Лариса Королева

Тайна трех подруг

Часть I. ПОСМЕРТНАЯ ЗАГАДКА

Глава 1. Смерть, поминки, пробужденье

— Ма-ма! Ма-ма! — хрипло и глухо звала в ночи старшая сестра.

Младшая, проснувшись от этого зова-стона, не решаясь ступить на пол и преодолеть тот метр, что отделял их кровати, жалась к мягкой спинке изголовья и испуганно причитала:

— Женька, проснись! Ты чего, а? Жень-ка-а!..

Наконец старшая сестра вздрогнула всем телом, словно стряхнув с себя пелену страшного сна, и открыла глаза.

— Ты чего? — тихонько прошептала Светлана. — Мама приснилась, да?

— Ты знаешь, даже не приснилась… Я будто почувствовала ее. Вроде тут прямо стояла. — Евгения приподнялась и указала рукой на коврик между кроватями. И тут же застонала: — Ой, как руки затекли…

— Оттого тебя кошмары и мучают. Всегда так бывает, когда руки за голову заложишь. Надо просто лечь как-нибудь по-другому и постараться снова заснуть. — Света старалась говорить спокойно и рассудительно, но голос ее предательски дрожал, выдавая страх и отчаяние. Ей совсем не хотелось, чтобы сестра тотчас же заснула и оставила ее одну в темноте этой тревожной ночи. — А она не приглашала тебя пойти с ней?

— Нет, просто стояла и смотрела.

— Это хорошо, что не звала. А то знаешь, есть такая примета… Ну, ты знаешь… Зря мы все-таки не забрали маму домой. Как-то не по-людски получилось. Наверное, она обиделась.

— Не начинай опять. Сама же прекрасно понимаешь, что нам вдвоем было не справиться. Кто бы нам гроб затащил на шестой этаж, а потом снес вниз по лестнице!

Света только сейчас догадалась дернуть за металлический шнурок «ракушки», и комната озарилась розовато-сиреневым светом, вмиг расставившим предметы на свои места и изменившим их очертания. Теперь все вокруг выглядело уже не расплывчатым и загадочным, а родным и знакомым. И брошенный на спинку кресла махровый халат с узкими длинными рукавами не казался больше съежившейся женской фигуркой, и приоткрытая дверца платяного шкафа стала снова просто полированной доской, а не черной крышкой гроба.

Света спрыгнула с кровати и, только приподняв край Женькиного покрывала, робко спросила:

— Можно я к тебе? — словно боялась, что ей откажут в праве прижаться к единственному оставшемуся у нее в этом мире родному человечку. Не дожидаясь ответа, юркнула в постель и уткнулась холодным и мокрым, как у здорового котенка, носом в теплое и гладкое плечо сестры. — Совсем мы с тобой теперь одни-одинешеньки.

— Мы вдвоем, — возразила Евгения, — а вдвоем уже не так страшно. Спи, зайчонок, не бойся, проживем. — Она повернулась на бок, обняла худенькое тело сестренки, посмотрела в сторону светильника и решила, что лучше его до утра не выключать.

Три дня назад их было трое. А сегодня маму они похоронили. Прямо из больничного морга отвезли на кладбище и там простились с ней, всего лишь несколько минут постояв у обитого бордовым бархатом гроба, пока его не накрыли крышкой и не принялись торопливо заколачивать, чтобы потом так же быстро засыпать влажной землей. И присутствовали при этом окончательном прощании только чужие им люди: водитель нанятой машины, двое мужиков, вырывших могилу, одна мамина сослуживица да соседка баба Клава.

Последняя руководила и похоронами, и поминками. Если только можно было назвать поминками скромный обед, на который собрались лишь семь особ женского пола и самого разного возраста: сами сестры, их подруги Наташа и Алина, мамина коллега Вероника, соседка баба Клава, ее дочь Нина и внучка Настя.

Нина готовила еду в квартире Смирновых и удивилась, что с кладбища они вернулись так быстро: она и на стол накрыть не успела. Рисовую кутью с медом и изюмом, салаты и нарезки, пирожки, испеченные накануне бабой Клавой, расставляли в зале на столе все вместе, обмениваясь тихими просьбами и советами. А потом опять-таки скоренько женщины и девочки, без скидок на возраст, выпили по три рюмки жесткой водки, произнесли несколько прощально-поминальных слов в адрес ушедшей и скупо-утешительных — ее дочкам. И чужие разошлись.

Действительно, все произошло как-то скоропалительно и скомканно: и похороны, и поминки. Наверное, трагическая гибель молодой женщины, после которой полными сиротами остались две дочки, должна быть обставлена более торжественно. По крайней мере, им так казалось.

В суете и беготне по инстанциям, в страхе сделать что-то не так, как полагается в таких случаях, в растерянности от горя и собственной беспомощности, девочки не успели еще толком осознать, что же произошло. Они и поплакать-то как следует не имели возможности. И только когда все разом ушли и сестры Смирновы, закрыв дверь, остались наедине со своей бедой, они наревелись до полной невменяемости и заснули, разморенные водкой и слезами. Пробуждение было тяжким. И не только ночное.

Утром Евгения проснулась от шума льющейся воды. Свет в комнате уже не горел, а сестры рядом не было. Женька отвернулась к стене и, завернувшись в покрывало, как в кокон, бессмысленно уставилась в переплетение красных и синих линий коврового узора. Ей не хотелось вступать в новый день. Она не знала, с чего его начинать.

— Вставай, лентяйка, нельзя залеживаться в постели, а то малокровие разовьется. Тем, кто встанет спозаранку, бог подарит по баранке, — певучим голоском произнесла Светлана. — Завтракать идем!.. Или вам, госпожа, кофе прямо в постель?

Дремлющая девушка перевернулась на другой бок и увидела сестру в кухонном фартуке, надетом поверх бридж и майки. Старшеклассница была уже аккуратно причесана и, похоже, даже слегка подкрашена. Сегодня она играет роль мамы, поняла Женька и проворчала:

— Терпеть ненавижу завтракать.

— Давай-давай! — затормошила Светка сестру. — Я тебе яичничку сварганила. Вставай скорее, пока она еще тепленькая.

— А чего яичницу-то? — продолжала ворчать полусонная студентка, накидывая халат и шаря по полу ногой в поисках запропастившейся тапочки. — Вчера вон сколько всего осталось.

— То все холодное, а с утра надо тепленького. Пошли-пошли!

Евгения тяжело, как старуха, опустилась на кухонный стул и глотнула горячего кофе из крошечной чашки, из которой так любили пить мама и младшая сестра.

— Ешь, — приказала маленькая хозяюшка и вручила ворчунье вилку.

— Не хочется что-то. — Женя взирала на аппетитную с виду глазунью с явным неудовольствием. — Меня мутит.

— Будет мутить, если по утрам не умываться и не чистить зубы.

— Зубы я всегда чищу после завтрака, а есть сегодня совсем не хочется, — возразила сестра, но, приметив на Светкином лице гримаску обиды и разочарования, взялась-таки за вилку. Испугалась, что та сейчас заревет, а успокаивать не было никаких сил.

— Ешь, ешь, вырастешь большая и красивая, — приговаривала маленькая кухарка, поглощая при этом свою порцию яичницы с видимым удовольствием. — У, растрепуха! — вдруг рассмеялась она и, дотянувшись через стол, взлохматила и без того спутанные локоны сестры.

Евгения чуть отстранилась, побледнела, затем прикрыла рот рукой и стремглав бросилась в ванную. Щелкнула задвижка, и тут же из-за закрытой двери донесся шум льющейся воды и булькающие звуки.

Светка тут же заколотила в дверь ванной.

— Что случилось? Тебе плохо?.. О господи, тебя там рвет, что ли? Открой немедленно! Открывай, или я сейчас выломаю на фиг эту чертову дверь!

— Чего орешь? — Женька распахнула дверь, вытирая раскрасневшееся лицо полотенцем.

— Тебя вырвало, да? У меня получилась такая ужасная яичница? — Светкины глаза были полны сочувствия и огорчения.

А студентка и спортсменка вдруг присела на пластиковый коврик и, уткнувшись лбом в прохладную стенку стиральной машинки, зарыдала:

— Это я, это я во всем виновата! Не надо было ей пока ничего говорить… Она так расстроилась, так переживала!

— Что говорить? Кому говорить? Маме? Что ты ей сказала, а? — допытывалась Светка, пытаясь разобраться в слезных завываниях сестры. — Да что такое, в конце концов!

— Я ей все рассказала! — выла Женька. — Вот она и носилась по городу, себя не помня.

Сестренка резко встряхнула впавшую в истерику девушку за плечи:

— Ты в состоянии что-то толком объяснить, или и дальше будешь орать как оглашенная?

— Я… У меня… Я беременна! — наконец выговорила Евгения, попыталась подняться с пола, опираясь на край ванны, но тут же снова обессилено опустилась на коврик.

— Вот это да! Как же ты… Как же водку-то вчера пила? — Светка посмотрела на сестру как на безнадежно больную и, подхватив ее под мышки, решительно приподняла и поволокла за собой в кухню. Усадила на стул, села напротив, совсем по-матерински подперла кулачками остренький подбородок, и, по-видимому, осознав, что вопрос о выпитых накануне трех рюмках водки в данное время не столь актуален, спросила: — Ну, и же что мы теперь будем делать?

— Ты — не знаю, а я, наверное, рожать. По крайней мере, мама сказала, что ребенка в любом случае надо сохранить. Хотя теперь уже и не знаю, надо ли.

Женька потянулась к пачке с сигаретами, но тут же получила звонкий хлопок по руке.

— И не думай! Беременная женщина называется! Уродов хочешь нарожать?

— Не уродов, а одну маленькую уродку. Такую, как ты. Это будет девочка.

— Откуда ты знаешь? Сделала рентген, да? Уже видно, да?

— Во-первых, в таких случаях делают не рентген, а УЗИ, а во-вторых, я у врача вообще еще не была. А насчет пола я вычислила. Есть такой метод, сто раз проверенный. Берешь дату своего рождения, потом — отца ребенка, рисуешь диаграмму… В общем, у меня девочка получается.

— Но подожди, ты точно уверена? Мало ли что там с циклом… Я читала, что бывает вообще мнимая беременность, до девяти месяцев вынашивают ребенка, которого нет, и даже живот растет… А что тошнит, так, может, яйцо попалось несвежее или от стресса. Меня вон тоже что-то подташнивает. — И в ответ на отрицательное покачивание головой Светка вдруг задалась новым, более важным вопросом: — Кто он?.. А-а-а! Конечно же этот твой: «Добрый вечер! Могу я услышать Евгению Дмитриевну?» Кстати, где он? Он знает?

— Ты имеешь в виду Стаса? — переспросила Женька, хотя и без того было очевидно, о ком идет речь. Уж очень похоже изобразила артистичная сестренка голос однокурсника и передала манеру его общения. — Стас в стройотряде, они там сколотили бригаду на два летних месяца. Ему ничего еще не известно, но это пока не имеет значения.

— Как это не имеет? Мать-героиня ты наша! На что мы жить-то будем?

Этот вопрос был озвучен впервые, хотя и крутился в подсознании сестер все прошедшие трое суток. Так уж устроен человек, что жалеет больше не ушедшего из жизни, а себя самого: как же теперь я-то буду? Ну, и как же они будут? До сих пор материальная сторона жизни девочек не волновала. В силу эгоистичности и безоглядности юности они слишком привыкли к тому, что все необходимое и достаточное для достойной жизни у них имеется, и в общем-то не задумывались, откуда оно берется. И вот настало время, когда поразмыслить о хлебе насущном пришлось.

— Кстати, о грустном. — Женька выдвинула ящик кухонного стола и выгрузила на стол кучку скомканных бумажек и мелочи. — Что мы имеем на балансе?

Деньги в доме хранились в трех местах. В ящике кухонного стола мать оставляла дочкам мелочь на покупку хлеба и проезд, в резной деревянной шкатулке в серванте хранились купюры покрупнее — на жизнь, а в толстый том «Биологии» из цикла «Детская энциклопедия» откладывались доллары на крупные покупки и летний отдых. За этой книгой Евгения и отправилась. В серванте денег уже не было — все ушли на похороны.

— Раз, два, три, — считала Женька, сидя на ковре в самой середине зала и вытаскивая по одной лежавшие между страницами «Биологии» стодолларовые бумажки. — Итого девятьсот долларов, — подвела она итог, не зная, считать ли его утешительным.

— Слушай, нам же вчера Вероника говорила, чтобы мы сегодня после одиннадцати подъехали на мамину работу и получили там, что ей причиталось: зарплата, отпускные, — вспомнила Света и принялась вкладывать купюры обратно между страниц тома.

— А сколько сейчас времени? — Женя поднялась с пола и взглянула на настенные часы. — Ну вот. Как раз и есть «после одиннадцати». Поехали! Пока доберемся, будет полдень.

Окрыленные тем, что надо что-то делать, куда-то ехать и можно отвлечься на время от дома и незримо присутствующего здесь острого ощущения недавней утраты, девочки принялись наскоро одеваться. Они уже были почти готовы к выходу, когда раздался дверной звонок.

— Как вы тут? — спросила соседка. Вижу, собрались уже куда-то. А я на рынок иду, дай, думаю, спрошу, не надо ли вам чего.

— Спасибо, баб Клав, у нас все есть. А мы в мамину фирму собрались. Может, зарплату ее получим.

— Это хорошо, деньги вам теперь понадобятся. Вы, девочки, разузнайте там заодно, какие бумаги надо собрать. Вам же пенсия положена по случаю потери кормильца. Она хоть и невеликая по нынешним временам, а все ж подспорье будет.

— Спасибо, что подсказали, — отвечала Евгения, выходя вслед за соседкой на лестничную клетку и вставляя ключ в замочную скважину.

— И вправду, ведь мне пенсия положена, я же еще несовершеннолетняя, — запрыгала Светка на одной ноге по площадке между квартирами, пытаясь застегнуть вторую босоножку. — А тебе разве положено? Ты уже студентка.

— Узнаем. Пошли, попрыгунчик. — И сестры помчались вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

Глава 2. Бриллиант, компьютер и манто

В офис фирмы, где их мать работала главным экономистом, сестры попали впервые, хотя неоднократно проходили мимо старинного особнячка, отреставрированного по последнему слову современных архитектурных веяний. Секретарь Вероника провела посетительниц в бухгалтерию, где им выплатили что-то около тысячи долларов в рублевом эквиваленте. В отделе кадров они забрали трудовую книжку матери, в ящике ее рабочего стола — оставшиеся там личные вещи. Пообщались с юристом, который посоветовал, какие бумаги нужно собрать Светлане для оформления пособия. Евгения не могла на него рассчитывать, поскольку ей уже исполнилось восемнадцать лет и училась она на коммерческом отделении университета.

Повсюду девушки встречали сочувственные взгляды. И все же любопытства было больше, чем сострадания в тех скорбных масках, которые торопливо натягивали на свои лица сотрудники компании, как только им сообщали, что Евгения и Светлана — дочери погибшей на днях коллеги. Сестер откровенно внимательно разглядывали, словно пытаясь запомнить, с тем чтобы в следующий раз узнать при встрече, хотя девушки видели всех этих людей впервые и продолжение знакомства предполагалось едва ли.

— И надо ж было такому случиться… Бедная Танечка… Вы ж теперь совсем одни остались?.. А вы и по матери, и по отцу родные сестрички? — выспрашивала кассир, пожилая женщина с редкими фиолетовыми волосами, медленно отсчитывающая пятисотенные и сотенные купюры из двух разных пачек. — Очень уж вы непохожи.

— Родные. И по матери, и по отцу, — холодно ответила Евгения, которая этого пусть и изредка, но все же иногда задаваемого им вопроса почему-то не любила.

— Бедные девочки, — как-то уж очень жалостливо и оттого не слишком естественно произнесла кассир, уставившись при этом на торопливо запихиваемые Женей в кошелек деньги так, будто купюр ей было жальче, чем сирот, и горестно вздохнула.

А сестры одновременно машинально взглянули на свои отражения в продолговатом зеркале, облепленном по периметру наклейками от марокканских апельсинов. Да, непохожи. У старшей волнистые каштановые волосы, у младшей цвета соломы и прямые. Но даже не эти существенные различия во внешности создавали ощущение непохожести сестер. Более плотную и широкую в кости Евгению строгое выражение лица с резко очерченными линиями носа и губ делало гораздо взрослее ее лет. Тогда как Светлана, тоненькая и хрупкая, смотрелась наивным подростком, чьи черты были неяркими и слегка размытыми. Что было сейчас у сестер общего, так это припухшие от слез глаза, разные по форме и цвету, но с одинаковым застывшим в них выражением неуверенности в себе и печали.

Избегая дальнейших неудобных вопросов, которые уже буквально витали в воздухе и вот-вот могли быть заданы неуемно любопытной к чужому горю кассиршей, девочки поспешно покинули бухгалтерию и двинулись к парадным дверям, но были окликнуты Вероникой.

Секретарь тоже протягивала им деньги:

— Возьмите вот две тысячи. Это я маме вашей была должна.

— Вы у нее занимали? — почему-то удивилась Светлана.

— Нет. Я колечко у нее купила, — ответила девушка и выставила перед собой тонкую руку с коротко остриженными ногтями без признаков маникюра. На безымянном пальце в бьющих сквозь оконное стекло ярких солнечных лучах посверкивало некрупным алмазом золотое колечко в форме кленового листа. — Это Татьяна Александровна тебе, Женя, к восемнадцатилетию покупала, но сначала ошиблась и взяла на размер меньше, а в магазине отказались обменять. Потом она тебе купила такое же, но побольше, а это вот мне продала. У меня тогда всей суммы не было, постепенно выплачивала… Необычное, правда?.. — Миловидное лицо Вероники просто светилось, пока она любовалась своим приобретением.

Евгения засунула деньги в боковой кармашек сумки, закрыла молнию и мельком взглянула на свое кольцо. Она еще не успела привыкнуть к дорогому подарку и к тому, что совсем как взрослая носит настоящий бриллиант. Перед тем как девушки покинули офис компании, секретарь успела сказать, что начальнику уже известно о гибели сотрудницы. Анатолий Андреевич страшно огорчен, он очень ценил Татьяну Александровну как доброго человека и преданного интересам фирмы работника, и как только вернется из командировки, обязательно к девочкам наведается.

— Мы не зайдем в магазин купить мне босоножки? — спросила Света, когда они вышли на залитый июльским солнцем центральный проспект города. Просительные интонации ее голоса носили трогательно-жалобный оттенок, словно девочка и не надеялась на положительный ответ. Его и не последовало.

— Как-нибудь в другой раз, — строго сказала Женя. — Не до того сейчас, да и нечего с такими крупными деньгами в кошельке по магазинам разгуливать.

Света не решилась возразить. Она взяла левую руку сестры в обе ладошки, некоторое время вертела ее то так, то этак, ловя ограненным камнем солнечные лучики, потом с легким вздохом разочарования произнесла:

— Мама могла бы то, второе, кольцо и не продавать Веронике. Оставила бы для меня. Мне ведь тоже когда-нибудь исполнится восемнадцать лет.

— Успеешь еще бриллиантов наноситься, — встряхнула Евгения на ходу своими густыми и жесткими волосами, неожиданно принявшими на ярком солнце золотистый оттенок.

— Мне-то теперь кто купит? — возразила старшеклассница и до самого дома молчала, погруженная в свои невеселые мысли.

Дома они аккуратно пересчитали все деньги и заложили крупные купюры между страниц «Биологии», по-маминому принципу оставив более мелкие в шкатулке серванта «на жизнь».

— Значит, так, — подытожила Женя, — с учетом того, что за второй курс моего обучения уже заплачено, целый год мы можем жить вполне безбедно, а если будем экономными, то и подольше хватит.

— А дальше? — с неожиданной горячностью заговорила вдруг Света. — Дальше-то что? Где мы возьмем деньги на оплату за твой третий курс? А мое обучение? Или мне вуз уже не светит? Ты сама ведь знаешь, что поступить на бюджетное отделение сейчас практически нереально… А ребенок твой? Если этот «Добрый вечер» на тебе не женится, мне придется идти работать, чтобы прокормить тебя и ребенка? Да я даже на памперсы не наработаю!

— Чего ты разошлась? Я вовсе не собираюсь вешать на тебя своего ребенка. Скорее всего, я рожу и сама пойду на работу… И потом, почему ты решила, что меня обязательно должны бросить?

— А почему отец бросил маму с двумя детьми сразу?! Думаешь, мужики спят и видят, как бы им поскорее навязали малюточку?

— Не собираюсь я никого никому навязывать, — обиженно парировала Евгения. — Мама нас вырастила одна, и я тоже справлюсь. Просто мне кажется, Стас меня любит, мы с ним обсудим ситуацию, и все станет ясно. А что касается нашего отца, то мы не знаем, что там у них с мамой произошло. И необязательно он был подлецом, которому наплевать на собственных детей. Мама всегда говорила, что расстаться с ним — это было ее решение.

— Очень, надо признать, мудрое было решение!

Света ушла на кухню и загремела там тарелками, которые зачем-то принялась перекладывать из сушильного шкафа на нижние полки пенала. Женя, посидев немного в одиночестве на диване в зале, пошла следом за сестрой и, подойдя вплотную, обняла ее сзади за плечи:

— Ну, чего ты развоевалась? Шумишь, гремишь…

Но Светка уже не воевала — она присела на корточки, положила тарелку на пол и расплакалась. Женя тут же последовала ее примеру, при этом обе одновременно что-то говорили, не слыша друг друга. Смысл бормотаний старшей сводился к тому, что, конечно, трудно им теперь придется, но она, как сумеет, будет стараться заменить маму. Младшая, всхлипывая и давясь слезами, несла что-то вовсе неразборчивое и маловразумительное. Но когда Женя замолчала, последняя фраза сестры прозвучала в тишине ясно и отчетливо.

— Обязательно найдем папу! — выдохнула сквозь душившие ее слезы Света и сама испугалась произнесенных слов.

Тема отца была в доме запретной. Не то чтобы мать не позволяла говорить о нем или задавать вопросы, но она так искренне огорчалась, таким расстроенным голосом спрашивала: разве дочкам с ней плохо, разве она им чего-то недодает, что в следующий раз они не скоро решались затронуть опасную тему. Впрочем, Женя ее почти никогда и не поднимала, словно не слишком была заинтересована. Вот и сейчас она потянула Свету за руку, отрывая от пола, и, словно не услышав сделанного с некоторым вызовом заявления, просто сказала:

— Давай пообедаем, что ли.

— Давай, — покорно согласилась сестренка и попыталась неловко пошутить. — А ты не будешь потом опять извергать все обратно?

— Ни за что! — твердо пообещала Женька и резким жестом провела ногтем большого пальца под подбородком.

Тема поисков отца, которого сестры не помнили, в ближайшие три дня всплывала беспрестанно. Девочки подсознательно пытались чем-то себя занять и делали то, чем собиралась заняться в эти дни их мать, чья жизнь оборвалась внезапно, не оставив времени для выполнения намеченного. Они перемыли стекла в квартире и посуду в серванте, перестирали и перегладили постельное белье, а также тюль, занавески и наперники с подушек, сдали в химчистку дубленки и пледы, словно готовясь к запланированной ранее поездке на море, которой у них уже не будет.

Светлана иногда об этом заговаривала:

— Раз в жизни Собрались поехать на море все втроем, и на тебе! И чем мы провинились перед судьбой?

— Ты же видела море, — напомнила ей Женя.

— Да, мама возила меня один раз, но это было так давно, я была еще маленькая. А хотелось бы сейчас. И всем вместе.

— Жизнь большая. Все еще будет.

— Мамы только больше не будет, — парировала Света, и у сестры не нашлось аргументов, чтобы возразить на это справедливое и оттого такое безнадежное замечание.

Несколько раз к Смирновым забегали подруги из числа тех, кто остался в городе на время каникул. Но сидели они недолго и упархивали по своим делам, оставляя после себя в квартире ароматы терпких дезодорантов и сигаретного дыма. И то и другое Женьку сильно раздражало. Она вообще в последние дни стала бурно реагировать на любые запахи, а курить ей не позволяла сестра, которая и сама никогда не баловалась сигаретами.

Заходила двенадцатилетняя внучка бабы Клавы Настя. Вроде бы целью визита была просьба поучить ее печатать на компьютере, но, когда Светка, убедившись, что компьютер интересует девочку постольку поскольку, резко спросила: «А чего приходила-то?», маленькая гостья честно призналась, что бабушка послала посмотреть, чем занимаются соседки и не плачут ли.

Они почти не плакали. По вечерам не выходили из дома и запоем читали детективы, а однажды даже посмотрели по телевизору старую любимую комедию с Пьером Ришаром. Светка, звонко хохоча над злоключениями актера-неудачника, периодически поглядывала на сестру: не осудит ли за неуместный смех, в то время как со смерти матери не прошло еще и девяти дней. Но Женя, не склонная к громкому смеху и бурному выражению эмоций, тоже тихонько посмеивалась над отдельными сцепами фильма и никого не осуждала. Ей было легче видеть сестру смеющейся, чем плачущей, ибо утешать не хотелось. Женя сама нуждалась в моральной поддержке и все чаще думала о любимом парне, прокручивая в голове возможные варианты предстоящего им серьезного разговора и пытаясь предугадать его итог.

Как-то вечером сестрам Смирновым позвонила подруга их матери. Виолетта была настолько поражена известием о том, что Татьяна погибла, что в растерянности раз десять повторила фразу: «Да как же это?» — а уже затем принялась расспрашивать, что случилось, и укорять девочек за то, что не сообщили о трагедии. С этих же укоров она и начала разговор, когда буквально через час, запыхавшаяся и заплаканная, возникла на пороге квартиры Смирновых.

Евгения всякий раз поражалась непропорциональности строения тела маминой подруги. При относительно стройной фигуре, тонких ногах и полном отсутствии полагающегося женщине «под сорок» животика, Виолетта, казалось, с трудом носила слишком большой для такой комплекции бюст. Она кинулась к Светке, вышедшей открывать дверь с заварным чайником в руках, неловко прижала ее к своей мощной груди и запричитала:

— Господи, да что же это делается, а! Как же Танечка могла под колеса угодить? Она ведь такая острожная всегда была, внимательная! А вы-то даже и не позвонили, я ведь дома была, помогла бы вам, да с Танечкой простилась, ведь сколько лет общались!

Виолетта наконец выпустила из объятий слегка придушенную и совершенно ошарашенную неожиданным натиском Светлану, и последняя принялась неловко извиняться:

— Вы простите, но мы в такой растерянности были, и времени не было ехать к вам домой.

— Да зачем ехать-то на другой конец города? Позвонили бы!

— У нас нет вашего номера телефона, — созналась Света. — Наверное, мама знала его наизусть, потому что записной книжки у нее нет… То есть не было.

Виолетта прошла на кухню и полезла в сумочку за носовым платком.

— Как же вы теперь одни, бедненькие мои?

— Ничего, — сказала Женя. — Справляемся. Давайте чаю попьем, пообщаемся. Мы уже по вас соскучились.

Гостья была, пожалуй, единственной маминой знакомой, которую можно было назвать подругой. Они познакомились еще во время совместной работы на заводе, но Виолетта уволилась гораздо раньше Татьяны и устроилась проводницей на железную дорогу. С тех нор, всякий раз возвращаясь из очередного рейса, она непременно звонила матери, а изредка они просиживали вдвоем на кухне целые вечера, балуясь коньячком и сигаретами. Так было и когда Смирновы жили на старой квартире, и когда, сменив ее, перебрались поближе к центру.

Проводница воспитывала ребенка без мужа. Когда Женька со Светой были еще маленькими, мать иногда водила их к Виолетте в гости, где они играли с ее сынишкой Вадиком. Мальчик был на год старше Светы, которая почему-то невзлюбила «противного плаксу» и частенько его поколачивала во время совместных игр. Женя бросалась Вадику на помощь, но в результате ему доставалось еще больше, и тогда он с ревом убегал на кухню жаловаться матери на драчливых гостей, но та тут же отсылала его обратно в детскую налаживать отношения с девочками самому.

После очередного визита слишком бойких «невест» маленькому Вадиму оставалось только потирать набитые шишки и оплакивать поломанные игрушки, но он все равно с радостным визгом выбегал сестрам навстречу, когда они приходили в следующий раз. Но потом ребятишки подросли, матери перестали бояться оставлять их дома одних, и вот уже несколько лет девчонки со своим товарищем по детским забавам не виделись.

— Как там мой «жених»? — спросила Света у Виолетты, которая все еще продолжала тереть платком глаза, разрисовывая при этом лицо черными полосами от растекшейся туши для ресниц.

— Под два метра роста уже твой жених, — ответила она, и глаза ее сразу же озарились тем особым светом, который непременно появляется у матерей, говорящих о любимых детях. — Вконец бабка с дедом парня мне разбаловали, я ж как в рейс — так его к ним. Но школу, правда, закончил хорошо. Поступает в политехнический институт, сдает экзамены. Не знаю, правда, что из этого выйдет.

— Поступит, — обнадежила Евгения, расставляя на столе сервизные чашки и блюдца для чая. — Он у вас всегда умницей был.

Виолетта засунула платок в сумочку, извлекла оттуда пачку облегченных сигарет «Бонд», поискала глазами спички и наигранно-строгим голосом спросила:

— Вы тут еще не закурили с горя?.. Смотрите у меня! Вы с нас с матерью дурной пример не берите. Это ж стоит только начать, а потом попробуй эту гадость бросить…

— Да ни в жизнь, — весело заверила Светка и взялась за чайничек, чтобы разлить по чашкам настоявшуюся темно-малиновую жидкость. Сегодня она решила заварить «каркаде» — лепестки суданской розы.

Они пили чай и говорили о Татьяне, о несчастье и похоронах, пока Женька, не выдержав тяжких воспоминаний, не покинула под благовидным предлогом кухню. И тогда Света тихо спросила:

— Виола, а мама рассказывала вам о нашем отце?

— Об отце? — Гостья глубоко затянулась сигаретой и задумалась. Казалось, она забыла, что нужно выпустить из легких дым. Потом все же медленно выдохнула и сказала: — В самом начале, когда мы только познакомились, сказала только, что бросил ее мужик. Или она сама от него ушла. Я уж и не помню. А после мы эту тему как-то и не ворошили. Таня не говорила, а я не спрашивала. Дело-то прошлое. А чего ты вдруг вспомнила?

— Совсем мы с Женькой одни остались, как-то страшно, — жалобно призналась Светлана. — Думала, может, сообщим отцу, что мама умерла, и он приедет к нам. Но адреса его у нас нет.

— Почему ж одни? Если какие проблемы — сразу ко мне обращайтесь. Номер телефон своего я вам оставлю, а то, видите ли, вы его не знали! Звоните, если что, — предложила Виолетта и твердо добавила: — А что до отца, то он вам не помощник. Отец — он или есть, или его нет. У него, скорее всего, давно новая семья, другие дети. Мой бывший в одном городе со своим сыном живет, и то раз в год заявляется — в день рождения Вадика. Если вообще не забывает об этой дате.

— Думаете, у нас есть братья и сестры? — поразилась Света. — Почему-то простая мысль о том, что у отца могут быть и другие, кроме них с Женькой, дети, никогда не приходила ей в голову.

— Почему бы и нет? Мой бывший еще двоих завел в новом браке. Вот те — родные. А мой Вадик — вроде как подкидыш. Как женится мужчина во второй раз, так дети от первой любви не нужны. Тут уж или туда, или сюда.

Светка потерянно молчала.

А на следующее утро раздался звонок в дверь. Как и обещал, Смирновых пришел наведать бывший мамин шеф. Анатолий Андреевич оказался симпатичным мужчиной лет сорока, слегка разгильдяйского вида, несмотря на почти строгий костюм. Держался раскованно и непринужденно, к девочкам обращался без ложного сюсюканья, от которого они так уставали при общении с взрослыми. Директор с видимым удовольствием попил с сестрами чаю и умял пару бутербродов, а также завалявшийся с поминок пирожок. Даже Женька съела бутерброд, причем Светка периодически поглядывала на нее с тревогой — не помчится ли в ванную, что стало у сестры в последние дни ежедневной утренней традицией. Но на этот раз обошлось.

Анатолий Андреевич сказал девочкам несколько добрых слов в память о матери, вручил им конверт с деньгами и пообещал установить от фирмы памятник на могилку. Просил только передать его секретарю фотографию Татьяны Александровны. Девочки обещали подобрать. Когда он собрался уходить и уже обувался в прихожей, Женя вдруг спросила:

— Да, совсем забыла. Компьютер-то нам, наверное, придется теперь вернуть. Вы не пришлете к нам кого-нибудь из сотрудников с машиной, чтобы забрали?

— Какой компьютер? — удивился директор.

— Ну тот, что вы выделили маме от фирмы, чтобы она могла работать по вечерам и в выходные дни дома, еще и Интернет подключили… Компьютер в полном порядке. Работает.

Анатолий Андреевич удивленно оглядел сестер, так же, как когда только входил в их квартиру. Только тогда он сказал: «Я думал, у Татьяны совсем маленькие дочки, а тут такие две невесты!» — а сейчас: «Компьютер у Татьяны Александровны действительно от нашей фирмы, только она взяла его в прошлом году в счет своей зарплаты, так что он принадлежит вам».

— Но мама говорила… — растерялась Женя.

— Наверное, она хотела, чтобы вы бережнее к нему относились, как к чужой вещи, — предположил начальник и, напомнив, чтобы в случае возникновения каких-либо проблем звонили ему прямо на сотовый, откланялся.

— Ни-чер-та себе чего, — протянула Света, закрывая дверь на задвижку.

Она еще не успела огорчиться тому обстоятельству, что сестра намеревалась вернуть на фирму столь любимый ею компьютер, как довелось обрадоваться, что делать этого не придется.

— Послушайте, любезная, — театральным тоном продекламировала Светка, пройдя в зал и уставившись на выключенный монитор. — А вам никогда не приходило в голову, что живем мы как-то не по средствам?

— Почему не по средствам? — спокойно ответила Женя. — Мама в последние годы очень хорошо зарабатывала.

— Хорошо — это сколько? Пятьсот долларов в месяц, да? И большая половина из них всегда уходила на жратву, квартплату, всякие там шампуни-дезодоранты, трусы-колготки. Прокладки, в конце концов. А ежегодные девятьсот долларов за каждый курс твоего обучения? А наши с тобой дубленочки, ценою в шестьсот долларов каждая, а кожаные курточки, которые по двести? А сапожки, туфельки, ботинки? А девятьсот долларов, лежавшие в томе «Биологии»? Последнюю мамину зарплату и отпускные мы, кстати, только на днях получили… А твое колечко с бриллиантиком? Не знаешь, сколько оно стоит?.. А компьютер этот вкупе с платой за Интернет, в котором мы с тобой часами лазаем? Откуда это все бралось?

Женя выглядела совершенно ошарашенной и все же попыталась слабо возразить:

— Ну, конечно, за последнюю пару лет мы много всего покупали, но, может, мама отложила что-то до этого?

— А что — «до этого»? Два года назад, посмею вам напомнить, Евгения Дмитриевна, мы сделали евроремонт в квартире, съездили отдохнуть на Байкал и полностью сменили всю мебель! — торжественно объявила Светка и добавила: — Не забудьте добавить к вышеперечисленным приобретениям мамино норковое манто. Вам известна его стоимость?

— Манто дорогое. Тысяч на тридцать, наверное, потянет?

— Цельная голубая норка? Шутить изволите!

Девочка распахнула дверцы шкафа, извлекла на свет божий тяжелые плечики, скинула с них используемый как чехол старый халат — и модного покроя манто раскинуло широкие рукава. Гладкошерстный мех с голубым отливом засверкал, переливаясь на солнце миллионами коротких ворсинок. Светлана стала в позу инквизитора и четко, почти по слогам произнесла:

— Девяносто семь тысяч рублей! Я видела такое в магазине «Шубы из Греции». Знаешь же: за шубами — в Грецию, за любовью — в Тайланд. Ну, вот и считай!

Глава 3. Деньги, платье, Крокодил

Евгения как потерянная бродила по квартире с авторучкой в руках, рассматривая окружающие ее предметы так, словно видела их впервые. Она окидывала вещи оценивающим взглядом и записывала в блокнот примерную их стоимость в долларовом эквиваленте. Светка ходила следом, словно на привязи, и часто называла суммы раньше, чем сестра успевала прикинуть, что почем. Младшая любила ходить с матерью по магазинам, и многие покупки они делали вместе.

— Телевизор у нас, конечно, недорогой, скромненький такой. Долларов триста стоит на сегодняшний день. Музыкальный центр, думаю, столько же, видеомагнитофон — и того меньше. А вот «горка» в зале подороже будет. В «пятнашку» обошлась, но это уже в рублях… Сантехника и кафель в ванной примерно на столько же потянули. Мягкий «уголок» — примерно четыреста долларов. Металлопластиковые окна по семьдесят долларов за квадратный метр. Сколько у нас метров, я не помню. Можно, конечно, померить, но с учетом лоджии можешь смело штуку баксов писать, не ошибешься. Холодильник — триста баксов, кухонный комбайн — сто, — безостановочно талдычила Светка.

И у Жени вскоре закружилась голова. Она совсем уже запуталась в долларах, рублях и квадратных метрах и, дойдя до спальни, устало опустилась на свою кровать, а безжалостная сестренка все еще никак не могла угомониться. — Цепочки наши с крестиками записала? Они, конечно, не бог весть какие мощные, но тоже ведь золото… Эх, ты, экономист! Теоретик! Ковры в опись внесла?

— Да ладно тебе! — отмахнулась студентка. — Что тут описывать! И так ясно, что тратили мы вдвое больше, чем мама зарабатывала. Ну, и что ты хочешь этим сказать? Ты ведь не зря затеяла всю эту кутерьму.

Но Света словно и не слышала вопроса.

— А машина! — воскликнула она. — Мы совсем забыли про «шестерку»!

— Да, действительно, — согласилась Женя. — Надо бы сходить и посмотреть на нее, да заодно узнать, до какого срока оплачена стоянка… Но жигуленок недорогой — это же почти развалина.

— Мама собиралась купить иномарку, когда научится водить как следует… Слушай, а может, мне права получить?

— Этого только не хватало! И потом, ты несовершеннолетняя.

— Лучше бы мама в тот день поехала на машине, — вздохнула Света.

Но непоследовательность была свойственна ей только в мелочах. И, хорошо зная свою сестру, Женя снова повторила вопрос о том, что она имела в виду, когда вынудила ее подсчитывать стоимость мебели и бытовой техники.

— Ничего такого. Просто хотелось бы знать, откуда что берется. — Света невинно заморгала своими синими глазами, казавшимися темными в обрамлении ресниц, над которыми активно поработала тушь «тройной объем».

— Вариантов может быть несколько, — рассудительным тоном начала Евгения. — Например, мама могла подрабатывать на другой фирме…

— …или потихонечку обворовывать свою. Вариантов вообще может быть бесчисленное множество. Она могла найти дипломатик с долларами на троллейбусной остановке. Или ограбить банк. Или шантажировать генерального прокурора, который ежемесячно отстегивал ей всю свою зарплату, перебиваясь с семьей на жалкие «отпускные» от тех преступников, которых на волю выпускал. Еще мама могла во время очередной командировки переспать по случаю с султаном Брунея, который и оценил по достоинству тайные прелести славянской красотки, находящейся в самом расцвете сил.

Женя невольно улыбнулась, хотя ей было явно не до смеха, но уж слишком точно воспроизводила ее собственный рассудительный тон талантливая подражательница, неся при этом абсолютную чушь. У самой передразниваемой не находилось разумного объяснения их семейной жизни не по средствам, и она выжидательно смотрела на Светлану, которая, завершив свой монолог, принялась энергично разминать пальцами невесть откуда взявшийся в ее руке кусок серого пластилина. Поняв, что сестра еще долго будет играть в молчанку, Евгения неуверенно спросила:

— Может, мамин Крокодил Гена нам помогал?

— Геннадий Владимирович появился всего полтора года назад. Мама подцепила его прошлой зимой на курсах вождения. И если ты думаешь, что он купил ей норковое манто, то глубоко заблуждаешься. Скромный инструктор автошколы, который развелся с женой, выплачивает алименты сыну и живет в однокомнатной хрущобе на окраине города, вряд ли способен на такие подвиги. Кроме того, мама с ним рассталась. Как она сказала, «вычеркнула из своей жизни».

— Интересно, почему все-таки она так поступила?

— Потому что слишком упорно замуж звал. Ладно, это было ее личное и, наверное, правильное решение. Что теперь об этом говорить? Крокодил, конечно, классный был мужик, но, по-моему, все, чем он одарил нашу маму за год их отношений, — это те французские духи, что преподнес ей на Восьмое марта. Да и те, сильно подозреваю, польского разлива.

— Злая ты, — рассмеялась Женя, наблюдая, как тонкие пальчики сестренки постепенно вылепляют хобот почти готового слоненка. — Ну, говори, не томи. Что ты думаешь по этому поводу?

— А что тут думать? Все ясно, как божий день. Нам все эти годы помогал наш отец, — просто ответила Света. Она начисто отмела навеянные Виолеттой мысли о том, что они с сестрой у отца не единственные и «будто и не родные», потому что верить в подобное не хотелось, а значит, такого просто не могло быть!

— Не думаю. Ведь мама не поддерживала с ним связи.

— Это она так говорила, а нам приходилось в это верить. Вернее, мы и не представляли себе, что может быть иначе. Но сейчас стало совершенно очевидно, что связь с ним она поддерживала и он нам помогал. — Светка поставила на краешек тумбочки безглазого слоненка с коротеньким и озорно вздернутым вверх хоботком, и гордо добавила: — Я это вычислила. Методом дедукции.

Женя резко поднялась с кровати.

— Понятно. Вся эта песня запевалась только для того, чтобы еще раз убедить меня в необходимости срочно броситься на розыск незабвенного папаши, которого мы и в глаза-то никогда не видели.

— Но ты-то видела!

— Если и видела, то не помню, Шерлок Холмс ты наш. Знаешь, пойду я лучше к настоящему следователю наведаюсь. Может, он что-нибудь поинтереснее нашел, чем тень отца Гамлета.

— Ни черта он не найдет! — вспылила вдруг Светлана. — А я тебе предлагаю не тень поискать, а нашего отца. Родного отца, понимаешь? А если тебе это без разницы, то я сама этим займусь.

— Непременно. Вымой только сначала посуду.

Когда через пару часов Евгения вернулась домой, она застала сестру вертящейся перед зеркалом трюмо в каком-то немыслимом наряде. На ней было изрядно помятое платье из голубого шелка с белой гипюровой накидкой, обшитой вокруг выреза глубокого декольте. Мало того что платье было слишком длинно для невысокой Светланы, так еще и в ширину оно явно было на три-четыре размера больше.

— Как я вам нравлюсь? — Девочка сделала реверанс, потом — пару шагов назад и, наступив на подол, чуть не грохнулась на пол.

— Чучело — оно и есть чучело, — устало отозвалась Евгения и отправилась на кухню разгружать пакет с продуктами. — Где ты откопала этот чудненький прикид?

— Нашла в чемодане на антресолях.

— А какого черта ты туда полезла?

— Искала что-нибудь.

— Что-нибудь — это что?

— Ну, не знаю. Мы же никогда не открывали этот чемодан. По крайней мере, я не помню. Наверное, мама с ним и приехала в Екатеринбург. Я думала, может, там письма какие-нибудь, фотографии…

— Ясно. Улики, — резюмировала Евгения и прошла в зал, где посреди комнаты на ковре стоял распахнутый коричневый чемодан из искусственной кожи. — Ну, и что тут интересного?

Она принялась перебирать вещи, часть из которых Светка уже выложила на пол. Женя подняла и встряхнула белую пуховую шаль, шерстяной женский джемпер, зимний детский комбинезон алого цвета, какие-то вязаные шапочки и варежки.

— Ну, и что тебя здесь заинтересовало? Мама просто решила сохранить то, что пока не нужно, но в дальнейшем может пригодиться. Комбинезончик, например, очень даже ничего. Кстати, ты паспорт мамин не нашла? Следователь опять спрашивал.

— Что он, кстати, сказал, следователь? — перебила Светлана.

— Пока ничего, никаких зацепок. В сумочке у мамы, что мне отдали в больнице, были только косметичка, ключи, водительские права и служебное удостоверение. Я даже в бардачке машины на стоянке пошарила. А паспорта нет. Она ведь не говорила, что теряла его?

— В том-то и дело, что ни паспорта, ни писем, ни фотографий. Тебе не кажется это странным?.. Кстати, в этом платье было завернуто вот это. Смотри, мамин диплом!

Женька осторожно взяла в руки синюю книжицу, раскрыла ее и торжественно прочла:

— Настоящий диплом выдан Смирновой Татьяне Александровне в том, что она в 1981 году поступила в Ростовский государственный университет и в 1986 году окончила полный курс по специальности экономист… Слушай, сними ты это дурацкое платье, а!.. Кстати, хотелось бы знать, чье оно?

— Я тоже подумала, что мама у нас навряд ли когда-нибудь была такой толстой. А может, она его носила, когда была беременной?

— Беременные шьют себе платье с оборочкой поперек, а не вдоль. Это платье вообще огромное. Смотри, какая пройма… А знаешь, я вообще не помню маму беременной.

— Было бы странно, если бы ты помнила: тебе было всего два года, когда я родилась.

— Да, конечно. Но я тебя и в пеленках-то не помню. У меня первое яркое воспоминание связано с поездом. Я помню, появилась ты, и мы сразу куда-то поехали на поезде. И еще был наш белый медведь. Наверное, ты тогда была с него размером. Мама несла тебя и вещи, а я — этого медведя, вцепилась мертвой хваткой, даже в туалет отказывалась без него идти. А потом… — Женя сняла с белой накидки волосок и принялась рассматривать его на свет. — Длинный и каштановый. Как у меня. Это точно не мамино платье. У нее волосы были пепельные.

— Откуда ты знаешь? Она их всю жизнь красила, причем чуть ли ни при каждом мытье.

— Но она говорила, что была пепельной блондинкой, а потом волосы с годами начали темнеть, появилась седина, вот она и… Где же все-таки ее паспорт? Я его вообще сто лет не видела.

— Ладно паспорт! Я даже договора о покупке нашей квартиры не нашла. Из документов в доме только наши с тобой паспорта. — Света стянула платье, еще раз внимательно оглядела его, сложила и опустила в чемодан. Потом принялась аккуратно складывать туда же другие вещи. — Давай я еще поищу где-нибудь, заодно фотографию подберу для памятника. А ты поесть что-нибудь сварганишь?

В ближайшие пару часов юная следопытка рыскала по полкам и ящикам, перебирала даже сложенное в ровные стопки постельное белье, но не нашла ничего такого, что могло бы пролить свет на прошлое их матери и указать, с чего можно начинать розыски отца. В спальне Светин взгляд случайно остановился на пластилиновом слоненке, у которого появились глаза — две крошечные бусинки: одна синяя, другая красная. Девочка рассмеялась и включила компьютер и принтер. Некоторое время спустя она вошла в кухню и положила перед читающей очередной детектив Евгенией лист бумаги, на котором было отпечатано следующее:

«Мать. Смирнова Татьяна Александровна. Родилась восьмого июня 1963 года в городе Магадане. Воспитывалась в детском доме. Родных нет. Фамилию дали в детдоме. В июле 1981 года приехала в город Ростов, поступила на экономический факультет университета. В феврале 1984 года родила дочь Евгению. В феврале 1986 года родила дочь Светлану, в июне того же года окончила вуз. В феврале 1987 года переехала на постоянное место жительства в город Екатеринбург и поступила на работу на завод, в сентябре получила малосемейное общежитие. В июне 1993 года перешла на работу в частную фирму. В августе 1995 года приватизировала и продала малосемейку, приобрела двухкомнатную квартиру. Погибла второго июля 2002 года.

Отец. Имя — Дмитрий. Фамилия неизвестна. Год рождения предположительно 1963, место рождения предположительно город Ростов. Возможно, там же живут его родители. Служба в армии 1981–1983 гг. Афганистан. Учеба в МГУ на экономическом факультете 1983–1988 гг. Дальнейшая судьба неизвестна».

Евгения дочитала незамысловатый текст, отложила листок в сторону, потом выключила газ под стоящей на плите кастрюлей и задумчиво произнесла:

— Немудрено найти в России человека по таким «особым» приметам. У нас всего-то каких-нибудь там сто пятьдесят миллионов населения.

— Это да, господин надзиратель! Но надо просто-напросто съездить в Ростов и сходить на экономический факультет университета. Там мы попросим список выпускников 1986 года. Это примерно человек семьдесят. Так? А потом попробуем кого-то из них разыскать по горсправке. Ведь мама пять лет проучилась с ними вместе. Должен же кто-то из ее близких подруг помнить нашего отца. Вот и узнаем все подробности их романа, а заодно — и где его искать или хотя бы фамилию выясним.

— Ну, во-первых, не думаю, что у мамы были особо близкие подруги, иначе бы она с кем-нибудь из них переписывалась. Она и здесь-то ни с кем, кроме Виолетты, близко не сходилась. А во-вторых, мало ли кого и куда за эти пятнадцать лет судьба закинула. Прикинь, если бы кто-то приехал в Ростов, чтобы разыскать там нашу маму! А она уже пятнадцать лет как живет в Екатеринбурге. Не говоря уже о том, что многие могли и вовсе из страны уехать. Или умереть. Как мама. Мы даже не знаем, жив ли наш отец и чем он занимается.

— Так, — рассердилась вдруг Светка, — давай сразу условимся, что он жив! Должен же хоть кто-то у нас на этом свете остаться. И потом, он нам помогал. А стало быть, человек он не бедный. И мама всегда говорила, что с его головой и предприимчивостью этот парень должен был многого в жизни добиться. И не может быть такого, чтобы абсолютно все выпускники одного курса сразу уехали из города. Многие ведь были местные, и там у них остались родственники. Даже если выпускники вуза и уехали, можно зайти к их оставшимся в городе родителям, узнать новые адреса их детей и списаться.

— Значит, ты собралась ехать в Ростов. А ты представляешь, во что это обойдется? Одни билеты сколько стоят! А гостиница?

— Найдем отца, он нам все компенсирует. — Света открыла крышку кастрюли. — Как вкусно пахнет! Ты моя хозяюшка!

— Не подлизывайся. Я не собираюсь ввязываться в эту авантюру.

Светлана принялась разливать суп по тарелкам.

— А я тебе не только в Ростов предлагаю съездить. Оттуда — еще и в Геленджик. И не делай такие страшные глаза. Я просто подумала, что мама очень хотела, чтобы мы отдохнули этим летом. И именно в Геленджике. Вспомни только, как она радовалась, что мы все вместе поедем на море. Тем более что неизвестно, когда еще у нас появится такая возможность. Мне следующим летом в институт поступать, а ты у нас к тому времени уже мамой кормящей станешь. Уа, уа, пеленки-распашонки и все такое. Ты ведь, надеюсь, еще не раздумала рожать?

— Нет, не раздумала. Но насчет маршрута Екатеринбург — Ростов — Геленджик — Екатеринбург возражаю категорически. Нечего себе приключений искать на мягкое место! В крайнем случае, можем взять путевки на какую-нибудь турбазу у нас. И не смотри на меня такими глазами. Не дави на меня, слышишь, малявка!

Но именно давление на сестру стало основным Светкиным занятием на ближайшие три дня. Она убеждала Евгению в необходимости найти отца, который и сам, наверное, рад бы их увидеть, но не знает адреса. Ведь скорее всего, так как в почтовом ящике они ничего не находили, мама получала от него письма и денежные переводы «до востребования». Настырная девчонка уговаривала сестру плюнуть на все и поехать отдохнуть, набраться сил перед очередным учебным годом, который будет для них таким напряженным и ответственным. Приводила все новые доводы в пользу предлагаемого путешествия и при этом то проявляла чудеса красноречия, то просто-напросто принималась реветь.

В конце концов, как и следовало ожидать, Евгения сдалась, и они поехали покупать билеты на самолет. По пути зашли в офис фирмы и передали Веронике найденную в письменном столе файловую папку с какими-то бухгалтерскими отчетами и цветную фотографию матери. Снимок сделала Светлана в день своего шестнадцатилетия. В тот день к ней в гости пришли одноклассники и подарили фотоаппарат «Кэнон».

Татьяна Александровна была запечатлена крупным планом в тот момент, когда входила в комнату с пирогом в руках. Она улыбалась и выглядела намного моложе своих тридцати восьми лет. Это был единственный обнаруженный девочками снимок их матери, не считая тех, что вклеены в служебное удостоверение и водительские права. Сестры обсудили странность того обстоятельства, что такая красивая женщина почти никогда не фотографировалась. Раньше они не придавали этому факту особого значения.

А Светлана обнаружила еще одну странную закономерность: мать водила ее в фотоателье или снимала на заказ на новогодних елках гораздо чаще, чем сестру. Но при этом все Светкины снимки находились в альбоме почему-то в единственном экземпляре, тогда как Женькины, как правило, были в паре. Единственная же фотография, на которой сестры запечатлены вдвоем, была сделана на том же дне рождения. Юная сыщица не смогла придумать логичного объяснения этой загадке (да и было ли это загадкой, а не случайным совпадением?) и поэтому решила пока не говорить Евгении о своем открытии, хотя молчание далось ей нелегко.

Глава 4. Самолет, графин, диплом

Авиалайнер набирал высоту. Света прильнула к стеклу иллюминатора, буквально уткнувшись в него носом и разглядывая разноцветные прямоугольники, на которые оказался поделенным родной город и его окрестности, если смотреть на него сверху. Внутренне она очень гордилась тем, что летит вдвоем с сестрой на юг, и казалась себе такой взрослой, элегантной и небрежной. На самом деле, в синих джинсиках и сиреневой маечке, со светлыми волосами, собранными сзади в тонкий хвостик, девочка выглядела обычной школьницей, собравшейся к морю на каникулы, кем она, по сути, и являлась. И детский взгляд, ищущий в глазах окружающих восхищение ее внешностью и удивление смелостью, совсем не придавал ей солидности.

— Вот представляешь, грохнемся мы сейчас вместе с этой железной коробочкой, и все. И никого-никого после нас не останется, — вдруг заявила Светлана. — И папа наш так никогда и не узнает о нашей печальной судьбе.

— Почему мы обязательно должны «грохнуться»? — с веселым недоумением спросила Евгения, хотя ей самой было немного неуютно и мысли, высказанные сестрой, заставили внутренне поежиться.

— Не обязательно, конечно, но предыдущий год был какой-то нелетный. То под Иркутском упал самолет, то хохлы израильский лайнер сбили. А Америка? То «боинг» рухнул на город из-за турбулентности, то вообще этот ужас со Всемирным торговым центром, когда две башни рухнули из-за врезавшихся в них самолетов.

— Грохнемся, так грохнемся, — решила вдруг Евгения. — Судьба, значит, у нас такая. Зато хлопот с нашими похоронами ни у кого не возникнет.

— Слушай, а тогда ночью, когда мама тебе являлась, она во что была одета?

— Ни во что. То есть, я ее нечетко видела. Только чувствовала ее присутствие.

— Вряд ли бы ей понравилось, во что мы ее одели.

— Ты же сама и выбирала со своей бабой Клавой на пару.

— Я не выбирала, мы просто ходили вместе по магазинам. Она в похоронных обрядах разбирается и сразу сказала, что одевать надо во все новое. И брюки, говорит, надевать нельзя, и туфли на высоком каблуке нельзя — только тапочки, чтобы там удобно было. Вот в конечном итоге и вышло, что мама всю жизнь носила красивые блузки и элегантные брючные костюмы, а похоронили ее в сером старушечьем платье на пуговичках… И гроб еще обшили таким дурацким бордовым бархатом, цвета запылившегося знамени орденоносного полка, потерявшего последнего солдата.

— Девочки, вы не могли бы сменить тему разговора? — вдруг послышался недовольный голос сидящего позади них полного лысоватого мужчины, чей наряд скорее напоминал ночную пижаму, чем костюм делового человека. — Вам больше не о чем поговорить, как о гробах и авиакатастрофах?

— К встрече с Богом надо быть готовым в любую минуту, — назидательно промолвила Светлана голосом немолодой монашки и тут же получила от сестры весьма ощутимый тычок в бок.

— Извините, мы совсем недавно пережили большое горе, — примирительно сообщила Евгения мужчине, наклонив голову к проему между креслами.

— Ничего, ничего, — донеслось оттуда, причем произнесено это было таким тоном, каким обычно говорят: «Так вам и надо!»

Стюардесса прошлась по салону с подносом, предлагая на выбор сок или минеральную воду. Евгения пить не стала, Светка один за другим залпом опрокинула в рот оба схваченных с подноса стаканчика с соком, потом еще немного поерзала в кресле, повертела головой во все стороны и, наконец, притихла, откинувшись на спинку сиденья и закрыв глаза. Казалось, она заснула, но через некоторое время вдруг принялась трясти за плечо дремлющую сестру.

— Слушай, где это мы летим? Посмотри в окно! Там внизу сплошные льды! Разве в этих краях могут быть такие обледеневшие равнины? Это же Северный Ледовитый океан какой-то! Нас случаем не угнали?

Евгения сонно отмахнулась:

— Какие же это льды! Эх ты, серость! Это облака.

— Надо же, облака! Странно так. Слушай, а почему тебя не тошнит? Ой, кажется, самолет загорелся, — не унималась Светка. — Смотри, под крылом что-то вспыхнуло. Это же огонь! Вот, еще раз вспыхнуло… Ну, сейчас точно рванет.

— Девушка, вы не могли бы пересадить меня на другое место? — обратился к стюардессе сидящий позади сестер мужчина, лицо которого приняло сероватый оттенок.

С трудом пробившись сквозь толпу встречающих и таксистов, осаждавших выход из здания аэропорта и наперебой предлагавших свои услуги, девочки вышли на залитую южным солнцем площадь и принялись озираться в поисках автобусной остановки.

— Екатеринбургский уже приземлился? — обратился к ним мужчина лет тридцати в спортивных трико и черной майке. Услышав положительный ответ, он вроде собрался кинуться к выходу для прибывших пассажиров, но, словно раздумав, двинулся следом за сестрами. — Девочки, вы этим рейсом прибыли? На отдых или по делам?

— По делам. Собираемся открыть в вашем городе фирму по производству туалетной бумаги. У вас тут такой широкий рынок сбыта, — ответила Светлана, поправляя лямку висящего за спиной рюкзачка.

— Ой, смотрите. — Мужчина вдруг забежал вперед и поднял с пола плотную пачку сложенных вдвое стодолларовых купюр. Глаза его быстро-быстро забегали по сторонам. — Не видели, кто обронил?

— А ну вали отсюдова! — вдруг закричала на всю площадь Светка, и на них начали оглядываться люди. — Ищи лохов в другом месте! Про эти ваши штучки уже во всех газетах написано! Ишь, умник какой выискался!

Мужчина, засунув пачку в карман трико, быстро засеменил в обратном направлении, а Женя недоуменно уставилась на сестру:

— Ты чего так разоралась?

— А ты бы молча двинула с этим козлом за ближайший угол? Он бы сейчас начал нас в сторонку оттирать и предлагать поделиться неожиданной удачей.

— Ну, и в чем фишка? — не могла взять в толк Евгения.

— Да как ты не понимаешь?! Он разделил бы эту пачку пополам: себе половину и нам половину. И тут, словно из-под земли, возникает «хозяин» этих денег и начинает требовать их назад. Орет при этом, что мы его обокрали и требует предъявить наши доллары, чтобы сверить номера. А потом пара ловких движений — и ни тех, найденных, долларов, ни наших! Ищи-свищи.

— Но у нас же нет при себе долларов!

— Все равно лучше не связываться.

— А милиция куда смотрит?

— Следит за тем, чтобы побольше лохов попадалось на удочку. Такие же штучки и у нас в Екатеринбурге проворачиваются. А менты в доле.

— Все-то ты у нас знаешь, — проворчала Евгения, поднимаясь по ступенькам следующего в центр города автобуса-экспресса.

Уже отъезжая, девочки увидели в окно, как шулер в синих трико, очевидно нашедший очередную пачку долларов, увлекал за газетный киоск их лысого попутчика по рейсу, которому Светка изрядно потрепала нервы в самолете.

На следующее утро Евгения проснулась рано. Тихонько, чтобы не разбудить разметавшуюся по постели сестренку, ступила на пол и, не надевая тапочек, подошла к окну гостиничного номера. Она всматривалась в уходящий вдаль проспект незнакомого города, который на первый взгляд показался слишком жарким и пыльным. Светлана еще спросила, не цемент ли здесь производят, уж очень грязными выглядели все здания, даже относительно недавно построенные, из-за глубоко въевшейся в белые кирпичные стены серой пыли.

Вчера они лишь немного погуляли по прилегающим к отелю улицам, купили в супермаркете хлеба, молока и мясной нарезки, поужинали в номере и заснули еще засветло, решив оставить посещение университета на утро. И вот оно наступило, а Женя вдруг очень четко осознала всю нелепость затеи с визитом в чужой город. Предстоящие поиски «того, не знаю чего» представлялись полным безрассудством и досадной нелепицей. Студентка-отличница внутренне обругала себя «полной идиоткой» за то, что позволила сестре вовлечь себя в это бестолковое мероприятие, и в тот же момент почувствовала за спиной едва уловимое движение. Светка прижалась к сестре сзади и обняла, ткнувшись губами в шею, а потом вдруг крепко схватила ее обеими руками за груди, выпирающие из хлопчатобумажной маечки с тонкими бретельками.

— У, отрастила!

— Не завидуй, свои отращивай, — рассмеялась Евгения, высвобождаясь из маленьких, но цепких рук, и смущенно добавила: — это они так от беременности налились.

— Давай кофейку попьем, яблочко ты наше наливное, — предложила Светка и пошлепала в ванную набирать воду в стеклянный графин, с тем чтобы вскипятить в нем воду.

Фокус не удался. Графин внезапно лопнул и развалился на куски, при этом не успевшая еще толком закипеть вода залила тумбочку, коврик у кровати и край постели. Евгения бросилась выдергивать кипятильник из розетки, а Светлана, выглянувшая на шум из ванной комнаты с перепачканными зубной настой губами, философски изрекла:

— Завтракать, однако, придется в кафе! Там же заодно и узнаем, как нам лучше добраться…

Подходя к университету, Евгения невольно принялась внутренне сравнивать ростовское здание со своей екатеринбургской альма-матер. Решила, что в конечном итоге все советские проекты были однотипными и с тех пор ничего не изменилось. Никто ведь так и не построил круглого стеклянного храма науки с тонированным куполом в виде магистерской шапочки, в которой так здорово было бы разместить студенческое кафе, оно же — зал для приема делегаций и торжественных мероприятий вроде вручения дипломов.

Она деловым тоном осведомилась у вахтерши, где находится архив, и решительно двинулась в указанном направлении, не ответив на вопрос, что им нужно и не услышав брошенного вслед сообщения, что архив сейчас не работает. У Светки почему-то вдруг начали дрожать колени, она волновалась так, будто с минуты на минуту ей предстояло прикоснуться к чему-то великому и необыкновенному, и, едва поспевая за сестрой, беспрерывно повторяла про себя: «Только бы удалось, только бы удалось!»

Смирновы прошлись по безлюдным лестницам и коридорам и уткнулись в запертую дверь с нужной табличкой. Потолкались в соседние двери, за которыми царило гулкое безмолвие. В то время как выпускные экзамены уже закончились, а вступительные еще не начинались, рассчитывать на то, что они застанут кого-либо на рабочем месте, не приходилось, и сестры очень обрадовались, когда в деканате экономического факультета увидели девушку, энергично барабанившую по клавиатуре компьютера.

— Вы не могли бы нам помочь? — обратилась к ней Светлана. — Нам надо получить кое-какие данные из вашего архива.

— А там нет никого, все в отпуске, — отозвалась девушка. — В сентябре приходите, и вам выдадут справочку или что вы там хотели.

— Мы никак не можем в сентябре. Понимаете, мы из Екатеринбурга прилетели. Всего на два дня. — Светка заговорила таким тонким и жалобным голоском, что девушка прекратила работать и уставилась на нее сквозь стекла круглых очков в роговой оправе. — Нам всего-то надо взглянуть на список выпускников восемьдесят шестого года. Мама у нас умерла, хотим разыскать ее друзей. Может, кто-то что-нибудь знает про нашего папу.

А Женьке почудилась в этом монологе привокзальная заунывная песенка разномастных оборванцев: «Люди добрые, сами мы не местные… Вещи у нас украли, деньги все украли. Поможите, чем можете, на билет до дома». Она застыдилась и попятилась к двери, а секретарь поднялась, вышла из-за стола (при этом выяснилось, что рост у нее под два метра) и просто сказала:

— В принципе ключ у меня есть, пойдемте. Список, думаю, найти можно. Меня Оля зовут. А в архиве подруга моя работает. Тоже Оля.

В небольшом помещении архива сотрудница университета чувствовала себя довольно-таки уверенно. Она сразу открыла нужный шкаф и, пройдясь глазами по полке, вытащила папку-скоросшиватель, полистала ее и протянула Свете:

— Вот. Экономический факультет. 1986 год.

Женя достала из сумки блокнот и принялась было выписывать расположенные в алфавитном порядке фамилии, но Света, быстро проглядев весь список, остановила ее:

— Не трудись. Мамы здесь нет!

— Как — нет? — Евгения несколько раз прошлась глазами по листочку сверху вниз и в обратном порядке, перевернула страницу и снова вернулась к предыдущей. — Оля, а у вас нет алфавитного каталога? Может, мы перепутали год? Давайте поищем Смирнову Татьяну Александровну.

Девушка кивнула и выдвинула из стеллажа деревянный ящик и пробежалась пальцами по табличкам, находящихся за картонной буквой «С».

— Вообще-то все данные уже компьютеризированы, но я не знаю пароля, хотя разницы-то в принципе нет. В компьютер все равно вносились данные из каталога… Итак, что у нас тут на букву «С»? Смирнов Валерий Вениаминович, 1980–1985, исторический факультет… Смирнова Анна Алексеевна, химфак, выпуск 1964 года… Фамилия, конечно, распространенная, но Татьяны Александровны вообще ни одной нет… Вы точно уверены, что ваша мама закончила именно наш университет? Вы видели ее диплом?

— Нет, не видели, просто она нам рассказывала… Но мы, наверное, что-то не так поняли. Извините за беспокойство. — Света схватила под руку и потащила совсем растерявшуюся Евгению к дверям. — Спасибо вам!

— Не за что, — пожала плечами Оля, провожая сестер недоуменным взглядом.

А они почти бегом спустились вниз по лестнице и быстрым шагом ринулись к выходу из здания, словно в ожидании возможного преследования или грозного окрика за спиной. Женя опомнилась первой, опустилась на первую же свободную лавку, которая попалась им на пути, вытащила из сумки пачку сигарет, нервно затянулась сладковатым дымом и только потом взглянула на Светлану:

— Ну, что скажешь, Шерлок Холмс?

— Выходит, что наша мама просто-напросто купила диплом за сто баксов на рынке.

— Выходит, что она не училась в ростовском университете. А может, и вовсе в Ростове не жила! Она же вообще никогда не вспоминала этот город. О Магадане и то чаще рассказывала… Но, господи, зачем? Зачем?

— Никаких идей, — честно призналась Света. — Только острое чувство нереальности происходящего.

Глава 5. Глаза, рука, забор

Сестры сидели за красным пластмассовым столиком летнего кафе и медленно потягивали через соломинку кока-колу из пластиковых бутылочек. Обе были одеты в синие шорты, бывшие когда-то джинсовыми брюками, и белые майки-безрукавки. Девочки уже съели по порции шашлыка — три крошечных кусочка свинины, нанизанных на остренькую палочку, и пребывали в раздумьях, заказать ли еще этого сухого и жесткого мяса или ограничиться съеденным. Решил и все же повторить заказ. Просто так занимать столик под огромным зонтом с рекламной надписью «Tuborg beer» им казалось неловко.

Между тем окружающие их люди, в основном молодежь, часами просиживали в теньке перед единственной кружкой пива или чашкой кофе, время от времени отхлебывая по глотку, лениво покуривая, ведя неторопливые беседы и нисколько не смущаясь предстоящей мизерной платой за столько удовольствий сразу. Да и работникам кафе не пришло бы в голову ждать особого разгула от своих посетителей в это время суток. Полусонный парень у мангала, он же — официант, и девушка в киоске, пробивающая для него чеки и попутно торгующая мелочевкой, знают, что настоящий клиент пойдет вечером. Тогда же, с наступлением благословенной прохлады, начнут делать серьезные заказы и некоторые из дневных гостей: им непременно захочется выпить нечто покрепче кофе и пива и закусить чем-нибудь посущественнее чипсов и фисташек. Но у девочек никакого вечера в этом кафе быть не могло. Они уже договорились уехать из города после обеда.

— Знаешь, с тех пор, как я сама стала студенткой, мне неоднократно приходила в голову мысль, что маме было ой как непросто закончить дневное отделение института, имея на руках двоих детей, — заговорила вдруг Евгения. — Она ведь, по идее, и тебя, и меня рожала после очередной сессии, на каникулах. Да и кто позволил бы по тем временам держать в студенческом общежитии ребенка, тем более двоих?

— Мама говорила, что, когда родилась я, она сняла квартиру, жила там с двумя подругами, и они ей здорово помогали.

— То, что она рассказывала, как выяснилось, полная лажа. Скорее всего, если она и поступила в свое время в институт, то вынуждена была его бросить. Не прокормить ей было ребенка на стипендию. Наверное, родила меня и пошла работать. А потом, когда устраивалась в Екатеринбурге, действительно купила диплом, чтобы приняли на инженерную должность… Но ведь тогда в ее трудовой книжке должна быть соответственная запись о предыдущим месте работы, а там первым значится наш екатеринбургский завод. И еще. Знаешь, что кажется странным? Что она вдруг рванула с насиженного места и поехала с юга на север именно в разгар зимы.

— Наверное, что-то такое произошло. Может, она даже с работы уволиться не успела, бросила там свою трудовую книжку. А потом, чтобы как-то объяснить, где она болталась с восемнадцати до двадцати четырех лет, предъявила в отдел кадров этот липовый диплом. Зато получила хорошую работу и малосемейное общежитие.

— Но ведь маму ценили как замечательного специалиста, даже «Почетную грамоту» как-то вручили. А когда завод уже на ладан дышал, она без труда устроилась в частную фирму, и ею там гордились!

— Занималась самообразованием, — решила Светлана и сделала глазами знак, символизирующий, что разговор надо прекратить: им несли шашлык и соус с луком.

— Жень, ты не сильно на меня сердишься? — спросила она некоторое время спустя, съев кусочек мяса и отодвинув от себя бумажную тарелочку.

— За что?

— За то, что втянула тебя в эту авантюру, заставила прилететь в Ростов и выкинуть кучу денег на ветер, а оказалось, что все зря.

— Чего мне сердиться-то? Я ведь могла и не согласиться, ты ж меня не связанную в самолет занесла. И потом: нет худа без добра. Посмотрим Ростов, съездим на море. Мне и самой мамино прошлое интересно. Жаль только, не узнать уже ничего.

— Жень, ты только теперь не рассердись на меня, пожалуйста! У меня есть идея, может, и смурная, но если мы ее вместе обмозгуем… Ну, пожалуйста, выслушай очень внимательно и не говори сразу: «нет», ладно?

— Ладно, — милостиво согласилась Евгения, хотя умоляющий Светкин тон ее насторожил.

Именно после такого рода заявлений и случались всякого рода мелкие и более крупные неприятности. Женя обычно позволяла себя уговорить на очередную проказу, за которую в конечном итоге ей же, как старшей, и доставалось. Но сейчас она была самой старшей. Не было мамы, которая осудила бы или наказала, да и шалости теперь выходили из разряда детских и невинных и могли привести к непредсказуемым последствиям. Бремя ответственности за младшую сестру свалилось на студентку-второкурсницу слишком рано, и она еще не успела привыкнуть к тому, что нужно самой принимать решения.

— Помнишь, как однажды мы с мамой вдвоем поехали на море? Мне тогда было шесть лет.

— А то как же! Помню-помню, — мрачно отозвалась Евгения. — Вы с мамой — на море, а я на целых три недели — к бывшей нудной соседке с ее припадочным внучком.

— К то тебе виноват, что ты за два дня до поездки умудрилась свалиться с брусьев и сломать ногу? Ну, не в этом дело. Мы же тогда с мамой до Краснодара не доехали! Сошли с поезда в маленьком городишке Тихорецке и переночевали в частном доме и только на следующий день добрались до столицы края, а уже оттуда — на автобусе до Анапы.

— Ну и что?

— Вроде бы и ничего. Но зачем-то ведь мама сошла с поезда! Я тебе больше скажу. В этом городке мы ночевали у женщины, у которой не было одной руки и одного глаза!

— Ах, так вот ты о чем! — рассмеялась Евгения. — Что-то я смутно припоминаю твои страшные рассказы в ночи про жуткую тетю. Мама тогда еще рассердилась и отшлепала тебя, чтобы ты не несла чушь и не пугала меня всякими кошмарами.

— Видишь ли, если бы мама не стала тогда так рьяно убеждать меня в том, что эта тетя мне приснилась, я, может, и забыла бы про этот нестандартный эпизод.

— А на самом деле эта страшилка тебе вовсе не приснилась, да?

— Конечно нет! Вот, смотри! — Светка извлекла из заднего кармана шорт изрядно помятый лист плотной белой бумаги и разложила его на столе. — Я нашла этот рисунок в своих старых альбомах, когда лазала по антресолям, и сразу же припомнила всю эту историю.

— Шедевр, — воскликнула Евгения, внимательно разглядывая рисунок.

Большую часть листа занимал раскрашенный зеленым цветом забор. Сквозь распахнутую калитку вдали виднелся крошечный домик с одним окошком на фасаде и одним — на чердаке, из трубы валил густой черный дым. А на переднем плане была изображена замотанная по самые брови в черный платок женщина, которая, неестественно изогнувшись, единственной рукой то ли опиралась на метлу, то ли мела двор. При этом один рукав разноцветного, словно сшитого из лоскутков платья был длинным и доходил до кисти руки, державшей метлу. Второй рукав, если бы в нем была рука, пришелся бы до уровня локтя. Но женщина была однорука. Один глаз у калеки был таким, как обычно рисуют дети: удлиненный, с длинными, загнутыми вверх ресницами, другой — круглый, словно выпученный, и неестественно большой. Узкое лицо искажала какая-то вымученная улыбка, напоминающая скорее гримасу плохо скрываемой боли. Из-под искривленной верхней губы торчали два явно великоватых для этого лица зуба, выкрашенные почему-то желтым карандашом.

— У нее было только два зубика, а одна ножка короче другой? — жалостливо спросила Евгения и, не выдержав, прыснула.

— Да нет, с ногами, у нее скорее всего было все в порядке. Не помню, чтобы она еще и хромала, — вполне серьезно ответила юная художница, но, внимательно взглянув на рисунок, вдруг тихонечко запела: — Одна ее нога была короче, другая деревянная была, один был глаз фанерой заколочен, другой совсем не видел ни фига…

Светка захохотала безудержно и звонко. Евгения присоединилась к сестре, посмеиваясь более сдержанно, но так же весело. На них стали оглядываться парочки, сидящие за соседними столиками, а один вихрастый парень в яркой «гавайке» с изображением моря и пальм даже хитро подмигнул из-за плеча своей подруги.

— Грешно смеяться над больными людьми, — еле выговорила сквозь смех Светлана.

— Это я-то смеюсь? — парировала Евгения, протягивая сестре пудреницу. — Да у тебя тушь по всему лицу растеклась!

Старшеклассница принялась оттирать извлеченной из пудреницы губкой черные полоски, образовавшиеся под глазами, и, когда ей это почти удалось, уже вполне серьезно продолжила рассказ. Повествование лилось легко и гладко, поскольку в последние дни Светлана неоднократно мысленно облекала в словесную форму воспоминания детства, нахлынувшие внезапно и теперь неотступно преследовавшие ее. То, что на долгие годы было погребено где-то в глубинах подсознания, теперь казалось очень важным, и девочка старательно, шаг за шагом, воспроизводила и в четкой последовательности выстраивала события десятилетней давности, стараясь припомнить малейшие подробности и нюансы происходивших событий. При этом главной задачей было ничего не переврать и не выдать детские фантазии за реальные факты. Сейчас-то она понимала, что таинственная женщина была давнишней маминой знакомой и Татьяна решила навестить ее по пути в санаторий. Наверное, мать хотела сохранить визит в тайне и рассчитывала, что по возвращении с моря маленькая дочка забудет об этом посещении.

…В маленьком южном городке они оказались уже поздно вечером, сошли с поезда и пошли вдоль частных домов, которые по сравнению с екатеринбургскими высотками казались Светке непривычно маленькими. Она буквально спала на ходу и сначала или не заметила, что у хозяйки дома, куда они с матерью пришли ночевать, не было руки или не придала этому факту значения. Мама завела дочку в крошечную комнатку, похожую скорее на чулан, чем на жилое помещение, раздела, уложила на высокую железную кровать, и усталый ребенок мгновенно провалился в сон. А ночью вдруг проснулась — мамы нет, место незнакомое и очень хочется писать.

Они тихонько сползла с кровати, вышла из комнаты в крошечный коридорчик, босиком ступая по холщовым половицам, и тут до нее донеслись приглушенные женские голоса. Заглянула в полуоткрытую соседнюю дверь и увидела маму и ту женщину. Они сидели за столом, что-то одновременно говорили и обе плакали. Светка и сейчас четко помнит ощущение охватившего ее тогда липкого страха, она просто оцепенела. Во-первых, стало жутко оттого, что мама плачет, а во-вторых, при ярком свете удалось четко разглядеть полночную хозяйку странного домика. Сразу же бросилось в глаза то, что у нее не было руки: над столом нависал пустой рукав. Голова незнакомки была обмотана косынкой, а левый глаз был круглым и неподвижным, из-под него текла слеза.

Светка почувствовала, что вот-вот описается, и бросилась назад в ту комнатку, из которой только что вышла. Там она схватила с тумбочки пустой графинчик с широким горлышком и написала в него. Хотела выплеснуть содержимое в окошко, но потяжелевший графин выпал из дрожащих детских рук и с оглушительным грохотом разбился во дворе об асфальт. От этого звука, такого резкого в ночи, девочка еще сильнее испугалась, быстро вспрыгнула на постель, юркнула под белый вышитый пододеяльник, и в то же мгновение мама просунула голову в дверь и спросила: «Зайчонок, ты спишь?» Но Светка не ответила, притворившись спящей, и мама опять ушла.

Утром, когда девочка проснулась, мамы рядом снова не было. Светлана выглянула в окошко и увидела, как та страшная женщина ходила по двору с метлой. Она сметала в кучку осколки графина… Потом в комнату вошла мама, одела дочку и они сразу же ушли из этого дома. Кажется, хозяйка их не провожала, по крайней мере, Света не могла этого припомнить. Потом они долго ехали на автобусе, и девочка все ныла: где же море, ну скоро мы приедем? А когда она спросила, почему у тети такой страшный глаз и ручки нету, мама как-то отвлекла ее внимание и не ответила на вопрос. Потом, конечно, были море, карусель, мороженое и масса других удовольствий…

Уже дома Светлана изобразила свои впечатления от посещения маленького домика в незнакомом городке на бумаге. А мама вдруг страшно рассердилась, сказала, что рисовать надо красивое, а не уродство всякое. А когда девочка стала утверждать, что тетя была именно такая и рисовать надо правду, Татьяна сказала, что это не правда, вырвала лист из альбома, скомкала его и выбросила в мусорное ведро. Маленькая художница ревела, топала ногами, ломала карандаши и кричала, что все правда, мама сама врет, и тогда ее действительно отшлепали…

Припомнив давнюю обиду, Светлана и сейчас шмыгнула носом. Татьяна никогда ее не била, ни до этого эпизода, ни после, и те незаслуженные шлепки отразили в детском сознании всю несправедливость мира взрослых, где ты можешь оказаться неправым только потому, что младше и слабее. Тогда она поняла, что у мамы могут быть секреты, ради сохранения которых та готова отлупить своего ребенка, чтобы заставить его замолчать.

В американских фильмах сексуальный маньяк после своего разоблачения обязательно припоминает подобный эпизод из детства, и зрителю сразу становится ясно, что переживший такой кошмар ребенок просто обязан вырасти убийцей и извращенцем. Или, на худой конец, стать полицейским с целью искоренения на земле всяческого зла и несправедливости устройства бытия.

Наверное, российские дети обладают более устойчивой психикой, потому что Светлана мечтала стать дизайнером и убивать пока никого не собиралась. С мамой они тогда помирились и сели вместе рисовать море, по альбомный листочек, наделавший столько шума, девочка попозже незаметно извлекла из мусорного ведра, отряхнула от картофельных очистков, разгладила и запрятала в ящик письменного стола среди других рисунков.

— Слушай, Женя, я ведь не сумасшедшая и не смогла бы такое выдумать, — сказала Светлана, вытягивая из трубочки остатки кока-колы со дна бутылки. — У меня память, как у художника, фотографическая. Все это было на самом деле! Ты мне веришь?

— И теперь, насколько я понимаю, ты предлагаешь, раз уж поиски отца не увенчались успехом, поискать эту женщину с рисунка? — спросила Женя с обреченным видом. — Интересно только, каким образом? Ведь ни названия улицы, где она живет, ни номера дома ты не знаешь. У нас есть только «план-схема у фонтана». Или что это тут у нас в уголке? Ага, надо думать, это водяная колонка!

— Номер дома как раз есть. Смотри, вот на заборе висит табличка. И цифра «одиннадцать»! Я же не просто так ее нарисовала. Значит, запомнила номер. У меня все рисунки очень точные. Творю в жанре социалистического реализма.

— Куда уж точнее! Дело, надо полагать, было в июле-месяце? Лето, южный город, жара… Особенно точно изображен этот дым, черными клубами валящий из трубы. Самое время было раскочегарить печку, чтобы погреться!

— Может, это баня топится, — смутилась Света. — Зато я четко помню этот забор и, если увижу, сразу же его узнаю. И в калитке, по самому центру, сердечко прорезано.

— Забор за эти годы сто раз могли снести и двести раз — перекрасить. Если ты вообще не нарисовала его зеленым только потому, что поломался синий карандаш. Вспомни своих фиолетовых кенгуру, реалистка ты наша!

— В маленьких городках все друг друга знают, а уж на женщину с такими приметами нам каждый укажет прямо на автовокзале!

— Круто замешано! — Женька вдруг рассердилась. — Вот сейчас мы примемся разъезжать по городам, и весям и прямо с автовокзала начинать расспрашивать: «Здравствуйте, люди добрые, не живет ли в вашем городе, пардон, деревне, однорукая одноглазая гражданочка? У нее еще забор такой зелененький с сердечком и дым столбом валит из бани летом!» Хватит из меня дуру делать, Светка! И университета оказалось достаточно. Сейчас же идем брать билеты на поезд до Краснодара, а оттуда — в Геленджик, загорать и плавать. А будешь умничать, вообще домой вернемся. Дешевле выйдет.

— Может, за обед-то все-таки расплатимся? — смиренно промолвила Света вслед сестре, которая с последними произнесенными словами решительно поднялась, опрокинув пластиковый стул, и двинулась в противоположную от ларька с кассой сторону.

Глава 6. Атлас, дом, воспоминания

Светка вошла в ростовский гостиничный номер с квадратной потрепанной книжицей в руках. Не разуваясь, улеглась поперек кровати на живот и принялась сосредоточенно перелистывать страницы. Найдя нужную, почти уткнулась в разворот носом и заболтала в воздухе согнутыми в коленках худенькими ножками, обутыми в бежевые сабо на высоком каблуке. Несколько великоватые, сабо постоянно грозили слететь с узких ступней и спикировать прямо в экран телевизора, но Светка каждый раз удерживала обувь на ногах путем сжимания пальцев и выгибания подъема.

— Что это у тебя? — не выдержала в конце концов Женя, пытавшаяся было поначалу сделать вид, что ее не интересует, чем занята сестра.

— Атлас автомобильных дорог.

— И где ты его раздобыла?

— Дал на время посмотреть один милый дядечка из перламутрового джипа.

— Ты опять вступаешь в разговоры с незнакомыми людьми?! Ну сколько можно тебе говорить! — взорвалась Евгения, которая все еще дулась на сестру после разговора в кафе. — И зачем тебе этот атлас? Решила путешествовать автостопом?

— Дядечка живет в нашей гостинице и едет к морю с девушкой, так что совершенно безопасен. А атлас мне нужен за неимением карты местности. Хочу попытаться отыскать тот городишко.

— Опять за свое?

— За свое, за твое, за наше, — пробормотала Светлана, не отрываясь от книжицы и продолжая болтать ногами. Некоторое время спустя она принялась тихонько напевать мелодию без слов и вдруг резко подскочила. — Есть!!! Слушай, это точно был Тихорецк!

— Так ты еще и не была уверена?

— Теперь — точно уверена! Я вспомнила, вспомнила! «На Тихорецкую состав отправится, вагончик тронется, перрон останется…» А с платформы говорят: это город Тихорецк! Ну, что ты на меня смотришь как на сумасшедшую? Во-первых, это крупная узловая станция, на которой останавливаются все поезда, в том числе и скорые. Во-вторых, там имеется автовокзал, с которого мы тогда и отправились на автобусе в Краснодар. А в-третьих, я всегда подсознательно чувствовала, что эта песня мне что-то напоминает, и только сейчас название города окончательно выплыло из подсознания.

— Ты в сознание с самого своего рождения не приходила, — вздохнула Евгения. Ей вдруг стало совершенно очевидно, что ехать в этот городок все равно придется, и она решила лучше уж сразу покориться неизбежности, чем сделать это после долгих уговоров и утомительного нытья сестры. Она подняла с кровати атлас, заглянула в него и сказала с сомнением в голосе: — Город довольно большой, согласно обозначению, более пятидесяти тысяч населения…

— Ну и что? — с горячностью отозвалась Светлана. — Какая разница, сколько там населения. Это в любом случае не Екатеринбург, который вытянут на десятки километров. Сколько там улиц, в этом Тихорецке? Десять? Двадцать? Да мы за полчаса пройдем весь этот городок пешком. Нам же надо только идти поперек улиц и смотреть на дома под номером «одиннадцать». И я узнаю этот дом!.. Слушай, я где-то тут поблизости видела железнодорожные кассы. Я сбегаю, а?

— Рассчитай только время так, чтобы мы прибыли в этот город твоих воспоминаний утром, а не на ночь глядя, — обреченно сказала Женя и добавила вслед уже выбегающей из номера Светке: — Атлас-то своему неопасному дядечке не забудь вернуть!..

Они сошли с поезда в шестом часу утра и вот уже третий час петляли по улицам городка, который оказался не таким уж маленьким, как представлялось, глядя на точку на карте, его обозначавшую. Энтузиазма у Светки заметно поубавилось. Если на вокзале она напевала: «Стена кирпичная, часы вокзальные», и решительно увлекала за собой сестру то в одну, то в другую сторону, то теперь ей было впору затянуть: «Платочки белые, глаза печальные». Но девчонке было уже не до песен — она выглядела растерянной и подавленной. Ни один из домов, числящийся под номером «одиннадцать» даже отдаленно не напоминал изображенного на детском рисунке. На одной из улиц одиннадцатой оказалась пятиэтажная хрущоба, на другой — между девятым и тринадцатым красовался двухэтажный особняк из итальянского кирпича под синей металлочерепичной крышей, на третьей нужного номера дома просто не оказалось, причем ничто не указывало на то, что он вообще когда-нибудь здесь был.

Часто для того, чтобы свернуть с одной улицы на другую, приходилось довольно долго шагать вдоль глухих заборов, за которыми разноголосо лаяли собаки. Такая роскошь, как асфальт, на некоторых улочках отсутствовала, и вскоре их уставшие ноги в светлых босоножках покрылись серой пылью, а головы начало припекать нещадно распалившееся солнце. Для уральских девчонок тридцать восемь градусов в тени не являлись привычными погодными условиями. Хотелось пить, а они как раз забрели в район, похожий скорее на деревенский, чем на городской, и никаких магазинов или киосков вблизи не наблюдалось.

— Черт, — тихонько выругалась Светка, споткнувшаяся о торчащий из травы металлический прут, — хоть бы карту города, что ли. Понятия не имею, где мы находимся, а главное, куда теперь идти. Но мы ведь еще не все улицы обошли, правда?

— Не знаю, что мы обошли, а что — нет, но у меня нет уже никакого желания без толку стаптывать подошвы. Давай-ка выбираться отсюда и двигаться в сторону вокзала, — сердито отозвалась Женя, которую начало уже мутить от жары и голода.

— Ты с самого начала ничего не хотела искать, — упрекнула сестра.

— Но ты же сама видишь, что это бесполезно. Мы уже черт-те куда забрались. Вон, кстати, твой очередной одиннадцатый забор. Похож?

— Не очень, — вздохнула Света. — Этот железный. Но я спрошу на всякий случай, ладно?

Она поискала глазами, к кому бы обратиться с вопросом, не увидела поблизости ни одной живой души, кроме пасущихся у забора гусей, обошла их с опаской, постучалась в калитку и только потом у щели почтового ящика заметила кнопку электрического звонка. Гулко залаял сидящий на металлической цепи черный беспородный пес, и почти сразу же из флигеля вышла молодая женщина и пошла по вымощенной серым камнем дорожке к ним навстречу.

Светка, успевшая уже заглянуть во двор сквозь прорези в металлическом заборе, имеющем сетчатую структуру, прекрасно понимала, что видит совсем не тот дом, в котором ночевала когда-то ребенком, но надо же было хоть что-то предпринять в плане поисков нужного объекта, и она робко спросила у приоткрывшей калитку женщины:

— Простите, мы разыскиваем женщину без одной руки. Не знаете, не живет ли где поблизости?

— Без руки? — удивилась хозяйка, вытирая мокрые руки о цветастый линялый передник и внимательно оглядывая сестер. — Что-то я даже и не слышала. А какая улица вам нужна? На соседней парень из Чечни без руки вернулся… А чтобы женщина… Нет, не знаю такой. У вас адрес-то есть?

— В том-то и дело, что мы знаем только номер дома, — начала было объяснять Света, но Женька перебила, в свою очередь обратившись с вопросом:

— А как побыстрее добраться отсюда до автовокзала?

— До вокзала? До перекрестка дойдете, а там автобус ходит.

Из дома с ревом выскочил мальчик лет трех в синей майке, доходящей ему до колен, побежал к женщине, но упал прямо на камни и закричал еще громче, и она, подхватив его с земли одной рукой, другой закрыла калитку. Женькин вопрос «А номер автобуса?» остался без ответа.

Смирновы дошли до перекрестка, поискали глазами остановку, заметили нечто, что могло бы выполнять ее функции, и встали под тень орехового дерева у металлического столба с поржавевшей табличкой и едва различимыми на ней номерами автобусов. Женьку отчаянно тошнило, и в ответ на Светкину жалобу, что очень хочется пить, она едва нашла в себе силы пробормотать:

— Не стони, можно подумать, это я тебя сюда затащила.

На остановке тем временем потихоньку стал собираться народ, и вскоре показался запыленный желтый «Икарус». Сестры вошли в него, уточнив, что доедут до автовокзала, но проехали только две остановки. Светка только приготовила мелочь, чтобы вручить продвигающейся в их сторону по салопу женщине-кондуктору, как Женька молча потащила сестру к выходу.

— Ты чего? — протестовала та, выпрыгивая из автобуса. — Мы же не доехали! Что случилось-то?

Евгения сделала несколько шагов в сторону и присела за кустами, скрываясь от взглядов прохожих. Ее вырвало. Светка почувствовала острый укол совести за то, что мучает почем зря беременную женщину, и заметалась, ища, где бы взять воды, чтобы попить и умыться. Заметила вдали, на противоположной стороне улицы, вывеску «Продукты» и предложила:

— Хочешь, посиди здесь, на лавке, я в магазин сбегаю. Или вместе?

— Вместе, — произнесла Женя, почти не разлепляя губ.

Ей было стыдно и противно, казалось, что все прохожие видели и знают, что с ней произошло, и еще ужасно себя жалко. В памяти вдруг отчетливо всплыло нежное мамино лицо с застывшей в глазах укоризной, словно она не одобряла тех мытарств, на которые обрекла себя Женька, как никогда ранее нуждающаяся сейчас в полном покое и полезном питании. Ей страшно, до боли, захотелось прижаться к матери, попросить у нее прощения за то, что так к себе не бережна. И сока попросить. Сока захотелось так отчаянно, причем все равно какого, апельсинового ли, ананасового, что аж челюсти свело. Она так и видела перед собой запотевший стеклянный стакан, наполненный желтой непрозрачной жидкостью, в которой, казалось, и заключался сейчас весь смысл ее бродяжьего бытия. И Женька зашагала вслед за сестрой к магазину.

Им повезло. Холодный апельсиновый сок в наличии имелся. Девушки примостились у серой стены двухэтажного дома и выпили всю литровую пачку разливая сок в разовые пластиковые стаканчики и запивая им свежеиспеченные булочки с изюмом. До вокзала решили добираться пешком, потому что Женька, несмотря на то что ей заметно полегчало, все же не решалась пока забраться в душный автобус. Спросили у проходившего мимо дедка, в какую сторону двигаться, и пошли, стараясь держаться в тени.

— А после сока все равно пить хочется, не утоляет он жажды, — сказала Светлана, приметила водяную колонку и направилась к ней. Однако воды в колонке не оказалось. Сколько ни качала Светка туго поддающийся горячий, металлический рычаг, из крана ничего не побежало, и она безнадежно махнула рукой. — Пересохло все. — И вдруг замерла. — Женька, смотри! Вот этот забор ужасно похож. И сердечко вырезанное!

— Это же сорок восьмой номер, — возразила сестра.

Но Светка уже пошла к деревянной калитке, делящей на две равные части невысокий деревянный забор. Выглядел он изрядно покосившимся, и темно-зеленая краска во многих местах облупилась, обнажая слой более светлой, находящейся под ней. Следопытка положила на остроконечные заборные доски согнутые в локтях руки и принялась разглядывать чужой двор, очевидно, совсем недавно выбеленный небольшой домик, аккуратненький сарай, плодовые деревья. С той стороны за ней с не меньшим любопытством следила молодая кавказская овчарка. Женька, которую снова замутило, нетерпеливо сказала:

— Ну, давай, стучи, выясняй поскорей, да пошли уж!

Светка не была ни в чем уверена и никак не решалась постучать в калитку, но сердечко отчаянно билось и сладко замирало в предвкушении неожиданно свалившейся удачи. Она совсем уже было собралась с духом, как откуда-то из глубины двора появилась полная пожилая женщина с оцинкованным ведром, полным пупырчатых салатных огурцов.

— Тебе чего, девочка? — спросила она, встретившись глазами со Светкой, и та скороговоркой выпалила:

— Мы разыскиваем женщину с одной рукой. Кажется, она должна жить в этом доме.

— А на што вам? — Женщина осторожно опустила на асфальт ведро и утерла тыльной стороной руки вспотевший лоб.

— Эта женщина была подругой нашей с сестрой матери, и мы хотели бы…

— Это какой такой подруги? — продолжала допытываться женщина, настороженно глядя на Светлану.

Женя, стоящая поодаль, была ей не видна.

— Да вы откройте дверь-то, впустите нас поговорить, мы не бандитки какие-нибудь. Разыскиваем подругу нашей мамы. Дайте хоть воды напиться, в колонке вашей пусто совсем! — Светка уже поняла: это здесь, и пошла в наступление.

— Точно, пересохло. Ну-ка, целый месяц такая сушь стоит, — согласилась женщина и скинула металлический крюк с внутренней стороны калитки, пропуская девочек во двор. — Пойдемте в летнюю кухню, напою.

То, что Светка поначалу приняла за сарай, оказалось небольшой летней кухонькой с двухконфорной газовой плитой, столиком и стареньким холодильником с удивительным названием «Сара». Позже Светка догадалась, что вторая половина слова — «тов» — просто-напросто отвалилась. Женщина открыла холодильник, извлекла из него полуторалитровую пластиковую бутыль, разлила компот из черешни по керамическим кружкам и представилась:

— Ольга Вячеславовна. А вас как зовут? — И после того как девочки назвали свои имена, опустилась на табурет, взглядом предложила гостьям присесть и обратилась к младшей: — Так тебя мать в честь нашей Светки, что ли, назвала?

— Какой Светки? — не поняла Евгения.

— Да той самой, какую вы ищете. Которая с одной рукой. Вы что ж, не знали, как ее звали? И что она уже десять лет как умерла, тоже не знаете? Мать разве вам не говорила? Чего она вас послала-то сюда?

— Она нас не посылала. Ее тоже уже нет в живых. А я просто вспомнила, что была подруга, вот мы и решили разыскать, поговорить… А вы — мама Светланы? — спросила юная посетительница, крайне огорченная таким поворотом событий.

— Я соседка бывшая. А мать Светы, Тамару, в прошлом году похоронили. Я их досматривала обеих, и мать, и дочь. Дом их наследовала. Вы что хотели узнать-то?

— Ну, я не знаю, что конкретно, — растерялась старшеклассница. — О мамином прошлом. У нас ведь никого с сестрой не осталось.

— Так вы той детдомовки дочки? — догадалась хозяйка. — Помню, как-то приезжала она сюда… А что ж ваш отец?

— Мы думали, может, подруги матери помогут нам его найти.

— Вот оно что. Ну, тут я вам вряд ли чем помогу. Чего не знаю, того не знаю.

— Просто расскажите что-нибудь о своих соседях, — попросила Света так жалобно, что Ольга Вячеславовна вздохнула и сказала:

— Не знаю, что и рассказать-то. Это ж целая жизнь. Что тут скажешь в двух словах? Да и дел у меня полно. Борщ вон надо заправлять, мясо уже сварилось. — Она поднялась и заглянула в кипящую на медленном огне кастрюлю.

— Мы поможем, — вызвалась Евгения.

Но помощницами незваные гостьи оказались никудышными, ибо ориентироваться на чужой кухне было сложно, и Ольга Вячеславовна, то шинкуя овощи, то помешивая жарящийся на сковородке лук, то присаживаясь на табурет и откровенно внимательно разглядывая сестер, не очень складно и последовательно рассказывала печальную историю семьи своей соседки. Таким образом девочки узнали следующее.

Светлана была поздним ребенком. Родилась она у Тамары Владимировны и Николая Николаевича в то время, когда старший сын уже в армии служил. Мать ему написала: дескать, вернешься, будет тебе сюрприз — братик или сестренка. На что Андрей ответил нечто вроде «Не позорься, какие тебе еще дети на старости лет!» Тамара на свойственные юности резкость и эгоизм обиделась и больше писать на эту тему ничего не стала. Не сообщила сыну и о рождении сестры. Однако вскоре телеграмму Андрею пришлось отбивать не о радостном, а о печальном известии.

Николай умер внезапно. Пришел с работы, присел к столу поужинать и вдруг опрокинулся вместе со стулом на пол. Врачи констатировали инфаркт. Так вот Тамара и вырастила дочку с семимесячного возраста одна. Сын на похороны к отцу приехал, но потом пропал на десять лет. Дослужил и остался жить и работать там же, на Дальнем Востоке. И только шесть лет спустя явился в отпуск с женой и мальчиком-школьником, который, судя по его возрасту, никак не мог приходиться Андрею родным сыном.

Светлана выросла красивой и яркой девушкой, избалованной матерью и мужским вниманием. Уже с седьмого класса бегала на свидания к старшим парням, однако подолгу ни с кем не встречалась, меняя кавалеров так же часто, как наряды, которые шила себе сама по выкройкам из журналов мод. Старший сын Ольги Вячеславовны тоже в свое время глаз не сводил с привлекательной соседки. Однако и он не избежал участи многих своих сверстников, поманенных и отринутых капризной красавицей. В голосе хозяйки дома и сейчас, многие годы спустя, сквозила материнская обида за сына.

— Так и сох мой Сашка по ней, пока в армию не ушел. Да и оттуда в каждом письме все спрашивал: как там Светка? Сколько уж говорила ему: не про тебя девка! Слишком гордая да балованная. По дому ничего не хотела делать, в огород, бывало, палкой не загонишь. И только десять классов кончила — сразу в Сочи! Дескать, не буду жить в вашей глуши, в земле копаться! Три лета подряд ездила подрабатывать, все жениха богатого искала. Да на курортах-то мужей не ищут, там так только, поразвлечься… Потом уж в Тольятти маханула. Тогда и заезжала с подружкой к Тамаре погостить. Говорила, подружка — детдомовка, вроде как с самого Магадана приехала. В Сочи они познакомились. Работали там вместе в кафе.

— Подругу Татьяной звали? — перебила Евгения.

Младшая сестра, которая слушала затаив дыхание, махнула рукой: не мешай, мол, и так все ясно.

— Я уж и не помню, пару дней-то и побыли они всего. Хотя нет, не Татьяной. Какое-то было имя посложнее, ненашенское, что ли… Ну вот, уехали они, устроились там на завод. Потом соседка хвасталась: дескать, дочка пишет, что с работы уволилась, потому как замуж вышла, врача себе богатого нашла, ребеночка ждет… Ну а потом все это и случилось со Светкой-то.

— А что случилось-то? — снова не выдержала Женя.

— В аварию попала. Из больницы прислали телеграмму. Тамара как уехала в Тольятти, так только через три месяца вернулась. Светку на руках в дом внесла. От девки тень одна осталась: ни ходить, ни говорить. Руки нет, глаза нет, пол-лица обожжено. Ребенка она потеряла, а уж на восьмом месяце была. Мужик, ясное дело, бросил. Калека — она кому, кроме матери, нужна?.. Мы с Тамарой и нянчились с ней. Вроде как выходили. Она у нас и ходить стала, и по дому даже старалась помогать, а все чахла. Бывало, выйдет во двор, сядет на стульчик раскладной, на солнышке греется. Думает о своем, а слезы по лицу так и катятся. А она их и не отирает, будто и не замечает вовсе… Эх, пропала девка ни за что! — Ольга Вячеславовна кухонным полотенцем промокнула пот со лба, тряхнула головой, откидывая назад прядь черных волос, и объявила. — Ну, вот и готов наш борщ. Щас петрушку закину да и есть будем. Вы ведь, поди, некормленные. Откуда приехали-то? Я и не спросила.

— Вообще-то из Екатеринбурга, но сейчас из Ростова, — туманно ответила Евгения.

Из кастрюли пахло так аппетитно, что сестры не нашли в себе сил отказаться от обеда, хотя и испытывали неловкость от того, что приходится есть в чужом доме, в который явились без приглашения.

— Простите, вы сказали, что ваша молодая соседка умерла десять лет назад, — сказала Светлана, не решаясь отправить в рот ложку с дымящимся ярко-оранжевым борщом, приправленным густой сметаной. — Но я была в этом доме как раз десять лет назад, в это же время года. Мы с мамой приезжали и ночевали тут.

— Да? — удивилась Ольга Вячеславовна. — А я и не знала. Приезжала, стало быть, ваша мама подружку перед смертью проведать, попрощаться. Может, Светлана написала ей, что умирает. У нее ведь рак был. Мы поздно спохватились. Как узнали, ничего уж поделать было нельзя. Сколько облучали ее, бедную, кололи — только волосы все повылазили. А осенью ушла она от нас… И откуда этот рак берется! Верно, от аварии беда на нее такая нашла… А Тамара в прошлом году ушла… Царствие им небесное… И только перед смертью и призналась мне, что дочка-то не просто так в аварию-то попала, а взорвали ее вместе с машиной!

— Как — взорвали? — Светка так и подскочила на своем табурете, уронив ложку на пол.

— Бомбу подложили в «Жигули». — Ольга Вячеславовна дотянулась до ящика разделочного стола и протянула гостье чистую ложку. — А кто уж, да за что, того не знаю. А Тамара до самой смерти боялась даже поминать об этом… Сына своего все в гости ждала. Так и не дождалась. Я ему уж потом телеграмму отбила на пол-листа. Так и написала: поимей совесть, выполни сыновний долг перед матерью, проводи в последний путь! Он, правда, прилетел. Думаете, с матерью проститься? Ничего подобного. Только с кладбища вернулись, как он мне: «Посоветуй, Вячеславовна, как скорее дом продать». Я говорю: «Это ты какой же дом собрался продавать?» — «Как какой? Свой, отцовский!» — «А с чего это он твой? Ты сестру-калеку нянчил? Ты мать парализованную досматривал? Или деньгами им помог? Раз только полтинник и прислал, когда со Светкой горе приключилось. А сколько на лекарства денег-то ушло?!» Дом-то Тамара мне отписала. Я сюда и переселилась, а свою хату детям оставила. И так уж последние годы почти постоянно здесь и жила, с невестками не лажу. Да и к Тамаре через забор не набегаться, ей же постоянный нужен был уход. Так что, вы думаете, сынок удумал? Выкопать мать обратно и экспертизу провести на предмет ее вменяемости! Она, говорит, в последние годы не в своем уме была, вот вы и воспользовались случаем дом захватить. Это ж надо такое придумать! Посмертную экспертизу на дееспособность проводить! Мои сыновья, как такое услыхали, так чуть не прибили его, гада. Еле ноги отсюда унес. А в суд все же подал заявление. Да ничего не высудил. Судьи тоже ведь понимают, что завещание есть завещание. И не бедный Тамарин сынок есть у него жилье…

Поняв, что Вячеславовна затронула больную для себя тему и не скоро с нее сойдет, Евгения осторожно перевела разговор.

— Скажите, а в каком году Света и ее подруга уехали в Тольятти?

— В каком году? Дай бог памяти… А что ж, я вам точно сейчас скажу. Это ж Сашка мой вот-вот из армии должен был вернуться. Я еще просила Светку: ты дождись парня, любит он тебя, может, что и выйдет у вас хорошее… Куда там! Это был восемьдесят третий. Октябрь, наверное.

— А когда с ней несчастье случилось?

— А это уж был восемьдесят седьмой, самое начало февраля. У меня как раз первая внучка родилась.

Девочки многозначительно переглянулись. Февраль восемьдесят седьмого — эта дата говорила им о многом. Именно в это время их мать переселилась в Екатеринбург. И Евгения спросила:

— А у вас не осталось фотографий Светланы? Писем, может, каких-нибудь?

— Писем точно нет никаких. Они и не хранили. А фотографии я весной еще пожгла. Кому они теперь нужны, кто в них заглянет! Так, пару штук себе на память оставила.

Ольга Вячеславовна ушла из летней кухни в дом и вскоре вернулась с цветной фотографией, протянув ее сестрам с гордостью, будто умершая девушка была ей дочерью, а не всего лишь соседкой.

— Вот вам и красавица наша.

Девушку и впрямь можно было назвать красивой. Нежный овал лица, светлая челка, прикрывающая высокий лоб, аккуратный носик, пухлые чувственные губы, слегка растянувшиеся в улыбке, и при этом застывшее в больших зеленых глазах нечто жалостливое, будто тогда уже знала, какая участь ей уготована так много поначалу обещавшей судьбой.

— А можно я сфотографирую снимок? — спросила Света, доставая из рюкзачка фотоаппарат и не решаясь просто попросить снимок.

— Сфотографируешь снимок? — удивленно переспросила Вячеславовна. — И что это у тебя получится? Забирай уж на память о материной подружке. Ты очень похожа на свою мать в дни ее молодости. Смешная такая была девчонка, бойкая. Все песенку какую-то напевала прибалтийскую, говорила, бабушка в детстве научила.

— Бабушка? — Пораженные девчонки выдохнули это слово одновременно.

— Ну да, сказала, бабушка… А эту Светочкину фотографию я часто вижу — я с нее на памятник портрет заказала. Я ведь не просто похоронила соседок да забыла: и поминки такие устроила, что вся улица диву далась, и могилки в порядке содержу. Так что мне этот дом не даром дался. Я его уж и побелила, и в порядок привела. До забора только руки не дойдут. Сын все обещает помочь, да никак не соберется заменить.

— По этому забору мы вас и нашли, — улыбнулась Светлана, пряча фото в рюкзачок. — Спасибо вам за рассказ, за обед. Нам пора уже.

— А то оставались бы на пару деньков погостить, — как-то по-матерински предложила им вдруг женщина, еще пару часов назад бывшая вовсе незнакомой. — Внуки у меня на море, так что одна скучаю. Пирожков напечем, на кладбище сходим.

После того как девочки решительно отказались принять предложение, хозяйка проводила их до калитки, и они пошли в сторону вокзала, до которого, как выяснилось, всего-то было минут десять ходу.

— Настоящая казачка эта Вячеславовна, — высказала младшая сестра свое первое впечатление от визита. — Черноглазая, черноволосая, полная, статная… Борщ, пироги.

— Тогда получается, что соседка ее молодая была не настоящая казачка? — насмешливо возразила Евгения. — Светловолосая, зеленоглазая, худая. Ни тебе борща, ни пирогов.

— Знать бы еще, кто мы с тобой такие, — рассмеялась Светка и озадаченно добавила: — Черт, зря мы не попросились в туалет.

Глава 7. Море, девственность и брак

Сестры Смирновы лежали на гальке у самой кромки Черного моря и блаженно расслаблялись, подставляя солнцу незагорелые тела. Вчера у них выдался тяжелый день. Из Тихорецка сначала добирались на автобусе до Краснодара, решив, что так все же быстрее, чем на поезде, а потом чудом вскочили в последний отходящий рейсовый «Икарус» на Геленджик и прибыли в город уже в одиннадцатом часу вечера. Выбирать жилье в это время суток особо не приходилось, и, боясь остаться на ночь под открытым небом, они остановились в первом же дворе, на воротах которого увидели картонную табличку с надписью в стиле «что слышим, то и пишем»: «Здаетца комната».

«Комната» оказалась сколоченным из фанеры однодверным шкафом, ибо исходя из архитектурного замысла и габаритов сооружения назвать его жильем можно было только с большой натяжкой, да и то при наличии богатого воображения. Напротив входной двери стояла пионерская тумбочка, зажатая с двух сторон железными койками, которые, в свою очередь, тремя сторонами плотно упирались в фанерные стены. Внутреннее убранство «шкафа» завершалось мутноватым куском зеркала с неровными краями, висящим над тумбочкой, и ситцевой занавеской, прикрывающей незастекленную квадратную прорезь в фанерной стене. Подразумевалось, что это окно.

Подобными «комнатами» был загроможден весь двор, между ними расположились колченогие столики, рукомойники и пара холодильников, стоящих прямо под открытым небом. Тут же на протянутых между деревьями веревках сушилось постельное белье, купальники и полотенца. За одним из столиков господа отдыхающие глушили водку, закусывая свежими овощами и нарезанной крупными кусками вареной колбасой. Сестры немедленно получили приглашение от уже изрядно набравшихся парией присоединиться к компании и почли за благо ретироваться.

Ночной Геленджик, превратившийся в одно сплошное нескончаемое кафе, встретил их разномастной толпой и разноголосой музыкой. Люди прохаживались по набережной, сидели за столиками и дергались в ритме льющихся из динамиков песен. Причем часто получалось так, что танцоры оказывались буквально «меж двух огней». На одной площадке звучала ностальгическая композиция в духе дискотеки восьмидесятых, в соседнем заведении ансамбль «вживую» исполнял нечто зажигательно-латиноамериканское. Впрочем, подобное наслоение мелодий, близкое к подлинной какофонии, вполне позволяло отдыхающим танцевать, прислушиваясь не к звукам колонок и инструментов, а к собственной внутренней ритмике.

Сестры присели, чтобы перекусить, им принесли меню, и, пока Женя выбирала из недлинного списка предложенных блюд самое дешевое, Светка не отрывала восхищенного взгляда от спокойной глади моря, которое выглядело сейчас и впрямь черным, отражая своей матовой поверхностью береговые огни и пограничные прожектора. Евгения всерьез опасалась, что сестра потребует ночного купания, но та, едва дожевав свою порцию шашлыка, сказала: «Все, спать! Хватит на сегодня впечатлений».

В благодарность за проявленное благоразумие Женька пообещала сестре купить купальник, но, проснувшись утром, передумала и отдала ей свой. Впрочем, старшеклассница не возражала, она была согласна, что студентке новый купальник нужнее, поскольку старый стал ей явно тесен в груди. Светка на все была согласна в обмен на счастье броситься с разбега в соленую воду, наплаваться до одурения и упасть потом без сил на теплую гальку или просто погреться на солнце, ощущая, как с кожи медленно и щекотно испаряются соленые капельки морской воды.

— Хорошо-то как, — произнесла она лениво, — на гальке и то удобнее лежать, чем на этих жутких кроватях, сетки до земли провисли. Где только раздобыли такой антиквариат? Небось со времен Второй мировой остались, из госпиталя военного приволокли. Если бы был пол, можно было кинуть матрацы на него. Но пола практически нет, свободного пространства полметра всего. Разве что расположиться под кроватями. Да еще придурки эти из соседней каморки полночи песни орали…

— Можно подумать, ты что-нибудь слышала! Спала как убитая, — возразила Евгения, пересыпая влажные серые камешки между пальцев.

— Я всегда все вижу, все слышу, все запоминаю.

— Ага, например номер дома, который мы искали в Тихорецке.

— Ладно тебе, — рассмеялась Светлана. — Наверное, я в то время умела считать только до одиннадцати. Это ты у нас великий счетовод, а я больше специализируюсь на изобразительном искусстве. И все-таки я нашла этот дом.

— Да уж. Только что это нам дало?

У девушек до сих пор не было возможности свободно поговорить о поездке в Тихорецк, оставившей смурное впечатление. Они ни на шаг не приблизились к своей цели, да и сама цель их странствий претерпела изменения. Они уже почти забыли, что отправлялись на поиски отца, сейчас их больше занимала загадка прошлого матери.

— Как это — что дало? Не так уж мало, как кажется. Во-первых, теперь мы знаем, что мама была не такой уж безродной. По крайней мере, она знала свою бабушку, которая научила ее какой-то прибалтийской песенке. Во-вторых, из Магадана мамочка направилась вовсе не в Ростов, как нам рассказывала, а прямиком в Сочи. Там она какое-то время работала в кафе, познакомилась и подружилась со Светланой из Тихорецка. И потом они на пару укатили опять-таки не в Ростов, а в город Тольятти, где устроились на работу. Жаль, не знаем на какую. Вячеславовна говорила, на какой-то завод. Но какой именно? Кажется, там самое мощное производство — это выпуск «Жигулей».

— Поедем в Тольятти? — усмехнулась Евгения. Наверное, если б Светлана принялась сейчас же с присущей ей горячностью доказывать, что посетить этот волжский городок им совершенно необходимо, она бы тут же согласилась. Казалось, студентке было уже абсолютно все равно, куда они отправятся в ближайшие дни.

— Неплохо бы, Волгу увидим, — мечтательно протянула Светлана. — Но не сейчас, надо сначала все хорошенько обдумать. Я тут сопоставила факты и даты и обнаружила два весьма занимательных момента. Смотри, в Тольятти они уезжали в октябре восемьдесят третьего. А мама в это время была беременной. Тобой, между прочим. Значит, она ехала вслед за своим любимым…

— Или убегала от него.

— Это вряд ли. Скорее всего, у них просто не сложились отношения. Хотя вполне возможно, что он действительно был родом из Поволжья. Может, отдыхал в Сочи, там они и познакомились. А вот убегала она уже из Тольятти. И связано это было не с личными отношениями, а с тем взрывом. В какую-то историю они там с этой Светланой впутались, в результате одну взорвали в автомобиле, а вторая скрылась. Теперь-то ясно, почему мама так испугалась, когда я начала приставать с этой «однорукой тетей», почему хотела, чтобы я забыла об этом прощальном визите. Она боялась!

— Ну, не так уж и боялась, если все же решилась приехать к подруге в Тихорецк, да еще с маленьким ребенком, — возразила Женя. — И не так уж мама и скрывалась. Если бы за ними охотилась мафия, то и Светлану как пить дать нашли бы и добили в собственном доме, да и женщину с двумя детьми, зная ее фамилию, запросто могли обнаружить даже в таком большом городе, как Екатеринбург.

— Ну почему сразу мафия? По-моему, в России в восьмидесятые годы и понятия-то такого не было. Там могло быть что-нибудь другое. И потом, даже мафия не стала бы добивать женщину-калеку, от которой никому никакого вреда, если только она не была свидетелем преступления… Я вот что сделаю. Приедем домой, залезу в Интернет и подниму подшивки газет, выходивших в Тольятти в феврале восемьдесят седьмого года. Там обязательно что-нибудь будет об этом взрыве.

— Слушай, ну ты иной раз как выдашь что-нибудь, хоть стой, хоть падай. — Женька резко перевернулась с живота на спину, совершенно позабыв о том, что застежка на верхней части купальника у нее была расстегнута, и тут же услышала восхищенный свист шагавшего к воде симпатичного, дочерна загоревшего парня. Она принялась неловко натягивать чашечки лифчика на оголенную грудь. Света так резво рванулась на помощь сестре, пытаясь застегнуть тугие крючки, что уронила при этом собственный лифчик. В конце концов, справившись с непослушной одеждой, обе, смущенно посмеиваясь, полезли в воду.

— А что такого я сказала? — спросила маленькая курортница, отплывая с мелководья.

— Ничего умного. В те годы еще не существовало Интернета. Возможно, компьютерного набора газет и того не было. Кто ж тебе станет сейчас перепечатывать тысячи номеров старых газет и вносить их тексты в электронный архив!

— Действительно, — согласилась Светка, осознав свой промах, — но можно в библиотеке подшивки полистать!

— Это опять-таки надо лететь в Тольятти! Во имя чего? Чтобы прочесть заметку в три строки о том, что такого-то числа в городе прогремел взрыв, в результате которого пострадала молодая женщина, причины неизвестны, преступники не пойманы, ведется следствие?

Светлана молча уплывала от несущихся ей вслед справедливых замечаний сестры. Она не сомневалась, что придумает какой-нибудь ловкий ход и все равно проникнет в тайну прошлого. Не зря же судьба сама вела их по следу, буквально натолкнув на нужный дом в Тихорецке, причем в тот самый момент, когда они уже отчаялись его найти и собирались ретироваться.

Чтобы не тратиться на обед в кафе, девочки накупили на рынке овощей, домашней колбасы, творога и сметаны, разложили все припасы на столике во дворе и спокойно перекусили, пользуясь тем, что шумные соседи разбрелись кто куда. Когда прикинули, вышло, что продуктов они набрали на сумму, позволяющую дважды пообедать шашлыками. Особенно поразили цены на фрукты. Сестрам почему-то казалось, что на юге они должны стоить буквально копейки.

Евгению клонило в сон, но заснуть в их крошечной комнатке, наполненной горячим полуденным воздухом, не представлялось возможным. Здесь и ночью-то было безумно душно. Светлана все предлагала поискать жилье поприличнее, а лучше снять номер в гостинице. Но старшей сестре не хотелось снова складывать вещи и куда-то перебираться, а еще было жаль денег, выплаченных за три дня вперед, ибо на меньшее хозяйка категорически не соглашалась, аргументируя тем, что если будет сдавать жилье посуточно, то стирка белья влетит ей в копеечку.

И девушки снова пошли к морю, прихватив с собой целлофановый пакетик с ароматными персиками. Последние оказались одним из немногих видов фруктов, выращенных на кубанской земле, ибо большинство других плодов, к удивлению Смирновых, имели греческое или турецкое происхождение. Впрочем, это было не единственное из неподтвердившихся стереотипных представлений о курорте. Ожидания, что на каждом шагу к ним будут приставать горячие кавказские парни, а также всякого рода одинокие отдыхающие и командировочные, пытаясь уж если не похитить, то немедленно затащить в ресторан или в ближайшие кусты, не оправдались. Не то чтобы их совсем уж не замечали, но особого усердия в завоевании сердец юных красавиц и мест в их постелях никто не проявлял.

Девчонки провалялись на берегу до самого вечера, пока пляжная полоса не покрылась тенью близлежащей горы и не обезлюдела. Курортники один за другим уходили готовиться к ночи, в которой сну отводилось самое незначительное место. Им предстояли неторопливые прогулки и безудержные застолья, пьянящие танцы и трепетные объятия — неотъемлемые развлечения южного города, собирающего ежегодно миллионы любителей удовольствий, среди которых само море — далеко не самое важное.

Сестры Смирновы сидели за столиком на вымощенной новенькой разноцветной плиткой набережной и пили разливное пиво из поллитровых кружек.

— А у тебя со Стасом все-все было? — спросила Светка, отхлебнув глоток холодного пива, оставившего пенный след над ее верхней губой так, что образовались симпатичные маленькие усики.

Евгения чуть не поперхнулась от неожиданности вопроса и непонимающе уставилась на сестру:

— Что значит — «все-все»?

— В плане секса. Ну, раз ты беременна, то, само собой, вы переспали. Я имею в виду, всякие там французские поцелуи, позы разные необычные…

— Ты больше не нашла о чем спросить? По-моему, тема глубоко интимная и обсуждению не подлежит.

— Вот всегда ты такая скрытная! А что я такого спросила? Это же все совершенно естественно. Мне просто интересно. Небось со своей подружкой-квакушкой Наташкой ты об этом сплетничаешь.

— Ни с Наташкой, ни с кем другим. Мой секс касается только двоих — меня и Стаса. И зачем ты вообще затеяла этот разговор? Что, самой уже захотелось попробовать?

— Мне?! — Светка презрительно скривила и рот и наконец-то стерла рукой подтаявшие на коже пенные усики. — Да я ни в жизнь бы на такое не пошла. У нас, если хочешь знать, полкласса уже друг с другом по кругу перетрахались. Только и обсуждений: эта была с тем, а теперь она с этим… Только я в эти игры не играю. Чего ради какой-то козел должен за просто так меня поиметь, да потом еще и бахвалиться, презрительно поплевывая? Чем любой из этих сопляков заслужил право хотя бы притронуться ко мне? Нет уж, я не дешевка какая-нибудь, я свою девственность дорого продам.

— Как это «иродам»? — заинтересовалась Евгения. — Есть уже покупатель на такой редкий товар, или ты собираешься дать объявление в газете?

— А ты не смейся, я, между прочим, вполне серьезно говорю. Я как-то прочитала в желтой прессе что-то вроде письма в редакцию, ну, знаешь, пишут такие опусы…

— Ага, сами сотрудники редакций на досуге.

— Не важно. Так вот там героиня набросала себе такой жизненный план. Сама она из провинциального городка, приехала в Москву, поступила в престижный вуз, а до этого занималась изо всех сил, а не по вечеринкам слюнявым шлялась. И разработала целую науку, как подцепить богатого жениха. Научилась, как правильно себя преподать, как ходить, говорить, одеваться. Старалась вращаться только среди солидных людей, и в конце концов на нее клюнул тридцатилетний владелец процветающей фирмы… А она ему: ничего подобного, милый, я девушка честная, только через ЗАГС! И парень понял, что эта штучка высоко себя ценит, и он тоже оцепил ее соответственно. Я прочла это откровение и сначала подумала: ах, какой цинизм! А потом поняла, что это правильно. Так и надо. Если хочешь жить в роскоши, сначала заработай право выбрать богатого мужа, и нечего тут стесняться. Вот я и решила: поступлю на худграф, окончу с красным дипломом, устроюсь на работу в крутую фирму и никому больше не стану представляться Светкой — только Ланой. «Лана» звучит красиво и загадочно. А потом какой-нибудь солидный мужичок подвернется, ну, например, из числа клиентов фирмы, и прибегнет он к моим дизайнерским услугам для оформления своего загородного особнячка, этажа этак в три-четыре. А тут Я. Образованная, деловая, красивая, изысканная и неприступная. Всякий сразу поймет, что это настоящая жена для достойного человека, бесценное сокровище, а не игрушка на одну ночь, не подстилка, на которой каждый может поваляться, кому не лень. И сначала белоснежное платье, церковь, венчание, ЗАГС, бриллианты, а потом уже все остальное. И первая брачная ночь в «Гранд-отеле» в Париже. Шелковые простыни, свечи в канделябрах, шампанское в ведерке со льдом…

— Очень поэтично. Слушай, да тебе стихи надо писать, у тебя призвание. А если ты его не полюбишь, этого своего солидного мужичка? Они к тому же, как правило, чем солиднее, тем женатее.

— Пусть будет разведенный, не важно. Намается с первой женой-дурой, больше вторую ценить будет. И зачем мне его любить-то? Мужа уважать надо. А уважать мужика, который не может обеспечить тебе достойную жизнь, невозможно. А то любовь-морковь! Насмотрелась я на эти любови. Сразу — бух в койку, да хорошо еще, если не на матрас на чердаке. А потом: «Ах, он меня наутро разлюбил, мою подружку полюбил, а я теперь опять беременна!..» Ой, Жень, извини, я совсем не тебя имела в виду.

— Я не обиделась, — просто ответила Евгения. — В конце концов, каждый имеет право на свою жизненную позицию. Хранить девственность до брака — очень похвальное для юной девушки намерение, тем паче если оно действительно будет исполнено. Любая мать порадовалась бы столь разумным мыслям своей дочери, особенно — бабушка.

— Обиделась! И ерничаешь теперь. Не переживай, все у тебя с твоим Стасом получится, тебя невозможно бросить, ты у меня такая умная и красивая.

— Не подлизывайся, — отмахнулась Женька.

— Ты ведь его по-настоящему любишь, правда? Значит, он просто не может тебя не любить. Я еще читала по этому поводу…

— Да ты у нас, оказывается, в вопросах пола девушка весьма начитанная. Я и не предполагала.

— Кстати, о бабушке. Меня просто дико поразило, когда эта Вячеславовна Тихорецкая сказала, что у мамы была бабушка. Может, она и сейчас жива? Или кто-то еще из родственников? Ну почему, почему, мама нам постоянно врала?! Ну что такого было сказать, что она помнит бабушку? Или она и отдала Татьяну в детдом, а мама не смогла этого простить и отреклась от родных?.. Песенку она напевала! Ты хоть раз в жизни слышала, чтобы наша мама что-нибудь напевала? По-моему, ей вообще, как и тебе, медведь на ухо наступил. И почему песенка была прибалтийская? Может, наша бабушка, то есть прабабушка, была какой-нибудь эстонкой или литовкой? Ведь я похожа на прибалтку, правда? Ты — точно нет. А я похожа?

— На помидор ты похожа. По-моему, ты сгорела.

Девочка и сама чувствовала, что схватила от жадности слишком много солнечных лучей, но боялась в этом признаться, чтобы не нарваться на упреки сестры, которая неоднократно в течение дня предлагала ей накрыться полотенцем. Свету слегка знобило, а кожа на плечах и спине горела так сильно, что даже прикосновение к ней легкой хлопчатобумажной маечки казалось болезненным. Она легко позволила откровенно зевающей Жене увести себя из кафе, хотя хотелось посидеть еще немного, послушать музыку, а главное — поговорить о том, что так сильно занимало ее мысли в последнее время.

— А знаешь, наша мама была не такой уж безгрешной, — говорила Светлана, пока они шли полутемными аллеями к дому. — Когда мы отдыхали в Анапе, около нее все время вертелся какой-то мужичок, и пару раз я просыпалась посреди ночи в номере одна. По-моему, она бегала на свиданки.

— Почему бы и нет? Да и на Байкале у нее, по-моему, был мимолетный романчик. Молодая одинокая женщина, не век же ей непонятно кому верность хранить. Не нам ее осуждать, и хватит уже об этом, давай сменим тему.

Но Светка продолжала рассуждать о возможных перипетиях маминой судьбы и после того, как они улеглись в свои неудобные скрипучие койки, пока не осознала, что сестра давно и крепко спит. Посреди ночи Евгения проснулась от стонов. Светлана испытывала жестокую боль при каждой попытке перевернуться с боку на бок, тряслась в ознобе, плакала, требовала натереть ее сметаной, разбудить хозяйку и выпросить теплое одеяло.

Старшая сестра накинула на голое тело легкий халатик, вышла во двор, открыла холодильник, обнаружила пропажу целого кольца купленной на рынке домашней колбасы, вымазала непослушную девчонку с головы до пят оставшейся от обеда сметаной, укрыла ее двумя имевшимися в наличии пододеяльниками и постаралась снова заснуть. Но сон окончательно пропал. Перед глазами стояло улыбающееся, совсем еще мальчишеское лицо Стаса, всегда очень коротко остриженного, почти под «ноль». Девушка явственно слышала его озорное «Привет, красивая!», почти физически ощущала теплые сильные руки на своих тоже слегка обгоревших плечах, и сердце сладко замирало, будто кто-то касался его изнутри. Нетактичная школьница, раззадорившая своими неуместными вопросами о сексе, неожиданно напомнила темпераментной студентке, что эта составляющая жизни не так уж маловажна, как ей хотелось считать.

Глава 8. Нервы, Приз и хата

За последующие пару дней сестренка так вытрепала Евгении нервы, что просто не было больше сил терпеть ее нытье. Загорать Светке было категорически противопоказано, и она бегала к морю, только чтобы немного поплавать, а потом тащила Женю назад, в дом, переодеваться и гулять. Требовала то дорогостоящей однодневной экскурсии в Сочи («Там мама когда-то жила, хочу пройтись по тем же улочкам!»), то номера в отеле («Могу я хотя бы душ принять по-человечески! Тут у нас удобства во дворе, ситечко у душа ржавое, вода холодная, доски осклизлые!»). То купания в открытом бассейне («Все ноги о камни пооббивала, да еще водорослей каких-то на мелководье нанесло!»). То ужина в ресторане на пришвартованном у набережной корабле («Это же так экзотично, ты ничего не понимаешь»). Женька понимала только одно: чем раньше она увезет сестру домой, тем больше вероятности, что они туда вообще попадут, ибо денег оставалось только на дорогу.

Они купили билеты на авиарейс «Краснодар — Екатеринбург» и прибыли на геленджикский автовокзал как раз вовремя, чтобы сесть на автобус, но тут случилось непредвиденное. «Икарус» не пришел. Кассир хмуро отбивалась от несостоявшихся пассажиров, возмущенно требующих объяснения причины неприбытия рейса. Причину можно было считать вполне объективной — автобус поломался в пути и сошел с маршрута. Но от этого было не легче.

Таксисты заламывали баснословные цены, кроме того, девчонкам страшновато было отправляться в столь дальний путь с незнакомым человеком. В конечном итоге им удалось втиснуться в переполненный «Икарус», отходивший на Краснодар два часа спустя, но на самолет они все же опоздали. Никто не объяснил нервничающим девчонкам, то и дело поглядывающим на часы, что совсем не обязательно было ехать на автобусе, постоянно застревавшем в пробках, через весь город до конечной остановки — железнодорожного вокзала. Если бы они сошли на первой же сделанной в Краснодаре остановке и пересели на маршрутное такси, следующее до аэропорта, то вполне успели бы к регистрации екатеринбургского рейса.

То, что можно уже никуда не спешить, стало ясно на полпути от вокзала до аэропорта. Как раз в это время их самолет, согласно расписанию, должен был взлететь и начать набирать высоту. Смирновы все же по инерции доехали до аэропорта, лелея безумную надежду, что вылет задержится. Но чуда не произошло. При обмене билетов на следующий рейс, который ожидался только через двое суток, они доплатили существенную сумму и остались почти ни с чем. О том, чтобы спять номер в гостинице, не могло быть и речи, и две ночи подряд девушки провели в кожаных креслах недавно отреставрированного зала ожидания краснодарского аэропорта. Вещи сдали в камеру храпения, ибо, хотя их рюкзачки были совсем нетяжелыми, свой Светка не могла надеть на покрытые волдырями плечи и волочила его за собой за лямки с обреченным видом страдалицы.

Днем они съездили на троллейбусе погулять по городу. Бедная школьница уже ничего не требовала и почти не скулила, наверное, и на это недоставало сил. На нее было жалко смотреть. Давно немытые волосы склеились и повисли безжизненными сосульками, нос облупился, личико после бессонной ночи и питания всухомятку заострилось, под глазами залегли темные тени. Женька настолько переживала за сестру, что почти забыла про свой токсикоз.

Они бесцельно брели по центральной улице города, носящей название Красной, когда вдруг заметили в скверике толпу народа. До этого они уже видели сборище митингующих у здания администрации края, в основном стариков, мужественно стоящих на несусветной жаре и гордо держащих в подрагивающих заскорузлых руках самопальные плакаты загадочного содержания. Никаких тебе там требований повышения пенсий или удешевления продуктов питания, а почему-то «КУДА СМОТРИТ ГОСПОДИН ТКАЧЕВ?», «РОССИЯ НЕДЕЛИМА!» и «РУКИ ПРОЧЬ ОТ ПРИЗА!».

Светке было совсем неинтересно знать, куда смотрит губернатор Ткачев, по чьей вине целостности России может быть нанесен урон и кому достанется приз на местном «Поле чудес». Правда, из периодически доносящихся до сестер обрывков жарких споров краснодарских патриотов, обсуждающих в полный голос краевые новости во время шествия по улице, Светка поняла, что Приз — это не подарок, а фамилия мэра города, но это знание не особенно расширило ее эрудицию. Не любила старшеклассница ни толпы, ни политики. А вот к сборищу народа у фонтана ноги почему-то понесли ее сами.

Она заметила телевизионщиков: парня с видеокамерой, установленной на штативе, и девушку с микрофоном и спросила у окружающих, что здесь происходит. Ей объяснили, что идет съемка для программы ОРТ «Жди меня», так сказать, «местное включение». Женя и опомниться не успела, как вдруг ожившая Светлана, втащила ее в центр происходящих событий. Они оказались у самой телекамеры. Не успела вовремя отреагировать на незапланированное вторжение и девушка-ведущая: едва завершил свою речь предыдущий участник передачи, Светка чуть ли не силой выхватила из рук мужчины микрофон и стала следующей, кто объявил о своем желании найти тех, кто ее ждет.

— Мы, родные сестры Светлана и Евгения, разыскиваем друзей юности и знакомых нашей мамы, Смирновой Татьяны Александровны, — быстро и звонко затараторила школьница, причем в руке у нее как по мановению волшебной палочки, невесть откуда извлеченная, возникла фотография матери. — Совсем недавно наша мама трагически погибла, у нас с сестрой не осталось больше родственников, и мы надеемся, что откликнутся мамины друзья. Татьяна Смирнова — воспитанница магаданского детского дома, в молодости она жила в городах Сочи и Тольятти. Наш адрес есть в редакции программы. Спасибо!

Пришедшая в себя девушка-журналист милостиво кивнула и ловко перекинула микрофон пожилой женщине, разыскивающей пропавшего сына. А Смирновы еще долго стояли в толпе, выслушивая печальные истории кубанцев, потерявших близких и родных, пока съемка не закончилась и Светке не удалось вручить ведущей программы листочек со своим домашним адресом и телефоном, слезно умоляя при этом непременно вставить в программу ее обращение. Потому как у них в Екатеринбурге съемки программы «Жди меня» не проводятся, по крайней мере, она ничего об этом не слышала, а очень хочется найти родных, особенно папу, которого они никогда не видели.

Женька не была уверена в том, что из этой затеи выйдет что-нибудь хорошее, и отругала сестру за самодеятельность, выдвигая главным доводом неуместности ее выходки то положение, в котором они окажутся, когда в родном городе программу увидят друзья и знакомые, и вовсе не мамины, а их собственные. Светка с чисто карлсоновской беспечностью отвечала, что это все ерунда, дела житейские, зато теперь у них появился дополнительный шанс что-нибудь разведать, потому что кто-нибудь непременно откликнется. Не в безвоздушном, точнее, не в бездушном же пространстве жила их мать долгие годы, должны быть и соседи, и сослуживцы, которые ее непременно вспомнят.

Сестрам было невдомек, что единственный человек, который смог бы опознать их маму Таню по продемонстрированной фотографии, выпуска программы «Жди меня» с этим сюжетом не увидит. Как, впрочем, и они сами.

Оказавшись наконец в салоне самолета, девочки не могли поверить своему счастью и все полетное время проспали, а стюардесса не решилась разбудить их предложением пообедать. Проснулись они только от сообщения о том, что через несколько минут лайнер произведет посадку в аэропорту города Екатеринбурга, температура воздуха на территории которого составляет плюс двадцать градусов Цельсия, а пассажиров просят привести спинки кресел в вертикальное положение и застегнуть привязные ремни. А девочки их и не расстегивали. После не предназначенных для сна жестких сидений зала ожидания аэрофлотские кресла показались почти родными кроватями, а радостное ощущение, что мытарства уже закончились, придало сестрам новый всплеск энергии, на котором они и добрались до своего квартала.

Родная квартира встретила затхлостью давно непроветриваемого помещения и упреками бабы Клавы, выскочившей на лестничную площадку на звук отрываемой ими двери. Она принялась упрекать девчонок за то, что исчезли, не предупредив, куда уехали, а она так испереживалась, что в милицию уже собиралась заявлять. Светка ринулась открывать окна в квартире, попутно оправдываясь перед соседкой, а Женьке было не до извинений. Едва попав в подъезд, она испытала глубочайшее разочарование. Их почтовый ящик выделялся темным пятном на голубой стене подъезда, чернея сажей и окалиной. Вероятно, злая рука какого-то подростка баловства ради бросила внутрь горящую спичку или окурок, и все содержимое выгорело дотла. А ведь влюбленная девушка так рвалась назад еще и потому, что надеялась — дома ее дожидаются письма от Станислава! И теперь губы ее подрагивали, на глаза наворачивались непрошенные слезы. Она едва сдерживалась, чтобы откровенно не разрыдаться, внутренне убеждая себя, что это пустяк, что Стас обязательно напишет еще, а в голове стучало: вот гады, вот гады! Последнее относилось к юным поджигателям.

Баба Клава пыталась затащить сестер к себе на обед, а когда они вежливо, но решительно отказались, принесла свои пироги и чашку столичного салата к ним, потчуя оголодавших путешественниц и попутно расспрашивая о море. Но рассказ у девчонок, скрывавших истинные цели своей поездки, вышел скомканным и вялым, восторги звучали неубедительно, и словоохотливая соседка, сообразив, наконец, что девочки еще не пришли в себя после перелета и нуждаются в отдыхе, вскоре их покинула.

Светка нежилась в теплой воде, утопая в пузырьках пены для ванны с запахом кокоса, и щурилась не столько от шампуня, сколько от удовольствия, подставляя лицо под сильную струю душа, когда раздался телефонный звонок. Евгения сняла трубку и, в ответ на просьбу позвать к телефону Татьяну Александровну, машинально ответила, что это невозможно, потому что она умерла, и хотела уже повесить трубку, как вдруг до нее дошло, что происходит нечто непонятное. Потому что звонившая девушка, представляясь, сказала:

— Здравствуйте, мы ваши квартиранты.

— Какие квартиранты? Мы не сдаем квартиру.

— Татьяна Александровна нам сдала, — пояснила девушка и растерянно спросила — а вы, наверное, ее дочь? Мы звонили, чтобы договориться об оплате за следующий месяц, а ваш телефон все не отвечал и не отвечал. Мы подумали, что вы на отдыхе… Что же нам теперь делать?

— Оставьте ваш адрес, мы в течение часа к вам подъедем, — приняла решение Женя, записала на отрывном листочке блокнота название улицы, номер дома, код подъезда и пошла к сестре в ванную комнату. — У нас опять новости. Представляешь, оказывается, мама сдавала кому-то квартиру.

— Нашу? — удивилась Света.

— В том-то и дело, что нет. Какую-то другую. Ладно, хорош отмокать! Вылезай, надо ехать, разбираться.

Быстрая на подъем девчонка мигом выпрыгнула из ванны, накинула махровый халат на мокрое тело, покрытое хлопьями пузырчатой пены, схватилась за фен и забегала по спальне в поисках щетки для волос.

— Но это же не может быть маминой собственной квартирой, правда? Наверное, кто-то из знакомых надолго уехал и попросил ее найти квартирантов, да? — пыталась Светлана докричаться из коридора сквозь шум жужжащего фена и льющейся воды до сестры, которая мыла на кухне посуду.

Ответа не последовало. Женя то ли не услышала вопросов, то ли просто не сообразила, что ответить.

Дом по указанному адресу располагался всего в двух троллейбусных остановках от их собственного жилья, так что долго добираться не пришлось. И вскоре сестры уже входили в подъезд почти новой девятиэтажки, предварительно набрав четырехзначный номер на кодовом замке входной двери. Поднялись на лифте на седьмой этаж и позвонили.

Дверь им открыла миловидная рыжеволосая девушка в домашнем халатике с заметно выпирающим из-под него округлым животиком и пригласила пройти в квартиру. Сестры вошли в единственную комнату и замерли на пороге. Они сразу же узнали обстановку! Трехстворчатый бельевой шкаф, раскладной обеденный стол, обшарпанный диван, двухъярусная деревянная кровать, — это была их собственная мебель, которую они после недавнего ремонта заменили на новую. Старую Татьяна, но ее словам, отдала своей сотруднице якобы для дачи. Теперь сестрам стало понятно, где находится эта самая дача.

Девушка, назвавшаяся Люсей, сообщила, что квартиру они с мужем сняли полгода назад и договорились с хозяйкой, что проживут здесь до октября, пока не настанет время рожать, а уж из роддома будущая молодая мама собиралась перебраться к родителям. Люся неловко пыталась вручить девочкам сложенную вдвое стодолларовую купюру и встревожено заглядывала им в глаза: не выставят ли ее теперь из съемного жилья в связи с переменой обстоятельств.

— А документы на квартиру находятся у вас? — деловито осведомилась Света, к которой постепенно возвращалась способность соображать.

— Нет у нас никаких документов, мы и договора-то на съем не составляли, на словах договорились. Татьяна Александровна не хотела платить налогов с дохода.

— Но может, где-нибудь в квартире хранятся какие-нибудь бумаги? — с надеждой в голосе спросила Светлана, и услышала в ответ, что все полки и ящики, когда Люся сюда вселялась, были абсолютно пусты.

А Евгения, почувствовав в квартирантке родственную душу, осведомилась:

— Кого ждем, мальчика, девочку?

— Все равно, — вздохнула беременная женщина, — лишь бы уж поскорее.

Она заметно обрадовалась тому, что Евгения наконец-то забрала у нее деньги и пообещала, что заключенная с ее матерью договоренность останется в силе: до октября, так до октября.

Идея справиться об истинном владельце квартиры принадлежала, конечно, Светлане. А на домоуправление сестер вывели всезнающие местные старушки.

Рабочий день уже заканчивался, и принявшая их сотрудница ЖЭКа разговаривала с припозднившимися посетительницами неохотно. В ответ на разработанную Евгенией на ходу легенду о том, что они соседи жильцов из сто пятнадцатой квартиры и не могут спокойно спать из-за постоянного шума и гама, создаваемого квартирантами, а потому хотят напрямую пожаловаться хозяину, им посоветовали обратиться в милицию. И лишь после третьей настойчивой просьбы женщина принялась листать растрепанный алфавитный журнал с пожелтевшими страницами, чтобы, найдя нужный адрес, скороговоркой сообщить:

— Владелица интересующей вас квартиры — Смирнова Евгения Дмитриевна. Где вы только собираетесь ее искать, если говорите, что в своей квартире она не проживает?

Где искать Евгению Смирнову, сестры примерно знали, только не представляли себе, что делать дальше, но все же догадались спросить:

— А кто прежний владелец? Квартира ведь была приобретена этой Смирновой недавно?

— Дарственную на нее оформил предыдущий хозяин — Выхухолев Олег Петрович. Это-то вам зачем надо знать?

Адрес Выхухолева они получили в адресном бюро перед самым закрытием конторы. К счастью, обладатель такого рода ФИО оказался в городе единственным. Правда, самого Олега Петровича дома не оказалось, но его жена сообщила девочкам, что они действительно два года назад покупали квартиру в строящемся доме, но так и не вселились, поскольку к моменту сдачи объекта у них появилась возможность купить себе двухкомнатную. А однокомнатную, стало быть, продали одной женщине, которая заплатила наличными и просила оформить договор купли-продажи в форме дарственной на имя ее дочери Евгении. Впрочем, это было именно то, что они и ожидали услышать. Версия о том, что квартиру девушке подарил ее отец, мелькнула ненароком и сразу же отпала за необоснованностью. Такого не могло быть, потому что не могло быть никогда.

Евгения призналась, что она и есть эта самая дочь и спросила у Выхухолевой, не осталось ли у нее случайно копии договора. Та обещала как-нибудь поискать и перезвонить, если таковая отыщется, а сейчас «извините, у нас после ремонта такая неразбериха».

Неразбериха была у девчонок в мозгах. Вопрос, откуда у матери взялись деньги еще и на «подпольное» жилье, как называла Евгения неожиданно свалившуюся ей на голову недвижимость, являлся чисто риторическим. Еще тысяча подобных «зачем» и «почему» грозили свести с ума и лишали сна, несмотря на крайнюю усталость и перенапряжение. А может, наоборот, именно замотанность и стрессовое состояние не позволяли девчонкам заснуть до рассвета, заставляя на все лады обсуждать новую составляющую в поставленную перед ними посмертную мамину задачу со многими неизвестными и постоянно меняющимися первоначальными условиями.

Глава 9. Документы, золото, кошмар

Несмотря на то что заснула Евгения довольно поздно, в восемь утра она уже поднялась и отправилась на рынок за продуктами, закрыв на ключ квартиру, чтобы не будить сладко сопящую и разметавшуюся во сне сестренку. А когда вернулась с двумя забитыми доверху целлофановыми пакетами, ежеминутно грозящими остаться без ручек, застала растрепанную Светку стоящей в трикотажной ночной пижаме на стуле у шифоньера. Она рылась на антресолях и приговаривала:

— Нет, но должно же где-то что-то быть! Ну куда, куда нормальная женщина может запрятать документы на квартиру, письма, паспорт, наконец!

— Нормальная держит все это на видном месте, в шкафу или в ящике стола, — ответила Женя, проходя с пакетами на кухню.

— Ты хочешь сказать, мама была ненормальная? Согласна. Куда складывает документы и бумаги ненормальная женщина?

— Куда угодно. Один алкаш, к примеру, прятал от жены бутылку в унитазном бачке. Очень удобно, между прочим. Она бы ни в жизнь не догадалась, если бы не приметила, что муж частенько наведывается в отхожее место, а выходит оттуда всякий раз заметно повеселевшим.

Светка спрыгнула со стула и прямиком отправилась в туалет.

— Вот дурная, шуток не понимаешь? — кинула ей вслед Евгения.

— Я писать хочу, — сердито пробурчала сестра на ходу. — А шутки я понимаю, в отличие от событий, происходящих с нами в последние три недели. — И уже из-за закрытой двери донеслось: — Ну почему, почему все это должно было обрушиться именно на нас! Чем мы провинились перед Богом?

Светка продолжала шарить по углам и после завтрака, лазила под ванну, пыталась обнаружить двойное дно в ящике письменного стола, отвинчивала отверткой шурупы задней стенки телевизора, разматывала рулоны оставшихся после ремонта обоев и собиралась уже приступить к простукиванию стен, но стеснялась Жени, которая, безусловно, подняла бы ее на смех. Весь улов составил незнакомый ключик, извлеченный из недр маминой малахитовой шкатулки с драгоценностями. Они долго гадали, что бы мог открывать этот ключик: какой-нибудь ящик, ячейку камеры хранения на вокзале или в аэропорту, и в конце концов пришли к выводу, что, скорее всего, он от «подпольной» квартиры. Должна же была мать иметь ключ от жилья, сдаваемого квартирантам.

Из полуденной дремы их вывел телефонный звонок. Звонила секретарша Вероника. Поинтересовалась, как дела, порадовалась за девочек, что они побывали на море, сообщила, что ее шеф уже заказал за счет фирмы памятник на могилку Татьяны Александровны и, между прочим, сообщила:

— Кстати, в пачке документов, которые вы привезли мне в прошлый раз вместе с фотографией, девочки из экономического отдела обнаружили какой-то договор. Наверное, это личные бумаги вашей мамы. Может, они вам понадобятся? Когда вам будет удобно заехать и забрать?

— Вероничка, спасибо вам огромное! Нам очень-очень нужны эти бумаги! Мы приедем немедленно, будем у вас буквально через полчаса, — аж взвизгнула от радости Светка, и, опустив трубку на рычаг, заскакала на одной ноге, всовывая вторую в штанину джинсов. — Yes, yes, yes! Что-то проклюнулось, — возбужденно кричала она. — Давай облекай поскорее свои пышные телеса в приличную шмотку и поехали, там какой-то договор! А мы-то хороши! Сами отвезли эту папку на фирму и даже не рассмотрели толком, что там было.

— Что за договор-то? — полусонно вопрошала Евгения, потягиваясь в сторону майки.

— А вот поедем и увидим.

Документ был не совсем тем, что они ожидали, вернее, такого они вообще не могли себе представить — это оказался договор на обслуживание банковской ячейки. Поблагодарив Веронику, сестры вышли на улицу и направились в ближайший сквер, с тем чтобы присесть на лавочку и обсудить, каким же образом им теперь попасть в банк. Евгения, как выяснилось, совсем не представляла себе, что такое ячейка, и Светка принялась подробно ей растолковывать:

— Ну, это как в западных фильмах, понимаешь? В банковских подвалах целая стена состоит из маленьких сейфиков, которые сдают внаем. Человек заключает с банком договор, такой как этот, занимает ячейку и храпит там фамильные бриллианты прабабушки или компрометирующие документы на своего начальника. В любой момент пришел, открыл ключиком свой шкафчик и забрал, что надо, или, наоборот, доложил.

— Понятно. Я просто не знала, что в наших банках тоже есть такая услуга. Слушай, а не тот ли ключик, что ты нашла в шкатулке, открывает ячейку?

— Точно, — обрадовалась Светка. — Варит у тебя все же, когда надо, голова. Беда только в том, что мы, наверное, не сможем туда проникнуть. Бумаги-то на маму оформлены, а в наследство, по-моему, только через полгода вступают, так ведь?.. Слушай, а давай ты наденешь светлый парик и попробуешь пройти вместо нее, подкрасим тебя, кто там будет разбираться.

— Не мели ерунды! Договор заключен два года назад, служащие банка наверняка знают маму в лицо, к тому же ее паспорта у нас все равно нет, а там, скорее всего, надо предъявлять документ, удостоверяющий личность. Вот что, поехали домой за ключиком, и попробуем созвониться с банком, выяснить, что к чему.

Однако выдать информацию по телефону служащая банка вежливо, но категорически отказалась, предложив Евгении подойти для разговора лично, и сестры, захватив договор, свои паспорта, подозрительный ключик и свидетельство о смерти матери, поехали в центр города на маршрутном такси.

Девчонки никогда раньше не посещали солидных банков, разве что оплачивали квитанции за свет и телефон в ближайшей к дому сберкассе, и тяжелые дубовые двери роскошного особняка открывали с замиранием сердца. Оглядевшись в просторном холле, отделанном мрамором и украшенном лепкой, они робко преодолели несколько ступенек и обратились к лениво развалившемуся в кожаном кресле милицейскому сержанту:

— Нам нужно попасть к ячейкам.

— В хранилище, что ли? Ожидайте, — нехотя отозвался тот, отрывая туманный взор от монитора. Крутанул пару раз диск телефонного аппарата, выполненного в стиле ретро, произнес в трубку единственное слово «хранилище» и обернулся к девушкам: — Поднимайтесь на второй этаж. Там сразу первая дверь налево.

Мимо сержанта, даже не взглянув на него, пропорхнула кричаще разодетая девица и понеслась вверх по лестнице, покрытой бордовой ковровой дорожкой. Сестры пошли вслед за девицей, причем Светка заметно приосанилась и приняла важный вид, приличествующий, по ее мнению, солидной клиентке надежного банка. Похоже, на самом деле таковой являлась яркая девица, которая влетела в нужную дверь на пару секунд раньше, чем туда попали Смирновы. Она долго мучила молоденькую служащую банка, одетую в строгий деловой костюм, расспросами о том, сколько процентов она потеряет при переводе средств с одного валютного счета на другой, и Светлана снова приуныла, сжавшись в комочек на стуле, втянув голову в плечи и словно, как сказочная Алиса, уменьшившись в размерах.

Разобравшись с капризной клиенткой, банковская служащая приняла из Женькиных рук договор, быстренько пролистала пачку аналогичных, собранных в скоросшиватель, нашла среди них копию нужного документа и спросила:

— Кто из вас Евгения Дмитриевна? На ваше имя имеется нотариально заверенное разрешение на доступ к ячейке. Паспорт ваш предъявите, пожалуйста.

Заглянула в документ, сделала пометку на копии договора, затем, как и страж в холле банка, сказала в телефон только одно слово «хранилище» и предложила следовать за ней. На первом этаже их уже ждала другая сотрудница банка, одетая в такой же темный строгий костюм, как и ее коллега. Все вместе спустились в подвал. «Банкирши» одновременно вставили и повернули в замках мощной железной двери два разных по конфигурации ключа и предложили Евгении войти внутрь. Светку, двинувшуюся было вслед за сестрой, остановили замечанием, что правом прохода в хранилище располагают только имеющие доступ к ячейкам клиенты, и та, страшно обиженная таким поворотом дела, отошла на пару шагов в сторону и прижалась спиной к холодной подвальной стене.

Одна из сопровождающих открыла на пару с Евгенией ячейку под номером тридцать пять и оставила клиентку в хранилище одну. Та распахнула небольшую бронированную дверцу и сначала вообще ничего не увидела внутри. Потом просунула руку вглубь и извлекла небольшую картонную коробку. Первым побуждением было забрать ее и уйти, но девушка решила сначала все же взглянуть на содержимое.

Внутри, как в детской шутке с подарком, находились еще несколько коробочек, уже пластмассовых. Евгения принялась открывать их, руки ее при этом мелко дрожали. В самой маленькой лежали золотые украшения: крестики, подвески, обручальные кольца разных размеров, перстни с драгоценными камнями, в том числе и бриллиантами. Среди колец одно было похоже на то, что мать подарила Жене в день рождения. В следующей коробке оказалась аккуратно перетянутая синей резинкой пачка долларов. Она принялась их пересчитывать, раскладывая на стенной полочке стопки по десять стодолларовых купюр. Получилось пятнадцать стопок. Вспомнив, где она находится, девушка принялась лихорадочно засовывать доллары и золото обратно в коробочки. Заглянула в третью — самую широкую и плоскую по форме, увидела внутри какие-то бумаги, и именно ее опустила в сумку, а все остальное вновь погрузила в черноту ячейки.

— Что так быстро-то? — позволила себе съязвить служащая банка, когда Евгения позвала ее, чтобы замкнуть ячейку.

— Извините, — смиренно ответила на колкость студентка, понявшая, что пробыла внутри хранилища непозволительно долго.

— Ну, что там, что? — стала приставать с вопросами сгорающая от нетерпения Светлана, едва они вышли из здания банка.

— Дома все расскажу, — ответила Евгения. — Да не ной ты, дай собраться с мыслями.

Ей страшно хотелось закурить, но и это она позволила себе только дома. Скинула в прихожей босоножки, прошла в зал, достала из заначенной пачки тонкую сигарету с белым фильтром, взобралась на подоконник, щелкнула зажигалкой, сделала пару глубоких затяжек под укоризненным взглядом не посмевшей сделать замечание Светланы и только потом вытащила из сумки и протянула сестре коробку.

— И это все? — разочарованно протянула старшеклассница, вертя в руках паспорт матери, два свидетельства о рождении сестер и два договора — купли-продажи и дарения — на две квартиры.

— Нет, не все, — усмехнулась студентка, выпуская струю дыма таким образом, чтобы она попала прямиком в распахнутую форточку. — Еще пятнадцать тысяч долларов, золото и бриллианты!

— Ты серьезно, что ли? И много золота?

— Нет, не много, всего одна жменька. — Евгения выбросила вперед собранную ковшиком ладошку, будто просила подаяния.

— Вот такая горсточка? Это граммов на двести?

— Наверное. Аптечных весов в банковском хранилище почему-то не предусмотрели.

— Вот всегда так. Тебе и квартира, и ячейка в банке на твое имя, а я вроде как и не родная!

Подобное заявление Женя меньше всего ожидала услышать от сестры в данный момент и ответила с ласковой укоризной:

— Глупая ты. Просто я взрослее. Мама планировала, что старшая дочь раньше выйдет замуж, понадобится жилье. А доступ к ячейке предоставила мне, потому что я уже совершеннолетняя.

— Ну и пусть тебе будет та квартира, а мне тогда останется эта. Там, конечно, планировочка покруче и дом навороченный, зато здесь две комнаты и обстановка подходящая.

— Что-то я не поняла! Ты что, уже начала делить со мной имущество? Я пока не собираюсь никуда уходить, тем более что доход от квартирантов нам не будет лишним.

— Доход! Мы уже скоро не будем знать, куда деваться от доходов! Богатенькие мы с тобой, однако, оказались невесты. Что там нам еще светит на горизонте? Счет в швейцарском банке? Как бы проверить, сколько там у нас миллионов долларов положено под проценты и акции каких именно нефтяных компаний приносят дивиденды?

— У тебя истерика, — холодно отрезала Женя, — сходи на кухню, попей водички.

— Да, наверное, у меня истерика. Не так уж легко смириться с мыслью, что родная мать была преступницей! Что она ограбила банк, ювелирный магазин или чью-то квартиру и спокойненько себе распоряжалась похищенными деньгами и сокровищами… Я тебе вот что скажу. Этот джип наехал на нее вовсе не случайно. Маму убили преднамеренно. Понимаешь, нашу маму убили, Женька!

Глава 10. Шпион, багаж, родство

Евгения отодвинула в сторону черный фаянсовый бокал с недоеденным грибным супом быстрого приготовления и невидящим взглядом уставилась в окно. Она ненавидела эти супы из пакетиков, содержимое которых достаточно лишь залить кипятком, чтобы получилась чашка вязкой похлебки. Но сегодня они не успели приготовить ничего домашнего и пришлось довольствоваться тем, что оказалось под рукой. Женя подумала, что мама бы такого питания не одобрила. У нее перед глазами на секунду вдруг Возник четкий образ Татьяны, сидящей в кресле, закинув одну на другую стройные ноги в переливающихся под светом бра тонких с люрексом колготках телесного цвета.

Мама любила так сидеть вечерами перед телевизором и иногда устраивала себе маленькие праздники, расслабляясь после рабочего дня и грея в ладонях глубокую рюмку, суженую кверху, на дне которой плескался дорогой армянский коньяк. Татьяна втягивала носом тонкий аромат, улыбалась одними уголками губ и опускала на миг веки, будто вспоминая что-то далекое и очень приятное, изредка отхлебывала по глоточку и затягивалась дымом тонких темных сигарет с запахом ментола. Она могла весь вечер так просидеть с одной-единственной рюмкой и одной же сигаретой. Сделав пару затяжек, не гасила ее, а просто отламывала острыми коготками недогоревшую часть и вставляла фильтр сигареты в выемку пепельницы, чтобы попозже прикурить снова, а отделенный горящий кусочек долго еще тлел, и тоненькая струйка белого дыма торжественно поднималась вверх и таяла где-то посредине комнаты, не достигая потолка.

Но случалось, на мамино лицо набегали тревожные тени, и тогда она небрежно плескала в свою рюмку еще граммов тридцать коньяка, доставала из пачки вторую сигарету, уходила с ней на кухню и долго стояла у окна, не зажигая света, словно пыталась разглядеть что-то в черноте неосвещенного двора. О чем она думала тогда?

Как-то само собой в доме установилось незыблемое правило, гласящее, что каждый член их маленькой семейки имеет право на личную жизнь и уединение, и нечего лезть с вопросами, если человеку хочется побыть, что называется, сам на сам. И они не лезли, и только Светка иногда, не выдержав, шла следом за матерью на кухню, обнимала ее сзади, и так они стояли молча еще некоторое время вдвоем, а потом возвращались вместе в зал, щурясь от яркого света, и расслабленная Татьяна нейтральным тоном произносила что-то вроде: «А пыль в серванте так никто и не протер», или: «А может, по йогурту, а?»

— Знаешь, в детстве я читала правильную советскую книжку про резидента, — начала Светка, разминая, по своему обыкновению, пальцами кусочек хлебного мякиша. — Жил да был неприметный с виду старичок в сельской местности, а на самом деле, оказывается, он еще с военных лет передавал по ночам шифровки в Германию. И вот однажды его одиннадцатилетняя внучка спустилась ночью в подвал и застала старика за передатчиком, когда тот отправлял очередное сообщение своим хозяевам. Дедок так опешил, что со страху кинулся на девчонку и задушил ее, а потом повесил и представил все как самоубийство. Но следователь заподозрил неладное, поскольку особых причин для ухода из жизни у школьницы не было (отличница, активистка и т. д.), да и предсмертной записки не оставила. Начал мент тянуть за ниточки и докопался до прошлого немецкого шпиона…

— Какие страшные книжки ты читала, — невесело улыбнулась Евгения. — У тебя, однако, было очень тяжелое детство.

— Да нет, детство у меня как раз было счастливым и безоблачным, — Светка поставила на бумажную салфетку хлебного чертенка и отломила от батона еще кусочек, — а книжку эту я нашла у бабы Клавы на этажерке. Она до сих пор хранит старые подранные книги в своей комнате, у многих обложек нет, страниц не хватает. У этой тоже не было обложки, так что я не знаю ни автора, ни названия, а вспомнилась эта история потому, что меня тогда еще поразила мысль: надо же, живет человек среди людей и вроде он такой, как все. А у него двойное, тройное дно. И даже самые близкие люди не догадываются, кто он есть на самом деле. Вот и наша Таня тоже. Была у нас благополучная с виду семья, ну пусть мама растила нас без отца, неполные семьи нынче не редкость. Но мы ведь с тобой не наркоманки какие-нибудь, не алкоголички, с дурными компаниями не водились и сексуальная ориентация вроде у нас нормальная. Даже к неформалам себя не причисляем. Так что наша Таня вырастила нас хорошими, правильными девочками. Да и сама она была самой обычной на вид женщиной, которых тысячи и тысячи в нашем городе. И вот оказывается, что у нашей простой и понятной мамы было темное прошлое…

— Ну, не настолько же темное, чтобы убивать ее за это!

— А подругу ее Светлану за что замочили пятнадцать лет назад? Она ведь только чудом осталась жива, да и что это была за жизнь! Сейчас за штуку баксов придушить могут, а тут золото, бриллианты, десятки тысяч долларов…

— Если мама завладела чужим имуществом и владельцы вышли на ее след, проще было заставить все вернуть: те же квартиры, кольца и доллары. Нет, Света, тут что-то иное. Может, это была месть?..

— Может, и так. И знаешь, что я думаю? Корни кроются вовсе не в Тольятти, а в Магадане. Эта странная прибалтийская бабушка, существование которой мать тщательно от нас скрывала, какое-то «ненашенское» имя, которым она зачем-то назвалась в Тихорецке… Я думаю, нам надо слетать в Магадан, проверить тамошние детдома и выяснить все возможное о материной семье. Кроме того, вдруг мы наткнемся на воспитателей или бывших воспитанников, которые помнят пашу маму Таню и расскажут нам что-нибудь интересное.

— Надеюсь, мы хоть не сегодня за билетами поедем, — устало спросила Евгения, — и так уже намотались.

— Ладно, завтра, — милостиво согласилась Светлана, довольная тем, что на этот раз не пришлось убеждать сестру в необходимости очередного путешествия в неизвестность. И еще тем, что сраженная невесть откуда взявшимся богатством Женя не стала опять говорить о деньгах, которые будут потрачены на перелет и гостиницу.

Про себя Светка периодически повторяла фразу из мультфильма о путешествии вокруг света за восемьдесят дней: «Есть ли у вас план, мистер Фикс?» — «О да, у меня есть план!» На самом деле никаких четких намерений у нее не имелось — всего лишь несколько не вполне оформленных идей, которые могли получить подтверждение или быть опровергнуты только в городе, где мать училась и росла. Рядом с хлебным чертенком прим остался его сероватый собрат, а у первого отвалился хвост, и Света выбросила в мусорное ведро обоих, завернув свои лепные творения в клетчатую бумажную салфетку.

Потом она надела поверх светлого домашнего костюма мамин фартук, вооружилась чистящим порошком и губкой, налила воды в пластиковый кувшинчик и пошла отдраивать пострадавший от огня почтовый ящик, посылая возлюбленному сестры мысленные приказания немедленно написать Женьке письмо, а лучше отбить телеграмму, примерный текст которой Светка телепатически ему надиктовала: «Люблю тчк Скучаю тчк Скоро буду тчк Твой Стас».

В аэропорту «Кольцово» царила обычная предполетная суета, встречающие атаковали окошко справочного бюро, отлетающие регистрировались, упаковывали свой багаж, в ожидании объявления о посадке попивали баночное пиво и вписывали буковки в крошечные клеточки кроссвордов.

В очереди у регистрационной стойки к сестрам обратилась стоящая позади них темноволосая девушка лет восемнадцати на вид, которая спросила, до Магадана ли они летят, и попросила оформить на себя одну из сумок ее багажа. Вещей при пассажирке было много, и их суммарный вес явно превышал положенные каждому пассажиру тридцать килограммов, за которые не требуется дополнительной оплаты.

Евгения собиралась вежливо отказать незнакомке, но не успела и рта раскрыть, как Светка выпалила: «Конечно, нам не трудно, у нас вообще нет багажа». И напрасно бдительная студентка суровым взглядом указывала беспечной школьнице на висящий прямо у них над головами плакат, предупреждающий о недопустимости перевозки чужого груза — доброхотная сестренка уже подтянула одну из чужих дорожных сумок, обернутую плотной бежевой бумагой, к своим ногам.

К тому моменту, когда подошла их очередь, Светка уже общалась со своей новой знакомой, назвавшейся Ириной, так же легко и непринужденно, как с одноклассницей или соседкой. Навязанная им попутчицей сумка потянула на двадцать с лишним килограммов. Но поскольку рюкзачки Смирновых, отнесенные к ручной клади, весили только восемь, усатый грузчик молча выдал им бирку, и чужая сумка уехала по эскалаторной ленте в отделение для багажа.

Женька хмурилась, всем своим видом выражала неудовольствие и, как только они отошли в сторону, принялась отчитывать сестру за необдуманный поступок.

— Да что такого я сделала? — недоумевала та. — Ну, помогли человеку, не переплатит девчонка лишние деньги за багаж. Тебе жалко, что ли?

— Ты действительно не понимаешь или придуриваешься?! Да может, у нее там бомба лежит!

— Зачем, интересно, она туда ее положила, если летит этим же рейсом? Чтобы взорваться вместе со всеми? Ведь слинять Ирина не может: если пассажир зарегистрировался и не объявился на борту, начнутся разборки, — резонно отвечала Светлана.

— Да, начнутся. Ее багаж с рейса снимут, а эта сумка с нами полетит!.. Ты вообще уверена в том, что она зарегистрировалась?

— Конечно. И остальные свои баулы сдала. Слушай, ладно тебе паниковать. В последнее время ты стала такой подозрительной.

— Станешь с вами, — проворчала Женя.

Она не успокоилась до тех пор, пока не увидела Ирину поднимающейся по трапу. Та прошла в первый салон, сестры летели во втором. Самолет был полупустым, и девушки расположились поудобнее в отсутствие соседей. Светка надолго прилипла носом к стеклу иллюминатора и, лишь когда под крылом стало не на что смотреть, кроме бесконечной плотно-белой гряды облаков, извлекла из своего рюкзачка паспорт матери и уставилась на вклеенную в него фотографию. Потом протянула его сестре:

— Я даже не предполагала, что так похожа на мать. Смотри, на этом снимке ей семнадцать лет. Глаза, нос, губы, волосы — ну вылитая я, только у мамы здесь нет челки…

— Люди с годами меняются, — возразила Евгения, перевернув страницу. — Вот эта фотография, по-видимому, была сделана, когда маме уже исполнилось двадцать пять. Здесь она уже взрослая, немного пополнела, черты лица стали более яркими… И ваше сходство уже не столь очевидно.

— Конечно, на первом снимке она еще цыпленок совсем, как я сейчас, и ноль косметики, а на втором — умело подкрашенная мать двоих детей. Но все равно у нас с ней больше общего, а ты похожа на отца!

— Мне как-то, знаешь, все равно. — Женя заметила стюардессу, настойчиво протягивающую им два подноса с холодным завтраком, и мигом опустила крышку своею столика, а Света сначала бережно уложила паспорт обратно в рюкзачок.

Во время промежуточной посадки в Иркутске путешественницы успели лишь купить себе кока-колы, журнал мод и пакетик кедровых орешков, как уже снова надо было идти на посадку. На этот раз у них появилась соседка по креслу с истерично орущим и судорожно корчащимся младенцем, который будто пытался выпрыгнуть из собственных ползунков, а то и вовсе из самолета. Впрочем, вскоре малыш стих и заснул, чмокая пустышкой. А Светлана сменила свои непомерные восторги видами Байкала, вдоль которого они некоторое время летели, на всеобъемлющую поглощенность модами осенне-зимнего сезона, и остаток авиапути прошел относительно спокойно. Чего нельзя было сказать о времени, проведенном в магаданском аэропорту сразу по прибытии.

Смирновы вышли в числе первых и стали у турникета в ожидании попутчицы, навязавшей им свой багаж. Пассажиры проходили один за другим, устремляясь в объятия встречающих или, не обнаружив таковых, — к выходу на улицу. Людской поток постепенно редел и наконец совсем иссяк, но Ирина так и не появилась. Решив, что они ее проглядели, сестры прошли в зал выдачи багажа, надеясь встретиться с девушкой там. Но Ирины не было и в числе пассажиров, выхватывающих с движущейся ленты конвейера свои чемоданы, коробки и портфели. Евгения забрала вверенную им в Екатеринбурге сумку и, с трудом оттащив ее в сторону, спросила:

— Ну и что мы теперь будем делать с этим добром? Куда она подевалась, твоя новоиспеченная подружка?

— Не знаю, ведь и багажа лишнего нет, весь разобрали. Где же ее остальные вещи? Выходит, она осталась в Иркутске?

— Это у тебя надо спросить, вы так мило щебетали. Ты вообще ее в Иркутске видела?

— Видела, — уверенно ответила Света, — мелькала пару раз ее полосатая маечка. А вот была ли она в отстойнике, уже не помню. Как-то выпала из поля зрения… Но в любом случае с сумкой надо что-то делать. Не бросать же ее посреди аэропорта.

— А по мне, хоть бы и бросить. Чем мы ей обязаны, этой Ирине? Мы честно провезли ее вещи, а если она испарилась, то кто ей виноват? Но лучше всего сдать эту подозрительную сумочку в милицию.

— Ага, с ними только свяжись! Сейчас начнется: чего да как, затаскают. Давай сначала заглянем, что там внутри.

— Труп там внутри расчлененный! — вспылила Евгения. — И будешь объяснять потом, что доставила его в Магадан по доброте душевной, чтобы похоронить на родине — в вечной мерзлоте!

— Это же ты предлагала обратиться в милицию, а не я! А вечная мерзлота — это не здесь, а на Чукотке. Знаешь что, давай-ка сдадим пока это добро в камеру хранения. Объявится Ирина, вручим ей квитанцию, пусть сама получает.

— Как она нас, интересно, разыщет?

— Это ее проблемы. В любом случае, не потащим же мы этот груз в гостиницу. Я вообще не хочу больше иметь ничего общего с этим делом.

— Раньше надо было думать, — снова укорила Евгения и поволокла сумку к камере хранения.

Аэропорт оказался расположенным довольно далеко от города. Смирновы больше часа добирались до центра на экспрессе, потом селились в гостиницу и, наконец, вышли прогуляться по Магадану, собираясь полюбоваться местными достопримечательностями и заодно разведать что-либо о месторасположении детских домов. Бродили по центральным улицам, озираясь вокруг в надежде увидеть нечто специфичное, присущее только легендарному Магадану. Пришли к выводу, что город как город, по крайней мере, золотые слитки на тротуарах не валяются, и зэки кандалами не гремят.

Поспрашивали у прохожих, нет ли где поблизости детского дома, не особо надеясь на положительный ответ, поскольку догадывались, что такого рода заведения в районе городской администрации и областного Театра драмы не строят, а обыватели обычно не в курсе, как добраться до ближайшего приюта брошенных детей. Но им неожиданно повезло. Миловидная блондинка лет сорока, к которой они обратились с вопросом, оказалась работницей отдела по общественным связям администрации области и рассказала, что детдом у них всего один, недавно отмечали шестидесятилетие со дня его основания. Правда, это за городом, сама она обычно ездит туда на служебной машине и как добраться общественным транспортом, не подскажет.

На машине, так на машине, решили сестры, сочтя, что могут себе это позволить, как и ужин в баре гостиницы. А после ужина Евгения уселась смотреть местные новости и прогноз погоды на завтра, в то время как Светка, периодически на нее поглядывая, что-то черкала карандашом в блокноте, а потом подошла и гордо выложила на журнальный столик вырванный белый лист.

— Кто это? — спросила Женя.

— Наш отец.

— С чего ты взяла, что он выглядит именно так?

— Ну, я же художник и могу себе представить его облик. Если у меня и мамы волосы светлые и прямые, а у тебя — темные и волнистые, значит, ты пошла в него. И так далее. Вот у нас и получается: высокий лоб, слегка волнистые каштановые волосы, карие глаза, прямой нос (почти греческий), ярко очерченная линия рта, волевой подбородок с ямочкой…

— Надеюсь, ты не собираешься показать этот фоторобот по телевизору?.. Слушай, а почему у нашего папочки такие большие уши?

— Это чтобы тебя лучше слышать, доченька!

— А почему у него такая скорбная складка у рта?

— Это потому, что он опечален разлукой с тобой, доченька!

— Этот гражданин, похоже, начал уже лысеть. Это потому, что он очень умный или — гуляет? — не унималась сестра, но Светка уже каталась по кровати, корчась от смеха, и последний вопрос не получил достойного ответа.

Перед тем как заснуть, Евгения вдруг спросила:

— А что мама рассказывала об отце? Ты же чаще болтала с ней на эти темы.

— Ты и сама знаешь эту печальную песню.

— Расскажи, — настойчиво попросила Женя.

— Познакомились они в Ростове, и сразу же начался бурный роман, — неохотно начала Светлана, словно в сотый раз пересказывала содержание всем известного фильма. — Дмитрий тогда вернулся из армии, а Татьяна окончила второй курс университета. А потом он уехал в Москву, поступил в МГУ, а она узнала, что беременна. Отец приезжал только на каникулы, и виделись они нечасто, но тем не менее мама все же решилась сохранить и второго ребенка. А когда родилась я, она окончательно поняла, что ее возлюбленный не создан для семейной жизни: он так на ней и не женился и не помогал материально. Татьяна устала жить в условиях «ни кола ни двора», заподозрила, что у Дмитрия кто-то есть в Москве, и приняла решение начать жизнь сначала, для чего и отправилась в Екатеринбург, не оставив ему своих координат… Но что смысла об этом говорить? Теперь-то мы знаем, что все было совсем не так. Никакого Ростова, университета и так далее. Просто красивая легенда, придуманная для нас с тобой, наивных дурочек.

— А тебя никогда не посещала мысль, что у нас вообще могут быть разные отцы?

— Посещала, — вздохнула Светлана, заворачиваясь в одеяло, — но я не хочу об этом думать, потому что тогда выходит, что мы с тобой не родные. Не хочу, чтобы было так… Жень! А если мы когда-нибудь узнаем, что у нас разные отцы, ты все равно будешь считать меня родной сестрой?

— Конечно, — уверенно ответила Евгения. — Как же может быть иначе. Спи, зайчонок!

Глава 11. Колыма, детдом и Ната

— На Колыме, где тундра и тайга кругом, — напевала Светлана, заправляя утром постель в номере.

— Ты даже такое знаешь? — изумилась Евгения. — Я думала, ты слушаешь только свою «кислоту».

— Кислота уже отошла, — небрежно кинула школьница, — а эту песенку баба Клава пела. Она любит блатату, и потом, она ведь шесть лет прожила в Магадане. Да-да, они с мужем по молодости колымили. Ты не знала?

— Я же с ней почти не общаюсь. Это ты все бабушкину внучку изображаешь… Кстати, опять мы ее не предупредили, что уезжаем.

— Не обязаны. В конце концов, она — чужой нам человек.

— Как ее пироги уплетать — так не чужой? — усмехнулась Евгения.

Но Светка не стала отвечать, просто потрясла перед носом сестры ключом от двери номера и направилась к выходу. Они наняли такси и поехали в детский дом, промолчав всю дорогу, чтобы не посвящать постороннего человека в свои дела.

На территорию удалось проникнуть с большим трудом. Ворчливый сторож никак не мог взять толк, что им надо, угрюмо повторял, что директриса в отпуске, я отказывался открыть ворота, пока над юными посетительницами не сжалилась проходившая по двору женщина в белом халате. Она велела сторожу пропустить девочек внутрь и провела их по административному этажу, где в одном из кабинетов сестры с ужасом узнали, что среди воспитанниц детского дома Смирнова Татьяна Александровна никогда не значилась, по крайней мере, за последние тридцать лет.

Растерянные и подавленные, они собирались повернуться и уйти, но Светлана все же попросила свести их с какой-нибудь воспитательницей, которая давно здесь работает. Она сама не знала, на что надеется, но сдаваться не хотелось. Разговаривавшая с ними сотрудница приюта посматривала на девчонок подозрительно, она привыкла к тому, что обычно обитатели детского дома ищут оставивших их родителей, а не наоборот. Женщина вяло и неохотно рассуждала вслух, кто бы мог помнить выпускниц восьмидесятых годов, и явно не собиралась отвлекать от работы сотрудников.

— А вы поезжайте к Нате, — посоветовала им девушка, выполнявшая, по-видимому, обязанности секретаря пребывающей в отпуске директрисы.

— Кто это? — хмуро спросила Светлана, понимая, что от них хотят поскорее отделаться. Хотя имя показалось ей смутно знакомым. Что-то искрой промелькнуло в сознании и тут же погасло, залитое холодной струей очередного разочарования.

— Ната — это наша история, — гордо улыбнулась девушка. — Она пятьдесят лет здесь проработала, только в прошлом году ушла на пенсию. Я запишу вам ее домашний адрес, поезжайте, поговорите. Она всех своих воспитанников помнит, просто уникальный человек. Память — как у компьютера.

Евгения вручила ожидавшему их таксисту листок с адресом, и он повез их обратно в город. Когда остановились у трехэтажной «сталинки» и таксист назвал сумму, Светка присвистнула. Они заранее не договорились о цене, и теперь пришлось заплатить чуть ли не половину стоимости билета на самолет до Магадана.

Не решаясь сразу войти в подъезд, сестры присели на металлический остов поломанной детской качалки. Евгения закурила и жестко сказала:

— Выходит, паспорт, как и диплом, липовый.

— Не спеши делать выводы, давай разберемся. Она ведь могла просто сменить фамилию, когда его получала. Наверное, у детдомовцев это возможно. Если мама действительно росла в этом детдоме, Ната ее обязательно вспомнит.

— А какое у нее отчество? Наталья…

— Не знаю, — растерялась Светка. — Нам его, по-моему, не назвали. А на листочке не записано?

— Листочек-то остался у таксиста! — Женя затоптала недокуренную сигарету. — Ладно, пошли, нечего тянуть.

Они поднялись на второй этаж и позвонили в квартиру номер четырнадцать. Тяжелая дубовая дверь мигом отворилась, будто их ждали. Из полумрака прихожей на них смотрела совершенно седая интеллигентного вида старушка в спортивном костюме и узких очках.

— Вам кого, девочки?

— Бабу Нату, — нашлась Света, мысленно ругая себя за невнимательность: надо же было умудриться прийти к человеку, не удосужившись выяснить, как его зовут.

Старушка отступила в сторону, давая возможность гостям пройти, и тут же выставила перед ними две пары ярко-голубых домашних тапочек.

— Что-то я нас не узнаю. Вы чьи будете?

— Сами хотели бы узнать, — ответила Евгения.

— Ой, что-то вы, девчата, изъясняетесь загадками.

— Нам очень нужно с вами поговорить, — вступила в разговор Светлана. Возможно, наша мама воспитывалась в магаданском детском доме, а нам сказали, что вы помните всех детей.

— Ну, всех — не всех, а многих помню, — подтвердила хозяйка. — Особенно тех, кто долго жил. Когда ребенка чуть ли не с пеленок и до семнадцати лет растишь да времени проводишь с ним больше, чем со своим собственным сыном, уж точно не забудешь.

Смирновы прошли в просторный зал с непривычно высокими для жителей современных квартир потолками и присели на диван. Ната устроилась напротив девочек, отодвинув для себя от обеденного стола стул с мягким сиденьем.

— Вы ведь работали в детском доме лет тридцать назад? — спросила Света.

— И тридцать лет назад, и сорок, — улыбнулась Ната, — в прошлом году как раз отметила пятидесятилетие трудовой деятельности и решила: хватит. Устала, выработала весь свой ресурс. Детдому шестьдесят лет, мне семьдесят. Мы в Магадан вскоре после войны переехали, с Украины. Отец привез сюда мать, меня да моего молодого супруга. Я тогда только-только педучилище окончила, здесь уже сына родила и сразу на работу. Так вот пятьдесят лет как один день и промелькнули. Но вас ведь не моя история волнует, а ваша. Что вы хотели узнать? Спрашивайте.

Светлана протянула Нате паспорт, раскрыв его на странице, где была вклеена фотография семнадцатилетней матери.

— Вы не помните эту девочку? Ее звали Татьяной.

Ната поправила очки на носу и, склонив голову набок, уставилась на снимок наивно смотрящей в объектив школьницы, чьи светлые волосы тонкими прядями касались худеньких плеч. Потом перевернула страницу, прочла текст, снова взглянула на фото и подняла глаза на сестер:

— Нет, девочки, такой Танечки я не знаю. У меня Тани все больше темненькие были. Одна Татьяна даже узбечка была. Эта, правда, не долго пробыла. Родственники нашлись, приехали за ней и забрали.

— Возможно, ее не Татьяной звали. Нам главное, чтобы вы вспомнили, была ли эта девочка вообще в детдоме?

— Как же не Татьяной, когда в паспорте записано «Татьяна»? Что-то странная у вас история, девчата. Вы уж расскажите, раз пришли, вместе подумаем.

И Евгении вдруг так захотелось поделиться с взрослым человеком, приоткрыть завесу тайны и попросить совета, что перехватило дыхание и защипало в носу. Она больше не могла нести на себе груз противоречивой информации о прошлом матери, которое навалилось на них с сестрой, сильно испугав и окончательно запутав. Восемнадцатилетняя студентка вдруг почувствовала, что именно этой женщине, хранившей тысячи детских секретов, можно довериться: она поймет, не выдаст и подскажет. И, поддавшись внезапному порыву, Женька рассказала о внезапной смерти той, которая звалась Татьяной, о деньгах в сейфе и странном платье в чемодане, о неизвестном отце и взорванной подруге, о липовом дипломе и подозрительном паспорте…

Ната сидела на стуле, держа спину до неестественности прямо, как воспитанница института благородных девиц. Слушала, слегка склонив голову набок, поглядывала на девочек искоса и не перебивала, чтобы не нарушить ход повествования, которое и без того было обрывочным и странным, а когда оно иссякло, уточнила:

— Стало быть, вы прилетели из Екатеринбурга? Это Урал? В гостинице живете? А завтракали утром?

Залетные гостьи четно признались, что нет.

— Это непорядок, — сказала Ната, поднимаясь. — Детям непременно надо завтракать рано утром, не то малокровие разовьется… Тем, кто встанет спозаранку, бог подарит по баранке. Кто проснется на рассвете, те получат по конфете…

— А поднялся раньше всех — полагается орех!!! — Это Светка, сидевшая тихо, как мышонок, в уголке дивана, вдруг подскочила, продолжив незатейливый стишок. — Я вспомнила! Мама вас знала. Она часто произносила эти строчки, а однажды сказала, что у них была в детдоме мама Ната, которая по утрам будила малышню стихами.

— Будем есть яичницу и бутерброды с сыром, — объявила Ната, не придав значения Светкиному заявлению. И пошла на кухню, оставив девочек одних.

— Это я такая красивая, — задорно улыбнулась хозяйка, вернувшись через некоторое время с пластмассовым подносом в руках. Реплика относилась к висящему на стене портрету, который внимательно рассматривали девочки. — В молодости внешность яркая была, Наталка-Полтавка меня звали, а потом стала мама Ната и баба Ната… Вообще-то я Наталья Борисовна. Вижу, мнетесь, не знаете, как обратиться. Идите к столу.

Старушка расставила на покрытом белой скатертью столе тарелки с яичницей, нарезанным треугольниками голландским сыром и серым хлебом, принесла чайник и, разливая по чашкам кипяток, сказала:

— Стараюсь вспомнить вашу маму, да что-то никак не соображу, какая из моих девчонок могла такое натворить.

— Это был конец семидесятых — начало восьмидесятых, — подсказала Светлана.

— У меня все годы в один слились. Сначала родители умерли, потом — муж. Позже сын мои с женой и внуками уехали, это когда мода пошла возвращаться на материк. И вот одна теперь квартиру сторожу. Зачем три комнаты одной? Коммунальных платежей одних плачу полпенсии… Восьмидесятый — это начало очередной пятилетки и Олимпиада в Москве, восемьдесят пятый — перестройка и ускорение, в девяностом не стало мыла и крупы… А человеческая память избирательна и непредсказуема. Бывает, годами помнишь парня или девчонку такими, как они от нас уходили, а потом увидишь его взрослым — и застрянет в памяти уже совсем иной образ.

— А бывшие воспитанники приходят к вам?

— И приходят, и письма пишут, и фотографии шлют. Случается, жизнь сама столкнет. Один мой шаловливый мальчик стал большим человеком, владельцем крупной фирмы, на юбилей детдома целый компьютерный класс нам подарил. А милая девочка из моих любимиц свою новорожденную дочурку нам сдала: дескать, меня вырастили и ее поднимите… Такие вот дела.

— Наверно, было трудно скрывать, кто у вас ходит в любимчиках? — задала Светка еще один отвлеченный вопрос в надежде, что разговор все же вернется к основному.

— Труднее скрывать — кто в «нелюбимчиках». Дети, они ведь всякие бывают: и лживые, и злобные, и подлые. Наследуют пороки своих родителей, расплачиваются за их грехи. Мы-то в каждого малыша пытались заронить зерна добра, справедливости, а жизнь — штука сложная. К семье и к воле наши пташки не приспособлены. Многие попадают в беду. Ваша мама попала в беду. Но я не знаю, чем вам помочь. Решительно не могу припомнить, кем бы она могла быть. А врать не хочу. Не в моих правилах обманывать людей и подавать напрасные надежды.

— А имена малышам вы давали сами?

— Нет, не давали. К нам из Дома малютки все попадали уже зарегистрированными. А чаще всего это сироты при живых родителях, дети улицы. Ужас, что за порождения! Они грязно ругаются и демонстративно сплевывают на пол, воруют и дерутся, издеваются над слабыми и при этом невинно смотрят тебе в глаза… И все равно для меня они были кто Сашок, кто Вовчик, кто Маргаритка…

— А где они получают паспорта?

— У нас и получают в торжественной обстановке пред выпуском. Так что откуда этот странный паспорт взялся, ума не приложу… Девочка со снимка из паспорта похожа только на одну мою выпускницу. Ее зовут Рината. Но она никак не может являться вашей матерью. Судя по Женечкиному рассказу, вы все время жили с мамой. А эта бедная девочка последние пятнадцать лет провела в тюрьме и деток родить не успела. Кроме того, женщина на второй фотографии из того же паспорта уже ничуть на Ринату не похожа.

Света вздохнула:

— А был у вас кто-нибудь, кто мечтал бы уехать к южному морю?

— Они все мечтали.

— Мама рассказывала, что, когда была маленькой, все время видела во сне море и представляла, что, как только вырастет, обязательно уедет на юг, — продолжила Света развитие темы, пытаясь нащупать зарубку в памяти пожилой собеседницы. — А потом села в Магадане на поезд и проехала всю страну, только до Сочи не добралась, сошла в Ростове. Но теперь-то мы знаем, что она отправилась именно к Черному морю.

— Так прямо и сказала, что села на поезд? — переспросила Наталья Борисовна. — Большая придумщица была ваша Танечка.

— Почему?

— По жизни. Вы такую песенку слышали? Говорила бабка деду: «Я в Америку уеду». — «Ах ты, старая карга, туда не ходят поезда». Извините, неблагозвучно звучит, конечно, зато верно суть отображает. Вы плохо учили в школе географию. Магадан, конечно, расположен не на острове, но на поезде оттуда не уедешь. Вот что, девчата. Я думаю, вашей мамы в нашем детдоме не было. Но она была знакома с кем-то из воспитанников и по рассказам создала подходящую легенду. А вообще прошлое ворошить — дело неблагодарное. Может статься, что лучше вам его и не знать.

…Смирновы шли по городу, зябко кутаясь в предусмотрительно надетые шерстяные свитера. К вечеру заметно похолодало. День принял свинцовый оттенок надвигающейся непогоды. Короткое колымское лето закончилось, не успев начаться, словно молнией сверкнуло, осветив, но не согрев. И сердца тревожно замирали в предвкушении неизбежности дождя, холодного и мрачного, как состояние неопределенности, в котором они пребывали.

— Вот это здание очень напоминает по стилю вокзал. Если бы в Магадане был вокзал, — сказала Женя.

— Если бы был вокзал, — эхом отозвалась Светлана, поднимая глаза на угловую «сталинку» серо-голубого цвета с характерным шпилем и часами, напоминающими вокзальные. — А ведь мама говорила, что до смерти боится самолетов и ни за что никогда не полетит! И мы четверо суток на поезде пилили в Иркутск, когда собрались отдохнуть на Байкале!

— Ну что же, либо мама действительно никогда не была в Магадане, либо просто боялась предъявлять на контроле свой липовый паспорт. Обычно по жизни она обходилась служебным удостоверением.

— Кстати, у нас есть возможность выяснить, липовый ли паспорт. Пойдем в местное УВД да спросим, выдавался ли документ такой-то серии и номера. А что мы теряем? — Светка вытянула из заднего кармана джинсов паспорт и прочла вслух. — Выдан пятого июля 1981 года УВД Октябрьского района города Магадана.

— Подскажите, пожалуйста, где находится Октябрьский райотдел? — обратилась она к мужчине средних лет, только что купившему в киоске «Советский спорт».

Мужчина оторвался от газеты, которую принялся было читать прямо на ходу, и переспросил:

— Октябрьский? Не знаю. У нас город не делится на районы.

— А раньше — делился? Вот у вас паспорт все еще старого образца? Что там написано? Кем он выдан?

Мужчина полез во внутренний карман пиджака, вытащил книжицу в белой обложке с полуистертым российским гербом и прочел:

— УВД города Магадана. Я сорок лет живу в этом городе и не помню, чтобы было административное районное деление. А что вы хотели?

— Провалиться сквозь землю или уехать в Америку на поезде, — сказала Света.

И мужчина недоуменно пожал плечами, убирая паспорт в карман. А она галантно взяла Женю под руку и подвела итог уходящего дня.

— Итак, сестра моя Евгения, мы с тобой Никто, и звать нас Никак.

В это время Наталья Борисовна в своей слишком большой для одинокого человека квартире заваривала настойку из крупных плодов шиповника, машинально выговаривала вслух слова детской латвийской песенки и думала: как все-таки могло случиться, что в чей-то паспорт непостижимым образом оказалась вклеенной фотография Ринаты. Да полно, она ли на этом снимке? Нага поймала себя на том, что почти забыла, как выглядела ее бедовая воспитанница в свои семнадцать лет. Перед глазами стояло блеклое лицо совсем другой Ринаты — избитой жизнью женщины под сорок лет, только что освобожденной из колонии строгого режима.

Глава 12. Ребенок, капитан, сомнения

Светка сладко потянулась спросонья и перевела взгляд с настенных часов, показывавших восемь двадцать две, на Евгению. Та лежала, свернувшись калачиком, подтянув колени к подбородку, и смотрела на сестру своими большими карими глазами, которые казались сейчас круглыми и печальными, как у коровы, которая знает, что ее ведут на бойню.

— Ты чего такая несчастная? — весело спросила Светка. — Давно не спишь?

— С шести утра. Плохо мне.

— Ну, это не новость. Тебе в последнее время постоянно если не плохо, то очень плохо, — легкомысленно отозвалась сестренка.

— У меня кровь, — жалобно сказала Женя.

— Какая кровь, откуда? — озадачилась старшеклассница и вдруг поняла. — А-а-а! Так это у тебя месячные. Я же говорила, нет никакого ребенка. Самовнушение.

— Ребенок есть. Но, похоже, я его потеряю. Болит сильно.

Евгения страдальчески сморщила лицо и зашевелилась, устраиваясь поудобнее под одеялом. Она пыталась выбрать положение, при котором хоть немного ослабла бы тупая тянущая боль в низу живота и в пояснице. Но при каждом движении становилось только больнее и оттого страшнее: неопытная девушка не знала, чем все это может закончиться и что нужно делать в подобных случаях. Хотелось даже не заплакать, а заскулить, жалко и безнадежно, как подраненный зверек, которому не от кого ждать помощи.

Легонькая, словно невесомая, Светка в два прыжка оказалась на краешке Женькиной кровати, положила сестре на лоб узкую теплую ладошку и ласково заворковала:

— Конечно, будет болеть: нанервничалась, тяжестей натаскалась, питаешься чем попало. Ничего, я сейчас по ларькам пробегусь, апельсинов накуплю, ананасов всяких. А ты пока полежи и подумай: может, ничего страшного не произойдет, если плод не сохранится? Ты ведь даже не знаешь, как Стас отреагирует на подобную новость… А если все-таки очень-очень хочешь, чтобы ребенок дождался положенного срока, попробуй его уговорить.

— Как это?

— Нежно. С ребенком надо разговаривать. Объясни, что ты его уже полюбила и не хочешь расставаться. Попроси прощения за то, что не уделяла ему должного внимания. Пообещай, что все осознала и будешь в дальнейшем беречь себя и баловать, чтобы ему там, внутри, было комфортно. Распиши, как хорошо вам будет вместе играть, когда он родится, и каким красавцем он вырастет. В нашем случае, красавицей. Будешь ей платья и колечки покупать… В общем, вы пока пообщайтесь, а я мигом.

Вернувшись с огромным пакетом, набитым отборными фруктами, предприимчивая Светлана до самого обеда порхала вокруг нездоровой сестры. Снимала кожуру с оранжевых марокканских апельсинов, разделяла их на брызжущие соком дольки, нарезала ровными колечками бананы и чуть ли не насильно засовывала их в рот больной, находящейся на постельном режиме и принимавшей порции заморских плодов как горькую микстуру.

К двум часам Света спустилась в гостиничный бар, заказала две солянки и пару отбивных без гарнира, поела в одиночестве за столиком, а Женькины порции унесла с собой, провожаемая недоуменным взглядом официанток: они не понимали, почему клиентка попросту не заказала обед в номер. А она о существовании подобной услуги в магаданской гостинице просто не догадывалась, считая подобную роскошь прерогативой исключительно парижского «Гранд-отеля», не будучи, впрочем, при этом уверенной, что таковой на самом деле существует.

Во второй половине дня Евгении стало заметно лучше, кровотечение прекратилось, боль постепенно отступала и уже почти сошла на нет. Она решила, что ребенка удалось уговорить остаться, повеселела, посветлела лицом и принялась щелкать пультом телевизора, переключая каналы, и тут раздался стук в дверь.

— Кто там? — спросила Светка и услышала в ответ:

— Откройте, милиция.

— Минутку.

Она подождала, пока сестра выберется из-под одеяла и натянет джинсы, и только потом открыла дверь. В номер прошел высокий блондин лет тридцати с бесцветным лицом и глазами цвета осеннего неба, без приглашения уселся в кресло и приказал:

— Документы предъявите.

— Сначала — ваши, — резонно потребовала Женя.

— Капитан Татаринцев, ОБНОН, — представился мужчина. Пошарил в боковом кармане кожаной куртки, потом — во внутреннем и констатировал: — А вот удостоверение свое я, пожалуй, оставил в пиджаке.

— В таком случае мы не станем с вами разговаривать, — решительно заявила Евгения, чей низкий грудной голос зазвучал вдруг спокойно и уверенно.

— Ну что же, вы совершенно правы, — невозмутимо сказал капитан, поднимаясь. — Сотрудник милиции обязан иметь при себе документы. Значит, так, завтра в одиннадцать утра я жду вас в УВД города, кабинет номер шестнадцать. Повесточки вам выпишут.

— Но мы не можем. У нас завтра в двенадцать дня самолет, — возразили девушки.

— Это ваши проблемы.

— А если не явимся? — с вызовом спросила Светка.

— Задержат в аэропорту и снимут с рейса, — просто ответил визитер и двинулся к выходу, не глядя на сестер.

— Хорошо, — решилась Евгения. — О чем вы хотели поговорить?

— А вы не догадываетесь? — Мужчина вернулся и снова сел в кресло, вытянув вперед длинные ноги в черных тупоносых ботинках, начищенных до зеркального блеска. — Давайте побеседуем о багаже, с которым вы прилетели в Магадан из города Екатеринбурга.

— У нас не было личного багажа, — ответила Женя, положила на край журнального столика два паспорта и подала знак сестре, чтобы та не вмешивалась в разговор. — Нас попросили перевезти сумку, мы оказали человеку услугу. Вот и все.

— Евгения Дмитриевна, вы — взрослая девушка и должны знать, что перевозить чужие вещи…

— А в чем, собственно, дело?

Капитан, не сводя взгляда со своих ботинок, будто рассматривал видимые только ему одному нанесенные на них диковинные узоры, заговорил сухо, четко, протокольно, словно по бумаге читал, и скучно ему было вслух слова выговаривать да всем известные прописные истины повторять.

— Дело в том, что в данном случае услугу вы оказали наркокурьеру и таким образом стали соучастницами преступления, предусмотренного соответствующей статьей уголовного кодекса, устанавливающей наказание в виде лишения свободы на срок до пяти лет за хранение и транспортировку наркотических веществ.

— Мы понятия не имели о том, что находится в сумке.

— Что вам сказала женщина, которая просила взять багаж? Что она торгует кожей? Или лекарственными препаратами? — Милиционер вертел в руках паспорта, не раскрывая их. Его костистое лицо было лишено всякого выражения.

— Ничего не сказала. Мы не спрашивали.

— И даже не ознакомились с содержимым багажа?

— Нет, конечно. Сумка была упакована: обернута бумагой и оклеена скотчем. У нас с сестрой нет привычки рыться в чужих вещах. Мама так воспитала.

— Жаль, ваша мама не привила вам правила не ввязываться в чужие темные дела. Куда вы дели сумку по прибытии в Магадан?

— Сдали в камеру хранения.

— В автоматическую? — уточнил капитан.

— Нет. В ячейку она бы не поместилась, уж очень объемная. — Света уже протягивала гостю квитанцию, выданную в аэропорту. — Но мы же ничего такого не сделали. Мы эту девушку вообще в первый раз в жизни увидели, надеюсь, что в последний. Выглядела она вполне невинно, и не подумаешь, что преступница. Ее арестовали?

— Задержали в Иркутске.

— А я думала, что наркокурьеров берут с поличным при передаче товара и заодно вычисляют получателей груза, — сумничала Светка.

— Так и есть. — Капитан поднялся с кресла, положил так и не просмотренные паспорта на столик и опустил в карман куртки квитанцию. — Однако в данном случае ввиду чрезвычайных обстоятельств получателей пришлось арестовать несколько раньше, чем предполагалось. Но вашей «невинной девушке» успели сообщить об этом на сотовый телефон, после чего она попыталась покинуть иркутский аэропорт… Ладно, это детали. Гражданочки Смирновы! Я надеюсь, что вы сказали правду и с багажом действительно все в порядке. Иначе у вас будут большие неприятности.

— Конечно, правду, — возмутилась Женя, тоже вставая.

Слишком высокий милиционер навис над ней как дамоклов меч, и ощущение подавленности и приниженности, возникшее в ходе беседы, усилилось.

— Вы еще очень молоды, и впредь будьте осторожнее с выбором знакомых, — порекомендовал капитан вместо прощания и вышел, прикрыв за собой дверь.

— Как он нас вычислил? — спросила Света, поворачивая ключ в замке.

Женька пожала плечами и прямо в джинсах снова забралась под одеяло.

— Долго ли умеючи? Возможно, за Ириной, или как ее там, следили еще в Екатеринбурге и зафиксировали тот момент, когда она передала нам сумку.

— Тогда бы нас остановили в Магадане еще при получении багажа. Нет, тут что-то не так. А как, он сказал, его зовут?

— Вроде Татаринцев.

— Это же фамилия одного из героев «Двух капитанов» Каверина. Прикололся мужик, что ли? Или там был Татаринов? Или Татарцев?.. Удостоверения он не предъявил и в наши паспорта не заглянул… Подозрительно как-то.

— Ты хочешь сказать, мент был липовый? Вряд ли. Бандиты как раз удостоверения имеют — не проблема нарисовать любое. И зачем ему наши данные, если он знал их наизусть и называл меня по имени-отчеству? Чего уж проще — выяснить у администратора гостиницы, мы же гостевые карточки заполняли. Другое дело, что мы, дуры набитые, ввязались в эту историю. Я как чувствовала, что добром это не кончится. — Женька вновь взялась за телевизионный пульт и тяжело вздохнула. — Господи, как надоела вся эта кутерьма, хоть бы поскорей добраться до дома.

Светлана забралась с ногами в кресло, из которого несколько минут назад встал подозрительный капитан, уперлась острыми локотками в колени и кулачками — в подбородок и глубоко задумалась. Что-то в этом визите настораживало, и она принялась излагать про себя возможную последовательность событий, произошедших с момента их вылета из екатеринбургского аэропорта «Кольцово» вплоть до появления капитана милиции в номере магаданской гостиницы «XXI век». Рассуждала она примерно так.

Итак, девушка, назвавшаяся Ириной, — наркокурьер. Цель ее полета в Магадан — перевозка героина (или опиума, без разницы). Попутно она везет еще какой-то товар (не кирпичами же она забила свои баулы, чтобы создать видимость перевеса). Она боится, что ее поймают на наркотиках, и одну из сумок передает нам. В Магадане прилетевшую пассажирку готовы были встретить менты, чтобы взять при передаче товара. Внезапно происходит нечто незапланированное (убийство в притоне, например, или разборки между наркодельцами со стрельбой), и заказчиков зелья арестовывают. Но кто-то из бандитов звонит Ирине на сотовый и предупреждает об опасности. Она в свою очередь сообщает, что передала товар сестрам Смирновым. Тогда найти их в Магадане — раз плюнуть. Тут всего-то пара гостиниц. Они ведь сказали своей попутчице, что живут в Екатеринбурге, а в Магадан летят на пару дней по делу.

Ирина, поговорив по сотовому телефону в иркутском аэропорту, понимает, что лететь в Магадан ей нельзя и пытается скрыться. Вот она выходит на привокзальную площадь, подходит к стоящему в ожидании клиента такси, и тут раздастся грозный окрик «Гражданочка, пройдемте!», наручники и все такое… Так что, пока я любовалась видом Байкала сверху, эта девочка уже сидела в каком-нибудь подвале…

Байкал — это здорово. Мы в нем купались. И ничуть он не холодный. Мама в сиреневом однотонном купальнике, ей так шел этот нежный пастельный цвет, и фигурка у нее была что надо. Ну почему умирают молодые! Разве справедливо? Вон в соседнем подъезде старуха, кикимора болотная, всю свою семью извела и никак не сдохнет… Ой, прости Господи, так думать нельзя… Пусть живет, сколько отмерено. А маме Тане было отмерено только тридцать восемь? Она что-то писала, когда я вошла тогда в ее номер на базе в Песчанке. И сразу перевернула лист. Что это было? Письмо? Кому? И мои фотографии лежали на столе, а потом я их уже не видела. Она послала их кому-то? Отцу? А почему только мои, а Женькины — нет? Но куда-то же и ей должны были приходить письма! Такого рода связь не могла быть односторонней…

Ладно, об этом потом. Сейчас важнее Ирина. Ее задержали, и с самолета, согласно биркам, сняли ее багаж. А там — ничего! Что ей предъявили? Прошлые грехи? Или девушка созналась, что передала нам сумку? Нет, конечно. Она же не полная идиотка. Откуда тогда менты узнали о том, что наркотик полетел дальше? Догадались? Г-м. Потом стали проверять всех пассажиров, прилетевших этим рейсом, пока не вышли на нас? Ясно, что мы не местные, значит, проверили гостиницы. А если бы мы сказали этому капитану, что вообще тут ни при чем? Скажешь такому, как же. Умеет мужик надавить на психику. Хотя, вроде ничего такого не говорил, просто сыграл на том, что нам завтра улетать и мы боимся застрять в Магадане. И почти не смотрел на нас, все как-то мимо.

Симпатичный такой, сероглазый, невозмутимый… Но он мент, а не бизнесмен, так что нечего засматриваться, это герой не моего романа. И ни одной морщинки на лбу. Не морщится, наверное, никогда… А удостоверения у него не было. Ладно, допустим, что на улице резко похолодало, капитан вместо пиджака надел куртку и забыл переложить документы. Но почему он просто забрал квитанцию и ушел? Разве он не должен был производить выемку наркотика при нас с Женькой и при понятых? А почему не снял с нас показания, не допросил по всей форме? Мы же свидетели.

А вдруг все еще впереди? Завтра в аэропорту подойдут к нам дюжие хлопцы в штатском… А в сумке — и не наркотики вовсе. А бриллианты из квартиры убитого ювелира. И повяжут нас за милую душу, и чем мы докажем, что сумка не наша? А чем они докажут, что наша? Бирочку-то с багажа я сорвала. А квитанция? Там была наша фамилия или нет?.. Отпечатки пальцев на ручке сумки обнаружат, и все. Тут же в Магадане и посадят, будем золото добывать. Для страны. Вот бы найти самородок!..

Запросят на меня характеристику с места учебы. Ха! Вот уж мымра наша классная накатает. От души оторвется: и разрисованный фломастером поверх стекла портрет Менделеева припомнит, и подстриженный фикус… Женьку не посадят. Она беременная. А я еще несовершеннолетняя. Хотя вообще-то и беременных приговаривают за милую душу. И родит она, как мама известного шоу-педика, в тюрьме… Ой, нет! Господи, о чем это я? Совсем с ума сошла.

Надо прокрутить все сначала. Допустим, что этот мент все же сказал правду. Он — капитан милиции, Ирина — наркокурьер. И ее арестовали в Иркутске. А до этого ей кто-то позвонил на сотовый. Кто? Какой-нибудь дружок, которого не успели замести. Может, возлюбленный. Интересно, а сама она кололась? У нее такие глаза были неестественно блестящие и очень черные, будто состояли из одних только кружочков, которые внутри зрачка. Нет, курьеры не колются, им не положено. Ей позвонил какой-нибудь шестерка. Или наоборот. Босс…

Стоп! Но ведь не только он мог что-то ей сообщить. Она-то ведь тоже могла ему сказать, что груз у таких-то девчонок. Наверняка запомнила наши фамилии, потому как стояла позади нас, пока мы регистрировались на рейс. Но тогда мент ненастоящий! В аэропорту к нам эти наркодельцы подойти не решились. Просто проследили за нами, а потом один из них явился под видом сотрудника милиции, наврал с три короба и забрал квитанцию. Настоящему-то капитану зачем нужна квитанция? Он и так изъял бы подозрительный багаж. Или не знал, как он выглядит? Могли бы запустить специально обученную собаку, она сразу унюхает героин. Если сумка не была набита специями, вроде индийских приправ к острым блюдам.

А если бы мы с Женькой присвоили багаж и распорядились товаром по своему разумению? Как бы менты доказали, что у нас она вообще была? А не менты? Впрочем, бандиты и доказывать бы ничего не стали. Тут бы и закопали, прямо в номере. Еще хуже, если местная милиция с преступниками заодно. Вот блин, влипли! Женька была права. Она всегда во всем права, потому что умнее и серьезнее. И нечего выделываться, надо постоянно оглядываться на нее всякий раз, когда я решаюсь предпринять нечто неординарное. Советоваться надо со старшей сестрой, а не самолично принимать скоропалительные решения.

С этой здравой мыслью в просветлевшей голове Светка мгновенно поступила вопреки только что принятому мудрому решению. Она машинально потянулась к телефону, набрала «02», и из трубки донеслось:

— Дежурный УВД слушает.

— Подскажите, пожалуйста, как позвонить капитану Татаринову?

— Вы хотели сказать, Татаринцеву? Он в отпуске.

— А не может он, находясь в отпуске, выйти на работу по делу?

— Ну, если не улетел на материк, то может. Я дам вам номер его служебного телефона, прозвоните и узнайте.

И пока дежурный листал свой справочник, Светка спросила:

— Скажите, а он — такой высокий, красивый и светлый?

— А у нас, девушка, все высокие и красивые, а главное, белые и пушистые, — хохотнул дежурный и продиктовал номер телефона.

— У Татаринцева кабинет номер шестнадцать?

— Почему шестнадцать? — удивился невидимый собеседник. — Двадцать восемь.

— А в шестнадцатом кабинете занимаются наркотиками?

— Почему наркотиками? — снова удивился дежурный. — Что-то вы, девушка, все напутали. — И повесил трубку.

Телефон в кабинете Татаринцева не отвечал. Светка послушала немного длинные гудки и повернулась к Жене равнодушным взглядом уставившейся в экран телевизора.

— Липовый этот мент был! Просто знал фамилию сотрудника отдела по борьбе с наркотиками или как там называется этот отдел, вот и все. Теперь местные бандиты получат сумку, а потом уберут нас как ненужных свидетелей.

— Зачем он тогда вообще стал бы о наркотиках говорить? Сказал бы, что его жена, сестра, подружка, или кто-нибудь еще, отстала от рейса в Иркутске и просила забрать ее сумку. Куда как проще. Слушай, прекращай страсти нагнетать, а! Я тебя умоляю.

Женька встала, влезла в тапочки, которые они взяли с собой из дома одни на двоих, и ушла в ванну. И тут же вышла оттуда, держа в руках хлопчатобумажные трусики сестры, снятые со змеевика, где они сушились после стирки.

— Что это такое? — Она вертела крошечный белый треугольник и похихикивала: с внутренней стороны бикини был нашит квадратик голубой бязевой ткани.

— Это я карманчик присобачила, — смутилась Светка. — Я в него двести долларов на всякий случай заныкала. Мама говорила, это лучший способ перевозки денег.

— Да уж. Однако для тех сумм, которые перевозила в свое время она сама, карманчик, наверное, требовался гораздо больших размеров, — усмехнулась старшая сестра.

— Жень, а можно я сдвину наши кровати?

— Двигай, если охота. Я больше тяжести таскать не намерена.

Неугомонная девчонка наглухо задернула шторы, подтащила одну кровать к другой, а тумбочку — к двери.

— Шкафом бы еще подперла, — проворчала Женя, укладываясь в постель.

Впрочем, ей и самой было неуютно и тревожно на душе. А Светка, свернувшись калачиком под верблюжьим одеялом и не решаясь придвинуться ближе к сестре, чтобы не потревожить ее сна, в который та провалилась мгновенно, снова принялась размышлять.

Кто покинул их номер полчаса назад? Настоящий капитан милиции или член бандитской группировки? Любительница загадок больше склонялась к последнему варианту. Что там было в этой сумке? Героин, кокаин, всего лишь марихуана? И сколько? Килограмм, два? Не полностью же сумка была забита наркотиком.

Но в любом случае эта отрава распространится по городу, и тысячи подростков, подсевших на иглу или пока только покуривающих травку, получат свою порцию дурмана. А кто-то вколет самую первую дозу и тем самым ступит на дорогу с односторонним движением, ведущую к медленной, но неизбежной смерти, которую называют белой. И виновата в этом будет обычная екатеринбургская школьница, доставившая смертоносное зелье к месту назначения и собственноручно вручившая квитанцию на его получение распространителям. Это и из-за нее, Светки, в том числе, будут совершаться преступления, гибнуть дети и страдать родители…

На том свете, когда она предстанет перед Богом, Господь спросит: что же ты наделала, девочка? А она ответит: я же ничего не знала, это все произошло по неведению, по недомыслию. «А потом, когда ты все уже поняла, что же ты не исправила положения?» — Вкрадчивый величественный голос так явственно зазвучал в ушах юной авантюристки, что она затрясла головой, отгоняя наваждение.

В конце концов, каждый сам выбирает свою судьбу. Они вот с Женькой не колются! А если кто-то хочет похоронить себя раньше времени, то это его собственный выбор. И лично она, Светка, тут ни при чем. Она на чужом горе не наживалась и никого не соблазняла белым порошком забвения. Может, это Бог нарочно послал землянам новое искушение: кто не устоит, того ждет погибель. Так сказать, естественный отбор… Ну да, отбор. Только не естественный. Разве двенадцатилетние дети понимают, что творят? Господи, а они с сестрой в свои шестнадцать — восемнадцать разве осознали до конца, что натворили?

Горькие размышления прервали неожиданно зазвучавшие в коридоре глухие мужские голоса, раздались звуки приближающихся шагов, еще какой-то странный шум, будто кто-то толкнул дверь их номера снаружи. Светка вскочила, запаниковала, забегала по комнате, не зная, хвататься ли за телефон, трясти ли Женю, кричать ли, зовя на помощь. Однако страх парализовал ее настолько, что девочка так и замерла посреди комнаты, с поднятыми вверх, словно в мольбе, руками и с раскрытым в безмолвном крике ртом.

Но удаляющие шаги стихли, голоса смолкли, и Света в два легких прыжка оказалась у двери, приложив к ней ухо и нелепо изогнувшись при этом, так как подойти ближе мешала приткнутая к косяку тумбочка. Гулко билось сердце, с удвоенной скоростью гоняющее по жилам кровь, в ушах пульсировало, и это тревожное состояние не позволяло расслышать что-либо, кроме внутреннего голоса, который внушал: убивать приходят тихо. А она не сомневалась в том, что им с сестрой грозит смертельная опасность.

Липовый был капитан, липовый! Но сразу он предпринимать ничего не стал, решил сначала убедиться в том, что его ценный груз в целости и сохранности, а как только получит его, так и уберет ненужных свидетелей. Но у них с Женькой есть еще время, чтобы исчезнуть. До аэропорта добираться больше часа и столько же — назад. А если этот капитан, как только получит сумку, сразу же позвонит своим дружкам, которые затаились где-то поблизости? А если сумки в камере хранения уже нет? Вдруг ее изъяла милиция, и тогда Татаринцев, или как его там, сочтет, что девчонки его «кинули»? Ну какая же она была дура, что сразу же после его ухода не сообщила милиции все подробности происшествия! Их с сестрой защитили бы и дали спокойно улететь.

Светка щелкнула зажигалкой, осветив циферблат лежащих на тумбочке наручных часов, и схватилась за джинсы. По тому, как легко скользнули в них ноги, запоздало поняла, что влезла в штаны сестры, но переодеваться уже не стала. Стараясь не шуметь, оттащила тумбочку в сторону и выскользнула из номера, осторожно повернув ключ в замочной скважине. Придерживая рукой спадающие джинсы, побежала вверх по лестнице. Она уже знала, что ей нужно сделать, но не ожидала, что это удастся так легко.

В небольшом помещении бара было многолюдно. Коротающие вечер одиночки и компании расположились за накрытыми желтыми скатерками и уставленными напитками и закусками столиками, чуть поодаль от которых под нежную мелодию популярной песни «Как восхитительны в России вечера» топтались пары, изображавшие исполнение «медленного» танца. Под потолком так же неспешно вращался, разбивая сумрак зала, оклеенный осколками зеркал шарик, и таким же зеркальным блеском отразился в Светкиных глазах нужный ей предмет.

Она неспешно приблизилась к одному из покинутых на время посетителями заведения столиков, растерянно озираясь по сторонам, будто ища глазами своего друга или знакомого… Один небрежный жест маленькой, почти детской руки — и небольшая серебристая игрушка незаметно для окружающих легко перекочевала с желтой скатерки под зеленый джемпер. Прижав руку к животу, мелкая воровка быстро прошла по направлению к белой двери с приклеенной посередине черной пластиковой эмблемой, символизирующей женскую фигурку. Сегодня школьница играла во взрослые игры.

Заперев за собой на задвижки обе двери, ведущие в туалет, Света извлекла из-под джемпера уже принявший температуру ее разгоряченного тела сотовый телефон фирмы «Samsung», к которому не раз присматривалась уже в магазинах Екатеринбурга, и набрала легко запомнившийся ей пятизначный номер.

— Здравствуйте, — тихо и четко произнесла она, когда во второй раз за вечер услышала отзыв «дежурный УВД города слушает». — Пожалуйста, выслушайте меня внимательно и не перебивая. Времени мало. На ваши вопросы отвечать я не стану. Сотовый телефон, с которого я сейчас звоню, я украла, и выброшу его сразу же после того, как наш разговор завершится, так что не нужно привлекать к делу владельца аппарата. Этот человек здесь ни при чем. Пожалуйста, отнеситесь к моему звонку очень серьезно. В течение получаса с данного момента, может, чуть позже, в аэропорту города, в камере хранения, высокий мужчина лет тридцати предъявит квитанцию и попытается получить по ней сумку весом в двадцать с лишним килограммов с черными кожаными ручками, обернутую упаковочной бумагой. В сумке находятся наркотики. Перевозящая их девушка-курьер арестована в городе Иркутске. Приметы мужчины: рост — около ста девяноста сантиметров, худой, светловолосый, глаза серые, одет в черную кожаную куртку. Возможно, он вооружен, но наверняка я не знаю. Если вы немедленно сообщите о наркотиках в аэропорт, этого бандита еще можно будет успеть задержать.

Дрожащей от волнения рукой Света нажала на кнопку отбоя, затем, как и обещала дежурному отключила телефон и, ступив обеими ногами на края унитаза, потянулась к расположенному под потолком окошку. Рама легко поддалась, и сослуживший важную службу в деле охраны законности и правопорядка серебристый аппарат полетел вниз, чтобы разбиться об асфальт и погибнуть «при исполнении». Совершившая же несколько минут назад кражу личного имущества малолетняя правонарушительница очень хотела жить долго и потому, выйдя из дамской комнаты, нарочито медленно прошла по залу, а затем опрометью бросилась по лестнице к своему номеру, в котором заперла ни о чем не подозревающую спящую девушку.

Удостоверившись в том, что с Женькой ничего не случилось за те минуты, что она отсутствовала, Светка безжалостно растолкала сестру, с которой не далее как полчаса назад решила во всем советоваться, не предпринимая никаких шагов без ее одобрения, и громким шепотом приказала:

— Собирайся-ка по-быстренькому, сваливать отсюда пора.

Женя после кратковременного, но глубокого сна никак не могла прийти в себя. Сначала вообще не поняла, где она находится, потом — почему надо немедленно ехать в аэропорт, если еще темно. Они ведь собирались выезжать в девять утра и именно на это время заказали такси.

— Быстрей шевелись, — торопила Светлана, мечась по номеру в лихорадочном возбуждении и запихивая в рюкзачки раскиданные по номеру вещи, — потом все объясню в спокойной обстановке.

— Боже мой, что ты еще надумала, черт тебя побери, — в сердцах бросила рассерженная Евгения, помянув всуе одновременно и Всевышнего и нечистого и вызвав тем самым негодование обоих упомянутых. Она никак не могла натянуть слишком узкие для нее Светкины джинсы, но сестра уже бросила ей на кровать другие.

Через несколько минут Смирновы стояли в паре кварталов от гостиницы и пытались поймать такси. Светка быстро и возбужденно рассказывала сестре, что произошло и почему пришлось поступить именно так, а не иначе:

— Понимаешь, я бы никогда не простила себе, если стала, пусть и совершенно не желая того, пособником наркодельцов!

— И потому сразу же украла чужой телефон!

— Да пусть лучше один человек расстроится из-за потери сотового телефона, чем сотня сядет на иглу!

— Но сами-то мы теперь в каком оказались положении! Ведь если местные бандиты решат уничтожить нас из мести, они как раз и будут поджидать нас возле аэропорта.

— Не сейчас! Если они и узнают о провале, то не подумают, что это мы их сдали, потому что этот капитан был слишком уверен в том, что мы не хотим связываться с органами. А милиция нас, конечно, вычислит, нетрудно ведь определить номер сотового, с которого я звонила, и выяснить, при каких обстоятельствах он пропал. Еще проще узнать, кто из постояльцев гостиницы прилетел тем самым рейсом из Екатеринбурга. На нас, конечно, выйдут, но это произойдет не так быстро. Все считают, что мы улетаем завтра днем, а мы к этому времени будем уже в Москве.

— Почему в Москве-то? — совершенно оторопела зябко ежившаяся на холодном ночном ветру Евгения, которая так и не сумела окончательно сбросить с себя оковы преждевременно прерванного сна.

— Потому что мы не можем ждать двенадцати дня. Мы рванем в Москву или еще куда-нибудь, а уже оттуда — домой.

— А если этот капитан все же был настоящим?

— Тоже ничего страшного. Ему коллеги расскажут о моем звонке, и он поймет, какие мы с тобой все-таки честные девушки.

— С такой честностью жить тебе на свете белом недолго, — мрачно предрекла Женя.

— Зато весело, — беспечно отозвалась Светлана, махнув рукой перед проезжавшим мимо них очередным автомобилем с «шашечками».

На этот раз машина остановилась. Сестры расположились на заднем сиденье и тут же прильнули к окошкам, словно старясь рассмотреть напоследок и получше запомнить все примечательные здания города. Они мысленно прощались с Магаданом, в который вряд ли когда-либо еще занесет судьба, хотя как она только не шутит!

Их такси уже подъезжало к аэропорту, когда по встречной полосе промчался милицейский уазик, и девчонки, переглянувшись, молча пожали друг другу руки. В Женькиных глазах застыл вопрос: «Взяли?» — в Светкиных светилось торжество: «Взяли, взяли, взяли!»

В том, что последняя оказалась права, они вскоре убедились.

— Ой, а кто это разбил стекло? — с глуповатым любопытством обратилась старшеклассница к женщине, сметавшей осколки с тротуара перед входом в здание аэропорта.

— Да тут такое было только что! — охотно отозвалась работница. — Мужчина, с виду приличный такой, чужой багаж пытался унести. А милиция, видать, заприметила. Подходят к этому ворюге: дескать, предъявите документы! А тот сумку бросил и бежать! У самого выхода наши дежурные ребята его настигли, а тот как выхватит пистолет и ну палить!.. Хорошо хоть в стекло, а не в людей попал. Ну, скрутили, конечно, увезли… Ох, чего тут только за день не насмотришься!

— Ужас-то какой, — поддакнула Светлана, и в душе ее все так и запело.

Тем не менее девушки здорово переволновались, пока обменивали в кассе двести долларов из заначки сестры на рубли, Женя все переживала, хватит ли денег, чтобы доплатить разницу в цене билетов. А Светка только сейчас вспомнила, что в номере гостиницы остались висеть ее трусики с потаенным кармашком, забыты также паста, шампунь, мыло и зубные щетки. Но это были все такие мелочи по сравнению с тем, что у них появился реальный шанс выпутаться из пренеприятной истории с наименьшими потерями.

Смирновы ежесекундно ожидали грозного окрика стража правопорядка или тупого прикосновения к спине холодного пистолетного дула. Любому бдительному милиционеру их настороженные лица и испуганные глаза непременно должны были показаться подозрительными. Но к девушкам никто не подошел и не окликнул. И только в салоне самолета, выруливающего на взлетное поле, они почувствовали себя в относительной безопасности. Ближайший рейс действительно оказался московским, и сестрам предстоял неблизкий путь домой.

Взвинченные нервы понемногу приходили в норму, и все произошедшее уже не казалось таким ужасным. В том что мужчина, выдававший себя за капитана милиции, оказался наркодельцом, сомневаться уже не приходилось. Светка понимала: именно он и предупредил передавшую им в Екатеринбурге сумку Ирину о том, что ей грозит опасность и в Магадан лучше не лететь. А узнав от нее фамилию девочек, которые взялись доставить опасный груз, проследил за ними в магаданском аэропорту. Удостоверился в том, что сумку они сдали в камеру хранения, а позже явился к ним в гостиничный помер, запугал грозной статьей за транспортировку наркотиков и забрал квитанцию. Но в результате он сам оказался за решеткой, как и его сообщники. Чувство выполненного долга возбуждало в Светлане внутреннее самодовольство и порождало уверенность в том, что все самое страшное уже позади. Но это ощущение было ложным.

Глава 13. Дурман, конспирация, связная

Кода после долгих мучительных перелетов, практически без денег Смирновы добрались до дома, их ожидало известие, которое, с одной стороны, несколько успокоило расшалившуюся ввиду последних событий нервную систему, с другой — расстроило еще больше. Сестры узнали имена виновников гибели своей матери.

Владелец авторемонтной мастерской сообщил в милицию о том, что ему пригнали на рихтовку джип, приметы которого совпадали с тем, который разыскивался в связи с наездом на человека. Однако опрошенный операми владелец автомобиля и не подозревал о том, что на его транспортном средстве было совершено ДТП. Он только что вернулся с семьей из отпуска и был крайне озадачен тем, что передняя решетка на машине оказалась слегка помята. Кто имел доступ к ключам от джипа и гаража? Мог взять без спроса племянник, такое уже однажды случалось…

Семнадцатилетний парень в наезде на женщину пока не признался. Однако его друг и две девушки, с которыми в тот злополучный вечер они вместе решили прокатиться на дядином джипе, рассказали о происшествии, очевидцами которого стали, достаточно подробно…

— Какая нелепость, какая вопиющая несправедливость, — все твердила Женя, которую такой поворот дела просто ошарашил.

Ей, казалось, легче было принять, что за матерью охотилась мафия и она стала жертвой мести со стороны преступного мира, чем поверить в банальное дорожно-транспортное происшествие. Подумать только, четверо юных подонков, напившись или обколовшись, помчались с ветерком по городу в поисках приключений и убили ее единственную любимую маму просто так, походя, случайно!

— Мало мы с тобой с подвыпившими друзьями в машинах раскатывали, — попыталась возразить Светлана и вдруг запнулась. Выходило, что она пытается выгородить убийцу матери.

— Да, катались! — неожиданно даже для самой себя зло и резко парировала Женя. — Но по трассе, а не по центру города! И мы никого не убивали и не скрывались потом… А эти гады наехали на человека и даже не оказали ему помощи! Может, если бы они сразу же отвезли ее в больницу, маму можно было бы спасти!

— Да, конечно, — быстренько согласилась Света, которая, как и сестра, прекрасно знала, что их мать умерла мгновенно.

Девушки опять, как и в первые после похорон дни, много плакали, словно переживая гибель родного человека заново. Стены дома стали на них давить, будто на них незримо присутствовала тень безвременно погибшей женщины, которая так и не успела сказать дочерям последнего «прости» и всего того, что им так нужно было сегодня знать.

Стараясь отвлечься от печально-философских мыслей о бренности земного существования, Женька часами валялась в постели, уставившись в какую-нибудь книжку, потом бросала ее и принималась за другую, которую так же не дочитывала до конца. Светка искала забвения в псевдодеятельности, которую периодически бурно развивала. Она то принималась за уборку дома, то застывала посреди комнаты с пылесосом в руках, уставившись в одну точку. Желание разыскать отца овладело ею с новой силой, и неугомонная следопытка размышляла над тем, как это сделать, настолько упорно и настойчиво, что порой голову, словно тисками, охватывала глухая отупляющая боль.

Должна же была мать каким-то образом получать письма! Эта мысль не давала Светке покоя. По крайне мере, как-то ведь мама узнала о том, что в Тихорецке подруга ее юности умирает от рака. А если Татьяна писала их отцу, то должна быть уверена, что он не сменил адреса, не умер, в конце концов. Значит, приходили ответы. Куда? На работу? На главпочтамт до востребования?

Возвращаясь утром из продуктового магазина, девочка зашла в ближайшее к дому почтовое отделение и поинтересовалась в окошке выдачи корреспонденции, нет ли письма на имя Смирновой Татьяны Александровны. Услышав отрицательный ответ, спросила на всякий случай: а раньше не приходили? Женщина из окошка ответила, что, скорее всего, нет. Но всех получателей не упомнишь, особенно если письма приходят к ним не регулярно, а лишь от случая к случаю.

Дома Светлана пошарила в компьютере, нашла папку «Письма», но она оказалась пустой. Компьютерная «Записная книжка» тоже не содержала никаких сведений о возможных респондентах, а обычной у матери отродясь не водилось, по крайней мере, дочери таковой ни разу не видели.

Предприимчивая девочка набрала номер телефона фирмы, где мама работала, и спросила у Вероники, не получала ли мать на рабочий адрес личную корреспонденцию. Секретарь не могла ответить ничего определенного: все приходящие письма она каждый день разносит по отделам, но не думает, что среди них встречаются послания неслужебного характера, хотя обратных адресов обычно не читает. Но писем, адресованных лично Татьяне Александровне, как правило, вообще не приходило. Вот, например, вызов в Сочи на трехдневный научно-практический семинар для экономистов предприятий пришел в феврале этого года на имя директора фирмы, а поехала Смирнова.

— Трехдневный? — переспросила Светлана и поспешно распрощалась со словоохотливой Вероникой. — Трехдневный, — произнесла она еще раз вслух.

В таком случае, с учетом дороги (поезд идет до Сочи примерно двое суток), мать должна была отсутствовать неделю, а она вернулась через две. Заезжала куда-нибудь еще по своим делам или просто отдыхала? Может, встречалась с отцом? Разве теперь это установишь?

— Может, я съезжу на главпочтамт, поинтересуюсь, не получала ли мама писем до востребования? — спросила Света у сестры, чтобы хоть как-то отвлечься от невеселых дум. — Представляешь, какая штука жизнь! Бывает ведь, что человек умер, а на почте его дожидается письмо, которое он уже никогда не прочтет.

— Ты все никак не угомонишься? — Евгения отложила в сторону купленный накануне детектив, в котором главный герой внедряется в преступный синдикат, специализирующийся на поставках в Нью-Йорк крупных партий героина, и подошла к сестре. Обняла ее сзади за плечи. — Зайчик мой, ну, давай поживем немножечко спокойно. Почитаем, поваляемся. Хочешь, тортик испечем? Ну чего тебе неймется? Все у нас с тобой теперь есть: и деньги, и квартиры, и возможность получить образование. И главное, мы знаем: мафия нашу мать не убивала, стало быть, и нам с тобой тоже ничего страшного не угрожает. Прекращай свои игры в сыщика, пока мы снова не попали в очередную историю.

— Вот так и мама в свое время влипла во что-нибудь такое, как мы с тобой в Магадане. Может, она и сама до конца не разобралась, что произошло. Скорее всего, ей тоже случайно досталась чужая сумочка, но она, в отличие от нас, явно прикарманила ее содержимое.

— Чтобы потом всю жизнь скрываться? Жить под чужой фамилией, по фальшивым документам, боясь разоблачения? Не слишком ли высокая цена за деньги и золото? Хотя знаешь, мне уже самой хочется сменить имя и адрес и начать все с начала, без мрака и тумана.

— Вот выйдешь замуж за своего Стаса — и начнешь все сначала. Будет у тебя и новая фамилия, и новый адрес. Потом родишь ребеночка, а я тебе стану не нужна.

— Глупая ты у меня. Хорошо, хочешь, вообще не выйду замуж? Подожду, пока ты найдешь себе богатенького Буратино и уедешь с ним в свадебное путешествие на Соломоновы острова артишоки есть. А может, нам вообще никто не нужен? Заживем с тобой, как две «татушки». Как ты пела? «Нас не догонят, нас не догонят…» — несвойственным ей высоким голосом воспроизвела Женя строчку из песенки девичьей эстрадной группы «Тату», проповедующей лесбийскую любовь.

Светлана поморщилась и отстранилась, размыкая кольцо рук никудышной певуньи.

— Опять ты переврала всю мелодию. Поеду-ка я лучше на почтамт.

— А зачем, собственно, туда ездить, если можно просто позвонить? — Евгения протянула сестре лежащий на тумбочке телефонный справочник. — Только учти, что корреспонденцию до востребования не обязательно получать на главпочтамте, можно в любом почтовом отделении города. Сколько их у нас? Штук шестьдесят наберется? Вот сиди и названивай. Тоже занятие. Как говорится, чем бы дитя ни тешилось… — И она удалилась в спальню, прихватив с собой очередной детектив.

А Светка в течение нескольких часов безуспешно атаковала отделы выдачи писем и бандеролей городских отделений связи. Ничего путного выяснить ей не удалось. Это был какой-то рок. Стоило только разработать очередную оригинальную версию и взять кажущийся верным след, как все ниточки, ведущие к выходу из выстроенного мамой лабиринта, обрывались, и они с сестрой снова оказывались в самом центре паутины коридоров, ведущих в никуда. Словно и мертвая, Татьяна стояла на страже своих секретов, от которых оберегала дочек при жизни.

Трель дверного звонка разбила тишину неожиданно — сестры уже отвыкли от этого звука, к ним давно никто не приходил, да и сами они в последнее время больше времени проводили вне дома, чем в родных стенах. Светка стремглав ринулась в прихожую, словно ожидая увидеть на пороге разгадку тайны, над которой билась второй месяц.

Но это была Виолетта. Как и в первый свой после смерти Татьяны визит, она начала с упреков.

— Девчонки, что у вас тут происходит? Сколько вам ни звоню — никогда дома нет. Думала, может, телефон не работает, как-то заезжала — дома никого. Соседка ваша баба Клава вышла на площадку и говорит: «Сказились девки, по всей стране мотаются». А сегодня весь день телефон у вас занят. Что случилось, признавайтесь!

— Да ничего такого. Просто решили немного развеяться, попутешествовать, — легкомысленно отозвалась Светлана, проводя гостью в комнату, и получила новую порцию увещеваний.

— Какие уж тут путешествия, когда одной к школе готовиться надо, другой — к институту. Да и с деньгами, я думаю, у вас скоро проблемы начнутся. Надо было мне вас пристроить на пару месяцев проводницами. И подработали бы, и «развеялись». — Виолетта поправила блузку на пышной груди и уселась в кресло. — Деньги-то после матери остались?

— Да, не беспокойтесь. — Это в комнату вошла Женя и присела рядом с сестрой на подлокотник дивана. — Вполне достаточно для жизни.

— Танюша всегда экономной была, все покупки с умом делала, не то что я, транжира, — вздохнула Виолетта.

— Даже слишком экономной. Настолько, что оставила нам еще одну квартиру и пачку долларов, — выпалила Светка и получила от сестры тычок в бок.

— Вот как? Еще одну квартиру? — удивилась Виолетта. — А мне она ничего не говорила. Что за квартира-то?

— Однокомнатная в новостройке. Там сейчас квартиранты живут, — пояснила Женя, недовольная тем, что маленькая болтушка завела этот разговор.

— Надо же. Ну, молодец Татьяна. Позаботилась о дочерях… Ну, ты ведь посмотри, какая все-таки скрытная была. Что было от меня-то таиться? Я же не враг. Бывало, спросишь у нее что-нибудь — задумается, будто соображает, как поточнее ответить. А потом так ловко уведет разговор в сторону, что и забудешь, чем интересовалась. Я-то ей всегда все как есть, открыто скажу — и какие неприятности у меня, и какого мужика нового завела. А она никогда. Письма и то не просто так получала, а окольными путями.

— Какие письма? — так и подпрыгнула Светка.

— Да обычные, в конвертах. Бывало, зайду перед рейсом, ну и попросит: брось, мол, в Москве в почтовый ящик, быстрее дойдет.

— А кому писала?

— Не знаю. Я ведь не любопытная, не спрашивала. Видно, подружке.

— Ну вы же не могли ни разу не взглянуть на конверт! В какой город хотя бы? — продолжала допытываться Светка.

— В Тольятти. До востребования. Какой-то Белле Марковне Гинсбург.

— А номер почтового отделения не помните?

— Да нет, конечно. Но это не главпочтамт, потому что не нули в конце, а другие циферки.

— А как же она ответы получала? — заинтересовалась Женя.

— Да так же, через меня. Раз в полгода, как мимо Москвы еду, прямо на вокзале на почтовом отделении получу письмо на свое имя и везу Татьяне.

— А вам не казалось это странным?

— Может и странно, но говорю же, девчонки, не любопытная я. Ну, мало ли что. Может, Таня хотела, чтобы подруга считала, что она в Москве живет. Для понта. Мне-то что.

— Что ж вы нам в прошлый-то раз о письмах не сказали? — укорила Светлана.

— Так вы не спрашивали. Тем более что дело-то прошлое. А нынешней зимой Татьяна сказала: все, мол, писем больше не будет… Ладно, это была ее жизнь. Она закончилась. А ваша только начинается. Пойдемте, девчонки, чай пить, я вам конфет принесла и баночку красной икры. Чего, думаю, скупердяйничать. Сегодня мы живы — завтра нет нас! Вот как с Танюшей случилось. Так что, девчонки, пока мы живы, надо баловать себя, любимых.

Глава 14. Волга, де жа вю, Рината

Ни разу не летавшая до шестнадцати лет, за последний месяц Светлана в седьмой раз поднималась по трапу самолета, в который садилась теперь спокойно и привычно, как в такси. Она подумала, что вот так же, наверное, и у стюардесс со временем притупляется чувство опасности, и каждый очередной полет перестает быть событием, превращаясь в обыденную работу. Света была разочарована волшебством профессии, которая раньше казалась ей такой романтичной. Ходи по салону, раздавай минералку и собирай подносы с объедками со столиков сонно-нервных пассажиров. Какая же это романтика? Да и сами стюардессы, как правило, оказывались не длинноногими красотками с рекламных аэрофлотских плакатов, а самыми обычными девчонками, а то и вовсе женщинами под сорок с усталыми глазами и заспанными лицами, на которых дежурные улыбки смотрелись скорее неестественными, чем ослепительными.

У Светки в голове настойчиво крутились сразу две мелодии, накладывающиеся одна на другую. «Ах, Самара-городок, беспокойная я…» — напевала она про себя, и тут же мотив сменялся на «Красотки, красотки, красотки кабаре…» Пару раз она принималась мурлыкать назойливые мотивы вслух, но примолкала под строгим взглядом сестры. Обсуждать в самолете цели и задачи поездки в Тольятти также не дозволялось, и юной пассажирке оставалось только петь про себя и думать в одиночку.

Она не сомневалась в том, что, зная имя и фамилию, они найдут в Тольятти женщину, с которой мама переписывалась. И пыталась вообразить, как пройдет встреча с неизвестной Беллой и как выглядит подруга юности матери. Почему-то она представлялась загадочно улыбающейся темноволосой смуглянкой, что-то вроде печоринской Белы, но постарше. И очень красивой, как другая мамина подруга — Светлана, чья фотография, захваченная на всякий случай, лежала сейчас в дорожном рюкзачке.

От Самары довольно долго пришлось добираться на автобусе до Тольятти, в котором аэропорта нет. В принципе план действий сестры разработали еще дома, но с самого начала все пошло наперекосяк. Во-первых, они никак не могли поселиться в гостинице: в одной не оказалось свободных мест, в другой им предложили только двухкомнатный люкс, который показался слишком дорогим, и только с третьей попытки девочки получили ключи от номера. Во-вторых, проблемным оказалось выяснить номер телефона Беллы. Дежурная службы «09» в ответ на Женькин запрос сказала, что Гинсбург с инициалами Б.М. в справке не значится, а диктовать всех Гинсбургов подряд она не собирается.

Несколько часов они потратили на поиски телефонною справочника, в котором содержались бы номера квартирных абонентов, пока не удалось купить его в книжном магазине. На киоск горсправки, где можно было бы выяснить домашний адрес Беллы, они по пути не наткнулись и решили пока специально не искать. Хотя, если бы телефона у Беллы не оказалось, пришлось бы все же выяснять домашний адрес и ехать на встречу, предварительно не созвонившись.

— Гинсбург Б.К., Гинсбург Л.А., — водила Светка тонкими пальчиками с коротко остриженными ногтями по листу справочника, — сколько же тут этих Гинсбургов! Как выясняется, чрезвычайно популярная в Тольятти фамилия! Какой еврейский, однако, город. Телефон может быть установлен на имя мужа этой Беллы, ее матери и так далее. Вот что, давай для начала я просто всех обзвоню.

— И что скажешь?

— Пока ничего. Буду спрашивать Беллу, чтобы точно определить номер ее телефона. А если трубку возьмет она сама, дам отбой.

Один из «гинсбургских» номеров не отвечал, по второму вежливо ответили: «Вы ошиблись», по третьему рявкнули: «Правильно набирайте номер», и лишь с четвертой попытки удалось выйти на нужную квартиру. Старческий женский голос с придыханием ответил, что Беллочка еще не вернулась с работы, и тут же настойчиво принялся пытать, кто звонил и что передать. Но Света просто сказала, что перезвонит попозже, и повесила трубку. Теперь, когда они были так близки к заветной цели, ей стало страшно, что все опять сорвется.

— Слушай, Жень, а если она откажется с нами разговаривать? Дескать, ничего не знаю, никаких писем не получала.

— С чего бы она стала скрывать?

— А с чего они с матерью пятнадцать лет эту конспирацию наводили? Может, у Беллы такая установка: ни в коем случае не раскрывать тайны, и все!

— Ну, тут уж ничего не поделаешь. Попробуем уговорить. Будешь трогательно вздымать руки к небу и пускать слезки, у тебя это хорошо получается.

— А давай попробуем ее подловить. Я позвоню вроде как с почты и скажу, что письмо давно, мол, дожидается. А когда Белла придет за ним, мы ее и перехватим. Тогда уж трудно будет отвертеться.

— Во-первых, мы не знаем номера почтового отделения, в котором она получала письма, — возразила Евгения, — во-вторых, она могла не далее как вчера на почту наведаться и знает, что никакой корреспонденции для нее нет. А в-третьих, отделение связи может оказаться в двух шагах от ее дома, если вообще не на первом этаже высотки, в которой она проживает. Так что придумай что-нибудь получше.

— А я скажу, что звоню с главпочтамта.

— По-моему, ты сильно все усложняешь.

Евгении претил обман, но она все же после шести вечера позвонила по обведенному гелевой ручкой номеру в справочнике и строгим голосом велела Белле Марковне срочно явиться на главпочтамт для получения письма, пригрозив, что перешлет его по обратному адресу. Невидимая собеседница безропотно подчинилась, обещав прибыть в течение часа, и сестры ринулись ловить такси, чтобы поспеть к окошку выдачи корреспонденции раньше, чем туда попадет обманутая Белла.

Более часа девушки вертелись посреди просторного зала почтамта, подслушивая просьбы клиентов о выдаче писем и бандеролей, и подумывали уже о том, что Белла либо успела побывать здесь раньше них, либо вовсе не придет, как вдруг светловолосая женщина в темно-синем плаще подошла к отделу, наклонилась к окошку и назвала фамилию Гинсбург.

— Ничего нет? — растерянно переспросила она. — Но как же так, вы мне звонили…

— С чего бы я стала вам звонить? — громко удивилась молоденькая девушка по ту сторону стеклянного ограждения и развела руками с поднятыми вверх ладошками, словно показывая, что они пусты.

Сильно сутулясь, шаркающей походкой Белла медленно двинулась к выходу, сестры — за ней.

— Белла, это мы вас вызвали, — сказала Женя, забегая вперед.

Женщина по инерции сделала еще несколько шажков, потом остановилась, и светло-голубые глаза ее забегали, словно она пыталась разглядеть по отдельности два представших перед ней девичьих лица и не могла сосредоточиться ни на одном из них.

— Мы Женя и Света Смирновы, — затараторила младшая из обманщиц, — вы получали письма от нашей матери и пересылали их нашему отцу. А теперь мама погибла, и мы хотим узнать адрес отца, и только вы можете нам назвать его.

— Я не знаю, — сказала Белла и пошла дальше.

— Но вы не можете не знать, вы получали письма!

— Я не получила письма. Это был розыгрыш.

— Сегодня — нет. Но раньше!.. Да подождите вы! Что вы от нас шарахаетесь! Давайте поговорим. Присядем на минутку на лавочку. — Светка схватила женщину за рукав плаща и потянула ее за собой, увлекая на скамейку.

Белла неохотно подчинилась, робко присела на краешек скамьи и горестно спросила:

— Зачем вы меня обманули?

— Простите нас, пожалуйста, мы решили, что так будет проще встретиться с вами. — Женя виновато склонила голову, уронив на лицо волнистые пряди густых волос.

— Мы — сестры Смирновы, — снова начала Света на этот раз настойчиво и убедительно, словно втолковывая урок непонятливому ученику. — Вы были подругой нашей матери Татьяны Александровны… Впрочем, вы могли знать ее под другим именем. Вот! — Света поднесла фотографию матери к самому лицу Беллы.

Та едва взглянула на снимок и отрезала:

— Эту женщину я не знаю.

— Да как же вы можете не знать, если получали ее письма! — Старшеклассница так сильно разволновалась, что никак не могла извлечь из бокового кармашка сумки вторую фотографию. Справившись наконец, буквально выкрикнула: — А эту женщину вы тоже не знаете?

Белла посмотрела на снимок юной Светланы, сделанный почти двадцать лет назад в городе Тихорецке, и холодно ответила:

— Она умерла.

— Да, она умерла десять лет назад, а мама — совсем недавно. И теперь никто, кроме вас, не сможет сообщить нам адрес нашего отца, и мы никогда, никогда не встретимся с ним! Да поймите, мы же аж из Екатеринбурга прилетели! Помогите, что вам стоит. Только назовите его адрес — и мы оставим вас в покое.

— Я не знаю, — снова повторила Белла и принялась теребить шарф из прозрачной цветастой ткани, завязанный на шее нелепым бантом. Пальцы ее были скрючены, их вывернутые суставы свидетельствовали о перенесенном полиомиелите, а выражение бледного анемичного лица — о нежелании продолжать беседу.

— Но вы же пересылали письма нашему отцу!

— Нет.

Светка закрыла лицо руками. Она плакала. Женя, стараясь держать себя в руках, почти спокойным тоном спросила:

— А кому вы пересылали письма?

Белла, словно решившись на какой-то важный и страшный для нее шаг, вдруг сказала:

— Я поняла, кто вы такие. Но вам надо не ко мне, а к Ринате.

— К кому? — не расслышала Женя.

— Поезжайте в Геленджик, — велела Белла, будто добираться до этого города было всего ничего, каких-нибудь пару троллейбусных остановок.

— Мы уже были в Геленджике! — снова вступила в разговор Света, не вытирая катящихся по худеньким щекам и щиплющих кожу слез.

— Уже были? — озадачилась Белла. — И что же, Рината вам ничего не рассказала?

— Какая Рината?! Мы не знаем женщины с таким именем. Мы просто отдыхать ездили.

— Ну так поезжайте теперь к ней. — Белла выпустила из искореженных пальцев кончик шарфа и потерла виски, будто у нее внезапно разболелась голова. — Я назову адрес, только не забудьте его, Рината ждет вас.

— А почему она нас ждет?

— Это не мои секреты. Она должна сама…

Белла назвала улицу, номер дома и поднялась.

— Извините, мне надо срочно идти домой. У меня тяжело болеет мама, я должна купить лекарство.

— Но подождите, мы столько уже налетали туда-сюда! Скажите нам, пожалуйста…

Но Белла лишь скороговоркой повторила геленджикский адрес таинственной Ринаты и ушла, оставив на лавке растерянных сестер, пребывающих в полном недоумении.

— Ну что, опять полный облом? — сказала Женька почти смиренно. — По-моему, эта Белладонна назвала первый пришедший в голову адрес, чтобы избавиться от нас.

— Именно что Белладонна! Очень четкое ты подобрала определение. Господи, ну и уродина! Пальцы скрючены, кожа вся бугристая, как после оспы или фурункулов. Так и хотелось заехать кулаком по этой мерзкой физиономии! Волосенки кудельками повисли… Краса писаная! Небось, спит всю ночь в бигуди на голове. Ходит летом в плаще, как «человек в футляре». Она какая-то невсамделишная, киношная, словно ее загримировали и заставили зазубрить роль. Заладила, как робот: «Я не знаю, я не знаю»! В реальной жизни таких людей не бывает. Персонаж какой-то, а не человек.

— Наша с тобой жизнь уже давно не походит на реальность, — философски заметила Женя. — Пошли, гадкий мой, заплаканный утенок. Платка, конечно, у тебя не водится.

— Дай свой, — отозвалась Светка, подозревая, что и у сестры носового платка тоже нет.

И они поплелись в гостиницу, едва переставляя ноги от нахлынувшей внезапно усталости. Словно груз очередной неудачи придавил их к земле, в данном случае волжской. Не поднимаясь в номер, зашли в бар на первом этаже гостиницы, взяли по бутылке светлого пива, по паре бутербродов с черной икрой (гулять так гулять!), по пакету чипсов и фисташек. Расставили на стеклянном столике этот джентльменский набор старшеклассниц и студенток начала нового века, числящихся приличными девочками, и Женька, разливая пиво по бокалам, сказала:

— Ну что, лягушка-путешественница, давай определяться: либо мы плюем на все и возвращаемся домой, либо в очередной раз (но только прошу усвоить, в последний!) отправляемся по следу.

Евгения не сомневалась: сестренка, конечно, проголосует за второй вариант. И та зааплодировала, заскандировала: «Геленджик, Геленджик!» У Светланы в запасе имелось несколько весомых аргументов в пользу поездки в южный город и главный из них — названная Беллой улица Лермонтова там действительно имеется и начинается от стоящего на набережной памятника поручику, давшему ей имя. Кроме того, припомнила, что и баба Ната, кажется, называла это странное имя Рината.

Утром Светка долго рылась в своем рюкзачке, потом высыпала на кровать его содержимое, перетрясла каждую вещь.

— Ничего не понимаю. Где мой купальник? Я точно помню, что перед отъездом кинула его в сумку.

— А я выкинула, — призналась Евгения. — Зачем он тебе здесь?

— Как это зачем? Хотела в Волге искупаться.

— Ну да, конечно! Ты ее видела, эту Волгу? Мутная и серая. Еще грязнее, чем наш Урал. Только заразу цеплять.

Светка надулась:

— Всегда ты такая правильная и скучная. Зато как классно потом девчонкам в школе рассказывать: в Байкале плавала, в Черном море плавала, в Волгу окупалась…

— Окунешься еще! — мрачно предрекла Евгения.

— Когда я сюда еще попаду? Что-то не предвидится особых причин.

— То, что мы так скоро вернемся в Геленджик, ты тоже не предвидела.

Но в скором времени попасть в город, где живет Рината, оказалось делом затруднительным. Сестры впервые столкнулись с билетной проблемой, обыденной и неизбежной для направляющихся в разгар лета в южном направлении пассажиров. В кассах аэрофлота их огорошили известием о том, что до первого сентября вылететь в город Краснодар не представляется возможным по причине отсутствия свободных мест. Билетов на ближайшие рейсы до Адлера и Ростова также не оказалось. Выбирая между плацкартным вагоном и «СВ», Светка заказала в кассе второй вариант, получила от сестры заслуженное прозвище «маленькая транжира», но нисколько не обиделась и, засунув желтоватые билетные листы в задний карман джинсов, объявила:

— А теперь гулять и ножки в Волге мочить, раз уж полноценное купание отменяется.

Свое намерение она исполнила: отыскав удачный спуск к реке, побродила по мелководью, закатав штанины джинсов выше колена. Удовольствие, правда, оказалось сомнительным. Как, впрочем, и поход в вагон-ресторан, куда Светка затащила Женю, несмотря на два пакета закупленной на вокзале провизии. Поданные им отбивные оказалась жесткими и пересоленными, пюре имело отвратительный привкус прогорклого масла, подкисшие помидоры красноречиво свидетельствовали о том, что их уже не в первый раз носят в нарезанном виде из холодильника к столу и обратно. И девчонки, поковыряв вилками в тарелках, ушли голодными.

Кроме того, в ресторане к ним пристали трое парней, сидевшие за столом, сплошь уставленном бутылками из-под водки вперемешку с пивными банками. От разящих алкоголем культурно отдыхающих и непременно желающих поднять девчонкам настроение пассажиров удалось отвязаться с большим трудом. И весь оставшийся путь Евгения не выпускала Светлану из купе одну, сопровождая и за кипятком, и в туалет. Впрочем, юная любительница роскоши и сама не стремилась без особой необходимости покидать купе, которое находила весьма уютным, и все приговаривала:

— Представляешь, мы с тобой путешествуем в «СВ»! Круто, да?

Женька, мысленно подсчитывая, во что обошлась эта крутизна, думала, что чересчур балует сестру в последнее время, безрассудно растрачивая непонятно кому принадлежащие капиталы.

В Краснодаре сестры купили билеты на автобус до Геленджика и покатили по наезженной дороге в курортный городок, который покинули совсем недавно. У Светки до сих пор облезали с плеч кусочки обожженной тамошним солнцем кожи.

— Де жа вю, — сказала она, когда они шли от геленджикского автовокзала к центру города, минуя центральный рынок. — Все это уже было. И эта витрина с соломенными шляпами, и Морвокзал, и афишная тумба… Кстати, до памятника Лермонтову мы, скорее всего, не дойдем. Нужный дом находится ближе. Слушай, если Белла была всего лишь передаточным звеном и направляла письма этой Ринате, а та в свою очередь — отцу, то это уже не конспирация получается, а натуральный маразм.

— Вполне возможно, что дело вовсе не в письмах, очень уж все запутано, — ответила Евгения и зевнула, разморенная жарой и затянувшейся дорогой.

Они остановились у дома с распахнутыми настежь воротами, из которых выходила одетая в купальные костюмы разношерстная компания, состоящая из пожилой пары, молодого парня, двух женщин и совершенно голенького годовалого ребенка. У всех в руках были какие-то свертки и пакеты, и даже младенец, едва переступая ногами, тащил надувного дельфина, превосходящего по размерам своего владельца.

— Не подскажете, Рината здесь живет? — спросила Света.

— Здесь, только мест уже нет, все комнаты заняты, — ответила одна из молодых женщин.

— Она вроде бы на рынок уходила, — сказал парень и взял ребенка на руки, а пожилой мужчина добавил:

— В глубь двора пройдите, спросите там у бабушки.

И компания неспешно удалилась, так и не закрыв за собой калитку. А сестры прошли по выложенной плиткой дорожке в указанном направлении мимо большого ухоженного дома с несколькими пристройками в виде флигельков. На железной койке, застланной цветастым покрывалом, в тени виноградника сидела старушка лет восьмидесяти в длинном до пят сером платье. В руках она держала развернутую газету «Кубанская нива». Подняв очки в светлой оправе на изборожденный глубокими морщинами лоб, бабушка вгляделась в лица сестер и первой обратилась к ним:

— Вы, верно, к Ринате приехали? Она еще не возвращалась с рынка. Подождите во дворе.

— Ну, что же, по крайней мере, таинственная Рината существует, это уже плюс, — заметила Светлана, пока они шли обратно к воротам.

И тут на тропинке появилась миниатюрная загорелая женщина в открытом сарафане. Белозубо улыбаясь девчатам, она прижимала к груди высокий бумажный пакет.

— Здравствуйте, — сказала Женя. — Вы Рината?

— Рината, — еще шире улыбнулась женщина, встряхнула короткими блондинистыми волосами и ласково спросила: — Вы наконец-то доехали? — будто давно их знала и ждала.

Света, несколько растерявшись и потому не оцепив ситуации, затянула свою обычную песню:

— Мы — сестры Смирновы, наша мать погибла, мы разыскиваем ее друзей, и Белла из Тольятти сказала нам…

Улыбка вмиг сошла с лица Ринаты. Она присела на корточки и осторожно опустила на тротуарную плитку пакет с продуктами. Не сводя глаз с лица Светланы, снова выпрямилась и одеревеневшим голосом спросила:

— Что случилось с Наташей?

— Если вы имеете в виду пашу маму, то ее сбил джип, — ответила Женя.

— Вот как. — Горестная тень наползла на слегка подкрашенное лицо женщины.

— Вы знали нашу маму, и ее на самом деле звали Наташей? — начала что-то понимать догадливая старшеклассница.

— Конечно, девочки, я знала вашу мать. Только… — И то, что Рината сотни раз произносила про себя, готовясь высказать когда-нибудь вслух, вдруг выговорилось само собой, не ко времени и не к месту. — Наташа была только твоей мамой, Женя.

— Как это? А моей? — выдохнула Светка. — Кто же тогда моя мама?

— Я, — просто сказала Рината.

Пакет с продуктами опрокинулся набок, и из него на садовую дорожку, выложенную малиновой плиткой, покатились крупные луковицы в оранжевой кожуре.

Часть II. УНИЧТОЖЕННЫЕ СТРАХОМ

Глава 1. Пожар, заточение, Павлик

В течение многих лет почти каждую ночь Рината рассказывала себе историю собственной жизни. Наверное, она подсознательно готовилась передать правду о главных событиях своей дочери, вот и повторяла эпизоды и диалоги, чтобы самое важное не истерлось из краткосрочной памяти. А может, невольница всего лишь применяла проверенный и надежный способ поскорее заснуть. Ведь сон отделял один бесконечно долгий день от другого, и чем раньше закончится сегодня, тем быстрее наступит завтра и можно будет перечеркнуть еще одну бесполезную дату на маленьком календарике ожидания, который она начинала каждый год первого января, с тем чтобы тридцать первого декабря приняться за следующий.

В беспорядочно скачущих мыслях яркие воспоминания первых лет жизни и малозначительные происшествия очередного «зонального» дня вырисовывались разрозненными четкими картинками, которые постепенно сливались в единый слаженный сюжет. Казалось, стоит только взять листок и карандаш, как сразу же начнет излагаться повествование непростой судьбы и выйдет захватывающий роман.

Несколько раз Рината пробовала писать. Эти попытки так и остались пробами пера, ибо на бумаге все получалось не так гладко, как в голове. Нужные слова сразу не находились, и приходилось вычеркивать одни выражения, чтобы заменить их другими, казавшимися более подходящими случаю или состоянию души. В погоне за красивыми и правильными фразами она теряла саму мысль и нить сюжета. В результате испещренный синими буквами и красными линиями лист оказывался скомканным или разорванным на мелкие кусочки.

Заключенная не корила себя за неудачные творческие попытки, потому как понимала: многие люди считают, что их жизнь достойна описания в романе, но далеко не каждый одарен литературным талантом, а писателей на всех не наберешься. И все же Рината с удовольствием предавалась воспоминаниям. Это все, что ей оставалось, ибо загадывать на будущее не решалась. Злой рок вынудил усвоить пословицу «Человек предполагает, а Бог располагает». В том, что именно так все и происходит в реальности, пришлось убедиться на собственном горьком опыте.

Только Бог ли так расположил, что Ринате выпало потерять мужа и загреметь на пятнадцать лет в женскую колонию строгого режима? В то же самое время Светлану изувечил взрыв адской машины, лишив ребенка и красоты, а Наталье пришлось бежать на край света и скрываться под чужой фамилией. Чем заслужили такую страшную судьбу молоденькие девчонки, исполненные надежд на счастье и любовь?

Казалось, здесь не обошлось без дьявольских козней и злой ворожбы, в результате которой причудливо раскинутые карты юных жизней сложились в жестокий пасьянс смертей и разлук. За свои ли грехи, за чужие, но три подруги понесли свой крест без веры и надежды.

С чего все началось? В какой именно момент был сделан первый неверный ход, запустивший программу уничтожения? Разве Рината знала? Она так до сих пор и не смогла до конца понять, что же произошло однажды февральским утром, разделившим жизнь на «до» и «после». Эти страшные эпизоды чаще других прокручивались в затуманенной голове, но яркие картинки в итоге сменялись полной чернотой, а затем — новыми, ничего не значащими кадрами. Как в советских фильмах, где сразу после трепетного поцелуя влюбленных на экране появлялся шагающий по производственному цеху человек в защитной каске с сияющим лицом, символизирующим гордость по поводу достигнутых трудовым коллективом высоких показателей.

С какого времени она себя помнила? Лет с трех? Но принадлежали ли эти воспоминания лично ей или были навеяны более поздними рассказами взрослых?

Пожалуй, самым первым ярким событием детства стал разгоревшийся в двухэтажном бараке, где Рината жила с родителями и братом, пожар. Дело было на рассвете, а они с Павликом ночевали одни, потому что родители отправились на чью-то свадьбу. Или день рождения. Не важно. Главное, что она проснулась от непонятного шума и треска и еще до того, как услышала крики о помощи, поняла, что происходит нечто неординарное.

К тому моменту, когда раздались отчаянные вопли соседей «Пожар, горим!», девочка уже успела прямо на байковую ночную пижаму надеть пальтишко и опустить босые ножки в сапоги. Она попыталась приоткрыть входную дверь квартиры, но из коридора полыхнуло огненным жаром, и Рината побежала обратно в комнату.

Окно никак не хотело открываться. Выкрашенные летом рамы плотно держались друг за друга, не выпускали шпингалетов и не поддавались раскачке. И тогда она разбила стекла. Обрушила первым же ударом схваченного с полки молотка сначала одно стекло, потом второе и, насколько смогла, оббила застрявшие в рамах остроконечные осколки. Они жили на втором этаже. Высоко. Но нечищенный под окнами снег лежал толстым пластом, сокращая расстояние до земли и смягчая для двух детских тел удары от падения.

Сначала девочка выбросила в окно пуховое китайское одеяло, стянув его с родительской постели, потом вытащила из колыбели спящего Павлика. Максимально свесившись из окна, она осторожно разжала руки и выронила запеленатый комок — трехмесячного брата. Рината прицелилась: куда бы лучше выпрыгнуть самой, чтобы упасть на одеяло, а не на малыша, и зажмурилась…

Пролетев два метра, Павлик ровнехонько попал в центр раскинутого на снегу одеяла и даже не проснулся. И только нюхнув морозного магаданского воздуха, скривил личико и захныкал, зашевелил плечиками, стянутыми пеленкой. Мороз стоял под сорок градусов.

Когда прибыл пожарный расчет и в деревянные стены горящего дома под напором ударили струи ледяной воды, отважная девочка сидела на снегу, замотавшись в одеяло и прижимая к себе братика, на безопасном от развивающихся драматических событий расстоянии. Занялось с противоположной стороны дома, именно там работали пожарные, и оттуда доносились крики выскакивавших из пылающих квартир и горевших заживо соседей.

Рината решила отсидеться подальше от суеты, надеясь, что ей не очень попадет за разбитые стекла. Попало за другое. Когда в зеленом коме, ярким пятном выделяющемся на белом снегу, обнаружили двоих детей, взрослые просто диву давались, как хватило ума и достало сил у четырехлетней девочки сообразить, что происходит, и произвести грамотную эвакуацию из квартиры, которая несколькими минутами позже превратилась в огненный капкан. Когда наконец появились услышавшие о несчастье родители Ринаты и Павлика, пьяная мать принялась кричать на дочь:

— Ты что, не могла сообразить, что при пожаре в первую очередь надо выносить деньги и документы? Почему не забрала шкатулку из шкафа?

Чувствуя себя бестолковой и бесконечно виноватой, Рината втягивала голову в плечи в ожидании удара, но удар пришелся по лицу матери. Эльмире с размаху влепил пощечину не менее пьяный, чем она, Инвар, а потом сказал:

— Ты молодчина, дочка! Главное — не деньги, а Павлик.

Конечно, главным был Павлик. Это Рината четко усвоила с самого момента его появления в их квартире. Ребенком в семье считался новорожденный братик, а старшая сестра являлась всего лишь его приложением, нянькой и кормилицей. Она быстро научилась менять малышу пеленки и подогревать в жестяной кружке с водой бутылочку, наполненную жидкой кашей, ибо мать слишком рано перестала кормить ребенка грудью. Рината качала его, трясла перед носом погремушкой и пела песенки. Дети слишком часто оставались дома одни.

Впрочем, Павлик был спокойным ребенком, он редко плакал, и сестре иногда даже становилось скучно проводить дни напролет с таким неинтересным товарищем по играм. Рината с нетерпением ждала, пока малыш подрастет, а на улице потеплеет. Тогда с ним можно будет выйти погулять и похвастать перед соседями: вот что у нее есть! А пока дети безвылазно находились в комнате, расположенной в двухэтажном доме барачного типа, и девочка порой теребила вечно спящего брата за щечку, чтобы разбудить его и вместе погугукать.

Вскоре после пожара семья Юрканс получила новую квартиру. Родители были довольны, в два голоса твердили: не было бы счастья, да несчастье помогло, а у малышей появилась своя комната. В остальном их положение мало изменилось. Инвар и Эльмира работали, а по вечерам уходили в компании либо друзья приходили в гости к ним, дети же по-прежнему были предоставлены сами себе.

Рината научилась спокойно спать под громкие крики и пьяные песни за стеной детской и при этом просыпаться от малейшего шевеления Павлика в кроватке. Она всегда знала, что ему надо в тот или иной момент. Правда, однажды чуть не погубила ребенка, решив, что он уже достаточно взрослый, чтобы питаться как все, и ему тоже хочется попробовать вкусненького. Девочка впихнула братику в рот достаточно большой кусок шоколадки, сочтя, что если он и не умеет пока жевать, то это необязательно: шоколад растает сам. На счастье, к ним наведалась бабушка Мария. Заметив на губах ребенка коричневую пену, она ловко вытащила из крошечного ротика остатки шоколада, после чего судорожно корчившемуся Павлику пришлось делать промывание желудка.

Бабушка пообещала Ринате, что ничего не расскажет родителям, и в свою очередь взяла с девочки слово, что та никогда больше не будет экспериментировать над ребенком. И жизнь снова пошла своим чередом.

Все изменилось в тот миг, когда однажды ночью в квартире прозвучали выстрелы. Это отец достал с антресоли охотничье ружье и двумя выстрелами в упор сразил своих собутыльников. На суде Инвар утверждал, что друзья оскорбили его жену, но подобный довод в оправдание двойного убийства судья счел неубедительным. Вину подсудимого усугубляло состояние сильнейшего алкогольного опьянения, в котором тот пребывал в момент совершения преступления, и отец отправился на зону.

Рината тогда не знала, на столько лет. Она умела считать только до десяти, а читать не могла вовсе, потому что никто ею не занимался. После исчезновения из дома отца дети и вовсе оказались заброшены. Мать ушла с работы, потому что невозможно было пребывать в коллективе, где работала жена одного из застреленных мужчин. Сотрудники предприятия косились на Эльмиру как на виновницу происшедшего. Однако она не сработалась и в другом коллективе, а уж с очередного места работы ее попросили уйти по собственному желанию, чтобы не увольнять по статье за систематические опоздания и периодические прогулы. Конечно, мать объясняла начальству свое поведение тем, что часто болеют дети, на самом же деле она безнадежно спивалась.

В доме снова стали появляться «друзья», в основном мужчины. Они приходили по одному и группами, пили и шумели на кухне, вызывая недовольство соседей, за полночь стучавших кулаками в стену. Иногда Эльмира сама уходила куда-то и возвращалась поздно, когда Рината уже спала. Мать заходила в детскую, будила дочку бурными объятиями и пьяными слезами, принималась голосить и требовать ее пожалеть, а потом засыпала прямо на ковре меж детских кроваток.

Потом ковер исчез. Не стало кресел в зале и нового телевизора, приобретением которого так гордился отец. Холодильник чаще всего пребывал пустым, пока не исчез и он. Еду в дом поставляли приходящие в гости мужчины. В основном это были моряки рыболовецких шхун или золотодобытчики, приезжающие в Магадан на сезонные заработки в артели. По крайней мере, такое впечатление складывалось у Ринаты из обрывков доносящихся из кухни и соседней комнаты разговоров.

Обычно еще до начала застолья Эльмира заносила к детям в комнату пару тарелок с бутербродами и вареной картошкой. В хорошие дни бывали и рыба, и консервированные кальмары, и даже красная икра. Но по мере того как мать спивалась, круг ее знакомых менялся, а с ним — и приносимая ими закуска.

Бывало, мать вовсе не давала им вечером никакой еды, и по утрам, когда она спала с похмелья, Рината мыла раскиданную по кухне посуду и подбирала остатки трапезы ночных гостей. Она вымазывала жесткими корками хлеба растекшееся по тарелкам масло от шпрот и томат от килек. Вылавливала из трехлитровой банки маринованные огурцы, разливала по граненым стаканам рассол, оставляя немного и матери на опохмелку. Маленькая хозяюшка заваривала чай и мелкими кусочками нарезала остатки засохшего твердого сыра и заветренной, потемневшей вареной колбасы, если таковые находились.

В последнюю зиму, проведенную дома, дети практически пребывали в заточении. Если летом они еще гуляли во дворе, то с наступлением холодов стало не в чем выйти из дома. Павлику уже стали впору те самые сапожки и пальтецо, в которых Рината выпрыгнула в окно во время пожара, а у нее ничего не было.

В ноябре девочке исполнилось семь лет. За несколько месяцев до дня ее рождения мать говорила, что вот-вот устроится на работу, купит красный портфель и нарядную форму, а первого сентября дочка пойдет в школу. Но обещания Эльмиры с течением времени становились все более невразумительными, а потом и вовсе иссякли. В День знаний Рината смотрела на смущенных и гордых первоклашек, отправляющихся в школу, из окна. Вскоре оно стало единственным средством ее общения с миром.

Когда в доме находились гости, детям не разрешалось «шастать по квартире» и они лишь изредка, стараясь быть незаметными, позволяли себе тихонько прошмыгнуть в туалет. Но однажды произошел случай, после которого на двери детской с обеих сторон появились мощные шпингалеты. Один из материных гостей случайно забрел к ним с Павликом в комнату, очень удивился, обнаружив здесь детей, и принялся с ними сюсюкать. Когда Эльвира, шатаясь, ввалилась в детскую в поисках запропастившегося кавалера, она застала такую картину: мужчина держал Ринату на коленях, слегка покачивал и целовал в шею.

Девочка страшно стеснялась ласк чужого колючего мужика, от которого разило алкоголем, но не решалась спрыгнуть с его колен и не знала, как выпутаться из щекотливого положения. Эльмира расценила ситуацию по-своему. Она скинула Ринату прямо на пол и вцепилась мужчине ногтями в лицо, истерично крича:

— Ах ты, гад! На молоденьких потянуло? Мало тебе меня стало, кобелю? Только тронь мне еще раз ребенка, падла, только тронь!

— Да ты что, сказилась, что ли? Ты ж мне всю морду разодрала, курва. — Мужик с трудом вырвался из рук разъяренной Эльмиры и пошел в ванную смывать кровь с расцарапанного лица.

Мать, обозвав на ходу Ринату «маленькой сучкой», бросилась за сожителем следом. Впрочем, он привел себя в порядок и тут же ушел, по-видимому, протрезвев после побоища. Эльмира тогда долго плакала, обнимая детей, снова обещала пойти работать и накупить много новых игрушек и красивых вещей. А наутро на двери появились эти шпингалеты, и Ринате было велено запираться изнутри. Порой мать закрывала их еще и снаружи, выдавая на ночь кувшин с водой и горшок. Так она защищала детей от посторонних, хотя впору было спасать их от родной матери.

Обещание новых игрушек оказалось таким же несбыточным, как и поход в школу: у них с братом и старых-то не было. Разве что безглазая кукла да плюшевый мишка, подаренные когда-то бабушкой. Были еще остатки пластилина, который давно превратился в одноцветный серо-буро-малиновый шар, от которого Павлик отщипывал кусочки и лепил диковинных зверюшек. У него получались такие забавные зверьки, что Ринате всякий раз было жалко мять их, чтобы брат мог слепить что-нибудь другое. Сама она любила вырезать из старых газет снежинки и фигурки, и так они развлекались, не зная других игр и не имея друзей.

Однажды маленькая затворница нашла на полу в коридоре оброненную кем-то «трешку». Пользуясь отсутствием Эльмиры, надела оставшуюся от отца фуфайку и материны валенки и рискнула выйти в магазин. Девочка понимала, что найденная бумажка — это деньги, но не знала, что на них можно купить, а потому попросила только буханку белого хлеба. Но когда ей дали сдачи, показалось, что денег в руках стало больше, чем было, и Рината спросила, что еще можно купить.

Пожилая продавщица начала допытываться, за чем именно послали девочку родители.

— Я сама пришла, — отвечала она. — Надо какой-нибудь еды на все деньги.

— Тебя что, не кормят, что ли? — спросила женщина, вдруг обратив внимание на неестественную худобу и синеватую бледность странно одетой девочки.

И Рината, детским чутьем поняв, что могут быть неприятности, ловко соврала:

— У меня просто аппетит плохой. А сегодня я хочу угостить своих подружек.

— И чем бы ты хотела их угостить?

— Как взрослые. Вкусно и красиво. Только надо много.

И ей дали граммов триста докторской колбасы, банку рыбных консервов, плавленый сырок «Дружба», бутылку лимонада и пакетик леденцов. Все эти съедобные сокровища Рината запрятала под кровать, и на ближайшие несколько дней им с Павликом было обеспечено вполне сносное существование.

В другой раз ей удалось вытащить из кармана висящей в прихожей чужой куртки целых пять рублей и еще немного мелочи. Пропажа осталась незамеченной, и Рината несколько раз покупала молоко, бублики и супы в пакетах, а еще пачку сахара-рафинада, которую тоже держала под кроватью, выдавая брату по несколько кусочков в день. Он мог очень долго ходить с сахаром за щечкой, пока кусочек окончательно не таял. Голодали ли они? Да, конечно. Но чем меньше ели, тем меньше хотелось. Обходились малым и ничего не требовали от матери, зная, что той нечего им дать. Заметно поблекшая и вечно растрепанная, она существовала от пьянки до пьянки и была рада тому, что дети не доставляют слишком много хлопот и не мешают «устраивать личную жизнь».

Это случилось в марте, когда морозы уже пошли на убыль, но до настоящей весны было еще далеко. Утром Рината отодвинула шпингалет с внутренней стороны двери, но обнаружила, что заперто и снаружи. Такое уже случалось. Тогда она начинала тихо и настойчиво постукивать в дверь, пока Эльмира не просыпалась и не выпускала их. Но на этот раз никто не отзывался в течение всего дня. И спать они с Павликом впервые легли, так и не выйдя за весь день из комнаты и не увидев матери.

Когда и на следующее утро оказались бесполезными попытки выбраться из комнаты, девочка поняла, что мать ушла куда-то надолго и они с братом забыты и брошены. Попытки двух ослабленных голодом детей выбить дверь оказались тщетными. Впрочем, Павлик всегда был бестолковым помощником и никудышным компаньоном. Говорил он мало и неохотно, резвиться не умел, а в последнее время и вовсе почти перестал двигаться, будто экономил силы, только кряхтел, как старичок. Мальчик валялся целыми днями на голом полу, иногда по привычке что-то лепил, но чаще просто часами смотрел в окно на запрещенный мир или спал. Он всегда очень много спал, и чем дальше — тем больше.

В последние дни брат казался ей слишком горячим, он стонал во сне, воздух из его легких вырывался со свистом. Рината понимала, что он заболел, но недоумевала: как можно подхватить простуду в постоянно запертой комнате? Даже форточку она открывала всего на пять минут в день, да и то накрывала брата на это время одеялом.

Ринате было страшно. Думалось, а вдруг мать ушла навсегда ил и — еще хуже — умерла и лежит сейчас на полу на кухне. Может, ее убили бандиты? Тогда и они с Павликом умрут, и папа об этом не узнает.

Хуже всего было то, что у них кончилась питьевая вода, а из еды оставались только сушки, припрятанные в свое время запасливой затворницей. В отчаянии она принялась зачем-то переворачивать все в комнате вверх дном, шаря по углам, будто могла найти там то, чего никогда не было. Но в самом углу шкафа, за ворохом старых вещей вдруг обнаружилась бутылка кагора. Рината расколупала ножницами пробку, частично выкрошив ее наружу и протолкнув остатки внутрь. Размочила сушки в чашке с вином и заставила Павлика их есть, а потом дала выпить полстакана крепленого напитка, и бедный брат снова заснул, а старшая сестра долго-долго плакала и отхлебывала по глоточку прямо из горлышка «Кагор», сплевывая на пол попадающиеся крошки от пробки, пока тоже не провалилась в глубокий сон.

На третий день заточения Рината вышла на балкон. Поступать подобным образом было строжайше запрещено под предлогом возможной простуды, но ей было все равно. Очень хотелось умыться скопившимся на балконе снегом и выплеснуть наконец нестерпимо вонявший горшок. Что она и сделала. И сразу же снизу донесся возмущенный крик дворничихи:

— Это что же ты, бесстыдница, творишь! Унитаза, что ли, у вас нету?

Рината стояла на снегу в ставших жесткими оттого, что долго не стирались, шерстяных носках, и голова у нее шла кругом от хлынувшего в легкие холодного свежего воздуха и выпитого накануне вина.

— Я не могу в унитаз, мы заперты, — попыталась оправдаться она.

Дворничиха продолжала осыпать ребенка ругательствами, и тут на свой балкон вышел живущий в соседнем подъезде мужчина в спортивном костюме.

— Не шуми, Петровна, — сказал он и обратился к Ринате: — Где это вы заперты, малыш?

— В нашей с братом комнате, — ответила она и вдруг поняла, что рядом есть живые люди, которые могут помочь ее беде. — Наверное, мама ушла далеко или умерла. А мы с братиком одни.

— И давно?

— Не знаю. Наверное, три дня. Или четыре.

— Как это? — не поверил мужчина. — Ты хочешь сказать, что ты и твой брат уже три дня сидите в запертой комнате?

— Да, — сказала Рината. — И нам нечего есть. Вы не могли бы посмотреть, дома ли мама. Может, входная дверь не заперта.

— Это же дети убийцы, — припомнила вдруг Петровна. — Они тихие, и не видно их, и не слышно. Я вообще думала, у бабушки живут. А мать у них пьющая.

Мужчина ушел с балкона и некоторое время спустя в квартире прозвучал настойчивый дверной звонок. По-видимому, входная дверь все же оказалась закрыта на ключ. Рината замерзла и вернулась в комнату. Она не видела, как сосед, перекинув со своего балкона доску и прикрепив ее одной стороной к перилам проволокой, с риском для жизни переходил к ним на высоте пятого этажа. Рината удивилась, когда он толкнул дверь и вошел в комнату с балкона, оставляя на полу снежные следы от кед.

— Да что же тут у вас такое делается? — повторял он, оглядывая убогую обстановку комнаты и спящего в кроватке Павлика, пробуя запертую снаружи дверь.

Несколько мощных ударов плечом — и она распахнулась, посверкивая вырванным шпингалетом и открывая доступ к свободе, воде и туалету. Эльмиры в квартире не оказалось. Рината кинулась к кухонному столу, выискивая глазами по тарелкам объедки, но мужчина встряхнул ее за плечи и сказал:

— Потерпи еще чуть-чуть, малыш, я сейчас.

Через несколько минут он вернулся, неся в вытянутых руках кастрюлю с бульоном, на крышке которой красовался кусок домашнего пирога с рисом и мясом. Но Ринате не довелось его отведать — она потеряла сознание. А через полчаса прибыла вызванная соседом карета «скорой помощи», и истощенных детей увезли в ближайшую больницу.

Позже Рината узнала, что в тот день мать вернулась домой только под вечер. К этому времени в квартире уже успел побывать участковый и сотрудники городской комиссии по делам опеки несовершеннолетних. Возмущенные соседи на все лады обсуждали утреннее происшествие, когда на их глазах двух малышей-дистрофиков выносили из «нехорошей» квартирки люди в белых халатах. Но праведный гнев и возмущение поведением матери, забросившей детей, слишком запоздали, а медицина оказалась бессильна. Павлик умер в больнице.

Рината осталась жить. Но она никогда не упрекала себя в том, что выжила в ущерб брату. Ведь она всегда позволяла себе проглотить кусок только после того, как Павлик отказывался от еды. Другое дело, что он не насыщался, а просто не мог есть, но девочке семи с половиной лет не дано было этого понять. Рината корила себя лишь за то, что не позвала вовремя на помощь людей, не забила во все колокола, а позволила брату дойти до той грани болезни и истощения, после которой уже не живут. Она не почувствовала реальной угрозы, как это было при пожаре, потому что не знала тогда, что смерть порой крадется незаметно.

Эльмиру лишили родительских прав, и последующие десять лет своей жизни Рината провела в детском доме. Она никогда больше не встречалась ни с матерью, ни с отцом и очень жалела обоих. Но особенно — Павлика, в детском подсознании навечно отпечаталось, что главным был все-таки он, а вовсе не она.

Глава 2. Бабушка, море и Лана

В больнице маленькую Ринату подлечили и подкормили. Она порозовела и осмелела, а свою тоску по брату и необходимость беспрестанно о ком-то заботиться, реализовывала на маленьких пациентах отделения. Едва девочка окрепла, как стала опекать не только малышей, но и лежащих с некоторыми из них мам. Оказывала посильные мелкие услуги и все пыталась поделиться своим обедом. А когда к ней пришла бабушка и принесла конфет и печенья, раздала детям почти все содержимое кулька.

Почему так случилось, что родная бабушка не вмешалась в ситуацию, при которой гибли ее внуки? Это долгая история, и в сути некоторых вещей Рината разобралась лишь повзрослев. Мария происходила из зажиточной латышской семьи. Ее родители были репрессированы и высланы из Риги в Магадан вместе со взрослой уже дочерью и ее двухлетним сыном Инваром, отец которого погиб.

Во второй раз Мария вышла замуж в тот год, когда сын вернулся из армии. Муж занимал руководящую должность, был старше жены на десять лет и вызывал в ней благоговейный страх. После ухода матери Инвару осталась та самая комната в бараке, которая сгорела во время пожара. Мария надеялась, что сын женится на присмотренной ею девушке, тоже латышке. Но он разбил ее сердце, связавшись с Абубикеровой Эльмирой, которая была старше его на целых восемь лет и в свои двадцать девять обладала весьма неприглядной репутацией. Неразборчивая в связях разбитная девица работала в третьеразрядной гостинице для моряков и носила кличку «Этажерка», поскольку убирала на этажах, попутно оказывая не бесплатные услуги постояльцам. Мария навела справки о будущей невестке и пришла в ужас, узнав ко всему прочему, что отец Эльмиры был татарин.

— Как ты можешь жить с проституткой? — в отчаянии увещевала она Инвара. — А если она родит ребенка? Тогда и вовсе не отвяжешься. Эта рыжая никому до тебя не была нужна. Ну почему именно мой сын должен жениться на шлюшке, которой все только пользовались! Подумай хотя бы о чистоте нашей крови, которую ты хочешь замутить, связавшись с девицей непонятного происхождения! Ты же носишь благородную фамилию.

Но сын ответил всего лишь:

— На свою фамилию посмотри.

Марии было нечего возразить, кроме того, что ее нынешняя фамилия уже не имеет никакого значения: выйдя замуж, она стала Кишкиной. И муж ее убеждал:

— Не лезь, Мария, к молодым, не лезь! Только врагом парню станешь.

А Инвар с Эльмирой вскоре подали заявление в ЗАГС. Некоторое время Мария еще лелеяла надежду на то, что этот скоропалительный брак распадется: невестка долгое время не могла забеременеть, а сын очень хотел ребенка. Но на четвертом году брака Эльмира родила дочь. Пытаясь угодить матери и примирить ее с невесткой, Инвар велел жене назвать девочку Ренатой. Он знал, что это имя всегда нравилось матери. Но Эльмира, отправившаяся в ЗАГС оформлять документы, записала дочь как Ринату и говорила потом, что это в честь ее брата, которого звали Ринат. Так благодаря замене буквы «е» на «и» новорожденная получила европейско-татарское имя, странно звучащее даже в этом северном городе, который в общем-то привык к самым разнообразным фамилиям, именам и кличкам.

Когда родился Павлик, Мария поняла, что ее сыну уже не выпутаться из «татарских сетей». Она почти смирилась с таким положением и только сильно переживала из-за того, что «молодые» пьют. Мать почти не приезжала в гости к сыну, а он, ненавидя отчима, тоже к ним не наведывался. Когда Инвар стал убийцей, в пьяной драке лишив жизни двух собутыльников, муж запретил Марии и вовсе упоминать его имя в их доме.

Несколько раз бабушка тайком выбиралась к внукам. Но однажды подвыпившая Эльмира спустила ее с лестницы, молотя свекровь веником и крича, что «старая фашистка» сама виновата в том, что произошло с Инваром, и теперь никто не нуждается в ее подачках. Купленные на заначенные от мужа деньги конфеты летели вниз по лестнице, сверкая разноцветными фантиками.

Кишкин заставлял Марию экономить на каждой мелочи. Он жил мечтой скопить капитал, перебраться к своей матери в Геленджик и построить на ее участке дом.

— Будем с тобой на старости лет жить, как пушкинские старик и старуха, у самого синего, в смысле, Черного, моря. Пить виноградное вино и сдавать комнаты отдыхающим. Чем моя жена — не владычица морская?

Но Марию такая перспектива не прельщала. Ее влекло не южное море, а северное. Она с удовольствием слетала бы в Ригу и прошлась по родным улочкам, с которых сталинский режим выкинул ее семью, лишив родины и положения в обществе. Но Кишкин ни разу не позволил ей навестить город юности, считая такое «роскошество» непозволительной тратой.

Марии очень хотелось, чтобы внучка знала латышский язык, и при каждой редкой встрече она старалась выучить девочку хотя бы нескольким словам. Рината легко запоминала диковинные фразы, но к следующему бабушкиному визиту напрочь забывала их, и четко знала только первый куплет детской латышской песенки, которую любила напевать, вызывая удивление окружающих.

Пока Рината жила в детском доме, бабушка изредка навещала ее. О том, чтобы забрать в однокомнатную квартиру мужа «дочь алкоголички и убийцы», не могло быть и речи. Кишкин сказал: «Только через мой труп», и Мария впервые подумала: «Чтоб ты сдох поскорее, старый скряга!» Она не понимала, как сам он в свое время мог бросить жену и родную дочь, шагнув однажды за порог и навсегда отказавшись поддерживать с ними связь.

Изредка, когда Кишкин уезжал в командировки, бабушка забирала Ринату на несколько дней к себе, и однажды он вернулся гораздо раньше, чем они ожидали. Девочка, увидев на пороге громоздкого незнакомого мужчину и догадавшись, кто это, сильно перепугалась, но не за себя, а за бабушку. Она подумала, что Кишкин теперь немедленно выгонит Марию из дома. Гордая латышка, вскинув голову, уже приготовилась к скандалу, но Кишкин поставил на пол в прихожей свой портфель и сказал жене:

— Поесть в доме найдется? Корми тогда. — И обратился к Ринате: — Не трясись, я, чай, не зверь… Ишь, белянка какая выросла. На отца своего похожа, не на мать.

На мать был похож Павлик. У Ринаты навсегда осталось в памяти ладоней ощущение теплоты от прикосновения к его мягким рыжеватым волосам. Оно не стерлось от тысячи поглаживаний других голов, ибо в детском доме сирота при живых родителях стремилась приласкать каждого ребенка, и ей позволяли это даже отъявленные дикари и буки, шарахавшиеся от каждого чужого прикосновения. А чужими для этих подкидышей были все.

Рината стала скорее воспитательницей, чем воспитанницей. Она приставала с вопросами к старшим и возилась с малышней. Проникала повсюду, где могло пригодиться ее содействие, и норовила помочь каждому, кто нуждался в поддержке. Училась не блестяще, но стабильно, участвовала во всех мероприятиях и считалась беспроблемным ребенком, но Ната почему-то всегда говорила ей: «Голова твоя бедовая!» — и тяжко вздыхала при этом.

В то время, пока будущие выпускники готовились кто к армии, кто к поступлению в профессионально-технические училища, Рината собиралась уехать в Сочи. Почему именно в Сочи? Потому что море там теплое и в нем можно купаться целых шесть месяцев в году из двенадцати. Она выбрала для себя этот город по телевизору.

Когда Рината впервые увидела цветной экран, по первому каналу как раз демонстрировался документальный фильм об удивительном городе на Черноморском побережье, где растут банановые пальмы и отдыхают советские люди, приезжающие со всех уголков страны. Там жизнь бурлит: проходят конкурсы и фестивали, прилетают артисты, космонавты и гости из далеких стран. И в этом сказочном раю обязательно найдется под южным солнцем местечко и для бедной детдомовской девочки, которая начнет свою взрослую жизнь самостоятельно и проживет ее достойно и красиво.

Ната, у которой Рината часто расспрашивала про Сочи, только качала головой, не одобряя намерений своей семнадцатилетней воспитанницы рвануть так далеко на запад, в город, таящий в себе столько возможных опасностей и соблазнов. А Рината ей страшно завидовала: Нага дважды бывала в Сочи, отдыхая с мужем и сыном по путевкам в санаториях.

Бабушка тоже не была в восторге от идеи внучки, но все-таки сшила ей пару летних платьев, купила туфли на высоком каблуке и дала немного денег. Кишкин расщедрился на билет. Наверное, счел, что Рината обойдется ему дешевле, если улетит, чем, выхлопотав жилье, останется в Магадане.

И вот в девять утра Рината Юрканс лежит на горячем галечном берегу и ест сливочное мороженое в вафельном стаканчике. Вопрос с жильем благополучно разрешен. Она поселилась у сочники, сдающей комнаты внаем. Теперь осталось только устроиться на работу. Как это сделать, она представляла себе смутно, потому что не знала, в какой именно сфере может быть полезна и как это вообще делается.

Походить по разным местам и поспрашивать, не нужны ли работники? Но у нее спросят: а какое у вас образование, а что вы умеете делать, а прописка у вас есть? Прописки, конечно, не было, образование — десять классов, а умела она только ухаживать за детьми. Обратиться в детский сад? В санаторий? Где тут еще работают люди?

— Привет, меня зовут Лана. А тебя? — произнес ей кто-то прямо в ухо.

Рината отвела взгляд от почти съеденного мороженого и уставилась на прилегшую рядом с ней стройную девушку с длинными мокрыми волосами. Таких красивых магаданская сирота никогда в жизни не видел а. Разве что в кино. Ответила:

— Я Рината. — И села, чтобы получше разглядеть незнакомку.

Зеленые глаза Ланы с длинными, загнутыми кверху ресницами улыбались, на загорелом лице сверкали подсыхающие капли соленой морской воды.

— Отдыхать приехала, Рината? У тебя такое необычное имя. Как правильно пишется: через «и» или через «е»?

— Через «и». Мама назвала в честь своего брата Рината. Она была татаркой.

— Ну, этого ты лучше никому не говори! А я думала, что имя немецкое или прибалтийское.

— У меня бабушка латышка, и отец… был. Но сама я из Магадана. Детдомовская.

— Подкидыш? — по-доброму усмехнулась Светлана.

— Нет. Просто сирота.

— И что ты делаешь в Сочи, сирота казанская?

— Я не казанская, — обиделась Рината. — Собираюсь здесь жить.

— На работу уже устроилась? Или в институт собралась поступать? Так он тут один-единственный на весь город.

— Я не знаю, как устраиваются на работу, — честно призналась Рината и застыдилась своей никчемности и неприспособленности к жизни перед такой красивой и самоуверенной сверстницей.

— А в кафе ты не желаешь применить свои таланты? — спросила Лана. — Мне помощница нужна. Хорошо бы еще и подружка заодно, но это уж как получится.

— А что делать надо? — Рината задала вопрос для проформы, ей было абсолютно все равно, чем придется заниматься. Она и поверить не могла в такую удачу, вышедшую к ней прямо из моря в лице прекрасной незнакомки.

— Все подряд: со столов убирать, посуду мыть, подметать.

— Я согласна! Это можно устроить?

— Арсен устроит. Где живешь? Пошли провожу. Переоденешься да двинем. Время уже.

Рината привела новоиспеченную подружку в комнату, которую сняла только вчера вечером. Лана, оглядевшись вокруг, заявила:

— А у тебя тут ничего. Чистенько, тумбочки, занавесочки. Пожалуй, надо поговорить с твоей хозяйкой, пусть ставит вторую кровать, да я к тебе переберусь. Вдвоем-то дешевле платить. Сколько с тебя дерут за койко-место?

В дальнейшем Рината только диву давалась, как быстро Лана решала все вопросы, не спрашивая мнения своей новой знакомой и не терпя возражений. Впрочем, возразить зеленоглазой красавице в чем-либо было трудно. Она казалась такой опытной, разумной и всезнающей.

— А как ты оказалась в детдоме? — спросила Лана по дороге к кафе, в котором работала.

— Отец попал в тюрьму за убийство, он потом умер на зоне от туберкулеза. А мать пила, пила, да так и пропала однажды. Наверное, ее тоже уже нет в живых.

Лана остановилась как вкопанная и уставилась на Ринату с неподдельным ужасом в глазах.

— Да уж. Хорошенькая биография!.. Ладно, переживем. Только ты этого никому больше не рассказывай.

Они подошли к павильону с вывеской «Кафе “Прибой”». Рината представляла себе Арсена пожилым, полным, носатым армянином, таким же, какой жарил вчера шашлык на набережной. Ей очень хотелось тогда присесть за столик и заказать себе порцию ароматного мяса, но она не осмелилась и обошлась пирожками. Но Арсен оказался стройным мужчиной лет тридцати пяти с правильными чертами лица и белозубой улыбкой. Он вышел из павильона, неся в каждой руке по стулу и, заметив Лану, спросил:

— Опять опаздываешь, лапушка?

— Вовсе нет, — возразила та. — Я тебе сотрудницу привела.

— Несовершеннолетняя? — покривился работодатель. — И небось тоже приезжая.

— Да, несовершеннолетняя и приезжая, — с вызовом ответила Лана. — Девчонка только вчера из Магадана прилетела. Родители у нее полярниками были, погибли в очередной экспедиции, она в детдоме выросла. Что же мы, не поможем человеку пристроиться? Мне надоело здесь в одиночку загибаться. Или опять наймешь какую-нибудь ворчливую нерасторопную старуху?

— Ты очень красивая, Ланочка. Особенно, когда злишься, — улыбнулся Арсен и обратился к Ринате: — Решим твой вопрос, только учти: мне работники нужны, а не подопечные. Расслабляться тут некогда. Сама увидишь, еще полчаса — и начнется.

«Началось» раньше. Они едва успели расставить стулья, как на них стали присаживаться прогуливающиеся по городу одиночки и пары, и Лана в белом кружевном передничке и такой же «короне» на голове подходила к столикам принимать заказы, чтобы затем подносить и расставлять тарелки с закусками и салатами. Шашлык начал жариться только после полудня, но к этому времени Рината уже успела устать.

Она носилась от столиков к кухне, собирая грязную посуду и попутно подкармливая попрошайничающих собак. Мыла тарелки, протирала стаканы и резала бумажные салфетки, которые в целях экономии делились на четыре части. Кроме того, приходилось и овощи крошить, и банки с майонезом открывать, поскольку кухарка со своим объемом работ не справлялась.

Ноги и спина у девушки вскоре одеревенели, южное солнце с непривычки казалось слишком жарким, соленый пот стекал за воротник хлопчатобумажного платья, и очень хотелось окунуться в море. Но это удовольствие она могла себе позволить лишь рано утром и поздно вечером, ибо в течение дня не имела возможности отлучиться даже на минуту. И все же Рината была довольна своим вступлением во взрослую жизнь, хотя начало ее отнюдь не являлось романтичным.

Детские представления о работе никогда не соответствуют действительности. Как в общем-то и ощущение собственной значимости у большинства людей является обманчивым. Ринате казалось, что она занята чем-то очень важным и без нее никак нельзя, но еще вчера в системе советского общепита прекрасно обходились и без этого крошечного винтика, который уже сегодня мнил себя стержнем благородного дела насыщения курортников.

— Магадан, кстати, вовсе не за полярным кругом находится. Ты зачем соврала Арсену, что мои родители были полярниками? — спросила Рината у Ланы, пока они шли к их общему дому.

— А как, по-твоему, меня зовут? — вопросом на вопрос ответила та.

— Что значит, как зовут? Ты же сказала, что Ланой… А! Это, наверное, сокращенное от Светланы, — догадалась Рината.

— Именно. Но не сразу приходит в голову, правда? Светок вокруг пруд пруди, зато Лана звучит необычно… А что я должна была сказать Арсену? «Папа у нас пьющий, мама гулящая, и умерли они давным-давно: один в тюрьме, другая — на помойке»? Если хочешь, чтобы с тобой считались, сделай соответствующую заявку. Собралась жить красиво, начни с подходящего имени и достойной легенды. Вот я, например, живу в Краснодаре, студентка филологического факультета. А в кафе подрабатываю, чтобы отдыхать в Сочи за собственный счет и чувствовать себя финансово независимой перед занудами-родителями, которые сами в данное время откисают на Золотых Песках в Болгарии.

— Это правда?

— Конечно, — рассмеялась Лана. — Правда — это то, во что ты веришь сама и в чем тебе удается убедить окружающих… А реснички тебе обязательно надо подкрашивать.

Позже Рината узнала, что Светлана родом из провинциального кубанского городка Тихорецка. Ей было всего семь месяцев, когда умер ее отец, старший брат с семьей живет где-то на Дальнем Востоке, мать работает на железнодорожной станции и мечтает, чтобы дочь поступила в вуз. А Лана второе лето подряд приезжает в Сочи и работает у Арсена, чтобы иметь возможность хоть изредка «оттянуться по полной программе».

Сначала Рината решила, что главная цель подруги — подцепить хорошего парня и выйти замуж, но вскоре поняла, что это не совсем не так, вернее, далеко не так. При своей яркой внешности недостатка в претендентах на руку и сердце Света не испытывала. Невзирая на то что курортные романы, как правило, не имеют продолжения, южной красавице несколько раз настойчиво предлагали уехать вместе, выражая этим весьма серьезные намерения, но та лишь посмеивалась в ответ, не принимая предложений всерьез.

— Выскочить замуж — дело нехитрое, тем паче детей нарожать, — наставляла она Ринату. — Мне за этим и из дома выходить было незачем. Через забор такой жених пропадает! Через год из армии вернется — два метра красоты. Опять-таки семья положительная. А дальше что? Живот, пеленки, зарплата, Новый год, Восьмое марта? Тоска!

— А чего бы ты хотела?

— Для начала просто погулять, — легкомысленно отвечала Лана, и они выходили на ночные улицы. — Сделайте мне красиво, — говорила она, заставляя Ринату наносить на блеклое личико яркий макияж и заказывая в кафе бокал шампанского с кубиками льда. — Я сегодня уже наподавалась, пусть и мне подадут что-нибудь этакое для души.

Они почти ничего не ели в течение всего дня, лишь изредка перехватывая то салат из нарезанных свежих овощей, то бутерброд. Да и вечерами обычно обходились бокалом сухого вина и шоколадкой или мороженым. Лана считала, что настоящая женщина не может позволить себе хлебать борщ с чесноком вприкуску с ломтем сала на черном хлебе. Именно этого сейчас так не хватило Ринате, которая, несмотря на то что не привыкла много есть, от подобной богемной жизни частенько ощущала себя голодной и, что еще обиднее, глупой.

Она все пыталась понять, было ли что-нибудь у подруги с хозяином их заведения, этим жгучим брюнетом из Адлера. По тому, как Арсен нежно обнимал Лану за плечи, шептал ей что-то на ухо или громко отпускал шуточки, носящие сексуальный подтекст, казалось, что интим здесь имел место. Официантка могла запросто подойти и отхлебнуть вина из хозяйского стакана, взъерошить волосы Арсена и даже нагрубить ему, если сочла, что получила несправедливое замечание. С другой стороны, Рината никогда не видела, чтобы эта пара уединялась. И однажды, не выдержав, она задала вопрос в лоб:

— Ты с ним спишь?

— Что-о? Ну ты выдашь иногда, хоть стой, хоть падай, — обиделась Лана. — Да Арсенчик мне как брат! Я вообще в первый свой приезд в Сочи три дня у него в доме жила. С женой его подружилась, двое пацанов у них мелких — такие сорванцы, просто оторви да брось. Скажешь тоже — «спишь»! Да Арсен меня из такого дерьма вытащил… Была в моей жизни печальная история… Расскажу как-нибудь.

Но так никогда и не рассказала.

В один из вечеров они познакомились с двумя молодыми мужчинами, которые пригласили девчонок к себе в гостиницу, где угощали шампанским и фруктами и вели светские беседы. Потом один из парией под каким-то предлогом увел Лану в свой номер, а Рината осталась наедине со вторым.

Домой она вернулась только под утро и порадовалась тому, что дверь не заперта на крючок. Однако когда Рината тихонько толкнула ее, раздался грохот упавшей швабры и подруга подскочила на кровати.

— Где тебя черти носят!

— Да этот же любитель секса до рассвета не отпускал.

— А ты что, в постель с ним улеглась?!

— А что было делать? Как пристал…

— Пристал! Мало ли кто пристанет! Если ты как честная давалка станешь перед каждым, кто нальет тебе бокал вина, ноги раздвигать, ходить будешь исключительно враскорячку.

Рината надулась и, упав на койку, отвернулась к стене.

— Надеюсь, ты хотя бы не лишилась девственности на третий день пребывания в Сочи?

— Нет, — рассерженно буркнула гуляка.

— А когда?

— В четырнадцать лет.

— Хороша! Я и то — в семнадцать.

Рината обиделась еще больше, но все же спросила:

— А ты вчера своего мужика отшила?

— Я и не отшивала. Меня внезапно такой сердечный приступ прихватил, что он, бедолага, побелел еще больше, чем я.

— Серьезно, что ли?

— Куда уж серьезнее! — рассмеялась Светлана. — Когда я в конце концов добровольно согласилась уехать и не умирать прямо у него в номере, мужик просто-таки возликовал и денег на такси дал столько, что можно было вызвать вертолет. Так что завтра гуляем. Вернее, уже сегодня. Попытайся хоть пару часов поспать. Как ты работать-то будешь?

Работала Рината в тот день с напряжением — ноги подгибались, глаза закрывались. Воспоминания о ночи любви, проведенной со случайным партнером — впервые в ее жизни достаточно взрослым мужчиной, — вызывали нервное подергивание плеч. Светка периодически улучала минутку, отводила напарницу в сторону и поучала:

— Не собираешься с мужиком в постель ложиться — нечего вообще в номер к нему переться. А если уж парнишки попались интересные и можно классно потрепаться, то хорошо действуют сердечные приступы и аппендицит. В венерические заболевания никто не верит, кроме того, за подобное предупреждение можно и по морде получить… И прекрати ты про своих деток-сироток распространяться. Кому интересны детдомовские страдания, кроме сексуальных маньяков, у которых на этот счет рождаются болезненные фантазии! Не умеешь пока сказать ничего умного, так лучше слушай, что другие говорят. Набирайся от одних мужиков умных фраз, которыми в следующий раз можно блеснуть перед другими. Вот, к примеру, при слове «Пушкин» каждый сразу вспоминает «Я помню чудное мгновенье» и «Мой дядя самых честных правил», да и то дальше второй строчки вряд ли кто прочтет, хотя в школе все зубрили целыми строфами. А ты вдруг как-нибудь возьми да и произнеси между прочим: «Ах, обмануть меня не трудно, я сам обманываться рад…» И дальше продолжай задвигать романтическую ересь: «Все-таки Пушкин — это что-то, хотя мне, конечно, гораздо больше нравится Гумилев… Эти его таинственные странствования, Амазонка и озеро Чад, где далеко-далеко изысканный бродит жираф… Эта его несвоевременная гибель и несчастливая любовь с Ахматовой… Это их трагическое непонимание друг друга и вечное соперничество в творчестве… Все великие люди так всегда одиноки». Все! Мужик растаял от твоей эрудиции. И совсем не обязательно знать наизусть целые поэмы. Достаточно трех строк, но — редких, не из школьного учебника, и главное, сказанных к месту.

— А если он попросит прочесть все стихотворение?

— Ах, дорогой, нынешний вечер и так настолько прекрасен, что не хочется отягощать его даже поэзией, — кокетливо изобразила Лана возможный ответ.

— А если он терпеть ненавидит поэзию?

— А мы ему о том, что он «навидит». Что там вчера заливал твой кавалер из Тюмени? «Юг — это место, где должны жить женщины, дети и безусые юнцы. А место жительства настоящего мужчины — это Север, где морозы за сорок и дружба проверяется не в беде, а каждую минуту. Где деньги не получают, а зарабатывают, где золото не желтое, а черное. Где любимым дарят не розы, а бриллианты и ценят подруг не за красоту, а за верность и веру в своего мужчину…» Он же тебя своими пылкими речами в пять минут уговорил принять горизонтальное положение! А надо уметь быть обольстительницей, а не обольщенной, тогда в твоих руках и мужик, и контроль над ситуацией. Если девочка не дура, у нее большое будущее. Главное, почувствовать, чего от тебя хотят в тот или иной момент услышать. Но иногда лучше просто глубокомысленно помолчать.

Сама Светлана пользовалась этим приемом весьма умело и на случайных мужчин, с которыми они знакомились на улицах, в летних кафе и на танцах в домах отдыха, производила впечатление девушки всесторонне развитой, образованной, независимой и недоступной. Рината с открытым ртом внимала наставлениям и ходила за старшей подругой тенью, безропотно подчиняясь ее приказам и прихотям. На правах младшей мыла в комнате полы и бегала за мороженым. Но когда она однажды протерла Светкины босоножки, та сказала:

— Ты что, домашняя прислуга или рядовой-первогодок? Я сама в состоянии вымыть свою обувь. Никогда ни перед кем не унижайся, иначе об тебя начнут вытирать ноги.

Всякий раз, когда к ним подходили парни и предлагали познакомиться, Света определяла, достойны ли объекты внимания. Она же решала, продолжить ли знакомство или ограничиться единственным проведенным вместе вечером. А парни, конечно, клевали на Лану, слетаясь, как мотыльки на свечку. Причем, как правило, оба. Рината же являлась лишь приложением к подруге и доставалась в партнерши тому из кавалеров, кому не посчастливилось быть избранным длинноногой красоткой.

Лана знала, как завлечь, раскрутить на ресторан и цветы, а потом кинуть, «продинамить», отвязаться и забыть, чтобы назавтра снова выйти на охоту. Действовала она по «специально разработанной системе». Но, по-видимому, иногда эта «сотни раз апробированная» система все же давала сбои.

Однажды потерянная Ринатой на дискотеке в сана тории «Заполярье», подруга заявилась в снимаемую комнату посреди ночи в разорванном платье, с синяком под глазом и ссадиной на шее. Всю следующую неделю Света проходила в огромных, скрывающих пол-лица солнцезащитных очках, а обычно приколотую к волосам крахмально-кружевную «корону» сменил полупрозрачный газовый шарф, который она на манер косынки повязывала вокруг головы. Впрочем, это происшествие, подробности которого Рината так никогда и не узнала, вовсе не выбило Лану из колеи и не отбило охоту к похождениям, на которые она снова вывела подругу, не дожидаясь, пока заживут нанесенные лицу и самолюбию раны.

Глава 3. Май, лягушонок и мечты

Первое сказочное лето взрослой жизни пролетело для Ренаты незаметно. Казалось, впереди еще так много солнечных дней и толпы отдыхающих будут готовы вечно плескаться в ласковых волнах теплого моря и часами стоять в очереди за пирожками. Но с началом нового учебного года на сочинской набережной резко изменился состав гуляющих. На смену мамашам с детьми школьного возраста и студенческой молодежи на море приезжали старики, которые реже позволяли себе посещение кафе и ресторанов. А потом вдруг зарядили дожди, кратковременные, но приходящиеся на самое рабочее для заведения время, и посетителей в открытом кафе «Прибой» заметно поубавилось. Лана зазывно улыбалась, вытирая со стульев капли некстати хлынувшего по-летнему теплого ливня и приглашая гостей присесть за столики, но количество желающих «отведать замечательных блюд» неуклонно сокращалось.

Температура морской воды еще не опускалась ниже двадцати двух градусов, но за дождями, как правило, следовали штормы, волны разбивались о молы и каменные парапеты, вздымая ввысь метровые столбы белой пены и обдавая солеными брызгами подошедших слишком близко к воде курортников. Купаться в такие дни запрещалось, да и вечера становились все прохладнее. Посетители потянулись к крытым заведениям. Арсен закупал с каждым днем все меньше провианта, ворчал на погоду и девчонок, а к середине октября стало ясно, что в этом году сезон для «Прибоя» закончился, пора сворачивать работу до будущей весны, убирать инвентарь на склад и распускать сотрудников.

Рината с ужасом осознала, что практически ничего не заработала, так как почти все деньги уходили на оплату квартиры и пополнение скудного гардероба, и теперь со всей очевидностью перед девушкой, как и три месяца назад, стоял вопрос о трудоустройстве да в общем-то и о жилье. В фанерном домике, не имеющем системы отопления, не перезимуешь даже в Сочи. Не говоря уже о том, что плату за койку никто не отменял.

Светлана засобиралась домой, в Тихорецк, обещая наперснице вернуться на следующий год, когда они «еще поставят этот город на уши», но до весны надо было как-то дожить. Ринате очень хотелось напроситься к Лане в гости и уехать с ней в Тихорецк, но та с собой не звала и вообще вела себя так, будто и не были они все лето подругами, а так, случайно встретились и скоро разойдутся по своим делам.

Впрочем, дел у вчерашней детдомовки никаких не было, планов — тоже. Она совсем было уже приуныла и собралась писать бабушке и Нате, прося совета или денег на билет до Магадана, когда неожиданно на помощь пришла квартирная хозяйка, жалевшая безродную постоялицу и искренне желающая ей помочь.

На следующий день, после того как Рината проводила Светлану на поезд и бесцельно пробродила весь вечер по набережной, безнадежно глядя на серое в лучах заката море и словно прося у него защиты от личной неустроенности, хозяйка заглянула к ней в комнатенку. Принесла теплое одеяло, спросила о дальнейших планах на жизнь и, услышав, что таковых не имеется, предложила трудоустроиться в санаторий, где ее сын работал врачом Зарплата, конечно, начислялась минимальная, но зато вы делилось место в общежитии. Рината и поверить не могла в такую удачу.

Уже через две недели она приступила к обязанностям, а дата ее совершеннолетия совпала с днем первой зарплаты. Купив торт и шампанское, Рината отпраздновала в своей комнате день рождения, на котором присутствовали лишь такие же бездомные и одинокие сотрудники санатория, как и она сама. Драя полы в огромных холлах роскошной постройки сталинской эпохи, горничная вдруг вообразила, что ее призвание — стать медицинской сестрой, а потому прикупила несколько учебников и принялась готовиться к поступлению в училище.

Этим благородным идеям не дано было осуществиться. В середине мая прикатила Светлана, так и не написавшая за зиму ни одного письма, за которыми Рината часто и безуспешно наведывалась на главпочтамт. Бойкая красавица непостижимым образом разыскала прошлогоднюю подругу, нагрянула в разгар рабочего дня и быстренько объяснила, что предназначение молодой девчонки состоит вовсе не в том, чтобы вкалывать по две смены со шваброй в руках, таская за собой «ведерко с мутной водичкой». Обещала полную приключений жизнь и райские наслаждения, будто Рината и не пребывала в тех плодовых кущах целый курортный сезон и знать не знала, что ей предстоит.

К глубокому изумлению Ланы, возвращаться в кафе «Прибой» Рината наотрез оказалась, поскольку понимала, что дело это временное, а жить где-то надо не только летом, но и зимой. Работницу санатория совсем не радовала перспектива потерять общежитие и временную прописку. Кроме того, перед глазами все еще стояла осенняя картинка, когда она помогала подруге донести сумки до поезда, а та вскочила в вагон, махнула небрежно рукой: не жди, мол, отправления, пока! И даже не спросила, куда она теперь денется, Рината. И сейчас ей вовсе не хотелось через пару-тройку месяцев вновь остаться один на один со своими проблемами.

Света уговаривала долго и настойчиво, приводя убедительные, как ей казалось, доводы в пользу «Прибоя» и совместной работы, после которой планировались ежевечерние приключения. В конце концов скривилась презрительно, безнадежно махнула рукой и пошла себе прочь по каменным плитам кипарисовой аллеи, гордо неся на длинных ногах свою слегка округлившуюся за зиму, но все-таки очень стройную фигурку.

Рината горестно вздохнула ей вслед, подумав, что никогда больше не увидит эту очаровательную девушку, ставшую ей почти родной. Однако через пару дней Лана вновь заявилась с утра пораньше. Она умудрилась проникнуть в комнату общежития, застала подругу еще в постели и, как ни в чем не бывало, предложила пойти искупнуться на санаторный пляж.

Девушки лежали на еще не прогретой солнцем гальке, перебирали пальцами мелкие разноцветные камушки, и Рината любовалась красивыми руками подруги. Ногти у той были длинные и твердые, постриженные «лопаточкой» и покрытые бесцветным лаком. У самой Ринаты ноготки были мелкими и короткими от природы, а тонкие руки за зиму значительно огрубели от вечной возни в холодной воде. Они болтали обо всем сразу и ни о чем, как это бывает у молодых девиц, которые давно не общались и почти не имели общих знакомых. Северянка с удовольствием поплавала и заметно взбодрилась. А Лана так и не решилась окунуться в холодное еще море, лишь вошла по колено в воду и снова вернулась на берег, присела на камни у кромки воды и вдруг спросила:

— Слушай, а ведь соседний санаторий — цековский?

— Да вроде бы. Только калитка на тот пляж всегда заперта.

— А мы завтра морем доберемся. Это же то самое место, где надо приличных мужиков отлавливать, пока они тут откисают и расслабляются после особо важных государственных дел.

— Этим приличным мужчинам по статусу положено быть женатыми, а разводиться запрещено по положению, — рассмеялась Рината, наслушавшаяся за зиму от всезнающих сослуживиц обстоятельных рассказов о важных постояльцах закрытых санаториев. — Так что все попытки заполучить представительного московского мужа, как правило, оказываются бесперспективными.

— Так мы ж не на мужей будем охотиться, — загадочно улыбнулась Лана, — а на мужиков!

На следующее утро девочки устроили заплыв вокруг глубоко вдающегося в море бетонного мола, разделяющего территории двух санаторных пляжей. Замерзшие и обессилившие, они выбрались на берег, заранее зная, что старались зря. Пляж был совершенно пуст. Наверное, высокопоставленные отдыхающие не вставали в такую рань. Лишь одна крошечная фигурка возилась у кромки моря, строя невысокие пирамидки из разнокалиберных камешков.

Рината потерла ногу, которую свела судорога и, похрамывая, направилась к маленькой девочке.

— А ты чего одна-то на пляже? Мама где?

— Мамы у меня нет. Она меня родила и сразу умерла, — охотно ответила девчушка лет шести. В смешном зеленом купальнике с овальной прорезью на животике она напоминала лягушонка. Взрослые слова «родила» и «умерла» она произносила важно, делая заметное ударение на букву «а».

— С кем же ты сюда приехала?

— С папой.

— Ну и где он?

— Там, — беспечно махнула девочка в сторону моря.

— Но там никого нет! — сказала Рината, и в голосе ее зазвучали тревожные нотки. — Ты что, пришла сюда с папой, он пошел купаться, а теперь его не видно?

— Его никогда не видно, — загадочно ответила девочка, продолжая деловито сооружать незатейливую пирамидку.

— Как-то странно все это. Папа-невидимка, одинокий ребенок, — сказала подошедшая поближе Лана. — Может, охрану вызвать?

— А кого здесь охранять? — удивилась девочка.

И тут зоркая Рината разглядела далеко в море черную точку, которая могла быть головой человека, приближающегося к берегу и с таким же успехом — просто корягой, подпрыгивающей на волнах. Прошло не менее получаса, пока на берег вышел невысокий мужчина в маске и ластах с целлофановым пакетом в руках. За это время девушки успели узнать немало подробностей из жизни маленькой незнакомки, которая представилась Машей и доложила, что живет с папой в Москве, в трехкомнатной квартире на четвертом этаже. Папа у Маши «большой начальник» и катается на черной «Волге», а нянька «дура» и никак не может научить ребенка читать.

Мужчина лет тридцати пяти с уже наметившимся брюшком и только еще намечающейся лысиной подошел к дочери и выложил перед ней из пакета двух крабиков. Оба сразу же заспешили к морю, и Маша принялась по очереди хватать их и возвращать на исходную позицию, пока один из запуганных до смерти обитателей моря пребольно не хватанул ее за пальчик. Собравшаяся разреветься девочка жалобно взглянула на отца, но, встретив его строгий взгляд, плакать передумала Просто засунула пораненный палец в рот и великодушно разрешила крабикам вернуться в естественную среду их обитания.

— Нашла себе подружек? — спросил мужчина и представился девочкам: — Виктор Петрович, — после чего снова обратился к дочери: — пошли, лягушонок. Пора переодеваться к завтраку.

Вот тут-то и Рината обратила внимание на то, что Маша и впрямь напоминала лягушонка. И не только цветом купального костюма, но и широким ртом, и слегка выпученными прозрачно-голубыми глазами.

Отец с дочерью ушли, а Рината забеспокоилась, что скоро начнется ее рабочий день.

— А это, между прочим, классный вариант, — говорила Лана, часто дыша и отплевываясь, пока они плыли обратно. — Мужик одинокий, устроенный. Видно, очень любит свою дочь. Так что не будь дурой, подружись с девчонкой, да так, чтобы она в скором времени заявила папаше, что не мыслит свое возвращение в Москву без такой хорошей тети. Мужик смекнет, что нашел дочери добрую маму, а себе — молодую жену. И готово! Москва, квартира, прислуга! Захочешь — в институт тебя пристроит. А нет — родишь ему еще и сына и будешь считать, что жизнь удалась!

— Почему же ты предлагаешь этот вариант мне? А сама не хочешь попробовать? Он вон как тебя разглядывал, как картину на выставке. Только что не причмокивал.

— Я детей не люблю, — равнодушно сказала Лана, — и они это чувствуют. Не умею я с ними сюсюкать. Другое дело, если бы свой еще был, а чужие — нет, нет, нет!

— Да он мне в отцы годится, Петрович этот, — возразила Рината, не представлявшая себя в роли жены такого старого для нее кавалера.

— Вот и будешь за ним как за каменной стеной. Только биографию свою ему не выкладывай, — предупредила Лана.

Было видно, что она потеряла к запретному пляжу всякий интерес, по крайней мере, поняла, что причаливать туда надо уж никак не в семь часов утра. А днем у нее была работа.

Несколько дней подряд Рината одна плавала по утрам на соседний пляж и играла с девочкой, пока ее отец отмахивал свои традиционные километры под водой. Он почти не общался с девушкой и обычно, как только выходил на берег, сразу же уводил дочь. Но по всему было заметно, что Виктор Петрович рад тому, что маленькая Маша не сидит в одиночестве, дожидаясь его на пляже, а завела себе подругу, пусть и не подходящую по возрасту, зато явно умеющую ладить с детьми. Иногда он задавал Ринате короткие вопросы, на которые та отвечала вежливо, но лживо и потому несколько стесненно, как школьница учителю. Хотя вскоре она сама стала играть роль учительницы для Маши и уже выучила девочку некоторым буквам и слогам, когда Светка вдруг объявила, что Виктор Петрович заходил днем выпить кружку пива в кафе «Прибой», узнал ее и пригласил на ужин в ресторан.

Ринате стало до слез обидно. Она даже отвернулась, чтобы скрыть выражение разочарования. Обидно было и за то, что очередному самцу опять-таки приглянулась Лана. И за то, с какой легкостью и небрежностью она объявила эту новость, будто и не подбивала подругу заводить близкое знакомство с этим мужчиной, не рисовала радужные перспективы замужества и московской жизни.

По договоренности с Арсеном Рината, едва выполнив свои обязанности в санатории, бежала в «Прибой» помогать обслуживать посетителей в самые напряженные вечерние часы. Девушка получала половину суммы от прошлогодней зарплаты и очень сильно уставала за свой почти пятнадцатичасовой рабочий день.

После того как Лана похвасталась подаренным Петровичем крошечным золотым кулоном в форме сердечка, посещения «цэковского» пляжа Рината прекратила. Но несколько дней спустя прибежала утром окунуться в море и увидела бродящую вдоль забора одинокую детскую фигурку. Маша, прильнув печальным личиком к металлическим прутьям запертой калитки, тихонько позвала девушку и жалобно спросила, почему она больше к ней не приходит. Наверное, сильно заболела? Рината вздохнула и, рискуя сорваться и напороться на острые зубья, полезла через забор.

Светкин роман с Виктором Петровичем окончился неожиданно. Однажды утром москвич подплыл к берегу, сел по своему обыкновению лицом к морю снимать ласты и просто бросил Ринате через плечо:

— Мы с лягушонком сегодня улетаем. Отзывают из отпуска, так что придется возвращаться, не догуляв.

Девушка промолчала, а москвич поднялся с гальки, вытряхивая из ласт камешки, вежливо поблагодарил:

— Спасибо, что возилась с Машкой, а то бы она у меня совсем тут заскучала. Ты славная девочка, жаль, что не могу тебя удочерить. — Он ласково потрепал Ринату по щеке и грустно добавил: — Будешь кому-то хорошей женой.

— А как же Лана? — спросила она.

— А Лана никогда не будет женой, — загадочно ответил Виктор Петрович и ушел, уводя свою дочь, махнувшую на прощание рукой и, так же как и Рината, не осознавшую еще неотвратимости разлуки.

Они ушли, оставив на берегу оторопевшую девушку и повисшее в воздухе недоброе пророчество, которому суждено было сбыться.

Весть о неожиданном отъезде любовника Светлана восприняла философски, по крайней мере, постаралась ничем не выдать своего разочарования. Хотя вечером, когда они прохаживались, как обычно, по набережной, вдруг ни с того ни с сего злобно выговорила:

— Все они козлы!

Словно чувствуя на расстоянии исходящие от сердитой красавицы флюиды недовольства и раздражения, молодые люди проходили мимо, и в тот вечер к ним никто не подошел, чтобы познакомиться.

Рината чувствовала, что подруга всерьез обеспокоена своей судьбой. Если прошлым летом она смотрела на многие вещи более легко и вела себя на работе и в компаниях непринужденно, то теперь для нее стали характерны резкие смены настроений. От резкости и колкости — до жеманства и кокетства. Радужные надежды быстро сменялись разочарованиями, словно такого девушке хотелось, чего и быть-то не может. Она стремилась к непостижимому, убеждалась, что оно недоступно, и снова отправлялась на поиски.

Лана призналась, что это лето для нее — переломное. Она собирается предпринять нечто решительное, пока еще не знает, что именно, но домой больше не вернется, так как мать окончательно «заколебала» ее нравоучениями и упреками. Требует, чтобы дочь хотя бы сделала попытку поступить в институт или устроилась на серьезную работу, а ей не хотелось ни того ни другого.

Рината сначала старалась допытаться, чего же подруге надо, но потом поняла, что та и сама не может четко этого сформулировать. Ясно, что мечталось о красивой полнокровной жизни. Но какой Лана себе ее представляла? Стать актрисой — не видела в себе призвания. Выйти замуж — не находилось достойного, с ее точки зрения, претендента.

Наверное, из тихорецкой красавицы вышла бы дорогая валютная проститутка или содержанка для богатого мужчины, подумала как-то Рината. И Лана уже делала первые шаги на этом поприще, не решаясь, однако, перейти на легальное положение. Но «раскручивать» случайных знакомых на рестораны и подарки начала чересчур активно и порой даже сама подсаживалась к мужчинам за столики в кафе, не дожидаясь, пока кто-нибудь обратит на нее внимание и подойдет первым.

А Рината вспоминала, как сладко ей мечталось о Москве, пока она играла с маленькой Машей. Как с замиранием сердца представляла, что Виктор Петрович сделает ей предложение и увезет с собой, и как она будет водить Машу по утрам за ручку в школу, а по вечерам дожидаться мужа с работы за празднично накрытым столом. Рината чуть ли не вслух обзывала себя «дурой конченой, раскатавшей губу до самого колена», но прекрасные видения после такой жесткой самооценки не проходили, наоборот, становились навязчивей.

По инерции мышления в ее мечтах всплывала большая трехкомнатная квартира с красивой «под старину» мебелью, ванная, вся в кафеле, детская с множеством раскиданных по яркому паласу игрушек и Виктор Петрович в махровом полосатом халате, а иногда его место занимал совсем другой, более молодой и стройный мужчина. Такой, согласно детским представлениям и художественным фильмам, виделась ей будущая семья. А потом в ее жизнь вошел Павел и мечтать стало просто некогда.

Глава 4. Лето, секс, любовь

Он присел за столик, заказал кружку пива и соленого арахиса, а Лана, приняв заказ, даже не стала пытаться раскрутить парня на нечто более серьезное — не тот клиент. Рината подошла, чтобы забрать пустую кружку и принялась протирать столик тряпкой, не поднимая глаз на посетителя, как вдруг тот перехватил ее руку у локтя и сказал полувопросительно:

— Где-то я вас видел…

Девушка вздрогнула от неожиданности, бросила на незнакомца быстрый взгляд, тут же смутилась, вырвала руку и убежала внутрь павильона, так и не убрав пустой кружки. Смутилась она потому, что какой-то парень вдруг обратил внимание именно на нее, да еще в тот момент, когда она неважно выглядела. Рината так спешила сегодня в «Прибой», что совсем забыла подкрасить ресницы и хоть чуть-чуть подрисовать карандашом свои и без того светлые, а сейчас и вовсе до бесцветности выгоревшие брови. А попросить у Ланы косметику постеснялась, уж слишком дорогой тушью стала в последнее время краситься подруга. «Луи Филипп» за десять рублей — это вам не «Ленинградская» за рубль тридцать.

Еще более смутил Ринату тот факт, что она-то точно знала, где именно попалась на глаза этому симпатичному парию. Вчера днем он заселился в тот самый номер на третьем этаже, в котором она прибирала после отъезда предыдущего постояльца. В тот момент, когда дежурная по этажу распахнула перед вновь прибывшим гостем дверь его комнаты, Рината пылесосила ковровую дорожку в коридоре. Конечно, незнакомец тогда ее толком не разглядел, по, по-видимому, какая-то картинка в его подсознании отпечаталась.

Через полчаса, когда Лана поднесла посетителю вторую кружку пива, Рината поняла, что прятаться глупо, работать-то надо, и отважно отправилась на уборку столов. Подкрашиваться тоже не стала: какая есть, такая есть. Не нравится — не приставайте!.. А может, ему как раз именно такие неяркие девчонки и нравятся? Она попала в точку.

За столик к незнакомцу уже подсела влюбленная парочка, и Рината подумала, что он не решится заговорить с ней при посторонних. Но тот, нимало не смущаясь, снова схватил ее за руку и спросил:

— До какого часа трудимся?

— До последнего посетителя.

— Значит, последним сегодня буду я, — ответил парень, после чего расплатился и ушел.

Около одиннадцати вечера жилец санатория снова появился в кафе, приодетый, явно готовившийся к свиданию. На нем были белые джинсы и голубая рубашка с коротким рукавом и удлиненными острыми концами воротника.

— Я уйду сегодня пораньше, — объявила на кухне Рината.

Не дожидаясь возражений, скинула передничек, вздохнула о том, что белая блузка потеряла за день утреннюю крахмальную свежесть и направилась к кареглазому парню. Он протянул ей руку, и они пошли прочь, провожаемые недоуменным взглядом Светланы. Рината впервые отправлялась на свидание одна, без благословения старшей подруги и ее наставлений.

Молодые люди познакомились. Он подивился необычному имени Ринаты, она — тому, что его звали Павлом. Сказала, что это ее любимое мужское имя. Гуляли по слабо освещенным аллеям города и рассказывали друг другу о себе, и оба безбожно врали. Так, Павел узнал, что родители девушки — латыши, родом из Риги. В Магадан приехали по комсомольской путевке и несколько лет спустя погибли в автомобильной катастрофе вместе с маленьким сыном Павликом. Сама Рината пока работает в Сочи, но собирается вернуться на историческую родину и поступить в Рижский медицинский институт.

Павел рассказал, что ему двадцать три года и он тоже сирота. Отец у Павла был летчиком, а мать — стюардессой. Их самолет разбился, так что с десяти лет он живет с теткой и бабушкой. Собирался, как и отец, стать летчиком, да не прошел медкомиссию — после пережитого в детстве стресса сердце пошаливает. Пришлось оканчивать техническое училище и идти работать на Волжский автомобильный завод. Правда, на производстве ему сразу же удалось добиться значительных успехов, сейчас работает мастером цеха, получает приличную зарплату, вот путевкой в санаторий за выдающиеся заслуги на производстве наградили. А еще он стоит в очереди на машину и копит деньги. Совсем немного осталось добавить, так что скоро будет раскатывать на новенькой «семерочке».

Все это было, по мнению Ринаты, очень здорово. Она подумала, что такой хороший парень не для нее, хотя что она, собственно, теряет? Решив, что там видно будет, как все сложится, юная лгунья старалась выглядеть интересней и значительней, чем сама себе представлялась.

Общаться с новым знакомым было легко и весело, но у Ринаты сильно болели натруженные за день ноги, натертые к тому же новыми босоножками, и она все чаще предлагала присесть на скамейку, пока не решилась признаться, что вот-вот на очередном привале просто-напросто заснет.

— Тогда я провожу тебя домой, — вызвался Павел. — Где ты живешь?

— Боюсь, что это я провожу тебя «домой», — рассмеялась она. — Моя койка находится в том же санатории, что и твоя. Только в другом корпусе. В общежитии.

— Так вот где я тебя видел! — осенило наконец-то Павла. — В холле! Я тогда еще подумал: такая маленькая с таким большим пылесосом! А чего сразу не сказала? Стесняешься? Не надо.

И они отправились ловить такси, ибо передвигаться пешком Рината была уже не в состоянии. Павел по-дружески поцеловал ее в щеку на прощание, и девушка побежала к себе в комнату, чтобы несколько часов поспать перед новым трудовым днем. Днем она снова убирала в холле и комнатах, в том числе и у волжского гостя, выбрав время, когда тот обедал. Отметила, как аккуратно разложены его вещи, заглянула из любопытства в почти пустую дорожную сумку и едва успела застегнуть на ней молнию, как Павел вошел в номер и протянул ей апельсин. Они договорились, что вечером он снова зайдет в «Прибой». И он зашел.

Лана несколько дней донимала Ринату расспросами о ей новом увлечении, а потом подцепила очередного приезжего северянина и словно забыла о подруге и ее личной жизни. А горничная вскакивала утром с постели, чтобы приступить к уборке, потом мчалась в кафе, ночами гуляла с Павлом, так что на сон и еду почти не оставалось времени. Загорающий по утрам на пляже и отсыпающийся днем парень однажды выловил ее в коридоре, затащил к себе в комнату и, взглянув на осунувшееся личико с темными кругами под глазами, жестко сказал:

— В кафе больше работать не пойдешь. Посмотри на себя в зеркало, во что ты превратилась! Скоро тебя из-за швабры видно не будет.

— Тебе же нравятся худенькие, — попробовала отшутиться Рината, но по выражению его лица поняла, что лучше не спорить.

И ей понравилось, что нашелся мужчина, который может принять за нее решение, и она позволила сделать это, тем более что ослушаться не было сил. В тот день, едва отработав смену, девушка добежала до своей койки, свалилась в нее прямо в одежде и проспала пять часов подряд. Проснулась, когда уже стемнело, взглянула на часы и испугалась, что Павел, наверное, ждет и переживает, куда она подевалась. Наскоро приняв душ, побежала к нему в номер. С деловым видом пронеслась мимо дежурной в холле, дождалась момента, когда в коридоре никого не было, толкнула тихонько дверь его комнаты и вошла, обрадованная тому, что она оказалась незапертой.

Павел сидел на краешке кровати одетый так, будто собирался куда-то уходить. Новенькие кроссовки сверкали белизной, голубая тенниска плотно обтягивала широкие плечи и накачанные мышцы загорелых рук, темно-русые волосы, по-видимому, только что вымытые, падали на высокий лоб блестящими прядями. На лице застыло обиженно-сердитое выражение.

— Куда ты пропала? — мрачно спросил он, не поднимаясь ей навстречу. — Я уже в «Прибой» ездил тебя искать.

— Спала, — честно призналась Рината, чувствуя себя виноватой.

— Да? Я уж думал… — Лицо его просветлело. — Вот и умница. Это хорошо, что отоспалась. Давай теперь есть. Надо тебя откармливать.

Он распахнул холодильник и принялся извлекать оттуда бумажные свертки и целлофановые пакеты с вареной колбасой и голландским сыром, белым хлебом, свежими овощами и фруктами. Не позволив ей помочь, накрыл журнальный столик белым листом бумаги и разложил свои припасы, с торжественным видом водрузив в центр композиции бутылку вина «Улыбка».

Много лет спустя соседка по парам расскажет Ринате, что изображенная на этикетке синеглазая красотка, чья белозубая улыбка дала название вину, отсидела десять лет в сталинских лагерях. Но тогда Рината и в страшном сне не могла себе представить, что скоро и она разделит судьбу нынешней примы Краснодарского театра оперетты Евгении Белоусовой, отправившись на зону на более долгий срок, чем в свое время та…

Может, именно эта первая ночь, проведенная с Павлом, и положила всему начало?

Он заставлял ее есть, сам почти не притрагиваясь к еде, молчал и смотрел на Ринату таким задумчивым взглядом, будто принял в отношении нее какое-то важное решение. И она догадывалась, какое именно. Чувствовала, что сегодня ЭТО должно произойти, и с замиранием сердца ждала, когда же он начнет ее целовать. Они уже однажды целовались в парке на лавке, и девушка отчаянно смущалась, а он говорил, что не нужно стесняться того, что она не умеет целоваться, что он обязательно научит ее, и не только целоваться, делая особенное ударение на слове «только».

И вот они сидели на его кровати перед неприбранным столиком с остатками еды и недопитой бутылкой вина, и Рината беспрестанно щебетала, рассказывая о своих немудреных заботах и мелких происшествиях. А Павел будто и не слушал ее, всматриваясь во что-то видимое ему одному на выкрашенной желтой краской противоположной стене, пока она внезапно не замолчала и не уронила голову к нему на плечо, сомлев от нахлынувших чувств. И тогда он нежно обнял ее за плечи и принялся целовать в щеку, потом в шею, так осторожно, будто она была хрустальной и могла разбиться от неосторожного обращения.

— Ты такая маленькая, — восхищенно шептал волжанин, вкладывая особый смысл в это слово.

Хрупкая девушка казалась невинной и незащищенной, и хотелось заслонить ее собой от всех бед, что уже с ней произошли, и тех, что еще могли случиться. Голубые прожилки проступали сквозь светлую, плохо поддающуюся загару кожу Ринаты, сердечко трепетно колотилось в прижатую к груди сильную мужскую ладонь. Он целовал ее и задыхался от нежности, не решаясь сделать следующий шаг. Но вот тонкие руки обвили Павла, маленькие пальчики потерялись в его густых волосах, и он осторожно опустил девушку на подушку. Склонился над ее лицом, напряженно вглядываясь в детские черты, словно ожидая одобрения или отказа. Но она не поднимала глаз и не размыкала сомкнутых на его шее рук…

Рината вышла из ванной, обернувшись махровым полотенцем, чтобы при свете зажженного бра сексуальный партнер не видел худобы ее тела, сквозь кожу которого четко прорисовывалось каждое ребрышко. Но он сидел, опустив голову и опершись локтями на колени, и смотрел в пол. Кисти рук безвольно свисали. Она подошла и стала перед ним, сознавая, что он недоволен ею, и ожидая приговора.

— Я думал, ты еще девушка, — тихо и без всякого выражения сказал Павел.

— Ах, вот в чем дело, — неожиданно для себя весело отозвалась Рината, — так все равно сейчас бы уже не была!

Он никак не отреагировал на ее пошловатую шутку.

— Не думала, что это имеет для тебя какое-то значение, — сказала она, чувствуя, как в горле нарастает ком отчаяния и боли.

Боясь внезапно разреветься, Рината уже без всякого стеснения скинула к его ногам полотенце и потянулась за своим сарафаном, чтобы поскорее уйти, но Павел перехватил в воздухе ее руку и, резко дернув, заставил девушку упасть к нему на колени. Крепко, до хруста в костях, сжал ее тело, зарылся лицом в волосы, голос зазвучал глухо.

— Ты пойми, я же не просто так с тобой, не на полчаса. Я серьезно влюбился и собирался жениться на тебе.

— И что теперь?

— Теперь — берегись, — с мрачной веселостью предупредил влюбленный и опрокинул девушку на койку, подминая под себя худенькое тело.

В эту ночь он был с ней восемь раз, а на рассвете испуганная, ошеломленная таким бешеным натиском девушка решила сбегать вечером в «Прибой», объявить Арсену, что на работу больше не выйдет и заодно спросить у более искушенной в любовных делах Ланы, возможен ли такой секс, нормально ли это.

Кое-как прибравшись на своем участке, полусонная горничная заскочила к себе, взяла смену белья и зубную щетку и объявила соседке по комнате, что уходит на некоторое время пожить к подруге. И румяная украинка усмехнулась недобро, прекрасно зная, что никаких таких подруг, способных приютить Ринату, у той нет.

А девушка дрожала от страха, воображая себе, что рано или поздно кто-нибудь из персонала обязательно заметит, как она пробирается тайком в комнату постояльца, и тогда ее с позором выгонят с работы. По утрам Павел выглядывал в коридор и делал знак рукой: можно! Она выскальзывала из номера и мчалась в подсобку за своей шваброй, чтобы потом снова вернуться в эту комнату и юркнуть под простыню к ждущему ее с мальчишеским нетерпением мужчине. Любовники совсем не выходили гулять, придумав для своего времяпрепровождения казавшееся им смешным название «постельный режим» и строго его придерживаясь.

Лишь две недели спустя Рината объявила, что, пожалуй, вернется на несколько дней назад в свое общежитие.

— Что такое? Я тебе надоел? — тревожно вглядывался Павел в ее лицо и, по отведенным в сторону глазам догадавшись, в чем дело, сказал: — А!.. Жаль. Я надеялся, что ты забеременеешь… Ну что ж, придется начинать все сначала. И учти на дальнейшее: эти женские проблемы — сексу не помеха. Тут будешь жить!

И она снова подчинилась. Уж очень нравился его повелительный тон с нарочито приказными нотками. Он был сильным и заботился о ней, чего никто не делал раньше. Покупал еду и фрукты, укутывал во сне пододеяльником, ласкал до одурения и изо всех сил старался, чтобы ей было хорошо.

Рината раньше и не подозревала, насколько она нуждалась в подобной заботе и опеке. Детдомовской девчонке, почти не имеющей родни, хотелось положиться во всем на взрослого мужчину, о котором она узнавала с каждым днем все больше. Например, что латинские буквы «P.S.», наколотые на кисти левой руки, означают вовсе не «постскриптум», как она подумала вначале, а «Павел Снежин». И еще, что он любит спать на животе, смотреть детективные фильмы и есть шоколадные конфеты. И многое другое стало Ринате известно о парне, с которым она делила постель и собиралась разделить жизнь, если он не передумает, и их роман не прервется с окончанием срока его путевки. Но об этом она старалась не думать, наслаждаясь своей взрослой, почти семейной жизнью, в которую вошла любовь по имени Павел Снежин.

В воскресенье они отправились в дендрарий. Рината на правах хозяйки выступала в роли экскурсовода, хотя и сама была здесь только один раз, да и то, экономя деньги, они с Ланой поднимались в верхнюю часть парка пешком. Но сейчас Павел купил билеты на канатную дорогу, и, пока крошечный вагончик, трясясь и раскачиваясь из стороны в сторону, медленно полз вверх по канату, Рината все твердила: «Смотри, как красиво, как здорово!» — пытаясь привлечь внимание парня к открывающейся взору панораме города, но он смотрел только на нее.

Влюбленные женщины всегда особенно красивы, и Рината расцветала с каждым днем, озаряясь тем особым внутренним светом, который зажигает надежда на счастье. Ее бледные щеки порозовели, припухшие от поцелуев губы придавали лицу особую пикантность, глаза стали ярче, и она соглашалась с Павлом, что подкрашиваться ей уже ни к чему, и с его утверждением, что «согласно статистике восемьдесят процентов выпускаемой промышленностью косметики съедают мужчины».

Они ели в кафе мороженое и катались на прогулочном катере по морю. Потом пошли в кино, оттуда — на дискотеку, где протанцевали допоздна, а в постели утомленная Рината попробовала было уклониться от его губ, когда он попытался снова заняться с нею любовью. Но Павел сказал, что «когда мужчине отказывает одна женщина, он идет к другой», и она тут же уступила, не столько напуганная перспективой ухода посреди ночи к «другой», сколько покоренная силой его страсти. Переиначив известное изречение, девушка подумала, что в их паре она разделяет, а властвует он.

За несколько дней до отъезда Павел начал готовить любимую к расставанию, настойчиво повторяя, что они поженятся, но она должна уволиться с работы и приехать к нему в Тольятти, как только он подготовится к свадьбе и вышлет денег на билет. Рината готова была верить своему мужчине, но — не в реальность происходящего. Слишком далеким и нереальным казался город на Волге, будто и не прилетела она год назад в Сочи из Магадана. Северянка рисовала в своем воображении огромный завод, на котором Павел работал и куда собирался устроить Ринату. Представляла, как выглядит его квартира, какие у него тетка и бабушка, и возникало ощущение, что все слишком хорошо и потому не для нее, девочки без роду-племени с сомнительной биографией.

Она пугалась мысли, что столько всего о себе ему наврала в самом начале отношений. Раздумывала, как будет потом выкручиваться, и не лучше ли сделать так, чтобы он ничего не узнал об ужасной судьбе ее родителей и брата, о существовании бабушки. Достаточно и того, что Павел простил ей былые отношения с мужчинами, хотя то, что было, и отношениями-то назвать нельзя. И он никогда своего упрека, прозвучавшего в ту первую их ночь, не повторял и ни о чем не расспрашивал.

А если бы и спросил, что она могла рассказать? Что однажды в детском доме не по годам возмужавший мальчик Коля вдруг подошел к ней и шепнул: «Иди за мной», а она и пошла, не понимая, в чем дело? Он завел ее в подвал, где хранилась поломанная мебель и всяческий хлам, и молча завалил на старый матрас. Было и страшно и радостно, что мальчик, который ей нравился, выбрал именно ее. Рината и понять ничего не успела, как лишилась девственности в неполные пятнадцать лет. Потом он еще дважды вызывал ее на свидания в подвал, так же молча и быстро овладевал ею, велел никому ничего не говорить и на людях вел себя так, будто ничего не случилось.

Ната то ли заподозрила что-то неладное, то ли заметила, как дети спускались в подвал, но не стала доводить свои умозаключения до сведения начальства, а лишь отозвала однажды Ринату в сторонку и без всяких предисловий жестко сказала: «Рано тебе еще! Вырасти да любви дождись, а распущенность — это не любовь, тепла и радости не принесет. Лишь разочарование да пепел останутся в душе». После этого замок сменили, и выкраденный Колей запасной ключ заветную дверь в подвал больше не отворял. А потом он ушел учиться в ПТУ, переселился в рабочее общежитие, и больше Рината с ним никогда не встречалась.

О двух случайных связях во время совместных с Ланой прошлогодних похождений лучше было и вовсе не вспоминать. В обоих случаях по утрам на ум приходили слова Наты о разочаровании, именно оно и следовало за попытками обрести единение. Для тех мужчин она была лишь девочкой на одну ночь и воспринималась как сиюминутное приключение под не произносимом, но подразумевающимся девизом «никаких завтра».

Рината прекрасно понимала, что до сих пор мужчины ею только пользовались. А Павел, хотелось верить, ее полюбил, и она боялась его потерять, разочаровать, обидеть. Огорчало и то, что иногда приходилось врать, и то, что он, наверное, считает ее неполноценной женщиной. Девушка стремилась к этому парию и душой и телом, неустанно занимаясь с ним любовью ночи напролет, но она еще не могла разделить с ним всю полноту страсти, а имитировать оргазм не решалась, потому что не представляла, как это бывает на самом деле. Павел сказал однажды: «В постели лгать нельзя!» — и она свято соблюдала эту заповедь. А он говорил, что «все путем», что так и бывает в самом начале, а потом она у него будет еще «ох какая женщина»!

Провожая любимого на вокзал, Рината грустно улыбалась, стараясь не расплакаться, чтобы в его памяти не осталось искривленное болью разлуки лицо. Он обещал сразу же после приезда объявить тетке и бабушке, что встретил самую лучшую девчонку на свете и скоро женится.

— Забудешь меня на первой же станции, — печально шутила она, прижимаясь к нему всем телом.

— Я не забуду тебя ни на первой, ни на последней станции своей жизни, — серьезно отвечал он.

— Я же такая неяркая, невзрачная…

— Зато раскрасила мой черно-белый мир самыми яркими красками.

После отъезда Павла Рината мысленно постоянно с ним разговаривала и потому не чувствовала себя покинутой и одинокой. О том, чтобы выходить, как прежде, на ночные прогулки, теперь не могло быть и речи. Ведь она впервые осознала себя принадлежащей одному конкретному мужчине, и верность ему была само собой разумеющимся состоянием. Он словно остался с ней, невидимо следуя повсюду, надзирая за поведением и давая советы. И даже постель ночами не казалась одинокой. Обхватив руками подушку и зарывшись в нее лицом, девушка почти реально ощущала присутствие любимого, слышала его хрипловатый голос и прерывистое, как в минуты любви, дыхание, воображала склоненное над нею родное лицо, и сердце томительно ныло не столько от временного разъединения тел, сколько от предвкушения будущей близости.

Через шесть дней от Снежина пришло письмо, еще через неделю — денежный перевод, и Рината начала готовиться к отъезду. Пришла в «Прибой» предварительно попрощаться с Ланой, а та вдруг спросила:

— Билеты еще не брала? Тогда пойдем завтра вместе купим! Только не сразу в Тольятти поедем, а заглянем на денек в Тихорецк. Соберу свои зимние шмотки да и рвану, наверное, с тобой. Новый город — новые впечатления… Почему бы и нет? Осточертело мне это кафе, честно говоря. Тем более что работать все равно не больше месяца осталось, а потом опять надо как-то определяться. Так что не будем изобретать велосипед, поедем вкалывать на большой завод и жить развеселой жизнью в рабочем общежитии… Ты что притихла? Или не рада моей идее?

— Конечно, рада. Будет просто здорово, если ты поедешь со мной. Не знаю, правда, как Павлик…

— А что — Павлик? Я же не собираюсь жить у него второй женой. В конце концов, нужна же тебе на свадьбе подружка невесты! Или как?

— Только так, — рассмеялась Рината, мысленно согласившись с тем, что любимый мужчина — это хорошо, но любимых подруг тоже никто не отменял.

Глава 5. Свадьба, траур и правда

В Тихорецке девушки застряли на три дня. Во-первых, возникли проблемы с билетами на поезд, а во-вторых, Лана хотела привезти в новый для себя город приличный гардероб и почти все время провела за швейной машинкой, беспрестанно что-то выкраивая, строча, перешивая и обновляя. Новое осеннее платье, сооруженное из синего гипюрового платка и двух узких обрезков ткани кримплена, досталось и новоиспеченной невесте, для которой Лана всегда являлась законодателем мод. Рината теперь уже с улыбкой вспоминала, как подруга однажды вдруг рванула на ней самостоятельно купленную кофточку, так что вещь затрещала по швам, деловито при этом ворча:

— Это что еще за воланы по кругу? Ты что, бабка деревенская, собравшаяся на посиделки? В таком наряде только семечки на завалинке лузгать. К чему эти оборочки? Девушку украшает скромность. Запомни: деловая блуза смотрится гораздо сексуальнее всяческих томных изысков.

И к утру следующего дня пышная кофточка превратилась в эту самую «деловую блузу», к которой прилагался пожертвованный Ланой и завязанный ею же на манер галстука бархатный шнурок. Отпоротые воланы превратились в банты для занавесок.

Вот и сейчас, придирчиво перебирая вещи подруги, портниха-самоучка откидывала некоторые в сторону: нечего, мол, барахло с собой таскать. Главное, было бы в чем эффектно заявиться, а там пусть молодой муж одевает, если хочет, чтобы жена выглядела достойно. Он ведь, кажется, неплохо зарабатывает, да?

Рината помогала в шитье, объедалась ароматным кубанским борщом и часами пропадала в колючих зарослях малинника. Она не понимала, как можно, имея такой милый домик и добрую маму, не наслаждаться спокойной и размеренной жизнью, а нестись вместо этого в другой город, чтобы снимать там чужой угол или койку в общаге. Воспитанница детдома попыталась осторожно высказать Лане, что не ценит, дескать, та семейного уюта, но тихорецкая красотка лишь отмахнулась:

— Это в гостях хорошо! Ты попробуй тут зиму пересидеть, да весну в огороде повкалывать. Околеешь от тоски.

В поезде, лежа на верхней полке плацкартного вагона, Рината воображала себе не столько предстоящую встречу с Павлом, сколько обстановку квартиры, в которой ей предстоит жить, и его тетушку с бабушкой, как они выглядят, как воспримут невестку. Очень хотелось понравиться, и она проговаривала про себя самые учтивые речевые обороты, с которыми обратится к будущим родственницам, чтобы произвести впечатление девушки скромной и хорошо воспитанной. Если бы она могла знать, насколько равнодушный ее ждет прием и как редко придется общаться с этими женщинами, наверное, не старалась бы зря.

Павел встречал ее с букетом роз и с другом Гошей Бутовым, который выпросил по такому случаю отцовскую машину. Появление Ланы если и вызвало неудовольствие жениха, то явно он его не выражал. По дороге девчонки жадно вглядывались в проносящиеся мимо здания, мосты и скверы незнакомого города, в котором им предстояло жить.

Машина остановилась у пятиэтажного кирпичного дома, квартира Снежина оказалась на первом этаже. Он толкнул дверь ногой и вошел в неосвещенный коридор, занося дорожные сумки гостей и приглашая их пройти внутрь. Пахнуло чем-то затхло-старческим, в глаза бросились отходящие в некоторых местах от стен темные бумажные обои. Из полумрака соседней комнаты выглянула замотанная по самые брови в теплый платок сухонькая старушка в байковом халате, шепотом ответила поздоровавшимся с ней девчонкам и тут же исчезла.

Снежин провел девушек в свою комнату, где стоял трехстворчатый полированный шкаф, две сдвинутые деревянные кровати и журнальный столик с двумя креслами. Магнитофон с большими бобинными кассетами возвышался над тумбочкой у окна. На стене висела выцветшая фотография улыбающейся молодой пары. Рината поняла, что это родители Павла, и комната, в которой он жил, раньше была их спальней. Позже узнала, что со времени их смерти здесь ничего не изменилось. Разве что появился купленный парнем с первой же зарплаты магнитофон.

Он принес чаю и бутербродов, и компания из четырех молодых людей принялась обсуждать планы на будущее. Было решено, что сегодня девочки переночуют здесь, а завтра с утра отправятся за завод устраиваться на работу. Тетя Павла, которая «ворошит бумажки» в отделе кадров, во всем им поможет.

Тетя Нюся, которую приемный сын называл «Ма», вернулась с работы после семи вечера, вошла в комнату, скользнула рассеянным взглядом по застывшим лицам девушек и спросила:

— Которая твоя невеста?

Павел церемонным жестом указал на Ринату. Тетка согласно кивнула и вышла. Гостьи были озадачены таким приемом, но хозяин объяснил, что в этом доме такие порядки: каждый живет сам по себе, главное правило — не мешай другому. Позже Рината определит для себя существующее положение вещей по-иному, но тогда она решила принимать происходящее как должное.

— Я буду работать на конвейере? — спросила она.

— Какой тебе конвейер, — улыбнулся Павел в ответ. — Ты на руки свои посмотри. Такими пальчиками только часы собирать, а не автомобили. Ма обещала устроить машинисткой в отдел кадров. Научишься печатать…

— Я умею, — возразила Рината.

А Лану будто и вовсе не интересовало, чем она будет заниматься в этой жизни. Она была рада уже тому, что в очередной раз сбежала из дома, причем на этот раз мать казалась довольной ее выбором, по крайней мере, не пилила, как это бывало перед очередным вояжем в Сочи.

Жениху и невесте так и не удалось побыть в тот вечер наедине. Георгий ушел рано, и Нюся постелила девочкам на раскладном диване в комнате, смежной с бабушкиной, куда отправилась спать и сама. Дверь между комнатами отсутствовала, девчонок отделяла от хозяек лишь занавеска, и попытка Ринаты проскользнуть к Павлу не осталась бы незамеченной. Пришлось укладываться спать в десять вечера и предаваться размышлениям, стараясь не ворочаться на скрипучем диване.

Новая жизнь сразу же завертела в водовороте новых встреч, впечатлений и событий. Уже на следующее утро девушки отправились с Нюсей за завод, а к вечеру переселились в общежитие. Третьей в их комнате оказалась прибывшая буквально за пару дней до них пухленькая девушка по имени Наташа, с длинными каштановыми волосами, крупной родинкой над верхней губой и извечно грустным взглядом серых глаз.

Все трое поднимались в шесть утра и собирались на работу. Рината, как правило, вскакивала раньше компаньонок и будила их детдомовской скороговоркой, расхаживая по комнате в длиннющей ночной сорочке, шлепая по крашеному полу босыми ступнями маленьких ножек и звонким голосочком декламируя:

— Тем, кто встанет спозаранку, Бог подарит по баранке. Кто проснется на рассвете, те получат по конфете. А поднялся раньше всех — полагается орех!

— Да не вопи ты, горлопанка, — лениво отзывалась Лана, но вставала.

А Наташка ворчливо добавляла:

— Жаль, горна пионерского у тебя нету.

Девушки обедали за одним столом в заводской столовой и дружно возвращались по вечерам к себе в общежитие, где Наташа и Рината старались создать какое-то подобие домашнего уюта, а Лана не проявляла к этому занятию никакого интереса, считая, что долго здесь не задержится. Она и на заводе недолго проходила в ученицах, вскоре перекочевав в столовую — общепит был ей ближе, чем производство.

Вечерами Павел приходил за Ринатой и уводил ее в кино или на дискотеку, а иногда запросто предлагал Лане и Наташе «пойти на пару часиков погулять», чтобы он мог остаться со своей девушкой вдвоем. Невесте становилось неловко, но девчонки, посмеиваясь и отпуская незлые шутки, охотно предоставляли влюбленным возможность уединиться. А иногда молодежь отправлялась на дискотеку большой кампанией: к Павлу и девушкам присоединялся Георгий, кажется, всерьез увлекшийся Наташей. Впрочем, она его ухаживаний не поощряла.

После подачи заявления в ЗАГС начались приготовления к свадьбе. Снежин обещал привести в порядок квартиру, но все, что ему удалось сделать, так это переклеить обои в коридоре и своей комнате. Он смешно рассказывал, как Ба и Ма запрещали ему «хозяйничать», потому как обе не переносят никаких нововведений, а бабушка — еще и шума, суеты и запаха краски. Легче перечислить то, с чем она готова смириться, чем то, что вызывает у нее тихое, но настойчивое недовольство.

Ринате иногда приходила в голову мысль, что трудно ей там придется, в этом маленьком мирке, где жизнь остановилась двенадцать лет назад. Но чаще думалось о свадебном платье, которое Лана вызвалась сшить из кружевной хлопчатобумажной ленты по старинке вручную. Мечталось о пока еще не купленном обручальном кольце и предстоящем торжестве.

Свадьбу сыграли в первых числах ноября, за несколько дней до Ринатиного девятнадцатилетия. В снятом по такому случаю кафе народу собралось человек сто, потому как Павел пригласил и сотрудников своего цеха, и друзей по школе и училищу, и соседей по дому. Сторона невесты была представлена лишь Ланой и Наташей, но невесте и этого было достаточно. Она успокаивала себя тем, что родителей не было и у жениха, но зато теперь они создали свою семью и у них будут дети. Павел часто говорил о том, что хочет сына и дочь, и сделает все для того, чтобы они ни в чем не нуждались. Он купил Ринате обручальное кольцо весом в девять граммов, непривычно оттягивающее тоненький пальчик. Еще непривычней было сознавать, что теперь она — законная жена и носит фамилию Снежина.

К свадьбе Павел купил себе белый костюм, который очень шел ему и выгодно подчеркивал достоинства фигуры. Перед входом в ЗАГС Рината услышала оброненную позади них какой-то женщиной фразу о том, что «жених превзошел по красоте невесту». Но и тут не огорчилась. Она-то знала, что выглядит великолепно. «Это от зависти, — подумалось тогда, — не каждой повезло заполучить в мужья такого симпатичного и положительного парня, как мой Пашка».

Разодетая в кружева, с ярким макияжем, наведенным девчонками, новобрачная была похожа на хорошенькую фарфоровую куклу, хрупкую и изящную, и муж постоянно носил ее на руках. И в зал торжеств внес, и в кафе, и в спальню, где они теперь могли находиться сколько угодно вдвоем уже на законных основаниях.

Словно осознав этот факт, в первую после свадьбы ночь Рината наконец-то почувствовала себя настоящей женщиной, способной испытывать все радости секса наравне с любимым мужчиной. И они снова перешли на «постельный режим» и чуть ли не выставили друзей, заявившихся к ним «на опохмелку» на следующее утро. Молодые своими разморенными счастливыми лицами без лишних слов дали понять, что им не до приемов, и еще три дня практически не вылезали из постели. Ринате стыдно было появиться на кухне и встретиться глазами с Нюсей и бабушкой, которые, по ее мнению, прекрасно знали, чем они сутки напролет занимаются, и Павел приносил еду прямо в постель.

Но Ба и Ма не замечали Ринату ни в первые дни, ни месяцы спустя, словно она и не жила в их доме. Бабушка иногда скреблась в их дверь тихо и настойчиво, как мышка в подполе. Когда Павел выглядывал в коридор, она скорбным шепотом предлагала ему поесть, не упоминая при этом Ринату. Но муж тащил за собой жену на кухню, где ему был разложен по тарелочкам обед, а она наливала себе из стоящей на плите кастрюли сама. Нюся готовила для них троих, молчаливо не допуская невестку к хозяйству. Ба стряпала свою особую пищу, часами разваривая в кружечке с молоком единственную картофелину или замачивая с вечера на завтрак ложку сырой гречки в стакане с кефиром. Все, что Рината могла беспрепятственно делать, так это убирать в своей комнате, в две другие молодые не заходили вовсе.

Друзья их не навещали. Снежин объяснял, что лучше самим отправиться в гости или на дискотеку, где можно чувствовать себя совершенно свободно, чем слушать старушечьи стенания по поводу того, что гости громко говорят и смеются, а дурацкая музыка не дает покоя. И они не шумели и не включали громкой музыки в доме, который был погружен в вечный траур.

Траурными были и рамки на фотографиях, и постоянная тишина в квартире, и лицо Ба, которое напоминало Ринате треугольный лик постаревшего Христа: огромные выцветшие синие глаза с темными кругами под ними и остренький подбородок — навечно застывшая маска благородной скорби. Нет пола, нет возраста, нет эмоций, одна только вселенская печаль и чуть слышный шепот о земном, лишенный тембра и интонаций.

Нюся вечерами часто уходила куда-то, обмотав голову платочком. Молодые подозревали, что тетка наведывается в «подпольный молельный дом», по не задавали ей вопросов. Она им — тоже. Нюся и на работе проходила мимо невестки, не удостаивая слова или взгляда, словно Рината была ей посторонней, впрочем, и с другими сотрудниками сотрудник отдела кадров общалась лишь в случае производственной необходимости.

Заклеенные от сквозняков бумажными полосками форточки, постоянный полумрак в квартире из-за задернутых штор, тусклый свет лампочек и отсутствие дверного звонка вполне можно было пережить. Сложнее было бегать тайком на местное почтовое отделение, чтобы поддерживать периодическую переписку с бабушкой Марией, которой Рината оставила адрес «до востребования» и выслала свадебные фотографии. Самым же неприятным в новой жизни оказалось то, что ей стали открываться простые истины о некоторых фактах из жизни мужа, которые он в свое время представлял ей в несколько ином свете.

Например, сразу же выяснилось, что работает Павел не мастером, а обычным рабочим в сборочном цеху. Что путевка в санаторий предоставлялась вовсе не ему, а Нюсе, но она уступила ее приемному сыну, потому как «совсем нервный в последнее время ходил». И в очереди на машину стоит она, а не Павел. И денег на «семерку» не «осталось немного добавить», а совсем немного было накоплено, да и те ушли на свадьбу. Всю правду о гибели родителей мужа Рината узнала только на кладбище, куда Нюся повезла молодоженов «прибрать могилки к зиме».

За общей оградкой рядком стояли три мраморных памятника. Под одним из них покоился брат Нюси, погибший в юные годы в автомобильной катастрофе. Два других надгробия принадлежали родителям Павла. Всмотревшись в выцветшие фотографии, Рината нашла, что он похож скорее на мать, чем на отца — те же большие глаза и ямочки на щеках, когда улыбается. По датам рождения и смерти невестка подсчитала, что Снежиным было на момент их гибели по тридцать два года, когда вдруг обратила внимание на показавшийся странным факт: выходило, что мать Павла умерла через три дня после мужа. Рената удивилась и наивно спросила у Нюси, как же так вышло, что после крушения самолета женщина прожила еще три дня?

— Какого самолета? — удивилась в свою очередь Ма. — Они на день рождения к товарищу ходили, и кто-то принес метиловый спирт. Почти все гости и отравились. Сергей еще в «скорой» по пути в больницу скончался, а Вера, видать, выпила меньше, так еще три дня за жизнь боролась. Только Сергея похоронили, а тут — и Верочка следом… В последние минуты Павлика к ней в палату пустили попрощаться. Наверное, не надо было. Ему тогда только-только одиннадцать исполнилось. Думали, с ума сойдет ребенок. Как он кричал тогда, бедный: не умирай, мамочка, не оставляй меня одного!.. Так у него на руках и скончалась. Восемь человек тогда умерли после этого дня рождения, будь он проклят.

Сраженная суровой правдой, Рината оглянулась на Павла, но тот не слышал их с Нюсей разговора. Сидел на лавке, опустив голову, и так крепко сжимал руками прутья ограды, что побелели костяшки пальцев. Плечи его вздрагивали от сдерживаемых рыданий, и жене в тот момент он казался не большим и сильным мужчиной, скорее маленьким мальчиком, только что еще раз пережившим горечь утраты и нуждающимся в утешении.

Но с людьми происходят порой такие страшные несчастья, что любые утешения бессмысленны, а неловкие соболезнования только растравляют раны. Горе можно превозмочь, но забыть о нем нельзя, и потому оно остается навсегда с тобой. И Рината к мужу не подошла. Принялась помогать Нюсе сгребать с могил опавшую осеннюю листву и решила не говорить с Павлом о том, что сегодня узнала. Авиакатастрофа так авиакатастрофа, если ему так легче.

Позже в случайном разговоре с Гошей ей открылось, что в летное училище Снежин действительно пытался поступить, но причиной неудачи оказалось вовсе не состояние здоровья — он просто срезался на первом же экзамене, получив двойку по математике. Что ж, сердце так сердце!

Сама Рината переживала, что загнала себя в тупик придуманной историей со своими погибшими родителями и не рассказала о магаданской бабушке. Теперь она боялась сообщить Марии свой домашний адрес, потому что пришел бы ответ, и Павел узнал бы биографию жены в полном объеме. Собственная ложь казалась ей страшнее измышлений мужа. И фантазерка примирилась с мыслью, что о свидании с бабушкой придется до поры до времени забыть.

Смирилась она и с тем фактом, что у Павла в течение довольно долгого время была постоянная любовница. Правда, было это еще до встречи с Ринатой, но легче от этого не становилось, потому как брошенная девица оказалась весьма злопамятной и надоедливой. По-видимому, она четко знала, когда Павла не бывает дома, потому что звонила именно в это время и сначала просто дышала в трубку, а потом, осмелев, принялась говорить гадости и пугать, что муж все равно «тебя, бледную поганку» бросит, потому как и сейчас тайком наведывается к своей «настоящей любви».

Тексты разнообразием не отличались, и Рината обычно молча опускала трубку на рычаг. Но однажды в ответ на заявление о том, что Павел не далее как вчера якобы был у незнакомки и занимался с ней любовью, законная жена вдруг неожиданно для себя самой выпалила: «Не мыло, не сотрется!» — выразив, таким образом, полное равнодушие к возможности измены со стороны мужа. Но звонки не прекращались до тех пор, пока однажды вернувшийся с работы Павел случайно не поднял трубку стоящего в коридоре параллельного аппарата. Рината совершенно опешила, когда в злобное шипение неудачливой соперницы вдруг вклинился спокойный и уверенный голос.

— Слушай, ты, прошмандовка подзаборная, еще раз побеспокоишь мою жену — я тебе твои кривые ноги повыдергаю.

Рината, несмотря на неоднократные разоблачения мужа во лжи, свято верила ему в одном: он ее любит, и он ей верен. Первое Павел доказывал ей каждый день, а во втором просто не было причин сомневаться.

Глава 6. Дети, сбережения и тревоги

Как-то Лана, отозвав Ринату в сторонку, таинственным голосом спросила:

— Ты за Наташкой ничего не замечаешь?

— Ворует металлическую стружку? — беспечно рассмеялась подруга.

— Если бы! По-моему, она беременна.

— Да что ты, — поразилась Рината, — не может быть! Она просто еще больше располнела на столовских кашах.

— Конечно, располнела, но исключительно в некоторых местах.

— Ну, не знаю… Мне кажется, беременные должны как-то по-особому себя вести. Ее бы тошнило, например, а Наташка ест за двоих.

— Вот именно: за двоих! И я тебе вот что скажу: судя по всему, она уже приехала в Тольятти беременной… А бедный Гоша все вокруг нашей Сероглазки увивается…

В тот же день, внимательно и пристрастно оглядев фигуру подруги с заметно округлившимся животиком, Рината погнила к выводу, что, пожалуй, Наташка и впрямь беременна. Как-то вечером Снежина забежала к девочкам в общежитие и, выбрав удобный момент, перевела разговор на тему материнства. Сказала, что никак не может «подхватить» и Павел начал уже беспокоиться по этому поводу.

— Ну и радуйся, — успокоила Лана. — Чего спешить! Вы молодые. Поживите пока в свое удовольствие, а с эти хлопотным делом всегда успеете намаяться.

Стоявшая у окна Наташа подошла к подругам, присела на краешек стола и спросила:

— Вы специально завели этот разговор? У меня это уже так заметно?

— Что заметно-то? — прикинулась дурочкой Рината.

— Ладно вам! И на заводе, и в общаге — все уже косятся. Так и быть, удовлетворю ваше любопытство: да, я беременна и в мае собираюсь рожать, — с вызовом сообщила девушка и вдруг по-детски расплакалась, закрыв лицо ладонями.

— «Это же уже через три месяца! — охнула Снежина. — Господи, что ж ты будешь делать одна с ребенком? А он-то — кто? Ну, парень твой? А родители? Знают?

— А по-вашему, почему я здесь?!

И Наташка впервые поведала подругам свою незатейливую девичью историю. Тысячи подобных происходят ежегодно по всей стране с различными вариациями романтического начала и неизбежно одинаковым печальным концом. Все было просто и больно. Наташа жила в небольшом волжском городке Димитровграде. Влюбилась в одноклассника, красивого спортивного парня, заводилу и отличника, претендующего на золотую медаль. Возлагать особые надежды на то, что среди всех девчонок Евгений выделит именно ее, скромненькую пампушку из рабочей семьи, не приходилось. Но ведь и ни с кем другим, насколько было известно, предмет ее тайных воздыханий тоже не встречался!

И вот в конце десятого класса, зная о том, что он собирается уезжать в Москву и поступать в МГУ, Наташа решилась на авантюру. Подошла к парню и попросила позаниматься с ней математикой, поскольку он силен в этом предмете, а она мечтает об экономическом факультете. Женя согласился помочь однокласснице подготовиться к экзамену в вуз, и она стала приходить к нему домой…

— Судя по всему, дозанимались! — резюмировала Лана. — И что он? Укатил в свою Москву и написать забыл?.. Ладно, не реви, прорвемся.

Но Наташа уже не ревела и окончила свою историю относительно спокойным, чуть ли не безучастным голосом. Евгений действительно укатил в Москву, обещал написать, но письма она так и не дождалась. Сначала и Наташа очень просилась в Москву, умоляя мать дать ей шанс испытать свои силы и попробовать поступить в институт. Но та отвечала, что это блажь и не настолько ее дочь умна, чтобы претендовать на столичный вуз. А если б и удалось, то кто ее будет содержать все пять лет учебы? Семья-то простая, небогатая, младшего брата еще растить и растить, а ей, девчонке, хватит и местного техникума.

О том, что медалист Евгений сдал на «отлично» единственный экзамен и стал студентом МГУ, влюбленная девушка узнала от его мамы, случайно встретив ее в магазине. А о том, что устроили ее родители, когда Наташа призналась, что беременна, лучше было и вовсе не вспоминать.

После грандиозного скандала, когда мать хлестала ее по щекам и кричала, что лучше б сделала в свое время аборт, чем вырастила шлюху, девушка собрала свои вещи и рванула в Тольятти — ближайший к ее городку крупный индустриальный центр, где можно было устроиться на работу и поселиться в общежитии.

— Слушай, давай ему напишем! — предложила Рината. — Может, этот Женя любит тебя и будет рад узнать, что скоро у него родится ребенок.

— Не любит. Не будет, — жестко ответила Наташа, и девчонки, поняв по твердости тона, что подруга уже все для себя давно решила, вернулись к этому разговору лишь три года спустя.

В марте Снежин собирался отметить свои именины. Впервые за последние тринадцать лет. Дело было в том, что этот день выпадал между двумя траурными датам и — смертью отца и матери. Когда Павел принялся загружать холодильник закупленными для приема гостей продуктами, Ба шаркающей походкой приблизилась к нему и прошептала:

— Нечего отмечать, Павлуша. Не праздник.

— Да, не праздник! — взорвался вдруг внук. — Всю жизнь сплошные похороны! Понимаю, ты похоронила мужа и сына, потом дочь и зятя. Но я-то живой! Сколько еще лет я должен отмечать день своего рождения на кладбище? Ты, Ба, мертвых любишь больше, чем живых. Чтобы ты подумала хоть раз обо мне, надо чтобы я умер!

Рината стояла закусив губу и сжавшись от страха. Она впервые слышала, чтобы муж так кричал, да еще и на свою бабушку, к которой всегда относился бережно. Ей казалось, что Ба немедленно разобьет паралич, и она была готова подхватить старушку, если та начнет вдруг падать. Но Ба, видимо, не так-то просто было пронять. Она лишь в обычной своей манере шепотом принялась увещевать внука:

— Не кричи так, Павлуша. Вредно нервничать.

Но тот уже закусил удила.

— А жить как в гробу — не вредно? Ты и Нюсину жизнь загубила, не позволяя ей выйти замуж из-за своего вечного траура: девять дней, сорок дней, полгода, год, десять лет! Пока все ее женихи не разбежались. Так она и высохла старой девой, а ведь красивой девчонкой была! Я видел ее фотографии.

— Что ж Нюся. Пусть выходит, — разрешила Ба.

— Конечно, теперь пусть выходит, когда ей уже сорок два! Но я тебе — не Нюся. Я хочу жить по-человечески и буду отмечать свой день рождения! Слышишь? Буду!

— Слышу, слышу, чай не глухая, — спокойно ответила старушка и пошла вон из кухни.

А Рината стала отчитывать мужа:

— Павлик, ну как ты можешь? У нее же ничего не осталось в жизни, кроме памяти. Она же совсем ветхая. Вот умрет, и ты будешь вспоминать этот скандал и казнить себя за то, что вел себя так непозволительно несдержанно.

— Как же, умрет она! Она — вечная, как тот библейский жид. Сколько себя помню, постоянно пребывает в одном и том же состоянии. Всю жизнь умирает. Только и выпрашивает у Бога себе отсрочки. То «вот бы дождаться, пока Павлуша в школу пойдет», то «вот бы дожить до тех пор, пока он школу закончит», потом «женился бы внук», теперь вот — «правнуков бы увидеть»…

— Наверное, это правильно, — решила Рината. — Так и надо. Ставить перед собой какие-то цели и стараться дожить до их осуществления.

— Так она цели-то ставит перед другими! И сама же мешает их реализовывать.

— Успокойся. Никто тебе не мешает. Если сам себе не помеха.

И на дне рождения Павла в «траурной квартирке» впервые во всю мощь колонок загремела музыка, и молодежь танцевала и веселилась, не обращая никакого внимания на Ба, которая периодически скреблась к ним в дверь, но ей никто не открывал.

В этот день в доме Снежиных появился новый для Ринаты человек. Сначала он позвонил по телефону, и Павел пьяно и радостно закричал в трубку:

— Артур, браток! Вернулся! Как ты?.. Молодец! Надо же, и про день рождения не забыл. Слушай, давай, прямо сейчас ко мне, а? Да, мы гуляем! С молодой женой познакомлю!.. Все, возражения не принимаются. Жду!

Молодая жена новому гостю была не очень рада, поскольку Павел успел поведать некоторые неприглядные факты из биографии друга. Они раньше вместе работали на заводе, но однажды в ходе месячника по борьбе с «несунами» Артура остановили на проходной и, обыскав, обнаружили под курткой пару машинных деталей. Парень получил два года срока и вот, видать, на днях вернулся.

В бывшем заключенном Ринате не понравилось решительно все: и ярко выраженная армянская внешность, и неприятная привычка постоянно вращать глазами, словно в ожидании удара в спину, и сдавленный, будто вымученный, смех, и мрачная озлобленность на весь мир, и особенно — на представителей законности.

Когда все гости уже разошлись, Павел долго шептался со старым приятелем на кухне, и сквозь стену спальни до Ринаты иногда доносились произносимые чуть громче общего тона разговора вызывающе развязные заявления Артура, изрядно перебравшего горячительных напитков.

— Мочить, ментов, гадов!

А потом еще.

— Я еще покажу всем, чего я стою!

Когда припозднившийся гость наконец-то распрощался с именинником и Павел пришел укладываться спать, дожидавшаяся его Рината честно призналась:

— Не понравился мне этот твой Артур.

— Да ладно тебе, он классный парень был. Это сейчас, после зоны, крыша у него немного поплыла. Ничего, отойдет.

— Такой он был классный, что детали воровал?

— А кто не воровал?

— Что, к ты тоже? — приподнялась на локте Рината, тревожно всматриваясь в лицо мужа, выглядевшее несколько утомленным в рассеянном свете, бьющем из-под голубого колпака абажура.

— А чем я хуже других?

— И Гоша?

— А он что — рыжий?.. Все таскают. Только не все попадаются. Артуру просто не повезло… Ладно, спи, маленькая, не бери в голову. Все в прошлом.

Но Рината долго еще не могла заснуть в ту ночь. Прижимаясь к горячему телу спящего мужа, источающему терпкий запах цитрусового дезодоранта и слабый — алкоголя, она думала о том, как сложен и жесток мужской мир, в котором существуют такие страшные вещи, как армия и тюрьма, и как резко мужские понятия о долге и дружбе отличаются от женских.

Позже она сильно тревожилась, когда Павел выходил с Артуром «на кружку пива», считая, что ни к чему хорошему дружба с бывшим «тюремщиком» не приведет. Рината уже сожалела о том, что выразила неприязнь в отношении товарища мужа, ибо в дом Павел Артура больше никогда не приводил и о чем они беседовали на стороне, никогда не рассказывал. Таким образом, она потеряла возможность «быть в курсе и контролировать ситуацию». Может, именно тогда и упустила что-то важное?

Но жизнь продолжалась. Первого мая, на неделю раньше, чем рассчитывала, Наташа родила дочь. В выборе имени для малышки сомнений не было: назвала ее в честь любимого Евгенией. Отчеством стало название родного городка — Дмитриевна. Из роддома Наташу с ребенком забирали Павел с Ринатой. Они же и купили в подарок коляску. Лана заранее навязала чепчиков и пинеток, но на руки белый сверток так ни разу и не решилась взять. Смеясь, говорила:

— Мне все кажется, притронься к ней — она и поломается.

Приходил в общежитие и Георгий. С мрачным видом вручил Наташе цветы и коробку конфет, постоял в задумчивости над коляской и незаметно ушел, ни с кем не простившись.

— А ведь парень все еще не оставляет надежды, — подтрунивала над Наташей Рината. — Ты подумай как следует. Все лучше при мужике-то, чем одной.

Но Наташа шуток на этот счет не любила и лишь отмахнулась по своему обыкновению, не ответив. Вскоре ей с ребенком выделили отдельную комнату, а потом и Лана ушла из общежития. И в квадратной каморке на третьем этаже, где было пережито столько надежд и разочарований, поселились совсем другие девчонки. Возможно, отягощенные такими же проблемами и обуреваемые теми же страстями, что и их предшественницы.

Вопрос с нянькой для маленькой Жени разрешился совершенно неожиданным образом. Однажды за ужином Рината принялась в очередной раз обрисовывать мужу Наташкины проблемы. Подруга уже прекратила кормить ребенка грудью, но скоро есть станет нечего обеим: на пособие не проживешь. И сколько же девчонки могут под благовидными предлогами подкармливать подругу! Молодой матери пора возвращаться в цех, а ребенка девать некуда. Если нанимать няньку за деньги — тогда и работать не стоит, сразу ползарплаты будет уходить.

И тут на кухне словно из воздуха возникла Ба и прошелестела:

— А чего же, приносите. Мне все равно делать нечего.

— Делать-то тебе нечего, — признал Павел, — но это же трехмесячный ребенок! Он же орать будет!

— Пусть, — согласилась бабушка. — На то они и дети, чтобы плакать.

— Но ты же шума не выносишь. Ты хоть представляешь себе, что это будет?!

— Отчего же не представляю, — возразила та. — Чай, своих троих вырастила.

— А что, давай попробуем, — решилась Рината. — Не получится — придумаем что-нибудь еще.

Сидеть с ребенком у Ба вполне получалось, тем более что Женя была на редкость спокойным ребенком и почти не плакала. Правда, Рината закатывала от возмущения глаза, когда видела, как беззубая старушка, нажевав деснами хлебного мякиша и завернув его в марлечку, засовывала эту импровизированную соску ребенку в рот. Что стало бы с чистюлей Наташкой, увидь та подобную картину! Но с замечаниями лучше было поостеречься: для малышки уж лучше хлеб в марлечке, чем вовсе ничего.

По утрам молодая мамаша завозила дочку к Снежиным, и подруги отправлялась вместе на работу. А потом они обнаглели настолько, что стали иногда посещать после работы кафе и бары, гуляли допоздна и тогда оставляли Женьку Ба даже на ночь. Не тащить же спящего ребенка через весь город!

Как-то в начале осени вся компания собралась в летнем кафе. Рината, Лана, Наташа и Георгий сидели за столиком и пили шампанское. Павел отошел, чтобы заказать вторую бутылку, когда вдруг заметил притормозившие у тротуара красные «Жигули» и, резко изменив траекторию движения, направился не к столику, а к машине. Из автомобиля вышел импозантный мужчина лет сорока в строгом черном костюме. Снежин некоторое время разговаривал с ним, а потом они вдвоем подошли к ребятам.

Незнакомец кавказской наружности окинул компанию цепким взглядом карих глаз и представился:

— Кафлан Муратович. — Оглядел компанию и весело спросил: — А это что за зеленоглазая красавица? Я всех красавиц в нашем городе знаю, а эту почему-то не встречал.

— Лана работает с нами на ВАЗе, — ответил Павел.

Девушка загадочно улыбалась, сжимая пальцами обеих рук бокал с шампанским. Кажется, наступал ее звездный час, потому что мужчина, откинув назад голову с густой шевелюрой седеющих волос, так же весело продолжил:

— Таким красивым на заводе делать нечего. Приходи завтра с утра ко мне на работу, что-нибудь придумаем. Павел скажет, как меня найти.

И он ушел, не прощаясь, будто для того только и подходил, чтобы «закинуть удочку» на симпатичную провинциалку. А та сразу же поймалась на заманчивую наживку, заглотила яркую блесну.

И если Рината так и не смогла решить, какой же момент в ее собственной судьбе стал решающим и переломным, то в случае с Ланой знала четко: короткий и верный путь подруги к неизбежной гибели начинался здесь, за этим столиком. Невидимая рука завела будильник смерти, и необозначенные стрелки начали движение, чтобы сделать несколько трагичных оборотов и приблизиться к назначенному роковому часу… А пока Лана улыбалась, и лукавые глаза с поволокой провожали отъезжающую красную машину, которая будет позже подарена ей, а потом взлетит на воздух, искорежив жизнь молодой женщины и убив ее нерожденного ребенка. Если б знать тогда, если б знать…

— Кто это был? Откуда ты его знаешь? — принялась допытываться Рината, как только Кафлан отъехал.

Но Павел ответил уклончиво:

— Это врач. Нас Артур познакомил. Он сейчас работает водителем у родственника Кафлана. У нас есть кое-какие общие дела.

— Какие именно? — не отставала она.

— Тебе об этом знать не обязательно.

— Но я же твоя жена, я должна знать о тебе все!

— Все знает только Бог, но он слишком высоко.

Лана на следующий же день отпросилась на работе и ушла по указанному Павлом адресу, чтобы больше уже в свою столовую никогда не возвращаться. Кафлан, как выяснилось, работал заведующим отделением стоматологической поликлиники. Он посадил Лану в регистратуру выдавать карточки, а потом снял для нее квартиру и сделал своей любовницей. Девушку не смущал тот факт, что Кафлан женат и у него две дочери — одиннадцати и четырех лет.

Рината быстро поняла, что откладывать деньги Павел не умеет. Сначала она запрещала ему покупать втридорога модные вещи у фарцовщиков и отговаривала от посещения ресторанов, потом просто взяла финансовые дела семьи в свои руки. Сразу же после свадьбы Нюся отказалась брать с молодых деньги, кормя всю семью на свою зарплату и приговаривая: «Копите себе на машину, копите». Невысокие заработки молодой жены уходили на одежду и строго лимитированные развлечения, а все, что приносил домой Павел, она прятала в тумбочку, запрещая мужу прикасаться к тайнику в нижнем ящике. Но даже при таких раскладах собирать заветную сумму им пришлось бы не менее пяти лет. Но мечта есть мечта, и Рината решила принимать посильное участие в ее реализации. И потому, когда однажды заметила, что Павел полез в заветный ящик, спросила шутливо:

— Куда ныряешь? Туда только добавлять можно, а брать нельзя.

— Я и хочу добавить, — возразил он.

И Рината только в этот момент заметила в его руке пачку денег.

— Откуда дровишки? Вам что, премию дали?

— Заработал, — уклончиво ответил Павел.

— Халтурил?

— Ага.

— Или детали опять воруешь? — подозрительно спросила жена.

— Я тебе уже говорил: это все в прошлом.

— А что в будущем?

— В будущем все будет хорошо.

Периодически ситуация повторялась: помимо зарплаты и премиальных, Павел приносил в дом дополнительно по сто-двести рублей, а в некоторые месяцы и больше. Порой муж оставался на сверхурочную работу, иногда вдруг выходил не в свою смену, объясняя это тем, что его попросили поменяться. И Рината сначала волновалась, что муж перерабатывает и сильно устает, а потом заподозрила неладное и пошла посоветоваться с Ланой, как ей быть.

Подруга жила с отдельной однокомнатной квартире, обставленной новой мебелью. Впрочем, здесь были только платяной шкаф, диван да журнальный столик с двумя креслами. Зато шкаф был полон новых нарядов, которыми Лана тут же и принялась хвастаться, прикидывая на себя новые платья и попутно, как бы между прочим, объявляя их стоимость. Играла роль радушной хозяйки: предлагала коньяк, конфеты и пирожные. Потом, к удивлению гостьи, вытянула из пачки длинную коричневую сигарету и закурила. Раньше Лана говорила, что курить — только портить зубы и цвет лица. Но теперь рисовалась, строила из себя светскую даму, потягивала ароматный коньяк из широкой рюмки и пускала сизый дым в свежевыкрашенный белой водоэмульсионной краской потолок.

— Да хлебни ты коньяку, не бойся, от рюмки не сопьешься… Мы с Наташкой часто балуемся, когда Кафика нет… Она, кстати, в институт поступать собралась, за книжки засела…

Рината слушала воркотню Ланы невнимательно, и, выбрав момент, перевела разговор на волнующую ее тему.

— Да брось ты, — решительно отмела подруга подозрения в том, что Павел занимается чем-то незаконным. — Мужик должен деньги зарабатывать. А как он это делает — его проблемы. И правильно делает Пашка, что тебе не докладывает. Кафлан говорит, что женское дело — это тратить. Чем я и занимаюсь… Кстати, как я понимаю, у моего мужика с твоим какие-то общие дела. Они как-то при мне договаривались о встрече. Так что не страдай, ничего страшного нет.

— Какие могут быть общие дела у стоматолога и рабочего ВАЗа? Павел что, помогает во вторую смену зубы дергать?

— Кафик деньги делает не на зубах, а на золоте, — возразила Лана. — А каким именно образом, я не вникала. И тебе не советую. Меньше знаешь — крепче спишь.

Рината ушла от подруги еще более озадаченной, чем проходила. Но поделать ничего не могла. Павел сумрачно молчал в ответ на настойчивые вопросы и по-прежнему приносил домой «левые» деньги. Заветная пачка двадцатипятирублевок (он предпочитал откладывать именно эти купюры) становилась все толще, и со временем жена смирилась с положением дел, решив, что не так уж они плохи, их дела.

Сменялись недели, месяцы и времена года и постоянно приносили что-то новое, пока только приятное. Это в старости друзья навещают друг друга в больницах, провожают на пенсию и встречаются на поминках. Молодость полна радостных событий — свадеб, крестин, новоселий и дней рождения, на которых еще смело объявляют, сколько исполнилось имениннику лет и делятся друг с другом планами на будущее.

Они отмечали то поступление Наташи на заочное отделение института, то двадцатилетие Ланы. «Обмывали» все уходы в отпуск и крупные покупки. Поводов для застолий было предостаточно. В тот день, когда маленькой Жене исполнился один годик и молодежь собралась в комнате общежития, чтобы поздравить ее маму, Рината сообщила подругам, что тоже скоро станет матерью. Следующей в очереди за младенцами стояла Лана.

Снежин носился с беременной женой как с писаной торбой. Запрещал ей работать по дому и поднимать тяжести, заставлял больше есть, закармливал фруктами и опаивал соками. И все же их девочка родилась очень маленькой, всего два с половиной килограмма. Это крошечное существо даже страшно было выносить на январский мороз, и Рината прикрыла лицо малышки уголком белого «конверта» — того самого, в котором забирали из роддома новорожденную Женю. Павел протянул жене букет гвоздик, принял из рук медсестры драгоценный сверток и понес его в машину, где на заднем сиденье и состоялось первое свидание дочери с отцом, который выглядел настолько растроганным, что, казалось, вот-вот расплачется. Он откинул кружевной уголок и сказал:

— Такая маленькая, такая беленькая… Ангелочек прямо.

— Так и назовем?

— Как — так? — не понял новоявленный папаша.

— Ангелиной. Сокращенно — Лина. — Рината уже давно определилась с именем, но никак не решалась его озвучить, опасаясь, что ее выбор не будет одобрен.

Но Павел согласно кивнул головой, не сводя глаз с крошечного и безмятежного личика спящей дочери, а с переднего сиденья им улыбались Наташка и Гоша, который, перед тем как тронуться с места, вдруг уперся рукой в середину руля и дал длинный гудок.

К возвращению Ринаты домой муж приготовил ей сюрприз. В комнате появилась не только детская кроватка, но и широкая двуспальная тахта взамен вконец раскачавшихся скрипучих кроватей. Смеясь, Павел рассказывал, чего ему стоили эти нововведения. Ба запрещала выносить из дома «Верочкину память», и пришлось перетащить деревянные кровати родителей в комнату старушки, а стоящую там рухлядь с поржавевшими железными спинками — выбросить на помойку. Но и тут Ба оказывала посильное сопротивление — ее кровати были памятью о покойном муже…

Опекавшая всю жизнь чужих детей, Рината с энтузиазмом взялась за воспитание своего. Раздобыла книгу «Ваш ребенок» и принялась издеваться над малышкой строго по науке. Массировала Ангелину и закаливала, втирала в крошечное тельце масла и кремы, разговаривала с ней и заставляла слушать классическую музыку. С трех месяцев начала приучать к горшку и скоро преуспела в этом.

Подросшую Женю устроили в детский сад, но по вечерам юные мамаши поручали заботам Ба сразу двух детей. Молодежь не собиралась запирать себя в четырех стенах, и две пары — Рината с Павлом и Наташа с Георгием часто выбирались за город на пикники, ходили на концерты популярных ансамблей, посещали ставшие особо популярными в те годы дискотеки и бары. Под ярким светом цветомузыкальных огней, в режущем глаза сигаретном дыму Рината прижималась в медленном танце к разгоряченному телу мужа и громко говорила в самое ухо, стараясь перекричать рвущуюся из динамиков оглушающую музыку:

— Мы будто и не женатые, правда? Будто у нас и ребенка нет. Я к тебе отношусь не как к мужу — а как к возлюбленному. А ты? Ты меня очень любишь?

— Очень, — отвечал он.

— Несмотря на то что я стала такая толстая?

— Несмотря на то что ты стала такая толстая.

Рината кокетничала. Поправилась она всего на три килограмма, хотя и раздалась несколько вширь после родов и кормления ребенка. Но это состояние можно было назвать скорее не полнотой, а женственностью. Формы стали более округлыми, четко обрисовалась ранее едва обозначенная грудь, даже наметился небольшой животик, и она знала, что Павлу это нравился.

Иногда к компании присоединялась Лана. Это было в те вечера, когда Кафлан не мог ее навещать. Зеленоглазая блондинка все хорошела, если только это было возможно. Может, причиной тому было отменное питание (любовник забивал ее холодильник свежими отборными продуктами с рынка), легкая работа и возможности для отдыха или выгодно оттеняющие и подчеркивающие молодость и красоту фирменные одежки и французская косметика. Но скорее всего, девушка цвела от ощущения прочности своего положения и уверенности в завтрашнем дне, который, несомненно, принесет еще больше радости, чем предыдущий.

Во время летнего отдыха Кафлан свозил ее по туристической путевке в Чехословакию, и она влюбилась в эту страну. Привезла кучу фотографий (Лана у Тройского дворца, Лана в Конепрусских пещерах, Лана на площади у фонтана, у соборов Микулаша и Святого Витта) и очередную серию вечерних платьев, блузок и брюк. Ее совершенно не смущало, что следом за ними по тому же маршруту отправилась законная жена с дочерьми и этой женщине также достается своя порция любви, заботы и подарков. Была убеждена: Кафлан скоро разведется, женится на ней, и они уедут жить в этот прекрасный город Прагу насовсем.

Уверенность подкреплялась не только его обещаниями, но и тем, что из летнего отпуска вместе с массой впечатлений она привезла с собой, вернее, в себе, еще кое-что. Лана ждала ребенка и твердила, что, в отличие от подруг, она-то уж точно родит своему мужчине сына. Ведь все они мечтают только о наследнике, даже если делают вид, что любят своих дочерей!

Рината могла бы возразить, что ее муж не «делает вид», а просто обожает Ангелину. Но с тем, что каждый мужчина мечтает о сыне, была согласна. Павел уже объявил жене, что работать она больше не будет. Сейчас с ребенком можно сидеть до достижения им трехлетнего возраста, а до того срока надо успеть завести второго. Подразумевалось, что вторым должен стать мальчик.

Наверное, так бы оно все и было. Снежины купили бы машину и произвели на свет сына, и обычная советская семья стала бы со временем называться российской, никуда не уезжая из родного дома, но оказавшись с распадом СССР совсем в другой стране. Пережили бы напасти разгулявшейся перестройки и коллизии зарождающейся демократии, остановку предприятий и безумие инфляции, рухнувшие финансовые пирамиды и запланированные обвалы рубля… Они растили бы детей и потихоньку старели, идя рука об руку по извилистой дороге совместной жизни, радуясь успехам и деля невзгоды. Но, видно, судьбе было угодно повернуть все иначе. Им с мужем был отмерян строго определенный отрезок времени на пути в никуда.

Глава 7. Встречи, страхи и скандалы

В конце июля Лана записалась на курсы вождения автомобиля и за компанию потянула с собой Ринату.

— Я-то чего? — смеялась та. — Это тебе Кафлан обещает отдать свою машину, как только выучишься водить. А мне зачем?

— Чем больше умеешь, тем ты интереснее, — возразила подруга. — Будешь мужа пьяного из ресторанов увозить. Вы ведь тоже скоро купите себе «Жигули».

Скоро — не скоро, но денег в тайнике набралось уже порядочно, да и очередь на заводе подходила. Через год-другой они и правда могли стать владельцами собственной «семерки», и Рината стала ходить на курсы вместе с Ланой.

Обе в одинаковых коричневых вельветках, купленных у местных спекулянтов, в бирюзовых открытых маечках, они давили ногами попеременно на педали «газа» и «тормоза», лихо выруливая во время тренировочных разворотов на автодроме, и заливались счастливым смехом. Последнее безоблачное лето их молодости!

Единственно, что беспокоило подруг, так это душевное состояние Наташи, которая то приближала к себе Георгия, позволяя платить за себя в барах и провожать до общежития, то снова отталкивала его. Она четко вычисляла моменты, когда бедный парень, вдохновленный видимым расположением, пытался перейти к решительным действиям и сделать ей официальное предложение или для начала затащить в постель, и неожиданно ссорилась с ним по надуманным причинам. И тогда запрещала приходить к ней, делала вид, что не замечает Бутова во время их совместных сборищ, не отвечала на его обращения и отказывалась с ним танцевать.

— И что это с Наташкой происходит? — недоумевала Рината. — Долго она еще парня мучить будет? Ведь он ей вроде бы тоже не безразличен.

— Томление у нее в грудях, — на деревенский лад произнесла Лана. Иногда она любила брать тон станичной кумушки. — И хочется, и колется, и мама не велит.

— Какая уж тут мама!

— Да она никак своего Евгения забыть не может. Опять-таки ребенок у нее от него. Наташка, конечно, понимает, что Гоша хоть и на вид невзрачный, и звезд с неба не хватает, но из таких и получаются хорошие мужья, так сказать, «надежа и опора». А в умной головушке так и вертится озорная мыслишка: а вдруг! Вот явится как снег на голову принц ее на белом коне, а она, как в той дворовой песне «только Танька замужем уже». Какой облом! Вот и ждет девка непонятно чего.

— Ну, если уж этот Женя не разыскал свою школьную зазнобу за три года, надо полагать, что он и в дальнейшем не станет к этому стремиться. Он ведь, скорее всего, и о ребенке-то ничего не знает.

— Это ты понимаешь, и я понимаю. А Наташка — нет!

Рината помолчала, в задумчивости грызя соломинку, стоящую в стакане с молочным коктейлем. Потом решительно вскинула голову:

— Вот что! Надо ее отправить в Москву. Пусть встретится со своей первой любовью и определится: да, так да. А нет, пусть за Бутова выходит, нечего предаваться бесплодным мечтам и морочить парню голову. А то сидит наша вечная невеста как собака на сене. Делает вид, что Гоша ей сто лет не нужен, а сама далеко его от себя не отпускает. Держит на коротком поводке, авось пригодится.

— Так с ними и надо.

— Может быть. Но мне Георгия жаль. Да и Наталья мается!

И с этого дня заговорщицы исподволь начали осаду неприступной крепости по имени Наташа, убеждая ее решиться и поставить все точки над «и». Сначала она делала вид, что вообще не понимает, чего от нее хотят. Когда же однажды у Ланы в кухне Рината впрямую заявила, что подруга должна поехать в Москву, разыскать любимого и рассказать ему о ребенке, та замахала руками:

— Да как вы себе это представляете? «Здравствуй, дорогой! Вот я, а вот дочь твоя!» Это же нелепо. Не могу я принуждать парня жениться только потому, что он со мной переспал. Никто меня насильно в постель не тащил. И не хочу навязывать ребенка человеку, у которого свои виды на жизнь и планы. Это было мое решение, значит, я и несу ответственность. Это моя дочка!

— Твоя, твоя, никто не спорит, — уговаривала Рината. — А ты подумала о том, что и Евгений может обрадоваться этому известию. Человек имеет право хотя бы знать о факте существования у него дочери! Иначе лет через двадцать Женька отправится на поиски своего отца, и ситуация будет развиваться, как в индийском фильме.

Атакуемая отошла к окну, закурила, и, выпуская дым сквозь полусомкнутые губы, медленно и сердито выговорила:

— Да, думала я об этом. Сто раз или тысячу… Не знаю, может, я просто боюсь. Так хоть остается надежда, что Евгений сначала замотался в водовороте событий (все-таки Москва, университет, новая жизнь), а потом вспомнил обо мне и написал, но я уже уехала. Наверное, приезжал домой на каникулы и услышал от друзей, что Наташка, мол, исчезла неизвестно куда. И тогда счел, что я устроила свою жизнь без него.

— Ну, вот видишь, — подхватила Лана.

— А если все не так? Мне легче думать, что письмо не дошло, чем твердо знать, что я на фиг ему не нужна вместе с Женькой. Так, досадная помеха на первом этапе большого пути.

— Лучше один раз разобраться, узнать всю правду и сразу отстрадать, чем всю жизнь и самой мучаться, и Гошку изводить, — выпалила самый весомый аргумент Рината.

— Ах, вот вы о ком заботитесь. Парламентеры!

— Да о тебе в первую очередь, о тебе. — Лана обняла подругу одной рукой за плечи, другой гася при этом сигарету в пепельнице. — Гоша нам по барабану. А ты все же решись, рискни, попробуй! Кто не рискует, тот, сама знаешь, не пьет шампанского. Кстати, о шампанском. Не хлебнуть ли нам коньячку?

Отправить Наташу в Москву удалось только под Новый год. Она взяла отпуск на работе, перевезла дочь к Снежиным и купила билет на поезд. Рината подкинула денег, Лана дала напрокат новое утепленное пальто с ламой. Подруги рассчитывали, что Наташа сумеет разыскать свою любовь, наладит былые отношения, поживет с Евгением некоторое время в Москве и, возможно, вернется не одна.

Но она появилась уже четыре дня спустя после отъезда. Возникла на пороге у Снежиных мрачной тенью с черными кругами под глазами. По ее несчастному лицу Рината поняла, что встреча прошла не так, как надеялись подруги.

— Что, не принял? — сочувственно спросила она.

— Еще смешнее, — с горькой усмешкой отозвалась Наташа. — Он меня не узнал.

— Как это?

Прибыв в университет, она нашла деканат экономического факультета, изучила расписание занятий, а потом долго стояла на выходе из учебного корпуса и ждала, когда Евгений появится в дверях. Он вышел из учебного корпуса не один, а обнимая за плечи высокую худую девицу в песцовом полушубке и что-то увлеченно ей рассказывая. Когда пара поравнялась со стоящей на пути Наташей, парень скользнул по ее лицу рассеянным взглядом и спокойно проследовал дальше, увлекая за собой спутницу.

— Женя, — робко окликнула Наташа любимого.

Но он даже не оглянулся.

— Вот такое вышло у нас свидание, — подытожила печальная рассказчица.

— Ни за что не поверю, чтобы человек не захотел даже поздороваться с девчонкой, с которой в юности у него что-то было! — воскликнула Рината. — Может, у него плохое зрение и он просто тебя не разглядел?

— Да, и плохой слух, ведь он меня и не расслышал. Просто НЕ ХОТЕЛ, понимаешь? Ни видеть, ни слышать, ни дать понять своей пассии, что он со мной знаком. Просто вычеркнул меня из своей жизни, и все… Но так даже лучше. Вы с Ланой были правы. Теперь я во всем окончательно разобралась и тоже выброшу его из памяти. Все, все, не утешай! Переживу.

Наташа забрала дочь и ушла, стараясь казаться гордой и сильной, но это ей не удалось. Рината видела в окно, как она расплакалась, едва выйдя из подъезда. Медленно двигалась по протоптанной в снегу дорожке, прижимая к себе алый ком — одетую в дутый комбинезон Женьку — и зарываясь в него лицом.

Оставшиеся свободные дни отпускница провела в слезах, почти не выходя из комнаты общежития и отказавшись отмечать с друзьями Новый год и день рождения маленькой Ангелины. Наташа часами лежала на койке, отвернувшись лицом к стене, почти ничего не ела и забывала вовремя забирать Женьку из детского сада. Подруга немыслимо быстро худела, менялась лицом и неохотно общалась с забегавшей к ней изредка Ринатой.

Лана к Наташе не приходила. Она была уже на шестом месяце беременности, береглась мороза и уличной толкотни, носилась со своим животом, как с наивысшей ценностью, хотя воспринимала его скорее как досадную помеху сексу, чем источник будущей радости материнства. Ребенок нужен был не сам по себе, а лишь как средство еще крепче привязать к себе мужчину, обеспечивающего безбедное существование и в перспективе способного подарить роскошь заграничной жизни. Теперь Лана мечтала уже не о Праге, а о Калифорнии.

После Нового года Георгий пригласил друзей в ресторан. Повод был значительный. Парень заплатил первый взнос в кооператив, а это значило, что вскоре у него появится своя квартира. Рината знала, что Гоша оттягивал решительное объяснение с Наташей еще и потому, что ему некуда было привести молодую жену. В двухкомнатной квартире родителей жил еще и старший брат с женой и ребенком.

В тот вечер Георгий сделал Наташе официальное предложение, и она сразу же согласилась, не став кокетничать, что «надо подумать». Однако с заявлением в ЗАГС вышла загвоздка, поскольку с невестой приключилась неприятность. Она поскользнулась в гололедицу и налетела на угол дома. При падении вывихнула ногу, сильно разбила лицо, но самым страшным казалось то, что она начисто стесала о кирпичную стену крупную родинку на щеке.

Плавно перейдя из отпуска на больничный, Наташка снова залегла в постель и собралась умирать. Несмотря на то что врач объяснил пострадавшей, что ничего страшного не случилась, она возомнила, что теперь у нее непременно «на все лицо разовьется рак», потому что родинки трогать нельзя, и жалобно скулила, упрашивая Ринату после ее смерти не отдавать Женьку в детский дом, а взять к себе на воспитание.

Подруга клялась, что именно так и поступит, тут же обзывала Наташу истеричкой и «дурой набитой» и принималась насильно кормить чуть ли не через соломинку, потому как покрытые подсыхающими корочками болячек губы толком не раскрывались.

— От дистрофии ты помрешь, а не от рака, и гораздо раньше, чем думаешь, — грозила Рината. — Ты посмотри, до чего себя довела! Делать мне больше нечего, как нянчиться тут с тобой!

А нянчиться пришлось не только с Наташей, но и с Ланой, и с Павлом. Как-то разом, в одночасье, на каждого члена их маленькой компании навалились личные неприятности, и самая младшая из друзей оказалась невольной помощницей и утешительницей, по своей детдомовской привычке бросаясь на выручку каждому, кто в ней нуждался.

Лана позвонила под вечер и в приказном порядке потребовала немедленного приезда, поскольку она «прямо-таки вся кипит от негодования» и срочно должна выговориться. Снежина примчалась, и беременная содержанка прямо с порога заявила, что сегодня к ней приходила жена Кафлана.

— Представляешь, выследила его и заявилась!

— Вот это да! — воскликнула Рината. — И что, был скандал?

— Грандиозный! Она, видите ли, приехала просить оставить ее мужа в покое. У них же семья и дети! А у меня что — не ребенок будет? Котенок? Значит, ее дети в отце нуждаются, а мой — нет?

Лана, гордо выпятив живот, обтянутый серым шерстяным платьем, прошлась по комнате и осторожно опустилась в кресло, обводя сосредоточенным взглядом окружающие ее предметы, словно старалась получше их запомнить. В последнее время у нее появилось много вещей, о которых раньше можно было только мечтать: колечко и сережки с изумрудами, импортные фен и фотоаппарат и даже такая редкость по тем временам, как видеомагнитофон, правда, отечественного производства. Понятно, Лана не желала всего этого лишиться и остаться такой же бесприютной, какой была всего два года назад.

Рината подругу понимала, но не могла не посочувствовать и ее несчастливой сопернице. На минуту представила себя на месте обманутой жены и машинально отрицательно закачала головой, отгоняя страшное видение: ее муж объявляет ей, что они разводятся, и он уходит к другой женщине… Нет, нет, такого просто не может быть! Снежина вздохнула, подумав, сколько слез в подушку пролила жена Кафлана, догадавшись, что ей изменяют. Какие планы она вынашивала, на какие женские уловки отваживалась, пытаясь сохранить семью и удержать отца своих детей? Это ведомо ей одной.

— Представляешь, Рина, она мне денег предложила! Дескать, помогу и тебе, и ребенку! Подкупить решила. Наивная! Да я с ее мужа столько всего поимею, сколько ей и не снилось. Она еще не знает, сколько Кафлан валюты уже наскирдовал. Нет, мне надо все сразу, а не жалких крох с барского стола.

— Как хоть она выглядит? — полюбопытствовала Рината.

— Ты знаешь, лучше, чем я ожидала, — призналась Лана. — Я думала, она старше и толще… И имя у нее такое интересное — Медина. Темненькая, конечно. Видно, той же национальности, что и Кафлан. Представляешь, табасаранец? Слово какое-то ругательное. Нет, надо будет ребенка русским записать.

— И чем дело закончилось?

— Да ничем! Выставила я эту мадам.

Лана вдруг скомкала разговор, словно бурные страсти успели перегореть и она передумала посвящать подругу в подробности скандала. По крайней мере, пикантных деталей оглашать не стала.

— Ладно, все образуется, — пообещала Рината. — Ты только не нервничай, тебе вредно. И не вздумай опять курить!

С Павлом дела обстояли похуже. Она сразу поняла это, когда муж вернулся однажды вечером позже обычного, молча прошел в комнату, не поцеловав ее, и, обессиленно рухнув кресло, приказал:

— Водки дай!

Испуганная жена метнулась в кухню, вынула из холодильника початую бутылку, наскоро нарезала соленых огурцов и вареной колбасы. Занесла все это на подносе в комнату и застала любимого уставившимся в экран неработающего телевизора. Лицо его было белым, а руки, когда подносил ко рту рюмку, дрожали.

— Господи, что такое, Пашка, что случилось? Ради бога, не молчи!

Но он разговорился, только допив поллитровку почти до самого донышка, и Рината терпеливо ждала, периодически наполняя рюмку сорокаградусным напитком, употребляемым русским человеком не столько для веселья, сколько для забвения. И вот она наконец-то узнала, каким образом муж зарабатывал деньги, и этот рассказ разбил женское сердце, наполнив его жгучей болью страха и отчаяния.

Артур, личный водитель заведующего овощной базой, частенько бахвалился, что работа у него не пыльная, начальник не обижает да еще и приплачивает за выполнение отдельных «особых поручений». Говорил, что и шеф, и Кафлан, который женат на его сестре, «крутыми делами ворочают» и пора бы и Павлу уже приобщиться к настоящим деньгам. Разве не надоело в три смены за копейки вкалывать? Иметь дополнительный источник дохода Снежину хотелось, но ничего конкретного Артур не предлагал, отделываясь туманными намеками и расплывчатыми обещаниями «если что, свистнуть».

Но однажды товарищ позвонил, сообщил, что появилось «стоящее предложение», и в тот же день свел Павла с Кафланом, который предложил сделку. Суть ее заключалась в том, что рабочий ВАЗа должен был в определенный день вложить кое-что за обшивку двери собираемого в цехе автомобиля, а потом записать номер кузова машины и вручить заказчику этот листок. Вот и вся работа.

— А что это — «кое-что»? — спросил тогда Снежин.

— Ну, скажем, тонкая золотая пластина весом граммов в пятьсот. Сможешь?

— Я-то смогу, но мой напарник тоже должен быть в курсе. И лучше, чтобы пластина отливалась по моему чертежу.

Павел переговорил с Гошей, который, недолго думая, согласился на авантюру, сулящую неплохую добавку к зарплате. А потом они совместными усилиями изготовили чертеж наиболее оптимальной формы для отливки пластины и принесли его Кафлану. Дело казалось не слишком опасным. На входе у проходной рабочих не проверяли, и пронести в цех тонкую металлическую пластинку не составляло особого труда. Как и, улучив удобный момент, упрятать ее под дверную обшивку.

Сначала парни не понимали, зачем это нужно, но деньги им платили исправно, и этого было достаточно. Потом узнали, что двоюродный брат табасаранца работает представителем ВАЗа в Праге, а «начинялись» только автомобили из экспортной партии, которая должна была отправляться в Чехословакию. Таким образом, зарубежному партнеру по «семейному бизнесу» оставалось лишь придержать на время автомобиль, в накладных документах которого значился продиктованный стоматологом по телефону номер двигателя, и вовремя извлечь контрабандный товар.

— Представляешь, сколько же эта парочка отгребает! Хороши браты-акробаты, — сказал как-то Георгий, восхищенный простотой и надежностью схемы переправки золота за рубеж.

— Зачем считать чужие деньги? — возразил напарник. — Давай лучше зарабатывать на этом деле свои.

Обычно все проходило без сучка, без задоринки. Павел получал от Кафлана пластины, а потом заходил к нему, чтобы забрать деньги и отдать листочек с записанным на нем номером. Но однажды в четко отлаженной программе произошел сбой. Организатор преступного бизнеса вызвал исполнителей звонком и, пытливо вглядываясь в их настороженные лица, сообщил, что в прибывшем с очередной партией в Прагу автомобиле пластин не оказалось.

— Не оказалось? — испуганно переспросил Гоша. — Мы как всегда… Мы не стали бы…

— Знаю, что вы честные ребята и не стали бы меня обманывать. Но машинка оказалась без начинки. И что теперь делать будем?

Павел обескуражено молчал. Он верил, что и Кафлан им не врет. Скорее всего, усталые и замотанные авральными работами в конце квартала, они с напарником проявили небрежность. И то ли Гоша неправильно продиктовал цифры номера кузова, то ли сам он неправильно записал, ошибся в какой-то циферке, но поделать было уже ничего нельзя. К тому моменту, когда была обнаружена ошибка, партия автомобилей уже разошлась, и, возможно, кто-то катается по улицам Праги на советской «Ладе», не подозревая, что возит с собой за обшивкой» дверей целое состояние — золотые пластины, которые дороже по стоимости, чем сам автомобиль.

— У нас есть с Гошей кое-какие сбережения, и мы вернем вам долг, — виновато пообещал Павел.

— Какие сбережения! Вы чего-то недопонимаете, ребята. Вы нанесли мне и моим компаньонам ущерб более чем в сорок тысяч рублей. Если у вас есть такие деньги — милости прошу ко мне в гости с большим пакетом.

— Сорок тысяч! — хором ахнули друзья.

Таких денег у них, конечно, не было и быть не могло, продай они даже все принадлежащее своим семьям имущество. И тогда Кафлан мрачно сказал им на прощание:

— Ладно, живите пока. Отработаете.

А сегодня сообщил, что нужно сделать для того, чтобы рассчитаться. Павел и Гоша должны были ограбить ювелирный магазин.

— Что, испугались? — успокаивал он парней, на лицах которых застыла маска страха и недоумения. — Это не будет ограблением в полном смысле слова. Милиционер, стоящий на охране — наш человек.

Кафлан объяснил, что каждый день ровно в половине десятого утра, за полчаса до открытия магазина приходит первая продавщица. Ребята должны оказаться за ее спиной в тот момент, когда она будет входить в дверь, поднести к лицу платок, смоченный эфиром, и втолкнуть девушку внутрь. Охранник откроет им решетку, за которой находится кабинет директора, и сообщит шифр сейфа, после чего парня следует оглоушить, открыть сейф и достать оттуда дипломат. Перед уходом разбить витрину и забрать золотые украшения.

— Смотрите, милиционера лишь слегка стукнуть по лбу дубинкой, так, чтобы шишка осталась, но парня при этом не покалечить, — напутствовал табасаранец. — Все, что возьмете с витрины, — ваше. Принесете дипломат — и мы в расчете. Машиной с водителем обеспечу. Артур вас повезет.

Должники не посмели возразить. До времени «Ч» оставалось три дня.

Глава 8. Ограбление, гибель, взрыв

Поначалу Рината пыталась отговорить Павла от опрометчивого шага. Убеждала, что будет лучше, если парни наотрез откажутся пойти на преступление, и пусть кавказец делает что хочет. Не станет же он, в самом деле, их убивать или в милицию жаловаться, что упрятанное в экспортную модель золотишко «Жигулей» не дошло до места назначения. Потом она рвалась поговорить с Ланой, чтобы та упросила любовника оставить ребят в покос. В конце концов, будут Павел с Гошей продолжать переплавлять товар, но теперь уже без вознаграждения, в счет долга. Заработает еще Кафлан на безбедную жизнь в Америке.

Но Снежин отвечал, что так дела не делаются, что по счетам надо платить, и зря жена недооценивает табасаранца. Он давно уже не простой советский стоматолог и связан с настоящими бандитами. «По-твоему, где он золото килограммами гребет?» И брат его жены — заведующий овощной базой — мафия еще та. Так что не стоит говорить на эту тему с Ланой. Помочь беде она не сможет, а Кафлан только обозлится — он не посвящает жену и любовницу в свой бизнес. Павел и сам уже жалел, что доверился Ринате — не женского ума это дело. И в конце концов, она смирилась с неизбежностью.

За сутки до предполагаемого ограбления супруги Снежины, сообщив Нюсе, что собираются провести выходные у друзей на даче, перебрались вместе с ребенком на другую квартиру. Гошины знакомые отбыли в отпуск, и он выпросил у них ключи, вызвавшись «поливать цветочки».

— Все мечтал Наташку сюда затащить, — шепнул Ринате муж, пока Гоша разгружал на кухне пакеты с продуктами.

Заговорщики хотели в спокойной обстановке обсудить еще раз все детали предстоящего налета на магазин. Кроме того, Павел решил подстраховаться и подготовил семье на всякий случай убежище, чтобы «отсидеться пару дней», если вдруг «все пройдет не так, как надо». Рината думала, что в случае провала ребятам придется не отсиживаться, а сидеть, и не пару дней, а лет по восемь, но гнала от себя дурные мысли прочь.

Непредвиденности не ожидалось. План был прост и надежен, как и все, что задумывал Кафлан. А сам он настолько был заинтересован в хранящемся в сейфе чемоданчике, что не мог допустить срыва операции и потому предусмотрел даже самые незначительные детали. За полчаса до открытия перед магазином еще не толпится народ, да и улица не центральная, случайные прохожие редки. Но если бы кто и проходил в самый опасный момент мимо, то ничего подозрительного не заметил бы. Ну, прошли двое парней вслед за девушкой в магазин, ну, вышли через пять минут. Их никто и не вспомнит. Милиционер поднимет тревогу лишь через четверть часа, к этому времени ребята будут уже дома.

Нанятые грабители должны были сесть к Артуру в машину в девять пятнадцать утра и подъехать к ювелирному магазину. По окончанию операции их в условленном месте в своем автомобиле будет ждать Кафлан. Буквально из окна в окно они передадут дипломат, после чего проедут еще пару кварталов и выйдут на автобусной остановке, чтобы разъехаться в разные стороны.

Павел с Гошей знали, что на самом деле они сначала вернутся на «конспиративную» квартиру и лишь в воскресенье вечером — домой. Но заказчику об этом не говорили. Мало ли как обернется. На всякий случай взяли с собой паспорта и все самое необходимое и заранее запаслись продуктами на три дня вперед.

Рината отчаянно трусила. Но Павел, пережив первый шок, напротив, выглядел веселым, говорил, что нечего бояться: один раз рискнут, зато потом всю оставшуюся жизнь не будут ни в чем нуждаться. Предполагалось, что добытые в магазине колечки и цепочки они таким же манером, как ранее пластины, переправят в Прагу, и уже Кафлан будет им должен, а не они ему.

— Одним махом решим все свои проблемы, — убеждал Снежин жену. — Получим кучу денег, купим кооперативную квартиру, и будешь сама хозяйкой. Не придется больше оглядываться на Ба и Ма, что скажут, как посмотрят.

— Да я в общем-то привыкла, и у нас можно жить.

— Можно, конечно, но одним-то лучше! Летом в твой любимый Сочи тебя повезу, — продолжал мечтать Павел.

Но его веселость казалась Ринате несколько нервозной. А вечером, когда муж отправился на контрольную встречу с кавказцем, чтобы еще раз «сверить часы», она поговорила с Гошей по душам и поняла, что и он сильно нервничает, хотя и хорохорится перед другом.

Переговорщик вернулся озадаченным.

— В общем, так, ситуация усложняется. Машина уже находится в условленном месте, но водителя в ней завтра не будет. Вот ключи.

— Что такое? — встревожился Георгий. — Кафлан не захотел впутывать еще одного человека?

— Он-то очень хотел, хотя бы для того, чтобы подстраховаться. Не настолько, видно, он нам доверяет, чтобы такие ценности позволить в руки получить. Но представляете, именно сегодня утром Артур выскочил из машины за сигаретами, поскользнулся на льду, сломал ногу и получил сильнейшее сотрясение мозга. Теперь в больнице лежит.

— Без водилы хреново, — вздохнул Бутов, теребя свой длинный нос, — с работающим мотором машину не бросишь, пусть и на пять минут. А заглушить — неизвестно еще, как в такой мороз заведемся. Как бы не застряли мы там с сумкой, полной золота, в руках… Вовремя же некоторые армяне ноги себе ломают! А перенести операцию нельзя? Может, мы нашли бы себе водителя, или Артур бы поправился.

— В том-то и дело, что нельзя. Завтра к вечеру дипломат из сейфа уже заберут. Второго такого случая не будет.

— Я поведу, — заявила Рината.

— Только ерунды не говори, — отмахнулся Павел, не восприняв ее предложение всерьез.

— Это вовсе не ерунда, а выход из положения, — возразила она. — Вожу не хуже иных мужчин, к тому же женщина за рулем вызывает меньше подозрений.

— Ты сидишь здесь с ребенком, — отрезал муж тоном, не терпящим возражений.

Но Рината не только возразила, а принялась спорить с несвойственными ей горячностью и напором. Пригрозила, что сорвет всю операцию, если ее не возьмут с собой, и даже присовокупила пару нецензурных выражений, чего уж от нее никак не ожидали. Гоша только присвистнул, когда женщина загнула что-то трехэтажное, но при этом по-детски смешное. Так ругались мальчишки в детдоме.

После долгих препирательств Снежин почти сдался и только все спрашивал:

— Ангелина-то как? Надо тогда было не тащить ее с собой, а оставить с Ба или к Наташке отвезти.

— Ничего твоей ненаглядной дочке не сделается, — возразила Рината. — Она иногда полдня тихонько возится себе с игрушками одна и не жужжит. Мы ведь будем отсутствовать не больше часа. Отсюда до этого ювелирного даже ближе, чем от нашего дома. Если повезет, Лина вообще проспит все это время. Накормлю, уложу и поедем.

Ночью, когда они лежали в чужой постели и все никак не могли заснуть, Павел шептал:

— Во что я тебя втравливаю, маленькая моя! Это же какой-то кошмар.

— Все будет хорошо, — отвечала боевая жена. — Зато мы будем вместе. Где ты, там и я. Тогда ничего плохого не случится.

Было отчетливо слышно, как в соседней комнате ворочался на скрипучем диване Георгий. Словно предчувствуя недоброе, всхлипывала и постанывала во сне маленькая Лина.

Утром собирались долго и тщательно, переспрашивая друг друга: «Ключи от машины взяли?» — «Права с тобой?» — «А сумка где?» Чтобы ребята не смогли оказаться узнанными, Рината сделала прорези для глаз в их вязаных шапочках, черной — у Павла и коричневой — у Гоши. Конечно, «свой» охранник дал бы милиции ложные приметы налетчиков, но их лица могли запомнить случайные свидетели или не вовремя пришедшая в сознание продавщица.

Первым препятствием стали обледеневшие дверцы простоявшей ночь на улице старенькой «копейки», и парни с трудом открыли замки. На место водителя сел Гоша, который побоялся доверить Ринате руль, так как той не приходилось еще водить машину в гололед. Пару раз «Жигули» повело, и Бутов едва справился с управлением. Он старательно соблюдал правила дорожного движения, боясь невольно спровоцировать случайный интерес бдительного инспектора ГАИ.

Подъехав к кирпичному дому, на первом этаже которого располагался ювелирный магазин, злоумышленники стали ждать появления продавщицы. Дергались, не опоздали ли — вдруг сегодня та пришла на работу раньше, чем обычно. Но девушка, напротив, на шесть минут задержалась. Заметив приближающуюся фигуру, похожую по описанию на предмет ожиданий, Павел с Георгием опустили шапки на лицо и, выйдя из машины, оказались за спиной продавщицы. Дальше все пошло по разработанному плану. Девушка постучала в дверь, и в этот момент Павел, подкравшись сзади, закрыл ее лицо белым платком. Жертва дернулась и обмякла в его руках, и все трое исчезли за дверью магазина.

Рината перебралась на водительское кресло и, поминутно поглядывая на часы, кусала губы в тревожном ожидании. Минуты казались вечностью, в любой момент она ожидала воя милицейской сирены. Радовало только то, что улица была пустынна. В субботнее утро, когда мороз под тридцать, не многие отправляются по делам, тем более на прогулку.

Лишь только заметив выходящих из магазина ребят, Снежина вздохнула с облегчением. Она не могла видеть выражения их лиц, но у Павла в руках был дипломат, а у Гоши — прихваченная с собой спортивная сумка, которая уже не выглядела пустой. И значит, первая часть операции прошла успешно. Осталось только передать дипломат — и они свободны.

Парни сделали несколько шагов к стоящей в двадцати метрах от них машине. А дальше все происходило как в страшном сне…

Сотни раз Рината мысленно прокручивала в голове события самой трагической минуты в ее жизни, будто они были записаны на киноленту. Но изображение то теряло резкость, то обрывалось вовсе, словно пленка периодически замедляла свой ход и рвалась на самом интересном месте. Сознание отвергало возможность происходящего, и яркие составляющие смертельного калейдоскопа никак не хотели складываться в единую ужасную картину…

За спиной у выходивших из магазина парней вдруг появился человек в милицейской форме без фуражки, и тут же друг за другом последовали два громких хлопка. Рината не успела понять, что это было, настолько была изумлена странным поведением Павла и Гоши: они одновременно, словно по команде, начали валиться в снег. И бесконечно долго падали, падали… Целую вечность они летели вниз с высоты своего роста, синхронно раскидывая руки в стороны, роняя сумку, дипломат. Их колени подгибались, а головы откидывались назад, чтобы с глухим стуком удариться о лед и остаться лежать неподвижно.

Практически одновременно с прозвучавшими выстрелами из-за угла дома появился человек. Он был одного роста и комплекции с поверженными грабителями и одет точь-в-точь как они. В такую же синюю пуховую куртку из плащевого материала, в такие же темно-синие джинсы, и на голове его была такая же темная вязаная шапочка с прорезями для глаз. Он выглядел словно двойник Паши и Георгия. Точнее, «тройник».

Всего три шага из-за угла — и столько же в образ ном направлении. И три четко выполненных действия. Вскинул руку с пистолетом вверх, потом бросил его к ногам лежащих на земле ребят, наклонился и поднял дипломат. Все! Он исчез, как не бывало. Теперь медленно и нелепо валился на спину уже охранник. Получивший пулю в грудь, он упал головой в магазин, и на крыльце остались лежать его сапоги, повернутые ребристыми подошвами к Ринате.

И она бесконечно долго бежала по снегу к этим трем распростертым телам и стягивала маскарадные шапочки с лиц дорогих ей людей и уже знала, что увидит под ними. По полной неподвижности тел и видимым сквозь прорези двум парам карих глаз, устремленных в сырое февральское небо, грозящее вот-вот обрушить на город новый снегопад, Рината уже на бегу поняла, что ребята мертвы. И все же стояла перед ними на коленях и трясла мужа за плечи, словно вынуждая подняться, и теребила рукой еще теплую под шарфом шею, пытаясь нащупать пульс и не находя его…

А потом события снова приняли ускоренный темп и замелькали, словно в старом немом кино. Женщина схватила сумку и пистолет, на ходу засовывая его в карман пальто, и побежала. Понеслась по пустынному тротуару, щедро посыпанному песком, петляя и подпрыгивая, как случайно выскочивший на дорогу заяц в свете автомобильных фар. Заскочила в машину и газанула, резко рванув с места. По инерции она сначала повернула к месту, назначенному Кафланом для встречи, но вдруг поняла: туда нельзя. Это он дал приказ убить Павла и Гошу. Значит, убьет и ее как опасного свидетеля. А дипломат кавказцу передаст его сообщник.

Резко развернувшись и едва не врезавшись в дерево, Рината заехала в ближайший двор и оставила машину у подъезда многоквартирного дома, захлопнув дверцу и не закрыв ее на ключ. Бросилась к автобусной остановке, заставляя себя идти быстрым шагом, но не переходить на бег, чтобы не возбуждать праздного любопытства случайных прохожих. Ринате чудилось, что все взгляды устремлены на нее, все горожане знают, что произошло, и пытаются получше ее разглядеть, чтобы потом описать в милиции.

Поднимаясь по лестнице дома, в котором они провели ночь, она уже со второго этажа услышала доносящийся сквозь закрытую дверь на четвергом детский плач. У распахнутых дверей соседней квартиры стояла женщина средних дет в домашнем халате и осуждающе смотрела на бледную как смерть Ринату. Когда та вставила ключ в замочную скважину, женщина сказала:

— Так там, оказывается, и дома никого нет! А я-то думаю, что это ребенок так надрывается! Вот ведь какие беспечные мамаши пошли! Нарожают и бросают.

— Извините, в магазин бегала, — примирительным тоном сказала Рината, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Квартиру вам сдали? — спросила соседка.

— Да, — ответила Рината и быстро закрыла за собой дверь, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Ангелина сидела посреди импровизированного манежа, который для нее накануне соорудили родители, перевернув обеденный стол и обмотав ножки мотком найденной в кладовке веревки, и истошно орала. Губы ее посинели от непрерывного и, по-видимому, долгого плача, голосок охрип. Рината подбежала как была, в пальто и сапогах, выхватила из веревочной клетки дочь и прижала ее к себе, зареванную, горячую, в насквозь промокших ползунках…

Потом несчастная женщина металась по чужой квартире, скинув пальто прямо на пол, переодевая ребенка, хватаясь то за один, то за другой предмет, отчаянно плача и не зная, что предпринять. Где-то через час Ринате удалось уложить Лину спать, опустив ее в тот же манеж на сложенное вчетверо ватное одеяло. Так сохранялась надежда, что, проснувшись вновь, малышка не станет ползать по комнатам, с риском причинить себе вред и наделать бед в квартире.

Молодая вдова выбежала на улицу в поисках телефона-автомата. Ей надо было позвонить Кафлану и вымолить у него для себя жизнь, поклявшись, что она сию же минуту уедет с ребенком из города и никогда никому ничего не расскажет.

Но вместо жалобной мольбы из стиснутого болью горла вырвались наружу горькие упреки. Как только в телефонной трубке раздался бархатистый голос с едва уловимым кавказским акцентом, Рината зашлась в отчаянном крике.

— Зачем ты приказал убить их, Кафлан?!

— Что произошло, девочка? — мягко отозвался он. — Ты звонишь из автомата? Не кричи. Объясни спокойно.

— Что объяснять, когда ребята уже мертвы! Твой мент застрелил их! За что? Они бы не выдали тебя. И я не выдам! Отпусти хотя бы меня! Моей дочке всего один годик! Боже мой, у тебя ведь тоже есть дети!

— Охранник стрелял в ребят? — В голосе табасаранца слышалось неподдельное изумление. — И что потом?

— А потом из-за угла появился мужчина в маске и убил твоего охранника. Вот что случилось!!! Умоляю, позволь уехать, не преследуй! Моя жизнь все равно кончена, дай вырастить ребенка.

— Что ты несешь, Рина? Давай встретимся и поговорим спокойно. Где ты находишься?

— Этого я тебе не скажу!

— Хорошо, не говори. Подъезжай прямо сейчас к скверу напротив поликлиники. Я подойду туда. И привези мне дипломат, — велел кредитор, вовлекший должников в преступление.

— У меня нет дипломата. Его унес тот, кто убил охранника.

— Ты хочешь сказать, что твой муж, его друг и милиционер убиты?

— Все убиты, все! А ты заботишься только о своем чемодане.

— Ты говоришь несусветные вещи, девочка. Этого не может быть, о чем ты рассказываешь? Ты, верно, не в себе. Если боишься меня, то приезжай к Лане. Ее-то ты не боишься? Нам надо все обсудить. И захвати с собой дипломат. Пойми, тебе все равно не удастся сбыть такой товар.

— Я не верю тебе! И у меня нет дипломата!

Рината резко опустила трубку на рычаг и снова бросилась к спасительному дому в надежде, что об этом убежище Кафлан узнает не скоро и у нее еще есть время, чтобы решить, как быть дальше. Она сидела на диване, на котором вчера спал Гоша, обхватив голову руками, тихонечко скуля и раскачиваясь из стороны в сторону. На подушке осталась вмятина от головы ее товарища, которого уже нет в живых, перед глазами стояло мертвое лицо Павла с застывшим на нем подобием недоуменной улыбки…

Обезумевшая женщина предавалась своему горю, не видя выхода из создавшегося положения, и вдруг воспаленный мозг обожгла первая разумная мысль: Наташка! Как же она могла забыть о подруге? Ведь и ей, скорее всего, грозит опасность. Кафлан знает, что они с Гошей собирались пожениться, и может подумать, что дипломат хранится у нее. Кроме того, Ринате срочно нужно было обсудить случившееся и посоветоваться. Она снова бросилась на улицу к телефону-автомату, хваля себя за то, что благоразумно запаслась двухкопеечными монетами.

Набирая номер телефона общежития, думала, что придется долго ждать, пока вахтерша поднимется на третий этаж сама или попросит кого-то из проходящих мимо жильцов вызвать Наташу. Но трубку подруге передали почти тотчас же, будто та сидела рядом с аппаратом и ждала звонка.

— Наташка, Наташка, — только и смогла выговорить Снежина.

— Да, Рина, я все знаю, я была на месте трагедии, — скорбно отозвалась подруга. — Ты чудом меня перехватила, я уже собралась ехать к Лане.

— К Лане сейчас нельзя! — в отчаянии выкрикнула Рината.

— Да я знаю, что нельзя. Но хотя бы узнать…

— Нет! Немедленно хватай Женьку, документы, ценные вещи, все деньги, что у тебя есть, и мчись ко мне. Я сейчас назову тебе адрес. Только никому-никому его не говори… И не бери такси! Поезжай на автобусе и, когда выйдешь на остановке, посмотри, чтобы за тобой никто не следил.

— Ладно, — неуверенно согласилась Наташа. — В течение часа буду. — В голосе ее сквозило явное недоумение.

Когда Рината вернулась в квартиру, Ангелина стояла в своем манеже, держась ручками за веревки, и улыбалась.

— Па-па, — вдруг четко выговорила она.

Надо же было, чтобы именно в этот ужасный день дочка произнесла свое первое слово! Павел верил в примету, что если ребенок сначала скажет «папа», то следующим в семье родится мальчик, и часами твердил, сидя перед малышкой на корточках: папа, папа! И его старания не пропали даром.

— Па-па, — повторила Лина.

Рината потеряла сознание.

Обнаружив себя лежащей на полу, в первые мгновения никак не могла понять, что произошло. С трудом пришла в себя, поднялась, отправилась в кухню выпить воды, вдруг все вспомнила и задергалась: может, Наташка звонила в дверь, а она валялась тут без чувств и не слышала. Подошла к двери, прислушалась, заглянула в глазок. Никого.

Подруга приехала, как и обещала, примерно через час после звонка. Рината кинулась ей на шею, зарыдала. Женька сразу же затопала в направлении манежа, оставляя на паркетном полу мокрые следы от крошечных сапожек.

— Господи, Пата, что делать-то теперь, что делать! — запричитала юная вдова. — Как я теперь без Павла? Надо скрываться, бежать!

— Почему без Павла? С ним-то что случилось? — глупо спросила Наташа, стоя посреди комнаты и озираясь по сторонам в поисках подходящего места для своей куртки.

— Ты же сказала, что все знаешь. Павел с Гошей погибли! Этот мент застрелил их наповал.

— О господи, — сказала Наташа и опустилась на диван. — Вот оно что. А про Лану ты, значит, не слышала?

— Нет.

— Сегодня рано утром Лана взорвалась в своей машине.

Рината снова потеряла сознание.

Глава 9. Планы, перевоплощение, побег

— У-у-у, — дурным голосом по-бабьи выла Рината. — Их всех убили, убили, и нас тоже убьют, мы все умрем…

— Не голоси, — пыталась отрезвить ее подруга. — Лана пока еще жива.

Но Рината продолжала безостановочно выть на одной и той же ноте, как заевшая пластинка. И тогда Наташа резко, с размаху выплеснула ей в лицо стакан воды, и несчастная, захлебнувшись, внезапно замолчала, будто с пластинки резко сняли патефонную иглу.

Наташа рассказала, что сегодня утром Лана собиралась поехать в женскую консультацию. Ровно в восемь она села в свою машину, которую, как и обещал, подарил ей Кафлан, завела и прогрела мотор. Но проехала всего несколько метров, и тут раздался взрыв. Прибывшие на место сотрудники милиции сразу же разобрались, в чем дело: к выхлопной трубе проволокой была привязана боевая граната. От ее кольца к растущему рядом дереву шла тонкая, почти невидимая леска…

Пострадавшую увезла «скорая». Опера, узнав у соседей, что девушка жила одна, вскрыли квартиру. Над телефонной тумбочкой к зеркалу скотчем была прикреплена бумажка. Неспособная запомнить наизусть ни одной цифровой комбинации, Лана записала «Рината, Наташа» и еще несколько имен. Стоматолога в списке не было. Любовнице было строго-настрого запрещено звонить, и неизвестно, знала ли она вообще его домашний номер.

— Кафлану-то что сообщать, — недобро улыбнулась Рината. — Он все знает. Он ее и взорвал.

— Не думаю, — строго сказала Наташа. — Он любит Лану и очень ждет появления на свет сына. Они собирались вскоре уехать вдвоем, чтобы ребенок родился уже в Америке и автоматически стал гражданином страны. Там такой закон.

— Ну, значит, это сделала жена Кафлана, чтобы он от нее не сбежал.

Наташе в общежитие позвонили из милиции около десяти утра, сообщили о несчастном случае и пригласили к шестнадцати часам прийти в отделение. Но она тут же оделась и поехала к дому Ланы, где над искореженным автомобилем еще работали эксперты, которые не позволяли проходить за ограждение. Квартира была уже опечатана. О гранате подруга пострадавшей услышала от группы собравшихся у дома мужчин, обсуждавших небывалый случай…

— Страшно так, — говорила она Ринате. — Взрывом стекла в доме повыбивало. От машины осталась черная груда металла и кровь на снегу…

Соучастница ограбления вспомнила, что не видела крови своего мужа, лишь у Гоши вытекала тоненькая струйка изо рта. И пожалела, что открыла погибшим лица: пусть бы оставались в памяти живыми. Она принялась рассказывать Наташе о своей трагедии, и подруги стали обсуждать страшные события черной субботы на все лады.

Обладающая математическим складом ума Наташа старалась «расставить все по своим местам» и «разложить по полочкам». Выспрашивала у подруги все мельчайшие подробности плана ограбления и его реализации на месте. Выстраивала возможные версии, почему развитие событий пошло по иному сценарию.

— Если бы Кафлану надо было убить Гошу с Павлом, он нашел бы не такой громкий способ привести свой приговор в исполнение. Подстроил бы автомобильную аварию, например. Если ему действительно так нужен был дипломат из сейфа, то почему не подождал, пока ребята его принесут? Не верил, что отдадут? Зачем тогда посылал их на дело? Сразу бы и договаривался с тем человеком, кто появился в последнюю минуту. Сплошные нестыковки, — резюмировала она.

— А это очень удобно. Виновники ограбления убиты и не смогут ничего никому рассказать, в том числе об аферах с золотом. Тут появляется третье лицо… Если это не был сам Кафлан в маске! — вдруг осенило ее.

— Зачем тогда он убил «своего» милиционера?

— А вдруг охранник вовсе не был своим? Может, он действительно был оглоушен, а очнувшись, принялся палить ребятам в спину? Вот Кафлан и застрелил его, чтоб не оставлять свидетелей. Он же не знал, что в машине буду я. Предполагалось, что наши вдвоем поедут… Странно только, почему он сумку с драгоценностями не забрал?

— Ну, это как раз понятно. Раз золото на месте и тут же валяется пистолет, значит, охранник стрелял в ребят, они — в него. Все погибли, и искать больше некого. Умно. В лучших детективных традициях. Ты, кстати, хоть добычу-то покажи.

— Ах да, — вспомнила Рината, принесла сумку и открыла молнию.

Их взорам представилась груда ювелирных украшений и пухлая пачка долларов, перетянутая резинкой.

— Ого! Это тоже с витрины? — подкинула Наташа на ладони стопку не виданных ею ранее купюр.

— Нет, наверное, было в сейфе. Но ведь Кафлан хотел заполучить только дипломат. Наверное, ребята посчитали, что могут оставить валюту себе.

— Что же такое было в этом чертовом чемоданчике, если кто-то за него трех жизней не пожалел?.. Золото, бриллианты, наркотики? Ты знаешь, мне кажется, что директор магазина может об этой пропаже милиции вообще не сообщить. Тогда ты права. Три трупа и рядом сумка с золотом… Кто-то задумал и осуществил дьявольский план. И не окажись тебя в машине…

— Давай водки выпьем, — вдруг предложила Рината. — Павла с Гошей помянем.

— Может, сначала накормим детей?

Женщины просидели на кухне вею ночь. Наташа беспрестанно курила, и, когда закончились ее сигареты, перешла на «Приму», найденную в хозяйском шкафу. Пили водку и кофе, плакали и искали пути к спасению. Примерно по тому же сценарию прошло и воскресенье. Лишь однажды Наташа вышла из дома в магазин, натянув шапку на самые глаза и закрыв нижнюю часть лица вязаным шарфом. Вернувшись, доложила, что звонила Белле. Та уже побывала в больнице и выяснила, что ребенка спасти не удалось, но Лана пока жива, находится в реанимации, и у врачей появилась надежда…

— Какая Белла? — не сразу вспомнила Рината. — А, эта!

Невзрачная девушка работала вместе со своей мамой на складе ВАЗа, и в первые дни появления в коллективе трех подруг попыталась прибиться к их компании, но так неловко, что девчонки ее не приняли. Некрасивая, переболевшая в детстве полиомиелитом, Белла вызывала жалость, но не симпатию. Все, что помнила о ней Рината, так это как нелепо она вытанцовывала на каком-то заводском празднике, смешно подпрыгивая и тряся редкими кудельками обесцвеченных волос. Да еще рассказ о том, как они с мамой по два-три дня стирают в ванне один пододеяльник. «Замочим его, потрем — и пусть в порошке до завтра полежит, а там еще потрем — и под душем полощем, а потом отжимаем в четыре руки». Рината представила, как две слабые женщины бьются над одним пододеяльником, и ей стало и неприятно, и стыдно чего-то.

— Хочешь, приноси свое белье ко мне, я выстираю в машинке, — предложила она тогда.

— Что ты, оно же после машинной стирки быстро рвется. Да и неловко тебя утруждать.

— Ну, как хочешь.

Теперь оставалось только удивляться тому обстоятельству, что Наташа общается с Беллой накоротке, знает ее номер телефона и даже как-то раз была на дне рождения. Почему-то вообще выходило так, что Рината постоянно суетилась, вникала в проблемы друзей, прибегала по первому зову и без оного, оказывая каждому посильную помощь, а стоящая вроде бы в стороне Наташа в итоге оказывалась людям ближе. Даже со Светланой она в конечном итоге сдружилась крепче! Непредсказуемая это штука — человеческие отношения…

— Знаешь что, — сказала Наташа на третий день вынужденного затворничества, по-видимому, окончательно приняв для себя какое-то важное решение, — нечего тут высиживать, на всю жизнь не спрячешься. Иди-ка ты сдаваться в милицию.

— Меня посадят.

— Сначала, конечно, посадят. Потом разберутся и выпустят. Но сколько тебе дадут? Ну, год, ну, два, и то условно. У тебя же чистая биография и маленький ребенок. Скажешь, что о планах мужа вообще ничего не знала, тебя лишь попросили посидеть в машине. А когда ты поняла, что происходит, испугалась и сбежала, а сумку прихватила машинально. Верни золото, и пусть ищут убийцу милиционера.

— Никто мне не поверит. А золото я возвращать не собираюсь. Ребята за него погибли. Павел очень хотел, чтобы его дочь была обеспечена. И Гоша тоже старался ради тебя с Женькой. Половина здесь — твоя. Так что пусть ищут убийцу вместе с золотом. Скажу, что он унес сумку с собой. А про дипломат вообще буду молчать. Если что — он ведь мог лежать и внутри сумки. Вполне поместился бы, в таком случае я бы и не узнала о его существовании.

— А если найдутся свидетели?

— Никого там не было вблизи.

— А из окон?

— Не знаю. Но тебе надо взять детей и на время исчезнуть. Если вдруг сообщник Кафлана не отдал ему дипломат, а свалил все на меня, то этот бандит подумает, что я передала его тебе, тогда вас он из-под земли достанет… Хорошо бы тебе как-то внешность изменить. Жаль, новых документов не достать. Не будешь же в паспорте лезвием подтирать и дописывать.

— Можно и документы достать, — загадочно ответила Наташа.

Но сначала они занялись перекрашиванием ее волос. После перекиси водорода каштановые волосы подруги не стали чисто блондинистыми, а приобрели неприятный рыжеватый цвет. Рината осталась недовольна и наложила на едва подсохшие волосы подруги свой красящий шампунь «Ирида», добиваясь пепельного оттенка. Потом нашла в хозяйской швейной машинке портняжные ножницы и, объяснив необходимость короткой стрижки, обкромсала подругу как умела. Однако результат превзошел все ожидания. В стройной девушке с короткими пепельными волосами, подстриженными «каре», было трудно признать бывшую пухленькую длинноволосую шатенку Наташу, какой она была всего два месяца назад. Тем более что на месте отличительной родинки над верхней губой остался лишь неброский шрамик.

— Что ты говорила о документах? — спросила Рината. — Это серьезно?

— Вполне. Кафлан заказал на всякий случай два поддельных паспорта. Этим ремеслом занимается некий Лев Григорьевич. Мы как-то вышли с Ланой прогуляться, и она показала мне дом, в котором тот живет. Случайно тогда проходили мимо. А сейчас это знание очень даже может пригодиться.

— А номер квартиры?

— Дом небольшой, трехэтажная «сталинка». Найду.

Подруги пересчитали валюту, в пачке оказалось около тридцати тысяч купюрами различного достоинства — от десяти долларов до ста. Они понимали, что это целое состояние. Но как им воспользоваться? Доллары в стране были не в ходу. Однако на оплату труда человека, который мог изготовить фальшивый паспорт, деньги взяли именно из этой пачки, не зная, сколько может стоить подобная услуга, и прикинув, что пары тысяч должно хватить.

Понимая, что времени сфотографироваться нет, да и опасно это, Рината, подержав свой паспорт над кипящим чайником, отклеила снимок двухлетней давности:

— Мне здесь девятнадцать, но ты вполне могла так выглядеть в шестнадцать-семнадцать лет. У нас теперь даже черты лица стали как-то схожи. И цвет волос одинаково светлый. Кто там будет всматриваться в фото!

Наташа заставила Ринату прилечь с детьми и поспать, а сама присела в кухне, достала новую пачку сигарет и принялась придумывать себе новое имя и «легенду», чтобы подвести под них документальное подтверждение. Она ушла под вечер и вернулась поздно ночью, усталая и озябшая. В ответ на немой вопрос изнервничавшейся подруги сказала только:

— Есть.

И прошла на кухню в старой шубейке хозяйки квартиры, которую надевала для маскировки. Открыла холодильник, плеснула водки в чашку из-под кофе, выпила залпом и поморщилась. Руки ее дрожали.

— Ты мне не говори ничего. Ни фамилии твоей новой, ни планов, куда уедешь, не раскрывай, — попросила Рината.

— И не собиралась.

Время до рассвета они потратили на сборы. Наташа, казалось, перестала сомневаться в необходимости побега, по крайней мере, больше не выражала сожалений о том, что потеряет вместе с трудовой книжкой три года рабочего стажа, и что не сможет окончить институт. Она вытряхнула на диван содержимое небольшой дорожной сумки, с которой пришла в это тайное убежище, и из бокового кармана вдруг выпало измятое голубое платье. Наташа подняла его, приложила к телу и разгладила руками.

— Последняя память о детстве. Это мое выпускное. Когда бежала из дома, захватила из сентиментальности с собой. В нем я танцевала с Женькой на выпускном балу. Пригласила его на белый танец. И он сказал: весьма польщен… Господи, какая же я тогда была толстая! И чего не следила за фигурой! Мамины пироги и макароны потребляла тоннами. Сейчас это платье, наверное, будет болтаться на мне, как на вешалке.

Растроганная женщина зарылась в платье лицом, и Рината подумала, что она плачет, но «память о детстве» вскоре была опущена на дно сумки, а глаза подруги остались сухими. Наверное, весь запас слез окончательно иссяк за три безумных дня.

Укрывательницы краденого принялись перебирать золотые украшения. Когда извлекли их, рассыпанные по дну сумки, и собрали в кучку, оказалось, не так уж много там было — не более двух килограммов. Золото зашили в огромного плюшевого медведя, подаренного Ангелине в первый день ее рождения Ланой.

Доллары Наташа спрятала на себе, соорудив нечто вроде пояса из двух полосок простынной ткани. Рината отдала ей и пять тысяч рублей, которые они с мужем скопили на покупку машины. Но теперь надо было думать только о детях.

Свои ставшие ненужными паспорта, как и документы погибших парней, сожгли в раковине на кухне. Твердые обложки никак не хотели гореть, и Рината плеснула на них подсолнечного масла, едва успев отскочить в сторону от взметнувшего к потолку пламени.

Потом собрали вещи девочек и немного провизии в дорогу и принялись наводить порядок в квартире, уничтожая следы своего пребывания. Весь мусор сложили в пакет и поставили у двери, чтобы вынести по дороге на помойку. Связь договорились держать через Беллу, которой Наташа еще раз позвонила и попросила через месяц зайти на почтовое отделение за письмом. Эту серенькую мышку Кафлан вряд ли заподозрил бы в причастности к реализации замыслов двух подруг, ведь она никогда не была наперсницей в их делах.

Незадолго до рассвета подняли дочек, одели их, сонных и капризничающих, и вышли из дома. Выбросили мусор и ключи от квартиры, давшей им приют. Наташа отправилась ловить попутку, чтобы выехать за город. Рината, покружив немного по улицам, пошла сдаваться в милицию…

Эх, жизнь! Разбитая, разломанная! Разве можно ее описать? Где найти правильные слова, чтобы достоверно передать все эмоции и чувства? Разве объяснишь, что испытывали две горемычные женщины, когда расставались? Разве расскажешь, как рвалось на части израненное сердце в тот миг, когда Рината передавала Наташке на руки свою дочь, не зная, когда увидит ее снова и прижмет к себе!

Какие нелепые напутствия давала Рината в последнюю минуту, как боялась за подругу и за детей, как подрагивали колени и пересыхало во рту, когда приближалась к отделению! Разве знала она тогда, через какие муки ада ей предстоит пройти и что самые страшные испытания еще впереди. Лану она больше никогда не увидит, а с Наташей они встретятся лишь однажды, да и то пятнадцать лет спустя, чтобы лишь на короткое время обрести друг друга и тут же вновь потерять. Теперь уже навеки.

Нет, не получалось складного рассказа. Повествование распадалось на части, дробилось на детали, уходило от главного и погрязало в мелочах. Но кто определяет, что есть мелочь, если их нагромождение и создаст бесформенный ком, который в определенный момент вдруг отрывается от жизненной основы и несется вскачь, сметая по пути надежды на счастье и погребая под собой человеческие судьбы.

Но Рината говорила и говорила. Рассказывала двум девчонкам нескладную историю дружбы их матерей, потерпевших крушение в любви и заживших вдовьей жизнью с двадцати двух лет: одна — в бегах, вторая — в тюрьме. Так и не ставшая матерью Лана провела остаток дней инвалидом, угасая в одиночестве и тоске. Хороша сказка о трех золушках современности, покинутых своими принцами и потерявших все, кроме туфелек? Да, грустная сказка сложилась. Зато без прикрас, скорее с недомолвками.

И Евгения со Светланой днями и ночами слушали вдохновенную и сбивчивую исповедь Ринаты, сидя за столом в геленджикском доме бабушки Марии, прогуливаясь по бесконечно длинной набережной или лежа на раскаленной гальке солнечного пляжа. Поражались, притихали недоверчиво и задавали уточняющие вопросы, сбивая с мысли и без того перескакивающую с одного на другое рассказчицу.

— Но ведь этот «фальшивомонетчик» Лев Григорьевич был связан с Кафланом, — сказала Света. — После изготовления липовых документов для Наташи он запросто мог выдать ее стоматологу, сообщить новую фамилию и приметы беглянки.

— Не мог, — просто ответила Рината и повторила. — Не мог. Она застрелила его.

Глава 10. Обвинение, суд, зона

В милиции Снежину как будто ждали, по крайней мере, никто не удивился ее внезапному появлению в отделении.

— Я же говорил, побегает и явится как миленькая, — весело сказал невысокий чернявый парень в полосатом шерстяном джемпере ручной вязки. — Ну что, не будем времени попусту терять, а сразу же приступим к написанию чистосердечного признания?

Ей выдали пару листов белой бумаги и шариковую ручку с синим обгрызанным колпачком, усадили за письменный стол с исцарапанной полированной крышкой, подсказали, как оформить «шапку», и она принялась излагать события в том ключе, в каком они обговорили их с Наташей.

— Э, нет, так не пойдет, — сказал оперуполномоченный, ведущий расследование дела об ограблении ювелирного магазина и тройном убийстве, пробежав глазами исписанный листок. — Значит, о готовящемся ограблении вы узнали от мужа в последнюю минуту и согласились вести машину, а услышав выстрелы, без памяти бежали… Не годится. Ограбление-то, гражданка Снежина, готовилось долго и тщательно. Вот и расскажите, как, находясь в преступном сговоре со своим мужем и его товарищем, следили за магазином, как выбирали угнанный вами впоследствии автомобиль, у кого приобрели ставший орудием убийства сотрудника милиции пистолет…

— Мы не приобретали пистолет, — возразила Рината. — Я же написала, что пистолет был у человека, который появился из-за угла. Почитайте там, ниже.

— Да вот я читаю и диву даюсь, как изощренно работает фантазия у человека, который хочет уйти от уголовной ответственности. Чего только не придумают! «Человек из-за угла!» Да у нас имеются четыре очевидца происшествия. Заметьте, не один, не два — четыре! И все они прекрасно видели вас и подробно описали. — Опер поднял со стола папку-скоросшиватель, чуть подкинул вверх, и она с глухим стуком упала на место. — И никто почему-то не видел на месте преступления других действующих лиц, кроме как погибшего милиционера и вашей преступной троицы. Сотни страниц уже исписано, все доказательства по деду добыты, а вы тут сказки нам рассказываете… Значит, так. Пишем все сначала, только на этот раз действительно честно и правдиво. Продиктовать? «Я, Снежина Рината Ивановна, или как там у вас отчество?.. Подъехала к ювелирному магазину в половине десятого утра в компании со своим мужем Павлом Снежиным и его напарником Георгием Бутовым. Мы имели намерение ограбить магазин и завладеть золотыми изделиями, чтобы впоследствии сбыть их и обогатиться… Когда мужчины входили в магазин, они усыпили продавщицу и нанесли охраннику сильный удар по голове тяжелым предметом, скорее всего, рукояткой пистолета. А когда выходили, пришедший в себя сотрудник милиции открыл огонь на поражение».

— Но…

— Увидев из окна автомобиля, что ваш муж и его подельник падают замертво, вы выскочили из машины. Подбежав к телам, подняли с земли пистолет и выстрелили в милиционера, после чего схватили спортивную сумку с драгоценностями, валявшуюся у ног убитых, и побежали обратно к машине. Угнанный автомобиль оставили во дворе жилого многоэтажного дома и бежали… Напишите также, где вы скрывались эти три дня, были ли у вас еще сообщники и, главное, куда вы дели похищенные ценности.

Вклиниться в этот монолог, произносимый громким напористым голосом и уверенным тоном, не было никакой возможности, ответить на заданные вопросы — тоже. Ужаснувшись тому, что ее обвиняют в убийстве, Рината пыталась слабо возражать, но жалкий лепет подозреваемой потонул в грозных предостережениях «полосатого» следователя.

— Не усугубляйте своего положения, гражданочка, оно и так незавидно. Уж лучше покайтесь и попытайтесь тем самым облегчить свою участь. Прежде всего верните награбленное. Вы нанесли государству существенный урон в денежном выражении, и это деяние также карается законом, не говоря уже о других тяжких преступлениях.

А далее одним за другим посыпались вопросы, сводившие Ринату с ума. Зачем вы убили зубного техника Решетникова? Каким образом познакомились с ним? Знакомы ли вы с Кафланом Рамадаевым? Какие отношения связывали его с вашей подругой Светланой? Подтверждаете ли вы, что она знала о готовящемся ограблении и грозила вас выдать? Кто подложил гранату под днище ее автомобиля? Ваш муж? Его друг? Нет?

Нет, нет, нет! Она не знакома с зубным техником и никого не убивала, как и ее муж. Светлана об ограблении даже не подозревала. Кто хотел от нее избавиться, Рината не знает. У нее нет пистолета, у нее нет ценностей. Их забрал с собой настоящий убийца.

— Где ваш ребенок?

— У подруги Натальи.

— Где она прячется?

— Поехала к маме погостить.

— И прихватила с собой золото? Это Наталье понадобились липовые документы? — Опер в гневе размахивал перед лицом растерянной женщины руками, и от чередующихся красных и черных полосок его джемпера рябило в глазах. Красный — кровь, черный — смерть! — Вы под угрозой пистолета заставили гражданина Решетникова Льва Григорьевича изготовить для вашей подруги поддельный паспорт и свидетельства о рождении для детей, а потом убили его! Как же нет? Вас видели входящей в его квартиру за несколько часов до убийства, а выстрел был произведен из того же пистолета, из которого стреляли в охранника магазина!

Рината качнулась на стуле, но ей не дали упасть, отрезвив звонкой пощечиной.

— Сидеть, сука! Раньше надо было в обмороки падать. Ты, гадина, мента завалила и ответишь за это на полную катушку!

Это было самое мягкое из всех угроз и оскорблений, что ей довелось услышать в камере предварительного задержания и позже — в следственном изоляторе от людей с погонами, находящихся по ту сторону закона, который она преступила, тут же превратившись из свободной женщины в «зэчку».

— Мой муж уже похоронен?

— Нет.

— Мне не будет позволено с ним проститься?

— Нет.

— Моя подруга Лана жива?

— Вопросы здесь задаю я!

Рината то пыталась оправдаться, то надолго замолкала, дико озираясь, как затравленный зверек, не понимающий, за что его так терзают. Замыкалась в себе, отказывалась принимать пищу и падала в обмороки на допросах, после чего несчастную отливали водой и все начиналось с самого начала.

Опера хорошо поработали, и результаты их профессионального труда явно свидетельствовали не в пользу Ринаты Снежиной. Она обвинялась по целому ряду статей: участие в угоне автомобиля и налет на ювелирный магазин, укрывательство похищенного и самое страшное — убийство двадцатилетнего сержанта милиции и пожилого зубного техника.

Несколько раз она порывалась рассказать всю правду, но понимала, что и в этом случае ей никто не поверит. Начать с самого начала — с золотых пластин, что уплывали в Прагу, — значит, повесить на себя еще одно обвинение — в укрывательстве преступления, именуемого контрабандой. Да и доказательств у нее нет. Рассказать о роли Кафлана? Опять-таки ей ничем не доказать его причастности к детективной драме, которая разыгралась в тихом волжском городке. Где гарантии, что он будет арестован? А если нет — из-под земли достанет и ее, Ринату, и сбежавшую с детьми Наташу.

Снежиной казалось, что она вроде бы договорилась с кавказцем во время того истеричного телефонного звонка, предложив сделку: я тебя не выдам, а ты не трогай меня и моего ребенка. И она отказалась от намерения «говорить всю правду и ничего, кроме правды».

Все складывалось против Ринаты, бедной детдомовской девочки, потерявшей родителей, мужа, свободу, расставшейся с подругами и дочерью. Теперь она понимала — надолго. И все же лелеяла надежду, что это страшное недоразумение вот-вот разрешится и ее, немного пожурив по-отечески, отпустят восвояси. Уповала на то, что если следователи ошибаются, принимая собственное желание поскорее разоблачить преступника за доказательства ее вины, то суд уж точно разберется, что к чему. Ну разве непонятно, что не могла она одна столько всего натворить? Не чудовище ведь — обычная девчонка, попавшая в беду и запутавшаяся во лжи во спасение. Но против фактов возразить было нечего.

Вернувшие из отпуска приятели Георгия Бутова обратились к его родителям за ключами от своей квартиры, после чего сообщили об исчезновении связки в милицию. Так было обнаружено тайное убежище друзей. Несмотря на тщательность произведенной подругами перед уходом уборки, кое-где отпечатки пальцев Ринаты все же были обнаружены. Как и шуба хозяйки, похожая по описанию на ту, в которой приходила к Решетникову молодая женщина в вечер его гибели. Было проведено опознание, в ходе которого две пожилые соседки убитого уверенно указали на Ринату. Они беседовали на лестничной клетке, когда в подъезд вошла женщина и спросила, в какой квартире проживает Лев Григорьевич.

Рината понимала, что тут что-то не так, неправильно это: ведь узнали шубу и шапку, но вовсе не саму Ринату. Но женщины не сомневались.

— Она, точно она. У нас на площадке яркое освещение, и все хорошо видно. У нее еще из-под шапки светлая прядь волос выбивалась.

Что было возразить? Что на самом деле это была перекрашенная Наташа? Она, дескать, и ростом чуть повыше, и глаза у нее не голубые, а серые? Но на ней и так висели статьи за недонесение о преступлении, укрывательство краденого и использование поддельных документов. Если беглянку найдут, их дочери окажутся в детском доме. Но если бы и захотела, Рината не смогла бы выдать подругу, поскольку действительно не знала ни ее новой фамилии, ни места нахождения. И терзалась вопросом: не специально ли умненькая, умеющая здраво размышлять и рассчитывать все ходы наперед Наташка ее подставила?

Снежина сама вложила пистолет в руку подруги, когда та уходила за документами и собиралась прихватить с собой «на всякий случай» складной перочинный ножик. Но по возвращении она не сказала, что Решетникова пришлось застрелить. Кто же мог предположить, что этот Лев Григорьевич окажется зубным техником, работающим у Кафлана, и, несмотря на все ухищрения с гримом, узнает Наташу, неоднократно приходившую к Лане в поликлинику?

Не желая верить в предательство, Рината убеждала себя в том, что подруга, бросив пистолет на пол в квартире жертвы, рассчитывала, что и это убийство припишут «человеку из-за угла». Но почему она соврала, что закопала пистолет? Почему надела не свои, кожаные, а ее, ангоровые, перчатки? Бежевые ворсинки были обнаружены и на спусковом крючке, и на сиденье автомобиля, который вела Рината в ту страшную субботу. В этих же перчатках она пришла в милицию, и они стали еще одной уликой против нее. Пожалуй, самой существенной.

Трое очевидцев событий, произошедших непосредственно после ограбления, проживали в том самом доме, где располагался магазин, еще один свидетель — в доме, расположенном напротив, через улицу. Все они подошли к окнам, услышав звуки выстрелов, и были единодушны в своих показаниях. Видели сидящую у распростертых тел молодую женщину в светлом пальто, которая вдруг подскочила, схватила сумку, опустила в карман предмет, похожий на пистолет, бросилась к машине, села за руль и уехала.

Правда, никто не показал, что именно Рината стреляла в милиционера, но никто и не заметил на месте преступления других действующих лиц. Так что напрасно она твердила о внезапно возникшем из-за угла мужчине в маске, который сделал свое черное дело, забрал сумку с драгоценностями и тут же исчез.

О дипломате обвиняемая не упомянула, и оказалась права. Директор магазина не заявил не только о пропаже из сейфа, но даже о том, что посторонние лица вообще открывали сейф и решетку, ведущую к двери его рабочего кабинета. А ключи от сейфа, кабинета и замка с решетки, связка которых оказалась брошенной в сумку вместе золотом, Рината с Наташей выбросили на помойку.

Получалось, что охранник все-таки работал на Кафлана. Кто бы еще смог заказать дубликаты ключей? Ведь парни все-таки открыли сейф и забрали дипломат! Или в сговоре со стоматологом был как раз директор магазина? Нет, не то. Кавказец хотел выкрасть чемоданчик. Но что было внутри? Кем был «человек в маске»? И почему, почему все-таки охранник открыл огонь? Так было задумано с самого начала или сценарий корректировался по ходу действия?

Эти проклятые вопросы наряду со страшными обвинениями расплавляли мозг, который временами отказывался ей служить. Рассудок мутился, и припертая к стенке Рината не раз воображала себе, что действительно стреляла в охранника и была на квартире у Решетникова не только в ходе следственного эксперимента, но и на момент убийства. А потом подсознание якобы вытеснило эти факты из памяти, и теперь она трусливо пытается переложить ответственность на других.

«А был ли мальчик?» — постоянно лезла в голову навязчивая фраза из так и недочитанного до конца «Клима Самгина». Может, Рината придумала этого злоумышленника, а пистолет в момент своего падения в снег действительно выронили Павел и Гоша, не сказав ей заранее о наличии у них оружия? И она действительно застрелила милиционера?

Кто мог поверить подозреваемой в чудовищных преступлениях, если она себе не верила? С сомнением выслушал странную версию и назначенный ей адвокат, сорокалетний мужчина с рано увядшим морщинистым лицом, лишенным всякого выражения. Убеждал во всем признаться, так ему, дескать, будет легче строить защиту. Господи, какую защиту?! Его выступления на суде сражали Ринату наповал.

— Учитывая то, что моя подзащитная воспитывалась в детском доме, отягощена дурной наследственностью, а также является матерью малолетнего ребенка, прошу суд отнестись к ней со снисхождением. — Адвокат говорил тихим, монотонным голосом, будто в сотый раз повторял текст одной и той же лекции, периодически читаемой им в разных аудиториях, и ему было смертельно скучно. — Втянутая в совершение налета на ювелирный магазин старшими по возрасту и более опытными мужем и его товарищем, гражданка Снежина пошла у них на поводу, что в дальнейшем привело к совершению еще более тяжких преступлений. Прошу также учесть, что в сотрудника милиции обвиняемая стреляла в состоянии аффекта, вызванного гибелью мужа. А убийство Решетникова она совершила, считая, что таким образом спасает от уголовной ответственности свою подругу и избавляет от детдомовской участи дочь…

Открытый показательный суд. Полный зал народа. Свидетели и заводчане, родственники погибших и посторонние. Так много разных лиц: молодых и старых, знакомых и незнакомых, любопытных и осуждающих. Только вот сочувствующих почти нет. Нюся, приходившая на каждое заседание, сидела в первых рядах рядом с какой-то женщиной. Рината догадалась, что это Наташина мать. Обе будто бы искали в ее глазах ответа на вопросы: «Как же ты могла такое сотворить, девочка? Что же теперь с тобой будет? Где наши внучки?» С постоянно обмотанной черным платком головой, Нюся стала очень похожа на Ба — та же безмолвная скорбь в глазах, но и — христианское смирение.

Совсем не так смотрела мать погибшего на посту милиционера, считавшая Снежину убийцей сына. Там тоже была скорбь. Но сколько при этом ненависти! Ринате хотелось закричать: «Не я стреляла в вашего мальчика! Не проклинайте меня, я и так уже всеми проклята!» Но обвиняемая молчала. Возмущенный ропот раздавался в зале, когда оглашали список ее преступлений и когда она в очередной раз на вопрос: «Подсудимая, признаете ли вы себя виновной?» — твердо отвечала: «Нет».

Тайные знаки подавала иногда Белла, втянутая подругами в их конспиративные игры. Так, однажды, выходя из зала суда на объявленный в заседании перерыв и проходя мимо клетки, она негромко произнесла:

— Мать увезла ее в Тихорецк.

Рината поняла, что Лана жива и уже дома.

В другой раз Белла, будто бы разговаривая сама с собой, чуть слышно пробормотала:

— Некоторые и на новом месте неплохо устраиваются, и должности получают, и квартиры снимают.

Нетрудно было догадаться, что Наташа обрела работу и жилье и написала о своих успехах Белле. Есть контакт!

Смягчающими вину подсудимой обстоятельствами были сочтены тяжелое детство и положительные характеристики с последнего места работы, отягчающими — непризнание вины в содеянном, отказ в помощи следствию и сокрытие награбленного. Приговор не стал для Снежиной неожиданностью. Еще в ходе процесса стало очевидно, к чему все клонится. Что ж, оставалось только радоваться, что родилась на свет женщиной. Наверное, только потому и не расстреляли. Рината была осуждена на пятнадцать лет колонии строгого режима и отправилась отбывать наказание в поселок Двубратский Краснодарского края.

Первое письмо от Наташи она получила только семь месяцев спустя после разлуки. Даже не письмо, а только фотоснимок Ангелины, коротко остриженной, в белом махровом костюмчике — шорты и маечка. Ребенок был снят крупным планом и смотрел прямо в объектив. За спиной — голубая ширма. Такие снимки делают в каждом фотоателье любого уголка страны. Но на штемпеле конверта, на котором не было обратного адреса, значится город Тольятти. Так и повелось. Наташа слала зашифрованные весточки о детях Белле, а та пересылала эти письма на зону.

Вот и весь сказ. Что касается пятнадцати лет, проведенных в колонии, то зачем таким юным и неискушенным созданиям, как Евгения и Светлана, знать все ужасы невольничьей жизни в подробностях? Может быть, Рината расскажет им как-нибудь несколько отдельных эпизодов, особозначимых в лагерной жизни и способных преподать девчонкам урок, знание которого может пригодиться не только за решеткой. Да минует дочерей горькая чаша сия!

А вообще это тема для отдельного повествования — учебника по выживанию и сохранению человеческого достоинства в условиях пребывания в изолированном женском зверинце, обитательницы которого по большей части опасны и коварны и осуждены на пребывание здесь за особо тяжкие грехи. Убийцы, воровки, мошенницы, они были жестоки и справедливы, озлобленны и сентиментальны. Оскаливались как волчицы, плакали как дети и философствовали как ученые мужи. В первый же день пребывания Ринаты в колонии к ней подошла пожилая рецидивистка и сказала:

— Пятнадцать лет? Сурово. Будешь теперь дни до освобождения считать. Не надо. Жизнь, она не на свободе снова начнется. Она и здесь не прекращается. И надо лишь приспособиться к ней.

И Рината приспособилась. Выросшая в детском доме, она воспринимала подруг по несчастью как былых воспитанниц-подкидышей. И те и эти были преданы и проданы, одиноки и обижены судьбой. Только малыши страдали из-за бросивших их родителей, а заключенные — из-за подставивших их мужчин. Дети — без вины, женщины — вследствие нарушения закона.

Легко сказать: «Не верь, не бойся, не проси». Трудно исполнить этот завет. Верила, боялась, просила. Но не врала, не подличала, не отлынивала от работы. Ждала известий о дочери и тосковала по погибшему мужу, вышивала гладью и участвовала в конкурсах самодеятельности, узнавая о круто меняющейся жизни на воле из газетных статей и телевизионных программ.

Да и на зону с годами пришли новые веяния. Рината пережила здесь времена от полуголодной лагерной пайки до широкой спонсорской помощи благотворительных и правозащитных организаций; от навязчивого советского атеизма до строительства за колючкой часовни; от лекций о вреде алкоголизма до «зональных» конкурсов красоты. Она не позволяла себе опуститься и выжечь душу ненавистью несмотря на то, что отбывала срок безвинно и не подпадала ни под одну из нескольких амнистий последних лет, так что отмотала свой срок от звонка до звонка. Ждала освобождения, надеялась увидеть близких и выжила, несмотря ни на что.

Иногда заключенной казалось, что Кафлан и на зоне не оставляет ее в покое. Уж слишком настойчиво некоторые товарки лезли в душу с коварными вопросами. За что посадили, да как на самом деле все было. Расскажи, дескать, правду, легче станет, мы ж свои, чего скрывать. Но Рината упорно повторяла десятки раз одно и то же: подставили меня, ни за что сижу! Кто-то верил — уж слишком не похожа была эта пигалица на грабительницу и убийцу. Другие недоверчиво улыбались и согласно кивали: все мы тут, дескать, ни за что сидим…

Выйдя за ворота, за которыми ее никто не встречал, освобожденная села в автобус и добралась до Краснодара, где на главпочтамте дожидался денежный перевод «до востребования» со странной для девушки-телеграфистки припиской: «Новые сообщения по старым каналам». По-видимому, Наташа сочла, что время свидания Ринаты с дочерью еще не пришло. Деньги Снежина получила по справке об освобождении.

И что-то острое, обидное и горькое кольнуло тогда в давно переставшее болеть сердце. Ее ожгла простая и страшная в своей очевидности мысль: Наташа ведь могла теперь и вовсе пропасть с горизонта. И как ее искать? И что Рината сможет поделать, если былая подруга не захочет вернуть ей дочь, которую растила пятнадцать лет как свою?

И Снежина полетела в Магадан, не зная толком, живы ли бабушка и Ната, поскольку все эти годы не имела от них никаких известий и не писала им сама. Лишь однажды она попросила освобождающуюся товарку отправить с воли весточку. В письме без обратного адреса сообщила Марии, что у нее все хорошо. Не с пар же было передавать приветы тем, кто так верил в нее и желал добра!

Город детства встретил бывшую заключенную трескучим морозом, от которого успела отвыкнуть за долгие годы, проведенные на юге. Продрогшая до мозга костей, в неподходящей для сурового здешнего климата одежде, она добралась до дома, в котором жила бабушка, но на звонок никто не отозвался. В ЖЭКе узнала, что Мария еще восемь лет назад продала квартиру и уехала с мужем в Геленджик. Приобретшая у них жилье семья также покинула город, но квадратные метры из-за массовой миграции на Запад нынче не в цене, и хозяева дожидаются лучших для продажи времен.

Пришлось идти к Нате, у которой и прожила три дня в тепле и воспоминаниях и узнала новый бабушкин адрес. Рината призналась любимой воспитательнице, что была невинно осуждена и отсидела пятнадцать лет на зоне, но не стала вдаваться в подробности. Не сообщила ничего и о своей дочери, которую воспитывала все эти годы подруга юности.

Потому-то Наталья Борисовна и не догадалась, что приходившая к ней со странными вопросами Светлана Смирнова является на самом деле Ангелиной Снежиной. Таким образом, магаданская пенсионерка не смогла оказать содействия екатеринбургским девчонкам в их бестолковых попытках проникнуть в темное прошлое своих матерей.

Но если бы юные лягушки-путешественницы не разыскали Ринату в Геленджике летом, осенью она сама прилетела бы к ним в Екатеринбург, их домашний адрес ей был уже известен. Только зачем девочкам знать о том, что десятки тысяч километров они налетали напрасно? Пусть эти любительницы чужих тайн считают себя удачливыми следопытами, лишь бы только не сочли, что в конце нелегкого пути нашли совсем не то, что искали.

Глава 11. Философия, бродяжки и визит

Утром хозяйка гостиницы отправила девочек на пляж одних, почувствовав, что их начинает тяготить ее присутствие. Было горько это осознавать, но Светлана не принимала родной матери и тянулась к Женьке, которую по-прежнему считала сестрой.

Впрочем, чего же Рината хотела? Чтобы школьница, едва познакомившись с женщиной, которая ее родила, сразу же распростерла навстречу объятия? Девочка еще слишком остро переживала боль утраты по той, которая ее вырастила. Было слишком очевидно, что в ходе повествования обе юные слушательницы гораздо больший интерес проявляли к тем частям исповеди бывшей заключенной, речь в которых шла о Наташе.

Увлеченная рассказчица перестаралась, вылила на девчонок целый ушат негативной информации, запугала и озадачила. Неустойчивая подростковая психика вряд ли способна вмиг такое переварить и принять как должное. Не сломались бы, не отвернулись! Наверное, права была Наташа, не спешившая с приездом в Геленджик. Хотела сама, исподволь, осторожно подготовить дочерей к удивительной для них встрече, к правде о прошлом трех подруг. Да не успела.

Поначалу Светлана казалась довольной, что теперь они с сестрой, как оказалось, не одни на белом свете. Но нужна ли ей в роли матери бывшая уголовница, большую часть сознательной жизни проведшая за колючей проволокой? Сможет ли дочь привыкнуть к ней и полюбить?

Честно говоря, Рината и сама несколько терялась, общаясь с незнакомой шестнадцатилетней девицей, которую отдала однажды февральским утром в чужие руки, когда та только-только научилась ходить. Конечно, несостоявшаяся мать и не ожидала получить обратно крошечное чудо в красном стеганом комбинезончике. Видела ведь фотографии, понимала, что дочь растет и превратилась уже в почти взрослую девушку. Но все же, все же…

Другие они какие-то сейчас. Смелее стали, независимее, что ли. Что поделаешь, и мир переменился, и страна, и город Сочи. Рината ездила туда в мае на только что купленной новой белой «семерке», чтобы просто пройтись по набережной и вспомнить. Вспомнила, но город не узнала. Лучше бы наоборот.

В Сочи она увидела то же, что и в Краснодаре, и в Магадане — в первых городах, в которых побывала, выйдя на волю — много дорогих магазинов, разнообразных кафе и новых машин. Но так мало встречалось счастливых лиц, влюбленных парочек и беременных женщин! В дни ее молодости солнце было ярче, воздух — свежее, море — чище, а смех — громче. А может, так только показалось, ведь юности более свойственно замечать хорошее, чем зацикливаться на досадных помехах.

Хотелось быть объективной. Убеждала себя в том, что современные высотные здания не напрасно потеснили зеленые насаждения, а роскошные аквапарки не зря отхватили территории бывших общественных пляжей. Понятно, что широта выбора мест отдыха и яркость одежд лучше былой безальтернативности и всеобщей серости. И теперь предстояло научиться воспринимать все окружающее как должное и определить для себя подходящее место в непривычно-новом мире, как когда-то — на оторванной от него зоне.

Да, пятнадцать лет выпали из полноценной жизни. Но ведь она совсем еще не старая — ей только будет тридцать семь. Наташка до тридцати семи не дожила. Светлана и Павел с Гошей ушли, не перейдя и тридцатилетнего рубежа. В конце концов, у. Ринаты все еще может сложиться хорошо. Ведь раньше она снимала квартиры, теперь — сама сдает комнаты в завещанном ей бабушкой доме.

Мария все же дождалась свою пропащую внучку. Правда, к появлению правнучки отнеслась довольно равнодушно. Наверное, радоваться чему бы то ни было у старушки уже недоставало сил. А она, Рината, еще полна надежд на лучшее и вовсе не собирается ставить на себе крест. Да может, она замуж еще выйдет и ребенка родит!

Женя и Света отправились не на пляж, а в открытый бассейн с морской водой. Младшая сестра в очередной раз пожаловалась, что оббила все ноги о подводные камни, и заявила, что хочет отдыхать красиво. И теперь они сидели, вольготно раскинувшись в полосатых шезлонгах и предоставляя полное право немилосердному августовскому солнцу опалять подставленные ему лица и едва прикрытые новыми купальниками тела. Конечно, девушки уже не раз обсуждали все услышанное от Ринаты, шепчась по ночам в своей комнате, но тема оказалась поистине неисчерпаемой.

— Представляешь, сейчас я была бы Ангелина Павловна Снежина? — возбужденно говорила Светка. — Красиво?

— Фамилия, конечно, звучная. Но имечко явно подкачало.

— А Светланой мама меня назвала, наверное, в честь их третьей подруги, да? Как ты думаешь?

— Я думаю, как же нелегко им всем пришлось!

Девушки одновременно почувствовали, что настало время для более обстоя тельного разговора, но ни одна не решалась его начать, пока младшая вдруг не сказала:

— Жень, ну почему все так несправедливо на свете устроено? В одних семьях никто не погибает трагически, не спивается, не теряется, не оканчивает жизнь самоубийством, не уходит в монастырь и не садится в тюрьму. Бабушки-дедушки по сто лет живут… А в других, вот как в нашей, например, одни несчастья следуют за другими?

— Наверное, просто рая и ада не существует, и Бог воздает всем по заслугам на ЭТОМ свете, а не на ТОМ.

— Ну по каким заслугам? В чем они провинились: Наташа, Рината, Лана?

Женя приподнялась и села, чтобы видеть собеседницу.

— Рассказать? Лана жила с чужим мужем, желая отнять у его детей отца. Рината пошла на ограбление магазина, прекрасно зная, что за это бывает. Кроме того, у нее плохая карма: над Ринатой довлел рок, ведь ее отец убил двоих собутыльников, а мать спилась и забросила своих маленьких детей. А…

— А ты вообще помолчала бы! В таком случае, ни тебе, ни твоему будущему ребенку вообще ничего хорошего не светит: у тебя мать — убийца! — выкрикнула Светка и зажмурилась.

По тому, как сжались у Женьки губы и сузились глаза, Свете показалось, что сестра ее сейчас ударит. Но та лишь громко выдохнула и отвернулась.

— Жень, прости, ну прости, а? Это я так, по дури. Запуталась совсем.

— Ну почему же. Ты права: моя мать — убийца. Если твоя — не врет. Теперь-то, когда Наташи нет в живых, говорить можно все что угодно. Никто не подтвердит, не опровергнет.

— Я думаю, Рината не врет. И нашу маму не осуждаю. Ну, кого она застрелила — бандита! Она ведь нас с тобой, маленьких, спасала. Другое дело, хотелось бы знать, не грозит ли нам и сейчас опасность.

— Это вряд ли. Столько лет прошло. Не думаю, что этот Кафлан все еще ищет свой дипломат. Или тогда еще получил, или уже забыл.

— А Рината говорила, он по-прежнему живет в Тольятти, частная клиника у него, — напомнила Света, кидая вожделенные взгляды в сторону бассейна и подавляя желание кинуться с разбега в голубую жидкость, обрамленную синим кафелем.

— И мы немедленно туда снова отправимся, чтобы разгадать все тайны, которые мучают твою мамочку до сих пор?

— Ох, никак не привыкну к мысли, что она — моя мать.

— Что, не понравилась? — усмехнулась Евгения.

— Не в этом дело. Она классная, только странно все это… Мы-то думал и, что у нас с тобой разные отцы, а оказалось — и матери тоже. Но я тебе одно скажу: я больше жить спокойно не смогу, пока не узнаю, что же тогда все-таки произошло. Почему погиб мой отец, что было в том проклятом дипломате, кто Лану взорвал…

— Все-таки надумала ехать в Тольятти по второму кругу?

— Такая уж у нас теперь карма. Бродяжки мы, сестра, бродяжки!.. А ты мне все равно навсегда родная сестра, и по духу, и по документам. И не отвертишься.

— Не собираюсь.

— Мороженого хочется, — вздохнула Света, в своей обычной непоследовательности резко меняя тему, разговора.

— А мне вот хочется поскорее увидеть Стаса и сообщить ему о ребенке. Чтобы он не смог спустя три года пройти мимо меня в толпе, сделав вид, что не узнал.

— Ты что-то так против бедного парня настроилась, будто он уже бросил тебя и отказался жениться… Еще в милицию на него заяви. Ты ведь, как выяснилось, родилась вовсе не в феврале, а в мае, так что, выходит, твой «Добрый вечер» склонил к сожительству несовершеннолетнюю…

— Ой, боюсь, что это я его склонила, — рассмеялась Женя, — наверное, у нас это наследственное. Я, наверное, в маму Наташу пошла.

— Мы будем искать твоего отца? Теперь-то это несложно.

— Вот еще, — фыркнула Женька, — не собираюсь!

— Слушай, а тебе не кажется, что в последнее время ты только и делаешь то, чего не собиралась делать?.. А я вот, пожалуй, прыгну-таки в воду.

После долгих препирательств сестры приняли решение. Но убедить Ринату в том, что им срочно надо уезжать, оказалось непросто. Женщина заметно расстроилась. Отворачивалась от девчонок, пряча глаза, на которые то и дело набегали слезы, тяжко вздыхала и робко пыталась уговорить их отдохнуть хотя бы еще недельку.

Хотелось по-детски попроситься: «Возьмите меня с собой», но она восприняла нежелание девочек остаться погостить неприятием ее личности и биографии и винила во всем только себя. И все же на прощание просила приезжать еще, напоминала, что в этом доме их всегда ждет комната, которую Рината даже в разгар сезона не сдает отдыхающим.

Господи, как же она их ждала, этих девочек, и вот три дня сумбурных и печальных разговоров — и опять они с Марией остаются одни. Такой же взрывной и сумбурной была их встреча с Наташей, когда та приехала к ней весной. Подруги юности вслух убеждали друг друга, что совсем не изменились с тех пор, как расстались февральским утром пятнадцать лет назад, но в глубине души обе понимали, что это не так. Тогда они были запуганными и ничего не смыслящими в жизни девчонками, теперь — зрелыми женщинами, которых основательно потрепала, но все же сохранила сильными и красивыми злодейка-судьба.

Наташа привезла десять тысяч долларов, велела расчистить двор, снести старый саманный домик матери Кишкина и деревянные «будки» сдаваемые летом внаем. Вместо этих строений предложила воздвигнуть основательную пристройку к кирпичному дому, построенному уже Кишкиным и Марией.

— У тебя осталось так много денег? — удивлялась Рината. — Я ведь просила тебя кормить девочек как следует, чтобы здоровыми росли, одевать их, не отказывать в удовольствиях.

— Я и не отказывала, — оправдывалась Наташа. — Но в первые годы не смела выходить за ограниченные пределы скромной жизни простой советской труженицы. — Потом уже, когда времена сменились и я начала вполне прилично зарабатывать, осмелела: купила одну квартиру, вторую… Да еще, честно говоря, я ведь тогда загребла и сбережения Решетникова… Ты уж прости за эти перчатки, я тебя не специально подставила. Хитрый старикан узнал меня, но сначала доброго самаритянина разыгрывал, а когда я уже собиралась уходить, схватил и попытался связать. Я вывернулась, ну и пальнула со страху… Надо было, конечно, пистолет унести, но этот гад на него упал, а я не смогла заставить себя перевернуть тело. Да и оставшиеся чистые бланки документов из его сейфа лучше бы тогда забрать с собой, чтобы опера не догадались, чем этот Решетников занимался и зачем я к нему приходила. Не сообразила, в шоке была.

— Однако прихватить денежки этого зубного техника шок тебе не помешал, — беззлобно заметила Рината и миролюбиво добавила: — Ладно, чего уж там! В конце концов, я перед тобой еще больше виновата. Не втрави я тебя тогда в эту историю, не пришлось бы тебе бежать в Екатеринбург, скрываться от милиции и вести подпольную жизнь. Жила бы, может, и сейчас в Тольятти, окончила бы свой институт, замуж вышла…

— А, ладно! Будем считать: «не мы такие — жизнь такая».

И подруги принялись чертить план новой кухни и трех дополнительных комнат, в которых рассчитывали уже нынешним летом поселить на время отдыха дочерей. «Остается только надеяться, что ты, моя хитро-мудрая беглянка, решишься привезти ко мне девчонок, а не скроешься опять вместе с ними», — подумала тогда умудренная печальным опытом Рината. Боясь оказаться в очередной раз обманутой, решила больше не рисковать. Ночью она залезла в сумочку осторожной подруги, извлекла паспорт и прочла адрес, по которому та была зарегистрирована.

Снежина всмотрелась в свое юное лицо на вклеенной в липовый документ маленькой фотографии и вздохнула: снимка Павла у нее не сохранилось ни одного. С годами черты любимого мужчины почти истерлись из зрительной памяти, в ночных видениях муж представал по-прежнему молодым, но каким-то расплывчатым, толком разглядеть его внешность никогда не удавалось. Да и где теперь раздобудешь фотографические памятки пятнадцатилетней давности? Белла написала в колонию, что Ба умерла, а Нюся продала квартиру и подалась в одну из религиозных сект, которых так много расплодилось в девяностые годы на Руси.

Во время долгих ночных бесед Наташа жаловалась подруге, как нелегко ей приходилось в бегах, как боялась ночных стуков в дверь и сооружала под ванной тайники для золота и валюты, как постоянно казалось, что за ней следят. Она не допускала пересудов с сослуживцами о своем прошлом, опасаясь проговориться, ведь любое неосторожно произнесенное слово могло выскочить за рамки ловко состряпанной легенды. Беглянка избегала случайных знакомств и однажды крайне удивила мужчину, который пытался познакомиться, медленно катясь на своей иномарке вдоль тротуара и заигрывая с ней. Перепуганная Наташа схватила тогда ведомую из детского сада Светку на руки и бросилась бежать, не разбирая дороги, рискуя переломать каблуки и ноги и слыша вслед: ненормальная какая-то!

Иногда все же приходилось рисковать: предъявлять по мере необходимости липовые паспорт и диплом, продавать по дешевке цыганам золотые колечки и отправлять Ринате весточки о дочери. Конечно, очень опасно было показываться в тихорецком доме. Но Белла написала, что у Ланы рак в последней стадии, и удержаться от неразумного поступка не хватило сил. Наташа все же решилась заехать в Тихорецк, чтобы проститься с изувеченной умирающей женщиной и подвести горестный итог — три на два! Из пятерых друзей в живых оставались только они с Ринатой.

Теперь последняя считала по-другому. Наташа тоже погибла, и против Кафлана она осталась одна. Боялась ли она его сейчас? Наверное, нет. Простила ли? Конечно нет…

Итак, опять Тольятти. Неугомонные сестры Смирновы прямо с вокзала отправились к Белле Гинсбург. Шли с подарками в руках и благодарностью в душе к той, что столько лет безупречно играла роль связной для их матерей и, не имея собственной личной жизни, с головой погрузилась в чужие проблемы, ведя переписку и не позволяя подругам потеряться.

Белла приняла девочек не так настороженно, как в первый раз, и тоже преподнесла Светлане удивительный подарок — пожелтевшую от времени заводскую многотиражку, на первой полосе которой, прямо под названием газеты, располагался черно-белый снимок. На нем крупным планом были изображены Павел Снежин и Георгий Бутов — победители социалистического соревнования по итогам третьего квартала 1985 года. Светка зачарованно смотрела на единственное сохранившееся изображение отца и учтиво — на Беллу. Теперь уже язык не повернулся бы назвать эту неказистую, но благородную женщину Белладонной. И она не отказалась еще раз помочь. Смирновых интересовал адрес Кафлана…

Девушки уже в третий раз подходили к кирпичному фасаду забора, не решаясь перелезть через него или просто нажать на кнопку электрического звонка, расположенного у металлической калитки. Они не знали, есть ли кто-нибудь в доме, потому что вокруг царило смущающее безмолвие, но некоторые окна были открыты, и ненастойчивый летний ветер лениво трепал яркие тюлевые занавески.

— Ну чего ты боишься, — увещевала сестру Светка, — он ведь с семьей живет. Не станет же он нас в своем доме убивать.

— Конечно нет, — парировала Женя, — просто вывезет для этой цели темной ночью в ближайший лесок.

И в этот момент кто-то ухватил их сзади за пояса одинаковых, купленных Ринатой Английских шорт. Девчонки забились, пытаясь вырваться из сильных мужских рук, старшая — молча, младшая — отчаянно визжа.

— Что вы тут высматриваете? — раздался вкрадчивый голос, — ко мне в гости таким вот образом не приходят. Мой дом всегда открыт.

— Только не для нас! Отпустите немедленно, — верещала Светка.

Но мужчина схватки не ослабил и потащил их к калитке, приговаривая:

— Пойдемте в дом, там и поговорим. Не бойтесь, я не насилую маленьких девочек.

— Да, вы только убиваете их матерей!

— Даже так?

Мужчина выпустил из рук пояса бежевых шорт, и девочки смогли развернуться к нему лицом. Это был Кафлан, без сомнения, он. Седовласый, импозантный, с лицом, изборожденным морщинами, но все еще очень красивый той особенной восточной красотой, которая позволяет многим горцам и в преклонные годы выглядеть привлекательными в женских глазах.

— Похоже, нам предстоит интересный разговор, — сказал Кафлан, вдумчиво вглядываясь в перепуганные девчоночьи лица. — Пойдемте в дом. Не бойтесь, у меня там такая же, как вы, в затворницах сидит, никак замуж не выгоню.

Хозяин первым вошел в калитку, и девчонки, озираясь, добровольно проследовали за ним по вымощенной диким камнем дорожке в направлении двухэтажного дома с затейливыми башенками из обточенного кирпича. У самого крыльца Светка, озирающаяся по сторонам, споткнулась и упала на колено.

— Вас и убивать не надо, сами убьетесь, — проворчал Кафлан, помогая ей подняться и сочувственно глядя на ободранное колено, из которого начала сочиться сукровица.

— Марина, принести йод и бинт, — крикнул он в пустоту громадного холла. — Наша гостья поранилась.

Со второго этажа по лестнице живо сбежала тоненькая темноволосая девушка, по виду ровесница Жени, в коротеньком трикотажном халатике на молнии. Она принесла склянку с йодом и упаковку со стерильным бинтом, передала их отцу, с интересом взглянула на незнакомок и спросила:

— Вариант номер два или вариант помер один, папочка?

— Давай, пожалуй, начнем сегодня сразу с третьего, — ответил тот и предложил сестрам располагаться.

Пока Женька обрабатывала морщащейся Свете колено, Кафлан исчез и они не успели даже заметить, за какой из многочисленных дверей он скрылся. Вернулся кавказец через несколько минут уже не в спортивных штанах — в светлых летних брюках и бежевой футболке. Из арки, соединяющей холл с кухней, появилась Марина, осторожно несущая на вытянутых тонких руках тяжелый поднос с конфетами, фруктами и стоящей в центре бутылкой коньяка. Наверное, это и был «вариант номер три». Она молча опустила поднос на журнальный столик и тут же удалилась, успев, однако, еще раз с любопытством окинуть девчонок с ног до головы оценивающим взглядом. А Кафлан неторопливо разлил коньяк по хрустальным крошечным рюмочкам, пододвинул две из них их гостьям и полувопросительно, полуутвердительно произнес:

— Дочери Ринаты и Наташи. Я угадал? Не думал, что когда-нибудь с вами увижусь. Как вас теперь зовут?.. Ну, говорите, с чем пожаловали.

— Да так, ни с чем особенным, — вдруг осмелела Света и без приглашения опрокинула в рот свою порцию ароматного обжигающего напитка. — Хотели кое о чем вас порасспросить.

— О чем? — вскинул густые брови Кафлан. — Любите загадки? Я тоже люблю. Так что можем договориться. Я отвечаю на ваши вопросы. Вы, если сможете, на мои. Дамам преимущество во всем. Начинайте.

— Это вы пятнадцать лет назад велели застрелить моего отца? — взяла с места в карьер Светлана, буравя мужчину прищуренными глазами.

— Нет, — спокойно ответил он.

— Вы получили тогда этот проклятый дипломат?

— Нет.

— Что в нем было?

— Полведра необработанных алмазов.

— Откуда вы знаете, если дипломат к вам в руки так и не попал?

— Долгая история…

— Это вы взорвали свою машину, в которой находилась Лана? — вступила в разговор Женя.

— Господи, конечно же нет!

Глава 12. Кафлан, свидетель и явление

Непостижимая загадка февральской трагедии, разыгравшейся пятнадцать лет тому назад, и до сих пор мучившая Ринату, долгие годы не давала покоя и Кафлану. Правда, в последнее время он все реже вспоминал о тех драматических событиях и все меньше задумывался над тем, почему случилось именно так, а не иначе. Слишком много воды утекло с тех пор, тем более что большинства участников февральской трагедии уже не было в живых.

Как и тысячи других граждан СССР, в восьмидесятые годы Кафлан мечтал покинуть страну, в которой ему, выпускнику московского вуза, дипломированному врачу и заведующему терапевтическим отделением городской стоматологической поликлиники, зарплаты хватало лишь на то, чтобы прокормить неработающую жену и двух малолетних дочерей.

Доктор понимал, что иммигрировать за рубеж без достаточных на то оснований будет сложно, ведь он не был ни евреем, ни политическим диссидентом. Тем более начинать в сорок лет все с нуля в чужой стране с пустым карманом не имело смысла. О той мелочевке, которой делились подрабатывающие на махинациях с золотыми коронками зубные техники, не стоило и говорить. И тогда они с шурином разработали план первоначального накопления капитала.

Брат жены носил кличку «Остров», потому что в детстве убеждал соседских пацанов, что назвали его в честь острова Артем, расположенного в Каспийском море. Мальчишка все мечтал, соорудив самодельный плот, отправиться с ребятами в самостоятельное плавание на этот чудо-остров. Не умея объяснить, что же в нем было чудесного, врал про банановые пальмы и разгуливающих там экзотических павлинов.

Вместе с Артемом они отправились поступать на учебу в Москву, только Кафлан выбрал профессию врача, а более практичный друг детства — товароведа. Вместе они приехали работать и в Тольятти. Позже Кафлан женился на сестре Артема. Только никто ему «эту нацменку» не навязывал, как считала Лана. Табасаранец выбрал застенчивую большеглазую девушку, считая, что лучшей жены не найти. Хотя никогда и не испытывал к ней тех чувств, что впоследствии к Светлане, в которую в сорок лет влюбился как мальчишка с первого взгляда.

С золотодобытчиками, каждый сезон выезжающими на заработки в Магаданскую область, Кафлана свел именно Артем. Это сейчас золото уплывает «налево» тоннами. Тогда его крали скромненько — килограммами, но и те было непросто реализовать. Как это можно сделать, подсказал водитель Артема Артур, который, до того как попал на зону, работал на ВАЗе и дружил с рабочим пареньком по имени Павел.

Познакомившись со Снежиным, Кафлан поговорил с ним «за жизнь» и, убедившись, что этот парень не прочь подзаработать любым способом, выдал идею отливать пластины и переправлять их двоюродному брату, который получил тогда назначение в Прагу. Позднее контрабандисты пришли к мысли, что гораздо выгоднее работать с готовыми изделиями, ибо одно дело сбывать золото как лом, другое — в виде ювелирных украшений.

Но не зря говорят, что идеи носятся в воздухе. Видно, мысль об обогащении путем переправки золота через границу осенила и кое-кого еще. Когда Артем вышел на одного из ювелиров, предложив выполнить для них заказ по изготовлению партии колец и цепочек, тот признался, что нечто подобное ему уже на днях предлагали — но тогда не сошлись в цене. А потом и пражский партнер сообщил, что на него выходили с предложением получить и реализовать упакованные в экспортные автомобили ВАЗа изделия из золота и бриллиантов.

Все сошлось на директоре ювелирторга, и Кафлан начал ежемесячно выплачивать отдельную плату работавшему в магазине охраннику, поручив последить за директором. Парень увлекся игрой в детектива и вскоре сообщил, что в магазине объявлялись странные личности, судя по внешнему виду и говору — северяне. Директор угощал их в своем кабинете коньяком, и речь шла о «камушках». Потом северяне появились в магазине снова, причем пришли с небольшим кожаным дипломатом в руках, а уходили уже без него.

И тогда Кафлан с Артемом решили завладеть дорогим товаром, ограбив ювелирный магазин и наказав при этом внезапно возникнувшего на пути конкурента. Проштрафившиеся Павел и Георгий, которые отправили очередную партию золота в машине, неверно записав номер ее кузова, вполне годились на роль исполнителей.

Но с самого начала все пошло с отклонениями от тщательно разработанного плана. Сначала сломал ногу и попал в больницу Артур, который должен был в спектакле с ограблением сыграть роль водителя. Правда, автомобиль он все же успел раздобыть и перегнать в подходящее место. Что случилось потом — провал операции и гибель всех ее участников, — не поддавалось ни одному разумному объяснению.

Не дождавшись Павла с Георгием в условленном месте в назначенный час, организатор ограбления понял, что дело не выгорело, и вернулся домой. И тогда последовал этот странный звонок от Ринаты. Если доложившая ему о разыгравшейся трагедии девчонка не свихнулась от страха и не наплела невесть что, то главным вопросом стал такой: почему охранник начал стрелять?

— Дальнего родственника по имени Тимур Кафлан забрал из горного дагестанского аула, устроил в школу милиции, а позже — и на работу в этот самый ювелирный магазин. Этот толковый и исполнительный парень был многим обязан Кафлану и считал его вторым отцом. И что же? Посмел ослушаться, подставить родственника и благодетеля под удар? Решил стать героем, звездочку заработать на погон? Нет, не мог Тимур поступить таким образом по собственному разумению! Но кто же тогда убил его самого?

С другой стороны, не могла же Рината, эта пигалица, хладнокровно расстрелять троих взрослых мужчин, в том числе и собственного мужа, с целью завладеть дипломатом, не представляя даже, что в нем находится и как можно этим добром распорядиться.

Трудно было поверить и в появление на сцене пятого действующего лица. Откуда там было взяться незнакомцу в маске, если о готовящемся ограблении больше никто не знал? Артем находился в это время на своей овощной базе. Проверенный факт. Кафлан, не сдержавшись, позвонил шурину ровно в девять тридцать в рабочий кабинет и сказал только одно слово: началось!

Артур находился в больнице. Позже Артем проверил алиби своего водителя еще раз, наведавшись к нему и поговорив с лечащим врачом. Не мог человек с сильнейшим сотрясением мозга и загипсованной ногой надеть маску и вынырнуть в другой части города из-за угла, чтобы убить милиционера и унести дипломат…

Кафлан искренне сожалел о том, что ему тогда не удалось убедить истерично оравшую в трубку и обвинявшую его во всех смертных грехах Ринату встретиться с ним и спокойно все обсудить. Надеялся, что та все же ринется к Лане, и принялся непрерывно крутить диск, набирая помер ее телефона. Но трубку никто не поднимал.

Не в силах больше сидеть в одиночку в пустой квартире, оделся и пошел к дому любовницы пешком. И замер, не дойдя до подъезда, у которого собралась галдящая толпа, а неподалеку чернел остов обгоревшего автомобиля. В противоположную сторону удалялась сгорбленная фигурка Наташи, до Кафлана донеслись обрывки фраз: «Всю окровавленную из горящей машины вытащили, бедняжку. А ведь еще и беременная была…», и он не стал Наташку догонять.

Он понял, что в милицию идти лучше самому, не дожидаясь, пока вызовут. И оказался прав. Первое, о чем рассказали опергруппе соседи, было примерно следующее. «На этой машине к девушке раньше кавказец приезжал, а потом она стала садиться за руль сама». Три месяца назад Кафлан оформлял в ГАИ документы на продажу машины Лане.

В милиции ему пришлось объяснять, в каких отношениях они состоят и убеждать, что не имел намерения убить или причинить физический вред женщине, которую любил и которая вскоре должна была родить ему долгожданного сына. Нет, его жена тоже не могла организовать покушение из ревности. Сейчас она с дочерьми находится у родственников в Дагестане и не знает о существовании у мужа второй семьи.

Вот это кавказец уже врал. Медина рассказала ему о своем визите к Лане. Вернее, даже не рассказала. Просто молча подошла к письменному столу, за которым он сидел после ужина, и положила перед ним кассету. Он вставил ее в диктофон…

«МЕДИНА. Ну что вы так сразу набросились на меня? Я пришла всего лишь спокойно поговорить.

ЛАНА. Не о чем нам разговаривать! У нас общие интересы, но я не намерена ни в чем уступать! Кафлан все равно уйдет от тебя, ясно? Он каждый здесь бывает и сначала трахает меня, потому что любит, а потом уже едет домой и трахает тебя. По необходимости, из жалости, вот!..

МЕДИНА. Ну, зачем вы так грубо? Поймите и меня, я четырнадцать лет прожила со своим мужем, этого человека я с детства люблю, у нас дочки растут…

ЛАНА. А мне наплевать на твоих щенков, пусть хоть сдохнут. Мне, как и каждой матери, свой ребенок дороже, и Кафлан будет любить его больше, чем твоих!

МЕДИНА. Что вы такое говорите, вы же женщина… Я готова оказать вам любую помощь в воспитании ребенка и отдать вам все свои сбережения, драгоценности, только, пожалуйста, не уводите моего мужа из семьи…

ЛАНА. Да, я женщина! А ты дура набитая, раз явилась сюда. Подожди, Кафлан тебе за это еще ус троит. Не нужны мне твои жалкие подачки и пошла вон отсюда!.. Вон!»

Запись заканчивалась смачным плевком.

Кафлан долго просидел за столом, уставившись в одну точку. Он и не знал, что его любимая женщина умеет пронзительно орать визгливым голосом, как базарная торговка. Конечно, Медина находилась в привилегированном положении. Она была женой, пришедшей отстаивать свои законные права, а Лана — лишь любовницей, которая пыталась эти права узурпировать. Медина знала, что разговор пишется на пленку, а соперница — нет. Но это ее не оправдывало. Никто не давал Лане права плевать в лицо матери его детей. И не могла его женщина, сама будущая мать, желать «сдохнуть» его маленьким дочкам.

В тот вечер кавказец позвонил Лане и, коротко сообщив, что срочно уезжает в командировку, повесил трубку. А назавтра отправил Медину с девочками погостить к ее родителям в Дагестан. (Как умоляюще и в то же время смиренно смотрела бедняжка на мужа на вокзале, считая, что он отправляет ее насовсем и больше не примет обратно!) Но Кафлану надо было спокойно все обдумать. Прежде всего определиться в главном: сможет ли он после всего услышанного начать с Ланой новую жизнь? Хочет ли он этого так же сильно, как и прежде?

К чувству брезгливости, вызванному безобразным поведением любовницы, примешивалась неожиданная гордость за свою маленькую мудрую жену, которая так рьяно за него боролась. Раньше изменник сожалел только о детях, которых придется покинуть, и не позволял себе замечать того, что Медина, несмотря на предательство, молчаливо и преданно, по-настоящему любит его…

Да, в тот вечер табасаранец разочаровался в девушке своей мечты. Но убить?! Такое могли придумать только обезумевшие от горя Рината и Наташа, и верить этой чепухе сегодня могли лишь такие же глупые и упрямые Евины дочки, какими были их матери пятнадцать лет назад.

— Но кто же тогда, кто?! — воскликнула Светка, потерявшая терпение в ходе неторопливого и обстоятельного рассказа Кафлана.

Она выложила на край тарелки кашицу из банана, кусочек которого долго разминала пальцами, словно пластилин, и принялась оттирать ладошку бумажной салфеткой.

— Я и сейчас не знаю кто. Знал бы — убил бы давно.

…Вечером той самой страшной субботы, не в силах больше справляться в одиночку с болью потери Ланы и нерожденного сына, а также со страхом быть разоблаченным в организации ограбления ювелирного магазина, он взял бутылку коньяка и пошел к Артему. Вместе они долго судили-рядили, что могло произойти. Охмелевший не столько от спиртного, сколько от нахлынувшей смертельной тоски, Кафлан спросил в упор:

— Слушай, Остров! Ты мне больше чем друг — ты брат. Мы столько всего прошли вместе в этой жизни. Поклянись, что не ты убил мою женщину!

— Видишь ли, я со снисхождением смотрел на твои мужские шалости, хотя и не был в восторге от того, что ты собирался бросить мою сестру и племянниц. Все-таки надеялся, что со временем ты одумаешься и вернешься в семью. Да, Медина прибегала ко мне после беседы с твоей красавицей в слезах, и я искренне жалею сестру, она у меня одна… Но я не убийца, брат!

— Поклянись!

— Клянусь жизнью своего единственного сына, что не я нанимал людей, которые подложили гранату под твою машину, — сказал Артем.

Но несмотря на святую для горца клятву, что-то не понравилось Кафлану в глазах шурина.

— А Медина… не могла?

— Побойся Аллаха! Голова твоя уже седая, а разум, видать, весь ушел между ног. Ты хоть знаешь о том, что Медина снова беременна?

— Нет, не знал.

— Ну конечно, зачем тебе…

— Ладно, прости, брат.

Вести самостоятельное расследование ограбления по горячим следам было слишком опасно. Но люди Кафлана постоянно присутствовали на судебных заседаниях и докладывали о ходе процесса. Организатор ограбления все ждал тогда, что Рината назовет его имя, и был внутренне готов к худшему. Но девчонка его не выдала даже тогда, когда стало очевидно, что срок она получит на полную катушку. Боялась мести? Спасала Наташку и дочь? Наверное. Но Кафлан был благодарен обвиняемой за это мужественное молчание, несмотря на то, что продиктовано оно было исключительно страхом.

Снежина все твердила свое «человек в маске», «человек в маске», и почему-то Кафлан в конце концов поверил ей. Некто неизвестный на месте преступления все же возник. Но к поискам злоумышленника целенаправленно стоматолог приступил уже после осуждения Ринаты, когда дело было сдано в архив и стало постепенно забываться.

Кафлан несколько раз обходил вокруг дома, в котором располагался ювелирный, пока, наконец, не понял, что если кто-то и мог видеть незнакомца, то это жильцы соседнего дома, причем только те, чьи окна располагались с торца. Кавказец послал доверенного человека, который под видом работника уголовного розыска обошел все пять квартир. И свидетель нашелся.

Одинокий старик, ветеран войны, в то утро курил у открытой форточки. Дед был абсолютно глух — последствия контузии — и выстрелов, конечно, слышать не мог. Он вообще ничего об ограблении ювелирного магазина не знал, поскольку почти не общался с соседями, а опера к нему не приходили. Если и приходили, не открыл — не услышал стука в дверь. Зато зрение у старика было отменное. И память тоже.

«Работник уголовного розыска» не поленился изложить так и не научившемуся читать по губам деду свои вопросы в письменном виде. И старик скрипучим глухим голосом поведал, что однажды наблюдал в окно странную картину. Субботним утром, где-то около десяти часов утра между двух домов появился мужчина, поведение которого показалось ветерану занимательным, даже странным. Тот вдруг натянул себе на лицо черную вязаную шапочку и исчез за углом, а буквально через тридцать секунд появился снова, стягивая на ходу с головы шапку и пряча ее в карман. Причем в руках у мужчины «невесть откуда возник маленький чемоданчик», которого раньше не было.

Итак, Рината не врала: «человек из-за угла» существовал. Но как его разыскать, не имея никаких примет, кроме «иссиня черных волос»? Это все, что смог рассмотреть дед с высоты четвертого этажа. Кем мог быть этот незнакомец? Любовником Натальи, которая решила подставить свою подругу, ее мужа и неудачливого ухажера Гошу? Наталью Кафлан знал плохо. От кого она родила ребенка? Не панаша ли ее дочки внезапно объявился на горизонте и провернул это дело? В конце концов, сбежала именно она, это для нее Решетников изготовил документы. Но зачем тогда Рината помогла подружке-убийце сбежать и отдала ей свою дочь?

Не было ответов на проклятые вопросы. И не мог Кафлан достать Ринату на зоне. Да и разыскать Наталью было не под силу. Ни имени ее нового не знал, ни в какую сторону направилась, ведь она могла оказаться в Риге, Ташкенте или Красноярске — одна, с одной дочерью, с двумя, а то и просто с мужчиной, вовсе без детей. Не обладал советский стоматолог особыми возможностями и связями, вопреки тому, что думали о нем эти девчонки-паникерши.

Да и боялся Кафлан поднимать суету и открыто выказывать свой интерес к этой темной истории. Тем более что водитель Артур погиб при странных обстоятельствах, а позже неизвестные похитили директора ограбленного ювелирного магазина. Его тело со следами пыток было найдено в ближайшей к городу лесополосе. Видно, люди, привезшие ему алмазы, не поверили в то, что ограбление было случайным, и не стали разбираться, что да как. За понесенные убытки ответил тот, кто не смог возместить стоимость доверенных ему ценностей. Так что слишком опасно было обнаруживать свою причастность к похищению алмазов и намерение ими завладеть.

Но мудрый кавказец верил в то, что все тайное рано или поздно становится явным, и надежды узнать всю правду не терял. Хотя меньше всего он ожидал того, что так вот запросто в его дом войдут однажды дочери Ринаты и Наташи с вопросами, ответы на которые он хотел получить в свое время от их матерей.

— Так, значит, и вы не знаете, кто убил Лану, кем был человек в маске и куда подевались те проклятые алмазы? — спросила Света. Она и верила, и не верила Кафлану и не могла скрыть своего разочарования. — Значит, вы замутили эту мульку, погубили кучу народа — и сами вроде как ни при чем?

— Не вам меня обвинять. Бог рассудит и воздаст каждому по заслугам.

И тогда задумчивая Женя неожиданно вкрадчиво сказала, вернув на поднос так и не очищенный банан:

— Но разве раньше вы никогда не принимали на себя функции Бога? Ведь вы вершили человеческие судьбы и ломали их. Например, из-за вас жизнь Ланы оказалась разрушенной. А вы даже не пришли к ней в больницу.

— Это неправда. Я приходил, общался с ее матерью, предлагал денег. Светлана сама запретила впускать меня в палату. Она понимала, что все кончено, и не захотела, чтобы напоследок я увидел ее изуродованной.

— А ведь и Рината отправилась на зону только из-за вас, — продолжила Евгения свою негромкую наступательную речь. — Сначала вы втянули ее мужа и друга в преступление, и они погибли, а потом вы спокойно дожидались, пока несчастной девчонке зачитают приговор. И даже когда вы нашли свидетеля, который мог бы подтвердить ее невиновность, не сообщили в милицию.

— Кто поверил бы такому свидетелю, как тот глухой старик? Вы думаете, приговор тут же отменили бы и начали расследование дела с нуля? Не будьте так наивны. Тем более что наказания без вины не бывает. Пусть Рината не убивала милиционера, но она застрелила моего зубного техника.

— Я не убивала его. — Это в холл, неслышно ступая летними тапочками по ворсистому ковру, медленно входила Рината.

— О, как же ты! — выдохнула Света.

— А вы думали, что я, зная о ваших намерениях, отпущу вас одних?

— Ты подслушивала, мама, — укоризненно сказала дочь, впервые называя Ринату словом, которое до этого момента при общении с нею никак не хотел выговаривать язык.

— Да, — спокойно ответила та. — И подсматривала. И моя «семерка» бегает быстрее вашего поезда. Здравствуй, Кафлан. Кажется, я успела к развязке драмы?

— Что ж не прихватила с собой Наташу? — усмехнулся тот.

— А разве девочки не сказали тебе? Наташа погибла два месяца тому назад. Может, это Бог наказал ее за убийство твоего подельника?.. Что же тебя Всевышний до сих пор не наказал? Пойдемте-ка, дочки, отсюда, пока я действительно не совершила преступления. И боюсь, ранее зазря отбытый срок мне не зачтут.

— Постой, Рина, — досадливо поморщился Кафлан. — Все еще бегаешь? Не девчонка ведь уже! Пора бы научиться общаться с людьми, даже когда слушать их неприятно, а самой сказать нечего. Ты и пятнадцать лет назад не захотела со мной поговорить, а сделай ты это тогда, может, все сложилось бы иначе. Может, и ты не села бы в тюрьму, и Наташе не пришлось бы убегать и прятаться… Давай хоть теперь разберемся все вместе, что к чему… Сядь, Рина, выпей рюмку коньяку и успокойся!

И она вдруг послушно опустилась на уголок дивана, выпрямила спину, как гимназистка, и сложила руки на коленях.

— Мне действительно нечего сказать тебе, Кафлан. Из окончания вашего с девочками разговора я поняла, что дипломат ты так и не получил и считал, что он у Наташи. Но если ты не отдавал приказа убить Павла и Георгия и не знаешь, кто все это провернул, значит, кто-то еще был посвящен в это дело.

— Кроме твоего мужа, его напарника и водителя — только я и брат жены. Но ни мне, ни Артему не было смысла распространяться о предстоящей операции, мы же в доле были и слишком многим рисковали.

— А у тебя не возникло подозрений, что водитель Артур именно накануне ограбления вдруг так удачно ногу поломал? Может, это он рассказал о предстоящем деле кому-то из своих дружков и подослал человека к магазину?

— Так могло быть. Но для меня до сих пор главным вопросом остается, почему охранник стал стрелять? Этот парень зависел от меня и не мог ослушаться меня, тем более — предать.

Рината в задумчивости закусила нижнюю губу, и вдруг ее осенила внезапная разгадка.

— А если бы ты позвонил охраннику в самый последний момент и приказал стрелять в ребят, он стал бы?

— Безусловно, стал бы. Но я-то не звонил!

— А ты знал о том, что Артур очень здорово умел подражать голосам? Просто гений был по части пародии!

— Нет, — удивился Кафлан, — не знал.

— Ты сказал, водитель твоего шурина погиб. Когда и как это случилось?

— Он тогда так и не выписался из больницы. Вышел ночью прогуляться в коридор на своих костылях и вывалился в окно холла.

— Что, и даже это странное обстоятельство не показалось тебе подозрительным?

— Врачи объяснили Артему, что это был несчастный случай. Последствие сильного сотрясения мозга. А с трупа спроса нет.

— Нужно прямо сейчас поехать в больницу и поговорить с теми сотрудниками, что работали в то время и могут что-то помнить, — горячо предложила Светлана.

Она почувствовала, что разгадка близка. А если они узнают, кто все организовал, то смогут найти и утерянные алмазы. Мысль о том, что сокровища, из-за которых погибло столько людей, пропали безвозвратно, возбуждала в ней нездоровый азарт.

— Ну что ж, поехали в больницу, — решил Кафлан. — По крайней мере, это след. Тогда я счел его ложным, посмотрим, куда он приведет сейчас.

Глава 13. Артур, Артем, алмазы

На крыльцо они вышли впятером. И пока хозяин выгонял из гаража свою машину, девчонки могли наблюдать через открытую дверь дома, как в холле суетилась Марина, убирая со стола посуду. Кафлан подкатил на черном «BMW» и распахнул переднюю дверцу, но Рината решительно двинулась к оставленной у ворот «семерке», и сестры последовали за ней. Две машины двинулись в сторону городской больницы.

Главврач, который был с Кафланом хорошо знаком, не задавая лишних вопросов, охотно согласился оказать содействие коллеге. Выяснить, кто из сотрудников травматологического отделения работал в больнице в феврале 1987 года, не составило труда. Визитерам посоветовали поговорить с Еленой Андреевной. Тогда она была санитаркой, теперь — врач-анестезиолог. Уже через полчаса они сидели впятером в ординаторской.

— Я чувствовала, что эта история рано или поздно всплывет, — говорила миловидная женщина лет тридцати пяти в белоснежном халате, и по тому, как нервно теребила длинными пальцами концы свисающей с шеи марлевой повязки, было заметно, что она сильно взволнованна. — Что именно вы хотите узнать о погибшем в восемьдесят седьмом году пациенте травматологии?

— Похоже, что именно из-за этого пациента был убит мой муж, его друг и еще несколько человек. А я пятнадцать лет отсидела в тюрьме, — отозвалась Рината. — Пожалуйста, расскажите все, что помните. Главное, действительно ли у него была сломана нога.

— Нет, — быстро и решительно сказала Елена, — с ногой у него все было в порядке. И с головой тоже. Ни травмы, ни сотрясения. Но бывший наш зав. отделением, Владимир Владиславович, вызвал меня и сказал, что у хорошего парня неприятности, надо бы ему помочь, пусть, мол, пару дней полежит в койке. А я тогда сразу после медучилища в перевязочной сестрой работала… Ну, изобразила я мнимому больному имитацию гипсовой повязки.

— А когда вы наложили ему гипс? — спросил Кафлан. — И не снимал ли он его?

— Загипсовала я Артура в пятницу, а в субботу, еще до обеда, снова бежит он ко мне в перевязочную, но уже без повязки. Борщом, говорит, облил, снял и выбросил. Еще раз перевязала ногу. Он парнем веселым был, все шутил, свидания назначал… Странно, конечно, все это было с гипсом. Но еще удивительнее показалось, что в субботу утром особый пациент выпросил у меня разрешение на минутку из кабинета позвонить, но так, чтобы одному остаться. Я разрешила. А когда возвращалась, услышала из-за двери совсем другой голос — не Артура — вроде как по телефону прощался с кем-то. Открываю дверь — парень в кабинете один, трубку положил, говорит спасибо, мол, с меня конфеты… Это был тот самый день, когда в городе произошло ограбление магазина со стрельбой, погибли люди. А еще через день я на ночное дежурство вышла. Задремала немного, вдруг слышу — шум из холла. Выскочила в коридор, там темновато было, но все же разглядела, что Артур с костылями своими у окна стоит, а перед ним двое мужчин. И один из них говорит с кавказским акцентом: «Тебе что шеф сделать велел? А ты что сделал, гад? Ты кого хотел подставить, сосунок? Да мы тебя сейчас на ленточки нарежем»… Ну, дальше в этом духе и руками перед его лицом машет. Артур лепетал что-то в ответ, сначала все отступал от мужчин, пока к стеклу спиной не прижался, а потом вдруг размахнулся да как даст костылем по окну, стекло вдрызг — парень в проем и вывалился.

В уголках глаз Елены Андреевны заблестели слезы так до сих пор и неизжитого страха, но она собралась с силами и продолжила:

— Не могу сказать, специально ли он кинулся или по инерции выпал. Может, от силы удара качнулся и не устоял, нога-то в гипсе неустойчивая была… Тут, конечно, шум такой поднялся, те двое кавказцев исчезли, как не бывало их вовсе. Заведующий отделением из дома примчался буквально через пятнадцать минут. Запер меня в кабинете и говорит: «Чего ты девочка хочешь: направление в институт получить или в тюрьму сесть? Или чтобы эти бандиты тебя прикончили? Решай, выбор за тобой». В общем, велел молчать обо всем, что видела и слышала. Заключение сделали: несчастный случай. Пациент поскользнулся в коридоре, попал костылями в стекло и выпал… На вскрытии патологоанатом не проверял состояние перелома. Да и сколько их у погибшего к тому времени уже было, никто не считал Шутка ли, пятый этаж, а внизу — бетонные плиты… Владимир Владиславович пожилым тогда уже был, он вскоре вышел на пенсию, а я поступила в институт. Так вот и молчала пятнадцать лет… Не знаю, что Артур натворил, но его уже не вернешь. Простите, если мое молчание принесло вам беду… Буду рада, если хоть сейчас смогла вам помочь.

— Очень помогли, — поблагодарили визитеры нестройным хором. — Спасибо.

— Итак, — подвела итог Рината, когда вся компания вышла из здания больницы и остановилась у припаркованных перед входом автомобилей. — Похоже, люди, которые приходили к Артуру от «шефа», знали, в какую игру он сыграл. А стало быть, и Артем был в курсе. Что же твой старый друг и родственник ничего не сказал тебе?

— Что-то тут не так, Рина, — медленно протянул Кафлан и решительно добавил: — вот что, девочки, поехали-ка все опять ко мне, а я вызову Артема. Послушаем, что он нам споет.

Рината оглянулась на девочек, но те решительно закивали: поехали, поехали! И пока они усаживались в машину, кавказец, нажав на пару кнопок сотового телефона, коротко приказал:

— Остров, давай срочно ко мне. Да, горит! Немедленно приезжай.

Артем подъехал к дому Кафлана буквально следом за Ринатиной «семеркой».

— Не дом у тебя, брат, а просто цветник, — весело сказал крупный темноволосый мужчина в черной майке и светлых брюках свободного покроя, проходя в холл следом за Ринатой и девочками. — Знакомь с гостьями.

По-видимому, по дороге хозяин отдал телефонное распоряжение и дочери, поскольку, когда они вошли в холл, столик снова был накрыт по «варианту номер три», по девушки нигде не было видно.

— Это Рината, — сказал Кафлан Артему и запнулся. Имен сестер он не знал: старые уже забыл, а новых они так и не назвали.

Женя со Светой и сейчас промолчали, но Артему вмиг стало не до девчонок, которых он только что разглядывал с восхищенным интересом. Он уставился на Ринату как на приведение, возникшее во мраке ночи, чтобы запутать, свести с ума.

— Вот как? Сама пришла?

— Почему бы нет? — пожала она плечами. — Я ни в чем перед тобой не виновата. Ты — передо мной и моими близкими — наверное, да. Поговорим?

— Подожди, Рина, сначала позволь мне задать несколько вопросов. — Кафлан перевел на шурина ставший вдруг мрачным и тяжелым взгляд.

Артем опустился в кресло, распечатал новую пачку «Парламента», легким щелком выбил из нее длинную сигарету с белым фильтром, потянулся за лежащей на столе зажигалкой и приготовился к непростому разговору. Ярко выраженные восточные черты его лица, словно высеченного из серого камня, обострились и затвердели.

— Скажи-ка, пятнадцать лет назад ты навещал в больнице своего водителя?

— Навещал.

— Что, сам, лично?

— Ну, не лично… Другого своего водилу, Петровича, послал. Надо было ключи от служебной машины забрать. Что ты имеешь в виду? Если ты опять про сломанную ногу, то Петрович подтвердил: парень на койке лежал, а нога в гипсе была.

— Что же ты тогда сказал мне, что будто бы сам приезжал и с лечащим врачом говорил? — строго продолжал вопрошать Кафлан.

— Какое это теперь имеет значение? — Артем выпустил в потолок струю непрозрачно-белого дыма и легонько постучал сигаретой о край пепельницы.

— Теперь уже — никакого. А кого ты в больницу на следующий день, в воскресенье вечером, послал и с какой целью?

— Это при всех обсуждать надо? — Допрашиваемый обвел мрачным взглядом Ринату и сестер, словно прося их покинуть помещение.

— Да, при всех, — с вызовом ответил Кафлан. — Хватит секретов, Остров! Рина заслужила право знать правду. Говори.

— Зачем говорить? Ты ведь уже сам все понял.

— Говори!

— После того как ко мне в слезах прибежала сестра — а она была тогда беременна твоим сыном — и рассказала о плевке в лицо, который получила от твоей любовницы, я просто не мог не вмешаться в ситуацию, Кафлан! Ну поставь ты себя на мое место. Я должен был вступиться за честь сестры. Но я не хотел убивать Лану, тем более — твоего ребенка. Клянусь жизнью своих близких! Я всего лишь дал Артуру поручение найти ребят, чтобы пуганули девку. Ну, чтобы подстерегли одну и сказали, что не исчезнет, мол, из города, в лицо кислотой плеснут — кому нужна такая будет… Ты прости меня, брат, но разве я мог предположить, что этот придурок организует взрыв машины! Разве мог представить, что Лана станет инвалидом и потеряет ребенка?!

— Вот оно что. — Кафлан провел руками по лицу, будто омывая его водой. И так глухо, но ровно и спокойно зазвучал его голос, что Свете стало жутковато, и она прижалась к матери, взяв при этом за руку не менее испуганную Женьку. — Стало быть, все-таки ты…

В холле повисла напряженная тишина. И в этой гулкой тишине раздался неожиданно-резкий скрип. Марина, уже не скрываясь, стояла на пороге комнаты второго этажа и смотрела вниз из-за приоткрытой деревянной двери с матовыми стеклами, прижимая ладонь к губам. Из ее больших черных глаз катились слезы, стекая по тоненьким пальчикам на яркий халатик.

— Да не хотел я! Когда случилось горе, я сам убить готов был этого ублюдка. Да, наверное, и убил: послал людей к нему на разборки, а тот со страха в окно сиганул.

— Сам ли парень из окна выбросился, или ребята твои помогли, чтобы уж концы в воду, чтобы никогда Артур не мог сознаться, что по твоему поручению нанял дружков, которые гранату подложили, но только испугался он тогда ответить вовсе не за Лану. Когда пришли твои люди выяснять, «как он посмел подставить шефа», парень в последнюю минуту своей жизни подумал совсем о другом!

— Ты даже знаешь, о чем он думал в последнюю минуту? — усмехнулся Артем.

— И ты бы знал, если бы все же наведался тогда в больницу лично и поговорил с врачом, а не Петровича послал. Особенно, если бы ты припомнил, что водила твой прекрасно голосам подражал. Или ты не знал, что он это умеет?

— Знал. Розыгрыши он любил, но это здесь при чем?

— А при том, что минут за пятнадцать до предполагаемого времени ограбления Артур позвонил в магазин и моим голосом сообщил охраннику Тимуру, что план операции изменен. Дескать, когда грабители выйдут из магазина, их надо убить прямо на пороге выстрелами в спины, а за дипломатом в это время подойдет другой человек. И он же, твой водила, и был этим «другим»!

— Человек в маске? — наконец-то догадался Артем.

— Да, человек в маске, в существование которого никто не верил, и из-за которого я отсидела пятнадцать лет! — вступила в разговор Рината.

— Я думаю, гранату под машину Артур подложил с единственной целью — деморализовать меня и заставить подозревать в покушении тебя, — сказал Кафлан шурину. — А пока мы разбирались бы друг с другом, этот ловкач собирался провернуть свое дело с алмазами и исчезнуть из города.

В наступившей тишине раздался тихий печальный голосок. Это Женя пробормотала:

— Как бездарно все и нелепо! Столько людей погибло: Павел, Григорий, Тимур, Артур, директор ювелирторга! Жизни Ринаты, Ланы и Наташи оказались разбиты, и все из-за каких-то камушков, которыми никто так и не смог воспользоваться!

— Но куда же тогда подевались эти чертовы алмазы? — так горячо спросила Света, словно получи она ответ на этот вопрос — и все еще можно будет поправить или хотя бы оправдать.

— Эту тайну Артур унес с собой в могилу, — сказал Кафлан.

— Тайну — да, но ведь не алмазы. Не превратились же камни в пыль, — возразил Артем. — Если мы смогли разобраться с «человеком в маске» и восстановить картину преступления, значит, сможем догадаться, и куда Артур спрятал украденное. Ведь реализовать камни за какие-то полтора суток, прошедшие с момента ограбления магазина до своей смерти, он вряд ли бы успел.

— Тебе лучше знать своего водилу, — заметил Кафлан. — Где он жил, с кем дружил, кому доверял, куда мог спрятать камни или — кому передать.

— Передать — вряд ли, — потер указательными пальцами занывшие виски Артем. — Никому он не стал бы настолько доверять. А вот спрятать… Не в больнице же держал он этот дипломат. Да и жилья у парня своего не было — я его в общагу устроил, за ним там только койко-место числилось…

— Водитель мог устроить тайник в машине. Где же еще? Она для него — дом родной. Наверное, на ней он и подъехал поближе к магазину и вернулся к больнице, а уже потом отдал ключи вашему Петровичу. Артур думал, что отлежится пару недель — и назад, на работу. Тогда он и алмазы смог бы забрать, — предположила Светлана.

— Это мысль. Молодец, девочка, — похвалил Кафлан и повернулся к шурину: — А где сейчас та самая машина?

— Служебная «Волга»? — Артем еще энергичнее принялся тереть виски. — Так я же после акционирования базы выкупил ее по остаточной стоимости и подарил своему отцу.

— А она и сейчас у вашего отца? — аж подскочила Светка.

— И сейчас у него. Старик любит эту модель, хотя почти и не водит машину, она по большей части в гараже стоит.

— Поехали! — поднялся Кафлан.

Все разом поднялись и пошли к выходу, а на втором этаже Марина резко захлопнула дверь комнаты, словно выразив таким образом свое отношение к прозвучавшим в холле откровениям, в ином свете представившим ей прошлое отца и дяди.

— Вот что, Кафлан, вы разбирайтесь с Артемом теперь сами, ищите свои сокровища, а я с дочками уеду, — заявила Рината. — Нам уже все ясно и делать здесь больше нечего.

— Поехали, Рина, доведем хоть что-то вместе до конца, — просящим тоном предложил он. — Тебе ведь больше незачем меня бояться.

— Я и не боюсь, — гордо вскинула голову женщина. — Только чем дальше от тебя, тем спокойнее.

И тут Света потянула мать за рукав спортивной майки. Рината оглянулась на девочек и увидела в их глазах совсем еще детское любопытство и явную мольбу, с какой малыши выпрашивают игрушку или разрешение пойти погулять.

— Поехали, — повторно предложил Кафлан, на этот раз более настойчиво.

И Рината, вздохнув, ответила:

— Ладно уж.

Ключи от отцовского гаража у Артема были, и он не стал беспокоить старика. И вот они стоят у черной «Волги», чистой и ухоженной машины 1983 года выпуска, которая могла являться вместилищем для сокровища, круто изменившего судьбы по крайней мере десятка людей.

Алмазы лежали в плотном целлофановом свертке, перевязанном бумажной почтовой бечевкой. Артем извлек из-под обшивки заднего сиденья тяжелый сверток и теперь сжимал в его руках, не зная, что с ним делать, пока Кафлан не принял пакет у него из рук, и, положив на землю, не развернул перед остальными кладоискателями. Рината и девочки молча уставились на груду рассыпавшихся по пленке необработанных камней, которые совсем не походили на сверкающие разноцветными гранями драгоценности и потому не поражали воображения.

— И сколько все это стоит? — несколько разочарованно спросила Света.

— Здесь килограммов пять, — в задумчивости произнес Кафлан. — Где-то на четыре миллиона долларов потянет, если удачно реализовать.

— Вот и реализуй! Это ведь именно то, что ты хотел получить, и то, что погубило мою семью и моих подруг, — холодно сказала Рината и обернулась к стоящим рядышком сестрам: — поехали отсюда, девочки. Это добро никому еще счастья не принесло.

— Значит, еще принесет, — загадочным тоном ответил Кафлан. — Лично мне эти камни больше не нужны, а тебе, Остров?

Артем от неожиданности даже отступил на шаг назад от расстеленной на земле целлофановой пленки:

— Я уже достаточно богатый человек.

— Нам тоже ничего не надо, — попятилась Рината. — Я не хочу иметь с этими сокровищами ничего общего и подвергать опасности жизни моих дочерей.

— Давайте сдадим пакет в милицию, — предложила Женя. — Нам-то со Светкой что! Скажем, путешествовали на каникулах и случайно клад нашли. Фамилия у нас придуманная, нас не соотнесут с теми событиями, что происходили в Тольятти сто лет назад. Тем более про алмазы опера даже тогда не знали… Или ты, Рината, хочешь все рассказать в милиции и восстановить свое доброе имя?

— Кто поверит? — горько усмехнулась она. — Разве что Кафлан подтвердит, но думаю, он не станет. Не так ли?.. Да и зачем темное прошлое бесконечно ворошить? Пятнадцати лет, проведенных на зоне, никто мне назад не вернет, как и мужа и подруг… Для меня мое имя — доброе. Я с ним и дальше буду жить, кто бы и что обо мне ни думал и ни говорил.

— И куда эти камни уйдут из милиции? — насмешливо спросил Артем. — Раз уж тут все такие бескорыстные собрались, лучше продать камни и потратить вырученные средства на благие цели…

— Это было бы справедливо, — согласился Кафлан. — Хочешь, Рина, я отправлю деньги на счет твоего детского дома в Магадане или женской колонии, в которой ты сидела?

— Не верится что-то в твои благие порывы, — отстранилась Рината от протянутой к ней кавказцем руки.

— Ты ведь мечтал построить в Тольятти кардиологический центр, — напомнил Артем.

— Дай-ка сигарету, брат, — попросил вдруг практически некурящий стоматолог, взял всю пачку и зашагал прочь от гаражей.

— У сына Кафлана врожденный порок сердца. Медина сейчас находится с мальчиком в Москве, повезла на очередное обследование, — пояснил Артем женщинам, и на лицо его набежала легкая тень.

Но по тому, каким тоном сказал Кафлан свою последнюю фразу, назвав его по-прежнему «брат», Артем понял: он прощен, и ринулся за другом вдогонку.

А Рината, обнимая девочек за плечи, застыла над кучкой неограненных алмазов, небрежно разбросанных на куске целлофана, будто они уже не представляли ни для кого ценности и не явились в прошлом причиной стольких несчастий и бед.

ЭПИЛОГ

— Говорят, деньги не пахнут. Интересно, а чем пахнут алмазы? — задумчиво спросила Света, помахав вспотевшими пальчиками высунутой из окошка автомобиля руки.

— Кровью, — недобро усмехнулась Рината, уверенно обгоняя серебристую иномарку.

— А может, надеждой на новую жизнь? Ты думаешь, Кафлан не передаст деньги в детский дом, в колонию и на строительство центра?

— Думаю, передаст. Видишь ли, дочка, накопив первоначальный капитал на нелегальной переправе золота за рубеж, наш бывший стоматолог, как и другие бывшие правонарушители, занялся легальным бизнесом и перешел в разряд «порядочных людей». Впрочем, как показала жизнь, Кафлан всегда держал свое слово, и у меня нет оснований не верить ему. А впрочем, поживем — увидим.

— А если бы я получила свою долю, то уехала бы учиться за границу, — сказала вдруг Света.

— О нет! — всплеснула руками Ринита. — Ты не можешь так со мной поступить, — будто дочь сообщила ей о том, что собирается стать валютной проституткой.

А Женя, вновь обретшая былую рассудительность, заметила:

— Ты, Светка, школу сначала закончи, а там видно будет. И заруби себе на носу: лучше быть небогатой, но живой.

Они совершали экскурсию по городу, в котором было прожито столько мрачных и светлых дней и по улицам которого Рината наконец-то смогла прокатиться на своей личной «семерке». Она показала девочкам дом, в котором жила с Павлом, ювелирный магазин, сохранивший месторасположение и сменивший вывеску, провезла мимо громадины ВАЗа, пережившего немало коллизий и по-прежнему выпускающего и экспортирующего автомобили.

Женщина с необычной биографией вспоминала эпизоды из далекого прошлого, а притихшие школьница и студентка развалились на заднем сиденье, осмысливая пережитые ими за последние два месяца приключения. К Светкиным душевным мукам об упущенной доле сокровищ примешивалось запоздалое чувство раскаяния за то, что вчера они с Женькой так внезапно покинули дом Ринаты в Геленджике, можно сказать, попросту сбежали.

«Как же я могла? — беспрестанно твердила она про себя. — Бедная Рината к нам со всей душой, не знала, как угодить, чем угостить. А мы ей так небрежно на прощанье: пока-пока, приезжайте к нам как-нибудь! Ладно еще Женя, но ведь я-то — дочь родная, черт возьми!.. Ой, нельзя его поминать, прости, Господи!.. Хороши гостьи! Взяли денег на билеты и спасибо не сказали. А она тут же помчалась за нами вслед, чтобы, если понадобится, спасти и защитить. Мать есть мать».

Рината никоим образом не выказывала обиды или недовольства, и от этого становилось еще больше ее жалко, и еще стыднее за свое легкомысленное поведение.

— Ну, что, лягушки-путешественницы, куда теперь собрались? — весело спросила Снежина после того, как они справились с блюдами, заказанными в гостиничном ресторане, и перешли к десерту.

— Домой, — решительно сказала Женя. — Хватит уже, наездились.

— А я думала, что ты, Женя, бабушку свою захочешь повидать, раз уж у вас получились такие вот странные каникулы в прошлое. Тут ведь близенько совсем, могу на машине отвезти, чтоб не тряслись в автобусе, — предложила Рината.

— Наверное, нет, — неуверенно ответила Женя, и ей сильно захотелось закурить. — Мама не желала видеть бабушку, и мне не к чему. Она ведь отреклась от Наташи.

— Судя по тому, как плакала на суде, вовсе нет, — заметила Рината. Наверное, казнится до сих пор.

А Светка сразу же загорелась новой идеей.

— Поехали, Женька! Надо ведь сообщить бедной женщине, что ее дочери уже нет в живых. Зато теперь есть внучка, и скоро появится правнучка.

— Вот как? — вскинула Рината тонкие брови. — Женечка, ты ждешь ребенка?

— Прости, мы не специально скрывали, просто столько всего навалилось… Как-то к слову не пришлось. — Женька впервые обратилась к Ринате на «ты» и, не справившись с распирающим ее желанием, все же вытащила из помятой пачки сигарету.

— Насколько я понимаю, ты не замужем. Надеюсь, не наделаешь глупостей, как в свое время твоя мать? — Рината смотрела на девушку понимающе и сочувственно.

— Постараюсь.

А наутро они отправились в Димитровград все втроем. Это было удивительно, но Рината припомнила адрес дома, в котором когда-то жила Наташа с родителями. Света долго и безуспешно звонила в обитую синим дерматином дверь, к которой никак не решалась приблизиться Женя. На шум выглянула соседка и объявила:

— Зря, деточка, трезвонишь. Алексеевна на даче, но скоро должна вернуться — всегда в это время возвращается.

Дожидались на лавочке во дворе.

— По-моему, это она, — объявила Рината, указывая на невысокую женщину с плетеной корзинкой в руках.

Но Анастасия Алексеевна уже заметила нежданных гостей и бросилась навстречу, тяжело дыша, будто болела астмой:

— Рината! Вышла уже! А Наташа? Наташа не приехала?

Снежина опустила глаза, не решаясь объявить печальную весть, и тогда Женька жестко выговорила:

— Мама умерла два месяца назад.

Женщина рухнула как подкошенная на скамью и разрыдалась.

— Так ведь и знала, что не встретимся! Так ждала ее все эти годы, а сердце подсказывало: никогда больше не увижу, — приговаривала несчастная сквозь слезы, не замечая никого вокруг.

— Пойдемте в дом, — сочувственно сказала Рината и забрала из рук рыдающей женщины корзину с овощами, в дужку которой та вцепилась обеими руками, словно пытаясь удержаться за какой-нибудь осязаемый предмет в момент постигшей ее непоправимой беды.

И тогда Анастасия тяжело поднялась и обняла внучку за плечи.

— Женя, девочка моя, как на мать-то похожа!

Они поднялись в квартиру, Светке пришлось открывать дверь, потому как горемычная хозяйка никак не могла справиться с замком. И еще долго по квартире раздавались ее судорожные всхлипывания и однообразные причитания. Пока Рината отпаивала Анастасию Алексеевну в кухне сердечными каплями, сестры заглянули в одну из комнат и сразу поняли: Наташина. Девичья узкая кровать под розовым стеганым покрывалом, книжные полки с томиками классиков, портрет на письменном столе.

— Так вот какой она была, — прошептала Света, — вглядываясь в чистое юное лицо десятиклассницы выпуска 1983 года.

Коричневое форменное платье и белый с крупными воланами передник, каких уже давно не носят в школах. Прямые каштановые волосы рассыпались по округлым плечам, оставляя открытым высокий лоб. Слегка подведенные глаза, застенчивая улыбка, ямочки на щеках, родинка над верхней губой…

— Девочки, идите чай пить, — позвала хозяйничающая в кухне Рината.

— Наташа всегда хоть и тихая, но гордая была, — вздыхала Анастасия Алексеевна. — А задумает что — поперек не становись, все равно исполнит, как захочет… Конечно, виновата я перед ней. Уж; столько лет себя казню. Нет чтоб выслушать дочь и попытаться понять — накинулась с кулаками! Я уж к утру одумалась, решила на следующий день вечером с Наташей по душам поговорить. С работы вернулась — а ее и след простыл. Вещички собрала, записочку на столе оставила: не ищите, мол. И все на этом. Я тут же всех ее подруг оббегала, думала, сообщит кому, в какую сторону подалась. Нет, никому ничего не сказала. Сначала все ждали с отцом, что помыкается по свету, намучается одна да вернется. Потом высчитывали, когда ребеночку родиться. Надеялись, что приедет гордячка внука или внучку показать… И только три с половиной года спустя весточку получили. Да не от дочки — от участкового. «Разыскивается за совершение преступления. Появится — дайте знать…» Куда уж там «появится»! Хоть бы знак какой за все годы подала! Ведь могла же, наверное, хоть пару строчек черкануть. Да видно, не захотела. Так и не простила она меня…

— Конечно, простила, — вклинилась в полный раскаяния монолог Светлана. — Наташа часто рассказывала о вас, и всегда говорила: как только можно будет, обязательно поедем к бабушке.

— Правда? — с надеждой в голосе переспросила Анастасия.

— Конечно, так и было, — подтвердила Светка, наступив при этом под столом на Женькину ногу, и та автоматически согласно закивала.

И они обедали, а потом ужинали, вспоминали прошлое и перелистывали семейные альбомы. И словно по молчаливой договоренности, никто не заводил разговора об искореживших многие жизни тольяттинских событиях, будто боясь еще раз прикоснуться к ним хотя бы на словах. Из рассказов Анастасии Алексеевны девочки узнали, что Наташин отец умер, а брат, отслужив в армии, остался жить на Украине, и у него уже трое детей, а приезжает редко. Звал Анастасию к себе, но она все дочь ждала…

Пока хозяйка стелила девочкам в Наташиной комнате постель, Светка спросила:

— Ведь эта фотография — половинка от школьной виньетки, да? А где вторая половина?

— Вроде в письменном столе лежала. Я ничего не выбрасывала.

Женя отдала бабушке единственный снимок Наташи, который у них был с собой, и та снова расплакалась:

— Боже мой, да я просто не узнала бы ее! Совсем другой человек. Разве это моя дочечка?

А Света с Женей, оставшись одни, долго рассматривали на виньетке вставленные в овальные рамки фотографии одноклассников и в конце концов пришли к выводу, что только один из них мог претендовать на роль Женькиного отца. Им никак не мог оказаться светленький, веснушчатый и курносый Евгений Лозманов. Значит, это темноволосый красавчик Евгений Балакирев.

Утром уезжали, оставляя Анастасию в расстроенных чувствах, обещая писать ей и звонить, приглашая, как только сможет, приехать к ним в Екатеринбург или в Геленджик.

— Теперь-то уже домой? — спросила Рината, когда везла девочек по трассе в Самару, чтобы посадить на самолет.

— Нет, — сказала Женя. — Теперь в Москву. Я решила все-таки найти своего отца. Пусть он виноват перед мамой — но не передо мной. Он ведь так и не узнал о моем существовании. Не хочу оставлять никаких тайн и недомолвок в этой истории. В конце концов, неизвестно, как сложилась его жизнь и не нуждается ли он в нашей помощи.

— Это правильно, — согласилась Рината. — Только я с вами уже не поеду. Мне домой надо, там Мария одна, а она с постояльцами не справляется. Но почему ты думаешь, Женя, что твой отец до сих пор живет в Москве?

— Обжившись в столице, люди редко покидают ее. Ну а если не найдем — так хоть Москву посмотрим. Должны же мы увенчать нашу «долгую дорогу в дюнах» чем-то значительным вроде посещения первопрестольной.

А Светка застенчиво спросила:

— Мам, денег нам еще немного дашь?

Девчонки не стали говорить Ринате, что, выйдя рано утром на прогулку, обошли окрестные дворы и расспросили всех обитающих на лавочках старушек о семье Балакиревых. Одна из них припомнила, что раньше у нее были соседи с такой фамилией, но уже давно уехали жить к сыну в Москву. Выяснилось и имя Женькиного деда: главу семьи звали Ростиславом.

Евгений Ростиславович Балакирев 1966 года рождения оказался в Москве единственным. И Женька дрожащими от волнения пальцами набрала номер его домашнего телефона.

— Да, — раздался в трубке, которую долго не поднимали, хриплый спросонья голос.

— Здравствуйте, Евгений Ростиславович. Меня зовут Евгения. Я хотела бы встретиться с вами по очень важному делу и поговорить.

— Какая Евгения? — переспросил голос, и вдруг интонация его резко изменилась: — Женя?! Где ты находишься? Ты в Москве?

— Мы с сестрой остановились в гостинице «Ленинградская» на площади трех вокзалов.

— Какой у вас номер?

— Пятьсот семнадцатый. Но вы, наверное…

— Женя, я немедленно выезжаю и буду у вас через час, возможно, даже раньше. Только никуда, пожалуйста, не уходите, я сейчас!

Трубку бросили, и Женька перевела на сестру недоуменный взгляд:

— Попутал с кем-то! Вот будет сейчас папочке сюрприз.

Она храбрилась, но не представляла, как начать разговор с незнакомым ей человеком. Сразу объявить с порога: я ваша дочь? Спросить сначала, помнит ли он свою одноклассницу Наташу, с которой занимался математикой? И не только математикой… Предупредить, что ей ничего от него не надо и она просто хотела заявить о своем существовании?

Он сказал все сам.

Торопливый стук в дверь, которая распахнулась раньше, чем сестры успели отозваться, и на пороге появился высокий мужчина в хлопчатобумажном белом джемпере и голубых джинсах. Он сделал по направлению к Жене несколько быстрых шагов, решительно обнял ее и просто сказал:

— Ну, здравствуй, дочь. Все-таки ты нашла меня раньше, чем я тебя.

— Но откуда вы… — отстранилась Женька.

— Я был в Тольятти на суде.

— Но если вы все знали, почему тогда не написали маме письма, которого она так ждала?

Конечно же он написал ей в Димитровград, своей однокласснице, которая стала его первой женщиной. Как только сдал вступительный экзамен, был зачислен на экономический факультет и переселился в общежитие МГУ уже на правах студента, сразу же и написал. И даже ждал некоторое время ответа, пока не обнаружил так и не отправленное письмо в «Сборнике задач» Сканави, по которому готовился к поступлению. Рассеянность всегда была его основной проблемой. А потом подумал: чего уж посылать бог весть когда написанное письмо! Скоро каникулы, и он приедет домой. Надеялся увидеться с Наташей на традиционной встрече выпускников, которая проводится ежегодно в первую субботу февраля.

В тот день ему, как круглому отличнику, вручили запоздалую золотую медаль. Но Наташа так и не пришла. Спросил о ней у вездесущей одноклассницы Нелли, и та поведала, что Наташка еще в начале октября разругалась с родителями и сбежала из дома. Мать до сих пор ходит по подружкам, все пытает: не присылала ли беглянка письма.

Евгений был тогда сильно озадачен. Такого отчаянного поступка от тихой и, казалось бы, такой предсказуемой девушки он не ожидал. Покидая родные места, всегда подсознательно рассчитываешь на то, что, посетив их вновь хоть через десять, хоть через двадцать лет, застанешь там все ту же неизменную картину бытия. А те, кто дороги тебе и близки, будут жить в прежних своих квартирах и только тем и заниматься, что дожидаться твоего возвращения. Наташа ждать его не обещала. Он и не просил, лишь обещал ей написать… Но разве мог предугадать, что она вдруг исчезнет!

К лету семья Балакириевых в полном составе перебралась в Москву, и в родной городок Евгений больше не возвращался. А на майские праздники 1987 года случайно столкнулся в переходе на Пушкинской с той же Нелли, приехавшей в Москву за покупками. И та взахлеб поведала ему «потрясающие новости», от которых «гудит весь городок». Наташка-то, оказывается, все это время жила в Тольятти, работала там на заводе и «вступила в банду», которая ограбила ювелирный магазин и перестреляла кучу народа. После чего Наташа «сорвала весь куш», сбежала вместе с золотом и своим ребенком, да еще и выкрала чьего-то чужого. Теперь она объявлена во всесоюзный розыск, а к ее матери в Димитровграде наведывалась милиция, и в квартире производили обыск. Двенадцатого мая состоится суд над одной из участниц ограбления, которая не успела скрыться, и Наташкина мать собирается туда поехать.

От такого рода «новостей» пошла кругом голова. Он и сам не мог себе объяснить, какая сила так неудержимо повлекла его тогда вдруг в Тольятти. Наврал с три короба родителям, выпросил денег на билет и приехал на первое заседание суда.

Пока прокурор зачитывал обвинение, Евгений разглядывал сквозь мощные прутья железной решетки худенькую блондиночку и все силился понять: возможно ли такое, чтобы эта девчушка застрелила двоих человек? А Наташа? Как могла девушка, с которой он десять лет проучился в одном классе, подружиться с закоренелой преступницей, заручиться поддельными документами и сбежать с награбленным? Задумавшись, он даже не сразу понял смысл донесшегося до него обрывка фразы «…и дочь Евгению, дата рождения — первое мая 1984 года…»

Евгений страдал от близорукости, пока не сделал операцию в Микрохирургии глаза, и отличался крайней рассеянностью, пока не занялся аутотренингом, но с математикой у него дела всегда обстояли хорошо. Нетрудно было вычислить, что Наташа родила ребенка именно от него. Тогда становилась очевидной причина ее внезапного побега из родительского дома. Но как могла она стать соучастницей преступления, эта милая молчаливая девочка из его детства, смотревшая на него влюбленными глазами?

Но тягостные раздумья заглушала самая главная мысль: дочь! У него есть дочь, и Наташа в честь отца назвала малышку Евгенией. Хотя кто его знает, какое теперь у ребенка имя, если свидетельство о рождении фальшивое. И все же он — отец! Даже несмотря на то, что потерял свою дочь дважды: сначала еще до ее рождения, а потом вторично — когда Наташка снова скрылась в неизвестном направлении. И Евгений понимал, что на этот раз не скоро узнает, в каком.

Он не мог позволить себе такой роскоши, как посещение всех судебных заседаний и, обаяв девушку-секретаря, принялся названивать ей из Москвы с тем, чтобы она сообщила ему дату вынесения приговора. Прилетел еще раз. Глядя на изможденную Ринату, стоящую в клетке, как оловянный солдатик, и мужественно выслушивающую свой приговор, он сказал себе фразу из любимого в детстве фильма «Вендетта по-корсикански»: «Через пятнадцать лет ты встретишь ее у ворот тюрьмы». Она должна была вывести его к Наташе и дочери.

Как и Наташа, Евгений завел себе связную. Регулярно названивал в Димитровград вышедшей замуж и родившей двойняшек Нелли, справлялся, нет ли новостей о Наталье. Та только посмеивалась, прекрасно понимая причину повышенного интереса Евгения к бывшей однокласснице. Нелли не была математиком, но она была женщиной, которая прекрасно умеет вычислять даты появления на свет младенцев, и давно уже догадалась, что Евгений приходится отцом Наташиному ребенку.

Тогда, на суде, Евгений не смог заставить себя подойти к своей несостоявшейся теще. А она не заметила его или не узнала, ведь это Наташа приходила в дом Балакиревых, а он к ней — никогда. Да и что он мог сказать Анастасии Алексеевне? Я — тот самый подлец, что бросил вашу беременную дочь? Он не бросал — просто ничего не знал. Конечно, Евгений не рассчитывал, что придется жениться в восемнадцать лет, но уж точно не оставил бы беременную от него девушку. Как жаль, что она оказалась настолько гордой и независимой, что не пожелала разыскать его и сообщить о ребенке. Все могло бы сложиться иначе.

— Но ведь Наташа приезжала к вам в Москву в декабре восемьдесят шестого года, приходила к университету, — возразила Света. — А вы прошли мимо нее, обнимая девицу, с которой у вас был роман.

Господи, какая нелепость! Не помнит он этого дня! Не видел он Наташи, не слышал ее робкого окрика сквозь декабрьскую метель. Да и не было у него на тот период ни одного серьезного романа. По крайней мере, настолько серьезного, чтобы пройти мимо Наташки, сделав вид, что не узнал. Но разве теперь оправдаешься?

Разве объяснишь, какое нагромождение досадных нестыковок и нелепых случайностей помешало встретить, как он собирался, за воротами зоны Ринату в момент ее освобождения! Разве девочки поверят, что он уже нанял частного детектива и вручил этому бывшему менту первый аванс, чтобы тот занялся поисками Ринаты Снежиной?

Разве докажешь, что не стал бы он мотаться на суды в Тольятти, если бы Наташка была ему совершенно безразлична? Сказать, что любил — значит соврать. Сказать, что мечтал о встрече — ничего не сказать. Иногда ему очень хотелось, чтобы Наташу арестовали. И тогда он смог бы доказать свое отцовство и предъявить претензии на дочь. Иногда он жалел бывшую одноклассницу, вспоминая шелковистость волос и мягкую податливость тела той доброй девочки из детства, которую так и не успел полюбить всерьез.

Разве передашь, что он испытывал в тот период, когда Наташа ему повсюду мерещилась? Он не знал, насколько она изменилась: пополнела ли еще больше, или, наоборот, похудела, какой длины у нее волосы и не носит ли она линз, изменяющих цвет глаз. И потому периодически бросался вслед за незнакомкой, в облике которой вдруг почудились знакомые черты. Не знал, в каком Наташа прячется городе, и искал ее глазами в Москве, в любом захолустье, в которое доводилось быть заброшенным судьбой, и даже в Нью-Йорке, где работал в течение нескольких лет.

И вот теперь две девушки, одна из которых его дочь, будничным голосом сообщили ему, что его встреча с Наташей не состоится уже никогда. Наверное, за последнее время слишком часто им приходилось повторять это скорбное известие. А его оно резануло острой болью, заставившей забиться сердце резкими толчками: никогда!

— Женя, я надеюсь, ты разыскала меня не для того, чтобы сообщить, что не желаешь со мной видеться и общаться.

— Вовсе нет, — уверила его дочь. — Я поняла за последнее время, что люди очень часто оказываются не настолько виноватыми перед нами, как мы считали, затаив на них немую обиду. И решила дать возможность не то чтобы оправдаться, а просто высказаться каждому, кто захочет изложить свою версию событий и личное к ним отношение. Потому мы с сестрой и приехали в Москву.

— Замечательно, что приехали! Знаете что, девочки, пойдемте-ка позавтракаем в ваш банкетный зал. У вас там замечательные шведские столы. А потом я покажу вам город. Вы ведь в первый раз в Москве?

Вечером они сидели за ужином в ресторане, специально выбрав тот, где не играет ансамбль, чтобы можно было спокойно пообщаться, и говорили без умолку, порой все трое разом, рассказывая о своей жизни то, что казалось важным им самим и могло показаться интересным собеседнику. Женя, не сводившая с отца весь день глаз, наконец-то поняла, почему его лицо уже в момент первой встречи показалось ей таким знакомым. Оригинал был похож на свое изображение. Но не на то, фотографическое — со школьной виньетки, а на рисованное. Светка очень точно отобразила его черты на карандашном портрете, сделанном в Магадане. Теперь Женя находила, что сестра была права: она действительно похожа больше на отца, чем на мать.

А Светка лепила из хлебного мякиша округлый купол православного храма и ревниво спрашивала:

— А на данный момент вы женаты?

— Официально — так и не пришлось, — печально улыбнулся Евгений. — Но некоторое время я жил в гражданском браке, у меня была женщина в Америке, которая родила мне сына. Так что, Женя, в Нью-Йорке у тебя есть братик, и ему уже девять лет. Кроме того, мой дядя тоже живет в Америке, у нас с ним совместный бизнес.

Евгений сообщил, что открыл целевые валютные счета, на которые откладывает деньги для двоих своих детей, несмотря на то что ни сын, ни дочь не живут с ним вместе, и очень расстроился, когда Женька заявила, что искала встречи вовсе не за тем, чтобы извлечь материальную выгоду. Впрочем, она тут же милостиво разрешила отцу оплачивать свое дальнейшее обучение в вузе.

Назавтра девочкам предстоял визит к Женькиным московским бабушке и дедушке, которых Балакириев должен был осторожно подготовить к встрече с взрослой внучкой.

— Надеюсь, ты не наделаешь глупостей, как твоя мать? — задал он Жене тот же вопрос, что и Рината, когда узнал, что сам вскоре станет дедом.

Когда сестры, уже под утро, укладывались в своем номере спать, Евгения заметила:

— Это надо же, какая прорва родственников у нас с тобой внезапно объявилась!

— Это да, — беспечно рассмеялась Светка. — Но больше всех меня заинтересовал твой богатый американский двоюродный дедушка, или кем он там тебе приходится. А на отца твоего, Женька, я вообще запала. Интеллигентный, обходительный, симпатичный, моложавый, энергичный, обеспеченный… Это же почти мой идеал. Выйду-ка я, пожалуй, за него замуж и стану твоей злой мачехой. Ох, и получишь ты у меня тогда сполна за все детские обиды!.. Ладно, ладно, шучу!.. Мы же еще побудем денька три в Москве, да? Я в Третьяковку хочу и в Пушкинский музей. А еще в Большой театр надо обязательно попасть, но лучше бы — в Ленком, если основная труппа не на гастролях…

…Набитые подарками рюкзачки оттягивали плечи. Евгения и Светлана устало, но уверенно шагали к своему дому, который покинули больше месяца назад. А навстречу им с низенькой лавочки у детской песочницы со счастливой улыбкой на мальчишеском лице, приветствуя девчонок взмахом поднятой к закатному небу сильной загорелой руки, поднимался долгожданный «Добрый вечер».

2003–2005 гг.

Хабаровск — Иркутск — Сочи

Много ли мы знаем о тех, с кем живем под одной крышей, кто готовит нам ужин и стелет постель? Порой рука, качающая колыбель, хватается за пистолет, друг может предать и вовлечь в преступление, а жестокая правда о самых близких людях становится известна лишь после их смерти. Сестрам предстоит разгадать тайну прошлого своей трагически погибшей матери и в конце нелегкого пути отыскать сокровища, ради которых когда-то проливалась кровь, гибли люди и калечились судьбы.

ISBN 978-5-17-054433-2

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Content

Лариса Королева
Тайна трех подруг

Часть I. ПОСМЕРТНАЯ ЗАГАДКА

Глава 1. Смерть, поминки, пробужденье

Глава 2. Бриллиант, компьютер и манто

Глава 3. Деньги, платье, Крокодил

Глава 4. Самолет, графин, диплом

Глава 5. Глаза, рука, забор

Глава 6. Атлас, дом, воспоминания

Глава 7. Море, девственность и брак

Глава 8. Нервы, Приз и хата

Глава 9. Документы, золото, кошмар

Глава 10. Шпион, багаж, родство

Глава 11. Колыма, детдом и Ната

Глава 12. Ребенок, капитан, сомнения

Глава 13. Дурман, конспирация, связная

Глава 14. Волга, де жа вю, Рината

Часть II. УНИЧТОЖЕННЫЕ СТРАХОМ

Глава 1. Пожар, заточение, Павлик

Глава 2. Бабушка, море и Лана

Глава 3. Май, лягушонок и мечты

Глава 4. Лето, секс, любовь

Глава 5. Свадьба, траур и правда

Глава 6. Дети, сбережения и тревоги

Глава 7. Встречи, страхи и скандалы

Глава 8. Ограбление, гибель, взрыв

Глава 9. Планы, перевоплощение, побег

Глава 10. Обвинение, суд, зона

Глава 11. Философия, бродяжки и визит

Глава 12. Кафлан, свидетель и явление

Глава 13. Артур, Артем, алмазы

ЭПИЛОГ