но когда я видел, будучи сущим подростком, эти бесконечные очереди в «Мак» и давку в дверях этого нелепого общепита, всегда мысленно пожимал плечами: нет, а зачем им?

Котлеты я ел, лимонад пил. Мороженым лакомился, едва ли не руками его черпая из бумажного ящика. Весь день потом был липкий, всем лицом.

Но то, чем нас решили накормить в этом модном заведении, – оно даже на картинке выглядело как-то странно: как детская раскраска.

Раскрасил бумажный торт и ешь. Раскрасил бумажного поросёнка и ешь. Раскрасил бумажное мороженое и лижешь. А там бумага, сладкая от краски.

Нет, мне и в голову не приходило агитировать кого-то питаться тем и не питаться этим: как хотят.

Я сам раза три или четыре был в «Маке». Ну, оказалось всё ровно так, как я и думал.

Зато я переживал, что вкусы моего детства куда-то исчезли и теперь их не вернуть.

Те лимонады, которые выдавали себя за «Буратино» и «Тархун» в девяностые годы, были куда более подлым обманом, чем весь американский общепит вместе взятый.

Я разуверился в том, что бывают настоящие пельмени. И котлеты, естественно, тоже.

Зато чипсов стало много, очень много, так много, как в детстве даже не мечталось, но наелись ими очень скоро.

И вот недавно зашёл в сельмаг той деревни, где живу теперь, увидел на летней жаре «Буратино»: а дай, думаю, куплю.

Купил – и: ну да, он.

Даже не удивился – я ж его ждал, и он вернулся. Когда ждёшь – всё возвращается.

Купил пломбир – тоже он, ничуть не изменился. Хоть опять коробки перебирай вослед за ушедшей мороженщицей.

Говорят, в Древнем Египте тоже было своё пиво – я бы попробовал, но рецепт потерян.

Думал, что и советские рецепты утерялись: но нет, смогли восстановить.

Я не знаю, где всё это делают, но у меня есть ощущение, что люди, производящие это, меня уважают, живут рядом со мной и сами всё это пьют и едят.

Скажу больше!

В деревню, где я живу, стали один за другим возвращаться городские жители, которые оставили дома своих родителей 25, 15, 10 лет назад.

И что-то вдруг с ними со всеми стало эдакое.

Сосед напротив завёл себе козу. Сосед через дорогу – бычка.

На днях принесли котлет угоститься: попробовал. Вот, думаю, и котлетки пришли к нам, те самые, ничуть не изменились.

С той же страстью, с какой мы, постсоветское поколение, убегали когда-то от огородов – «Да зачем это нужно! Да на рынке всё можно купить!» – люди теперь бегут к себе в родительские избы.

Нет, такие огороды, какие у нас были в детстве, ещё не засаживают, но… приглядываются уже. Задумываются.

Это к нам возвращается утерянная цивилизация.

Понимаете, о чём я?

Когда в городе появляется «Макдональдс», это вовсе не означает, что пришла цивилизация. Это означало, что цивилизация временно оставила нас.

Нет, там, конечно же, круглосуточно, быстро, цветисто, празднично и туалеты чистые.

Я ж ничего против не имею.

На здоровье, как говорится.

Хотя здоровье тут точно ни при чём.

Но цивилизация возвращается, когда ты утром просыпаешься, а вокруг, по деревне, кто-то мычит, блеет, хрюкает. Звякает подойником, ругается благим матом на свою бурёнку, скрипит воротами.

Инстинкт самосохранения должен брать своё.

У кого он есть, конечно. Остальные как хотят.

Почти детектив про Высоцкого, писателя и друга его, старателя

Хорошей компанией мы ехали из Иркутска в Слюдянку. Есть такой городок под Иркутском.

В хорошую погоду с дороги виден Байкал, но стоял туман, и я обошёлся без видов на озеро, тем более, что и так было красиво; к тому же – весело.

– Тут по дороге – деревня, где есть кафе, в котором бывал Высоцкий, – сообщил подвозивший нас на своём красивом внедорожнике сибиряк – высокий, добродушный мужик: спортсмен, бизнесмен, всё при нём.

– Обязательно надо посетить, – обрадовался я.

– Тут у Высоцкого друг жил, – сообщил водитель. – С которым они вместе роман написали.

– «Чёрная свеча»? – спросил я.

– Ага, «Чёрная свеча».

– Леонид Мончинский? – удивился я.

– Да, Мончинский фамилия вроде бы.

– С ума сойти.

«Чёрную свечу» я купил сам – лет в пятнадцать, году в 90-м, на развале, в каком-то провинциальном чернозёмном городке, заодно, кстати, с романом «9 с половиной недель».

Мы куда-то ехали с отцом, на перекладных электричках, и читали эти книжки по очереди. Сошлись на том, что их даже не стоит сравнивать: «Чёрная свеча» – крепкая проза, там есть чему довериться, что же до второй книжки… то нечего про неё и говорить.

Сколько себя помню, в нашем доме звучали песни Высоцкого. Едва начали выходить воспоминания о нём и сборники его сочинений – всё это немедленно нами приобреталось. Хотя, воспитанный на классической поэзии, я довольно быстро для себя решил, что великие песни вовсе не предполагают, что в основе их лежат великие стихи.

И отцу, и матери эта нехитрая истина тоже открылась, что вовсе не убавило нашей любви к Высоцкому. Но я точно не помню, чтоб кто-нибудь перечитывал Владимира Семёновича ради того, чтоб перечесть, и тем более не было случаев, чтоб мы всерьёз обсуждали его прозу.

Высоцкий как личность, как цельность – много значимей самого себя, поделённого на разные составляющие. Я до сих пор зачарован его образом, – но когда начинается через запятую перечисление «Пушкин, Есенин, Мандельштам, Высоцкий…» или «Достоевский, Шаламов, Домбровский, Высоцкий…» – сразу хочется как-то людей угомонить. Не надо! Высоцкому хватает любви и без этих перечислений. Всякому своё место – а его место и без Пушкина с Шаламовым не стыдное.

У Высоцкого, помните, был «Роман о девочках», ещё что-то прозаическое он писал, – но всё это сделано, по совести сказать, второпях; почти юношеские сочинения перед нами.

Однако «Чёрная свеча» стоит в наследии Высоцкого на особицу.

Сама интонация этого романа иная: проза пахнет страданием, спиртом, смертью. Это роман о лагерях – никак не потерявшийся на фоне великой, аналогов не имеющей, русской лагерной прозы.

Мы остановились возле кафе: обычное придорожное заведение, но называется «Каретный» – с понятными ассоциациями.

Внутри – три зала, деревянные столы, лавки, очень милая официантка, Владимир Семёнович немедленно за ней приударил бы, а мы не стали.

На стене, сразу напротив входа, висел портрет Высоцкого – и, собственно, всё.

Я-то ожидал целую экспозицию: Высоцкий, Мончинский, – отлично помню, что у них были совместные фотографии. Не помешало бы пару изданий «Чёрной свечи» найти – её наиздавали тиражом в несколько сотен тысяч, – поставили бы за стекло: красиво ж.

По «Чёрной свече» был снят фильм «Фартовый» – диск рядом разместили бы. Евгений Сидихин снимался в главной роли – и его фотография была бы кстати. И фотография Вадима Туманова, с которого писался главный герой романа. Гитару повесить, текст какой-нибудь подходящей песни распечатать, на стеночку в рамочке прикрепить. Установить музыкальный аппарат: кинул монетку, а оттуда – «Кони привередливые».

Ленивые люди у нас, что и говорить. Кафе, между прочим, располагается на трассе – и людей там, когда мы заглянули, было достаточно: то есть, смысл постараться определённо имелся.

Цены в «Каретном», правда, оказались замечательно низкими, а супы и мясо – ай. До сих пор помню, как мне было хорошо, – хотя где мы только не обедали на своём веку – в конце концов, в Слюдянку я, что твой Высоцкий, прилетел ровно из Парижа.

Под ароматный обед я рассказывал своим иркутским знакомым то, что помнил про Мончинского и Высоцкого, – путаясь в каких-то деталях, а что-то осмысленно приукрашивая, – но место тому способствовало; да и толку говорить о Владимир Семёныче и его товарищах, не добавляя перцу и прочих специй по вкусу.

– С Мончинским Высоцкий познакомился году, кажется, в 1976-м. Он тогда приехал в Иркутск – и они сразу с Мончинским подрались. Мончинский его узнал, говорит: «Высоцкий? Спой!» Тот долго думать не стал – и в ответ сразу засадил в челюсть. Высоцкий был взрывной и резкий. Но Мончинский, между прочим, тоже оказался не простак – в своё время сдал на кандидата в мастера спорта по боксу. Так что отличная физическая форма Владимира Семёныча в тот раз не спасла. Случился трудный поединок, закончившийся ничьей.

Так они и подружились.

Леонид Васильевич Мончинский работал тогда старателем. Ходили слухи, что он отсидел три года за то, что ещё в армейскую бытность избил офицера – но это, кажется, было неправдой: отслужил положенное, дембельнулся, стал столичным журналистом – причём известным, публиковался в самых крупных изданиях… потом вдруг бросил и работу, и Москву – и улетел в Сибирь, за золотом.

Трудился Мончинский в команде легендарного Вадима Туманова. Команда подобралась из бывших сталинских зэков. Поработав с ними, Мончинский, видимо, набрал столько материала, что точно хватало на хорошую книгу. Тем более, что ему тогда как раз сорок лет исполнилось: журналистам после сорока часто хочется поувесистей о себе заявить.

И тут – на́ тебе, нежданная дружба с Высоцким.

Высоцкий наслушался историй Мончинского, и однажды говорит:

– Давай сценарий напишем об этих судьбах? В США снимем кино, я главную роль сыграю.

Мончинский в ответ:

– А давай лучше книгу напишем? Роман?

Резон Мончинского понятен: во-первых, в России традиционно не понимают, зачем тратить время на сценарий, когда можно сделать настоящий роман, а, во-вторых, не так давно эти самые американцы, не спросившись, перепечатали у себя одну статью Мончинского, и даже дали ему какую-то американскую премию, в связи с чем бдительные советские власти немедленно объявили Мончинского невыездным.

Связываться с американцами Мончинскому больше не хотелось.

Начали писать. Высоцкий тогда находился на самой вершине славы, поэтому работать над текстом ему было некогда. Однажды, или, может, пару раз посидели совместно дней по пять – семь: Высоцкий сам наезжал к Мончинскому.

В целом же – всё больше по телефону обсуждали.

Когда глава-другая складывалась, Мончинский отправлялся к Высоцкому в Москву с рукописью. Читали вслух, спорили. Высоцкий правил прямо по тексту. По крайней мере, Мончинский так рассказывал – рукописи-то никто не видел.

В среде специалистов по Высоцкому иные сомневаются, что Владимир Семёнович всерьёз причастен к «Чёрной свече».

На этот счёт у меня тоже есть несколько соображений.

«Чёрная свеча» состоит из двух частей, но авторство Мончинский/Высоцкий значится только над первой частью. Вторая, написанная после смерти Высоцкого, принадлежит только Леониду Васильевичу.

Однако, если читать обе части подряд, не в обиду Мончинскому будь сказано, выясняется, что первая часть – лучше, заваристей: видно, что там работал настоящий мастер слова, и, если прислушаться: высоцкое дыхание, его словесная манера – угадывается.

Вторая часть – чуть легковесней: её явно сочинял человек не с поэтической, а с журналистской школой.

Наконец, в архиве Высоцкого есть план первой части романа, самим Высоцким написанный – и соответствующий книжному содержанию.

Так что никаких причин не доверять Мончинскому нет: он ложной славы не искал, о дружбе с Высоцким говорил редко, а после его смерти вёл себя достойно и скромно.

Нечего тут особенно обсуждать.

Мы уже расплатились, когда наш водитель, переговорив с кем-то, вернулся с неожиданной вестью: оказывается, в той деревне, где мы сейчас находимся, Высоцкий не только останавливался остограммиться в кафе. Он здесь… жил! Потому что именно тут находился загородный дом Мончинского! (Наряду с квартирой в Иркутске, с балкона который Высоцкий однажды дал импровизированный концерт.)

Я возрадовался ещё больше, и, естественно, захотел найти этот дом немедленно.

Спросили у одних селян, где тут бывал Высоцкий, спросили у других – они говорят: вон там где-то, в той стороне, но точно – не указали.

Поехали в указанную сторону – ни людей, ни заметных строений. Грязища и заросли будылья.

Покружили без толку минут пятнадцать. Время поджимало, пора было уезжать. Начали уже разворачиваться – и вдруг вижу мужика, идущего вдоль дороги.

– Притормози, – попросил я водителя; и, опустив стекло, крикнул: – Извините, не подскажете, где здесь Высоцкий дневал-ночевал?

Мужик подошёл поближе и с улыбкой ответил:

– А у меня, в моём доме.

Тут мы все и повыпали из машины.

Мужик назвался Серёгой и несказанно нам обрадовался.

Выяснилось, что Сергей купил дом Мончинского десять лет назад. Сам Мончинский к тому времени уже вернулся в Москву. Но дом и двор не перестраивали, всё осталось прежним: беседка, в которой пел Высоцкий, комната, в которой он спал.

Баню, правда, где Высоцкий парился, – не там ли песня про баньку по-белому придумалась? – пришлось перестроить. Однако новая банька стояла на том же самом месте и даже на прежнем фундаменте.

Хозяин звал нас в дом – но мы, исключительно по причине нехватки времени, – отказались. Тогда он сам на минутку забежал в дом и вернулся с застеклённым коллажем из фотографий Высоцкого и Мончинского. Коллаж висел у него на стене, но он решил его подарить мне на память.

– За десять лет, – говорит, – вы вторые, кто ко мне заехал. Никто не интересуется.

Есть чему подивиться.

– Я тут, – делился Серёга, – чердак разбирал и нашёл там рукопись «Чёрной свечи».

– Где она? – спросил я, чуть не задохнувшись.

Выяснилось: один местный, знатный поэт побывал тут до нас и забрал рукопись себе.

Надеюсь, не пропала рукопись.

Серёга оказался ещё и отменным мебельщиком: показал столы, стулья и лавки, которые делает из коряг – обрабатывает их, покрывает лаком, получается – красота.

На прощанье мы с ним обнялись.

По дороге я размышлял: надо же, и Мончинский, и Высоцкий – не последние люди на Руси – неужели ж местной администрации нет никакого интереса к этому обстоятельству?

Кто-то ж возглавляет эту деревню, этот район, эту область – какие-то занятые люди. Наверняка, песни Высоцкого слушают в машине.

Неужели ж им не хочется, чтоб в их деревне было что-то, что отличает её от всех других деревень в Иркутской области, а также во всех остальных областях страны?

Больше ведь у нас нет ни одного дома в России, где Высоцкий сочинял бы роман.

Можно ж облагородить эту заброшенную улочку, знак поставить, красивую доску приладить, в кафе выставку на постоянной основе организовать. Это же элементарное уважение – даже не к Леониду Васильевичу и Владимиру Семёнычу, а к себе.

А?

Успеть всюду, или Живу на всём готовом

Спросили – отвечу.

Вопрос был простой: как ты всё успеваешь?

Только не стоит думать, что я тут кого-то собрался учить жизни.

Все правила, которые прозвучат ниже, – вовсе не универсальны. Это мои правила, личные, им никто не обязан следовать. Люди вправе считать их сущей ерундой. Но вдруг кому-то пригодится?

Я не использую слова́ «некогда». По сути, это лукавое слово.

Нужно говорить иначе: «Мне этого не надо».

Если человек говорит, что ему некогда (на ваш выбор) пахать, сеять, учиться, воевать, читать, слушать музыку, рожать детей, воспитывать детей, ходить в церковь, ходить в горы, просто ходить, – он, видимо, шутит. Если б говорил всерьёз, сказал бы: мне этого не надо.

У меня есть свои скромные планы на ближайшее время, они просты.

Написать две книги, записать два альбома и сняться в одном художественном фильме и в одном документальном, – всё это за год. Но это не всё.

Каждый месяц я пишу примерно десять колонок в разные издания. Каждый месяц у меня примерно десять выступлений (лекций, концертов, пресс-конференций). Каждый месяц я снимаю восемь авторских программ на ТВ.

Я руковожу несколькими СМИ, поэтому имею некоторое количество технических обязательств (планёрки, или управление идеологией СМИ в режиме переписки).

Четыре месяца в году (последние десять лет, за исключением трёх донецких лет) я провожу со своими четырьмя детьми, не разлучаясь ни на день. В эти четыре месяца я не снимаю программ, не провожу конференций и планёрок, не езжу на гастроли.

Остальное время я усиленно делаю всё вышеперечисленное, зарабатывая на то, чтоб провести четыре месяца с детьми. И чтоб в это время никто меня не трогал.

Обобщая вышесказанное, можно сказать, что, к примеру, в прошлом году я работал примерно на пяти работах.

В силу всего перечисленного, у меня есть некоторые привычки.

Для начала: я нахожу несколько нелепым ночной образ жизни.

Ночной образ жизни – это самообман.

Ночью время кажется медленным, удобным, мягким. Все вокруг спят, и у тебя возникает ложное ощущение, что сейчас ты всех обгонишь. На самом деле ты – отстаёшь. Как правило, ночью люди что-то подолгу рассматривают, листают, вертят в руках; или, к примеру, пьют чай, неспешно его заваривая и подолгу глядя на чайник, а потом в чашку на чаинки. Жизнь кажется огромной и поджидающей у порога.

А она уже умчалась на скором поезде, как минимум, к соседней станции.

Наверное, есть в мире реальные «совы», но их один процент: остальные легко превращаются в «жаворонков» в случае, если попадают в армию или становятся молодыми (и ответственными) родителями.

Жить надо днём, в его чётко и жёстко отмеренные сроки.

Я ложусь до полуночи, и встаю не позже восьми утра. Если я ложусь спать в час ночи, я всё равно встану в восемь утра.

По утрам я не завтракаю. В том числе и потому, что по утрам отлично работается: зачем тратить время.

Я не пью с утра алкоголь. Если пил с вечера и в ночь – я поднимаюсь и иду с любого похмелья туда, куда нужно идти, – даже если я спал два часа (такое, увы, случается в силу обстоятельств непреодолимой силы). Я ни разу в жизни не отменил ни одной встречи по причине личного недомогания. Нет такой причины.

За обеденным столом я провожу не больше двадцати минут. Чего там сидеть? Съел – ушёл.

Ем то, что быстрее всего готовится.

У меня дома уже двадцать лет не работает телевидение. Я уже двадцать лет не смотрел ни одной телевизионной программы целиком. Иногда что-то важное пролистываю в интернете.

Я снимал программы «Уроки русского», «Соль» и «Чай с Захаром» – и не видел из них ни одной. Это долго, мне жалко времени.

Я иногда смотрю кино, но не смотрю сериалы.

Телефон у меня модификации «кирпич» – там нет интернета, нет фотоаппарата, поэтому я ничего не фотографирую и не слежу за лентой друзей и сводкой новостей. Недавно в телефоне отключился входящий звонок – мне это понравилось: теперь я и трубку не беру, если не вижу, как загорелся экран. Близкие знают эту мою привычку – и не звонят, а пишут смс.

Смс-общение серьёзно сокращает время. Говорить по телефону – это грубая трата жизни. Все дела лучше решать письменно. Меньше опасность, что тебя неверно поймут, зато результат взвешенней и надёжней.

Вечерний (и тем более дневной!) телефонный разговор по типу: «Брат, давай поговорим за жизнь!» – кажется мне кошмаром. Если б меня кто-то принуждал это делать, я бы выключил в доме электричество и жил во тьме.

Когда мне мама говорит: «Сынок, расскажи мне, что у тебя на душе», – я испытываю столь же сложные чувства. Я не умею говорить о душе, у меня там ничего нет: только труд и некоторое количество целей, до которых нужно добраться.

В деревне, где я живу, нет интернета.

В городе он есть, но я стараюсь использовать его, чтоб отчитаться о работе, а не чтоб заявить: я есть. Потому что я есть.

Когда работаю – я думаю только о работе.

Я не хожу на круглые столы, презентации и пати. Иду, только если заплатят, чтоб я пришёл, а после отвезут домой.

Не испытываю никакого интересу к обществу известных людей и к «полезным знакомствам». Все знакомства рано или поздно завяжутся сами по себе, если ты этого достоин.

Не вспоминаю о прошлом и мало думаю о будущем.

Очень важно раз и навсегда понять, что в мире есть миллиард людей, которым хуже, чем тебе.

Раз и навсегда запомнить, что в мире погибли миллионы людей в чудовищных, неописуемых, нечеловеческих муках – которые никогда не сравнятся с твоей, хм, бедой.

Что ещё?

Не нужно обманывать самого себя: тогда ты не будешь ставить себе ложных целей. Но жизненная планка должна быть на десять сантиметров выше того, чем ты можешь прыгнуть.

Не надо выходить из себя. Прощать быстро. Немедленно наказывать того, кто прощения не заслуживает. Если не можешь наказать – выбрасывать это из жизни.

Надо уметь жить улыбчиво.

Не суетиться.

Помнить: чем реже ты продаёшь то, что ты есть, – тем дороже ты стоишь. Не продаёшь совсем – начнут платить за то, что ты не продаёшься.

Надо быть сильнее любой своей слабости.

Я курю двадцать лет (а иногда курю ужасно много), но я могу в любой день встать – и не вспомнить неделю, или месяц, или год про никотин. Нет и нет.

Я ничего не коллекционирую и ничем не дорожу. О любой материальной трате я переживаю пять минут. Однажды у меня украли машину, я уже к вечеру расхотел думать об этом.

Теперь у меня другая машина, и я о ней тоже не думаю. Если сосед оставит на моей машине царапину – я не пойду к соседу разбираться, мне это скучно.

Я быстро или очень быстро езжу, когда я за рулём. И потом плачу за свою скорость, но это окупается. Когда мне говорят: куда ты гонишь, больше получаса не сэкономишь, – я не понимаю, о чём речь. За полчаса я могу: поговорить с детьми, или прочесть тридцать страниц текста, или заработать энную сумму на мелкие, или даже не очень мелкие расходы.

Я не читаю про себя злую критику, не интересуюсь сплетнями про себя, какие-то слухи про себя случайно узнаю́ через год, когда они уже не имеют никакого значения.

Врагов и недоброжелателей забываю. Иной раз могу обнять злопыхателя при встрече: он стоит, удивлённый, думает, что я простил, или, что ещё смешнее, ищу его дружбы, – а я просто не помню. Был вроде какой-то дурак, но кто знает, куда он делся.

Был, сплыл.

Я не могу обижаться на жену. Проще признать свою вину. Тем более, что я действительно виноват.

На детей вообще не могу злиться, даже если времени полно.

Да, чуть не забыл самое главное: дети – это дисциплина.

Кто хочет успеть больше – должен плодиться и размножаться.

Человек с одним ребёнком – делает вдвое больше, чем если бы он был бездетен. С двумя детьми – в четыре раза больше. Такой человек живёт в жестком графике, и время его становится резиновым. Оно растягивается. Правда, если ты не в силах его растягивать, оно больно ударит тебя резиновым хвостом по лицу.

Но люди сплошь и рядом даже не пытаются разбираться со своим временем. Они живут, как рыбы зимой. Не успевают – потому что не делают. Живут так, словно рассчитаны на двести лет. Я и сам уверен, что рассчитан на двести, но у меня планов на триста, мне нужно успеть, и я уже успел многое.

Тем более, что успевать – не надо.

По крайней мере лично мне не надо ничего успевать: я просто воспроизвожу себя. Музыку, слова, радость, веру. Это накопленное. Когда ты что-то делаешь – это копится. Когда не делаешь – исчезает последнее. У меня накоплено столько, что мне надо только записывать. Это не работа – я живу на всём готовом.

Думать тоже надо меньше, потому что привычка к вольным размышлениям – на самом деле вредная.

Читать куда полезней.

Когда езжу в поездах (а я всё время в поездах), вижу, как люди сидят, смотрят в окно, смотрят в окно, смотрят в окно. Потом спят. Потом смотрят в окно, смотрят в окно, смотрят в окно.

Потом говорят: читать некогда, знать некогда, и обо всём вот этом я вообще не знаю и знать не хочу – полно других забот.

Читать некогда, а что есть когда? Думать про свои обиды, про свои болезни, про муть своей жизни? Поднял муть – осела. Поднял – осела. Чего поднимать-то? Зачем поднимаешь?

Самое сложное и важное – отвлечься от себя. Чего тебе в тебе?

Надо любить чужое – как минимум не меньше, чем своё. Говорить о том, что больше тебя. Интересоваться другими: в них можно рассмотреть действие законов, которые не видишь в себе. Нельзя целую жизнь водить вокруг себя хоровод. Ты не ёлочка.

Думать о себе скучно. Куда интереснее думать о Боге, о Родине, о народе, об истории, о поэзии. О любви, наконец. Но не о том, как не любят тебя, а о том, как любишь ты.

…впрочем, я вспомнил, что люблю я. У меня есть слабость: я люблю шоколад.

Мне кажется, что сладкое помогает запомнить то, что нужно запомнить, и легче воспроизводить накопленное.

Наверное, это заблуждение.

Хотя кто его знает. Возможно, всё описанное – заблуждение, и только любовь к шоколаду – истинное и настоящее.

Баба-яга – лучший друг отца

Это самый забавный возраст – годика три, – когда ребёнок уже понимает игровую составляющую родительских рассказов про чудовищ и Бабу-ягу, но всё равно втайне опасается, что всё это в любую минуту может оказаться истиной.

«В целом Бабы-яги нет, но вдруг иногда есть?»

Живём с дочерью в деревне, вдвоём, анахоретами, во всём нашем затерянном и не отображаемом на картах и навигаторах селении в дюжину домов горит два окна, наше – третье, вокруг лес; мы посреди снега и дикой природы.

Иногда с удивлением смотрю в окно на другой берег Керженца – и в который раз с удивлением осознаю́, что там живут звери. Живут в самом буквальном смысле – своей звериной жизнью.

Они, понимаю я, обитают не в зоопарке и не в детских книжках с картинками, а натурально в лесу, около нас. Их никто не греет, не кормит, не причёсывает. Когда мы гуляем по лесу, они могут присматривать за нами.

Ежедневно они ищут себе пропитание и периодически едят друг друга. У них там идёт непрестанная война.

Вечером они ложатся спать прямо в снег или под снег – им никто не выдаёт одеял и не включает отопление.

Пока они спят – их могут найти и съесть те, кто страдает бессонницей.

Утром им никто не готовит завтрак – встал, протёр глаза и иди ищи чего-нибудь сгрызть или склевать. А если у них ещё и дети? Которых надо покормить и присмотреть, чтоб они сами не стали кормом?

Чем больше я об этом думаю, тем больше чувствую необычайную полноту бытия и радость жизни. Ведь у меня есть одеяло и подушка, у меня есть печь и дрова, у меня есть спички. У меня есть картошка и лук, тушёнка и банка солёных огурцов. Макароны, чай. Я могу себе сделать кипяток. Если пойдёт снег – он упадёт на крышу моего дома, а не на меня.

Представляете?

Если бы человек умел получать удовольствие от всего того, что он имеет при себе, – ему бы в голову не пришло впадать в хандру, рефлексировать и волноваться по поводу того, что у него чего-то нет. Всё у тебя есть, спи давай.

Смотришь из тёплого дома в снегопад и вихрь за окном – и понимаешь, что сказка не снаружи, а вот здесь, у тебя, ты внутри сказки.

Но эти простые вещи надо взрослым детям объяснять. Маленьким детям такие истины ещё ни к чему.

Сидим с дочерью на кухне, кормлю её – и по лицу понимаю, что доедать свои макароны с помидорками и сырком она скоро раздумает: надоело жевать, хочется пойти и покатать куклу в машинке, это интереснее.

Тут, естественно, приходит на помощь Баба-яга.

Очень спокойно, совершенно серьёзным тоном я начинаю излагать дочери свои аргументы.

– Опять приходила Баба-яга и просила дать ей мою дочку. Поиграть с ней, погулять, покатать её…

– В ведре? – заинтересованно и настороженно спрашивает дочь.

– Ну да, в ступе.

Она кивает головой: да, в ступе, поняла.

– Я считаю, – продолжаю я, отправляя вилку, обмотанную макаронами, в готовно открывшийся роток, – что такие прогулки нам не подходят. Я так и сказал Бабе-яге.

Дочь жуёт и, доверяя мне всем своим существом, смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

– Я сказал ей… – продолжаю. – Бабка! Зачем ты нам нужна?! – Здесь я поворачиваю голову в сторону окна, словно эта самая бабка стоит там: с моего места виден двор и крыша сарая напротив, а с места дочери двор не виден, и она с восторгом косится в ту сторону, куда смотрю я, но привстать с места, чтоб проверить наличие бабки, не решается.

– Во-первых, – говорю громко, в расчёте на бабку, – у тебя костяная нога! Это очень неприятно. У моей доченьки ножки розовые, прекрасные, а у тебя – костяная и противная. – В ход идёт очередная вилка макарон, украшенная миниатюрным ломтиком помидорки.

– Во-вторых, бабка, – поворачиваю я голову к окну, – ты собираешься летать на ступе. Ты думаешь, это безопасно? У тебя там нет ремней, чтоб пристегнуться. Ты слепая уже, ничего не видишь. А скорость большая. Моя дочка может простудиться. Что, если с неё слетит шарфик или шапочка? Она же замёрзнет, простынет! А?! – Дочка жует и кивает: да, я же простыну. Простыну, папочка!

– Наконец, в-третьих: а если она выпадет из ступы? Она же может упасть на дерево, например, на ёлку, и ободраться. А если падение случится прямо в снег? Папе придётся идти и искать дочку в снегу, раскапывать! А если она упадёт сверху на медведя, который лёг спать? Он же проснётся, напугается, заревёт, побежит по лесу, сломает по дороге дерево головой. На дереве сидит ворона, она тоже напугается, уронит червяка из клюва. Червяк упадёт вниз и тоже напугается. Сплошной непорядок!

Дочь внимательно следит за всеми лесными происшествиями, то начиная улыбаться, то переставая: всё-таки слишком много событий, которые нужно успеть осмыслить.

– А ты же, старая, не заметишь, что дочка моя выпала. Будешь там кружить и метлой своей размахивать. Кому это нужно? Никому не нужно!

Дочь крутит головой: нет, это нам не нужно.

– А песни какие ты поёшь, Яга? Голос скрипучий, противный. – Здесь я начинаю петь за Бабу-ягу, не забывая про макароны; Баба-яга у меня получается отменно, это не за принцессу петь. – Кто тебя захочет слушать? Никто! Нам такие песни не нужны! Мы любим хорошие песни! Про зайчика! Про медвежонка! Про маму! А ты про что поёшь? «Я Баба-яга, у меня костяная нога! Я летаю в ступе, варю крысу в супе!»

Дочь, скорей дожёвывая, хочет мне напомнить, какие именно она знает песни. Она знает много песен, а по утрам даже сочиняет их сама. Сегодня, например, я слышал из своей комнаты, как она носила куклу с ангельскими крыльями туда-сюда и от её лица высоким старушечьим голоском пела: «Лечу я большими снегами, и нет у меня никаковыва пути!»

По-моему, это гениально: в этом двустишии заключена вся метафизика русской жизни. Слово «никаковыва» подчёркивает великую печаль нашей судьбы.

– Поэтому, бабка, – завершаю я, – лети-ка ты сама куда хочешь, а дочку мы тебе не дадим на прогулку. У моей доченьки есть мама, – дочь кивает, – папа, братик, ещё братик, сестрёнка, дедушка Серёжа, бабушка Таня, собака Шмель, рыжий кот… ей такие друзья, как ты, Костяная Нога, не нужны. Лети к медведю, может, он с тобой покатается. Смотри, чтоб у тебя ступа не развалилась только.

Тарелка уже пустая. Надо было побольше положить.

– Лети, поняла?! – кричу я в окно.

Дочь кивает и смотрит на меня: улетела?

– Улетела, – киваю.

Дочь хватает стул и с грохотом тащит его к окну. Проверять: улетела ли. Действительно, никого нет. Значит, улетела. Значит, папа не обманул.

Про полёт медведя в ступе расскажу в другой раз. На ужин жареная картошка с курицей. Медведь пригодится.

Дочь, наверное, думает, что она живёт в сказке.

Нет, в сказке живу я.

Хорошо там, где меня мало

Хорошо в Индии… в городе, название которого содержит букв пятнадцать, – когда смотрел на билет, подумал, что это опечатка, и по ошибке мне три раза подряд набили один и тот же пункт прибытия. Но потом обнаружил это длинное, как гусеница, название на табло вылета.

Только очень неторопливые люди могут называть так города.

В Индии ласково. Там море, там такие волны кудрявые, и там местные жители – молодые индийцы – вообще не плавают. Они – прямо в джинсах и рубахах – заходят в воду и стоят возле берега, совсем по-детски толкаясь и плеща друг на друга водой. Я спросил: может, они плавать не умеют? А мне говорят: да, многие не умеют. Представляете, жить у моря – и не уметь плавать? Удивительные люди.

Зато они – по крайней мере, на том пляже, где мы были, – не косятся на белых девушек. В лучшем случае, если девушка загорает одна, они могут как бы невзначай рядом с ней оставить тапки или там кепку, хотя кепки они не носят и солнечного удара не боятся, ну, что угодно оставить – чтоб можно было так же невзначай вернуться. Но всё равно не пристают, не заговаривают – очень тактичные, улыбаются. Выдержка их безупречна.

Нравы там до сих пор крайне серьёзные, девушки, мягко говоря, не очень доступны для своих сверстников – и уж тем более они не носят таких легкомысленных одежд, как наши спутницы, – и тем не менее индийцы изо всех сил стараются удержать взгляд и не смотреть, не смотреть, не смотреть, какое там сливочное, молочное, теплокровное, манящее чудо загорает в каком-то немыслимом купальнике, который если взвесить – он грамм на тридцать потянет максимум.

Они очень радушны, эти индийцы, – когда обслуживают в кафе. Они очень приветливы – когда встречаются на улице. Я – наверное, нужно уточнить, – говорю всё-таки о специальных, так сказать, туристических местах – потому что в Центральной Индии публика, конечно, другая и, прямо говоря, на редкость порой приставучая. Но мы в этот раз были не в Центральной Индии, а на самом её юге.

За индийцами очень забавно наблюдать. Они, наверное, тоже над нами смеются, но мы этого не замечаем.

Помню, сидим в кафе, на втором этаже, – кафе над обрывом, много ниже море, – а на дорожке возле кафе двое или трое парней лет двадцати пяти перекидываются мячом. Маленьким таким мячиком. Их настолько забавляла эта бесхитростная игра! Я уже лет тридцать так весело ни во что не играл.

Потом кто-то из них сделал неловкий бросок – и мячик улетел с обрыва.

Двое игравших индийцев подошли к обрыву и долго, до-о-олго смотрели вниз. Вид их был безутешен. Надежда их таяла очень медленно. У меня так трёхлетняя дочь смотрит вниз с мостика, если бросает монетку: ей кажется, что монетка ещё может выплыть, блеснуть серебряным бочком. И эти парни… Они минуты три печалились. Всё ждали: а вдруг мячик прискачет назад.

Впрочем, минут через пятнадцать они нашли новый мячик и продолжили игру с ним. Но вновь кто-то из них сделал неудачный бросок, и мячик, залетев прямо в кафе, угодил моей жене в плечо. Я схватил этот мяч и перегнулся через перила, чтоб кому-нибудь из игравших метко попасть в лоб, но – вы только подумайте! – они, эти взрослые, выше и здоровей меня парни, мгновенно исчезли; то ли убежали, то ли спрятались. Я их ждал минут пять, они так и не появились. Ну, дети!

Вечерами я несколько раз включал телевизор и всякий раз попадал на индийские фильмы. Индийцы там так страшно дерутся. Дыщ, тыдыщ, дыщщщ – лупят друг друга с чудовищной силой и громко рушат аккуратно расставленные кирпичные кладки. Потом встают как ни в чём не бывало, вытирают бисерный пот. На груди – лёгкая царапка. И опять – дыщ, тыдыщ, дыщщщ. Оп, один полетел, оп – трое.

Помню, в советском моём детстве мы с восторгом смотрели индийские фильмы – ради этих сногсшибательных (чудовищных на самом деле) драк. Индийцы казались нам самым сильным и смелым народом в мире. В советском кино таких сцен не было. С послевоенного времени за несколько десятков лет всего-то и появились одни «Пираты XX века».

Только теперь, годы спустя, видя на пляже добрейших индийцев – особенно их мужчин, которые очень часто идут, держась, не поверите, за руки, и беззлобно улыбаясь всему белому свету, – я вдруг понял, что этому народу подсознательно нужны подтверждения своей маскулинности – оттого и кино такое у них. В то время как русскому человеку, только что прошедшему через самую страшную войну в истории человечества, – это было не нужно вовсе, совсем, категорически. Если что-то подобное русскому человеку понадобилось бы – он бы во двор вышел посмотреть, как там пацаны общаются, и всё.

В Индии в этом смысле порой всё куда умиротворённее. Ни днём, ни ночью никто здесь не смотрит на тебя волком, не пытается помериться с тобой силой, не несёт через толпу свои первичные и вторичные половые признаки, как будто он дикий вепрь, который готовится к охоте.

Девушки у них, правда, не столь радуют взгляд, как у нас. Они, конечно, тоже добрые и крайне скромные, но уж слишком непритязательны на вид. Самые красивые женщины у них живут в телевизоре, а по улицам не ходят. Видимо, их выращивают в особых пробирках, чтоб потом эти – лунатические, с миндалевидными, космической глубины глазами, с невозможными, статными формами – создания прямо из лопнувшей пробирки немедленно шли вести программу новостей или что-нибудь подобное. В миру им не место.

С другой стороны, это обстоятельство тоже в целом положительно сказывается на отдыхе: никто не отвлекает тебя от моря, от ветра, от нежданного вечернего, такого южного, такого бурного, такого нечернозёмного грома и вдруг нахлынувшего, тоже слишком торопливого и огромного дождя.

…мои дети купались в бассейне под дождём…

…я сидел на балконе и растворялся в горячем воздухе, с которым даже дождь не мог справиться…

Давно уже разучился путешествовать – мне ничего не хочется, только бы сидеть на балконе, или у воды, или под деревом. Хорошо не там, где нас нет, а там, где тебя самого будто бы и нет.

Тебя нет там, где тебя почти ничего не отвлекает. Тогда ты тихо исчезаешь. Море в этом смысле – почти идеальный вариант. Оно настолько всегда, что его как бы уже и нет. Его настолько много, что это уже не имеет значения. Главное, чтоб море было тёплое, одинаковое, предсказуемое.

В Индии меня почти и не было – только дети вокруг, только смешные беззлобные мужчины, только незаметные женщины, ну, мусор на дорогах – но разве нас мусором удивишь, – а дальше всё такое мелкое: даже собаки мелкие, одинаковые, и ещё это птичье разноголосье утреннее – которое тоже не имеет значения, я всё равно ни одной местной птицы по голосу не узнаю. И меня здесь никто не узнаёт: ни дерево, ни птица, – только полюбившийся нам приветливый официант, всегда радующийся нашему приходу и приносящий ром завёрнутым в газету: сухой закон, нельзя же. Ага, понимающе киваю я, нельзя. Ещё сто, милый. Во славу закона.

Всё равно нам скоро домой – к суровым мужчинам, к заметным или слишком заметным женщинам, к недобрым подросткам, к почти вечной зиме и строптивому ветру. Домой, где все эти сквозняки, все эти мужские недобрые взгляды и женские оценивающие, все мои знакомые птицы и дворовые собаки, все эти дожди и неожиданные снегопады – вновь слепят, соберут меня в то, что я есть и чего мне не избежать. А я ведь почти исчез. Почти уже дотлел на солнце, почти залип в янтаре.

…Вылезайте из своего янтаря, любезный. Встать в строй.

Нормальный танец в смазных сапогах

Это всё анекдотично, карикатурно, но выглядит именно так.

Что нужно, чтоб попасть в приличное либеральное общество?

Нужно совсем не многое.

Брезгливый антипатриотизм. Неприязнь к православной церкви. Презрение по поводу донбасской истории и сирийской авантюры. Скепсис в отношении русской истории как таковой и русского человека со всеми его крепостными привычками. Радение по поводу однополых браков и борьба за право гомосексуалистов на усыновление всех российских сирот сразу или по одному. Непрестанный хамоватый социал-дарвинистский стёб. Тотальная убеждённость в том, что Россия – Европа, а тот, кто тут «не Европа», он вообще не человек.

Всех своих объявлять «совестью» и «честью» страны, золотым интеллектуальным запасом, а всех чужих по настроению называть то «несчастными людьми», то просто «быдло».

Собственно, всё. Можно поперчить или посолить. Или плюнуть в тарелку, по вкусу.

Для разнообразия интеллектуальной позиции: Шолохов не писал «Тихий Дон».

И – готово.

Сразу становишься своим, во всех отношениях приятным человеком.

Все твои прошлые выходки тебе простят, и будут смотреть на тебя ласково, влюблённо.

На примере бывшего журналиста, а теперь коновода Невзорова, с недавних пор замечательно совмещающего в себе Ржевского и Смердякова, это легко понять. То никого он не интересовал, вообще отсутствовал в природе, жил там со своими лошадками, и чёрт бы с ним.

А тут вдруг заговорил, да как красиво: «…черносотенцы в смазных сапожках… кипящий гной патриотов… винегрет из распятых мальчиков…»

Ушки у определённой публики задрожали: а это чей такой приятный голосок? О, да это наш юноша в кожаной курточке!

«А он вроде позавчера заступался за кровавый рижский ОМОН?»

Да мало ли, растёт человек, зови его скорей к нам, смотри, какой он хорошенький вдруг стал.

Я могу ради шутки такую же историю, когда все забудут эту статью, провернуть. Через месяц или через год. И мгновенно сработает. Тут же все приличные люди скажут: ну, наконец-то, а то мы уже подумали, что ты окончательно рехнулся. Ну-ка повтори, что ты сейчас сказал.

«Объевшиеся попы! Святые девчонки из “Пусси райот”! Страна Сталина и Шойгу!» – прокричу я.

Ай, молодца! А ещё?

«Патриотические бредни, донбасские зомби!.. В Крыму тоска, люди поняли, что́ потеряли! Они присоединились к Северной Корее! Стремились на свободу, а пришли в тюрьму!»

Ой, красавец! Умеешь ведь, если захочешь! Всегда в тебя верили!

«Крепостное сознание в русских людях неистребимо! Совок проел души совков!.. А что со мной самим было ещё позавчера? Стыдно вспомнить!»

Да. Да. Ещё. Ещё, пожалуйста.

«Семья может быть какой угодно, из двух мужчин и ребёнка, из трёх мужчин и ребёнка, из сына полка и полка!»

Ох, а так долго ждали твоего прозрения, так долго. И своих отдашь в семью любого состава, если с тобой что-то приключиться?

«И своих отдам! И меня пусть усыновят тоже!»

А что там с Лениным?

«Вон из Мавзолея!»

А с принятием православия, опричниной, кавказскими войнами, сибирскими завоеваниями, советскими стройками?

«История России – история пыток и грабежей! Владимир Святой – маньяк! Курилы – японцам! Сибири – автономию! Вместо Мавзолея – памятник Сахарову! Украинским снайперам – свободу, русским ополченцам – тюремную клетку!»

Ладно-ладно, всё, верим! Молодец!

…Тех либералов, которые просто нормальные либералы, – их от такого салата не тошнит? От того, что либерализм в нынешней России – это копыта и моржовый взгляд условного «невзорова», напудренный носик условного «носика» и «славяне против террора Москвы» в гостях у официального Киева, убившего десять тысяч человек?

В ответ мне скажут, что у патриотов такой же элементарный суповой набор.

Ну да, элементарный. Крымнаш, Сириянаша, янки – враги, олигархов на нары, рабочих на Канары, широкое крестное знамение, обнять берёзку, водка из горла. Шолохов написал «Тихий Дон». Валентин Григорьевич Распутин, царствие небесное, великий писатель, а ваш Владимир Сорокин – порнограф.

И, чуть не забыл, всех своих объявлять «совестью» и «честью» страны, а всех чужих обзывать плохими словами.

Всё понятно и с патриотами, скрывать не станем.

Но, знаете, перечитал оба варианта, и второй набор мне всё равно как-то приличнее кажется.

Потому что с патриотическим набором ещё можно жить здесь, невзирая на, и на, и на, – а с «прогрессивным» надо либо всё тут выкосить на тысячу лет вглубь, либо валить на.

Разница только в этом.

Поэтому я здесь живу, в смазных сапожках, истекаю патриотическим гноем.

То есть, считаю, что почтенное отношение ребёнка к родителям – норма, уважительное отношение гражданина к истории его Родины – норма, патриотическое воспитание – норма, поддержка очередного Майдана в бывшей республике – ну-у-у… обсуждается, но поддержка русского движения в Крыму, на Донбассе или в любой прибалтийской стране – норма, умение мальчиков и тем более мужчин пользоваться оружием – норма, воспитание женщин как будущих матерей – норма, воспитание ребёнка семейной парой из мужчины и женщины – норма, уважение к институту церкви – норма.

А непрестанный поиск в истории своей страны язв – аномалия, смакование этих язв – аномалия, поддержка чужого патриотизма и презрение к патриотизму сограждан – аномалия, воинствующее неприятие церкви – аномалия, тотальный пацифизм и гедонизм – аномалия, воспитание ребёнка не матерью и отцом, а однополыми субъектами – аномалия.

Позиции ясны? Идите в свой угол тогда. И стойте там лицом к стене, пока не позовут. Шучу, шучу.

О деталях можно спорить.

К примеру, по поводу коррупции, мздоимства и прочего скотства – мы все тут согласны. Но наличие сытых бонз вовсе не означает, что Крым надо вернуть Украине, Курилы отдать японцам, церкви закрыть, а детям преподавать сказку про принца и принца, и правду про тысячелетний ГУЛАГ, маньяка Владимира и прочую мерзость, мерзость, мерзость.

К примеру, Валентин Распутин – великий русский писатель, но Владимир Сорокин тоже неплохой. Николай Губенко – хорошо, но и Звягинцев не бесталанный человек. Не будем с этим спорить. Если Невзорову захочется ещё немножко повести «600 секунд» – ну, пусть. Он так быстро разговаривает, прикольно же. Можно даже верхом на лошадке вести программу, такого у нас ещё не было.

Пусть все снимают и пишут, что хотят.

Как умеют, пусть так и пашут, поют и пляшут, катаются на лошадках, или лошадки на них, – у нас свободная страна.

Только нормой будет признано – то, что является и всегда являлось нормальным. Аминь.

Незаметный русский участковый

У русского человека не очень развит, назовём так, сравнительный аппарат.

Пересмотрев сотни и тысячи образцов голливудской продукции, русский человек так и не сделал некоторых простейших выводов.

Едва ли кому-то нужно объяснять, что весомая часть мировой кинематографической классики посвящена этническим мафиозным группировкам, действующим на территории США, или мафиозным группировкам на Сицилии, или на территории Испании, или на территории Австралии, и так далее, и тому подобное.

Непрестанные «Крёстные отцы», «Славные парни», «Схватки» ежегодно пополняются всё новой и новой продукцией; мы так много этого смотрели, что из одного перечня фильмов про мафию за минувшее десятилетие можно было бы составить эту колонку.

Вся страна, когда я взрослел, плакала над «Комиссаром Катани» с Микеле Плачидо в главной роли; на моих сверстников магически действовал фильм «Разборки в Маленьком Токио» с Дольфом Лундгреном и Брендоном Ли; только что я пересмотрел фильм «Брат» (в российском прокате – «Брат якудзы») Такеши Китано – о противостоянии японской и итальянской мафий в Нью-Йорке (зачин фильма Китано наш Балабанов элементарно позаимствовал для своего «Брата»).

А сколько фильмов снято про чернокожих бандитов, про наркоторговлю, которую они контролируют в каждом американском городе, и о прочих их шалостях? У меня лежит сборник фильмов рэпера и бывшего наркоторговца, а с недавних пор ещё и актёра 5 °Cеnt – в которого на заре его карьеры выпустили шесть пуль, но, как вы понимаете, не убили, – так у него все фильмы исключительно об этом. И у покойного культового рэпера Тупака Шакура (убитого в разборках, если вы не в курсе) – точно такая же фильмография.

А фильмы про латиноамериканскую мафию?

А фильмы про русскую мафию в Нью-Йорке и русских бандитов в Лондоне? Кто из нас не смеялся над – вполне, кстати, правдоподобными – портретами неубиваемых русских братков из бывших морпехов у Гая Ричи?

Когда в своё время я приехал на Сицилию, первым делом, едва, что называется, сойдя с трапа, я пошутил, что главная ассоциация у всякого русского в этих местах – мафия.

Никто из встречающих меня не отреагировал на мои слова как на шутку, увы. Да, сказали они, это колоссальная проблема. Мы, сказали мне жители Сицилии, ничего не можем с этим поделать.

Вот, думаю я, влип: шутка не удалась.

Впрочем, рассказывали мне за вечерним ужином, у нас недавно был праздник для всей Сицилии.

А что такое? – поинтересовался я.

Выяснилось, что лет десять назад мафия убила у местного полицейского дочь, и, после почти бесконечного суда, один из представителей мафии предстал перед судом. Его ещё не посадили, но, скорей всего, посадят.

«Вот это достижение», – подумал я мрачно. Я шесть лет работал в органах внутренних дел, мы имели конфликты – в самые мрачные девяностые годы – со всеми бандитами, воротилами и ворами в законе нашего региона, – но чтоб кому-нибудь пришло в голову убить дочь полицейского?!

Я не помню ничего подобного; даже намёков на это не помню.

Атмосфера на Сицилии, осознал я уже к вечеру, воистину упадочническая.

Полицейские на улицах имели такой вид, словно они сами всего боялись. Как будто поймали старшеклассника, велели ему переодеться в форму и сказали: «Встань вот тут и ни во что не вмешивайся, а то мы тебе пальцы переломаем по одному!» – «Может, я домой пойду, а?» – «Стой, сказали тебе».

Смурные преподаватели в университетах, студенты и студентки, которых невозможно ни увлечь, ни рассмешить, – как бы отягощённые чем-то, находящимся за пределами моего понимания. Таких студентов я нигде в мире не встречал.

Когда судьба пару раз приводила меня в США, где мне довелось подолгу гостить и путешествовать, я и там понял: всё, что показывают в картинах с 5 °Cent и Тупаком про жителей чёрных гетто, и всё, что показывают в фильмах с Дэнни Трехо (индеец, бывший бандит, вы наверняка помните его в эпизодах у Тарантино), – это не кино, это насущная реальность, быт.

Итальянская мафия, латиноамериканская мафия, японская мафия, китайская мафия – это обыденность, которую, заехав в определённые районы, можно наблюдать своими глазами.

«Конечно, – рассказывали мне старые нью-йоркские евреи, – когда мы сюда приехали в семидесятые, всё было куда жёстче – стреляли еженедельно, перестрелки посреди города мало кого могли удивить».

«Вот черти, – думал я с нежностью, – нет бы подать весточку в СССР, какой беспредел тут творится, – много ли было перестрелок в Москве и в Ленинграде в 1975 году!»

Но то, что за минувшие сорок лет принципиально никакие мафиозные проблемы не были разрешены в США, – факт. Мафия есть, мафия никуда не делась – десятки разнообразных этнических мафий творят свои поганые дела. И чёрное гетто тоже есть – то самое гетто, куда не ездит полиция, потому что полиции там не поздоровится.

Помните, как в одном из «Крепких орешков» героя Брюса Уиллиса высадили в чёрном квартале с плакатом «Ненавижу ниггеров»? По сюжету фильма, Брюсу с таким плакатом – в Нью-Йорке – жить не более двух минут.

А что, действительно в Москве есть районы, где полицейский выйдет с плакатом «Я ненавижу азеров!» – и его застрелят через две минуты?

Нет, сегодня таких районов нет в Москве. И в Петербурге нет. И в Нижнем Новгороде тоже.

А позавчера они были.

Я пришёл на работу в МВД, если точнее – в ОМОН, в 1995 году.

Тот район Нижнего Новгорода, где располагался рынок, весь контролировался выходцами с Кавказа. Там стояли подведомственные им проститутки, там торговали их водкой, их наркотиками, их всем, включая огнестрельное оружие. Там сидели их участковые, а в местном отделе милиции – их этнически родственный дежурный. И замначальника отдела тоже был их.

Вечерами возле местных кабаков стояли толпы гортанных юношей в кожаных куртках и остроносых ботинках; даже самая отмороженная местная гопота не ходила к ним на разборки.

У меня не было никаких сомнений, что вся эта ситуация – навсегда, что она – непоправима.

Приезжая в Москву и выходя на площади трёх вокзалов, я видел ровно то же самое: сотни ларьков, сотни проституток, палёная водка, – и небритые, наглые, бодрые хозяева всей этой ситуации. Милицейские патрули с неестественно независимым видом обходили молодых кавказцев, скупивших здесь всё и приглядывающих за порядком.

Мы, вступившие в эпоху благословенного капитализма и удивительных буржуазных ценностей, одновременно с этим въехали в Сицилию, в мир Тупака и 5 °Cent, в бесконечные разборки между Маленьким Токио, Маленьким Ереваном, Маленьким Баку, и далее по списку.

Отработав несколько лет в ОМОНе и в 1999 году уволившись, я, призна́юсь, не увидел, когда всё вышеописанное вдруг изменилось.

Недавно слушал в машине русского рэпера Гуфа, сидевшего когда-то в тюрьме за распространение наркотиков. Не без кривой усмешки, но я оценил куплет о том, что все его знакомые барыги оказались в последнее время за решёткой. Высказав понятное огорчение этим обстоятельством, Гуф, в числе прочего, посчитал нужным уточнить: «…я не припомню среди них бедняков! / Но мусора не берут деньги – / У них какой-то новый прикол».

Эта песенка Гуфа натолкнула меня на элементарные размышления.

Если сегодня я приеду в тот район, где ещё десять лет назад кавказская мафия контролировала рынок, три пятачка проституток, все рестораны, игровые автоматы и заодно милицейский отдел, – я не увижу там ничего перечисленного. Ни игровых автоматов, ни проституток, ни победительных парней в кожаных куртках, ни дежурного в отделе, который неизменно отпускает своих.

Русский участковый дядя Вася, совсем, ну ни капли не похожий на Микеле Плачидо и Брюса Уиллиса, исправил эту ситуацию. Я не заметил, когда он это сделал, и даже не очень понимаю, как он этого добился.

Конечно же, в каком-то виде осталась и этническая преступность, и проституция, и подпольные игровые клубы иногда накрывают, – но всё это, даже в статистическом пересчёте, уменьшено в разы, в десятки раз, а главное: это не выглядит больше ни как Сицилия, ни как негритянские кварталы, ни как латиноамериканские кварталы, ни как площадь трёх вокзалов в Москве в совсем недалёком 2005 году.

Не очень честные и не очень последовательные люди, которые нахваливают у нас какого-нибудь Саакашвили за то, что он стремительно реформировал работу полиции в Грузии, – рта не раскроют, чтоб сказать доброе слово о том, что происходит здесь.

Здесь, между прочим, проблем имелось в сотню раз больше – у нас огромная страна, где циркулировали неисчислимые деньги. У нас было где залечь на дно. У нас – в силу перманентной гражданской войны на окраинах, – легко покупалось оружие: вплоть до пулемётов и гранатомётов.

И что? Где благодарность дяде Васе?

Вы хоть заметили, что по улицам уже не ходят толпы понурых сотрудников патрульно-постовой службы, как двадцать лет назад? Почему не ходят? Да потому что они не нужны!

Кто-нибудь, наконец, скажет спасибо участковому дяде Васе за то, что мы не живём в пространстве фильма «Живая мишень», куда в гости заходят люди из фильма «Красная жара», и все вместе они отправляются в пространство фильма… да их сто тысяч, этих фильмов, даже лень перечислять.

Вы какими глазами их смотрели, эти фильмы? Вы отдаёте себе отчёт, что дядя Вася избавил вас от всех этих реалий?

Дядя Вася, прости нас: мы тебя не ценим.

Надеюсь, ты и не ждёшь никакой благодарности.

…а теперь давай, дорогой читатель, расскажи мне сто историй про то, как дядя Вася плохо работает, – у тебя же наверняка такие истории в запасе есть.

В негритянское гетто бы отправить тебя пожить. И твоих детей в школу, находящуюся в этом гетто, куда директор Джеймс Белуши приходит с пистолетом за поясом.

Чтоб появилась возможность сравнить.

Главный демократ в России

Русские люди – самые изголодавшиеся люди в целом свете; и ничего так не уважают, как правду – ничему так не сочувствуют, как именно ей», – сказал в своё время Иван Сергеевич Тургенев.

О русском человеке теперь говорят многое. О его нежелании знать правду. О том, что из него не вытравили «совка».

Говорят это, как правило, те люди, что именно благодаря «совкам» и совершили в конце восьмидесятых – начале девяностых политический, экономический и культурный переворот.

Либерально-буржуазная революция удалась, потому что «совки» встали на сторону реформаторов.

Я ещё помню человека эпохи перестройки. Глаза его вечно что-то искали. Он много жестикулировал и постоянно пересказывал что-то услышанное им недавно. Было ощущение, что у него всё время температура. Что он пребывает в состоянии развода и переезда: нужно бы забрать какие-то вещи, сделать всё по-людски, но… пропади пропадом вся эта дурная жизнь!

«Совки» истово поверили, что истина – на стороне «прорабов перестройки», молодых буржуа, Бориса Николаевича, приёмного внука Гайдара, «Демвыбора» и «Яблока».

Лет десять подряд почти все говорящие, поющие и пишущие лица в стране были демократами. Признаваться в симпатиях к «имперскому» или «советскому» значило тогда – расписаться в своей интеллектуальной отсталости, дремучести, дикости. То, что тебя назовут по этому поводу «совком», – ещё полбеды, вполне могли по центральным каналам поименовать «фашистом».

Правда (или «правда»), в гомерических масштабах опубликованная на страницах ведущих постсоветских изданий, разбередила сознание, как минимум, двух сотен миллионов людей.

Те, кто сегодня ругают всех подряд «совками», – они вот эти антисоветские колонны и митинги по всей стране, голоса, отданные за Ельцина и демократов, тоже считают – «совковыми»?

Ведь в действительности произошло нечто противоположное по смыслу.

Русский человек советского образца в перестройку действительно воспринял разнообразную правду – причём не только «либеральную», но и, в том числе, «националистическую» – и вдохновенно, с некоторой даже оголтелостью бросился исправлять всяческую неправду.

Однако непрестанный поток информации, которую русский человек постсоветского образца имел возможность получить в течение последней четверти века – огромный срок! – в очередной раз вывел его на новый уровень сознания.

С одной стороны, «либералы» и «националисты» заигрались в антисоветизм, непрестанно, из года в год, распространяя не имеющие отношения к действительности цифры (10, 20, 30, 60 миллионов и даже 110 миллионов репрессированных).

Люди были готовы покаяться, более того: каялись и ужасались сами себе, – но зачем на них навешали в двадцать, в тридцать, в сто раз больше жертв, что это за щедрость такая?

Фальсификации в восьмидесятые, девяностые, «нулевые» касались самых разных – да едва ли не всех! – сфер жизни.

В итоге «совки» (то есть, обычные русские люди) рассердились и на «либералов», и на оголтелых «националистов» вовсе не потому, что не хотели знать правду, – они не простили, что их обманывали. Именно за правду им и стало обидно.

Так сложившаяся в перестроечные годы ситуация обернулась своей противоположностью.

Сначала народ обиделся на советскую систему за имевшиеся зоны тотального умолчания, не позволившие нам в полной мере осознать случившиеся национальные катастрофы – от «красного террора» до коллективизации, – и, оскорбившись, разрушил эту систему, вопреки всем благам, которые она принесла.

Затем народ, оскорблённый чудовищными издержками буржуазной революции, масштабами разграбления государственной собственности, развалом страны, обнищанием гигантских масс населения и бесстыдством новейшей пропаганды, – самым что ни на есть демократическим образом отказался иметь дело с элитой, принесшей «свободу» в Россию.

Впору сказать, что народ в России – единственный демократ.

Невзирая на массированное воздействие, он в определённые периоды времени совершает тотальный переворот – нет, даже не политической системы – а собственного сознания.

Горе всякой власти, всерьёз надеющейся обмануть население страны.

«Только те, которые хотят обмануть народ и управлять им в свою пользу, могут держать его в невежестве», – заметил как-то Наполеон; сам, впрочем, не чуждый политических манипуляций.

Российское население, в сущности, готово согласиться на некоторое ужесточение режима – что, кстати говоря, также является признаком демократического сознания: в США, к примеру, падение башен-близнецов привело к серьёзному ущемлению прав и свобод граждан, и граждане сознательно пошли на это.

Но население никогда не согласится с тем, что их представления о правде ущемляются в угоду сохранения власти и финансового благополучия новейшей российской аристократии – между прочим, вполне себе самозваной. Да, право на управление финансовыми потоками и совершение экономических манипуляций им, так или иначе, было в своё время делегировано, впрочем, без особого энтузиазма. Но как делегировали – так однажды могут и забрать это право.

«Лучший пророк для будущего – прошлое», – говорил Байрон.

Все эти чикагские мальчики российского разлива, деятели эпохи семибанкирщины – не сомневались, что страна будет принадлежать им. Но где теперь многие из них?

Советские чиновники предперестроечного образца были уверены, что все рычаги управления в их руках. И что с ними сталось?

Большевистская элита первого призыва была уверена, что оседлала страну.

Романовы праздновали своё трёхсотлетие, и едва ли сомневались, что отпразднуют и четырёхсотлетие.

Но всякий раз на авансцену выходил главный русский демократ – и делал выбор.

И всякий раз он делает выбор очень больно. И себе, и окружающим.

Это издержки национальной демократии.

Такая сильная любовь к правде. Сильнее чувства самосохранения.

Любовь к правде у русского человека сильнее чувства самосохранения.

Обыкновенный францизм

На французско-немецком телевидении меня встретили приветливо.

Я приехал в Париж на два дня из Донецка в связи с презентацией вышедшего здесь моего романа «Обитель»: во французском переводе он получил название, хм, «Архипелаг Соловки».

Мне пришлось дать около десяти интервью французским газетам – «Фигаро», «Ле Монд», «Либерасьон», – и, в числе прочего, меня пригласили на местное телевидение, вещающее также на Германию.

Периодически бывая на российском телевидении, я был поражён беспрецедентными мерами, предпринятыми по охране парижских медиа.

В отличие от спокойных, чуть будто бы стёртых и непритязательных российских полисменов – так и не переставших быть, на самом деле, обычными «милицанерами», – французская сторона выставляет в тех же обстоятельствах двухметровых раскачанных громил в гражданской одежде; правда, в отличие от наших стражей правопорядка, очень приветливых и улыбчивых.

После отлично оборудованного поста на первом этаже французского TV, – документы проверяют на улице, потом, по одному, гостей запускают в автоматически закрывающуюся бронированную дверь, далее гости проходят через рамку, – я думал, что на этом всё закончится, но с удивлением обнаружил чернокожих охранников в пиджаках, стоящих возле… каждой двери на этаже, где располагалось телевидение. Возле каждой, говорю вам, двери.

Вообразите себе: мы идём по коридору, и там, собранные и внимательные, на нас смотрят высокие секьюрити. Они весь день так стоят, каждый возле своей двери, и ничего больше не делают. Я бы удавился от тоски, или сам бы взял кого-нибудь в заложники на третий день работы.

Когда прогрессивно мыслящие граждане видят хоть что-то подобное в России – они кривятся и удивляются; а я раздражаюсь, потому что в Советском Союзе не было никакой необходимости в целой армии охранников. Но что тогда мы все должны думать о Франции? У нас периодически горестно восклицают, что российская власть не всегда способна защитить своих граждан от террористической угрозы, – но разве французская власть способна?

Впрочем, ах, мы опять забыли ответ прогрессивного человека: «Я отвечаю только за собственную страну».

Французские журналисты напоили меня кофе, припудрили и сказали, что программа будет посвящена русской социалистический революции.

Мне было без разницы. По крайней мере, я так думал, что мне без разницы.

Программа шла в прямом эфире. Ещё за минуту до включения камер журналисты смеялись и шутили, но прозвучал звонок, и в лицах ведущих – их было трое, две дамы и один мужчина, – появилась какая-то, поначалу мной не замеченная, суровая собранность.

Ведущие произнесли несколько трескучих слов о том, что в студии находится автор большой книги про советские лагеря, что-то ввернули про сочинителя Солженицына и запустили на экран специально подготовленный ролик обо мне.

Ролик начался с удивительной новости: неожиданно выяснилось, что я родился в рязанской деревне, находящейся, цитирую, «неподалёку от Монголии», – на миг мелькнула карта, где действительно была изображена Монголия, и где-то неподалёку – точка моего рождения, – то есть они явно не по дурости это сообщили, а какой-то их редактор готовился и смотрел карты. Объяснить случившееся можно только одним: это были карты примерно 1236 года – когда Батый шёл на Рязань.

Далее сообщалось, что во время перестройки моя семья впала в нищету – рассказ сопровождал видеоряд, где совершенно непотребного вида тётки в отвратительных пальто и в ужасных платках то ли стоят в очереди, то ли делят продуктовые талоны. Одновременно за кадром звучало «…мама Захара Прилепина много работала…» – то есть у зрителя не могло сложиться никакого другого впечатления, что это именно моя мама и была показана на экране в столь непотребном виде.

Следом французскому читателю поведали, что я воевал в Чечне. Сказанное сопровождал видеоряд: я сижу с пулемётом, а за спиной у меня – старательно прорисованный пылающий огонь; надо понимать: там, где я прошёл, всё сгорело и остался лишь пепел.

Затем рассказали, что я боролся против режима Путина вместе, ой-вэй, с Борисом Немцовым и Анной Политковской. «На сегодняшний момент они оба убиты», – мрачно сообщил диктор, и я понял, что пора просить политическое убежище во Франции, потому что я остался один, и только чернокожие секьюрити в коридоре могут меня спасти от «кагэби».

Впрочем, дальше у меня, согласно их рассказу, всё пошло на лад: французы сообщили, что теперь я взял в руки оружие в Донбассе и, более того, обучаю стрельбе своих детей: мелькнула фотография моей дочери и главы ДНР Александра Захарченко на полигоне, в связи с чем даже самый наивный зритель мог сделать вывод, что перед ним сеть террористов, куда втянуты и дети, а за всем этим, естественно, стоит Путин, убивший Немцова и Политковскую.

Ролик благополучно закончился, и разговор потёк по вполне ожидаемому руслу: правильно ли они понимают мой роман как метафору целой России, с 1917 года находящейся за колючей проволокой? Как я отношусь к аннексии Крыма и к повсеместному нарушению прав его жителей, задержаниям и пыткам свободолюбивых крымских татар и поруганных украинских граждан, не знающих теперь, как им выбраться из огромной тюрьмы, располагающейся неподалёку от Монголии?

И т. д., и т. п., и т. д.

На моё счастье, вся эта комедия закончилась через десять минут. Я ушёл, не попрощавшись. Впрочем, и они не побежали вослед, стремясь, по французскому обычаю, проводить гостя со всеми почестями.

Приехавшие со мной мои французские друзья, наблюдавшие всё это представление, извинились и озадаченно сказали, что никогда и ни при каких условиях местные журналисты не будут так разговаривать с американскими писателями. Что бы ни сделала Америка, кого бы она ни бомбила, ни сажала, ни давила и ни унижала, – никто не станет под подобные ролики задавать каверзные вопросы.

Но, так как французы традиционно любят Россию, всё случившееся в конечном итоге демонстрирует, скорей, их интерес и даже тёплые чувства, пояснили мне.

Ну да, ну да, соглашался я.

Я и сам это давно знал.

По большому счёту, мне было всё равно.

Впервые я приехал во Францию в 2005 году, с романом о чеченской войне. Тогда творилось примерно то же самое: «Как вы смеете?! – спрашивали меня французы. – Что вы делаете?!»

Но прошло два-три года – и французы забыли о чеченской войне; разве что аномальное количество книг об Анне Политковской, заполонивших французский рынок, хоть как-то напоминало об этих событиях.

Спустя три года они встретили меня теми же вопросами: зачем вы напали на Грузию, как вам не стыдно? – в их СМИ информация шла только в одном ключе: Россия вероломно атаковала Саакашвили.

Но тема Грузии завершилась ещё быстрее.

Так же спустя два-три года забудут они про Крым и Донбасс.

И лишь уверенность в том, что Россия – это территория за колючей проволокой на краю Монголии, где когда-то свершилась самая ужасная в мире революция, и с тех пор у нас только меняются тираны, – не оставит французов никогда.

…Мы добрались на такси до нашего издательства, по дороге я привычно наблюдал, как много нищих на улицах Парижа – с маленькими детьми, с собаками, целыми семьями, раскладывающих одеяла на тротуарах, чтобы спать, – таких жалких нищих я не видел в России с конца девяностых годов. В издательстве нас ждал очередной журналист, который вполне традиционным образом начал разговор:

– В Советском Союзе был репрессирован каждый пятый гражданин…

– То есть вы хотите сказать, что репрессиям подверглись не менее пятидесяти миллионов людей? – спросил я.

– Да, у меня такая информация, – спокойно и с достоинством ответил он.

– Это не так, – сказал я. – Количество репрессированных в СССР, по самым щедрым показателям, не превышает одного процента от общего числа населения. Что не умаляет нашей трагедии. Но не стоит её преподносить в таких чудовищных масштабах – это, в конце концов, отдаёт пародией.

– Я уверен, что моя информация верна, – спокойно ответил француз.

«Ну, только если считать вместе с погибшими от монгольского ига», – подумал я, и мы начали наш разговор. И прекрасно, между прочим, поговорили.

И потому, что он задавал отличные и умные вопросы о моей книге.

И потому, что я очень люблю Францию.

А Франция действительно очень любит Россию. Особенно она любит жалеть Россию, но это не беда. Жалость – хорошее чувство, оно возвеличивает человека, в том числе в собственных глазах.

Всякий раз я провожу в Париже своё счастливейшее время. В этот раз – я тоже был спокойно и уверенно счастлив.

Французы как раз в эти дни решали, что им делать с художником и эмигрантом Павленским, совершившим очередную свою скандальную акцию – теперь уже не в Москве, а в Париже: посадить в психушку, посадить в тюрьму или отпустить.

И знаете, что их больше всего мучило в этой истории? Мне перевели статью в одной из крупнейших французских газет.

Французы писали там: если мы посадим его в тюрьму – русские будут смеяться над нами, что мы обвиняли их в тоталитаризме, а сами ведём себя точно так же. Но, если мы отпустим его, русские будут смеяться, что мы такие слабые, а художник Павленский снова что-нибудь подожжёт!

У них была дилемма. И мерой вещей выступали русские.

Проходя мимо книжных магазинов, я видел целые полки литературы о 1917 годе: на обложках красовались лица Ленина, Сталина или своеобразные коллажи, где половина головы Ленина совмещалась с половиной головы Путина, или половина лица Сталина – с половиной лица опять же Путина.

Не хватало там только книг про Монголию.

Но я и так понимал, что – скифы мы, что азиаты мы, с раскосыми и жадными очами.

Мы ходим в отвратительных пальто, дерёмся из-за талонов, репрессируем пятьдесят миллионов человек, учим детей стрельбе, обижаем художника Павленского и несчастный украинский народ, кроме того, мы несколько раз брали Париж, и нас тут встречали с цветами.

А ещё у нас есть Достоевский и Солженицын. Они оба были бородатыми.

Собственно, всё.

Великая антиколониальная

Помню об этом всегда, и другим белым напоминаю: когда мы вместе бываем в Индии, в африканских странах, в азиатских странах, в Латинской Америке. Местные и без нас это помнят.

Если вкратце и несколько упрощая, то всё выглядит так.

Европа и Новый Свет беспощадно, последовательно и жутко издевались над «третьим миром», кормились и богатели за счёт него.

(И за счёт своей работоспособности, конечно.)

7 ноября 1917 года – с подачи русских – с кепки, зажатой в ленинской руке, – началась великая, освободительная антиколониальная борьба. Более того: успешная борьба.

Да, борьба имела место и раньше, но только русские большевики дали огромному угнетённому человечеству – африканским, азиатским, латиноамериканским народам – надежду на избавление и всемирное этническое равноправие.

Мир, и это не секрет, был расистским. Европа и Новый Свет были отъявленными и последовательными расистами.

Но человечество восстало и – так или иначе – победило.

Колониальная система (в целом, но не в частностях) рухнула, хотя не сдалась.

Когда нам говорят, что социализм в XX веке проиграл, потому что социалистические державы проиграли конкурентную борьбу капстранам – нас в чём-то обманывают. Не так надо замерять!

Освободительная антиколониальная борьба – вот основное мерило.

Страны, превратившиеся из колоний в (той или иной степени) суверенные государства – это и есть главное последствие русской социалистической революции.

Все континенты вправе (и должны, если им не отбили память) праздновать 7 ноября 1917 года.

Нас учили, что нет ничего важнее свободы. 7 ноября – день всемирного освобождения.

Как ни парадоксально, напрямую связана с этой революцией тема пресловутого пацифизма.

Белые господа – проигравшие, как правило, в вооружённой борьбе, право на использование своих колоний с целью обогащения, – в какой-то момент придумали «пацифизм».

Ещё позавчера никакого пацифизма в природе не существовало. Белым господам он был не нужен. Не существовало культа жертв – зато имелся культ победителей.

Ещё вчера в Голливуде только и делали, что убивали плохих индейцев, плохих вьетнамцев, плохих всех.

Ещё позавчера Нобелевскому лауреату Киплингу никто не смог бы объяснить, в чём прикол пацифизма. А Киплинг был голова.

Но Киплинг умер.

В какой-то момент белые господа сказали: теперь мы за мир, нам нужен только мир, мир во всём мире, теперь у нас прогресс, теперь мы будем не воевать, а развлекаться.

Посыл этот в истинном своём смысле – лукав. Скрытая суть, как обычно, проста: воевать имеем право только мы, белые господа, – все остальные должны уверовать в новейшую религию «пацифизма».

Первыми белые господа переучили писателей и журналистов: хэй, ребята, теперь вы все будете выступать за мир, а мы будем вам давать немного долларов и Нобелевские премии. Только отныне вы будете выступать за наш мир, за мир белых господ, а не за тот мир, который предлагают советские генсеки, бородатый Фидель, кровавый Мао и отвратительные вьетконговцы.

И, конечно же, все мировые медиа и все эти милейшие писатели понемногу купились на разводку белых господ.

Служить белым господам – огромное счастье.

Чёрт с ним, что Сервантес потерял руку на войне, что на сепаратистской войне погиб Байрон, что на захватнической Кавказской войне воевал Лев Толстой, и он же сражался в Крыму против «мировых демократий», что Хэм торчал в пылающей Испании, – это всё ерунда, теперь все мы – миротворцы.

Yes?

О, нет, коллеги. Вы не миротворцы, вы доверчивые чудаки на службе у жулья; вас развели.

Когда жульё бомбит очередную «тиранию» на соседнем континенте – вы, медиа, и вы, литераторы, чаще всего просто смотрите и молчите. Но не надо делать вид, что этого никто не замечает. Всё это слишком заметно. Всё это бросается в глаза.

Да, в мире есть много плохих парней. Да, в мире есть хорошие парни. Иногда хорошими парнями бывают даже бравые белые парни из Нового Света, мы не спорим.

Но это не значит, что хорошими парнями бывают только они. И это не значит, что будут сохраняться прежние правила. В XXI веке мир будет «леветь» и «праветь» одновременно.

Хвалёный пацифизм был бы полезен в новом столетии. Жаль только, что из него сделали игрушку для собственных забав.

Жаль таких понятий, как «суверенитет», «независимость», «борьба за свободу», «Нобелевская премия», «гуманизм», «деспотия», «правда».

Эти понятия слишком часто использовали в личных, лукавых целях.

Так мало слов осталось, которыми можно было бы объясниться. Понятия требуют возвращения себе первичных смыслов.

Смыслы вернутся в процессе неистовых дел.

Русская советская бомба

Итак, большевики, разделив страну на республики, «заложили бомбу», которая разрушила СССР.

Об этом по-прежнему говорят сотни российских либералов и сотни российских националистов. Я физически заболеваю, когда слушаю этих людей больше минуты подряд.

Они знают, что большевики виноваты во всём.

Оспорить их уверенность крайне сложно – она зиждется на почти религиозной основе.

Но ничего более абсурдного в этом смысле и придумать нельзя: собиратели империи, вернувшие России Украину, Прибалтику, Дальний Восток, присоединившие ряд территорий, которых не было в составе империи Российской, – последовательно выставляются в качестве разрушителей.

Здесь, конечно, нас спросят: а кто Российскую империю сломал?

Российскую империю сломали все: отрёкшийся царь, Временное правительство, чешский корпус, немцы, англо-французские интервенты, Корнилов, Деникин и Врангель, атаманы Григорьев и Махно, украинские и дальневосточные сепаратисты, персонажи романа «Тихий Дон» и, наконец, большевики.

Сломали все, но собрали – именно большевики; без них бы ничего не собралось.

Большевики разделили страну на республики – и мы якобы стали свидетелями результата этой ошибки.

Подобные доводы стоят не дорого.

А если б не было республик – тогда бы Ельцин и два других чудодея собрались бы в Беловежской пуще, посидели и не смогли бы ничего разделить, да?

Сказали бы: ах, республик нет, делёж отменяется.

Но сегодня страна разделена на области и округа. А если завтра, в процессе передела или, упаси бог, очередной гражданской войны, отделится какой-нибудь округ, или сразу два, – тогда что? Кто «заложил бомбу»?

Уже несколько лет ломает Украину – там республик не было. Там был Крым, была Донецкая и Луганская области – и что? Украинцы решили бы все проблемы заранее, если б Донецкую область присоединили ко Львовской? Или срыли Донецк целиком, во избежание проблем?

Если б в СССР не было деления на республики – грузины, армяне и азербайджанцы забыли бы, где находится их конкретная земля? Но границ своей земли не забыли даже переселённые народы!

В мире распадались десятки империй – они что, на республики были разделены?

В Османской империи была болгарская республика, греческая республика, румынская республика и сербская республика?

Что конкретно не просчитали британцы, французы, немцы, испанцы или португальцы, потерявшие свои империи? Или британцы жили в БССР, французы в ФССР, немцы в НССР, и далее по списку?

Югославия и Чехословакия, распавшиеся совсем недавно, – и там большевики заложили бомбы?

Империя Александра Македонского, империя Чингисхана, Римская империя – везде были свои причины и тысячи разнообразных факторов.

Можно их внимательно изучить, но, как известно, вода камень точит, и если империи суждено распасться, а во главе страны объявляется меченый правитель, то – есть ли административное деление на республики или нет – империя распадается.

Так распадалась Русь в эпоху «феодальной раздробленности» и в Смутное время.

Так сыпались многие державы, казавшиеся незыблемыми.

Если поставить карту мира на ускоренную перемотку изменения государственных границ, можно увидеть, как за несколько столетий, безо всяких большевиков, были снесены тысячи пограничных столбов на всех континентах.

Имперское строительство – аномально сложный процесс.

Только чудаки могут рассуждать так: а давайте проклянём большевиков, построим моноэтничное государство, и всё у нас будет отлично.

Потому что лишь один тип империй не приживается никогда: тех, где в основание заложено этническое превосходство государствообразующего народа.

Было ли, к примеру, ошибкой большевиков способствование развитию украинского языка и украинского этноса?

Иные скажут: да, да, было!

Но всякий человек, знающий историю, отлично помнит, что взрыв «украинства» как идеологии случился при Александре I, западнике и либерале, – именно тогда появились все эти завиральные мифы об отдельности и древности украинского народа. Даже само слово «укры» – родом из тех времён.

Министром иностранных дел при Александре I был Адам Чарторыйский – который, между прочим, возглавил правительство мятежной польской шляхты во время восстания 1830–1831 гг. Первым малороссийским этнографом стал Адам Черноцкий – дезертир, сбежавший из русской армии к Наполеону, вернувшийся назад в 1819 году и введённый лично государем в Министерство народного просвещения.

То, чем питается сегодня украинская государственная мифология, – было не просто заложено, но взращено в период Александра I.

Будем ли мы говорить, что он «заложил бомбу»?

Нет, не будем, потому что вся тысячелетняя история России состоит из подобных «бомб».

Развитие национальных культур, создание письменности для десятков народов, поддержка религиозных конфессий на территории России, взращивание национальной интеллигенции и национальной военной аристократии, развитие экономик на территории национальных образований, – вот перечень тех «бомб», которые в течение сотен лет закладывались российским государством.

Так и создавалась империя; иных путей не имелось. Большевики всего лишь продолжили эти процессы, где-то действуя удачно, где-то ошибаясь.

Пытались ли российские монархи и большевистские вожди запускать обратные процессы? Да, пытались.

Монархи приводили кочевников и горцев к кресту, скручивали головы национальным аристократам, заигравшимся в мятежные игры, порой тормозили развитие культур и не спешили местные элиты инкорпорировать в общегосударственные. Но всякий раз понимали, что практика запрета и репрессий – порочна.

Достаточно сказать, что, обладая сверхвозможностями, российская монархия так и не привела в православие миллионы представителей мусульманских, буддистских и языческих народов; а ведь православный – означало: русский.

Если унифицировать народы не смогла Российская империя – в отсутствие интернета, СМИ и международных правозащитных организаций – как это собираетесь делать вы?

Какие у вас возможности для этого?

Я допускаю, что вы всерьёз считаете, что стали умней большевиков.

Но вы действительно думаете, что вы умнее истории России?

Едва ли я обращаю эти вопросы к убеждённым сторонникам русского национального государства – они непробиваемы.

Я разговариваю с молодыми людьми, которые, во-первых, умеют читать, а, во-вторых, выбирают себе идеологию, чтоб с ней жить.

Не покупайтесь на эти разводки: «большевики заложили бомбы» и прочее.

Бомбу заложили Рюриковичи, которые собрали разнородные племена, и назвали всё это – Русью.

Те же, кто желает строить моноэтничное наидревнейшее славянское государство, – внимание на Украину. Там попытались. Результат известен.

Красота советских вождей в глазах итальянок

Замечательная дама, переводившая мою встречу с итальянскими читателями в городке под названием Гроссето, рассказала забавную историю.

Год, если я верно запомнил, был 1971-й, когда в Италию прибыла советская делегация – на открытие очередной выставки.

Моей нынешней переводчице и тогда уже приходилось переводить. Советское начальство, рассказала мне она, в тот раз было привычно замкнутым – ни лишнего слова сказать, ни улыбнуться. Но один из руководителей оказался на удивление открытым и доброжелательным; к тому же, с красавицей женою.

Они понравились моей переводчице настолько, что та пригласила советскую пару в гости.

Отлично посидели – советский чиновник с женой, переводчица с мужем, – и даже сфотографировались на память.

За прошедшие годы встреча эта забылась, затёрлась; а связь с той парой итальянцы не поддерживали: в конце концов, это ж советское начальство, зачем их компрометировать.

Но фотография осталась в альбоме.

Прошло, кажется, более пятнадцати лет, и какой-то итальянский знакомый моей переводчицы, листая альбом, вдруг спросил: «А это кто с вами? У вас дома? Лицо знакомое!»

Переводчица ответила: «Вряд ли он тебе знаком, это советский начальник, мы как-то встречались… Уже забыла, как зовут».

Знакомый не унимался: «Нет, я точно его знаю!»

Стали вместе смотреть на подзабытую уже фотографию, и вдруг их осенило: да это же Горбачёв!

Новый советский генсек! Михаил Сергеевич! Не так давно пришедший к власти! Объявивший «пе-ре-строй-ка» и «глас-ност»!

Фотографию, конечно же, увеличили и повесили на стену.

Горбачёв тогда был на редкость популярен в Европе – и в Италии тоже.

Знаменательно, что, когда он вскоре приехал с официальным визитом в Италию, уже как генеральный секретарь, а не рядовой чиновник, переводчицей к нему вновь направили всё ту же мою знакомую: и, конечно же, она напомнила ему давнюю встречу. Он был доволен, в своей манере похохатывал и плоско, но не без добродушия, острил.

Переводчица моя до сих пор находила Горбачёва замечательным правителем. Она несколько раз повторила мне, что для России Горбачёв был слишком хорош.

Я с ней не спорил; посмеивался и отвечал: ну да, ну да, девять из десяти людей, что жили при Горбачёве, тоже считают, что он был настолько хорош для всех нас, что лучше б его не было вообще.

Переводчица либо не слушала меня, либо не обращала на мои шутки внимания.

Задумчиво и почти мечтательно глядя за окно, она вспомнила:

– Между прочим, он был полноват, но очень хорош собой в молодости…

Сама она, несмотря на возраст, сохранила редкое очарование и подкупающую живость жеста, речи, мысли.

Мы ехали в машине: я на переднем сиденье, а моя переводчица, моя издательница и профессор из числа итальянских русистов позади.

– Очень хорош был в молодости, – повторила моя переводчица.

– Ты просто не видела молодого Сталина, – сказал ей я.

В Италии все думают, что я сталинист; каждый итальянский журналист считает нужным спросить у меня, отчего так вышло, что такой милый парень – почитает тирана. При том, что у них в Италии сегодня во власти «правые» – не настолько «правые», чтоб вслух говорить о Муссолини, но откровенно покрывающие самых натуральных неонацистов, с их офисом в центре Рима. Крайне «правым» принадлежит огромное здание, возле которого располагался мой отель. Выходя гулять, я всякий раз подолгу разглядывал мрачный пятиэтажный штаб итальянских «правых»: задрапированные окна, мощные двери. Сведущие люди сообщили мне, что это здание неприступно для полиции и тем более для «антифа».

После слов о Сталине мои итальянские друзья, сидящие на задних сиденьях нашего авто, – люди живые и не ангажированные – начали хохотать.

Моя переводчица не засмеялась, но и не обиделась.

– Знаете, – сказала она, когда все перестали смеяться, – я читала книгу о Сталине. В молодости он был замечательно красив. Удивительно красив.

– И стихи писал хорошие, – сказал я.

– Да? – удивилась переводчица; кстати, знаток русской поэзии, более всех обожающая Мандельштама и Есенина. – Я не читала.

– Очень хорошие, – сказал я. – О природе.

Мы неспешно катили по ночному Гроссето. Нам было очень хорошо.

Легкомысленная прогулка по Мюнхену

Выходы и посадки в аэропорту города Мюнхен объявляют по-английски, но с ужасным немецким акцентом, слышным даже мне.

Мои немецкие друзья смеются: неужели во всём Мюнхене нет хотя бы одного британца, чтоб записать эти объявления? – спрашивают они риторически.

И тут же, не без уважения, отмечают: объявления в московских аэропортах делаются на безупречном английском.

Представьте, если бы всё было наоборот?

Всякий российский интеллигент сказал бы: о, какой стыд, всё так у нас. Иное дело, сказал бы он, в Германии.

Но в данном случае он ничего не скажет, так как не имеет повода для печали.

В пивном баре, находящемся вдали от туристических маршрутов, сидят милейшие немецкие бабушки: до синевы седые, ухоженные, короткие стрижки, голубые, очень живые и любопытные глаза, отлично одеты, удивительно обаятельны. У них ужин: съели по коржику, выпили кофейку, а то и пива немножко. Болтают, смеются.

Мы садимся к ним за стол – здесь все сидят за общими столами, никто никому не мешает. Все блюдут личное пространство друг друга, при этом вежливы какой-то врождённой, высочайшей пробы вежливостью.

Разговаривают в пивном баре негромко, спокойно, достойно: в отличие, скажем, от британцев, которые орут как сумасшедшие.

Рядом с этим мюнхенским баром – католический храм.

В Германии, как известно, в основном исповедуют католичество и протестантство.

В церковь ходит с каждым годом всё меньше людей.

Только за последнее время, как равнодушно сообщили мне немцы, из протестантской церкви вышло почти два миллиона человек. В католической церкви не такие потери, но тоже исчисляются сотнями тысяч.

Раньше это объяснялось материальной логикой: все прихожане платят налог – уходили из экономии. Теперь уходят, потому что церковь стала в общественном представлении признаком прошлого, рудиментом.

«Службы посещают только старики», – сказали мне немцы.

Наш российский просвещённый брат отреагировал бы на это соответствующим образом: сообщив нам, что в Германии совершенно нормальная ситуация, и вообще – долой попов.

Но здесь мы просвещённого российского брата чуть-чуть огорчим.

В немецких школах преподают на выбор – историю католической церкви, историю протестантства или этику. Причём если родители ребёнка являются прихожанами католического храма – они не имеют права отказаться от посещения их ребёнком соответствующих уроков в школе.

Ущемлением прав и цветущим мракобесием это никто не считает; ну, надо же.

Просвещённые люди Западной Германии твёрдо убеждены, что Россия – зло, Крым – Украина, Донбасс – Украина; но при этом немцы ведут себя по-европейски, и в дебри споров стараются не забираться. Основной массив информации, которым они оперируют по этой теме, – в целом антипутинского и русофобского (никогда не думал, что когда-нибудь буду эти два слова писать подряд) толка; однако при этом немцы более-менее в курсе, что есть и другая точка зрения.

Когда я эту точку зрения настойчиво излагаю, они говорят: ну да, ну да, мы знаем, мы всё знаем, но это же так отстало – нации, этносы, подобные вещи уже не имеют значения, вот живут же каталонцы, ирландцы, зачем воевать из-за какой-то ерунды, когда можно есть хлеб и масло…

Это, говорю, вопрос личного выбора; кто-то родился каталонцем, кто-то русским.

У нас, отвечают мне немцы, молодые люди уже не помнят, что они немцы, они – люди мира, а вся эта национальная история и прочая география – мишура для них.

И у нас, говорю, большинство молодёжи – точно такие же; но в определённый момент выйдет малая часть молодёжи, пять или десять процентов, и навяжет всей остальной молодёжи свои правила игры.

У вас, говорю я немцам, есть свои «правые», и не говорите мне, что их нет. И этих «правых» будет у вас всё больше и больше. И этим «правым» будет глубоко плевать, кем себя считает вся остальная молодёжь.

Немцы вдруг соглашаются.

Более того, они вдруг говорят, что у них «левые» и «правые» в последние годы находят общий язык, и уже совместно проводят митинги и акции – особенно их позиции сильны в Восточной Германии.

Что ж, это не новость. Право-левые скоро будут рулить в Европе, говорю я своим приятелям немцам.

В ответ они признаются мне в другом забавном наблюдении.

У них, как и у нас, имелись в своё время неолибералы, – те самые, которых в России называли то «чикагскими мальчиками», то «младореформаторами».

Немецкий аналог наших либеральных партий традиционно, как и у нас в своё время, набирал свои 10 %. Но в последние годы немцы так устали от своих неолибералов, что опрокинули их: либерал-буржуа элементарно не прошли в парламент.

Наш просвещённый брат в России считает, что низкий рейтинг «младореформаторов» и всех их бодрых детей объясняется «крепостным сознанием» русского населения. Но неужели и в немцах неистребимо рабское сознание? О, ужас.

В качестве примера немцы рассказали мне, что у них передали канализацию в частные руки – вследствие этого канализация стала дороже и хуже.

Таких примеров у них – вагон и маленькая тележка.

Наш просвещённый брат в России неистово уверен, что всё частное – дешевле и лучше, а государство – это враг и дурак; однако опыт Германии порой доказывает, что это не государство, а наш просвещённый брат… ну, немного ошибается.

В Германии гораздо более высокое социальное расслоение, чем во Франции или в Британии, – хотя и не такое, как в России и США. Однако порядка 60 % всевозможного «имущества» держит в руках порядка 8 % населения.

В Мюнхене идут некоторые обычные неолиберальные процессы: центр города, к примеру, покидают местные жители – им уже не по карману жить там и платить за квартиры. Исторический Мюнхен заселяют иностранцы и сверхбогатые представители элит.

Бабушки в барах – это, конечно, хорошо, но, если смотреть на людей, просто гуляя по улицам, – улыбаются они мало, одеты и выглядят, пожалуй, хуже жителей главных российских мегаполисов.

Наш просвещённый брат в ответ на это обязательно скажет, что в нормальных странах не принято кичиться своим богатством. Ну-ну.

Однако я спрашиваю своего немецкого приятеля: отчего он ездит на работу в электричке, а не на своей машине? Он – представитель, по российским меркам, вполне элитарной профессии – отвечает мне: дорого. Въезд в город платный, бензин, стоянка. Ему – дорого.

Немецкая власть сейчас решает глобальные вопросы перераспределения доходов в пользу не самой богатой части населения.

Наш просвещённый брат в этих случаях нехорошим голосом спрашивает: «Вы собрались всё отнять и поделить?»

Очень, к примеру, волнует немецкую власть, что в ряде семей, скажем, контролирующих автомобильное производство, слишком весомые состояния передаются по наследству. Наверное, наследство теперь будет облагаться высоким налогом.

Мы в России тоже в своё время предлагали ввести налог на богатство, но нам, конечно же, в ответ, в качестве последнего довода, назвали фамилию одного героя Булгакова.

Забавно, но даже миграция местного населения внутри самой Германии тоже напоминает российские реалии. У нас едут в сторону Москвы и Питера из Владивостока, Омска и Челябинска, а в Германии молодёжь бежит с востока на запад.

Из бывшего ГДР в бывшее ФРГ только за последнее время переехало более двухсот тысяч молодых людей.

Западные немцы – здесь я тоже посмеялся – сетуют, что их восток испорчен социализмом.

На востоке, кстати, людей, которые в русско-украинском вопросе болеют не за Украину, а в сирийском вопросе – всерьёз на стороне России, гораздо больше, чем на западе.

Вы, говорю я немцам, считайте, как хотите, но вообще у вас социализм был немногим более сорока лет – а с тех пор ещё двадцать пять лет прошло: чего ж вы их не переучили, своих восточных лентяев, у вас времени было – предостаточно.

Немцы говорят: не успели.

Не успели, смеюсь я, а теперь времени у вас на это не будет. Упустили время.

По дороге в гостиницу – самый центр Мюнхена – переступаю через укладывающегося спать бомжа. Бомж разложил матрац, улёгся, сверху накрывается одеялом. На улице, между прочим, зима – не такая, как у нас, но вполне себе холодная.

Хотя во Франции и в Италии таких персонажей – ещё больше. В разы больше, чем в Нижнем Новгороде, где я живу. Да и вообще я подобную публику у нас всё реже наблюдаю. А у них – всё чаще.

Зато разноцветных мигрантов в Мюнхене почти нет.

Может быть, и поэтому тоже всерьёз обсуждать проблемы миграции местные немцы не очень хотят.

Иногда мне кажется, что они что-то скрывают. Что они привыкли себя уважать, и не хотят в себе разочароваться.

Но общего между нами всё равно гораздо больше, чем им кажется.

Разве что вот бабушки в пивном баре… Таких бабушек у нас пока нет. Будем растить.

В аэропорт еду мимо фигуры золотого ангела на постаменте. Там, неподалёку, жил один из самых любимых моих писателей – Томас Манн, гений.

Говорят, однажды, накануне Первой мировой, у ангела отвалилось крыло. Все посчитали, что это дурной знак. И угадали.

Я посмотрел – крылья пока на месте.

А в то кафе, где пил своё пиво Гитлер и пил своё пиво Ленин, я не зашёл: немцы сказали, что его закрыли.

Закрыли – и ладно.

Новые параноики и новые идеалисты теперь пьют в каких-нибудь других кафе.

Скучная, как антисоветская библиотека

Они всё-таки добились этого эффекта: слово «советское» воспроизводится молодыми людьми зачастую в контексте сугубо негативном: как символ косности и отсталости.

Смотрел недавно фильм «Статус: свободен» с Лизой Боярской и Данилом Козловским в главных ролях, время действия – современность, но и там вдруг мелькнула эта тема, когда одна девушка, играющая резидента «Comedy Club», пошутила о своей жизни: «Скучная, как советская библиотека».

А что эти люди знают о «советских библиотеках»?

Что они помнят о том, как их открывали по всей, вопиюще неграмотной, стране – когда на целые огромные деревни, а то и городки, не было ни одной библиотеки вообще?

Когда люди потом – обычные крестьяне и рабочие – стояли в очереди за книжкой Распутина, или братьев Стругацких, или Шукшина, или братьев Вайнеров?

Я всё детство своё провел в «скучной советской библиотеке» – и это было отличное детство. Я все волшебные книжки помню, которые приходили к нам в деревню: «Электроник» в белой обложке, пухлый, коричневый том из трёх романов о Штирлице Юлиана Семёнова – чудо невозможное, собрание стихов и публицистики Есенина в одном томе, удивительные раритеты – издания Марины Цветаевой.

Сейчас в моей деревне нет библиотеки вообще. Теперь там не скучно, как прежде. На месте этого здания растут весёлые лопухи.

В стране исчезли тысячи библиотек – зато теперь у нас есть «Comedy Club».

Вы спросите: зачем я это сравниваю? Да я не сравниваю – это они; я ж за язык их не тянул.

Картина «советского», которая зримыми и незримыми пассами складывается, алогична, а порой просто смехотворна – но в виду того, что за 25 лет выросло целое поколение, не знающее тех времён, – приживается любая благоглупость.

Один дурацкий, но очень знаменитый публицист недавно, походя, заявил: «…при совке Захар Прилепин работал бы ментом, а сейчас пишет книжки и зарабатывает приличные деньги».

То есть, мы должны сделать совместный вывод, что в Советском Союзе книги писать было нельзя? И уж тем более зарабатывать на них? Можно было только «ментом» работать?

В Советском Союзе тысячи поэтов зарабатывали на, боже мой, стихах! Такого вообще нигде в мире нет и не было. И если этот дурацкий публицист скажет (а он скажет), что все эти поэты были «про Леонида Ильича и БАМ» – то он просто не знает предмет разговора.

А прозаики? Где, позвольте спросить, публиковался Юрий Трифонов? Неужели Виктор Астафьев писал в стол? Разве существуют не изданные романы Булата Окуджавы? Где многомиллионными тиражами были опубликованы Фазиль Искандер и Чингиз Айтматов? В какой такой стране публиковались Фёдор Абрамов и Василий Белов?

В какой, наконец, стране вышли все главные книги Анатолия Рыбакова, включая «Дети Арбата»?

В СССР они вышли.

Была ли цензура? Была. Шаламова публиковали? Рассказы, увы, нет – только стихи.

«Москву-Петушки» Ерофеева – не публиковали.

Всякое бывало.

В мире по сей день всякое бывает: одно публикуют, другое – категорически нет, даже в самых свободных европах.

Общались недавно с замечательным режиссёром Павлом Лунгиным – и он рассказывал мне про Бориса Ельцина в самых панегирических тонах.

Я позволил себе мягко усомниться в масштабе этой фигуры, на что Лунгин сразу ответил: если б не Ельцин – ты бы тут не сидел. В смысле, в телестудии.

А где бы я сидел?

Где сидел Алексей Герман, снявший все свои картины в СССР? Где сидел Андрей Смирнов, снявший все свои картины в СССР? Где сидел Марк Захаров, снявший все свои картины в СССР?

Мне скажут, что они редко снимали, их картины резали, выпиливали из них целые куски, еле допускали на экран, мешали работать. Правда, когда работать разрешили, выяснилось, что Герман и Смирнов и в свободную эпоху работают в том же ритме: одна картина лет в шесть, а то и десять. А Марк Захаров вообще снимать кино перестал.

Я, когда был маленький, видел, где сидел неистовый противник советской власти Эльдар Рязанов. Он вёл программу про кино в советском телевизоре. Очень бодро и деятельно выглядел, и рассказывал интересно.

Почему они все сидели там, где они сидели, а я сидел бы где-то в другом месте?

И собственно, в каком? В тюрьме? А Ельцин бы меня освободил?

Я действительно должен в это поверить?

Из уст в уста передаётся этот замечательный довод: «Знаете, как легко определить истинное отношение людей к советскому времени? Надо спросить: хотел бы ты жить там? Вот хотел бы ты жить при Сталине, Захар?»

Какой-то, право слово, детский сад. А вы хотели бы жить при Александре Македонском? При Чингисхане? Быть свидетелем Куликовской битвы? Восстания Емельяна Пугачёва? В 1913 год хотели бы попасть?

Я вот совсем не хочу.

Предпочёл бы я посмотреть на тридцатые годы XX века вместо девяностых? Безусловно.

Мне тут скажут: тебя бы там расстреляли, в тридцатые.

Ну, естественно; что вы ещё можете сказать.

Когда, спустя тридцать лет, господа оппоненты, кто-нибудь скажет вашему сыну: если б ты жил в девяностые, тебя бы убили в бандитской разборке – вы как на такого человека отреагируете?

Вот и я на вас так же реагирую.

Татьяна Друбич, актриса, которую я очень любил, в недавнем интервью говорит: «У Фёдора Конюхова – классическая советская семья: посаженные, репрессированные».

По подсчетам видного российского демографа Леонида Рыбаковского, потери в Отечественной войне составили 11 % населения СССР. Учитывая то, что среднестатистическая семья состоит из четырёх человек, выходит, что почти половина семей в стране потеряла ближайших родственников.

А потери от политических репрессий составили, согласно той же статистике, 0,5 % от общего населения страны.

Как в таком случае семья с «посаженными, репрессированными» может быть «классической»?

Никак не может. И ничего с этим не поделаешь.

Отменяет ли это ужасы политических репрессий? Нет.

Но формулировать так, как Татьяна Друбич, – некорректно, просто потому, что такие утверждения не соответствуют действительности.

«Он вырос в классической семье средневековой Европы – его мама была ведьмой, попавшей в руки инквизиции». «Он вырос в классической американской семье – семье гангстеров». «Он вырос в классической японской семье – семье якудзы».

Интеллигенция постсоветской России зачастую путает трагедии сотен тысяч советских номенклатурных семей с жизнью десятков миллионов советских работяг.

Опыт обычных семей не столь радикален: в той рязанской деревне, где я родился и вырос, было четверо репрессированных, – их выслали в дальние районы страны. На три, на пять, на семь лет.

В моей собственной семье – состоящей из крестьян Рязанской, Липецкой, Воронежской, Тамбовской областей, – не было репрессированных: а это огромный куст родственников: бабушки и дедушки, прабабушки и прадедушки, и все многодетные.

Но если б я родился на Арбате, я б наверняка слышал уже в детстве совсем другие истории – и в огромном количестве.

И повторяя то же самое, что говорит Друбич, я б никого не обманывал – а просто выдавал бы мучения своей семьи за обыденную жизнь огромного государства.

Но если житель Якутии скажет: «В тридцатые мы были классической советской семьёй: пасли оленей» – правды в его словах будет не меньше, чем в словах Друбич, – которые воспроизводят сотни, если не тысячи представителей либеральной интеллигенции.

Как вы понимаете, я специально не слежу за проявлениями вульгарного антисоветизма – но ничего не поделаешь: вся эта чепуха и шелуха всё время постоянно сыплется за ворот.

Сумеем ли мы оспорить все эти вещи в ближайшее время?

Нет: не сумеем, наверное, никогда. Мы будем с этим жить.

Ну, пусть и они с нами живут.

Они будут говорить, мы будем изредка отвечать. Пока кому-нибудь из нас не надоест.

Мне – не надоест.

Газировка

В августе 1991 года я последний раз пил газировку из автомата.

Автомат – помните такие большие белые «шкафы» на улицах? – был ещё советский, а сам Советский Союз уже исчез.

Дело было в Москве.

Мы с моей сестрой ехали из Крыма. Отдыхали ещё в советском Крыму, но вылетели оттуда – и он, за спиной, стал украинским.

Сели в Москве, доехали до центра, и, едва выйдя из электрички, по обыкновению выпили газировки из автомата.

Кажется, одну копейку стоила просто вода с газом, а три – с газом и сиропом, лимонад.

Помните же?

Там, в автомате, стояли обычные стеклянные стаканы. Если их воровали, утром появлялись новые.

Переворачиваешь стакан, ставишь на мойку, нажимаешь на донышко, и стакан ополаскивается водой.

Переставляешь стакан под краник, кидаешь монетку – и пьёшь холодный бодрящий свежий напиток.

Потом мы позвонили московской тётушке, поговорили с ней по телефону.

Тётушка зовёт: «Заезжайте в гости! Чайком напою хоть!» – мы отвечаем: «Некогда! Вот газировки попили, и нам хорошо».

Она вдруг очень серьёзно: «С ума сошли! Не надо её пить! Стаканы эти облизывать!»

И я тогда, в августе 1991 года, вдруг понял, что газировку из автоматов действительно пить уже не стоит. Кончилось это время.

Демократическая Москва напоминала сумасшедший дом, ночлежку, больницу, лепрозорий, табор. Казалось, что ещё буквально три дня назад этого не было. Откуда всё это взялось в том августе?

Автоматы с газировкой скоро пропали с улиц; больше они уже не возвращались. Где они теперь?

В каком-то смысле эти автоматы остались для меня символом Советского Союза.

То, что сотни людей, в том числе и мы, дети, пили в течение дня из одних и тех же стаканов – показатель огромного количества удивительных вещей.

Для начала придётся признать, что по улицам СССР ходили здоровые люди, и они были в абсолютном большинстве. Это просто невозможно. Но так было. Иначе любой автомат мог бы запустить инфекцию, разом заразив сотни людей.

Автоматы с газировкой – показатель высочайшей степени доверия граждан друг к другу.

В каком-то смысле всё это напоминало детский сад. Дети знали, что можно пить из одного стакана, потому что все они дружные ребята, и нет никаких причин не доверять друг другу.

Автомат с газировкой – один на всех – наглядная примета из того же ряда, что отсутствие заборов и шлагбаумов во дворах, кодовых замков в подъездах, железных дверей для нескольких квартир сразу и четырёх замков на каждой отдельной двери.

Всего этого тогда не было вообще.

Автомат с газировкой, ключик от квартиры под половичком и 25 рублей, которые бабушка мне пересылала в конвертике письмом, – письмо доходило, и могло неделю ждать в почтовом ящике, куда никто не забирался, – вещи одного порядка.

Ситуация с миграцией также отражалась в стаканчике с газировкой – в Россию с её окраин, и с территорий сопредельных, не ехали орды и табуны людей, никогда в жизни не лечившихся и не учившихся. Отчего-то они вообще сюда не попадали. Таможня не давала добро. Не было коррупции, которая начинается с рядового пограничника, с таможенника, с постового и завершается где-то во властных кабинетах.

А если газировку пил человек в чалме – это ни у кого не порождало вопросов.

Автоматы с газировкой были безупречным показателем пресловутой политкорректности и веротерпимости внутри советского общества.

Ибо истинная политкорректность – это не когда ты себя сдерживаешь, потому что так принято, а когда ты даже не думаешь на подобные темы: узбек, грузин, украинец – какая разница, все свои.

Газировка из автомата служила и прекрасным показателем социального равенства: помню, как с равной радостью спешили к автомату товарищи профессорского типа и крепкие работяги.

Наверное, можно этот перечень продолжить, но те, кто понимает хоть что-нибудь, – поймут и так.

А если вы мне скажете, что сейчас есть автоматы, где продают кофе, и там стаканчики одноразовые, – вы вообще не поняли, о чём я тут говорил.

Человек прогресса и пустоты

Страсть их к предательству сродни непоборимой сексуальной патологии. Ничего поделать они с ней не могут – но, напротив, в силу всех своих недюжинных способностей пытаются доказать, что это они в норме, а все остальные тут сошли с ума.

Языки у них подвешены, межвидовая спайка отлажена безупречно, держатся друг за друга крепко и ласково.

Сладкая привычка к предательству цветёт, как дурной болотный цветок.

Ступи в это болото – и ты пропал.

Они с нетерпением, почти как мать сына, как рыбак свою золотую рыбку, как подросток первой любви, – ждут любого поражения России.

Всё, что происходит с Россией хорошего, пока власть не у них в руках, – это ошибка, это сбой системы, этого быть не должно.

Помните, как они прогнозировали, когда Крым вернулся в Россию, что мы в начале третьей мировой войны? Они не пугались её – но втайне ждали.

Самые нетерпеливые из них призывали народы Крыма к партизанской войне.

«Взрывайте, убивайте, нападайте! – так они и писали. – Смерть вежливым человекам!»

Среди настойчиво говоривших подобное были люди, занимавшие министерские кресла в девяностые годы, были люди, не сходившие лет тридцать с наших экранов, были люди, поющие для нас, танцующие для нас, развлекающие нас и даже имеющие по этому поводу государственные награды, очень много государственных наград – почти как у северокорейских маршалов.

Третья мировая не началась; но никто из них даже не подумал посыпать голову пеплом, признать, что он оказался недальновиден, истеричен, попросту глуп.

Когда начались санкции и упали цены на нефть, они уверенно, как средневековые пророки, говорили о том, что экономике России остался год, ну, два года максимум. И – крах!

И вот прошли годы. И – что?

Была б моя воля, я б эти прогнозы вырезал из их интервью, из газет, из блогов, распечатывал и вешал им на грудь – пусть ходят и гордятся своей прозорливостью.

А помните, как и что они кричали, когда начиналась война в Сирии?

«Это новый Афган! – кричали они. – Домой поедут тысячи гробов! Россия увязнет там! Как Советский Союз развалил Афган, так Сирия развалит Россию!»

Справедливости ради стоит сказать, что никакой Афган Советский Союз не разваливал, оттуда вывели войска до распада Союза, и оставленная нами афганская власть контролировала основную часть страны.

В Афгане СССР добился куда бо́льших результатов, чем США, попытавшиеся контролировать эту страну двадцать с лишним лет спустя; но этого наши критики, конечно, не заметили.

Не обратили они внимания и на то, что Сирия не стала кровавым болотом для России – мы преломили там ситуацию, и вышли оттуда, хотя в любую минуту можем зайти обратно.

Но что творилось, когда объявили о выводе основного контингента из Сирии! Как они кричали о том, что их не спросили, когда вводить, и у них не поинтересовались, когда выводить.

За всем этим стояла болезненная обида о том, что их жуткие предсказания опять не сбылись.

«Как вышли?! А где же вереницы гробов? Крах России – где?!»

У них была совсем маленькая передышка, когда Турция сбила российский военный самолёт в Сирии.

Тогда вдруг выяснилось, что часть россиян готова, невзирая на гибель нашего лётчика, рвануть на турецкие пляжи отдыхать.

«Люди, – просил я, – не торопитесь так, на могилах наших лётчиков ещё трава не выросла. Давайте проявим солидарность, – говорил я, – это же наши с вами павшие».

О, как тогда обрадовались наши оппоненты!

Как они хохотали: никакого русского мира нет! Россиянам плевать на ваших лётчиков, вашу «русскую весну», на ваш отдых в Крыму, на ваш отдых в Сочи.

Как сладок нашим оппонентам был вкус предательства! Как хотели они, чтоб народ совершил с ними вместе хоть одну маленькую подлость.

И что в итоге?

Выяснилось, что не двадцать миллионов россиян поехало в Турцию сразу после трагедии, и не два миллиона, и даже не двести тысяч. А всего-то несколько тысяч человек купили себе билеты. Будем считать, что они имели на то свои причины.

В то время как курорты в Крыму и в Сочи оказались забиты почти полностью.

Ах, как обидно, как нехорошо, как глупо получилось у наших недоброжелателей.

Но разве они и в этот раз признали свою глупость, свою нелепость, своё ничтожество?

Нет, они, как мать сына, как рыбак свою золотую рыбку, как подросток первой любви, будут ждать другого вашего, дорогие сограждане, предательства, и неустанно готовить вас к предательству.

Если некий русский классик сказал однажды, что Россия – зло, русский народ – безумен, любовь к Родине – признак идиотизма, служба Родине – подлость, – они неизбежно найдут эту цитату, обрежут её со всех сторон маникюрными ножницами, и будут передавать из уст в уста.

Если такой цитаты нет – они её придумают.

Они будут неустанно, как древесные жуки, проедать историю России, искать там примеры предательств в иные времена, чтоб рассказать о них миру и преподать в качестве нормы. Им просто необходимо посеять сомнение в состоятельности нашей истории, в нашем праве на гордость и память.

Они будут смотреть за нами во все глаза, ждать, когда мы споткнёмся, ударимся, припадём на одно колено, чтоб, как в цирке, завизжать от счастья: «А-а-а! Смотрите! Они упали! Как мы и предсказывали!»

Вполне отчётливо представляю себе, как каждый Новый год они кладут под ёлочку записочки для своего Санта-Клауса, где разборчивым почерком написано: пусть в России лопнет экономика! Пусть Россия сдаст Донбасс! Пусть все россияне отправятся отдыхать в Турцию, а Крым стоит брошенный, нищий и разочарованный! Пусть что-нибудь сломается в Сочи, или хотя бы сгорит в Москве. Пожалуйста, милый Санта!

Вы спросите: откуда это у них? Как так может быть?

Я не знаю, что сталось со взрослыми людьми, которые так себя ведут, но знаю, как это происходит с молодыми, с юными.

Всё начинается с неистовой веры в «прогресс» и великую ценность собственной «индивидуальности».

Надо всего лишь решить для себя, что прежние люди – те, что жили тут до нас, – были отсталыми и не очень умными; все эти «бессмертные полки», уходящие в даль времён.

Зато мы, люди XXI века, – вышли на новые уровни, ведь у нас есть айфон, у нас есть айпад, у нас есть право валить отсюда, у нас есть зажатая как яблочко в зубах фраза «Я ничего никому не должен». (Зато им, вестимо, должны все.)

Человек пришёл в XXI век со всем своим прогрессом, чтобы сказать, что: а) Бога нет, б) Родина – это пережиток, в) семьи – нет, все имеют право жить со всеми в любой последовательности.

Вместо Бога, Родины, твоей жены и твоего ребёнка – только твоя «индивидуальность».

Но послушайте, индивидуализировать надо что-то. Если под вашей индивидуальностью – полная пустота, то в чём тут смысл? В чём тут прикол?

В позиции, когда нет ничего святого, а есть только вы, – нет ничего оригинального.

Всё это описано в священных книгах, всё это описано в русской классике – это в лучшем случае Стива Облонский, в худшем – Смердяков.

Старый, разумный, крепко стоящий на ногах русский мужик посмотрит на всё это кривляние и скажет: «Сынок, ты даже не предатель. Ты наслушался предателей, а сам ты – пустое место».

Святитель Николай Сербский говорил: «Неверно говоришь, друг: “Нет Бога”. Вернее сказать: “У меня нет Бога”, ибо и сам видишь, что многие люди вокруг тебя ощущают присутствие Бога и говорят: “Есть Бог!”. Следовательно, Бога нет у тебя, а не вообще».

Мы продолжим: «Неверно говоришь, друг: “Нет Родины”. Вернее сказать: “У меня нет Родины”, ибо и сам видишь, что многие люди вокруг тебя ощущают присутствие Родины и говорят: “Есть Родина!”. Следовательно, Родины нет у тебя, а не вообще».

Всё, что ты можешь сказать: меня нет. И тут с тобой никто не станет спорить. Если хочешь, чтоб тебя не было, – пусть тебя не будет.

Но ведь ты так не скажешь никогда.

Лоялист-твист

Читал в одном интервью Дмитрия Львовича Быкова следующее смелое – как, впрочем, почти всё у него – утверждение: «Посмотрите, у нас нет ни одного талантливого лоялиста. Это кошмар. Как только человек становится на эту позицию, он напрочь утрачивает талант и вкус. Как только я у Прилепина прочёл, что Моторола “маленькой сильной рукой неуверенно крестил храмы, мимо которых проезжал в своём джипе”. Ребята, ну что это такое?»

Дмитрий Львович, я сейчас вам подробно расскажу, что это такое.

Если о цитате, то в оригинале она звучит так: «Последний раз мы ехали по Донецку с Арсеном летом, в его десятки раз простреленном джипе, говорили о музыке; он был, как всегда, смешливый, спокойный, остроумный, – но когда появлялся храм, он на миг стихал и очень бережно крестился. Движение его сильной руки было такое, словно он боялся случайно задеть храм, – будто храм хрупок…»

Дмитрий Львович человек взрослый, помнит пять тысяч стихов наизусть и целые страницы прозы, а тут так незатейливо, по-юношески, передёргивает.

Зачем? Ответ мы своруем у самого Быкова: «Для самоуважения».

Дмитрию Львовичу нравится себя уважать. А оппонентов – не уважать. И чтоб Дмитрий Львович смотрелся особенно убедительно, оппоненты должны быть очень плохие, маленькие, смешные.

Отдельно Дмитрию Львовичу не нравился Моторола как тип.

Моторола являл собой всё то, что Быков ненавидит. Моторолу очень любили и любят русские люди. Если русских людей попросить – они соберутся и поставят Мотороле памятник, потому что он им родной сын. Быкова приводит это в ужас. Потому что если Моторола им родной – то кто тогда он?

Кроме того, при личной встрече Моторола мог бы напугать и даже унизить Быкова, и это одно из самых неприятных для Дмитрия Львовича открытий: что кто-то его может напугать, даже без применения физической силы, – и тогда ему испытывать самоуважение будет куда сложней. По крайней мере, некоторое время.

Быков, конечно же, знает, что он, без малого, венец творения, удивительно организованный интеллект, и всё такое. Но втайне он всё равно догадывается, что автомойщик Моторола умел что-то, чему никогда не научится Быков. Что есть какие-то другие весы, помимо установленных в голове Быкова, на которых автомойщик однажды может стать святым. А пышный работоспособный сочинитель хоть и угодит в литературные архивы, но в национальную мифологию – пожалуй, что нет.

А это смерть. Быков ужасно боится смерти, и само существование людей, смерти не боящихся, и готовых умереть за свои идеалы, кажется Дмитрию Львовичу оскорбительным.

(Тем более, что никаких национальных идеалов нет, а есть «лоялисты». Идеалы – это у Быкова.)

Национальная мифология строится на примерах жертвенности и мужества – а чем таким, кроме слов, жертвовал Дмитрий Львович в сравнении с автомойщиком?

О, какое неприятное знание! И вся эта национальная мифология становится ещё отвратительней, когда вдруг осознаёшь, как она устроена.

Отдельного рассмотрения заслуживает и само утверждение Дмитрия Львовича про лоялистов.

Ах, лоялисты, ах. Не то что прекрасный наш круг.

Стоит, наверное, предположить, что лоялисты – это такие странные люди, которые поддержали «крымнаш», и за минувшие три года от своего выбора не отказались, но лишь утвердились в нём.

(По версии Быкова – «Крым ворованный», и он неоднократно утверждал, что «в ворованный Крым не поедет». Жители Крыма украли у Быкова Крым! Прекрасно.)

Невольно задумываюсь: а вот Дмитрий Львович всерьёз уверен, что он лучший поэт, чем, скажем, Олеся Николаева? У которой Крым не украли?

Или лучший поэт, чем Светлана Кекова?

Быков, помню, говорил мне, что Игорь Караулов – гений, а Бахыт Кенжеев – плохой поэт. И что, с тех пор всё изменилось? Лоялист Караулов вдруг стал плохой, а Кенжеев похорошел?

Уверен ли Дмитрий Львович, что Лев Рубинштейн более глубокий и талантливый человек, чем отлично Быкову известный харьковский поэт и публицист Андрей Дмитриев?

Есть ещё целая плеяда питерских, как Быков это называет, «лоялистов». И что, Дмитрий Львович правда думает, что Павел Крусанов в присутствии кого там? – Дениса Драгунского – становится совсем неразличим?

Что есть какие-то блистательные антилоялисты нового поколения, в присутствии которых Герман Садулаев или Вадим Левенталь – мучительно незаметны?

Что Виктор Ерофеев талантливей Александра Проханова – пусть даже и в публицистике своей, – они оба всё меньше пишут прозы, а публицистику ещё сочиняют, – только Ерофеев катастрофически глупую, а Проханов по-прежнему резвую, – или Быков рискнёт доказать обратное?

Светлана ли Алексиевич, Вера ли Полозкова так покорили Дмитрия Львовича, что у него сложились столь трогательные убеждения в неоспоримой одарённости его товарищей и подруг? Борис ли Акунин, Виктор ли Шендерович так поразили Дмитрия Львовича, что его понесло столь резво с горки на громыхающей критической тарантайке?

Слушал я не так давно выступление писателя Михаила Тарковского, и сдаётся мне, Быков назвал бы его лоялистом. Должен ли я заключить, что Дмитрий Львович может теперь смотреть на Тарковского сверху вниз?

Или, скажем, выступали мы вместе с писателем Евгением Водолазкиным. На встрече тот сказал, что его учитель Дмитрий Сергеевич Лихачёв поддержал бы возвращение Крыма. Сам Водолазкин поддерживает возвращение Крыма безоговорочно.

Дмитрий Львович истово верит, что он лучший писатель, чем Евгений Водолазкин? И нормально спит при этом, ничто его не тревожит?

Стал ли Александр Кушнер меньше Быкова после своего крымского цикла?

Стал ли хуже Юрий Кублановский после стихов своих о Крыме?

Наверное, мы остановимся в своих перечислениях, потому что зрячий и так видит, а слепому всё равно.

Мы не отрицаем, что Дмитрий Львович очень большой, просто не надо пытаться укутываться всем одеялом сразу. У вас голый живот торчит, Дмитрий Львович, это заметно. И ещё что-то белое.

И не врите всё время, а то за язык однажды могут поймать. Не полощите им по ветру, держите свой язык хоть иногда в сыром, тёмном и тёплом месте.

Во рту.

Потому что когда рот открывается, сразу виден не масштаб, уходящий за горизонт, а удивительно близкое даже не дно, а донышко. И на донышке сидит маленький обидчивый человек, непрестанно сочиняющий большие романы, чтоб привстать на очередной том и куда-то допрыгнуть.

Не надо никуда прыгать, Дмитрий Львович. Тебя отлично видно.

Лермонтов как автор романа «Дуxless»

Наблюдая за реакцией т. н. патриотической общественности на прочтение президентом одной соседней страны классических стихов М.Ю.Лермонтова «Прощай, немытая Россия», я с печалью осознал, что дорогие россияне, конкретные русские люди, в том числе профессиональные патриоты и патриоты-любители, уже лет, кажется, тридцать не читали стихов.

То есть вообще.

В последние дни вдруг стало модным – у патриотов свои тренды! – доказывать, что Лермонтов стихов про «немытую Россию» вообще не писал.

Но как это доказывают!

Это доказывают просто гениально: Лермонтов, говорят нам, не мог Россию назвать «немытой», ведь русские были… очень чистоплотным народом. И Лермонтов про это знал. Он наверняка мылся вместе с русскими мужиками, а иногда и с русскими женщинами.

Это, друзья мои, просто ужасно. Ужасно это потому, что вы – глухие.

Вы не понимаете, что такое поэтический образ, вы не осознаёте, что такое поэтическая метафора, вы вообще не понимаете, что такое поэтическая речь, и лезете туда, где вам не место.

Можно искать автограф этого стихотворения – хотя в русской классике, между прочим, фигурируют сотни стихов, вообще не имеющих автографов, – можно воспроизводить бездоказательную байку о том, что стихи эти написал поэт Минаев, не зная при этом, кто это вообще такой, и не прочитав ни одного его стихотворения (а зачем?), и уж точно не желая иметь на руках автограф, сделанный рукой этого самого Минаева (чего это вдруг? какие ещё доказательства вам нужны? Сказано Минаев – значит, Минаев; автор книги «Духless»).

Всё это можно, друзья мои! Нельзя только судить о стихах человеку, который не читает их в принципе.

Отличный политический публицист Роман Носиков пишет мне на чистом глазу: «Можете ли вы указать свидетельства, что Лермонтов полагал Россию – диким Востоком, Азией, не Европой? Что полагал людей, народ России нечистоплотным по сравнению с другими народами, более раболепными? Есть такое в остальном творчестве Лермонтова? Укажите».

…О Боги мои.

Люди читают стихи как бухгалтерскую книгу, люди вообще не осознаю́т состава и смысла поэтической эмоции: она может быть эмоциональна до мазохизма, абсолютно алогична, она может быть сиюминутна, потому что внутреннее противоречие – само по себе правило поэтической жизни. Ровны и непротиворечивы только графоманы.

Отъявленный русофил и русский офицер Лермонтов в неоконченном романе «Вадим» мог позволить себе написать: «Русский народ, этот сторукий исполин, скорее перенесёт жестокость и надменность своего повелителя, чем слабость его; он желает быть наказываем, но справедливо, он согласен служить – но хочет гордиться своим рабством, хочет поднимать голову, чтоб смотреть на своего господина».

И что, это кого-то в чём-то убеждает?

Больше логики, господа, больше! Надо всё рассмотреть с позиций логики!

Был у нас другой поэт, за которого русские люди глотку порвут любому, – Есенин. Едва ли кто-то рискнёт обвинить его в русофобии.

Давайте попробуем, пользуясь методом Романа Носикова, перечитать Есенина.

Цитируем.

Бедные, бедные крестьяне!

Вы, наверно, стали некрасивыми,

Так же боитесь

Бога и болотных недр…

Верно ли мы понимаем, что русские крестьяне были не только бедны, но и уродливы, и пугались болот?

О, русофобская сволочь, этот ваш хвалёный Есенин.

Нет, почему мы некрасивые, с чего это? Если все иностранцы говорили, что мы, наоборот, красивые? И смелые, очень смелые – даже наши дети не боялись на болотах собирать ягоды. Наверняка кто-то подделал эти стихи, чтоб опорочить нашего златокудрого гения. Быть может, всё тот же Минаев, написавший роман «The тёлки».

А как Есенин описывал дореволюционную жизнь? А вот как.

Россия… Царщина…

Тоска…

И снисходительность дворянства.

Ну что ж!

Так принимай, Москва,

Отчаянное хулиганство.

Посмотрим —

Кто кого возьмет!

И вот в стихах моих

Забила

В салонный вылощенный

Сброд

Мочой рязанская кобыла.

Верно ли мы понимаем, что Есенин не только презирал дореволюционную Россию, мать нашу, находя её тоскливой, но, более того, посещал аристократические салоны на лошади, принуждая животное справлять свои надобности непосредственно на лучших людей России?

Нет, подайте автограф.

А вот ещё признание:

Только мне, как псаломщику, петь

Над родимой страной аллилуйя.

Оттого-то вросла тужиль

В переборы тальянки звонкой.

И соломой пропахший мужик

Захлебнулся лихой самогонкой.

Верно ли, Есенин решил отпеть раньше времени мать нашу Россию?

И правильно ли мы понимаем, что Есенин обвиняет какого-то русского мужика в том, что он пахнет соломой? А как же традиционная чистоплотность русских людей?

Он ведь ещё и самогонкой захлебнулся. Но ведь русские умеют пить, это все иностранцы знают. Могут очень много выпить и не захлебнуться.

Кстати, как фамилия этого мужика? Надо выяснить, кто это конкретно. Может, это был не совсем русский мужик.

Или, боже упаси, Есенин здесь имеет в виду вообще русского мужика как тип? Значит, все наши мужики пахнут соломой?

Нет, нет, это невозможно. Есенин же в единственном числе написал. Это какой-то один мужик. Наверное, его сосед.

Но, беда, у Есенина есть ещё одно классическое стихотворение на ту же самую тему.

Ах, сегодня так весело россам,

Самогонного спирта – река.

Гармонист с провалившимся носом

Им про Волгу поёт и про Чека.

Что-то злое во взорах безумных,

Непокорное в громких речах.

Жалко им тех дурашливых, юных,

Что сгубили свою жизнь сгоряча.

Нет! таких не подмять, не рассеять.

Бесшабашность им гнилью дана.

Ты, Рассея моя… Рас… сея…

Азиатская сторона!

Это ж что получается – россы, великие наши россы, непобедимые наши россы выставлены здесь натуральными алкоголиками? И развлекает их гармонист-сифилитик?

И вообще, прямо в ответ Роману Носикову, Есенин называет Россию нашу просвещённую – Азией. Кошмар!

И взоры у нас «безумные»! И наша «бесшабашность» – она от гнили.

Это значит, мы не только «немытые» и «некрасивые» – мы ещё и гнилые?

Просто катастрофа. Как он мог, златокудрый наш.

Нет, надо разобраться. Есть ли автограф этих стихов? И если есть автограф, нужно найти магнитофонную запись, или даже лучше видеозапись чтения этих стихов. Потому что автограф могут подделать. И голос тоже могут подделать враги России. Пусть будет видеозапись. Желательно, чтоб в роли Есенина был артист Сергей Безруков.

Чтоб уж наверняка мы поняли: это наш Серёга, это он.

И чтоб на записи он отказывался от этих своих стихов. А то профессиональные патриоты России огорчены.

И вот от этих стихов заодно пусть Есенин откажется:

Облаки лают,

Ревёт златозубая высь…

Пою и взываю:

Господи, отелись!

Потому что: русские всегда мылись, Лермонтов знал, что ехал не «за стену» Кавказа, а только «до стены», а Господь наш не корова и телиться не может.

Да вообще пусть от всех стихов Есенин откажется сразу, слишком много у него гнили и грязи, и вообще – русофобии. Мы потом создадим комиссию и отберём вещи, которые, так сказать, не вступают в противоречие.

Авторство же всех остальных Минаеву отдадим. Минаеву всё равно.

Только, знаете, я тогда буду считать первым поэтом России – Минаева.

Агония его Матильды

Либеральная общественность в очередной раз веселит. Мы взрослые люди и отлично помним, что за словеса звучали особенно назойливо в годы перестройки и прочей демократизации. Стоял тогда плач российских демократов о том, что «русский народ Бога забыл», что «дорога к Храму заросла». Я слышал все эти патетичные и блудливые речи, от которых меня, признаюсь, воротило – исключительно на эстетическом уровне. Если у вас что-то заросло – идите и займитесь прополкой. Или отвечайте исключительно за себя: я вот забыл дорогу к Храму, пойду искать. Зачем о других?

Меня самого, родившегося в семье коммуниста, крестили в 1975 году, в храме деревни Казинка Скопинского района Рязанской области – он и тогда был открыт, и сейчас. Иконы и Священное Писание в деревенском нашем родовом доме были всегда.

Но раз сказали, что «забыли» и «заросла», – надо было вспоминать. Начали вспоминать.

Ещё для либерального дискурса характерны были непрестанные, перманентные, многолетние увещевания о необходимости национального покаяния за все прегрешения советской власти – в том числе за убийство царской семьи.

Ну так вот оно, милые мои, – пришло покаяние, вы ж этого хотели: ходят русские люди то туда, то сюда с портретом государя, широко крестятся, требуют «Матильду» запретить. Если это не покаяние – то что?

Это разве не вы, либеральные деятели, четверть века рассказывали о том, как отвратительны большевики, как чудовищны, в какой тупик они завели Россию, которую мы потеряли, – и в которой было так хорошо, так воздушно, так ароматно. Наснимали об этом тысячи фильмов, написали сотни книг, накропали десятки тысяч самых низкопробных и манипулятивных телепрограмм и передач.

И вот вам результат: народ, по крайней мере какая-то его часть, снова возлюбил своего государя. Нечего жаловаться теперь.

Что, собственно, до нас – то мы советские дети, детей императора нам жаль, а государя мы почитаем как мученика, а не как праведника, посему имеем своё мнение и касательно режиссёра Алексея Учителя.

Я очень люблю режиссёра Алексея Учителя. И как человека, и как мастера.

Я даже могу уточнить, когда именно я полюбил его как режиссёра, и когда – как человека.

Однажды в каком-то стародавнем году, лет чуть ли не двадцать назад, пошли мы с женою в маленький, человек на сто, нижегородский кинотеатр смотреть фильм «Дневник его жены».

Российское кино того времени последовательно вызывало стойкое отторжение, и ничего хорошего мы не ждали.

Но когда фильм окончился – весь зал поднялся и стал аплодировать. И мы тоже, искренне и восхищённо.

Собравшиеся в зале никому не были должны: ни авторов фильма, ни актёров, как вы понимаете, среди нас не было; более того, создателям фильма никто и рассказать не мог о нашем порыве.

Но мы поднялись и аплодировали – все как один.

Такое было со мной единственный раз в жизни.

Это был первый фильм Алексея Учителя, который я видел.

Потом я посмотрел «Прогулку» и «Космос как предчувствие» – и некоторое время пребывал в убеждении, что Учитель вообще лучший режиссёр в современной России. Я и по сей день считаю, что он снял несколько удивительных фильмов – как минимум три.

Чтобы иметь цельное представление об этом режиссёре, я разыскал его самый первый фильм – «Мания Жизели» – и тоже остался доволен; хотя тот факт, что перед нами всё-таки дебют Учителя, как автора художественных фильмов, был всё-таки заметным.

«Пленный», о событиях в Чечне, воспринимался чуть сложней; но в любом случае Учитель взялся за тему, за которую не брался фактически никто, – и кино его точно не было приговором «российской военщине», что на тот момент вообще было удивительным.

Аляповатый «Край» того же автора не вызвал у меня и малой доли тех эмоций, что вызывали первые фильмы Учителя; впрочем, там было несколько забавных моментов; и вообще, что самое важное, в работах его в целом отсутствовало столь характерное для недавних времён желание выставить счёт русскому народу и оттоптаться на проклятых Советах. Учитель ставил перед собой несколько более сложные задачи – вне зависимости от того, справлялся он с этим или нет.

В конечном итоге, работал он искренне и разносторонне – словно голливудский режиссёр, какой-нибудь, к примеру, Аронофски: Учитель мог снять и лирическую комедию, и серьёзный фильм о русском писателе, и масштабный истерн, и боевик, и что хотите.

А как человека я его полюбил при следующих обстоятельствах. На заре десятых годов, подразочаровавшись в либеральной интеллигенции и её способности к диалогу, я написал программный текст «Письмо товарищу Сталину», который наделал жуткого шума.

По поводу этого текста то ли уже бывший, то ли тогда еще действующий министр культуры Михаил Швыдкой отказал мне в праве называться русским писателем, вся прогрессивная общественность дружно обвинила меня в сталинизме и ксенофобии, сочинитель Быков назвал моё письмо «глупым», певица Вероника Долина обратилась к своим товарищам и слушателям с просьбой «набить морду» мне, куплетист Игорь Иртеньев пообещал это, хм, сделать, шоумен Матвей Ганапольский сказал, что любое приличное издание должно отказать мне в сотрудничестве, и журнал «Огонёк» с Лошаком во главе – отказал мне, а я там трудился уже несколько лет, ну и так далее – истерики и подруги их истерички вскрикивали и размахивали крылами. Кстати, тогда мне впервые дали от ворот поворот мои зарубежные партнёры: немецкие агенты, зазывавшие меня на очередные презентации, заявили, что дела со мной больше иметь не будут.

Жуть что творилось, в день выходило по десять статей и по сто постов с общим посылом, что я ничтожество рода человеческого.

Я тогда уехал в керженскую свою деревню и сидел там, молча глядя на воду в реке.

Из всех моих многочисленных именитых знакомых поддержали меня, кажется, два или три человека: Никита Михалков позвонил, Эдуард Володарский и Михаил Леонтьев.

Велико же было моё удивление, когда ещё один звонок раздался – от Алексея Учителя. В своей очаровательной неспешной манере он пригласил меня… выступить с завершающим словом на очередном проводимом Учителем фестивале в Санкт-Петербурге.

С полминуты я молчал.

Потом спросил:

– Алексей Ефимович, такой шум стоит, вас… ничего не смущает?

– Захар, перестаньте, – сказал Учитель. – Приезжайте, я вас жду.

Я приехал и выступил; завершающее моё слово, кстати, было о чувстве Родины, о моём неприятии космополитизма.

Несколько человек вышли из зала в знак протеста, одна дама после моего выступления нашла меня и, стоя рядом, куда-то в пустоту громко говорила всякие гадости; публика в основном косилась и пугливо обходила меня стороной.

Алексей Ефимович меня нашёл, обнял и сказал, что выступление было отличным.

Короче, он безусловно симпатичен мне – и по этой причине, и по многим другим, здесь не указанным.

Однако, даже если бы я не знал его вовсе, я был бы в той же, что и сегодня, степени озадачен всем происходящим.

Получается так, что государь Николай II – лицо у нас неприкосновенное. И хочется спросить: а только в кино он неприкосновенен, или вообще везде и всюду – в театре, там, в книжках, в опере, в фигурном катании?

Скажем, если изображать его возможную связь с балериной – запрещено, стоит ли показывать связь его с Ходынкой или с Кровавым воскресеньем? Лично у меня, не знаю, как у вас, есть смутное ощущение, что эти две трагедии накладывают несколько более мрачный отпечаток на фигуру государя, чем его гипотетическая любовная интрига, была она или нет.

Начнём ли мы запрещать с дня нынешнего все иные картины, где Николай II был изображён критическим образом? К примеру, будет ли наложен запрет на показ классической картины Элема Климова «Агония»?

Что нам, наконец, делать со стихами Константина Бальмонта «Кто начал царствовать – Ходынкой, / Тот кончит – встав на эшафот»? Извлечём ли мы этого поэта, русского эмигранта, классика символизма из университетских программ? Равно как и все иные антимонархические высказывания русских поэтов, от Пушкина («Кишкой последнего попа последнего царя удавим») до Блока и Фёдора Сологуба («Стоят три фонаря – для вешанья трёх лиц: / Середний – для царя, а сбоку – для цариц»), потому что всякое из этих высказываний может быть расценено как косвенное (у Пушкина) или прямое (у Сологуба) неуважение к фигуре Николая II.

Как далеко мы пойдём в этом направлении?

Пётр Вяземский, к примеру, находил описание Александра I в романе Толстого «Война и мир» карикатурным и неправдоподобным. А если мы Александра вдруг канонизируем? Что тогда? Как быть с Толстым? Сделаем купюры в его тексте – как делают украинцы в случае с повестью «Тарас Бульба» Гоголя?

Или: не стоит Толстого и Гоголя равнять с Учителем, – как сейчас мне наверняка скажут.

А у нас что, для всех будут разные правила?

Мне это не нравится.

Вам не нравится фильм, мне не нравятся попытки навязывать одну и единственно верную точку зрения на историю России, – давайте остановимся в этой точке.

Это и есть свобода. Вы вольны высказывать свою точку зрения, я вот высказываю свою.

Не для того каялись и искали дорогу к Храму, чтоб выломать кол из забора и пойти бить непохожих на нас. Иначе опять придётся каяться и ещё какую-нибудь дорогу искать.

У нас была советская власть, правая во всём до степеней удивительных. У нас были демократы у власти, на поверку оказавшиеся сектантами, признающими только свою правоту.

Ну сколько можно уже. Давайте как-то иначе попробуем.

У нашей страны есть один сосед, где на некоторое время огромная часть населения двинулась рассудком от осознания своей небывалой исторической правоты.

Не надо больше так делать. Это был плохой пример.

Яблоко Тьюринга

Вы уже посмотрели эту замечательную картину – «Игра в имитацию»?

Фильм, собравший огромное количество призов. Главные роли там играют Бенедикт Камбербэтч, самый популярный актёр в мире, и Кира Найтли, самая популярная актриса в мире.

Сюжет замечательный: во время Второй мировой британская разведка поручает основоположнику современной информатики Алану Тьюрингу расшифровку секретного кода «Энигмы» Третьего рейха.

Тьюринг придумывает что-то вроде первого компьютера и взламывает все переговоры фашистской Германии.

Всё бы ничего, тем более, что история эта имеет реальную основу – и Тьюринг действительно существовал, и работа по взлому «Энигмы» происходила.

Но в фильме есть другая линия. До какого-то момента она была фоновой, а к финалу – вдруг стала определяющей.

Дело в том, что Тьюринг был гомосексуалистом.

Уже после войны у него начались неприятности в связи с тем, что он пытался соблазнить (или соблазнил) девятнадцатилетнего рабочего.

Тьюрингу тогда предложили вылечить его нетрадиционные наклонности, он согласился, но потом вдруг умер.

История тёмная. Есть вероятность, что он отравился в результате проведения сложного опыта. Однако в фильме чётко говорится, что он покончил жизнь самоубийством, не вынеся унижения.

Тот высокий пафос, которым картина завершается, вводит в лёгкую оторопь. Там прямым текстом говорится, что гомосексуалист Тьюринг, именно гомосексуалист, а не учёный, – как будто его сексуальная ориентация помогала ему думать! – фактически спас человечество.

Если бы не его работа, «погибло бы ещё 14 миллионов человек», глубокомысленно сообщают нам авторы фильма со ссылкой на неких «историков». А война, вдалбливают в нас финальные титры, длилась бы ещё несколько лет.

Человек, вчера родившийся, после просмотра этого фильма должен вынести одно: победу во Второй мировой ковали не под Сталинградом, не на Курской дуге и не в битве за Берлин. Что там Жуков или Рокоссовский, Конев или Баграмян, – Тьюринг, гей Тьюринг – вот истинный отец победы в самой страшной мировой войне.

Удивительный парень, такой симпатичный на фоне всех, поголовно всех остальных героев фильма – мужланов, глупых британских офицеров, своей подруги, выбравшей в итоге скучную традиционную «семью», – о, этот Тьюринг, я хочу быть как Тьюринг, и ты будь, как Тьюринг, и вместе мы не дадим этому глупому человечеству обвалиться в ад.

…Когда в середине нулевых вышел фильм «Горбатая гора», где среди главных персонажей были люди с нетрадиционной ориентацией, – ещё был некий шум, имело место некое удивление.

Сегодня уже никакого шума нет.

«Игра в имитацию» – тепло принятый в мировом культурном сообществе фильм, а по мнению некоторых – просто шедевр; хотя, по здравому размышлению, это вполне себе обычная картина, таких полно.

Но разве это кому-то докажешь теперь.

«Игра в имитацию»! «Игра в имитацию»! Спешите видеть!

Эти ребята ничего не имитируют. Они пишут нам новый букварь.

Ни в чём не повинные сексуальные предпочтения, на которые имеет право каждый, незримыми пассами возводятся в идеологию.

Тьюринг в фильме приходит и раздаёт всей своей команде яблоки. Кушайте, ребята, я ваш друг. Более того, я ваш спаситель. Бери яблоко, человек. Кушай ты и ты, и ещё вот ты.

Я не буду. Ешьте сами.

Скорость как преодоление сиротства

Я научился получать удовольствие от жизни в дороге.

О, эти самолёты – я люблю самолёты. В самолётах я чувствую себя как дома. Мне нравятся места рядом с иллюминатором, желательно у аварийного выхода. Я усаживаюсь, прошу стюардессу меня не кормить, и засыпаю ещё до того, как мы взлетаем. Просыпаюсь, когда звучит объявление о том, что самолёт идёт на посадку. Смотрю в иллюминатор: там моя Родина, она большая. Это всегда светлое чувство: вот стелется, стремится к тебе навстречу земля. И это всё – твоё, твоего народа. Не перестаю удивляться этому.

Поезда – тут несколько иначе. В поездах я всегда беру верхнюю полку, она застелена, туда сразу можно улечься, разложив на полочку часы, мобильный, книгу, поставив рядом ноутбук – вдруг пригодится. На поездах я обычно езжу ночами, чтоб не тратить световой день на передвижение. Я сразу раздеваюсь и ложусь, натянув на себя простыню. Некоторое время, минут пятнадцать, читаю, потом накрываюсь с головою простынёй – и до свидания.

По утрам в поездах я всегда встаю раньше всех и часто удивляюсь, что люди могут всерьёз спать до девяти утра или даже до одиннадцати. Особенно удивляюсь, когда женщины так много спят. Мои бабушки, моя мать, моя жена, мои дочери – все и всегда вставали очень рано: женщина должна контролировать всё, в том числе тот момент, когда просыпается мужчина. Я с детства думал, что это такой непреложный закон, но в поездах понял, что в мире часто бывает иначе.

Наверное, эти женщины отсыпаются после своей суеты вокруг мужей, детей, отцов? Ну, быть может.

Для человека с более-менее нормальной психикой перемещение в пространстве – отличный способ отдохнуть.

Я спал над всей территорией России: спал по дороге к Мурманску, по пути к Владивостоку, по дороге к Калининграду, по пути к Махачкале.

Когда мы летели в Грозный, на первую чеченскую, я тоже спал: а чего делать ещё? Вдруг там спать не дадут больше.

Когда просыпаются все остальные, я всегда удивляюсь, что пассажиры в самолёте или в поезде, за редчайшими исключениями, просто сидят. Они не берут прессу, которую предлагают на входе в самолет, не пользуются журналами Аэрофлота и газетами Российских железных дорог, не возят с собою книжек и даже со своих неизменных телефонов не читают.

Сидят, думают.

«Что за мысли у всех этих людей?» – безуспешно пытаюсь догадаться я.

Мне искренне кажется, что процесс размышления в целом деятельный: ты думаешь, когда что-то совершаешь, или когда работаешь с чужим текстом. Твой мозг в такие минуты заводится, как мотор. Во всё остальное время недвижимый человек залипает, как зимняя муха. Быть может, мухе кажется, что она думает, – но она просто залипла.

Не хочу никого осуждать за это, но я правда не понимаю, что́ такое может надумать целый самолёт или целый поезд, и во что потом выливаются эти удивительные мысли, как они меняют мир.

В этом смысле лично меня успокаивает московское метро: не само перемещение в нём, а количество находящихся там читающих людей. Такое ощущение, что столичное метро – это библиотечный филиал. В каждом вагоне обязательно имеется пять – семь читающих граждан. А то и дюжина. В московском метро водятся хорошие люди, думающие в процессе работы мозга, а не во время переведения мозга в полуспящий режим.

Зато в столице собрались самые жестокие, безнравственные и невоспитанные водители мира.

Я неплохо езжу на машине, и могу в случае необходимости навязывать окружающим свою волю. Я знаком с негласными правилами перемещения в другой ряд, я знаю, как вести себя с людьми разных возрастов, полов и конфессий, когда они едут рядом. Но в столице эти правила не работают или едва работают. Столица вечно опаздывает, не желает ничем и ни с кем делиться.

Я не люблю ездить по Москве на машине. Я люблю из нее уезжать.

Мимо собора Василия Блаженного выехал в сторону Донецка – и вперед. 1300 километров, в основном по отличной, безупречной, великолепной трассе, – мне это нравится. В пути можно прослушать много новой музыки, моя машина – это музыкальная шкатулка, передвижение в машине – моя страсть. Я чувствую себя так, словно меня вместе с моим четвероногим товарищем автомобилем выпустили из лука – и теперь я лечу.

Днём ездить лучше, чем ночью, хотя и ночью тоже можно.

Прошлый раз, посреди зимы, вырвавшись из Донецка на три дня, я понял: так сильно хочу к детям, что не могу остановить себя. Проспав три часа, я выехал в наибодрейшем состоянии духа в сторону керженских лесов. Мне оставалось всего полторы тысячи километров до моих самых ненаглядных людей.

Я добивал остатки трассы уже глубокой ночью.

В какой-то момент заметил на дороге суету, подъехал ближе, притормозил. Кто-то вылетел в кювет. Я видел, что все живы, но сам остановился помочь, хотя ехал уже семнадцать часов. За пятнадцать минут я вытащил из кювета пьяного молодого дурака, поругавшегося с женой и по этому поводу помчавшегося навстречу приключениям.

И тронулся дальше.

Километров за тридцать до Нижнего Новгорода – двадцать часов в пути, после трёх часов сна, – я отчётливо увидел, как на дорогу выбегают, размахивая огромными жезлами, золотые гаишники. Золото струилось в свете фонарей, и двигались стражи дорог немного по-над асфальтом, как инопланетяне.

Притормаживая, я осознавал, что гаишники мне кажутся. Их нет.

За десять километров до въезда в город я увидел издалека какую-то странную аварию: столкнулись не машины, а что-то вроде динозавра с другим динозавром: возможно, их перевозили в фурах, и они выбрались оттуда, а фуры уехали.

Но, приблизившись, понял, что динозавров тоже нет.

Я вышел на улицу, протёр лицо снегом и понял, что это очень глупо – проехать огромный кусок России и лечь спать в часе ходу от места, где живут мои дети.

В пять утра я наконец вошёл в свой в дом, весь прокуренный и прокофеиненный.

Лёг спать. Но в семь утра услышал детские голоса – и поспешил обнять своих ненаглядных. Мы так долго обнимались, что спать я больше не лёг.

На скорую руку позавтракав, мы сразу поехали за подарками в большой магазин. В нашей машине громко играла музыка. Мы были счастливы.

Всё-таки иногда мне нравится прогресс. Скорость – это близость. Скорость – это преодоление сиротства.

Через полтора дня я встал утром, прогрел машину и открутил пространство в обратную сторону.

Время, которое я выбираю

Спросили: в какое время ты хотел бы жить.

Надо же, а я думал, так давно уже не спрашивают. Это же романтический вопрос откуда-то из времён первых полётов в космос – когда человеку казалось, что ему подвластно всё, вплоть до выбора эпохи – только умей улыбнуться, как Гагарин, и тебе откроются любые врата.

Потом наступило глобальное разочарование: вдруг выяснилось, что от человека ничего не зависит, и он обречён, как сирота, сидеть на приступках чуждой ему эпохи, в которой зачем-то родился, озябший и злой.

Не знаю как вам, а мне моё время пришлось впору.

…я был очень молод, и, хотя прочитал уже тысячи лучших стихов, написанных лучшими из поэтов, – ещё не задумывался о том, что история рядом: только протяни, в буквальном смысле, руку.

Потом вдруг обнаружил себя, сидящего в ошпаренном чеченским солнцем «козелке», сидящего на правом переднем сиденье с автоматом, – а позади, собранный, всесильный и злой, сидел легендарный генерал, покоритель восставших народов, и, слушая его речь, можно было предположить, что с той же интонацией говорил Ермолов или Жуков.

Несколько лет спустя я нашёл себя на рублёвских дачах, в гостях у людей, принимавших совсем недавно самые главные и самые страшные решения о судьбах моего Отечества, а теперь они пожинали сладкие плоды своих решений – но этих плодов хватило не всем, далеко не всем.

Они угощали меня столетним коньяком, они спорили со мной, с моими левацкими перегибами – и тогда возникало ощущение, что все мы люди, и сможем договориться.

Я находил себя в подвалах Центрального дома литераторов или ещё в каких-то мрачных и плохо проветренных комнатах, где собирались совсем другие люди, – ненавидящие тех, что жили на рублёвских дачах, и у их ненависти были весомые основания, понятные мне.

Они создавали шумные, немного смешные партии, в названиях которых обязательно присутствовало слово «спасение» – хотя эти люди не спасли бы даже друг друга, если б их лодка перевернулась в деревенском, поросшем ряской, пруду. Также в названиях их объединений присутствовали такие слова как «фронт» или там «рубеж», столь же мало соотносящиеся с физическими качествами людей, собиравшихся под этими железными вывесками, способными в случае падения придавить их насмерть.

Главный и самый очаровательный из них, грузный, замечательно остроумный, обильно посыпанный родинками и рябинками, немного похожий на мудрого водяного, который вынырнул – и ряска осталось у него на лице, – автор доброй сотни геополитических романов, десяток из которых были безусловными шедеврами, – смотрел на меня смеющимися глазами и готов был назначить меня своим преемником – к удивлению, а то и негодованию своей красно-коричневой паствы.

Забавно, но в те же годы мы выступали на одной площади, стоя плечом к плечу, с одним кудрявым человеком, который половину своей жизни тоже собирался стать главой страны, но случилось так, что его однажды застрелили на мосту напротив московского Кремля.

Пока кудрявый этот человек ещё был живым, он время от времени звонил мне и хохотал в телефоне, как весёлый бес. Он всё время был загорелый и счастливый, но вот застрелили, да.

Другой, с лёгким психопатическим тиком, кавказского обличья человек, чемпион мира по шахматам, заезжал ко мне в гости, и мы мило беседовали – он казался тогда мне почти нормальным. Наверное, он даже себе казался нормальным.

Жизнь, до начала очередной войны, была путаной, но представлялась бурной, лихой, стремительной. Ничего не происходило, а думалось, что происходит.

Я помню себя в одних кабаках с будущими политэмигрантами, изнывающими теперь от ненависти к отринувшей их стране. Помню себя прогуливавшегося с лидерами то одной, то другой думской фракции – всякий раз я ловил себя на мысли, что более всего они похожи на персонажей американских фильмов про всевозможных крёстных отцов – очень богатые люди с распавшимися представлениями о морали.

Я передвигался вдоль и наискосок по свету, с континента на континент, и помню, как мне хотели устроить встречу с бородатым создателем кубинского государства, отцом её революции, – но я отказался, и до сих пор не жалею об этом: о чём бы я смог с ним говорить?

В какой-то другой, уже не помню, в какой именно стране, ко мне подошёл режиссёр русского происхождения, перебравшийся в Голливуд, отец того самого парня, что стал братом всей стране и погиб под камнепадом, и этот режиссёр спокойно сказал, как любит то, что я пишу.

В Лондоне встречу и затем интервью со мной проводила актриса не совсем земной красоты, знакомая мне по десятку фильмов; забавы ради я начал с ней флиртовать – и она отозвалась; было понятно, что мы оба делаем это не всерьёз и валяем дурака, но когда вдруг появился её муж, всё равно было чуть стыдно.

В Киеве я сидел в окружении поэтов, пишущих на русском языке, но проживающих то в Канаде, то в США, то в Израиле, у них были восточные лица, восточные имена, восточные манеры, и вид такой, словно они только что ели рахат-лукум. Каждый из них знал Иосифа Бродского, которого я не знал. Но к тому моменту я давно уже поймал себя на мысли, что всех самых известных в мире людей я знаю через одно рукопожатие, делов-то. Просто Бродский уже умер.

Потом вся эта задорная, пустая, нелепая жизнь треснула напополам, и я вдруг обнаружил себя в городе, который начинали обстреливать каждое утро, ровно в шесть, из «Градов».

Самый известный на тот момент полевой командир русского происхождения, бесстрашный и удивительный парень, бывший автомойщик, имевший уголовный (условный) срок за то, что однажды забрал с автомойки вымытую им машину и часа три катался на ней по городу с друзьями, звонил мне и говорил, пародируя малоросскую речь: «Ну чи шо? Давно не бачив тебе!»

Глава нового – воюющего и страдающего – государства, злой, умный, знающий цену боли, бесстрашный офицер и балагур, дал мне собрать свой батальон, и я собрал его.

Наши дома располагались на одной улице, и время от времени он вдруг подъезжал ночью с охраной на большой чёрной машине к моему дому, и мы шли пешком к нему домой поговорить о том о сём.

Утром мы разъезжались – я на свои позиции, он на какие-нибудь головокружительные переговоры в верхах.

А вы говорите: Фидель. А вы говорите: в какое время ты хотел бы жить.

…и потом, помню, я сижу в окопе, то есть буквально, а не фигурально, и мы рассматриваем дом на той стороне, где находится укрепившийся и наглый наш противник, и мы советуемся, как бы нам этот дом разнести в хлам, и занять их позиции, и тут раздаётся звонок телефона – это мой телефон звонит, я забыл его выключить, потому что на позициях я его выключаю.

Меня впервые в жизни набрал человек, фильмы которого строили моё детское сознание, мою эстетику, меня самого, и один из этих фильмов, про десять негритят, где на самом деле никаких негритят не было, я смотрел более тридцати раз, а другой фильм, где этот человек играл, прогуливаясь среди серых камней, главную роль, являлся самым любимейшим моим фильмом – и сам этот человек, напоминавший мне моего отца, долгое время служил для меня образцом стиля и мужского поведения.

Он сказал мне:

– Приветствую вас, Захар, – или как-то наподобие.

И я смотрел на летнее малоросское поле, на стоящих рядом бойцов – одного с биноклем, другого за «Утёсом», третьего с трубой гранатомёта на плече, и думал: какая у меня хорошая жизнь.

Удивительная, прекрасная, непостижимая жизнь.

Памяти артиста

Кобзон приезжал к нам в дзержинский ОМОН сразу после первой чеченской, жал нам руки, улыбался, вёл себя замечательно: видно было, что не в первый и даже не в сотый раз среди военных. Мы были свои для него, и он для нас сразу стал свой.

Потом поехал с нами на кладбище – на могилы погибших на чеченской и афганской.

Я там искоса поглядывал на Кобзона – мне было, не скрою, любопытно. И мне показалось, что он по-настоящему скорбит. Он стоял, опустив голову, и тяжело смотрел прямо в землю – в ноги нашему недавно погибшему и похороненному бойцу.

Другому бы, наверное, я не поверил, а Кобзону поверил. Хотя, казалось бы, он же его не знал, этого бойца, – зачем ему? И про всех остальных, рядом похороненных, тоже не слышал.

С кладбища Кобзон снова вернулся к нам в подразделение, посидел с отцами-командирами. Меня не звали – не знаю, о чём они там говорили. Вышли все трезвые. На входе в расположение мы сфотографировались. Где-то есть фотография, где я, юный – 21 год – командир отделения ОМОН, стою с краю, и Кобзон среди бойцов, тоже почти ещё молодой, сильный, статный.

Спустя день услышал разговор куривших офицеров о том, что Кобзон приехал на очередной передел дзержинских химических предприятий, а к нам – по пути заскочил: военных любит, вот и заехал.

Мне было всё равно. Предприятия всё равно кто-то делит: Кобзон или кто иной – уже неважно. Другие заезжавшие делить нас не навещали и на могилы с нами не ездили. Они просто угрюмо пилили.

Впоследствии имя Кобзона в дзержинских наших делах так и не проявилось ни разу, так что, может, и напутали шептавшие по углам.

Зато он точно пел в Афганистане, пел в Чернобыле, пел для бойцов всех – и удачных, и неудачных, и самых грязных – войн, потому что на любой войне людям тяжело, люди ползают в грязи и тем становятся чище.

Ему было несложно петь для нас: он считал это своим обязательством и, может, оправданием. Таких, как он, мало. Он за нас заступался, когда все норовили плюнуть в нас.

А то, что его по каким-то причинам не пускали в Америку, что его имя мелькало в крупных финансовых разборках и околокриминальных хрониках, – ну, господа, вы ж так любите классические фильмы с Аль Пачино и Робертом Де Ниро: вот оно и на нашей почве, пожалуйста.

Чего вы лица воротите? Или вам только американская и итальянская мафия нравятся?

Его только они и могут сыграть, причём желательно сразу оба – Де Ниро и Пачино, – или кто-то третий, похожий и на них, и на него; я пока подходящего артиста не нахожу – потому что такая фактура, да? Подобную фактуру надо выращивать в специальных оранжереях.

Это был бы мощнейший фильм.

Иосиф Кобзон – стопроцентный герой эпической саги о явлении и становлении титана.

Из донецкого ребёнка и советского срочника он стал всем – главным голосом советского пространства, надземного, космического и подземного, сотоварищем и застольным собеседником всех генсеков, всех президентов, всех маршалов, а заодно и всех воров в законе, и всех прочих великих мира всего, и всех, самое главное, малых мира сего – тоже.

Кобзон – среди тех гениальных советских евреев, что вдруг пропели о самом главном в русской душе, коснулись самых тихих её струн. Наряду с Бернесом, Утёсовым и Высоцким он стал тем кодом, что расшифровал нас, и заставил страну любить себя и плакать о себе.

Кобзон обрусел и сам стал Россией. Он спел самое большое количество русских советских песен, и, когда я года четыре назад, вдохновлённый тем, как Иосиф Давыдович поддерживает воюющий Донбасс, начал делать сборку из его лучших песен себе в машину, чтоб колесить по донецким дорогам под голос Кобзона, мне пришлось загнать на один диск добрую сотню классических композиций.

И как хорошо было разъезжать под его пение!

Он здорово пел. Он был ещё одним бойцом в нашей машине.

И ещё – он был прирождённый мастер, не потерявший лица за целую эпоху. Это так сложно!

Он – из тех времён, где жили Синатра и Дассен, и он был им ровня. Но только на нём стоял советский знак качества: с этим знаком взлетали в космос и вгрызались во льды – его голос символизировал всё это, наряду с радиосводками Левитана и чарующими интонациями Шульженко, Кристалинской, Зыкиной.

Кобзон оказался не меньше своего Отечества: он высоко и без пафоса нёс свою стать, и потому мы неизбежно увидели и услышали его в Донецке, куда он на свои деньги загонял фуры дорогущих лекарств и где пел, обколотый обезболивающими, по пять, шесть, семь часов подряд.

«Человек! Сейчас таких не делают», – сказал о нём Захарченко, который всяких людей повидал, причём в самых страшных ситуациях.

Сейчас таких не делают.

На одном из московских концертов Кобзон посвятил песню Арсену Мотороле Павлову, только что погибшему, – и я снова увидел те самые глаза, что заметил тогда, молодым омоновцем, на свежей бойцовской могиле, и в этот раз поверил Иосифу Давыдовичу окончательно и на всю жизнь.

Иосиф Давыдович, спасибо тебе, русский человек.

Поклон тебе от бойцов, от людей Донбасса, выстоявшего под твой голос, и от всего русского века, пронумерованного цифрой XX, будто крестами или офицерскими ремнями.

Мелочи сказочной жизни

Так волнительно, когда, зайдя в электронную почту, сразу ищешь имя дочери среди заголовков непрочитанных писем. И вдруг видишь!

И скорей его открываешь, раньше ста других писем, которые, разбухая полужирным шрифтом, требуют прочтения: минкульт, минобороны, дарители, просители, агенты, контрагенты.

«Папочка, ты где сейчас, я по тебе скучаю, когда приедешь, я пошла на ипподром, приезжай скорей».

Письма короткие, как сердечный укол, – а перечитываешь их, словно любимое стихотворение.

Столько в этом, длиной в строку, письме видишь смысла. Да что там смысла – узнаёшь, ошарашенный, огромные и удивительные итоги своей жизни: она была прекрасна, она была!

И ещё: тебя ждут. Едва ли есть вещи в жизни, которые важней этого пронзительного ощущения.

…А можно старшему сыну написать смс.

Как там твой университет, сын? Что читаешь, что слушаешь во время свободное от?

«Учёба, чтоб её. Пошли доклады да рефераты всякие, времени на “саморазвитие” уже не остаётся почти».

Читаю его смс и думаю: какой всё-таки молодец. Саморазвитие поставил в кавычки, чтоб иронично отстраниться от этого чуть пафосного и слишком серьёзного слова.

«Или, например, – пишет он дальше, – задали мне доклад по искусству Древнего Рима сделать, приходится перечитывать подручную тематическую литературу: фрагментами историю этого самого Рима и биографию Мецената. А я хочу Флобера почитать, у меня стихи Бориса Корнилова пылятся».

Музыка! Музыка, а не смс.

Значит, недаром на родах я видел, как является на свет черноволосый, сморщенный человеческий детёныш – мой первенец. Недаром просыпался ночью на его кряхтенье и докармливал его из соски, читая при этом Владимира Набокова, разложенного на коленях.

Мы были молодые и неопытные родители, почему-то не догадались, что отверстие в соске можно сделать побольше, и тогда ребёнок будет быстрее расправляться с содержимым бутылочки. Нагреть иголочку над конфоркой и проткнуть: всего-то.

В итоге бутылочку он, терпеливо причмокивая, потреблял минут по сорок, а то и больше. Так я и прочитал всего Набокова за год, русского и английского, ночами. А потом ещё и Газданова перечитал. Солдата Гражданской войны, участника французского Сопротивления, любимейшего из всех известных мне сочинителей. Иногда даже печалился, что молоко в бутылочке так быстро кончается.

Ночь, нежнейший свет лампы, сын на коленях, книжка в руке, – счастье. Сил было тогда много. Мог вообще не спать. Как, впрочем, и сейчас.

А в финале смс сын вдруг пишет: «Я хочу приехать к тебе в Донецк».

Нет, все-таки недаром я читал тогда Газданова.

А как твоя жизнь, сын, в целом? Какие прозрения снизошли на тебя, когда вышел ты один на свою дорогу?

Отвечает: «Конечно, удобнее всего было бы в качестве “новостей” начать рассказывать про удивительные открывшиеся мне нюансы самостоятельной жизни. И мама, и бабушка, и тётя обращаются ко мне именно с такой постановкой вопроса. Но мне нечего им ответить. Моё мироощущение никак не меняется. Живу обычной жизнью, просто без родственников».

Что ж, всё, как я хотел. Весь в меня.

Ещё дети, наконец, пытаются делать что-то собственными руками – в смысле подарки.

То мы им всё дарили, а теперь ответы посыпались.

Старшая дочка сплела мне сердце – бумажное, в золото выкрашенное. Я вожу его с собою. Теперь у меня два сердца. Своё, немного загнанное, прокуренное и немного пропитое, и запасное, золотое.

Младшая наклеила на бумагу невозможную абракадабру – видимо, символизирующую мою удивительную и сумбурную жизнь, – из пластилина, а рядом прилепила четыре буковки: «п», «а», «п», «а». Но так как она у нас левша и многое делает несколько наоборот, то получается у нее: апап.

Апап и амам.

Или средние, девочка с мальчиком, на ватмане нарисуют целую панораму. Наши собаки – две. Наше застолье. Наши прогулки. Воздушные шарики, конечно. Воздушные шарики всегда могут спасти экспозицию и наполнить ее смыслом. Всё нарисовано невозможно криво, вразброс. Никто из детей ни в малейшей мере не унаследовал одарённость дедушки – мой отец отлично рисовал. Ну да ладно: зато как любопытно изучать, кто в семье – согласно этим рисункам – самый большой: папа, мама или собака, кто самый маленький, кто самый весёлый, а кто самый строгий. Истинная находка для психолога! По этим рисункам идеально высвечивается то, как дети видят свою семью, своё место внутри семьи.

Нормально видят, как мне кажется.

Но жизнь, как говорится, вносит свои коррективы. Вносит коррективы, выносит мозг. Это нормально, нам никто не обещал исключительно сливки и мёд. Полынь и лебеда тоже входят в рацион.

Я вижу детей реже, чем хотелось бы. Последние годы я куда чаще вижу вокруг людей с оружием. Но с каким внутренним ликующим счастьем, возвращаясь домой, я свершаю все эти обыденные дела. Всё такой поэзией наполняется!

Отвести дочку на собачью площадку. Сидеть в машине и ждать её. Даже не курить. Ничего не делать вообще. Не думать. Ждать дочку с собачьей площадки, румяную и счастливую. Вот уже идёт.

Проговорить с младшим сыном час о футболе. О футболе, который мне известен и понятен так же примерно, как китайский язык или ландшафты Плутона. За всю жизнь я посмотрел один футбольный матч. Лет в шестнадцать. Чтоб понять, в чём тут прикол и почему миллионы людей обожают это зрелище. В сущности, мне понравилось, но с тех пор так больше не нашёл я в своей жизни и часа, чтоб на это полюбоваться.

И вот однажды я пошёл смотреть, как мой младший в составе районной команды участвует в соревнованиях. У меня взмокли ладони – что со мной последний раз случалось, когда меня вызывали к доске на ненавистной алгебре. Но когда он подал голевой пас – о! – я закричал. Закричал неистовым криком.

В тот миг я ничего не знал в мире лучше футбола.

А вечером с самой младшенькой, с самой маленькой улечься спать, и на ночь обязательно почитать. «Давай ещё сказочку?» – просит. Ну, давай ещё сказочку. Так до одиннадцати вечера и читаем. Она хохочет, мне тоже смешно; или грустно иногда.

Я не читал вовремя детских сказок: сразу начал с рассказов о детстве Ленина и «Книги будущих командиров». Теперь навёрстываю упущенное. Крайне интересные приключения у всех этих ёжиков, зайчиков и синичек. Мне кажется, это куда любопытнее Кастанеды и куда глубже Коэльо. Написано уж точно лучше.

«И последнюю, папочка. Последнюю сказочку!»

Ты сама сказочка.

Вся моя жизнь – сказочка. Спасибо тебе, Господи, за всё.

Живущие так

На войне мужчины много смеются.

Мужчина, умеющий смеяться в сложной ситуации, или в ситуации, предшествующей сложной, чаще всего обладает необходимыми для военной деятельности качествами.

Самые смешные шутки и самые удивительные истории, которые я в своей жизни слышал, – я слышал здесь.

Война очень забавная, в ней много радости.

Не в той войне, когда идёт непосредственный, как это здесь называют, контакт, а в перерывах.

На войне много балагуров.

Но они из разряда тех балагуров, что в долю секунды перестраиваются и становятся точечным смертельным и чётким оружием поражения.

Твардовский это отлично подметил, создавая своего Василия Тёркина.

Когда нынешние пацифисты и фарисеи рассуждают о современных бойцах и офицерах, неизменно употребляется по отношению к ним слово «убийцы». Ну, конечно же, только в том случае, если идёт речь о русских бойцах и офицерах.

Ну так вот: Василий Тёркин – тоже убийца. А кто ж ещё. Только не надо мне рассказывать, что Тёркин Родину защищал. Тёркин вполне мог воевать на русско-финской, или, как это нынче называется, «аннексировать» Прибалтику, Западную Украину и Западную Белоруссию, и так далее. Тёркин – везде Тёркин. Тёркин существовал во все времена. Русскому Тёркину уже тысяча лет.

Война не очень любит философов, ипохондриков, невротиков. Иногда можно, но очень и очень в меру. Для особых военных целей.

Балабол, опять же – это не балагур. Война не любит слишком разговорчивых.

Война любит говорящих по делу. Если по делу говорится ещё и смешно – то это вообще идеальный случай.

Война по-настоящему демократична: здесь все свободны. Здесь каждый принёс свою жизнь, которую может потерять. Ничего более освобождающего себя ни один человек сделать в своей жизни не может.

Либералы ненавидят войну не из пацифизма, которого у них нет.

Они просто завидуют свободным людям.

Война не вульгарна. Здесь почти не говорят о женщинах, здесь женщина не является центральным объектом притяжения, как в гражданской жизни.

Женщина и женщина. Есть она – хорошо. Нет – и ладно; обойдёмся.

Деньги тут нужны, но нужны на сугубо необходимые вещи: экипировка, боекомплект, подкупить каких-нибудь обвесов, и прочих, как это здесь называется, «ништяков».

Лента для «Утёса» здесь интересует куда больше дорогих часов, модных ботинок, или чем там ещё отличаются друг от друга жители мирных мегаполисов, которые так любят друг от друга отличаться.

Здесь постоянно нужна форма. Форма на войне за день может превратиться в чудовищные обноски.

На войне только внешне все кажутся одинаковыми. На самом деле здесь удивительное разнообразие характеров и видов, куда более широкое, чем в среде хипстеров или богемы, – этих-то как раз клепают так, что не отличишь.

На войне нет давящей силы среды: здесь есть православные, язычники, мусульмане, есть даже атеисты – да, они бывают и тут. Здесь есть социалисты, анархисты, коммунисты, есть «правые», есть радикально «правые». Правда, нет либералов; но это единственное, чего здесь нет. Потому что там, где есть либералы, нет вообще никого.

На войне много грязи и пыли. На войне очень холодно или очень жарко. На войне все хотят есть, и у всех отменный аппетит.

На войне любят алкоголь, но алкоголь – зло.

На войне сложно жить за счёт «образа».

Всякие понты быстро станут прозрачны. Любая ложь скоро вскроется. Цена тебе станет всем очевидна.

Войну не любят и презирают воюющих в первую очередь те, кто отлично про себя знает: здесь он был бы раздавлен ещё до того, как рядом упала б первая мина. Поэтому все они любят рассказывать, что вот на Отечественную войну они пошли бы, а то, что сейчас происходит, – это зло, зло и зло.

Чтоб победить в любой Отечественной – надо учиться воевать, надо воевать, воевать и воевать. Иначе, когда она начнётся, ты будешь сразу убит. Или, что куда вероятнее, направишься на ташкентский фронт. Был и такой; кто в курсе – те в курсе.

Война – наука, тут надо знать десятки, сотни, тысячи разнообразных вещей.

Если ты их не знаешь – ты принесёшь вред не только себе, но – что куда хуже – ближайшим товарищам.

На войне убивают не всех.

На войне не убивают даже половину личного состава.

Люди, приезжающие на войну умирать, – это плохие бойцы.

Здесь их называют «суицидники». Суицидник – это тот, кто не прикроет тебя, перепутает поставленную задачу, задурит, бросится под выстрел.

На войну не надо приезжать умирать. На войну надо приезжать жить.

Война – это такая работа. Война – это такая жизнь, только лучше жизни.

Долгожданная встреча с личным телом

Четыре года я колесил по донбасским дорогам, накрутив тысячи и тысячи километров. Два года я носил форму и оружие, и вся машина моя пропахла оружием и никотином.

Всякий раз, переходя российскую границу, я провожу осмотр своего собственного автомобиля, находя то там, то здесь завалившийся магазин, гранату или одинокий патрон, спрятавшийся под сиденьем. Статья, между прочим, уголовная. Никому не докажешь потом, что я профессиональный сепаратист, и мой переезд на Донбасс спокойно комментировали такие люди, как пресс-секретарь российского президента и глава МИД.

Этим летом я решил демобилизоваться; два года – больше, чем «срочка» в наши дни; дел в большой России накопилось много, и ещё организм мягко намекнул мне, что не мешало бы снять с него часть нагрузок.

Ладно-ладно, успокойся, скоро отдохнёшь, – отмахнулся я.

Я демобилизовался, пару дней попраздновав в Донецке это событие; с утра, проспав пять часов, сел за руль, и к вечеру, проехав под полторы тысячи километров в один заход, уже был на своей перевалочной базе под Москвой. Я сто раз так делал.

Со мной приехали два моих ополченца – бойцы, помогающие мне не только в делах военных, но и мирных.

Мы выпили чаю – на этот раз действительно чаю, – и легли спать.

У меня было, как всегда, прекрасное настроение, и отличное самочувствие. У меня никогда ничего не болит, я даже не простужался лет двадцать, я никогда ничего не лечил, у меня не бывает ни головокружений, ни похмелья, ни колик, ни спазмов, ни чего-либо другого, у меня даже все зубы с детства – свои, хотя их столько раз могли выбить, да и какие кости я только ими не грыз – но свои зубы, свои, – и все органы до сих пор работали безотказно, поэтому я до сих пор толком не знаю, где у меня и что внутри располагается.

Я проспал полчаса, проснулся в полночь, и не понял, что происходит. Ну, то есть, у меня болело всё и сразу. Всё тело целиком. Ещё через полчаса я твёрдо осознал, что умираю, и решил по возможности проследить этот процесс; такого со мной ещё не бывало, а это любопытно.

Я пытался лежать, стоять, прыгать, я прочёл сотню раз подряд «Отче наш», я выпил пару «бейсболок» – обезболивающих таблеток, которые есть у большинства бойцов армии ДНР на случай ранения, – мне ничего не помогало.

Я ходил и ползал по своей комнате с полуночи до шести утра, не спав ни минуты.

Кажется, я периодически рычал.

В шесть утра я позвонил своей помощнице и попросил заказать мне приём в клинике и вызвать такси. Бойцов я будить не стал. Таким они меня не видели, и у меня не было никакого желания, чтоб они вообще могли предположить во мне хоть одну человеческую слабость.

В машине я продолжал умирать, и водитель смотрел на меня в зеркало заднего вида с видимым опасением, что меня не довезёт.

В клинике я дошёл до своего терапевта на полностью севших батарейках, и только природная воспитанность по инерции мешала мне заорать в голос, чтоб мне вкололи все обезболивающие сразу.

Клиника оказалась отличной: за час они меня стремительно изучили, и сообщили, что на фоне хронического стресса, хронического недосыпа, хронического не пойми чем и как питания, хронического курения и распития чего угодно, – у меня немного отказывают большинство органов, каждый по-своему. У меня давление, лейкоциты, бляшки, и ещё чёрт знает что; информации было слишком много, и я запомнил её только обрывочно. Но они мне всё записали, чтоб мне было что почитать вечерами.

Медсёстры обкололи меня но-шпой, которая так и не снимала болевой синдром ещё часа три-четыре, как будто мне вкололи детской водички.

Когда боль всё-таки начала отходить, я вспомнил рассказы своего деда, пулемётчика Второй мировой. Он вспоминал, как его однополчане и он сам четыре года спали в окопах, ползали в снегах и в грязях, жрали кое-как, спали когда придётся, – и не болели. Но едва кончилась война, минимум четверть личного состава вдруг разом, как минимум, простудилась, а вообще у ничем и никем не побеждённых мужиков полезли все болячки подряд; более того, солдаты и офицеры, пережившие то, что нам и не снилось, вдруг начали повально умирать от каких-то нелепых инфекций.

Я отказался от госпитализации, вернулся на свою перевалочную базу, лёг под три одеяла, потому что меня бил дичайший озноб. Зашли мои бойцы, взяли список лекарств и уехали за ними.

Вернулись через полчаса, привезли таблеток и много минеральной воды.

Потом ещё раз молча уехали, и вернулись ещё с одним одеялом, с электрокамином, который молча подключили и пододвинули к кровати, с нарезанными овощами, какими-то паровыми котлетами, чаем и шоколадом. Всё разложили на столике и, тихо выходя, сказали: «Покушай, Николаич, как сможешь. Стучи, мы за стенкой».

Не хватало ещё расплакаться, подумал я.

Заснул и проспал всю ночь.

Всё у меня будет хорошо. Организм, прости меня. Ты отлично себя вёл все эти годы. Я вообще не знал, как тебя зовут. Спасибо, что напомнил. Будем знакомы.

Не бросайте камень первым

Русский человек – честный, искренний, страстный. Меня только стало иногда пугать, что он свою мысль думает недолго. Думает-думает – и потом забывает, как и не было её. И если встретит свою мысль год или десять спустя, может вцепиться ей в лицо.

Например, русский человек уважает Сталина.

Согласно опросам, у нас две трети страны оценивает его деятельность либо хорошо, либо с печальным пониманием обстоятельств.

А почему Сталин? А потому что русский человек уважает порядок.

Но двадцать лет назад две трети населения Сталина ненавидели. И зачастую – те же самые люди, просто они теперь в этом себе не признаю́тся.

Почему? Потому что людям претило насилие.

Мне понятны и вторые, и первые побуждения – но надо как-то, право слово, отдавать отчёт себе в том, что этот дуализм находится конкретно в вашей голове.

Ещё русский человек уважает Есенина и Высоцкого. Потому что уважает талант. И жалеет их. И прощает им всё. Они же умерли. Теперь им можно всё простить.

И я смотрю на русского человека и теряюсь иногда.

Вот сейчас у одного моего знакомого музыканта, какими-то, э-э, чудаками из правоохранительных органов обвиняемого в экстремизме, запрещают концерт за концертом.

Его арестовывают за мелкие правонарушения и держат в кутузке.

А он очень талантливый. Очень любит Родину. И никакого экстремизма в его песнях нет.

Но, знаете, я поражён, какие мне комментарии пишут в соцсетях в огромном количестве. Люди кричат: а нечего! А пусть суд разберётся! А я вообще не знаю, кто это!

Но если не знаешь, зачем высказываешься?

Сажают ли моего знакомого режиссёра, моего знакомого политического активиста, – во всех случаях слишком много вопросов к суду, слишком заметны белые нитки политической конъюнктуры, слишком уши торчат, – но русский человек говорит: надо всё по закону; говорит: преступник должен сидеть в тюрьме; смутьянам там самое место; и ворам тоже.

Так говорит.

Всё время забывая, что произносивший эти речи герой Высоцкого едва не усадил за решётку невинного человека, которого играл артист Юрский.

Забывая, что если по закону – надо, к примеру, посадить всех, кто ездил не только воевать на Донбасс, но даже в Крым отдыхать. Разные бывают, знаете ли, законы. А ещё законы – меняются.

Сегодня за одно ордена дают, а завтра в тюрьму тащат.

Но русский человек на прошлое не оглядывается, он смотрит на тех, кого судят сегодня, и упрямо повторяет: Сталина на них нет.

Послушайте, друзья мои.

Сталин бо́льшую часть своей жизни был бунтовщиком и революционером. Он нарушал законы и делал это профессионально. То есть нарушать законы было его профессией. Он ничего, в сущности, не делал другого, помимо нарушения законов.

Показательный случай стоит привести. Уже во время Отечественной, предлагая Рокоссовскому возглавить фронт, Сталин слышит в ответ: «Я не могу. Я сидел в тюрьме», – на что спокойно отвечает: «Ну и что? Я тоже сидел в тюрьме».

Сталин наглядным образом не сделал разницы между царской и советской тюрьмой, отлично понимая, что жизнь сложна, бывает всякое, и вообще: не зарекайся.

При всём том, что Сталин был тиран, деспот, кровопийца, – он показал в этом случае русский подход.

Помните, такие стихи у Есенина были:

Затерялась Русь в Мордве и Чуди,

Нипочём ей страх.

И идут по той дороге люди,

Люди в кандалах.

Все они убийцы или воры,

Как судил им рок.

Полюбил я грустные их взоры

С впадинами щёк.

Слышите, что пишет русский национальный гений? Что он полюбил грустные взоры преступников!

И это – русский подход.

Русский подход – щемящая нежность Василия Шукшина к преступнику Егору Прокудину из «Калины красной».

Русский подход – человекооправдание самого Высоцкого – а не его Жеглова из кино, – описавшего в своих песнях «дурное общество», душой которого он был, воспев десятки, если не сотни, уголовников, жуликов, заключенных, маргиналов – уже посаженных или ещё гуляющих на свободе.

Собственно, на упомянутого Есенина было заведено 13 дел – и, знаете, все в силу весомых, ненадуманных причин. Его вполне могли бы посадить. По закону, как вы говорите.

Ну и Высоцкого – тем более: за уход от налогов, «левые» концерты, езду за рулём в пьяном виде, нарушение правил дорожного движения в самых злостных формах и употребление наркотиков.

Стоило бы тогда за них заступаться или нет – вот в чём вопрос.

Я считаю, что стоило бы. Всегда стоит заступаться за близких людей. А вы бы кричали: пусть сидят, пусть по закону?

Ответьте себе честно.

Если вашего брата завтра будут сажать – откажетесь от него?

Я за своего заступался. Хотя он был вор и грабитель. И был виноват. Но он был моим братом.

Достоевский – сидел в тюрьме. За то, что книжки сомнительные читал в компании сомнительных друзей. По закону ведь всё сделали. Но правильно ли?

Не будьте «законниками». Будьте русскими. Осудить и без вас суд сможет.

Просто помните, как люди кричали: «Распни! Распни!»

Там одного парня тоже по закону распяли.

По за-ко-ну.

А в рай с ним, между прочим, первыми отправились разбойники.

И ещё этот распятый, молодой по нынешним меркам, парень однажды спросил, защищая блудницу: кто, мол, без греха и хочет бросить в неё камень?

Вы правда уверены, что ваша душа чиста и биография ваша не заинтересует ни суд земной, ни суд небесный?

Это очень опасная уверенность.

Но если вы так уверены, что иным посидеть полезно, – начните, как у нас любят говорить, с себя. Придите, покайтесь – и доверьтесь суду. Он решит.

Успех не терпит пустоты

Есть мнение, что успех можно украсть. Что успех – как велосипед: можно сесть на него и покататься. В том числе – даже на чужой велосипед, пока хозяин ушёл. А то многим кажется, что ты едешь на их велосипеде.

Иной человек, которому не досталось успеха, тратит целую жизнь не на то, чтоб понять, отчего именно с ним случился некоторый облом, а на то, чтоб доказать, насколько незаслуженно успех достался другим. Этому, вот тому и прочим остальным тоже.

Как-то общались с замечательным писателем, моим старшим товарищем Александром Абрамовичем Кабаковым, и я поделился с ним своими мыслями по поводу успеха – теми самыми, что изложены выше. Странно, сказал я, наблюдать озлобившихся людей, которые уверены, что кому-то удача досталась за так. Александр Абрамович в своей чудесной и очаровательной манере засмеялся – и, отмерив на указательном пальце большим расстояние в несколько миллиметров, сказал: «Даже на грошик успеха не дадут за так. На грошик! Даже на ноготок! За всё надо платить!»

Всё оплачено. Этот велосипед, на который ты уселся, – ты сам его собираешь и свинчиваешь. Прежде чем научиться на нём передвигаться так, чтоб ветер свистел в ушах и дорога податливо стелилась, тебе не раз придётся валиться набок, а то и через руль, лицом об асфальт. Просто не все оказались тому свидетелями. А если и видели – человеку порой сложно оценить, насколько больно чужому лицу.

Бывает и другая реакция: кто-то падает, велосипед громыхает, звонок взвизгивает, человек лежит в неестественной позе – вся одежда порвана, лицо в крови, – а на него показывают пальцем и объясняют: это он нарочно, чтоб привлечь к себе внимание.

Ну так привлеки! Привлеки к себе внимание тоже! Сядь на велосипед – и в стену с разгона. Головой о кирпич. О тебе тоже заговорят.

Нет, сам он так не хочет. Он не ищет дешёвых путей. Он выше всего этого.

Но если ты выше – будь выше, стой на своём высоком холме и не обращай на нас внимания.

Разобраться, из чего складывается удача, – трудно. Мы знаем одну или две составляющие успеха: ну, допустим, работоспособность и смелость. На самом деле этих составляющих – наверное, сто. Очень много.

По моим скромным наблюдениям, удача может миновать тех, кто её элементарно не переживёт. Господь милостив, он бережёт людей. Бережёт тех, кто при первых признаках успеха теряет рассудок, ломает жизнь близких, оказывается в пустоте, а то и в психушке.

Он бережёт тех, кто думает, что удача – это такая прогулка по цветущему лугу, где тебя овевают пряные ароматы, а если упасть в траву-мураву, тебе будет мягко и ласково.

Между тем успех – это постоянная нервотрёпка, и чем выше твоя удача, тем больше мерзости и дерзости сопровождает тебя.

Цветущие луга тоже встречаются на пути, но порой бывает так, что ты прилёг в травку – а проснулся в непролазной грязи, посреди канавы.

Кинорежиссёр Авдотья Смирнова рассказывала мне, что до какого-то момента сильно переживала, сколько на свете людей – ей неизвестных – желают ей зла, хамят и разносят подлые сплетни. Однажды, рассказала Смирнова, она обмолвилась о своих заботах режиссёру Михалкову. Никита Сергеевич и говорит: «Свет мой, Дуня, зайди в поисковик, и набери фамилию «Михалков» в разделе «блоги»». Смирнова так и сделала. Прочитала сорок страниц отборнейшей брани, сыплющейся по поводу и без повода на, прямо скажем, не самого последнего режиссёра на свете, – и как-то сразу успокоилась.

Всякий, кто хочет быть как Михалков или как Авдотья Смирнова, и уверен, что они украли чей-то велосипед, должен осознавать, что состояние успеха – это когда ты стоишь расхристанный, посреди людей, а в тебя то камушек кинут, то дротик, то яичко. И многие норовят сделать побольней, попасть в самое незащищённое место, ткнуть так, чтоб синяк был большой, сиреневый, во всё лицо или на полживота.

Господь, говорю, милостив – и многих жалеет, избавляя от подобных ощущений. Для того, чтоб стоять в свете софитов, надо иметь не только белоснежную улыбку, но и крепкую челюсть – потому что бить по улыбке будут с размаху, с оттягом, много раз подряд. Собственно, всегда будут бить.

Пока успех не оставит тебя.

Тогда тебя оставят в покое.

Ещё бывает, что удача минует людей, которые ни о чём, кроме себя, думать не в состоянии, и ни с кем, кроме себя, жить не хотят. К ним тоже относятся милостиво: хочешь жить только с самим собой – живи на здоровье, один и наедине. Можешь целыми сутками разглядывать себя в зеркале, но другим это не предлагай, им не надо.

Удача – это всё-таки открытость к миру, интерес к миру, распахнутость людям навстречу. А многие думают, наоборот: удача – это когда мир обращён к тебе и на тебя любуются, сна и покоя не ведая.

Имеются третьи персонажи, которые убеждены, что удача – это когда ты идёшь по головам и не считаешься ни с кем. Знаю и литераторов, и музыкантов, и политиков, и всяких прочих других представителей публичных профессий, которые, скажем, вообще не плодятся – принципиально. Потому что их прекрасное творчество, их небывалая общественная деятельность – всё это важнее всяких там пелёнок и сосок: пелёнки и соски отвлекают их от великих свершений, от тех образцов высокого искусства, которые они обязаны явить миру.

И вот они являют свои образцы – а на них никто не смотрит.

Казалось бы: при чём тут дети?

Разве неродившееся дитя может иметь отношение к качеству того или иного продукта или прожекта? Вроде бы нет – никакой прямой связи не просматривается. Но она всё равно есть, я думаю. А если вы с этим не согласны, то можете написать свою колонку на ту же самую тему, где с лёгкостью докажете, что наличие детей – личное дело каждого, и вообще не стоит даже касаться подобных тем.

Мы все – свободные люди, имеем право на высказывание; однако подростков, которые выбирают себе путь, мальчишек и девчонок, которым за последние годы уши прожужжали – «сначала карьера, потом всё остальное!» – вот их хочется остеречь.

Удача не растёт в пустом сердце. Успех не приходит туда, где царит тотальная алчность и цветёт буйным цветом исключительное себялюбие, самообожание и самообслуживание.

Чем больше ты должен близким и дальним – тем больше ты работаешь. Человек, который ничего никому не должен, – ему и трудиться незачем. Удача любит щедрых, упрямых, сильных. Не любит – иссохших от зависти и желчи, презирающих всех и вся, болеющих о себе и только о себе, видящих себя осью мироздания, вокруг которой должны вертеться звёзды и планеты.

Успех не любит ленивых и нелюбопытных. Знаю молодых писателей, которые собираются идти вперёд и вверх – но при этом чужие книги не читают: им не интересно. Помню, один такой писатель сказал: «Да, я не читаю – но и корова, она тоже ведь даёт молоко, а сама не пьёт».

Что за прелесть, подумал я. Молоко он даёт. Нет, голубчик, твоё молоко ты будешь сам пить, а то мы не знаем, откуда ты его надоил.

Есть и музыканты, которые любят только свою музыку. Художники, которые не знают других художников. Режиссёры, которым скучны все остальные режиссёры на свете. И, конечно же, имеются в большом разнообразии политики, которые считают население помехой в работе. Ах, какая была бы прекрасная политика, если б людей вокруг вообще не было. А то ходят, ходят. Просят, просят.

Впрочем, и это объяснение, и все предыдущие – всё равно не универсальны, увы. Можно любить искусство и людей, быть щедрым и смелым, легко переносить тяготы и справляться с ударами судьбы по голове, жить с любимой женщиной и гладить многочисленных детей, своих и усыновлённых, по головам, – а той удачи, на которую ты так надеялся, всё равно не иметь. Даже обладая даром – и многими основаниями на то, чтоб этим даром умело пользоваться всем на удивление.

Наверное, такое тоже случается. И вряд ли мы найдём тому объяснение.

Впрочем, объяснение и этому тоже наверняка есть. И если человек внимательно посмотрит в себя, оглядится в собственной душе, беспристрастно и честно, – он что-то такое там обнаружит. Какой-то узелок. Какую-то ошибку. Какой-то сбой. Не знаю что. Но если обнаружите – расскажите.

Бесконечный чудесный переезд

Родовой дом семьи Прилепиных, располагающийся в селе Каликино Липецкой области, был каменный, выложенный из могучего красного булыжника, крепкий. Вросший в землю – но ещё, если мерить человеком, не по колено, а по щиколотку.

Но мы там, увы, больше не живём.

Покойный мой дед, Семён Захарович, 1914 года рождения, рассказывал, что после революции 1917-го в доме жило 18 человек.

И всем хватало места.

Комната там была одна.

Вдоль стен стояли лавки. На лавках – кто с жёнами, а кто не женат и юн по одному, – спали Прилепины: мои дядья и тетки.

Никто не считал такое положение катастрофичным или унизительным. Понемногу строились рядом – все вместе возводили жильё – и посемейно съезжали в свои новые избы.

Род расходился по соседним улочкам.

По сей день на ржавых почтовых ящиках села видна одна и та же фамилия: Прилепины, Прилепины, Прилепины… Я никого из них уже не знаю. С тех пор как они разъехались, скоро будет сто лет.

Но в том доме я был очень счастлив.

Родители мои переехали в деревню Ильинка Рязанской области. Отцу – как директору школы – дали ведомственную квартиру в двухэтажном доме.

В детстве этот дом казался мне огромным.

Дом будто плыл. Он был самым большим в деревне. Два этажа имела ещё только деревенская школа. Даже сельсовет был одноэтажным.

В нашем доме были три комнаты. Лестница на второй этаж была деревянной, с деревянными перилами.

Мне дом казался волшебным.

Когда я сейчас возвращаюсь туда, мне его ужасно жалко. Он постарел, осип, ослеп.

Но в том доме я был очень счастлив.

Из деревни Ильинка мы переехали в общежитие при ПТУ города Дзержинска тогда ещё Горьковской области, а оттуда – в хрущёвку у дзержинского вокзала.

Хрущёвка была двухкомнатной – два, так сказать, вагончика, с маленьким тамбуром. На стенах моей комнаты висели многочисленные фотографии исполнителей громкой музыки.

У меня была своя комната.

Я был очень счастлив в той хрущёвке.

Следом нам дали ещё одну квартиру – в новом панельном заводском доме.

Там впервые в моей жизни появилась лоджия. На лоджии можно было курить и хранить множество стеклянных банок.

В эту квартиру впервые приехала моя будущая жена.

Вы даже не представляете, как я был там счастлив.

Потом я переехал к жене, в сталинский дом на улице Бекетова города Нижний Новгород.

В сталинских домах лестницы пахнут иначе: сурово и уверенно.

И там были очень высокие потолки.

Мне всегда нужны высокие потолки, потому что у меня в каждом моём доме была библиотека. Когда потолки высокие – в одну стену помещаются тысячи книг.

Сталинская квартира всем своим видом давала понять, что её надо было заслужить.

Её не просто давали работягам. Её давали в награду – инженерам, врачам, артистам.

Бабушка моей жены была инженер.

В эту двухкомнатную сталинскую квартиру один за другим въехали из роддома наши четверо детей, а затем – собака породы сенбернар.

Сталинка была местом нашего огромного, однако ставшего слишком тесным к какому-то моменту счастья.

И мы стали обживать новый дом.

У моей жены был дедушка. Дедушка служил полковником КГБ.

Как нам всем давно уже рассказали, в советские времена тоже было неравенство, и однажды народ против этого неравенства восстал.

Неравный всему остальному народу дедушка моей жены имел дом в деревне.

Ну, как сказать дом – бывшую баню.

Баня стояла на берегу реки Керженец, в глубоком лесу, куда не ходил никакой общественный транспорт.

(И по сей день не ходит.)

Еще у деда был «Москвич».

Дачу он купил себе в такой глуши нарочно: чтоб его не обвинили в том, что он слишком хорошо живёт – как не могут жить настоящие коммунисты и работники незримого фронта.

Сначала мы все жили в этой бане, оставшейся в наследство от покойного полковника КГБ.

Нас было много: вдова полковника – бабушка моей жены, сестра моей жены, муж сестры и сын сестры, моя жена и наши многочисленные дети. И некоторое количество котов.

Кажется, я забыл сказать, что все мы были там очень счастливы.

Туалет стоял во дворе, деревянный, старый и кривой. Потом он вообще обрушился.

И мы начали строить вокруг бани новый, большой, каркасно-щитовой дом, взяв баню за основание.

Пока мы его строили, он казался нам огромным – ведь в нём было два этажа.

У нас всё время не было денег, поэтому в этом доме вместе с нами жили наши строители: отец семейства, который возводил наше жильё, его жена, которая была по совместительству няней наших детей, и два их сына, которым тоже надо было где-то жить.

Нам хватало места.

Пока мы там строились, деревня была пуста: дети стариков, живших здесь когда-то и умерших здесь же, сбежали в города, уверенные в том, что жизнь есть только там.

Они хотели центрального отопления, водопроводов, асфальтовых дорог, тёплых туалетов, продуктовых магазинов шаговой доступности, путёвок в Турцию. Казалось, что без этого жизни нет.

Мы очень удивились, когда один молодой сосед – ну, как молодой, наш ровесник, под сорок, – вернулся в отчий дом и стал обустраивать свою избушку, приделывая к ней то крыльцо, то балкон, то чердак.

Мы думали, что мы одни такие оригиналы, но вот нас оказалось чуть больше.

Затем в течение десяти лет вернулась почти вся деревня.

Люди приезжали сначала – три дня на Новый год и неделю летом. Потом – неделю на Новый год и месяц летом…

Теперь они приезжают каждые выходные, летом стараются не уезжать вообще, перевезли туда тёщ, собак, детей, внуков, развели огороды и явно намереваются в ближайшее время выйти на пенсию и жить в этой глуши.

Даже если в одной комнате придётся ютиться сразу всей семьёй.

Жизнь неизбежно берёт своё, выбирая самые простые и надёжные варианты.

Мы съезжаемся, слипаемся, соединяемся вместе: чтоб видеть друг друга, ходить по земле, дышать воздухом, растить морковку и хрустеть ею по утрам.

За минувшие десять лет наши с женою дети стали крупными, угловатыми, ногастыми, с локтями.

Они перестали помещаться в нашем теремке и затребовали себе отдельные комнаты.

Я купил вокруг нашего дома три пустых участка и сказал: как только закончите школу – начинайте строиться. Только оставьте меня в покое.

Жизнь пошла на новый круг. Когда я спускаюсь к реке, в каждом своём движении я узнаю́ своего деда.

Я не нарочно: он пророс во мне сам.

Солнце на верёвочке

Мысленно представляю себе, как русский человек движется к лету.

В болотных сапогах по осенней грязи, сверху льёт сокрушительный дождь, земля пузырится под ногами.

Потом – в валенках по снегам, глаза слиплись от изморози, на щеках узоры: белая хохлома; когда пытаешься вдохнуть ноздрями, чувствуешь, что воздух тонкий и холодный, как спица: если резко втянуть воздух – он проткнёт мозг.

Следом русский человек на утлой лодке переплывает пьяный, запойный весенний разлив; завидев землю, из лодки выпрыгивают зайцы и добираются вплавь, а лягушки, напротив, запрыгивают в лодку, чтобы на халяву прокатиться.

Лодка утыкается в берег, русский человек ступает на майскую землю, снимает сапоги, шерстяные носки бабушкиной вязки, засучивает штанины, впервые за год шлёпает босиком, чуть утопая в мягкой почве. Белые ноги смотрятся удивительно и необычно: целый год не замечал, что они такие белые. Когда они успели так побелеть?

Становится всё жарче.

Человек снимает шапку, отирает пот.

Слышен шум или хотя бы запах большой воды.

Солнце стоит в зените. Бьёт по земле из тысяч палящих зениток.

Человек снимает куртку, свитер, рубашку, майку – открывается какой он есть. Вещи мешают, он бросает их одну за другой. На рубашку садится божья коровка. В свитер сползаются муравьи, привлечённые запахом позавчерашнего одеколона.

Комар летит за человеком, изо всех сил размахивая крыльями. Не поспевая, он кричит во всё комариное горло. Хобот его гнётся на ветру от перегрузок.

Усталость преисполняет человека. Жар плавит его. Он напоминает себе плавленый сырок, который видел в детстве. Но русский человек знает, куда спешит, – он спешит к воде.

Последние метры перед водой человек бежит – у него кончаются батарейки, и, если он не прибавит хода, он может упасть в световой, тепловой и социально-бытовой обморок всего в трёх метрах от спасительного водоёма.

Он падает в воду. Он имеет право, он добирался до воды так долго. Вода принимает его.

О, это лето. Это лето, о.

Большая часть планеты живёт там, где лето не кончается никогда. Песню певицы Пугачёвой «Я так хочу, чтобы лето не кончалось» или песню исполнителя Митяева «Лето – это маленькая жизнь» никому в голову не пришло бы сочинять в Бразилии, в Греции, в Египте, в большей части Индии, на Кубе или в Австралии. Они вообще не поймут, о чём речь. «Я так хочу, чтобы лето не кончалось». А оно что, кончается? «Лето – это маленькая жизнь». А чем маленькая жизнь летом отличается от маленькой жизни осенью? То есть чем-то, конечно, отличается, у одних приходит в гости маленькая осенняя тучка, у других – сезон дождей, у третьих вместо сорока градусов тепла – тридцать градусов всё того же тепла, но в принципе ощутить эту кромешную разницу между летом и не-летом никто не в состоянии, как мы.

Глупые иностранцы, откуда им знать нашу печаль.

Мы раздеваемся и сгораем заживо во имя этой разницы между летом и всем остальным.

Чтобы не сгореть заживо, мы загоняем в себя такое количество кремов, которое могло бы сделать кожу слона шелковистой, как у ребёнка. Или что-то другое сделать со слоном, что навсегда изменило бы его физиологию, психику и отдельные личностные качества.

Собственно, мы живём – ради лета.

Летом нам можно самое главное.

Накануне лета, у самой его кромки, мы начинаем заниматься здоровьем, в крайнем случае – внешним видом. Лето – это как свадьба: надо выглядеть прилично. Желательно – лучше невесты, чтоб не заносилась.

Летом можно хотя бы некоторое время жить без начальства. Начальство, в свою очередь, ждёт не дождётся, чтоб пожить без подчинённых.

Летом мы решительно возвращаемся в свой загородный дом, куда намереваемся когда-нибудь перебраться окончательно, но всё не хватает силы воли и сопутствующих финансовых средств для безболезненной переправы. Загородный дом стоит надгорбленный и нахохлившийся: он был уверен, что к нему никто не придёт, и ему только и останется, что скрипеть ревматическими балками и капать краном в раковину, рисуя жёлтое импрессионистское пятно.

Летом у нас есть время думать: потому что осенью мысли текут, зимой стынут, весной оттаивают.

Некоторые даже находят время, чтобы почитать, – хотя читать на солнце сложно, но ведь не сложнее, чем под дождём или в сорокаградусный мороз, не так ли?

Если не почитать – так хотя бы взять с собой книжку, чтоб она лежала в отпуске на дне чемодана. Если не книжку, то хотя бы планшет, чтобы начать в нём роман, но отвлечься на другой роман, или на то, чтобы выпить один, всего один коктейль, ну и что, подумаешь, двенадцать дня…

Летом обнаруживается время посмотреть любимый фильм или досмотреть интересный сериал, главное – вспомнить, какой сезон остался недосмотренным… а может, с первого начать, всё равно ничего не помню…

Летом имеющие детей, наконец, всерьёз их рассматривают: эх ты, как оно выросло.

Куда ты так выросло, дитя?

Не имеющие детей приступают к их производству, впрочем, зачастую вовсе не это имея в виду, но они всё равно заводятся от летней жары, когда всё липнет друг к другу и склеивается всеми листочками.

Мои друзья – молодая пара – направились летом в зарубежный вояж, сняли по интернету частный дом в прекрасном городке, приехали за полночь, рано утром мужчина ещё спал, женщина отправилась на пробежку в парк напротив, бегала-бегала, потом вернулась на улицу – и поняла, что все дома тут одинаковые, она никогда не отличит тот, в который приехала, к тому же дома́ – за огромными заборами, адрес она не помнит, а телефон её неожиданно выпал из Сети… Она бегала по парку за иностранцами, но они не давали ей свои телефоны, чтобы позвонить, только один, молодой и красивый, предоставил телефон, но будущий муж не брал трубку, и они всё общались с этим иностранцем, всё общались, постепенно влюбились, она так и не вернулась к жениху, просто забрала вещи, пока тот спал, перенесла в другой домик. Потом иностранец забрал свои вещи, и они оба приехали в Россию, продолжать общение, не в силах разлепить этот клейкий нектар.

А как иначе – лето же.

Лето усаживает нас на карусель, и забытое ощущение из прошлой, детской жизни возвращается к нам: когда мир наворачивает вокруг нас разноцветные круги, как будто мы и есть центр мира – а кто же ещё?

Мы и есть центр мира, а лето – центр и вершина года. Мы стоим на этой вершине, возле высокогорного озера, пугливо смотрим в своё трепещущее отражение, после озираемся: вот, добрались, куда теперь держать путь?

Какая разница, куда.

Главное – добрались.

Доставайте своё голое тело, крем, книжку, наушники, коктейль, похмельные таблетки, ещё какие-нибудь таблетки, рассаду, мандарин, апельсин, новый фильм. Сейчас мы будет всем этим пользоваться в очень вольной последовательности.

Времени ещё много. Времени – некуда девать. Главное, прицепите солнце за хвост, чтобы оно не ушло. Пусть пасётся над нами.

Пусть солнце пасётся над нами, как ручное.

…я пошёл купаться, а то любимая одна скучает в воде. Не видел её целый год.

Без предела

Чувство Родины – иррациональное, по здравому размышлению – вроде бы и ненужное. К чему любить что-то мрачное, суровое и неустроенное, если можно любить солнечное, прибрежное, мирное? А можно любить и то, и другое, и третье – но нигде не закрепляться, не пускать корни, а катиться, как перекати-поле, под любым ветром в любую сторону.

Человека, который не имеет чувства Родины – то есть не разделяет твоих кровных, почти мучительных чувств к тому месту, где ты родился, – обвинить ни в чём нельзя. Он просто этого не чувствует, в чём он виноват? Его Родина – он сам, или его подружка, или её дети, или их родители – им достаточно. Здесь нет никакого сбоя системы – люди не могут быть одинаковы, кто-то рождается странником, кто-то растёт как дерево. Деревья не летают.

Сбой наступает тогда, когда человек, лишённый чувства Родины, в этом не признаётся, но, напротив, выдаёт себя за радетеля твоей земли. И говорит: «Я тоже такой же патриот, как и ты, я тоже здесь живу – но вглядись сам: что тут любить? Здесь грязь, здесь скука, здесь тоска, здесь нечему радоваться и некого уважать, прошлое – отвратительно, будущее – ничтожно, национальные привычки – чудовищны, национальные герои – ужасны, берёзы наши – некрасивые, реки наши – холодные, моря – ледяные, солнце над нами стылое, да и хлеб на деревьях растёт невкусный… или где он там растёт?.. В общем, какой стыд, боже мой, какой стыд! Здесь надо всё, во-первых, заасфальтировать, во-вторых, всем необходимо покаяться, в-третьих, пространства слишком много, мы с ним не справляемся, надо передарить его соседям. Может, хоть тогда выйдет толк, хотя тоже вряд ли».

Негативизм, скептицизм, саркастическое отношение к любому предмету – будь то человек, чужая религия или целая страна, – очень привлекательны. Человек мал, человек слаб, человек зачастую глуп – вытирая о что-то ноги, он становится как бы выше этого предмета, смотрит на него снисходительно и радуется себе, своему уму, своей смелости и честности. Особенно честности, смелости и уму. Другие боятся сказать про ничтожное прошлое, кривые берёзки и необходимость асфальта – а он нет, он вот каков, он таков, он говорит и снисходительно улыбается: как, дураки, вы этого ещё не поняли, дураки, но это же очевидно, дураки.

Чувство Родины не исключает трезвого взгляда на вещи, но в итоге оно начинается с того, что…

Нашёл ты себе щенка или котёнка – более гнусного создания и придумать невозможно, кривое на один глаз, хромое на три ноги, полно разнообразной живности, живущей на нём, и ясно, что эта живность его переживёт, потому что само оно явно нежизнеспособно.

Нежизнеспособно – но сразу стало так дорого тебе, что ты сначала моешь его в тазике с тёплой водой – а оно ещё и пищит невыносимо, и царапается своими хромыми ногами. А потом ты едешь в битком набитом автобусе и везёшь это маленькое, но хотя бы уже отмытое чудовище неопределимого пола к ветеринару, а оно всё пищит и норовит вылезти из коробки, в единственную щель высовывая то лапку, то нос, то вглядываясь в просвет сумасшедшим глазиком. В очереди на тебя не без презрения смотрят обладатели дога, удава, королевского попугая, бирманской кошки и орангутанга, но ты держишь стать и уверен в своей правоте. И ветеринар вправляет все эти хромые ноги, и даёт мази, и качает головой: всякое он лечил, но такое – впервые. Но ты-то знаешь, что у тебя лучший в мире котёнок, или щенок, или, чёрт его знает, суслик, – объективно, неоспоримо, непобедимо.

…или с того начинается чувство Родины, что ты вовремя, едва научившись врать и хитрить, бежал из своей деревни, втайне молясь, чтоб никогда сюда не возвращаться – в эту бесцветную муку, в эту извечную работу, в эту грязь, которая подсыхает в июле, – но в конце августа снова понемногу возвращается в своё привычное состояние, потом исчезает под снегом к декабрю, но в феврале, при первой же оттепели, снова вылезает наружу: о, эта непроходимая, вечная, непобедимая грязь, грязь, грязищ-щ-ща.

И ты перебираешься в город, и ты карабкаешься там вверх, как по отвесной стене, и ты закрепляешься там на первом рубеже, всего в метре от земли, и можно спрыгнуть обратно, затаиться там, закопаться, но ты взбираешься на следующий рубеж, и потом ещё на один – и вот случилось чудо: ты впервые летишь за море, или даже за океан, и там ложишься в песок, золотой песок – и сыплешь на себя золотым песком, и думаешь: я смог.

Но потом, взяв уже не помнишь какой рубеж и гладя по голове своё чудесное чадо, вдруг понимаешь, что завтра ты повезёшь его не к золотому песку, а в ту… нет, уже не грязь – а в то огромное счастье, где, рождённый на белый свет, ты прокатился в солнечном колесе своего детства.

И ты жмёшь на газ, и ты подмигиваешь сыну или дочке в зеркало заднего вида: сейчас ты увидишь, сейчас ты узнаешь. И происходит чудо: вдохновлённое твоим вдохновением дитя, заражённое твоим восторгом, – оно находит эти заросли лопухов совершенно упоительными; что там горы «Властелина колец» и планеты «Звёздных войн» – лопухи! Лопухи – это жизнь! Полынь! Чертополох! Прочие вредные растения, сорняки! Сосны стремятся в небо. Если смотреть на них лёжа – они выглядят как космические корабли, которые взлетают, взлетают, уже улетели. Уж переполз дорогу. Или гадюка? Он (или она?) живёт в нашем старом подвале, который уже обвалился, в который едва можно зайти. Но ты разберёшь эти завалы, ты укрепишь эти стены, ты вернёшь этому подвалу тот самый вид, который помнится тебе с того дня, когда бабушка вынесла оттуда самое удивительное в твоей жизни варенье – кажется, из арбузных корок. «Папа, тебя не укусит гадюка?!» Пусть гадюка боится, чтоб мы не укусили её, – мы вернулись на Родину: лучшее место на земле.

Пространство Родины ширится, увеличивается, взрастает. Родина именно что «начинается» – она не должна оборваться в начале. Тёплый живот матери – когда ты слышишь её голос изнутри и обитаешь в тёплой воде – первая Родина. Колыбель – вторая. Двор и первая освоенная тропка до ближайших качелей – третья. Поднимаешься на качелях и видишь, что Родина есть даже в соседнем дворе. Какая большая Родина!

Родина – отцовская рука. Родина – твоя женщина. Родина – твои дети. Родина – кладбище твоих близких. Родина – твоя речь, твой язык, в котором слышны голоса всех твоих предков. Родина – это когда ты услышал песню «Ты жива ещё, моя старушка? Жив и я, привет тебе, привет…» – и понял, что если не отвернуться в сторону, то все увидят твою слезу – откуда она взялась, ты же её не звал.

Родина – твой бережок, с которого ты ловишь свою рыбку, не золотую, а простую. Но если Родина – только это – бережок, твоя случайная слеза, головёнка твоего ребёнка, – может быть, ты не слишком далеко ушёл из колыбели, от своего двора?

Люди, которые хвалятся тем, что им много места не надо, они довольны тем, что приобрели в кредит, – они чем хвастаются? Своим маленьким горизонтом? Что вы там приобрели в кредит? Холодильник, шубку, стиральную машину? Может быть, теперь стиральная машина – твоя Родина? Никто не против и такого варианта, но не возводите свой маленький горизонт в закон, в идеологию. Это ваш личный закон, ваша личная идеология: живите с этим законом внутри и никому его не показывайте.

Но иногда тихо, не подавая виду, попытайтесь отдать себе отчёт, что та нефть, тот газ, те алмазы, тот лес – всё то, что создало наше хоть какое-то благополучие, определило наши победы и в итоге даровало нам жизнь, – всё это пришло к нам оттого, что здесь обитали люди с другим чувством Родины. А именно: с необъятным чувством необъятной Родины.

И если ты отдашь себе в этом отчёт хоть на минуту – потом, в какой-то момент, когда ты полетишь по маршруту Нижний Новгород – Владивосток, в чистом небе, глядя вниз – час, и два, и три, и четыре – ты увидишь тайгу, и тайгу, и тайгу, которая не кончается, и однажды или дважды – свинцовую плеть первобытной реки – и неожиданно осознаешь: это тоже твоё, это всё наше, и это, Господи, невозможно: ведь когда-то всё это пространство прошёл русский человек пешком. Пешком! От горизонта – до горизонта, от горизонта – до горизонта, от горизонта – до горизонта – и так пока не кончилась земля. Наша Родина такова, что не хватит жизни её обойти. Зато есть целая жизнь, чтоб осмыслить её непостижимость.

Родина начинается и не заканчивается.

Жизнь повсюду

Даже и не знаю, как же мы все здесь уживаемся. Людям сложно жить с государством.

Казалось бы, зачем человеку государство? Лучше бы этого государства не было вовсе. Была бы какая-нибудь социальная служба, очень незаметная, которая убирает дороги, моет в подъезде, упрощает систему получения виз, ненавязчиво ловит преступников и хулиганов и безболезненно изолирует их от общества, при этом лично вас ни в каких преступных замыслах не подозревая.

Иногда кажется, что всё само собой обойдётся и без государства: построятся дома́, потому что одним выгодно строить жильё, а другим нужна крыша над головой, откроются школы и детские сады, потому что одним надо куда-то, с пользой, определить детей, а другие очень любят с этими детьми заниматься, одни неизбежно подлечатся, а вторые их обязательно подлечат, ведь их профессиональный интерес как раз в том и состоит, чтоб уколоть чем-нибудь чужого человека, – а тот вдруг порозовеет и побежит, смеясь, прочь.

Казалось бы, государство в этом смысле только мешает. Ты, к примеру, делаешь себе макияж или собираешься с друзьями, а то и с подругами в баню, – а государство вдруг повышает какие-нибудь ставки, или понижает их, или даже объявляет кому-нибудь войну, а порой не объявляет, но всё равно, кажется, воюет. Нет бы оно занималось исключительно тобой, твоим тихим бытом, а не какой-то там своей таинственной и мрачной геополитикой.

Но если трезво рассудить, то придётся согласиться с тем, что никакого другого образа жизни, кроме как внутри государства, в контексте своего народа и его узаконенных привычек, человечество не придумало. Те же, кому привычки государства и народа, его населяющего, кажутся вздорными или дурными, просто меняют один свой домик на другой, в соседней стране, ненадолго оставляя за собой пустое место, которое вскоре зарастает травкой. Но если человек при этом думает, что сбежал от государства, – он, конечно, ошибается. Он сбежал от своего раздражения.

Людям, кроме всего прочего, ещё и друг с другом жить сложно. Возьмём, к примеру, мужа и жену. Я часто думаю об этом. Иногда думаю до такой степени, что голова моя начинает кружиться. Посудите сами: вот живёт совершенно посторонний человек. Он жил без тебя совершенно посторонним образом всю свою жизнь. В своей семье. Со своим папой и со своей мамой. У них там были свои привычки, зачастую весьма сомнительные, и свой тайный устав, не во всём понятный тебе и твоей семье. Более того, их род тысячу лет жил без тебя и вообще в тебе не нуждался. Но вдруг какие-то молодые, как правило, не очень развитые люди решают один род, с многовековой традицией, взять и соединить с другим родом – у которого такая же борода до земли и по земле.

И начинают жить вместе – эти вот, малоумки юные. Смотрю на них и думаю: а как же они это делают, что их объединяет? Их же не объединяет вообще ничего! В сущности, человеку, как некоторые говорят, нужен только он сам. С чего бы ему заботиться о постороннем существе? Они же даже не родственники. Они же вообще друг друга не знали бо́льшую часть жизни. Позавчера каждый из них ходил в свою школу, вчера в свой институт, или там ПТУ, или что у нас сегодня вместо профтехучилищ, или вообще никуда не ходил, а сидел дома и задумчиво чесал ногу, а потом два глубоко посторонних персонажа столкнулись в лифте, или в кафе, или в офисе – и неожиданно начали спать под одним одеялом. Они что, сумасшедшие? – думаю я.

Но, странным образом, как раз нормальные люди так и делают. И если им вдруг не нравится находиться под одним одеялом с кем-нибудь, они предпринимают некоторые поиски, чтоб забраться под другое одеяло и там спать с другим, более подходящим человеком, в некотором беспорядке разложив вокруг свои личные вещи.

А наша работа? Я понимаю, когда человек едет на рыбалку и ловит рыбу. Это увлекательно, и пойманную рыбу потом можно съесть. Безусловно понятно, когда человек пилит дерево, потому что ему холодно и огонь может согреть его. Сложно не понять, когда человек берёт нить и зашивает дыру на своей рубахе, потому что там образовался сквозняк. Но ведь человек совершает куда более сомнительные вещи. Он может десять, двадцать или даже пятьдесят лет ходить в какое-нибудь помещение и последовательно совершать там одни и те же действия, в компании по большому счёту чужих людей. Они даже не спали под одним одеялом. И человеку не надоедает. И даже если надоедает, он всё равно идёт. Идёт, даже если не очень хорошо себя чувствует. И со временем получает от этого некоторое удовольствие или просто смиряется с судьбою, потому что обнаруживает в этом некий высший смысл.

Вполне возможно, что смысл действительно там есть. Человек начинает уважать (или, что реже, презирать) своего руководителя – как будто смысл есть и в этом.

Но какой? Какой же? Что за дело тебе до руководителя?

Человек всё время совершает какие-то аномальные вещи. Человек зачем-то слушает музыку – а что такое музыка? Набор весьма хаотично подобранных звуков, извлечённых из разнообразных инструментов другими людьми. Причём зачастую другие люди даже не владеют твоим языком – но назойливо хотят тебе что-то сообщить. Лепо ли слушать их? Что они могут тебе сообщить, они же никогда тебя не видели!

Есть отдельные индивидуумы, которые читают книги. Подумайте сами: у вас идёт собственная жизнь, которая, по сути, должна быть лично для вас интереснее всякой другой, – но вы всё равно иной раз начинаете читать про чужую. Парадокс. Необъяснимо!

Иногда у человека, верней, у двух представителей человечества, появляется ребёнок – и новоявленные родители, ещё вчера вполне самодостаточные существа, не спят из-за него ночами, волнуются так, как никогда не волновались из-за себя. Зачем? Им же не платят за это. Их за это не кормят!

Это ещё что! Человек может завести себе кота, хорька или, скажем, лошадку – и волноваться точно так же. У лошадки, хорька или кота, впрочем, есть некоторые привычки, напоминающие человеческие, – тут ещё есть хоть какое-то объяснение. Но ведь человек может себе цветок на окне поставить и жить с ним в любви и взаимопонимании. А? Это как называется?

Но, размышляя об этом, я думаю, что, скорее всего, только в таком смешном и малообъяснимом поведении имеется смысл. Человек остаётся человеком, только когда выходит за пределы самого себя. Жертвует собственным временем, личным здоровьем, а порой и жизнью за совершенно умозрительные вещи – вроде земли, по которой ходит, языка, на котором говорит, женщину, которую нашёл посреди жизни, ребёнка, которого гладит по голове, цветка, который вырос и просит воды.

Если бесконечен космос, то и человек – бесконечен тоже. И чем дальше он от себя самого, тем больше и лучше он видит себя – человека и всех человеков – вокруг. Таких же, как выясняется, человечных, бесконечных, чудесных существ. Видит и любуется на них.

Как же, думает, хорошо.

Content

Захар Прилепин
Истории из лёгкой и мгновенной жизни

Первые деньги, последняя строчка

Не проси, а то дадут

Несколько неважных слов в течение дня

Хождение по счастью

Всё сбылось

Город Горемыка, дзержинская птица и прочие псевдонимы

Ополченец, монах и некоторые другие

Фото с автоматом

Послушать картину, посмотреть стихи

Эколога, или Трубка дзержинского мира

Трамвай на Свердле

Оглянуться и не расплакаться

Не трогай море – моменто море

Кач-кач до Москвы

Цивилизация возвращается

Почти детектив про Высоцкого, писателя и друга его, старателя

Успеть всюду, или Живу на всём готовом

Баба-яга – лучший друг отца

Хорошо там, где меня мало

Нормальный танец в смазных сапогах

Незаметный русский участковый

Главный демократ в России

Обыкновенный францизм

Великая антиколониальная

Русская советская бомба

Красота советских вождей в глазах итальянок

Легкомысленная прогулка по Мюнхену

Скучная, как антисоветская библиотека

Газировка

Человек прогресса и пустоты

Лоялист-твист

Лермонтов как автор романа «Дуxless»

Агония его Матильды

Яблоко Тьюринга

Скорость как преодоление сиротства

Время, которое я выбираю

Памяти артиста

Мелочи сказочной жизни

Живущие так

Долгожданная встреча с личным телом

Не бросайте камень первым

Успех не терпит пустоты

Бесконечный чудесный переезд

Солнце на верёвочке

Без предела

Жизнь повсюду