Иван Охлобыстин

Небылицы и думы

© Текст. Иван Охлобыстин, 2020

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

© Фото, Андрей Федечко

Личная ниша

(Вместо предисловия)

Набрал в поисковике ВК свое имя и обрел шестьсот восемь себя. Фейки.

Я почитал истории некоторых из них и поразился разнообразию – от двенадцатилетней троечницы из Липецка до пятидесятилетнего инспектора таможенной службы. Я посмотрел фотографии в альбоме рыбака из Финляндии. Я наткнулся на злобнейшего отрока-тролля из неполной семьи, вынужденного таскаться по миру вслед то за мамой, то за папой. Я умилился наивной, сердечной чистоте барышни сомнительных заработков. Я «скрипнул зубами» в унисон уволенному в запас морпеху. Я улыбнулся престарелой даме, всю жизнь положившей на исследования творчества малоизвестного белорусского поэта. Я помолился с несколькими сотнями просто хороших людей под ником «Иван Охлобыстин». Трое из шестисот восьми умерли. Один в аварию попал, другой утонул, третий – неизвестно как.

В оставшихся шестистах пяти весь мир представлен. И светлые, и темные его стороны. Все «за», все «против».

Это как долго в Рождественскую ночь в зеркало глядеться. Можно заглянуть в собственную душу с «другой стороны».

В личную нишу массового бессознательного.

Часть первая

Если бы я был дьяволом

Как я сошел с лыжни

В субботу, за просмотром сериала «Сегун», на эпизоде прозрения Анджин-сана, я в который раз пришел к удивительному умозаключению: для того чтобы стать свободным от зависимостей, необходимо как минимум их приобрести.

Прежде, следуя этой противоречивой, но вполне практичной формуле, я приложил все возможные усилия, дабы увить свое кукурузное бытие веригами разной тяжести и плетения. Здесь было все: и аляповатые представления о гражданском долге, и неудобоваримые дружеские обязательства, и иссушающие мозг эстетические идеалы.

Так вот: по достижении возраста истинной половой зрелости упоенный соратник муз, сиречь я, Иван Охлобыстин, оказался в состоянии полной кабалы и услужения десятку-другому жизнерадостных трутней, в отличие от меня абсолютно не терзающихся устремлениями к вожделенной свободе. Они ее попросту имели от рождения по состоянию здоровья.

Так могло продолжаться бесконечно, когда бы прозаика (меня) не начала терзать ипохондрия и мигрень. Именно тогда мне на выручку и подоспела любовь. О любовь! Имя тебе – Оксана! Едва взглянул в ее глаза, как уже имел пятерых детей, стиральную машину «Индезит» и смерть в семидесятисемилетнем возрасте от анемии. Не знаю, что распознала она в свечении моих глазных яблок. Но первой ее фразой было откровение: «Честно признаться, до этого я жила только искусством».

Через семьсот тридцать семь дней четыре часа и восемь минут после этих слов, в воскресенье, я обнаружил себя в прихожей собственной квартиры натирающим мазью лыжи. Вообще-то, до лыж я охоч с роду не был. Не то чтобы брезговал, хотя и близко к сердцу не принимал. Мне всегда казалось странным, что взрослые и здоровые организмы суетятся между сосен, прилепив к ногам штакеты, вместо того чтобы, предположим, колоть рогатиной мишку-шатуна или на худой конец снулого демократа.

Но, так или иначе, я все-таки лыжи в прихожей мазал, а через какие-то полчаса, понукаемый женой, лез в тушинские придорожные кущи. Мимо нас то и дело бодро мельтешили соотечественники. Как мне казалось, в большинстве своем они страдали язвой, однако попадались анонимные алкоголики и граждане излишне нервных повадок.

После бессмысленной двадцатиминутной погони за моей шустрой голубкой я приумерил ритм скольжений, потом и вовсе остановился. Мое внимание привлекла свежая лыжня, уходящая в чащу, влево от основных трасс здоровья. Надеясь сократить путь, я свернул на эту сиротливую лыжню. Через пять минут мой влажный от абсурдных телодвижений организм выехал на опушку.

Посреди нее стояли «Жигули» четвертой модели, неведомо как заехавшие сюда. Рядом же с машиной нетерпеливо переминались с ноги на ногу трое лыжников и один в штатском. Тот, что в штатском, алчно разливал лыжникам из заиндевевшей бутылки водку в пластмассовые стаканчики. Лыжники застенчиво употребляли алкоголь и розовели щеками. Самый пожилой спортсмен заметил меня и приветливо поинтересовался: «С семьей отдыхаем?»

– Ага, – согласился я.

– Расценки знаешь? – продолжил он расспросы.

– Нет, – устыдился я.

– Чирик, – проинформировал осведомленный господин, но тут же успокоил: – По первой за счет заведения. За муки, так сказать.

К крайнему изумлению собравшихся, я отказался от презентационной порции, сославшись на вынужденно принятые антибиотики. В ходе дальнейшей беседы выяснилось, что практику розлива веселящего в лесу наладил владелец местного питейного заведения. Наладил еще в начале лыжного сезона, настрадавшись сам от неумеренного пристрастия жены к оздоровительным играм на пленэре.

Из леса я вышел окрыленный психическим здоровьем нации и надеждами на следующие выходные. А вечером мы с нежной моей физкультурницей Оксаной как законопослушные горожане предприняли променад в Дом кино.

В Доме кино вашим покорным слугам улыбнулась удача, и мы встретили среди остальной праздношатающейся публики нескольких настоящих кинематографистов. К сожалению, один из них был мосфильмовским дурачком Борисом Б…ком, но это все-таки лучше, чем совсем ничего. Мы поставили ему шампанского, а он в очередной раз сладострастно нахамил нам.

– Чижик, а ты когда-нибудь на лыжи вставал, тянул ноздрями мороз с привкусом спелой кедровой шишки? – все-таки уточнил я у него.

– Сволота! Все бездари, а я – Сальвадор Дали! – звякнул бусами тот.

Удовольствовавшись постоянством неудавшегося авангардиста, мы наскоро перекусили и, от греха подальше, покинули дом кинематографической скорби. Больно уж чесались у моей нежной голубки крылышки проломить пустую башку Б…ка подаренной ему бутылкой.

По пути домой, в машине, меня захлестнула волна нежности. Я вспомнил лес, уходящую влево лыжню и осмысленные глаза своих соотечественников, укрывшихся в чаще от дьявольской несвободы мира. Я тронул губами кончики пальцев на руке возлюбленной и сказал:

– Каре миа! Я видел страны и людей, я кушал мозг обезьяны и катался на страусах, но разве это сравнимо с гулким перестуком березовых почек?! Разве есть что-либо более категоричное для здравого смысла, чем лыжная прогулка?! Я горжусь собой! Будешь ли ты рядом в следующий уик-энд, сладкая боль моя?!

– Каре миа! – шепнула она. – Я, конечно, буду рядом, сверхзвуковой мой!

На киллера!

Когда-то я мечтал о коньках. Недолго. Мне их купили. Потом я мечтал о женщинах. Тоже очень недолго. Потом я перестал мечтать и перешел к доверию. Я доверял математичке Белле Васильевне, и она мне ставила двойки. Я доверял военкомату, и он меня отправлял в армию. Я доверял каждому придорожному указателю. Потом перестал доверять, и у меня начался Великий пост. Так что вчера, расцеловав каждый локон на голове своей нежной лани – супруги Оксаны, я потрусил чреслами в сторону гастронома в поисках банки фасоли и батона хлеба «Ароматный».

Хотелось себя изнурить, чем, собственно, я и занялся. Прежде всего мое изощренное сознание представило мне реестр нелюбимых постных блюд, засим последовал неудобоваримый распорядок дня, исключающий отдых и высыпание, на десерт было предложено критическое отношение к собственному творчеству, что было сложнее всего вышеупомянутого, поскольку писал я всегда озорно. Но нет ничего невозможного, и я начал поиск механизма самобичевания. Вскоре стало ясно, что для достойного отчета перед вечностью мне как минимум необходимо судорожно лакать водку, что гарантировало понижение уровня профпригодности, проводить как можно больше времени с кумом Мишкой Ефремовым и своими закадыками Андреем Орловым и Гариком Сукачевым, что привело бы к полному физическому и психическому истощению, а также исключить из своего рациона всю постную пищу и ограничиться хорошо прожаренной свининой, печеным вальдшнепом и сытной порцией устриц – для пресечения псевдоподвижнических иллюзий.

Однако, наученный горьким опытом общения с собственной головой, я позволил себе усомниться в предложенной провокации и вернулся к банке фасоли, не вызывающей, в отличие от других земляных фруктов, рвотных позывов, хотя и грешащей ветрами.

Как выяснилось, со мной делили трапезу большинство столичных вертопрахов. Уж не знаю, каковы их побуждения, но посещение «Вудстока» на Люсиновской вызывало в моей сирой душе умиление: за ближним к барной стойке столом сидела компания местного хулиганья во главе с печально известным Витамином и молча ковыряла истатуированными руками кислую капусту.

– Как досуг размениваем, острожники? – поприветствовал я их.

– Постничаем мы, – твердо ответил за всех Витамин, но уточнил: – На киллера идем.

Тут в разговор вступил Гнус и в двух словах рассказал, что заприметил на крыше дома напротив неизвестного гражданина в черном. Гражданин четыре дня подряд к закату посещал крышу и блестел с нее массивной оптикой. Смекалистый Гнус усмотрел в этом повод к шутке и вызвал в подмогу Витамина. По дороге к ним присоединился бредущий с репетиции Ахмедов. Игорь шабашил постановками эротических спектаклей в ЦДХ, при этом славился тугим ударом в ухо, и друзья поспешили привлечь и его к отлову залетного душегуба. Я тоже шанса похохотать не упустил, и вскоре компания двинулась на место. Миновав два квартала, мы вошли в упомянутый дом, поднялись на крышу и там расположились за кирпичной надстройкой.

Быстро смеркалось. Внизу млел в чаду автомобильных выхлопов и нереализованных причуд родной город. Не успел я еще выкурить трубку, как в чердачной глубине хлопнула дверь и вскоре жалостливо заскрипел кровельный лист. Чья-то косматая тень скользнула в двух метрах от нашего убежища и осела у решетчатого ограждения крыши. Что-то звякнуло, что-то щелкнуло. Судя по всему, злоумышленник настраивал свое адское орудие. Мы переглянулись, исказили рты воплем и ринулись на неизвестного.

Я не успел даже разглядеть незадачливого стрелка, как Ахмедов уже вкатил ему в ухо кулаком полтонны. Злодей-горемыка пшикнул воздухом, как сжатая клизма, и улетел к трубам вентиляции. На поверку он оказался приземистым господином средних лет с редеющей шевелюрой, кокетливо увязанной сзади в косичку. Его же подозрительный инструмент был просто массивной подзорной трубой на штативе.

– Во дела! – озадачился Гнус, но констатировал: – Значит, он просто следил пока. Будущей жертвой интересовался…

– Онанизмом он интересовался, – перебил его Витамин, пуча глаз в окуляр подзорной трубы.

Я заглянул туда вслед за ним, и моим глазам открылись отвратительные картины разврата и прочих атрибутов либерального менталитета: посреди пестро обставленной гостиной на плюшевом диване кувыркалась рыхлая гражданка бальзаковского возраста с пожилым обрюзглым мужчиной в одних носках. Несвежие любовники позволяли себе такое дикое сексуальное озорство, что я смотреть дальше побрезговал и передал трубу Гнусу со словами:

– Зря мужика уделали, даже если он собирался пульнуть.

– Какая гадость! И в пост ведь! – поддержал меня Гнус и предположил: – Может, это его жена? И ее любовник? Трагедия?! Макбет! Хотя потерпевший, конечно, значительно ее моложе. Кстати, а он не издох случаем?

Мы подошли к лежащему и проверили у него на шее пульс. Сердце билось. Тихо, но уверенно.

– Жив, чикатилка! – порадовался подельщик.

– Что с извращенцем дальше делать будем? – вмешался Ахмедов. – Здесь он все фигульки отморозит. Может, к Витамину отнесем?

– Мужики, я вам не фонд Горбачева, мне почки для пересадки продавать некому, – возмутился тот.

– Давайте его в подъезд затащим и оставим. Там тепло и сухо, – гуманно предложил я.

Больше думать не стали, а погрузили контуженного маньяка на плечи недовольного Гнуса и убрались с крыши прочь. Внизу, на уровне третьего этажа, мы усадили несчастного у труб парового отопления. Тот в блаженном беспамятстве звал какую-то бабу Лиду и сетовал на отсутствие таможенной декларации.

Расставшись на улице с товарищами, я все-таки купил батон «Ароматного» и вернулся к своей любезной половине – Оксане, которую и в эти многосложные постные времена так легко было развеселить троекратным повторением фразы: «Стручок и два гороха».

Не спит дочурка

Март неожиданно взбрыкнул метелью. Казалось, вот-вот и забулькает, но не забулькало. Почесал бубен оседлый паладин Охлобыстин, суть я, и потрусил жать, чего не сеял на творческой ниве. Перво-наперво забежал на вручение театральной премии «Московская премьера» в «Балчуг Кемпински», потом постучал пятками в Союз кинематографистов с целью выяснить, полагается ли безлошадным секретарям дополнительная жилплощадь, поскольку у моей единокровной дочурки Анфисы неожиданно прорезались в голосе изуверские децибелы и спать с ней в одной комнате стало абсурдно. Хотя и раньше вышеупомянутое дитя не давало родителям спуску.

Происходило все так: к одиннадцати вечера, после кормления, омертвевшими от беспрерывного таскания руками мы укладывали Анфиску спать и бросались ужинать, а в полночь дочурка обычно начинала испытывать странное беспокойство, время от времени огорчительно крякать и плеваться соской. Если же мы не заглядывали на каждый кряк и не возвращали соску на место, Анфиска немедленно заходилась злобным рыданием, просыпалась и все начиналось заново. Если нам все-таки удавалось удержать соску на месте, кровинушка спала до половины первого ночи, потом без всякого усилия открывала свои хитрые глазки и принималась сучить конечностями.

В течение последующего часа нам приходилось ожесточенно трясти ребенка, пока его не пробирала дрема и он не засыпал, храпя во сне, как пьяный извозчик. Стеная, мы рушились в кровать и превращались в овощи. Как водится, в три часа нас опять будил свирепый рев чада. Переругиваясь, мы поили Анфиску из бутылочки и принимались заново укачивать ее. Она лукаво щурилась и норовила накачать в свежий памперс. Ни ласки, ни угрозы не могли заставить дитя смежить очи. К четырем утра нам начинали грезиться волшебные сцены ритуальных жертвоприношений детей в Ирландии на Празднике духов. На худой конец – варианты появления цыган-детокрадов.

Вскоре мечты уступали изнеможению, и мы сдавались на милость тещи. Что удивительно: мудрая женщина в минуту зашептывала сознание проказницы-внучки до нулевой отметки, и у нас высвобождалось два часа тревожного сна.

А ведь все хорошо начиналось. Сплю я как-то ночью, и снится мне Николай Кузанский. Стоит у стойки бара в клубе «Булгаков» и кушает креветку, а пиво не пьет. Я весь изворочался, в конце концов проснулся, а жена моя – несравненная Оксана – говорит мне: «Каре миа, ты будешь смеяться, но пора в роддом ехать, у меня схватки начались».

Каре миа спросонья занервничал, засуетился: кое-как принял ванну, позанимался с гантелями на скорую руку, позавтракал и повез любезную супругу рожать. По приезде в родильное отделение вызвал сонных медиков, отправил с ними Оксану на материнский подвиг, а сам побежал в ларек за шампанью.

Спустя каких-то два часа я уже наслаждался рулькой в ресторане «Ангара», а по завершении банкета беспечные товарищи, к слову сказать бывшие авиаторы, уволокли меня в баню с эротическим массажем. Лютых трудов стоило убедить смешливых проказников – Пашку Сопелкина по кличке Мойдодыр и Генку Балерина по кличке Варяг, что я не нуждаюсь в половом отдыхе и рождение у меня ребенка вовсе не повод к безоговорочному разврату. Всеми правдами и неправдами я остался в предбаннике и под отвратительный визг прыщавых харьковчанок, доносящийся из парилки, написал сценарий полнометражного художественного фильма «Соня Золотая Ручка». Вот она, жизнь веселого парнишки с Войковской! Вот она, судьба первопроходца диковинных литературных кущ!

Как утверждает известный столичный мистик и сердцеед Санька Копов, судьбе, как рейверше, все по душе, в том числе и коленно-локтевая позиция. Впрочем, мистикам особо верить тоже ни к чему. Этот же Копов и надул меня, не оплатив мой двухнедельный труд над разработкой компьютерной игры «Гэг» о тяжкой доле эротомана, вскрывающего мрачный замысел графини-сатанистки бальзаковского возраста. Ну, мистик, погоди! Припекут тебя черти на сковородке за сиротские 600 баксов! Впрочем, сценария там так и не появилось. Другое дело, прожига и резонер Миша Ефремов.

– Давай, – как-то говорит, – Ванек, напиши мне искрометную пьесу типа «Горе от ума».

– Говно вопрос! – отвечаю. – Забацаю, легче легкого. Только денег плати!

Первые два листа я написал летом в Ялте, находясь на съемках фильма «Приют комедиантов», остальные сорок четыре – осенью в Москве с похмелья за два часа, в ожидании приезда Миши, так как накануне умудрился ляпнуть ему, будто пьеса уже давно готова. Ожидаемое произведение я прочел тем же днем на кухне у Миши в присутствии его жены и моей кумы – актрисы Жени Добровольской. По окончании чтения я скромно сложил листы в стопку и затих в расчете на допустимую критику. Однако критики не последовало. Мишу не смутила формулировка «сношать ее орально» и не покоробило частое упоминание лиц еврейской национальности. Более того, предложенный им тут же вариант реализации пьесы ужаснул и меня, и Женю беспардонностью по отношению к здравомыслящему зрителю. Неукротимый талант Михаила нарисовал нам его устами зловещие сцены наркотических синдромов, которыми мучаются главные герои. Тут наличествовали: ниндзя, драконы и портреты японского самоубийцы Мисимы. Учитывая, что и так на сцене два великовозрастных подонка и проститутка должны беспрерывно трясти гениталиями и пистолетами, можно было себе представить, во что превратится спектакль. Естественно, мы попытались воспрепятствовать параноидальному замыслу постановщика, и он податливо внял нашим увещеваниям, но поставил все-таки как и задумал. Надо отдать ему должное – себе он верен, как персидская наложница – шаху.

Впрочем, публика осталась очень довольна. Пожилой зритель утвердился в своих представлениях о жизни молодежи как о кошмаре, молодой – в своей крутизне, а эстетов, как всегда, порадовало то, что все дураки, а они – Д’Артаньяны. На пресс-конференции Миша окончательно подкупил маргинальную публику заявлением, будто пьеса посвящена нонконформистам шестидесятых, а Иван Охлобыстин – новый Пушкин. С Пушкиным я спешно согласился, а по поводу нонконформистов промолчал: я их, честно говоря, всегда недолюбливал за склонность к сочинению на кухне конституций и несоблюдение элементарных правил половой гигиены.

О чем я, собственно? А! Не спит дочурка.

Инсомния

Из всего перечня предложенных эволюцией темпераментов мне достался самый функциональный – сангвиник. И я был просто ошеломлен возможностью проявления на столь благодатной почве незапланированной возрастом дисфункции. Тем паче – инсомнии, проще говоря: бессонницы.

– Что самое важное в жизни, папа? – спросила меня однажды дочь.

– То, что после самого неважного рассказывают, если время остается, – ответил я.

(Разговор с десятилетней Варечкой)

Все началось с общественных беспокойств. В них прошел весь день. Тектонические пласты чужих суждений и собственных выводов наползали друг на друга, время от времени выражаясь в бессвязных обрывках фраз, высказанных воздуху перед собой, типа: «Логики не вижу, вижу ваше нежелание в зеркало смотреть. И цитаток наугад не стоит лепить. Шестов имел в виду совершенно другое. А на “слабо” даже не начинайте. Всем азартным играм предпочитаю “русскую рулетку”. Кишка тонка со мной о смысле жизни диспутировать. Вы ни любить, ни ненавидеть не умеете, электроники недопаянные».

К вечеру тело принялось устало млеть, мозг же отнюдь – только разогрелся, будто дизель по холодку. Тело я положил у телевизора и включил ему старый кинофильм «Чарли и шоколадная фабрика» Тима Бёртона. «Дай, – думаю, – побалую сентиментальщиной, авось задремлет. Тело честно пролежало этот фильм и еще один, не менее мечтательный, потом отказалось подчиняться напрямую, встало и пошло гулять. Бунтовать смысла не было: сам виноват – навскидку пытался спрогнозировать реакцию мирового сообщества на пакистано-индийский ядерный конфликт. Плюс: не смог без внимания новые данные о поведении стволовых клеток пройти.

А уже ночь на дворе. Благо и погода жуткая – морозно, ветрено, и район жуткий, что, в принципе, на местных почти не сказывается, чего объяснить научно нельзя. В общем, все условия для прогулки свободного человека.

Гуляем километров пять в парке за шлюзами. Не видно ни зги, снег, кое-где по щиколотку. По пути невольно вспугнули последнего запоздалого лыжника. Некоторое время чуть поодаль за нами плелась стая из пяти – семи бродячих собак, но приблизиться так не решилась. Что и понятно – не каждой ночью суровой зимой в глухом лесу одинокие прохожие без явно выраженных намерений встречаются. Мозг к этому сроку сменил формат передачи на образно-иерографический, отчего даже хозяйственные заботы стали напоминать обрывки видеоклипов с VH-1, то и дело перемежаемых цитатами из «Необходимости себя» покойника Мамардашвили и едко прокомментированных столь мне любезным Эдуардом Лимоновым: «Как близко подошли, заплутались в мотивациях!»

К пяти часам возвращаемся с телом домой, свежие, как утренняя роса. Сна ни в одном глазу. Разве что – во рту нестерпимо горький привкус пейота. Взяли по обоюдному согласию роман Германа Гессе «Игра в бисер» и действительно увлеченно прочли двадцать страниц. Решили книгу сменить на «Столп и утверждение» Флоренского. Глубже семнадцатого листа в нее никто не погружался. Не нашли «Столп и утверждение».

Плохо, с пристрастием, смотрели на ряды водочных бутылок. Дома двести литров водки. Горячительным и патронами на общественные беспорядки в том году запасались.

Тут выяснилось, что утро настало и на работу пора. Позвонили с известием, что машина уже у дома.

Работалось нормально. Очевидно, в процессах, жестко мотивированных финансово, тело включает недоступные для праздности резервы.

Со съемок вернулся вроде бы уставшим. «Ну вот, – подумал. – Сейчас в сон как в омут». И?! Тело лежало ровно час, потом поднялось и традиционно двинулось на улицу. А привезли меня, извините, к полуночи. Логика тела была очевидна, но я все больше склонялся к виски. Хотя на этом градусе измота – только абсент. Но абсент как Джуманджи, не факт, что из сказки обратно вернешься. Виски законопослушней, хоть и нудновато. Однако тело отравлению сопротивлялось. Надеялось естественным путем до сна истощиться. Куда там?! Человек не подозревает и о малой толике той физической и умственной мощи, коей Господь наделил его.

Я прихватил с собой плеер с Dead can Dance и к половине четвертого утра обошел под кельтские камлания все работающие в районе ночью учреждения, включая пункт травматологии, трамвайное депо и даже поднялся по ржавой лестнице на крышу старой котельной. Была у меня в детстве такая же котельная, с такой же лестницей. Еще тогда мечтал забраться. И причем на самый верх трубы, где красная лампочка прямо под облаками горела.

После еще нескольких ночных проказ я убедил тело попробовать горячую ванну и мед. Липкого и полуобваренного в ванной утром меня застала супруга, куда принесла обкакавшегося во сне Савву. Нежная мать заглянула в мои выпученные, не ко времени осмысленные глаза и крайне обескуражилась.

Тут, как водится, и машина со съемок подъехала.

Работалось хорошо, даже чуть-чуть лучше, чем прежде. С огоньком. Что по мне – немного это странно. Да вот: много и без повода смеялся. По возвращении домой веселое настроение меня не оставило, и, когда семья улеглась, я разрешил телу вырваться на улицу. Вышел, взглянул в затухающий горизонт, и он мне категорически не понравился. Да не только он. Все как-то не по-нашему было. Словно рядом, поддавливая этот, двигался другой мир. Время от времени из другого мира прорывались бесформенные объекты. Но не осмысленные еще нами законы природы не позволяли этим объектам себя реализовать в полной мере.

Я пошел по улице прямо, никуда не сворачивая, мимо комплекса зданий налоговой инспекции, в сторону Волоколамского шоссе. Соседний мир крался где-то неподалеку, ускользая от глаз за черным зиккуратом электростанции, за черепицей автомобильных крыш на стоянке, у ослепительно желтой бензоколонки. С каждым шагом его явственное присутствие наполняло мой организм мистической силой. Мне грезилось, что при желании я мог бы легко передвигаться, прыгая по фасадам зданий, верхушкам деревьев, заглядывать в окна и поправлять покосившиеся скворечники. Естественно, на практике я этого предпринимать не намеревался, искренне полагая, что подобные чувства – не более чем случайный набор стандартных нейролептических реакций, и виной тому бессонница. К половине седьмого утра неземные чувства отступили, и я первый раз зевнул.

Через полчаса в районе тушинского аэродрома меня подхватила служебная машина и отвезла на съемки.

На этот раз работалось как в открытом космосе. Звуки шли издалека, действия были строго скоординированы. Когда объявили обед, я еще десять минут стоял перед выключенной камерой, пока пробегающий мимо звукорежиссер не предложил перекусить. Разум в общей интриге не участвовал. Разум скользил в верхних слоях общественных мыслеформ, столь же разных, сколь и завершенных. Улучшать их не было смысла, ни одна все равно в этом десятилетии не пригодится. Правда, иногда сквозь сладкую дымку истин прорывались рваные всклоки чьих-то либо нарко-, либо похмельных прозрений. Прорывались и вновь со стоном погружались в безбрежную, вязкую ширь.

В конце смены я зевнул второй раз. Третьего не было, потому что я уснул по дороге домой, в машине. И пока ехал – выспался. Очнулся у своего подъезда бодрым весельчаком! Понял, что пилюль не миновать. Нашел в «Яндексе» фармакологию, подобрал препараты, заказал с курьером. Пока тот ехал, я молился, по доставке принял тройную порцию мелатонина и уснул. А следующим днем Прощеное воскресенье было. Я у всех, кого поймал, прощения попросил. За что – не очень понятно. Чужого не брал, за глаза не обсуждал, разве мог раздражать самим фактом своего существования. Это – да. Мог. Так и прощения искренне просил.

И бессонница отступила. Но пришли сны. И какие! Но об этом позже.

Усталость

Здравствуй, матушка усталость. Еле жив кавалер словесности Иван Охлобыстин, по букве метрических данных. То приходится ему (то есть мне, как вы сами понимаете) шакалить по городу в поисках легких заработков, то «мерси» милиционеру сказать некогда.

Сначала позвонил оголтелый петербуржец Пежемский и позвал олицетворять в своем фильме «Мама, не горюй!» киллера на пару с моим малоярославским земляком Валерием Михайловичем Приемыховым. Следом возник обстоятельный Щур и сманил на исполнение роли сексуально неуравновешенного крупье в сериале «Золотой дворец» в доброй компании с Леонидом Вячеславовичем Куравлевым и Леной Кореневой. Бери – не хочу. Но съемки пришлись на одни и те же дни с небольшой разницей во времени суток.

Дело усложнялось категорическим требованием моего подельщика по фильму «Мытарь» Олега Фомина. «Или ты дописываешь свой сценарий и присылаешь его до понедельника в Минск, или мы урезаем твой гонорар на добрую четверть к чертовой матери», – сердито ухнула мне телефонная трубка его голосом. Сами понимаете, что есть некоторые вопросы, на которые невозможно ответить «нет». Итак, халява, другие за эти же деньги месяц говяжьи котяхи лопатой кидают.

Но это был только старт веселой гонки за здоровьем. Минские претензии спровоцировали в коллективном бессознательном планеты патологический интерес к моей персоне, и телефон вспучило ультиматумами из Питера от создателей фильма «Дух», которым я должен был еще на прошлой неделе отослать диалоги для Федьки Бондарчука. Также поступили недоумения от руководства фонда Станиславского, с которым мы планировали составить проект очередного вручения приза «Московская премьера».

В общем, почесал я репу и метнулся, как ошпаренный, одновременно во все стороны. Первые два дня мне удавалось сохранять некоторую свежесть на лице и чувство юмора, но к вечеру четверга я осознал, что еще мгновенье – и меня раскатает кондрашка. Опыт общения с невероятным подвел меня к стойке бара и сунул в руку стакан «Бурбона».

«Нет, я не такой!» – подумалось мне, но, впрочем, не помешало. Со стаканом я боролся час и за это время отснялся в эпизоде на ступенях казино и написал приветственную речь фонду. Тут топливо закончилось, и мне пришлось усугубить еще двумястами миллилитрами виски. Полегчало, но в сознании утвердилась нездоровая обстоятельность. Насильно мил не будешь, и я за три часа перевел в слова вновь обретенные взгляды и отправил факсом в Минск.

Фомин остался доволен, но продолжал настаивать на завершении работы. Я клятвенно пообещал ему больших классических чувств и рванул в костюмерную переодеваться в киллера. Во время эпизода в машине у кинотеатра «Космос» меня сморило, и только трогательное внимание Приемыхова позволило восполнить недостаток энергии. Лишенный девичьих иллюзий, Валерий Михайлович не стал одаривать меня нажитой мудростью, а просто предложил выпить. Отказываться было абсурдно, поскольку мой доселе ценный организм уже разделился на органы и каждый из них жадно пульсировал в ожидании новых молекулярных структур.

Стаканом вышеупомянутых я реорганизовал свои недостатки в преимущества, стал орать, плеваться, тыкать пальцами под ребра сотрудницам – в общем, превратился в настоящего кинематографиста, что, очевидно, понравилось Пежемскому. Как и любой порядочный петербуржец, Максим находился в плену стереотипов относительно московской публики, а догадка о том, что москвичи умеют пользоваться туалетной бумагой, приводила его в негодование. Я его не разочаровал. На рассвете меня отпустили домой, куда, естественно, я поехать не мог – в Питере ждали диалогов. Пришлось поехать в офис на Чистые пруды и до полудня самому с собой разговаривать над компьютером. По отправлении факса с искрометными беседами в Северную Пальмиру я понял, что жить мне осталось всего-то ничего: тело утратило присущее ему притяжение к земле и начало существовать в соответствии с собственной, явно отходной программой. Мозг перешел в парообразное состояние и принял на себя исключительно ассоциативные функции. Душа воспряла в явной надежде отделиться наконец от этого странного биологического казуса с фамилией Охлобыстин. Оставалось уже немного: недоученный по заданию моего духовника текст бесед Оригена Александрийского с Цельсом, недополосканные по требованию моей несравненной горлицы Оксаны джинсы и неполноценный текст в журнал «Столица», с каковым вы, собственно, сейчас любезно и знакомитесь.

Помянув недобрым словом отечество, где исторически невозможно жить на одну зарплату, я поцеловал нательный крест, выпил водки, валокордина и взялся за дело. Оно спорилось.

По возвращении домой я попал на торжественный вечер в честь дня рождения тещи. Румяная юбилярша сидела окруженная букетами и гарвардскими дипломами. Я солидно угостился шампанским и доверительно обратился к новорожденной в надежде, что она наконец по достоинству оценит мою борьбу во благо семьи:

– Если бы вы только знали, Валентина Степановна, как я устал!

– Разве это усталость! – лукаво сверкнула глазами веселая государственная советница. – Это только начало. Настоящая усталость придет, когда ты перестанешь даже уставать!

Я не нашелся, что ответить, и предложил:

– Тогда споем?

– Почему нет? – тут же согласилась она и запела: – Думы мои, думы, думы окаянные…

Пел и я.

Все вокруг разрушено, осталось только Тушино (путевые заметки)

Просто чтоб вы знали: Тушино – это Тибет. Только московский, а далай-лама в Тушине – Гарик Сукачев. Поговаривают, что именно ему принадлежат слова: «Все, Москва разрушена, осталось только Тушино».

Общие положения

Так же как и Тибет, Тушино – центр интеллектуального туризма. Кто только не ехал в Тушино, заплутав дремотными лабиринтами мысли! Многие так и не смогли вернуться: их сожрали дикие звери. Так же как в Тибете, в Тушине их полно.

В 1991 году приезжал ко мне погостить из Америки старый приятель, радиолюбитель Рик Рубин. В списке его интересов, помимо посещения Мавзолея Ленина, Большого театра и Третьяковской галереи, значилась ознакомительная поездка в Тушино.

– Почему Тушино? Ты, наверное, не в курсе: в России победила демократия! Рухнул железный занавес! – воскликнул я.

– Хочу понять, чем это все закончится, – мудро ответил он.

Не знаю, что именно извлек Рик из посещения Тушина, но сразу по возвращении домой он купил себе джип «Хаммер» и на свои деньги записал альбом тогда еще мало кому известной группы «Горячие чилийские перчики». Рик не любил рисковать.

Еще в Тушине есть бильярдный клуб, оптовый рынок, автомобильный рынок, милицейский колледж, музыкальный магазин «Пурпурный легион», седьмая детская больница, деревня Мякинино и канал имени Москвы. Это значительно упрощает жизнь коренным тушинцам.

К слову, коренного тушинца всегда можно выделить из толпы по азартному поведению. Он, как правило, коренаст, голубоглаз, член союза охотников-промысловиков, носит обувь Yellow cab, прогулочный костюм от Nikola Farni, часы Philip Patek, ездит на серебристом Lexus, любит грушевый сок, отварного карпа, фильм «Тени исчезают в полдень», жареные краснодарские семечки, водку «Столичная» от «СПИ» и южнобережный кагор, женат на девушке с высшим техническим образованием, имеет троих детей, верит в приметы, подозрителен к национальным и сексуальным меньшинствам, спит мало, питает слабость к Алле Пугачевой и Чубайсу, наивно принимая его за своего.

Но, как и у любого мало-мальски приличного района столицы, у Тушина есть свои небольшие проблемы.

Небольшие проблемы

Большинство северных тушинцев живет заблуждением, что на месте их дома раньше находился аэродром дальней авиации, и они по-прежнему втайне надеются, что за ними прилетят и заберут в страну сказок. Это ощутимо стимулирует кривую наркомании. А большинство южных тушинцев как жили у чулочной фабрики, так и живут, что характерно проявлено в кривой алкоголизма.

Когда в Южном Тушине планировали поставить кафе «Макдоналдс», эксперты фирмы проанализировали психологический климат в районе и предложили традиционную фигурку урода-клоуна Мака не сажать на скамейке у входа в кафе, а положить у порога с бутылкой кетчупа в руках. По мнению экспертов, именно таким образом у тушинцев можно вызвать приятные ассоциации с днем получки и заманить на парочку вкусных макчикенов.

Был еще со мной такой случай. Как-то осенью мне привелось поужинать с коллегами, отчего поутру меня одолел понятный недуг и я побежал к пивной палатке на улице Свободы, где присоединился к соответствующей компании в составе трех господ: Анатолия С., чемпиона мира и Европы по конькобежному спорту; Бориса Геннадьевича Е., профессора, изобретателя систем наведения реактивного самолета «МиГ», а впоследствии и американского «Стеле», и Виктора Р., рецидивиста-домушника с двадцатилетним стажем отсидки в местах не столь отдаленных. Коротко представившись, мы открыли диспут.

– Уже здоровье не то! – для затравки вздохнул я.

– А у меня и раньше не было, так что не жалко, – подхватил Борис Геннадьевич и ополовинил бутылочку «Клинского».

– Если пить так дальше – ноги отрежут, и будем как самовары, – включился Виктор, опасливо любопытствуя по сторонам.

– Эх, пожить бы еще! – загрустил Анатолий.

– Так ты пьянство бросай! – мудро порекомендовал Виктор.

– Скажешь тоже! – осудил Борис Геннадьевич и предложил: – Сам и бросай.

– Может, мне еще в оперу сходить?! – искренне оскорбился Виктор.

И тогда Анатолий произнес фразу, навсегда отпечатавшуюся на скрижалях моей короткой памяти: «Земляки! На чужом горе добра не наживешь».

Бандитизм

С бандитизмом в Тушине практически покончено. Бандиты недолюбливают Тушино за бескультурье и незнание воровских законов. Тушинский разбойник – это тот же тушинец, просто имеющий слишком широкие взгляды на жизнь. Он кустарь, не признающий статистики, им руководит полученное в детстве от бабушки-тушинки представление о справедливости, и бороться с ним за сферы влияния в районе равносильно попытке раздоить медведя-шатуна.

Есть, конечно, и минусы, но, как правило, их не успеваешь осознать. Тебя просто режут в подъезде. Не далее как два дня назад у меня перед окном прогремело с полсотни одиночных выстрелов. Кровавую бойню упразднил возмущенный окрик с пятого этажа: «Вы чо! Обалдели, что ли? Только ребенка уложили». Стрелявшие по-тушински смекнули и от греха отъехали за Окружную.

Или вот еще пример из жизни. Вышел я как-то на улицу, сел в автобус и поехал на работу. У чулочной фабрики в автобус вошли сходненские муниципалы.

– Документики? – безо всякого энтузиазма предложили они пассажирам.

Не успел я извлечь из внутреннего кармана жилетки паспорт, как их словно ветром сдуло. В следующую секунду они уже топали пятками сквозь грязные дворы за солидного возраста господином.

– Макинтоша ловят! – проинформировал нас через динамики водитель.

– Макинтоша на прошлой неделе уже поймали, – поправила его дородная дама в оранжевом плаще. – Это Дзига бежит. Ишь, чахотка, наворачивает!

– Когда же они друг друга перепуляют наконец! – вздохнула молоденькая особа в положении.

– Жди! А кто зарплаты правительству платить будет? – осек ее мужчина в кожаном картузе и огорченно добавил: – А Лебедя заели.

– Царя нужно! – неожиданно с первого сиденья подал голос подросток.

– Умный какой! – возмутилась дама в плаще и обратилась к мужчине в картузе: – Видите, что вы с детьми сделали! Мой третий день у телевизора сидит, крекеры пачками лопает и хохочет, как полоумный.

– Сливайте воду! Это он анаши дунул, – подсказал подросток с первого сиденья.

– Спокойно! – оборвала его дама. – Я запах знаю. Запаха не было.

– Анашу можно и в молоке вываривать, – поделилась опытом беременная.

– Да? – сомневалась дама.

– К гадалке не ходи, – согласился подросток. – Вот так!

Поступление в тушинцы

Для того чтобы стать тушинцем, мало жить в Тушине. Его надо еще и полюбить, а для подавляющего большинства это практически невыполнимая задача: Тушино фантастически некрасивый район. Первое, чего хочется вошедшему в Тушино, – это поскорее выйти из него. В этом есть прелесть и загадочное очарование Тушина.

Привелось мне тут беседовать с одним молодым, неопрятным тушинцем, торгующим печатной продукцией в переходе у метро.

– Скажи, дружище, – познавательно обратился я к нему, – и охота тебе здесь целый день стоять?

– Я читать люблю, – лениво погружая указательный палец себе в ноздрю по вторую фалангу, объяснил юноша.

– А что именно читать? – продолжил я расспросы.

– «Новый мир», – стыдливо признался он.

– Так, по-моему, «Новый мир» не издается давно, – удивился я.

– Ждем-с, – флегматично пожал плечами молодой тушинец и поменял ноздрю.

Тушинец – это человек мечты. Просто таковы бытовые обстоятельства.

Так что при общении с оседлым тушинцем постоянно возникает навязчивое ощущение, что он знает что-то главное, но не говорит. Наверное, ответ на эту инфернальную загадку следует искать в словах пожилого тушинца, недавно встреченного мною на остановке двадцать восьмого трамвая. На вопрос приятеля: «Как дела?» – он ответил: «Теперь может быть только лучше».

Тушинский синдром

Это явление я бы охарактеризовал как платформенный оптимизм или тушинский синдром. Всплески вышеупомянутого то и дело тревожат мутную гладь общественной и культурной жизни отечества. Архитектурный комплекс на Поклонной горе, парад по случаю восемьсотпятидесятилетия Москвы и реклама торговой марки Валентина Юдашкина – это только частные проявления синдрома. Но сердце его бьется где-то в районе Комсомолки на пруду у «моржовки».

Помню, я как-то поймал десятилетнего тушинца, который при помощи стамески пытался отковырять фирменную эмблему от моего автомобиля. Нарвал уши ему и поинтересовался:

– Кем же ты, пострел, хочешь быть?

– Телефонистом, – отрапортовал он.

– Как же так, малыш? – изумился я. – А банкиром не хочешь разве?

– А какая у них профессиональная болезнь? – ответил он мне вопросом на вопрос.

– Ну… – замялся я, походя изумляясь логике непоседы. – Болезнь неудачная.

– А у телефониста максимум – геморрой! – пояснил изощренный бутуз и добавил: – Папа говорит: всех денег не заработаешь. Дома биде – точно к беде!

– А что, у нас батяня киллер? – еще больше озадачился я.

– Безработный, – жалостливо всхлипнул сорванец и убежал, оставив у меня в руке воротник от своей болоньевой куртки морковного цвета.

Личность, инфицированная вирусом тушинского синдрома, мутирует за считаные дни и становится полностью автономной. В условиях ядерной зимы, помимо тараканов и крыс, комфортно себя будут чувствовать только тушинцы. К слову, и я в их числе.

Любовь

Как это ни странно, оказалось, что я люблю Тушино. Мне милы его неприхотливые пейзажи, словно скопированные с полотен Дейнеки, мне сродни его непринужденная созерцательность, близкая духу Платонова.

Тушино в книге города – эпилог. Дальше ничего нет. Оно просто создано для погружения в транс и последующих путешествий по окраинам сознания. Поглядел в окно на придорожный рекламный щит, где черным по серому написано: «Продаются квартиры в Тушино», плюнул на ладошки и улетел. Тибет – он и есть Тибет.

О свободе выбора

Волею моей кареокой голубки Оксаны, лупанувшей мою машину о бордюрный камень, я был выброшен на двухнедельный срок из кожаного салона БМВ в самую гущу столичной обыденности. Я покатался в метро, на трамвае и маршрутном такси, насытил слух городскими шумами, пристально вгляделся в осоловелые лица соотечественников. И в принципе остался всем доволен, кроме двух плакатов: на одном пестрели глумливые предвыборные лозунги типа «Голосуйте за “Единую Россию”», на другом было размытое изображение лыбящегося подонка с телефонной трубкой и надпись: «Информаторов не выдаем». О последнем и говорить не хочется. Если бы я был Япончиком (Царствие ему Небесное), я бы обязательно послал по указанному адресу доверенное лицо с паяльником. О первом рассуждать интереснее, поскольку и в моей жизни имеется случайный политический опыт.

Году этак в девяносто четвертом я баллотировался в Государственную думу от партии зеленых. Не то чтобы я любил до одури мишку панду, но не мог отказать закадычному другу Николаю Гастелло, в то время промышлявшему политическим пиаром, да и в деньгах нуждался.

Партию я возглавлял недолго, пока она не оттянула нужное количество электората от коммунистов, а косоглазый хам – координатор партии СПС (тогда еще знавшей свое место для поцелуев) – не дал сигнал снять свои кандидатуры с предвыборной гонки. Однако по существующему регламенту я, как один из лидеров партии, был обязан баллотироваться еще и в своем родном Тушине как одномандатник. И хотя слово «одномандатник» мне категорически претило, договор есть договор. Я был вынужден выпустить агитационный листок и провести предвыборные прения с другими кандидатами на районном телевидении и в Доме культуры. Для листовки я выкрасил волосы в неестественно белый цвет и сговорился с местной братвой о строительстве новой бани на Комсомолке. В этом, собственно, и заключались все мои предвыборные обещания: «Ничего не обещаю, кроме новой бани на Комсомолке».

Хотя, даже при описанной выше чистоте побуждений и ясности мышления, стыдно признаться, но и я провел несколько часов у зеркала, чванливо откидывая со лба непокорную прядь и повторяя воображаемому собеседнику: «Фамилия? Вы уволены. Майор, возьмите с него подписку о невыезде и оформите бумаги на обыск квартиры».

«Кысса, я против золотого унитаза: во-первых, холодно; во-вторых, его, если что, не вынесешь. Красить тоже жалко».

«Я думаю, что по праву эта высокая награда принадлежит не мне, а тем тысячам простых русских людей, положившим свои жизни на алтарь служения Отечеству».

«Где? На проходной? Что?! В отчаянии?! Одноклассник?! Чей одноклассник? Мой? Касим, мой одноклассник Гарри Поттер, а этого гони в шею».

Короче говоря, демоны власти и всего, что с ней связано, терзали юную душу.

Прения на телевидении я провел с кандидатом от партии ЛДПР, которому заблаговременно пообещал сломать руку, если тот будет сквернословить в эфире. Прения в Доме культуры прошли смешнее, потому что в них участвовали сразу несколько кандидатов: седовласый генерал казачьих войск, увешанный до причинных мест орденами за взятие Шипки и битву при Грюнвальде, кандидат-самовыдвиженец, доктор экономических наук, лично собравший необходимые для регистрации сто тысяч подписей, и господин Шохин, приехавший в машине с правительственными номерами на прения последним, в силу того что в Тушине он был первый раз и заплутал.

Генерал истошно визжал что-то о жидомасонском заговоре и звякал орденами, самовыдвиженец тихо читал сорок минут с листа какие-то цифры и пил корвалол, я посоветовал не голосовать за меня, потому что обязательно проворуюсь, а выбрать местного жителя, которому доподлинно известно, в чем нуждается родное Тушино, господин Шохин сухо хвалил политическую линию, проводимую правительством Бориса Ельцина. Стоит ли говорить, что в ходе последовавшего на неделе голосования господин Шохин одержал сокрушительную победу, после чего ни разу в Тушине не появлялся. Мне досталось семь процентов, остальные разделили один на всех. Даже самовыдвиженец, хотя мы проголосовали за него всей семьей.

С тех пор я навсегда утвердился во мнении о недопустимости своего участия в заведомо абсурдном мероприятии, унижающем здравый смысл и достоинство русского человека. И даже если бы миллионы сограждан предложили мне возглавить нашу богоизбранную державу, я бы согласился только при условии восстановления монархического строя и моего немедленного помазания на царство, после чего, руководствуясь соображениями чести, ввел бы комендантский час, публично казнил девяносто процентов правительственных чиновников и нанес ядерный удар по Америке. Иначе говоря, сам бы за себя я голосовать не стал. Быть политиком и оставаться нормальным человеком невозможно. Поэтому призыв голосовать за какую-либо политическую партию для меня звучит как приглашение к оральному сексу. Успокаивает одно: в российском варианте этого паскудства хоть партнер заранее известен, чего нельзя сказать обо всем остальном цивилизованном мире.

Легенда деревни Ядромино

В день моего рождения среди гостей, присутствующих на празднике, развернулась бурная дискуссия. Поводом к ней стала критика возлюбленной тетеревицы Оксаны нашего с Варечкой поступка, а именно: гуляя по ядроминскому сельскому кладбищу, мы полакомились ирисками, оставленными кем-то на свежей могиле.

Я искренне полагал, что конфетки оставляют мудрые родственники усопшего в расчете на то, что проходящие мимо путники угостятся ими и помянут усопшего добрым словом. Каждому известно, что православные христиане истово веруют в силу поминания. С каждым добрым словом улучшается положение души в загробном мире. Восходит душа ступенями света к сияющему в небе Престолу Божию. У купцов прошлого столетия считалось обыкновением в завещании отдельной бюджетной строкой указывать оплату поминовений в десяти монастырях на сто лет.

Каково же было мое недоумение, когда Кысса выдвинула в качестве доминирующей гипотезы следующую версию: мол, ириски покойникам оставляют.

Я, Маша Голубкина и дети сочли это абсолютным абсурдом, потому что покойники по сладкому «не парятся». Покойникам и без ирисок есть чем досуг занять. Однако матушку поддержали остальные гости. Мы надеялись, что на нашу с Машей и детьми сторону встанут космонавты, но они по дороге попали в аварию и не приехали. Таким образом, было соборно решено сладостей с могил не кушать, за исключением крайних случаев.

Опечаленные таким исходом дела, мы с детьми решили прогуляться до ОЛО – «Охотничьего лаза оборотня», в своей физической реальности – двухметровой трубы, врытой в качестве водоспуска под трассой. По дороге мы встретили молодого человека, гуляющего в полях с белой русской борзой. А уже смеркалось. Молодой человек на вопрос шестилетней Нюши, не найдется ли у него огонька, ответил по-французски, что не курит и ей не советует. Не то что бы мы хорошо знали французский, но, судя по тому, что молодой человек с гортанными криками бросился бежать от нас прочь, в поля напролом, сквозь заросли иван-чая, был ясен общий смысл. На обратном пути мы допытывались у Нюши, почему она попросила огонька, а не уточнила время или не пожаловалась на погоду. Нюша ответила со свойственной ей тотальной логикой: «Так все хулиганы спрашивают, а мы похожи на хулиганов».

В контексте исповедуемой мною модели многовариативной бытийности наличие дополнительных странностей указывает на процесс трансформации текущего варианта действительности в новый. Заинтригованный этим выводом, я спросил детей, кто направленно фантазировал. Анфиса призналась, что попробовала угадать местные легенды и прославиться их публикацией в ВК (по моей высокой протекции, само собой), получить денежную премию и купить на нее модный девайс (по-русски – «приблуду») типа BlackBerry.

В переводе с подросткового на удобоносимый язык ее история звучала так: «Осенью 1842 года генерал Кормеев Глеб Александрович, протирая после охоты ветошью борзую собаку по кличке Гамма, обнаружил спрятанную у нее за ошейником любовную записку. Записка позволила герою войны 1812 года убедиться в существовании амурной связи его дочери Настеньки с преподавателем французского языка мсье Арни Готье, двадцати одного года от роду. Глеб Александрович незамедлительно приказал дворовым привязать француза к пушке и выстрелить картечью в закатное солнце. На месте, где, по свидетельствам очевидцев, упало ядро, ныне находится деревня Ядромино (семьдесят второй километр Старого Волоколамского шоссе). Также генерал приказал повесить на заднем дворе участвовавшую в общей интриге борзую. Сам же уехал на лошади с дочерью и ружьем в сторону леса. Не было Глеба Александровича до глубокой ночи, а вернулся он один. Более о его дочери-красавице Настеньке никто не вспоминал. Официально считалось, что Анастасия Глебовна Кормеева скоропостижно скончалась от грудной жабы. Пустой гроб в могилу опустили два ее брата. Отец на похоронах не присутствовал. Генерал еще раз женился, имел от второго брака троих детей и умер в возрасте девяноста шести лет.

Среди современных жителей Ядромино и расположенных рядом деревень существует поверье, что в ночь накануне дня летнего солнцестояния на окрестных дорогах можно встретить странно одетого красивого француза с белой борзой собакой. Если попробовать заговорить с ним, то он называет выигрышный лотерейный номер. Проблема заключается в том, что жители не знают, о какой именно лотерее идет речь, и поэтому в этот день на деревенской почте обязательно кто-нибудь из селян скупает все лотерейные билеты.

Также кажется необычным, что в местных общеобразовательных школах изучают не английский, а французский язык».

Я похвалил Анфису за трудолюбие, пообещал на следующее Рождество желанную «приблуду» и уточнил: где она раньше встреченного нами француза-неврастеника с борзой видела? Лукавое дитя развело руками и ответило: «Нигде».

Увы мне, влюбленному глупцу. Я так много посвятил метафизическому образованию детей, что страшно подумать, чего может произойти, стань хоть один из них сносным писателем.

P. S. Разумеется, юный интурист гостит у кого-то на даче в одном из ближайших кооперативов. Скорее всего, Анфиса встречала его в сельском продмаге или у торговой палатки. Но… Поди знай!

P. Р. S. Ирония судьбы: на даче скверно берет «Билайн», и мне с Кыссой пришлось отправлять вышеприведенный материал с кладбища, где мобильная связь выше всяких похвал.

Вампиры

Нет более далеких от суеверий людей, чем православные священники. Нет, может, и есть, но мне не встречались.

Причиной такого равнодушия к проявлениям тонкого мира следует считать сердечное убеждение православного духовенства, что оно определенно находится под мистическим протекторатом Христа и всякая нежить просто не имеет доступа и никак не влияет на текущую реальность христианина. Это духовное благополучие продолжается ровно до тех пор, пока сам христианин явственно не проявит своего намерения выйти из-под защиты, ведомый какими-либо заблуждениями, но чаще глупостью. Намерения – это суть действия, такого, как колдовство или обращение к колдунам: бабкам-«шептуньям», «белым» или «черным» магам или просто экстрасенсам. Данные персонажи заповедных областей бытия приоткрывают некую дверь, сквозь которую рвутся сущности, значительно превосходящие силой и опытом всех вместе взятых бабок и экстрасенсов. Сущности априори враждебные.

Подтверждением тому мой многолетний пасторский, исповедальный опыт и трагический опыт увлечения эзотерикой во времена до моего воцерковления. Не было случая, чтобы эти сущности помогли, даже если кажется, что это так. «Молитовками» заговоренные бабульками язвы отзываются сердечными приступами или онкологией, обретенное при помощи «белых» магов и экстрасенсов временное, финансовое благополучие, возвращение неверных мужей оборачивается безумием или чем еще похитрее. В общем, не помогают они, гады, ни при каких вариантах. Их сложно даже винить в этом, их природа не подразумевает блага по отношению к людям, которых они воспринимают как оккупантов. Единственная надежная защита от них – не верить в них. Сразу оговорюсь: вера, как и ее отсутствие, отнюдь не теоретические формы, это деяния. Понимая это, можно себе позволить такую роскошь, как отсутствие суеверий, чем, собственно, и отличаются ортодоксы от представителей иных «просвещенных» ветвей христианства. У нас – ортодоксов – никогда не было конфликтов с академической наукой. Потому что нам всегда было все равно, какой формы Земля – квадратная или прямоугольная, нас не смущает возможность появления инопланетных гостей, потому что это никоим образом не меняет наших представлений о добре и зле. Это знание есть в любом человеке от рождения, но Православная церковь не дает этим знаниям скрыться за налетом псевдоэволюционных изменений, служащих лишь прикрытием слабости и порока. Регулярно проводимые в храмах службы сродни военным учениям, где методично повторяются азы тактики и стратегии ведения боевых действий, в первую очередь с самим собой. Регулярность – необходимое условие обретения мира. Слаб человек. В собственных ногах путается.

Но все вышесказанное служит лишь предисловием к вопросу, над которым следует поразмыслить. Вопрос мне задал прихожанин, и звучал он так: «А вампиры существуют?»

«Конечно, – ответил я. – Как и все остальное. Только нет смысла придавать этому факту значения».

Я ответил правильно, но тут же задумался над следующим вопросом: «Почему в современной медиакультуре вампиризм за последние десять – пятнадцать лет стал так популярен? Почему о нем пишется столько новых книг и снимается столько новых фильмов?» Само собой, и раньше книги с фильмами были, только и статистика была другая. Последняя вспышка интереса к вампиризму приходится на середину восемнадцатого века, когда османы притащили с собой в Восточную Европу список новых инфекций и падать в обморок стало модно. По авторитетному мнению графа де Кабрера, ослабленные новыми инфекциями европейцы начали чаще впадать в летаргию, их родственники, незнакомые с этой биологической диковиной, по-честному их закапывали, но кто-то из спящих просыпался и вылезал из могил, оттого и пошли первые слухи про живых мертвецов. Кровь как символ и приспособление появилась позже. Но это тогда. А сейчас кровь – символ чего и чье приспособление?

«Из ничего ничто», – повторяли латиняне, и это верно. Так кто или что инициирует интерес? Какой импульс всколыхнул лиловый студень массового бессознательного?

Ну что стареть и помирать никто не хочет – это ясно. Но почему опять на мистику все надежды? Отчаялись от науки чего-нибудь путевого, кроме силиконовых сисек, получить? Или Дракула, проказник, взялся за старое? Хотя Влад в рекламе не нуждается, с рекламой шансов на осиновый кол наткнуться больше. Кто там еще с кровью системно баловал? Индейцы со своими бакланоголовыми Арципетоклями или как их там?! Язык сломаешь. Тоже нет. По срокам не подходит. Первые вспышки массового интереса к вампиризму – конец восьмидесятых. Тогда про Нибиру с аннунаками и 2012-й только Захария Ситчин вяло распространялся, да и то в своем кругу. Засмеять могли. Тогда «прогрессив» чакры «продувал», а «планктон» на татами кирпичи голыми руками рубил.

Не могу, короче говоря, подобрать исходной точки. Массовых вылазок из могил вроде не было. Ясно одно: устойчивый интерес публики к вампиризму – не что иное, как символ, распознав который можно сделать потери минимальными, а пользу приумножить. Осталось распознать.

P. S. Мой водитель Рамиль считает, что это от Америки болезнь пошла – «за чужой счет» называется. Мотивирует следующим: в замках живут, в дорогостоящих гробах лежат, девки красивые и полуголые, денег полно, живут долго, не работают, чужую кровь пьют – американская мечта в чистом виде.

Очевидности

Для меня существует два вида очевидностей: базовые – «аз есмь» и «бесконечность» – плюс допустимые – «искусственный интеллект», «клонирование», ну и все остальные эталонные ценности сторонников трансгуманизма. Поскольку я интересовался у членов клуба их отношением к существованию НЛО, считаю логичным подробнее озвучить свою позицию по этому вопросу. Увы, я верю в НЛО. «Увы» потому, что большинство верующих православных христиан считают существование разумной жизни где-либо, кроме нашей богохранимой планеты, невозможным, а многочисленные, хоть и неподтвержденные проявления этого феномена – не более чем дьявольской провокацией, направленной на подрыв целостности религиозного мышления.

Ума не приложу, как может появление «маленьких зеленых человечков» сказаться на свете Христовой истины, кроме дополнительной песни, славящей многообразие Творения Божия, и преклонения перед неисповедимостью Путей Его. Не решусь как-либо комментировать эту позицию, изложенную в сотне-другой респектабельных книг достойнейшими людьми и основанную на мнении людей, еще более чтимых в православной среде. Сторонникам иного взгляда похвалиться нечем: как правило, это были люди сомнительной репутации, неустойчивой психики и, разумеется, без всякой поддержки в исторической среде. Тем не менее каждый имеет право на мнение. С учетом всего вышесказанного я в своих умозаключениях исхожу из обычной, линейной логики: очевидно, что мы стоим перед лицом бесконечности и за «той звездой» – следующая, а бесконечность автоматически подразумевает всевозможность, причем только со знаком «плюс». В этой великой всевозможности, или, как я ее предпочитаю называть, бытийности, где-то есть все, в том числе и вы, читающие эти строки, но только не с экрана компьютера, а в газете, и (заметьте: «и», а не «или») вечером, и утром, и на Земле, и в глубоком космосе, и в свитере, и в халате, и вы женщина, и вы мужчина, и все точно так же, но у вас зеленые глаза. Все это существует одновременно. Стоит ли мучить себя сомнениями о каких-то иных разновидностях разума?!

– А Господь и жизнь вечная? – спросите вы. – Разве для вас, священника, это не очевидное?

– Нет, – честно отвечу я. – Господь для меня желаемое, желаемое страстно, без чего я не вижу смысла в первых двух очевидностях. Другое дело, что дело не во мне, безверном, а в Промысле Божием по отношению ко мне. И институт Церкви для меня – это не собрание людей верующих, а собрание людей, стремящихся к вере. «И если вы будете иметь веру с горчичное зерно и скажете горе сей: “Перейди оттуда туда” – и она перейдет; и не будет ничего невозможного для вас», – говорил ученикам Христос. Что-то я давно не видел передвигающихся ландшафтов, а посему мой же тезис о «Церкви стремящейся» считаю правильным и чрезвычайно полезным для духовного совершенствования. Это никоим образом не противоречит деликатным проявлениям чуда, как то: мироточащие иконы, прозорливые старцы или массовые исцеления. Но последние примеры – отблески все того же великого Промысла, не допускающего меня, видимо, по грехам моим до абсолютного приятия существования Бога. И опять же это ничего не меняет – когда-нибудь (я надеюсь, что не скоро), пересекая пределы бытия, до последней секунды буду с надеждой вглядываться в небо и молить Бога даровать мне веру. Но сейчас направляющим принципом моего служения в Церкви является искреннее желание обеспечить своим братьям и сестрам во Христе максимальный комфорт в их продвижении ко спасению. Спасению не в смысле защиты от какой-либо внешней опасности, а спасению как достижению такой душевной и умственной чистоты, при наличии которой они однажды могли бы узреть Свет Божий и уверовать.

Да-да! Я помню: «бесы тоже веруют». Но почему, обладая величайшим из всех знаний, не преклонят они свои рогатые головы перед Величием Божиим, для меня непостижимо. Разве что только по факту невозможности прощения, что тоже абсурд – это только Богу решать. Посему, не отвлекаясь на призрачную схоластику: вопрос существования НЛО, как и множество других вопросов, не должен стать помехой на пути духовного совершенствования православного христианина, что неизбежно произойдет, если эти вопросы замалчивать или обходить стороной. Я уверен, что Господь, сотворивший этот мир по законам физики, биологии и прочая, предоставил человеку совершенный инструмент для управления этим же миром – здравый смысл. И этого вполне достаточно, чтобы самостоятельно попытаться разобраться в происходящем вокруг и дать этому трезвую оценку. Морально-нравственные категории, необходимые для контроля собственного поведения и поведения окружающих, – один из элементов здравого смысла. И если «маленькие зеленые человечки» примутся внушать нам тезис об эволюционном превосходстве гомосексуалистов или полезности употребления героина, совсем не нужно быть богословом, чтобы понять, что «человечки» добра не желают. И так со всем остальным: параллельными мирами, крионикой и еще тысячами спорных вопросов. Меряя жизнь меркой любви Христовой, его истинным чудом – способностью к жертве во имя ближнего, принимая с образом и подобием Божиим Его ответственность за мир, будучи готовыми к сотворчеству Ему в границах наших текущих способностей, мы не должны бояться взглянуть в лицо будущему. Если Бог с нами, то кто против нас?!

Отвергнутые

Лично я этого Охлобыстина не знаю, но считаю…

Из периодики

Прежде всего хотелось бы выразить свое крайнее изумление тем ажиотажем, который вызвало мое намерение обратиться к Святейшему за рекомендациями относительно моей дальнейшей судьбы. Никогда бы не мог подумать, что за нашей клубной перепиской пристально следит столько глаз. Однако, раз это случилось, значит, на то Воля Божия – газеты пестрят сенсационными заголовками «Охлобыстин уходит из церкви», «Отец Иоанн выбирает между попом и шутом», радиостанции и телекомпании обрывают телефоны, требуя подробных разъяснений, хотя в моей предыдущей статье все необходимые разъяснения были исчерпывающими. Или не все? Или я что-то упустил? Что-то важное, и важное не только для меня? Что, кроме отсутствия мало-мальски приличных тем, заставило средства массовой информации обратить внимание на мое желание поставить точки над «i» и выяснить возможные границы сочетания творческой деятельности с духовной жизнью?

И я понял следующее: людей подсознательно взволновала не моя судьба, а собственная. По мнению «сугубо осведомленных» в истинном значении церковных канонов, не имеющих вкуса к мнению священноначалия, и крайне ревнивых блюстителей чистоты православия, не только священник, но и любой христианин в силу единства Церкви Христовой не имеет права лицедействовать, не имеет права принимать участие в каких-либо зрелищных действах, будь то просмотр телевизора, посещение кинотеатра или вызов Снегурочки на праздновании Нового года. Если позволить себе отказаться от предательских полумер в их суждении, то получается следующее: если христианин все-таки участвует в вышеупомянутых действах, он автоматически отрекается от Христа и отвергается Церковью. Теперь навскидку приведу перечень «отвергнутых» на данный момент: тележурналисты со всей своей многомиллионной телеаудиторией, режиссеры, сценаристы, операторы, артисты и, соответственно, все, кто смотрит кино, слушает недуховную музыку, посещает театр, оперу, цирк и уголок имени Дурова. Короче говоря: имя им легион. Милые уточнения относительно разного уровня духовного вреда, наносимого ими, – не более чем лукавство. Нельзя быть немножко беременным. Кино, так же как театральная постановка или телепередача, не может быть православным; оно может быть плохим или хорошим, нравственным или безнравственным.

В кино, как и в любом художественном произведении, добро противопоставляется злу, хорошее – плохому. Разве это может означать, что на исполнение ролей отрицательных персонажей нужно приглашать адептов сатанинских сект? Или даже так, еще честнее: не надо кино, не надо телевидения, не надо театра. Пусть ими занимаются нехристиане. Чем не выход?! Только сдается мне, что именно этого добивается отец лжи. Это те самые благие намерения, которыми выложена дорога в Преисподнюю. Превратить живой организм Церкви в группу озлобленных маргиналов, рассыпающих вокруг себя проклятия!

Слава Богу, это не так. Большинство духовенства и прихожан, которых я знаю, с которыми я когда-либо пересекался, которые ныне окружают меня, – хорошие, добрые люди, искренне верующие во Христа как в воплощенную Любовь. Общение с этими людьми наполнило мою жизнь радостью и смыслом. Они смотрят кино, посещают театр и, не опасаясь осуждения со стороны, зовут вместе со своими детьми на новогоднем празднике Снегурочку. Это не мешает им молиться, исповедоваться и причащаться Святых Христовых Тайн. Они живые, как сама Церковь, и их больше остальных. Им все равно, как я выгляжу, что пишут обо мне в газетах, снимаюсь ли я в кино, занимаюсь ли боевыми единоборствами или слушаю альтернативную музыку. Между нами Христос. И меньше всего на свете мне хочется огорчить их своими сомнениями о личном соответствии, но…

Я работаю в кино, и со мной работают тоже хорошие люди, которые любят эту работу, страдают от неурядиц в бытовой жизни, спят на стульях, пока «готовят новый объект», бывает, матерятся, сдают кровь, ссорятся и мирятся, скидываются на подарок друзьям, просят меня крестить своих детей, советуются по вопросам личного характера, уточняют, когда пост и можно ли делать детям прививки, и знать не знают, что их гарантированно ожидает ад.

Все-таки задать «правильный вопрос» стоило. Не имею права, как священник, не задать, получается, что не только собой интересуюсь.

Если бы я был диаволом

С одной стороны, я, наверное, не имею морального права говорить об этом, с другой – почему-то про это никто не говорит или говорит, но не услышан.

В общем: если бы я был диаволом, я бы самозабвенно трудился блогером в Интернете вместе со всем пишущим коллективом преисподней, на каком-нибудь не епархиальном, православном ресурсе. По уровню ненависти к окружающему вообще и в частности, по уровню вреда, наносимого вере Христовой, равных таким ресурсам нет. Уже на данный момент для большинства гражданских посетителей Интернета слово «православный» является синонимом слова «злой».

Нет форума, в котором бы некий «делегат» православного ресурса кого-то не проклял и не оскорбил. И причем лезут-то «делегаты» чаще в темы сомнительные, заведомо для православных христиан не подходящие. На сайтах любителей садоводов или филателистов их не встретишь. Грязь предпочитают твари сварливые.

Безграмотные, психически нестабильные, агрессивные. Черти, да и только. Ведь как я раньше считал: православный христианин – явление доброе, всем своим существом людям родное. Скромное, до последней секунды уверенное в возможности спасения человека. В идеале – улыбчивое. Так нет же! Треш один, Dummi Вurger нервно курит.

Что меня так завело?! Простенько: веду передачу в эфире Русской службы новостей, звонит взрослый человек, называет себя православным, ни к селу ни к городу декламирует цитату из Святого Евангелия и тут же радостно напоминает о справедливой, по его мнению, гибели Романа Трахтенберга. Роман не был ангелом, но жизнь священна. Да и откуда кому-либо знать о последних мгновениях жизни Романа?! Ведь, как я понимаю, именно за эти мгновения кое-кто был и канонизирован. Я тут же вспомнил, как присутствовал на отпевании Лены Майоровой, которая по ужасной глупости, на почве алкогольного отравления и многолетней депрессии, облилась маслом, подожгла себя и умерла от ожогов. Никогда не забуду счастливых глаз подбежавшей ко мне другой, недавно воцерковленной, актрисы и ее восторженного шепота: «А наш батюшка сказал, что за нее нельзя в церкви молиться, потому что она самоубийца».

И вспомнил, как один молодой и «тотально канонический» диакон совал мне в лицо желтую газетенку, в которой покойный Святейший Патриарх Алексий якобы участвовал в каком-то буддистском ритуале, чем попирал все догматические нормы. Я недалекому диакону тогда посоветовал провокационной газетенкой подтереться и больше интересоваться не тем, что другой плохого сделал, а что он сам хорошего сотворил. Много чего вспомнил, еще больше разозлился, то бишь обрел «подобающий любому православному блогеру» образ злобного гоблина и начал писать эту статью. Чуть было меня не сбило с толку выступление по радио отца Андрея Кураева, но тут же адский импульс подпитала реплика, пролаянная в эфире таким же, как я, гоблином, невесть в чем несогласным с известным православным публицистом. Злоба черной жижей булькала в моем сердце всю дорогу до самого дома, где я, на свою беду, включил компьютер и тут же наткнулся на статью сановитого еретика-недоумка Диомида, обвиняющего здравствующего патриарха Кирилла в прямом сговоре с Антихристом по вопросу ИНН.

Боже, подумалось мне, как же мы выглядим в глазах обычных людей?! Слова доброго от нас не дождешься, спиной поворачиваться к нам опасно, а уж о присоединении по доброй воле к сатанинскому торжеству под православным лейблом и речи быть не может. И тут меня озарило: так это не наши, наши так не могут, наши хорошие, я с нашими Богу молюсь, чтобы всем лучше было, а это духи злобы поднебесной, приличными телами овладевшие для подрывной работы. Эта мысль меня успокоила, и я вспомнил знакомого старца, человека истинно святой жизни, который на мой вопрос, много ли демонов по миру бродит, ответил: не суются они практически. Сами справляемся.

P. S. Так что, любезный читатель, если вам встретится в Сети заметка, после которой захочется руки помыть, не верьте, что ее написал православный, даже если он так подписался. Не наш это. Казачок засланный. После заметок, которые наши пишут, мир обнять хочется. Перекрестите экран монитора и скажите: «Изыди, сатана! Аминь».

Реликвариум

Неожиданно обнаружившиеся у меня гражданские позиции окончательно измотали душу. И захотелось поговорить о чем-то простом, понятном и близком каждому второму читателю нашего миролюбивого клуба. О золоте, например.

Вся наша жизнь не более чем вариации на тему детства. Вот я, как и, наверное, все другие нормальные дети, мечтал о сокровище. Нет, не о куче дензнаков, сваленных беглым бухгалтером в канализационном люке, а о настоящем, волшебном сокровище. Чтобы мне его волшебник или в крайнем случае умирающий от нанесенных драконом ран благородный рыцарь передал с напутствием. Драгоценность должна была быть во всех отношениях драгоценной – в каменьях, драгметаллах и тайной. Сверкающим фетишем с магическим потенциалом или символом таинственной принадлежности.

Но в те душные времена перстни носили только некультурные и, как правило, нехорошие люди. О браслетах и геральдических бляхах речи быть не могло. Могли привлечь до выяснения личности. Пришлось вопрос драгоценности отложить до более удобного времени.

В девяностые годы давно забытые благородные материалы потеснили изделия из бетона, фанеры и стекловаты. Но ценность предмета по-прежнему оценивалась весом, и найти что-либо связанное с детской мечтой не удавалось. Пришлось придумывать самому. Помню, я принес районному ювелиру портрет Пушкина кисти Кипренского и попросил ювелира сделать точную копию перстня со смуглой руки Александра Сергеевича. Ювелир наотрез отказался, поелику никакими ювелирными техниками, кроме уменьшения размера обручального кольца, не владел. Плюс ко всему ювелир меня явно подозревал в намерении противоправного порядка.

Выручил подаренный другом-археологом мятый перстень из крымского погребального кургана. Изделие я сам бережно отчистил зубным порошком, форму выправил и с удовольствием носил на указательном пальце левой руки два года. И каждый раз, осязая перстень, я погружался в состояние сладкой сопричастности личной жизни его прошлого обладателя – скорее всего, из непокоренных степных вождей. Курган все-таки! А «личной» – потому что украшение. Тот, кто носил перстень, считал его заслуживающим уважения.

В 1992 году, при купании в Черное море на съемках фильма «Нога», перстень я утопил вместе с памятью сановитого скифа. Смириться с потерей помог только тяжелый платиновый браслет, привезенный мною из Чикаго, куда я ездил по студенческой линии на кинофестиваль. Америка мне не понравилась – чужая, а браслет ничего. Но с очень неудачным замком, который вскоре сломался и обеспечил меня платиновым ломом. Продавать было глупо и опасно. Я взял справку от киностудии, денег и пошел в ювелирную мастерскую на станции метро «Аэропорт». Сказал, что для фильма я должен кольцо главного героя сам сделать – режиссер настаивает. Ювелир все делать самому не советовал: кислоты там, для зрения не очень, долго ковыряться. Но обещал научить пайке и камни вставлять. Мне импонировал его практичный подход. После недолгой торговли я отдал ему эскиз и три звена от браслета. Через две недели он вернул мне крест, который я ношу до сих пор, – чуть смягченная форма «труворова» креста, или, как его называли в седьмом веке, «русельного». По легенде, такой носил Трувор – один из братьев Рюрика.

И началось: исторические реконструкции, великосветские артефакты, рок-н-ролл и все, что должен пережить художник-промысловик. В общем, около сотни изделий.

Потом были творческие спады, коллекционные горячки, изделия по случаю. Большую часть созданного я раздаривал, что-то носил сам. Но, так или иначе, «железки» всегда пленяли мою фантазию. Я испытывал дикое раздражение, заходя в отечественные ювелирные магазины и наблюдая, как бездарно переводится золото или бриллианты. У меня складывалось устойчивое ощущение, что кому-то выгоден этот саботаж. И я продолжал фантазировать.

В итоге летом сего года с единомышленниками из нескольких почтенных ювелирных производств мы решили создать самостоятельный бренд и радовать людей, тяготеющих к неформальному самовыражению, своими отлитыми в металле идеями. На законной основе и за деньги, разумеется. Тут же встал вопрос о титульном изделии, и я вспомнил про «драгоценность» из детства.

Какая же она должна быть, какую представлять легенду, что сигнализировать миру о своем владельце? Был необходим параметр некой житейской универсальности, что, собственно говоря, практически невозможно. Хотя…

Я вспомнил, как, находясь на Святой земле, ломал голову: куда бы воды из Иордана набрать, земли пустыни израильской припасти? Да так, чтобы потом можно было эти святыни всегда иметь с собой. Тут же вспомнились строки средневекового автора: «и каждую ночь он собирал в кубок свет полной луны». Я понял, что это должен быть некий сосуд, предназначенный для хранения действительно самого важного и при этом являющийся самостоятельным художественным объектом. Так появился «реликвариум». Над его техническим воплощением несколько месяцев корпели лучшие ювелиры-технологи Страны восходящего солнца, а окончательную сборку произвели дотошные жители Туманного Альбиона.

На титульную сторону я, естественно, вынес изображение креста. Пусть то, что будет располагаться внутри, находится под защитой символа Вечной Жизни. Мой друг-теолог заверил меня, что данное изделие вполне может заменить нательный крест при совершении над изделием соответствующего чина освящения «креста, носимаго на персех». В благодарность за консультацию и памятуя о слабом сердце теолога, я увеличил диаметр внутренней колбы до возможности ношения в ней нитроглицерина.

Что же касаемо метафизического смысла «реликвариума», то, наверное, это выраженный в металле мой личный девиз: «Жизнь – это сказка, только каждый ее пишет сам».

Часть вторая

Просто кино

Трансформация

О чем поет ночная птица? Да ни о чем, собственно. Поет – и все. По приколу пичуге. Так же и мне, схоластику. Иду по улице и судорожно смекаю: куда бы подошвой шлепнуть? И ведь не потому, что некуда, а потому, что везде опоздал. А поди откажись! В журнале – зарплата. Небольшая, но регулярная. В Академии Станиславского – идеалы. Правда, не мои, но все-таки идеалы. В кинематографе – возможности. Не то чтобы наверняка, но поди знай, может, завтра все наладится и за инфаркты начнут миллионные гонорары выдавать. Дом куплю на сороковом километре, церковь на перекрестке поставлю, звезде своей предрассветной Оксане себя на пять дней в неделю отдам. Хай балуется. А сам в оставшиеся два дня сяду на балконе и приключенческий роман человечеству лупану. Много ли надо ходоку в большие люди Ивану Охлобыстину? Фиг да копейка, лишь бы жизнь не промелькнула.

– Предлагаю главную роль в моем фильме. Восемь с половиной миллионов долларов, – олицетворяется кинорежиссер Григорий Константинопольский и требует самопожертвования.

Видишь ли, не устраивает его моя комплекция и фасон сорочек. Попросту говоря – садись на клизму, иначе домохозяйки не допетрят, что ты настоящий эстет.

– Григорий! – отвечаю я. – Я, к сожалению, знаю, что объединяет всех женщин на свете. Но мой жизненный опыт также подсказывает мне, что домохозяйки все-таки не верят в культуру. Им больше по нраву щекастый дальнобойщик. Если при всем этом он еще какой-нибудь стишок знает, то вообще никакой конкуренции. А я как раз стишок знаю: «Не унимай, не унимай мои отчаянные неги…»

– Нет, нет и нет! – негодует Константинопольский. – Это все не модно уже! Теперь в почете длинные волосы и туфли на платформе. Нам нужна трансформация. Мы тебя посадим на диету, поведем в солярий, нарастим кудри до грудей и вставим три золотые фиксы.

– Помилуй, отец родной! – пугаюсь я. – А фиксы-то зачем?

– Экзистенциализм кипит в нашем герое, – совсем не смущается Григорий.

И потекла река моей жизни вспять. Молодел на глазах. Бабушки у подъезда первыми заметили перемены и порекомендовали бросить Оксанку. В мое отсутствие ей посоветовали то же самое. Участковый перестал заходить за взяткой. Мало ли что! Коллега Орлов предложил издать с моим участием плакат с поучительной надписью: «Алкоголизм излечим».

На девятый день голодания я обнаружил себя стоящим с неопределенными мыслями в голове над спящей супругой и от греха подальше поехал в клуб «Кино». Там над огромным блюдом с печеной лососиной я встретил Григория.

– А у меня конституция такая! – быстро оправдался он.

– Григорий! – говорю я. – Я не понимаю поэзию Иосифа Бродского, я недолюбливаю живопись Шагала и брезгую трансвеститами. Я не очень культурный человек. Поэтому либо я возвращаюсь в прежнее состояние, либо я умываю руки. У меня дети и социальный статус.

– А фиксы и кудри? – озаботился он, при этом продолжая уминать за обе щеки хрустящую лососину.

– Хоть хвост пришивай, – развел я руками и заказал себе шесть кружек пива и четыре шашлыка.

На следующий день мы вошли в здание гостиницы «Космос», где на первом этаже расположился косметический салон с неудобоваримым названием то ли «Жак Ли Саж», то ли «Жак Ди Саж». Там в течение часа к моим отнюдь не густым волосам при помощи какого-то паяльника были приделаны четыре жидкие пряди, по словам представителя фирмы ранее принадлежавшие испанским монашкам. Следом меня отвезли к зубному технику, и через два часа я вышел от него с тремя накладными золотыми коронками. Удовлетворившись проделанной работой, пронырливый Григорий наконец отпустил меня восвояси.

В редакцию я показаться в таком виде не рискнул и по дороге домой заехал на Тверскую в офис своего однополчанина Сашки Каримова. Сашки на месте не оказалось, и я сел в его кабинете передохнуть от культурных трансформаций. На второй минуте отдыха, любуясь видом из окна на Белорусский вокзал, я стянул с зубов коронки, положил их в пустой стакан на столе и залил еще теплой водой из электрического чайника. Тут и вошел мрачный Каримов. Он молча поприветствовал меня жестом, также молча подошел к столу и отчаянно, махом вылил себе в рот все содержимое стакана. После чего пожаловался: «Не дают работать, и все тут!» Обомлев от ужаса, я схватил стакан, заглянул туда и, естественно ничего не обнаружив, вскрикнул:

– Ты же мои коронки сожрал!

– Какие коронки? – не понял однополчанин.

– Золотые! Для трансформации! – ответил я, все еще надеясь, что он рассмеется и вытащит изо рта ловко уловленные языком протезы. Но он, не думая веселиться, помертвевшим голосом переспросил:

– Много?

– Три, – вздохнул я.

– Вызывай скорую, – простонал Сашка и первым схватился за телефон.

Остаток дня я провел, расхаживая перед пунктом травматологии в Склифосовского. Когда не осталось никаких надежд и я уже мучительно соображал, как тактичнее сообщить о случившемся казусе его вдове, Каримов появился откуда-то сбоку, со стороны соседнего переулка. Он был немного изможден, но светел.

– Вот они! – сказал он, и в его раскрытой ладони торжественно блеснуло золото.

– Резали?! – изумился я мобильности отечественной хирургии.

– Зачем резать? – пожал плечами Сашка. – Вывели естественным путем. На, бери!

– Ты знаешь, дружище, – сомлел я, – возьми их себе. Будет память об этом забавном происшествии.

– А как же съемки? – не понял он.

– Съемки еще не повод что попало себе в глотку совать! – раздраженно отрезал я и пошел к Садовому кольцу ловить машину.

Уже из машины я позвонил Константинопольскому и сообщил о пропаже коронок. Высказанные им по этому поводу соображения привели меня в лирическое расположение духа. Я неожиданно понял, что не принятый накануне правительством закон о свободе совести – вовсе не гнусное предательство традиций своего народа, а разумная тактика естественного отбора, где, как известно, побеждает дружба и трансформация. Так уже было несколько раз в истории человечества.

Только я не помню точно, с кем и когда.

Горе от ума (танго смерти)

В канун 1998 года неумолимо приближающиеся новогодние застолья подвигли меня броситься на поиски хвойной елки. Задача оказалась не из простых: в радиусе двадцати километров от МКАД все вечнозеленые растения исчезли уже как с год, а привозимые на елочные базары рахиты из Великого Устюга не устраивали мою юную зорьку – супругу Оксану.

– Нам этава не нада! – любила приговаривать она, томно склоняя свою малюсенькую головку мне на плечо.

– Ну не нада, так не нада! – скорбел я и продолжал поиски.

Эта беготня мне быстро осточертела, и я решил попросту послать телеграмму в Анадырь своему подельщику по прошлогодней собачьей гонке – каюру Шатою – с просьбой выслать более-менее приличный экземпляр полярной пихты. Подумал снестись еще и с северодвинским капитаном Топоровым – соратником по недавней североатлантической кампании. Пусть отправит мне спецрейсом куст манджурского семицвета – внешнего близнеца нечерноземной елки.

Сказано – сделано. Мой едва объезженный «шестисотый» в мгновение ока домчал меня до Центрального телеграфа, и я начал судорожно заполнять бланки в соответствии с последними инструкциями мэрии. Тут у меня в кармане рявкнул электронный зуммер мобилы.

– Ась? – сердито дыхнул я в трубку.

– О, как славно! – узнав мой голос, обрадовался Юрий Михайлович Лужков, мэр Москвы. – А я ведь, Ваня, тебя искал. Сейчас же беги в правительство, ты мне до зарезу нужен.

– Я сейчас почту шлю, мессир! – оговорился я.

– Ерунда! – констатировал мэр и попросил: – Кстати, если не в лом, возьми пива по дороге, «Клинского». Упарился я совсем. Только незаметно мимо пикета пронеси. Чтоб без сплетен. Мэр я все-таки.

С начальством не поспоришь. Но все-таки после судорожных манипуляций были отправлены следующие телеграфные весточки.

«Шатой, милый, пришли мне пихту метровую на Новый год и от меня Разбашу косточку передай. Карипадент».

«Капитан, вышлите мне с курьером метровый семицвет. Игрушки не на что вешать. У нас Рождество на носу. Охлобыстин, литератор».

Справившись кое-как с корреспонденцией, я кинулся к Лужкову. По дороге купил четыре бутылки «Клинского» и двухлитровый баллон «Буратино». Соответственно, невкусный лимонад я тут же вылил в сизый сугроб на обочине и заполнил освободившуюся емкость пивом.

В мэрию я прошел, как всегда, беспрепятственно, разве что на лестнице меня оттеснила группа хмурых мужчин в штатском, возглавляемая великовозрастным бутузом.

– Советник-то, глянь, побежал! Как ошпаренный! Демократия! – хмыкнул стоящий у пропускного пункта милиционер.

– Чего же такое стряслось? – полюбопытствовал я у него.

– Да ничего особенного, – пожал он плечами, – шеф ему в глаза плюнул.

– Не может быть! Брешешь! – не поверил я.

– Надо очень! – обиделся милиционер и пояснил: – Шеф видит: у советника ячмень на глазу. И плюнул. Чтобы все по совести было. А советник без бабушки рос и давай орать. А на шефа, сам знаешь, где сядешь, там и слезешь. Ну, слово за слово… А, о чем говорить?!

– Чудно, – согласился я и двинулся к Юрию Михайловичу в кабинет.

Мэра я застал, как всегда, у аквариума. Он созерцательно крошил в воду свежего мотыля и что-то тихо насвистывал. В мелодии я без труда узнал вторую оркестровую сюиту из «Пер Гюнта».

– Юрий Михайлович, я на минутку, – сказал я, выставляя ему на стол баллон с пивом.

– Вот какое дело, Ванюха, – начал мэр, отвлекаясь от аквариума и походя обтерев пальцы о пурпурную штору. – Не нравится мне все это! – он ткнул пальцем в разложенный на столе лист бумаги, похожий на журнальные выкройки.

– Тогда вон газету можно постелить, – тут же предложил я и показал на стопку периодики у мышечного тренажера в углу кабинета.

– Не в бумаге суть, – покачал головой мэр. – Суть во взаимоотношениях человека и окружающей среды!

– Юрий Михайлович! – взмолился я, сразу заподозрив неладное. – У меня жена дома с утра не целована!

– Ладно, – улыбнулся он и пояснил: – Тут у меня одна загадка, – мэр ткнул в лежащую перед нами бумагу. – Это земельные наделы в Подмосковье, купленные за последние две недели неким Пэтэром Гауняэмоээном, уроженцем Таллина, ныне проживающим в Марокко. Спрашивается, зачем ему наша земля, где даже собаки гадить брезгуют и толком ничего построить нельзя? Это раз. И откуда у прибалтийского интеллигента столько денег? Чую я, здесь что-то нечисто, – и он снова запустил руку в жирного мотыля.

Если бы я услышал подобную речь из уст незнакомого мне человека, то развернулся и ушел бы незамедлительно. Но я доподлинно знал о наличии у Юрия Михайловича безошибочного чутья на всякого рода преступления. Во рту показательно пересохло, и я поторопился разлить пиво. Следующие полчаса мы молча пили пиво и сосредоточенно рассматривали карту. И хотя мне так и не удалось выяснить для себя, где на карте отмечена Москва, было ясно, что Новый год мне предстоит встретить среди угрюмых африканских барханов в пригороде Касабланки – светской столицы Марокко.

– Короче, когда вылет? – поинтересовался я, отставляя в сторону пустой баллон из-под пива.

– А как ты думаешь? – хитро прищурился мэр и достал из сейфа, расположенного в стене за картиной работы Вермеера Делфтского, толстый пакет.

Я принял пакет, вздохнул и попросил:

– Оксанке сами позвоните, иначе беда.

– Я свою попрошу звякнуть. Она стратег, а у меня нервы ни к черту, – пообещал он и подмигнул: – Курорт, сынок! Тебя встретит Микольцу – мой древний приятель. Ты с ним лучше не спорь, у него характер скверный.

Было бы бессмысленно описывать все тонкости моих взаимоотношений с Лужковым: слишком крепко переплелись наши судьбы, ясно одно – этот человек слова на ветер бросает нечасто.

Вот она, судьба столичного гуманитария! Вот она, жизнь человека, истощенного опытом! Пива я попил в мэрии, а похмелился в посольстве России в центре Касабланки через семь часов полета, шесть из которых я проспал, как сытое дитя, между кресел пустого «Боинга», любезно предоставленного ЛогоВАЗом.

В посольстве ко мне отнеслись подчеркнуто тактично, без излишеств, поминали некоего Чугайло, но сетовали на отсутствие свободных площадей. Хорошо еще, в конверте мэра я обнаружил, помимо никелированного браунинга, четыре ампулы с парализующим газом Z-949, стилизованные под папиросы «Прибой», и кругленькую сумму в марокканских дирхамах, эквивалентную двумстам миллионам рублей.

Соответственно, я тут же обжил особняк на окраине города в стиле фахтверк да еще нанял переводчика-бербера, в прошлом окончившего Геологоразведочный институт в Москве. Бербера звали Дадука. Как и водится у берберов, он был жгучий рябой шатен, и его рост не превышал полутора метров. Едва мы обошли дом и уселись в глубокие кресла у окна, я сразу, без обиняков спросил у него:

– Скажи, Дадука, а где коренные марокканцы проводят вечерний досуг?

– Коренные марокканцы проводят вечерний досуг дома, – честно ответил он.

– А не коренные? – уточнил я.

– В гостинице, – бесхитростно признался бербер.

– А чего же так? – уже расстроился я, готовясь услышать традиционное повествование об укладе жизни рядового исламиста.

Но реакция Дадуки значительно отличалась от ожидаемой. Он вытаращил на меня глаза, приложил бурый палец к потрескавшимся от зноя губам и прохрипел:

– Они боятся теретулемасов!

– Племя, что ли, какое? – изумился я.

– Теретулемасы – это одинаковые люди. Они очень счастливые. Марокканцы боятся их, – шепнул он.

– Счастливые чем? – продолжил я расспросы.

– Всем! – таинственно ответил он.

Поскольку мне в бытность проводником-инструктором на горных перевалах Тибета часто приходилось сталкиваться с проявлениями примитивных верований, я стремительно устал от местных суеверий и поспешил выяснить у переводчика, где находится ближайший бар. Дадука опасливо показал в окно на здание, скрытое за цветущими баобабами у дороги. Я приказал ему ждать меня дома и отправился туда в одиночестве. Очень хотелось скинуть с себя груз дорожной усталости и спокойно подумать о продолжении расследования.

Обойдя трех привязанных у обочины для продажи молодых носорогов, я шагнул в сень придорожного бара и спустя секунду опустился на высокий табурет.

– Что будем пить? – обратился ко мне почему-то по-немецки громадный бармен-араб.

– Шнапс, – не желая разочаровывать его, также по-немецки ответил я, правда уточнив при этом: – Кентуккийский, шнапс-бурбон.

Еще не растворились в пространственных пустотах бара звуки моей речи, как к ним приплелись мелодичные нотки женского контральто:

– Можно, я угощу вас?

Я оглянулся на голос и обнаружил сидящую слева от меня красивую высокую брюнетку. Темно-синий комбинезон, плотно обтягивающий ее фигуру, выгодно подчеркивал крупную, упругую грудь, осиную талию и волнующие рельефы в области паха.

– Отчего же! – согласился я, судорожно перебирая возможные варианты столь великодушного обращения.

– Не мучайтесь! – улыбнулась прекрасная незнакомка, заметив мое волнение. – Я не проститутка и не местная бандерша. Я занимаюсь недвижимостью, и в данном случае мною движут исключительно эгоистические побуждения. Просто вы арендовали дом, намеченный мною для покупки. Я намеревалась очаровать вас и под этим соусом попросить осмотреть дом. Конечно, вы можете отказаться, но в таком случае я сделаю это сама, поскольку имею разрешение предыдущих домовладельцев.

– Отчего же! – второй раз повторил я и добавил: – Мне очень симпатичен ваш персональный подход. У меня единственная просьба – давайте общаться по-английски или в худшем случае по-французски. Признаться, за последние два года я изрядно подзабыл немецкий.

– О’кей! – кивнула она и поинтересовалась: – А если не секрет, вы откуда?

– Я русский писатель, – скромно признался я.

– В таком случае, – неожиданно произнесла она по-русски, – будем общаться на вашем родном языке, – и тут же объяснила, заметив мое изумление: – Не удивляйтесь! По делам службы мне частенько приходилось бывать в России. Меня зовут Юукси.

Последующие два часа мы провели в упоительно интересной беседе. Моя неожиданная собеседница оказалась на редкость интеллигентной девицей. Мы обсудили нюансы развития харизматической литературы последних лет, специфику интеграции виртуальной живописи и новейших технологий в области оптико-волоконных структур, а также последнюю статью Петра Гаряева в «Других берегах». По истечении второго часа мы стали лучшими друзьями и покинули бар.

На выходе я едва не свалил стремительно вошедшего в помещение субтильного блондина с признаками базедовой болезни. Он буркнул что-то невнятное и направился к стойке. Мимоходом извинившись, я подхватил девушку под руку и повел к дому.

Как это ни странно, переводчика-бербера дома не оказалось, но меня это, естественно, не смутило, и мы поднялись на второй этаж. Заприметив рядом со спальней душевую, девушка спросила меня:

– Извини, можно я сбегаю в душ? Очень жарко.

– О чем разговор, – пожал плечами я. – Ты мойся, а я пока Дадуку поищу.

Девушка смущенно кивнула и направилась в душевую. За полупрозрачной ширмой зашумела вода, и я поспешил спуститься вниз. Пока моя спутница занималась гигиеной, я обошел весь дом, от кладовых в подвале до гаража во дворе. Дадуки я не нашел. Мучимый загадкой исчезновения переводчика, я вернулся в холл и сел у камина. Сверху послышалась музыка и раздался голос Юукси:

– Иван, я включила радиолу. Ничего?

– Сколько угодно, – ответил я, протягивая руку за бутылкой «Джим Бим» в стенном баре и поминая недобрым словом провокатора Орлова, подсадившего меня на эту сивуху.

Но добраться к заветному сосуду мне так и не удалось, поскольку девушка наверху встревоженно вскрикнула и позвала:

– Ваня, где же ты?!

Естественно, я поспешил на призыв. Что же я обнаружил там? В огромной постели на кремовом покрывале лежала совершенно обнаженная прекрасная гостья, сжимая в тонкой руке наполненный бокал.

– Здрасьте, приехали! – только и смог сказать я.

– Прости, сердце мое, – тихо произнесла она, призывно поглаживая свободной рукой низ живота. – Я по рождению дахеланка и не привыкла скрывать своих чувств. Что случилось, то случилось. Я полюбила тебя с первого взгляда, и жизнь моя слишком коротка, чтобы играть с сердцем. Не прошу клятв, но отдай мне этот вечер! Он станет знаком моей жизни! Так учила меня моя мать Гаруда!

Признаться, подобное изъявление чувств потрясло меня до глубины души, но в это мгновение в моем сознании возник образ Оксаны, бредущей с корзиной подберезовиков кромкой реки Спас-Суходрев к старой мельнице. Я взял себя в руки и сказал:

– Я женат, матушка. Рад бы, да никак! Прости уж меня, старика пердлявого, дело житейское!

Юукси трогательно вздохнула, накинула на себя покрывало и протянула бокал со словами:

– Я понимаю тебя, любимый! Выпьем же за наш первый и, к сожалению, последний день!

– Дело хорошее, – кивнул я, взял бокал и было поднес его к губам, но выпить не успел, поскольку справа от меня раздался невероятный грохот, пахнуло горячим ветром и через выбитое окно в комнату ввалился коренастый, небритый мужчина средних лет с карабином в руках наперевес.

– А вот и я, Доня! – рыкнул он, прицеливаясь в девушку.

– Во, здорово живешь! – тут же сориентировался я и метнул в нежданного гостя торшером.

Мужчина замешкался и отклонил оружие в сторону. Но и этого мгновения хватило, чтобы Юукси ловко выхватила из сумочки вороненый «магнум» и нацелила в сторону пришельца.

– Не дури, Ю! – предупредил он, возвращая ствол в прежнюю позицию.

– Где же ты был, желанный? – ехидно поинтересовалась девушка.

– Я ловил бабочек, – сухо ответил он и представился мне: – Чугайло. Твой связной. Для родных – Микольцу. А это твой ликвидатор, кличка Черная Вдова, – он кивнул на девушку: – В прошлом моя жена. Признаться, браком я не был доволен. Она не умеет готовить.

– Как же так! – удивился я и взглянул на воинственную барышню.

– Ничего особенного! Я сыроед, – объяснила она. – Зато у него ноги воняют. Прости, Иванушка! Еще увидимся! – и Юукси направила пистолет на меня: – Пожалуй, я пойду, – агрессивная гостья встала с кровати, собрала неторопливо свою одежду и, пятясь, покинула комнату.

Едва смолкли ее шаги, мужчина опустил ружье и протянул мне руку:

– Еще раз – Микола. Я ждал тебя только завтра.

– Как же это – ликвидатор? – спросил я у него.

– Это значит, что кому-то тебя нужно поскорее шлепнуть и Юукси подрядили для этого, – он поднял с персидского ковра осколок бокала, понюхал его и констатировал: – Яд кураре. У моей бывшей жены всегда был извращенный вкус. Этот яд практически безболезнен. Ням – и амба!

– Как же вы женились на этом чудовище? – полюбопытствовал я.

– В жизни одинокого мужчины есть некоторые вопросы, на которые он просто не способен ответить – нет, – вздохнул он, но подавил естественные эмоции и вытащил из нагрудного кармана мятую фотографию: – Это и есть тот самый Пэтэр Гауняэмоээн, он же заказчик твоего убийства, он же Лацис Пуряээноэнон – глава сообщества прибалтийских мутантов.

– Что это еще за мутанты? – удивился я.

– Дело двухлетней давности, – разъяснил Чугайло. – В общем, в 1994 году тайная группа британских сепаратистов предложила наиболее жизнеспособной прибалтийской партии «Дусаанкаанбапрае Прюаа» некую сделку. Смысл ее был следующий: англичане предлагали Прибалтике место в НАТО, но за это требовали выдачи двадцати крепких эстонских парней для экспериментов по клонированию. Склонировать им удалось только овцу, но по Таллину расползлось более сотни уродов с умственным развитием сонного ребенка и внешностью Урмаса Отта. Естественно, подобные проделки мгновенно возмутили всю прибалтийскую общественность, и спустя два года жертв эксперимента изолировали в психиатрических клиниках. Почти всех, за исключением четверых.

Ими-то и предводительствовал Пэтэр, бывший библиотекарь с улицы Виру. Следы вышеупомянутых мутантов были потеряны в октябре 1996 года на границе с Таджикистаном. Весьма вероятно, что прибалтийские мутанты прочно обосновались в Марокко, воспользовавшись прихваченной в Таллине партийной кассой. Во всяком случае, двоих из них не далее как вчера видели в районе городской свалки, а наш орбитальный спутник перехватил радиограмму Пэтэра к Юукси, в которой он назначал за твою голову кругленькую сумму. Поэтому я и поторопился сюда. Как видишь, я успел, – связной ослепительно улыбнулся и бросил фотографию на стол.

– Сегодня утром я видел этого человека в баре напротив, – показал я на изображение Пэтэра.

– Пироги с вороной! – гоготнул Микольцу и фамильярно ткнул пальцем в бок. – Собирайся. Следы этого тормоза ведут в поселок дагонов в устье реки Мулуи. Беговые слоны нас ждут на дороге. Не будем терять времени.

– Не будем, – согласился я, но все-таки попросил энергичного спутника помочь мне отыскать малютку-переводчика.

Дадуку мы нашли связанным в корзине с клюшками для гольфа. Он находился в глубочайшем обмороке и беспрерывно бредил. Скоро бессвязный бред нас утомил, и мы вернули кляп на место, а самого бербера уложили среди рюкзаков на спине грузового слона. Закат мы встретили уже в пустыне. Что это была за ночь! Мерно покачивающиеся под нами африканские гиганты через пять часов путешествия привели нас в специфическое расположение духа. Над головой искрился Южный Крест, а у горизонта то и дело возникали дивные миражи. Стыдно признаться, но порой мне хотелось спрыгнуть в теплый песок и побежать изо всех сил в сторону мерцающего за ближайшей песчаной грядой волшебного города, распахнуть его резные ворота и навсегда затеряться в тенистых зарослях апельсиновых деревьев у прохладных родников, источающих вместо воды покой. Нечто подобное я испытывал лишь однажды, десять лет назад, будучи солдатом, в самовольной отлучке, во дворе дома учащейся железнодорожного техникума.

– Слышишь? – тронул меня за руку Микольцу.

Я напряг слух и действительно распознал отголоски глухого львиного рыка. Вскоре к рыку примешались ритмичные удары барабанов.

– А вот это скверно! Тамтамы бобонго, – заявил связной, изменившись в лице и судорожно сверяя данные электронного навигатора. – Не забрели ли мы ненароком на их территорию?!

– Бобонго кто такие? – спросил я, не придав особенного значения тревоге Чугайло.

– Бобонго – людоеды! – ответил он, подтянул поближе к себе карабин и ткнул острым крюком погонщика за ухо слону, отчего тот заметно ускорил шаг.

Но, видно, от судьбы не уйдешь, потому что ровно через минуту наш караван уткнулся в низкий частокол, увешанный черепами. За частоколом виднелись горящие костры и прыгающие вокруг них толпы туземцев.

– Живым я не сдамся! – заявил воинственный связной и передернул затвор карабина.

– И я ни в какую! – поддержал его я, выхватывая из-за пазухи револьвер.

Тут что-то больно укололо меня в шею. Я пощупал болевшее место, вытащил из шеи дротик, схожий с элементом игры дартс, и мой разум померк.

Очнулся я уже привязанным к бревну посреди туземного поселка без каких-либо признаков одежды на себе. Рядом, на соседних столбах, томились Микольцу и Дадука.

– Кранты, Ванюха! – крикнул мне Чугайло, брезгливо наблюдая, как голенастые, приземистые туземки набрасывают нам под ноги вязанки хвороста.

– Варианта нет! – согласился я.

Бербер тоже хотел что-то сказать, но чувства переполнили его и он снова потерял сознание.

– Как ты думаешь, – спросил я связного, – сколько нам осталось?

– Я думаю, они нами позавтракают. Чего перед сном нажираться? Люди все-таки! – горько усмехнулся он.

И действительно – когда костры у нас под ногами были сложены, дикари разошлись по своим хижинам, оставив в качестве охраны одного тощего то ли юношу, то ли старика.

Он недолго побродил вокруг нас, что-то рисуя острием копья на песке, наконец сел рядом на бревно и задремал. Глядя на него, я тоже закрыл глаза и, не желая далее страдать, забылся сном. Мне снилась моя четырехкомнатная квартира в центре от «Юнистроя», сидящие на кухне Оксана, мой школьный товарищ Серега Коноплянко и грустный Юрий Михайлович. Во всем его облике сквозили такие безмерные тоска и отчаяние, что я разрыдался во сне.

На рассвете меня разбудил какой-то шум. Я открыл глаза и, к своему изумлению, обнаружил склонившуюся надо мной Юукси.

– Без слов! – шепнула она, срезая длинным раскладным ножом путы на моих ногах.

Через мгновение я, Чугайло, обалдевший от нежданной встречи с супругой, и дрожащий Дадука крались к потаенному лазу в частоколе вслед за прекрасной разбойницей.

На расстоянии двух километров от лагеря бобонга мы увидели стоящий джип «Вранглер» и привязанного к нему слона.

– Здесь, ребята, и простимся! – обернулась к нам Юукси.

– Чем обязаны?! – хмуро полюбопытствовал смущенный своей наготой Чугайло.

– Все очень просто, – улыбнулась она. – Ты мне все-таки муж. Кровь не водица. А Охлобыстин – единственный мужчина, не пожелавший мною обладать. Я по достоинству оценила это фантастическое мужество. Он слишком интересный противник, чтобы скармливать его невоспитанным бобонгам, и потом я его еще успею пристрелить. Но сама! А переводчик – за компанию.

– Стерва ты, Доня! – скрежетнул зубами Микольцу.

– Однозначно! – согласилась она и показала на слона. – Одежда и оружие там. Счастливого пути, неудавшиеся люля-кебабы! – Юукси послала нам воздушный поцелуй и направилась к джипу.

– Сорок раз подумаю, прежде чем жениться в следующий раз, – задумчиво констатировал связной, когда контуры машины его жены расплавились на горизонте в предрассветном пурпуре.

– Где же ты ее нашел? – не сдержался я, спешно натягивая на ноги джинсы.

– А где все находят! – буркнул он. – В Сочи отдыхали вместе. Она по комсомольской, а я по профсоюзной. То, се, а там любовь – пятое-десятое. На год осели в Малайзии. А потом ее теща приехала, и все пошло прахом!

– Теща кто? – недоумевал я.

– Я не хочу о ней даже говорить! – сердито крякнул Чугайло и стукнул слону по спине кулаком.

И опять потянулись пергаментные пейзажи по сторонам, и опять навалилась дрема. Памятуя о недавно испытанном, я держался до последнего, но природа взяла свое, и проснулся я только от сильного толчка в плечо.

– Мулуи, – оповестил разбудивший меня Микольцу и показал на синеющую впереди бирюзовую полоску реки.

– Ну наконец-то! – обрадовался я, потирая ладонями отекший от долгого сидения зад.

– Поселок дагонов там! В горе! – прокричал Дадука и махнул вправо. – Мой дядя ездил сюда собирать бокитсу, – и предупредил: – Но, говорят, дагоны не общаются с чужими. Дагоны думают о катергаре! – и он таинственно зажмурился.

– Разберемся, – ответственно заверил его Чугайло и направил слона к показавшимся вдали скалам.

Открывшийся взору вид дагонского поселения полностью соответствовал моим представлениям об укладе жизни последних представителей исчезнувшей в океанических пучинах цивилизации атлантов. Огромная пепельная известковая скала была испещрена тысячами пещерных скважин, увенчанных барельефами образов причудливых чудовищ с рыбьими головами.

– Как же мы их оттуда выманим? – забеспокоился я.

– Дагоны не ждут гостей, но любят их! – компетентно заверил связной и спрыгнул со слона на землю.

Я последовал его примеру. Дадука тоже, но крайне неохотно, по всему было видно, что его мучил гипертонический криз.

Из-за отсутствия четкого плана мы попросту шагнули в первый же овальный проход и направились в прохладные глубины пещеры. Она оказалась на поверку туннелем, и очень скоро нам стало ясно, что вряд ли удастся вернуться назад прежней дорогой, поскольку каменный рукав петлял причудливым кружевом, то и дело пересекаясь с себе подобными. На третьем часу безрезультатных поисков мы уткнулись в глухую стену и остановились.

– Извини за любопытство, – спросил Микольцу у поникшего бербера, – а твой дядя вернулся назад?

– Конечно, нет! – всхлипнул тот.

– Ну перестань! – попробовал его утешить связной.

– Знаю я эти «перестань»! – еще горше всхлипнул Дадука. – Я-то самый слабый из вас. Вы меня первым съедите!

– Это почему же? – возмутился Чугайло.

– Потому что нам никогда не выйти отсюда! – крикнул бербер.

Словно соглашаясь с его словами, земля под ногами вздрогнула, стены пещеры характерно завибрировали, нас обдало терпкой пылью, а уши заложило от нестерпимого вопля…

Последняя мечта

Сколько он себя помнил, он помнил и ее. Во всяком случае, это ощущение появлялось у полковника каждый раз, едва девушка случайно касалась пальцами его руки, забирая у него пальто в гардеробе ресторана Bottom. Она была рыжая, зеленоглазая, умная, ей было двадцать пять лет, и ее звали Настя Рощина. Она не носила никаких украшений, кроме серебряного перстенька на указательном пальце с изображением черепа, и ее привозил кремовый бронированный «Майбах». Полковнику пять лет назад приходилось минировать такой же в одной сказочно богатой стране. Ситуация усугубилась тем, что из разговора Насти с ее подругой, случайно подслушанного полковником, он вынес уверенность, что девушка заработала себе на машину сама. И водитель Насти тоже понравился полковнику – он сразу определил морского пехотинца в грузном пожилом мужчине с наивным лицом, а по татуировке на внутренней стороне запястья выходило, что добрый старик служил не просто в морской пехоте, а в подразделении 3.14, которое выполняло самые деликатные поручения лично министра обороны. Даже влюбившись со всей страстью, на какую способен сорокапятилетний мужчина, полковник понимал, что объект его вожделения стратегически недостижим. Да и денег у него много не было. Он снимал однокомнатную квартиру в спальном районе и ежемесячно получал по почте шестьдесят шесть тысяч шестьсот рублей. Цифра ему не нравилась, но это перечислял пенсионный фонд Министерства обороны, и спорить, по сути, было, не с кем. Его координатор называл это «жить под прикрытием».

Полковник считал, что праздность оскорбляет душу, поэтому устроился гардеробщиком в неплохой ресторан рядом с домом. Ресторан был дорогой, посетителей немного, и полковник дочитал наконец Флоренского, Гюнтера Грасса и раннего Сенеку. С полковником при трудоустройстве произошел забавный казус: заполняя бумаги, он долго не мог вспомнить, как его зовут на самом деле, и страшно обрадовался, когда вспомнил. За свою жизнь по роду службы он раз двести менял имена, правда, чаще это были цифры. Но имя Дима ему понравилось, тем более что так звали президента.

Наверное, можно понять, почему он все-таки подошел к Насте и напрямую спросил:

– Не сочтите за навязчивость, но вы можете допустить, чтобы швейцар старше вас на двадцать лет пригласил вас на свидание?

– Только не в служебное время. Я за это своих сотрудников увольняю, – ответила она, выходя к автомобилю.

На следующий день полковник надел белый парадный мундир в орденах, записался на прием к Рощиной и после нескольких часов ожидания вошел с бутылкой шампанского, букетом белых роз и коробкой конфет к ней в кабинет.

Рощина вышла к нему из-за стола навстречу со словами:

– Я последние три часа внимательно наблюдала за вами в монитор камеры наблюдения. За эти три часа вы отключили телефон и один раз посмотрели в сторону секретаря. Я поняла, что у вас действительно важный вопрос. Задайте его.

– Тот же самый, – сказал он.

– Так вы с цветами и конфетами пришли пригласить меня на свидание? – захохотала она.

– Так принято, когда серьезные намерения, в ином варианте вопрос был бы так или иначе снят, – разъяснил полковник.

– Уходите, – тут же рассердилась она.

– Что-то может изменить ситуацию? – печально спросил он.

– Только если вы начнете жить моей жизнью, – со вздохом закрыла за ним дверь Настя, потом все-таки выглянула из кабинета и крикнула ему, уходящему по длинному коридору, вслед:

– Но если произойдет невозможное, обещайте не обращаться к косметологу!

– Я офицер! У нас нет внешности, у нас есть приказы и набор преимуществ, – не оборачиваясь, напомнил ей полковник.

По правилам всех жанров в такой день он обязан был напиться, но он вышел на работу.

Перед самым закрытием директор попросил его поговорить с Лизой – самой крупной в районе скупщицей краденого. У директора из кабинета загадочным образом исчезли старинные напольные часы работы Георга Фавр-Жако. Денег они стоили немалых, но директору часы были дороги скорее как память о бабушке-покойнице, которая воспитала его в Малоярославце.

Полковник так и сказал, когда отвел Лизу в подсобку, что дело не в деньгах, дело в Малоярославце.

– Лихой городишко, – засмеялась перекупщица.

– Почему сегодня всем так весело? – вздохнул полковник, выворачивая содержимое ее сумочки на стол. Среди прочих предметов на столе оказалась золотая визитница.

– Вот вы, Елизавета Семеновна, мне по пьяни признавались, что вы фея. А неужели фее нельзя вот так пальцами щелкнуть – и радость от выпивки есть, а отравления нет, – щелкнул пальцами полковник.

– В том-то и подлость, Дмитрий Петрович, – развела руками женщина. – Себе нельзя, а другие не знают, чего хотят. Проблема с мечтой.

– Я знаю. Нет проблемы, – вынимая сим-карту из телефона Лизы, признался полковник.

– Тогда загадывай, – предложила она, забирая из его рук визитницу.

Полковник на мгновение зажмурился и в конце концов попросил миллиард в «самых крепких» и серьезный долгосрочный бизнес.

– Ёбс! Так и будет, – взмахнула визитницей Лиза. – Это моя волшебная палочка.

– Допускаю, сам однажды взвод пластиковой вилкой снял, – улыбнулся полковник, но взял себя в руки и напомнил: – Предупредите кого надо, Елизавета Семеновна, насчет часиков. Иначе самому изыскивать придется, а это, сами понимаете, им точно не понравится.

– О чем разговор, Дмитрий Петрович! Как люди о вашем интересе узнают, будьте уверены, часики тут же вернут. С вами же никому ссориться не хочется, – улыбнулась женщина, собрала свои вещи в сумочку и покинула подсобку.

Вернувшись с работы, полковник встретил у дверей своей квартиры двух пожилых, плохо говорящих по-русски юристов, нотариуса и представителя крупного швейцарского банка – вертлявого блондина в очках. Там же, на пороге, он стал обладателем миллиарда фунтов стерлингов и трех европейских металлургических гигантов. Богатство пришло с неожиданной стороны – это Гайдуков сдержал слово и, умирая от двойного огнестрела в берлинской больнице, переписал все имущество на полковника. Оказалось, что у Гайдукова, кроме табачной лавки на перекрестке у Сан-Марко в Венеции, было кое-что еще. Когда-то полковник чуть было сам не пристрелил его, но тот обещал обогащаться без предательства родины, и обстоятельства были для начала новой жизни – родина его в очередной раз предала.

В далеком прошлом они с Гайдуковым проводили ряд нестандартных мероприятий в Западной Европе. Уходя через границу, Гайдуков обещал в случае его ликвидации передать все нажитое напарнику.

К пяти утра полковник подписал все необходимые бумаги и, напоив на дорогу зеленым чаем гостей, разогнал их до вечера. Сам же спать не лег, а отправился на поиски Лизы в надежде, что фея ему добавит недостающие для составления полной картины детали. Но ее сожитель, спившийся бас-гитарист, уверил, что Лиза уехала в Карпаты к маме в отпуск и будет только к Рождеству.

В принципе, полковник допускал возможность чуда, потому что ему дважды удавалось вернуть гранату без чеки владельцу. А посему уже через день он въехал в свой новый кабинет размером со школьное футбольное поле. Оформил на должность начальника службы охраны бармена из ресторана Вениамина, чтобы тот быстро укомплектовал штат, выяснил все по делу Гайдукова и рассажал виновных, кто успел сдаться, по тюрьмам.

Бармена он знал еще с Анголы и понимал, что парень с выполнением задания тянуть не будет.

Еще через день, в самый канун Рождества, полковник в сопровождении вышеупомянутых юристов-интуристов вошел в здание, где работала Настя, и решительно прошагал в комнату для переговоров с VIP-клиентами. Рощина уже ждала их в компании своей миловидной помощницы.

– Я получила по почте ваше предложение. Какие действия необходимы, чтобы вы стали клиентом нашей компании? – с ходу спросила она и, опережая ответ, ответила сама: – Я согласна.

– Вы так любите свою работу? – удивился полковник.

– Нет, – честно ответила она. – Просто я поняла, что вы все равно добьетесь своего, а у меня плотный график.

– Тогда наши люди все уладят с бумажками сами, а я уже забронировал в «Континентале» президентский люкс, – улыбнулся он.

– Вы даже не спросили, замужем я или нет, – покидая кабинет, заметила женщина.

– Не замужем уже полтора года, и школу вы с золотой медалью окончили. И я так понимаю, что это ничего бы не изменило, – показал полковник свою осведомленность, пропуская Настю вперед.

– Пресная у вас жизнь, – резюмировал он уже утром, когда они в белых гостиничных халатах пили на балконе кофе, любуясь бордовым рассветом, постепенно разгорающимся за зданием университета.

– Мы с вами что-то упустили? – склонила ему на плечо еще влажную после душа голову Настя. – Или так – романтический сплин?

– Да нет, наоборот, до сегодняшней ночи я о многом даже не догадывался, – признался полковник.

– Так что же не так? Вы своего добились, я тоже, – не поняла женщина.

– Это меня и пугает, – подтвердил он и сказал: – Понял я, что без феи вы бы меня не поцеловали.

– Ни за что, – кивнула она и закурила сигарету. – Без феи тут явно дело не обошлось. Не тронули бы вы моего сердца.

– Неужели все-таки тронул? – изучающе взглянул он на Настю.

– Гипотетически есть такая вероятность, у нас с вами впереди сотни крупных сделок, – пожала плечами Настя, а помолчав, добавила: – И перед партнерами алиби. Имею на вас полное право по долгу службы.

– Для вас это так важно? – удивился полковник, почувствовав прилив нежности к женщине.

– Единственный вариант, – шепнула ему в ухо она. – Вы на пять лет старше моего отца. Но с вами как-то все начинает обретать смысл.

– Начинает, – согласился он и подвел итог: – Значит ли это, что вы любите меня?

– Испытываю что-то похожее, но, чтобы действительно тронуть сердце, нужно еще много времени, – сообщила она и щелчком лихо швырнула окурок вниз.

– Не так много, как кажется, – уверил полковник, разряжая ей в грудь пистолет с глушителем.

Лицо Рощиной выражало некоторую растерянность, когда она полетела вслед за окурком.

Он дождался, пока ее визжащее тело достигло бетонного козырька на уровне второго этажа и нелепо распласталось там.

– Всегда хотел пережить подобное. Именно в таких обстоятельствах, – поднимая оброненный Настей перстенек с черепом, признался полковник подошедшему сзади Вениамину.

– Мы все уладим, ее водила уже в багажнике, – заверил начальник службы охраны. – Перенюхала красотка, в облако улететь хотела.

Вечером полковник нашел Лизу у стойки бара в ресторане с неизменной рюмкой финской водки в руке.

– Снимай заклятье, – решительно попросил он. – Мечты больше нет.

– Основательный ты мужик, Дмитрий Петрович, тогда – счастливого Рождества! – усмехнулась она и щелкнула визитницей.

Когда полковник вышел из ресторана на улицу и не обнаружил своего лимузина, он даже не удивился, поднял воротник и пошел пешком домой, где и спал до обеда.

На работу он пришел без опоздания, а ближе к полуночи принял плащ из рук подъехавшей в обычное время Насти.

Отчего-то, забирая свой номерок, женщина походя поинтересовалась:

– Мы с вами нигде раньше не встречались?

– Не в этой жизни, – заглянув в ее бездонные зеленые глаза, соврал полковник и предупредил: – Вы где-то свое колечко обронили.

– Все нормально, – махнула рукой она. – Оставила на память любимому человеку.

– Ему понравилось? – не сдержал любопытства полковник.

– Не знаю, я не оборачивалась, – пожала плечами она и прошла в зал.

Не сошел с моих губ вкус шелковицы

Что скрывать?! В момент появления у меня первого ребенка я прекрасно понимал, что очень велика вероятность с ним никогда даже не поговорить. Образ жизни я тогда вел напряженный, да и годы были соответствующие.

Поэтому я воспользовался одной из методичек 1948 года для сотрудников Службы внешней разведки и их семей. Всего методичек было две – «Как жить» и «Как умирать».

В учебном пособии «Как жить» был подраздел «Детское воспитание», и, поскольку сам раздел назывался «Дознание и общие методы давления», многие параграфы в «Детском воспитании» несут в себе логику верных сердцем стражей Сверхдержавы. Я попытаюсь на нескольких примерах продемонстрировать совершенство этого методического пособия, составленного полковником Нелябиным, 1865 года рождения.

Предположим, я с рождения внушал детям, что они обязаны вырасти и привести все вокруг в порядок, помочь другим людям стать счастливыми. А для этого они должны были прежде всего есть больше каши и вовремя предупреждать, «когда в туалет».

Также по рекомендации полковника я с самого рождения принуждал их слушать классическую музыку. До сих пор в семидесяти случаях из ста где-то в глубине моего жилища днем обязательно звучит орган или клавесин, это стало элементом дизайна. Хорошая музыка облагораживает кровь в прямом смысле слова. Стенки кровеносных сосудов значительно лучше противостоят износу, структура клетки крови гармонизируется на атомарном уровне, что, в свою очередь, в несколько раз повышает регенеративные возможности организма.

Также я всегда настаивал на длительных прогулках, измеряя их пользу временем. Нормально подготовленная шестилетняя малютка должна спокойно проходить в день десять – пятнадцать километров на одном завтраке.

Бесконечно важен фактор выносливости. А она достигается только волей. Ребенок обязан понимать, что он всегда может значительно больше. Это умственный принцип, низведенный до уровня физических рефлексов. Это нужно сначала самому понять, иначе научить ребенка невозможно.

Дети копируют взрослых. Воспитанные дети, ко всему прочему, хорошо понимают, что дети – это просто недоразвитые взрослые. От этого уровень их претензий в подростковом возрасте не так высок и позволяет остаться с родителями друзьями на всю жизнь.

Также я изначально систематизировал внешнюю потоковую информацию. Я не ленился в папку «Музыка» на детских телефонах скачивать гигабайты адекватной современной музыки. Всегда обходил социальный аспект, содержащий протест. Только вера в себя, только душевный покой и талант быть счастливым! Конечно, частенько в папку проникали Тоkio Hotel и Джастин Бибер, но доминанта оставалась прежней, сверхдержавной…

Потом, с появлением смартфонов, папка «Музыка» дополнилась папкой «Видео». И они посмотрели все, начиная от телепостановок Малого театра тридцатых годов с участием звезд того времени.

Но ничто не может заменить чтения перед сном. Это цельнометаллический мост в самую душу ребенка. Вместе со сказочными персонажами его воображение должны наполнить образцы мужества, благородства и целомудрия. Чтение научит детей анализировать. Сделает храбрыми, мудрыми и целомудренными. В перспективе.

И перспектива эта не за горами. Не успел я оглянуться, как старшие дочери начали мне закрывать ладошками глаза, когда на экране телевизора целуются. Не сошел с моих губ вкус шелковицы, съеденной в детстве, как собственные детки подсадили меня на «Омегу-3» и каучуковые браслеты со стабилизирующей голограммой. Не отзвучали в моей голове стихи о любви к рыжей семикласснице, как старшая дочь уже задала мне вопрос, на который в методичке нет однозначного ответа.

Хотя вроде бы однозначных достаточно: выходить замуж нужно девственницами, православному жениться на православной, мусульманину – на мусульманке, иначе не видать вам, ребята, светлой, сытой старости.

Много однозначных, но к вопросу дочери они не подходили. В методичке на этот случай я нашел только: «…и далее по усмотрению Центра».

Поэтому я ответил дочке так: конечно, это прозвучит дико, но делай только то, что полезно Родине. Детали операции тебе подскажут интуиция и совесть непосредственно по ходу. Дочка кивнула и перешла в другую школу.

Она хочет себя посвятить борьбе с сахарным диабетом.

Я ее мотивировал нашей семейной предрасположенностью к этому недугу. По женской линии. Я нашел на своем телефоне музыку для клавесина, включил и сказал: «Вот ты сейчас влюбляешься в кого-то, наверное, а своего ребенка ты будешь любить вдвое больше, ты же девочка. Представь, что ребенок болен сахарным диабетом». Потом мы с дочкой посмотрели пятнадцатиминутный ролик «Диабет – окончательный приговор?».

По окончании просмотра дочка спросила: «Почему я?» Я ответил: «Потому что у тебя пятерки по химии и биологии. А если что-то получается, то получается всегда. Редкая удача – сразу найти свой талант. Тебе очень повезло. Это за то, что отличница, за то, что у тебя пояс по айкидо, за то, что научилась хорошо готовить. Блинами отца балуешь». И выключил музыку.

Дочка сказала: «Вот только не надо, папа, этих штучек!» Потом твердо решила поступать в медицинский и перешла в школу с химическим уклоном.

Мальчиков легче мотивировать в тире. «Вася!» – Выстрел. – «Ты любишь папу?» – Выстрел. – «Люблю». – Выстрел. – «Тогда почему у тебя такое ленивое лицо? Тебе Родину защищать, меня содержать в старости, маму баловать, свою семью кормить». – Выстрел. – «Тебе нельзя ленивое лицо». – Выстрел. – «Тебе нужно книжки читать, спортом заниматься и думать, думать, думать!!!» – Выстрел, выстрел, выстрел. – «Понял?» – Выстрел. – «Понял». – «Тогда, если ты не прочел в день сто страниц, день бесполезный». – Выстрел, перезарядка.

Как мотивировал остальных детей, упоминать не буду – их два пулеметных расчета, журнала не хватит.

Мотивировать детей можно только с пяти лет. До этого им нужно рабски служить. До этого они ничего не понимают, кроме любви. Во всяком случае, так написано в методичке.

Просто кино

Кино – это моя жизнь. Просто жизнь. Как у рыбака – просто море.

В кино я пришел, как только понял, что волшебником мне не стать по законам физики, а самая близкая по профилю профессия – кинорежиссер.

Осознание произошло на пруду в деревне, где мы прыгали с «тарзанки» в воду, ближе к оранжевым кувшинкам. Мне было четырнадцать, и я уже начал перебирать в голове варианты, каким образом лучше воздействовать на будущую реальность. На тот момент я преследовал отнюдь не прагматичные цели, а был категорически настроен сказку сделать былью.

Мне хотелось достичь той степени величия, после которой я приеду в деревню, никому не сказав, из Москвы или из Сан-Франциско – неважно, приеду один, приеду ночью.

Припаркую роскошную машину у заснеженных елок на обочине, в трех километрах от деревни, спущусь в поле, лягу на хрустящий снег, буду смотреть в звездное небо и пить виски из золотой фляжки. Неподалеку прошумит электричка из Малоярославца. С платформы за перелеском потянутся через поле последние пассажиры. Идущие с мамой шестилетний мальчик и десятилетняя девочка случайно увидят меня в ночном поле. Но маме не скажут, только еще раз обернутся. Дома с мамой поделятся, когда она будет на кухне продукты в холодильник складывать. А она ответит: «Я с ним в одном классе училась, пока он в Москву не уехал. Может быть. С ним все может быть».

Хотелось бы звездопада на «коду», но к своим четырнадцати, как я уже упоминал, я был законченным прагматиком. На идею с кинорежиссурой меня натолкнул третий просмотр кинокартины «Обыкновенное чудо». Поскольку моя любимая бабушка Маша, выйдя на пенсию, продавала билеты в сельском клубе, я пересмотрел все кино, которое туда привозили.

Больше всего я видел «Повторный брак» с Бельмондо. Отчего-то селянам полюбилась именно эта лента. Все мои представления о взаимоотношениях полов навязаны приключением обаятельного бретера и роковой красотки во Франции восемнадцатого века. Особенно меня чарует эпизод в самом начале, когда мальчику и девочке цыганка нагадала, что она будет принцессой, а он покорит Францию. Так ведь и было. Обожаю законченные, величественные истории.

Сразу за принятым в момент полета к кувшинкам решением я прожил положенные до поступления во Всесоюзный государственный институт кинематографии четыре года и поступил в него. За следующие шесть лет успешно окончил престижный вуз, снял положенный «полный метр», получил положенные призы и с удовольствием отказался от режиссерских амбиций. Это было слишком энергозатратно.

Как Лувр одним калорифером отапливать.

И зависимость от каждого негодяя из Госкино.

Я изменил направление сил в сторону изящного слога. Позже, в девяностых, это меня спасло. Когда мир Окуджавы и Тарковского продался новым жизненным ценностям за пять минут, как вокзальная шлюха, литература стала спасением.

Тогда для киношников «снимать за деньги» – это был удар «под дых». Часть спилась. Да что там часть – все спились. Осталось человек сорок – гвардия древних приоритетов.

Вот изящный слог напрямую не зависит от денег и власти. Это то, о чем ты думаешь, засыпая.

И отдача, что по мне, несравнимая.

Сидишь на вечернем сеансе в полупустом зале на последнем ряду и свидетельствуешь, как те, кого еще три месяца назад не было, живут своей жизнью, влюбляются, ссорятся, побеждают или проигрывают. Они появились из ничего в тот момент, когда ты надевал тапок, чтобы пойти выключить свет на кухне. Вот где кино!

А бестолковые гулянки среди людей, не знающих, «как еще» сообщить окружающим, что они есть… не по мне. Тем более что за меня эту новость «есть кому» сообщить.

Сейчас будет звучать неубедительно, но…. ради создания атмосферы: мне опостылело сталкиваться с собственным изображением, куда глаз ни кинь. Я соскучился по другим, умным, красивым лицам. И эта шиза – кино тоже. Как и заброшенные пустыри на «фабрике грез». Где томятся души прежних кумиров, скованные золотыми цепями своих экранных образов.

Никто никогда, в том числе и сами кумиры, уже не сможет вспомнить, как выглядел мир до того момента, когда этот мир обратил на них внимание. Когда они были еще нужны сами собой, а не сфабрикованными биографиями призраков. Ах, если бы воспитание позволило мне рассказать хотя бы парочку этих печальных историй! Но бабушка не рассказывала мне сюжет фильма, который будет вечером в клубе.

– Это все обесценивает, – говорила мудрая старушка.

В ином случае вы бы обязательно узнали о жизни двух влюбленных артистов, которым так и не удалось быть вместе, потому что они «посвятили себя сцене». О чем они с заговорщическим восторгом шептали, сидя в тридцатых годах на краю фонтана у Покровских ворот, и о чем они устало кричали друг другу сквозь порывы ноябрьского ветра в 1999 году, прогуливаясь по набережной Ялты, за несколько месяцев до почти синхронной кончины на разных концах столицы. Хотя я, наверное, не стал бы рассказывать эту историю, потому что я даже их имен не помню. В этом беспамятстве и заключается сокровенный смысл самого настоящего кино.

Кино – это дурман, лишающий разума, делающий людей одинокими и душевно пустыми.

Самое забавное, что все это отлично знают, но не задумываясь делают шаг в пропасть, чтобы кануть в ней навсегда.

И кино должно быть таким, иначе оно перестанет пьянить сквозь экран зрителя. Зритель перестанет мечтать. Люди перестанут надеяться на чудо. А людям без этой надежды не выжить.

Каждый волшебник однажды понимает, что главная его задача – киношная: просто быть волшебником.

Воет старая собака

Воет старая собака на краю моей деревни. Болеет. Верная тварь с печальными глазами Жозе' Адели'ну Барсело' де Карва'лью. Всю жизнь положившая на службу хозяину – человеку, по всей видимости, черствому, – много уже лет воет старая собака, давно бы пора вылечить. А может, наговариваю я на хозяина старой собаки? Может, все наоборот – умер хозяин и собака тоскует?! Собаки тосковать по людям умеют. Люди легче собак забывают. Но у собаки и сроки жизни короче.

Этой изящной метафорой мне хотелось бы выразить свое отношение к отечественному кинематографу. Поди пойми – чего сказал? Звучит нарядно, с сюжетом все в порядке, есть движ, есть сермяга, есть португальский исполнитель, а твердой уверенности, что понял, – нет. Как это относится к отечественному кинематографу? Зеркально относится. Если проанализировать культурное поле, в жанрах которого существует наше кино, то это – «чернуха», «бронза», «матрёхи». То бишь отечественное кино даже эволюционировало – к советским «бронзе» и «матрёхам» добавилась «чернуха». Столь же не имеющая отношения к реальной жизни, как и первые две. Плохо это или хорошо, не мне судить. Я родился в середине прошлого века, прошлого тысячелетия. Мне все хорошо. Дзен-камикадзе такой. Нижегородский вариант, разумеется.

А может, и вправду не нужна кинозрителю реальная жизнь на экране?! Зачем честному россиянину еще и в кино мозг напрягать? Пусть кино снимет стресс с уставшего мозга, уставшего от абсурда и лицемерия, царящего вокруг, примеров неоправданной жестокости, фактов абсурдной жадности, понимания своего бессилия что-либо изменить. Суть кино – не правда, а освобождение от нее. Особенно сейчас. В наши путаные-перезапутанные времена, когда мы выбрать между благополучием и правдой не можем. Никак не определимся с идейными приоритетами. В лучшем случае воем, как старые больные собаки. Цепляемся за старые заслуги, да и то не свои. И отнюдь не слабостью руководствуемся, а родительским долгом и гражданской ответственностью. В ином случае давно бы уже перемололи хозяев в пепел и новых назначили. Только новые всегда превращаются в старых. Чего же собакам двор не сторожить? Поэтому пусть отечественное кино продолжает нам врать во всех утвержденных жанрах. Быть обманутыми рады. Добровольно опьяненными.

Хотя, конечно хочется уральской истомы от Василия Макаровича Шукшина, пронзительной правды Динары Асановой, наркотического космизма Тарковского, но мы же понимаем, что сразу сады не цветут. Слишком мало времени прошло после смены эпох.

Но радости или лишения рано или поздно подарят нам заветное ощущение принадлежности к чему-то гораздо большему, чем «чернуха», «бронза» и «матрёхи». Культуре – простыми словами.

Мыло

Как любой уважающий себя выпускник Всесоюзного государственного института кинематографии, при упоминании в моем обществе слова «сериал» я обязан придавать своему лицу чванливое выражение и туманить взор стыдливой поволокой. Чего, однако, сделать мне не представляется возможным по причине неоднократного личного участия в производстве многосерийной телевизионной продукции. Даже напротив, страшно признаться, но здравые рассуждения неуклонно приводят меня к убеждению в безусловной победе «мыла» над отживающей формой «полного метра». Причиной такого нигилизма стало знакомство с американскими сериалами «Побег из тюрьмы», «24 часа», «Доктор Хаус» и еще пятью-шестью увлекательными художественными произведениями, подарившими вашему покорному слуге несколько месяцев действительного удовольствия. Падение мое началось, разумеется, с легкой руки супруги, взявшей за правило гладить ночами горы выстиранного детского белья и при этом смотреть отечественные телевизионные саги про войну или женщин-милиционеров. Нуждаясь в ласке, я пристраивался неподалеку от утюга со стаканом чая и неизбежно зависал на несколько часов.

Вскоре, осознав постыдную зависимость, я мудро решил придать ей хотя бы видимость культурного времяпрепровождения, для чего съездил на Горбушку и провел обстоятельные консультации с опытными в этой области людьми. После первого же заезда я приволок домой стопку дисков с сорока сериями «Побега из тюрьмы» и на неделю выпал из социума. Предложи кто-нибудь мне тогда оплаченный вояж в пятизвездочный отель на теплых берегах Средиземноморья, посещение в рамках океанологической конференции губительно прекрасных фьордов Норвегии или жесткий вис в лучшем кофешопе Амстердама, я бы просто беспомощно развел руками. Ибо сознание определяет бытие, а на тот момент мое сознание комфортно распределилось во временных интервалах, необходимых для смены диска в видеоплеере. За «Побегом из тюрьмы» последовали «24 часа» с Сазерлендом, чьего отца я бесконечно чту за роль Казановы в шедевре Феллини.

Потом у меня начали худеть дети, и мне пришлось выйти на улицу. Этот вынужденный перерыв в просмотрах дал мне возможность отделить семена от плевел и прийти к поразительному умозаключению, суть которого заключалась в том, что сериал не обязательно смотреть разом, можно мобилизовать внутренний ресурс и принимать серии порционно. Ежевечерне. По три, максимум по пять серий. Также я систематизировал свои новые убеждения, после чего они стали выглядеть так: отличие сериала от фильма подобно отличию романа от повести. Сериал, как и роман, предоставляет возможность проследить за всеми этапами развития характера героя или складывающейся интригой. Повесть и фильм лишь заявляют вопрос и сразу выдают окончательный результат. А по нынешним временам, когда сериал мало чем уступает по качеству односерийной картине, фактор времени становится определяющим. Комфортно осознавать, что еще как минимум месяц после тяжелого рабочего дня дома тебя ожидает продолжение приключений симпатичного тебе персонажа, раскрытие очередной зловещей тайны и много еще чего. Хороший чай и сушеный желтый полосатик. Вот оно, счастье человека при пяти работах по кризису. Это не хорошо и не плохо, это так.

К слову, о качестве: современным кинематографистам грех жаловаться на сериальный прессинг, именно они сравняли качество сериала и обычного фильма, подснимая десяток дополнительных серий к своим фильмам для последующей реализации на телеканале. В итоге год от года полнометражное кино медленно, но верно сдвигается в нишу костюмных, выходных утех типа балета, оперы, театра, в то время как сериал забирает на себя функцию альтернативной реальности, которую ранее выполняло кино. И это очень важно для миллионов людей, в особенности на периферии, где телевизор стал единственным окном, куда можно выглянуть без страха и отвращения.

Ах, если бы еще таинственное слово «формат» означало что-нибудь жизнеутверждающее! Про обычную любовь, что ли?! Нет, про обычную любовь редакция не пропустит. Про дружбу. Вот, про дружбу! Без бухих ментов, хреноголовой «мисски», потери памяти, адюльтера и несчастного олигарха. Нет. Не получится. Железяка – не формат. Придется америкосов с взаимовыгодного торрента качать.

P. S. «Кости», «Говорящую с призраками», «Притворщика» и четыре первые серии «Теории лжи» качнул. Храни Бог благодарных «сидов»! Хорошей всем скорости.

Быть в театре

Можно ли меня назвать театралом? Наверное, можно. Хотя наши отношения с театром носили непродолжительный, насильственный характер – мои пьесы во МХАТе ставили. «Максимиллиана Столпника» и «Злодейку». При живом Олеге Ефремове. В самом конце того тысячелетия и на столетний юбилей МХАТа.

Первым ставили Антона Павловича Чехова, его «Чайку», последним меня. Согласен – звучит депрессивно, но и булат ржавеет.

Под это мероприятие я и свою свадьбу провернул. Денег тогда у нас с любимой тетеревицей было… а точнее, не было. Постановка помогла получить в ресторане «МХАТ» тридцатипроцентную скидку. На свадьбе владельцы банка «Эскадо» мне подарили картину Сальвадора Дали, которую я тут же продал за две тысячи долларов, сговорившись в туалете с одним ныне очень важным чином в кинокультуре, а тогда просто – хорошим, принципиальным парнем.

Чуть позже мы сдали в аренду театру, для спектакля, свадебное платье жены. На это жили полгода. В моем смокинге поженили одного друга и похоронили другого. Вот это я называю – отработал гардероб.

Что сейчас во МХАТе, не знаю, поскольку за свою жизнь я был там только один раз, на премьере одной из собственных пьес. Такие у меня отношения с театром. Яркие, но мимолетные, словно китайский фейерверк.

Не удалось пережить большего – в самый канун Миллениума кум Михаил, обалдев от масштабов коррупции, «засандалил» директору МХАТа ногой в пах. Пришлось и куму, и мне от МХАТа дистанцироваться.

Недавно мог пойти на постановку Игоря Ивановича Сукачева «Анархия», но не пошел, потому что Игорь Иванович сам виноват – прочел Ксюхе на кухне избранные места из пьесы. Через слово мат. Ксюха сказала, что идти на премьеру нельзя, могут увидеть и в Патриархию «стукануть», что я на матерную пьесу ходил. С другой стороны, в этом есть свой плюс – на вопрос: «Как тебе?» – я честно отвечаю: «Не видел, но уверен, что выше всяких похвал». Игорь Иванович – настоящий художник. Я его четверть века знаю. Для него слава не главное, он правду ищет, как таможенный пес – наркотики.

Пожалуй, это все, что у меня было с театром.

Но некоторые вещи я понять успел.

Перво-наперво я понял, что существуют люди, которые действительно любят и понимают театр. Их единицы, и они чаще проходят по контрамаркам. Остальные театр любить только хотят и честно покупают билеты. Понятное дело, мне – автору – вторые гораздо ближе.

Также я уяснил, что театр самодостаточен, под стать бурбону – ему, по большому счету, никто не нужен, у него все свое. То, что на спектакль иногда приходят случайные люди, – это нелепое исключение из правила.

И наконец, мне открылось, что театр начинается там, где заканчивается объективная реальность. Они несравнимы, как сметана и вьюн-однолетка. Их проецируют из разных галактик. И это всегда конфликт. Человеку несколько часов внушают, что театр – это лучшее место на Земле, но ни за что не позволяют остаться в зале навсегда. Привыкнуть к этому невозможно, с этим можно только смириться.

При всем этом: если где-то есть окончательная правда, то она есть в театре. Только в театре правда – существительное, вне театра правда – глагол. Всегда в развитии и углублении первоначального смысла, который в ходе улучшения чаще всего меняется на противоположный.

И любовь. Любовь тоже представлена в театре статичной моделью. Герой любит или не любит героиню, героиня любит или не любит героя. Максимум – война, чума, достаток, образование мешают любить одному из них.

В жизни, как правило, любить мешает один другому, а катаклизмы носят характер фонового события, не влияющего на развитие отношений. Только для простоты запоминания. Удобно, как магнитик на холодильнике.

Что еще я могу добавить? А! Самое главное! В честь бывшего театрального актера – святого Порфирия я закладывал первый камень в основание посвященного ему храма в телецентре «Останкино».

Порфирий был любимым актером гонителя христиан Юлиана Отступника. Однажды Порфирий должен был играть сатирический, антихристианский спектакль, где по роли он принимал крещение в купели. Порфирий действительно был хороший актер, он понял сверхзадачу, поверил в предлагаемые обстоятельства и принял Христа всем сердцем. Покинув купель, Порфирий тут же произнес пламенную проповедь. А говорил он, как хороший актер, более чем хорошо.

Сначала император Юлиан и римляне дико ржали, думали, это тонкий троллинг, потом поняли, что смешным тут не пахнет, и разорвали Порфирия на куски.

Читая его жизнеописание, я невольно вспоминал Олега Даля, Владимира Высоцкого, Андрея Миронова и еще несколько человек, которые ассоциируются у меня со словом «театр» в первую очередь, которые сделали меня и еще несколько миллионов человек такими, какие мы есть сейчас.

А мы ничего, кстати.

Наказуя, не уподобляться

Спорт – это следующий этап после создания каменного топора. Дополнительная нагрузка на руку, спину и предплечье сказывалась по вечерам у костра. Но эффективность топора сделала спорт необходимым. Позже, по склонности человека к улучшению, спорт стал доступен всем. И шаг за шагом мы дошли до фигурного катания.

Но что по мне – нет ничего лучшего боевых единоборств, поскольку оные менее всех обременены праздностью. Если не это, то шаг назад – к регби, которым я занимался в секции на стадионе «Красный Балтиец».

Через год занятий из секции пришлось уйти. Святая правда – я не командный игрок. К тому времени там же, на стадионе, открылась секция морского офицерского боя, которую возглавлял мичман запаса Валерий Нарышкин – человек путаной судьбы, тучного телосложения и ученик основателя школы айкидо Морихея Уесибы. На моих глазах он уложил снопами десять человек, причем ни разу не ударив ни одного из них.

Этот более чем своеобразный, сильно пьющий человек с замашками пирата научил меня, наказуя, не уподобляться. А это главное правило любого боевого искусства. В битве побеждает не человек, а его правда. Позже Валерий очередной раз ушел от жены и поселился в спортивном зале, пока участковый не предложил ему оформиться в общежитие института на Соколе. Последний раз я видел Валерия на выставке «Золотой клинок»: он бухал с кузнецами.

После армии я пошел учиться ножевому бою к Юрию Федоришину. Мне его рекомендовал обалденный парень Максим Дедик – пятикратный чемпион мира и Японии по карате, если ничего не путаю, конечно. Максима прозвали «танцующий чемпион» – потому что после каждой стремительной, жесткой победы Максим имел обыкновение танцевать под песню Виктора Цоя «Но если есть в кармане пачка сигарет». Но так говорит легенда.

Именно Максим показал во время какого-то рядового, отборочного чемпионата на одиноко стоящего Юрия Федоришина и сказал, что, если нож, то Ронин. У Юрия была такая кличка. Когда-то Юрий служил в спецназе ГРУ, а когда Союз распался и его родная Украина отделилась, он уволился в запас из-за непреодолимых внутренних противоречий.

Когда ученик Юрия Сергей Бадюк заболел онкологией, Юрий в течении года каждый день в шесть часов утра приезжал к Сергею, вез его в спортзал, надевал перчатки, надевал перчатки себе и, похлопывая ими, говорил перед тренировкой: «Умри, как солдат-салага!»

Через год в отрицание всех законов природы Бадюк исцелился, а год изнурительных боев сделал из него непревзойденного бойца и отчаянного человека.

Тренируясь у Юрия, я был вынужден сдать норматив на черный пояс по карате, что сделал чудом, дважды поломался, но пояс получил из рук самого Иона Блюминга – ученика основателя карате. Конечно, каратистом я от этого не стал, но был искренне умилен желанием тренера приобщить меня к своему стилю.

Мои дети прошли примерно тот же путь, но в лего-варианте. Перво-наперво я отдал деток на айкидо, чтобы научились азам страховки при падении, потом детки сходили позаниматься тайским боксом, потянуть сухожилия и кулачки набить, потом детки разошлись по своим секциям – кто в плавание, кто на гимнастику. Выросли детки. Очень надеюсь, что мне удалось им передать ощущение этого сладковатого привкуса победы на губах, эту истомную негу, когда ты весь вкладываешься в одно действие, в один удар. Чудо концентрации, проламывающей скалы. Разумеется, я довел до деток усвоенный от Нарышкина тезис – «наказуя, не уподобляться».

Плазма и Перебранкин

Коли за риск действительно наливают шампанское, бытие обязано меня утопить в «Мадам Клико». Если рядом намечалась мало-мальски значимая катастрофа, я стоял в первом ряду с контрамаркой.

Когда я женился на своей будущей жене, я ей сказал так: любовь моя, я не обещаю тебе, что стану знаменитым или богатым, но могу твердо обещать, что скучать ты не будешь.

Всякий раз, когда мы куда-то бежали и нам остервенело стреляли вслед, она вспоминала про мое обещание.

Также она вспоминала его, зависая на одной руке над многометровой пропастью в горах Коста-Бланки.

В роддоме шесть раз вспоминала.

Много где вспоминала любовь моя мое обещание. И всякий раз ее беличьи глаза излучали животный восторг и дикую благодарность. Во всяком случае, я так понимаю эту гамму чувств.

Однако речь в моем рассказе пойдет не о нашей страстной любви. Речь пойдет о пожирающем душу чувстве, имеющем свой исток в желании человека стать совершенным. Чаще всего подобное желание, неподконтрольное семейным обязательствам, приводит к безумию или абсолютной уверенности, что цель уже достигнута.

По сути, это одно и то же, поскольку совершенны только ангелы, а они на небе. Что же касаемо людей семейных, то они чаще предпочитают рассчитывать на совершенство своего потомства, и страсть щадит их. Хотя и тут случаются исключения.

Так было и с нашим соседом по даче на Истре – Константином Евгеньевичем Рудаком, физиком-теоретиком, испепеленным шаровой молнией.

Примечательно, что до этого происшествия Рудак много лет изучал закономерности появления сгустка смертоносной плазмы и даже написал соответствующую монографию, но увидеть молнию вживую он сподобился лишь на закате своей научной карьеры.

Как все самое главное в жизни, это случилось неожиданно. Ранним июльским утром Константин Евгеньевич пришел к своему старинному другу Геннадию Ивановичу Перебранкину, фотографу, проживающему на последнем этаже девятиэтажного дома, неподалеку от прудов, по ту сторону моста перед станцией метро «Войковская», за железнодорожной развязкой.

Физик и фотограф были заядлыми рыбаками.

В то утро они намеревались плести сеть и обсуждать возможное вступление в партию «Яблоко».

Не то чтобы они считались людьми политизированными, скорее, даже напротив, но не суть: на выходных в почтовый ящик Геннадию Ивановичу кто-то засунул предвыборный буклет с портретом Григория Явлинского. Григорий Явлинский поразительно походил на зятя Константина Евгеньевича – Витю. Витя был уже десять лет женат на дочке друга – Валентине Константиновне, ученом-палеонтологе, и работал сортировщиком в погрузочном цеху Северного речного порта. До этого Витя успешно торговал ковролином, но что-то пошло не так, деловой партнер Вити спустил все деньги компании в зале игровых автоматов, и после шокирующих объяснений с дагестанскими инвесторами на поминках делового партнера Витя радикально изменил свои жизненные ориентиры.

Как художник по складу ума, Геннадий Иванович не верил в случайности, и поэтому такая поразительная схожесть известного политика и непутевого зятя друга навела его на смелую идею. Константину Евгеньевичу он объяснил так: если подменить на время Григория Явлинского на Витю, то можно будет с Витей сходить в жилищно-эксплуатационную контору и выпросить под «студию» десятиметровый кусок чердака в доме, где жил Геннадий Иванович. В обустроенной студии фотограф намеревался фотографировать женщин в стиле ню. Это сейчас пользуется большим спросом у соискательниц выгодных контрактов для составления убедительного портфолио. Перебранкина, конечно, смущала перспектива провести остаток жизни среди экзальтированных дам в латексе, но тридцать лет делать одни и те же фотографии на паспорт ему опостылело до изжоги и давно не приносило ощутимого дохода.

Был еще один немалозначимый нюанс в миропонимании Геннадия Ивановича. У него, почетного донора РСФСР, на станции переливания отказались брать кровь, мотивируя его зрелым возрастом. Это стало для художника-филантропа абсолютной неожиданностью и большим неудобством. За тридцать два года донорства его организм выработал удивительные механизмы регенерации: у него в шесть раз быстрее росли ногти и волосы, но самое главное – через месяц после пропущенной сдачи крови Геннадия Ивановича начали терзать приступы жесточайшей вегетососудистой дистонии, что выражалось в панических атаках в лифтах и аллергической реакции на сою. Единственным методом облегчить страдания Перебранкин избрал регулярно и собственноручно скачивать лишнюю кровь в заранее приобретенные в специализированном медицинском магазине силиконовые емкости. Поначалу почетный донор не дерзал выливать свою кровь в канализацию в надежде, что в стране всякое может случиться и двести литров крови сыграют еще свою особую роль. Для этого Перебранкин заказал по Интернету немецкую шестисекционную морозильную камеру и установил ее на чердаке над своей квартирой. Но приключился скандал: поздней осенью школьники-хулиганы проникли на чердак и перевернули холодильную установку, отчего черная венозная кровь фотографа растеклась по всему чердаку, причем затопила одно из вентиляционных отверстий, пронзающих корпус многоэтажного дома насквозь, где и стухла.

Смрад, исходивший от стен дома, вскоре заставил некоторых жильцов продать свои квартиры. А те, что остались, смирились, привыкли и позже были благодарны Геннадию Ивановичу, потому что ни о каких гостях в ближайшие несколько лет и речи быть не могло. «Глаза ело» за сто метров до дома. Окружной муниципалитет был вынужден перенести конечную остановку двадцать четвертого троллейбуса на триста метров в сторону и окутать забор игровой площадки детского сада неподалеку колючей проволокой. Мистическим образом смрад провоцировал старых бездомных собак со всего округа приходить умирать именно к этим разноцветным каруселькам и песочнице. Еженедельно ворчливые дворники вывозили с детской площадки грузовик полуразложившихся дворняжек, что тоже районную экологию не улучшало.

Смрад стоял пять лет, потом исчез. Видимо, кровь фотографа окончательно распалась на атомы.

И хотя все произошло еще при Ельцине, в ЖЭКе на Геннадия Ивановича реагировали с плохо скрываемым отвращением и ужасом. Его триумфальное появление в качестве партийного соратника Григория Явлинского давало надежду хоть как-то загладить случившиеся недопонимания со злопамятными коммунальщиками.

Рудаку идея Перебранкина так понравилась своей простотой, что он даже дополнил ее предложением самим записаться в партию «Яблоко» и прийти в ЖЭК вместе с Витей, прикрываясь настоящими партийными «корочками», чтобы минимизировать риски. Как раз его дочь на месяц уезжала в экспедицию на Охотское море, а Витя находился в полной финансовой зависимости от тестя.

Именно это друзья и обсуждали, сидя на балконе и сплетая из зеленой суровой нитки сеть. А день стоял прекрасный: на лубочно-голубом небе плавился белый диск восходящего солнца, где-то у пруда щебетали птицы, мягкий, теплый ветерок то и дело прохаживался по хлопку рубашек старинных друзей. Тут чуткий слух Константина Евгеньевича уловил тихое стрекотание где-то двумя этажами ниже. Он заглянул через край балкона и, к своему крайнему восторгу, обнаружил парящую там шаровую молнию.

Нельзя и посчитать, сколько раз Рудак видел во сне шаровую молнию, но наяву это случилось впервые. Молния медленно, с достоинством сровнялась с головой физика и замерла, словно вглядываясь в его восхищенное лицо. Зачарованный Константин Евгеньевич изо всех сил вытянул к огненному шару желтый, прокуренный язык и лизнул природное явление.

От чудовищного разряда тока у физика звонко лопнули глазные яблоки, разряд также спровоцировал взрыв газового распределителя на кухне, а это повлекло ударную волну, которой его другу-фотографу сломало обе ноги и выбросило с балкона.

Перебранкина спасло только то, что он запутался одной из сломанных ног в рыболовной снасти и завис между этажами, откуда его три часа спасали эмчеэсовцы.

Пока спасатели тащились по московским пробкам выручать несчастного, пенсионерка Носова, живущая на восьмом этаже, сжалилась над фотографом и выставила на подоконник свой телевизор, чтобы верещащий от боли и страха Геннадий Иванович мог отвлечься от бед комедийным сериалом про врачей-интернов. Около часа Перебранкин был вынужден смотреть сериал вверх ногами, пока сердобольная пенсионерка не сообразила и не перевернула телеприемник.

Вот так метафизическая страсть погубила пожилого ученого и не позволила сторонникам Григория Явлинского провести своего делегата в городскую думу, а позже и в Государственную. Хотя, казалось бы, были все шансы.

Некролог

На случай, если подохну раньше.

Когда мне очень-очень плохо, когда хочется завернуться в старую волчью шубу, рухнуть пьяным в мясо на сугроб и уснуть навсегда, я ставлю песню Гарика Сукачева «Ночь». Она рвет меня в клочья. Я не могу этого объяснить, как не могу объяснить все самое главное в своей жизни.

Оно выше, красивее, неизмеримо важнее меня. Оно управляет мной, к моему счастью.

Оно зверски наказывает меня, если я не прав, и так же безмерно любит меня, если я живу по совести. А Гарыныч – ее прямой представитель. Один из немногих, из единиц. Наверное, поэтому иной раз я стесняюсь ему даже звонить. О нем – только в превосходных формах. Он единственный, кто «по сути» понял Москву и написал одноименную песню.

Он научил меня, что надышаться можно только ветром. Только он – испитый, резаный-недорезанный, склочный суицидник – знает истинный вкус чистой воды и запах воли.

Если бы он родился сто лет назад, то под него однозначно заходили бы на таран многие советские летчики. Только он – чопорный чувак с сигарой, в ластах и перстнях, на палубе своей нескромной яхты – может объяснить, что индейцы племени ирокезов имеют в виду под словом «преданность».

Только его совет стариков якудза в Токио под руки водил смотреть на свою сакуру и на этих же руках, на запястье, на венах, в ночь того же дня наколол слово «вечность». Он сам часто не уверен, что понимает, о чем говорит, и особо по этому поводу не парится. Его дело – передать. Было бы неплохо в его честь назвать транзистор. Звезд уже штук десять названо. Он трепетный отец, он живет с женой с десятого класса, он солит кабачки на зиму. Те, кто говорит, что знают его, – врут. Его нельзя знать. Он – Вселенная. Глубокий космос. Факт: ему недолго осталось, как бы дико это ни звучало. Раза четыре он уже заходил «за край», но ангелы его отпускали. Видать, там его тоже любят.

Прощай заранее, нежная душа деревенского мальчишки, рожденного у проруби реки за деревней Мякинино полвека назад, выжатая за это время судьбой досуха.

Вдруг так и не созвонимся. А я хочу, чтобы ты точно знал, что люблю тебя.

Постскриптум № 2

Птицы прилетают на месяц позже. Мир меняется. Почему я так делаю? Не знаю, просто мне нравятся перемены. При этом я могу сетовать на отсутствие голубого неба над городом, печалиться по поводу нестабильного заработка, страдать от потери близкого человека, но мой дух, алчный до изменений, выбирает в пространстве бытийности незнакомые дороги. Так странно знать, что мой лучший друг, умерший два месяца назад от цирроза печени, в другом секторе пространства продолжает скрываться от мира на заброшенных дачах в Щелково и пишет свой бесконечный сценарий о любви иконописца Дионисия и княжны Хельги. Когда окончательно сойдет снег, надо найти могилу. Интересно. Наверно, это будет серая бетонная плитка с отколотым углом и трафаретной надписью «золотянкой». Выбор друга священен. «Почвенник», елки! С простыми людьми ему надо. Где они – простые? Я не встречал. Путаные – сплошь и рядом, спящие – девять из десяти, а простые?! Это невозможно. Это подразумевает линейный сценарий в абсолютно изолированном секторе бытийности и как данность – отсутствие свободы. Что ересь и недопонимание. Так что пусть лучше птицы на месяц позже прилетают, а мой асоциальный друг продолжает где-то писать сценарий.

P. S.

Куличи

Радовались мы и дивились в преддверии главного православного праздника. Дивились простоте родного народа. Накупили простые люди до Пасхи куличей в мини-маркетах и тут же, не дожидаясь Светлого Христова Воскресения, съели. Серьезные торговые точки, по сговору, пригласили местных священников куличи освящать прямо в торговых залах. Для отцов в том греха нет, по уставу можно. Объявления о божественной акции за три дня вывесили. Куличей тьма ушла.

Порно

За неделю до праздника, захлебываясь от восторга, братья по служению рассказали, как нас с матушкой осудили в радиопередаче «Радонеж» за распространение порнографии и вообще. Будучи человеком любознательным, я извлек из Интернета аудиозапись передачи. Передачу вела патриотически настроенная, по ее мнению, русская журналистка Лина Мкртчан. До своего триумфального появления на базарной площади средневолнового эфира Лина Мкртчан давала чревовещательные концерты духовной музыки. Помню, я тоже принимал участие в дружеских диспутах: какой частью тела пела Лина? Бывшей чревовещательнице в эфире посильно резонировали несколько тусклых персоналий, имеющих отношение к Церкви как к общественному институту. Лепили не в бровь, а в глаз. «Свой дьявольский план Охлобыстин задумал еще до того, как стал священником, в десять лет, – обличала госпожа Мкртчан, – разрушал основание Святой Православной Церкви. И я, как известная русская монархистка, призываю всех его спонсоров денег ему не давать. Деньги можно переводить на счет нашей передачи. Ему не переводить. Ни ему, ни его так называемой матушке, которая снялась голой на обложке “СПИД-инфо”, а у нее за спиной была икона Пресвятой Богородицы». «Эва как!» – подумал я и побежал в ближайший ларек «Союзпечати». Но нужного номера не нашел. Остаток вечера провел в Сети, изучая обложки журнала на домашней странице «СПИД-инфо». Но тоже ничего не нашел. Пришлось матушке напрямую вопрос задать: «Матушка, ты случайно голяком нигде не фотографировалась?» Возлюбленная моя оскорбленно фыркнула, отказалась со мной лакомиться «молочным оолонгом» и ушла детям читать Святое Евангелие. Такие вот были постовые искушения. Слава Богу за все!

Часть третья

Текущие очевидности

Безумцы

Бес попутал прочитать перед сном репортажи о поклонении привезенной с Афона святыне – Дарам Волхвов.

Господи!

Безумцы, как же вам не стыдно так измываться над верой людей?! Ну не верите сами – не верьте, но зачем топтать веру и надежды других?! Что вами движет? Или кто? По мне, так ясно кто. Иначе никак нельзя объяснить такой ненависти, такого сарказма, такого оскорбительного, ничем не мотивированного пренебрежения к стремлению обычных людей хоть на мгновение, на долю секунды стать соучастниками Чуда Божия.

Если ваши тоскливые, пустые души так чарует возможность проведения некой научной экспертизы, то вы должны подвергнуть экспертизе не Дары Волхвов, а сердца сотен тысяч людей, десятки часов, в холод, под дождем мужественно простоявших для поклонения Святыне.

Режьте эти сердца скальпелем, растворяйте в пробирках, рассматривайте под микроскопом, скрупулезно заносите результаты в таблицы на экранах электронных гаджетов фирмы Apple, тех самых, в ожидании продаж которых вы сами унизительно топтались несколько недель под витринами фирменных магазинов по всему миру.

Только не найти вам ответа, потому что вы не в состоянии задать вопрос: что именно вы ищете?

P. S. А те немногие, кто все-таки вопрос этот задать способен, страшно боятся получить на него ответ, потому что он станет для них окончательным приговором.

Великая русская национальная антиидея

С учетом удивительного внимания, проявляемого читателями литературных интернет-ресурсов к моим весьма спорным умозаключениям, я решил еще раз сформулировать в доступной форме свой взгляд на столь деликатную тему, как великая русская национальная идея.

Данная тема столетиями являлась предметом идеологических спекуляций, причем представителями диаметрально противоположных лагерей, так что со временем сама попытка осмыслить эту идею стала казаться для людей порядочных неприличной. И в наши времена ситуация практически не изменилась: о «великой русской национальной…» можно услышать только из уст психически неуравновешенных «русских патриотов», по иронии судьбы, как правило, с нерусскими фамилиями и внешностями или из речей руководителей якобы проправительственных движений-паразитов, надеющихся рано или поздно заслужить себе необходимый для карьерного роста политический авторитет. Разумеется, ни тех ни других не интересует истинное значение великой русской национальной идеи, если она неприменима к немедленному решению их бытовых, по сути, проблем. Тем паче что она действительно неприменима. Более того, прямо противоположна этому. Русская национальная идея – это антиидея, что вполне органично для народа, исповедующего своего Бога методом отрицания. Апофатически, если научным языком. Всеблаг ли Господь? Да, но не только. Всемогущ ли Господь? Да, но не только.

Однако не имеет резона в данной статье излишне увлекаться богословием – наукой беспредельной и опасной. Имеет смысл в доступной форме довести до сведения мое частное мнение. Оно следующее: Промыслом Божиим из нескольких десятков народностей, проживающих на евразийских территориях, был собран народ, сверхзадачей которого стало противодействие реализации великих национальных идей других народов. Под какими бы благородными и благозвучными эпитетами мы ни скрывали истинное значение великой национальной идеи, смысл ее волшебно прост – мировое господство. И для всех народов это одна и та же идея. Для всех, кроме одного, русского. Наша великая национальная идея – не допустить реализации великой национальной идеи какого-либо из других народов. Россия одновременно и основа гармонии мира, и территория хаоса, где гибнут любые попытки единообразить мир и лишить его возможности к дальнейшей эволюции. Именно в этом утверждении и следует искать источники генетической неспособности русского человека к бытовому благоустройству, его смиренной покорности власти, его жертвенного величия. Именно за это мы именуем Русь Святой, а отнюдь не за оскорбительное для каждого истинно верующего человека мнение, будто бы сама принадлежность к русскому народу делает достижение святости проще, нежели принадлежность к какой-либо другой нации. А идея принятия Россией от Византии функций хранителя подлинных традиций ортодоксии никоим образом не подразумевает ее национального превосходства и не может быть использована в целях решения геополитических задач. В райских кущах не воюют.

Переводя фокус рассуждений от вопросов общего порядка к вопросам практической реализации, дерзну предположить, что благопроцветание моей великой родины напрямую зависит от политической нестабильности во всем остальном мире. Чем нестабильнее мир, тем вероятнее появление некой силы, способной его стабилизировать и возглавить под единым началом, а соответственно, вероятнее и очередной выход на историческую арену России, дабы остановить вышеупомянутую силу. Не скажу, что мне нравится сама мысль отправлять своих детей на какую-либо войну, но факт остается фактом, даже если он разбивает отцовское сердце. Также для меня очевидно, что демократическая форма управления не подходит для ведения боевых действий, поэтому я всегда был убежденным монархистом. Разумеется, говоря «монархия», я ни в коем случае не имею в виду искусственную реконструкцию института монархии прошлого, подходящую разве что для благотворительных вечеров и награждений алюминиевыми бирюльками чванливых общественных иждивенцев. Должен возникнуть принципиально новый метод избрания Помазанника Божия, при непосредственном участии Русской православной церкви и в соответствующие этому процессу времена.

Пока существует русский народ, никакой силе на свете не удастся замешать в единое месиво проявленную в дарованиях и особенностях разных народов Милость Божию.

За сим утверждением было бы логично предложить список прогрессивных преобразований, но парадокс заключается в том, что ни одно из этих преобразований не принесет пользы без тотального изменения всей структуры российской государственности, в данный момент являющейся не более чем удобной схемой для мздоимства и кумовства на всех уровнях управления. Что тоже понятно и не подлежит критике за отсутствием лучшего способа стимуляции работы власти в России. Более того, рано или поздно именно этот, внешне порочный, механизм под влиянием внешних обстоятельств способен породить принципиально новый тип общественной организации, основанный не на законодательных абстракциях, а на живом авторитете избранного Богом и людьми лидера. Собственно говоря, последнее условие Россия соблюдала всегда. Неважно, как именовался этот лидер: Генеральный секретарь ЦК КПСС или Президент России, но отсутствие в лидере фактора сакральности часто лишало его возможности принятия непопулярных, но жизненно необходимых решений, принуждая вместо того к бесконечной череде оправданий перед внешним миром, с упорством маньяка навязывающим России неорганичное, формалистичное мировоззрение, основанное не на понимании Промысла Божия в отношении человечества, а на эгоистичных, кратковременных потребностях отдельной личности, к тому же воспитанной средой, агрессивной по отношению к морали в ее классическом понимании.

Так что единственное, что можно было бы сейчас предложить государству, – так это всестороннюю помощь Церкви в области религиозного просвещения, чтобы однажды сама мысль о возможности избрания Помазанника Божия опять показалась русскому человеку естественной. Иначе никак. Иначе только война. А не хотелось бы.

Наша дорога

Без внятной, доступной для понимания каждого русского человека идеологии невозможен дальнейший прогресс русской нации. Альтернативы «имперской» идеологии у нас нет и быть не может. Только она соответствует высокому статусу «народа богоносца».

Разумеется, можно дальше кокетливо поджимать губки, складывать фиги в кармане и рассчитывать на гармоничное развитие в ряду других, отживающих свой век в блуде и социальном аутизме народов, но это путь в никуда.

Наша дорога проложена подвигами героев и пророчествами святых. Проложена на тысячелетия вперед, сквозь руины затухающих цивилизаций, навстречу блистающим высотам Российской империи.

И чрезвычайно важно понять, что в достижении этих высот главную роль сыграют не экономика, не оружие, даже не способность патриотов к самопожертвованию, а школьные учебники отечественной истории.

К сожалению, рассчитывать на нынешнюю систему образования в России не приходится. Она ничего не прививает детям, кроме вкуса к наживе и болезненному индивидуализму. Эта ноша должна лечь на плечи верных идеалам русской нации учителей и родителей.

Прежде всего дети должны понять, что они являются частью чего-то несоизмеримо большего, чем они сами, но при этом каждый из них может обладать мощью, мудростью и величием этого «большего».

Пусть первое слово, которое они напишут мелом на школьной доске, будет «Россия».

Пусть первое, что они смогут сказать о себе, будет «я русский». А уже потом имя, фамилия и все остальное.

Темная газель

Вера моя – предсмертный вздох души.

Я не видел чудес, я не общался со святыми. Нет ничего осязаемого, что бы мне позволило поверить в Бога.

Я не знаю, что заставляет меня идти в церковь и просить прощения у Бога за то, что во мне нет веры, за то, что я несправедлив и жесток к людям, за то, что я слабохарактерный лентяй, за то, что я так и не научился любить близких. Но я иду в церковь и молюсь.

Я – воплощенное отрицание всех Заповедей Господних. Последний, кто должен молиться, – это я. Если Бог есть, он меня никогда не простит, если Бога нет – это тем более не имеет смысла.

Но я иду в церковь и молюсь.

Мне не привили в детстве, что нужно ходить в церковь. Мне не читала мама Библию перед сном, и мы не молились всей семьей перед едой.

Но я иду в церковь и молюсь.

Мне ближе строгое величие католической архитектуры, зажигательное безумие суффийских танцев, экстатическое равнодушие буддистов, животный восторг пиров Валгаллы.

Но я иду в православную церковь и молюсь.

Я ни на что не надеюсь, я ничего не хочу и я ничего не боюсь, я просто иду в церковь и молюсь. Молюсь за свою семью, за свою землю, за своих друзей, за тех, кто меня попросил помолиться за него или за кого-то еще. У меня нет веры, но я понимаю, что без нее жить нельзя. Я и дальше буду ходить в церковь и молиться в надежде, что кто-нибудь, глядя на меня со стороны, скажет себе: «Ну если даже такой зверь верует, то есть Бог!»

У меня нет веры, но отчего-то я знаю точно: настоящий смысл моей жизни и заключается в утверждении того, во что я так и не смог поверить.

Иначе никак нельзя объяснить, почему я иду в церковь и молюсь.

А я иду и молюсь.

Текущие очевидности

Как говорится, кто о чем, а вшивый о бане – сиречь о простых понятиях типа богоизбранности русского народа и построения Третьего Рима. Для достижения последнего и для аргументации первого необходимо время от времени брать своего ребенка за ухо и вкрадчиво интересоваться у него, помнит ли шалун, кто во Второй мировой войне победил, кто первым в космос вышел и у кого самая большая территория? Потому что много глупых мнений бытует. Зло поначалу все в шутку превращает, а потом тихим ходом истину вверх тормашками переворачивает. Так что, помимо географических карт, на школьные стены стоит красиво оформленный список текущих очевидностей вешать. Иначе упустим деток.

И, кроме нас, этим заняться некому. У Кремля не получается – разбежались «нашисты» за «гринкартами», увязли в сексуальных скандалах. Видимо, изначально некий изъян существовал. Типа: неискренность и безверие. Скучно – попытка карьерного заплыва во власть на молодежной волне. Детки, как звери, ложь издалека чувствуют. Нельзя им втюхивать правильные идеи, но самим в эти идеи не верить. А вера, как Царствие Небесное, приступом берется. Монотонными ударами смыслового тарана: мы рождены, чтоб сказку сделать былью, и мы так и сделаем, даже если для этого вынуждены будем пожертвовать своими жизнями и, что греха таить, чужими. Отказа не приемлем. Потому что мы – великая нация, мы – больше, чем народ, мы – цивилизация. И наравне с другими почтенными цивилизациями – арабской и китайской – мы испытываем дискомфорт от того, как европейская цивилизация уничтожает себя пороками и формализацией человеческих отношений. Так они и нас лишат вкуса к жизни. Слава Богу, как подсказывает исторический опыт, такие долго не живут. Природа проявляет себя и через общественные изменения тоже. Потянутся скоро к нам немцы с французами. Заселят труднодоступные районы Зауралья и Сибири. Причем с удовольствием и по своей воле. А их дети будут самыми фанатичными сторонниками Русского мира. Что неудивительно – родители имели возможность на своих шкурах прочувствовать, чем заканчивается «американская мечта» и однополая любовь. Китайцы тоже подтянутся. Как подсказывает логика – Гольфстрим ушел в сторону, ледники тают, если вода в океанах поднимется на десять сантиметров, большая часть Поднебесной окажется под водой. Разве мы сможем отказать сотне-другой миллионов наших соседей? Их вот в Русский Мир затащить не удастся, они не ассимилируются. Что тоже неплохо. Да и умеют они сосуществовать с другими формами организации в мире. Так что у нас много дел впереди и с педагогикой надо поторопиться. Беспощадно ввинчивать золотые скрепы в головы малышей.

Это Америка сбросила на Японию атомную бомбу, это Америка вырезала коренное население, это Америка торговала людьми, как скотом, большую часть своей истории, это Америка заменила эволюцию на биржевые манипуляции со своей не обеспеченной золотом зеленой бумажкой, это Америка окружает нас военными базами и спешно строит дополнительные аэродромы в покоренных ею странах. Это она довела до абсурда идеи гуманизма и превратила ранее великие народы в толпы вырождающихся извращенцев.

Это Америка, сынок!

Хотя нельзя забывать, что Америка подарила миру множество культурных шедевров и замечательных открытий.

Нельзя не учитывать, что Америка огромна и в ней живет очень много и хороших людей тоже.

Только вот руководят ею люди нехорошие. Жадные и жестокие.

И нас они хотят уничтожить, как когда-то уничтожили индейцев.

Спасет нас трезвое понимание происходящего вокруг: мир меняется, планета стонет. Потребительское отношение к природе уничтожает ее.

Зелеными бумажками выстелена дорожка в бездну, детки!

Рано или поздно нам хватит сил и разума скинуть с шеи долларовые цепи. А у Америки больше ничего нет, Америка практически все свое производство перевезла в Азию. У нее только печатный станок есть. Америка ничего не делает, Америка только печатает доллары.

Когда доллар рухнет, мы забудем про Америку лет на сто. Пока же все зависит от того, как быстро наши богачи избавятся от долларовых счетов в иностранных банках. Слава Богу, Америка сама нас пытается изолировать от всего мира все больше и больше. Нашим богачам все сложнее и сложнее находить аргументы, почему они держат свои богатства не дома. Ведь «где сокровище твое, там и сердце твое» – говорит Святое Писание.

Вот такими небольшими порциями правильного взгляда на жизнь и стоит питать сознание наших деток. Не стоит пытаться им объяснить все сразу. Мы сами всего не знаем. Мы вместе со своими детьми шагаем по дороге жизни, ведущей к Третьему Миру. И неизвестно, что важнее – идеал или движение к нему. А может быть, что это как частица и волна – одно и то же.

Природа врага

При всех моих грехах, хладосердии и безумстве я был и всегда буду русским человеком. И я искренне не понимаю: за что мой народ, мой великий в своем милосердии, всепрощении и жертвенности народ так ненавидим миром, обязанным моему народу своим же существованием.

Не будь нас, мир истребил бы сам себя.

Всегда, в самый последний момент, когда, казалось бы, и рассчитывать не на что, появлялись мы, и мир получал новый шанс. Но он никогда этим шансом даже и не пытался воспользоваться, а с упорством маньяка строил новые схемы самоуничтожения. Мало того: прикладывал все возможные усилия для уничтожения своего спасителя. Растлевал, ссорил, вводил в смятение торгашескими и эгоистическими ересями. Делал все, чтобы наконец получить возможность беспрепятственно покончить с собой. Понять это нельзя. Это чистая дьявольщина. Ноль, помноженный на жуткую, кровавую бесконечность.

Может быть, пришло время помочь ему осуществить свою мечту или по крайней мере не мешать ему?

Не пора ли моему народу оставить попытки накормить людоедов своими детьми в надежде пробудить в этих людоедах искру человечности? Не пора ли отгородиться от живых мертвецов непроходимой стеной и заняться созиданием своей Империи, где правит истина и любовь, где вкусы диктует здравый смысл и духовная польза, где никому из нас не придется униженно просить прощения за то, что он русский?!

И если мы решимся на это, найдется ли сила, способная помешать нам? Что нам помешает отойти в сторону, на свою одну седьмую часть планеты, и со стороны наблюдать за гибелью осатаневшего человечества?

А в качестве последнего подарка выжечь ну уж совсем явственное проявление врага рода человеческого на Востоке несколькими локальными ударами и подарить миру последний шанс? Пока враг сам не сделал это. А он обязательно сделает это, как только появится такая возможность. Враг уже сто раз предупредил мир, что так и будет. По слабости своей предупредил. Ведь враг – враг всему, в том числе и себе самому. Такова порочная природа врага.

Неблагодарная задача

Как бы мне хотелось говорить только о семье и друзьях, том красивом, что я видел и слышал, о том великом, что есть в каждом человеке и что достойно восхищения, о простых и в то же самое время главных вещах в жизни. Но я вынужден посвятить это время и свои силы борьбе со всяким смрадом, ядом пропитывающим наши души, переворачивающим правильные представления о жизни и ее истинной цели, мерзостью порабощающим души наших детей и превращающим их в заложников лживых стереотипов. У меня неблагодарная задача. Меня и всех, кто будут со мной, назовут фашистами, садистами, мракобесами и психопатами, многие просто откажутся от общения, боясь прослыть «непросвещенными, дикими» людьми, измажут грязью в прессе, может быть, однажды начнут преследовать. Но это ничего не меняет. Война незримо уже идет несколько столетий.

Вся это содомитская ярмарка уродов – только первый десант из ада. За ним пойдут другие посланники «нового мирового порядка». Они будут разные – милые и умные, велеречивые и щедрые, разные, но суть их будет одна – поработить души, еще верные Богу, и приблизить уничтожение всего человечества. Потому что дьявол ненавидит человека, и с дьяволом нельзя договориться о нейтралитете, даже если бы кто-то этого захотел. В начинающейся войне не будут брать пленных.

Я буду скучать по прошлой, комфортной жизни в неведении. Я буду ненавидеть себя за необходимость говорить и делать то, от чего буду сам несчастен, но что не смогу не сказать и не смогу не сделать, потому что это будет предательство моих потомков. Я не могу им отказать в счастье жить нормальной, наполненной светом и любовью жизнью.

Приветствую всех адекватов, входящих с горящими факелами Правды на территорию Тьмы!

Не думайте о том, как вы будете выглядеть в глазах людей, думайте, как вы будете выглядеть в глазах Бога!

Мы умираем не «за», а «для»

Поскольку последнее время критика властей стала хорошим тоном, в адрес президента Российской Федерации Владимира Путина посыпались упреки в неинтересном послании Федеральному Собранию.

Мера оценки казенного документа мне показалась забавной, и я решил предложить вариант, который наверняка бы понравился всему либеральному крылу, за исключением Валерии Новодворской. Но, сами знаете, ей угодить нереально.

Дорогие братья и сестры! Возлюбленные единоплеменники!

Традиционно желаю вам мужества и терпения, а также обращаюсь с не менее традиционным, хотя и абсолютно празднично-символическим посланием к Федеральному Собранию.

Поскольку вы, дорогие братья и сестры, хорошо помните, что оно было политическим атавизмом и я от него избавился сразу после парламента.

И не судите меня строго за стиль, который я, честно говоря, и подзабывать стал. Давно мы с вами так не смеялись. Помните, как в тот Новый год под оду «К радости» я вошел в белой шубе в Думу со словами: «Стоять, бояться, ворье»?

И три взвода «морских котиков» римским клином рассекли пространство? Это было так умилительно! Ведь большинство парламентариев тут же раскаялось и плакало, стоя на коленях в проходах.

Помните, как мы гуляли, когда первые деньги из украденных ими достигли сберегательных книжек пенсионеров?

Ни одной драки в стране, гуляющей ночь напролет!

Казакам отдельное спасибо. Но казакам грех жаловаться. У них теперь свое, независимое княжество. Их атаманы сегодня за моим праздничным столом в Грановитой палате черную икру золотыми ложками кушают, а им пойманный на границе с Австрией коллектив «Ла Скала» поет. Чтоб не скучали лихие атаманы!

Эх, братья и сестры! Много чего есть вспомнить! Помните этот триумф справедливости, когда четырнадцать сотен товарных составов за семьдесят семь дней вывезли всех нелегалов и взлетели зарплаты простых рабочих?

А всего-то ничего – парни из армейского особого отдела провели быструю ревизию нажитого муниципалами имущества и зачистили главные недостатки в упор из автоматов Калашникова.

Кстати, о нем! Вам понравился памятник великому мастеру, который стоит на месте, где раньше стоял памятник этому уроду Петру? Выкосившему сотни старообрядческих общин под корень? Ну да не суть, царя не суди – сами виноваты. Зажрались.

Поэтому и живем сейчас большей частью на дровах. Ну ничего – через семь месяцев мы запустим двести водородных электростанций и станем огромной батарейкой! Энергии хватит на все, включая елочные гирлянды на каждое дерево в Сибири.

Строимся быстро, благо зэки с огоньком копают, я им амнистию объявлю, когда на первой электростанции ленточку резать будем. А они знают: я хоть большой шалун, но слово держу.

Сказал: всех насильников расстрелять. Расстрелял. Жить стало спокойнее.

Эта мразь перестала есть ваш, а значит, мой хлеб.

А наука?! Мы сейчас диабетикам лекарств дорогостоящих не продаем, у нас нет диабетиков, как и онкологических, – мы их вылечили.

Нам это стоило отказа от импортных лекарств. Но наши пилюли не подкачали.

Хотя, с другой стороны, когда у тебя над головой постоянно стоит десантник, простой парень из рязанской глубинки, который обязательно выполнит приказ и свернет тебе шею, если от твоей пилюли кто-то подох, ошибаться в расчетах неразумно.

Кстати, помните, как Запад волновался? Он уже ни фига глобально нужного не производит. Контрацептивы да синтетические наркотики. Вот и волновался. Цепные псы монархии – ракетные войска – его успокаивали. Упокоили.

И где теперь Польша?

Хорошо, что нам тогда терять было нечего.

Все, что можно было украсть, у нас украли, как могли унизить, унизили, грабили по цепочке. А у Запада такого азарта – «все задолбало» – не было. Кишка у них тонка.

Мы умираем не «за», а «для».

Поэтому ядерный конфликт и не разгорелся. Иногда укоряю себя за слабость. Надо было. Люди конкретно убивают Землю. Нефть в воде, газ в воздухе, лес жгут, Красная книга превратилась в энциклопедию. Все поубивали. Почему Земля должна нас терпеть?

Но что было, то было. Чего оглядываться?! Главное – мы победили! Нас сроднило отчаяние. В какой-то момент мы все одновременно признались себе, что уже не в состоянии обеспечить безопасность собственного ребенка. Но я опять сдержал слово, дал вам оружие и выдал лицензии на отстрел чудовищ. Мало того, в рамках общевойскового учения «Воля Империи» я подбросил вам четыре мотострелковые дивизии. И где теперь эти зайцы трамвайные?!

А не надо было планку гнуть. В России живут вольные народы. Нам бычьё ни к чему. Сами с усами.

К слову, слава татарской летной дивизии «Царское Иго».

Как они с Китаем лихо уладили?! Сами китайцы вину признали.

Ну, мы за это казанским орлам Англию подарили. Теперь их дети будут ходить на экскурсию в Тауэр.

Не знаю, как вам, но мне зело приятствует, что мой водитель Рамиль Азымович теперь лорд. Он хозяйственный мужик, разбазарить музей не даст.

В общем, хорошо у нас складывается, братья и сестры.

Живем мирно, хоть и строго. Кто заслужил, тот получил. Блуда и тлена нет, благо на экранах страны только позитивные, душевные отечественные картины высокого художественного уровня.

А все почему? У пятерых забрали, на весь Союз кинематографистов распределили, и кинохудожники как с цепи сорвались. Даже жалко, что мы от всего мира стометровой стеной отделены по периметру.

А то мы бы все международные конкурсы выиграли.

Но, с другой стороны, мне никогда не нравилось, что на этих фестивалях наши фильмы только после Уганды показывают.

И потом, во Франции арабы, в Германии турки – что можно искать русскому человеку в этих диких краях, кроме неприличных болезней?!

Абсурд! Поезжайте на Селигер, там вам спа-процедуры жены осужденных чиновников будут делать. У них руки ловкие, все точечки промнут, по всем законам рефлексотерапии.

Плюс Совет Князей решил на следующий год Венецию перенести туда. Вместе с музеями. На грузовых вертолетах, домик за домиком, мостик за мостиком. Как мы Лувр в Тулу, а Колизей в Пермь перенесли.

Поезжайте в Анапу, покатайтесь на конфискованных у вышеупомянутых чиновников яхтах. За два золотых «империала» вы своей семье на месяц отдых обеспечите.

Или куда угодно, хоть в Украину. После того как родная семья украинского народа присоединилась к нам, а в ее состав вошла Италия, там тоже есть где отдохнуть.

И как не вспомнить нашу «звонкую песенку Беларусь».

Помните, братья и сестры, с каким упоением мы следили за приключениями белорусских десантников в реалити-шоу «Покори Мадриды»?

Жаль, что они за один сезон покорили все, что могли, в этой части материка. Теперь по Первому и единственному каналу, кроме мультиков и отечественных фильмов, смотреть нечего.

Хотя кому нужно, тот может подписаться на цифровое телевидение в Царском Указе по месту жительства. Но нельзя забывать, что такими заказами ты делаешь невозможным поступление собственных детей в высшее учебное заведение.

А что поделаешь?! За баловство надо платить. Иначе мы опять получим беременных пятиклассниц и гей-свадьбы.

В нашем обществе нравственность – единственная плата за образование и смену сословия.

И поскольку всех лоббистов ЕГЭ еще той зимой сожрал мишка Тимофей в моей юго-восточной загородной резиденции, образование у нас дети получают основательное. В третьем классе Ницше цитируют, в пятом двенадцать раз «выход силой» на турнике делают, в десятом говорят на трех языках и могут руководить как минимум дипломатическим корпусом.

Жить им есть где, мы же решили, что новостройки простаивать не могут. С отвращением вспоминаю словосочетание «ждут своего покупателя». В итоге – дождались. Им стал я. И что удивительно – осталось много незаселенных площадей. Оттого и семей многодетных больше стало. Есть где детей поселить.

А дети хорошие растут. Мальчишки за своих девчонок могут жизнью расплатиться, но и девчонки замуж девственницами выходят. Поняли детишки цену личного счастья. И опять все по-честному, по-имперски.

Чего скрывать: Империя обязана своим расцветом мальчишкам-победителям типа ростовской группы «8 районов». Гимны Империи начали прорастать из речитатива неравнодушных ребят группы «Грот». Всех и не вспомнить. Многие головы сложили, чтобы вернулись древние истины русского народа.

Но что мы все о грустном. Лично схожу на публичную казнь бывшего главы «Рособоронсервиса» на Красной площади и на ярмарку-продажу великого Гальяно в ЦУМ. Хочу приобрести что-то из его новой коллекции трикотажа «Имперская блажь».

Ну и чуть не забыл: вернемся к моему ежегодному посланию Федеральному Собранию.

Ничего в голову не лезет, кроме как: «С новым счастьем!»

В принципе, и этого достаточно.

Даже больше того, чего мы заслуживаем.

Благодарим Тебя, Господи! Ты воистину несправедлив, иначе всем нам давно бы гореть в аду.

Двадцать звеньев царских вериг

Нам никто не нужен, мы нужны всем.

Девиз могильщиков

Понятно: общество от моих великодержавных амбиций ежится. Недотрога. Хотя гонору у меня и вправду было много. А все часто цитировали слова незабвенного Владимира Семеновича Высоцкого: «Настоящих буйных мало, вот и нету вожаков».

Я по особому случаю как-то предложил: «Хотите? Готов. Заказывайте?»

Тем более что сам понял, что Промысел Божий нельзя ограничивать.

Однако велика вероятность, что впал в прелесть, поэтому я крайне осторожен.

Надеюсь, время и обстоятельства когда-то сами решат мой вопрос. Приму любой диагноз с благодарностью.

Но, так или иначе, все скисли. Еврейское «Почему не я?» опять победило русское «Почему “нет”?!».

Время Аттилы еще не пришло. Хотя грешен: сам вздохнул с облегчением. Венец – это, конечно, очень нарядно, но лучше играть в саду с внуками.

Тем более, на каждый золотой венец кровавый топор находится. А потом владельца топора канонизируют.

Но чтобы не быть в глазах Божьих напрасным, я поделюсь со всеми моим пониманием «имперских необходимостей». Чередой драгоценных «должен».

Прежде всего будущий Помазанник Божий должен обладать врожденным пониманием глубинной человеческой сути, видеть источник душевной боли, обладать способностью исцелять ее.

Отблески первородного греха изменяют каждого. Только Помазанник не подвластен этому страшному влиянию. Где-то на уровне ДНК произошло чудо зарождения этой отстранености от общих греховных зависимостей.

В крови Помазанника должен быть святой. Дед, прадед и так еще три поколения. Это часто нельзя доказать, но это проявлено в очевидности того, что это так. Стоишь перед человеком и понимаешь, что постоянно хочешь быть рядом. Определить это можно только опытно.

Но возвращаясь к первородному греху «устыдились они своей наготы»: Помазанник Божий должен быть целомудрен. Причем не по принципу «потому что так надо», а по логике «я в каждом вижу Бога». Да поймут меня мудрые.

Это тоже проверяется только опытно. Наилучшим показателем является знание того, какие женщины окружают Помазанника. Это должны быть красивые и чистые души. Ангелы во плоти.

Именно они возьмут на себя все главные, бытовые заботы страны. Сам Император должен быть абсолютно свободен, для того чтобы полностью посвятить себя вопросам подготовки своего народа к неизбежной битве на полях Армагеддона.

Это тоже тест с красивым названием. Настоящий Помазанник Божий понимает под этим не бездумную гонку вооружений, а прежде всего духовную дисциплину каждого русского человека.

Есть несколько разноплановых, довольно жестких тезисов, дающих представление о картине в целом.

1. Алкоголь исключается без всякой мотивации, без каких-либо исключений. Только раны промывать. Только в Святом Причастии.

2. Каждый достоин понимания. Мало заставить себя выслушать, необходимо еще и забрать часть душевной ноши. Это делает нас родными.

3. Верность своей женщине обязательна, как и ее абсолютное смирение перед своим мужчиной.

4. Замуж девушка обязана выходить девственницей, это ее жертва личному семейному счастью. Нет жертвы – нет полного счастья.

5. Есть мужчины, есть женщины, и нет другой альтернативы у Природы, только уродливые исключения, от которых надо ограждать детей.

6. Нет большей беды, чем равнодушие. Оно порождается блудом, трусостью, гордыней и приводит к отчаянию.

7. Свободное время – синоним слова «несчастье».

8. При равных условиях русский должен быть на стороне русского. Это поймут все.

9. В нас много кровей, но все они служат русской. Нам нельзя смешиваться с народами, которых мы не сможем ассимилировать.

10. Русские, украинцы, белорусы – это одно и то же. Иные звучания одной ноты.

11. Не хочешь, чтобы твои дети пили, не пей сам. Не хочешь, чтобы блудили, не блуди сам. И всё так. Это говорил святой.

12. Голодные родители – смертный приговор всему хорошему, что могло произойти с тобой.

13. Не может быть никакого равенства. Господь дает каждой душе самые лучшие условия для спасения. Роптать губительно, мудро – смиряться.

14. Хотим мы этого или не хотим, но мы не можем сложить с себя ответственность за судьбы всего мира. Это как огонь, терзающий наши души, принуждающий по звериному чутко вслушиваться в окружающий мир – не зарождается ли там ересь очередного «избранного» народа?

15. Русские должны жить только в России, они часть ее Богосозданной Природы. Душа русского всегда на Родине и, если ей приходится расставаться с телом, то тело гибнет.

16. Нельзя стать счастливым в одиночку, счастливым можно быть только со своим народом.

17. Все главное просто.

18. Мир прекрасен в данную минуту как никогда.

19. Смысл жизни в жизни самой, здесь и сейчас.

20. Нет большей удачи, чем пожертвовать собой ради ближнего. Это прямой путь в рай. Мудрые ищут любую возможность.

Конечно, это далеко не все, в чем должен быть искренне убежден Помазанник Божий.

К тому же он должен быть гением. И, как ни странно, понять это тоже не представляет особого труда, и это тоже опытно. Стоишь рядом с человеком и понимаешь, что этот человек знает все, что тебе нужно для счастья. Это как откровение.

Ошибиться невозможно, опоздать – вполне.

Неравнодушные соотечественники

Дерзну вновь поделиться своим мнением относительно происходящего сейчас в России. Нравлюсь я кому-то или не нравлюсь – неважно. В конце концов, я не рубль, чтобы всем нравиться. А утаить свое мнение, не рискуя лишний раз разочаровать в себе, не могу. Совесть не позволяет. Ведь для чего-то Господь даровал мне возможность быть услышанным таким большим количеством людей.

Итак, милостью Божией России наконец посчастливилось обрести нормального Президента, именно такого, какой и нужен был Ей в этот противоречивый отрезок Истории. И вроде все пока идет как надо. Но Президент не вечен. Это факт, такой же, как и то, что не существует никакого внятного механизма, способного России гарантировать появление следующего лидера, обладающего такими же выдающимися талантами, как ныне действующий Президент. А следовательно, необходимо выжать максимальную пользу из нынешней ситуации. При столь высоком уровне народного доверия Президенту самые сокровенные желания православного, русского человека сейчас могут быть реализованы. А именно.

1. Реставрация монархии, разумеется, в том виде, который бы гармонично соответствовал текущей реальности. Думаю, что в России найдется немало грамотных и креативных политологов, юристов и экономистов, волевым решением Президента способных выработать форму сакрализации властной вертикали и оформление данной в новой Конституции. Каждый следующий лидер волей-неволей будет вынужден следовать предустановленным эталонам своего предшественника, а именно: быть православным христианином, поскольку только Православная церковь обладает возможностью сакрализировать властную вертикаль, что, в свою очередь, наделит Церковь дополнительными рычагами общественно-политического влияния. Сколько бы ни критиковали Православную церковь, она изначально участвовала в созидании Государства Российского и именно благодаря ей Россия до сих пор не превратилась в бездушного, на глазах разлагающегося монстра, ошибочно принимаемого недальновидными людьми за просвещенное европейское общество. Также сакрализация властной вертикали автоматически закрепит позиции правящей элиты, даже с учетом возможности смены будущих лидеров. А сама элита будет вынуждена считаться с мнением Церкви как гаранта стабильности своего положения. Подобная расстановка сил в русском обществе создаст благоприятную для процветания государства обстановку. Канет в Лету эпоха «временщиков», наступит эпоха «рачительных хозяев». (Само собой, не стоит рассматривать мои размышления как идеальную схему. Жизнь обязательно внесет свои коррективы. Но… Такого шанса, как сейчас, нам может больше не выпасть.)

2. Захоронение тела Ульянова (Ленина) по христианскому обряду, с публичным отпеванием в храме Христа Спасителя. Оформление этого события в качестве акта гражданского примирения. (Ульянов завещал похоронить себя рядом со своей матерью. Долг православного христианина – исполнить последнюю волю пусть и грешного, но христианина.)

3. Отказ от моратория на смертную казнь для педофилов и серийных убийц.

4. Лишение выборных прав представителей секс-меньшинств, как психически нездоровых людей. (Что очевидно.)

5. Включение в паспорта граф «национальность» и «вероисповедание» как символов сознательной декларации благонадежности граждан. (Уверен, что представители других национальностей и вероисповеданий, проживающих в России и столетиями разделяющих все горести и радости вместе с русским народом, с гордостью примут эти пункты.)

На этом, пожалуй, я закончу свои размышления в надежде на то, что все остальные необходимые для благопроцветания нашей Отчизны идеи позже предложат другие неравнодушные соотечественники.

Русские якоря

Ну ее, политику, к черту! Воры, дураки и предатели опостылели! Спою-ка я песню русской женщине! Никогда не помешает.

Поелику русскому мужику без бабы – смерть! А песни бабам писать ленимся.

Русский мужик – это сгусток энергии, подобный шаровой молнии. А баба – якорь заземляющий. Трансформаторная будка, по сути. По ее энергетическому контуру должен пробежать разряд от соприкосновения с русским мужиком и запитать семью. А без этого – либо убьет кого, либо тупо сам об дерево разобьется, либо вхолостую блуждать в облаках будет. Так что выхода у шаровой молнии – ноль. Только она. Только русская женщина.

Каждый пальчик целовать отдельно.

Каждой улыбкой любоваться.

Если возможность есть – баловать неистово!

Если придется – даже врать можно. Жизнь дороже.

Без русской женщины русский мужик по бусидо всегда выбирает смерть. Все равно от чего. От усталости, от одиночества, от вражеской пули, от водки… и еще есть тьма вариантов.

Причем нельзя сказать, что русскому мужику жить не нравится. Очень нравится!! Очень, очень! В том и проблема!

А русская женщина из эгоизма нарушает все законы логики и убеждает русского мужика от как минимум половины радости отказаться в ее пользу. Хищницы любимые!

Недаром в огне их любви интуристы горят, как туалетная бумага. Никогда не владеть чужестранцам русскими женщинами! Нашими роковыми цветочками. Звонкими песенками о смерти.

Им не нужен покой и уют, им нужен катаклизм, а так заводит только русский мужчина.

Составлять с русской женщиной брачный договор – это как кружевными трусами железо пилить. Чушь невозможная!

А интуристу и невдомек: что не так? Почему она убежала от него босиком, в мороз и без кокошника?!

Бойтесь, иноземцы, гнева русского мужчины и бегите, не оглядываясь, от любви русской женщины. Не понесете вы эти якорные цепи.

Так мало того: русские женщины живут дольше русских мужиков при несопоставимой разнице в нагрузке. Эксперты-социологи могут не согласиться, но все вранье! Твари мы ленивые! Нет на нас никакой дополнительной нагрузки. Любим себя слишком, оттого и мрем раньше. А русские женщины – нет. Они до древней старости себе покоя давать не будут, чтобы за нашими могилами ухаживать и выдумывать для внуков про нас героические сказки.

И религиозный мотивчик не последний! Кто за нас молиться будет? Сами мы в Бога на два процента верим. А перед русскими женщинами Небо всегда открыто. Даже ангелам бывает боязно от их готовности к самопожертвованию.

Впрочем, это оборотная сторона медали бусидо русского мужчины.

В общем, одинаково с вами жизнь понимаем, девочки!

Припев: и оттого любим!

Организация Гендерного Большинства

Много лет назад, когда я еще только пришел в Церковь и сделал свои первые шаги ко Христу, в пылу неофитства я с удовольствием прислушивался к бытующим в среде ретивых «законников» рассказам о предсказанных таинственными старцами приметах наступающих Последних Времен. Несмотря на свое неофитство, человек я был прагматичный, склонный к сарказму, и мрачные предсказания анонимных мудрецов вызывали у меня только недоверчивую улыбку. Меня сложно было убедить в близости скорых гонений на христиан, торжества содомского греха по всему миру, установления массовой слежки и контроля посредством технических средств, природных и общественных катаклизмов по всему миру, появления Антихриста и, собственно, наступления самого Апокалипсиса. По моему тогдашнему мнению, в ближайшее тысячелетие, если, конечно, исключить неожиданное нападение инопланетян, это было невозможно.

Однако по прошествии всего четверти века я вынужден раскаяться в своем безверии и констатировать, что все происходит именно так, как и предсказывали эти таинственные мудрые люди. С какого-то времени все стало происходить в абсолютном соответствии с их предсказаниями. Надежда в одном: те же старцы предвещали появление новых героев, способных противостоять наступающей Тьме. Кто знает, может быть, они имели в виду нас? Нас, обычных, не обладающих сверхспособностями, скованных бытом и обстоятельствами. Людей, осознавших, что бездействие преступно, что потакание мерзким страстям современного общества – предательство, трусость и путь к погибели наших детей.

Каждый день я читаю в прессе заметки изумленных ученых о парадоксальных изменениях климата, комментарии напуганных психологов и психиатров о кардинальных изменениях, наступающих в психике множества людей и превращающих их в диких животных.

Я не удивлен. Все взаимосвязано. Природа протестует против человека, как пес огрызается на занесенную над его головой палку.

Враг рода человеческого почти добился своего. Он вырастил армию бесполых, бесплодных тварей и внедрил в них вирус, запускающий во всем человечестве механизм самоуничтожения.

И я задаю себе вопрос: что могу сделать я?

Прежде всего, конечно, могу приложить максимум усилий к собственному духовному совершенству, воспитать своих детей порядочными людьми, помочь близким в бытовых проблемах.

Однако я живу не на необитаемом острове, меня окружают тысячи людей, и большая часть моих усилий просто тонет в потоке «новых общественных правил», не предусматривающих нравственность как одну из обязательных категорий, на которых эти правила обычно базируются. Более того: эти «новые правила» порой диаметрально противоположны тем, по которым я прожил всю свою сознательную жизнь. И, естественно, рано или поздно «новые правила» сделают меня врагом «нового общества» и уничтожат меня со всеми подобными мне. Уничтожат незаметно, под разговоры о всемирных благах и свободах, прогрессе науки и процветании культуры. И я ничего не смогу сделать. Меня назовут мракобесом и фашистом, лишат работы, свободы передвижения по миру, коммуникаций, заблокируют банковские счета, а в конце концов и физически уничтожат под восторженное одобрение миллионов телезрителей какого-нибудь телевизионного шоу.

Но, пока Тьма еще не окончательно завладела миром, пока еще находятся здравомыслящие люди, есть шанс приложить всевозможные усилия для возведения на пути этих тварей непоколебимых бастионов Света, ограждающих Божий мир от погружения в бездну.

При этом я трезво отдаю себе отчет, что я не та персона, которая имеет моральное право на «широкие» заявления относительно падения нравов, потому что, чего греха таить, сам по своему неразумию, равнодушию и распущенности помог утверждению этих «новых общественных правил».

Но пусть это будет мой шаг к искуплению. Пусть все, чем обладаю я, ляжет в основу будущих бастионов Света.

Вот мое предложение.

Назрела необходимость создания российской, а далее – и всемирной организации, защищающей права гендерного большинства, иными словами – душевно нормальных людей, Homo sapiens. Организации, отстаивающей право нормального человека и его детей на жизнь в привычном для него морально-нравственном укладе. Организации, органично объединяющей представителей всех народов, всех адекватных политических партий и движений, всех традиционных религий. Ведь в большинстве житейских вопросов у всех нас одни взгляды. А что касается вопросов религиозного или общественно-политического толка, то будет несложно сохранить за ними их уникальные отличия. Тем более что «новое общество» гарантированно лишит их этих отличий, как только наберет достаточную силу. А оно ее наберет очень скоро, судя по активности некоторых «прогрессивных» держав, уже смертельно пораженных бесовским вирусом «нового общества», планомерно уничтожающих государственные устройства целых регионов, повергая их в хаос и нищету.

Предлагаемая мной организация, несомненно, расколет человечество на две части. И наступит ясность.

Пусть Организация Гендерного Большинства (ОГБ) однажды станет заменой никем не уважаемой Организации Объединенных Наций, у которой осталась только одна задача – реабилитации насильственных действий НАТО по всему миру. Организация Объединенных Наций давно стала адвокатом дьявола. Все остальные международные организации, за исключением разве что «Врачей без границ», уподобились ООН и выполняют подготовительные к агрессии НАТО или «зачищающие» действия после уже проведенных НАТО мероприятий.

Масштабы предлагаемой работы по созданию ОГБ на первый взгляд могут смутить, но все с чего-то начинается.

Я уверен, что, как только мы создадим ОГБ у себя на родине, отделения организации быстро появятся во многих странах, еще пытающихся противодействовать открытому наступлению хаоса. Оглянитесь вокруг. Во Франции регулярно проходят Дни гнева, смысл которых – запрет однополых браков и возвращение традиционных семейных ценностей. И это Франция! Что говорить о странах, где руководителям хватило мудрости и мужества на законодательном уровне пресечь содомию во всех ее проявлениях!

Я уверен, что в каждой стране есть наши потенциальные союзники, но пока у них нет ни единого шанса проявить себя. Я говорил с нормальными людьми в Германии, Испании, Италии и многих других странах. Они напуганы, они не видят возможности скинуть с себя мерзкий гнет содомитов, их связали по рукам и ногам сатанинскими законами, но они продолжают надеяться.

И конечно, нельзя недооценивать наших врагов. Их объединяет ужасный, смертный грех. Неудивительно, что они вынуждены помогать друг другу в лоббировании своих интересов на всех уровнях. А с учетом отсутствия у них даже какого-то намека на нравственность и противодействия со стороны нормальных людей, им это дается легко.

Сейчас они ограничиваются грязью в СМИ, гей-парадами, протестами, хождениями по правозащитникам и «ювенальной плетью», завтра они начнут открыто убивать и сажать по тюрьмам всех, кто не разделяет их грех. Поэтому не стоит откладывать в долгий ящик собственное спасение.

С чего начинать? С широкой общественной дискуссии. Как только политические движения осознают весь возможный потенциал от сотрудничества с предлагаемой организацией, они приложат все усилия, чтобы помочь ей «встать на ноги» и в административном, и в финансовом смысле. Ведь ОГБ – это большинство!!!

И велика вероятность, что придет время, когда не будет самих политических партий, а будут только представители тех или иных политических течений внутри одной ОГБ.

Не бойтесь содомитов. Не мучайте себя псевдогуманными рефлексиями. Не пытайтесь перевоспитать их. Они не Homo sapiens. Они представители совсем другой, паразитической, адской цивилизации. Наши принципы, наши традиции и наши надежды не имеют смысла для «детей погибели», поэтому и мы не обязаны понимать их.

Русская постоянная (песни Мордора)

Я люблю Россию, люблю такой, какая она есть, не идеализируя, не сглаживая углов в угоду общепринятым эталонам.

Видимо, я сам такой – дикий, неорганизованный, нелогичный, тотально зависимый от собственных слабостей, от разрывающего в клочья душевного потенциала, который, скорее всего, рано или поздно меня и уничтожит.

Все эти характеристики можно уместить в русское слово «воля», истинный смысл которого понятен только мне и моим соотечественникам.

А смысл для других ужасен.

Это сверкающее кружево из принципа квантовой неопределенности и припадочных песен ницшеанского Заратустры. Это невозможно контролировать. Этому можно только приносить ритуальные жертвы в надежде, что «это» не коснется вас.

Мне душно в Европе при абсолютном понимании мной красоты и гармонии западной цивилизации. С болезненной печалью я признаюсь самому себе в непреодолимом желании уничтожить это прекрасное произведение человеческой культуры. Избавиться от него самому и освободить остальных, чтобы и они могли насладиться тем, что доступно видеть и чувствовать мне.

Нет, я люблю людей, всех без исключения, в том числе и европейцев. Я не хочу сделать им плохо, и, доведись мне пожертвовать собственной жизнью ради жизни чужеродного ребенка, скорее всего, я бы так и поступил, а если бы не смог, то всю оставшуюся жизнь презирал бы и ненавидел себя.

Но факт остается фактом: очерченные западной культурой границы существования человеческой личности лишают логики само существование личности. Подчиняют бесконечное содержание конечной форме. Выхолащивают таинство взаимоотношения самосознания и Вселенной до уровня кредитного резюме. Дерзают устанавливать законы дозволенного мне, что, в свою очередь, инстинктивно провоцирует меня на нарушение этих законов, невыносимых для моей внутренней свободы.

Между мной и Вселенной не должно стоять ничего. Только поручение пойти туда, не знаю куда, и найти то, не знаю что, я могу принять как задачу, соответствующую уровню моей личности.

И нигде, кроме России, я не чувствую возможности эту задачу решить. Только ее истерзанные дороги ведут к заветной цели, только в ее полузаброшенных деревнях настигает опьянение утробного покоя, только ее неброская природа таит в себе всю полноту цветовой гаммы, доступной человеческому глазу.

Как же это можно объяснить?

Можно ли этим с кем-нибудь поделиться?

Боюсь, это не имеет смысла, как не имеет смысла пробовать завоевать Россию – она присно питается победителями. Они – ее любимое блюдо. Сотни тысяч героев, когда-либо предпринявших попытку бросить ей вызов, сейчас сверкают веселыми искорками в глазах чумазых ребятишек, жгущих в придорожных оврагах костры из прошлогодних листьев, играют ямочками на щеках провинциальных кокеток, столетиями сводящих с ума лощеных европейских кавалеров, но всегда предпочитающих им своих вонючих мужей – алкашей и драчунов.

Нет, моей Родине нет объяснения в тех понятийных символах, на которых утверждается вся остальная человеческая цивилизация.

Моя Родина находится на самой границе этой цивилизации, а сразу за ней – бездна, озаряемая вспышками сверхновых звезд, каждая из которых породит еще бесчисленное количество других цивилизаций, и так было и так будет всегда. Пожалуй – это единственная постоянная Планка русского мира.

Софистика

Спрашиваю. Всегда спрашиваю. Поднимаю глаза к бездне заоблачной и спрашиваю: все ли правильно, Господи? Не перегибаю ли палку в своей убежденности, что Ты, Господи, направляешь стопы мои, и если что, то не допустишь, Господи, пересечь незримую черту между желаемым и действительным?!

Закрываю глаза, вслушиваюсь в звонкую тишину своей души, жду – может, услышу остерегающий глас: нет, Иван, много на себя берешь, место свое забываешь. Не слышу. Значит ли это, что правильно я понял идею образа и подобия? Если да, то где предел моего могущества? Что мне мешает проложить дорогу между мирами, выбрать из предложенной бесконечности мир, в котором мне лучше всего? Разве что собственное непостоянство мешает. Сегодня я стираю со щеки умиленную слезу от вида новорожденного младенца, завтра я с удовольствием направлю половину ядерного боезапаса, если еще не сгнил, конечно, на соседний континент, позвоню в ООН и посоветую, пока ракеты не долетели, сообщить мировому сообществу, что вторую половину к ним пульну, если хоть одна вражеская ракета до моей Родины доберется. Мол, мимо вас все равно полетят, сбивайте, коды знаете, в одном военном блоке состоите, а китайцы сами сообразят. Смекалистые они.

Что я за человек?! И неужели я один такой, неужели все остальные на одной эмоции резонируют? Не похоже. И что получается? Нельзя нам на волю. Сами себя на пазлы разложим. Хошь не хошь, рабская участь – вот оно счастье! Принять кандалы как украшение. Тем более что и песни уже написаны. Причем лучшие из песен. Помните «По диким степям Забайкалья…» и еще на два сборника для караоке в MP3.

Иное дело – на кого горбатиться? На дядю не втыкает. Дядя из того же дерьма, что и я, сделан. Мало того: я о дяде задумываюсь, а дядя обо мне – нет. Чужой мне дядя и родным становиться не торопится. И мне чужой, и детям моим чужой будет. Со мной дело ясное, но дети?! Дядя по Лондонам своих распихал, а моим придется рано или поздно разворованную Отчизну восстанавливать. Сырья надолго не хватит, и так третий десяток у природы на иждивении.

Так что с кандалами я, пожалуй, поторопился. Надо с хозяином определиться. А по факту миропомазания и кандалы в вериги переименовать можно. Они – синонимы. Только в первые тебя насильно заковывают, а в другие ты сам просишься.

А как же свобода? Какая, пардоньте, свобода! От чего свобода? От гражданской ответственности? От родительских обязанностей?! От половой ориентации?! От здравого смысла?! Назовите мне хоть одного абсолютно свободного человека. Что?! Нету! Все от чего-то зависимы. И не стоит предлагать дозами. Свобода ни на кокаин, ни на дороги не делится. Либо свободен, либо нет.

Есть только одна форма свободы – свобода от греха. И вот мы опять входим в зону парадоксов: чтобы стать по-настоящему свободным, необходимо приковать себя намертво к скале обязательств. Так, чтобы дышалось через силу. Чтобы себе даже мысли не принадлежали. Чтобы твое «хочу» без остатка растворилось в твоем же «нужно». Но в твоем. Осознанно твоем. Чего никогда не добиться, если ангелы не скажут или на худой конец император не приказал. Но мы же пока даже возможности не допускаем, что это реально. Потому что не свободны от подростково-гормонального желания, хоть ты вывернись, быть свободными.

«Софистика!» – хмыкнет кто-то. Правильно – она. Ажурная вязь причин и следствий, ищущая не смысла, а мелодии.

Но о каком смысле может идти речь, если смысл жизни – в жизни самой? Разве это не очевидно?

Святая Гора

Каждый раз одно и то же: уезжаешь со Святой Горы топленым солнцем горным серпантином, мимо ультрамариновой глади морской безбрежности, слушаешь A Swallow in the Sun и тоскливо думаешь: «Господи, зачем? Зачем я туда возвращаюсь?» И едешь дальше.

Чтобы в который раз иметь семейные и гражданские беспокойства, давиться житейскими компромиссами, бояться смерти, в конце концов. Когда еще десять часов назад ты причащался в маленьком храме на вершине Святой Горы Святых Тайн, излитых и в духовном опьянении, и в неистовой красоте усыпанного огромными звездами бархатно-черного неба над дорожкой от света зарождающейся полной луны.

И был бесконечно далек от всего остального. Всей этой похабной мирской мелочовки.

Само это знание, что есть другая жизнь, – главный дар Афона нам – земным и скучным.

Кто знает – может быть, это знание когда-то спасет часть нашей группы?

Подтолкнет, так сказать, к единственно правильному решению?

Но гадать на эту тему грешно. Надо, подобно нашему общему другу Артемию, идти вперед себе в удовольствие и благодарить Бога за эту возможность.

Именно он собрал всех нас с целью встретить свое пятидесятилетие на вершине Афона. Именно он выдернул из привычной жизни четырех матерых экстремалов в спортивном и трудоголическом понимании этой характеристики.

И отказать было невозможно – каждому в нашей «потертой» компании либо было, либо скоро будет полвека.

Но, добравшись до вершины, все поблагодарили юбиляра и признали, что такой красоты забыть нельзя.

А духовно-смысловая составляющая перевела все это великолепие на какой-то качественно иной уровень.

Плюс, конечно, тридцать километров над пропастью и восемь часов энергичной ходьбы под углом сорок пять градусов при солнце в зените очень добавляют чувствительности.

Мы раза три думали, что это конец, потому что пошли позже положенного часа, мало того, перепутали поворот и шли на пятнадцать километров больше.

Потом чпок – и откуда-то появился монах-отшельник с пачкой мельдония. Он отвел нас в гости к другому отшельнику, который последний раз светского человека десять лет назад видел.

Братья накормили ухой и проводили до правильной развилки, по дороге утешая швейцарскими сладостями из присланной накануне набожной прихожанкой посылки с альпийских вершин. Мельдония мы тоже не избежали. Ну вот как тут в Бога не поверишь?

Кроме нас, на вершине оказались шестьдесят один веселый серб со спальными мешками, компания из Петербурга с самоваром и митрополит Томский Ростислав – человек бездонного обаяния и умилительной простоты. Владыка лично возглавил епархиальный поход на вершину, ночью отслужил Божественную Литургию и, едва перекусив, не боясь ни шакалов, ни кабанов, сквозь кромешный мрак леса спустился с Горы. А кабанов мы в прошлом году с моим младшим сыном видели. Кабан размером с теленка на другой стороне ущелья цветами лакомился.

Сербы и петербуржцы ушли на рассвете, а мы – чуть позже. С большой, надо сказать, неохотой. Правда, тогда нас больше, чем «высокое», заботили избитые в кровь ноги.

«Высокое» настигло нас позже, когда мы эти ноги опустили с пирса в прохладную воду, в единственном порту Афона, приюте святых и кающихся – в Дафне. Где столь же единственным рестораном руководит мой старинный друг, в прошлом грек из Ташкента – добрейший Янис. Мы с ним всегда вспоминаем Госпитальную, Миробатский рынок, Сергили. Плов чайханский, конечно, и кагор «Узбекистон», считавшийся в советские времена идеальным для служения. В церковной среде его неофициально называли «Архиерейский елей» – за идеальное сочетание сахара и алкоголя.

Много чего вспоминаем еще, но это уже совсем личное.

Покровительница и единственная женщина на Афоне – Пресвятая Богородица – так красиво сплетает судьбы паломников и живущих на Горе, что это становится еще одной стороной бытийности монашеской республики.

За один поход в монастырские обители Святой Горы людей из доброй трети своей жизни встречаешь.

Причем, что тоже удивительно, они о каких-то давно забытых происшествиях и радостях напоминают. Места забытые, людей потерянных. Словно после длительного анабиоза в себя приходишь и начинаешь вспоминать, кто ты на самом деле.

С учетом всего вышесказанного вы должны понять, насколько не хочется уезжать оттуда.

Хотя тогда не по любви, а для удовольствия получится.

А мы все люди взрослые, нам удовольствия по уставу давно не положены, только золотые вериги любви к своим близким.

И возвращаемся мы со Святой Горы не такими, какими восходили.

Не скажу, что лучше, но честнее – точно.

Поработители мечты

Если ты не видел наш рассвет, ты никогда не поймешь, что мы вкладываем в слово «бессмертие». Отчего наши сердца полны восторженного покоя и безудержной отваги? Отчего мы засыпаем счастливыми?

Для нас, малыш, эта жизнь – вынужденное ожидание последней битвы! Самой прекрасной битвы в истории мира! Где мы шагнем в огонь Армагеддона, славя милость Создателя и разрушая все на Его пути! Мы – опадающая к ногам Творца последняя искра Всемирного пожара, облегченный выдох Победителя, первый луч солнца, отраженный в Его поднятом клинке.

А потом? Никто не пишет, что будет потом. А потом будет рассвет. Первый рассвет нового мира. Каким мы его ждем всю историю существования нашего народа, малыш. Обычный, как счастье святого, рассвет. Без противоречий. Необретаемая линия перехода из черного в белый, другая сторона радуги.

Рассвет начинается с понимания, что он скоро наступит. Нечто непередаваемое, но очевидное заполняет сознание, побуждая нас к изменению линии поведения по отношению к миру. Проще говоря: светает, малыш.

Рассвет – это химическая реакция. Как ноты в мелодии. И эта мелодия так приятна, что вызывает тонкий хлад на кончиках твоих нейролептических сетей. Проще говоря: мурашки, малыш.

И разумеется, прохлада. Это уже из области физики. Поэзия возникновения частицы ниоткуда. Проще говоря: это как мысль, малыш. Прохлада стелется из самых темных уголков леса, сковывая звонкой паутиной еще теплые от света луны камни. Превращая их на мгновение в зеркала, которые отражают ту самую – другую – сторону радуги, где черное переходит в белое. Проще говоря: отцветает папоротник, малыш.

Тут повсюду волшебство. Большие изменения, неизбежны парадоксы. Кто-то зовет единорога, кто-то сажает цветы в открытом космосе. Территория бытийного хаоса, родина законов физики. Но для коренного населения, то есть для нас, это как раз неважно. Важно, что словосочетание «не может быть» не имеет для нас смысла.

Слышишь, как растут кристаллы, трескучий шепот трещинок, сквозь которые пробивается росток энергии, которому когда-то суждено превратиться в молнию?

Или чувствуешь, как утекающие дымчатыми ручьями в лес тени уносят за собой самые глубокие, предрассветные сны грешников? Все во всем: случайное в определенном, целое в частичном. Смешливый прищур воспаленных глаз смертельно раненного героя и послевкусие первого поцелуя на губах разбуженной королевы. Монотонное кружение мельничного круга в самом отдаленном уголке Вселенной, на окраине родной деревни. Мы не победили смерть. Мы поработили ее мечтой. Мы воздвигли нерушимые монолиты теонов по всему миру. Каждый теон содержит генные образцы сотни поколений нашего народа и всех, кто также пожелал увидеть наш рассвет. Каждый теон охраняют армии героев, способных в одиночку победить цивилизации. Вся история теонов – это история очагов добродетели и величия. Воспитания единомыслия и абсолютной преданности идее.

Так благороден человек еще не был никогда. Сегодня для миллионов твоих предков наступит самый главный рассвет в их жизни. Вместе с первыми лучами солнца мы вернем им эту жизнь, и они получат все, чему научилось человечество за прошедшие тысячелетия, малыш.

Они заселят галактики, создадут Империю, заслужат Императора и под его знаменами будут сражаться на стороне Бога в последней битве Апокалипсиса.

Ты все это увидишь, малыш, если Господь вернет тебе душу. Но это мы с тобой поймем только на рассвете. Это, быть может, будет последнее, что мы с тобой увидим. Но согласись: это того стоило!!! Fantasia & Fugue in G-minor. BWV542 (в исполнении Helmut Walcha).

Мы – народ, который знает свою историю в обратном порядке: от будущего к прошлому. Поэтому, наверное, нам так импонирует Средневековье. Индустриальная готика в одежде современных женщин – хороший стиль. Это целомудренно и оттого сексуально. Многодетные семьи тому подтверждение. По первому пониманию. Мы – логики, нас заводят неразрешимые задачи.

Если вы никогда не видели нашей грозы, вы никогда не поймете нас. Способностей наших безумных душ к падению на самое дно бездны, где все законы мироздания теряют свой первоначальный смысл, и к стремительному взлету в запредельные высоты, где из рубиновых хвостов сгорающих комет Кто-то непостижимо Великий сплетает полотно реальности. Поначалу припекает ласковое, как поцелуй младенца, солнце. Потом свет начинают перекрывать рыхлые белые облака. Потом их становится больше, они сбиваются в компании, пока очередной порыв ветра окончательно не формирует их в огромные пегие массивы. И они словно выманивают из-за горизонта грозовой фронт, отливающий по рваным краям сталью. Вскоре мерцающую сталь прикрывают косые шторы проливных дождей. По мере своего приближения гроза начинает засасывать в себя звуки. Первыми исчезают все звуки присутствия человека – шумы автомобильных двигателей на дороге, гул невидимых аэробусов, продирающихся сквозь тучи к аэропортам, вслед за ними смолкает лес и замирает поле. Над головой беззвучно бурлит жуткий пепельно-желтый водоворот, постепенно сворачиваясь спиралью вокруг еще невидимого центра. Испуганно вскрикнет птица неподалеку, пронзительно скрипнет дверной петлей ржавый флюгер, словно приоткрывая дверь для редких, но огромных капель теплого дождя. И дождь принесет с собой запах свежерасколотого камня. А потом наступит невыносимо долгая пауза.

Ощущение времени появляется, только когда чего-то ждешь. Чего-то самого главного, способного изменить всю жизнь раз и навсегда. И в данный момент это главное – возникший на мгновение в центре царящего наверху хаоса округлый прорыв, сквозь который виден черный бездонный космос и бесконечно далекие, пульсирующие разными цветами звезды. Единственное, чего хочется тебе в этот момент по-настоящему, – это разорвать себе руками грудь, вырвать еще агонизирующее сердце и с диким восторженным воплем протянуть его навстречу первому удару молнии. Ты не думаешь о смерти, тебе неведомы страх и сомнение, ты просто хочешь стать сопричастным окружающему тебя величию. Стать частью этой неописуемой силы, порождающей и уничтожающей миры, стирающей грань между очевидным и предполагаемым, проявляющейся в сладковатом привкусе березового сока и мерцании сапфира, сотворенного из капли жирной венозной крови на долю секунды, на время ее падения до прохладного мрамора ступеней храма, сочетающей ответственность личного выбора с импульсивным порывом разъяренной толпы. Самому стать этой силой, пожертвовав своей уникальностью во славу ее могущества. Все остальное так неважно, так незначимо, так оскорбительно логично для истинного понимания самого себя. Нет, если вы никогда не видели нашей грозы, вы никогда не заглянете в наши души. Но подумайте: хотите ли вы этого?

Тонкие сны

Вы знаете, бывают такие обстоятельства, когда не спится, – на вокзале, в ожидании поезда, в семейной драме, когда не до сна. Но человек вынужден отдыхать, а тут – сон не сон, полуявь-полудрема. В беседах верующие этому состоянию дали название – «тонкий сон». Он очень разнится в зависимости от дополнительных факторов.

Предположим: я перманентно хочу спать. Это пройдет, это организм восстанавливается после пяти лет изнурительной работы на телевизионного Молоха. Но тем не менее…

Хочу спать.

Сплю.

И вижу сны.

Как у Гамлета – «уснуть и видеть сны» – альтернативный вариант слову «не быть». Гамлет упомянут не для пафоса, а исключительно из стратегических соображений – молодежи некогда читать. Молодежь помнит «самых главных». Гамлета помнит.

Однако вернемся к «не быть»…. Сны всегда странные, в них нет логики, нет сюжета, нет привязки к одной локации. В компьютерных играх часто используется фантастический термин «варп» как сгусток антиматерии в космосе. Да. Наверное, так. И хаос, а в нем неожиданно и осязаемо проявляются черты странных событий, свидетелем которых ты являешься сам или в которых участвуешь.

Нельзя забывать, что сон «тонкий» и вполне возможно, что так мозг реагирует на обрывки фраз, доносящиеся из другой комнаты, вой ветра в трубе, пение птицы. Все может быть.

Господь создал мир столь совершенный, что не имеет смысла его даже оценивать. Можно только восхищаться им и стремиться душой к творчеству.

Поэтому я очень деликатно стараюсь относиться к происходящему в «тонком сне».

Меня, предположим, беспокоит судьба мэра Риги, потому что я косвенно повлиял на нее. Он глубоко порядочный человек и заслуживает уважения.

Тема Риги возникла из непрофессионализма министра иностранных дел Латвии.

Сам министр мотивировал решение сделать меня персоной нон грата крайне неопределенно – то ли за извращенцев, то ли за Украину?

Если «за извращенцев», то почему он так поздно спохватился?

Если за Украину – то какого рожна? Его какое дело?

Напрасно он так.

И от одних и от других еще горя хлебанут, но… мудрость приходит с годами.

Все вышеописанное происходит на фоне душевных рыданий по поводу Украины.

Не могу быть объективным!

Это же мой народ!

И воюет он тоже с моим народом.

Его темной половиной.

Вот такие у меня сейчас общественно-социальные тематические подборки для «тонких снов».

Раньше было все иначе. Помню, я ехал с Потапом на БТР по лагерю шведских болельщиков, после того как «тогда еще наши» залупили два гола; помню, как со мной в Одесской опере одесситы стоя пели утесовскую «У Черного моря»; помню, как в Киевской опере получал приз за лучшую роль из рук барышни ошеломительной красоты; помню, как теплой ночью сидел у памятника Леониду Быкову.

Следом помню пылающий Дом профсоюзов, залитые кровью дороги Мариуполя, мертвого священника с иконой, в луже крови, непокоренный гарнизон Славянска, спартанский подвиг ополченцев на Саур-Могиле.

Слезы в глазах жителей Крыма. Карательные батальоны под предводительством голубой гнуси, на ходу, не разбираясь, швыряющие в окна спящих домов гранаты.

Но самое страшное – тотальная невозможность вступить в диалог с людьми, знакомыми тебе десятилетиями. Абсурдный фильм ужасов.

Хотя, конечно, я опять про сны нынешние. Страшные. В которых мне снятся горы черепов, пылающие города, селфи на фоне ядерного гриба вдали.

Признаться, я не прочь вернуться снами в границы Одесской оперы. Хотя, наверное, уже, как раньше, не смогу. Тогда «тонкие сны» были очень чистые.

Приходится в лучшем случае довольствоваться снами про латышскую дипломатию и «зловещие» тайны дипломатии Эстонии. Почему именно пять лет? И за что?

На что потратит эстонская дипломатия эти пять лет? Хотя понятно, что для них годы пройдут незаметно.

Но я другого склада человек. Мне двигаться необходимо, и ограничение меня в пространстве губительно для последнего, потому что обязательно разберусь в деталях этого дела и все виновные будут наказаны.

Ибо зло должно быть наказано, а время не имеет значения.

Я вам расскажу одну личную историю. В том тысячелетии я жил на Коломенской, в квартире на десятом этаже, и у меня был кот. В день, когда он переступил порог квартиры, я сказал ему: давай договоримся – туалет на улице или я выкину тебя в окно. Кот нарушил наш договор, и я выкинул его в окно. Он вернулся, хромая, вечером того же дня. Я свозил его к ветеринару, и потом мы прожили душа в душу еще много лет. Если я куда-нибудь уезжал, то я обязательно брал его с собой. И за все эти годы кот ни разу не сходил в туалет в моей квартире или в квартире, где мы с ним на тот момент находились. Когда он умер, я его похоронил в очень красивом месте. Потому что он стал родным и все свои остававшиеся восемь жизней потратил на меня. Метафора, разумеется.

Вот кот мне не снится. Зато снится чиновник с русским именем, отчеством и фамилией, куда он приделал букву «с». Он печально, в костюме «Бриони», стоит во главе длинного стола и говорит бархатным баритоном: «Я теперь совсем не русский, я человек мира в латышском понимании этого. У меня нет Родины, точнее, у меня есть новая Родина, лучше старой».

Я в него целюсь из дробовика и говорю: «Латвию хоть не позорь, паскуда!» И стреляю ему в голову.

Четыре раза видел этот сон. Каждый раз после него приходится исповедоваться. Больно яркий, хоть и «тонкий».

Что еще стоит знать о «тонком сне»? А!!! Самое главное.

Люди святой жизни находятся в «тонком сне» с Богом.

Если мы сможем поменять кровавые темы наших снов на темы, угодные Богу, то Милостивый Господь позволит нам прикоснуться во снах, еще при жизни, к миру, где «несть смерти, но жизнь вечная». «Тонкий сон» – это потаенная дверь в Божьи Чертоги.

Правила хорошего тона

Очевидность – одно из наиболее очевидных качеств Господа. Оно очевидно, как бесконечность мироздания или как факт самосознания. В череде этих очевидностей стоит обратить внимание на пункты, относящиеся к практической реализации самого принципа очевидности. Звучит более чем абстрактно, выражается более чем конкретно. Экономя ваше время, поделюсь не то чтобы самым существенным – такое с ходу не усвоится, – но самым практичным. Начну с простого.

1. Как не погибнуть в автомобильной катастрофе

Боимся смерти, боимся, проказники. Раньше не хочется, да и вообще нежелательно, хотя понимаем, что не отвертеться. Для одних встреча с покойником – примета к долгой жизни, для других – гарантированный приступ вегетососудистой дистонии.

Едем в машине, глядь, а впереди авария. Вертим башкой в тайной надежде кровищи побольше разглядеть и возрадоваться, что сами живы-здоровы. Это естественно, но неправильно.

Правильно так: видишь, что впереди авария, – не поленись про себя попросить: «Господи, лишь бы все живы остались».

Поначалу себя к такому великодушию приучать надо, потом в привычку войдет. А как в привычку войдет – беспокойства только у вашей страховой компании могут случиться, вас не коснется. И вам еще один повод для здорового самоуважения и сладкого чувства житейской осмысленности. Как-никак, а принял мистическое участие в благоустройстве бытия.

Почему так? Потому что очевидно. И работает. Можно проверить. Поди поспорь, да? Я же говорю – очевидно.

2. Как привлечь удачу

Мы любим подарки, не всегда и не ото всех, но любим. Это естественно и не грешно, если речь не идет о вымогательстве.

Для получения подарка нужен повод: день рождения, чья-то симпатия, бонус за участие. Бывают исключения, «подарки судьбы». Название не совсем корректное, но именно эти исключения мы и называем удачей. Люди, искушенные в маркетинговой политике книжного рынка, не дадут соврать: брошюрованные инструкции по немедленному стяжанию счастья с прилавка уходят первыми. Что тоже не срамно для покупателя. Кто не хочет быть счастливым? Очевидно – все. Другое дело: инструкции пишут люди, де-юре желающие поделиться своим счастьем, де-факто имеющие коммерческие сборы от продаж вышеупомянутых инструкций, а соответственно, подразумевающие в одном из пунктов своего личного «счастья» тягу к счастью менее удачливого покупателя, который нужного секрета не знает и книг не пишет. Есть в этом что-то негармоничное. Логичнее было бы даром, раз уж все понял, проверил, убедился и поделиться не прочь. Были и такие. Но обычно их почему-то торопились либо умертвить в спешке, либо все за них пересказать своими словами, «свои слова» выложить печатными знаками, а дальше схему вы знаете. Парадокс.

Я делюсь тоже не бескорыстно. Но я долг пытаюсь вернуть. Знаю, что не получится, но попробовать стоит.

Все волшебно просто: вам дарят подарок, вы дарителя вслух благодарите, а про себя: «Спасибо, Господи». И опять же вначале заставлять себя надо, потом входит в привычку. Вопрос дисциплины. И так со всем: жив остался – врачу вслух, Богу про себя; на чувство взаимностью ответили, не забудьте в небо с благодарностью глаза поднять и т. д. Хорошая погода, вкусный обед, добрый комментарий считаются. Все считается. Как до рефлекса доведете, тут же и попрет. Потому что счастлив благодарный. Благодарный за жизнь в целом благодарен, а счастье жизни подразумевает все остальные виды счастья, включая удачу. Очевидно только так, а не то, что за деньги предлагают, – с другого конца заходить, типа: зажмурьтесь и представьте себя с картофельным мешком бриллиантов на феодосийских «золотых песках». Бред, однако, и вред нервной системе. С осмысления материального мира начинать стоит. Беспроигрышный вариант. Тонкие игры человеческого подсознания, с Божьего одобрения, разумеется.

3. Как стать желанным

Этот секрет было бы надежней раскрыть в его евангельской интерпретации, но из уважения к частному мнению не просвещенных в христианском богословии читателей и из опасения кощунственных комментариев ограничусь гражданской версией.

Нам нравится нравиться. Представители психически здоровой части аудитории тяготятся возможным неприятием себя другими. Хочется быть желанным в компании, приятно осознавать, что тебя рады видеть, воодушевляет понимание того, что спрашивающего тебя «Как дела?» действительно это интересует, а он не просто коротает время, пока лифт до нужного этажа не поднялся.

Тут уж совсем все просто – нужно попытаться принять человека таким, каким он является на самом деле, а не таким, каким мы его себе придумали. Когда я сказал «просто», я имел в виду теорию, на практике это неимоверно сложно. Потому что мы разные и, к сожалению, далеко не идеальные – нудные, сопливые, прижимистые, беспокойные, глупые, чванливые и прочая. Но это мы. Других нет. Нужно смириться с этим и попытаться извлечь хоть какую-то радость из этого вынужденного общения. Сама попытка – уже успех. Люди понимают, что любить их, по большому счету, не за что, но также они интуитивно чувствуют вашу готовность попробовать. Это так подкупает. Откуда-то, из бездны сознания, прижатые к илистому дну грузом защитных реакций, наши робкие души застенчиво предлагают: ну если даже так принимаешь, скажи, как надо, и я попытаюсь стать таким, как ты хочешь.

Загвоздка в том, как вычислить: какой человек на самом деле? А и понимать не надо, просто вспомните, что вы родственники, хоть и очень дальние, но родственники. С родственников какой спрос?! Тем более с болезных.

Да, предатель, душегуб и мздоимец. Но так кровинушка родная ведь! Это вы сами приговоры выписывайте, а я пойду ему в тюрьму поесть соберу. Сами понимаете, племяш – куда денешься?! Ларискин сынок от второго брака. Она сама с дуриной на всю черепную коробку, но как мы однажды с ней в лесу потерялись! Думали, все. Благо сообразили и по линии электропередачи до большака выбрались. Под утро. Мне шесть было, а ей четыре.

На самом деле нас с вами связывает так много общего, что особых усилий и не потребуется, но это не исключает вышеупомянутой сложности. Опять вопрос практики. На каждого вокруг по вопросу: а мы случаем не родственники ли, больно чудной ты? Про себя желательно, чтобы избежать дополнительных искушений. Мы же неидеальны. Месяц внутренней работы, и люди начнут искренне сожалеть, что приходится с вами расставаться.

Ну и конечно: «Спасибо, Господи, за эти слова».

Чужие заслуги

Что скрывать очевидное? Для меня, во всяком случае, все лучшее из того, что я придумал или написал, не принадлежит мне. Я перечитываю старый сценарий и искренне удивляюсь – не мог я так писать. Не было во мне ни ума, ни прозорливости, разве что трудолюбие, да и то – гордыня стимулировала.

Но писал же! Про суслика помните? Около пятисот просветленных только мною насчитано.

Значит, зацепил я где-то зоны «общего знания». Видимо, сказалась абсолютная убежденность в том, что то, что происходит вокруг, – только моя вина и заслуга. Что я так хотел, а Господь понял мою задумку и по любви так и сотворил. И творит поныне, возлагая на меня ответственность за дальнейшее развитие событий.

В третьем классе это понимание изменило меня раз и навсегда. В меня ударила молния, когда я возвращался через поле домой из школы.

Да, наверное, это основная причина. Молния. Что-то изменилось в нейронных цепях, и я понял людей в их общей субстанции. А это, в свою очередь, открыло мне невидимую дверь в бездну «общего знания». Скорее всего, люди подсознательно одобрили мое посещение страны их далеких надежд и страхов, разочарований и побед, хрустящий опыт рассекания плоти при первом порезе и влажный блеск окончательного допуска в глазах возлюбленной.

Огромная страна, где на самом низком уровне уже произошло то, что произойдет через секунду в реальности, а на одном из самых высоких Моцарт еще плачет над партитурой «Реквиема»… Там не работают некоторые законы физики, там многое лучше принимать как еще недопонятую истину. По этой стране бродит немало людей. В большинстве случаев это сказочники. Просто им удалось вразумительно, в деталях объяснить Творцу, что именно они хотят увидеть, и по истечении срока биологической оболочки они оказались в собственных сказках. Хотя большинство покинувших земную юдоль скользят цветными тенями вдоль лозы дикого винограда, по стенам старинных замков средневековых баллад; по клепаной обшивке транспортного судна, перевозящего перец и табак в порты обитаемых планет созвездия Лебедя; по привычной изгороди в дальнем конце дачного участка, где жене было не видно, как они с Петровичем за годы цистерну ханки уговорили; по закапанной кровью кованой спинке кровати в номере отеля «Бристоль», прогнутой экстатической конвульсией; по поверхности отливающей огнями новогодних гирлянд елочной игрушки; по огромному куску сахарной мяты с привкусом лакрицы.

Великая страна! По улицам ее городов ходят люди из будущего и с удовольствием вступают в беседу со случайным гостем. От одного сумрачного господина в дорогом костюме я услышал длинную сплетню о злом рокоте на севере, где собирается армада ищущих крови, и о необходимости провести по этому поводу упредительный аудит; от доброго старого доктора я узнал, что мы найдем лекарства от всех болезней, кроме любви, и она погубит нас. Много чего слышал.

И в тех местах есть солидные учреждения, ответственные за выдачу научных озарений, есть ажурные кофейни с элегическими названиями, где вместе с кофе приносят поэтическое вдохновение в форме безе. Мои запросы носят не совсем скромный характер, поэтому я с третьего класса отовариваюсь у дилера на заводской окраине, под желтыми огнями последней остановки трамвая, в полночь. Чтобы, рассчитавшись с призрачным поставщиком днями жизни, вставить в компьютер его флешку с пиратским проходным софтом, открыть портал и, зажмурившись от удовольствия, шагнуть в ослепительное «все» и очнуться уже здесь.

Человеческий рассудок не в состоянии вынести оттуда большую часть увиденного, но и того, что запомнилось, вполне хватает на месяц бесперебойной работы художником в самом серьезном понимании этого слова.

Вот как-то так мне видится схема появления того, под чем мы обычно норовим подписаться, хотя это не принадлежит нам.

Свободная тема

Я всегда опасался «свободных тем». Это бриллиантовые валуны в несколько тон, которые нельзя унести. Ими можно только бескорыстно любоваться. Милостью Божьей мне есть чем любоваться, и я умею это делать бескорыстно. Другое дело: смогу ли я поделиться этим с другими?

Честно: я пытался. Миллион раз пытался. Рекламировал очевидное, воспевал неизбежное, жег формальное. Вся моя жизнь – нескончаемый первомайский «субботник». Многого ли я добился? Да. Я обрек себя на пожизненное участие в этом «субботнике» – это главное.

Мне органично быть ответственным за происходящее в головах нормальных людей. Людей, жизнью битых и путаных, отягченных бытом, запуганных ответственностью, отравленных равнодушием. Таких же, как я, в принципе.

И, как на собрании анонимных алкоголиков, на вопрос: хочет ли кто-нибудь рассказать о себе, я автоматически поднимаю руку и начинаю говорить: «Я русский, семейный человек, я верю в великое будущее своего народа, потому что сам отношусь к этому народу, и у него не может быть никакого другого будущего, кроме великого. Мне опостылело, что всякая дрянь разевает свои грязные рты на мой великий народ. Мне наплевать, что еще какой-то народ считает себя великим. Мой великий народ – единственный народ, который допускает величие еще каких-то народов и при этом не испытывает когнитивного диссонанса. У моего великого народа душа широкая, под стать территории, на которой мой великий народ проживает. Оттого и такая гармония. Оттого все радости и печали моего великого народа. Оттого и безудержная тяга к прекрасному и жуткая способность к саморазрушению. Оттого и жертвенность, оттого и жестокость. Оттого и святость, оттого и безумие. Короче говоря, оттого все».

И что мне со всем этим делать, кроме как принять?

Да, мой великий народ пьет, как проклятый, блудит и бездельничает, словно живет по принуждению. Есть такое, и оправдывать это нельзя.

По правилам тех же анонимных алкоголиков признание болезни – первый шаг к исцелению. За публичную декларацию «второго шага» меня, да и любого другого, могут привлечь как минимум по четырем статьям Уголовного кодекса Российской Федерации. Потому что второй вопрос связан непосредственно с насилием.

Видимо, это понимают все и оттого со «вторым шагом» не торопятся. Ждут естественного развития событий. Которые не заставят себя ждать. Никогда не заставляли и сейчас не заставят.

Скоро, скоро зацветут сады в мичуринском заповеднике ВДНХ, радуя глаз молодежи атлетического телосложения, в усеянных орденами костюмах фирмы «Большевичка», поющих песни любви на музыку Пахмутовой и стихи Добронравова. А может быть, и на стихи другого уважаемого поэта и музыку другой прекрасной женщины. Да и костюмы могут быть от французского модельера, в прошлом бойца парижского Сопротивления. Неважно, как это будет. Важно, что мой великий русский народ будет при этом чувствовать. А чувствовать он будет глубокое удовлетворение. И будет, как всегда, прав.

Как я к этому отношусь? Принимаю. Как Милость Божью. Как еще к этому можно относиться? Разве что буду укорять сам себя, что все происходящее мне нравилось больше, чем это было необходимо для духовного самосовершенствования. Значительно больше. Ибо отравлен пороками.

Но я буду молиться, чтобы мои дети избежали моих ошибок и вошли в будущее с высоко поднятыми головами честных и добрых людей. Каким не стать мне уже никогда.

Дядя Боря опять перепутал коробки

В детстве мой мир складывался из впечатлений домашних, природных и общественных. В нашем сельском клубе работал киномехаником дядя Боря. Разумеется, дядя Боря жил несложными законами деревенского мужика, и по мере приближения того или иного государственного праздника риск напиться водки для него многократно увеличивался. А коль это происходило в день кинопоказа, то вероятность посмотреть за один прием сразу несколько фильмов, перемешанных в хаотичном порядке, увеличивалась не менее значительно. Однако смешение подвигов Жана Маре, интриг Анжелики – маркизы ангелов и отечественных производственных кинолент не особо отражалось на праздничном настроении смиренных селян. Ворчали, конечно, но смирялись возможностью посмотреть сразу несколько фильмов за один сеанс, который порой затягивался до полуночи. И я, десятилетний пионер, с красными от напряжения глазами, с восторгом впитывал в себя океаны информационно-художественного хаоса. Потом всю ночь мне снились окровавленные кружева, звуки клавесина и фабричные гудки, потные, бугристые лица передовиков производства и тонкая кисть в синих прожилках, обвивающая длинными пальчиками ножку хрустального фужера с отравленным рубином шато.

Так ныне вновь я счастлив испытывать чувства далекого детства. Мое сознание балует событийная каша последнего времени: Сирию освободили. (Причем каждая держава считает, что это сделала она.) Президентские выборы. Женский род представлен богаче – Собчак, Гордон, Беркова. Народ больше симпатизирует последней, потому что о Берковой народ знает все. Либерально настроенная часть Беркову не любит, хотя… казалось бы – имея в своих рядах художника-акциониста Павленского, стоит ли нос воротить?! Улюкаева посадили, Серебренникова сажают, Джигарханян развелся. Толик «Руки-базуки» выдавил из них прогорклое масло и вставил силикон. Диана Шурыгина конкурирует по популярности с Ольгой Бузовой. В Москве сначала несколько дней явственно пахло нечистотами, потом на город вывалило пять годовых норм снега. Илон Маск пугает матрицей и банкротится на электромобилях. Вышло продолжение «Звездных войн», еще глупее и красивее, чем было. А у нас очередная ракета полетела черт-те куда вместо космоса. У северокорейских товарищей полетела эффектнее, так что Америка встала перед необходимостью доказывать свое мировое господство, а кишка тонка. Зато одна американская семья целиком стала трансгендерами – папа стал мамой, мама папой, сын – дочкой и наоборот. Такие дела, товарищи, такие данные по планете!

Будто опять дядя Боря пленки перепутал.

Невольно складывается ощущение, что кто-то специально сверху верстает повестку дня для сведения с ума неуравновешенных граждан. Однако у народа претензий нет. Народ привычно безмолвствует.

Золотая газель

Вера моя – неловкая благодарность за незаслуженное счастье.

Слеза умилительная, бесстыдная.

Ведь всего, что у меня есть сейчас, вчера не было и, может, завтра не будет.

За это понимание – Благодарю Тебя, Господи!

За – с е й ч а с!

В этом «сейчас» у меня есть друзья.

И не в беде познается друг, а в благоденствии. У бедных нет золота, у богатых нет друзей.

А я дорожу каждым из них, потому что родные. Они иной раз отдаляются, чтобы не обременять собой. А иной раз помогают опомниться, чтобы в пустотах своего сердца не заблудиться.

Каждый из них – это я сам, либо вчерашний, либо завтрашний.

Они видят себя во мне, я вижу зеркально.

Только у нас за спинами картины разные. У кого-то пустыня выжженная, у кого-то сады цветущие, у кого-то вершины белоснежные.

Но это мы видим картины, а не картины – нас.

И за это понимание, оставляющее мне друзей, Благодарю Тебя, Господи!

Я всегда честно работал, но, признаться, души особо не вкладывал. Не во всю ширь крылья расправлял. Себя обманывал, другими оправдывался.

Не по мере моей на кусок хлеба всегда рассчитывать.

Не по чести моей люди мне приветливо улыбаются.

Будто в детские сны вернулся.

Будто строчками сказки в книге отпечатался.

Иной раз ущипнуть себя хочется.

Благо помню, что несчастными нас делают мелочи, что дети наивные мечтают быстрее стать взрослыми и остаток жизни проводят в попытках повернуть время вспять, что либо все проходит, либо ко всему привыкаешь, и еще сотни мыслей – сполохов, на один удар сердца.

Слишком сложный сюжет сновидения.

Нет! Все проще!

Не сплю, но думаю, чтобы ближе к рассвету воскликнуть: «За то, что случится со мной, Благодарю Тебя, Господи! За понимание, что все-таки – с л у ч и т с я!»

Content

Иван Охлобыстин
Небылицы и думы

Личная ниша (Вместо предисловия)

Часть первая Если бы я был дьяволом

Как я сошел с лыжни

На киллера!

Не спит дочурка

Инсомния

Усталость

Все вокруг разрушено, осталось только Тушино (путевые заметки)

О свободе выбора

Легенда деревни Ядромино

Вампиры

Очевидности

Отвергнутые

Если бы я был диаволом

Реликвариум

Часть вторая Просто кино

Трансформация

Горе от ума (танго смерти)

Последняя мечта

Не сошел с моих губ вкус шелковицы

Просто кино

Воет старая собака

Мыло

Быть в театре

Наказуя, не уподобляться

Плазма и Перебранкин

Некролог

Постскриптум № 2

Часть третья Текущие очевидности

Безумцы

Великая русская национальная антиидея

Наша дорога

Темная газель

Текущие очевидности

Природа врага

Неблагодарная задача

Мы умираем не «за», а «для»

Двадцать звеньев царских вериг

Неравнодушные соотечественники

Русские якоря

Организация Гендерного Большинства

Русская постоянная (песни Мордора)

Софистика

Святая Гора

Поработители мечты

Тонкие сны

Правила хорошего тона

Чужие заслуги

Свободная тема

Дядя Боря опять перепутал коробки

Золотая газель