Урсула Ле Гуин

Дочь Одрена

— Благодарю, — кивнув, ответил он. Развернулся и побрёл сквозь тающий туман. Невысокий и крепкий, седеющий, с косой на плече. Трава этим летом выросла такая обильная и буйная, что они выкашивали Нижний Луг уже во второй раз.

Сделав все утренние домашние дела, и даже заглянув в сад возле кухни, женщина отправилась следом, взяв косу поменьше и корзину с едой: хлебом, сыром и маринованным луком. Солнце к этому времени уже поднялось высоко, и посылало на землю жаркие лучи с восточного небосвода. Туман, изгнанный с земли, вытянулся мглисто-серебряной полосой далеко на горизонте, у восточной окраины моря, скрывая тамошние острова.

Достигнув вершины холма, за которым был Нижний Луг, она оглянулась, озирая все окрестные земли, что застывшими волнами отделяли её от моря. В четверти мили от неё, на пологом склоне, уютно осенённая холмами, была их ферма. На западе виднелись другие фермы. На юге, там, где находилась деревня, виднелись кроны деревьев и самый высокий деревенский дымоход. На севере, на холме повыше, темнели на фоне неба рощи и высокие, крытые черепицей крыши поместья лордов Одрена. В восточной стороне, за склонами холмов, скрывалась укромная долина, куда она спускалась сегодня утром. Она приходила туда каждое утро, вот уже четырнадцать лет. Склон, что скрывал долину, все окрестные поля и холмы, тропы и дороги, полукруг моря на востоке — всё это был вечный, наполненный спокойствием пейзаж, давно знакомый ей, и она спокойно осматривала его. И уже собиралась отвернуться и начать спуск к лугу, как заметила вдали нечто, что заставило её присмотреться внимательнее.

По светлой нити дороги, что петляла среди пастбищ и вела из деревни на север, шли двое. Они были так далеко, что казались просто маленькими букашками. Вот, у перекрестья с тропинкой, что вела с холмов прямо к обрыву над морем, они остановились. Женщина внимательно наблюдала. Кажется, они разговаривали. Один из них, похоже, жестикулировал, точь-в-точь похожий на беспокойного муравья в муравейнике. Поговорив, они двинулись дальше, так и не решившись свернуть. Она проводила их взглядом, отвернулась и стала спускаться к лугу.

— Нет, — сказал молодой человек и остановился. — Ты не прав, Хови. Нужно было свернуть. Следующий поворот будет уже к фруктовым садам. Нам надо вернуться.

Он поспешил назад, к перекрёстку, который был весь истоптан их следами, и свернул по тропе в сторону холмов. Товарищ молча последовал за ним.

Тропа была совсем не хоженой и местами почти пропадала. Тонкой нитью пересекая холмистые пастбища, она привела их в вытянутую, иссушенную долину, окруженную сухими склонами. Здесь росли лавры, ивы и одинокий высокий кедр, и повсюду землю покрывал хаос старых могильных насыпей и упавших, расколотых надгробий. В центре погребения высился древний курган, сложенный из больших камней. Он весь пророс травой и кустарником, а верхушка его возвышалась над землей на высоту полутора человеческих ростов. Молодой человек направился к нему. У подножия он замер, словно в недоумении, и взгляд его остановился на оранжево-красных соцветиях ползуна, пробившегося среди булыжников. Он посмотрел на своего пожилого спутника, и тот отрицательно покачал головой.

— Это же курган Эвро, — сказал молодой человек, припоминая имя. — Но где же тогда…

Спутник его едва уловимым движением указал на северо-запад. Преисполненный терпения, он стоял и ждал, пока товарищ его не проследует первым или не заговорит, но тот сомневался и не знал, на что решиться. Тогда старший пошёл первым. В этом направлении не было никакой тропы, но он словно точно знал, куда идти, и стал уверенно подниматься по склону среди невысокой, сухой травы. Молодой человек старался не отставать.

Оба были одеты в запыленную, грязную одежду путников, сандалии их были залатаны. У молодого вещей с собой не было, пожилой нёс заплечный мешок, а в руке сжимал дорожную трость. Ему было за пятьдесят, а то и больше, и вид у него был уставший и встревоженный. Когда они, перевалив через несколько холмов, вышли к другой долине, он замер, едва увидев стоячий камень, и взволновано оглянулся. Молодой человек, миновав его, поспешил к камню.

Из миски выскочила полёвка, что приходила сюда завтракать каждое утро, и скрылась в траве.

В нескольких футах от камня молодой человек остановился, и словно весь распрямился, глядя на его серую, грубую поверхность. Они были одинакового роста, камень и человек. В толщину камень был примерно в два обхвата, чуть больше вширь, чем вглубь. Нижнюю его часть делила надвое вертикальная трещина, а верхушка сужалась, схожая очертаниями с человеческой головой.

— Стоящий Человек, — прошептал Хови.

Парень нетерпеливо кивнул. Подойдя ближе, он протянул правую руку и прикоснулся к камню, дыхание его замерло.

— А это что? — спросил он, глядя вниз, на миску с мукой и засохший букет.

— Не знаю, — ответил его спутник.

— Это чьё-то подношение, Хови.

Больше не разговаривали. В потоках солнечного тепла, среди наполненной тишиной долины, молча стояли они: молодой человек, мужчина и камень.

— Вы так добры, что позволили мне отдохнуть. — поблагодарила гостья хозяйку трактира. — Я им так и сказала: коли хотите сушеной рыбы, ступайте сами в порт, а я сегодня больше шагу не сделаю. — она показала свою изношенную обувь с латаными подошвами.

— Направляетесь на север?

— Да. Наш племянник, пожив с нами, возвращается к ближайшей родне. Может, и мы останемся, если работу найдем. А то у нас дома её совсем нет. — она указала куда-то на юг.

— Где же живет его семья? — поднимая взгляд от бобов, которые как раз чистила, с интересом спросила хозяйка. — Должно быть, в Риро?

— Давайте-ка я вам помогу. Не могу просто сидеть и смотреть, как кто-то трудится. Нет, не в Риро. Я совсем забыла название деревни, помню только, что достаточно далеко от берега. Эх, скоро я отправлюсь туда и проверю, насколько далеко. Может, Паро? Вы знаете такое место?

Хозяйка равнодушно покачала головой. Северный предел ее мира был в Риро.

— В общем, я только знаю, что путь туда неблизкий. Прекрасные у вас бобы, жирные, нежные, словно перепелиное мясо.

— Они будут на ужин. С крольчатиной, или курицей, смотря что вам больше по душе.

— О, конечно лучше крольчатина! Очень люблю тушеного кролика с рожка́ми бобов. Вы ведь называете их рожка́ми?

— Я слышала такое слово, но мы обычно зовём их стручками.

Гостья кивнула. Помогая хозяйке, она опустошала пестрые стручки, складывая аппетитные розовые бобы в миску. Потом они, чередуясь, высыпали наполненные миски в корзину.

— Кажется, когда-то я слышала необычную историю об одном здешнем знатном доме. — сказала она. — Или это было не здесь, а в Риро?

— Нет. — уверенно сказала хозяйка. — Это про Одрен.

Она с явным усилием попыталась скрыть удовлетворение, лицо её напряглось.

— Кошмарная история. — прибавила она.

— Правда? Там, кажется, был замешан колдун? Злой колдун? Не знаю, хочу ли я полностью услышать эту историю, если она действительно страшная. Я ведь и так всего боюсь, часто даже спать не могу от страхов. И сама себе удивляюсь — было бы чего бояться. Ведь что может быть страшнее голода? А мы с мужем уже и так беднее некуда. — она беззаботно рассмеялась, но взгляд её был полон беспокойства и любопытства.

Но хозяйка уже настроилась на рассказ.

— Да, эта история ужасна. — сказала она. — Кошмарна, и даже хуже. Я тогда как раз впервые оказалась здесь, покинув Окраинную Ферму. Четырнадцать, пятнадцать лет назад. Лорды Одрена — замечательные люди. Они хозяева и этих земель, и всех земель к северу отсюда, на много дней пути. Многие здесь служат им. Так вот, случилось это в те времена, когда соседние острова были логовом пиратов.

Голос ее обрел плавность и размашистость, подчиняясь ритму истории. Бобовый стручок в ее руке указал на восток. Но гостья прервала её:

— Я слышала, что новый король расправился с пиратами, и их больше нет.

Хозяйка недовольно поморщилась, сбитая с нити рассказа.

— Может быть. Но тогда короля ещё не было, а пираты были. Это была орда злых, жадных, как чайки, людей, а кораблей у них была тьма тьмущая. Они нападали на рыбаков, на торговые корабли, и часто, ободренные безнаказанностью, высаживались на сушу, грабили деревни и фермы, убивая многих. Всё, что было у нас для защиты — это сигнальные огни, которые предупреждали об их приходе. Но что мы могли сделать, когда встречались с ними лицом к лицу? Поэтому люди со всех окрестных уделов и городов решили, что нужно избавиться от пиратов, а для этого необходим флот. Решено было строить корабли и снаряжать те, что уже были.

Возникла драматическая пауза, во время которой обе они продолжали чистить бобы, но уже медленнее.

— Хозяином нашего удела был лодр Гарнет. Великий и добрый человек. Рука его была крепка, но он всегда был щедр к беднякам, как и положено богатому. Он принял решение, что вместе со своими людьми присоединится к флоту. Но поскольку был он хозяином земель, а не морским торговцем, корабля у него не было. И не хотел он плыть на чужом корабле, ибо не подобало это ему по титулу. Узнав, что где-то на побережье живет колдун, искусный в кораблестроении, он послал за ним. И колдун пришел.

Снова пауза. Гостья выдохнула одобряющее «Ах», как и надлежит слушателю, и осторожно просыпала в миску пригоршню бобов.

— Звали его Ясень. Молодой, высокий, черные смоляные волосы его ниспадали по спине. Весьма красивый. По крайней мере, так говорят в деревне. А я не могу понять, как можно считать колдуна красивым. Для меня они вообще не мужчины.

По голосу её было ясно, что у неё есть все основания для такого отвращения. Слушательница кивнула, опустошая очередной стручок.

— Итак, Ясень пришел в поместье, что находится там, выше по дороге. И на берегу, возле мыса, начал строить корабль. Конечно, с ним работали и плотники: прикатывали на лесопильню большие стволы деревьев, возводили помост для постройки, а еще там работали все корабелы от Ясве до Риро. Чары колдуна ускорили и облегчили работу, шла она быстро, и не прошло и месяца, как судно спустили на воду. Одрен стал собирать людей и запасаться всем необходимым для дальнего путешествия. И настал день, когда они должны были выйти в море и присоединиться к флоту, который находился возле Ока Угря в ожидании последних нескольких судов. Много народу пришло тогда в бухту Одрена с окрестных ферм и деревень, чтобы посмотреть на отплытие. И я была там.

— Лорд окрестил корабль «Леди Одрен», в честь своей жены. Корабль был прекрасен. Я видела много торговых судов, видела огромные галеры из О-токна, но всех их прекраснее была «Леди Одрен». Борта ее были высоки и грациозны, на высоких мачтах наполнялись ветром паруса, похожие на заснеженные холмы. Поговаривали, что это колдовские паруса, способные поймать любой ветер. Мы видели, как колдун на палубе делал последние пассы руками, зачаровывая корабль, чтобы сохранился он в грядущих битвах и штормах. Потом на пристань пришла леди с детьми, пожелать мужу удачи. Все они обнялись, он взошел на борт, а мы провожали его криками поддержки и одобрения. А когда корабль отплыл, леди плакала, и дети ее плакали, как и многие из нас, бывших там. Но судно так величаво рассекало волны, выходя в море, с парусами, подобными белым облакам, что мы почти не боялись за него. В команде были, кстати, двое из нашей деревни. Бедняжки.

— Говорят, что наш корабль примкнул к флоту последним. Флот отплыл на восток, сквозь россыпь Ближних Островов, чтобы найти и уничтожить пиратов. О происшедшим с кораблем далее я могу рассказать совсем немного, ведь многого не знаю, хоть и множество раз слышала рассказы вернувшихся. Но что для моего уха все эти названия островов и проливов, имена кораблей, лордов и капитанов? Может быть, вы еще услышите, как они поют обо всем этом в порту, в «Пиратском Логове». Все, что я могу рассказать, это что к зиме корабли не вернулись, хотя и должны были. И весной тоже не вернулись. И летом, и даже следующей зимой.

Повисла долгая тишина, потом гостья прошептала:

— Госпожа, ваш рассказ лучше, чем в любом логове.

Хозяйка никак не отреагировала на похвалу, но было видно, что ей приятно. Взяв небольшую паузу, она вытащила несколько бобов из стручка. Взгляд ее был устремлен куда-то внутрь.

— Дочь моей сестры, Сальвиния, в те годы работа в поместье Одрен. — произнесла она и вновь остановилась. Положила руки на колени, чтобы дать им отдых.

— Она была самой младшей из прислуги, и леди очень ее любила. Мы тогда занимались не трактиром, а производством молока, и я часто ходила к ним, относила свежее масло, поэтому могла говорить с Сальвинией. Поэтому не думайте, что это лишь слухи да сплетни. Это чистой воды правда, и никто больше вам её не расскажет. Разве что причину беды знают все. Лорд уплывает, леди остаётся, а рядом с ней — симпатичный молодой человек, колдун, которому после постройки корабля делать абсолютно нечего. Он остаётся. Леди объявляет всем, что поместье нуждается в ремонте, а колдун будет руководить работами. Действительно, леса установили, и даже кое-где подправили крышу. Но зачем колдовство, когда черепица под рукой в Вэлери, да полно охочих и способных рук? Потом леди объявляет, что колдун — она его называла волшебником — останется, чтобы наложить на дом и семью чары безопасности, и что-то там ещё.

— Такой поворот дел не одобряли, но и почти не осуждали. Леди всё же была хозяйкой, а Ясень — колдуном. Кто знает, что он способен услышать и совершить. Но племянница моля, Сальвиния, и другие женщины поместья говорили мне, что с детьми теперь обращались совсем плохо. Я лично видела, как плохо одевали девочку, как они с братом все время бродили среди полей и садов.

— Потом люди в поместье узнали, что у колдуна было видение о гибели корабля и всех на борту. Оно явилось ему в его водяном зеркале (это просто блюдо, наполненное водой). Он взглянул в него и увидел, что пираты берут корабль на абордаж. Сражение, огонь — и вот кораблю тонет. Он бросился по комнатам дома с криком: «Они мертвы! Они все мертвы!» Племянница потом сказала мне, что будто увидела всё наяву, едва услышав его крик: корабль, огненный вихрь вокруг и кроваво-красное море. Все домашние плакали и стонали, а леди пала в обморок, словно её ударили камнем.

— Очнувшись, она собрала всех людей поместья и наказала никому не говорить о видении колдуна. Ибо хоть сердце её и поверило в горькую правду, лучше было дождаться вестей с востока, и заранее не погружать народ в горе. Быть может, если не для «Леди Одрен», то для других кораблей надежда еще была.

— Леди произнесла имя корабля, как чужое — так сказала мне племяшка.

— Дочери Одрена в то время было шестнадцать лет. Услышав слова матери, она закричала, что это ложь, что отец не мог погибнуть. Леди пыталась успокоить её, но девочка просто убежала в истерике гнева, крича, чтобы ни мать, ни колдун не смели прикасаться к ней.

— Отныне она старалась держаться от матери подальше. Звали девочку Лилия, как и мать, но она решила сменить имя и сказала всем, что отныне она Травинка, а братик её, Гарнет-младший, отныне Глинок. Ему было десять лет. Мать не препятствовала им, даже в смене имен. Как Сальвиния сказал мне, она больше совсем не заботилась о детях. Всё свое время она проводила с колдуном: расчёсывала его длинные, смоляные волосы, ласкала щеки, разувала, оглаживала ступни. Так говорила Сальвиния. Леди вся была в его руках, и руки эти вели себя то ласково, то подавляюще. Никто в доме не осмеливался по-доброму общаться с детьми — все боялись злой воли колдуна. В нём действительно жила огромная сила. Племяшка видела, на что он способен, хоть никогда и не рассказывала подробностей. Она научилась бояться его.

— Был, впрочем, один садовник, родом с западных земель, который всё ещё был добр к мальчику. Хозяева редко обращали на него внимание, и у него не было повода опасаться колдуна.

Рассказчица замолчала. Пауза затянулась надолго, слушательница ждала, не задавая вопросов.

— А потом пришла весть о победе над пиратами. Один из кораблей возвратился в порт у Пустоши. Команда рассказала о бесконечном преследовании и сотнях морских битв, когда пираты прекращали бегство и пытались защищаться, или когда хитростью завлекали то один, то другой корабль в ловушку и безжалостно уничтожали. Но, всё же, разбойники были побеждены и рассеяны, а корабли их отправились ко дну, и не осталось больше ни одного пирата в Замкнутом море. И теперь ожидалось возвращение кораблей — тех, кто еще способен был вернуться.

— Постепенно они прибывали в порты всего побережья, по одному — по пути домой их разметали и рассеяли весенние шторма. А наш корабль не вернулся. Минуло лето, подошла осень. Разнеслась повсюду весть о видении колдуна, и все поверили, что «Леди Одрен» действительно погибла.

— И вот, однажды, солнечным утром, дочь Одрена прибегает в слезах с обрыва над бухтой: «Корабль! Корабль! Корабль папы!»

— Да, это была она, «Леди Одрен», пришедшая вместе с восточным ветром, и паруса её были грязны и изношены.

— Всё это моя племянница видела и слышала сама, вы не сомневайтесь.

— Когда леди выглянула в окно и увидела, как корабль величаво входит в гавань, она словно окаменела. Потом ушла к себе в комнату и там быстро переговорила с колдуном. Затем вышла из дома, спустилась по длинной лестнице на пляж, вместе со многими, и первой встретила мужа на пирсе. Седина укрыла его волосы, но выглядел он как великий и могучий воин — так сказала племянница. Расхохотавшись, он схватил жену и закружил её, переполненный счастьем. Потом она прильнула к нему, нежно коснулась лица и сказала: «Пойдем, пойдем домой, мой милый лорд!»

— Повара приготовили пир, и все свечи сияли в тот вечер. Лорд рассказывал истории о морских битвах, показывал шрамы, сливался в объятиях с женой и целовал детей. Ясень же улыбался и держался в стороне, словно был обычным скромным колдуном.

— Ни на мгновение жена не отпускала от себя мужа, пока двери спальни не закрылись за ними. Поэтому ни дочь, ни кто-либо другой не смогли поговорить с ним.

— Утром же, едва показалось солнце, леди вышла из спальни и спросила у женщин дома, не видели ли они лорда. Оказалось, что проснулась она в одиночестве. Никто его не видел. Тогда она решила, что он, должно быть, отправился на прогулку по своим владениям, ведь раньше он часто бродил так, в утренние часы, в полном одиночестве. Она наказала, чтобы завтрак был готов к его возвращению. Настал день. Кто-то выглянул в окно и произнес: «Корабль исчез». Вот так. Гавань была пуста.

— С того самого утра и по сей день никто ничего не видел и не слышал о лорде Одрене и его «Леди».

— Как странно! — тихо сказала гостья. — Что же произошло с ними? Может быть…

Но не договорила, и хозяйка ничего ей не ответила. Зато продолжила:

— Потом выяснилось, что ещё и дети пропали. Это обнаружили слуги, и донесли хозяйке. Её вопли и плач по пропавшему супругу тут же прекратились. Пораженная, она могла только повторять: «Дети? Мои дети?». Больше она не плакала, а лишь бродила по дому и в окрестностях, словно мама-кошка, чьих котят забрали, чтобы утопить. Так сказала Сальвиния. Леди бродила долго-долго, пока колдун не дал ей успокоительное снадобье.

Помолчав, слушательница спросила:

— И никто из них больше не вернулся?

Хозяйка изобразила мрачную улыбку:

— Девочка нашлась на следующий день. Она с братиком просто убежала в поля, и на ночь их приютил фермер. Звали его Лавр. Жена у него совсем недавно умерла при родах, и мать его теперь заботилась о ребенке, так что в доме дети получили женское тепло. На следующий день Лавр оповестил леди, и та отправила за детьми слуг, но дети наотрез отказались возвращаться. Девочка сказала, что лучше умрет, чем вернется в этот дом прежде отца. Тогда мать сама пришла к ним, но девочка не пустила её на порог, в обход воли фермера. Ни взгляда и ни слова не досталось от неё матери. Братик во всём подражал сестре и тоже не поддался на уговоры. Наконец, леди решила, что пора уже замять скандал, и раз дети хотят пожить на ферме, пока весь их дом скорбит — так тому и быть. И полями отправилась домой, совсем одна.

— Лорда Гарнета пытались искать. Лодки отправлялись в море, но было все это лишь театральным представлением, и вскоре поиски затихли. Словно никто не верил в его возвращение, так же, как когда-то не верилось в возвращение команды его корабля, часть которой теперь была дома, а часть погибла в бою. Двое из нашей деревни тоже тогда, кстати, погибли. О прекращении поисков не судачили. Леди правит в Одрене, а колдун правит леди — такова жизнь, говорили люди, и старались приспособиться.

— Недели через две мальчик — Глинок, сын Одрена — исчезает с фермы. Без вести, как и его отец. Но тут уже колдовство было не причём. Девочка тогда сказала матери: «Я его отослала отсюда. Спасла от зла, с которым ты живешь под одной крышей. Он вместе с добрым человеком, в безопасности. Но где — не знаю. А знала бы — не сказала». И не тронули её ни слезы, ни угрозы. Леди в ярости сказала ей: «Ты опозорила себя, убежав из дома и живя с фермером. Значит, будешь его женой». А девочка отвечает: «Лучше выйти за Лавра, чем ещё хоть раз увидеть Ясеня». Так и случилось, что девочка вышла замуж за фермера.

— Поэтому, если бы вы искали дочь Одрена — она теперь Травинка, жена Лавра, мачеха для его дочери. Что же до мальчика и садовника Хови… Так. У меня знаете ли, хорошая память на лица. Но только в середине истории я поняла, кто таков ваш муж. Это ведь с ним Травинка отослала братика, не так ли?

Помолчав, гостья вздохнула.

— Меня зовут Коноплянка. Я не жена, а сестра Хови. — тихо, но твердо сказала она. — Я была матерью для Глинка с тех пор, как ему исполнилось десять.

Она подняла взгляд на хозяйку.

— Но теперь, госпожа, я боюсь. За нас, за себя и брата. Что принесло нас сюда, в край чужих людей? Лишь желание мальчика, он решил вернуться. А Хови всегда выполнял его волю.

Хозяйка покачала головой.

— Все мы выполняем волю господ. Все мы связаны ею, и они тоже, и кружимся все вместе, как листья на ветру. Что же теперь? Куда коварный ветер повлечет нас?

Бобы уже давно были очищены. Хозяйка встала и ушла куда-то вглубь дома, чтобы нацедить им по глиняной кружке некрепкого пива, ведь осень в этот день была ласкова и тепла.

— Вот, прошу. — сказала она, примащиваясь рядом. — Попробуйте, госпожа Коноплянка, а потом скажите, что из рассказанного мной вы уже знали?

— Немногое, помимо имен. Всего лишь историю, которую рассказывал Глинок, а ему её рассказала сестра. Она наказала ему запомнить каждое слово, и он так и сделал. Все эти годы он постоянно повторял её нам, мне и Хови, чтобы не забыть — так говорила ему сестра. Чтобы, войдя в возраст, суметь вернуться и всё исправить.

При этих словах она погрустнела, но снова просветлела, едва отхлебнув пива.

— Прекрасное пиво, госпожа!

— А то. Ну как, поведаете вы мне эту историю?

Коноплянка явно не горела желанием рассказывать что-либо, и хозяйка не настаивала. Поговорили о погоде, об урожае, о качестве солода. И вдруг Коноплянка прошептала:

— Я знаю, что случилось. С их отцом. Девочка, дочка, всё видела.

На несколько мгновений всё спокойное достоинство сошло с хозяйки, глаза округлились.

— Травинка? Она всё видела?

— В ту ночь, когда отец вернулся, она не спала и была настороже. Глубокой ночью она увидела шедшего мимо колдуна и осторожно последовала за ним, а когда он вышел из дома, наблюдала из окна.

Голос Коноплянки стал напевным, сплетенным со словами; она повторяла то, что слышала множество раз, не меняя ни слова. Хозяйка вся превратилась в слух.

— Она видела, как он спустился к обрыву над гаванью, и там заговорил и задвигал руками. Стоявший внизу корабль утратил неподвижность. В звездном свете паруса его затрепетали. Не было ни ветерка, но он двинулся прочь из гавани в открытое море, и вскоре скрылся с глаз в ночи.

— Вернувшись в дом, колдун прошел совсем рядом с девочкой. Она последовала за ним, до дверей спальни. Навстречу ему из спальни вышла леди, и некоторое время они тихо разговаривали. Затем леди вернулась в комнату, и через некоторое время вышла снова, теперь вместе с мужем. Она говорила: «Ты должен увидеть золотой чертог. Только это тайна». Уговорив его, она помогла ему обуться. Он решил следовать её указаниям, и все вместе они вышли из дома на дорогу. Ясень шел чуть позади, а за ним, таясь и держась подальше, следовала девочка.

— На востоке только-только рождался рассвет.

— Путь привел их к Стоящему Человеку. Трое взрослых замерли перед ним, а девочка укрылась среди ив, едва спустившись в долину, и оттуда слушала их разговор. Леди сказала, что с помощью своего дара волшебства Ясень разглядел в Стоящем Человеке скрытую дверь, ведущую в прекрасный золотой чертог. Петли на этой двери были рубиновые и бриллиантовые. «Мы ещё не открывали её» — сказала она. — «Потому что ждали твоего возвращения. Ведь ты мой лорд, и лорд Одрена».

«Но я не вижу в Камне никакой двери» — ответил он.

«Положи руки на него» — сказала она. А колдун прибавил: «Склони на него чело. Когда я скажу отворяющее слово, ты увидишь».

— Лорд рассмеялся и сделал так, как они сказали. Положив руки и чело на камень, он застыл в ожидании. Тогда колдун быстро воздел руки вверх и произнес слово. Пала тьма. Девочку обездвижило, она не могла ни двинуться, ни вдохнуть, потому что пропал сам воздух. Наверное, это было похоже на смерть. Когда же зрение вернулось к ней, она увидела отца и стоячий камень, и что-то ещё, необъяснимое. Человек и камень стали едины. Ещё она увидела мать, припавшую к земле, наблюдавшую, как колдун накладывает чары.

— Девочка осторожно двинулась прочь и взбежала к дому. Там она разбудила братика, и они направились в хижину садовника, Хови. Ему она сказала, что она с братиком должна бежать, скрыться, найти кого-нибудь, кто сможет приютить их, так что Хови отвел их к знакомому фермеру, Лавру. Тот разрешил им остаться.

— Остальное вам известно.

Словно очнувшись, она посмотрела на хозяйку.

— Что же произойдёт теперь? — спросила она. — Что будет?

На Ферме на Холме залаяли собаки. Жена Лавра, Травинка, откликнулась из кухни:

— У ворот кто-то есть?

Падчерица, Клеверок, девочка пятнадцати лет, выбежала посмотреть, и, вернувшись, сказала:

— Там два человека.

Травинка вытерла руки о передник, вышла во двор и направилась к воротам, по пути успокаивая собак. Спокойно и прямо, не отводя взгляд, посмотрела она на чужаков. Выражение её лица изменилось.

— Хови? — сказала она, глядя на пожилого.

Потом снова взглянула на молодого, и вдруг вскрикнула:

— Глинок! О, Глинок! — да так громко, что падчерица позади испуганно замерла. Травинка распахнула ворота, и заключила его в объятия, повторяя сквозь рыдания:

— Братик, братик!

— А это ты, действительно ты, Лилия! — отвечал парень сквозь смех и слезы, пытаясь выбраться из объятий.

Внезапно она отодвинулась, судорожно взяв его за плечи, и сказала:

— Ты ведь ещё не ходил туда? Он тебя узнает…

— Нет, нет, конечно я там не был. Однако, мне грустно, что я нашел тебя в таком месте.

Она удивленно оглянулась, словно не понимая, что за место он имеет ввиду.

— Ты вернулся. — сказала она. — Ты здесь. Ты сдержал слово. О, как же, как же я тосковала по тебе!

Она вновь отстранилась и окинула его взглядом, полным удивления и гордости.

— Мужчина. — с восторгом сказала она, обняла его и поцеловала. Затем, взяв за руку, ввела в дом.

Хови проследовал за ними до порога, и там замер, не решаясь войти. Клеверок, коренастая и круглолицая, спокойно и любопытно таращилась на него от угла дома, а он безучастно и терпеливо выдерживал этот взгляд.

Войдя в дом, Травинка вновь взяла брата за руки. Она вся сияла от радости, что могла видеть его, и прикасаться к нему, и говорила, говорила.

— Хови должен уехать. — сказала она. — Люди узнают его, и сразу поймут, кто ты. А тебя одного ни за что не узнают. Только Он тебя узнает. Как же ты изменился! А каким малышом был! Словно бельчонок! Помнишь, я называла тебя Бельчонок? А ты называл меня Гора, потому что я усаживалась на тебя, когда мы играли.

Он улыбнулся и кивнул.

— А теперь — взгляни на себя. Такой же высокий, как Отец, и с такими же плечами! О, Глинок! В последний раз я была счастлива в тот день, когда корабль вошёл в бухту. Все эти годы — я думала о вас, ни дня не провела без вас обоих. Ни часа. Но теперь ты здесь, мой корабль, мой меч, брат мой! Ты сдержал слово! Теперь мы можем восстановить справедливость. Одна бы я никогда, никогда не справилась. А вместе мы сделаем то, что должно. Ты за этим и приехал, я знаю. Восстановить справедливость.

— Да. — ответил он. — Я смогу это сделать.

Они были очень похожи сейчас, стоя в сумрачной, плохо освещенной комнате. Сестра была не такой высокой, но такой же крепкой. Он был красив, брови его выгибались дугой, а под ними сиял взгляд темных глаз. У неё же лицо было крупноватым, брови — прямыми, а взгляд — грустным и серьёзным. Но схожесть была в линиях рта и носа, в движениях и повороте головы. Взяв её руки в свои, он взглянул на них и снова рассмеялся:

— Попробуй отличи, где твои и где мои?

— Мои — загрубевшие. — сказала она, огладила его ладони, а потом развернула свои мозолями вверх. — Вот, видишь? Это серп, маслобойка, плуг, стирка. Жизнь моя.

— Всё это время ты жила здесь?

— Я жена Лавра.

— Жена?

— Как же ещё я могла остаться тут? Куда было деваться?

— Не может быть. Я думал, что это неправда. Ты же дочь Одрена!

— Где бы я ни жила — я всегда ею буду.

— А я — его сын, и никогда не забываю об этом. Каждый день я повторял всё, сказанное тобой.

При этих словах её глаза озарились светом.

— Я знаю, что нужно делать, Лилия. И я способен это сделать. Понимаешь, Лилия, у меня есть дар. Те драгоценности, что ты дала мне, я взял в О-токн. Там живёт волшебник с острова Рок, облачённый в серый плащ. Вместе с ним я провёл четыре года, обучаясь всему, что нужно было узнать. Теперь я точно знаю, что смогу освободить отца.

— Дар?

Она смотрела на него, не веря, как и он не верил в её замужество.

— Дар волшебства?

— У меня есть и дар, и мастерство. Я заслужил его, Лилия! Из всего обучения я брал только то, что поможет мне, не заботясь об остальном. Я знаю, что нужно сделать. И я могу это сделать.

Она молчала. Руки её всё ещё были в его руках.

— Если ты… и впрямь можешь его освободить… что случится потом?

— Он будет хорошо знать, кто его враг. При возвращении он этого не знал.

Она пристально смотрела на него, пытаясь понять.

— И…?

— Он покончит с ней. — с горячей уверенностью сказал молодой человек.

Она не поняла.

— С ней?

— С ведьмой, которая его погубила. — он сделал глубокий вдох. — Своей женой. Нашей матерью.

В последнее слово он вложил всю доступную ему ненависть.

Сестра приняла это.

— А мужчина… Ясень?

— Ясень ничтожество. Колдун, попавший в лапы ведьмы. Без неё он будет бессилен.

— Но я…

— Волшебник из О-токна хорошо всё разглядел. Отца предала и уничтожила она. Ясень был только инструментом. Но теперь мы знаем её суть, и при встрече с нами Ясень ничего не сможет сделать.

Она побледнела, не в силах ничего сказать.

Наконец проговорила:

— Я думала погубить только его.

— Ты просто не разобралась. Без неё он — пуст.

Она убрала ладони из его рук и отвела взгляд.

— Глинок, я видела, как он колдовал. Я видела. Это его рук дело.

— Она просто заставила его. Я же помню всё, что ты мне рассказывала. Он выполняет её приказания, послушен её воле.

— Я думала, наоборот. — сказала Травинка, не споря, а просто сообщая факт.

— Нет. — сказал молодой человек, заботливо беря её за плечи. — Она погружена в него, потому что он — её творение. До встречи с ней он был никем. Обыкновенный колдун, умеющий строить лодки. Бродячий пес. Сила, мощь, была не в Ясене, а в Отце. Без сомнения, свой дар я получил от него. Она смогла отнять силу Отца и воспользоваться ей против него, потому что он верил ей. Но теперь он всё знает. И когда я дам ему свободу, сила его вернётся к нему, и она будет уничтожена. И пёс вместе с ней. Так и будет, Лилия. Мои знания дались мне дорогой ценой.

Она слушала его, тяжело задумавшись. Потом обронила:

— Это её имя, не моё.

Он не понял.

— Я Травинка. — сказала она.

— Да, конечно. — мягко сказал он, нежно привлекая её к себе. — Как тебе больше по душе! Сестра моя, мой единственный друг.

Они прильнули друг к другу. И так и стояли, пока с улицы не донеслись голоса. В дом вошёл фермер.

Невысокий, угловатый, сутулый, он замер и коротко кивнул молодому человеку, пробормотав:

— Хозяин Гарнет.

Тот кивнул.

— Хови ждет снаружи. — тихим, бесцветным голосом произнес фермер, обращаясь к пустоте между братом и сестрой.

Его жена сразу же направилась к двери.

— Хови, входи. Прости мне мою неучтивость. Я просто сошла с ума от радости, увидев брата, и ни слова тебе не сказала. Тому, кто оберегал его все эти годы и благополучно привёл обратно, ко мне. Проходи!

Усадив мужчин за стол, она позвала падчерицу и вместе с ней накрыла к ужину: большие куски засушенного хлеба, замоченные в молоке с мелко покрошенным луком, и миску небольших, поздних и кислых слив.

Молодой человек не стал садиться.

— Сестра, жду тебя снаружи. — сказал он и вышел, словно совсем не устал с дороги. Залаяли собаки, и Лавр их успокоил.

Поели быстро, не разговаривая.

Сестра нашла брата в саду возле кухни.

— Итак, я расскажу тебе, что планирую. Никому этого не рассказывай.

— Ты можешь доверять Лавру.

— Я никому не доверяю. Со мной сможешь пойти только ты, больше никто. И никому ничего не говори.

— Я уже давно ни с кем об этом не говорю.

— Сегодня на закате я освобожу Отца от чар, вызволю его из камня. Затем я и он пойдем в дом и застанем их врасплох. Отец явится нежданный, преисполненный силы. Если Ясень попробует его околдовать, я смогу помешать ему. Они не смогут сопротивляться. Отец поступит с ними по своему усмотрению: ему решать их судьбу, и он всегда был справедлив.

Говорил он возбужденно, с пылкой уверенностью

— Отец ведь никогда не был волшебником. — сказала она.

— Сила не только в заклинаниях.

— Но и в них тоже, и немалая.

— Такая сила есть и у меня.

— Думаешь, ты сильнее Ясеня?

— Ты мне не веришь… Пойдем, и посмотрим. Я точно знаю, что и как нужно сделать.

— Братик, позволь сказать, что я думаю.

Он нетерпеливо ждал.

— Я думала об этом все эти годы.

— Ведь и я тоже! Как ты мне велела!

— И я знала, что без тебя не справлюсь.

Он кивнул.

— Да, мать помогла Ясеню стать сильнее, вырасти над собой. Но его сила всегда была намного больше той, что нужна для постройки кораблей. Не он в её власти, а она — в его. Да! Послушай. Когда он хочет, он принуждает её пресмыкаться перед ним. Я это видела. Он жесток. Мне страшно, что ты хочешь бросить ему вызов. Он старый волшебник, а ты еще молод. Мы не способны победить его в открытом бою, нам нужно его обмануть, заманить в ловушку. И если он умрет, чары спадут с матери, а ты сможешь освободить отца, ничего не страшась. Нет, Глинок, слушай же. — она обрывала его, когда он начинал качать головой и пытался заговорить. — Я знаю, что мы можем сделать. Тысячи раз я проделывала это мысленно, но всегда — не до конца. Мне не хватало тебя. Но теперь ты здесь, и всё получится! Слушай! Я отправлю Клеверок к ним в дом. Она скажет Ясеню, что меня заколдовала ведьма, обездвижила, и что я умоляю его придти на помощь. Он явится, потому что терпеть не может ведьм, и потому что любит доказывать, что сильнее их. И ещё потому, что хочет управлять мной. Я это знаю. Знаю, как всё произойдет. Я слишком часто всё это представляла. Он придет, а я буду лежать в постели, словно беспомощная, и он начнет колдовать надо мной, и — отвлечется. А ты, ты спрячешься за дверью с длинным кинжалом Отца, который он оставил для тебя, а я выкрала и скрыла — задолго до побега, задолго до возвращения Отца. Я не хотела, чтобы он достался Ясеню. Он здесь, спрятан в стропилах. Он длинен, тонок и остер. И ты будешь готов пустить его в дело. Ты убьешь его — в спину, как он того заслуживает, в самое сердце. Или перережешь горло, как овце. И никто в этих землях не скажет, что мы поступили несправедливо.

— А потом, после его смерти… Я никогда не думала, что Отца можно освободить из камня, даже если Ясень умрёт. Никогда! Но если ты сможешь сделать это — всё встанет на места! О таком я даже не мечтала. Даже не мыслила, что будет, когда мы убьём Ясеня. И какое имеет значение, что будет с ней? Она давно потеряна, душа её опустошена.

— Она ведьма. Она предала меня и отца. И я сдержу слово. Я освобожу отца, а он накажет её — так, как она того заслуживает.

— Но Ясень…

— Сестра, мне нужна твоя помощь, а не сомнения. Что ты можешь знать о таких вещах, живя в хлеву, с этими людьми? А я знаю. Как наследник своего отца, как лорд Одрен, я прошу тебя верить мне, и верю, что ты послушаешь меня. Ничего не предпринимай, и никому ничего не говори. Пусть Хови и фермер с дочерью сегодня ночью не выходят из дома. Когда настанет вечер, я совершу то, что должен.

Некоторое время она молча смотрела на него, потом отвела взгляд и стала смотреть на склон холма, возвышающийся над фермой. В послеполуденном свете сухая трава окрасилась в янтарный цвет. На вершине, у дубовой рощи, паслось несколько овец.

— Все эти годы. — сказала она. — Нет, Глинок, выслушай меня, — я думала о том, как всё стало и как должно быть. Иногда мысли словно оживают, их можно увидеть. Я вижу отца в ночь возвращения: он стоит у стола, в зале, смеется и обнимает нас с тобой. Потом я вижу Ясеня: он лежит на полу в моем доме, лицом вниз, и кровь его растекается, как пролитая при уборке вода. Иногда потом я вижу, как всё покрывается туманом, или вуалью. Ферма, холмы, люди — всё тает, пропадает в ярком свете, и тогда являются странные образы. Я вижу поля, покрытые камнями, огромные дома и сонмы, сонмы людей. Нет ни ферм, ни овец, ничего знакомого — повсюду только лица. Они что-то говорят, но я их не понимаю. Я среди них, но они не видят меня, и всё идут, идут и идут мимо, и голоса их подобны рокоту и гулу морскому. И вспыхивает среди них свет, ярко, ослепляющее, и становится их всё больше и больше. Я говорю себе, что холмы и фермы никуда не пропали, они должны быть здесь, как были всегда, и произнося это, я вижу, как слепцы начинают истончаться, исчезать, и я снова здесь, слышу тишину, а в ней — голоса птиц и зверей, и листьев на ветру. А потом все мысли об Отце и Матери, о том, как погубить Ясеня, стихают на время, и я обретаю покой. Но ночью они возвращаются. И я думаю о том, сколько ещё раз мне суждено пережить это.

Она закончила.

Глинок слушал её невнимательно. Раздраженный, сбитый с толку, он ничего не ответил.

В саду возле кухни жужжали пчелы, кружившие вокруг красных бобовых соцветий, да шуршали на ветру ивовые листья.

— Ну, что ж. — сказал он наконец. — Сегодня вечером я отправлюсь к Стоящему Человеку.

Помолчав, она сказала мягким и уступающим голосом:

— Отправляйся лучше утром, до первого света. Я так делаю каждое утро, когда отношу Отцу еду и воду. Ясеню это известно. Как-то, много лет назад, он тоже пришёл и наблюдал за мной. Потом рассмеялся и ушёл. Но в этот раз его точно не будет, они ложатся спать совсем поздно. Поэтому лучше утром.

Поначалу Глинок отказывался, но поразмыслив, уступил и сказал:

— Тогда я переночую сегодня здесь.

Сестра кивнула и направилась к дому.

Было темно. Туман скрывал поля, почти не поднимаясь выше уровня пояса. В руке Травинки в такт шагам раскачивался фонарь. Он реял над туманом, превращая его косматое тело то в пену, то в снег, а если туман поднимался выше — нырял в него, как в дымное облако. Глинок говорил, что свет не нужен, но она, ответив: «Лучше поступить так, как я делаю всегда», взяла светильник из рога и меди и зажгла в нём свечу. Теперь она без остановок и колебаний шла впереди. Брат шёл следом и иногда спотыкался, останавливался, пытался отыскать опору на неверной полевой земле. Вот огонёк фонаря впереди направился куда-то вниз, и он едва ли не ощупью последовал за ним. Они пришли в крохотную долину, прямо к стоячему камню.

— Погаси. — прошептал он.

Она задула свечу. На мгновение туман вокруг скрылся в темноте, но потом проявился, светлея. Небо и сам воздух тоже посветлели. Ни звука, только где-то у береговых обрывов билось море.

Сестра остановилась чуть в стороне от камня, брат подошёл почти вплотную. Они простояли так достаточно долго, и, наконец, сестра тихо сказала:

— Скоро рассветёт.

Через несколько мгновений она услышала его тихий голос. От звучания слов волосы у неё на голове зашевелились, по телу пробежала дрожь. Обхватив себя за плечи, она всем существом своим внимала заклинанию, неудержимо желая, чтобы оно подействовало и разрушило каменные узы. Губы её едва слышно шептали: «Отец, Отец, Отец».

Густая предрассветная мгла заполнила долину, по-прежнему скрывая всё вокруг.

Глинок заговорил громче. Внезапно в звук его голоса ворвался глубокий, низкий стон. Воздух задрожал, зарябил, рассекаемый волнами темноты. Раздался треск и грохот расходящегося камня, и всё стихло.

В серых сумерках сестра едва видела серый силуэт камня. Брат неподвижно стоял рядом с ним.

Вот он воздел руки, вверх и в стороны. Сестра очень хорошо помнила это движение. Она в страхе отшатнулась, и, обессиленная, осела на землю.

Он снова заговорил, громко и ясно, шагнул к камню, возложил на него руки и сделал движение, словно пытался раскрыть его. Снова зазвучал стон. Он становился всё громче и глубже, вплетая в себя невыносимый визг и звук крошащегося камня. Глинок отскочил назад, сводя и разводя руки, и стал во все глаза смотреть, как Стоящий Человек мучительно вздрагивает и раскачивается среди жуткого шума, как контуры его размываются, сливаясь с сумерками. Казалось, камень то воздвигался, становясь выше, то оседал. На землю опадали отколовшиеся куски. Наконец весь шум выцвел до тоскливого, серого стона. Перед ними содрогался и покачивался он, Стоящий Человек, и был он одновременно и человеком, и камнем.

— Отец? — едва слышно прохрипел брат.

Травинка поднялась и открыла было рот, но ничего не сказала. Ей было видно огромное тело, но она не могла разглядеть, есть ли у него лицо. Вокруг всё наливалось светом, но фигура перед ними словно была закутана в сумерки.

Сестра пронзительно закричала:

— Освободись, Отец! Стань свободным!

Стоящий Человек качнулся и наклонился, словно собираясь упасть. Стон его стал громче, зарокотал. Словно валун, движимый верёвками, клиньями и рычагами, тяжело содрогаясь, он сдвинулся на негнущихся, едва разделимых ногах, на один-два шага. Глинок отпрянул. Медленно повернувшись, Он направился к тропе, уже различимой в бледном свете, двигаясь короткими и неуклюжими, тяжелыми, вспахивающими шагами, и стал взбираться по склону. Он шёл к дороге, что вела в поместье Одрен. Рокочущий стон его совсем не походил на дыхание — так звучат камни во время землетрясения, когда трутся и крошатся друг о друга.

— Отец. — упавшим голосом сказал молодой человек, и рванулся было вдогонку, но Травинка схватила его за руку и прошептала:

— Не подходи! Не подходи к нему! — и он повиновался.

Бок о бок шли они по дороге за Стоящим Человеком, медленно продвигавшимся к поместью на вершине берегового утёса. В утреннем свете дорога была ясно видна. Туман спустился с обрыва, и теперь мутными слоями стелился над морем.

Чем ближе подходили они к дому, тем более громким и пронзительным становился стон. Наконец, наполняя им всё вокруг, покачиваясь и поворачиваясь, Стоящий Человек дошёл до двери и остановился. Дверь отворилась.

За ней стояла парящая, лёгкая фигура в белой ночной сорочке, с распущенными серыми волосами — Леди Одрен.

Из-за неё выступил Ясень, воздел руки вверх и громко заговорил на языке волшебников.

Стон Стоящего Человека оборвался. Постояв неподвижно, он стал поворачиваться кругом, покачиваясь и неуклюже переставляя ноги. Шаря вокруг короткими, беспалыми, словно обрубленными руками, он что-то искал. И хоть и не было глаз на его нечеловеческом, каменном лице, но взгляд его в итоге остановился на Глинке.

Позади него колдун вышел из дома, продолжая говорить. Каменное тело двинулось в сторону Глинка, колдун — за ним. А Глинок просто стоял и смотрел, как Стоящий Человек приближается к нему.

Травинка, державшая брата за руку, бросилась вперед с громким криком:

— Мама!

Она пробежала мимо Ясеня, и он, посмотрев ей вслед, отвлекся от заклинания. Каменное тело остановилось. Колдун повернулся к камню и снова заговорил, голосом и жестами направляя его в сторону Глинка. Поэтому не увидел, как Травинка за его спиной развернулась волчком и подняла длинный, тонкий кинжал. Сквозь его ниспадающие, смоляные волосы погрузила она лезвие ему в спину.

Закашлявшись, он упал на колени и завалился вперед, и этим помог ей вытащить кинжал. Нагнувшись, она вздернула ему за волосы голову и перерезала горло.

С криком:

— Ясень, Ясень, что случилось! — задыхаясь и плача, мать подбежала к колдуну и упала на колени, обняв его и сокрыв под потоком своих серых волос.

— Что он сделал? Что ты сделала? — закричала она, невидяще смотря на дочь.

Издавая свой нечеловеческий, агонизирующий стон, Стоящий Человек направился к ней. Леди Одрен попробовала было убежать, но он легко схватил её своими беспалыми руками и заключил в сокрушительные объятия. Прижимая её тело к себе, тяжелый и неуклюжий, он направился к деревянным ступеням, что спускались на сотню футов вниз к каменистому пляжу. Миновав их, он подошёл к краю обрыва, сделал шаг в пустоту и обрушился вниз.

Легкий утренний ветерок дул с земли на восток. Хватая ртом воздух и дрожа, молодой человек полз по дороге перед домом. Сестра его стояла и смотрела в пустынный, светлеющий простор над морем. Колдун кучей окровавленных тряпок лежал напротив входа в дом. Из дверного проёма и из окон поглядывали чьи-то лица.

Бросив кинжал, Травинка сказала брату:

— Теперь он твой. Это всё теперь принадлежит тебе.

Он посмотрел на неё снизу вверх, весь бледный, с дрожащими губами.

— Ты куда, Лилия?

— Домой.

Минуя сады поместья, через окрестные поля и пастбища она направилась на ферму Лавра. Когда она добралась до неё, солнце уже целиком всползло на небо. Никого не было видно. Она вошла в дом. Фермер, его дочь и Хови сидели там, молчаливые, замершие в ожидании.

— Всё закончилось. Завершилось. — сказала она.

Они не решались спрашивать. Наконец, Клеверок прошептала:

— А колдун?

— Умер. И моя мать тоже. Бедняжка.

Дальше расспрашивать не стали.

— И камня тоже больше нет. — Она глубоко вздохнула. — Мой брат обрел своё наследство.

Без слов, только лишь взглядом, Хови спросил, может ли он теперь уходить. Она кивнула.

— Клеверок, ты выпустила цыплят?

Девочка выскользнула из дома следом за Хови.

Фермер стоял возле стола, опустив руки.

— Итак, теперь ты вернёшься туда? — спросил он наконец своим глубоким, тихим голосом.

— Туда? Зачем? — Она пересекла комнату и вошла в кухню. Там набрала в миску воды и стала мыть руки. — С чего это я брошу вас, тебя и Клеверок?

Он ничего не ответил.

Вернувшись в комнату, она вытерла руки куском сукна и подошла к нему вплотную.

— Лавр, ты принял меня в свой дом и женился на мне. Ты был добр ко мне, а я была добра к тебе. Всё остальное совсем не важно.

Но он всё ещё сомневался.

— Я теперь свободна. — сказала она.

— Свободна и бедна.

Она взяла его ладонь, с натруженными, большими пальцами, поцеловала её и легонько оттолкнула.

— Иди, трудись. Теперь мой брат здесь хозяин, и да будет он добрее предыдущего. А я принесу тебе завтрак на Нижний Луг.

Content

Урсула Ле Гуин
Дочь Одрена