Игорь Глебович Дубов

Куси, Савка, куси!

Хоть заломив ветку, в путь отправлюсь,

но непрочная жизнь наша неведома нам.

И навряд ли смогу вернуться.

Ямато-моноготари

Свирь осторожно закрыл дверь, привалился плечом к косяку и прислушался. Князь пока еще не вернулся со свадьбы в доме боярина Салтыкова, дворовые давно уже спали, и все бы ничего, когда б не бабка Акулина. За каким чертом он ей понадобился, Свирь так и не понял. Однако бабка почти час искала его, бегала по дому, визгливо крича: «Савка! Савка! Куды пропал?!» Дотошная старуха, обшарив все чуланы и каморки, лазила по подклетам, несколько раз засовывалась на конюшню и даже спустилась в мшаник.

Впрочем, главное было не в этом, а в том, что траектория поисков бабки пересеклась с линией жизни Федора. Только что добравшийся до Кулишек Свирь с ужасом смотрел, как неугомонная старуха расспрашивает стольника, не видал ли он Савку, а жадно напрягшийся Федор молча мнет в руках плеть, играя желваками. В принципе, в доме уже привыкли к частым отлучкам нелюдимого горбуна, и бабка, беззлобно выругавшись, завалилась спать.

Пошатываясь, Свирь добрел до лавки и, присев, сразу обмяк, свесив голову. Муторная одурь усталости гнула его, расползалась под черепом, гулом отдавалась в распухших ногах. Не упусти он Сивого с Обмылком, все было бы иначе. Тяжко далась ему вынужденная постановка камер на завтрашнем их маршруте. Монтировать камеры можно было только в темноте, а из-за последней вообще пришлось лезть на звонницу Николы Мокрого на Зачатской – откуда он, в итоге, чуть не сорвался, ободрав в кровь колени и кисти рук.

Стараясь не цепляться горбом за плохо оструганный тес стены, Свирь ждал, когда исчезнут цветные пятна под веками и рассосется тяжесть в желудке. Больше всего хотелось лечь. Прямо сейчас, как есть, не раздеваясь, – хотя бы на минутку. Однако он знал, что ложиться нельзя. Надо немного посидеть, и это пройдет. Это пройдет, только нельзя ложиться. Потому что, если лечь, потом уже ни за что не встанешь.

«Ну надо же так! – думал он. – Вчера из-за Бакая я не стал брать слепых в «Лупихе», отложил на завтра. И что же? Где оно, это твое «завтра»?! Теперь, когда благодаря Акулине ушел Сивый, завтра придется работать с ним – потому что он важнее. Получилась накладка, и сотворил ее ты сам, своими руками. Можно, конечно, оправдываться, говорить, что ты хотел, как лучше, что думал взять их через день, когда они снова окажутся в этом кабаке, потому что только за столом работает «Волчок», а «Волчок» – самый надежный из всех тестов, даже надежнее «Фокуса», особенно, если идет в паре с «Монетой». Можно даже добавить, что ты действовал по инструкции Малыша! Какая ерунда! Ты обязан был заложиться на все самые неожиданные повороты. При чем тут Малыш! В «Лупихе» сидел Бакай? Значит, брал бы слепых на «Фокус» на подходе к кабаку. А потом, если тебе уж так хотелось, отработал бы еще и «Волчок» с «Монетой». Но ты решил не суетиться. И вот тебе результат».

Свирь ощутил, как стеснилось сердце, и глубоко вздохнул. Он всегда чувствовал себя отвратительно, когда допускал ошибку. Иногда, очень редко, у него выпадали такие дни, и тогда накопившаяся усталость, срывая ограничители, взрывалась внутри, а к вечеру наваливалось отчаяние, скручивало, давило, вытягивало между ключиц душу. Почему-то это совпадало чаще всего с серыми, однообразно невыразительными днями, и от этого становилось еще хуже, но винить во всем случившемся, кроме себя, было некого.

«И будеши осязаяй в полудни, якоже осязает слепый во тьме. И не исправить путей твоих. И будеши тогда обидим и расхищаем во вся дни, и не будет помогаяй тебе, – вспомнил Свирь. – Замкну петлю, – с горечью думал он. – Замкну петлю и начну все с начала. Конечно, глупо так рисковать, когда другой может без всякого риска повторить твой путь. Но иначе я просто не могу. Пусть я лучше провалюсь при сдваивании, но без Летучих я не вернусь…»

Он все-таки заставил себя разлепить глаза и нагнуться. Руки плохо слушались его, и очень болели мышцы, особенно плечи, пока он стягивал за пятку разбитые бараньи сапоги и разматывал перепревшие вонючие подвертки. Тускло светилась забытая с утра лампадка, высвечивая блестящий кусок дешевенького оклада. Сурово взирал смуглый лик. Усталость все никак не отпускала, выдавливала изнутри глазные яблоки, вминала в лавку.

Плохо было. Так бывает всегда, когда ты совершаешь ошибку. Тогда ты начинаешь думать, что все – зря. Все рухнуло, пошло прахом, и дальнейшее – бессмысленно. Ты завалил порученное дело, и теперь остается либо с позором выходить из игры, либо возвращаться в исходную точку и испытывать судьбу заново.

Сначала ты пытаешься как-то бороться с этим настроением. Ты до предела загружаешь себя работой, шатаясь возвращаешься домой, без сил падаешь на постель, и тут вдруг снова приходят спрятавшиеся днем мысли. Они стоят рядом, неподвижные, как родственники покойного у гроба. А ты лежишь с закрытыми глазами, сжав воспаленные веки, и изо всех сил стараешься думать о другом. Но они прорываются в сознание несмотря ни на что, и хоть бейся, хоть кричи – ничего не поправить и не изменить.

И головою в угол. И нечаянные слезы, сожженные тобой в уголках глаз. И так худо, что хуже и не бывает. И дело здесь не в том, что ты проигрываешь свою партию, а в тех, кто сидит за барьером и безнадежно ждет твоей победы – пока ты лежишь ничком, задыхаясь от отчаяния.

И вот тут надо встать. Чтобы все это кончилось, надо просто встать. Встать, когда' тебе очень хочется лечь, – и ничего больше. И тогда ты понимаешь, что это невыполнимо. И как только ты понимаешь это, за каждым твоим движением вдруг обнаруживается до сих пор скрытый, чрезвычайно важный смысл. Ты должен встать во что бы то ни стало! Цепляясь за стены, кусая губы, сжав челюсти до судороги скул, встать!

И, срываясь, ты взбираешься на коня, и вот уже теплое брюхо под шенкелями, и ветер в лицо, и камчой по ребрам, и, привстав, на пляшущих стременах, через громы и молнии, через град и огонь, через кровь и тернии, через самого себя, пятым всадником, последним солдатом – в вечность.

– Малыш! – позвал он. – Начнем диалог.

– Да, – отозвался Малыш.

Сперва займемся слепыми. Сивый – потом. Когда эта троица появляется в кабаке?

– В три ноль две по единому.

– Значит, во втором часу?

– По теперешнему счету – да.

– Это их последнее появление?

– Последнее. Они уходят из Москвы.

– Надо было их все-таки брать вчера.

– Вчера было нельзя. Раз там был Бакай, идти было бессмысленно.

– А теперь мне вместо них завтра придется ловить Сивого! Чертова старуха! Какая-то минута – и все.

Свирь с неудовольствием вспомнил, как, потеряв время, увяз в высыпавшей одновременно из Пятницы и из Кира Иоанна толпе, как метался потом по соседним переулкам, обежал несколько раз вокруг обеих церквей и даже, с отчаяния, заглянул на церковные кладбища, – но странный длинноносый мужчина с посыпанными сединой, словно солью, волосами и его невыразительный и тусклоглазый спутник, похожий на обмылок, исчезли, словно в воду канули. Видно, втянулись на какое-то подворье, где с утра нашли приют.

– Но они же практически не пересекаются! – возразил Малыш. – Этот твой Сивый завтра входит на Варварку в пять семнадцать по единому. Тогда как слепые – с утра. Не паникуй! Ты успеешь спокойно отработать с ними. А Бакая лучше было не встречать. Мало тебе двух драк?

Малыш был прав. Вконец спившийся и слывший отпетым даже у самых последних ярыг сводный брат Федора Бакай безвылазно пропадал в кабаках, словно жил там. Никому, а особенно Свирю, встреча с Бакаем не сулила ничего хорошего. В последнее время Бакай, увидев Свиря, буквально спадал с лица, после чего багровел и лез в драку. Неделю назад Свирь еле унес ноги, когда Бакай вытащил нож.

В причинах этой лютой ненависти, неожиданно зародившейся у Федора и Бакая, Свирь так и не разобрался до конца. Скорее всего, они просто боялись нарваться при какой-нибудь скрываемой ими встрече на постоянно шастающего по злачным местам горбуна. Он им мешал, и одного этого было достаточно, чтобы разделаться с ним. Видимо, поэтому братья и травили его, постоянно мешая работать.

– Ладно, – сказал он Малышу. – Слепых покажешь мне завтра, по дороге. Дай Сивого, это важнее.

«Это действительно важно, – думал он, разглядывая сначала с высоты Константиновской башни, и потом с колокольни Святого Георгия в Китае две уже знакомые фигуры, бредущие в Угол, к церкви Чудотворца Николая. – Это гораздо важнее всего, что было до сих пор. Может быть, наконец, это и есть та самая экспедиция посещения, которую ты ищешь. А ты их сегодня упустил. Кому они теперь нужны, твои объяснения? Федор, не Федор, но ты не имел права их терять. Осталось две попытки. И с каждым разом будет все трудней.

Вот они завтра сворачивают за церковь, к стене – и обратно не выходят. Куда они исчезают? Там ведь, кроме кладбища, ничего нет. Только кладбище, а за ним стена, Наугольная башня и наглухо закрытые Козмодемьянские ворота. Да и то – ворота под наблюдением. Не на кладбище же они сидят десять часов до темноты!

А послезавтра войти в контакт будет практически вообще невозможно. Потому что почти все видимое время Сивый бежит от погони. А потом исчезает. И снова на том же месте, за Николой Чудотворцем, в самой вершине Угла. Только на этот раз уже навсегда.

Какая нелепость, что там была мертвая для камер зона, – продолжал думать Свирь, рассеянно следя за Сивым и Обмылком которые снова повторяли свой путь. – Да ведь место-то какое! Никому и в голову не могло прийти направить сюда камеры. Подходы все просматриваются, а наблюдать, что делается на каждом кладбище, просто невозможно. Я помню, как мы обсуждали эти записи в Центре. Я сам тогда считал, что не стоит ради Сивого повторно забрасывать группу Предварительной Съемки. На месте, мол, сам разберусь.

Правда, тогда мы ни сном ни духом не ведали, что двадцать первого локатор Малыша сумеет зацепить что-то в атмосфере. И ведь снимали же, черти! Три месяца обрабатывали данные! И – ничего. Да если бы я знал об этом сигнале заранее! Уж, наверное, я бы вчера довел слепых.

Впрочем, не раздувайся попусту. Во-первых, тут до конца неясно, сигнал ли это или нет. А во-вторых, нельзя искать крайнего в ГПС. Всего не предусмотришь, и от ошибок никто не застрахован. Эфир они слушали тщательно, я им верю. Но не сумели же расчетчики дать прогноз по Бакаю с Федором. Значит, и эти могли прохлопать одинокий слабый сигнал….

И вообще, – сказал он себе, – при чем тут ГПС?! Ведь сегодня ты уже все знал, однако это не помешало тебе упустить Сивого. Такие дни – и один прокол за другим!»

– Малыш, – попросил он, – дай-ка еще раз, только медленно, как они обходят Егория. Я буду их брать там.

Сивый с Обмылком шли не торопясь, ни на кого не обращая внимания, вроде бы переговариваясь, а на самом деле зорко глядя по сторонам, и взгляды их, быстро скользящие поверх голов в попытке сориентироваться на местности, выдавали людей пришлых, не знающих ни Варварки, ни Москвы, но почему-то предпочитающих это скрывать.

Трудно будет с «Фокусом», – заметил Свирь. – Очень сосредоточены.

Этот тест нравился Свирю своей быстротой, хоть и не был так надежен, как «Волчок». Однако «Фокус» требовал максимально естественного для каждой конкретной ситуации способа привлечения внимания – иначе он не работал.

Споткнешься – и хлопнешься наземь у ног, – предложил Малыш. – Ты уже это делал.

Сивый с Обмылком, снова возвращенные Малышом назад, свернули к церкви Святого Георгия, обходя ее с юга. Свирь оглядел двух старух и калеку без руки, рядом с которыми он должен будет завтра разместиться на паперти. Сивый заговорил оживленнее и ткнул рукой вперед.

Дай мне крупный план, – попросил Свирь. – Попробую прочитать по губам.

Не получится. Ракурс не тот. Но можно догадаться.

Ну-ка!

– Он говорит, что это не та церковь.

– По паре Сивого, кажется, нет ни одной речевой фиксации?

– Да. По ним вообще мало информации, ты же знаешь.

– Хорошо, – сказал Свирь. – Конец диалога.

Малыш замолчал.

«Мало информации, – размышлял Свирь. – И еще этот сигнал. Как раз вчера. А сегодня Сивый с напарником. И мало информации. Ну как нарочно, один к одному! Неужели это Летучие?! Конечно, если бы не сигнал, ты б так не дергался. А о сигнале, между прочим, лучше не думать. Считай, что не было никакого сигнала. Ты сто раз смотрел картинку. Там полно засветок, и этот сигнал вполне может оказаться обычной помехой. Не думай об этом сигнале – а то ведь так легко принять желаемое за действительное. Тем более, когда устал ждать. А если это был посадочный бот? – спросил он себя. – А ты боишься в это поверить. Что тогда?»

Он закрыл на секунду глаза, помассировал грязными пальцами виски.

Даже если локатор Малыша действительно взял посадочный бот «Целесты», из этого ровным счетом ничего не следовало. Кроме того, что работать надо было еще тщательнее. Работать – это все, что ему оставалось. И еще не делать таких ошибок, как сегодня.

«Ну ладно, – сказал он себе, расстегивая верхнюю пуговицу. – Камеры ты поставил. Теперь, по крайней мере, увидишь, что там, за Николой Чудотворцем, произойдет. Так что ложись, не мучайся, лучше не станет…»

Глаза щипало. Пора было спать. Июль получился очень напряженным. Семнадцать уже отработанных групп и три, оставшиеся до конца месяца. Да плюс ко всему еще этот невнятный сигнал. Такого у Свиря еще не было. Недаром июль здесь звали «страдником». Впрочем, работать все равно было легче, чем зимой. Зиму Свирь не любил.

Он вздохнул и стал неловко стаскивать кафтан, чтобы накрыться им. Теперь можно было и лечь.

«Спать, – приказал он, устраиваясь на лавке. – Завтра сложный день. Спать…»

И снова горел воздух, привычно метались за экранами языки пламени, и непонятно откуда взявшаяся Ията корректировала посадку. Она отстраненно молчала, глядя прямо перед собой, и сердце остро сжималось, истекало болью непоправимой утраты, и холодная пустота распирала грудь, потому что ясно было, что их поезда давно уже ушли по горящим мостам, да и от самих мостов теперь остались только обожженные головешки на дне пропастей. И черный противоперегрузочный костюм со стоячим воротником, и воронье крыло густых волос, и румянец на точеных смуглых скулах. И ни обнять, ни прикоснуться губами.

Сейчас он почему-то был Вторым. Он сидел у параллельного дубль-пульта, и Ията не замечала его. Он практически никогда не был Вторым, он вообще не привык быть вторым, тем более при Ияте. И надо было отщелкнуть ремни, дотянуться до панели ввода и, взяв, наконец, управление на себя, привычно вогнать бот в рапирный коридор маяка. Это было очень просто, но он почему-то не мог даже пошевелиться, и кошмар бессилия захлестывал, хватал спазмой за горло, размазывал по креслу…

Вздернувшись, он вырвался из сна и сел на лавке, измученно привалившись к стене, судорожно втягивая холодный ночной воздух. Бокал бы сильного тоника, стряхивая облепившую лицо паутину бреда. И – взмыв километра на четыре – вниз, выключив антиграв.

Каждую ночь к нему приходили такие сны – яркие, цельные, цветные. И как бы плохо в них ни было, просыпаться было еще тяжелее. Сны были последней ниточкой, связывающей его с домом. Точнее, с тем, что можно было считать домом. Когда он погибнет, они останутся в записи. Впрочем, ему будет уже все равно.

– Который час? – спросил он.

– Ноль восемнадцать по единому.

– М-да… – сказал Свирь.

За окном серело. Он зачерпнул ковшом воды из кадки и опять улегся, но сон не шел. Перевозбужденная нервная система выбрасывала фейерверки образов, заставляя перебирать все, что случилось минувшим днем, считать ошибки и, главное, – вспоминать, вспоминать…

Он шагал за Райфом по сумрачному коридору и тщетно пытался справиться с плохим настроением, овладевшим им, пока он всего в часе лета отсюда почти сутки ждал обещанный грузовик. Кастовая надменность Десантников, в которую он раньше не верил, скалилась теперь из каждого угла, таилась в невнятных скрипах и шорохах, проступала сквозь наглухо закрытые двери, и Свирь поймал себя на том, что все вокруг воспринимается им как нечто карикатурно-типажное, укладывающееся в вызывающе банальные клише.

Звук шагов, глухой, как в подземелье, укатывался куда-то в скрытую глубину, враждебный коридор был безлюден и нем, и лишь мертвые табло безлико проплывали мимо, пока они шли по бесконечной дуге, утыканной двумя рядами высоких вогнутых дверей. Угроза и неприязнь, казалось, таились в воздухе этого коридора, угроза и неприязнь – и больше ничего. И только качалась перед глазами спина Райфа с алым капитанским кругом на куртке, и затылок мигал сигнальными огоньками двух симметричных лысинок.

Такие лысинки натирает шлем, если его носить очень долго. Их нет у Поисковиков, работающих во втором эшелоне. Райф был из Настоящих. Свирь понял это, еще здороваясь, когда увидел рубец от пеленг-браслета на запястье. Райф был Настоящим с головы до пят. Картинно широкоплечий, с волевым подбородком. Наверное, поэтому он шел впереди, не заговаривая и не оборачиваясь, несказанно зля этим Свиря, который собирался расспросить его о находке. Несмываемый загар Райфа делал его похожим на темные от времени панели этой станции. И молчал он так же, как эти панели, – угрюмо и мрачно.

«К черту! – думал Свирь. – Сейчас я увижу все сам. И как она выглядит, и где ее нашли. И ведь ничего не осталось – кроме аппаратуры. Ни записей, ни документации, ни даже вещей. И вот медяшка эта – девять миллиметров в диаметре – сохранилась. Закатилась в щель. Как могло случиться, что она закатилась в щель? Видимо, они здорово спешили…»

Он попытался представить себе, как все это было', как, объятый непонятным ужасом, экипаж в панике грузился на бортовые челноки, на полной скорости уходящие от корабля, обреченного теперь столетиями падать в пустоту, – но у него ничего не вышло, а вместо этого он, словно наяву, увидел изъеденную метеоритами стену борта, медленно надвигающуюся на выдвинутый стыковочный узел земного «разведчика», дрожащие пятна фонарей, пляшущие по мертвым стенам покинутых кают, и потрясенные лица Поисковиков, три дня спустя обнаруживших на найденном в дальнем космосе звездолете неизвестной конструкции земную монету пятисотлетней давности…

– Вот, – сказал Райф, глядя на уходящую дверь. – Дальше ты все знаешь.

– Знаю, – сказал Свирь, чувствуя раздражение. – Мне объясняли.

Он смотрел на русскую копейку времен Алексея Михайловича – и странный жутковатый холодок полз по загривку. Этот измазанный в подмосковной грязи, неровно обкусанный кусочек светло-желтой меди с непонятными стершимися крючками букв неожиданно смял основные временные линии, захлестнул мертвым узлом Свиря, впечатался в сердца сотен людей, обеспечивающих теперь его будущее погружение в семнадцатый век. Он смотрел на непривычные рубки чужого корабля, окрещенного «Целестой», на мигание индексации уцелевшей аппаратуры Летучих, на висящие в воздухе силовые поля кресел, в которых когда-то сидели побывавшие на Земле неведомые пришельцы, – и думал о тех, кого ему теперь предстоит искать и кого он, может быть, встретит уже через полгода субъективного. _

– Райф! – позвал он, забывшись, и вздрогнул.

В каюте висела мертвая тишина.

– Райф… – девшим голосом повторил Свирь и обернулся.

Райф спал, сидя на полу у дверей, нелепо вытянув вперед длинные ноги, и на измученном его лице была написана бесконечная усталость…

– Па-адъ-ем! – гаркнул Малыш в ухо, и Свирь, протирая глаза, пружинисто прыгнул на ноги, с ходу разминая мышцы, быстро просматривая комнаты, которые в это время прокручивал ему Малыш.

Князь и Наталья готовились к заутрене, и домашний поп Ферапонт уже возился в мрачной церковной комнатенке, подливая масло, поправляя зачем-то образа. Сейчас Наталья ждала отца. Она сидела в тереме, делая вид, что слушает двух девок, протяжно выстраивающих какую-то бесконечную песню. Натальи была возбуждена и все время поглядывала в окно. После сговора она не выходила даже за ворота, а тут ее собирались везти в Коломенское, к ее крестной – верховой боярыне Сицкой. Свирь пока еще недостаточно хорошо разбирался в этом. За ворота было нельзя, но к Сицкой, видимо, считалось, что можно.

Такой ход событий очень устраивал Свиря. Пошедший в последнее время в гору Мосальский ехал в летнюю резиденцию Царя к утреннему выходу Алексея Михайловича, а Наталья была дружна с дочерью Сицкой, и Свирь полагал, что они задержатся там надолго.

Он не любил рисковать, отрываясь далеко, когда князь был дома. Богдан Романович мог в любую минуту потребовать своего шута, а Свирь, зная тяжелый характер князя, старался избегать серьезных недоразумений. До сих пор ему это каким-то образом удавалось, несмотря на придирки Федора. Однажды даже случилось, что его, бегущего на вызов, здорово покусали собаки в Кислошниках, но в нужную минуту он всегда оказывался на месте. Может быть, поэтому принародно его еще ни разу не секли. От «Лупихи» же было не менее получаса быстрой ходьбы, и, вместе с тем, не пойти туда он никак не мог. В «Лупихе» была последняя зафиксированная точка неотработанных из-за Бакая слепых. Так что сегодняшний выезд князя оказался весьма кстати. Если бы князь оставался дома, все было б гораздо сложнее.

Сейчас князь пока еще сидел в сеннике, грузно расплывшись по лавке, упираясь локтями в колени, свесив скрещенные кисти между сановно расставленных ног. Князь брезгливо смотрел куда-то в стол сквозь стоящий перед ним ковш. Время от времени он поднимал руку, делал глоток кислющего брусничного кваса – после чего каждый раз коротко морщился и сплевывал. Есть князь со вчерашнего не хотел. Скорее всего, он не торопился появляться в таком виде перед Натальей. Наталья была его единственной дочерью, и князь считал, что очень любит ее.

Девки в тереме перестали петь и принялись теперь лениво судачить о собравшихся у дома нищих. Их и вправду много скопилось возле ворот, словно проведав, что князь будет нынче одаривать. На самом деле они этого знать не могли – князь сам решит так только через час после того, как, обласканный государем, вернется из села. Но, тем не менее, похмельные княжеские флюиды, насыщенные вселенской добротой, уже стянули к его дому всех нищих от Тверской до Сретенки. Жаль только, что нужные Свирю слепые не почувствовали их и подались опять в Огородники. Теперь ему предстояло туда бежать.

Свирь зачерпнул пригоршню воды из кадки, плеснул себе в лицо, утерся подолом давно не стиранной рубахи.

– Где слепые? – оживленно спросил он.

– В Огородниках, – отозвался Малыш. – У Харитония-исповедника.

Он дал картинку, и Свирь увидел сидящих вплотную, почти в обнимку, двух слепцов, молодого и старого, одетых в потрепанное, но, между тем, по возможности зашитое и вроде бы совсем не грязное платье. Профессиональные нищие одевались не так.

– Правильно, – сказал Малыш. – Я сам хотел тебе показать.

Слепые задирали к невидимому небу лица, тянули во все стороны руки и что-то пели. Перед ними стояло деревянное блюдо, и идущие к заутрене необычно часто клали туда мелочь. День у слепых начинался хоть куда.

– А где же третий? – спросил Свирь. – Их ведь было трое.

– Поводырь, – сказал Малыш. – Бегает по своим делам.

Как их зовут?

– Старика – Евхим Кирпач. Младший зовет его – дядя Евхим, а поводырь – Кирпач.

– Младший, я помню, без имени. А поводырь?

– Поводырь – Якушка.

– Повтори-ка еще раз их характеристики, – сказал Свирь. – И – который час?

Без тринадцати два по единому.

«Час в запасе, – думал Свирь. – До Огородников минут сорок. Пойду прямо сейчас. Не спеша. По холодку. Очень хорошо, когда таким утром можно не спешить».

Внешний модуль биоохраны, нательным крестом присосавшийся к груди, успел за ночь насытить Свиря, вывести накопившиеся шлаки, успокоить нервы. В чудесном настроении, сунув в карман волчок, он вышел из чулана в сени и, чтобы сократить путь, решил пройти через горницу.

Это было ошибкой. Разглядывая слепых, он не посмотрел картинку дома – и зря. В горнице оказалась Наталья. За это время она успела спуститься из терема и теперь сидела здесь, мечтательно полузакрыв глаза.

Она была чудо как хороша в своем роскошном голубом летнике. Матово сияющие нити жемчужных завес нежно обрамляли юное чистое лицо с полотен тридцатилетнего Боттичелли. Слабая задумчивая улыбка слегка вздрагивала в уголках красивого, не тронутого сомнениями рта. Наталья пока не видела его, и на секунду Свирь замер в дверях, любуясь ее, слишком хрупкой для этого века, красотой.

В первые дни очень тяжело было ощущать себя в ее присутствии облезлым калекой и юродивым полудурком. Но он быстро привык. Это только казалось, что к такому трудно привыкнуть. Весь фокус заключался в том, чтобы научиться думать о ней, как о картине. Чудесной неживой картине, висящей в недосягаемом Зазеркалье.

«Иди, иди, – сказал он себе. – Эта девушка не про тебя, горбун. Топай».

– …Я понимаю, – горячась, говорил Свенссон, – что это самая выгодная роль и самая безопасная крыша, я читал ваш план-прогноз. Но как ты не боишься вживлять его в загорающийся дом?!

Он сидел под кустом ракиты, завернувшись в крылья, жестикулировал и сердито сопел. Ямакава изящно полулежал боком к нему на самом берегу озера, вытянув худые стариковские ноги по песку и постоянно меняя форму кресла. Над озером, как на сказочных декорациях, медленно плыли редкие, четко очерченные облака. Иногда по воде проходила рябь, и тогда озеро вдруг тревожно мрачнело, открывая холодные глубины.

– Ведь это чудо, – продолжал Свенссон, энергично помогая себе рукой, – что не было сильного ветра, и Москва шестьсот шестьдесят второго года не сгорела! А ведь он деструктирует ситуацию!

– Ну! – укоризненно сказал Ямакава, на ощупь выгибая поле за правым ухом, стараясь поудобнее пристроить голову. – Перестань, Эйнар! Мы же не второе пришествие готовим. Тайфун он вызовет? Цунами? Что с тобой, Эйнар? Это же Свирь. Сантер Свирь. Не Зевс – громовержец, не Сусаноо.

– Не Илья-пророк, – подсказал Свирь.

Ямакава с интересом посмотрел на него.

– А ты сам как считаешь? – угрюмо спросил Свенссон, обернув сердитое лицо.

Свирь пожал плечами.

– А чего мне считать? – сказал он. – Пусть Расчетчики считают. Мое дело – солдатское.

– Там девочка славная, – добродушно заметил Ямакава. – Ему понравится.

– Понравится?! – воскликнул Свенссон. – Девочка?! – и оглушительно захохотал…

Ресницы Натальи дрогнули, она открыла глаза и заметила Свиря.

– Скоро уже, – сказала она, бессмысленно улыбаясь. – На Михеев день и сыграют. Батюшка сказывал.

Свирь понял, что она мечтает о свадьбе, видела уже себя в подвенечном наряде, замирала, представляя поцелуи Ивана Даниловича и смутно дорисовывая воображением последующее. Она плохо запомнила лицо молодого Шехонского, но когда она закрывала глаза, он вставал перед ней как наяву, высокий, русобородый, в багряном плаще, скачущий на битву с лютыми ворогами. Время подошло, и она стала из суженой – нареченной, и вот теперь, готовясь превратиться в законную, она твердо знала, что будет хорошей женой – доброй и работящей.

Она полностью была готова к тому, чтобы стать женой. Она хорошо выучила, сколько мыла и сколько золы надо для стирки платья, какие обрезки при кройке надо собирать в мешочек, а какие в связки, и под каким камнем солить огурцы, а под каким – капусту. Она сама будет досматривать за девками, и сама наказывать их. И еще она будет во всем советоваться с мужем. Чтобы все было правильно, и дни были похожи один на другой. Она наперед будет угадывать, что он хочет, и никогда не скажет слова поперек. И тогда он не будет ее бить. А она родит ему трех сыновей. А если бог даст, то и больше. И к гостям она будет выходить, как молодая княжна Пронская, она уже пробовала так. Глаза вниз, и ногами медленно-медленно, и вот так вот плечами. Она сойдет в гридницу, и гости встанут и повернутся к ней, и муж ударит челом, чтоб они целовали ее. И тогда она пойдет к ним навстречу. А они будут стоять и смотреть. И все тогда увидят, что у старшего сына самая лучшая жена, и сарафан у нее парчовый, и рукава сорочки низаны жемчугом, и повойник тоже не простой, а из камки по рублю и по двадцать алтын за аршин. И если она со временем еще немножечко отъестся, то ни дочерям князя, ни другим невесткам до нее ни за что не дотянуться. Как бы они ни подпрыгивали.

Она не знала, что свадьбы не будет, что не промчат белые кони звенящий поезд по Тверской, и не коснутся ее губ желтые усы Ивана Даниловича, а будет только ревущее со всех сторон пламя, дикий, безмерный ужас западни и треск ломающихся над головой бревен. Не знала она и того, что ее желанный, о котором так хорошо и сладко мечталось в короткие летние вечера, недолго будет безутешен и через четыре месяца быстро и решительно сосватает себе Ольгу Михайловну, дочь князя Ростовского. И Свирь, не имевший права что- либо изменить здесь и поэтому научившийся мириться со всем, что бы ни происходило в этом, по существу, чужом для него мире, почувствовал, как на секунду горестно замерло сердце, неожиданно пронзенное привычной уже мыслью, что через три коротких для этого тонко вылепленного лица, детских, слегка припухших губ и глаз цвета морской воды, сейчас беззаботно глядящих на него из-под пушистых ресниц, не станет под обрушившейся кровлей ее терема, откуда она не сможет выбраться по пылающей лестнице.

– Что печалишься, Савка? – вдруг спросила Наталья. – Пошто невесел?

– Худо, матушка, – механически отозвался Свирь, с трудом включаясь в роль. – Худо мне. Антихрист идет! Народился уже, и будет смута великая. Плачет Савка от тягот, никто Савку не жалеет!

Он уже чувствовал, как дрожит и съеживается в страхе его тело и становится затравленным взгляд.

Не подумав, он выбрал далеко не лучший вариант, не позволяющий ему немедленно уйти, и теперь вдруг увидел, как глаза ее приняли страдальческое выражение, наполнившись неожиданным сочувствием. Охваченная внезапным порывом, она выпрямилась и, быстро шагнув к нему, положила одну руку на плечо, а другой стала гладить по голове. При этом, чтобы стать ниже, Свирю пришлось окончательно скрючиться и еще больше вжаться в пол.

– Бедной ты мой, убогий, бедной, несчастной… Ну, полно, полно… Все будет хорошо… – приговаривала она.

И Свирь, чувствуя, как взвыла уставшая и иссохшая без ласки кожа, изо всех сил стиснул челюсти и закрыл глаза, стараясь вытерпеть прикосновение ее пальцев.

– Ну, иди, – сказала Наталья. – Иди, Савка, покуда отец не пожаловал.

– Благодарствую, матушка, – запел Свирь, кланяясь. – Дай тебе Господь здоровьичка. Любовь да совет. Благослови тя…

Но Наталья, не слушая, уже шла к дверям – стройная, тонкая, невероятно далекая…

Акулина бродила по двору, подсыпая корм цыплятам. Неуверенно ступая, Свирь выставился за дверь.

– Савка! – сказала Акулина радостно. – Вот ты где, нечистой! Где давеча шатался?

– А где был наш Иван – лишь портки да кафтан. Овии скачут, овии же плачют! – прокричал Свирь и осклабился, выжидая.

– Божий человек, – бормотала бабка, приближаясь, – грех на душу. Ну, ладно уж, что ж…

Бабка замышляла недоброе, и Малыш, видимо, уже считал, но пока не делился.

– Малыш! – позвал Свирь, но Малыш молчал.

Бабка приближалась. Тогда Свирь ступил с крыльца и вытянул жестом патриция руку.

– Вижу, – возвестил он. – Вижу громы небесныя и рать неисчислимую, и воздастца каждому за грехи ево! Падите, грешныя, и покайтеся, и да убоитца каждый смертный гнева господня… Ха-ха-ха! – добавил он с сатанинским отзвуком в голосе.

Посрамленная бабка бежала.

– Прошу диалог, – настойчиво потребовал Свирь.

Малыш отозвался, словно нехотя.

Она боится, что князь отошлет ее от себя. Вчера ворожила, сожгла его воротник. Думаю, хочет, чтоб ты посыпал следы. Или – в питье.

– А, чтоб тебя! – в сердцах высказался Свирь. – Ведьма колченогая! Ну, ладно, дай хоромы.

В доме убирали. Наталья с двумя сенными девками шла по саду к запрещенным ныне качелям. Князь все еще сидел в сеннике, ожидая колокола, задумчиво держа ковш кваса в руке.

Не замеченный никем, Свирь выскочил за ворота. Здесь он вдруг снова ощутил скользящее движение руки по волосам и зябко передернулся, чувствуя, как ломает и корежит его изнутри страшная в своей неизрасходованности нежность. Он задавил ее, спрятал за семью дверями с семью замками, засыпал песком и залил текстопластом, заживо похоронив в каменных тюремных мешках сознания. Но, видно, подсыпали чего-то враги в нехитрый его харч и приворотили корчащуюся теперь в безнадежной тоске, выворачивающуюся наизнанку душу. И еще Ията, пришедшая прошлой ночью…

Он почувствовал, что его сейчас затрясет. Уже болезненно свело лопатки, куда обожженные нервы сбросили аккумулированный заряд, и вот-вот должно было скрутить всего, но, заскрипев зубами, Свирь удержался и быстро, словно убегая от самого себя, зашагал вниз по Дмитровке. Теперь он опаздывал. По Дмитровке и Кузнецкому, через Неглинную, и потом по Сретенке, мимо Сретенского монастыря, он бежал к «Лупихе», в которой в этот ранний час уже сидела вся окрестная рвань, пропивающая свои ночные доходы.

У входа в кабак он столкнулся с вываливающимся оттуда безобразно пьяным попом и потерял еще минуту, отдирая вцепившиеся в кафтан пальцы. Однако это помогло ему сбросить темп, и в «Лупиху» он вошел не торопясь, зорко поглядывая по сторонам, выискивая в смрадной духоте знакомых, здороваясь с ними, выбирая куда бы присесть.

Здесь хорошо знали его. Он врос, вжился в этот мир костарей и разбойников, зерныциков и шишей, воров и нищих. Здесь, среди изрытых оспою лиц, бледнеющих под шапками до шевеления набитых вшами волос, среди рук и шей, покрытых желто-бурыми гнойными струпьями язв и коростой, среди острого, кислого запаха пота, перегара и блевотины, он был своим, жалкий, безобидный калека, нескладный горбун с вывороченными губами и странной чиликой на веревочке.

До появления слепых оставалось еще четыре минуты, и можно было спокойно сориентироваться. Малыш давал советы: «Рядом с Зубом не садись. Через полчаса он должен затеять драку. Тетень сейчас без денег, присосется. Подсядь к Осоке, ему скоро уходить. Если что, уйдешь с ним…»

Осока сидел удобно – почти с краю стола и недалеко от того места, где сядут слепые. Если, конечно, сядут. Деструктирующее влияние Свиря могло оказаться значимым для их выбора. Хотя и не меняло существа дела.

– Иван! – окликнул Свирь. – Как живешь?

– Горбун! – изумился Осока. – Гляди-тко, братцы, ково принесло! Выпьешь?

Осока был крупнейший рыночный вор, то есть, по-нынешнему, тать. Он промышлял и в Рядах, и на Ногайском – по всей Москве. Били его редко, он не попадался. Но смолоду, после Константиновской башни, лоб его был исполосован шрамами, которые теперь белели паутиной светлых волос, разрезающих морщины.

Свирь принял ковшик двойного, высосал, не торопясь, покосился на нарезанное толстыми ломтями сало, но есть не стал.

– Спаси Бог, – сказал он, вытирая губы.

– Сыграем? – предложил Осока.

– А вот и они, – сказал Малыш.

Держась друг за друга, нищие гуськом тянулись от двери, и первым выступал зрячий Якушка – крупный мужик лег тридцати пяти, с лохматой бородой. Под мышкой он нес блюдо, куда бросали милостыню. В Центре почему-то сделали основной упор на слепцов. Видимо, посчитали, что эта личина больше всего придется по душе пришельцам.

– Сыграем! – весело сказал Свирь, вытаскивая из кармана волчок. Волчок стоял на неловленном режиме, и Свирь знал, что Осоке будет худо.

– На! – Осока бросил полушку.

– Годи! – осадил его Свирь, разматывая веревку.

Впечатление было такое, что волчок танцует только потому, что он, Свирь, его дергает. Но волчок прыгал по непрогнозируемой траектории сам по себе, и сколько бы Осока ни сжимал потную ладонь, стоящую ребром на столе, поймать волчок он не мог. Только Летучие с их непостижимой межполушарной асимметрией могли автоматически выделить вторую составляющую движений волчка и схватить его.

Краем глаза Свирь видел, что слепые уселись на том же краю, что и по картинке, но, с другой стороны, подальше от Свиря. Осока проиграл уже третью полушку, когда Свирь, оглаживающий волчок после каждого раза, сдвинул на нем незаметный переключатель. Теперь волчок ходил в нормальном режиме.

– Схватил! – заорал Осока, и Свирь, словно нехотя, отдал ему копейку.

– Еще! – потребовал Осока.

– Обождешь!

Свирь вылез из-за стола, сдвинулся к слепым. Теперь, когда они услышали Осокин крик, можно было начинать. Почувствовав неладное, слепые напряглись и замерли.

– Вот ты! – сказал Свирь, усаживаясь напротив зрячего, и их тут же обступила толпа. – Ты – божий человек. Ведаю я, что мне от тебя удача будет. Ублажи! Сыграем. За так. Для ради зачина! – Зрячий глядел недоверчиво.

– Не-а, – он помотал головой. – Что мне? Темен я.

– Да ты не бойся, тут все просто! – воскликнул Свирь, широко улыбаясь. – Тут-то и уметь нечево!

Слепые сидели неподвижно, прислушиваясь.

– Не-а, – упрямо сказал зрячий. – Не до того мне.

– Ну, коли так. я уйду, – сказал Свирь, ни к кому не обращаясь и не собираясь вставать. Он знал, что сейчас будет.

– Играй! – взревела толпа. – Не зли Савку, нехристь!

Дело принимало скверный оборот, и поводырь понял это. Лицо его стало злым и сосредоточенным.

– Без денег? – спросил он, утверждаясь в мысли о необходимости делать то, что велит горбун.

– Даром, – подтвердил Свирь. – А я плачю, ежели схватишь. Клади ладонь. Вот так. Добре.

Этот зрячий был очень полезен. Любой поводырь в группе слепых, если он был, запускал в действие массу надежных тестов. В Центре разработали несколько тестов и специально для слепых. Но Свирю они не нравились, он им не верил. К счастью, слепые без поводыря ему пока еще не встречались. Первая такая пара ожидалась только в конце ноября.

Зрячий сжал ладонь. Потом разжал. Волчка в ней не было. Он продолжал заманчиво подергиваться на нитке прямо над кулаком.

– А ну-ка еще! – сказал зрячий, заводясь.

После третьего раза Свирь понял, что поводырю волчок не поймать. Но рисковать он тут не мог. Да и, кроме того, слепые не нравились ему. Что-то с ними было не так, а что – он не мог разобрать. И Свирь решил продолжать.

– А что, старый, – сказал он старику, сидящему рядом со зрячим, – ты ж, поди, Ростригу-от помнишь? Тут, на Москве, ране не лучилось быти?

Старик поднял голову от похлебки, обтер ладонью губы.

– Нет, на Москве не лучися, – неожиданно густым голосом ответил он. – А лярву его ляцкую. Маринку, видел, вот как ты меня ныне. Я в те поры зряч был.

– А где же ты видал ее, дедушка? – заинтересовался Свирь, – Расскажи.

– А в Коломне я ее и видал. С сыном куды-то ехать садилася. Разряжена! На каждом персте – золото! Истинно: ведьма! Давно то.было. Пожарский Дмитрий Иванович к Москве таче двигнулся.

– А теперь куды идешь, дедушка? – продолжал интервью Свирь, не давая старику сбиться в сторону.

– Ржевской Богоматери иду поклонитца. Сказывают, очи лечит, зрити дает. За тем и влачуся со товарищи.

– Ну, дай тебе Бог, – сказал Свирь. – А что, любезный, и ты за глазами идешь? – спросил он у поводыря.

– То племянник мой, Якушка, – объяснил спокойно старик. – А идет с нами, занеже, сам разумеешь, мил человек, нам без него никак не мочно.

– Да-да, – сказал Свирь, вставая.

Делать тут было уже нечего. Еще одни отпали. Как позавчера. И три дня назад. И шестой месяц подряд. Из-за этого и не удержался, бросил на прощание:

– А только чево же вы, сирые, туды не поспешаете, а зде, в Огородниках, третий день таскаетеся? Харитоний, чай, не Ржевская Богоматерь!

– Мимо шли, мил человек, умыслили помолитца…

Малыш вдруг без предупреждения дал картинку, и Свирь неожиданно увидел укрупненное трансфокатором угловой камеры лицо поводыря. На какой-то миг тот потерял контроль, и сонная маска внезапно исказилась хищным оскалом, а в глазах полыхнуло такое пламя, что Свирь, подчиняясь неосознанному еще импульсу, снова сел.

– Ну, что, – прошептал он, ухватив старика за кисть, – звать стрельцов? Или добром сговоримся?

И явственно ощутив, как дернулся и замер слепец, Свирь понял, что попал. Что-то было за душой у этого старика с катарактой, только неясно – что. Скорее всего, это не имело никакого отношения к разыскиваемым Свирем призракам, но теперь, пока он в этом не убедится, отпустить слепых он не мог.

– Чево тебе надобно? – хрипло выдавил старик, мертвея и без того неподвижным лицом.

– Савка! – загремел Зуб откуда-то сверху. – Давай сыграем!

– Отстань! – отмахнулся Свирь, не отводя глаз от старика и незаметно собираясь, словно перед броском. – Вишь, знакомца стретил.

Он подтянулся к уху старика, растянул губы в рассчитанной на окружающих улыбке.

– Говори скоро! – потребовал он. – Кто будете, куды идете, про что?

– Отпусти, – губами попросил старик. – Денег дам. Два рубля. Отпусти! Больши нету.

Старика мелко трясло. И спутники его замерли. Только поводырь все щупал глазами Свиря, бесполезно сжимая кулаки.

– Говори! – приказал Свирь. – Ну!

– Князя Трубецкого Алексея Никитовича холопы… Беглые мы. Отпусти с миром… Христом, Господом нашим…

– Свирь разжал пальцы. Это были не Летучие. Теперь он знал это точно.

– Ступайте, – сказал он, – не вас ищу.

И встал, пряча в ухмылке досаду и разочарование.

– Ну, – закричал, обводя взглядом избу, – с кем?!

Потом он медленно брел обратно – через бывшие Мясницкие, а теперь Фроловские ворота, и дальше, через людные крестцы Никольской, мимо расписных боярских хором и подслеповатых нищенских клетей, мимо монастырей и Печатного двора, мимо лавок и лавчонок, сусленников и квасников, выносных жаровен и вкусно пахнущих кадок, сквозь толкающиеся и смеющиеся толпы стрельцов, слободчан и гостей, сквозь иконный рынок, между Верхними рядами и Земским приказом, выворачивая на Троицкую, только что ставшую Красной.

Вообще-то ему уже пора было идти на Варварку, но еще вчера днем он решил сбегать после «Лупихи» в Щупок, где за цепью на Серпуховской дороге у одной из установленных на въездах в Москву камер начал барахлить генератор синхроноимпульсов. И теперь, машинально свернув в Фроловские ворота и располагая свободным получасом, Свирь продолжал бесцельно брести по Китаю в сторону Живого моста.

Эта передышка, в сущности, была даже необходима. То, что ждало его через эти полчаса, могло потребовать нечеловеческого напряжения сил. И до чего же было хорошо, обойдя лавки на Пожаре, вот так вот, расслабленно и отрешенно, постоять возле собора, у которого совсем не так давно Васька Блаженный изводил Грозного, полюбоваться, спустившись к реке, красочной панорамой Заречья, расстилающейся за огородами на Болоте. Несмотря на базарный день, у собора сегодня было просторно, дышалось легко, и, главное, никто не приставал, не хватал за полы.

«Иголка, – думал он. – Иголка в стогу сена – вот как это называется. Найди то, не знаю что. Хотя нет.

Кое-что я все-таки знаю. Я знаю, что они высаживались на Землю. Потом уже, далеко отсюда, они исчезли, бросив свой корабль, может быть, даже погибли. И вот тут я могу только догадываться, как это было. Но на Землю они точно высаживались. И, скорее всего, именно здесь и именно в этом году. Разве этого мало? Нет, сантер, этого вполне достаточно, чтобы ты их нашел. Тем более, что от начала до конца у тебя всего лишь двести три группы, которые заслуживают проверки. То есть, в среднем по двенадцать в месяц. Ты сумеешь их найти. Но вот полгода прошло – и ничего. И сегодня опять не те. Черт побери! Когда же все это кончится?!

«Когда-нибудь, – сказал он себе. – Когда-нибудь это кончится. Прошло только полгода, еще не время паниковать. Дальше будет даже хуже. Ты постоянно будешь думать, что проскочил мимо. Но если ты сам не наделаешь ошибок, ты их найдешь. Потому что у тебя есть преимущество. Те же неосознанные реакции им ни за что не потянуть – как бы ни накачали их киберколлекторы. Тем более, что им это и не надо. Это та степень несоответствия, которую можно допустить. При условии, что тут нет тебя. А ты есть. И раз ты есть, значит, ты их найдешь. Их ведь совсем немного, этих калик перехожих, которых отобрали для тебя в Центре».

Он вспомнил Пайка, как тот стоял перед Ямакавой и, явно гордясь сделанным, докладывал, что им удалось привязаться ко времени и месту.

– Нам, конечно, не определить, где носило «Целесту», – отвечал Ямакаве Пайк. – Но темпораторы вовсе не обязательно размещать на ее борту. Копейка! Мы встретим Летучих на Земле. Эта копейка отчеканена в середине тысяча шестьсот шестьдесят второго. Июнь плюс-минус пять месяцев. В итоге мы получаем строго ограниченный интервал…

«Благодари Бога, – сказал себе Свирь. – Тебе просто повезло. Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что летом шестьсот шестьдесят третьего чеканку медных денег прекратили, а сами деньги изъяли. У твоего безнадежного поиска, во всяком случае, есть видимый конец».

Он поморщился.

«Действительно, конец, – подумал он. – Если до этого времени я не найду Летучих, это и в самом деле будет конец. Гибель надежд. Мой смертный час. Не хотел бы я пройти через это…»

Напрасны все усилия, нелепы перенесенные лишения,

безумны надежды долгих недель, месяцев, лет.

С . Цвейг

Побродив по Подолу, Свирь вернулся в Китай. Он дошел до Святого Георгия и стал моститься на паперти, прямо на солнцепеке, спугнув, словно птицу, затрясшего лохмотьями и цветисто облаявшего его калеку.

Камеры уже вели Сивого со спутниками, будто направляя их по невидимой, но точно прочерченной линии к той пульсирующей в сознании Свиря точке – где он разорвет сплетенные Состоявшимся нити и шлепнется в пыль, выходя на контакт. Он еще раз мысленно отмерил три коротких подпрыгивающих шага, которые необходимо сделать прежде, чем упасть, вытащил и снова воткнул в рукав иголку с ниткой, размял мышцы лица, проиграв досаду, восторг и призывную мольбу, – и напрягся, ловя недалекий уже миг, когда Сивый с Обмылком покажутся из-за клетей, выплывая на площадь.

– А, су-чонок! – оглушительно рявкнул чей-то голос над головой, и прежде, чем Свирь успел осознать услышанное, крепкая и грубая рука вцепилась ему в плечо, и тот же голос продолжал: – Сидишь! Смотришь! Давно я тебя не гонял!

Это был Бакай. Видно, он ночевал где-то на одном из соседних дворов, в мертвой для камер зоне, и теперь, пропущенный Малышом, внезапно оказался рядом. Пьяный, отвратительный, заросший до самых глаз растрепанной бородой, он орал, то занося, то опуская кулак, и Свирь – тренированно съежившийся и трусливо рыскающий глазами – с остановившимся сердцем увидел проходящих мимо и даже не поглядевших в его сторону Сивого с Обмылком.

– Пусти! – пискляво просил он, тщетно пытаясь вырваться. – Что я тебе? Ну, пусти! Да пошто ты злобишься? Чо я сделал-то?! – кричал Свирь, стараясь не прикусить себе язык от рывков трясущего его за шиворот Бакая.

Секунды просеивались сквозь пальцы. Сивый с Обмылком уже шли Кривым переулком, приближаясь к Зачатию Святой Анны, а Бакай, распаляясь, входил в раж, и ясно было, что сейчас он начнет бить.

– Мокрота! – ревел Бакай. – Моча песья! Меня ищешь, шкура горбатая?! Зашибу!

Он снова занес кулак, явно собираясь на этот раз вмазать, но Свирь, извернувшись, впился зубами в руку, державшую его за воротник, и, когда взвывший от боли и неожиданности Бакай разжал пальцы, изо всех сил рванулся вперед. Не оглядываясь, он летел по Кривому переулку, оставив за спиной крик «Стой!» и несколько тяжело повисших в воздухе угроз. Не до Бакая было сейчас! Главное заключалось в необходимости любой ценой настичь Сивого, и Малыш, не сумевший вовремя предупредить об опасности, теперь старался вовсю, с разных точек высвечивая уходящую от них в очередной раз пару.

Обмирая, Свирь видел, как катастрофически быстро приближаются они к неказистой церквушке, за которой, по записи, должны исчезнуть. От тюрем он успел своими глазами ухватить мелькнувшие на фоне Святой Анны и тут же скрывшиеся за ней опашни. И пока он, задыхаясь, бежал по переулку, Сивый с Обмылком дошли до Николы Чудотворца, свернули за него – и через поставленные вчера камеры Свирь увидел, как Сивый отворяет заднюю дверь возле левой апсиды.

Они вошли в церковь! Оказывается, они вошли в церковь, откуда потом не вышли. Этот вариант Свирь не рассматривал. В алтарной части, куда вела задняя дверь, камер не было. Но они были в самой церкви, и эти камеры Сивого не зафиксировали. Может быть, они с Обмылком весь день проторчали в алтаре? Но зачем? И кто бы им это позволил?

Свирь добежал до Николы Чудотворца и, стараясь отдышаться, медленно пошел вокруг. У двери он остановился, не зная, как поступить. И тут Малыш показал ему Бакая. Бакай спускался по Псковскому переулку, собираясь перехватить Свиря на Зачатской. Решившись, Свирь потянул дверь, за которой скрывался Сивый, на себя.

В алтаре было пусто. Свирь сделал шаг вперед и замер, озираясь. Если Сивый с Обмылком действительно не испарились и не переместились мгновенно за тридевять земель, они должны были находиться здесь. Но их не было.

«Нуль-транспортировка, – думал Свирь, – неужели это нуль-транспортировка…»

Он услышал шорох, вздернул голову и вздрогнул. Перед ним стоял дьячок этой церкви Ивашка.

– Здорово живешь! – сказал Свирь, пытаясь улыбнуться вопреки недоброму взгляду Ивашки. – Давненько я што-то…

– Уходи, – угрюмо сказал Ивашка. – Што надо?

– Ивашка, – сказал Свирь, продолжая улыбаться, – то ведь я. Савка. Ты ж, поди, запамятовал. Савка я, Савка…

– Уходи, – повторил Ивашка и надвинулся на Свиря. – А не то Левку кликну.

– Уходи, – сказал Малыш.

– Я пойду, пойду… – забормотал Свирь, задом протискиваясь в дверь. – Што ты, што ты…

Он стоял на улице и пытался собраться с мыслями. Мысли разбегались. Хорошо, в общем-то, было только одно. Пока Свирь объяснялся с дьячком, Бакай, заглянувший в этот угол, решил, что горбун разгадал его замысел и, повернув обратно, сумел удрать. Разъяренный донельзя, Бакай ушел, и завтра это могло аукнуться Свирю. Но зато теперь можно было спокойно выяснить – куда делся Сивый. Вот только как к этому подступиться, Свирь не знал.

– Малыш, – позвал он.

– Трудно сказать, – отозвался Малыш. – Мало информации. Спрячься пока на кладбище.

Кладбище недавно расширили. Старое отгородили от стены до стены глухим забором, а новое, под которое отняли двор попа, урезав, в итоге, остальной причт, отметили редкими надолбами. Начнем Свирь и скрылся, сев сперва на чью-то свежую могилу, а потом и вытянувшись на земле между устремившимися ввысь крестами.

Солнце передвинулось теперь на запад, и Наугольная башня совсем не давала тени в эту сторону, но отсюда хорошо было видно заднюю дверь – и Свирь терпеливо ждал, парясь в жаркой и неудобной одежде, мучительно пытаясь представить, что же там, внутри, происходит.

Конечно, Ивашка считал себя после того, как у него отрезали полдвора, обиженным жизнью. Но кладбище расширяли не вчера, и связывать его сегодняшнюю агрессивность с трех- или пятилетней давности указом не следовало. Случилось что-то другое и очень плохо было, если это другое имело отношение с Сивому. Тогда ключ к загадке был у Ивашки, и Свирь не сомневался, что добровольно тот его не отдаст. В результате теперь оставалось только завтра. Один-единственный, необратимо последний день.

«Думай, – сказал он себе. – Думай, пока не поздно. Надо только немного подумать…»

Но было плохо. Мир разрушался, распадался на цветные стеклышки, лопался мыльными пузырями тающего миража. Муторное предчувствие беды ознобом скользнуло по спине. Свирь закусил губу.

– Малыш, – попросил он. – Давай посмотрим завтра.

Сивый идентифицируется только в одиннадцать двадцать две по единому, – сказал Малыш, давая картинку. – Входит в Неглиненские ворота. Видимо, он прошел к ним по берегу, а там камеры не берут. До этого есть опознание на Лубяном рынке, но вероятность невысока, и, если это не он, придется бежать. Лучше всего – ждать на Красной.

Свирь увидел Сивого. Передаваемый друг другу многочисленными камерами, он обогнул по крутой дуге ряды и двинулся вдоль рва к реке.

– Он идет к Константиновско – Еленинским воротам, – сказал Малыш. – Там завтра выдача. Кто-то ему там нужен.

Камера с Покровского собора приблизила толпу у башни, где находилась тюрьма, а в глаза Свирю бросились вытащенные на рогожках и аккуратно разложенные рядком трупы. В толпе голосили. Дюжий стрелец, прохаживаясь вдоль жуткой выставки, отталкивал напиравших тупым концом бердыша. В эту толпу и затесался Сивый, пришедший на этот раз один.

– А где Обмылок? – спросил Свирь.

– Ну и вопрос! – восхитился Малыш. – Никто не знает. Он больше не прослеживается. .

В это время что-то сдвинулось возле ворот, возник, разрастаясь, крик, и Малыш выхватил и еще больше приблизил искаженное яростью лицо Сивого, который ожесточенно сцепился с одним из воротников, тряся его за грудки. Потом Сивый резко оттолкнул воротника, рванулся в сторону и, прорвавшись через толпу, бросился бежать к Китаю, огибая собор с юга.

Следом за ним из толпы вынеслись два стрельца и с бердышами наперевес, широко раскрывая, то ли в крике, то ли, чтоб легче дышать, рты, помчались за ним. Они ворвались на Зачатскую, чуть не разнеся лавки напротив Мытного двора, вихрем пронеслись мимо Николы Мокрого и, порядком поотстав, ввинтились в поворот, ведущий к заделанным лесом воротам, -и далее, мимо Зачатья Святой Анны, к той самой церкви Николы Чудотворца, возле которой сидел сейчас Свирь.

Первые метры стрельцы потеряли еще в самом начале, когда решили, что Сивый побежит к Москворецким воротам. Желая срезать угол, они сделали крюк. Кроме того, Сивый еще и бегал быстрее них. В итоге, стрельцы забежали за церковь – исчезнув таким образом из поля зрения камер – больше, чем через минуту после Сивого. А еще через одиннадцать минут появились снова, неся бердыши на плечах, и лица их выражали недоумение.

– Не нашли, – сказал Малыш. – И тоже не понимают, куда он мог провалиться.

– Брать надо на площади, – сказал Свирь. – Больше негде.

– Конечно, – согласился Малыш. – Больше негде.

– Давай еще раз посмотрим, как он идет, – предложил Свирь.

Сивый шел быстро, но не бежал. «Фокус» занимал буквально минуту, и увидеть и оценить реакцию Сивого было тоже секундным делом. Если привязаться к Сивому возле Земского приказа, то времени, чтобы принять решение, должно было хватить.

«Если он даст реакцию, – размышлял Свирь, – я должен буду его отвлечь. Тогда он дойдет до ворот чуть позже. За это время ситуация там успеет измениться, и погони не будет. Если не будет погони, я либо заговариваю с ним, либо начинаю его вести. С этим все ясно. Лишь бы он дал реакцию».

– Малыш, – спросил он, – ты согласен на изменение ситуации, если «Фокус» пройдет?

– Да, – коротко отозвался Малыш. – Тогда будет можно.

– А если реакции не будет, то я должен отпустить его только на основе одного теста?

– Подожди, – сказал Малыш. – Может, тебе повезет сегодня.

– Но ему не повезло. Полчаса спустя из церкви вышел Ивашка и запер за собой дверь.

– Все, – сказал Малыш. – Можно больше не ждать.

Свирь не стал спрашивать, почему он так решил.

Выводы Малыша всегда были безошибочны. Они строились на огромных массивах рассеянной, зачастую случайной, информации, и Свирь однажды полчаса выслушивал перечисление всех возможных факторов, потом вероятностей изменений этих факторов, потом вероятностей изменений совокупностей факторов, вероятностей изменения изменений и изменения совокупностей совокупностей, и поскольку Малыш предсказал все правильно, Свирь с тех пор верил ему на слово.

– А если потрясти Ивашку?- предложил он, поднимаясь.

– Нельзя, – сказал Малыш. – Это флюктуирует.

С флюктуацией шутить не приходилось. Те воздействия на реальный ход событий, которые вызывали необратимые изменения в будущем, сразу ставились под абсолютный запрет. Это высчитывал Малыш, и если он не успевал предупредить Свиря, то мог просто парализовать его. В экстремальных ситуациях это было смертельно опасно. Так погиб, например, один из первых сантеров Эрик Смирнов. И, несмотря на то что техника с тех пор, естественно, шагнула вперед, от такого поворота событий и поныне никто не был застрахован.

Уставший и одуревший от повторной неудачи, Свирь снова дошел до Никольских ворот и остановился возле них, тупо рассматривая входящих и выходящих, словно надеясь увидеть тех, кто только что ускользнул от него.

«Неужели придется замыкать петлю?- думал он. – А ведь придется. Ты не можешь вернуться ни с чем. Ты пойдешь по второму кругу, а когда у тебя снова не выйдет, то и по третьему, и по четвертому. Дураки – те, кто думают, что удача приходит сама по себе, выпадая только везучим. Фортуну надо бить, и тогда рано или поздно наступает минута, когда она начинает стаскивать платье, становясь твоею. Это ожесточает, но тебе уже нечего терять. Ты во что бы то ни стало должен их найти. Конечно, ты можешь погибнуть, и тогда твое место займет другой. Но сам ты с дистанции не сойдешь. Если и есть в тебе что-то хорошее, так это то, что сам ты не сойдешь…»

Он дошел до Рождественки, снова сделав крюк, потому что ему не хотелось идти домой, и, услышав вдруг женский крик, стал озираться по сторонам.

Здоровенный, утыканный прыщами мужик в пестрой рубахе, топтал на мостовой, возле своей лавчонки, молодую бабу. Правой рукой он придерживал ее за рукав сорочки. Лицо бабы было перемазано кровью, и грязные бревна вокруг густо усеяли алые, быстро буреющие пятна. Баба уже не кричала, а только хрипела, разодрав засыпанный пылью рот:

– Одно с’во – сука, – непослушным языком рассказывал мужик толпе. – Ост’регал же: не кл’ди! Дак веть, дура – разбила!

Мужик был сильно выпивши и поэтому учил бабу там, где догнал, – на улице.

Два молоденьких попа с чахлыми, только начинающимися бороденками торопились проскочить мимо по противоположной стороне улицы. Попы старательно глядели прямо перед собой, задрав узкие подбородки. Свернуть им было некуда.

Лицо бабы постепенно превращалось в кровавое месиво. Мужику было неудобно бить ее, согнувшись, и он отпустил сорочку, выпрямляясь в полный рост. Окровавленная голова глухо стукнулась о деревянный настил, и Свирь увидел красные белки закатившихся глаз. Окружающие с интересом обменивались мнениями, а самые активные давали советы.

И будто ветром ударило по глазам. Улица развернулась вокруг своей оси, словно театральные подмостки. Качнулись штандарты – и сотни глоток взревели под барабанную дробь то ли марш, то ли гимн. Этот параграф Свирь знал наизусть. Сперва просто некому выйти из толпы поощрительно гогочущих лавочников. А потом, если кто-то ставит нетерпеливо топчущиеся сапоги в строй, вдруг оказывается, что в душах вызрело бессильное рабство. И очередные черносотенцы, дыша луком и перегаром, впечатывают подбитые гвоздями подошвы в брусчатку вымерших улиц. И на город облаком нервно – паралитического газа опускается мрак инквизиции. И лишь трусливые глаза высматривают что-то из-за занавесок.

Клокочущая пена вспухла в горле, огненной струей ударила в мозг. Только несколько шагов, несколько летящих шагов – и по рожам, по харям, по выпученным, налитым кровью глазам, перекошенным в крике ртам, карающим мстителем, ангелом смерти, разбрасывая в стороны, вбивая в землю, перемалывая в кашу, в пепел, в труху…

– Нельзя, – сухо объявил Малыш. – Она должна умереть.

Превозмогая себя, Свирь отвернулся и пошел прочь. На этот раз он оказался бессилен. Как, впрочем, и в большинстве других случаев.

На Кузнецком он немного задержался в густой толпе возле лавок. Гомон грачей, лошадиное ржание, нагловато-извиняющийся московский говорок сливались в сплошной шум, не тревожащий даже стаи ворон на деревьях. Только время от времени редкая серая тень срывалась с ветвей, не спеша перечеркивая пронзительно голубое небо.

– Дай комнаты… – попросил он.

В доме было тихо. Князь уехал. Федор тоже ушел куда-то – по счастью, вместе с кравчим Борисом, при котором он будет избегать Бакая. Прочая же челядь в ожидании обеда расползлась по чуланам и каморкам, изнывая от жары. И только неутомимые Антип с Брошкой чистили лошадей на конюшне. Да таскалась по хоромам бабка Акулина, гонимая опасными мыслями.

У ворот Свирь присел на скамеечку. Там, за массивными, обшитыми тесом створками, в невысокой траве, начиналась его дорога. Никто не видел ее, словно она уходила в четвертое измерение. Но каждое утро он вползал под свою, увешанную шутовскими бубенчиками перекладину креста, и, скрипя от боли зубами, сплевывая сухую слюну, тащился к недосягаемой безлесой вершине, медленно переступая по острой щебенке изувеченными ногами – а рядом, за солдатским оцеплением, свистела и вопила беснующаяся толпа, с восторгом кидая камни и тыча палками. Беззлобная сытость улюлюкала по обочинам, утверждая себя пинками и плевками, и дышать было нечем, и темнело в глазах, но кипящая внутри ярость глушила стон, соленой гордыней текла из прокушенных губ, гордыней, а не смирением – может быть, именно благодаря ей он еще шел.

Особенно сладко ему никогда не было. Ни в бесконечных изнурительных забросках, ни во время коротких передышек на незнакомых базах, ни тем более на Земле, где он всегда чувствовал себя чужим. Но так основательно, как здесь, ему, пожалуй что, еще не доставалось. И даже не в Федоре или в Бакае было дело, а, скорее всего, в том, что здесь он не мог ошибаться. И бежать отсюда было некуда. И надеяться не на кого. Й лишь работа – бешеная, страшная, выматывающая, полностью подчинившая себе работа – держала на ногах, помогала не падать. Работа – оставляющая, к сожалению, слишком много свободного времени, чтобы забыть о ней.

Он вдруг увидел в конце улицы колымагу князя и мышью юркнул в открываемые Провом ворота. Он совсем забыл, что князю пора вернуться, и прежде, чем он потребовал у Малыша картинку, колымага уже въезжала во двор, плавно раскачиваясь и скрипя. Она почти было миновала Свиря, стоящего у тяжелой дубовой створки, как вдруг неожиданно укушенная слепнем пристяжная дернулась, колымагу слегка занесло и развернуло, и Свирь прямо перед глазами, совсем рядом, на рассстоянии двух шагов, увидел ось колымаги, цепляющуюся за верею.

Он мгновенно понял, что сейчас произойдет, но не успел ни пошевелиться, ни ужаснуться, а только смотрел остановившимся взглядом, медленно врастая в землю перед неотвратимостью приближающейся катастрофы. Испуганный пристяжной коренник рванулся вперед, колымага накренилась и, просев вниз, зависла на боку в неустойчивом положении. Однако и тут еще, наверное, все бы обошлось, если б почувствовавший задержку коренник, которого не сумел сдержать сидевший на нем кучер, не дернул снова. Колымага, словно нехотя, оторвалась от ворот, потом резко пошла влево и вниз и со страшным грохотом перевернулась, взорвав облако пыли.

Еще били в воздухе передними ногами лошади, и растерявшийся кучер судорожно выламывал кореннику удилами зубы, еще только наклонялся вперед, кидаясь от ворот к колымаге Пров, и распахнулась дверь, выбрасывая на крыльцо перепуганного насмерть Фрола, а верхняя дверца уже откинулась, словно крышка люка, и из нее выбралась разъяренная и всклокоченная Наталья. Князь остался у царя, и Наталья приехала одна. Сейчас вид ее был страшен. Отстранив рукой набежавшую дворню, она повернулась к соскользнувшему на землю кучеру. Ноздри ее раздувались, тонкое лицо было искажено гневом. Такой Свирь ее еще не видел.

– На козла его! – сдавленным голосом выхрипела она. – Сотню плетей!

Кучер повалился в ноги.

– Матушка! – закричал он.

Немедленно! – приказала Наталья, обводя жестокими светлыми глазами сбившуюся в плотную кучку челядь.

Это была совсем другая Наталья. Мерзкая, безобразная старуха – косоротая и бородавчатая ведьма – походя зацепила ее полой своего плаща, вывернула наизнанку прекрасное лицо, и из потаенных глубин проступил неведомый ранее отвратительный лик.

Уловив желание Свиря, Малыш – услужливо спроецировал картинку расправы. Кучера били на заднем дворе. На голой спине черными полосами выступала из-под сорванной кожи кровь, частыми каплями, стекая на землю. Наталья лично руководила экзекуцией. Сейчас пока что с кучера на ходу сдирали рубаху. Хрупкая, ласковая, нежная, как цветок. И глаза васильковыми озерами. И изящные пальчики, лежащие у него на плече…

– Зачинайте! – услышал он ее голос.

Потом, уже вечером, когда веселил вернувшегося князя, он снова увидел ее. Князь приехал хмельной, радостный, велел одарить нищих, а сейчас все время хохотал, мотая крупной бритой головой. И она сидела рядом, тихая, добрая, смеялась тонко, словно звенел серебряный колокольчик. Начисто при этом позабыв о кучере, который харкал кровью в подклете – пока приведенная Провом Акулина шептала над ним, мелко трясясь старушечьим телом.

Свирь часто видел преждевременную смерть и свыкся с мыслью, что она неизбежна в их работе. В том далеком, теплом и ласковом мире, где мечи давно были перекованы на орала и копья на серпы, и никто специально не учился воевать, смелые и храбрые все равно погибали до срока. И даже то, что на Земле овладели Временем, ничего не меняло в этом и ничего не могло предотвратить.

Он привык, а точнее, притерпелся к смерти, находя погибших товарищей в сплющенных глайдерах и пробитых метеоритами ботах, на дне пропастей и в открытом космосе – или вообще не находя. Он научился владеть собой, и, не морщась от мороза, обжигающего кожу, смотрел на синие изуродованные лица, запечатлевшие ее оскал. Смерть была постоянным спутником, неизбежным условием их работы, и все же она не стала для него обыденностью, а наоборот – видимо, благодаря повседневной борьбе с ней – каждая случайная смерть воспринималась им, как общепланетная, дорого оплаченная трагедия. И только здесь, сейчас, он начинал понимать, что жизнь может значить и стоить несоизмеримо меньше самых невозможных его представлений об этом.

Он лежал на лавке, глядя невидящими глазами на трепетный огонек, медленно пробирающийся по лучине, потирая плечо, которое, походя, все-таки достал в сенях Федор.

«Скотина! – думал о нем Свирь. – Мразь какая! И это – просто так, для острастки. Хорошо, что Бакай ни за что не придет к Федору сам. Жутко представить, что со мной будет, если они встретятся. И ведь всего один день осталось протянуть! Когда они сбегут после бунта, дышать станет намного легче. Знал бы князь, кому доверяет! Страшное, однако, будет дело…»

– Начнем диалог, – сказал он Малышу. – У нас остались на завтра слепой с поводырем.

– Фиксируются в «Сапожке», – сказал Малыш, – в двенадцать десять по единому. Потом у Никитских. С тринадцати ноль семи до пятнадцати двадцати.

– А потом?

– Прослеживаются только на следующий день.

– Где?

– Во время бунта, у Кремля. В Коломенское они не идут.

– Сколько они всего?

– Три дня. Стрельцы их не трогают.

– Дай все точки.

Свирь напряженно слушал названия церквей и площадей, которые перечислял Малыш, пытаясь уловить логику действий и понять мотивы поступков новой пары.

«И эти какие-то… – думал он. – Начинают с кабака. Зато потом в кабаки ни ногой… Хотя потом, может, и не до кабаков… И возле церквей они почти все время, а молятся внутри очень редко, пренебрегают, можно сказать… Впрочем, тут не поймешь. Бунт. Все необычно… Главное, конечно, Сивый. Трудно думать не о нем. Но этих сейчас тоже надо проработать. На всякий случай. Хотя бы только завтрашний день…»

Он снова просмотрел запись, где в вонючей грязи «Сапожка», забившись в полумрак, торопливо хлебали похлебку двое незаметных нищих. Камеры никак не могли взять их в фас. Наконец один повернулся, и Свирь сказал: «Стоп!»

Повернулся слепой, и Свирь долго изучал его лицо, несколько раз прокручивая запись, пытаясь понять, слеп ли он на самом деле.

«Только бы дотянуться, – сказал он себе. – И больше – ничего. Больше мне ничего не надо. И никому из наших больше ничего не надо. Взглянуть одним глазом – и умереть».

«Целый мир, – думал он. – То, что стоит за ними, это огромный мир, такой же, как наш. И потерять его легче, чем найти. Боже! Сделай так, чтоб нам не пришлось жалеть, что мы взялись за это дело, а не оставили его на потом. Ведь в будущем наверняка научатся гасить флюктуации. И смогут тогда посылать целые группы. Им будет намного легче, чем нам. Впрочем, будущему всегда легче. Только решать возникающие проблемы должно все-таки настоящее. Иначе это будущее никогда не наступит. Раз уж что-то случилось, от этого не уйти. Но хоть бы кто понимал, как страшно бывает иногда…»

Он поправил сползший с плеча кафтан и тяжело вздохнул. Спать ему не хотелось, и, убрав картинку, Свирь поймал себя на желании посмотреть, что сейчас делает Наталья.

«Яко нощь мне есть разжение блуда невоздержанна», – саркастически подумал он.

Свирь знал, что те, кто потом будут просматривать ментограммы, поймут его, но, усмехнувшись, стер желание и вызвал снова Малыша. Малыш, кроме как в угрожающих ситуациях, никогда не включался сам. Так повелось еще с самой первой заброски. Это создавало иллюзию одиночества, что было иногда совершенно необходимо. Но сейчас Свирь очень хотел поговорить. Он прекрасно понимал, что железный шар, лежащий на дне болота за сотню километров от Москвы, не заменит ему человека, но все же не удержался и спросил: – Ну что, Малыш, найдем мы Летучих?

– Должны найти, – сказал Малыш уверенно, и Свирь даже поразился, насколько грамотно психологи запрограммировали Малыша на подобные случаи. То, что он сам был психологом, помогало ему благодарно оценить добротность их работы. Малыш всегда отвечал так, как было надо ему, Свирю, и теперь, привычно пристроив ребра на жестком войлоке, которым была обита лавка, и собираясь заснуть, Свирь еще раз мысленно повторил услышанное, не заботясь о том, банально это или нет.

«Должны найти», – сказал он себе.

И снова были кабаки и приказы, и бесконечное кружение по городу с Бакаем и Осокой, которые, оказывается, хорошо знали друг друга, и Морис Пети, неизвестно как очутившийся в «Разгуляе», кричал, чтоб принесли тройного с махом. Это точно был «Разгуляй», но потом они все вдруг оказались в светлых коридорах Центра, и Свирь мучительно догадывался, что Бакай и Осока – Летучие, но Пети ничего не говорил об этом, а сам он не спрашивал, безуспешно пытаясь понять из разговора, так это или не так. А потом Бакай схватил его за руку, и Свирь вырвался, ударил и, свалив на пол, стал бить его ногами, как бил давешний мужик на Рождественке свою жену, с ужасом понимая, что это конец, что он сорвался, сорвался, сорвался…

Проснувшись, он долго лежал, чувствуя счастливую слабость и безмерную благодарность неизвестно к кому за то, что это был только сон. Такие ошеломительные сны оглушали его, вызывали страх, заставляли бояться самого себя. По своим индексам он хорошо подходил для обеспечения Дальнего Поиска, а до идеального сантера в Службе Времени ему было далеко. Он знал это, и так же хорошо это знали в Центре. Но им нужен был психолог, причем, узкий специалист, и они выбрали его.

Может быть, они были правы. Но только ему всегда становилось жутко, когда снились такие сны. Сорвись он – и поправить что-либо будет уже невозможно. А опасность срыва сохранялась, как бы ни страховал его Малыш. В конце концов, его учили – презирая опасность, лезть на рожон и нырять в ничто. А сидеть и ждать он не умел. А здесь надо было сидеть и ждать. И это оказалось невыносимым.

Он ненавидел вынужденные паузы между появлением очередных бродяг. Ему было намного легче, когда приходилось одновременно работать с двумя или даже тремя неизвестными, максимально уплотняя свое время, подчиняя себя привычному жесткому темпу, чем болтаться вот так, как сейчас. Или, например, сразу после Медного бунта, когда ни один странник не забредет в излучающую ужас Москву, а все будут только бежать прочь.

Сперва он очень хотел пойти посмотреть бунт, но потом рассудил, что во время пожара лучше сидеть дома и спасаться вместе с остальной челядью, чтобы с нею же благополучно и спокойно перебраться под крыло и крышу Шехонских – когда молодой князь Иван, примчавшись на пожар, застанет их, оглушенных и растерянных, ошалело взирающих на гигантский костер. Но все это будет только завтра, а сегодня предстояло такое, что Свирь до этого завтра мог и не добраться.

Нахохлившись, он сидел у Земского приказа, прямо посередине немыслимого хаоса торгов ой площади, и внимательно разглядывал не замечающих его людей. В пестром мельтешащем месиве кипели страсти, сливались в одно большое лоскутное одеяло опашни и кафтаны, топтали друг друга сапоги и лапти, и водили свой замысловатый хоровод подозрительные мужики с синюшными лицами. Здесь пили пиво, били в бубен, спорили и ссорились, торговали и плясали, и, крича, бежали вместе со всеми за облезлым медведем на цепи. Но, покрывая крик и смех, висело в воздухе быстро созревающее недовольство, и непрорвавшееся еще озлобление ходило сегодня, как и многие предыдущие дни, по рядам.

Надвигался кризис. Так же работали кожевники, ткали хамовники, лепили горшечники и били по наковальням кузнецы. Но обогнавшие время медные деньги свалили устоявшиеся цены, и начисто выкашивал целые слободы вышедший из-под контроля маховик инфляции. Чтобы не оскудела казна, подати продолжали собирать серебром, и ропот, прежде таившийся в подворотнях, выплеснулся, несмотря на засилье шишей, на улицы и, набирая силу, гремел теперь на площадях и перекрестках, врываясь в церкви, раскачивая приказы, оседая на кружечных дворах. Завтра набухший нарыв должен был болезненно лопнуть, залив кровью поля под Коломенским и мрачные подземелья Николо – Угрешского монастыря. Только в сегодняшней толпе этого пока еще никто не знал.

Теснящиеся возле приказа посадские и пришлые из ближайших деревень совсем было отдавили ему ноги, когда наконец в Неглиненских воротах появился Сивый. Сначала Свирь видел его только через Малыша, но спустя несколько минут глаза, шарящие по импрессионистскому водовороту красок, остановились на знакомой фигуре, и надо было, наверное, вскочить, засуетиться и, бездарно размахивая руками, побежать навстречу, а он продолжал сидеть, словно боялся расплескать прекрасное ощущение налитого уверенной силой тела.

Он чувствовал, что сегодня у него все получится. Сивый приближался, умело разрезая не густую вдоль рва толпу. И когда тихий голос внутри отчетливо сказал: «Пошел!», Свирь, побледнев от волнения, стиснул зубы и мгновенным скупым рывком сорвавшейся с курка боевой пружины решительно бросился вперед.

И не успел сделать даже двух шагов. Небо над зубчатой стеной вдруг дернулось вверх, земля бросилась в лицо, и Свирь со всего маху больно треснулся зубами о вытоптанный тысячами ног грунт. Он тут же вскочил, еще не понимая, что произошло, машинально обернулся, и выхваченное им из десятка одинаковых лиц оскалившееся, беззубое, беззвучно смеющееся мурло какого-то сумасшедшего нищего сказало ему все. Даже раньше, чем он услышал голос Малыша: – Подножка. Это была просто подножка, Свирь. Беги!

Тогда он еще попытался догнать Сивого, кинулся за ним, пробежал с десяток метров и, налетев на кого-то, остановился: Сивый за это время уже дошел до Спасского крестца. Задержать его на пути к Константиновским воротам Свирь не успевал.

Это был крах! Третье и последнее поражение. Несправедливая пуля за два шага до победы. Через полчаса все будет кончено – Сивый исчезнет. И если это все- таки Летучие, то Свирь их упустил. Он их упустил. Это было чудовищно! Даже помыслить об этом казалось кощунством. И тем не менее, он их упустил. Правда, он еще может замкнуть петлю и начать все с начала. Если, конечно, впишется в поворот и останется цел.

На какую-то секунду все вокруг помутнело, подернулось серой пеленой отчаяния, но Малыш поддержал, не дал надломиться.

– Беги в Угол! – распорядился он. – Надо посмотреть, чем это кончится. Еще не вечер. Держись!

Стараясь не упустить ничего из того, что делалось на Васильевской площади у ворот, задыхаясь от волнения и горечи, Свирь торопливо шагал, почти бежал по Варварке, а перед глазами все кружилось, дробилось на мелкие кусочки, волнисто искажалось предательской влагой, и даже картинка с Сивым, спроецированная в мозг, выглядела туманной и расплывчатой.

Он едва успел добраться до церкви, как в толпе у ворот началось брожение, а затем все пошло разворачиваться согласно записи, и через пять минут в тупик влетел взмыленный Сивый, за которым метрах в ста, крича «Держи вора!», неслись стрельцы.

Все было кончено. Обогнув церковь. Сивый с нечеловеческой силой рванул дверь, сорвав хлипкий замок. Дверь пропела, скрипя петлями, и так же, как вчера, захлопнулась, навсегда отсекая Сивого, выбрасывая его в иное бытие.

И ничего не изменилось вокруг, словно ничего не произошло. Все так же было тепло и солнечно, и так же лучисто сияли подвешенные к далекому небу маковки и купола, и ветер нес по верхушкам деревьев вороний грай, и кузнечики перезванивались в нетронутой лопатой траве, а Свирь лежал, впившись в жесткую, окаменевшую землю, и обреченно смотрел, как на его глазах с тихим стоном умирает надежда.

Вломившиеся в церковь стрельцы уже вышли, нахлобучивая на ходу шапки, и теперь разочарованно пылили обратно, и настало его время и его очередь, а он продолжал лежать, безуспешно пытаясь стряхнуть похожую на наркоз апатию, так не вовремя придавившую к земле его тело.

Наконец он встал, глубоко вздохнул и, с трудом разминая одеревеневшие от невыразимого напряжения мышцы, прихрамывая, пошел внутрь. Оглушенный пережитым, он обходил поле, где бесславно полегла вся его армия, и думал о том, что сегодня же ночью, как^только угомонится княжеская челядь, он заставит Малыша произвести все необходимые расчеты и отправится обратно, к началу пути, соленым потом, а может быть, и кровью смывая все недомыслие и всю самонадеянность, приведшие его сегодня в эту пустую, гулко ахающую церковь.

Он осмотрел притвор и придел, слазил на колокольню и теперь продолжал бессмысленно кружить под высокими сводами, потерянно вслушиваясь в отдающееся где-то в вышине шарканье своих шагов. Собственно, он и сам уже толком не знал, что он продолжает здесь искать. Может быть, аппаратуру, позволившую Сивому раствориться в воздухе, а может быть, самого Сивого, спрятавшегося где-то в занавеси, отделяющей алтарь, – сказать трудно. Но, поймав себя на том, что он в третий или даже в четвертый раз осматривает уже проверенные им закоулки, Свирь понял, что пора уходить. И даже не потому, что в любую минуту сюда могли явиться хозяева. Этого он не боялся. Благодаря поставленным позавчера камерам Малыш теперь успел бы его предупредить. Дело было в другом. Искать здесь было больше нечего.

– Ну, – спросил Свирь, – что скажешь?

– Право, не знаю, – отозвался Малыш задумчиво. – А что, если посмотреть поближе вон на тот половичок – у сосудохранилища?

Свирь растерянно огляделся. Почти у самой недавно выбеленной, но уже отсыревшей южной стены лежал смятый, небрежно отброшенный к этой стене половик. Ничего особенного в этом половике вроде не было. И прятаться под ним никто не мог.

Да, – согласился Малыш. – Но посмотри: кругом порядок, а он скомкан. Была бы свалка…

– Скомкан? – переспросил Свирь, тремя быстрыми шагами пересекая пространство от стены. – И что?

Нагнувшись, он рассматривал половик, не решаясь до него дотронуться. Обычный матерчатый половик. Когда-то разноцветный, а теперь грязный, обнаживший на деревянном полу слой просеявшегося песка. На деревянном полу…

Ему вдруг показалось, что он – увидел. И, боясь поверить себе, даже не додумав свою шальную мысль, Свирь протянул руку, оттолкнул половик в сторону – и понял, что не ошибся. Прямо под его левой, зависшей в воздухе рукой неплотно пригнанные доски образовывали щель.

Одно то, что здесь был дощатый пол, с самого начала должно было его насторожить. Теперь же, когда догадка переросла в уверенность, он резко вскочил на ноги и заметался по алтарю, тщетно пытаясь найти что-нибудь, чем можно эти доски поддеть. К несчастью, все было заперто, а хрупкие иконы из киота или массивный крест с престола для этого не годились.

– Справа валяется гвоздь, – подсказал Малыш. – Ты его видел, но не заметил.

Четырехвершковый гвоздь! Ржавая искореженная подачка судьбы. Это было как раз то, что надо! Орудуя им, Свирь подцепил сдвинувшуюся доску, потянул наверх. Внезапно вместе с ней поднялись еще три – и из открывшегося люка в лицо ударило сыростью и темнотой.

Здесь был подземный ход. Ход, о котором ни Свирь, ни многомудрый Малыш не сумели догадаться. Скорее всего, он был вырыт недавно. Но размышлять о том, кто и зачем его построил, не было времени. Прикинув расстояние до угадывающегося в темноте дна, Свирь быстро сел на край, задержал дыхание и спрыгнул вниз. Несколько секунд он стоял, пока отходили отбитые пятки и глаза привыкали к темноте. А когда стал видеть, пошел, низко пригибаясь, чтобы не задеть головой за. грязный свод, прикидывая, в какую же кузню на берегу этот ход выведет.

Он почему-то не чувствовал потока встречного воздуха, но, впрочем, потока могло и не быть, если отверстие на том конце также закрывалось крышкой. Вот только что он скажет, когда вылезет? Ведь наверняка у пользующихся этим ходом есть какой-то пароль, а он его не знает.

Однако далеко идти ему не пришлось. Метров через двадцать изумленный Свирь различил, что ход упирается в тупик. Такого он просто не ожидал. Это было ужасающе несправедливо. Неведомое снова обмануло его, выскользнуло из рук. Загадка, на которую он вроде бы уже нашел ответ, опять оказалась нерешенной. Что-то он, видимо, проглядел. Или чего-то не понял.

Машинально Свирь сделал еще несколько шагов, вгляделся в душную темноту – и замер. Там, впереди, был не тупик. Теперь он ясно видел это. В том месте, где опускающийся вниз ход, судя по всему, переламывался, чтобы подняться наверх, произошел обвал. Скорей всего, это осела стена Китай-города. И ход, вырытый, как нора, без перекрытий и креплений, обвалился, похоронив в себе что-то теплое, только сейчас уловленное выращенными у Свиря перед погружением слабенькими инфракрасными рецепторами.

Опустившись на корточки, Свирь протянул руку и нащупал присыпанную землей ткань.

– Цо? – услышал он задыхающийся голос. – Кто ест ту?[1]

– То я, – сказал Свирь, чувствуя обморочную слабость во всем теле. – Естем ту,- повторил он и сел на землю.

Это был Сивый. Он никуда не исчезал. Он пытался убежать – и не смог. И теперь Свирь его догнал.

– Не буйще, – сказал Свирь, овладевая собой. – Я – друг. Цо щем стато? Як пан ма на щая? [2]

– Бендже спелнено… – пробормотал Сивый, помедлив. – Напевно рано…[3]

Наверное, он уже бредил. Потом он замолчал, и в наступившей тишине Свирь услышал его свистящее дыхание. Сивый умирал. Засыпанный по шею, он лежал на спине, и лоб его, покрытый испариной, показался Свирю ледяным.

– Эй! – позвал Свирь. И похлопал Сивого по щеке.

– Пан! – вдруг отчетливо, и громко сказал Сивый. – Пшекаж гетману Чарнецкому, же ротмистр Ярембски заостал верны пшишендзе.[4]

– Чарнецкому? – ошеломленно переспросил Свирь. – Кому? Гетману Чарнецкому?!

Но Сивый молчал.

– Конец, – сказал Малыш после паузы. – Это конец. Вылезай.

Кое-как Свирь выбрался из ямы. Пошатываясь, он вышел на улицу, закрыл дрожащей рукой дверь, постоял, бессмысленно глядя на солнце. Застань его кто-нибудь в алтаре, он даже не смог бы убежать. Неверными, пьяными шагами он нащупывал дорогу, а в голове словно били в большой, низко гудящий колокол, и, чтобы прийти в себя и начать, наконец, воспринимать окружающее, надо было заново прочувствовать и переосмыслить все, происшедшее с ним за этот час.

Выжатый до предела, разбитый и опустошенный, он шел теперь в «Сапожок». Жизнь все-таки продолжалась, и продолжался бой. Бой, в котором каждый такой поединок ощутимо приближал его к самому последнему погружению. Впрочем, это была еще сравнительно недорогая плата за ту невероятно далекую и невыразимо дерзкую цель, ради которой он сражался здесь – боролся и искал, и верил, что непременно найдет.

Черт возьми! Это было триумфом погонь!

Девять суток – как девять кругов преисподней!

Л. Рембо

В «Сапожок» он пришел рано, за полчаса до слепых. С полатей свисали босые ноги с черными подошвами, брезгливо считал обесценивающиеся медяки мордастый целовальник, тренькала у входа балалайка, и чудовищно ворочалось в спертом воздухе нескладное тело многоголосого кабацкого братства. Сморщившись от закупорившего дыхание запаха пота и прели, Свирь сделал несколько шагов и, вырвав в плотной толпе Митьку Третьяка, решил пристроиться неподалеку. Выложив алтын серебром за баклажку и обеспечив себе таким образом уважение и неприкосновенность, он притворился пьяным, не желая втягиваться ни в чьи разборы. Кабак гудел.

– … А солома к чему годна, что ее за рубеж покупать? Не для чево. Купить воз в два алтына, а провозу дать рубль!..

– … И нужду терпели, и голод терпели, и всякую работу работали, и многие живота лишилися, а иные и побиты…

– Нет, боюся с ними, что с собаками! Пытался, слышь, с ними, шумел, и добротою говорил – не слушают, висельники!..

– … А в городе мы, во Ржеве, были, сочти, два дни да две ночи, а едучи дорогою разбойных никово, крест святой, опять тебе не видали…

– … А ныне воистину живу впроголодь – ни лошаденки, ни коровенки. В мерзости и убожестве погряз, а греха не ведаю…

Уткнувшись горбом в стык сгнивших бревен и безвольно бросив одну руку на склянку, Свирь смотрел сквозь пьяно прикрытые веки на привычную, до боли знакомую картину кабацкого полумрака, в котором грязные, оборванные, заросшие сальными, свалявшимися волосами люди истерически хохотали, налив кровью пустые глаза на сморщенных лицах, или бессмысленно плакали, жалуясь на свою неслучившуюся жизнь, а потом, зверея, дрались, норовя исподтишка всунуть между ребер ножик, с животным ревом давя упавших, и, выключившись, валились на пол в густую, чавкающую под ногами грязь.

Он смотрел – и, словно наяву, видел длинную шеренгу их потомков, которым еще предстояли Бахчисарай и Шипка, Бухара и Париж, прошедших через катастрофический разгром тысяча девятьсот сорок первого года, Аушвицы и Бухенвальды и впечатавших свои кости в землю всех континентов планеты, потомков, которые посмели мечтать так неукротимо, как не мечтал никто никогда, и которые сумели выжечь свои мечты на кровавых скрижалях самой ослепительной революции и на первых ракетах, вырвавшихся в космос; смотрел – и не мог поверить, что в его жилах тоже течет кровь этих людей, впустую, тлеющими углями, прогорающих перед его глазами…

В «Сапожке» всегда толклась незнакомая случайная публика – заезжие мужики, воровские жонки с Рядов, забегавшие ненадолго слободские с Кислошников или с Поварской, скоморохи и вообще разная голь. Сейчас из хорошо знакомых здесь был только Третьяк. Конечно, необъятная память Малыша могла выдать ему полную справку о каждом из двухсот тысяч москвичей, но начинать игру -лучше всего было с Третьяком, которого он знал. А Третьяк был пьян.

Маленький, с лихими усами, похожий на желтоглазого Бармалея, он стеклянно смотрел перед собой, громко икал, и пьяные слезы катились вдоль его хищного носа, солеными росинками застревая в короткой бороде.

Позавчера Третьяк встретил за Тверскими воротами мужика из ямских. Зла мужик никому не делал, просто, подгуляв, шел домой. Но отдавать деньги за здорово живешь он не захотел – а рука у Третьяка в тот вечер оказалась горячая. Во искупление греха Третьяк поставил вчера у Николы, что на Песках, свечку и даже заказал панихиду, а сейчас, снова садясь на мель, сожалел о деньгах, тг.к по-дурацки выброшенных на ветер.

Почувствовав, что пришел в себя, Свирь сунул баклажку за пазуху.

– Эй, Третьяк! – позвал он, надвигаясь из тьмы. – Сыграем?

Третьяк тяжело вгляделся.

– А! – сказал он, узнавая, и пожевал мокрыми губами. – Горбун…

Свирь видел, что Третьяк мучительно колеблется. Но деньги все равно кончались, а счастья не было. Свирь рассчитал точно. Сорвав шапку. Третьяк бросил ее на стол и решительно вытер руки о волосы.

Теперь лишь оставалось, чтобы он завел толпу. Свирь держал волчок на нормальном режиме, подсаживая Третьяка только изредка. Толпа густела. К тому времени, как слепой с поводырем, которых он ждал, вошли в кабак, играли все. Свирь выждал несколько минут.

– Вот! – радостно выкрикнул он. – Вот божий человек!

Он отодвинул очередного мужика, уже бросившего свою деньгу, и, ковыляя, двинулся к слепому.

– От него мне удача будет!

И снова, как это бывало каждый раз, на нечистом от скудной и плохой пищи лице почувствовавшего его слепого отразилось замешательство, а у мальчишки – поводыря проступил испуг.

– Сыграем? – продолжал Свирь, сгоняя мух со стола и улыбаясь поводырю. – Ты – безденежно. Просто так. Для моей удачи. А поймаешь – я плачю. – Он уселся напротив поводыря. – Ну, клади руку! Вот так.

– Дедуня! – воззвал поводырь растерянно.

Слепой молчал.

– Характеристики, – потребовал Свирь.

– Гуманоиды, – коротко сообщил Малыш, – Класс А, два-пять. Толерантны к фрустрациям, высокоактивны, адаптивны, эмоционально лабильны…

Откуда Малыш высасывал такие сведения, всегда оставалось загадкой. Несколько беглых записей этой пары, казалось, не давали ничего существенного. Тем не менее Малыш уверенно продолжал:

Динамичны, автономны, высокий самоконтроль, фон настроения, в основном, позитивный, старик доминантен…

Отсюда, конечно, следовало очень многое, но сейчас Свирю не это было важно. Ему требовалось знать: агрессивны эти двое или нет, устойчивы ли к стрессам, гибки ли в экстремальных ситуациях.

– Не могу сказать, – отреагировал Малыш. И вдруг добавил неуверенно: – По-видимому, кора сильно задействована в вегетатике.

Свирь вздрогнул. Кроме межполушарной асимметрии природа щедро одарила Летучих мощнейшими кортикально-подкорковыми связями. Однако следовало полагать, что Малыш сомневается в своем выводе – раз выдал его только в конце.

А не умышляешь ли ты зла какова против убогих, добрый человек? – наконец вымолвил старик.

Господь с тобой, дедушка! – Свирь перекрестился и усердно замотал головой, словно слепой мог это увидеть. – Во имя Спасителя нашего и Пресвятыя Богородицы! Ко мне, как сыграю с божиим человеком, завсегда удача липнет. Я плачю, буде он выиграет. А он – нет. Ну, клади руку, парень! Не бойся!

– Не бойся, не бойся! – зашумела толпа. – Он не кусаетца!

Поводырь неуверенно положил руку на край стола, расправил ладонь. И тут же повисла, подпрыгивая, играя возле пальцев, неуловимая деревяшка.

– Ладонь открывать нельзя! – предупредил Свирь.

Мальчишка медлил, примериваясь. Хоп! Свирь даже не зафиксировал короткого движения.

– Поймал! – взвыли сзади.

Поводырь разжал пальцы. Волчок лежал на ладони, маленький, неподвижный.

Этого не могло быть!

После Сивого, после всех подножек, ударов и оплеух…

Свирь замер. Сердце остановилось, а потом ухнуло куда-то вниз и, судорожно взревев на форсаже, лихорадочными толчками погнало по жилам вскипающую кровь. И ноги стали ватными. И сумасшедшая радость испариной пробила тело, полоснула по глазам. Но Малыш уже тормозил подкорку, сбрасывая эмоции, и сухо и четко прозвучал внутри его голос: – Улыбка. Радуйся.

Малыш вел партию, и Свирь сейчас, не размышляя, подчинялся ему. Заученная улыбка растянула рот, отработанно пошла за пазуху правая рука, и пересохшим горлом он весело закричал:

– Ай да молодец! Востер, сотона! Ты смотри – схватил! Ну раз схватил – получи!

И еще упруго билась в висках кровь, и нервная дрожь редкими импульсами подергивала спину над лопатками, но туман в глазах исчезал, таял, открывая зажатую между фалангами указательного и безымянного пальцев – чтобы не видели окружающие – копейку, которую он небрежно протягивал поводырю. Копейка тускло светилась. Поводырь смотрел на нее неуверенно.

«Монету» вместе с «Фокусом» придумал лично Пети. Пети первым сообразил, что в систему подготовки Летучих будет входить тщательный контроль за своей моторикой. А это практически исключало возможность непроизвольных ответов. Вся трудность заключалась в том, чтобы определить латент спонтанной реакции Летучих. Но Пети сумел сделать и это, когда разобрались в аппаратуре «Целесты».

Лицо поводыря, наконец, выразило удивление, но, прежде чем он протянул руку, Свирь сжал кулак. Сотни раз он отрабатывал этот тест, и теперь оказалось, что не зря. Охватившее его возбуждение было таким сильным, что не будь его действия доведены до автоматизма, он обязательно сбился б где-нибудь.

– Мало?! – с энтузиазмом продолжал выкрикивать он. – На тебе две копейки! На полтину! Мне для божьего человека ничево не жалко! Держи! Мне от тебя счастье будет! Ничево не жалко! – повторил он, перегнувшись через стол и всовывая медную полтину в ладонь поводыря.

Это был очень рискованный тест. Ситуация продолжала оставаться непонятной для Летучих и, значит, опасной, провоцируя уход из нее. Но на Совете посчитали, что потенциальная угроза здесь все же невелика, и разрешили включить тест в батарею. Очень соблазнительной выглядела его высокая валидность.

– Двести сорок три миллисекунды – окципито фронталес, лобная, – буднично сообщил Малыш. – Потом, за бровями – остальные.

Свирь почувствовал, как судорожная гримаса, с которой он не в силах справиться, предательски перекашивает лицо. Сказанное Малышом означало, что реакция мышц лица в двадцать раз превысила обычный латент непроизвольного удивления. Сработавшие «Волчок» и «Монета» открывали теперь выход на контакт!

– Запускай «Схему», – коротко распорядился Малыш. – Только осторожно.

Свирь напрягся и подобрался. Чувства его обострились, и с трудом усмиряемое тело каждой воспаленной клеточкой ощутило лихорадочно стучащие под черепом секунды. Теперь начиналось главное.

– Полно тебе с ними! – зашумели в толпе. – Играть давай!

– Сыграем, сыграем… – терпеливо пробормотал Свирь.

– Не торопись… – предупреждающе бубнил Малыш. – Следи, чтоб ты мог отработать назад. Сделай паузу.

Голос Малыша звучал слабо, словно издалека. И все окружающее вдруг оказалось за прозрачным барьером, сливаясь в безликий, размытый фон, из которого вырывались неясные звуки. И напряжение свело скулы, стеснило дыхание. Центр считал вероятность того, что Летучие не уйдут из ситуации, достаточно большой. А если нет? Или депрессивный характер реакций сменится агрессивным?

Он не имел права рисковать, но каждый его шаг был огромным риском. Когда-то ему казалось, что труднее всего найти Летучих. Ерунда! Самым трудным был контакт – стремительный и знобкий, как встречный бой… Зажмурившись, он сжал балансир и ступил на проволоку.

Двадцать девять лет он готовился к этому. И в то, начисто забытое им, время, когда учился ходить и правильно держать ложку, и тогда, когда, ненавидя себя, пытался- оторваться от края побеждающего его десятиметрового трамплина, и в те семнадцать часов, которые он падал с прогоревшим двигателем в Юпитер, не зная, что это всего-навсего последний экзамен, и потом, трижды попадаясь уже по-настоящему, и, видимо, научившись все-таки умирать, поскольку до сих пор остался живым, – все эти годы он, сам не зная того, готовился к этим очень коротким четырем минутам. Не у каждого в жизни случаются такие минуты, – но если они вдруг пришли к тебе, самое трудное – не растеряться и сделать именно то, что надо делать. Другие, возможно, назвали бы это подвигом. Но только никакого подвига тут нет. Какой может быть подвиг в том, чтобы хватило ума не натворить ошибок.

Свирь посмотрел на глаза старца. Малыш ответил сразу. Сейчас он не ждал оформленного вопроса.

– Зрачки не ходят, – сказал Малыш. И добавил после секундной паузы: – Старший сжал руку молодому!

Свирь тут же увидел картинку – запись с фронтальной камеры. Она оказалась за спиной слепого. Рук его не было видно, но локоть заметно сдвинулся, дрогнул и замер.

Мир словно качнулся, стал зыбким и ненадежным – и Свирь по-настоящему испугался. Рассчитывать на повторный заход не приходилось – даже если он удачно замкнет петлю. Флюктуации, направленные на Летучих, не поддавались расчету. Следующий раз Летучих могло просто вообще не оказаться здесь. Он все же совершил где-то ошибку, и Летучие насторожились. Это было очень опасно. Если, конечно, перед ним сидели Летучие.

«Плохо, – подумал Свирь. – Но я успею. А если что – пойду на прямой…»

И тут же почувствовал, как противно немеют лицо и язык. До тех пор, пока оставалась ничтожная вероятность того, что это не Летучие, прямой контакт исключался.

– Спокойно, – сказал Малыш. – У тебя еще есть время. Давай «Схему». Если «Схема» пройдет, этого будет достаточно. Только – доброжелательно. Не волнуйся.

Свирь собрался, словно перед прыжком.

– А вот скажи, дед… – неторопливо начал он, насыщая голос добротой.

И замер. Стоявшие вокруг вдруг поскучнели и с гаснущими лицами стали медленно разбредаться по местам.

«Гипноизлучатель! – пронеслось в голове у Свиря. – Господи ты боже мой!»

И остановившееся сердце, вздрогнув, больно забилось о ребра в образовавшейся пустоте – словно после мучительного бесконечного марафона он наконец передал бежать. Да так оно и было: он порвал ленточку и теперь шел, со свистом втягивая воздух пересохшими легкими. И огромное пылающее солнце Аустерлица жгло ему спину. Он добежал. Он нашел их! И все же это был не конец.

У нас в службе сотни отличных парней, – сказал Ямакава при первой встрече. У него было морщинистое лицо старой черепахи и аристократически ироничный взгляд. – Более выносливых. Более гибких, лучше подготовленных. А пойдешь ты. Мы не знаем ни кто они, ни откуда. Мы не знаем даже, как они выглядят. Мы немного разобрались в их психологии и физиологии, но, по существу, мы ничего не знаем о них. Потому инструкции вряд ли помогут. Решать придется на месте, не раздумывая. И мы посылаем космопсихолога, исходя из того, что он быстрее других поймет Малыша. И быстрее примет решение.

Ямакава строил фразы необычно жестко для японца, и Свирь тогда удивился этому.

Ваша группа работала на «Целесте», вы доказывали, что психически Летучие нам идентичны, это вообще, – Ямакава скептически покрутил пальцами в воздухе, – ваш исходный концепт. Но даже если так, сможешь ли ты быстро определить, с чем они пришли? Вот тебе первая задача. И понять это придется в считанные секунды…

Юноша смотрел на Свиря, не понимая, почему этот горбун оказался резистентным и не идет прочь. И даже старик поворотил лицо. Судя по всему, он все же видел сквозь веки.

Молчание сгущалось, наливалось угрозой. Ситуация выходила из-под контроля, и Свирь почувствовал, что Летучие сейчас встанут и уйдут. Еще мгновение – я будет поздно. И тогда не то, что броситься за ними окликнуть – неизвестно, чем кончится. Вплоть до огня бластеров в упор.

Уверенные в исходе Летучие раскрыли себя и ошиблись. Они не понимали, в чем тут дело, но даже самый незначительный просчет мог оказаться для них роковым. И поэтому им надо было – как минимум – уходить. Уходить любой ценой. А он должен был сидеть я глядеть им вслед.

Его тоже занесло на этом вираже. Теперь земля вздымалась перед глазами и проваливалась вниз, готовая смять его, словно бумажку, и требовалось реагировать, не задумываясь, точно и быстро, делать, наконец то самое – правильное и нужное, а он не знал – что. Казалось, все возможные ситуации проиграли они до этого с Малышом, а вот гипноизлучателя предвидеть все же не смогли.

– Не шевелись, – неуверенно бормотал Малыш. – Глаза – вниз. Выход на прямой…

– Постойте… – устало попросил Свирь.

И умолк, рассматривая свои руки, лежащие на столе Он интуитивно выбрал единственно верную интонация и это было хорошо.

Теперь, зная наверняка, что перед ним Летучие, и имея право на прямой контакт, можно было, наверное запустить другой, более открытый вариант. Но он дума о «Схеме», готовился к «Схеме» и перестраиваться н было ни времени, ни сил.

– Глядите!

Спокойным, скупым, чуточку актерским жестом Свирь сдвинул миски и столы, разгреб объедки, обнажив грязный стол. Ему приходилось чрезвычайно точно выбирать движения и слова. Летучие должны были увидеть за ними именно то, что он хотел передать. Второй попытки у него уже не будет.

Не торопясь и не глядя на Летучих, он вычерчивал за размякшей черной столешнице ручкой деревянной ножки концентрические круги и, начертив девятый, становился. Потом подумал и добавил точку в центре.

– Все, – сказал он и, не удержавшись, нервно глотнул.

И словно лопнула невидимая мембрана – в уши ворвался знакомый, качающийся, истерзанный криками кабацкий гул. Осторожно смахнув капли пота с бровей, Свирь огляделся. Все было по-прежнему. И даже Третьяк, сидевший теперь на старом месте, так же, как полчаса назад, плакал, пусто глядя перед собой.

– Малыш, – позвал Свирь, – дай анализ.

– Все в порядке, – сказал Малыш.

– А теперь что?

– Теперь жди.

– Ты одобряешь?

– Одобряю!

«Чертова кукла! – подумал Свирь. – Железный ящик! Он одобряет! Знал бы ты – сколько мне это стоило. И будет стоить…»

Малыш не реагировал. Он мог контролировать и советовать, а обижаться он не умел. Свирь поднял глаза и посмотрел на Летучих.

– Что ты видишь, сыне? – спросил старик, и Свирь сразу отметил минусы этой стратегии. Она выявляла их (суверенность в ситуации и в себе. Видимо, на «Целесте» тоже пришли в замешательство, и корабельный центр не мог достоверно оценить происходящее. Если, конечно, у них была какая-то связь с кораблем.

– Девять кругов, дедушка. Друг в друге.

Это был еще один просчет. Обычный человек не стал бы сейчас считать круги. Но Летучим было не до тонкостей. Их надежды на контакт уже успели рассыпаться в пыль, а теперь им предстояло решиться поверить в возможное. Наконец старик разлепил губы.

– Так что хотел ты поведать нам, добрый человек? -произнес он.

Внутренняя дрожь вдруг ушла, словно воздух из вспоротого скафандра. И тело обмякло. И неказистые рябые лица Летучих как-то разом стали родными и близкими. Только творить он почему-то не мог.

– Выйдем, что ль, – выдохнул он, чувствуя, как безудержная улыбка нелепо раздирает рот. – Тут дух тяжелой.

«Этот день… – думал он. – Кто бы мог подумать! Этот день…»

А день был хорош. Не по-московски жаркий, он уже набрал силу, звеня и искрясь бликами и голосами. И распирающий грудь воздух был чистый и сладкий, словно в полете на рассвете. И только землю еще качало, как палубу корабля. Все кончилось, Долгие ночи, гонка за фантомами, изматывающая пустота ожидания…

– Ну, здравствуйте, – сказал Свирь, пытаясь овладеть лицом. – Будем знатца. Я – сантер Свиридов. Из грядущего…

Маленькими смерчами кружилась пыль на площади, ваганили ни берегу Неглинной полупьяные скоморохи, и на недавно подновленной стене Кремля, между башнями, еще не украшенными островерхими шатрами, красными пешками торчали кафтаны стрелецкого караула.

Здесь, на истоптанном и заплеванном, ничем не отличающемся от других, невзрачном пятачке земли, молча стояли, глядя друг на друга, пробившиеся ради этого мига сквозь непостижимые бездны пространства и времени, заставившие себя дойти, доползти, дотянуться до этого пятачка, чтобы здесь, наконец, сцепить пальцы своих цивилизаций, слепой звездолетчик с поводырем в рваном сермяжном рубище и нескладный горбатый сантер, машинально одергивающий полы шутовского малиново-лазоревою кафтана. Они вынесли все и теперь стояли рядом, чувствуя, как медленно уходит напряжение последних минут – минут, потребовавших от них всей отваги, накопленной за долгие годы схватки с неведомым.

Звонили к вечерне. Не чувствуя своего тела, напоенный мощным, ликующим благовестом тысяч колоколов, Свирь медленно плыл в теплом обволакивающем воздухе. Сквозь фантастический хоровод лиц, домов и деревьев. Сквозь сияющее сплетенье пятен, вспышек и теней. Сквозь прошлое и будущее, слившееся здесь, в застывшем и побежденном времени. Он нашел! Он все-таки сумел выполнить то, чего с таким нетерпением ждало все многомиллиардное человечество. Он – нашел!

«Вот и все, – думал он. – И завтра домой. Завтра я буду дома. Завтра…»

Он на секунду закрыл глаза. Что-то лишнее было в этом радостном «завтра», отдавало неожиданной горечью. Свирь поморщился.

«Дом, – сказал он себе. – Вот в чем дело. Где он есть, твой дом? В бунгало на атолле, где пришлось жить последний месяц? Или в мертвом коттедже матери под Смоленском? А может, в неприкаянной каюте одуревшей от тоски программистки на очередной перевалочной базе?»

– Тебе не нужен дом, – сказала тогда Ията. Она очень старалась выглядеть доброжелательной. Может быть, именно поэтому у нее ничего не получалось. – Ты – волк. Волк-одиночка. Тебе вообще никто не нужен.

– Я большой добрый волк, – сказал Свирь. – Очень-очень добрый. Санитар леса.

Это был их последний разговор. Зачем-то он понадобился ей. Собственно говоря, обсуждать было нечего. Свирь даже не удивился, когда понял, что она приняла решение. Так было всегда. Для того, чтобы тебя любили, надо разлучаться время от времени, а не время от времени быть рядом. Тем более, когда каждому ясно, что ты сам выдумал эти астральные силы, которые заставляют тебя жить так, – а в природе их нет. Такое не может продолжаться долго. Он знал это, и всегда старался уйти первым. А здесь не успел.

И вот теперь она сидела напротив, напряженно прямая, словно несущая в себе взрыв, далекая и злая, ненавидящая в нем свою любовь. И оттого, что она злилась, она говорила очень спокойно и холодно. Как забивала гвозди.

– Ты очень гордишься собой, – сказала она. – Ну, как же! Петь на ветру! Не щурясь смотреть на солнце! Жить не как все! Но живешь ты по-волчьи. И умрешь по-волчьи.

Этого ей говорить не следовало. Впрочем, она не знала, к чему он готовится. А даже если бы и знала, ничего не менялось. Она была права. За все надо платить. А за право жить так, как жил он, надо брать самую дорогую плату. Свобода всегда стоит дорого. Даже если это свобода умереть по-волчьи. Только сейчас думать о том, что было, ни к чему.

«Не думай об этом, и все тут, – сказал он себе. – Ты жил, как умел. В конце концов, этого требовала твоя работа. И об Ияте ты вспоминаешь не потому, что она была лучше всех, а потому что она сделала тебе больно. Прекрати! Все это было в другой жизни. Она начнется завтра. А сегодня – ты победил. Сегодня – твой день. И скоро конец. Главное, что скоро конец. Не через полгода и даже не через месяц, а завтра. И ты жив. Ты жив, и все кончилось. И сегодня самый лучший день в твоей жизни. Пусть ты смертельно устал, но такого дня у тебя еще не было…»

Вернувшись домой и связавшись с Летучими, чтобы убедиться, что им разрешен переход, он теперь отдыхал, лежа на лавке, тщательно анализируя вместе с Малышом завтрашний день.

Мы встречаемся в четыре двадцать по единому, а как будет развиваться гиль?

Листы развесят еще ночью, но до двух тридцати по единому все будет спокойно. Народ начнет скапливаться у листа на Сретенке только через час после рассвета. А в Коломенское первая волна отправится около пяти по единому.

А когда начнут осаждать дом?

В пять двадцать. А загорится он в шесть тридцать.

Ну, нас здесь уже не будет. Давай-ка еще раз прокрутим все комнаты на момент встречи. Или даже лучше прямо с утра, с трех по единому.

Он сознательно не давал себе отдыха. Расслабься он на миг, и всплывет в памяти пена прибоя, мать, смеющаяся Ията или что-нибудь еще, а больше всего он боялся, что возбужденный мозг начнет торжествующе рисовать сцены восторженной встречи: цветы и улыбки, расспросы и поздравления, объятия и поцелуи.

Теперь, когда абстракция возвращения стаза реальностью ближайших суток, все личное вдруг сделалось глубоко интимным, не предназначенным для записи. И, кусая губы и по нескольку раз прогоняя одни и те же отрывки завтрашнего дня, Свирь насиловал мозг, выдавливая, как посторонние шумы, все, что не имело отношения к работе.

Что могло изменить его присутствие в структуре ситуации? В четыре тридцать восемь Наталья должна подняться в терем из светлицы, где останутся вышивать шелком ее девушки. Потом она снова спустится к ним за семь минут до начала осады, а после начала бросится назад в терем, откуда уже никогда не выйдет.

Князь с утра соберется беседовать с гонцом из Пскова – Дергачем Андреем Борисовичем. Старший сын князя сидит воеводою на Пскове, и там опять неспокойно. Князь с Дергачем устроятся в повалуше и будут пить, обсуждая дела и ругая Милославских, с самым влиятельным из которых, Иваном Даниловичем, князь чего-то не поделил. Непохоже, чтобы он, Свирь, им понадобился в это время.

Остается Федор. Ключевая фигура в завтрашней драме. Не он, правда, будет причиной того, что случится. С утра он будет прислуживать князю с Дергачем. Гилевщиков приведет Бакай. Федор увидит его, только когда толпа ворвется во двор. И князя за сараем будут кончать без него. Но нож в спину обороне вонзит Федор. Именно он, заметив Бакая, отворит двери в дом. И казну вскроет тоже он.

Естественно, ни тот, ни другой сегодня об этом даже не подозревают. Только волна восстания, взметнув донную муть и подхватив на гребень Бакая, включит пусковой механизм надвигающейся трагедии, походя плеснет грязной пеной во двор Мосальского, расставляя всех по своим местам. К счастью, то ужасное, что произойдет здесь завтра, Свиря уже не коснется. Теперь об этом можно было не думать. По сути дела, для него важно сейчас лишь одно: виделся ли сегодня Федор с Бакаем или нет.

Скоро должно было начать смеркаться, но солнце еще не село, и в маленьком оконце висел над затихшими, словно пригнувшимися улочками, размазывая в акварель четкую графику дня, теплый, влажно набухший от полутонов, неподвижный воздух. Сжав руками раскалывающуюся голову, Свирь пытался сосредоточиться на Федоре. Если Федор уже узнал о случившемся у Святого Георгия, то он отыграется на Свире сегодня. И тогда станет ясно, чего можно ожидать завтра. Если же он Бакая на видел, то к тому времени, как они встретятся, Свиря здесь уже не будет…

Дверь, заскрипев, отворилась, и в щель просунулась голова Тихона, постельничего князя.

– Савка! – позвал он. – Иди, боярин кличет.

Свирь слез с лавки. Этого он ждал. Богдан Романович принимал свояка, царского окольничего Чоглокова. Они сидели уже давно, и Свирь был готов, что, наконец, позовут и его. И вот – дождался.

В повалуше было жарко. Федор, подобострастно замерший в ожидании приказа между дверью и столом, даже не повернулся в сторону заблажившего прямо от порога горбуна. Это выглядело неестественно, и Свирь, частя прибаутками, вынужден был гадать, что же кроется за этим безразличием. И только брошенный минуту спустя беглый и мрачный взгляд стольника успокоил его. Сегодня Федор Бакая явно не встречал.

Лишь тогда Свирь смог оглядеться. На лавке в темном углу сидел, быстро хмелея от поднесенного, отечный бахарь Данила, который до этого почти два часа пел песни и рассказывал сказки. Сейчас Данила хлопал веками и незаметно мотал головой, стараясь отогнать сон.

Распарившийся князь в расстегнутом до креста зипуне бросал объедки своим рыжим Борзым и, пока Свирь, уродливо переваливаясь и падая на горб, пытался пойти вприсядку, поощрительно кричал:

– Так ево, Савка, не робей, давай жарь!

Чоглоков хохотал, вытирая слезы. У него не было своего шута, и рожи, которые корчил Свирь, то вываливая язык, то выпучивая глаза, приводили его в неистовство. Доглодав огромную свиную ножку, он снова зашелся смехом и вдруг так же, как Мосальский своим собакам, швырнул ее скачущему козлом Свирю.

– Куси, Савка, куси! – выкрикнул он и опять заржал.

На какой-то миг Свирь замер, а потом, ощерившись вскинул голову и уперся глазами в глаза окольничего В повалуше нависло сперва неловкое, а потом начинающее становиться грозным молчание. И прежде, чем Свирь овладел собой, князь, побагровев, привстал с лавки, на которой сидел, и, выдвинувшись из-за стола, резко и болезненно ткнул Свиря сапогом в бок. Сидящий на корточках Свирь потерял равновесие и покатился по устилавшей пол соломе. Свистнула плеть Федора, и страшный удар обрушился ему на плечи, выжег кровавую полосу.

– Жри,- пес! – закричал князь. – Куси, сказано тебе, куси!

– Спокойно! – сказал Малыш.

Но Свирь уже взял себя в руки. Уворачиваясь от града ударов, он схватил зубами кость и, воя и скуля подбежал к Чоглокову.

– Иди, иди, – говорил Чоглоков, отпихивая его ногой. – Пшел вон!

Так, как и был, на четвереньках, Свирь выбрался за дверь. В бешенстве кусая губы, слепой от ненависти, он шел по саду и слушал, как проламывается сквозь грудную клетку сердце. Он должен был вытерпеть. Это была работа. Его работа. Пожалуй, действительно, только у волка-одиночки могло хватить сил сделать ее. Ему пришлось стать таким, и он сумел выдержать и дойти до конца. Но теперь силы кончились. Огнем жгла иссеченную спину присыхающая к ней рубаха. Издерганные за день нервы требовали разрядки. И надо было лишь доползти до своего логова, жадно хватая сухой пастью холодный снег, оставляя кровавые пятна на вечернем фирне.

Чей-то смех остановил его, заставил поднять голову. Наталья сидела в окружении девок и мамок. Улыбаясь, она глядела в зеркало, а Любава с Малашкой заплетали ей косу, перевивая пряди лентами. Тонкие, прозрачные пальчики Натальи, держащие зеркало, казалось, горели в лучах заката. И струились вокруг лица, растекались по плечам сияющим на солнце каскадом пепельные русалочьи волосы.

– А, Савка! – оживленно сказала она. – Опять невесел! Что с тобой?

Девки бросили возиться с косой и теперь, презрительно ухмыляясь, глазели на Свиря.

– Обидели, матушка, – сказал Свирь устало, сам себе удивляясь, зачем он это рассказывает. Но не удержался, не устоял перед колдовской силой исходящего от нее обаяния, ответил.

Его никогда не задевало и не оскорбляло то, что думали о нем окружающие. Он был жалким уродливым шутом, дураком, а точнее – придурком, и воспринимать его должны были как жалкого уродливого дурака. Это была его роль – роль, делающая его незаметным и независимым, роль, которая сберегла его и обеспечила ему победу. И, зная это, он постоянно, не только на людях, но и наедине с собой, и даже во сне панически боялся выпасть из этой роли, поскольку тогда-то дело, ради которого он был здесь, могло оказаться на грани краха.

Однако теперь, когда Летучие были найдены, что-то разладилось в его защитных механизмах, и он, сам того не осознавая, позволил себе пожелать, чтобы Наталья все же увидела в нем царевича-лягушку, силой обстоятельств задвинутого в чудовищный образ.

– С князем полаялся, – продолжал он. – А виноват Чоглоков.

Малашка, до этого с трудом сдерживавшая смех, сдавленно хихикнула, и Свирь понял, что срывает имидж.

Батюшка ваш насмехался, – овладев собой, заныл. он, – сапогом пинал.

Словно со стороны, Свирь слышал свой плаксивый голос и видел себя, горбатого, полубезумного, с нелепо перекошенным ртом.

И в бок тыча, кричал: «Куси, Савка, куси, окаянной!» – жаловался он, бессознательно рассчитывая интонации.

Он слишком поздно заметил, как блестят ее глаза, и не успел приготовиться. Наталья вдруг расхохоталась, отмахиваясь от комаров и хлопая себя руками по коленям, – и смех ее почему-то очень больно резанул Свиря.

– Куси, говоришь, кричал, куси?

И снова хлопала, веселясь и оглядывая стоящих рядом девок. Внезапно она нагнулась и, подняв с земли ветку, швырнула ее в Свиря.

– Куси, Савка! Куси! – воскликнула она, снова заливаясь хохотом. – Ну, куси же!

Свирь бежал. Он понимал, что еще минута – и сознание выйдет из-под контроля. И тогда бешеная волна гнева, сметая препятствия, бросит его в непоправимое. Слишком значительным был этот день, и слишком многое предстояло завтра, чтобы позволить себе сорваться сейчас.

Малыш пока не остановил его. Значит, все было в порядке, в норме, в пределах допустимого. Только сам он был вне пределов допустимого. Бессильная ненависть тяжело ходила в легких, вонзалась иглами в подушечки скрюченных пальцев. Так и должно было случиться. Волки-одиночки погибают, когда начинают тосковать по ласке. И убивают их солнечные зайчики на теплой полянке.

Сжав кулаки, сгибаясь и разгибаясь, он катался по лавке и непроизвольно хрипел, скрипя зубами. Обрывки ругательств колотились в голове, пеной выступали на губах.

«Ну, погоди! – беззвучно захлебывался он. – Сука! Завтра! Сдохнешь к матери! Милая, единственная, чудесная! Сволочь! Куси, Савка, куси! На-кося! Выкусил?»

От перевозбуждения его трясло, и, понимая, чем это вызвано, Свирь впервые за все время решился на крайнее средство.

– Малыш, – попросил он, – усыпи.

Вживленные в мозг импульсаторы находились и в ретикулярке, и сантер мог засыпать и просыпаться по команде. Этим никто не пользовался, боялись функциональных расстройств, справлялись сами. Но иногда, вот в таких случаях, приходилось прибегать.

Модуль биоохраны медленно успокаивал его, разлагая адреналин, тормозя стимуляцию надпочечников. Ярость уходила, вытекала из тела, уступая место пьянящему чувству изумления и восторга от чуда встречи с иным разумом. И Свирь снова вспомнил о своей победе. Это был праздник, который ничто не могло омрачить. И было большое счастье большой удачи, не случайной, а выстраданной, вырванной, в жестоком бою отбитой у судьбы. Удача, которую он боялся ждать и в которую верил вопреки всему.

И надо было бы еще раз, на всякий случай, связаться с Летучими, но мысли вдруг стали путаться, прыгать с одного на другое, ускользать, и тогда Свирь понял, что наконец засыпает…

Сказочник: Хорошие люди всегда побеждают в конце концов.

Маленькая разбойница: Конечно!

Сказочник: Но некоторые из них иногда погибают, не дождавшись победы.

Е. Шварц

На этот раз Малыш заставил его спать до предела, разбудив только тогда, когда Летучие сообщили, что выходят. Наскоро ополоснувшись, Свирь выскочил на улицу. Чтобы не разминуться, он должен был ждать их прямо возле дома, и теперь, топчась у аляповато раскрашенных ворот, он взволнованно всматривался в ту сторону, откуда должны были появиться его спутники.

Распаленная толпа перла вниз по Дмитровке, размахивая руками и возбужденно крича. Мелькали в пестроте однорядок и опашней поповские рясы и алые кафтаны стрельцов, резали кипящий водоворот нечастые всадники, пропылила чья-то колымага, кажется, с лобановского двора. Летучих не было.

Дмитровка здесь выгибалась горбом, и, не устояв на месте, Свирь нетерпеливо выскочил на перегиб, с которого видна была вся улица, перечеркнутая за Неглинной кирпичной стеной Китай-города. Медный бунт набирал силу. Он уже перекинулся со Сретенки на Красную, и везде, по всей Москве, камеры фиксировали высыпавших из домов людей, стекающихся в бурлящее возле Кремля море. Испуганные подьячие, бросив Земский приказ, разбежались по домам. Верные правительству, стрельцы отступили в Кремль и сейчас собирались запирать ворота. И уже выгоняли из лавок в Рядах торговцев, и ударили, наконец, на ближайших колокольнях в набат – а Летучих все не было.

– Четыре минуты, – сказал Малыш.

И тут Свирь увидел их. Они спокойно шли навстречу потоку, ничем не выделяясь из толпы в своих рваных чапанах и истрепанных лаптях – юноша впереди, а старик за ним, держась за его плечо. Они шли минута в минуту, не опаздывая и не торопясь, и Свирь радостно засмеялся и шагнул вперед, протягивая для пожатия сразу обе руки.

Он рассчитал точно. Никто не встретился им ни во дворе, ни в сенях. До начала осады Малыш нашел только одно такое окно, да и то всего в несколько минут. Именно поэтому Свирь не мог назначить встречу'раньше, и поэтому он так нервничал, когда ждал Летучих. Но они не опоздали, и теперь, сидя на лавке, внимательно смотрели, как он готовит аппаратуру для перехода.

Всем троим скоро предстояло так много сказать друг другу, что говорить сейчас о чем-либо незначимом и пустом они просто не могли. И только изредка встречаясь с юношей глазами, Свирь улыбался ему, и тот безотчетно улыбался в ответ. Время от времени Свирь просматривал картинки, но все шло, как положено, – практически без расхождений с записью, и вероятность того, что им помешают, была ничтожна,

– Облачитеся, – сказал Свирь, вытаскивая из стены костюмы.

Костюмов было пять. В Центре полагали, что группа заброски никак не будет больше четырех человек, а, вероятнее всего, – из трех. Оказалось – двое, и теперь оставались лишние костюмы. По инструкции их надо было отправить в первую очередь.

Свирь не помогал Летучим – костюмы растягивались на любой размер, а система закрепления браслетов стабилизации поля была элементарной. Став на колени спиной к одевавшимся звездолетчикам, он смотрел, как ползут на табло темпоратора цифры, показывающие освоенную мощность.

– Готово! – наконец сказал он, вставая.

Дрожащая и переливающаяся пленка входа в коридор висела поперек клетушки, наполняя ее неземным сиянием. Летучие молча стояли перед ним. За их Серебристыми, обтянутыми фторолоном спинами нелепо болтались набитые снятой рваниной холщовые котомки. Свирь с трудом удержался, чтобы не улыбнуться.

– Ну, давайте, – сказал он, кивая на овал входа. – Шагайте – и все. Не надо боятца.

Он знал, что при переходе возникнет короткий шок, но подходящих слов в нынешнем языке не было, и он не стал тратить время на разъяснения. В конце концов, он имел дело с бывалыми космолетчиками, попадавшими, наверное, и не в такие переделки.

«Потерпят», – подумал он.

И тут Малыш дал картинку. Свирь уже видел ее вчера. Это была повалуша, где князь пил с Дергачем. Но теперь там, кроме Федора, находился еще и Фрол.

– … дурака, – говорил князь. – Да пущай пошевелитца, песья рвань. А коли ослушаетца – плеточкой, чтоб чесался…

Отправить Летучих переодеться и перейти сам Свирь не успевал. Фрол уже шел сенями. А дверь в его чуланчик не запиралась.

– Скорее! – бросил он Летучим.

В принципе, он мог и задержаться – на каждом костюме был автономный прокол-пакет.

«Успею…» – думал он, с удовлетворением глядя, как Летучие проваливаются в колышащееся марево.

Дело было сделано. Это окупало все. Что бы теперь ни случилось, Летучие были там. Они были там, черт побери, они, наконец, были там!

Однако он пока еще был здесь. И Фрол уже старчески шаркал ногами где-то совсем рядом. Прятать аппаратуру в стену было некогда. Свирь вырубил темпоратор, судорожно огляделся и, сорвав с лавки суконный полавочник, бросил его сверху. Он еще успел сунуть оставшиеся комбинезоны под лавку, запихнуть туда же ногой покрытый полавочником темпоратор и согнать с лица счастливую улыбку, как дверь, скрипя, отворилась, пропуская Фрола.

Именно непредвиденные изменения ситуации и были обычно причиной гибели сантеров. Особенно в такой неподходящий момент.

Уже ударились первые камни в шоринские ворота, и требующая возмездия толпа набухала перед домом Задорина, уже взмыл и повис над Красной площадью отчаянный клич «В Коломенское!» – а здесь, вокруг дома князя, было пока тихо, и казалось невероятным, что всего через полчаса взбешенная московская голь выломает двери и ворвется в дом.

И все-таки Свирь не торопился. То, недостижимое и долгожданное, чем он жил в течение этого бесконечного года и ради чего каждое утро отрывал от лавки неотдохнувшее тело, через силу обретая себя, наконец пришло. И теперь, когда все кончилось, наступила реакция. Густой, как болото, покой заполнил его, растекся по мышцам, притупил ощущение опасности.

Именно сейчас, в обреченном уже доме взбунтовавшегося города, когда раскачивающийся мир мог перевернуться и раздавить его в хаосе грабежа и пожара, ему вдруг стало абсолютно безразлично, что с ним теперь будет. Словно со стороны, он увидел себя – безвольно ссутулившегося, с пустыми глазами, не спеша бредущего сенями.

Однако голова его оставалась ясной, и пока он старательно передразнивал торговку зеленью, медведя на цепи и важную боярыню; умильно вытянув губы, лез к князю поцеловать ручку, каждый раз падая, потому что ноги его заплетались; пока он придумывал и пел матерные частушки – все это время он круг за кругом, не упуская из поля зрения Федора, осматривал улицы вокруг дома и комнаты хором. У него было достаточно времени после начала осады, чтобы в суматохе пробраться в свою каморку и благополучно осуществить переход. Однако, хотя Свирь в деталях представлял себе все, что ему надо будет сделать, он до сих пор еще не смог выйти из той странной отрешенности, которая охватила его после перехода Летучих.

Но время шло. И с каждой секундой, приближавшей его к нападению на дом, что-то неуловимо менялось в нем, заставляя глаза блестеть, а сердце биться четче и быстрей. Он уже видел катящийся переулками вал, исходящих лаем псов у ворот и заметавшуюся по двору челядь. И бежал уже к хозяину Пров, а Свирь продолжал подпрыгивать, притоптывать и кривляться, и только когда Пров распахнул двери и жутким голосом завопил с порога: – Беда, князь! – Свирь юркнул мимо него и, вылетев из комнаты, бросился к себе.

В таких случаях Малыш буквально панорамировал усадьбу, тормозил, опережая желание Свиря, нужную картинку и, выдержав мгновенную паузу, гнал дальше, переключая в сумасшедшем калейдоскопе по очереди все каналы монитора.

Можно было бежать через комнаты горницы и из ложницы через переход попасть к себе. Так было короче, но в передней и в сенях бестолково суетились десятки людей, закрывая ставнями окна, а попадаться на глаза Свирь, на всякий случай, не хотел.

Зато наверху, в горенке, было пусто. Растерявшаяся Наталья билась в тереме, в смятении бросаясь от окна к окну. Она еще захочет спуститься, но будет поздно – гилевщики ворвутся в дом. Сенные девушки бросили ее и сейчас визжали во дворе, усиливая суматоху. Надо было только, не привлекая внимания, взобраться по лестнице наверх.

Все это Свирь сообразил быстрее, чем огляделся вокруг. Князь еще не успел вскочить на ноги и тупо глядел на Прова, а Свирь уже торопливо карабкался по крутым ступенькам, стараясь уйти незамеченным.

На секунду он задержался в горенке. Здесь не было сеней, и через окна с поднятыми оконницами хорошо было видно, как беснуется и бурлит у ворот людская масса и лезут через частокол забора молодые дюжие парни с топорами и кольями в руках.

Где-то на другом конце Москвы уже протискивалась сквозь Серпуховские ворота длинная колонна наиболее отважных и бесшабашных гилевщиков, который уже раз за долгую историю России отправляющихся искать свою недосягаемую правду. Размахивая палками и взбадривая себя криком, они вытягивались по направлению к Коломенскому, где, ничего еще не подозревающий Алексей Михайлович в радостном настроении готовился праздновать именины своей сестры.

Никто из тех, кто осмелился сейчас выйти на эту пока еще вселяющую надежду дорогу, не знал своей судьбы. Немногим из них удастся уцелеть и избежать пыточных подвалов к концу нынешнего бесконечно длинного дня. Избиваемые, они будут падать под саблями, тонуть в реке и висеть на дыбе, а потом корчиться на плахах, поставленных на Лубянке по приказу «тишайшего» царя, не забывшего и не простившего им свой страх и свое унижение…

– Ну, что же ты стоишь! – услышал он Малыша. – Ты же не успеешь1

Малыш был прав. Однако захваченный зрелищем, Свирь никак не мог оторваться от окна, прощаясь с этим варварским, хаотичным и жестоким, но родным теперь миром, стараясь запомнить, впитать в себя то последнее, что довелось ему увидеть.

Дом садился в осаду. Челядь всасывалась в хоромы, задвигая волоковые окна, но было поздно. Еще князь, путаясь в бандалере, цеплял на себя снятый плащ, еще Дергач, открыв дверь из повалуши и обернувшись на пороге, нетерпеливо поджидал князя, еще- не были закрыты все бкна и забытая дверь заднего крыльца, а ворота треснули, и направляемая Бакаем толпа бросилась к княжеским покоям, растеклась во все стороны, заполняя двор.

Это было опасно. Они могли прорваться к чуланчику Свиря раньше, чем он окажется там. Быстро отпрянув от окна, Свирь уже сделал первый шаг к светлице, через которую был выход на другую лестницу. И тут внезапно, словно удар по глазам, вспыхнула в мозгу очередная, спроецированная Малышом картинка. Наталья спускалась вниз, перерезав ему все пути, и скрыться от нее он не мог.'

Раньше этого не было! В записи ситуация развернулась по-другому. Скорее всего, она услышала его шаги в горенке. Но даже если это было не так, все равно деструктировал ситуацию он. И только он был виноват в том, что случилось. Пусть невольно, но он. Всего на мгновение он забыл об опасности, и это мгновение не прошло ему даром.

– Савка!

Наталья стояла перед ним, тяжело дыша.

– Ты видишь?!

Она бросилась к окну, высунулась в него.

– Господи! – шептала она. – Господи, спаси!

– Грешили, грешили, матушка, – забормотал Свирь, приближаясь к дверям.

Он должен был улизнуть любой ценой. Стучащая в висках кровь лихорадочно отсчитывала последние десять минут. Те самые, которые он оставил на подготовку аппаратуры.

– Батюшка! – молила Наталья, обращаясь непонятно к кому. – Как же он? Где он? Что ж он, а?

Вот сейчас, когда смертельная опасность с хрустом обдирала с нее шелуху правил, норм и приличий, когда ужас напрочь выдавил из нее родовую презрительную снисходительность и высокомерную нетерпимость юности, Свирь видел только перепуганную девчонку, в паническом страхе вцепившуюся в некрашенный подоконник.

– Он в повалуше? – утвердительно спросила она и, не дожидаясь ответа, подбежала к ближнему к повалуше окну. Брошенный с улицы камень, едва не попав ей в лоб, просвистел мимо виска и глухо стукнулся о сукно противоположной стены.

Свирь боком пробирался к двери в сени. Оставалось семь минут. Он не успевал. Сейчас Федор увидит Бакая и, не раздумывая, бросится к засовам. А при угрозе захвата аппаратуры Малыш должен замкнуть темп оратор на себя, выбрасывая его в нулевую точку. Хотя, если забаррикадировать дверь лавкой и подпереть кадью, которая полна воды…

– Савка! – Наталья вдруг кинулась к. нему, уцепилась за руку. – Не бросай меня! Не уходи! Страх-то какой! Господи!

Это был конец. Вырвись он сейчас, она побежит за ним.

– Малыш! – воззвал Свирь, чувствуя, что теряет способность соображать, захлестываемый неудержимой волной паники. – Что же ты!

– Убей ее, – бесстрастно посоветовал Малыш. – Она все равно сгорит. Это не флюктуирует.

Мощный взрыв эмоций потряс Свиря. Он даже не смог облечь ответ в слова – только почувствовал, как пробежала по его лицу, передернула все тело судорога гнева. Такого он принять не мог!

– Она не спасется! – быстро возразил Малыш. – Ты же знаешь. Она спрячется в тереме. Ноль девяносто девять в периоде. Убей ее – и беги!

– Почто ж они? – как в бреду, повторяла Наталья, глядя в окно, и взгляд ее горячечно метался по периметру двора. – Како нам быти, Савка? Почто они?!

«А если?..» – вдруг осмелился подумать Свирь и ошеломленно замер. Мысль, коротко всплеснувшаяся в его нейронах, была настолько невозможной, что он на секунду похолодел, ожидая превентивного парализующего удара.

Но Малыш молчал. Где-то там, под двадцатиметровой толщей воды и торфа, трещали ячейки сверхмощного мозга, просчитывающего неожиданно поставленную перед ним и, может быть, неразрешимую задачу. Десятки раз уже возникала эта проблема, и прежде всего по отношению к тем, чей гений безвременно сгорал на кострах и погибал в чумных карантинах. Но только до сих пор никто так и не осмелился на это.

Наталья выпустила его руку, отшатнулась в сторону.

– Как хочешь, – словно через слой ваты донесся до него голос Малыша. – Переброска тоже не флюктуирует. Но ты не успеешь!

– Савка! – услышал он сзади пронзительный крик и обернулся.

– Беги! – требовательно прозвучало под черепом, – Брось ее!

Но Свирь уже не слушал. В окно лез рыжий рябой молодец. Над перекошенным его ртом алчно горели пьяные глаза. В правой руке он держал небольшой топор. Молодец уже наступил коленом на станок, когда Свирь успел к нему.

«Не убьется», – мелькнуло в голове.

Махнув на прощанье топором, молодец оторвался от окна и полетел вниз на тесовую кровлю крыльца.

– Это ошибка, Свирь, – невозмутимо сказал Малыш. – Все-таки надо было бежать.

И дал картинку. Федор отодвигал засов. Дверь в горницу распахнулась, и ощетинившийся дрекольем плотный ком гилевщиков с криком ворвался внутрь, сминая вялое сопротивление челяди.

Ошибка! Если на то пошло, это была цепь ошибок. Влекущая за собой цепь непрогнозируемых событий. Сейчас, когда за дверью уже скрипели ступени, смерть снова подошла вплотную и теперь стояла рядом, скалила зубы, поглядывала выжидательно. Дорого стали ему секунды у окна!

Снова мелькнули Федор с Бакаем, и Свирь задержал картинку. Перепрыгивая через упавших и расталкивая дерущихся, они прорывались к лестнице, и знавшие Федора челядинцы расступались, пропуская его. Только сейчас Свирь сообразил, куда они так торопятся. Собственно, он и раньше мог вспомнить об этом. Все развивалось точно по записи.

– О, господи! – вырвалось у Свиря вслух. – Бежим! – крикнул он, отпрыгивая от окна.

И не успел. Федор с Бакаем одним махом взлетели на верхний ярус – и Свирь увидел, словно в стоп-кадре, две жуткие фигуры в проеме двери, искаженное лицо Натальи и квадратные пятна окон на полу. Выбора не было. И в высь небес глядеть с мольбой было некогда. И от этого движения стали четкими и уверенными. И только глаза сузились и челюсти лязгнули.

Так бывает, когда в рубке вдруг взрывается сирена, и на какое-то мгновение растерянность и замешательство оглушают тебя. И лишь потом, справившись с перехватившей горло судорогой, ты начинаешь понимать, что надо делать. И, отключив автопилот, кладешь кровавые от вспышек сигнала тревоги руки на пульт. И тогда спокойствие возвращается к тебе, и ты растворяешься в выверенной ритмике движений, не думая больше ни о чем, пусто фиксируя загорающиеся от ударов по клавишам табло. И только холодная решительная злость желтыми языками пляшет в глазах.

Он почувствовал, как хрустит, трескаясь, кокон Савки-горбуна и набухает в груди, расправляя крылья, его забытое прошлое. Выкручивающий скулы багровый гнев наполнил мышцы жаждущей мести кровью, размашисто подписал неоплаченные счета. Все семь сброшенных драконьих шкур лежали теперь грязной кучей у ног Свиря. Сейчас посреди комнаты, упираясь в половицы и играя желваками, стоял великолепно вышколенный и отлично тренированный поисковик экстракласса, сантер особого назначения, готовый к мыслимому и немыслимому.

Придется драться, – лаконично заявил он Малышу.

– Разрешаю, – отреагировал Малыш. – Но допуск первой степени. Без сознания – не более пяти минут.

– У-у-у! – радостно взвыл Бакай, вваливаясь в горенку. – Гля, ково Бог послал!

– Ах, ты ж! – изумился Федор, привычно подергивая зажатую в руке плеть. – Попался, пес!

Он резко замахнулся, и взгляд его, скользнувший за плетью, ухватил стоящую сбоку Наталью, которая, широко раскрыв глаза, смотрела на него почти в упор.

– Кня-жна… – удивленно протянул стольник, круто разворачиваясь всем корпусом, – и какая-то мысль заставила его нахмурить брови.

– Федка! – встревоженно сказал Бакай. – Ты чево?

– Пойдешь со мной! – не обращая внимания на брата, приказал Федор.

Наталья вжалась в стену, с ужасом прижимая кулачки к груди.

– Ну! Живо!

Он схватил ее за руку, грубо рванул к себе. Наталья вскрикнула.

– Куды ж тепере? – нервно спросил Бакай.

– Эй! – позвал Свирь, незаметно перемещаясь в удобную позицию. – А со мной-то как?

Бакай, уже отпиравший дверь, обернулся и смотрел, не понимая. Но до Федора дошло. Лицо его покрылось пятнами, выдвинувшаяся вперед челюсть обнажила желтые клыки. Правой рукой Федор потянул из ножен палаш.

– Убью! – взревел он.

И в этот момент Свирь наконец прыгнул, выбрасывая ноги в май-гере, стараясь не зацепиться за низкий потолок. Он забыл про горб и поэтому тоже упал, больно ударившись плечом о ларь под лавкой. И не видел, как сзади, из светлицы, выскочил еще один и, размахивая топором, бросился к нему. Однако Малыш, не отвлекавший его до сих пор, успел дать картинку. Кажется, это был как раз тот рябой, который пытался влезть в окно. Выкатываясь из-под удара, Свирь сбил его ногами.

Модуль биоохраны оторвался от груди и теперь мешал ему, болтаясь на гайтане. Свирь механически шлепнул его на место.

– Беги ко мне вниз! – крикнул он Наталье, уже не видя ее.

Он ударил слабее, чем надо. Нападавшие, кряхтя, поднимались на ноги. Они еще не поняли, что происходит, но, не сговариваясь, старались взять Свиря в кольцо, отрезать от стены, к которой он мог прижаться спиной. Все трое были вооружены, а у Бакая, кроме топора, оказался еще и нож. И теперь, зловеще сверкая сталью, они приближались к нему, неповоротливо разворачиваясь в боевой порядок, хищно приседая на Пружинящих ногах. Свирь ждал.

– Мы пропали, Савка, – вдруг отчетливо и тихо произнесла Наталья. – То наша смерть.

Время растягивалось, замирая в удивительно долгих секундах, и движения приближающихся к Свирю стали удивительно тягучими, как в замедленной съемке – словно раздвигали они не воздух, а густое желе.

– Ну что, зайчата, – весело позвал Свирь, – може, еще хотите?

– А-а-а, – хрипло сказал Федор, замахиваясь палашом.

Ожидание кончилось. Остановившееся время лопнуло с хрустальным звоном, засыпав осколками пол.

Рябой еще не упал после маваши, а Свирь уже прошел с красивыми, отточенными ой-дзуки и ушира-гере между двух застывших в ступоре фигур, и, отработав серию, сгруппировался у стены. Впрочем, все было кончено. На этот раз он бил сильнее. Нападавшие мешками лежали на полу, и лишь то, что Свирь не был парализован Малышом, показывало верный расчет силы ударов.

А снизу торопливо поднимался кто-то еще, снова пели тетивы, и, бешено проворачивая в голове все картинки, Свирь метнулся к Наталье. Она не была в обмороке, как он боялся, а продолжала стоять, прислонившись спиной к стене, там, где ее бросил Федор. Губы Натальи шевелились. Она молилась. Свирь за руку выволок ее из горенки, протащил задней лестницей, на которой чудом никого не оказалось, и, впихнув в свою каморку, бросился отрывать лавку от стены.

Костлявая только похлопала его по плечу и пока не лезла с поцелуями. Но нрав у нее был непостоянный – это Свирю уже довелось узнать.

– Господи Исусе Христе! Спаситель наш… Помилуй и сохрани! Очисти грехи мои… За что караешь, Господи?! По великой милости Твоя – спаси меня! Господи!!! На тебя бо уповахом…

Свирь оторвал и заклинил лавку между дверью и противоположной стеной, с трудом подкатил к дверям кадку и обернулся. Наталья стояла на коленях перед иконой в углу. И волна счастья от того, что он будет видеть ее еще и еще, радостно взмыла в нем, обдав изнутри жаром. Забыв о своем горбе и жиденько выращенной бороденке, Свирь ободряюще подмигнул ей. Потом, отбросив сукно с лежащего под отодранной лавкой темпоратора, он рывком выудил один костюм.

– На! Вздевай!

Из сеней доносился топот ног, слышались крики, кто-то на бегу ткнулся в его дверь и, не задерживаясь, побежал дальше. Темпоратор набирал мощность. Поставленный на экстремальный режим, он отсасывал электричество даже из воздуха, начисто выбирая батареи, но все равно медленно, медленно!

Свирь взглянул на Наталью, и вдруг, словно стрела в горло, в него ворвались ритмы будущего, стремительными смерчами свивающие нервы в тугую звенящую нить, перехватывающие дыхание восторгом нескончаемого полета. Брошенная из болотистой ряски патриархального сна в клокочущий котел космической суперцивилизации, Наталья, конечно, могла и не вписаться в крутые виражи этого беспокойного и прекрасного мира. В любом случае привыкнуть к нему ей будет непросто. Но главное сейчас все же заключалось в другом. Она будет жить. И это оправдывало его с любой точки зрения.

– Тут он, тут, окаянной, – услышал он за дверью голос Акулины. – Ево чуланчик-то.

Наталья, молитвенно стиснув у груди сплетенные кисти и часто моргая, истово и бессвязно бормотала что-то, запрокинув голову к иконе. И завораживал, не давая оторваться, затягивал, словно в омут, предсмертный ужас, гибельной красотой проступивший на ее отрешенном и помертвевшем лице. Только сейчас Свирю было не до сантиментов.

– Перестань! – рявкнул он, хватая ее под мышки и вздергивая с коленей. – Наряжайся!

– Открывай, твою душу! – страшным голосом закричал за дверью Бакай.

Наталья секунду смотрела недоуменно, потом взгляд ее стал осмысленным, налился угрозой.

– Т-ты! – выговорила она, и Свирь не узнал ее голоса. – Холоп! Как ты смеешь?! Я прикажу, и тебя, вора, тотчас…

Не разворачиваясь, Свирь коротко и зло хлестнул ее по лицу.

«Изобью! – остервенело подумал он. – Хоть бы сознание потеряла!»

Но ожидать этого от Натальи не приходилось. И пока он, заломив ей руку, неловко обдирал с нее колющийся пуговицами сарафан и рвал в клочья сорочку, она вырывалась, лягаясь и царапаясь, скрежеща зубами, ослепнув от ненависти. На какое-то мгновение он случайно выпустил ее и замер.

Она стояла нагая, даже не закрываясь руками, – невероятная, сказочная, несбыточный сон, девушка, о которой страшно было мечтать. Не способная сейчас слушать и понимать, она страстно желала только одного: дотянуться до Свиря, впиться в него – в лицо ногтями, в горло зубами, раздирая щеки, выдавливая глаза, выгрызая кадык. Она тяжело дышала, и он понял, что через секунду Наталья бросится на него.

И уже змеилось в воздухе прозрачное окно справа от темпоратора, и рассыпались в прах на далеких церквах и башнях уничтожаемые Малышом камеры, и Бакай с подручными озверело ломились в дверь, расплескивая воду из кадки, а Свирь стоял, как зачарованный, и сил у него совсем не было.

Положение спасла Наталья. Она все-таки рванулась к нему, и автоматически пропустив и перехватив ее, и ощутив прикосновение бархатистой кожи зажатого им предплечья, Свирь наконец очнулся, и тогда резко, больше уже не щадя ее, прошелся свободной рукой по нервным центрам, парализуя конечности, а потом, опустив на пол обмякшее тело, стал быстро натягивать на него комбинезон.

Наталья постепенно приходила в себя.

– Савка!!! – сказала она, еще задыхаясь. И через секунду тоном ниже: – Савка! – И потом: – Что ты делаешь?!

Дверь уже рубили топорами, и Свирь понимал, что кадка с доской долго не выдержат. Но темпоратор издал мелодичный звон, означавший, что коридор готов. И только теперь Свирь сообразил, что он еще не одет.

Он сорвал колпак, торопливо вывернулся из кафтана, рывком стащил через голову затрещавшую рубаху, сорвал, обрывая тесемки, исподнее. Отпавший по сигналу Малыша горб глухо стукнулся об пол и откатился к Наталье. Она была в комбинезоне, и это сбило Свиря.

– Защелкнись! – бросил он ей через плечо. – Сключи фон!

Он вслепую регулировал склеивающиеся с негромким чмоканьем браслеты, напряженно глядя на шатающуюся под ударами дверь. Наталья сидела, не двигаясь.

– Что же ты сидишь! – закричал Свирь. – Дай резонанс!

И опомнился.. Наталья оглядывала себя странно округлившимися глазами. Потом она перевела взгляд на Свиря, и он увидел, как пробился сквозь ее медленно светлеющие зрачки первый доверчивый лучик. Словно только что прозрев, Наталья рассматривала его лицо, насквозь прожигая Свиря сиянием бирюзового огня.

– Ты… – сказала она. – Я…

Свирь понял, что происходит в ее голове. Пралогическое мышление, не разделявшее сказку и быль, могло примириться со Змеем Горынычем, лежащим на Ивановской площади, говорящей щукой, проживающей за домом в колодце, и добрым молодцем в облике ужасного медведя. Теперь колдовство вдруг рассеялось, и мерзкий горбун обернулся прекрасным витязем.

– Ладно, ладно, – пробормотал он. – Там разберемся…

С потолка от ударов сыпалась какая-то труха.

– Стойте! – стараясь перекричать треск, выкрикнул Свирь, – Я сам выйду!

За дверью послышались ругательства. Быстрым движением Свирь защелкнул браслеты на Наталье, снова поднял ее.

– Давай, Наташка! – приказал он, задыхаясь от волнения. – Вперед!

– Куды? – растерянно спросила Наталья.

Свирь сгреб с пола их одежду, зацепил горб и, засунув все в последний комбинезон, бросил его сквозь светящийся воздух.

– Туды! – проревел он.

Наталья сжалась, откинувшись всем телом.

– Робяты! – раздалось за дверью. – Он нас дурачит! Навалимся, братцы!

Оставалась- секунда. Последняя секунда. И, поняв это, Свирь в отчаянии изо всех сил толкнул Наталью обеими руками в спину.

Тяжелая дверь с треском вылетела. Страшный удар в затылок сбил его с ног, бросил грудью на ставший вдруг очень твердым воздух. Хрустнули кости. Кипящая лава разлилась по телу, брызнула в череп – и Свирь провалился в темную бездну небытия. Черный омут бесконечности, чавкнув, всосал бесчувственное тело, и даже круги не побежали по застывшему зеркалу веков. И не вздрогнул никто, не замер на бегу, не вгляделся тоскливым взглядом в горизонт. И стая не взвыла, уткнув острые морды в мутно-молочный диск.

И только жутко заржал, роняя пену и кося на всадника налитым кровью глазом, бледный конь.

Нас почитают умершими, но вот, мы живы.

Второе послание к коринфянам

Св. Апостола Павла

…Приходил он в себя медленно. Сознание отказывалось воспринимать окружающее, выхватывало его фрагментами. Кругом был мрак пополам с песком, плывущим в глазах, и сильно тошнило.

«Плохо, – подумал он. – Что-то со мной случилось…»

Он пытался вспомнить, что произошло, и понять, где он. Но ничего не вышло, снова все растеклось мягкими пестрыми волнами, и Свирь почувствовал, что сейчас опять потеряет сознание. Оно уходило, заманчивым дурманом качалась зеленая муть перед глазами, но он уже держался за тоненькую ниточку, соединявшую его с миром, судорожно сцепив зубы, словно пальцы.

Он был на погружении. Его послал Ямакава. Он выполнял какое-то задание Ямакавы. Он точно помнил, что выполнял задание. Только вот – какое, что он здесь делал? Он выполнял какое-то задание, ц что-то с ним случилось. Может быть, теперь он умирает и скоро умрет. Но это неважно. Потому что он выполнил то, что ему было поручено. Хорошо бы вспомнить – что.

Он почувствовал солоноватый вкус крови и тошноты во рту. Мрак перед ним кое-где был утыкан блестящими точками, и Свирь вдруг понял, что лежит на земле и смотрит в затянутое редкими облаками ночное небо. Сознание медленно прояснялось. Но тела он не чувствовал. Была только безвольная слабость. А потом пришла боль. Боль была одновременно в затылке, в правом боку и в плече. И еще было ощущение жесткой земли под спиной. Боль билась внутри сама по себе, даже если он не шевелился. Ее было слишком много, и он понял, что может не справиться с ней. Не владея собой, Свирь закрыл глаза и застонал. И в эту минуту он вспомнил конец.

Дверь сорвалась. Это сорвалась дверь, и его ударило в затылок. Он стоял у темпоратора. Значит, он выходил из погружения. Ну, конечно, он выходил, ведь он выполнил задание. Наверное, Ямакава знает, что с ним, и скоро его найдут. Странно, что до сих пор никого нет. Но все будет хорошо. Сейчас ему уже лучше, чем было, и скоро его найдут.

Свирь пошевелился, стараясь лечь поудобнее, и судорожно втянул воздух. Боль пронзила его, подняла над землей и бросила вниз, скрутила, как мокрую тряпку, снова выключая сознание. В коротком секундном бреду мелькнул Пайк с коробочкой анестизатора, какие- то шланги, залитая солнцем улица. Свирь хотел попросить, чтобы кто-нибудь снял эту проклятую боль, но голос отказал ему, а потом Пайк исчез, и Свирь понял, что все еще лежит на земле.

Плечо сильно распухло, Свирь решил, что оно сломано, – это был не вывих, в этом он как-никак разбирался. Кроме того, было сломано ребро. Плюс, видимо, сотрясение мозга, а может быть, и ушиб. Надо было лежать. За сутки биомодуль должен привести его в норму.

Скорее всего, он был на Земле. Он не знал, что с ним случилось, с ним могло случиться все, что угодно, но, скорее всего, он был на Земле. Только когда – на Земле?!

– Малыш… – позвал он в ознобе, и холодный ужас надвинулся сзади и сбоку, вонзил когти в затылок.

Малыш молчал. Такого не могло произойти даже' в принципе! Малыш был жестко привязан к импульса- торам в коре. Лишиться связи с Малышом он мог, только уйдя в свое время. Только в свое – так был рассчитан прокол-пакет. И тем не менее, он был в другом времени. Не в своем, и не в том, где существовал Малыш. Он прошел огонь и воду и думал, что это все, но, оказывается, остались еще какие-то выдыхающие реквием трубы, в чьих змеиных извивах ему и придется, видимо, сложить свои косточки.

Закрыв глаза, он лежал на спине и слушал свою боль.

«Нет, – сказал он себе. – Это не самое страшное. Ты же знаешь, что это еще не вечер. Ведь ты пока жив. Надо сесть. А еще лучше – встать. Только бы не свалиться от шока. Попробуй пока сесть. Повернись. Теперь согни руку. Вот так».

Он перевалился на левый бок и, поджав ноги к груди, попытался стать на колени. Это у него не получилось, но он сел, опираясь на здоровую руку. С минуту он приходил в себя. Потом позывы к рвоте прекратились, и Свирь почувствовал, что его колотит дрожь.

Темень почему-то была совершенно непроглядной, но он все равно знал, что сидит на дне пологой низины, густо поросшей неласковой колючей травой и невидимым в темноте кустарником. Немного дальше начинались редкие деревья. Они росли и спереди, и сзади совершенно одинаково, но правильный путь был впереди, в ту сторону, куда он сидел лицом; та сторона была главной, а сзади – неглавной, а уж вправо и влево и вовсе ни к чему было идти.

Если бы его спросили, откуда он это знает, он бы не ответил, он вообще вряд ли бы ответил сейчас на какой угодно вопрос. Но, тем не менее, он был совершенно уверен, что все обстоит именно так.

Можно было дожидаться рассвета здесь, однако Свирь все-таки решил встать. Он обретал себя с каждым движением, проламываясь сквозь боль и слабость, и ему казалось, что если он останется сидеть здесь, он умрет. Надо хотя бы вылезти наверх, на вершину бугра. Он дойдет туда, как бы плохо ему ни было. И тогда уже не встанет, пока не рассветет. Он будет лежать на бугре и ждать восхода. А пока что туда надо дойти.

Вставал он очень долго – сперва на колени, потом, закусив стон, в рост. Больше всего он боялся потерять сознание от боли. Но, в конце концов, все-таки встал. Потом он брел, а вернее – тащился вперед, медленно переставляя ноги, зная, что идти немного, всего десятка три, а может, четыре вот таких вот шагов, брел, поддерживая левой рукой сломанную правую, брел и никак не мог дойти.

Если бы рядом был кто-нибудь, даже если бы он просто знал, где он, он бы ни за что не встал. Но то, что случилось с ним, было так ужасно, что эти пьяные четвертьшаги давали ему единственную возможность жить, были его чудом и его спасением.

На верхушке холма ноги его подогнулись, и хоть он и успел выставить вниз здоровую руку, толчок был так болезнен, что он несколько минут сидел, уронив голову на грудь, сжавшись вокруг снова раздувшей его тело пульсирующей боли.

Странный свет заставил его разлепить веки. Сперва он даже не понял, что произошло. Облака на небе разодрались вокруг луны, и в призрачном блеске стало видно далеко и хорошо. Теперь из мрака выступили и окружающие его деревья, и наполненная густой тенью низинка позади, откуда он только что выбрался, и нечто, неясно вырисовывающееся перед ним в ночи как концентрированное количество густой и плотной темноты, и большой холм, возвышающийся над этой черной неподвижной массой.

Кровь на затылке засыхала и неприятно стягивала кожу, мешая поворачивать голову. В какую-то секунду у Свиря мелькнула догадка, но в голове все путалось, и прошло несколько минут, пока он вспомнил эту мысль. И тогда он изо всех сил вгляделся туда, где теперь хорошо слышалось журчание воды между ним и загадочным холмом. На этот раз он хорошо рассмотрел темные бугры слева от холма, и сам холм, который, казалось, тихо гудел, так же неровно бугрился непонятными выступами.

Это был Кремль! Правда, непонятно какой: деревянный или белокаменный, но точно Кремль. А загадочная масса, что темнела перед Свирем – посад, практически только что шагнувший на Неглинную. И сама Неглинная текла рядом, это ее журчание он слышал там, впереди.

Он потому и помнил памятью ног в деталях рельеф этой местности, что очутился на том же самом месте, где стоял дом Мосальского. Только намного раньше, чем этот дом там появился. Кремль и небольшой посад могли быть и в тринадцатом веке, и в четырнадцатом, и в пятнадцатом. Было бы светло, он бы определил точнее. А сейчас надо было бежать. Изо всех оставшихся сил. Назад к лесу. Вот только как он попал сюда?

Как случилось, что его выбросило назад, а не вперед? Почему неправильно сработала аппаратура? Он еще раз попытался вспомнить, как это произошло. Он стоял перед темпоратором. До этого он втолкнул в коридор Наталью, и она прошла – он это видел. А потом его ударило сзади. И бросило вперед. Ударом двери его бросило вперед. И в это мгновение… Ну, конечно! Случись все секундой раньше или позже, он был бы либо дома, либо там же, в семнадцатом веке. Малыш замкнул темпоратор на себя. Когда сорвалась дверь, Малыш выбросил темпоратор, и в это самое мгновение Свирь влетел в центр кольца входа.

И оттого, что все факты, наконец, выстроились в жесткую, логически неуязвимую цепь, и оттого, что сложившаяся схема, судя по всему, была правдой, вдруг онемели ноги и спина, и слезы удавкой стянули горло под кадыком. Ему захотелось лечь ничком на землю, но он не лег, а продолжал сидеть, мотая головой и тяжело дыша. Теперь спасти его никто не мог. Потому что никто не знал, где он. Его просто потеряли. Камеры, конечно же, зафиксировали вход в коридор. Но рассчитать возникший при трансгрессии темпоратора пучок хроновихрей было невозможно. И кого-нибудь из будущего искать здесь было бесполезно. Двадцать две экспедиции, подготовленные Службой Времени за полвека своего существования, Свирь знал наизусть

Отчаяние шагало рядом, нависало, горбатясь, дышало смрадно в затылок.

«Надо бежать, – сказал он себе. – Скоро начнет светать. Вставай… Покажи им всем…»

И он действительно встал и, отфыркиваясь от ударов секущих лицо веток, натыкаясь на деревья, пошел плечом вперед, на северо-запад, пытаясь выйти на Тверскую дорогу, чтобы быстрей убраться из обжитого Занеглименья. Правый бок невыносимо, болел, но Свирь притерпелся к бьющейся в нем, рвущей мышцы боли. Время от времени, когда боль впивалась особенно глубоко, он кусал губы и уже прокусил нижнюю. Боль иногда выключала сознание, но он все равно был сильнее нее, подчинив себе и заставив шагать изломанное свое тело.

И пока он шел, выходя на дорогу, и уже выйдя, и загребая ногами пыль колеи, и потом сойдя с нее из-за почудившихся ему в ночи голосов, – все это время он думал, а точнее, не мог избавиться от мыслей о том, как милостива была к нему судьба. Падая с высоты третьего этажа, он сломал только ребро и руку, а не шею. Он попал в лето, а не в зиму, и не замерз, лежа без сознания. Он появился здесь, меньше, чем в километре от Кремля, в своем необычном комбинезоне ночью, а не днем, и успел вовремя очнуться. Его вообще могло забросить куда-нибудь в мезозой. Судьба просто демонстрировала ему свою любовь. Если не считать того, как она коротко и убийственно разделалась с ним, по существу, безвозвратно вычеркнув из списка живых.

Она отомстила ему за все пренебрежение, которое он позволял, сведя с ним счеты раз и навсегда. Хотя нет! Она все-таки оставила ему крохотную лазейку. Он мог стать источником флюктуации, и тогда бы его нашли. Но даже самая крохотная флюктуация могла оказаться трагической не только для судеб сотен и тысяч людей будущего, но и для всего мира. Свирь не раз рисковал жизнью и по менее значащим поводам, и сейчас, представив себя с кустарным пулеметом на льду Чудского озера, он слабо улыбнулся и тут же забыл об этой неосуществимой возможности.

Чувствуя, что слабеет, он углубился в лес и, наткнувшись на буерак, спустился в него, пытаясь укрыться от ветра. Надо было немного поспать, а потом двигаться дальше. Но сон не шел. Горячечная лихорадка била тело, иссушала мозг, проступала липким потом. Свирь лежал на земле, стуча зубами, прижав колени к груди, а кругом по лесу тенями шныряли бесшумные киберы, играла тихая музыка, и Наталья, щемяще красивая, улыбаясь, стояла рядом, глядела на него прозрачными глазами Фата Морганы.

– Не хочу! – прошептал Свирь, чувствуя, как тяжело ходят легкие, со свистом втягивая воздух.

И заскрипел зубами.

– Уходи! – приказал он.

Сейчас ему предстояло умереть. Наталья не должна была видеть, как это произойдет.

Потом он все же уснул, опять-таки от слабости, а когда проснулся, солнце стояло уже высоко, лес был полон света, и пели птицы.

Проснувшись, он тут же поднес кисть к глазам и посмотрел на индикацию браслета. Как он и предполагал, прокол-пакет был неизрасходован. Он действительно провалился в разрыв хронопространства, образовавшийся в момент трансгрессии темпоратора. Только полный прокол-пакет ничего не менял в его положении. Просто это означало, что он все понял правильно.

Крест модуля биоохраны плотно всосался в грудь и, видимо, напряженно работал, потому что рука болела меньше, и опухоль спала, и голова не кружилась. Энергии модуля должно было хватить надолго. Даже когда он станет дряхлым стариком, модуль все еще будет лечить его распадающуюся плоть.

Невесело улыбаясь, Свирь лежал на спине и смотрел на паутину ветвей над головой. Прежде всего надо было полностью исключить последние возможности значимой флюктуации. Для этого следовало раздобыть одежду и зарыть комбинезон. А чтобы украсть одежду, необходимо было найти небольшую деревушку.

Ночью он прошел мимо какого-то села. Он услышал его по глухому лаю собак, донесшемуся с ветром. Однако село это показалось ему достаточно населенным и, стало быть, отпадало. Далеко вверх по Тверской, он помнил, была деревня Зыково и сельцо со смешным названием Отцы Святые. Свирь никогда там не был, но жителей села представлял почему-то всех поголовно седобородыми старцами с глубокими иконописными глазами пустынников далеких северных скитов. Но все это было в семнадцатом веке. А сейчас?

Кряхтя и ругаясь, он вылез из своего ложка и, пройдя буквально несколько метров, вдруг отчетливо ощутил, что почва проседает под его ногами и вязко и смачно хлюпает водой. Он понял, что забирается в болото, взял немного левее, огибая его, и вскоре заметил, что деревья редеют и за ними видно свободное пространство. Он уже ушел далеко на север, и это могла оказаться Пресня. Но это была не Пресня.

Держась рукой за ненадежный ствол гнущейся березки, Свирь стоял на опушке и смотрел на разбросанные совсем рядом, за дорогой, избы небольшого, в несколько дворов, сельца и на виднеющуюся над избами деревянную главку какой-то церкви. Теперь стало ясно, куда он попал. Это была Волоцкая дорога. И село за ней было не чем иным, как старинным подмосковным селом Кудриным, за которым при впадении Пресни в Москву-реку с давних времен стоял. Новинский монастырь.

Он почувствовал, что его знобит. Судя по всему, модуль не справлялся с высокой температурой, и следовало бы снова укрыться в обжитом уже буераке и лежать там, пока не удастся окончательно- прийти в себя.

Так он и поступил. Рука и бок болели меньше, но голова время от времени предавала его, и тогда он внезапно чувствовал тошноту и слабость, а потом, выплывая из обморочных глубин, понимал, что был без сознания. Однако мысли его не путались. Они текли, простые и связные, и только угрожающей была их неестественная замедленность, которую он, тем не менее, воспринимал со странным безразличием.

Почему его не нашли, было ясно, как божий день. Установка на месте дома Мосальского пусть даже отлично замаскированной аппаратуры вызывала чудовищную флюктуацию – поскольку аппаратура должна была стоять там с самого сотворения мира.

Он представил себе Пайка, и Ямакаву, и Мориса Пети, и толстого Свенссона, подавленно молчащих, старающихся не встречаться друг с другом глазами. И тогда он ощутил их отчаяние- отчаяние, от которого в пыль крошится эмаль, и из следов от ногтей выступает кровь. Им было хуже, чем ему, хоть они были там, а он здесь. Он мог, по крайней мере, что-то придумать. Но только – что?!

Прямое послание исключалось. Его нельзя было зарыть в горшке на огороде, вышить на шапке Мономаха, оставить в виде вымпела на дне Океана Бурь. Однако наверняка существовал, должен был существовать способ дать знать о себе. Его надо было лишь найти. А времени для этого у Свиря было с избытком. Если разобраться – целая жизнь.

Вечером, в сумерках, он, еще слабый, подкрался к селу. Конечно, это село могло оказаться и не Кудриным, но главное, что оно было, и что, как минимум, на одном из его огородов стояло пугало. Свирь был согласен даже на это тряпье. Однако оно не понадобилось. Чьи-то порты и рубаха сушились на крайнем дворе, их не собрались к вечеру снять, и уже в полной темноте, срубив здоровой рукой бросившегося на него кобеля, Свирь сорвал их с веревки и пулей помчался к лесу, уходя от вздыбившегося лаем и криком селения.

Преследовать его не решились, и он перелесками постарался уйти подальше на север, чтобы затаиться и отлежаться до утра. Утром он собирался выйти к Пресне и там, возле какой-нибудь запоминающейся излучинки, зарыть свой комбинезон.

Всю ночь его снова бил озноб – но меньше. Он уже не стучал зубами и не дрожал всем телом, а к утру вообще сумел не забыться, а уснуть.

Проснулся он поэтому поздно и, проснувшись, удивился, увидев себя в краденой одежде. Он совершенно не помнил, когда успел переодеться, но, тем не менее, это произошло, и комбинезон, отторгнутый и несчастный, лежал рядом, свернувшись серебристым рулончиком. С некоторым трудом Свирь поднялся. Голова еще кружилась, но уже только от слабости, а переломов он и вовсе не чувствовал. Теперь он мог идти. Он так и не решил, что будет делать дальше, но пока что первым делом следовало избавиться от комбинезона.

Пошатываясь и осторожно переступая босыми ногами, Свирь шел к Пресне. Он совсем не умел ходить босиком. Правда, за последние полгода ноги его загрубели, растертые похожей на дерево кожей плохих сапог, но этого было недостаточно. Через несколько дней на подошвах нарастет ороговевший слой, а сейчас он ступал неуверенно и шел медленно. Поэтому до Пресни, а точнее – сперва до Кабанихи и только потом до впадения ее в Пресню, он добрался лишь через час.

Перебравшись через Кабаниху и выбрав подходящее место у ее устья, он еще с полчаса отдыхал, прежде чем начать рыть. Он вообще никуда не шел бы сегодня, но с комбинезоном надо было расстаться как можно быстрее, а делать это в лесу без каких-либо ориентиров Свирь не хотел.

Отдохнув, он стал ковырять веткой землю у большого камня на бугре над зарослями ивняка. Часам к двум яма была готова, и развернув последний раз комбинезон и прощально трогая пальцами браслеты, Свирь вдруг чуть не выронил его из рук от неожиданной, пробившей насквозь все тело мысли.

Он лихорадочно еще раз проверил себя, но ошибки не было. Заряд прокол-пакета при снятии фиксаторов мгновенно переходил в любой предмет, равномерно распределяясь по нему. В случае попадания в зону действия темпоратора предмет перебрасывался вперед или назад по хроноканалу на интервал, соответствующий величине и знаку заряда. Сантеры пользовались этим для транспортировки флюктуационно нейтральных материальных памятников. Но главное было в том, что накопленный заряд генерировал возмущения хронополей, которые легко фиксировались любыми приборами. И надо было только правильно рассчитать, с чем, из того, что дойдет отсюда, из глубины веков, до двадцать второго столетия, будут работать историки и что, вероятнее всего, кому-то придет в голову прохронометрировать.

Но сначала следовало узнать – в каком он веке.

Теперь он шел, почти бежал в сторону Тверской дороги, не в силах бороться с бьющейся в теле нервной горячкой. Шанс! У него был шанс. Мышиный хвостик удачи, отравляющий кровь лихорадкой погони.

Где-то далеко, за многие сотни лет, стояли чудесные утра, насквозь пропахшие озоном, текли дороги, растворяясь в золотистом рассвете, и теплый океан бился об утесы, осыпая мелкими брызгами стеклянную стену перед пока еще его столом. Потерянный дом. Только сейчас он понял это. Именно там был его дом. Весь тот мир был его домом. Домом, в котором остались его друзья и дела, а теперь еще – и Наталья. Он обязательно должен был вернуться туда. Хотя бы для того, чтобы снова сесть за свой стол, постоять у стены, набрать код регионального информатория…

Он вдруг представил свои вещи умершими, эйдетически отчетливо увидел отчужденную от него горку, где на потертой коробочке фона лежали присоски гамака и старенькие поляроиды, а рядом были аккуратно кем-то сложены мнемокристаллы, микрофиши и кассеты с его уже не существующим голосом – и содрогнулся. Вещи погибших всегда выглядели страшнее, чем сами мертвецы. В трупах, какими их видел Свирь, не было ничего общего с теми людьми, которых он знал живыми. Мозг отказывался воспринимать и принимать смерть. И только когда он брал в руки их осиротевшие, жалкие в своей ненужности вещи – вот тогда его разом сминала и душило, пронзало от темени до крестцовых позвонков осознание конца. Вещи тех, кто погиб, были гораздо мертвее своих хозяев. Его вещи тоже, наверное, уже начали умирать…

«Ну, нет! – подумал он, обращаясь неизвестно к кому. – А это вот видали? Я еще выберусь!»

Он стал перебирать опасности, которые могли подстерегать его здесь, и вдруг вспомнил о совсем позабытых им татарах. Это было очень кстати. Сейчас их могла оказаться пропасть в этом краю, и передвигаться поэтому следовало осторожно – не выскакивать, очертя голову, на большак, а осматриваться, схоронясь. Попадать к татарам Свирь совсем не хотел.

Однако ему повезло. Почти сразу, едва дойдя до дороги, он увидел телегу с двумя угрюмыми мужиками, которые проехали мимо, даже не ответив на его приветствие.

– Эй! – крикнул он вслед. – А кто на Москве сидит-то?

И уже повернулся было идти, не дождавшись ответа, как в спину ему донеслось:

– А князь Василий установился. Василия Дмитрича сын.

И телега покатилась дальше, а Свирь замер, где стоял, переваривая информацию.

Была первая половина пятнадцатого века. На великокняжеский престол, видимо, только-только сел Василий Темный. И то, что неясно было, какой все же сейчас год, практически ничего не меняло. Уже выросла к югу от Москвы цепь построенных на века монастырей, набирала могучую силу Троице-Сергиева обитель, закончен был Успенский собор в Кремле. Татары были отброшены от этих мест, и даже кровавый хан Едигей не решился идти на приступ. Русь начинала строиться, и именно здесь зарождалось сейчас сердце будущего государства. Задача имела решение, предстояло только найти – какое.

«Не спеши, – сказал он себе. – Здесь нельзя ошибиться. У тебя всего один заряд. Впрочем, ты сразу поймешь, попал ты или нет. Если твое послание зафиксируют, они материализуются в первые же секунды после того, как ты его пошлешь. Интересно, кто это будут «они»? Я, наверное, первый увижу наших потомков. Но для этого надо угадать. Надо всего лишь угадать».

Он вдруг понял, что идет по дороге к Москве, и резко остановился. Может быть, этого делать как раз и не следовало. Определять, что он будет искать, надо было здесь. Мальчишка Василий, Фотий-митрополит, враждующие Дмитриевичи… Нет, это было не то! Жалко, что ушла уже старая гвардия героев Куликова. Дмитрий Донской, Алексий, Сергий Радонежский – вот кто всегда был интересен для потомков. Может быть, мощи Радонежского… Но для этого придется идти аж в Сергиев посад… Господи!

Свирь медленно обвел остановившимся взглядом горизонт. Андрей Рублев! Ведь именно сейчас, только что, он расписал или еще расписывал Благовещенский в Московском Кремле, Успенский во Владимире, Спасский в Андроньевском, работал в Святой Троице…

Свирь сделал несколько неуверенных шагов, потом вернулся назад, потоптался и сошел на обочину.

«Только не суетись! – сказал он себе. – Все это здесь и никуда не денется. Надо лишь не ошибиться в выборе. Хватит ошибок – вон куда занесло…»

В Москву с комбинезоном за пазухой идти нельзя – это очевидно. Владимир и Троица далеко. И Звенигород далеко. Может, Рублева приглашали еще куда – Свирь не мог сейчас вспомнить. Впрочем, он и не старался. Предсмертные рублевские фрески в Спасском соборе находившегося рядом Андроньевского монастыря через пятьсот лет были безвозвратно уйичтожены. Кто-то наверняка должен захотеть их увидеть – в этом Свирь почти что не сомневался.

«Погоди, – уговаривал он себя, – Не торопись, проверь все еще раз».

Самым разумным было, конечно, снова уйти в лес и пролежать там еще день. Но Свирь понимал, что долго теперь все равно не вылежит. Решать надо было сейчас. И идти сейчас. Через Неглинную, где-нибудь повыше, обходя посад, Кучково поле и сады, и потом по любому ручью к Яузе, вниз, вниз, быстрее, как можно быстрее – к заветному Спас-Андроньевскому монастырю.

До монастыря ему было идти отсюда со всеми остановками и переправами часа четыре. Или даже пять, поскольку босиком. И все же он мог дойти туда засветло.

Идти было тяжело. Слабость накатывала волнами и отпускала, оставляя дрожь в ногах. Он шел, и раскаленное, заваливающееся то вперед, то назад небо наотмашь било его по голове, вминаясь в плавящийся мозг; и жаркая хмарь колыхалась перед глазами, обжигая ресницы; и земля была нетвердая, неверная, словно трясина. В горле булькало и сипело, и дышать было нечем, и он судорожно хватал горячий воздух, с натугой раздирая легкие, но не падал, а шел, шел. к качающемуся неровному горизонту, мотая головой, сплевывая соленую слюну, шел, и за ним, не впереди и не рядом, а именно сзади, чтобы он мог опереться на их взгляды, шагали все, кого он когда-либо знал. Они не всплывали в его сознании бесплотными химерами, не переворачивались страницами привязанных к’ действительности воспоминаний, они просто были и, шагая сзади, заполняли своим бытием все окружающее его пространство, отчего воздух казался мутным и густым.

Он вышел к Неглинной чуть выше ее слияния с Напрудной и, не в силах раздеться, сразу полез в воду. Берега Самотеки были топкие, илистые, и он порядком вывозился в грязи, пока перебирался через такую же узкую и мелкую, как и сотни лет спустя, речушку.

Потом, перейдя Напрудную и добравшись до Троицкой дороги, он позволил себе отдохнуть, прячась за ближайшими к дороге деревьями, опытным партизанским взглядом оценивая открытое пространство перед броском. Троицкая дорога была пустынна. Люди почему-то вообще не встречались ему. Три или четыре раза он видел мелькавшие в высокой траве или далеко в просветах между деревьями рубахи, но они плыли другими курсами и быстро исчезали.

Мертво зависшее в зените солнце стало за это время палить еще нещадней. Оно словно плескалось в его кипящей крови, пока он, вытирая грязной ладонью лоб, тяжело дыша и постоянно облизывая губы, медленно шагал в мокрой, дымящейся паром одежде по поросшему цветочками и лебедой лугу, скатываясь с пологого холма к новой – теперь уже Стромынской – дороге.

Совсем недалеко дорога пересекала какую-то речку, которая явно текла к Яузе. Но еще с холма Свирь углядел за переправой село и, резко отвернув в сторону, должен был теперь пробираться к речке вслепую, через лес. Кровь гулко стучала в голове, словно в колоколе, и в глазах мыльными пузырями переливались цветные пятна, и до жути, до рези в скулах хотелось сесть и отдохнуть.

«Ну его к черту, – думал он, словно прожевывая ставшие вдруг тягучими мысли, – не могу я ну не могу ведь больше хотел бы я посмотреть кто так сможет никто бы не смог вот и я не могу и гори оно синим пламенем и нечего уговаривать какие могут быть уговоры что я нанялся что ли пусть кто хочет тот и идет а я все хватит сказал не могу и точка я свое отходил лягу сейчас и плевать я хотел я значит или а как до дела так фиг с маслом нет уж дудки нашли можно сказать дурака…»

Он встряхнулся и, поняв, какую несет чушь, обрадовался, что нет Малыша, и, значит, нет записи, и никто не узнает, как он разговаривал сам с собой.

В эту минуту он услышал журчание справа от себя, хотя речке полагалось быть слева, и, недоумевая, свернул в ту сторону. Однако далеко идти не пришлось. Лес кончился, и Свирь обнаружил, что стоит у впадения какого-то достаточно полноводного ручья в ту самую речку, к которой он шел. То, что он оказался между речкой и ручьем, было для него, честно говоря, неожиданным. Он совсем забыл о существовании этого ручья. Но зато теперь он точно знал, где находится. Он стоял у слияния Чечеры и Ольховца, и до монастыря отсюда было рукой подать. Самого монастыря пока еще не было видно из-за торчащих на пути холмов. Он вообще стоял несколько ниже по Яузе. Но зато теперь уже, во всяком случае, близко.

Перейдя Ольховец, Свирь двинулся прямо через лес, срезая путь. Именно сейчас, когда до цели оставалось совсем недалеко, ему стало казаться, что он идет чрезвычайно долго. Продравшись через какой-то кустарник, он вышел к Черногрязке, быстро форсировал ее, помогая себе здоровой рукой, снова вошел в лес на том берегу, прошел еще немного, потом остановился, сделал, пытаясь сориентироваться, несколько неуверенных шагов в сторону, и тут деревья наконец распахнулись – и Свирь внезапно увидел почти прямо напротив себя белые высокие стены.

Сталью и серебром отливала трава расстилающегося впереди луга, хищно неслись по небу стрелы перистых облаков, и в выжидающем молчании замер на заросшем терновником противоположном берегу еще невидимой Яузы похожий на сон силуэт Андроньевского монастыря.

Через пятнадцать минут обессилевший Свирь вышел к реке. Можно было переночевать прямо здесь, а на рассвете переплыть на ту сторону и попытаться с восходом проникнуть в монастырь. Однако гораздо естественней было попросить там ночлега. И Свирь выбрал последний вариант.

Снова увязая в иле, он вошел в остывшую уже воду и еще через полчаса стоял перед служкой, который не пускал его в ворота. Служка как раз собирался их запирать, когда из-под откоса вылез мокрый и исцарапанный Свирь. Если бы Свирь задержался на минуту, он бы ни за что не попал внутрь. Но вышло так, что он успел перешагнуть через порог калитки, и теперь служка был вынужден вступить в диалог.

У служки было нездоровое, покрытое бородавками лицо, и смотрел он плохо, исподлобья. Слушать Свиря служка не хотел.

– Нечесоже ти зде стояти! – напирал он. – Прочь отсюду, бесовьствие греховне!

– Да погоди ты! Не вопии! – безнадежно увещевал его Свирь, стараясь правильно воспроизвести церковнославянские обороты и понимая, что на самом деле варварски коверкает язык. – Дозволь токмо въпросити!

Служка на глазах наливался дурной бурой кровью, каменея бородавчатым лицом. Маленькие глазки служки быстро и злобно шныряли по Свирю. Казалось, что холодные пальцы расстегивают на нем одежду. И Свирь ощутил вдруг непреодолимое желание с хрустом стиснуть дряблую, опухшую шею служки. Он непроизвольно несколько раз остервенело сжал и разжал пальцы – и остановился. Малыша теперь не было. Удерживать Свиря было некому.

– Изглаголи токмо, – смиренно попросил он, утишая гнев, – старец Андрей, богомаз, где ныне?

Окажись Рублев в монастыре, Свирю пришлось бы решать множество очень непростых задач. Правда, он проработал и такой поворот. Но судьба распорядилась иначе.

– Отыде, – неприязненно сообщил служка. – Отыде с Даниилом. В Троицу. Да будешь ли ты изошел?!!

Служка сорвался на крик, надуваясь и выкатывая глаза. Свирь перевел дыхание. Все складывалось как нельзя лучше. Главное – Рублев еще не вернулся, и, значит, собор стоял пустой, не расписанный, не запертый. А переночевать, в конце концов, можно было и в лесу. Но хотелось все же договориться со служкой.

Служка был тревожен и подозрителен, и Свирь прикидывал, как это использовать. Лучше всего была, конечно, лесть. Тревожные, он знал, очень любят похвалу. Однако в данном случае мешала высокая подозрительность служки. Впрочем, и здесь был ход.

Еще пробираясь к монастырю, Свирь неожиданно вспомнил имя игумена – сработали загруженные в Центре до предела глубинные подвалы памяти. Тогда он удивлялся: зачем это нужно, раз есть Малыш. Оказалось, Служба Обеспечения предусмотрела все. И теперь Свирь мог, скрываясь за авторитетом, начать сложную комбинацию уламывания и улещивания несговорчивого служки.

Но он решил иначе. Служку можно было запугать. Это ясно проглядывало в его манере держаться. И, не зная еще, как добиться этого, собираясь с мыслями и раскачивая подкорку, Свирь сделал шаг и, подойдя к служке вплотную, повел необходимую ему разведку – боем.

– Зря ты мя гониши, – вкрадчиво сказал он. – Мни: аще аз есмь ведун? Аз ти не буду очеса отводити. Аз убо порчу нашлю, зане вем тайны вся.

Колдовства боялись больше, чем разбоя, и Свирь не сомневался, что заставит служку поверить ему.

– В смолу кипячю, золу горючю, в тину болотну, в отрыжку рвотну, в дом бездонный, в кувшин банный, в землю 'преисподню буди проклят вор – суд судом, век веком, слово мое крепко. Вем про ти, отступника, – возвестил он зловеще, – яко отцу Александру дондеже не ведомо…

Служка смотрел растерянно, и на лице его медленно проступал испуг, Свирь с удовольствием увидел, как служка машинально несколько раз подряд сотворил крестное знамение.

– Да не аз се… – помертвевшими губами прошептал он.

Служка сломался так быстро, что не ожидавший этого Свирь, опешив, молча слушал булькающий в служке страх:

– Симеон имяше… И разбавляеть воровски… Аз токмо рекох…

Теперь служку надо было добивать.

– Не лъги ми! – строго приказал Свирь, пристально глядя служке в глаза. – Грех же содеян рождает смерть, – назидательно добавил он.

– Ну, что ты! – обмирая, говорил служка. – Почто пристал еси, окаянной?!

– Пусти мя в сухоте нощь провесть, – выставил наконец свое условие Свирь, отпуская служку, – боле ничесоже.

Теперь служка уже не колебался.

– Вниди, – он, кряхтя, потянул тяжелую дверцу в сторону. – У мя в келии положу.

– Деяния твоя – дивна суть, – саркастично ответствовал Свирь, вступая во двор. – Воистину, брате, благостен ты и многомудр…

… Монахи еще спали, когда он уже стоял у почти законченного, серой глыбой проступающего сквозь предрассветный сумрак собора – и почему-то не решался войти. Ночью шел мелкий дождь, но земля и собор уже высохли, только кое-где блестели редкие лужицы. Было сыро и холодно, и Свиря пробирала дрожь.

«Сейчас, – думал он. – Сейчас я войду, приложу рукава к окнам за алтарем, я помню, именно там сохранилась роспись, и кто-то возникнет у меня за спиной. Или не возникнет. И я буду знать, что проиграл навсегда. Нет, навсегда – это слишком. Пока я жив, я не проиграл. Но здесь я могу проиграть, и я этого очень боюсь, и потому не иду. Я, оказывается, боюсь проигрывать. Смелее, сантер, бывало и хуже. Пока собор пуст, и никто тебе не мешает».

Решившись, он отворил дверь и шагнул в холодную темноту. Дверь болталась, скрипя петлями, и Свирь резко захлопнул ее. Торопливым шагом он прошел в алтарную часть, на ходу вытаскивая из-под рубахи комбинезон. И скрутив, почти сорвав стоп-головки фиксаторов, он привстал на цыпочки, резко вскинул руки и прижал рукава с браслетами к противоположным сторонам оконного проема.

И ничего не произошло. Свирь оглянулся. В храме никого не было. Густая волна поражения накатила на него зйбким поцелуем беды. Но он постоял еще несколько секунд и только потом оторвал руки. На браслетах горел ноль. Хронозаряд полностью перешел в камень, но во всем огромном далеком будущем, в котором существовал собор, никто так и не узнал об этом. Он проиграл.

Сгорбившись, Свирь брел по монастырскому двору. Снова собирался дождь. Несколько капель уже брызнули на плиты, но Свирь не видел их. Он проиграл. Все было кончено – он проиграл. И очень хотелось сесть на корточки и завыть, и рыдать, царапая землю ногтями, корчась на траве раздавленным червяком. Он никому не был нужен. Жалкая песчинка, затерянная в океане пространства-времени. Подхваченная и смолотая в порошок безжалостным смерчем непрогнозируемой случайности. Он много раз падал, но так, как сейчас, – никогда. Правда, он много раз и вставал.

«Слышишь! – воззвал он к себе. – Ты же вставал!»

Он дошел до ворот, они оказались заперты, но он оттянул щеколду калитки и вышел наружу. Дождь собирался не на шутку. Свистящим речитативом переговаривались под ветром осины. У ворот сидел нищий, жалко кутавшийся в лохмотья.

– Подайте денежку, Христа ра-а-ади, – заныл нищий, безнадежно кланяясь.

– Бог подаст, – буркнул Свирь, проходя мимо. – Несть у мя ничесоже, – добавил он тихо, как бы про себя, подводя тем самым свой печальный итог.

Надо было торопиться. Беременное грозой небо тревожно набухло, из последних сил удерживая потоп. За час Свирь рассчитывал добраться до переправы со Вшивой горки. Он еще не знал, что будет делать дальше, не этого времени должно было хватить, чтобы собраться с мыслями.

– Ну уж так уж ничего и нету?! – гнусаво сказал нищий ему в спину, и, обернувшись, Свирь увидел, что нищий встает.

И только тут он вдруг понял, что последняя фраза сказана на интерленге.

1

Что? Кто здесь? /польск./

2

Не бойся. Я – друг. Что случилось? Как тебя зовут?

3

Будет исполнено… Обязательно утром…

4

Передай гетману Чарнецкому, что ротмистр Ярембский остался верен присяге.

Content

Игорь Глебович Дубов
Куси, Савка, куси!

1